Евгения Михайлова

Как свежи были розы в аду

Все события и действующие лица романа вымышленные.

Часть первая

Глава 1

Она бездумно и растерянно шла вдоль проезжей части московской улицы. Обычной улицы, а не двора женской колонии. Все было слишком ярким и нереальным, как во сне. Она даже не могла выделить, рассмотреть отдельных людей во встречном потоке, который казался ей каким-то карнавалом. И вдруг на нее налетела бегущая девушка, извинилась, отпрянула, пошла дальше, они обе одновременно оглянулись. Валентина прочла во взгляде незнакомки то ли удивление, то ли отвращение. А сама наконец увидела, что девушка – в легком коротком платье, в туфлях на шпильках, что у нее красиво лежат светлые блестящие волосы. Она посмотрела по сторонам: все были одеты по-летнему в этот необычно жаркий день начала мая. И лишь она, Валя, брела в грубой и бесформенной куртке, в вязаной шапке на голове, с рюкзаком на плече. Она остановилась, шершавой ладонью провела по взмокшему лбу. Колючий свитер под курткой кусал потное тело, голова под шапкой зачесалась. Валентина сдернула ее, и солнце сразу прильнуло к коротко стриженным влажным волосам. Она расстегнула куртку, слишком резко подняла голову к солнцу и чуть не потеряла сознание. Ее ослепил простор неба, оглушил гул города, наверное, это был приобретенный страх открытого пространства.

– Вам плохо? – раздался рядом мужской голос.

Валя в смятении посмотрела в светлые глаза стройного человека с необычными серебряными волосами. То ли блондин, то ли седой, хотя лицо молодое. В его глазах действительно сочувствие? Забота о ней? Ей пришлось очень крепко сжать зубы, чтобы не заплакать, не вылить на первого встречного свое горе, не поделиться своей бедной радостью.

– Наверное, мне хорошо, – сумела вымолвить она. – Ну вот так мне хорошо…

– Понял, – кивнул мужчина. – Могу я чем-то помочь, чтобы вам стало еще лучше?

– Спасибо. Я сама. Я как раз собиралась такси поймать.

Он быстро окинул ее взглядом и направился к обочине.

– Постойте, – обернулся он. – Я сейчас поймаю вам машину.

Валя прислонилась к какой-то палатке. Ну вот. Она столько ночей призывала везение, и оно пришло. Этот человек понял, что такое чучело никто не повезет. А он – красивый, в элегантном сером костюме, сейчас подгонит к ней авто. К ней, Вальке-заначке, как называли ее на зоне из-за привычки прятать бычки, кружку с недопитым чифирем. Они все думали – она от жадности. На самом деле она знала, как невыносимы минуты, когда кончается действие тюремного антидепрессанта. Ей голову хотелось разбить о стену в такие минуты.

– Пойдемте, – сказал ей незнакомец, дотронувшись до рукава. – Вот машина, ждет вас. Я заплатил водителю тысячу, этого хватит.

– Что вы! Заберите, у меня есть деньги!

– Пошли, – повернулся мужчина.

– Подождите, – сказала Валя. – А в чем дело? Вы что, решили сегодня нищим помогать? Так я совсем не нищая.

– Да нет, – улыбнулся он. – Это вообще не моя роль. Просто глаза у вас такие голубые… Наверно, вы из заключения, я не ошибаюсь? Я – адвокат. Вы сейчас как в открытом космосе.

– Как вас зовут?

– Валентин.

– Не может быть! Я – Валентина.

– Ну, вот видите, какие чудесные совпадения, – улыбнулся он. – Вот моя карточка с телефоном. Вдруг понадобится.

– В смысле, если меня опять заметут?

– Ну, мало ли. Можете сообщить, что этого не произошло, к примеру.

Он подтолкнул Валю к машине, она села, назвала адрес, поймала взгляд водителя, в котором прочитала презрение. Не отвела глаз, действительно ярко-голубых, превратила их в стальные немигающие щели. Она это умела. Упустила момент, и только когда они проехали несколько метров, оглянулась: человек с серебряными волосами был уже далеко. Она не попрощалась.

Они ползли по центру, Валя устало смотрела на бесконечное движение нескончаемых машин, напоминающее муравейник, и вяло думала о том, что сейчас будний день, люди должны вроде работать, учиться, на худой конец – сидеть в тюрьме, а они все куда-то едут. Кто их заставляет это делать, что им всем нужно, что их ждет… О том, что ждет ее, она не думала. Слишком властная и беспощадная у нее судьба: она научила ее не заглядывать даже в следующую минуту, пока та не наступила. Они остановились у старого, некогда элитного дома в одном из арбатских переулков. Водитель вопросительно на нее посмотрел: давать ли сдачу. Она отрицательно мотнула головой. Неуклюже вылезла из машины – крупная, худая, нервно сжимающая в руке вязаную шапку под беспощадным солнцем, которое слепило ее, демонстрировало всем: смотрите, она вернулась. И они смотрели. Валя шла к подъезду с опущенной головой. Не хватало еще здороваться с соседями – как жаль, что она приехала не ночью. Ничего плохого, никого плохого, просто они все ее жизнь с детства смотрели, как кино. Она улыбнется им завтра. Если получится. Или не улыбнется: зубы посыпались в последний год. Кальция в рационе не хватало.

Она поднялась на свой этаж, позвонила в дверь. Ей долго не открывали, потом звякнула цепочка, заскрипели крючки-засовы, на пороге появилась старая женщина, опирающаяся на массивную палку. Какое-то время она молча смотрела на Валентину, и ее сухое лицо с тонкими, по-прежнему высокомерно поджатыми губами ничего не выражало.

– Здравствуй, тетя Надя, – ровно сказала Валентина. – Можно войти?

– Тебя выпустили или ты сбежала? – неожиданно красивым и звучным голосом спросила старуха и, не дожидаясь ответа, повернулась к ней спиной.

Валя вошла в пыльную прихожую со стеллажами книг от пола до потолка, бросила на пол рюкзак и ответила уже не тете, а закрывшейся двери ее комнаты.

– Да, меня выпустили. С чистой совестью. Ты, конечно, мне рада.

Она сбросила с себя одежду прямо на пол, босыми, почти мужского размера ногами вошла в ванную, встала под душ и смывала с себя тяжелую дорогу – из одного места, где ей было плохо, к другому, где бывало еще хуже. Как сказал мужик с серебряными волосами, «в открытом космосе». Именно так. В этой огромной квартире столько призраков, столько следов, столько сохранившихся страданий, ненависти, страха, вожделений и тайн, что она здесь по-прежнему чувствует себя как на минном поле.

Валентина вышла из ванной, накинув на себя один из халатов, висевших на крючке, босиком прошла в кухню, открыла кран с холодной водой и долго пила прямо из него. Подняла мокрое лицо: на нее смотрели голубые глаза тетки. Почти такие же, как у нее, только выцвели малость.

– Ты такая же мужичка, как была, – произнесла тетя Надя. – Босиком, пьешь из-под крана. Всю жизнь тебе удивляюсь.

– Конечно, – Валя широко улыбнулась, показав разрушенные зубы. – Я сама себе удивляюсь. Как такая дубина уродилась и вымахала среди утонченных эстетов и аристократов. Ну что с этим поделаешь. Тебе вроде уже семьдесят, если не больше. Понадобится, и от меня примешь стакан воды. Тебе налью. Всех остальных ты извела.

– Да ты хамка. Поешь, если хочешь. Что есть в холодильнике. Я положила на твою кровать чистое постельное белье. Не поленись его постелить.

– Спасибо, – сказала Валя. – Слушай, а почему у меня глаза, как у тебя, а не как у мамы? Странно, правда?

– Ошибка природы, – пожала плечами тетка. – Я пойду. Я в это время отдыхаю.

Валя открыла холодильник, обнаружила там яйца, огурцы и батон. Тетя всегда держала хлеб в холодильнике. Она оторвала кусок батона и ела его с огурцами. В щель кухонной занавески она видела солнечный двор, скамейки у детской площадки, соседок, которые о чем-то оживленно говорили. Разумеется, о ней. Что же делать? Как приблизить ночь, чтобы спрятаться от всего? Она вошла в свою комнату, закрыла дверь на ключ изнутри. Сбросила чистое постельное белье на грязный ковер, легла прямо на матрас, укрылась шерстяным одеялом. Сейчас ее уже знобило. Ломка. Она села и стала лихорадочно вспоминать. Обыск, понятые… Они тогда вывернули все, вытащили наркотики даже из прорехи в матрасе. Но она бы не была Валькой-заначкой, если бы они нашли все. Валя быстро встала, взяла со стола металлическую линейку и отжала плинтус у самой двери. Есть! Она держала в руке маленький пакетик и дрожала от счастья. Опять везение. Потом день замелькал, как кинопленка, потемнел, закончился, наступила душная и спасительная ночь. Чего только не увидела Валя во мраке пустой комнаты. Чего только не услышала. Но, как всегда, самой яркой, прожигающей душу и мозг картинкой оставалась эта… Валя смотрит в щель двери спальни матери и отчима. Видит тонкое лицо мамы, нежный взгляд ее темных глаз, крупные обнаженные плечи мужчины, который склонился над ней… И вдруг… О боже! Эти плечи целует еще одна женщина. С точно таким же, как у мамы, лицом, только с голубыми глазами. Отчим поворачивается к ней, в его взгляде… Ох, адская страсть в его взгляде… И мука, и рабство… Они очень красивы все трое – мама Вера, ее сестра-близнец Надежда, мамин муж Александр.

Глава 2

Адвокат Валентин Петров проснулся, как всегда, рано. Первый день лета заглядывал в открытое окно хмуро и холодно. По подоконнику стучал почти осенний дождь. Утренние часы были для Валентина самыми плодотворными. Он просматривал дела своих подзащитных, читал информацию помощников и на каком-то этапе безошибочно находил слабые места следствия, тупиковые точки обвинения, заданность показаний лжесвидетелей. И ему становилось ясно, как получить информацию, необходимую для защиты, прямо во время процесса. Как одним своим вопросом что-то разрушить, невинным замечанием выудить истину, которая многое пустит под откос. Свою речь он практически не записывал, просто набрасывал никому не понятный план по сути экспромтов. У него был дар: в нужном месте и в нужное время сказать нечто такое и так, что в зале заседаний наступала решающая тишина. В ней иногда терпели крушение серьезные, с разных сторон поддержанные и щедро проплаченные замыслы. Валентину приходилось, разумеется, иногда терпеть поражение. Приходилось защищать далеко не ангелов. Но он знал грань, за которой кончается человек и начинается отпетый подонок. Подонков он не защищал. Не любил грязную работу. Хватало обычной. А обычное дело для адвоката – это защита тех, кто хоть в чем-то беззащитен и слаб. Хоть в чем-то невиновен. Даже если убил, даже если украл…

Перед тем как встать, он долго смотрел на русую женскую головку на соседней подушке. Марина. Он стал очень осторожным в отношениях с женщинами после мучительного развода с душераздирающим расставанием с сыном, которого у него жестоко отобрали, и он, известный адвокат, ничего не смог с этим поделать. Не разрывать же ребенка на части, если его мать мстительна и почти безумна в своем желании наказать мужа-предателя. Он стал настолько осторожным, что не называл Марину в мыслях ни любовницей, ни подругой, ни любимой, ни близкой… Просто встретилась вдруг как-то. Она пришла брать у него интервью от одной газеты. Милая, тоненькая, круглолицая, с большими зеленоватыми глазами, Марина показалась ему почти девочкой. Если честно, она ему понравилась страшно с первого взгляда. Он потребовал, чтобы привезла ему визировать материал. Она привезла, и он понял: у нее что-то случилось. Оказалось, она пытается развестись с мужем-тираном. Тот развода не дает, квартиру делить не хочет, она ночует у знакомых.

– Это все можно решить в суде, – сказал Валентин.

– Нет, – решительно сказала Марина. – Мне суда не нужно. Я сниму квартиру. Просто пока немного трудно. Но никаких судов, никакой дележки. Пусть он там остается. Лишь бы это все кончилось.

Тот день для них закончился в его холостяцкой квартире, которую он купил еще до развода. Когда ночью она потянулась сладко, обнаженная и теплая, он спросил:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать восемь. А что?

– Это какая-то мистификация. Ты выглядишь на семнадцать.

– Ты так считаешь? – серьезно спросила она. – А сколько тебе?

– Скоро сорок. Седеть стал на втором курсе.

– Почему?

– Просто брак породы. Меня на факультете так и называли: Седой.

– Это красиво, – сказала она.

Утром она ушла и не звонила почти два месяца. Он тоже не звонил. Вчера вечером подъехал к ее редакции, дождался, пока она выйдет, сказал, что проезжал случайно. Она вроде бы обрадовалась. Но выглядела измученной. Ее проблема не рассосалась сама собой, как ей хотелось. Он привез Марину к себе и сейчас, глядя на эти легкие волосы, маленькое ухо, пухлые губы, понял, что развелся-то из-за нее. Чтобы иметь возможность поехать за ней и привезти к себе. А так тянул бы эту лямку супружеской жизни без любви и радости ради сына. Любимого сына. Получается по всей логике, что он наказан справедливо. Потому что любовь и жалость – это вне логики. И чувства к женщине победили даже идею сохранить близость к сыну. Теперь вся надежда на время. Мальчик подрастет и сам придет к нему. Валентин был в этом уверен.

Он коснулся губами ее руки, встал, принял душ, сварил себе кофе, включил компьютер, чтобы просмотреть хронику событий. Убийство в центре Москвы. Жертва семидесятилетняя женщина, известный ученый-геолог Надежда Ветлицкая. Вдова очень знаменитого в свое время поэта и художника Александра Майорова. По подозрению в совершении преступления задержана ее племянница, которая недавно вернулась из мест заключения, где отбывала срок за хранение и перепродажу наркотиков. Что такое! Мать Валентина была знакома с этой семьей. Собственно, эту семью знала вся московская интеллигенция. У них был открытый дом, где собирались очень многие. Валентин бывал там с мамой еще школьником. Там было шумно и весело. Какое убийство? Он быстро нашел на одном из каналов видеосюжет. Из подъезда выводят высокую худую женщину в наручниках. Где он мог ее видеть… Да это же ей он ловил такси примерно месяц назад! Ее зовут Валентина.

Он набрал номер телефона частного детектива Кольцова, с которым сотрудничал.

– Сережа, не разбудил?

– Можно я не буду отвечать? – невнятно произнес Кольцов.

– Проснись. Посмотри все, что найдешь, об убийстве Надежды Ветлицкой.

– Кто она такая?

– Проснешься – поймешь. Она – вдова очень известного поэта и художника. Моя мама водила меня в их дом. Арестована племянница, которая недавно вернулась из отсидки. Ты не поверишь: я с этой племянницей познакомился на улице. Ей стало плохо, я поймал ей такси. Примерно месяц назад.

– Обалдеть, – зевнул Сергей. – Ты хочешь защищать убийцу, которая только что отмотала срок и грохнула родную тетю? Причем эта тетя тебе знакома с детства, а племянницу ты случайно увидел недавно? Да, прям народная песня про адвокатскую честь…

– Слушай, кто грохнул, пока вопрос. Мне просто интересно. Это громкое дело. Может быть яркий процесс. С какой стати мы преподнесем такой презент кому-то другому…

– Действительно. Мы что, Деды Морозы? Валь, ты случайно не был ночью на банкете? Ты какой-то возбужденный.

– Сережа, поработай ради разнообразия. Я нюхом чую, что там что-то интересное. Эта племянница – не простой человек. Если убила, то трудно даже вообразить, каким может быть мотив.

– Она платежеспособна, непростая племяшка?

– Семья всегда была состоятельной. Ну, не олигархи, конечно. Но наследие, то да се… Слушай, я только сейчас сообразил. В новостях сказано, что убитая – геолог. Но жена Майорова была композитором. Она всегда играла на их вечерах.

– Другая жена?

– Какая другая… Известный композитор Ветлицкая… Музыка к фильмам… У другой была бы другая фамилия. Или – Майорова, как у него. Может быть, это ошибка?

– Да в такую рань что угодно может быть. Ладно. Встану через двадцать минут. Если что-то будет, позвоню.

Глава 3

Сергей вышел из душа, налил кипятка в большую кружку с растворимым кофе, включил компьютер и, как только набрал в поисковике «Александр Майоров», сразу вспомнил фильмы, о которых говорил Валентин. Они, конечно, есть и у его мамы. Он их видел. Игровые фильмы и мультипликационные, для взрослых и для детей, с хорошей музыкой и стихотворным текстом. Да, вот они. Режиссер, сценарист и художник – Александр Майоров, композитор – Вера Ветлицкая… Краткая биография: талантливый творческий тандем, муж и жена. Но убита Надежда Ветлицкая?..

– Валентин, – позвонил он адвокату через час. – Ты, наверное, уже и сам посмотрел. Надежда Ветлицкая – все-таки вторая жена. Первая, композитор, умерла двадцать лет назад. Они были сестрами-близнецами. Если точнее, то Надежда – третья жена, поскольку до этих сестер он уже состоял в браке. Просто нам так легче считать.

– Слушай, я в шоке, – сказал Валентин. – Я сейчас читаю, что первая жена Вера Ветлицкая умерла, когда ей не было пятидесяти, внезапно. Какой-то журналист пишет, что был у них вечером в гостях, собралось много народу, как всегда, хозяйка казалась здоровой и веселой, а утром он прочитал, что она скончалась. Майоров женился на сестре ровно через месяц. То есть, получается, заявление подали буквально после похорон?

– Ну, известный человек, могли расписать и не по правилам. Но все равно слишком быстро. Причем я ничего не нахожу про племяшку. Кто она, где была во время этих событий… Ей сколько, как тебе показалось?

– Она из заключения, выглядела, конечно… Где-то лет сорок пять… Плюс-минус. Сережа, давай поработаем, а? Дело наверняка у Земцова. И у него же, значит, все на племянницу. Застолби за нами, пожалуйста.

– Жадный ты какой. В смысле славы, конечно. Но и правда дело может оказаться любопытным.

– Спасибо. Ты – настоящий друг. Тогда я переключаюсь. Мне нужно к процессу подготовиться. Жду информации.

Сергей взял лист бумаги, нарисовал три печатные буквы – А. В. Н. Соединил их прямыми линиями, получился треугольник. Потом появилась еще одна буква – В. Валентина. Получился квадрат. У каждого действующего лица наверняка были еще родственные и любовные связи, огромное количество знакомых, друзей, недругов, врагов… Однозначно – многоугольник.

…В кабинет начальника отдела по расследованию убийств Вячеслава Земцова Сергей вошел со скучающим видом. Типа – мимо проходил. Слава поднял голову над заваленным папками столом и радостно улыбнулся.

– Ну кто бы сомневался. Желтая пресса оборвала всему отделу телефоны. По телику передают инфу через каждых пять минут, причем корреспонденты из экрана выскакивают, подмигивают и зовут: оставайтесь с нами, будет интересно. То есть не хватало только одного: появления частного детектива Кольцова. Говори: кто прислал?

– Да так. Валька Петров. Зайди, говорит, если время будет.

– Ни фига себе! Петров! Он ее защищать собрался?! Да там такое на нее, вообще-то без вариантов.

– Как убила?

– Подушкой задушила!

– Экспертиза была?

– Еще нет.

– За что она сидела?

– За хранение и перепродажу наркотиков. Ну, и употребление. Но не это главное. Заявление на нее тогда написала родная тетя. Эта самая Надежда Ветлицкая. Сдала то бишь. Что скажешь?

– Глупый поступок. Подушкой. Сразу после освобождения.

– Вы с Петровым решили, что она умная?

– Семья культурная. Была.

– Особенно эта Валентина. Я тебя сейчас добью. Она привлекалась за убийство матери двадцать лет назад. Не доказали, что убийство. Остановились на версии самоубийства. Культурная семья не знала, как от нее отделаться. Девчонка была в интернате несколько лет. Потом попала в колонию для несовершеннолетних. За хулиганство, организацию краж. Я пока не вникал в детали. Оттуда она умудрилась вернуться беременной.

– Чем дело кончилось?

– Сыном, представь себе. От которого она отказалась в роддоме – возможно, культурная семья заставила ее написать отказ, поскольку его усыновила их домработница.

– Так и знал, что народу в этом деле будет полно.

– Не то слово!

– Мой совет – не распыляйся. Прямые улики есть? Свидетели?

– Ты не слишком многого хочешь? Люди еще работают в квартире.

– Она призналась?

– Она просто молчит! Ну ты же знаешь, я не давлю. Пусть отдохнет, подумает… А какие, собственно, прямые улики… Они вдвоем были. Везде их отпечатки.

– Да вот и я про то же самое. А вдвоем они были или не вдвоем, про это мы пока не знаем… Подожди. Сообщил-то кто?

– Домработница. Открыла утром дверь своими ключами. Одна хозяйка – синяя, язык на боку, другая дверь своей комнаты не открывает. Ее смог разбудить только наряд полиции. Кровь взяли недавно, но ясно, что была под кайфом.

– Интересно. Домработница – та, что ее ребенка усыновила?

– Не знаю. Ее на завтра вызвал для дачи показаний.

– Завещание есть?

– Тоже не знаю пока. – Слава начал раздражаться. – А если бы все знал, дело сразу, как горячий пирожок, пошло бы в суд.

– Извини, не хотел обидеть. – Сергей скромно пошел к двери, на пороге оглянулся и без выражения произнес: «Ха!»

Глава 4

Валя была тогда угловатым, зажатым подростком – дочерью красивой, изящной и знаменитой матери. Всем казалось, что девочка ужасно одета. На самом деле мама покупала ей нормальные вещи. Просто ей все не шло. Мама была хороша и в ситцевом халате, а Валя чувствовала себя чучелом даже в дорогом платье. А раз чувствовала, значит, и была им. Она иногда стояла перед огромным антикварным зеркалом в столовой, смотрела на свое отражение, и ее терзали такое отвращение, такая ненависть, что она с трудом сдерживалась, чтобы не разбить зеркало, не выбить окно, не совершить чего-то ужасного. Это было отвращение к родному папаше, на которого она похожа, ненависть к матери, которая родила ее от такого отца. Он иногда приходил. Говорил с ней заискивающе. Она к нему никак не обращалась. Не хватало еще называть его папой.

– Почему ты так с ним разговариваешь? – спрашивала мама, когда он уходил. – Он ничего плохого не сделал ни тебе, ни мне. Ты была не такой уж маленькой, когда мы уехали от него в эту квартиру, к тете Наде. Я просто разлюбила его.

– А я должна его за что-то любить? Он – урод. И я из-за него – урод.

– Это ужасно, то, что ты говоришь. Он – нормальный человек. А у тебя просто переходный возраст. Ты скоро станешь интересной девушкой. У тебя красивые голубые глаза…

– Достали вы меня с этими глазами. Так говорят всем уродинам.

– Если бы ты знала, как портит тебя эта грубость, – говорила мама и убегала по своим делам.

По вечерам, когда в их квартире собиралась куча народу, за мамой Верой ухаживали все мужчины. А за ее сестрой – Надеждой – не ухаживал никто. Хотя они были похожи абсолютно во всем, кроме цвета глаз. Валя точно знала, в чем дело. Мама любила мужчин. Это чувствовалось по всему, они летели к ней как пчелы на мед. А тетя Надя, казалось, любила только себя и была не то чтобы высокомерной. Просто держала дистанцию, которую преодолеть никто не мог. При малейшей фамильярности заморозить могла своим голубым ледяным взглядом. Когда Валя смотрела на нежную, кокетливую, со всеми как будто флиртующую маму, она хотела быть дочерью Надежды. Или вообще не быть ничьей дочерью. Она уходила в свою комнату, ложилась на кровать, накрывалась с головой одеялом и скрипела зубами от раздражения, ярости, которым не находилось выхода.

А потом мама представила им с тетей Надей своего жениха – известного поэта и художника Александра Майорова. Валя оцепенела: таким прекрасным он ей показался. Вскоре он переехал к ним. И жизнь сразу стала другой. Народ к ним вообще повалил валом. Мужчины по-прежнему ухаживали за матерью, а женщины липли к отчиму. Он был похож на богатыря из сказки. Высокий, широкоплечий, с волной светло-русых волос над ясным лбом, с крупным, выразительным лицом, которое отражало, как казалось Вале, весь спектр чувств и страстей настоящего мужчины. Она была уверена, что читает его лицо как книгу. Она стала мучить ее, эта смена чувств… К которым она, впрочем, не имела никакого отношения, разумеется. Его нежность, призыв, вожделение – все появлялось, когда он смотрел на маму. А потом… А потом Валя увидела это… И уже никогда, ни на минуту не забывала сцену в спальне матери, где они были втроем: Александр и сестры-близнецы.

Надо было спасаться. Понятно, что она стала в семье совсем чужой и лишней. То, что происходило между взрослыми, было слишком серьезным и страшным для них самих. Даже воздух в квартире был пропитан преступлением против человеческих норм. Но для Вали важнее был тот огонь, который загорелся в ней самой. Он сжег детскую неловкость, застенчивость, комплексы. Она бы просто обуглилась, если бы не нашла выход. Она вдруг сделалась душой самых странных компаний, которые ей несложно было собирать как дочери известных людей. Ее больше интересовали взрослые мужчины, чем сверстники. Она легко вступала в однополую и групповую любовь. Она стала изобретательной и смелой, часто уходила, бросала, меняла партнеров… Никто не знал ее секрета. Страсть загоралась в ней только тогда, когда она вспоминала ту сцену в спальне матери. Она мысленно была то в роли одной женщины, то другой, то вообще в роли отчима. Иногда она видела себя четвертой. Разумеется, узнала вдохновляющее действие спиртного, которое абсолютно утратило смысл, когда появились наркотики.

В какое же страшное унижение они все ее бросили… Люди, от которых она зависела. После одного медосмотра в школе туда вызвали мать. Потом они вдвоем, не глядя друг на друга, поехали в вендиспансер. Вернулись вечером домой, как будто их обеих вымазали смолой, изваляли в перьях. Валя лечилась и думала, что хуже не бывает. Но, когда лечение закончилось, мама и тетя Надя объявили, что она будет жить и учиться в интернате.

– Понимаешь, – сказала мама, – мы все слишком заняты. Мы не можем уделять тебе столько внимания, сколько требуется. Почему ты так смотришь? В этом нет ничего страшного. Ты станешь приезжать на выходные, мы будем приезжать к тебе…

Валя повернулась, пошла в свою комнату, легла на кровать и смотрела в потолок мертвыми глазами.

– Доченька, – сказала мама, войдя следом и присев рядом. – Я не хочу, чтобы ты страдала. Если тебе там будет плохо, мы подумаем, решим иначе.

Валя смотрела на нее и думала: она преодолеет себя? Сможет ее поцеловать? Мать не смогла. Погладила дочь по голове и вышла. Потом пришла тетя Надя. Ее глаза были не такими холодными, как обычно. Она быстро произнесла:

– Тебе здесь плохо, я же вижу. Значит, нужно что-то менять.

Отчима Валя увидела утром, когда вышла, почти шатаясь, из своей комнаты после черной бессонной ночи.

– Ох, – горестно выдохнул он и отвел глаза. – Ты звони, если что…

Глава 5

Адвокат Валентин Петров безучастно и молча просидел практически весь последний день судебного процесса по делу преподавателя, обвиняемого в педофилии. Заявление написала мать его ученицы. На ее показаниях все и было построено, поскольку сама ученица толком ничего не могла сказать. Но появились свидетельницы – подруги матери, которые слышали, как девочка якобы жаловалась на сексуальные домогательства немолодого учителя математики. Следствие и прокурор сочли обвинение доказанным.

– Никто из нас не любит педофилов, – неторопливо начал свою речь адвокат. – И закон по отношению к ним справедливо суров. Но в суде, кроме волны густо замешенного гнева, хотелось бы услышать доказательства, увидеть улики. Хоть какую-то работу следствия. Поскольку ее нет, пришлось мне самому немного поработать. Всего лишь несколько бесед с жертвой – ученицей моего подзащитного. Ваша честь, я убежден, что ребенку трудно говорить о подобных вещах при всех в зале суда, там, где сидит мать, которая провела некий инструктаж, взрослые тети, рассказавшие то, о чем Таня им якобы говорила. Я прошу посмотреть видеозапись моих бесед с жертвой потерпевшей.

– Я – против, – быстро сказал обвинитель. – Это не доказательства. Он мог ее научить.

– Почему, – пожал плечами судья. – Секретарь, возьмите, пожалуйста, диск у адвоката Петрова.

…Они сидели в сквере на скамейке, адвокат и девочка Таня, беседовали сначала об ее успехах в школе. Потом девочка разговорилась. Она сказала, что хотела бы стать хирургом, но мама утверждает, что в медуниверситете очень дорогое обучение.

– Значит, не будешь хирургом? – спросил Петров.

– Буду! – просияла девочка. – К нам пришла одна тетя и сказала маме, что даст деньги.

– Почему? За что?

– Ну, просто так.

– Ты сможешь мне показать эту тетю?

– Конечно. Она работает в нашей школе бухгалтером. Ее зовут Зинаида Ивановна.

Петров попросил прокрутить разговор немного вперед.

– А вот это она, – сказал он, когда на мониторе появилось лицо женщины. – Зинаида Ивановна Белкина, бывшая супруга моего подзащитного, которая давно пытается отсудить у него квартиру в центре Москвы, где никогда не была зарегистрирована по причине того, что брак продлился меньше года. Квартира вообще принадлежит родителям моего подзащитного. Прошу принять для осмотра документы о том, что Белкина сняла со своего счета крупную сумму денег за два дня до появления заявления о сексуальных домогательствах. И еще одна распечатка – ровно такая же сумма появилась на следующий день на банковском счете заявительницы. Ну и совсем маленькая, но характерная деталь. Среди наших свидетельниц есть сотрудник прокуратуры – вот она, двоюродная сестра Белкиной, которая с заявительницей до этого суда вообще была не знакома (сведения достоверные), стало быть, Таня ей ни на что жаловаться не могла. Теперь, пожалуйста, включите последние минуты нашего разговора с девочкой.

– А как тебе ваш преподаватель математики? – спрашивает адвокат. – Он хорошо к тебе относится? Ну там – гладит, руку пожимает, целует в щечку?

– Ой! Вы что! Это ужас, а не препод. Все наши так считают. Задолбал всех своей математикой. Один раз чуть кол за четверть мне не поставил. Говорит, в яслях лучше считают. Так пусть там и учит, правильно?

– Почти. Ты знаешь, что его судят?

– Ага. Так ему и надо. Пусть в тюрьму посадят, мы хоть отдохнем.

Петров кивнул секретарю, чтобы выключила запись. Посмотрел на подзащитного, который, сжавшись, как от боли, прижал ладонь к левой стороне груди.

– Он недавно перенес инфаркт, – сказал адвокат тихо. – Я все чаще испытываю стыд в храме правосудия. А вы?

…К машине Петров шел вместе с Мариной.

– Я в шоке, – сказала она, упав на сиденье. – Это же мрак. А ты гений, да?

– Да о чем ты, – поморщился Валентин. – Гении облетают вязкие болота… Знаешь, дорогая, сейчас подходящий момент, чтобы повыделываться перед тобой: типа вот какой я скромный герой. Но на самом деле это было просто участие в заведомо грязной игре. Не надо быть большим профессионалом, чтобы распознать сфабрикованное дело. В нем все не так и запах специфический.

– Но дело слушалось столько дней! И человек сидел в тюрьме! Ты считаешь, все это понимали?

– А для чего, по-твоему, фабрикуют дела, если не для того, чтобы растоптать чью-то жизнь… Да, думаю, все понимали.

– И ты разрушил этот заговор! Они испугались, да?

– Ну, я бы сказал, все еще проще. Никто не знал точно, на каком уровне утвержден заказ. На всякий случай подыгрывали ему. Меня считают информированным адвокатом. Я сказал: «Король голый», судья решил, что это согласовано с уровнем выше. Примерно такой, сильно нравственный расклад.

– А у тебя согласовано?

– Иногда достаточно того, что существует такое мнение. Все. Дело сделано, забыли, по крайней мере на сегодня, хорошо?

Он достал зазвонивший телефон.

– Да, Сережа. Все в порядке. Спасибо тебе огромное. Поработал, как всегда, чисто. Завтра решим с ним, будем ли подавать иски по факту клеветы. Был у Земцова? Ну что? – Валентин долго слушал, потом задумчиво спросил: – Слава уверен, что это она?

– Конечно. Он всегда уверен в первые два часа. Но я не понял, почему ты сказал, что, если это она, даже не представляешь, какой может быть мотив? Прямой! Корыстный! Там еще и месть.

– Сережа, ты же сам только что говорил, что людей с корыстным мотивом в этом деле может быть воз и тележка. Я посмотрел: дело движется, книги переиздаются, переводятся, издаются новые по ранее не опубликованным рукописям, тиражируются фильмы. Понятно, что авторские права были у вдовы. Валентина с ней жила. Она – наследница первой очереди. Ну, пусть даже есть и другие. Ее корыстный мотив заключался в том, чтобы войти в доверие к тетке. А не задушить ее подушкой и уйти спать, зная, что утром домработница откроет дверь своим ключом.

– Так наркотики же… И месть. Внезапная агрессия. Ты это допускаешь?

– Я все допускаю на данном этапе. Хотя тогда, при встрече, она мне не показалась законченной отмороженной наркоманкой. Ей было плохо, но она держалась. Ладно, ждем новостей. Ты верно подметил, что Слава в первые два часа любит помечтать, что дело проще пареной репы, убийца у него в руках, премия в кармане. Завтра начнет тебе жаловаться на жизнь, уйму подозреваемых и отсутствие алиби у половины Москвы. Но мы не отвлекаемся, Сережа. Наше дело Валентина Ветлицкая. Она – убийца или нет.

…Они молча доехали до его дома. Марина вдруг спросила:

– А если она убийца, ты будешь ее защищать?

– Понятия не имею, – пожал плечами Валентин. И вдруг обнял ее властно, порывисто. – Я хотел бы защищать только тебя. От ветра, от дождя, от чужих взглядов, от своих и твоих дел… Но ты однажды можешь сказать, что тебя порабощает очередной тиран. Кстати, он кто, твой муж?

– Наш главный редактор. Знаешь, он неплохой человек, мне кажется, его уважают… Возможно, это моя проблема, что я рядом с ним дышать не могу. Ему же не квартира наша нужна, он просто надеется на то, что мне некуда будет уйти…

– А тебе есть куда уйти. Ты можешь дышать рядом со мной?

– Да. Я просто боюсь сказать больше…

– Это о чем?

– Что мне хорошо с тобой.

– В таком случае напиши, пожалуйста, завтра заявление об увольнении по собственному. Ты будешь работать в другой газете.

– Точно – тиран, – рассмеялась Марина, чувствуя, какой камень свалился с ее души. Все решилось в течение минуты.

Глава 6

Валентина вошла и остановилась на пороге кабинета Земцова. Высокая, худая, с очень бледным, сосредоточенным лицом. Слава спокойно и внимательно выдержал ее настороженный взгляд, после паузы сказал:

– Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.

Она прошла к стулу перед его столом широким мужским шагом. На стул опустилась расслабленно, слишком непринужденно. Широко раздвинула ноги в дешевых джинсах, приоткрыла жесткий рот, облизнула губы, посмотрела почти призывно большими голубыми глазами. Слава взглянул с интересом. Улыбнулся.

– Я не начальник зоны, Ветлицкая. Почти наоборот. Если мы нормально поработаем, может, вам туда и не придется возвращаться. Впрочем, если вам удобно сидеть именно так, мне это не мешает.

Валентина тоже улыбнулась, села скромнее и произнесла:

– Вам не угодишь. В смысле – всем.

– Ценю ваше чувство юмора. Чего от вас не требуется, так это угождать именно мне. Нам бы прояснить ситуацию. И либо сделать признание, либо объяснить, что произошло на самом деле. Вы убивали Надежду Ветлицкую, вашу тетю?

– Конечно, нет.

– Значит, той ночью в вашей квартире был кто-то еще?

– Возможно. К ней ходило немало людей. Вы, видимо, знаете, она занималась продвижением творчества мамы и отчима, продавала архивы, не знаю, что еще… Меня в это не посвящала. По причине моего отсутствия, кроме прочих причин.

– Давайте не отвлекаться от сути. От вас требуются четкие показания. В котором часу вы вечером вернулись домой?

– Я никуда не выходила из дома в тот день. Вечером закрылась в своей комнате, как всегда, и легла спать.

– Перед тем как легли спать, тетю видели?

– Не знаю, перед тем или нет, но я ее, разумеется, видела. На кухне, в коридоре.

– В смысле…

– В смысле – живой.

– Ваша комната ближе к входной двери, чем ее. Звонок громкий. Кто-нибудь звонил? Проходил мимо вашей комнаты к ней?

– Я не слышала.

– Как это возможно?

– Вы прекрасно знаете как. У меня же брали анализ крови. Вырубилась я, – мило улыбнулась Валя.

– Эксперт считает, что доза была небольшой.

– Да, дело именно в этом. – Валентина честно посмотрела ему в глаза. – Я пытаюсь соскочить. Сокращаю понемногу дозу. Действует как сильное снотворное.

Слава открыл папку архивного дела, какое-то время молча листал. Да, с ней легко не будет. Как сказал Петров, «непростой человек».

– Валентина Алексеевна, вы не станете отрицать, что у вас были неприязненные отношения с покойной тетей? Передо мной два дела. Первое – о гибели вашей матери, которое сочли самоубийством. Второе – дело о хранении и продаже наркотиков, в результате чего вы и получили срок. В обоих случаях заявления на вас писала Надежда Ветлицкая.

– Ну да. Она была таким человеком. Грубо говоря, стукачкой, наверное.

– Или принципиальным законопослушным человеком, нет?

– Почему нет… Да, конечно.

Слава внимательно посмотрел на подозреваемую. Она опять изменилась. Лоб прорезала глубокая страдальческая морщина. В глазах заметалась то ли боль, то ли паника… Вроде бы так не сыграешь. Надо бы на сегодня закончить, но он решил использовать смятение этой странной женщины.

– Надежда Ветлицкая была инициатором вашего отказа от сына?

– Я не буду отвечать, – хрипло сказала Валентина. – Это не ваше дело. Оно не имеет отношения… Мне плохо. Наверное, ломка. Скажите, чтобы меня увели.

– Да, конечно. Вам нужен врач?

– Нет.

…В камере Валя упала на койку и почувствовала, как на нее падает тяжелая могильная плита. На нее, живую… В тысячный или стотысячный раз… Это сладкие воспоминания ее жизни, они преследуют ее, как палачи, которым заплатили за работу…

Валя перевела дыхание, и сознание наконец соединило нечеловеческий вой и дикую боль, как будто ее разрывали на части. Это она воет, это с ней происходит что-то невозможное. Ей так плохо и страшно, что хочется умереть. Почему ей не помогут озабоченные люди, которые стоят рядом?

– Попробуй еще, – говорит врач. – Тужься. Не так пошел. Помоги нам…

Молоденькая девушка-санитарка протянула ей руку.

– Держись за меня. Тебе так будет легче.

Валя вцепилась ногтями в тонкую руку, боль продолжала расти, мозг, казалось, затопило кровью… А потом, после черной пелены, вдруг все закончилось, затихло. Ей показали ребенка, она не рассмотрела его из-за горячих слез. Девушка-санитарка повезла Валю в палату, помогла лечь на кровать. Валя смотрела на ее руки: они были в кровавых царапинах.

– Это я тебя так?

– Ничего, – сказала девушка. – Знаешь, когда ты кричала, у тебя кровь катилась из глаз. Наверное, сосуды лопнули. Но теперь все будет хорошо. Они там ребеночком занимаются. Он запутался в пуповине, чуть не задохнулся.

– И что теперь?

– Все нормально. Спи. Завтра его тебе принесут.

Утром его принесли. Валя удивленно разглядывала эту живую куклу. Медсестра помогла ему взять в ротик ее сосок. Валя ей улыбнулась. Девушка почему-то отвела взгляд.

…Они пришли через три дня. Строгая женщина, которая оказалась заведующей отделением, мама и тетя Надя.

– Здравствуй, доченька, – сказала мама. – Мы подумали… Так для тебя будет лучше. Подпиши эти бумаги, пожалуйста. Это вообще формальность. Он, конечно, наш, твой ребенок. Как ты хочешь его назвать?

– Артемом, – сказала Валя.

– Хорошо, – погладила мать ее руку. – Ты подпиши и отдыхай.

Валя что-то подписала. Она привыкла все время что-то подписывать. Признания, протоколы. Из-за беременности она не отбыла свой срок в колонии для несовершеннолетних. Наверное, нужно подписать бумаги о том, что она здесь. Заведующая взяла бумаги, кивнула Валиным родственникам и ушла. Медсестра принесла ребенка и приложила его к ее груди.

– Смотри, – сказала Валя маме, – какой смешной. Он уже научился.

Мать вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Потом выбежала из палаты. Тетя Надя постояла немного рядом, сказала:

– Ты нас поймешь. Это все для тебя, – и тоже ушла.

Медсестра пришла за ребенком. Вале уже стало ясно: случилось что-то ужасное.

– Вот и все, мамочка, – сказала медсестра. – Он больше не твой. Ты свободна… Ты чего? Ты не знала, что подписываешь? Это был отказ! Вот сволочи. Они тебе не сказали?!

На этот раз Валя не кричала. Кричат живые. А она оцепенела, похолодела, окаменела… Она поняла, что это все. Ее никто не любил, кроме ее пятидневного малыша, и его у нее отобрали. Она его кормила еще неделю, ничего не соображая. Потом пришла домработница Нина и сказала, что она усыновила ее мальчика. И назвала его Колей.

Глава 7

– На выход, Ветлицкая, – буркнул контролер. – Адвокат ждет.

– Какой еще адвокат? – неохотно встала Валя.

Она, опустив голову, вошла в комнату свиданий.

– Добрый день, Валентина, – произнес красивый мужской голос. – Вот и встретились вновь. Вы тогда уехали, даже не попрощавшись.

Валентина посмотрела в изумлении:

– Ничего себе! Тезка! С серебряной головой. Я в такси все оглядывалась, смотрела, как ты уходишь, будто месяц ясный.

– Мы пока будем на «вы», ладно? Я еще даже не адвокат, просто приглядываюсь.

– Ты что, адвокат?!

– Так. На «вы» не получается. Да, я адвокат, Валентин Петров, будем знакомы. Если можно, садись, ты практически ко мне прижимаешься. Это не на пользу делу.

– Я ничего не понимаю. – Валя села, адвокат – напротив, положил перед собой блокнот и ручку. – Ты как меня нашел?

– Понимаешь, Валентина Ветлицкая. Я тебя не искал. Просто сейчас только ленивый не знает о том, что ты подозреваешься в убийстве родной тети. Очередной скандал в очень известном семействе, с которым я даже имел честь быть знакомым. С мамой приходил когда-то в вашу квартиру. Тебя не помню почему-то.

– Так меня всегда куда-то отсылали… А жалко, что мы тогда не познакомились. У меня не жизнь, а пулеметная очередь. Свой адвокат очень бы пригодился.

– Уточняю сразу. Я ни для кого «своим» адвокатом не был. Меня интересует правда. И если эта правда против тебя, то я попробую найти объяснение, смягчающие обстоятельства в пределах закона.

– Ух ты господи. Как все круто. Я не убивала ее, если ты об этом.

– Я читал протокол. Самое слабое место, что после небольшой дозы наркотика ты уснула как младенец. Если бы наркоманы так легко «соскакивали», сокращая дозу, у человечества было бы одной великой проблемой меньше. Это неправда. Поэтому нужно вспомнить, кто приходил. Или, предположим, это сделала домработница, чтобы тебя подставить. Такое возможно?

– Зачем? – хмуро буркнула Валя.

– Ну хотя бы затем, чтобы освободить твое место наследницы. Ради ее сына, которого родила ты. По документам он семье – никто. Обнаружено завещание Александра Майорова, по которому все имущество, сбережения, а также архивы и авторские права принадлежат его вдове, Надежде Ветлицкой, в дальнейшем – по ее усмотрению. Приемная мать твоего сына Николая, ваша домработница Нина Гришкина, могла бы убить твою тетю из корыстных побуждений или из ненависти к тебе, чтобы подставить?

– У нее, конечно, могут быть и корыстные побуждения, – после долгого молчания сказала Валя. – Она ненавидит меня, как ненавидели все в доме. Но Колька знает, что если он чего-то потребует, – я все отдам ему без проблем. Мне все равно, где жить: в нашей проклятой квартире, в тюрьме, в подвале с бомжами… Я – грязь и короста, которую счистили с благородного семейства. И для своего «выблядка», как называют нашего общего с домработницей сына, мне ничего не жалко. Понятно?

– Да. Мне очень понятен уголовный раж, в который ты сейчас с наслаждением впала. Сомневаюсь во всем: в том, что тебе все равно – быть в тюрьме, подвале или в очень хорошей квартире, где сейчас нет других хозяев. Не уверен в том, что ты все готова отдать Кольке, не знаю уж, как его на самом деле называют. Знаю лишь, что он не работает, а живет нормально. Деньги есть. Кто-то его содержал, кроме матери-домработницы. Не исключено, что Надежда Ветлицкая. И в том, что тебя все ненавидели в этом доме, тоже не уверен. Сейчас, когда нет других действующих лиц, все можно с легкостью поменять местами. Интересно, почему Надежда Ветлицкая обвинила тебя в убийстве сестры, твоей матери Веры?

– Мне плохо. Меня тошнит. Скажи, чтобы меня увели.

– Хорошо. Я приду через пару дней, если ты ничего не имеешь против, – подпишем с тобой договор.

…Ее действительно стошнило в камере. Голова шла кругом. Этот человек, адвокат, – случайно не очередное ли наказание ей за то, что она живет на белом свете? Петров не уверен, что ее ненавидели в доме… Да если она перестанет держаться за мысль об этой ненависти, ей придется разорвать свою грудь, вынуть душу и раздавить ее, как ядовитую змею… Если ненависти не было, значит, есть только ее вина без конца и без края. Валя сжалась в комок: самая страшная боль – мысли о том, в чем она виновата.

…В ту ночь она, как часто бывало, подслушивала у двери в спальню матери. Гости разошлись. Мама, очень красивая, румяная от выпитого вина и комплиментов, поцеловала ее на ночь и, взяв за руку Александра, повела его в спальню. Валя не заметила, куда пошла тетя Надя. Под дверью комнаты родителей был только отблеск ночника. Почему-то долго стояла тишина. У Вали, как и у мамы, абсолютный слух, ее удивляет, что не слышно ни скрипа кровати, ни вздохов, ни разговора. Вообще ничего, как будто люди просто стоят рядом, не шевелясь. Она приоткрыла капельку дверь: так оно и есть. Мама и Александр стоят посреди комнаты и молча смотрят друг на друга. Если бы они кричали, стонали, убивали друг друга – сцена не казалась бы такой ужасной. Эти люди были парализованы каким-то несчастьем… Но они только что смеялись, разговаривали. Что произошло?

– Ты же знаешь, как я чувствую тебя, – сказала мама тихо. – Мне кажется, я по ночам вижу твои сны. И глаза открываю для того, чтобы тебя увидеть. Ты не можешь сейчас ко мне подойти, протянуть руку, потому что ты приготовил для меня казнь. Вы вынесли мне приговор. Ты не можешь в этом признаться?

– Я не могу, – почти прошептал Александр. – Мне кажется, я умираю. Верочка…

– Прекрати, – раздался властный голос Надежды. – Саша, нельзя быть таким слабым. Ты только делаешь ей больнее. Нужно просто и спокойно обо всем сказать. Так больше невозможно. Верочка и сама это понимает… Вера, я постелила тебе в своей комнате. Пожалуйста, иди туда. Так будет всегда. На столике – успокоительные таблетки. Прими, пожалуйста. Мне тоже трудно. Я люблю тебя. Но надо как-то пережить эту ночь. Поверь, потом нам всем будет легче. Нам троим и твоей дочери, чью жизнь мы, кажется, сломали, не заметив этого в пожаре наших отношений.

– В твою комнату? – голос мамы дрожал, срывался. – В твою комнату? А вы останетесь здесь? Да… Я пойду. Конечно. Раз он этого хочет. Только я пойду к своей дочери, ведь ты, Надя, обвинила меня еще и в том, что я сломала ей жизнь?

– Я сказала – мы.

– Но у тебя нет дочери, – крикнула мама. – У тебя нет и никогда не было мужа. Какая, впрочем, в том нужда: все можно отобрать у любимой сестры.

Валя успела пробежать коридор и влететь в свою комнату. Что делать? Что ей сказать, если мама действительно сюда войдет?

Вера вбежала через три минуты. Глаза ее стали совсем черными, они горели огнем, который уже нельзя погасить. Она посмотрела на Валю: та стояла у окна, приблизилась, сжала ее руки.

– Мы остались вдвоем, – быстро проговорила она. – Ты моя родная девочка, я так перед тобой виновата…

Зря она произнесла последние слова. В Валин мозг вихрем влетели кадры рваной пленки ее жизни, которые терзали девочку непрестанно. Та сцена в спальне – они втроем. Интернат, колония, пьяный насильник-рабочий, который заткнул ей в рот перчатку в мазуте. Роддом. Ее ребенка уносит домработница. Она посмотрела на дрожащую мать – и не почувствовала ни капельки жалости. Только жгучую обиду. А потом в ней поднялся и рос истерический смех… Если бы мама не была в таком отчаянии, она бы поняла, что это приступ. Но она не поняла. Не успела. Это стало последней каплей. Она вдруг взметнулась на подоконник открытого окна, легкая, как девочка, и бросилась вниз – в свое единственное спасение от боли… Когда в комнату вбежали Александр и Надежда, они увидели Валю, еще не успевшую остановить свой безумный хохот. Веры не было в комнате. Ее не было на земле. Ее муж бросился из квартиры вниз по лестнице, тетя Надя сказала племяннице: «Ты столкнула ее, я уверена. Ты – убийца».

Сейчас, через двадцать лет, Валентина в тюремной камере пыталась предотвратить это несчастье. Она стояла на коленях перед мамой, плакала, держала ее за руки, целовала их. Она так любила ее, ей так легко было ее удержать, держать до утра, утешая. Господи, если ты есть, куда же ты смотрел в ту ночь, когда все убивали твое самое прекрасное творение, нежную, талантливую, любящую женщину! «Я убийца», – билось в голове Вали. И наконец тюремную тишину прорезал страшный, долгий вопль.

– Ты чего орешь? – раздалось у Вали над ухом.

– Я – наркоманка, – прохрипела она. – Мне нужен укол. Пожалуйста. Я подпишу признание в убийстве.

Глава 8

Валентин вошел в квартиру, увидел на полу в прихожей босоножки на шпильке, вздохнул облегченно. Марина уже здесь. Он обошел все комнаты, кухню, заглянул в ванную и не сразу обнаружил ее в спальне. Она лежала не на кровати, а свернулась в клубочек на маленьком шелковом диване в овальной нише у лоджии. Не встала, не повернулась, когда он вошел. Он решил, что она спит, приблизился осторожно.

– Не смотри на меня, – сказала Марина, подняв опухшее от слез, мокрое лицо.

– Что случилось?

– Ты представляешь, он не отпускал меня. Он плакал. Кричал, что убьет себя или тебя, – прорыдала Марина.

– Почему ты плачешь? Ты его жалеешь или испугалась?

– Я жалею. Я в ужасе. Ты не знаешь его: он сдержанный, уверенный, даже самоуверенный человек… Мне было так плохо, что я чуть не осталась…

– Если бы осталась, тогда я бы стал плакать и кричать, что убью себя и его… Ты бы меня пожалела?

– Мне тебя не за что жалеть, – серьезно сказала Марина. – Я тебя люблю.

– Боже! Ты это сказала первой. Я ждал. Просто держал себя за горло, чтобы не брякнуть.

– Почему?

– Чтобы не давить, как говорит один неплохой следователь.

– Он так говорит про своих преступников? Ну я и связалась, – Марина вытерла слезы и улыбнулась. – Ты же весь состоишь из своих адвокатских штучек. Это ж надо: держать себя за горло, чтобы не сказать о любви. В результате ты о ней так и не сказал.

– Я скажу. Я люблю тебя. С адвокатскими штучками или без них – я безумно тебя люблю.

Он протянул к ней руки, и она бросилась к нему, потрясенная. Она не знала, что притяжение к другому человеку бывает таким сильным, непреодолимым. Она не подозревала, что и он об этом узнал впервые.

Из спальни они вышли спокойными и уверенными. Они могли говорить о чем угодно, могли молчать – каждый о своем, – абсолютная гармония их союза уже не зависела, казалось, ни от чего.

– Мне с тобой так хорошо, как будто я одна, – сказала Марина и засмеялась. – Вот как по-дурацки я выразилась.

– А мне хорошо может быть только с тобой. Давай не будем уточнять почему. Просто пойдем, я тебя покормлю. Ты хочешь есть?

– Нет. Я хочу чего-то вкусного.

На кухне она нашла в холодильнике блюдо с клубникой и села за стол с целью съесть ее всю. Он закурил, включил телевизор, услышал фразу ведущего: «Следствие по делу убийства Надежды Ветлицкой продолжается» – и выключил его.

– Я встречался сегодня с Валентиной Ветлицкой.

– Серьезно? Что она говорит?

– Что не убивала. По деталям – это вранье.

– То есть – она убила?!

– Да нет, это из вранья не вытекает. Просто она не говорит правды.

– А как ты думаешь?

– Никак. Есть же следствие.

– Она плохой или хороший человек?

– Вопрос на засыпку. Она – искалеченный, изуродованный сложными обстоятельствами человек. В раю могла бы быть хорошей, в аду, полагаю, способна на все… Что было на самом деле между раем и адом, не знаю.

Раздался звонок домофона, Валентин ответил:

– Привет, Сережа. Дома, как видишь. Поднимайся.

Он провел Кольцова на кухню.

– Вот моя Марина. А это – частный детектив Сергей Кольцов, моя правая, а иногда левая рука. Знакомьтесь.

– Я не помешал? – Сергей галантно прикоснулся губами к руке Марины. – У вас тут вроде – земляничная поляна, так?

– Клубничная, – уточнила Марина. – А я ее доедаю. Но чуточку могу оставить вам.

– Буду очень благодарен, – сел за стол Сергей. – Представляете, какое совпадение: это и мое любимое блюдо. Если Валек еще и колбасы какой-нибудь даст, я наконец нормально поем, как старый степной волк.

– Это у него припев такой, – сказал Валентин, вынимая из холодильника батон колбасы. – Бери хлеб, режь, жуй. Мы не можем тебя обслуживать, устали.

– Наслышан. Встречался с потенциальной подзащитной?

– Без особого успеха. Трудный человек, тяжелая ситуация.

– Я у тебя спросил сразу: оно тебе надо? Ты ответил – да. Поэтому несу тебе информацию, как ты заказывал. Ничего, что я жую?

– Тебя это не портит.

– Спасибо. Николай Гришкин вчера дал объявление о поиске работы. Похоже, его действительно поддерживала Надежда Ветлицкая. Значит ли это, по-твоему, что они с матерью не причастны к ее убийству? Ну не рубят сук, на котором сидят…

– Ничего это не значит, – резко сказал Валентин. – Они могли решить, что Надежда дает мало. А тут все сразу – квартира, сбережения, архивы и тэдэ. Какие там сбережения, узнал?

– Да, Слава получил информацию. Очень даже приличная сумма. Но Николай здесь при чем?

– Ну, если Ветлицкая считала, что должна его содержать, могло и завещание появиться в его пользу. Я имею в виду, что она его написала, пока Валентина сидела. Надо узнавать у ее нотариуса.

– Если такое завещание есть, значит, Гришкины – главные подозреваемые?

– Пока это ни о чем не говорит. Валентина могла убить в припадке гнева, из мести, мало ли что… Нашел Николай работу, не знаешь?

– Предложение он получил. Я ему позвонил как менеджер одной фирмы. Спросил: «Ваше объявление еще актуально?» Он сказал, что выбирает. Будто его пригласили два банка выбивать долги. Двадцать тысяч в месяц плюс процент с выбитого. Какой именно процент – ему не сообщили. Чудесная работа, правда? Я даже размечтался.

– Думаю, процент зависит от сложности и способа выбивания. Ладно, это другой вопрос. А как он в контакте – сын Валентины?

– Ну, мы о поэзии и музыке не говорили. Но не сильно продвинутый внук известного семейства. Ты хочешь с ним пообщаться?

– Пока нет. Пусть дает показания следствию.

– Я бы хотела познакомиться с Валентиной, – вдруг заявила Марина. – Это возможно?

– Я не знаю, – ответил Валентин. – Сережа, что ты на нее уставился? Марина – не только совершеннолетняя, она взрослая женщина, журналистка. Просто выглядит так…

– Ты меня правильно понял. Вся эта драма – для совершеннолетних. Но раз она журналистка, ты можешь это устроить.

Глава 9

Коля Гришкин, долговязый парень с темным ежиком волос, с не слишком заметным косоглазием, вышел из метро, купил в палатке банку пива, неторопливо двинулся дальше. Уже темнело. Ему осталось перейти дорожку к дому, когда сзади от старого дуба отделилась тень и через мгновение Колю взяли в кольцо две сильные руки. Он вырвался, попытался убежать, но от подсечки упал под ноги крупного мужчины.

– Ты че, парень? – спросил испуганный Коля. – У меня нет денег. Могу карманы вывернуть. Ну, там, мелочь.

– Обижаешь, сынок, – сказал человек. – Я просто в гости к тебе пришел. Папаша я твой. Биологический.

– Не понял.

– А че тут не понимать. Отец я тебе, в смысле родной. Приглашай домой, я все расскажу. Не тут же.

– А кинулся чего?

– Придержал просто. Ну, пошутил. Не знал, что ты такой дерганый. Вставай. – Мужчина поддал Коле под зад носком потрепанного башмака. Тот вскочил.

– А че это я должен тебе верить… Хоть бы и так… Никуда я тебя не поведу.

– Поведешь. С приемной матерью познакомишь. Я вам расскажу, как и где у нас все случилось с родной твоей мамкой – Валькой Ветлицкой. От родни не отказываются, Коля.

– Какая родня! Всю жизнь о таком папаше мечтал! Сказал – не поведу. С какой стати?

– С такой… Жить мне негде, есть нечего, а вам я могу и пригодиться.

…Нина открыла дверь квартиры, удивленно взглянула на взъерошенного сына и незнакомого не слишком опрятного мужчину.

– Это кто, Коля?

– Сейчас объясню, – пообещал незнакомец, отодвинув ее от порога и войдя в квартиру. – Говорю же: щас объясню! Закрывай дверь.

Она попятилась, Николай сказал, закрыв входную дверь:

– Он говорит, что является моим биологическим отцом. Знает, как мою родную мать зовут, – Коля быстро прошел из прихожей в кухню, появился на пороге с разделочным топориком в одной руке, с мобильным телефоном – в другой. – А это известно теперь любому жулику. Я звоню в полицию, а если он дернется… Сам на меня напал, сам в квартиру влез…

– Черт, прям крутой, – хмыкнул незваный папаша. – Да звони, только перед этим можешь меня немножко порубать. Завтра нас по телику покажут. В одной клетке. А Валька, мамочка твоя родная, всем все расскажет. Хорошо она говорит. Я прям заслушивался, когда она в колонии сидела… Потому ты на свет и появился.

– Отнеси на место топор, – велела Нина. – И телефон положи. Посмотри на него и на себя в зеркало. Я все думала: где ж Валентина такого косоглазого нашла… Как тебя зовут? – спросила она у гостя.

– Роман, – ухмыльнулся тот. – Не нравлюсь, что ли?

– Да мне от тебя детей не рожать. Сыном своим я довольна. Чего ты про него вспомнил – дураку понятно. Но раз пришел, мой руки, пойдем чай пить.

Николай, насупившись, смотрел на сидящего напротив него за кухонным столом мужчину. Расселся действительно как папаша. Ну, косоглазый. Мало, что ль, таких. Он украдкой посмотрел на свое отражение в круглом зеркале, висевшем на стене. Похож здорово. Тут и говорить нечего. Угораздило.

– Как вас называть? – вежливо обратился Роман к хозяйке квартиры. – Читал в газете, что Ниной зовут, а как по отчеству – не знаю.

– Ниной и зови, – ответила та.

– А у сына в метрике какое отчество стоит?

– Николай Александрович. Так обе старшие хозяйки тогда решили. Мужа их звали Сашей.

– Ну, про мужа я знаю. Получается, что они Колю признавали?

– Признавали. Не скажу, что обожали, но не чужой он им был. Надежда Васильевна до… смерти своей деньгами его поддерживала. Жить можно было, но на черный день не откладывали. Так что если ты пришел к богатому сыну, то ошибочка вышла… Завещания она тоже не оставила: не своей ведь смертью померла. В общем, прав у нас ни на что нет.

– Может, и оставила, просто сказать не успела…

– Не знаю.

– Так надо поискать. Квартира пустая, ключи у вас есть.

– Не, я от него тащусь, от этого папы, – изумился Николай. – Он хочет, чтоб мы его в чужой дом повели – чужое завещание искать. Слушай, я им по всему родной внук был, это запросто доказать можно. Я и без завещания при делах. А ты при чем?

– Отцовство тоже доказать сейчас легко, – огрызнулся Антонов.

– Но не нужно, – почти весело выпалил Коля. – Ты нам всем не пришей кобыле хвост. Моя родная мать тебя сроду не вспомнит. Мало ли с кем она и когда…

– Коля, – строго прервала сына Нина.

– А если вспомнит? – спокойно возразил Роман. – А если не забывала? Если виделись мы с ней совсем недавно? Как муж и жена. В той самой квартире. Что скажешь? Вы тут меня унижаете – не пришей кобыле хвост, то да се, – а я, может, один способен Валентину из тюрьмы вытащить. Вот пришел узнать: вам это надо или пусть она следующий срок мотает?

Глава 10

Высокая элегантная дама вышла из машины у дома на Первой Аэропортовской улице, достала два пакета с продуктами, вошла в подъезд, поднялась в квартиру на четвертом этаже, в большой прихожей прислушалась. Вода не льется, телевизор не работает, значит, мама отдыхает. Она отнесла пакеты на кухню, зашла в ванную – умыться и переодеться. Перед зеркалом, как всегда, стояла долго, внимательно разглядывая ухоженное лицо, красиво уложенные волосы естественного белокурого редкого цвета. Как у отца – Александра Майорова, о котором сейчас так много говорят и пишут. Вспоминают, конечно, и ее, Ирину, дочь от первого брака. Отец писал хорошие стихи, у него были неплохие картины, он придумал свой музыкально-поэтический жанр в художественном кино, но он не знал такой славы при жизни. Подобную славу в наше время приносят только преступления и вывернутая наизнанку для всеобщего обозрения частная жизнь, постыдные тайны и страшные трагедии. Ирина отказалась участвовать в одной популярно-истеричной передаче о сенсациях, посвященной, как ей сказали, творчеству ее отца. Ну, понятно, чему на самом деле этот балаган был посвящен. Она случайно включила два дня назад телевизор ровно в ту минуту, когда на экране появилась ее фотография рядом с портретом отца. Они очень похожи. Она быстро выключила телевизор и подумала, как бы его испортить, сломать. Мама… Она любит смотреть все передачи, а у нее больное сердце. Конечно, Ирина ничего не придумала. Даже если бы у нее получилась диверсия, мама в тот же день вызвала бы мастера. Она терпеть не может, когда что-то выходит из строя.

Ирина вошла в кухню. Ее мать, Анна, худая, с бледным аскетичным лицом, коротко стриженными седыми волосами, вынимала продукты из сумки.

– Мама, ну зачем ты встала? Ты же знаешь, я сама все сделаю, просто мне всегда в первую очередь хочется смыть с себя улицу, влезть в халат…

– Ирочка, мне ведь совершенно нечем заняться. Я не спала, лежала, тебя ждала. Мне хочется с тобой побыть, – Анна улыбнулась, и лицо ее сразу стало не суровым, каким прежде казалось, а нежным, растерянным, добрым. Собственно, именно такой она и была. Просто радость в ее жизни оборвалась в один день. Она закрылась от всех, кроме дочери, замкнулась в себе. Да и Ире старалась не портить жизнь своим настроением.

– Тогда садись. Что приготовить на ужин? – спросила дочь.

– Ну, я, как всегда, буду простоквашу. Вот печенье еще. Все собираюсь сама испечь тебе шарлотку или наполеон. Ты себе готовь.

– Мам, я чаю с бутербродом выпью. Устала, неохота готовить, да и есть тоже. День был бестолковый.

– Расскажи, – предложила мать.

Это были лучшие их часы, когда они сидели и обсуждали дела Ирины, домашние проблемы. Иногда планировали куда-то съездить, кого-то пригласить в гости. Они никогда не нарушали одного правила: ничего не вспоминать. Слишком многое помнили. Как жили дружной красивой семьей: талантливый, известный отец, мама – музыкальный редактор киностудии, обожающая мужа. Удачливая, способная, эффектная внешне дочка, уверенная в том, что ей повезло с родителями больше, чем другим детям. В те времена все жили достаточно скромно. И вдруг пришел громкий успех к Александру Майорову, они получили эту большую квартиру, у них появился миллион друзей и знакомых. Жизнь превратилась в праздник… Который закончился в один день, когда отец собрал вещи и уехал в новую семью. О тех днях Ирина отчетливее всего помнила, как мама таяла, высыхала у нее на глазах. Ей было страшно на нее смотреть. Она бежала из школы, влетала в квартиру, кричала «мама», ожидая чего-то совсем ужасного. Но мать стойко держалась, старалась как можно больше работать, следила, чтобы Ира правильно питалась, хорошо одевалась… Все это было непросто. Мать отказалась брать деньги у отца, а он так утонул в своей сложной жизни, что особенно и не настаивал. Миллион друзей и знакомых испарился, все перекочевали на новое место жительства папы. Ирина была этому даже рада. Ей от матери-то трудно было скрывать свое поражение, разочарование, унижение, а уж как держаться перед чужими в тринадцать хрупких лет… Протекцию отца Ирина приняла, лишь поступая в литинститут. Она неплохо писала эссе, рассказы, рецензии, у нее были стиль и чувство меры, но перед безоглядным и полноценным творчеством Ира поставила для себя внутренний запрет. В нем выразилась вся ее боль. Ей казалось, что если она начнет раскрываться, как отец, если у нее это получится, то и ее судьба может понестись бесконтрольно, как горный поток, разрушая все вокруг и ее собственную душу. Какое-то время она была литературным и театральным критиком, потом, когда литература и искусство влились в рамки бизнеса, отрыла свое авторское агентство. Стала неплохо зарабатывать, но ей не нравилась работа, которая в принципе сводилась к торговле за процент, в ней не было настоящего выбора и творческого содержания. И тогда Ирина заняла свободную нишу. Ее небольшая фирма, в которой работали профессиональные литераторы без авторских амбиций, занималась доведением чужих рукописей до кондиции. До уровня, приемлемого в хороших издательствах. Иногда они просто писали заново ту ерунду, которую, к примеру, могли навалять от нечего делать известные деятели шоу-бизнеса, политики, просто богатый человек или преуспевшая в другом деле дама, жаждущая писательской славы. Не сразу Ирина вошла во вкус этого дела. Но сейчас, когда завязаны деловые отношения с издательствами, студиями, редакциями, она может по заказу найти любого автора, то есть создать его практически из ничего, как Пигмалион. Такая работа оправдывала некий шлейф секретности, которая вообще по жизни стала спасением Ирины. Она замуж вышла тихонько, в ближайшем загсе, без свидетелей. Никогда не отвечала на вопросы журналистов. О том, что родила сына, даже отцу не сообщила. Он узнал об этом через год. Захотел приехать, Ирина под каким-то предлогом отказала. Он не настаивал. Муж Ирины рано умер от рака, сына Игоря она после школы отправила учиться в Оксфорд. И сейчас главной ее заботой стала мама – ее здоровье и покой. Как им обеим хотелось хоть на день вернуть то ощущение счастья, которое они испытывали, когда были семьей Александра Майорова. Вернуть это они не могли, но само желание делало их очень близкими людьми, как будто они оказались вдвоем на необитаемом острове.

– Понимаешь, – рассказывала Ирина матери, – мы замучились с этой Виолеттой, ну, ты знаешь, королевой неизвестно какого бизнеса. Полное ощущение, что она не училась даже в школе. Вытащить из нее какую-то мысль, которую она хотела бы озвучить в своей книге, нереально. Предложить что-то – тем более: она не способна.

– А если просто ее выгнать? – спокойно спросила мама.

– Такая идея, конечно, витает в воздухе, тем более что навязывать ее издательствам все труднее: даже после ювелирной обработки ее книги не покупают. Но мы решили, что не можем пока себе этого позволить. Ну, она набита же деньгами, мам… Главный редактор Артем сегодня сказал: «Говорят, если зайца каждый день бить по голове, он научится играть на барабане. С Виолеттой такое не получилось бы».

– Это все ужасно, – согласилась мама. – И то, что ты на нее тратишь время и способности, и то, что вы все от ее денег зависите… Но я не понимаю: как же она их зарабатывает, если такая тупая?

– Мамочка, – рассмеялась Ирина. – Это вообще вопрос из вопросов: где проходит та извилина, с помощью которой человек умеет делать деньги… А чем ты сегодня занималась?

Анна помолчала, собирая со стола посуду и складывая ее в мойку. Потом повернулась и посмотрела на дочь своим растерянным взглядом, который Ирине всю душу переворачивал.

– Тебе не понравится… Я смотрела передачу о семье Александра.

– Опять, – с досадой сказала Ирина.

– Да, постоянно показывают. Но дело не в этом. Там речь шла о судьбе его падчерицы Валентины, которая сейчас в тюрьме. Я пришла в ужас. Как это могло произойти? Они забросили девочку, отдали ее в интернат, потом эта Валя попала в колонию, родила, они ее заставили отказаться от ребенка, затем ее посадили из-за наркотиков… Ты слышала об этом?

– Читала.

– У меня нет объяснений такому ужасу, Ира. Александр всегда был гуманным, даже мягким человеком. Мы с тобой никогда не говорили о Вере, его жене. Я с ней работала. Она была талантливой, красивой, доброй женщиной… Что ж они натворили с ребенком?!

– Мама, мы всю жизнь считали, что жизнь отца – не наше дело. Мы на этом держались, – устало произнесла Ирина. – Неужели мы сейчас начнем в это вникать, обсуждать, как миллионы посторонних людей, которым нечего делать…

– И все-таки я бы хотела знать, что ты думаешь. Ведь не может быть, чтобы ты даже не думала об этом… Да, мы решили когда-то быть в стороне. Но мы же ничего не знали!

– Что я думаю… Дети бывают разные. Почему надо во всем винить родителей? Может, папа вообще не мог ничего изменить. А обе его жены… Мама, вот об этом нам точно размышлять не стоит. Если хоть какая-то часть из того, о чем пишут, – правда, то там был ад. Чего я больше всего боюсь, так это того, что всплывет нечто страшное о папиной кончине. Они все там умирали внезапной ужасной смертью. Отец ведь тоже вроде не болел…

Глава 11

Сергей открыл дверь и пропустил в квартиру Валентина Петрова.

– Привет. Быстро ты. Проходи. Кофе хочешь?

– Называй вещи своими именами, – улыбнулся Валентин. – Да, я хочу выпить твою бурду. Она меня бодрит и забавляет.

– Почти смешно, – пробормотал Сергей, проходя на кухню. – Садись, у меня тут и бумаги всякие. В общем, Нину Гришкину опросил Земцов. Она показала, что Надежда Ветлицкая ежемесячно выделяла нормальную сумму для того, чтобы ее внучатый племянник, усыновленный домработницей, мог не работать. Всю жизнь!

– Из чего вытекает, что она выполняла родственные обязательства перед ним и, скорее всего, считала его наследником.

– Но между ним и наследством стояла его мать Валентина. И если ее отправить в тюрьму за убийство…

– То она перестанет быть наследницей. Схема слишком простая.

– Я, конечно, не очень вникал во внутренний мир этого Коли, но сложным он мне не показался.

– Ну, алиби его Слава будет проверять. Слушай, есть ведь еще родная дочь Александра Майорова. Она тоже может претендовать и на доходы от наследия, и на архивы. Как минимум. Что-то о ней ничего не слышно.

– Ну, тем, кто целыми днями целуется с Мариной, не слышно, разумеется. А я за неимением лучших занятий побродил вокруг первой жены Майорова. Она вышла из булочной, села в сквере на скамейку. Я там случайно оказался, желтую газету с разворотом читал. Поделился с ней мыслями. Она, конечно, не представилась. Реагировала сдержанно. Но реакция была! Интересует ее все это. В общем, я как раз эту тему затронул. Мол, когда происходят такие события в семьях известных людей, всегда можно предположить, что это с наследством связано. Говорю, тут вскользь написано, что существует родная дочь Майорова и она тоже заинтересована… Ну, так грубо, напролом. Хотя эта пожилая благообразная дама – очень приятная, деликатная. Короче, она не вынесла, конечно, и говорит: «Я слышала, что его дочери ничего не нужно. И его первая жена даже от алиментов отказалась».

– Ну? Ты проверил?

– Да. При разводе Анна Майорова написала заявление, что отказывается от алиментов. Дочь ее, Ирина, сейчас – владелица авторского агентства. Информации о том, что она претендует на наследство, – нет. Но она может это сделать в любой момент. И на фоне «сложной», как ты говоришь, Валентины Ветлицкой, – все выиграет, разумеется. Если не ты против нее будешь выступать.

– Благодарить за комплимент тебя не нужно? А что она собой представляет, родная дочь Майорова?

– Я с ней не знакомился. Так, зашел в ее офис, типа приглядеться на предмет автобиографию написать. Очень интересная женщина, похожа на Майорова, вся из себя благородная, наша Валентина на ее фоне – просто дно, если честно.

– В заданных обстоятельствах, – серьезно ответил Петров. – Гордое и уверенное благородство, когда ему ничто не мешает, – гораздо более устойчивая позиция, чем яростное выживание вопреки всему… Просто одной из них осталось только выживание… Возможно, без выбора.

– Ты действительно так думаешь или уже речь готовишь? Что значит – без выбора? Так можно про кого угодно сказать: жизнь заставила…

– Сережа, ты всегда прав в своих демагогических обобщениях… Я всего лишь думаю о том, как чувства, нервы, впечатлительность конкретного человека могли отреагировать на обстоятельства, которые сейчас открываются. В результате чего убрать Валентину со своего пути другой, более благородной наследнице ничего не стоит. Собственно, почему я этим делом и занимаюсь. Убрать, стереть такой нежелательный элемент, как Валентина Ветлицкая, может кто угодно. Любым способом, даже спровоцировав ее на убийство. Кроме родни, это, например, мог сделать кто-то, кто вел дела Надежды Ветлицкой, управлял наследием, издавал, продвигал… Мы не знаем, кто это.

– Мы узнаем, какие проблемы. Не все сразу.

– А как умер сам Александр Майоров?

– Внезапно. От сердечного приступа. «Скорая» не успела.

– Сколько ему было?

– Пятьдесят три. Он умер через три года после гибели Веры Ветлицкой.

– Нехорошая квартира, однако. Надо бы узнать подробнее, кто был с ним рядом, что да как…

– Мне кажется, тебе имеет смысл об этом поговорить с подзащитной. Она умудряется оказываться в центре самых ужасных событий.

– Она в это время жила в той квартире?

– Там или не там, я точно не выяснил. Она просто в то время была на свободе.

Валентин вышел из дома Сергея задумчивым. Иногда легче всего отбить человека от официального обвинения. В данном случае для него было важно понять себя: во что он верит больше – в невиновность или вину Валентины. И имеет ли значение то, во что он верит больше. Он вспомнил ее беззащитные голубые глаза во время той самой первой встречи, когда он понятия не имел, кто она, просто почуял, что без его помощи она может и не доехать до места. Доехала… С его помощью. Какая-то логика вырисовывается. Вроде бы он несет ответственность за то, что с ней произошло потом. Грешники горят в аду при жизни, если понимают, что они грешники. Не слишком справедливо это…

…В тюремной медсанчасти Валентина, оттолкнув медсестру, упала на колени перед врачом.

– Еще один укол, пожалуйста. Умираю. Душа разрывается. И пусть позвонят адвокату, который ко мне приходил. Хочу подписать с ним договор.

Глава 12

Земцов серьезно смотрел на Валентину, которая сидела перед ним такая изможденная, как будто ее пытали сутки напролет.

– Плохо выглядите, Ветлицкая. Как здоровье?

– Отлично.

– Мне сообщили, что вы признание в убийстве собираетесь сделать. Правда, за укол.

– Да, я обещала, что признаюсь.

– За что вы убили Надежду Ветлицкую?

– Я ее не убивала. Я хотела сказать, что фактически действительно убила свою мать Веру. Тогда тетя Надя написала на меня донос, но обвинения мне не предъявили. Сочли мамину смерть самоубийством. Думаю, отчим об этом похлопотал. Он не любил скандалов.

– Так. Такой поворот придумали. Ну хорошо. Признавайтесь в том убийстве.

– Вы знаете, конечно, что мой отчим был мужем мамы и ее сестры одновременно. В тот вечер он и тетя Надя дали маме отставку. Просто выгнали из ее спальни. Она прибежала ко мне в комнату. Она не собиралась умирать. Мама плакала, говорила, что мы остались вдвоем… А я… Я оттолкнула ее. Когда она взобралась на подоконник, я смеялась. У меня была истерика. Мама прыгнула… В это время в комнату вошли отчим и тетя Надя. Я продолжала смеяться.

– Да… Укол вы, конечно, выпросили обманным путем. Между нами, вам и так бы помогли. Люди с вашей проблемой здесь не редкость. Что касается этого эпизода, записанного с ваших слов, то он вас не украсит в суде. Такое никому не понравится.

– Серьезно? – Валя подняла на него мутные, вовсе не голубые глаза. – Вы меня огорчили. Я прям извелась вся: как, думаю, себя еще украсить? Вроде и так вся в алмазах…

– Да, насчет алмазов – это в точку. Жизненный путь ваш впечатляет. Но раз мы опять с вами встретились, раз имеем возможность поговорить о том, что интересует следствие в данный момент, а вы по-прежнему стоите на том, что не убивали тетю, может, скажете, кого подозреваете? У вас есть какая-то своя версия?

– Какая еще версия! Меня не было здесь пять лет. За это время тетка могла достать кого угодно.

– Согласен. В принципе это логично. Но почему она достала кого угодно не в те пять лет, что вас не было, а как раз тогда, когда вы появились? Ну не может не быть связи между этими событиями. Сами, наверное, понимаете, что это очевидно. Вы – неглупый, даже образованный человек. При такой бурной биографии умудрились проучиться четыре года в пединституте. Кстати, вы случайно не мечтали с детства стать учительницей?

– Хорошая шутка. Нет, не мечтала. Мама с отчимом туда меня сунули. Проучилась столько, сколько успела.

– Неплохо, кстати, учились.

– Да, на филфаке. Да мне это было как нечего делать. Квартира у нас доверху набита книгами, которые я когда-то читала. Свою родную дочку отчим устроил в литинститут. А мне, как Золушке, досталось что похуже.

– У вас сложились плохие отношения со сводной сестрой Ириной Майоровой?

– Вообще никаких. Она и ее мать вроде не простили его, не хотели общаться. Он один раз привел свою дочь – мою ровесницу – к нам на обед. Хотел, наверное, чтобы мы подружились. Мы сидели вокруг него за столом, как свернувшиеся гадюки. Мама с тетей Надей ревновали его друг к другу, еще больше – к этой дочери и ее матери. Я ненавидела их всех, Ирка смотрела на нас, как на стаю людоедов.

– Красиво рассказываете. Вопрос чисто теоретический. Вы не считаете, что Ирина Майорова заинтересована в том, чтобы убрать вас как наследницу своего родного отца?

– В том, чтобы меня убрать, всегда и все заинтересованы. Просто Ирина не стала бы душить мою тетю подушкой даже ради такой заманчивой идеи.

– Наверняка нет. Но кто-то другой мог быть заинтересован в том, чтобы наследницей осталась она одна… Это я так размышляю, извините. Ну, вот мы о наследниках заговорили. Если Ирина выбывает из круга подозреваемых, то… вашего родного сына Николая никак исключить нельзя. Ему больше двадцати лет. Он всю жизнь на содержании у Надежды Ветлицкой и своей приемной матери. Потребности растут. Вопрос, конечно, неприятный, но он мог бы пойти на убийство, чтобы, подставив вас, стать абсолютным наследником?

– Нет, – хрипло ответила Валентина. – Не потому, что он любит или жалеет меня, а просто жидковат для такой истории. Вы мне поверьте: я убийц видела.

– Понимаю. Но и я встречал их, само собой. И знаете, что я скажу: у тех, кто жидковат для таких историй, бывают подельники покрепче.

– Проверяйте, – сказала Валентина и встала. – Больше не могу.

– Да, сейчас пойдете отдыхать. А как вы к нему относитесь, к своему родному сыну?

– Плохо. У меня была одна возможность отнестись к нему хорошо: задушить подушкой в роддоме. До того как его унесла домработница. Потому что его главное наследство – это мое везение. Мы все кем-то прокляты, вы не находите? Наш род надо прерывать.

Валя вошла в камеру, ощущая, какой мертвой стала ее кожа. Тело уже не справляется с тем огнем, который сжигает ее постоянно. Она упала на койку. Коля, которого она кормила грудью и назвала Артемом, когда он принадлежал ей… Этот сладкий, нежный, беспомощный комочек все еще живет в нескладном, туповатом парняге, вроде бы взрослом и почти чужом… Если бы она могла вырвать из сердца жалость к нему… К сыну, которого у нее нет.

Глава 13

Марине захотелось увидеть Валентина в суете рабочего дня. Захотелось остро, нестерпимо, срочно. Она набрала его номер.

– Ты где?

– На одной неофициальной встрече. Точнее, разговор у меня на скамейке в сквере. А что?

– А если я сейчас приеду в этот сквер?

– Буду счастлив. Объясняю, где он… Если ты из редакции и на такси, будешь здесь через двадцать минут. Может, мы к тому времени разговор закончим, если нет – подождешь немного. В любом случае я тебя жду на скамейке.

…К лавке Марина бежала и видела только Валентина. Лишь когда он встал, взял ее за руки, поцеловал в щеку и сказал: «Мы, собственно, почти договорили, садись, подожди минуту», – она увидела, что на скамейке сидит длинный парень, немного косоглазый, так что не совсем понятно – на нее он смотрит или чуть в сторону.

– Здравствуйте, – вежливо промолвила Марина. – Извините, что помешала. Не обращайте на меня внимания. Я не слушаю, почитаю книгу.

– Здрасте, – ответил парень, подумал и встал.

– Николай, можно без почестей. Это моя невеста, – улыбнулся Валентин. – Марина, это Николай, сын Валентины Ветлицкой. Ты почитай, действительно. Мы с ним договорим.

Николай послушно сел, Марина тоже, достала из сумки книгу. Валентин повернулся к собеседнику и с интересом отметил, что тот не может глаз отвести от Марины. «Надеюсь, ей такой косоглазый не понравится, а вообще к ревности мне, похоже, нужно себя готовить», – подумал Валентин.

– Коля, еще пару минут, будь так добр, – он постарался переключить внимание парня на себя. – Мне хотелось бы прийти к внятному результату нашего разговора. Вы хотите участвовать в деле вашей матери со стороны защиты? Вы в любом случае будете привлечены как свидетель. Если не со мной, то с обвинением.

– Так я ж говорю: не знаю ничего.

– Вроде бы у нас разговор был о том, что ничего не знать вы не можете. Вы не в курсе, что случилось той ночью, верю, но вы хотя бы со слов приемной матери должны знать о том, что происходило в этом доме. В каком настроении вернулась Валентина, какие отношения возникли у нее с тетей после возвращения, кто еще бывал в квартире и так далее.

– Пусть мамка и рассказывает на суде. Я при чем…

– При том, потому что вы – родной сын подозреваемой. И по идее должны быть заинтересованы в том, чтобы ее не обвинили, если она не виновата.

– Откуда я знаю…

– Валь, – вдруг вмешалась Марина. – Извини, просто сил нет молчать. Николай, вы тоже простите меня, что влезаю. Но сын не может не сочувствовать матери, не может не пытаться ей помочь. Знаете вы что-то или не знаете, кто, кроме вас, ей протянет руку помощи… Только в одном случае вы в этом не заинтересованы: если боитесь, что обвинят вас.

– Че это… Ничего себе… А я при чем?..

– Марина права в том, – серьезно сказал Валентин, – что, защищая мать, вы тем самым отводите подозрение от себя. Если будете помогать обвинению, я выдвину версию, что вы с вашей приемной матерью больше всех заинтересованы в том, чтобы упрятать в тюрьму прямую наследницу. Отвести подозрение от себя и все получить в результате. Такой расклад, Коля.

Николай так глубоко задумался, что это напоминало кому. Потом посмотрел не на Валентина, а на Марину.

– Так скажите, че говорить надо…

– Мы ничего не собираемся вам диктовать, – объяснил Валентин. – У нас разговор всего лишь о вашей нравственной позиции.

– Мне кажется, Николай понял, – Марина мягко взглянула на парня, которого явно повело от этого взгляда.

Валентин вздохнул. Похоже, в этом деле он начинает использовать совершенно непредвиденный ресурс.

– Тогда на этой ноте пока расстанемся, – сказал он и встал. – Мой телефон у вас есть, если что-то вспомните, звоните. Я тоже вам позвоню. Спасибо за беседу. До встречи.

– До встречи, – повторила Марина и встала рядом с ним. – Пока, Николай.

– Ага, – ответил тот, по-прежнему глядя только на нее. – Я забыл сказать. Если вдруг… Ну, в общем, есть один человек, который вроде знает что-то… Я спрошу. Я позвоню.

– Буду ждать, – сказал Валентин.

– Обязательно позвоните. Побыстрее, – добавила Марина.

Валентин быстро уводил ее за руку, не зная, то ли поблагодарить ее за помощь, то ли строго запретить на будущее, чтоб никогда больше… Решил не делать ни того, ни другого. У выхода из сквера оглянулся. Николай по-прежнему стоял у скамейки и смотрел им вслед. «Им» – это, конечно, преувеличение. Он смотрел вслед Марине.

Когда Валентин и Марина сели в машину и уехали, к Николаю подошел Роман.

– Что за девка? – ухмыльнулся он.

– Невеста его, адвоката этого.

– Хороша. Понравилась?

– Твое какое дело?

– Да так… Мало ли. Посоветоваться хочешь с опытным мужиком?

– С тобой, что ли?

– А что… Мать твоя была еще та штучка. Но не ушла от меня. Ладно, по делу: чего они хотели?

– Чтоб я мать защищал. Вроде и я подозреваюсь, а так – ну, как бы я ни при чем.

– Понятно. Знаю я адвокатов. Тут можно и бабла немножко срубить.

– Это как?

– Пожалуйся на то, что остался на нулях без бабки.

– А ты расскажешь то, что собирался?

– Так я по-всякому могу рассказать. Надо подумать. Вообще-то – если Вальке помочь, она с нами поделится, это точно. Она не жадная.

– Опять, – возмутился Коля. – Кто это с тобой должен делиться? Одно дело – я, другое – ты, не…

– Тебя заклинило, чувствуешь? Целыми днями бубнишь: «не пришей кобыле хвост». Были б у меня деньги, сводил бы тебя к врачу. Понимаешь, сынок, в этом деле ты без меня ни фига не справишься. Это я могу что-то сказать, а у тебя с беседой вообще туго. А где адвокат живет, не знаешь?

– Откуда?

– Ну, карточку он тебе давал, я видел.

– Вот она. Там только фамилия и телефон.

– Петров. Наверное, непростой адвокат, раз за такое дело берется. Где живет, узнать легко.

– Зачем?

– Невеста его мне понравилась.

Глава 14

Слава посмотрел на входящего в кабинет Сергея, как на спасителя.

– Привет. Слушай, это ужас – квартира Ветлицких. Столько комнат, и ни одной нормальной стены.

– В смысле?

– В смысле – стеллажи от пола до потолка. Книги, рукописи, записки, наброски, картинки… И между ними – много чего еще. Во-первых, кто-то небольшие заначки прятал между книгами. Наверное, хозяйка… Покойная. Во-вторых и последующих – там блокноты с чем-то вроде дневниковых записей, фотографии – не в альбомах, как у людей, хотя есть и в альбомах. И письма, записки… Знаешь, Вера Ветлицкая писала мужу послания, когда они жили вместе, и прятала их в книги… Наверное, он не читал. Я вот читаю, и мне не по себе как-то. Очень личные, интимные, но там есть, конечно, информация для того, чтобы что-то понять. Думаю, для следствия записи не слишком пригодятся. Я решил отдать вам с Петровым, даже ксерить не стал. Не могу это нигде светить. Слишком сладкая добыча для всех желающих смаковать чужую жизнь. Вам придется доверить: если там есть факты, надеюсь, от меня не утаите. И потом, это ваше занятие. Чужие письма читать…

– Слав, ты себя слышишь вообще? Ты мне сам предлагаешь материал и меня же заранее презираешь. И Петрова заодно.

– Да не то чтобы презираю, – Зелищев почесал затылок. – Просто работа у нас разная. Мне б убийцу обвинить или кого другого найти, а вам – страсти накалить, интерес привлечь, всех с толку сбить.

– Да, – Сергей смотрел на приятеля уже сочувственно. – Как с непривычки ударяет по мозгам слишком большое количество книг. Может, пойдем пива выпьем, чтобы землю под ногами почувствовать?

– Пойдем, – грустно согласился Слава.

Они долго сидели молча под тентом летней пивной, наслаждаясь холодным вкусным напитком. Потом Слава взял папку, которую приготовил для Сергея, нашел фотографию, показал.

– Смотри. Это они где-то на юге. Симпатичный мужик, а она – такая красивая женщина, так преданно на него смотрит… В этих письмах – тоже… Любовь, страдание и все в этом духе. Слушай, а ты все это понимаешь? То, как они жили, каких дров наломали?

– Да я вроде не психолог, не сексопатолог, чтобы делать вид, будто других людей понимаю. И не тот, кто грехи отпускает. Я, знаешь, смысл пытаюсь найти в их грехах. Оно того стоило, такая жизнь? С расплатой за все? Поэтому я эти письма почитаю. И Валентину их дам, – заявил Кольцов.

«Мой дорогой. Ты сейчас сидишь в своем кабинете, а я в соседней комнате пишу тебе письмо, которое ты, возможно, никогда не прочитаешь. Мы вместе уже четыре года. Я каждую минуту благодарю судьбу за встречу с тобой. И каждую минуту хочу заглянуть тебе в глаза и спросить: а где же наше счастье? Этот ночной бред, лихорадка, Надя – таким стало наше счастье? Ты знаешь, если удается не думать, чего-то не видеть, мне даже бывает хорошо. Мы вместе. Мы все-таки вместе. Но, когда я остаюсь одна, даже так, как сейчас, в соседней комнате, – мне кажется, что ко мне войдет палач и скажет: «Тебе пора на казнь». И я всегда готова это принять. Твоя любовь стоит дорого. Поэтому Валя сидит в колонии для несовершеннолетних преступниц. Я боюсь туда ездить. Я представить себе не могла, что такое может произойти в моей жизни. Но нам стало легче, когда мы избавились от нее, правда? Мы ведь избавились от нее! Какой ребенок способен вынести то, что происходит в нашем доме. Значит, пусть это происходит без нее. Ты знаешь, там есть карцер. Возможно, ее бьют, возможно что угодно… Но какой выход… Сегодня утром Надя посмотрела на меня белыми от ненависти глазами. Наверное, ей показалось, что тебя мне досталось больше этой ночью. У моей сестры бывает взгляд убийцы. Ты не заметил? Ты не боишься ее? А я боюсь всех. Даже тебя иногда… Я думаю, я часто думаю о том… Вот и не напишу тебе сегодня, о чем. Всегда твоя Вера».

Сергей закурил, постоял у открытого окна, глядя на полную луну. Что-то стремно ему. Хочется простого, ясного, примитивного убийства, прости меня, господи. Эти трагические тени прошлого, разодранные души… Нет, нужно отдать письма Петрову.

– Валек, не спишь?

– Да нет. Что-то случилось? Второй час ночи вообще-то.

– Серьезно? Не заметил. Тут у меня письма с того света… Земцов нам отдал. Вера Ветлицкая писала послания своему мужу, сидя в соседней комнате, и прятала их между книгами.

– Наверное, интересно.

– Ага. Мурашки по коже. Хороший слог.

– Есть что-нибудь существенное для нас?

– Да. О дочери. Мать считает, что они ее практически в жертву принесли.

– Это годится.

– Циники вы, адвокаты.

– Да нет. Во всяком случае, у меня тоже есть воображение и мурашки. Просто ты забыл, что я пока ничего не читал…

– Ну да. Любопытно, что ты скажешь.

– В суде?

– Нет. Вне суда.

Глава 15

Марина с Валентином уснули под утро. Проснувшись, она с закрытыми глазами пыталась решить сложнейшую проблему: истязать ли себя вставанием с целью поехать на работу или спокойно встать без насилия и спешки, полежать в ванне, позавтракать, если Валентин проснется, то с ним, затем позвонить в редакцию и сказать, что она едет на задание, потом будет отписываться, а на самом деле – спать, спать, обниматься, целоваться и опять спать. Как-то второй вариант привлекательней, весело подумала она. Накинула халат, прошла в ванную, приняла душ. Когда выключила воду, услышала звонок домофона. Валентин не отвечал, значит, уснул крепко. Марина накинула халат на влажное тело, пробежала в прихожую, ответила:

– Вам кого?

– Адвоката Петрова.

– Вы с ним договаривались?

– Ну, допустим.

– Как ваша фамилия?

– Ему и скажу.

– Но я должна его разбудить и сообщить, по какому вы делу. Иначе я вам не открою.

– По делу Ветлицкой.

– Подождите.

Марина вошла в спальню, склонилась над спящим Валентином.

– Валечка, там к тебе просится какой-то тип. Проснись на секунду. Может, не пускать?

– По какому делу? – спросил Валентин с закрытыми глазами.

– Ветлицкой.

– Открой. Я сейчас.

Марина вернулась в прихожую, сказала: «Открываю». Через несколько минут на этаже остановился лифт, и в открытую дверь квартиры вошел крупный мужчина в джинсах и черной майке, которому можно было дать и сорок, и пятьдесят лет: такие внушительно-непроницаемые крепкие типы почти не меняются с возрастом.

– Доброе утро, – вежливо сказал он Марине.

– Доброе, – ответила она. – Меня зовут Марина. А вас?

– Роман Антонов.

– Проходите. Валентин сейчас к вам выйдет. Хотите кофе?

– Водички бы выпил.

Марина провела его в гостиную, затем вышла на кухню, налила стакан воды, поставила на низкий журнальный столик перед диваном, на котором он сидел. Внезапно посмотрела на него и поймала откровенно жадный взгляд чуть косящих глаз, устремленных в вырез халата. Она выпрямилась и увидела, что на пороге уже стоит одетый Валентин и внимательно наблюдает за этой сценой.

– Вот и Валентин Андреевич, – сказала она посетителю и быстро вышла. Человек пришел однозначно неприятный. Интересно, какое отношение он имеет к семье Ветлицких? Марина осталась в прихожей, у двери.

– Прошу прощения, – произнес Валентин. – Но хотелось бы посмотреть ваш паспорт или любое другое удостоверение личности. Немного странно, что вы пришли ко мне домой, а не в офис.

– Так я потому домой и пришел, что у меня бумажка, типа справка, что паспорт утерян… Думаю, может, туда не пустят.

– Опять странная мысль. С такой справкой пускают в любые учреждения, если она с печатью, а к адвокату – без проблем… Ладно, проехали. Так, вы Роман Антонов. Какое отношение имеете к Надежде Ветлицкой?

– Никакого. Я отец Николая, сына Вальки Ветлицкой.

– И какое у вас есть подтверждение этому? У Николая по документам нет отца.

– Так вы ж его видели. Я фотку Кольки захватил, если забыли. Посмотрите. Нужны еще подтверждения? Мы против экспертизы не возражаем.

– Понятно. Настроены вы серьезно, причисляете себя к членам семьи. Похожи, действительно. Экспертиза, доказывающая отцовство, меня на данном этапе не интересует. Достаточно, если это подтвердит моя подзащитная.

– Валька подтвердит, – ухмыльнулся он. – А чего ей не подтвердить. Я вроде помочь ей пришел.

– Вы обладаете информацией о том, что происходило в квартире Ветлицкой в ночь убийства? Вы кого-то подозреваете, видели, вам что-то сообщила Нина Гришкина?

– У меня информация. Только она не бесплатная, извиняюсь. У меня большие трудности на данный момент.

– Понятно. Вымогатель, да?

– Почему? Я действительно могу рассказать. Но, сами посудите, ради чего?

– Во сколько вы оцениваете свою информацию?

– Договоримся. Вы скажите, на что я могу рассчитывать.

– Больше пяти тысяч сейчас не дам. После показаний в суде – возможна премия.

– Шесть!

– Торга не будет.

– Ладно. Не убивала Валька бабку-то. Я был у нее в ту ночь.

– Что?!

– Точно. Объясните ей грамотно, чтоб она в этом созналась. Я точно там был. Позвонил ей где-то в час ночи. Чтоб тетка не слышала, она вроде рано ложится. Валька мне открыла. Мы прошли в ее комнату.

– Что было дальше?

– Ну, что дальше… Все как положено.

– Когда вы ушли?

– Часа в четыре.

– Из чего вытекает, что она не могла задушить Надежду Ветлицкую после вашего ухода?

– Так она сама уже трупом лежала. Под кайфом. Раза три за это время нюхала и кололась. Я разбудить ее хотел, ну, чтоб на дорогу денег дала… Она в отрубе была. Точно.

– Как вы вышли из квартиры?

– Нормально. Открыл дверь и вышел.

– А вы никуда в квартире больше не заходили? Деньги не искали?

– Я их нашел в ее комнате. В кошельке. Вы на что намекаете? Что я бабку того? Да вы что! На фига мне такие варианты. Мне она точно не мешала.

– Вас кто-нибудь видел?

– Вроде нет. А может, и видел. Я тогда у кореша жил. Он скажет, когда я приехал.

– За деньги?

– Не знаю.

– Не особенно надежный источник – кореш.

– Ну, это ваши проблемы, как проверять.

– Конечно, Роман Антонов. Как с вами связаться?

– А я у сына сейчас живу. Пишите мобилу.

Валентин вывел гостя в прихожую, дал ему деньги, закрыл за ним дверь. Вошел на кухню: Марина смотрела на него огромными от изумления глазами.

– Ты ему веришь?

– Да. К тому же и проверить все можно, и Валентина должна подтвердить.

– А почему она сама об этом не рассказала?

– Так она поумнее его. Сам по себе этот факт не только не снимает с нее подозрения, а наоборот, усугубляет их. Ночью с потенциальным подельником, с наркотиками… Дурная компания.

– Зачем, как ты думаешь, она его впустила?

– Марина, я не знаю. Могу лишь предположить, что дело в тюремном воздержании. Слава говорил, что у нее бывают моменты, так сказать, нескромного поведения. Я тоже заметил.

– Ой! Еще и это…

– Мариш, это реальная проблема и для женщин, и для мужчин в заключении. Разумеется, все зависит от темперамента. Ветлицкая рано начала бурную сексуальную жизнь. Подростком. Таким трудно дается воздержание.

– Он отвратительный! – упрямо сказала Марина. – О чем ты думаешь?

– Что у нас появился еще один очень серьезный подозреваемый. Надежда Ветлицкая ему не мешала в принципе. Она могла ему помешать в том случае, если проснулась, когда он шарил у нее в комнате в поисках денег.

– Тогда получается, что он практически себя выдал?

– Вот это единственное, что смущает. Тут надо с экспертом все проверять, высчитывать. Допрашивать его всерьез. Извини, позвоню Кольцову… Привет, Серж. Роман Антонов явился ко мне с алиби Ветлицкой в зубах. Он отец ее сына. Судя по всему, это правда. В ночь убийства был у нее. Ну, поскольку она забеременела в колонии для несовершеннолетних, получить о нем информацию несложно, думаю.

– А зачем он пришел с этим алиби?

– Не зачем, а за что. За пять тысяч плюс премия за показания на суде.

– То есть этот тип тебя настолько недооценил. Не понял, что ты его, как бедную голодную пташку, сейчас можешь захлопнуть и вместо Ветлицкой посадить.

– Это вариант, Сережа, и скорее всего там ему и место. Просто мне надо знать, как на самом деле было. Появился серьезный эпизод, есть от чего плясать.

– А сама она почему об этом не рассказала?

– По двум причинам, полагаю. Она не доносчик по определению: если все было, как он сказал, Валя может думать, что он убил. И второе: стесняется…

– Елки-моталки, меня душат слезы.

Глава 16

Ирина Майорова ничего не могла с собой поделать. Она каждый день читала по Интернету все публикации по делу об убийстве Надежды Ветлицкой. Столько лет они с матерью жили, отгородившись высокой стеной от информации о ней, и вдруг она обрушилась им на голову. Ирина была в смятении, ее отношение к происходящему менялось в корне. Она пыталась скрыть это от матери, но когда это ей удавалось – что-то от Анны скрывать? Собственно, никогда и не было такой нужды. Она сейчас в одностороннем порядке, пусть даже мысленно, нарушает их договоренность. Она стала по вечерам рассказывать маме разные истории слишком долго и подробно, с подчеркнутым интересом смотреть с ней вместе фильмы по телевизору. Но мамин взгляд, который всегда читал в ее душе то, о чем она молчала…

– Ирочка, – сказала поздно вечером Анна, – чуть не забыла. Звонил следователь, который занимается убийством Сашиной вдовы. Просил меня приехать. Я объяснила, что мы ничего не знаем, связи практически не поддерживали. Но он все же настаивает, правда, говорит, что это не к спеху, но, мол, любая деталь может пролить свет… Так что нужно съездить, как ты думаешь?

– Конечно, нужно.

– Тогда нам придется, наверное, заявление написать. Чтобы все было ясно.

– Какое заявление?

– Ну, что мы ни на что не претендуем. А то, знаешь, тебя по телевизору наследницей как-то называли. Я хочу, чтобы стало известно, что мы ни при чем. Всю жизнь так было и дальше пусть будет.

– Мама, мы не станем писать такое заявление. Подожди, послушай, не делай страшные глаза. Я буду претендовать на наследие отца, на его архивы, на все, что связано с его именем. Не из-за денег, разумеется. Просто это и наше имя. Почему то, что создано папой, чем мы гордились несмотря ни на что, – почему все должно попасть в руки какой-то уголовницы? Я его родная дочь.

– Боже, Ира. Этого никто не оспаривает. Просто теперь, в контексте этого убийства, речь идет именно о деньгах, а не о творчестве. Творчеством ты можешь гордиться, как и раньше.

– О чем ты говоришь! – Ирина редко теряла самообладание, но сейчас она почти кричала. – Я – профессиональный редактор и знаю, как можно все испохабить, опошлить, как можно продавать это людям, которые понятия не имеют, как ценен оригинал… Ты же музыкальный редактор, представь, что произведения Ветлицкой продадут какой-то попсе для инструментальной обработки… Валентина, убийца она или нет, деклассированный элемент, она явно не разбирается в таких делах, и, главное, к ней полезут далеко не профессионалы, а люди ее пошиба.

– Насчет музыки… Это тебя никак не касается. Вера – ее родная мать.

– Касается. У папы с Верой были общие музыкальные фильмы. Их нельзя разделить на части, это единое целое. А если она кому-то позволит их переснимать, переигрывать, переделывать… Это будет кошмаром!

– О чем ты говоришь, доченька? Эта женщина в тюрьме. Она, скорее всего, будет осуждена за убийство…

– Тем более. Я признаюсь: я читаю всю информацию по этому делу. Мама, ты же сама слышала: у нее какой-то сын – полудебил, рожденный после колонии для несовершеннолетних. Она отказалась от него в роддоме, но его усыновила домработница. Его содержала Надежда Ветлицкая. Стало быть, она его признавала внуком. Я читала комментарий юриста, что сына могут признать основным наследником, если ее посадят. И если я не буду ни на что претендовать. А я буду!

– Я в ужасе, Ирочка. Ты разрушишь нашу жизнь. Нам это не нужно.

– Мама, – Ирина взяла ее за руки, – мамочка моя дорогая. Я много думаю сейчас. Пока папа был жив и потом, когда его дела вела законная вдова, культурный человек, – мы считали, что он нас предал, потому сами отказались от него. Но сейчас мы предаем его. Ты сама говорила, что никто не уходит совсем. Так, может, папа мне посылает эти мысли. Может, он говорит: «Спаси меня, дочка…» – Ира неожиданно для себя заплакала горько и навзрыд.

Анна в отчаянии смотрела на ее мокрое, искаженное страданием лицо, она ничего не могла вымолвить: горло стиснуло спазмом. Она бросилась в свою комнату: дочка никогда еще не видела ее слез. Так они и дождались утра – каждая у себя. Устав плакать порознь, они прислушивались друг к другу. Дочь хотела, чтобы мать уснула наконец. Анна вспоминала с тоской, как легко убаюкивала Ирочку, когда та была маленькой. Не существовало ребенка спокойнее.

Утром, когда бледная Ирина пила кофе, собираясь на работу, на кухню вошла еще более бледная Анна.

– Ира, я решила, что ты должна поступать, как чувствуешь. Мы никогда об этом не говорили, но я очень любила Сашу и люблю до сих пор. От этой любви ты и родилась такой умной и красивой. Если ты считаешь, что он нуждается в нашей защите, я с тобой. Только жить нам станет тяжелее.

Глава 17

Петров сидел в комнате для свиданий, сосредоточенно читая какие-то документы, когда вошла Валя Ветлицкая. Он не успел обернуться: она стремительно прижалась к его спине, крепко сжав плечи, и практически встала на колени. Он резко вывернулся, с неожиданной силой ее поднял и почти бросил на стул.

– Что это за выходка? – произнес он возмущенно, но лицо оставалось спокойным, он внимательно смотрел ей в глаза.

Валентина горячо и быстро проговорила:

– Слушай, я больше не могу. Тебе же это не трудно, я знаю. Договорись. На полчаса… Я же тебе не противна, да? Ты сам нашел меня, чтобы защищать.

– Валя, я не искал тебя. Меня интересует, кто убил Надежду Ветлицкую. Если ты, то я хочу разобраться в причинах. Я не откажусь от защиты. Но! Ты должна перестать сходить с ума. Я давно заметил, как зреет в тебе эта дикая идея. Возьми себя в руки. Этого не будет. Постарайся меня услышать. Ты не просто не противна мне. Ты мне интересна, как любой глубокий, сложный, страдающий человек. Ты вполне симпатичная женщина. Но ты мне совершенно не нужна в этом смысле. Как и я тебе, впрочем.

Валя улыбнулась:

– Ты мне нужен. На час, на полчаса, на пятнадцать минут. Ну когда у меня еще будет возможность пристать к такому мужчине – благородному, умному, доброму, красивому… Мне, шалашовке, исключительно другие попадались. И будут попадаться. Я сказала, ты – добрый. Докажи. Тебе это ничем не грозит. Никто не узнает. Я никогда не напомню. Просто буду хранить воспоминание всю жизнь…

– Ты хочешь из моего сострадания вылепить что-то совсем другое. Но так не бывает. Со мной по крайней мере. Я знаю, что такое тюремное воздержание для женщин с определенным темпераментом. Меня это не шокирует. Но я этим не пользуюсь.

– Воспользуйся один раз. Подай, как нищенке на паперти.

– Как ты ловко пытаешься извлечь из ситуации желаемый смысл. Я не хочу тобой воспользоваться, потому что я не хочу тебя, Валентина.

– У тебя кто-то есть?

– Да, невеста.

– Красивая?

– Очень.

– Ты боишься ей изменить?

– Ты становишься нудной и глупой. Я не боюсь ей изменить, потому что это немыслимо. Она для меня – единственно возможная женщина, – рассердился Валентин, но, посмотрев на ее вмиг осунувшееся, ставшее каким-то убогим лицо, сказал спокойно и мягко: – Валя, ты выберешься из своих несчастий и оценишь себя как женщину, которая достойна нормальных отношений. Теоретически я способен это оценить. Давай работать. Тем более разговор у нас сегодня близок к этой теме. Кто такой Роман Антонов?

– Отец моего сына. Он изнасиловал меня в колонии.

– Вы встречались потом?

– Да. Пару раз он приезжал. Я спала с ним, если ты об этом. Без насилия.

– Понятно. Он был у тебя в ночь убийства Надежды Ветлицкой?

– А… Это кто сказал?

– Да он и сказал. За небольшую сумму. Сам пришел ко мне домой. Антонов согласен повторить это на суде. В смысле заявить о твоем алиби. Он говорит, что ты была в абсолютной отключке, когда он уходил на рассвете. А до этого Надежда была жива.

– Ты рассказал об этом следователю?

– Разумеется.

– И что получается?

– Если так было с тобой, получается, что он – главный подозреваемый.

– Какая ерунда. Ему это не нужно! Сам посуди: зачем бы он пришел к тебе рассказывать, подставляться?

– Это не такой уж плохой ход. Первое, что приходит в голову: зачем ему самому подставляться. Да затем хотя бы, что если бы об этом рассказала ты или мы нашли бы свидетеля, который, к примеру, его видел, тогда у него вообще не было бы вариантов. А так – пришел человек, чтобы спасти мать своего ребенка, не побоялся подозрений. Он ведь не дурак?

– Нет. Он не дурак. Он – подонок. Но не убийца.

– Какая четкая градация. Почему ты не рассказала, что он был в квартире в ту ночь?

– Потому что он не убивал. Потому что он всегда от чего-то скрывается. Потому что он – отец моего сына и мой мужчина, в конце концов. Ну, раза три был им за всю жизнь, но я не хотела его закладывать.

– Я так и думал.

– И что теперь?

– Это дело следствия. Полагаю, будут искать прямые улики. Его отпечатки в комнате твоей тети, в общем, следы присутствия. Если он хотя бы заходил туда, чтобы пошарить у нее под подушкой, вы можете поменяться местами.

– Она закрывалась в своей комнате. Мы обе закрывались друг от друга.

– Но когда ее обнаружили, дверь была не заперта изнутри. Она кого-то впустила.

– Что меня больше всего удивляет. – Валентина насмешливо посмотрела в глаза адвокату.

Он вышел задумчивый и довольно долго курил, сидя неподвижно в машине. У него была феноменальная память. Петров сейчас пролистывал странички писем Веры Ветлицкой, адресованные мужу.

«Если бы мы могли об этом говорить, я бы не стала лгать. Я бы не стала искать себе оправданий. Мол, я на все иду, чтобы тебя удержать. Я страдаю, ревную, мне тяжко и мерзко, но я согласна на наши страшные, по сути, отношения – втроем. Но это не так. Или не совсем так. Я давно уже сама сгораю в адском, мучительном и сладком огне. Я теряю достоинство, уважение к себе и стыд. Наверное, так. Проблема в том, что все это меня потом настигает и мучает, терзает. Кто я? Кто ты? Кто она? Кто мы все вместе, нарушившие сокровенную тайну двоих – любовь? При этом я знаю, что люблю тебя. Хотя иногда ненавижу. Она, наверное, тоже любит тебя. И ненавидит меня. А ты? Ты кого-нибудь любишь? У тебя иногда бывает лицо, как у зверя, который может умереть от вожделения… Интересно, у меня бывает такое лицо? У нее – нет. Она похожа в моменты экстаза на вдохновенную садистку, насильницу, убийцу… Господи, прости меня за то, что я это пишу. За то, что я так думаю. Она же – кровь моя родная. Сестра…»

Валентин прерывисто вздохнул. Они натворили бед и ушли, но их страсть сжигает эту несчастную, которая всегда во всем виновата. Такое впечатление, что у Валентины ничего нет, кроме адского огня, о котором пишет ее мать. Сегодня по крайней мере все именно так и выглядело. Валентина – неглупый, скорее всего, способный человек, но в ее жизни нет ни книг, ни музыки, ни потребности в нормальной семье, в покое, уюте. Только горячие угли страстей. Могла ли она убить? Конечно. Она же фактически спровоцировала мать на самоубийство. У нее вдруг мог возникнуть приступ ненависти к той, кто была основной причиной гибели матери… Антонов не в состоянии оценить: была ли она «в отключке». Она могла притвориться, потом, после убийства, добавить наркоты еще, чтобы крепко спать, когда вызовут полицию. Или все же Антонов убил? Но он же вроде нашел сына, чтобы помочь ему получить наследство. Зачем согласился помогать Валентине? Что за игра? Да ему все равно, кто будет наследником, а кто отправится в тюрьму! Роман Антонов уверен, что и сыном сможет управлять, и Валентина ему не откажет, тем более ею легко манипулировать с помощью наркотиков. И с помощью ее неутоленной страсти и одиночества… Получается, что у него очень серьезный мотив. При Надежде он, конечно, ни от кого ничего не получил бы. Сложная игра… Способен он на такую? «Он подонок, но не убийца», – сказала Валентина. Точно знать это она может лишь в одном случае: если убийца – она.

Валентин позвонил Сергею и сообщил, что едет к нему.

Глава 18

Марина вышла из метро и медленно направилась по скверу к дому Валентина. Он ей позвонил и сообщил, что находится у Кольцова, приедет поздно. Она могла бы поехать к кому-то из знакомых, пойти в кино, походить по магазинам. Но ей ничего этого не хотелось. По правде, она с трудом себя удержала, чтобы не напроситься тоже к Сергею. Но так нельзя. Это его работа. Марина стала вспоминать, какие продукты есть в холодильнике. Может, приготовить что-нибудь эдакое… Или до блеска убрать квартиру. Или поспать до его прихода… На самом деле ничего у нее не получится. Уже известно: когда Валентин дома, она может и готовить, и убирать, и спать, и на диване валяться с книжкой и включенным телевизором. Когда его нет, она способна лишь нетерпеливо и тоскливо слоняться по комнатам, смотреть во все окна, прислушиваться к звукам подъезжающих машин, хлопанью двери подъезда, шуму лифта.

Она все-таки решила зайти в новый магазин «Подарки», который открылся на днях неподалеку. Долго и внимательно все рассматривала. Вроде много красивых товаров, только непонятно, зачем они нужны. Какие-то бессмысленные вещи. И красота их не настолько выдающаяся, чтобы платить за нее сумасшедшие деньги. И надоест вся эта ерунда через неделю. Марина вдруг подумала, что не знает, когда у Валентина день рождения. Нужно срочно узнать, чтобы выбрать что-то интересное, поднимающее настроение… «А это значит, живая собака», – подумала она, представила себе его изумленное лицо, улыбнулась и вышла на улицу. Было уже совсем темно. Надо же: она, наверное, часа два бродила по магазину. Может, Валентин уже приехал?

Марина пошла быстрее, сокращая путь, свернула с освещенной аллеи в небольшой естественный парк со старыми деревьями, который кончался как раз у дома Валентина. Вдруг кто-то сзади сильно сдавил ей шею. Все остальное она наблюдала отстраненно, как будто со стороны, не ощущая даже боли. Ей стало трудно дышать, в глазах потемнело, она упала. Сильные руки подняли ее, она оказалась перед высоким мужчиной, которого не могла разглядеть: взгляд не фокусировался.

– Ты чего такая? – раздался его голос. – Не узнала?

Она отрицательно помотала головой.

– А ты посмотри! – Он легко приподнял ее, почти прижался своим лицом к ее.

Марина перестала дышать, чтобы не чувствовать его дыхания – страшного, отвратительного…

– Что вам нужно? – дрожащим голосом наконец произнесла она.

– Что мне нужно… Ну, ты сказала…

Мужчина отпустил ее, потом подвел за руку к могучему дубу. Там стояла небольшая дорожная сумка. Он достал из нее бутылку шампанского.

– Это я принес, чтобы того… за встречу. Ну, потом, само собой, Маришка. Так еще и не узнала меня?

– Теперь узнала, – Марина старалась говорить спокойно. – Вы приходили к нам. Роман Антонов.

– Точно. Вот не поверишь, я пришел не для того, чтобы с твоего адвоката пятерку срубить, а чтоб на тебя полюбоваться. Понравилась ты мне.

– Хорошо. Я только не понимаю: почему вы так себя ведете и зачем вообще пришли сюда с этой бутылкой? Пожалуйста, отпустите меня, мне пора домой.

– Адвокат ждет? Так мы недолго. Я думаю, ты ему ничего не расскажешь, он ведь может сильно расстроиться, правда?

Дальше Марина опять все воспринимала как кошмарный сон. Он бросил ее прямо на землю, разорвал узкую юбку, дернул трусики… Она почти потеряла сознание. И вдруг он, охнув, уронил голову рядом с ее плечом. По ее щеке и шее потекла горячая жидкость. Она не могла шевельнуться. Кто-то стащил с нее насильника, отодвинул его подальше, потряс Марину за плечи:

– Эй, ты жива?

– Да, – Марина открыла глаза, поднялась. – Это вы, Николай?

– Я, конечно. А кто ж? Я как увидел, что этот папаша моим одеколоном поливается, носки чистые напяливает, тут же понял, куда он намылился. Он мне сразу сказал, что на тебя запал. Ну, я за ним. Он тебя ждал не меньше часа. Я за тем деревом стоял. Раньше влезть не мог. Он сильнее меня.

– Что ты с ним сделал?

– Башку проломил его шампанским.

– Господи! Ты не убил его?

– Откуда ж я знаю?

– Надо «Скорую» вызвать, наверное?

– Ты еще скажи – полицию. Слушай, Марина, я тебя спас, так? Он мою мать изнасиловал несовершеннолетней, так я и появился. Урод он последний. Ты за это меня сейчас сдать хочешь?

– Но что же делать?.. Наверное, ему еще можно помочь?

– А нам это надо, скажи? Мне сидеть за его проломленную черепушку, тебе рассказывать адвокату, что он с тобой делал.

– Только не это. Я не могу рассказать Валентину. Давай что-нибудь придумаем. Коля, ты действительно меня спас. Я тебе благодарна. И я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Ну, как нам поступить?

– Слушай меня внимательно, – важно сказал Коля с сознанием своего мужского превосходства. – Беги домой, может, никто тебя не увидит. Сейчас вытру с тебя его кровь… Ну, что-то на волосах осталось, не важно. Юбку придержишь, добежишь, быстро все смывай. Если адвокат дома, скажи: хулиганы напали, а ты убежала. Ты ж меня не выдашь? Адвокату меня посадить – плевое дело. Даже выгодно, как я понял.

– Не выдам, – с трудом произнесла Марина, понимая, что она попала в чудовищную ситуацию. Это последнее, что могло прийти ей в голову, – что-либо скрывать от Валентина. Но в данном случае речь идет о судьбе другого человека, о профессиональном долге Валентина. Он не сможет это замять, наверное. И не захочет.

– А что делать с ним?

– Это мое дело. Я окажу ему помощь, – совсем расхрабрился Николай. – Оттащу его подальше от вашего дома, положу так, чтоб кто-то нашел. Ну, че ты смотришь? Если он жив, ему кто-то вызовет «Скорую». И вылечат сволочь эту. Еще обратно к нам с мамкой припрется… А нет, такая, значит, у него судьба.

– Какой-то кошмар. У него есть документы?

– Справка вместо паспорта.

– Значит, можно через какое-то время узнать по справочной, поступал ли он в больницу.

– Ты что! – Коля больно дернул ее за руку. – Не вздумай! Нас вычислят как нечего делать. Я сейчас эту справку найду и выкину. Выживет – другую получит. Слушай, если он выживет, а ты кому-то проговоришься, он убьет меня без вопросов. Ты понимаешь? Он – отморозок.

– Пожалуй, убьет, – кивнула Марина. – Я никому не скажу.

– Тогда беги, – облегченно выдохнул Николай. – Я все сделаю.

– А ты… Если он жив, ты точно его не добьешь?

– Да надо мне… Он же не видел, кто его тюкнул по башке… Не бойся. На фиг мне мокруха.

– Ну да… О сыновьих чувствах я не спрашиваю… Только я должна знать… Вам могут сообщить, если он придет в себя в больнице… Или, если умрет, его опознают… Давай обменяемся телефонами. Сразу звони, если что-то узнаешь. Я тоже…

Марина повернулась, подняла с земли свою сумку, пошла сначала медленно, потом, когда вышла к освещенному подъезду, побежала. На автопилоте добралась до квартиры, с облегчением поняла, что Валентина еще нет, в прихожей сняла с себя всю одежду, сунула в пустой пакет, крепко связала его ручки и спрятала за тумбой для обуви. Утром выбросит. В ванной она долго стояла почти под кипятком, не чувствуя ожогов. Потом включила холодную воду. Ступила на пол, встала перед зеркалом – ярко-розовая, с мокрыми волосами, глазами на пол-лица… Кто это? Что со мной сделали? Как мне с этим быть? Как мне все скрыть?

– Господи, – вдруг раздался рядом родной голос. – Я где-то сижу, хожу, занимаюсь всякими глупостями, а у меня в ванной такая красота стоит и сама себе удивляется. Что с тобой, Мариночка? У тебя действительно какой-то изумленный вид.

– Я думала о нас, – честно посмотрела ему в глаза Марина. – Как изменились, повернулись или перевернулись наши жизни.

Он впервые не нашел слов от счастья. Просто взял свое счастье на руки и понес в спальню… Потом они ужинали, он рассказывал о делах, она делала вид, что слушает, ест… Вот и начался обман в их отношениях. Потом они ушли спать, Марина старательно и ровно задышала, дождалась, пока Валентин крепко уснет. Тихо встала, вошла в ванную, закрылась изнутри, включила воду и скорчилась на полу, стараясь не кричать, не рыдать слишком громко… Такая беда с ней сегодня случилась, а она не может поделиться с самым родным человеком…

Глава 19

Валентина металась по камере, задыхаясь от стыда и унижения. Ну, скотина, дебил, поперся «спасать» ее за пять тысяч. Да, она спала с ним в ту ночь. Ей нужен был мужчина, плевать – какой. Хоть памятник Пушкину. Роман – самый подходящий вариант. Он знает ее сексуальные слабости, приложил свои части тела к ее растлению… Они с ним на равной социальной плоскости, в общем, оба изгои. Его грубость и хамство во время близости – то, что надо ей, с ее обугленной душой и ненасытным телом. Они оба друг друга использовали в ту ночь. Ну, разумеется, когда ее разбудили и поволокли сюда за убийство тетки, она подумала о нем. Стучать, закладывать она действительно не любила: это ее уголовный кодекс чести. Поэтому сразу и не рассказала. Она о нем и не вспомнила в этом бреду. Потом надо было подумать. Он мог грохнуть Надежду? Да без вопросов. За кошелек, за тысячу, за что угодно… Могла ли Надежда ему открыть? Черт ее знает. Могла и открыть. Она ж никогда и ничего не боялась. Валентина понятия не имела, что было с ней самой в момент провала, когда он ушел. Она давно уже дошла до такой стадии, когда не запоминала то, что делает в момент приступа наркотической агрессии. Ей бы тетка открыла. И она бы ее задушила. Она носила ненависть к ней, как шахидка взрывное устройство. Конечно, в нормальном состоянии она понимала, что нужно терпеть, что деньги, квартира, имя и слава матери и отчима – это ее шанс, ее полная свобода. Но в конкретный момент, когда чувства обострены до крайности большой дозой, она способна была послать к чертям этот шанс. Ради удовольствия задушить старую змею, которая запросто могла ее пережить. Она никогда не болела. И по справедливости – пусть по Валиной уголовной справедливости, – Надежда не имела права умереть своей смертью. Много чести… Она думала об этом, когда пришел адвокат. Тезка с серебряной головой. Мужчина, чем-то похожий на отчима, только лучше, честнее, решительнее… Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Ну как, при каких обстоятельствах ей могло бы выпасть знакомство с таким мужиком. И решился вопрос: закладывать – не закладывать Романа. Пусть тезка думает, что она убила, но он не должен знать, с какими ублюдками она спит. Но этой твари понадобилось сообщить обо всем всему свету и, главное, Валентину. Если бы можно было выйти отсюда на неделю. Ох, она бы его нашла… Она бы придумала для него казнь. За все. За счастливое материнство в том числе.

– Ветлицкая, на выход. Сестра пришла.

– Кто???

…Они стояли рядом и смотрели друг на друга: Валя – с настороженностью волчицы в осаде, Ирина – с болезненным любопытством, отвращением и робким состраданием. Абстрактным состраданием культурного человека к себе подобному, но загнанному в угол, отверженному, опозоренному, лишенному свободы… Если бы только она не имела к ней отношения – совсем никакого. Но их все называют сводными сестрами! Ее, Иру, оставил любимый отец ради них – этой ужасной семьи… Он жил рядом с Валентиной, наверное, гладил ее по голове, как когда-то родную дочь. Ира тогда скрипела зубами по ночам от безысходности, отчаяния, острой обиды и ревности… Нет, жалость к Валентине никогда не победит всего остального. Тем более – за последнее время Ирина столько о ней узнала… Конечно, она могла убить свою тетю, она могла убить мать, пока никто не знает точно, не убила ли она отца Ирины… Может, она от всех избавлялась по своей преступной сути, из мести, из корысти…

– Здравствуй, Валя, – заговорила Ирина. – Вот пришла тебя навестить. Фрукты принесла, тебе потом передадут, сказали.

– Здравствуй, Ира, – улыбнулась Валентина. – Садись. За фрукты спасибо. Кормят тут не очень, знаешь.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Тебя очень беспокоит мое здоровье?

– Беспокоит. Не чужие же люди. Сколько мы не виделись? Лет тридцать?

– Мне было тринадцать, когда отчим тебя привел.

– Значит, и мне столько было. Сейчас – сорок три.

– Выглядишь моей дочкой… Ой, что я говорю. Извини, не хотела обидеть. Просто ты выглядишь моложе меня, уж не знаю, на сколько…

– Глупости. Мне легче ухаживать за собой. Выйдешь, приведешь себя в порядок…

– Может, и выйду. Ира, ты пришла мне что-то сообщить? Ну, не фрукты же принести. Такая возможность у тебя была миллион раз за тридцать-то лет…

– Да. Как тебе известно, мы с мамой в свое время отказались от помощи отца, потом от всех прав на его наследие, архивы… Всем занималась вдова, нас это не интересовало. Сейчас я готовлю иск о передаче мне авторских прав на все, что вышло, выходит, хранится в архиве… Короче, ты поняла.

– Конечно. Раньше вас это не интересовало. Можно спросить, почему сейчас заинтересовало?

– Можно. Потому что, кроме нас с мамой, на свете не осталось людей, способных позаботиться о добром имени отца. Только поэтому.

– А. Поняла наконец. Деньги ни при чем. Только доброе имя вашего папеньки, по которому я могу пройтись своими грязными ногами. Нет вопросов. Как нет моей тети, при которой вам хрен бы что досталось от всего, о чем ты тут поешь. Так что, если меня осудят за ее убийство, с тебя причитается, сестренка. Ты уж передачки мне посылай, а? Я буду гордиться. Это дочь того самого Майорова мне прислала. Угощайтесь, подружки, воровки-убийцы.

Валя рванулась к двери, заколотила в нее кулаком.

– Эй, – окликнула ее Ирина. – Как умер мой отец?

Валентина не повернулась, дверь открылась, ее увели. Затем вывели Ирину.

– Сука! – стонала в камере Валентина, кусая до крови губы. Дело не в иске, дело в презрении: теперь не осталось на свете людей, кроме них с ее мамашей. Ну, конечно, они не люди – Валентина, ее сын, его приемная мать-домработница. И что обидно: так и есть на самом деле. Почему же ей хочется убить эту красивую элегантную даму, которая назвалась ее сестрой? Да ей, Вальке, лучше сдохнуть, чем иметь такую сестру. Как умер ее отец! Да не твое собачье дело. Не с тобой жил, не с тобой умер.

У Ирины дрожали губы, раздувались ноздри, горели глаза, когда она ехала домой.

– Дрянь уголовная, – пробормотала она. Невозможно выносить, что имя ее отца навсегда связано с именем этой убийцы. Где Ирина найдет столько терпения и сил, чтобы бороться за то, что она собирается отбить у шайки подонков…

Глава 20

Марина уснула под утро крепким спасительным сном, в котором ей стало тепло, надежно, уютно… Валентин, как всегда, поднялся рано. Кроме ежедневной утренней работы, его ждала встреча с клиентом. Он посмотрел на будильник: Марина ставила на восемь часов, потом на нее, похожую сейчас на маленькую девочку, которой снятся сказки, и выключил сигнал. Пусть спит сколько хочет: она была вечером какой-то усталой и удрученной. Конечно, журналистов кормят ноги, погоня за сенсациями, но Марину собирается кормить он. Ее новый главный редактор обязан Валентину очень многим и рассчитывает на его юридическую помощь и в дальнейшем. Так что его невесте он уж как-нибудь простит опоздание на работу.

Валентин принял душ, выпил кофе, поработал, договорился о встрече с клиентом, собрался. Тихонько вошел в полутемную спальню с плотно зашторенными окнами, наклонился над Мариной, легко провел губами по ее обнаженной руке до плеча. Кажется, она уже немного загорела. Может, они сумеют куда-то вырваться отдохнуть? Он бесшумно прикрыл за собой дверь. В прихожей у зеркала провел щеткой по волосам, положил ее на полку и нечаянно смахнул хрустальный шар, кем-то подаренный. Шар закатился за тумбу с обувью, Валентин наклонился, чтобы его поднять, и увидел странный пакет с завязанными ручками. Марина забыла вынести какой-то хлам? Но они пользуются пакетами для мусора. Развязывая ручки, Валентин, наверное, в силу своей знаменитой интуиции, уже знал, что его ждет что-то неприятное. Он аккуратно вынул и разложил на полу юбку, в которой вчера ушла на работу Марина. Юбка оказалась грубо разорванной по всей длине. Трусики, бюстгальтер – красивые, почти новые: Марина часто покупала белье. Светлая блузка с круглым вырезом и короткими рукавами-фонариками. А вот и большая неприятность. На блузке – явные пятна крови. Валентин сел на низенькую скамеечку, закурил, разглядывая свою находку. Это прямые улики нападения на его невесту. Возможно, даже изнасилования. Что означает кровь на блузке? Они вчера занимались любовью при ярком свете, на Марине не было ни царапины. Стало быть, кровь не ее… Что произошло? Какие обстоятельства заставили Марину скрыть все от него? Он не мог этого себе представить. Она выглядит очень юной, но она взрослая, умная женщина с жизненным опытом, исключающим инфантильность. Даже если было изнасилование, она не стала бы скрывать это, как стыдливый подросток. Наоборот – она знает, что он мог бы с ним разобраться так, чтобы это осталось скрытой информацией. Подобные вещи не замалчивают, все слишком серьезно: если не разбираться, опасность усугубляется… Значит, дело именно в пятнах чужой крови на блузке Марины. Единственное, что сейчас пришло в голову Валентина, – проверить, все ли в порядке с ее бывшим мужем, ревнивцем и тираном. Может, он ее где-то выследил, набросился, а она всего лишь его поцарапала… Ничего страшного. И понятно, почему не рассказала: Валентин бы с ним захотел разобраться. А она продолжает его жалеть. Да, это было бы, наверное, самым предпочтительным вариантом. Может, она ударила его по носу… Валентин задумался. Он видел ее бывшего мужа. Собственно, развода еще не было. Это нормальный, вполне интеллигентный человек. Конечно, страсть и ревность могут превратить любого мужчину в зверя, но… Валентин внимательно осмотрел юбку: на ней темные пятна: грязь, земля… Наброситься на жену с целью изнасилования прямо на улице? Нормальному человеку с именем и положением? Это слишком экзотическая версия, пожалуй. Хотя ее имеет смысл проверить.

Почему он не сделал самого простого? Почему не вернулся к Марине и не попросил объяснений? Потому что давление – это плохо, как любит говорить Слава Земцов. А когда речь идет не о подзащитных и не о подследственных, а о любимой женщине – это очень плохо. Сейчас в их еще хрупком союзе очень легко разрушить доверие, поставить Марину перед необходимостью солгать или вынудить сказать правду, у которой могут быть нежелательные последствия… Она решила происшествие скрыть. Как во всем, что связано с Мариной, Валентин не мог принять однозначного решения. Но и оставить вопрос открытым он тоже не мог. Это был бы просто не он. Валентин поднялся, взял с тумбочки ножницы, отрезал кусочек блузки с пятном крови, завернул его в салфетку, положил в бумажник. Все остальное он опять сложил в пакет, завязал ручки, сунул его туда, откуда достал. Пусть выбрасывает и думает, что у нее получилось все скрыть. А он потихоньку во всем разберется. Отныне с работы ее нужно забирать или как-то иначе решить проблему. Например, машина с водителем.

Валентин вышел из квартиры, из подъезда и сразу позвонил своему помощнику.

– Сеня, доброе утро. Меня интересует главный редактор одной газеты. Запомни ее название, его фамилию, имя-отчество… Познакомиться с ним просто – придешь, скажешь, что хочешь устроиться внештатником. Ну, типа ты графоман. А задача такая: узнать, где он был вчера вечером. Сможешь?

– Ты меня убиваешь, Валя. Это ж главный редактор! Он что – всем графоманам рассказывает, где был вечером? Ладно, узнаю.

Валентин сел в машину, приехал к офису клиента, где была назначена встреча, и тут позвонил Сеня.

– Докладываю. В Цюрихе твой главный редактор провел вчерашний вечер. Он уже неделю тусуется там на каком-то симпозиуме. Ты не мог мне раньше дать это задание? Может, мы бы так с ним сдружились, что и я там сейчас лекции читал бы, как графоман.

– Молодец, – задумчиво сказал Валентин. Не расстраивайся насчет Цюриха. Может, еще не все потеряно. Сдружитесь. Я ж тебе путь подсказал.

Он разъединился и опять нервно закурил, пальцы подрагивали, что бывало с ним крайне редко, только в минуты сильного волнения. Какая-то плохая история произошла. Если бы на Марину напали просто хулиганы, она не стала бы это скрывать. Что случилось? А если убийство? А если убила она?

Глава 21

Слава Земцов с тоской смотрел на эксперта Александра Васильевича Масленникова.

– Новый подозреваемый по делу Ветлицкой не обнаружен в квартире сына, где жил в последнее время.

– Как давно его там нет?

– Сын и его приемная мать говорят, что Антонов вторую ночь не ночует. Неужели скрывается? Может, действительно он? В розыск, что ли, его объявлять?

– Подожди. Как я понял, он совершенно вольная птица. Откуда-то возник, пожил здесь, теперь, возможно, живет в другом месте. Какой смысл ему скрываться, если он сам о себе заявил?

– Так пять тысяч, блин…

– Остроумно. Петров ему за показания на процессе обещал больше, думаю, он у него вскоре опять появится.

– Но он нужен нам! Чтоб отпечатки взять, может, следственный эксперимент провести… У нас есть ворсинки, волоски с постели, которые не принадлежат Надежде и Валентине Ветлицким… Приложить к нему эту подушку… Вам это о чем-то скажет?

– Может, и скажет. То есть – о чем-то наверняка. И если его отпечатков в комнате нет, это тоже ни о чем не говорит, как ты понимаешь. Раз мотив есть, и серьезный – уверенность в своем влиянии на любого из наследников, – почему бы перчатки не захватить… Слава, мы пока очень вяло работаем с задержанной Валентиной Ветлицкой. Если убила она, конечно, ей очень удобно все забыть. Спала, не спала, она действительно может не помнить, что было, под наркотическим воздействием. А может и помнить.

– Вы ж говорили, что доза была не слишком большая.

– При слишком большой пузыри пускают. При умеренной – возможны активные действия. Женщина физически сильная, тренированная тяжелыми работами. В агрессии – явно опасна.

– Да, не большую радость доставил нам этот Антонов своим появлением. Сдали бы дело – и без вопросов. Она родную мать, возможно, на самом деле столкнула, а даже если не столкнула, тоже ужас кошмарный. Смеялась она, когда та из окошка прыгала! Пусть бы и дальше сидела. Что логично.

– Это могло бы быть логичным, если бы ее защищал не Петров. Слава, он от твоего обвинения камня на камне не оставит. Ты же понимаешь. Рассматривай вариант с Антоновым. Он тоже логичный. Там вообще пробы негде ставить на образе. Ты знаешь, я даже подумал о том, чтобы с Ветлицкой поработал врач, обладающий техникой гипноза. Вытащить на поверхность то, что сидит однозначно в подкорке, возможно. Человек помнит то, что с ним происходит под воздействием наркотиков. Ему может казаться, что он забыл. Ему просто хочется забыть.

– Гипноз? Я, если честно, считаю это шарлатанством.

– Ты ошибаешься. Нужно просто найти нормального специалиста.

– Думаете?

– А что с ней делать? Ветлицкая тяжелейший человек со своей сложной программой, с отработанной практикой выживания, для нее понятия «искренность» и «приговор», «наказание» – связаны. Она сознательно, принципиально лжива. Может водить тебя за нос сколько угодно.

– То есть я такой – проще пареной репы?

– Обиделся, что ли? Нет, ты не такой. Просто она осторожная, как загнанный зверь.

– Она такая, – кивнул Слава и поднял трубку позвонившего внутреннего телефона. – Хорошо. Пропустите ее… Александр Васильевич, знаете, кто ко мне пришел? Ирина Майорова, родная дочь поэта Майорова, мужа Надежды Ветлицкой.

– Ты ее не вызывал?

– Да нет еще. Как-то руки не дошли. Хотя дал разрешение на свидание с сестренкой. Видимо, на нее эта встреча подействовала.

– Интересно.

Они оба встали, когда в кабинет вошла эффектная блондинка, явно взволнованная.

– Доброе утро, Ирина Александровна, – сказал Слава. – Хорошо, что вы приехали. Как раз собирался вас пригласить. Садитесь, пожалуйста. Это наш эксперт Масленников, он тоже занимается делом об убийстве Ветлицкой. Мы вас слушаем.

– Я ночью решила к вам приехать, но только сейчас поняла, как плохо выгляжу… – растерянно улыбнулась Ирина.

– Хорошо выглядите, – в унисон произнесли мужчины.

– Я не об этом. Дело вот в чем. Я подаю иск… Я приняла решение, что авторские права на наследие отца – все, что вышло, выходит, его архивы, – это должно принадлежать нам с мамой. А не падчерице папы, которая подозревается в убийстве. Вы понимаете, что дело не в деньгах, а в отцовском добром имени. Его нужно сейчас просто очистить от дурной, скандальной славы. Это значит – отстранить Валентину от всего, что связано с творчеством отца. Убийца она или нет, уже не важно. Я понятно объясняю?

– Предельно, – кивнул Слава. – Что вас смущает в этом раскладе?

– Сейчас скажу. Мне, по сути, все равно, убивала ли она свою тетю. Дело не в том, что я бесчувственная. Просто я столько всего о ней узнала, что это уже мало что меняет… Я приняла решение обратиться к вам с просьбой: проверить, не причастна ли она к смерти папы. Ну, и только что поняла, что это выглядит, как будто я пытаюсь ее убрать любым способом… На самом деле я все время об этом думаю. Очень страдаю. Вы дали мне свидание с ней. Мы практически были не знакомы, виделись один раз – детьми…

– Вас что-то обеспокоило во время свидания? – спросил Масленников.

– Она – убийца, – заявила Ирина с такой интонацией, что мужчины быстро переглянулись. Это была ненависть, осознанная и страстная.

Глава 22

Марина днем выскочила из редакции, спустилась в переход метро, где давно заметила парня, торгующего подержанными мобильными телефонами. Краденые, наверное. Она нашла его, сказала:

– Мне нужен работающий, причем сейчас. Чтоб симка была.

– Они все работающие, есть и с симкой, может, конечно, какие-то разрядились…

– Найди такой, который не разрядился. Или заряди при мне.

Парень долго ковырялся в зарядных устройствах, пристраивал их к разным телефонам, потом с деловым видом подошел к палатке, где разогревали пирожки, и попросил подзарядить телефон. Марина ждала, нервно прохаживаясь по переходу. Наконец он вернулся с довольным видом.

– Отлично работает! Как из магазина.

– Давай, – сказала Марина. – Сколько?

– Две, то есть три.

Она расплатилась, взяла телефон, вышла из перехода, нашла тихий двор. Рассмотрела мобильный. Точно краденый. Чужие контакты, сообщения… Она позвонила в справочную «03».

– Вы не могли бы дать мне справку: поступал ли в больницу мужчина с травмой черепа? В ночь с двадцатого на двадцать первого июня?

– Кто спрашивает?

– Понимаете, – сбивчиво заговорила Марина. – Я проезжала мимо на машине, видела мужчину с окровавленной головой, у меня не было возможности задержаться, поэтому я попросила одного прохожего вызвать «Скорую»… Хотелось бы узнать…

– Назовите вашу фамилию, имя-отчество и адрес, где это произошло?

– Зачем? Я всего лишь спросила, поступал ли этот человек в больницу. Или у вас несколько людей с подобными травмами? Не думаю, что их в одну ночь было много. В больнице я представлюсь…

– Девушка, вы что, не понимаете? Наш разговор записывается. Может, речь вообще идет об убийстве. Может, вы развлекаетесь. Дайте точную информацию.

– Хорошо. Я перезвоню. Мне сейчас неудобно разговаривать.

Марина разъединилась, дошла до ближайшего мусорного бака и бросила в него телефон. Это был глупый поступок. Нужно придумать что-нибудь другое. Например, предложить редактору репортаж о жертвах ночных нападений в Москве, взять поручение, получить доступ к документам больниц. Или забыть. Если суждено ему выжить, этому лучу света, – он где-то появится. Не исключено, что у Валентина. И совсем не исключено, что найдет ее, чтобы спросить, кто с ним так поступил. Вообще-то для всех было бы лучше, чтобы его не стало. Марина сама не знала, что больше ее пугает, какая информация принесла бы успокоение. Если бы можно было этот эпизод просто выбросить из жизни, как чужой телефон…

Она вернулась в контору, довольно бесплодно пыталась работать. Обрадовалась звонку Валентина.

– Ты можешь за мной заехать? Как здорово! Я жду.

Он поставил машину в своем дворе, они вышли. Он вдруг вспомнил.

– Мариш, у нас же ни крошки хлеба не было утром. А я голодный, как волк. Ты поднимайся, а я в булочную заскочу.

– Нет, – решительно запротестовала Марина. – Я с тобой.

Она ни минуты не хотела оставаться без него. Вечер был почти жарким. Они неторопливо дошли до магазина, купили хлеба, пирожных к чаю, потом так же медленно прошлись по аллее, свернули к маленькому парку у дома… Там стояли какие-то машины, экскаваторы, было много людей в оранжевых куртках. Происходило что-то странное. Снимали большой слой земли вместе с травой, вырывали с корнем кусты, куда-то все это везли.

– Что за дела? – изумился Валентин.

Он осмотрелся и увидел человека в костюме, который отдавал распоряжения.

– Скажите, пожалуйста, что здесь происходит? – спросил он вежливо.

– Работы ведутся, – ответил распорядитель бодро. – Тут будет культурный бульвар.

– Нельзя немножко конкретнее? Что такое культурный бульвар?

– Я просто удивляюсь, – развел руками мужик. – Никто не понимает. Как будто все из тундры. Это все, – он показал рукой вдаль, как Петр Первый, – будет выложено плиткой, в красивом порядке – маленькие цветнички, по краям скамейки диванного типа, то есть со спинками. Вон там оборудуем площадку для детей, застелим ее синтетическим покрытием. Поняли?

– Конечно, – ответил Валентин. – Эстетика кладбищенских участков. Один к одному. И ради этого вы уничтожаете живую траву, живые кусты, настоящие цветы, землю, наконец, которой в Москве скоро не будет вообще… А диванные скамейки наверняка оценят местные алкоголики, наркоманы или кто еще любит оставлять бутылки, объедки и результаты жизнедеятельности в прекрасных каменных джунглях.

– Не, ну я не знаю, что за народ…

– И я не знаю, – печально сказал Валентин. – Кто ж так ненавидит свое босоногое детство на малой родине с лесами, лугами, что, добравшись до власти, истребляет даже намек на эту родину… Вы, конечно, ничего не решаете, простой исполнитель. К тому же – явно не местный. Может, вам интересно будет узнать: деньги, что вы зарываете в землю, нужны нищим и больным, которых полным-полно в богатой Москве. И какие-то дети живут только сегодня, потому что завтра им не сделают операции в клиниках, которых нет. Ройте носом землю.

Он взял Марину за руку, повел к дому.

– Ты расстроился? – спросила она.

– Ну, это безнадежно. Ведь остановить их невозможно. Раз нагнали столько людей и техники, значит, все проплаты прошли, деньги должны зарываться, отмываться, обратного пути нет. Но я действительно уверен, что здесь не только финансовый интерес. Они ненавидят все естественное и живое, вот в чем проблема.

– Да, я тоже люблю нормальную траву, одуванчики и деревья. Только… знаешь, именно этого парка мне не жалко. Он мне как-то разонравился. Темный, дикий какой-то…

Валентин внимательно посмотрел ей в лицо у освещенного подъезда. Он успел поймать тень настоящей тревоги и страха, промелькнувшую в ее глазах. Два дня назад она бы так не сказала. Пожалуй, место, где произошло то, что стало ее тайной, теперь известно.

Глава 23

Николай уже ничего не соображал. Голова, как мяч, методично ударялась о стену, пока два здоровенных кулака превращали в кровавое месиво его лицо. Он пришел выполнять свою работу. Долг выбивать. Сначала несколько раз звонил человеку по фамилии Зариханов, всякий раз педалируя тему возможных последствий. Наконец Зариханов сказал ему: приходи. Он и пришел. Дверь открыл плотный человек с раскосыми злыми глазами, закрыл за ним входную дверь, и началось… Мысль о сопротивлении не успела даже возникнуть в гудевшей, очумевшей, одеревеневшей от боли голове. Он даже не сразу заметил, что избиение прекратилось. Должник банка шарил по его карманам.

– Где паспорт? – спросил он.

Коля помотал головой: нет, мол.

– Говори свой адрес, – потребовал Зариханов.

– Зачем? – удалось выговорить Николаю разбитыми губами.

– Долг на тебя переоформлю, – сказал тот.

Коля в полной панике сделал вид, что падает и умирает. Зариханов легко подхватил его, придержал одной рукой, открыл дверь, протащил по площадке и спустил с лестницы.

– Я тебя найду, жди, – это было последнее, что услышал Коля.

Скатившись с третьего этажа, он действительно ненадолго потерял сознание. Потом пополз на четвереньках до двери подъезда, встал, как-то вышел… Он добирался до дома пешком три часа. Ему казалось, что три дня. Он с детства очень хорошо ориентировался на местности и знал Москву. Это его и спасло, потому что спросить ни у кого он бы не смог: все от него шарахались. Мать открыла ему дверь и запричитала:

– Что это? Кто ж с тобой такое сделал? Скажи, это Ромка?

– Какой Ромка, – он прислонился к стене. – Не ори. Помоги мне. Только не вздумай в полицию звонить. Я долг выбивал. Этот придурок мне весь мозг вышиб.

Нина повела его в ванную, раздела, налила теплую воду, помогла лечь. Начала смывать кровь, он завопил от боли.

– Потерпи, сынок, – попросила она. – Сейчас еще больнее будет. Я тебе раны водкой промою. А то мало ли что…

– Ты лучше мне ее выпить дай, – попросил Коля.

Нина принесла ему стакан водки, то, что осталось в бутылке, вылила на полотенце, начала осторожно промывать ссадины и гематомы. Коле уже стало значительно лучше под такой анестезией. Потом она помогла ему встать, вытереться, натянуть трусы, довела до кровати. И тут раздался звонок в дверь.

– Принесло, наверное, его, – с досадой сказала Нина. – Ромку.

– Не, – пробормотал невыразительно Коля. – Ты в глазок посмотри. Если мужик такой широкий с мордой противной, не открывай. Он сказал, что найдет меня.

– Час от часу не легче, – простонала Нина.

В прихожей она надела очки и долго смотрела в глазок. Мужик. Но не широкий. И морда не противная. Наоборот, симпатичный.

– Вам кого? – спросила она через дверь.

– Хозяйку, Нину Гришкину, – спокойно сказал мужчина.

– А вы кто?

– Частный детектив Сергей Кольцов.

Нина открыла дверь, растерянно посмотрела удостоверение Сергея.

– А как вы узнали?

– О чем, простите?

– Ну, что Кольку моего чуть не убили.

– Об этом я слышу впервые. У вас что-то произошло?

– Ой, он сказал: не вздумай в полицию звонить.

– Так вы и не позвонили, – успокоил Сергей. – Я – не полиция. Вы расскажите мне, что случилось, может, я буду чем-то полезен…

– Да? Колька мой в банк устроился – долги выбивать. Поехал первый раз… Пошли, посмотрите, что с ним сделали. И обещали его найти.

Они вошли в комнату, где лежал на подушках уже забалдевший от водки и сотрясения мозга Николай. Глаз не было, все остальное представляло собой вздутые поверхности багрового цвета. Коля что-то напевал.

– Коленька, – окликнула его мать. – Тут к нам частный детектив пришел. Может, посоветуешься, как теперь… Ну, чтоб тебя не нашли.

– Ты че, свихнулась? Какой еще детектив? Ты че – позвонила?

– Нет, Николай, – мягко объяснил Сергей. – Ваша мама никуда не звонила. Я пришел по другому вопросу. К полиции отношения не имею. Но раз у вас проблема, спрашиваю: вам еще угрожает опасность?

– Угу. Меня послали к Зариханову, адрес вон там, возле телефона. Долг у него. Ну, вот что вышло, видите? Как выжил, не знаю. Но он сказал, что найдет меня.

– Зачем?

– Чтоб долг на меня переоформить. Такое может быть?

– Это зависит от того, в какой банк вы устроились. И банк ли это вообще.

– Не понял?

– Ну, может, это такая бандитская схема. Открываются как банк, набирают людей долги выбивать. А должники – их люди, с помощью которых долг на выбивальщика и повесят.

– Да ты че!

– Я ничего не утверждаю, просто это не исключено. Надо посмотреть твой договор, узнать, что за банк, проверить, есть ли на самом деле долг у Зариханова.

– А кто это сделает?

– Может, даже я.

– У меня денег нет вам заплатить.

– Я не собираюсь на тебя работать. И не собираюсь никого разоблачать, сдавать. Просто могу сделать так, чтобы о тебе забыли. Никому проблемы не нужны.

– А чего это вдруг?

– За честное сотрудничество. Я пришел к вам, Николай и Нина Ивановна, по делу об убийстве Надежды Ветлицкой. Рассчитываю на вашу помощь.

– А какая помощь? – испуганно спросила Нина.

– Ничего особенного. Просто правдивая информация. Например, где сейчас Роман Антонов, отец Николая?

– Откуда мы знаем? – сказала Нина. – Нарисовался ни с того ни с сего, потом пропал. Несколько дней его нет. Может, он объявится.

– Дадите мне знать?

– Да… – неуверенно протянула она.

– В этом ничего плохого нет, – доброжелательно объяснил Сергей. – Дело в том, что он сам объявил себя свидетелем по делу, обещал дать показания на суде, но оказался необязательным человеком.

– Мы скажем, – прогундосил Коля. – Я знаю, что он к адвокату ходил. А вы точно с банком… того, сделаете?

– Постараюсь. Нина Ивановна, мне б какие-то вещи Антонова. Нужны, чтоб его показания проверить. Ну, то, что он в руках держал. Пепельницу, станок для бритья, расческу… Это есть?

– Ма, принеси, – приказал Коля.

– Соберу, – кивнула Нина и вышла.

– Николай, – Сергей присел на краешек кровати. – Понимаю, что сейчас вам трудно вспоминать, говорить. Но, когда в себя придете, попробуйте вспомнить: Роман Антонов что-нибудь говорил вам о Валентине и Надежде Ветлицких, о своем отношении к событиям в этой семье?

– Я попробую. Сразу скажу, что он сказал, будто дело матери может по-всякому повернуть.

– Так оно и есть. Спасибо.

Нина вошла в комнату с небольшим пакетом.

– Собрала чего-то. А зачем?

– Разве Антонов вам не сообщил, что был в ночь убийства в квартире Ветлицких?

– Нет, – потрясенно ответила Нина.

– Да он наболтает чего хошь, – заметил Николай.

– Конечно. Просто хочется знать точно. Да, вдруг вы вспомните, может, он по телефону с кем-то договаривался или обмолвился… Не собирался ли он куда-то? Есть ли у него здесь друзья или родственники? Были ли у него деньги, чтоб куда-то уехать?

– Не было денег, – решительно сказала Нина. – У меня на метро просил.

– Он получил от адвоката пять тысяч. Куда он мог их положить?

– В карман, – пожала плечами Нина. – У него тут своего ничего нет, кроме того, что я вам собрала. И то на мои деньги купил.

– А где он спал?

– Вот на этом диване.

Сергей подошел к старому потертому дивану с валиками, поднял один, другой, сунул руку между сиденьем и спинкой и вытащил четыре бумажки по тысяче рублей.

– Наверное, не уехал из Москвы, – задумчиво сказал он и положил деньги на место.

Николай закашлялся, из разбитого носа хлынула кровь, Нина побежала в ванную за водой и полотенцем. Сергей дождался, пока она вернется, с интересом разглядывая сына Валентины Ветлицкой. Тоже везучий, как и она. Потом взял у Нины название банка, куда устроился Николай, адрес должника и ушел.

Глава 24

Он работал по двенадцать часов в сутки. Очень странно: его перевернутое существование, полный разлад с самим собой, постоянно преследующий призрак Веры, – все это не сказалось на творчестве, вдохновении, способности уходить в благоуханные рощи, где рождается поэзия. Еще более странным было то, что в его стихах не было ни горечи, ни боли потери, ни предчувствия кончины… Только свет и гармония, лишь немного печали от того, что не хватает души, чтобы принять всю красоту мира. И рисунки его были светлыми и счастливыми, немного таинственными, и сценарии для музыкальных фильмов он писал на одном дыхании. У него теперь не было постоянного композитора. Он всякий раз выбирал то, что звучало в нем самом в данный момент.

После смерти Веры прекратились шумные, многолюдные вечера в их доме. Всех гостей как будто снесло взрывной волной несчастья, которое стало слишком очевидным, постыдным, почти заразным. Он старался приходить как можно позже из студии. Он постоянно чего-то боялся. Лица падчерицы, в котором он замечал с ужасом тень то ли угрюмой мести, то ли безумия. Что, скорее всего, являлось отблеском его вечной, огромной вины. Глаз Нади, которые казались ему все более исступленными и беспощадными. Он всего боялся в этой квартире, к которой был приговорен. Иногда ему снились Анна с Ирочкой, он просыпался и со страхом смотрел на Надю: не произносил ли он во сне эти имена? Не подсмотрела ли она его сон? Она способна на все. Но он любил ее. Или не ее. Он тонул в этой страсти, когда одна женщина оказывается другой и абсолютное внешнее сходство лишь подчеркивает их невероятный контраст. Это тоже приходилось скрывать. Веры нет в живых. А ему по-прежнему кажется в полубреду привычного экстаза, что с ним они обе – две сестры, две жены, две соблазнительницы, насильницы, жертвы…

В тот вечер он пришел раньше, чем обычно. Как всегда, постарался очень тихо открыть и закрыть за собой входную дверь, снял и аккуратно поставил в прихожей туфли, надел мягкие тапочки. Двинулся было к ванной, но увидел свет под дверью, услышал шум воды. Тихонько прошел на кухню, сполоснул руки, умыл лицо, выпил стакан воды прямо из-под крана. Прошел, сжавшись, мимо комнаты Валентины. После каждой случайной, мимолетной встречи с ней в их общей квартире он уходил израненным. Он не знал, кто в ванной – Валя или Надежда. Робко открыл дверь их с женой спальни. Там было полутемно. Горел лишь тусклый ночник над кроватью. Он ничего не понял сначала. Когда присмотрелся, хотел сразу бежать обратно. Бежать из этого дома куда глаза глядят.

– Не уходи, Александр, – раздался звучный голос Надежды. Она лежала на кровати. Рядом опять стояли чужие люди…

– Ради бога, – попросил Александр. – Я не хочу никаких объяснений, разговоров. Дайте мне, пожалуйста, уйти. Больше не могу.

Он быстро вышел в прихожую, в глазах потемнело, руки дрожали, он остановился, чтобы сообразить, что должен сделать и в каком порядке, чтобы оказаться на свободе.

– Подожди! – раздалось за его спиной. – Ты все не так понял, но это неважно. Потом поймешь. Просто готовы бумаги, которые ты должен подписать…

– Нет, – сказал он. – Я сейчас не могу. Я позвоню, приеду, сделаю все, что ты хочешь. Только не теперь, Надя. Отпусти меня.

И тут он услышал хриплый смех Валентины, как тогда, в день гибели Веры… Он ничего не понимал. Ему казалось, что они все окружили его, или это все на самом деле… Кто-то сунул ему ручку в ладонь, кто-то подтолкнул к тумбочке, на которой лежала какая-то бумага.

– Вот здесь, – сказала Надежда.

Александр рванулся, в нем наконец проснулась ярость. Он разрушит и взорвет этот кошмар, этот навязанный бред. Он понял, что должен как можно быстрее очутиться в другом месте, в другом доме, с другими, на самом деле близкими людьми.

– Мне нужно домой. Меня ждут Ира и Аня, – выговорил он. – Дайте мне выйти, или я убью вас всех.

Кто-то сильно сдавил сзади его шею, смех Валентины стал истеричнее и громче, звучал прямо рядом с ухом, ему было нечем дышать, его покинули силы, к нему вернулся панический страх. Он поставил свою подпись на той бумаге, и ему показалось, что он спасает свою жизнь. А шею продолжали сдавливать, и сердце вдруг стало расти, вырываться из ребер… Дыхание затрепетало, как умирающий птенец. И оборвалось. Он видел уже сверху, из-под какого-то прозрачного купола, как падает на пол его крупное тело, как стынут руки, гаснут глаза… Страшного вопля Надежды он не услышал.

Глава 25

Валентин утром проводил Марину на работу и набрал справочную «Скорой».

– Девушка, с вами говорит адвокат Петров. Я разыскиваю свидетеля по очень важному делу. Он пропал в ночь с 20 на 21 июня. Он мог стать объектом нападения и даже убийства. Мне можно посмотреть записи о том, кого доставляли в больницы и морги в эту ночь?

– Это не ко мне, а к руководству. Приезжайте со своим паспортом.

…Через полтора часа Валентин уже просматривал сводки той ночи.

– Видите, какая уйма народу, – сказала ему хмурая женщина. – Я только не понимаю, как это вы не знаете фамилии своего свидетеля?

– Он не успел ее назвать. Или побоялся по телефону, – Валентин посмотрел на женщину честными глазами. – Просто позвонил, сообщил, что едет ко мне с важными сведениями. И не приехал.

– Ну здрасьте. Может, он передумал.

– Не исключено. Это дело особой важности, свидетель мог быть под наблюдением.

– Так вы его не видели, не знаете, как зовут, как искать-то?

– Он позвонил и сказал, что находится недалеко от моего дома… Конечно, этого мало, но все же информация.

– Давайте искать по адресу, хотя его ж увезти могли…

– Вы очень умный человек, – согласился Валентин. – Я об этом тоже подумал.

Женщина от комплимента даже стала менее хмурой, они начали активно изучать сводки.

– Как вас зовут? – спросил Валентин.

– Зинаида Васильевна… Можно Зина.

– Очень приятно. Меня Валентин.

– Я знаю, – улыбнулась Зина. – Я вас по телевизору видела… Что-то не нахожу раненых-убитых… Трудная у вас работа, да? Если его бандиты убили, кто ж ему «Скорую» вызовет… Выкинули где-то… Нет, конечно, может, он и живой или убежал, – она уже явно увлеклась этим детективом. – Ой! Есть кто-то. Только не ночью, а утром 21-го. Травма черепа, потеря крови, состояние тяжелое, без документов. В реанимации районной больницы. Думаете, ваш?

– Не знаю. Но благодарен вам безмерно.

– Хотите, я позвоню, выясню, жив ли он? – предложила взволнованная Зина.

– Еще бы!

Зина позвонила, поговорила, посмотрела на Валентина гордым взглядом.

– Живой! Но плохой… Он вам и сказать-то ничего не сможет, наверное.

– Ну, нет так нет. Главное, есть от чего плясать. В смысле – искать. Заодно и на преступников выйдем.

– Да? – Зина застеснялась, но все же смущенно сказала: – А вам нельзя позвонить? Ну, узнать, как там… Просто интересно.

– Конечно. Вот моя карточка. Я к вашим услугам. Еще раз большое спасибо. Одна просьба: никому ни слова! Тайна следствия, поднимаете, да?

– Ну что вы! Конечно! Вы не беспокойтесь.

Валентин вышел, сел в машину и глубоко задумался. Что он хочет выяснить? Ну, допустим, в больнице лежит на самом деле тот человек, что напал на Марину, хотел ее изнасиловать или сделал это – у Валентина похолодело сердце. Допустим, он каким-то образом находит этому подтверждение. Что дальше? Припереть Марину доказательствами и уликами? Заставить ее признаться в том, что она искалечила насильника? Он не станет этого делать, разумеется. Она ничего никогда не узнает о его расследовании. Зачем же он едет в эту больницу? Да из-за полноты информации. Эта долбаная полнота информации, которая из профессиональной привычки переросла в смысл жизни. Если это насильник, если он помнит, кто его ударил по голове, если сможет сказать… Если Марина в отчаянии сделала это каким-то образом – камень под рукой оказался, то…

– То добью урода, – Валентин выплюнул сигарету в окно и сжал руль задрожавшими от ярости пальцами.

…В больнице он объяснил ситуацию заведующему хирургическим отделением – пожилому человеку с красивым темноглазым лицом.

– Николай Иванович, как вы думаете, он в ближайшее время будет говорить?

– Ну, мне сказали, что он, наверное, ваш свидетель или не свидетель. Да кто ж знает, заговорит, не заговорит. Ну, вытащили мы осколки костей и стекла из его черепушки… Это не совсем наш профиль. Мы сообщили в полицию, чтоб родственников нашли. В нейрохирургию его надо переводить. А там, сами понимаете, не дешево все. Но мы его вечно держать не можем. И ухода такого у нас нет…

– Нельзя на него посмотреть?

– Посмотрите. Вот халат. Пошли.

Они прошли по узкому коридору в какой-то закуток типа изолятора. Там под капельницей лежал неподвижно человек с забинтованной головой. Глаза его были закрыты. Валентин подошел к нему близко, наклонился, разглядывая отекшее сероватое лицо… Выпрямился.

– Это мой свидетель, – сказал он. – Дайте, пожалуйста, полиции отбой. Если им сильно захочется помочь несчастному, дайте мой телефон. Я подумаю, как найти его родственников. Решу вопрос с его переводом от вас.

– Мое вам за это спасибо. У нас каждый метр, каждая пара рук на учете. И все везут, везут, как с войны.

Валентин почти выбежал из больницы. Он опять схватил свой адвокатский фарт, о котором все говорят. Искал мерзавца с личной мечтой – добить его, нашел действительно нужного пропавшего свидетеля. Разумеется, он придумает способ не подставить Марину. Если Антонов заговорит, то он ему объяснит, что признание в нападении на Марину станет его последним сказанием. Но жить и говорить мерзавец должен. Хотя бы для того, чтобы сесть за убийство Надежды Ветлицкой. Валентин набрал номер Сергея.

– Не помешал? Чем занимаешься?

– Ты не поверишь. Спасаю сына твоей подзащитной. Кольку Гришкина. Вляпался он в дерьмо по самую макушку. Устроился в левый банк, чтобы долги выбивать. Результат: лежит дома с разбитой рожей, а бандиты на него долг переоформляют. Такая милая схема.

– И что ты? – безучастно спросил Валентин.

– Ну, есть люди… Объясняют, что он нужен родине, Колька Гришкин. И вообще он знаменитость. Вроде согласились забыть, что он у них на договоре был. Не большая потеря. У них таких дураков – море.

– Молодец.

– Рад стараться. Я еще и вещички его папашки прихватил. Отдал Земцову на предмет отпечатков, волос и всего прочего… Раз нет самого папашки.

– Есть, Сережа. Забавное совпадение, но он лежит в больнице с проломленной головой.

– Да ты что! Кто ж его? Может, он сыну помогал в его самоотверженном труде?

– Нет. Точно – нет. Роман Антонов и какой-либо труд, даже такой, – вещи несовместимые. Сережа, тут такая ситуация, я даже не уверен, что тебе расскажу.

– Не хочешь подъехать? Ну, чтоб помолчать хотя бы.

– Хочу. Водки куплю по дороге. Давай напьемся, как люди.

Глава 26

Слава читал разворот в «желтом» таблоиде о тайнах семьи поэта Майорова, когда в кабинет привели Валентину Ветлицкую.

– Читаю вот, – показал ей Земцов газету с фотографями участников событий. – Вы тут и с мамой, и с папой, и с отчимом… Мне нравится эта фотка, – он показал снимок, на котором юная Вера Ветлицкая держала на руках маленького ребенка в белом платье с рюшами. У девочки были огромные глазищи на перепуганном личике, а Вера смотрела в объектив нежно, трогательно, кротко, как мадонна.

– Мне тоже нравится эта фотография, – сухо сказала Валентина и села.

– Не очень-то приятно, наверное, когда семейные тайны рассказывают вот так – на весь мир.

– Мне это совершенно безразлично, – заявила Валентина. – Я вообще-то сильно сомневаюсь, что у меня была семья. Это называется как-то иначе.

– Ну, семья, не семья, а мы с вами сейчас – как в прямом эфире. Вам Петров сообщил, что ваш муж пропал?

– Я не замужем, – Валентина холодно посмотрела Земцову в глаза. – У вас вроде есть вся информация на меня.

– Простите, может, я не так выразился. Я из обычной семьи. Привык думать, что если у мужчины и женщины общий ребенок, то они называются мужем и женой.

– Да что вы говорите? Не знала. И не знала, что Ромка пропал. А что это значит? Как он пропасть-то мог? У него что, есть постоянное место жительства? Или он обязан прощаться с нашей домработницей, когда решил переехать?

– Куда переехать? Вы знаете его друзей, родственников?

– Откуда…

– Я бы сказал, вы поддерживали близкие отношения.

– Я могу уточнить какие. Один раз он меня изнасиловал, несколько раз мы трахались по обоюдному согласию. Вы считаете, это близкие отношения?

– Да, я такой.

– Я не знаю, разумеется, ни его друзей, ни родственников. Сомневаюсь, что у него кто-то есть вообще.

– Значит, вы к нему настолько плохо относитесь.

– Я к нему никак не отношусь.

– Тогда вы в состоянии оценивать ситуацию объективно, так? Если вы не убивали тетю, а он имел такую возможность, почему вы сказали адвокату, что это не он?

– Почему и что я сказала адвокату – это мое дело. А вам вот что скажу. В ваших дешевых провокациях участвовать не буду. Я не знаю – он или не он убил. Хватайте его и проверяйте.

– Но он странно пропал, заявив адвокату о вашей невиновности и даже пообещав выступить на суде. Его исчезновение в ваших интересах.

– Почему? В моих интересах, чтобы он заявил то, что хотел, на суде, разве нет?

– Не уверен. То, что он сделал, надежнее. Заявил о своем существовании, о том, что был с вами в ту ночь… И исчез. Так и должен был поступить убийца или тот, кто хотел привлечь к себе внимание как убийца. Человек, спокойно дающий показания на суде, вызывает меньше подозрений.

– Что вы хотите этим сказать?

– Это хитрый ход умного и опытного человека, каким я вас считаю. Я хочу сказать, что вы могли с ним быть соучастниками. Но если он надежно спрятался, доказать это будет очень трудно. И обвинение против вас разобьется о защиту.

– Я должна перед вами оправдываться? Вы прекрасно знаете, что у меня нет денег для того, чтобы платить за Ромкины появления-исчезновения. А даром он даже окурок не подберет.

– Это сейчас у вас нет денег. Но мы оба прекрасно знаем, что в перспективе их у вас будет достаточно. Вы – серьезная наследница вполне приличного состояния и доходов с творческого наследия ваших матери и отчима. Кстати, обнаружено завещание Надежды Ветлицкой в вашу пользу. Все деньги, все активы, все доходы отходят вам при условии полного содержания сына домработницы Нины Гришкиной. Размер этого содержания впечатляет.

– Она так написала? Идиотка. Стесняюсь спросить у такого профессионала… Я детективы только в тюрьме читала. Но почему здесь сижу я, а не Нинка? Она первая типа нашла тетку, у нее есть мотив: о моем сыночке решила позаботиться.

– Отвечу как профессионал. Гришкина не подозревается. К ее приходу Надежда Ветлицкая была мертва уже несколько часов. И потом: зачем Гришкиной спешить? Ветлицкая и при жизни обеспечивала нормальное содержание своему внуку. – Слава сделал длинную паузу, ожидая реплики Валентины. Та молчала. Он продолжил: – Вот Николая из круга подозреваемых никак нельзя исключить. У него есть мотив – стать единственным наследником, избавившись от вас. Почему вы о нем не спрашиваете, как любительница детективов?

– Потому что. Коля не мог. Я точно знаю. Я мать.

– Неужели любите сына?

Голубые глаза вспыхнули бешенством.

– Пошел на хрен, мент поганый! Я больше ничего не скажу.

Слава задумчиво смотрел ей вслед, когда ее уводили. Как в ней разобраться… Комок несчастий, боли, унижений и страстей. Была ли она счастлива хоть одну минуту своей жизни?

После допроса Валентина рухнула на койку и мгновенно провалилась в бездонный, черный сон. Потом в нем появились силуэты и размытые краски, забилась в груди какая-то сладкая тоска, и память распахнула окна… Валя уже не спала, просто лежала с закрытыми глазами, трепещущие ресницы удерживали сон золотой, о котором пел Вертинский. А на самом деле это не сон, а запретные эпизоды прошлого…

Маленькая Валя таращит голубые глаза и не может выразить любовь к своей прелестной маме, которая высоко поднимает ее на руках, смеется, потом обнимает-целует, носит по комнате, показывает птичек в окне, поет красивым, нежным голосом свои песни. Ничего лучше Валя никогда не слышала. Годы и события исчезли, она протягивает свои детские ручки, касается стройной маминой шеи, ее щек, горячих губ, легких пушистых волос, в которых запутались солнечные зайчики… И вдруг две маленькие ладошки, пахнущие молоком, доверчиво ложатся на Валины губы, на ее взрослый, крепко сжатый рот. Она улыбается, поднимает над собой толстенького малыша, который смотрит на нее с восторгом. У малыша немного косят глазки, это делает его беспомощным, смешным, родным, жалким до слез… Сейчас войдет домработница Нинка и скажет, чтобы она уходила…

И слезы хлынули по Валиным щекам, смыли сон, почти утопили явь… Лишь через несколько часов она совсем очнулась в тюремной камере, вспомнила допрос, газету в руках следователя и… обрадовалась тому, что так надежно спрятана сейчас от чужого, безумного, беспощадного любопытства. Камера-одиночка для нее – предел желаний. Только бы утро не наступало.

Глава 27

Утром к Земцову вошли сразу два интересных блондина – Валентин Петров и Сергей Кольцов.

– Как увижу вас вместе, – ухмыльнулся Земцов, – так мороз по коже. То ли труп нашли, то ли его потеряли, то ли колдунью привели, чтоб погадала по документам дела.

– Где-то так, – Валентин удобно устроился в кресле. – Роман Антонов обнаружен мною в районной больнице с проломленной головой. Я оплатил его перевод в нейрохирургию, может, он очухается, заговорит. Мои цель и условие – не отвлекаясь на подробности его разборок с приятелями, попытаться получить от него признание в убийстве Надежды Ветлицкой. Если он не заговорит, то мы сами попытаемся доказать его виновность. Масленников мне сообщил о своей идее – вытащить показания из Валентины с помощью врача-гипнотизера. Я берусь ее уговорить.

– Вот так Валек сегодня настроен, – участливо объяснил Славе Сергей.

– Наезд лихой, – Слава даже встал со стула. – Адвокат Петров, можно спросить, почему вас так резко повернуло?

– Что значит «резко»? – пожал плечами Валентин. – Я мог бы терпеливо ждать, пока ты закончишь свое расследование, скромно стоять в стороне, но потом я все равно бы добился оправдания Валентины Ветлицкой. Так почему бы мне вам не помочь? Время – деньги, ребята.

– У тебя, Петров. А у меня недорасследованное громкое дело – сам знаешь что.

– Слава, – терпеливо, как переводчик, вмешался Сергей. – Он пока свои деньги заплатил, чтоб этому Антонову голову починили. Понимаешь, он, как Гиппократ, хочет его излечить, чтобы посадить. Хороший адвокат – это почти бог. Не то что мы с тобой. У меня только один к тебе вопрос, Валек. А если под гипнозом Ветлицкая вспомнит, как тетю душила, тогда что? А ты потратился на ее любовника косоглазого.

– Тогда она получит снисхождение присяжных и общества, как несчастная женщина, которую с детства растлевал, использовал и унижал этот мерзавец. Будучи в состоянии аффекта, под его влиянием она совершила очередное преступление против себя. Она окончательно лишила себя будущего, квартиры, денег, прав на наследие матери и отчима… Она задушила не только тетю в ту ночь. Она прикончила свой шанс на нормальную жизнь.

– Слава, у тебя есть чистый носовой платок? Не для меня. У меня есть. Он сейчас и тебе понадобится. Я так плакал только однажды. Когда бабушка сказала мне: «Я не хочу жить. Мой внук – дурак», – заявил Кольцов.

– Да, Петров, – вздохнул Слава. – С тобой мы попали, конечно. Такое давление по дружбе…

– Ага, – радостно подхватил Сергей. – Он мне вчера водку принес! Ой, извини, Слав, не хотел сделать тебе больно. Но я к утру такое на этого Антонова нарыл, пробы на туловище, которое сейчас находится на излечении, ставить совершенно негде. Только за изнасилования он привлекался раз пять, но не сидел ни разу: выкручивался. Похоже, угрожал жертвам, они отказывались от уголовного преследования. Понимаешь, это такой тип: за что его только ни пытались прихватить, он соскакивал. Вот Валек, как представитель самой гуманной профессии и решил воспользоваться его пробитой головой. Валь, это не ты его заказал?

– Плохая шутка, – резко ответил Валентин.

– Ты чего? – удивился Сергей. – А мне нравится.

– Вообще-то, веселые ребята, – строго сказал Земцов, – мы не обнаружили отпечатков Антонова в комнате Надежды Ветлицкой. Есть везде: в комнате Валентины, в прихожей, на кухне, в ванной… В комнате Надежды – ничего… Правда, домработница убирала, ее не предупредили, она, наоборот, постаралась до приезда наряда пол помыть, пыль стереть.

– Это несерьезно, – сказал Петров. – Отпечатки важны в детективном сериале. Опытный преступник как-нибудь сообразит. Тем более пол помыли. А придушить старуху такой амбал мог рукой, завернутой в шарф, взятый в прихожей. К примеру. А чьи отпечатки вы там нашли? Кроме Валентины и Нины.

– Да полно. Ну, внука, конечно. И множество – неизвестно чьих. Надежда привыкла к светским знакомым. У нее бывали люди, которые вели ее дела.

– На постели?

– Да, и на этой подушке, и на одеяле обнаружены не ее волоски, ворсинки не с ее одежды. Как объяснила Нина Гришкина, к хозяйке часто приходили очень поздно, она принимала людей, не вставая с кровати. Очень берегла свой покой…

– Добереглась, – скучно, словно бабка на скамейке, произнес Сергей. Земцов и Петров посмотрели на него, как на двоечника, который руку поднимает, чтобы глупость сказать.

– Слава, ты можешь перелопатить сотню знакомых Надежды Ветлицкой, взять у всех отпечатки, волосы, проверить алиби, пытаться отыскать мотивы, потратить на это годы жизни… – подытожил Петров. – Но если есть два человека, которые были на месте убийства, все равно придется выбирать из них. Хотя я, разумеется, не исключаю кого-то третьего. В таком случае это не убийство, а высший пилотаж. И ты до него до пенсии не доберешься.

– Спасибо.

– Не хотел тебя обидеть. Просто прошу меня проинформировать: собираешься ли ты расширять круг подозреваемых. Искать и проверять всех обладателей отпечатков в квартире, которая была одной из самых посещаемых в Москве. В этом случае я к тебе обращусь с требованием выпустить мою подзащитную под подписку о невыезде. Не могу согласиться с тем, что человека будут держать сверх положенного срока без прямых улик.

– Серьезно ты настроен. Поговори с Ветлицкой насчет гипноза. Раз пришли вы, сострадающие следствию, хочу спросить: если Валентина действительно покажет на Антонова… Есть вариант довести дело до суда? Он сам-то дотянет?

– Если у операции не будет благоприятного результата, если организм у Антонова окажется недостаточно могучим, то он жизнь свою будет дотягивать, как овощ, – холодно сказал Петров. – Получишь заключение, закроешь дело.

– Мне б такого начальника, – восхитился Земцов. – Ну все знает наперед. Нострадамус ты наш.

– Кто это, Слава? – с наигранным ужасом спросил Сергей.

– Да так, один мой собутыльник, – ответил Земцов и посмотрел на друзей выразительным взглядом: мол, пора и честь знать.

Блондины не спеша вышли из управления, постояли, покурили, пожмурились на солнышке.

– Я, конечно, не гипнотизер и даже не адвокат, – лениво сказал Сергей. – Но мне кажется, ты совсем разлюбил Ромку Антонова. Пока он был с целой головой, ты говорил о нем вполне доброжелательно, насколько возможно для гуманного адвоката, которому положено жалеть только своего клиента. Я легко считываю оценку с самых нейтральных интонаций. И сразу понял, что Роман Антонов – у нас типа прошлогоднее говно, извиняюсь за французский. Может понадобиться, может – нет. А сейчас, когда ему некому стакан воды подать и даже не во что ее влить, ты вроде его прикончить хочешь… Или я ошибаюсь? Хотя я никогда не ошибаюсь.

– Я что-то о нем говорил вчера в пьяном виде?

– Откуда я знаю? Ты никогда не бываешь пьяным. А если и бываешь, то я обычно не в состоянии это заметить. Ты за Мариной?

– Да. У нас скоро свадьба. Ну, распишемся, ты – свидетель. То есть должна быть свадьба. Надо срочно узнать, нет ли отбоя. Она такая: может не простить. Дома не ночевал!

– Да, это страшный симптом, – согласился Сергей. – Для такого случая нужно всегда иметь при себе пепел, чтобы посыпать им голову. Женщины в гневе – это ужас.

– Мне плевать на всех женщин и твои теории. Но если Маришка злится, если страдает – я могу застрелиться. Настроение такое. Видимо, с перепою.

Глава 28

Валентину привели в кабинет врача медсанчасти. Там ее ждали Земцов, Масленников и невысокий человек с синими глазами под густыми черными бровями.

– Ветлицкая, это врач, который будет с вами работать, – сказал Земцов. – Его зовут Аркадий Петрович. Вы видите, я оставляю включенную видеокамеру, диктофон, все, что вы скажете, будет использовано как добровольные показания. Вы в курсе, согласие подписали. Желаю вам успеха. Мы будем рядом, если захотите прервать сеанс, позовите меня.

Валентина села на стул и сжала от волнения руки. Земцов и Масленников вышли.

– Вы готовы? – спросил врач.

Она кивнула.

– Как давно и насколько регулярно вы употребляете наркотики?

– Давно. С перерывами.

– Бывают галлюцинации, немотивированные эмоции – страх, паника, агрессия, провалы памяти?

– Я не знаю. Не могу ответить.

– Спрашиваю к тому, что все это ставит под сомнение положительный результат.

– Я-то здесь при чем? Знать бы, что для меня является положительным результатом.

…Когда она услышала пресловутое «спать… спать… спать», ей стало смешно. Захрапеть, что ли, ради шутки. У нее почти отлегло от сердца. Понятно, что все это ерунда. Эксперимент для галочки в деле. Или какой-то крючок адвоката, чтобы вытащить ее. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, и… вдруг все исчезло. Она оказалась в темном глубоком колодце и голос свой слышала плохо, как будто издалека.

– Вы помните, как в ту ночь пришел к вам Роман?

– Да, – она говорила медленно, вспоминая слова. – Он позвонил. Я лежала в кровати. Я велела, чтобы он поднимался. Сама пошла в прихожую и открыла дверь. Я хотела спать.

– Вы принимали наркотики до его прихода?

– Да.

– Вы видели тетю до его прихода?

– Да… Она хотела войти в ванную, но там я была, она ушла к себе…

– Роман вошел в вашу комнату сам или вы встретили его в прихожей?

– Он вошел. Я почти спала.

– Представьте себе, как он заходит… Вы видите, что он делает?

– Стоит… Закрывает на ключ дверь моей комнаты. Идет. Трясет меня за плечи. Я не могу проснуться… Он раздевается, ложится рядом… Я не могу проснуться. Он ударил меня по лицу. Сказал что-то грубое. Потом протягивает руку, достает из кармана брюк таблетку, заставляет проглотить.

– Что за таблетка? Он давал их вам раньше?

– Да. Это возбудитель.

– Действует?

– Да. Мы…

– Стоп. Это пропустим. Вы занимались любовью. Потом вы уснули опять? Он спал рядом с вами или встал?

– Я… не могу… Не вижу.

– Видите. Сосредоточьтесь. Вы лежите на своей кровати. Роман одевается. Что вы видели и слышали дальше?

– …Он что-то ищет на столе, в моей сумке, в моих вещах… Потом выходит из комнаты. Я хочу встать, чтобы закрыть за ним дверь…

– Что-то не так?

– Я боюсь… Он там что-то делает. Я боюсь, что он меня ударит, если я выйду.

– Что было дальше?

– Я не знаю… У меня распухла голова от этой таблетки… Я встаю и падаю…

– Вы не слышите голосов, стука двери в комнату тети?

– У меня шум и гул в голове. Я достала из матраса порошок, выпила… Все прошло. Я встала… Вышла. Закрыла входную дверь. Вытащила ключ, чтобы домработница утром открыла.

– Вы вернулись в свою комнату?

– Да.

– Сразу? Вы сразу от входной двери вернулись к себе?

– …Нет… Я пошла по коридору. Тетка не закрыла свою спальню, как обычно.

– Вы вошли туда? Зачем?

– Не знаю. Посмотреть.

– В комнате темно?

– Нет. У нее всегда горит ночник.

– Что вы сделали дальше? Говорите! Что вы сделали дальше? Что вы увидели?

– Я… Я… Увидела их всех… Тетку, маму и отчима. Они занимались любовью… Я боролась с ними, они хотели меня убить, – Валя хрипела, в уголках рта появилась белая пена. – Я ползла до своей комнаты. Закрылась на ключ…

Врач бросился к двери.

– Медсестру с препаратами позовите быстро. У нее приступ…

…После сердечных и успокоительных уколов Валентину перевели в палату, поставили капельницу. У нее было изможденное лицо с синими губами, тенями под глазами.

– Сердце? – спросил Масленников у Аркадия Петровича.

– Букет! – пожал плечами тот. – И сердце, и ломка, и страшное потрясение той ночи, вот что я могу сказать.

– Почему она на допросах скрывала, что заходила в комнату тети?

– Она не скрывала, скорее всего. Это ее мозг спасался от того, что она не хочет вспоминать. Я ж предупреждал: наркотики могут дать искаженную картину. Она увидела сейчас то, что показали ей они. Как тогда себя вела – это ей уже не вспомнить, наверное. Извините, чем смог, тем помог…

Земцов взял видеокамеру, диктофон, поблагодарил врача.

– Как вы думаете, можно вернуться еще к тому моменту, который вызвал у нее потрясение?

– Я бы не стал рисковать. Мы дошли до края. Дальше возможны плачевные последствия… Инфаркт, инсульт…

– Понятно. Вас проводят. Будем работать с тем, что есть. Это немало.

Они с Александром Васильевичем вернулись в его кабинет. Там их ждали Петров и Кольцов. Все напряженно смотрели и слушали рассказ Валентины. Долго молчали.

– Что из этого вытекает, адвокат? – спросил наконец Земцов. – Только не для трибуны, а на самом деле.

– Она могла увидеть ее убитой, в своем воспаленном состоянии испугаться настолько, что нахлынули все призраки прошлого, с которыми она, видимо, борется всю жизнь. Спаслась. Проверенным способом – в закрытой комнате, с дозой из матраса… Второе. Она могла, конечно, увидеть всех этих покойников, когда тетя еще была жива. Ей показалось, что они хотят ее убить, она боролась. В результате – задушила тетю. Третье, самое крутое предположение: она могла там увидеть каких-то людей, которые показались ей матерью и отчимом. И, наконец, самая спокойная версия, которая приводит нас к первой: она могла не заходить в ту комнату, где лежала задушенная Антоновым тетя. Закрыться, спрятаться и увидеть кошмарный наркотический сон. Который сейчас и поведала.

– Врач сказал, это потрясение той ночи.

– Она такой человек, что у нее через ночь потрясения.

– Что делать с этим?

– Мое мнение – предъявлять обвинение Антонову. С отсрочкой, разумеется. Если он выкарабкается. Ветлицкую нужно выпускать по состоянию здоровья и в связи с тем, что ее вину вы не сумели доказать.

– И мы взяли и бросились выполнять приказ адвоката, – саркастически произнес Земцов.

– Но он прав, Слава, – перебил его Масленников. – Послушай меня, я тоже неплохой врач. Она на пределе. Она может сойти с ума, совершить попытку суицида… Дело громкое, у нас, по сути, нет ничего, кроме предположений. Если мы совершим ошибку, которая прикончит эту несчастную… Зачем нам такая неприятность? Пока Антонов поправится, если это произойдет, вполне могут всплыть какие-то вновь открывшиеся обстоятельства. Начнутся суды за наследие… Предлагаю понаблюдать.

– О! – значительно произнес Кольцов. – Наконец-то я обеспечен работой на всю оставшуюся жизнь.

Часть вторая

Глава 1

Адвокат Петров хорошо поработал с рассвета. Легкий ветерок чуть шевелил тонкую штору открытого окна. Валентин откинулся на высокую спинку стула и с наслаждением вдохнул упоительный запах августовского утра. Для него эти летние месяцы навсегда останутся самыми сладкими. Медовыми. Они с Мариной расписались вот уже три недели назад.

Долго и напряженно продумывали, как построить борьбу с мужем Марины, который, как они боялись, развода не даст. Но все оказалось вовсе не сложно. На переговоры с мужем пошел Валентин. Сказал короткую речь, которую готовил в мыслях всю ночь, выдержал долгий, не сильно доброжелательный взгляд на протяжении мучительной паузы. Но после первых же слов мужа готов был обнять его, как лучшего друга.

– Если вы с ней думаете, что я буду бороться за чужую любовницу, то вы меня сильно недооцениваете. Я пытался удержать свою женщину. Понимаете разницу? Это раз. Связываться с вами я вообще не желаю, наслышан, – это два. Она может подавать на раздел квартиры. Это три. Письменное согласие на развод завтра будет у моей секретарши. Это четыре. Надеюсь с вами больше никогда не встретиться.

– Это пять, – машинально произнес Валентин. – Я… Мы вам очень благодарны. Квартира у нас есть.

С письменным согласием бывшего мужа и хорошим отношением к Петрову заведующей районным загсом великое дело создания их законной семьи из безумной и беззаконной страсти решилось в считаные дни.

Отпуск он себе дать не смог. Марина тоже расхлебывала последствия серьезного материала. Да им и не нужны были ни моря, ни леса, ни отели, ни рестораны. Они оказались жадными: ни с кем и ни с чем не хотели делить свое сумасшедшее счастье. Выкраивали дни, часы, минуты, мчались сюда. Растягивали ночи… Валентин посмотрел свое расписание: пожалуй, сегодня можно никуда не ехать. Значит, и Марина останется. Она такая… Она не подчиняется ему, как мужу, старшему, более опытному. Она идет рядом, идет навстречу – и по жизни, и в страсти. В моменты самого невыносимого жара может смотреть на него без ложного стыда – прямо и прозрачно, как грешница в раю. Валентин даже сжал крепко зубы, почувствовав знакомый холодок во рту – знак нестерпимого желания, – так захотелось ему броситься к ней, разбудить, обнять… Нет, нужно учиться руководить собой, так и опостылеть можно… Но вроде пока это не грозит. Он подождет, пока она проснется, сама позовет. Он смотрел на их снимок в рамке на столе и не мог ею налюбоваться. Его все восхищало и возбуждало в ней. Аккуратная, женственная фигурка, милое, родное лицо с выразительными серо-зелеными глазами под тонкими по-детски удивленными бровями, короткий носик с едва заметными веснушками, губы – нежные, горячие, зовущие… Пальцы с коротко постриженными ногтями, русые прямые волосы, ступни с розовыми, как у ребенка, пятками. Он забыл, просто выбросил из головы и сердца ту ужасную историю с нападением на нее Романа Антонова, он решил никогда не узнавать у Марины, что там случилось на самом деле… И пока он об этом думал – все вдруг вспомнил, больно и остро. Но решил так решил. Забыто. Да, не так-то просто. Он вошел в ванную, второй раз принял холодный душ, потом заварил крепкий-прекрепкий кофе, пил его быстро, большими глотками, как болеутоляющее средство… И тут она запищала в спальне:

– Валя, и я хочу кофе!

Сразу все отступило, а то, что нужно и важно, вернулось… Он сделал несколько бутербродов, достал оставшиеся с вечера пирожные: Марина сказала, что, раз у них медовый месяц, они вообще будут есть только торты, пирожные и мороженое. Он, конечно, не отказывался от человеческой еды. Но, заказывая в ресторанах обеды и ужины на дом, сладкого покупал, будто на летний детский лагерь. И сам тоже на него подсел. Надо бы вовремя остановиться. Валентин вошел с подносом в спальню, когда Марина юркнула под одеяло, прибежав из ванной. Она строго следила за тем, чтобы он не видел ее неумытой.

– Есть хочу! – радостно сказала она и удобно уселась.

Ела она с удовольствием, вкусно, просто заражая его своим здоровым аппетитом. Они быстро обсудили его и ее дела. Решили, как их сдвинуть, освободив сегодняшний день. Потом вообще поговорили обо всем, что было на слуху – в политике, в сфере светских скандалов, о чем говорят в редакции, что он слышал от разных клиентов… Он поставил поднос на столик, она довольно потянулась и спросила:

– Значит, можно опять спать?

И уютно зевнула.

– Да нет, – сказал он. – Ты способна спать двадцать четыре часа подряд, если тебя подкармливать время от времени. Как труженик я возмущен таким отношением к жизни.

…Она уже не хотела спать. Она тянула к нему руки, таяла, раскрывалась для него, как цветок под солнцем… И вдруг это случилось. Он вспомнил. Ему как будто лезвие воткнулось в висок. Он сжал двумя ладонями ее лицо, постарался сказать спокойно, но не получилось.

– Мне все известно, – произнес он. – Я знаю даже, кто это был. Не знаю только, что он успел сделать и кто его ударил по голове. Романа Антонова.

Она побледнела. Освободилась, чуть отодвинулась.

– Мне не надо было это скрывать, да? Мы бы уже все обсудили, я бы не мучилась. Он жив?

– Да. В неважной форме, но есть надежда, что выкарабкается.

– Ты же не думаешь, что это я его ударила?

– Не знаю.

– Если бы я… Я рассказала бы. Это был другой человек. Он меня спас. Ничего не случилось… Благодаря ему. Он сказал, что, если я тебе сообщу, его посадят…

– Откуда он меня знает?

– Это Коля Гришкин. Твой свидетель. Он следил за отцом, понял, что тот собирается сделать – тот ему что-то говорил, – и приехал за ним. Ударил его сзади бутылкой шампанского. Ее привез Роман. Если он узнает, кто его ударил, то убьет Колю.

– Дорогая, – Валентин сел, потянулся за сигаретами. – Извини, я здесь покурю. Так вот, моя распрекрасная девочка, я настолько рад тому, что тебя спас этот косоглазый Гришкин… Я говорил себе, что это все условности, что к насильникам не ревнуют… Это не так. Я пережил страшную боль. По сравнению с ней то, что ты мне не доверяешь, просто ерунда.

– Я доверяю, – заплакала Марина. – Но это была не только моя тайна. Я боялась. Ты очень принципиальный.

– Боже! Я так здорово притворялся? Принципиальный Дзержинский! Я просто безумный влюбленный дурак. Я нашел эту скотину, поспособствовал его излечению в расчете на то, что он заговорит и сядет за убийство Надежды Ветлицкой.

– Ты хочешь ему так отомстить?!

– Да нет же. Какой ужас! Я на самом деле думаю, что он убийца. И не только я. Поэтому Валентина на свободе.

– Ты говорил, что они не смогли доказать… Ты ничего не сказал про Антонова…

– Я и дальше собирался молчать. И убеждал себя, что забыл историю с нападением на тебя. Но не вышло.

– Как хорошо, что не вышло, – Марина, стоя на коленях, обняла его за шею и заревела в голос.

Глава 2

К вечеру Валентин вернулся в свой кабинет. Марина продолжала лежать на кровати с книжкой и своим любимым блюдом, наполненным ягодами. Он какое-то время сидел, как свободный человек, избавившийся от тайного тяжкого груза, и думал, что может поставить рядом один этот день и всю свою жизнь. Он решил не работать, а привести в порядок документы, папки, чтобы с утра ничего не искать… Что это? Боже! Письма Веры Ветлицкой. Он забыл их вернуть Валентине. А они – такая ценность для дочери… Для наследницы… «Надеюсь, Валя не станет ими торговать», – подумал адвокат, не испытывая особой надежды. Это большой соблазн. Такие письма купят за любые деньги.

Он открыл папку, вытащил листок наугад.

«Ты больше ничего мне не рассказываешь. Нам не до того. Или ты уже все мне поведал о себе? Интересно, когда меня нет, ты рассказываешь свою жизнь Наде? Она знает, что ты несколько раз плакал при мне из-за страшной вины перед дочерью? Сомневаюсь, что ты мог ей показать свои страдания и слезы. Я помню каждое твое слово. Я помню всех твоих женщин. Ты говорил, что до Анны никого не любил, но когда увидел меня, понял, что такое настоящая страсть. Представляю, что ты почувствовал, когда я познакомила тебя с сестрой. Вот радость-то: две одинаковые страсти… Прости, ты знаешь, грубость – это не мое. Просто ноет что-то постоянно. Я начинаю ненавидеть свое отражение в зеркале. Как будто это сестра-близнец. Я, конечно, люблю Надю… Боже, как я запуталась. Как я была счастлива в детстве, какой богатой себе казалась – ни у кого не было точно такой же сестры. Она сильнее и умнее меня, я так гордилась ею, так доверяла… Но однажды… Я никогда не рассказывала тебе о том, что произошло. Даже не произошло, а так, показалось… Я испугалась и никогда не думала больше об этом. Мы тогда жили с Валей в квартире Алексея. Я заехала сюда как-то днем без предупреждения, мне понадобилось взять какие-то книги. Надя должна была быть на работе. Я открыла дверь своим ключом. И ты представляешь, на кого я сразу налетела в прихожей? На Алексея, который тоже должен был быть на работе. Он надевал туфли, что-то пробормотал насчет того, почему здесь оказался: мол, был рядом, обнаружил, что у него денег нет на метро, на всякий случай зашел. Надя ему дала. У него вообще-то всегда был проездной. Но я не стала ничего спрашивать, ужасно не хотелось. Надя спокойно вышла из своей комнаты в халате и сказала: «Надо же – вы, наверное, договорились здесь встретиться?» Она намного умнее Алеши… Почему я это вспоминаю. Я никогда его особенно не любила. Мне казалось, что Надя относится к нему немного пренебрежительно, ну, это ее стиль. Но если он там оказался не случайно, то не потому, что он ей был нужен. Теперь я понимаю: ей нужен тот, кто принадлежит мне… Извини, я не сравниваю тебя и Лешу, ну какие сравнения. Он – обычный, тусклый человек, ты – яркий и солнечный мужчина из женских снов… Но если бы я хотела и могла сделать тебе больно, я бы прокричала: «Она не тебя любит, она просто мечтает ограбить меня. Поэтому у нее никогда не было своего мужчины. При ее-то красоте».

Но я этого не делаю. Я вспоминаю сейчас все, что ты мне рассказывал о себе, и нахожу в твоем добром сердце жестокость, из-за которой случилось то, что произошло у нас… Надя должна была почувствовать в тебе эту жестокость и действовать наверняка.

Помнишь, ты рассказывал, как студентом снимал комнату у одинокой женщины? Ее звали Галиной. Однажды ночью она пришла к тебе. Через какое-то время сказала, что беременна. Ты на следующий день в ее отсутствие собрал вещи и сбежал к ребятам в общежитие. Она несколько раз приходила, пыталась поговорить, а ты уходил. Но однажды она встретила тебя у выхода из института и сказала, что родила дочь. Она тебя шантажировала, собиралась писать заявление. Тогда все было очень строго. Ты уже издавался, собирался вступать в Союз писателей и в Союз художников, а тебя могли просто выгнать из института за аморальное поведение. И вы договорились, что ты запишешь девочку на себя, а Галя не станет подавать на алименты. Ты просто будешь присылать ей деньги, когда они у тебя появятся. Ты говорил: она такая алчная, при слове «деньги» любой вопрос мог быть решен. Так вы и сделали. Ты пошел в загс, записал на себя ребенка и даже не посмотрел на него! Потом какое-то время платил, а когда стал известным и защищенным, она перестала к тебе обращаться. Возможно, ты как-то дал ей понять, что нужно отвязаться… И ты никогда не интересовался: что за дочка у тебя растет, как живет и жива ли… Ты даже имени ее не запомнил.

Почему-то мне не показалось это жестоким, когда ты рассказывал. Ты умеешь все объяснить… Ну, обычная мужская история. Просто женщина попалась нечестная, попыталась тебя подловить. Ей это не удалось. А твоей дочери удалось родиться… В общей сложности у тебя две дочери и одна падчерица. Три твои жертвы… Мне как будто яд попал в кровь. Мои чувства к тебе отравлены, моя любовь больная, наша страсть – горькая, как в пожаре, аду… Мы сейчас увидимся. Я ничего тебе не скажу».

Петров задумчиво отложил письмо. Как-то получилось, что он прочел его впервые. Еще одна дочь… По-хорошему, такие письма нельзя отдавать Валентине. Дело не закрыто, они могут еще понадобиться следствию. А люди, которые ведут сейчас с ней какие-то дела – а они их ведут, он проверял, – способны его завтра сделать бестселлером. Причем что угодно может пропасть и, наоборот, появиться то, чего не было. Что-то погорячее… Надо подумать и пора бы нанести ей визит. Она, кстати, недавно звонила и сказала, что на днях получит какие-то деньги и расплатится с ним. Он договорится насчет писем.

Валентин набрал телефон Кольцова.

– Сережа, добрый вечер. Не помешал?

– Немного. Сижу на хвосте. Жду звонка. У тебя что-то срочное?

– Не особенно. Просто нашел одно письмо Ветлицкой, раньше его не читал. У Майорова есть или была еще одна дочь. Внебрачная. Студенческий грех. Официально он ее признал, но фактически бросил, никогда не видел.

– Ну и что?

– Интересно.

– Какой ты любопытный, Валек! А помнишь, Масленников нам обещал: в этом деле еще будет небо в алмазах. Народ набежит, судиться все начнут, обстоятельства разные всплывут. Накаркал. Пошли новые младенцы, скоро новые близнецы появятся…

– Весело ты, однако, настроен. Это хорошо. Когда схватишь хвост, посмотри, что сможешь, по поводу первой дочери, ладно? Кстати, Валентина на днях собирается с нами расплатиться.

– Ты б с этого и начал. А как это у нее получилось, интересно? Она ж еще не вступила в права наследства.

– Торгует, полагаю, документами напрямую и по-всякому. Все ведь осталось у нее в квартире. Пока Ирина Майорова чего-то добьется в судах…

– Вместо архивов обнаружится записка: «Здесь был Вася», – оптимистично заключил Сергей.

Глава 3

Ирина поздно вышла из офиса, неторопливо подошла к машине, и вдруг к ней шагнула странная личность. Ирина вздрогнула. Какая-то старуха вцепилась ей в руку, смотрела прямо в лицо злобными глазами и при этом улыбалась страшным ртом с несколькими желтыми зубами!

– В чем дело? – вырвала руку Ирина. – Что вам нужно? Я попрошайкам не подаю.

– Ой, какие мы гордые, – проскрипела старуха. – А я ничего ни у кого не прошу. Пришла в трудную минуту с родственницей познакомиться.

– Вы сумасшедшая?

– Нет, – еще шире заулыбалась старуха. – Я – мать сестры твоей, поняла?

– Точно сумасшедшая. Дайте пройти.

– Подожди, Ирочка, – вдруг почти запела старуха ласковым голосом. – Ты лучше посмотри. Это метрика моей Людки. Видишь, отец написано… Видишь кто?

– Вы хотите сказать, что Александр Майоров, отец вашей дочери… мой папа?

– Я это сказала.

– Ладно, давайте кончать этот спектакль. Я устала. Майоровых много, Александров еще больше… Вы прочитали о нас в газете и решили воспользоваться тем, что ваш муж или кто он там был однофамильцем моего отца. Зачем?

– О! Сказала – прям как отрезала. Да ты смотри: подпись своего папки знаешь?

Ирина взяла в руки документ, посмотрела на подпись при свете фонаря, затем открыла машину, села, посмотрела при свете… Да, так расписывался отец.

– Садитесь, – сказала она старухе. – Как вас зовут? А, ну да, вижу. Галина Ивановна. У вас есть еще какие-то доказательства того, что речь идет о моем отце? Подпись может быть похожей или подделанной…

Галина Ивановна, кряхтя, удобно устроилась на сиденье, вытянула ноги, пожаловалась:

– Болят колени. Твоей матери сколько лет?

– Семьдесят два.

– А мне – семьдесят пять. Тебе сколько?

– Сорок три.

– А Людке – сорок восемь. Девчонки вы против нас, – хихикнула она.

– Так что еще у вас есть?

– Фотка твоего папки. Мальчишкой был. Студентом. Комнату у меня снимал. Сказал, в общежитии стихи писать не может: мешают. А у меня тихо. Вот, узнаешь?

– Да, – сухо ответила Ирина. – Мне пора домой. Могу вас довезти до метро.

– Довези, добренькая ты какая. Я так и думала. И красивая. Людка у него хуже получилась.

– Вы можете не говорить свои глупости? – Ирина резко тронула с места. – Вы меня искали и нашли для того, чтобы я вас до метро подбросила?

– Ирочка, я прочитала, где ты работаешь, набралась смелости и приехала… Вижу, ты не особенно рада. Но нет у нас с Людкой никого. А она при смерти, можно сказать.

– Что? Что случилось?

– А я знаю, что с ней случается? Припадки всякие. Она маленькой упала, головой ударилась.

– Она болеет?

– Не то чтобы болела. Говорю ж – припадки.

– Диагноз какой?

– Небогатые мы, чтоб диагнозы свои знать, – почти пропела Галина Ивановна. – Бросил нас Сашка, потом и деньги перестал платить.

– Мысль ясна. Где она сейчас, ваша дочь?

– Дома. Я ее к кровати привязала.

– Зачем?!

– Так она ж что угодно натворить может. И с собой, и вообще…

– Сколько вы хотите денег и на что?

– Ну, тыщ двадцать хотя бы. Знаешь, как все дорого.

– У меня нет столько наличных.

– Так можно банкомат найти, – живо отреагировала Галина Ивановна.

– Нет! Я дам вам столько, сколько захочу, и все. Высаживайтесь, вон метро.

Ирина достала из сумочки кошелек: там была пятитысячная купюра и три по тысяче. Она протянула Галине Ивановне три. Та взглянула кисло, уже открыла рот, но Ирина быстро сунула ей в протянутую ладонь еще пять и молча кивнула в сторону метро. Взгляд у нее был настолько решительный, что шантажистка тут же выскочила.

– Подождите, – окликнула ее Ирина. – Вы мой адрес случайно не знаете?

– Конечно, знаю, – охотно ответила Галина Ивановна. – В газете был, я все эти публикации собираю.

– Так вот – забудьте. Если увижу вас рядом с домом, у двери, не дай бог, в квартире, когда приеду – а я маме звоню каждый час, – вы поймете, что мой папа был очень добрым человеком. Я совсем другая. Деньги дала первый и последний раз. Понятно?

– Конечно, деточка, – спокойно ответила Галина Ивановна и пошла неуклюжей походкой. На ней была странная юбка защитного цвета и черный, почти мужской пиджак.

Ирина проехала немного и остановила машину у обочины. Руки тряслись. Мама правильно сказала, что жить станет трудно. Не просто трудно. Дело даже не в тяжбе, которую она затеяла и которая стала неразрешимой проблемой. Она не может получить у Валентины ни доступа к материалам отца, ни внятной информации. Дело в том, что они с мамой оказались под грозовой тучей, которой стала жизнь и смерть отца. С бесстыдно раскрытыми тайнами, с секретами, которые пока находятся под семью замками, с преступлениями, поставившими в тупик даже следствие. И тут еще один подарок – очередная сводная сестра с припадками и мамашей-монстром. Что дальше? Есть ли обратный ход? Мамины нервы и силы на пределе. Да и ее, Ирины, тоже.

Глава 4

Галина подошла к своему дому, подняла голову, остро посмотрела на окна третьего этажа. Она развязалась! Включила свет! Галина бросилась с неожиданной прытью в подъезд, не стала вызывать лифт, как старая скаковая лошадь, взлетела на свой этаж. Открыла дверь. Свет горел и в прихожей. Дочь стояла у ванной с белым лицом и дикими, обезумевшими от страха глазами.

– Ты зачем развязалась? – тихо спросила Галина.

– Мне нужно было в туалет… Я хотела пить.

– Тебе что – три года? Ты не могла потерпеть?

– Нет, – дрожащим голосом сказала Люда.

Галина молча подошла к ней, вцепилась обеими руками в ее волосы и стала трепать, пытаясь ударить ее головой о стену. Люда не сопротивлялась, только тонко вскрикивала. Когда мать ударила ее коленом в живот, всхлипнула и сползла на пол. Галина смотрела на ее узкое, страдальческое лицо, на худые руки, острые колени – и дышала полной грудью в парах злобы и ярости, которая делала такой яркой ее незаметную жизнь. Она считала себя верующей! Она часто ходила в церковь и при жизни Майорова ставила свечки за упокой раба божьего Александра. Узнав о его смерти, удовлетворенно кивнула: помогло. После похорон она целовала иконы, стояла на коленях, просила бога: «Накажи его там». Она была уверена в том, что ее просьбы выполняются и сейчас Александр смотрит на свою бестолковую, никому не нужную дочь, которую она может забить до смерти, и страдает. Он же такой добрый…

Галина сунула руку в карман пиджака, нащупала денежные купюры, и ее настроение мгновенно изменилось.

– Вставай. Еще раз так сделаешь, отправлю опять в психушку. Иди спать.

Когда Люда ушла в свою комнату, Галина прошла на кухню, первым делом достала большую банку с гречневой крупой, сунула в нее руку, выудила со дна плотный, туго перетянутый резинкой полиэтиленовый пакет. Аккуратно, почти нежно сняла резинку, вытащила пачку денег, села к столу и стала их медленно, с наслаждением пересчитывать. Потом удовлетворенно вздохнула и добавила к пачке пять тысяч Ирины. Три положила в свой потрепанный кошелек. Вообще-то неплохо она провернула сегодня дельце. Эта мадам, Сашкина дочь, конечно, сильно выпендривалась, но она, Галина, все видит. Она видела, как ее трясет и клинит. «В первый и последний раз». Как же! А кровная сестренка? Машина у этой Ирки богатая, сама она – баба на миллион. И «я не подаю попрошайкам».

Галина Ивановна быстро встала, подошла к небольшой иконке, размашисто перекрестилась и привычно попросила: «Накажи ее, господи».

Потом деловито подошла к холодильнику, достала кастрюлю, поставила ее на стол и, не помыв рук, пересчитала куски семги в супе. И тут все в порядке. Она разогрела суп, достала тарелку, сначала положила в нее два больших ароматных розовых куска, затем зачерпнула половником жидкость, плеснула в тарелку. Порвала руками пучок свежей петрушки, затем зеленого лука, достала бородинский хлеб. И жадно, неряшливо стала есть, захлебываясь от удовольствия и растягивая его.

…В темной полупустой комнате сидела на узкой кровати дрожащая Людмила в белой ситцевой ночной рубашке. Она сжала коленями свои вечно холодные руки и не знала, куда деваться от запаха еды. Сухие глаза горели. Людмила удивлялась тому, что еще что-то видит глазами, которые выжгли слезы. Слез не было давно.

– Я хочу есть, господи, – прошептала она в пустоту, как маленький брошенный ребенок. Жизнь не дала ей шанса стать взрослым человеком.

Глава 5

Валентин позвонил Ветлицкой, подъехав к ее дому. Он решил не предупреждать Валю заранее. Она спокойно ответила: «Заходи». Он поднялся на ее этаж, она ждала его на пороге, молча пропустила в большую, пыльную, застроенную стеллажами для книг прихожую.

– Извини, что не позвонил, не был уверен, что смогу приехать.

– Да ладно. Я к твоим штучкам успела привыкнуть в тюрьме. Прихватить меня на чем-то хотел. А я не прячу в постели Ромку и не хожу по потолку под кайфом. Не прибрано, не мыто, конечно. Нинка сюда не ходит. А мне некогда.

– Много дел? – вежливо поинтересовался Валентин.

– Есть, представь себе. Проходи ко мне.

Она пропустила его в очень грязную комнату, заваленную каким-то тряпьем, обломками давно развалившейся мебели. Целой была только старая кровать, два стула и стол, на котором стоял неожиданно новый и дорогой ноутбук. Он был включен.

– Ты пользуешься компьютером? – спросил Валентин.

– А что, я похожа на бурого медведя? Да, вот пытаюсь на письмо ответить. Если честно, хреново я им пользуюсь. Что-то не получается.

Он подошел близко, посмотрел на монитор.

– Интересная у тебя почта. kontora@… Сама придумала?

– Да так, кто-то подсказал… Ты садись. Могу чай принести с печеньем.

– Спасибо. Не нужно.

Он сел, внимательно посмотрел на Валентину: она на свободе, дома, но ничего свободного и домашнего в ее облике нет. Все те же загнанность и смятение, причем такое впечатление, что в тюрьме она в большей степени чувствовала себя на месте, чем здесь. Она все еще чужая в этой квартире. Хотя одета по-другому. Хорошие джинсы, легкая пестрая туника… Он опустил глаза и посмотрел на ее крупные босые ноги. Они были грязные!

– Что-то не так? – Валентина уставилась на него с вызовом запущенного подростка.

– Все отлично. Хорошо выглядишь. Так что у нас с Ромкой, ты сказала?

– За комплимент спасибо. Зубы сделала, ванну принимаю, почти все как у вас, белых людей. Ромка в санатории. Ходит, говорит так, что уже понять можно, но, типа, все еще нестабильно.

– Навещаешь, стало быть.

– Была. Передачу привезла. А ты не узнал, случайно, кто на него напал, из-за чего?

– Даже не пытался. Мне это не интересно. А что он сам говорит?

– Шел, сказал, ударили, ничего больше не помнит. Врет, конечно.

– Его проблемы.

– Да, – небрежно произнесла Валя, выдвинула ящик стола, достала договор, подписанный с Петровым в тюрьме, положила на него приготовленную пачку денег.

– Считать будешь?

– Я не бухгалтер, – улыбнулся он. – Меня не обсчитывают. Спасибо. А откуда деньги, если не секрет?

– В принципе – секрет. Но тебе скажу. Не заложишь. В общем, люди, которые с теткой работали, по-левому переоформили кое-что на меня, мы сотрудничаем. Деньги вот привезли.

– А сотрудничаете как? Ты что-то им продаешь?

– Слушай, давай не будем. Ирка со мной судится. Я иду ей навстречу.

– Серьезно?

– Ну, почти. Что-то передам, конечно. Мне одной в этой каше не разобраться. Слушаю умных людей. Они ищут выход.

– Из чего?

– Из того, что она хочет слишком многого.

– То есть эти люди хотят работать именно с тобой? А почему не с ней? Почему не в честных долях?

– Она тебя не наняла, случайно?

– Я не занимаюсь такими делами. Меня интересует, не нарушаешь ли ты закон. Дело об убийстве ведь пока не закрыто. Когда Роман начнет давать показания… Сама знаешь, от него можно ждать чего угодно.

– Скажет, что я убила тетку на его глазах? – резко поднялась Валентина. – Запросто. Так зачем нам сейчас время терять и ерундой заниматься. Тогда у Ирки все получится.

– У нее в любом случае получится. Она в своем праве.

– А теткино завещание?

– Его легко оспорить по ряду обстоятельств. В том числе – по обстоятельству ее гибели. Ну, и ты… Сама понимаешь, о чем я.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Валентина. – Мне не жалко. Веришь?

– Да, – неопределенно ответил он. – Скажи, ты когда-нибудь слышала о том, что у Майорова есть еще одна дочь?

– Что??? Нас становится слишком много. Нет, конечно. А с чего ты взял?

– Из писем твоей матери.

– Мама так написала? Значит, это правда… Интересно.

– Мне тоже.

Валентин встал, положил деньги в барсетку, направился к двери. Валя стояла на пороге и не собиралась его пропускать. Он подождал молча. Она сделала шаг к нему и почти прижалась.

– Останься, а?

– Мы это уже обсуждали. – Он не отодвинулся. – Тебе нужно успокоиться. Ну что ты трясешься? Это вовсе не желание. Это, типа, сольемся в экстазе перед расстрелом. Ты привыкла стоять на краю. Ты боишься домашних стен. Дело в этом.

– Да? – издевательски протянула она. – Спасибо, что все объяснил. Я уже в порядке. Ты женился?

– Женился.

– Нравится?

– Валя, я женился именно потому, что мне это нравилось. По-другому у меня уже было. Мне пора, – он вышел в прихожую, подошел к входной двери. – Да, чуть не забыл. Ты не против того, что письма твоей мамы немного побудут у меня? Они могут понадобиться следствию. Хотя их не вносили в список материалов… Просто для меня они представляют интерес.

– Оставь, конечно. Я бы даже попросила тебя об этом. Мне только маминых писем с того света не хватает. Они и так все тут… Все трое. Никак от них не избавлюсь.

Он вышел, Валентина закрыла дверь, посмотрела на себя в большое зеркало и увидела, что у нее действительно все дрожит. Руки, губы… Она видела даже свое дрожащее сердце.

Глава 6

Марина легко вошла, почти влетела в здание редакции. Она чувствовала себя так, как это бывает у женщин, наверное, в редкие дни жизни. Вымытые волосы легли очень красиво без фена. Хотела подкраситься и передумала: показалось, что сделает вульгарным свое сияющее молодостью, прелестью лицо, глаза – томные и нежные, губы, утомленные любовью… Так может выглядеть только Галатея, сказала себе она и, конечно, стала думать о Валентине.

Она шла по коридору и чувствовала, что все любуются ею. Ну, может, кто-то завидует… Любовь настоящего мужчины делает женщину неотразимой. Марина это поняла. В ее отделе все уже сидели перед своими компьютерами. Она весело поздоровалась, на нее посмотрели как-то странно.

– Вы чего? – удивилась она. – Меня случайно не уволили за вчерашний прогул?

– Тебя не уволили, – значительно произнес Коля Кузнецов, светский хроникер. – Подойди ко мне, посмотри. Мы все читаем…

– Что читаете? – Она подошла к столу Коли и не сразу осознала размер катастрофы. То есть совсем не осознала, потому что сердце оборвалось, глаза не верили тому, что видят, мозг затаился, как перед взрывом.

– Это наша самая первая, самая верная, самая желтая газета, – сочувственно сказал Коля. – Сегодняшний номер. Ты садись. Я пойду покурю.

«Тайны следствия» – прочитала Марина заголовок огромным шрифтом. На тексте она не могла сосредоточиться. Четыре больших снимка приковали ее взгляд. На одном – Роман Антонов, на другом – Валентин, на третьем – Валентина Ветлицкая, на четвертом, старом фото – крупный красивый мужчина обнимает за плечи двух одинаковых женщин, а перед ними на стуле сидит серьезная девочка-подросток и пристально смотрит в объектив.

«Источник, который пожелал остаться неизвестным, – наконец начала читать Марина, – приоткрыл завесу тайны над делом об убийстве Надежды Ветлицкой. Как известно, по обвинению была задержана племянница Ветлицкой, которая вернулась из мест заключения. Дело стало еще более резонансным, когда потенциальную убийцу взялся защищать известный адвокат Валентин Петров. Информация, поступающая в СМИ, была крайне скудной, что объяснялось массой причин, в том числе – отсутствием прямых улик и признания Ветлицкой. То, что в момент убийства она находилась в одной квартире с жертвой, видимо, казалось подозрительным только нам – непрофессионалам. Потому что месяц назад Ветлицкую выпустили, как нам сообщили, под подписку о невыезде. Нам только забыли сообщить, что обвинение предъявлено другому лицу, которое якобы тоже было на месте преступления. Это лицо – Роман Антонов, которого считают отцом сына Валентины Ветлицкой. Как известно, она отказалась от сына, его усыновила домработница семьи. Кто же такой Роман Антонов, почему информация о его причастности скрывается, действительно ли он мог оказаться на месте преступления… Когда нет достоверной информации, мы проводим свое расследование. Вот что стало известно нашему корреспонденту. Роман Антонов появился в Москве после убийства Надежды Ветлицкой. Остановился у своего сына. Потом исчез. Как вы думаете, кто его нашел? Адвокат Петров. Он безошибочно явился в справочный отдел «Скорой помощи», получил информацию о людях, поступивших с тяжелыми травмами в ночь с 20 на 21 июня, из них каким-то образом выбрал одного человека (хотя документов при нем не было), нашел его в районной больнице… Опознал в нем Романа Антонова, который якобы проходил его свидетелем по делу. Деятельность адвоката просто поражает самоотверженностью и гуманизмом. Петров добивается перевода Антонова в нейрохирургию известного госпиталя и даже оплачивает его лечение! А что же случилось с Романом Антоновым в ту ночь? Ему всего лишь проломили основание черепа, в результате чего никаких показаний он, само собой, давать не может и как свидетель ценности уже не имеет. Но! Он заинтересовал следствие, которое ранее о нем не упоминало, в качестве подозреваемого! Именно тогда, когда опровергнуть обвинение он не в состоянии… Мы не имеем права на скоропалительные обвинения. Мы просто констатируем факты. Подзащитная Петрова – на свободе (богатая, кстати, наследница)! Подозреваемый может не заговорить вообще… Так что же произошло с Романом Антоновым в ночь с 20 на 21 июня? Кто на него напал? По чьему заказу? С того, кто его безошибочно нашел, мы и начали этот материал…»

Марина поднялась, чувствуя, что ноги стали ватными, вышла из комнаты, почти по стенке добралась до женского туалета. Подставив лицо под струю холодной воды, она думала только об одном: как ей добраться до Валентина. Как его предупредить, защитить, объяснить всем… Как его спасти… Только она это может сделать. Потому что все из-за нее.

Глава 7

Ирина в этот день собиралась раньше уйти с работы. С того момента, как она познакомилась с Галиной Ивановной, ее постоянно мучило беспокойство за мать. Не нужно обладать особой проницательностью, чтобы понять: та встреча была только началом.

– Ирина Александровна, – зашел к ней в кабинет один из редакторов. – Я перебросил вам одну рукопись. Не взглянете? Одна поп-дива написала роман о том, хорошо ли быть женой стриптизера.

Ирина посмотрела пару фраз у себя в компьютере и уверенно сказала:

– Хорошо.

– Берем, что ли?

– Я имею в виду, что хорошо быть женой стриптизера. И это пойдет с колес и без нас.

– Но в принципе…

– Андрюша, у нас сейчас много работы. Ну нет необходимости перегружаться в ущерб качеству. Скажите автору, что это шедевр. Не думаю, что она очень удивится. Это я удивлена и даже тронута ее критичностью. Но нам ее опус не нужен.

– Ясно. А я подумал, что нам практически премиальные прислали.

– Все будет в порядке с премиальными, – улыбнулась Ирина, думая совершенно о другом. Наверное, надо взять отпуск на пару недель, уехать куда-то с мамой, вырваться из замкнутого круга проблем, которые она сама себе создала. – Андрей, если я уйду в отпуск, оставлю дела на тебя, хорошо? Приеду – ты уйдешь.

– Рад стараться, – кивнул он. – Я люблю поиграть в начальство.

Ирина торопливо вышла из офиса, села в машину, по дороге позвонила домой, спросила у матери, что нужно купить, остановилась у «Ашана». По торговому залу шла рассеянно, останавливаясь у прилавков, где не было покупателей. Мама из любой ерунды приготовит чудо-блюдо. Ради этого она даже компьютер освоила, находит там какие-то необыкновенные рецепты. Ирина уже шла с тележкой к кассе, когда взгляд ее упал на стенд с газетами и журналами. И ее сразу бросило в жар. Кричащая шапка на первой полосе одной из газет: «Тайны следствия» и фотографии Валентины и ее адвоката. Ирина быстро положила газету к покупкам, все оплатила, вышла, нашла укромный уголок и до того, как переложить все в пакеты, быстро прочитала материал. Потом смяла газету и бросила в ближайшую урну. Вышла с продуктами, села в машину с таким ощущением, как будто и за ней следят со всех сторон. Ехала – и видела этот текст со снимками, будто на мониторе. У нее была феноменальная память. Как у отца. Это может быть правдой? То, что адвокат – Ирина искала о нем информацию, узнав, что он защищает Валентину, – известный как порядочный человек, неангажированный, некоррумпированный, вдруг пошел на низкое преступление для того, чтобы вытащить Валентину? Ради чего? Ради очередной адвокатской победы, ради денег, которые получит Валентина, ради… непонятно. Не такие это большие деньги, чтобы идти на возможное убийство. И совсем не почетно – вытащить из тюрьмы человека с темным прошлым, мутным настоящим, без особой огласки, без процесса, на котором можно было бы блеснуть… Тут что-то не так, конечно. И уже привычная волна раздражения, почти ненависти поднялась в душе Ирины. Это ее черная аура топит еще одну репутацию. Из публикации можно сделать один вывод. Обвинить на бумаге без особых доказательств проще простого, любой, кто имеет отношение к падчерице отца, имеет шанс утонуть в болоте. Она, Ирина, тоже. Она призналась наконец самой себе, что не только Валентина затягивает процесс раздела наследия. Ирина сама больше всего боится прийти на суд и встать перед всеми нацеленными на скандал объективами. Но она же решила, что отца не предаст! А они все – эта разнузданная публика – могут думать что угодно. И в первую очередь, что это возня по поводу денег. Как обычно и бывает после смерти знаменитых людей. Раньше Ирина читала подобные материалы – мать против сына, дочь против матери, жены против родителей – и приходила в ужас. Они сошли с ума. Нет ничего, что стоило бы такого позора. Но у нее – другое. Так, может, и там было другое?

Она приехала домой, мама, как всегда, встретила ее в прихожей.

– Как дела? Никто не звонил? – буднично спросила Ирина.

Мама стала рассказывать о разговоре с подругой по вопросам воспитания внука. Ирина, глубоко и облегченно вздохнув, отнесла на кухню пакеты, отправилась в ванную. Как же ей хорошо, уютно, безопасно в своем доме, и, конечно, в ее силах этот покой сохранить. Пройдет этот страшный период, найдутся верные решения… Главное, чтобы маму происходящее коснулось меньше всего. Артем в Англии, весь в своей математике, увлечении музыкой и английской поэзией, он ни о чем даже не узнает. Он почти не слышал о своем дедушке в семье. Так они с мамой решили. И, конечно, он не читает там ни английских, ни русских газет…

Ирина вышла из ванной в пушистом белом халате, пошла на вкусный запах и увидела Анну, которая застыла посреди кухни, сжав от волнения руки: она смотрела на экран маленького телевизора и даже не повернулась, когда Ира вошла. Только прошептала:

– Что это, доченька?

А на экране, сидя за столом в студии, бойко выступала Галина Ивановна. Камера время от времени крупно показывала снимок юного Александра Майорова, свидетельство о рождении его дочери Людмилы, фото маленького ребенка и взрослой женщины с удлиненным лицом, перепуганными глазами, в каком-то старушечьем платке.

– Ничего страшного, – устало произнесла Ирина. – Я не успела тебе рассказать. У меня появилась еще одна сестра – старшая. Ее мать – вот эта – приходила ко мне на работу. Папа был тогда практически мальчиком, он снимал у нее квартиру, никогда не видел ребенка.

– Боже, как он мог, – едва выговорила Анна. – Она же такая… ужасная…

Глава 8

Он тогда носил в себе одну мелодию. Она звучала в нем постоянно. Она томила и будоражила его. Ему еще не хотелось ее сыграть, записать, пока не родились стихи, которые должны были встретиться с музыкой. Но он уже знал, что это будет что-то совсем новое, другое, не похожее на то, что он делал раньше. Он понятия не имел, как это осуществить, но уже видел неясные образы своего первого музыкального фильма. В нем соединится все, чем он живет, – рифмы, мелодии, краски, красота… Пройдет много лет, прежде чем он найдет человека, который из его простенькой, но мучительно нежной мелодии сделает то, что нужно. Не аккомпанемент к стихам и ожившим картинкам, а главный компонент, к которому все остальное притянется, как цветочные лепестки к лучам яркого солнца. Он искал женский образ. Делал множество набросков и все отвергал. Нет, только не банальная смазливость, только не утомляющая кротость или пучеглазая глупость рисованных героинь с длинной русой косой.

– Сашка, – раздалось однажды летним вечером за его дверью. – Есть хочешь? Я принесла горячий хлеб и малосольные огурцы.

Есть он хотел всегда. Забывал об этом, только когда тратил стипендию на книжки, краски, альбомы, бумагу. Комнату снимал дешево у одинокой молчаливой женщины, которая работала в пекарне и приносила по вечерам горячий хлеб. Он считал, что ему страшно повезло. С Галиной, хозяйкой, он почти не виделся. Она сразу после работы ложилась спать, а он весь был в своих планах, мечтах, поисках…

Он быстро взлетел с дивана, на котором слушал звучащую в нем мелодию, рассматривал неясные видения, ловил тональность будущих стихов. В маленькой чистой кухне прямо на деревянном столе, без тарелок, лежали ароматные куски нарезанного черного хлеба и стояла керамическая плошка с небольшими зелеными, с легкой вкусной желтинкой малосольными огурчиками – деликатесом.

– Ох, спасибо, Галина, – проговорил он уже с набитым ртом. – Ничего вкуснее не ел, честное слово. Вот просто райская еда.

– Да ладно, – рассмеялась она. – Тебе бы мяса, но у меня нет. В выходной схожу на рынок, куплю кусочек, борщ сварю. Будет тебе райская еда.

Она стояла у окна, освещенная лучами заходящего солнца. Он никогда ее особенно не рассматривал. Сейчас взглянул, чтобы ответить, и… удивился. Он как будто впервые ее увидел. Она стояла статная, с высокой грудью, с гладко зачесанными назад волосами, открывающими широкий лоб… Каким-то совершенно необычным показалось ему ее лицо. Четкие черты, спокойные глаза женщины-воительницы, которая бережет покой своего тихого дома. Она поймала его взгляд, улыбнулась понимающе, как будто между ними возникла тайна.

– Галина, у меня к вам просьба, – выпалил он. – Вы не могли бы так постоять, я должен сделать несколько набросков. Мне кажется, это то, что нужно.

– Ради бога, – ответила она. – Мне что, жалко. Ты только выкать кончай, а? Я не такая уж и старая.

– Да при чем здесь это, – изумился он. Он понятия не имел, сколько ей лет. – Я просто… Ну, неудобно как-то…

– Удобно, – кивнула она.

Потом он рисовал, она спокойно стояла у окна, как будто позировать для нее было привычным делом. В нем все громче звучала мелодия, он был уверен, что нашел образ…

Ночью он уже засыпал, улетая в абсолютно нездешний яркий фильм, который будет когда-то… И все показалось ему в ту ночь естественным продолжением вечера. И то, что она пришла к нему, скользнула под его одеяло, и то, что повела его к утолению желаний, как опытная учительница новичка. Он и был новичком в любви. Вот только никакой любви утром в себе не отыскал. Она ушла на работу, он подошел к столу, посмотрел на вчерашние наброски, порвал их и выбросил в мусорное ведро.

В следующую ночь она пришла к нему уже как на завоеванную территорию. Потом – как жена. Через неделю он побросал в рюкзак свои немногочисленные вещи и переехал в общежитие…

Девушку для будущего фильма, героиню своей мелодии, он еще много лет искал в своем воображении. Писал другие стихи, другие картины, влюблялся в другую музыку, создавал свои уникальные фильмы. Женился по спокойной привязанности. Вроде бы даже ушел далеко от той простенькой, но слишком мучительной мелодии. Но однажды она вернулась сама… И он так страшно обрадовался, что не решился коснуться бумаги… Он увидел чудный образ! Ему казалось, что его талант подарил ему женщину, которой еще нет на земле. Однажды ему сказали, что есть композитор, какой ему нужен. Дали послушать музыку. Он с волнением пришел на встречу и увидел придуманную им женщину-мечту. Это была композитор Вера Ветлицкая. Он сразу в нее влюбился, ему так в ней все нравилось, что, когда он увидел точно такую же женщину, ее сестру, у него не было ни одного шанса спастись. Ну, разве что бежать от них обеих куда глаза глядят. Но из такого плена не бегут. Погибают на месте.

Глава 9

Марина, опухшая от слез, обессиленно лежала рядом с Валентином на его руке и дышала прерывисто, с болью. Он обнимал ее за плечи, молчал и о чем-то размышлял: лицо было сосредоточенным и суровым.

– О чем ты думаешь? – наконец спросила она, глядя на него, как всегда, с надеждой. Раз он думает, значит, есть какой-то выход… Она выхода не видела.

– Обо всем. – Он посмотрел ей в глаза. – Самое главное, что я должен тебе сказать: ничего непоправимого не произошло, кроме нелепой утечки второстепенной информации и журналистского скандала на ровном месте. Из опубликованных фактов ничего не вытекает. Поскольку мы с тобой прекрасно знаем, что я не заказывал никому пробивать голову Антонову, стало быть, никто это не может доказать. Это блеф, а не компромат! Я не собираюсь реагировать на публикацию, настолько все нелепо.

– Но все читают эту газету. Откуда люди знают, как было на самом деле?

– Это другой вопрос. Из серии – пятно неизвестного происхождения на репутации. Как говорится, то ли у него шубу украли, то ли он украл.

– Твоя репутация… – Марина всхлипнула и опять задохнулась от слез. – Как же теперь… Все же знали, что ты не такой, как другие…

– Да ладно. И другие часто не такие, какими их изображают в газетах. С другой стороны – ты же сама в материале и знаешь историю репутаций, которые считаются белоснежными, несмотря на настоящие пятна крови и грязи… Я роюсь в криминале. Тасую факты, как карты. И нет ничего проще, чем перетасовать их по-другому. Я думал сейчас: сами журналисты догадались пройти в обратном направлении путь Романа Антонова с того момента, как Земцов предъявил ему обвинение, или кто-то из отдела продал информацию? Или кто-то из моих дружелюбных коллег подсказал им этот путь.

– И что лучше?

– Ничего не лучше. Мне несложно узнать, но я не собираюсь этим заниматься. Все рано или поздно станет явным. Антонов заговорит, начнет давать показания, следствие будет с ними работать…

– Да, понятно, а пока… – Марина сделала над собой страшное усилие, чтобы вновь не расплакаться. Потом вдруг села, резко выпрямилась и торжественно произнесла: – Я знаю, что мне нужно сделать. Надо заявить, написать, дать интервью по телевидению о том, что произошло на самом деле.

Валентин на время потерял дар речи. Потом вскочил, схватил сигарету, закурил, заговорил, едва не заикаясь:

– Ты хоть немножко соображаешь? Ты не спятила окончательно? Дело даже не в том, что мы утонем в грязи выдуманных гнусных подробностей. И не в том, что ты посадишь несчастного Кольку Гришкина, который тебя спас. Дело в том, что именно тогда мы близко подойдем к Уголовному кодексу: это как минимум недонесение. Для тебя как максимум – соучастие. Коля у нас «умный», он вполне может сказать, что это ты его уговорила избавиться от тела, чтобы я ничего не узнал. А потом поправится Роман Антонов и грохнет, как Иван Грозный, своего сына… Журналюги бросятся в вендиспансеры и женские консультации – узнавать, не обращалась ли ты по поводу изнасилования…

– Замолчи! – Марина в ужасе закрыла руками уши. Будущая жизнь пронеслась перед ее глазами в темпе только что изложенного кошмара.

Валентин сел рядом, мягко взял ее руки в свои.

– Девочка дорогая, главная моя задача – оградить тебя от всей этой истории. И поэтому ты должна твердо усвоить: ты здесь ни при чем. Если Роману или Кольке захочется поделиться воспоминаниями, что в нынешнем потоке маразма не исключено, вот тогда я и сделаю то, что мне инкриминируют.

– Ты их убьешь???

– Ты даже утратила чувство юмора. Я имел в виду всего лишь профилактику. И мы сейчас поступим практически так, как ты хотела. Покаемся. Следствию в лице Сережи Кольцова. Тем более что он давно меня в чем-то подобном подозревает. Он поставит в известность Земцова. Поскольку это действительно не слишком честно с моей стороны – скрывать от них эпизоды в общем деле. Полагаю, будут найдены верные решения. А публичное самосожжение на телешоу мы отложим до более веселого повода.

…Сергей деловито вошел в их квартиру через час. Пожал руку Валентину, прошел в гостиную, взглянул на бутылку виски на столе, одобрительно кивнул. Потом повернулся к тихо, как тень, вошедшей Марине с опухшим носом и красными глазами. Почтительно поцеловал ей руку. Все молча сели к столу, Валентин разлил виски…

– Хорошо пошло, – прислушался к себе Сергей. – Валек, я твоего звонка ждал, как перед большой переменой. До того, как ты заговоришь, скажу я, ладно? А то ты мне паузы больше не дашь. Ты, конечно, держишь меня при себе как служебную собаку, но они ведь часто бывают проницательнее хозяев. Ты не знал?

– Продолжай, – кивнул Валентин.

– Да, собственно, и продолжать нечего. Сия графиня с изменившимся лицом говорит сама за себя. Да и все твое поведение… Я так и знал, что в ней дело, – Сергей налил себе еще и выпил один.

Марина попыталась улыбнуться, но опять всхлипнула и выбежала из комнаты.

– Нас на бабу променял, – сочувственно посмотрел на приятеля Сергей. – Ладно. Прорвемся. Рассказывай. Понимаю, что услышу нечто душераздирающее. Думаю, Земцов заранее бьется в восторге. Он звонил мне сегодня. Сказал, что ты с этой конкретной датой очень конкретно лажанулся.

– Иначе мне Антонова было не найти. Во всяком случае, быстро. Женщина из «Скорой» дала мне слово, что никому не расскажет.

– Опять баба, – пожал плечами Сергей. – Даже не смешно.

Глава 10

Ирина полдня убила на поиски публикаций в разных газетах и телепередачах, которые последовали за появлением в эфире «первой женщины» Александра Майорова. Это неприятно, но в принципе ничего катастрофичного, кроме того, что эта бабища отвратительно говорит об отце. Но у какого мужчины не было таких ошибок? Ирину что-то беспокоило, что именно – она пока не разобралась. Она пыталась выстроить для себя некую политику противодействия, что ли. У нее было достаточно решимости для того, чтобы поставить Галину Ивановну на место. Хотя, пожалуй, это не так-то просто. Галина – явно человек, для которого не существует моральных границ. В том, что они с мамой нарвались на вымогательницу, сомневаться не приходилось. Это ясно. А что не ясно? Ирина вернулась к видео, переброшенному в «избранное». Вот Людмила, первая дочь отца. Длинная юбка, глухая кофта, платочек. Ей задают вопросы, она отвечает: «да», «нет», «не знаю». Глаза большие, светлые, как у папы. Взгляд затравленный. Она действительно ненормальная? О каких припадках говорила ее мамаша? Из информации о Людмиле. Моет лестницы в подъезде. Некоторое время вроде жила в каком-то монастыре. Как будто была замужем. По неподтвержденным данным, у нее есть ребенок. Где он сейчас – неизвестно.

Ирина попробовала поработать, потом опять вернулась к этим материалам. Одно интервью у Людмилы брали на фоне старого дома, где висела табличка с номером и названием улицы. Ну, в общем, Ира поняла: почему-то ей нужно увидеть эту женщину своими глазами. Увидит, разберется зачем.

Она отдала распоряжения своим заместителям, села в машину, поехала медленно. Остановилась у магазина, где был банкомат. Сняла с карты двадцать тысяч. Зачем? На всякий случай. Прошлась по торговому залу, взяла несколько упаковок с нарезками, пару пластиковых плошек с салатами, коробку конфет. Постояла секунду перед бутылкой красного вина, резко отвернулась. Еще чего: пить с этими… «за встречу». Она едет, чтобы получить информацию, полное впечатление и дать им понять, что инициатива отныне будет принадлежать ей. И она может быть не только доброй.

Ирина въехала в пустынный двор того дома, который видела в передаче. Вышла из машины. Подождала, пока из подъезда выйдет женщина с хозяйственной сумкой.

– Извините, пожалуйста, вы не подскажете, в какой квартире живет Людмила Майорова?

– Вы тоже корреспондент? – оживленно спросила женщина.

– Да.

– Это в нашем подъезде. В сто пятнадцатой, на третьем этаже, – женщина явно искала повод вернуться и хоть что-то увидеть-услышать. – Может, вас проводить?

– Спасибо. Мне несложно найти. Вы просто наберите код, пожалуйста.

Ирина не стала вызывать лифт, поднялась по лестнице. Дверь сто пятнадцатой квартиры была открыта. На площадке спиной к Ирине стояла на коленях женщина и скребла ножом порог.

– А тут ты не видишь какая грязища! – раздался знакомый скрипучий голос Галины Ивановны. – Я сказала, не будешь нормально убираться – отправлю в больницу. К нам люди могут прийти.

– Добрый день, – произнесла Ирина громко. Женщина испуганно вскочила и уставилась на нее. – Здравствуйте, Людмила. Я Ирина. Ну, в общем, получается, что мы сестры.

– Ой, – на пороге нарисовалась Галина Ивановна и властно отодвинула дочь. – Ирочка приехала. Я прям как чувствовала. Ты проходи, деточка, проходи. Люда, помой руки, переоденься. Видишь, гостья какая у нас.

Ирина прошла в узкий коридор, заставленный какими-то тумбочками, столиками, скамеечками… Вроде все целое, но возникает смутное ощущение свалки. В комнате, куда провела ее Галина Ивановна, все оказалось сложнее. Затертый диван из разряда «гвардия не сдается» уживался с вещами недешевыми: вычурными шелковыми банкетками, зеркальной витриной, ярким ковром. И нелепые, дикие перья на стенах, чахлые цветы в горшках. Что в целом свидетельствовало о дурном вкусе, жадности и, в общем, наличии финансовых возможностей. Телевизор, кстати, очень дорогой. Ирина себе такой бы не купила. То есть у хозяйки – а тут явно была одна хозяйка – Галина – есть потребность в реализации дешевых амбиций, нацеленных на дорогой понт.

– Садись, деточка, – Галина Ивановна гордо указала на белое кожаное кресло.

Ирина присела на краешек, думая только о том, как бы поскорее отсюда выбраться. Пожалуй, она погорячилась в своем стремлении все знать. Она передумала доставать угощения. Это явно тот случай, когда дашь палец – откусят руку.

– Я ненадолго, – сухо сказала она. – Вы по телевизору говорили, что у вас есть какие-то стихи и рисунки отца. Можно их посмотреть?

– Прям не знаю, Ирочка. Тут ко мне один юрист приходил. Так он сказал: если у вас будут просить картинки-стишата – вы ни в коем разе. Это типа наследие ваше… Стоимость свою имеет.

– Вы за просмотр тоже собираетесь деньги брать?

– Он мне про просмотр ничего не говорил.

– Принесите. Заплачу тысячу.

– Да ты что! Смеешься?

– Две. Несите, я думаю, это вообще вранье. Папа не мог ничего здесь оставить.

– Ладно. Покажу. Ты посиди, у меня спрятано.

Ирина какое-то время слушала, как в прихожей чем-то стучат, шуршат: вроде бы Галина на антресоли полезла. Ира встала и постучала в комнату Людмилы.

– Да, – услышала она. – Заходите.

Ирина открыла дверь, вошла в практически пустую комнату, где на узкой, какой-то больничной кровати, покрытой серым одеялом, сидела Людмила и смотрела на нее затравленным взглядом.

– В чем дело? – спросила Ирина. – Почему вы такая? Вы чем-то больны? У вас несчастье?

– Ой, Ирочка, – раздалось от порога. – Какое у нее несчастье? Больная – да. На голову. А вообще – живет как барыня, на всем готовом, всю жизнь сидит на моей шее. Вот поверишь? – Галина Ивановна вошла в комнату с тонкой папкой в руках.

Ирина протянула к ней руку, но та игриво спрятала ее за спину: «Ты ж говорила: две тыщи». Ирина вынула деньги, протянула, взяла папку, нервно открыла. Да, нет сомнения. Это папины рисунки, стихи… Он не мог их забыть. Эта… наверняка украла!

– Можете советоваться со своим юристом по поводу цены. Я куплю это. Если будете фокусничать, обвиню вас в краже. Папа не забывал свои работы.

– Ничего себе! Ладно, завтра позвоню тебе. Нам есть нечего.

Ирина посмотрела на Людмилу. Какая-то тень мелькнула в ее глазах при слове «есть». Она похожа на голодного человека. Ира хотела выложить из сумки продукты, но вдруг передумала.

– Людмила, проводи меня, пожалуйста, – предложила она. – Мне пора ехать. По дороге к машине поговорим.

– Так я тебя провожу, деточка, – сказала Галина Ивановна.

– Я сестру прошу, – заявила Ирина таким высокомерным тоном, что «первая женщина» отца удивленно замолчала.

Людмила послушно встала, они молча дошли до машины.

– Посиди в салоне со мной, – попросила Ирина.

Когда та села рядом с ней, Ира вынула салфетку из «бардачка», достала пластмассовые вилку и нож, поставила салаты, открыла нарезку. Сама стала смотреть в окно. Повернула голову на глубокий вздох, почти стон. Людмила почти все съела, теперь сидела, глядя на нее горячими сухими глазами, губы и подбородок дрожали.

– Мне стыдно, – прошептала она. – Я просто не могла остановиться.

– Ты видела когда-то моего… нашего папу?

– Да. Я находила его несколько раз. Приезжала, ждала, смотрела. Никогда не подходила… Ой, мама вышла, я побегу, ладно? Спасибо большое.

– Возьми мою карточку с телефонами.

Когда Люда виновато плелась к подъезду, Ирина вспомнила о коробке конфет. Ситуации, когда она была бы к месту, не возникло.

Глава 11

– Ты как, Валек? – спросил Сергей по телефону. – В смысле осадков. В слезах вы не утонули еще?

– На плаву, – коротко ответил Валентин. – Что говорит Земцов?

– Ничего… Кроме того, что он не мог не сказать. А так – все в нормальном режиме. Не его дело ждать доказательств твоего заказного преступления. Не его, а твое. Мы с Масленниковым вчера неплохо посидели. Он считает, ты должен на газету подать в суд: доброе имя, клевета, распространенная через СМИ, мы бы подпряглись: вмешательство в расследование, обнародование информации о фигуранте, который, возможно, подвергается опасности со стороны действительных преступников, и т. д. Сделай их, Валек, миллионов на пять, а? Ну пожалуйста. И мы все устроим себе летние каникулы.

– Я трепетно отношусь к твоим желаниям, Сережа, ты же знаешь. И всегда готов приблизить твою главную мечту: чтобы зимние каникулы плавно перетекли в летние. И я бы с удовольствием их сделал и, скорее всего, с успехом, не ручаюсь, правда, что на такую сумму. Просто пока мы победоносно будем топтать одну желтую газету, другая найдет Ромку и за смешные деньги получит от него такие признания, от которых наша с Мариной жизнь окончательно превратится в кошмар. Я и без войны не знаю, как его обезопасить.

– А что у него с памятью?

– Черт его знает. Ты позвонил, чтобы дать мне этот замечательный совет?

– Нет, Валя. У меня сюрприз. Ты из-за своих проблем забросил свою подзащитную, видимо, не следишь за информацией. А я тебе сейчас такие ссылочки сброшу… Обалдеешь.

– Давай. Я не у компа, поэтому сразу скажи, в чем дело.

– Ты понимаешь, я плохо разбираюсь в творчестве, но никогда не предполагал, что за полтора месяца возможно достичь таких успехов. Вышли три книги и два фильма Валентины Ветлицкой, она написала стихи, нарисовала иллюстрации, сочинила музыку и стала режиссером! Правда, пока это мультики, но киноэпопея впереди, я думаю.

– Не понял.

– И никто бы не понял, если бы не я. Поскольку и мы, и родная дочь Майорова Валентину в этом качестве увидеть не ожидали. Издательства и студия явно левые. Типа АО «Привет». Зато какой грамотный пиар! Я, конечно, опять же не критик, но купил бы и посмотрел то, что отвергнутая жертва семьи и общества писала на клочках бумаги в тюрьмах, поскольку в ней забурлили гены талантливой матери-композитора и, что еще удивительнее, суперталантливого отчима – поэта, художника, режиссера.

– Контора… – пробормотал Валетин. – Я в шоке.

– В каком смысле – контора?

– У нее появился новый компьютер, ее мейл «контора…» Короче, она связалась с какой-то шайкой. Потрошат архивы по-быстрому, пока Ирина Майорова их не отсудила.

– Это, конечно, интересный поворот. Но не наш профиль, так? Кстати, как это называется?

– Ну, мошенничество как минимум. Кража – это максимум. Но пока она крадет у самой себя. В смысле – из одного кармана в другой. Она присвоила то, на что не оформлены авторские права, наверняка никто даже не знает, что там есть. Так что тут особо никто не рискует. Сейчас подобное мошенничество – просто пласт культуры. Ирине Майоровой нужно на амбразуру лечь, чтобы что-то доказать.

– Ясно. И это ее проблема – лечь или не лечь на амбразуру. Я о другом думаю… Ты меня понимаешь?

– Да мы всегда думаем в унисон. Это сильнейший мотив. И возможный сговор с группой лиц, которые и тетю убрали, и Ромку прислали в качестве свидетеля защиты, и если бы я не знал, кто и за что проломил Антонову голову, то мог бы предположить, что его на всякий случай вырубили, чтобы никого не сдал.

– И если все так и окажется, то спасет ли Ветлицкую твоя задушевная речь по поводу того, как мерзавец и насильник Антонов довел ее до преступления?

– Не спасет, – сурово сказал Валентин. – Я ее не произнесу.

– Откажешься от защиты?

– Мы говорим о том, чего нет пока. Нам придется разобраться в этой петрушке. Ладно, я просмотрю твои ссылки. Подумаю. До созвона.

Валентин работал долго. Что-то нашел на пиратских сайтах, что-то смотрел в ютубе, в результате откинулся на спинку кресла в глубокой задумчивости. Не экспертизу же проводить для проверки своей версии, которая, похоже, однозначно верна. В этой ситуации есть один авторитетный эксперт. Он нашел телефон авторского агентства Ирины Майоровой и позвонил. Она сразу согласилась с ним встретиться. Он приехал в ее офис, она протянула ему руку и взглянула пристально в глаза. «Ждет подвоха, – подумал Валентин, – а получит сюрприз». Он с симпатией и сочувствием смотрел на красивое, ухоженное лицо успешной женщины, взгляд которой, казалось, просил: только без сюрпризов. Досталось ей в этой истории. У нее голубые глаза, как у отца. И как у Валентины. Нужно бы взглянуть на родного папашу Ветлицкой.

Глава 12

Валентина услышала звонок домофона, встала с кровати, вышла в прихожую, спросила: «Кто там?»

– Валечка, – услышала она незнакомый голос. – Я к тебе. Ты меня знаешь.

– Поднимайтесь, – сказала Валентина, ничего не уточняя. Ей было все равно.

Через три минуты она стояла на пороге квартиры и молча смотрела на крупную старуху, которая сладко и фальшиво ей улыбалась.

– Здравствуй, Валечка. Не пригласишь войти?

– Заходите. И откуда же я вас знаю?

– Ты что, не узнала меня или телевизор не смотришь?

– И то, и другое. Дело-то в чем?

– Я – Галина Ивановна, – церемонно представилась гостья. – Меня уже все узнают, как же ты… По телевизору показывали, в газетах писали…

– Короче.

– Так я ж – первая жена твоего отчима. Александра Майорова. Ну, правда, не расписаны мы были.

– Черт, – хмыкнула Валентина. – Чего только не бывает. А мне зачем такая радость?

– Познакомиться пришла, – душевно сказала Галина Ивановна. – Я-то о тебе все читаю. Бедная ты моя, столько натерпелась. Дочка у меня от него, так она тоже… Не знаю, как считается, сестра она тебе или нет?

– Точно – нет.

– Ну да. Конечно. А все ж родня. Не пригласишь чаю выпить? Устала я, ноги болят.

Валентина молча показала ей в сторону кухни, когда они туда вошли, включила электрочайник, налила чашку чая и поставила перед гостьей, которая сразу устроилась за столом. Галина Ивановна цепким взглядом окинула все поверхности, не обнаружила ничего и кротко спросила:

– А сахарку, деточка, нельзя?

– У меня его нет.

Галина Ивановна долго пила безвкусный чай, вздыхала, глядя в спину Вали, которая курила, уставившись в окно. Потом сладко начала:

– Сашка квартиру у меня снимал, когда учился. Молодой совсем. Ну, и дочка у нас родилась. Люда.

– Как же его угораздило?

– Влюбился в меня, когда портрет рисовал.

– Блеск! Вы пришли поделиться со мной воспоминаниями?

– Как хочешь, Валечка. Могу и поделиться. Бросил он нас. Одна я все тяну по сей день. Дочка… Ой, непутевая дочка получилась у Майорова. И жизнь у нее не сложилась. Муж помер. Ребенка пришлось в детский дом отдать.

– Что? – резко повернулась Валентина. Фраза ударила по ее обнаженным нервам совершенно неожиданно. Перед внутренним взглядом пронеслись кадры самого страшного кино ее жизни. Домработница Нина уносит ее сына к себе домой… – Что значит в детский дом? Почему? Где он сейчас?

– А кто ж его знает… Ему уж больше двадцати. Может, даже женился. Может, и нет его на свете… Я ж не могла его навещать. Дочка у меня совсем плохая.

– Что с ней?

– Откуда я знаю? Мы к врачам не ходим. Бедные мы. Припадки у нее.

– Чего вы хотите от меня?

– Так я познакомиться только. Нет у нас никакой родни больше.

– Мы вроде бы выяснили, что я вам не родня.

– Ну не скажи. Меня как позвали на передачу, потом юрист со мной говорил. Ну, типа то, что от Людкиного отца осталось, ей тоже полагается. Он сказал: если ты захочешь поделиться. Можно, говорит, и через суд…

– А. Ясно. Вали-ка отсюда, Галина Ивановна. Надоела ты мне, честно. Ну, пришла, попробовала, не прокатило, это понятно, нет?

– Понятно, – послушно кивнула головой Галина Ивановна. – Не в настроении ты. Даже не показала мне квартиру, где мой Сашка жил… Хорошо-хорошо. Ухожу. Вот я тебе на бумажке телефон и адрес наш написала. Может, захочешь в гости приехать. Ты ж тоже одинокая, как моя Людка.

Она встала и уверенно направилась к входной двери. Валентина молча вышла за ней в прихожую, открыла дверь и спросила:

– Вы точно никогда не были в этой квартире?

– А что?

– Сориентировались хорошо. У нас нестандартная планировка. Люди чаще всего сворачивают в другой проем – туда, где кладовка. Ну, это я так. Можете не отвечать.

Она закрыла дверь. Прислонилась к стене. Одинокая. Это как-то иначе называется. Когда посреди бурного человеческого потока только ты в ловушке с тремя призраками, которые терзают твою душу без устали. При жизни все избавиться хотели и после смерти не отпускают. Она взяла трубку телефона, набрала номер.

– Здравствуй, Нина. Колю позови, пожалуйста.

– Он спит, Валя.

– Сейчас два часа дня.

– Но я же говорила: на него напали, он переживает, боится, ночью спит плохо. В глазах, говорит, темнеет, голова кружится от сотрясения… А что ты хотела ему сказать?

– Чтобы приехал за деньгами.

– Привет, ма, – раздался совсем не сонный голос сына, который, конечно же, слушал разговор по другой трубке. – А когда приехать?

– Завтра, – сказала Валя. Она уже жалела, что позвонила. Сегодня она точно не сможет сдержать крик, который постоянно забивает ее горло.

Она положила трубку, быстро вошла в спальню и закрылась изнутри на ключ. Как будто кто-то мог к ней войти. Заметалась между окном, из которого выпала мать, и столом, где на мониторе ноутбука опять появилось новое письмо. Достали. Она выдвинула ящик стола, чтобы приготовить на завтра деньги для Коли. Вместо этого выгребла все, что там лежало, и бросила на пол. Деньги, таблетки, порошки. Ничего ей не было нужно сейчас. Ей вообще не надо ничего, что можно купить за деньги. А от вида таблеток и порошков мозг сам собой распух, расплылся, стал давить на черепные кости и рваться на волю. Вот и дожила она до такого счастья: доза больше не требуется. Валя увидела щель между шторами и в ужасе задвинула ее. Затем взяла с кровати одеяло, встала на стул и повесила его поверх штор, чтобы ни один луч солнца не заглядывал в ее ночь. Потом свернулась на кровати, как в тюремной камере, и больше не боролась с видениями, которые явились ее терзать. Мама отводила в сторону мягкие бархатные глаза, тетя Надя обжигала ее голубыми лучами, отчим неловко улыбался, страдая из-за своей вины… Маленький мальчик смотрел растерянно, косил и показывал пальчиком на нее и Нину, называя обеих «ма»… А потом вдруг сегодняшняя старуха взяла его за руку и повела в детдом. И незнакомая женщина рухнула на пол, забилась в припадке. «Будь ты проклят! – кричала Валя прямо в лицо отчиму. – Что ты натворил на этом свете!»

Глава 13

Ирина сняла трубку внутреннего телефона и попросила сотрудников ее не беспокоить. Потом села к компьютеру, нашла все по наводкам Петрова, молча и сосредоточенно читала больше часа. Адвокат спокойно ждал, время от времени глядя из-за ее плеча на монитор, потом на ее лицо. Пока она работала, ничего, кроме профессионального интереса, ее лицо не выражало. Наконец Ира откинулась на спинку стула, на мгновение прикрыла глаза… Когда открыла, они вспыхнули яростью.

– Это кошмар, – сказала она. – Чудовищно! Настоящее надругательство над памятью папы… Валиной матери – тоже, разумеется, но это уже не мой вопрос.

– Я приехал к вам вот почему, – сказал Петров. – Мой помощник решил, что Валентина по-быстрому уводит от вас архивы, неопубликованные или давно опубликованные вещи. Я почитал, посмотрел, послушал… И мне показалось, что это не совсем так. Вы тоже пришли к такому выводу, да?

– Это совсем не так! Все, что я читала, видела и слышала сейчас, – дикая подделка, халтура, основанная действительно на каких-то вкраплениях подлинников. Там есть и папины стихи, встречаются иллюстрации, которые могли принадлежать только ему. Музыка местами тоже профессиональная, видимо, Веры Ветлицкой. Но в целом это «творчество» – профанация и балаган.

– Автор один?

– Разумеется, нет! Это сборная солянка. Кто во что горазд. Местами просто безграмотная. Не понимаю, как такое может выходить, неужели пользуется спросом?.. Я в шоке.

– Ну, это вы зря. Я не такой высокий профессионал, как вы, в литературе-искусстве, но даже я знаю, какое значение в этом бизнесе имеет магия известных имен и лапша на уши. В частности, подводка: жертва известной семьи, общества, к которой привлечено столько внимания в последнее время в связи с убийством вдовы вашего отца, все решает. И непреодолимое обаяние скандала. В результате Валентина заняла нишу Майорова и Веры Ветлицкой! С интересным предисловием, с детективной интригой это все обречено на успех.

– Какая циничная дрянь!

– Понимаю ваши чувства, но, думаю, все не так. Или не совсем так.

– Ну, вы ее адвокат, само собой…

– И потому мне кажется, что я немного ее знаю. Какая-то шайка ей предложила этот вариант, она согласилась. Деньги получает за свое согласие, хотя вряд ли что-то из их «творчества» читала. Но ваше негодование справедливо, конечно. Вы потратите массу усилий для того, чтобы получить архивы, доказать свои наследственные авторские права. Получите. Встретитесь с массой бюрократических препон, чтобы наследие увидело свет… А ниша, как я уже сказал, окажется занятой. Настоящие произведения вашего отца оценят редкие знатоки, для основной массы это будет вчерашний день.

– Как можно прекратить это безобразие?

– Суд, скандал, экспертизы, которые докажут, что Валентина Ветлицкая строчки и ноты не написала, картинки не нарисовала… В одном месте прикроют, в другом издадут. Нужно будет отслеживать и всякий раз доказывать по новой. И потом: Валя, не Валя это делает, но она торгует своим именем. А стихов, рисунков вашего отца, вы сами сказали, там мало… Так, для затравки.

– Настоящих стихов не бывает мало… Под чужим именем.

– Извините, конечно, я знаю. Я говорю о результативности правовых действий…

– И о каком имени вы сказали? Об имени уголовницы, наркоманки, возможной убийцы? А я говорю об имени своего отца, над которым надругалась эта семейка. И это продолжается!

Валентин развел руками. Ирина долго сидела молча, в глубокой задумчивости.

– Полагаю, я правильно вас поняла: вы пришли, чтобы меня остановить до того, как я нашла бы все это сама. Вы сейчас со мной работаете как адвокат падчерицы отца. Вы не слишком ее опекаете? В данном случае это просто неприлично. Какое ваше дело, в конце концов? Вы занимаетесь убийством.

– Все верно. Я вообще-то обратился к вам как к эксперту, который мгновенно оценит эти творения. Я не собираюсь влиять на ваши действия. Понимаю ваши чувства. Просто у следствия появилась еще одна версия. Группа лиц, у которой имеется серьезный мотив убийства Надежды Ветлицкой. Корыстный мотив. И если Валентина окажется в сговоре с ними…

– Она – соучастница?

– Следствие разберется. Так что не такой уж я неприличный адвокат. Я хочу знать правду, а вы тоже не должны оставаться без информации. Я лишь вскользь коснулся тех проблем, с которыми вы встретитесь. Но никак не собираюсь вас останавливать. Разумеется, вам нужно получить материалы, издавать наследие отца. А скандал с разоблачением сего «творчества» полиции был бы только на руку. Отвлек бы внимание журналистов от следствия. Они и так слишком далеко зашли.

– Да, я читала. Думаю, у вас неприятности. Наверное, все объясняется совсем иначе.

– Наверное, – улыбнулся Валентин. – Очень вам благодарен за плодотворное сотрудничество. Рассчитываю на доверие. В общем, я хотел бы знать о ваших решениях. Откланиваюсь?

– Да, – задумчиво сказала Ирина. – Можно один вопрос? Вы не просто так ее защищаете? Вы… жалеете ее, что ли? Мне так сейчас показалось.

– Отвечу пафосно, – рассмеялся он. – Я никого не унижаю своей жалостью. Я помогаю тем, кто достоин помощи.

– Она достойна?!

– На мой субъективный взгляд. Но не мой отец ушел к ее матери…

– Вам кажется, что я, взрослый, опытный человек, я – из-за этого? Как ребенок? – глаза Ирины даже повлажнели от обиды или боли. – Ну, что поделать: у меня ничего не прошло. И как хорошо, что Валентина дает столько реальных поводов для ненависти, не правда ли…

– Да, она такая, – кивнул Валентин.

Глава 14

Вале пятнадцать лет. Она пришла из школы, дома никого нет. Как хорошо. Она бродит по комнатам, рассматривает рисунки на столе в кабинете отчима, потом подходит к роялю, на котором лежат ноты мамы. Смотрит, что полегче. Садится на стульчик, начинает с трудом разбирать. Наконец что-то получается. Ей очень нравится эта мелодия, когда играет мама. Она увлекается, следит только за правой рукой, левой наугад подбирает аккорды. Ей кажется, что она – Вера Ветлицкая. Она красивая, талантливая, известная, играет в большом зале, где много восхищенных мужчин. И среди них, ближе всех к ней – ее отчим Александр. Он не сводит с нее восхищенных глаз, легко касается ее плеча, его ладонь нечаянно задевает ее грудь… Валя тает от его тепла и запаха, растворяется в ожидании нежности и восторга…

– Что ж ты так фальшивишь, – он действительно коснулся Валиного плеча. Она не заметила, как он вошел. – И руки ты неправильно держишь, опусти кисти – вот так. А по нотам ты играешь только мелодию. Что ж Вера с тобой не занимается? – Он теплой рукой проводит по ее косичкам и смеется. – Так бывает: сапожник без сапог.

– Что здесь происходит? – раздается от порога холодный голос тети Нади. – Саша, я не знала, что ты даешь Валюше уроки фортепиано. И что это требует объятий.

– О чем ты говоришь, Надя? – расстроенно спрашивает Александр, отодвигаясь от падчерицы. – Девочка захотела поиграть, я показал ей, как держать руки. Почему я должен это объяснять?

Его лицо становится несчастным и, как всегда, виноватым.

– Что у вас случилось? – на пороге появляется мама и с привычной тревогой смотрит на всех троих.

Вале хочется так хлопнуть крышкой рояля, чтобы они оглохли и ослепли. Они совсем сошли с ума, постоянно следят друг за другом. Тетка начала шпионить и за ней. Она – сумасшедшая. Валя действительно хлопает крышкой, убегает в свою комнату, закрывается, ложится под одеяло, затыкает руками уши. Она знает: они будут долго-долго выяснять отношения. Александр начнет оправдываться, мама – плакать, тетка – обвинять. Потом все разойдутся по своим комнатам – переживать. Потом будут звонить в дверь и заходить в квартиру гости. Поднимется веселый шум и суета. После громких разговоров и звяканья посуды все стихнет. Мама начнет играть и петь своим чудесным голосом. Потом к ней присоединится более низкий и глубокий голос сестры… Все будут хлопать и восхищаться. Валя представляла, с каким восторгом на них смотрит Александр. В этом развеселом доме, где все смеются, поют и танцуют, нет даже крысы, которая бы вспомнила, что они совершенно забыли одного человека. Она может тут валяться до скончания века. У них впереди – целая ночь, любовь и война. Она сможет выйти в столовую только под утро, чтобы взять с тарелок то, что не доели гости. Ей никто ничего не жалеет, ей все можно, но по одной причине. Она им всем безразлична. И поэтому ей ничего не хочется. Только уснуть и не слышать их голосов, их проклятого смеха, любовного воркования. Но она все слышит, даже заткнув уши.

– Суки, суки, суки, – скрипит она зубами и не может никак заплакать.

…На следующий день она хмуро идет домой из школы, думая о мести. Ей хочется порвать мамины ноты, выбросить альбомы и тетрадки Александра, вывалить мусорное ведро на кровать тети Нади. Но пока добрела, поняла, что полностью выжата, ей хочется только спать, спать, спать. Сбрасывает в прихожей босоножки, открывает дверь ванной и сначала ничего не понимает. Она думала, дома никого нет, а под душем стоит голая тетя Надя. Валя, не извинившись, выходит, направляется в кухню, чтобы чего-то поесть. Что там за явление в трусах? А это ее родной папочка. Стоит себе и пьет чай, как будто так и надо. Увидел ее и что-то замычал.

– Ты пришла, Валечка? – светским голосом осведомляется тетя Надя, уже в халате. – А я только что вернулась с раскопок. А тут Алеша под дверью стоит – тебя ждет.

Вале даже неохота язвить по поводу его трусов. Она своей обожженной кожей униженного подростка чувствует вокруг себя ненормальный круг страстей, вирус бешенства, который превращает их в зверей. Она молча уходит в свою комнату, ложится под одеяло, машинально затыкает уши, зная, что все равно будет слышать даже их шепот. Тетка выпроваживает этого идиота, пока не вернулись мама и Александр. Зачем она его принимает? Валя знает это точно. Тетя Надя мстит Александру за то, что он женат на маме. За то, что он ее не бросает. Она такая ревнивая… Может, она даже хочет, чтобы Валя рассказала матери и отчиму. Чтобы всем стало плохо. Чтобы все ревновали, ревновали, ревновали… Сходили с ума и метались бы друг за другом, обходя Валю, как неодушевленный предмет.

– Скоты, – шепчет Валя. – Ненавижу. – И опять не может уснуть.

Так она и не научилась играть на рояле, и стихов отчима не читала, фильмов не смотрела. Ей оставалось в этом доме жить совсем недолго. Скоро она пойдет в другую сторону – клин клином вышибать. Чтобы вернуться для продолжения казни.

Глава 15

Сергей Кольцов и Слава Земцов прогуливались по тихому двору старого кирпичного дома. Сергей уже несколько раз набирал на домофоне второго подъезда квартиру, звонил по домашнему телефону, никто не подходил.

– Он мог куда-нибудь уехать? – спросил Слава.

– По моей информации, он вообще почти не выходит из дома. При этом умудрился недавно жениться.

– Сколько ему лет?

– Около семидесяти, как им всем. Майорову, Вере и Надежде Ветлицкой. Царство им небесное. Он один уцелел в этом пожаре страстей.

– Но если он не выходит, то чего мы ждем?

– Собеседника, а лучше собеседницу, еще лучше – с собакой. Они все знают. О! Бог послал. Вполне приятная дама, и с ней сразу две метелки для стирания пыли. – Сергей в искреннем восторге склонился над маленькими кругленькими собачками. – Какая прелесть! Никогда таких не видел. Это что ж за порода?

– Грифоны, – охотно ответила полная женщина с красивыми светлыми глазами. – Иржик и Степанида.

– Слава, ты только послушай, – зашелся в изумлении Сергей. – Иржик и Степанида. Они – грифоны, представляешь?

– Нет, – скучно ответил Слава. – Я как-то обхожусь без таких представлений.

– Спокойно, – процедил сквозь зубы Сергей. – Давай с ними прогуляемся. Думаю, не пожалеем.

Он завел беззаботный разговор с хозяйкой собак, умудрился даже что-то сказать о питомниках и заводчиках. В ответ услышал душераздирающую историю Иржика, умело нашел паузу.

– Извините, я так увлекся разговором, что не представился. Меня зовут Сергей. Моего друга – Вячеслав. Мы здесь по делам одной газеты. А вас как зовут?

– Очень приятно. Меня – Эмма Григорьевна. Не часто встретишь мужчин, которые любят животных.

– Да, мы любим. И не только животных. Посмотрите: собачка ваша легла. Наверное, устала. Или он. Может, присядем на эту скамейку. Если честно, мы одного человека ищем. Он в вашем подъезде живет.

– Давайте сядем, – охотно согласилась Эмма Григорьевна. – Это Степанида легла. Она толстая, любит полежать. Так кого вы ищете? Я помогу.

– Алексея Викторовича Кривицкого.

– А. Вы, наверное, тоже насчет его дочки, которая в тюрьме сидела, да? Я как узнала, что она его дочь, обалдела просто. Хотела поспрашивать, так он вообще выходить перестал…

– Ну, где-то так, – неопределенно ответил Сергей. – А он не мог куда-то уехать? На звонки не отвечает.

– Точно – нет. Я его утром в окне видела.

– С кем он живет?

– Жил один. А недавно, ну, может, год назад, женился. Представляете? Я чуть со смеху не умерла.

– А в чем юмор?

– Да во всем, – Эмма Григорьевна зашлась в хохоте. – Ой, не могу. Эта Зинка… Короче, сняла у нас квартиру Зинка одна такая. С Украины приехала. Сразу занялась недвижимостью. Сдать – продать – снять – купить. Всех нас, кто не работает, посадила диспетчерами на домашние телефоны. Мы сидели, как привязанные, все побросали, клиентов ей ловили. Они даже ночью звонили мне, представляете? Моя дочка один раз чуть провод телефонный не перерезала. Через месяц сидим – ждем деньги обещанные. Кинула она нас всех, представляете?

– Охотно. Вам это показалось смешным?

– Ну, и это… В общем, плюнула я на нее. Как-то сижу тут с собаками, она ко мне подсела, рассказывает. Замуж, говорит, выхожу. «За кого?» – спрашиваю. Она отвечает: «Есть три жениха. Один на первом этаже, другой – на втором, третий – пьет. Посоветуй мне». Я так смеялась…

– Кривицкий живет на втором этаже… Он ей подошел, да?

– Все подошли! К мужику на первом она зарегистрировалась по договору ренты какой-то, через месяц чего-то там нахимичила, он вроде переехал в другой город, квартира теперь ее. Тот, который пил, уже не пьет, потому как помер. Квартира ее. Вот такая жена у Алексея Викторовича.

– А где она сейчас?

– Так в какой-то из этих квартир. Работа у нее кипит. Посадила там на телефоны каких-то баб неместных. Крутит-вертит. Могу показать, где это.

– Да нет, пока не стоит. Но без нее он не откроет нам?

– Он мне откроет, – с энтузиазмом произнесла Эмма Григорьевна. – Пошли. Мы уже пописали. Он, как услышит, как Иржик гавкает, всегда открывает. Я ему иногда чего-нибудь поесть приношу. Я много готовлю, а Зинка кинет ему кусок сала и пошла – типа работать.

– Пошли, – сказал Слава, глядя на собеседницу, как на марсианку. Ее осведомленность и радостная готовность донести до человечества любую информацию его пленила. Мечта следователя.

Они вошли дружной компанией в подъезд, поднялись на второй этаж. Эмма позвонила, Иржик погавкал, дверь открылась. На них уставился без выражения худой человек в тренировочных брюках и майке.

– Вам кого?

– Вас, Алексей Викторович, – сказал Слава. – Вот удостоверение. Отдел по расследованию убийств. Решили не беспокоить повесткой, а побеседовать неформально.

– Ой, мамочки мои, – всплеснула руками Эмма. – Отдел по расследованию… Убийств! А что? А что случилось?

– Все в порядке, Эмма Григорьевна, – нежно взял ее за локоть Сергей. – Ну, мы в связи с тем делом, о котором вы нам сами и говорили. Мы к Алексею Викторовичу как к свидетелю.

– Какой я вам свидетель? – возмутился тот.

– Можно нам войти? – спросил Слава и на всякий случай придержал дверь. – Свидетель – это любой человек, который способен пролить свет на обстоятельства. Мы решили, что вы можете.

Они вошли в прихожую, неприветливый хозяин провел их в комнату, показал рукой на стулья.

– Алексей Викторович, – произнес Слава. – У нас есть информация, что вы бывали у Надежды Ветлицкой, когда ваша дочь находилась в заключении, и потом, когда она вернулась.

– Откуда такие сведения?

– От соседей, разумеется. Квартира заметная. Вы поддерживали отношения с Надеждой Ветлицкой?

– Заходил несколько раз.

– С какой целью?

– Проведать.

– Когда были в последний раз?

– Не помню.

– О чем говорили?

– Да так, про Вальку, наверное.

– Разве не логичнее было бы поговорить о Валентине с ней самой?

– С Валентиной не логичнее, – вдруг отчеканил Кривицкий. – Невозможно с ней говорить.

Сергей вынул сигареты, оглянулся в поисках пепельницы. Кривицкий достал с полки, поставил ее на стол. Сергей предложил ему сигарету, он жадно закурил.

– Что вы думаете об убийстве Надежды Ветлицкой? – спросил Земцов.

– Это я должен у вас спросить, что вы думаете, – ответил Кривицкий с вызовом. – Сначала мою дочь арестовали, потом выпустили… Так она не убивала, что ли?

– Мы не нашли доказательств ее вины. – Слава поднялся. – Прошу вас подумать, может, получится вспомнить, когда и по какому поводу вы были у Надежды Ветлицкой в последний раз. Вот мои телефоны. Возможно, мы вас вызовем. Мне сказали, что вы не выходите? Что-то со здоровьем?

– А куда мне выходить? – буркнул Кривицкий.

– Значит, приехать сможете. Отвечайте, пожалуйста, на звонки. Думаю, вы заинтересованы в завершении этого дела.

– А я…

– Ну, не чужие вам люди в нем задействованы. Погибла женщина, с которой вас связывали непростые отношения.

– Какие еще…

– Ее сестра писала при жизни, что непростые. Ну, это не наш, собственно, вопрос.

Они вышли из квартиры, подъезда, сели в машину, зная, что за ними сейчас наблюдают по крайней мере четыре пары глаз: Кривицкого, Эммы Григорьевны, Иржика и Степаниды. Сергей положил в «бардачок» аккуратный сверточек из салфетки.

– Его окурок и помада. Жены Зинки.

– И что ты о нем думаешь?

– Я думаю, что он был лучше раньше, – задушевно сказал Сергей. – Но не настолько, чтобы изменять с ним Майорову. Нам с Эммой Григорьевной этого не понять как женщинам. А если ближе к делу… Слав, их надо рассмотреть под лупой. И хаты эти, нелегальные риелторские конторы прошмонать. Ветлицкая жила одна в огромной квартире. Валентина находилась в тюрьме. Алексей был вхож к Ветлицкой. И тут – явление Зинки, у которой женихи на всех этажах и за углом. Стремная парочка. Как бы фальшивая дарственная не всплыла.

– Попрошу ребят из УБЭПа. Сам светить новых подозреваемых не собираюсь. И так постоянно чувствую себя участником «Дома-2».

– Только фанатов меньше, да? – сочувственно спросил Сергей. – И денег, полагаю, тоже… Слушай, а ты не пытался выяснить, кто у тебя засланным казачком работает?

– Да вряд ли засланный. Предложили небось сделку: утром стулья – вечером деньги… Идея такого бизнеса летает в воздухе. Будет вдохновение – подловлю. Выгоню – другой его место займет. Бюджетники, блин. А цены растут… Говорил, кстати, сегодня с главврачом санатория: Антонов в нормальном состоянии, даже слишком резв, особенно по отношению к женскому персоналу. Завтра поедем за ним.

Глава 16

Роман Антонов поставил стакан с недопитым чаем, лениво направился к выходу из столовой. В коридоре подумал: вернуться в палату поспать или прогуляться по саду. Решил прогуляться. После ночного ливня трава и кусты были мокрыми, дорожки грязными, но он потопал в больничных тапках и синей фланелевой пижаме: других нарядов у него не было. Подумал, что надо бы позвонить Валентине или Кольке с Ниной, чтобы привезли какую-то одежду. На скамейках сидели тихие обитатели подмосковного неврологического санатория, Ромке давно уже тошно было на них смотреть. А вот это интересно. В беседке сидели три девушки – санитарки и подавальщица, что-то читали, восклицали, ужасались… Он решительно направился к ним.

– Что читаем, девочки?

Они посмотрели на него и синхронно взвизгнули. Одна показала пальцем. Две другие застыли с отрытыми ртами. Он шагнул в беседку, взял с коленей одной газету… и увидел себя собственной персоной, а рядом снимки адвоката Петрова и Валентины.

– Ничего себе! – Роман вытащил газету из рук девушки и, еще раз полюбовавшись на свою фотографию, сложил издание несколько раз и сунул в карман. – Я сижу тут, манную кашу жую, а про меня уже в газетах пишут. Скоро будут в кино показывать. – Он по очереди внимательно рассмотрел всех девушек, потом сел рядом с полной блондинкой и крепко прижал ее к себе. – Хочешь со мной в кино сниматься?

Девушка покраснела, стала молча, сосредоточенно вырываться. Ее подруги тихонько и предательски испарились. Они как раз дочитали до того места, где было сказано, что Антонов – насильник. Романа сопротивление девушки забавляло. Он смеялся, говорил пошлости, хватал ее за грудь, лез под юбку.

– Роман Антонов, – услышал он вдруг спокойный мужской голос. – Рекомендую прекратить сексуальные домогательства. Ваши действия мы уже зафиксировали. Для задержания достаточно.

Роман с изумлением уставился на довольно молодого, очень серьезного человека в строгом костюме. Рядом с ним стояли еще несколько мужчин. Один из них выключил видеокамеру.

– Чего-чего? Вы кто такие?

Слава Земцов протянул Антонову удостоверение.

– Вы поедете с нами, главврач дал разрешение.

– Куда это я поеду?

– В отдел по расследованию убийств, где вы будете допрошены как свидетель и подозреваемый по делу об убийстве Надежды Ветлицкой. И, соответственно, в следственный изолятор. Взяли мы вас на сексуальном домогательстве. Не пойдете добровольно – поведем в наручниках.

– А кто сказал, что я не пойду добровольно? Только не в чем мне ехать. Кроме того, что на мне, ничего больше нет.

– Ничего. Вы можете позвонить родственникам, чтобы привезли соответствующую одежду.

– А в чем вообще дело? Все из-за того, что я адвокату говорил? Про это в газете написано? Так я еще не прочитал.

– В машине прочитаете.

Он читал довольно хладнокровно, ехал молча, о чем-то размышляя. В кабинет Славы вошел развязно, сел на стул, положил перед собой смятую газету.

– Антонов, – сказал Слава. – Мы не будем обсуждать прочитанный вами материал. От вас требуется рассказать подробно для протокола о той ночи, которую вы провели у Ветлицких. Из того, что вы сказали адвокату Петрову, получается: вы покинули квартиру примерно тогда, когда была убита Надежда Ветлицкая. Вы же заявили, что Валентина Ветлицкая была не в состоянии совершить преступление по причине наркотического сна. Зато вы были в состоянии.

– У вас выходит, что я сам пришел, чтобы на себя стрелки перевести? Прикольно. Я что, сильно на дурака похож?

– Вы пришли получить деньги, возможно, кто-то еще вам заплатил за то, чтобы вы явились с заявлением. Причем не следствию, а к адвокату. Возможно, после этого вы собирались скрыться… Вы не раз уходили от уголовной ответственности. Но вам помешали. Начнем с этого. У вас есть версия: кто нанес вам удар, не исключено, что с целью убийства?

– Конечно, есть, – ухмыльнулся Роман. – А вы сказали, не будем обсуждать прочитанный материал. Правильно тут все написано. Адвокат и напал. Я только сейчас это понял. Больше некому. Возле его дома дело было.

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Речь идет об известном юристе.

– Сейчас он станет еще известнее. Я прям отсюда в газету позвоню. А кто еще?! Меня чуть не убили, когда я на его невесте был! По обоюдному согласию.

– Так. Вы свою версию нападения на вас изложили, прочитав ее перед этим в бульварной газете. Теперь вернемся к ночи, проведенной в квартире, где была убита Надежда Ветлицкая. Ее племянница давала показания, в том числе и под гипнозом. Они подтверждены экспертизой. Она действительно в ту ночь принимала наркотики. Даже с физиологической точки зрения трудно предположить, что женщина под дозой, проводив любовника, ломанулась душить свою тетю на рассвете. Мотива у нее нет – она по завещанию главная наследница. Но в момент убийства в доме находитесь еще и вы. Валентина Ветлицкая показала под гипнозом, что вы перед уходом рылись в ее вещах, искали деньги, скорее всего. У нее их тогда не было. И вы вошли в комнату Надежды Ветлицкой, поскольку у нее они точно имелись. Она могла проснуться в тот момент, когда вы ее грабили, попытаться позвонить, и вы ее задушили. Это самая логичная картина преступления, вы не находите? То, что добровольно признаться в ваших интересах, полагаю, тоже знаете. Ну, что?

– А что, – спокойно произнес Роман. – Картина логичная. И я, конечно, хотел пошарить в комнате бабки. Туго с деньгами очень. А у нее они однозначно были. Один раз я немножко у нее занял. Она тогда не проснулась. Дверь изнутри закрывала, только я легко ножичком собачку отжал. А на этот раз – не вышло! У нее кто-то был, вот в чем дело. Если б я ее грохнул, ну неужели бы Вальку не подставил? Я бы в свидетели обвинения пошел. Это логично?

– Я вообще-то готовился к работе с вами. Просмотрел дела, по которым вы привлекались и ушли от ответственности. Выскальзываете, как уж. Парадоксальные заявления, наглость, перевернутые факты, откровенная ложь… Ничего. Будем разбираться. Это только начало, Антонов. Отдыхайте сегодня. Подлечили вас неплохо. На деньги адвоката Петрова, которого вы здесь только что, вероятнее всего, оклеветали. Как и его жену.

– Адвокат у меня будет? Хоть какой, хоть бесплатный. Мне бы пару слов газетчикам передать.

– Будет.

Глава 17

Валентина вышла из такси у дома Галины Ивановны. Направилась к подъезду. Она позвонила вечером, спросила адрес, сказала, что приедет. Когда – не сообщила, чтоб не слишком ждали. Протянула руку к домофону, но вдруг услышала знакомый голос, повернула голову. За кустами на газоне ковырялась с лопатой худая женщина в платочке. Рядом стояла Галина Ивановна и скрипела:

– Копай как следует, а то в больницу отправлю.

– Привет, – весело сказала Валя, приблизившись к ним. – Галина Ивановна, вы прямо садовник, как я посмотрю. Любите природу?

– Валечка, деточка, что ж ты не позвонила, что едешь. Я бы в магазин сбегала. Торт купила. У нас ничего, кроме картошки, и нет. А природу я страшно люблю. Сейчас пойдем в дом – увидишь: у меня везде цветочки.

– Насчет природы здорово. А торт мне не нужен. Вы бы меня познакомили с дочкой. Это она?

– Да, Люда моя. Людмила Майорова. Люд, поздоровайся с Валечкой. Она – доченька жены твоего папы.

Женщина в платочке выпрямилась, быстро взглянула на Валентину, кивнула и опустила глаза.

Дома Галина Ивановна усадила Валю в белое кожаное кресло, засуетилась, показывая свои горшки с растениями: с ними мало ассоциировалось слово «цветы». Валентина рассеянно кивала, Людмила молча стояла у стены.

– Мой отчим жил здесь? – спросила Валентина.

– Ну а где же, деточка. У меня других квартир нет.

– А у вас, Людмила?

– У нее – тоже, – не дала дочери рта открыть Галина Ивановна.

– Так вы ж говорили, она замужем была.

– Да, была. Я просто паренька одного пожалела. В соседнем доме жил, сиротой остался, болел. Ну, я и говорю: женись, мол, на моей Людке, хоть борща поешь раз в день.

– Поел?

– Да. Хорошо жили. Только недолго. Умер, бедненький.

– А что с жилплощадью его?

– Ну, попросились хорошие люди, я пустила. За копейки, считай.

– А говорите – нет других квартир.

– Валечка, – не самым сладким голосом пропела Галина Ивановна. – Что ты меня, как участковый, допрашиваешь?

– Он тоже так? – рассмеялась Валентина. – Да нет, я просто как наследница вашего мужа… Интересуюсь, насколько он вас обездолил. Вы вроде об этом приходили мне рассказать.

– Обездолил, деточка, ох как обездолил…

– Вы и к тете моей приходили?

– А с чего ты взяла?

– Мне так показалось.

Галина Ивановна открыла рот, чтобы ответить, но в это время кто-то позвонил по домофону. Она вышла в прихожую, спросила, потом заахала, открыла входную дверь… В комнату она вошла вместе с Ириной Майоровой.

– Вы только посмотрите, кто приехал. Девочки, вы, наверное, договорились нас навестить?

– Совершенно точно – нет, – сухо сказала Ирина. – Не ждала, честно говоря. Добрый всем день. Я не буду даже садиться. Галина Ивановна, вы приготовили то, за чем я приехала?

– А…

– Вас устроит сумма.

Галина Ивановна вышла в прихожую, повозилась, вернулась с папкой. Ирина положила ее на стол, внимательно просмотрела содержимое.

– Здесь все?

– Да.

– Если не все, я узнаю, и у вас будут проблемы. Я наняла частного детектива.

– Да ты что! За родней следить? Может, что-то завалялось, щас посмотрю…

Она опять вышла. Ирина и Людмила стояли молча. Валентина посмотрела на каждую из них и рассмеялась.

– Интересно получилось. Мы, как три сестры. Смотрим друг на друга голубыми глазами.

– Да, забавно, – кивнула Ирина.

Людмила сделала несмелое движение, как будто хотела подойти ближе, но ее хватило лишь на глубокий вздох. Вошла Галина Ивановна с озабоченным видом, в руках она держала тетрадку и альбом.

– Выпали, наверное.

– Покажите, – Ирина внимательно все просмотрела. – Может, еще проверите, раз выпадает…

– Больше нет ничего, – сказала Галина Ивановна и ловко схватила материалы со стола. – Давай на кухню выйдем. Там договорим.

– Да нет, зачем же. Я принимаю у вас часть папиного наследия, расплатиться хочу при свидетелях. Вот – пятьдесят тысяч. Больше вам никто никогда не даст. Столько – тоже. Без экспертизы папка вообще ничего не стоит. Без нее только я знаю, что это папины работы.

– Спасибо, – Галина Ивановна быстро все протянула Ирине, деньги схватила с ловкостью фокусника.

Валентина встала, подошла к Людмиле.

– Люда, в какой детский дом отдали твоего сына?

– Я не знаю, – испуганно посмотрела на нее та.

– В какой? – повернулась Валя к Галине Ивановне.

– Так я ж тебе говорила. Ему уже больше двадцати… Если жив, конечно. Какая теперь разница.

– Я спросила, в какой детский дом. Если вы забыли, то где-то это наверняка записано. Что-то же выдают, когда принимают ребенка. Поищите. Это я куплю. Раз уж тут пошла такая бойкая торговля.

Галина Ивановна, несколько ошалевшая, метнулась к шкафу, вытащила из него металлическую коробку, стала рыться в пожелтевших бумажках.

– Кажись, вот… Да. «Дом малютки» назывался… На электричке я туда его везла.

Валя выхватила у нее документ, положила на стол пять тысяч.

– За это тоже никто, кроме меня, ничего не даст. Ира, ты не подвезешь меня до метро?

– Да, конечно, – задумчиво сказала Ирина. – Обе уходим не с пустыми руками… До свидания, Люда и Галина Ивановна.

В машине обе долго молчали. Потом Ирина сказала:

– Я довезу тебя. Мне оттуда удобно домой.

– Спасибо.

– Можно узнать: зачем тебе детский дом?

– Понятия не имею. Просто мне эта карга сказала, что ребенка туда отвезла, я и подумала: надо бы узнать… Тоже вроде наследник, внук отчима, – она с вызовом посмотрела на Ирину. – Ты забирай все, что хочешь, давай уж без суда. Мне не нужно. У меня еще уголовное дело не закрыто. Только там работы не на один час, может, и не на один день… Побольше материалов, чем у карги.

– Причина твоей щедрости мне известна, – взглянула на нее Ирина. – Открывшийся многогранный дар!

Валентина пожала плечами, отвернулась и стала смотреть в окно. Когда они подъехали к дому, она сказала: «Только позвони за день хотя бы». И ушла. Ирина набрала телефон Петрова.

– Здравствуйте. Это Майорова. Валентина предлагает мне забрать материалы отца. Говорит, там работы много. Я как-то растерялась. Кого в таких случаях приглашают… И вообще: не встречусь ли я там с той шайкой…

– Это очень серьезно. Я не уверен, что она согласовала вопрос вывоза архива с людьми, которые ведут ее дела. Она может чего-то не понимать. Мне кажется, что это им не понравится. И потом – эти люди интересуют следствие, как я уже говорил. Давайте я сообщу следователю. Мы вместе решим. Заодно вам поможем. Неожиданно, однако.

Глава 18

Людмила вошла в свою комнату и остановилась, будто на краю света. Эта женщина, Валентина, взяла у матери адрес Дома малютки… Она хочет найти Сашеньку? Наверное, это возможно. А вдруг найдет… У Людмилы закружилась голова, она дошла до кровати, держась за стены. Легла. От страшного волнения у нее судорогой свело руки и ноги, перед глазами возникла пелена… Из нее вдруг нависла над ней мать, сказала почти заискивающе:

– Люда, я там щи разогреваю. Иди, поешь.

Людмила собралась, села, посмотрела на мать потемневшими, грозового цвета глазами. Они обе понимали, что сейчас произошло. В их дом, в их жизнь вошли совсем другие люди, таких они обе не видели никогда. Сильные, умные, умеющие бороться. И пришли они сюда ради Людмилы. Они на ее стороне. Развалилась решетка клетки, в которой Галина сорок пять лет была тюремщицей собственной дочери. Из которой унесла ее ребенка в полной уверенности, что это ей сойдет с рук. Дочь не шевельнется и не вскрикнет, даже если ее сердце будет рваться в клочья. А если шевельнется, то тут же, парализованная страхом, окажется связанной, избитой. И будет ждать ужасной и унизительной минуты, когда по звонку Галины сосед – санитар психушки – потащит ее туда. За бутылку водки ему и три тысячи завотделением. Людмила встала, перестав ощущать дрожь в ногах, и тихо сказала: «Выйди». И мать покорно вышла. Люда бросилась к двери и впервые в жизни решилась закрыть ее изнутри на крючок. Потом легла на кровать лицом вниз и пролежала так до ночи – без сна и мыслей – в мелькании обрывков своей жизни, которая то ли была, то ли нет… Когда стало совсем темно и тихо, она подошла к окну, раздвинула занавески, увидела полную луну. И поступила так, как делала только в детстве, когда еще надеялась на что-то. Она встала на колени, протянула руки к луне и попросила: «Помоги мне».

Людмила тогда мыла лестницы в соседнем доме. В одной из квартир жили мать и сын. Хорошая, заботливая, суетливая мама, она по вечерам бежала к дому с полными сумками, и странный мальчик, который выходил из дома, держась за ее руку. Соседи говорили, что у него была родовая травма, мать долго его лечила, из-за этого он боялся без нее оставаться, опасался людей. Учителя ходили к нему домой: так он окончил школу. Мать умудрялась заниматься сыном, работать в серьезной фирме, по ночам выполнять какие-то заказы. Говорила, что еще немножко – и купит домик в Чехии, где ее мальчик будет счастлив. Туда она однажды полетела в командировку, попросив соседку присмотреть за сыном. Может, и домик купила. Никто об этом не узнал. Она прилетела в Москву, автобус из аэропорта попал в ДТП. Погибла сразу. Чемодан с вещами и документами сгорел при взрыве бензобака. Он остался один, странный мальчик Костя, которому было уже больше двадцати лет… Мать хоронили сослуживцы. Приехали потом на квартиру, помянули, быстро стали собираться. Положили на стол какие-то деньги для сироты, женщины его обняли, мужчины похлопали по плечу. Никто не знал, что делать с таким горем.

Людмила заметила, что Костя не выходит несколько дней. Толкнула дверь квартиры, она оказалась открытой. Парень сидел в кресле и смотрел перед собой пустыми глазами. Она молча пошла на кухню, нашла в холодильнике какую-то еду, поставила перед ним. Он поел. Она приходила три дня подряд, он уже явно ее ждал. Однажды сказал: «Спасибо тебе». Она протянула ему руку и представилась: «Люда». Он кивнул и протянул свою. Потом еда закончилась. Она взяла немного денег с его стола и пошла в ближайший магазин. Когда возвращалась, встретила во дворе свою мать. Пришлось ей все рассказать. Галина Ивановна впервые ее похвалила.

Что Людмила узнала о супружеской жизни, когда Галина сводила их в загс и они легли на одну кровать? Она испытала страшную жалость, и для нее это было любовью. Она узнала робкую надежду: однажды в ее сердце постучался ребенок. Она боялась все это спугнуть. Не зря боялась.

Ребенок родился крепенький, здоровый. Назвали его Сашей в честь деда – Александра Майорова. Оказалось, ему требуется масса вещей, Люде надо было нормально питаться, чтобы молоко не пропало. Все деньги были у матери. Она на все просьбы отвечала, что у нее ничего нет. Костя с появлением ребенка стал слабеть, болеть, вообще перестал вставать. Его нужно было показать врачам, покупать лекарства… Люда сказала об этом матери. Та ответила:

– Похожу по соседям, соберу ему лекарства.

Людмила в ужасе наблюдала, как мать дает Косте горстями какие-то таблетки, как его потом тошнит от них в ванной. Он перестал есть… и умер. И Люда поняла, что даже такой муж был для нее защитой. Теперь его нет. Своего малыша она защитить не смогла.

Глава 19

Валентин с болью и тревогой смотрел на побелевшее лицо Марины после того, как ему пришлось сказать о показаниях Романа Антонова. Тот уже начал «вспоминать» детали: он якобы видел Петрова, пробивающего ему голову, просто забыл по болезни. Дикая ситуация, и жертва в ней одна – Марина. Так считал Петров. Подонок пытался ее изнасиловать, спаситель-недоумок уговорил все скрыть, он, адвокат-профи, заварил всю эту кашу с поисками неизвестного насильника, с излечением неожиданно найденного свидетеля ради того, чтобы его можно было привлечь в качестве подозреваемого в убийстве. И ведь дело не в том, чтобы освободить Валентину. И уж, конечно, не в мести… Не только в мести. Антонов на самом деле – наиболее вероятный убийца Надежды Ветлицкой. Валентин хотел избавить Марину от тяжелых переживаний. Сейчас она ему казалась одиноким цветком на пути приближающегося смерча. Страшно подумать, что их ждет впереди…

Валентин сжал ее тонкие пальцы.

– Какие холодные. Давай я заварю кофе? Или, может, выпьешь красного вина?

– Да, – кивнула Марина и свернулась клубочком в большом кресле. – Что-то меня немного знобит. Вина принеси, пожалуйста.

Валентин пошел на кухню, налил красного вина в бокал. Достал из холодильника ее любимую клубнику, вернулся в гостиную. Она рассеянно посмотрела на поднос, который он поставил на журнальный столик, глубоко, прерывисто вздохнула, как ребенок после плача. Но Марина не плакала. Петров сел на подлокотник и прижал к себе ее русую головку. Ему было совершенно ясно, почему они попали в такую чудовищную ситуацию. Никогда раньше его решения и поступки не были продиктованы только любовью и ничем иным. И вот что получилось. Он ни с чем не справился! Сейчас ему нужно идти – разбираться со всем этим дерьмом. Но как ей сказать…

– Валечка, – тут же отреагировала на его мысль она, как не раз бывало. – Тебе надо туда пойти. – Она даже храбро улыбнулась. – Там твоя жертва, наверное, пресс-конференцию собирает. Даже наши побегут, если их позовут. Мне тоже придется в редакцию съездить. Только позже. Немного посплю.

Марина выпила вина, проглотила пару клубничек. Валентин пристально на нее смотрел. Как она сейчас себя поведет? Он бы посоветовал ей абсолютно нейтральное, безучастное поведение, уход от любых контактов, от интервью. Но он слишком ее уважал, чтобы навязывать свое мнение. Он уже однажды так поступил. И водить ее в редакцию за ручку – тоже не получится. И снять с работы, спрятать где-то – неверный путь… Значит, остается довериться ее интуиции, положиться на ее осторожность, стойкость и силу. Он вообще ничего ей не мог сказать. Разве что: «Я виноват, убить меня мало…» Но это разговор бесперспективный. Он просто поднял ее с кресла, поносил на руках, как будто баюкая, потом уложил на диван, укрыл пледом, поцеловал, шепнул: «Спи». Она послушно закрыла глаза, он тихонько вышел. Как было бы хорошо, если бы она проспала до вечера, до его возвращения…

Марина, не открывая глаз, слушала, как он собирается, надевает туфли в прихожей, закрывает входную дверь. Еще немного полежит: она всегда точно знает, через сколько минут отъедет его машина. Потом резко поднимается. Что делать, она знает совершенно точно. Только надо набраться духу перед тем, как выйти на улицу. Марина пошла в ванную и заставила себя постоять минут пять под холодным душем. Затем вытерлась жестким полотенцем, не стала краситься, влезла в джинсы и майку. Вошла в кабинет Валентина, включила его компьютер, нашла страничку с адресами и телефонами клиентов и свидетелей, отыскала адреса и телефоны Николая Гришкина и Ветлицкой. Переписала на бумажку и вызвала такси. Затем позвонила в редакцию – сказала, что едет на интервью. В ожидании такси ходила по квартире абсолютно без мыслей и планов. Зачем она туда едет, станет ясно по ходу…

Глава 20

Коля спал. Просыпаясь, выходил в трусах на кухню поесть, сходить в туалет и возвращался спать. Его потрясла и, похоже, навсегда утомила первая попытка самостоятельного заработка. «Как жив-то остался», – временами думал Коля и с надеждой и благодарностью вспоминал настолько вовремя появившегося частного детектива. Этот Серега – неплохой парень. И вроде все тихо, никто его, Колю, не ищет уже столько дней. Но выходить как-то стремно все же. Даже к матери за деньгами неохота ехать. Могла бы сама привезти, но она вдруг сказала, чтоб он приехал. Ладно, пусть пару дней у нее полежат. Он потом скажет, что заболел, и она привезет. Может, мама Нина съездит. Убираться она там больше не хочет. Говорит, боится чего-то. Покойная Надежда ей снится. Устроилась к другим людям. Мысль о деньгах, которые просто нужно взять, очень успокоила Колю, он сладко зевнул и мгновенно стал засыпать. Когда раздался звонок по домофону, он испугался еще до того, как проснулся. Кто это? Никто не должен прийти. Неужели они?! Он сжался, натянул до глаз одеяло. И тут раздался звонок домашнего телефона. Звонили долго, он не подходил. Потом позвонил мобильный. Коля посмотрел: да это же Марина, жена адвоката! Он тогда забил ее номер в свой телефон. Че это: в дверь она, что ли, звонит? Она к нему приехала?

– Да, – отрывисто ответил он. – Узнал, конечно. Это ты в дверь звонила? Подожди. Сейчас открою.

Он пулей бросился в ванную, кое-как умылся, оделся и даже причесался. Побежал в прихожую открывать. Пока она поднималась, пытался предположить, почему она приехала, но в голову как-то ничего не приходило.

– Здравствуй, Коля, – Марина вошла в прихожую, приветливая, улыбающаяся, и он просто оцепенел от восторга. И сказал про себя, что она по-прежнему нравится ему «до ужаса».

– Привет. Прям не ждал. Ты проходи в комнату.

– Мама дома?

– Нет, на работе. А ты к ней, что ли?

– К тебе.

Марина прошла в гостиную, села на диван. Коля бестолково суетился, что-то убирая, переставляя… Он сам понимал, что немного свихнулся от неожиданности, но его мозг пылал от шальной мысли: вдруг она пришла отблагодарить его за спасение от Ромки. И не просто отблагодарить, а потому что он ей понравился. Не забыла ведь! Ему даже не хотелось, чтобы она говорила. Такими приятными были его волнение и ожидание. Но она заговорила:

– Коля, я все жду, пока ты метаться перестанешь. Ты не мог бы сесть?

– Куда? – выпалил Коля.

– Рядом со мной, на диван, к примеру.

– Да. – Коля плюхнулся и уставился на нее преданным взглядом.

– Ты знаешь, что Роман Антонов, твой отец, жив, выздоровел и уже находится в тюрьме по подозрению в убийстве твоей бабушки?

– Что? – Коля не смог осознать сказанное, он понял только, что пришла беда. Он с этим своим банком совсем забыл про папашу. Просто выбросил его из головы. Не было его сто лет, пусть еще столько же не будет. – Он… И чего?

– Очень плохо, Коля, – серьезно и спокойно сказала Марина. – Он сделал заявление, что его убить пытался мой муж. Будто он его узнал. Встречи с газетчиками требует. Хочет скандалом дело об убийстве оттянуть и запутать.

– А я чего? Что я могу?..

– Понимаешь, Валентину его заявление ничем не грозит, разумеется. Поскольку это точно был не он, следствие и докажет, что это сделал не он. И, скорее всего, проверяя обстоятельства, выйдут на нас. За это время могут произойти непредвиденные события, на моего мужа будут вылиты потоки грязи, на твою мать – тоже, поскольку ради ее освобождения Валентин оплатил лечение Антонова.

– Он оплатил?! – от изумления Колины глаза совсем скосились. – Он чего – больной у тебя?

– Здоровый, – мягко ответила Марина. – Ему нужен был свидетель, он считает, что именно он – возможный убийца Надежды Ветлицкой. Коля, я потом отвечу на все твои вопросы. Дай мне сказать. Мы должны сейчас обо всем заявить. Сами.

– Ты че? – Коля вскочил с дивана. – Ты с дуба рухнула? Я пойду на себя заявлять? Чтоб меня сначала посадили, а потом папаша прикончил? Не-е-е, знал я, что не надо лезть, с вами всеми связываться… И пусть бы он тебя…

– Стоп. Знал, значит, что не надо связываться. А я думала: ты храбрый, надеялась, что честный… Ну, как хочешь. Я делаю заявление. О том, что ты меня спас от насильника. Пойми: тебе ничего не будет. Ты действовал в безвыходной ситуации, рискуя собственной жизнью. Ты предотвратил преступление. – Марина поднялась и сделала несколько шагов к выходу.

Вдруг Коля с каким-то утробным воем сзади набросился на нее, потащил обратно к дивану, бросил, схватил за плечи и прижал коленом.

– Говори, что никому не скажешь! Поклянись! Иначе вообще отсюда не выйдешь.

Марина посмотрела в его косые глаза, и ей стало дурно: вылитый Роман. И совершенно ясно, что он ничего не понимает, объяснить ему что-то невозможно… Какая ужасная глупость – сюда прийти. Нужно было сразу писать заявление. Но она не могла его не предупредить…

– Коля, – вдруг раздался голос Нины с порога. – В чем дело? Ты с ума сошел?

– Она свихнулась! – не оглядываясь, проорал Коля. – Она хочет на меня заяву писать, что я папашку своего убить хотел из-за нее.

– Ничего не понимаю. Отпусти ее!

– А не фига тебе понимать, – Коля поднял Марину за локти и потащил к ванной. По дороге лягнул ногой мать, которая пыталась его остановить.

Затолкав девушку в ванную, он закрыл ее снаружи. Повернулся к Нине.

– Слушай, отстань, а? Пусть сидит до ночи. Потом я что-нибудь придумаю. И не лезь ко мне. А то я газ включу и квартиру спалю.

Нина смотрела на него с ужасом. Такие приступы бешенства у него случались с детства. Он действительно хватался за спички, ножи… Потом все проходило. Нужно ждать. Только не волновать его еще сильнее. Она тихо опустилась на диван, стараясь почти не дышать. А он метался по квартире с трясущимися руками, с перекошенным от страха и злости лицом. Когда раздался звонок домофона, он чуть не рухнул, затормозив на ходу. Посмотрел на Нину:

– Кто это?

– Откуда я знаю… Надо выяснить. Вдруг эту девушку ищут. Коля, у нас будут неприятности. Зачем ты ее запер? Что ты хочешь сделать?

– Я завезу ее ночью в лес, сброшу в какую-нибудь канаву, и не будет у нас неприятностей, – выпалил он почти просветленным голосом. Ему казалось: найден выход.

Звонки в дверь прекратились. Позвонил мобильный телефон Николая, он его не взял, следом зазвонил телефон Нины у нее в кармане. Она посмотрела.

– Это Валентина. Я отвечу. Она, наверное, деньги тебе привезла. Если не отвечу, она испугается, вызовет своего адвоката.

Это был интуитивно верный ход. Два слова мгновенно вонзились в Колин мозг: «деньги» и «адвокат». Деньги нужно взять, адвоката нельзя допускать – ни в коем случае. Он молча пропустил мать в прихожую. Вошли они вместе с Валентиной. Она посмотрела на сына с материнским упреком.

– Коленька, ну почему ты ведешь себя как дурак?

Затем прошла в коридор и протянула руку к двери ванной. Коля пулей налетел на нее, вцепился в руку.

– Ты что! Не вздумай!

Валентина молча повернулась к сыну и вырубила его несильным ударом под дых. В своей бурной биографии ей часто приходилось защищаться от мужчин. На этот раз она таким способом защищала своего сыночка-дубину от него же самого. Подействовало мгновенно. Он уставился на нее удивленно и обиженно:

– Ты чего?

– Иди в комнату, я потом объясню.

Она открыла дверь, выпустила Марину, окинув ее цепким взглядом. Сказала:

– Вы можете идти.

Марина тоже внимательно на нее посмотрела.

– Вы верите в то, что я все сделаю как надо?

– Конечно. Куда деваться. Надеюсь, эта история с Колей и ванной останется между нами?

– Да, – сказала Марина и выбежала прочь из квартиры, благодаря судьбу и себя за привычку всегда держать мобильный телефон в одном из карманов.

Валентина вошла в комнату, устало опустилась на диван и сказала потрясенному Коле:

– Расслабься, сынок. Она мне позвонила из ванной. Сейчас они с моим адвокатом будут делать из тебя героя-освободителя. Раз она – прекрасная принцесса. Я почерк адвоката знаю.

– А Ромка? – перепуганно спросил Коля.

– Что-нибудь придумаем. С ним в любом случае придется что-то делать. Если, конечно, они не докажут, что он убил тетю Надю… Как это ты додумался на него напасть, пытаюсь понять. Ты что, влюбился в нее, в эту жену адвоката?

– Влюбился, как же! – наконец смогла произнести Нина. – Он ее хотел ночью в лесу в канаву выбросить! Я в предынфарктном состоянии.

– Не выбросил бы, – задумчиво посмотрела на сына Валентина. – У него, конечно, все не так, как у людей, весь в меня, но он точно влюбился, Нина. Как же вас всех угораздило с ней…

Глава 21

Слава Земцов и Сергей Кольцов ждали Антонова для допроса.

– Ребята из УБЭПа поработали в квартирах-офисах Зинаиды Воробьевой, законной супруги Алексея Кривицкого, – рассказывал Слава. – Ну, по их части, конечно, может, и есть что-то интересное. Но не особенно много. Таких самодеятельных риелторов по Москве тьма-тьмущая. Какая-то лицензия вроде есть. Продаются они, наверное, я не вникал. Документы есть и настоящие, и липовые… По нашему делу – ничего интересного. Кроме того, что все три квартиры являются ее собственностью после развода или похорон.

– Может, у Кривицкого что-нибудь поискать? – предложил Сергей.

– На каком основании?

– Без оснований и без него самого. Ты его, к примеру, вызываешь сюда, а я как-то…

– Сережа, тебе результат интересен или ты реализуешь свою страсть к авантюрам? У нас ничего против него нет, кроме письма Веры Ветлицкой о том, что он приходил к ее сестре бог знает сколько лет назад.

– Он и недавно приходил.

– Ну и что? Мы уже выяснили, что туда приходили все, кому не лень. По привычке. Он старый человек, из дома почти не выходит.

– А почему? Он не болеет. И не такой уж старый.

– Ну, не хочет. Я бы тоже не выходил, если бы зарплата была не нужна.

– Как же ты любишь из меня слезу выжимать… Кстати, Зинка – почти молодая. Ей сорок семь лет, я смотрел.

– Это ты к чему?

– Ни к чему. Деталь. Во жизнь как крутит. Такие женщины у него были, а захомутала Зинка. Я зашел к ней по поводу аренды квартиры, полный отстой, по-моему. Ну, как женщина. Как риелтор – вроде ничего.

– Сережа, ты о чем? Какая женщина? Какая аренда квартиры? Невидимая грань между твоим юмором и всем прочим лично мне не видна вообще. Ты действительно к ней ходил?

– Ну да. То, о чем тебе ребята сообщили, я, конечно, раньше узнал – и сходил. Посмотреть.

– Какое-то отношение к нашему делу это имеет? Я так понял, ты квартиросъемщиком прикинулся.

– Да нет. Никакого отношения. Просто загрустил по поводу участи Алексея Кривицкого, который пережил двух красивых известных женщин, а падет тихо и бесславно, как собственник небольшой квартиры на втором этаже. Так Эмма Григорьевна сказала: Зинка женихов-мужей сортирует по этажам.

– До чего же ты бездельник по сути. Чтоб я от нечего делать потащился…

– Ну, это понятно. А ты б женился на Зинке?

– Сережа, надеюсь, мы отдохнули, разрядились? Ведут Антонова. Соберись.

Роман вошел с высокомерным видом, кивнул и расслабленно развалился на стуле.

– Мой адвокат вам сообщил, что я хочу видеть газетчиков? Из той газеты, где было написано про меня и Петрова.

Сергей чуть не грохнулся с подоконника, на котором устроился. Но усидел и ничего не сказал. Слава отреагировал совершенно спокойно.

– Да, я в курсе вашего желания. Только вы, Антонов, напрасно рассчитываете, что у вас получится устроить тут ток-шоу. Вы задержаны по делу об убийстве Надежды Ветлицкой и отлынивать от показаний не можете. Что касается ваших обвинений в адрес Петрова, то от вас еще не поступило письменного заявления, которое мы бы проверили на достоверность. А нести ахинею о чем вздумается никто вам не позволит, разумеется. Кстати, адвокат Петров, которого вы обвиняете в нападении на вас, в пути. Его жена тоже в пределах досягаемости. То есть у нас будет возможность проверить вашу версию, выслушать их, сопоставить ваши показания и провести следственный эксперимент. Эксперт готов участвовать.

– И что покажет этот эксперимент?

– Могли вы видеть того, кто вас ударил, или голову нам морочите. Все, работаем.

– Я только хотел бы добавить, – скромно заметил Сергей, – что попытка изнасилования – это серьезный срок, вам, Антонов, сие известно, как никому. До сих пор вы соскакивали, но все хорошее когда-то кончается.

– Она сама хотела, – угрюмо пробормотал Антонов.

– Вот ее и послушаем. – Сергей спрыгнул с подоконника. – Я выйду, Слава, Петрова встречу. Я ж не на службе. Терпеть этого типа не обязан.

Слава невозмутимо проводил взглядом Сергея, который, проходя мимо Антонова, явно сделал угрожающее выражение лица, судя по тому, как злобно скосились глаза подследственного.

– Антонов, – сказал Слава. – Я сейчас покажу вам сеанс гипноза с Валентиной Ветлицкой. Прокомментируйте, пожалуйста.

Роман смотрел запись с большим интересом. В конце даже захлопал в ладоши: «Во Валька дает!»

– Что вы имеете в виду?

– Покойников она видела! Цирк! Ну, так чего от меня надо? Сказала она, что покойников видела, значит, так и есть, раз вы ее выпустили. Меня-то за что взяли? Вроде она русским языком говорит, что я ушел, а она в ту комнату поплелась.

– Она была под наркотическим воздействием. Что именно она увидела у тети, нам пока неизвестно. Ясно лишь одно: это ее потрясло и вызвало галлюцинацию.

– Вот галлюцинацию и берите, – нагло осклабился Антонов.

– Молчать! – у Славы лопнуло терпение. – Сядь нормально, тут тебе не санаторий для ударенных головой. Здесь нужно отвечать на вопросы. Кто-то может подтвердить ваше алиби на момент убийства? Как вы докажете, что не заходили к Надежде Ветлицкой? Что не вас там увидела Валентина именно в момент убийства? Вы раньше показали: закрытую дверь Надежды вы открывали без труда.

– Я же сказал: в комнате кто-то был.

– Это бессмысленная ложь. Кто там мог быть в такое время? Почему вы, войдя в квартиру, сразу не обнаружили, что в ней есть чужие люди? Почему Валентина не помнит, чтобы кто-то приходил к тете? Как вы определили, что в комнате кто-то есть? Что видели? Что слышали?

– Слышал… Она вроде что-то сказала, Надежда… Кто-то там ходил.

– Можете вспомнить, что погибшая сказала?

– Не знаю. Попробую.

Дверь открылась, вошли Сергей и Валентин.

– Здравствуй, – сказал адвокат своему свидетелю защиты. – Сколько лет, как говорится. Неплохо выглядишь. Для того чтобы сесть – если не за убийство, то за попытку изнасилования моей жены.

– А че меня на понт брать?

– А меня? Просто таков закон: раз сказал «а», нужно говорить «бэ».

Глава 22

Ранним утром следующего дня Валентин работал за своим столом. Позвонил Сергей.

– Привет, Валек! Знаю, ты в это время уже вовсю трудишься. А я случайно проснулся: кто-то сильно гавкал под моим окном. Случайно же включил комп. У меня появилась привычка газеты утренние просматривать из-за дела Ветлицкой. Сюрпризов жду. Есть…

– Что?

– Газета твоей Марины. Ты не в курсе?

– Нет.

– Она все изложила. Все как было. Я под большим впечатлением.

– Господи! Сережа, признаюсь честно: у меня по поводу Марины и всей этой истории с нападением на нее настолько крышу снесло, что я объективно ничего не в состоянии оценить. Ты сказал, а я уже весь в холодном поту. Это хорошо или плохо – то, что она сделала?

– Это сильный ход, говорю же – я под большим впечатлением. Как дальше пойдет, будут ли вас доставать на предмет «поделитесь подробностями на нашей телепередаче», понятия не имею.

– Это второй вопрос. Главное – что делать с его заявлением и с ее признанием?

– Да ты почитай. Она все решила. Она доносов не пишет, просто стучится в сердца, говорит о скромном герое Коле Гришкине… Но если его папашка захочет против сына возбудить дело, Марина будет бороться… Вот так, прославленный адвокат Петров. Все подумают, что это твои штучки и ты за нее написал. Только я буду знать, что она тебя обскакала.

– Ты меня пугаешь. Ладно. До созвона.

Валентин включил компьютер, нашел материал Марины. Ее милое, нежное личико рядом с крупным, резким заголовком: «МОЙ ПРИГОВОР». Он стал читать, от волнения даже не постигая смысла. Возвращался к началу, наконец вчитался и почти забыл, что это написала его маленькая Маришка, которая уютно спит сейчас в спальне. Он был заворожен и потрясен драмой сильного, умного, уверенного в своих силах человека, которого пытались растоптать, унизить потому, что этот человек – женщина.

«…Как мне вам объяснить – надеюсь, никому из читательниц не придется узнать это на собственном опыте, – о каком страшном преступлении идет речь. Я – взрослая женщина, второй раз замужем, но до конца своих дней буду помнить те минуты, когда меня погружали в болото самого унизительного страха, невыносимого отвращения, абсолютной беспомощности… Именно это и было целью профессионального насильника Романа Антонова. Все достижения моей жизни, счастье, большая любовь – все погасло для меня в эти минуты. Если бы я тогда могла выбирать: быть жертвой или не быть вовсе, – я бы выбрала второе… Наверняка мимо проходили и другие люди, но только один человек бросился мне на помощь. Николай Гришкин, сын Романа Антонова, который проследил путь отца. Коля – не такой уж мой близкий знакомый и вообще не герой. Но в тот момент он не думал о себе. Он думал о том, в какой я беде, хотя моей жизни вряд ли что-то угрожало. Но я в этом не уверена, честно говоря. А вот угроза жизни самого Николая существует реальная. Отныне у него есть страшный, мстительный враг, который вряд ли способен пожалеть собственного сына. Никаких судебных решений и приговоров с именем Романа Антонова пока нет. Но у каждого из нас есть право морального приговора. Если я узнаю, что Антонов украл, я поверю. Если я узнаю, что он убил, я поверю. Я могу сказать, что он способен на все, в силу своего особого положения жертвы, которая знает своего мучителя лучше, чем кто бы то ни было. Я никогда не писала заявлений и доносов. Не собираюсь делать это и сейчас. Мне не нужно доказывать в суде, что Антонов – преступник. Я это знаю. Мой приговор – презрение и ненависть. И особое определение: если со стороны Антонова последует хоть какая-то угроза моему спасителю – Николаю Гришкину, обещаю: я – твой главный враг. И все будет: и суд, и его приговор».

Валентин поднял глаза: Марина, видимо, уже давно стояла рядом с ним, сжав в волнении руки, и смотрела на него огромными глазами, полными вины и мольбы о снисхождении.

– Ну, черт побери, – Валентин встал, крепко прижал ее к себе, – ты же до слез меня довела, воительница моя золотая. У Кольки Гришкина появились уже, наверное, тысячи фанаток, Роман Антонов, полагаю, теперь на самом деле побоится к нему сунуться. А ты… ты в этой чудовищной истории оказалась выше и сильнее примитивных законов, газетных сплетен. Ты повела свою – чистую, честную и красивую игру. И победила.

– Да? Ты не сердишься? – Марина облегченно вздохнула. – Я, конечно, так выступала в расчете на то, что его все-таки за что-нибудь посадят. Не без твоей помощи, разумеется. Его посадят?

– Он может выйти с одним твоим моральным приговором. Мы с ним судиться действительно не будем. Много чести. С убийством Надежды Ветлицкой у следствия пока не очень получается. Или он слишком изворотливый убийца, или это не он. Но из виду его мы не выпустим точно. Сейчас выйдет, завтра – сядет.

– Точно выйдет? – с ужасом спросила Марина.

– Нет, еще не точно. Но может.

– А Колю привлекут за его пробитую голову, если Антонов не напишет заявления?

– Не напишет, значит, не такая уж пробитая. В конце концов, он – отец. Может заявить, что отказывается от возбуждения дела из отцовских чувств, а не потому, что в противном случае мы посадим его за попытку изнасилования.

– Но если вдруг…

– Если вдруг, дело Коли я выиграю – сто процентов. Кольцов и так меня сегодня уел: сказал, что ты меня обыграла. Так нет вам всем!

– Вот, – удовлетворенно сказала Марина. – Именно в эту минуту я тебя и обыграла.

Глава 23

Ирина выбрала субботу для того, чтобы приехать к Валентине за архивами. Сергей сообщил об этом Земцову.

– А я хотел поехать на рыбалку, – заявил тот. – В будние дни эта Ирина, видите ли, не может.

– Ладно, Слава, ишь, размечтался. Ты рыбу где-нибудь, кроме магазина, видел? Ты думаешь, ее ловят, как преступников? Нет! Практически ничего общего. Только сначала: крючок, наживка… А потом ты бы встретился с большим разочарованием: допрашиваешь ее, бедную, а она молчит!

– Какой ты жестокий, а еще говоришь, мама – учительница. Да, я не буду ловить бедную рыбу на крючок. А что ты говорил насчет общего начала? Кого, как и на какой крючок вы собираетесь ловить у Ветлицкой?

– Да я, собственно, уже рассказывал, ты стал рассеянным в этом деле, где подозреваются даже покойники. «Контору» мы собираемся ловить, которая зарабатывает свои не сильно честные деньги на имени Валентины Ветлицкой. Этим деятелям мешала Надежда Ветлицкая. Крючок – Ирина Майорова. Как… Есть одна мысль. Дело в том, что Валек иногда заглядывает к своей подзащитной. У нее комп всегда на почте открыт. Ветлицкая не слишком во все это вникает. Петров мне перебросил от нее одно письмо «конторы». Во-первых, в тексте сказано: «Я сейчас к тебе забегу». Во-вторых, почта с айпишника рядом с Ветлицкой. Возможно, этот человек или люди живут в том же доме. Поэтому мы приготовили большие ящики, собираемся выносить архив долго и заметно. Точнее, мы с тобой собираемся сидеть в машине. А твои ребята, помогающие Ирине, будут все делать долго, суетливо, шумно.

– Спасибо, что рассказал, – восхитился Слава. – Мне особенно понравилось, что ты даешь мастер-класс моим ребятам.

– Не ревнуй. Я делюсь с ними всего лишь ловкостью рук, как старый мошенник, а ты для них – высший интеллектуальный авторитет. И нравственный заодно.

– Даже не надейся, что я сейчас брошусь искать, в чем тут подлянка. Когда едем?

В субботу они приехали к дому, где жила Валентина Ветлицкая. Слава и Сергей в одной машине, адвокат Петров – в другой. Место за углом дома было довольно безлюдным. Они видели, как у подъезда Валентины остановился автомобиль Ирины Майоровой, рядом с ней припарковался черный джип, откуда вышли два парня в джинсах и светлых майках, подождали ее у двери. Ира позвонила в домофон, их впустили. Примерно через час парни появились во дворе с громоздким фанерным ящиком. Сначала поставили его на землю, долго что-то обсуждали, потом подтащили груз к машине Ирины, открыли багажник, стали заталкивать. Ящик встал неловко, парни громко обсуждали проблему, вытащили его обратно, поволокли к джипу. По дороге ящик стал разваливаться. Его поставили между двумя машинами, один из парней устроил поиски в салоне, вылез с молотком, начал что-то прибивать… Вокруг уже образовалась толпа.

– Да, – насмешливо посмотрел Слава на Сергея. – Не знаю, пригодится ли им такой опыт в нашей работе, но в цирк их определенно возьмут.

– А то! Главное – востребованность.

Ребята наконец победили ящик, бурно радуясь, запихнули его в джип и гордо направились к подъезду. Когда они тащили из подъезда другой ящик, зазвонил телефон Сергея. Тот кивнул Славе, и они бросились в дом. За ними быстро вошел Петров. Дверь квартиры Ветлицких была неплотно прикрыта. Сергей бесшумно распахнул ее. Они увидели бледную, напряженную Ирину в прихожей, она молча показала на комнату Валентины. Оттуда доносился достаточно нервный разговор.

– Я сказал: или ты сейчас же все возвращаешь и даешь отбой этой бабе, или это сделаем мы с Сеней. И во втором случае ни одной из вас хорошо не будет.

– Что ты имеешь в виду? – негромко спросила Валентина.

– Здесь – кража того, что принадлежит формально тебе, а на деле это наши материалы. Ты живешь за счет нашего труда, дрянь неблагодарная! Как же надо было наширяться, чтобы такое устроить. Наверняка она тебе привезла наркотики.

Адвокат Петров вошел не спеша в комнату и похлопал сзади по плечу крупного сутулого мужчину, который нависал над прижатой к столу Валентиной и орал ей в лицо.

– Отпустите даму, любезный. Это моя клиентка. Думаю, вы меня узнали. – Мужчина оторопело уставился на него. – Ну да. Все серьезно. Сделайте пару шагов назад и представьтесь представителям следствия. Валентина Алексеевна, с вами все в порядке? Медицинская помощь не требуется?

– Фу ты, черт, – сказала Валентина. – Медицинской помощи не нужно, достаточно вашей. Я даже не ожидала, что Ирка с вами спелась и это все подстава. Я думала, она просто вывезет тихо архивы, а я с этими как-нибудь разберусь. Но никто не ценит человеческого обращения.

– Валентина, – как можно внятнее постарался объяснить Петров. – Этот человек и члены его «конторы» сейчас будут задержаны как подозреваемые в убийстве вашей тети. Вас выпустили, оставили в покое, не требовали их назвать, потому что следствию нужно было убедиться наглядно в их особой заинтересованности в том, что касается наследия ваших родителей. Короче, Валя, ты следствию не помощник, поэтому обошлись без тебя. Ирина тут ни при чем.

– Как же… Да ладно, мне все равно. Я сказала – пусть забирает, значит, пусть забирает. Только устала я очень. Давайте по-быстрому.

– Сейчас приедут специалисты из агентства Ирины, они все сделают как можно быстрее. Нотариус оформит твой дар, скажем так.

– А эти кто – два брата-дегенерата, которые валяли по всему двору один ящик?

– Они просто оперативники.

– Понятно. Я полежу немного, ладно? Переволновалась. Предполагала, что могут возникнуть проблемы, но на такой спектакль и не рассчитывала.

Сергей, Слава и два сотрудника, которые при-ехали с Ириной, уже работали в квартире этажом выше, где проживал Марк Григорьевич Беленький, сын некогда известного литературного критика, сам – вечный безработный сорока пяти лет. Квартира была завалена бумагами, версткой, книгами, рекламным хламом. По требованию Земцова хозяин открыл сейф с документами и большой суммой денег.

– Надеемся, вы поможете нам разобраться в этих документах, – сказал Слава. – Пока я понял только то, что все они имеют отношение к коммерческому проекту с Валентиной Ветлицкой. В какой степени эти деньги имеют отношение к ней, тоже разберемся. Но прежде всего попрошу вас вызвать Сеню, о котором вы говорили Ветлицкой, и других членов вашей «конторы».

– Других нет, – мрачно заявил Марк Беленький. – Я вызову, Сеня живет недалеко. Я только не понял, какое вы имеете право вмешиваться в наши деловые отношения с Ветлицкой?

– А мы не имеем ни такого права, ни такого желания. Мы всего лишь должны определить степень вашей заинтересованности в убийстве Надежды Ветлицкой. Вы не обратили внимания на мое удостоверение. Мы расследуем убийства. У вас был мотив и возможность его совершить. У вас есть ключ от квартиры Ветлицкой?

– Да.

Глава 24

Поздно вечером закончилось переселение архива Александра Майорова в дом его первой жены и дочери Ирины. Когда все помощники разошлись, Анна и падающая с ног от усталости Ирина беспомощно стояли среди больших картонных коробок.

– Мне как-то не по себе, – несмело произнесла Анна.

– Мама, я в полном смятении, – бессильно опустилась на стул Ирина. – Я не могу разобраться в этой Валентине. Почему она вдруг решила все отдать. Никогда не встречала более странного, путаного человека… более несчастного и одинокого. Получилось все ужасно. Со мной приехала следственная группа. Там разразился скандал. Они задержали людей, которые издавали стихи отца и какую-то белиберду под именем самой Валентины… Их взяли по подозрению в убийстве ее тети.

– Боже!

– Меня вот что мучает. Мне не разрешили ее предупредить. Этим дельцам, по сути, устроили ловушку… Ну вышло, вроде как я во всем виновата. Я сообщила ее адвокату, что она передает мне все добровольно. Дело ведь еще и в том, что это ее источник дохода. Единственный сейчас, пока она не вступила в права наследства. То есть, даже не вступив, она сегодня от этой части отказалась в мою пользу. Нотариус все оформил… В целях сохранности, изучения и т. д. Но я постеснялась спросить, на что она будет жить. Деньги давали ей те люди, которых задержали… Мама, мне очень тяжело. Я приехала туда… и все изменилось. Это склеп, а не квартира живого человека. И с какой стороны ни посмотрю на то, что произошло и происходит, – все не так. Все жестоко и несправедливо по отношению ко всем: к нам, к ней, к папе… Извини, вот такая каша у меня в голове и муть в душе.

– Ты с ней нормально общалась?

– Очень трудно. И ситуация не способствовала, мягко говоря. Когда я уходила, она вообще лежала, даже не встала дверь закрыть.

– Страшно действительно. Ты прими горячую ванну, я заварю чай, может, поешь что-нибудь. Тебе нужно поспать. Ты ужасно бледная. А утром… Может, ты позвонишь Валентине?

– По телефону с ней вообще невозможно разговаривать. Я поеду завтра к ней. Без предупреждения. Не пустит, не захочет говорить – бог с ней. Будем жить сами по себе, как жили. Сейчас столько дел с папиным архивом…

На следующее утро Ирина подъехала к дому Валентины, даже приблизительно не представляя себе, что ей скажет. Готовиться не было смысла: скорее всего, разговора не получится вообще. Ирина решила рассматривать свой визит как уступку собственной совести, которая как-то странно ныла, хотя вроде бы все было сделано справедливо. Она издалека увидела Валентину на обочине проезжей части. Та ловила машину. Ирина подъехала к ней и открыла дверь: «Вас подвезти?»

– Привет, – не очень удивилась Валентина. – Мимо, что ли, проезжала? Я такси ловлю. Мне далеко. За город, и не в одно место. Спасибо за предложение.

– Ты садись. Куда мне удобно, туда и подброшу. Потом пересядешь в такси.

Они ехали молча. Ирина решила попробовать заговорить о том, что ее беспокоило:

– Вчера так получилось… Понимаешь…

– Понимаю, – прервала Валентина. – Что такое подстава, я знаю лучше, чем ты. Опыт…

– Ты о том, что я тебя не предупредила?

– Да мне-то что… И мой сурок со мною. Я имею в виду своего адвоката. Раз он в этом участвует, значит, не против меня. А не Марик ли тетю Надю придушил, мне тоже интересно.

– Он мог?

– Почему нет? Он не просто готов на все ради денег. Он готов на все ради любых, даже маленьких денег.

Ирина вздохнула и решилась сказать:

– Мне не по себе из-за того, что они вроде бы тебя заработком обеспечивали. А теперь как?

– Не будь ребенком. Они построили схему. Я на таких мастеров выйду с легкостью. И продолжу свой творческий путь. Ты не переживай по этому поводу. Тем более пока у меня деньги есть. С утра Петров звонил, тоже, как ты, переживает, говорит, Марик и Сеня здорово меня «обували», есть, мол, возможность их раскулачить. Так что я, получается, неплохо устроилась. Как говорится, грабь награбленное.

– Мне нравится твой оптимистичный настрой, но я просто хотела сказать: у меня неплохое доходное авторское агентство. Насколько я знаю, у тебя есть филологическое образование, пусть даже неполное. Ты – по всему грамотный, неглупый человек… Короче, приглашаю тебя на работу с наследием папы. Честная, чистая, приличная работа.

– А… Ты читала то, что они издают под моим именем? Я – нет. Но могу себе представить. За приглашение спасибо. Может, как-нибудь потом… Я пока побуду безработной. Одна. Отпуск. Все-таки – зона, тюрьма…

– Понимаю. Конечно. А куда ты, если не секрет?

– Да блажь у меня такая. Хочу сына Людки Майоровой найти. Твоего вообще-то племянника. Не понравилось мне, что карга его в детский дом отдала. Что это такое, я знаю. Интересно посмотреть, как он из этого выкарабкался. Может, лучше, чем я…

– Мой племянник… Ну да. Я как-то даже не сообразила, я в таком шоке от этой Галины Ивановны, да и Людмилы… Мрак. И этот мальчик, Александр Майоров, как папа… Валя, пожалуйста, возьми меня с собой.

– Так мы вроде в твоей машине, – пожала плечами Валентина.

Глава 25

В подмосковном Доме малютки они долго ждали во дворе, пока подойдет главврач. Выходной день, их могли бы и отправить подальше. Но люди попались приличные, не задавали лишних вопросов. Знали: сюда без серьезного повода не приезжают. Наконец их пригласила в свой кабинет женщина с серьезным озабоченным лицом и серебряными прядями в гладко зачесанных в пучок темных волосах.

– Мы ищем моего племянника Александра Майорова, – сказала Ирина. – Валя, покажи бумажку, которую ты взяла у Галины Ивановны.

– Да, – посмотрела документ Мария Васильевна, главврач. – Это я выдавала. Сейчас напишу вам, в какой дошкольный детский дом мы отравляем детей после трех лет. Оттуда он должен был поехать в школьный… Если его не усыновил никто.

– А если усыновили, нам скажут кто? – спросила Валентина.

– К сожалению, нет, – ответила Мария Васильевна. – По закону не должны. Тайна усыновления. По-человечески – может, кто-то войдет в положение и передаст приемным родителям или ему самому, что вы хотите с ним встретиться. Он ведь уже взрослый… Красивый был малыш. Голубоглазый.

– Вы помните?

– Я всех помню. Что-нибудь еще?

– Спасибо. Мы поедем, – Ирина и Валентина встали.

– Немного поздно вы начали его искать, – сдержанно сказала Мария Васильевна.

– Мы поздно о нем узнали, – ответила Ирина.

– Бывает, – кивнула главврач.

Они сели в машину, Ирина посмотрела на адрес дошкольного детского дома, потом на карту… Повернулась к Валентине.

– Ой. Ты в порядке? Бледная очень.

– В порядке. Просто все эти заведения…

Они выехали на проезжую часть, обе синхронно подумали о том, что хорошо бы вернуться в Москву… Но ни одна не озвучила это вслух.

В следующем детском доме было сложнее, пришлось требовать, Валентина сказала что-то о своем адвокате Петрове. Имя подействовало. Директор полезла в архив… Они поехали дальше с новым адресом на бумажке.

– Повезло тебе с адвокатом, – улыбнулась в машине Ирина. – На всех его имя действует.

– Ага, – кивнула Валентина. – Я это давно поняла. Ты не поверишь, мы познакомились на улице, когда я из отсидки возвращалась. Удивились, что мы – тезки. Он мне такси поймал. Потом увидел по телевизору, как меня в наручниках из дома выводят… Он знал мою семью, твоего отца… Да, мне тут соседка газету одну вчера дала. Смотри, говорит, что жена твоего адвоката про твоего Ромку написала. А ты читала?

– Нет. А что?

– Остановись, прочитай. Интересно, что ты скажешь.

– Ну, что сказать, я и не знаю, – задумчиво произнесла Ирина, возвращая газету. – Я бы так не смогла. В смысле – о таком заявить на весь белый свет. Тем более он не однородно белый. У многих ее статья вызовет неадекватную реакцию. Злорадство, раздражение, агрессию и, как ни парадоксально, – зависть. Она хорошенькая, у нее известный муж, ее один пытался изнасиловать, другой спас…

– То, что каких-то «добрых» женщин скрючило от этой статьи, сто пудов, – невесело рассмеялась Валентина. – Я сама, по правде… Когда Ромка меня… Я могла бы свой приговор только на заборе нацарапать. И он бы мне голову свернул.

– Но ты понимаешь, зачем она это сделала? Она мужа спасает и твоего сына тоже…

– Сына сдает и обещает спасти. Так получается.

– Валя, следствие в любом случае его бы вычислило.

– Ромка не знал… Теперь знает.

– Он побоится. Если выйдет.

– Адвокат сказал, выйдет, скорее всего.

Обе тяжело задумались, приехали в детский дом уже после обеда. Здесь все оказалось сложнее, хотя директор Нина Дмитриевна была на месте. Неприветливая женщина с тяжелым лицом и массивной фигурой сначала вообще не хотела с ними разговаривать. Потом стала называть инстанции, откуда они должны привезти разрешение на доступ к архиву… Потом вроде передумала и стала внимательно рассматривать паспорт Ирины, выяснила имя-отчество ее отца… Наконец сдалась вроде. Пригласила в кабинет. Когда они сели перед ней, сказала:

– Извините, не хотела говорить, но пожар у нас был. Сгорела часть архива. Точно знаю, что там было дело Саши Майорова, потому что недавно мы искали его зачем-то…

– Но, может, вы помните, куда он поехал? – спросила Валентина. – Куда поступать, к примеру, хотел… Его точно не усыновили?

– Точно. Окончил школу и поехал куда-то поступать… Не могу я помнить всех. – Лицо директора стало похожим на запертые ворота.

Ирина и Валя прохладно с ней простились, вышли во двор, увидели за домом скамейку у клумбы с цветами, обессиленно сели. Валентина закурила.

– Зря я тебя в это втянула, – сказала она. – Можно было сообразить, что ничего и никого не найдем. Подумаешь, один мальчик. Никто не обязан его помнить.

Ирина была так подавлена, что даже не ответила. Когда директриса изучала ее паспорт, она очень остро почувствовала, что где-то есть продолжение ее отца. Александр Александрович Майоров. Может, он нуждается или вообще попал в беду и не знает, что его дедушка – известный человек. Что у него есть родственники. Она посмотрела на пожилую женщину, которая стала поливать цветы на клумбе.

– Послушайте, – обратилась она к ней. – Вы давно здесь работаете?

– Да лет пятнадцать вроде. Воспитательница у младших.

– Как вас зовут?

– Елена Григорьевна.

– Очень приятно. Елена Григорьевна, я – Ирина Майорова. Это – моя сестра Валентина. Мы ищем племянника – Сашу Майорова. Он здесь был, а куда поехал поступать, нам не сказали. У вас архив сгорел… Вы не знаете ничего о нем?

Лицо Елены Григорьевны стало растерянным, почти испуганным. Она схватила лейку и сказала:

– Нет. Я пошла.

– Ничего подобного, – вдруг схватила ее за руку Валентина. – Я сразу поняла, что вы что-то знаете. И что это вранье про пожар в архиве. Помогите нам, пожалуйста. Мы вас не выдадим. Отблагодарим.

– Да зачем вы так, – вяло отмахнулась воспитательница и вдруг прошептала: – Выходите за ворота, я через десять минут подойду.

– Мы будем в машине ждать, – сказала Ирина.

Елена Григорьевна села рядом с ней минут через пятнадцать. Валентина сидела сзади.

– Я скажу. Вы – люди серьезные, все равно узнаете, если захотите. Саша – он у нас был самый красивый, умный мальчик. Но свободу любил. Два побега совершил. Причем сам возвращался. А в третий… Это было пять лет назад, в день его рождения… Он ребятам сказал, что хочет себе экскурсию устроить в Москву. После отбоя перелез через забор… А его сторож наш поймал. Догнал уже на дороге. Приволок… – она надолго замолчала.

– Что? – вместе спросили Ирина и Валя.

– Не смогли негодяя оттащить. Забил он его насмерть… Мальчика такого распрекрасного, – воспитательница заплакала.

Ирина онемела. Валентина сурово спросила:

– И что дальше? Где Саша?

– Кладбище тут есть недалеко. Там места для тех, у кого родственников нет. Без надписи. Но я покажу.

– Где сторож?

– В общем, начальство велело: дело не открывать, шума не поднимать. Его просто выгнали.

– Как фамилия?

– Антонов. Роман Антонов. Сволочь. Он по всем детским домам прошелся.

Глава 26

Они молча постояли у маленького безымянного холмика на краю старого кладбища, простились с воспитательницей. Валентина сунула ей какие-то деньги в карман, та не хотела брать, потом махнула рукой. Ирина спросила:

– Фотография Саши сохранилась?

– У меня есть. Я тогда сняла с доски отличников, увеличила, дома держу. Он как артист был…

– Вам разрешили держать дома его фотографию?

– Многовато мне лет, чтоб я у кого-то разрешения спрашивала. У меня альбомы – все выпускники. Понимаете, других детей у меня нет. Некоторые приезжают, посмотрят, вспомнят, посмеются, поплачут… А Сашеньку сказали, конечно, с доски снять, фотку сжечь… Такого красавца! Любимчика моего. С ним интересно было поговорить. Я и сейчас с ним общаюсь…

– Далеко живете?

– Да вон, в том доме…

– Вынесите, пожалуйста, я сделаю копию и верну.

Они доехали до четырехэтажного дома, Елена Григорьевна вышла из машины, почти побежала. Вернулась со старым журналом. Раскрыла… Ирина посмотрела на юное, отважное, красивое лицо с копной белокурых волос над широким лбом… Ее качнуло. Это было лицо отца в детстве.

Они молча ехали до Москвы. Наконец Валентина спросила:

– Ты будешь что-то предпринимать?

– Да, – решительно сказала Ирина. – Все будет: и эксгумация, и заключение, и свидетели, и ад на земле для этого мерзавца. А внук моего отца будет похоронен рядом с дедом… Валя, я только не понимаю, что за чертовщина такая. Почему этот Роман везде? Что за безумные совпадения? Ты, Саша, Марина…

Валентина закурила. Она явно отгоняла от себя слишком тяжкие воспоминания.

– Ты просто не в материале, Ира. Моя колония находится по той же дороге, что этот детдом. Но дело даже не в конкретной местности. Просто попадает такой Рома в систему колоний-приютов. Берут, не глядя. Мужчин нет, на такие деньги никто не пойдет. А отморозок – с удовольствием. Он уже знает, что все сойдет ему с рук. Если бы тогда, после случая со мной, проверили других девочек, если бы дело с Сашей не замяли и поискали других мальчиков… Это произошло пять лет назад, он все это время по детским домам ошивался и, если сбежал в Москву, значит, чего-то перепугался. И вовсе не убийства Саши. А Марина… Да господи. Не привык он себе отказывать в этой слабости. Не допер, что тут все не так и люди – не те. Даже мой Колька.

– Ты все хорошо понимаешь… Как же ты могла… принимать его.

– Слушай, давай не будем, ладно? Хотя… А в чем и перед кем я виновата? Трудно переношу воздержание! Людей не люблю при этом. А тут – живой козел рядом, с ним все понятно, больно не будет, когда предаст…

– Извини. Валя, я подумаю, что и как сделать, но прежде всего мы должны все рассказать матери Саши. Я не хочу это откладывать.

– Ты собираешься к ним поехать? Что-то я эту бледную немочь… Больше я ее не жалею, мягко говоря. Ромка – в своем праве подонка, когда есть такие мамаши и бабушки… Какие к нему претензии. Я и свою мать не простила.

– Наши эмоции сейчас – это наши проблемы, – сдержанно сказала Ирина. – И я там, на кладбище, упрекнула отца. Это и его грех. Сообщить Людмиле мы должны даже формально. Понадобится какое-то ее участие.

Галина Ивановна им открыла, начала, как всегда, кудахтать: «Девочки-деточки», потом взглянула на их суровые бледные лица, испуганно отступила.

– Вы к Людке, что ли?

– Да, – сказала Валентина. – И без вас. Мы к ней в комнату пойдем.

– Сейчас, я ей постучу, она закрываться стала…

Людмила появилась на пороге в белой ночной рубашке с длинными рукавами. Глаза расширены, губы приоткрыты в немом вопросе. Ирина и Валя вошли, закрыли дверь перед Галиной Ивановной. Ирина достала фото.

– Это твой сын, Люда. Александр Майоров. Таким он был пять лет назад… Он умер. Его убил сторож при побеге из детдома. Вот такие у нас плохие новости.

Людмила как будто не слышала. Она смотрела на снимок, он дрожал в ее загорелых и натруженных руках.

– Сашенька… Вылитый папа. Повторите, пожалуйста, что с ним случилось.

– Сторож его убил, – сказала Валя. – Саша похоронен в безымянной могиле. Мы хотим его забрать. К деду…

– Кто этот сторож?

– Убийца – кто еще… Роман Антонов.

– Где он?

– Сейчас в тюрьме. По другому поводу. Скоро выйдет, наверное. Может, ко мне придет, – задумчиво произнесла Валя. – Давний знакомый.

– Людмила, – вмешалась Ирина, – мы очень устали. Просто заехали сообщить, что понадобится твоя помощь в этом деле… Я поняла, что тебя даже прав родительских не лишали… Я позвоню и скажу, что нужно, к примеру, подписать. Фото забираю.

– Нет!

– Сделаю копии – верну воспитательнице и дам тебе. Извини. Прими мои соболезнования.

Они пошли к выходу, на пороге оглянулись. Людмила лежала на кровати с застывшими, ничего не видящими глазами. Валентина подошла к ней, дотронулась до руки.

– Слушай, ты давай, держись… Звони.

…Галина Ивановна решилась войти к дочери только утром. Людмила все так же лежала на кровати, глаза открыты и не моргают.

– Ты жива? – спросила Галина

– Нет, – ответила дочь.

Глава 27

Слава Земцов внимательно смотрел на одутловатое лицо Марка Беленького. На этом лице он уже столько времени наблюдает одно выражение: какую-то брезгливую обиду, похоже, на жизнь и на всех людей, которые ему ее отравляют.

– Марк Григорьевич, я так и не понял: вы вели какие-то дела с Надеждой Ветлицкой? Вы все время рассказываете истории о том, как она плохо во всем разбиралась. Она пользовалась вашими услугами?

– Пользовалась. Именно. Это омерзительное существо в благородной оболочке изысканной дамы все время всеми пользовалось! Еще мой папа – тоже паскуднейший человек – говорил, что она слишком много о себе воображает, эта… сами знаете кто.

– Не знаю. Но если вы имеете в виду ее личную жизнь, то мы о другом. А ваш отец с ней работал?

– Мой папа – критик. Он писал рецензии на работы ее мужа и сестры. Она вообще – ни при чем. А лезла во все!

– Где ваш отец?

– Он живет во Франции.

– Так. Мы выяснили, что вы Надежду Ветлицкую не любили. При этом у вас был ключ от ее квартиры, вы туда приходили зачем-то, потом стали вести дела с ее племянницей. Кстати, с Валентиной сотрудничество пошло легче?

– С этой зэчкой? Ей нужны деньги, и я ее практически содержал. Какое сотрудничество, я вас умоляю.

– Так. Племянница тоже – не луч света. Вы ее содержали… По вашему мнению. По моему – вы жили за ее счет. За счет ее имени и материалов отчима.

– Ее имя… Я вас умоляю.

– Не надо меня ни о чем умолять. Семен Велехов, задержанный в вашей квартире, – кем вам приходится?

– Это мой агент.

– То есть с ним все нормально. Вы и есть «контора»? Или имеются другие сотрудники?

– Ну, вы не поймете…

– Доступно излагайте, пожалуйста.

– Временно мы сотрудничаем с разными людьми. Книги Ветлицкой издают в небольших типографиях, издатели номинальные, все делаем мы.

– Например, в каких?

– Например, в молдавской воинской части. Там одни придурки, между прочим.

– Двигаемся дальше. А тексты за Ветлицкую, музыку, иллюстрации – кто делал все это?

– Ну я ж говорю. Временные сотрудники по соглашениям.

Слава поднял глаза и увидел, что на пороге стоит тихонько Сергей Кольцов и, похоже, давно слушает.

– Прошу прощения, – широко улыбнулся он присутствующим. – Не хотел прерывать. Очень интересно. Слава, можно мне спросить у нашего… м-м-м… подозреваемого: женщины с вами сотрудничают? В вашей «конторе»?

– Не понял вопроса, – язвительно ответил Беленький. – Какое ваше дело?

– Сережа, если честно, я тоже не врубился… – заметил Слава.

– Понял, не понял, пусть ответит: женщины с ним работают?

– Конечно, – пожал плечами Беленький. – Пишут, рисуют в основном женщины.

– В квартире Ветлицких они были?

– Да. Выбирали там стишата какие-то, картинки…

– Это уже при вашей деятельности по изданию книг Валентины?

– Вот именно.

– А зачем же вы ходили к Надежде Ветлицкой, – вмешался Слава, – если все дела начались только с возвращением Валентины?

– Я же сказал, – начал выходить из себя Беленький. – Надежда всех использовала. Она сама мне звонила: сделай это, сделай то. Ерунду всякую. А серьезную работу делали другие люди, которым она якобы доверяла. А мне говорила: «Ты, Марик, идиот». – Беленький зашелся от возмущения. – А когда надо было мужа прижать, Марик пригодился… – Он испуганно осекся.

– В каком смысле?

– Ни в каком…

Слава вышел из-за стола и вплотную приблизился к Беленькому. Сергей неторопливо встал рядом. Тот испуганно смотрел на них.

– У нас есть информация о смерти Александра Майорова, – сказал Слава. – Нужно просто кое-что уточнить. Это в ваших интересах.

– Какая информация, какая смерть, при чем здесь мои интересы… Вы с ума сошли. Просто позвонила тетя Надя, сказала, что надо ей помочь. Она узнала, что муж хочет написать завещание на свою родную дочь, а ее нотариус написал на нее, Надежду… Отказался уговаривать Майорова. Тут Марик и пригодился. Мы пришли, чтобы его убедить: что за маразм, действительно, какая еще дочь… Сто лет тут жил, все здесь…

– Что тогда произошло? Что вы сделали с Александром Майоровым?

– Да ничего! Он уже был не в себе! Мы с Сеней даже сказать ничего не успели. Я бумагу показал, Сеня его придержал, а он вдруг захрипел… Он сам умер!

– Но подписать успел…

– Да. Мы ему ничего не делали! Валька должна подтвердить… Если может. Она, как всегда, была под кайфом. Хохотала, как безумная…

Когда Беленького увели, друзья прослушали всю беседу, помолчали.

– Сережа, я все-таки не понял, – произнес Слава. – Ты по поводу женщин в каком смысле спрашивал? Тебя тревожит его ориентация?

– До жути тревожит, – признался Сергей. – Ночами не сплю. Неужели, вопрошаю, Марк Беленький не натурал? Ну а чтобы было понятно… Я как-то подумал: почему Валентина увидела в комнате тети всех троих? Глюк – это понятно. Но почему еще мужчина и женщина…

– Это подсознание, Масленников же сказал.

– И я понял. Но у меня логика проще, не доктор наук, что делать.

Глава 28

Марка Беленького, его напарника Семена Велехова и Романа Антонова привезли поздно вечером в квартиру Валентины Ветлицкой для следственного эксперимента. Там уже были адвокат Петров и эксперт Масленников. Марк и Семен вошли в комнату Надежды Ветлицкой, за ними закрыли дверь, давали команды: стоять, сидеть на кровати, двигаться, разговаривать… Антонов смотрел из темной прихожей под дверь комнаты, где горел ночник, слушал, вспоминал…

– Что? – спросил у него Земцов. – Это могли быть они?

– Запросто, – сказал Антонов. – Вроде голос похожий…

Подозреваемых увезли. Земцов обратился к Валентине:

– Как вы считаете, Марк Беленький мог убить вашу тетю?

– Откуда я знаю?

– Я спросил: как вы считаете? Не знает пока никто.

– Конечно, мог, – пожала плечами Валентина. – Извините, я плохо себя чувствую.

Мужчины пошли к выходу, но адвокат вернулся из прихожей в комнату. Валентина стояла у стола в странной позе: она держалась за спинку тяжелого стула, как будто боялась упасть.

– Тебе плохо? – спросил Валентин. – Дать воды? Вызвать врача?

– Помоги добраться до кровати и дай воды, – хрипло сказала она.

Когда он принес воду, она сделала несколько глотков, откинулась на подушку, которую он подложил ей под голову.

– Тяжело на этой долбаной свободе, адвокат, – произнесла она. – В клетке было проще и веселее.

– Ничего, тезка. Привыкнешь. Все привыкают. Тем более соловьи в клетках не поют.

– Так то соловьи… А не уголовница, из которой Марик Беленький пытался сделать соловья.

– Ты действительно думаешь, что Марк мог убить Надежду?

– А ты сомневаешься?

– Трусоват, мне показалось

– Это когда его прихватили. А вообще… Я его знаю с детства. Понимаешь, у него вместо мозгов что-то другое. Какой-то прибор: это мне надо, этого – не надо. Тетка ему была не нужна. Мешала сильно. А давай, Сеня, ее придушим.

– Но даже если он не соображал, что его могут вычислить, он ведь тебя подставлял. А ты ему была нужна.

– Господи, да для Марика издавать узницу совести – еще в тысячу раз выгоднее, ты что, не понял? Я прочитала какое-то введение к своей книге и прослезилась… от смеха. Так красочно написано про рифмы и мелодии, которые спасали меня тюремными ночами… Ему бы даже моя смерть не помешала, если бы это было нужно.

– То есть – ты уверена в том, что убили они.

– Отстань, а? Мне действительно нехорошо. Мы с Ирой нашли могилу Саши Майорова – внука отчима.

– Да, она мне звонила. Советовалась. Ужасно. Опять Антонов.

– Круг замкнулся. У меня это не помещается в голове, вот в чем дело…

– Понимаю. Хочешь, поедем к нам, поужинаем, отдохнешь, отвлечешься. Здесь и мне не по себе. А у нас Марина приготовит…

– Марины мне не надо, – прервала Валя. – Слишком много впечатлений. Я засыпаю, Валек… Как хорошо тебя называет твой сыщик. Захлопни дверь. Мне уже лучше. Я говорю с тобой, а мне сон снится. Какие-то розы безумно красивые…

Валентин посмотрел: она действительно засыпала. Он взял ее руку, пульс бился ровно. Он тихо вышел и осторожно захлопнул входную дверь.

Было около полудня, когда Валентину разбудил звонок в дверь. Она открыла, не спрашивая, кто. На площадке стоял Роман Антонов.

– Не прогонишь?

– Выпустили?

– Конечно. А сынок с Нинкой меня не впустили.

– Заходи. Сколько ты здесь пробудешь?

– Менты сказали – не уезжать. Подписка о невыезде. Потерпишь немного? Больше мне некуда.

– Так даже лучше. Оставайся, конечно. Живи. Полезешь с Колей разбираться, обещаю большие проблемы.

– Да ты что! – расхохотался Роман. – Ты мне угрожаешь, что ли? Иди сюда, я соскучился.

Он грубо притянул ее к себе. И с воплем согнулся от сильного удара коленом в пах.

– Свихнулась, что ли?

– Да. Располагайся в дальней комнате. Ключ от квартиры на тумбочке. Меня не беспокоить.

Валентина повернулась, ушла в свою комнату, закрылась на ключ. «Круг замкнулся, круг замкнулся, круг замкнулся», – бормотала она. Опять Ромка, опять она, девочка-подросток из колонии, мальчик с белокурой волной над прекрасным лицом, отчим в детстве… Сейчас придет юная мама. Никто не взрослеет, не стареет, смерти нет… Голова кругом. Зато наркотики больше не нужны. Без них все видения ярче и отчетливее.

Глава 29

Сергей Кольцов с рассвета плодотворно думал. Видел картину в целом, издалека, делил ее на квадраты, приближал, увеличивал каждый в отдельности. Намечал порядок действий, круг причастных лиц. Первый, конечно, Слава Земцов.

– Привет. Ты уже на работе?

– Только что вошел в кабинет. Что-то случилось?

– Да, – скромно сказал Сергей. – Приступ озарения. С ночи практически.

– То есть опохмелиться нечем, – деловито констатировал Слава. – И что в такой сложной ситуации ты надумал?

– Мне кажется, я – Кутузов, а впереди решающая битва.

– Сочувствую. Советую по дружбе: никогда ни с кем, кроме меня, такими соображениями не делись. Чревато.

– Конечно, только ты… Надеюсь на взаимность. Что у нас с «конторой»? Признались?

– Ну, в общем, идет к тому… Но у Марка все через одно место, а Сеня косит под глухонемого.

– И как это выглядит?

– Так. Беленький уже точно знает, кто вырыл ему яму, кто хочет прервать его песню, украсть бизнес и прочая хрень. Он сказал, что все сам напишет, чтобы лишить нас возможности его пытать и вырвать признание каленым железом… А на суде собирается воспользоваться трибуной, тем более там она точно есть. Тебе нравится такая постановка вопроса?

– Очень мило и со вкусом. А когда у вас намечен этот цирк с добровольным признанием?

– Сегодня, наверное.

– Я бы хотел присутствовать, если не возражаешь. Только у меня осталось еще несколько звонков и одна неформальная встреча.

– За чей счет выпивка?

– Представь себе – за мой.

– Значит, дело того стоит. Ладно, звони. Мне работать надо. Я ведь ни разу не Кутузов. Так, канцелярская крыса…

– Береги себя, – прочувствованно сказал Сергей.

Следующий звонок был Валентине.

– Доброе утро, Валентина Алексеевна. Это Сергей…

– Я узнала. Сыщик. Доброе.

– Не помешал?

– Нет.

– Мне Петров сообщил, что Роман Антонов у вас сейчас находится.

– Да. Нина и Коля его к себе не пустили. Если вы насчет заявления, которое Ирина Майорова и Людмила собираются на него писать, то я его до этого момента сторожить не могу. Тем более меня сегодня следователь приглашает с документами, которые мне Марк приносил подписывать.

– Да нет, этого не требуется. Если он захочет скрыться, его найдут. Он под подпиской… Я вообще по другому поводу. У вас следственный эксперимент проводился. Там были все фигуранты, которые попали в поле зрения полиции. У вас никаких ассоциаций не возникло? Ну, помните, вы под гипнозом говорили, что увидели в комнате тети…

– Бред какой-то я несла под гипнозом. Сами знаете, от чего…

– Ну да. Ничего нового не вспомнили?

– Даже не пыталась.

– Понятно. Ну хорошо. Может, встретимся в управлении. Я тоже собираюсь туда заскочить.

Следующий звонок он сделал Ирине Майоровой.

– Доброе утро, Ирина Александровна. Это Сергей Кольцов говорит. Мне адвокат Петров рассказал о судьбе вашего племянника. Мои соболезнования. Вы можете на меня рассчитывать в плане сбора информации.

– Спасибо. Мы с сестрой Людмилой сейчас едем на кладбище, она хочет посмотреть могилу. Цветы везем…

– Да, Петров и об этом сказал. Я потому и звоню. Никому не говорите, что собираетесь дело возбуждать, даже о перезахоронении не стоит распространяться. Всякое бывает…

– Вы имеете в виду…

– Да. Останки исчезают, свидетели тоже… Лучше не рисковать.

– Хорошо. Спасибо. Скажите, как вы считаете, перспектива у этого дела существует?

– Ну, у вас хороший адвокат… Скажу как практик. Нужно потратить много сил и времени, а результат может быть минимальным. К примеру, убийство по неосторожности, срок давности… Или вообще – свидетелей не окажется. Но это не значит, что убийца должен остаться безнаказанным. Мы будем стараться, разумеется.

– Да… И он тоже. Он ведь на свободе.

Ирина разъединилась, посмотрела на Людмилу, сидящую рядом. У той было такое отстраненное лицо, что Ирина вообще не поняла, отдает ли она себе отчет в происходящем.

– Люда, это звонил…

– Да, – неожиданно прервала ее Людмила. – Я слышала разговор. У тебя была громкая связь. Это, наверное, тот сыщик, о котором ты говорила. Я, конечно, не понимаю, почему такой страшный убийца находится на свободе и, главное, почему он дома у Валентины… Это же опасно.

Ирина посмотрела на нее с удивлением. Оказывается, она все слышит и понимает.

– Он на свободе, поскольку убийцей человека может назвать только суд. А мы еще даже заявления не писали.

– Да, я поняла, что и потом может ничего не получиться.

– Посмотрим. А у Вали он, потому что она его к себе пустила… Она ничего не боится. Ты же знаешь…

– Да, Антонов отец ее сына, ты говорила. Но, может, мы позвоним, спросим: все ли там спокойно?

Ирина набрала номер Валентины.

– Привет. Это мы с Людой. Говорили с Кольцовым, решили узнать, как у тебя дела. Как ведет себя Роман?

– Нормально. Взял у меня денег, купил водки, пьет на кухне с тоски. Сын его не пустил, я ему не дала…

– А что дальше?

– Понятия не имею. Пусть лучше тут сидит, чем Кольку под домом поджидает.

– Это правильно. Но ты ж его не привяжешь.

– И не подумаю. Но вы не беспокойтесь, он никуда не собирается. У него денег нет, он даже Нинке звонил, чтобы та привезла ему заначку, спрятанную в диване. И вообще мне показалось, что он струхнул. Про Сашу я ему ничего не говорила.

– Ты дома сегодня?

– Нет. Меня вызывают к следователю по делу тети.

– Хорошо. Давай будем на созвоне, как-то тревожно…

Они приехали на кладбище, купили два больших букета – один из белых, другой из темно-красных роз, нашли маленький безымянный холмик, рассыпали по нему цветы. Людмила в черном платье и черном платке опустилась на колени. Ирина, неожиданно для себя самой, опустилась рядом. Время исчезло. Они смотрели одинаково голубыми глазами на яркие цветы поверх жизни, которой больше нет… И ничего с этим не поделаешь… И обе плакали. Людмила впервые за всю свою взрослую жизнь.

Потом вернулись в Москву. Ирина довезла Люду до угла ее дома, попрощалась, сказала, что постарается заехать вечером – привезти ей мобильный телефон. Людмила подождала, пока машина сестры скроется из виду, достала из кармана юбки бумажку с адресом, которую ей оставила Валентина, и направилась к метро.

Глава 30

Слава просмотрел бумаги, привезенные Валентиной.

– Не знаю, в какой степени это можно считать документами: какие-то несуществующие конторы – удачное название придумал этот Беленький, – печати сомнительной подлинности, но вывод, важный для нас, сделать можно. Первый договор вы подписали с ним за три дня до убийства Надежды Ветлицкой. До ее гибели он с вами обсуждал этот вопрос? То есть получил ваше принципиальное согласие на сотрудничество?

– Наверное. Он пару раз сказал: «Денег у тебя при такой тете нет и не будет. Если Марик тебе их не принесет». Он так себя любит, что Мариком называет. Я не возражала, в подробности не вникала. Деньги мне были нужны. У тетки просить не хотела. Сразу скажу, пока вы не спросили. Если бы я предполагала, что ради денег и всей этой гадости с изданиями, наследием кто-то убьет тетю Надю, я бы на это не пошла.

– Надеюсь, – Слава внимательно посмотрел Валентине в глаза. – Мы это с вами подробно обсуждали… Так, к сведению, Марк Беленький признался, что имел отношение к смерти вашего отчима.

– То есть?

– Надежда Ветлицкая попросила его и Семена Велехова повлиять на Александра Майорова, чтобы тот подписал завещание в ее пользу. Он хотел что-то оставить родной дочери. Ну, подписать он успел… Давления не выдержал. Умер на их глазах. Марк сказал, что вы также были в квартире. Хохотали…

– Это могло быть. Под кайфом. Когда Александр умер, я пыталась вспомнить, что произошло вечером, ночью… Вспомнила, что кто-то у них был, я стояла под душем в ванной. Мне всегда казалось, что они веселятся, когда я сижу в своей комнате одна… Вот и я веселилась… Они что-то сделали Александру? Что? Вы спросили?

– Марк сказал, что просто придержали, когда ваш отчим вырывался… Уже не проверишь.

Слава с удивлением увидел, что глаза Валентины наполнились слезами.

– Придержали? Александра? Он от них вырывался? Падлы позорные… – она пробормотала почти без звука совсем грубые, матерные ругательства. – Он… Понимаете, я всегда была на всех в обиде… Мне казалось, что я ненавижу свою семью. Но я знала, что они за люди. Чего стоят. Александр был очень нежным, добрым, беззащитным человеком… Он столько горя вынес в нашей семье. И она позвала этих уродов… Значит, тетка еще хуже, чем я думала.

В это время приоткрылась дверь кабинета, и заглянул Сергей Кольцов.

– Извините, Вячеслав Михайлович, что прерываю, нам можно войти?

– Кому это – вам? – строго спросил Земцов. – У нас, между прочим, очень серьезный разговор.

– Так и у нас. И на ту же тему.

Он исчез на минуту, а появился, уже подталкивая перед собой Алексея Кривицкого, который производил странное впечатление. Красное лицо, блуждающий взор, растянутый в улыбке рот…

– Что это за выходки, Серега? Он же пьяный!

– Да. И не просто пьяный. Я ему еще и порошок в водку добавил для полного расслабона. Мне можно: я же свободный художник. Сам трезв как стеклышко: могу дыхнуть.

– Валентина Алексеевна, – сказал Слава. – Вы можете идти. Я разберусь с этим цирком.

– Да нет, пожалуй, я останусь, – сказала Валентина. – Мой биологический отец – единственный человек, который вроде бы ни при чем.

– Слава, – попросил Сергей, усаживая Кривицкого на стул. – Пусть Валентина останется. Это ее касается больше, чем кого бы то ни было.

– Сережа, – почти угрожающе сказал Земцов. – Ты несешь персональную ответственность за то, что затеял. Я не приглашал Кривицкого.

– Конечно. И он нас не приглашал. Потому я к нему пару раз приехал без приглашения. Ну, так… Посидеть, поговорить – он ведь у нас отшельник, – выпить… А выпить он оказался не дурак. Ну, как ты понимаешь, я без дела не могу. А ты мне в обыске отказал. Пришлось нечаянно наткнуться на эти бумаги. Одна хорошо так лежала в навесном потолке в туалете. Другая – ты не поверишь – оказалась подшита к его шерстяным колготкам, которые он по стариковской зябкости носит. Просто мне уже негде было искать. Посмотри. Ты не беспокойся. Он все рассказал, причем на мой диктофон, так что можешь посылать наряд за его законной супругой Зинаидой Воробьевой.

Слава посмотрел на лежащие перед ним документы и от изумления на время потерял дар речи. Наконец обратился к Кривицкому:

– Вы подтверждаете, что это ваше?..

– Подтверждаю, – мотнул тот головой.

– Валентина, – сказал Слава. – Можете посмотреть. Это завещание от вашего имени на него, родного отца, Алексея Кривицкого: квартира, имущество, сбережения – все, что осталось вам после тети. Оно, естественно, не подписано пока. А это завещание Зинаиды Воробьевой на него же: три квартиры, сбережения… Тоже не подписанное.

– Я не буду смотреть, – отказалась Валентина.

– Но признание все же послушайте, – попросил ее Сергей и включил диктофон.

И они втроем слушали чудовищную исповедь человека, который никого не любил, которого никто толком не замечал, а он много лет вынашивал сладкий замысел идеального, безнаказанного преступления. Пережить всех, всех использовать, убить чужими руками бывшую любовницу, родную дочь и жену…

– Вот на флешке – его переписка с исполнителем будущих убийств, обговаривают процент, – сказал Кольцов, – и даже с продавцом поместья в Австрии. Наш рак-отшельник даже по срокам все рассчитал. Вот ты, Слава, все смеялся: зачем я женщину ищу в конторе Беленького? Потому что она была! Той ночью в спальне Надежды Ветлицкой были Кривицкий и его жена Воробьева. Душила, скорее всего, она. Это их видела на кровати Валентина, и ей показалось, что она вновь видит мать и отчима. Воробьева же подготовила завещание Валентины. А потом, как вы уже слышали с его слов, он сам вступил в заговор с «черными» подельниками жены. Они в свое время Зинаиде, и не только ей, от других мужей помогали избавляться. И появилось другое завещание, которое должна была подписать сама Зинаида… перед смертью, полагаю. Адреса ребят он мне дал.

Валентина встала и произнесла холодно, обращаясь к Земцову:

– Можно уйти? Мне все ясно. Это даже для меня слишком большая грязь.

Она быстро прошла мимо отца, брезгливо обойдя его стул. Слава позвонил, дал команду – накрыть гнездо Зинаиды Воробьевой.

– Кривицкого сейчас отправлю в медсанчасть. Пусть выведут все, что ты в него влил. Теперь он уже и по трезвости все повторит. Ему от такой женушки можно спрятаться только в другой колонии. А прятаться придется… Ну, что же. Спасибо, Кутузов. С Беленького тебе причитается гонорар.

– Не. Я не деньгами возьму. Пусть он меня композитором сделает. Или скульптором еще лучше. Хочу ваять.

Глава 31

Ирина пыталась работать, когда ей позвонила Валентина. Сказала одно слово:

– Приезжай.

Голос звучал тихо и как будто спокойно, но у Ирины похолодели руки, ослабли колени. Она уже научилась чувствовать Валентину. Она мчалась бездумно, готовая ко всему. Валентина стояла, прислонившись к стене дома, у своего подъезда.

– Что случилось?

– Плохо. Подожди. Сейчас приедут адвокат и сыщик. Ну, и еще кто-то… Эксперты…

Валентина не успела ничего рассказать. Подъехали машины, Ирина поднималась в окружении большого количества людей по лестнице, все вошли в квартиру… Посреди огромной прихожей лежали два человека. Мужчина со страшным разорванным горлом и женщина в черной одежде с окровавленными руками и открытыми, неподвижными глазами. Они были мертвы. Роман и Людмила. Ирина, как во сне, приблизилась к сестре, встала на колени, провела рукой по ее лицу. Оно холодело под ее ладонью. Ирина не прочитала в нем ни муки, ни отчаяния. Людмила была спокойна. Она совершила то единственное, что смогла. Возмездие. Которое и бывает самым беспощадным у слабых духом людей. Ирина закрыла ей глаза и уступила место врачам и эксперту. В полной тишине Масленников встал, повернулся к Ирине и Валентине.

– Она умерла сама. Сердце не выдержало. Страшное эмоциональное и физическое напряжение. Об этом свидетельствуют нанесенные Роману с невероятной силой повреждения… Возможно, вам лучше побыть в другой комнате.

У себя Валентина сразу легла на кровать.

– Извини, – сказала она, – я устала. Хочешь, можешь лечь рядом.

– Я посижу, – ответила Ирина.

Они не следили за временем, не прислушивались к звукам за дверью. Ирине казалось, что Валентина уснула. В комнату вошли Петров и Кольцов.

– Все уехали, – сообщил Кольцов. – Там даже немного убрали. Чем вам помочь?

– Все в порядке, – ответила Ирина. – Вы можете ехать.

– Да нет, – вдруг сказал Валентин. – Не в порядке. Посмотрите: она без сознания!

Ирина схватила руку Вали, нащупала пульс, он был очень слабым.

– Вызовите «Скорую», – попросила она. – У нее, наверное, нет никаких лекарств…

Сергей выбежал из комнаты, быстро нашел в ванной аптечку, там был нашатырный спирт, вата. Принес.

– Попробуйте это, – протянул он Ирине. – У нее был сегодня очень тяжелый день. Она узнала, что ее отец с женой убили Надежду Ветлицкую, он заказал и убийство дочери.

– Боже! У нее вообще никогда не было светлых дней.

Ресницы Вали затрепетали, Петров взял в руки ее ладони, стал растирать. Когда приехала «Скорая», Ирина сказала, что договорилась с главврачом хорошей частной клиники. Валентине сделали несколько уколов и повезли ее туда. Ирина и Петров поехали следом. Сергей – в управление.

…Через десять дней были готовы все результаты обследования. Ирина вышла из кабинета главврача и, оглушенная, долго стояла посреди коридора. Она не знала, куда идти, что говорить, как себя вести. Валя лежала в уютной маленькой одноместной палате, листала журнал. Подняла глаза на вошедшую Ирину, все поняла.

– Иди сюда, – позвала она. – Садись. Тебе сообщили, а ты не знаешь, как мне это подать… А мне все известно. Со мной сидела женщина-нейрохирург. Хороший, наверное, врач. Потому что она все без всяких обследований рассказала: сейчас, говорит, тебе еще можно сделать операцию. Когда выйдешь – уже будет поздно. А я бы и не пошла на операцию. Мыслимое ли дело: голову вскрывать… Мы с ней неплохо уживаемся, с моей опухолью. Она стала мне наркотики заменять, порой даже кажется, я умнее сделалась, честное слово, – Валя улыбнулась. – Ну, чего ты, брось. Ты думала, я щедрая: вдруг все тебе отдала. А я…

– Перестань, родная моя, – взмолилась Ирина.

– Как? Ты сказала – родная? Так говорила только мама. Знаешь, мне нужно было пройти мой ад, чтобы получить подарки от жизни. Во-первых, ты. И мама ко мне вернулась такой, какой была на самом деле, – доброй, нежной, любящей. Когда она могла думать обо мне… Твой отец… Он тоже был мне близким человеком. Тетя Надя… Она – несчастный человек, злой и ревнивый. Она умела отвоевывать счастье, но не могла быть счастливой. Они все запутались в своей любви… Но, знаешь, мне больше не кажется эта любовь такой ужасной. Потому что это была настоящая, смертельная страсть. Розы в аду. Я тут подумала… Люди могут прожить тихо-спокойно сто пятьдесят лет и даже не догадываться, как их обделили. В их жизни нет ни капли страсти, все сжигающей, расплавляющей, ослепляющей. За нее прощаются грехи… Я так надеюсь. Вот мы исчезаем в этой страсти до времени, а она остается… Как-то так. Я ни о чем не жалею. Да, я забыла адвоката. Если бы я не встретила его тогда на улице, все было бы иначе… Я не забыла адвоката. Я его никогда не забываю. Это наш с тобой секрет.

– Я поняла. А ты ведь на самом деле талантливый человек. Насколько лучше все было бы без Марика.

– Да ладно. С Мариком прикольнее. И не нужно мне дарить под занавес не моих достоинств. Я – Валька-заначка, меня там уважали… А сейчас надо готовиться. Страшно, Ирочка, если честно. Ангелов боюсь.

Глава последняя

Валентин позвонил Ирине и спросил, могут ли они с Мариной приехать навестить Валентину.

– Марины не нужно, – твердо сказала Ирина. – Валя не в том состоянии, она не сможет принять чужих людей.

– Я понял, – ответил Валентин и посмотрел на стоящую рядом Марину. Та кивнула и прикусила до боли губу.

Он приехал один и, паркуясь во дворе дома, увидел Ирину, идущую с продуктами от ближайшего магазина. Подошел, поздоровался, взял у нее сумки.

– Я ничего не привез. Не знал, что нужно.

– Все есть. Я взяла отпуск. Мы с мамой справляемся. Извините, пожалуйста, что я так сказала насчет Марины, но…

– Да все понятно. Я просто не подумал сам…

Ирина позвонила в дверь, открыла Анна в светлом платье, с белой косынкой на голове. Приветливо пригласила Валентина.

– Подождите, пожалуйста, здесь минуточку. Я скажу Валечке, что вы пришли.

Потом он вошел в стерильно чистую комнату, где на кровати у окна лежала Валентина. Глаза закрыты, под ними черные круги, крупные худые руки поверх одеяла в бледно-розовом пододеяльнике. Он постоял рядом.

– Ты пришел, – хрипло прошептала она. – Я вижу, просто глаза тяжело открываются.

И распахнула свои по-прежнему голубые, глубокие, яркие очи. Его сердце дрогнуло, он задохнулся от волнения и не нашел слов.

– Мне так хорошо с тобой, тезка, – сказала она и вновь прикрыла глаза.

Он нагнулся и поцеловал ее в губы. Выпрямился и встретил ее горячий взгляд.

– Вот я и подловила тебя наконец.

– Ты давно меня подловила на самом деле…

– Точно? – улыбнулась она. – И как же все теперь у вас будет? Ты один знаешь наперед…

– Мне будет тебя не хватать… А в остальном… «А месяц будет плыть и плыть, роняя весла по озерам. Россия так же будет жить, плясать и плакать у забора…»

– То есть все путем… Я рада.

Он быстро вышел, миновал гостиную, встретил в прихожей Ирину. Спросил:

– Можно мне умыться?

Она проводила его в ванную. Он плеснул холодной водой себе в лицо, взглянул в зеркало: подбородок дрожал. Он не мог смотреть в глаза собственному отражению. Наверное, раз в жизни здоровый и полноценный мужчина может ненавидеть себя. Ему казалось, что он похож на самовлюбленного тупого павлина. И сжал кулаки, чтобы не разбить зеркало, и еле сдержался, и превратился в собственный стон…

– С вами все в порядке? – услышал он голос Ирины.

– Да, я сейчас, извините… Задумался.

Валентин вышел и заговорил быстро, умоляюще:

– Скажите ей, если получится. Я не просто так остановился рядом с ней там, на улице. Я не просто так ее защищал. Меня притянуло… Сам не знаю, как объяснить. Судьба, что ли. Не зря мы тезки. Но я в это время строил свой рай… Нам с Валентиной, наверное, было бы легко его поломать… Я ни о чем не жалею, но… Райские облака дорого стоят, как я понял.

– Хорошо. Передам ей дословно. Она поймет.

Валентина ушла, как праведница, во сне. Часть страстей и несчастий мира она точно унесла с собой. Получила то, чего не ждала. Близких людей и любовь. Была ли в том справедливость или таким злым оказался ее рок, кто знает…

В ту ночь Валентин проснулся, как будто его окликнули. Какое-то время лежал, собираясь с мыслями и чувствами. Потом встал, открыл балконную дверь, с наслаждением вдохнул воздух, пахнущий осенью и дождем. Земля умывалась, плакала и ждала утра. А ему стало спокойно… Он хотел бы задержать этот безлюдный, тихий, одинокий час… Когда очередная часть жизни становится прошлым. Он вернулся к Марине, с уже привычным блаженством ощутил ее сонное тепло, и вдруг она крепко его обняла.

– Я не сплю. Я уже несколько дней хочу тебе сказать. Просто ты был такой…

– Что-то случилось?

– Девочка у нас.

– Ты поехала без меня? Почему? Что ты себе позволяешь? Может, я девочку не взял бы… – он ее ласкал, обнимал, она смеялась.

– Пусть будет Валя, ладно? – шепнула Марина. – Только не говори, что это несчастливое имя. Ты же счастлив, правда? Со мной.

Content

Евгения Михайлова
Как свежи были розы в аду

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава последняя