Георгий Мдивани

Иван Бровкин на целине

Мы помним это жёлтое здание и залитый асфальтом двор. Помним казарменный плац, где солдат Иван Бровкин делал свои первые гимнастические упражнения…

И вот сейчас на этом плацу построилось подразделение, где служил Бровкин… вернее, где он ещё служит…

Перед строем — майор Шаповалов. Мы помним этого сурового на вид человека, когда он был ещё капитаном.

— Мне жаль расставаться с вами, дорогие товарищи. И каждый раз трудно прощаться с уходящими бойцами… Ведь служба в армии очень сближает людей, роднит их, как братьев, — говорит Шаповалов.

В строю на правом фланге, вытянувшись стоит Иван Бровкин. Рядом с ним — Абаев. Здесь немного тех, кто начинал службу с Бровкиным, — они уже демобилизовались.

— Сегодня я для вас уже не командир, и вы — не солдаты. Мы — просто друзья и товарищи, — продолжает Шаповалов. — Но советский солдат никогда не забудет о том, что Родине надо помогать не только охраняя спокойствие её границ. В наши дни на бескрайних просторах нашей земли — в тайге Сибири и Дальнего Востока, в степях Урала, Южного Казахстана и Алтая — миллионы наших молодых людей строят новые города, подымают целину, воздвигают гигантские заводы. И молодежь — питомцы нашей Советской Армии — идёт в первых рядах этой героической трудовой армии! В добрый путь, дорогие товарищи!

Шаповалов обходит строй и пожимает руку каждому бойцу.

Он задерживается около Бровкина.

— До свиданья, Иван Романович!

— До свиданья… Разрешите по имени-отчеству?

— Пожалуйста…

— До свиданья, дорогой Николай Петрович, — проникновенно говорит Бровкин.

Шаповалов крепко обхватил руками Бровкина. Они стоят обнявшись несколько секунд. Так расстаются друзья.

Шаповалов высвободил Бровкина из своих объятий:

— Значит, на целину?

— Да, Николай Петрович. В Оренбургскую область… И Абаев едет…

— Молодец, Иван! И Абаев молодец! — говорит Шаповалов, протягивая руку Абаеву, и, повернувшись снова к Ивану, продолжает: — Передай привет Коротееву, тестю твоему.

— Будущему тестю, Николай Петрович, — улыбаясь, поправляет его Бровкин.

Мы помним эту деревню, помним эту улицу с колодцем; помним эти дома… Это — родина Ивана Бровкина. Здесь он в лунные ночи играл на гармошке, здесь он свистел соловьём, здесь поджидал Любашу…

По улице быстрыми шагами идёт радостная Евдокия Макаровна, мать Ивана Бровкина. В руках у неё телеграмма.

— Ты куда, Евдокия? — кричит ей вдогонку соседка.

— Ваня, Ваня мой приезжает!.. Уже навсегда!..

— Поздравляю.

— Вот и дождалась, — говорит другая соседка.

Слышны голоса:

— Какая ты счастливая, Евдокия.

— Я никогда не жаловалась на судьбу, — с достоинством отвечает она.

— Парня-то какого вырастила! Молодчина!

— А как же вы думали? — отвечает Евдокия, продолжая свой путь.

— Что там случилось? — выбегая из дому, спрашивает любопытная девушка.

— Ваня приезжает… — отвечает ей подруга.

— Значит, скоро свадьба… Ох, и повеселимся!

— Свадьба, свадьба… — повторяет про себя радостная Евдокия Макаровна.

В большой комнате дома Коротеевых портниха примеряет Любаше белое свадебное платье. Ей помогает мать Любаши — Елизавета Никитична.

— Скоро ли жених приезжает? — спрашивает портниха, примеряя рукав.

— Сегодня вечером, — отвечает Любаша.

— Какая ты счастливая!.. — говорит портниха, откусывая нитку.

— А сколько она выстрадала, покуда он в армии был, — продолжает Елизавета Никитична.

— Зато теперь кончатся её заботы. Приедет Ваня — и всё! — ласково щебечет портниха.

Евдокия Макаровна приближается к зданию правления колхоза.

Здесь, кажется, ничего не изменилось с тех пор, как Иван Бровкин ушёл в армию. За столом сидит Тимофей Кондратьевич Коротеев и подписывает бумаги. Он сердито говорит стоящему рядом с ним бригадиру:

— Лодырничаешь, Костя! Лодырничаешь — вот что я тебе скажу!

— Я не виноват, Тимофей Кондратьевич, — ударяя себя кулаком в грудь, горячо и, кажется, искренне говорит плотный, румяный парень лет двадцати — Костя Ковригин.

— Я, что ли, виноват? — сердится Коротеев. — Нет, брат, не выйдет! Ежели ты лодырь, свою вину на других не сваливай… Придется тебя освободить от бригадирства.

Вдруг Костя меняет тон и ехидно спрашивает:

— А кого же вместо меня? — Он улыбается так, будто действительно во всём колхозе некем его заменить.

— Кого? — переспрашивает Коротеев. — Знаешь, кого?..

— Ну, кого? — вызывающе спрашивает Костя.

— Бровкина, Ивана, — решительно отвечает Коротеев. — Он, брат, на днях возвращается из армии. Во парень! — и Тимофей Кондратьевич поднял большой палец. — Человек, так сказать, первого сорта! Механик!

— А, может, его председателем? А? — нагло подмигнув, спрашивает Костя.

— Председателем? — Коротеев покачал головой. — Нет, председатель нам не требуется! Я здесь крепко сижу. А ты пиши заявление, да поскорей! Так и быть, покривлю душой перед народом: скажу, что освобождаешься от обязанностей бригадира по личной просьбе… по причине, так сказать, слабого здоровья, — Коротеев криво улыбнулся.

Костя растерялся. Он умоляюще, униженно просит:

— По слабому здоровью не годится, Тимофей Кондратьевич. Люди смеяться будут. Разве я похож на больного? Кто этому поверит?

— Пиши заявление! А причину сам придумай…

Костя пожимает плечами и отходит от стола.

Евдокия Макаровна гордо, как хозяйка, широко открывает дверь и входит в большую комнату правления колхоза. Она проходит мимо столов, за которыми сидят Самохвалов и учётчица Галя.

— Здравствуй, Тимофей Кондратьевич!

— Здравствуй, Евдокия!

Евдокия Макаровна победоносно вручает ему телеграмму.

Коротеев, прочитав телеграмму, обрадованно говорит:

— Вот и хорошо. Значит, уже приезжает… Очень хорошо! Встретим как полагается… с оркестром, с музыкой встретим, так сказать, вернувшегося бойца.

— Встреча встречей, а и о свадьбе тоже надо подумать. Вся деревня знает, что наши дети давно любят друг друга.

— И о свадьбе подумаем, Евдокия Макаровна, — успокаивает её Тимофей Кондратьевич.

Разбирая почту, Самохвалов просматривает свежий номер районной газеты «Красный путь». Вдруг он удивлённо хмыкнул.

— Что случилось? — спрашивает Галя.

— О какой свадьбе может идти речь?.. — злорадствует Самохвалов. — Читайте, смотрите! Ваня Бровкин-то уезжает на целину… в Оренбургскую область!

— На целину? — вдруг спрашивает Костя Ковригин, отрываясь от своего заявления, — Покажи! — И бросается к Самохвалову.

Самохвалов читает Ковригину и Гале газетную заметку:

«Патриотический поступок.

Житель нашего района, Иван Романович Бровкин, демобилизовавшись из Советской Армии, изъявил желание отправиться вместе с группой своих товарищей в Оренбургскую область на целинные земли, чтобы жить там и трудиться на благо Родины».

— А как же Любаша? — неожиданно вырвалось у Гали.

Костя Ковригин, скомкав написанное заявление и хитро ухмыльнувшись, выходит из комнаты.

— Когда приходит пароход «Станиславский»?.. — спрашивает по телефону Коротеев. — Спасибо! — и вешает трубку. — Значит, в восемь вечера, — говорит он Евдокии Макаровне и продолжает: — Темновато, но ничего, встретим по всем правилам.

К Коротееву подходит Самохвалов, кладёт перед ним газету и, разглаживая её, показывает столбец, очерченный красным карандашом.

Тимофей Кондратьевич читает газету и постепенно меняется в лице. Закончив чтение, он поверх очков смотрит на Евдокию Макаровну, потом перечитывает газету, как бы не веря своим глазам. Резко повернув голову в сторону Самохвалова, спрашивает:

— Это правда?

— Наши газеты не врут, Тимофей Кондратьевич! — не скрывая своей радости и потирая руки, отвечает Самохвалов. — Тем более, наша районная газета (слово «районная» он произносит с ударением, как бы подчёркивая его чрезвычайно большое значение).

— Ну, я пошла, — безмятежно улыбаясь, говорит Евдокия Макаровна, не понимая, что лежащий на столе номер газеты имеет к ней самое непосредственное отношение.

— Иди на все четыре стороны, — сердито бросает Тимофей Кондратьевич.

— Что? — непонимающе спрашивает Евдокия Макаровна.

— То, что слыхала, — иди на все четыре стороны! — распаляясь, кричит Коротеев.

— Что случилось, Тимофей Кондратьевич?

— Вот что твой непутёвый сын задумал, — злится Коротеев, размахивая газетой перед носом Евдокии Макаровны.

Она, волнуясь, ищет в карманах очки и бормочет:

— Что случилось? Боже мой… что такое?.. Где мои очки?

— На тебе очки! — Коротеев срывает с себя очки и напяливает их Евдокии Макаровне на переносицу. — Читай! Вот что надумал твой сынок… бродяга… Любуйся!

И пока Евдокия Макаровна прочитывает заметку о патриотическом поступке сына, Тимофей Кондратьевич шагая взад и вперёд возле своего стола, кричит:

— Вот тебе и свадьба!.. Любовь, так сказать… Как будто в нашем колхозе земли не хватает, как будто ему жить негде… Лезет в эти самые Оренбургские степи. — И, остановившись перед Евдокией Макаровной, спрашивает: — Что он там потерял?.. Кого он там нашел?.. Зачем ему целина, я тебя спрашиваю?

— Откуда я знаю, — еле выговаривает Евдокия Макаровна. Только теперь до неё дошло, что на неё кричат; она вскакивает и кричит сама: — Ты чего на меня орешь? Кто тебе дал право кричать на меня? — Но вдруг опомнившись, беспомощно пожимает плечами и медленно опускается на стул.

Садится и Тимофей Кондратьевич. Они смотрят друг на друга, и оба безнадёжно разводят руками.

Доносится голос Самохвалова:

— Был непутёвым и остался непутёвым, этот Бровкин! Даже армия ему не помогла.

По затихшей вечерней реке плывет пароход «Станиславский». На палубе — солдат Иван Бровкин. Рядом с ним — молодая, красивая девушка и парень.

— Волнуешься? — спрашивает парень.

— Конечно, — вздыхает Ваня. — Два с лишним года здесь не был.

— Значит, на несколько дней — и в дорогу? — продолжает беседу девушка.

— Да, на несколько дней.

— Свадьбу будешь здесь справлять или на целине? — спрашивает парень.

— Конечно, здесь… — улыбается Ваня. — А на целину поеду уже вместе с женой.

Пароход плывёт вдоль крутых берегов. В сумерках виднеются очертания деревни.

Из-за прибрежного бугра выбегает встревоженная Любаша и, притаившись за берёзой, смотрит на пароход.

Пароход подходит всё ближе и ближе. На освещённой палубе Любаша видит улыбающегося Ваню и с ним красивую девушку.

Вдруг со стороны пристани послышались громкие звуки духового оркестра. Любаша встрепенулась, повернула голову к пристани.

— Ну вот — тебя встречают!.. С музыкой… — говорит парень.

— Может, меня, — скромно отвечает Ваня. — Знают, что приезжаю.

Звуки духового оркестра всё усиливаются. Ваня подтягивает голенища, вынимает из кармана бархотку и наводит блеск на сапоги.

— И невеста встретит? — спрашивает девушка.

— Какой разговор, конечно…

Оркестр гремит всё громче.

Ваня вместе с парнем и девушкой огибает палубу со стороны реки и смотрит на берег.

Пароход приближается к пристани. На берегу — ни души. Пристань пуста.

Радиорепродуктор разносит звуки духового оркестра. Ваня и его спутники молча глядят друг на друга.

— Наверно, телеграммы не получили, — пожимая плечами, смущённо бормочет Ваня. Он протягивает руку девушке, потом прощается с парнем и, взяв свой коричневый чемоданчик, спускается по трапу.

Бровкин бредёт по дороге. Лицо его встревоженно: «Что случилось? Почему никто его не встретил? Неужели, действительно, не получили телеграммы?»

Иван поднимается в гору.

Вот на вечернем небе вырисовываются первые дома деревни, освещённые электричеством. Никого… ни одного человека — никто не идёт ему навстречу из деревни, никто не догоняет его с пристани.

Но вот в придорожной берёзовой роще хрустнула ветка. Ваня быстро обернулся и увидел Любашу. Да, это она!

Любаша, строгая и непонятная, стоит у берёзы.

— Любаша! — вскрикивает Ваня. Бросив чемодан на землю, протягивает к ней руки.

Строгое выражение лица Любаши его настораживает.

— Любаша! — повторяет он. — Здравствуй, родная.

— Здравствуй, — холодно отвечает девушка и отводит его руки, протянутые для объятия. — Говорят, ты уезжаешь?

— Куда? — удивился Иван, забыв в эту минуту о том, что он действительно скоро уезжает.

— На целину, — напоминает ему Любаша и с иронией добавляет: — Как будто не знаешь куда?

— Да, но ты же поедешь со мной!

— Почему ты решил, что я с тобой поеду?

— Как — почему?.. Ты же… моя… ты же моя невеста… Мы ведь скоро поженимся…

Любаша не может больше сдержать себя и прижимается к груди любимого. Её глаза наполняются слезами, и она решительно произносит:

— Ты не поедешь!

В эту минуту она чем-то напоминает своего отца, Коротеева, в минуты гнева.

— Я не могу не поехать, Любаша. Я должен ехать… Я дал комсомольское слово… Поеду… И ты со мной.

— Ах так? Значит, ты меня не любишь. Ты всегда мне врал, — сдавленным голосом, чуть не плача, шепчет Любаша.

И, чтобы вконец не разрыдаться, бросается бежать в сторону деревни. Ваня погнался за ней. Но Любаша вырвалась вперёд и оказалась на главной улице…

Навстречу ей идут знакомые женщины, и Ване приходится скрыться в переулке.

На улице — весёлый смех. У калиток — влюблённые пары. Парень и девушка, обнявшись, целуются в темноте. Слышны звуки гармони. А за ней и песня. Песня Вани, но поёт её чей-то басистый голос:

Не для тебя ли в садах наших вишни

Рано так начали зреть?

Рано весёлые звёздочки вышли,

Чтоб на тебя посмотреть.[1]

Конечно, Евдокия Макаровна готовилась торжественно встретить сына. Ждала, надеялась, что сегодня к ним придут близкие и будут поздравлять Ваню с возвращением. А он, даже не спросясь у матери, решил покинуть родной дом.

— Нехорошо, обидно, сынок, — сердито шепчет она и убирает со стола приготовленную закуску.

Но вот в сенях послышались шаги. Евдокия Макаровна быстро снимает со стола блюдо с жареным гусем, с лихорадочной поспешностью ставит его в шкаф и уходит в другую комнату.

Открывается дверь, и в дом входит Ваня. Оглядывается.

Постояв несколько секунд, он громко зовёт:

— Мама!

Молчание.

Иван снова кричит:

— Маманя!

— Ну что? — послышался равнодушный голос Евдокии Макаровны, и она выходит на порог с таким видом, будто ничего особенного не случилось, будто её Ваня не отсутствовал почти три года, а она видела сына всего лишь полчаса назад. Для большей убедительности она начинает неторопливо подметать пол.

Удивлению Вани нет границ. Даже не поставив на пол чемодан, он смущённо спрашивает:

— Ты что, мама… Не узнаешь меня?

— А ты меня узнаешь? — выдерживая суровый тон, отвечает мать, продолжая подметать пол.

— Маманя, родная…

Ваня швыряет на пол чемодан и подбегает к матери.

— Кто это — родная? — ледяным тоном спрашивает Евдокия Макаровна.

Ваня, обняв мать, глядит ей в глаза:

— Что случилось?.. Что случилось, маманя? Объясни.

— Разве для этого я тебя растила? — не выдержав, залилась слезами Евдокия Макаровна. — Зачем, сынок?.. Зачем ты покидаешь меня? Зачем обманываешь девушку?

— Какую девушку?

— Любашу. Кого же ещё?!

— Чем я её обманул? — чуть не задыхаясь от волнения, спрашивает Ваня.

— Как — чем? Почему нас покидаешь?.. А мы так тебя ждали, хотели свадьбу сыграть… Зачем тебе эти проклятые Оренбургские степи? Эх, сынок…

В доме Коротеевых за столом сидят Тимофей Кондратьевич, Елизавета Никитична и Любаша.

Елизавета Никитична, тяжело вздыхая, вытирает стаканы.

— Кто мог этого ожидать?

— Я, например, ожидал. Я знал, что он прохвост и никакого толку из него не выйдет! — сердито говорит Коротеев, поглядывая на дочку. — Знал, что все его письма — обман, любви у него и в помине нет. Это ты все говорила (передразнивает жену) — «хорошенький», «миленький», «солдатик наш». Вот тебе и «наш»! Наплевал на всё, и айда! Наверно, влюбился, чёрт, вот и потянулся за чьим-нибудь подолом в оренбургские степи.

— Не может этого быть… — с отчаянием шепчет Любаша и, уронив голову на руки, громко плачет.

Кажется, впервые в жизни так растрогался Тимофей Кондратьевич. Он подходит к дочери и нежно гладит её по голове.

— Успокойся, Любаша, в твоем возрасте бывают ещё большие огорчения. Да пусть он идёт ко всем чертям! Я тебе честно скажу, — говорит он дочери, — никогда у меня сердце к нему не лежало.

Раздается стук в дверь. Отец и мать быстро повернули головы.

Даже Любаша встрепенулась. У неё мелькнула скрытая надежда: а вдруг это Ваня? Она лихорадочно вытирает глаза.

— Войдите! — опередив всех, говорит Елизавета Никитична, и в голосе её тоже звучит надежда.

Входит Самохвалов.

Тимофей Кондратьевич сердито сплёвывает и, не глядя на вошедшего, говорит:

— Когда кони падают — собирается вороньё!..

— Не понимаю вашего намека… Разве я похож на коня? — замечает Самохвалов, превращая в шутку недвусмысленные слова Коротеева.

— Входите, пожалуйста, — еле произносит Елизавета Никитична. — Как странно… больше двух лет вы не заходили к нам… и вдруг…

— Дела… Всё дела, Елизавета Никитична. Здравствуйте, Любовь Тимофеевна.

— Здравствуйте, — безразлично отвечает Любаша, помешивая сахар в стакане.

— Как у вас всё изменилось… И телевизор появился, — заискивающе говорит Самохвалов.

Но никто ему не отвечает — только Коротеев сердито откашливается.

Все четверо молчат. Никто не знает, с чего начать и о чём говорить. Для всей семьи Коротеевых Самохвалов здесь лишний. Чувствует это и он сам.

Вдруг он «нашёлся»… и, неестественно улыбаясь, заговорил:

— Сегодня чудесный вечер…

Со двора донеслась соловьиная трель.

Первой встрепенулась Любаша: она услышала что-то очень близкое, очень родное.

Елизавета Никитична настораживается и поглядывает то на мужа, то на дочку.

Тимофей Кондратьевич смотрит на Любашу исподлобья, у него сердито сузились глаза и вздулись желваки на скулах.

— Соловьи поют, — с ложным патетическим восторгом продолжает Самохвалов.

— Не валяй дурака, — сердито обрывает его Тимофей Кондратьевич. — Какие там соловьи? Когда ты в последний раз слышал в нашей деревне соловья?

— Что вы, Тимофей Кондратьевич! Натуральный соловей, — с жаром доказывает Самохвалов.

А у забора, под деревом, притаившийся Иван смотрит на освещённые окна дома Коротеевых и свистит соловьём.

Он видит, как вдруг изнутри закрываются ставни.

В деревенском буфете за столиками никого нет — пусто. Лишь за буфетной стойкой Полина Кузьминична вяжет из шерсти мужские носки.

Открывается дверь, и входит Иван.

Полина радостно вскрикивает:

— Ваня!

Он подходит ближе, здоровается:

— Здравствуй, Полина.

— Здравствуй, Ваня, — тепло пожимает ему руку Полина. — Когда приехал?

— Сегодня. Вечером, совсем недавно.

— Вот хорошо! А то извелась бедная Любаша. Как она ждала!.. Значит, скоро свадьба?

Ваня, с трудом проглотив слюну, еле выговаривает:

— Налей мне, пожалуйста…

— Боржома или лимонада?

— Водки!

— Что? — Полина несказанно удивлена. — Тебе водки?

— Да, мне, — отвечает Ваня, отводя глаза от Полины.

— Что с тобой? Почему ты такой невесёлый?

Иван молчит.

— Эх, солдат ты мой солдатик… — с сожалением говорит Полина. — За что тебя так?..

— Не знаю, — сдавленным, чужим голосом отвечает Ваня. — Обиделись, что уезжаю на целину…

— Куда? — спрашивает Полина.

— В Оренбургскую область…

— Вот это здорово! — неожиданно восклицает Полина. — Ты же молодец, Ваня! А я сижу здесь и никакого прогресса. — И она с досадой оглядывает пустую буфетную.

— А где же Захар Силыч? Разве он не вернулся?

— Нет, не вернулся, — вздыхает Полина. — Пока всё обещает… — И вдруг, схватив за руку Ваню, выпаливает скороговоркой: — Ваня, я тоже хочу поехать на целину, обязательно хочу, хочу что-нибудь совершить такое… полезное, знаешь, большое… — и, смутившись, продолжает: — В общем, может быть, и не большое, но чтобы для меня было большое…

— А Захар Силыч?

— Если любит, и туда приедет. А если нет? Что ж, ничего не поделаешь, — значит, зря его столько ждала. Насильно мил не будешь.

Вдруг распахивается дверь, и в буфет входит группа деревенских парней.

У одного из них гармошка. Все ребята радостные, возбуждённые.

— Ваня! Иван Романыч! — кричит Николай Бухаров. — Здравствуй! С приездом!

Молодые люди бросаются к Ване, пожимают руки, обнимают.

— Ты уж прости нас, — говорит Бухаров, — не встретили тебя. Но, понимаешь, в поле были…

— Ничего, ничего, — говорит Ваня.

— Ну, Полиночка, что-нибудь нам такое, для души, — и Бухаров садится к столу, приглашая Ваню.

Садятся и остальные.

Деревня уже давно спит…

По небу плывет огромная, полная луна…

Тихо на знакомой улице. И ничто не нарушает мирный сон деревни… Слышен только равномерный стук колотушки ночного сторожа…

Открывается дверь буфетной. Выходит Ваня в сопровождении Николая Бухарова и знакомых парней. Растянувшись в ряд, они идут вдоль улицы.

— Говорят, трудно на целине. Люди в палатках живут, — продолжает начатый разговор один из парней.

— «В палатках»! — передразнивает его Бухаров. — Трудно — так трудно, иначе интереса нет. Ты думаешь, тем, кто Комсомольск строил, легче было?

— Легче всего дома на печи сидеть и чтоб мамочка молочком поила, — иронизирует Иван и, повернувшись к гармонисту, подмигивает: — А ну, давай!

Гармонист заиграл спокойную, приятную, как бы воспевающую лунную ночь мелодию.

Парни идут чинно, спокойно. Чувствуется, что они довольны сегодняшним вечером, довольны приездом Ивана Бровкина. Но почему-то Николай Бухаров возбуждён больше других. И как бы спрашивая самого себя, произносит вслух:

— А вдруг Верочка не согласится?..

И сам себе отвечает:

— Не может этого быть… Согласится!

Парни идут всё дальше и дальше. Вот они проходят мимо знакомого нам здания правления колхоза. А направо… здесь… совсем близко — дом Любаши, дом, где Иван ночами простаивал у забора… где так учащённо билось его сердце… где так сладки были его мечты… где часы казались ему минутами…

Вот и двор, где на Ивана когда-то набросилась собака…

Вот и овчарка Руслан. Собака и сейчас стоит за забором и смотрит через щель на Бровкина. Неужели Руслан узнал его?

— Руслан… — ласково зовёт Иван. — Руслан…

Даже эта злая собака кажется ему близкой и дорогой.

Вот и курятник, крыша которого когда-то провалилась под его тяжестью…

Вот окно Любаши… родное окно… любимое окно… Сейчас оно закрыто. А за ним виднеется занавеска, а за занавеской темно… Может быть, Любаша глядит сейчас оттуда?.. Наверное, она не спит. Как она может спать, когда Ваня приехал?..

Да… Любаша не спит. Она лежит на постели, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Сколько горя и тревоги в её глазах!

Парни поравнялись с домом Коротеевых. Ваня, тяжело вздохнув, на ходу снимает с плеча гармониста гармонь и, приладив к себе трёхрядку, поёт:

Уезжаю я в целинные края.

Но с тобою остаётся здесь любовь моя.

Забрала подруга детства

Сердце у меня,

А известно, что без сердца

Жить нельзя ни дня.

Как же ехать мне в целинные края?

Может, ты со мной поедешь, милая моя?

Были б мы с тобою вечно

На одном пути.

Иль — не будь ты бессердечной —

Сердце возврати.

Неужели наши вишни отцвели?

Неужель мы не услышим соловья вдали?

Не посмотрят с неба звезды

На твоё лицо,

Ах, пока ещё не поздно,

Выйди на крыльцо.

Уезжаю я в целинные края,

Но с тобою остаётся здесь любовь моя.

Забрала подруга детства

Сердце у меня,

А известно, что без сердца

Жить нельзя ни дня.

Голос Вани разносится по деревне.

Лёжа в постели, Коротеев слушает доносящуюся с улицы песню.

— Да… — вздыхает лежащая рядом Елизавета Никитична. — Хорошо поёт солдат… бедняжка!

— «Бедняжка»! — зло передразнивает её Тимофей Кондратьевич и резко поворачивается набок.

Любаша прислушивается к песне. Она медленно поднимается с постели и глядит в сторону открытых дверей между её комнатой и комнатой родителей.

Коротеев, услышав, как скрипнула постель, громко спрашивает:

— Любаша! Ты что, нездорова?

Любаша, не отвечая, ложится в постель, с головой укрывшись одеялом.

Ваня продолжает наигрывать на гармони.

Льются звуки. И в эти звуки музыки врывается стук колес несущегося поезда.

В купированном вагоне сидят Ваня, Полина, Николай Бухаров и его жена — Верочка.

Верочка, прижавшись к Николаю, дремлет.

Ваня играет.

Поезд несётся по бескрайним Оренбургским степям…

Быстро распахивается дверь, и на пороге появляется встревоженная Любаша. С трудом сдерживая волнение, она спрашивает:

— Где Ваня?

— Ваня… Уехал Ваня, — тяжело вздыхает Евдокия Макаровна, сидящая за швейной машиной.

— Уехал?.. — прошептала Любаша. Из глаз её полились слёзы.

— Эх, дочка, дочка! — укоризненно качает головой Евдокия Макаровна. — Когда я полюбила, — она взглянула на портрет мужа, висящий на стене, — я за ним за тридевять земель погналась, забыла о матери, об отце, о всех забыла… Помнила только его, моего дорогого… Ромашу…

Любаша бросается к Евдокии Макаровне и, уткнувшись головой в её колени, плачет.

— Два дня и две ночи он стоял у твоей калитки, выманивал тебя, измаялся парень. А ты… — она махнула рукой.

— Отец не пускал… Верните его, верните Ваню!..

— Сейчас его уже не вернёшь, дочка! — говорит Евдокия Макаровна. — Эти комсомольцы — они ведь отчаянные… и мой с ума сошёл… Говорит: «Решено, мама, и всё!»

В кузове грузовой машины вместе с группой парней и девушек разместились Иван, Полина, Николай и Верочка. Словно густым дымом их обдает жёлтая степная пыль, поднимающаяся из-под колёс идущего впереди грузовика.

Они очень устали. Все они покрыты пылью; их лица, волосы, одежда — все одинакового жёлтого цвета.

Верочка сердитыми глазами смотрит на Николая.

Николай с нескрываемой злостью поглядывает на Ваню.

Ваня почему-то неестественно улыбается, пытаясь скрасить это «весёлое» путешествие.

Грузовая машина несётся по бескрайней степи. За машиной остается жёлтое облако клубящейся пыли.

В приёмной директора совхоза «Молодёжный», где сидит секретарша Нина, ожидают приема Ваня, Полина, Николай и Верочка.

Распахивается дверь, входят двое парней. Один из них широкоплечий, среднего роста, с наглым выражением лица.

— Нам к директору, — вызывающе говорит он.

— Директор занят, — отвечает Нина.

— А нам некогда, мы спешим! — настаивает парень.

— Здесь все спешат. Директор занят. У него совещание. Как освободится, примет этих товарищей, а потом вас.

Первый парень, оглядев Ваню и его товарищей, с ехидной улыбкой говорит:

— Романтики… энтузиасты. Ничего, скоро будете отсюда драпать.

И, сдвинув набекрень кепку, размашистыми шагами выходит из приёмной. За ним — его товарищ.

— Паразиты! — глядя им вслед, сердито произносит Нина.

Полина вопросительно смотрит на Ваню.

Ваня отводит взор в сторону, делая вид, что не замечает вопросительного взгляда Полины.

Верочка шепчет Николаю на ухо:

— Может, пока не поздно, уедем отсюда…

Николай, ничего не отвечая, задумчиво смотрит на дверь кабинета директора.

Входная дверь распахивается. С рюкзаком, полным вещей, и чемоданчиком в руках, в солдатской форме входит Мухтар Абаев. Направившись прямо к секретарю, он не замечает Бровкина.

— Здравствуйте, товарищ главная хозяйка! Мне к директору, — скороговоркой выпаливает Абаев.

— Во-первых, я не главная хозяйка, а во-вторых, вы пройдёте после этих товарищей, — и она указала на Бровкина и других.

Иван, увидев Абаева, закрылся от него рукой. Абаев оглянулся и, не узнав Ивана, говорит уже заискивающим тоном:

— Да, но я приезжий…

— Они тоже приезжие, — отрезала секретарила.

Абаев медленно повернулся и уселся рядом с Иваном, повернувшимся к нему спиной.

— Давно приехали? — пытается он заговорить с Иваном, толкая его в бок.

— Не приставайте, товарищ, — нарочито грубо отвечает Бровкин.

— Бровкин! — вдруг так заорал Абаев, что секретарша вскочила из-за стола.

— Что вы, товарищи? — волнуется Нина.

— Мухтар!.. — обрадованно воскликнул Ваня.

Они обнялись, начали похлопывать друг друга по спине.

— Когда приехал? — спрашивает Абаев.

— Час тому назад.

— А я — только что. А директор что? До сих пор не принимает?

— Занят, — отвечает Ваня.

— Бюрократ, значит, — злится Абаев.

— Почему бюрократ? Человек занят, вот и всё, — и Ваня широко улыбается.

Дверь из кабинета открывается, оттуда выходят двое с папками, полными бумаг.

— Входите, — обращается Нина к Бровкину, указывая жестом в сторону кабинета.

За рабочим столом сидит директор совхоза Сергей Владимирович Барабанов, коренастый человек, уже заметно обрюзгший не то от нездоровья, не то от чрезмерно спокойного характера. У него умные, но на первый взгляд равнодушные глаза (может быть, это не только на первый взгляд, а вообще они такие). Кажется, ничего не может вывести его из равновесия; ничем не может он возмущаться, ничто не может его восхитить.

Когда в кабинет входит Бровкин с товарищами, Барабанов молча смотрит на них оценивающим взглядом. Сколько он уже перевидал здесь народу! Он привык к тому, что сюда приезжают и настоящие энтузиасты, которые искренне хотят работать и строить новую жизнь; приезжают и люди, которые не знают, для чего и на сколько времени они сюда приехали; прибывают и такие, которые гонятся за «длинным рублём» — их интересуют только большие заработки. И видя, что заработать не так-то легко, они быстро улепётывают восвояси.

Барабанов смотрит на Бровкина и его товарищей и хочет угадать: что за люди? К какой категории приезжающих они принадлежат?..

— Здравствуйте, товарищ директор! — вытянувшись по-военному, обращается Бровкин.

— Здравия желаю! — также по-военному отвечает Сергей Владимирович, поднимаясь с места.

И вдруг на мгновение Барабанов, утратив свой безразличный вид, становится похожим на военного командира. Но это только на мгновение. Снова внимательно оглядев вошедших, он говорит:

— Садитесь. Значит, приехали?..

— Так точно, приехали! — отвечает Бровкин.

— О-о-о-чень хо-ро-шо, — растягивая слова, произносит директор. — Значит, хотите у нас работать?

— Для этого и приехали, — отвечает Иван.

— Ага, — равнодушно говорит директор. — Ну, что ж, будем работать… Дел у нас много. Земли тоже много. Людей тоже много… но многие не засиживаются… уезжают обратно…

Он встаёт и, медленно прохаживаясь взад и вперёд по комнате, обращается к Ване и его товарищам:

— А вы как? Скоро удирать будете?

— Всё зависит от того, как вы нас примете, — в тон ему отвечает Бровкин.

— А меня кто принимал, — задетый за живое, спрашивает директор, — когда я сюда приехал, в дикую степь Оренбургскую? Кто меня встречал с оркестром, товарищ?.. Как ваша фамилия?

— Бровкин… Иван Бровкин.

— Вот так… товарищ Бровкин!..

— Нас тоже с оркестром не встречали, — как бы вскользь замечает Ваня.

— Извините, дорогой, — с ехидцей говорит Барабанов, — музыканты у нас сейчас пашут… Время-то какое? А? К нам ежедневно приезжают десятки людей и, если мы каждого будем встречать с оркестром, кто же будет поднимать зябь? А?.. Какая у вас специальность? — вдруг деловым тоном спрашивает он.

— Мы артиллеристы, — отвечает Ваня, указывая на себя и Абаева. — Можем работать шофёрами, трактористами, механиками…

— Хо-ро-шо! — протяжно говорит директор. — А вы? — обращается он к остальным.

— Я буфетчица… по торговой части, — говорит Полина.

— Тоже хо-ро-шо! — отвечает директор. — Хотя по этой части у нас перебор.

— А они, — указывает Ваня на Николая и Верочку, — они пока… — и Бровкин неопределенно пожал плечами.

— Тоже неплохо… По этой части у нас тоже немало, — отвечает директор. — Ну, что ж, познакомимся! — И он протягивает всем руку. — Барабанов, Сергей Владимирович.

Пожимая руку Ване, он многозначительно подмигивает.

— Тоже артиллерист. Бывший, конечно.

— Небось дивизией командовали, товарищ Барабанов? — уже расхрабрился Ваня.

— Не совсем дивизией, но вроде — я больше по политчасти, — отвечает Сергей Владимирович. — Ну, что ж, добро пожаловать! — закончил он и широко распростёр руки…

Иван Бровкин сидит за рулём трактора.

Снова расстилается безграничная вспаханная степь, чёрная, как вороново крыло. А слева — целина… целина… ещё не тронутая плугом целина.

Абаев, голый по пояс, наставляет аппарат «ФЭД», собираясь кого-то фотографировать.

Молодой врач совхоза Ирина, приложив ухо к груди Бровкина, выслушивает его; зная, что её снимают, — она улыбается. Улыбается и Иван, выпятив вперёд грудь.

Абаев щёлкнул аппаратом.

— У вас сердце, как у всех влюблённых, — обращается Ирина к Ивану. — С таким сердцем можно двести лет прожить.

— А вот с моим и ста не проживёшь! — ударяя себя в грудь, жалуется Абаев, глядя на Ирину влюблёнными глазами. — Вот это вам, Ирина Николаевна, — продолжает он, разворачивая перед Ириной толстую пачку фотографий, где она изображена и во время прогулки, и на работе, и грустной, и смеющейся, — словом, целую фотогаллерею.

И снова слышится жалостливый голос Абаева:

— А вы говорите: двести лет жить. Дай бог, как-нибудь до ста дотянуть…

— Вы неисправимы, Мухтар, — смеётся Ирина.

— Зачем мне исправляться, Ирина Николаевна? Я и не собираюсь… Я любить хочу…

— Ну, довольно шутить, — уже серьёзно говорит Ирина и передаёт Абаеву резиновую трубку спирометра (аппарат для проверки объёма легких).

Абаев выдувает, и на шкале вода поднимается до уровня 3600 кубических сантиметров.

— Молодец! — говорит Ирина, записывая данные в карточку.

Иван берёт резиновую трубку и начинает выдувать воздух. Вода поднимается до 3000… 3500… 4000… Наконец, она пробивает крышку и вырывается наружу. Удивлённая Ирина, широко раскрыв глаза, спрашивает:

— Вы что? Это на самом деле или вы что-то подстроили?

— Как можно подстроить, — улыбается Иван, будто для него это плёвое дело и он может выдуть куда больше.

— Так и есть, никакого мошенничества, — вмешивается в разговор Абаев. — Вздыхает целыми днями о Любаше, вот и лёгкие от тоски раздулись… Правда, иногда он может и смошенничать.

— Да что ты! — Ваня недоумённо пожимает плечами.

— Вот, например, обратите внимание, — продолжает Абаев и, взяв трубку, начинает выдувать. На шкале сначала 3000, потом 4000, затем вода выливается наружу…

Ирина хохочет.

— Ну, дорогие мои больные, не мешайте мне работать, уходите-ка отсюда.

«Моя дорогая мама», — читает вслух письмо Евдокия Макаровна, обливаясь слезами. Она сидит дома, в своей комнате, у печки. Здесь же несколько соседок.

Слышно, как завывает ветер; стёкла окон разукрашены морозом. Глубокая зима.

«Здесь, на целине, сейчас зима, как и в нашей деревне. Так же воет ветер, а метель ещё сильнее, чем у нас, — здесь ведь степь».

Евдокия Макаровна вытирает слёзы.

— Степь… холод… ветер… а тёплое бельё дома оставил, — горько качает она головой и продолжает читать.

«Народу у нас много — весело… Скучно здесь не бывает…».

Раздается хохот.

— Конечно, там ему не скучно, — ехидно замечает Акулина, женщина с румяными щеками, похожая на самоварную бабу. — С такой девушкой не заскучаешь, — и она рассматривает фотографию Ирины, выслушивающей Бровкина.

— Ишь как прилипла к нему! Ещё улыбается, бесстыдница! — говорит другая соседка, глядя на фотографию.

— А он-то, он-то, греховодник, — сокрушается третья, разглядывая фотографию. — До чего рожа довольная…

— А кто она такая, не пишет Ваня? — спрашивает четвертая.

— Должно быть, дочка директора совхоза, — отвечает Акулина.

— Почему именно директора? — спрашивает кто-то.

— Потому что Иван любит председательских дочек… дочек начальников, — хохочет Акулина.

— Она же врач, — возражает Тоня — Любашина подруга.

— А что, директорская дочь не может быть врачом?

Весело смеются женщины.

— А о Любаше ничего не пишет, — замечает Тоня.

— Почему же он должен писать о Любаше? — сердито спрашивает молодая женщина. — Вернулся парень из армии, а она даже не повидалась с ним. Краля какая нашлась! Дочка председателя, подумаешь, народная артистка!

— А как же она могла повидаться, если её из дому не выпускали? — вмешивается в разговор другая девушка.

— «Не выпускали». Бедненькая!.. — передразнивает её Акулина. — Грудной ребёнок она, что ли? Когда Ваня был здесь, они у каждой калитки целовались… А сейчас — не выпускали!.. Двадцать лет девке! Сама учительница, других учит…

— А ты будто не знаешь характер Тимофея Кондратьевича? Как рассердится — прямо волк!.. — говорит старуха соседка.

— Любовь не разбирает, кто волк, кто ягнёнок, — продолжает своё Акулина. — Теперь бабы даже мужей не боятся, не то что… там отцов! Любаша сама не хотела встретиться с Ваней — вот и всё!

— Может, он там уже женился, раз ему весело… — высказывает предположение старуха.

— Нет, без моего материнского слова он не женится, — кладёт конец спору Евдокия Макаровна.

— Хм… «не женится»… — передразнивает её Акулина. — Ещё как женится, за милую душу!..

— Здорово! — подымаясь из-за стола, говорит Самохвалов. — Молодчина Акулина! — и он, как всегда, довольно потирает руки.

Рядом с ним у стола стоит расплывшаяся в улыбке Акулина.

— Подпиши мне наряд, — протягивает она Самохвалову бумагу.

Самохвалов неожиданно становится серьёзным и говорит:

— Не могу, Акулина! Не искушай! Я на службе!

Акулина прячет бумагу и продолжает:

— Такой шум подыму по всей деревне, Аполлинарий Петрович, такой шум, что твоя Любаша этого непутёвого Ваню вконец возненавидит.

— А поверит ли она? — спрашивает Самохвалов.

— Любовь всему верит… — улыбаясь, говорит Акулина. — Мне, как слабому полу, это хорошо известно.

При этом она снова протягивает бумагу.

— Подпиши, Аполлинарий Петрович. Ведь это не преступление, а одолжение.

— Ох, женщины, женщины! — вздыхает Самохвалов. Затем, воровато оглянувшись, шлёпает Акулину по мягкому месту и расписывается на наряде.

— Спасибо, миленький, — благодарит Акулина и, лукаво посмотрев на Аполлинария Петровича, походкой гусыни направляется к двери.

В большой комнате за столом над развёрнутой картой Оренбургской области склонилась Любаша.

Со двора, закутанная в платок, входит Елизавета Никитична.

— Давно пришла?

— Нет, только что, — отвечает Любаша, отрываясь от карты.

Елизавета Никитична выкладывает из сумки на стол мешочки с разными продуктами. При этом она тяжело вздыхает. Видно, что-то беспокоит её.

— Чего ты вздыхаешь? — спрашивает Любаша.

— Так… ничего… — неестественно сдавленным голосом отвечает мать. Чувствуется, что вот-вот она заплачет.

Любаша вскакивает с места.

— В чём дело, мама? А где отец?.. Что с ним?..

— Ничего… с отцом ничего… — И Елизавета Никитична покачивает головой. — Бывают же на свете подлые люди… — Не глядя дочери в глаза, она продолжает: — Говорят, непутёвый фотографию своей жены прислал… женился, говорят…

Любаша оторопела. Она сразу поняла, о ком идёт речь, кто женился, но всё-таки дрожащим, слабым голосом спрашивает.

— Какой это… непутёвый?

Мать не может больше сдерживаться; по её щекам текут слёзы. Забрав со стола разложенные покупки, она уходит на кухню.

Любаша оцепенела. Ей тяжело, очень тяжело… Неужели она потеряла любимого?.. Навсегда потеряла… Как ей сейчас больно за свою любовь, за бессонные ночи, за насмешки своих сверстниц!.. Но всё это ничто по сравнению с тем, что она потеряла Ваню… дорогого… любимого… самого дорогого на свете… Чувствуется, что ей не хватает воздуха. ещё секунду — и она лишится чувств. Вдруг Любаша бросается к окну. Рванув задвижку, она потянула окно к себе. Но сейчас зима, и наглухо заклеенное окно не поддаётся.

Любаша снова, что есть силы, толкает окно и наконец оно с треском распахивается.

В комнату вместе с морозным воздухом врывается шум трактора…

По бескрайней весенней степи идёт трактор…

За рулём — Иван Бровкин.

— Режешь ты меня, — говорит в своем кабинете Барабанов бригадиру Павлу Голдобину. — Уезжать в самую горячую пору — это же чёрт знает что такое!

— Я не виноват, Сергей Владимирович — экзамены… Я ведь ещё осенью вас предупреждал.

— Кого же ты вместо себя предлагаешь? — спрашивает директор.

— Бровкина, Сергей Владимирович.

— Бровкина? А он справится?

— Уверен, Сергей Владимирович. Его в бригаде все любят. Вот увидите, он скоро станет лучшим бригадиром. Только он не соглашается. Вы бы на него повлияли…

— А почему не соглашается? — спрашивает Барабанов. — Может, и он собирается уезжать?

— Кажется, да.

— Наверно, какая-нибудь девушка виновата?

— Может быть…

— Вызови его ко мне, только сейчас же!

— Сейчас не выйдет — он в поле, на участке. Вторые сутки не слезает с трактора… Время-то горячее.

— Вторые сутки? Такой из совхоза не уйдёт, — убеждённо говорит Барабанов.

— Уйдет, Сергей Владимирович, — возражает Голдобин.

Барабанов повернул голову и спрашивает:

— Давно не спал?

— Порядочно, — отвечает Бровкин.

За рулём трактора — Барабанов. Рядом с ним — Бровкин.

Стелется ровная, как нить, линия борозды, тянущаяся на многие километры и пропадающая где-то у горизонта.

— Правильно делаешь! Потом отоспишься, — нарочито громко говорит директор. — В твоём возрасте я неделями не спал. Правда, не из-за работы, — теперь уже шёпотом продолжает Барабанов, будто их кто-то подслушивает. — Влюблён я был, а она любила другого… И вот я целыми ночами простаивал у калитки, поджидая счастливчика, чтобы избить его, — смеётся он. — Дурак был — неделями не спал…

— Ну и как? Избили? — уже заинтересованно спрашивает Ваня.

— Конечно! Только досталось не ему, а мне. Досталось так, что я с неделю не мог показаться на улице: вся физиономия в синяках была. — И, выдержав паузу, спрашивает: — Слыхал? Ваш бригадир, Голдобин, уезжает… государственные экзамены сдавать…

Ваня встрепенулся: он сразу понял, о чём поведёт разговор директор.

— Слыхал, Сергей Владимирович. — И тут же добавляет: — На вашем месте я бы назначил бригадиром Абаева. Парень что надо!

Барабанов, поняв манёвр Бровкина, спрашивает:

— А ты разве парень «что не надо»?

— Я тут при чём, Сергей Владимирович?

— Как — при чем? Тебя мы и собираемся назначить бригадиром.

— Не выйдет, Сергей Владимирович. Я уезжаю.

— Куда?

— Домой, в деревню. Вот закончим вспашку… и уеду.

— «Уеду»! — с иронией замечает Барабанов. — На всю армию объявил, что будешь на целине работать… А приехал — испугался трудностей, и айда!

— Нет, Сергей Владимирович. Я трудностей не испугался. Но я не останусь, я должен уехать — у меня… мама в деревне.

— А-а-а… мама… — недоверчиво протянул Барабанов. — Бедная мама… Бедные мамы — всё на них сваливают… Влюблён? Сознавайся.

— А что скрывать, — разводит руками Ваня.

— Да… Тяжёлый случай. А почему ты не взял её с собой?

— «Взял»… — повторяет Ваня. — Кто же её отпустит! Отец у неё такой, что о-го! Единственная дочь председателя колхоза.

— Э-э… чудак, — морщится Барабанов. — Зачем тебе председательская дочка, да ещё единственная? Разве на селе других не было?

Ваня виновато пожимает плечами.

— Эх ты! А ещё артиллерист! — подзадоривает его Барабанов. — Вернулся из армии — надо было сразу прийти в дом председателя и сказать: «Здравствуй…». Как его звать?

— Тимофей Кондратьевич Коротеев.

— «… Тимофей Кондратьевич, тесть ты мой дорогой… Мы с вашей дочкой уезжаем на целину строить коммунизм и нашу будущую жизнь. Если тебе без дочери скучно будет — приезжай к нам. Земли в Оренбургских степях на всех хватит…».

Барабанов останавливает трактор, хлопает Ваню по плечу:

— Ничего, я из тебя человека сделаю! — Он спрыгивает с трактора и направляется к стоящей неподалёку машине.

Иван провожает его взглядом.

— Все хотят из меня человека сделать. Но, кажется, ничего не получается…

Иван нажимает стартер. Трактор двигается с места.

В маленькой тесной комнатке, где с трудом помещаются две железные кровати да столик с двумя стульями, лежит Бровкин. Он пьет чай, размешивая ложечкой сахар в стакане.

Абаев подметает комнату и, часто останавливаясь, сердито говорит Ивану:

— На всю армию раструбил: «Еду, еду работать на целину»… А сам хочешь сбежать к себе в деревню.

Ваня молча продолжает размешивать сахар в стакане.

— Это нечестно… это не по-комсомольски! — волнуется Абаев.

— Я здесь честно, хорошо работал, — оправдывается Ваня. — Об этом все знают.

— Потому тебя и назначают бригадиром, — почти кричит Абаев.

— Я не хочу быть бригадиром, — тихо отвечает ему Ваня.

— Почему не хочешь?.. Удрать хочешь!.. — сердится Абаев. — Я знаю, чего ты хочешь! Я в батальон напишу… Пусть там Шаповалов и все знают, что ты собрался удрать…

— Пойми, Мухтар, — жалобно говорит Ваня, — тяжело мне… тяжко…

Абаев подходит, садится на кровать, заботливо кладёт руку на лоб товарища и спрашивает:

— Ты что, правда болен?

— Не могу я без Любаши, — грустно вздыхает Ваня.

— Ай-ай-ай! — качает головой Абаев. — Ах эта Любаша!.. Ах эта Любаша!.. Совсем тебя замучила… — И, пощупав лоб Ивана, продолжает: — Температура у тебя нормальная. Кто же поверит, что ты больной?.. — Взглянув в окно, он вдруг вскрикивает: — Ай, директор идёт!.. С ней… Она тоже идёт… Ирина идёт… Ирина!..

Абаев подбегает к стене, быстро снимает висящую над кроватью фотографию Ирины и прячет её под подушку, приговаривая:

— Не хочу, чтобы директор видел… смеяться будет, — Он швыряет метлу под кровать, подходит к зеркалу, берёт со стола одеколон, смачивает им волосы, затем подтягивает пояс, опять подходит к зеркалу, критически оглядывает себя и говорит:

— Эх, всем хорош, только ростом не вышел.

— А зачем тебе рост?

— Не мне, а Ирине надо. Девушки ничего не понимают: они высоких любят.

Стук в дверь.

Мухтар жалобно глядит на Ваню.

— Не могу… Спроси ты, кто там.

— Я же больной… — шепчет Ваня.

— Самый больной теперь — я, — стонет Мухтар.

Барабанову надоело ждать, и, открывая дверь, он ещё с порога спрашивает:

— Как больной? Заснул?

За Барабановым входит Ирина в белом халате.

— Как больной? А? — снова спрашивает Барабанов.

— Больной ничего… всё в порядке — болен, — не отрывая глаз от Ирины, отвечает преодолевший смущение Абаев.

Бровкин ложится на спину и тяжело дышит.

— Здравствуй, Иван!

— Здравствуйте, Сергей Владимирович, — умирающим голосом отвечает Бровкин.

— Ну, что? Уже конец? Решил помирать? Нет, брат, не выйдет! Некогда, работать надо. Умереть всегда успеешь.

— Почему недосмотрел за товарищем? — спрашивает Ирина Мухтара, встряхивая термометр.

— Это я недосмотрел?.. — удивляется Мухтар. — Я всё время смотрю. А он говорит: «Не надо на меня смотреть».

Ирина ставит больному термометр, и её тонкая рука касается лба Ивана.

— Что у вас болит?

— Грудь… голова… сердце… — отвечает Иван.

— Ни голова, ни сердце тебе не помогут. Всё равно будешь бригадиром, — говорит Барабанов и добавляет: — это тебе я, Барабанов, говорю!

Иван, тяжело вздохнув, поворачивается набок и начинает пить чай.

— Плохо, ребята, живёте, — осматривая комнату, говорит Барабанов. — Надо строить собственный дом…

— Зачем мне дом? — возражает Бровкин.

— Смотрите! Зачем ему дом? — вмешивается Абаев.

— Дом у меня есть в деревне… — и с этими словами Иван, незаметно вынув из-под мышки термометр, прикладывает его к горячему стакану и прижимает рукой.

Абаев заметил проделку Вани и, подмигивая Ирине, легонько подталкивает её рукой. Но Ирина, не поняв, в чём дело, отводит от него взор, смущаясь присутствием директора и Бровкина.

Барабанов разглядывает висящие на стене фотографии родителей Бровкина и спрашивает:

— А почему нет фотографии дочки председателя?

— Спрятал, в чемодане лежит, — отвечает Бровкин.

— Нехорошо фотографию любимой девушки держать в чемодане… Очень странно!.. А где ты, Мухтар, держишь фотографию своей девушки?

Бровкин, улучив момент, снова ставит термометр под мышку.

Абаев, обрадовавшись этому вопросу, поспешно отвечает:

— Нет у меня девушки… Честное слово, нет у меня девушки, Сергей Владимирович!

Ирина, протягивая руку, поворачивается к Бровкину.

— Хватит, дайте сюда. — Взглянув на термометр, она испуганно произносит. — Не может быть!.. Неужели воспаление легких?

— Что случилось? — спрашивает Барабанов. — Сколько?

— Больше сорока… — и она снова кладёт руку на лоб Вани. И, удивлённо пожимая плечами, продолжает: — Ничего не понимаю… лоб холодный как лёд…

Абаев ухмыляется.

Барабанов, хитро прищурившись, опускает указательный палец в стакан с горячим чаем и, быстро выдернув его, говорит:

— Могло быть и больше… термометра не хватило… — И поворачивается к Бровкину. — Ну, Ваня… Короче говоря, хватит дурака валять. — И обращаясь к врачу: — Мы здесь без медицины обойдёмся… До свиданья!

— Очень приятно, — улыбается Ирина. — До свиданья!

Как только Ирина ушла, Абаев засуетился.

— Ну… мне пора… в полевом стане ждут… — и, надев фуражку, выбегает из комнаты.

— Давай-ка, брат, обсудим, что тебе на первых порах требуется, — вынув блокнот, говорит Барабанов, подсаживаясь на кровать к Бровкину. — У твоей бригады ответственный участок…

Бровкин понимает, что всё сорвалось. Он махнул рукой и, поджав под себя ноги, усаживается на кровати. Он задумался и, по привычке почесав затылок, говорит:

— Нашей бригаде не хватает четырёх тракторов.

— Дадим, — откликнулся Барабанов и, записав что-то в блокнот, продолжает: — Дадим… один трактор дадим.

— Не выйдет! — говорит Иван, снова ложась и натягивая на себя одеяло. — Назначайте бригадиром кого-нибудь другого… Мне и в трактористах неплохо.

— Зачем же тебе четыре трактора? Что ты с ними будешь делать? — уже по-настоящему сердится Барабанов.

— Как — зачем? — отвечает ему Иван, откидывая одеяло и соскакивая с кровати (он в солдатском белье, так же как и в казарме). Он показывает ногой на пол, как будут выглядеть участки его бригады, и с жаром говорит: — Вот здесь у меня пятый участок, здесь — девятнадцатый. Между ними двадцать километров. Как же вы мне прикажете гнать трактор оттуда сюда (показывает он то ногами, то руками). Потом быстро садится на корточки, притягивает к себе кастрюлю с сырой картошкой, выбирает её и, раскладывая по воображаемым участкам, говорит: — Здесь же мне нужны четыре трактора? — И, положив четыре картофелины, вопросительно глядит снизу вверх на Барабанова. — Здесь меньше чем двумя тракторами я не обойдусь? — спрашивает он. — А на остальных участках? Нет, десять тракторов! Меньше не могу!

— Да ты как Чапай, — говорит озадаченный Барабанов.

— Чапай — не Чапай, а без тракторов дело не пойдет, — говорит Бровкин.

— Подумаем… — неопределенно отвечает Барабанов.

— Ну, пока вы будете думать, я поболею, — и Бровкин снова ложится в постель.

По посёлку рядом с Ириной идёт Абаев.

— А откуда Бровкин родом? — спрашивает Ирина.

— Из Калининской области, — отвечает Абаев.

— Хороший он парень… очень мне нравится, — говорит Ирина.

У Абаева будто что-то внутри оборвалось, он криво усмехается.

— Да, очень хороший… замечательный парень! — и, задумавшись, добавляет: — Душа парень! — И уже совсем жалобно заключает: — Я его очень люблю… Ирина Николаевна.

— Знаете, Мухтар?

— Что?

— Ничего… — смутилась Ирина.

— Опять ничего… — чуть ли не простонал Абаев.

Размахивая руками, Барабанов ходит из угла в угол.

— Ты что, хочешь у меня всю технику забрать? Откуда я тебе возьму пять сеялок? А что я другим дам?

— Как хотите, это меня не касается, — сидя в постели, говорит Иван. — Я думаю о своей бригаде.

Стук в дверь.

— Войдите! — отзывается Ваня.

Дверь распахивается. На пороге стоят Юрис Скроделе, Бухаров, Верочка и вся седьмая бригада. У Бухарова в руках гармонь.

Смущённый присутствием директора, Юрис тихо спрашивает:

— Ну, как больной? Говорят, у него высокая температура?

— Да, высокая, — с издевкой говорит Барабанов. — Умирает. Входите, прощайтесь с ним!

Входит Юрис, за ним — Бухаров и все остальные. И в маленькой комнате стало совсем тесно.

— Вы зачем пожаловали? Узнали, что Бровкина назначили бригадиром?

— Нет, не узнали, — отвечает Юрис. — Но кого же, если не его?

— Слышишь? — победоносно глядя на Бровкина, подхватывает Барабанов. — А ты ещё артачишься. По-моему, по этому поводу следовало бы выпить, — подмигивает он друзьям Бровкина.

— Это как директор прикажет… — улыбается Бухаров.

— Тебе ещё приказывать надо, иначе не можешь, — смеётся Барабанов, снимая с плеча Бухарова гармонь. Затем он присаживается на край кровати Бровкина и растягивает меха гармони. Под его пальцами рождается новая, ласкающая душу мелодия.

Все присутствующие расселись — кто на стулья, кто на кровать, кто на пол. И Барабанов хриповато, но задушевно запел:

Сколько б жить на земле ни осталось

Комсомольцам тридцатых годов,

Никогда не допустим, чтоб старость

Подошла к нам хоть на пять шагов.

Ничего, что виски побелели,

Но глаза тем же светом горят.

Никогда, никогда не стареет

Тот, кто смолоду сердцем богат.

Если ты, настоящий товарищ,

Если веришь в хороших друзей, —

Пусть всю душу ты людям раздаришь,

Но нисколько не станешь бедней.

Мы прошли сквозь бураны и вьюги,

Мы блуждали в тайге и в лесах.

В эти дни испытаний подруги

Хорошели на наших глазах.

Счастье нам не подносят на блюдце,

Каждый снова в дорогу готов.

В комсомольских рядах остаются

Комсомольцы тридцатых годов.

Ничего, что виски побелели,

Но глаза тем же светом горят.

Никогда, никогда не стареет

Тот, кто смолоду сердцем богат.

Барабанову тихо подпевает вся седьмая бригада. Он кончил петь, улыбнулся, посмотрел на гармонь и спрашивает:

— Чья?

— Моя, — улыбаясь, отвечает Ваня.

— Хороша! Давно не играл. А ну-ка, бригадир, давай!

И Ваня, устроившись поудобнее в постели, приладил к себе гармонь.

— В молодости у меня это неплохо получалось, — говорит он и начинает петь:

На трудных дорогах всегда впереди

Семья комсомольская наша,

И сердцу от радости тесно в груди,

Но все ж мы завидуем старшим.

Порою нам просто обидно до слез,

Ну, честное слово, обидно,

Что строить не нам довелось Комсомольск.

Магнитку, Шатуру, Хибины,

Но пусть удалось нам немного пройти

И сделано нами немного.

Мы к счастью идем, значит, нам по пути.

В дорогу! В дорогу! В дорогу!

Веди же, тревожная юность моя,

В заветные дали родные.

И там, где пройдем мы, возникнут моря,

Сады зашумят молодые.

За дело, друзья! По рабочим местам!

Пусть встречный проносится ветер.

Мы твёрдо уверены, будет и нам

И наши завидовать дети.

Пускай удалось нам немного пройти

И сделано нами немного.

Мы к счастью идём, значит, нам по пути.

В дорогу! В дорогу! В дорогу!

Солнечный день. Степь до самого горизонта. И до самого горизонта идёт пахота.

В кабине трактора, рядом с Бухаровым, — Бровкин.

Крепко сжимая баранку, Бухаров ведёт машину.

Ваня сворачивает цигарку, проводит языком по бумажке, заклеивает её и тычет в рот Бухарову; затем вынимает у него из кармана спички и, зажигая, говорит:

— Сегодня ещё наведаюсь к тебе… — и, соскакивая на ходу с трактора, направляется к мотоциклу, стоящему здесь, у края полосы.

Иван садится на мотоцикл и несётся по степи.

Солнце клонится к закату.

В кабине трактора «ЧТЗ» за рулём — уставший, измученный Абаев. Рядом с ним — Ваня. Абаев, дремля, ударяется лбом о руль. Иван останавливает трактор, оттаскивает от руля спящего Абаева и сам заменяет друга.

Трактор снова заработал.

Абаев свалился в угол кабины; лицом вверх, с полуоткрытым ртом, он спит богатырским сном. Ему не мешают ни гудение трактора, ни толчки.

Ваня, держа руль, глядит на часы, переводит взгляд на Абаева и продолжает вспашку.

Ночь. Горят мощные фары трактора.

В кабине за рулём — Бровкин. У него от усталости слипаются глаза. Он смотрит влево, и мы видим, как рядом с ним, в неудобной позе, раскинув длинные руки и запрокинув назад голову, спит тракторист Юрис Скроделе.

Серый, похожий на жемчуг рассвет в степи.

Тракторист на ходу гасит фары. Неподалеку, у края полосы, стоит мотоцикл Бровкина.

За рулём — Серёжа Гавриков. Глаза у него усталые, и он поёт истошным голосом: «Ой, степи, степи Оренбургские… Степи красивые, степи широкие…». Чувствуется, что у этой песни нет мелодии, и слова её случайные, и поёт Гавриков только для того, чтобы не заснуть.

Рядом с ним, в кабине, как подкошенный свалился Бровкин. И несмотря на то, что его ноги оказались выше туловища, а голова свесилась набок, он спит сладким, безмятежным сном.

По узкой степной дороге меж вспаханной равнины несётся «ГАЗ-69» Барабанова. За рулём — шофёр. Барабанов, сидя рядом с шофёром, уронив голову на спинку сидения, спит.

Шофёр останавливает машину на перекрёстке дорог.

Барабанов сразу просыпается.

— Где мы?

— Поедем домой, Сергей Владимирович, — умоляюще просит шофёр.

— Нет… налево… к Бровкину… — говорит Барабанов и снова закрывает глаза.

И, несмотря на то, что машина повернула влево и уже стремительно несётся вперёд, шофёр продолжает ворчать:

— Нельзя же так, отдохнуть-то малость надо…

Барабанов, не отвечая, открывает глаза и оглядывает кругом степь. Нигде, до самого горизонта, не видно ни клочка невспаханной земли.

— Ага! — радостно восклицает Барабанов, хлопнув по плечу шофёра. — Молодец Бровкин… Здорово? А?

— Здорово, Сергей Владимирович, — улыбается шофёр и продолжает: — Отдохнули бы немного. Поедемте домой, — и он оборачивается к Барабанову.

Но Барабанов уже успел заснуть крепким сном.

Сделав крутой поворот, машина мчится обратно.

Нигде, до самого горизонта, не видно невспаханного клочка земли — вся равнина чёрным-черна.

А небо… чистое небо, как будто из светло-голубого стекла. И на горизонте восходит солнце…

А вся степь — черная, жирная, лоснящаяся, — вспаханная от края до края, блестит пластами гладко срезанной земли.

И только в одном месте, как на островке, среди этого чёрного моря вспаханной земли стоят неподвижные тракторы седьмой бригады.

Перед ними, на разостланной жёлтой соломе, лицом кверху, широко раскинув руки, развалились трактористы седьмой бригады. Они спят… спят богатырским сном… Они отдыхают после тяжёлого труда… Отдыхают и тракторы, эти запыленные, облепленные землёй машины, которые трудились долго, много и упорно.

В небе слышны утренние трели жаворонков… Нигде не увидишь столько жаворонков, сколько в Оренбургских степях… И кажется, нигде они так звонко не поют, как здесь…

В степи появляются два человека, направляющиеся к тракторам. Они идут медленно, молча. Это — Барабанов и Бровкин.

Они подходят к спящим трактористам, смотрят на них. Иван устало улыбается.

— Ничего, пусть отдыхают, — шепчет Барабанов и, обняв за плечи Бровкина, усталыми и удовлетворенными глазами человека, который после долгой борьбы закончил трудное дело, оглядывается по сторонам — и всюду перед его взором вспаханная степь…

…Сначала черная земля зелёнеет, словно покрывается мхом, потом всё выше и выше поднимается молодая светло-зелёная пшеница.

И вот вся степь, насколько видит человеческий глаз, одевается в зелёный наряд.

У Коротеева накрыт стол к обеду.

Входит Тимофей Кондратьевич, вытирая полотенцем руки.

Елизавета Никитична вносит дымящуюся кастрюлю с супом и зовёт:

— Любаша! Обедать!

— Сейчас, мама! — слышится голос Любаши.

В окно заглядывает улыбающаяся Евдокия Макаровна.

— Здравствуйте, хозяева!

— Здравствуй, — буркнул в ответ Тимофей Кондратьевич, бросая полотенце. Он косо поглядывает на Евдокию, ожидая от неё каких-нибудь новых козней.

— У меня к тебе дело, председатель.

— По делам я принимаю в правлении, а сейчас, как видишь, обедаю… Приходи через час в правление. — И он усаживается за стол.

— Пообедаешь с нами, Евдокия? — почему-то заискивающе говорит Елизавета Никитична.

— Спасибо, я уже отобедала, — и Евдокия Макаровна входит в комнату.

— Тогда дай хоть другим поесть, — недружелюбно обращается к ней Коротеев.

— Ты же не ушами жуёшь, — с хитрецой говорит Евдокия, присаживаясь к столу. — Ешь — и слушай меня.

— Чего ты хочешь? — и Коротеев, отломив ломоть хлеба, вопросительно смотрит на неё.

— Хочу продать колхозу свой дом.

— Дом продаёшь? Ты что, Евдокия, рехнулась? — вмешивается Елизавета Никитична.

— Деньги мне нужны.

— Зачем тебе деньги?

— На дорогу — к сыну еду, в Оренбургскую область.

— Деньги я дам, — тихо говорит Коротеев. — Поезжай посмотри, как он там живёт и возвращайся.

— Нет, я дом хочу продать, — настаивает на своём Евдокия.

— А где же ты жить будешь? — спрашивает Елизавета Никитична.

— В совхозе «Молодёжном». Ваня пишет, двухэтажный дом построил… (Евдокия явно преувеличивает — это даже написано на её лице) собственный! И корову завёл и птицу всякую… А кому же этим заниматься, как не родной матери?..

В своей комнате за дверьми стоит взволнованная Любаша и прислушивается к разговору Евдокии Макаровны с её родными.

— А разве твой сынок возвращаться не собирается? — сердито спрашивает Коротеев.

— А зачем ему возвращаться? — вздохнув, отвечает Евдокия. — Кого он здесь оставил, кроме родной матери? Все его забыли…

— Нет! — категорически заявляет Коротеев. — Колхозу твой дом не нужен.

— Как это не нужен?

— Вот так, не нужен!

— Ты что? — злорадно улыбается Евдокия. — Не хочешь, чтоб мы уезжали?

— Кто это «мы»?

— Я с Ваней.

Коротеев хотел было выругаться, но, посмотрев на жену и бросив взгляд в сторону комнаты дочери, только кашлянул.

— Знаешь что? Поезжай-ка ты… ко всем чертям! И чтоб я больше не слыхал о твоём доме. А дом твой — не дом, а курятник. Если ты, да ещё с сыном впридачу оба бедные, можем заплатить вам как за курятник.

Евдокия, рассвирепев, с такой силой ударила кулаком об стол, что разливная ложка соскочила с кастрюли, упала в тарелку Коротеева и обдала его горячим супом.

Коротеев вскочил на ноги и неистово закричал:

— Держите меня — иначе я буду государственным преступником!

— Ты что, с ума сошел? — напала на него жена.

— Это мой-то дом — курятник? У кого курятник? — всё больше распаляется Евдокия. — Это у меня курятник? Вы слышите? Слышишь, Любаша? — и она врывается в комнату Любаши.

Любаша, прижавшись к стене, дрожит как осиновый лист. Каждое слово — ей как нож в сердце; неужели Ваня для неё потерян навсегда?

— Слыхала? — Евдокия никак не может успокоиться. — Объясни мне, пожалуйста, почему твой отец не хочет купить мой дом?

— Не знаю, тётя Евдокия, — с отчаянием шепчет Любаша. — Но вам действительно не надо уезжать. Может быть, Ваня и вернётся?

— А куда же ему возвращаться? — кричит Евдокия. — Зачем ему возвращаться?

И вдруг, неожиданно возвращаясь к Коротееву, кричит:

— Никаких разговоров! Покупайте дом, иначе я всю деревню соберу…

Коротеев, так и не пообедав, нахлобучивает на голову фуражку и убегает из дому.

Евдокия, увидев убегающего председателя, беспомощно разводит руками, опускается на стул и, обращаясь к Елизавете Никитичне, шепчет:

— А вы думаете, мне хочется уезжать? — И, покачав головой, отвечает самой себе: — Ей-богу, никуда не хочется ехать…

К ней подходит Любаша, кладёт руку на плечо и говорит:

— Успокойтесь, тётя Евдокия. Может, правда, не к чему дом продавать? Может, Ваня и вернётся? А?

Утро. Только взошло солнце.

Вдоль широкой улицы, на окраине посёлка «Молодёжный», по обе стороны ровными рядами стоят строящиеся одноэтажные дома.

Здесь работает вся бригада Ивана Бровкина. Тут Бухаров с Верочкой, Абаев, Юрис и другие.

Бухаров вместе с Верочкой настилают кровлю на крышу только что выстроенного дома.

Юрис в своем доме навешивает оконную раму.

Абаев красит крышу в ярко-зелёный цвет. Вдруг он замечает проходящую мимо в белом халате Ирину.

— Здравствуйте, Ирина Николаевна, — кричит он, опираясь на кисть.

— Здравствуйте, Мухтар. Ну, как работа?

— Уже закончил… А на что мне дом? И сам не знаю.

— Как — на что? — смеётся Ирина. — Чтобы жить…

— Скучно одному жить, Ирина Николаевна…

— Не будете же вы всю жизнь один.

— Вы так думаете? — и обрадованный Мухтар поспешно спрыгивает с крыши.

— Что вы делаете? — восклицает Ирина.

— Посмотрите, какой у меня дом.

— Спасибо, в другой раз, — говорит смущённая Ирина.

— Зачем же в другой раз? Давайте сейчас! — И он распахивает калитку.

— Нет-нет, Мухтар! Потом, — и окончательно растерявшаяся Ирина спасается бегством.

Мухтар стоит у раскрытой калитки и, покачав головой, раздумывает:

— А сама говорит, что долго я один не буду… Ай-ай-ай! Почему так говорит… а потом убегает?..

Дом Полины Кузьминичны совсем готов, и сама Полина, облачившись в фартук, красит оконные рамы. Ей помогает Бровкин.

— Эх ты… Ваня, Ваня! На твоем месте поехала бы я в деревню, взяла бы за косы Любашу…

— Она уже стриженная… Я еле узнал её.

— А ты на зло ей женись на другой…

— А ты чего за другого не выходишь?

— Меня Захар любит, — с гордостью отвечает Полина, продолжая красить.

— «Любит»… — передразнивает её Иван. — А ты думаешь, меня Любаша не любит?

— Кузьминична! У тебя такой дом, — замуж впору. Женихов-то у нас хоть пруд пруди, любой на выбор, — раздаётся с улицы голос Барабанова.

— Есть у неё жених, Сергей Владимирович, — поворачиваясь к нему, отвечает Бровкин.

— А где же он?

— Где-то на Тихом океане плавает, — улыбается Иван. — Захар Силыч Пёрышкин.

— Зачем целиннице за моряка замуж выходить? Где вода, а где имение… На что это похоже? Ваш Захар Силыч будет плавать по морям и океанам, а вам дожидаться его в Оренбургских степях? Негоже это!

— Он приедет.

— Когда же?

— Не знаю, — растерянно отвечает Полина. — Уже пять месяцев от него писем нет.

— Так… — Барабанов облокотился о забор. — Ты что это, бригадир, другим помогаешь, а себе дом не строишь? — обращается он к Ивану, указывая рукой на огороженный пустырь между домами Полины и Юриса.

— Успею, Сергей Владимирович.

— Хитрит он, Сергей Владимирович! — вмешивается Полина. — Он удрать хочет…

— Удрать? Как бы не так, — этому Барабанов никак не может поверить.

— Что ты, Полина? Зачем обманываешь Сергея Владимировича?

— Я не обманываю. Не хочет он здесь оставаться, сам говорил…

— Не верьте ей, Сергей Владимирович…

— Тогда почему ты не приходишь за ссудой и материалами для строительства? — хитро прищурив глаз, спрашивает Барабанов.

— Приду, Сергей Владимирович — отвечает Бровкин, опуская голову. — Пусть раньше другие построятся, а мне раньше их неудобно — я ведь бригадир.

На велосипеде подъезжает почтальон.

— Бровкин, телеграмма!

— Телеграмма? — встрепенулся Иван и бросился ему навстречу.

За Бровкиным двинулись Барабанов и Полина.

Бровкин быстро распечатал телеграмму и читает:

— «Выехала поездом 49. Буду в четверг. Твоя мама».

— Мама! — Иван улыбнулся и вдруг как-то по-детски хмыкнул.

— Эх, сынок ты никудышный… — говорит Барабанов, хлопая Ивана по плечу. — Мама приезжает… мама!.. А где же ты её поселишь? В общежитии, что ли?

— Я Евдокию Макаровну прямо к себе… — предлагает Полина.

— Принять и я могу, — отвечает Барабанов. — Но у сына-то… у сына-то своей крыши нет! Живёт в общежитии, можно сказать, как босяк, будто денег у него нет? Или материалов у нас нет? А?

— Ну, хватит, Сергей Владимирович. Слава богу, не в шалаше… А они там думают, что мы в шалашах живем.

— Поезд приходит в час дня; надо с утра поехать. Я тебе машину дам, — говорит Барабанов.

— Петя, — обращается Барабанов к шофёру, уже сидя ранним утром в своем кабинете. — Поедешь с Бровкиным на станцию. Мать его приезжает. Но в совхоз с ними раньше вечера не заявляйся… Помотай их подольше… Понял?

— Понял, Сергей Владимирович. А для чего это?

— Так надо.

— Слушаюсь, — по-военному отрапортовал шофёр.

— Только не проговорись Бровкину, задание держи в секрете.

— Есть держать в секрете! — отвечает шофёр и выбегает из кабинета.

Барабанов встаёт, подходит к окну и видит, как в машину рядом с шофёром садится Бровкин. «ГАЗ-69» трогается с места.

Барабанов быстро надевает фуражку и выходит из кабинета.

У склада стройматериалов Абаев, Юрис, Бухаров и другие члены бригады Бровкина нагружают грузовые машины кирпичом, оконными рамами, дверьми, досками…

— Где же Бровкин? — спрашивает Юрис, стоя в кузове грузовика.

— Его директор вызвал, — отвечает Абаев, подавая Юрису оконные рамы.

— А для кого мы всё это берем? Кому строить будем? — спрашивает Бухаров кладовщика.

— Не знаю, — отвечает кладовщик. — Барабанов распорядился.

К складу подходит Барабанов.

— Здорово, ребята!

— Здравия желаем, — отвечают ему по-военному.

— Готовы? — спрашивает Барабанов.

— Так точно, Сергей Владимирович, — и Абаев садится за руль впереди стоящей машины.

— Тогда поехали! — командует Барабанов, усаживаясь рядом с Абаевым.

Машина Абаева тронулась с места. За ней — остальные.

— Куда путь держим, Сергей Владимирович? — спрашивает Абаев.

— На стройку седьмой бригады.

— А кому дом строить? — с любопытством спрашивает Абаев.

— Твоему другу — Бровкину, — подмигивает ему Барабанов.

— А где же он сам?

— Уехал в город, сегодня к нему мать приезжает. — И Барабанов, хитро улыбнувшись Мухтару, добавляет: — Он до самого вечера не вернётся.

— Здорово придумали! — радуется понявший замысел директора Абаев. — Очень хорошо! Какой вы, Сергей Владимирович, молодец!..

Машина понеслась быстрей. За ней мчатся остальные грузовики.

Между домами Полины и Юриса, там, где раньше был огороженный пустырь, отведённый для дома Бровкина, уже выложены стены.

Вся бригада Бровкина лихорадочно работает: Юрис и Бухаров заканчивают кладку стен; Полина и Верочка подносят кирпичи; Абаев вставляет оконные рамы; а тем временем уже настилают полы.

Словом, работа в разгаре!

Из вагона только что остановившегося поезда появляется Евдокия Макаровна с двумя чемоданами и переброшенными через плечо сумками; она с трудом протискивается в двери.

— Мама! — кричит увидевший её Ваня.

— Ванюша! — Евдокия бросила чемоданы, сбив с ног проводника.

Мать и сын обнялись на ступеньках вагона, загородив дорогу пассажирам.

Иван подхватывает мать на руки и, забыв о чемоданах, несёт её, как ребёнка.

— Чемоданы! Чемоданы! — размахивая руками, кричит Евдокия.

Иван опустил мать на землю и пошёл за чемоданами.

На вокзальной площади шофёр Петя, открыв капот машины, возится с мотором. К нему подходят Иван с чемоданами и Евдокия Макаровна, не расстающаяся со своими сумками.

— Что случилось? — спрашивает Иван.

— Поломка, Иван Романович, — отвечает Пётр.

— Поломка? Какая там поломка — глупости! Мы с тобой за час можем собрать новую машину, не то что починить старую. Познакомься — мама, — говорит он.

В предвечерний час, когда солнце ещё не коснулось горизонта, в степи стоит машина Барабанова «ГАЗ-69». На брезенте, разостланном прямо на дороге, лежат гайки, ключи, разные детали мотора. Шофёр делает вид, что работает не покладая рук. У мотора возится весь испачканный тавотом и маслом Бровкин.

— Ничего не понимаю, — разводит он руками. — С виду всё в порядке — карбюратор чист, искра проскакивает, зазоры на кольцах тоже в порядке…

— А я-то думала… — вздыхает Евдокия, лёжа неподалеку в тени. Она приподнимается и продолжает: — А я-то думала, сын у меня механик, автомобилист…

— Всё бывает, мама, — говорит Иван, влезая в кабину и берясь за руль.

— Может, я чем-нибудь помогу? — и Евдокия деловито подходит к машине.

Петя встаёт и тоже начинает копаться в моторе. Незаметно для Ивана он отвинчивает какую-то деталь.

Иван нажимает стартер — безрезультатно. Ничего не выходит. Он снова оставляет кабину и лезет под машину.

Евдокия смотрит на ноги сына, торчащие из-под машины, потом на часы и, покачав головой, говорит:

— Эх, если бы я раньше знала, — попросила бы у нашего председателя автомобиль, погрузила его в поезд и не было бы никаких поломок…

— А как там председатель поживает? — слышится из-под машины голос Вани.

— Ничего, как всегда, живёт-поживает, — отвечает ему мать. — А как ваш директор?

— Директор у нас мировой, Евдокия Макаровна, — откликается Петя.

— А дочка? — как бы между прочим спрашивает Евдокия.

— Дочка тоже мировая! — из-под машины отвечает Ваня. — Просто прелесть!

Евдокия помрачнела, отошла в сторону и снова уселась, бормоча:

— У тебя что ни девушка, то прелесть.

Ранний вечер. Только что в степи закатилось солнце, и горизонт ещё горит пожаром.

К посёлку «Молодёжный» подъезжает «ГАЗ-69». За рулём — Петя. Рядом с ним — Бровкин. Проехав центральную улицу, машина выезжает к месту, где построены дома для членов бригады Бровкина.

Поравнявшись с домом Полины и не узнав своего участка, где уже стоит дом (правда, пока без стёкол, но строители уже настилают шифером крышу), Бровкин проезжает мимо.

Но метров через пятьдесят он опомнился.

— Погоди, Петя!

Машина останавливается.

— Ничего не понимаю. Что здесь происходит? — Иван выходит из машины и направляется к дому Полины. В крайнем изумлении он смотрит на новый дом.

— А!.. Здравствуй, Ваня, — раздаётся голос Абаева, сидящего на крыше.

— Здорово, хозяин! — кричит ему Бухаров.

— Что же это такое получается? — говорит Юрис. — Целый день трудимся, даже пообедать не успели, на тебя работаем…

Из ворот дома Бровкина выходит улыбающийся Барабанов:

— Ну, как? Узнаёшь?

— Что это такое, Сергей Владимирович? — недоумевает Иван.

— Ничего особенного, — хитро прищурившись, отвечает Барабанов. — Разве я могу допустить, что к бригадиру мать приезжает, а ему негде её поселить?.. Где мама? — и, не дожидаясь ответа, подбегает к машине. — Здравствуйте, Евдокия Макаровна!

— Здравствуйте… — запнулась Евдокия, приподнимаясь в машине. — Как вас величать?

— Сергей Владимирович, — протягивая руку, отвечает Барабанов. — Прошу!

Евдокия выходит из машины и здоровается с директором.

— Мама, это наш директор, товарищ Барабанов, — говорит Иван.

— Чувствую… прямо как наш председатель!

— Вот дом вашего сына. Извините, не успели стёкла вставить, дня два как-нибудь перебьётесь. Могу на это время пригласить вас к себе.

— Зачем к вам? Что у меня жилплощади не хватает, что ли? — раздаётся голос выходящей из дому Полины.

— Полиночка! — всплеснула руками Евдокия Макаровна.

— Евдокия Макаровна, дорогая! — кричит Полина.

Они обнимаются.

— Боже мой! Как у вас здесь хорошо! — восторгается Евдокия Макаровна, оглядываясь по сторонам.

— А вы думали, пустыня? Да? — хохочет Барабанов.

— Не совсем пустыня, но… вроде…

— Папа!.. — кричит пухленькая трёхлетняя девочка, бегущая навстречу Барабанову.

— Иди, дочурка, иди сюда, дорогая! — Барабанов наклоняется, берёт на руки девочку и прижимает её к груди.

— Это ваша дочка? — спрашивает Евдокия.

— Моя! Неподдельная!

— Моя невеста, — смеётся Иван, берёт девочку на руки и целует.

— Да, моя дочка и ваш сын — большие друзья, — замечает Барабанов.

— А где же ваша старшая дочь? — хитро спрашивает Евдокия Макаровна.

Барабанов неожиданно меняется в лице.

— Откуда вы её знаете?..

— Знаю… — не без лукавства говорит Евдокия Макаровна, уже направляясь вместе с Полиной к её дому.

— А разве у вас есть и старшая дочь? — спрашивает Бровкин.

— Да… она уже совсем взрослая, замужем… на Украине… от первой жены…

Но Евдокия Макаровна уже не слышит этих слов.

По лестнице совхозной амбулатории поднимается Евдокия Макаровна. Она входит в знакомую нам комнату, где Ирина обследовала Бровкина и Абаева. Медицинская сестра спрашивает:

— Вам кого?

— Мне доктора… вашего…

— Сейчас войдёт. Подождите! — и сестра выходит из комнаты.

Евдокия Макаровна садится и видит, что под стеклом на столе лежит та же фотография, которую Ваня прислал ей в деревню: прижавшись ухом к груди Вани, с фотографии на неё смотрит улыбающаяся Ирина.

Евдокия Макаровна, воровато оглянувшись, быстро вынимает из кармана свою фотографию и сравнивает. Затем нервно прячет карточку и застёгивает кофту. Она с нетерпением ждёт врача.

Открывается дверь, и входит здоровый, высокий мужчина с пышными усами.

— Здравствуйте! — говорит он, не глядя на Евдокию Макаровну. — Раздевайтесь!

— Я… я… не вас…

— Как — не меня? А кого же?

— Я вот её… — и Евдокия Макаровна тычет пальцем в фотографию.

— А что у вас болит?

— У меня, собственно говоря… — и Евдокия Макаровна замолчала.

— Что — собственно говоря? Что у вас болит? — уже резко спрашивает врач.

— Мне бы её… Мне нужна именно она…

— Вы думаете, она лучше, чем я? — сердито буркнул доктор и вышел из комнаты.

Евдокия Макаровна в нерешительности: она не знает, уйти ей или остаться.

В это время распахивается дверь, и входит Ирина.

— Здравствуйте, — говорит она.

— Здравствуй, милая, — отвечает Евдокия.

— На что жалуетесь.

— Я… я мать Вани.

— Какого Вани? — удивляется Ирина.

— Хм… Хитрая какая! Как будто, правда, не знает Ваню.

Ирина крайне удивлена:

— О каком Ване вы говорите?

— О том, о ком ты думаешь… — похлопав Ирину по плечу и показав на фотографию под стеклом, отвечает Евдокия.

— Ах, значит, вы мать Ивана Романовича?

— Для кого он Иван Романович, а для меня с тобой — Ванюша… Но я должна тебе сказать, что у него есть невеста…

— У Ивана Романовича? Знаю, его товарищи говорили.

— А он как?

— Не знаю, я — врач и лечу больных, а не влюблённых…

— Скажи мне, милая, — вдруг становясь серьёзной, умоляюще говорит Евдокия. — У вас это окончательно решено?..

— Что? — уже подозревая неладное, спрашивает Ирина.

Евдокия обиделась.

— Я к тебе всей душой, а ты скрываешь…

— Ничего я от вас не скрываю.

— А отец твой знает? — уже примирившись с тем, что она ничего не добьётся от Ирины, спрашивает Евдокия Макаровна.

— Отца у меня нет…

— Как — нет? — уже вышла из себя Евдокия Макаровна.

— Нет… — и вдруг Ирина посмотрела на Евдокию добрыми, ласковыми глазами. — Между мной и Иваном Романовичем ничего нет и ничего не может быть! Так что не беспокойтесь за его невесту, он её любит… я знаю… Как вас зовут?

— Евдокия Макаровна.

— Он её любит, Евдокия Макаровна.

Степь… степь… степь…

Кажется, что небо здесь в сотни раз необъятнее земли… И вся степь здесь — одно большое поле ещё совсем зелёной пшеницы…

Высоко в небе светит полуденное солнце. Не видно ни тени. Кругом только гладко-зелёная земля и гладко-голубое, как на рисунках в детских книжках, небо. Человек в тёмном, одиноко бредущий по степи, кажется похожим на муравья; даже жаль становится его: откуда и куда он идёт?.. Кругом, до самого горизонта, не видно ни домика, ни деревца, даже стога сена… Только степь кругом… зелёная, гладкая, без конца, без края…

Мы догоняем этого человека. Он в чёрных брюках, в матросской тельняшке; за его спиной вещевой мешок. Мы видим его со спины. Наверно, вначале он шёл энергично-бодрой походкой, как идут люди, стремящиеся скорее достигнуть цели, но потом ему, должно быть, надоело спешить. Здесь спешить трудно: не выдержишь! И он уже идёт медленными шагами, переваливаясь с ноги на ногу… идёт усталой походкой.

Человек останавливается на перекрёстке, где дороги расходятся в разные стороны. И только здесь мы узнаем нашего старого знакомого, моряка Захара Силыча Пёрышкина.

Захар, обливаясь потом, беспомощно оглядывается по сторонам, не зная, какую ему выбрать дорогу. Все они так похожи одна на другую. И все они пропадают где-то, у горизонта. И не видно на них никаких опознавательных знаков.

Захар Силыч вытирает пот со лба, снимает фуражку и после недолгого раздумья сворачивает направо. Навстречу ему несётся легковая машина «ГАЗ-69». Захар Силыч поднимает руку. Машина останавливается.

За рулём — директор совхоза «Молодёжный» Сергей Владимирович Барабанов.

— Здорово, приятель!

— Здравия желаю, — отвечает Барабанов.

— Не знаешь ли, дружок, какая дорога ведёт в совхоз «Молодёжный»?

— Все дороги здесь ведут в «Молодёжный», — отвечает Барабанов. — Но самый кратчайший путь — это сесть ко мне в машину.

— Покорнейше благодарю. В долгу не останусь, — и Захар Силыч, открыв дверцу машины, садится рядом с Барабановым.

Машина несётся по степи.

— Вот степь, как море! — говорит Захар, оглядываясь вокруг. — Только куда скучнее.

— Почему — скучнее? — спрашивает Барабанов.

— Не бывает штормов, бурь не бывает…

— Приедете к нам зимой, увидите такие штормы и бури, что на море и не приснятся.

Захар, вытянув шею, всматривается вдаль. Он видит огромное озеро, окаймленное высокими кудрявыми деревьями; за ним высится какое-то сооружение, напоминающее дворец…

— Ага! — говорит уже обрадованный Захар. — Вот это, наверно, совхоз «Молодёжный»?

— До совхоза ещё сорок километров, — отвечает Барабанов.

— А это что? — и Захар Силыч указывает на виднеющиеся вдали озеро, лес и дворец.

— Это мираж, обычный мираж Оренбургских степей…

Захар Силыч смущён. Он неоднократно открывает и закрывает глаза, и перед его взором непрестанно вырисовывается мираж.

— Шутишь… Разве не видишь: вот озеро, вот лес, вот дома…

— Конечно, вижу, — улыбается Барабанов. — Это всё скоро исчезнет. Смотрите внимательно, — и он прибавляет газу.

Машина понеслась быстрей.

Захар пристально всматривается, и видение постепенно тает: сначала исчезают дома, потом деревья и, наконец, озеро…

— Тьфу! Нечистая сила, — злится Захар.

— А вы говорите, что в степи скучно. Подождите, ещё такие художества увидите, куда там ваше море… — И Барабанов, взглянув на Захара, спрашивает: — Вы что? Работать в совхоз?

— Никак нет, — отвечает Захар. — Пока я служил во флоте, моя невеста сбежала в «Молодёжный». Вот еду водворять её на место, к себе в деревню. А ты что, тоже в совхозе работаешь?

— Работаю, — отвечает Барабанов.

— Ну как? Доволен?

— Ничего, — уклончиво отвечает Барабанов.

— А как насчет… — и Захар потер пальцами, — заработков?..

— Неплохо.

— А насчет халтуры?.. — и Захар делает неопределенный жест.

— С халтурой хуже, — улыбаясь, отвечает Барабанов. — Но… иногда бывает. Насчет этого в совхозе очень строго.

— Наверно, директор — собака?

— Чёрт его знает, может, и собака… А у вас какая специальность?

— Я — механик. Могу быть шофёром, трактористом, комбайнёром. Могу кое-что и по ремонту…

— Значит, невесту забирать едете. А как её звать?

— Полина Кузьминична, она по торговой линии.

— А-а! Полина Кузьминична! А вы, случайно, не Захар Силыч будете?

— Он самый! — восклицает Захар и дружески хлопает Барабанова по плечу.

— Да… жестокий вы, оказывается, человек, Захар Силыч…

— Как это — жестокий? — удивляется Захар.

— Заставляете страдать девушку.

— Ничего, это на пользу, — отвечает Захар, — товарищ… Как тебя по имени?

— Сергей Владимирович.

— Ничего, Серёженька, — Захар снова хлопает Барабанова по плечу. — Любить крепче будет… С бабами так и надо.

— Может, покуда вы плавали, она замуж вышла? — с улыбкой спрашивает Барабанов.

— Этого быть не может! — убеждённо говорит Захар. — Моя Полиночка за другого не пойдёт. Я-то её хорошо знаю, — она меня никогда не подводила! Я на ней женюсь — и амба! Моё слово закон; она это знает. Пора пришвартовываться, надо бросать якорь.

— Пришвартовывайтесь к нам.

— К вам? — морщится Захар. — Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. Понимаешь, Серёжа, такое положение… а ты говоришь, что у вас… — он опять сделал неопределенный жест левой рукой, — с этим не все благополучно… Расходы были большие… Понимаешь, я сейчас вроде как на мели. Разные города, разные страны… разные напитки: английский виски, ямайский ром, испанский херес, французское шампанское… разные джины, коньяки, бургундские и тому подобные квасы… А всё это денег стоило. И вот возвращаюсь гол как сокол. Сам понимаешь — без халтуры не обойдёшься!

— Значит, любите выпить?

— Как тебе сказать, — отвечает Захар Силыч. — А ты что, не любишь, что ли? Святоша! — и, смеясь, ударяет Барабанова по спине. — Какой шофёр не любит выпить! Ты кого возишь?

— Разных…

— Это хорошо… так выгоднее, — деловито замечает Захар.

Машина подъехала к совхозу. Открылся большой, красивый посёлок «Молодёжный».

— Это «Молодёжный»? — спрашивает Захар.

— Да, «Молодёжный», — отвечает Барабанов.

Они свернули на центральную улицу, по обе стороны которой расположились красивые одноэтажные домики с широкими окнами и палисадниками, а в них цветы и зелёные пирамиды молодых тополей.

— Ну, как? Ваша деревня лучше? — спрашивает Барабанов Захара.

— Чьи эти дома?

— Новосёлов, — отвечает Барабанов. — А вот и дом Полины Кузьминичны.

Машина останавливается у маленького нарядного знакомого нам домика Полины.

Захар удивлённо смотрит.

— Она что, Полина… арендует?..

— Почему — арендует. Это её собственный дом.

— Врёшь!

— Ей-богу, собственный… — смеётся Барабанов.

Выходя из машины, Захар подходит к дому. Дверь закрыта. Он с силой стучит.

Барабанов тоже вышел из машины.

— Нет её дома. Наверно, на работе.

Захар, как настоящий хозяин, проверяет оконные рамы, постукивает по стенам, заглядывает через кружевные занавески, стараясь разглядеть, что там внутри.

— А у тебя нет каких-нибудь ключей?

— Ключи есть, не знаю, подойдут ли? — и Барабанов вынимает из кармана связку ключей.

Первым же ключом Захар открывает дверь.

— Вот здорово! — радуется он.

Он входит в маленькую чистую переднюю, где висит пальто и шляпа Полины и, пройдя в коридор, оказывается в кухне.

Следом за ним — Барабанов.

Белая, чистенькая кухня с плитой. За стеклянным шкафчиком виднеются кастрюли и кухонная утварь. Полы здесь выкрашены красной краской.

Захар наследил; улыбаясь, он медленно отступает назад, снова выходит в коридор, идёт дальше, открывает следующую дверь и попадает в ванную комнату.

По пятам за ним следует Барабанов.

Захар поворачивает кран, в ванну хлынула вода.

— Молодчина баба!

— Да, молодчина! — отвечает Барабанов.

Они снова выходят в коридор и попадают в большую комнату. На окнах — ажурные накрахмаленные занавески. В углу, на столике, — радиоприемник «Мир»; красивый стол со стульями, диван — словом, комната хоть и обставлена чрезмерно пестро, но во всём чувствуется заботливая женская рука.

— Ну, как? — спрашивает Барабанов удивлённого Захара.

Захар пожимает плечами и многозначительно качает головой.

Они входят в другую комнату. Здесь большая двухспальная кровать, покрытая широким покрывалом и множеством подушек.

Захару, видимо, больше всего понравилась кровать. Он обходит её кругом, нагибается и, растопырив пальцы, обеими руками пробует мягкость постели. Она мягкая. Его руки до локтей тонут в перине.

Умиленными глазами он смотрит на Барабанова.

— Вот это рай! Понимаешь, Серёжа! Об этом я мечтал всю жизнь. Хоть один раз, хоть одну ночь выспаться по-человечески…

Вдруг его лицо становится серьёзным и в глазах возникает подозрение. Продолжая оставаться в том же положении, с утонувшими по локти в перине руками, Захар с опаской спрашивает:

— А ты что, здесь часто бываешь?..

— Бываю, — весело отвечает Барабанов, не поняв намека, и добавляет: — Ну, пошли к Полине!

Барабанов выходит из комнаты. За ним — Захар. Кажется, что Захара уже ничто не радует. Он идёт угрюмый и задумчивый, вертя в руках ключ, который ему дал Барабанов.

Закрывая наружную дверь, Захар в упор глядит на Барабанова и спрашивает:

— А ты где живешь?

— Я? На этой же улице, недалеко.

Захар вдруг рванулся, схватил Барабанова за грудь, притянул к себе и, заглядывая ему в глаза, злым шёпотом цедит сквозь зубы:

— Ты мне скажи как мужчина мужчине. Надо мной в посёлке не будут издеваться, когда я женюсь на ней? Барабанов наконец понял, в чём дело, и засмеялся:

— Что вы, Захар Силыч?.. Можете ходить, гордо подняв голову. За Полину можно не беспокоиться. Это — человек! Она вас никогда не подведёт.

Захар дружески хлопает его по плечу:

— Верю шофёрскому слову! Верю, Серёжа! И они пошли к машине.

В обширном, светлом зале столовой, обставленной новой изящной мебелью, несколько официанток в белых передниках накрывают столики.

Открывается дверь. Входят Барабанов и Захар.

— Здравствуйте, девушки!

— Здравствуйте, Сергей Владимирович, — отвечают они хором.

— Где заведующая?

— Сейчас… сейчас, Сергей Владимирович, — говорит низкорослая девушка и бежит к кухне.

Поглядев на девушек, Захар моргнул глазом Барабанову:

— Ничего, старина! Девушки здесь, оказывается, неплохие… А я думал… целина…

Барабанов смущается:

— Что вы, Захар Силыч!

Захар вдруг начал хохотать.

— Вот святоша! Знаю я тебя…

В это время в белом халате, с белой повязкой на голове показалась Полина. Увидев Захара, она замерла. Она не может выговорить ни слова; не может двинуться с места; она потеряла дар речи.

Захар, широко раскрыв руки, бежит к ней:

— Полиночка! Радость моя!

Он хватает её за талию, поднимает и смотрит на неё снизу вверх.

Полина смутилась — ей неудобно перед директором, перед подругами. Она не знает, что делать, как высвободиться из объятий Захара. Она болтает ногами, трясёт Захара за плечи, бормочет:

— Ты что, с ума сошел? Неудобно… я же на работе… стыдно… люди!..

— Эй, люди!.. — кричит Захар. — Люди добрые! — радостно кричит он.

Потом вдруг опускает руки. Полина сползает вниз, и, когда их головы поравнялись, Захар снова привлекает её к себе и крепко целует.

Полина еле вырвалась из его объятий и, краснея от смущения, поворачивается к Барабанову и говорит:

— Вы нас простите, товарищ директор.

— Что? — еле выговаривает смущённый Захар.

— Ничего, ничего, — отвечает Барабанов и выходит из столовой.

— Какой он директор? Чей директор? — спрашивает взбудораженный Захар.

— Директор нашего совхоза, Барабанов, Сергей Владимирович.

— Полундра! — кричит Захар. — Пропал я! — и обессиленный падает на стул. — Вот тебе и халтура!

Распахивается дверь. Вбегает Бровкин.

Захар, увидев Ивана, восклицает:

— Ваня! Друг! — и Захар бросается к нему. Они крепко обнимаются.

— Здравствуй, Захар Силыч! — высвободившись из могучих объятий Захара, говорит Иван.

Захар, осмотрев Бровкина с ног до головы, пожимает плечами.

— А ты такой же… ничуть не изменился. Ну, ничего, — похлопал он Ивана по плечу. — Я приехал! При мне тебя, брат, никто не обидит, — ты ведь знаешь Захара!

— Эх, Захар, Захар! — говорит Полина. — Ваня у нас теперь большой начальник.

Захар недоверчиво смотрит на Ивана.

— Это ты начальник?

— Я, — с гордостью отвечает Иван.

— Он теперь бригадир, — говорит Полина.

Захар с почтением смотрит на своего друга и ударяет кулаком по столу.

— В таком случае, подайте нам что-нибудь согревающее, так сказать, отметить нашу встречу… — требует Захар.

— Здесь не ресторан, а столовая, — отвечает Полина, — и вообще…

— Значит, в этом райском уголке под названием «Молодёжный» негде даже горло промочить?

— Ничего, Захар, — отвечает Иван. — Найдём, когда понадобится… Что ты собираешься делать?

— Честно говоря, я не собирался здесь оставаться… Понимаешь, дом… хозяйство… — показывает он на Полину. — Но раз ты просишь, пойду к тебе в бригаду. Это меня никак не унизит… Давай руку!

— Что ж, давай! — говорит Ваня.

Бескрайние просторы пшеницы. Поля, поля… Вернее, это не поля, а одно сплошное поле — отсюда до самого горизонта, направо и налево… во все стороны — одно громадное поле, чуть коричневатое поле спелых хлебов…

То здесь, то там гудят степные корабли — комбайны.

По дороге несётся открытая машина «ГАЗ-69». За рулём — Петя. Рядом с ним — Евдокия Макаровна, сзади неё — чемоданы.

Машина подъезжает к комбайну, которым управляет Юрис.

— Здравствуй, Юрис! — приподнимаясь и держась за раму ветрового стекла, здоровается с ним Евдокия Макаровна.

— Здравствуйте, тётя Евдокия.

— А где Ваня?

— Должно быть, на шестом участке, — отвечает Юрис. — А куда вы собрались, Евдокия Макаровна.

— Домой… в деревню.

— Кого же вы там оставили? — смеётся Юрис.

— Корову, кур, дом… — отвечает Евдокия, и машина трогается дальше.

К комбайну, которым управляет Бухаров, подъезжает машина. Евдокия Макаровна спрашивает:

— Коля… Коленька, а где Иван? Я опаздываю на поезд…

— По-моему, у Абаева — на седьмом участке, туда… налево… — и он показывает рукой.

Машина несётся через стоящие высокой стеной поля пшеницы.

— Хлеб-то какой!.. Хлеб-то какой!.. — радостно говорит Евдокия.

— А знаете, Евдокия Макаровна, ещё четыре года назад здесь в диких степях рыскали волки…

— Ай-ай-ай!.. — качает головой Евдокия Макаровна.

— А теперь вот какое богатство сотворили. Радостно на душе становится, — говорит Петя.

Машина проносится мимо работающих комбайнов, мимо несущихся грузовиков, наполненных хлебом.

— Где же может быть Ваня? — шепчет мать.

— А почему вы с ним утром не попрощались? — спрашивает Петя.

— Утром-то я попрощалась, но… знаете… ещё раз хотелось повидать его…

— Опаздываем, Евдокия Макаровна, — напоминает Пётр. — Поехали бы на станцию, а то… где сейчас в таком море пшеницы разыщешь Ивана?

И машина круто сворачивает вправо.

У огромного тока члены бригады Бровкина наполняют пшеницей грузовые машины и самосвалы. Кузова машин обложены щитами, чтобы уместилось побольше хлеба.

Здесь шумно и весело…

Подъезжают пустые машины… уезжают наполненные зерном.

Кто-то хохочет… Кто-то кричит: «Дайте дорогу!»

Захар Силыч, нагружая свою машину, подмигивает стоящей здесь же у походной кухни Полине.

— Хорошо бы тонн пятьсот пшеницы послать Коротееву, а?

— У Коротеева тоже неплохой урожай. Я письмо получила, — отвечает Полина.

— Ты это брось — переписываться со старыми знакомыми, — сердито и ревниво говорит Захар.

Он влезает в кабину, нажимает на стартер. Машина сорвалась с места… Свернув с просёлочной дороги, Захар обгоняет другие машины.

Полина провожает машину Захара озабоченным взглядом. «Хозяйка тока» Верочка, улыбаясь, говорит Полине:

— Степной орёл. Больше всех рейсов делает.

Приближаясь к посёлку «Молодёжный», машина Захара обгоняет грузовики.

Вырвавшись вперёд, машина круто огибает идущих впереди людей и, обдав их облаком пыли, несётся дальше.

— Тьфу! Что за чёрт! — говорит один из пешеходов.

— Это наш моряк, — смеётся другой.

— Ему самолетом управлять, а не машиной, — ворчит третий.

Захар, не снижая скорости, въезжает на главную улицу посёлка. Он видит, как стремительно проносятся прохожие, дома и гладь улицы.

Вот и перекрёсток.

И вдруг он, к своему ужасу, замечает маленького щенка, медленно переползающего улицу. Захар уже не может затормозить, а, боясь раздавить щенка, резко сворачивает влево и, проехав некоторое расстояние, врезается в хлебный фургон.

Глухая старушка, заплатив деньги, протянула руку, чтобы получить хлеб. Но неожиданно фургон с продавцом, держащим в руках хлеб, отскакивает, и рука старухи повисает в воздухе.

— Куда ты, миленький? — кричит она, не услышав грохота.

Машина выталкивает фургон на середину улицы.

— Боже! Спаси мою душу, — крестится старушка.

Из фургона выскакивает перепуганный продавец и, размахивая булкой орёт:

— Спасите!

Он как сумасшедший бегает вокруг палатки, продолжая орать. Со всех сторон бегут прохожие; из домов выбегают люди. Улица заполняется зеваками. Шум. Крики…

Кто-то лезет с кулаками на Захара. Перепуганный Захар поднимается на кузов машины и бормочет:

— Я не виноват, честное слово, не виноват… щенок…

— Кто щенок? — продавец палатки бросается на Захара и хватает его за грудь.

Его с трудом оттаскивают.

На мотоцикле едет Бровкин. Он вынужден остановиться, так как улица запружена толпой.

— Что случилось? — с удивлением спрашивает он.

— Авария, Иван Романович, — отвечает ему кто-то из толпы. — Здесь ваш Захар Силыч занимается передвижкой домов, а люди, ясно, недовольны.

— По-нят-но, — протяжно говорит Бровкин, сердито глядя на Захара. — Ты что меня срамишь на весь совхоз? — цедит он сквозь зубы.

— Ей-богу, я не виноват… Честное слово, не виноват…

У ног Захара виляет хвостом щенок — виновник всего этого происшествия. Захар наклоняется и, подняв над головой щенка, громко, со злостью восклицает:

— Вот кто виноват!

И кажется, он готов ударить щенка. Но, поглядев на умилительную мордочку собачки, с нежностью гладит её и опускает на землю.

— Сколько раз я тебе говорил: не пей во время работы, — зло выговаривает Захару Бровкин, не глядя ему в глаза.

— Честное слово, Ваня, я сегодня ни единой капли. Клянусь, ни-ни! Всё этот проклятый щенок.

— Чего же ты несёшься как угорелый? Куда спешишь, я тебя спрашиваю? Ведь ты же мог человека убить…

— Да, конечно, мог, — сокрушается Захар. И вспомнив что-то, вдруг хитро улыбается. — Бывают случаи… Ничего не поделаешь. А помнишь, как ты сам разбил машину?

— Не помню, — ледяным тоном отвечает Бровкин.

— Ну? — изумляется Захар. — Врёшь, брат! Помнишь!

— С той поры много воды утекло, — невозмутимо продолжает Иван. — Не помню, что я делал в детстве. Ведь ты же не ребенок! — Он повышает голос и с силой ударяет кулаком по столу. — Ты что мне здесь старое вспоминаешь? — и гневно спрашивает: — Думаешь, если ты меня тогда пожалел, то теперь я буду покрывать твои безобразия? Нет! Душу из тебя вымотаю, но сделаю из тебя человека! Уходи, не могу я тебя видеть!

Растерянный и опечаленный Захар поворачивается и медленно идёт к двери.

— Подожди! — вдруг окликает его Ваня и участливо спрашивает: — Ты не ушибся?

Захар ощупывает свои руки и ноги и, желая вызвать к себе чувство жалости, говорит:

— Кажется, нет… Но всё может быть… пока сгоряча ещё не чувствую боли…

Ваня замечает, что у Захара на правой ноге, чуть выше колена, порваны брюки. Подходит к нему и осторожно ощупывает колено. Вдруг его рука задерживается на кармане брюк Захара.

Захар хочет улизнуть.

Но Ваня хватает его за брюки и задерживает. Рука Вани исчезает в кармане Захара и извлекает оттуда нераспечатанную четвертинку водки.

Захар, как пойманный вор, топчется на месте и беспомощно лепечет:

— Я же говорю, что не пил… Вот видишь доказательство — даже не распечатана…

— Ну, что мне с тобой делать? — сокрушается Бровкин.

Полукругом стоят грузовики. Возле них со шлангом в руке бегает весь мокрый Захар. Он старается одной струей мыть все машины сразу, прицеливаясь шлангом, как из ружья.

— Ну и рационализатор! Все машины зараз хочет вымыть, — иронически замечает Абаев.

Бровкин выводит из гаража мотоцикл.

— Не мучай ты его, Иван Романович. Жалко Захара Силыча! — с сочувствием говорит Юрис.

— Ничего, ничего, — отвечает Бровкин и, поравнявшись с Захаром Силычем, зовёт: — Эй, Захар!

Тот поворачивается и, не выпуская из рук шланга, нечаянно окатывает Бровкина с ног до головы.

Громко хохочут трактористы.

Перепуганный Захар опускает шланг книзу и снова обдаёт Ваню водой, смешанной с грязью.

Ивана от злости даже передёрнуло. Косо взглянув на смеющихся членов своей бригады, он повернулся к Захару и зло прошептал:

— Значит, решил отомстить? Да?

— Что вы, Иван Романович! — с перепугу обращаясь на «вы», заговорил Захар. — У меня и в мыслях этого не было. Это я так… нечаянно… На, пожалуйста, смотри… — и он направил на себя шланг с сильной струей воды.

Выронив шланг, Захар упал. И шланг снова окатил Ивана водой.

Захар исподлобья глядит на Бровкина.

Взбешённый Иван подходит к Захару, хватает его за шиворот.

— Бей, если от этого тебе будет легче, — с мольбой упрашивает Захар. — Честное слово моряка, сдачи не дам…

Ваня не выдержал и рассмеялся. Он садится на мотоцикл и уезжает в степь.

Захар провожает его взглядом и, обращаясь к товарищам, гордо, с большим удовлетворением говорит:

— Мой ученик! Честное слово, мой ученик! Какого я человека воспитал! А? Орёл парень! — И, подняв палец, многозначительно добавляет: — Начальник!.. Бригадир!..

Из двери с надписью «ЗАГС» выходят под руку Полина и Захар Силыч. На ней — белоснежное свадебное платье, Захар Силыч в морской форме. Но брюки его заправлены в начищенные до блеска сапоги. Он в приподнятом настроении, возбуждён.

За новобрачными выходят Бровкин, Абаев, Бухаров, Верочка и другие члены бригады Бровкина. Все они направляются к калитке, где в ожидании новобрачных выстроились в ряд четыре «Победы».

На машинах — у фар, перед капотом мотора — прикреплены высокие дуги с колокольчиками, как на «тройках». От центра каждой дуги протянуты верёвки в окно машины.

В первую машину садятся Полина и Захар, за рулём — Абаев. Рядом с ним — Бровкин.

Абаев медленно, как этого требует торжественность момента, ведёт машину, за ним тронулась вся процессия.

Из домов выбегают на улицу люди.

Дети кричат:

— Едут! Едут!

Иван ритмично дергает верёвку, привязанную к дуге. Колокольчики звенят, как на старинной русской тройке. Так же звенят колокольчики на остальных машинах… И будто десятки «троек» несутся по улицам посёлка.

За «Победами» идут открытые машины «ГАЗ-69». На них сидят гармонисты и играют свадебную.

Вереница машин огибает улицу, выезжает на другую, третью, четвёртую. Отовсюду выбегают люди, аплодируют, кричат:

— Поздравляем!

— Поздравляем, Полина! Захар Силычу — ура!

У дома Полины парни и девушки шумно и весело встречают свадебный кортеж.

«Тройки» останавливаются. За новобрачными идут к дому гости. Все одеты пёстро и, порой, признаться, безвкусно. Поэтому появление Юриса в элегантном вечернем костюме, белой сорочке и чёрных ботинках привлекает всеобщее внимание. Все оборачиваются к нему, забыв о виновниках торжества. Рядом с ним в нарядном платье — Ирина. Они идут, о чём-то весело разговаривая.

У Абаева вытянулось лицо, и он вопросительно взглянул на Ивана.

— Ничего, Мухтар, — успокаивает его Иван. — Не станет Юрис ухаживать за твоей девушкой.

— Но она станет! — в отчаянии шепчет Мухтар.

— Если любит тебя — не станет!

— Если любит, — повторяет Мухтар. — А откуда я знаю: любит или не любит?

Иван уже не слышит последних слов Мухтара. Он с любопытством оглядывает элегантно одетого Юриса, к которому обращены все взоры.

Юрис целует Полину и Захара и, повернувшись, попадает в объятия Бровкина.

— А! Здравствуй, Иван Романович! Целый день тебя не видел.

— Здравствуй, Юрис, — отвечает Иван. — Я не понимаю, кто из нас, в конце концов, бригадир — ты или я? — с напускной строгостью спрашивает Иван.

— Пожалуйста, если тебе трудно — могу тебя заменить, — в тон ему отвечает Юрис.

— Кто тебе шил этот костюм? — тихо спрашивает Иван.

— Сам. Я ведь в Риге работал у лучшего портного.

Бровкин берёт Юриса под руку, отводит в сторону и показывает ему на входящих в дом гостей.

— Видишь, Юрис, как одеты люди? А?

— Вижу, неважно одеты.

— Они же, можно сказать, герои. Настоящие герои! Почему же они должны одеваться хуже других.

— Да, конечно… — соглашается Юрис.

— Юрис, дорогой, давай сделаем большое дело… откроем портняжную мастерскую, словом, ателье мод!..

— Я приехал сюда работать на тракторе, а не шить костюмы, — сердится Юрис и собирается войти в дом, откуда доносятся звуки гармони и пение.

Но Иван не отпускает его.

— Брось глупости, работать на тракторе каждый сумеет, а вот одевать трактористов… да так, чтобы они выглядели, как на картинке, — вот это не каждый может… — И, обняв Юриса за плечи, смотрит ему в глаза. — Посмотри на меня, Юрис. Разве бригадир Иван Бровкин… можно сказать, первый человек в лучшей бригаде, так должен быть одет? — и он отступает на несколько шагов.

Юрис оглядывает бригадира с ног до головы и пожимает плечами:

— Да, одет ты не совсем по моде.

— И на каждый костюм пришьём нашу фабричную марку, улыбаясь, говорит Иван. — «Портняжная мастерская бригады Бровкина. Главный закройщик Юрис Скроделе». Здорово? А?

Юрис махнул рукой.

— С ума сошёл бригадир! — и повернулся, чтобы уйти, но Бровкин снова хватает его за руку…

В большом универмаге Ново-Орска за прилавком стоит флегматичный, сонный продавец, с насмешливыми глазами и прилизанными волосами.

У прилавка — Бровкин, Юрис и Абаев.

— Нам, пожалуйста, материал на костюмы, — говорит Иван.

Продавец снимает с полки рулон и кладёт его перед Бровкиным, даже не взглянув на покупателя.

Иван щупает материал, мнет его в руках.

— Извиняюсь, это же дрянь!

— Совершенно справедливо, дрянь! — хладнокровно отвечает продавец, по-прежнему не глядя на молодых покупателей.

— Бумага? — спрашивает Иван.

— Да, бумага…

— Дайте что-нибудь получше.

— Получше? Пожалуйста! — и продавец стаскивает с полки на прилавок другой рулон материи.

Бровкин снова щупает материал и пожимает плечами.

— Дрянь!

— Не совсем, — невозмутимо отвечает продавец, — десять процентов шерсти!

— А нет ли у вас чего-нибудь на сто процентов?

— Это для вас… дороговато будет, молодой человек, — так же флегматично продолжает продавец и, уже не снимая материи, показывает рукой на полку.

— Дайте-ка сюда, — говорит Иван.

Продавец нехотя кладёт на прилавок рулон сероватой материи.

Бровкин смотрит на продавца и спрашивает:

— А получше нет?

Продавец, вдруг взглянув Бровкину в глаза, удивлённо спрашивает:

— Разве это для вас дешево?

— Мы вас не о цене спрашиваем, а о материале, — вмешивается Юрис.

— Пожалуйста, — и продавец кладёт на прилавок сразу два куска материи. — Но это стоит вдвое дороже. Материал-то какой! Люкс!..

Иван разглядывает синюю материю и обращается к Юрису:

— Возьмём на… тридцать костюмов?

Продавец подозрительно смотрит на Бровкина и, думая, что тот над ним смеётся, быстро, со злостью убирает с прилавка разложенный материал.

Юрис, не заметив этого, продолжает разговор с Иваном:

— Зачем на тридцать?.. Нельзя же всех наших ребят одеть одинаково. Это некрасиво. Костюмы должны быть разными, у каждого по его вкусу.

Слова Юриса смущают продавца и, облокотившись на рулон материала, он спрашивает:

— А вы откуда будете?

— Мы с целины, — отвечает Абаев.

— Так бы сразу и сказали! — оживляется продавец. — Я вам такие материалы покажу, каких вы в жизни не видали! Вот, посмотрите изумительный ленинградский бостон! Какой цвет, какие переливы! А вот — китайский! А это чешский — табачный цвет, цвет осенней степи…

Одухотворенный продавец становится похожим на поэта. Он начинает раскладывать перед Бровкиным и его товарищами всё новые и новые куски материи. И куда только девалась его сонливость, его безразличие к этим людям?

— Сколько вас? — спрашивает продавец.

— Ну, человек тридцать…

— Возьмите по два отреза — на шестьдесят костюмов… разных… Зачем вам копить деньги, молодые люди? Одеваться надо!.. Жить надо!..

Продавец показывает всё новые и новые материалы, прикладывает отрезы к Бровкину, Юрису, к себе…

— Посмотрите, как это замечательно! Ни одна девушка не устоит перед вами. Эх, целинники, целинники! — Он с любовью глядит на Бровкина и его товарищей.

— Вы представляете, как подойдёт к этому костюму светлый галстук? — восторженно продолжает продавец, вынимая из-под прилавка светлый галстук и ловко завязывая его на шее Бровкина.

Николай Бухаров завязывает перед зеркалом новый галстук.

Неловко завязывает галстук Степан. Ему помогает жена.

В разных комнатах мы видим ребят из бригады Бровкина. Одни причесываются, другие возятся с галстуками, третьи надевают новые пиджаки. Все они собираются на торжественный вечер.

А в совхозном ателье мод взлохмаченный Юрис в отчаянии хватается за голову:

— Боже мой! Какой ужас! Это же не брюки, а юбка, — возмущенно восклицает он.

Перед Юрисом, у зеркала, стоит Абаев без пиджака, в голубой сорочке и синих широких брюках, напоминающих матросский клёш. Он довольно улыбается.

— Хорошо! — удовлетворенно говорит Абаев. — Спасибо, Юрис!

— Ты, пожалуйста, только никому не говори, что я шил тебе костюм, — сердится на него Юрис. — Ты мне марку портишь.

В клубе посёлка «Молодёжный» гремит духовой оркестр. Танцуют пары. Здесь много знакомых нам лиц: бригадиры, трактористы совхоза. Но не видно никого из бригады Бровкина.

Парни одеты по-разному: кто в одной сорочке без галстука, кто в сапогах, кто в неглаженных, видавших виды костюмах. Но всем весело.

Гремит оркестр.

Вдруг наступает гробовая тишина.

Музыканты сразу перестают играть.

Все поворачивают головы к входу. У всех удивлённые лица — и у девушек и у парней: в полном составе входит бригада Бровкина.

Впереди всех — Иван Романович, в тёмном костюме, сшитом по последней моде: в узких брюках, в пиджаке с узкими рукавами, в белой сорочке.

Рядом с ним — Захар Силыч в новом тёмном костюме, но вместо сорочки на нём матросская тельняшка; вместо ботинок — сапоги; на голове — морская фуражка.

Справа, слева и позади них — члены бригады, одетые в новые костюмы. Над всеми возвышается долговязый Юрис в шикарном вечернем костюме, с галстуком-бабочкой.

Девушки с завистью глядят на парней из бригады Бровкина.

— Ну и вырядились, прохвосты! — добродушно восклицает один из парней.

— Смотри… смотри на них, Серёжа! — шепчет изумленная жена Барабанова.

Барабанов с радостным удивлением смотрит на Бровкина и как бы про себя говорит:

— Молодец, Бровкин! Знает, что делает!

Оркестранты, опомнившись, заиграли «Барыню».

Все отходят к стенам и посредине зала образуется большой, просторный круг.

Медленно притоптывая в такт музыке, с серьёзным видом в круг входит Иван. За ним — Захар и вся седьмая бригада.

Но Иван не может долго быть деланно-серьёзным и начинает хохотать. Хохочут и все его ребята. Они бросаются в самую гущу жмущейся у стены толпы и под звуки быстрой танцевальной музыки отнимают у других парней девушек и увлекают их за собой.

Музыка и танцы в разгаре.

Ваня отступает назад и медленными шагами выходит на широкий балкон.

Может быть, этот прохладный ветерок, дующий из степи, а может быть, этот лунный вечер напомнили ему родную деревню… Напомнили Любашу… И поэтому таким грустным и задумчивым стал Бровкин…

На балконе, кроме него, никого нет. Он садится на скамейку и смотрит на прозрачное лунное небо. Не слышит он ни веселой танцевальной музыки, ни шума и гама, доносящегося из зала. Его мысли далеко отсюда — за тысячи километров, там, где его деревня, где его Любаша…

Он даже вздрагивает, когда на его плечо опускается чья-то рука. Иван поднимает голову. Перед ним — Барабанов.

Юноша быстро вскакивает.

— Чего же ты уединился? — спрашивает Барабанов, обняв Бровкина за плечи. — Скучаешь?

— Скучаю, Сергей Владимирович! — вздыхает Иван.

Они подходят к перилам и смотрят в ночную степную даль.

В степи — нескончаемая вереница светящихся автомобильных фар. Она тянется до самого горизонта. Машины идут веером, с разных сторон, соединяясь вдалеке в одну линию и так продолжая свой путь.

— Сколько машин, видишь? — спрашивает Барабанов.

— Да… Конца им нет… — отвечает Иван.

— Вот год… Можно сказать, всем годам — год! День и ночь возят и не могут вывезти хлеб! — радостно продолжает Барабанов. — А некоторые… некоторые думали, что целина это так… пустая затея. Эх, Ваня, — он улыбнулся, — Иван Романович… — и не закончил фразы…

На балкон, не замечая Барабанова и Бровкина, выходит Ирина.

За ней — Абаев.

— Ночь-то какая! — восхищается Ирина.

— Да… такой ещё не было… — шепчет Мухгар. — Никогда не было такой ночи, Ирина Николаевна!..

Вдруг на балкон выбегает взволнованный Юрис и говорит:

— Сергей Владимирович! Слушайте, из Москвы по радио передают… целинников наградили…

Барабанов, Бровкин, Абаев и Ирина вбегают в зал.

В деревне, на родине Бровкина, склонившись над газетой, Тоня взволнованно читала: «Бригада Ивана Романовича Бровкина…».

— Не трещи над ухом, я и сама грамотная, — говорит Евдокия Макаровна, напяливая на нос очки.

В группе молодых колхозников, держа в руках газету, бригадир Костя Ковригин смотрит на портрет Бровкина и говорит:

— Вот это я понимаю, работа! Вот это бригада! А у нас что?

Любаша, сидя в классе за учительским столом, просматривает газету с помещёнными в ней фотографиями награждённых героев освоения целины. Среди них — портрет Бровкина.

Любашу окружают ученики.

— Дядя Ваня! — говорит один из мальчуганов. — Я его сразу узнал. Он наш — сын тёти Евдокии.

— Какой наш? — возражает ему другой. — Он ведь там, на целине.

— Да, но он наш, — настаивает первый мальчик. — Он же наш, тётя Люба?..

— Конечно, наш, Коля. — И Любаша гладит мальчика по голове. У неё в глазах и радость и грусть. Она не может больше усидеть на месте, быстро встаёт и подходит к окну. И, опершись на раму окна, опускает голову.

— Вам плохо, тётя Люба? — сочувственно спрашивает девочка.

— Нет-нет, — отвечает Любаша и, повернувшись к детям, говорит: — Ну, до завтра, ребята!

Дети бегут к дверям.

Перед газетной витриной, у здания правления колхоза, собрались колхозники и колхозницы, девушки и парни.

— Молодец Ваня! — говорит седой колхозник.

— Вот тебе и непутёвый, — и Акулина весело подмигивает соседкам. — А жених-то какой!

— Ты же говорила, что он уже женился, — перебивает её соседка.

— Ничего подобного, — отрицает Акулина. — И в мыслях у меня этого не было.

— Ах ты, сплетница несчастная! — добродушно улыбается вторая соседка.

— А как возмужал! — глядя на фотографию, говорит знакомая нам девушка.

— Остался бы у нас в колхозе, его бы никто и не заметил! — вступает в разговор один из парней, с виду явный бездельник.

— «Не заметил бы»! — передразнивает его седая женщина. — Ваню Бровкина везде заметят. Вот тебя, лодыря, нигде бы не заметили.

Все смеются.

В это время мимо собравшихся проходит Любаша, держа в руках пачку газет и ученических тетрадей. Все стоящие у витрины поворачиваются и сочувственно глядят на неё. Любаша делает вид, что ничего не замечает, и убыстряет шаг. Она спотыкается и чуть не падает.

— Бедная девочка! — говорит старуха.

— «Бедная»!.. — передразнивает Акулина. — Чего же она не поехала с парнем?

Неподалеку от витрины останавливается машина «Волга». Из неё вылезает Тимофей Кондратьевич, подходит к витрине и на ходу спрашивает:

— По какому случаю митинг?

Все расступились. Многие испытующе глядят на председателя, как бы проверяя — какое впечатление на него произвела газета с портретом Бровкина.

Тимофей Кондратьевич смотрит на газету, пожимает плечами и затем, повернувшись к присутствующим, говорит, как бы продолжая свою мысль:

— …и стало быть, всё это очень хорошо…

— Что — очень хорошо, Тимофей Кондратьевич? — ехидно спрашивает Акулина.

— Одним словом, здорово Бровкин нас прославил!

И он уходит к зданию правления.

Снова по реке плывет пароход «Станиславский».

Видны знакомые берега…

На палубе, у перил, стоит Иван Бровкин в новом костюме и в шляпе. На его груди блестит орден Трудового Красного Знамени.

Рядом с ним — Полина Кузьминична с орденом «Знак Почета». И Захар Силыч в новом костюме, но… без ордена.

— Вот и наша деревня! — глубоко вздохнув, произносит Ваня. И так были сказаны эти слова, будто между ним и его деревней легла непреодолимая пропасть… будто он жил здесь давно… очень давно…

— Волнуешься? — спрашивает Полина.

— Конечно, волнуюсь. Больше года здесь не был.

До них долетают звуки духового оркестра.

— Нас встречают, — подмигивая, говорит Захар.

— Да, нас… — иронически отвечает Иван с неуловимой грустью в голосе. — Никто нас не встретит, кроме мамы… Эх, заберу я её отсюда, и больше у меня здесь нет никаких дел, никаких забот… Только что воспоминания…

Звуки духового оркестра всё ближе и ближе.

Пароход причаливает к пристани.

Иван прислушивается к доносящейся музыке; он заметно волнуется: хоть он и говорит, что, кроме его матери, никто их не встретит, но в глубине души убеждён, что это не так, что их будут встречать многие…

Он перекидывает через руку плащ, берёт свой чемодан.

Огибая палубу, Иван, Полина и Захар выходят к пристани. И смотрят вниз. И по их лицам видно, что они поражены…

Пристань пуста — ни одного человека. Только два мальчика с дощатой площадки пускают кораблики.

Увидев Ивана, они удивлённо переглядываются, потом, как по команде, срываются с мест и бегут к деревне.

Иван, Полина и Захар медленно спускаются с палубы и выходят на пристань.

Перед клубом собралась вся молодежь деревни. Из клуба выходят музыканты колхозного оркестра. С ними Евдокия Макаровна.

По деревенской улице со стороны причала бегут двое мальчишек и кричат во весь голос:

— Чего вы там застряли? Пароход давно пришёл.

— Что? — спрашивает Евдокия Макаровна.

— Давно пришёл, — кричит первый мальчик.

— Обманывают, — говорит один из старых друзей Ивана, Никита, и посматривает на часы: — Пароход будет только через сорок минут.

— Да причалил пароход, говорю вам! — кричит мальчик. — Они идут сюда! — и как бы в подтверждение его слов послышался гудок парохода.

Первой сорвалась с места Евдокия Макаровна. Она бежит вдоль улицы в сторону причала.

За ней бегут музыканты.

А за ними вся молодежь — девушки, парни. Вся деревня высыпала на улицу.

Со всех сторон слышится:

— Что такое?

— Куда бегут?

— Ваня приехал! Полина приехала… с орденами…

— Пароход пришёл раньше времени!..

Любаша, услышав шум бросается к окну. Она видит, как толпа бежит к пристани. А впереди бегут музыканты.

Иван и его друзья поднимаются в гору, направляясь к деревне. Вдруг из-за поворота они видят бегущую им навстречу толпу. Впереди всех — Евдокия Макаровна.

Старик дирижер, увидев Ваню, махнул рукой, и оркестранты на ходу заиграли туш.

Иван растерялся: вначале он не понял, куда и зачем бегут люди. В первую минуту он даже испугался и повернул было обратно. Но в общем гуле услышал голос матери.

— Ваня! Ванюша! — кричит Евдокия Макаровна.

Захар остановил его.

— Минуточку. Это нас встречают. — И, выпрямившись, скомандовал: — За мной!

Иван и Полина следуют за Захаром.

Евдокия Макаровна, пробежав мимо Захара, подбегает к Ване, прижимает сына к груди, целует его глаза, голову, щеки. Она любуется орденом на груди сына.

Люди обнимают Полину, Захара… Целуют их. Шум. Весёлый гам…

Евдокия Макаровна берёт Ваню под руку и проходит с ним сквозь расступившуюся толпу.

Оркестр гремит всё громче и громче.

Ваня, раскланиваясь направо и налево, пожимает протянутые к нему руки односельчан. Девушки целуют Полину. Захара Силыча обступают друзья и товарищи.

Слышны голоса:

— Ну как, Ваня?

— Ничего, — отвечает он. — Порядок.

— Как мы обрадовались, когда тебя наградили!

— Спасибо, сынок, — говорит старик, обнимая Ваню. — Спасибо, дорогой. Не осрамил нашу деревню.

— Вот что целина сделала с человеком!.. Красавец! — во весь голос восхищается Акулина, стараясь, чтобы Ваня обратил на неё внимание.

Захар Силыч берёт Полину под руку и шагает рядом с Ваней и Евдокией Макаровной.

Когда шарф случайно закрывает орден на груди Полины, Захар Силыч снимает с её плеч шарф, как бы боясь, что люди не заметят этой высокой награды.

— А где твой орден, Захар Силыч? — ехидно спрашивает Костя Ковригин.

Захар многозначительно поднимает палец:

— В перспективе! Не беспокойся — будет орден! Я пока новичок на целине.

— Не женился, Ваня? — интересуется одна из знакомых девушек.

— Нет… не женился, Галочка.

— Кому он нужен? — многозначительно улыбаясь, замечает другая девушка.

Отвечая на поток вопросов, Ваня кого-то ищет глазами в толпе… но не находит… и заметно нервничает: почему её нет среди встречающих? Что случилось? Где она?..

По главной улице идёт Ваня под руку с Евдокией Макаровной. Рядом — Полина и Захар Силыч.

Взволнованная Любаша, спрятавшись за кружевной занавеской, стоит у окна своей комнаты и смотрит на улицу.

Вот мимо дома Коротеевых проходит Ваня с матерью. Он внимательно смотрит сюда, на её окно… окно Любаши…

Любаша в испуге отходит. Ей кажется, что кружевная занавеска не скрывает её от глаз любимого.

Да… так и есть: Ваня глядит прямо сюда, на окно комнаты Любаши. Но он не видит ничего, кроме плотной белой занавески.

Ваня на мгновение даже замедляет шаг, ещё внимательней и напряжённей глядит сюда, на окно… Ему показалось, что занавеска зашевелилась, что за ней кто-то стоит… Конечно, это она… Любаша… Иначе — почему зашевелилась занавеска?

Действительно, Любаша случайно задела занавеску и сейчас стоит окаменевшая, испуганная. Но она не в силах оторвать глаз от окна, от улицы и продолжает смотреть на Ваню.

Кто-то распахивает дверь в её комнату. Любаша от неожиданности вздрагивает и резко поворачивается. На пороге — Елизавета Никитична.

И вот, как будто переполнилась чаша, и Любаша залилась горькими слезами. Она подбегает к кровати и, уткнувшись лицом в подушку, начинает громко, безудержно рыдать… а с улицы доносятся звуки оркестра.

Елизавета Никитична садится на край кровати, гладит голову дочери и шепчет:

— Ох ты, горе моё горюшко! Счастье ты моё ненаглядное!

— Какой Ваня стал… — говорит на улице подруга Любаши — Тоня.

— Посмотри, какой красавец! — восхищается другая девушка.

— Ваня! Надолго приехал?

— Нет, скоро обратно, — улыбается Ваня.

— Как же он может надолго? — с важностью вмешивается Евдокия Макаровна. — Правительство наградило его и просило долго не задерживаться. Он же бригадир на целине, а не в каком-нибудь захолустном колхозе.

Коротеев, спрятавшись за окном своего кабинета, глядит на улицу и видит, с каким победоносным видом ведёт Евдокия Макаровна под руку своего сына, как торжествующе поглядывает на дом правления колхоза… и какая огромная толпа провожает приехавших с целины.

Позади Тимофея Кондратьевича появляется Самохвалов и, так же украдкой глядя на улицу, как бы между прочим говорит:

— Перелётная птица!

— Что? — раздраженно спрашивает Коротеев.

— Как спутник Земли, — продолжает Самохвалов. — Сегодня здесь — завтра там.

— Спутник — не спутник, а ордена он получает, — с раздражением говорит Тимофей Кондратьевич. — Человек, можно сказать, на весь Советский Союз прославился.

— Может быть, — и Самохвалов пожимает плечами. — Но я, как знаток женской души, рекомендовал бы вам, пока Бровкин будет здесь, увезти Любашу в город, к бабушке, иначе… Поглядите на него! Какая походка… А девушек, девушек-то вокруг него… Так и вьются!

— Да, — вздыхает Коротеев. — Светлая у тебя голова, Самохвалов. — И, поморщившись, добавляет: — Только редко у тебя такие просветления бывают. Ну, ладно. Спасибо за совет.

Вечер… Обычный деревенский вечер…

Все вечера за последнее время в этой деревне были похожи один на другой, — менялась только погода…

Но сегодняшний вечер — особенный: приезд Вани всколыхнул деревню. Девушки принаряжались у зеркал, парни расчесывали чубы и вывязывали яркие галстуки…

На улице уже льются звуки баяна…

Обычно любовные и лирические объяснения в деревне происходят в лунные вечера, по крайней мере так пишут в романах и повестях. (Правда, известно, что до сих пор и тёмные ночи никому из влюблённых ещё не мешали.) Но сегодня луна светила не только по этой причине — с приездом Вани случайно совпало полнолуние.

На улице было по-праздничному весело, а в доме Коротеевых разыгрался скандал:

— Почему в графине нет воды? — шумит Тимофей Кондратьезич, держа в руках пустой стеклянный графин. — Я спрашиваю — почему нет воды? — и он с силой бросает графин на пол.

Летят во все стороны осколки стекла.

— Ты что бесишься? — кричит на мужа Елизавета Никитична, укладывая в чемодан вещи Любаши.

Любаша лежит на кровати, уткнувшись в подушку, и рыдает.

Тимофей Кондратьевич подходит к столу, берёт телефонную трубку, набирает номер и говорит:

— Самохвалов, зайди, пожалуйста, в гараж и скажи Николаю, чтоб через десять минут подал машину. Скажи, пусть зальёт бензин — в город поедем.

Услышав слова отца, Любаша вскакивает с кровати, вбегает в большую комнату и, вытирая слёзы, категорически заявляет:

— Никуда я не поеду. Никуда!

— Нет, поедешь! — настаивает отец.

— Не поеду! Вот… и не поеду! Я уже взрослая, хватит! Никуда не поеду!

Тимофей Кондратьевич грозно приближается к дочери.

— Не выводи меня из себя, — и он сжимает кулаки.

Любаша бросает на отца злой взгляд.

— Не пугай меня. Я не боюсь.

— Ты хочешь встретиться с этим непутёвым? — укоризненно спрашивает у дочери Елизавета Никитична, стоя у раскрытого чемодана.

— Нет, я с ним не встречусь.

— Ну вот видишь, дочка, — неожиданно примирительно говорит Коротеев. — А я больше от тебя ничего и не хочу. Разве я могу тебя обидеть, глупенькая ты такая? — И, взяв за плечи дочь, прижимает её к груди. Голос его становится мягким, чуть ли не слезливым. — Доченька ты моя родная, — необычайно ласково говорит он. — Ты же у нас единственная; нет тебе ни в чём отказу… Для тебя мы и живем. Ты ведь нас не покинешь…

Любаша головой прижалась к груди отца. К ним подходит Елизавета Никитична. Тимофей Кондратьевич берёт её за плечи и тоже прижимает к себе.

И вот они втроём: мать, отец и дочь, глядят друг другу в глаза и кажется, между ними нет уже никаких разногласий и они навсегда помирились… навсегда!

В это время в дверях послышался стук.

— Это шофёр, — поморщившись, говорит Тимофей Кондратьевич. — Мы никуда не едем.

Стук повторился.

— Войди! — отзывается Тимофей Кондратьевич.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Иван Бровкин.

Всего на свете могли ожидать в эту минуту Коротеевы, но только не этого…

Кажется, у Тимофея Кондратьевича отняли язык, лишили его воздуха, зрения… Он стоит на месте, совершенно потерянный, мигая глазами и не понимая, что происходит…

Хозяйка, наверно, впервые в истории этой семьи, не попросила гостя войти и тоже застыла на месте, удивлённая и испуганная.

Но оцепенение было прервано голосом Вани:

— Разрешите? — и, сделав несколько шагов, он входит в комнату. — Здравствуйте!

— Здравствуй, — после долгой паузы, с трудом, еле выговаривает Тимофей Кондратьевич, высвободив из своих объятий дочку и жену.

— Здравствуйте, Елизавета Никитична, — говорит Ваня.

Этот непрошенный гость ещё улыбается!

— Здравствуй, Ваня! — отвечает Елизавета Никитична, идя к нему навстречу. Она оглядывает его с ног до головы. — Боже мой! Как ты вырос… и какой-то совсем другой стал…

Любаша прислоняется к стене и широко раскрытыми от неожиданности удивлёнными глазами смотрит на Ваню.

Ваня смело, с несвойственной ему развязностью подходит к Коротееву, всё ещё стоящему на месте, и протягивает ему руку:

— Здравствуйте, Тимофей Кондратьевич!

— Здравствуй, Иван! — и Коротееев пожимает Ване руку.

Ваня поворачивается спиной к Коротееву, медленными шагами приближается к Любаше и еле слышно говорит:

— Здравствуй, Любаша!

Любаша немигающими глазами смотрит на Ваню и не может вымолвить ни слова.

— Любаша… — шепчет Ваня, не обращая уже никакого внимания на её родителей: ни на грозного для него когда-то Тимофея Кондратьевича, ни на Елизавету Никитичну. — Любаша! — повторяет он.

— Что? — голос Любаши еле слышен.

— Здравствуй!

— Здравствуй, Ваня, — шепчет она, словно боится произнести это громко, чтобы не вспугнуть своего счастья…

Вспомнив о хозяевах дома, Ваня снова обращается к ним, пытаясь за напускной развязностью скрыть своё смущение.

— Извините, но не мог не зайти к вам и не засвидетельствовать своего почтения.

— Чего тут извиняться? Садись, Ваня! — говорит Елизавета Никитична, выдвигая из-за стола стул и оправляя скатерть.

— Садись, садись! — всё ещё хмурясь, приглашает его Тимофей Кондратьевич.

Но Ваня, словно не слышав приглашения, поворачивается к Любаше.

А Любаша? Её как будто приковали к стене. Она так и стоит с полуоткрытым ртом и расширенными зрачками. Она по-прежнему глядит на любимого, который так смело вошёл сюда, в её дом. Значит, всё это неправда! Значит, люди лгали, когда говорили, что он разлюбил её!..

Ваня снова приближается к ней, шаря в карманах, будто ищет какой-то подарок. Но, не найдя ничего (а у него ничего и не было!), разводит руками и, виновато посмотрев на Елизавету Никитичну, оправдывается:

— Я так замотался в Москве, так спешил сюда, что… вот… ничего и не успел купить.

— Ничего… ничего, садись! — предлагает Тимофей Кондратьевич.

В освещённом гараже шофёр Коротеева — Николай — заливает бензин в бак «Волги».

Здесь же стоит уже готовый к поездке Самохвалов.

— Не понимаю, — говорит шофёр. — Зачем Любашу отвозить в город?

— На всякий случай, — отвечает Самохвалов, — пока здесь Бровкин.

— Ничего из этого не выйдет! — уверенно говорит Николай. — Видел ты сегодня Бровкина?

— Конечно, видел, — отвечает Самохвалов.

— Ни одна девушка не устоит перед таким парнем! — категорически заявляет Николай. — Тем более Любаша — она ведь его так любит…

Где-то в темноте, за забором, притаился молодой гармонист. Он свистит точно так же, как когда-то свистел Бровкин.

Открывается окно одного из домов, и показывается девушка. Прислушивается к свисту…

В доме Коротеевых за чайным столом сидят: Коротеев, Ваня, Любаша.

Елизавета Никитична разливает чай.

С улицы доносится свист.

— Соловьи поют, — говорит Ваня, взглянув на Любашу.

— Да, соловьи… Откуда в нашей деревне соловьи? — ворчит Тимофей Кондратьевич. — После твоего отъезда я ни разу не слыхал соловья…

— Вот слушайте, Тимофей Кондратьевич. Это же не я. Натуральный соловей.

И, взглянув на Любашу, Ваня спрашивает:

— Может, прогуляемся?

Любаша, ничего не ответив, сразу же встаёт.

Встал и Иван.

Коротеев вопросительно глядит на жену.

— Пусть погуляют дети. Только возвращайся скорей, Любаша, — говорит мать.

Любаша и без этого разрешения, молча, как загипнотизированная, уже идёт к двери. За нею, даже не попрощавшись с Коротеевыми, выходит Иван.

Коротеев долго глядит на закрывшуюся за Любашей и Ваней дверь и потом, по-обычному хитро прищурившись и чуть улыбаясь уголками губ, говорит жене:

— А парень-то какой! Орёл! Можно сказать, первого сорта! — и поднимает кверху большой палец.

Любаша и Ваня медленно спускаются с крыльца. Вдруг из-за угла дома появляется овчарка Руслан. Увидев Ваню, Руслан яростно залаял и бросился к нему. Ваня инстинктивно рванулся и вскочил на забор, но забор, не выдержав тяжести, повалился наземь. Ваня, успевший вовремя отскочить, хватает за руку смеющуюся Любашу и бежит вместе с ней вдоль освещённой улицы.

За ними с лаем мчится Руслан.

На лай собаки и громкий смех прохожих выбегает Коротеев. За ним — Елизавета Никитична.

Стоя на крыльце, Коротеев удивлённо разводит руками.

— А… зачем забор ломать?

— Ничего, — говорит Елизавета Никитична, беря мужа за руку. — Дай бог им здоровья — пусть ломают… это к добру…

Любаша и Ваня идут вдоль берега реки, освещённой лунным светом.

Рядом с ними мирный и ласковый Руслан, уже подружившийся с Иваном.

А из деревни слышна гармонь и песня:

Не для тебя ли в садах наших вишни

Рано так начали зреть?

Рано веселые звездочки вышли,

Чтоб на тебя посмотреть?

И голос певца очень похож на голос Вани.

ФИЛЬМОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

ИВАН БРОВКИН НА ЦЕЛИНЕ

Киностудия им. М. Горького, 1958, 10 ч., цветной.

Автор сценария — Г. Мдивани. Режиссер-постановщик — И. Лукинский. Главный оператор — В. Гинзбург. Художник — Л. Блатова. Композитор — А. Лепин. Текст песен А. Фатьянова. Звукооператор — В. Хлобынин.

В ролях: Иван Бровкин — Л. Харитонов, Мать Бровкина — Т. Пельцер, Коротеев — С. Блинников, Его жена — А. Коломийцева, Любаша — Д. Смирнова, Захар Силыч — М. Пуговкин, Полина — В. Орлова, Барабанов — К. Синицын, Абаев — Т. Жайлибеков, Ирина — С. Зайкова, Самохвалов — Е. Шутов, Бухаров — С. Минин, Юрис — Ю. Ликумс.

Примечания

1

Текст песен А. Фатьянова.

Content

Георгий Мдивани
Иван Бровкин на целине

Примечания