Джеймс Саллис

Драйв

И я грю другу…

Так уж выходит, что я первым завожу разговор.

— Джон, — грю я…

И не важно, как его звали на самом деле…

— Тьма обступила нас… Что нам делать?

Может, тачку купить? Новую, понтовую!

— Ехай, — грит он, — ехай, но, черт тебя дери, смотри куда ехаешь!

Роберт Крили{1}

Эду Макбейну, Дональду Уэстлейку и Ларри Блоку — трем великим американским писателям{2}

1

Потом, оказавшись в номере мотеля, к северу от Финикса, привалившись спиной к стене и глядя на лужу крови, растекавшуюся по полу, Гонщик подумал, что, может быть, он свалял дурака. Скоро это станет ясно как день, но пока он еще не пришел в себя и смотрел на кровь, на луч закатного солнца в дверном проеме, слышал шум с трассы и чей-то плач за стеной.

Кровь натекала из ванной комнаты, где лежало тело той, что называла себя Бланш. Она уверяла, что родом была из Нового Орлеана, хотя, если не считать благоприобретенного южного акцента, больше смахивала на уроженку Восточного побережья — может, из Бенсонхерста, а может, из Бруклина. Плечи Бланш виднелись в дверях. Только головы не было. Гонщик помнил, что у нее не осталось головы.

Они занимали номер двести двенадцать, на втором этаже, рядом с трубой водостока. Красная кровавая лужа расползалась, огибая контуры тела Бланш, и медленно подбиралась к Гонщику, точно грозный перст судьбы. У него болела рука, и он знал, что боль теперь будет только нарастать.

Он задержал дыхание, прислушиваясь к воображаемому, но почти неизбежному вою полицейских сирен, топоту по лестнице, стуку в дверь…

Гонщик оглядел номер. У приоткрытой двери лежал труп долговязого мужчины, похоже — блондина. Как ни странно, крови возле него было немного. Наверное, кровь ждала того момента, когда его поднимут, повернут, и она сможет хлынуть сплошным потоком. А пока на его бледной коже играл отсвет неоновых реклам и автомобильных фар.

Второй труп лежал, застряв в окне ванной комнаты. Гонщик так и не смог спихнуть его с подоконника. У этого типа был дробовик. Кровь запеклась в ране на шее и застыла в раковине густым темным желе.

Гонщик по привычке брился опасной бритвой, доставшейся ему от отца. Каждый раз, обустраивая жилье, он первым делом раскладывал по местам свои вещи. Теперь его бритва лежала на раковине рядом с зубной щеткой и расческой.

Второго, который лежал у двери, он завалил из того самого дробовика, что выхватил у парня, лезшего в окно. «Ремингтон-870» с обрезанным стволом — пятнадцать дюймов или около того. Таким оружием пользовались на съемках одного закоса под «Бешеного Макса».{3} Гонщик там подрабатывал. И мотал на ус.

Он сидел и ждал. Слушал. Ждал шагов, сирен, хлопанья дверей.

Вместо этого — капающая в душе вода. Женский плач в соседнем номере. И вдруг появилось что-то еще. Он услышал какой-то тихий странный звук…

Наконец — не сразу — Гонщик догадался: это его собственная рука, непроизвольно дергаясь, костяшками пальцев отбивает дробь по полу.

Звук замер. Рука перестала двигаться. Обвисла, словно не имела к нему никакого отношения, как ботинок, который был нужен, а потом износился, и пришлось выкинуть его на свалку. Гонщик попытался пошевелить пальцами. Никакой реакции.

Ладно, рукой он займется позже. Он посмотрел на дверной проем.

«А вдруг это все? — подумал Гонщик. — А вдруг больше никто не придет? Может быть, трех трупов достаточно?»

2

Гонщик чтением не увлекался, да и киноманом, по правде говоря, тоже не был. Когда-то, по молодости, ему нравилось «Придорожное заведение».{4} Он никогда не смотрел фильмы, на съемках которых работал каскадером; зато порой, поболтавшись среди сценаристов — единственных ребят на съемочной площадке, кому, похоже, тоже нечем было заняться, — он читал книжку, легшую в основу сценария. Просто так — время скоротать.

Сейчас он читал одного ирландского автора, в чьей книжке главный герой жутко ругался с отцом, часто катался на велосипеде и изредка, для разнообразия, что-нибудь взрывал. Писатель недоверчиво косился с фотографии на обложке, будто его только что вытащили на свет как новую, неведомую доселе форму жизни. Гонщик раздобыл роман в букинистической лавке на Пико; трудно было сказать, что сильнее отдавало плесенью: свитер старушки — хозяйки магазинчика или ее книги. Или сама старушка. Порой от стариков так попахивает. Гонщик заплатил за книжку доллар и десять центов.

Не сказать чтобы у сценария было много общего с оригинальным текстом.

В фильме у Гонщика было несколько ударных эпизодов, когда главный герой нелегально перебрался наконец из Северной Ирландии в Новый Свет (книжка так и называлась — «Шон в Новом Свете»), прихватив с собой гнев угнетенного национального меньшинства, выдержанный в рассоле столетий. Тот парень приехал в Бостон, а сценарист поменял место действия на Лос-Анджелес. На кой черт, спрашивается? Да потому что дороги здесь лучше и с погодой проблем нет.

Отхлебнув оршад{5} из бумажного стаканчика, Гонщик бросил взгляд на экран телика: говорун Джим Рокфорд, как всегда, молол языком.{6} Гонщик прочитал еще пару строк, пока не наткнулся на слово «архаизм». Что, черт возьми, это значит? Он закрыл книгу и положил ее на тумбочку — к Ричарду Старку.{7} Там лежали и Джордж Пеликанос,{8} и Джон Шеннон.{9} Все они были куплены в том самом магазинчике на Пико, где каждый час появлялись разновозрастные читательницы любовных романов и детективов, меняя две старые книжки на одну новую.

Архаизм.

В закусочной Денни, в двух кварталах от отеля, Гонщик закинул несколько монет в телефон-автомат и набрал номер Мэнни Гилдена, искоса наблюдая, кто входит, кто выходит. Местечко пользовалось спросом. С одной стороны, законопослушные многодетные отцы, с другой — такие парни, от которых вы предпочтете держаться подальше. Что поделаешь? Надписи на футболках встречались чаще на испанском, чем на английском.

Может быть, потом он и позавтракает. Хоть какое занятие.

Они с Мэнни познакомились на съемочной площадке фантастического фильма, действие которого разворачивалось в постапокалиптической Америке. Гонщик рулил внедорожником «эльдорадо», прикинутым под танк. По большому счету, он не видел между ними особой разницы. Что танк, что «эльдорадо» — те еще гробы.

Мэнни был одним из самых модных сценаристов Голливуда. Поговаривали, что у него на счетах не один миллион баксов. Может, так оно и было? Но жил он по привычке в ветхом домишке по дороге на Санта-Монику, носил футболки и потертые джинсы; изредка надевал даже джинсовую куртку. Ну, это в том случае, если устраивался прием и надо было быть при параде. Мэнни был, как говорят, парнем с улицы. Ни связей, ни положения, ни образования. Как-то раз, когда Гонщик пропускал стаканчик со своим агентом, тот сболтнул, что весь Голливуд состоит сплошь из троечников «Лиги плюща».{10} Мэнни, который брался за все — правил адаптации романов Генри Джеймса{11} или сочинял на скорость сценарии всякой жанровой лабуды вроде «Танка Билли», — опровергал это правило.

Как обычно, сработал автоответчик:

«Вы знаете, куда вы звоните, иначе бы не звонили. Если вы не дозвонились, значит, я занят. Если вы хотите предложить мне работу — пожалуйста, оставьте свой номер. Если у вас нет для меня работы, можете больше не звонить».

— Мэнни, — сказал Гонщик, — ты дома?

— Да. Повиси на трубке. Мне тут надо кое-что кончить…

— Как до тебя ни дозвонишься, вечно ты что-то кончаешь.

— Сейчас. Сохранил… Ну вот, готово. Совершенное новье, по словам продюсера. Она так и сказала — чистая, мол, Вирджиния Вулф,{12} только погони на тачках и пара жмуриков.

— А ты на это?..

— После того как поборол дрожь в ногах? Ну, то, что я всегда отвечаю. Чего, мол, изволите — синопсис, переработку или полновесный сценарий? Когда дедлайн? И что там насчет гонорара? Черт… Погоди маленько. Лады?

— А то.

— Вот тебе примета нашего времени: ходят по домам и предлагают экологически чистые продукты. Прежде в дверь стучал поставщик и предлагал мороженую говядину. Половину туши, со скидкой. И расписывал, сколько из этой несчастной забитой коровы получится бифштексов и котлет!

— Умение вовремя предложить скидку — вот на чем стояла и стоит Америка. На той неделе ко мне заглянула одна дамочка — предлагала записи китовых песен.

— Как она выглядела?

— За тридцать. В джинсах и выцветшей рубашечке. Латинос. Постучалась в семь утра.

— По-моему, у меня она тоже ошивалась. Я открывать не стал, но выглянул на улицу. Сюжет для небольшого рассказа — только я их больше не пишу. А чего ты звонил?

— «Архаизм».

— Что, книжки читаешь? Не подорви здоровье… Это значит вроде того, как какое-нибудь слово или понятие устарело и вышло из употребления.

— Спасибо, приятель.

— Все?

— Да, но нам стоит как-нибудь встретиться и пропустить стаканчик.

— Заметано. Я сейчас эту хреновину кончу, потом пройдусь по заготовкам римейка одной аргентинской штуки, ну и пару дней на оживление диалогов для какой-то высокохудожественной лабуды из Польши. А ты что делаешь в следующий четверг?

— Четверг? Подходит.

— «У Густава»? В шесть? Прихвачу бутылочку чего-нибудь приличного.

Мэнни любил побаловать себя хорошим вином — раз уж бабла хватало. Он появлялся то с чилийским мерло, то с бутылкой австралийского купажа. Подумать только — одевался в тряпки из соседнего «секонд-хенда» по десять долларов за пару штанов, а пил со вкусом.

Гонщик причмокнул, вспомнив жаркое с юккой, которое готовят «У Густава». У него мгновенно разыгрался аппетит. А еще он вспомнил надпись на двери одного классного лос-анджелесского ресторанчика: «Мы сдабриваем чеснок свиными отбивными!» Дюжина столов, составлявших убранство забегаловки «У Густава», все вместе стоили, наверное, долларов сто; контейнеры с мясом и сыром стояли здесь же, прямо на виду у посетителей; и стены давно не мыли. И все же — да, тут тоже вполне уместен был бы этот девиз: «Мы сдабриваем чеснок свиными отбивными».

Гонщик вернулся к стойке и допил свой остывший кофе. Заказал еще одну чашку, но горячий был не лучше.

В соседнем квартале, в закусочной «У Бенито», он взял буррито с помидорами и острый мексиканский салат. На вкус — очень даже недурно. Музыкальный автомат крутил испанскую песенку. Гитара, кастаньеты, гармошка. А ведь гармошка прогоняет через себя звуки, как сердечный клапан, пульсируя в такт мелодии. Вдох, выдох, толчок — и выходит песня.

3

Лет до двенадцати Гонщик рос худеньким и щуплым парнишкой, что, конечно, было на руку его отцу, и тот пользовался ростом сына по полной. Мальчик с легкостью пролезал в узкие кухонные оконца, в проемы для домашних животных и тому подобные «щели» домов, чем здорово помогал отцу в его ремесле, — так уж вышло, что тот был вором. Но потом парень начал набирать рост и сразу же наверстал упущенное, внезапно, едва ли не за ночь, как ему иногда казалось, вытянувшись от «метра с кепкой» до метра восьмидесяти шести. До сих пор он так и не смог освоиться со своим ростом. Его изменившееся тело стало для него слегка непривычным, как бы не совсем своим. При ходьбе он шаркал ногами, не знал, куда девать руки, частенько спотыкался и только за рулем чувствовал себя на своем месте. Потому что только одно он умел делать, и делать мастерски — гонять на машине.

Когда Гонщик вырос, он стал не нужен отцу. Его мать сделалась ненужной отцу еще раньше. Потому Гонщик не удивился, когда однажды вечером за ужином мать набросилась на отца с мясницким ножом в одной руке и хлебным — в другой. Ни дать ни взять — ниндзя в клетчатом переднике. Прежде чем отец успел опустить кофейную чашку, она уже отхватила ему пол-уха и взрезала горло. Гонщик как раз доедал бутерброд с колбасным фаршем — предел кулинарных способностей матери.

Он всегда поражался силе, с которой эта покорная, молчаливая женщина нанесла удар, — будто всю жизнь копила силы для одного-единственного внезапного яростного поступка. С того дня она уже мало на что годилась. Он помогал как мог. Скоро приехала полиция и мать забрали, отлепив от мягкого кресла с давними напластованиями грязи, а мальчика отправили в Тусон к приемным родителям, неким мистеру и миссис Смит, которые до последнего дня, что он у них прожил, не могли сдержать удивленных, слегка растерянных улыбок всякий раз, как он входил в дом или спускался из чердачной комнатки, где коротал время в полном одиночестве, словно лесная птица, пойманная в силок и обреченная жить в неволе.

За несколько дней до шестнадцатилетия Гонщик спустился из своей комнатки на чердаке со спортивной сумкой, со всеми своими вещами, и ключами от «форда-гэлакси», которые выудил из ящика кухонного стола. Мистер Смит был на работе, миссис Смит вела занятия в воскресной школе: когда Гонщик еще ходил туда два года назад, он постоянно получал призы за знание библейских цитат. Стоял жаркий день самого разгара лета, и в его комнатушке было нечем дышать; впрочем, во дворе оказалось ненамного лучше. Капли пота капали на листок бумаги, пока он писал:

Простите, что взял машину, но пешком мне далеко не уйти. Пожитки в доме в полной сохранности. Спасибо за то, что приютили меня, за все, что сделали. Я действительно вам благодарен.

Забросив спортивную сумку на заднее сиденье, он выехал из гаража, у перекрестка перестроился в левый ряд, дождался сигнала и повернул на Калифорнию.

4

Они встретились в дешевом придорожном баре между Сансетом и Голливудом, к востоку от Холмов. По другую сторону шоссе, у магазинчиков, торгующих кожей и туфельками на шпильках от пятнадцатого размера и выше, дожидались автобуса ученицы католической школы. Гонщик узнал парня сразу, как только переступил порог. Штаны цвета хаки, темная футболка, куртка. Непременные часы с позолоченным браслетом на запястье. Кольцо в ухе и печатка на пальце. Из колонок текла джазовая импровизация: трио, может быть, квартет, с увертливым, как скользкий угорь, ритмом — никак его не ухватишь.

Парень взял стаканчик «Джонни Уокера» — «Блэк Лейбл», без льда. Гонщик остался при своем напитке. Они направились к дальнему столику.

— Ревелл Хикс о тебе говорил.

Гонщик кивнул:

— Нормальный мужик.

— Вокруг полно непрофессионалов. Понимаешь, о чем я? Каждый считает, что он крут, что готовит лучший соус для спагетти, что за рулем нет ему равных!

— Если ты с Ревеллом знаком, стало быть, ты — профи?

— Он и о тебе так говорил. — Парень опрокинул виски в рот. — Вообще-то, я слышал от него, что в этом деле ты лучший.

— Так и есть.

— А еще я слышал, что работать с тобой непросто.

— Ну, если мы поймем друг друга, проблем не будет.

— А что тут понимать? Я держу гараж, намечаю цели команде. Или ты работаешь в связке, или нет.

— Нет.

— Ну что ж, честно и откровенно. Ты сам сделал свой выбор…

— Да-да, упустил еще одну блестящую возможность и слил бачок.

— По крайней мере, позволь тебя угостить.

Парень направился к стойке за следующей порцией.

— И все же я не врубаюсь, — заметил он, ставя на стол пиво и стопки. — Ты не мог бы пролить свет на причины? Просветить меня, так сказать…

— Я гоню тачку. И только. Я не работаю в команде, не обсуждаю планы, не лезу с советами. Ты говоришь мне, где старт, где финиш, в какое время встречаемся. Я никого не знаю и знать не хочу, не ношу ствол. Я только веду машину.

— С таким отношением к делу ты, наверное, теряешь кучу предложений.

— Отношение тут ни при чем. Это принцип. Я отказываюсь от работы гораздо чаще, чем соглашаюсь.

— Я предлагаю легкое дело.

— Все так и говорят.

— Ну не скажи… Только это и вправду проще простого.

Гонщик пожал плечами.

Один из богатых районов к северу от Финикса, объяснил Парень. Семь часов по трассе мимо сплошных вилл, выстроенных там, где раньше росли одни кактусы. Написав что-то на клочке бумаги, Парень подтолкнул листок двумя пальцами Гонщику через стол. Ему припомнилось, что так обычно делают продавцы подержанных машин. Глупый жест. Понта много, а толку чуть. Какой мало-мальски уважающий себя человек на такое купится? Какой идиот спустит на тормозах?

— Это шутка, да? — спросил Гонщик.

— Ты не хочешь участвовать, не хочешь доли — пожалуйста. Можно и фиксированную выплату. Так даже проще.

Гонщик залпом опрокинул виски, а пиво отставил. Что ж, кто платит, тот заказывает музыку.

— Извини, что потратил твое время.

— Хочешь, я припишу еще один ноль?

— Припиши три.

— У каждого своя цена, но нет человека, который стоил бы так дорого.

— Согласен. Вокруг — полно водителей. Так что выбирай любого.

— Полагаю, я уже сделал свой выбор. — Парень кивком попросил Гонщика не торопиться с уходом и вновь придвинул к нему пиво. — Просто я хотел тебя проверить. — Парень почесал ухо; позже Гонщик подумал, что, возможно, это был знак. — В команде четверо. Делим куш на пять частей: две мне, по одной на каждого из вас. Пойдет?

— Ну, это куда ни шло.

— По рукам?

— По рукам.

— Отлично. Еще стаканчик?

— Почему бы и нет.

К стихающему квартету добавился альтовый саксофон и, повиснув на хвосте, повел мелодию.

5

Выйдя от «Бенито», Гонщик очутился в преображенном мире. Как и большинство городов, Лос-Анджелес вечером жил совершенно иной жизнью. У самого горизонта теснились последние оранжевые перья облаков, постепенно рассыпаясь, тая, по мере того как солнце уступало первенство вспыхивающим городским огням, нетерпеливо спешащим ему на замену.

Трое молодцов в бейсболках на бритых затылках обступили машину Гонщика. Та никак не могла показаться им сто́ящей — всего-навсего непритязательный «форд» восьмидесятого года выпуска. Не заглянув под капот, нельзя и вообразить, что он сотворил со своим автомобилем. И все же они были здесь.

Гонщик пошел было к машине, но остановился в сторонке.

— Клевая тачка, приятель, — заметил один из пареньков, постучав по капоту.

Он покосился на приятелей. Вся троица дружно загоготала.

Вот покатуха-то.

В руке Гонщик держал связку ключей, один из которых торчал наружу, зажатый между указательным и безымянным пальцами. Шагнув вперед, он ударил паренька в горло, почувствовал, как ключ прорезает слои плоти; проследил взглядом, как тот повалился наземь и начал судорожно глотать воздух.

В зеркале заднего вида Гонщик видел двух остальных парней: они стояли разинув рты, отчаянно пытаясь решить, что же, черт возьми, им теперь предпринять? На подобное развитие событий они явно не рассчитывали.

Может, ему стоит развернуться, притормозить и объяснить им, что такова жизнь: длинная череда событий, которые вечно идут не так, как было запланировано?

К черту!.. Или до них самих дойдет, или нет. До большинства не доходит.

Дом для Гонщика был понятием относительным, но домой он сейчас и отправился. Квартиру он менял часто, каждые пару-тройку месяцев. И жил по привычке, как он жил когда-то в мансарде у супружеской четы Смит. Он жил, будто отступив немного в сторону от привычного мира, по большей части незаметно, как тень, как невидимка. Все свои вещи он мог сложить в сумку, взвалить на плечо и унести с собой — или же просто бросить. Больше всего ему нравилась возможность оставаться никем: он мог жить в городе, быть частью городского населения, но совершенно анонимно, безлико, оставаясь на дистанции от своего точно такого же безликого, анонимного окружения. Гонщик предпочитал старые многоквартирные дома в кварталах, где асфальт под припаркованными автомобилями заляпан машинным маслом; где никто не станет жаловаться на шум, если сосед слишком громко врубит музыку; где жильцы вдруг ни с того ни с сего могут собрать свое добро посреди ночи и съехать неизвестно куда. Копы не любят заглядывать в такие места.

Квартира Гонщика находилась на втором этаже. С фасада казалось, будто единственным входом служила лестница. На самом деле задняя дверь квартиры выходила на общий балкон, что тянулся вдоль здания на уровне каждого этажа; через каждые три двери располагался колодец черной лестницы. Вызывающий клаустрофобию тесный предбанник прихожей сразу за дверью переходил налево — в спальню, направо — в комнатку и за ней в кухню. Если очень постараться, в кухне можно было разместить кофеварку, кастрюльки, тарелку и пару кружек; и даже оставалось место, чтобы развернуться самому.

Что, собственно, Гонщик и сделал, поставив кипятиться кастрюлю с водой, и затем вернулся к окну, чтобы взглянуть на окна прямо напротив. Интересно, там кто-нибудь есть? Похоже, квартира жилая, но он до сих пор не видел в ней каких-либо признаков жильцов. Этажом ниже обитало шумное семейство из пяти человек; когда бы Гонщик к ним ни заглядывал — утром или вечером, — как минимум один из них сидел, уставившись в телевизор. В квартире-мастерской справа жил одинокий мужчина. Каждый вечер он возвращался домой в пять сорок с блоком из шести банок пива и бумажным пакетом с ужином. А потом сидел, уставившись в стену, и пил пиво банку за банкой, по одной каждые полчаса. На третьей банке он выуживал из пакета гамбургер и принимался его жевать. Потом допивал оставшееся пиво и, как только оно подходило к концу, отправлялся спать.

В первую неделю, когда Гонщик только вселился сюда, в соседней квартире жила какая-то женщина неопределенного возраста. По утрам после душа она садилась за кухонный стол и втирала в ноги лосьон. По вечерам, опять же практически голая, сидела и часами болтала по мобильному телефону. Однажды Гонщик видел, как она со всего размаху швырнула телефон в противоположный угол комнаты. Потом женщина подошла к окну: груди ее прижались к стеклу, в глазах дрожали слезы — или ему почудилось? С того вечера Гонщик ее не видел.

Вернувшись на кухню, он залил кипятком молотый кофе в фильтр-конусе. Стук в дверь?

Но ведь такого не бывает. Люди, живущие в «Пальмовом квартале», редко общаются между собой и с полным правом не ждут незваных гостей.

— Аппетитный запах, — заметила она, когда Гонщик открыл дверь.

Ей было около тридцати. Складывалось впечатление, что над ее джинсами поработал сумасшедший — то тут, то там наружу выглядывали разлохмаченные пучки светлых ниток. Черная футболка с давно истершейся надписью, светлые волосы, темнеющие у корней.

— Я только что перебралась сюда — в квартиру чуть дальше по коридору.

Она протянула длинную узкую кисть, удивительно похожую на стопу. Гонщик пожал руку.

— Труди.

Гонщик не стал интересоваться, что такая цыпочка здесь делает. Его скорее озадачил ее акцент. Алабама?

— Услышала радио и поняла, что ты дома. Собралась было испечь маисового хлеба и вдруг обнаружила, что у меня нет ни одного яйца. А у тебя, случайно…

— Нет. Но через полквартала, если идти в сторону центра, есть корейская бакалея.

— Спасибо… А можно мне войти?

Гонщик посторонился.

— Я обычно знакомлюсь с соседями.

— Тут это как-то не принято.

— Мне не впервой попадать впросак. Вечно я делаю неправильный выбор. У меня на этот счет талант!

— Выпьешь чего-нибудь? По-моему, у меня есть баночка-другая пива в холодильнике… или, может, ты называешь его ледником?

— С чего бы это мне называть холодильник ледником?

— Я подумал…

— Вообще-то, я с удовольствием выпила бы кофе.

Гонщик вышел на кухню, налил две кружки и вернулся.

— Странное местечко.

— Ты о Лос-Анджелесе?

— Нет, я имею в виду этот дом.

— Это точно.

— Стоит мне войти, парень снизу вечно высовывается из двери. А в соседней квартире круглые сутки работает телевизор. Испанский канал. Сальса, мыльные оперы, в которых половину героев убивают, а другая половина закатывает истерики, и жуткие юмористические передачи с толстяками в розовых пиджаках.

— Ну вот видишь, ты вполне вписываешься.

Она рассмеялась.

Они сидели, попивая кофе и болтая о всяких пустяках. Гонщик так и не научился разговаривать ни о чем — просто не мог понять, какой в этом смысл? Да и чуткостью его природа обделила. Он рассказал о своем детстве, о родителях и вдруг почувствовал глубокую затаенную боль, которая пряталась в его случайной собеседнице.

— Спасибо за кофе, — спустя какое-то время поблагодарила соседка. — И еще за то, что поговорил со мной. Только я быстро устаю.

— Надо повышать сопротивляемость организма, восстанавливать запас жизненных сил.

Гонщик проводил ее до двери. Снова он пожал протянутую ему длинную узкую ладонь.

— Я живу в квартире два-гэ. Работаю по ночам, так что весь день я дома. Заходи как-нибудь.

Не дождавшись ответа, женщина повернулась и зашагала прочь по коридору. В этих джинсах бедра у нее были просто загляденье. Она уходила, унося с собой свою боль и свою тоску, туда, где они коротали с ней дни и ночи, — в ее квартирку.

6

На втором «деле» все, что могло пойти не так, пошло не так. Ребята строили из себя профессионалов, но они не были профессионалами.

Целью была лавка старьевщика, неподалеку от аэропорта, на шоссе в Санта-Монику, между двумя домишками, напоминавшими допотопные перфокарты. Войдя в лавку с парадного входа, никто бы не обнаружил там ничего примечательного: аккордеоны, мотоциклы, музыкальные центры, бижутерия и утиль. Стоящие вещи попадали сюда с черного хода, а деньги на эти приобретения хранились в сейфе, до того древнем, что в нем вполне мог хранить свои дантистские причиндалы сам Док Холлидей.{13}

Им не нужны были аккордеоны и бижутерия. То ли дело деньги в том сейфе!

Гонщик, сидя за рулем «форда-гэлакси», наблюдал, как вдоль аллеи к лавочке направились трое парней. Двое сильно смахивали на братьев. Через несколько минут изнутри послышались выстрелы, похожие на щелчки кнута. Раз. Два. Три. Потом звук взрыва; где-то в окнах выбило стекла. Ощутив, как машина просела под тяжестью пассажиров, Гонщик, не оборачиваясь, рванул с места. Через несколько кварталов от лавки ему на хвост сели полицейские — сначала две машины, потом три. Но где копам угнаться за его тачкой или предугадать выбранный им маршрут! Вскоре он оторвался от преследователей. Когда все успокоилось, Гонщик обнаружил, что везет всего двоих парней.

— Он выскочил на нас с дробовиком, представляешь?

Они бросили одного из двоих братьев убитым — или умирающим — на полу в этой гребаной лавке. И гребаные деньги тоже там бросили!

7

Он на эти деньги не особо рассчитывал. Он вообще не должен был принимать участие в той заварушке. Ему следовало, черт побери, вернуться на работу и заняться выписыванием двойных восьмерок и разворотов. Наверняка у Джимми, его агента, накопилась куча предложений. Не говоря уже о том, что его ждали на съемочной площадке. Эпизоды выглядели не слишком осмысленно — впрочем, как и обычно; да и сценария ему никогда не показывали. Он работал как сессионный музыкант, знающий только свою партию. Он подозревал, что и зритель, если, конечно, однажды задумается, тоже поймет, что мается дурью, тратя время на эту чушь. Но порой в кадре бывал блеск! От Гонщика требовалось «выйти на сцену», отыграть дубль, выполнить свой трюк — «показать товар лицом», как говаривал Джимми. С чем Гонщик справлялся. И справлялся превосходно.

Главную роль в фильме играл итальянский актер, с бородавками и морщинистым лбом. Гонщик редко ходил в кино, а потому никак не мог запомнить, как его звали; прежде им уже приходилось работать вместе. Итальянец всегда приезжал со своей кофеваркой и целыми днями вливал в себя эспрессо чашку за чашкой, словно у него было плохо с сердцем и он пил сердечные капли. Иногда на площадке появлялась его мать, окруженная свитой, точно сама королева.

Вот чем ему следовало сейчас заниматься.

А он?..

Налет был запланирован на девять утра. Казалось, прошла уже целая вечность. Участников четверо. Кок, тот парень, что их свел, — за главного. Дейв Силач — откуда-то с юга, из Хьюстона. Он вроде бы служил десантником в Персидском заливе. И девушка — Бланш. Ну и плюс сам Гонщик — в качестве водителя, разумеется. Из Лос-Анджелеса выдвинулись в полночь. План был довольно незамысловат: Бланш будет отвлекать внимание на себя, пока не появятся Кок и Силач.

За три дня до того Гонщик отправился выбирать тачку. Он всегда работал на «чистых» тачках. Работать на автомобиле, числящемся в угоне, — главная ошибка большинства как любителей, так и профессионалов. Гонщик покупал тачки в небольших автосалонах. Искал что-нибудь неброское, на чем легко затеряться на улицах. Но одновременно такая малышка должна при необходимости встать на дыбы и показать норов. Предпочтение самого Гонщика сводилось к старым «бьюикам» серого или коричневого оттенка, из середины линейки, однако он не зацикливался на одном и том же. На этот раз его внимание привлек десятилетний «додж». Такому ничего не сделается, даже если врезаться на нем в танк, и снаряд его не возьмет. Когда мотор прокашлялся и заурчал, Гонщику показалось, что сейчас тот тихонько запоет.

— Можете поставить заднее сиденье? — спросил он у продавца на пробной поездке.

Эту машину не требовалось подгонять — только дай ей волю и слегка направляй. Главное — прислушиваться. Первое, что сделал Гонщик, — выключил радио. Раз или два попросил продавца помолчать. На его взгляд, люфт в трансмиссии был великоват, придется подрегулировать сцепление. Еще машину слегка вело вправо при торможении. В остальном автомобиль оказался абсолютно безупречным.

Вернувшись в салон, он залез под кузов — убедиться, что несущая рама, оси и тяги в порядке. Потом напомнил о заднем сиденье.

— Сейчас установим.

Гонщик расплатился наличными и пригнал машину в одну из мастерских, которыми всегда пользовался. Там над ней поработают — поставят новые покрышки, сменят масло, подтянут ремни, отрегулируют движок и отгонят «в тенек на денек», до той поры, пока не придет время отправиться на дело.

На завтра Гонщику нужно было явиться на съемки к шести утра, что на голливудском языке означало «где-то в районе восьми». Второй помощник режиссера настаивал на первом дубле («Чего он артачится? За что ему деньги платят?»), но Гонщик хотел сделать пробный прогон. Ему дали «шевроле» пятьдесят восьмого года, цвета морской волны. На вид машина была — картинка, но ездила как колымага. В первый раз Гонщик заехал на полметра за последнюю метку.

— Вполне терпимо, — заметил второй помощник режиссера.

— Не для меня, — отозвался Гонщик.

— Вся сцена занимает две минуты в двухчасовом фильме? И так сойдет!

— Тогда наймите другого, — сказал ему Гонщик. — Полистайте телефонный справочник, отыщите водителя и снимайте с ним кино.

Зато вторая попытка прошла как по маслу. Гонщик не спеша набрал скорость, оттолкнулся от пандуса, поставил машину на два колеса и, проведя ее вдоль проулка, снова опустился на четыре, выполнив разворот и оказавшись лицом к тому месту, откуда приехал. При монтаже пандус вырежут, а проулок будет выглядеть намного длиннее, чем на самом деле.

Съемочная группа зааплодировала.

На сегодня у Гонщика была запланирована еще одна сцена — прогон навстречу движению по магистрали. К тому моменту как бригада закончила наладку — это всегда было самой сложной частью съемок, — времени было почти два часа. Водителю удалось выполнить трюк с первой попытки. Двадцать три минуты третьего — и он свободен всю оставшуюся часть дня.

На Пико Гонщик зашел в мексиканский кинотеатр (сдвоенный сеанс), неспешно выпил пару кружек пива в ближайшем баре, вежливо побеседовав с соседом по стойке, затем поужинал в сальвадорском ресторанчике, который располагался на той же улочке, что и его квартира. Заказал рис с креветками, тортилью с отменной бобовой подливой и салат из огурцов, редиса и помидоров.

Так он убил большую часть вечера — достигнув цели, к которой обычно стремился, когда не был занят делами. Но даже приняв ванну и выпив стаканчик виски, так и не смог заснуть.

Гонщик точно знал: было что-то, на что ему следовало обратить внимание, а он этого не сделал. Упустил.

Судьба вечно отправляет нам послания, а потом усаживается рядом и смеется над нами, глядя, как мы бьемся в бесплодной попытке их расшифровать.

Вот он и сидит в три утра, глядя в окно и думая о том, что бригада рабочих, вытаскивающих груз со склада и распихивающих его по разномастным грузовикам, вряд ли действует на законных основаниях. Нигде вокруг больше не заметно деятельности: нет ни руководящего погрузкой босса, ни освещения. А рабочие двигаются в весьма энергичном, совершенно не профсоюзном темпе.

Гонщик думает: не вызвать ли ему полицию? Не посмотреть ли, чем все закончится? Не последить ли за увлекательным развитием событий? Нет, не стоит.

Около пяти утра он надел джинсы, натянул старую рубашку и отправился завтракать в греческую закусочную.

Порой дела идут не так, как надо, — и процесс этот начинается коварно и хитро, сразу даже не заметишь. А иногда все проистекает шумно, с фейерверком.

Сейчас было нечто среднее.

Сидя в «додже» и притворяясь, будто читает газету, он наблюдал за тем, как вошли остальные. Снаружи выстроилась небольшая очередь — человек пять или шесть. Гонщик хорошо видел все происходящее сквозь жалюзи на витрине. Бланш забалтывает охранника, что стоит прямо за дверью, откидывает волосы со лба. Остальные двое осматриваются по сторонам, готовые мгновенно выхватить стволы. Все улыбаются — пока.

Гонщик продолжал наблюдать.

На низкой кирпичной ограде напротив магазина, подтянув колени кверху, словно кузнечик, и силясь отдышаться, сидит какой-то старик.

Двое ребятишек — лет по двенадцать — катаются на роликовых досках по тротуару напротив.

Вереницы обычных мужчин и женщин с уже усталым видом спешат на работу, вцепившись в свои портфели и сумочки.

Привлекательная, хорошо одетая женщина лет сорока выгуливает собаку — боксера; по обе стороны псовой пасти свисают липкие слюни.

Чуть дальше мускулистый латиноамериканец сгружает ящики с овощами с припаркованного во втором ряду пикапа и вносит их в восточный ресторанчик.

В узком переулке через три магазина отсюда стоит «шевроле».

Гонщик мгновенно напрягся. Ощущение было такое, что он смотрится в зеркало: машина, внутри водила; глаза бегают из стороны в сторону, вверх-вниз. Совершенно не вписывается в обстановку. И ни единой причины, по которой эта машина должна стоять там, где сейчас стоит.

Тут его внимание привлекло резкое движение внутри магазина: все произошло стремительно — мозаика соберется в сознании позднее. Он заметил, как Силач повернулся к Бланш; судя по движению губ, сказал ей что-то. Потом Гонщик увидел, как Силач падает, в то время как Бланш выхватывает пистолет и стреляет, прежде чем упасть на пол самой. Кок, тот, кто все спланировал, целится в нее чуть не в упор.

Гонщик все еще думал: «Какого хрена?» — когда Бланш вылетела из магазина с сумкой денег и закинула ее на новенькое заднее сиденье.

— Гони!

И он погнал. Рванул с места, играя педалями газа и тормоза, проскользнул между грузовиком «Федерал экспресс» и «вольво», за задним стеклом которого рядком устроились дюжины две кукол, а на номерном знаке было выведено «Звездолет Урса»,{14} и не испытал ни тени удивления, увидев, что «шевроле» спокойно тронулся следом, в то время как «вольво» влетел в стоявшие на тротуаре мусорные баки у магазинчика грамзаписей.

Да, не лучшая встреча ожидает здесь астронавтов — жители этой планеты неприветливы.

«Шевроле» долго не отставал: парень, что их преследовал, и впрямь классно управлял автомобилем. Сидящая рядом с Гонщиком Бланш вытаскивала из спортивной сумки пачки купюр и трясла головой, не переставая повторять: «Вот ведь вляпались в говно! Вот говно!»

Спасли их — как и прежде многих спасали — спальные пригородные районы. Отыскав дорогу в примеченный заранее квартал, Гонщик круто свернул на тихую улочку; ударил по тормозам раз, еще раз и еще, так что к радару контроля скорости машина подплыла на старых добрых двадцати пяти милях в час. Не зная дороги и не желая потерять след, преследователь несся за своей добычей, набирая скорость. В зеркало заднего вида Гонщик наблюдал, как местные полицейские взяли его в кольцо. Патрульный отряд выкатился откуда-то сбоку; первым ехал полицейский на мотоцикле. Ребята в участке будут пересказывать эту историю еще целый месяц.

— Блядство какое, — послышался голос сидящей рядом Бланш. — Да здесь просто куча денег! Гораздо больше, чем должно было. Наверное, с четверть миллиона. Вот говно!

8

Еще не привыкшим к городу юнцом он часто шатался вокруг киносъемочных павильонов, подобно многим другим юнцам и лицам более зрелого возраста. Но интерес Гонщика приковывали не звезды в лимузинах и не актеры попроще, подъезжающие на «мерседесах» и «БМВ»; он был очарован видом парней, что разъезжали на «харлеях», мощных тачках и тюнингованных пикапах. Гонщик, как всегда, оставался в сторонке, был тише воды, ниже травы. Вел себя словно тень. Вскоре он прослышал об одном гриль-баре, облюбованном этими ребятами, в самом что ни на есть сомнительном районе Голливуда, и принялся околачиваться там, забросив киностудии. Как-то на второй неделе, посреди дня, Гонщик, подняв взгляд от своей выпивки, увидел, как у другого конца барной стойки пристраивается Шеннон. Бармен поздоровался с ним, окликнув по фамилии, и подал кружку пива и стопку виски — чертовски быстро, не успел Шеннон и сесть.

Никто не называл Шеннона по имени. Оно упоминалось лишь в титрах на киноэкране, и то ближе к концу. Все утверждали, что Шеннон приехал в город откуда-то с юга, из сельской местности, где кругом холмы. Шотландско-ирландское происхождение, столь обычное для обитателей подобных мест, угадывалось и в чертах, и в цвете лица Шеннона, и в его голосе. И все же больше всего он походил на рубаху-парня, неотесанную деревенщину из Алабамы.

А еще он был лучшим водителем-каскадером.

— Не забывай подливать, — сказал Шеннон бармену.

— Думаешь, я сам не знаю?

Он осушил одну за другой три кружки пива и успел опрокинуть столько же стопок старого доброго бурбона, пока Гонщик набирался мужества, чтобы подойти поближе. На четвертой стопке, не донеся ее до рта, Шеннон замер, заметив стоящего рядом паренька.

— В чем дело, малыш?

Парнишка немногим старше, подумал он, чем те, что едут сейчас по домам в школьных автобусах.

— Я хотел угостить вас.

— Неужели?! — Шеннон опрокинул следующую стопку и аккуратно поставил стаканчик на стойку. — Да у тебя на башмаках подметок-то почти не осталось. Одежда выглядит ненамного лучше, и, держу пари, этот рюкзак за плечами едва ли не единственное, что у тебя есть. По-моему, с мылом ты не дружишь и, наверное, не ел последние день-два. Ну что, я прав?

— Да, сэр.

— И при этом ты желаешь угостить меня?

— Да, сэр.

— Ты далеко пойдешь в Лос-Анджелесе! — объявил Шеннон, одним махом выпивая кружку пива. Потом подозвал бармена — тот явился сию же минуту. — Налей этому юноше все, что он захочет, Эдди. И распорядись, чтобы с кухни принесли бургер, двойную порцию жареной картошки и свежий салат.

— Понял.

Нацарапав заказ в блокнотике, Денни вырвал верхний лист, прикрепил его деревянной прищепкой к обручу и отправил на кухню. Гонщик сказал, что ему вполне сойдет кружка пива.

— Так что тебе нужно, парень?

— Меня зовут…

— Слушай, как ни странно, мне по хрену, как тебя зовут.

— Я приехал из…

— А до этого мне тем более нет никакого дела.

— Так вы не любопытны.

— Я не любопытен.

Вскоре появился Денни — в подобных заведениях заказы выполняются быстро. Он поставил большую тарелку перед Шенноном, тот кивнул в сторону Гонщика:

— Это для парнишки. А я, пожалуй, принял бы еще пару стаканчиков.

Гонщик поблагодарил Шеннона и бармена и начал есть. Булочка пропиталась жиром бургера, картофель оказался хрустящим снаружи и мягким внутри, а салат из капусты и моркови — сочным и острым.

В этот раз Шеннон пил пиво не спеша. Рядом, терпеливо ожидая, томилась стопочка виски.

— Сколько времени ты здесь болтаешься, парень?

— Кажется, почти месяц. Сразу и не вспомнить.

— И за все время это первая приличная кормежка?

— Поначалу у меня было немного денег. Только их надолго не хватило.

— В этом городе так всегда — почти со всеми. — Шеннон пригубил виски. — И завтра, и послезавтра ты будешь испытывать тот же голод, что мучил тебя десять минут назад. Что ты тогда станешь делать? Гоп-стопить туристов ради нескольких баксов и туристских чеков, которые ты никогда не сможешь обналичить? Или бомбить ночные магазинчики? Но в этом деле есть свои профессионалы.

— Я хорошо разбираюсь в машинах.

— А! Так вот оно что. Хороший автомеханик повсюду найдет работу.

Не то чтобы он не мог этим заняться, сказал Гонщик. В моторах он разбирается, но в чем он действительно разбирается, и, возможно, лучше других, так это в скорости.

Допивавший виски Шеннон прыснул:

— Сколько воды утекло с тех пор, как я испытывал подобное ощущение!.. Чувствуешь себя независимым, думаешь, что можешь достать до звезд… Ты и впрямь так в себе уверен, малыш?

Гонщик кивнул в ответ.

— Хорошо. Ты хочешь здесь выжить, ты даже надеешься на то, что сумеешь здесь выжить, и на то, что тебя не сожрут, не облапошат, не доведут до черты… Черт подери, тебе лучше быть в себе уверенным!

Шеннон допил пиво, заплатил по счету и осведомился, не хочет ли Гонщик пойти с ним. Распечатав купленный у Эдди блок из шести банок пива, они с полчаса колесили по дорогам, прежде чем Шеннон наконец перевалил на своем «камаро» через невысокий хребет и поехал вниз по склону, к системе дренажных каналов.

Гонщик огляделся. По правде говоря, пейзаж чем-то напоминал пустыню Сонору, где он учился водить на древнем «форде» мистера Смита. Голая равнина, лабиринт брошенных хозяйственных тележек, мешков мусора и автомобильных покрышек не так уж отличалась от кактусов и низкорослого кустарника, среди которых он учился маневрировать на машине.

Шеннон резко затормозил и, не заглушив мотора, вышел из машины. В полиэтиленовой упаковке, что он держал в руке, болталась последняя пара банок пива.

— Ну, вот твой шанс, малыш. Покажи, на что ты способен.

И Гонщик показал.

А потом они вместе отправились за мексиканской едой в забегаловку на Сепульведа. Казалось, там все были одной большой семьей: официантка, ее помощник, повар… Все они знали Шеннона — а тот беседовал с ними, как впоследствии осознал Гонщик, на великолепном испанском. Для начала заказали виски, жареный картофель с острым соусом, кипящий овощной суп и зеленые энчилады. К концу ужина, залитого целой батареей пива «Пасифико», Гонщик с трудом понимал, на каком свете находится.

Утром он проснулся на кушетке в доме Шеннона, у которого прожил затем еще четыре месяца. Через два дня Гонщик получил свою первую работу: классическая сцена погони в дешевом полицейском сериале. По сценарию ему следовало заложить вираж, поднявшись на два колеса, — простой, незамысловатый трюк. Но, войдя в поворот, Гонщик понял, что еще можно здесь сделать. Подкатившись ближе к стене, он ударил в нее оторванными от земли колесами; складывалось впечатление, будто он оторвался от земли и ведет машину в горизонтальном положении.

— Сукин сын! — послышался комментарий помощника режиссера. — Отлично! Снято!

Так было положено начало славе Гонщика.

Спрятавшись в тени трейлера, Шеннон улыбался. Вот это мой мальчик! Сам Шеннон принимал участие в съемках одного блокбастера неподалеку, в четырех павильонах отсюда, и в перерыв заглянул проверить, как идут дела у малыша.

Дела у малыша шли отлично. И через десять месяцев они шли так же отлично — пока в один прекрасный день на совершенно обычной репетиции при выполнении трюка, который Шеннон проделывал сотню раз, его машина не вылетела через край каньона, вдоль которого ехала, и, рухнув с высоты ста метров и дважды перекувырнувшись, не остановилась, раскачиваясь на крыше, словно опрокинувшийся на спину жук. Камеры запечатлели всю сцену.

9

— Сбегаю через дорогу и принесу чего-нибудь перекусить, — предложила Бланш. — Вон там «Пицца-Хат». Просто умираю с голоду. С колбасой и двойной порцией сыра пойдет?

— Конечно, — отозвался Гонщик, стоявший у одного из окон с рамой на алюминиевых рельсах — по-видимому, неотъемлемого атрибута всех мотелей.

В левом нижнем углу рамы была щель: чувствовалось, как с улицы в комнату теплой струей вливается воздух.

Они сняли номер с балконом на втором этаже, с окнами по фасаду, то есть на стоянку шириной в двадцать метров, что отделяла мотель от трассы. К мотелю вели отдельные въезды. Первый начинался от перекрестка сразу за парковкой. Второй был чуть дальше по улице.

Оказавшись в незнакомой квартире, баре, ресторане или в новом городке, следует проверить пути к отступлению.

Перед тем, вымотанные дорогой, еще дрожащие от нервного напряжения и слишком долгого путешествия в машине, они смотрели по телевизору приключенческий фильм. Действие разворачивалось в Мексике. Исполнитель главной роли недолго пользовался популярностью, а потом погряз в наркотиках, низкобюджетных фильмах вроде этого и бесконечной веренице скандальных статеек в желтой прессе.

До чего пленительны человеческие мечты!.. Все полетело к чертям, им пришлось спасаться бегством, и чем же они заняты? Сидят и смотрят фильм по телевизору! Гонщик мог побиться об заклад, что в сценах погони за рулем сидел Шеннон — конечно, лица не видно, но стиль явно его.

«Это наверняка Бланш, — думал Гонщик, стоя у окна. — Иначе каким образом на той стоянке мог оказаться „шевроле“?»

Бланш тем временем извлекла из косметички зубную щетку и направилась в ванную.

Он услышал ее вскрик:

— Что за…

Тут же — глухое буханье дробовика.

Гонщик влетел в ванную, едва не споткнувшись о тело Бланш. Увидел человека в окне, поскользнулся в луже крови и рухнул на душевую кабину, вдребезги разбив стеклянную дверь и распоров руку. Застрявший в оконной раме незнакомец все еще пытался освободиться. Теперь он снова поднял ружье и дрожащими руками наводил его на Гонщика. Тот, не раздумывая, схватил кусок разбитого стекла и швырнул в незнакомца, угодив ему прямо в лоб. Кровь залила глаза мужчины, он уронил дробовик. Взгляд Гонщика упал на лежавшую на раковине бритву. Ею он и перерезал ему горло.

Второй нападавший пытался выбить входную дверь. Так вот что за звук — монотонный, громыхающий — все это время слышал Гонщик!.. Дверь поддалась в тот самый миг, когда Гонщик вернулся в комнату, успев перезарядить дробовик. Ну и отдача!.. Рука, прорезанная чуть не до кости, машинально дернулась от невыносимой боли, хотя Гонщик, заметьте, не жаловался.

Сидя в номере мотеля, к северу от Финикса, привалившись спиной к стене, Гонщик смотрел, как кровь, растекаясь, подступает к нему все ближе и ближе. С шоссе доносились звуки машин. В соседнем номере кто-то плакал. Гонщик заметил, что задерживает дыхание, прислушиваясь к воображаемому, но почти неизбежному вою полицейских сирен, топоту по лестнице, стуку в дверь, и вдохнул спертого воздуха, смешанного с запахом крови, пороха, говна и страха.

Неоновый отсвет играл на лице высокого бледного человека, того, что лежал у двери.

Из крана в ванной капала вода.

Раздавался и еще какой-то звук — постукивающий, дробный. В конце концов Гонщик догадался: это его собственная рука, непроизвольно дергаясь, костяшками пальцев отбивает дробь по полу.

Потом звуки замерли. Рука потеряла чувствительность, перестала двигаться. Обвисла, словно не имела к нему никакого отношения, как ботинок, который был нужен, а потом износился, и пришлось выкинуть его на свалку. Гонщик попытался пошевелить пальцами. Никакой реакции.

Ладно, рукой он займется позже.

«А вдруг это все? — подумал Гонщик, глядя на приоткрытую дверь. — А вдруг больше никто не придет? Может быть, трех трупов достаточно?»

10

Прожив четыре месяца у Шеннона, Гонщик скопил достаточно денег, чтобы снять угол — в многоквартирном доме в старом районе на востоке Голливуда. Чек, выписанный Гонщиком за аренду и на сумму залога, был первым и последним в его жизни. Довольно скоро он привык пользоваться исключительно наличными, не оставлять «отпечатков пальцев». Заглянув к Гонщику, Шеннон присвистнул: «Где ты раздобыл этот реквизит сороковых годов? А где Марлоу?{15} В соседнем номере?» Правда, было и одно отличие. Сидя на узком балкончике, теперь на улице чаще можно было услышать испанскую, нежели английскую речь.

Он поднимался по лестнице, когда соседняя дверь распахнулась и женщина на английском, но с врожденной испанской напевностью спросила, не нужна ли ему помощь?

Взглянув на нее — латинос, почти ровесница, волосы цвета воронова крыла, глаза сверкают, — Гонщик чертовски пожалел, что помощь ему не нужна. Те пожитки, что он нес в руках, составляли всю его собственность.

— А как насчет пива? — спросила она. — Сразу придешь в себя!

— Можно.

— Отлично. Я Ирина. Заходи, когда устроишься. Дверь не заперта.

Спустя несколько минут он переступил порог ее квартиры — зеркального отражения его собственной. Тихая музыка с аккордеонными пассажами и частым повтором слова «корасон».[1] Гонщик однажды слышал, как один джазист утверждал, будто такт вальса наиболее близок ритму человеческого сердца. Сидя на таком же, как у него, только более потертом диванчике, Ирина смотрела какую-то мыльную оперу по одному из испаноязычных каналов. Такие фильмы здесь называли «новеллами».

— Пиво на столе.

— Спасибо.

Устроившись на диванчике рядом с Ириной, Гонщик вдохнул аромат ее духов, мыла и едва уловимый, более легкий и одновременно более устойчивый, запах ее тела.

— Недавно в городе? — спросила она.

— Несколько месяцев жил у друга.

— Откуда ты?

— Из Тусона.

Гонщик ожидал услышать привычные рассуждения о ковбоях, а потому удивился, когда она сказала:

— У меня там живет дядя и его семья. Кажется, они называют свой город Южный Тусон. Сто лет их не видела.

— Южный Тусон — тот еще городок.

— Как Лос-Анджелес, да?

Ну, по крайней мере для него это было так. А для нее, интересно?

Или для этого сонного малыша, который, спотыкаясь, приковылял из спальни?..

— Твой? — спросил он.

— Да, они тут часто заводятся. Здесь полно тараканов и детишек. Набиваются в кухонные шкафы, и глазом моргнуть не успеешь. — Она встала и одной рукой подняла ребенка. — Это Бенисио.

— Мне четыре года, — сообщил мальчик.

— Тебе, похоже, пора спать.

— А тебе сколько лет? — спросил Бенисио.

— Хороший вопрос. Ты не против, если я уточню у своей мамы?

— А пока, — объявила Ирина, — пойдем на кухню, раздобудем для тебя печенье и стакан молока.

Через несколько минут они вернулись.

— Ну и как? — спросил Бенисио.

— Боюсь, мне двадцать, — сообщил Гонщик.

Это было неправдой, но так он всем говорил.

— Старый.

— Ну извини. И все же, может быть, мы с тобой подружимся?

— Может быть.

— А твоя мать жива? — спросила Ирина, уложив мальчика.

Проще ответить «нет», чем пускаться в объяснения.

Она сказала, что ей очень жаль, и, чуть помедлив, спросила, чем он зарабатывает на жизнь.

— Сначала ты расскажи.

— Здесь, в земле обетованной? Да чем придется. С понедельника по пятницу работаю в сальвадорском ресторанчике за мизерную зарплату плюс чаевые — от посетителей, которые и сами-то живут ненамного лучше меня. Три вечера в неделю работаю горничной в квартирах в Брентвуде. По выходным убираюсь в одном офисе. Теперь твоя очередь.

— Я работаю в кино.

— Ну конечно!

— Честно. Я Гонщик.

— Вроде тех, что развозят актеров на лимузинах?

— Каскадер.

— В смысле, снимаешься в погонях и всем таком прочем?

— Вот именно.

— Ух!.. Наверное, за это здорово платят.

— Вообще-то, не очень здорово. Зато работа постоянная.

Гонщик рассказал Ирине, как Шеннон взял его под свое крылышко, кое-чему научил, обеспечил первой работой.

— Повезло тебе, что повстречал такого человека. Со мной этого не случилось.

— А где отец Бенисио?

— Мы были женаты минут десять. Зовут его просто Гусман. При первой нашей встрече я спросила, существует ли, кроме «простого», еще и «сложный» Гусман. Он лишь взглянул на меня — а шутки не понял.

— А чем он занимается?

— В последнее время увлекся благотворительностью — помогает обеспечивать работой государственных служащих.

Гонщик растерялся. Увидев недоумение на его лице, Ирина добавила:

— Он сидит.

— Ты хочешь сказать, в тюрьме?

— Именно это я и хочу сказать.

— И давно?

— Выходит в следующем месяце.

На экране на фоне бюста ассистентки коренастый смуглый фокусник в серебристом сюртуке демонстрировал незамысловатые трюки. Под перевернутыми чашками появлялись и исчезали цветные шарики, со стола в воздух по мановению волшебной палочки взмывали карты, из цилиндра вылетали голуби.

— Он вор и, по его словам, настоящий профессионал в своем деле. Начинал в четырнадцать — грабил частные дома, в пятнадцать перешел к более серьезным занятиям. Его взяли в банке. В самый разгар налета туда случайно заглянула парочка детективов — хотели обналичить чеки.

В следующем месяце Гусман и впрямь вышел из тюрьмы. И, несмотря на сопротивление Ирины, на все ее заявления, что она этого не допустит, вернулся домой, на насиженное место. («Что я ему скажу? — говорила она. — Он любит мальчика. Куда еще ему податься?») К тому времени Ирина и Гонщик все больше и больше времени проводили вместе. Гусмана это не волновало. Вечерами, когда Ирина и Бенисио уже видели десятый сон, Гонщик и «просто Гусман» частенько садились смотреть телевизор в гостиной. Уйма хороших старых фильмов шла после полуночи.

Так вот, сидят они однажды — около часа ночи во вторник, практически в среду утром — и смотрят полицейский боевик «Стеклянная крыша». Тут фильм прерывается рекламой.

— Рина сказала, что ты профессиональный каскадер. Снимаешься в кино?

— Ну.

— Должно быть, неплохо водишь.

— Да, вроде не жалуюсь.

— Но ты ведь не вкалываешь полный рабочий день?

— В этом одно из преимуществ.

— А на завтра у тебя что-нибудь запланировано? То есть уже на сегодня?

— Да вроде ничего.

Реклама кончилась. После роликов о магазинах, торгующих мебелью и постельными принадлежностями, объявлений страховых агентств, предложений кухонных наборов из двадцати предметов и видеокассет с великими событиями американской истории, возобновился фильм.

— Думаю, что можно говорить с тобой начистоту, — начал «просто Гусман».

Гонщик кивнул.

— Рина тебе верит… Будешь еще пиво?

— Пожалуй.

Парень пошел на кухню и вернулся с двумя банками пива. Откупорив, подал одну Гонщику.

— Ты ведь в курсе, чем я занимаюсь?

— Более или менее.

Гусман открыл банку и хлебнул пива.

— Отлично. Дело вот в чем. Есть работка — все давно обмозговано и было на мази, но моего водителя… Ну, вроде как задержали.

— Как вон того парнишку, — сообщил Гонщик, кивком указывая на экран, где шла сцена допроса подозреваемого.

— Похоже на то. Я вот думаю, не захочешь ли ты занять его место?

— За рулем?

— Точно. Выезжаем ранним утром. Это будет…

Гонщик поднял руку:

— Не нужно. Не хочу ничего знать. Я только подгоняю тачку, и все.

— Вполне разумно.

Через три-четыре минуты фильм опять вытеснили рекламные ролики. Чудо-гриль-решетка для домашней плиты, лучшие музыкальные хиты в коллекции сезона…

— Я говорил, что Рина и Бенисио к тебе очень привязаны?

— А я тебе говорил, что ты задница?

— Нет, — отозвался Гусман. — Но это и без тебя есть кому сказать. Так все и говорят. Я привык.

Оба рассмеялись.

11

В тот раз Гонщик заработал почти три тысячи.

— Для меня что-нибудь есть? — спросил он у своего агента Джимми на следующий день.

— Жду звонков.

— Долго ты их собираешься ждать?

— Да есть пара предложений. Скоро отзвонятся.

— И за это я плачу тебе пятнадцать процентов?

— Мы же в земле обетованной!

— Да… С акридами и диким медом.

Однако к концу дня агенту позвонили и у Гонщика нарисовались два заказа. О нем пошла молва, объяснил ему Джимми: не о том, что он хорошо водит, — город кишмя кишит теми, кто умеет управляться с авто, — а о том, что он подъезжает когда нужно, не посматривает хмуро на часы, не качает права и неизменно выполняет порученное. «Киношники врубились, что ты профи, — говорил Джимми, — и не просто за баранкой сидишь, а дело делаешь. На таких всегда есть спрос».

Съемки были назначены на начало недели, так что Гонщик решил прошвырнуться в Тусон навестить мать. С тех пор, как ее выковыряли из кресла и отправили в клинику, под постоянное наблюдение, они и не виделись. В то время он был еще ребенком.

Так зачем он ехал к ней теперь? Если бы знать, черт побери!

По мере удаления от Голливуда менялся окружающий пейзаж: сначала беспорядочные старые улицы центрального Лос-Анджелеса постепенно уступили место паутине пригородов и городов-спутников, а потом на долгое время единственный и неизменный вид приобрело бегущее вдаль шоссе. Заправочные станции, «дель Такос», комиссионные магазины, лесные склады. Деревья, стены и заборы. К тому времени Гонщик уже заменил «форд-гэлакси» на винтажный «шевроле», на крышу которого легко мог приземлиться спортивный самолет, а на заднем сиденье разместилось бы большое семейство.

Гонщик заехал позавтракать на заправку «Юнион-76». Там он смотрел, как в отдельном зале дальнобойщики уплетают бифштексы с яичницей, жареную говядину, цыплят и куриные отбивные. Великая американская дорога, которую не одолеешь на пустой желудок. Великие американские дальнобойщики, высшее воплощение мечты об абсолютной свободе.

Здание, возле которого Гонщик припарковал «шевроле», выглядело в точности как подсобные церковные сарайчики, где проходили занятия воскресной школы в его детстве. Максимально дешевое сооружение со скучными белыми стенами и голыми бетонными полами.

— Вы пришли встретиться с?..

— Сандрой Дейли.

Девушка за стойкой сосредоточенно уставилась в экран компьютера. Ее пальцы легко порхали по истертой клавиатуре.

— Что-то я… О, вот она! И вы ей приходитесь?..

— Сыном.

Секретарь подняла телефонную трубку.

— Не могли бы вы присесть вот там, сэр? Сейчас к вам подойдут.

Через несколько минут, открыв двери ключом изнутри, появилась молодая женщина в накрахмаленном белом халате, из-под которого выглядывали джинсы. Низкие каблуки стучали по бетону пола.

— Вы пришли повидать миссис Дейли?

Гонщик кивнул.

— Вы ее сын?

Он снова ответил ей кивком.

— Прошу прощения. Пожалуйста, поймите: мы проявляем бдительность. Судя по записям, за все эти годы у миссис Дейли не было ни единого посетителя. Позвольте взглянуть на ваше удостоверение личности.

Гонщик показал ей свои права — на тот момент совершенно настоящие.

Миндалевидные глаза изучили документ.

— Еще раз, — повторила женщина, — прошу прощения.

— Ничего, все в порядке.

Брови над темными глазами были натурального цвета, прямые, почти без изгиба, немного взлохмаченные. Гонщика всегда удивляло, зачем латиноамериканки выщипывают брови и оставляют вместо них тоненькие изогнутые полоски. Измени себя, и ты изменишь мир?

— Мне искренне жаль… Ваша мать на прошлой неделе умерла. Сердечный приступ в результате закупорки артерий. Медсестра вызвала бригаду из клиники; не прошло и часа, как мы начали искусственную вентиляцию легких. Однако было уже слишком поздно. — Она коснулась его плеча. — Мы сделали все возможное, чтобы связаться с вами. Очевидно, те номера контактных телефонов, которые у нас были, давно уже недействительны. — Ее глаза пристально изучали его лицо в поисках каких-нибудь подсказок. — Боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

— Все нормально, доктор?..

Она мгновенно уловила легкое повышение тона к концу предложения. Гонщик сам бы его не почувствовал.

— Парк, — представилась она, — доктор Эми Парк.

Они оба обернулись и увидели, как по коридору проезжает каталка. Величаво плывет, словно барка по реке в «Африканской королеве».{16} Сидя верхом на пациенте, медсестра делала ему массаж сердца.

— Черт побери, — пробормотала она. — Похоже, треснуло ребро…

— Я едва ее знал. Просто подумал, что…

— К сожалению, мне нужно идти.

Вернувшись на стоянку, Гонщик облокотился на капот «шевроле» и всмотрелся в череду горных вершин, что кольцом опоясывали Тусон. С севера — Каталинас, с юга — Санта-Рита, с востока — Ринкон. Горы обступали город, как на компасе, отмечая стороны света. Как же можно было здесь потерять ориентиры? Как можно было ощутить себя здесь таким бесконечно покинутым и одиноким?

12

Второй и третий выезды с парнем Ирины прошли успешно. Спортивная сумка Гонщика, что стояла на дне платяного шкафа под слоем грязной одежды, заметно потолстела.

И вот новый выезд.

Поначалу все шло превосходно. Чики-пуки, как по нотам, согласно плану. Для налета была выбрана контора «Чеки и баксы», выдающая ссуды под зарплату. Заведение приютилось в уголке торговых рядов, отстроенных в шестидесятые, по соседству с заброшенным кинотеатром, грязные, но до сих пор целые витрины которого пестрели афишами дублированных фантастических фильмов и зарубежных боевиков с участием вышедших в тираж американских кумиров. На противоположной стороне улицы находился ломбард, работающий столь непредсказуемо, что хозяева даже не потрудились повесить объявление о часах работы. Настоящая торговля шла с черного хода. В воздухе был разлит запах чеснока, тмина, кориандра и лимонов из забегаловки.

Они вошли внутрь в девять, сразу после открытия, когда поднимались металлические жалюзи и открывались двери. Когда в конторе были только наемные работники, получающие мизерные зарплаты и не имеющие ни малейшего стимула лезть на рожон. Все равно боссы не появятся до десяти утра. И даже если поднимется тревога, в это время дня можно рассчитывать на то, что полиция застрянет в пробке.

К сожалению, случилось так, что полицейские устроили засаду у ломбарда и один из них как раз сидел и смотрел со скучающим видом на «Чеки», когда туда ворвалась команда Гусмана. Он связался с участком.

— Вот говно!

— Что такое? Вспомнил, что тебя жена бросила?

Полицейский доложил, что происходит.

— Ну и что теперь делать?

Такого, разумеется, никто не ожидал. Решение должен был принять старший офицер Денуа.

Он взъерошил рукой седеющий ежик волос.

— Ну что, парни, сидеть в машине вас не достало?

Кого не достанет жара, еда сухим пайком и необходимость отливать в пустые бутылки из-под колы?

— Тогда какого хрена? Давайте-ка зададим им жару!

Гонщик видел, как полицейские выпрыгнули из задних дверей фургона и стремительно атаковали «Чеки». Зная, что их внимание сосредоточено на задании, он вырулил из-за мусорного бака, молнией выскользнул из машины, не заглушая мотора, проколол им шины и на полной скорости подлетел к конторе.

Внутри шла перестрелка. Двое парней выбежали и рухнули на заднее сиденье. Гонщик выжал сцепление и вдавил педаль газа. Один из двоих оказался смертельно ранен.

Среди них не было «просто Гусмана».

13

— Ты брал здесь свинину с юккой?

— Раз двадцать! Отличная жилетка. Новье?

— Нынче все такие юмористы.

Даже в столь ранний час «У Густава» яблоку было негде упасть. Мэнни искоса глянул на Ансельмо, который поставил перед ним кружку пива.

— Грациас.

— Как поживают великие писатели?

— Целыми днями сидим на заднице и медленно приближаем мировую катастрофу. Сценарий летит в пропасть, тачка — следом, и все начинается сначала. — Мэнни двумя глотками осушил кружку пива. — Хватит этого дерьма, давай-ка отведаем стоящего напитка. — Он вытащил из рюкзака бутылку. — Кое-что новенькое из Аргентины.

Появился Ансельмо с бокалами для вина. Мэнни наполнил бокалы.

Пригубили.

— Я прав?.. О да. Я прав. — Держась за бокал, словно за спасательный круг, Мэнни огляделся. — Ты когда-нибудь предполагал, что твоя жизнь примет такой оборот? Не то чтобы я чертовски много знал о твоей жизни…

— Да я об этом не думал, — пожал плечами Гонщик.

Мэнни поднял бокал так, что тот оказался вровень с его глазами, и принялся смотреть на мир сквозь вино.

— Я собирался стать очередным писателем с большой буквы. Причем у меня не было на этот счет ни тени сомнений. Напечатал целую кучу рассказов в литературных журнальчиках. А потом вышел мой первый роман. Знаешь, что он сделал? Подтвердил теорию плоской Земли — канул в бездне. Второй роман даже не сумел пискнуть, перед тем как последовал за первым. Полная тишина. Ни звука. А какова твоя история?

— По большей части перебивался с понедельника до пятницы. Мечтал свалить подальше от дома и свалил.

— Каков масштаб!

— Обыкновенная жизнь.

— Ненавижу обыкновенную жизнь!

— На тебя не угодишь.

— Позвольте, сэр, с вами не согласиться. Если отмести нашу политическую систему, последние полдюжины президентов, голливудскую киноиндустрию, нью-йоркский издательский мир, все до одного фильмы последнего десятилетия, не считая братьев Коэн,{17} газеты, телевизор, американские автомобили, музыкальный мусор, медийные разводки…

— Целый каталог!

— И не обращать на это внимание, я многим искренне восхищаюсь. К примеру, вот этой бутылкой вина. Погодой в Лос-Анджелесе или едой, которую нам сейчас принесут.

Он вновь наполнил бокалы.

— Заказов много?

— В общем, есть.

— Хорошо. Тогда твое дело не совсем пропащее. В отличие от большинства современных родителей, по крайней мере, твоя работа способна тебя обеспечить.

— Не всем так везет в нашем богоспасаемом бизнесе.

По обыкновению, принесенный ужин оправдал ожидания. Потом друзья переместились в близлежащий бар, где Гонщик выпил пива, а Мэнни — бренди. Зашел какой-то старик, который почти не говорил по-английски; уселся и принялся играть на видавшем виды аккордеоне танго и военные песни; благожелатели ставили ему выпивку и бросали банкноты в чехол из-под инструмента, а по щекам старика катились слезы.

К девяти вечера речь Мэнни сделалась сбивчивой.

— Ну вот и конец гулянке. А ведь раньше я мог бузить так ночи напролет.

— Отвезти тебя домой?

— Конечно.

— И еще такое дело, — сказал Мэнни, когда они свернули на улицу, где стояла его хибара. — На следующей неделе мне нужно быть в Нью-Йорке. А я не летаю.

— Не летаешь? Да ты еле передвигаешь ноги.

Наверное, выпивка подействовала и на Гонщика.

— Д-допустим, — продолжал Мэнни. — Короче, я и подумал: а может, ты меня туда отвезешь? Я заплачу.

— Вряд ли получится. У меня запланированы съемки. Но если бы и было время, денег я с тебя не взял бы ни при каком раскладе.

Выбравшись наконец из машины, Мэнни сказал:

— Просто имей меня в виду, если что, ладно?

— Ну конечно. Почему бы нет? Вздремни-ка немного, дружок.

В десятке домов от обиталища Мэнни, отразившись в зеркале заднего вида, возник полицейский патруль. Тщательно соблюдая ограничения скорости и заранее включая сигнал поворота, Гонщик въехал на стоянку «У Денни» и припарковался капотом к проезжей части.

Мимо проехала патрульная машина с одиноким полицейским за рулем. Стекло опущено, видна рука с бумажным стаканчиком кофе, слышен треск радио.

Кофе — хорошая мысль.

Может, и Гонщику стоит выпить чашечку-другую, раз уж он заехал сюда?

14

Изнутри доносилось блеянье смертельно раненного саксофона: музыкальные пристрастия Дока были довольно экзотическими.

— Давненько не видались, — сказал Гонщик, завидев Дока.

— А такое впечатление, будто только вчера, — отозвался Док. — Правда, мне всегда кажется, что все было только вчера. Что-то с памятью.

Так он и стоял в дверях, лишь оглянулся через плечо в направлении звука, и на какой-то миг Гонщик даже решил, что вот-вот он заорет саксофонисту: да заткнись ты!

— Теперь уже никто так не играет, — вздохнул Док. Он опустил глаза. — С тебя капает на мой дверной коврик.

— У тебя нет коврика.

— Это теперь нет. А раньше был. Очень симпатичный, с надписью «Добро пожаловать». А потом народ стал почему-то принимать это за чистую монету. — (Сдавленное перханье — смех?) — А знаешь, ты мог бы развозить донорскую кровь — ну, как развозят молоко. Люди оставляли бы у порога бутылочки и список того, что им надо. Полпинты плазмы, две пинты крови, небольшой контейнер красных телец… Мне своей крови хватает и чужая не нужна…

— Зато мне точно понадобится, если ты меня не пустишь.

Док посторонился, освобождая дверной проем. Когда они познакомились, Док жил в гараже. И теперь он жил в гараже. Правда, чего не отнять, того не отнять, — большом, светлом и уютном гараже. Полжизни Док занимался тем, что сбывал сомнительные препараты обитателям Голливуда; потом прикрыл свою лавочку и перебрался в Аризону. Купил в Холмах землю с домом, где было такое количество комнат, что сам Док не знал, что с ними делать. После вечеринок гости поднимались по лестнице, разбредались по комнатам и пропадали на несколько дней.

— Присоединишься? — спросил Док, наливая себе из кувшина емкостью в полгаллона какого-то паленого бурбона.

— Почему бы и нет?

Док протянул Гонщику высокий стакан — до того замусоленный, словно его натерли вазелином.

— За здоровье, — произнес Гонщик.

— Что-то не нравится мне твоя рука.

— Правда?

— Если хочешь, могу взглянуть.

— Но я без предварительной записи.

— Уж как-нибудь выкрою для тебя дырку в расписании. — С Дока мигом слетела напускная циничность. — Приятно снова почувствовать себя полезным.

Некоторые из инструментов, что он собрал и выложил в идеально ровный ряд, откровенно пугали.

Снимая с Гонщика куртку и разрезая ножницами пропитавшуюся кровью рубашку и посеревшую футболку, Док щурился и насвистывал совершенно неузнаваемую мелодию.

— Зрение у меня не то, что прежде. — Он потянулся, чтобы обработать рану; его рука дрожала. — Ну-ка, что здесь у нас? — Он улыбнулся. — Сразу вспоминаются все группы мышц. В свое время в колледже зачитывался «Анатомией Грея».{18} Таскал эту чертову книжицу с собой, как Библию.

— Пошел по стопам отца?

— Ничего подобного. Мой старик был на восемьдесят шесть процентов правильным и скучным педантом и на все сто — скрягой. Обожал впаривать мебель в кредит семьям, которые заведомо не могли за нее расплатиться; товар к нему возвращался, а он еще стриг с них деньги.

Откупорив флакон бетадина, Док вылил его в кастрюльку, нашел упаковку ватных тампонов и закинул туда же; потом двумя пальцами выловил один.

— Моя мать была перуанкой. До сих пор ума не приложу, как им с отцом удалось повстречаться, при том, в каких кругах он крутился. У себя на родине она была повитухой и знахаркой. Целительницей. Важным членом сообщества. А здесь она превратилась в Донну Рид{19} не первой свежести.

— Благодаря ему?

— Ему. Обществу. Америке. Ее собственным завышенным ожиданиям. Кто знает?

Док принялся бережно промывать рану. Дрожь в руках унялась.

— Медицина стала величайшей любовью моей жизни, единственной богиней, которая была мне нужна и за которой я ухаживал… Правда, с тех пор много воды утекло, как ты говоришь. И все же надеюсь, что помню, как это делается.

Желтоватые зубы обнажились в улыбке.

— Расслабься, — сказал он Гонщику, наклоняя абажур дешевой настольной лампы. — Я просто прикалываюсь.

Лампочка заморгала, погасла, снова загорелась, когда Док по ней щелкнул.

Хорошенько приложившись к виски, он плеснул порцию Гонщику.

— Тебе не кажется, что пластинка заедает? — спросил Док. — По-моему, эта тема повторяется вот уже десятый раз.

Гонщик прислушался. Но как тут уловить? Одна и та же музыкальная фраза снова и снова. Похоже на то.

Док кивнул на кувшин:

— Сделай еще пару хороших глотков, парень. Оно тебе явно не помешает. Да и мне тоже. Ну что, готов?

Нет.

— Готов.

15

Как всегда, больше всего времени заняли репетиционные прогоны. Потратив пять часов на приготовления, он выполнял автомобильный трюк в течение каких-то полутора минут. И что за пять часов, что за полторы минуты — Гонщику платили одинаково. Если требовался качественный эпизод, Гонщик обычно приезжал днем раньше, чтобы посмотреть и опробовать машину. В низкобюджетных фильмах он делал это в день съемок, пока остальные члены съемочной группы суетились и мельтешили вокруг, точно муравьи. Потом он убивал время в тусовках со сценаристами и статистами и пользовался преимуществами шведского стола. Даже на съемках «малюсеньких» (как их окрестил Шеннон) фильмов бывает достаточно еды, чтобы прокормить средних размеров город: холодные мясные нарезки, всевозможные сыры, фрукты, пицца, канапе, хот-доги на один укус под соусом барбекю, и пончики, и сладкие булочки, и слоеная выпечка, бутерброды, вареные яйца, чипсы, сальса, луковая подлива, гранола, фрукты и минералка в бутылках, кофе, чай, молоко, пироги и пирожные.

Сегодня он должен был водить «импалу», и ему предстояли: прорыв блокпоста, экстренный разворот, разворот задним ходом, легкий таран. Чаще всего такие эпизоды дробились на части, однако в этот раз режиссер хотел попробовать снять весь фрагмент одним планом, в реальном времени.

Перевалив через вершину холма, Гонщик увидит «блок» — две машины полиции штата, стоящие нос к носу у него на пути.

В таких случаях начинаешь движение с почти полной остановки, на низкой передаче. Заходишь справа, пока не окажешься на расстоянии примерно в четверть корпуса, — словно бы примериваешься кием для точного удара. Потом — газ в пол и бьешь на скорости между пятнадцатью и тридцатью милями в час.

Все прошло как по маслу. Две полицейские машины от удара раскатились в стороны, «импала» рванула вперед, выпустив шлейф выхлопных газов и издав шинами по асфальту соответствующий визг; не меняя траектории, Гонщик снова выжал педаль газа.

Но это было не все. Еще одна полицейская машина поджидала у подножия холма. Увидев, что произошло, сидевший за ее рулем коп съехал с дороги и понесся, не разбирая пути, сквозь деревья, поднимая комья земли, то и дело ударяясь брюхом, и с грохотом выскочил на трассу в пятидесяти ярдах позади Гонщика.

Гонщик сбросил газ, притормозив до двадцати пяти-тридцати миль в час, потом выкрутил руль на четверть оборота. Одновременно он ударил по тормозам и выжал сцепление.

«Импала» закрутилась. Провернувшись на девяносто градусов, Гонщик бросил тормоз, выровнял руль и, отпустив сцепление, дал по газам.

Теперь он ехал навстречу полицейской машине.

Увеличив скорость до тридцати, он поравнялся с преследователем — голова ошеломленного полицейского повернулась, следя взглядом за Гонщиком, — и быстро крутанул руль влево. Снизил скорость, ударил по педали газа, выровнял руль.

Теперь он оказался позади полицейского.

Гонщик набрал прежнюю скорость и, отмерив по спидометру ровно двадцать миль в час, ударил машину преследователя сзади, чуть правее левого фонаря. Автомобиль потерял управление, корпус принялся гулять туда-сюда, и когда наконец вернулось сцепление с дорогой, колеса унесли машину туда, куда Гонщик и рассчитывал, — прочь с трассы.

Ко всеобщему удивлению, дубль прошел без единой помарки, с первой же попытки. Режиссер завопил: «Да!» — когда оба каскадера выбрались из машин. Раздались немногочисленные аплодисменты операторов, наблюдателей, ассистентов, мастеров по декорациям, просто зевак.

— Молодец, — бросил Гонщик коллеге.

Он уже пару раз работал с этим парнем. Патрик его звали или как-то так. Круглая, как луна, ирландская физиономия, неудачно зашитая «заячья губа», копна непослушных, соломенного цвета волос. И, вопреки сложившемуся национальному стереотипу, человек немногословный.

— Ты тоже.

Ужинал он в тот вечер в ресторане в Калвер-Сити — заведении, до отказа набитом громоздкой «миссионерской» мебелью,{20} с красным ковровым покрытием на полу, увешанном по стенам пластмассовыми щитами и жестяными мечами; входная дверь как ворота средневекового замка в каком-нибудь фильме. Все новодел «под старину». Деревянные столы и стулья специально обшарпаны, потолочные балки изъедены жучками, а паркетные полы местами выбиты полировщиками, чтобы создать впечатление, будто они потрескались от времени. При всем при том еду там готовили превосходно. Можно подумать, что два или три поколения женщин трудились на кухне — жарили куриц, пекли тортильи.

Почем знать, может, так оно и было.

Для начала Гонщик опрокинул пару стаканчиков в баре. Здесь все сияло новизной — нержавеющая сталь, полированное дерево — как вызов тому, что находилось за дверью зала. Не успев добраться и до половины первой кружки пива, он уже оказался втянутым в политическую дискуссию с соседом по стойке.

Будучи совершенно не в курсе текущих событий, Гонщик открыл для себя много нового в разговоре с собеседником. Со всей очевидностью, страна стояла на пороге неизбежной войны. В безумолчной трескотне то и дело проскакивали такие слова, как «свобода» и «демократия». Гонщику невольно вспомнилась реклама индеек, что продавались в магазинах ко Дню благодарения: теперь, мол, все просто — вы кладете ее в духовку, и, когда птица готова, выскакивает маленький флажок.

А еще Гонщику вспомнился один приятель его юности.

Каждый день Сэмми проезжал на телеге, запряженной мулом, через всю округу, выкрикивая: «Ценные вещи на продажу! Покупайте товар!» Телега была доверху завалена никому не нужным хламом. Стулья о трех ногах, всякая ветошь, парафиновые светильники, фондюшницы, подшивки старых журналов. Изо дня в день, из года в год Сэмми продолжал заниматься своим ремеслом. Для чего он это делал, никто не знал.

— Вы позволите вас прервать на минутку?

Гонщик посмотрел, откуда донесся голос.

— Двойная водка, без льда, — сказал «просто Гусман» бармену. Взяв напиток, он направился к столику у дальней стены, кивком пригласив Гонщика следовать за ним. — Что-то в последнее время ты у нас почти не появляешься.

Гонщик пожал плечами:

— Работа.

— Не сможешь освободиться на завтра?

— А стоит?

— Есть кое-что на примете. Пункт размена чеков. Вдалеке от наезженных дорог, да и вообще от любых дорог. Вокруг ничего и никого. Получают банковскую наличку на всю неделю завтра перед открытием.

— А ты откуда это все знаешь?

— Будем считать, слышал от кое-кого. Уложимся в пять, самое большее в шесть минут. И через полчаса ты уже сидишь и балуешь себя легким завтраком.

— Идет, — отозвался Гонщик.

— Машина есть?

— Будет. Целая ночь впереди.

С одной стороны, Гонщику не очень нравилась такая спешка. С другой, он как раз присмотрел «бьюик-сейбр» во дворе соседней многоэтажки. По виду ничего особенного, но движок — сказка.

— Тогда заметано.

Они назначили время и место встречи.

— Угостить тебя?

— Да как скажешь.

Оба заказали стейки с подливой из лука, перца и помидоров с гарниром из черной фасоли и риса с душистым перцем. На запивку — по паре пива. После — вновь к барной стойке. Телевизор работал, хотя, слава богу, звука слышно не было. Очередная безмозглая комедия, в которой актеры с идеальными белозубыми улыбками произносили слова и застывали как вкопанные, когда по замыслу должен последовать взрыв хохота.

Гонщик и Гусман молча сидели рядом. У них не было желания подшучивать друг над другом.

— Рина прекрасно к тебе относится, — сообщил «просто Гусман», заказав еще по стопке. — И Бенисио тебя любит. Ты ведь и сам это знаешь.

— Взаимно.

— Если бы любой другой мужчина подошел так близко к моей женщине, я бы давным-давно перерезал ему глотку.

— Она не твоя женщина.

Принесли выпивку. Гусман расплатился, оставив большие чаевые. Знаком со всеми, подумал Гонщик, способен поставить себя на место официантов, умеет читать, что у них на уме, чего они ждут. Своего рода сопереживание.

— Рина всегда укоряла меня в том, что я хочу от жизни слишком малого, — продолжал «просто Гусман».

— Зато, по крайней мере, ты не разочаруешься.

— Что правда, то правда.

Чокнувшись с Гонщиком, Гусман выпил и скривился.

— Она, конечно, права. Но я ведь вижу, что происходит, вижу, чего можно ждать, а чего ждать не следует… И не только я. Любой из нас, да?.. Ну ладно, полагаю, нам пора. Надо освежиться и отдохнуть. Завтра трудный день.

Оказавшись на улице, Гусман поднял глаза к полной луне в небе, потом обвел взглядом парочки, жмущиеся друг к другу у припаркованных машин, и четверых или пятерых детишек в гангста-рэперском прикиде — приспущенные штаны, слишком большие, с чужого плеча, майки, банданы — на углу улицы.

— Если со мной что-нибудь случится… — начал он.

— Ну?

— Смог бы ты позаботиться об Ирине и Бенисио?

— Да… Да, я сделал бы это.

— Хорошо. — Они подошли каждый к своей машине. Гусман, изменив своей привычке, протянул для прощания руку: — До завтра, мой друг. Береги себя.

Они пожали друг другу руки.

Гонщик повернул ключ в зажигании, радио включилось на мексиканской станции, грянул аккордеон. Назад — на нынешнюю квартиру. Никогда ни об одной из них он не думал как о «доме», вне зависимости от того, насколько долго жил в том или ином месте.

Не успел он отъехать, как мимо по дороге пронеслись с сиренами две пожарные машины; следом за ними поспешал древний разбитый пикап, из глубин которого выглядывали пять-шесть темнокожих физиономий, а на крыше была привязана клетка с цыплятами.

Везде жизнь!

16

В «шевроле» не было ровным счетом ничего особенного. По большому счету пустая жестянка. Невыразительная, как корыто. Будь все иначе, Гонщика бы это удивило.

Если бы он мог проверить регистрацию, то девять шансов к одному, что документы оказались бы фальшивкой. Да и так ясно, что машина краденая.

Ну и ладно.

Все равно карты уже в игре.

Когда крутые парни не вернутся — толстяк и блондин, — те, кто послал их, пошлют кого-то следом. Осталось слишком много концов: то, что рано или поздно кто-то получит пулю в лоб, было лишь вопросом времени.

И время работало на Гонщика.

«Шевроле» надо где-нибудь припрятать, а самому затаиться поблизости и ждать.

Целых два дня Гонщик просидел напротив торгового комплекса, где припарковал «шевроле». Рука болела, воображаемые ножи снова и снова пронзали ее от плеча до запястья, призрачный топор нависал над ней и опускался каждый раз, стоило Гонщику шевельнуться. Он заставлял поврежденную руку работать — хотя бы просто поднести ко рту чашку кофе за $3.68, заказанную в модном открытом кафе у входа в комплекс. Выбранное Гонщиком убежище находилось в Скоттсдейле, что неподалеку от Финикса, — в приличном спальном районе, где все жилые комплексы были огорожены, а супермаркеты перемежались роскошными витринами «Нейман-Маркус» и «Уильямс-Сонома». В таком окружении, среди «мерседесов» и «бумеров», винтажный «шевроле» в принципе смотрелся вполне уместно. Гонщик припарковал машину на самом краю стоянки, в рваной тени опунций, чтобы проще было отыскать.

И хотя все это уже не имело смысла, продолжал прокручивать в уме то, что произошло.

Гонщик видел, как повалился Силач, — замертво. Возможно, Силач был участником инсценировки, а может, его, как их всех, подставили, сделали приманкой. А вот насчет Бланш Гонщик сомневался. Она могла быть в курсе с самого начала. Или, напротив, она лишь пыталась спастись, воспользоваться представившейся возможностью, старалась найти способ для себя и для Гонщика выбраться из западни. Скорее всего Кок пока еще оставался в игре. Безусловно, сам Кок не смог бы подослать тех парней, что приехали за деньгами. Значит, за ним стоит кто-то еще.

Отсюда вопрос: чего следует ждать?

В любую минуту может подлететь машина с «чистильщиками» внутри.

Или, возможно, большие люди намекнут, как иногда случается, чтобы Кок сам за собой все подчистил.

На третий день, в без двадцати десять утра, когда последние дуновения ветерка безжалостно улетучились, а черный асфальт уже начал пузыриться, Гонщик подумал: «Ладно, действуем по плану „Б“». Он наблюдал за тем, как Кок дважды объехал вокруг стоянки на «краун-виктории», наконец зарулил внутрь и припарковался сразу за «шевроле». Затем вышел из своей машины, огляделся, неспешно подошел к «шевроле» с ключом в руке.

Кок открыл дверь со стороны водителя, проскользнул внутрь, вскоре вылез, обошел машину и полез в багажник.

— От дробовика уже не много толку, — подойдя, произнес Гонщик.

Попытавшись одновременно выпрямиться и повернуться, Кок ударился головой о крышку.

— И от Бланш теперь тоже толку нет. Я подумал, может, ты сам расскажешь, что пошло не так? Давай рассказывай.

Рука Кока потянулась к кольцу в правом ухе. Гонщик перехватил движение и ударил костяшками пальцев чуть выше запястья — это приглушило ощущения соперника и спутало поступающие в мозг нервные импульсы. В свое время Гонщик научился такому приему у одного каскадера вместе с которым работал на фильме с Джеки Чаном. Потом, словно выполняя танцевальные па, выставил правую ногу вперед и сделал скользящее движение левой; резко развернулся на каблуках — и вот он уже держит Кока в захвате. Прием все того же каскадера.

— Эй, да расслабься ты! Парень, который меня учил, обещал, что такой захват абсолютно надежен при кратковременном применении. Через четыре минуты мозг начинает угасать, но до тех пор…

Ослабив хватку, он дал Коку рухнуть на землю. В медицинской энциклопедии такой оттенок называется синевой, на самом же деле лицо Кока посерело. И пошли крошечные звездочки разорванных кровеносных сосудов по шее.

— Впрочем, я мог что-нибудь и не так понять. В конце концов, это было давным-давно.

Боль словно лучами била в руку Гонщика, пока он выуживал у Кока из кармана бумажник; ничего полезного или примечательного там не оказалось.

Стоит проверить тачку.

В «краун-виктории» Гонщик нашел охапку чеков с заправки, набитых в бардачок, — все из даунтауна: с Седьмой улицы, Макдауэлл, Центральной. Четыре страницы нацарапанных от руки — по большей части неразборчивых — указаний, как добраться к различным точкам внутри и вокруг Финикса. Наполовину разорванный входной билет в какое-то непонятное заведение под названием «Пако-Пако», коробок спичек из «Мужского клуба Грязного Фила», атлас автомобильных дорог Аризоны. И пачка купонов, крест-накрест перехваченная резинкой:

ПИЦЦЕРИЯ «У НИНО»

(ВО ВНУТРЕННЕМ ДВОРЕ РЕСТОРАН)

Линвуд, 719Е

Тел. (480) 258-1433

ОБЕСПЕЧИВАЕМ ДОСТАВКУ

17

Первый стаканчик он всегда пропускал в барах. Перед ним был выбор: «У Роуз» на Мейн-стрит, только пешком туда долго тащиться, или в «Ржавый гвоздь» на углу. Машина у него была, зато прав давно уже след простыл, а он предпочитал избегать неоправданного риска.

Бар «У Роуз» обслуживал простых работяг и открывался в шесть утра. Когда кто-то заказывал скотч или бурбон, бармену не приходилось уточнять, какой именно: и того и другого было по одной бутылке. К тому же у хозяина заведения отсутствовала проблема битых окон: бар размещался в подвале. «Ржавый гвоздь» — по сути стрип-бар — открывался в девять утра. С этого момента и примерно до трех часов дня, когда начинали подтягиваться девицы и клиентура менялась, сюда набивались механики из мастерской по ремонту грузовиков, что дальше по улице, и мясники из фасовочного цеха через дорогу, зачастую прямо в запятнанных кровью фартуках. Так что в те дни, когда ноги его более или менее держали, а тремор мучил не слишком сильно, он все же предпочитал «У Роуз».

Все, кто сидел в баре с утра, были завсегдатаями, но никто ни с кем не заговаривал. Обыкновенно дверь подпирали стулом, чтобы та не закрывалась, и когда входил очередной посетитель, кто-нибудь кивал ему в знак приветствия и снова возвращался к своей выпивке.

Первую Бенни всегда наливал ему в высокий стакан — пока у него не переставали трястись руки. В то утро он припозднился.

— Тяжелая ночь? — поинтересовался Бенни. — Не мог уснуть? Вот мой старик всегда говорил, что человеку не спится, когда совесть нечиста.

«Ну, понеслось. Он думает, все это из-за совести, а я скорее заподозрил бы недожаренный стейк».

Кто-то похлопал его по плечу:

— Док?.. Ведь ты врач, правда?

Не обращать внимания.

— Ну конечно, Док. Позволь тебя угостить?

А может, обратить внимание?

— Понимаешь, я тебя знаю. Я из Тусона. Ты лечил лихих парней. Несколько лет назад ты заштопал моего брата после налета на кассу. Ноэль Гусман, помнишь? Длинный и худой? С выцветшими волосами?

Он, хоть убей, не помнил. В свое время он вылечил десятки лихих парней. В «надцатом» году, как теперь говорят. Сам того не сознавая, он начал размышлять, откуда взялось выражение. Прежде было не услышать подобных фраз, и вот вдруг все вокруг уже так говорят.

— Больше я этим не занимаюсь.

— Мой брат тоже, ведь он уже на том свете.

Док залпом опрокинул виски.

— Жаль.

— Мы были не очень близки.

Объявился Бенни с бутылкой в руке. Выхода нет, пришлось молодому человеку кивнуть, чтобы налили еще. С ужасом на лице он наблюдал за появлением счета в шесть долларов, потом решил смириться. Бенни воткнул чек под пепельницу на барной стойке, за которой они сидели.

— Отправился обчищать какой-то семейный магазинчик. В полиции рассказали: не успел брат опомниться, как мелкий паренек перемахнул через прилавок, а через секунду кислород уже перестал поступать к мозгу. Не так брат мечтал закончить свои дни.

— Так никто и не мечтает.

— Ну да никто особо не удивился. — Молодой человек залпом допил пиво и явно не отказался бы еще от одной кружки, но его останавливала мысль о втором шестидолларовом виски.

— Этот круг с меня, — сказал Док.

Бенни забрал у него высокий стакан, поставил стопку и налил виски. Рука у Дока больше не дрожала.

— Тебе то же, что и раньше? — спросил Бенни у незнакомца.

— Выбирай что захочешь, — предложил Док.

— «Бад» сойдет.

Бенни принес банку пива. Док стукнул по ней своей пустой стопкой из-под виски, и парень выпил.

— Значит… Теперь вот так и живешь?

Док кивнул.

— Чем занимаешься?

— На заслуженном отдыхе.

— Слушай, друг, ты уже был на отдыхе, когда я впервые с тобой повстречался.

Пожав плечами, Док кивнул бармену, чтобы тот налил еще виски. На этот раз получилось чуть больше обычного — бутылка закончилась. Доку вдруг вспомнилось «Стерно», топливо для розжига костра. Однажды, еще мальчишкой, он ушел из дому, долго бродил по зарослям орешника, а когда спустилась ночь, попытался поджарить ветчину над банкой «Стерно». В итоге ему удалось поджарить лишь собственный большой палец.

— Понимаешь, есть у меня на примете одно хорошее дельце…

Ну конечно! Вечно парни вроде него подходят, подсаживаются рядышком за стойкой бара, говорят, что якобы знают тебя, а потом рассказывают, что у них на примете хорошее дельце, и жаждут поделиться с тобой подробностями.

— Надеюсь, ты не пошел по стопам старшего братца?

— Ну, видишь ли, в одних семьях все становятся врачами, в других — адвокатами…

Парнишка снял туфлю, выудил из-под стельки две стодолларовые купюры и выложил их на барную стойку. Часть заначки на то, чтобы в случае необходимости внести залог, использовать как доказательство против обвинений в бродяжничестве, на подкуп или же просто «на всякий пожарный» — известная привычка заключенных.

Док взглянул на купюры.

— Как тебя зовут, малыш?

— Эрик. Эрик Гусман. Считай это платой за срочный вызов.

— Думаешь, тебе вскоре понадобится медицинская помощь?

— Ха! Нет, не мне. Я осторожен. Все просчитываю заранее.

Да какого черта?! Наверное, вся жизнь этого парнишки была сплошной серией логических ошибок. Пиво не могло так ударить ему в голову. Только не «Бад» и только не за те два часа, что пацан его цедил.

Док взглянул ему в глаза: зрачки у парня были с булавочную головку. Ага. Ну, тогда понятно.

— Я планирую все заранее. Случись что, я буду знать, куда идти. Правильно?

Ни хрена он не знает. Теперь никто из них ни хрена не знает. Все до одного мнят себя крутыми, готовыми пуститься во все, что против правил.

Док вытерпел еще полчаса с Эриком Гусманом, а потом извинился и, с трудом стащив свою несчастную задницу с барного табурета, поволок ее домой. Этого получаса Гусману хватило, чтобы посвятить Дока в тайну его заманчивого дельца. Они с подельщиками собирались обчистить магазин электроники на Центральной улице, но уже совсем на окраине: там улица вроде как сходила на нет, вокруг сплошные склады, базы и тому подобное. В уик-энд хозяева устраивали полную распродажу товара, и Гусман сделал вывод, что к воскресенью магазин будет битком набит наличкой. Охранников — раз, два и обчелся. Команда собрана, нужен только Гонщик.

На улице возле дома Дока поджидала Мисс Дикинсон: она принялась жаловаться на жизнь. С год назад как-то вечером он открыл дверь нараспашку, и она к нему забрела — уличная кошка с явной примесью русской голубой, с драным левым ухом и без двух пальцев на левой передней лапе. С тех пор он ее кормил.

— И в который раз вы сегодня обедаете, а, Мисс Ди? — осведомился Док.

Ее визиты казались Доку подозрительно регулярными. Наверное, она целыми днями наматывает круги по району, от дома к дому. И все же он откупорил банку тунца и поставил на пол в углу, где Мисс Дикинсон могла легко до нее добраться, а не гонять по всей комнате; впрочем, после еды она все равно принималась гонять пустую банку.

Он так и не прибрал в квартире после предыдущей ночи. Повсюду лежали клочья пропитанной кровью ткани, марли, лотки с перекисью водорода и бетадином, хлорка, швейные иголки из нержавеющей стали, бутылки со спиртом.

Приятно снова почувствовать себя нужным.

Не успел он покончить с уборкой, как Мисс Дикинсон покончила с тунцом и пришла проконтролировать, чем он занят. Она наморщила нос, ткнувшись в хлорку и дезинфицирующие вещества, сильно пахнущие перекисью водорода и бетадином, однако выказала чрезвычайный интерес к испачканным кровью тряпкам и пыталась выудить их лапой из лотков и пластиковых контейнеров.

Новый пациент придет на повторный осмотр в пятницу. Док сказал ему, что опасается инфекции. А теперь он начинал думать, что инфекция, пожалуй, не самая большая опасность. Стоит предупредить пациента насчет Эрика Гусмана.

18

После смерти «просто Гусмана» он долго не брал никаких заказов. Не то чтобы к нему не обращались — слухи о нем ходили повсюду. Он часто смотрел вместе с Бенисио телевизор, готовил обед или ужин для Ирины. «Выучился, в порядке самозащиты», — объяснил он Ирине, когда однажды она поинтересовалась, как он овладел искусством приготовления пищи. Потом, натирая свежий пармезан и выкладывая итальянские сосиски на кухонный стол, чтобы они согрелись, рассказал ей о своей матери. Они чокнулись и выпили. Хорошее и недорогое белое, совиньон.

Раз или два в неделю он посещал киностудию, выполнял то, что от него хотели, и возвращался домой, чтобы успеть к приходу Бенисио из садика. Суммы на чеках, что слал ему Джимми, росли с каждым месяцем. Он мог жить так и дальше, но «недолговечна позолота!»,{21} как было сказано в стихотворении, прочитанном в старших классах.

Хотя в Лос-Анджелесе нелегко отделить одно время года от другого без помощи календаря, осень все же наступила. Ночи стали прохладными и ветреными. Каждый вечер свет распластывался по горизонту в безуспешной попытке задержаться подольше — и исчезал.

Вернувшись домой с новой работы — она устроилась на службу в местную «неотложку», — Ирина, как обычно, наполнила бокалы.

— Выпьем за…

Он помнил, как выпал из ее руки бокал и разлетелся на осколки, ударившись об пол.

Он помнил аккуратное круглое отверстие у нее на лбу, помнил, как кровь змейкой поползла по ее щеке, пока она пыталась выплюнуть то, что было у нее во рту, перед тем как рухнула.

Он помнил, как поймал ее, когда она падала… Потом довольно значительный промежуток времени выпал из его памяти.

«Гангстеры, — впоследствии объяснят ему полицейские. — Наверно, какие-то местные разборки».

Ирина умерла в начале пятого утра.

Поскольку у Гонщика не было законных прав на опеку, Бенисио отправили в Мехико к бабушке с дедушкой. Почти год Гонщик писал малышу каждую неделю, а Бенисио присылал в ответ свои рисунки. Все они немедленно крепились на холодильник в каждой квартире, где жил Гонщик, — если, конечно, там был холодильник. Некоторое время он провел в постоянных переездах, каждые месяц-два меняя жилье: из старого Голливуда в Эко-парк, оттуда в Сильверлейк — вдруг поможет? Время шло по своему обыкновению. И однажды его вдруг осенило, что он давно не получает вестей от мальчика. Он позвонил, но номер не обслуживался.

Не перенося одиночества, необходимости возвращаться в пустые квартиры и терпеть свободные дневные часы, Гонщик старался себя чем-нибудь занять. Брался за все, что предлагали, порой сам искал дополнительную работу. Даже однажды получил в каком-то фильме эпизодическую роль со словами, за полчаса до съемок, когда оказалось, что актер заболел.

Режиссер все ему объяснил:

— Ты подъезжаешь на машине. Там стоит тот парень. Ты качаешь головой, как будто тебе жаль этого несчастного сукина сына, а потом выходишь из машины и облокачиваешься на дверь. Говоришь ему: «Решай сам». Понял?

Гонщик кивнул.

— От твоих слов просто веяло угрозой! — восхищался режиссер, когда начался обеденный перерыв. — Всего лишь два слова — каких-то гребаных два слова!.. Великолепно. Тебе стоит серьезно подумать о том, чтобы сниматься!

Он и сам подумывал, только не о съемках. В свое время «просто Гусман» довольно часто наведывался в заведение под названием «Бизонья лопатка» неподалеку от Бродвея в Лос-Анджелесском даунтауне. Еду там не подавали со времен Никсона, но название почему-то сохранилось, как уцелело и последнее меню, написанное мелом на доске над стойкой. Так что Гонщик начал захаживать в то местечко после обеда — завязывать беседы, ставить выпивку, упоминать о своей былой дружбе с Гусманом, спрашивать, не ищет ли кто первоклассного водителя. Через две недели он стал уже завсегдатаем, всех знал по именам и был обеспечен работой невпроворот.

Тем временем он начал пропускать съемки — и чем больше пропускал, тем тоньше становился ручеек стекающихся к нему предложений.

— Что мне им говорить? — пожимал плечами Джимми.

Через несколько недель агент сменил пластинку: «Им нужен лучший каскадер. Они все мне про это твердят. Им нужен ты». Звонил даже именитый итальянец со всеми его бородавками и складками на лбу, говорил с Джимми, причем лично, не через какого-то там секретаря или помощника. Лично, черт побери!

«Слушай, — звучал голос Джимми в автоответчике, к тому времени Гонщик перестал снимать трубку. — Даже если ты жив, мне уже все равно, если ты не понимаешь, о чем я». В его последнем послании говорилось: «Мы славно поработали, парень, но я потерял твой номер».

19

Из кабинки Гонщик набрал номер телефона, указанный на найденных у Кока купонах. На другом конце провода телефон все звонил и звонил — в конце концов, время было раннее. Тот, кто в итоге все же взял трубку, английским владел из рук вон плохо. Человек сказал, что «У Нино» еще закрыто и чтобы, пожалуйста, перезвонили после одиннадцати.

— Я бы перезвонил, — отозвался Гонщик, — но, быть может, твоему боссу не понравится, что ты заставил его ждать?

Похоже, слишком трудно для понимания.

— А еще, быть может, ты все же передашь трубку тому, кто мало-мальски говорит по-английски?

Мимо по улице проковылял, толкая перед собой чем-то битком набитую магазинную тележку, бездомный. Гонщику опять вспомнился Сэмми с его телегой, запряженной мулом и груженной никому не нужным хламом.

В трубке послышался другой голос:

— Могу я вам помочь, сэр?

— Надеюсь. Кажется, у меня случайно оказалось то, что мне не принадлежит.

— И что бы это могло быть?

— Четверть миллиона долларов.

— Пожалуйста, не кладите трубку, сэр.

Почти сразу же послышался тяжелый грудной голос:

— Нино слушает. Ты кто такой? Дино говорит, у тебя есть кое-что из моей собственности?

Нино и Дино?

— У меня есть основания так считать.

— Да, у многих людей есть мое добро. У меня много добра. Как, ты сказал, тебя зовут?

— Я не называл свое имя.

— Ну и черт с тобой. — Нино отвернулся от трубки. — Ты что, не видишь, я разговариваю по гребаному телефону?! — Потом снова в трубку: — Так каковы условия?

— Недавно у меня было дельце с твоим парнем, который ездил на «краун-виктории».

— Неплохая тачка.

— Что правда, то правда. Я только хотел сообщить тебе, что он вышел из дела. Силач тоже вышел из дела. Кто еще? Бланш теперь не у дел. Боюсь, что два паренька, те, которые по ошибке зашли не в свой номер в мотеле номер шесть, к северу от Финикса, — тоже теперь не у дел и вряд ли когда займутся делами.

— Финикс — город неспокойный. — Гонщик слышал тяжелое дыхание Нино на том конце провода. — Кто ты такой? Какая-нибудь хренова партизанская армия?

— Я Гонщик. Этим и зарабатываю на жизнь. Ничем другим.

— Ладно, сдается мне, ты отработал с изрядной лихвой, вдвое больше за те же деньги. Понимаешь, о чем я?

— Мы профессионалы. Сначала договариваемся, потом выполняем условия. Если эта схема вообще работает, то она работает именно так.

— Мой старик всегда учил меня тому же.

— Я не пересчитывал. По словам Бланш, в сумке больше двух сотен кусков.

— И лучше бы им там оставаться. И ты мне все это рассказываешь, потому что?..

— Потому что это твои деньги и твоя сумка. Могу поработать на доставке. Только свистни — в течение часа все будет у тебя.

С той стороны провода до Гонщика донеслась легкая мелодия. Синатра?{22}

— Нечасто ты занимаешься доставкой, да?

— Нет. Я только Гонщик. Этим я еще не занимался.

— Ладно, допустим. Тебе что с этого?

— Я хочу закрыть это дело. Как только деньги оказываются у тебя, мы квиты. Забудь о Коке и «краун-виктории», забудь ребят в мотеле, забудь даже о том, что мы вообще сейчас разговаривали. Я не хочу сидеть на мушке.

В трубке воцарилось молчание. Наконец снова заиграла музыка.

— А если я скажу «нет»? — спросил Нино.

— С чего? Тебе нечего терять, зато есть что брать: четверть миллиона баксов.

— Верно.

— Значит, договорились?

— Договорились. В течение часа?

— Только не забывай, чему тебя учил твой старик.

20

Док побросал губки, тампоны, шприцы и перчатки в пластиковое мусорное ведерко из багажника. Он ведь живет в гараже, разве не так? Живи он на острове, воспользовался бы скорлупой кокосового ореха. Не вопрос.

— Ну вот. Швы сняты, рана затягивается.

Плохая новость: теперь рука частично потеряла чувствительность.

Хорошая новость: он мог ею двигать.

Гонщик вручил Доку пачку купюр, перехваченную резинкой.

— Полагаю, я тебе должен. Этого недостаточно, но…

— Полагаю, этого вполне достаточно.

— В конце концов, ты не первый раз штопаешь мою задницу.

— Ты был тогда на «форде» пятидесятого года выпуска, да?

— Да, точь-в-точь как тот, что водил Митчум в «Тропою грома».{23}

На самом деле это была машина пятьдесят первого года выпуска — видно по эмблемам «V-8» и «форд-кастом» на передних крыльях, панели и руле, — но с него сняли хромированные воздухозаборники и добавили радиаторную решетку с пятидесятого. Получилось довольно похоже.

— Ты врезался в опорные столбы новой автострады.

— Забыл, что они там стоят. Раньше их там не было.

— Понятно.

— И с машиной творилось что-то неладное.

— Наверное, после такого человек будет внимательнее выбирать тачку, которую собирается угнать.

— Я ее не угнал, а позаимствовал: я собирался вернуть ее… Серьезно, Док: я был с тобой откровенен тогда. Я смотрел новости. Там показывали Гусмана. Все трое полегли на месте.

— Да, впечатляет. Дело было серьезное.

— Не многие хотят иметь дело с одноруким гонщиком. Я был в отчаянии, в тот момент я мог согласиться на что угодно.

Но Док уже находился в каком-то своем мире — что с ним порой случалось — и ничего не ответил.

Когда Гонщик выходил из дома, к нему подлетела Мисс Дикинсон — сперва ударив одновременно обеими передними лапами о землю, затем оттолкнувшись задними, словно деревянная лошадка. Док предупредил Гонщика, так что он открыл дверь и впустил кошку. Последним, что он увидел, была мирная сцена: она тихо, выжидающе сидела у ног Дока.

Док вспоминал старый рассказ Теодора Старджона.{24} Тот парень, главный герой, живет себе потихоньку в квартире-автомастерской, вроде той, что у Дока. Он грубоват и примитивен. По большей части жизнь проходит мимо него. Зато он может все починить. Однажды парень находит на улице женщину, избитую до полусмерти. Он приводит ее домой и — тут автор впадает в детальное описание способов промывания ран, хирургических инструментов, мельчайших, шаг за шагом, действий по выхаживанию пациентки… Наконец герой излечивает ее.

Как назывался рассказ?

«Светлая доля», вот как.

«Если нам в жизни выпадет светлая доля, — подумал Док, — то мы счастливчики. Большинству не выпадает».

А потом? Нет, тишина не наступила. Как поется в той опере, «Паяцы»?

Потом наступил шум.

21

Лучшей лентой, в которой когда-либо доводилось сниматься Гонщику, оказался римейк «Тропою грома». Черт возьми, две трети фильма занимали автомобильные погони! А сам «шевроле» пятьдесят шестого года, с Гонщиком за рулем, вот кто был там главным героем.

Проект материализовался словно ниоткуда — всплыл в разговоре двух парней, которые сидели за барной стойкой и болтали о любимых фильмах. Они были братьями и уже имели за плечами парочку хорошо окупившихся поделок, нацеленных на подростковую аудиторию. Оба настоящие гики, но ребята, в общем, неплохие. Старший, Джордж, был за главного, обеспечивал финансирование и все такое. Младший из братьев, Джуни, занимался режиссурой. Они вместе писали сценарии, просиживая ночи напролет «У Денни» в центре Лос-Анджелеса.

Парни вспоминали сцены из «Тропою грома», и вдруг на третьей или четвертой минуте оба замолчали.

— А ведь можно попробовать! — воскликнул Джордж.

— Попытаться, — кивнул Джуни.

К концу следующего дня, не имея ни синопсиса, ни предварительной версии, ни единого слова сценария, с наспех набросанной таблицей расходов на съемки они вплотную взялись за дело. Обещания поддержки от инвесторов, прокатчика… Юрисконсульт улаживал дела с приобретением прав.

Вдобавок ко всему они предложили сыграть главную роль самому модному молодому актеру года, и оказалось, что тот горячий поклонник Роберта Митчума. «Роберт Митчум — вот кем я хотел бы быть!» — воскликнул он, подписывая контракт. Гонщик работал с этим актером в фильме, сделавшем его звездой. Уже тогда он был порядочным дерьмом. Впрочем, через пару лет он сошел со сцены, хотя желтая пресса о нем периодически вспоминала: прошел курс реабилитации… вот-вот вернется на экран… приглашен в какой-то занюханный сериал… Но в тот момент он был нарасхват; стоило ему появиться в кадре — и успех был обеспечен.

Большинство зрителей не знают, что на самом деле «форд», снимавшийся в сцене аварии, собирали специально. Передний бампер отлили из стали, значительно усилили корпус и несущую раму, форсировали двигатель; потом выяснилось, что обычные шины не выдерживают такого веса и скорости, и пришлось их делать из цельной вулканизированной резины. Все гоночные машины в фильме были настоящими. Их пригнали ребята из Эшвилла, что в Северной Каролине, и продали кинокомпании, а на полученные деньги купили машины поновее и помощнее.

Гонщик исполнял в фильме главные трюки, а молодой парнишка Гордон Лигоцки, из Гэри, штат Индиана, делал остальное. Он носил зализанный хохолок на манер пятидесятых и именной браслет с выгравированным на нем словом «ИМЯ», а говорил так тихо, что в половине случаев приходилось переспрашивать.

— Гм… — сказал парнишка во время обеденного перерыва в первый день съемок.

— Прости, что?

— Здорово водишь, говорю.

— Ты тоже.

Они посидели молча. Лигоцки одну за другой опустошал банки с кока-колой. Гонщик жевал сэндвичи и фрукты, запивая их кофе, и думал, что, если бы он выпил столько колы, ему пришлось бы отпрашиваться в туалет посреди каждого трюка.

— Гм…

— Что-что?

— Я говорю, у тебя есть семья?

— Нет.

— Ты здесь давно?

— Несколько лет. А ты?

— Почти год. Здесь трудно завести друзей. Только шапочные знакомства, редко что-нибудь большее.

Хотя в последующие год-два они часто проводили время в компании друг друга, иногда вместе обедали или ужинали, пропускали стаканчик, та первая речь осталась самой длинной цепочкой слов, которую Лигоцки когда-либо составлял в присутствии Гонщика. Они могли сидеть где-нибудь вместе целыми вечерами, не сказав ничего, кроме «как дела?» и «до скорого», что вполне устраивало обоих.

Тот фильм был самым сложным из всех, где работал Гонщик. И самым увлекательным. А один трюк не удавался Гонщику едва ли не целый день. Он должен был мчаться на полной скорости по улице, увидеть «блок» и поехать на стену; поставить машину почти боком, но не перевернуться, поэтому скорость и угол требовалось рассчитать идеально. Первые пару дублей он кувыркнулся, а на третий раз сделал как надо, но режиссер объявил, что возникла какая-то техническая проблема и нужен еще один прогон. Еще через четыре попытки все наконец удалось.

Гонщик не знал, что там такое произошло, однако фильм так и не вышел на экран. Быть может, помешала какая-то юридическая неувязка с правами — любая из сотни возможных причин. Большинство сценариев так и не воплощаются на экране. Тем не менее тот фильм был отснят — и положен на полку, а это был действительно хороший фильм.

Поди разбери их в Голливуде!

22

Шесть часов утра, первые отсветы зари понемногу сшивают лоскутное одеяло пространства, и из темноты небытия возникает окружающий мир.

Мгновение — и возник склад, стоящий через дорогу.

Мгновение — и в отдалении проступили очертания города. На подходе к порту виден сухогруз.

Воробьи перепрыгивали с дерева на дерево, жалобно чирикая. Машины останавливались на обочине, отъезжали прочь.

Гонщик сидел в квартире, потягивая виски из своего единственного стакана. «Бьюкенен» — бленд, но не совсем горлодер. Латиносы его обожают. В этой квартире не было телефона, не хранилось ничего ценного. Диванчик, кровать и стулья входили в стоимость аренды. Одежда, бритва, деньги и другие необходимые вещи ждали в спортивной сумке у двери.

Ждала и хорошая машина — на стоянке.

Телевизор он нашел у бака с мусором на обочине, когда выносил свое добро: стаканы, тарелки и т. п. — вдруг кому пригодится. «А почему бы и нет?» — подумалось Гонщику. Десятидюймовый экран, и на корпусе живого места нет, но ведь работает! Так что теперь он смотрел «В мире животных». Койоты охотились на зайца. Зайца гнали по очереди: одного койота через некоторое время сменял другой.

Конечно, рано или поздно они его нагонят. Это лишь вопрос времени. Нино заранее все это знал. Они оба знали. Прочее лишь антураж, искусные увертки, выписывание «восьмерок». Его не оставят в покое.

Гонщик вылил в стакан остатки виски.

Гости скоро явятся. Он их ждал.

23

В его сне заяц внезапно замер и повернулся к койоту, обнажил огромные, острые, словно бритва, клыки и через мгновение прыгнул.

В тот же миг Гонщик проснулся и понял, что в комнате кто-то есть. По сгустившейся у окна тени он понял, где находится непрошеный гость. Гонщик тяжело повернулся в кровати, как будто ему не спалось; спинка кровати громко ударилась о стену.

Человек замер.

Гонщик снова повернулся и, как бы продолжая движение, вскочил на ноги. Радиоантенна в его руке полоснула человека по шее. Хлынула кровь, и на мгновение — два-три удара сердца — человек застыл как вкопанный. К тому времени Гонщик уже оказался у него за спиной. Он сбил бандита с ног и, когда тот упал, снова ударил антенной по шее, на сей раз сзади, а потом по руке, которая, по-видимому, тянулась к оружию.

Нагнувшись и наступив ногой незнакомцу на руку, Гонщик перехватил револьвер. Тридцать восьмого калибра, короткоствольный — бедняге словно укоротили нос, чтобы он помещался в кармане.

— Ладно. Вставай.

— Как скажешь. — Ночной визитер поднял обе руки и показал Гонщику ладони.

Да он совсем еще молоденький качок. Темные волосы, почти выбритые на висках, на макушке оставлены длинными. Спортивная куртка, под ней черная футболка, пара золотых цепочек на шее. Мелкие квадратные зубы. Совсем не такие, как у зайца во сне.

Гонщик под дулом револьвера вывел парня на балкон, что шел вокруг дома. Сюда выходили все квартиры.

— Прыгай, — велел Гонщик.

— Ты чокнулся? Мы же на втором этаже!

— Решай сам. Мне все равно. Или ты прыгаешь, или я пристрелю тебя на месте. Пораскинь-ка мозгами. Каких-то тридцать футов или около того. Ты выживешь. Если хоть немного повезет, отделаешься парой переломов.

Гонщик почувствовал, как изменилась ситуация, как спало напряжение и тело здоровяка подготовилось к неминуемому прыжку.

— Передай от меня привет Нино, — сказал Гонщик.

Потом он забрал сумку, стоявшую за дверью, и по черной лестнице спустился к машине.

Когда мотор завелся, по радио грянули «роллинги» — «Jumpin’ Jack Flash».

Очевидно, станция, как теперь говорят, сменила формат. Выкуплена? Продана за бесценок? Черт побери, здесь должен звучать легкий джаз!.. Так оно и было всего несколько дней назад, когда Гонщик настраивал приемник. А теперь!..

Все меняется, ни на что уже нельзя положиться.

Гонщик прокрутил ручку настройки — кантри, новости, ток-шоу о пришельцах, легкая попса, снова кантри, тяжелый рок, ток-шоу о других пришельцах (нелегальных иммигрантах) и опять новости.

Обеспокоенное население Аризоны выражает протест против действий гуманитарной организации, устанавливающей пункты с питьевой водой в пустыне, которую вынуждены пересечь нелегальные иммигранты, чтобы попасть в США из Мексики. Тысячи людей погибли, пытаясь совершить переход. Гонщик отметил про себя, что «обеспокоенное население Аризоны» диктор произносит залпом, на одном дыхании, как штампы вроде «оружия массового уничтожения» или «красной угрозы».

Тем временем законодательные органы штата пытаются принять законы, запрещающие оказывать помощь незаконным иммигрантам в перегруженных, плохо обеспечиваемых пунктах скорой помощи и больницах Аризоны.

Пора Доку возобновлять лицензию.

Гонщик выехал на трассу, ведущую в соседний штат.

Неужели за ним послали одинокого койота? К тому же совсем зеленого, даже не лучшего из стаи. Это уж совершенная глупость.

Или…

Есть две возможности.

Первая: его пытаются спугнуть. Конечно, парень не заговорит. Но если бы Гонщик прикончил его — чего с полным основанием мог ожидать тот, кто послал пацана, — полиция уже сейчас ходила бы от двери к двери и проверяла записи в домовой книге. По всей Калифорнии и в прилегающих штатах проснулись бы факсы и начали выплевывать размноженную фотографию Гонщика с его водительских прав и всю остальную информацию, которую только удастся о нем раскопать. Правда, раскапывать было особенно нечего. Даже в прежние времена он инстинктивно старался не высовываться.

Вторая возможность стала объективной реальностью, когда вслед за ним из-за ряда машин на Шерман-Оукс вырулил голубой «мустанг» и сел на хвост Гонщику в пределах видимости в зеркале заднего вида, отказываясь «стряхиваться».

Значит, они не только устроили за ним погоню, но и хотели, чтобы он об этом знал.

Гонщик резко съехал с трассы в промзону, минуя внутреннюю петлю. Проехал дальше и затаился, не заглушая мотора, за грузовиками. По соседству из фургончика высыпало целое семейство с собаками на поводках. Родители кричали на детей, дети — на собак и друг на друга.

«Мустанг» снова материализовался в зеркале заднего вида.

«Хорошо, — подумал Гонщик. — Теперь мой выход».

Ударив по сцеплению, он полетел к трассе. Он набирал и набирал скорость, а потом вдруг выскочил на полосу, втиснувшись в промежуток между двумя полуприцепами.

Но, несмотря на все усилия, он никак не мог стряхнуть сукина сына на «мустанге».

Время от времени Гонщик съезжал с дороги, смешивался с местным движением, чтобы воспользоваться его преимуществом, разделить себя и преследователя светофорами. Или, вернувшись на шоссе, разгонялся с включенным поворотником, как будто собирался съехать с трассы, а потом жал на газ и устремлялся вперед.

Но что бы он ни делал, «мустанг» маячил сзади как дурное воспоминание, как история, которую никак не выбросить из головы.

Отчаянные времена — отчаянные меры.

Оказавшись далеко за городом, где выстроились, медленно ворочаясь, вереницы белых ветряков, Гонщик без предупреждения рванул по эстакаде и развернулся на сто восемьдесят градусов. Там он стоял и ждал, глядя на несущийся навстречу «мустанг».

А потом ударил по газам.

Он потерял сознание на минуту или две, не больше. Старый трюк каскадера: в самый последний момент перескочить на заднее сиденье и сгруппироваться, приготовившись к столкновению.

Машины столкнулись лоб в лоб. Ни одна не уедет отсюда своим ходом, однако, как и следовало ожидать, «мустангу» пришлось много хуже. Распахнув ударом ноги дверь, Гонщик выбрался наружу.

— Ты в порядке? — крикнул кто-то из окошка дряхлого пикапа, стоявшего у основания эстакады.

Послышались сигналы клаксона и визг тормозов: «шевроле», раскачиваясь, с трудом остановился вслед за пикапом.

Гонщик подошел к «мустангу». Вдали выли сирены.

Шея Гордона Лигоцки была сломана. Плюс внутреннее кровотечение, судя по крови, выступившей вокруг рта. Налетел, должно быть, грудью на рулевую колонку.

У Гонщика еще оставались купоны пиццерии «У Нино».

Один он засунул в карман рубашки Лигоцки.

24

Его подвез парень на пикапе, чье появление с алюминиевой бейсбольной битой умерило желание молодняка, сидевшего в «шевроле», дождаться приезда полиции.

— По-моему, у тебя нет причин торчать здесь без толку. Ему уже не поможешь, а от полицейских толку не будет, — сказал он, когда Гонщик подошел ближе. — Это я на своей шкуре знаю. Не понаслышке. Прыгай сюда.

Гонщик сел в пикап.

— Меня зовут Джоди, — объявил хозяин машины, после того как они проехали милю, — но все знакомые кличут меня Моряком. — И он продемонстрировал татуировку на правом бицепсе. — Хотел летучую мышь, а получилось больше похоже на парус.

Бицепсы Джоди покрывали профессионально выполненные татуировки: летучая мышь, женщина в травяной юбочке, со скорлупами кокосовых орехов вместо грудей, американский флаг и дракон. На руках, лежащих на руле, красовались татуировки другого плана — тюремные, выполненные с помощью чернил и проволоки. Обычно их наносили кончиком гитарной струны.

— Куда едем? — осведомился Гонщик.

— Да как сказать… В городке чуть дальше по дороге кормят весьма приличным ужином. Ты, случайно, не хочешь перекусить?

— Хочу.

— И как я догадался?

Они зашли в типичную для маленького городка забегаловку: пар поднимался от подносов, заваленных ломтиками мяса, креветками, горячими куриными крылышками, фасолью и сосисками, поджаркой из овощей, ростбифами. В качестве гарнира — домашний сыр, зеленый салат, пудинг, нарезка из моркови и сельдерея, запеканка из зеленой фасоли. Пестрая клиентура, состоящая из заводских рабочих, мужчин и женщин из близлежащих офисов в рубашках с короткими рукавами и синтетических платьях, седовласых престарелых дам. Последние прибывали каждый день примерно в час пополудни в своих авто, рассказывал Джоди, головы еле-еле видны из-за руля и приборной панели. Все знали: в это время на улицу лучше не вылезать.

— У тебя нет срочной работы, на которую ты спешишь? — спросил Гонщик.

— Нет, я сам распоряжаюсь своим временем. Спасибо Вьетнаму. Видишь ли, я попался на ограблении, а судья и говорит, что предоставляет мне выбор: идти служить в армию или опять отправляться в тюрягу. Я особо не раздумывал, мне там и в первый-то раз не очень покатило. Так прошел начальную подготовку, отправился к месту службы. Сижу себе как-то, принимаю на грудь первую баночку пива, и вдруг меня снимает снайпер. Целую ночь просидел, сука, на дереве. Ну, меня перевезли на самолете в Сайгон, отрезали половину легкого и вернули обратно в Штаты. Пенсии вполне хватает, чтобы протянуть, если, конечно, не пристраститься к чему-то более дорогому, чем гамбургеры.

Он залпом проглотил остатки кофе. Танцующая девица у него на руке заколыхалась.

— Мне показалось, ты сам воевал.

Гонщик покачал головой.

— Сидел?

— Пока нет.

— Ну вот, а я готов был поклясться… — Джоди хотел хлебнуть еще кофе и очень удивился, заметив, что чашка пуста. — Да, черт возьми, откуда мне что знать?

— А чем ты занят в остальное время? — поинтересовался Гонщик.

Оказалось, что ничем. Джоди жил в трейлере в «Парадизе». Повсюду вокруг были разбросаны старые холодильники, груды лысых шин и ржавые запчасти. С полдюжины собак лаяли не переставая. Раковина на кухне у Джоди была бы завалена грудой грязной посуды, будь у него излишек тарелок. Но те немногие тарелки, что были, и впрямь валялись в раковине, и похоже, не первый день. Плита была заляпана жиром.

Когда Гонщик попал к Джоди в гости, тот сразу врубил телевизор, порылся в раковине, ополоснул пару стаканов водой из-под крана и наполнил их бурбоном. Собака неопределенной породы выбралась откуда-то из дальнего конца трейлера, чтобы встретить их, и, изможденная затраченными на приветствие усилиями, повалилась у ног.

— Генерал Уэстморленд,{25} — представил пса Джоди.

Они уселись смотреть старый фильм «Худой мужчина»,{26} потом началась очередная серия «Досье Рокфорда», а бурбона в бутылке все убывало и убывало. Спустя три часа Джоди провалился в беспамятство; Гонщик отправился прочь на его пикапе, оставив хозяину машины пачку пятидесятидолларовых банкнот и записку с благодарностью.

Когда он уходил, ни хозяин, ни его пес не проснулись.

25

Его привезли в коробке не больше чем том энциклопедии, что выстроилась в ряд на книжных полках в гостиной за пыльными фигурками сушеных рыбок и фарфоровых ангелов. И как такая штука туда поместилась? Ведь это же стол!.. Как объяснял менеджер фирмы, это стильный стол, созданный одним из самых модных дизайнеров; его необходимо собрать согласно инструкции.

Стол привезли в полдень. Мать была очень рада.

— Подождем немного и откроем его после обеда, — сказала она.

Мать заказала стол по почте. Он помнил, какое изумление вызвал у него этот факт. Неужели почтальон позвонит в колокольчик и протянет ей стол, когда она откроет дверь? «Получите ваш стол, мэм». Просто рисуешь круг на клочке бумаги, вписываешь номер товара, прикладываешь чек на оплату — и стол ждет тебя под дверью! Это уже само по себе волшебство. А теперь, вдобавок ко всему, его привезли в такой крошечной коробке!

Иногда в предрассветные часы в его памяти всплывают воспоминания о матери, о детских годах. С пробуждением они остаются в сознании, но, как только он пытается вернуть их, продумать — сразу тают.

Ему было — сколько? — девять или десять лет? Он сидел на кухне и мусолил бутерброд с арахисовым маслом, а мать нетерпеливо барабанила пальцами по плите.

— Закончил? — спросила она.

Он все еще был голоден, на тарелке лежала еще половина бутерброда; но он все равно кивнул. Всегда соглашаться — таково было первое правило.

Она выхватила у него тарелку и швырнула в груду посуды у мойки.

— Ну-ка, давай взглянем.

Открыв коробку мясницким ножом, мать принялась любовно раскладывать составные части стола на полу. Какая неимоверная головоломка! Полоски дешевого, с закругленными краями металла, трубочки, резиновые накладки, пакетики болтиков…

Мать, то и дело сверяясь с инструкцией по сборке, медленно, деталь за деталью собирала стол. Вот уже на ножки надеты резиновые наконечники и верхние их части скреплены. Лицо ее сделалось озадаченным. Когда же она прикрутила ножки и вставила поперечные упоры, лицо матери стало печальным.

Будь начеку — таково второе правило.

Мать достала со дна коробки столешницу и поместила ее на положенное место.

Уродливая, дешевого вида, неустойчивая штуковина.

В комнате и, казалось, во всем мире воцарилась тишина.

— Я ничего не понимаю, — пробормотала мать.

Она сидела на полу не двигаясь, среди разбросанных болтов, плоскогубцев и отверток. По ее лицу катились слезы.

— В каталоге он выглядел так красиво, так красиво…

26

От Джоди ему достался «Форд Ф-150» — без стекол. Непобедимый, как ржавчина и налоги, и неприступный, как танк. С тормозами, которые могли остановить машину на оползне, и двигателем, достаточно мощным, чтобы буксировать айсберги. Случись атомной бомбе уничтожить нынешнюю цивилизацию, из радиоактивного пепла восстанут тараканы и «Форд Ф-150». Управление было совершенно дубовым, как на телеге, запряженной буйволами; из зубов могли вылететь пломбы и на ухабах можно было сломать позвоночник, зато тачка была настоящим ветераном.

Как сам Джоди.

Вот на этом черном чудище, облепленном наклейками, Гонщик отправился по шоссе обратно, в направлении Лос-Анджелеса. Ему удалось настроиться на студенческую радиостанцию, где звучали записи дуэта Эдди Лэнга{27} и Лонни Джонсона,{28} Джорджа Барнса,{29} Паркера{30} и Долфи,{31} Сидни Беше,{32} Джанго.{33} Удивительно, как небольшой успех вроде подобной находки может в корне изменить настроение!

В парикмахерской на бульваре Сансет он коротко подстригся. В лавке по соседству купил зеркальные очки и мешковатую куртку.

Пиццерия «У Нино» втиснулась между булочной и мясной лавкой в итальянском квартале, где на верандах и ступеньках сидели старухи, а мужчины играли в домино за столиками, расставленными на тротуарах. Гонщик, привыкший к супермаркетам, даже не предполагал, что мясные лавки еще существуют.

Особенно часто пиццерию посещали двое парней в темных костюмах и проводили там долгое время. Они появлялись рано утром, завтракали и какое-то время сидели просто так, потом на час-другой уходили. Один пил кофе, второй предпочитал вино.

Что и говорить, разительный контраст являла собой эта парочка.

Первый был молод. Лет под тридцать, коротко остриженные черные волосы блестят, как навазелиненные; казалось, в лучах ультрафиолета они будут светиться. Из-под отворотов брюк виднелись неуклюжие, с круглыми носами черные ботинки. Под пальто парень носил темно-синюю спортивную рубашку.

Второй был лет пятидесяти, в темной строгой рубашке с золотыми запонками, но без галстука; седые волосы были стянуты сзади в тугой хвост. Если его младший товарищ ходил намеренно твердым, неторопливым шагом, то этот как бы дрейфовал — словно носил мокасины или касался земли лишь на каждый третий шаг.

На второй день сразу после завтрака Молодой вышел во двор забегаловки покурить. Глубоко затянувшись, он вдохнул полные легкие, выдохнул, потом попытался затянуться еще раз… Не получилось.

Что-то сдавило шею. Что за хрень — проволока?

Он хватается за нее пальцами, уже понимая, что тщетно: кто-то сзади затягивает проволоку. А это странное тепло на груди — должно быть, кровь? Он пытается опустить взгляд; в тот самый момент кусок горла, его горла, падает ему на грудь.

«Так вот оно как! — думает он. — Вперед по гребаному туннелю, и штаны в говне… Черт побери!»

Гонщик засовывает купон пиццерии «У Нино» в карман пиджака молодого парня. Фраза «Обеспечиваем доставку» подчеркнута.

Черт побери, эхом отозвался через несколько минут Второй. Телохранитель Нино привел его сюда после того, как один из поварят, вышедший слить жир с подноса, наткнулся на Молодого.

А вообще-то, какого черта этого парня называли Молодым?

С ним все кончено. Глаза выкачены, по всему лицу размазана кровь. Язык высунут, как кусок говядины.

Поразительно. У парня стоял член. Иногда Второму казалось, что к этому сводилась вся сущность Младшего.

— Мистер Роуз? — обратился к нему телохранитель.

Как же его зовут? Они то и дело меняются. Какой-то там Кейт.

«Сукин сын! — думал Второй. — Сукин сын!»

Не то чтобы он так уж сильно привязался к этому парню — тот иногда донимал, как заноза в заднице: сплошные накачанные мышцы, морковный сок и стероиды плюс кофеин в количестве, способном убить табун лошадей. И все же, дьявол, тот, кто прикончил его, сделал это там, где ничего подобного происходить не должно.

— Похоже, боссу стоит поговорить с теми, кто держит руку на пульсе, мистер Роуз, — заметил у него за спиной Кейт.

Роуз в одной руке держал бокал вина, а в другой — купон на пиццу. «Обеспечиваем доставку» подчеркнуто.

Прошло каких-то несколько минут. Как далеко успел смыться этот парень? Ладно, этим займемся потом. Он осушил бокал.

— Пойдем, скажем Нино.

— Ему это не понравится, — заметил Кейт.

— А кому это понравится?

Берни Роузу это точно не нравилось.

— Значит, ты спустил собак на этого парня, и я слышу об этом впервые, когда он приходит к нам и на нашей территории мочит моего напарника… Видно, правда, что в делах теперь не принято действовать сообща. Но теперь это и мое дело, Нино. И ты чертовски хорошо это знаешь.

Нино, который терпеть не мог макаронных изделий, сунул в рот шоколадный рогалик и запил крепким «эрл-грей».

— Мы с тобой знакомы с детства, с шести лет?

Берни Роуз молчал.

— Поверь мне. Это было… побочное мероприятие. Не совсем обычный бизнес. Пришлось… э-э, отдать на аутсорсинг.

— Как раз такие дела и могут свести тебя в могилу, Нино. Сам понимаешь.

— Понимаю. Времена меняются.

— Времена чертовски сильно меняются, если ты посылаешь халтурщиков на мокрое дело, а своим людям — ни слова.

Берни Роуз налил себе очередной бокал вина, которое по привычке называл испанским красным. Нино не отрываясь следил за ним взглядом.

— Давай колись.

У киношников для всего свои термины: «предыстория», «подтекст», «предвосхищение», «проработка». Режиссеры, неспособные внятно составить пару предложений, обожали рассуждать о «структуре» сценария.

— Тут все непросто…

— Не сомневаюсь.

Он слушал рассказ Нино — об ограблении, о подставе, об этом парне, который принял все на свой счет.

— Ты облажался, — подытожил Берни.

— По крупному. А то я не знаю. Надо было тебя раньше к этому делу привлечь. Ведь мы же одна семья.

— Теперь уже нет, — отозвался Берни Роуз.

— Берни…

— Заткни свой поганый рот, Нино.

Берни Роуз налил себе еще один бокал вина, прикончив бутылку. Когда-то давным-давно в горлышки пустых бутылок втыкали свечи и расставляли по столикам. Чертовски было романтично.

— Значит, поступим так. Я уберу для тебя того парня, но потом мы с тобой — врозь.

— Не так-то просто взять и уйти, мой друг. Мы связаны кое-какими обязательствами.

Они некоторое время сидели недвижно, не сводя глаз друг с друга. Наконец Берни Роуз заговорил:

— А мне не нужно твое гребаное разрешение, Иззи. — То, что он употребил детское прозвище Нино, чего никогда не делал на протяжении всех этих лет, произвело заметное впечатление. — Ты получил назад свои деньги. Вот и успокойся.

— Дело не в деньгах…

— А в принципе? Понятно… И что? Хочешь засветиться в колонке сенсационных новостей в «Нью-Йорк таймс»? Отправишь за ним новых охотников?

— Профессионалов.

— Теперь повсюду сплошные любители. Все до одного. Как наш Молодой — клоуны-чудики с модными татуировками и колечками в ушках. Впрочем, решай сам. Делай, как считаешь нужным.

— Я всегда так поступаю.

— Только учти две вещи…

— Готов загибать пальцы.

— Если кто-нибудь пошлет за мной охотников, пусть заказывают гробы и похороны по первому разряду для всех участников.

— Тот ли это Берни Роуз, который говорил: «Я никогда не угрожаю»?

— Это не угроза. Это констатация факта. И второе…

— Что именно?

Их взгляды встретились.

— Не рассчитывай на добрую память о детстве золотом. Управившись с ними, я займусь тобой.

— Берни, Берни, мы ведь друзья!

— Нет. Мы не друзья.

Ну и как это все понимать? Каждый раз, когда ты думаешь, что все держишь в руках, мир показывает тебе язык и продолжает вращаться по своей собственной орбите — необъяснимый и непредсказуемый. Гонщик начинал сожалеть, что не умеет смотреть на мир, как Мэнни Гилден. Тот за одну минуту мог разобраться в том, что иные пытались разгадать годами. «Интуиция, — объяснял он, — все дело в интуиции, такая вот она у меня высокоразвитая. Все думают, я гигант мысли, а вот и ни фига подобного. Оно само как-то одно за другое цепляется». Гонщик гадал, сумел Мэнни добраться до Нью-Йорка или опять раздумал и отложил поездку, шестой-седьмой раз за шесть-семь лет.

Роуз вышел и осмотрел Молодого, при этом лицо его ничего не выражало. Ушел обратно. Через полчаса выплыл из двери и оседлал свой небесно-голубой «лексус».

Гонщик размышлял над тем, что чувствовал Второй, когда стоял с бокалом вина в руке и смотрел на тело напарника, и с каким намерением он садился в «лексус»; и тут впервые понял, что имел в виду Мэнни, когда говорил об интуиции.

Тот человек, который зашел в пиццерию, провел там около часа, и тот человек, который потом вышел и сел в машину, — были разными людьми. Внутри, в пиццерии, что-то произошло, и все изменилось. Человек изменился.

27

Берни Роуз и Исайя Паолоцци выросли в Бруклине, в старом итальянском квартале, на Генри-стрит. С крыши, где Берни подолгу сиживал в годы юности, открывался вид на статую Свободы и на мост, стянувший два различных мира. Во времена Берни эти различия между мирами стали стираться: заоблачные цены на жилье в Манхэттене вынуждали молодежь селиться на противоположном берегу, и как следствие, цены на аренду квартир в прилегающем Бруклине росли вслед за спросом. В конце концов, Манхэттен в каких-то десяти минутах езды на поезде. На Коббл-Хилл, Берум-Хилл и чуть ниже, на Парк-Слоуп, стильные рестораны втискивались между замусоренными магазинчиками подержанной мебели и древними, засиженными мухами, продуваемыми всеми ветрами винными лавками.

В этой части города истории о гангстерах пересказывались, как свежие анекдоты.

Одна девушка выгуливала собаку, и та нагадила на тротуар. Хозяйка, спешившая на свидание, не прибрала за своей питомицей. К сожалению, это произошло под окнами дома, где жила матушка какого-то гангстера. Через несколько дней молодая женщина обнаружила свою собачку в собственной ванне, с кишками наружу.

Мужчина, исколесивший несколько кварталов в поисках парковки, наконец въехал на только что освобожденное кем-то место. «Эй, здесь нельзя ставить машину, это частное владение!» — крикнул ему юнец, сидевший на ступеньках перед домом. «Ну да, конечно», — ответил владелец машины. На следующий день он пропилил пешком восемь кварталов, дабы переставить машину на другую сторону улицы и избегнуть штрафного талона, однако обнаружил, что машина исчезла. И больше он ее не видел.

Где-то в девяностых Нино все это надоело. «Это больше не мой город, — сказал он Берни. — Как ты относишься к Калифорнии?»

«Калифорния» звучало весьма неплохо. Берни тоже нечего было делать в Нью-Йорке. Бизнес себя исчерпал. Надоели старики, вечно подзывающие его к столам с костяшками домино, чтобы пожаловаться на жизнь. Надоели толпы двоюродных и троюродных братьев и сестер, племянников и племянниц, составлявших едва ли не все население Бруклина. А уж кофе он выпил столько, что на всю жизнь хватит. Так что последнюю чашку Берни допил в день отъезда и больше никогда к кофе не прикасался.

Нино продал ресторан с красными, под замшу, обоями на стенах и пышноволосыми официантками какому-то парню, который собирался превратить его в заведение японской кухни под названием «Часть суши». Оставил газетный киоск и новые кофейни племянникам. Дядя Люций, подначиваемый супругой Луизой, которая хотела любыми способами спровадить его из дому, взял на себя бар.

На вишнево-красном «кадиллаке» Нино и Берни исколесили всю страну, пару раз в день заезжая на стоянки для дальнобойщиков, чтобы подкрепиться гамбургерами и стейками, а в остальное время довольствуясь чипсами, венскими сосисками, сардинами и пончиками. Прежде даже Манхэттен, куда их зачем-то пару раз заносило, казался заграницей; их миром был Бруклин. И вот теперь они катили по просторам Америки, по самым ее одноэтажным задворкам.

— Черт подери, какая страна! — говорил Нино. — Какая страна! Здесь возможно все, абсолютно все!

Ну конечно. У тебя есть машина, связи, деньги. Так что все возможно. По тому же принципу устроена политическая кухня, породившая клан Кеннеди и бессменного мэра Дейли{34} и бросившая Рейгана и пару Бушев под колеса локомотива, пока переводили стрелки.

— Это страна безграничных возможностей, — добавил Нино (к тому времени они оказались в Аризоне). — Даже если, на первый взгляд, она выглядит так, будто Господь тут хотел пернуть, но обосрался.

Нино влился в новый мир совершенно естественно, будто всегда существовал в нем: стал во главе целой вереницы пиццерий, цепи киосков готовой еды, размещающихся в торговых центрах, букмекерских контор; стриг купоны. Казалось, что они никуда не уезжали, думал Берни, только теперь, выглядывая из окон, они видели голубое небо и пальмы вместо подвесного сабвея и пестрой рекламы на стенах зданий.

Со временем Берни Роуз возненавидел здесь все: бесконечную вереницу погожих дней, замусоренные улицы и забитые машинами шоссе, все эти так называемые местечки — Бел-Эйр, Брентвуд, Санта-Монику, претендующие на независимость и одновременно высасывающие ресурсы Лос-Анджелеса.

При всем при том он никогда не считал, что интересуется политикой.

Он просто стремился понять, поставить себя на место других. «Ты что-то размяк, мальчик мой», — заметил ему дядя Айвен, единственный человек с восточного побережья, с кем Берни продолжал общаться. Но он не размяк. Он начал замечать, что у некоторых людей нет ни малейшего шанса преуспеть в жизни — и никогда этот шанс у них не появится.

Сидя в «Китайском колокольчике» за третьей чашкой чая и пощипывая краешек слишком горячего блинчика с овощной начинкой, Берни размышлял о парне, который начал охоту на Нино.

— Все нормально, мистер Роуз? — спросила его любимая официантка Июнь-Май.

Как-то он спросил ее об имени, и она ответила: «У моего отца не было ничего, кроме чувства юмора, которым он чрезвычайно гордился». Когда она что-то такое произносила, ему казалось, что льется стих или появляется музыка. Он заверил ее, что еда превосходна, как всегда. Почти тут же Июнь-Май принесла и закуску — креветок под соусом.

Ладно. Пока поедим креветок.

Нино, оказавшись в голливудской Стране Чудес, вдруг начал воображать себя чертовым режиссером, не просто хорошим дельцом, а влиятельным человеком. Подобные амбиции витали здесь повсюду: в воде, в воздухе, в непрерывном потоке солнечного света. Они проникали в тебя подобно вирусу и не поддавались искоренению: спаниель американской мечты превращался в дикую собаку динго. Итак, Нино организовал подставу, а скорее одобрил чей-то чужой план, потом кому-нибудь передоверил — наверное, самому автору плана. Тот собрал команду, нашел водилу.

Не слишком трудно будет пройти след в след. Конечно, сразу, навскидку, он не знает, кому позвонить. Но вычислить телефон не проблема. Представится большим буем, у которого запланировано ого-го какое дельце, все, мол, уже на мази, осталось только подписать лучшего в городе гонщика.

Рядом появилась Июнь-Май, снова налила чая ему в чашку, спросила, не желает ли он чего-нибудь еще.

— Отменные креветки, — похвалил Берни.

— Просто восхитительные креветки!

Засвидетельствовав почтение кивком, официантка удалилась.

В то время как Берни Роуз уплетал креветок и блинчики, Гонщик подбирался к «лексусу», стоящему на стоянке по соседству. Сигнализация на машине была отключена.

Мимо проплыл патрульный автомобиль, слегка тормознул. Гонщик облокотился на капот «лексуса», как будто это была его собственная машина; услышал треск рации. Полицейские проехали дальше.

Гонщик выпрямился и шагнул к окну «лексуса».

Руль был заблокирован «клюкой», однако машина сама по себе Гонщика не интересовала. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы вскрыть дверь. Внутри все находилось в безукоризненном порядке: сиденья чистые и пустые; на полу ничего не валялось; совсем немного крошек, чашка, салфетки, шариковая ручка, аккуратно вставленная в кожаный футляр на приборной панели.

То, что искал Гонщик, нашлось в перчаточном ящике: документы на машину.

Бернард Вольф Роузенвальд.

Живет в каком-то месте с лесным названием в Калвер-Сити — возможно, в многоквартирном доме за бесполезными воротами.

Гонщик приклеил к рулю один из купонов на пиццу, предварительно изобразив на нем улыбающуюся рожицу.

28

Он поднял глаза к внутривенным капельницам, висящим на штативах над кроватью: их было шесть. Под ними — ряд насосов. Почти каждый час насосы нужно перенастраивать. Один уже тревожно пищит.

— Что, очередной проклятый посетитель?

Гонщик успел поговорить с дежурной медсестрой, которая сказала, что других посетителей не было. А еще она сообщила, что его друг умирает.

Док поднял трясущуюся руку и указал на капельницы:

— Видишь, я достиг магического числа.

— Что?

— Как говорили в мои институтские годы, если из тебя торчат шесть дренажей и шесть капельниц, ты уже не жилец, можешь даже не рыпаться.

— Ты скоро поправишься и будешь чувствовать себя как новенький.

— Новеньким мне уже не бывать.

— Надо кому-нибудь позвонить? — спросил Гонщик.

Док начал чертить пальцем в воздухе. На столе лежал блокнот, Гонщик подал его другу.

— Это лос-анджелесский номер?

Док кивнул:

— Моей дочери.

С платного телефона-автомата в фойе Гонщик набрал номер.

«Спасибо, что позвонили. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, оставьте свое сообщение».

Он сказал, что звонит из Финикса, что ее отец серьезно болен; сообщил название больницы и свой номер телефона.

Когда он вернулся, по телевизору шла какая-то мыльная опера на испанском. Смазливый, по пояс обнаженный молодой человек с трудом выбирался из болота, снимая пиявок с мускулистых ног.

— Никто не ответил, — пожал плечами Гонщик. — Я оставил сообщение.

— Она не перезвонит.

— Перезвонит.

— С чего бы вдруг?

— Ну, потому что она твоя дочь.

Док покачал головой.

— Как ты меня нашел?

— Проходил мимо твоего дома. Мисс Дикинсон ждала снаружи, а когда я открыл дверь, стремглав ринулась внутрь. Если она дома, значит, и ты должен быть там. Я стал стучать в двери, спрашивать соседей. Какой-то мальчишка рассказал, что приезжали санитары и забрали тебя.

— Ты накормил Мисс Дикинсон?

— Да.

— Эта паразитка всех нас выдрессировала…

— Док, что я могу для тебя сделать?

Его взгляд переместился на окно. Он покачал головой.

— Я подумал, тебе не помешает… — Гонщик протянул Доку флягу. — Я дозвонюсь твоей дочери.

— Не стоит.

— Не против, если я навещу тебя еще разок?

Док поднес фляжку ко рту, снова опустил.

— Да. Но это в общем-то ни к чему.

Гонщик был уже почти у двери, когда Док крикнул ему вдогонку:

— А как твоя рука?

— С рукой все в порядке.

— И я когда-то был в порядке, — сказал Док. — Давно это было.

29

Сукин сын начинал действовать ему на нервы.

Берни Роуз вышел из «Китайского колокольчика», ковыряя зубочисткой в зубах, и швырнул в мусорный бак печенье с предсказанием. Даже если там сказана правда, кто, черт возьми, хочет знать, что с ним случится?

Сорвав приклеенный к рулю купон, он скатал его в шарик и отправил вслед за печеньем.

Пицца. Ну ладно.

Берни поехал домой, в Калвер-Сити, к старым студиям «МГМ», ныне «Сони-Коламбия». Хесус, с гамбургером в одной руке, другой отсалютовал ему, подняв два пальца к виску, и нажал на кнопку, открывающую ворота. Берни в ответ поднял вверх большой палец, размышляя про себя, знает ли Хесус, что только что в точности воспроизвел салют бойскаутов?

Кто-то подсунул ему под дверь с дюжину рекламных листочков пиццы. «Пицца-Хат», «Мамина пицца», «Пицца папы Джонса», «Пицца по-чикагски у Джо», «Пицца-инн», «Роум-виллидж», «Ханки-Дори куик итал», «Пай-Плейс»… Похоже, этот парень обошел всю округу, собирая рекламу. На каждой он обвел в кружок упоминание о доставке.

Берни налил себе шотландского виски и рухнул на диванчик. Рядом стояло кресло, за которое он отдал больше тысячи долларов. Оно якобы устраняло проблемы со спиной, но он терпеть не мог эту чертову штуку: такое ощущение, что ты зажат в бейсбольной перчатке. Купленное больше года назад, оно еще пахло, как новая машина. Хорошо хоть запах ему нравился.

Внезапно навалилась усталость.

А пара, что жила по соседству, опять принялась за свое. Берни некоторое время сидел, прислушиваясь, затем, выпив еще один стакан виски, пошел и постучал в дверь квартиры 2-Д.

— Да?

Открыл Ленни — маленький, краснолицый, сохранивший младенческую пухлость человечек.

— Берни Роуз, ваш сосед.

— Да знаю, знаю. Что такое? Вообще-то, я сейчас занят.

— Я слышал.

Выражение глаз Ленни изменилось. Он попытался захлопнуть дверь, но Берни выбросил руку и, упершись в косяк, не дал ей закрыться. Парень от натуги покраснел еще сильнее, продолжая тянуть дверь на себя.

Берни легко ее удерживал. На его руке обозначились мышцы.

Через мгновение дверь распахнулась.

— Какого…

— Ты в порядке, Шонда? — спросил Берни.

Пряча глаза, она кивнула. На сей раз по крайней мере обошлось без рукоприкладства. Пока.

— Ты не имеешь права…

Берни схватил соседа за горло:

— Я человек терпеливый, Ленни, и стараюсь не вмешиваться в чужие дела. Мне кажется, что у каждого из нас своя жизнь, верно? И право на то, чтобы его оставили в покое. Так вот, сижу я в своей квартире уже почти год, слушаю все, что здесь творится, и думаю: «Эй, ведь он же нормальный мужик, он наладит свою домашнюю жизнь». Ведь ты же все наладишь, правда, Ленни?

Берни согнул руку в запястье, заставляя соседа кивнуть.

— Шонда — замечательная женщина. Тебе повезло с ней, повезло, что она до сих пор тебя терпит. Повезло, что тебя терплю я. У нее есть веская причина терпеть: она тебя любит. А у меня нет такой причины.

«Ах, как глупо», — поморщился Берни, вернувшись к себе и налив еще один стакан виски.

В соседней квартире стало тихо. Диванчик с вогнутой спинкой, как всегда, манил прилечь.

Он что, забыл выключить телевизор? Берни совсем не помнил, чтобы вообще его включал, однако тот показывал один из этих новомодных судебных сериалов. Образы судей были сведены к карикатурам (резкий, саркастичный выходец из Нью-Йорка или техасец с неимоверным акцентом), а участники процессов либо отличались редкостным слабоумием, либо были столь невежественны, что сами не понимали, что говорят.

От этого Берни тоже устал.

То ли изменился окружающий мир, то ли он сам… Как будто его отправили куда-то на космическом корабле, а он совершенно к этому не готов и только делает вид, только притворяется настоящим астронавтом. Все как бы подешевело, обратилось пустотой. Нынче покупаешь стол — получаешь сосновую пластиночку толщиной в одну восьмую дюйма, наклеенную на фанеру. Выкладываешь штуку с лишним за кресло — и не можешь усидеть в нем ни минуты.

Берни знал довольно много «сгоревших» — ребят, которые вдруг начинали недоумевать по поводу того, что они делают в этой жизни. По большей части они вскоре исчезали: залетали на пожизненное либо теряли бдительность и их убивали те, с кем они были на ножах, или их собственные подельники. Берни не считал себя «перегоревшим». И Гонщик этот тоже, похоже, еще не перегорел.

Пицца. Он терпеть не мог гребаную пиццу.

Хотя, сказать по правде, довольно остроумный ход — подложить все эти рекламные проспекты ему под дверь.

30

В детстве Гонщику на протяжении целого года, или ему так казалось, снился один и тот же сон. Сидит он на окошке дома, а первый этаж находится где-то в восьми футах от земли, поскольку дом построен на холме; внизу, прямо под ногами, медведь. Зверь старается дотянуться до мальчика (тот поджимает ноги), достать до оконной рамы, и через некоторое время, расстроившись, срывает тюльпан или ирис с клумбы перед домом и съедает его; и снова норовит добраться до Гонщика. В конце концов медведь рвет очередной тюльпан и с задумчивым видом протягивает его мальчику. В тот самый миг, когда Гонщик начинал тянуться за цветком, он всегда просыпался.

Все это было еще в Тусоне, когда он жил у Смитов. У него тогда был лучший друг — Герб Данцигер. Герб помешался на машинах, чинил их у себя на заднем дворе и зарабатывал неплохие деньги, причем более серьезные, чем получали его отец — охранник и мать — медсестра. У него вечно стоял какой-нибудь «форд» сорок восьмого или «шевроле» пятьдесят пятого года — капот поднят, рядом на дерюге разложена добрая половина запчастей. У Герба был толстенный справочник по ремонту автомобилей, но Гонщик не помнил ни одного случая, чтобы друг туда заглядывал.

В первый и последний раз Гонщик подрался в школе, когда во дворе после уроков к нему подошел местный громила и сказал, что не стоит водить дружбу с евреями. Гонщик едва ли когда-нибудь задумывался о том, еврей Герб или нет, но еще меньше он понимал, почему данный факт должен кого-то трогать? Громила обожал щелкать людям по ушам средним пальцем. Когда он попытался проделать то же самое с Гонщиком, тот жестко перехватил его руку своей; потом другой рукой с хрустом сломал парню палец.

А еще Герб обожал гонять на машинах по дороге, проложенной в пустыне между Тусоном и Финиксом, по совершенно фантасмагорическому ландшафту, населенному десятифутовыми «песчаными дьяволами», чольей, похожей на какие-то покосившиеся водоросли, и гигантскими цереусами с отростками, глядящими в небо, как персты верующих на старых иконах. Дорогу проложила группа молодых латинос, которые, по слухам, контролировали контрабанду марихуаны из Ногалеса. Герб не был среди них своим, но они признавали его феноменальные способности водителя и механика.

Как-то Герб попросил Гонщика прокатиться на только что отремонтированной машине, чтобы со стороны понаблюдать, как она себя ведет. Однажды попробовав, Гонщик уже не мог остановиться. Он принялся гонять машины, испытывать их на прочность, проверять, на что они способны. Вскоре стало ясно, что он прирожденный гонщик. Тогда Герб перестал водить сам и все время проводил в гараже. Он разбирал машины по винтикам и снова собирал, будто наращивал им мышцы. А Гонщик выводил их в свет.

Там же, на дороге, Гонщик встретил второго — и последнего — хорошего друга, Хорхе. Только-только начиная познавать единственное ремесло, в котором он станет лучшим, Гонщик удивлялся тому, как легко все получается у того же Хорхе. Парень играл на гитаре и аккордеоне в местном мексиканском оркестре и писал собственные песни, вполне прилично водил, учился на государственную стипендию, пел соло в церковном хоре, работал в приютах для трудных подростков. Если у Хорхе была еще одна рубашка, кроме той, что он надевал по воскресеньям в церковь, то Гонщик ее никогда не видел. Хорхе вечно носил старомодные, в рубчик, майки, черные джинсы и серые громоздкие ковбойские сапоги. Жил он в Южном Тусоне в шатком домишке, служащем приютом для трех или четырех поколений взрослых и неисчислимого количества детей. Бывало, Гонщик сидел у них за столом, жуя свиные отбивные с мексиканскими томатами и заедая кукурузными лепешками и вареной фасолью, в окружении людей, тараторящих на непонятном языке. Но ведь он являлся другом Хорхе, а потому тоже был как бы членом семьи, и тут не могло быть никаких вопросов. «Древняя матрона», как Хорхе называл бабушку, всегда первая выбегала на дорогу перед домом, чтобы его встретить, а потом брала под руку и вела внутрь, не переставая возбужденно болтать. Частенько во внутреннем дворе собирались подвыпившие родственники с разнокалиберными гитарами, мандолинами, скрипками, аккордеонами и даже с тубой.

Здесь же Гонщик впервые познакомился с оружием. Поздно вечером мужчины собирались вместе и выезжали в пустыню, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мишеням. Понятия «попрактиковаться» и «по мишеням» были довольно условны. Выпив банок по шесть пива и хлебнув «Бьюкенена», они начинали палить во все, что попадалось на глаза. И все же, несмотря на кажущуюся беспечность при стрельбе, к оружию все относились предельно серьезно. У них Гонщик научился уважать эти маленькие «механизмы смерти», чистить и пристреливать их, понимать, чем те или иные лучше других, видеть все их особенности, преимущества и недостатки.

Кое-кто из молодежи предпочитал иные занятия — ножи, бокс, боевые искусства. Гонщик, умеющий внимательно наблюдать и быстро учиться, перенял кое-какие навыки, подобно тому, как годы спустя перенимал на съемках приемы каскадеров и бойцов.

31

Он разделался с Нино в понедельник, в шесть утра. Прогноз погоды обещал, что столбик термометра взберется до отметки 82 градуса по Фаренгейту, а с востока придет легкая облачность; имелась также вероятность небольшого дождя ближе к концу недели. Облаченный в шлепанцы и халат из тонкого жатого ситца, Исайя Паолоцци подошел к входной двери своего дома в Брентвуде, чтобы забрать брошенный почтальоном на крыльцо утренний выпуск «Лос-Анджелес таймс» и включить полив газонов. И ничего, если каждая струйка воды у кого-нибудь да украдена, — ведь иначе не превратить пустыню в чудесные зеленые луга.

И что такого, если вся жизнь Нино украдена у других?

Когда Нино склонился за газетой, Гонщик вышел из ниши у входа. Там, обернувшись, его и увидел Нино.

Глаза в глаза — ни один не моргнул.

— Вы ко мне? Мы знакомы?

— Мы как-то беседовали, — отозвался Гонщик.

— Правда? А о чем мы беседовали?

— О важных предметах. Например, о том, что, когда человек заключает сделку, он принимает на себя обязательства.

— Не припомню.

Пуля попала Нино между глаз; он зашатался, упал на приоткрытую входную дверь; та распахнулась. С одной ноги слетел шлепанец; точно жирные синие змеи, вздувались варикозные вены. Ногти у Нино были как фанера.

Откуда-то из глубины дома по радио сообщали о пробках на дорогах.

Гонщик поставил на грудь Нино коробку — большая «пепперони», с двойным сыром, без анчоусов.

Пицца пахла восхитительно, чего никак нельзя было сказать о Нино.

32

Здесь все осталось таким же, как он помнил.

В мире есть подобные места, такие уголки, думал он, которые не затрагивают перемены. Тихие заводи.

Удивительно.

Мистер Смит, решил Гонщик, опять на работе, а миссис Смит на одном из своих бесконечных собраний: в церкви, в школьной администрации, в местных благотворительных обществах.

Он остановился перед входом.

Соседи наверняка выглядывают в окна, раздвигают жалюзи, гадая, что могло привести хозяина классического «шевроле-корвет-стингрей» к Смитам.

Все они видели, как из машины вышел молодой человек, взял с пассажирского сиденья новую корзину для перевозки кошек и довольно потрепанную спортивную сумку, поставил и то и другое на пороге. Соседи видели, как он, секунду помедлив, открыл дверь, зашел внутрь с корзиной и сумкой, почти сразу же вышел и направился по дорожке обратно к машине, сел в свой «корвет» и укатил.

Гонщик отлично помнил, как обстояли здесь дела: каждый лез не в свое дело, не существовало никаких секретов, все до единого полагали, что только их жизнь — стоящая, а у всех прочих — никуда не годится.

Рядом с корзиной и спортивной сумкой он оставил записку.

Ее зовут Мисс Дикинсон. Она принадлежала моему покойному другу, хотя на самом деле кошка гуляет сама по себе и никому не может принадлежать, но они прожили вместе долгую и не всегда счастливую жизнь. Она заслужила спокойную старость. И вы тоже это заслужили. Пожалуйста, позаботьтесь о Мисс Дикинсон, как когда-то заботились обо мне, и примите эти деньги, которые я вам с радостью оставляю. Я всегда жалел, что, уходя от вас, забрал вашу машину. И не сомневайтесь: я всегда ценил то, что вы для меня сделали.

33

Должно быть, отцу приходилось несладко. Гонщик, конечно, помнил немногое, но даже тогда, будучи ребенком, малознакомым с миром, он знал, что у них в доме не все ладно. Мать подавала на стол вареные яйца; открывала банки сардин; делала бутерброды с луком и майонезом. Одно время она помешалась на тараканах. Стоило ей заметить что-то ползающее, тотчас накрывала его стаканом и ждала, пока бедняга сдохнет. А потом (по словам отца) «запала» на паука. Тот сплел паутину в углу крошечной ванной комнаты, куда мать отправлялась каждое утро — подвести глаза и припудрить нос. Она руками ловила мух и бросала их пауку; по ночам выходила из дому, охотилась на кузнечиков и мотыльков и приносила их в ванную. Возвращаясь домой, перво-наперво проверяла, как поживает Фред. Да, у паука было имя.

В те редкие моменты, когда она разговаривала с сыном, она называла его просто «малыш». «Помочь с уроками, малыш?», «Нужна новая одежда, малыш?», «Возьмем на ужин вот эти маленькие баночки сардин, малыш, и крекеры?»

И прежде редко спускавшаяся с небес на землю, мать постепенно воспаряла все выше и выше. Наконец Гонщик догадался, что это не парение над миром, а какое-то побочное существование — не над миром, а, скорее, за его пределами. Немного сбоку.

А потом — тот вечер. Отец, истекающий кровью в тарелку, стоявшую перед ним на столе. У Гонщика в руке — бутерброд. Мать, аккуратно убирающая нож в ящик. Совершенно спокойная.

«Прости меня, сынок».

Неужели это правдивое воспоминание? И если так, почему это вспомнилось лишь теперь? Неужели мать в самом деле такое сказала?

Игра воображения? Капризы памяти? Какая разница. Лишь бы не забыть.

Пожалуйста!

«Наверное, я только сделала твою жизнь труднее, а хотела другого… Все так запуталось!»

— Я в порядке. А что будет с тобой, мама?

«Со мной все уже стало и теперь ничего не будет. Пройдет время, и ты поймешь».

Скорее всего, он это вообразил. Только теперь ему очень хочется сказать ей, что вот, время прошло, а он так ничего и не понял. И не поймет.

Он приехал домой — к последнему из своих убежищ. Мотель «Голубой фламинго». Плата за проживание раз в неделю, вокруг пустошь и много места для парковки, удобный выезд на основные трассы.

Устроившись поудобнее, он плеснул в стакан виски. Шум дороги, звуки телевизора из соседнего номера, громыхание скейтбордов на стоянке, по-видимому облюбованной местными детишками. Изредка где-то в небе — треск вертолета дорожно-патрульной службы. Когда обитатели соседних комнат принимали душ или шли в туалет, в стенах урчали водопроводные трубы.

Он снял трубку после первого звонка.

— Я слышал, ты поставил точку? — спросил мужчина.

— Так оно и есть.

— А его семья?

— Наверное, все еще спят.

— Ясно. Да, сам Нино вставал чуть свет. Я говорил, что это совесть мучает его своими костлявыми пальцами, а он заявлял, что у него нет совести.

Короткая пауза.

— Ты не спросишь, как я тебя вычислил?

— Изолента поперек двери внизу. Ты прилепил ее обратно, но она потом плохо приклеивается.

— Значит, ты знал, что я позвоню.

— Рано или поздно. По обстоятельствам.

— Вот же мы с тобой убогие, а? Вокруг полным-полно всяких высоких технологий, а мы по-прежнему полагаемся на старый добрый скотч.

— Все методы хороши, если они помогают справиться с работой.

— Да, что-то в этом есть. Я и сам так думаю.

Гонщик не ответил.

— Ладно! Твоя работа закончена, верно? Ты своего добился. Есть ли смысл продолжать?

— Нет.

— Есть планы на вечер?

— Ничего такого, что нельзя отменить.

— Вот что я думаю. Давай встретимся, пропустим по стаканчику, потом, может, и поужинаем.

— Легко.

— Знаешь, где «Варшава»? Перекресток бульваров Санта-Моника и Линкольна в польском квартале?

Одна из самых уродливых улиц в городе, состоящем из множества уродливых улиц.

— Найду.

— Если, конечно, ты не настаиваешь на пицце…

— Смешно.

— Да. Вообще-то, действительно было смешно. Все эти купоны… Итак, встречаемся в «Варшаве». У них общая стоянка с магазином ковров, но ничего, места хватает. Когда? В семь? В восемь? Тебе что больше подходит?

— В семь нормально.

— Заведение маленькое — бара нет, негде посидеть и подождать. Так что я приду раньше и займу столик.

— Отлично.

— Тогда до встречи.

Положив трубку, Гонщик налил в стакан еще на пару пальцев «Бьюкенена». Почти полдень, размышлял он, большинство порядочных граждан с нетерпением ждут возможности поскорее проститься с работой и вырваться на обед или на воздух в какой-нибудь крохотный парк. Быть может, заехать домой, проверить, как там детишки, сделать ставки у букмекера, назначить свидание любовнице.

Мотель опустел. Когда в дверь постучали с уборкой, он ответил, что все в порядке и сегодня их услуги не нужны.

Гонщик вспоминал времена вскоре после приезда в Лос-Анджелес, те многочисленные недели, когда он силился не вляпаться в неприятности, держаться подальше от полицейских; барахтался, чтобы просто выжить, удержаться на плаву. Было страшно. Где ему жить? Как добывать хлеб? Он жил, спал и ел в «форде»; взгляд следил за тенями на дороге.

А потом вдруг на него снизошел покой.

Однажды Гонщик проснулся — и вот оно, чудо. Словно воздушный шар в груди. Он заказал в магазинчике по соседству обычную двойную порцию кофе, устроился под низкой стеной парка за кустами и внезапно понял, что сидит там уже почти час и ни разу не подумал… ни о чем.

Так вот что люди имеют в виду, когда говорят о благодати…

Тот момент, то самое утро ярко воскресали в памяти, стоило ему о них подумать. Однако вскоре в душу закрались сомнения. Он довольно хорошо понимал, что суть самой жизни — в движении, в перемещении. То, что противоречит им или отрицает их, есть не жизнь, а, наверное, что-то иное. Не очутился ли он сам в одном из тех абстрактных миров, в которых незаметно растаяла жизнь его матери?.. К счастью, примерно в это время он повстречался с Мэнни Гилденом.

А теперь из телефонной кабинки у того самого магазинчика, что и много лет назад, он вновь звонит Мэнни. Через полчаса они уже гуляют вдоль побережья, недалеко от Санта-Моники. До «Варшавы» рукой подать.

— Когда мы только-только познакомились, — начал Гонщик, — я был еще совсем ребенком…

— Давно заглядывал в зеркало? Ты же до сих пор всего лишь глупый мальчишка.

— …Я рассказывал тебе, как на меня вдруг снизошли покой и благодать и как я этого испугался. Помнишь?

Музей американской культуры в миниатюре, вывернутая наизнанку капсула времени: с каждой волной прибой выбрасывал на берег картонные упаковки из-под бургеров и лепешек тако, банки из-под содовой и пива, использованные презервативы, мокрые страницы журналов.

— Я помню. Хотя только счастливым дана способность к забвению.

— Мрачновато звучит.

— Это фраза из сценария, над которым я сейчас работаю.

Оба на некоторое время замолчали. Они гуляли по пляжу, а вокруг бурлила простая жизнь, та повседневная жизнь обычных горожан, которую им никогда не узнать и частью которой не суждено стать. Скейтеры, парни атлетического вида, полчища беззаботной молодежи в пирсинге и татуировках, красивые женщины. Последний сценарий Мэнни писал о Холокосте и все вспоминал Пауля Целана: «В них была земля, и они рыли».{35} Эти люди на пляже, такое впечатление, рыли по собственному почину.

— Я рассказывал тебе историю Борхеса о Дон Кихоте? — спросил он Гонщика. — Борхес пишет о великом искателе приключений, пишет о том, как Дон Кихот отправился спасать мир…

— Который состоял из ветряных мельниц…

— …И стада свиней.

— Потом Борхес говорит: «Мир, увы, остается явью, я, увы, Борхесом».{36}

Сделав круг, они вернулись на парковку. Мэнни подошел к темно-зеленому «порше» и открыл дверь.

— У тебя «порш»? — удивился Гонщик.

Господи, он даже не подозревал, что у Мэнни есть тачка, судя по тому, как он одевается. А тот еще спрашивал — тогда, давно, — может ли Гонщик подбросить его в Нью-Йорк?

— Зачем ты мне звонил? Чего ты хотел?

— Наверное, поболтать с другом.

— Недорого и сердито.

— И сказать тебе…

— Что ты Борхес? — Мэнни засмеялся. — Ну конечно, ты Борхес, тупой ты придурок. В том-то все и дело.

— Да. Теперь я понимаю.

34

Магазин ковров процветал. И нельзя сказать, чтобы «Варшава» была в упадке.

Типичное здание двадцатых годов. Хорошие деревянные полы, раздвижные окна. Три зала заняты под ресторан. Центральный — с перегородкой, соседний выходил французскими окнами на мощенную красным кирпичом и оплетенную вьюнками аллею. В третьей, самой маленькой комнатке, проходило, очевидно, некое семейное торжество: сюда все прибывали и прибывали какие-то похожие друг на друга человечки с многочисленными коробками в подарочной упаковке.

Открытые окна обрамляли кружевные занавески. В такой непосредственной близости от океана потребность в кондиционере отпадала сама собой.

Берни Роуз сидел за столиком в углу второй комнаты, у окна. Перед ним стояли на три четверти полная бутылка и бокал с вином. Он поднялся, когда Гонщик подошел и протянул руку для приветствия. Они поздоровались.

Темный костюм, строгая серая рубашка с запонками, застегнутая на все пуговицы, но без галстука.

— Может, для начала бокал вина? — предложил Роуз, усаживаясь. — Или предпочтешь свой скотч?

— Вино — хорошо.

— Оно, кстати, действительно приятное. Удивительные вещи нынче творятся: чилийские, австралийские вина!.. Зато это — из одного виноградника на северо-западе.

Берни Роуз налил вина. Они чокнулись.

— Спасибо, что пришел.

Гонщик кивнул. Привлекательная, хотя и не первой свежести женщина в черной мини-юбке, без колготок, появилась из кухни и принялась составлять вместе столы. Она переговаривалась с кем-то в кухне по-испански, и это сразу привлекло внимание Гонщика. Он продолжал улавливать отголоски даже сквозь речь собеседника.

— Это хозяйка, — сообщил Берни Роуз. — Понятия не имею, как ее зовут, хотя прихожу сюда вот уже почти двадцать лет. Может, сейчас она выглядит и не так привлекательно, как тогда, но…

Гонщик подумал, что она, по-видимому, довольна жизнью — качество, повсюду довольно редкое, а в нервном, изломанном Лос-Анджелесе воспринимавшееся как извращение.

— Я бы посоветовал тебе попробовать утку. Черт побери, да я бы все здесь посоветовал! Тушеное мясо по-охотничьи, красную капусту с луком. Пироги, голубцы, мясные рулеты, картофельные оладьи. И лучший борщ в городе — его подают холодным, когда на улице жара, и горячим, когда погода промозглая. Но за утку я готов отдать жизнь. Утку, — заказал Берни Роуз, когда к их столику подошла Валери, официантка чуть ли не школьного возраста, с синими варикозными венами на ногах. — И еще бутылку того же самого вина.

— Каберне-мерло?

— Правильно.

— Утку, — вслед за Берни повторил Гонщик. А ел ли он вообще когда-нибудь в жизни утку?

Гости с коробками все продолжали прибывать; официанты препровождали их в третью комнату. И как они там помещались? Подошла хозяйка в черной мини-юбке, пожелала им приятного аппетита и вызвалась помочь лично, если им что-нибудь понадобится.

Берни Роуз наполнил бокалы.

— Тебе крупно повезло, парень, — сказал он. — И ты показал себя во всей красе.

— Я не напрашивался.

— Обычно так и бывает. Просто — сваливается нам на голову. Вопрос в том, как с этим управиться? — Берни пригубил вина, обводя взглядом людей, сидящих за соседними столиками. — Знаешь, их жизнь для меня тайна. Я их не могу понять.

Гонщик кивнул.

— Мы с Иззи были дружны с незапамятных времен. Выросли вместе.

— Я сожалею, что так вышло.

— Не стоит.

Гонщик и не стал ни о чем жалеть, он смаковал утку. Они углубились в еду, окунулись в ледяную прохладу чая с лимоном, принесенного Валери.

— Куда отсюда отправишься? — спросил Берни Роуз.

— Трудно сказать. Быть может, займусь старым ремеслом — если не все мосты еще сожжены. А ты?

Берни пожал плечами:

— Подумываю вернуться на восточное побережье. Честно говоря, мне здесь никогда не нравилось.

— Один мой друг считает, что в этом — вся суть американской истории. Мы двигали границу на восток и дошли до океана. Дальше ехать некуда. Тупик.

— Но каких уток готовят в этом тупике!

Гонщик расхохотался.

Жизнь вокруг шла своим чередом. Медленно допивая вторую бутылку каберне-мерло, они словно очутились на острове, ненадолго притворившись его коренными обитателями.

— Думаешь, мы сами выбираем себе жизнь? — спросил Берни Роуз, когда они приступили к кофе с коньяком.

— Нет, но и не думаю, что ее нам навязывают. Просто идешь по своему пути.

Берни Роуз кивнул.

— Когда я впервые услышал о тебе, все говорили, что ты классный гонщик и больше ничего не умеешь.

— Времена меняются.

— Даже если мы сами не меняемся…

Валери принесла счет, и Берни Роуз настоял, что платит он.

Вышли на стоянку. В небе ярко горели звезды. Магазин ковров закрывался, покупатели грузили ковры на видавшие виды грузовички.

— А где твоя тачка?

— Там, — махнул Гонщик. У дальнего края парковки, за мусорными баками, как обычно. — Значит, полагаете, что мы не меняемся?

— Нет, мы только приспосабливаемся. К десяти-двенадцати годам в тебе уже практически все заложено: то, каким ты станешь, то, какой станет твоя жизнь… Неужели вот это твоя тачка?

«Датсун» девяностых годов, изрядно потрепанный, в пятнах шпаклевки.

— Я знаю, что на вид он не очень привлекателен. Один мой друг занимается доводкой машин. «Датсуны» изначально недурны; когда он их доделывает, они просто летают.

— Он тоже гонщик?

— Был когда-то, пока не сломал обе ноги в аварии. Тогда и занялся переборкой машин.

Стоянка совсем опустела. Берни Роуз протянул руку:

— Вряд ли мы еще встретимся. Береги себя, парень.

Подавая руку, Гонщик заметил нож — блик лунного света сверкнул на лезвии, когда Берни Роуз начал замах левой снизу.

Гонщик резко ударил Берни коленом по руке, перехватил взлетевшее вверх запястье и воткнул нож в горло противнику. Удар пришелся в стороне от сонной артерии, так что Берни умер не сразу. Он хлюпал трахеей, через которую хватал последние глотки воздуха.

Глядя в стекленеющие глаза Берни Роуза, Гонщик думал: так вот что имеют в виду люди, когда говорят о благодати.

Он проехал дальше, к пирсу, вытащил труп Берни из машины и бросил в воду. Из воды мы вышли на сушу, в воду и возвращаемся. Начинался отлив. Волна подняла тело, нежно и бережно повлекла за собой. В воде отражались городские огни.

Гонщик еще долго сидел в «датсуне», слушая мелодичный рокот мотора.

Он умел гонять на своей машине. Больше он ничего не умел.

Отпустив сцепление, он вырулил с пляжной стоянки на улицу; под капотом урчал мотор, на темном небе висела луна, впереди лежали тысячи миль трассы.

Годы, что ему осталось прожить, принесут новые убийства, новые трупы, пока Гонщика не убьют ясным прохладным утром в тихуанском баре, а Мэнни Гилден не напишет по мотивам его жизни киносценарий.

Берни Роуз был единственным, о чьей смерти Гонщик искренне сожалел.

Комментарии

(В. ГРЕТОВ)

1

Роберт Крили (1926–2005) — американский поэт, автор более полусотни книг. Наряду с Чарльзом Олсоном и Робертом Дунканом принадлежал к группе «Черная гора»; был дружен с битником Аленом Гинзбергом.

2

Эд Макбейн (Сальваторе Ломбино, 1926–2005) — американский прозаик и сценарист. В 1952 г. взял псевдоним Иэн Хантер. С 1956 г. начал работать в детективном жанре под псевдонимом Эд Макбейн.

Дональд Уэстлейк (1933–2008) — американский писатель, автор более сотни книг художественной прозы. Работал в жанре детектива и научной фантастики.

Ларри Блок — Лоуренс Блок (р. 1938), американский писатель, автор более полусотни детективных романов.

3

«Бешеный Макс» (1979) — австралийский фильм-антиутопия с Мелом Гибсоном в главной роли, первый в трилогии. Режиссер Джордж Миллер, сценарист Джеймс Маккаусланд в соавторстве с Миллером, продюсер Байрон Кеннеди.

4

«Придорожное заведение» (1989) — боевик режиссера Роди Херрингтона с Патриком Суэйзи в главной роли, также известен по-русски как «Придорожная закусочная» и «Дом у дороги»; музыку к фильму исполнил слепой канадский блюзмен Джефф Хейли. Сиквел «Придорожное заведение 2: Последний вызов» вышел в 2006 г.

5

Оршад — безалкогольный, прохладительный напиток из молотого миндаля, кунжута, риса и т. п.

6

…говорун Джим Рокфорд, как всегда, молол языком. — Имеется в виду центральный персонаж телесериала «Досье Рокфорда» (1974–1980). Главную роль — частного детектива, работающего в Лос-Анджелесе, — играл Джеймс Гарнер.

7

Ричард Старк — псевдоним писателя Дональда Уэстлейка (1933–2008), появившийся впервые в 1959 г. Под этим именем Уэстлейк печатал (с 1962 по 1974 г.) романы о похождениях воровской шайки Паркера.

8

Джордж Пеликанос (р. 1957) — американский писатель, автор детективных романов, продюсер и сценарист (например, известного полицейского сериала «The Wire» — «Прослушка»).

9

Джон Шеннон (р. 1943) — современный американский писатель, работает в детективном жанре, продолжая традицию Раймонда Чандлера и Грэма Грина.

10

«Лига Плюща» — ассоциация восьми престижных частных университетов Северо-Востока США (Гарвард, Йель, Принстон и др.).

11

Генри Джеймс (1843–1916) — американский писатель, с тридцати лет жил в Европе, а за год до смерти принял британское подданство. Брат психолога Уильяма Джеймса (в русской традиции — Джемса). Написал более 20 романов. Классик англо-американской литературы, значительно повлиял на становление психологического романа XX в.

12

Вирджиния Вулф (1882–1941) — английская писательница и литературный критик. Оказала влияние на формирование литературной англоязычной среды XX в., входила в группу «Блумсбери». Автор романов «Миссис Дэллоуэй» (1925), «На маяк» (1927), «Орландо» (1928).

13

…хранитъ свои дантистские причиндалы сам Док Холлидей. — Док Холлидей (Джон Генри Холлидей, 1851–1887) — реальное лицо из истории Дикого Запада. Игрок, стрелок и дантист. Противоречивые и разрозненные сведения о его жизни позволили ему превратиться со временем в героя вестернов.

14

«Звездолет Урса» — надпись на номерном знаке (Urthship 2) отсылает сразу к двум вещам. Во-первых, к домам, построенным по альтернативной энергосберегающей технологии Earthship, появившимся на Юго-Западе США в 1970-е гт. Во-вторых, к тетралогии выдающегося американского фантаста Джина Вулфа «Книга Нового Солнца» (1980–1983), в которой Земля (Earth) далекого будущего называется по созвучию — Urth (в русском переводе Урс).

15

Где ты раздобыл этот реквизит сороковых годов? А где Марлоу? — Имеется в виду частный детектив Филип Марлоу, герой романов Раймонда Чандлера.

16

«Африканская королева» (1951) — классическая драма, поставленная режиссером Джоном Хьюстоном по одноименному роману Сесила Скотта Форестера. В фильме снимались Кэтрин Хепберн и Хамфри Богарт, который получил «Оскар» за роль Чарли Оллната.

17

Братья Коэн — Джоэл Д. Коэн (р. 1954) и Итан Дж. Коэн (р. 1957), режиссеры и сценаристы, работающие в жанре «черной комедии». Сняли фильмы «Перекресток Миллера» (1990), «Бартон Финк» (1991), «Фарго» (1996), «Большой Лебовский» (1998), «Старикам тут не место» (2007), «После прочтения сжечь» (2008), «Железная хватка» (2010) и др. Получали призы Киноакадемии США, «Золотой глобус», «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля.

18

«Анатомия Грея» — учебник анатомии, изданный в 1858 г. английским анатомом и хирургом, членом Королевского общества Генри Греем (1827–1861).

19

Донна Рид (1921–1986) — американская актриса, наиболее известная как домохозяйка Донна Стоун в телепередаче «Шоу Донны Рид». Лауреат «Оскара» за роль второго плана в фильме «Отныне и во веки веков» («Отсюда и в вечность», 1953) — экранизации одноименного романа Джеймса Джонса.

20

«Миссионерская» мебель — то есть мебель в характерном стиле Миссия, подражающая испанским миссиям колониальной Калифорнии; выпускается в США с конца XIX в.

21

…«недолговечна позолота!»… — из стихотворения Роберта Фроста.

22

Синатра Фрэнк (1915–1998) — американский певец и актер, славился романтическим стилем исполнения. За 50 лет активной творческой деятельности записал около 100 популярных дисков, исполнил все самые известные песни крупнейших композиторов США — Джорджа Гершвина, Кола Портера, Ирвинга Берлина.

23

…Митчум в «Тропою грома». — «Тропою грома» (1958) — криминальная драма о жизни бутлегеров Кентукки и Теннесси, режиссер Артур Рипли. Вторым режиссером, соавтором сценария и копродюсером выступил исполнитель главной роли Роберт Митчум (1917–1997) — американский актер, композитор и певец, исполнитель ролей отрицательных героев в фильмах 1950—1960-х гг.

24

Док вспоминал старый рассказ Теодора Старджона. <…> Как назывался рассказ? «Светлая доля», вот как. — Теодор Старджон (Эдвард Гамильтон Уолдо, 1918–1985) — известный американский писатель-фантаст. Упомянутый рассказ — «Bright Segment» из сборника «Caviar» («Икра», 1955) — на русский язык не переводился.

25

Генерал Уэстморленд — Уильям Чайлдс Уэстморленд (1914–2005), генерал армии США, командовал наступательными операциями (1964–1968) во время Вьетнамской войны. Сторонник тактики «истощения противника». Позднее, в 1968–1972 гг., возглавлял Штаб армии США. В 1976 г. издал книгу военных мемуаров «Солдатский рапорт».

26

«Худой мужчина» (1934) — комический детектив, снятый по мотивам опубликованного в том же году одноименного романа Дэшила Хэммета. Режиссер Вуди Ван Дайк, в главных ролях Уильям Пауэлл и Мирна Лой.

27

Эдди Лэнг (1902–1933) — американский гитарист, «отец джазовой гитары». Оказал влияние, в частности, на Джанго Рейнхардта.

28

Лонни Джонсон (Алонсо Джонсон, 1899–1970) — американский исполнитель блюза и джаза, гитарист, автор музыки и песен. Классик блюза 1920-х гг., успешно выступавший и во второй половине XX в.

29

Джордж Барнс (1921–1977) — джазовый гитарист, взявший в руки электрическую гитару в 1931 г., на шесть лет опередив Чарли Кристиана. Первые записи на электрогитаре выпустил в 1938 г., одновременно с Большим Биллом Брунзи.

30

Паркер — Чарльз Паркер-мл. (1920–1955), влиятельный американский джазовый саксофонист и композитор, один из столпов би-бопа.

31

Долфи — Эрик Аллан Долфи (1928–1964), американский джазовый альт-саксофонист, флейтист и кларнетист.

32

Сидни Беше (1897–1959) — джазовый кларнетист и сопрано-саксофонист, один из пионеров джаза. Выдающийся исполнитель новоорлеанского и чикагского стилей. Оказал большое влияние на музыкантов Севера США и способствовал становлению традиционного джаза в Европе.

33

Джанго (Жан Рейнхардт, 1910–1953) — джазовый гитарист-виртуоз и композитор, основатель стиля джаз-мануш («цыганский джаз»).

34

…бессменного мэра Дейли… — Ричард Джозеф Дейли (1902–1976), видный член Демократической партии, тесно связанный с кланом Кеннеди, был мэром Чикаго с 1955 г. и до своей смерти. Его сын Ричард Майкл Дейли (р. 1942) был мэром Чикаго в 1989–2011 гг., побив рекорд отца.

35

Последний сценарий Мэнни писал о Холокосте и все вспоминал Пауля Целана: «В них была земля, и они рыли». — Пауль Целан (Пауль Анчел, 1920–1970) — немецкоязычный поэт-новатор и переводчик, родом из Черновцов; его родители погибли в концлагере, сам он чудом спасся. Стихотворение из сборника «Роза никому» (1963) цитируется в переводе Анны Глазовой.

36

Я рассказывал тебе историю Борхеса о Дон Кихоте?.. Борхес пишет о великом искателе приключений, пишет о том, как Дон Кихот отправился спасать мир… Потом Борхес говорит: «Мир, увы, остается явью, я, увы, Борхесом». — Заключительные слова эссе выдающегося аргентинского прозаика Хорхе Луиса Борхеса (1899–1986) «Новое опровержение времени», опубликованного в сборнике «Новые расследования» (1952), цитируются в переводе Бориса Дубина. «Дон Кихот» Сервантеса Борхес анализирует в другом эссе того же сборника — «Скрытая магия в „Дон Кихоте“».

Примечания

1

Сердце (исп.).

Content

Джеймс Саллис
Драйв

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Комментарии (В. ГРЕТОВ)

Примечания