Феликс Дан

Аттила

Книга I

Глава I

Знойная летняя ночь покрывала мраком могучие волны Дуная.

Широкая, необозримая, как море, река, болотистая у берегов, даже по середине лениво катила на восток громадные массы своих вод: бесчисленные островки, густо заросшие кустарником и деревьями, преграждали им путь.

Влажный юго-восточный ветер медленно гнал по небу тяжелые тучи, закрывавшие и месяц и звезды.

Вдали на востоке каким-то мертвенно бледным, зловещим светом вспыхивала по временам молния. После таких мгновенных вспышек еще грознее казалось глубокое безмолвие ночи.

С легким рокотом и шумом теснились волны вокруг одного из островков, чуть-чуть выдававшегося над зеркалом вод. Низкие, тонкие берега его покрыты были высоким камышом, который переходил мало-помалу в густой ивняк и колючий волчник. Из деревьев на нем росло всего лишь две-три ивы, не очень высоких, но чрезвычайно толстых, с фантастическими отростками на верхушках, сучьях и стволе.

Кругом было темно, пустынно и тихо. Лишь изредка всплеснет рыба-хищница, вынырнувшая из глубины в погоне за добычей, и снова исчезнет, оставив небольшой круг на поверхности. И снова все тихо.

Вот из кустарника левого берега реки с громким, пронзительным криком тяжело поднялась большая птица. Медленно пролетая над островком, она спустилась было на одну из старых ив, но вдруг с новым еще более громким криком высоко взвилась на воздух и, круто повернув в сторону, быстро исчезла во мраке.

Между тем в кустах на островке что-то зашевелилось. Какой-то человек, скрывавшийся до сих пор под ветвями кустарника на самом берегу, теперь немного приподнялся.

— Наконец-то! — тихо произнес юношеский голос. Юноша хотел было выскочить.

Но другой человек, вместе с ним скрывавшийся в чаще, потянул его за руку, прошептав:

«Тише, Дагхар. Кто знает, кто спугнул цаплю, может быть, и шпионы».

С левого берега реки к островку быстро неслась лодка. Четыре весла опускались и поднимались без малейшего шума. Вот она, искусно повернутая на ходу, врезалась уже в густой камыш кормою вперед. Зашуршали жесткие стебли, скользившие по бортам ее, зашелестели их перистые верхушки.

Оба гребца выпрыгнули на берег, вытащивши за собою лодку.

Ожидавшие их на острове между тем поднялись. Они молча подали прибывшим руки, и все четверо, не сказав друг другу ни слова, направились в вглубь острова.

Наконец, старший из тех двоих, которые ждали на острове, остановился. Он поднял голову, отбросил назад длинные седые волосы, выбивавшиеся из-под шлема, и сказал со вздохом:

— Подобно разбойникам должны мы сходиться здесь ночью, как будто замышляя что-то недоброе.

— А между тем дело идет о благороднейшем из подвигов — об освобождении, — воскликнул стоявший рядом с ним юноша, сжимая в руках копье.

— Смерть носится над нашими головами, — прошептал младший из вновь прибывавших, расправляя бороду, которою влажный ветер хлестал его по лицу.

— Смерть носится всюду и всегда над смертными, граф Гервальт, — возразил его товарищ. Его голос звучал твердо и уверенно.

— Прекрасно сказано, король Ардарих! — воскликнул юноша.

— Только какая смерть — вот в чем вопрос, — прибавил человек с длинными седыми волосами.

— Это правда, король Визигаст, — подхватил Гервальт. — И меня ужасают те муки, среди которых мы умрем, если только он узнает, что мы собрались здесь.

Он содрогнулся.

— Но ведь он не всеведущ! — вспыхнул юноша.

— Думаю, что и Вотан и то не всеведущ, — заметил седой король.

— Однако дождь слепит глаза, — сказал Гервальт, плотнее натягивая темный плащ на свои широкие плечи. — Пойдемте и станем там под ивой.

Они направились к ивам, и все четверо скрылись под ветвями самой развесистой из них.

— Начинай, король ругов, — предложил Гервальт, — и кончай скорее. Горе нам, если мы до рассвета не успеем снова быть в безопасном месте. Его всадники, его шпионы следят и караулят всюду. Безрассудно я сделал, что согласился сюда приехать. Я решился на эту опасную, рискованную поездку только потому, что глубоко уважаю тебя, король Визигаст, как друга моего отца, и что ты, король Ардарих, двадцать лет тому назад вручил мне меч. Кроме того, я хотел предостеречь вас обоих… Когда мы плыли сюда по темной поверхности реки, медленно катящей свои волны, мне казалось, будто мы едем в подземное жилище Гелы.

— В жилище Гелы попадают только трусы, которые боятся смерти, — вскипел юноша, с гневом встряхнув своими темными курчавыми волосами.

Гервальт схватился за короткий меч, висевший на перевязи.

— Начинай, друг Визигаст, — предложил король Ардарих, прислоняясь к дереву и рукояткой копья удерживая развевающийся по ветру плащ. — А ты, Дагхар, сдерживай себя. Этот алеманский граф рядом со мною стоял на Марне. Там устояли лишь храбрейшие из героев.

— Вы сами знаете, что я скажу, — начал король ругов. — Иго гуннов невыносимо! Когда же оно падет, наконец?

— Когда свергнут его боги, — сказал Гервальт.

— Или мы, — воскликнул Дагхар.

Король Ардарих в раздумьи молчал.

— Так по твоему его можно переносить, граф Гервальт? — спросил Визигаст. — Ты храбр, шваб, ты горд, горд, как весь твой благородный народ. Напоминать ли тебе о том, что ты сам знаешь, что ты терпишь так же, как и мы. Гунн господствует полновластно. Ни Рим, ни Византия не отваживаются на борьбу с ним, ужасом всех стран! Страшного вандала Гейзериха, ужас всех морей, называет он своим братом. Все южные народы от ворот Византии вплоть до Янтарных островов северного моря покорил он себе… И как он господствует! По произволу! По прихоти он иногда великодушен, но лишь прихоть сдерживает его несправедливость, жестокость и вероломство, Ни король не может быть уверен в своем достоинстве, ни поселянин — в жатве, ни даже женщина — в своей невинности. Но безжалостнее всех покоренных им народов угнетает он нас — белокурое, голубоглазое племя, Нас, «германцев», как называют нас римляне, не только хочет он подавить, но и обесчестить.

— Только не меня и не моих гепидов, — сказал спокойно король Ардарих, слегка выпрямляясь.

— Разумеется, — с досадой воскликнул Дагхар, — не тебя и поток еще не остгота Аламера. Вас прославляет он, называя своим копьем и мечом. Вас он уважает, но за какую цену! за что в награду?

— В награду за нашу верность, юный королевич.

— Верность! Это ли высшая слава? Меня учили иному в королевском дворце скиров! — Когда я еще был мальчиком, мой слепой отец, король Дагомут, певал мне бывало, под звуки арфы:

Высшая слава,

Высшая честь,

Слушай и помни,

Мужество есть.

— И хорошо ты научился, юноша, от твоего отца и тому, и другому. Как лучшего певца, как самого славного арфиста тебя прославляют всюду и мужчины и девушки. А как ты храбро действовал мечом против византийцев и склабенов — это я видел сам и сердечно радовался. Научись же теперь еще вот чему: — у старшего учиться не позорно — начало мужества есть верность.

— И это все? — нетерпеливо спросил Дагхар.

— От меня — ему — да!

— Так неужели, друг Ардарих, — вмешался король Визигаст, — ты не чувствуешь никакого сострадания к твоим соплеменникам, соседям и друзьям? — Правда, он не отнял пока у гепидов и остготов принадлежащих им прав, он соблюдает заключенные с ними договоры. Но все остальные? Мои руги, скиры Дагомута, герулы, туркилигни, лангобарды, квады, маркоманы, тюринги, твои швабы, Гервальт, — ведь он с наслаждением по произволу нарушает всякие договоры даже с теми, кто остается ему верным. Вас он уважает, вас награждает богатыми дарами, предоставляет вам участие в добыче, если даже вы и не участвовали в битве… а нас? — Нас он угнетает и отнимает нам принадлежащее. Разве это не возбуждает ненависти и зависти, как ты думаешь?

— Конечно, возбуждает! — вздохнул Ардарих, разглаживая свою седую бороду.

— Он нарочно хочет довести нас, — продолжал король ругов, — до отчаяния, до восстания.

— Чтобы вернее вас уничтожить, — согласился печально Ардарих.

— Для этого он прибавляет к угнетению поругание и позор. Тюринги платили ежегодную дань из трехсот коней, трехсот коров и трехсот свиней. Вдруг он потребовал теперь новой ежегодной дани из трехсот девушек.

— Я убью этого растлителя! — громко вскричал Дагхар.

— Не достанешь его копьем, горячая голова, — возразил Гервальт, махнув рукой. — Его гунны густыми толпами, как пчелы улей, окружают его всюду, на каждом шагу.

— А храбрые тюринги, — допытывался король Ардарих, — уже согласились на такую дань?

— Не знаю, — сказал Визигаст. — Да, несколько лет тому назад, тогда проснулась надежда в сердцах трепещущих народов, они было встрепенулись и подняли голову! Когда там, в Галлии — ты помнишь, друг Ардарих? — трупы остановили течение реки, и ее воды, обагренные кровью, выступили из берегов.

— Мне ли не помнить! — простонал гепид. — Двенадцать тысяч моих гепидов легли там.

— Тогда он, всемогущий впервые должен был отступить.

Благодарение славным вестготам и Аэцию, — воскликнул Дагхар.

— И когда он вскоре после того, — вмешался Гервальт, — и в Италии должен был отступить пред старым римским священником, ходившим опершись на костыль, тогда у всех порабощенных племен на Западе явилась надежда…

— Что господству его пришел конец, что Бич Божий сломлен, — продолжал Визигаст.

— Уже загоралось здесь и там пламя свободы, — воскликнул Дагхар.

— Но слишком рано! — произнес король гепидов.

— Конечно, слишком рано, — вздохнул Гервальт. — Оно было потушено потоками крови.

— А теперь, — сетовал Визигаст, — он замышляет на ближайшую весну еще большее кровопролитие, чем прежде. Правда, он держит в строгой тайне свои планы, но по тем громадным силам, которые они собирает, можно догадываться, что кровопролитие будет ужасное. Он собирает все свои народы — (а их несколько сот!) — из обеих частей света! А из третьей — из Африки ему протягивает руку для ужасного союза вандал.

— Против кого все это? Опять против Запада? — допытывался Гервальт.

— Или против Востока? — спрашивал Дагхар.

— Верите — против обоих! — закончил Ардарих.

— Против кого бы то ни было, — продолжал король ругов, — но он в шесть раз будет сильнее, чем был три года тому назад. А каковы противники? В Византии слабый человек на троне! На Западе?.. Но Аэций — в немилости у императора Валентиниана, ему угрожает кинжал убийцы. У вестготов три или четыре брата спорят из-за короны. Погиб, навсегда погиб мир, если будет еще покорена Галлия с Испанией. Тогда надет и Рим с Византией. Он должен умереть, прежде чем вступить в эту последнюю борьбу, в которой несомненно одержит победу. Иначе им будет порабощен весь свет. Прав я или нет, друг Ардарих?

— Да, ты прав, — со вздохом сказал он, прижимая ко лбу стиснутую левую руку.

— Нет, ты не прав, король Визигаст! — воскликнул алеман. — Ты был бы прав, если бы он был такой же смертный, как и мы все, и если бы его можно было одолеть, как всякого другого. Но он — чудовище, он вышел из христианского ада! — Он сын беса и ведьмы, — так его называют потихоньку наши жрецы. Копье не колет его, меч не рубит, никакое оружие не ранит! Я это видел, я это знаю! Я стоял возле него на той реке в Галлии. Я упал, и сотни, тысячи падали возле меня под градом стрел и копий. Он стоял! Он стоял прямо и смеялся! Он дул себе в свою востренькую, жиденькую бородку, и римские стрелы отскакивали от нее, как соломинки. Что он не человек, лучшим доказательством служит его жестокость.

Он замолк и содрогнулся.

Он закрыл лицо руками.

— Вот уже скоро тридцать лет, — продолжал он немного погодя. — Я был еще мальчиком, но как сейчас вижу их перед собой, как они корчатся в судорогах, посаженные на острые колья, я еще слышу их раздирающий душу вопль, их, схваченных во время восстания против него. То были мой старик отец, брат и ни в чем неповинная мать. Четыре мои сестры-красавицы на наших глазах были замучены им, а затем его конюхами! Он бросил меня лицом на трепещущее тело отца и сказал: «Вот чем кончается измена Аттиле. Мальчик, учись здесь верности».

— И я научился! — закончил алеман дрожащим голосом.

— Научился и я, — сказал король гепидов, — иначе, но за то еще внушительнее. Что страх? Страх можно преодолеть, и я преодолел его. Не страх, а честь принуждает меня к верности. И я находил прежде так же, как и ты, друг Визигаст, что иго гуннов невыносимо, и я хотел спасти свой народ и весь свет. Все было подготовлено: союз с Византией, тайный договор с германскими королями и вождями склабенов. Три ночи оставалось до условленного дня. Я спал в своей палатке. Проснулся, и вижу; он сам сидит у моей кровати. В ужасе хотел я вскочить. Он спокойно удержал меня рукою и подробно, на память изложил весь наш план и условия договора, занимавшие четыре страницы римского письма. — «Остальные, все семнадцать, — сказал он в заключение, — уже распяты. Тебя я прощаю. Я оставляю тебе твое царство. Я доверяю тебе. Будь мне впредь верен». — В тот же день охотился он со мною и моими гепидами один в дунайском лесу. В усталости, он заснул, положив голову ко мне на колени. Пока он жив, я должен оставаться ему верным.

— А мир должен быть и оставаться гуннским! — сетовал король ругов.

— Да, пока он жив.

— После новой победы гуннов, мир останется таким навсегда.

— Сыновья Аттилы, — произнес Ардарих выразительно, — не он сам.

— Хорошо! Но Эллак не слабый человек, он достаточно силен, чтобы после этой новой победы удержать то, что его отец приобрел. Тогда ни одного врага не останется у гуннов.

— Тогда — ну, кто знает! — сказал Ардарих.

— Истинно королевская речь, — нетерпеливо воскликнул Дагхар. — Только уж слишком загадочна!.. Так будем сражаться без гепидов — даже против гепидов! Король Визигаст, пошли меня к амалу Валамеру. Я хочу его…

— Отложи эту поездку, Дагхар, — сказал Ардарих.

— Что ж, он и его помиловал, и его связал? — негодовал юноша.

— Нет, они побратались.

— Будь это проклято, это побратимство с гунном, — воскликнул королевич.

— Да и остготский король не станет воевать против гуннского царства, пока Аттила жив.

— Но он проживет еще долго. Ему только пятьдесят шесть лет, — с гневом воскликнул Дагхар.

— А между тем мир гибнет, — со вздохом произнес Визигаст.

— Пусть лучше погибнет мир, — сказал спокойно гепид, выпрямившись, — чем моя честь — Пойдем, Гервальт. Я прибыл сюда, потому что давно уже догадывался, что замышляет друг Визигаст. Выслушать его, предостеречь его хотел я во что бы то ни стало, даже рискуя жизнью, только не честью. Старый седовласый герой ругов, ведь ты сам, конечно, не надеешься сломить господство гуннов, если Валамер и я будем их поддерживать. А мы должны их поддерживать, если ты теперь нападешь на них. Седобородый король, неужели ты не научился еще главному искусству королей — выжидать!

— Нет, не выжидать! — с запальчивостью воскликнул Дагхар. — Король Визигаст, пусть гепиды и остготы проспят высший венец победы и славы. Мы ждать не будем! Ты ведь сказал, что весною будет уже поздно. Мы теперь же нападем на них! Как? Разве мы не достаточно сильны? Твои руги! Мои скиры! Герул Визанд с сильным отрядом наемников! Благородный лангобард Ротари, благородный маркоман Вангио с своими соплеменниками! Три вождя склабенов — Дрозух, Милитух и Свентослав! Наконец, ведь даже византийский император обещал с своим послом, которого он прислал к гуннам, тайно золото и оружие.

— Если только он сдержит обещание! — прервал Ардарих. — Юный королевич, ты мне нравишься. Ты искусен в игре на арфе, ты быстр и в битве, и в разговоре. Так научись же теперь еще новому искусству, — оно труднее и для будущего короля необходимее, чем остальные, — искусству молчать!.. А что, как я выдам великому гуннскому хану всех, кого ты назвал?

— Ты этого не сделаешь! — воскликнул юноша. Но голос его дрогнул.

— Я этого не сделаю, потому что я решил хранить в тайне все, что здесь будет сказано. И я могу хранить это в тайне, так как не Аттиле, а вам грозит этот план гибелью. Ты не веришь, смелый Дагхар? Все, кого ты назвал, — будь они в десять раз сильнее, — ни щепки не отломят от того ярма, которое Аттила надел на землю. Жаль твоей необдуманной юности, ты, пылкий герой! Жаль твоей седой дорогой головы, мой старый друг! Вы погибли, если не послушаете предостережения. Выжидание! — Ты отказываешься пожать мою руку, Визигаст? Ты раскаешься, когда убедишься, что я справедливо тебя предостерегал. Но моя рука — пусть она сегодня отвергнута — остается рукою твоего лучшего друга, и она остается всегда протянутой к тебе: заметь это! — Я иду, Гервальт.

И, повернув влево, он исчез во мраке.

На северной стороне острова почти неслышно соскользнул челн во черные волны.

Задумчиво смотрел старик вслед своему другу, опираясь обеими руками на свой могучий меч, который он носил на перевязи под плащом. Под гнетом тяжелых дум голова его медленно опустилась на грудь.

— Король Визигаст, — не отставал юноша, — ты ведь не будешь колебаться?

— Нет, — мрачно возразил он. — Я более не колеблюсь. Я отказываюсь от этого плана. Если мы отважимся одни, мы погибли.

— Если бы даже и так, — воскликнул Дагхар с возрастающей горячностью, — мы должны все-таки на это отважиться! Узнай то, о чем я умолчал при посторонних. Мы должны действовать! Сейчас же!

— Почему?

— Потому… потому… ради твоей дочери.

— Ильдихо! При чем же тут она?

— Его сын ее видел и…

— Который?

— Эллак. Он был в вашем доме, когда ты ездил к нам на охоту.

— Кто тебе это сказал? Ведь не сам же он!

— Она.

— А мне ничего?

— Она не хотела тебя тревожить раньше времени, — ты знаешь силу ее воли, — пока нет повода, может быть, думала она. Но это — повод для нас действовать. Он видел прекраснейшую из всех германских девушек и пожелал ее иметь своею: кто же в самом деле, кто только ее видел, не пожелает того же? Он будет у своего отца…

— Ильдихо? Мое дитя!.. Идем! Поспешим! Домой! Скорее!

Они пошли на восточный конец острова, где на тонком берегу оставили свой простой бревенчатый плот. Оба вскочили на него. Дагхар сбил деревянную крепь, вбитую в землю, и оттолкнулся от берега. Быстро понесся плот вниз по течению. Юноша, стоя впереди, шестом направлял его то направо, то налево, старик позади управлял рулем. Он держал к правому, южному берегу. Оба, сильно возбужденные, полные нетерпения, торопились поскорее быть дома.

После того как замерли вдали наконец редкие, слабые всплески руля, и на реке и на покинутом острове снова водворилась глубокая тишина. Лишь тихо журчали волны, да колеблемый ветром высокий камыш наклонял до самого зеркала вод свои темно-коричневые, пушистые венчики. Ширококрылая летучая мышь неслышно шмыгала над водой, ловя ночных мотыльков.

Но вот широкий ствол ивы, под которой только что происходило совещание, как-то странно как будто поднялся. Между верхними ветвями дерева показалась какая-то темная фигура.

Сперва высунулась голова в шлеме, а затем широкое, укутанное в плащ туловище, двумя сильными руками опиравшееся на верхушку дерева. Человек этот внимательно прислушивался и приглядывался. Но так как кругом все было тихо и пусто, то он совсем вылез из широкого дупла и спрыгнул на землю. Вслед за ним соскользнуло с широкого дерева еще двое.

— Не прав ли я был, господин? — послышался нетерпеливый юношеский голос — Разве не так всё было, как я говорил?

Тот, к кому он обращался, ни слова не сказал в ответ. За темнотою нельзя было рассмотреть черт его лица, но он был низкоросл и коренаст. Вместо ответа на вопрос, он повелительно обратился к другому; — Хельхал, запомни имена! Я их не забуду Визанд, Ротари, Вангио, три склабенских пса. Пригласи их на наш торжественный трехдневный праздник богини коней — Даривиллы. Это не покажется странным, это в обычае. Они и все их приближенные и родственники, все должны быть у меня!

— Так ты доволен, господин? Отдай же мне условленную награду, — не отставал юноша. — Неужели ты думаешь, мне легко было изменить и предать своего молодого, благородного господина, мне, его собственному щитоносцу? Только страсть, бешеная и безнадежная, к той девушке невыразимой красоты могла меня… О если бы ты знал, господин, как она прекрасна! Стройна, полна, бела…

— Стройна?.. И в то же время полна?.. И бела? Я все это увижу.

— Когда?

— В день ее свадьбы, конечно. Я не пропущу этого дня.

— Поспеши! Ты слышал, уже Эллак… для меня поспеши! Когда… когда ты мне ее отдашь?

— Когда буду уверен вполне в твоей верности и твоей скромности. Подумай сам: ты предал мне своего господина, которого не любишь, но боишься, что же я должен сделать, чтобы ты не предал и меня?

— Все, что хочешь. Придумай самое прочное, самое надежное средство.

— Самое надежное? — переспросил тот, медленно запуская руку под плащ. — Хорошо! Будь по твоему. Он мигом выхватил длинный, кривой нож и с такой силой вонзил его в живот ничего не ожидавшему юноше, что тот, не издавши ни звука, как сноп повалился на землю.

— Пусть лежит. Вороны найдут его. Пойдем, Хельхал.

— Господин, я один переплыву на тот остров, где мы спрятали лодку, и приведу ее сюда. Ты уже оттуда довольно проплыл, и еще плыть будет для тебя трудно.

— Молчи. Дважды в ночь переплыть такую маленькую часть Дуная для меня ничего не стоит. — Плавание и подслушивание вознаграждены. Не только весь тот кустарник, старый и молодой, срублю я одним взмахом, я согну также и оба гордые дуба, гепида и амала. Они должны поклясться, что будут верны моим сыновьям так же, как и мне. Поклясться или умереть. Вперед, Хельхал! Мне приятно холодное купанье. Приди, высокогрудый Дунай, приди в мои объятия!..

Глава II

Страна ругов, область короля Визигаста, простиралась от правого берега Дуная на запад до возвышенностей, из которых берут начало реки Кремы и Камп.

Величественный дворец короля, окруженный многочисленными невысокими постройками, стоял на небольшой возвышенности, находившейся на расстоянии одного дня быстрой езды от Дуная.

Вверх по отлогости росли дубы и буки, достаточно расчищенные, чтобы не заграждать вида из дворца в долину с севера. Внизу, по роскошному лугу, змеился широкий, красиво извивающийся ручей, почти что речка, огибая холм с юга на северо-восток.

На берегу этого ручья, в лучах утреннего солнца, царили жизнь и веселье: толпа молодых девушек мыла в ручье шерстяные и полотняные одежды. То была веселая и привлекательная картина, полная свободы и движения.

Девушки, по-видимому, не слишком торопились и не слишком тяготились работой: веселые шутки и громкий смех то и дело раздавались в их густой, рассыпавшейся по берегу толпе. Их красные, желтые, голубые и белые юбки резко выделялись на сочной зелени блестевшего утренней росой луга.

По временам та или другая из работниц оставляла работу, выпрямляла свой стройный стан и, подпершись руками в бока, освежала на ветру свое раскрасневшееся лицо.

Работавших девушек было около двенадцати. Стоя одна возле другой на коленях на желтом, мелком прибрежном песке, они полоскали в быстрых, светлых струях ручья одежды. Выполоскав, они клали их на большие, плоские, чистые камни, нарочно для этого сложенные на берегу, и усердно били и хлопали их гладкими вальками из мягкой, белой березы. Иногда та или другая девушка в шутку ударяла вальком по поверхности воды, обдавая брызгами с ног до головы вскрикивавшую соседку.

После того они крепко, со всей силой юных рук, выжимали каждую вещь, по древнему обычаю, установленному Фриггой, восемь раз, при чем старались, чтобы вода стекала на песок, а не обратно в ручей. Затем они бросали ее на густой дерн, вынимая новую вещь из красивых, высоких корзин, сплетенных из ивовых прутьев, стоявших у каждой с правой стороны.

Позади этих работниц суетились другие. Они подбирали вещи, брошенные первыми работницами после выжимания на густую траву, и отнесли их в широких, плоских липовых корытах на середину облитого солнечными лучами луга, где роса уже успела высохнуть. Здесь они расстилали их рядами, старательно расправляя складки. Чудные и разнообразные цветы, которыми покрыт был луг, охотно прятали свои головки под влажную защиту от палящих лучей солнца. Пестрые бабочки, порхая по лугу, доверчиво садились на разостланные одежды.

От королевского дворца вниз о холму на юг шла широкая дорога, разветвлявшаяся надвое: одна ветвь ее уходила на запад, скрываясь в лесу, другая — направо, на восток, пробегая по лугу.

На том месте, где начиналось разветвление, в тени густого орешника стояли длинные дроги, запряженные тремя белыми конями: два коня — рядом и один впереди. Над дрогами на шести полукруглых обручах был устроен навес из толстой парусины. На дне рядами уставлены были в порядке корзины, наполненные уже высохшим бельем.

Впереди, опираясь на перекладину повозки и гордо выпрямившись, стояла девушка необычайной красоты.

Стройная и величественная, она целой головой была выше обеих своих подруг, хотя и те были ростом выше среднего.

Она сняла свой светло-голубой плащ, повесив его на край дрог. Белая одежда, в которой она теперь осталась, волновалась, ниспадая длинными складками и оставляя открытыми шею и прекрасные, изящно округленные, белые как мрамор, руки. Широкий кожаный пояс, окрашенный в голубой цвет, схватывал одежду на бедрах. На ногах у нее были красиво сплетенные из соломы сандалии, прикрепленные красными ремнями.

На королевской дочери не было золотых украшений. Украшением ей служили ее чудные волосы, золотистые, нежные как шелк. Часть их была собрана над головой в виде царственной диадемы. Оставшиеся волосы ниспадали ниже колен в виде двух густых кос, перевязанных на концах голубыми лентами.

Она стояла, правую руку положив на спину одного из коней, а левой загораживая глаза от лучей солнца.

Она внимательно следила за работой девушек у ручья и на лугу. Ее большие, круглые глаза, золотисто-карие, как у орла, блестели и смотрели проницательно, уверенно и смело. По временам она гордо приподнимала свой строго очерченный, прямой нос и красиво очерченные каштановые брови…

Вдруг тяжелый экипаж покатился назад: передний конь, чего-то испугавшись, захрапел, попятился на задних и поднялся на дыбы. Казалось, что вот-вот экипаж вместе с конями свалится вниз, в долину.

С пронзительным криком обе подруги королевны побежали назад, вверх по холму. Она же бросилась вперед, сильной рукой схватила за узду вставшего на дыбы коня, и, наклонив голову, что-то внимательно рассматривала на земле. Затем твердо и решительно ступила ногой.

— Теперь вернитесь — сказала она спокойно, носком отбрасывая в сторону что-то, извивавшееся в пыли. — Она мертва.

— Что такое? — боязливо спрашивала одна из подруг, снова появляясь возле повозки, при чем она с любопытством, смешанным с робостью, вытягивала вперед свою темную головку, держа перед собой в виде защиты свой темно-зеленый плащ.

— Медянка, Ганна. Лошади их очень боятся.

— И справедливо, — заметила вторая подруга, осторожно подходя к повозке с другой стороны. — Люди также боятся ее. Если бы я знала, я убежала бы еще скорее. Мой двоюродный брат умер от укуса змеи.

— Нужно их давить, прежде чем они успеют укусить. Посмотрите, как я ей наступила на шею.

— Ильдихо! — с ужасом воскликнула Ганна, всплеснув руками.

— Госпожа! А что, если бы ты наступила не туда, куда следует! — жалобно проговорила вторая.

— Я не ошибусь, Альбрун. Меня хранит милостивая Фригга.

— Да, конечно! Без ее помощи… — воскликнула Альбрун. — Ты помнишь, Ганна, — то было прошлой весной, — как я, там, у ручья полоская белье, вдруг упал в воду. Кричишь ты и все другие двадцать, вы бежите по берегу, а меня уносит течением…

— Еще бы не помнить! Но она не кричала. Она спрыгнула в воду и схватила тебя за твой красный плащ — этот самый плащ и теперь на тебе — те его носишь всегда, потому что знаешь, что он тебе к лицу.

Схватив тебя одной рукой, другой она вытащила тебя на берег.

— И когда я расчесывала, — улыбнулась Ильдихо, — свои мокрые волосы…

— То в них оказалась раковина, которую мы называем пряжкой Фригги…

— Когда мы ее раскрыли… — продолжала Альбрун.

— Нашли внутри огромную жемчужину, которой не могли вдоволь надивиться.

— Да, конечно, — серьезно произнесла Ильдихо слегка проводя рукой по лбу, — меня хранит и милует Фригга. Иначе как я могла бы так возрасти и телом и душой без матери, которая умерла при самом моем рождении. Фригге вместо матери поручил меня отец. Она — светлая родоначальница нашего рода! По вечерам при мерцании очага он рассказывал мне о ней, самой лучшей, самой первой из всех женщин. И часто, часто, когда я после того засыпала, видела во сне, будто прекрасная белокурая женщина стоит у моей постели, я чувствовала, как она гладит меня по лицу своей белой рукой. Я просыпалась, и тогда еще чудилось мне, будто ее белое платье уносится от меня по воздуху. Волосы мои трещали, из них сыпались икры, когда в сладком ужасе я дотрагивалась до них. Незримо повсюду сопровождает и охраняет меня эта белая женщина. Но довольно праздных разговоров! Пора снова за работу!

— Нет, госпожа, — возразила Альбрун, качая головой и останавливая ее за руку, — ты уже сделала гораздо больше того, что тебе следовало сделать.

— Ведь все эти тяжелые корзины, — подхватила Ганна, — которые мы вдвоем с трудом доносили сюда с ближайшего луга, ты одна поднимала на высокую повозку.

— Ты не позволила даже тебе помочь при этом. И почему это?

— Потому что вы слишком нежны. Еще пожалуй сломались бы обе, — засмеялась Ильдихо, выпрямляясь. — Но, может быть, вы устали. Тогда на этот раз довольно. Они уже расстилают там на лугу последние одежды. Подождем вот тут под буками, пока они высохнут. Воз пусть проводят домой другие. Девушки наверно проголодались, а коровы уже подоены: молоко готово. Пойдемте, нужно сказать им, чтобы кончали.

Глава III

И у ручья, и на лугу, и на дороге воцарилась тишина.

Смеющиеся, болтающие девушки вместе с повозкой скрылись в широких воротах амбара, стоявшего возле дворца, на вершине возвышенности.

Ильдихо с обеими подругами прогуливалась по опушке букового леса, окаймлявшего луг с востока. Солнце стояло уже высоко. Девушки охотно прятались в тени.

Золотистые солнечные лучи, просвечивая сквозь светло-зеленые купы буков, трепетали на темном бархатистом мху, образуя на нем золотисто-желтые пятна, сменявшиеся причудливыми, колеблющимися тенями.

Царевна срывала с деревьев тонкие ветви, обрывала листья и, связывая их жесткими стеблями, плела красивую гирлянду.

Из глубины леса, с невысокого холма пробирался по лугу к речке с тихим, мелодическим журчаньем прозрачный ручеек.

Быстрые гольцы, испуганные шагами приближающихся девушек, как темные стрелы, летали по его каменистому дну.

Красивая стрекоза с длинными, узкими темно-голубыми сетчатыми крыльями доверчиво опустилась на блестящие волосы Ильдихо, впивая в себя нежный аромат. Она долго не улетала, хотя девушка, не останавливаясь, шла далее.

— Посланница Фригги! — воскликнула Альбрун.

— С приветом от богини, — прибавила Ганна.

Но Ильдихо вдруг остановилась и молча показала пальцем на верхушку одного из высоких буков. Там кто-то нежно ворковал.

— Дикий голубь! — прошептала Альбрун. Глаза ее радостно заблистали.

— Ты, госпожа, первая услыхала, сказала Ганна.

— Это обозначает…

— Свадьбу, — улыбнулась Ганна, прижимаясь к руке госпожи. — Слушай, как он нежно воркует. Видно, и Фрейя тебя любит: ведь это — птица богини любви.

Ильдихо покраснела до корней волос. Она опустила длинные ресницы и еще быстрее пошла вперед.

— Слушайте, — воскликнула она немного погодя, как бы стараясь заставить подруг думать о другом. — Это — другой звук. Издалека, издалека, из самой глубины леса! Слушайте же! Вот опять! Короткий, но очаровательно сладкий, таинственный звук.

— Это желтогрудый черный дрозд, — объяснила Альбрун.

— Та самая птица, которая может сделать невидимой себя вместе с гнездом.

— Да! да! Ведь это заколдованный королевич! Заколдован он за то, что подсмотрел, как прекрасная богиня Остара купалась в глубине леса.

— Он не должен был разбалтывать того, что видел.

— Невольный восторг звучит еще в его голосе.

— Впрочем, девушка, родившаяся в день Водана, может освободить его…

— Если только поцелует с любовью в золотистую головку…

— Трижды!

— Птицу! Да ведь это могла бы сделать даже самая строгая девушка не правда ли, Ильдихо? — спросила Альбрун.

— Да, но если бы ты была на месте этой девушки, то думала бы не о птице, — заметила со смехом Ганна — Когда он стряхнул бы с себя перья и клюв…

— Ну, тогда наступила бы его очередь целовать.

— Вы болтливые дети, — строго остановила их Ильдихо. — Что это вы говорите так громко о поцелуях! Удивляюсь, как это вам только не стыдно!..

— Ну, пока говорят о поцелуях в шутку…

— Так еще не думают серьезно о поцелуе одного…

— О котором не говорят ни слова!

Ильдихо немного нахмурилась и сжала губы. Ганна это заметила. Она предостерегла подругу, дернув ее за черный локон.

— Подождите здесь, — сказала Ильдихо, — вот на этой моховой скамье. Моя гирлянда готова. Пойду, возложу ее на то место, где берет начало источник. Я дала обет.

— Источник посвящен Фригге и обладает даром глубоких прорицаний, — сказала Ганна серьезно. — Пусть идет одна… Не станем подсматривать! — Она схватила за плащ Альбрун, которая собиралась было наблюдать за госпожой, и усадила рядом с собой на скамью.

Глава IV

Быстро шла Ильдихо, постоянно наклоняясь под ветвями, с обеих сторон нависшими над узкой, едва заметной тропинкой, покрытой мхом.

Все дальше и дальше углублялась она в лес, чаще росли здесь деревья, скупее сквозь их листву проникал солнечный свет…

Скоро достигла она цели — того места, где, как живое существо, таинственно из темных недр земли с пеной вырывался ключ.

С незапамятных времен был он выложен красивым темно-красным песчаником, который в изобилии доставляла лесная почва.

На верхнем камне этого безыскусственного сооружения была высечена надпись, гласившая: «Этот живой источник обложил камнем в честь Фригги мирный гость, благочестивый князь наездников-ругов. Фригга, сдружи с нами женщин в нашем жилище!» — Камень был обвит плющом, среди темных листьев которого резко выделялись большие голубые колокольчики. Венок весил здесь уже целую неделю, но, постоянно обдаваемый водяной пылью источника, вполне сохранил свою свежесть.

Ильдихо опустилась на колени, положивши возле себя на мох буковую гирлянду. Затем, осторожно снявши с камня плюшевый венок, она ослабила связки, соединявшие обе его половинки, не разрывая их совсем, и, вставши, сказала задумчиво, серьезно и торжественно: «Фригга, я спрашиваю! Венок пусть предскажет будущее. Направо пусть течет его жребий, налево пусть бежит мой! Фригга, я спрашиваю!» — С этими словами она бросила венок в воду.

С напряженным вниманием следила она за ним. Обе половинки лишь недолго плыли вместе — вдруг они разорвались: одна, поплывшая направо, быстро понеслась, погрузилась в воду и исчезла, другая, понесшаяся налево, сразу остановилась, зацепившись за темный камень, острием выдававшийся со дна реки. Напрасно, подхватываемая сильным течением, старалась она освободиться: крепко держал ее черный камень, и самый красивый из голубых цветков, бывших на ней, погрузившись в воду, казался утопающим…

Девушка, вся подавшись вперед, так внимательно наблюдала за судьбой венка, что и не заметила, что кто-то быстро шел к ней из глубины леса. Правда, шаги были осторожны и не слышны на мягком мху. То была легкая походка опытного охотника, привыкшего подстерегать и дальнозоркую рысь и чуткого тетерева.

Она только тогда узнала или, скорее, угадала того, кто так неожиданно явился, когда тень его упала из-за ее спины на светлую поверхность ручья.

— Это ты! — сказала она, быстро обернувшись. На щеках ее вспыхнул румянец.

— Что так печальна? — спросил прекрасный, стройный юноша, ростом несколько повыше ее. Он наклонился вперед, держась за рукоять охотничьего копья. — Что ты так усердно рассматриваешь?.. А, вижу. Там висит, зацепившись за камень, цветок, а там ниже несется по воде, крутясь, плющ. А знаешь ли, почему? Потому что венки не имеют воли. Они должны терпеть все, к чему принуждает их сила? Но сердца, но люди свободны. Я помогу этому цветку. — Впрочем, посмотри — этого не нужно! Он сам освободился и радостно плывет далее. А там, на корне ивы — ты видишь? — снова цветок соединился с плющом и они вместе плывут далее?

— Фригга свела их снова вместе, — сказала царевна (в голосе ее слышались благоговение и благодарность), и благородный взор ее прояснился.

— Но ты, — спросила она юношу, обернувшись в сторону, — чего ты здесь ищешь?

— Как бы тебе сказать… предсказания, так же, как и ты, — засмеялся он, при чем из полуоткрытого рта блеснули ослепительно белые зубы. — Но что ты все смотришь себе под ноги на сухой мох! Успеешь на него налюбоваться, когда я уйду!

Грациозным движением руки откинул он назад свои густые каштановые кудри, рассыпавшиеся по лбу и набегавшие на его светло-серые глаза. Темная, низкая войлочная охотничья шляпа с узкими полями, веткой сбитая с головы, покачивалась на широком ремне у него на затылке. Правильные полукруглые брови почти совсем сходились на переносице, что придавало его лицу лукавое и вместе с тем веселое выражение. Счастливая улыбка играла на его тонко очерченных, несколько надменных губах. Светло-каштановый пушок завивался на его подбородке. Юный охотник был очень красив, и Ильдихо, взглянув на него, не могла более оторвать от него глаз.

— Предсказания? — усомнилась она.

— Нет. Это была бы ложь. Мне не нужно более предсказаний! — Царевна, тебя я искал!

— Но ведь я тебе это запретила! — сказала она, погрозив пальцем. — Ты не должен был подстерегать меня здесь у источника, как лань.

— Не дурно было бы, — засмеялся он, — если бы лань могла запрещать охотнику подстерегать ее у ручья. О Ильдихо, не противься более! Ничто тебе не поможет! Твоя Фригга хочет этого и веселая Фрейя, и я, и ты сама! — Он схватил ее за руку.

Она мигом ее отдернула. — Царевич, ты не прикоснешься ко мне до тех пор, пока…

— Пока твой отец Визигаст не отдаст тебя мне. Хорошо. Он уже отдал.

— Дагхар! — Она краснела все более. — Таких слов не говорят в шутку.

— Нет. Ведь они священны, — сказал юноша с благородной серьезностью, которая шла к нему более, нежели шутка. — Я только что оставил твоего отца на опушке леса. Он сейчас пошел домой, меня же влекло сюда предчувствие.

— Так он возвратился с большой охоты?

— С охоты?.. с большой охоты? — повторил Дагхар серьезно. Он сжал в руке копье, а другой рукой скинул с себя темно-коричневый плащ из оленьей шкуры. — Большой охоты еще не было, она даже не начиналась. Мы только условились. Злобный кабан со взъерошенной щетиной и налитыми кровью глазами еще не окружен. Не один еще охотник падет, пораженный на смерть его лютыми клыками, прежде чем чудовище издохнет.

— Дагхар! — вся трепеща, с отчаянием воскликнула она.

— Я… я угадал мысли твоего отца. Я сказал это ему прямо. Я просил позволения ехать вместе с ним на Дунай. Там встретились мы с другими охотниками. Но они не согласны идти вместе с нами. Не хотят, не могут! На возвратном пути я посватался к тебе, на что уже давно решился и на что получил позволение от моего слепого отца. Седовласый герой ответил мне на это: «Я согласен. Но прежде ты должен…» Он умолк. «Королевский сын из нашего народа, который не может угадать того, что я хотел сказать, — продолжал он, — не достоин был бы»… — «Прекраснейшей из всех германских девушек», — воскликнул я. И тихо, ведь это страшная тайна! — прошептал я ему на ухо условие, им не досказанное. Всего только три слова! Радостно взглянул он мне в глаза и пожал правую руку. — «Не прежде, отец!» — воскликнул я. — «Прежде ведь ни девушка, ни замужняя женщина не могут быть уверены в своей безопасности».

— О Дагхар, какой риск! Какой страшный риск! — она с ужасом закрыла глаза.

— Да, но кто совершит это, приобретет высшую славу — благодарность всего мира! И этот самый день, моя Ильдихо, который сделает свободными все германские народы, будет днем нашей… Но чу! заржал конь! Далеко в лесу! Не новый ли охотник, который хочет подстеречь белую лань у источника?

Он быстро обернулся и слегка приподнял копье.

Глава V

Звук донесся с севера, с дороги, пролегавшей по опушке леса. Там, где начиналась лесная чаща, остановился всадник на прекрасном вороном жеребце. Спрыгнув с коня и бросив ему на шею поводья, он приложил ладонь к его ноздрям. Конь снова заржал и, закачав головой, лизнул господину руку.

Оставив коня, всадник пешком направился к источнику.

Он был лет на десять старше Дагхара ростом значительно ниже его, но плотнее. Дорогой византийский шлем покрывал его черные волосы, длинными, прямыми прядями ниспадавшие ему на плечи и затылок. Темный пурпуровый греческий плащ из очень тонкой материи, изящно вышитой золотом, окутывал всю его невысокую, хотя и не лишенную благородства, фигуру.

Медленно, как бы торжественно, подошел он к разговаривавшим у ключа.

— Опять он! — с тревогой, но без гнева прошептала Ильдихо.

Дагхар смерил прибывшего взором серьезным, но не враждебным.

Пришедший поклонился девушке. Этот поклон был так горд и сдержан и в то же время так глубоко почтителен, что она невольно ответила ему легким наклонением головы: так стройная лилия наклоняет свою головку при легком дуновении ветерка.

— Простите, благородная княжна, — сказал он на ругском языке (его голос был мягок и звучен, но как бы подавлен печалью), — что я пришел сюда, как будто затем, чтобы искать вас. Приветствую вас, искусный игрок на арфе, сын короля скиров.

Последние слова он произнес на чистом скирском наречии.

Дагхар дружелюбно протянул ему правую руку, которую тот взял и пожал левой.

— На самом деле, Ильдихо, я ищу здесь не вас. Я пришел сюда по обещанию. Когда, во время моего последнего посещения, вы позволили мне сопровождать сюда вас и ваших подруг и когда вы так тихо, так усердно здесь молились, тогда решился я передать и мое сердечное желание богине этого источника.

— Вы — Фригге? — воскликнула резко Ильдихо, высокомерно надув губки. Какое дело Фригге, этой белокурой, чистой, радостной богине до гунна?

Скорбью, глубокой скорбью отразились эти слова на лице гунна.

Это было странное лицо, как бы составленное из двух частей, совсем не похожих одна на другую.

Низкий, крутой, чисто монгольский лоб, обрамленный прядями волос, и правильные, овальные брови. Выдавшиеся скулы, а в глубоких впадинах осененные длинными, черными ресницами чудные, темно-карие с поволокой, грустные, светящиеся страстью глаза. Небольшой, несколько плоский, но не гуннский нос и совсем не гуннские изящные губы, не знакомые со смехом и лишь изредка озарявшиеся печальной улыбкой. Мягкий и для мужчины, пожалуй, слишком мягко закругленный подбородок с редкой растительностью. И все-таки, несмотря на эти противоречивые черты лица, выражение его совсем не было безобразным, а скорее казалось привлекательным, так как эти черты оживляла нежная душа… Тихого очарования этой нежной грусти не могла избегнуть и гордая девушка, когда он с легким упреком во взоре взглянул ей прямо в глаза. Она уже раскаивалась в своей резкости… Но вот снова раздался его мягкий, тихий и приятный голос.

— Я почитаю богов всех народов нашего царства, и стараюсь научиться тем языкам, которыми говорят они. Притом вы забываете, благородная княжна!.. Вы происходите по прямой линии от той белокурой, чистой и радостной богини, — чтобы убедиться в этом не нужно преданий, достаточно взглянуть на вас. — Он остановился, закрыв глаза, в которых слишком заметно блеснула страсть, смешанная с удивлением. — Но ведь и я на половину германской крови: моя бедная мать была из племени амалунгов. Поэтому и я имею право обращаться к белокурой богине. Я дал обет, чтобы выпросить у нее исполнения моего единственного желания, принести ей в жертву кольцо. Оно должно было украшать этот верхний камень…

Он вынул из кармана, бывшего у него на перевязи, очень широкое кольцо. Солнечный луч, пробившись сквозь листву буков, упал на драгоценный камень, искусно вделанный в кольцо. Камень заиграл всеми цветами радуги. Блеск был так силен, что Ильдихо опустила свои длинные ресницы. Даже привычный охотничий глаз Дагхара не выдержал.

— Что за чудный камень! — воскликнул он. — Это алмаз! Но как велик, как блестящ…

— Из последней дани византийского императора. Но, — продолжал гунн, пристально смотря на помолвленных, — я вижу, что пришел слишком поздно с моим желанием и моим обетом. — Все равно! — воскликнул он оживляясь, — не возьму я назад того, что раз обрек белокурой богине. Но кольцо уже не будет украшать посвященного ей источника. У меня теперь нет больше желаний в жизни! — Прими, светлая богиня, и смой без следа тебе принадлежащее! И никто не должен найти кольца! И никто не должен догадаться, чего хотел принесший его сюда по обету.

С этими словами он бросил кольцо далеко от себя в воду.

— Что вы делаете? — воскликнул Дагхар.

— Жаль! Это было сокровище! — сказала Ильдихо.

— Да, это было сокровище!.. Счастливого пути! Я ухожу и никогда уже не увижу более жилища короля Визигаста.

Слегка кивнув головой обоим, он направился к своему коню, который, увидев господина, опустился пред ним на колени, а затем, заржав, снова стал на ноги.

Вскоре конь и всадник исчезли в лесу.

Дагхар, опершись на копье, задумчиво смотрел вслед ушедшему.

— Гм, — сказал он наконец, — если мы только задушим когда-нибудь старое чудовище со всем его родом… этого только его сына мне будет жаль.

Книга II

Глава I

В это самое время, на расстоянии почти одного дня пути от последнего пограничного византийского города Виминация (теперь Виддин) двигался великолепный поезд из всадников, повозок и пешеходов. Поезд направлялся на север, на берега Тиссы, в царство гуннов. Впереди ехал и указывал дорогу отряд гуннских наездников на маленьких, мохнатых, тощих, но чрезвычайно выносливых лошадках.

Гуннские наездники разъезжали и по обеим сторонам дороги. То была старая римская дорога, еще довольно хорошо сохранившаяся. Несмотря на то, поезд подвигался вперед чрезвычайно медленно.

Сопровождаемые гуннами богато одетые чужестранцы ехали на превосходных конях, но тяжелые, нагруженные доверху повозки замедляли движение, хотя в каждую из них было впряжено по шести, восьми и даже десяти мулов или лошадей.

Некоторые из этих повозок, похожие на громадные сундуки с выпуклыми железными крышками, были заперты крепкими железными засовами и замками, другие были тщательно покрыты серыми кожами или прочными кожаными чехлами.

На замочных скважинах и завязках кожаных чехлов были наложены широкие печати. Возле повозок шли рослые, белокурые, голубоглазые воины в полном вооружении, с крепкими ясеневыми копьями на плечах. Серьезно, задумчиво, зорко осматривали они окрестность, но не веселы были их взоры, и шли они в глубоком молчании, в то время как византийские рабы и отпущенники, ехавшие впереди и позади каждой повозки, не переставая болтали между собой на испорченном греческом и латинском языке, нещадно, с ругательствами били лошадей, бранили колеса, плохую дорогу, рытвины и камни, попадавшиеся на пути.

Несколько таких отпущенников и рабов пеших и конных, двигались вместе толпой, но если кто-нибудь из них приближался к одной из запечатанных повозок, молчаливый страж, следовавший за ней, останавливал его копьем.

Римляне и византийцы несли несколько богато вызолоченных носилок. Из одних носилок, закрытых с подветренной стороны деревянными ставнями, выглядывала чья- то голова. Когда мимо носилок проехал богато одетый и вооруженный всадник, человек, сидевший в них, стал делать ему знаки, подзывая его к себе.

Этот всадник, статный воин, но наружности германец, находился, по- видимому, во главе всего поезда: он часто останавливал своего скакуна, выслушивал известия, приносимые гонцами с севера из авангарда, давал краткие приказания и ответы.

— Остановись же наконец, Едико! На одно слово! Только на одно слово! — воскликнул по-латыни сидевший в носилках.

Но всадник молча проскакал мимо.

Медленно, с трудом поднимались повозки в гору.

Два всадника в блестящей византийской одежде, почти все время ехавшие вместе, опередив поезд, остановились на вершине холма, откуда открывался вид на далекое пространство. Они сошли с коней и ходили, разговаривая, взад и вперед.

— Что за унылая пустыня, — вздохнул старший и, очевидно, более знатный из них. Ему было около шестидесяти лет. Пук белых как серебро волос, выбивавшихся из-под его круглой, войлочной дорожной шляпы, придавал еще более веса его благородной наружности. — Насколько хватает глаз, — продолжал он, откинув богато затканный золотом плащ и протянув вперед руку, — ни одного селения! Нигде, даже на горизонте, не видно ни башен, ни стен городских. Нет даже признаков жилья. Ни деревни! Ни избы! Ни пастушеской хижины! Ни деревца, ни даже кустика! Только степь, пустошь, болото! Что за пустыня это царство гуннов!

— Это правда, патриций, — заметил другой, печально качая головой (в голосе его слышался сдержанный гнев), — но ведь они сами превратили его в пустыню. Всего лишь несколько лет тому назад это была богатая, цветущая страна. Прекрасные города, красивые виллы, утопавшие в зелени хорошо возделанных плодовых садов и роскошных виноградников, — ведь почва здесь отличается плодородием, страна эта издавна славилась виноделием, — обширные поля, покрытые золотистыми волнующимися нивами. Это была римская область, заселенная народами великого готского племени: остготами, гепидами, ругами, скирами, которые искусно охраняли страну от вторжения других варваров и прилежно и превосходно возделывали ее. Сколько я ни ездил по белу свету, нигде не встречал лучших земледельцев, чем германцы. В городах селиться они не любят, они называют их волчьими ямами, обложенными камнем, в которых нет воздуха и свободы, но поля обрабатывают охотно и с успехом… Двадцать лет тому назад проезжал я по этой самой дороге в качестве посланника императрицы Пульхерии к королю остготов. Тогда совсем иною казалась эта страна! — Но с тех пор пришли гунны!

— Зачем однако эти гунны разрушают все, что даже стало их собственностью? кто знает, — вздохнул патриций, — может быть, навсегда! Зачем они все уничтожают?

— Потому что они должны, Максимин! Потому что они не могут иначе! Ведь это саранча!..

— Ужасный народ!

— А наши императоры вот уже несколько десятилетий подряд ласкают этих чудовищ, льстят им, делают их своими соседями. Раньше даже добровольно отдавали они им целые области. И для чего все это? Единственно для того, чтобы вытеснить германцев. — А ведь это значит — призывать волков в стадо овец, чтобы отогнать от него орла.

Глава II

— Мне все еще странно, — сказал Максимин, — что я должен путешествовать по стране гуннов. Я — честный, благородный римский гражданин, не совершивший никакого преступления!

— А я, — улыбнулся его спутник, — еще больше тебя должен удивляться, каким образом очутился здесь на этом холме, вместо того чтобы там, в Византии, в уютном кабинете продолжать описание своих прежних путешествий. Вместо того, совсем против воли, я совершаю новое путешествие. И что это за путешествие! К Аттиле! Ведь его именем римские матери от Тибра до Босфора пугают своих детей! И кто знает, вернусь ли я когда-нибудь из этой поездки к своим запискам, свиткам и дневникам, которые в таком образцовом порядке лежат на полках моей библиотеки! Этот гунн уже очень многих послов, которые ему понравились, оставил у себя на всю их жизнь. Случалось, впрочем, что оставались у него и такие, которые ему не нравились. Но такие по большей части жили не долго, — полусмеясь, полусердито закончил он, сжав губы. Видно было, что он на все решился.

— Прости, друг Приск, — возразил патриций. — Это уж моя вина, если не будет окончена твоя книга о посольствах, столь высоко ценимая всеми образованными людьми в Византии…

— Да? Но во всей Византии таких ценителей только семнадцать. Оказалось только семнадцать человек, которые были настолько образованы, что не только похвалили, но и купили мою книгу.

— Если труд не будет окончен, если победоносному слову красноречивейшего оратора не суждено более раздаваться в Византии, я разделю его участь, все равно живой или мертвый.

— Но от этого моя участь не будет лучше, сенатор!

— Знаешь ли ты, как неожиданно состоялось предписание принять мне участие в этом посольстве, мне, до того времени не пользовавшемуся милостью при дворе?

— Да и мог ли ты, патриций, пользоваться милостью? Ты ведь оскорбительно честен! Тебя нельзя подкупить, а что еще хуже, ты сам не способен на подкупы. — Впрочем, неужели ты считаешь особой милостью это поручение, это посольство в логовище степного волка?

— О нет! Я прежде всего сделал духовное завещание. И кроме того решил, что друг Приск должен быть со мной. Иначе я умер бы от тоски во время этого длинного путешествия, от отвращения к одному из сотоварищей по посольству, от сознания общего несчастия, от беспомощности в этой мне совершенно неизвестной пустыне. Приск, этот желанный спутник всех послов, думал я, сведущ в языках, знает все страны, знает он и страну гуннов. Он пожалеет своих несведущих в языках друзей.

— И спасителя своей жизни и чести! — воскликнул с горячим чувством до сих пор сдержанный и рассудительный оратор, пожав руку сенатора. — Никогда я этого не забуду, как несколько лет тому назад этот образец всякой подлости, этот евнух Хризафий обвинил меня в измене. Он пытался подкупить меня, чтобы я донес императору о превосходных качествах нашего персидского наместника, его двоюродного брата, а так как я во время моего посольства в Персию убедился как раз в противоположном, то и не мог исполнить его желания. Тогда он выступил против меня с обвинением, будто я подкуплен персами. Немедленно бросили меня в темницу бессмертных.

— Почему ты называешь так государственную тюрьму?

— Потому что еще ни один смертный оттуда не возвращался. Ты не испугался всемогущего евнуха. Благодаря твоему заступничеству я мог оправдаться. Да, никогда я этого не забуду! И если бы у Аттилы на самом деле была волчья пасть, как рассказывают о том няньки в Византии, для тебя, Максимин, я положу в эту пасть свою голову… Но почему тебя, именно тебя выбрали они для этого посольства, это мы должны еще разузнать. Как это случилось?

— Довольно странно… Среди глубокой ночи разбужен я был рабами. Мне говорят, что Вигилий сейчас же хочет видеться со мной. Сначала я подумал, что тут какая-нибудь ошибка. Ведь этого несчастного я презираю, как никакого.

— Исключая Хризафия, — напомнил оратор.

— Мне сказали, что он явился по повелению императора. Вскоре ненавистный стоял у моей постели. При свете лампады показал он мне открытый лист за подписью императора, которым на следующий день, то есть сегодня же, предписывалось мне вместе с Вигилием и послом Аттилы отправиться в Паннонию, в царство гуннов, чтобы передать ответ императора…

— Трудно нести этот ответ: много центнеров позора весит он! — с гневом сказал оратор.

— Красные чернила императорской подписи еще не высохли. Значит, они совещались уже после полуночи: император, Хризафий, Вигилий и, что весьма странно, еще один.

— Кто же это? — с удивлением спросил Приск.

— Эдико.

— Посол Аттилы! От кого ты это знаешь?

— От Вигилия! Как бы мне хотелось знать, благодаря чему этот человек без всяких заслуг так высоко поднялся во мнении императора и даже самого евнуха!

— Именно благодаря отсутствию всяких заслуг, единственно благодаря своему искусству.

— Что ты хочешь сказать?

— Он стал переводчиком, так как кроме латинского и греческого владеет еще готским и гуннским языками. У него есть способность к языкам: двуязычный по природе, он изучил еще несколько других языков, так что теперь может быстро и без запинки лгать приблизительно на шести языках, как по собственному побуждению, так и по внушению этого злого духа — Хризафия.

— Так вот этот самый Вигилий выдал, почти против воли, участие в этом деле Эдико. Когда я, рассердившись, в гневе спросил его, как он осмелился принуждать меня ему сопутствовать, зная, какого я о нем мнения, он воскликнул, пожимая плечами:

— Неужели ты думаешь, что я тебя выбрал для своего удовольствия? Эдико настоял на этом.

— Он меня совсем не знает, — возразил я.

— Это правда! Но он потребовал, чтобы наиболее уважаемый из всех византийских сенаторов (или, по крайней мере, — прибавил старик — который считается таковым) отправился ко двору его господина. Он осведомился, кто у нас такой сенатор, и все единогласно…

— Назвали Максимина, — добавил Приск.

— Иначе Вигилий, — заметил это, друг! — не взял бы на себя всей опасности, все ответственности. Понимаешь ли?

Приск в раздумьи покачал головой.

— Вигилий просто солгал, — сказал он, подумавши.

— И я то же думал и сказал это послу, встретившись с ним с глазу на глаз. Он ведь не гунн, а германец, и не совсем обыкновенный человек.

— Но непроницаемый! — прибавил Приск.

— «Замечательно, что Вигилий на этот раз не солгал» — сказал Эдико мне в ответ. — «Аттила требует посла из числа сенаторов».

— «Но почему ты избрал именно меня?»

— «Это ты узнаешь в свое время», — возразил германец.

— Да, именно в свое время! — раздался сзади чей-то голос.

В испуге они оба обернулись. Позади них стоял Эдико.

— Скоро вы это узнаете, тогда же поймете и причину. А до тех пор будьте осторожнее в разговорах. Не меня бойтесь, а… других.

И он пошел вниз по холму, навстречу повозкам. Внизу стоял его конь, ожидая господина.

Вскоре он медленно проехал мимо тех же полуоткрытых носилок.

— Эдико, Эдико! — снова произнес шепотом сидевший в них. — Эта проклятая боль в пояснице не позволяет мне сесть на коня, и я принужден сидеть в этом ящике. — Я должен же с тобой наконец переговорить. Ну, хоть на одно слово.

— Молчи, безумный, — отвечал тот, не останавливаясь. — Те двое и без того уже полны подозрений. Погубить нас что ли ты хочешь? И при том еще раньше, чем дело сделано.

Глава III

Уже сумерки начинали спускаться на землю, а поезд еще не достиг места, назначенного для ночной стоянки, — берегов реки Дрикки, притока Тиссы. Гуннские всадники то и дело подъезжали к Эдико с краткими известиями, при чем все они длинными копьями и своими бичами из крепкой буйволовой кожи неизменно указывали на запад, где среди степных испарений закатывалось солнце, тусклое, багровое, без лучей, без света.

Отпустив всадников, Эдико спокойно смотрел, как они разъезжались в разные стороны.

Вдруг пред ним останови коня один еще очень молодой римлянин. — Эдико, господин, — начал он робко, — меня послал мой отец Вигилий. Он беспокоится… Один из готов, приставленных к повозкам, сказал ему, что он ясно видел на западе густые облака пыли. Очевидно, это — всадники. Отец боится… не разбойники ли это…

— В царстве Аттилы? Нет, мальчик. Успокой храбреца! Разве ты не видел, когда мы переходили вашу границу, сколько скелетов и трупов пригвождено к деревьям там и сям вдоль дороги?

— Видел, — сказал юноша, содрогнувшись. — Да, ваш господин любит страшные украшения. Когда проезжаешь по дороге, поднимаются целые стаи воронов. А там, за поворотом дороги висят трое сразу, — римляне по виду и по одежде.

— Да, да, это два разбойника и римский лазутчик. Мой господин умеет вознаграждать по заслугам. Они были схвачены на месте преступления, тут же обвинены, осуждены и казнены.

— Кровава ваша расправа, — заметил юноша.

— Кровава, но быстра и справедлива, — сказал Эдико. — Ты это еще узнаешь, мальчик.

— Но если там едут не разбойники, так что же это за люди?

— Вечер скажет.

И действительно, едва поезд достиг луговины у брода на реке Дрикке, как сюда же стали прибывать некоторые из тех всадников, которых видел молодой римлянин на западе. Сперва показались гуннские наездники. За ними следовали знатные римляне. А позади тянулись, хотя сравнительно в небольшом числе, тяжело нагруженные повозки.

Максимин и Приск поехали навстречу этому новому поезду.

— Ромул! — воскликнул Максимин, спрыгивая с коня.

— Друг Примут! — удивился Приск, также слезая с коня.

Те последовали их примеру, сошли с коней и пожали им руки.

— А я полагал, ты, Ромул, в Равенне, — сказал Максимин.

— А ты, Примут, почему не у себя в Вируне? — спросил Приск. — Какое дело может быть здесь у префекта Порика?

— А я так думал, что вы оба в Византии, — заметил со своей стороны Ромул, который с виду был немного моложе Максимина.

— Да, а между тем мы встречаемся здесь, в гуннской степи, — вздохнул префект, обладавший мужественной, воинственной наружностью.

— Прежде как было радостно свидеться с своими старыми друзьями, — сетовал Максимин.

— А в нашем свидании, — прервал его Приск, — нет радости! Одна скорбь!

— Я догадываюсь, — заметил префект, — что нам даны одинаковые поручения… и одинаково позорные. Вы ведь посланы к Аттиле просить мира?

— Да, а вы императором Валентинианом с тем же?.. — спросил в свою очередь Максимин.

— Чтобы согласиться на все требования и уплатить дань, какую варвар назначит, — сетовал префект, — она там в повозке. Мы должны добиться мира, во что бы ни стало.

— Неужели? — спросил оратор.

— Да, если бы даже пришлось пожертвовать честью, — с гневом воскликнул Примут, хвастаясь за меч.

— О Максимин, внук Антонинов! — сетовал Ромул.

— Увы, Ромул, победитель вандалов! — воскликнул патриций.

— И вот все мы едем умолять повелителя гуннов! — сказал префект.

— Самого варварского из всех варваров! — добавил Приск.

— У меня есть еще тайное поручение, — начал снова Максимин с гневом, — в случае если золото и все наше смирение не помогут, я должен поставить гунну на вид…

— Что Западную Римскую Империю легче победить и разграбить, чем Византию. Не так ли? — спросил Ромул.

— Напрасный труд! — воскликнул префект, весь вспыхнув. — Нам ведь тоже поручено доказать Аттиле, что вы в Византии гораздо беззащитнее и слабее и при том богаче, чем мы в Равенне!

— О позор, — застонал патриций.

— О горе, — громко сетовал Ромул.

В таких невеселых разговорах достигли они места стоянки. Глубокая скорбь была написана на их лицах и ясно отражалась в их жестах.

Глава IV

Часа два спустя друзья беседовали уже, довольно уютно устроившись в наскоро раскинутой походной палатке. Трава была устлана дорогими коврами. С верха треугольной кожаной палатки спускалась лампада, распространявшая вокруг кроткое сияние. Рабы, прислуживавшие за ужином, удалились. Возлежа на мягких подушках, послы сами разливали по кубкам вино, смешивая его с водой. Сам Эдико наведывался, не нужно ли им чего, и затем вежливо с ними простился. Вигилий лежал в другой палатке, страдая болью в пояснице. Болезнь, а также нерасположение к нему товарищей заставляли его держаться особняком. За ним ухаживал его сын.

— О нашем путешествии, — говорил префект, — почти нечего рассказывать. Наш путь лежал почти все время по римской области и только недавно вступили мы во владение Аттилы. Вскоре по переходе границы, правда, случилось с нами маленькое приключение.

— Густая толпа гуннов, — прервал его comes, — выехала к нам навстречу. Угрожая жестами, размахивая оружием, гунны требовали, чтобы мы остановились.

— Немного спустя, подъехал к нам предводитель отряда, махая обнаженным мечом. — «Аттила гневается — кричал он нам по латыни, — он говорит устами своего раба: не хочет он более видеть послов Валентиниана. Те дары и сокровища, которые вы везете с собой, вы должны выдать. Сюда сейчас же! или… я изрублю вас на месте». И он взмахнул мечом.

— Не сморгнув глазом, — рассказывал Ромул, — взглянул ему в лицо префект и сказал: «Эти дары Аттила получит только из моих рук как дары, из твоих — просто как добычу. Теперь делай, что знаешь, варвар». — «Хорошо, римлянин! — воскликнул гунн, опуская оружие, — ты с честью выдержал испытание. Я донесу об этом господину». — С этими словами он повернул своего коня и умчался на восток.

— Тотчас после этого встретил нас другой отряд гуннов, которым было поручено сопровождать нас к Аттиле. Вот и все. Больше нам нечего рассказывать. Вы — иное дело. Вы уже давно едете по царству гуннов. Расскажи-ка, оратор, как вы путешествовали. Но сначала подлей мне вина — вот мой кубок.

— Наше путешествие, — начал Приск, возвращая другу полный кубок, — отличалось разнообразием. На двадцать первый день прибыли мы в Сардику, находящуюся от Византии на расстоянии только тринадцати дней пути. Так тяжело весит это позорное золото, которое мы везем гуннам на десяти повозках.

— Там, в Сардике, наполовину сожженной гуннами, — продолжал Максимин, — пригласили мы Эдико и других наших спутников в гости на ужин.

— Но, увы, — сетовал оратор, — быков и баранов, которыми мы угощали гостей, пришлось нам взять от них в подарок. Только приготовление ужина было наше…

— Во время ужина произошла ссора. Вигилий, выпил ли он чрез меру старого луканского вина, или это было простое притворство, начал восхвалять Феодосия, утверждая, что он бог, в то время как Аттила просто человек.

В конце концов гунны рассвирепели, и, чтобы усмирить их, — Эдико молчал, — Максимину пришлось раздавать им сирийские одежды и индийские драгоценные каменья. Бог Феодосии дорого обошелся тебе, патриций, дороже, чем он стоит…

— Потом прибыли мы в Нэсс…

— То есть, на то место, где когда-то стоял Нэсс, — поправил Максимина оратор. — Гунны сравняли его с землей.

— Среди развалин базилик блуждали раненые и больные, прося хлеба или смерти. (Здесь же там и сям валялось несколько трупов). Мы раздали несчастным последние имевшиеся у нас запасы хлеба и поехали далее по опустошенной стране, при чем старались держаться подальше от большой дороги, где нельзя было дышать от запаха разлагавшихся трупов, которые во множестве валялись по сторонам дороги. Таким образом окольной дорогой прибыли мы на берега Дуная. Гунны согнали окрестных жителей, которые и помогли нам переправиться через реку. Мне показалось странным это бесчисленное множество судов, собранных здесь гуннами. На наши вопросы по этому поводу гунны отвечали, что Аттила намерен здесь вскоре устроить большую охоту.

— А, понимаю, — воскликнул префект, — дичью будем мы — римляне.

— Проехав таким образом по левому берегу Дуная около семидесяти стадий, мы хотели было расположиться на ночь на холме, вершина которого представляла очень удобное место для стоянки. Уже палатки были разбиты, лошади выпряжены, огонь для приготовления ужина разложен… Вдруг прискакали гуннские всадники (Эдико не было с нами. Он отлучился на день по какому-то неизвестному нам делу), они осыпали нас ругательствами, требуя, чтобы мы удалились отсюда и разбили лагерь у подошвы холма.

— Почем это? — спросил Ромул.

— Сам Аттила, видите ли, остановился лагерем в долине… положим, это было очень далеко, где-то ниже по течению реки… но было бы не прилично…

— Что же именно? — с гневом спросил префект.

— Чтобы наши ноги стояли выше того места, где покоилась глава повелителя мира. Наше сопротивление не привело ни к чему. Нам пришлось оставить это удобное место и расположиться на ночь в болоте… Но все-таки Аттила прислал нам к ужину живой рыбы и несколько быков.

Глава V

— Высокомерие этих воров невыносимо! — с гневом воскликнул оратор. — Несколько лет тому назад сопровождал я подобное же несчастное посольство из Византии к гуннам. На дороге нас встретили послы Аттилы. Эти негодяи отказались нас приветствовать и вести с нами переговоры в палатках. — «Гунн ведет переговоры только стоя на шести ногах», — велели они сказать нам. Мы не сразу поняли эту загадку. Оказалось, что они ни за что не хотят сойти с коней. Они требовали, чтобы мы совещались с ними, сидя на конях, с седла! Нам ничего не оставалось делать, как снова сесть на коней. Так и совещались императорские послы, сидя на конях, как будто это была другая шайка такого же сброда. Результат такого совещания был так же для нас унизителен, как и форма: мы обещали выдать всех нашедших у нас убежище беглецов — между ними были Аттака и Мамо, сыновья короля из племени, враждебного Аттиле, — гунны распяли их тотчас же на наших глазах! — мы дали обещание не заключать договоров с народами, враждебными Аттиле, мы обязались платить ежегодную дань (это римский то император предводителю гуннов!) в семьсот фунтов золота вместо прежних трехсот пятидесяти. От нас потребовали, чтобы мы поклялись жизнью императора и подкрепили свою клятву на кресте и евангелии. Тут же они распороли живот лошади, и мы должны были в ее внутренности вложить свои руки по локоть, а потом в знак клятвы махать ими в воздухе, пока дымящаяся кровь на них не обсохла.

— С таким-то волчьим отродьем приходится нам бороться и вести переговоры! — гневно воскликнул префект.

— Но рассказывай дальше, патриций, о вашем теперешнем путешествии, — просил Ромул.

— Кроме Дуная, — продолжал Максимин, — пришлось нам переправляться еще через Тиг и Тифиз. Суда, нужные для переправы, гунны везли на повозках или просто на нескольких, соединенных вместе, лошадях. По приказанию сопровождавших нас гуннов, жители даже самых отдаленных деревень должны были доставлять нам съестные припасы. Бедные поселяне питаются не пшеницей или рожью, а просом, вместо вина пьют мед, приготовляемый из меда диких пчел, и какой-то странный пенистый напиток, который они приготовляют из наполовину перегнившего ячменя и называют «camus».

— На следующую ночь после переправы пришлось нам плохо. После длинного перехода расположились мы лагерем вблизи озера, чтобы иметь под руками воду и для себя и для лошадей. Но едва мы разбили палатки, как разразилась страшная гроза с молнией, громом и проливным дождем. Сильным порывом ветра сорвало нашу палатку, и все находившееся в ней было снесено в воду. Очутившись во мраке, мы в ужасе рассеялись по берегу, не зная, что делать. Дождь мочил немилосердно, ветер срывал одежду, ноги вязли в болоте. На наш крик сбежались рыбаки и поселяне из ближайших хижин. Дождь, наконец, перестал, и им после долгих усилий удалось, наконец, как-то зажечь связки сухого тростника, которые служили им вместо факелов. Часть наших вещей была найдена ими и снесена в их жалкие мазанки, в которых вместо дров горел сухой камыш.

— За то на следующий день, — продолжал Приск, — мы нашли удобное пристанище в деревне вдовы рано умершего брата и соправителя Аттилы Бледы. Ее самой мы не видали: Аттила запретил ей разговаривать с мужчинами. Но она пригласила нас в один из своих домов, в изобилии снабдила хорошей пищей и, по обычаю гуннского гостеприимства, прислала прекрасных рабынь.

— От живых подарков мы отказались, а угощение приняли с благодарностью и с своей стороны послали ей в подарок три серебряных чаши, красные шерстяные покрывала, индийского перца, фиников и различных лакомств, захваченных нами из Византии, призвали на нее благословение неба за ее приветливость и отправились далее. Раз как-то должны мы были свернуть с большой дороги, по которой ехали послы какого-то покоренного народа, кажется, гепидов.

— Да, да, большая толпа готов, пояснял Приск. — Когда мы вздумали возражать, гунны говорили, пожимая плечами: «Покорится ваш император, тогда и вам будет такая же честь!» — Это было семь дней тому назад. С тех пор с нами не было никаких приключений в дороге.

— А что привело вас из Равенны, из Западной Империи к Аттиле? — спросил патриций.

— Старая жалкая песня на новый лад, — отвечал Ромул. — Он знает нашу слабость и свою силу. Он не перестанет злоупотреблять своей силой, не перестанет унижать и мучить нас.

— Он не пропускает ни малейшего повода, — заметил со своей стороны префект. Он всем пользуется.

— Поводом на этот раз послужили какие-то несчастные золотые чаши. И вот два знатных римлянина, comes и префект, должны униженно тащиться теперь по этим степям.

— Дело в том, что один римлянин, по имени Констанций, подданный Аттилы, во время осады города Сирмия гуннами, взял у епископа золотую церковную утварь, чтобы выкупить самого епископа и других граждан из плена в том случае, если город будет взят.

— Город был взят, а римлянин не сдержал своего обещания. Захватив чаши, он отправился в Рим и заложил их там богатому меняле Сильвану.

— Как ни в чем не бывало, возвратился Констанций к Аттиле. Тот, узнав об его проделках, его распял, а теперь требует…

— Выдачи Сильвана под тем предлогом, что он задержал часть добычи из города Сирмия.

— Но как мы выдадим человека, ни в чем неповинного?

— Между тем Аттила грозит войной.

— Он может грозить войной даже просто потому, что ему не нравится нос императора, — заметил Приск.

— И вот мы должны смиренно умолять варвара и подкупать его подарками.

— Так пойдем же вместе по тому же позорному пути — вздохнул Максимин. — Данное нам поручение немногим разнится от вашего.

— Да, иметь товарищей такого несчастия, вопреки слову поэта, не утешительно!

— Равенна и Византия одинаково унижены и опозорены!..

— Лампада догорела! — сказал Приск. — Не пора ли спать? Поищем во сне забвения, а величия Рима — в сновидении.

Глава VI

Через три дня после того оба теперь соединившиеся посольства достигли главного лагеря Аттилы, который гунны считали самым прекрасным местом на земле.

Обширное поселение, состоявшее из бесчисленного множества домов и хижин с плоскими крышами и балконами вокруг двух верхних этажей, похоже было на город. Но это был деревянный город, и при том без стен.

Вокруг лагеря на большое пространство расстилались степи, так что и дерево для построек приходилось привозить издалека, не говоря уже о камне.

Единственным каменным сооружением во всем лагере была большая купальня, построенная, по желанию одной из бесчисленных жен повелителя, пленным греком зодчим, по греческому образцу, из красного мрамора. Несколько лет подряд тысячи рабов свозили сюда глыбы мрамора для постройки.

Среди множества домов, хижин и палаток, привольно раскинувшихся на обширной территории лагеря, возвышалось круглое деревянное здание с многоэтажными башнями по бокам. Бревна и доски, из которых оно было построено, тщательно оструганные, ярко блестели на солнце. Башни были украшены резьбой и рисунками: искаженными фигурами людей, коней, волков, драконов и змей. Эти пестрые рисунки, исполненные розовой и голубой краской, резко выделялись на белом фоне березового дерева, ослепительно блестевшего в ярких лучах степного солнца. Вся эта обширная постройка окружена была полуоткрытой колоннадой. Четырехугольные деревянные столбы колоннады, поддерживавшие крышу, были искусно раскрашены разноцветными красками. Над входом развевались желтые, узорчатые знамена.

То был дворец Аттилы.

Возле него стоял дом, принадлежавший одному из приближенных повелителя — старику Хельхалу, который еще от отца повелителя унаследовал его доверие к себе.

На далеком пространстве вокруг дворца шумели и волновались несметные полчища гуннов…

Проложив дорогу чужестранцам через беспорядочно волнующуюся толпу, Эдико ввел их в первое «кольцо стражей». Дворец был охвачен одиннадцатью такими постепенно суживавшимися кольцами, состоявшими из многих сотен гуннских, германских и сарматских воинов. Воины стояли так близко один от другого, что копьями могли достать друг друга: даже маленький зверек не проскользнул бы между ними…

Было раннее утро, и послы надеялись, что они будут приняты в тот же день. Но им объявили, что Аттила только что выехал из лагеря на охоту в придунайские болота. Правда, его предупреждали о предстоящем прибытии послов, но он, вскочив на не оседланную лошадь, сказал: «Охота не ждет, а императоры могут подождать».

Книга III

Глава I

В то время как послы прибыли в лагерь, с запада, из страны ругов двигалась по направлению к нему группа всадников из десяти мужчин и двух женщин. Кругом шумел вековой лес, которым с незапамятных времен были покрыты эти дунайские области. Женщинам поневоле приходилось ехать верхом на конях, так как повозки, которыми они обыкновенно пользовались, не прошли бы по узким, извилистым тропинкам, пролегавшим среди чащи деревьев и кустарника. Да и верховые лошади то и дело спотыкались о свилеватые корни деревьев, которые будто черные змеи выползли из нор и легли поперек тропинок, где даже и днем царил полумрак от расстилавшихся над ними, сплетшихся между собой верхушек высоких дубов, буков и елей. Женщины проводили ночи в парусинной палатке, на мягких покрывалах, мужчины спали под открытым небом, завернувшись в свои плащи. Они в течение ночи сменяли друг друга, оставаясь на страже. Лошадей на ночь стреноживали и пускали пастись на длинных ремнях, привязав их к деревьям…

Завтрак только что был закончен. Перед раскинутой палаткой догорал костер. В палатке служанка складывала покрывала. У костра сидела девушка редкой красоты и двое мужчин Старший из них в раздумьи мрачно смотрел на постепенно потухавшее пламя.

Девушка, взглянув на него, протянула свою белую, полную руку и нежно погладила его по лбу.

— Отец, — сказала она, — что ты так печален, о чем ты задумался? О если бы можно было снять с твоей души все заботы так же, как сгладить морщины на твоем лбу.

— В самом деле, король Визигаст, — воскликнул сидевший рядом с ней юноша, — о чем или о ком ты беспокоишься?

— О будущем!.. А всего более о вас обоих! Дагхар поднял свою курчавую голову. — Я не боюсь ничего и никого, — воскликнул он, — даже и его самого!

С гордостью взглянула на него Ильдихо. Ее глаза светились радостью.

— Он прав, отец, — сказала она спокойно, — ничья рука, даже рука гунна, не вырвет у нас из груди нашей любви — этого сокровища, скрытого внутри нас. Гунн бессилен против любви и верности.

Но король только покачал своей седой головой. — Странно это как-то и неприятно! Откуда он знает… откуда он так скоро получил известие о ваше помолвке? Едва только огласилось это у нас во дворце, как на двор уже въехал его гонец. Он напомнил старое приказание повелителя, по которому ни один из подчиненных гуннам королей не мог помолвить сына или дочь, не представивши их предварительно ему и не испросивши его согласия. Что же оставалось делать? Или повиноваться, или вам обоим как можно скорее спасаться бегством.

— Или открыто сопротивляться! — воскликнул Дагхар. — Я не стал бы спасаться бегством ни от кого, даже от Аттилы! О если бы ты последовал моему совету! Восстание! Немедленно!

— Рано, мой сын, слишком рано! Еще другие не готовы… И вот я отправляюсь вместе с вами в его лагерь… Тяжело на сердце!.. Кто знает, что замышляет этот ужасный человек, как он решит? И откуда он только мог узнать так рано все это?

Ильдихо покраснела и отвернулась. Отец это заметил.

— Эллак! — воскликнул он. — Ты ему понравилась. И он хочет у своего отца твоей руки…

— Пусть только попытается, — сказал с гневом Дагхар, хватаясь за меч.

— Нет, — возразила девушка, — я не думаю об этом… странном отпрыске гунна. И он знает мою твердость. Ему известно, что я люблю Дасхара, ему известно, что Ильдихо никогда его…

Король пожал плечами.

— Ни я, ни Дагхар, не гораздо сильнейшие нас, — сказал он, — не защитят тебя он насилия. А что как Аттила прикажет… ведь в его лагере мы будем беззащитны… Что как Аттила прикажет тебе быть женой Эллака… Что можешь ты сделать…

— Я могу умереть! — воскликнула девушка, хватая за руку Дагхара, который, нахмурившись, неподвижно смотрел перед собой. — Ты, Дагхар, не беспокойся! Я буду твоя или умру! И горе тому, кто только захочет овладеть мною.

Глава II

В эту минуту где-то далеко в лесу громко и пронзительно прозвучал охотничий рог. Это один из стоявших на страже воинов трубил в знак предостережения. Все сидевшие тотчас вскочили на ноги. Мужчины схватились за оружие…

Но вот снова протрубил рог. На этот раз тихо, успокоительно, и вскоре два руга привели всадника, который, спрыгнув с коня, медленно приближался к палатке. Он низко поклонился Ильдихо и протянул левую руку мужчинам.

— Эллак! — сказал Визигаст, недоверчиво осматривая его с ног до головы и нерешительно протягивая ему руку. — Это вы? Что заставило вас сюда приехать?

— Забота о вашем благополучии. Отец разгневан. Самовольная помолвка…

— Он узнал о ней очень скоро…

— Даже скорее меня, — сказал Эллак. — Я… я только догадывался… у источника Фригги… Но что король ругов так скоро, так неосторожно, вопреки приказа, помолвил дочь, этого я не думал. Только что возвратился я тогда, после нашего свидания у лесного источника, в лагерь, как повелитель, встретив меня, воскликнул… Я уже ранее замечал его недоверие к германцам…

— Только не к королю Визигасту и не ко мне, — прервал Дагхар.

— И к вам, хотя я и старался рассеять это недоверие… Но тут он воскликнул, обращаясь ко мне: «Полюбуйся теперь каковы верность и послушание твоих соплеменников! Король Визигаст помолвил свою дочь без спросу. Вопреки закона!»

«Откуда ты это знаешь?» — спросил я в испуге.

«Это все равно», — возразил он. — «Это тебя не касается. Мне было открыто это ночью. Я прикажу их, всех троих, привести сюда, заковав в цепи».

Дагхар хотел было возражать, но Визигаст знаком просил его молчать.

— Я старался его успокоить. Я умолял его не прибегать к насилию. Я поручился за вас, что, если он пригласит вас, вы добровольно прибудете в лагерь. — Он взглянул на меня испытующим взором, потом сказал (странно при этом и не понятно было выражение его лица. Будто молния блеснула в его глазах): «Хорошо, пусть будет по твоему! Я приглашу их в лагерь. Ты прав: так будет умнее. Ты, конечно, не понимаешь, почему так будет умнее». Он усмехнулся… Но сколько злобы было в этой усмешке! — Вот я и поехал к вам навстречу, чтобы поторопит вас: заставляя его ждать себя опасно. Кроме того я хотел попросить вас быть благоразумнее в лагере. Не будь упорным, отважный Дагхар, а ты, благородная княжна, не будь слишком гордой!

— Моя невеста, — воскликнул Дагхар, — никогда не может быть достаточно горда, так она прекрасна!

Эллак глубоко вдохнул.

— Ее жениху не к чему мне это говорить, — возразил он. — Она может быть горда как богиня, она поневоле горда! — Он сдержал порыв чувства, вспыхнувшего в его груди, и затем начал снова: — Но вы оба не правы, повелитель прав. По-моему, вы не должны раздражать его!.. Не все сыновья повелителя к вам благосклонны. Если я заступаюсь за германцев, то другие возбуждают его против них. А он больше слушает их, чем меня.

— Почему так? — спросил Визигаст.

Эллак пожал плечами. — Он больше расположен к суровости, чем к кротости. Он не любит германцев, не любит и меня. А любит он…

— Эрнака — этого злого ребенка и это чудовище — Дценгизитца, — воскликнул Дагхар.

— Горе нам, — прибавил король ругов, — если только они когда-нибудь будут править нами!

— Этого не будет никогда! — засмеялся Дагхар.

— А почему не будет? — строго взглянув на него, спросил Эллак.

— Потому что прежде чем… потому что еще раньше…

— Молчи, Дагхар! — вмешался король. — Потому что мы попросим Аттилу, когда он будет делить свое царство между многочисленными наследниками, — ведь у него больше ста сыновей! — отдать нас германцев тебе.

— Он не исполнит вашей просьбы! — возразил Эллак, качая головой.

— Конечно, нет! — с гневом воскликнул Дагхар. Ильдихо приложила палец к губам.

— Слишком обширным, слишком могущественным покажется братьям мое царство! Да кроме того Дценгизитц уже добился согласия отца: отец уже обещал ему отдать некоторые из ваших племен.

— Да ведь он нас ненавидит, — заметил Дагхар.

— Потому-то отец и обещал!..

— Горе тем, которые попадут под его власть, — повторил король, отходя к коням. — Он бесчеловечен!

— Еще бы, — засмеялся Дагхар, — ведь он гунн!

— Скир! — грозно, хотя и сдержанно, воскликнул Эллак.

— Прости его, — просила Ильдихо. — Это тебя ведь почти не касается. Ты ведь наполовину германец.

— Но Дценгизитц, — продолжал с гневом Дагхар, — настоящий гунн, чистокровный гунн! Гордость и украшение своего народа.

— Потому-то его и любит отец, — сказал печально Эллак.

— И как могут быть гунны человечными! — продолжал горячиться Дагхар. — И откуда могут они только знать, что такое человеческое сострадание! Ведь они совсем не люди!

— Что ты хочешь сказать? — спросил Эллак.

— У германцев есть сказание, и вполне справедливое.

— Я слышал о нем, но никогда не слыхал, как его поют. — Там на дереве позади тебя Дагхар, висит твоя арфа. Много я слышал о твоем искусстве. Покажи же его, спой мне песню — «О происхождении гуннов». Так она, кажется, называется.

— Да! Но… — нехотя взял Дагхар свою небольшую треугольную арфу, которую, сняв с дерева, подал ему Эллак.

— Лучше не надо! — вмешалась Ильдихо. — Не требуй, чтобы он пел. Тебе будет больно слушать!

— Ничего, я уже привык к боли. — Начинай!

— Ты хочешь?

— Я прошу.

— Ну хорошо, так слушая же!

Глава III

Дагхар быстро дважды ударил по струнам и затем начал речитативом, сопровождая пение ударами в струны.

Он пел о том, что все германские племена имели родоначальниками различных богов, что же касается гуннов, то происхождение их было совсем иное. Когда-то готами правил благородный Амбль, прародитель амелунгов. Как-то взял он в плен финских женщин. Финки были искусны во всем: и в тканье и пряденьи, но кроме того и в чародействе. Они губили скот, уничтожали посевы, насылали на жилища пожары, мор и болезни. Много гибло народа!.. Но что всего хуже, мужчины не могли любить девушек. Матери не могли кормить детей грудью: груди их полны были вместо молока кровью! Дети рождались чудовищно безобразные… Объятые ужасом и гневом, готы решились удалить этих страшных, чудовищных женщин. Убивать их было нельзя, чтобы не осквернить готскую почву и не навлечь проклятия богов на обездоленную землю. Они выгнали их из готской земли далеко на север, в песчаные, каменистые сети, думая, что они умрут там от голода… Но увы! Случилось иначе. Злые духи соединились с этими отвратительными ведьмами и не на брачном ложе, не у священного домашнего очага, на спинах коней произвели они на свет ужасное и многочисленное племя, алчное, желтолицее, прожорливое, кривоногое, сутуловатое, грязное, узкоглазое и лукавое, на гибель и проклятие народам, на горе всему миру. То были дикие, как волки, отвратительные гунны.

Чем дальше пел Дагхар, тем сильнее разгоралась страсть в груди его, тем громче и грознее звучал его прекрасный голос, тем порывистее ударял он по струнам.

Ильдихо нежно положила ему на плечо свою белую руку и в то же время с участием глядела на Эллака, который неподвижно, потупясь, слушал пение.

Когда Дагхар кончил, он взглянул сперва на девушку, потом на певца. Глубокая печаль светилась в этом взоре.

— Благодарю тебя, — сказал он спокойно. — Песня поучительна. Ты прекрасно передал все отвратительное в ней. Очевидно, всему этому ты веришь. А это всего хуже.

— Почему так?

— Сильна стало быть ненависть к гуннам, если даже ты можешь верить подобным бабьим сказкам…

— Да, я верю, — упорствовал Дагхар, — потому что я хочу верить. Сага не лжет! — Но для тебя я пел ее не охотно: мне не хотелось обижать тебя. Мне хотелось бы спеть ее другому в его дворце в присутствии всех его приближенных и гостей. Да, я охотно повторил бы ее для него! Ведь и ненависть воодушевляет и заставляет яснее звучать струны арфы.

— Но мне хотелось бы послушать, как ты поешь, когда тебя воодушевляет не ненависть, а любовь. Спой же мне, пожалуйста, песню любви. Ведь ты знаешь, что такое любовь, знаешь и то, что значит быть любимым.

— Ты прав, — с сияющим взором воскликнул королевич. — Для такой песни мне не нужно даже подготовки. Стоит только ей взглянуть на меня.

И сильно ударив по струнам, он запел песню в честь Ильдихо, дышавшую негой и страстью.

Окончив песню он с восторгом взглянул на невесту. Она отвернулась и покраснела, стыдливо потупив глаза. Быстро отбросил он арфу и хотел было схватить ее за руку, но она строгим движением руки остановила его…

Между тем Эллак поднял брошенную на траву арфу и, слегка дотрагиваясь до струн, запел про себя гуннскую песню. Спев песню, он повесил арфу на дерево.

Дагхар взял его за руку. — Печальна твоя песня, — сказал он, — но и прекрасна, хотя у нее и гуннский напев.

Ильдихо спокойно посмотрела на Эллака и медленно произнесла: Эллак, все, что есть в тебе доброго, благородного (при этих словах в отуманенных печалью темных глазах Эллака засветилась глубокая благодарность), что привело тебя сегодня сюда, чтобы предостеречь нас, помочь нам, это в тебе не гуннское, а готское. Никогда я не буду больше называть тебя гунном. Для меня ты — сын Амальгильды, а не Аттилы.

— Но ты ошибаешься, княжна. Ты не справедлива к моему отцу и повелителю. Ужасен он — это правда, но и велик, ведь он может быть даже добрым и благородным. Заметь, это говорит тот, которого он так глубоко ненавидит… Но пойдемте, не медлите долее. Садитесь на коней! Я поеду вместе с вами и проведу вас ближайшей дорогой.

Книга IV

Глава I

Долго пришлось послам дожидаться Аттилы в лагере.

Они размещены были в нескольких лучших домах. Обходились с ними вежливо и снабжали всем необходимым. Вигилий избегал встречаться с ними так же, как и они с ним.

Эдико исчез. На расспросы о нем, гунны отвечали, пожимая плечами: никто не знает тайн господина и его приближенных.

На византийцев и римлян нравы и обычаи этого деревянного города производили странное впечатление: наряду с варварской дикостью они встречали вдруг то необузданную роскошь, то какую-то ничем необъяснимую простоту.

Как-то раз вечером послы прогуливались по широким улицам лагеря, разговаривая между собой.

— Не удивительно, — говорил Приск, — что от таких успехов у этого варвара закружилась голова, и он потерял всякую меру.

— Действительно, — согласился Максимин, — в истории это первый пример: ни Александр Македонский, ни Юлий Цезарь не достигли в такое короткое время столь многого.

— Ведь под его властью, — вздохнул Примут, — вся Скифия. А это что-то неизмеримое, необозримое.

— Да, — сказал Ромул, — от Византии до Фулы и от Персии до Рейна простираются его владения.

— Его неутомимые наездники, — продолжал Приск, — достигли границ Мидии, Персии и Парфии и отчасти силой принудили все эти народы вступить в союз с ним против Византии.

— К сожалению, нельзя утешать себя и тем, что эта громадная власть основана только на слепом военном счастьи. Этого гунна, пусть он даже чудовище, нельзя назвать ничтожеством.

— Несомненно, в его характере есть черты величия, — согласился Приск.

— Однако ведь только гунны, сарматы и поневоле еще германцы переносят его господство.

— Германцы просто скрежещут зубами, — заметил Ромул.

— А греки и римляне, — начал снова Примут, — под его игом придут в отчаяние.

— Пожалуй что и нет, мой друг, — возразил оратор. — Есть примеры, когда греки добровольно оставались под его властью.

— Этому трудно поверить! — сомневался патриций.

— А вот послушай. Это было не дальше как вчера. Хожу я один по лагерю. Вдруг слышу греческое приветствие: Xaipe. С удивлением я обернулся. Смотрю, мне кланяется грек из Афин в греческой одежде. Я спросил его, как он здесь очутился. И он рассказал мне, что по торговым делам прибыл он в Виминаций, когда город неожиданно был осажден гуннами. Город был взят, и он вместе с товарами и деньгами попал в плен и именно в ту часть добычи, которая досталась Аттиле. Гелейос, так зовут моего нового гостеприимного знакомца (он пригласил меня в свой великолепный дом, внутри обставленный совсем по-гречески, и угостил настоящим самосским вином), отличился вскоре на войне с антами и акацирами и, по возвращении из похода, выкупил себя у Аттилы тем золотом, которое досталось на его долю в добычу. Он мог бы свободно возвратиться в Византию или Афины, между тем живет здесь и решился остаться здесь до смерти. Ему, по его словам, предоставлен доступ к столу повелителя, и живет он здесь, у гуннов гораздо счастливее, чем раньше жил на родине.

— Опасность и тяготу военной службы, — говорил он, — и там, и здесь одинаковы. Разница только в том, что византийцы по трусости, подкупности и неопытности своих полководцев постоянно терпят поражения, в то время как гунны под предводительством Аттилы почти всегда одерживают победы. Но в мирное время жизнь под властью императоров в Византии и Равенне — проклятие, а жизнь под властью Аттилы — благословение. Там ничем нельзя застраховать себя от алчности и вымогательств сборщиков податей. Там никогда не добьешься справедливости на суде, если только не имеешь возможности подкупить или запугать судей. Истцу в Византии приходится подкупать в суде всех поголовно, начиная с привратника и кончая главным судьей. Здесь же напротив повелитель всегда воздаст должное каждому без малейшего лицеприятия. Недавно был случай: один сарматский князь украл у бедного гунна жеребенка. Час спустя виновный был уже распят… Только он один по произволу может отнять у меня все, даже жену. Но у того, кто остается ему верным, он не тронет и волоса на голове, не позволит тронуть и другому. Да, — закончил он, — я предпочитаю иметь одного господина, чем десять тысяч палачей…

Глава II

Наконец, на следующий день, несколько гуннских всадников прискакало в лагерь с известием о предстоящем возвращении «господина».

Весь лагерь, будто встревоженный муравейник, поднялся и заволновался. Улицы и широкие площади кишели народом. Мужчины, конные и пешие, женщины, дети, свободные, рабы, служанки, гунны и представители покоренных племен — все это устремилось на юг, навстречу повелителю.

Вскоре затем явился в лагерь Эдико. Он разыскал послов и пригласил их вместе с собой смотреть въезд.

Угрюмо следовали за ним послы, воздерживаясь от всяких расспросов: они знали по опыту, что расспрашивать о чем бы то ни было молчаливого гота будет напрасно. Вигилий не был им приглашен, хотя послы и слышали от лиц своей свиты, что он имел с ним продолжительный тайный разговор.

Гунны почтительно расступались, где появлялся приближенный «господина». Два воина ехали впереди, временами выкрикивая его имя.

Длинная, длинная вереница молодых девушек растянулась по широкой римской дороге за южными воротами лагеря. Более высокие из них, расставленные друг против друга по обеим сторонам дороги, держали в руках, на подобие зонтов, тонкие полукруглые деревянные обручи с натянутыми на них широкими разноцветными тканями. Между ними двигались девушки по две в ряд, делая в такт четыре шага вперед и два назад. Каждые четыре пары были одеты в платья одинакового цвета. Тут были собраны красивейшие девушки всех племен и народностей, входивших в состав лагеря. Все они двигались, грациозно покачиваясь, сгибаясь и разгибаясь, в такт под звуки монотонных гуннских песен.

С изумлением смотрели чужестранцы на это своеобразное, не лишенное красоты зрелище…

Но вот вдали на дороге столбом поднялась пыль. Аттила приближался.

Впереди ехала густая толпа гуннских всадников на маленьких косматых лошадках. Всадники были одеты в широкие, развевавшиеся по ветру плащи, так называемые «sarmatica». Их можно было стягивать прикрепленными к ним ремнями, но можно было и распускать, при чем они покрывали не только всадника, но и лошадь. Под плащами были надеты короткие куртки без рукавов из недубленой конской шкуры. Пристегнутые к ним широкие пояса покрывали нижнюю часть тела до ляжек. Руки и ноги ничем не были закрыты. Обуви гунны не знали. Только на пятке левой ноги привязан был ремнем крепкий, острый шип терновника, заменявший шпору.

Лица и другие не закрытые части тела у этих монголов, желтые от природы, вследствие палящих лучей солнца и никогда не смывавшейся степной пыли, превратились в темно-коричневые.

Всадники ехали с не покрытыми головами. Только у более богатых были высокие остроконечные шапки из черной мерлушки. Темные волосы их длинными, прямыми прядями ниспадали с низкого, покатого лба на лицо до безобразно выдавшихся скул, закрывая их узкие, черные глаза. Бровей у них почти не было. Ресницы были черны и коротки. Вместо бороды под подбородком торчало несколько клочков жестких, щетинистых волос.

Плащи и куртки у более богатых из них были усеяны множеством золотых и серебряных обломков от римских чаш и кружек, а также обрывками от обшивки повозок и дверей. Поперек шапок были нашиты продырявленные золотые и серебряные монеты, такие же монеты, нанизанные на тонкий ремешок, были у них и на шее. Все эти украшения, при малейшем движении лошади, громко звякали, что доставляло носителям их большое удовольствие.

Вооружение всадников состояло из длинного лука и большого количества маленьких коротких черных стрел из камыша или дерева, по большей части отравленных соком какого-нибудь ядовитого растения. Стрелы торчали за спинами гуннов в больших липовых колчанах, нередко украшенных резьбой и богато усыпанных жемчугом и драгоценными каменьями. Перед нападением и во время самого нападения гунны осыпали неприятеля целой тучей таких стрел. Делать это им было тем удобнее, что руки их были свободны: сидя на не оседланных лошадях, они даже и во время самой быстрой езды держались только ногами, бросив повод на шею коня.

Кроме лука и стрел у них были еще длинные, тонкие копья. На копьях пониже острия у иных можно было видеть привязанный красной лентой пучок человеческих волос с головы убитого врага. Но самым употребительным оружием гуннов были их смертоносные бичи. К короткой деревянной или кожаной рукоятке было привязано несколько крепких ремней из буйволовой кожи с большими узлами на концах, в которых были зашиты куски свинца или тяжелые камни. Гунны образцово владели своим ужасным оружием, без промаха поражая врага прямо в голову и сокрушая ему кости…

За этим передовым отрядом гуннских всадников следовали гуннские, германские и славянские предводители, князья и вельможи в богатом вооружении. На гуннах звенело золото, сверкали и искрились драгоценные каменья в ярких лучах полуденного солнца.

Позади них на значительном расстоянии, совсем один ехал Аттила на великолепном вороном коне. Ни на коне, ни на всаднике не было ни малейшего украшения.

Благодаря высокой остроконечной барашковой шапке, которая была на нем надета, этот приземистый человек казался выше ростом, нежели он был на самом деле. Длинный, широкий плащ, весь в складках, из тонкой темно-красной шерстяной материи развевался по ветру во все стороны, закрывая мощную фигуру всадника. Обнаженные руки были продеты в прорези плаща. В левой руке он лениво держал простой ременный повод, а правой отвечал временами на воодушевленные приветствия своих гуннов (приветствия эти были подобны вою волков), медленно, почти торжественно двигая ею в воздухе сверху вниз, как будто с этих коротких, мясистых, отвратительных пальцев должно было излиться счастие и благословение на его подданных.

За повелителем, также на значительном расстоянии, следовала вторая группа знатнейших представителей всех покоренных народностей. Все шествие замыкал большой отряд гуннских копейщиков, охранявших добычу, которую везли на многочисленных низких и широких повозках, запряженных четвернею.

Чудовищный буйвол, убитый самим Аттилой один на один, занимал отдельную повозку. Другие повозки были нагружены разными зверями: буйволами меньших размеров, медведями, волками, оленями, кабанами, рысями.

Разнообразной болотной птицей: цаплями и журавлями. Тут же в живописном беспорядке лежали охотничье оружие и снаряды. Охотничьи рога, ножи, копья, луки, стрелы и колчаны ярко блистали на солнце между густой листвой, которой были прикрыты убитые на охоте звери. Не мало тут было и живых зверей, попавших в капканы, арканы и сети. Глухой рев, хрюканье и громкий вой сопровождались сердитым ворчаньем множества больших охотничьих собак, которые, чуя вблизи живых врагов, неодержимо рвались к ним, при чем увлекали за собой ведших их на своре гуннов.

Глава III

— Посмотрите только, что это за люди, что за наездники! — восклицал Ромул.

— Это не люди и не наездники, — заметил оратор, — это центавры. Люди, сросшиеся с конями.

— Взгляни-ка! — удивился Примут — Вон тот спрыгнул, ударив лошадь ладонью, и она убежала.

— Но он уже уцепился за гриву и снова вспрыгнул на нее на бегу.

— А тот на белой лошади! Он упал, чуть держится! Он погиб.

— Не погибнет: — успокаивал послов Эдико, — смотрите, он горизонтально лежит сбоку, одной рукой держась за гриву, а другой за хвост. А вот, вот уж он опять сидит, как следует!

— А этот, который ближе всего к нам, вместо того чтобы сидеть, стал на спину лошади, да так и едет стоя.

— А тот там слева. Он упал, голова внизу под лошадью. Волосы волочатся по земле.

— Нет, он не упал, — объяснял Эдико, — он ногами держится за брюхо и спину лошади.

— Вот он уже опять сидит и смеется!

— Лучше сказать, скалит зубы, — поправил Приск. — Но посмотрите на того в увешанной золотом шапке!

— С золотым колчаном.

— Он вынимает стрелу из колчана.

— Он натягивает лук.

— Он целится вверх.

— Во что он целится? Я ничего не вижу.

— В ласточку!

— Стрела летит.

— Ласточка упала.

— Послушайте, как ликуют гунны!

— Это Дценгизитц, второй сын господина, — сказал Эдико. — Он у гуннов лучший стрелок и наездник.

— Но вот он опять выстрелил!

— Туда, в чепец на голове ребенка.

— Какое злодеяние!

— Какое же злодеяние: ведь он не задел ребенка? — возразил Эдико…

— Но что это за ужасный шум и звон?

— А это военная музыка, — сказал Эдико, — вместо ваших римских труб и наших германских рогов, у них, как видите, простые, тонкие деревянные обручи с маленькими бубенчиками и колокольчиками по краям.

— Но как пронзительно звенят они.

— На обручах натянута кожа.

— Они ударяют по ней деревянными колотушками.

— Все это так, — подтвердил Эдико. — Но знаете ли вы, чья это кожа? Это человеческая кожа. Он изобрел такой музыкальный инструмент сам. «Короли, — говорил он при этом, — которые не были мне верны при жизни, пусть служат мне после смерти, пением и звоном сопровождая мои победы».

— Хорошая музыка и при том поучительная для королей, остающихся в живых, — сказал Приск…

Когда Аттила въехал чрез южные ворота и почти поравнялся с первым домом лагеря, дверь отворилась, и из нее вышла молодая женщина, закутанная в белый пеплон с широкой золотой каймой, в сопровождении многочисленных служанок и слуг. На руках она держала грудного ребенка.

Молодая мать, став как раз перед конем повелителя, опустилась на колени и положила ребенка на землю. Конь остановился и, стоя на месте, нетерпеливо рыл копытами землю. Аттила молча кивнул женщине головой. Тогда только она подняла ребенка, поцеловала его, встала и, низко поклонившись, возвратилась с ребенком в дом.

— Что это значит? — допытывался патриций.

— Кто эта красивая женщина? — спросил Ромул, глядя ей вслед.

— Гречанка из Малой Азии, — объяснял Эдико. — Господин признал этого ребенка своим. В противном случае мать вместе с ребенком погибли бы под копытами коней.

— Как прекрасна!.. — повторял Примут и хотел было обернуться, чтобы еще раз посмотреть ей вслед.

Эдико дружески удержал его рукой:

— Не оборачивайся, друг! — сказал он, — это не безопасно…

Вот у деревянного забора следующего дома, также в сопровождении многочисленных рабов и рабынь, появилась старая женщина в гуннской одежде, сплошь увешанной римскими золотыми монетами. Подойдя к повелителю с правой стороны, она поднесла ему на прекрасном серебряном блюде изящной коринской работы тонко нарезанные ломти сырого мяса, сильно приправленного луком. Благосклонно кивнув ей головой, господин пальцами взял с блюда и съел несколько ломтей. С низким поклоном старуха отошла, а Аттила поехал дальше. До сих пор он не сказал еще ни слова.

— Это выходила Тцаста, супруга Хельхала, самого близкого человека к повелителю, — сказал Эдико. — Видите там высокого старика на белом коне. Он едет как раз позади господина. Из всех гуннских знатных женщин только ей предоставлено право приветствовать таким образом повелителя при его въездах, поднося ему национальное, священное гуннское блюдо: сырую конину с сырым луком.

Глава IV

Вот Аттила проворно и ловко, как юноша, спрыгнул с не оседланного коня. Но спрыгнул он не на землю: один из славянских князей, на долю которого выпала на этот раз такая высокая честь, склонился пред ним на колени, подставив ему под ноги свою спину.

Большая толпа народа — женщин и мужчин устремилась теперь прямо к повелителю. Тут были и германцы, и славяне, и финны, и гунны, даже римляне и греки, все они громко кричали каждый на своем языке, перебивая друг друга и с мольбой протягивая к нему руки, один просил выслушать, другой — помочь, третий — защитить.

Аттила стоял неподвижно. Выражение лица его было серьезно. Взоры всех были устремлены только на него. Но вот стража, тесной стеной окружавшая его со всех сторон, по его мановению расступилась, чтобы пропустить просителей.

Просители, предварительно обезоруженные и обысканные, подходя к повелителю по одному, повергались пред ним на землю, целовали его голые ноги (так как и он, по гуннскому обычаю, не носил обуви) и приносили ему свои просьбы и жалобы. Дела он решал по большей части тут же, на месте, произнося свои заключения на гуннском языке. Очень многие уходили от него с ликованием, громко выражая ему свою благодарность.

В это время к повелителю приблизился один из гуннских вождей в богатой одежде. Стража почтительно приветствовала его. Он низко поклонился Аттиле и сказал: «Господин, прости, что твой раб обращается к тебе с просьбой».

— Ах, это ты мой верный Чендрул! Ты растоптал для меня копытами коней своих целый народ амильцуров. Для тебя я сделаю все, чего бы ты не пожелал.

— На охоте я слышал, что ты можешь того громадного буйвола, который попал в капкан…

— Из любви к тебе я охотно сделаю это в поучение моим подданным. Приведите исполина болот, а ты, оруженосец, принеси мою секиру, которая всех тяжелее!

Народ, теснившийся вокруг, боязливо отхлынул в сторону: тридцать охотников стащили с повозки страшное чудовище, громадного буйвола, ноги которого были спутаны канатами, так что он, подгоняемый ударами гуннских бичей, с трудом мог двинуться вперед. На мощную голову его был накинут кожаный мешок с отверстиями для двух громадных рогов, которые далеко раскинулись по сторонам. На каждом роге висело по нескольку человек гуннов, тащивших плененного царя лесов… Вдруг измученный зверь нагнул свою мощную шею с густой, косматой, щетинистой гривой, страшно заревел и, взмахнув головой, с такой силой сбросил своих мучителей, что они, взлетев на воздух, упали далеко по сторонам его.

Но уже через минуту на рогах его повисло еще больше гуннов. Зверь снова заревел, но на этот раз как-то глухо, жалобно.

— Стойте! — приказал Аттила. — Пустите его! Снимите канаты! Отойдите все!

Буйвол, как бы удивясь неожиданному освобождению, на мгновение остановился, протянув голову.

Аттила подошел к нему с левой стороны. В его руках, будто молния, блеснула секира. В то же мгновение голова зверя в мешке, отделенная от туловища, покатилась по земле. Кровь хлынула широкой струёй, далеко обрызгав окружающих. В то же время с глухим шумом рухнуло громадное обезглавленное туловище.

Оглушительным воем встретили гунны подвиг своего повелителя. Среди этого воя с трудом можно было разобрать отдельные слова: «Аттила! Отец, великий отец, повелитель мира! Слава Аттиле!»

— Да, слава тебе, Аттила, — воскликнул князь, опустившись пред ним на колени, — нет на земле равного тебе.

— Думаю, что нет, — сказал тот спокойно, возвращая секиру оруженосцу. — Я дарю тебе, дорогой Чендрул, голову этого буйвола в память твоей верности, а рога велю обложить для тебя золотом…

Когда дикая суматоха наконец улеглась, послы решили, что теперь настала удобная минута заявить Аттиле о своем прибытии и просить аудиенции.

Эдико согласился исполнить их желание. Пройдя через ряды почтительно расступившихся пред ним стражей, он подошел к господину и, указывая рукой на ожидавших вдали римлян, что-то прошептал ему на ухо.

Аттила даже и не взглянул на послов.

Легкая краска не то гнева, не то радости вспыхнула и тотчас погасла на его желтом лице. Немного погодя, он громко и ясно произнес по-латыни: «Послы от императоров? — Это не спешно! Меня ждут послы от финнов, от эсфов, от утургуров, от итимаров, от акациров и еще от трех других народов, названия которых я забыл. Все они будут приняты прежде».

Затем он повторяли то же самое, обратившись к своим князьям, на гуннском языке и, повернувшись спиной к римлянам, медленно, с гордым спокойствием, не лишенным величия, стал подниматься по ступеням в свой деревянный дворец.

Глава V

В тот же день вечером в небольшой комнате одного из лучших домов лагеря сидели два человека и дружески беседовали.

С узорчатого потолка спускалась лампада превосходной восточной работы, обливавшая комнату мягким, ровным светом. Вся остальная обстановка носила резкий гуннский отпечаток: низкие скамейки, на которых можно было сидеть только согнувшись. Обделанные и не обделанные шкуры разных животных, преимущественно лошадей. Вместо стола — опрокинутый вверх дном, высокий четырехугольный, сколоченный из не обтесанного соснового дерева ящик. Конская упряжь, охотничьи снаряды и различные принадлежности гуннского вооружения развешены были по стенам или в беспорядке разбросаны по глиняному полу, который вместо ковров был покрыт грязными, издававшими неприятный запах циновками.

На одной из скамеек, прислонившись к стене, сидел Аттила. Он сидел, закутавшись в свой темно-красный плащ, молча, неподвижно, в глубоком раздумьи, опустив мощную голову на грудь. Маленькие, некрасивые глаза его были закрыты. Но он не спал: по временам ресницы его поднимались.

На полу, у ног его, на лошадиных шкурах лежал, опершись на локоть, почти лысый старик с седой бородой. Это был хозяин дома — Хельхал. Он не сводил глаз с господина, внимательно следя за выражением его лица.

Наконец после долгого молчания старик заговорил.

— Выскажись, господин, — начал он спокойно, почти беззвучно, — тебе нужно высказаться. Ты уже давно обдумал все свои тайные планы. Я знаю, тебе хотелось бы поговорить о них. Я замечал это, когда мы были на охоте, ехал ли я возле тебя, или молча лежал у костра. Говори же! Хельхал не выдаст.

Аттила глубоко вздохнул, будто стон вырвался из его широкой груди.

— Ты прав, старик, — сказал он. — Как часто, почти всегда, ты угадываешь мои мысли. Ты не любопытен, я знаю. И теперь ты хочешь, чтобы я высказался, только потому, что это облегчит меня. Да, я хочу, я должен говорить с тобой, но только не о моем решении относительно этих послов или о планах на будущее время, а прежде всего о прошедшем: только прошедшее объяснить тебе мое настоящее и только настоящее объяснит будущее.

— Подвинься поближе, Хельхал: о том, что я скажу тебе, нельзя говорить громко. Я изолью пред тобой все, что уже давно кипит в глубине души моей, я открою тебе тайны, с которыми я молча носился не год, не два, а целые десятилетия. Высказать их наконец — приятно. Но кому мог я довериться? Для женщины такие мысли слишком тяжелы. Мои сыновья? Но они слишком юны. Брат…

Он слегка вздрогнул и замолк.

— У тебя нет брата, господин, — быстро и боязливо взглянув на него, сказал старик. — Князь Бледа давно уже…

— Умер… С тех пор мне не раз почти было жаль, что он… умер… Но нет! Он должен был умереть. Иначе он не умер бы. — И он умер.

— И он умер, — повторил Хельхал, опустив глаза и неподвижно смотря в землю.

— Нет, старик, — вдруг резко вскричал Аттила. — Он не умер. — И потом снова тихим голосом продолжал: — Вот этой самой рукой (он протянул вперед правую руку) я убил его.

— Да, — спокойно сказал Хельхал, не поднимая глаз.

— Мне нравится, — сказал Аттила немного погодя, — что ты даже не притворяешься удивленным. Значит, ты это знал?

— Да, знал.

— А гунны?

— И они также.

— Что же… они мне это… простили?

— Упрекал ли тебя кто-нибудь из них в этом хоть раз? Ты сделал это. Значит это было нужно.

— Да, нужно. Должна была исполниться воля бога мести. Ты сейчас это увидишь. Слушай!

— Слушаю, — сказал Хельхал. Он приподнялся и, опершись локтями на согнутые колена, закрыл руками свое морщинистое лицо. Только по временам поднимал он голову и взглядывал в глаза своему господину.

Все тусклее и тусклее горела золотая лампада, спускавшаяся с потолка на красном ремне. Когда-то горела она в храме Иеговы в Иерусалиме. Принесенная легионами Тита в Рим, она взята была императором Константином из Панфеона и посвящена Св. Петру, а теперь папой Львом она была прислана вместе с другими сокровищами в дар Аттиле, который и подарил ее своему приближенному.

Глава VI

— Ты знаешь, — начал Аттила, — после смерти отца… Ужасно было видеть, как он плавал в своей крови…

— Да! И эта женщина… — прервал его Хельхал, содрогнувшись.

— Замолчи! — воскликнул Аттила. — Если только об этом узнают гунны…

Но старик, охваченный тайным ужасом, не слыхал слов господина:

— Женщина с ножом в руках! Старая сарматская ведьма! Как она размахивала этим ножом над головой! С острия ножа капали капли его крови прямо на ее растрепанные седые волосы. А она кричала: «Он распял моего внука, ни в чем неповинного. И вот старая бабка отомстила за внука!» — С этими словами она вонзила нож себе в горло. — Да, старуха умертвила Мундцукка, повелителя гуннов, моего господина! — Хельхал застонал.

— Замолчи! говорю тебе.

— Да ведь гунны это знают!.. Хоть вы с братом и велели умертвить всех, которые это видели. А тут было сорок человек мужчин, двенадцать женщин и с полдюжины детей. Но многие из этих свидетелей, прежде чем быть убитыми, с проклятиями на устах рассказывали своим палачам, за что они обречены на смерть. А палачи рассказали это другим. И я это узнал, когда возвратился из похода на яцигов.

— Это не хорошо. Жаль, что гунны это знают. Они слепо и упорно верят в предрассудок, связанный с подобным злодеянием.

Старик открыл лицо, опустив свои худые, костлявые руки, и, взглянув в упор на господина, сказал: — Это — не предрассудок. Это — истина.

Аттила пожал плечами.

— Не сомневайся в этом! — предостерегал его старик, грозя пальцем. — И не разрушай верований народа! Ты сам, как я с сокрушением замечаю, почти не держишься старых отцовских верований.

— Это не правда. Я верую в бога войны, бога мести, который вручил мне свой меч. Я верю предсказаниям наших жрецов, гадающих по дымящейся крови пленников. В особенности, — прибавил он, усмехнувшись — если они предвещают мне счастье и победу.

— То есть, — с неудовольствием заметил старик, — из всего, что завещано нам отцами, ты веруешь только тому, что тебе кажется пригодным. Берегись! Боги не позволяют смеяться над собой. Берегись, господин!

— Ты грозишь. Хотя гневом богов, но ты грозишь, — спокойно и лишь слегка приподняв голову сказал Аттила. — Ты не знаешь, с кем говоришь, старик.

— Нет, знаю. Я говорю с Аттилой, пред которым трепещет мир, но не боги и не Хельхал. Хельхал впервые посадил тебя на маленькую лошадку, научил тебя держаться пальчиками за гриву и сжимать руку в кулачок. Он бегал взапуски с лошадкой (то была белая лошадка), и когда как-то раз мальчик упал с лошадки, он подхватил его вот на эти самые руки. Нет, пока Хельхал жив, он будет говорить тебе правду.

— И ты знаешь, что я люблю, когда мне говорят правду.

— Часто, по большей части, но не всегда. Мысли твои — что плохо прирученный степной волк. Великодушие твое — слабо привязанный намордник. Вдруг хищный зверь его сбросит и…

— Да, да, — прошептал Аттила, — врожденную дикость трудно уничтожить. Но будь справедлив, старик. Посмотри, тысячи народов покорны мне. Трудно перечислить богов, в которых они веруют: Христос, Иехова, Вотан, Юпитер, Црнбог… Гунн, христианин, иудей, германец, римлянин, венд — каждый клянется, что его бог есть истинный бог. Христианин скорее позволит себя изрубить в куски, чем согласится принести жертву какому-нибудь другому богу. Что же делать мне, главе всех этих народов? Веровать ли мне во всех ихних богов, из которых один исключает другого, или совсем не веровать ни в одного?..

Хельхал ужаснулся.

— Или мне выбирать то, что мне больше всего нравится, чему я могу верить без лицемерия, без самообольщения?.. Я так и делаю. Прежде всего я верю в самого себя и в свою звезду, и затем также и в того, кто посла меня управлять народами: в бога мести и войны.

Глава VII

Старик успокоился. С восторгом смотря на господина, он воскликнул: — А твои гунны и Хельхал верят в тебя больше, чем ты сам. Больше, увы, больше, чем в благочестивые наставления отцов! — То, о чем мы только что говорили, как раз это подтверждает.

— Что ты хочешь сказать?

— Ведь ты знаешь, — тут старик понизил голос, хотя подслушивать было некому, — что от трупа человека, убитого женщиной, несчастие и гибель распространяются на всех окружающих. Как от чумы бежит гунн от убитых женщиной. И ты знаешь также, что, по древнему народному верованию, проклятие тяготеет не только на самом убитом, но и на его сыновьях! И несмотря на то, гунны верят в тебя и в твое неизменное счастье.

Слегка вздрогнув, как от холода, Аттила плотнее закутался в свой широкий плащ.

— Проклятие уже коснулось одного сына! — сказал он. — Неужели оно коснется и другого? — О, нет! — И одного вполне достаточно для такого глупого суеверия. Он попытался улыбнуться.

— Берегись, Аттила! Не раздражай богов! Чтобы и на тебе не исполнилось того же.

— Нет, уж если чему верить, так я скорее поверю предсказанию жреца. Недавно, принося в жертву пленных боранских князей и глядя на их трепещущие печени, жрец сказал мне: «Тебя Аттила, не ранит ни железо, ни камень, ни дерево. Ни нож, ни копье, ни стрела, ни секира, ни палица. В своей опочивальне, на ложе умрешь ты в нежных объятиях прекрасной женщины».

Прищурив глаза и как бы захлебываясь от наслаждения, рисовавшегося в его воображении, он медленно произнес про себя: «О ты, умная голова! Неужели ты и не замечаешь, что жрец предсказал тебе как раз то, что, как он верно отгадал, для тебя слаще меда? Ведь ты все еще не пресытился женщинами».

— Тут, Хельхал, не просто удовольствие. Это предсказание имеет более глубокий смысл… Но слушай теперь, я расскажу тебе о смерти Бледы. Когда мы по- братски, то есть поровну, разделили отцовское царство и сокровища…

— Бледа поступил благородно. Он был старший. Он имел право на все, и отдал тебе половину. Он поступил благородно.

— Но глупо, — с гневом нахмурив брови, воскликнул хан. — Это стоило ему жизни… Несколько лет мы жили согласно…

— Ведь Бледа был очень справедлив.

— Довольно его хвалить, — прервал Аттила сурово. — Он уже давно сгнил и не может тебя наградить за это… Не нападая на соседей, мы только отражали их нападения на нас. Но могущество гуннов падало.

— Нет. Оно только не возрастало.

— А по-моему, это и значит, падало. Напрасно я побуждал брата к войне с Византией, Равенной, готами. Он пропускал все удобные случаи для нападения. «Укажи мне, брат, — говорил он мне, — кто обижает нас, я не потерплю этого. Но самому делать несправедливости, на это я не согласен».

— Мудрый князь!

— Слабый человек!.. Я один, управляя только половиной гуннов, не был настолько силен, чтобы привести свои планы в исполнение. Я мог предпринимать только мелкие походы. Но и тут часто брат, когда находил меня не правым, удерживал мою уже поднятую руку. Долго терпел я все это, скрежеща зубами, но наконец бог избавил меня от него. — Раз как-то я был у него, чтобы убедить его напасть на Византию, где в то время шли страшные междоусобия. Победа была несомненна. Он отказался сперва спокойно, а потом, когда я стал настаивать, с досадой. — «Ну хорошо, — воскликнул я, рассердясь, — я обойдусь и без тебя».

«Ты слишком слаб», — возразил он.

«А это мы увидим», — сказал я и хотел уйти. Тут он начал грозить — и этим погубил себя!

«Берегись!» — говорил он. — «Уже давно я раскаиваюсь, что отдал тебе половину царства… Не нарушай мира! Иначе я спрошу твоих гуннов, не хотят ли они, чтобы я воспользовался теперь правом первородства. Посмотрим, что им больше нравится: жить ли в мире под моей властью, или под твоим бичом вечно воевать с соседями».

Он повернулся и вышел вон.

Сперва я оцепенел, онемел от ярости, потом пронзительный крик вырвался из моей груди, и я бросился вон из лагеря. Прибыв к себе, на Тиссу, я слег в горячке. Ночью видел я сон…

Тут Аттила, остановился, тяжело вздохнул и затем торжественно произнес: — Этот сон решил его судьбу и мою, и судьбу тысячи народов.

Глава VIII

— Мне снилось, будто вдруг подхваченный вихрем, я высоко, высоко, поднялся на воздух, до самых звезд, и потом опустился на вершину высочайшей горы.

До сих пор была темная ночь, а тут наступил светлый день.

Внизу подо мной в красных, как кровь, лучах восходящего солнца расстилались земли, по которым, как серебряные ленты, вились реки. Но и на них лежал кровавый отблеск. Я видел моря с их заливами и островами, но на синих водах морей и на зеленых островах лежал тот же кровавый отблеск.

Я видел все земли, простиравшиеся с востока до запада, начиная с первобытной родины нашего народа в степях Азии и кончая столбами Геркулеса.

Я видел, как на севере замерзшее море осыпает золотистыми блестками льдистые берега, как на юге желтокудрый король вандалов проезжает на золотой колеснице по трепещущему Карфагену.

Люди, двигавшиеся по земле, мне казались копошащимися муравьями.

Вдруг потемнело: страшная фигура исполина поднялась с земли и загородила от меня лучи солнца.

Я испугался.

Медные ноги его достигали земли, голова закрыта была облаками, так что мне видно было только его покрытую панцирем грудь и шею. Но иногда в облаках блистала молния. То был взор его горевших огнем глаз. Лицо его было закрыто облаками, а над облаками ярким пламенем пылала верхушка его шлема.

Я догадался, кто был этот исполин. Это был Пуру, главный бог гуннов, страшный бог войны…

Хельхал вздрогнул.

— Будь милостив к нам, Пуру, страшный бог! — прошептал он, скрестив на груди руки.

— Ко мне он был милостив! Из облаков раздался его голос, будто глухие раскаты грома звучал он. Он говорил, обращаясь ко мне:

«Ты видишь народы земли, но только снаружи, а теперь вот посмотри их внутри».

Вдруг мой взор проник чрез мраморные своды и медные кровли храмов и дворцов, чрез каменные стены домов, в покрытые кожей палатки пастухов, в деревянные хижины рыбаков и охотников, и всюду я видел ссоры, насилие, грабежи, воровство, убийства и прелюбодеяние.

На кого бы я ни взглянул, у всякого мог я прочесть тайные мысли и желания. Я видел и хитрость, и ложь, и убийственную ненависть под личиной дружбы, жажду мести и наслаждений. Я видел лицемерие жрецов и тех, которые приносили жертвы. Но всюду, всюду находил я жалкую трусость и боязнь смерти.

Мной овладело страшное отвращение ко всему человечеству.

Мне не хотелось более смотреть на все это, и я закрыл глаза.

— «Тебе страшно, гунн?» — спросил Бог.

— «Я не знаю, что со мной, — ответил я. — Но мне кажется, будто я слышу запах гниющего мяса. Гнусно это. Лучше бы ничего не было, чем то, что есть».

— «Ты говоришь правду. И тебе, тебе предназначено восстановить правду: Аттила, сын Мундцукка, взгляни на юг: там римляне в Византии и Равенне. Они хилы, испорченность их не исцелима. Скипетр мира выскользнет из их рук.

Теперь взгляни туда, на север! Видишь ли ты этих белокурых великанов с голубыми, блестящими глазами? Ты думаешь, что им достанется тот золотой скипетр? — О, не беспокойся! Они бесстрашны и сильны, как медведи в их лесах, но они при всяком удобном случае бросаются друг на друга и разрывают друг друга на части, как звери. В борьбе они упиваются кровью, а после победы пивом и медом и становятся хуже зверей. Они никогда не научатся повиноваться, а потому никогда не научатся и господствовать…

А там, на востоке, еще покрытые туманом и облаками, есть и другие. Они лучше, чем голубоглазые великаны умеют повиноваться, но еще менее умеют господствовать и еще менее думают о будущем… А твои гунны, хотя меньше ростом, слабее, чем римляне, сыны Асгарда и сарматы, но их много, как песку на берегу морском. При том они умеют повиноваться, не спрашивая, кому, как стрела, пущенная из лука. Жатва созрела. Хочешь ли ты быть моим жнецом? Встань, Аттила! Преступления Рима, накопившиеся в течение веков, вопиют о мщении. Я бог мести. Хочешь ли ты быть мечом бога мести? Хочешь ли ты? Так сбрось с себя все, что есть в тебе человеческого, то есть слабого. Будь бесчувствен, как меч в моей руке. Исполняй только мою волю. Без сострадания умерщвляй сотни тысяч, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков.

И я прославлю твое имя. Я положу к ногам твоим все страны от восхода до захода солнца. И там, где ступит твой конь, земля не произведет ни травы, ни злака. И будет имя твое в устах людей на веки самым страшным словом: славой и проклятием, гордостью и ужасом. Ты будешь называться бичом бога мести. Хочешь ли ты слепо исполнять все, что стану я внушать тебе? Аттила, хочешь ли ты?»

Я задрожал. Мне стало страшно. Я молчал. Кровь застыла в моих жилах. Как, думал я, буду умерщвлять я невинных? И вспомнил я, как вместе с Бледой сидели мы на коленях любимой матери. Жаль мне стало матерей, детей…

Он прочел мысли теснившиеся в голове моей, и засмеялся. Но страшен был этот смех, как раскаты грома между скал.

«Ты колеблешься? — воскликнул он. — Ты не хочешь? Хорошо же! Там, в дунайском лесу, у палаток Бледы спрятан мой старый меч. Тот, кто возьмет его, в ту же минуту, хочет ли он, или нет, будет так же непобедим, как этот мой победоносный меч. Так пусть же будет Бледа властелином мира!»

Тут среди блеска молнии и раскатов грома бог исчез. Снова наступила ночь. Гора, на вершине которой я стоял, расступилась под моими ногами, и я полетел вниз, как камень. Долго летел я. Кровь хлынула у меня изо рта и ноздрей. Наконец я ударился о землю и — проснулся.

Я лежал на полу. Охваченный горячкой, я незаметно упал с постели. Кровь действительно текла изо рта и носа. Мне казалось, что умираю. Ночь еще не прошла. Тускло горела лампада. Какой то человек наклонился надо мной (то был посол Бледы) и сказал:

«Твой брат, как старший, приказывает тебе завтра же явиться к нему до захода солнца. Если ты не явишься и не откажешься от похода, о котором говорил, Бледа отнимет у тебя владения, которые он дал тебе».

И он исчез.

Глава IX

На следующий день я ехал к Бледе через дунайские лес. Солнце уже склонялось к западу, просвечивая сквозь темные ветви сосен. Все вокруг было красно, как кровь (совсем так, как мне снилось во сне): сучья и стволы сосен, и мягкий, густой мох, которым покрыта была земля.

Я ехал один, далеко опередив моих спутников. Меня пробирала дрожь. Теперь наяву я как будто снова видел тот самый сон, который мне приснился ночью.

Вдруг в глубине леса, справа от дороги послышалось мычанье скота. Это заставило меня очнуться. Из чащи вышел пастух. На нем был длинный плащ из коровьей шкуры. Я знал его. Это был один из пастухов, пасших стадо Бледы. Мы были уже недалеко от его лагеря.

— Почему ты уходишь от стада, Руаль, и что у тебя под плащом? — спросил я его.

— Старый, старый меч, господин, — отвечал пастух, — и совсем особенный. Хочу отдать его моему господину. Телка ходила на водопой и вернулась хромая. Смотрю, из передней ноги течет кровь. Я пошел по следу. Вижу, из-под сырого мха высунулось острие. Я стал палкой раскапывать мох и откопал старый, заржавевший клинок. Какие то чудные знаки начерчены на нем. Вот взгляни…

Он приподнял плащ и показал мне меч.

На оконечности железой рукоятки, из которой дерево давно уже выпало, горели будто капли крови, круглые, красные камни…

Меня обожгло как огнем. Дрожь исчезла.

— Мне, мне меч! — закричал я и, сидя на лошади, протянул за ним руку.

Пастух проворно отскочил в сторону.

— Меч найден на земле Бледы, его пастухом, стало быть, его и меч! — воскликнул он и бросился бежать по направлению к лагерю.

Вскоре там был и я. Когда я вошел в палатку брата, пастух стоял перед ним на коленях и рассказывал, а Бледа уже протянул руку, чтобы взять у него меч.

Увидя меня, он дал знак пастуху выйти. Тот встал, положил меч на стол, низко поклонился и вышел.

Брат гордо выпрямился (он был много выше меня ростом) и, презрительно взглянув на меня, строго сказал:

«Выбирай, Аттила. Сегодня ночью я видел во сне, будто ты — тот самый исполинский волк, про которого говорят германцы, что он пожрет всех богов и людей. Ты не должен им быть! Имя „гунн“ не должно стать проклятием для народов. Клянись, что ты не будешь более вести войн без моего позволения. Или я скажу твоим подданным, и они оставят тебя. Они послушают меня. Тебя они боятся, тебя ненавидят, меня любят. Любовь сильнее ненависти».

— Ты думаешь? Ты шутишь… — Больше ни слова не мог я вымолвить от негодования.

— Ты сомневаешься? — сказал он. — Тогда я поклянусь! Но это будет самая верная клятва, клятва на мече! Где мой…

Он схватился за свою перевязь, но на ней меча не было. Он забыл его в опочивальне.

Вдруг взгляд его упал на меч, принесенный пастухом.

— Пусть так, — сказал он. — Руаль говорит, что, по древнему народному преданию, в дунайском лесу спрятан меч бога войны. Может быть, — улыбнулся он, — это он. Я поклянусь на этом мече…

И он пошел за ним к столу, но успел ступить только два шага, а на третьем уже лежал у моих ног. Я видел, что из его шеи красной струёй брызнула кровь. Его кровь залила мне лицо и руку, в которой был меч. Не знаю, как он очутился у меня в руке.

Ни слова более не мог он произнести. Он только взглянул на меня. Но я стал бесчувствен и холоден, как железо, бывшее у меня в руке.

— Да, — воскликнул я ликуя, — это волшебный меч. Ведь я ничего больше не чувствую. Взор брата угас…

Так Аттила закончил свой рассказ. Он с трудом переводил дух.

Глава Х

Долго они сидели молча. Наконец Хельхал прервал молчание.

— Выйдя из палатки, — начал он, спокойно смотря на убийцу, — ты сказал гуннам, что брат, упившись вином, по неосторожности наткнулся на меч. Не все этому поверили. Некоторые вздумали было роптать…

— Но я не дал им времени. В тот же день начал я войну с Византией, с остготами, с маркоманами, с сарматами…

— У Бледы детей не было, — прервал его Хельхал. — Вдова, оставшаяся беременной, под строгим надзором была отправлена в изгнание. И кто у нее родился, никому не известно.

Аттила с досадой взглянул на него.

— Мальчик… он умер, — нетерпеливо тряхнув головой, сказал он. — А я во всех четырех войнах одержал победу. С тех пор гунны всюду слепо следуют за мной, когда я, размахивая мечом, еду впереди. Они знают, что этот меч Бледа мне оставил в наследство. Да, это победоносный меч?.. Еще ни разу я не был разбит. Ни разу! — вдруг грозно закричал он, топнув ногой, — ни разу. Даже там, в Галлии, когда римляне составили с вестготами свой бессмысленный союз… Ты пожимаешь плечами, старик?.. Ни разу! говорю я тебе. Разве они преследовали нас, когда мы отступали? И на четвертый день в четвертый раз я мог бы напасть на них (у меня еще довольно было гуннов), если бы ночью (в эту ночь кровь хлынула у меня горлом, и я едва не умер) мне во второй раз не явился бог войны. — А через три года приходи снова, втрое сильнейший, и победи!

И будущей весной я пойду снова и одержу победу.

А мои завистники решили, что мой меч бессилен против одного врага — против римского папы.

Глупцы! Они думают, что я отступил тогда, боясь гнева христианского Бога, которым грозил мне седобородый священник на улице в Мантуе. Да почему мне бояться Христа или Св. Петра больше, чем других богов, в которых я также не верую? У нас, как и у германцев, есть пословица: «кто попадет в Рим, становится римлянином или умирает». Давно уже знаю я эту пословицу и ни во что не ставлю. А правда, когда в Мантуе отдал приказание идти на Рим, мне было как то не по себе. В тот же день вечером попался мне на встречу римский епископ с священниками. Они умоляли меня о пощаде и, став на колени, предлагали подарки. Но совсем не потому я отступил. Во всю эту ночь я не мог сомкнуть глаз: во всю ночь мне слышались просьбы и предостережения какого-то старца. Только под утро я забылся и тут как раз увидел сон (а ты знаешь, что сны под утро бывают в руку). Мне снилось, будто из высокой заросли покрытой камышом реки поднимается царственная голова юноши. Белокурые кудри спускались до самых плеч. Он стряхнул с мокрых волос приставший к ним камыш и раковины и, грозя пальцем, сказал: «Берегись, Аттила! Имя мое — Аларих. Я когда-то напал на Рим, но тотчас же умер. Больше ничего не скажу — волны мешают». И он исчез в волнах.

Вдруг над моей головой раздался треск. Я проснулся и в испуге вскочил с постели. Был уже день. Я увидел, что у моего лука, висевшего у изголовья, оборвалась крепкая тетива. Концы ее висели, покачиваясь из стороны в сторону.

— Дурной знак, — ужаснувшись, прошептал Хельхал.

Я тоже принял это за дурной знак и приказал отступить. Так вот чем я был побежден, а не папой римским, не Аэцием и не вестготами.

Глава XI

— Да, — немного помолчав, начал снова Аттила, — с тех пор как я взял в руки меч, чтобы убить брата, сердце мое стало, как железо: я не чувствую ни страха, ни сострадания, ни даже гнева.

— Это правда. Ты совсем, как мертвец среди людей. На твоем лице никогда не видно улыбки. Даже любовные наслаждения, кажется, не доставляют тебе удовольствия.

— Нет как же так! — сказал повелитель, оттопырив толстую нижнюю губу. — Должен же человек в чем-нибудь находить упоение. Я ничего не пью кроме воды (да еще, пожалуй, крови, — прибавил он, осклабясь, — как тогда в Галлии, когда в Марне потекла кровь вместо воды).

Раз как-то, когда я еще был мальчиком, брат в опьянении разболтал то, чего не следовало бы говорить. И я тогда же поклялся не пить ничего, что опьяняет. Победа, слава, власть, золото — все это мне необходимо, как воздух, но уже более меня не опьяняет. Мое упоение — женщина, мучение женщины в этих объятиях.

— Но ты выбираешь самых красивых, а в последние год почти всегда германок. Почему это?

— А это вот почему, Хельхал — сказал повелитель, прищурив, как дикий зверь, свои отталкивающие глаза. — Это не прихоть (ведь и у других народов есть красивые женщины), это… это государственная мудрость, или хитрость (что одно и тоже). — Германцы… много я о них думал и думаю!.. Да, это — моя единственная забота! Ведь там, в Галлии, на каталаунских полях я растоптал бы копытами гуннских коней Аэция с его мудрыми планами, если бы эти ненавистные готы не сражались тут же, как…

— Не как люди, а как боги, — дрожащим голосом сказал Хельхал.

— Да, германцев я почти боюсь. Эти мальчики с телами великанов, как безумные, бросаются прямо на копья. Но такую храбрость я не ставлю ни во что. В таком случае и дикого лесного буйвола пришлось бы признать величайшим героем: ведь бесстрашие и сильнее его нет никого на свете… какой-нибудь красный лоскуток приводит его в ярость, но довольно небольшой отравленной стрелы или искусно устроенного капкана, чтобы великан беспомощно погиб. Красные лоскутки, отравленные стрелы и хитрые капканы — вот мое царство. Конечно, нужно по временам показывать этим взрослым мальчишкам, что и у меня в руках не меньше силы, чем у их бородатых королей. Потому то я исполнил с удовольствием желание Чендрула. Ты видел, как удивлялись послы гепидов и других германцев. — Против этого глупого геройства нужно принимать меры. Их сила кроется в их женщинах. Женщин и следовало бы уничтожить. Но потопить их всех в Дунае нельзя: их слишком много, да и жаль: они красивы. Потому то я, вместо того чтобы убивать этих девушек, отдаю их в жены моим желтым гуннам. Уже много, много тысяч их отдал гуннам. И теперь вместо германцев, потомков Асгарда, появится новый народ — гуннских германцев. Это не повредит нам, старик, — прищурясь сказал он, — очень уж безобразны с своими узкими глазами и выдавшимися скулами — мои милые гунны.

— Они проворны, смирны, послушны. Этого, кажется, довольно с тебя, господин, — с гневом воскликнул Хальхал.

— Конечно, и этого довольно… по крайней мере для покорения мира… Но сделать гуннками самых красивых, самых гордых из этих белокурых полубогинь — должны вот эти самые руки.

И он с наслаждением поднял свои короткие, сильные руки, сжав их в кулаки и напрягая мускулы.

— Правда, — продолжал он немного погодя, тряхнув головой, — не всегда мне удается это смешение. Случалось, родит германка ребенка и, увидя, что он желтый, кривоногий, безобразный, вместо того, чтобы прижать его к своей груди, убьет его об стену. Безобразие, как видно, легче передается, чем красота. Германское молоко свертывается в гуннском уксусе… И от своих сыновей, рожденных от германок, не вижу я радости.

Он замолчал и мрачно потупился.

— Эллак — благороден.

— Он — сумасброд, мечтатель, — с досадой воскликнул отец. — От своей матери унаследовал он все это, и эту жалостливость! Ему хотелось бы великодушием обезоружить всех врагов! Быть великодушным с Византией, с этими жалкими императорами! Сын готки любит готов больше, чем гуннов! Мне даже кажется, — закончил он с гневом, — что он ненавидит меня за то, что я — гунн осмелился сделаться его отцом! Амальгильда убаюкивала его, напевая ему готские песни, она постоянно рассказывала ему на ухо готские сказки на готском языке, пока… пока мне наконец это не надоело, и она вдруг… умерла.

Губы его слегка задрожали.

— Я помню это, — сказал спокойно Хельхал. — Ты не велел ей более напевать мальчику по-готски. — Позволь только кончить о славной смерти короля Ерманриха, моего предка, — просила она…

— Но она не успела кончить, — вскричал Аттила. — В гневе я толкнул ее ногой…

— Она была беременна и умерла тут же. Эллак все это видел. Как же ты хочешь после этого, чтобы он тебя любил?

— Он должен меня бояться и не надеяться, что будет когда-нибудь моим наследником. Ведь этот калека даже сражаться более не может.

— Правой рукой. Левой он сражается превосходно, как ты сам это очень хорошо знаешь. Не раз он одерживал для тебя победы, с тех пор как ему раздробили правую руку, которой он хотел удержать камень, направленный из римской катапульты прямо тебе в голову. Это было под Орлеаном.

— Так что ж, я не был бы убит этим камнем так же, как — стрелами и копьями на каталаунском поле. Ты теперь уже знаешь, я тебе уже сказал, как я умру… Но и от других моих сыновей, — продолжал он угрюмо, — хотя их у меня и много, не много жду я толку даже и от моего красавца — Эрнака, как ни люблю я его.

— Эрнака ты испортил своей слепой любовью. Для Эллака лучшим воспитанием была твоя ненависть. — А Дценгизитц?

— Ну, конечно, Дценгизитц совсем тебе по сердцу, старик. Он настоящий гунн!

— Да! Он у нас лучший наездник и стрелок.

— Ну да! Он не плох. Мне нравится этот дерзкий юноша, — сказал благосклонно Аттила. — Но его мать… уж как она была безобразна!

И он сморщился, будто хлебнул чего-нибудь кислого.

— Она происходила из нашего самого древнего рода, — заметил Хельхал, — даже более древнего, чем твой род.

— Потому-то мне отец и приказал взять ее в жены. Но от этого она не стала красивее. И наш сын — Дценгизитц вышел в нее. Он, кажется, даже еще безобразнее, чем отец и мать вместе. И хоть в нем нет и капли той мягкости, какой отличается Эллак, но и он не годится в правители мира. Наездничеством и стрелянием ласточек он не расширит моего царства. Для этого годится скорее Эрнак, мой красавец!

— Господин, — воскликнул Хельхал, — неужели ты хочешь этого избалованного пятнадцатилетнего мальчика сделать правителем мира?

Но нежный отец не обратил внимания на вопрос.

— Его мать! — тихо рассуждал он сам с собой. — Она была лучшим моим сокровищем. До нее только гуннки без отвращения, добровольно отдавались мне. Но она!.. Но Либусса!.. Раз как-то в лагерь, — продолжал он, погрузившись в воспоминания, — прибыла дочь одного из склабенских князей. Она хотела говорить со мной в моей палатке наедине. Я уже приготовился к удару кинжала. Но она, войдя, бросилась к моим ногам (О, как она была прекрасна!..) и нежно прошептала, обращаясь ко мне: «До народа моего на крайнем востоке достигла слава твоего имени. Как только услышала я, что нет никого сильнее тебя на земле, вспыхнуло в груди моей страстное желание… Я не могла больше спать… Мне захотелось иметь сына от сильнейшего человека на земле. Я собралась в дорогу и несколько месяцев под ряд ехала день и ночь… Теперь я тебя вижу Ты не красив, но очень силен. Поцелуй же меня или умертви!..» Из всех женщин одна только она меня любила. И ты, Либусса, ты умерла, как только родила мне его, мальчика, моего…

— Господин, неужели ты сделаешь этого ребенка…

— О, нет, — сказал он, встрепенувшись. — Ведь мне предсказано, что Эрнак переживет меня только на один день.

— Неужели? — с ужасом воскликнул Хельхал.

— Успокойся. Это предсказание жестоко, очень жестоко, это правда. Но есть у меня еще и другое предсказание. Фессалийский прорицатель…

— Это тот, который предсказал тебе смерть в женских объятиях?

— Он самый. Я ему верю Он угадал мои тайные мысли. Я спросил его: «О чем я думал прошлую ночь?» — «О выборе наследника, — отвечал он, не задумавшись. — Не беспокойся, великий король. Твой наследник уже выбран…» — Я удивился. А он продолжал: «Есть на свете белокурая девушка, которую как только ты увидишь, загоришься такой страстью, какой не испытывал еще ранее. Она одна может родить тебе сына, который унаследует все твое величие. Он покорит себе народы всего мира». С тех пор я с жадностью жду эту девушку.

— Ты веришь льстивому прорицателю?

— Да, я ему верил.

— А теперь больше не веришь?

— Теперь верить можно только живому.

— А разве он умер?

— Выслушав предсказание, я велел его умертвить.

— За что? Тебе показалось, что он тебя обманул?

— О нет! Но ты знаешь (это еще в старину было известно нашим жрецам), что только тот прорицатель говорит правду, на печени которого есть маленькая звезда с белыми лучами. Чтобы узнать, верно ли было предсказание, я и велел убить его. Белая звезда оказалась на печени. И всякое сомнение исчезло. — Однако, старик, пора идти. Уже поздно. Хочется спать. Во сне, быть может, увижу я ту девушку, которая родит мне повелителя мира.

Глава XII

На следующее утро обоим посольствам было объявлено, что они будут приняты повелителем в шестом часу.

В назначенное время к послам явились Хельхал, Эдико и другие знатные лица, в сопровождении которых они и отправились во дворец Аттилы.

Вся обширная полукруглая приемная зала была обита и увешана по всем стенам с верху до низу белыми блестящими полотняными занавесами вперемежку с разноцветными коврами, подобно тому как греки и римляне украшали спальни своих новобрачных.

Пол из утрамбованной, окрашенной в красный цвет глины был почти сплошь устлан коврами.

Деревянные, четырехугольные, искусно раскрашенные столбы с красивой резьбой поддерживали крышу, образуя вокруг стен род галереи. Столбы и стены были увешаны оружием, отнятым на войне или принесенным в дар соседними народами.

Зала была уже полна и представляла пеструю, оживленную и живописную картину: тут были римляне и греки в своих одеждах, при всем своем великолепии отличавшихся пластической простотой, и финны с оленьими шкурами на плечах, и полунагие, с раскрашенными телами кельты из Британии, и венды, кутавшиеся в бараньи шкуры, и германцы в медных панцирях и шерстяных плащах. Но все это были лишь отдельные островки среди моря гуннской знати, воинов и слуг повелителя.

В глубине залы, на возвышении, на которое вело несколько ступеней, покрытых дорогими, затканными золотом коврами, сидел Аттила. Троном повелителю мира служило простое деревянное кресло. На одежде его по-прежнему не было ни малейшего украшения.

Послы, по указанию Эдико, остановились у двери и низко поклонились.

Максимин хотел было взойти на возвышение и передать Аттиле письмо императора. Но один из гуннских князей — Чендрул вырвал из рук патриция пурпурный свиток и, столкнув его с нижней ступени, сам вбежал на возвышение. Преклонившись пред повелителем, он положил письмо ему на колени.

Аттила, не обратив внимания на письмо, продолжал сидеть неподвижно.

— Собственноручное письмо императора Феодосия, — в гневе громко воскликнул Максимин, стоя внизу.

Аттила не шевельнулся.

— Император желает тебе благополучия и долгой жизни.

Тогда хан медленно сквозь зубы произнес, взвешивая каждое слово:

— Я желаю императору того же самого, как раз того же самого, чего как я знаю, он мне желает. — Доставлена ли наконец, Эдико, ежегодная дань, которую обязались платить обе империи?

— Да, господин, посольства привезли ее с собой.

— Ты пересчитал?

— Пересчитал, господин. Все доставлено вполне.

— Хорошо, — продолжал он, помолчав, еще громче и суровее, — но где подарки обоих императоров? Я выслушиваю только тех послов, которые приходят с подарками. Хельхал, осмотрел ты их? Достойны ли они меня?

— О господин, нет дара, который был бы достоин твоего величия. Но если принять в соображение незначительность тех, которые эти подарки тебе приносят, ими можно довольствоваться.

— Раздели их между моими князьями. Особенно позаботься об Ардарихе и Валамере, также и о Визигасте. Да не забудь и того пылкого королевича скиров, который так искусно играет на арфе. Всем воздай по заслугам!.. Но что это? — лицо его вдруг омрачилось, как будто он увидел, что-то неприятное. — Кажется, среди византийских послов я вижу одного знакомого — вон того маленького, что стоит в стороне. — Он грозно взглянул на Вигилия, как будто только что его заметил, хотя на самом деле давно уже его видел. Имена всех послов давно уже были ему известны.

— Я уже один раз имел удовольствие в качестве толмача… — заговорил испуганный Вигилий.

— Эдико, как зовут эту жабу?

— Вигилий, господин.

— Ах да, Вигилий! — и он быстрым движением ноги с досадой сбросил с колен не тронутое письмо императора. — Как осмелился ты, наглец, негодное животное, явиться ко мне, когда перебежчики еще не выданы, ведь тогда еще я приказал тебе перевести о том императору. Или вы думаете, что я потерплю, чтобы под вашими знаменами сражались против меня мои собственные беглые рабы? Все мои подданные должны это заметить: никто не убежит от Аттилы, нет спасения от его гнева. Ни крепость, ни отнесенная стеной столица не защитят от меня. Из золотых дворцов самой Византии я вырву моих врагов вот этой самой рукой.

Он протянул вперед правую руку.

— Мы прибыли, чтобы сказать тебе, — начал робко Вигилий, — что у нас остается еще только семнадцать беглецов, — перебежчиков, как ты их называешь — но и эти уже переданы предводителю войск на границе — Эгипофею, который и перешлет их к тебе в цепях.

— Семнадцать! — Ты узнаешь потом, сколько их на самом деле… Но вы, другие, вы, послы императора Равенны, знайте, что я не требую больше выдачи того утайщика части принадлежащей мне военной добычи, а под каким условием, это вы услышите… Кто у вас тут Максимин, почетнейший сенатор императора Византии?

— Мое имя Магн Аврелий Максимин. Серьезно и благосклонно посмотрел хан на благородное лицо патриция.

— Позволь, о повелитель гуннов… — начал Приск.

— Когда ко мне обращаются, говорят: господин.

— Позволь же, о господин… гуннов… Аттила нахмурился, но в душе смеялся над изворотливостью оратора…

— Позволь, по поручению императора и от имени моих сотоварищей по посольству, изложить тебе ясно и по порядку все, как оно есть в действительности, а не как описывают тебе твои, к сожалению, так часто меняющиеся послы Ты требуешь, чтобы император Феодосии выдал тебе всех, которые (ты называешь их перебежчиками) по каким бы то ни было причинам предпочли выселиться, покинуть твою кроткую державу. Может быть, и потому, что твои гуннские законоведы не всегда так справедливо и мудро судят как ты того, без сомнения, хотел бы… Но ведь это жестокость — требовать от императора выдачи всех тех, которые его покровительство… Но я вижу, ты хмуришься: должно быть я не прав… Так хорошо, они будут выданы… Затем ты требуешь, чтобы кроме постоянной дани, лучше сказать, ежегодного почетного подарка, тебе была уплачена вперед известная сумма. Иначе ты грозишь немедленным нападением… Мы привезли с собой шесть тысяч фунтов золота. Ты требуешь немедленно еще тысячу двести фунтов… Мы не могли дать тебе скоро ответа в виду дурных дорог, а ты уже некоторые из наших городов осадил, много других взял, разграбил, сжег — и все это в мирное время… За каждого удержанного нами перебежчика (как ты их называешь) ты требуешь по двенадцати золотых солидов! Ну что ж, мы имеем, к сожалению, полномочие в случае крайней нужды согласиться на все твои требования… Но мы умоляем тебя: не настаивай на этом! Ты и представить себе не можешь, в каком печальном положении — наши провинции. Сколько бедствий причиняют несчастным жителям, в особенности в придунайских городах, отряды твоих всадников. Они опустошают окрестности, как стаи волков нападают они на отдельные хижины и на города, никого не выпуская из них и не позволяя ввезти в них ни куска хлеба!.. А внутри городов императорские сборщики податей снимают с горожан последнюю одежду, чтобы собрать назначенную тобой дань. Уже многие в отчаянии лишили себя жизни… Да и послы твои, являясь в Византию, обыкновенно ждут таких подарков, что их одних было бы достаточно, чтобы в конец разорить нас. Говорят, ты потому то и удостаиваешь нас так часто своими посольствами.

Смелость оратора забавляла властелина, и он без всякой злобы заметил:

— Подарки они могут брать, лишь бы не подкупы.

— Император, — печально в свою очередь начал Максимин, — чтобы удовлетворить тебя, должен был заставить сенаторов продать с молотка фамильные украшения своих супруг, даже необходимую золотую и серебряную посуду и лучшие старые вина…

— Я пью только воду, патриций, вот из этого самого деревянного кубка, — сказал Аттила, подняв кубок и хлебнув глоток воды. — Вы жалуетесь, — продолжал он, вытирая свои толстые губы всей рукой начиная с локтя, — что сокровищница ваша пуста… А почему она пуста? Потому что ваши императоры с незапамятных времен тратят деньги на бессмысленные зрелища, ристалища, пустую роскошь, чрезмерные удовольствия, бессмысленные постройки. Не знаю, много ли, мало ил у вас всего этого. Мне это все равно. Но тот народ, у которого уже нет достаточно железа, чтобы отразить соседа, должен старательно беречь свое золото для этого соседа, которому оно принадлежит по праву. Как смеете вы расточать мое золото, лежащее в ваших сундуках?.. Но что я однако за бестолковый варвар, не так ли, мудрый оратор Приск? Прости, благородный патриций, мы гунны учимся только ездить верхом, а не думать правильно, связно и по порядку. Даже и дела то не могу я разбирать, как следует. — Вот я разговариваю с вами, а еще не спросил даже моего посла, вон того самого Эдико, как исполнил он свое поручение и что видел и испытал в великолепной Византии.

Послы с изумлением переглянулись.

— Неужели он действительно еще не расспросил его? — прошептал Примут.

— Очевидно! — отвечал шепотом Приск. — Ну, Максимин, слушай! Сейчас Эдико откроет свою тайну.

Глава XIII

— Только говори откровенно — приказывал хан. — Все скажи. Ничего не скрывай от этих византийцев. Ведь они — наши друзья. А от друзей у гунна нет тайн.

Эдико вышел вперед, низко поклонился и затем спокойно начал свой рассказ: — В несравненной Византии я слышал и видел нечто невероятное. Прав был тот готский король, который, пробыв там несколько дней, воскликнул: «в этом городе — множество всевозможных и всеневозможных вещей».

Не без удовольствия переглянулись между собой послы.

— Однако на этого варвара римское величие произвело-таки впечатление, — прошептал Приск. На что Максимин кивнул головой.

— Даже невозможных? — растягивая слова, переспросил Аттила.

— Суди сам, господин, возможно или не возможно то, что я видел. Если ты скажешь: не возможно, я сейчас же тебе представлю доказательства.

С живейшим вниманием прислушивались все присутствующие к словам германца, который продолжал на латинском языке:

— Я жил в одном из домов близ гавани. Как-то приходил ко мне Вигилий и приглашает идти вместе с ним к Хрисафию, самому могущественному лицу во всей Византии. Мы пошли. Дорога пролегала вдоль целого ряда роскошных дворцов (то был настоящий небольшой городок), принадлежащих придворным императора и его первым сановникам. Я вслух, без всякой задней мысли, высказывал удивление перед роскошью этих дворцов, а мой спутник как-то странно, исподлобья при этом взглядывал на меня (точь-в-точь как он сейчас смотрит. Только тогда в этом взгляде не было страха). Я не понимал, что означают эти взгляды. Но едва мы вошли к всемогущему евнуху, как Вигилий начал описывать ему с преувеличениями мое восхищение пред императорской роскошью…

Вигилий, затаив дыхание, жадно следил за каждым словом Эдико. Безумец, — скрежетал он зубами. — Что с ним?.. Но, может быть, он просто хитрит притворяясь здесь моим врагом и противником.

— Он говорил между прочим, — продолжал германец, — и это была чистейшая ложь, будто я хвалил жителей Византии и называл их счастливыми за то, что они богаты и ведут роскошный образ жизни…

— К чему это он клонит? — недоумевал Вигилий, чувствуя все большую робость.

— Тогда Хрисафий сказал: «Ты можешь, Эдико, иметь точно такой же дом с золотой крышей и купаться в золоте. Стоит тебе только захотеть». — Я изумился. — «Стоит тебе только покинуть царство гуннов, — продолжал он, — и переселиться к нам»…

— Он обо мне ничего не говорил. Значит, можно быть покойным, — подумал Вигилий.

— От удивления я не мог сказать ни слова. Тогда… — вдруг он повернулся к Вигилию и, указывая на него пальцем, с гневом воскликнул, — тогда в разговор вмешался вот этот самый Вигилий…

— Он помешался! — в ужасе, не помня себя, воскликнул Вигилий, бросившись вперед. Холодный пот выступил у него на лбу. Он дважды повернулся на месте, затем, обернувшись спиной к Эдико, закутался с головой в плащ и бросился было к дверям. Но восемь сильных рук схватили его за плечи и вернули на прежнее место. Колени его подгибались, и если бы гунны его не держали, он наверно упал бы на пол. Дрожа в смертельном страхе, должен был он слово за слово выслушать — перед лицом грозного Аттилы — весь рассказ Эдико до конца.

— Ты имеешь свободный доступ, — спрашивал меня Вигилий, — к самому Аттиле в его палатку на охоте и во время путешествий и в его опочивальню в лагере?

— Я сказал, что управляю Пэонией, но что когда свободен от занятий по управлению или не имею никаких поручений от моего господина, то нахожусь при нем и поочередно с другими приближенными разделяю честь держать стражу в его палатке или в его опочивальне у его изголовья, охраняя его сон и подавая ему вечером и утром чистую воду для питья.

— О ты, счастливый человек! — прошептал тогда евнух своим противным, тоненьким голоском. — Какого благополучия можешь ты достигнуть, если только сумеешь помолчать и если у тебя есть хоть немного мужества. Я… я сам помогу тебе достичь и богатства и славы, только об этом нужно поговорить на досуге, а я спешу теперь во дворец. Сегодня вечером приходи ко мне сюда ужинать, но один, без свиты.

— Я только догадывался, но не мог еще угадать вполне мыслей несчастного… Я дал обещание придти. Он сделал знак рукой, и Вигилий вывел меня за руку вон, сам же остался у него… Вечером, когда я явился к ужину, нашел у евнуха только одного еще гостя — Вигилия.

При этом слове Вигилий, несмотря на то, что его держали гунны, грохнулся на пол. Гунны довольно грубо подхватили его и подсунули под него скамейку. Стоять он более не мог. Он сидел, прислонившись к столбу, окруженный гуннами.

Глава XIV

В крайнем смущении слушали остальные послы рассказ Эдико. А он между тем продолжал:

— После того как рабы убрали кушанья и посуду, Вигилий запер за ними двери, убедившись предварительно, что и в передней никого не осталось. Тогда они взяли с меня клятву, что я сохраню в тайне то, что они мне предложат даже в том случае, если бы я и не согласился на их предложение. Я поклялся, потому что мне хотелось, конечно, узнать их тайну.

— Так-то ты, несчастный германец, держишь свою клятву, — в отчаянии, не помня себя, воскликнул Вигилий.

— Я не нарушаю клятвы, — сказал Эдико, не удостаивая взглядом противника, — я поклялся молчать во имя моего блаженства в сонме святых на небесах. Но я вовсе на такое блаженство не надеюсь, а думаю отправиться в валгаллу к Вотану… Я поклялся. Тогда первый советник императора вдруг сказал мне прямо в лицо: «Умертви Аттилу»…

Вопли и крики ужаса и негодования были ответом на эти слова.

— «Умертви Аттилу, беги к нам и будь первым после меня по могуществу и богатству». — Хорошо еще, что я, по византийскому обычаю, оставил свое оружие при входе. Иначе, пожалуй, в сердцах я убил бы тут же, на месте обоих негодяев. Я только вскочил с мягких подушек и… хотел было убежать… Но вдруг встала предо мною кровавая тень моего дорогого отца… — Эдико остановился, глубоко взволнованный, а затем, немного оправясь, продолжал: — Да, тень моего отца, и я вспомнил о той тяжкой клятве, которой когда-то поклялся… Ты знаешь эту клятву, о господин?

Аттила утвердительно кивнул головой.

— И стал побуждать меня отец, говоря: «Исполни теперь то, в чем ты поклялся. Никогда не представится тебе более удобного случая. Покажи всему свету этот позорный поступок императора — это покушение на убийство».

Безмолвно, оцепенев от ужаса, стояли друг возле друга послы.

— Это — невозможно, — запинаясь проговорил Максимин.

— Ты увидишь, что все это так, — продолжал спокойно Эдико.

— У Хрисафия все возможно, — гневно прошептал Приск на ухо сенатору.

— Тебя, наиболее заслуживающего доверия из всех сенаторов Византии, — говорил германец, — я решил иметь своим спутником, чтобы ты был свидетелем этого разоблачения… Я подавил в себе гнев я старался поза быть, что поругана моя честь и согласился на гнусное предложение… Но чтобы уверить их в моей искренности и вместе с тем получить осязательное доказательство, я прибавил, что мне нужно хотя немного денег, фунтов пятьдесят золота, чтобы вознаградить воинов, которые будут со мной на страже у палатки гунна. — «Вот деньги!» — вскричал евнух и, быстро подбежал к мраморной стене, открыл вделанный в нее маленький ящик, вынул из него золотые монеты и, пересчитав их, собственноручно положил в черный кожаный кошелек…

Вигилий застонал и завертелся в руках державших его гуннов.

— Он подал кошелек мне. Я взглянул: на нем была вышита надпись: «Собственность Хрисафия…» — «Нет, — сказал я, отстраняя его руку, — теперь я не возьму: сперва дело, потом деньги. Ведь со мной отправятся императорские послы к гуннам?» — «Разумеется! — воскликнул Вигилий. — И я уже назначен в число их. Отдай мне кошелек, Хрисафий, мой благодетель. Я поберегу его покуда». И евнух, завязав кошелек, повесил его на шнуре ему на шею. С тех пор он носил кошелек на груди, под платьем.

— И теперь еще носит! — воскликнул Аттила. — Живо! Снимите с него хламиду, обыщите тунику! Живей, Хельхал!

Вигилий был, как в тисках, в руках гуннов. Хельхал обыскал его. Мигом оборвав шнур и вытащив тяжелый черный кошелек, он положил его к ногам повелителя.

Ропот негодования пронесся по рядам гуннов.

— «Соб-ствен-ность Хри-са-фи-я», — читал по складам Аттила, нагнувшись. Потом, отбросив ногой кошелек, воскликнул: — Выньте деньги и свешайте. Правда ли, здесь пятьдесят фунтов, как говорит Эдико.

— Пусть вешают, — вдруг закричал Вигилий. — Но только все это — ложь.

— Да? — спросил Аттила. — А зачем ты имеешь при себе… тайно такие деньги?

— Господин… чтобы… сделать покупки в стране гуннов… для себя и для товарищей — пищу… корм для лошадей… чтобы купить других вьючных животных взамен тех, которые стали негодными…

— Молчи, лжец! Эдико еще в Византии сказал тебе, что в моем царстве вы будете гостями и все, что только вам будет нужно, получите даром. Да ведь вам запрещено делать покупки. Еще издавна послы императора привозят с собой деньги как будто для покупок, а на самом деле употребляют их на подкупы и на выведыванье.

— И все-таки все это только выдумки германца, все это — ложь.

— И даже эта императорская грамота? — спросил Эдико, даже не взглянув на него. Он вынул при этом из-за пояса свиток папируса. — С византийцами нужно быть осторожным! Я потребовал письменного удостоверения от императора, что такова воля, чтобы, по совершении злодеяния, он, вместо того чтобы наградить меня, не вздумал отрекаться. И Хрисафий, и Вигилий нашли мое требование справедливым. Желание убить тебя во что бы то ни стало, господин, омрачило рассудок хитрецов. Тогда же, ночью, разбудили они государственного секретаря Марциала, и, все вместе, мы отправились в покои императора, который, как они знали, еще не спал: он с нетерпением ожидал известия об исходе переговоров со мной. В виду позднего времени, я не удостоился лицезреть повелителя Византии. Меня оставили в отдельной комнате. Когда я остался наедине, мне показалось, будто все это вижу во сне… Вскоре они вернулись и вынесли вот эту самую грамоту, написанную по всем правилам государственным секретарем и подписанную рукой императора.

— Читай! — приказал Аттила.

— «Во имя Господа Бога нашего Иисуса Христа! Император Цезарь Флавий Феодосии, победитель гуннов и готов, антов и склабенов, вандалов и аланов, персов и парфинян, благочестивый, счастливый, славный, победоносный, никогда не побежденный, триумфатор, высокочтимый в веки. Август, благосклонно повелевает Эдико, но поручению Хрисафия и Вигилия, совершить спасительное умерщвление нашего злейшего врага. Пятьдесят фунтов золота ему уже уплачено, а еще пятьдесят — он получит для вознаграждения стражей, по совершении убийства. Сам же он, как только возвратится в Византию, будет удостоен звания патриция, получит дом под золотой черепицей и 20 000 солидов ежегодного содержания…» Далее следуют подписи императора и государственного секретаря.

— Будешь ли теперь еще лгать, собака?

— Прости! Помилуй! — кричал Вигилий. — Пощади мою жизнь!

— Что мне в твоей жизни! Правда, это было бы не дурным украшением гуннского царства: императорский посол, повешенный на сухом дереве, на большой дороге с доской на груди и надписью, гласящей, что он повешен за покушение на жизнь повелителя, к которому был послан… Но это мне не так нравится. Лучше пусть другой посол императора, человек, заслуживающий полного доверия и почтенный (благодарю тебя, Эдико, что ты все это устроил и что пригласил с собой Максимина) засвидетельствует пред собранием сенаторов обо всем, что он видел и слышал у меня во дворце. Я требую этого от тебя, Максимин, во имя истины.

Глава XV

Старик, слыша последние слова Эдико, повалился на скамью, как подкошенный. Он сидел, закрыв лицо плащом. Напрасно Приск и два другие его друга старались его поднять. Но при последних словах Аттилы он вдруг вскочил сам, без посторонней помощи.

— Я буду об этом свидетельствовать, не беспокойся, повелитель варваров, вскричал он. — Римское имя должно остаться незапятнанным, несмотря на злодейские умыслы отдельных плутов. Я сделаю это! Я это сделаю! И пусть казнит меня император за истину… Он должен слышать истину. Он и весь сенат.

— Хорошо! Ты нравишься мне, старик. И когда вы поставите убийцу со связанными назад руками пред императором и сенатом, повесьте ему этот самый кошелек на шею и спросите Хрисафия, не узнает ли он его. А Феодосию передайте, что Аттила, сын Мундцукка, повелитель запада, так говорит ему «У тебя, Феодосии, и у меня одно есть общее: оба мы происходим от благородных родителей. Но Аттила сохранил и даже увеличил блеск отцовского имени, а ты, Феодосии, напротив того омрачил его. Ты не только стал слугой Аттилы, обязанным платить ему дань, ты как подлый раб, вместе с другими его слугами покусился на жизнь Аттилы, своего господина».

Как однако низко пала слава римского имени!.. Помню, когда еще я был мальчиком, с каким трепетом прислушивались народы к этим словам: Рим! Цезарь, император! Подобно раскатам грома звучали они… Раз как то я спросил у отца: «Скажи, кто такой цезарь, император?» — «Тш… тш… — прервал он меня, — не произноси этих имен. Первый цезарь был бог на земле, и все его преемники унаследовали от него часть грозного величия». — «А император?» — «Это значит властитель всего земного могущества и пышности».

А теперь? А сегодня? Два цезаря молят гунна о мире в его деревянном шатре, при чем один старается тайком натравить меня на другого. Они позорно покупают мир на весь золота. А все еще осмеливаются изображать на картинах, будто они — господа, а мы, гунны, — их слуги!.. Среди дымящихся развалин Милана я въехал по грудам убитых (девять когорт легло там) в дворец цезарей. В столовой стояла картина, вся составленная, и, нужно сказать, очень искусно, из мелких пестрых камешков. Но что же было изображено на ней? Император Валентиниан, сидящий на троне в гордом, победоносном величии, и девять варваров, поверженных пред ним во прахе и ссыпающих к его ногам со щитов кучи золота. На двух передних, которым он наступил ногой на затылок, была гуннская одежда. Когда я всмотрелся внимательнее, я узнал в них брата Бледу и себя. Я уже поднял секиру, чтобы уничтожить дерзкий обман… Но вдруг мне пришла на ум счастливая мысль!.. Смотрите сюда, вы, римляне. Здесь вы увидите истину!

По его знаку слуги отодвинули ковры, висевшие на стене, позади его стула, и все увидели большую мозаичную картину. Это была та же самая картина, но вместо императора на троне сидел Аттила, а вместо двух передних, распростертых на земле гуннов изображены были Феодосии и Валентиниан в своих императорских одеждах.

Краска стыда и негодования выступила на лицах послов.

Аттила этим удовлетворился.

— Закройте ковры, — приказал он, — им трудно видеть истину, труднее, чем мне было в Милане видеть их ложь и хвастовство.

— Но я еще не все сказал. Самая горькая истина впереди.

— Я уже показал пред всем светом, какой жалкий убийца один из цезарей… нет он слишком труслив, чтобы быть убийцей, он только других подстрекает к убийству. И кого же он выбирает своим орудием? — Моего ближайшего слугу. Но германец слишком верен, слишком горд, он умнее самых умных в Византии. Не меня, а предателя он предал. И кто же решился быть пособником убийства? Посол императора! Император не побоялся нарушить древнее священное право народов, чего решаются сделать даже дикие скифы.

— Слушайте, мои гунны, слушайте, германцы и склабены и народы всего земного шара: бесчестен Рим, низок римский император, позорным стало имя цезарей. Нет больше у меня уважения к Риму…

— А теперь вы, послы, узнайте, на каких условиях я освобождаю обе империи от войны, или от неминуемого уничтожения!

— Я требую в прибавок к моим двумстам женам еще одну: Гонорию, сестру императора.

— Ты заявляешь, Максимин, что она уже замужем. Ну что ж, это ничего. По этой причине я скорее мог бы ее отвергнуть. Да если бы мне захотелось иметь даже жену императора… и он мне ее отдаст, только бы не слыхать ржания гуннских лошадей пред золочеными воротами своего дворца. Но, — усмехнулся он, — мне ее не надо: уж очень, должно быть, безобразна она, эта Василисса. А Гонория… Гонория прекрасна! Еще несколько лет тому назад она прислала мне тайно свой портрет и обручальное кольцо с жалобой на брата, что он не заботится об ее замужестве, и с предложением взять ее в жены. Я знаю, что я не особенно красив и миловиден… и она это знает. Но раз у римлянки закипела кровь, она возьмет себе в мужья хоть сатану из христианского ада. Так хорошо, замужем она, или нет, она будет моей. А в приданое за ней вы должны мне отдать всю область по Дунаю, начиная от моей пэонийской границы до Нове во Фракии.

Шириной эта область должна быть в пять гуннских дневных переходов. На Дунае у вас не должно быть более рынков, так как под этим предлогом вы высматриваете, что делается у меня на границе.

— Если бы тебе даже и удалось получить руку Гонории, — с досадой возразил Ромул, — то ты ни в каком случае не мог бы получить вместе с ней и область: по римским законам женщина не может владеть землей.

— Что мне за дело до ваших законов! Я живу по гуннскому праву… Но я еще не кончил. Вы должны выдать всех перебежчиков, а их у вас, по моему расчету, пять тысяч девятьсот тринадцать. Вы должны уплатить пять тысяч фунтов золота, чего я уже прежде требовал, доставить мне сто заложников сенаторского звания, срыть стены Византии, Рима и Равенны и оставаться спокойными. А когда наступит весна и растает снег в лесах Германии, я займу всю страну от Понта до Британского моря и от столбов Геркулеса до ворот Андрианополя! Если вы не исполните всего так, слово в слово, как я сказал вам, горе тогда вам, Византия и Рим! Вы теперь одни! Не надейтесь, как три года тому назад, на вестготов: у них идут кровавые распри: три брата не на живот, а на смерть борются за престол. А если тот из них, кто останется победителем, осмелится выступить против меня, мой храбрый друг, вандал Гейзерих пристанет с тысячью трирем к устьям Роны. Свевы и аланы, тогда сражавшиеся против меня, теперь за меня. Франки все поголовно стоят также на моей стороне. Последняя кучка бургундов растоптана копытами моих коней. Их лучшие воины вместе с их храбрым королем Гундикаром еще пятнадцать лет тому назад легли на кровавых полях Вормса! Алеманы так же, как и тюринки не осмелятся противиться моему приказанию… Маркоманов и квадов я пошлю вперед, остготов, гепидов, лангобардов, герулов, ругов, скиров, западную половину моих гуннов — всех их направлю на запад, на Рейн… Галлия и Италия будут мои, а Испания и Британия — Гейзериха. В то же время восточная полчища моих гуннов, соединившись с антами и склабенами, аварами, сарматами, скифами — с народами, имен которых вы никогда еще не слыхали, свирепости которых никогда еще не испытали, устремятся на восток… Всех их я вышлю на Дунай против Феодосия (их поведут мои сыновья, а я сам хочу пожать руку Гейзериху на развалинах Тулузы!). Но есть еще у меня на крайнем востоке и юге парфяне, персы и изауры, сарацины и эфиопы… Горе вам в тот день, когда парфинянин радостно поскачет навстречу гунну на византийском гипподроме!

Он остановился, наслаждаясь тем впечатлением которое произвел на послов. Очевидно в ожидании его выражения он устремил на них глаза.

Но кругом царило глубокое молчание.

Наконец вспыльчивый оратор не выдержал. Страсть к возражению развязала ему язык.

— А что же… если ты все это возьмешь у нас, — спросил он глухим, чуть слышным голосом, то что же ты пожалуешь… оставишь нам?

— Души! — отвечал Аттила. — Впрочем еще… вашему первосвященнику в Риме — могилу того еврейского рыбака, которая так ему дорога. А вам всем — ваших матерей навсегда, а жен, дочерей и сестер только до тех пор, пока которая-нибудь их мне не понравится… Тише, ты там, храбрый Примут!.. Ни слова!.. Ни вздоха! Все должны вы исполнить, все, чего бы я ни захотел если бы даже я захотел вынуть из вас ваши внутренности при жизни! Вы — беспомощные, беззащитные — лежите у ног моих! Вы не можете мне противиться, если бы даже у вас и хватило на то мужества… Теперь идите!.. Вот когда Аттила, меч бога войны, отомстил Риму за все народы, которые он угнетал в течение столетий.

Глава XVI

Эдико отвел скованного Вигилия в одну из деревянных башен, построенных на углах улиц, куда обыкновенно заключали преступников. Эти высокие башни с плоскими крышами, крепкими дверями и плотно закрывавшимися ставнями стояли на значительном расстоянии от других строений.

Отведя Вигилия, германец догнал остальных послов, которые шли, понурив головы и с трудом переставляя ноги.

Увидя его, Максимин остановился и с упреком сказал:

— Ты, германец, сегодня опозорил, втоптал в грязь нашу империю!

— Не я это сделал и не Аттила, а ваш император, — возразил тот, гордо выпрямившись.

— Да, — с досадой воскликнул Приск, — но я хорошо видел, с каким наслаждением ты все это рассказывал.

— И почему? — спросил Примут.

— Ведь ты не гунн! — с гневом заметил Ромул.

— И для чего увеличивать с таким усердием и без того уже безмерную гордость и сумасбродство гунна? — сказал Максимин.

— И откуда, — допытывался Приск, — эта непримиримая ненависть к нам? Мне кажется, что тебе, как германцу, Рим должен быть дороже…

— Чем гунны, хочешь ты сказать?.. Так думал и я когда-то, так думал и мой отец. Но сами римляне вывели меня из этого заблуждения уже давно и навсегда. Гунны грубы, дики, невежественны, — вы учены, утонченно образованы, но вы и лживы до мозга костей. Я испытал это на себе… То было двадцать лет тому назад. Небольшая область скиров стала недостаточной для постоянно увеличивавшегося населения. Король Дагомут собрал народное собрание, и народ решил, чтобы третья часть мужчин, юношей и мальчиков по жребию выселилась и искала счастия на иной земле.

— Жребий пал между прочим и на наш род, благороднейший после королевского. По воле Вотана, мы должны были переселиться. Нас у отца было пятеро, способных носить оружие. Я, младший, только что получил меч из рук короля… Вместе с нашими сородичами, приближенными и вольноотпущенными мы двинулись вниз по Дунаю. Мундцукк, отец Аттилы, приглашал нас к себе на службу за очень большое вознаграждение: храбрость скиров и геройство отца моего — Эдигера всем были хорошо известны. Но отец отвечал: «Мы наняты императором Византии, хотя и за небольшое жалованье. Но лучше я буду служить римлянам только из чести, нежели гуннам за груды золота». Император поселил нас во Фракии. Здесь мы сражались много лет подряд за Византию против гуннов, против Мундцукка.

— Я знаю, — подтвердил Максимин, — вы сражались с неизменной верностью и громкой славой.

— Ты это знаешь, патриций, а знаешь ли ты, какова была благодарность? Несколько лет спустя пришли новые выходцы с востока — роксаланы. Мы продолжали верно и неустрашимо сражаться и против этих новых врагов… Но что же император? Он сообразил, что роксаланы многочисленнее нас и потому предал нас им. Раз ночью римляне и роксаланы под предводительством императорских полководцев неожиданно напали на нас. Одни были перебиты ими безоружные, не успевшие даже проснуться, другие были захвачены в плен и проданы в рабство на рынке в Византии. Земля, возделанная нами, и наше имущество были отданы роксаланам… В эту кровавую ночь пали два моих брата, двое других были уведены в плен. Отец, получивший рану, вместе со мной и немногими из приближенных спасся в соседнем лесу, в родопских горах. Там мы попали в руки гуннов, принадлежавших к той самой орде, с которой мы, состояли на службе у Византии, боролись не на живот, а на смерть. Нас привели к Мундцукку. Казалось, пробил наш последний час. Но гунн сказал: «Несчастие храбрых для нас священно. Вот вы испытали верность римлянина, — теперь испытайте дикость гунна». — Он велел развязать нас, он угостил нас вином и накормил, он сам перевязал рану моему отцу, который в схватках не мало истребил его лучших наездников… С тех пор мы служили гуннам и никогда в этом не раскаивались. Но мой отец, пораженный римской стрелой, перед смертью заставил меня поклясться на мече, — вслух поклясться в том, в чем про себя я давно уже поклялся, — что пока я жив, буду ненавидеть Византию и Рим и изо всех сил вредить им, что эту клятву буду передавать из рода в род, сыновьям и внукам. Я это ему обещал и исполнил.

— Неужели? — после продолжительного молчания сказал Максимин, задумчиво качая головой. — Даже сыновьям и внукам! А есть ли у тебя сын?

— Да!

— И ты воспитываешь его в ненависти к Риму! И ты заставил его поклясться?

— Конечно, римлянин, — раздался возле него чей-то звонкий голос.

Стройный красивый мальчик лет пятнадцати, который до сих пор неслышно пробирался за Эдико, выбежал вперед, обнял Эдико и исчез опять.

— Это?..

— Мой сын — Одоакр. Как только он порос, я заставил его поклясться. И он сдержит клятву.

Глава XVII

В тот же день, поздно вечером, поужинав окончив все приготовления к назначенному на следующий день отъезду, друзья вышли из дому и расположились у дверей, на скамьях, вынесенных рабами.

На душе у них было мрачно, как мрачна была знойная летняя ночь.

Вблизи, на углу широкой улицы горел сторожевой костер, у которого отдыхало несколько человек гуннских воинов, готовившихся сменить караул у западных ворот лагеря.

Максимин сидел, опустив голову на грудь, и тихо вздыхал.

— Тебе тяжело, мой благородный друг? — спросил оратор, с участием взяв его за руку.

— Я уничтожен. Что может быть хуже такого позора? Выслушивать то, что говорил гунн, и не мочь ни слова сказать в оправдание… Как можно после этого жить?..

— Рим и весь мир погибли! — заметил мрачно Примут.

— Кто спасет их от гуннов? — вздыхал Ромул…

— Германцы! готы! франки! — вдруг среди всеобщей тишины раздались громкие крики, откуда-то гулко доносившиеся по воздуху.

— Кто идет? — воскликнули гуннские воины, вскочив на ноги и направляя копья в ту сторону, откуда слышались крики.

— Мы! Здесь готы, франки, тюринги, алеманы, фризы, саксы! Прочь с дороги! Или мы сами ее себе приложим!

— Кто вы? — спросил начальник стражи.

— Послы от тех народов, имена которых мы только что назвали. Воины, стоящие у ворот на страже, сказали нам, что вы нас пропустите, если мы будем громко выкрикивать имена наших народов. Нам нужно говорить с повелителем гуннов.

— Мы также послы от Рима и Византии, — сказал Приск. — С какой целью явились вы к повелителю гуннов? Это не тайна?

— Скоро это не будет тайной, — засмеялся рыжий франк. — Он думает, что все в мире должно делаться по одному его знаку. Он удивится, узнав, каково наше поручение.

— Ты остгот — Витигис. Я тебя знаю, — сказал начальник гуннской стражи стоявшему рядом с ним остготу. — Господин с нетерпением ждет твоего короля Валамера. Прибыл он с вами?

— Это твой господин когда-нибудь узнает, — дерзко ответил остгот. — Идем, товарищи!

И двенадцать рослых воинов, бряцая оружием, прошли мимо костра. Колеблющееся, красноватое пламя его обливало их мощные фигуры каким-то фантастическим светом. На шлемах у них были приделаны крылья орлов, рога буйволов и разинутые пасти медведей. Длинные плащи и шкуры лесных исполинов волновались спускаясь с их широких плеч. Острия их копий, при вспышке пламени, казалось, касались облаков.

Молча, с изумлением смотрели им вслед римляне.

Глава XVIII

Когда на следующий день утром послы вышли из дому, они изумились, увидев, что кроме их собственных повозок, носилок и вьючных животных перед домом стоит еще несколько повозок и прекрасных коней.

— Это подарки для вас от Аттилы, — сказал Эдико. При этом он поднял покрышку одной из повозок: там лежала целая куча дорогих мехов. — Взгляните, такие меха у нас носят только знатнейшие из князей. Но погодите! Для вас есть еще подарок. Мне поручено об этом позаботиться. Я должен сопровождать вас до границы.

— А где же Вигилий?

— Он уже выслан! — сказал, подходя Хельхал, который также должен был состоять в почетной свите и, хотя на недалеком расстоянии, сопровождать отъезжающих. — Господин думал, что вам неприятно будет ехать вместе с изменником, заключенным в оковы.

— Этот варвар совсем непостижим, — прошептал Максимин Приску. — Это — воплощенное противоречие. Он жаден к деньгам, как византийский фискал!.. Иной раз кажется, будто вся его государственная мудрость и обладание миром направлены только к тому, чтобы отовсюду собрать как можно больше золота…

— Золото, патриций, это сила, не в Византии только, — заметил оратор. — Ведь все эти бесчисленные полчища скифов служат ему только потому, что он их щедро награждает золотом…

— То он вдруг, — продолжал сенатор, — удивит своей щедростью. Ведь он понимает, например, что меня ничем нельзя подкупить, он знает также, что я не могу ничем быть ему полезным, что я не имею никакого влияния при дворе… и все- таки, когда я обратился к нему с просьбой об освобождении вдовы друга моего, префекта Силлы, взятой в плен в Рациарии вместе с детьми и предложил при этом пятьсот золотых, он отказался взять деньги. Задумчиво посмотрев на меня, он сказал: «Я освобожу для тебя этих пленных так — без выкупа…»

— Ты понравился ему, старик, — сказал Эдико, услышав это. — И он не хотел уступить тебе в великодушии. Правда, у него есть недостатки. Но он не ничтожен и не мелочен. Он велик даже и при своих недостатках!..

В таких разговорах послы, сопровождаемые Хельхалом и Эдико, достигли южных ворот лагеря. Выехав из ворот, они неожиданно встретили большую толпу мужчин, женщин и детей, которые приветствовали их громкими кликами радости на латинском и греческом языках.

— Что это за люди? — с изумлением спросил Максимин. — По платью и языку это должны быть римляне.

— Да, это — римляне, — отвечал Хельхал. — Их тут триста пятьдесят человек…

— Это военнопленные, — продолжал Эдико, — которые достались повелителю на долю. Он освобождает их в честь тебя, Максимин. Ты должен сам отвести их на родину. Господин думал, что это будет для тебя лучшим подарком.

— Да здравствует Аттила! Да здравствует великодушный! Да здравствует он, благодарность ему! — кричали освобожденные.

И послы невольно вторили этим воодушевленным кликам.

— Странно, — сказал Приск Максимину — Мы перешли границу, посылая проклятия чудовищу…

— А теперь он заставляет нас возвращаться со словами благодарности на устах…

— Это не человек, а демон! Нет в настоящее время никого на земле сильнее его.

— И увы! Нет человека, который бы спас нас и освободил от него и его ужасного величия!

Книга V

Глава I

Когда Хельхал возвратился домой, он нашел у себя посланного Аттилы. Повелитель немедленно требовал его к себе.

— Поскорее, — торопил посланный. — У господина были какие-то послы. Они уже уехали… — Господин разгневан…

Неподвижно, как истукан, вырезанный из желтого дерева, стоял Аттила в одной из комнат своего деревянного дворца, у медного стола, заваленного письмами и римскими картами, на которых изображены были дороги западных стран: Галлии, Германии, Рэции, Винделиции, Норика и Паннонии.

Черты лица его были искажены злобой.

Внимательно и озабоченно смотрел Хальхал на своего господина, который, очевидно, чем-то был сильно взволнован: он тяжело дышал и дрожал всем телом, на лбу у него резко выступали напружившиеся жилы. Он хотел было что-то сказать, но вдруг губы его искривились, как в судороге, и изо рта на белый, блестящий ковер хлынула кровь.

— Кровь! — подбежав, воскликнул испуганный Хальхал.

— Да, — хриплым голосом, с усилием выговорил Аттила. — Моя кровь. Она вылилась прямо из сердца и совсем было задушила меня. Но скоро потечет… в реках… кровь других… — Он остановился. Потом, немного погодя, заговорил снова:

— Хельхал… подумай… они осмелились… эти тюринги… мне… в лицо… грозить. И знаешь ли… почему?

— Догадываюсь.

— Ну?

— Потому что ты потребовал дани девушками. Я тебя предостерегал!

— И хорошо, что потребовал! Теперь они обнаружили свои планы. — «Все, — сказал, обращаясь ко мне, Ирминфрид, этот дерзкий тюринг, — все, чего бы ты ни пожелал, возьми… мы знаем, что мы не в силах тебе противиться… возьми всех наших рабов, наших коней, наши стада, возьми все украшения наших женщин… но не трогай девушек». — «Их-то мне и нужно», — отвечал я. — «Тогда пусть лучше погибнет наш народ, пусть тюринги исчезнут с лица земли», — сказал он и печально опустил голову. Но тут другой, стоявший рядом с ним, выступил вперед и, схватив его за руку, воскликнул: «Не печалься, тюринг! Мы, алеманы, за одно с вами… Если вам придется сражаться за невинность ваших белокурых девушек, клянусь Циу и Берахтой, мы будем биться рядом с вами… Шесть наших королей согласились между собой, и я, как их общий посол, говорю тебе это пред гневным взором повелителя».

— Не успел еще он кончить (я не мог ни слова произнести от изумления и гнева), как уже выступил вперед третий и сказал: «И мы, хатты с Логаны и береговые жители с среднего Рейна и даже дальние салии с устьев реки, не отстанем от вас. Еще три года тому назад франки сражались против франков. А недавно повелитель гуннов привлек на свою сторону за золото и тех королей, которые тогда сражались против него. Но теперь, когда до них достигло известие о таком гнусном требовании, они решили отослать ему обратно присланное золото (оно уже в пути)… Древняя тюрингская сага рассказывает о кровавых битвах, происходивших между ихними и нашими предками у пограничного леса… Клянусь Вотаном и Гольдой, можете на нас положиться… Чтобы сказать все это прямо в лицо повелителю, меня прислали предводители хаттов, а вон того Хильдиберта — короли франков».

— Тут вышел вперед седой исполин. Он похож был скорее на истукана, высеченного из дуба, нежели на человека. Он вынул из-за пояса длинный каменные нож, который сумел скрыть от стражей, обыскивавших при входе. Трое моих князей бросились было к нему, но он только положил на нож пальцы и сказал: Меня прислали саксы с устья Висургиса. И вот что они велели сказать: «Вы, тюринги и все союзники тюрингов в этой священной войне, присылайте к нам ваших жен и детей. Четыре тысячи кораблей стоят у наших берегов и у берегов фризов… Фризы тоже поклялись. — Ратбод — здесь, он может это подтвердить. — Отбивайтесь от врагов и с оружием в руках отступайте к нашим берегам. Здесь мы все вместе дадим последнюю битву. Если будем побеждены, то мужчины, оставшиеся в живых, возьмут женщин и детей на корабли и перевезут их по морю на острова, в безопасное место. Посмотрим, как поплывут за нами гунны на своих лошадях по бушующим волнам. Но еще ранее того мы разрушим наши древние плотины, посвященные богам, и потопим коней вместе со всадниками. Так обратится земля наша в море, но она останется свободной».

— При этих словах все послы подали друг другу руки и с угрозами вышли вон — все вместе! — те самые, которые ранее постоянно рвали друг друга на части. Он остановился, с трудом переводя дыхание.

— Я предостерегал, — повторил Хельхал. — Теперь уже поздно. Но уступать нельзя. Скорее зови гепидов и остготов.

— Они отговариваются, — с гневом тряхнув головой, сказал Аттила. — Валамер велел мне сказать, что он не может явиться, так как по обещанию должен приносить жертву в священном лесу. Но ведь я — его бог, и мне он должен приносить жертвы!.. Когда же я заметил послу, что по крайней мере братьям их короля, Феодимеру и Видимеру, следовало бы меня слушаться более, чем брата, он дерзко ответил: «готы научились повиноваться своему королю и только ему одному». Тогда я вместо ответа рассказал ему судьбу Каридада, вождя акациров. Хитрый сармат также отговаривался явиться ко мне. — «Ни один смертный, — велел он мне сказать, — не может взглянуть на солнце, как же я могу взглянуть в лицо величайшего из всех богов?» — Он думал, что наши лошади не достанут его на скалистых утесах его гор, но они, как козы, карабкались по утесам. — «И вот ты отнесешь, — приказал я послу, — в подарок королю Валамеру вон тот кожаный мешок, что висит у дверей моей опочивальни. В нем лежит голова хитрого князя. — Мой сын Эллак достал мне ее. — Глаза его открыты. Смотрит-таки он на Аттилу, хотя и мертвый».

— А гепид, Ардарих? — спросил Хельхал. — Ведь он тебе не изменил?

— Не изменил, но он не хочет явиться, потому что не хочет так же, как и Валамер, поклясться в верности моим сыновьям. Он велел мне сказать, что собрал все свое войско, чтобы отразить утургуров, собирающихся на него напасть… Но ему нечего отражать! Я сам защищаю моих рабов.

Он снова остановился и, взволнованный, сделал несколько шагов по комнате.

— Если бы это была правда! — заговорил он снова. — Если бы это действительно могло быть! Если бы они действительно научились повиноваться своим королям и действовать сообща! Тогда всему конец! Но они не должны этому научиться! Я не дам им времени на это. Скорее, Хельхал! Не будем ждать до весны, как я хотел ранее. Выступим немедля. Я растопчу прежде всего германцев, живущих на западе, этих мятежных рабов от Молдовы до Рейна. Их посевы, ограды их жилищ, их жилища и сами они — все это погибнет под копытами моих коней или в пламени пожаров! А эти тюринги!.. Как? Они не хотят выдать триста девушек?.. Так хорошо же! Прежде чем опадут листья на деревьях, в их стране не останется ни одной ни девушки, ни женщины. Сперва их на позор, потом — в реку! А мужчин — пригвоздить к деревьям рядами! Хороши будут желуди на дубах и буках в их зеленых рощах! И где теперь шумят деревья, покачивая своими высокими верхушками, там будет лежать пустыня, подобная нашим степям. Тогда их верные соседи пусть подумают, что лучше: разделить ли их участь, или целовать мои бичи. А Валамера должен привести ко мне его друга Ардарих, или головы обоих пойдут в один и тот же мешок.

— А когда, господин, ты выступишь против тюрингов?

— Завтра!

— Ты забыл, что после завтра праздник Дцривиллы, великой богини коней, в которой нельзя поднимать оружия. Пролитие крови в это время было бы тягчайшим, не слыханным преступлением. Да кроме того, ты уже давно пригласил к этому празднику короля ругов, который самовольно помолвил дочь, со всеми его…

— Верными товарищами и соумышленниками! — воскликнул повелитель, вытягивая свою короткую, толстую шею. В его неподвижно устремленном взоре блеснула дикая радость. — Ну да, они придут как раз кстати! Я как раз в таком настроении, чтобы принять их! Пылкий жених! И невеста — помнишь, как сказал тот раб, которого я оставил на дунайском острове на съедение воронам? — стройная, полная и белая! — Я жду ее… их всех!..

Глава II

На следующий день от гуннских разведчиков получено было известие, что король ругов с своими приближенными уже недалеко от лагеря и что их сопровождает Эллак.

— Очень рад, — сказал Аттила, от удовольствия покачивая головой и обтирая свои толстые губы. — Эллак? Ах да, он привез невесту на свадьбу! Это как раз ему в пору!.. Ты, Хельхал, все приготовь для них! Прими этих верных германцев с дунайского острова. Отведи им лучшие помещения. На другой день, ровно в три часа, пригласи их к себе на завтрак, а вечером — ко мне, во дворец на обед… А где герул Визанд, лангобард Ротари, маркоман Вангио и склабенские князья Дрозух, Милитух и Свентослав?

— Все приглашены, господин, и все уже едут… По словам наших разведчиков, они должны быть здесь на днях.

— Хорошо. Зорко же сторожат мои ищейки! Нужно дать им в награду как-нибудь опять римский город на разграбление. А ты пошли на всякий случай навстречу гостям сильный отряд: узнав, что завтра здесь будет, они как раз или вернутся, или свернут с дороги… Они все должны быть здесь.

К вечеру Визигаст и его спутники прибыли в лагерь. Хельхал разместил прибывших в нескольких домах, отделив свиты от их господ. Король ругов, Ильдихо и ее служанка были помещены в одном доме, Дагхар — отдельно в другом.

Когда они только что въехали в лагерь, навстречу им попался статный воин, окликнувший их на швабском наречии.

— Это ты, Гервальт? — с изумлением воскликнул Визигаст.

— Как ты попал сюда, такой рассудительный и осторожный? — спросил Дагхар, все еще продолжая на него сердиться.

— А ты — безрассудный и неосторожный! По нашему это — не рассудительность и осторожность, а верность! — воскликнул граф и, спрыгнув с обрызганного пеной коня, передал его одному из своих спутников. — Я не вытерпел, не усидел дома, когда услышал, что вы кладете головы в пасть волка. Знайте, что я и теперь не разделяю ваших планов. Еще раз предостерегаю вас! Откажитесь от них!

— Я поклялся, — воскликнул Дагхар, — золотистыми волосами Ильдихо! И не прежде того она будет моей.

— В таком случае вы погибли. Но я попытаюсь в последнюю минуту спасти вас. Если не удастся, я разделю вашу участь. Часто, когда я бывал в лагере, он мне отдавал пленных под стражу. Может быть, передаст мне и вас. Друг, ни в чем не замешанный, ни в чем не подозреваемый, но решившийся спасти вас, может много сделать.

— Ты рискуешь своей жизнью, — сказал Визигаст.

— Король ругов, знаешь ли ты этот меч?

— Это мой меч. Ты владеешь им геройски. Я впервые перепоясал тебя им. То было двадцать лет тому назад. Тогда еще Ардарих вручил тебе копье.

— Я никогда этого не забуду. Я спасу тебя или умру… Пока прощай. Вон уже гуннские всадники прислушиваются к нашему разговору… — Эй вы, гунны, — воскликнул он — проведите меня к вашему повелителю! Вы, может быть, знаете, тут где-то по близости стоят гепиды?.. — И он исчез со своими немногими спутниками в толпе гуннских наездников.

— Я был несправедлив к нему, — воскликнул Дагхар. — Он не выдаст!

— Он верен, как алеман, — сказал король, пристально смотря ему вслед.

Глава III

На следующий день, рано утром Хельхал доложил господину, что все, что было ему поручено, исполнено и приготовлено.

Аттила в ответ кивнул головой, а затем мрачно спросил:

— Где Эллак? Почему он медлит явиться к своему господину? Неужели он все еще сидит у невесты другого?

— Нет, господин! Твой сын даже не был в лагере. У ворот встретился он с Дценгизитцем, который передал ему твое приказание, чтобы им вместе ехать к броду Тиссы и там принять заложников побежденного склабенского князя Болибута. Он беспрекословно повиновался, хотя ему и очень не хотелось ехать. Все это я слышал от короля ругов.

— Да, да, — с гневом воскликнул отец. — Ему опять хотелось бы за них, за этих троих вступиться. При том же братья недолюбливают друг друга. Потому-то я и заставляю их почаще быть вместе. Пусть привыкают друг к другу, пусть поучатся жить вместе… Теперь иди!.. Скоро три часа… Иди!..

— Господин, ты ничего не сказал, будешь ли и ты у меня завтракать.

— Нет… Слушай. Зайди за твоими гостями и проведи их по главной улице лагеря… Скорее! Я сгораю от нетерпения.

Когда Хельхал вел гостей к себе в дом, на повороте одной из узких улиц, на пороге дома, спрятавшись за выступ двери, стоял какой-то человек в темно-красном плаще. Закутавшись в плащ с головой и оставив только отверстие для глаз, он стоял неподвижно. Но увидев Ильдихо, он вздрогнул всем телом, будто пораженный молнией.

Когда двери дома Хельхала затворились за гостями, он сбросил с головы плащ: желтое лицо его пылало, глаза горели, как у волка.

— Ах, — воскликнул он с жаром. — Никогда еще я не видал такой красоты. Никогда, ни разу в жизни не ощущал я такой страсти! Это она! Она принесет мне настоящего наследника — повелителя мира…

Глава IV

Наступило наконец и время обеда во дворце.

Приглашенные к столу гунны и другие гости (всего приглашенных было около трехсот человек) заняли указанные им места в приемной зале, которая служила в то же время и столовой.

Визигаста, Ильдихо, Дагхара и их восемь спутников ввел Хельхал.

Напрасно оба германца искали глазами Гервальта, его не было. На их вопросы, что это значит, им ответили, что Аттила приказал пригласить шваба только к завтрашнему обеду.

Лишь только гости перешагнули порог, как их встретили красивые мальчики в пестрых одеждах, блиставших золотом, с серебряными чашами в руках. Гости должны были, как объяснил Хельхал, выпить немного вина за здоровье Аттилы.

Сам повелитель сидел вдали, в глубине полукруглой залы, как раз против входа, на возвышении, отнесенном резными перилами.

Пред ним стоял длинный стол из чистого золота, вместо ножек поддерживаемый четырьмя драконами, глаза которых горели ярким пламенем: то были рубины. Позади простой деревянный скамьи, служившей седалищем повелителю, видно было несколько ступеней, ведших к двери в его опочивальню.

Начиная от возвышения, на котором помещался повелитель, и до самого входа, между деревянными столбами, по обе стороны залы, вдоль стен тянулись ряды столов и скамеек. Вся обстановка поражала какой-то необузданной роскошью: столы и скамьи были или из серебра, или из разных дорогих пород мрамора или дерева. Покрывала и подушки на скамьях — из китайского шелка. Блюда, тарелки, кубки, чаши, римские кружки, германские рога для питья — из золота и серебра, украшенные драгоценными каменьями… Все эти сокровища в течение десятилетий стекались сюда из трех частей света в качестве добычи, выкупов и невольных подарков.

Хельхал провел гостей через всю залу на почетные места, на правую сторону от того возвышения, на котором находился повелитель. Гости посажены были не рядом: у Визигаста так же, как и у Дагхара, с обеих сторон поместились по два гуннских князя. Ильдихо сидела ближе к двери между пленницей — супругой римского военачальника и дочерью вождя антов, взятой в качестве заложницы. Обе эти женщины были в богатых одеждах и украшениях, но наряды, очевидно, не доставляли им удовольствия. Молоденькая, миловидная заложница сидела неподвижно, потупя взоры, как приговоренная к смерти. А римлянка, великолепная как Юнона, вздохнув, с глубоким состраданием посмотрела на Ильдихо и молча подала ей руку. Это были единственные женщины, которых Ильдихо нашла здесь.

Спутники руга и скира были посажены в разных местах по другую, по левую сторону залы.

Прежде чем сесть, гости, по предложению Хельхала, должны были поклониться Аттиле… Дагхар наклонил свою гордую голову не так низко, как привык видеть повелитель, и был награжден за то грозным взором. Королю Аттила кивнул довольно благосклонно. Когда же он как будто впервые взглянул на Ильдихо (на самом деле он уже давно жадно следил за ней взором), то, как хищный зверь, прищурил свои глаза.

Ильдихо видела его в первый раз. Она не испугалась его безобразия. Гордо выпрямившись, она пристально и грозно смотрела ему в лицо. В этом взоре было столько холодной, смертельной ненависти, что Аттила невольно закрыл глаза, и легкая дрожь пробежала по его членам. После того он мог любоваться ее чудным ртом, прекрасными белыми руками, но не смел взглянуть ей в глаза, хотя и чувствовал, что взор ее все еще устремлен на него.

Долго молча рассматривал он гостей, потом обратился к ним с следующими словами:

— Хорошо, что вы наконец прибыли. Сперва привет гостям. О делах после. Я думаю, что мы еще сегодня отпразднуем помолвку — и свадьбу, — прибавил он не спеша.

Гунны и другие гости с изумлением смотрели на тех, кого так милостиво приветствовал повелитель, да и сами они с неменьшим удивлением выслушали такое приветствие, опускаясь теперь на свои места.

Глава V

Когда все гости наконец уселись по своим местам, в залу вошел богато одетый кравчий. Став на колени пред Аттилой, он подал ему тяжелую, драгоценную чашу с вином. Повелитель поднес ее к губам, но тотчас же возвратил обратно, не выпив ни капли. По его знаку, кравчий подал чашу Хельхалу Хельхал встал, низко поклонился повелителю, взял чашу и, отпив немного вина, возвратил ее кравчему. После того кравчий стал обходить с чашей всех гостей, начиная с правой стороны… Кроме этого кравчего позади каждого гостя стоял особый кравчий, который беспрерывно подливал вино в стоявшие перед ними кубки. Для каждых троих-четверых гостей поставлено было по длинному, узкому столу с различными гуннскими, римскими, германскими и славянскими кушаньями, и всякий мог брать удобно, не вставая с места, то, что ему больше приходилось по вкусу.

Другие изысканные блюда подавались особо.

Вот появился слуга, несший на мраморном блюде разную жареную дичь. У птиц были оставлены хохолки, крылья и хвосты.

Он подошел прежде всего к Аттиле. Но повелитель ел только слегка сваренное мясо, без всяких приправ. Большие кровянистые куски мяса лежали пред ним на простом деревянном блюде. А вместо вина он пил ключевую воду из простого деревянного кубка.

Когда слуга, обнесши гостей, вышел, все, по знаку Хельхала, встали и осушили полные кубки за здоровье Аттилы. То же самое повторялось после каждой новой перемены блюд.

Хотя на дворе еще не смеркалось, но люки в крыше, через которые в залу проникал дневной свет, были закрыты занавесами, а в зале зажжены смоляные факелы, прикрепленные на железных крюках к колоннам.

Факелы, к изумлению гостей, горели разноцветными огнями. Лучи красного, белого, голубого, зеленого, желтого цвета причудливо отражались в шлемах и панцирях воинов.

Аттила сидел неподвижно. Вдруг мертвенные черты лица его оживились. Красивый мальчик лет пятнадцати в княжеском одеянии, перепрыгнув через порог, вбежал в залу. Ловко прошмыгнув между рядами столов, скамеек и слуг, он поднялся на возвышение, на котором сидел повелитель. Опустясь пред ним на колени, он прижался своей черной курчавой головкой к его коленям и взглянул на него своими прекрасными, большими глазами. Что-то в роде улыбки появилось на лице грозного владыки. Он с нежностью смотрел на мальчика. Потом, потрепав его рукой по смуглой щеке, посадил его к себе на колени и, выбрав лучший кусок мяса, положил его ему в рот…

— Кто это? — спросил Дагхар Хельхала.

— А это его любимый сын — Эрнак, от королевской дочери, которая любила нашего господина.

— Так что же она, бедная, была слепа, что ли? — с жаром воскликнул Дагхар.

— Не так слепа, как ты, — мрачно и сурово ответил Хельхал.

— Папаша, — ласкался к отцу избалованный мальчик, разглаживая его щетинистую бороду. — Мясо, лосье мясо, — вкусно. Но человеческое мясо куда вкуснее.

— Что ты такое говоришь? — спросил отец, с недоумением смотря на него.

— Правда, папаша. Моя старая нянька Цданца… ты знаешь, она ко мне все еще ходит. А когда придет всегда чего-нибудь принесет. Так вот вчера принесла она мне завернутый в платок большой кусок жареного мяса. Я съел весь кусок, и мне захотелось еще. «Еще, мой ненаглядный, — сказала старуха, — еще, в другой раз. У человека ведь одно сердце, и с ним ты живо справился с своими острыми зубками». — «Как? — спросил я, — так это было человеческое сердце?» — И мне стало как будто немножко страшно. А как подумал, какое оно вкусное, еще облизался. «Да, мой сердечный, моя ягодка. Нынче колесовали одного молодого гота за то, что он назвал твоего отца оборотнем, и я выпросила себе его труп, вырезала у него еще теплое сердце и изжарила его для моего золотого, для моей куколки. Теперь тебя не возьмет отрава, и ты уже больше не будешь чувствовать глупого сострадания к людям». — Как глупо, папаша! Да разве до сих пор я пожалел кого-нибудь хоть раз? Ведь для меня нет большого удовольствия, как смотреть, когда кого-нибудь казнят. Когда учитель хвалит меня за верховую езду, я всегда прошу его, чтобы позволил мне в награду застрелить кого-нибудь из пленников, осужденных на расстреляние… Дай мне попить, папаша! Вина, а не твоей жидкой воды — вина! Сейчас давай мне вина! Нет, не желтого, а красного. Я хочу паннонского, или я заплачу. А от слез, говорит нянька, портятся мои прекрасные глаза. Так! Вот так глоток! И вино красное, как кровь… Но, папаша, когда я только сяду на твоем троне, тогда я буду пить только вино, а не воду! И каждый день велю убивать по молодому готу, теперь ведь я знаю, какие у них вкусные сердца.

— А ну как, сынок, не будет приговоренных к смерти?

— Тогда я приговорю кого-нибудь.

— А за что?

— А за то, что он ничего не сделал… чтобы доставить своему господину хорошее жаркое, — захохотал мальчик, довольный своим остроумием.

Аттила нежно поцеловал его в лоб и оба глаза.

Дагхар молча посмотрел на Визигаста.

Чендрул поймал его взгляд.

— Это тебе не нравится, скир? — насмешливо сказал гунн. — Да, да! Мальчик превосходный. Он будет, пожалуй, построже, чем Дценгизитц. Радуйтесь, если по наследству достанетесь ему. — И он направился вверх по ступеням к мальчику.

Его примеру последовали и другие гуннские князья. Одни подходили и целовали избалованного любимца повелителя, другие приносили ему в грязных руках вкусные куски мяса или давали ему пить из своих кубков. Но больше всех ухаживал за мальчиком Чендрул. Он не переставал обнимать его.

Аттила смотрел на это с неудовольствием. Когда Хельхал подошел к нему с каким-то тайным донесением, он прошептал ему на ухо, указывая на Чендрула:

— Если бы он знал, кто будет наследником моего царства, он уж теперь начал бы изо всех сил льстить прекрасной Ильдихо.

Глава VI

Вдруг за дверьми поднялся страшный шум.

Аттила, услышав шум, наклонил немного вперед голову и снял с колен мальчика. Эрнак уселся у его ног и опорожнял один за другим кубки с вином, доставая их потихоньку от отца из стоявших возле него невысоких поставцев. Голова у него наконец отяжелела, щеки пылали. Он сидел, покачиваясь из сторону в сторону.

Стражи, стоявшие у дверей, направились между тем к выходу, чтобы прекратить шум и наказать виновных. Вдруг на пороге появился Дценгизитц. Оттолкнув стражей и ворвавшись в залу, он неистово захохотал.

На нем был короткий алый шелковый плащ, а поверх плаща за спиной — усеянный драгоценными каменьями колчан, туго набитый небольшими, острыми камышовыми стрелами. В руках у него был переломленный пополам длинный гуннский лук.

Он был на несколько лет моложе Эллака, а лицом очень похож на отца, хотя ему и недоставало того величия и величественного спокойствия, которому поневоле удивлялись в Аттиле даже враги его…

Глаза его блуждали, а толстые губы от ярости то и дело вздрагивали.

— Прочь с дороги, собаки! — кричал он, ударив при этом одного из стражей острым обломком лука, так что у того кровь брызнула из руки. — Кто смеет загораживать дорогу сыну повелителя…

Быстро пробежав залу, он вспрыгнул на возвышение и остановился перед Аттилой.

— Этот полу гот собирается тебе, папаша, на меня насплетничать, так лучше я расскажу тебе все сам и вместо того, чтобы ему чернить меня, я сам тебе на него пожалуюсь.

— Ссора между моими сыновьями?.. Оба не правы! — сказал отец. Но его карающий взор остановился только на Эллаке, который медленным и ровным шагом поднимался по ступеням. Печальное и благородное лицо его было на этот раз бледнее, чем обыкновенно.

— Это — такое дело, что о нем совсем не стоило бы и говорить, — снова начал Дценгизитц. — Ехали мы по пыльной дороге, сопровождая заложников. Кругом было так пустынно. Я, просто от скуки, поспорил моим оруженосцем, что попаду между третьим и четвертым пальцем руки, если они раздвинуты. — «Тебе хорошо спорить, — усмехнулся тот — Ведь не найдешь никого, кто бы подставил тебе руку для стрельбы». — «А вот!» — воскликнул я и приказал одному из заложников — двенадцатилетнему мальчику, сыну побежденного сарматского князя приложить руку к дереву, раздвинуть пальцы и не оглядываться. Он повиновался. Я взял лук, натянул тетиву, положил стрелу и прицелился. Но тут непослушный мальчишка повернул голову и, заметив, что я хочу сделать, закричал от ужаса, завертелся и вместо того, чтобы держать руку на дереве, закрыл себе лицо обеими руками, растопырив пальцы. Я попал, как обещал, как раз между третьим и четвертым пальцем мальчишки…

— В его левый глаз! — докончил Эллак, дрожа от волнения. — И так как мальчик стал кричать и проклинать Дценгизитца, то твой сын пригрозил ему, что если он не замолчит, то он выстрелит ему и в другой глаз. И снова стал целиться. Тут я подбежал к нему, вырвал у него из рук лук…

— И переломил его на колене! — в бешенстве вскричал Дценгизитц. — Вот! вот обломки в доказательство! — И он бросил сломанный лук к ногам Аттилы. — Мой лучший лук! Из-за ребенка! Из-за заложника! Накажи сына готки, отец, или, клянусь богиней коней, прежде чем наступит ее праздник, я сам жестоко накажу его!

— А где мальчик? — спокойно спросил Аттила.

— Не знаю, — ответил Дценгизитц, пожимая плечами. — Где-нибудь на дороге.

— Он умер, — воскликнул Эллак. — Он умер у меня на руках.

— Вот вам мой приговор, вы, недостойные сыновья, — сказал Аттила. — Ты, Дценгизитц, заплатишь отцу убитого, из своей сокровищницы, а не из моей столько золота, сколько весит покойник. А ты, Эллак, поступил очень не хорошо, сломав лук твоего брата. Кто ломает оружие брата, тот ломает свое собственное оружие. Шесть таких же луков возвратишь ему — это одно наказание, а другое, более тяжелое, — мое неудовольствие. Прочь с глаз моих! Вон из дворца!.. А ты, Дценгизитц, сядь там внизу, возле королевича скиров с правой стороны, с левой сидит князь Чендрул, и позаботься, мой милый мальчик, чтобы юному герою воздавалось то, что ему подобает.

Эллаку хотелось еще раз встретиться взором с отцом, но тот больше не смотрел на него. Тогда он, опустив голову, медленно стал спускаться вниз по ступеням.

Ему приходилось идти мимо Ильдихо. Когда он поровнялся с ней, девушка вдруг поднялась и при всех протянула ему свою руку. Он схватил ее, молча поклонился и быстро вышел из залы.

Аттила хорошо все это заметил. Он слегка кивнул головой и злобно прищурился.

Глава VII

Между тем в залу вошел знатный гунн в богатой одежде, с ног до головы покрытый пылью. На голове у него была овчинная шапка, обвитая зеленым венком. Стража, стоявшая у дверей, почтительно приветствовала его.

Он терпеливо ждал у дверей, пока Аттила разбирал спор между сыновьями.

Когда повелитель кончил, он быстрыми шагами прошел по зале и, вбежав на возвышение, бросился к его ногам.

— Встань, князь Дценцил! Ты пришел, как видно, с известием о победе: у тебя на голове венок.

— Да, — громко воскликнул гунн, с виду почти еще юноша, быстро поднимаясь с земли, — я пришел с известием о победе и о гибели твоих врагов. Лугионов больше нет.

Зала при этих словах огласилась дикими криками. Гунны ликовали. А германцы с ужасом переглянулись между собой. По знаку Аттилы, князь начал свой доклад:

— Среди болот своего Данастра лугионы считали себя в безопасности. Они осмелились отказаться от уплаты тебе дани. Ты удостоил меня чести наказать их. Как наказать — это ты предоставил мне. Я знаю твой вкус, о великий господин, и сам люблю эту работу. Я решил их уничтожить. Не легко было проникнуть через болота: они уничтожили все переправы и вместе с женщинами, детьми, стадами и имуществом скрылись внутри своей, окруженной водой, страны, устроив засеку. Но, — он засмеялся, оскалив зубы и разглаживая свою редкую бородку, — я построил превосходный мост. Мы согнали несколько тысяч антов и склабенов. Они, конечно, ни в чем не провинились перед нами, даже напротив, они доставляли нам повозки, вьючных животных и пищу. Мы их перебили и их трупы уложили попарно по болоту. Сначала, конечно, наши лошади пугались, не хотели идти по не остывшим еще человеческим телам. Тогда мы положили трупы ничком, а на спины им посыпали лучшего овса, и наши бойкие лошадки, почуяв лакомство, привыкли ступать по ним. Призвав затем на помощь шпоры и бичи, мы вскоре переправились через болото. Была ночь, когда мы напали на неприятелей. Они пришли в страшное смятение. Женщины и дети в ужасе вопили. О какие это были веселые звуки! Им наверно показалось, что мы вышли из под земли. Куда бы они ни повернулись, всюду был огонь, копья, бичи и копыта лошадей. Когда взошло солнце, не осталось в живых ни одного лугиона. А их было до шести тысяч мужчин, способных носить оружие, и столько же, если не более, женщин, детей и стариков… Велик ты, Аттила, сын победы!

— Велик ты, Аттила, сын победы! — повторяли гунны. От их бурных криков дрожали стены дворца.

Неподвижно, не шевельнув бровью, выслушал повелитель этот доклад и эти приветствия.

— Хорошо, — сказал он наконец спокойно, — очень хорошо. Подожди, Дценцил, подожди, сынок. Аттила разделит с тобой трапезу. Вот! Возьми.

Он взял своими короткими, толстыми пальцами со стоявшего перед ним золотого блюда большой кусок конины, разорвал его пополам, так что кровь брызнула кругом, и одну половину сунул в рот князю, а другую себе.

Глаза князя засветились гордостью. Он от удовольствия приложил руку к груди, с чавканьем пережевывая и глотая конину.

— Ты должен сидеть сегодня рядом со мной, на почетном месте, — сказал Аттила и сделал знак слугам. Те принесли стул, покрытый пурпуровым покрывалом, с шестью серебряными ножками и такою же спинкой и поставили его слева от повелителя.

Вдруг что-то с глухим шумом свалилось к ногам Аттилы.

— Это Эрнак, — усмехнулся отец, — он еще держит в объятиях кубок. Воришка! Он стащил слишком много, так что не в силах был вынести. Снесите его в спальню. С завтрашнего дня он будет пить только воду. А кто даст ему вина или меду, будет распят.

Глава VIII

После того лицо его приняло более мрачное и даже более грозное выражение, чем прежде. Он нахмурился и, откинувшись назад, громко сказал:

— Слышите ли вы, вы, скиры, руги и готы? Ведь эти лугионы тоже германцы, вернее: тоже были германцы. Уже не мало уничтожил я обломков вашего вероломного племени. И если ваши вероломства будут продолжаться, то уже не будут более спрашивать: «Где лугионы?», а «где германцы?» — «Они растаяли, — будут петь в палатках гуннов и в хижинах склабенов, — растаяли, как снег летом. Никого не осталось. Исчезло без следа это гордое племя, ненавидимое всеми народами!»

И он снова взял с блюда кусок мяса.

Тут седовласый корь Визигаст поднял свою голову и, взглянув прямо ему в глаза, сказал твердым голосом:

— Наш народ может терпеть, и он терпит долго и много, но он никогда не погибнет!

— Откуда такая самоуверенность, старик?

— Нас защитят наши боги! — воскликнул Дагхар.

— А кто защитит ваших богов? — насмешливо сказал гунн. — Ведь и они когда-нибудь погибнут!

— При конце всех вещей, — возразил Визигаст.

— Тогда, в последние дни, — продолжал Дагхар, — соберутся вокруг угрюмых великанов все полуночные народы: финны, склабены и сарматы. Среди них будешь и ты, Аттила. Я уже вижу твою тень, размахивающую бичом! А мы — германцы будем стоять возле наших предков — азов. Мы метнем в последний раз наши копья и падем вместе и возле наших богов.

— Очень хотелось бы мне быть, — сказал Аттила, — тем черным великаном, который, как вы веруете, истребить вас всех среди пламени и дыма.

— И сам погибнет вместе с нами, — продолжал Дагхар. — И раскинутся над новой землей новые небеса, полные блеска, и не будет тут гуннов, ни других полуночных народов. И этим очищенным миром снова будет править Вотан, и белокурая Фригга, и Бальдур, и верный Донар. Но как же может обойтись без нас отец победы? Мне кажется, мы нужны Вотану так же, как и он нам! И он создаст новых германцев на гордость и радость себе, из ясеня — мужчину, из ольхи — женщину.

Он умолк. Его ясный взор светился вдохновением. Веяние поэтического гения отражалось на его высоком челе, придавая чертам лица его особую прелесть. Он был прекрасен в эту минуту. С удивлением и теплой любовью смотрела Ильдихо на его благородное лицо. Их взоры встретились.

Аттила хорошо заметил, как они обменялись взглядами, полными любви.

— Женщину! — повторил он хриплым голосом. — Разумеется, без женщины нельзя… Но, конечно, у этих новых германок уже не будет таких прекрасных, густых, золотистых волос, как у твоей невесты.

— Конечно. Наши женщины — это величайшая святыня нашего народа. Они — нежные — стоят ближе к богам, нежели мы — грубые мужчины. В их красоте, в их непорочности заключена тайная сила и сказочное очарование.

Он устремил пламенный взор на Ильдихо. Она вся вспыхнула, но не опустила стыдливо ресниц, а смотрела прямо ему в глаза.

Аттила многозначительно кивнул Хельхалу и затем насмешливо продолжал:

— Не много однако мужской гордости в твоих речах. А вот мы гунны легко можем обходиться без наших женщин, мы берем себе других… Какие однако золотистые волосы, король, у твоей дочери! Уж не в них ли заключается ли тайное очарование?

— Оно — в ее золотом мужественном сердце, — ответил Визигаст.

— Да, если ты хочешь знать, — воскликнул Дагхар, которого холодный, насмешливый тон гунна доводил до ярости, — так и в этих волосах заключается очарование. — Вскочив с места, он в два шага очутился возле Ильдихо и нежно поглаживал рукой ее роскошные косы.

— Что же это за очарование? — спросил Аттила, качая головой.

— А это я расскажу тебе, — начал Дагхар, тяжело дыша и едва владея собой. — Наши женщины не раз помогали нам одерживать победы не только тем, что, следуя за нашими рядами, воодушевляли нас пением священных гимнов, — еще недавно маркоманские женщины спасли своих мужей и себя и вырвали из рук врагов уже несомненную победу — своими волосами.

— Да, правда, — подтвердил Визигаст, — это — славный подвиг.

Ильдихо внимательно прислушивалась к словам жениха.

— Я никогда об этом ничего не слыхала, — прошептала она. — Расскажи, как это случилось.

— Это было несколько лет тому назад. Вендские разбойники напали на горную страну маркоманов. Мужчины вместе с женщинами, детьми, стадами и имуществом скрылись в крепкой засеке, на вершине покрытой лесом горы, на реке Альбисе, и здесь были окружены многочисленными толпами вендов. Начался приступ. Долго выдерживали его храбрые маркоманы. По ночам зажигали они костры, призывая тем соседей на помощь… Но увы, все напрасно!.. Лучше всего они отражали врагов стрелами, из лука они стреляли без промаха: маркоманы считаются лучшими стрелками. И в стрелах и в луках у них не было недостатка, но у них не хватало тетив, которые от частого натягивания луков лопались одна за другой. Враги скоро заметили, что осажденные почти ужо не стреляют, а только сбрасывают камни и сучья. С диким воем бросились они на гору, подымаясь все выше и выше… Тут оборвалась тетива и у самого Гарицо, предводителя маркоманов. Со вздохом бросил он на землю бесполезное оружие. Но Мильта, его молодая красавица-жена, которая стояла тут же, подавая ему стрелы, вскоре снова подала ему его лук, но уже с натянутой тетивой. Она сделала тетиву из своих роскошных густых волос, обрезав их тут же. Храбрец вскрикнул от радости и, поцеловав жену, схватил в руки свое любимое оружие. Он прицелился и поразил на смерть предводителя врагов, который уже взбирался на засеку. Тотчас примеру Мильты последовали все женщины и девушки, и вскоре снова засвистели стрелы, распространяя смерть в густых толпах полунагих врагов, которые, в надежде на верную победу, осмелились подойти слишком близко. Они падали друг возле друга, как колосья, поражаемые градом. С проклятиями бежали враги вниз по склону холма. И прежде чем они успели приготовиться к новому нападению, на западе прозвучала труба. Сам король Хариогаис вел на выручку вспомогательное войско. Разбойники бежали на восток, преследуемые по пятам всадниками короля… Гарицо снял с лука волосы своей супруги, нежно поцеловал их и посвятил Фригге, повесив их в ее святилище… Эта женщина, эти волосы спасли их всех…

— Это сделала женщина, это сделали волосы женщины, — прошептала Ильдихо, пожимая жениху руку.

Успокоившись во время рассказа, Дагхар возвратился на свое место. Он сел, облокотясь на свою арфу.

Глава IX

В это время, раздвинув густую толпу слуг и домашней челяди, выступил вперед гунн лет пятидесяти. На нем был короткий шелковый плащ яркого зеленого цвета, почти сплошь покрытый золотом. Его шею в три ряда обвивала цепь с подвешенными к ней золотыми кружками и четырехугольными бляхами. Вделанные в них драгоценные каменья при свете смоляных факелов, освещавших залу, искрились и блестели разноцветными огнями. Он вышел на середину залы, где оставалось свободное пространство между обоими рядами столов. При каждом его движении золотые бляхи гремели и звенели к невыразимому удовольствию гуннов, которые приветствовали его громкими криками. Дценгизитц прислал ему со слугой большой кусок теплого топленого свиного сала, достав его пальцами из стоявшей перед ним превосходной коринской вазы, а князь Дценцил, встав со своего места, сам подошел к нему и, смачно поцеловав в обе щеки, подал ему свой черепаховый кубок.

Набив сала за обе щеки, гунн с жадностью запивал его вином и при этом чуть ни до земли отвешивал поклоны повелителю.

— Ах, Дрильксал, мой славный певец! — сказал Аттила, милостиво отвечая на его поклоны. — Здравствуй! Как я вижу, еще не все бляхи на твоей цепи украшены камнями.

— За каждую из твоих побед, о великий господин, которые я воспевал, ты дарил мне по драгоценному камню.

— Хорошо! Скоро, надеюсь, на всех бляхах у тебя будут драгоценные каменья… — За что бишь я тебе дал этот прекрасный смарагд?

— За мое пение в день падения Виминация.

— А тот так ярко горящий рубин?

— Я выпросил его у тебя за песню в честь погибшей в огне Аквилеи.

— Камень выбран, как следует… Аквилея!.. Долго придется римским искателям старины отыскивать место, где стоял этот город.

— А теперь, господин, позволь мне спеть новую песню в честь твоего победоносного будущей весной шествия от восхода до захода солнца, от Понта до британских островов. Можно, господин?

Аттила кивнул головой.

Два раба внесли и поставили пред гуннским поэтом и певцом на двух низких скамейках его музыкальные инструменты. Он сидел посреди залы на стуле. По левую руку его поставлен был инструмент, похожий на бубны, но со множеством колокольчиков, с стеклянными и медными шариками по краям, которые, в то время как он ударял по бубнам короткой деревянной палкой, звенели и дребезжали. С правой стороны у него стояло что-то в роде цимбал со струнами из овечьих кишок. Певец, ударяя и перебирая по ним медной двузубой вилкой извлекал из инструмента резкие, пронзительные звуки.

С изумлением слушал Дагхар эту ужасную музыку и пение своего гуннского собрата. Изумление его готово было перейти в веселость. Но когда он стал вслушиваться в смысл песни, то в гневе схватился за перевязь, на которой висел его короткий меч.

Гунн воспевал будущий победоносный поход Аттилы на Европу, восхвалял Аттилу и могущество гуннов в противоположность ничтожеству римлян и германцев.

Глава Х

Гуннский Пиндар с трудом мог довести до конца свою песню. Уже во время пения то там, то здесь раздавались в зале дикие возгласы одобрения. Даже страх пред повелителем едва сдерживал воодушевившихся слушателей. Когда же певец кончил, в зале поднялся такой вой и ликование, что казалось, будто разверзся ад, где триста чертей праздновали победу, одержанную сатаной. Гунны бросились к певцу, покрывали его звучными поцелуями и, подняв его на плечи, понесли на возвышение и опустили пред повелителем.

По знаку Аттилы, один из слуг принес большой продолговатый ящик. Когда он открыл его крышку, алчный поэт вскрикнул от изумленья.

— Господин! Какой блеск! Сколько драгоценных камней! Тысячи! О какой блеск! Я не думал, чтобы земля могла их столько произвести!

— Бери! Твоя песня была прекрасна, потому что была правдива. Она обещает полную победу, так бери же полную горсть.

Певец не заставил себя ждать, он бросился к драгоценностям, проклиная при этом свою руку за то, что на ней не десять пальцев.

Между тем шум в зале не утихал… Но вдруг среди криков и воя гуннов послышался иной звук, чистый, ясный и в то же время резкий, как победоносный удар меча.

Гунны внимательно прислушивались к нему. Ихний певец, споткнувшись в испуге, чуть не упал на плечо Аттиле. Шум сразу умолк. Аттила слегка нагнулся вперед. Он узнал певца и грозно взглянул на него.

— Теперь, — прошептал он стоявшему возле него Хельхалу, — теперь приходит конец.

Дагхар стоял, гордо выпрямившись. Щеки его пылали. Серые глаза метали молнии. Быстрым движением руки он отбросил назад свои темные кудри, затем, гневно ударив еще раз по струнам своей треугольной арфы, он сделал шаг по направлению к Аттиле и сказал…

Гунны прислушивались к его словам, затаив дыхание… Визигаст, предостерегая Дагхара, приложил палец к губам. Но юноша ничего не видел… Сердце Ильдихо трепетно билось. С невыразимой гордостью и любовью смотрела она на царственного певца.

— Мы — гости только что прослушали песню гунна, — холодно начал он, — нас не спросили, хотим ли мы слушать этот вой волка. Теперь вы, гунны, выслушайте в ответ и песню германца. Я также не спрашиваю вас, хотите ли вы ее слушать. Если не ошибаюсь, ваш старик, ударяя в свои доски, пел что-то о победах, которых еще не было, и о победоносном шествии Аттилы. Так выслушайте теперь, чем это шествие окончилось.

И он запел на готском наречии, которое было хорошо знакомо гуннам.

Он пел о победе Аэция над гуннами, о бегстве Аттилы и полном уничтожении гуннского владычества с помощью Вотана.

Когда он звучным, торжественным аккордом закончил свою песню, вся зала заволновалась. Гунны завыли от бешенства. С дикими криками устремились они на отважного певца, который бесстрашно и спокойно стоял, не трогаясь с места. Одной рукой прижимал он к груди свою арфу, а другой упирался в бедро. Всякое сопротивление при таком количестве нападающих, конечно, было бы бесполезным. Его высокая фигура выдавалась над напиравшей на него толпой гуннов. Он даже не моргнул, когда мимо лица его пролетел нож, брошенный в него Дценгизитцем. Казалось, безрассудно-храбрый певец погиб безвозвратно. Вся бледная смотрела Ильдихо, как над головой ее возлюбленного сверкали лезвия кривых ножей.

— Остановитесь, если не хотите меня разгневать! — раздался вдруг с возвышения громовой голос.

Будто по манию волшебного жезла, все триста гуннов сразу остановились, как вкопанные.

Дагхар опустил арфу и возвратился на свое место.

— Они умеют повиноваться, — сказал он спокойно.

— Потому-то они и покорили мир, певец. И они удержат покоренное, несмотря на твою арфу, твое копье и твою ненависть, — проговорил Аттила, стоя на своем возвышении. — А вы, гунны, — продолжал он, опускаясь на стул, — уважайте права гостеприимства! За что хотели вы убить певца, за одно слово?.. Наказывать его за то, что он говорил о прошлом? — Стоит ли? — Наказывать его за то, что он предсказывал о будущем? — Это было бы похоже на то, будто мы боимся, что его предсказания сбудутся. Нет, пусть он доживет до того времени, и увидит сам, как ложны были его предсказания, — это и будет ему наказанием, но я сомневаюсь, что он останется жив до того времени. За то, что он высказал желание погубить меня и мое царство, я его также не накажу: я ведь знаю, что сотни тысяч желают того же. Так неужели всех их убивать? Пусть живут!.. Изо всей римской мудрости, какую я только знаю, мне всего больше нравится то, что сказал один римский император: «Пусть они нас ненавидят, только бы боялись». Но…

До сих пор он говорил сдержанным, спокойным тоном, теперь же голос его, будто раскаты грома при приближении грозы, звучал все громче и громче.

— Но если горячее желание и алчная месть, — кричал он, — соединившись друг с другом скрытно во мраке ночи, произведут на отвратительном ложе близнецов — клятвопреступление и вероломство, тогда!

Тут он вскочил с места и подошел к перилам. Князь Дценцил стоял рядом с ним.

— Это было двадцать дней тому назад. На дунайском острове, среди камышей шептались друг с другом двое моих рабов… Только старая ива, думали они, слышит ихнее шушуканье. А ива-то была с дуплом, а в дупле стоял я — Аттила, ваш господин, вы — жалкие псы… Ты же, пышная невеста, не печалься: еще нынешней ночью будет твоя свадьба. В то время как твой юноша будет извиваться на кресте, ты будешь женой Аттилы. Взять их всех!..

Все было подготовлено заранее. Сопротивляться было невозможно. Германцы сидели отдельно, вдали друг от друга, и на каждого из двенадцати человек свиты приходилось по целой толпе гуннов.

Четверо гуннов бросились на старого короля, Дценгизитц, Чендрул и четверо других — на Дагхара. Но Дагхару все-таки удалось на мгновение освободить правую руку. Он быстро выхватил с перевязи свой короткий меч и с силой бросил его в Аттилу, который стоял, перегнувшись к нему через перила. Удар был направлен верно, прямо ему в лицо. Но стоявший рядом с ним князь Дценцил, заметив оружие в руках Дагхара, вскрикнул и закрыл повелителя своим телом. Меч пронзил ему горло. Замертво повалился она на землю и тут же испустил дух.

Шесть сильных рук тотчас ухватились за руку Дагхара. Он оглянулся: Визигаст лежал распростертый на земле, Хельхал наступил ему коленом на грудь. Люди его свиты, выбившись из сил, падали один за другим. На руки Ильдихо были надеты широкие золотые оковы. Увидя все это, он застонал.

— Погоди, мальчишка, — закричал Аттила, рукой стирая с лица брызги крови, — за эту кровь князя ты мне заплатишь особо. Старик будет только распят, а молодой — будет посажен на кол… позади моей спальни! И ты, прекрасная невеста, будешь слушать его вопли!..

Девушка молча взглянула ему прямо в лицо. Он вздрогнул всем телом и невольно закрыл глаза, холодная дрожь пробежала по его спине… Не зная, что сказать, он только махнул рукой… Пленников увели.

Книга VI

Глава I

Зала опустела. При повелителе остался только Хельхал. Вдруг двери распахнулись, и в залу ворвался Эллак.

— Эллак! — гневно воскликнул отец. — Как ты смел? Разве не запретил я тебе показываться мне на глаза? Разве я звал тебя?

— Нет, господин. Но…

— Чего ты здесь ищешь? Или кого ты здесь ищешь?

— Отца.

— Господина, хочешь ты сказать.

— Да, господина! Великого повелителя, справедливого судью!

— Ну да! Так я угадал, зачем ты явился! — Справедливого судью? Хорошо. Я заслужил, чтобы меня так называли. И покажу это. А ты берегись просить за изменников.

— Разве они уличены? Я слышал только какие-то неясные разговоры гуннов. Разве вина их доказана?

Аттила молчал. Он онемел от гнева. Желтое лицо его приняло багровый цвет.

Но Хельхал с досадой воскликнул:

— Ведь мальчишка, кажется, бросил меч в твоего отца. И только благодаря верности гунна он остался жив… А старик?.. Оба они с шайкой других изменников сговаривались произвести восстание и убить твоего отца. Но мы, твой отец и я, все подслушивали, спрятавшись в дупле дерева, на дунайском острове.

Эллак закрыл глаза.

— Если это так. Ну что ж! Суди обоих…

— Они осуждены, — сказал Аттила.

— Казни их… Я не смею просить об их помиловании. Но… правда ли то, о чем кричат на всех улицах, будто также и Ильдихо осуждена? Она невинна!

— Нет. Она знала о заговоре. Я это заметил по ее глазам, как она вошла сюда и взглянула на меня. Она знала и ничего не сказала своему господину.

— Так неужели она должна была погубить своего отца и жениха?

— Да, она должна была! Но я ее прощаю, потому что я не только справедливый судья, но и снисходительный правитель, который охотно милует. Она не будет наказана.

— Но, отец, ведь это не правда, что говорят?..

— Что такое? — грозно и нетерпеливо спросил он.

— Что ты хочешь убить ее отца и ее жениха, а ее… Нет! Это невозможно.

— Что для Аттилы невозможно?

— Гнусные дьявольские поступки! — вскричал юноша, более не владея собой. — Нет, ты, запятнанный кровью их обоих, не принудишь ее — это чудное существо, эту белокурую богиню — отдаться тебе!..

— Клянусь моими черными богами, — в гневе воскликнул Аттила, — я это сделаю. Высшая почесть, какая только может выпасть на долю женщины, выпадет и на долю твоей белокурой богини: она будет принадлежал Аттиле.

— Ни в каком случае! Я говорю тебе: она любит скира.

— Я не ревнив… к мертвецам.

— Так я скажу тебе более: она ненавидит тебя, она чувствует к тебе отвращение!

— Нет! Она умрет, если ты ее принудишь. О мой господин и отец, — в исступлении бросился он к его ногам, — ты видишь, я у твоих ног, я обнимаю твои колени. Я умоляю тебя! Пожалей! Никогда, никогда, с тех пор как я родился, несчастный, я не осмеливался беспокоить тебя просьбами! Несколько лет тому назад после победы над яцигами ты дал мне позволение просить тебя, о чем бы я ни захотел! Мне ничего не было нужно. А теперь, теперь исполни мою просьбу. Я умоляю тебя пощадить не мужчин, а только девушку!

— Я пощажу ее!

— Благодарю тебя, отец! — В восторге воскликнул Эллак, вскочил на ноги. Но, взглянув на мрачное, насмешливое лицо отца, он испугался.

— Я окажу ей высшую милость: она должна родить мне сына.

— Нет, отец! Этого… этого не будет, — вскричал Эллак. — Ты не осквернишь этой женщины… Я не переживу этого! Знай: я люблю ее до безумия.

— Я это давно знаю.

— Отец, Дагхар должен непременно умереть?

— Да.

— Так отдай ее мне.

— Ха, ха, ха, — захохотал Аттила, — да ты в самом деле с ума сошел. Значит, если певец, которого она любит, умрет, а ты вместо него будешь ее обнимать, это будет не осквернение?

— Никогда я ее не коснусь! Клянусь тебе. Я буду ее уважать, как жену, и защищать.

— Прочь от меня, собака! — в бешенстве закричал Аттила и выхватил кривой нож из-за пояса.

Хельхал бросился к нему и схватил его за руку.

— Заколи меня, отец! — воскликнул Эллак, подставляя грудь. — Я буду тебе благодарен, если ты возьмешь у меня жизнь! О если бы ты не давал ее мне!

— Нет, — сказал мрачно Аттила. — Благодарю тебя, старик. Мальчишка не достоин пасть от моей руки. Пусть он живет и знает, что его белокурая богиня — в этих объятиях. — Он поднял руки, напрягая мускулы. — Это пусть будет ему наказанием.

Эллак повернулся и в отчаянии бросился к дверям.

— Ильдихо! — воскликнул он. Печально и в то же время решительно звучал его голос. «Освободить ее? — Это невозможно. — Убить ее, — потом себя!» — Эта мысль мелькнула у него в голове, когда он был уже у дверей. И он обнажил меч.

В дверях стоял Дценгизитц с целой толпой воинов. Они, слыша гневные крики повелителя, сбежались и в страхе остановились на пороге.

— Держите его! — грозно воскликнул Аттила. — Обезоружьте его! Так, хорошо, Дценгизитц, мой проворный сын! Ты, Хельхал, запрешь его сейчас же в ясеневую башню, а к дверям приставишь четверых стражей. Я буду его судить потом… прежде еще нужно отпраздновать свадьбу.

Глава II

Тусклый, кровавый от степных испарений диск солнца уже скрылся с горизонта. Наступила ночь.

Аттила ходил взад и вперед один по опустевшему залу. Наконец вошел Хельхал и доложил, что данное ему поручение исполнено.

Повелитель молча кивнул головой и, погруженный в раздумье, медленно стал раздеваться. Он снял с головы широкий золотой обруч с семью зубцами и положил его в ящик, где лежали драгоценные камни. Потом расстегнул пряжку, которой пристегнут был плащ на левом плече и бросил ее туда же. На нем оставалось одно исподнее платье из белого шелку. Сняв затем с себя широкую перевязь с длинным, кривым обоюдоострым ножом, он передал ее Хельхалу.

— Возьми ключ от спальни себе, — сказал он ему.

— Хорошо, господин, возьму, как всегда. — И он достал его из кармана, бывшего на перевязи.

— Спальную запрешь снаружи.

— А другой ключ?.. Она может убежать, когда ты заснешь.

— Не беспокойся! Он у меня здесь, на груди, под рубашкой. Да кроме того шестеро гуннов будут сторожить на пороге, перед спальней.

— Как всегда, господин. — Он стоял, ожидая приказания привести невесту.

Но Аттила еще раз медленно прошелся по зале и остановился в раздумьи, закрыл глаза.

— А где Гервальт? — сказал он наконец. — Я приказал его позвать, как только все это кончится. Почему он не является?

— Его не могут найти. Я, по твоему приказанию, к тому дому, где он остановился, приставил троих стражей — почетную стражу, как я ему объяснил. А он напоил их пьяными и исчез, не известно куда.

— Разыщи его и заключи в оковы. Оба германские князя должны умереть еще сегодня. Он ради страха и для укрепления верности должен присутствовать при казни.

— Хорошо, господин, я постараюсь захватить его. Но… в своем справедливом гневе ты забыл, что сегодня мы уже не можем более проливать крови… Канун праздника Дцривиллы уже наступил… только через три дня…

— Ну вот, я верую только в Пуру и смеюсь над этой богиней коней, этой деревянной кобылой!

— Да, ты, к сожалению, смеешься, но не я и не твои гунны. Ты завтра же пред всем народом должен торжественно принести жертву. Ты должен это сделать. Народ ждет этого.

— Это — правда. — Так пусть же они в страхе ждут смерти еще три дня.

— А Гервальта, если мы его схватим, оставить без наказания?..

— Наказание ему за то, что не донес о заговоре, назначит верный Ардарих, который тоже промолчал… А тех троих пьяниц, стороживших его, после праздника — на крест!

— Они храбрые воины, господин. При том это в первый раз…

— Чтобы не было повторения. Германцы пусть пьют, но не мои гунны: мир принадлежит трезвым.

Хельхал молчал.

Аттила снова в раздумьи прошелся по зале и затем, остановившись возле друга, сказал:

— Странно, старик, очень странно… Никогда еще этого со мной не случалось… Когда я вижу эту девушку, ее глаза, горящие смертельной ненавистью, в душу закрадывается что-то, чего я никогда не испытывал раньше. Какая страсть вспыхнула во мне, когда я ее только что увидел, как мне хотелось в ту минуту обнять ее… а в душе… в душе — страх!.. Нет, не страх! Это было бы смешно!.. Страха во мне не было даже и там, на Марне, в ту несчастную ночь… Вестготы перешли уже третий, последний ров пред моим лагерем. Он был до краев наполнен трупами моих гуннов. Я велел перед свой палаткой устроит из седел и деревянных щитов костер и облить его смолой, а сам взобрался на него с горящим факелом в руке, чтобы сгореть заживо, но не попасться в руки врагов. Холодная решимость сделала меня бесчувственным, я был совсем как живой мертвец. Но страха или ужаса, — о нет! — их не было… А эта германская девочка!.. Знаешь ли ты, нет, это не страх, это — робость, какую я, будучи мальчиком, ощущал перед святыней!.. Да, она похожа на богиню. Когда она со своим белоснежным лицом, с руками, закованными в золотые оковы, взглянула на меня своими чистыми глазами, холодная дрожь насквозь пронизала меня. — Аттила робко оглянулся вокруг и, наклонившись к Хельхалу, прошептал ему на ухо: — Слушай, старик, — но никому этого не рассказывай! — мне не хватает мужества… нет, бесчувственной дикости для встречи с этой германкой. Ты знаешь, я ничего не пью кроме воды… Но теперь, Хельхал, налей в золотую кружку, знаешь, которая взята в Аквилеи, налей в нее до верху самого крепкого гаццатинского вина и поставь ее в спальне…

— Нет, господин! Это вино совсем как огонь!

— Я говорю тебе: мне холодно от ее взгляда. Мне хотелось бы, я мог бы теперь влить огонь Везувия в мои жилы! Погоди же, белая богиня, ты ужасно поплатишься за все это. Я хочу… Иди, старик! Позаботься о вине! Потом приведи мне мою упрямую невесту. — И слушай, сними с нее цепи.

— Господин…

— Ну?

— Германка очень сильна. Пусть она будет в оковах, пока добровольно не отдастся тебе. Иначе…

— Ну вот, — засмеялся он, по привычке слегка поднимая руки и напрягая мускулы. — Да, слушай еще, Хельхал. Пусть никто не мешает мне наслаждаться вином и любовью! Пусть никто не стучит! Пусть никто не смеет входить, пока я сам завтра не отворю двери и не выйду сюда. Если придут какие-нибудь известия, устные или письменные, ты их выслушаешь или прочтешь…

Глава III

Хельхал привел Ильдихо в опочивальню. Сняв с нее золотые оковы, он вышел. Она с содроганием слышала, как ключ щелкнул в двери.

Она торопливо оглядывалась вокруг в полутемной комнате, думая о том, как бы спастись. Но, увы, единственный выход — дверь была заперта и завешена ковром. Приложив ухо к замочной скважине, она слышала бряцание оружия. Это гунны располагались на ночь у двери. Все стены покрыты были коврами, так что ни один звук снаружи не проникал в комнату Окон не было, и даже отверстия, проделанные вверху в крыше, были закрыты.

Посреди опочивальни, прямо на полу, лежала целая куча мягких одеял и подушек, покрытых тигровыми, львиными и медвежьими шкурами.

Возле постели стоял стол изящной работы, а на нем большая золотая кружка и маленький серебряный кубок.

По стенам уставлены были сундуки с выпуклыми крышками.

Напрасно пленница осматривала стены, ища на них оружия, — на стенах ничего не было. Напрасно пыталась она открывать сундуки, — они были крепко заперты.

Вдруг взор ее упал на высокую, тяжелую тумбу из кедрового дерева, на которой стояла красивая серебряная курильница. Она подбежала к тумбе, стараясь приподнять ее. Но тумба была приделана к полу.

Бессильно, в отчаянии опустила Ильдихо руки. Слезы выступили было на глазах ее, но она овладела собой.

Она искала огня, думая зажечь комнату, самой погибнуть в огне и погубить врага. Но увы! Курильница была пуста, а янтарная чаша, в которой теплился огонек, обливая комнату неверным светом, висела слишком высоко.

Тогда Ильдихо стала осматривать себя и свое платье, но, увы, Хельхал вынул даже иглу, которой были заколоты ее волосы, снял с нее и металлический пояс.

— Если только на нем будет оружие, — решила она наконец, — я вырву его у него и заколю себя. — Это была ее единственная надежда.

Вдруг в комнате раздался шорох. Один из ковров, висевших на стене как раз против двери, зашевелился.

В ужасе она вздрогнула, устремив глаза на ковер. Сердце ее сильно билось. Это был он.

Он медленно вышел из ниши, которая была прикрыта ковром, и с наслаждением рассматривал девушку.

Это был он! Но на нем, как она тотчас заметила, не было оружия.

Когда он вышел на середину комнаты, Ильдихо быстро проскользнула мимо него за ковер, в нишу, но, увы, выхода из нее не было.

Тогда силы ее покинул: она упала на колени, сложила руки и, прижавшись к стене, склонила свою чудную головку.

Он повернулся, насмешливо и самодовольно смотря на нее. Эта робость, эта беспомощность невыразимо радовали его.

— Нет, птичка, — засмеялся он, — в этой клетке нет двери… Не будь глупой… Ты даже не догадываешься, какой высокий жребий предназначен тебе: ты должна родить Аттиле сына, который будет его наследником и повелителем мира.

Взор его пылал страстью.

Вдруг девушка, как подхваченная какою-то невидимой силой, вскочила на ноги…

— Я?.. Аттиле?.. Сына?.. — закричала она. — Да я раздавлю это чудовище, прежде чем оно откроет глаза.

Он смутился, но старался овладеть собой. — Так ты родишь в золотых оковах… А теперь покорись добровольно. Не принуждай меня прибегать к насилию! Ты моя. И никакой бог не спасет тебя более от меня.

— Если не бог, то богиня! — воскликнула девушка с благоговением. — Помоги мне моя богиня — Фригга!

Она стояла, гордо выпрямившись. Бесстрашно, даже грозно смотрела она на врага.

Пораженный такой неожиданной переменой, Аттила сделал шаг назад. Холодный ужас снова начал овладевать им, но он не дал этого заметить. Только широкие плечи его дрогнули, и он насмешливо сказал:

— Как однако проникнет сюда твоя богиня?

— Она уже здесь! — воскликнула девушка с восторгом. — Я чувствую, что она возле меня. Я замечаю, как она вливает силу в мои руки. — И она подняла свои чудные руки, сжав их в кулаки.

— Он сделал еще шаг назад. — Ты этим только увеличишь свои муки, — сказал он, прищурившись. — Ведь все покорялись.

— А я скорее умру! — воскликнула она, грозно выступая вперед. Ноздри ее раздувались, глаза горели смертельной ненавистью… — Только тронь меня, и я тебя задушу.

Аттила вздрогнул. Холодная дрожь пробежала по всему его телу. Он отвернулся… И тут взор его упал на золотую кружку, стоявшую на столе.

Опустившись в изнеможении на постель и отбросив в сторону небольшой кубок, он схватил обеими руками тяжелую кружку, до краев наполненную вином, и поднес ее к губам. Долго с жадностью пил он, пока не опорожнил ее… Глубоко вздохнув, хотел он поставить ее на прежнее место, но не мог, и она упала на медвежью шкуру.

Он щелкнул языком и облизал губы.

— Ах! О! Ах! Превосходное вино! Сладко почти, как поцелуй. Как глупо… так долго… сорок лет… более… не пить! О, я наверстаю!.. Да, вино действительно как огонь. Но… тяжело! Теперь… Ильдихо! Иди! Иди скорее!.. Садись ко мне! Нет? Все еще нет?

Широко раскрыв глаза, слушала девушка его несвязные речи.

— О, довольно! Не смотри так! Я не могу видеть этого взора! Я закрою глаза… Они закрываются сами. Сон? Да, короткий сон… полный сладких сновидений!.. Когда я проснусь… сперва еще вина… а потом…

Тяжело дыша, он упал навзничь. Голова свесилась с постели. Он храпел. Лицо стало темно-багровым. Рот был широко открыт.

Ильдихо подошла к самой постели.

— О, Фригга! Благодарю тебя! Теперь только оружия! — шептала она, хватаясь за свои волосы.

Вдруг ее роскошные косы расплелись и сами собой упали ей в руки.

Снаружи, у двери спальни лежало шестеро гуннов. Кругом все было тихо. Только раз одному из них показалось, будто кто-то кричит и зовет на помощь. Он встал, послушал у двери и посмотрел в замочную скважину.

— Вы ничего не слышали? — спросил он остальных. — Я слышал крик, как будто кого-то душат, и он зовет на помощь.

— Нет, ничего, — сказал один.

— Нет, ничего, — засмеялся другой.

— Будет тебе подсматривать, — сказал он, потянув его за плащ.

— Там темно, ничего не видно, — сказал первый, опускаясь на пол, — лампада догорела…

Короткая летняя ночь прошла. Звезды погасли. На зарумянившемся востоке показалось солнце. Оно взошло во всем своем блеске и красоте. Наступило ясное утро. Настал и полдень. А в брачной комнате все было тихо. Дверь не отворялась.

Глава IV

У двери вместе с другими стражами сидел Хельхал. Он с нетерпением ждал выхода господина. В течение ночи и утром получено было несколько важных донесений. Со всех сторон приходили известия о сношениях и собраниях германских князей. Нужно было немедленно принять решительные меры. Он уже несколько раз вставал, прислушиваясь у двери, но в опочивальне все было тихо по-прежнему.

— Неужели они так долго спят, — думал он. — Едва ли!

С беспокойством вспомнил он о большой кружке с вином, которого уже давно не пил его господин…

Вдруг ко дворцу подскакал всадник, покрытый пылью с ног до головы. Загнанная лошадь его тут же пала. Он вошел в приемную залу. В руках у него было письмо.

— Мы отняли это письмо у одного гепида, — сказал он, едва переводя дух. — Он был послан Ардарихом к тюрингам. Нам пришлось изрубить гепида в куски, прежде чем он его отдал.

Хельхал перерезал шнурки, пробежал письмо и затем, подойдя к двери, изо всех сил постучал в нее рукояткой меча.

— Пусть это стоит мне головы, — воскликнул он. — Вставай, Аттила, вставай! Теперь не время спать! Не время пить и целоваться. Отвори дверь, господин! Прочти! Возмущение! Открытое сопротивление Ардариха! Он стоит здесь, по близости со всем своим войском! Шваб Гервальт бежал к нему! Германцы восстали!

Ответа не было.

— Так я отворю сам, несмотря на твой гнев, — воскликнул верный слуга.

Он достал из кармана ключ и отпер дверь. Но она не отворялась. Напрасно он толкал ее руками и коленями. Она была заперта изнутри задвижкой.

Робко, с любопытством выглядывали из-за него стражи.

— Прочь с вашим любопытством! — закричал на них Хельхал. И они, как собаки, поджав хвосты, попятились назад.

— Аттила! Ильдихо! Отворите же! Важные известия! Германцы восстали!

Тут он услышал, как тяжелая задвижка медленно, с трудом отодвигалась.

Дверь отворилась сама. Он поспешно вошел, захлопнув ее за собой.

Ильдихо стояла перед ним, гордо выпрямившись, бледная как полотно.

Несмотря на яркий свет полуденного солнца, в комнате царил полумрак. Лампада давно уже потухла. Занавесы на отверстиях, сделанных в крыше, были закрыты.

Хельхал ощупью ходил по комнате, с трудом различая предметы. Прежде всего он заметил валявшуюся на медвежьей шкуре золотую кружку… Потом подошел он к постели. На ней, опрокинувшись навзничь, недвижимо лежал повелитель.

Он, по-видимому, крепко спал. Но что показалось странным Хельхалу, так это то, что лицо его почти сплошь было закрыто пурпуровым покрывалом. Видно было только широко разинутый рот.

— Он спит? — тихо спросил старик Ильдихо.

Та ничего не ответила, продолжая неподвижно стоять на том же месте.

Старик подошел еще ближе. Когда он снял с его лица покрывало, то в ужасе закричал.

Широко открытые, выступившие из орбит глаза с налитыми кровью белками неподвижно были устремлены на него. Черты лица были искажены. Все лицо припухло и побагровело. Подбородок, шея и белая шелковая рубашка были залиты кровью.

Но Хельхал не хотел верить своим глазам.

— Господин! — кричал он, тряся его за руку. Но рука бессильно опускалась.

— Господин! — Он с трудом приподнял его тяжелое туловище. Тело еще не успело остыть. — Аттила! Проснись! Ведь ты спишь!

— Нет! — сказала девушка твердо и спокойно. — Он мертв.

— Мертв? — диким голосом закричал старик. — Нет, нет! — И в ужасе отскочил назад.

Приподнятое тело, как пласт, рухнуло на постель.

— Он мертв? В самом деле мертв? О горе! Да, я вижу, кровь. Излияние крови… Это и раньше с ним бывало… О, это вино!

— Нет, не вино… Я его задушила. Он, напившись вина, заснул. Потом проснулся. Он хотел… принудить. Тогда я заперла дверь, чтобы никто не мог прийти к нему на помощь, и задушила его своими волосами.

— Убит женщиной! — завопил старик. В отчаянии он рвал себе волосы. — Молчи, несчастная! Проклятая! Если только гунны это узнают! Отчаянию их не будет границ! О, великий Аттила, ты пал от руки женщины! И теперь твой дух навеки обречен пресмыкаться в образе червя!

В диком отчаянии бросился старик на колени перед трупом, покрывая поцелуями его лоб и руки.

Ильдихо внимательно слушала его. Ей хорошо было известно верование гуннов в переселение душ, и потому смысл его слов был ей вполне понятен.

— Да правда ли это? — жалобно спрашивал он. Ему не хотелось верить, что Аттила умер такой смертью.

— Неужели ты думаешь, что Ильдихо может лгать? Да, мне нелегко было прикоснуться к этому отвратительному чудовищу. Но я с ним скоро справилась: опьянение сделало его почти беззащитным.

— Да, это правда! — с горестью воскликнул старик. — В его зубах еще осталась прядь желтых волос. О, это ужасно! — Он взял большой ковер и закрыл им лицо мертвеца. — Я не могу смотреть на него… Но погоди ты, убийца! Теперь праздник, и ты проживешь еще три дня, а на четвертый умрешь вместе со своими ужасной смертью.

Позвав стражей, он передал им пленницу, с приказанием заключить ее отдельно от других в уединенную башню.

— А если она убежит, — прибавил он, — вы поплатитесь жизнью.

— Мы все исполним, князь, — сказал начальник стражи, сидя на пороге и с недоумением заглядывая в комнату. — Но… где… господин?..

— Он здесь, — простонал старик, сдергивая ковер, — он мертв!

— Мертв? Аттила?

— О горе!

— Он мертв! Он убит!

— Кем?

— Никто не входил сюда!

— Мы все время лежали на пороге!

— Так он убит женщиной! — вопили гунны, теснясь на пороге.

— Нет! Не убит! — грозно закричал Хельхал. — Как смеете вы так думать!.. Могла ли убить его девушка, его, сильнейшего из сильных?.. Видите?.. Вот кружка!.. Он, как вы знаете, никогда раньше не пил вина. Нынче ночью он сразу выпил такую кружку и… умер… от вина и любви! Завидная смерть!.. Позовите сюда Дценгизитца, Эрнака и всех князей. Они должны узнать об этом и объявить всему народу, что славный умер славной смертью.

Глава V

Потрясающа и величественна в своей дикости была скорбь гуннов об их великом повелителе. Они чувствовали, что порвалась связь, сдерживавшая гуннские орды и придававшая им несокрушимую силу. Они понимали, что с его смертью пришел конец их могуществу и величию, что звезда их закатилась навсегда.

Все эти тысячи мужчин, женщин и детей, входя в опочивальню, повергались ниц перед ложем повелителя. С воплями и криками они били себя в грудь, рвали свои волосы, раздирали на себе одежды. Отчаяние их было не притворно. При жизни грозного владыки, они не только боялись его и удивлялись ему, но и боготворили, даже горячо любили его, так как он был полным отражением их самих со всеми их достоинствами и недостатками.

Среди пришедших поклониться праху повелителя был один, который как распростерся на земле, так уже и не встал более. Это был придворный шут, уродливый карлик Церхо, над безобразием которого все смеялись. Аттила всегда защищал его от грубых шуток окружающих.

— Ты умер, — воскликнул он, обливаясь слезами, — как же будет жить без тебя Церхо! — С этими словами он вонзил себе в сердце нож.

Непрерывно днем и ночью раздавались вопли в опочивальне.

Хельхал, Дценгизитц, Чендрул и Эрнак попеременно вводили новые толпы народа. Мальчик Эрнак раньше все осушил свои слезы. Он перешептывался с Чендрулом и вдруг сделался гордым и заносчивым даже с Дценгизитцем.

Эллак был уведомлен о смерти отца Хельхалом.

— А Ильдихо? — был его первый вопрос. — Что она стала его женой? И как ты намерен с ней поступить?

— Она заключена в башню, — мрачно отвечал старик, — а потом умрет вместе со своим отцом и женихом.

— И я поверю тебе, что она стала его женой? И я поверю, что он умер своей смертью? Разве Хельхал решился бы убивать вдову своего господина? Ты сам себя выдал. Она не вдова его! Она его…

— Замолчи, если тебе дорога жизнь! — с гневом воскликнул старик.

— Отпусти меня хоть на минуту. Отпусти меня поговорить с ней!

— Нет, влюбленный глупец, развратный сын! Ты останешься здесь до тех пор, пока ей уже не нужна будет защита. А я еще сердился на Дценгизитца за то, что он не позволил мне освободить тебя в такое время, когда колеблется все царство Мундцукка. Все братья и князья должны судить и решать дела с общего согласия. Так думал я. Я всегда желал тебе более добра, нежели отец и братья и хотел освободить тебя вопреки запрещению Дценгизитца, но теперь, когда я вижу, что ты безумствуешь, я не сделаю этого. Ты останешься здесь, пока я не отомщу за великого покойника, которому я на ухо в этом поклялся.

Глава VI

Так прошел первый день праздника.

На другой день гунны стали готовиться к торжественным похоронам своего великого повелителя.

Женщины обстригли себе головы с правой стороны, а мужчины кроме того обрили себе правую сторону лица, а в щеки нанесли себе кинжалами в знак печали глубокие раны.

На обширной площади, находившейся в середине лагеря, где обыкновенно собирались пехотинцы, и упражнялись в езде всадники, был поставлен высокий, большой, пурпуровый шатер из чистого шелка. Он держался на золотых шестах. На верху у него красовался золотой дракон с подвижными крыльями, с высовывающимся языком и завитым в кольца хвостом. Этот шатер когда-то был прислан в подарок китайским императором в Персию, затем достался в добычу одному из римских полководцев и с тех пор находился в Византии. Аттила, узнав чрез своих послов о существовании в Византии такой драгоценности, потребовал, чтобы шатер был выдан ему.

Этот шатер считался величайшей драгоценностью в сокровищнице повелителя, который только в редких, особо торжественных случаях принимал в нем чужестранных королей.

Теперь он сверху донизу был наполнен отбитым у неприятеля оружием и конской упряжью, блиставшими жемчугом и драгоценными каменьями. Сюда, в этот шатер был перенесен труп Аттилы, положенный в тройном гробе: в золотом, серебряном и железном.

После того как все приготовления были окончены, Дценгизитц, Хельхал и другие знатные лица, собравши всех гуннов, бывших в лагере, способных ездить на коне, — а таких было много, много тысяч, — и образовавши из них несколько отрядов, стали ездить вокруг толпы, теснившейся у шатра, трижды шагом, трижды рысью, трижды галопом и трижды вскачь, при этом они пели погребальную песнь, сочиненную на этот случай гуннским певцом — любимцем Аттилы. Пение прерывалось по временам воплями и рыданиями.

Церемония еще не окончилась, как к шатру примчалось несколько гуннских всадников, среди которых были приближенные Эрнака.

— На помощь! На помощь! — в ужасе кричали они. — Король Ардарих с гепидами ворвался в лагерь!

Глава VII

Дело было так. Гервальт, освободившись от своей «почетной стражи», скрылся в лагере. Бежать из лагеря ему удалось только тогда, когда известие о смерти повелителя разнеслось по всем улицам и площадям, и гунны в смятении устремились к трупу повелителя. В это время, когда даже стражи покинули свои посты, ему удалось захватить на улице лошадь, оставленную всадником, и на ней ускакать из лагеря.

Узнавши, что король Ардарих с сильным войском стоит в пограничном лесу, отделявшем область гепидов от гуннских владений, он не останавливаясь гнал лошадь, пока не достиг авангарда гепидов.

Едва переводя дух, явился он к королю Ардариху и сообщил ему о последних событиях в гуннском лагере. Он умолял его, как можно скорее, идти на помощь к захваченным германцам и, во что бы то ни стало, спасти их.

Ардарих не колебался ни минуты.

— Великий час настал, — сказал он вздохнув, — и настал скорее, чем можно было ожидать. Так пусть же он не застанет нас ничтожными! Не будем медлить! Я иду!

Он хорошо знал, как слабо все собранное им здесь войско в сравнении с десятками тысяч гуннов, находящихся в лагере. К тому же большая часть его войска состояла, как и у других германских племен, из пехотинцев, а чтобы поспеть вовремя в лагерь приходилось пользоваться только всадниками, которых у него сравнительно было не много. Тем не менее он приказал всадникам немедленно садиться на коней, а для увеличения их числа — присоединиться к ним некоторым из пехотинцев. Одни из пехотинцев сели на лошадей позади всадников, другие бежали рядом, держась за конские гривы. Ядром всего отряда была верная свита короля, сидевшая на отборных конях и вооруженная превосходным оружием. Но вся свита состояла не более, как из двухсот человек.

— На коней, мои всадники! — воскликнул король, поднимая копье. — Норны зовут вас. Сама богиня судьбы — Вурда приглашает вас. Аттила мертв! Вы едете теперь, куда еще никогда не ездили: вы едете на свободу!..

Как вихрь помчались всадники по старой римской дороге, пролегавшей с юга на север, с берегов Дуная на Тиссу, на левом берегу которой находился лагерь Аттилы. Через несколько часов они уже достигли окраин гуннской столицы.

Стража, стоявшая у ворот, беспрепятственно пропустила Ардариха: он был известен как самый верный и самый уважаемый из всех покоренных королей.

Въехав в лагерь, гепиды прежде всего наткнулись на толпу гуннов, сопровождавших Эрнака. На плечах мальчика был широкий, увешанный и вышитый золотом пурпуровый плащ, совсем скрывавший его небольшую фигуру, а на голове — небольшая корона. В таком наряде приближенные его возили его по улицам лагеря, набирая ему приверженцев.

Еще не успели похоронить великого повелителя, а его ничтожные наследники — его многочисленные сыновья уже враждовали из-за наследства. Некоторые из них были моложе Эрнака, другие — старше. Многих не было в лагере: они занимали разные должности в обширном царстве Аттилы. Теперь, с его смертью, образовалось несколько партий. Одни стояли за Эллака, другие за Эрнака, третьи за Дценгизитца или за кого-либо из других сыновей. Начинавшиеся раздоры много помогали германцам в свержении гуннского ига.

Воспитатель и оруженосец Эрнака, а в особенности брат его — князь Чендрул, еще при жизни Аттилы, тайком распространяли в народе слухи, что повелитель назначит его своим наследником. Теперь, как только Аттила умер, они поспешно всюду разослали гонцов из лагеря с известием, что по воле, высказанной им самим отцом, наследником назначен его любимый сын — Эрнак. В самом лагере они, боясь Дценгизитца, объявлять этого не решались. Они только возили Эрнака по улицам, стараясь возбудить в народе расположение и сострадание к осиротевшему любимцу повелителя. И народ толпой следовал за ними, восхваляя великого отца и громко выражая одобрение красоте сына.

Вдруг от ворот лагеря прискакал всадник. Он явился, чтобы известить наследника Аттилы о прибытии Ардариха.

— Наконец-то он здесь, ленивый германский пес! — вскричал мальчик, подымаясь на стременах. — Я покажу ему, что значит заставлять ждать своего господина! Аттила стал слаб с ними под конец! Вперед!

Он изо всех сил хлестнул бичом лошадь, вонзил ей в бока шпоры, так что брызнула кровь, и, нагнувшись вперед, помчался навстречу гепиду, далеко оставив за собой своих спутников.

— Где ты пропадаешь? — взвизгнув закричал он на короля.

Ардарих, увидев его, остановился. Он неподвижно сидел на своем статном боевом коне. Темный плащ ниспадал с его широких плеч. Из-под его шлема, на котором красовался орел с распростертыми крыльями, выбивались золотистые волосы, слегка начинавшие уже седеть. Вся фигура его внушала невольное уважение. Между тем мальчик не унимался.

— Где ты, гепид, пропадаешь? — кричал он. — Мой великий отец умирая не переставал на тебя гневаться. Ты заставил ждать себя Аттилу. Этого я не прощу тебе. Я получил в наследство его царство, а вместе с тем и твое наказание. Что ты сидишь предо мной, будто какая-то спесь на лошади! Долой с твоей клячи, гордец! На колени, целуй мое стремя и жди моего решения! — И он взмахнул своим гуннским бичом.

Ардарих молчал, но грозно смотрели его серые глаза… Эрнак, пришпорив свою лошадь, подъехал вплоть к королю.

— Слышишь ли, раб? — нетерпеливо воскликнул он.

— Я не разговариваю с мальчиками, — сказал король, не обращая на него внимания, — но ты, Чендрул, и вы гуннские князья, выслушайте меня. Я поклялся в верности и повиновении только Аттиле, а не его сыновьям. Ради их великого отца даю вам добрый совет: покончите дело миром. Германцев, заключенных вами в темницу, пусть судят германцы вместе с гуннами…

— Молчи, дерзкий раб! — закричал Эрнак. — Я твой господин. Это ты сейчас узнаешь.

— Князь Чендрул, никогда я не служил какому-нибудь мальчику. Время рабства миновало. Я и Валамер впредь считаем себя свободными. И я советую вам, князья гуннов, дать свободу и другим германским племенам. Все равно вам придется это сделать, так лучше сделайте это добровольно!

— Нет! — закричал Эрнак. — Как баранов, как рабов мы поделим вас между собой. Часть твоего народа возьму я, другую часть получит Дценгизитц, а шесть других частей по жребию разделят между собой шестеро других братьев. Вы узнаете, кто я, германские собаки! — И он ударил бичом по голове коня Ардариха. Конь взвился на дыбы.

— Берегись! Посмей ударить еще раз! — воскликнул король, с угрозой поднимая копье, которое он до сих пор в знак миролюбия держал острием вниз.

— Ой, ой! — взвизгнул Эрнак. — «Мой отец бил вас розгами, а я буду наказывать вас скорпионами», — так говорил один королевский сын народу, который вздумал было роптать. Это рассказывал мне недавно пленный еврей, и его рассказ мне понравился. Заметь это, германец! — И он снова взмахнул бичом, на этот раз направив удар в лицо короля.

— Так умри же, зловредный червяк! — воскликнул король и, предупреждая удар, с такой силой вонзил копье ему в грудь, что острие его, пройдя чрез кольчугу, показалось в спине.

Не успел король освободить копья, как князь Чендрул с криком: «Долой, детоубийца!» — бросился на него, взмахнув над его головой кривым ножом. Но дротик, брошенный Гервальтом, поразил гунна прямо в голову.

— Вперед, гепиды! Свобода! — воскликнул Гервальт, выхватывая из-за пояса секиру.

С громким криком бросились всадники Ардариха на врагов. Гуннские лошади не выдержали бешеного натиска германских коней. С воплем бежали гунны вглубь лагеря, преследуемые ликующими германцами.

Глава VIII

Преследование врагов должно было прекратиться, как только гепиды достигли середины лагеря, где происходила церемония погребения.

Еще ранее на пути, когда они неслись на своих конях мимо одной из башен, стоявшей на углу улицы, неожиданно услышали они крики о помощи. Кто-то из башни звал на помощь короля Ардариха на готском наречии. Стражей у дверей не было: они были увлечены общим потоком бегства. Гервальт, спрыгнув с коня, разбил секирой ставни, которыми было закрыто окно в нижнем этаже башни. И оттуда поспешно выпрыгнули Визигаст, Дагхар и их свита. Шум, поднявшийся на улице, привлек их внимание. Посмотрев в щели ставней, они увидели бегущих гуннов и скачущих на ними гепидов.

Радости соплеменников на было конца. Ардарих тотчас приказал снабдить их оружием, и они все вместе помчались далее. Тут только узнали они обо всем, что произошло в лагере; стражи, охранявшие их, не обмолвились им о том ни одним словом.

Достигнув площади, посреди которой возвышался шатер с покойником, гепиды в смущении остановились при виде множества гуннских воинов, конных и пеших, которыми покрыта была вся обширная площадь.

Гунны уже знали от беглецов о гибели Эрнака и Чендрула. Они были озлоблены. При том же вскоре заметили они, как малочислен был отряд гепидов, которых их храбрый король привел, казалось, на явную гибель.

— Эрнак умерщвлен! Чендрул убит! — кричал Дценгизитц. — Клянусь, отец, мы отомстим за них.

Положение германцев становилось отчаянным тем более, что они не могли рассчитывать на скорое прибытие пехоты, которая могла бы, по крайней мере, прикрыть их отступление.

Между тем Дценгизитц с бичом в руках объехал ряды своих воинов, приводя их в порядок. — Вперед, сыны Пуру, — воскликнул он, — следуйте за мной! Разве вы ни слышали, что говорили вам жрецы: дух моего отца переселился в такого же славного героя. Этот герой — я! Следуйте за мной! Дценгизитц ведет вас к победе. Дценгизитц стал Аттилой!

Вслед за этими словами на площади воцарилась глубокая тишина. С благоговением и страхом, погруженные в благочестивые размышления и тихую молитву, склонили гунны свои головы и скрестили на груди руки, чтобы в следующую минуту с дикой яростью ринуться на врагов.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное.

Глава IX

Среди всеобщей тишины вдруг раздался чей-то голос:

— Ложь! Все это — ложь!

Откуда-то сверху, казалось с неба, прозвучали эти слова.

С изумлением обернулись и германцы, и гунны в ту сторону, откуда послышался голос.

Вверху, на плоской крыше одной из деревянных башен видна была высокая фигура в светлой одежде, голова ее была окружена будто сиянием, — то блестели в лучах заходящего солнца золотистые волосы.

— Все это ложь! Вы обмануты гунны! — далеко слышны были эти слова, к которым, затаив дыхание, прислушивались тысячи, наполнявшие площадь. — Не от излияния крови он умер, а убит женщиной. Я, Ильдихо, задушила его, во время его опьянения, вот этими самыми волосами! Потому-то в его зубах и осталась прядь волос.

Впечатление, произведенное этими словами, было громадно. Светлый образ девушки казался гуннам подобным богине. Ее благородная осанка, ее мужество и презрение к смерти, искренность в звуках ее голоса — все это не позволяло сомневаться в истинности ее слов.

На площади поднялось смятение. Слышались стоны и крики.

— Горе! О горе!

— Убит женщиной!

— Так же, как и его отец!

— Проклятие исполнилось на нем!

— Проклятие переходит из рода в род!

— Горе его сыновьям!

— Увы, он проклят навсегда!

— Навсегда он останется отвратительным червем!

— Горе нам! О горе! О ужас!

— Бежим прочь от проклятого трупа. Иначе проклятие перейдет и на нас!

— Бежим! Бежим!

Мужчины, женщины, дети устремились в разные стороны. Воины бежали, побросав оружие. Тут теснились пехотинцы, там мчались всадники, погоняя бичами своих лошадей.

Напрасно их предводители старались остановить их. Напрасно Хельхал рвал свои волосы, умоляя гуннов не покидать трупа господина. Напрасно Дценгизитц поражал бичом беглецов. Он сам был сброшен с седла и очутился под копытами лошадей.

Хельхалу удалось наконец забраться на верхнюю ступеньку, которыми со всех сторон был окружен шатер.

— Не верьте германке! Она лжет! — кричал он с возвышения. — Как, и ты, Дзорртильц, бежишь? — воскликнул он, удерживая за плеча пробегавшего мимо воина. Это был начальник стражи, обмывавший вместе с Хельхалом труп повелителя. — Остановись же! Она лжет!

— Нет, она не лжет! — закричал воин, вырываясь. — Бегите, друзья, бегите от проклятого трупа! Я сам видел, клянусь вам, я видел у него во рту желтые волосы. Я и прежде догадывался, что это так, что она его задушила. Нет, она не лжет! Бегите!

И там, где были услышаны эти слова, смятение еще усилилось.

Хельхалу удалось удержать у шатра только небольшую толпу преданных ему рабов. Он боялся, что германцы уничтожат палатку вместе с покойником.

Но они совсем и не думали об этом. Им приходилось отражать натиск гуннов, которые среди всеобщего смятения, сокрушая все на пути и не разбирая ни друзей, ни врагов, ринулись также и на них.

В то время как Ардарих стоял таким образом на месте, удерживая вокруг себя своих гепидов, Визигаст и Дагхар с несколькими приближенными тщетно пытались пробиться с южной стороны площади в северный угол ее, где возвышалась башня, в которую заключена была Ильдихо. Дагхар прокладывал себе дорогу своим коротким мечом, и ему удалось продвинуться на несколько шагов вперед.

Вдруг король Визигаст громко воскликнул:

— Увы, Дагхар! Взгляни: на крыше гунн! Она погибла!..

Дагхар на минуту остановился. Он взглянул на крышу, и из груди его вырвался стон:

— Это Дценгизитц! Она борется с ним!

В отчаянии бросился он вперед, изо всех сил работая копьем и мечом. Но если бы даже дорога была и свободна, он и тогда не поспел бы вовремя на помощь к своей возлюбленной.

Глава Х

Дценгизитц, избитый копытами лошадей и ногами проходившей по нему толпы, напрягши все свои силы, поднялся наконец с земли. Одежда была на нем изорвана, копье разбито, бич сломан. По лицу его потоками струилась кровь. Правая щека его была рассечена сверху донизу. Весь в крови и в грязи, с чертами лица, искаженными смертельной, хотя и бессильной, злобой, этот гунн казался теперь выходцем из ада.

Он тяжело дышал. Силы после крайнего напряжения, казалось, его покинули. Он стоял, держась за гриву коня, покинутого всадником, и облокотясь на его спину. Глаза его были закрыты.

Вдруг нахлынула новая волна беглецов… Но передние узнали его и удержали задних:

— Это сын повелителя — Дценгизитц! Он ранен! Остановитесь! Не раздавите его!

Гунн встрепенулся. Он взглянул на крышу, где стояла Ильдихо, и, собрав все свои силы, направился к башне.

Густая толпа гуннов преградила ему дорогу.

— Пропустите меня! — задыхаясь, хриплым голосом закричал он. — Пропустите! Я прошу вас, гунны! Слышите ли? Дценгизитц просит!

Ближайшие к нему гунны, узнав его, в испуге посторонились и раздвинули соседей.

— Дценгизитц просит! Этого еще никогда не случалось!

— Дайте, дайте проход сыну господина!

— Чего тебе, господин?

— И ты хочешь бежать?

— Нет, я хочу отомстить! — проскрежетал он и, выхватив из-за пояса кривой нож, бросился сквозь толпу к двери башни. Но дверь была заперта.

Только благодаря крепким запорам и удалось Ильдихо спастись от мести гуннов. Стражей у двери дано уже не было: они бежали вместе с другими. И гунны, пробегавшие мимо, не раз уже пытались ворваться в башню, чтобы расправиться с убийцей их господина. Железный засов, которым заперта была дверь снаружи, был уже ими сломан. Но дверь кроме того была заперта еще на ключ.

Подбежав к двери, Дценгизитц напрасно ударял в нее кулаками, коленями и кинжалом. Прочная дубовая дверь не подавалась.

— Топор! Топор! — в бешенстве кричал он. — Целый дом золота за топор!

— Вот топор, — воскликнул пробегавший мимо гунн, выхватывая из-за пояса топор и бросая его князю.

— Вот я научу тебя бежать, собака! — проскрежетал тот, поспешно схватывая топор, и, догнав гунна, рассек ему голову надвое. Затем, возвратившись к двери, он начал разбивать ее топором. Удары были так сильны, что заглушали и вопли женщин, и крики мужчин, раздававшиеся на площади.

Какой-то человек, заключенный в башне, стоявшей на противоположном углу улицы, внимательно наблюдал за этой работой гунна сквозь щель, в пазу между бревен.

Глава XI

Между тем Ильдихо гордо и радостно и в то же время со страхом смотрела с своего возвышения на все, что происходило на площади.

Она слышала отчаянные вопли гуннов, она видела их смятение, их стычки между собой и с германцами. Она узнала своего возлюбленного и своего отца, которые тщетно старались пробиться к ней. Она видела, как сверкает их оружие и как падают вокруг них гунны… Но, увы они были далеко.

Взоры ее были прикованы к этому ужасному и грандиозному зрелищу. Она, затаив дыхание, с нетерпением ожидала, чем все это кончится, так как от исхода зависела и ее собственная участь. Устремив все свое внимание на расстилавшуюся перед ней площадь, она и не замечала, как возле нее то и дело падали стрелы, пускавшиеся наудачу кем-либо из проезжавших мимо гуннов, не обращала она внимания и на удары топора, которые так ясно доносились до нее снизу.

Вдруг она услышала, что кто-то громко кричит, называя ее по имени:

— Ильдихо! Ильдихо! Беги! Он тебя убьет! Беги с крыши, спрячься в подвале!..

Она обернулась по направлению голоса и увидела, что на крыше башни, стоявшей на противоположном углу выходившей на площадь улицы, какой-то человек кричит и делает ей знаки.

— Эллак! Это ты! — воскликнула она. — Чего тебе нужно.

— Не спрашивай! Спрячься!.. Слишком далеко! — он смерил глазами расстояние. Их разделяла довольно широкая улица. — Я не могу перепрыгнуть! Он тебя убьет.

— Кто?

— Мой брат! Дценгизитц! Он разбивает внизу дверь. Он взберется по лестнице… О горе! Он уже на крыше!

И действительно из узкого отверстия, проделанного в крыше, уже высунулось отвратительное, окровавленное, искаженное бешенством лицо гунна. Чтобы удобнее было цепляться руками за ступени подставленной лестницы, он держал свой длинный нож в зубах.

Ильдихо была не робка. Но теперь, при взгляде на это чудовище, у нее из груди вырвался крик ужаса. В первую минуту она хотела спрыгнуть с крыши вниз, но это значило расшибиться на смерть: башня была слишком высока. Тогда она бросилась к гунну, думая помешать ему вылезти на крышу. Но, увы, было уже поздно. Он уже стоял перед ней. Глаза у него горели, как у волка, готовящегося броситься на серну.

— Дагхар! Дагхар! На помощь! — кричала девушка.

— Да, кричи теперь, прохрипел гунн, замахиваясь ножом. — Ты кричишь напрасно! горе тебе, убийце величайшего из великих! Жаль, что нет времени наказать тебя так, как ты заслужила, среди мучений выпустил твою душу из трепещущего тела… Но тебе не быть в живых! Ты должна…

Вдруг в порыве отчаяния Ильдихо бросилась на него. Она была сильна и бесстрашна. Не раз приходилось ей укрощать непослушных быков, останавливая их за рога. Теперь она боролась за свою жизнь и не хотела отдаться в руки гунна без сопротивления.

Обеими руками обхватив его правую руку, в которой был у него нож, она не давала ему ни нанести удара, ни перехватить нож в левую руку и в тоже время изо всех сил старалась оттеснить его назад к отверстию в крыше.

Встретив неожиданное сопротивление, гунн на минуту остолбенел. Но затем, быстро придя в себя, он схватил левой рукой девушку за горло и, намереваясь сбросить ее с башни, стал толкать ее к тому краю крыши, где перила были ниже.

Несмотря на отчаянное сопротивление, Ильдихо должна была уступить. Она чувствовала, что перила уже у ее ног, что колени ее подгибаются, что руки слабеют… Гунн уже перегибал ее туловище, готовясь перебросить ее через перила… В глазах у нее помутилось, и она только и могла произнести: «Помоги, Фригга!..»

Вдруг на площади раздался такой крик ужаса и изумления, что боровшиеся невольно вздрогнули. Дценгизитц, оставив свою жертву, отскочил назад и в недоумении озирался по сторонам.

В ту же минуту позади него через перила на крышу вскочил какой-то человек: то был Эллак.

Глава XII

Видя, что гибель Ильдихо неизбежна, он решился на отчаянный прыжок с крыши на крышу. Этот прыжок, вызвавший всеобщее изумление на площади, едва не стоили ему жизни. Ему удалось только ухватиться левой рукой (правая рука его, раздробленная в битве, не действовала) за решетку перил, и в первое мгновение он повис в воздухе. Взобравшись потом на перила и перегнувшись через них туловищем, он скатился на крышу, но тотчас вскочил на ноги и стал между Дценгизитцем и девушкой.

— Беги, Ильдихо! — кричал он. — Беги вниз! Твои уже близко! Дагхар…

Но Дценгизитц с быстротой молнии бросился к люку и, загородив его всем своим туловищем, взмахнул кинжалом.

— Несчастный! Проклятый гот! — воскликнул он. — Ты защищаешь убийцу твоего отца! Хорошо же! Вы оба…

— Ее нужно судить, а не убивать, — сказал Эллак. С этими словами он бросился на Дценгизитца и схватил его за руку, стараясь оттолкнуть его от люка… — Беги, Ильдихо! — воскликнул он еще раз.

Она, подобрав свое широкое платье, быстро спрыгнула в люк. Когда она была уже в верхнем этаже башни, на крыше что-то глухо рухнуло. Вслед затем из люка спрыгнул Дценгизитц с окровавленным ножом в руках.

— Пес убит! — кричал он. — Ты пойдешь за ним!

Ильдихо бросилась было вниз по лестнице, в нижний этаж, но он схватил ее за волосы.

Она громко вскрикнула и, готовясь к смерти, закрыла глаза. Ей уже казалось, что он вонзил ей нож в спину.

— Дагхар! — закричала она еще раз.

— Я здесь! — послышался ответ снизу. В то же мгновение она почувствовала, что ее уже больше ни держат за волосы. Она открыла глаза: возле нее стоял Дагхар, а позади, корчась в предсмертных судорогах, лежал на полу Дценгизитц. В груди его торчало метательное копье.

Голова ее закружилась, и она без чувств упада на руки Дагхара.

Глава XIII

Придя в себя, Ильдихо вместе с Дагхаром вышла из башни. Тут они встретили Визигаста со свитой, которым удалось наконец рассеять гуннов, теснившихся у башни.

Все вместе направились они в ту сторону площади, где остановились гепиды.

Король Ардарих стоял впереди своего отряда. В одной руке у него было копье, а другой — он опирался на высокий шит.

Перед ним, впереди толпы гуннов, с не покрытой головой, с конской шкурой на плечах стоял старик Хельхал. В руках у него был большой гуннский лук с оборванной тетивой. Он стоял, беспомощно опустив голову на грудь. Из глаз его капали слезы. Из раны на шее сочилась кровь. Он смотрел вниз, стараясь не видеть победоносных взоров короля.

— Так ты понимаешь, старик, — говорил твердым и спокойным голосом Ардарих, — что меня нельзя упрекнуть в измене. Я клялся в верности только Аттиле и, при жизни его, ни разу не поднял против него оружия. Теперь же я считаю себя сводным. Теперь, когда наши боги правдивыми устами девушки рассеяли в диком бегстве ваши полчища, ты, храбрый Хельхал, и вы, гуннские воины, стоящие позади него, вы понимаете, что не устояли бы против нас, если бы мы вздумали напасть на вас, — скоро подойдут еще мои пехотинцы, и их у меня ровно восемь тысяч, — и уничтожить пышное сооружение, которое вы воздвигли в честь вашего повелителя.

— Попытайся только! — мрачно, с отчаянием в голосе проговорил Хельхал. — Каждый шаг будет полит нашей кровью.

— Мы этого не сделаем! Я уважаю вашу верность. Я не оскорблю памяти покойника. Не мщения, а свободы мы добиваемся. Так выслушай же мое предложение. Ты требуешь, чтобы я выдал вам короля Визигаста, Ильдихо и Дагхара. Требование твое безрассудно. Как выдам я вам тех, ради спасения которых я явился сюда, рискуя своей жизнью и жизнью моих всадников?.. Лучше согласись на те условия, которые я тебе предлагаю. Мы уйдем мирно, но захватим с собой всех германцев, находящихся в лагере, а вы оставайтесь здесь, оплакивая смерть своего господина и падение своего царства. Сыновьям же Аттилы передай от меня такое приветствие:

Амал Валамер и Ардарих, внук Вотана, руг Визигаст, скир Дагомут, король герулов Фара, туркилинг Гильдивальт, лангобард Хельмихис, король маркоманов Хариогаис, король квадов Сидо, алеманы Гервальт и Хортари, тюринг Ирнфрид, хатт Арпо, береговые франки Маркомер и Сунно — все мы заключили между собой союз и поклялись не признавать более гуннского ига.

— Мы вас, как беглых рабов, принудим к повиновению или падем! — с гневом проговорил Хельхал.

— Так ты падешь, старик, и вместе с тобой все сыновья Аттилы. Боги рассудят нас с вами, они решат, кому должен принадлежать мир: сыновьям ли Аттилы, или сынам Асгарда!.. По древнему нашему обычаю, я назначаю тебе место и время для великой битвы. Есть в Паннонии река Нетад. Обширны равнины, по которым она протекает. Там через четыре месяца соберем мы все наши племена. Туда-то приглашаю я тебя и всех сыновей Аттилы со всеми гуннскими ордами для решения спора. Согласен ли ты?

— Да, я согласен! — твердым голосом сказал Хельхал, выпрямляясь.

Он сделал знак своим гуннам. Во все концы лагеря были посланы гонцы, которые должны были объявить германцам, что они свободны.

— А теперь, — сказал Хельхал, обращаясь к королю, — вы уходите с этого священного места и не оскверняйте своим присутствием великого покойника.

— Мы уйдем, — воскликнул Дагхар, — но через четыре месяца свидимся снова. Тогда река Нетад покатить кровавые волны. Тогда вам придется удалиться в те степи, из которых вы вышли. Тогда падет иго гуннов, и мир будет свободен!

— Свобода! Свобода! — доносились крики из дальних улиц, куда достигли гонцы Хельхала.

Тут Ильдихо, подойдя к отцу, с легкой краской на лице прошептала ему что- то на ухо.

Визигаст кивнул головой в знак согласия и сказал: — Кроме германцев мы требуем, Хельхал, выдачи трупа Эллака. Он пал, защищая мое дитя, пал от гуннского ножа. Его труп не должен подвергнуться вашему поруганию. Мы возьмем его с собой…

— Он не принадлежал нам при жизни, — с гневом сказал Хельхал, — не нужен нам и после смерти. Возьмите себе этого ублюдка.

Дагхар с несколькими приближенными снял с крыши башни труп Эллака и положил его на носилки.

Гунны, мрачные и молчаливые, возвратились к шатру, окружив его тесным кольцом…

Глава XIV

Взяв труп Эллака, гепиды направились к южным воротам лагеря. Здесь они остановились в ожидании германцев, которые стекались со всех сторон, пешие и конные, с женами и с детьми, с имуществом и стадами.

Наконец, когда герольды, разосланные гепидами по улицам лагеря, возвратились с известием, что ни одного германца более в лагере не осталось, весь этот многочисленный поезд двинулся в путь.

Солнце, в течение долгого летнего дня закрытое густыми тучами, теперь, по вечер вдруг прорвало свою темную завесу и заиграло лучами по широкой дороге, позлащая шлемы, щиты и оконечности копий двигавшихся по ней германцев.

Король Ардарих, сидя на своем статном коне, вместе с другими отправился в путь и взглянув в последний раз на лагерь, он вдруг воскликнул:

— Посмотрите, что это за пламя вспыхнуло там?

— Да, — прибавил Дагхар, — и над ним густой столб дыма, будто громадное траурное знамя… И какой вой, какой крик подняли гунны!

Один из освобожденных германцев взобрался на высокую тополь, росшую возле ворот.

— Это они зажгли, господин, шатер со всеми сокровищами, — кричал он сверху Ардариху. — Он стоит весь в пламени. И о ужас!..

— Что еще там видишь?

— Они бросают людей, живых в огонь! Я это ясно вижу. Я узнаю их. Это — рабы, которые ставили шатер и строили помост.

Охваченный ужасом, германец спрыгнул с дерева.

— Это понятно, — сказал король Визигаст. — Они предчувствуют, что скоро придется им оставить эту страну, что их столица опустеет, останется беззащитной. Так вот они и хотят сделать так, чтобы никто дне знал, где похоронен Аттила, чтобы никто не тревожил его праха, роясь в его сокровищах… Пойдем, моя милая дочь! — Он указал ей на стоявшего возле него оседланного коня.

Но Ильдихо подошла к жениху и, протягивая вперед свою руку, робко прошептала:

— Дагхар, тебе не противна эта рука? Эта рука — рука убийцы.

— Эта рука, — воскликнул он с жаром схватывая ее руку и покрывая ее поцелуями, — эта рука — рука богини! Сама Фригга укрепляла и направляла ее.

И, ударив по струнам арфы, он запел песню в честь Ильдихо, кончавшуюся припевом:

«Ильдихо всех благородней».

«Слава великой Ильдихо, слава!..»

И многотысячная толпа, протягивая к девушке руки, повторяла этот припев.

Content

Феликс Дан
Аттила

Книга I

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Книга II

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Книга III

Глава I

Глава II

Глава III

Книга IV

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Книга V

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Книга VI

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV