Ричард Йейтс

«Влюбленные лжецы»

Ах, Иосиф, я так устала!{1}

Когда Франклина Д. Рузвельта только избрали президентом[1], в Америке наверняка было множество скульпторов, искавших случая сделать его голову с натуры, но у моей матери были связи. Одним из ее ближайших друзей был сосед по двору в Гринвич-Виллидж, где мы тогда жили, приятный человек по имени Говард Уитмен. Говарда незадолго до того уволили из «Нью-Йорк пост», где он работал журналистом, а его бывший коллега по газете устроился в пресс-службу нью-йоркской штаб-квартиры Рузвельта. Так что попасть к Рузвельту (или, как она говорила, «быть принятой») моей матери труда не составляло, а уж в том, что со всем остальным она справится, она была уверена. В те годы она была уверена во всем, за что ни бралась, что, впрочем, нисколько не отменяло острую потребность в поддержке и одобрении всех ее начинаний.

Очень хорошим скульптором она не была. Скульптурой она начала заниматься лишь тремя годами ранее, после разрыва с отцом, и в ее работах все еще проглядывало что-то неуклюжее и любительское. До того как затеять этот рузвельтовский проект, она специализировалась исключительно на «садовых фигурах»: мальчик в натуральную величину, только ноги от коленок вниз у него козлиные, еще один мальчик, опустившийся на колени в зарослях лопухов, чтобы поиграть на дудочке Пана; были и девочки: одни держали над головой венки из маргариток, другие шагали рядом с расправившим крылья гусем. Эти причудливые детские фигурки из гипса, выкрашенные в зеленый цвет под состарившуюся бронзу, маячили на самодельных деревянных постаментах по всей студии. Пустое пространство оставалось лишь в центре: там располагался лепной станок с какой-нибудь начатой работой в глине.

Сама она думала, что ее талант вскоре откроют для себя богачи — все они были в ее представлении верхом любезности и аристократизма; они будут украшать ее скульптурой свои ухоженные сады и станут друзьями до гроба. А пока что ее карьере точно не повредит небольшая всенародная известность: она станет первой женщиной-скульптором, «сделавшей» новоизбранного президента.

И уж что-что, а студия у нее была хорошая. Пожалуй, ничего лучше у нее не было ни до этого, ни позже. С нашей стороны двор образовывали шесть или восемь домов, выходящих задами на Бедфорд-стрит, и наш в этом ряду был, наверное, самым примечательным, потому что на первом этаже у нас имелась двусветная гостиная. Спустившись по широким кирпичным ступеням к фасадным окнам и входной двери, ты попадал в просторную, светлую студию с высокими потолками. Места там было много, поэтому студия служила одновременно и гостиной, поэтому кроме зеленых садовых детишек здесь находилась вся обстановка гостиной из нашего дома в Гастингсе-на-Гудзоне, где мы раньше жили с отцом и где я родился. По дальнему концу студии шел балкон второго этажа, наверху помешались две небольшие спальни и крохотная ванная; под ними, там, где первый этаж доходил до Бедфорд-стрит, располагалась единственная часть квартиры, по которой можно было догадаться, что денег у нас немного. В этих помещениях были очень низкие потолки и вечная тьма; маленькие окошки выходили на улицу под тротуаром, и на дне забранных решеткой углублений лежал толстый слой мусора. На кишевшей тараканами кухне с трудом помещались плита и раковина, которые никогда не бывали чистыми, и коричневый деревянный ледник с вечно тающим темным куском льда внутри; остальное пространство занимала столовая, и оживить ее не мог даже громадный обеденный стол, вывезенный нами из Гастингса. Правда, там же стояло наше радио «Маджестик», и благодаря ему это место приобретало особый уют для меня и моей сестры Эдит: мы любили слушать детские передачи, которые начинались ближе к вечеру.

Однажды, послушав радио, мы пошли в студию и застали там маму, беседующую о рузвельтовском проекте с Говардом Уитменом. Мы слышали о нем в первый раз и, должно быть, совсем засыпали ее вопросами, потому что она сказала: «Эдит? Билли? На сегодня хватит. Я потом вам все расскажу. Бегите поиграйте в саду».

Она неизменно называла наш двор садом, хотя там ничего не росло, кроме нескольких чахлых городских деревьев и клочка травы, которому некуда было распространиться. Большей частью двор представлял собой голую землю, которую местами пересекали мощенные кирпичом дорожки; везде присутствовал легкий налет сажи и валялись отходы собачьей и кошачьей жизнедеятельности. И хоть в длину двор простирался на шесть или восемь домов, шириной он был всего в два дома, отчего казался каким-то урезанным и безрадостным; единственной достопримечательностью был стоявший рядом с нашим домом полуразрушенный мраморный фонтан размером не сильно больше птичьей купальни. По замыслу создателя, вода должна была равномерно стекать через край верхней чаши в нижнюю, однако время внесло свои изменения: вода лилась тягучей струей в единственном чистом месте на ободе верхнего яруса, не больше дюйма шириной. Нижняя чаша была довольно глубокая, и в жаркий день в ней вполне можно было мочить ноги, но особого удовольствия это занятие не доставляло, потому что мрамор под водой покрывала коричневая корка грязи.

На протяжении тех двух лет, что мы там прожили, нам с сестрой каждый день удавалось придумать, чем заняться во дворе, — но это только потому, что у Эдит было живое воображение. Ко времени рузвельтовского проекта ей было одиннадцать, а мне семь.

— Папа, — спросила она, когда мы сидели у отца в офисе, — ты слышал, что мама собирается делать голову президента Рузвельта?

— Да? — Отец рылся у себя в столе в поисках чего-то, что, как он сказал, может нам понравиться.

— Она собирается обмерить его здесь, в Нью-Йорке, — продолжала Эдит, — а потом, после инаугурации, когда скульптура будет готова, она повезет ее в Вашингтон и преподнесет ее президенту прямо в Белом доме.

Эдит часто рассказывала одному из родителей об особо выдающихся деяниях другого; это было частью ее долгой и безнадежной борьбы за их воссоединение. Много лет спустя она сказала, что ей, похоже, так и не удалось и никогда не удастся оправиться от шока, нанесенного их разрывом; она говорила, что Гастингс-на-Гудзоне так и остался самым счастливым периодом в ее жизни — по поводу чего я мог ей только завидовать, потому что сам из этого времени почти ничего не помнил.

— Что ж, — сказал отец, — дело хорошее. — Но тут он нашел то, что искал у себя в столе. — Вот, смотрите. Как они вам?

Это были два хрупких перфорированных листа, что-то вроде почтовых марок с ярко-белой электрической лампочкой на желтом фоне и словами «Больше света».

Папин офис находился в одной из многочисленных комнатушек на двадцать третьем этаже небоскреба «Дженерал электрик». Он был помощником руководителя отдела региональных продаж в «Мазда лэмп дивижн»[2], как она тогда называлась. Работа скромная, однако в лучшие времена платили достаточно, чтобы снять дом даже в таком месте, как Гастингс-на-Гудзоне. Такие марки раздавали на сувениры во время недавней конференции представителей по продажам. Мы сказали, что марки замечательные (так оно и было), однако выразили некоторое недоумение, потому что не знали, что с ними делать.

— Да они просто для украшения, — сказал отец. — Можете клеить их на тетрадки или… в общем, куда хотите. Ну что, идем?

И он аккуратно сложил листы с марками и спрятал себе во внутренний карман, чтоб мы не потеряли их по дороге.

По дороге от метро к нашему двору, где-то в Вест-Виллидж, мы обычно проходили мимо пустыря, на котором вокруг слабых костерков, сложенных из фруктовых коробок и разного мусора, теснились мужчины. Они подвешивали консервные банки с едой на проволочные плечики и разогревали их над огнем.

— Нечего глазеть, — сказал отец, когда мы увидели их в первый раз. — Они все лишились работы, им нечего есть.

— Папа, — осведомилась Эдит, — как ты думаешь, Рузвельт хороший?

— Конечно.

— А все демократы хорошие?

— В большинстве своем — да.

Много позже я узнал, что отец на протяжении многих лет участвовал в местной деятельности Демократической партии. Работая на своих друзей-демократов, которых мать называла отвратной ирландской мелюзгой из Таммани-Холла, он помогал открывать представительства «Мазда лэмп» в разных районах города. И он очень любил демократические собрания, на которых его всегда просили спеть.

— Ты, скорее всего, не помнишь, как папа пел, ты был слишком маленький, — как-то сказала мне Эдит уже после его смерти — он умер в 1942 году.

— Нет, почему же. Я помню.

— Да что ты можешь помнить? У него был самый красивый тенор из тех, что мне доводилось слышать. Помнишь «Дэнни-бой»?

— Конечно помню.

— Ах, боже мой, это было нечто. — Она прикрыла глаза. — Как он пел!

В тот вечер, вернувшись домой и снова проникнув в студию, мы с Эдит наблюдали, как родители обмениваются приветствиями. За этим моментом мы всегда следили очень пристально — мы надеялись, что они заведут разговор, присядут, найдут, над чем посмеяться. Но до этого никогда не доходило. В тот день шансов было еще меньше, потому что у мамы в гостях сидела Слоан Кэбот, ее лучшая подруга во дворе. Та встретила отца волной наигранного кокетливого энтузиазма.

— Как дела, Слоан? — спросил отец и, повернувшись спиной к своей бывшей жене, добавил: — Хелен, я слышал, ты собираешься делать бюст Рузвельта?

— Не бюст — голову. Думаю, будет эффектнее, если отрезать по шее.

— Хорошо. Это здорово. Удачи тебе. Ну, пока. — И он переключил все свое внимание на нас с Эдит. — Ну что, прощаемся? Обниматься будем?

Эти его незабываемые объятия, кульминация наших с ним встреч! Он сгребал нас по одному и крепко прижимал к себе, погружая в запахи белья, табака и виски; по щеке теплой теркой скользил его подбородок, после чего следовал быстрый влажный поцелуй — где-то около уха. Потом он нас отпускал.

Когда мы с Эдит погнались за ним, он почти уже вышел со двора на улицу.

— Папа! Папа! Ты забыл марки!

Он остановился и обернулся, — и я заметил, что он плачет. Он пытался это скрыть: почти полностью спрятал лицо себе под мышку, делая вид, что роется во внутреннем кармане, — только разве так скроешь перекошенное от слез лицо?

— Вот они, ваши марки, — проговорил он и улыбнулся.

Менее убедительной улыбки я никогда не видел. Я был бы рад сказать, что мы постояли с ним еще, поговорили и снова обнялись, но нет — слишком уж мы смутились. Мы взяли марки и, не оглядываясь, побежали домой.

— Разве ты не рада, Хелен? — продолжала Слоан Кэбот. — Встретиться с ним, говорить — и все это перед толпой журналистов!

— Конечно рада, — ответила мама, — но главное — правильно снять мерку. Надеюсь, фотографов будет немного и мне не помешают.

Слоан Кэбот была на несколько лет моложе моей матери; поразительная ее красота соответствовала, насколько я понимаю, канонам царившего в тот период искусства ар-деко: прямая темная челка, большие глаза, крупный рот. Она тоже была в разводе, правда, ее муж исчез давным-давно и в разговорах обозначался исключительно как «этот урод» или «трусливый сукин сын». Ее единственного сына звали Джон, он был одних лет с Эдит и страшно нам нравился.

Женщины познакомились через несколько дней после нашего переезда сюда, и дружба утвердилась окончательно, когда мама разрешила проблему со школой для Джона. Наши знакомые из Гастингса-на-Гудзоне были не прочь сдать комнату — туда Джона и отправили. Там он ходил в школу, а домой приезжал только на выходные. Стоило это недешево, но Слоан удалось свести концы с концами, и благодарность ее не знала границ.

Слоан работала секретаршей где-то на Уолл-стрит. Она все время рассказывала, как ненавидит работу и своего начальника, однако у этой работы был несомненный плюс: начальник то и дело надолго уезжал, и в распоряжении Слоан оказывалась офисная печатная машинка, которой она и пользовалась, дабы осуществить главную цель своей жизни — она хотела писать сценарии для радио.

Однажды она призналась моей матери, что имя и фамилию она себе придумала: «Слоан» она выбрала потому, что в этом имени слышалось что-то мужское, с таким именем одинокой женщине проще найти себе место в мире, а «Кэбот» — потому, что несло в себе нотку аристократизма. В конце концов, что в этом такого?

— Это же чудесно, Хелен! — говорила она. — Если тебе сделают рекламу, если тему подхватят в газетах и в хрониках, ты войдешь в число самых интересных людей в Америке.

Когда мама вернулась домой после встречи с избранным президентом, в студии собралось пять или шесть человек.

— Дайте мне выпить, — попросила она с наигранной беспомощностью. — Тогда я вам все расскажу.

И потом, со стаканом в руке, по-детски выпучив глаза, она рассказала, как открылась дверь и два больших человека внесли его в комнату.

— Огромные парни, — подчеркивала она. — Молодые, сильные парни, они держали его под руки, и было видно, как им тяжело. Потом появилась нога, с этими жуткими металлическими скобами на ботинке, и только потом другая нога. Он сам весь вспотел и тяжело дышал, лицо все лоснилось, было какое-то искаженное, отвратительное.

Ее даже передернуло.

— Хелен, он же не виноват, что стал инвалидом, — смутился Говард Уитмен.

— Говард, — продолжала она нетерпеливо, — я всего лишь пытаюсь рассказать, как безобразно все это выглядело.

В этой фразе, казалось, был какой-то вес. Если она знала толк в красоте — в том, например, как мальчик садится на колени среди папоротников, чтобы поиграть на свирели Пана, — то ее, несомненно, следовало признать экспертом и по вопросам безобразного.

— В любом случае, — продолжала она, — они усадили его в кресло, он вытер платком почти весь пот с лица — задыхаться он так и не перестал — и через некоторое время завел разговор с другими присутствовавшими там мужчинами, из которого я толком ничего не поняла. И потом обратился наконец ко мне с этой своей улыбкой. Честно говоря, даже не знаю, как описать эту улыбку. В кинохрониках ее не разглядеть — нужно самому там быть. Глаза не меняются совершенно, но уголки рта начинают подниматься, как будто их тянет какой-то кукловод. Страшная улыбка. Видишь ее и думаешь: этот человек может оказаться злодеем. Но как бы то ни было, мы начали разговаривать, я обратилась прямо к нему. Я сказала: «Господин президент, я за вас не голосовала». Я сказала, что, как убежденная республиканка, я голосовала за президента Гувера. Он тогда спросил: «Зачем же вы тогда пришли?» — или что-то в этом роде, а я ответила: «Потому что у вас очень интересная голова». И он опять улыбнулся этой своей улыбкой и спросил, что же в ней такого интересного, а я ответила, что мне нравятся шишки.

Ей, наверное, казалось, что все находившиеся в комнате журналисты уже записывают этот разговор у себя в блокнотах, а фотографы готовят вспышки; в завтрашних газетах мы прочитаем:

Молодая скульпторша издевается над ФДР:

У него на голове «шишки»

Под конец предварительной беседы она перешла к делу: нужно было измерить отдельные части президентской головы с помощью кронциркулей. Я знал этот процесс изнутри: пока я служил моделью для ее сказочных лесных мальчуганов, холодные дрожащие кончики этого измазанного в глине циркуля успели избороздить и защекотать меня с ног до головы.

Однако пока она снимала и записывала размеры, не сработало ни единой вспышки, не прозвучало ни одного вопроса. Поблагодарив избранного президента в нескольких нескладных фразах и попрощавшись, она снова очутилась в коридоре среди отчаявшихся проникнуть вовнутрь. Она, конечно же, была страшно разочарована и, думаю, пыталась загладить произошедшее, воображая, с каким блеском она будет нам все это рассказывать, когда придет домой.

— Хелен, — поинтересовался Говард Уитмен, когда почти все гости разошлись, — зачем ты рассказала, что не голосовала за него?

— Ну, потому что это правда. Я добропорядочная республиканка, ты же знаешь.

Она была дочерью лавочника из маленького городка в Огайо; вероятно, она с детства привыкла воспринимать словосочетание «добропорядочный республиканец» как знак респектабельности и чистого белья. Быть может, требования, которые она предъявляла к респектабельности, стали со временем не такими строгими, и даже чистота белья, возможно, совсем ее не волновала, но «добропорядочные республиканцы» по-прежнему оставались притягательными. Республиканские пристрастия могли пригодиться при встречах с будущими покупателями ее садовых скульптур — с людьми, которые негромко и обходительно пригласят ее в свою жизнь и которые почти наверняка тоже окажутся республиканцами.

Когда ее приятели спорили о коммунизме, она часто кричала поверх стоявшего в комнате гомона: «Я верю в аристократию!» — но гости редко удостаивали ее вниманием. Относились они к ней довольно хорошо: на вечеринках у нее всегда было много выпивки, да и в роли хозяйки она смотрелась мило — хотя бы в силу трогательного стремления угодить каждому; но как только речь заходила о политике, она превращалась в визгливого и назойливого ребенка. Она верила в аристократию.

В Бога она тоже верила — как минимум верила в службы, проводившиеся в епископальной церкви Святого Луки, куда она ходила раз или два в год. А еще она верила в Эрика Николсона, красивого англичанина средних лет: он был ее любовником. Он был как-то связан с американским представительством британской сети литейных мастерских; его компания занималась отливкой разных декоративных элементов в бронзе и свинце. Купола колледжей и старших школ по всему Восточному побережью, створчатые окна для домов в тюдоровском стиле в таких местах, как Скарсдейл и Бронксвилл, — такими примерно вещами занималась фирма Эрика Николсона. О своем бизнесе он всегда отзывался весьма критично, однако румяный и светящийся вид его подсказывал, что дела шли прекрасно. Мама познакомилась с ним годом раньше, когда искала, кто бы мог отлить в бронзе одну из ее садовых фигур, чтобы «поставить на комиссию» в одной из галерей садовой скульптуры (фигуру эту так и не купили). Эрик Николсон убедил ее, что свинец смотрится ничуть не хуже бронзы, зато обойдется гораздо дешевле; потом он пригласил ее пообедать — тот вечер и переменил наши жизни.

Мистер Николсон редко с нами разговаривал; думаю даже, что мы с сестрой его боялись, — но он заваливал нас подарками. Сначала он дарил в основном книги: собрание рисунков из «Панча», подборку романов Диккенса, книгу «Англия во времена Тюдоров» — там были цветные вклейки, покрытые папиросной бумагой, которые особенно нравились Эдит. А летом 1933 года, когда папа устроил нам с мамой двухнедельные каникулы на берегу небольшого озера в Нью-Джерси, из мистера Николсона, как из рога изобилия, полились подарки спортивного свойства. Он подарил Эдит стальную удочку с такой хитроумной катушкой, что мы никогда не разобрались бы с ней, даже если бы умели ловить рыбу; подарил плетеную корзину, чтобы носить рыбу, которую никто никогда не поймает, и охотничий нож в ножнах — его нужно было носить на талии. Мне он купил короткий топорик — обух у него вставлялся в кожаную кобуру, а та крепилась к ремню (вероятно, этим орудием я должен был рубить дрова для костра, на котором будет вариться рыба), а также громоздкий сачок — к нему был приделан резиновый ремень, чтобы удобнее было нести сачок на плече, если вдруг Эдит попросит меня забрести в воду и подхватить какую-нибудь особенно своенравную рыбку. Заняться в этой деревеньке было нечем, оставалось только гулять или, как говорила мама, «отправляться в походы»; и каждый раз мы выходили при полных регалиях и, пробираясь под палящим солнцем сквозь гудящие от насекомых заросли, тащили на себе все это бессмысленное снаряжение.

Тем же летом мистер Николсон подарил мне трехгодичную подписку на журнал «На реке и в поле», и этот непостижимый журнал был, наверное, самым бессмысленным из всех его подарков, потому что его все присылали и присылали, хотя жизнь наша успела за это время полностью измениться: из Нью-Йорка мы переехали в Скарсдейл, где мистеру Николсону удалось по дешевке снять для нас дом; в этом доме он маму и бросил (без всякого предупреждения), а сам вернулся в Англию, к жене, с которой он на самом деле так и не развелся.

Но все это случилось позже; а я вернусь ко времени между избранием и инаугурацией Рузвельта, голова которого постепенно обретала форму у мамы на лепном станке.

Сначала она думала сделать ее в натуральную величину или даже крупнее, но мистер Николсон уговорил ее уменьшить скульптуру, чтобы сэкономить на отливке, — в итоге голова получилась всего-то сантиметров пятнадцать-двадцать высотой. Потом он убедил ее, уже второй раз за время их знакомства, что свинец будет смотреться ничуть не хуже бронзы.

Мама всегда говорила, что мы с Эдит ей нисколько не мешаем и поэтому можем приходить и смотреть, как она работает, но мы особо не стремились; теперь же наблюдать за ее работой стало немного интереснее, потому что она просматривала кучу вырезанных из газет фотографий Рузвельта, пытаясь найти нужный ракурс щеки или брови.

Но большую часть дня занимала школа. И если Джон Кэбот ходил в школу в Гастингсе-на-Гудзоне, по которой так тосковала Эдит, то у нас был вариант, который даже она считала немногим хуже: мы учились прямо у себя в спальне.

Годом раньше мать записала нас в бесплатную школу неподалеку от дома, но, когда мы принесли оттуда вшей, она начала сожалеть о своем решении. Чаша маминого терпения переполнилась, когда Эдит однажды обвинили в том, что она стащила пальто у какого-то мальчишки. Мама забрала нас обоих из школы, невзирая на протесты надзирателя, и попросила у отца денег, чтобы отдать нас в частную школу. Отец денег не дал. Он и так платит за дом и за прочие ее расходы гораздо больше, чем должен по бракоразводному соглашению, он сам весь в долгах, должна же она понимать, что надо радоваться уже тому, что у него вообще есть работа. Когда она наконец приучится хоть к какой-то умеренности?

Выход из тупика нашел Говард Уитмен. Он знал недорогую, официально зарегистрированную школу по переписке. Она называлась «Школа Калверт» и предназначалась в основном для детей-инвалидов. Из школы каждую неделю присылают все необходимые книги, материалы и учебные планы, — нужно только найти учителя, который бы приходил к нам домой и руководил занятиями. А для такой работы идеально годится, например, Барт Кампен.

— Тощий такой? — спросила мама. — Еврейский мальчик из Голландии, или откуда он там?

— Хелен, у него очень хорошее образование, — сказал Говард. — По-английски он говорит свободно, работать будет добросовестно. Кроме того, ему очень нужны деньги.

Мы пришли в восторг, узнав, что нашим наставником будет Барт Кампен. Среди взрослых во дворе мы больше всего ценили самого Говарда, а вторым после него был, пожалуй, Барт. Лет ему было двадцать восемь или около того, то есть он был молод, — потому что, когда дети начинали его дразнить, у него все еще краснели уши; это обнаружилось, когда мы с Эдит пару раз подшутили над тем, что у него носки разные. Он был высокий, очень худой и всегда выглядел встревоженным — кроме тех случаев, когда покой и уют заставляли его улыбнуться. Он был скрипач, еврей из Голландии, эмигрировавший год назад в надежде, что сначала найдет работу в каком-нибудь симфоническом оркестре, а потом сделает концертную карьеру. Но в симфонические оркестры его не брали, оркестры поменьше тоже отказывались от его услуг, и Барт давно сидел без работы. Он жил один в комнате на Седьмой авеню, неподалеку от нашего двора; люди, которым он нравился, все время беспокоились, что ему нечего есть. У него было два костюма, и оба, видимо, были сшиты по голландской моде того времени: приталенные, с твердыми, сильно утолщенными плечами; наверное, на человеке поупитаннее они смотрелись бы лучше. Когда он закатывал манжеты, из-под рубашки показывались волосатые запястья и предплечья — куда более хрупкие, чем можно было себе представить, однако по красивым, длинным и довольно сильным пальцам можно было понять, что скрипкой он владел в совершенстве.

— В этом я полностью на вас полагаюсь, Барт, — сказала мама, когда он спросил, нет ли у нее особых пожеланий касательно нашей учебы. — Я знаю, что ваше влияние на них будет чудодейственным.

У окна в нашей спальне поставили небольшой столик и три стула. Барт садился посередине, чтобы не обойти вниманием ни меня, ни Эдит. Письма от школы «Калверт» приходили раз в неделю в больших опрятных коричневых конвертах, и когда Барт вытряхивал на стол их загадочное содержимое, нам казалось, что мы готовимся к новой увлекательной игре.

В тот год Эдит была в пятом классе (на ее стороне стола шел разговор о таких непостижимых вещах, как английский, история и обществознание), а я был в первом. И каждое утро просил Барта о помощи, блуждая на первых подступах к образованию. А он каждый раз утешал меня:

— Не торопись, Билли. Здесь нужно терпение. Когда научишься, сам увидишь, что все очень просто. Только тогда можно двигаться дальше.

Каждое утро в одиннадцать мы устраивали переменку. Спустившись вниз и выбежав из дома, мы устремлялись в ту часть двора, где росла трава. Барт аккуратно сворачивал пальто, откладывал его в сторону и спускал закатанные рукава рубашки, всем своим видом показывая, что готов «прокатить нас на самолете», как мы выражались. Он брал нас по очереди: одной рукой за запястье, другой — за лодыжку, кругами поднимал в воздух, а потом крутил, крутил, крутил вокруг себя, пока двор, дома, город и весь мир не сливались воедино в дурманящей дымке полета.

Налетавшись, мы устремлялись вниз по ступенькам в студию, где нас обыкновенно ждал приготовленный мамой поднос с тремя высокими стаканами холодного овалтина[3]. Иногда к молоку прилагались печенья, иногда — нет. Как-то раз я услышал, как мама говорила Слоан Кэбот, что с утра Барт ничего, кроме этого овалтина, наверное, и не ест. Думаю, так оно и было, — если судить хотя бы по тому, как тряслась у него рука, когда он тянулся за своим стаканом. Время от времени мама забывала приготовить нам этот поднос, и тогда мы толкались на кухне, самостоятельно наполняя стаканы; с тех пор я всегда вспоминаю те времена, стоит мне увидеть банку овалтина на магазинной полке. Потом мы возвращались наверх, в школу. В тот год — уговаривая, подгоняя и призывая к терпению — Барт Кампен научил меня читать.

Теперь мне было чем похвастаться. Я снимал с маминых полок какую-нибудь книгу (большинство из которых были подарками мистера Николсона) и старался произвести на нее впечатление, зачитывая вслух отдельные, нещадно исковерканные, предложения.

— Очень хорошо, милый, — откликалась мама. — Я вижу, ты и впрямь научился читать.

Вскоре на каждой страничке калвертовской «Книга для чтения» за первый класс красовалась желто-белая марка с надписью «Больше света» в качестве подтверждения, что я эту страницу освоил. Учебник по арифметике тоже заполнялся марками, только чуть медленнее. Еще марки приклеивались на стену около моего рабочего места за школьным столом; я тянулся из всех сил, надстраивая гордую желто-белую колонку, на которой красовались размазанные отпечатки моего большого пальца.

— Не клеил бы ты их на стены, — сказана Эдит.

— Почему?

— Потому что их потом не отдерешь.

— А кто их будет отдирать?

Эта наша комнатушка, служившая сразу и спальней, и классной комнатой, сохранилась в моей памяти куда лучше, чем прочие помещения в доме. Маме наверняка говорили, что в нашем возрасте мальчику и девочке лучше бы жить в разных комнатах, но сам я стал задумываться об этом гораздо позже. Наши кроватки стояли у стены ногами друг к другу, оставляя с другого бока лишь узкий проход к школьному столу, и по вечерам, когда мы лежали в кроватках, пытаясь заснуть, мы подолгу разговаривали. Больше всего мне запомнилось, как Эдит рассказывала о шуме города.

— Это не просто шум, — объясняла она, — вроде сирены или хлопнувшей двери, не смех и разговоры на улице — это все мелочи. Я имею в виду другое. Понимаешь, в Нью-Йорке живут миллионы людей — больше, чем ты можешь себе представить, — и все они производят какие-то звуки: разговаривают, слушают радио, закрывают двери, стучат вилками о тарелки, когда обедают, скидывают на пол ботинки, когда ложатся спать, и этих звуков так много, что вместе они образуют такой особый гул. Только он такой слабый — совсем, совсем слабый, что услышать его можно, только если долго вслушиваться.

— А ты его слышишь? — спросил я.

— Иногда. Я вслушиваюсь каждый вечер, но слышу только иногда. Чаще я просто засыпаю. Давай сейчас замолчим и послушаем. Попробуй, Билли, может быть, ты тоже услышишь.

Я очень старался: я закрывал глаза в надежде, что это поможет, открывал рот, чтобы приглушить звук собственного дыхания, но в конце концов должен был признаться, что у меня ничего не получилось.

— А ты? — спросил я.

— А я слышала, — ответила Эдит. — Всего несколько секунд, но слышала. Ты тоже услышишь, если будешь стараться. Оно того стоит: в этом гуле слышен весь Нью-Йорк целиком.

Самым важным моментом на неделе был для нас вечер пятницы, когда Джон Кэбот возвращался домой из Гастингса. От него веяло здоровьем и нормальностью: он привносил глоток свежего пригородного воздуха в наше богемное существование. Во время его приездов даже квартирка его матери превращалась в завидное место отдыха от кипения жизни. Он выписывал сразу «Мальчишескую жизнь» и «Дорогу ребятам», и я считал, что эти журналы классно иметь дома, хотя бы ради картинок. Одевался Джон в той же героической манере, что и представленные в этих журналах мальчишки: вельветовые бриджи с полосатыми гольфами, туго обтягивавшими его мускулистые икры. Он много толковал о школьной футбольной команде, в которой собирался выступать, когда подрастет, и о друзьях из Гастингса, имена и повадки которых мы постепенно изучили так хорошо, как будто они были и наши друзья тоже. Он учил нас выражаться бодрее, по-новому, — например, спрашивать «А разница?» вместо «Какая разница?». А в изобретательности по части новых способов времяпрепровождения у нас во дворе он превосходил даже Эдит.

В те времена золотые рыбки продавались в «Вулворте» по десять или пятнадцать центов за штуку; однажды мы купили трех и запустили в наш фонтан. Мы насыпали в воду гранулированного корма из того же «Вулворта» — явно больше, чем нужно, — и дали рыбкам имена в честь нас самих: Джон, Эдит и Билли. Неделю или две после этого мы с Эдит каждое утро, еще до того, как Барт приходил нас учить, бежали к фонтану убедиться, что наши рыбки живы, что им достаточно корма, — и просто на них посмотреть.

— Ты заметил, как растет Билли? — спросила меня Эдит. — Он стал совсем огромный. Почти догнал Джона и Эдит. Наверное, он будет даже больше, чем они.

Потом, когда Джон в очередной раз приехал домой на выходные, он обратил наше внимание на то, как быстро рыбы двигаются и поворачиваются.

— У них рефлексы лучше, чем у людей, — объяснял Джон. — Когда они видят тень на воде или вообще что-нибудь опасное, мы моргнуть не успеваем, а они уже смываются. Смотрите.

И он полез рукой в воду, чтобы схватить рыбку по имени Эдит, но та увернулась и скрылась.

— Видите? — вопрошал Джон. — Вот это скорость, да? Знаете, что? Спорим, что они даже от стрелы увернутся? Погодите.

Чтобы доказать свою правоту, он побежал домой и вернулся оттуда с луком и стрелой, которые собственноручно изготовил, когда был в летнем лагере (Джона каждое лето отправляли в лагерь, и этим мы тоже восхищались); потом он присел на одно колено у самого края фонтана, как самый настоящий лучник: одной рукой он уверенно держал лук, а другой натягивал тетиву оперенным концом стрелы. Он целился в рыбку по имени Билли.

— Так вот, скорость стрелы, — его голос слегка дрожал от напряжения, — наверное, больше, чем у автомобиля, идущего восемьдесят миль в час. Наверное, у нее скорость, как у самолета, или даже больше. Теперь смотрите.

Через мгновение рыбка по имени Билли всплыла мертвая на поверхность: стрела вошла ей в бок на четверть, намотав на себя розовые кишки.

Я был уже слишком большой, чтобы просто расплакаться, но что-то же нужно было делать с шоком, с яростью, с горем, которое наполняло меня, пока я машинально бежал от фонтана в сторону дома, — и на полпути я столкнулся с мамой. Она выглядела очень опрятно, на ней было новое пальто и платье, которого я раньше не видел, а мистер Николсон держал ее под руку. Они или куда-то уходили, или только что вернулись — это меня не волновало, мистер Николсон посмотрел на меня с неодобрением (он не раз говорил мне, что в Англии мальчиков моего возраста отправляют учиться в пансион), но это меня тоже не волновало. Я уткнулся ей в живот и расплакался. Она долго гладила меня по спине, говорила, что золотые рыбки недорого стоят и что скоро мне купят новую, что Джон очень сожалеет о том, что сделал такую глупость, — а я все плакал и плакал. Я обнаружил, а может, и вспомнил, что плакать — это наслаждение, что когда рыдаешь, можно получать безмерное наслаждение, особенно если прижимаешься головой к маминой талии, чувствуешь ее руки у себя на спине, да еще когда она при этом так опрятно одета.

Бывали и другие наслаждения. В тот год у нас дома была хорошая рождественская вечеринка — по крайней мере, началась она хорошо. К нам пришел отец, что заставило мистера Николсона убраться, и было приятно видеть, как естественно он вел себя в присутствии маминых друзей. Этот застенчивый человек, кажется, им понравился. Особенно легко он сошелся с Бартом Кампеном.

Дочь Говарда Уитмена Молли, милая девочка моего примерно возраста, приехала к отцу на каникулы из Тэрритауна; было еще несколько детей, которых мы знали, но редко видели. Джон в ту ночь казался очень взрослым: он был в темном пиджаке и при галстуке и явно сознавал, какая ответственность перед обществом лежит на нем как на старшем из детей.

Через некоторое время гости без каких-либо особых намерений снова переместились в столовую, где и устроили импровизированное представление. Затея принадлежала Говарду: он принес высокий стул от маминого лепного станка и посадил на него свою дочь, лицом к публике. Отвернув раза два или три края коричневого бумажного пакета, он пристроил его у Молли на голове, а потом снял пиджак и накинул его ей на плечи, задом наперед, так что она казалась укутанной до самого подбородка; потом он зашел сзади, спрятался, присев на корточки, и незаметно просунул руки в рукава пиджака: казалось, что это руки Молли. Девочка с бумажным мешком на голове улыбнулась и стала размахивать и жестикулировать огромными выразительными руками, и одного этого вида было достаточно, чтобы все рассмеялись. Эти ручищи терли ей глаза, гладили по подбородку, убирали волосы за уши, а под конец не без изящества показали нам нос.

Потом выступала Слоан Кэбот. Она уселась на стуле подчеркнуто прямо, уперевшись каблуками в ступени, чтобы показать свои прекрасные ноги в наилучшем свете, однако первый ее номер успеха не имел.

— Так, — начала она. — Я сидела сегодня на работе, — а вы знаете, что офис у меня на сороковом этаже, — и вдруг подняла глаза от пишущей машинки и увидела, что на уступе за окном примостился крупный седобородый старик в забавном красном костюме. Я подбежала к окну, распахнула его и спрашиваю: «С вами все в порядке?» — а это, оказывается, Санта-Клаус, и он мне говорит: «Конечно, со мной все в порядке, к высоте мне не привыкать. Но послушайте, мисс, не подскажете ли, как мне найти дом семьдесят пять по Бедфорд-стрит?»

И она продолжала в том же духе, но, судя по всему, догадалась по нашим смущенным взглядам, что мы прекрасно понимаем, что до нас соизволили снизойти, и, как только ей представился повод, она без промедлений закончила историю. Затем, выдержав глубокомысленную паузу, она начата новую, на этот раз гораздо лучше.

— Дети, вы слышали когда-нибудь, что было в первое Рождество, когда родился Христос? — спросила она. И начала рассказывать. Говорила она негромко, с драматизмом в голосе, — наверное, она надеялась, что именно таким голосом на радио будут читать ее более серьезные пьесы.

— А до Вифлеема было еще идти и идти, — говорила она. — Спустилась холодная ночь. Мария знала, что скоро у нее родится ребенок. А еще она знала, что ее ребенок, быть может, однажды станет спасителем рода человеческого — ей об этом рассказал ангел. Но сама-то она была всего лишь юной девушкой, — в этом месте глаза у Слоан заблестели и будто бы даже наполнились слезами, — и дорога утомила ее. От тряской езды на осле появились ушибы и синяки, все тело болело, и она уже думала, что они никогда не доедут. Она только и могла, что пожаловаться: «Ах, Иосиф, я так устала!»

Дальше рассказывалось, как их не пустили на постоялый двор, про рождение в хлеве, про ясли, про животных, про то, как пришли волхвы; когда история закончилась, мы долго хлопали, потому что Слоан очень хорошо рассказала.

— Папа, спой нам, пожалуйста, — попросила Эдит.

— Спасибо, радость моя, — ответил отец, — только я не смогу, без пианино я не умею. Но мне очень приятно, что ты попросила.

Последним, кто выступал в тот вечер, был Барт Кампен, которому под давлением общественности пришлось сходить домой и принести скрипку. Никто не удивился, когда выяснилось, что играет он профессионально, ничуть не хуже, чем передают обычно по радио; приятно было наблюдать, как его нахмуренное худое лицо склоняется над подбородником, не выражая никаких эмоций, кроме заботы о чистоте звука. Мы гордились им.

Отец ушел, но подтягивалось много других взрослых, в основном мне незнакомых; похоже, в эту ночь они уже успели побывать на нескольких других вечеринках. Наступила уже поздняя ночь или, скорее, раннее рождественское утро, когда я заглянул на кухню и увидел там Слоан, стоявшую с незнакомым мне лысым мужчиной. В одной руке у него подрагивал бокал, другой он медленно гладил ее по плечу; мне показалось, что она пытается отстраниться от него, прижавшись к старому деревянному леднику. У Слоан была особая манера улыбаться: она осматривала тебя с ног до головы, пуская струйки дыма между почти сомкнутыми губами, — именно этим она сейчас и занималась. Потом мужчина поставил свой бокал на крышку ледника и обнял ее, и я больше не видел ее лица.

Другой мужчина в измятом коричневом костюме валялся без сознания на полу в столовой. Я обошел вокруг него и направился в студию, где взахлеб рыдала молодая красивая женщина и сразу трое мужчин толкались вокруг, пытаясь ее успокоить. Потом я заметил, что одним из этих мужчин был Барт, и стал наблюдать за ним: он оказался терпеливее двух других. Он повел девушку к двери и обнял ее, а она положила голову ему на плечо. Так они и ушли.

Эдит в своем помятом праздничном платье казалась изможденной. Она устроилась в нашем старом мягком кресле, привезенном еще из Гастингса-на-Гудзоне, запрокинув голову на спинку и положив ноги на подлокотники. Джон сидел по-турецки на полу рядом с ее висящей ногой. Казалось, разговор, который они вели, их обоих не слишком интересовал — он иссяк, как только я сел рядом с ними на пол.

— Билли, — сказала она, — ты знаешь, сколько времени?

— А разница? — откликнулся я.

— Ты уже сто лет как должен быть в постели. Давай пойдем наверх.

— Не хочется.

— Ладно, я все равно пойду, — сказала она и, с трудом выбравшись из кресла, исчезла в толпе.

Джон повернулся ко мне и неприятно прищурился.

— Знаешь, что? — проговорил он. — Когда она сидела вот так в кресле, мне все было видно.

— Что?

— Все было видно. Щель. И волосы. У нее появляются волосы.

Я не раз наблюдал все эти признаки у своей сестры — когда она лежала в ванной или когда переодевалась, поэтому ничего удивительного в них не находил; но я сразу понял, сколько они должны были значить для него. Ему стоило только стыдливо улыбнуться — и мы бы рассмеялись, как простые парни, сошедшие со страниц журнала «Дорогу ребятам», — но у него на лице застыло это презрительное выражение.

— Я смотрел и смотрел, — проговорил он. — Нужно было поддерживать разговор, чтобы она ничего не поняла, и я прекрасно справлялся, но тут пришел ты и все испортил.

Что мне следовало сделать? Извиниться? Извинения я счел неуместными. Впрочем, все остальное тоже казалось неуместным. Мне ничего не оставалось, кроме как уставиться в пол.

Когда я в конце концов добрался до кровати, у меня почти не было времени прислушаться к ускользающему шуму города (я стал прибегать к этому способу, чтобы отвлечься от посторонних мыслей), потому что в комнату неуверенным шагом вошла мама. Она выпила лишнего и захотела прилечь, но вместо того, чтобы пойти к себе в комнату, она легла со мной.

— Ох, — вздохнула она, — Мальчик мой. Мой мальчик.

Кроватка была узкая, ей явно не хватало места; вдруг она скривилась, вскочила на ноги и побежала в ванную; я слышал, как ее рвет. Передвинувшись к тому краю кровати, где она лежала, я не успел отдернуться и попал щекой в лужицу ее рвоты.

Той зимой на протяжении целого месяца или даже больше мы редко видели Слоан: она говорила, что «работает над крупной вещью, по-настоящему крупной». Когда пьеса была закончена, Слоан пришла к нам в студию. Вид у нее был усталый, но это ее только красило. Она спросила застенчиво, можно ли ей почитать вслух.

— Отличная идея, — сказала мама. — О чем пьеса?

— В этом вся соль: про нас. Про всех нас. Слушайте.

Барт к тому времени уже ушел, а Эдит была одна во дворе (она часто играла одна), так что вся публика состояла из меня и мамы. Мы сели на диван, а Слоан устроилась на высоком стуле, в той же точно позе, в какой рассказывала свою вифлеемскую историю.

«Есть в Гринвич-Виллидж один волшебный двор, — читала Слоан. — Эта узкая полоска из кирпича и зелени, затерявшаяся среди неправильных очертаний очень старых домов; а волшебная она потому, что живущие в этом дворе или рядом с ним люди сумели образовать волшебный круг друзей.

Денег у этих людей немного, кого-то из них можно даже назвать бедными, но они верят в будущее, верят друг в друга и в самих себя.

Вот Говард, некогда ведущий журналист столичного ежедневника. Все знают, что еще немного, и Говард снова взметнется к высотам журналистской профессии, а пока ум и юмор сделали его главным мудрецом двора.

Вот Барт, молодой скрипач, судьбой предназначенный к сценической карьере виртуоза-исполнителя; сейчас же, чтобы выжить, он принужден любезно принимать все приглашения на обеды и ужины.

А вот Хелен. Ее очаровательные скульптуры когда-нибудь украсят лучшие сады в Америке. Теперь же ее студия является излюбленным местом собраний нашего волшебного круга».

Дальше продолжалось в том же духе. Вводились новые персонажи, ближе к концу дело дошло и до детей. Мою сестру Слоан назвала «девчонкой-сорванцом, длинноногой и мечтательной», что показалось мне странным, потому что сам я никогда не воспринимал Эдит подобным образом, а меня представила «семилетним философом с печатью в глазах», и это было совсем уж непостижимо. Когда все персонажи были представлены, Слоан чуть помедлила для драматического эффекта и перешла к первой серии своего радиоспектакля, озаглавленной, надо полагать, «пилот».

Сюжет я понимал плохо: казалось, он сводился в основном к тому, чтобы дать каждому персонажу повод появиться у микрофона и произнести несколько слов, и вскоре я слушал уже исключительно затем, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь реплики и у моего персонажа. Оказалось, что есть — в некотором роде. Слоан объявила мое имя: «Билли», но вместо того, чтобы говорить, стала изображать на лице череду страшных судорог, сопровождавшихся забавными взрывами звука: к тому моменту, когда дело дошло до слов, меня уже не заботило, какими именно они были. Я и вправду сильно заикался (на борьбу с этим недугом ушло еще лет пять или шесть), но я не ожидал, что мое заикание будут изображать по радио.

— Дивно, Слоан, — сказала мама, когда чтение было окончено. — Просто замечательно.

А Слоан аккуратно укладывала в стопочку свои машинописные странички (как ее учили, наверное, на курсах секретарей), краснея от смущения и гордо улыбаясь.

— Она, наверное, потребует доработки, но мне кажется, что потенциал есть.

— Отличная вещь, — сказала мама. — Оставь все как сейчас.

Слоан отправила сценарий какому-то радиопродюсеру, и рукопись вернулась назад с ответом, отпечатанным на машинке какой-нибудь радиосекретаршей, в котором объяснялось, что предложенный материал рассчитан на слишком узкую аудиторию, чтобы представлять коммерческой интерес. Радиослушатели, гласило письмо, пока не готовы к историям из жизни Гринвич-Виллидж.

Потом наступил март. Новый президент провозгласил, что единственное, чего нам следует бояться, — это сам страх, и вскоре после этого в деревянном ящике, набитом мягкой стружкой, прибыла из литейного цеха мистера Николсона его голова.

Получилось довольно похоже. Мама ухватила знаменитый подъем подбородка — без него никакого сходства вообще могло бы не оказаться; все сказали, что вышло замечательно. Никто только не сказал, что правильным был ее первоначальный замысел и что мистеру Николсону не следовало бы вмешиваться: голова получилась слишком маленькой. Героической она не выглядела. Если бы ее сделали полой, а сверху проделали щель, получилась бы удобная копилка для мелочи.

Свинец в литейной мастерской отполировали до того, что он сиял почти как серебро, там же сделали и небольшую, но устойчивую подставку из тяжелой черной пластмассы. Голову прислали в трех копиях: одну для презентации в Белом доме, одну для выставочных целей и одну дополнительную. Эта дополнительная довольно скоро свалилась на пол и серьезно пострадала: нос практически впечатался в подбородок, и мама, наверное, расплакалась бы, если бы Говард Уитмен не рассмешил всех присутствовавших, сказав, что теперь мы имеем прекрасный портрет вице-президента Гарнера.

Чарли Хайнс, старый знакомый Говарда по газете «Пост», занимавший теперь невысокую должность в администрации Белого дома, устроил мамину встречу с президентом: она должна была состояться в один из рабочих дней, в первой половине, ближе к обеду. На одну ночь мама оставила нас с Эдит под присмотром Слоан и, прихватив с собой упакованную в коробку скульптуру, поехала в Вашингтон вечерним поездом. На ночь она остановилась в одном из недорогих вашингтонских отелей. Утром она встретилась с Чарли Хайнсом в одном из многолюдных вестибюлей Белого дома; там она, наверное, вынула скульптуру из коробки и отправилась в сопровождении Чарли в прилегающую к Овальному кабинету приемную. Они присели рядом, мама держала на коленях ничем не прикрытую голову; когда подошла их очередь, он подвел ее к президентскому столу для презентации. Много времени это не заняло. Журналистов и фотографов там не было.

Потом Чарли Хайнс пригласил маму пообедать, — вероятно, чтобы сдержать обещание, которое он дал Говарду Уитмену. Не думаю, что они пошли в первоклассный ресторан, — скорее, в какую-нибудь людную деловую забегаловку, популярную среди трудяг-журналистов, и, скорее всего, разговор у них не клеился, пока речь не зашла о Говарде и о том, что он, к сожалению, до сих пор не нашел работу.

— А вы же знаете приятеля Говарда Барта Кампена? — спросил Чарли. — Молодого голландца? Скрипача?

— Конечно, — сказала мама. — Я знаю Барта.

— Господи, хоть одна история завершилась удачно. Вы слышали? Когда я в последний раз виделся с Бартом, он мне сказал: «Чарли, для меня Депрессия закончилась», и рассказал, что нашел какую-то богатую тупую сумасшедшую, которая платит ему за обучение своих детей.

Могу себе представить, как она выглядела в тот вечер, сидя в длинном поезде, тащившемся обратно в Нью-Йорк. Должно быть, она сидела, глядя прямо перед собой, или таращилась круглыми глазами в грязное окно, ничего в нем не видя, и с лица ее не сходило тихое выражение обиды и боли. Затея с Франклином Д. Рузвельтом закончилась ничем. Не будет никаких фотографий, интервью, тематических очерков, волнующих сюжетов в кинохрониках; никто не узнает, какой путь она прошла от маленького городка в штате Огайо, как она взрастила свой талант, не побоявшись пуститься в трудное одинокое путешествие, принесшее ей в итоге внимание всего мира. Это нечестно.

Все, на что она могла еще надеяться, был роман с Эриком Николсоном, и я думаю, она уже тогда догадывалась, что и эта надежда пошатнулась, — он окончательно бросит ее следующей осенью.

Ей был сорок один год, в этом возрасте даже романтикам приходится признать, что молодость прошла, и в оправдание прожитых лет ей нечего было предъявить, кроме студии, заставленной зелеными гипсовыми статуями, которых никто не покупал. Она верила в аристократию, но не было никаких причин полагать, что аристократия когда-нибудь поверит в нее.

И каждый раз, когда она вспоминала сказанное Чарли Хайнсом о Барте Кампене — какая мерзость! ах, какая мерзость! — она чувствовала унижение, снова и снова в безжалостном ритме, вторящем стуку колес.

Она героически отыграла свое возвращение домой, хотя никто, кроме нас с Эдит и Слоан, ее там не ждал. Слоан уже накормила нас. «Хелен, твоя тарелка в духовке», — сказала она, но мама ответила, что лучше выпьет. Ее долгая битва с алкоголем, которую она в конечном итоге проиграла, тогда только еще начиналась; в ту ночь решение выпить вместо того, чтобы поужинать, наверное, представлялось ей вполне здравым. Потом она рассказала нам «все» о своей поездке в Вашингтон, умудрившись представить ее как успех. Она рассказывала, как волнующе было присутствовать в самом Белом доме, она повторяла те незначительные любезности, которые сказал ей президент Рузвельт, принимая голову. Кроме того, она привезла сувениры: для Эдит — небольшую стопочку бумаги для заметок с эмблемой Белого дома, а для меня изрядно попользованную трубку из верескового дерева. Как она объяснила, эту трубку курил в приемной перед Овальным кабинетом какой-то важный на вид человек; когда его вызвали, он быстро вытряхнул табак в пепельницу, трубку оставил рядом, а сам поспешил в кабинет. Мама выждала, удостоверилась, что ее никто не видит, взяла трубку из пепельницы и положила ее себе в сумочку.

— Я знала, что это какая-то очень важная персона, — сказала она. — Член кабинета или что-то в этом роде. В общем, я решила, что ты придумаешь, что с ней делать.

Но я так ничего и не придумал. Трубка была такая тяжелая, что я не мог удержать ее в зубах, а когда я пытался ее сосать, она отдавала чем-то отвратительным. И я все время пытался представить себе, что подумал этот человек, когда, выйдя от президента, обнаружил пропажу трубки.

Слоан через некоторое время ушла домой, а мама продолжала выпивать, сидя за обеденным столом. Думаю, она надеялась, что к нам заглянет Говард Уитмен или кто-нибудь еще из друзей, но никто так и не пришел. Нам уже было пора спать, когда она подняла голову и сказала:

— Эдит, сбегай в сад, посмотри, нет ли там Барта.

Он недавно купил себе яркие коричневые ботинки на каучуковой подошве. Я видел, как эти ботинки быстро сбежали по темным кирпичным ступенькам у нас за окнами: казалось, он едва касался земли — такой бодрый был у него шаг, а потом я увидел, как он входит с улыбкой в студию и Эдит закрывает за ним дверь.

— Хелен! — воскликнул он. — Вы вернулись!

Она подтвердила, что вернулась. Потом она поднялась из-за стола и медленно подошла к Барту. Мы с Эдит почуяли, что ничем хорошим это не кончится.

— Барт, — сказала мама, — сегодня в Вашингтоне я обедала с Чарли Хайнсом.

— Да?

— И у нас случился очень интересный разговор. Он, похоже, хорошо вас знает.

— Не особенно. Мы виделись несколько раз у Говарда, вот и все.

— И он сказал, что вы ему говорили, что Депрессия для вас кончилась, потому что нашлась одна богатая тупая сумасшедшая, которая платит вам за обучение своих детей. Не перебивайте меня.

Но Барт, очевидно, и не собирался ее перебивать. Он пятился от нее на своих бесшумных подошвах, отступая поочередно за каждого из зеленевших повсюду оцепенелых садовых детей. Лицо у него было испуганное и розовое.

— Я не богатая, Барт, — наступала на него мама. — Я не тупая. И я не сумасшедшая. Я способна понять, когда мне бросают в лицо неблагодарность, предательство, отвратительно гадкую злобу и ложь.

Мы с сестрой уже бежали, толкаясь, наверх, стараясь скрыться, пока не началось самое плохое. Самое плохое в таких ситуациях всегда случалось в конце, когда она теряла всякий контроль над собой и начинала орать.

— Убирайтесь вон из моего дома, Барт, — говорила она. — Не желаю вас больше видеть. И вот что еще я вам скажу. Всю жизнь я ненавидела людей, которые говорят, что среди их лучших друзей попадаются евреи. Потому что у меня нет друзей-евреев и никогда не будет. Вы меня понимаете? У меня нет друзей-евреев и никогда не будет.

После этого в студии воцарилась тишина. Не говоря ни слова и стараясь не смотреть друг на друга, мы с Эдит переоделись в пижамы и легли. Но через несколько минут в доме снова зазвенел мамин гневный голос, как будто Барта притащили обратно, решив, что он должен быть наказан дважды.

— И я сказала: у меня нет друзей-евреев и никогда не будет.

Мама говорила по телефону, пересказывая основные моменты недавней сцены для Слоан Кэбот; было понятно, что Слоан встанет на ее сторону и постарается ее утешить. Слоан хоть и знала, как чувствовала себя Дева Мария по пути в Вифлеем, но изображать мое заикание ради смеха она тоже умела. В такой ситуации она быстро сообразит, чью сторону ей следует принять, и поймет, что исключить Барта Кампена из волшебного круга своих друзей ей, в общем-то, ничего не стоит.

Телефонный разговор наконец закончился, внизу воцарилась тишина, а потом мы услышали звук пестика для колки льда: мама наливала себе очередной стаканчик.

Занятий у нас в комнате больше не будет. И мы, наверное, никогда больше не увидим Барта — а если и увидим, то он, вероятно, не захочет с нами общаться. Но мама была нашей мамой, а мы были ее детьми; и мы старались смириться с этим фактом, лежа в кроватях и прислушиваясь к слабому, совсем слабому звуку миллионного города.

Сама естественность{2}

Весной, в конце второго курса, когда ей исполнилось двадцать лет, Сьюзен Эндрюс предельно спокойно сообщила отцу, что больше его не любит. Она сразу же пожалела о своих словах или, по крайней мере, о тоне, в каком они были сказаны, но было уже поздно: просидев несколько секунд в немом шоке, он заплакал, весь ссутулился, чтобы спрятать от нее лицо, и стал нетвердой рукой искать платок в кармане своего темного костюма. Он был одним из пяти-шести наиболее уважаемых в Америке гематологов, и ничего подобного с ним уже много лет не случалось.

Они сидели вдвоем в комнате студенческого общежития в Тернбулле — небольшом, но очень известном гуманитарном колледже в штате Висконсин. В тот день, в ожидании его приезда, она надела скромное желтое платье, но теперь ее стесняла чопорность этого наряда и необходимость все время держать плотно сдвинутыми узкие красивые колени. Лучше бы на ней были линялые джинсы и мужская рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, которые она носила теперь почти всегда. Ее большие карие глаза смотрели печально, длинные волосы отливали черным. В последнее время ей часто говорили пылко, но вполне справедливо, что она красавица.

Она знала, что если бы это заявление было сделано в слезах и в гневе, она нашла бы сейчас способ взять свои слова назад, однако настоящей печали по поводу того, что это невозможно, она не испытывала. Она научилась ценить честность во всем: если ты чист перед миром, ничего не приходиться брать назад. И все же она впервые увидела, как отец плачет, и к горлу у нее подкатила тяжелая волна крови.

— Ладно, — проговорил доктор Эндрюс прерывающимся голосом. Он все еще сидел понурив голову. — Ладно, ты меня не любишь. Но скажи мне хотя бы одну вещь, дорогая. Скажи мне почему.

— Нет никаких почему, — ответила Сьюзен и порадовалась, что ее голос звучит нормально. — Чтобы не любить, причин ничуть не больше, чем чтобы любить. Мне кажется, большинство разумных людей это понимают.

Он медленно поднялся. Сейчас он выглядел лет на десять старше, чем несколько минут назад. Нужно было возвращаться домой в Сент-Луис, и дорога обернется болью расставания.

— Ладно, — сказал он. — Извини, что я расплакался. Я, видимо, превращаюсь в сентиментального старикашку, что-то в этом роде. Но что бы там ни было, я лучше поеду. Извини за все. Мне очень жаль.

— Не нужно извиняться; мне тоже очень жаль. Подожди, я провожу тебя до машины.

Пока они шли к залитой солнцем стоянке мимо старинных опрятных корпусов колледжа, мимо сбившихся в кучки громко хохочущих детей — кто бы мог подумать, что в мире будет так много детей? — Эдвард Эндрюс пытался сообразить, что сказать на прощание. Ему не хотелось еще раз извиняться, но ничего другого в голову не приходило. Наконец он сказал:

— Я знаю, что мать будет рада получить от тебя весточку, Сьюзен. И сестры тоже. Позвони сегодня вечером домой, если ты не занята.

— Хорошо, позвоню, — ответила она. — Спасибо, что напомнил. Ну, осторожнее за рулем.

И она ушла, а он снова был в пути.

У Эдварда Эндрюса было семь дочерей, и ему нравилось слыть хорошим семьянином. Частенько он не отказывал себе в удовольствии задуматься о том, что все девчонки у него красивые и в большинстве своем умные: старшая давно замужем за глубокомысленным профессором философии, который мог бы внушать страх, но так и не избавился за все эти годы от застенчивости и не перестал быть ранимым мальчишкой; вторая показывалась редко, потому что ее муж, замечательно степенный юрист из Балтимора, не любил никуда ездить, зато третью приходилось видеть чуть чаще, чем хотелось бы: эта ласковая, немного вялая девочка залетела еще в школе, после чего быстро вышла замуж за неуклюжего, но приятного молодого человека, которому теперь часто приходилось подыскивать работу. Еще трое младших пока жили дома. Эти крайне серьезно относились к своим прическам и к своим месячным, и радость по поводу их присутствия в доме была порой невыносима.

Но Сьюзен была только одна. Средняя дочь, она родилась вскоре после его возвращения с войны, и для него ее рождение так и осталось навсегда связанным с первыми высокими надеждами на мир во всем мире. На фотографиях в рамках, развешенных по всему дому, она представала и шестилетним рождественским ангелом с обтянутыми марлей проволочными крыльями, благоговейно припадавшим на колени, и восседающей за праздничным столом по случаю дня рождения — восседающей с достоинством, никому другому не доступным. Даже когда он листал семейные альбомы, его сердце то и дело замирало при виде этих больших печальных глаз. С каждой фотографии она, казалось, говорила: я знаю, кто я, — а ты знаешь, кто ты такой?

— Мне не нравится «Алиса в Стране чудес», — заявила она ему, когда ей было лет восемь.

— Не нравится? Почему?

— Потому что она как горячечный бред.

И с тех пор, стоило ему прочесть хотя бы страницу в одной из этих двух книг или взглянуть на знаменитые тенниеловские иллюстрации, как он тут же понимал, что она имела в виду, и убеждался в ее правоте.

Рассмешить Сьюзен всегда было нелегко, для этого требовалось рассказать что-нибудь страшно смешное, но зато результат искупал все мучения. Он никогда не забудет, как допоздна засиживался в офисе, когда ей было лет десять или двенадцать — да, черт возьми, уж коли на то пошло, то и когда она училась в старших классах, — чтобы перебрать приходившие в голову шутки, оставить только одну, лучшую, и по приходу домой испытать ее на Сьюзен.

О, это был чудный ребенок. И хотя она, казалось, удивилась, что ее приняли в один из лучших колледжей в стране, для него в этом не было ни малейшей неожиданности. Они безошибочно угадывали одаренность, когда таковая обнаруживалась.

Но кто бы мог предположить, что она заведет роман с преподавателем истории, разведенным мужчиной вдвое ее старше, и будет настаивать, что поедет с ним на его новое место работы, в какой-то государственный университет, несмотря даже на то, что это означало расстаться с деньгами за обучение в Тернбулле, уплаченными вперед за весь курс?

— Послушай, радость моя, — сказал он сегодня днем в общежитии, пытаясь ее урезонить, — я хочу, чтобы ты поняла: дело не в деньгах. Это не столь важно — разве что несколько безответственно. Дело просто в том, что мы с мамой думаем, что ты еще не созрела для такого решения.

— При чем здесь мама? — сказала она. — Вечно ты приплетаешь маму, когда тебе нужно чего-то добиться.

— Нет, я никого не приплетаю. Мы оба очень о тебе беспокоимся — ну хорошо, если тебе так больше нравится, я очень о тебе беспокоюсь.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя. А ты меня любишь?

Вот сам и напросился — как клоун, которому только и надо, чтобы в него запустили кремовым тортом.

Он понимал, что на самом деле она, может быть, не имела этого в виду, даже если сейчас ей так кажется. В этом возрасте любовь и секс настолько переполняют девушек, что в половине случаев они вообще не соображают что говорят. И все же, что было — то было: такого от своего любимого ребенка он никак не ожидал.

Он мчался по трассе между двумя штатами, стараясь не превышать скорости, и уже был готов снова расклеиться и заплакать, но поборол слезы, потому что нужно было смотреть на дорогу, потому что дома ждут жена и младшие девочки и потому что все прочее, что составляло смысл его жизни, тоже будет ждать там; и кроме того, цивилизованному человеку не пристало падать духом по два раза на дню.

Как только он уехал, Сьюзен побежала домой к Дэвиду, прямиком в его объятия, в коих долго плакала — к собственному удивлению, потому что вообще-то плакать не собиралась.

— Девочка, — повторял он, поглаживая ее сотрясающуюся от рыданий спину, — ну же, девочка, пора уже перестать, не может быть, что все так плохо. Давай выпей, и мы обсудим, что произошло.

Дэвид Кларк не был ни красавцем, ни здоровяком, однако выражение озадаченности, отравлявшее ему все детство, практически сошло с его отмеченного интеллектом и чувством юмора лица. Многие годы он гордился тем, что не заводит романов со студентками.

— В этом нет никакого азарта, — объяснял он другим преподавателям. — Всего лишь злоупотребляешь своим положением. Соблазнить студентку — проще пареной репы.

Стеснительность и жуткий страх быть отвергнутым тоже играли немаловажную роль, но об этих аспектах он обычно не упоминал.

Все эти доводы испарились подчистую несколько месяцев назад, когда он обнаружил, что способен вести лекцию дальше, только если его взгляд, как устремленный к еде взгляд голодающего, будет время от времени возвращаться к сидящей в первом ряду мисс Эндрюс.

— Господи боже, — говорил он ей в первую ночь. — Девочка, мне и сравнить-то тебя не с чем. Ты как… ты как… бог ты мой, ты необыкновенная.

А она сказала ему шепотом, что он открыл ей огромный новый мир. Сказала, что он вдохнул в нее жизнь.

Через несколько дней она переехала к нему, для приличия оставив в общежитии кое-что из своих вещей, — и для Дэвида Кларка началось самое счастливое время в его жизни. Никаких затруднений, ни секунды разочарования. Он не переставал восхищаться ее молодостью — при том, что она не совершила ни одной глупости и часто вела себя мудро. Он обожал смотреть, как она ходит у него по квартире — одетая или раздетая, — потому что по выражению ее чудного серьезного лица было понятно, что она чувствует себя как дома.

«Только не уходи» — этот крик, эта мольба как будто совершенно невольно срывалась с уст Дэвида Кларка в отношении почти всех женщин, которые у него были с момента развода. Некоторых это, казалось, подкупало, других сильно озадачивало, а одна, особенно острая на язык, заявила, что «такие речи недостойны мужчины».

Но буквально после нескольких ночей со Сьюзен подобные приступы почти прекратились. Эта восхитительно молодая длинноногая девушка, в теле которой было заключено ритмическое биение самой любви, прочно укоренилась в его жизни.

— Слушай, Сьюзен, — сказал он однажды. — Знаешь, что?

— Что?

— Мне с тобой спокойно. Вроде бы это не самое важное, но дело в том, что я всю жизнь хотел быть спокойным, и никто, кроме тебя, так и не смог дать мне этого ощущения.

— Что ж, отличный комплимент, Дэвид, — сказала она, — но мой, я думаю, его побьет.

— Как?

— Когда я с тобой, мне кажется, я знаю, кто я.

Тем вечером, после отъезда мистера Эндрюса, когда она попыталась объяснить, что она ощутила при виде плачущего отца, Дэвид утешал и успокаивал ее, как мог. Но она довольно быстро отстранилась и ушла горевать в одиночестве в другую комнату, и оттуда долго не доносилось ни звука — на его вкус, даже слишком долго.

— Слушай, — сказал он ей, — почему бы тебе не написать ему письмо? Подожди три-четыре дня, если хочешь, чтобы вышло поделикатнее. После этого можно будет забыть о том, что произошло. Так люди и поступают, если присмотреться. Люди учатся забывать.

Через полтора года они поженились в пресвитерианской церкви, расположенной неподалеку от огромного университета, в котором тогда работал Дэвид. У них была просторная старая квартира, которую гости часто находили «интересной», и некоторое время у них не было других потребностей, кроме как наслаждаться друг другом.

Но вскоре Дэвид стал проявлять упорное и настойчивое беспокойство по поводу ужасов вьетнамской войны. Он произносил гневные речи на занятиях, помогал распространять петиции и устраивать митинги в университете, он даже несколько раз напился по этому поводу — тихо, в одиночку — и, с трудом добравшись до кровати в два или три часа ночи, долго бормотал что-то невнятное, пока не забылся в тепле, исходящем от спящей рядом Сьюзен.

— Знаешь, что, — сказал он однажды вечером на кухне, помогая ей с посудой. — Думаю, Юджин Маккарти[4] может оказаться величайшим героем американской политики второй половины века. На его фоне побледнеют даже братья Кеннеди.

Чуть позже тем же вечером он начал жаловаться на академическую жизнь, которую вообще-то никогда не любил.

— Преподаватели просто выключены из жизни, — заявил он, театрально разгуливая по комнате со стаканом в руке. Она устроилась со своей швейной корзинкой на диване и заделывала разошедшийся шов на его брюках.

— Боже ж ты мой, — продолжал он, — мы читаем о мире, мы его обсуждаем, но мы к этому миру непричастны. Нас держат под замком — где-то далеко на обочине или высоко в облаках. У нас нет никакой роли. Мы даже не знаем, как ее можно сыграть.

— Твоя роль всегда казалась мне важной, — сказала Сьюзен. — Ты употребляешь весь свой профессионализм, чтобы научить других тому, что знаешь сам. Таким образом ты расширяешь их кругозор и обогащаешь умы. Разве это не роль?

— Ну, не знаю, — ответил он, и был уже, в сущности, готов отступиться, чтобы закончить дискуссию. Умаляя важность своей работы, он мог подорвать самые основания уважения, которое она к нему испытывала. Другое соображение испугало его еще больше: в ее словах, когда она спросила «разве это не роль?», ему послышалось, что она имеет в виду «роль» в театральном смысле: как будто бы те лекции в Тернбулле, когда он расхаживал перед классом под музыку собственного голоса, то и дело прерываясь, чтобы обернуться и бросить на нее взгляд, — как будто бы те лекции не содержали в себе ничего, кроме чистого актерства.

Он сидел, не говоря ни слова, пока не сообразил, что и в этом можно усмотреть «роль»: человек, в раздумье сидящий со стаканом в руке при свете лампы. Тогда он встал и опять заходил по комнате.

— Ладно, — сказал он, — зайдем с другой стороны. Сейчас мне сорок три года. Через каких-нибудь десять лет я буду носить теплые домашние туфли, смотреть по телевизору шоу Мерва Гриффина, брюзжа и раздражаясь, что ты все еще не принесла попкорн, — понимаешь, о чем я? А я имею в виду, что меня страшно привлекает все, что связано с Маккарти. Мне бы очень хотелось принять участие в чем-то таком — если и не с самим Маккарти, то хоть с кем-нибудь, кто стоит за нас, кто понимает, что мир пойдет к чертям, если мы не достучимся до людей и не заставим их… не поможем им понять, — черт возьми, я хочу двинуться в политику.

В следующие несколько недель было отправлено множество продуманных до последнего слова писем, много нервов было потрачено на телефонные звонки. Восстанавливались старые знакомства, часть из них вела к новым; назначались собеседования и деловые обеды — в разных городах, с людьми, которые могли или не могли помочь, причем многие выдавали свои секреты, только когда он жал им на прощание руку.

В конце концов, когда предвыборной кампании Маккарти все равно уже ничем было не помочь, Дэвид устроился писать речи для красивого энергичного демократа по имени Фрэнк Брэйди. Тот как раз баллотировался в губернаторы одного сугубо промышленного штата на Среднем Западе, а его «харизму» превозносили сразу несколько общенациональных журналов. Фрэнк Брэйди выиграл выборы, и Дэвида, входившего в близкое окружение губернатора, оставили в администрации штата.

— Я же не просто пишу речи, — объяснял он жене, когда они переехали вместе со всеми вещами в невзрачную уездную метрополию, главный город штата. — Речи — это только цветочки, гораздо больше времени уходит совсем на другие вещи — например, на составление меморандумов по разным вопросам и на их обновление.

— Каких меморандумов?

— Ну, у Фрэнка должны быть готовые аргументированные мнения по всем вопросам — сюда, разумеется, относятся такие вопросы, как война во Вьетнаме и гражданские права, но есть еще масса других проблем; цены на сельхозпродукцию, трудовые отношения между администрацией и рабочими, охрана окружающей среды и так далее. И я провожу небольшое исследование — да и в администрации есть прекрасный исследовательский отдел, изрядно облегчающий мне эту работу, — а потом составляю текст на четыре-пять машинописных страниц, которые Фрэнк может быстро просмотреть и усвоить. Вот это и есть его позиция, то есть меморандум, ее излагающий. На его основе формулируется позиция, которую он занимает при обсуждении того или иного вопроса.

— Ага, — сказала Сьюзен.

Пока он говорил, она решила, что диван с журнальным столиком совсем не смотрятся там, где они стоят, — у дальней стены этой незнакомой и какой-то несоразмерной комнаты. Если передвинуть их сюда, а кресла поставить туда то можно попытаться воспроизвести приятное расположение мебели, которое было у них в старой, «интересной» квартире. Но особых надежд она на свой план не возлагала: новая расстановка, наверное, тоже смотреться не будет.

— Я поняла, — сказала она, — или думаю, что поняла. Эти меморандумы означают, что ты не только пишешь все, что говорит этот человек, когда раскрывает рот, — кроме, конечно же, теледебатов, во время которых он мямлит что-то невнятное и раздает улыбки кинозвездам, — но, кроме этого, ты за него еще и думаешь. Правильно?

— Да ладно тебе, — проговорил он и широко махнул рукой, чтобы показать, какие глупости она говорит и как она ошибается. Он жалел, что они сидели в креслах, потому что, если бы они сидели на диване, он бы просто ее обнял. — Ладно тебе, девочка. Фрэнк Брэйди — человек, поднявшийся из самых низов, сделавший карьеру без чьей-либо помощи, человек, который организовал мощную, эффектную кампанию и был избран губернатором на свободных выборах. Ему доверяют миллионы людей, в него верят, миллионы считают его своим лидером. А я всего лишь служащий, один из его помощников; это, кажется, называется «специальный советник». Неужели плохо, что я пишу для него слова?

— Не знаю, наверное, нет. То есть все, что ты сказал, прекрасно. Только знаешь, я дико устала. Может, пойдем уже спать?

Забеременев, Сьюзен была рада обнаружить, что это состояние ей нравится. Ей приходилось слышать, что многие женщины говорили о беременности как о медленной пытке, но сама она от месяца к месяцу ощущала лишь тихое созревание. Она с удовольствием ела, хорошо спала, вовсе не была раздражительной, а ближе к концу с удовольствием признавалась, что ей нравится почтительное отношение незнакомых людей в общественных местах.

— Мне даже жаль, что это не может продолжаться вечно, — сказала она Дэвиду. — Немножко, конечно, замедляешься, зато появляется особое ощущение — по всему телу разливается какое-то благостное чувство.

— Хорошо, — ответил он. — Я знал, что так и будет. Ты сама естественность. Что бы ты ни делала, все так… так естественно. Думаю, что именно это мне больше всего в тебе нравится.

Дочь, которую они назвали Кэндейс, принесла в их жизнь существенные перемены. Они вдруг лишились уединения, целый день вздрагивали и нервничали; все казалось непрочным, все грозило неприятностями. Но оба знали, что жаловаться бессмысленно, и, придумывая, как поддержать и утешить друг друга, они пережили первые, самые трудные месяцы, не совершив никаких ошибок.

Несколько раз в год Дэвид ездил в далекий город на востоке страны навестить детей от первого брака, и никакой радости эти поездки ему не доставляли.

Мальчику исполнилось уже шестнадцать, на всех экзаменах в школе он проваливался, как проваливались, похоже, и все его попытки завязать хоть с кем-нибудь дружбу. Он почти все время молчал, в доме старался быть незаметным и съеживался в ответ на тактичные замечания своей матери о том, что пора бы озаботиться поисками профессии или обратиться за помощью; его хватало лишь на то, чтобы смеяться над тупыми телевизионными шутками. Было ясно, что скоро он уйдет из дома, чтобы войти в кочевой мир хиппи, где ум не слишком ценился, а дружба считалась столь же универсальной, как и любовь.

Девочке было двенадцать, и надежд она подавала гораздо больше; правда, на лице у нее — в целом приятном, но с шелушащейся местами кожей, — казалось, навечно застыло меланхолическое выражение, как будто бы ей было никак не оторваться от размышлений о природе утраты.

А их мать — когда-то девушка, от которой, как думал Дэвид, зависела вся его жизнь («Но это так, это правда, я не могу жить без тебя, Лесли…»), превратилась в опустошенное, рассеянное, располневшее, славное и трогательное существо среднего возраста.

Ему все время казалось, что он по ошибке попал в чужой дом. Кто эти люди? — спрашивал он себя, оглядываясь по сторонам. Неужели я имею к ним какое-то отношение? Или они ко мне? Чей этот жалкий парень и что за беда с этой грустной девочкой? Кто эта нескладная женщина и почему она не оденется поприличнее и не сделает себе прическу?

Улыбаясь им, он ощущал, как мелкие мышцы вокруг рта и глаз при каждой улыбке отправляют ритуал любезности. Они обедали вместе, однако он мог бы с тем же успехом зайти в какую-нибудь добропорядочную старую столовую, где ради удобства можно было подсесть к кому-нибудь за стол, но где склоненные над своими тарелками посетители никак не посягали на одиночество друг друга.

— Ну, Дэвид, по этому поводу я бы не стала бить тревогу, — заявила его бывшая жена, когда он отвел ее в сторону, чтобы поговорить о сыне. — Это вечная проблема, и мы просто должны с ней считаться.

К концу этого визита он стал считать часы. Три часа; два часа; о господи, еще целый час — и в конце концов, после глотка свежего воздуха на улице, он на свободе. В самолете, которому предстояло пересечь пол-Америки, он весь вечер грыз жареные орешки и запивал их бурбоном, силясь раз и навсегда выкинуть все это из головы.

Наконец, в три часа ночи, дрожа от усталости, он втащил чемодан по лестнице собственного дома, занес его в гостиную и стал искать на стене выключатель. Он хотел тихонько пройти по комнатам и лечь спать, но так уж вышло, что вместо этого он остался стоять в ярком свете и ошеломленно оглядываться по сторонам, не в силах справиться с ощущением, что раньше никогда здесь не был.

Кто здесь жил? Чтобы это выяснить, он двинулся дальше по темному коридору. Комната в детскую была приоткрыта. Света было немного, но он разглядел белеющую в глубине высокую детскую кроватку. А между ее тонкими прутьями, среди запахов талька и сладкой детской мочи, он увидел какой-то ком, почти не занимавший места, но источавший энергию даже в своей неподвижности. Там было что-то живое. Там было что-то, что вскоре вырастет и неизвестно кем после этого окажется.

Он бросился в другую темную спальню — света из коридора хватало, чтобы не споткнуться в темноте.

— Дэвид? — проговорила в полусне Сьюзен и тяжело повернулась под простыней. — Я так рада, что ты вернулся.

— Да, — отозвался он. — Боже, а я-то как рад!

И в ее объятиях он обнаружил, что жизнь его все же еще не окончена.

Сьюзен не очень нравился столичный город — куда ни посмотри, он тянулся на многие мили, но городом в собственном смысле так и не стал. Было много деревьев, что приятно, однако все остальное сводилось к бесконечным магазинам, заправкам и сияющим вывескам фаст-фудов. Когда ребенок подрос и стал сидеть в коляске, Сьюзен надеялась обследовать другие части города и найти там что-нибудь поприятнее, однако все ее попытки оказались столь же бесплодными, как и мечты о том, чтобы Дэвид не работал на Фрэнка Брэйди.

Однажды она отважилась на весьма далекую прогулку. Стоял теплый день, и она уже шла назад, толкая перед собой коляску, как вдруг у нее появилось ощущение, что домой она может не дойти. Оставалось что-то около трех кварталов, но в мерцающей дымке жаркого дня они воспринимались как пять, шесть или даже больше. Запыхавшись, она остановилась и вдруг ясно почувствовала свое сердце: его примерные размеры, форму, тяжесть, испытала, какое оно на ощупь, услышала, как оно бьется, и с ужасом ощутила его смертность. Девочка повернулась на своем пластмассовом сиденье и посмотрела вверх, как будто спрашивая своими круглыми глазенками, почему они остановились. И Сьюзен напряглась из последних сил, чтобы встретить этот взгляд приветливой улыбкой.

— Все в порядке, Кэндейс, — заговорила она, как будто Кэндейс ее понимала. — Все в порядке. Сейчас мы будем дома.

И она дошла. Она смогла даже подняться по ступенькам — это было труднее всего. Она уложила Кэндейс в кроватку, сложила коляску и поставила ее на место, а потом прилегла на диван в гостиной и лежала, пока сердце не успокоилось — пока не отступило его грозное биение и пока оно не вернулось обратно в тело, которое так замечательно себя чувствовало во время беременности.

Когда Дэвид вернулся с работы, она все еще валялась на диване, раздумывая, не следует ли немного поспать.

— Уф, — сказал он, повалившись в стоявшее напротив кресло, — Господи, расскажите мне, как тяжело работать в офисе. Должен сказать тебе, девочка, что сегодня было совсем паршиво…

Пока она слушала или, скорее, пыталась слушать, о чем он говорит, одновременно разглядывая его, ей вдруг пришло в голову, что он выглядит гораздо старше своих лет. Она сама предложила ему отпустить небольшую бороду и где-то раз в три недели сама ее стригла, но тут она поняла, что вряд ли заговорила бы об этой бороде, если б знала, что она будет совсем седой. И еще ей подумалось, что она так и не сможет привыкнуть к его новой прическе — которая появилась исключительно по его собственному почину. Сколько она его знала, в его прямых темно-русых волосах всегда было довольно много седины, и это казалось ей привлекательным; но несколько месяцев назад он решил отрастить волосы, потому что не хотел оставаться единственным человеком в администрации со стрижкой в духе пятидесятых, и теперь, когда грива разрослась, она была скорее седая, чем темно-русая. Сзади волосы прикрывали воротник рубашки и ложились на пиджак, по бокам тяжелые длинные пряди полностью закрывали уши и болтались у щек, когда он наклонялся вперед, а на лбу висели тщательно выстриженные беспорядочные пряди в стиле актрисы Джейн Фонды.

И это еще не все: ноги, которые она всего несколько лет назад назвала бы худыми, сейчас под аккуратными летними брюками выглядели такими тонкими, что, казалось, он не смог бы проехаться на велосипеде, не вихляя по всей улице.

— …Бывают моменты, — продолжал он, мягко массируя прикрытые веки большим и указательным пальцами, — бывают моменты, когда мне хочется, чтобы Фрэнк Брэйди ушел и провалился сквозь землю. Ты не представляешь, какой гнет приходится выносить на этой каторге. Ладно. Выпьешь?

— Конечно, — ответила она. — Спасибо.

И она посмотрела, как он направился из комнаты на кухню. Было слышно, как мягко захлопнулась большая дверь холодильника, как открылось отделение для льда, но потом оттуда донесся неожиданный, пугающий звук: взрыв хохота — дикого, резкого, совсем не похожего на то, как смеется Дэвид. Хохот все не умолкал, уже сорвавшись на фальцет, и чуть затих, только когда Дэвид попытался судорожно вдохнуть. Его все еще трясло от смеха, когда он вернулся в комнату с бряцающим в руке стаканом темного бурбона с водой.

— Слушай, девочка, — проговорил он, как только к нему вернулся дар речи. — Я только что придумал гениальный способ отомстить Фрэнку Брэйди. Слушай, надо прибить…

Больше он ничего сказать не успел, потому что его снова разобрал смех. Придя в себя и глубоко вдохнув, он сделал серьезное лицо и продолжил:

— Надо прибить ему нижнюю губу к его же столу.

Она выдавила из себя улыбку, но его это не удовлетворило.

— Черт! — сказал он обиженно. — Тебе не смешно, да?

— Почему же, смешно. Очень смешно, когда представишь все это в лицах.

Потом они уселись рядом на диване, и он стал жадными глотками опустошать свой стакан, как будто весь день только и ждал, когда отведает этого богатого, хорошего виски.

— Можно мне тоже? — спросила она.

— Что?

— Виски, разумеется.

— Господи боже мой, прости меня, — воскликнул он, поднялся и снова кинулся на кухню. — Прости меня, дорогая. Я собирался налить тебе и забыл, просто забыл. С возрастом я становлюсь рассеянным.

И она ждала, все еще улыбаясь и продолжая надеяться, что ему больше не захочется рассуждать о своем возрасте. В этом году ему будет только сорок семь.

В другой раз, поздно вечером, когда они убирали со стола после ухода гостей, Дэвид со злостью обозвал одного из гостей напыщенным болваном, лишенным всякого чувства юмора.

— Я бы так не сказала, — откликнулась Сьюзен. — Мне кажется, он вполне приятный молодой человек.

— Ага, конечно, приятный. Ты этим словом готова все, что угодно, наградить, так ведь? Да пошло оно на хрен! На хрен все эти приятности.

И он выскочил из комнаты, хлопнув дверью, и пошел дальше но коридору, как будто собирался сразу же лечь спать. Минуты две из спальни доносились глухая возня и грохот; потом он вернулся и остановился перед ней, дрожа всем телом.

— Приятный, — сказал он. — Приятный. Этого тебе и надо? Ты хочешь, чтобы мир вокруг тебя был «приятным»? Только вот послушай, девочка. Послушай, любимая. Мир — это сплошное говно, приятное такое говно. Мир — это борьба, насилие, унижение, смерть. В этом мире ни хрена нет места богатым мечтательным цацам из Сент-Луиса, ты меня понимаешь? Езжай домой, ради бога, езжай домой. Иди отсюда, на хрен, к своему папочке, если хочешь, чтобы мир вокруг тебя был «приятным».

Он стоял и кричал, и серовато-белые патлы, обрамлявшие его потускневшее, почти забытое лицо, раскачивались в разные стороны; ей казалось, что она наблюдает, как сумасшедший старик разыгрывает перед ней капризного ребенка.

Но надолго его не хватило. Он быстро замолчал, ему стало стыдно; не говоря ни слова, он сел, обхватив руками свою чудную голову. Извинения не заставили себя ждать, и он проговорил сдавленным молящим голосом:

— Господи, Сьюзен, прости меня. Не знаю, что на меня находит в такие моменты.

— Ничего страшного, — сказала она ему. — Давай просто оставим друг друга в покое на некоторое время.

И стоило им оставить друг друга в покое, как жизнь обернулась едва ли не сплошной чередой наслаждений. Это была жизнь нежная и тихая, жизнь умеренная, в этой жизни каждый из них мог отстраниться от беспокоящих другого проблем, не переживая, что уклоняется от своих обязанностей, и при этом ничто не мешало им возвращаться к старой близости, когда обоим этого хотелось; словом, жили они мирно.

Посреди сложностей последующих двух лет случались и времена мира, времена торжествующего товарищества, перемежавшиеся периодами отчаяния, ссор и молчания; казалось, все утряслось и сложился, как говорил Дэвид, хороший брак.

— Слушай, Сьюзен! — окликал он ее время от времени с мальчишески-застенчивым видом. — Думаешь, у нас получится?

— Конечно, — отвечала она.

Вскоре после выхода США из войны[5], побудившей его круто изменить свою жизнь, Дэвид Кларк договорился о возвращении к преподавательской работе. Затем он написал губернатору Брэйди заявление об увольнении, что «замечательно» отразилось на его настроении, и попросил жену не беспокоиться о будущем. Все эти годы, что он не занимался преподаванием, объяснял он, были просто ошибкой, но грубой эту ошибку назвать нельзя, да и расплачиваться за нее не придется — из всего этого, наверное, можно даже извлечь какую-ни-будь пользу, что, впрочем, не отменяет того факта, что он ошибся. По натуре он все же преподаватель. Всегда был преподавателем и, наверное, так и останется им до конца жизни.

— Если ты, конечно, не думаешь, — сказал он неожиданно робко, — что я всего лишь отступаюсь или что-то в этом роде.

— Почему я должна так думать?

— Не знаю. Порой мне трудно сказать, что ты думаешь. Всегда так было.

— Наверное, с этим уже ничего не поделаешь, — ответила Сьюзен.

И они замолчали. Стоял теплый летний вечер. Они сидели со стаканами холодного чая; лед в них уже растаял, и водянистый чай был почти выпит.

— Ну послушай же, девочка, — начал он, и собирался было для убедительности положить руку ей на бедро, но заколебался и отвел руку назад. — Послушай, что я тебе скажу, — начал он снова, — все у нас будет хорошо.

После долгой паузы, рассматривая свой окончательно согревшийся стакан, она ответила:

— Нет, не будет.

— Что?

— Я сказала, что ничего у нас не будет хорошо. У нас давно уже не все в порядке, у нас сейчас не все в порядке, и будущее ничего хорошего тоже не обещает. Прости, если тебя это удивляет, хотя на самом деле ничего удивительного для тебя быть не должно, если бы ты знал меня так хорошо, как думаешь, что знаешь. Между нами все кончено, вот. Я ухожу. Мы с Кэндейс поедем в Калифорнию, как только я соберу вещи — пары дней мне, наверное, хватит. Сегодня я позвоню своим родителям, чтобы сообщить им эту новость, потом об этом узнает вся семья. Мне кажется, тебе будет проще принять то, что произошло, если я всех поставлю в известность.

У Дэвида кровь отхлынула от лица и пересохло во рту.

— Я не верю, — сказал он. — Я не верю, что я сижу в этом кресле.

— Значит, скоро поверишь. Что бы ты ни сказал, ты меня не остановишь.

Он поставил пустой стакан на стол и вскочил на ноги — он всегда так делал, когда собирался кричать; но кричать он не стал. Вместо этого он уставился ей в лицо, как будто собирался проникнуть внутрь и выяснить, что скрывается за его поверхностью, и сказал:

— Боже мой, ты и впрямь так думаешь. Я тебя потерял, да? Ты больше… ты больше меня не любишь.

— Да, — ответила она. — Совершенно верно. Я больше тебя не люблю.

— Но, господи, Сьюзен, почему? Ты можешь сказать мне, почему?

— Нет никаких почему, — ответила она. — Чтобы не любить, причин ничуть не больше, чем чтобы любить. Мне кажется, большинство разумных людей это понимают.

В одном из фешенебельных пригородов Сент-Луиса, где лужайки перед домами простираются на завидную ширину, а просторные дома утопают в прохладе тенистых деревьев, Эдвард Эндрюс сидел в одиночестве в своем кабинете и пытался закончить статью, которую его попросили написать для одного медицинского журнала. Статья, по его мнению, получилась хорошая, только он никак не мог придумать, как переработать последние абзацы, чтобы вышло настоящее заключение, и что бы он ни пробовал, становилось только хуже. Статья обрывалась, вместо того чтобы закончиться.

— Эд, — позвала из коридора жена. — Сьюзен звонила. Она уже на шоссе, через полчаса они с Кэндейс будут здесь. Ты не хочешь переодеться?

Конечно, он хотел переодеться. Ему хотелось быстро принять горячий душ, а потом стоять с торжественным видом перед зеркалом, снова и снова причесывая волосы, пока пробор не ляжет как надо. Потом надеть чистую рубашку, два раза подвернуть манжеты и взять свежую пару легких летних брюк — все это только чтобы доказать, что и в шестьдесят три он ради Сьюзен может быть бодрым и элегантным.

Она приехала, и после объятий и поцелуев в передней — губы доктора Эндрюса скользнули, как щетка, по холодной мочке уха — начались радостные восклицания о том, как сильно выросла Кэндейс, как она изменилась с того момента, когда бабушка с дедушкой видели ее в последний раз.

Он отправился в кухню и, пока стоял, наполняя стаканы, вдруг разнервничался и решил, что сначала немного выпьет, а уже потом понесет поднос в гостиную. Доктор Эндрюс снова задумался, что же заставляет его так дрожать в присутствии своего любимого ребенка, этой особенной девочки. Она всегда была такая спокойная, такая уверенная — это во-первых. За всю свою жизнь она не сделала, наверное, ничего неправильного или безответственного, если не считать денег, впустую потраченных тогда на ее обучение в Тернбулле, но это же ничто, думал он теперь, по сравнению с тем, что творили в эти годы миллионы других детей: все эти цветы, любовь, фенечки, каша в головах по поводу восточных религий и бездумное стремление к наркотическим экспериментам. В конце концов, надо благодарить Дэвида Кларка за то, что он уберег ее от всего этого; хотя за что его благодарить. Благодарить надо не Кларка, а саму Сьюзен. С ее умом бродяжничать она бы все равно не стала, вот и теперь честность не позволила ей продолжать жить с мужчиной, которого она больше не любит.

— Какие у тебя планы, Сьюзен? — спросил он, внося в комнату яркий поднос с позвякивающими стаканами. — Калифорния большая и в общем-то жутковатая[6].

— Жутковатая? Что ты имеешь в виду?

— Ну не знаю, — сказал он и уже готов был отступиться от чего угодно, лишь бы избежать споров. — Я всего лишь имею в виду — ну ты знаешь, — судя по тому, что пишут в журналах и так далее. Никаких достоверных сведений у меня, конечно, нет.

Сьюзен объяснила тогда, что знает несколько человек в округе Марин — «это к северу от Сан-Франциско», — так что начинать среди чужих людей ей не придется. Сначала она подыщет жилье, а потом станет искать какую-нибудь работу.

— Какую? — спросил он. — Я имею в виду, чем бы конкретно тебе хотелось заняться?

— Пока не знаю, — ответила она. — Я хорошо лажу с детьми; наверное, я могла бы работать в детском садике; если не получится, поищу что-нибудь еще.

Она положила ногу на ногу, и, когда из-под края симпатичной твидовой юбки показались узкие красивые колени, он спросил себя: неужели она специально переоделась в каком-нибудь мотеле, чтобы приехать домой такой нарядной?

— Дорогая, — сказал он, — надеюсь, ты понимаешь, что, если нужно, я буду рад помочь тебе чем только смогу, если ты…

— Нет-нет, папа, мне ничего не нужно. Нам вполне хватает того, что присылает Дэвид. Мы прекрасно устроимся.

Было так приятно, что она назвала его «папой», что он, не говоря ни слова, откинулся на спинку кресла и почти расслабился. Он так и не задал единственный вопрос, который крутился у него в голове: «А как Дэвид, Сьюзен? Как он все это принял?»

С Дэвидом Кларком ему довелось пообщаться всего несколько раз: на свадьбе и еще четыре или пять раз после этого, и каждый раз он удивлялся, что ему нравится этот человек. Однажды они, эксперимента ради, начали обсуждать политику, и дискуссия оборвалась, когда Дэвид заявил: «Что ж, доктор, либералы, похоже, навсегда разбили мне сердце», и Эдварда Эндрюса это замечание тронуло — своим юмором и содержащимся в нем самоуничижением, хоть он и не одобрял его применительно к реалиям современной политики. Он даже решил, что не имеет ничего против того, что Дэвид на двадцать лет старше Сьюзен и где-то далеко у него есть предыдущая семья, потому что это вроде бы значило, что больше он ошибаться не будет и полностью посвятит свои зрелые годы второй семье. Но самое важное, что отменяло все возможные сомнения, было в том, что этот застенчивый, обходительный и кажущийся порой смущенным человек ни в одной компании не мог оторвать глаз от Сьюзен. Разве было не очевидно, что он в нее влюблен? И разве не этого желаешь от зятя прежде всего? Конечно же именно этого. Безусловно, этого. И что же теперь? Что должен делать этот несчастный сукин сын с остатком своей жизни?

Сьюзен с матерью говорили о семейных делах. Трое младших дочерей уже покинули родительский дом, двое вышли замуж, были кое-какие новости и от старших девочек. Еще через некоторое время они, будто следуя какой-то необходимости, перешли к вопросам деторождения.

Агнес Эндрюс было уже почти шестьдесят; уже много лет она вынуждена была носить очки с такими толстыми стеклами, что увидеть выражение ее глаз было почти невозможно, приходилось полагаться на улыбку, выражение бровей или на терпеливый и беспристрастный вид ее губ. Ее муж должен был признать, что во всем остальном она тоже стремительно старела. Почти ничего не осталось от некогда блестящих волос — лишь то, что смог собрать по крохам и тщательно уложить парикмахер; тело ее местами обвисло, а местами раздалось. Ее внешность никого не могла обмануть; это была женщина, которую почти всю жизнь нетерпеливо и назойливо звали «мамой».

Давным-давно, в почти уже незапамятные времена, она была изящной, свеженькой и поразительно страстной медсестрой, и противиться чарам ее плоти он был совершенно не в силах. Была одна только мелочь — и он с легкостью не замечал ее с первой ночи вплоть до той, когда сделал ей предложение («Я люблю тебя, Агнесс; да, я люблю тебя, ты нужна мне. Ты нужна мне…»), — единственная касавшаяся его любви оговорка состояла в том, что некоторым людям (например, его матери) эта женитьба на девушке из рабочей семьи могла показаться странной.

— Легче всего мне далась Джуди, — говорила она. — Я даже ничего не почувствовала. Пришла в больницу, мне сделали наркоз, и когда я очнулась, все уже кончилось. Девочка родилась, меня до этого накачали обезболивающими, так что чувствовала я себя прекрасно, а тут еще кто-то дал мне тарелку рисовых хлопьев. Но с другими пришлось несладко — с тобой, например. С тобой роды были трудные. Но хуже всего было, мне кажется, с младшими, — наверное, потому что я уже старела…

Агнес редко пускалась в столь долгие разговоры — за целый день она могла не сказать ни слова, но эта тема стала у нее с некоторых пор излюбленной. Она сидела, подавшись вперед и опершись руками на колени, и раскачивала из стороны в сторону сплетенными в замок пальцами, подчеркивая отдельные мысли.

— Доктор Палмер, понимаешь ли, думал, что я без сознания, — они все так думали, — но анестезия не действовала. Я все чувствовала и слышала все, что они говорили. И вот я слышу, доктор Палмер говорит: «Следи за маткой: она тонкая, как бумага».

— Боже, — сказала Сьюзен. — И тебе было не страшно?

Агнес устало ухмыльнулась, и в ее очках мелькнули отблески заходящего солнца.

— Ну, — сказала она, — когда пройдешь через это столько раз, сколько я, о страхе думать, наверное, уже не приходится.

Кэндейс, которой дали стакан имбирного эля с плавающей в нем вишенкой, отошла и уставилась в огромные, выходящие на запад окна, как будто пытаясь оценить, сколько оставалось ехать до Калифорнии.

— Мама, — позвала она, обернувшись, — мы тут останемся на ночь, да?

— Нет, солнышко, — сказала ей Сьюзен. — Мы ненадолго, нам еще далеко ехать.

Вернувшись в кухню, Эдвард Эндрюс не пожалел силы, с грохотом открывая лоток со льдом: он надеялся унять закипавшее в нем бешенство, но это не помогло. Пришлось отвернуться и стоять в дурацкой позе трагического актера, сдавив лоб ладонью трясущейся руки.

Девочки. Неужели они так и будут сводить с ума до скончания века? Неужели улыбки, с которыми они тебя отвергают, будут вечно погружать тебя в отчаяние, а улыбки, которыми они тебя приветствуют, так и останутся всего лишь прелюдией к тому, чтобы еще хуже, еще больнее разбить тебе сердце? Неужели так и придется всю оставшуюся жизнь слушать, как одна хвастается, что у нее матка тоньше бумаги, а другая говорит, что ненадолго заехала? Боже мой, их и за всю жизнь не поймешь!

Через минуту-другую ему удалось изобразить на лице спокойствие. Он величественно прошествовал в гостиную с новым подносом в руках, твердо решив на оставшееся до расставания время приглушить и усмирить все внутри себя, чтобы ни одна из этих девочек, этих женщин, не смогла догадаться о его мучениях.

Через полчаса они стояли на дороге; уже смеркалось. Кэндейс сидела пристегнутая справа, а Сьюзен, с ключами в руках, обнималась с матерью. Потом она подошла, чтобы обнять отца, но объятия так и не получилось — больше было похоже на то, что приличествующим ситуации жестом она дает понять, что общение закончено.

— Осторожнее за рулем, дорогая, — проговорил он куда-то в благоухание ее мягких темных волос. — И слушай…

Она отстранилась от него с приятной, внимательной улыбкой, но он сглотнул то, что собрался уже было сказать или мечтал до нее донести, и вместо этого произнес:

— Не пропадай, ладно?

Путевка в жизнь{3}

Элизабет Хоган Бейкер, любившая сообщать всем и каждому, что ее родители были неграмотными ирландскими иммигрантами, все годы Депрессии писала документальные очерки для сети местных газет в округе Уэстчестер. Головной офис располагался в Нью-Рошели, но ей каждый день приходилось колесить по всему округу в проржавевшем громыхающем «форде» модели «А». Ездить она любила быстро и водила небрежно, то и дело щурясь от дыма, который шел от зажатой в уголке рта сигареты. Это была красивая женщина: светловолосая, крепкая, все еще молодая; смеялась в полный голос, когда что-то казалось ей абсурдным. При этом жить ей приходилось совсем не так, как она когда-то думала.

— Можешь себе представить? — вопрошала она, чаще всего ночью, изрядно выпив. — Надо было родиться в крестьянской семье, отучиться в колледже, устроиться кое-как в этой пригородной газетенке, потому что казалось, что на первые год-два и это сойдет, — и что теперь? Что? Ты можешь себе представить?

Никто не мог. Друзья — а у нее всегда были друзья, которые ею восхищались, — могли только согласиться, что ей откровенно не везет. Работа, которой она занималась, была ее недостойна, и жить она была вынуждена в удушающей атмосфере, не дававшей никакого выхода ее способностям.

В двадцатые годы Элизабет, тогда еще совсем молодая, полная грез журналистка нью-рошельской «Стэндард-Стар», оторвалась однажды от работы и увидела, что в редакцию привели нового молодого сотрудника — высокого застенчивого темноволосого человека по имени Хью Бейкер.

— Стоило ему войти, — любила она рассказывать позже, — как я тут же подумала: за этого человека я выйду замуж.

Долго ей ждать не пришлось. Уже через год они были женаты, а еще через два у них родилась дочь; вскоре после этого все начало разваливаться, а как именно — Элизабет рассказывать не любила. Хью Бейкер переехал в Нью-Йорк и в конечном итоге устроился писать очерки в одну из ежедневных вечерних газет; его часто хвалили за «легкость пера», как выражаются редакторы. Даже Элизабет никогда не умаляла достоинств его стиля: все эти годы она не уставала повторять, порой с горечью в голосе, что из всех знакомых только Хью Бейкер был способен по-настоящему ее рассмешить. Теперь ей уже исполнилось тридцать шесть, и по вечерам ей чаще всего ничего не оставалось делать, кроме как идти домой, в квартирку, расположенную на втором этаже дома в Ныо-Нью-Рошелии делать вид, что сидеть с ребенком доставляет ей огромное удовольствие.

Когда Элизабет вошла, на кухне возилась Эдна, тучная женщина средних лет, у которой комбинация всегда торчала из-под платья как минимум на дюйм, причем сразу со всех сторон.

— Все вроде бы в порядке, миссис Бейкер, — сказала Эдна. — Нэнси поужинала, и я как раз ставлю ужин в духовку на медленный огонь, чтобы вы поели, когда захотите. Я сделала запеканку, получилось очень вкусно.

— Хорошо, Эдна, вот и славно.

И Элизабет стала снимать свои изрядно поношенные шоферские кожаные перчатки. Сама того не сознавая, она всегда привносила в это занятие некоторую торжественность, с какой кавалерийский офицер, спешившись после тяжкой езды, снимает свои краги.

Нэнси уже приготовилась ко сну, когда к ней заглянули, — она сидела в пижаме на полу и дурачилась, бессмысленно расставляя рядами старые игрушки. Было видно, что эта девятилетняя девочка вырастет высокой и темноволосой, как отец. Не так давно Эдне пришлось отрезать подошвы носочков у ее дентоновской пижамы — Нэнси стремительно из всего вырастала, — но Элизабет считала, что пузырящиеся на лодыжках пятки смотрятся даже забавно; кроме того, она твердо знала, что в девять лет дети такие пижамы все равно уже не носят.

— Как прошел день? — спросила она дочь, остановившись в дверном проеме.

— Нормально, — ответила Нэнси, едва взглянув на мать. — Папа звонил.

— Да?

— Он сказал, что приедет ко мне в субботу через две недели и что он уже купил билеты на «Пейзанских пиратов»[7] в окружном центре.

— Ну что же, очень хорошо, — сказала Элизабет. — Правда?

Но тут в комнату, низко наклонившись и широко расставив руки, вошла Эдна. Нэнси с готовностью вскочила, и они долго стояли обнявшись.

— До завтра, обезьянка, — проговорила ей на ухо Эдна.

Элизабет нередко казалось, что лучшая часть дня наступала, когда она наконец оставалась одна и могла спокойно выпить, удобно устроившись на диване и сбросив на ковер туфли на высоких шпильках. Наверное, это ощущение заслуженного покоя было вообще лучше всего в жизни, только ради него и можно было терпеть все остальное. Но Элизабет никогда не пыталась себя обманывать — самообман она считала болезнью, — и, выпив пару стаканов, она готова была признать, что на самом деле за этими одинокими вечерами стояло совсем другое: она ждала, когда зазвонит телефон.

Несколько месяцев назад она познакомилась с грубоватым и эксцентричным, но временами совершенно ослепительным мужчиной по имени Джад Леонард. У него было небольшое пиар-агентство в Нью-Йорке, и он страшно злился, когда кто-то не понимал разницы между пиаром и паблисити. Ему было пятьдесят девять лет, за плечами — два неудачных брака; амбиции, злоба, алкоголь делали его порой слабым и нерешительным. Элизабет полюбила его. Раза три или четыре она приезжала на выходные к нему домой, где царил полный хаос; однажды он приехал сюда, в Нью-Рошель, — крикливый, смеющийся; они проговорили бог знает сколько, а потом занялись любовью прямо на этом диване; утром он без всяких возражений ушел до того, как проснулась Нэнси.

Но теперь Джад Леонард почти никогда не звонил — вернее, звонил, только когда был уже не в состоянии говорить связно, и Элизабет ничего не оставалось, как ждать — сидеть из вечера в вечер дома и ждать звонка.

Когда телефон наконец зазвонил, она лежала в полусне на диване, решив, что черт с ней, с запеканкой, пусть она окончательно засохнет в этой духовке, а она поспит сегодня одетой прямо здесь, на диване, — но звонил не Джад.

Звонила Люси Тауэрс, пожалуй, самая восторженная из ее знакомых, и это значило, что ее чертова болтовня продлится никак не меньше часа.

— Да, Люси, конечно, — сказала она. — Дай мне только собраться с мыслями, а то я задремала.

— Вот оно что. Прости, что потревожила. Конечно, я подожду.

Люси была на несколько лет старше Элизабет, и если самообман считать болезнью, то Люси была тяжело и безнадежно больна. О себе она говорила, что «занимается недвижимостью», однако на деле это означало, что она успела поработать в разных агентствах недвижимости по всему округу, но то ли не могла удержаться на этих работах, то ли просто не хотела, и нередко вообще подолгу не работала; жила она в основном на то, что каждый месяц присылал ее бывший муж. У нее была дочь лет тринадцати и сын примерно того же возраста, что Нэнси. Помимо всего прочего, у нее было ничем не обоснованное стремление занять особое положение в обществе, и эти ее общественные притязания казались Элизабет глупыми. И все же общаться с Люси было приятно, на утешение и поддержку она не скупилась, и они дружили уже много лет.

Налив себе еще и устроившись на диване в скучающей позе, Элизабет снова взяла трубку.

— Давай, Люси, я готова.

— Извини, что я не вовремя, — заговорила Люси Тауэрс, — но мне так не терпелось рассказать тебе, какая гениальная идея пришла мне в голову. Прежде всего, ты помнишь дома, которые стоят вдоль Почтового шоссе в Скарсдейле? Это, конечно, Скарсдейл, я понимаю, но на рынке эти дома особо не котируются, потому что расположены вдоль Почтового шоссе, сама знаешь, так что почти все они сдаются внаем, а дома там есть очень симпатичные…

Идея была такая: сбросившись, Элизабет и Люси могли бы снять на двоих один из этих домов, и Люси, кажется, уже выбрала подходящий, хотя Элизабет, конечно же, должна будет для начала сама на него взглянуть. На две семьи там места достаточно, детям будет хорошо, а на сэкономленные деньги они даже смогут нанять домработницу.

— Ну и кроме того, — заключила Люси, добравшись наконец до самого главного, — я страшно устала от одиночества, Элизабет. А ты?

Громоздкий дом, стоявший на шоссе, по которому даже в 1935 году шел непрерывный поток машин, сверкал в лучах осеннего солнца. Дом являл собой смешение архитектурных стилей и материалов: большая его часть была псевдотюдоровской, однако кое-где наблюдались выложенные плитняком проплешины, а некоторые части сияли розовой штукатуркой. Складывалось впечатление, что в строительных планах что-то не сложилось и рабочие вынуждены были заканчивать постройку, как умели. Смотреть особенно не на что, согласился агент, зато дом крепкий, чистый, «компактный» и, учитывая цену, весьма привлекательный.

В назначенный для переезда день Люси Тауэрс с детьми приехала первой. Ее дочь Элис, которая на следующей неделе должна была пойти в предпоследний класс школы, хотела, чтобы все смотрелось по возможности изящно, поэтому она деятельно помогала матери двигать старую мебель по незнакомым комнатам, добиваясь новых, «интересных» сочетаний.

— Рассел, не мешайся, пожалуйста, — сказала она брату, который нашел старый резиновый мячик в одной из коробок с вещами и теперь задумчиво набивал его по полу.

— Он только и делает, что болтается у меня под ногами, — объяснила Элис, — ровно когда мне надо… ох!

— Хорошо.

И Люси Тауэрс раздраженно откинула назад волосы, обнажив покрытую густой пылью руку, которую пересекали в нескольких местах чистые бороздки, успевшие уже высохнуть с тех пор, как она в последний раз помыла руки.

— Дорогой, если ты не собираешься нам помогать, пойди лучше на улицу, — сказала она сыну. — Пожалуйста.

Рассел Тауэрс засунул мяч в карман и спустился по короткому, заросшему сорной травой склону к краю шоссе. Делать ему было нечего. Оставалось стоять и глазеть на машины. Скоро должны были приехать Бейкеры на своем старом «форде»: он будет ехать перед грузовичком с их вещами или тащиться сзади, и Рассел решил, что они обрадуются, когда заметят, что он стоит здесь, как услужливый привратник, ожидающий гостей на подъезде к дому.

Семья Рассела то и дело переезжала из дома в дом, из города в город. Рассел не любил переездов, а этот вообще ничего хорошего не предвещал. Лет с шести его время от времени заставляли поближе познакомиться с Нэнси Бейкер, но им всегда удавалось увильнуть друг от друга, потому что они оба понимали, что дружили-то, собственно, их матери. Теперь и, быть может, на годы вперед их спальни будут располагаться рядком в одном коротеньком коридоре с общей ванной; им придется вместе завтракать, обедать и ужинать, и может легко оказаться, что все оставшееся время им тоже придется проводить исключительно в компании друг друга. Их записали в разные классы — директор назвал это решение «мудрым», — но даже при таком раскладе трудностей не избежать. Если он приведет кого-нибудь домой после школы (конечно, если у него вообще появятся друзья, о чем он пока не мог заставить себя задуматься), то присутствие Нэнси в доме будет вообще невозможно объяснить.

Наконец «форд» модели «А» подъехал к дому и с грохотом свернул на подъездную дорожку. Первой вышла миссис Бейкер, она попросила Рассела постоять здесь, пока не подойдет грузовик, — на случай, если водитель не помнит дома. Потом из машины вышла Нэнси и тоже стала ждать грузовик; в руках у нее был чемодан и небольшой, чумазого вида плюшевый мишка. Она неуверенно улыбнулась, Рассел опустил глаза, и они стали смотреть с притворным интересом, как миссис Бейкер затаптывает свой окурок и направляется к кухонной двери.

— Знаешь, почему это шоссе называется Почтовым? — спросил он, глядя, прищурившись, на уходящую вдаль дорогу. — Потому что оно идет до самого Бостона. На самом деле его надо было назвать Бостонским почтовым шоссе, а слово «почтовое», наверное, значит, что по нему возят почту.

— А, — сказала Нэнси. — Я не знала.

Потом она выставила напоказ своего мишку и сказала:

— Это Джордж. Я сплю с ним с четырех лет.

— Да?

Рассел заметил грузовик, только когда шофер уже притормозил, чтобы вписаться в поворот. Он все равно отчаянно замахал руками, но шофер этого не заметил или просто не нуждался в его указаниях.

Уже через несколько недель стало ясно, что Нэнси Бейкер невыносима. Это была упрямая, угрюмая девчонка, страшная плакса; пустые носочки ее изувеченной дентоновской пижамы смотрелись нелепо; к тому же у нее один из передних зубов заходил на соседний, как бывает только у грубых, надоедливых девчонок. Она без конца привязывалась к Элис Тауэрс, и тактичные и редкие замечания («Не сейчас, Нэнси, я же тебе уже сказала, что я занята») не имели на нее никакого влияния. И хотя Люси Тауэрс старалась время от времени проявлять к девочке доброту, Нэнси и ее, похоже, приводила в смятение.

— Нэнси не слишком приятный ребенок, правда? — как-то сказала она задумчиво своему сыну.

Расселу вообще-то не нужно было доказывать, какая Нэнси противная, но теперь у него имелось еще одно, более чем достаточное доказательство: ее собственная мать, похоже, тоже считала Нэнси невыносимой.

Иногда по утрам семья Тауэрсов сидела смущенно за завтраком, выслушивая доносившуюся сверху ругань.

— Нэнси! — кричала Элизабет с той же театральностью в голосе, с какой она читала порой ирландскую поэзию. — Нэнси! Еще минута, и я не выдержу!

Поверх этих криков слышался плаксивый голос Нэнси. Раздавался глухой удар, иногда — два, хлопали двери, а потом слышалась тяжелая поступь Элизабет, спускавшейся в одиночестве на своих шпильках-лодочках.

— Иногда, — проговорила она сквозь стиснутые зубы, войдя как-то утром в столовую, — иногда мне хочется, чтобы этот ребенок оказался где-нибудь на дне морском, — Она выдвинула свой стул и села к столу с видом достаточно уверенным, чтобы все кругом поняли, что она не жалеет о том, что сказала, и готова свои слова повторить. — Знаете, что было на этот раз? Шнурки.

— Вы что-нибудь будете, миссис Бейкер? — спросила негритянка-домработница, чье присутствие в доме до сих пор было источником удивления для всех и каждого.

— Нет, спасибо, Мира, времени уже нет. Только кофе. Если я не выпью кофе, я за себя не отвечаю. Ну так вот. Сначала шнурки, — продолжала Элизабет. — У нее, понимаете ли, один плоский, а другой — круглый, и ей стыдно ходить в школу с такими шнурками. Можете себе представить? Нет, вы можете себе это представить? Когда половине детей в Соединенных Штатах нечего есть? Но это еще цветочки. Потом она сказала, что скучает по Эдне. Ей хочется Эдну. Ну и скажите на милость, что я должна делать? Что, я должна ехать в Нью-Рошель за этой несчастной женщиной и везти ее сюда? А потом отвозить ее домой? И кроме того, она устроилась работать на ламповый завод, насколько я знаю, — но это до Нэнси совершенно не доходит.

Элизабет проглотила свой кофе залпом, как лекарство, и потащилась к машине. Элис и Расселу пора было отправляться в школу, а Люси Тауэрс занялась чем-то у себя в комнате. Когда Нэнси наконец спустилась, внизу никого не было. Так и не поев, она накинула пальто и пустилась бегом по дорожке между чужими лужайками, через дыру в заборе и дальше по слегка изгибающемуся проулку, чтобы поскорей попасть в школу, где учитель, нахмурившись, отметит ей очередное опоздание.

Но к тому времени обнаружились проблемы и похуже того: Рассел Тауэрс оказался совершенно неприспособленным к роли хозяина дома — пусть даже и символической. В нем не было ни грана спокойствия, достоинства, уверенности в себе. Он тоже, как и Нэнси, закатывал дикие сцены и ревел, отчего начинал чувствовать себя униженным раньше, чем успевал успокоиться. Однажды Рассел закатился по полной, когда мать зашла к нему в комнату сказать, что «едет обедать в Уайт-Плейнс» с человеком, которого он видел до этого только один раз, — это был огромный лысый краснощекий мужчина, который звал его «спортсменом» и сейчас, наверное, стоял под лестницей, слушал и дивился, что за сопливый маменькин сынок этот мальчишка. Рассел же грохнулся на пол, изображая эпилептический припадок, потом упал на кровать и сам ужаснулся пронзительности своего голоса: «Не уходи! Не уходи!»

— Пожалуйста, — говорила Люси, — Рассел, послушай. Послушай меня, пожалуйста. Я обязательно что-нибудь тебе принесу, обещаю, и положу под подушку. Утром, когда ты проснешься, ты увидишь, что я дома.

— Не-е-ет! Ну не-е-ет!

— Рассел, пожалуйста, давай уже не будем. Пожалуйста…

На следующее утро он с досадой обнаружил рядом с подушкой овечку — небольшую, добротно сделанную мягкую игрушку, какие дарят младенцам. Или девчонкам. Он отнес ее к деревянному сундуку у стены, в котором хранились все его старые игрушки, бросил внутрь и закрыл крышку. Ну да, он был маменькин сынок, и в такие моменты было даже бессмысленно это отрицать.

— Ну и сцену ты вчера закатил! — сказала ему вечером Нэнси.

— Да ты, в общем, тоже любишь закатывать сцены. Я слышал. Множество раз.

Он мог бы добавить, что слышал даже, как закатывает сцену Гарри Снайдер, который был на год старше, но она-то при этом не присутствовала, так что вряд ли поверила бы; да и вообще, какое ей дело?

В школе Рассел пока так и не нашел настоящих друзей, и это его расстраивало, а Гарри жил в соседнем доме, так что с ним нетрудно было завязать досужую дружбу — просто от нечего делать. Как-то раз они сидели у Гарри в подвале и, пристроившись на корточках, тщательно расставляли бесчисленных оловянных солдатиков. В это время на лестнице появилась миссис Снайдер и закричала вниз:

— Рассел, тебе придется пойти домой. Гарри пора идти наверх и собираться, потому что мы едем гулять в Маунт-Вернон[8].

— Сейчас, мама? Прямо сейчас?

— Конечно сейчас. Папа собирался выехать час назад.

Тут-то все и началось. Тремя быстрыми безжалостными пинками Гарри разметал солдатиков во все стороны, уничтожив боевые порядки, над которыми они трудились весь день; он выл, бился и плакал, как бьются дети вполовину его младше, а Рассел глядел в сторону, кривясь от смущения в улыбке.

— Гарри! — закричала миссис Снайдер. — Гарри, прекрати сейчас же. Ты меня слышишь?

Но он не прекратил и после того, как она спустилась вниз и потащила его с прискорбным видом наверх; когда Рассел выбрался на улицу и поплелся домой, по жухлой траве еще долго разносились жуткие крики.

Но даже и здесь была важная разница. Гарри расплакался, потому что хотел, чтобы мать оставила его в покое; Рассел плакал, потому что не хотел, чтобы она уходила, — а, собственно, в этом и состоит определение маменькина сыночка.

Зимними вечерами Элизабет, случалось, ставила свою машинку в гостиной и целыми часами сосредоточенно настукивала очерки для своей газеты или пыталась соорудить нечто более существенное для какого-нибудь журнала. Для работы она надевала очки в роговой оправе и за машинкой сидела прямо, как стенографистка, никогда не касаясь спинки стула. Когда на глаза спадала прядь ее красивых светлых волос, она с раздражением укладывала ее обратно, и в руке у нее при этом часто дымился короткий остаток сигареты. С одной стороны от машинки всегда стояла полная окурков пепельница, а с другой, рядом со стопкой чистой бумаги, лежал в разорванной обертке большой блок молочного шоколада, аккуратно разломанный на кусочки, — такой «Херши» стоил почти пятьдесят центов. Все, правда, понимали, что этот шоколад для общего употребления не предназначался: он служил для Элизабет топливом, когда она не пила.

Между периодами стука случались долгие промежутки, когда Элизабет склонялась с карандашом к листу, чтобы просмотреть и поправить написанное, и в такие минуты тишину нарушал лишь звон разболтавшейся колесной цепи, бьющей по внутренней стороне крыла, когда какая-нибудь машина проезжала по снежному накату заледенелого Почтового шоссе. Во время одного такого затишья, когда за окном шел густой снег, зазвонил телефон, — казалось, впервые за многие недели.

— Я возьму, — крикнула Элис Тауэрс в безудержном рвении пообщаться с одноклассниками, однако потом обернулась и сказала: «Это вас, миссис Бейкер».

И все стали слушать, как Элизабет шепчет и тихо смеется в трубку, причем этот смех мог означать только одно: звонил мужчина.

— Боже мой, — сказала она Люси, положив трубку, — мне кажется, Джад Леонард сошел с ума. Он звонил с вокзала в Хартсдейле и сказал, что через десять минут приедет сюда на такси. Нет, ты можешь себе представить: тащиться в такую даль и в такую погоду?

Она нерешительно двинулась к своим разбросанным по столу бумагам, а потом повернулась и сняла очки, но так и не смогла скрыть робкого, довольного взгляда, вдруг превратившего ее в девочку.

— О господи, Люси, посмотри, как у меня с прической? — спросила она. — А с одеждой? Думаешь, я успею еще умыться и переодеться?

Приехал Джад Леонард, и из прихожей донеслись раскаты смеха; потом он громко топал, чтобы стряхнуть снег с легких городских ботинок, к таким условиям явно не приспособленных. Даже его дорогое пальто смотрелось как-то жалко, зато он с торжественным видом продемонстрировал тяжелый, осыпанный снегом бумажный пакет, в котором позвякивали бутылки с алкоголем. Люси Тауэрс он поцеловал в щечку, показывая, что наслышан о ее достоинствах, и сразу же обратился к детям, объяснив, что сам он старый обманщик, а мама Нэнси — его дорогая подруга.

В тот вечер спать легли очень поздно. Сначала разговором почти полностью завладела Люси, пустив в ход уэстчестерские анекдоты; потом Элизабет долго и с энтузиазмом разглагольствовала о коммунизме, и Джад Леонард полностью ее поддержал, заявив, что, хоть сам зарабатывает в частном бизнесе, все равно будет счастлив увидеть, как этот бизнес исчезнет без следа, если это даст человечеству хоть какой-то шанс. Перемены неизбежны, только идиот может этого не замечать. Наверху дети давно улеглись спать, а занесенный снегом дом все еще наполняли переливы его громового голоса. Они слушали и слушали, иногда понимая, что он говорит, а иногда и нет, пока ритмы этого голоса их не убаюкали.

На следующий день снегопад кончился, и Джад с Элизабет вызвали такси и мирно уехали на вокзал в Хартсдейл. Уже в нью-йоркском поезде он сказал:

— Твоя соседка полная дура. Дай ей выпить, и ни о чем, кроме вечеринок в саду, она говорить уже не в состоянии.

— Да ладно тебе, Люси вполне нормальная, — ответила Элизабет. — К ней надо только привыкнуть. И кроме того, нам удобно вместе снимать этот дом. Мне это подходит.

— Ах, смешная ты моя ирландская большевичка из Скарсдейла, — проговорил он с нежностью, обнимая ее. — Знаешь что? Ты-то ведь на самом деле не сильно ее умнее.

Прошло три или четыре дня с тех пор, как Элизабет уехала, и Люси решила, что та осталась у Джада в Нью-Йорке и каждый день ездит оттуда в Нью-Рошель на работу. Но разве не следовало ей проявить хоть чуточку внимания к окружающим, сообщив им о своих планах? Разве не бездумно было не сказать ничего даже Нэнси?

Рассел Тауэрс страшно удивился, что Нэнси, не зная, где находится ее мать, не выказывает ни малейшего признака тревоги, — казалось, этот вопрос вообще ее не волновал. Однажды он крутился у открытой двери ее комнаты (Элизабет к тому времени не было уже неделю или даже больше), наблюдая, как Нэнси возится на полу со своими цветными карандашами и листом мелованной бумаги, который она притащила из школы.

В конце концов он спросил:

— И что, мама тебе так и не звонила?

— Не-а.

— И ты вообще не знаешь, где она?

— Не-а.

Он знал, что следующий вопрос с легкостью может выставить его дураком в ее глазах, но сдержаться не смог:

— И ты не волнуешься?

Нэнси посмотрела на него искренне и задумчиво.

— Нет, — сказала она. — Я же знаю, что она вернется. Она всегда возвращается.

Рассел был потрясен. Сгорбившись, он поплелся к себе в комнату, прекрасно понимая, что ему самому недоставало именно такого отношения к жизни. Но когда он обдумывал этот вопрос, сидя у себя на кровати, он знал, что об этом не могло быть и речи. Примеривать такое отношение на себя было столь же бессмысленно, как пытаться сравнивать себя с атлетами, нарисованными на коробках с готовыми завтраками. Он был беспокойным и тощим ребенком, всегда казался младше своего возраста, и его тошнило от мысли, что любой, кто заглянул бы в сундук с его игрушками, только нашел бы этому подтверждение.

Когда через несколько дней телефон зазвонил снова, Элис Тауэрс опять успела к нему первой.

— Конечно, — сказала она и потом добавила: — Это тебя, Нэнси. Мама звонит.

Нэнси говорила по телефону стоя, повернувшись спиной к семейству Тауэрсов. Она сказала «Привет!», потом пробормотала что-то неразборчивое, после чего стояла молча и слушала, неестественно подняв плечи. Наконец она повернулась, протянула трубку Люси, и та быстро ее схватила.

— Элизабет, ты в порядке? Мы тут все несколько обеспокоены.

— Люси, мне нужен мой ребенок, — сказала Элизабет голосом, предназначавшимся для старой ирландской поэзии. — Я хочу, чтобы ты отправила моего ребенка ко мне сегодня вечером.

— Да, но подожди. Во-первых, последний поезд ушел уже, наверное, несколько часов назад, а кроме того…

— Последний поезд уходит оттуда в десять тридцать сколько-то, — ответила Элизабет. — Джад посмотрел в расписании. У нее масса времени, чтобы собраться.

— Но, Элизабет, мне это совсем не нравится. Она раньше ездила когда-нибудь на поезде одна? К тому же ночью?

— Ерунда. Тут ехать-то всего минут сорок. И мы с Джадом встретим ее на вокзале. Ну или я одна встречу. Она это знает. Я ей сказала, что единственное, что от нее требуется, это выйти из поезда и идти туда же, куда и все.

Люси заколебалась.

— Ну хорошо, — сказала она. — Если ты обещаешь, что будешь там, когда она…

— Обещаю? Я еще должна что-то обещать? Тебе? И по такому поводу? Люси, ты начинаешь меня утомлять.

Расселу показалось, что, когда его мама повесила трубку, вид у нее был обиженный, озадаченный и немного глупый, но она быстро оправилась и после этого вела себя как надо. Властным тоном, в котором, однако, звучали нотки любви и заботы, она отправила Нэнси наверх переодеться и собрать вещи. Потом вызвала такси со станции и, рассказав, что девятилетняя девочка поедет одна, попросила водителя посадить ее на поезд.

Когда Нэнси спустилась вниз в новом платье, с пальто и сумкой, Люси Тауэрс сказала:

— Ага, выглядишь отлично. Умница.

Рассел был, конечно, не уверен, но ему показалось, что раньше он никогда не слышал, чтобы его мама называла Нэнси умницей.

— Ой, подождите, — воскликнула Нэнси, — я забыла. — И она понеслась обратно по лестнице и вернулась со своим чумазым плюшевым медведем.

— Ну конечно же, — сказала Люси. — Смотри, что мы сделаем.

Она положила маленький чемоданчик себе на колени и расстегнула застежки.

— Мы откроем чемодан и уложим старого Джорджа на самый верх, и ты все время будешь знать, где он лежит.

Но самое прекрасное во всем этом было то — и робкая улыбка Нэнси это лишь подтвердила, — что Люси помнила, как зовут медведя.

— Теперь, — сказала Люси и стала рыться у себя в кошельке, — посмотрим, что у нас с деньгами. У меня есть только деньги на билет и еще полтора доллара, но я уверена, что этого хватит. Мама будет ждать тебя на Центральном вокзале, так что деньги тебе на самом деле вообще не понадобятся. Тебе же приходилось бывать на Центральном вокзале, да?

— Да.

— Ну и славно. Единственное, что нужно помнить, когда будешь одна, что тебе все время нужно идти туда же, куда все. Там будет длинная платформа, потом длинный подъем наверх, с которого ты попадешь прямо на станцию, и там тебя будет ждать мама.

— Хорошо.

Потом за окнами просигналило такси, и Тауэрсы втроем вышли на улицу, скользя по оледенелому снегу, и стояли на ледяном ветру, чтобы попрощаться с Нэнси.

Ее не было больше недели, и никаких телефонных звонков. Когда она вернулась — одна, умудрившись самостоятельно взять такси, чтобы доехать домой от вокзала в Хартсдейле (и Рассел был вовсе не уверен, что он на ее месте смог бы это сделать), — то почти не рассказывала о своем путешествии.

— Понравилось тебе в городе? — спросила Люси Тауэрс за обедом, пока домработница бесшумно ходила вокруг стола с тарелками спагетти в мясном соусе.

— Почти все время было холодно, — ответила Нэнси, — Был один день потеплее, когда можно было выйти и посидеть на крыше; я вышла, но даже часа не просидела, как вся покрылась сажей. Руки, лицо, одежда — все стало черное.

— Гм, — сказала Люси, наматывая себе на вилку слишком уж много спагетти. — Да, воздух в Нью-Йорке и вправду… очень грязный.

Выходку Гарри Снайдера по поводу оловянных солдатиков Рассел ни разу и словом не помянул, но она, судя по всему, еще долго не давала ему покоя. В присутствии Рассела Гарри становился раздражительным, ему было трудно угодить, он вечно находил, к чему придраться, и все время строил из себя крутого, засунув большие пальцы под ремень вельветовых бриджей. Как-то днем они сидели у Рассела в комнате, и Гарри спросил, указывая на сундук с игрушками:

— Ну и че у тебя там?

— Ничего особенного. Всякое старье, которое мама пока не выкинула.

Но это Гарри не остановило. Он подошел к ящику и открыл его.

— Вот это да, — протянул он. — Тебе нравится это старье? Ты с этим играешь?

— Нет, конечно, — ответил Рассел. — Я же тебе сказав, что просто у мамы пока руки не дошли все это выкинуть.

— А почему сам-то не выкинешь, если тебе это не надо? А? Зачем ждать, когда мать за тебя это сделает?

Дело принимало плохой оборот, и Расселу ничего не оставалось, как побыстрее увести Гарри из комнаты. Однако утащить его вниз и вывести на улицу было невозможно, потому что он, похоже, решил, что интереснее поторчать в дверях у Нэнси, заглядывая к ней в комнату.

— Нэнси, че делаешь? — спросил он.

— Ничего, убираю вот программки.

— Убираешь — что?

— Вот, гляди. Театральные программки. Мы с папой видели уже пять разных оперетт Гильберта и Салливана, и я сохранила программки. В следующий раз мы идем на «Микадо».

— Мак… что?

— Микадо — это японский император, — объяснила она. — Должна быть хорошая оперетта. Но мне больше всего нравятся «Пензанские пираты», и папе, думаю, тоже. Он даже прислал мне ноты, всю партитуру.

Рассел никогда не видел ее такой живой и разговорчивой — разве что когда она приводила в гости какую-нибудь школьную подругу, но и тогда все, что он слышал из их разговоров, сводилось вроде бы к непроизвольному хихиканью. Теперь же она, как могла, пересказывала либретто, стараясь не особенно вдаваться в детали, чтобы Гарри было проще уловить общий смысл. Еще в самом начале своей речи она слегка махнула им рукой, чтобы заходили, и вскоре они фактически завладели ее комнатой: Гарри расположился на единственном стуле с пачкой программок на коленях, а Рассел встал у окна, заложив большие пальцы под ремень.

— Но лучшая роль, как мне кажется, — продолжала она, — лучшая роль там у полицейского, это второстепенный персонаж. Он такой неуклюжий и грубоватый.

Она сделала несколько шагов и повернулась, изображая, какой он неуклюжий и грубоватый.

— Он такой славный, и у него чудесная песня.

И она запела, изо всех сил сдерживая улыбку и стараясь изобразить сразу и кокни, и низкий мужской голос:

Если враг не занят делом грязным

— делом грязным.

— Да, и я еще забыла сказать, — проговорила она, нервно поправляя волосы, — там на сцене еще куча людей, целый хор, и они все время вступают и повторяют конец каждой строчки, вот так:

— делом грязным.

И не строит планов он коварных

— он коварных.

Кажется он честным гражданином

— гражданином.

Ищущим лишь радостей невинных

— стей невинных.

И непросто чувства обуздать нам

— обуздать нам.

Долг перед законом исполняя

— исполняя.

Непроста у полицейского работа

— работа.

Гарри Снайдер скривился и медленно, громко рыгнул, как если бы ничего более идиотского и тошнотворного он никогда в жизни не слышал. Изображая рвоту, он рассыпал программки по полу. В ответ Рассел, чувствуя себя соучастником, издал короткий, натянутый смешок, после чего в комнате воцарилась тишина.

В считаные секунды удивление и обида на лице Нэнси сменились яростью. Потом она, наверное, заплакала, но в тот момент даже и не собиралась.

— Ладно, вон отсюда, — сказала она. — Убирайтесь. Оба. И побыстрее.

И они, как клоуны, покорно заковыляли из комнаты, исступленно кривляясь, пихая друг друга и гримасничая, стараясь инсценировать отступление, чтобы поиздеваться над ее гневом. Когда они вышли, она так двинула дверью, что с потолка в коридоре посыпалась краска, а они до самого вечера не знали, чем заняться, и слонялись по двору, стараясь не глядеть друг другу в глаза, пока Гарри не позвали домой.

Когда Элизабет наконец вернулась, выглядела она «ужасно» — именно в этих словах Люси сообщила об этом своей дочери.

— То есть ты считаешь, что у нее все кончилось? — сказала Элис. — С Джадом?

В том, что касается поведения взрослых, она привыкла полагаться на свою мать, потому что больше спросить было не у кого, но далеко не всегда из этого выходил толк: месяц назад девочка из девятого класса бросила школу из-за беременности, и Люси отнеслась к этой новости с таким отвращением, что дальнейших разъяснений требовать было бесполезно. Теперь она сказала:

— Ну, об этом я ничего не знаю и надеюсь, что ты тоже не будешь приставать к ней с личными вопросами, потому что нас это на самом деле не…

— С личными вопросами? С чего бы я стала это делать?

— Ну, просто ты все время суешь свой нос в личную жизнь других людей, дорогая моя.

И Элис отошла с оскорбленным видом — в последнее время это выражение появлялось у нее на лице чаще, чем у ее матери или брата.

Семейство Тауэрсов старалось в основном не попадаться Элизабет на глаза, и Нэнси тоже; складывалось впечатление, что в доме поселился посторонний человек. Она тяжело спускалась по лестнице на своих шпильках, стояла у окон в гостиной, глазея в глубокой задумчивости на Почтовое шоссе, нехотя поглощала все, что бы ни положили ей на тарелку, и много пила после обеда, с раздражением пролистывая кучу разных журналов, — при всем этом Элизабет, казалось, не замечала, сколько неудобств она создает окружающим.

Как-то вечером, когда дети давно уже были в постели, она отбросила в сторону «Нью-Репаблик» и заявила:

— Люси, у нас, кажется, ничего не получается. Мне очень жаль, потому что идея сама по себе прекрасная, но нам, судя по всему, надо начинать подыскивать отдельное жилье.

Люси сидела как оглушенная.

— Но мы же подписали контракт на два года, — проговорила она.

— Ну и что? Я разрывала контракты раньше времени, да и ты тоже. Кто их не разрывал. Видимо, нам с тобой такая жизнь просто не подходит — вот и все, да и детям тоже не нравится, так что давай ее прекратим.

У Люси было такое чувство, будто ее бросил мужчина. Она сделала над собой усилие, чтобы быстро справиться со слезами, — она понимала, что плакать по такому поводу смешно, — и спросила с некоторым колебанием в голосе:

— А ты, значит, переедешь в город? К Джаду?

— О боже мой, нет. — Элизабет встала и заходила по ковру. — Это трепло. Надменный позер, пьяный сукин сын, — но как бы то ни было, он со мной порвал. — Она горько усмехнулась. — Видела бы ты, как он со мной порвал. Слышала бы ты. Нет, я поищу что-нибудь типа того, что у меня было, или, может, что-нибудь получше, где можно будет просто сидеть тихо и в одиночку… заниматься своими делами.

— Элизабет, мне бы хотелось, чтобы ты хорошенько это обдумала. Я знаю, у тебя была трудная зима, но это ведь с твоей стороны несправедливо. Послушай, выжди пару недель или месяц, а потом уж решай. Потому что здесь ведь есть и преимущества — ну, или могут быть. И потом, мы же друзья.

Слово «друзья» повисло в воздухе, и Элизабет на некоторое время замолчала, будто присматриваясь к нему. Люси уточнила:

— Я имею в виду, что у нас бесспорно много общего, и потом, мы…

— Ничего у нас нет общего. — Глаза Элизабет блеснули злобой, которой Люси никогда в них не видела. — У нас вообще нет ничего общего. Я коммунистка, а ты, наверное, голосовала за Альфа Лэндона[9]. Я всю жизнь работаю, а ты пальцем о палец не стукнула. Я никогда даже не задумывалась об алиментах, а ты на них живешь.

Люси Тауэрс ничего не оставалось делать, как молча убраться из комнаты, подняться наверх, лечь в постель и ждать, когда ее начнут душить рыдания. Но она уснула раньше, чем это произошло, — наверное, потому что тоже немало выпила в тот вечер.

Стояла уже ранняя весна. Они вместе прожили в этом доме шесть месяцев, и конец всего этого уже носился в воздухе. Говорили об этом мало, но все чувствовали, что последние дни не за горами.

Рядом с домом, на другой стороне, чем дом Гарри Снайдера, располагался пустырь, на котором хорошо было играть в войну: кое-где росла высокая трава, в которой можно прятаться; были тропинки и открытые площадки, покрытые слежавшейся грязью: здесь можно было разыгрывать пехотные сражения. Как-то днем Рассел долго болтался на пустыре один, — наверное, думал, что, быть может, гуляет там в последний раз, но без Гарри делать там было, в общем-то, нечего. Он уже направлялся домой, когда поднял глаза и заметил, что Нэнси наблюдает за ним с заднего крыльца.

— Чем ты там занимался? — спросила она.

— Ничем.

— Мне показалось, ты ходил кругами и разговаривал сам с собой.

— Ну да, — ответил он, и лицо его приняло идиотское выражение. — Я все время сам с собой разговариваю. Разве другие не разговаривают?

К его огромному облегчению, она вроде бы сочла его шутку забавной и даже наградила его приятным коротким смешком.

И вот они уже гуляли по пустырю вместе, и он показывал ей основные достопримечательности последней военной кампании. Вон за той травой Гарри Снайдер прятал свой пулемет, по этой тропе Рассел вел свой воображаемый отряд, и первая же очередь сразила его прямо в грудь.

Чтобы воспроизвести эту сцену, он рухнул в грязь и замер.

— Когда вот так получаешь пулю прямо в грудь, уже ничего не сделать, — объяснил он, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Но хуже всего, когда граната попадает тебе в живот. — И за этим последовало еще одно падение с демонстрацией мучительной смерти.

Когда он умер для нее в третий раз, она поглядела на него задумчиво.

— Тебе страшно нравится падать, правда же? — спросила она.

— А?

— Ну, то есть тебе больше всего нравится, когда тебя убивают, да?

— Нет, — стал защищаться он, потому что по ее тону можно было понять, что в подобном предпочтении есть что-то нездоровое. — Нет, я просто… ну, не знаю…

И хоть удовольствие было теперь подпорчено, они мило поговорили по пути домой; нельзя было отрицать того, что хоть на некоторое время между ними установились товарищеские отношения.

Под впечатлением от этой прогулки Рассел на следующий день, во время обеденного перерыва в школе, вбежал в дом с заднего крыльца, чтобы сообщить ей нечто важное.

Она пришла домой раньше и уже сидела на диване в гостиной, обложившись подушками, и глазела в окно, наматывая темный локон на указательный палец.

— Привет! — сказал он. — Тут такой прикол. Знаешь Карла Шумейкера — такой большой парень из вашего класса?

— Конечно, — ответила она. — Я его знаю.

— Ну вот, выхожу я сейчас из школы, а Карл Шумейкер стоит с двумя другими парнями на спортивной площадке. И вот он мне кричит оттуда: «Эй, Тауэрс, хочешь путевку?» — а я и спрашиваю: «Какую путевку?» — «Путевку в жизнь. Только предупреждаю: хлюпикам ее не дают». Я спрашиваю: «А кто тут хлюпик?», а он отвечает: «Разве не ты? Я слышал, ты настоящий хлюпик. Потому и предупреждаю». И я тогда сказал: «Слушай, Шумейкер. Предупреждал бы ты лучше кого-нибудь другого». И еще потом сказал: «Если очень хочется кого-то предупредить, поищи лучше другого».

Диалог был пересказан довольно точно, и Нэнси, похоже, выслушала его с интересом. Только вот в последней реплике слышалось теперь что-то неокончательное, будто можно ожидать неприятного продолжения истории, когда он снова пойдет в школу.

— Ну и после этого они, типа, улыбнулись и ушли, Шумейкер и два этих парня. Думаю, они больше не будут со мной связываться. Но вообще вышло как-то… как-то забавно.

Теперь он уже не понимал, зачем он ей все это рассказывал, — можно ведь было поговорить и о чем-нибудь другом. Глядя, как она сидит на диване, в полуденном свете, он представил себе, как она будет выглядеть, когда вырастет и станет красивой.

— Значит, он сказал, что слышал, будто ты хлюпик, да? — проговорила она.

— Ну да, сказал, что он слышал, но не думаю, что…

Она наградила его долгим, коварным взглядом, в котором читался яростный вызов.

— Интересно, — сказала она, — от кого же он мог это слышать?

Высвободив большие пальцы из-под ремня, Рассел — с выпученными глазами, ошеломленный ее предательством — медленно попятился от нее по комнате. Уже у дверей он увидел, что коварство сменилось у нее на лице страхом, но было поздно: они оба знали, что он теперь сделает, и его было уже не остановить.

Он встал у лестницы и закричал:

— Мама! Мама!

— Что случилось, милый? — Люси Тауэрс, крайне обеспокоенная, показалась на площадке. На ней было «чайное» платье, как она его называла.

— Нэнси сказала Карлу Шумейкеру, что я хлюпик, а он рассказал другим, и теперь все говорят, что я хлюпик, а это неправда. Неправда.

Люси величаво спустилась вниз — иной манеры ее чайное платье не терпело.

— Вот как. Ну что ж, мы обсудим это за обедом.

Элизабет дома никогда не обедала, Элис ела в школьной столовой, так что за столом они сидели втроем: Рассел с матерью с одной стороны, Нэнси — с другой. Отвести напор величавой, страстной и безжалостной речи, которую произносила Люси, было некому.

— Я поражена тем, что ты сделала, Нэнси; твой поступок очень меня беспокоит. Так не поступают. За спиной у друзей не врут и не распускают злобные слухи. Это все равно что воровать или мошенничать. Это отвратительно. Нет, есть, наверное, люди, которые так себя ведут, но мне бы не хотелось сидеть с ними за одним столом, или жить в одном доме, или даже считать их своими друзьями. Ты понимаешь меня, Нэнси?

Домработница вошла с тарелками — сегодня на обед была телятина с картофельным пюре и горохом — и задержалась у стола, чтобы бросить на Люси преисполненный скрытого упрека взгляд. Никогда еще не работала она в таком доме, и никакого желания снова попасть в такой же у нее не было. Одна дама славная, другая ненормальная и трое вечно грустящих детей, — ну что это за дом? Ну, скоро это, похоже, кончится — она уже сказала в агентстве, чтобы ей искали новую работу, — но сейчас-то должен же был кто-то заткнуть эту ненормальную, пока она не заругала девчонку до смерти.

— Рассел — твой друг, Нэнси, — продолжала Люси Тауэрс. — И ты живешь с ним в одном доме. Когда ты в школе злословишь у него за спиной, ты причиняешь ему огромный вред. Но я уверена, что ты это знаешь; ты это с самого начала знала. Но вот интересно, обо мне ты хоть раз подумала? Потому что знаешь, что я тебе скажу, Нэнси? Это я нашла этот дом. Это я пригласила твою мать сюда переехать, чтобы мы жили все вместе. Это я ни на минуту не оставляла надежды, что в нашей жизни воцарятся мир и гармония, — да, и я продолжала надеяться, даже когда стало понятно, что этого никогда не произойдет. Как видишь, ты не только Рассела оскорбила, Нэнси, ты и меня обидела. Меня. Ты страшно меня обидела, Нэнси…

Она продолжала и продолжала, и кончилось все это ровно так, как Рассел и предполагал. Пока ее отчитывали, Нэнси сидела молча, с застывшим лицом, опустив глаза в тарелку, — она даже умудрилась немного поесть, как бы демонстрируя, что она выше всего этого, — но в конечном итоге рот у нее задрожал. Губы предательски задергались, все меньше поддаваясь контролю, а потом и вовсе раскрылись, застыв в гримасе отчаяния и обнажив две недожеванные горошинки, — и вот она уже рыдала вовсю, не издавая при этом ни единого звука.

Ко второй половине занятий они опоздали оба, хотя Нэнси убежала вперед как минимум ярдов на сто. Пока Рассел брел по дорожке между чужими лужайками, пролезал через дыру в заборе и шел дальше по слегка изгибающемуся проулку, ее фигура лишь изредка мелькала далеко впереди: высокая, худенькая девочка, которой, если судить по походке, можно было бы дать больше девяти лет. Когда-нибудь она вырастет и станет красавицей; она выйдет замуж, у нее появятся свои сыновья и дочери; наверное, только идиот и хлюпик может бояться, что она никогда не забудет, до чего довел ее сегодня Рассел Тауэрс. Правда, он все равно никогда не сможет этого узнать.

— Не вижу смысла тянуть, — сказала Элизабет на следующий день, опуская на пол два тяжелых чемодана. — Мы с Нэнси поедем в Уайт-Плейнс, поживем несколько дней в гостинице; когда подыщем себе жилье, я пришлю за остальными вещами.

— Ты ставишь меня в очень неудобное положение, — проговорила Люси с важностью.

— Да ладно тебе. Не вижу ничего страшного. Хорошо, давай я оставлю тебе денег еще за месяц, договорились?

И она присела с чековой книжкой к своему старому рабочему столу и стала быстро писать.

— Держи, — сказала она, когда с чеком было покончено. — В уплату за твои страдания.

И они с Нэнси потащили свои сумки к старому «форду».

Никто из Тауэрсов не подошел к окну, чтобы помахать им на прощание, но это не имело значения, потому что никто из Бейкеров не оглянулся.

— Знаешь, что? — сказала Элизабет, когда они с Нэнси выехали на Почтовое шоссе и понеслись на север. — Этот чек нам на самом деле не по карману. Денег на счету хватит, чтобы его оплатить, но нам с тобой в этом месяце придется туго. К тому же бывают, наверное, случаи, когда все равно приходится откупаться, есть у тебя на это деньги или нет.

Проехав еще около мили, она оторвалась ненадолго от дороги, посмотрела на серьезный профиль Нэнси и сказала:

— Господи боже ты мой! Неужто в этой машине уже и посмеяться нельзя? Спой мне, что ли, что-нибудь из Гильберта и Салливана.

Нэнси застенчиво ей улыбнулась, а потом отвернулась снова. Элизабет медленно стянула перчатку с правой руки. Она нащупала ногу дочери, подхватила ее и подтащила к себе, следя, чтобы маленькие детские коленки не касались трясущегося рычага коробки передач. Она долго прижимала к себе ее ноги, а потом проговорила — так тихо, что ее голос почти терялся в шуме работающего двигателя:

— Поверь, все будет в порядке, солнышко мое. Все будет в порядке.

Влюбленные лжецы{4}

Когда Уоррен Мэтьюз переехал в Лондон с женой и двухлетней дочкой, его поначалу пугало, что подумают люди по поводу его явной праздности. Едва ли стоило объяснять, что он фулбрайтовский стипендиат, поскольку даже из американцев совсем немногие знали, что это значит; для большинства англичан это был пустой звук; они лишь приветливо улыбались, когда он все-таки пытался объяснить.

«Зачем вообще все эти разъяснения? — не раз упрекала его жена. — Кому какое дело? А как насчет всех тех американцев, что живут на проценты с банковских вкладов?» Высказавшись, она обычно возвращалась или к плите, или к мойке, или к гладильной доске, или принималась ритмично и грациозно расчесывать свои длинные каштановые волосы.

Кэрол, хорошенькая девушка с востроносым личиком, вышла за него слишком рано, — по ее же собственным словам, которые она повторяла достаточно часто, — и ей понадобилось не очень много времени, чтобы понять: Лондон она терпеть не может. Этот город казался ей слишком большим, однообразным и негостеприимным. Можно было пройти пешком или проехать на автобусе много миль, но так и не встретить ничего приятного глазу, а с наступлением зимы на улицах появлялся туман с мерзким запахом серы: он окрашивал все в желтоватый цвет, просачивался сквозь закрытые окна и двери в комнаты и висел в воздухе, вызывая слезы и резь в глазах.

Кроме того, они с Уорреном уже давно не слишком ладили. Наверное, они оба понадеялись, что этот авантюрный переезд в Англию поможет им поправить отношения, но теперь трудно было даже вспомнить, надеялись ли они на это в самом деле. Нет, они не ссорились, — ссоры как раз относились к более ранней стадии их брака, — просто само повседневное общение друг с другом не доставляло им больше радости, и бывали такие дни, когда казалось, что они не в состоянии заниматься делами, не мешая друг другу, в их маленькой уютной квартирке на первом этаже: один вечно оказывался на пути у второго. «Ой, извини, — говорили они всякий раз, неловко задев друг друга. — Прости…»

Единственное, с чем им, пожалуй, повезло, так это с квартирой: арендная плата за нее оказалась чисто символической, потому что хозяйкой была Джудит, английская тетушка Кэрол, элегантная семидесятилетняя вдова, проживающая в полном одиночестве этажом выше. При встречах она мило говорила им, как они «прелестны». И сама она тоже была совершенно прелестна. С этой квартирой было связано лишь одно неудобство — правда, оговоренное заранее во всех подробностях: тетушка приходила пользоваться их ванной, потому что в ее квартире таковой не имелось. Каждое утро Джудит, вежливо постучав в их дверь, входила с царственным видом в халате до пят, источая извинения и улыбки. Позже она появлялась из ванной в облаке пара, с раскрасневшимся и посвежевшим старческим, но еще миловидным лицом, и медленно следовала в их гостиную. Иногда она задерживалась, чтобы немного поболтать, иногда нет. Однажды, уже взявшись за ручку двери, ведущей в коридор, она остановилась и сказала:

— Знаете, когда мы только договаривались, что вы будете здесь жить, я, помнится, подумала: «А вдруг они не понравятся мне?» Но сейчас все складывается так чудесно, и вы оба мне очень нравитесь.

В ответ они оба постарались, чтобы она почувствовала в их словах радость и нежную привязанность. После ее ухода Уоррен проговорил:

— Мило, правда?

— Да, очень мило. — Кэрол сидела на коврике, обувая дочку. В этот момент она как раз пыталась надеть ей красный резиновый сапожок. — Детка, не вертись! — произнесла она. — Мамочка и так устала.

По будням их дочурка Кэти посещала местный детский сад «Клуб Питера Пэна». Изначально ее отдали туда, чтобы освободить Кэрол и та могла бы подыскать в Лондоне какую-нибудь работу в дополнение к фулбрайтовской стипендии мужа. Но вскоре выяснилось, что по закону британские работодатели могут нанимать иностранцев, только если те обладают квалификацией, отсутствующей у претендентов-англичан, и Кэрол пришлось распрощаться с этой мечтой. Тем не менее они все равно продолжали водить девочку в садик, потому что ей там нравилось, а еще потому — хотя ни один из родителей не говорил об этом вслух, — что им было удобно, когда ее целый день нет дома.

А этим утром Кэрол особенно радовалась возможности остаться с мужем наедине: накануне вечером она твердо решила объявить ему о желании уйти. Уж теперь-то он не сможет не согласиться, что у них ничего не получилось. Дочку Кэрол заберет с собой в Нью-Йорк, а когда устроится, найдет себе работу — секретарши, администратора или какую-нибудь еще — и будет строить жизнь самостоятельно. Конечно, они станут переписываться, и, когда его фулбрайтовский год закончится, они смогут… ну да, тогда они все хорошенько обдумают и вместе решат, как быть дальше.

Весь путь до «Клуба Питера Пэна», пока Кэти болтала, повиснув у нее на руке, и всю дорогу обратно, когда она возвращалась одна и могла прибавить шагу, Кэрол шепотом репетировала свою роль. Но когда пришло время все громко высказать Уоррену, «сцена» оказалась совсем не такой трудной, как она опасалась. Похоже, Уоррен даже не слишком удивился, во всяком случае не настолько, чтобы отговаривать ее.

— Ну, ладно, — с хмурым видом твердил он, даже не глядя в ее сторону. — Ладно…

Вскоре он задал вопрос, который мучил и ее саму:

— А как мы объясним Джудит?

— Знаешь, я тоже об этом думала, — ответила Кэрол. — Как-то неловко говорить ей правду. Может, просто скажем, что у меня заболел родственник и поэтому мне с дочкой пришлось срочно вернуться домой?

— Да, но твоя семья — это и ее семья.

— Глупости. Да, мой отец приходится ей братом, но ведь он уже умер. А мать она даже ни разу не видела: мои родители развелись много лет назад. Других связей — ну, сам понимаешь, каналов, по которым она могла бы что-то выведать, — просто нет. Откуда ей узнать?

Уоррен задумался.

— Ладно, но объясняться с ней будешь сама, — в конце концов согласился он.

— Ну конечно, если только ты не возражаешь.

Так все и решилось — и по поводу того, что сказать Джудит, и относительно их расставания. Но позже вечером Уоррен долго сидел, глядя на розовато-голубое свечение керамических «углей» в их газовом камине, а затем наконец произнес:

— Послушай, Кэрол…

— Да? — Она как раз стелила себе на диване, собираясь спать одна.

— А какой он, твой мужчина?

— Что ты имеешь в виду? Какой еще мой мужчина?

— Ну, тот, которого ты надеешься встретить в Нью-Йорке. Я, конечно, понимаю, он в десять раз лучше меня и, разумеется, в сто раз богаче, и все-таки, каким ты его себе представляешь? Как он должен выглядеть?

— И слышать не хочу весь этот вздор.

— Ладно, но ты только скажи, как, по-твоему, он должен выглядеть?

— Не знаю, — раздраженно ответила Кэрол. — Наверно, как долларовая банкнота.

Менее чем за неделю до отплытия корабля, на котором Кэрол с дочкой должны были отбыть в Нью-Йорк, в «Клубе Питера Пэна» устроили праздник по случаю дня рождения Кэти. Ей исполнялось три года — прекрасный повод угостить всех детей мороженым и пирогом к «чаю», в дополнение к обычной детсадовской еде, которая состояла из бутерброда с мясным паштетом, булочки с джемом и стакана яркой жидкости — английского эквивалента напитка, известного в Америке как «Кул-Эйд». Уоррен и Кэрол стояли вместе, но чуть поодаль и, глядя на счастливую дочурку, улыбались, словно обещая ей, что так или иначе они навсегда останутся ее родителями.

— Получается, мистер Мэтьюз, что вы на время остаетесь один? — посочувствовала Марджори Блейн, директор детского сада, ухоженная, элегантная женщина лет сорока, заядлая курильщица, давно разведенная, и Уоррен несколько раз отмечал, что она еще, в общем, ничего себе. — Обязательно загляните в наш паб, — добавила она. — «Финчиз», на Фулэм-роуд, знаете такой? Бар там, может, и не слишком хороший, зато много приятных людей.

И он пообещал, что непременно зайдет.

Затем настал день отъезда, и Уоррен проводил жену с дочкой до вокзала, откуда уходил поезд, доставлявший пассажиров к самому терминалу.

— А папа с нами не едет? — испуганно спросила Кэти.

— Не волнуйся, моя дорогая, — успокоила ее Кэрол. — Сейчас папочка останется здесь, но ты очень скоро снова увидишься с ним. — И они поспешили смешаться с толпой отбывающих.

На детском празднике в честь дня ее рождения Кэти получила среди подарков картонную музыкальную шкатулку, на которой была нарисована веселая желтая уточка и написано поздравление с днем рождения. Сбоку имелась маленькая ручка, и, когда ее вращали, шкатулка вызванивала мелодию песенки — поздравления с днем рождения. Вернувшись вечером к себе в квартиру, Уоррен обнаружил этот подарок среди других забытых в Лондоне дешевых игрушек, которые теперь одиноко валялись на полу под опустевшей кроваткой Кэти. Сидя за письменным столом, он потягивал виски, то и дело опуская бокал прямо на сваленные как попало бумаги и книги, и снова и снова слушал незамысловатую песенку, вращая ручку, как и положено, по часовой стрелке, а затем, повинуясь какому-то интуитивному, совсем детскому желанию посмотреть, что получится, повернул ручку в обратном направлении, и песенка медленно заиграла задом наперед. Однако, начав вращать ручку против часовой стрелки, Уоррен вдруг обнаружил, что не может или не хочет остановиться: в этой негромкой, невнятной и несуразной мелодии воплотились все утраты и все одиночество его мира.

Тум ти тум та та-та…

Тум ти тум та та-та…

Высокий и худощавый, он всегда прекрасно понимал, как нескладно смотрится со стороны, даже когда находится в комнате один и никто не видит его. И вот теперь вся его жизнь свелась к тому, чтобы в одиночестве валять дурака в трех тысячах миль от дома, играя с картонной игрушкой. Шел март 1953 года, и ему исполнилось двадцать семь лет.

— Ах ты бедняжка! — пожалела его Джудит, когда утром спустилась принимать ванну. — Так печально застать тебя совсем одного. Ты, наверное, по ним очень скучаешь.

— Наверное, да, хотя эта разлука всего лишь на несколько месяцев.

— Но это так ужасно! Неужели нет совсем никого, кто смог бы, ну, составить тебе компанию, что ли? Неужели вы с Кэрол так ни с кем и не познакомились тут?

— Да нет, мы, конечно, кое с кем познакомились, — ответил Уоррен, — но среди них нет никого, с кем мне хотелось бы… ну, короче, никого, с кем хотелось бы общаться… ну, в этом роде.

— Тогда почему бы тебе не отправиться на поиски новых друзей?

Наступил апрель, и Джудит, как всегда, перебралась в свой загородный дом в Суссексе, где намеревалась прожить до сентября. Уоррену она пояснила, что собирается время от времени наезжать на несколько дней в Лондон, однако тут же прибавила:

— Ты не беспокойся: обещаю непременно звонить заранее, прежде чем снова, так сказать, свалиться на голову.

Так вот Уоррен и остался совсем один. Однажды вечером он отправился в бар «Финчиз», влекомый туда неясной надеждой склонить Марджори Блейн зайти к нему, после чего он переспал бы с ней в их с Кэрол постели. Хотя в баре было полно народу, он застал ее там сидящей в одиночестве, и при этом она выглядела совсем немолодой и захмелевшей от выпитого.

— Эй, мистер Мэтьюз, — позвала она. — Идите сюда, присоединяйтесь.

— Уоррен, — поправил он ее.

— Как?

— Обычно меня зовут Уоррен.

— Ах да, конечно, — отозвалась его собеседница, — это же Англия: мы все тут держимся друг с другом до жути официально, — и, после небольшой паузы, добавила: — Знаете, я все же так и не поняла, чем вы занимаетесь, мистер Мэтьюз.

— Я — фулбрайтовский стипендиат, — пояснил Уоррен. — Это американская программа грантов для зарубежных исследований. Правительство оплачивает проезд, и вы…

— Здорово, что Америка занимается подобными вещами. Представляю, какая у вас светлая голова. — И она бросила в его сторону трепетный взгляд. — Такая частенько встречается у тех, кто еще не пожил. — При этих словах она сжалась, словно изображая, что уклоняется от удара. — Простите, — тут же спохватилась она. — Простите, что завела об этом разговор. — Но в следующий миг она воскликнула: — Сара! Сара, иди сюда и познакомься с юным мистером Мэтьюзом, который желает, чтобы его именовали Уорреном.

Высокая миловидная девушка в компании завсегдатаев паба, обернувшись, с улыбкой протянула ему руку. Но стоило Марджори Блейн произнести: «Он — американец», как улыбка застыла у девушки на губах и рука опустилась.

— О! — произнесла она. — Как мило.

И снова отвернулась.

Трудно было найти более неудачное время, чтобы назваться американцем в Лондоне. Только что выбрали Эйзенхауэра и убили Розенбергов; Джозеф Маккарти шел в гору, и война в Корее, в которой вынуждена была участвовать и британская армия, начинала казаться воистину нескончаемой. Но Уоррен Мэтьюз подозревал, что и в лучшие времена все равно ощущал бы себя чужаком, и мучался от тоски по дому. Даже сам английский язык так сильно отличался от привычного ему, что всякий раз, вступая в беседу, он рисковал не понять многое из сказанного. Все качаюсь ему слишком неясным и двусмысленным.

Он еще несколько раз попытался завязать беседу, но даже в самые успешные вечера и в пабах, где ему удача улыбалась больше, чем здесь, в «Финчиз», и в компаниях более дружелюбных, чем нынешняя, чувство психологического дискомфорта, которое он испытывал, ослабевало весьма незначительно. Так ему и не повстречалось ни одной привлекательной девушки, которая оказалась бы свободной. Каждая из них, начиная от просто симпатичных до умопомрачительно хорошеньких, всегда висла на руке у какого-нибудь мужчины, который так и сыпал остротами, отчего Уоррену оставалось только натянуто улыбаться. Он был просто потрясен, узнав, как много пикантных шуточек и намеков, сопровождаемых подмигиванием и громкими выкриками, могло основываться на забавных аспектах гомосексуализма. Неужто вся Англия только об этом и думает? Или это специфика только данной части Лондона, которая считается «фривольной» и расположена в дальней части Фулэм-роуд на границе Челси и Южного Кенсингтона?

Однажды он сел в поздний автобус, идущий к Пикадилли-Серкус. «Зачем тебе туда?» — спросила бы Кэрол, и Уоррен проехал почти полдороги, прежде чем до него дошло, что больше нет нужды отвечать на подобные вопросы.

В 1945 году, когда он, молодой парень, уже после войны служил в армии и отправился в свой первый отпуск, он был поражен зрелищем вечернего парада проституток, которых тогда прозвали Пикадилли-коммандос. Ему навсегда запомнилось, как сильно у него забилось сердце при виде их: они шагали и останавливались, поворачивались, снова шагали и опять поворачивали обратно — девушки, выставленные на продажу. Похоже, для более опытных солдат они успели стать предметом насмешек: некоторые с удовольствием забавлялись тем, что, привалившись к стене дома, бросали тяжелые английские пенни прямо им под ноги, но Уоррену мучительно хотелось набраться храбрости и, не обращая внимания на такое унизительное отношение к девушкам, выбрать одну из них, честно заплатить и переспать с ней, какой бы она ни оказалась. И он презирал себя за то, что так и не решился за все две недели отпуска.

Он знал, что некая более современная версия этого спектакля шла на Пикадилли еще прошлой осенью, — они с Кэрол застали его по пути в один из театров Вест-Энда.

— Глазам своим не верю! — заметила тогда Кэрол. — Неужели они в самом деле все шлюхи? Пожалуй, это самое грустное, что мне доводилось видеть.

В последнее время то и дело появлялись газетные статьи, настойчиво призывающие «очистить Пикадилли» в свете предстоящей коронации, но полицейские, похоже, смотрели на это сквозь пальцы, потому что там по-прежнему прохаживалось много девушек.

Большинство из них были молоды, с густым слоем «штукатурки» на лице. Они щеголяли в яркой одежде, наводящей на мысль о конфетных обертках и расписных пасхальных яйцах, и по-прежнему вышагивали взад и вперед или просто ждали, стоя в тени. Ему потребовалось выпить одну за другой три порции виски, чтобы справиться с нервами, но и после этого уверенности прибавилось не намного. Уоррен понимал, что вид у него довольно потрепанный: он носил серый пиджак, старые армейские брюки, а его башмаки, пожалуй, давно следовало бы выбросить. Но в любой одежде он все равно чувствовал бы себя совершенно голым, как теперь, когда приметил одну из девушек, стоящих на Шефтсбери-авеню, подошел к ней и произнес:

— Вы свободны?

— Свободна? — переспросила она, на секунду удержав его взгляд. — Дружок, я свободна всю жизнь.

Первое, с чем она заставила его согласиться, прежде чем они успели пройти полквартала, это с ее ценой — немалой, но вполне приемлемой для него; затем она спросила, не возражает ли он, если они возьмут такси. И уже в такси она объяснила, что никогда не пользуется дешевыми отелями и меблированными комнатами поблизости, как большинство других девушек, потому что у нее шестимесячная дочь и она предпочитает не оставлять ее надолго.

— Я не против, — ответил Уоррен. — У меня тоже есть дочка. — И тут же сам удивился, зачем он сообщил ей это.

— Во как? А где же твоя жена?

— Вернулась в Нью-Йорк.

— Развелись или что?

— Ну, мы разъехались.

— Вот как? Плохо дело.

Какое-то время они ехали молча, пока наконец она не сказала:

— Слушай, если хочешь поцеловать меня или что еще, валяй, это нормально, только, чур, в кэбе слишком не тискаться и не лапать руками под платьем, ладно? Терпеть этого не могу.

И только целуя ее, он наконец-то разглядел, какая она. Завитые золотистые локоны обрамляли ее лицо, на которое то и дело падал свет уличных фонарей. Взгляд ее глаз, хотя и сильно накрашенных, он нашел приятным. И еще у нее оказался миленький ротик. Он старался не слишком ее «лапать», но пальцы не замедлили обнаружить, что тело у нее гибкое и упругое.

Путешествие на такси оказалось довольно долгим — они все ехали и ехали, пока Уоррену не начало казаться, что машина, наверное, остановится, лишь когда на ее пути встанет поджидающая их банда, его вытащат с заднего сиденья, изобьют, ограбят, а потом уедут в том же такси вместе с его спутницей. Но в конце концов поездка все-таки завершилась, и произошло это в одном из тихих лондонских кварталов, расположенных, как он решил, где-то на северо-востоке города. Она провела его в дом, хотя и невзрачный, но в свете луны выглядевший вполне мирно.

— Ш-ш-ш! — предупредила она, и они на цыпочках прошли по скрипучему линолеуму коридора в ее комнату. Впустив его, она включила свет и закрыла за собой дверь.

Она подошла к дочке и наклонилась над ней — маленькой, тихой, лежащей под аккуратно подоткнутым одеяльцем в центре большой детской кроватки с боковыми решетчатыми стенками, стоявшей у одной стены. Неподалеку, у противоположной стены, стояла вполне новая с виду двуспальная кровать, в которой, как ожидалось, Уоррену предстояло получить удовольствие.

— Просто хочу лишний раз убедиться, что она дышит, — пояснила девушка, отходя от кроватки. Затем она смотрела, как Уоррен отсчитывает нужную сумму однофунтовыми и десятишиллинговыми банкнотами.

Он оставил деньги на комоде у зеркала. Она выключила верхний свет, оставив гореть ночник у кровати, и начала раздеваться. Не сводя с нее глаз, он тоже принялся нервно стаскивать с себя одежду. Она оказалась очень даже ничего, если не обращать внимания на то, что ее простенькие трикотажные трусики выглядели прискорбно дешевыми, а каштановые волосы на лобке выдавали истинный цвет ее белокурых локонов, что ее ноги были коротковаты, а коленки слегка полные. Но, вне всяких сомнений, она была молода.

— А ты сама-то получаешь удовольствие? — спросил он, когда они как-то неуклюже наконец очутились в постели.

— Ты о чем?

— Ну, просто… понимаешь… через какое-то время ты уже не можешь… — И он запнулся в охватившем его смущении.

— Да все в порядке, — приободрила она его, — по-моему, многое зависит от парня, но я не… я вовсе не кусок льда. Сам увидишь.

Вот так, неожиданно, с благосклонностью и тактичностью, она превратилась для него в настоящую девушку.

Ее звали Кристина Филлипс, и ей было двадцать два. Она приехала из Глазго и жила в Лондоне уже четыре года. Он понимал, что, наверное, наивно верить всем ее рассказам, которые она поведала ему, сидя рядом с ним на кровати, за сигаретами и бутылкой теплого пива, и все же он слушал ее. Многое в ее истории казалось вполне предсказуемой чепухой: она объяснила, что вовсе не оказалась бы на панели, согласись на работу «хозяйки» в клубе, но она отвергла множество таких предложений, потому что «все эти места — обычные ловушки для простаков». Были и другие беспечные признания, которые вполне могли заставить его покрепче и понежнее обнять ее. Взять хотя бы то, что свою дочь она решила назвать Лаурой, «потому что всегда считала это женское имя самым красивым на свете». А разве он сам так не считал?

Постепенно до Уоррена начало доходить, почему она говорила без шотландского или английского акцента: скорее всего, ей довелось пообщаться с таким количеством американцев — солдат, матросов, а изредка и гражданских, случайно забредших на Пиккадилли, что их речь практически полностью подавила ее родной язык.

— Уоррен, чем ты зарабатываешь на жизнь? — спросила она. — Получаешь деньги из дома?

— Вроде того. — И он опять пустился в объяснения насчет фулбрайтовской программы.

— Во как? — удивилась она. — Небось ты чертовски умен, да?

— Ну не так уж. В наши дни, чтобы чего-то добиться в Америке, не обязательно быть чересчур умным.

— Притворяешься?

— Вовсе нет.

— Ха!

— Ладно, самую чуточку.

После некоторого раздумья она проговорила:

— Мне бы тоже хотелось получить образование. Я бы тогда написала обалденную книжищу, черт побери. Знаешь, как бы она называлась? — Она прищурила глаза и принялась писать пальцем в воздухе, словно выводя заглавие. — «Это и есть Пиккадилли». Сдается мне, люди взаправду не знают, что происходит. Господи, я могла бы рассказать такое, от чего ты… Впрочем, неважно. Проехали.

— Кристина? — обратился он к ней чуть позже, когда они снова легли в постель.

— Чего?

— А давай расскажем друг дружке историю своей жизни?

— Давай, — согласилась она с какой-то детской готовностью, и ему опять пришлось застенчиво объяснять ей, что он всего-навсего пошутил.

В шесть утра их разбудил детский плач, но Кристина, поднявшись с постели, сказала, что он может поспать еще. Когда Уоррен проснулся в следующий раз, то заметил, что остался в комнате один. В воздухе висел легкий запах косметики и описанных пеленок. Откуда-то доносились голоса нескольких женщин, они переговаривались и смеялись. И он понял, что ему пора встать, одеться и поискать выход из дома.

Но тут из-за двери раздался голос Кристины: она спросила, не хочет ли он выпить чашку чая.

— Если хочешь, выходи, познакомишься с моими подругами, — предложила она через пару минут, осторожно вручая ему горячую фаянсовую кружку.

Он прошел за ней в комнату, которая была сразу и кухней, и гостиной, с окнами, выходившими на поросший сорняками пустырь. Приземистая женщина лет за тридцать ловко орудовала за гладильной доской утюгом, шнур которого был подсоединен к патрону люстры. Девушка примерно возраста Кристины, в коротеньком халатике и в шлепанцах, полулежала в мягком кресле, и на ее изящных голых ножках поблескивали лучи утреннего солнца. Под овальным зеркалом в раме тихонько шипел газовый камин, и повсюду витали приятные запахи чая и глаженого белья.

— Уоррен, это Грейс Арнольд, — кивнула Кристина в сторону женщины за гладильной доской, и та отвлеклась от своего занятия, чтобы поздороваться с ним. — А это Эйми.

Эйми облизнула губы и улыбнулась:

— Привет.

— Скоро, наверно, заявятся ребятишки, — сказала Кристина Уоррену. — У Грейс их шестеро. То есть, я хочу сказать, у Грейс и Альфреда. Альфред — хозяин этого дома.

Постепенно, мало-помалу, прихлебывая чай и внимательно слушая, а также с помощью кивков, улыбок и наводящих вопросов, Уоррен сложил, словно мозаику, все полученные факты. Альфред Арнольд работал маляром по внутренней отделке квартир, или, как сейчас принято говорить в Англии, «маляром-декоратором». Из-за того, что им приходилось растить столько детей, супруги, чтобы свести концы с концами, сдавали комнаты Кристине и Эйми, прекрасно отдавая себе отчет, чем именно девушки зарабатывали на жизнь, так что все они стали своего рода большой семьей.

Кто знает, сколько вежливых мужчин, чувствующих себя неловко, сиживало по утрам на этом диване, наблюдая за перемещениями утюга в руке Грейс Арнольд, то быстрыми, то плавными и скользящими, сколько этих мужчин не могло отвести глаз от освещенных солнцем ножек Эйми, сколько их прислушивалось к разговорам этих трех женщин, задаваясь вопросом, когда наконец станет прилично уйти? Но Уоррену Мэтьюзу незачем было идти домой, и потому его посетила надежда, что это столь приятное для него человеческое общение может продлиться.

— У тебя славное имя, Уоррен, — обратилась к нему Эйми, закидывая ногу на ногу. — Оно мне всегда нравилось.

— Уоррен, может, останешься и позавтракаешь с нами? — предложила Кристина.

Вскоре появились намазанные маслом тосты с кусками яичницы поверх — по одному на каждого, а также чай. Завтрак накрыли на чистом обеденном столе, и, устроившись около него, все принялись за еду, причем столь элегантно и церемонно, словно в ресторане. Кристина села рядом с Уорреном, и во время завтрака разок робко коснулась его свободной руки.

— Если ты не торопишься, — проговорила она, когда Грейс убирала тарелки, — мы могли бы выпить пива. Через полчаса откроется местный паб.

— Хорошо, — согласился он. — Отличная идея.

Уйти поскорей ему хотелось меньше всего, даже после того, как все шестеро ребятишек, наигравшись на улице, куда они имели обыкновение выбегать по утрам, с шумом ввалились в комнату и им всем захотелось по очереди посидеть у него на коленях, подурачиться с ним, запуская ему в волосы пятерню, измазанную вареньем. Это была крикливая, буйная ватага, и все они сияли здоровьем. Старшая, жизнерадостная симпатичная девчушка по имени Джейн, как ни странно, походившая на негритяночку — она была светлокожая, но с африканскими чертами лица и с кучерявыми волосами, — пятясь от него, хихикнула и спросила:

— Ты Кристинин парень?

— Он самый, — ответил Уоррен.

И он действительно почти ощущал себя парнем Кристины, когда пригласил ее выпить пива и они вдвоем отправились в паб за углом. Ему нравилась ее походка — в чистеньком желто-коричневом плаще с высоко поднятым воротником, Кристина вовсе не выглядела проституткой, — и еще ему понравилось, что она села совсем близко к нему, на обитую кожей скамью у старой побуревшей стены паба, в котором все, даже полные пылинками лучики света, казалось пропитанным пивом.

— Послушай, Уоррен, — сказала она через какое-то время, поворачивая на столе свой светящийся бокал с пивом, — хочешь остаться еще на ночь?

— Знаешь, нет, собственно…. дело в том… я не могу себе это позволить.

— Да я имела в виду другое, — сказала она, снова касаясь его руки. — Я хочу сказать, не за деньги. Просто останься, вот что. Я так хочу.

Не стоило и говорить, какой триумф мужественности переживает тот, кому юная блудница предлагает переспать с ней бесплатно. Ему даже не пришлось вспоминать о романе «Отныне и вовек»[10], хотя в память врезалось, что такая мысль промелькнула у него в мозгу, когда он привлек ее голову поближе к своей, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Рядом с ней он чувствовал себя невероятно сильным.

— Милая моя, — проговорил он охрипшим от волнения голосом и поцеловал ее. Затем, перед тем как поцеловать ее еще раз, он произнес: — Как это мило, Кристина.

Слова «мило», «милая», «милый» им предстояло произнести в тот день еще много раз. Казалось, Кристина буквально не отходила от него, за исключением тех случаев, когда требовалось уделить внимание ребенку, но управлялась она с дочерью всякий раз быстро. А потом, когда Уоррен сидел в одиночестве в их кухне-гостиной, она вошла и, медленно танцуя, проплыла через комнату, словно под звуки невидимых скрипок, и по-киношному упала в его объятия.

В другой раз, на диване, прильнув к Уоррену и крепко его обняв, она стала нежно напевать популярную песенку под названием «Незабываемо»[11], многозначительно опуская ресницы всякий раз, когда доходила до слова, которое и послужило названием.

— Ты такой милый, Уоррен, — все время повторяла она, — Ты знаешь об этом? Ты и взаправду милый!

И он тоже повторял ей снова и снова, какая она милая.

Когда домой с работы вернулся Альфред Арнольд — молчаливый, усталый и с виду застенчиво-скромный, — его жена и юная Эйми немедленно засуетились, встречая его: они приняли от него пальто, пододвинули ему стул и подали традиционную рюмку джина… Кристина, прижавшись к руке Уоррена, держалась чуть в стороне, пока не настало время вывести его вперед и официально представить хозяину.

— Рад познакомиться, Уоррен, — проговорил Альфред Арнольд. — Чувствуй себя как дома.

На ужин подали солонину с вареной картошкой. Еда всем понравилась, и Альфред пришел в такое хорошее расположение духа, что ударился в воспоминания и вкратце поведал, как во время войны попал в Бирме в японский лагерь для военнопленных.

— Четыре года! — воскликнул он, вскинув руку с прижатым к ладони большим пальцем и растопыренными остальными. — Четыре года…

Уоррен предположил, что, наверное, это было ужасно.

— Альфред, покажи Уоррену твою выписку из приказа, — попросила Грейс.

— Нет-нет, дорогая. Кому она может быть интересна?

— Покажи, — настаивала она.

И Альфред сдался. Из заднего кармана брюк он извлек толстый бумажник; затем, покопавшись в его недрах, вынул из одного отделения замусоленный, сложенный несколько раз лист бумаги. В местах сгибов он почти распадался на составляющие его прямоугольники, но сам отпечатанный на машинке текст оставался четким. В нем говорилось: Британская армия свидетельствует, что рядовой А.-Дж. Арнольд, будучи военнопленным в японском лагере в Бирме, проявил себя, по свидетельству японской стороны, добросовестным и прилежным работником на постройке железнодорожного моста в 1944 году.

— Здорово! — заметил Уоррен. — Просто замечательно.

— Ох уж эти мне женщины, — отозвался Альфред, снова засовывая выписку туда, откуда ее только что извлек. — Вечно они хотят, чтоб я показывал эту ерунду. А по мне, так уж лучше бы все забыть.

Уоррену и Кристине удалось улизнуть пораньше, Грейс Арнольд лишь улыбнулась и подмигнула им вслед, и, как только дверь их комнаты закрылась за ними, молодые люди сплелись в объятьях, извиваясь и тяжело дыша, то трепеща, то замирая от страсти. Еще секунда, и они сбросили с себя одежду, но и эта секунда показалась им ужасно долгой; затем они с наслаждением погрузились в постель и друг в друга, слившись в единое целое.

— О, Уоррен… — стонала Кристина. — Уоррен… О, как я люблю тебя…

И он услышал, как шепчет сам, опять и опять, так часто, что и не счесть, и наплевать, и пусть в это трудно поверить, — да, он услышал, как шепчет, что тоже любит ее.

Было далеко за полночь, когда они молча лежали рядышком, и Уоррен не понимал, как это слово так легко и просто стекло с его губ. Вскоре, когда Кристина заговорила, до него вдруг дошло, что она, должно быть, много выпила. На полу рядом с кроватью стояла на три четверти пустая бутыль с джином, а рядом — две мутные, захватанные рюмки, — видать, ими немало попользовались, и все-таки, похоже, она оставила его далеко позади. Налив себе еще джину, она устроилась полусидя, подложив под спину подушку, и снова завела разговор. Ее речь звучала странно: казалось, она тщательно составляет каждое предложение, чтобы обеспечить максимально драматический эффект, словно маленькая девочка, играющая в артистку.

— Знаешь что, Уоррен? Все, чего я хотела, у меня отбирали. Всю мою жизнь. В одиннадцать лет мне больше всего на свете хотелось велосипед, и в конце концов отец купил мне его. Ну, конечно, подержанный и совсем дешевенький, но я его обожала. И вот тем же летом папа жутко разозлился — уже не помню за что — и решил меня наказать. И забрал велик. Насовсем.

— Да уж, ты, наверно, ужасно расстроилась, — произнес Уоррен и тут же постарался перевести разговор на менее сентиментальную тему: — А чем занимался твой отец?

— Так, никчемный клерк. Работает на газовом заводе. Мы с ним вообще не ладим, как, впрочем, и с матерью. Я никогда не езжу домой. Можешь не верить, но это правда: все, что мне хотелось, сам видишь, у меня отбирали.

Здесь она сделала паузу, словно для того, чтобы, справившись с нахлынувшими чувствами, сделать свой голос еще более театральным, и, когда снова заговорила, уже куда более уверенно, он стал тихим, с приглушенными нотками, что как нельзя лучше подходило для столь камерной аудитории, состоящей лишь из одного слушателя.

— Уоррен… Хочешь, я расскажу тебе об Адриане, отце Лауры? Я правда хочу рассказать о нем, если тебе интересно.

— Разумеется.

— Так вот, Адриан — офицер американской армии. Молодой майор. Может, уже стал подполковником. Я даже не знаю, где он сейчас, и самое забавное, что меня это и не интересует. Честное слово, ни капельки. Но у нас с Адрианом все было просто чудесно, пока я не сказала ему, что беременна. Тогда он буквально заледенел. Конечно, я никогда всерьез и не мечтала, что он сделает мне предложение. В Штатах у него имелась богатая невеста из общества, и она ждала, когда он вернется; и я это знала. Но после моего признания он стал так холоден, велел мне сделать аборт, а я отказалась. Я сказала: «Я сохраню этого ребенка, Адриан». А он в ответ: «Ладно». И говорит: «Ладно, только тогда живи как знаешь, Кристина. Будешь растить ребенка без меня, и выворачивайся как хочешь». Вот тогда я и решила пойти к командиру его подразделения.

— Командиру?..

— Ну, кто-нибудь ведь должен был помочь! — сказала она. — Кто-нибудь должен был заставить его почувствовать ответственность. О боже, я никогда не забуду тот день! Его полком командовал некий полковник Мастерс. Он держался с большим достоинством; так вот, он просто сидел за письменным столом, смотрел на меня, слушал и даже несколько раз кивнул. Адриан сидел рядом со мной и молчал, и, кроме нас троих, в кабинете никого больше не было. И вот в конце полковник Мастерс говорит: «Знаете ли, мисс Филлипс, насколько я понимаю, дело обстоит так: вы совершили ошибку. Вы совершили ошибку, и тут уже ничего не поделаешь».

— Да уж, — чувствуя себя неловко, проговорил Уоррен. — Да уж, это, наверное, было…

Но он не успел ни закончить это предложение, ни добавить что-нибудь, из чего она поняла бы, что он не верит ни одному слову во всем ее рассказе. Она расплакалась. При первых же рыданиях она села в постели, подтянула колени к подбородку и опустила на них свою взлохмаченную головку, склонив ее набок; затем осторожно поставила на пол пустой стакан, откинулась назад и отвернулась от Уоррена, продолжая плакать.

— Послушай, хватит, — сказал он. — Хватит, детка, не надо плакать.

И Уоррену не осталось ничего другого, как силой заставить Кристину повернуться к нему и обнимать ее до тех пор, пока она не успокоилась.

Прошло немало времени, прежде чем девушка спросила:

— Там еще остался джин?

— Немного.

— Давай допьем? Грейс не будет против, а если скажет, чтоб я заплатила за него, так я заплачу.

Утром, после сна и ночных переживаний, ее лицо было сильно опухшим, и она, закрыв его руками, проговорила:

— Боже, вчера я, кажется, сильно набралась.

— Ничего, мы оба немало выпили.

— Ну извини, — ответила она раздраженно, почти вызывающе, как человек, привыкший, что к нему постоянно предъявляют претензии. — Извини. — И она занялась ребенком, а потом долго ходила нетвердой походкой в своем бледно-зеленом халатике по маленькой комнатке. — Ну ладно. Что было, то было. Лучше скажи мне вот что: ты еще придешь, Уоррен?

— Конечно. Я тебе позвоню, хорошо?

— Здесь нет телефона. Но, пожалуйста, приходи поскорей, а? — Она проводила его до входной двери, и, обернувшись перед тем, как уйти, он увидел в ее выразительных глазах немую мольбу. — Приходи днем, в это время я всегда дома.

Через несколько дней, которые он провел в праздности, сидя за письменным столом или бродя по улицам и парковым дорожкам, поскольку наступили первые по-настоящему весенние дни, Уоррен неожиданно понял, что не может думать ни о чем, кроме Кристины. Невозможно было даже предположить, что с ним могло случиться нечто подобное и в него влюбится юная проститутка из Шотландии. Обретя приятное чувство уверенности, которое так мало было ему знакомо прежде, он начал ощущать себя редкостным искателем сердечных приключений. При воспоминаниях о Кристине, лежащей в его объятиях и шепчущей: «О, я люблю тебя…», его губы расплывались в улыбке, словно у дурачка, который радуется солнечному свету; иногда он находил иное, казавшееся изысканным удовольствие в мыслях о всяческих связанных с нею трогательных моментах, способных в иной ситуации вызвать презрение, таких как ее необразованность, дешевое, поношенное нижнее белье и пьяные слезы. Даже ее историю об «Адриане» (это имя она скорее всего позаимствовала со страниц какого-нибудь дамского журнала) он с легкостью простил и дал бы ей о том знать, когда б удалось подыскать какой-нибудь щадящий хитроумный способ сообщить о раскрытом обмане. Пожалуй, ему также следовало бы со временем поискать какой-то способ сообщить ей, что, говоря, будто любит ее, он имел в виду нечто совсем другое, но это могло подождать. Спешить было некуда, и на дворе стояла весна.

— Знаешь, Уоррен, что мне нравится в тебе больше всего? — спросила она в конце проведенной с ним третьей или четвертой ночи. — Что я люблю в тебе на самом деле? Тебе можно доверять, и я это чувствую. Именно этого мне хотелось всю жизнь: быть рядом с человеком, кому можно доверять. Понимаешь, я постоянно совершаю ошибки, потому что верю людям, которые потом оказываются…

— Ш-ш-ш… — произнес он, — Все хорошо, детка. Давай сейчас просто поспим.

— Ладно, но еще минутку. Дай мне одну минуту и выслушай, хорошо? Потому что я в самом деле должна тебе кое-что сказать. Уоррен, у меня был ухажер по имени Джек. Он все твердил, будто хочет на мне жениться и все такое, но загвоздка состояла в том, что он был заядлый картежник. Думаю, ты сам понимаешь, в чем тут дело.

— И в чем же тут дело?

— Дело в деньгах, вот в чем. Давать их ему, когда он все ставит на карту, покрывать проигрыши, помогать дотянуть до получки, которая ожидается лишь через месяц… Боже, меня и теперь тошнит, как только вспомню ту жизнь. Все это тянулось почти год. И знаешь сколько в конце концов он мне вернул обратно? Знаешь, ты навряд ли поверишь, но я все равно скажу. Или нет, погоди, я лучше тебе покажу. Подожди секундочку.

Она встала с кровати, споткнувшись при этом, и включила верхний свет, вспыхнувший так ярко, что девочка вздрогнула и, не просыпаясь, захныкала.

— Все хорошо, моя Лаурочка, — успокаивая малышку, проворковала Кристина, роясь в верхнем ящике комода; отыскав то, что искала, она вернулась в постель, — Вот, читай, — проговорила она.

Это была записка без даты, написанная на листке бумаги, вырванном из дешевой линованной школьной тетрадки.

Уважаемая мисс Филлипс.

Прилагаю к сему сумму в два фунта и десять шиллингов. Это все, что я могу сейчас себе позволить, и впоследствии тоже ничего заплатить не смогу, потому что меня на следующей неделе отправляют обратно в США, чтобы там демобилизовать и уволить со службы.

Командир нашего подразделения сказал, что в прошлом месяце ты звонила ему четыре раза. Это нужно прекратить, потому что он занятый человек и нечего беспокоить его глупыми звонками. Больше ему не звони, и ротному сержанту тоже, и вообще никому в нашей роте.

рпк Джон Ф. Кёртис

— Ну и что, по-твоему, может оказаться хуже этого? — спросила Кристина. — Господи, ну ей-же-ей, Уоррен, разве может что-то быть хуже?

— Разумеется.

И он еще раз перечел написанное. Именно предложение, начинающееся со слов «Командир нашего подразделения», выдало ее с головой, стерев с лица земли последние остатки «Адриана» и практически не оставив сомнений, что настоящим отцом ее дочери как раз и является Джон Ф. Кёртис.

— Не могла бы ты теперь выключить свет, Кристина? — проговорил он, возвращая ей записку.

— Конечно, дорогой, просто хотела, чтоб ты все увидел сам. — А кроме того, ей явно хотелось посмотреть, окажется ли он настолько глуп, что проглотит и эту историю.

Когда они снова лежали в темноте и Кристина сзади опять обняла Уоррена, прижимаясь к его спине, он принялся мысленно составлять обращенную к ней речь, разумную и спокойную. Знаешь, детка, хотелось ему сказать, не кипятись, а просто послушай. Хватит пытаться меня надуть, придумывая все эти россказни. Я не поверил в историю об Адриане и во вторую, про картежника Джека, тоже, так что пора с этим завязывать. Не лучше ли будет, если мы все-таки попытаемся говорить друг другу правду?

Однако пока он все это сочинял, его посетила еще одна мысль, заставившая прикусить язык: если он выскажет ей накипевшее, это унизит ее до бешенства. Она тут же вскочит с кровати и примется орать на него, употребляя самые что ни на есть отвратительные, похабные ругательства, которых наверняка набралась, занимаясь своим ремеслом, а потом проснется ребенок, начнет кричать, и это будет продолжаться еще долго, и тогда наступит уже полная катастрофа. Нет, так он ничего не добьется.

Наверное, момент для обличения ее вранья еще не настал, и скорее всего он не заставит себя ждать, но, хоть Уоррен еще так и не решил, вызывает у него приступы малодушия сама мысль об осуществлении задуманного или нет, он все же чувствовал, что подходящее время еще впереди.

Через несколько вечеров, находясь дома, он поднял трубку звонившего телефона и здорово удивился, услышав ее голос:

— Привет, дорогой.

— Кристина? И тебе, конечно, привет, но как ты… как ты узнала мой номер?

— Ты мне сам его дал. Разве не помнишь? Сам же и записал.

— Ну да, разумеется, — промямлил он, глупо улыбаясь телефонной трубке и тем не менее сильно встревоженный.

Телефон в квартире на первом этаже был параллельным тому наверху, которым пользовалась Джудит. Оба аппарата звонили одновременно, и, когда Джудит находилась дома, она всегда успевала снять трубку на первом или втором звонке.

— Я чего звоню, — продолжила Кристина, — не мог бы ты прийти в четверг вместо пятницы? Дело в том, что у Джейн день рожденья, и у нас будет праздник. Ей исполняется девять…

Повесив трубку, он еще долго просидел в позе человека, втайне от всех решающего непростой вопрос, от которого зависела его дальнейшая жизнь. Как он мог так опростоволоситься, чтобы дать ей телефонный номер Джудит? А вскоре он припомнил кое-что еще, второй свой промах, мысль о котором заставила его, вскочив на ноги, едва ли не заметаться по комнате: дело в том, что Кристина теперь знала также и его адрес. Однажды, когда они сидели в пабе, у него закончились наличные и он не смог расплатиться за пиво, а потому выписал на имя Кристины чек, покрывающий недостающую сумму. «Большинство наших клиентов находят удобным, когда адрес, по которому они живут, напечатан под именем владельца счета на каждом чеке, — вспомнились ему слова менеджера банка, сказанные, когда они с Кэрол в прошлом году открывали счет. — Хотите, я закажу вам такую чековую книжку?» — «Да, пожалуй, — ответила тогда Кэрол. — Почему, собственно, нет?»

В четверг он уже почти дошел до дома Арнольда, когда вспомнил, что забыл купить подарок для Джейн. Заглянув в кондитерскую, он несколько раз попросил девушку за прилавком подложить в кулек побольше разных конфет, пока наконец сверток не получился увесистым, и оставалось только надеяться, что его содержимое на некоторое время привлечет внимание девятилетней девчушки.

День рождения Джейн прошел с таким успехом, что Уоррен даже не заметил, какой оказалась дальнейшая судьба конфет. В радостном, хоть и обветшалом доме оказалось полно детей, и когда настало время им усесться за стол — вернее, сразу за три стола, сдвинутых вместе, — Уоррен, улыбаясь, стоял позади, полуобняв Кристину, смотрел на них и вспоминал другой детский праздник, устроенный в «Клубе Питера Пэна». Альфред, вернувшись с работы, принес огромного плюшевого медведя-панду, который еле поместился в широко расставленных руках дочери, после чего он со смехом пригнулся, чтобы она смогла одарить и его долгим, сердечным объятием. Однако вскоре Джейн стала немного серьезнее — перед ней появился именинный пирог. Закрыв глазки, она загадала желание и геройски, единым выдохом задула все девять свечек, отчего комната взорвалась радостными криками.

Затем появились алкогольные напитки для взрослых, причем в большом количестве, и еще до того, как ушли последние из приглашенных ребятишек или заснули детки самого Арнольда, Кристина, прихватив бутылку, вышла, чтобы уложить спать свою дочку.

Грейс принялась что-то стряпать на ужин, но с явной неохотой. И когда Альфред, извинившись, сказал, что хочет пойти немного отдохнуть, она уменьшила огонь конфорок до самого маленького и ушла вместе ним.

В результате Уоррен остался наедине с Эйми: она стояла перед овальным зеркалом, висевшим над камином, и красилась, неторопливо и тщательно. Он же сидел на диване с бокалом в руке и глазел на нее. Вскоре ему пришло в голову, что на самом деле она куда более привлекательна, чем Кристина. Она была высокой, длинноногой и безукоризненно изящной, с упругой маленькой попкой, такой соблазнительной, что до боли хотелось ее потрогать, с маленькой грудью, округлой, с выпирающими острыми кончиками. Темные распущенные волосы доходили до самых лопаток, и сегодня она решила надеть узкую черную юбку и блузку персикового цвета. Она выглядела красивой и гордой, и ему не хотелось думать о том, что уже этим вечером какой-нибудь незнакомец, заплатив, сможет обладать ею.

Эйми закончила подводить глаза и принялась за рот, медленно обводя помадой каждую податливую выпуклость ее пухлых губ, пока те не начали блестеть, словно марципановые, а затем стала по очереди выпячивать их, чтобы каждая немного потерлась о соседку, а затем развела губы, проверяя, не осталось ли на ее безупречных молодых зубках следов красной помады. Нанеся грим, она сложила косметику в небольшую пластиковую коробочку и закрыла ее, но не ушла, а продолжила стоять на месте, застыв перед зеркалом, хотя больше оно ей не требовалось. Прошло с полминуты, прежде чем Уоррен понял: она знает, что все это время он, молчаливо и пристально, исподтишка наблюдал за ней. Наконец она обернулась, резко расправив плечи, воплощенный образ самой храбрости, победившей страх, — с таким видом, будто Уоррен уже пробежал половину разделявшего их пространства, желая наброситься на нее.

— Эйми, ты потрясающе выглядишь, — произнес он, не вставая с дивана.

Ее плечи тут же поникли, а из груди вырвался вздох облегчения.

— Господи! — проговорила она. — Ну ты и напугал, я чуть не обкакалась.

Затем Эйми надела пальто и вышла из дома, а на кухню вернулась Кристина с томным видом девушки, которая, потакая своим желаниям, сумела найти подходящий повод, чтобы не пойти на работу.

— Подвинься, — проворковала она, усаживаясь рядом. — Ну, как жизнь?

— Прекрасно. А у тебя?

— Тоже неплохо. Смотрел какое-нибудь хорошее кино?

— Нет.

Она взяла его руку в свои.

— Ты скучал по мне?

— Конечно.

— Как бы не так, черт бы тебя побрал! — И она с омерзением оттолкнула его руку. — На днях я подошла к твоему дому — хотела сделать тебе сюрприз — и увидела, как ты входишь с другой девушкой.

— Этого не было, — ответил Уоррен. — Может, хватит, Кристина? Ты и сама отлично знаешь, что никуда не ездила. Почему тебя все время тянет рассказывать мне эти…

Ее глаза угрожающе сузились, губы плотно сжались.

— Хочешь сказать, я лгунья?

— Господи, ну зачем сразу лгунья? — проговорил он. — Не надо так. Давай лучше прекратим этот разговор, ладно?

Она сделала вид, что обдумывает его слова.

— Ладно, но, знаешь, было темно, — сказала она, — и я стояла на другой стороне улицы; или, может, приняла чужой дом за твой; так что я могла видеть с той девушкой кого-то другого. Ладно, оставим этот разговор. Но прошу тебя, Уоррен, никогда не называй меня лгуньей. Предупреждаю по-хорошему. Я готова перед Богом поклясться жизнью своего ребенка, — при этих словах она театральным жестом указала в сторону спальни, — что я не лгунья.

— Ах, вы только посмотрите на этих голубков! — воскликнула появившаяся в дверях Грейс Арнольд, обнимая одной рукой мужа. — Но мне-то чего вам завидовать? Мы с Альфредом тоже голубки, правда, милый? Столько лет женаты, а все по-прежнему любим друг дружку.

Потом они сели ужинать полуподгоревшими бобами, и Грейс пустилась в долгий рассказ о той незабываемой ночи, когда они с Альфредом познакомились. Была вечеринка. Альфред пришел на нее один, еще в армейской форме, такой застенчивый, и никого там не знал, а Грейс, как только заметила его с другого конца комнаты, сразу подумала: «Это он. О да, он самый». Они немного потанцевали под граммофон, хотя Альфред оказался не бог весть каким танцором, затем вышли из дома, уселись рядышком на низкой каменной стене и долго болтали. Просто разговаривали.

— О чем мы разговаривали, Альфред? — спросила она, якобы припоминая.

— Ой, я уж и не помню, любимая, — сказал он, розовея от удовольствия и от смущения, и погрузил вилку в бобы. — Вряд ли о чем-то особенном.

Тогда Грейс повернулась к остальным слушателям и произнесла тихим, задушевным голосом:

— Мы говорили… ну, обо всем и ни о чем. Знаете, как это бывает? Это было так, словно мы оба были уверены… Понимаете?.. Уверены, что созданы друг для друга.

Последняя фраза даже на вкус Грейс получилась чересчур сентиментальной, и она рассмеялась.

— Да уж, и самым забавным, — продолжила она, не переставая хихикать, — самым забавным было, что те мои друзья тоже вышли вскоре после меня, потому что собирались пойти в кино, представляете? Так вот, они отправились в кино и просидели там целый сеанс, потом завалились в паб и веселились там до самого закрытия, а уже практически утром вернулись назад той же дорогой и застали нас, меня и Альфреда, все так же сидящими на стене и все так же разговаривающими. Господи, они до сих пор меня этим подкалывают, эти мои друзья, когда я их вижу, аж до сих пор. Они говорят: «И о чем это вы там разговаривали, Грейс?» А я только улыбаюсь. Я говорю: «Так, ни о чем. Разговаривали, и все».

Над столом повисла уважительная тишина.

— Ну разве это не замечательно? — тихо спросила Кристина, прерывая молчание. — Разве не замечательно, когда двое могут просто… просто найти друг друга, вот так?

И Уоррен ответил, что да, замечательно.

Тем же вечером, позже, когда они с Кристиной присели нагишом на краешке кровати, чтобы выпить, девушка проговорила:

— Знаешь, я вот что тебе скажу: пожалуй, я отчасти завидую Грейс, ее жизни. Верней, той половине, которая настала после того, как она повстречала Альфреда, а не той, что была до того.

Помолчав, она продолжила:

— Вряд ли по ее теперешней жизни ты мог предположить… что и она тоже была девушкой с Пикадилли.

— Да что ты?!

— Ха, вот тебе и «что ты». Можешь смело держать пари. Много лет, еще во время войны. Ввязалась, потому что некуда было деваться, как и всем нам; потом у нее появилась Джейн, и она совсем запуталась. — Тут Кристина, едва заметно улыбнувшись, бросила на него мимолетный взгляд, словно подмигивая. — Никто не знает, от кого у нее Джейн.

— Вот как.

Так что если Джейн сегодня исполнилось девять лет, это значит, что она была зачата и родилась в ту пору, когда в английских казармах размещались десятки тысяч негров, служивших в американской армии, и те, по слухам, не слишком-то церемонились с английскими девушками, провоцируя белых солдат на драки и мятежи, которые прекратились только в силу такого всеобщего потрясения, как высадка в Нормандии. В то время Альфред Арнольд еще оставался пленником в Бирме, и до освобождения ему было около года.

— Знаешь, она никогда и не скрывала этого, — пояснила Кристина. — И никогда не лгала на этот счет, нужно ей отдать должное. Альфред с самого начала знал, на ком женится. Наверное, она все рассказала ему еще в ту самую первую ночь, когда они познакомились, — она отлично понимала, что ничего тут не скроешь… а может, он еще до того и сам догадался, поскольку на той вечеринке гуляли лишь девушки с Пикадилли… я, конечно, не знаю наверняка, но ему точно было известно. Взял ее с улицы и женился, усыновив ее ребенка. Таких мужчин, как он, нечасто встретишь. Я хочу сказать, Грейс — моя лучшая подруга и многое для меня сделала, но иногда ведет себя, словно не понимает, какая она счастливая. Иногда… ну, не сегодня, конечно, сегодня она устраивала перед тобой показуху… но порой бывает, она обращается с Альфредом просто ужасно. Можешь себе такое представить? С таким человеком, как Альфред? Меня это бесит до тошноты.

Она протянула руку к бутылке на полу, чтобы наполнить рюмки, и к тому времени, когда распрямилась, чтобы пригубить налитое, он уже знал, каким должен стать его следующий ход.

— Так значит, и ты вроде как подыскиваешь себе мужа, так, детка? — спросил он. — Это, разумеется, вполне понятно, и я желаю, чтобы ты знала: в душе я и сам хочу, сама понимаешь, попросить тебя выйти за меня, но все дело в том, что я не могу этого сделать. Просто не могу.

— Конечно, — проговорила она тихо, и ее взгляд застыл на незажженной сигарете у нее в пальцах. — Я понимаю. Забудь.

Последний поворот их разговора пришелся ему по душе — понравилась даже несусветная ложь, заключенная в употребленном им слове «хочу». Рискованное вторжение в жизнь этой странной незнакомки, совершенное им очертя голову, подошло к концу, и теперь следовало осуществить организованное отступление.

— Я знаю, ты еще найдешь подходящего парня, Кристина, — произнес он, любуясь добротой в собственном голосе, — и это произойдет скоро, потому что ты просто чудесная девушка. А со своей стороны, я всегда…

— Слушай, я ж сказала, забудь, понимаешь? Боже мой, неужели ты не видишь, что мне все равно? Да мне на тебя насрать. Вот что я тебе скажу. — Она вскочила на ноги; в тусклом, сумеречном свете он увидел ее нагое крепкое тело и ее указательный палец в дюйме от его лица; Кристина размахивала им, и Уоррен поморщился, словно от боли. — Вот что я тебе скажу, заморыш: я могу заполучить любого, кого захочу, в любое время, можешь зарубить это себе на носу. Ты здесь только потому, что я тебя пожалела, и это тоже заруби себе на носу.

— Пожалела меня?

— Ну разумеется, за всю ту дерьмовую чушь, что ты нес про твою пустившуюся в бега жену и про твою маленькую дочурку. Мне стало тебя жалко, и я подумала: «А почему бы и нет?» В этом моя беда: никогда не учусь на ошибках. Рано или поздно всегда думаю снова: «А почему бы и нет?» И опять наступаю на дерьмо. Слышь, ты прикинь, сколько денег я могла зашибить за все это время? А? Но ты об этом ни разу не подумал. Ох нет, мы все разливалися соловьем про сердечки да про цветочки, про всякое эдакое дерьмецо, вот мы какусенькие! Да знаешь, за кого я тебя вообще держу? Я держу тебя за альфонса.

— Как это, за альфонса?

— Может, там, откуда ты приехал, это словцо и значит что другое, — съязвила она, — но у нас в стране так зовут человека, который живет на заработки тех, кто… ну, не важно. Хрен со всем этим! К черту! Я устала. Двигай на свою половину, ясно? Потому что если все, чем мы собираемся заниматься, это спать, так давай спать.

Однако вместо того, чтобы отодвинуться, он молча встал и, холодея от осознания оскорбленной гордости, принялся одеваться. Она же тяжело плюхнулась на кровать, видимо не желая замечать, что он делает, но позже, когда прошло порядочно времени и Уоррен уже застегивал рубашку, он готов был поклясться, что Кристина смотрит на него, готовая принести извинения.

— Уоррен? — проговорила она тихим, полным страха голосом. — Не уходи. Прости, что тебя так обозвала, это никогда не повторится. Ложись в постель и останься со мной, ладно?

Он тут же прекратил застегивать рубашку, а вскоре даже начал расстегивать ее. Уйти сейчас, когда все так неопределенно, наверное, даже хуже, чем остаться. Кроме того, несомненное преимущество такого решения заключалось в том, что он представал в образе великодушно прощающего мужчины.

— О-о! — тихонько простонала она, когда он снова лег в постель. — Вот так-то лучше. Прижмись ко мне покрепче и дай-ка я… ну, дай-ка. Навряд ли кто захочет очутиться ночью один в постели, а, как по-твоему?

Такое приятное хрупкое перемирие продлилось между ними аж до самого утра, и даже не до самого раннего, и он ушел вполне по-хорошему, хотя и в расстроенных чувствах.

Но всю дорогу, пока он добирался на метро домой, его не покидало сожаление, что последнее слово осталось не за ним. Он снова и снова мысленно подбирал слова, которыми мог бы начать разговор о необходимости расстаться. Например, сказать: «Кристина, по-моему, у нас вряд ли что-то получится…» — или: «Детка, если я для тебя всего лишь альфонс и вообще начинаешь выдумывать подобную ерунду, то, полагаю, теперь нам самое время…» — так продолжалось до тех пор, пока он не заметил, что другие пассажиры с беспокойством отводят взгляды, потому что он энергично шевелит губами и даже немного размахивает руками, словно что-то доказывая.

— Уоррен? — раздался этим же утром мелодичный старческий голос Джудит, звонившей из Суссекса. — Пожалуй, я во вторник приеду на пару недель в Лондон. Это не слишком расстроит твои планы?

Он попросил ее не говорить ерунды и пообещал, что станет с нетерпением ждать ее приезда. Но едва он повесил трубку, как телефон опять зазвонил:

— Привет, милый, — сказала Кристина.

— Ой, привет. Как ты?

— В порядке, за исключением того, что прошлой ночью я вела себя с тобой не очень хорошо. На меня иногда находит. И понимаю, что веду себя ужасно, а ничего поделать не могу. Можно, я все-таки заглажу вину перед тобой? Приходи ко мне во вторник вечером?

— Право, не знаю, Кристина, я еще не решил. Может, мы лучше, так сказать…

Ее голос изменился:

— Так ты придешь или нет?

Он помолчал, заставляя ее подождать секунду-другую, а потом согласился приехать — и согласился лишь потому, что понимал: лучше сказать последнее слово не по телефону, а глядя прямо в глаза.

На ночь он больше не останется и задержится ровно настолько, чтобы только объясниться с ней. Если дома будет кто-то еще, он уведет ее в паб, где они смогут поговорить с глазу на глаз. И он больше не станет репетировать речи: придет время, и он сумеет найти нужные слова и правильный тон.

Однако помимо того, что эта встреча должна стать последней, сказанные им слова — а вот это будет чертовски трудно! — должны оказаться милыми. Иначе она останется обиженной, и тогда впоследствии его ожидает множество неприятностей, которые она сумеет причинить ему при помощи телефона, а то и отколоть нечто похлеще, — и рисковать теперь, когда Джудит возвращается в Лондон, он больше не мог. Уоррен представил, как они с Кристиной пьют чай в гостях у Джудит («Уоррен, не стесняйся приводить друзей!»), как в прошлом частенько делали с Кэрол. А затем Кристина, дождавшись паузы в разговоре, вдруг энергично и со значением ставит чашку на стол и говорит: «Послушайте, леди, у меня для вас новость. Знаете, каков на самом деле этот ваш любезный племянничек? А? Ну так я вам скажу. Он — альфонс!»

Он надеялся, что приедет, когда ужин уже закончится, но в тот вечер обитатели дома, наверное, припозднились — все еще сидели за столом, и Грейс Арнольд предложила ему тарелку.

— Нет, спасибо, — поблагодарил он, однако все-таки сел рядом с Кристиной и налил себе рюмку, чтобы не показаться невежливым.

— Кристина, сходим после ужина ненадолго в паб? — спросил он девушку.

— Зачем? — с набитым ртом поинтересовалась она.

— Хочу поговорить с тобой.

— Мы и здесь можем поговорить.

— Нет, не можем.

— Ну, тогда поговорим позже. Подумаешь, какое важное дело.

И Уоррен почувствовал, как его планы рушатся, словно карточный домик.

Этим вечером Эйми, похоже, пребывала в замечательном настроении. Она щедро смеялась над всем, что говорили Альфред и Уоррен; и припев песни «Незабываемо» исполнила ничуть не менее прочувствованно, чем сама Кристина; оставаясь лицом ко всем, она отошла на середину кухни и, показав себя с новой, незнакомой стороны, восхитила зрителей, изящно протанцевав, медленно покачивая бедрами, коротенький танец под музыку из фильма «Мулен Руж».

— Эйми, а ты-то сегодня чего дома? — осведомилась Кристина.

— Ой, даже и не знаю. Неохота. Иногда все, чего хочется, — это остаться дома и ни о чем не думать.

— Альфред, посмотри, дорогуша, есть ли еще лаймовый сок, — окликнула мужа Грейс, — тогда мы могли бы пить джин с лаймом.

Покрутив ручку радиоприемника, они нашли танцевальную музыку, и Грейс закружилась с Альфредом, тая в его объятиях, в старомодном вальсе.

— Обожаю вальс, — пояснила она. — И всегда его любила.

Однако их танец скоро закончился; врезавшись в стоящую на пути гладильную доску, они опрокинули ее, и остальной компании это происшествие показалось ужасно смешным. Кристина попыталась доказать, что умеет танцевать джиттербаг, — видимо, из чувства соперничества, желая превзойти Эйми с ее сольным номером, — однако Уоррен оказался для нее слишком неуклюжим партнером: он и подпрыгивал, и вертелся, и тем не менее только зря потел, — ему все равно никак не удавалось крутануть партнершу так, чтобы та, вращаясь, вылетала, как положено, из его объятий на всю длину их сомкнутых рук, а затем, кружась в обратном направлении, вновь оказалась в его объятиях. Поэтому их выступление под взрывы хохота тоже обернулось конфузом.

— …Ой, ну не мило ли, что мы все такие добрые друзья?! — проговорила Грейс Арнольд, с самым серьезным видом откупоривая новую бутылку джина. — Мы можем запросто собраться здесь и веселиться, и больше нас ничего на свете не волнует, пока мы вместе, так?

Да, так все и было. Чуть позже Альфред с Уорреном уже сидели рядышком на диване и со знанием дела обсуждали сходство и различия британской и американской армий — как два старых солдата, удалившихся на покой. Затем Альфред, извинившись, вышел, чтобы принести еще выпивки, и его место тут же с улыбкой заняла Эйми. При этом она слегка, всего лишь кончиками пальцев, коснулась бедра Уоррена, точно обозначая начало новой беседы.

— Эйми! — крикнула через всю комнату Кристина. — Держи руки подальше от Уоррена или я тебя убью!

И после этого все пошло наперекосяк. Эйми, вскочив, принялась с жаром доказывать, что не сделала ничего плохого. Контраргументы, приведенные Кристиной, были представлены громко и пересыпаны бранными словечками. Грейс и Альфред, кисло улыбаясь, стояли, похожие на очевидцев дорожной аварии, а Уоррену просто хотелось раствориться в воздухе.

— Ты так всегда делаешь! — кричала Кристина. — С самого начала, стоило мне привести тебя в этот дом, ты вечно увиваешься за каждым моим мужиком. Ты дешевка, приживалка и потаскушка! Маленькая сучка!

— А ты шлюха! — выкрикнула Эйми в ответ и тут же разразилась рыданиями.

Затем, пошатываясь, она направилась к двери, но вдруг остановилась. Обернувшись, она даже прикусила кулак, ее глаза наполнились ужасом, едва она услышала слова Кристины, обращенные к Грейс Арнольд.

— Вот что, Грейс, — голос Кристины звучал громко и неумолимо, — ты моя лучшая подруга и всегда такой останешься, но тебе придется сделать выбор — она или я. Я не шучу. Клянусь жизнью моего ребенка, — и она сделала театральный жест в направлении своей спальни, — клянусь ее жизнью, я ни дня не останусь в этом доме вместе с этой…

— Да ты!.. — проговорила, наступая на нее, Эйми. — Да ты подлая! Ты, мерзкая…

И обе девушки вдруг вцепились друг в друга: они боролись, наотмашь били кулаками, рвали одежду и таскали друг дружку за волосы. Грейс пыталась их разнять, эдакая визжащая и дрожащая рефери на ринге, но ей доставались и с той и с другой стороны только тычки да толчки, так что в конце концов она упала, как раз когда вошел Альфред Арнольд.

— Черт возьми! — выругался он. — Немедленно прекратите! Сейчас же! Брейк. — Ему удалось, оторвав руки Кристины от горла Эйми, грубо отпихнуть ее прочь, а затем толкнуть Эйми на диван, где она тут же разрыдалась, закрыв лицо руками.

— Вот коровищи… — проговорил Альфред, споткнувшись, но равновесие все-таки удержал. — Чертовы пугала…

— Давайте попьем кофе, — предложила Грейс, но со стула, на который с трудом взгромоздилась, не встала.

Альфред, едва дотащившись до плиты, поставил на огонь ковшик с водой. Отыскав бутылку с полужидким растворимым кофе, он, тяжело дыша, положил по чайной ложке этого концентрата в каждую из пяти приготовленных им чистых чашек, а затем принялся вышагивать по кухне с таким видом, словно он никогда даже и не предполагал, что жизнь может повернуться к нему таким боком. Его широко раскрытые глаза блестели.

— Чертовы пугала, — повторил он. — Коровищи.

И со всей силы ударил в стену правым кулаком.

— Конечно, я понимаю, что Альфред расстроился, — сказала Кристина позже, когда они с Уорреном легли в постель, — но чтобы вот так пойти и разбить себе руку! Это было ужасно.

— Можно? — робко постучавшись, спросила Грейс и вошла, растрепанная, но счастливая, в комнату. Она все еще была в платье, но пояс уже сняла: ее черные шелковые чулки спустились и теперь складками закрывали верх туфель. Ноги у нее оказались бледными и слегка волосатыми.

— Как рука у Альфреда? — спросила Кристина.

— Вот отмачивает ее в теплой воде, — ответила Грейс. — А то все порывался от боли засунуть ее в рот. Ничего, обойдется. И собственно, Кристина, я вот чего пришла сказать. Насчет Эйми ты, пожалуй, права. Она — дрянь. Я это сразу поняла, как только ты привела ее сюда. Не хотела ничего говорить, она же вроде как твоя подруга, но, видит Бог, это так. И хочу, чтоб ты знала: я всегда на твоей стороне, Кристина. Я за тебя горой.

Уоррен слушал все это, подтянув одеяло к самому подбородку, и ему хотелось лишь одного — тишины в доме.

— …А помнишь, как она потеряла все квитанции из химчистки, а потом принялась врать?

— А когда мы с тобой собирались в киношку, помнишь? — добавила Грейс. — У нас тогда не было времени сделать сэндвичи, и мы решили положить яичницу прямо на тосты, а эта Эйми так и терлась поблизости, без конца спрашивая: зачем да почему мы готовим яичницу? Она буквально бесилась, что мы не позвали ее с собой, вот она и прикидывалась из ревности маленькой соплячкой.

— Вот именно маленькая соплячка она и есть. В ней нет… у нее нет зрелости, да, совсем напрочь.

— Точно. Кристина, ты совершенно права. И я вот как решила поступить: нынче же утром я ей перво-наперво скажу: «Прости, Эйми, но я больше не хочу видеть тебя у себя в доме…»

Уоррен ушел еще до рассвета и, возвратившись домой, попытался снова заснуть, хотя больше чем на пару часов сна он рассчитывать не мог: к тому времени, когда Джудит спустится принимать ванну, требовалось быть уже на ногах, одетым и улыбающимся.

— Должна сказать, Уоррен, ты определенно хорошо выглядишь, — поприветствовала его тетушка. — Выглядишь спокойным и подтянутым, как мужчина, который сам полновластно распоряжается своей жизнью. От той изможденности, что порой так тревожила меня, не осталось и следа.

— Да? — отозвался он. — Спасибо вам на добром слове, Джудит. Вы тоже прекрасно выглядите, но, впрочем, как всегда.

Он знал, что звонок от Кристины последует непременно, и оставалось лишь надеяться, что она сделает это не раньше полудня. В это время Джудит обычно выходила пообедать; либо, если ей приходило в голову сэкономить, она в эту же пору отправлялась в путешествие по продуктовым магазинам, чтобы сделать небольшие закупки. Она обходила окрестные улицы с сеткой, которую постепенно заполняли разной снедью восхищенно-почтительные хозяева местных магазинчиков — простые англичане и англичанки, которых из поколения в поколение приучали сызмальства распознавать настоящих леди, если таковые вдруг к ним забредут.

В полдень в окно, что выходило на улицу, Уоррен увидел ее статную, неподвластную годам фигурку: Джудит спустилась по ступенькам крыльца и неторопливо пошла по улице. Буквально тут же телефон разразился звонкой трелью — от напряженного ожидания звук показался особенно громким.

— Как ты сегодня быстро снял трубку, — заметила Кристина.

— Ничего удивительного — не мог уснуть. Как у тебя с Эйми сегодня?

— Полный порядок. Все худшее уже позади. Мы тут втроем потолковали как следует, и у меня в конце концов получилось уговорить Грейс, чтоб та разрешила ей остаться.

— Вот и хорошо. Хотя удивляет, что Эйми-то сама согласилась остаться.

— Ты что, шутишь? Это Эйми-то? По-твоему, у нее есть куда пойти? Уоррен, если ты считаешь, что эта Эйми еще где-то нужна, так ты просто сбрендил. Но ты же знаешь меня: иной раз и из себя могу выйти, но вот чтоб выгнать кого-то прямо на улицу…

Она замолчала, в трубке слышалось ритмичное пощелкивание — это Кристина жевала резинку. До сих пор он ни разу не замечал, что Кристина ее жует.

— Послушай, дорогой, — наконец продолжила она, — я тут занята буду, и наши встречи придется на какое-то время отложить. Сегодня вечером меня не будет, и завтра, и весь уик-энд тоже. — При этом она тихо, но довольно грубо усмехнулась. — Мне нужно заработать хоть немного денег, дошло?

— Да, разумеется, — сказал он. — Разумеется, тебе это нужно; я понимаю. — И едва эти милые слова согласия слетели у него с языка, как он осознал, что именно так и ответил бы настоящий альфонс.

— Но я могла бы как-нибудь заглянуть к тебе днем, — предложила Кристина.

— Нет, вот этого делать не нужно, — решительно возразил он. — Днем… днем я почти всегда занимаюсь в библиотеке.

Они договорились встретиться на следующей неделе в один из вечеров. У нее дома, в пять. Но какая-то едва уловимая нотка в ее голосе вызвала у него подозрение, что там ее не окажется — и таким неявным способом она попытается избавиться от него или в крайнем случае это станет прелюдией к разрыву: никакой альфонс не может ожидать, что в нем будут нуждаться вечно. А потому, придя в назначенный день и назначенный час, он совсем не удивился, не застав ее на месте.

— Уоррен, Кристины дома нет, — объяснила Грейс Арнольд, вежливо отходя в сторону, чтобы дать ему войти в квартиру. — Она велела передать, что позвонит. Ей пришлось уехать на несколько дней в Шотландию.

— Вот как? Наверно… у нее какие-то проблемы дома?

— Проблемы? Что вы имеете в виду?

— Ну, я просто подумал, что, наверное… — И Уоррен, к собственному изумлению, озвучил тот самый неуклюжий предлог, про который они когда-то вместе с Кэрол решили, что он вполне подойдет для Джудит, причем воспоминание об этом показалось ему отголоском какой-то другой жизни. — Наверное, заболел родственник или что-то в этом роде?

— Да, именно так. — Грейс была явно благодарна ему за протянутую руку помощи. — У нее в семье кто-то заболел.

В ответ Уоррен сказал, что сожалеет об этом.

— Может, тебе плеснуть чего-нибудь, Уоррен?

— Нет, спасибо. Увидимся, Грейс.

Уже повернувшись, чтобы уйти, он чувствовал, что сумел найти выражения, вполне пригодные для эдакого холодного последнего слова. Но не успел он дойти до двери, как увидел вернувшегося с работы Альфреда: на лице у того застыло смущенное выражение, а руку от локтя до самых кончиков пальцев скрывала висящая на муслиновой перевязи тяжелая гипсовая глыба.

— Ой, Альфред, — проговорил Уоррен, — судя по всему, это ужасно неудобно.

— Да ну, привыкаешь, — отозвался Альфред, — как и ко всему остальному.

— Знаешь, Уоррен, сколько он сломал костей? — спросила Грейс, и ее слова прозвучали так, словно она хвасталась. — Три. Аж целых три кости!

— Ого! Но как же ты, Альфред, теперь работаешь со сломанной рукой?

— Ничего, помаленьку. — И Альфред выдавил легкую виноватую улыбку. — Мне дают самую нетрудную работенку.

У самой двери, уже взявшись за ручку, Уоррен, обернувшись, проговорил:

— Грейс, скажешь Кристине, что я заходил, ладно? И кстати, доложи ей, что я не поверил ни единому слову про Шотландию. Да, и еще — если она захочет позвонить мне, так передай ей, чтобы не беспокоилась. Пока.

Возвращаясь домой, он всю дорогу старался уверить себя, что больше, наверное, никогда не услышит о Кристине. Возможно, ему хотелось, чтобы финал их отношений был более убедительным. Однако достаточно приемлемого их завершения, пожалуй, попросту невозможно достичь. Ему все больше и больше нравились его последние слова: «Если она захочет позвонить мне, так передай ей, чтобы не беспокоилась». Учитывая обстоятельства, это было самое подходящее заявление, сделанное именно так, как надо.

Было уже совсем поздно, когда снова зазвонил телефон. Джудит уже наверняка спала, и Уоррен быстро вскочил, чтобы снять трубку и ответить раньше, чем она проснется.

— Послушай, — произнесла Кристина совершенно безразличным тоном, в нем не было даже малейшего оттенка любезности, отчего голос ее походил на речитатив диктора, звучащий за кадром боевика. — Я звоню потому, что тебе кое-что надо знать. Альфред на тебя чертовски зол. Он просто взбешен.

— Взбешен? Почему?

Он почти видел, как она прищурилась и ее губы вытянулись в полоску.

— Ты назвал его жену лгуньей.

— Да ладно тебе. Я не верю…

— Не веришь? Хорошо, подожди, сам увидишь. Я просто предупреждаю, ради твоей же пользы. Когда такой мужчина, как Альфред, считает, что его жену оскорбили, могут возникнуть проблемы.

Следующий день — воскресенье — был у Альфреда выходным. Уоррену понадобилось почти целое утро, чтобы принять окончательное решение, что лучше все-таки поехать и поговорить с ним. Глупо, конечно, и он мог встретить Кристину, но лучше уж сделать и выбросить их всех из головы.

Однако ему даже не понадобилось подходить близко к дому. Завернув за угол, он не только оказался в нужном квартале, но и повстречал Альфреда и всех шестерых ребятишек, празднично наряженных в выходную одежду. Похоже, они направлялись в зоопарк. Увидев Уоррена, Джейн, с розовым бантом, украшавшим ее вьющиеся африканские волосы, явно обрадовалась. Она держалась за левую, здоровую руку отца.

— Привет, Уоррен, — сказала она, когда младшие остановились и обступили их со всех сторон.

— Привет, Джейн. Ты выглядишь очень мило.

Затем он обратился к отцу:

— Альфред, насколько я понимаю, мне следует перед тобой извиниться.

— Извиниться? За что?

— Кристина сообщила мне, что ты здорово рассердился за то, что я сказал Грейс.

Его слова поставили Альфреда в тупик. По его виду казалось, что он обдумывает настолько мудреные проблемы, что разрешить их не представлялось возможности.

— Нет, не было ничего такого, — наконец ответил он.

— Вот и хорошо. Просто отлично. Но если что, так я ничего плохого в виду не имел… ну, ты понимаешь.

Слегка поморщившись, Альфред поправил гипсовую повязку.

— Уоррен, хочу дать тебе совет, — проговорил он. — Не стоит слишком прислушиваться к тому, что говорят женщины. — И он заговорщицки подмигнул.

В следующий раз, когда Кристина снова позвонила ему, в трубке раздалось возбужденное девичье щебетание, будто черная кошка никогда и не пробегала между ними. Хотя Уоррен так никогда и не узнал, что же послужило причиной подобной перемены, ему даже не пришлось задуматься, насколько она искренна.

— Послушай, дорогой, — говорила она, — у нас тут все утряслось… Ну, он вроде бы теперь успокоился и все такое… так что, если хочешь, заходи завтра вечером, или послезавтра, ну или вообще когда сможешь… И мы бы устроили милое…

— Эй, погоди минутку, — остановил он ее. — Просто выслушай меня одну минуту, голубушка… Да, и, кстати, по-моему, пора нам покончить со всеми этими «голубушка» и «мой дорогой», тебе так не кажется? Послушай меня.

Для пущей выразительности он даже поднялся на ноги, чтобы, стоя на своем, проявить больше твердости, так что шнур телефонной трубки подобно змее вился поверх его рубашки и сжатой в кулак свободной руки, которой он ритмично потрясал в воздухе, словно выступающий перед полным залом оратор на последних словах своей страстной речи.

— Выслушай меня. Альфред, когда я попытался перед ним извиниться, никак не мог взять в толк, какого черта мне нужно. Он не имел ни малейшего представления, о чем я говорю, понимаешь? Ладно. Это во-первых. А теперь еще вот что. С меня достаточно. Кристина, не звони мне больше, ты поняла? Никогда больше не звони.

— Как скажешь, дорогой, — быстро произнесла она тихим, покорным голосом, и ее ответ почти слился со звуком опускаемой на рычаг трубки.

А он по-прежнему держал, тяжело дыша, свою трубку, крепко стиснув ее и прижав к щеке, пока не услышал тихий, осторожный щелчок телефона, отсоединяемого у Джудит, этажом выше.

Что ж, ну и пусть, кому какое дело? Он подошел к тяжелой картонной коробке, полной книг, и ударил ее ногой — так сильно, что та, подняв облако пыли, отъехала по полу. Затем он огляделся в поисках еще чего-нибудь, что можно было бы пнуть, сломать или разбить, но, передумав, вернулся к дивану и, плюхнувшись на него со всего размаху, уселся, сцепив руки. Ладно, ладно, пускай, черт с ним со всем. Подумаешь, в самом деле. Кого это волнует?

Подождав, пока сердце немного успокоится, он вдруг обнаружил, что все время вспоминает голос Кристины, как он дрогнул на словах «хорошо, дорогой» и пропал навсегда. Теперь бояться было нечего. Все это время она была готова к тому, что настанет момент и ей придется испариться из его жизни — «хорошо, дорогой» — да еще, пожалуй, с услужливой, боязливой улыбкой, стоило ему заговорить с ней жестким, безжалостным тоном. В конце концов, она всего-навсего лондонская уличная проститутка, маленькая, тупая дуреха.

Через несколько дней пришло письмо от Кэрол, и оно переменило всю его жизнь. Она и прежде, с того самого времени, как вернулась в Нью-Йорк, присылала ему примерно раз в неделю написанные наспех, но вполне миролюбивые письма, напечатанные на шершавой почтовой бумаге той торговой конторы, в которой нашла работу. Это же письмо было написано от руки, на мягкой голубой бумаге, и все в нем свидетельствовало о том, что оно хорошо продумано и тщательно составлено. В нем говорилось, что она любит его, и страшно скучает, и хочет, чтобы он вернулся домой, — хотя тут же отмечалось, что выбор остается всецело за ним.

«…Когда я вспоминаю о прошлом и размышляю, как мы с тобой жили, то понимаю, что это скорее моя вина, чем твоя. Я ошибочно принимала твою мягкость за слабость — и это, наверное, было самой большой оплошностью, потому что вспоминать о ней мне больнее всего, хотя и помимо нее найдется много других…»

Весьма длинный абзац она посвятила вопросу жилья. В Нью-Йорке найти квартиру неимоверно трудно, объясняла она, но, к счастью, ей удалось найти одну приличную трехкомнатную квартиру, на втором этаже, в неплохом районе, и плату за нее требовали удивительно…

Он наскоро скользнул взглядом по строчкам, где говорилось о квартплате, условиях найма, размерах комнат и окон, пропуская их, и задержался на концовке письма.

«В Фулбрайтовском фонде не возражают, если ты вернешься домой пораньше, при условии, что ты сам этого хочешь, понятно? Ох, я так надеюсь, что ты так и сделаешь, то есть, я имею в виду, захочешь вернуться. Кэти постоянно спрашивает, когда папочка будет дома, и я все время отвечаю ей, что скоро».

— Должна признаться тебе кое в чем ужасном, — проговорила в тот день Джудит за чаем в гостиной. — Недавно я подслушала твой телефонный разговор, а потом совершила глупую ошибку, повесив трубку прежде, чем это сделал ты, и, значит, нетрудно было догадаться, кто именно снял ее на другом проводе. Мне очень жаль, Уоррен.

— Ладно, ничего страшного, — ответил он.

— Вообще-то и я так думаю. Если нам и дальше предстоит жить в столь тесном соседстве, подобные небольшие вторжения в частную жизнь будут попросту неизбежны. Но я вовсе не хотела, чтобы ты узнал, что я… ну да ладно. Ты понимаешь, — Но уже через секунду она метнула в его сторону лукавый, озорной взгляд. — Вот уж не ожидала, что у тебя такой характер. Такой твердый. Такой резкий и властный. Что касается голоса девушки, то я практически не обратила на него внимания. Но он звучал немного вульгарно.

— Да уж. Это долгая история. — И, опустив глаза, он принялся разглядывать чашку, уверенный, что краснеет, и продолжал делать это, пока не почувствовал, что теперь уже вполне можно поднять взгляд и переменить тему разговора. — Джудит, я, наверное, скоро уеду домой. Кэрол нашла в Нью-Йорке квартиру, так что, как только я…

— Ах, как чудно, что вы с этим справились, — отозвалась Джудит. — Ах, как это чудесно.

— Справились с чем?

— С тем, что делало вас такими несчастными, хоть и не знаю, с чем именно. Ох, как я рада. Надеюсь, вы не рассчитывали всерьез, что я поверю в эту чепуху о заболевшем родственнике, а? Я даже немножко рассердилась на Кэрол: как она могла подумать, что я куплюсь на такое? Меня так и подмывало спросить: «Ох, ну скажи мне, дорогая. Скажи». Потому что, видишь ли, в старости… — Тут ее глаза увлажнились, и она тщетно попыталась вытереть их. — В старости, Уоррен, так хочется, чтобы те, кого любишь, были счастливы.

В ночь перед тем, как сесть на корабль, отплывающий в Америку, когда чемоданы были уже упакованы и квартирка на первом этаже блестела настолько, насколько могла после целого дня тщательнейшей уборки, Уоррен взялся за последнее дело, которое требовалось сделать, и принялся наводить порядок на письменном столе. Большинство книг предстояло выбросить, а все нужные бумаги сложить и упаковать в последний из чемоданов, где еще оставалось свободное место. Когда работа подошла к концу, до него стало наконец доходить, что он уезжает отсюда! Он возвращается домой! Взявшись за последний листок, он обнаружил под ним картонную музыкальную шкатулочку.

Какое-то время он медленно вращал ее ручку в обратном направлении, словно для того, чтобы навсегда запомнить ее сумбурную, печальную мелодию. Он позволил, чтобы она воскресила у него в памяти образ Кристины, шепчущей в его объятиях: «О, я люблю тебя…» — потому что ему хотелось запомнить и это, а потом выпустил шкатулку из рук, и та упала в кучу прочего мусора.

Отпуск по семейным обстоятельствам{5}

Удача явно не сопутствовала Пятьдесят седьмой дивизии. Не успела она прибыть в Европу, как тут же понесла тяжелые потери в Арденнской операции. Спешно пополненная новобранцами, с тяжелыми боями продвигалась она через Восточную Францию, а затем Германию, не слишком геройски, но и ни разу не испытав позорного поражения, и так продолжалось, пока в мае война не подошла к концу.

В июле сорок пятого, когда служба в оккупационной армии обещала стать лучшей порой в жизни любого американского солдата — в Германии тогда было невероятно много свободных девчонок, — весь личный состав злосчастной Пятьдесят седьмой погрузили в железнодорожные эшелоны и повезли обратно во Францию.

Большинство солдат сочло это наказанием за то, что они не оправдали возложенных на них надежд. Некоторые даже попытались высказать свое неудовольствие вслух, благо путешествие в товарных вагонах выдалось длинным и нудным, но им быстренько приказали прикусить языки. Перспектива, что в месте назначения их ожидают радушный прием и приятная жизнь, была почти безнадежной: в то время французы относились к американцам довольно неприязненно.

Когда поезд, перевозивший один из батальонов, наконец остановился посреди солнечного, заросшего сорняками поля близ станции с табличкой «Rheimes», непонятно что означавшей, никто даже не удосужился выяснить, как читается это название, все высыпали из вагонов и при полной выкладке устроили соревнование, а призом стали места в грузовиках, на которых солдаты и покатили к новому месту дислокации; лагерь представлял собой скопление квадратных, рассчитанных как раз на одно отделение армейских палаток цвета хаки, наспех поставленных несколько дней назад. Там им велели набить специально приготовленной соломой муслиновые наматрасники и поставить незаряженные винтовки стволами вниз в развилки, которые образовывали опоры их походных полотняных коек. На следующее утро капитан Генри Р. Уиддоз, человек весьма грубый и большой любитель спиртного, командир третьей роты, все подробно объяснил своим подчиненным, выстроив их посреди высокой пожелтевшей травы в проулке между палатками их роты.

— Насколько я понимаю, — начал он, нервно вышагивая в своей манере взад и вперед, — вот это и есть так называемый передислокационный лагерь. И таких собираются соорудить в здешних местах целую уйму. Сюда будут выводить части из Германии в соответствии с балльной системой и пропускать через эти лагеря, фильтруя и оформляя документы для отправки домой. А наша задача здесь — именно осуществлять эти самые, как их там, фильтрацию и оформление. Мы тут постоянная команда. Пока мне не известно, что входит в наши обязанности. Наверно, как всегда, обслуживание и писарская работа. Во всяком случае, я так думаю. Как только я буду располагать более точными сведениями, сразу сообщу вам. Вот.

Капитан Уиддоз был награжден Серебряной звездой за то, что прошлой зимой возглавил атаку по колено в снегу. Эта атака обеспечила тактическое преимущество на их участке фронта, но в ней полегла почти половина его взвода. Так что даже теперь в роте, которой он командовал, многие продолжали его побаиваться.

Через несколько недель после прибытия в лагерь, когда матрасы стали совсем тонкими, а на винтовках из-за росы начали появляться крапины ржавчины, в одной из вышеупомянутых армейских палаток произошел забавный случай. Темнокожий сержант по имени Майрон Фелпс, тридцати трех лет от роду, но выглядящий гораздо старше и на гражданке работавший горняком на угольной шахте, осторожно стряхнул пепел со своей большущей сигары из армейского магазина и заявил:

— Эй, вы, ребята, кончай без конца трепаться про эту вашу Германию. Только и слышно, что ах, Германия, ох, Германия, ух, Германия. Осточертело! — После этих слов он лег на спину и растянулся во всю длину, да так, что хлипкая койка просела под ним до самой земли. Одну руку он блаженно заложил себе за голову, а другой, лениво и не выпуская из пальцев сигары, жестикулировал, продолжая говорить: — Я хочу сказать, какого черта стали бы вы делать в этой вашей Германии, окажись там? А? Ну гульнули бы, ну перепихнулись и заработали трипак, или сифон, или птичку-гонорейку, и больше-то ведь ничего, и стали б тогда нахрюкиваться этими вашими шнапсом и пивом, вконец размякли бы и совсем потеряли форму. Ведь так же? Ну что, я не прав? Слышьте, ежели кто спросит меня, так по мне, тут по-любому куда лучше — свежий воздух, крыша над головой, есть пища и дисциплина. Вот это я понимаю жить по-людски.

Сперва все решили, что Фелпс просто дурачится: прошло где-то секунд пять, в течение которых все стояли раскрыв рты и глазели — сперва на Фелпса, затем друг на друга, потом снова на Фелпса, — и лишь потом раздался первый взрыв хохота.

— Бо-о-же мой, Фелпс, во сказанул: жить по-людски! — выкрикнул кто-то, а другой воскликнул:

— Фелпс, ну ты и муда-а-ак! И всегда такой был!

Совсем затюканный, бедняга с усилием сел на койке; лицо его выражало жалость и гнев одновременно, от замешательства на щеках даже выступили красные пятна.

— …А твоя гребаная шахта, Фелпс? Это тоже жить по-людски?..

С беспомощным видом он пытался что-то возразить, но его не слушали, и бедолага быстро стушевался. По его физиономии стало ясно, что несчастный хорошо понимает: слова «жить по-людски» вскоре станут крылатым выражением и под все новые и новые взрывы хохота разлетятся по всем палаткам лагеря и будут преследовать его до конца службы в этой роте.

В тот день рядовой первого класса Пол Колби все еще продолжал смеяться, как и все остальные, когда выходил из той палатки, отправляясь на заранее оговоренную встречу с капитаном Уиддозом. Он ни на секунду не пожалел, что оставляет веселье, постепенно затихавшее у него за спиной. Злополучного старину Фелпса произвели в сержанты, несмотря на цвет его кожи, потому что в своем отделении он был одним из двух солдат, оставшихся в строю после Арденн, но если он и дальше продолжит выставлять себя дураком, наверняка очень скоро лишится своих нашивок. Хотя в его рассуждениях кое-что было. Независимо от того, готов был Пол Колби себе в том признаться или нет, из всей тирады Фелпса по крайней мере одна мысль пришлась ему по душе: ему тоже понравилась простая, упорядоченная и необременительная жизнь в палатках посреди полей, тут не требовалось доказывать ничего и никому.

Колби как раз и был из того пополнения, что поступило в эту роту в Бельгии, в январе нынешнего года, и за несколько выпавших на его долю военных месяцев он успел по очереди перечувствовать гордость, страх, крайнюю усталость и панику. А было ему всего девятнадцать.

Войдя в палатку капитана Уиддоза и приблизившись к его столу, Колби встал по стойке «смирно», отдал честь и произнес:

— Сэр, разрешите подать рапорт о предоставлении мне отпуска по семейным обстоятельствам.

— По каким обстоятельствам?

— По семейным…

— Вольно.

— Благодарю, сэр. Дело в том, что на родине, в США, можно получить отпуск по семейным обстоятельствам, если у вас в семье приключилось несчастье — например, кто-то умер, или серьезно заболел, или еще что. А теперь и здесь, в Европе, когда война уже закончилась, нашим парням начали предоставлять такие отпуска, чтобы можно было посетить проживающих тут родственников. И болеть для этого вовсе не нужно.

— Вот как? — изумился Уиддоз. — Вроде я где-то читал об этом. Так у тебя тут есть родственники?

— Так точно, сэр. Мать и сестра, в Англии.

— Ты англичанин?

— Никак нет, сэр, я из Мичигана, там живет мой отец.

— Погоди-ка, я что-то никак не возьму в толк. Так получается, что твои…

— Они в разводе, сэр.

— Ага…

По наморщенному лбу Уиддоза было ясно, что капитан по-прежнему не улавливает сути дела, однако он все же взял блокнот и принялся в нем писать.

— Лады, Колби, — наконец проговорил он. — Теперь напиши, сам понимаешь, имя и фамилию твоей матери вот здесь и ее адрес, а я поищу кого-нибудь, кто согласится расхлебывать это дерьмо дальше. Если дело выгорит, тебе сообщат, но, знаешь, вся эта бумажная канитель тут всех вот как затрахала, так что особо-то не рассчитывай.

Ну, рядовой Колби решил и не рассчитывать, отчего стал чувствовать себя лучше, поскольку задуманное все-таки слегка давило на мозги. Последний раз он видел мать и сестру, когда ему было одиннадцать, и теперь практически ничего не знал о них. Рапорт о предоставлении ему отпуска он решил подать в основном из чувства долга и еще потому, что другого выхода не видел. Однако теперь у него имелось уже две возможности — поехать в отпуск и не поехать, причем судьба милостиво освободила его от необходимости выбирать самому.

Если дело выгорит, то вполне возможно, что его ожидают десять дней крайней учтивости, деланого смеха и неловкого молчания, и все вокруг будут старательно притворяться, будто он вовсе не чужак. Также его вполне могли ожидать неспешные прогулки по Лондону с посещением достопримечательностей, чтобы таким образом день за днем убивать время; ему могли показать нечто «типично английское», наподобие выуживания рыбы и жареного картофеля из газетного кулька, или — черт его знает, чем там занимаются типичные англичане, — еще что-нибудь вроде того, и придется постоянно говорить и выслушивать, как все замечательно, меж тем как все будут считать дни, оставшиеся до его отъезда.

А если дело не выгорит, он может больше так никогда их и не увидеть, но, в конце концов, он уже много лет назад заставил себя смириться с таким поворотом, хотя тогда это далось ему нелегко и, по существу, ощущалось им как некая невосполнимая утрата.

— Твоя матушка была из тех хорошеньких девушек-англичанок, что едут в Америку, думая, будто здесь улицы вымощены золотом, — не раз объяснял Полу Колби отец, обычно при этом расхаживая взад и вперед по гостиной с бокалом в руке. — Мы поженились, потом родились ты и твоя сестра, а затем очень скоро я понял, что твою мать интересует только один вопрос: и где же все то, что напророчила мне эта страна? Где обещанное мне счастье? Где мое золото? Пол, ты слушаешь меня?

— Разумеется.

— И вот она потихоньку начала становиться неугомонной… впрочем, какого черта? Она стала неугомонной! Но я пощажу твои уши и не буду об этом рассказывать… Так что весьма скоро она захотела развестись. Ну что ж, ладно, подумал я, видно, так легли карты, но тут она говорит, что забирает детей. И тогда я ей говорю: «Подожди-ка минуточку». Я так и сказал: «Попридержи-ка слегка коней, дорогая мисс королева Англии, давай играть честно». Знаешь, у меня, к счастью, в то время был закадычный друг, Эрл Гиббс, потрясающий адвокат. Он мне и говорит: «Фред, ее шансы в деле об опекунстве не так уж велики». А я ему: «Эрл, просто сохрани мне детей». Да, именно так: «Эрл, сделай так, чтоб дети остались у меня» — вот как я ему сказал. И он для меня постарался. Он старался как мог, но, видишь ли, к тому времени она переехала в Детройт и взяла вас обоих с собой, так что забрать вас у нее оказалось непросто. Однажды я приехал туда, чтобы пригласить тебя с сестрой на бейсбол, в самый, так сказать, центр событий. Но твоя сестра заявила, что не любит бейсбол и вообще неважно себя чувствует… Боже, какое горе может вызвать подобный пустяк! Так в тот день и вышло, и мы с тобой вдвоем отправились на стадион Бриггса смотреть, как играют «Тигры», ну ты разве не помнишь? Пол, ну что ты молчишь?

— Конечно помню.

— А после я привез тебя сюда, чтоб ты остался со мной. Твоя мать закатила истерику. По-другому и не назовешь. Она чуть не рехнулась. Понимаешь, у нее уже и билеты на пароход в Англию были на всех троих, и она, разъяренная, примчалась сюда на своем маленьком старом «плимуте», который и водить-то толком не умела, и с ходу принялась орать, что я, видите ли, тебя похитил. Помнишь?

— Да.

— Ну и денек тогда выдался, черт побери. К счастью, ко мне зашел Эрл Гиббс со своей женой, это меня и спасло… ну хотя бы отчасти. Потому что, когда нам совместными усилиями удалось чуток утихомирить твою мать, Эрл подошел к ней и долго беседовал, а под конец сказал: «Вивьен, прикинь-ка свои возможности. Смирись и прими все как есть». Как ты понимаешь, у нее не осталось иного выбора. Она укатила прочь на своем драндулете, увозя на переднем сиденье твою сестру, и, полагаю, спустя пару недель они уже были в Лондоне. Вот так-то… Но зачем я все это рассказываю тебе, Пол: в конечном итоге получилось совсем неплохо. Мне повезло, и я снова женился, и мы с твоей мачехой хорошо подходим друг другу. И никто не скажет, что это не так, верно? А что до твоей матушки, так она бы никогда не была счастлива со мной. Любой мужчина — да, совершенно любой — знает, когда женщина с ним несчастна. Что тут, черт возьми, поделаешь, ведь жизнь коротка: я давным-давно простил ей всю боль, которую она причинила мне, когда мы были женаты. Но одно осталось, что я по-прежнему не могу ей простить и никогда не прощу: она забрала у меня дочурку.

Марсия, сестра Пола Колби, была младше его почти на год. В пять лет она научила его выдувать через соломинку мыльные пузыри так, чтоб они долго не лопались; в восемь, желая доказать, что играть с бумажными куклами намного интереснее, она стащила у него электропоезд, и вскоре выяснилось, что так оно и есть; годом позже, трепеща от страха, они «на слабо» решили вместе спрыгнуть с высокой ветки клена и спрыгнули, хотя в его память навсегда врезалось, что первой прыгнула Марсия.

В тот день, когда родители громко ссорились, а адвокат звучным голосом призывал их в гостиной к порядку, Он увидел в окно Марсию в машине — сидя на переднем пассажирском сиденье заляпанного грязью «плимута», она ждала мать. Нисколько не сомневаясь, что его отсутствия никто даже не заметит, Пол вышел поговорить с ней.

Увидев его, сестра, покрутив ручку, опустила стекло и спросила:

— Что там творится в доме?

— Да, в общем… не знаю. Они там сильно… нет, я вправду не знаю, чего это они. Надеюсь, все кончится хорошо.

— Да уж, я тоже на это надеюсь. Только, Пол, лучше возвращайся в дом, ладно? А то папе, наверное, не понравится, если он увидит тебя здесь.

— Хорошо, я пошел.

На дорожке к дому он остановился, затем обернулся, и они торопливо и робко помахали друг другу.

Сперва письма из Англии, написанные рукой Марсии, приходили часто — веселые, иногда немножко глупые. Но были и другие письма, заботливые и раз от разу все более напыщенные и высокопарные, — от матери.

В сороковом году, во время немецкого блицкрига и последовавших авианалетов, когда в каждом американском выпуске новостей говорилось о том, что Лондон объят пожарами и лежит в руинах, Марсия написала обстоятельное письмо, из которого стало понятно, что эти репортажи не всегда соответствуют действительности. Она соглашалась, что да, в Ист-Энде творится что-то страшное и это «жестоко», так как там живет большинство бедных, но в городе имеются и «очень обширные районы», которые остались совсем не тронуты. А их пригород, где они с мамой живут, находится в восьми милях от столицы и «совершенно безопасен». Когда она писала это письмо, ей было тринадцать, и в его памяти оно осталось навсегда как самое продуманное и замечательно умное из написанного ее сверстниками. Прошло еще несколько лет, и привычка писать письма постепенно ее покинула; приходили только рождественские открытки да поздравления с днем рождения. Но письма от матери продолжали прибывать с настойчивой регулярностью вне зависимости от того, отвечал он на предыдущее или нет, и ему приходилось напрягать всю свою волю, заставляя себя прочесть их. Иногда ему приходилось заставлять себя даже просто вскрыть конверт из тонкой бумаги и развернуть исписанный листок. Ее письма были такими натянутыми, словно писались из-под палки, причем он не очень-то и сомневался в этом. А раз так, то и читать их было не легче; последний абзац, как правило притворно-жизнерадостный, всегда вызывал чувство облегчения, и Пол ощущал, что и она переживает то же самое, успешно закончив очередное дежурное письмо. Через год или два после переезда в Англию она опять вышла замуж; и в новой семье у нее вскоре родился сын, которого в письмах она всегда называла «твой маленький сводный братик» и которого, по ее словам, Марсия «невероятно обожает». В сорок третьем году мать сообщила, что «теперь Марсия состоит при американском посольстве в Лондоне». Было забавно читать подобное про шестнадцатилетнюю девушку, поскольку никаких подробностей не приводилось.

Один раз он писал сестре из Германии, ухитрившись ввернуть несколько глухих намеков на службу в пехоте и участие в боевых действиях, но ответа не получил. Может, из-за почты, которая в то время работала плохо, а может, ей просто не захотелось отвечать — эта мысль ранила его самолюбие, оставив в сердце небольшую, но все еще не затянувшуюся рану.

Покинув ротную канцелярию, он сразу же написал матери короткое письмо, в котором объяснял, что получение отпуска теперь зависит не от него. Отправив его и таким образом покончив с этим делом, Пол почувствовал, что теперь вполне можно позволить себе растянуться во весь рост на койке в их полупустой, навевающей сон, душной палатке. Его походная кровать стояла недалеко от того места, куда вела грязная дорожка следов, — там лежал злосчастный старина Фелпс, отсыпавшийся после позора, либо, что более вероятно, вконец пристыженный и потому притворившийся спящим.

Главной новостью следующего месяца стало то, что солдатам третьей роты пообещали трехдневные увольнения в Париж, и палатки загудели от звонких разговоров на навязчиво-сальные темы. Конечно, французы ненавидели американцев — это знали все, — но всем было также известно, что такое «Париж». Утверждали, что в Париже всего-то и надо было прямо на улице подойти к девушке — хорошо одетой, принадлежащей, на первый взгляд, к высшему обществу, не важно, просто к любой — и спросить: «Бейби, ты не против, если мы займемся этим?» Если она этим не занимается, она улыбнется и ответит: «Нет»; а если занимается или, допустим, не занимается, но ей вдруг в голову пришла эдакая фантазия — ну, тогда ой-ля-ля и боже мой.

Пол Колби договорился пойти в увольнение вместе с Джорджем Мюллером, тихим, задумчивым парнем, с которым они здорово подружились в стрелковом взводе. За несколько дней до их поездки в Париж, во время одного из задушевных разговоров вполголоса, он, запинаясь, поведал Джорджу, о чем не только никогда никому не говорил прежде, но про что старался и не думать: он еще ни разу ни с кем не занимался любовью.

И Джордж не стал смеяться. Он тоже был девственником, по его словам, до ночи, проведенной в бункере с одной девушкой-немкой, за неделю до конца войны. Правда, он сомневался, считается ли тот раз: девушка без конца хохотала и хохотала, он даже не мог понять, какого черта она так смеется, а он так нервничал, что кончил, так и не успев толком войти в нее, и она тут же его оттолкнула.

Пол заверил его, что считается: этот случай был явно значительнее, чем его собственные, — самое большее, на что он отваживался, это лишь потискать кого-нибудь. Конечно, можно было рассказать о них Мюллеру, но он предпочел не распространяться.

Незадолго до перевода из Германии их роте поручили присматривать за двумя сотнями русских, так называемыми «перемещенными лицами». Это были гражданские пленные, которых немцы использовали в качестве бесплатной рабочей силы на одном производящем пластмассу провинциальном заводике. Вскоре по приказу капитана Уиддоза освобожденных русских поселили в лучшем жилом районе — именно так он решил при первом же взгляде на миленькие опрятные домики на холме довольно далеко от завода, ну а немцев, которые прежде в них жили (во всяком случае, тех, кто не сбежал за несколько дней или недель до прихода американской армии), устроили в бараках в лагере для прежних рабов с Востока.

В этом приятном, хотя и полуразрушенном бомбежками городке для расквартированной в нем стрелковой роты находилось не слишком-то много занятий — разве что прогуливаться по улицам, пользуясь хорошей весенней погодой, и время от времени демонстрировать, по словам Уиддоза, что «все под контролем». Однажды после обеда Пол Колби стоял часовым на самой вершине упомянутого холма. Вокруг было безлюдно. И вот на закате к нему подошла русская девушка и улыбнулась так, будто перед этим долго наблюдала за ним из окна. Она была лет семнадцати, стройная и хорошенькая, в стареньком, выцветшем ситцевом платьице, какие носили все русские женщины, и ее молодые, упругие груди походили на два персика с бугорками сосков. При всей уверенности, что просто обязан ею заняться, Пол совершенно не знал, что делать. Поблизости никого не было видно.

Он отвесил нечто вроде легкого и учтивого поклона — во всяком случае он надеялся, что это выглядит именно так, — и поздоровался с ней за руку. Молчаливое начало для знакомства было положено, и она ничем не дала понять, будто считает его глупым или неуместным. Тогда он нагнулся, чтобы положить на траву винтовку и каску, снова выпрямился и обнял ее обеими руками — прикосновение к ее телу было восхитительным. Он поцеловал ее в губы, и она ответила ему, наполнив его рот трепетом просунутого в него языка. Высвободив одну из ее восхитительных грудей, он положил на нее ладонь (он ласкал ее столь отчужденно, будто та взаправду была персиком со вздувшимся бугорком соска) и через какое-то время ощутил прилив крови, но потом испытал хорошо известную ему неистребимую робость и крайнюю стеснительность, как бывало всякий раз, когда он прикасался к девушке.

И как прежде, он снова нашел себе оправдание: нельзя же пойти с ней в дом, скорее всего, там сейчас много других русских — во всяком случае, так ему казалось, — но и нельзя остаться с ней на улице, где их непременно кто-нибудь увидит. И вообще, скоро появится грузовик, развозящий часовых.

Поэтому ему ничего не оставалось, как выпустить девушку из своих цепких объятий и, лишь слегка приобняв ее, просто стоять рядом, любуясь вместе с ней закатом с высоты холма. Так они стояли и стояли, и ему даже пришло в голову, что мог бы получиться неплохой последний кадр с постепенно исчезающим изображением для какого-нибудь пафосного советско-американского фильма под названием «Победа над фашизмом». А когда грузовик действительно приехал, Полу даже не удалось солгать самому себе, будто испытывает злость или разочарование: на самом деле он почувствовал радость свободы.

Во втором отделении служил один молчаливый, практически неграмотный солдат по имени Джесси О. Микс — один из трех или пяти человек во всем взводе, которые в день выдачи месячного жалованья ставили в платежной ведомости крестик вместо подписи. Так вот, всего через два дня после того, как имело место затемнение в последнем кадре советско-американского фильма, этот Джесси О. Микс полностью вступил в права обладания той сладкой девчушкой.

— Седни ночью нет смысла шукать старину Джесси, — говорил кто-то из солдат. — Да и завтрева тоже. Старину Джесси трахает клё-ё-вая соска.

Но здесь, во Франции, в одно многообещающее, а потому прекрасное утро Мюллер и Колби явились к первому сержанту роты и отрапортовали, что прибыли получить увольнительные для трехдневной поездки в Париж. На столе у сержанта, в левом углу, на металлическом основании, привинченном к поверхности, находился пузатый вращающийся барабан, на который была намотана длинная лента с запечатанными кондомами: их можно было отмотать столько, сколько, по-вашему, их могло понадобиться. Колби нарочно пропустил Мюллера вперед, чтобы посмотреть, сколько тот возьмет, — он взял шесть, — а затем намеренно отмотал столько же и сунул их в карман. Выйдя от сержанта, они направились к ожидавшим их автофургонам.

На них были новехонькие, с иголочки эйзенхауэровские мундиры, скромно декорированные ленточками и красивыми, голубыми с серебром, металлическими полосками значка пехотинца, участвовавшего в боевых действиях, кроме того, они тщательно начистили ваксой и отполировали до блеска сапоги. Однако их походка не отличалась изяществом, потому что оба засунули в штанины брюк по паре блоков сигарет, украденных в военном магазине: поговаривали, в Париже на черном рынке каждый такой идет по двадцать долларов.

Париж произвел на них сильное впечатление: Эйфелева башня, Триумфальная арка — все достопримечательности на своих местах, прямо как на фотографиях в журнале «Лайф», причем все это великолепие простиралось на многие мили во всех направлениях и от него прямо-таки рябило в глазах: то и дело приходилось оборачиваться и смотреть, а потом снова оборачиваться и опять смотреть.

Грузовик довез их до клуба американского Красного Креста, служившего опорным пунктом для их вылазок. Там предоставлялись общие спальни, душ и регулярное питание, а также комнаты, где можно было поиграть в пинг-понг или подремать, погрузившись в роскошное, удобное кресло. Хотя только закоренелый идиот согласился бы проводить время в таком месте, когда за дверями клуба ждали таинственные приключения. Но приятели все-таки задержались перекусить, так как подошло время обеда.

Следующий шаг был — избавиться от сигарет. Это оказалось делом простым. В нескольких кварталах от Красного Креста им повстречался парнишка лет четырнадцати с совершенно непроницаемым лицом. Он провел их вверх по лестнице в запертую на три замка комнату, которая до самого потолка была забита американскими сигаретами. Его молчание немного пугало, и он так торопливо провел сделку, тут же отсчитав из увесистой пачки положенное количество красивых французских банкнот, что это позволяло предположить: через три-четыре года он вполне может стать важной фигурой в европейском преступном мире.

Джордж Мюллер взял с собой фотоаппарат, собираясь сделать снимки и послать их родителям, поэтому приятели отправились на автобусную экскурсию и до самых сумерек колесили по городу.

— Нужна карта, — сказал Мюллер, когда они наконец избавились от общества занудного гида. — Давай купим.

На улицах Парижа им часто попадались убогие старики в обносках, продававшие карты города солдатам, словно воздушные шарики детям. Развернув купленную ими карту и расправив ее на стене какого-то административного здания, Мюллер и Колби заспорили, тыкая в разные ее части и перебивая друг друга: так произошла их первая за день размолвка.

Из романа «И восходит солнце»[12], который Колби читал еще в школе, он знал, что все чудесное и приятное чаще всего происходит в той части Парижа, которая расположена на левом берегу Сены. Мюллер также читал эту книгу, но, наслушавшись разговоров, которые велись уже несколько недель в их палатке, предпочитал местность вокруг Пляс-Пигаль.

— Джордж, но там же одни проститутки, — говорил Колби. — Неужели тебя устроит проститутка? Мы даже не попробовали найти что-то получше!

В конце концов они достигли компромисса: сперва стоит попытать счастья на левом берегу — времени у них в запасе оставалось достаточно, — а потом уж перебраться на правый.

— Ого! — воскликнул Мюллер, когда они пришли на станцию метро (он всегда все примечал быстро). — Видал, как эта штука работает? Жмешь кнопку станции, где ты, затем той, куда хочешь попасть, и весь твой чертов маршрут высвечивается. В этом городе может заблудиться только дурак.

— Да уж.

Вскоре Пол вынужден был признать, что его приятель оказался прав насчет левого берега. После двухчасового странствия по нескончаемым улицам и бульварам не осталось никакой надежды, что там способно произойти нечто чудесное и приятное. Им попадались сотни радостных людей, сидевших в многочисленных кафе, которые занимали чуть ли не всю ширину тротуара. Люди беседовали и смеялись, и среди них было немало хорошеньких девушек. Но их холодные взгляды, которые они тут же отводили в сторону, показывали, что эти девушки принадлежат к тому большинству нации, что относилось к американцам неприязненно. А если случайно встречалась симпатичная девушка без провожатого и они пытались перехватить ее взгляд, хотя бы и самым невинным образом, выражение ее лица становилось таким, будто она вот-вот вытащит из сумочки полицейский свисток и примется в него дуть, если ее спросить, занимается она этим или нет.

И окрестности вокруг Пляс-Пигаль действительно были что-то с чем-то. В темноте, только что окутавшей улицы, там все буквально пульсировало от любви и секса. И вместе с тем эта темнота таила в себе нечто зловещее — оно сквозило в тенях и в настороженных лицах всех тех, кого они встречали. От железных решеток уличных люков поднимался пар и тут же в огнях электрических фонарей и неоновой рекламы окрашивался то в красный, то в голубой, то в зеленый цвет. Повсюду попадались девушки и женщины, они прохаживались или ждали на месте, а вокруг рыскали в поисках добычи сотни солдат, проводящих, так сказать, «рекогносцировку».

Колби с Мюллером не торопились, они как следует приглядывались ко всему, посидели за столиком в кафе, поглаживая бокалы со льдом и содовой, а также тем напитком, относительно которого официант пообещал им, что это будет «американский виски». Ужинать приятели не собирались и лишь ненадолго заглянули в Красный Крест, чтобы помыться и наскоро перекусить. Мюллер оставил там свой фотоаппарат (не хотелось ему выглядеть в такой вечер туристом), поэтому пока заняться им, кроме как наблюдать, было нечем.

— Видишь девушку, которая только что вышла из дома на той стороне улицы вместе с вон тем парнем? — спросил, прищурясь, Мюллер. — Вишь их? Ну вон ту, в голубом? И парень сейчас идет прочь от нее?

— Ага.

— Могу поспорить, что они зашли в тот дом через вон ту дверь всего минут пять назад. Вот придурок! Она дала ему всего пять минут… да нет, даже меньше пяти… и, скорей всего, слупила с него целых двадцать баксов.

— Ничего себе!

Колби отхлебнул из бокала, чтобы справиться с пакостливыми картинками, промелькнувшими у него в голове. Что могло произойти за эти пять минут? Да столько времени уйдет, чтоб просто сначала раздеться, а потом снова одёться! И как отнестись, если он кончил раньше? Может, она минет ему сделала, но и на это, судя по разговорам в палатке, должно уйти, черт возьми, всяко больше пяти минут. А может… И от одной этой мысли у него похолодело сердце. Может, этот парень просто спасовал там, в комнате? К примеру, увидел, как она готовится, и вдруг понял, что не может сделать то, чего она ждет от него, — бесполезно даже пытаться или хотя бы делать вид, что пытаешься, — а потому сбивчиво извинился на своем школьном французском и сунул ей в руку деньги, а она шла за ним следом и все время что-то говорила ему (хрипло? презрительно? сурово?), пока улица не освободила их от общества друг друга.

Для себя Колби решил, что ему лучше выбирать уличную проститутку — даже при условии, что она согласится остаться с ним подольше, — не по таким качествам, как молодость, здоровье и приятная внешность. Надо найти девушку в баре, немного поговорить с ней, ну хоть совсем чуть-чуть, а потом пройти через славный ритуал заказа алкоголя. Потому что, даже если девушки во всех барах на самом деле все равно отдыхающие там проститутки (или они, кто знает, могли оказаться жрицами любви более крупного пошиба и с более высокими ценами? И как вообще можно что-нибудь выяснить насчет различий подобного рода?), — увы, даже при всем этом человеку необходимо чувствовать себя хоть мало-мальски знакомым с той, с кем он собирается лечь в постель.

Колби потребовалась минута-другая, чтобы привлечь внимание бармена и дать ему понять, что наступает новый питейный раунд, но, когда он опять повернулся к другу, выяснилось, что тот оживленно беседует с женщиной, сидящей за соседним столиком. Эта женщина — назвать ее девушкой было уже нельзя — оказалась вполне симпатичной, и по долетевшим до него обрывкам фраз Пол догадался, что, похоже, говорит она в основном по-английски. Разговаривая с ней, Мюллер развернул стул и теперь сидел вполоборота к Колби, и все же тот заметил, как густо покраснел его приятель, и застывшую, напряженную улыбку у него на лице. Затем он увидел, как рука женщины медленно поползла вверх по бедру Мюллера.

— Слушай, Пол, мы, наверно, уже не увидимся сегодня вечером, — сказал ему Мюллер, когда они с той женщиной встали, собираясь уйти. — Так что давай встретимся завтра утром в этом, ну как его там? В Красном Кресте, ладно? Или не утром; в общем, сам понимаешь. Там видно будет.

— Идет.

Оказалось, что ни в одном другом баре в окрестностях Пляс-Пигаль больше не было девушек или женщин, сидящих в одиночестве. Пол Колби лично удостоверился в этом, обойдя их все, причем в некоторые заглядывал попытать счастья по два, а то и три раза. В процессе поисков он выпил столько, что в конце концов оказался в нескольких милях от места, откуда начались его странствия. Он попал в совершенно незнакомый район Парижа, и его внимание привлек разухабистый звук расстроенного пианино. Пол свернул с улицы во двор и наткнулся на небольшой странный бар в американском стиле.

Там он присоединился к компании из пяти-шести солдат, которые, похоже, были незнакомы друг с другом. Они стояли в обнимку, лобызая друг у друга мундиры, и что есть мочи орали песню «Опрокинь меня в клевер», не пропуская при этом ни одного из десяти положенных припевов, а пианино бойко барабанило мелодию куплетов и какие-то левые пассажи, вероятно призванные показать виртуозность исполнителя. На шестом или седьмом куплете Колби поразила внезапная мысль: наверное, для первой ночи в Париже это самый лучший способ времяпрепровождения. Но прежде чем он успел додумать эту мысль, он понял, что заблуждается, очевидно, как и остальные певцы.

Совсем недавно Джордж Мюллер сказал, что в Париже может заблудиться только дурак, но Пол Колби простоял на станции метро полчаса, нажимая на разные кнопки, при этом загорались все более изощренные и многоцветные варианты маршрутов, пока наконец один старичок не подсказал ему, как добраться до клуба Красного Креста. И вот он оказался в том месте, где, как всем известно, проводить время согласится только закоренелый идиот. Он дотащился до постели в общей спальне и залез в нее с таким чувством, словно это была последняя оставшаяся в мире постель.

На следующий день дела пошли еще хуже. Его так сильно мутило после вчерашнего, что он аж до полудня не мог заставить себя одеться; потом он с трудом добрел до первого этажа и заглянул там во все открытые помещения, пытаясь разыскать Джорджа Мюллера, хотя отлично догадывался, что не найдет его. Затем он несколько часов слонялся по улицам, сбивая в кровь ноги, и с мрачным удовлетворением раздраженно ворчал себе под нос: «Ну и чего особенного в этом чертовом Париже? Где его пресловутая красота и величие, черт побери? И почему у всех кишка тонка сказать, что это всего-навсего еще один город, такой же, как, к примеру, Детройт, или Чикаго, или Нью-Йорк. Шумный, провонявший выхлопными газами, где слишком много бледных, угрюмых людей в деловых костюмах, постоянно куда-то спешащих… и не в меру много обычной грубости и отсутствия элементарной культуры. Ну отчего никто до сих пор не сознался: гнетет это проклятое место, ставит в тупик, вгоняет в тоску и одиночество, а вдобавок заставляет чувствовать себя никчемным ублюдком».

К концу дня он открыл для себя белое вино. Это сухое, с мягким и приятным вкусом лекарство избавило его от похмелья и смягчило гнев, превратив оный в почти приятную меланхолию. Постепенно, переходя из кафе в кафе, он здорово напился. Присаживаясь за столики, он стал придумывать разные варианты поведения, и вскоре его заинтересовало, каким его видят со стороны случайные прохожие. (Насколько он себя помнил, это всегда было его страшной тайной и казалось ему самой навязчивой и ненавистной из всех пагубных привычек его ума.) Все чаще в голову приходило — по мере того как белое вино действовало все сильнее и сильнее, — что скорее всего он выглядит как сентиментальный молодой человек, погруженный в тяжелые раздумья о любви, о молодости и о смерти, — короче, как «интересный» молодой человек. И на волне столь высокой самооценки он возвратился в родную гавань, чтобы опять завалиться на боковую.

Последний день отличался скудостью мыслей и скупостью надежд. Понимая, что время его истекает, Пол впал в такую глубокую депрессию, что в ее пучине мог утонуть весь Париж.

Вернувшись пьяным в полночь на Пляс-Пигаль — вернее, пьяным он казался себе, — он обнаружил, что остался почти без гроша. Теперь он не смог бы позволить себе даже самую сиплую из немолодых шлюх и понимал, что втайне, пожалуй, как раз и надеялся на подобный исход. Поэтому не осталось ничего иного, как направиться в наименее освещенную часть города, где стояли армейские грузовики.

Вообще-то никто не требовал, чтобы солдаты, возвращаясь из увольнения, непременно садились в первый отходящий грузовик. На деле, если кто-то опоздал бы даже на самый последний из них, никто не стал бы особенно возражать. Но все эти неписаные правила воинской дисциплины более не относились к Полу Колби. Похоже, он стал первым и единственным из всех солдат, когда-либо маршировавших по Европе, кто умудрился провести три дня в Париже и ни с кем не трахнуться. Отныне для него стало яснее ясного: увы, не стоит больше относить свои трудности на счет робости или стеснительности — всему виной страх. Или, пожалуй, хуже, чем страх, — трусость.

— Как же так вышло, что ты не получил ни одной из моих записок? — на следующий день спросил его в их палатке Джордж Мюллер.

По его словам, он трижды оставлял послания для своего приятеля на специально предназначенной для таких целей доске в клубе Красного Креста — одну записку наутро после ночи, когда они расстались, и еще две позже.

— Боюсь, я даже не разглядел, что там такая доска имеется.

— Господи, да она же висит прямо у самого входа, — обиженно возразил Мюллер. — Как ее можно не заметить?

И Колби, презирая себя, пустился в объяснения, что на самом деле он провел в Красном Кресте не так уж много времени, после чего поспешил отвернуться.

Менее чем через неделю его вызвали в ротную канцелярию и сообщили, что прибыли документы относительно предоставления ему отпуска по семейным обстоятельствам. И всего через несколько дней его одним махом доставили в Лондон, и он уже стоял у стойки регистрации в гулком и наполненном пустой болтовней тамошнем клубе Красного Креста, который оказался почти точной копией парижского.

Он провел много времени в душе и переоделся в другую форму, сменив ту, в которой приехал, на совершенно чистую, — все это лишний: раз давало ему возможность потянуть время. Когда тянуть дольше было уже нельзя, он просунул дрожащий палец в отверстие диска на дурацком английском таксофоне и набрал номер матери.

— Ох, дорогой мой, — послышался ее голос. — Неужели это ты? Невероятно…

Они договорились, что он придет к ней сегодня во второй половине дня «на чай», и Пол, сев на громыхающий пригородный поезд, отправился в городок, где она жила.

— О, чудно, как мило! — проговорила она, стоя в дверях чистенького домика, рассчитанного на две семьи. — И ты так чудесно выглядишь в этой замечательной американской форме!

Склонив голову набок, она приникла к его наградам, и можно было подумать, что она плачет, но в этом Пол сомневался. Он заверил мать, что, разумеется, тоже рад ее видеть, и они вместе прошли в маленькую гостиную.

— О господи! — снова заахала она, очевидно уже осушив слезы. — Неужели я могу надеяться, что такому большому американцу, великому воину, не будет скучно в моем жалком домишке?

Но вскоре напряжение прошло, и вот уже они ладили друг с другом — пожалуй, куда больше, чем бывало прежде. Они сидели друг напротив друга, а в небольшом газовом камине потрескивали глиняные угольки, становясь то голубого, то оранжевого цвета. Мать сказала, что ее муж скоро вернется домой, так же как и их сын, которому теперь шесть, и он просто «умирает» от желания познакомиться с Полом.

— Что ж, хорошо, — ответил он.

— И я, честное слово, старалась дозвониться до Марсии, но там подняли трубку буквально через несколько секунд после после ее ухода. Потом я позвонила ей на квартиру, но там никто не ответил. Наверное, их обоих нет дома. Видишь ли, Марсия уже около года снимает квартиру на пару с одной девушкой, — Тут мать фыркнула и чуть отвернулась от него — это манерничанье внезапно напомнило ему ее прежнюю. — Наша юная леди ведет поистине светский образ жизни. Однако позже вечером мы все-таки попытаем счастья еще разок, и, вполне возможно, нам…

— Мам, не нужно, — возразил Пол. — Я позвоню ей завтра.

— Ну как хочешь.

И весь остаток того дня, быстро превратившегося в сумерки, он действительно хотел поступить именно так, даже когда домой вернулся ее муж, изможденного вида мужчина средних лет, у которого от постоянного ношения шляпы на тщательно расчесанных, даже прилизанных, волосах остался аккуратный круг и который ни разу не осмелился заговорить о чем-либо первым, а также их маленький сынишка, похоже и не думавший умирать от желания с ним познакомиться: он, напротив, то и дело высовывался из своего укрытия и показывал гостю язык.

Не желает ли Пол к чаю еще один сэндвич с маслом? Хорошо. Не желает ли он выпить? Очень хорошо. А точно ли он не хочет побыть с ними подольше, скромно поужинать с ними печеными бобами на эдаких больших гренках и остаться у них ночевать? Вообще-то места вполне достаточно.

Только этого не хватало! Он едва дождался момента, когда можно было вырваться из этого дома. Хотя потом весь обратный путь на поезде он не уставал твердить себе, что не сделал ничего такого, за что его могли бы посчитать невежливым.

Когда он проснулся, то едва ли был способен съесть полагающийся ему завтрак — так нервничал из-за предстоящего звонка в американское посольство.

— С кем вас соединить? — спросила телефонистка. — Простите, она из какого отдела?

— Видите ли, все, что я знаю, — она работает у вас. Не могли бы вы как-нибудь…

— Подождите минутку… ага, вот: да, у нас действительно есть некая мисс Колби, зовут Марсия, работает в издержках. Сейчас соединю.

И наконец, после нескольких гудков и щелчков, а также после продолжительного ожидания, на другом конце провода прозвучал чистый, как звук флейты, и счастливый, оттого что он ей позвонил, голос его сестры — сладкий голос английской девушки.

— …Это было бы чудесно, — щебетала она. — Сможешь зайти за мной около пяти? Первое здание сразу за главным, как раз налево от статуи Рузвельта, если идти со стороны Беркли-сквер. Там не заблудишься. И я сразу выйду к тебе, если подойдешь раньше, а если будешь опаздывать, тогда, ясно дело, я тебя подожду.

После того как она повесила трубку, понадобилось еще какое-то время, чтобы до него дошло: во время всего разговора она так ни разу и не назвала его по имени — наверное, тоже робела. В цокольном этаже Красного Креста в жарком, душном помещении двое потных кокни, полураздетых и что-то невнятно лопочущих на своей тарабарщине, занимались частным бизнесом — отпаривали всю вашу форму за полкроны. К ним всегда стояла очередь солдат, желавших получить услугу подобного рода, и Колби тоже решил убить на это часть дня. Он-то знал, что форма у него в полном порядке, но уж очень хотелось выглядеть сегодня вечером на все сто.

Уже приближаясь к посольству со стороны Беркли-сквер, он решил поупражняться в походке, которая, как ему хотелось надеяться, должна смотреться со стороны как бесшабашно-беззаботная, и принялся с каждым шагом оттачивать ее. Вскоре показалась статуя Рузвельта, а за ней — тот корпус посольства, где работала его сестра. И вот из глубин коридора, стараясь пробраться сквозь толпу идущих впереди нее женщин и девушек, возникла с виду нерешительная, большеглазая и то ли серьезная, то ли улыбающаяся девушка, которая одна лишь и могла оказаться Марсией.

— Пол? — спросила она. — Пол, неужели это ты?

Он ринулся вперед и стиснул ее в медвежьих объятиях, прижав ее руки к бокам и уткнувшись в ее волосы. Ему хотелось оторвать ее от земли так, чтобы она рассмеялась, и ему в самом деле это удалось, — возможно, благодаря его усердной самоподготовке по части бесшабашно-беззаботной походки; когда же ее туфельки снова коснулись пола, она и вправду смеялась, и по всему было заметно, что ей понравилось.

— Ну и ну! — воскликнула она, — Ты просто чудо!

— И ты тоже, — проговорил он.

По предложению Марсии они зашли в «довольно милый небольшой паб неподалеку отсюда», и он мысленно поздравил себя с тем, как у него все хорошо получается. Он свободно болтал с ней и пару раз даже заставил сестру опять рассмеяться, сам слушал внимательно и проявлял благожелательность. Он оплошал только один раз, и то лишь слегка, — предположил, что в Англии все девушки любят пиво, — и она изменила сделанный им заказ, попросив «розовый джин», отчего он почувствовал себя ослом, не догадавшимся спросить свою спутницу. Кроме этой оплошности, его галантность казалась ему безупречной. Окажись за стойкой бара, у которой они сидели, зеркало, он не преминул бы украдкой метнуть в него счастливый взгляд. Прежде чем отправиться в мужскую комнату, он даже, как принято в армии, дважды притопнул, чтобы штанины форменных брюк эффектней ниспадали на башмаки, после чего направился сквозь окутанную сигаретным дымом толпу прочь от Марсии своей новой бесшабашно-беззаботной походкой, надеясь, что сестра смотрит ему вслед.

— А что значит «работать в издержках»? — спросил он, когда вернулся обратно к столику.

— Да так, ничего особенного. В коммерческой компании это, наверное, называлось бы расчетным отделом. Я занимаюсь платежными ведомостями… Ах да, понимаю, — проговорила она, остроумно сопровождая свои слова насмешливо-кислой улыбкой, — это, конечно же, мама сказала тебе, что я «состою при американском посольстве». Боже мой! Когда я еще с ней жила, то несколько раз слышала, что она так говорит кому-нибудь по телефону. Как раз тогда-то я и решила переехать от нее.

Пол был настолько занят собой, что лишь теперь, поднося огонь к ее сигарете, заметил, какой симпатичной девушкой стала Марсия. И дело было не только в ее лице, она выглядела потрясающе с головы до ног.

— …Пол, боюсь, у нас тут вышла накладка со временем, — сказала она. — Видишь ли, завтра у меня последний день перед отпуском, и я понятия не имела о твоем приезде, вот и договорилась с одним человеком провести вместе неделю в Блэкпуле. Но завтра вечером, если хочешь, мы можем еще пообщаться… Хочешь, приходи ко мне: посмотришь, как я живу, поужинаем вместе или займемся еще чем-нибудь.

— Чудесно, обязательно приду.

— Вот и хорошо. Приходи. Ужин будет не слишком обильный, но можно сегодня поужинать поплотнее. Боже мой, я такая голодная, а ты? — Пол заметил, что за время войны многие английские девушки приучились восклицать «боже мой».

Она повела его в заведение, о котором отозвалась как о «хорошем ресторане, который снабжается с черного рынка». Это было теплое, запирающееся на замок помещение на верхнем этаже дома, почему-то напомнившее о тайных сборищах. Там они сидели в окружении американских офицеров и пришедших с ними женщин, щедро насаживая на вилки обильные куски того, что Марсия называла стейком из конины. Странно, но в присутствии друг друга они робели, словно дети, попавшие в чужой дом. Однако уже в следующем на их пути пабе они дали волю воспоминаниям.

— Странно все это, — говорила Марсия, — сначала я здорово скучала по папе, и это даже походило на болезнь, а потом вдруг получилось, что я даже забыла, как он выглядит на самом деле. И в последнее время… в общем, не знаю. Его письма кажутся мне… какими-то навязчиво-пустыми. Бессодержательными, что ли, скучными…

— Ну да, он очень… да.

— А однажды, во время войны, он прислал мне брошюры о венерических заболеваниях, выпущенные Американской службой здравоохранения. Знаешь, по-моему, это не слишком тактичный поступок, как ты считаешь?

— Да… разумеется.

Зато выяснилось, что она помнит и электропоезд, и бумажных кукол. И тот жуткий прыжок с ветки клена… «При этом самым страшным оказалось то, — призналась она, — что, падая, ты попутно снес еще один огромный сук!» И разумеется, она помнила, как сидела одна в машине в тот день, когда их родители скандалили в доме. Она даже не забыла, как Пол вышел из дома и подошел к автомобилю, чтобы попрощаться с ней.

В конце вечера они перебрались в другое заведение, и там она принялась рассказывать ему о своих планах. Пожалуй, в следующем году она могла бы вернуться в Штаты и там поступить в колледж, о чем настоятельно просил ее отец. Но также существовала вероятность, что она быстро бросит учебу, чтобы выйти замуж.

— Вот как? Не шутишь? А за кого?

Она ответила ему мимолетной улыбкой, и в первый раз он заметил неискренность у нее в лице.

— Я еще не решила, — объявила она. — Видишь ли, предложений поступило бесчисленное множество… Ну или почти бесчисленное.

Тут она достала из сумочки большой дешевый американский бумажник, вроде тех, в которых предусмотрено множество кармашков для фотографий, которые можно листать, как странички. Одно лицо сменяло другое, то улыбающееся, то серьезное, и почти на всех снимках виднелась пилотка в дополнение к эйзенхауэровскому мундиру, — целая галерея американских солдат.

— Вот это Чет, — щебетала Марсия, — он милый и теперь уже вернулся в Кливленд. А это Джон, он скоро уезжает домой, в маленькой городок на востоке Техаса; ну а это Том, просто душка…

В бумажнике было всего пять-шесть фотографий, но казалось, что их больше. Один парень из Восемьдесят второй авиадесантной, весь в орденах, действительно выглядел впечатляюще, зато другой, рядом с ним, принадлежал не то к вспомогательному, не то к обслуживающему персоналу — эдакие «синезвездные коммандос». К таким ребятам Колби привык втайне испытывать неприязнь.

— Ну и что, какая разница? — спросила она. — Лично мне все равно, что он делал или не делал на войне; какое это имеет отношение ко всему остальному?

— Ладно, наверное, ты права, — проговорил Пол, пока она убирала бумажник, и пристально посмотрел на нее. — Но, Марсия, разве ты влюблена в кого-то из этих парней?

— Ну разумеется, — ответила она. — И потом, это же просто, разве не так?

— Что просто?

— Быть влюбленной, когда он милый и нравится тебе.

Эти слова дали ему пищу для размышлений на весь ближайший день.

Следующим вечером, явившись по приглашению «поужинать или заняться чем-нибудь еще», он с мрачным видом осмотрел опрятное, скудно обставленное жилье Марсии, а также познакомился с ее соседкой — девушки вскладчину снимали квартиру. Ту звали Айрини. На вид ей перевалило за тридцать, и по ее взглядам и улыбке безошибочно угадывалось, что ей нравится жить с более молодой соседкой. С первых же минут знакомства она вогнала Колби в краску, сказав про него: «Ах, какой красавчик», а потом засуетилась и прямо-таки запорхала, когда Марсия принялась расставлять напитки — содовую, причем безо льда, и американский «смешанный виски».

Ужин оказался гораздо менее торжественным, чем он ожидал, — запеканка, приготовленная из «Спама»[13], картофельных чипсов и порошкового молока. Пока они сидели за столом, Айрини громко хохотала над тем, о чем рассказывал Пол и что, по его мнению, вовсе не являлось таким уж забавным.

Придя в себя после очередного приступа смеха, с сияющими глазами, она повернулась к Марсии и сказала:

— Ой, он такой душка, твой брат, правда? И знаешь, что я тебе скажу… пожалуй, ты насчет него не ошиблась. По-моему, он и впрямь девственник.

Существуют различные способы переносить жестокое смущение: Колби мог опустить залитое краской лицо или сунуть в рот сигарету, зажечь ее, прищуриться и, взглянув на эту женщину похожими на щелочки глазами, сказать: «А почему ты так решила?» — но вместо этого он поступил совсем по-другому: он расхохотался. Он все смеялся и смеялся — даже после того, как в достаточной мере показал, насколько абсурдно их предположение. Смех душил его, и он все никак не мог остановиться.

— Айрини! — между тем произнесла тоже покрасневшая Марсия. — О чем ты говоришь? Я никогда ничего подобного не утверждала.

— Ой, извините, прошу прощения, виновата, — проговорила та, но, когда он успокоился, взяв наконец себя в руки, хотя продолжал испытывать некоторую досаду, в глазах у Айрини, сидящей по другую сторону заставленного грязной посудой стола, все еще продолжали плясать искорки.

Поезд Марсии уходил в девять с какой-то станции на самом севере Лондона, так что ей следовало поспешить.

— Слушай, Пол, — сказала она, торопливо засовывая вещи в чемодан, — тебе правда не нужно тащиться со мной в такую даль, я вполне могу добраться сама.

Но он настоял: ему хотелось поскорей удрать от этой Айрини, — так что, нервничая и не разговаривая друг с дружкой, они молча поехали на метро и вышли не на той станции («Боже, как глупо, — сказала она, — теперь придется пройтись»), а когда продолжили путь пешком, снова вступили в беседу.

— Понятия не имею, что нашло на мою Айрини! Чего она сморозила такую глупость? — оправдывалась Марсия.

— Да ладно. Забудь.

— На самом деле я всего лишь отметила, что ты выглядишь очень молодо. Разве сказать так — преступление?

— Да нет, конечно.

— Я хотела сказать, никто на свете не станет возражать против того, чтобы выглядеть молодо. Господи, ну разве не этого все так хотят?

— Наверное, ты права.

— Тебя не поймешь — то нет, то да. Так вот знай: все хотят быть молодыми. Мне сейчас восемнадцать, но порой хочется, чтобы снова стало шестнадцать.

— Почему?

— Видишь ли, тогда бы я, наверное, попробовала вести себя более разумно: постаралась бы поменьше гоняться за парнями в форме — в английской или американской; ну, в общем, не знаю.

Выходит, в первый раз с ней кто-то переспал, когда ей было шестнадцать. Может, бравый малыш-летчик из Королевских ВВС, или распустивший слюни американец, а может, и сразу несколько и тех и других.

Он устал идти, да и чемодан, который он нес, оказался тяжелым. Собрав всю свою силу воли, Пол постоянно напоминал себе, что он солдат-пехотинец. Наконец она воскликнула: «Гляди, мы дошли!» — после чего они бегом преодолели последние пятьдесят ярдов, влетели на станцию и понеслись по гулкому мраморному перрону. Но ее поезд уже отошел, а следующий отправлялся лишь через час. Какое-то время они в неловком молчании посидели на старой скамье, а затем вышли на улицу подышать свежим воздухом.

Марсия забрала у брата чемодан и, поставив его у фонарного столба, эффектно уселась на него, скрестив хорошенькие ножки. Коленки у нее тоже оказались хорошенькими. Выглядела она совершенно спокойной. Сегодня она уедет, зная, что он девственник, и это знание останется с ней навсегда, вне зависимости от того, увидятся они еще когда-нибудь или нет.

— Пол? — окликнула она его.

— Да?

— Помнишь, я показывала тебе фотографии с парнями? Сама не знаю, зачем я так сделала. Наверное, хотела тебя подразнить, дурочка.

— Ничего. Я понял, что ты дразнишься. — Но ее слова принесли ему изрядное облегчение, ни больше ни меньше.

— Это просто ребята, с которыми я познакомилась, когда ходила на танцы в Красный Крест, на Рейнбоу-Корнер. На самом деле никто из них никогда не делал мне предложения, за исключением Чета, который просто дурачился, считая меня хорошенькой. Если бы я приняла его предложение всерьез, он бы, наверно, повесился.

— Да я все понимаю.

— И еще глупо вышло, когда я сказала тебе, что в шестнадцать я гонялась за парнями в форме. Боже, тогда я жутко боялась парней. Ты не знаешь, что толкает молодых людей нашего возраста притворяться более опытными, чем они есть на самом деле, в… короче, в любви, ну и в прочих подобных вещах?

— Нет, не знаю.

Она нравилась ему все больше и больше, но он опасался, что, если позволит ей продолжать в том же роде, вскоре она станет утверждать, что и она тоже девственница, — чтоб он не слишком расстраивался. Скорее всего это ложь, и от этой унизительной для него неправды ему стало бы только хуже.

— У нас вся жизнь впереди, — проговорила она. — Разве не так? Возьмем тебя: скоро ты поедешь домой, поступишь в колледж, и в твою жизнь войдет много девушек, одна за другой. Ты будешь встречаться с ними и расставаться, а затем в конце концов влюбишься в какую-нибудь… Разве не это движет мир вперед?

Она явно симпатизировала ему, и он не понимал, следует ли быть благодарным ей или еще глубже осознать всю бездну собственной ничтожности.

— А теперь обо мне. Я сейчас влюблена в одного человека, — продолжила Марсия, и на этот раз ничего поддразнивающего в выражении ее лица не осталось. — Я хотела рассказать тебе о нем с самого начала, как только мы встретились, но все как-то не приходилось к слову. Он и есть тот самый человек, с которым я собираюсь провести неделю в Блэкпуле. Его зовут Ральф Ковакс. Он летчик, был стрелком на «летающей крепости», но на его счету только семнадцать боевых вылетов, потом нервы расшатались, и с тех пор он только и делает, что путешествует по госпиталям. Ральф тихий, немножко странный и всегда какой-то словно пристыженный, что ли. Единственное, чего он хочет в жизни, — сидеть дома в исподнем и ничего не делать, хотя на самом деле — читать потрясающие книги: он собирается стать философом, и знаешь, я, типа, пришла к мысли, что просто не могу без него жить. В следующем году я, может, и не поеду в Штаты, а отправлюсь в Гейдельберг — Ральф хочет поступать в тамошний университет, и главная загвоздка — позволит ли он мне остаться рядом с ним.

— Вот как, — произнес Колби. — Понятно.

— Что значит «понятно»?! Слушай, а тебе когда-нибудь говорили, что ты не слишком-то интересный собеседник? Ему, видите ли, «понятно»! Да что ты вообще понимаешь в том немногом, о чем я рассказала? Боже, да что ты вообще можешь понять своей большой девственной головой с круглыми девственными глазами?!

Понурив голову, он пошел прочь, так как ничего иного ему не оставалось, но ушел недалеко: Марсия бросилась вслед за ним, и каблучки ее изящных туфелек зацокали по тротуару.

— Пол, пожалуйста, не уходи! — кричала она. — Вернись, прошу тебя, вернись. Ну прости меня!

И они вместе вернулись туда, где у фонарного столба остался ее чемодан, однако на этот раз она не уселась на него.

— Прости меня, пожалуйста, — повторила Марсия. — И знаешь, не провожай меня до вагона. Я хочу попрощаться с тобой здесь. Только выслушай меня: я знаю, что у тебя все будет хорошо. У нас обоих все будет хорошо. Очень важно поверить в это. Ну, благослови тебя Бог.

— Спасибо, и тебя тоже, — ответил он. — И тебя тоже, Марсия.

Затем, вскинув руки, она обвила их вокруг его шеи, на какой-то миг прижавшись к нему всем своим гибким телом, и прерывающимся от слез голосом произнесла:

— Ой, братик…

После Пол долго шел в одиночестве, и его походка вовсе не выглядела бесшабашно-беззаботной, теперь она стала, скорее, мерно-ритмичной. А по выражению лица он казался ветреным юношей, у которого в голове не слишком-то много мыслей. Завтра он позвонит матери и скажет, будто его вызывают обратно во Францию «по служебной надобности». Она не поймет значения этой фразы, а доискиваться вряд ли станет, и таким образом он покончит со всем этим. А имея в запасе целых семь дней и находясь в огромном, непростом городе, где все говорят по-английски, у него есть все шансы найти себе девушку.

Привет всем домашним{6}

— Я понимаю, что это курьез, — проговорил молодой человек, вставая из-за кульмана, — но нас, кажется, так еще и не представили друг другу. Меня зовут Дэн Розенталь. — Он был высокого роста, но не худой, и выражение лица свидетельствовало, что бедняга страдает от робости.

— Билл Гроув, — назвался я.

Мы обменялись рукопожатием, после чего оба сделали вид, что приступаем к работе. Нас только что взяли на службу в компанию «Ремингтон Рэнд», и нам предстояло делить небольшой кабинет, отделенный стеклянной перегородкой, как и многие другие, в журчащем приглушенными голосами ярком лабиринте одиннадцатого этажа. В Нью-Йорке стояла весна, и шел 1949 год.

Дэн Розенталь должен был иллюстрировать «корпоративный журнал для внешнего представительства» фирмы и вообще заниматься его оформлением. Журнал был поверхностным и не слишком читаемым ежемесячником под названием «Системы». Моя же работа заключалась в том, чтобы писать для него статьи и редактировать присланные рукописи. Видимо, Дэн умел говорить, слушать и в то же время выполнять свою работу, а я вскоре научился филонить, пренебрегая своими обязанностями, — откладывал работу «на потом», и это «потом» могло растянуться на часы, а то и дни. Вскоре в нашем ограниченном пространстве циркулировал практически непрерывный поток информации — между его безукоризненно опрятным кульманом и моим письменным столом, на котором все больше и больше воцарялся хаос.

В том году мне исполнилось двадцать три. Дэн был старше меня примерно на год, и в его хрипловатом рокочущем голосе ощущалась мягкость, позволявшая предположить в нем приятного собеседника. Он жил с младшим братом и родителями в Бруклине — «сразу за углом от Кони-Айленда, если так будет понятней» — и совсем недавно закончил художественную школу в Купер-Юнионе, заведении, где, как мне говорили, не наседают с учебой, но куда зато крайне трудно попасть. По слухам, конкурс туда был десять человек на место, и когда я спросил, правда ли это, Дэн ответил, что не знает.

«Ну а ты, Билл, сам-то пойдешь учиться?» — не раз спрашивал он, и обычно этот вопрос приводил меня в замешательство.

Из армии я вернулся с пухлой брошюрой, в которой излагались права и привилегии демобилизованных военнослужащих, но почему-то так и не воспользовался ими. Отчего так случилось, я, наверное, так никогда и не пойму до конца. Отчасти виной тому был страх: в школе я учился неважно, в армии мой коэффициент умственного развития оценивался в сто девять баллов, и мне вовсе не хотелось потерпеть еще одну неудачу. Отчасти такое отношение к учебе объяснялось и моей самонадеянностью: я собирался как можно скорее стать настоящим писателем, а потому четыре года, проведенные в колледже, казались мне напрасной тратой времени, лишь мешающей осуществлению моих планов. Была и еще одна причина, которую, чтобы добиться сочувствия, пришлось бы объяснять слишком долго. Однако растолковать ее все-таки гораздо проще, чем всю эту дребедень про страх и самонадеянность. Эта причина и стала тем ответом, который я чаще всего давал, когда меня спрашивали, почему я не пошел в колледж. «Видите ли, — обычно говорил я, — мне нужно заботиться о матери».

— Да, не повезло, — посочувствовал мне Розенталь в ответ на мое пояснение, — жаль, что упускаешь возможность получить образование.

Похоже, на какое-то время он задумался над моими словами, при этом водя из стороны в сторону самой тонкой из своих кисточек, — на его половине нашего закутка от нее вкусно пахло банановым маслом. Затем он произнес:

— Интересно, если закон о льготах военнослужащим предоставляет право на денежные выплаты находящимся на иждивении женам и детям, то как могло получиться, что их нельзя было предоставить находящейся на иждивении матери?

С такой стороны я на это дело еще никогда не смотрел, и, что еще хуже, мне даже в голову никогда не приходило подобное. Мой ответ прозвучал неубедительно и уклончиво, но это уже не имело большого значения, потому что Дэн успел найти еще одно скользкое место в моей достаточно темной биографии.

— А ты женат? — спросил он.

— Угу.

— Тогда кто ухаживает за твоей матерью? Ты что, делаешь это сам?

— Нет, она… Знаешь, теперь она опять встала на ноги, просто чудо какое-то, — солгал я в надежде, что Дэн не станет допытываться дальше.

И он действительно не стал. Это не принято у сотрудников, но, нервно перелистывая журнал «Системы», я вдруг понял, что теперь, болтая с Дэном Розенталем, мне придется следить за своими словами.

Моя мать, сколько я себя помнил, жила исключительно на одни алименты и в 1942 году, когда умер отец, осталась буквально без гроша. Сперва она стала браться за всякую тяжелую и унизительную работу: трудилась в цеху, где шлифовали линзы, вкалывала в мелких, расположенных где-нибудь на чердаке мастерских по производству манекенов, — но такие занятия, увы, совершенно не подходили запутавшейся, быстро стареющей, а зачастую и истеричной женщине, которая всегда считала себя скульптором — почти с тем же упорством, с каким я вбил себе в голову, что являюсь писателем. Пока я служил в армии, ее статус «находящегося на иждивении лица первого класса» позволил ей подкопить сколько-то деньжат, но едва ли много. Некоторое время она жила с моей старшей сестрой в одном из пригородов на Лонг-Айленде, но слишком уж разными оказались люди, волей судьбы сведенные вместе в их и без того не слишком счастливом доме: они до такой степени не сошлись характерами, что вскоре мать вернулась в Нью-Йорк, то есть ко мне. По этому поводу сестра написала мне письмо, будто дело настолько деликатное, что его никак нельзя было обсудить по телефону! В письме она объясняла, что «взгляды ее мужа на то, чтоб ее родня жила в его доме» хоть и являются «здравыми в теории», но «ужасно трудно применимы на практике». В конце она добавила, что надеется на мое понимание.

Так все и началось. Мы с матерью жили на крохи, которые я получал, работая сначала стажером в журнале, посвященном коммерции, а затем в «Юнайтед пресс», где занимался литературной правкой газетных статей. Мы делили на двоих квартирку, которую она подыскала на Гудзон-стрит. Возможно, мне там даже понравилось бы, если б не смутное, зудящее чувство, что предприимчивому молодому человеку так жить неправильно. С матерью мы ладили на удивление хорошо, хотя, правда, насколько я помню, мы с ней и прежде никогда не ссорились.

В детстве меня всегда приводило в восторг, как легко она относится к денежным затруднениям, — наверно, меня это удивляло даже больше, чем ее искусство, которому она всегда ревностно служила и была предана по-собачьи, или та любовь, которую она обычно возбуждала в других людях, — все это возвышало ее в моих глазах и делало незаурядной личностью. Иногда нас выселяли из снятой квартиры, и у нас редко бывала приличная одежда, и порой мы по два-три дня ходили голодными, ожидая, когда же наконец прибудет ежемесячный чек от отца, — ну что ж, такие передряги только усиливали сладкую пикантность романа «Большие надежды»[14], который она читала на ночь нам с сестрой. Мама отличалась вольной натурой. Впрочем, мы все трое были такими, так что лишь кредиторы и «такие люди, как ваш отец» не могли оценить по достоинству всю романтику нашей жизни.

Мать и теперь частенько пыталась подбодрить меня, утверждая, что нынешние наши трудности — это лишь временное явление и она непременно что-нибудь придумает, чтобы «опять встать на ноги». Однако проходили месяцы, а она не только не предпринимала никаких действий, но даже не строила сколь-нибудь разумных планов, поэтому мое терпение стало подходить к концу. Все было без толку и далее так продолжаться не могло. Я больше не желал выслушивать ее нескончаемые разговоры или разделять ее насмешливое настроение; я считал, что она пьет слишком много и ведет себя по-детски безответственно — так отзывался о ней отец. И иногда мне даже не хотелось видеть ее — маленькую, скособоченную, в поношенном платье, с ее редкими растрепанными белокурыми волосами с проседью, с мягким безвольным ртом, который постоянно кривился в не то раздраженной, не то веселой усмешке.

С зубами у нее испокон веков была проблема — выглядели они неважно, а в последнее время еще начали и болеть. Я возил ее в Северный диспансер, как считалось, старейшую бесплатную стоматологическую клинику Нью-Йорка. Диспансер занимал небольшое старинное кирпичное здание треугольной формы и был одной из достопримечательностей Гринвич-Виллидж. После осмотра приятный молодой врач посоветовал ей удалить все зубы.

— О нет! — закричала она.

Данную операцию нельзя провести здесь, в диспансере, пояснил дантист, но можно в его частном зубоврачебном кабинете в Квинсе. Там же он изготовит протезы, и, поскольку она лечится в бесплатной клинике, он обещает взять с нас лишь половину обычной платы.

На том и порешили. На поезде мы добрались до нужного места, и потом я сидел рядом с ней, пока длилась вся процедура, и слушал, как при каждом удалении она мычит, трепеща от боли, и глядел, как дантист бросает один за другим ее жуткие старые зубы в маленькую фарфоровую чашечку. От этого зрелища у меня на ногах напрягались пальцы и покалывало за ушами, и в то же время я чувствовал какое-то странное удовлетворение. «Вот, — думал я, когда очередной окровавленный зуб падал в чашечку. — Вот… вот… вот, ты и сейчас скажешь, что это романтично? Может, теперь ты научишься наконец принимать жизнь такой, какая она есть?»

Всю дорогу домой она сидела, отвернувшись к окну и прижимая ко рту комок бумажной салфетки: нижняя часть ее лица глубоко запала, и мать не хотела, чтобы другие это видели. В тот день она выглядела полностью проигравшей. Ночью, когда боль усилилась, она металась в постели, стонала и умоляла меня дать ей выпить.

— По-моему, это не самая лучшая идея, — говорил ей я. — От алкоголя кровь разогреется, а когда начнется кровотечение, станет еще хуже.

— Позвони ему! — требовала она. — Позвони этому дантисту, как его там. Узнай номер в справочной Квинса. Мне все равно, который теперь час. Я умираю. Понимаешь или нет? Умираю.

И я сдался.

— Прошу прощения, доктор, что беспокою вас дома, — начал я, — но мне хотелось бы узнать, не повредит ли моей матери, если я дам ей чего-нибудь выпить?

— Все в порядке, — ответил он. — Годятся самые разные напитки — фруктовые соки, чай со льдом, любые виды содовой, колы и лимонада; все это отлично подойдет.

— Я имел в виду виски. Алкоголь.

— Нет. — И он тактично объяснил мне, почему алкоголь совершенно нежелателен.

В конце концов я все-таки дал ей чуть-чуть спиртного и, вконец изможденный, немного выпил сам, стоя у окна в театральной позе отчаяния. У меня было такое ощущение, что живым я от этого окна уже не отойду.

Получив новые зубы и привыкнув к ношению протезов, мать вроде даже помолодела лет на двадцать. Она часто улыбалась, хохотала и проводила много времени у зеркала. Однако она боялась, как бы другие не узнали, что зубы у нее фальшивые, и это причиняло ей беспокойство.

— Ты слышишь, как они клацают, когда я разговариваю? — часто спрашивала она меня.

— Нет.

— А я слышу. А ты видишь этот жуткий небольшой загиб у меня под носом, когда они вставлены? Очень заметно?

— Разумеется нет. Совсем не заметно.

В свою бытность скульптором мать состояла в трех художественных организациях, и везде требовалось платить взносы — в Национальном обществе скульпторов, Национальной ассоциации женщин-художников и еще одной, которая именовалась «Кисть и перо», эдакий клуб женщин Виллиджа, некий реликт давнего Виллиджа времен блуз, фимиама, египетских сигарет с монограммами и Эдны Сент-Винсент Миллей[15]. По моей настойчивой просьбе она перестала платить дань хотя бы двум самым фешенебельным из этих коммерческих предприятий, расположенных в более престижной части города, но продолжала цепляться за «Кисть и перо», объясняя тем, что эта организация для нее «социально» важна.

Я согласился. Стоило это недорого, и иногда там устраивались групповые выставки картин и скульптуры — ужасные дни: чай с бисквитными пирожными, страшно скрипучие деревянные полы, группки леди в забавных шляпках, но зато какая-нибудь небольшая старая, вся захватанная скульптурная работа матери могла получить здесь «почетный отзыв».

— Видишь ли, они совсем недавно открыли двери для скульпторов, — поясняла она мне куда чаще, чем требовалось, — а до этого там собирались только художницы и писательницы. И разумеется, теперь изменить название, чтобы включить в него скульпторов, они не могут, но мы сами называем себя «художницами резца». — Это выражение казалось ей таким забавным, что всякий раз, произнеся его, она принималась безудержно смеяться, прикрывая рукой свои старые зубы или, позднее, с довольным видом демонстрируя сияние новых.

В ту пору я почти не встречался со своими сверстниками, разве что иногда забредал в какой-нибудь бар в Виллидже, пытаясь уяснить, что вообще происходит вокруг. Потом разок меня пригласили в одну компанию, и там я познакомился с девушкой по имени Эйлин, которая оказалась такой же одинокой, как и я, только научилась скрывать это более умело. Высокая, стройная, с пышными темно-рыжими волосами и хорошеньким круглым личиком, которое порой выглядело настороженно-суровым, будто от предчувствия, что жизнь собирается ее как-то надуть, Эйлин также происходила из, как она это называла, «убого-светской семьи с претензиями» (прежде я никогда не слышал подобного выражения и тут же добавил его в свой лексикон). Ее родители тоже давно развелись, она тоже не пошла учиться в колледж и, опять же, как и я, зарабатывала на жизнь секретаршей в офисе какой-то фирмы. В общем, «белый воротничок». Существенная разница между нами заключалась в том, что она пыталась убедить меня, будто ей нравится ее занятие, потому что это «хорошая служба», но я посчитал, что у меня еще будет уйма времени, чтобы отучить ее от этой мысли. С самого начала знакомства мы с ней практически не разлучались — разве что на время работы, — и так продолжалось весь следующий год. Может, это и не была любовь, но нам вполне удалось убедить себя в обратном: мы постоянно твердили друг другу и самим себе, что любим друг друга. А если мы часто ссорились, то, следуя логике кинофильмов, на то она и любовь. Мы не отходили друг от друга, но, думается, через некоторое время оба начали подозревать, что, наверное, поодиночке нам просто некуда податься.

Эйлин хотела познакомиться с моей матерью, а я, понимая, что это может оказаться ошибкой, никак не мог изобрести приемлемый способ отказать ей. И матери, как следовало ожидать, она не понравилась.

— Конечно, дорогой мой, девочка она приятная, — говорила она позже, когда мы остались вдвоем, — но я не понимаю, что тебя привлекает в ней.

Однажды Эйлин рассказала мне о занудном мужчине средних лет, который жил в том же доме, что и она, и пояснила:

— Он прожил так много лет на обочине искусства, постоянно болтая о нем, что теперь полагает, будто обеспечил себе все прерогативы художника. Но для этого он за всю свою жизнь ни разу не ударил палец о палец! Я имею в виду, что он такой же побирушка от искусства, как и твоя мать.

— Побирушка от искусства?

— Ну, понимаешь, когда человек всю жизнь валяет дурака, пытаясь пустить людям пыль в глаза, а на самом деле ничего собой не представляет… тебе не кажется, что это занудство? Что это пустая трата времени, причем не только своего?

Из прежнего чувства лояльности я было попытался защитить мать от обвинения, что та — «побирушка от искусства», но мои доводы оказались слабыми, неубедительными и сильно грешили против истины. Так что, если бы мы вовремя не переменили тему разговора, то опять поссорились бы.

Иногда, когда я возвращался домой утром и у меня едва хватало времени переодеться перед тем, как снова уйти на работу, мать встречала меня укоризненным взглядом и раза два даже сказала мне, словно я девушка:

— И все-таки, я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

А однажды вечером, в конце того же года, в приступе неконтролируемой ярости, как это порой с ней бывало, она отозвалась об Эйлин: «эта твоя дешевая ирландская шлюшка». На самом деле это было не так уж и плохо, потому что позволило мне молча встать с обиженным видом, выйти из квартиры, хлопнув дверью, оставляя ее в раздумьях, вернусь я когда-нибудь или нет.

Той зимой я свалился с воспалением легких и попал в больницу, что могло показаться всего-навсего продолжением ставшей привычной для нас полосы невезения. Когда я уже шел на поправку, случилось так, что во время послеобеденного часа, отведенного для посещения больных, мать и Эйлин, до того искусно избегавшие друг друга, оказались в одном лифте, а потом вместе вошли в мою палату. Они сели по разные стороны высокой железной койки, на которой лежал я, и, то и дело запинаясь, повели разговор, перебрасываясь через меня фразами, так что мне все время приходилось поворачивать голову то в одну, то в другую сторону, чтобы видеть их такие разные лица, одно старое, другое молодое, и при этом стараясь придать своему лицу выражение, наиболее подходящее для каждой из них.

Затем Эйлин, задрав на мне подол больничной сорочки, начала массировать мне бок в районе грудной клетки.

— Ну разве он не замечательного цвета? — спросила она с фальшиво-радостным волнением в голосе.

— Ну да, мне тоже так всегда казалось, — тихо проговорила мать.

— А знаете, что все-таки лучше всего? — продолжила Эйлин. — Это то, что он везде одного и того же цвета.

Эта фраза могла бы показаться забавной, если б мама не предпочла выслушать ее молча. Слегка прикрыв веки и приподняв подбородок, она напоминала величественную вдову, которая вынуждена иметь дело с дерзкой буфетчицей. И Эйлин ничего не оставалось делать, как, убрав руку, положить ее себе на колени и опустить взгляд.

Через несколько дней меня выписали, но перед этим доктор с кротким видом честного человека прочел мне лекцию о благотворном воздействии на организм правильного питания и режима.

— У вас недостаточный вес, — пояснил он, словно я сам этого не знал и как будто не я всю жизнь стеснялся своей худобы. — И поскольку случаи легочных недомоганий уже имели у вас место, вам следует остерегаться туберкулеза, кстати, еще и потому, что по вашей физической конституции у вас есть предрасположенность к нему.

Добираясь домой на метро, с коричневым бумажным пакетом в руках, в котором лежали мои туалетные принадлежности, я понятия не имел, что мне со всем этим делать и как себя вести, но знал, что это не срочно. Теперь же меня ждали другие неприятности, и одному только Богу известно, как долго они продлятся.

Самое худшее, чего я больше всего боялся, случилось через месяц или два, одним теплым вечером, когда мы с Эйлин сидели у нее в комнате и она заявила, что хочет разорвать наши отношения. Мы с ней «женихались» — ее слово — уже целый год, но никакой перспективы она не видела. Ей «все еще интересны другие мужчины», а когда я спросил, какие именно, Эйлин отвернулась и так загадочно ответила на мой вопрос, что я сразу понял: увы, верх в этом нашем споре мне не одержать.

Я знал, что у меня есть веский аргумент: нет у нее никаких других мужчин. Однако и здесь она не полезла за словом в карман. Видите ли, ей нужна свобода, и пусть она останется одна и будет ждать у телефона, когда кто-нибудь позвонит ей и пригласит туда, где найдутся другие мужчины. И тогда она сделает свой выбор. Возможно, он окажется старше меня, будет лучше выглядеть и лучше одеваться, у него будут кое-какие сбережения в банке и представление, как жить дальше, но главное — у него не будет на руках матери.

Так что с этим было покончено, и немного позже, когда до меня дошел трагизм ситуации, мне пришло в голову, что я, наверно, умру. Я еще не достиг возраста Джона Китса[16], одного парня тоже с недостаточным питанием и видами на туберкулез, но в ту пору я еще не сделал серьезной заявки на гениальность, а потому моя смерть могла впечатлить разве что своей незаметностью — так сказать, некий юноша, угасший до срока, никому не известный солдат, не оплаканный ни единой душой, за исключением, возможно, лишь одной девушки.

Но в «Юнайтед пресс» от меня по-прежнему ожидали, что каждые восемь рабочих часов я стану выдавать на-гора новую статью, а затем буду добираться на метро домой и на улице стану обращать внимание, куда иду, а потому вскоре обнаружилась необходимость оставаться в живых, дабы проделывать все эти вещи.

Однажды вечером я вернулся домой и заметил, что матери так и хочется поделиться со мной какою-то радостью. При виде ее счастливого лица меня посетила безрассудная надежда, что, может, у нас действительно хорошие новости и она сумела найти какую-нибудь подходящую работу, но вскоре понял, что ошибся.

По ее словам, в ее клубе «Кисть и перо» затевался вечерний концерт с последующим праздничным приемом. Ожидалось присутствие всех секций, причем каждой следовало представить свой номер: смешную песенку, к примеру, либо пародию или скетч. И ей предложили выступить от лица скульпторов.

В это время по радио передавали какую-то заводную рекламку, эдакий пустячок, — девушка с латиноамериканским акцентом пела в микрофон под зажигательный южный ритм:

Зовусь я Чикита Банана, и я пришла вам сказать —

Бананы в известном смысле тоже должны созревать…

И вот как выглядела пародия на нее, которую сочинила моя мама, к удовольствию дам из клуба «Кисть и перо», и которую она исполнила передо мной, в нашем домишке, сверкая глазами и слегка подпрыгивая на скрипучих половицах:

О, мы скульпторы все, и мы пришли вам сказать,

Что нас все в известном смысле тоже должны уважать…

Ей исполнилось пятьдесят семь лет. Мне часто приходило в голову, что она чокнутая, — сколько я себя помню, всегда находились люди, которые утверждали, что она тронулась, — однако, наверное, именно в этот вечер или вскоре после него я решил, что с меня довольно.

Я взял в банке кредит на три сотни долларов, вручил их матери, крикнув, что сам его погашу, и как следует растолковал ей, что теперь она живет сама по себе.

Затем я поспешил к Эйлин — так торопливо, словно боялся, что «другие мужчины» доберутся до нее раньше меня, — и спросил, согласна ли она немедленно выйти за меня, и та ответила «да».

— Забавно как-то у нас получилось, — однажды сказала она. — Мы совсем разные, ведь у нас нет даже общих интересов или чего-то в этом роде, но, несомненно, между нами существует… ну, какое-то химическое сродство, что ли.

— Да уж…

И вот, похоже, лишь на одном только химическом сродстве мы продержались в ее не ахти какой квартирке целое лето 1948 года.

Бывали случаи, когда мать звонила и смиренно и кротко просила срочно одолжить ей то двадцатку, то десятку, то пятерку. В конце концов мы с Эйлин начали бояться подходить к телефону. Однако через какое-то время она стала зарабатывать почти достаточно, чтобы самой оплачивать большую часть расходов. Она ваяла головы для манекенов, которые устанавливались в магазинах одежды. Работала она дома, в качестве свободного художника, — по крайней мере ей хотя бы не надо было трудиться на фабрике. Однако мать дала мне понять, что в будущем ей может подвернуться и кое-что получше: Национальная ассоциация женщин-художников якобы подыскивает сотрудника, который занимался бы административной работой и связями с общественностью. Ну разве это не замечательное место? Там даже не требуется, чтоб претендент умел печатать на пишущей машинке, что воистину можно рассматривать как небесное благословение. Но главное препятствие заключается в том, что сначала скорее всего ей предложат поработать волонтером и лишь затем положат оклад. А если ей несколько месяцев придется бесплатно трудиться полный рабочий день, то когда же ей делать головы для манекенов?

Да уж…

Той же осенью меня вышибли из «Юнайтед пресс» — за общую, как мне думается, некомпетентность. Хотя именно эти слова в коротенькой сердечной речи, с которой ко мне обратились по случаю моего увольнения, и не прозвучали. Так что следующие несколько недель мне пришлось побегать в поисках работы, и я нашел ее в одной профсоюзной газете. А следующей весной меня взяли в «Ремингтон Рэнд», и с той поры начался отсчет времени, посвященного праздной болтовне с Дэном Розенталем в нашей спартанской застекленной каморке.

Беседуя с ним, я научился придерживать язык, и мы прекрасно ладили. Для меня было чрезвычайно важно завоевать его расположение, а потом поддерживать его хорошее мнение обо мне.

Ему нравилось рассказывать о своей семье, и большую часть времени он говорил именно о ней. Он поведал мне, что его отец работает закройщиком мужской одежды на швейной фабрике и «достиг очень многого по части самообразования», но потом добавил:

— Вот черт! Ну почему, когда так говоришь о нем, всякий раз кажется, будто роняешь его достоинство. Ты, наверное, представил себе смешного мужичка, который весь день горбатится у станка, а потом весь вечер разглагольствует о Кьеркегоре. Но я это как раз и не имею в виду. Понимаешь? Когда тебе кто-то близок и ты любишь этого человека, ты только выставишь себя чертовым дураком, если попытаешься это объяснить посторонним. То же самое и с моей матерью.

Еще он ужасно гордился своим братом Филом, который тогда учился в одной из немногих городских средних школ для одаренных учеников.

— Это я его заказал, — как-то раз похвастался он. — Когда мне было семь лет, сказал родителям, что хочу братика и не потерплю никаких возражений с их стороны. Так что выбора у них не было. И они пошли мне навстречу. Все шло чудесно, загвоздка оказалась только в том, что тогда я еще не понимал: пройдут годы, прежде чем с ним можно будет играть, или разговаривать, или учить его чему-нибудь, ну или вообще чем-то заниматься с ним вместе, и смириться с этим было нелегко. Но с тех пор как ему стукнуло шесть, я больше не жалуюсь. У нас в доме появилось пианино, и через пару месяцев уже вовсю звучала классическая музыка в исполнении Фила. Я не шучу. Когда ему настала пора идти в среднюю школу, у него был выбор из числа самых лучших учебных заведений в городе. Он все еще стесняется в обществе девочек, и, похоже, это смущает его, но вот девчонки-то с ним уж точно не робеют. Чертов телефон трезвонит каждый вечер. Ох уж эти девчонки! Звонят, чтобы с ним просто чуток пообщаться. Ах, черт бы его побрал, этот сукин сын заполучил в жизни все.

Дэн, похоже, почти созрел, чтобы переехать в собственную квартиру и несколько раз принимался исподволь расспрашивать меня, сколько стоит жилье в разных местах Виллиджа. Но его семья относилась к этим планам не слишком трагично. По-видимому, Дэн воспринимал свой переезд как нечто, чего ждет от него весь мир — ввиду его возраста и полученного образования. Он просто собирался поступить согласно обычаю.

Однажды утром он позвонил на работу и голосом, хриплым от волнения и бессонницы, произнес:

— Билл? Слушай, меня несколько дней не будет. Прошлой ночью умер отец.

Когда Дэн снова вернулся на службу, он был очень бледен и даже казался немного усохшим. Время от времени он только чертыхался и ворчал насчет проблем в офисе. Затем через неделю или около того ему захотелось рассказать мне о своем отце.

— Ты представляешь себе работу закройщика? — спросил он. — Целый день он орудует эдакой маленькой машинкой с автоматическим движущимся лезвием. Чем-то она напоминает механический лобзик; работник берет слоев двадцать пять ткани — фланели или там шерстяной материи, да какой хочешь, и проводит этим лезвием через всю толщу материала, выкраивая из всей этой кипы по лекалу какой-нибудь рукав, или лацкан, или карман пальто. И повсюду витает мельчайшая пыль от ткани. Она лезет в нос, попадает в горло. И в этом проклятом воздухе ты проводишь всю жизнь! А представь, каково человеку с незаурядным интеллектом в течение тридцати пяти лет выполнять подобные операции? По одной-единственной причине, что у него просто никогда не было свободного времени, чтобы научиться чему-нибудь другому! Вот дерьмо! Сплошное дерьмо. Уже одного этого достаточно, чтобы сердце защемило, черт побери. Умереть в пятьдесят два!

Тем летом Дэн начал курить сигары, и у него в кармане всегда лежало их несколько штук. Весь день, склоняясь над работой, он то мусолил их, то курил. На самом деле они вроде бы не слишком-то и нравились ему — иногда от них его разбирал кашель, — но выходило так, будто они были совершенно необходимы ему для вхождения в тот дурацкий средний возраст, которому, по его мнению, теперь, когда ему исполнилось двадцать пять, он должен соответствовать.

— Помнишь, я рассказывал тебе о парне, с которым вместе работаю? — однажды вечером спросил я Эйлин. — О художнике Дэне Розентале? Представляешь, он, похоже, всерьез считает себя стариком.

— Как это?

— Ну, он вроде как даже становится таким… не знаю, мне трудно это объяснить, — не уверен, что сам все правильно понимаю.

Впрочем, Эйлин тоже почти всегда не умела объяснить что-то о тех, с кем вместе работала. Зачастую наши с ней разговоры сводились к тому, что один из нас не уверен, прав или нет, и тогда повисало молчание, которое длилось до тех пор, пока мы не заводили спор о чем-нибудь еще.

Мы не были идеальной парой, наверное, потому, что, как сами теперь поняли, поженились чересчур молодыми и по причине, как выяснилось позже, слишком для этого недостаточной.

Временами мы подолгу и с удовольствием разговаривали, словно пытаясь доказать себе, как нам хорошо вместе. И даже тогда иногда меня коробило от какого-нибудь ее чересчур манерного словечка. Вместо «да» она частенько говорила «да-с», при этом скосив глаза на дымок своей сигареты. Также она любила выражение «согласно обыкновению» — известную в Нью-Йорке остроту, которая казалась мне почерпнутой где-нибудь в бухгалтерии. Вместо выражения «со всем остальным» она говорила «со всеми делами» или «со всеми причиндалами», как выражались все крутые бесчувственные нью-йоркские секретарши. А стать крутой бесчувственной нью-йоркской секретаршей было пределом ее мечтаний.

Бывали, правда, и проколы. Так, прошлой зимой она записалась в класс актерского мастерства при Новой школе. От того, что она там изучала, у нее захватывало дух, и, приходя домой, она разговаривала без примеси секретарского жаргона, и это была лучшая пора из всего времени, что мы провели вместе. В такие вечера никто бы и не догадался что эта очаровательная студентка, изучающая театральное искусство, сорок часов в неделю отдает каторжному труду в офисе текстильной компании под названием «Ботани-Миллз».

В конце учебного года в Новой школе, в старом и пыльном здании театра на Второй авеню, состоялся отчетный спектакль, в котором участвовали все студенты ее класса. Перед аудиторией — преимущественно друзьями и родственниками — разыгрывались сценки для одного-двух персонажей из известных пьес американских авторов. Некоторые студенты — и Эйлин среди них — предпочитали выступать в одиночку. Она выбрала легкий, однако вовсе не бездумный монолог из пьесы Элмера Райса «Мечтательница» — длинный, изящный и вполне самодостаточный. И все считали своим долгом сообщить ей, что и видеть, и слушать ее было истинным удовольствием.

В тот вечер она играла замечательно, и в Новой школе ей предложили на следующий год стипендию, покрывающую стоимость обучения. Но тут-то и начались проблемы. Это предложение Эйлин обдумывала несколько дней: чистила ли она картошку или гладила белье, у нас дома царило молчание. Наконец она заявила, что приняла решение отказаться от стипендии, — ей казалось чересчур утомительным посещать по вечерам занятия после полного трудового дня. Нет, в минувшем году она с удовольствием ходила на них, как бы «для забавы», но продолжать было бы глупо: даже если занятия станут бесплатными, это все равно обойдется ей чересчур дорого во всех других отношениях. Кроме того, научиться чему-то всерьез в течение небольшого вечернего курса, рассчитанного на работающих взрослых людей, просто невозможно. Если хочется чего-то достичь на хорошем профессиональном уровне, тогда нужно заниматься на дневном отделении и посвящать театру все свое время. Но об этом не может быть и речи.

— Почему?

— А ты сам не знаешь почему?

— Господи, Эйлин, да тебе совсем не нужна твоя нынешняя должность! Можешь бросить эту глупую работенку хоть завтра. Я вполне в состоянии позаботиться…

— Интересно, и о чем же ты в состоянии позаботиться? — Она развернулась в мою сторону, уперев в бока свои маленькие кулачки. Этот ее жест всегда означал, что наши отношения переживают не лучшие времена.

Я по-настоящему любил ту девушку, которая стремилась рассказать мне «про театр», ту, что робко замерла на сцене под громом аплодисментов, разразившимся после ее монолога «Мечтательницы». И мне не очень-то нравилась преданная, вошедшая в доверие к начальству машинистка из «Ботани-Миллз» или умирающая от усталости женщина, которая в припадке дурного настроения чистит картошку или хмурится над гладильной доской, словно всем своим видом подчеркивая, какие мы бедные. И уж мне точно не хотелось быть женатым на той, которая способна сказать: «Интересно, и о чем же ты в состоянии позаботиться?»

Ну что ж, не лучшие времена так не лучшие времена. И они продолжались до тех пор, пока наши соседи не проснулись от шума, и кончились ничем, как и все наши наиболее яростные стычки. К тому времени и моя, и ее жизнь, похоже, превратились в порванные в клочья нервы и в сплошную открытую рану. Наверное, тем летом мы вполне могли бы разойтись, и, возможно, это даже пошло бы нам на пользу, если б не выяснилось, что Эйлин беременна.

Узнав, что мы ждем ребенка, Дэн Розенталь со счастливым видом оторвался от своего кульмана и, подойдя, пожал мне руку. Но как только мы снова уселись на свои места, он задумчиво посмотрел на меня и произнес:

— Ну как ты можешь быть отцом, если сам все еще похож на сына?

Вскоре, в один из уик-эндов, когда начались по-настоящему холодные осенние дни, я отправился на берег Гудзона собирать на стройке обрезки деревянного бруса. Дом, где мы жили, был очень старый и в плохом состоянии, но у нас имелся настоящий камин, который «работал». Я отбирал только плашки, которые можно было расколоть или сломать, подгоняя под размеры камина, и, когда набрал достаточно, чтобы хватило на несколько дней, стал перебрасывать их через высокую проволочную ограду, окружавшую участок. На вид забор казался неприступным, но на самом деле перелезть через него было несложно: на некоторых участках проволока провисла, образуя своего рода ступеньки. Я вскарабкался наверх с одной стороны, спустился с другой и, не успев отойти, увидел направлявшегося ко мне Дэна Розенталя.

— Это препятствие, — проговорил он, — ты преодолел весьма эффектно. Ловкий, ничего не скажешь.

Его похвала мне понравилась. При этом, помнится, он был при галстуке, в костюме и легком, с виду совсем новом, плаще, а меня застал в старой куртке от армейской полевой формы и в синих джинсах.

Дэн вызвался мне помочь и нес свою часть дров осторожно, на вытянутых руках, стараясь держать подальше от плаща, — он объяснил, что собрался навестить друга по художественной школе. Затем выяснилось, что в его распоряжении оказалось несколько свободных часов, и он решил просто прогуляться по Виллиджу. Ведь я же не стану возражать, если он зайдет ко мне?

— Черт возьми, Дэн, — ответил я, — отличная идея! Добро пожаловать! Я с удовольствием познакомлю тебя с женой.

Хотя мы с Эйлин и жили в Виллидже, нас едва ли можно было назвать местными. Представители здешней богемы нас раздражали. Уже в самом словечке «стильный» смутно звучали какие-то пугающие обертоны, и образ соответствующего заварочного чайника — или просто «чая», как его тогда называли, — вызывал у нас аналогичные чувства, так что на тех немногих вечеринках, которые мы посещали, присутствовали, как правило, молодые офисные работники, такие же обыватели, как и мы сами.

При всем этом, когда я привел Дэна Розенталя к себе домой и пока тот поднимался по лестнице, я вдруг понял, что изо всех сил пытаюсь угодить ему — кланяюсь, что-то невнятно лепечу и украдкой бросаю косые взгляды. Это продолжилось и у нас дома, и Эйлин едва ли сумела бы оказаться более любезной, чем в тот день, даже если бы очень захотела. Мы застали ее сидящей на большом диване в черном свитере с высоким глухим воротом и черных слаксах. Мне всегда нравился этот ее наряд: она здорово в нем выглядела, и в особенности он хорошо смотрелся с ее длинными рыжими волосами. Иногда она одевалась так для занятий в актерской студии и почти всегда по вечерам, когда проводила часы в «Сан-Ремо» или в каком-нибудь ином популярном баре, пытаясь затеряться, чтобы как-нибудь справиться с душевным беспокойством, среди молодых людей, которые угодливо наклоняются, что-то невнятно лепечут и поглядывают искоса, словно украдкой, на своих длинноволосых девиц, а те, в свою очередь, то и дело хохочут над совершенно непонятными нам шутками.

В молодости еще можно найти оправдание тому, что пытаешься корчить из себя того, кем на самом деле не являешься. И потому мне пришло в голову, что, раз я так ловко справился с изгородью, раз оказался этаким маленьким стилягой на лестнице, то теперь самое время проявить себя простым, крепким американским парнем. С куда большей, чем требовалось, силой я принялся колоть принесенные плашки, что есть мочи ударяя ими о звенящую железную подставку для дров, вытащенную из камина. Расколотые плашки я стал ломать, упираясь коленом, каждую на две, а то и на три части. На некоторых деревяшках виднелись ряды ржавых гвоздей, и Дэн предупредил:

— Осторожно, гвозди.

Но я одним взглядом дал ему понять, что способен позаботиться о себе сам. Разве я не занимался подобными вещами всю свою жизнь? Разве я не служил в пехоте? Уж не считает ли он, будто я всю жизнь просидел в конторе? Черт возьми, чему не научишься, шатаясь по белу свету… А иначе как, по его мнению, я завоевал бы эту потрясающую девушку, от которой он, похоже, просто не в силах оторвать взгляд?

Вскоре у меня уже горел знатный огонь. Дэн снял пиджак и ослабил узел на галстуке, и мы все трое удобно расселись у камина, потягивали пиво, и мой душевный настрой перешел в новую «интересную» фазу. Грустно улыбнувшись пламени в камине, я сообщил Дэну, что решил положить на полку роман, который пишу с прошлой весны.

— Что-то мне в нем не нравится, — пояснил я, — А если что-то не нравится, так лучше сразу отречься и больше с этим не связываться. — Мне всегда нравилось говорить о своем писательстве короткими, загадочными фразами.

— Да уж, — проговорил он.

— В живописи, наверное, то же самое, только на другой лад.

— Ну, как бы.

— К тому же хотелось бы привести в порядок и куда-то пристроить несколько старых рассказов. Понимаешь, надо с ними что-то решать. Подправить, что ли, — где-то добавить, где-то убрать. Сами собой они не пишутся.

— Угу.

И тут меня понесло: я разглагольствовал о том, как трудно написать что-то стоящее, когда весь день проводишь на работе. Мы пробовали скопить какие-то деньги, чтобы пожить в Европе, добавил я, но теперь, когда у нас ожидается малыш, никаких шансов поехать туда практически не осталось.

— Вы хотите пожить в Европе? — переспросил он.

— Ну, это наша давнишняя мечта. В основном хотелось бы пожить в Париже.

— Почему?

Как и некоторые другие его вопросы, этот в очередной раз поставил меня в тупик. Никаких настоящих причин ехать именно в Париж у меня не имелось. Отчасти на возникновение подобной затеи повлияли такие легендарные личности, как Хемингуэй и Джойс, но главная правда заключалась в другом: очень уж мне хотелось, чтобы нас с матерью разделял океан в три тысячи километров шириной.

— Видишь ли, дело в том, — проговорил я, — что жизнь там не такая дорогая, и мы могли бы жить на куда меньшие деньги, а значит, у меня осталось бы больше времени на работу.

— А кто-нибудь из вас говорит по-французски?

— Нет, но, по-моему, мы могли бы научиться. Хотя, черт возьми, вся эта затея, пожалуй, — обычная фантазия.

Уже по одному только звуку собственного голоса я уловил, что иду не по той дорожке, а потому постарался как можно скорее заткнуться.

— Дэн! — обратилась к моему другу Эйлин; лицо ее, освещенное пламенем камина, выглядело шедевром невинного флирта. Никому не следовало путаться у нее под ногами, когда она завлекала кого-то в свои сети. — А правда, что в Купер-Юнион принимают лишь одного абитуриента из десяти?

— Ну, разные цифры называют, — скромно ответил он, не поднимая на нее взгляда, — но где-то так.

— Поразительно! Нет, правда, впечатляет. Несомненно, вы должны гордиться, что учились там.

С этими словами весь мой номер, если не весь мой уик-энд, пошел насмарку. Тем не менее их разговор натолкнул меня на совершенно замечательную мысль.

Затем мы еще разговаривали и пили пиво, и она сказала:

— Дэн, а что, если вы останетесь поужинать с нами?

— Отличная мысль, — ответил он, — хотя, может, лучше в другой раз? Мне уже давно пора домой. Вы позволите воспользоваться вашим телефоном?

Он позвонил матери и несколько минут мило беседовал с ней. Позже, когда он ушел, предварительно поблагодарив нас несколько раз, а также извинившись и заверив, что вскоре снова зайдет, Эйлин заметила, что, когда он разговаривал по телефону с матерью, у нее сложилось впечатление, что он говорит с женой.

— Да, похоже, — согласился я. — С тех пор как умер его отец, он ведет себя так, будто его мать и в самом деле ему жена. А еще у него есть брат, лет на семь или восемь моложе его, и теперь он отзывается о нем, точно его брат приходится ему сыном.

— Вот как, — отозвалась Эйлин, — Грустно. А у него есть девушка?

— Скорее всего, нет. Во всяком случае, он никогда не упоминал о ней.

— Знаешь, он мне правда очень понравился, — проговорила она, позвякивая сковородами и кастрюльками в той части комнаты, которая служила нам кухней, — было пора ужинать. — Он понравился мне больше всех тех, кого я встречала раньше. Он очень… добрый.

Казалось, она отобрала это слово самым тщательным образом, и мне стало интересно, почему ее выбор остановился именно на нем. Я быстро догадался: скорее всего, потому, что это слово едва ли можно было применить ко мне.

Однако черт с ним. Я с нетерпением дождался минуты, когда смог позволить себе нырнуть в альков, устроенный нами в углу: складная ширма отделяла его от остального пространства комнаты, и там стоял мой письменный стол, на котором лежал зародыш моего едва начатого романа, эдакий недоносок-уродец, частично напечатанный на машинке, частично накорябанный от руки. А еще несколько рассказов, тех самых, в которых я собирался что-то добавить, что-то убрать и, подправив их таким образом, куда-нибудь потом пристроить. Но моя новая идея, однако, вовсе не имела ничего общего с писательством. У меня всегда была склонность к простым рисункам-наброскам типа карикатур, и в ту ночь я покрыл множество листов шаржами на работников компании «Ремингтон Рэнд» — обитателей одиннадцатого этажа. С этими людьми мы с Дэном общались очень терпеливо, изо дня в день сохраняя любезный тон, и я был почти уверен, что моему приятелю понравятся эти наброски, поскольку над наиболее удачными из них я даже хмыкал сам.

Еще несколько вечеров ушло на «прополку» — я избавлялся от самых незрелых и топорных и, наоборот, «подчищал» лучшие. И вот однажды утром, как бы совершенно между прочим, я уронил кипу законченных этюдов на его рабочий стол.

— Что это? — спросил он. — Ага, понятно: наш архиглавный отдел. И бедный наш старина Гус Хоффман. А это кто? Джек Шеридан, верно? Ой, а это, я думаю, миссис Йоргенсен у машинисток…

Когда мы просмотрели все шаржи до последнего, единственное, что он произнес, было: «Ну ты и умник, Билл!» Но мне слишком часто доводилось слышать, как он употребляет слово «умник» в унизительно-пренебрежительном смысле, чтобы однозначно принять его за комплимент.

— Так, ничего особенного, я не отношусь к ним всерьез, — заверил его я. — Знаешь, просто подумалось: а вдруг они позабавят тебя?

Однако правда заключалась в том, что я рассчитывал получить с этих набросков гораздо больше. В моем плане эти рисунки были первым ходом, но теперь его снисходительно-благожелательная, но в целом довольно равнодушная реакция не позволяла мне рассказать ему, что я придумал дальше. Но мое молчание продолжалось недолго. Еще до конца рабочего дня — собственно, даже, насколько мне помнится, еще до обеда — я выложил ему все, что задумал.

В настоящее время в художественных школах в Париже числятся сотни американцев, попавших туда по закону о льготах американским военнослужащим, пояснил я. Многие из них, конечно, и вправду серьезные живописцы, но есть и вовсе никакие не художники: по многим статьям они совсем непригодны к учебе, если только пригодны к ней вообще. Дело в том, что они откровенно пользуются законом о льготах военнослужащим и просто живут в Париже на положенные им денежки. А художественным школам на это наплевать — они рады получать стабильный доход в виде кругленьких сумм, которые им перечисляет американское правительство. Об этом я прочитал в журнале «Тайм», и в статье даже указывалось название одной такой художественной школы, которая, как говорилось, «пожалуй, проявляет наибольшее, по сравнению с другими, легкомыслие в данном вопросе».

Вот я и решил подать заявление о приеме именно в эту школу, «видя в этом необходимое средство для продолжения занятий писательством», как втолковывал я Дэну Розенталю, но сначала мне требовалось получить рекомендательное письмо. В этом и состояла суть моей просьбы: не согласится ли он его написать?

Дэн выглядел озадаченным и слегка недовольным.

— Не понимаю, — сказал он. — Написать письмо? Думаешь, там кто-то слышал обо мне?

— Нет, но можешь не сомневаться, о Купер-Юнионе там слышали.

Не скажу, что моя идея ему очень понравилась, — ну, не настолько уж я слеп, чтобы так подумать, — но все-таки он согласился. Он написал письмо быстро, воспользовавшись одним из своих чертежных карандашей, и передал мне, чтобы я перепечатал его.

В нем он сообщал руководству школы, что я являюсь его другом и что у меня есть определенные способности в области рисования и он желал бы ходатайствовать о моем приеме. Упоминание о своем дипломе Купер-Юниона он приберег для второго, последнего абзаца.

— Дэн, это замечательно, — поблагодарил я его. — Большое тебе спасибо. Ей-ей! Но, видишь ли, в чем дело: ты говоришь, что являешься моим другом, а тебе не кажется, что в результате общее впечатление вроде бы как-то ослабевает…

— Ах, черт, — не поднимая головы произнес он, и хотя, может, я ошибался, но мне показалось, что его шея приобрела куда более пунцовый оттенок, чем обычно. — Черт, Билл. Ну ладно тебе. Я написал всего лишь, что ты друг. Я ведь не указал, что на самом деле мы родные братья.

Если в тот момент он испытывал ко мне чувство неприязни — а по-моему, похоже, так оно и было, — он постарался его не показать. После того первого неприятного дня у меня создалось впечатление, что наша дружба не пострадала. Да и вообще, с тех пор как он познакомился с моей женой, в наших с ним отношениях наступил новый медовый месяц. Каждый вечер — ну, разумеется, не совсем каждый, а только когда мы с ним вместе выходили после работы и шли до угла, где расставались, чтобы каждый сел на свой вид общественного транспорта, — он робко махал мне на прощание рукой и говорил: «Ну, привет всем домашним».

Он так часто повторял эту фразу, что через какое-то время, наверное, почувствовал необходимость внести в сложившийся ритуал некое разнообразие: бросив притворно-сердитый взгляд, он стал говорить: «Как насчет привета домашним?» — или: «А теперь привет всем домашним, не возражаешь?» Но все эти варианты были не слишком удачны, и потому в конце концов он вернулся к первоначальному. Я всегда, помахав ему, благодарил его в ответ: «И от меня то же самое!» — или: «И твоим тоже, Дэн!» И это стало походить на церемониал завершения рабочего дня.

От «проявляющей легкомыслие» художественной школы в Париже ответ мне так и не пришел, они даже не удосужились дать мне знать, что получили мое заявление. И по одному этому я предположил, что после статьи в «Таймс» на школу, наверное, обрушилась целая лавина писем со всех концов Америки от желающих туда поступить, столь же мало талантливых, как и я, — неудачников, бездельников и несостоявшихся мужей, для которых слово «Париж» было чем-то вроде последней надежды.

В последующие месяцы Дэн несколько раз ужинал у нас, и вскоре выяснилось, что он способен рассмешить Эйлин. Выглядело это весьма мило, но самому мне почти никогда не удавалось, кажется, с самых первых дней нашего с ней знакомства, и потому я стал ревновать. Однажды, уже поздно вечером, после его ухода у нас стало как-то неуютно и тихо, поскольку мы с Эйлин остались вдвоем, и она вдруг вспомнила, что мы еще никогда не устраивали у себя настоящего приема. Она тут же заявила, что это упущение надо немедленно ликвидировать, пока у нее не вырос «чересчур большой» живот, и мы решили исправиться, хотя, по-моему, в глубине души каждый из нас боялся, что прием может пройти не так, как надо.

Дэн привел с собой одного из друзей по Купер-Юниону, безупречно любезного и обходительного молодого человека по имени Джерри, а тот, в свою очередь, привел милую и чрезвычайно молчаливую девушку. Вечер удался — по крайней мере он получился шумным и события стремительно разворачивались одно за другим, поэтому после мы с Эйлин могли заверить друг друга, что все прошло хорошо.

Неделю или две спустя, в офисе, Дэн сказал:

— Хочешь расскажу тебе новость? Джерри и его девушка собираются пожениться. И представляешь, именно ваша вечеринка подтолкнула их к этому. Кроме шуток. Джерри признался мне, что они оба подумали, что вы такие… ну, я не могу точно сказать; хотя, кто знает… ну, такие влюбленные друг в друга, кажется, так, что и они решили: какого черта, а мы что, хуже? И теперь у них все на мази. Джерри взялся за работу, на которую при других обстоятельствах, по-моему, не согласился бы ни за какие коврижки. Он будет вкалывать на какую-то платную художественную школу где-то на самом севере Британской Колумбии. Понятия не имею, какого черта он может там делать, наверное, учить эскимосов, как правильно обращаться с рейсшиной, но теперь ему нет хода назад. Дело решенное. Жребий, черт его побери, брошен.

— Так это ж здорово, — отозвался я. — Передавай ему мои поздравления.

— Обязательно передам! — ответил он и развернул свой стул так, что его кульман оказался где-то сбоку и сзади, а мой приятель позволял себе такое нечасто, и уселся с хмурым и задумчивым видом, изучая обслюнявленный кончик своей сигары. — Знаешь, черт возьми, я и сам женился бы, — добавил он. — То есть, хочу сказать, относительно женитьбы у меня на самом деле нет никакого предубеждения, ничего такого, но есть несколько препятствий. Во-первых, я никак не могу повстречать подходящую девушку. Во-вторых, у меня и так слишком уж много других обязательств. И в-третьих… хотя, постой, кому какое дело при сложившихся обстоятельствах, что там у меня третьим пунктом?

Вскоре после наступления нового, 1950 года и за несколько недель до того, как должен был родиться ребенок, Национальная ассоциация женщин-художниц наконец согласилась принять мою мать на работу, положив ей для начала восемьдесят долларов в неделю.

— Боже, какое облегчение, — проговорила Эйлин, и я согласился с ней, как никогда.

Если не считать того раза, когда нам пришлось поскучать, источая улыбки, в обществе матери — она явилась поужинать с нами, чтобы, как она выразилась, «отпраздновать назначение», — теперь нам, пожалуй, можно было почти позабыть о ней — и это при том, что прежде мы практически постоянно о ней помнили.

Затем родилась наша дочка. Дэн преподнес Эйлин сюрприз, посетив ее в родильном доме и подарив букет цветов, что заставило ее залиться краской. Я проводил его в коридор, чтобы сквозь застекленное окно полюбоваться на нашу малышку, и он торжественно провозгласил ее красавицей; затем он вернулся в палату и около получаса просидел у кровати Эйлин.

— Дэн, это было так мило с вашей стороны, — проговорила она, когда посетитель встал, собираясь уходить.

— Ну что вы, это вам спасибо, — возразил он. — Обожаю родильные дома.

Расположенный на Лонг-Айленде знаменитый поселок под названием Левиттаун в последнее время широко распахнул двери для строительного бизнеса, и некоторые из обитавших в районе одиннадцатого этажа молодых женатых мужчин пустились в долгие рассуждения относительно того, как много выгод сулит приобретение там жилья, причем в ходе этих разговоров каждый уговаривал других, словно стараясь убедить самого себя.

Вскоре Дэн сообщил мне, что он тоже собирается приобрести там недвижимость, и я, удержавшись в самый последний момент, чуть не ляпнул: «Но ведь ты не женат!» Они с матерью и братом ездили туда в прошлые выходные.

Что его подкупило в Левиттауне, так это цокольный этаж в доме, который они смотрели, — он оказался удивительно большим и светлым.

— Выглядит так, словно его специально строили под мастерскую художника, — рассказывал он. — Я все-все посмотрел, и у меня просто слов нет, чтобы выразить, как там классно. Да я бы, не вставая, малевал там день и ночь! Я даже смогу делать там гравюры, установлю литографический камень, да что угодно! Наверно, ты слышал всю эту ерунду про жизнь в пригороде — если туда переедешь, так все пойдет кувырком?! Так вот, я в такое не верю. Если суждено, чтоб твоя жизнь рухнула, это может случиться где угодно.

В другой раз он спросил:

— Ты про Гарвард слышал?

— Про Гарвард? Нет.

— Знаешь, по-моему, у Фила появились отличные шансы попасть туда, и даже, возможно, со стипендией. Звучит обнадеживающе, хотя, понимаешь, кроме того, что это известное учебное заведение, я ничего о нем больше не знаю. А это взгляд со стороны. И больше смахивает на Эмпайр-стейт-билдинг, тебе так не кажется? Смотришь на этот небоскреб издалека, ну, допустим, в лучах заката, и он представляется тебе прекрасным, величественным колоссом. А потом попадешь внутрь, обойдешь пару нижних этажей и начинаешь понимать, что попал в одно из самых неопрятных офисных зданий в Нью-Йорке, ведь внутри нет ничего особенного, кроме второсортных страховых агентств и оптовых фирм по продаже дешевых украшений. Ради такого совершенно не стоило возводить это самое высокое здание в мире. И вот, едешь на лифте на верхний этаж, и у тебя закладывает уши, а потом, поднявшись наконец на смотровую площадку, облокачиваешься на парапет, смотришь вниз и по сторонам, и даже здесь тебя настигает разочарование: все эти виды тебе уже знакомы по фотографиям. Или возьми Радио-сити-мюзик-холл — то же самое, и этот пример будет понятен даже тринадцатилетнему ребенку. Как-то раз я сводил туда Фила, и мы оба поняли, что наш поход туда был большой ошибкой. Конечно, мило, когда выходят семьдесят с лишним хорошеньких девушек и, как одна, начинают вскидывать ноги, — нет, я даже не возражаю, что все они в полумиле от тебя и, как всем хорошо известно, замужем за летчиками гражданских авиалиний и живут в Рего-парке, — просто я хочу сказать, что всё, что вы, лично вы, найдете в Радио-сити-мюзик-холле, так это огромный комок старой окаменевшей жвачки, прилепленной снизу к подлокотникам вашего чертова кресла. Или я не прав? Так что, уж и не знаю… может, мне лучше съездить с Филом в Гарвард на пару дней и все там хорошенько разнюхать?

И они поехали. Миссис Розенталь отправилась вместе с ними. Когда Дэн вернулся в наш офис, он буквально источал восторг по поводу всего связанного с Гарвардом, включая и само звучание этого слова.

— Билл, ты не представляешь! — говорил он мне. — Нет, это надо увидеть самому! Погулять там, посмотреть, послушать — пропитаться этим духом. Я просто потрясен: в центре огромного промышленного города находится целый небольшой мир чистых идей. Это все равно что соединить воедино двадцать семь Купер-Юнионов!

Было решено, что следующей осенью Фил поступит на первый курс Гарварда, и Дэн частенько стал отмечать, мимоходом и вскользь, что в их доме все будут скучать по этому пареньку.

Однажды вечером, когда мы вышли после работы на улицу, он чуть замедлил шаг, желая, неторопливо прогуливаясь, поведать мне что-то и таким образом снять с сердца некий груз, который, видимо, тяготил его весь день.

— Тебе ведь не раз приходилось слышать весь этот треп насчет того, что, дескать, кому-то «нужно помочь»? — начал он. — Только и слышишь: «ему нужно помочь», «ей нужно помочь», «мне нужно помочь», так? И еще у меня такое чувство, будто почти все, кого я знаю, занимаются психотерапией, словно это новое модное хобби, эдакое сумасшествие, охватившее всю страну, подобно игре в «Монополию» в тридцатые годы. У меня есть приятель, с которым я познакомился в Купер-Юнионе, — умнейший парень, хороший художник, женат, имеет прекрасную работу. Виделся с ним вчера вечером, и он признался мне, что ему надо бы сходить к психоаналитику, но нет денег. Сказал, что подавал заявку на бесплатное лечение в клинике Колумбийского университета, его заставили пройти кучу анализов и тестов, написать о себе целое дурацкое сочинение, а потом взяли и отказали. Он мне и говорит: «По-моему, они просто решили, что я недостаточно интересен для них». Я отвечаю: «То есть?» А он: «Знаешь, у меня такое впечатление, будто они уже досыта наелись этими мамочкиными еврейскими мальчиками». Ну, ты понимаешь, о чем я?

— Нет.

Мы шли в сумерках мимо неоновых вывесок — туристическое агентство, сапожная мастерская, какая-то забегаловка, — и я помню, как внимательно разглядывал каждую из них, словно она могла помочь мне собраться с мыслями.

— Вот я и хочу спросить тебя: что за дела, какой толк в том, чтобы непременно быть «интересным»? Ну-ка отвечай! — потребовал Дэн. — Нам что, всем выпустить себе кишки, чтоб доказать, какие мы «интересные»? Нет уж, такой степени изысканности мне не достигнуть, да и ни малейшим желанием не горю. Ну… — К этому времени мы уже стояли на перекрестке, и, прежде чем уйти, он на прощание помахал мне рукой, в которой держал сигару. — Ну, привет всем домашним!

Всю ту весну я чувствовал себя просто ужасно, причем мне становилось хуже и хуже. Я все время кашлял, и силы совсем покинули меня; я стремительно худел, брюки буквально падали с меня; ночью я просыпался мокрый от пота; а в течение дня моим единственным желанием было найти местечко, где прилечь, хотя во всем «Ремингтон Рэнде» такового не имелось. Потом, в один из обеденных перерывов, я посетил бесплатную рентгеновскую лабораторию и узнал, что у меня продвинутая стадия туберкулеза. Вскоре мне посчастливилось попасть в госпиталь для ветеранов на Стейтен-Айленде, и хотя в итоге мне повезло и я не отошел в мир иной, но от мира бизнеса отойти пришлось.

Уже потом я прочел, что туберкулез не просто входит в список «психосоматических заболеваний», но и находится в самой верхней его части: утверждают, будто ему особо подвержены люди, уверенные, что в обстоятельствах невыносимо тяжелых им пришлось особенно туго. Ну что ж, может, так оно и есть. Но тогда я думал о том, как хорошо себя чувствуешь, когда тебя обнадежат — или хотя бы просто прикрикнут на тебя, как это делала служившая некогда в армии деспотичная медсестра в стерильной маске, велевшая мне лечь на койку и не вставать. Так я и пролежал восемь месяцев. В феврале 1951 года меня выписали на амбулаторное лечение в любой из одобренных Администрацией по делам ветеранов клиник, «имеющихся по всему миру». Данная фраза прозвучала в моих ушах сладкой музыкой, и, более того, мне сообщили, что моя болезнь квалифицировалась как «инвалидность, связанная с несением службы», это давало мне возможность получать двести долларов в месяц до тех пор, пока мои легкие опять не станут чистыми, а также право на единоразовую компенсацию задним числом в размере двух тысяч долларов наличными.

Мы с Эйлин даже и не мечтали, что когда-нибудь судьба так улыбнется нам. Как-то раз, поздно вечером, когда я принялся строить планы на будущее, размышляя вслух, вернуться ли мне в «Ремингтон Рэнд» или, может, стоит поискать работу получше, Эйлин вдруг заявила:

— Давай мы все-таки сделаем это.

— Сделаем что?

— Ты что, забыл? Поедем в Париж. Потому что если мы не сделаем это сейчас, пока еще молоды и способны на авантюрные поступки, то вообще никогда уже больше не увидим его.

Я не верил своим ушам. В эту минуту Эйлин выглядела почти так же, как когда-то на сцене, принимая аплодисменты после исполненного ею монолога из «Мечтательницы», но в выражении ее лица было что-то и от «крутой» секретарши, позволявшее предположить, что из нее выйдет стойкая путешественница.

И после этого все закрутилось очень быстро. Следующее, что мне отчетливо запомнилось, был вынужденно ужатый прощальный прием, устроенный прямо на пароходе, в нашей «отдельной каюте туристического класса», на борту лайнера «Юнайтед Стейтс». Эйлин пыталась перепеленать нашу дочку, устроив ее на верхней койке, но это оказалось непросто — так много народу столпилось в тесном помещении. Моя мать тоже была здесь: она сидела на краю нижней койки и ровным голосом рассказывала всем о Национальной ассоциации женщин-художниц. Также мы пригласили некоторых служащих из «Ботани-Миллз» да еще несколько случайных знакомых, и, конечно, Дэн Розенталь тоже пришел. Он принес бутылку шампанского и игрушку ручной работы, верно очень дорогую, нечто вроде тигра, которую наша малышка не оценит, наверное, еще пару лет. Это экзальтированное сборище Эйлин окрестила, как я сам несколько раз слышал, пока она договаривалась о нем по телефону, «наше маленькое морское soignée». Я подозревал, что она перепутала французские слова «чрезмерный» и «вечеринка», но мое владение этим языком было не такое, чтоб я решился ее поправить. Спиртное лилось рекой, но, похоже, в основном в глотку моей матушки, одетой в элегантный весенний костюм с дорогой шляпкой, украшенной перьями, которую она скорее всего купила специально для этого случая.

— …Да, но, видите ли, мы единственная в стране общенациональная организация, и теперь количество наших членов исчисляется несколькими тысячами, а потому, конечно, каждый, кто хочет вступить в ее ряды, должен представить веские доказательства своей профессиональной состоятельности в качестве художника, прежде чем мы вообще начнем рассматривать соответствующую заявку, так что мы на самом деле очень и очень… — И чем глубже она погружалась в свой монолог, тем шире позволяла разойтись в стороны своим коленям, на которые опиралась руками, пока наконец темный край ее мешковатых трусов не стал виден всем гостям, сидящим напротив. Это был ее старый просчет. Она так и не научилась понимать, что, если человек видит твои трусы, ему уже все равно, какая на тебе шляпка.

Дэн Розенталь ушел раньше всех, еще до того, как прозвучал первый гудок. Сказав, что был очень рад познакомиться с моей матерью, он пожал ей руку, а затем с погрустневшим лицом повернулся к Эйлин и протянул ей обе руки. Она перестала пеленать ребенка и, по всей видимости, также замечать всех остальных гостей.

— О Дэн! — воскликнула она, такая прекрасная в своей печали, и тут же на мгновение прильнула к нему.

Я видел, как он непослушными пальцами несколько раз похлопал ее по талии.

— Приглядывай за моим другом и многообещающим писателем, позаботься о нем, — проговорил он.

— Да, конечно… только смотри, Дэн, и ты заботься о себе, ладно? Ты обещаешь писать?

— Разумеется, — заверил он ее. — Разумеется. Само собой.

Затем он отпустил ее, и я, демонстрируя верх любезности по отношению к нему, отправился проводить его вверх по лестнице, ведущей на главную палубу, и потом до самого трапа. При подъеме у нас обоих скоро появилась одышка, поэтому в какой-то момент мы остановились передохнуть на небольшой, пахнущей краской площадке.

— Так значит, ты решил прислать нам целую кипу рассказов? — спросил он.

— Именно. — И лишь весьма смутно сознавая, что переиначиваю слова самого Дэна, сказанные в связи с его планами перебраться в Левиттаун, я произнес: — Да я бы, не вставая, писал там день и ночь!

— Ну и хорошо, — ответил он. — Получается, ты отлично обошелся без той поганой художественной школы. И не нужно лукавить, притворяясь художником, увиливать от занятий и вступать в сговор с этими «очень легкомысленными» французами с целью ограбить Соединенные Штаты. Это хорошо. Это замечательно. Ты поедешь на собственные деньги, которые заработал собственными проклятыми легкими, и я тобой горжусь. Ей-ей.

Мы уже успели подняться по лестнице и стояли теперь на открытой палубе лицом друг к другу среди толпившихся у трапа пассажиров.

— Ну, пока, — проговорил он, когда мы пожимали друг другу руки. — Пиши… Только знаешь что, окажи мне любезность… — Тут он сделал шаг назад, чтобы натянуть на себя раздуваемый ветром плащ, и, поеживаясь, запахнул его на груди; затем он подошел совсем близко ко мне, глядя с суровым предостережением. — Сделай одолжение, — снова сказал он, — не просри это все!

Я не понял, что именно Дэн хотел этим сказать, даже когда он подмигнул мне, как бы показывая, что якобы шутит, и лишь потом до меня дошло, что у меня есть все, чего ему, наверно, когда-либо доводилось желать, — все то, от чего он сам отказался после смерти отца, чтобы больше не пожелать никогда. У меня были везение, время, возможности, молодая женщина, приходящаяся мне женой, и свой собственный ребенок.

Тут раздался низкий оглушительный рев корабельной сирены, вспугнувший целую стаю морских чаек, отчего они с криками поднялись в воздух. То был звук отбытия и морского плавания, звук, заставляющий стенки глотки налиться кровью, вне зависимости от того, есть вам что крикнуть или же нет. Стоя у борта, я смотрел на грузную черную спину Дэна, медленно спускающегося по трапу на пристань. Он еще недалеко ушел, и я все еще мог крикнуть ему на прощание какие-то шутливые слова, которые заставят его оглянуться, улыбнуться и помахать рукой; я уже подумывал крикнуть: «Эй, Дэн! Привет всем домашним!» Но слава богу, на этот раз у меня получилось придержать язык, и потом я об этом никогда не жалел. Я просто молча глядел, как он уходит, протискиваясь через сдерживаемую перилами толпу провожающих, а потом, растворившись в густой тени пристани, пропал из виду.

Затем я поспешил вниз по пахнущей свежей краской корабельной лестнице обратно в каюту, чтобы проводить с лайнера мать, — пароходный гудок не станет предупреждать об отплытии несколько раз, — а затем взяться за дело моей жизни.

Прощай, Салли{7}

Джеку Филдсу понадобилось пять лет, чтобы написать первый роман. Он испытывал вполне законное удовлетворение, но был измотан настолько, что ощущал себя почти больным. Ему было уже тридцать четыре, но жил он все еще в темном, по-нищенски дешевом подвале в Гринвич-Виллидж, и после развода с женой эта нора, куда можно было спрятаться и спокойно работать, его вполне устраивала. Джек надеялся, что, когда выйдет его книга, он сможет найти жилье получше, а возможно даже и лучшую жизнь, но он ошибся: хотя роман по большей части хвалили, продавалась книга плохо, и скудный ручеек денег, едва сочившийся после публикации, быстро иссяк. В ту пору Джек пристрастился к выпивке, писал мало, почти забросил даже литературную поденщину — анонимную и плохо оплачиваемую работу, которая кормила его столько лет, — но все-таки занимался ею, чтобы выплачивать алименты. Он начал воспринимать себя как трагическую фигуру, что приносило некоторое писательское удовлетворение.

Обе его маленькие дочери часто приезжали на выходные к нему в Нью-Йорк. Их яркие свежие платья быстро теряли вид и пачкались в грязном сыром доме, и однажды младшая девочка, вся в слезах, заявила, что больше не будет мыться, потому что в душе полно тараканов. Когда он наконец перебил и смыл всех попавших в поле его зрения насекомых, девочка после долгих уговоров согласилась мыться в душе, но только с закрытыми глазами. Представив, как она стоит, слепая, за покрытой плесенью пластиковой занавеской, поспешно намыливаясь и ополаскиваясь, стараясь не ступить ногой в предательски кишащий тараканами слив, Джек испытал дурноту от приступа угрызений совести. Он понял, что должен выбраться отсюда. Наверно, надо быть сумасшедшим, чтобы до сих пор этого не понять: вероятно, он и был сумасшедшим — просто потому, что жил здесь и продолжал погружать девочек в это убожество. Тем не менее он не знал, как приступить к трудному, болезненному процессу возвращения к упорядоченной жизни.

И тут ранней весной 1962 года — Джеку как раз исполнилось тридцать шесть — в его жизни произошла совершенно неожиданная перемена: ему предложили написать сценарий для экранизации одного из его самых любимых современных романов. Продюсеры оплачивали ему дорогу до Лос-Анджелеса, где предстояла встреча с режиссером, и рекомендовали там и оставаться, пока он не закончит сценарий. Больше пяти месяцев это, скорее всего, не займет, и только эта первая фаза проекта, даже если не брать в расчет головокружительные перспективы грядущих заработков, принесет ему больше денег, чем он заработал за последние два-три года.

Когда он рассказал об этом дочерям, старшая попросила его прислать фотографию Ричарда Чемберлена[17] с дарственной надписью; младшая никаких пожеланий не высказала.

В чужой квартире в его честь устроили шумную веселую вечеринку, вполне соответствующую тому образу беспечного гуляки, который он всегда надеялся внушить окружающим. На стене висел большой написанный от руки плакат:

Прощай, Бродвей!

Здравствуй, «Грауманз Чайниз»![18]

А еще две ночи спустя он сидел, напичканный алкоголем, ощущая себя одиноким в окружении незнакомых людей, в длинной, мягкой, гудящей трубе первого в своей жизни реактивного самолета. Он проспал большую часть полета над Америкой и не открыл глаз, даже когда внизу показалось море разорвавших тьму огней: они приближались к Лос-Анджелесу. Прижимаясь лбом к холодному стеклу иллюминатора, Джек почувствовал, что усталость и тревога последних двух лет начинают потихоньку отступать, и подумал: что бы ни ждало его впереди, удача или поражение, у него есть неплохой шанс пережить самую увлекательную авантюру в своей жизни: Ф. Скотт Фицджеральд[19] в Голливуде.

В первые две-три недели в Калифорнии Джек гостил у Карла Оппенгеймера, эффектного, взрывного, безапелляционного в суждениях тридцатидвухлетнего режиссера, занимавшего роскошный дом в Малибу. Оппенгеймер попал на нью-йоркское телевидение прямиком из Йеля еще в те годы, когда там шли требующие строгой дисциплины «живые» постановки для вечерней аудитории. Когда в рецензиях на эти шоу критики начали использовать слово «гений», Оппенгеймера призвали в Голливуд, где он отверг больше проектов, чем принял, однако картины, которые он снял, быстро сделали ему имя среди тех, кого с чьей-то легкой руки назвали режиссерами «нового поколения».

Как и Джек Филдс, Оппенгеймер был в разводе, у него было двое детей, однако он никогда не был один. Компанию режиссеру составляла яркая, молодая и красивая актриса Эллис, которая гордилась своим умением каждый день находить все новые и новые способы ублажать Карла, часто подолгу восторженно смотрела на него и имела привычку называть Оппенгеймера «любовь моя», тихо, с ударением на втором слове. Роль любезной хозяйки ей тоже удавалась неплохо.

— Джек, — сказала она однажды на закате дня, подавая гостю порцию спиртного в тяжелом дорогом бокале, — вы знаете, что однажды учинил Фицджеральд, когда жил здесь на побережье? Вывесил на своем доме объявление: «Honi Soit Qiu Malibu»[20].

— Неужели? Никогда об этом не слышал.

— Но ведь это чудесно! Господи, вот было бы здорово очутиться здесь в ту пору, когда все настоящие…

— Элли! — позвал ее Карл Оппенгеймер из комнаты напротив, где он, нагнувшись, искал что-то, хлопая дверцами шкафа, стоявшего позади длинного, забитого бутылками бара из дорогого светлого дерева и кожи. — Будь так любезна, сходи на кухню и посмотри, куда, мать его, делся весь бульон?

— Конечно, любовь моя. Но мне казалось, что ты предпочитаешь булшот[21] по утрам.

— Иногда да, — сказал он, выпрямляясь, с улыбкой, демонстрирующей сдерживаемый усилием воли гнев. — Иногда нет. Но именно сейчас я хочу сделать несколько порций. И весь вопрос в том, как приготовить, мать его, булшот без бульона? Ты уловила ход моей мысли?

Эллис послушно засеменила на кухню, и мужчины повернулись, чтобы взглянуть на ее тугие ягодицы, подрагивающие под облегающими брюками.

В конце концов Джеку захотелось подыскать собственное жилье, а если удастся, то и женщину, и, когда основные контуры сценария были намечены и был согласован, по выражению Оппенгеймера, его костяк, Джек покинул дом режиссера.

Несколькими милями далее по прибрежному шоссе, в той части Малибу, которая со стороны дороги больше похожа на длинный ряд потрепанных непогодой и льнущих друг к другу лачуг, Джек Филдс снял первый этаж крохотного двухэтажного пляжного домика с небольшим, выходящим на океан видовым окном и маленькой бетонной верандой песочного цвета. Больше там ничего не было. Только въехав и заплатив за три месяца вперед, он понял, что домик этот был почти такой же сырой и темный, как его подвал в Нью-Йорке. Тогда он, следуя давно выработанной привычке, предался рефлексии: может, это он сам не способен находить свет и простор в этом мире; может, это его натура обрекает его на вечные поиски темноты, уединения и распада? А может, как писали тогда в популярных журналах, он склонен к саморазрушению?

Чтобы избавиться от этих мрачных мыслей, он придумал несколько веских причин для поездки в город и немедленной встречи со своим агентом. Он вышел под палящее полуденное солнце, сел во взятую напрокат машину и, проезжая мимо буйства яркой тропической зелени, наконец почувствовал себя лучше.

Агента звали Эдгар Тодд, и его офис находился почти на самом верху нового небоскреба на окраине Беверли-Хиллз. Джеку уже приходилось беседовать с ним раза три-четыре: Джек спрашивал, как можно заполучить фотографию Ричарда Чемберлена с автографом, этот вопрос Эдгар Тодд тут же решил одним коротким телефонным разговором, — и каждый раз Джек все тверже приходил к выводу, что Салли Болдуин, секретарша Эдгара, — чрезвычайно привлекательная девушка.

На первый взгляд она едва ли подпадала под категорию «девушки»: ее тщательно уложенные волосы сверкали сединой, но, судя по коже и чертам лица, ей было не больше тридцати пяти. О том же свидетельствовали ее стройность, гибкость и широкая походка длинных ног. Однажды в разговоре она упомянула, что «влюбилась» в его книгу, что из нее выйдет замечательный фильм. В другой раз, когда он выходил из офиса, она спросила: «Почему вы так редко появляетесь? Заходите почаще».

Но сегодня Салли не было. Ни за аккуратно прибранным секретарским столом в покрытом ковром холле перед кабинетом босса, ни где-либо еще. Сегодня пятница — наверное, она ушла домой пораньше. Джек почувствовал холодок разочарования, но тут же заметил, что дверь в кабинет Эдгара слегка приоткрыта. Он дважды негромко постучал, затем распахнул дверь и вошел. Она была там — красивая как никогда — за огромным столом Эдгара, на фоне ярких корешков множества стоявших на полках книг. Она читала.

— Здравствуйте, Салли.

— Привет. Рада вас видеть.

— Эдгар совсем ушел?

— Сказал, что на обед, но думаю, раньше следующей недели мы его не увидим. Хорошо, что вы меня прервали: приходится читать худший роман года.

— Вы читаете за Эдгара?

— По большей части. У него нет на это времени, да и вообще он ненавидит читать. Так что я печатаю резюме на пару страниц, а он их просматривает.

— Послушайте, Салли, а не сходить ли нам немного выпить?

— С удовольствием, — сказала она, закрывая книгу. — Я уж думала, вы никогда не предложите.

Не прошло и двух часов, как они робко, но крепко держались за руки, сидя за маленьким темным столиком в баре знаменитого отеля, и все было ясно: сегодня она едет к нему домой и, скорее всего, останется там на все выходные. Глядя на нее, Джек Филдс ощущал себя настолько спокойным, сильным и полным жизни, как будто ему и в голову никогда не приходило, что он склонен к саморазрушению. Нет, с ним все в порядке. Мир незыблем, и всем известно, что заставляет его вращаться.

— Можно, мы еще кое-куда заскочим? — спросила она. — Здесь, в Беверли. Мне надо взять с собой пару вещей, и вообще, я хочу, чтобы ты посмотрел, где я живу.

И она показала на дорогу, идущую в гору. Здесь, до начала еще более крутого подъема, находился первый жилой квартал Беверли-Хиллз. Джек обнаружил, что все дороги изящно петляют, словно бы их проектировщикам была непереносима сама идея прямых линий. Через точно отмеренные промежутки росли элегантные, стройные пальмы. Некоторые стоявшие вдоль дороги большие дома были красивы, другие — не очень, третьи — и вовсе уродливы, но все они подразумевали богатство, о котором рядовому человеку не стоит даже мечтать.

— Вот здесь налево, — сказала Салли, — и мы практически дома. Вот так… Сюда.

— Вы здесь живете?

— Да. Я все объясню.

Это был огромный белый особняк, какие строили на старом Юге, с шестью колоннами, поднимающимися от веранды к высоко расположенной галерее, с множеством залитых солнцем окон и длинной пристройкой в форме крыла. За бассейном находилось несколько соединенных между собой надворных построек одного цвета и стиля.

— Мы всегда ходим этой дорогой мимо бассейна, — сказала Салли. — Парадным входом обычно никто не пользуется.

Просторную комнату, в которую она провела его через выходящую на бассейн террасу, здесь было принято называть «логовом». Ее легко можно было превратить в библиотеку, если бы Салли задумала перетащить домой ту тысячу романов, что Эдгар Тодд держал в своем офисе. Высокие стены комнаты были обшиты панелями из приятного глазу темного дерева, там имелись глубокие кожаные кресла и диваны, а также камин, где трепетали язычки пламени, хотя день сегодня был теплый. Вокруг очага стояли скамьи из кованого железа, обитые кожей, и на одной из них, спиной к огню, сидел бледный грустный мальчик лет тринадцати. Руки его были зажаты в замок между бедер, и казалось, что он сидит здесь только потому, что заняться ему больше нечем.

— Привет, Кик! — поздоровалась с ним Салли. — Кикер, познакомься с Джеком Филдсом. А это Кикер Джарвис.

— Здравствуй, Кикер!

— Привет!

— Смотрел, как сегодня «Доджерс»[22] играли? — спросила Салли.

— Нет.

— Вот как! А почему?

— Не знаю. Не было настроения.

— А где твоя милая мама?

— Не знаю. Одевается, наверно.

— Его милая мама — моя старая подруга, — объяснила Салли. — Именно ей принадлежит этот громадный дом. Я здесь просто живу.

— Ага.

И когда минутой позже в комнату вошла мать мальчика, Джек подумал, что она действительно очаровательна: высокая и изящная, как Салли, и даже еще более миловидная — с длинными черными волосами и голубыми глазами, в которых загорались озорные огоньки, стоило лишь произнести ее имя — Джилл.

Но сегодня вечером женщина более соблазнительная, чем Салли, была ему не нужна — Салли вполне достаточно даже для Голливуда, — поэтому он внимательно разглядывал Джилл Джарвис, пытаясь найти следы растерянности или смущения на ее лице, имевшем форму сердечка. Впрочем, изучить его как следует у него не хватило времени — она быстро отвернулась.

— Салли, взгляни на это, — сказала она, швыряя ей в руки тяжелую книгу в мягкой обложке. — Замечательно, не правда ли? Я заказала эту книгу много недель назад и уже почти потеряла всякую надежду ее получить, и вот наконец она приходит с сегодняшней почтой. — (Украдкой взглянув на книгу, Джек прочитал ее заглавие: «Самый полный справочник для разгадывания кроссвордов и головоломок».) — Посмотри, какая она толстая. Теперь ни один кроссворд от меня не уйдет.

— Чудесно, — сказала Салли, возвращая ей книгу. — Извини, Джек, я оставлю тебя на минутку, ладно?

Она торопливо вышла в гостиную, широкую, как озеро, и он следил, как ее красивые ноги бесшумно взбегают по ступенькам лестницы в лучах бледного дневного света.

Джилл Джарвис пригласила Джека присесть и удалилась «принести что-нибудь выпить», оставив его наедине с Кикером. Оба какое-то время пребывали в молчании, и оно становилось все более неловким.

— Ты ходишь в школу здесь неподалеку?

— Да.

На этом их разговор и закончился. На скамейке у очага лежали страницы комиксов из воскресной «Лос-Анджелес таймс». Мальчик отвернулся и сгорбился, вперив взор в газету, но Джек был почти уверен, что он не читает и даже не разглядывает картинки, а просто дожидается возвращения матери.

Над камином на месте, предназначенном для старого портрета в тяжелой раме или пейзажа, висел маленький рисунок циркового клоуна с меланхоличным лицом, выполненный кричаще-яркими красками на густо-черном фоне. Подпись художника, выведенная белой краской, настолько бросалась в глаза, что казалась названием: «Старр из Голливуда». Картинки такого рода можно увидеть по всей Америке на стенах третьесортных баров и буфетов, в душных приемных неудачливых врачей и дантистов, но в этой комнате она была настолько неуместна, что казалось, кто-то прилепил ее на стенку шутки ради. Впрочем, то же можно было сказать и о «Самом полном справочнике для разгадывания кроссвордов и головоломок», выставленном на всеобщее обозрение на кофейном столике ценою явно никак не меньше двух тысяч долларов.

— Не могу понять, почему задерживается Вуди, — сказала Джилл, внося в комнату поднос со спиртным.

— Хочешь, позвоню в студию? — спросил Кикер.

— Не беспокойся, он скоро появится — ты ведь знаешь Вуди.

Затем к ним спустилась Салли с мексиканской соломенной сумкой, плотно набитой, что радовало глаз: она действительно собиралась провести с ним все выходные, — и сказала: «Давай выпьем по рюмочке, Джек, и пойдем».

Но им пришлось выпить по две: домой вернулся улыбающийся Вуди и уговорил их составить ему компанию. Он был на вид немного моложе Джека, среднего роста, худощавый, в джинсах, индейских мокасинах с бахромой и причудливого фасона рубашке с металлическими застежками вместо пуговиц. У него была очень энергичная походка, почти вприсядку; лицо выражало ничем не прикрытое желание нравиться.

— Да, в Малибу, конечно, все замечательно, — сказал он, устроившись наконец в одном из кресел. — У меня там когда-то был дом — маленький, но очень милый. И все же в Беверли мне еще больше нравится: здесь чувствуешь себя как дома, иначе и не скажешь. Очень забавно: нигде и никогда в своей жизни я так себя не чувствовал. Налить еще?

— Нет, спасибо, — сказал Джек. — Нам пора.

— Когда тебя ждать, Салли? — спросила Джилл.

— Не знаю, — бросила в ответ Салли. Они уже шли к двери террасы, Джек нес мексиканскую сумку. — Я вам позвоню завтра, ладно?

— Я не дам тебе увести ее навсегда, Джек, — сказал Вуди. — Ты должен обещать, что скоро вернешь ее.

— Хорошо, — сказал Джек. — Обещаю.

Вырвавшись на свободу, они проскочили мимо бассейна и спустились вниз, к дороге, в машину Джека. Всю дорогу до дома — а она, казалось, почти не отняла у них времени — он наслаждался только что наступившей темнотой, тихой, напоенной ароматами ночью. Ему хотелось громко смеяться, потому что все складывалось замечательно, именно так, как и должно было складываться в его жизни: в недалеком будущем ожидаются хорошие заработки, впереди выходные, и рядом женщина, готовая любить его на берегу Тихого океана.

— Да, квартирка у тебя… милая, — сказала Салли. — Маленькая, конечно, но ее можно сделать уютной.

— Я проживу здесь, наверно, не слишком долго, так что нет никакого желания заниматься ею. Тебе налить чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Давай… — Она отвела взгляд от черного окна, улыбнулась ему, одновременно застенчиво и смело, потом слегка потупилась. — Иди ко мне и давай любить друг друга.

Ни одна из женщин, которых ему приходилось знать, не сумела бы столь изящно совершить переход от знакомства к интимности. Салли раздевалась без всякого смущения, но в этом не было и ничего показного: она сбрасывала одежду так, словно весь день только и ждала, как бы от нее избавиться. Потом она скользнула к нему в постель, и глаза ее горели такой страстью, какую он видел Только в кино. Ее длинное тело было сильным и нежным, и она гордилась тем, что знает, что с ним делать. Потом он долго, как ни старался, не мог думать ни о какой другой женщине.

— Прислушайся к прибою, — сказала она позже, когда они тихо лежали, прильнув друг к другу. — Правда, чудесный звук?

— Да, — согласился Джек Филдс, хотя прибой мало занимал его сейчас; он свернулся, прижавшись к ее спине, ощущая рукой ее живую, чудесную грудь. Он был слишком счастлив и разморен сном, и в голове его крутилась лишь одна связная потаенная мысль: Ф. Скотт Фицджеральд встречает Шейлу Грэм.

Салли Болдуин звалась в детстве Салли Мунк — «Господи, я не могла дождаться, когда избавлюсь от этого имени!» — и росла в промышленном калифорнийском городке. Отец ее до самой своей смерти в сравнительно молодом возрасте работал электриком, мать долгие годы трудилась швеей в ателье при универмаге. Когда Салли училась в средней школе, ее выбрали на эпизодическую роль во второсортном молодежном сериале — «что-то вроде старых картин про Энди Харди[23], но гораздо хуже, хотя, конечно, не так ужасно, как вся эта белиберда с пляжами и бикини, которой дурят детей сейчас», — но контракт закончился, когда она стала слишком рослой для своих ролей. Остатки сбережений от съемок в кино она потратила на учебу в колледже, потом ей еще пришлось подрабатывать официанткой.

— Хуже всего — подавать коктейли, — объяснила она. — Чаевые хорошие, но сама работа деморализует.

— И ты носила черные сетчатые чулки до бедра? — спросил он, представляя, насколько потрясающе она, наверно, тогда выглядела. — И эти маленькие…

— Да, да, весь набор, — нервно перебила она. — И потом я очень быстро вышла замуж. Это продолжалось лет девять. Он был юристом — ну то есть он и сейчас юрист. Знаешь, как говорят: не выходи замуж за адвоката — его не переспорить. В этом много правды. Детей у нас не было: сначала он говорил, что не хочет, а потом оказалось, что я не могу родить. Из-за фиброида, так, кажется, это называется.

Утром они лежали в парусиновых шезлонгах на занесенной песком маленькой веранде, и Салли рассказывала о Джилл Джарвис и ее особняке.

— Я на самом деле не знаю, откуда у нее столько денег. Знаю, что отец дает ей порядочно — он живет где-то в Джорджии. Он из какой-то ужасно богатой семьи, и разбогатели они давно — я, правда, не знаю, чем они занимаются. Хлопком, кажется, или что-то типа того. Ну и Фрэнк Джарвис, конечно, богат, так что она, покончив с этим замужеством, получила весьма приличное содержание, да и дом в придачу. А когда и мой брак развалился, она пригласила меня пожить здесь. Я была дико рада: люблю этот дом и, наверно, всегда буду любить. Да к тому же и идти мне было особенно некуда. Лучшее, что я могу себе позволить на свое жалованье, — небольшое скромное жилье в Долине[24], а это для меня равносильно духовному самоубийству. Скорее стану есть червей, чем жить в Долине… Ну а Джилл, та чуть ли не лезла из кожи, чтобы мне было хорошо. Наняла профессионального декоратора, чтоб отделать мои апартаменты — это надо видеть, Джек! Обязательно тебе покажу. На самом деле это всего одна комната, но по размеру как три обычные. Там светло, солнечно, повсюду зелень. Мне там очень нравится. Приду после целого дня в офисе, снимаю туфли и начинаю танцевать: «Ух ты! Посмотрите-ка на меня. Как ее там — дурочка Салли из какой-то дыры в Калифорнии».

— Что ж, — сказал он. — Звучит неплохо.

— Через какое-то время я начала понимать, что она держит меня здесь, главным образом, потому, что это своего рода камуфляж. Жила она тогда с мальчиком из колледжа — нет, наверно, он все-таки был аспирантом, — и ей казалось, что если в доме живут две женщины, это будет выглядеть приличнее. Я как-то спросила у нее об этом, и Джилл даже удивилась: ей казалось, что все и так понятно с самого начала. А мне все это казалось… не знаю, странным, наверное.

— Да, я понимаю.

— Тот парень из колледжа прожил всего год или два, а потом начался настоящий парад мужчин. Если совсем кратко: потом был адвокат, друг ее бывшего мужа, да и моего тоже — мне даже было неловко, — потом Клаус из Германии: он возглавлял филиал «Фольксвагена» в нашем городе. Хороший человек и был очень добр к Кикеру.

— Что значит «добр»?

— Ну, ходил с ним на бейсбол, в кино и много с ним разговаривал. Это очень важно для мальчика, который растет без отца.

— Он со своим отцом часто видится?

— Нет. Это трудно объяснить, но они не встречаются вовсе. Дело в том, что Фрэнк Джарвис всегда сомневался в своем отцовстве, поэтому не хочет заниматься Кикером.

— Вот как.

— Да ничего особенного; такое сплошь и рядом бывает. В общем, потом Клаус уехал, и теперь здесь живет Вуди. Ты заметил маленького дурацкого клоуна над камином? Это он нарисовал — Вуди Старр. Старр из Голливуда. По-моему, художником его может считать только такой недалекий человек, как Джилл. Хотя он приятный парень, продает сувениры туристам за какие-то гроши. У него есть магазинчик на Голливудском бульваре — он его называет «студией», там еще такая дурацкая вывеска висит. И он рисует не только клоунов, но еще и залитые лунным светом озера на черном-черном фоне, и какие-то черные-черные зимние пейзажи, и черные-черные горы с водопадами, и всякое такое, не разобрать. И вот однажды Джилл туда забрела, и ей показалось, что весь этот черный-черный хлам страшно красив. Меня всегда изумляло, насколько у нее отвратительный вкус во всем, кроме одежды. Наверно, она решила, что сам Вуди Старр тоже красив, потому что в тот же вечер притащила его домой. Это было года три назад.

Самое смешное, что он действительно милый. Умеет рассмешить, в чем-то даже интересен: объездил весь мир, когда был моряком на торговом корабле, знает много всяких историй. Даже не знаю: к Вуди как-то привыкаешь. Очень трогательная картина, когда они с Кикером: похоже, мальчик любит его еще больше, чем Клауса.

— Откуда у него это имя?

— Какое имя? Старр?

— Нет, у мальчика.

— Кикер?[25] Это Джилл выдумала. Все время повторяла, что он запинал ее чуть не до смерти, когда еще не родился. Его настоящее имя Алан, но не надо называть его Эл или еще как-нибудь. Зови его Кикером.

К тому моменту, когда Джек встал и отправился в дом за новой порцией спиртного, у него созрела мысль, что Салли лучше жить одной, в нормальной квартире, как и полагается секретарше. Впрочем, они могли бы встречаться в основном здесь, на побережье, да и не пришло еще время волноваться о таких вещах. Теперь ему казалось, что он всегда сам портил себе жизнь, потому что слишком рано начинал беспокоиться.

— Знаешь что, Салли? — начал он, вынося на веранду наполненные до краев холодные бокалы и собираясь сказать: «У тебя очень красивые ноги», — но вместо этого вернулся к прежней теме. — Такое ощущение, что тебе приходится жить в довольно-таки долбанутом семействе.

— Согласна. Один мой знакомый даже назвал его «вырожденческим». Тогда мне показалось, что это слишком сильное слово, но позже я поняла, что он имеет в виду.

Впервые в разговоре с ним она упомянула, что у нее есть и другие знакомые, и, потягивая виски, Джек почувствовал приступ неподвластной разуму ревности. Скольких других мужчин за все эти годы встречала она в офисе Эдгара Тодда и со сколькими отправлялась потом, смеясь, пропустить рюмочку? И при этом, возможно, говорила каждому: «Заедем еще в одно место? Это здесь, в Беверли. Мне надо взять с собой кое-какие вещи, к тому же хочется, чтобы ты посмотрел, где я живу». Хуже того, после судорог и стонов в постели очередного мужчины всю ночь напролет она вполне могла ему сказать под утро, как и Джеку Филдсу, что тот был «великолепен».

Все ли они были писателями? Если да, то как, черт возьми, их звали? Но может быть, среди них затесалось и несколько кинорежиссеров, кинотехников и представителей прочих профессий, готовящих телешоу?

Он растравил себя ужасно, и единственным способом успокоиться было продлить прерванный разговор.

— Знаешь, ты выглядишь намного младше своих тридцати шести, Салли, — сказал он. — Правда, правда, ну если не считать…

— Да, да, если не обращать внимания на волосы. Ненавижу их. Они поседели, когда мне было двадцать четыре, я их раньше красила, но толку от этого мало.

— Нет, они выглядят замечательно. Я вовсе не имел в виду…

Он порывисто склонился над лежащей в шезлонге Салли и рассыпался в извинениях, беспомощно перескакивая с одного неубедительного оправдания на другое. Он сказал, что волосы — первое, что привлекло его в ней, а когда по ее взгляду понял, что она не поверила, тут же попытался придумать что-то еще: ему, мол, всегда казалось, что преждевременно седые волосы делают хорошенькую женщину «интересной» и «таинственной». Его якобы удивляет, почему девушки не красят свои волосы в цвет седины. Услышав это, она расхохоталась.

— Господи, да тебе, похоже, нравится извиняться! Если тебя не остановить, ты будешь продолжать до бесконечности.

— Ладно, — сказал он, — но выслушай еще кое-что. — Он придвинулся к ее шезлонгу, присел на его край и начал массировать ее теплое, твердое бедро. — Должен признаться, у тебя самые красивые ноги, какие я когда-либо видел.

— Ой как приятно! — сказала она, и ее веки слегка опустились. — Просто чудесно. Но знаешь, Джек, мы потеряем весь день, если сейчас же не встанем и не отправимся в дом поиграть.

В понедельник утром, в состоянии нервного возбуждения, с воспаленными от недосыпа глазами, он вез ее в офис Эдгара Тодда, уже начиная опасаться, что такой радости больше не будет. Все следующие ночи и дни покажутся, наверно, блеклыми и пройдут в безуспешных попытках повторить еще раз восторг этой первой встречи. Они обнаружат друг в друге много неприятного, отталкивающего, будут искать и находить мелкие поводы для недовольства, ссориться, да и просто наскучат друг другу.

Он облизал губы.

— Можно, я тебе позвоню?

— В каком смысле — можно? Только попробуй не позвонить, я тебе такое устрою.

Она провела с ним несколько ночей на этой неделе, следующие выходные и потом еще почти целую неделю. Только к концу этого срока ему вновь пришлось посетить дом Джилл Джарвис, да и то лишь потому, что Салли настаивала, чтобы он посмотрел ее апартаменты наверху.

— Дай мне пять минут, чтобы все выглядело прилично, ладно, Джек? — сказала она ему. — Посиди пока в «логове», поговори с Вуди, а я спущусь за тобой, когда буду готова. — И она оставила его обмениваться улыбками с Вуди Старром, который, казалось, тоже нервничал.

— Что ж, Джек, единственная моя претензия к тебе, — начал Вуди, когда они устроились в кожаных креслах вполоборота друг к другу, — в том, что ты слишком уж надолго лишил нас общества Салли. Мы по ней скучаем — это все равно что потерять члена семьи. Почему бы тебе не привозить ее домой почаще?

И, не дожидаясь ответа, торопливо продолжил, словно безостановочное говорение было лучшим средством от застенчивости:

— Нет, серьезно: Салли из числа самых дорогих для меня людей. Я о ней много думаю. Жизнь у нее была нелегкая, но об этом никогда не догадаешься. Это самая тонкая натура из всех, кого я знаю.

— Да, — согласился Джек, неловко ерзая, так что кожа кресла заскрипела под его тяжестью. — Да, она очень мила.

Затем с выходившей на бассейн террасы к ним прибежал Кикер и вступил с Вуди в оживленную дискуссию о сломанном велосипеде.

— Понимаешь, Кик, — сказал Вуди, когда наконец понял, в чем дело, — если проблема в звездочке, придется отдать велосипед в мастерскую. Пусть эти парни займутся им — это будет лучше, чем возиться самим, верно?

— Но ведь мастерская закрыта, Вуди.

— Сегодня она уже закрылась, но мы можем отнести туда велосипед завтра. Зачем спешить?

— Ну, просто я хотел съездить к пожарной станции. Там собираются ребята из нашей школы.

— Не вопрос — я тебя туда подвезу.

Мальчик, казалось, размышлял несколько мгновений, уставившись на ковер, а потом сказал:

— Ладно, Вуди. Я могу поехать туда и завтра, и в другое время.

— Готов? — позвала Салли, появившись в дверях. — Если вы, сэр, последуете сейчас за мной наверх, я покажу вам мои профессионально декорированные апартаменты.

Она провела его через главную гостиную — там он успел разглядеть только бескрайние вощеные полы, среди которых высились кремовые холмы мебельной обивки, парившие в розовом вечернем свете из высоких окон, — вверх по изящной лестнице, затем по коридору второго этажа мимо трех или четырех закрытых дверей, открыла последнюю и, кружась, словно балерина, впорхнула внутрь и остановилась, приглашая его войти.

Комната действительно была размером в три обычные, с непривычно высоким потолком и стенами, выкрашенными в бледно-голубой цвет, который декоратор-профессионал, по-видимому, счел «правильным» для Салли. Однако большую часть стен занимало стекло: с одной стороны — огромные зеркала в позолоченных рамах, с двух других — доходящие до пола двустворчатые окна с тяжелыми шторами, готовыми в любую минуту выскользнуть и промчаться вдоль оконных стекол. Две двуспальные кровати Джек счел явным перебором даже по меркам профессионального декоратора. Вокруг широко раскинувшегося белоснежного ковра на разнообразных тумбочках и столиках стояли большие фаянсовые лампы с матерчатыми абажурами высотой в три-четыре фута. В дальнем углу комнаты стоял очень низкий круглый столик, покрытый черным лаком, с украшенной цветочным орнаментом центральной частью; вокруг него на полу на равном расстоянии друг от друга лежали подушки: казалось, все было готово к обеду в японском стиле. В другом углу, у входа, на керамической стойке для зонтиков красовался букет из гигантских павлиньих перьев.

— Да, — пробормотал Джек, озираясь и слегка прищуриваясь, пытаясь охватить взглядом все это буйство. — Да, дорогая, все это действительно здорово. Я понимаю, почему тебе так здесь нравится.

— Загляни в ванную, — скомандовала Салли. — Ты такой в жизни не видел.

Изучив ванную комнату, безупречную в своем блеске и великолепии, он вынужден был признать:

— Да, ты права. Никогда не видел ничего подобного.

Несколько мгновений он рассматривал японский столик, а потом спросил:

— Ты им когда-нибудь пользуешься?

— Пользуюсь ли я?..

— Ну, я подумал, что ты, возможно, иногда приглашаешь пять-шесть очень близких друзей. Они усаживаются вокруг этого столика, скрестив ноги, в одних носках, ты гасишь свет, раздаешь всем палочки для еды и устраиваешь шикарный вечер в Токио.

Ответом было молчание.

— Ты издеваешься надо мной, Джек, — наконец сказала она, — и, боюсь, тебе скоро придется убедиться, что это не очень хорошая идея.

— Да ладно тебе, я просто хотел…

— Столик поместил сюда декоратор. Он не консультировался со мной, поскольку Джилл хотела, чтобы эти апартаменты стали для меня сюрпризом. И мне никогда даже в голову не приходило, что в этом есть что-то смешное. Мне кажется, что комната декорирована замечательно.

Не успев еще прийти в себя после этой неловкой сцены, они спустились вниз и обнаружили нового гостя, который пришел на коктейль. То был низкорослый, плотный молодой человек слегка восточного вида по имени Ральф; он крепко прижал к себе Салли и был одарен не менее пылким ответным объятием — правда, для этого ей пришлось наклониться. Потом он протянул Джеку свою короткую руку и сказал, что рад познакомиться.

Джилл Джарвис объяснила, что Ральф инженер — это слово она произнесла так, как будто оно было каким-то диковинным титулом, — и сказала, что он как раз начал рассказывать, как устроился на работу в одну «чудесную» фирму — пока еще маленькую, но быстро растущую, потому что сейчас они заключают новые «чудесные» контракты. Разве это не замечательно?

— Все дело в моем замечательном начальнике, — сказал Ральф, возвращаясь на место, к своей порции спиртного. — Клифф Майерс, он как паровоз. Основал компанию восемь лет назад, отслужив на флоте в Корейскую войну. Начал с пары обычных небольших контрактов с военно-морским флотом, потом фирма стала расширяться, и дела все время шли в гору. Удивительный человек! Да, он заставляет людей вкалывать, спору нет, но и сам работает больше всех. Вот увидите: года через два-три он станет самым выдающимся руководителем проектной компании в Лос-Анджелесе, если не во всей Калифорнии.

— Просто замечательно, — сказала Джилл. — И он еще молод?

— Ему тридцать восемь. Совсем не стар для своего бизнеса.

— Обожаю, когда все так, — пылко сказала Джилл. — Люблю, когда мужчина ставит перед собой цель и добивается, чего хочет.

Вуди Старр сидел, с легкой самоуничижительной улыбкой уставившись в свой бокал: он прекрасно знал, что никогда не имел больших амбиций и мало чего добился в жизни, если не считать этого дурацкого сувенирного магазинчика на Голливудском бульваре.

— Он женат? — осторожно поинтересовалась Джилл.

— О да! Прекрасная жена, правда, детей нет. У них прекрасный дом в Пасифик Палисейдз.

— Может, как-нибудь привезешь их сюда, Ральф? Им бы понравилось, как ты думаешь? Мне бы очень хотелось с ними познакомиться.

— Ну конечно, Джилл, — сказал Ральф, хотя на его лице отразилось явное замешательство. — Думаю, они с радостью примут это приглашение.

Разговор перешел на другие темы, потом все надолго свелось к шуточкам и болтовне ни о чем или к понятным только посвященным намекам на старые добрые времена, которых Джек понять не мог. Он выискивал возможность покинуть компанию, прихватив с собой Салли, но она явно наслаждалась происходящим и все время смеялась, так что ему оставалось лишь набраться терпения и улыбаться.

— Послушай, Джилл, — сказал Кикер, возникнув в дверях гостиной, и тут Джек впервые заметил, что мальчик обращается к матери по имени. — Мы есть-то будем?

— Не жди меня, Кик. Пусть Ниппи тебя покормит. Мы скоро закончим.

— …И этот дурацкий разговор по поводу обеда повторяется у них каждый вечер, — сказала Салли, когда они с Джеком уже ехали в машине на побережье. — Кикер всегда спрашивает: «Мы есть-то будем?» — и она каждый раз дает ему один и тот же ответ, как будто это не каждый день происходит. Иногда Джилл садится за стол в пол-одиннадцатого или в одиннадцать вечера, когда еда уже никакая, но к этому времени они все уже настолько пьяные, что это не имеет значения. Если б ты видел, какие куски мяса они выбрасывают! О господи, если б у нее было чуть больше… даже сама не знаю чего. Мне просто хочется… впрочем, неважно. Мне так много всего хочется…

— Я знаю, — сказал он, сжимая рукой ее тугое бедро. — Мне тоже хочется.

Они довольно долго ехали молча, потом она спросила:

— А Ральф тебе понравился?

— Не знаю. У меня не было возможности с ним поговорить.

— Надеюсь, ты узнаешь его лучше. Мы с Ральфом давно дружим. Он очень милый.

Джек вздрогнул в темноте. Раньше он не слышал, чтобы она использовала это выражение или еще какую-либо из этих вздорных фраз, характерных для шоу-бизнеса: «очень приятный человек», «женщина с сильным характером». Но ведь она родилась на окраине Голливуда, долгие годы проработала в голливудском агентстве, целыми днями слушала, как говорят здешние обитатели. Стоит ли удивляться, что их манера говорить проникла и в ее речь?

— Ральф — гаваец, — пояснила она. — Он учился в колледже с тем парнем, о котором я тебе рассказывала, — тот, с которым жила Джилл, когда я у нее поселилась. Мне кажется, Джилл жалела этого болезненно застенчивого гавайского мальчика, у которого, казалось, и радостей-то в жизни никаких не было. Потом выяснилось, что ему негде жить, и она разрешила ему поселиться в большом помещении на первом этаже, в главном флигеле — ну, ты знаешь: с французскими дверьми, выходящими на бассейн. Для него это, конечно, было счастьем; вся его жизнь изменилась. Он мне как-то сказал — через несколько лет, уже после того, как съехал отсюда: «Приглашать девушку на свидание было для меня все равно что рвать зубы: на что может рассчитывать смешной, маленький, плохо одетый человечек? Но когда они видели, где я живу, само место, начиналась сказка. Достаточно было влить в девушку две-три рюмки спиртного, и вот мы уже купаемся голыми в бассейне. А уж после этого добиться всего остального — и вовсе пара пустяков». — Тут голос Салли оборвался раскатами бесстыдного смеха.

— Да, хорошо, — сказал Джек. — Хорошая история.

— А потом Ральф говорил мне: «Я всегда знал, что все это обман, но говорил себе: Ральф, если уж и тебе суждено стать фальшивкой, так будь, по крайней мере, подлинной фальшивкой». Прелестно, правда? То есть, конечно же, все это смешно и нелепо, но при этом так мило.

— Да, ты права.

Ночью, когда Салли заснула, он лежал, прислушиваясь к тяжелым ударам, грохоту и шипению волн, накатывающихся на берег, и в голове у него вертелось: бывало ли, чтобы Шейла Грэм отозвалась о ком-нибудь как об «очень милом человеке»? Может быть, и да, а может, в ее время был в ходу какой-нибудь иной голливудский жаргон, против которого Фицджеральд и не думал возражать. Он-то знал, что Зельдой ей стать не суждено никогда — может быть, он и любил ее отчасти именно поэтому. Держал себя в руках ради нее, умирал от желания выпить, но не давал себе расслабиться, вложив всю оставшуюся у него энергию в написание отрывочных начальных глав «Последнего магната». Скорее всего, он испытывал смиренную благодарность к ней уже за одно то, что она была рядом.

Несколько недель они прожили по-домашнему, как супружеская пара. Кроме тех часов, когда она была в офисе, они все время проводили у него дома. Подолгу гуляли вдоль берега моря, находили новые места, чтобы передохнуть и немного выпить. Часами разговаривали. «Ты никогда мне не надоешь», — говорила она, и дыхание его становилось глубже и свободнее, чем в прежние годы, да и работа над сценарием продвигалась гораздо успешнее. После обеда, бывало, отрывая глаза от рукописи, он видел Салли, свернувшуюся клубком на пластиковом диване под лампой. Она вязала толстый свитер Кикеру на день рождения, и это зрелище наполняло его ощущением порядка и спокойствия.

Но продлилось это недолго. Не прошло и пол-лета, когда однажды вечером он с удивлением заметил, что она внимательно смотрит на него печальными глазами.

— Что случилось?

— Я не могу больше здесь оставаться, Джек. Абсолютно не в состоянии выносить это место: ужасно тесно, темно и сыро. Да господи, мало того, что сыро, — просто мокро!

— В этой-то комнате всегда сухо, — попытался оправдываться Джек, — а днем светло. Иногда настолько светло, что приходится закрывать…

— Но в этой комнате всего пять квадратных футов, — она даже встала, чтобы придать вес своим словам, — а все остальное — старая гнилая могила! Знаешь, что я нашла на полу в душевой сегодня утром? Ужасного маленького, бледного, прозрачного червя — как улитка, только без раковины. Я случайно наступила на него раза четыре, прежде чем осознала, что я делаю. Господи Иисусе!

Ее передернуло так, что серый лохматый комок вязанья упал на пол; она обхватила себя руками, напомнив Джеку его дочь в другом отвратительном душе, в Нью-Йорке.

— А спальня! — продолжала Салли. — Матрацу, наверно, лет сто: он весь прокис и воняет плесенью. И куда бы я ни вешала одежду, утром она всегда холодная и влажная. С меня довольно, Джек, хватит. Не хочу больше приходить в офис в мокрой одежде, извиваться, как червяк, и чесаться весь день напролет. С этим кончено.

По тому, как суетливо она стала собирать вещи после этих слов, как набила мексиканскую сумку и маленький чемодан, было ясно, что она не задержится даже на одну ночь. Джек сидел, кусая губу, пытаясь придумать, что бы ей сказать, потом встал, решив, что так он выглядит лучше.

— Я возвращаюсь, домой, Джек, — сказала она. — Мне очень хочется, чтобы ты поехал со мной, но здесь все полностью зависит от тебя.

Ему не потребовалось много времени, чтобы решиться. Он немного поспорил с ней и даже притворился разгневанным, но лишь для того, чтобы потешить свое стремительно тающее самолюбие: менее чем через полчаса он уже нервно сжимал руль своей машины, стараясь держаться на почтительной дистанции от задних огней автомобиля Салли. Джек взял с собой кипу страниц своего сценария, а также запас бумаги и карандашей: Салли уверила его, что в доме Джилл несметное количество больших, чистых, очень удобных комнат, где он сможет работать весь день, и никто его не побеспокоит, если он, конечно, захочет заняться именно этим.

— Я правда думаю, — сказала она, — не лучше ли нам провести остаток отведенного судьбой времени вместе, у меня дома? Поехали. Кстати, сколько нам еще осталось? Что-то около семи недель? Или шесть?

Так и вышло, что Джек Филдс на короткое время стал обитателем особняка в неогреческом стиле в Беверли-Хиллз. Он рассыпался в избыточных, на его взгляд, благодарностях, получив для работы комнату наверху — там даже была ванная, такая же роскошная, как у Салли, — а их совместные ночи проходили в ее «апартаментах», и никто больше не вспоминал о японском обеденном столике.

Каждый день все собирались на коктейль, и тогда приходилось общаться с Джилл Джарвис и волей-неволей соприкасаться с ее миром. Вначале после рюмки-другой они перемигивались, после чего ускользали в ресторан или куда-нибудь еще, чтобы провести вечер вдвоем. Но все чаще и чаще, к растущему недовольству Джека, Салли продолжала пить и вести беседы с гостями Джилл, пока они оба не оказались вовлечены в ритуал очень поздних домашних ужинов. Сигналом к их началу было появление в дверях пухлой, одетой в униформу темнокожей служанки Ниппи, которая говорила: «Мисс Джарвис! От этого мяса ничего не останется, если ваши гости сейчас же не придут и не съедят его!»

Они садились за стол, будучи почти не в состоянии двигаться и сфокусировать взгляд на тарелках с почерневшими кусками мяса и сморщенными овощами, а потом, словно в знак всеобщего отвращения, вставали, оставляя большую часть еды нетронутой, и возвращались обратно в гостиную, где вновь принимались за спиртное. Хуже всего, что и Джек к этому моменту не ощущал никаких желаний, кроме потребности в новой порции выпивки. Иногда они с Салли напивались до такой степени, что не были способны ни на что другое, кроме как забраться к себе наверх и лечь спать. Джек падал на ее кровать и отключался, а через много часов просыпался и слышал тихое хрипловатое дыхание Салли — нередко раздававшееся с соседней двуспальной кровати.

Джек открыл для себя, что пьяную Салли он не находит особенно привлекательной. Глаза у нее начинали сильно блестеть, верхняя губа раздувалась, смех становился резким, как у не пользующейся любовью одноклассников школьницы, делающей вид, что ей смешно.

Однажды вечером снова появился молодой гаваец Ральф. Его приход сопровождался радостными возгласами женщин, но весть, которую он на сей раз принес и с серьезным видом огласил, была ужасной.

— Помните, я вам рассказывал о Клиффе Майерсе, главе моей фирмы? — спросил он, удобно расположившись в кожаном кресле. — Его жена умерла сегодня утром. Сердечный приступ. Упала в ванной. Тридцать пять лет. — Он опустил глаза и нерешительно хлебнул виски, словно совершая погребальное таинство.

Джилл и Салли тут же подались вперед со своих подушек, уставясь на него округленными глазами, и рты их тотчас вытянулись, чтобы выдохнуть в унисон: «О!» Потом Салли сказала: «Боже мой!», а Джилл, приложив руку к своему очаровательному лбу, промолвила: «Тридцать пять лет. Бедный он, бедный».

Ни Джек, ни Вуди Старр не присоединились тотчас к всеобщему горю, но, обменявшись быстрыми взглядами, нашли в себе силы пробормотать несколько уместных в данной ситуации слов.

— А раньше у нее были проблемы с сердцем? — спросила Салли.

— Нет, — заверил Ральф. — Никаких.

И вот теперь, после бесконечных часов, проведенных за коктейлями, у них впервые появилась серьезная тема для разговора. Ральф выразил мнение, что Клифф Майерс — железный человек, и если бы он не доказал этого раньше своей профессиональной карьерой (а он, видит бог, без сомнения сделал это), то данный факт нашел бы подтверждение нынешним утром. Сначала Клифф попытался спасти жену искусственным дыханием рот в рот на полу ванной, затем завернул ее в одеяло, отнес в машину и доставил в больницу, понимая при этом, что она, скорее всего, мертва. Доктора это подтвердили и пытались дать ему успокаивающее, но не так-то просто заставить человека вроде Клиффа Майерса принять снотворное. Он самостоятельно добрался до дома и уже в 9.15 (невероятно, в 9.15!) позвонил в офис и объяснил, почему не выйдет сегодня на работу.

— О господи, я не вынесу, не вынесу этого! — воскликнула Салли. Она вскочила и вся в слезах выбежала из комнаты.

Джек немедленно последовал за ней в гостиную, но она не позволила себя обнять, и он тут же осознал, что это нисколько его не расстроило.

— Ладно, Салли, пойдем, — сказал он, стоя в нескольких футах от нее и держа руки в карманах, пока она рыдала или притворялась, что рыдает. — Пойдем. Не надо так убиваться.

— Но меня расстраивают грустные известия, и я ничего не могу с собой поделать. Такая уж я чувствительная.

— Да, да, успокойся.

— Женщина, у которой было все, чтобы жить, — сказала она дрожащим голосом, — и вот вся ее жизнь заканчивается — щелк! А потом — шмяк! — и она на полу ванной. О господи, господи!

— Но послушай, — сказал он, — тебе не кажется, что ты напрасно принимаешь все это так близко к сердцу? Ты ведь даже не знаешь эту женщину, да и ее мужа тоже. Все равно что прочитала об этом в газете, верно? А подобные новости появляются в газетах каждый день, и ты читаешь их под сэндвич с салатом и курицей, и совсем не обязательно при этом…

— О господи, сэндвич с салатом и курицей, — сказала она, с отвращением посмотрев на него и отступив. — А ты и вправду бесчувственный ублюдок! Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я только теперь начинаю понимать, что ты холодный, бесчувственный сукин сын и ничто в мире тебя не волнует, кроме тебя самого и твоего паршивого самозабвенного бумагомарания. Неудивительно, что жена не смогла тебя вытерпеть.

Она уже почти поднялась по лестнице, но он решил, что лучшим ответом будет не отвечать ей вовсе. Джек вернулся в «логово», чтобы допить и сообразить, что делать дальше, но тут вошел Кикер с плохо скатанным спальным мешком на плече.

— Ну как, Вуди? — спросил мальчик. — Ты готов?

— Конечно, Кик.

Вуди быстро поднялся, отставил в сторону стакан с виски, и они вышли. Джилл, оживленно обсуждавшая с Ральфом трагедию, постигшую Клиффа Майерса, едва взглянула в их сторону, чтобы пожелать доброй ночи.

Через некоторое время Джек отправился наверх, осторожно, на цыпочках миновал закрытую комнату Салли и прошел через холл в «свою» комнату, чтобы забрать сценарий и все свои пожитки. Потом он спустился вниз, прошел, сильно волнуясь, мимо Джилл и Ральфа, которые, впрочем, не обратили на него никакого внимания, и вышел из дома.

Он переждет несколько дней, прежде чем звонить Салли в офис. Если они сумеют помириться — хорошо, хотя так хорошо, как раньше, им уже никогда не будет. А если нет — что ж, девушек в Лос-Анджелесе и без нее полно. Разве не скачут каждый день на пляже под его окнами куда более юные, чем Салли, девушки в восхитительно маленьких купальниках? Разве не может он попросить Карла Оппенгеймера познакомить его с одной из того наверняка несметного количества девушек, которых тот знает? К тому же у него осталось всего несколько недель на завершение сценария, а потом он вернется в Нью-Йорк, и гори оно все огнем.

Но пока машина с ревом неслась сквозь темноту в сторону Малибу, ему становилось все яснее, что выстроенная им цепочка аргументов — полная ерунда. Пьяная или трезвая, глупая или умная, седая или нет, Салли Болдуин все равно оставалась для него единственной женщиной на свете.

Почти до самого утра он сидел в своей холодной, сырой спальне и пил, прислушиваясь к шуму прибоя, вдыхая плесень столетнего матраца и теша себя мыслью, что он, в конце концов, действительно склонен к саморазрушению. Спасло же его и позволило наконец улечься и укутаться в сон лишь сознание того факта, что толпы ханжей в свое время вешали этот мрачный, внушающий ужас ярлык и на Ф. Скотта Фицджеральда.

Салли позвонила через три дня и спросила, сдержанно и с недоверием в голосе:

— Ты еще сердишься на меня?

Он заверил ее, что нет, и при этом правая его рука цеплялась за телефонную трубку, как за жизнь, а левая широкими бестолковыми жестами словно бы подтверждала искренность его слов.

— Я рада, — сказала она. — Прости меня, Джек. Пожалуйста. Я знаю, что слишком много пью и все такое. Мне было очень плохо, когда ты ушел, и я дико по тебе скучала. Слушай: ты сможешь подъехать вечером и встретиться со мной в «Беверли Уилшире»? Знаешь, да? Там, где мы в первый раз с тобой выпивали? Теперь уже и не помню, когда это было.

Всю дорогу до этого достопамятного бара он строил прочувствованные планы примирения, которое позволило бы им вновь ощутить себя молодыми и сильными. Если бы ей удалось взять короткий отпуск, они могли бы съездить куда-нибудь вместе — в Сан-Франциско, а то и в Мексику. Или еще вариант: он мог бы выехать из этого проклятого пляжного домика и подыскать в городе что-нибудь получше, чтобы пожить там с ней.

Но чуть ли не в тот же миг, когда она уселась с ним рядом и они, как в первый раз, крепко взялись за руки поверх столика, ему стало ясно, что у Салли совсем другие планы.

— Джилл меня бесит, — начала она. — Я вне себя от ярости. Одна нелепость за другой. Начать хотя бы с того, что пошли мы вчера в парикмахерскую — мы всегда ходим туда вдвоем, — и по дороге домой она сообщает, что нам не следует больше никуда ходить вместе. Я спросила: «Что ты имеешь в виду? О чем ты вообще говоришь, Джилл?» А она в ответ: «Люди могут подумать, что мы лесбиянки». Меня чуть наизнанку не вывернуло, можешь мне поверить. Наизнанку… А вчера она звонит Ральфу и просит этим своим низким, порочным голосом, чтобы он сегодня вечером пригласил к нам на обед Клиффа Майерса. Как тебе это нравится? Я ей говорю: «Джилл, это бестактно. Через месяц-другой это можно было бы расценить как знак внимания, но ведь у человека жена умерла всего два дня назад! Неужели ты не понимаешь, насколько это бестактно?» А она в ответ: «Мне плевать, что бестактно». И дальше: «Я должна с ним встретиться. После всего, что я о нем слышала, не могу противиться его обаянию…» Дальше — больше, Джек. Видишь ли, у Вуди Старра есть эта жалкая квартирка при студии. Там он обретался, пока не переехал к Джилл. Мне кажется, это противозаконно, думаю, что есть муниципальное постановление, запрещающее коммерсантам ночевать в своих магазинах. Вуди иногда берет туда Кикера: они сбегают из дома на ночку-другую, готовят завтрак вместе — это у них вроде пикника. Так вот: они там живут уже пару дней, а сегодня Джилл звонит мне в офис и говорит с этим своим жутким, как у шестнадцатилетней девчонки, хихиканьем: «Представляешь: я только что уломала Вуди придержать Кикера в студии еще на одну ночь. Ловко, правда?» Я спрашиваю: «Что ты имеешь в виду?» А она: «Не прикидывайся дурочкой, Салли. Зачем они мне здесь? Чтобы все испортить, когда приедет Клифф Майерс?» Я говорю: «А почему, Джилл, ты так уверена, что он вообще приедет?» А она: «Разве я не говорила? Ральф звонил сегодня утром и подтвердил. Он привезет Клиффа Майерса в шесть часов».

— Вот как.

— Послушай, Джек. Тебе, конечно, дико будет смотреть, как она пытается соблазнить этого бедолагу, но не мог бы… не мог бы ты поехать туда со мной? Я не хочу сидеть там одна.

— А зачем вообще обрекать себя на такие испытания? Мы можем найти себе комнату, да хоть у меня побыть, если захочешь.

— И не иметь возможности надеть чистую одежду утром? Идти на работу в том же ужасном платье? Нет уж, спасибо.

— Глупости, Салли. Забеги быстренько домой, возьми одежду и возвращайся. А потом мы…

— Слушай, Джек. Если ты не хочешь со мной ехать, тебя никто не заставляет, но я все-таки поеду. Может, там и тошнотворная обстановка, вырожденческая, как ты считаешь, но это мой дом.

— Да прекрати ты талдычить одно и то же! Какой это, на хуй, дом? Этот гребаный зверинец никому не может быть домом!

Она посмотрела на него с обидой, подчеркнуто серьезно, как человек, чьи религиозные чувства только что подвергли осмеянию, и тихо сказала:

— У меня нет другого дома, Джек.

— Да насрать на него двадцать раз!

Несколько человек за соседними столиками тут же испуганно воззрились на них.

— Я хочу сказать: ну и черт с ним, Салли! — продолжал он, пытаясь, правда без особого успеха, говорить тише. — Если тебе доставляет извращенное удовольствие наблюдать, откинувшись на спинку кресла, как эта блядина Джилл Джарвис заполняет твою жизнь развратом, то тебе не ко мне, а к какому-нибудь сраному психоаналитику!

— Сэр, — сказал официант, стоявший где-то у его локтя. — Я вынужден попросить вас говорить тише и следить за выражениями. Вас очень хорошо слышно.

— Не беспокойтесь, — сказала Салли официанту. — Мы уже уходим.

Пока они выходили из ресторана, Джек разрывался между двумя желаниями: то ли разораться еще сильнее, то ли униженно извиняться, что вообще позволил себе эти вопли. Он шел торжественным шагом, опустив голову, и молчал.

— Ну что ж, — сказала она, когда они дошли под ослепительным полуденным солнцем до ее автомобиля, — ты показал себя во всей красе, верно? Устроил незабываемое представление. Как я теперь снова пойду в этот бар? Как мне избежать насмешливых взглядов официантов и посетителей?

— Зато сможешь описать все это в мемуарах.

— Да, материала для мемуаров у меня будет в избытке. К шестидесяти годам можно будет зачитаться! Слушай, Джек, ты едешь со мной или остаешься?

— Я поеду за тобой, — сказал он и, пока шел к своей машине, недоумевал, почему у него не хватило сил сказать: «Остаюсь».

Потом он ехал за ней вдоль шеренги стройных пальм на первом плавном подъеме к Беверли-Хиллз, и, когда они свернули на большую подъездную аллею у дома Джилл, там уже стояли два автомобиля гостей. Салли хлопнула дверью своей машины чуть громче, чем нужно, и стояла, поджидая его, чтобы произнести шутливую речь, которую подготовила и отрепетировала за то короткое время, что они ехали.

— Что бы там ни было, нам будет, наверное, интересно. Ведь любая женщина должна мечтать о знакомстве с таким человеком, как Клифф Майерс. Он молод, богат, принят повсюду и к тому же свободен. Не правда ли, будет смешно, если я уведу его у Джилл еще до того, как она положит на него лапу?

— Да ладно тебе, Салли.

— А что «да ладно»-то? Тебе-то что? Думаешь, у тебя все схвачено?

Они прошли наверх, на террасу рядом с бассейном, и приближались к застекленным дверям «логова».

— Я хочу сказать, что через месяц ты отсюда свалишь, а мне что прикажешь делать? Сидеть за вязанием и смотреть, как все более-менее приличные мужики проходят мимо?

— Салли и Джек! — торжественно провозгласила Джилл с кожаного дивана. — Хочу представить вам Клиффа Майерса.

И Клифф Майерс, сидевший рядом с ней, поднялся, чтобы поздороваться. Это был высокий и плотный человек в мятом костюме; коротко подстриженные волосы торчали светлыми щетинками, что делало его похожим на большого мальчика с грубыми чертами лица. Салли подошла первой, выразив свои соболезнования по поводу постигшей его утраты. Джек надеялся, что непроницаемая серьезность, с какой он пожал Майерсу руку, донесет до гостя примерно те же чувства.

— Я только что рассказывал Джилл, — сообщил Клифф Майерс, когда они расселись, — что все стараются выразить мне соболезнования. Пришел вчера в офис — и две секретарши начали плакать, ну и так далее. Сегодня пошел с клиентом пообедать, и метрдотель чуть было не разрыдался, да и официант тоже. Забавная это штука — принимать соболезнования. Жаль, их в банк не положишь. Продлится это, наверное, недолго, так что надо пользоваться, пока есть возможность, да? Послушайте, Джилл, не возражаете, если я налью себе еще немного «Гранд-дэд»?[26]

Она велела ему сидеть на месте и сама налила и подала ему виски, превратив это в небольшую церемонию самоотверженного восхищения гостем. Она ждала, когда он сделает первый глоток, чтобы убедиться, что ему понравилось.

Пошатываясь, словно на резиновых ногах, в комнату вошел Ральф; он комически преувеличивал тяжесть прижатых к груди дров.

— Знаешь, я как будто вернулся в былые времена. Понимаешь, Клифф, я работал на Джилл по полной, когда жил здесь, — объяснил он, садясь на корточки и аккуратно складывая дрова у камина. — Чтобы отработать плату за постой. И, клянусь Всевышним, ты представить себе не можешь, сколько в этом доме работы.

— Могу себе представить, — сказал Клифф Майерс. — Дом очень, очень большой.

Ральф выпрямился и смахнул кусочки коры со своего репсового галстука, с рубашки из оксфордской ткани, потом — с лацканов и рукавов аккуратного джутового пиджака. Может, он и был по-прежнему смешным маленьким человечком, но одежду он теперь носил правильную. Вытирая руки, он застенчиво улыбнулся и спросил своего работодателя:

— Правда, здесь хорошо, Клифф? Я знал, что тебе понравится.

И Клифф Майерс заверил его, что все замечательно, просто прекрасно.

— Наверно, может показаться нелепым разжигать камин летом, — сказала Джилл, — но по ночам здесь прохладно.

— О да, — согласился Клифф, — у нас в Палисейдз камин топится каждый вечер круглый год. Так любила моя жена.

Тут Джилл демонстративно сжала его сильную руку.

Обедали в тот вечер вовремя, но Джек Филдс почти ничего не ел. Он сел за стол с полным стаканом и потом еще раза два вставал, чтобы его наполнить. Как только этот особенно изысканный обед подошел к концу, он забрался в дальний темный угол комнаты, подальше от остальных гостей, и продолжил поглощать спиртное. Джек понимал, что это уже третья или четвертая ночь непрерывного пьянства, но сейчас это его не слишком беспокоило. В ушах до сих пор звучали слова Салли: «Он молод, богат, принят повсюду и к тому же свободен» — и всякий раз, поднимая глаза, он видел профиль хорошенькой головки Салли и ее красивую шею, озаренные пламенем камина. Она улыбалась, смеялась или говорила: «О, это великолепно!» в ответ на даже самую тупую реплику этого потерявшего жену незнакомца, этого засранца Клиффа Майерса.

Вскоре он понял, что больше не в состоянии на нее смотреть: перед глазами стоял густой темный туман, голова клонилась книзу, и единственное, что он мог еще видеть с ужасающей ясностью и ненавистью к себе, была его собственная левая туфля на ковре.

— Эй, Джек!

— Что?

— Я спросил, не хочешь ли ты мне помочь. — То был голос Ральфа. — Пошли.

— Да, да. Подожди секунду. Сейчас.

И, собрав отчаянным усилием всю энергию, взявшуюся невесть откуда — может, из последних остатков стыдливости, он поднялся, быстро вышел вслед за Ральфом на кухню и спустился, едва не упав, по лестнице, ведущей к погребу: там они добрались наконец до кучи дров у стены. Рядом совершенно отдельно лежало бревно, вырубленное по длине камина, толщиной фута в два, похожее на отрезанную пилой часть телефонного столба. Именно на нем сосредоточилась вся тяжесть пристального внимания пьяного Джека.

— Ни хрена себе! — воскликнул он.

— Что такое?

— Ни хрена себе бревно! Никогда таких больших не видел!

— Не обращай внимания, — сказал Ральф. — Нам нужна мелочь.

Набрав полные, под подбородок, охапки мелких деревяшек, они полезли вверх по лестнице на второй этаж и очутились в пустых просторах спальни Джилл, то есть спальни Джилл и Вуди Старра, которую Джеку не приходилось еще видеть. В дальнем углу от камина, где Ральф присел на корточки, чтобы освободиться от своей ноши, с потолка свисали обширные полотнища белой ткани, частично занавешивая большую «голливудскую» кровать и образуя будуар, какой рисовала бы себе в мечтах юная девица, следуя своим представлениям о роскоши и романтике.

— Отлично, — сказал Ральф. — Дело сделано.

И хотя сам был явно пьян и едва держался на ногах, начал методично раскладывать дрова между полированными латунными подставками и разжигать камин.

Джек из всех сил старался побыстрее уйти из комнаты, но его мотнуло к стене; тогда он решил использовать ее как опору. Одно его плечо тяжело скользило по стене, тогда как все его внимание сосредоточилось на переставлении ног по ворсистому ковру цвета шампанского. Джек смутно сознавал, что Ральф закончил возиться с камином и, шатаясь, прошел мимо него в холл, пробормотав: «Пошли» и оставив его одного в предательски неустойчивой, но, к счастью, открытой комнате. Ярко освещенный дверной проем был очень близко, всего в нескольких шагах, но тут колени у Джека ослабели и подогнулись. Он почувствовал, что плечо скользнуло не вперед, а вниз по стене, потом желтый ковер качнулся и стал медленно приближаться, пока не превратился в логичную и необходимую опору для его рук и щеки.

Какое-то время спустя его разбудили негромкие голоса и смех. Он лежал, глядя на открытую дверь, и прикидывал, успеет ли добраться до нее, обнаружив вдруг, что Джилл Джарвис и Клифф Майерс обнимаются на том же ковре, у камина, в десяти или пятнадцати футах за его головой.

— А что это за тип на полу? — поинтересовался Клифф Майерс. — Он что, тоже здесь живет?

— Вроде того, — ответила Джилл. — Он безобидный. Он принадлежит Салли. Она сейчас придет его забрать, или Ральф его утащит, а может, он и сам уберется. Не беспокойся.

— Да я, блин, и так ни о чем не беспокоюсь. Пытаюсь сообразить, как повернуть вон то полено и не обжечь варежки. Подожди-ка. Вот. Получилось.

И Джек, хоть и был пьян, с презрением отметил, что Клифф Майерс говорит «варежки», а не «руки». Так говорят только тупые болваны — будь он десять раз под прессом робости от всего этого флирта или все еще в шоке от смерти жены.

— Знаешь, — тихо сказала Джилл, — а ты парень что надо, Клифф.

— Правда? А ты классная девчонка.

Последовало чмоканье, довольное мурлыкание и стоны, означавшие, что он ее тискает, потом звук расстегиваемой молнии. (Сзади на платье? Или у него на ширинке?) Это было последнее, что слышал Джек Филдс: ему удалось кое-как подняться и выскочить к чертовой матери из этой комнаты, захлопнув за собой дверь.

Он еще не настолько пришел в себя, чтобы сразу же отыскать дорогу в комнату Салли, и уселся на лестничной площадке, обхватив голову руками и пытаясь обрести равновесие. Через несколько минут он почувствовал, как вся лестница трясется, и услышал голос Ральфа: «Дорогу! Пожалуйста, дорогу!» Крепкий маленький гаваец поднимался по лестнице с удивительной скоростью и энергией. Его искаженное от напряжения лицо сияло счастьем, в руках он держал то самое гигантское бревно, что лежало в погребе отдельно от прочих. «Дорогу, пожалуйста!» — выкрикнул он еще раз. Джек подвинулся, и Ральф, не останавливаясь, чтобы постучать в дверь, распахнул ее плечом и ввалился внутрь. Света было достаточно, чтобы увидеть, что Джилл и Клиффа у камина уже не было — по-видимому, они улеглись в постель.

— Прошу прощения, мисс! — кричал Ральф, спеша к камину со своей ношей, — Прошу прощения, сэр! Это вам от командира роты!

И он с грохотом швырнул огромное бревно в огонь, так что зазвенели подставки для дров и взметнулся фейерверк оранжевых искр.

— Ральф, ты идиот! — крикнула Джилл из своего будуара. — Сейчас же убирайся отсюда!

Но Ральф уже выбегал из спальни, так же стремительно, как и вбежал, хихикая при мысли, как, наверно, смешно все это выглядело. Вслед ему из постели несся густой баритон — это был смех человека, которому, возможно, вскоре было суждено стать самым выдающимся руководителем инженерной компании во всей Калифорнии и который всегда гордился тем, что знает, как открыть подлинный талант у молодых людей, которым он платил зарплату.

— Что ж, думаю, что мы оба вчера были не на высоте, — сказала Салли на следующее утро, сидя перед зеркалом у туалетного столика и пытаясь хоть как-то привести в порядок волосы.

Была суббота, на работу идти не надо, и она сказала, что не знает, чем бы ей хотелось заняться.

Джек оставался в постели, размышляя, не перейти ли ему на умеренное употребление пива до конца жизни.

— Думаю, вернусь к себе на побережье, — сказал он. — Надо поработать немного.

— Хорошо. — Она встала и без всякой цели подошла к одному из многочисленных французских окон своей комнаты. — О господи, подойди, посмотри на это, — сказала она. — В самом деле, взгляни.

Он не без труда поднялся и подошел к окну, выходящему на бассейн. На водной глади возлежал Клифф Майерс. Он плавал на спине, в темно-красных шортах до колен, несомненно принадлежавших Вуди Старру. Джилл стояла на краю бассейна в сногсшибательном бикини и, по-видимому, звала его, держа в каждой руке по стакану с ярким коктейлем.

— «Бренди-Александр», — объяснила Салли. — Когда я спустилась на кухню выпить кофе, Ниппи посмотрела на меня озабоченно и спросила: «Салли, вы не знаете, как готовить „Бренди-Александр“? Мисс Джарвис велела мне сделать целое ведро коктейля, а я не знаю, как его готовить. Есть у нас какая-нибудь книга про это?» — Салли вздохнула. — Итак, все сработало как по нотам, верно? Мистер Майерс и миссис Джарвис на наших глазах вкушают утренние коктейли у края бассейна на третье утро после кончины миссис Майерс. — Помолчав, она добавила: — И все же это более здоровое времяпрепровождение для Джилл, по сравнению с тем, как она обычно проводит утро: сколько лет я ее знаю, она лежит в постели до полудня с кофе и сигаретами, без устали решая эти идиотские кроссворды.

— Слушай, Салли, не хочешь поехать ко мне?

Она ответила, не отводя взгляда от окна:

— Не знаю. Вряд ли. Мы опять начнем ссориться. Я позвоню тебе, Джек, ладно?

— Ладно.

— Кроме того, я должна быть здесь, когда Вуди и Кикер вернутся домой. Думаю, понадобится моя помощь. Не Вуди, конечно, а Кикеру. Я хочу сказать, что Кикер меня любит — по крайней мере, раньше любил. Иногда даже называет «заместительницей мамы». — Салли долго стояла молча у окна. Она выглядела измученной, верхняя губа казалась вялой и расслабленной, как бывало, когда она напивалась. — Можешь себе представить, — спросила она, — что чувствует женщина, не способная иметь ребенка? Даже не обязательно хотеть его родить, ужасно уже то, что ты не можешь. А иногда… господи, даже не знаю… Порой мне кажется, что иметь ребенка — единственное, чего мне по-настоящему хотелось в жизни.

Нетвердыми шагами Джек направился на кухню.

— Привет, Ниппи, — сказал он. — Не отыщется тут для меня пива?

— Полагаю, мистер Филдс, что это можно устроить. Садитесь за стол.

Когда он устроился с пивом, она села напротив и сказала:

— Видите этот блендер? Сейчас он пуст. А двадцать минут назад он был доверху полон «Бренди-Александром». Мне кажется, это не очень разумно, а? Давать человеку столько спиртного с самого утра, когда у него мозги еще не встали на место после смерти жены три дня назад. Я считаю, нужно хоть немного себя ограничивать.

— И я тоже.

— Ну а с мисс Джарвис ничего нельзя знать заранее, — продолжала Ниппи. — Она очень… утонченная — вы понимаете, что я хочу сказать, очень… — она покрутила пухлыми пальцами, подбирая правильное слово, — богемная. Впрочем, мне все равно, что говорят другие. Я слышала, многие болтают всякое, а по мне так эта леди всем хороша, вот что я вам скажу. Я для мисс Джарвис что угодно сделаю. За эти годы она дважды помогла моему мужу получить работу, когда мы в ней очень нуждались. А знаете, что она еще для меня сделала, чего я никогда не забуду? Она достала мне контакты.

Джек выглядел озадаченным, и довольная Ниппи, сощурившись, поднесла оба указательных пальца к наружным уголкам глаз. И если бы он и сейчас не понял, что имеется в виду — «А, ясно, контактные линзы!» — она наверняка бы перегнулась через стол, оттянула веко и выронила одну из влажных, почти невидимых линз в ладонь, чтобы объяснить и представить подтверждение.

Вернувшись в свой пляжный домик, Джек принялся за сценарий с таким усердием, словно собирался закончить его за неделю. В последний месяц он стал понимать, что сценарий совсем не плох, что он даже замечательный и из него может получиться очень даже приличный фильм. В конце рабочего дня он позвонил Карлу Оппенгеймеру, чтобы обсудить с ним сложную сцену, — и не то чтобы этот звонок был ему так уж необходим: просто ему хотелось услышать голос человека, не принадлежащего к числу домочадцев Джилл Джарвис.

— Почему вы к нам не приезжаете, Джек? — спросил Оппенгеймер. — Мы с Элли были бы рады вас видеть.

— Видите, Карл, я как-то занят все время.

— Завели роман?

— Да, вроде того. То есть я хочу сказать — да, но она…

— Привозите ее с собой!

— Спасибо за приглашение, Карл, я скоро вам перезвоню. Просто сейчас мы вроде как отдыхаем друг от друга. Это все… довольно сложно.

— О господи, писатели! — воскликнул Оппенгеймер раздраженно. — Ну что за люди! Почему вы не можете просто трахаться, как все?

— Значит, так, — начала Салли по телефону несколько дней спустя, и он понял, что трубку она положит не раньше чем через час. — Когда Вуди с Кикером вернулись в то утро, Джилл вышла, чтобы встретить их на террасе. Отправила Кикера в дом умываться и говорит Вуди: «Слушай, я хотела бы, чтобы ты исчез на недельку. И пожалуйста, не задавай никаких вопросов, просто уйди. Я потом все объясню». Можешь себе представить: она говорит это парню, с которым прожила три года!

— Не могу.

— И я не могла, но именно так она и сказала. По крайней мере, если верить ей самой. А мне говорит: «Не хочу, чтобы сейчас мне кто-нибудь мешал. Клифф и я — это что-то особенное, Салли, настоящее. У нас завязались отношения, и мы…»

Джек сообразил, что, если держать телефонную трубку подальше от головы, голос Салли станет совсем тихим и монотонным, превратившись в невнятную тарабарщину, что-то вроде речи малолетнего идиота. Освобожденный от телесной оболочки, бессвязный, лишенный зависти, жалости к себе, как, впрочем, и самодовольства, голос Салли превратится тогда в незначительный, но постоянно действующий раздражитель, не имеющий никакой иной цели, кроме как заставить его нервничать и мешать ему работать. Он попробовал подержать телефонную трубку таким способом пять или десять секунд, стараясь избегать неприятных мыслей о своем тайном предательстве, и отказался от эксперимента как раз в тот момент, когда она говорила:

— …И вот что, Джек: если мы договоримся не напиваться, если будем внимательны друг к другу во всех отношениях, как ты думаешь, не смог бы ты… ну, это… не смог бы ты вернуться? Дело в том, что… в том, что я люблю тебя и ты мне нужен.

Она произнесла много слов любви за последние несколько месяцев, но никогда не говорила, что он ей нужен. И это подействовало на него так сильно, что заставило изменить решению никогда не ездить больше в Беверли-Хиллз.

— О господи! — воскликнула она в дверях своей комнаты полчаса спустя. — Как я рада тебя видеть! — И растаяла в его объятиях. — Никогда больше не буду такой стервой, Джек. Обещаю. У нас так мало времени, и мы можем, по крайней мере, быть нежными друг с другом, верно?

— Конечно.

И, заперев дверь, чтобы исключить любую возможность внезапного вторжения, они провели весь день в такой нежности друг к другу, на какую только были способны. И лишь когда длинный ряд окон на западной стороне спальни сменил свой цвет с золотистого на алый, а потом на темно-синий, они наконец вылезли из постели, чтобы принять душ и одеться.

Очень скоро Салли опять обратилась к неисчерпаемой теме поведения Джилл. Расхаживая по ковру, она говорила, а Джек смотрел на ее стройные ноги и думал, что такой симпатичной он ее еще не видел. Впрочем, большую часть того, что она говорила, он пропускал мимо ушей, кивая или качая головой там, где это казалось уместным, — обычно после того, как она поворачивалась к нему с немым призывом посочувствовать ее тревогам. Он начал прислушиваться, только когда речь зашла о самом, по ее словам, ужасном.

— Я действительно считаю, Джек, что худшее во всем этом — то, что происходит с Киком. Джилл считает, что он ни о чем не догадывается, — она ненормальная, он же все понимает. Болтается по дому весь день, как в воду опущенный, бледный и несчастный, словно собирается… сама не знаю что сделать. Не желает со мной даже разговаривать, не хочет, чтобы я его утешала и с ним дружила. А в последние два дня знаешь, что он делал? Садился на велосипед и уезжал на всю ночь к Вуди в студию. Кажется, Джилл даже не заметила, что его нет.

— Да, это… в самом деле плохо.

— Ведь он ненавидит Клиффа. Страшно ненавидит. Всякий раз, когда Клифф говорит ему что-нибудь, он словно коченеет. И я его не виню. И вот почему, Джек: ты был прав относительно Клиффа с самого начала. Он действительно абсолютный болван.

Следуя инструкциям Джилл, Ниппи накормила мальчика по меньшей мере за час до того, как должны были обедать взрослые. Она также поставила на большой стол два одинаковых серебряных подсвечника, по три новых свечи в каждом, зажгла их, и комната озарилась романтическим мерцанием.

— Правда, красиво? — спросила Джилл. — Всегда забываю про свечи. Думаю, нам надо зажигать их каждый вечер.

То, как она была одета, заставляло вспомнить о других важных вещах — например, о ее быстро пролетевшем, беззаботном детстве привилегированной дочери Юга. На ней было простое, но, по-видимому, дорогое черное платье с вырезом, достаточно низким, чтобы показать основания ее маленьких твердых грудей, и нитка жемчуга, которую она нервно теребила на горле свободной рукой, пока ела.

Клифф Майерс, выпив «Олд Гранд-дэд», раскраснелся и стал весьма общительным. Широко улыбаясь, он рассказывал одну за другой истории о своей инженерной фирме, всячески превознося ее, а Джилл объявляла каждый такой рассказ «восхитительным». Потом он обратился к Джилл:

— Послушай, тебе понравится. Прежде всего, я считаю, что самые удачные мысли приходят мне в голову по дороге на работу. Не знаю, правильные они или нет, но я научился им доверять. Так вот: знаешь, о чем я подумал сегодня утром?

Он ловко разрезал печеную картофелину и нагнулся, чтобы насладиться ее горячим ароматом, заставляя аудиторию ждать. Густо намазав маслом и посолив ее, он поддел вилкой кусочек бараньей отбивной и стал задумчиво его жевать, всем своим видом излучая довольство. Похвалив мясо: «Для начала неплохо» — и проглотив, он начал свой рассказ:

— Мы купили для нашей лаборатории высококачественный клей. Это просто невероятно: достаточно намазать им любую металлическую поверхность и прикоснуться — и, вот тебе истинный крест, руку уже не отодрать. Хоть мылом с водой, хоть порошком, хоть спиртом, да чем угодно — ничем не отодрать. И вот что я подумал. — Он отправил в рот почти половину отбивной, но жевать не смог, потому что зашелся смехом. — Так вот, предположим, я беру маленький грузовичок. — Он вновь громко, безудержно расхохотался, приложив ладонь ко лбу и пытаясь овладеть собой. Из троих его слушателей улыбалась одна Джилл.

— Значит, так, — сказал наконец Клифф Майерс, когда рот его, по-видимому, освободился. — Допустим, я беру один из принадлежащих нашей компании крытых грузовичков, одеваюсь в униформу для водителей: они носят рабочие комбинезоны кремового цвета с эмблемой на переднем кармане и названием фирмы на спине. И еще кепку с козырьком. Ну и конечно, название компании — «Майерс» — написано на самом грузовичке. Понимаете? Так вот, я подъезжаю сюда с алюминиевой лоханью, полной роз — три-четыре дюжины самых лучших «американских красавиц»[27], — и, понятно, когда я вынесу розы, я буду держать лохань за чистые места — чтобы не вляпаться варежками. А когда наш маленький друг Вуди выйдет на террасу, чтобы узнать, в чем дело, я скажу: «Мистер Старр?» И суну ему эту намазанную клеем лохань со словами: «Цветы, сэр. Цветы для миссис Джарвис. Поклон от Клиффа Майерса». А потом я сажусь в грузовик и уезжаю, или задержусь немного — ровно настолько, чтобы успеть ему подмигнуть. Ну а наш приятель Старр из Голливуда окажется в ловушке. Он никуда не денется: вы следите за ходом моей мысли? Ему потребуется секунд тридцать только для того, чтобы понять: он приклеился к этой дурацкой лохани, и, может быть, еще минут пять-десять, чтобы осознать: его одурачили, обвели вокруг пальца, и, клянусь Богом, Джилл, я готов биться об заклад и спорить на свои деньги, что этот маленький ублюдок никогда больше не потревожит тебя!

Джилл завороженно слушала заключительную часть этого повествования, а потом схватила его лежавшую на столе руку и воскликнула:

— Изумительно! Просто чудесно, Клифф!

И они рассмеялись одновременно, глядя друг на друга сияющими глазами.

— Джилл, — обратилась к ней через стол после некоторой паузы Салли, — но ведь это всего лишь шутка?

— Конечно шутка, — с раздражением ответила Джилл, словно делая выговор плохо соображающему ребенку. — Это блестящая идея для розыгрыша. Сотрудники фирмы Клиффа постоянно разыгрывают друг друга, и мне кажется, это восхитительный способ борьбы со скукой нашей жизни, разве нет?

— Я надеюсь, вы не станете осуществлять этот розыгрыш на практике?

— Ну, не знаю, — ответила Джилл легким, поддразнивающим тоном, — Может быть, да, а может, нет. Тебе разве не кажется, что это восхитительно злой розыгрыш?

— Мне кажется, что ты сошла с ума, — сказала Салли.

— Тут я с тобой согласна. — Джилл слегка сморщила свой очаровательный носик. — Впрочем, то же можно сказать и про Клиффа. Это и значит быть влюбленным, правда же?

Позже, когда Джек и Салли остались вдвоем, она сказала: «Не хочу даже говорить об этом. Ни говорить, ни думать, ладно?»

И он, конечно, согласился. Всякий раз, когда Салли не желала говорить или думать о Джилл Джарвис, Джек был полностью с ней солидарен.

На следующий вечер он повел ее обедать в ресторан, и оттуда они отправились в гости к Карлу Оппенгеймеру.

— Господи, я даже немного боюсь знакомиться с ним, — сказала она, когда они ехали по шоссе вдоль побережья в сторону более фешенебельной части Малибу.

— Почему?

— Потому что он один из главных…

— Да брось ты, Салли. Обычный человек. Просто кинорежиссер, и ему всего тридцать два года.

— Ты что, с ума сошел? Он блестящий режиссер! Второй, может, третий человек в киноиндустрии. Ты понимаешь, как тебе повезло, что ты работаешь с ним?

— Допустим. Но тогда понимает ли Карл, как ему повезло, что он работает со мной?

— Боже, ты фантастически самовлюблен! Ответь мне, пожалуйста: если ты такой великий, почему у тебя одежда вся драная? И откуда у тебя улитки в душе? И почему твоя постель пахнет могилой?

— Джек! — крикнул Карл Оппенгеймер, стоя на свету в дверях дома, когда они подошли по длинной тенистой тропе от того места, где оставили машину. — А вы — Салли, — сказал он, для серьезности сдвинув брови. — Очень рад с вами познакомиться.

Она ответила, что для нее большая честь с ним познакомиться, и они прошли в дом, где их с улыбкой на лице уже ждала юная Эллис в длинном, до самого пола платье. Она была очаровательна. Встав на цыпочки, Эллис на правах старой знакомой радостно чмокнула Джека в щеку, и он надеялся, что Салли это заметила. Когда они прошли, непринужденно болтая, в большую, выходящую окнами на океан комнату, где их уже ждала выпивка, Эллис обратилась к Салли:

— Мне очень нравятся ваши волосы. Это естественный цвет или…

— Естественный. Я только делаю мелирование.

— Садитесь, садитесь! — скомандовал Оппенгеймер, но сам он предпочитал стоять, вернее, неторопливо расхаживать по этой просторной, великолепной комнате с тяжелым стаканом бурбона в руке, энергично жестикулируя другой по ходу своей речи.

Он рассказывал о трудностях, с которыми столкнулся в последние недели, когда пытался закончить съемки при сильном отставании от графика, о полной невозможности работать со звездой — актером столь знаменитым, что одно упоминание его имени в разговоре можно было расценивать как своего рода триумф.

— А сегодня, — говорил Оппенгеймер, — все на съемочной площадке пришлось остановить — камеры, звук, все; он отвел меня в угол и уселся обсуждать то, что он называет теорией драмы, — и спрашивает, известны ли мне пьесы драматурга по имени Джордж Бернард Шоу. Можете себе представить? Ну кто в Америке поверит, насколько туп этот сукин сын? В этом году он открыл для себя Шоу, а года через три, глядишь, обнаружит существование коммунистической партии.

Оппенгеймера, по-видимому, утомил собственный монолог. Он тяжело опустился на мягкий диван, обнял примостившуюся сбоку Эллис и спросил у Салли, не актриса ли и она.

— О нет, — поспешно ответила Салли, скидывая с колен невидимые частички сигаретного пепла, — но за вопрос спасибо. Я ничем особенным не занимаюсь. Работаю секретаршей у Эдгара Тодда, агента.

— Что ж, ничего не имею против! — воскликнул Оппенгеймер. — Среди моих лучших друзей есть секретарши. — И тут же, словно признавая, что его последняя реплика не особенно удалась, он начал расспрашивать Салли, как давно она работает на Эдгара, нравится ли ей работа и где она живет.

— Я живу в Беверли в доме подруги, там очень хорошо.

— Да, да, это замечательно, — сказал он. — В Беверли хорошо.

Последний час этого вечера в доме Оппенгеймера Джек провел с Эллис; они забрались на высокие стулья с кожаными сиденьями у барной стойки, занимавшей целую стену. Она долго рассказывала ему о своем детстве в Пенсильвании, о работе в летнем театре, где она получила первый «сценический опыт», и об удивительно удачном стечении обстоятельств, в результате которого она познакомилась с Карлом. Джеку была приятна ее красота, ее молодость, и он был настолько польщен ее вниманием, что лишь смутно припоминал, что вроде бы уже слышал всю эту историю, когда жил у них в доме.

В другом конце комнаты Карл и Салли вели обстоятельную и бурную дискуссию. Джеку было плохо слышно, о чем они говорили, сколько он ни прислушивался; под рокот настойчивого и серьезного голоса Карла он смог разобрать лишь одну фразу Салли: «О нет. Мне понравилось. На самом деле. Понравилось от начала до конца».

— Ну что же, все было замечательно, — сказал Карл Оппенгеймер, когда они собрались уходить. — Рад был познакомиться и беседовать с вами, Салли. Джек, не пропадайте.

А потом было долгое и пьяное возвращение домой. Минут двадцать, наверно, в машине царило молчание, пока Салли наконец не сказала:

— Похоже, у них все есть, да? Я имею в виду, что они молоды, влюблены, всем известно, что он блестящий режиссер. Даже не важно, есть у нее талант или нет, — она и так сладкая лапочка. Какие вообще могут быть неприятности в таком доме?

— Не знаю. Вполне могу представить кое-какие проблемы.

— А знаешь, что мне в нем не понравилось? То, как он допытывался, что я думаю о его фильмах. Он называл одну картину за другой и спрашивал, смотрела ли я ее, а потом говорил: «Ну и что вы об этом думаете? Вам понравилось?» Или: «Не кажется ли вам, что картина как-то разваливается во второй половине?» Или: «Нет ли у вас такого ощущения, что такая-то актриса немного недотягивает в главной роли?» Я серьезно, Джек. Тебе не кажется, что это перебор?

— В чем?

— Ну кто я такая в конце концов? — Она наполовину открыла окно со своей стороны и выбросила окурок. — Да кто я такая, господи?

— Что ты этим хочешь сказать? Я знаю, кто ты, и Оппенгеймер знает — как и ты, впрочем. Ты — Салли Болдуин.

— Да, да, — пробормотала она, глядя в темноту за стеклом. — Да, да, да.

Когда они добрались до Беверли-Хиллз и вошли в дом, Джек с изумлением обнаружил, что рядом с Джилл сидит Вуди Старр, а вовсе не Клифф Майерс, но потом вспомнил: Салли говорила ему, что Клифф согласился уехать на пару дней, чтобы Джилл смогла окончательно порвать с Вуди. И сам его вид, когда он поднялся с дивана, чтобы поприветствовать их, — вытянутое лицо, застенчивость, с какой он словно бы извинялся за сам факт своего присутствия, — говорил о том, что Джилл уже довела новость до его сведения.

— Привет, Салли, — сказал Вуди. — Здравствуй, Джек. Мы тут как раз… Могу я предложить вам выпить?

— Спасибо, не нужно, — сказала Салли. — Рада тебя видеть, Вуди. Как поживаешь?

— Не жалуюсь. В студии дел немного, но в остальном я… Сами знаете: стараюсь держаться подальше от неприятностей.

— Что ж, хорошо. Еще увидимся, Вуди.

И с улыбкой на лице она повела Джека мимо бесчисленной кожаной мебели в гостиную, а оттуда вверх по парадной лестнице. Только заперев дверь своей комнаты, она позволила себе заговорить снова.

— Господи, ты видел его лицо?

— Да, выглядит он не очень…

— Он похож на мертвеца, на человека, из которого ушла жизнь.

— Слушай, такое случается сплошь и рядом. Женщинам надоедают мужчины, мужчинам надоедают женщины. Нельзя же так переживать из-за каждого неудачника.

— У тебя сегодня глубоко философский настрой, да? — сказала она, подавшись вперед и заведя руки за спину, чтобы расстегнуть крючки на платье. — Очень зрелый, очень мудрый. Это душевное состояние, по-видимому, посетило тебя, когда ты обнимался с Эллис как-ее-там у Оппенгеймера.

Но уже через час, накричавшись в его объятиях и лежа рядом с ним в ожидании сна, когда они оторвались наконец друг от друга, она спросила тихо и робко:

— Джек, сколько нам еще осталось? Две недели? Меньше?

— Не знаю, крошка. Я мог бы немного задержаться, хотя бы только для того…

— Для чего? — И вся ее горечь вернулась вновь. — Ради меня? О господи, не надо этого делать. Думаешь, мне очень нужны твои одолжения?

На следующий день рано утром Салли пришла к ним наверх с кофе и, не успев поставить поднос на стол, уже рассказывала ему, что обнаружила внизу, в «логове». Вуди Старр был все еще здесь: он спал, не раздевшись, на диване. Ни подушки, ни одеяла. Что за бред?

— А что такого?

— Скажи мне, ради бога, почему он вчера не уехал?

— Может, хотел попрощаться с мальчиком?

— A-а. Пожалуй, ты прав. Наверно, так и есть. Он остался из-за Кика.

Когда Джек и Салли спустились вниз и увидели, что Вуди и Кикер негромко о чем-то разговаривают, они немедленно ретировались на кухню, чтобы пообщаться с Ниппи и подождать, пока Кикер уйдет в школу. Они не знали, а Джилл вспомнила только позднее, что сейчас каникулы.

— Господи, Нип, — сказала Салли, тяжело опускаясь на кухонный стул. — Как мне не хочется идти сегодня на работу!

— Ну и не ходите, — сказала Ниппи. — Вот что я вам скажу, Салли: за все время, что я здесь, в этом доме, я ни разу не видела, чтобы вы брали отгул. Думаю, в офисе денек обойдутся и без вас. Почему бы вам с мистером Филдсом не позволить себе сегодня что-нибудь приятное? Пообедайте в хорошем месте, сходите в кино, да мало ли что еще можно придумать! Или отправляйтесь на природу — погода сегодня замечательная. Можете съездить в Сан-Хуан-Капистрано или еще какое-нибудь приятное место. Знаете песню, где поется о ласточках, летящих домой, в Капистрано?[28] Если не ошибаюсь, они возвращаются примерно в это время года. Можете отправиться туда и посмотреть на ласточек, разве не здорово?

— Даже не знаю, Ниппи, — сказала Салли. — Это было бы замечательно, но, думаю, мне надо хотя бы появиться в офисе, а то Эдгар разозлится. Я и так уже опаздываю на пятнадцать минут.

Наконец Салли сказала, что теперь можно «безопасно» покинуть кухню, и они оказались в «логове» вдвоем. Джек мельком заметил, что черное изображение клоуна исчезло со стены над камином. Но тут они увидели сквозь светлые застекленные двери, что Вуди и Кикер стоят на террасе у бассейна и все еще разговаривают.

— Что же он никак не уйдет? — спросила Салли. — Сколько нужно времени, чтобы попрощаться?

Багаж Вуди Старра был сложен кучей тут же на террасе: старый армейский ранец, которым он, вероятно, пользовался в бытность свою в торговом флоте, чемодан и пара доверху заполненных и перевязанных коричневым шпагатом бумажных сумок с рекламой какого-то магазина. Вуди нагнулся, чтобы разделить багаж на две части, и они с Кикером унесли вещи и сложили их в машину. Потом вновь поднялись на террасу: Вуди обнимал мальчика за плечи, они остановились около дома, чтобы окончательно попрощаться.

Джек и Салли отступили вглубь «логова», чтобы те не заметили, что они за ними наблюдают. Они увидели, как Вуди Старр обхватил мальчика обеими руками и стиснул в крепких объятиях. Потом он пошел к машине, а Кикер — к дому, но вдруг мальчик остановился, обернулся, и они увидели, что привлекло его внимание: быстро приближающийся грузовичок кремового цвета с коричневой надписью «Майерс» на боку.

— О, этого я не вынесу! — воскликнула Салли, резко обмякнув и зарывшись лицом в рубашку Джека. — Просто не вынесу.

Грузовичок остановился несколькими ярдами ниже того места, где стоял Вуди, из него вышел Клифф Майерс — с неловкой улыбкой на раскрасневшемся лице, в рабочем комбинезоне на несколько размеров меньше, чем нужно. Он поспешил к задней части грузовичка, достал блестящую металлическую лохань, в которой подрагивала огромная кипа роз, подошел к Вуди Старру и сунул лохань ему в руки. Он что-то непрестанно говорил и, казалось, не слишком задумывался о смысле сказанного, словно бы в приступе внезапного смущения, но как только лохань с розами оказалась в руках Вуди, он тут же замолчал. Картинно вытянувшись в струнку, он дотронулся двумя пальцами до аккуратного козырька своей кепки и побежал вприпрыжку к грузовичку — быстрее и куда более неуклюже, чем ему, наверно, хотелось.

Кикер внимательно наблюдал за всем этим. Потом он направился к Вуди, который присел на корточки, пытаясь поставить лохань на землю. Они низко склонились над ней, по-видимому, совещаясь.

— Все в порядке, малышка, — выдохнул Джек в волосы Салли. — Все позади. Он ушел.

— Знаю, — сказала она. — Я все видела.

— Слушай, как ты думаешь, мы сумеем найти в доме что-нибудь, чтобы помочь ему? Может быть, Ниппи отыщет что-то?

— Что именно? Чистящее средство? Растворитель?

Но в доме не пришлось ничего искать. Через минуту-две Вуди и Кикер встали и пошли, неся розы между собой. Джек Филдс шел следом, держась на почтительном расстоянии. В тени гаража Кикер принялся осторожно лить бензин из пятигаллоновой канистры на лохань и на руки Вуди, пока они не отклеились. Больше ничего не потребовалось. Потом Кикер наподдал по лохани каблуком, и она, сильно ударившись о стену, со скрежетом упала на пол. И она все еще лежала там, когда клей давно высох, а розы завяли.

Вскоре после этого Алан Б. («Кикер») Джарвис был записан в одно из лучших, по словам его матери, закрытых учебных заведений для мальчиков на Западе и сразу же уехал из дома.

На той же неделе Джилл и Клифф отправились в Лас-Вегас, чтобы пожениться. Джилл сказала, что всегда мечтала о бракосочетании в одной из «восхитительных» маленьких церквушек этого города. Когда они уезжали из Лос-Анджелеса, она все еще не определилась с планами относительно медового месяца: то ли отправиться в Палм-Спрингс[29], то ли на Виргинские острова, то ли провести этот месяц в Италии и Франции.

— Правда, есть и такой вариант, — призналась Джилл Салли, — плюнуть на все и умотать на три месяца, посетив сразу все эти места.

Сценарий Джека Филдса был завершен и принят, раскритикован, переделан, завершен и снова принят. Карл Оппенгеймер лихорадочно тряс руку Джеку.

— Думаю, фильм получится, — говорил он. — Фильм получится.

А Эллис встала на цыпочки, чтобы одарить его быстрым сладким поцелуем.

Джек долго и весело говорил по телефону с дочерьми о прекрасных днях в Нью-Йорке, которые скоро для них настанут, и потратил целый день, покупая им подарки. По совету Салли он приобрел два костюма в магазине «Брукс бразерс» в Лос-Анджелесе, чтобы по возвращении домой выглядеть человеком, добившимся успеха. А еще он согласился с предложением Салли (тайком содрогнувшись, когда узнал цену) купить по бутылке бренди, бурбона, скотча и водки — каждая емкостью в кварту, — попросил завернуть их в подарочную упаковку, положить в нарядную коробку и доставить в дом Джилл с короткой, изящно составленной запиской, в которой благодарил ее «за гостеприимство».

Он окончательно выехал из пляжного домика, после чего они вдвоем отправились к океану, где и провели четыре дня в мотеле близ Сан-Диего, который Салли рекомендовала как «волшебный». Ему хотелось бы знать, когда и с кем она узнала, насколько он волшебный, но времени у них оставалось так мало, что лучше было об этом не спрашивать.

На обратном пути в Лос-Анджелес они заехали в миссию Сан-Хуан-Капистрано, не спеша побродили вокруг в толпе других старательно волочащих ноги туристов, каждый из которых был вооружен целой кипой путеводителей, но ласточек так и не увидели.

— Похоже, в этом году они все улетели, — сказала Салли, — вместо того, чтобы вернуться.

И тогда Джеку пришла в голову забавная идея. Он знал, что в новом костюме выглядит отлично, да и петь немного всегда умел, по крайней мере, имитировать пение.

— Послушай, крошка, — сказал он. — Как тебе это?

Он быстро отошел немного в сторону, в придорожные сорняки, и, выпрямившись, встал в эстрадную позу и запел, медленно разводя руки ладонями наружу, как бы демонстрируя искренность.

Когда ласточки летят из Капистрано,

Мне пора улетать от тебя…

— Потрясающе! — воскликнула Салли, не дав ему даже перейти к следующей строчке. — Просто гениально! Знаешь, Джек, у тебя замечательное чувство юмора.

В последний вечер они сидели в лучшем, как горячо заверил их Эдгар Тодд, ресторане Лос-Анджелеса, но Салли выглядела печальной и лишь ковырялась в «Империале» из крабов.

— Глупо, правда? Тратить столько денег, при том что через пару часов ты уже будешь в самолете?

— Мне это не кажется глупым, я думал, это будет мило.

Еще он подумал, что Ф. Скотт Фицджеральд в подобной ситуации сделал бы то же самое, но оставил это соображение при себе. Долгие годы он скрывал от всех степень своей поглощенности Фицджеральдом, хотя одна девушка в Нью-Йорке как-то раскусила его, задав целую серию безжалостных, дразнящих вопросов, так что отпираться дальше он уже не смог.

— Ладно, — сказала Салли. — Будем сидеть здесь, такие элегантные, остроумные и печальные, выкурим каждый по сорок пять сигарет.

Однако ее сарказм прозвучал неубедительно, потому что на ней было новое, дорогое на вид синее платье, и он мог бы поклясться: она купила его в надежде, что именно в такое место ее и пригласят.

— Никак не могу привыкнуть к этому твоему новому платью. Такого красивого я в жизни не видел.

— Спасибо за комплимент. Я рада, что купила его. Оно поможет мне поймать на крючок следующего двойника Ф. Скотта Фицджеральда, когда того занесет в наши киноземли.

Пока они ехали к Беверли-Хиллз, Джек отважился пару раз взглянуть на нее и с радостью обнаружил, что лицо у Салли спокойное и задумчивое.

— Боюсь, если вдуматься, то окажется, что я вела праздную, бесцельную жизнь, — сказала она немного погодя. — С таким трудом закончила колледж, но ни разу этим не воспользовалась, не сделала ничего, чем могла бы гордиться или чему могла бы порадоваться. Даже ребенка не усыновила, когда была такая возможность.

Еще несколько миль ярко освещенного города промелькнуло мимо, она придвинулась к Джеку, коснулась его руки и робко спросила:

— Ты же не шутил? Про то, что мы можем писать и звонить друг другу.

— Брось, Салли. Зачем мне с этим шутить?

Он подвез ее прямо к ступенькам выходящей на бассейн террасы, и они вышли из машины, чтобы попрощаться, сели на невысокую нижнюю ступеньку и поцеловались неловко, как дети.

— Ну что ж, прощай, — сказала она. — Знаешь, что забавно? Мы прощаемся с тобой с самого первого нашего свидания. Мы ведь всегда знали, что у нас мало времени, так что это был роман прощания с самого начала, верно?

— Пожалуй, ты права. И все же будь умницей: береги себя.

Они поспешно встали, охваченные внезапным смущением. Он смотрел, как она идет к террасе — высокая, гибкая и при этом почему-то седоволосая женщина в самом красивом платье на свете.

Он уже шел к машине, когда услышал, что она кричит: «Джек! Джек!»

И она, стуча каблуками, сбежала по ступенькам и оказалась в его объятиях.

— Подожди, — сказала она, запыхавшись. — Послушай. Забыла тебе сказать. Помнишь тот толстый свитер, который я вязала все лето для Кикера? Так это я врала — наверно, единственный раз в разговорах с тобой. Он с самого начала предназначался не Кикеру, а тебе. Я сняла мерку с единственного жалкого свитерка, который нашла в твоей норе, и рассчитывала закончить до твоего отъезда. А теперь уже поздно. Но я закончу его, Джек, клянусь. Буду работать каждый день и пришлю по почте, ладно?

Он обнял ее изо всех сил, чувствуя, как она дрожит, и сказал, уткнувшись лицом в ее волосы, что будет очень, очень рад этому свитеру.

— О господи, надеюсь, он придется тебе впору. Носи, носи его на здоровье, ладно?

И она побежала назад к дому и там обернулась и помахала ему рукой, а другой при этом быстро вытерла сначала один глаз, потом второй.

Он смотрел на нее, пока она не скрылась в доме и пока, внезапно рассеяв тьму, не осветились высокие окна комнат. Лампы все зажигались и зажигались, комната за комнатой, и Салли уходила все дальше вглубь дома, который всегда любила и, наверно, всегда будет любить. И сейчас, в первый раз и как минимум еще на некоторое время, он принадлежал ей одной.

Примечания

1

Франклин Рузвельт победил на президентских выборах в ноябре 1932 г. Инаугурация состоялась 4 марта 1933 г.

2

«Мазда» — торговая марка ламп накаливания, производимых компанией «Дженерал электрик» с 1909-го по 1945 год, никак не связана с латинизированным названием японского автопроизводителя «Мацуда» («Мазда»), хотя оба являются аллюзией на древнеиранское божество Ахура-Мазду.

3

Молочный напиток с добавлением какао и сахара.

4

Юджин Маккарти (1916–2005) — политик, поэт, конгрессмен от Миннесоты. Во время президентской кампании 1968 г. первым выступил против действующего президента-демократа Линдона Джонсона. Его антивоенная программа принесла ему громкий успех на предварительных выборах в Нью-Гемпшире. После этого Джонсон выбыл из гонки, и его заменил в качестве кандидата Роберт Кеннеди. Кеннеди был убит, и на выборах победил республиканец Р. Никсон. Впоследствии Маккарти баллотировался в президенты в 1972 и 1976 гг.

5

В январе 1973 г.

6

В начале 70-х Калифорния и особенно округ Марин были средоточием хиппи, приверженцев движения «нью-эйдж» и прочих молодежных коммун, славившихся своим пристрастием к наркотикам и свободной любви.

7

Популярная комическая оперетта Гильберта и Салливана (1879). Герои оперетты — слабохарактерные, потягивающие шерри пираты, отказывающиеся нападать на сирот, так как сами были сиротами. К их удивлению, команда каждого захватываемого ими корабля состоит только из сирот.

8

Имение первого президента Соединенных Штатов Джорджа Вашингтона в штате Вирджиния.

9

Альфред Лэндон (1887–1987) — республиканец, губернатор Канзаса в 1933–1937 гг. Кандидат от республиканской партии на президентских выборах 1936 г., которые он проиграл с огромным отрывом Франклину Д. Рузвельту.

10

Популярный роман американского писателя Джеймса Джонса, выпущенный в 1952 г. и годом позже экранизированный Фредом Циннеманном; главные роли исполнили Берг Ланкастер и Дебора Керр, в фильме также снимались Монтгомери Клифт и Фрэнк Синатра.

11

«Unforgettable» — песня Ирвинга Гордона, большой хит 1951 г. в исполнении Нэта Кинга Коула.

12

Роман Э. Хемингуэя, опубликован в 1926 г. (в Англии под названием «Фиеста»),

13

Консервированная ветчина с пряностями.

14

Роман Ч. Диккенса, опубликован в 1861 г.

15

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1930) — американская поэтесса и драматург, один из самых знаменитых поэтов США в XX в. Причиной ее смерти стало падение с лестницы.

16

Джон Китс (1795–1821) — знаменитый английский поэт-романтик. Его слабый от природы организм расшатался под давлением нужды. Еще губительнее отразилась на нем болезненная любовь к Фанни Браун, своенравной красавице, не соглашавшейся выйти за него замуж, пока он не составит себе положения в обществе.

17

Чемберлен Джордж Ричард (р. 1934) — американский актер, сыграл главную роль в телесериале «Доктор Килдер» (1960–1966), которая принесла ему необычайный успех у тинейджеров.

18

«Китайский театр Граумана» («Grauman’s Chinese Theater») — знаменитый кинотеатр в Голливуде, названный по имени владельца.

19

Ради заработков Фрэнсис Скотт Фицджеральд во второй половине тридцатых годов жил преимущественно в Голливуде, работая над сценариями. В те годы жена Фицджеральда Зельда проводила большую часть времени в психиатрических лечебницах, а он жил в Голливуде с новой подругой, журналисткой Шейлой Грэм.

20

«Honi Soit Qui Malibu» (фр.) — игра слов: «Honi soit qui mal y pense» (девиз английского ордена Подвязки) — «Позор тому, кто дурно об этом подумает».

21

Булшот — алкогольный напиток из водки, джина и бульона.

22

«Лос-Анджелес доджерс» — бейсбольная команда.

23

Энди Харди — деревенский паренек в исполнении Микки Руни из серии комедий о жизни провинциальной Америки конца 30-х годов.

24

Долина — долина Сан-Фернандо в Южной Калифорнии.

25

Kicker (англ.) — брыкливый.

26

«Old Grand-Dad» — сорт бурбона.

27

«Американская красавица» — гибридный сорт красной розы.

28

Сан-Хуан-Капистрано — городок в Калифорнии, знаменитый расположенной там католической миссией (основана в 1776 г.) и обилием ласточек, которых в городе любят и охраняют. Считается, что ласточки возвращаются в город на день святого Иосифа (19 марта) и улетают на зиму 23 октября, в престольный праздник миссии, день Иоанна Капистрана. Ниппи вспоминает популярную в сороковые годы песню Леона Рене «Когда ласточки возвращаются в Капистрано», в которой прилет и отлет ласточек символизирует начало и конец любовной истории.

29

Палм-Спрингс — город на юго-востоке штата Калифорния, в пустыне Колорадо. Курорт, известный минеральными источниками, место отдыха звезд шоу-бизнеса.

Комментарии

1

Перевод О. Серебряной

2

Перевод О. Серебряной

3

Перевод О. Серебряной

4

Перевод М. Тарасова

5

Перевод М. Тарасова

6

Перевод М. Тарасова

7

Перевод М. Абушика

Content

Ричард Йейтс
«Влюбленные лжецы»

Ах, Иосиф, я так устала!

Сама естественность

Путевка в жизнь

Влюбленные лжецы

Отпуск по семейным обстоятельствам

Привет всем домашним

Прощай, Салли

Примечания

Комментарии