Мари-Лора Пика

СЕРДЦЕ МАТЕРИ

Жюли, Тиболъту, Матъе и Марго

В сотрудничестве с Ани Бертод

Дорогие читатели!

Книга, которую вы держите в руках, — не обыкновенный роман. Это автобиографическая история всепобеждающей материнской любви, не сентиментальной, а действенной, вдохновляющей на поистине великие свершения.

Молодая мать четверых детей узнает, что больна раком и конец близок. Лишенная помощи равнодушного мужа, зато окруженная множеством друзей, Мари-Лора начинает борьбу. Но не с болезнью, а с предрассудками и юридическими законами своей страны. Ее цель — сохранить право своих детей жить вместе, в привычной для них обстановке, общаться со старыми приятелями, а главное — иметь семью. Для этого героине придется пройти сложный путь. Она найдет замечательных приемных родителей для своих малышей и даже побывает на рождественской елке у самого президента. Ведь Мари-Лоре во всем помогают ее искрометный, временами черный юмор и жажда действия. Визит в похоронное бюро, общение с лечащими врачами, прощальная поездка в Диснейленд… Книга, словно бисквит, насквозь пропитана удивительной способностью автора презирать смерть и жить «на полную» несмотря ни на что.

Решение, приятое героиней, вызывает восхищение и напоминает сюжет замечательного голливудского фильма «Мачеха», который невозможно смотреть без слез. Вспомните умирающую мать в трогательном исполнении Сьюзен Сэрэндон, необыкновенно мудро принявшую молоденькую любовницу своего мужа, подружившуюся с ней, передающую ей свой жизненный опыт и… любовь к своим детям.

Мари-Лора Пика, автор романа, — француженка, умершая от рака в возрасте тридцати семи лет. Ее жизнь была довольно обыкновенной, пока в апреле 2008 года она не узнала, что неизлечимо больна. С этого момента началась история, оставившая глубокий след в сердцах многих ее соотечественников. Сегодня вы получили возможность присоединиться к ним и пережить немало волнительных минут.

Брошенная на произвол судьбы родной матерью, подвергавшаяся надругательствам отца, автор этой книги получила достаточно ударов судьбы. Наверное, именно этим объясняется сила ее любви к собственным детям, потребность видеть их счастливыми и твердое намерение сохранить их душевный покой после неминуемой утраты.

Желание рассказать людям о том, на что способна любящая мать, поддержать и вдохновить — вот что послужило толчком для создания этого романа. Потрясающая энергетика подлинности, драматичности и яркий образ главной героини запомнятся вам надолго.

После знакомства с историей Мари-Лоры пропадает желание ныть по пустякам; хочется дышать полной грудью и дарить любовь своим близким. Этот роман — для всех, потому что показывает исключительное отношение к любви и смерти и помогает переоценить собственную жизнь.

13 февраля 2009 г.

Мои дети!

Я знаю, что вы не любите, когда я вас так называю. Я представляю себе выражение обиды на ваших личиках, когда вы говорите:

— Мама-а-а-а-а! Перестань называть нас так, мы уже не дети!

Вы прочтете эту книгу, когда станете постарше. Тебе, Жюли, скоро двенадцать, и, возможно, ты первая не выдержишь и откроешь ее. Тибольт, Матье и Марго… Несомненно, пройдет еще несколько лет, прежде чем вы познакомитесь с ней. Сколько вам будет? Двенадцать, тринадцать, четырнадцать? Ну и что! Даже когда вам исполнится восемнадцать, вы все равно будете моими детьми. Есть вещи, которые никогда не изменятся. Даже после смерти я все равно навсегда останусь вашей матерью…

Мне нелегко, поскольку я уже одной ногой в могиле. В конце октября, когда я узнала, что обречена, врачи были категоричны: мне остался месяц, максимум — два. Так что все не так уж и плохо: сейчас февраль, а ведь даже самые оптимистично настроенные из них не верили, что я продержусь так долго. В конце концов, я осложнила ему жизнь, этому проклятому раку печени!

Внутрипеченочный холангиогенный рак… Уже само название пугает. Неудивительно, что я не могу ему противостоять. Мой случай, похоже, довольно редкий: по словам Карима, моего любимого врача, этот вид рака обычно атакует мужчин после шестидесяти. Нам не повезло: на этот раз он выбрал вашу мать.

Значит, я не увижу, как вы будете расти. Странно, но я даже не могу представить, какими вы будете через несколько лет. Тебе, Жюли, уже одиннадцать. Будешь ли ты все так же увлекаться журналами, которые пересказывают всякие сплетни, когда впервые поцелуешься с парнем? Тибольт и Матье, большие непоседы, что, впрочем, характерно для мальчишек девяти и пяти лет, будете ли вы все так же пользоваться малейшей возможностью зацепить друг друга? Тебе, моя малышка Марго с красивыми светлыми локонами, нет еще и двух лет, но настанет момент, когда ты прекратишь, топая ножками, отвечать «нет» на все вопросы и тянуть ручки вверх в надежде, что кто-нибудь тебя приласкает…

Но я точно знаю, что через год, два, три, даже семь вы по-прежнему будете жить в Пюизо, в департаменте Луаре. Вы будете ходить в школу и в колледж вместе со своими друзьями детства, будете кататься на велосипедах там, где вы учились это делать, будете посещать тот же спортзал, ночевать у Сесилии или Магали, проводить выходные или каникулы у Мари-Те, как и раньше. Все те, кто знают вас и видели, как вы росли, — Мари-Те, Сесилия, Кристелль, Эвелин, Магали, Джо, Анна, Андре, Агнесса, Ричард — и все те, кто был со мной до самого конца, станут частью вашей жизни. И ваша жизнь будет напоминать ту, которую вы ведете сейчас.

Так и будет, я в этом уверена. Узнав, что скоро умру, я мечтала лишь об одном: чтобы после моей смерти ваша жизнь как можно меньше изменилась, чтобы вы жили вместе, чтобы вас воспитывали люди, которые вас любят. И я сделала все, чтобы так и было. Я старалась изо всех сил, чтобы вы имели право жить вчетвером под одной крышей. Речь идет о доме Валери и Жана-Марка, ваших новых родителях, которых я вам выбрала и которые готовы воспитывать вас, пока вы не достигнете совершеннолетия. Для этого мне пришлось вышибить дверь, которую закрыли у меня перед носом. Не ради того, чтобы заявить о себе: я вынуждена была сделать это, потому что так было лучше для вас. Причиной какой шумихи в СМИ я стала! Вам тоже было непросто, ведь за вашей спиной постоянно находились журналисты и кинокамеры. Однако, поверьте, это того стоило. Переходя на крик — в буквальном и переносном значении этого слова! — я боролась с законом, этим дурацким законом, который гласит, что только судья по делам несовершеннолетних может и должен решать, где будут жить сироты.

Валери и Жан-Марк объяснят вам, что у меня не было выбора. Я просто обязана была сделать это, потому что я — ваша мать и должна оберегать вас. Я доверяю Валери и Жану-Марку. Они расскажут вам обо мне…

Мне бы так хотелось сделать это самой! У вас будет столько вопросов, которые вы никогда не сможете задать мне, а у меня — столько ответов, которые я никогда не смогу вам дать. Именно поэтому я пишу эту книгу: чтобы рассказать вам, кем я была, объяснить, какую борьбу я вела, и показать, как сильно я вас люблю.

Навсегда ваша мама.

1

МАТЬ

Эта фотография лежала под кипой старых бумаг на шкафу в коридоре нашего дома в Даммари-ле-Лис. Именно там я выросла, в одном из больших многоэтажных жилых домов на улице Ба-Мулен, в департаменте Сена и Марна. Я забралась на табурет, чтобы порыться на полках этажерки, когда увидела фотографию. На старом черно-белом снимке был изображен красивый мужчина в костюме и улыбающаяся девушка в симпатичном свадебном платье. Его я узнала сразу: это был Максим Пика, мой отец (именно так говорили у нас дома: «отец»). Девушкой оказалась моя мать, Мари-Франс Гризон, родившаяся 18 декабря 1949 года. Я родилась 2 июля 1972 года, когда ей было двадцать три. Я никогда ее не видела, и ее лицо было мне совершенно незнакомо. Я была подростком и, насколько помню, ни разу не натыкалась в доме на фотографию женщины, которая была моей матерью. Моя старшая сестра, Кристелль, могла сказать то же самое. Только Ричард, наш старший брат, немного помнил ее, но он никогда не поддерживал разговор на эту тему. Отец отказывался говорить со мной о матери, и я не знала, почему она ушла. Мне известно лишь то, что она была на двадцать девять лет моложе отца и покинула наш дом вскоре после моего рождения. Когда я пыталась расспросить отца, он неизменно отвечал сквозь зубы:

— Однажды в пять утра я ушел на работу, а когда в половине третьего вернулся, ее уже не было. А ты орала в полном подгузнике.

Переполненный подгузник, который не снимался несколько часов, оставил след на моей спине — шрам размером с карамельку в том месте, где экскременты обожгли кожу. Это пятно — единственное воспоминание, доставшееся мне от матери. Мне еще повезло: Ричард, которому, когда она ушла, было шесть лет, помнит многие мерзости, которые предпочел бы забыть. Например, день, когда мать, ухватив его за ногу, таскала по всей квартире. Он получил плохую оценку? Отказывался садиться за стол? Ричард так и не смог забыть ощущение, что его нога вот-вот оторвется. И если бы не вовремя вернувшийся отец, мой брат, возможно, остался бы инвалидом… Подобное происходило постоянно. Наиболее впечатляющим был случай, когда мать, удерживая Ричарда за ноги, опустила его вниз головой с балкона. Зрелище пятилетнего ребенка, болтающегося в воздухе, не осталось незамеченным: я узнала об этом случае несколько лет спустя от соседей сверху. Они еще вспоминали, что когда мать жила с нами, то Ричард целыми днями кричал и плакал. Очевидно, ей просто не хватало терпения и выдержки…

Но для моего брата эта тема была закрытой. Должно быть, он знал, почему мать оставила нас — его, Кристелль и меня, но неизменно уклонялся от расспросов. Единственный случай, когда он упоминал нашу мать, — это если хотел издеваться надо мной во время игры:

— Ой-ой-ой, Мари-Лора, перестань нервничать! Ты похожа на свою мать…

Ему доставляло удовольствие дразнить меня, напоминая о нашем сходстве, ведь я унаследовала ее телосложение и манеру говорить. Подобные замечания приводили меня в ярость: иметь что-то общее с этой незнакомкой казалось унизительным и обидным. В попытках узнать, какой же она была на самом деле, я обращалась к отцу, но безуспешно. Когда однажды я стала настаивать, он отрезал:

— Она была ни к чему не приспособленной! Вот все, что тебе нужно знать.

Не помню, чтобы я страдала от отсутствия материнской заботы. В отличие от брата, прожившего с ней несколько лет, мне не могло недоставать того, чего я никогда не знала. Однако причина, по которой она нас покинула, интересовала меня, особенно когда я сама стала матерью. Лишь недавно я узнала ее от Ричарда, решившего наконец-то прервать своеобразный обет молчания.

— Мать не сама решила уйти, ее выставил отец.

Если верить брату, наша мать не притрагивалась в доме ни к чему. Она не умела готовить и проводила дни, занимаясь маникюром. Как только отец возвращался домой, она «наводила красоту» и отправлялась в бар на встречу с подругами. Когда она возвращалась поздно ночью, мы уже спали.

Она не работала и тратила весь заработок отца на шмотки и развлечения. Каждый месяц отец поручал ей сходить в жилищное управление и заплатить за квартиру. Однажды к нам пришел хозяин, требуя плату за последние полгода. Отец словно спустился с небес на землю. В тот же вечер он довольно холодно сказал матери:

— С меня довольно! Собирай свои манатки! Я не хочу тебя больше видеть.

На следующий день она покинула наш дом…

Меня искренне взволновало то, что я узнала после стольких лет молчания. По сути, это ничего не меняет: мать нас просто бросила. И доказательством служит то, что она никогда не пыталась возобновить с нами отношения. Когда отец сразу после ее ухода подал на развод, она даже не явилась в суд. По крайней мере, она могла бы получить право навещать нас! На третьем заседании, на которое мать тоже не пришла, ее лишили родительских прав и вынесли решение о разводе в пользу отца. Возможно, она вышла замуж слишком рано, не будучи готовой к семейной жизни, или разница в возрасте между ними была чересчур большой. Но, черт побери, это ведь не оправдание!

2

ОТЕЦ

Еще и суток не прошло, как мать ушла из дому, а к нам уже переехала бабушка, мать отца, чтобы заботиться о Ричарде, Кристелль и обо мне. Как объяснил позже мой брат, у нас не было выбора: или бабушка, или Ведомственное управление здравоохранения и социальных дел.

Отец, конечно же, был более организован, чем мать: он умел готовить, делать уборку, стирать и пришивать пуговицы. Проблема заключалась в том, что он редко бывал дома. Он был простым рабочим на предприятии в Даммари-ле-Лис, где работал по три ночи подряд, причем очень тяжело. Возвращался он днем, весь белый от асбеста. Быстренько умывшись, он снова уходил, захватив велосипед, на котором совершал длинные прогулки. Они были его страстью. Он катался на велосипеде по вечерам и в выходные дни — иными словами, все свободное время. Только Ричард разделял с ним это удовольствие: он был мальчиком, и с ним отец чувствовал себя комфортнее, чем с Кристелль и со мной. Как только Ричард подрос, отец начал повсюду брать его с собой: на курсы мотокросса, за город на велосипедные прогулки… Когда они усталые возвращались домой и садились за стол, дом погружался в суровую тишину, которую отец нарушал, только если у него возникало желание обсудить свое последнее достижение. Он не обращался ни ко мне, ни к Кристелль. Во время еды мы не отрывали глаз от тарелок, а отец и Ричард разговаривали о велосипедах. Мы, девочки, не принимали участия в беседе. Очевидно, это было не женское дело, на нашу долю оставалось лишь учить уроки…

Когда меня что-то волновало, я обращалась к бабушке. Именно она дарила мне нежность, в которой нам отказали родители. У бабушки было четыре сына, и наш отец, Максим, — самый старший из них. Поскольку дочерей у нее не было, я, маленькая толстушка, стала ее принцессой. Мы с сестрой были очень близки с бабушкой: она нас невероятно любила, и мы отвечали ей взаимностью. Помнится, я, когда была маленькой, называла ее мамой. У бабушки были язвы на ногах, и каждый день обрабатывать их приходил санитар. Но порой случалось так, что нам с сестрой приходилось делать это самим. В таких случаях мы вкладывали в перевязку всю свою душу, всю нежность, на какую только были способны наши маленькие пальчики, и эти моменты помощи стали частью редких радостей, оставшихся в моей памяти.

Я никому не рассказывала, как мы живем. В доме Пика не было принято веселиться. Я не припоминаю ни одного своего дня рождения, не помню даже Рождества. Хотя мы, должно быть, праздновали его, поскольку в моей памяти осталась елка, которую мы каждый год украшали одними и теми же старыми, запыленными игрушками. Рождественское полено, рождественский венок на двери и башмаки под елкой — ничего этого мы не знали. Лишь однажды, в школе, мы своими руками сделали гирлянды из бумажных колец, продев их одно в другое. Мы ими особенно гордились. Вместо писем Деду Морозу мы вырезали изображения кукол, кроваток и маленьких пони из каталогов игрушек, которые доставали из почтового ящика, а после несколько недель играли с этими клочками бумаги. Подарки, если мы их получали, сводились в основном к одежде и обуви: отец покупал все это за подарочные чеки, которые выдали на предприятии, и только если у него появлялась сверхурочная работа, мы имели право на игрушку. Но беда была в том, что бабушка постоянно откладывала новые вещи в сторону. Она оставляла их, по ее словам, на «особые случаи», то есть на выходные и праздничные дни. Вот только мы никуда не ходили! В результате, когда бабушка наконец разрешала надеть обновки, они оказывались нам малы. Мы вынуждены были носить поношенную одежду, которую отдавал нам дядя Филипп, или новые, но тесные свитера и брюки. Единственным моим настоящим подарком была кукла Кики. Это была лучшая из всех кукол Кики! Я не знаю, кто ее купил и что с ней случилось позже, но это была самая дорогая вещь, которой я обладала.

Что касается питания, то и в этом вопросе отец был довольно скупым. Даже сейчас Кристелль с содроганием вспоминает цыпленка, оказавшегося однажды в нашем холодильнике. Срок его хранения давным-давно истек. Каждый день, вернувшись из школы и открыв холодильник, мы видели, как цыпленок все больше портится. Наконец он стал симпатичного зеленого цвета. Однажды вечером цыпленок исчез, и мы подумали, что его наконец-то выбросили. Но вот мы сели за стол, и я увидела, как Кристелль при взгляде на тарелку изменилась в лице: цыпленок немного подрумянился в процессе жарки, но синеватые пятна на боках были бесспорным доказательством того, что это тот самый тухлый цыпленок. Отец, словно ничего не замечая, принялся за ножку. Никто не осмелился хотя бы на малейшую критику. Мы с Кристелль медленно жевали, пытаясь сдержать приступ тошноты: отец никогда бы не допустил, чтобы мы встали из-за стола, не съев содержимое своих тарелок полностью.

Мы не имели права бездельничать, тем более выходить на улицу. Не было даже речи о том, чтобы пойти поиграть к соседям. Только Ричарду, уже в подростковом возрасте, кое-что позволялось. После уроков мы сразу же возвращались домой, обедали и выполняли домашнее задание. Если у кого-то из нас был недовольный вид, бабушка тотчас же шлепала бунтовщика, призывая к порядку. Закончив с уроками, мы умирали со скуки. В нашем доме не было ни одной книги: отец не истратил ни единого сантима в книжном магазине. Время от времени дядя Филипп привозил нам из Парижа старые комиксы. Благодаря им мы узнали о приключениях Микки, Спиру, Счастливчика Люка, Рана, Биби и Фрикотена. Когда нам нечем было заняться, мы устраивались у окна: помимо просмотра телевизора (здесь тоже были установлены особые правила), нашим любимым занятием было наблюдать за происходящим в квартале.

Если нам совсем уж не сиделось на месте, мы развлекались тем, что донимали бабушку, но иногда, услышав в другом конце квартиры ее ворчание, понимали, что зашли чересчур далеко. Тогда мы убегали — так быстро, как только могли. Ричард и Кристелль прятались в ванной, а я — в туалете. Однако бабушку не проведешь! Она брала стул и ремень и садилась между этими двумя комнатками в ожидании, когда кто-то из нас выйдет. Порой она была ну очень терпеливой! Мы наконец открывали двери, и наши сердца бешено бились: нашей целью было получить как можно меньше ударов, пробегая мимо бабушки, но она обязательно настигала кого-нибудь из нас. Конечно, удары ремнем не были особенно приятными — и это самое малое, что о них можно сказать. И все-таки эти догонялки веселили нас. Мы развлекались, как могли.

Но настоящая радость ожидала нас в Ронсево, департамент Луаре, где у бабушки был старый фамильный дом: полуразрушенная ферма со стенами из серого камня и проводкой в бакелите. В доме не было ни воды, ни даже туалета. Его заменяла деревянная хибарка за домом, где мусорный ящик, накрытый крышкой с дыркой, представлял собой унитаз.

Это был рай! Там, за городом, мы были свободны как ветер: никто за нами не следил, и мы могли делать все, что вздумается. Когда мы отправлялись туда на выходные (если была хорошая погода) и на каникулы, то словно с ума сходили. Нас как будто выпускали из клетки после долгих дней заточения! По утрам мы вскакивали с постели, наскоро умывались, причесывались и мчались на улицу. Мы забегали на обед, после чего снова убегали и возвращались лишь вечером. Здесь стольким можно было заняться, особенно вместе с нашими двоюродными сестрами, жившими в соседних домах. Семья бабушки, Терио, владела землями, лесами и полями. Мы часто ходили к месту, где находились песчаные карьеры. Это было просто великолепно! Я забыла большую часть своего детства, но отлично помню все, что происходило в Ронсево, как будто это было вчера. Я даже помню собаку, подхватившую чесотку. Отец, приезжавший к нам на выходные, отвел ее за сарай по соседству с домом и привязал между бочками. Потом пошел за ружьем — старым, доставшимся ему по наследству — и, вернувшись, без всяких церемоний застрелил собаку. Когда, уже повзрослев, я заговорила об этом случае с дядей Филиппом, он сказал, что не припоминает ничего подобного.

— Тебе было всего лишь три года! Как ты можешь это помнить?

Кристелль об этом тоже не помнит. Но меня этот случай потряс настолько, что остался в памяти. Меня поразила не столько смерть собаки, сколько жестокость отца.

С нами отец также бывал грубым. Он был красивым мужчиной, невысокого роста и благодаря езде на велосипеде довольно крепким. Большую часть времени он довольствовался тем, что кричал на нас, однако если ему возражали, то тут же терял хладнокровие. Он не просто повышал голос, но и распускал руки, а его оплеухи были тяжелыми. Когда он бил нас, то размахивал руками, словно ветряная мельница крыльями, и порой казалось, что он принимает наши головы за боксерскую грушу. Однажды он задал Ричарду такую трепку, что сбил его с ног. Мой брат с криком упал на землю и, оглушенный, лежал несколько минут. Вот это взбучка! Следует сказать, что мы с Кристелль держались от отца подальше: по сравнению с его ударами шлепки бабушки напоминали ласковые прикосновения.

Отец был способен и на ласку, но ее я боялась еще больше, чем его кулаков. В двенадцать лет у меня был псориаз, ужасно неприятное заболевание кожи: моя спина стала зернистой и покрылась красными пятнами. Чтобы облегчить ужасный зуд, я чесала ее ножом. Однажды отец, понаблюдав за мной, сказал:

— Ну хватит! Посмотри, у тебя уже кровь идет! Я возьму «Биактоль», он более эффективен.

Я пошла за ним в ванную, где он заставил меня полностью раздеться. Несколько дней спустя он возобновил процедуру. На этот раз спиной лечение не ограничилось. Добравшись до плеча, отец провел рукой по моей шее, а оттуда к горлу и подмышкам. Я была довольно крупной для своего возраста, и к одиннадцати годам эта преждевременная зрелость проявилась в женственных формах. Но все-таки я была ребенком и не представляла, как вид моего тела может подействовать на мужчину, а тем более на отца. Сеансы нежности повторялись снова и снова. Я боялась оставаться с отцом наедине, поэтому поспешно раздевалась, чтобы все побыстрее закончилось. В конце концов я поняла, что его прикосновения неприличны, но ничего не сказала: он был моим отцом, и у меня не было выбора. Однажды вечером, все также в ванной, он растирал меня крепче, чем обычно. Я попыталась увернуться, и отец процедил сквозь зубы:

— Не двигайся!

Я не двигалась, даже не кричала, когда он меня насиловал. В моей голове все перемешалось, я не понимала, что происходит. Возможно, мне было больно, но воспоминания о каких-либо ощущениях стерлись из памяти. Я знаю лишь, что в тот день что-то внутри меня застыло, я даже не плакала. Когда все закончилось, отец велел мне одеться. Мы вышли из ванной, и я уселась возле сестры в комнате. Никто ничего не понял, а я никому ничего не сказала. Мы с Кристелль и бабушкой были очень близки, но я боялась, что они мне не поверят.

Отец насиловал меня еще неоднократно, но постепенно эти принудительные объятия стали более редкими. Я уверена, что бабушка догадалась о происходящем: по вечерам я часто слышала, как она ругалась с отцом, а после уходила в комнату и плакала. Должно быть, ее это терзало. Бедная бабушка: она разрывалась между долгом по отношению ко мне и материнской любовью.

Дома я делала вид, что ничего не происходит, но не переставала об этом думать. В школе во мне незамедлительно проявились все признаки встревоженного ребенка: я была беспокойной, взбудораженной и часто грустила. Тогда я ходила в пятый CES-класс колледжа Жолио-Кюри в Даммари-ле-Лис. CES — это название, которое дали классам для детей, имевших проблемы с обучением. Я никогда не была прилежной ученицей и, помимо математики, никакой другой предмет меня не интересовал. Таким образом, я проскочила шестой класс и прямиком попала в этот пятый, немного особенный, класс. Однако мой недостаток мотивации был заметен даже там. У меня больше не было желания учиться, и мои оценки ухудшались. Меня вызвали к работнику социальной службы в колледже, которая ласково спросила меня:

— Ну, что происходит, Мари-Лора?

Одного-единственного вопроса оказалось достаточно, чтобы я не сдержалась. Мне даже в голову не пришло скрыть что-то от нее. Это был первый человек, попытавшийся понять меня, открыто заинтересовавшийся мною. Наконец я могла открыть свою тайну! Едва слышно, на одном дыхании, я рассказала ей об отце. В эту ночь я осталась у директрисы. На следующий день меня отвели в комиссариат, где я повторила сказанное накануне. Но за этим ничего не последовало: я вернулась домой, к отцу, по-прежнему меня преследовавшему. Мне кажется, в полиции меня просто не услышали: в то время инцест был запретной темой. Я оказалась замешанной в нем, но у меня не было выбора. Все мои учителя были в курсе дела, однако никто не мог ничего сделать. Силой обстоятельств моя жизнь вернулась в прежнее русло.

Бабушка умерла от старости в возрасте семидесяти двух лет. Мне было четырнадцать, и я никогда еще так не плакала. Мне казалось, что я была счастлива, только пока она была жива. После ее смерти мы ни разу не посетили дом в Ронсево, нам даже не пришла в голову мысль попросить об этом отца, получившего его в наследство. Закончились беззаботные каникулы с бабушкой. Лишь в одном это несчастье принесло пользу: отец меня больше не трогал. Возможно, потеря матери заставила его одуматься.

Наши отношения с ним стали еще более прохладными. Отныне Ричард, Кристелль и я были предоставлены самим себе. Смерть бабушки потрясла меня, но я понимала, что уже достаточно взрослая, чтобы справиться со случившимся. По утрам мы вставали, готовили завтрак и шли в школу, каждый в свой класс. Я хорошо ладила с братом и сестрой, но именно с Кристелль была особенно близка. Она была моей защитницей, теперь я это понимаю. С пятнадцати лет Кристелль начала работать помощницей флориста. С первой зарплаты она купила мне новые туфли. Впервые у меня было что-то, ни кем прежде не ношенное: ни моими родными братом и сестрой, ни двоюродными. И это тогда, когда не стало бабушки, которая могла бы меня побаловать! Со следующей зарплаты Кристелль купила себе джинсовый комбинезон. Она сознательно выбрала чуть великоватый, чтобы я тоже могла его носить: уже в то время я была крупнее, чем она. Комбинезон был на меня немного тесноват, но я бы ни за что не призналась в этом! Наша помощь друг другу заключалась, в основном, в подобных небольших знаках внимания. Тогда мы редко беседовали о чем-то серьезном: в нашей семье диалоги были редкостью, а отец и вовсе от них отказался. Когда я пыталась поговорить с ним, он грубо уклонялся от разговора, отворачиваясь или прекращая его фразой типа «Ешь свой суп!». Это, по крайней мере, доказывало, что он умеет говорить.

3

ДОБРАЯ МАМА

Как человек, у которого никогда не было матери, я довольно неплохо вышла из затруднения. Сначала у меня была бабушка, а потом Мари-Те — женщина, которая впоследствии стала бабушкой для моих детей. Я называю ее Мари-Те. Мари-Тереза Мишон была моей учительницей рукоделия в пятом классе в колледже Жолио-Кюри. Между нами сразу установились хорошие отношения. Я думаю, ее тронуло мое умение радоваться жизни. В то время я была довольно забавной девчушкой. Я не привыкла плакать над собой и спрятала отцовское насилие в глубинах памяти. Я не была заводилой компании, скорее, ее душой. По правде говоря, юмор был моим спасением, способом самозащиты. Я не упускала случая повеселиться и первой отпускала шутки, причем обычно очень громко. Но я не была злой и никогда ни с кем не конфликтовала. Правда, я не любила шить, но и не скрывала этого: я проводила больше времени за распарыванием строчки, чем за собственно шитьем. К счастью, Мари-Те была очень терпеливой и с улыбкой наблюдала, как я демонстрирую свою силу воли.

Я сразу же полюбила ее. Впервые я почувствовала симпатию к учителю. Она была такой ласковой, такой внимательной. Надо сказать, что в моем классе было всего десять учениц. На занятии царила атмосфера спокойствия, и мы непринужденно болтали во время работы. Конечно же, мы обсуждали свои девичьи дела. Вещички, парней… В четырнадцать лет я была довольно крупной, но мне было еще далеко до кокетки: внешний вид был самой меньшей из моих забот, никто и никогда не учил меня следить за собой. Именно Мари-Те посоветовала мне уделять себе больше внимания, старательнее укладывать волосы и тщательнее подбирать одежду. Иногда она делала мне небольшие подарки, к примеру что-нибудь из косметики. Она давала мне советы, которые, должно быть, матери дают дочерям. Ее комплименты были поощряющими, и благодаря ее влиянию я постепенно становилась более женственной.

Закончив пятый класс, я перешла в класс шитья, там же, в колледже. Но шитье меня уже не вдохновляло так, как раньше! Поначалу я выбрала класс кулинарии, но количество мест было ограничено, и я уступила свое более старательной девочке, а сама вернулась к Мари-Те. Постепенно она заменила мне мать, и я обращалась к ней с любыми проблемами. Мари-Те была в курсе истории, касающейся моего отца, поскольку работники социальной службы передали ей мое дело. Мы никогда не говорили об этом — Мари-Те была очень сдержанна, — но я всегда чувствовала, что она очень внимательна ко мне. Пока я училась в школе, отец подошел к ней всего два-три раза, и каждый раз беседа была немного натянутой.

— Здравствуйте, месье! У Мари-Лоры все получается. Это чудесная девочка!

— Да? Вы в этом уверены?

— Правда, она не в восторге от шитья, но она старается.

— Меня это удивляет.

— Почему?

— Потому что она такая же лентяйка, как и ее мать. И вообще она — копия матери.

— Вы несправедливы. Мари-Лора прилагает немало усилий, она делает успехи…

— М-м…

— Знаете, в глубине души это очень хорошая девочка.

— Ну что ж! Сразу видно, что вы не знаете Мари-Лору.

Его отношение шокировало Мари-Те, и она старалась успокоить меня.

— Не слушай того, что говорит отец. Он тебя совсем не знает.

Отец не выносил, когда обо мне хорошо отзывались. Если я получала плохие оценки, он, подписывая мой дневник, усмехался:

— Очень хорошо, дочка, продолжай в том же духе…

Однажды Мари-Те повезла нас в Сен-Мало. Впервые я увидела океан. Это был волшебный момент в моей жизни!

С нами поехала ее сестра. Их отношения просто потрясли меня: приятно было видеть, что родственники могут так отлично общаться. Между мной и Кристелль тоже были хорошие отношения, но далеко не такие близкие. Мари-Те открыла мне, что такое идеальная семья.

Ее присутствие поддерживало меня, мы начали видеться и во внеурочное время. По утрам в воскресенье я часто встречала ее в центре округа Мелен, где делала покупки, и мы вместе выпивали по чашечке кофе.

В семнадцать лет мне надоело шитье, и я устроилась ученицей в одну из кондитерских GRETA. Так закончились мои школьные годы. Наши жизненные пути разошлись, но я была уверена, что вскоре снова встречусь с Мари-Те.

Именно тогда я попыталась отыскать свою мать. Однажды к отцу пришел какой-то человек по поводу продления страховки. Думаю, ему нужно было уточнить некоторые данные. Случайно я услышала их разговор.

— У меня есть несколько вопросов к вашей жене, Мари-Франс Гризон. Подскажите, пожалуйста, как с ней связаться.

— К моей бывшей жене, вы хотели сказать. Я знаю только, что она живет в пригороде Немура.

Немур… Итак, моя мать живет максимум в сорока километрах от нас. Это был шанс, и я не раздумывала ни секунды. Я была в том возрасте, когда необходимо знать, кто ты. Не знаю, на что я надеялась, просто была заинтригована. Я поговорила с Кристелль. В то время она уже жила с парнем: в семнадцать лет она ушла из дому, причем с разрешения отца, довольного тем, что наконец-то удалось избавиться от строптивого подростка. Когда я рассказала, что наша мать живет поблизости и я хочу ее найти, Кристелль одобрила мою затею. О Мари-Франс Гризон мы не знали ничего, кроме имени. Мы даже не знали дату ее рождения. Но достаточно было и фамилии…

В следующий понедельник Кристелль зашла за мной после обеда. Отца не было дома, да мы вовсе и не собирались посвящать его в нашу затею. Оставалось только перейти улицу, чтобы попасть в почтовое отделение, расположенное как раз напротив нашего дома. Там было подключение к Минителю,[1] и спустя всего лишь несколько минут мы нашли номер телефона и адрес. Вернувшись домой, я набрала номер.

— Здравствуйте, это квартира Мари-Франс Гризон?

— Да.

— Это вы и есть?

— Да.

— Меня зовут Мари-Лора Пика. Я — ваша дочь.

— …

— Алло?

— Да, я слышу. У меня действительно есть дочь с таким именем. Что вы хотите?

— Увидеть вас.

— …

— Со мной Кристелль. Мы не могли бы навестить вас в ближайшие дни?

— …

— Алло?

— Да, хорошо. Можете прийти в следующее воскресенье.

— Спасибо, до воскресенья.

— До воскресенья.

И это все. В ее голосе не было теплоты, он был абсолютно нейтральным. Эта женщина не показалась мне ни довольной, ни встревоженной. Всего лишь немного удивленной. Мы с Кристелль, однако, не падали духом и рассказали обо всем Ричарду, который по-прежнему жил в отцовском доме.

— Ты поедешь с нами?

— Нет, не поеду.

— Ты уверен?

— Более чем. Этой женщины для меня не существует. Довольно и того, что я помню. Я не хочу ничего о ней знать.

Нога, которую он едва не потерял из-за нее, сцена на балконе… Я его понимала. Что касается Кристелль и меня, то с нами дело обстояло совсем по-другому: у нас не было никаких воспоминаний. Мы хотели найти эту незнакомку, чтобы составить обо всем собственное мнение.

В следующее воскресенье парень Кристелль отвез нас по указанному адресу. Конечно, отцу мы и словом не обмолвились о поездке: он, несомненно, запретил бы нам ехать.

После крутого поворота мы увидели очертания фермы, расположенной ниже дороги. Вот мы и на месте. Во дворе виднелось нечто огромное: внушительная фигура, лениво машущая чем-то, напоминающим руки. Подъехав, мы поняли, что это она, Мари-Франс. Казалось, она предлагает водителю припарковаться у стены. Нас просто шокировала ее тучность. Потом меня охватило разочарование. У меня перед глазами стояло милое лицо с фотографии, и я ожидала увидеть привлекательную женщину, чья красота с годами, конечно, поблекла, но все-таки… Вместо этого я увидела, что моя мать, на которую, как мне говорили, я так похожа, весит около ста пятидесяти килограммов, что ее ширина практически равна росту и выглядит она невероятно неухоженной. Более того, она вовсе не была приятной! Немного растерянная, я без особого энтузиазма пожала ей руку. Кристелль последовала моему примеру. Наша мать даже не улыбнулась. Хуже того, ее лицо не отражало ровным счетом ничего. Возможно, ей было неловко, как и нам. Мы прошли за ней в дом и, переступив порог, почувствовали запах затхлости и сырости. Внутри было очень грязно. В гостиной мы увидели четырех мальчишек, сидящих на диване. Ни один из них не встал, чтобы поздороваться. Появился пожилой мужчина и сдержанно пожал нам руки. Мы догадались, что это был спутник Мари-Франс. Заметив наше вопросительное молчание, он, кивнув в сторону дивана, сказал:

— Это мои сыновья.

Итак, у нас было четверо сводных братьев. После поспешного знакомства мы сели за стол и в неловком молчании жевали рубленое мясо и макароны. Никто не осмеливался что-то произнести, а редких замечаний относительно еды оказалось недостаточно, чтобы разрядить обстановку. Лишь в конце обеда Кристелль осмелилась заговорить на интересующую нас тему.

— Значит, вы наша мама.

— Да.

Четверо мальчишек вздрогнули: очевидно, мать не ввела их в курс дела. Мы уже час сидели за столом, а они даже не знали, что мы приходимся друг другу родственниками. Самый старший из них был ненамного моложе меня. Должно быть, на год-два. Разница в возрасте между остальными была приблизительно одинаковой. Похоже, наша мать без промедлений устроила свою жизнь. У отчима был покорный вид. Видимо, он во всем ей подчиняется. Кристелль собралась с духом и спросила:

— Вы нас помните?

— Конечно, что за вопрос!

— Но вы ни разу не попытались связаться с нами.

— Просто вы переехали, и я не смогла разыскать вас.

Вот уже восемнадцать лет я жила на улице Ба-Мулен, никуда не переезжая. Наша мать была самой обыкновенной лгуньей! Мы сидели с разинутыми ртами, не зная, что сказать. Разговор не клеился. Наши сводные братья, очевидно, так и не оправившись от шока, тоже молчали. Но, похоже, их не особенно смущало то обстоятельство, что у матери раньше была другая жизнь и другая семья, о чем они никогда не слышали. В комнате было душно, и мы отправились в лес за фермой, решив, что всем нужно было немного расслабиться. Тут нам было хорошо. Мы разговорились со сводными братьями, болтали ни о чем, как дети. Никто бы не догадался, что мы связаны родственными узами.

Мы просидели на улице до вечера, а после уехали. Мы были разочарованы. По пути домой парень Кристелль прервал молчание:

— Это правда, что ты на нее похожа!

— Шутишь? Ты видел, сколько она весит?

— Да, конечно, ты не такая крупная, но все же очень на нее похожа.

— М-м…

— К тому же ты разговариваешь точь-в-точь, как она!

— Это случайность. Позволь напомнить тебе, что мы с ней никогда не жили вместе.

— Ну, не знаю… Наверное, это объясняется генами.

— Плевать я хотела на гены!

Я пыталась пошутить, чтобы снять все возрастающую неловкость, но мои мысли были далеко. Спустя десять дней мы с Кристелль снова поехали к матери. Мы ей задавали все те же вопросы, это было сильнее нас.

— Но почему ты отказалась от права опеки над нами?

— …

— Или, по крайней мере, права навещать нас?

— Я уже говорила: вы переехали.

Другого ответа мы от нее не добились. После этого Кристелль никогда больше не видела нашу мать. Я все же поддерживала с ней отношения. Зато я лучше узнала своих сводных братьев и регулярно встречалась с ними, а потом и с их супругами. Время от времени они приезжали ко мне в гости с матерью. Она почти ничего не говорила. Но это меня уже не волновало: она была абсолютно чужим человеком.

4

НЕЗАВИСИМОСТЬ

Я покинула отцовский дом сразу же после того, как мне исполнилось восемнадцать. Отец сам подвел меня к этому решению, и меня не пришлось долго уговаривать. Я переехала в Мелун к Пьеру, с которым познакомилась за несколько месяцев до этого на заводе по изготовлению картона, где я работала. Пьер был моим первым парнем. До этого мои отношения с молодыми людьми были напряженными: после пережитого насилия я чувствовала себя неловко, стеснялась своего тела и не доверяла мужчинам. До Пьера я никого еще не целовала. Поначалу близкие отношения меня смущали, но потом я привыкла. Пьер был славным парнем, и постепенно я свыклась с мыслью о сексе между мужчиной и женщиной. Я прожила с ним всего лишь несколько месяцев, но это позволило мне научиться доверять себе и стать независимой. Я также воспользовалась этим, чтобы прекратить всякие отношения с отцом. Время от времени мы встречались у Ричарда или Кристелль, в гости к которым я регулярно наведывалась. Этих коротких встреч было вполне достаточно — как для него, так и для меня. Когда мои отношения с Пьером прекратились, я вернулась к отцу, который тотчас выдвинул свои требования:

— Хорошо, ты будешь жить в этом доме, но не бесплатно, а на равных условиях со своим братом, который выплачивает мне небольшую компенсацию.

Жизнь в доме отца стоила добрую половину моей минимальной зарплаты. У меня оставалось не так много денег, и меня это огорчало, поскольку я только-только начала входить во вкус молодежных развлечений. До достижения совершеннолетия я ни разу не была в клубе и открыла для себя эту ночную вселенную гораздо позже, чем другие молодые люди. К счастью, был еще Ричард. Мы неплохо с ним ладили; к тому же нас сблизило отношение отца.

Мое проживание в родном доме было непродолжительным. Несколько месяцев спустя я переехала в молодежное общежитие в Мелуне и прожила там два года. После завода меня взяли на работу в мэрию Мелуна, а оттуда распределили на работу в университетскую столовую. Там я познакомилась с Оливье, поваром в пиццерии с самообслуживанием. Мы встречались около года. Наша идиллия закончилась, когда я познакомилась с его родителями: они не хотели, чтобы я отняла у них единственного сына. Несколько месяцев спустя, в самый обычный день, чувствуя себя непривычно уставшей, я прилегла на кровать отдохнуть. Прикрыла глаза и вдруг почувствовала нечто странное: мой живот шевелился. Я встряхнула головой, чтобы отогнать дремоту, и уставилась на него. Нет, мне это не приснилось: живот слегка сместился в правую сторону. Я была одна в комнате, и у меня невольно вырвалось:

— Черт побери! Что это такое?

Конечно, у меня были некоторые подозрения. Два дня спустя эхография подтвердила мои предположения.

— Вы на шестом месяце беременности. Это мальчик, — сказал врач.

Шесть месяцев? Вот это да! Все это время я ни о чем не догадывалась. Я не набирала вес. Моя менструация немного запаздывала, но она была нерегулярной, поэтому я не придавала этому никакого значения. Я даже была счастлива, что она бывает раз в три месяца. Думаю, не стоит и говорить, что я не была готова к подобного рода событиям, а то обстоятельство, что это мальчик, никоим образом не упрощало ситуацию. Мне было двадцать лет, и мысль о том, что внутри меня находится живое существо, казалась странной. К счастью, до паники было очень далеко. Я не привыкла долго размышлять, поэтому сразу же принялась обдумывать все детали. Относительно одежды, кроватки, столика для пеленания и так далее я не особенно волновалась: у Кристелль уже был сын, Николя, и я знала, что она одолжит мне все необходимое. Но нужно было предупредить Оливье. Он отреагировал на известие довольно спокойно, но сразу же решил расставить точки над «i»:

— Если тебе понадобится помощь, можешь на меня рассчитывать. Но ничего не говори моим родителям.

Для себя я решила, что придется обходиться без Оливье. Я отправилась на встречу с социальным работником, чтобы узнать, на какую помощь могут рассчитывать матери-одиночки. Мне рассказали об общежитии для молодых мам, и я отправила туда запрос. Следующие два месяца пролетели невероятно быстро. Я по-прежнему жила в молодежном общежитии, но уже не работала и, пользуясь случаем, проводила много времени с Мари-Те, с которой мы виделись регулярно. Естественно, когда я узнала о беременности, то сразу же обратилась к ней. Я мало что знала, а она была матерью и помогла мне подготовиться к этому событию. Когда на девятом месяце я отправилась на эхографию, все было уже готово: в общежитии под кроватью в ожидании моего отъезда в роддом стояла сумка с бельем и детскими вещами, которые я понемногу собирала.

Я увидела, как изменилось лицо врача, и у меня сразу же появилось дурное предчувствие.

— Сожалею, но похоже, что у нас проблема.

— Проблема?

— Сердце ребенка не бьется.

— Это значит, что он мертв?

— Боюсь, что да. Мне очень жаль.

Мой сын умер, даже не родившись… Я оторопела. Как будто мир обрушился! Покинутая матерью и изнасилованная отцом, я привыкла сжимать зубы, но никогда еще жизнь не наносила мне такой удар. Я только начала свыкаться с мыслью о том, что у меня будет ребенок, как его у меня жестоко забрали. В тот же вечер меня госпитализировали. Роды были проведены на следующий день. Мне дали подержать крошечное тельце, чтобы я могла проститься с ним. Вскрытие показало, что плацента была губчатой, а это значит, что уже какое-то время ребенок не получал питания. Он умер минимум две недели назад.

У меня началась депрессия. Мне выписали таблетки, но я отказывалась их принимать. Чувствуя себя в молодежном общежитии очень одиноко, я много времени проводила с Мари-Те. Именно она разбудила во мне желание действовать и сменить обстановку: я уволилась из университетской столовой и отправилась в Париж, где устроилась на работу в другой мэрии, но по-прежнему в столовой. Я поселилась в небольшой комнате на авеню Ниель, 17 округ. Я прожила в этом городе несколько месяцев и поняла, что столичная жизнь с ее роскошными магазинами и постоянными стрессами не для меня. У меня начали появляться нездоровые мысли. Не то чтобы у меня было в провинции счастливое детство, но, по крайней мере, там был мой дом. Поэтому я вернулась назад.

5

ЖИЛЬ

Вернувшись, я поселилась в Ронсево, где провела самые счастливые дни своей жизни. Моя тетя Жинетт одолжила мне свой «дом на колесах», в котором жила лишь несколько дней в неделю. Я устроилась на временную работу, выполняя поручения, касающиеся торговли книгами в Малешербе. Работы было предостаточно. Каждый вечер я отправлялась в бистро купить сигареты и выпить чашечку кофе. В Ронсево было одно-единственное бистро — своего рода штаб-квартира этого захолустья. Именно там я и встретилась с Жилем. Он работал шофером и свободное время тоже проводил в бистро. Поскольку мы постоянно сталкивались там, то вскоре познакомились. Он был человеком не особенно разговорчивым, но при этом уверенным в себе. Однажды вечером он пригласил меня в ресторан. Впервые мы встретились где-то кроме бистро. Он был на пятнадцать лет старше меня, но эта разница в возрасте не была заметна. А все потому, что мы с ним находились «на одной волне»: он, как и я, был симпатичным и слегка ненормальным, иными словами, раскованным, всегда готовым повеселиться и выпить с друзьями. На следующей неделе он познакомил меня со своими родителями, совершенно очаровательными людьми. Его отец был очень веселым, а с матерью можно было болтать о чем угодно. Все остальное произошло без промедлений: через несколько дней я переехала в небольшую квартирку Жиля в Ронсево.

Несколько месяцев спустя я забеременела. Впоследствии я поняла, что, как и в первый раз, потребовалось несколько месяцев, чтобы понять, что я жду ребенка. Моя беременность не была запланированной, но поскольку мы не предохранялись, то можно сказать, что мы хотели малыша. Жиль был очень рад, а что касается меня, то после выкидыша я поняла, что хочу много детей, поэтому была безмерно счастлива. Мы сразу же начали искать дом неподалеку и нашли его в Бромее, крошечном городке департамента Луаре. Это был старый дом площадью девяносто квадратных метров, за который мы заплатили триста пятьдесят тысяч франков. В перспективе в доме было много работы, но мы были очень рады возможности жить здесь. Все складывалось хорошо, и только горькие воспоминания о предыдущей беременности продолжали меня преследовать. Чем больше становился срок, тем страшнее мне было. Напряжение росло, и в конце восьмого месяца мой гинеколог решил ускорить роды. Мы с Жилем еще даже не выбрали имя для ребенка. Он хотел назвать нашу дочь Леа, мне же нравилось имя Хлоя. В конце концов Кристелль решила все наши споры:

— Хватит, вы как дети! Может, пора уже выбрать ребенку имя?

— Я знаю, но мы не можем прийти к согласию.

— Почему бы не назвать ее Жюли?

Жюли родилась 7 мая 1997 года. Это было просто великолепно! Несмотря на преждевременные роды, она весила даже чуть больше трех килограммов и в результате кесарева сечения родилась без каких-либо осложнений. Мне не терпелось вернуться домой вместе с ней!

У меня не было матери, чтобы подсказать, как обращаться с ребенком. Мари-Те дала мне несколько советов, но в итоге я поступала так же, как и все: училась на практике. Когда Жиль забрал нас из роддома, я уже не боялась. Наоборот, я находила новую жизнь увлекательной. Даже слишком увлекательной… Приехав домой, я положила дочку на стол в столовой и быстро окинула взглядом содержимое шкафов.

— Жиль, нам не хватает еще многих вещей для малышки. Нужно съездить в «Карфур».

Я приготовила сумку для пеленания, и мы снова сели в машину. Жиль завел ее, а потом мы взглянули друг на друга и одновременно рассмеялись: мы забыли Жюли на столе в столовой! Я вернулась за ней, и мы наконец поехали. Этот случай здорово снял наше напряжение. Мы с Жилем веселились как дети. Первое время в основном Жиль вставал по ночам, чтобы дать Жюли бутылочку с соской, так как операционный шрам еще доставлял мне неприятности. Но мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать тяжелые ночи: уже через четыре дня Жюли отлично спала ночью. Это был чудесный ребенок, настоящий ангел: она плакала только в тех случаях, когда подгузник был полон или ей хотелось есть. Остальное время она спокойно лежала в своей колыбельке. Спустя три месяца я отдала малышку на вскармливание и вернулась к работе на заводе. В доме царила атмосфера счастья, Жиль обожал нянчиться с дочкой, и жизнь для меня вернулась в привычное русло. Глядя на Жюли, я думала о собственной матери и спрашивала себя, как можно было бы оставить такую малютку. Неужели человек способен на такое?

После рождения Жюли меня навестили сводные братья вместе с женами, но мать ни разу не пришла взглянуть на внучку. Иногда мне кажется, что моя связь с детьми настолько крепка именно в результате детства без матери. Отец тоже не интересовался моей жизнью. К счастью, у моих детей были еще бабушка и дедушка, сами как дети. Кстати, до сих пор у родителей Жиля были лишь внуки, поэтому Жюли стала их принцессой. Они готовы были взять ее к себе под малейшим предлогом, и это позволяло нам время от времени сходить развлечься.

Мари-Те тоже занималась моей дочерью. Я спросила, не хочет ли она выполнять роль бабушки, и она с радостью согласилась, став нашей любимой бабулей. Она жила в Ме-на-Сене, в сорока пяти километрах от нас, но регулярно приезжала в гости. Жюли не было еще и года, когда Мари-Те впервые взяла ее на каникулы в Сен-Мало. Ее сестру, Фанфан, я выбрала на роль крестной матери для дочери. Не имея никаких религиозных предпочтений, мы остановились на республиканской вере. Мне всегда нравилась мысль о том, что у каждого ребенка есть добрая фея, склонившаяся над его колыбелькой, которая оберегает его даже издалека.

Врачи посоветовали подождать около года, прежде чем снова задумываться о детях, чтобы у меня все вернулось на свои места. Вскоре после истечения этого срока мы с Жилем захотели расширить свою семью. С Жюли все было так же легко: она даже отказывалась, чтобы ее носили на руках. Все, что ее интересовало, — это поиграть в своем уголке.

После трех выкидышей 15 декабря 1999 года родился Тибольт. На этот раз кесарево сечение не потребовалось. Мне сказали тужиться, я тужилась, и все свершилось. Я даже не почувствовала боли… Но мне не стоило чересчур обольщаться! В отличие от Жюли, Тибольт хорошо спал лишь после шести месяцев. Кроме того, у него был раздражительный, прямо-таки свинский характер: если ему в чем-то отказывали, он хватал игрушку и яростно бил ею об пол, пока она не разлеталась на куски. Он мне надоедал, это правда, но он и забавлял меня.

Мы с Жилем решили официально зарегистрировать наш брак и сделали это 29 июля 2000 года. Почему только сейчас? Понятия не имею! У нас даже не было медового месяца. В чем я уверена, так это в том, что тогда мы были счастливы. Затем все постепенно начало ухудшаться. Дома Жиль все чаще занимался своими ламповыми радиоприемниками. Он собирал старые приемники, которыми была забита его мастерская, и тратил кучу времени, ремонтируя их. Конечно, он никогда не брал на себя все домашние обязанности, но, когда родилась Жюли, помогал мне. С рождением второго ребенка он делал это все реже и реже. Меня раздражало, что он такой ленивый, и ссоры вспыхивали все чаще.

7 июня 2004 года я вдруг получила две новости. В половине двенадцатого я вышла из лаборатории с результатами анализов крови, которые подтвердили мои опасения: я снова была беременна. Два часа спустя мне позвонили из больницы и сообщили, что от инсульта умер мой отец. Как мне объяснили, у него в мозгу образовался сгусток крови, тромб. Мне кажется, все произошло по его глупости. В тот день я сильно плакала, но это были слезы радости. Только Тибольт, которому исполнилось уже пять лет, расстроился: дедушка, никогда не интересовавшийся Жюли, любил своего внука. Он заходил к нам раз в месяц, чтобы поиграть с ним, при этом полностью игнорируя внучку.

У отца, по сути, ничего не было, но благодаря каким-то его сбережениям я купила компьютер. Жиль вдруг стал его большим поклонником и проводил перед монитором все свободное время. Новость о моей беременности вывела его из себя: по его мнению, двух детей нам вполне достаточно. Будучи значительно старше меня, он, несомненно, хотел покончить с подгузниками раз и навсегда. Но проблема заключалась в том, что я была на четвертом месяце и что-то делать было уже поздно. И меня это вполне устраивало, поскольку, если даже я и не планировала этого ребенка, то сильно хотела его. С каждым днем присутствие Жиля становилось все более условным. И не потому, что его не бывало дома: работая водителем, он лишь изредка не ночевал дома. Ездил он в округе Парижа, и каждый вечер возвращался домой, иногда перед ужином, а иногда даже днем. Но он и пальцем не хотел пошевелить, чтобы помочь мне. Придя домой, он бросал куртку на стул и шел наверх, к компьютеру. Он спускался к нам только для того, чтобы быстренько поужинать. Время от времени я пыталась поймать Жиля, прежде чем он устроится перед компьютером.

— Не мог бы ты протереть пол в кухне? Дети намусорили.

— …

— Жиль!

— Что?

— Я проверяю у детей домашние задания, у меня всего две руки!

— Я занят.

— С мышью?

— Я занимаюсь исследованиями.

Вот так… Домашние задания, готовка, уборка, утюжка — я занималась всем, тогда как он не делал ничего. Он даже не утруждал себя тем, чтобы поиграть с детьми. К Тибольту он был привязан уже гораздо меньше, чем к Жюли, и даже не пытался скрыть свое безразличие. Срок беременности увеличивался, а я по-прежнему все делала одна, без его помощи. Если Жиль отрывался от компьютера, то сразу же шел к своим радиоприемникам. По утрам в воскресенье он отправлялся к торговцам подержанными вещами, чтобы пополнить свою коллекцию. Поначалу я ходила вместе с ним, но теперь, когда у нас появились дети, у меня не было на это времени. Но Жиль не отказывал себе в этом удовольствии.

Я научилась обходиться без него, у меня просто не было другого выбора. К счастью, я могла рассчитывать на подруг, не отказывавшихся помочь мне: они, например, могли посидеть с детьми или сходить за покупками. Моей самой близкой подругой стала Сесилия. Ее сын, Стивен, был одного возраста с Тибольтом. Мы познакомились, когда наши дети второй год ходили в детский сад. В тот день мы с Магали, еще одной моей подругой, дочь которой была одного возраста с Жюли, только вышли со школы. Машина Магали была припаркована у обочины. Когда она попыталась завести ее, то поняла, что пробила колесо. Проблема заключалась в том, что ни Магали, ни я не умели менять колеса. Я начала громко ругаться, как вдруг к нам подошла незнакомая женщина.

— Вам помочь?

Она была невысокого роста, довольно худая, улыбчивая. Я нашла ее симпатичной.

— Мы бы не отказались, потому что не знаем, что делать.

— Меня научил муж. Можете открыть багажник?

Она хотела снять колесо, но болт был затянут, и усилия Сесилии привели к тому, что он сломался. Мы рассмеялись и сразу же почувствовали расположение друг к другу. Впоследствии мы часто встречались с ней при выходе из школы. Хотя она была на восемь лет моложе меня, мы во многом были похожи: Сесилия была такой же веселой и озорной, как и я. Кроме того, она была очень толковой. Следует сказать, что с раннего детства жизнь ее не баловала. Когда ей было одиннадцать лет, ее мать умерла от аневризма. Сесилии не было еще и восемнадцати, когда она влюбилась в Роже, своего будущего мужа. Роже было тридцать пять, и у него было трое детей. Его жена умерла от рака молочной железы несколькими месяцами ранее. Роже работал в мэрии Ри-Оранжи. Сесилия, в то время не работавшая, оказалась с тремя детьми тринадцати, девяти и шести лет, которые еще носили траур по своей матери. А потом у нее появились и свои дети, Эми и Стивен. Здорово, что с таким количеством людей в доме у нее оставались силы на что-то еще!

Когда родился мой третий ребенок, Матье, Сесилия стала еще одной хозяйкой нашего дома. В тот год мы запланировали все вместе отпраздновать Рождество в Броме: Жиль, мои дети, Роже, муж Сесилии, их дети, моя подруга Магали с мужем Сержем, а также Вероник и Натали, мои двоюродные сестры. 23 декабря мы купили все необходимое для королевского празднования. 24 декабря в пять часов утра я схватила телефон и позвонила Сесилии:

— Сесилия, это Мари-Лора.

— Уже?

— Да.

— Я сейчас буду.

Сесилия жила в Орвиле, в пяти километрах от нас. Когда она, вся взъерошенная, ворвалась к нам, Жюли и Тибольт еще спали. В ту ночь шел снег, как и в день рождения Тибольта. Жиль отвез меня в больницу Фонтенбло и, поскольку схватки затянулись, вернулся домой. Уже днем с помощью кесарева сечения я наконец-то родила Матье. Провести Рождество в больнице, без еды было чересчур даже для меня! До вечера Сесилия хозяйничала у меня дома, накрывая на стол. Я была в палате с Матье, а мой телефон звонил не переставая.

— Семгу положить на большое блюдо или на маленькое?

— Как хочешь, Сесилия.

— Это снова я. Улитки разморозить перед жаркой или сразу сунуть в духовку?

— Я не знаю, посмотри, что написано на упаковке.

— Мари-Лора, а…

— Сесилия, ты меня достала! Я умираю с голоду, а есть мне нельзя! Делай, что хочешь!

Я провела в роддоме три дня. Просто идеальный конец года! Жизнь Матье, которому повезло родиться с одним зубом, началась очень шумно: он постоянно плакал. Вернувшись домой, он продолжал горланить, и Роже, муж Сесилии, прозвал его Крикуном.

Что касается Жиля, то ничего не изменилось: он по-прежнему не хотел прислушиваться ко мне. Он стал очень нетерпимым и, если видел на полу игрушку, тут же отшвыривал ее в сторону. Каждый раз, когда я просила о помощи, Жиль находил себе какое-нибудь «важное» занятие. После компьютера он проникся идеей построить винный погреб. Он все делал сам, начиная от фундамента и заканчивая бетонными блоками, и в течение нескольких месяцев я его вообще не видела. Он вставал еще до рассвета и всегда находил время, чтобы поработать в погребе, прежде чем идти на работу. А когда возвращался, то снова принимался за погреб, занимаясь им до поздней ночи. Я взяла отпуск для ухода за ребенком, поскольку сама кормила Матье. Я также водила детей в школу, ходила с ними по врачам и в различные кружки. Иногда Жиль встречал их на автобусной остановке, но в большинстве случаев просто забывал об этом, и тогда моя подруга Жислан, водитель школьного автобуса, высаживала наших детей возле мэрии, откуда я их забирала.

У меня не было водительских прав, получение которых я считала слишком дорогим удовольствием. Чтобы добраться до школы, мне нужно было пройти пять километров с тремя детьми: Матье лежал в коляске, Тибольт сидел впереди, а Жюли устраивалась сзади, на подножке. И это при том, что Жиль был водителем! Однажды мне пришлось отправиться с ребенком к врачу в Пюизо, в пяти километрах от Бромея. Дойти туда было проще, поскольку дорога шла под уклон, но назад, когда нужно было идти наверх, она была просто изнурительной. В тот день шел проливной дождь. Промокшая, замерзшая, с растертыми ногами я почувствовала себя разбитой. Я остановилась и громко сказала, как клятву самой себе: «Хватит, я сдам на права».

Я получила права с первого же раза, и моя жизнь изменилась: наконец-то я ни от кого не зависела и могла свободно перемещаться! Детям тоже понравился этот новый способ передвижения, менее утомительный, чем коляска.

Но с тех пор как я получила права, Жиль стал просто невыносимым. Он считал, что я беру машину лишь для того, чтобы «пошататься». Ему и в голову не приходило, что у меня уйма дел и мне нужно, например, покупать продукты. Отношения между нами были полностью разрушены. Что касается детей, то он окончательно перестал выполнять роль отца.

6

КОНЕЦ ТЕРПЕНИЮ

Жюли все так же требовала особого внимания. Это был очень спокойный и милый ребенок, но у моей крошки постоянно возникали проблемы со здоровьем. Достаточно было увидеть ее медицинскую карточку: в нее постоянно приходилось подшивать листы, чтобы врачи могли сделать необходимые записи! Я уже и не помню, сколько раз паниковала из-за нее. В три месяца она подхватила жуткую пневмонию, температура поднялась до 39 °C. Это было первое из ее многочисленных пребываний в больнице. В частности, я хорошо запомнила ее страшную ветряную оспу. Я никогда не видела такой сыпи: прыщи появлялись один на другом, на Жюли не было и миллиметра здоровой кожи. Когда начались судороги, ее пришлось на неделю госпитализировать. Помимо этого, Жюли с рождения была астматиком. Все началось с постоянных простуд и бронхитов, которые перешли в астму. Она подрастала, а болезнь оставалась. Я уже привыкла к ее приступам удушья, к ингаляторам Вентолин и Бекотид. Она тоже, и больницы стали для нас знакомым местом. Мы с Жилем знали, что, когда Жюли плохо, нужно действовать быстро.

Однажды утром, в начале восьмого, меня разбудил телефонный звонок.

— Мари-Лора? Это Доминик.

Доминик — брат Жиля. Этот утренний звонок был по меньшей мере странным.

— Ты смотрел на часы?

— Дедушка упал, пришлось вызвать «скорую». Его хотели забрать в отделение неотложной помощи, но он отказывается. Нужно оформить документы, а для этого требуются две подписи. Ты можешь попросить Жиля приехать как можно скорее? Медики ждут его, чтобы увезти отца.

У отца Жиля и Доминик был рак, поэтому любые неполадки со здоровьем представляли собой огромную опасность.

— Хорошо, я его сейчас же разбужу.

Сказать легче, чем сделать… Накануне у нас была вечеринка с друзьями, и теперь Жиль спал как убитый.

— Жиль, проснись! С твоим отцом случилось несчастье, и Доминик нужна твоя подпись, чтобы его могли забрать в больницу.

— М-м…

— Жиль!

— Угу… Я буду через десять минут.

Я спустилась в гостиную. Прошло пятнадцать минут, а Жиля все не было, и я снова поднялась в комнату.

— Жиль, проснись!

В ответ послышалось лишь невнятное бормотание из-под одеяла. Я настаивала и наконец получила раздраженный ответ:

— Ну хватит! Я же сказал, что иду!

Спустя двадцать минут он по-прежнему лежал в постели. Доминик, нервничая, позвонил еще раз.

— Мари-Лора! Ну что, Жиль приедет? У врачей много других дел!

— Знаю, но что я могу сделать, если твой брат так пьян, что не может пошевелиться?

— Черт…

— Я сейчас буду.

Мне не хотелось уходить, поскольку Жюли, которой было шесть лет, приболела. Все началось накануне вечером: она почувствовала слабость и у нее заболело горло. На всякий случай я решила разбудить Шарлотту, соседку, и Грегори, сына Магали, своего крестника, который ночевал у нас.

— Послушайте, с отцом Жиля беда, я должна идти. Пожалуйста, спуститесь в гостиную и посидите с Жюли, пока я не вернусь. На всякий случай я оставлю сироп от кашля и Вентолин. Если что, звоните.

Я оставила Жюли, Тибольта и Матье с двумя подростками и убежала. Приехав в дом свекра, я подписала бумаги, и его увезли в больницу. Комната деда оказалась в таком беспорядке, что нужно было хоть немного убрать в ней. Я позвонила домой, трубку взял Грегори.

— Ничего страшного, если я задержусь ненадолго, чтобы навести здесь порядок?

— Не волнуйся, Мари-Лора. Если будет нужно, мы тебе позвоним.

— Как Жюли?

— Пока все в порядке.

Вместе с Доминик мы сняли постельное белье, проветрили и пропылесосили комнату. Около одиннадцати зазвонил мой мобильный. Это был Грегори:

— Мари-Лора, Жюли плохо! Вентолин не помогает, она кашляет все сильнее.

— Я сейчас буду.

Я вернулась так быстро, как только смогла, захватив с собой десятилетнего племянника Микаэля, чтобы его отец смог поехать в больницу проведать деда. Я припарковала машину перед домом, чтобы в случае необходимости мы могли сразу же выехать. В гостиной меня ожидало жуткое зрелище: моя дочь, задыхаясь, корчилась на диване, а Жиль, лежа на том же диване и закинув ноги на стол, смотрел «Телефут», словно ничего не замечая. Он только обернулся, когда я ворвалась в гостиную с криком:

— Черт побери, Жиль, ты с ума сошел! Ты видишь, в каком состоянии ребенок? Ты полный идиот!

Я осмотрела Жюли, глаза которой лихорадочно блестели. Грегори и Шарлотта наскоро рассказали мне все: впрыскивания Вентолина не помогли, Жюли говорила, что не может дышать, что ничего не видит. Когда у нее поднялась температура, они положили ей на лоб мокрое полотенце. Они несколько раз пытались дать ей сироп от кашля и мятные леденцы, чтобы очистить бронхи, но каждый раз, когда Жюли пыталась что-либо проглотить, ее тошнило. Уже час Жюли лежала на диване и сквозь слезы звала отца; уже час Грегори и Шарлотта занимались ею, то и дело вытирая пол возле дивана от рвоты, в то время как Жиль прилип к экрану телевизора. Я думала, что сойду с ума!

Я тут же позвонила терапевту Кариму, который посоветовал мне привезти Жюли. Грегори помог мне перенести дочь в машину, и я помчалась в Пюизо. После осмотра Карим распорядился отправить Жюли в больницу Фонтенбло. В тот день в Малешербе произошла авария, и свободных машин «скорой помощи», чтобы отвезти Жюли, не было. Я снова села за руль и направилась в Фонтенбло. В больнице Жюли сразу же подсоединили к приборам, и медсестра попросила ее медицинскую карточку. Я чуть было не расплакалась: после утреннего стресса и усталости, после ночи, которая была для меня такой короткой, я забыла ее дома. Видя, как я расстроена, медсестра попыталась меня успокоить:

— Ничего страшного, мадам Мезоннио. С вашей дочерью все в порядке, теперь мы за нее отвечаем. Мне нужна ее карточка, но не волнуйтесь, съездите за ней и возвращайтесь.

Я поехала в Бромей. Жиль сидел за столом и выпивал с друзьями, Эрве и Тити. Он даже не спросил о Жюли. Я поднялась наверх, нашла медицинскую карточку и заглянула к Грегори и Шарлотте.

— Я должна вернуться. Я рассчитываю на вас, присмотрите за мальчишками. Если нужно, поменяйте Матье подгузник. И следите за Микаэлем.

— Не волнуйся, тетя.

Я снова отправилась в Фонтенбло. К Жюли был подключен дыхательный аппарат. Медсестра сказала:

— У вашей дочери случился острый астматический катар. Опасность миновала, но мы оставим ее в больнице на четыре-пять дней. Она очень устала и должна восстановить силы. У Жюли есть любимая игрушка?

— Да, но она осталась дома.

— Она спит с ней?

— Да.

— Вас не затруднит привезти ее? Ваша дочь проведет ночь в больнице, и ей будет спокойнее с ней.

— Хорошо.

Итак, я в третий раз отправилась в Бромей, а потом снова в Фонтенбло, расстояние между которыми около тридцати километров. Я знала одно: моя дочь в больнице и я должна быть рядом с ней! Я приехала домой после полудня и вышла из машины, не заглушив двигатель. Жиль, Эрве и Тити заканчивали обедать. Огромный деревянный стол в столовой был заставлен тарелками и бутылками, завален грязными салфетками и хлебными крошками, покрыт пятнами от пролитого вина и настолько загроможден, что некуда было даже положить мобильный телефон. Я была на грани отчаянии, разбита, и у меня не было сил всем этим заниматься. Поэтому я перешла к основному:

— Ты даже не спрашиваешь, как состояние твоей дочери!

— Как Жюли?

— Лучше, но она останется в больнице на несколько дней.

— А-а…

— Ты ездил проведать отца?

— Нет.

— По крайней мере, позвонил, чтобы узнать, как он?

— Нет.

Я больше ничего не сказала. Зачем? Шарлотта, которой я позвонила из больницы, уже приготовила пижаму, зубную щетку и игрушки Жюли. Я схватила сумку и уехала, даже не взглянув на детей. Было уже шесть вечера, когда я вошла в палату Жюли. Моя дочь все еще лежала под аппаратом, и я не могла хорошенько рассмотреть ее. К счастью, ее состояние заметно улучшилось.

— Тебе все еще трудно дышать?

— Нет, уже лучше.

— Ты такая смелая, я горжусь тобой!

Мы не вспоминали о Жиле, говорить было нечего. Я предпочитала шутить, чтобы отвлечь ее. После полутора часов я сказала:

— Ну что, моя Жужу, уже поздно. Мне нужно возвращаться, чтобы присмотреть за Тибольтом и Матье. Я могу оставить тебя?

— Да, все хорошо.

Я крепко обняла ее и уехала. Дома, в Бромее, Жиль по-прежнему сидел с друзьями за неубранным столом. Он все еще не протрезвел.

Измученная, я пошла к Грегори и Шарлотте.

— Собирайте вещи, я отвезу вас домой. А как ты, Микаэль?

— Нормально, меня должен забрать папа.

— Хорошо.

Я позвонила Доминик, который был раздосадован; в этот вечер он должен был отвезти Микаэля к своей бывшей жене.

— Мне очень жаль, Мари-Лора, но я должен остаться с отцом, еще не все улажено.

— Хорошо, я займусь Микаэлем.

Я повесила трубку, не имея сил даже возразить, и набрала номер Джо, чтобы попросить его присмотреть за Тибольтом и Матье, пока я развезу остальных по домам. Он уже оставался с детьми, пока меня не было. Поначалу он был другом моего мужа, но потом мы с ним подружились. Когда я выходила из дома с тремя детьми, Жиль даже не взглянул в нашу сторону: он громко смеялся и был совершенно пьян. Я отвезла Грегори, Шарлотту, а затем Микаэля, который жил в Фонтенбло. Высадив его, я подумала, что раз уж оказалась здесь, то должна проведать Жюли. И правильно сделала: она не спала. Я немного посидела с дочкой, чтобы она не чувствовала себя одиноко. В половине двенадцатого мы обе начали засыпать.

— Золотко мое, я пойду. Мне нужно поспать.

— Хорошо.

По ее голосу я догадалась, что она прилагает немало усилий, чтобы сдержаться.

— Я приеду завтра, хорошо?

— Хорошо.

— Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, мама.

Я ехала обратно на автомате, желудок сводило. Дома был полный кошмар. Пол грязный, на столе немытая посуда. Они даже не потрудились убрать тарелки после завтрака, просто поставили на них в обед другие. Всюду пятна и остатки еды. Жиль не подумал о том, чтобы оставить мне поесть, и я не выдержала:

— Да уж, ничего не скажешь, жизнь в этом доме просто прекрасна!

Жиль взглянул на меня стеклянными глазами.

— Чего ты нервничаешь?

— Нервничаю? Я занималась твоим отцом, пока ты валялся на диване и смотрел свой проклятый «Телефут», твой ребенок чуть не умер у тебя на глазах, я весь день моталась туда-сюда, ничего не ела… А ты абсолютно ничего не делал, только пил, да еще и привел наш дом в омерзительное состояние. Странно, что я нервничаю! Кретин!

— Вот как?

Равнодушие Жиля меня потрясло. Я уже привыкла к его лени, но это было слишком. Падая с ног, взбешенная, я предпочла пойти спать.

На следующий день детям надо было идти в школу. В семь утра прозвонил будильник. Я одела их, отвела Тибольта на автобусную остановку и отвезла Матье к своей подруге Валери, которая работала няней. Потом я отправилась проведать Жюли и пробыла с ней с девяти утра до половины пятого. К пяти часам я должна была вернуться, чтобы встретить Тибольта на остановке. Оказавшись наконец дома, я увидела, что Жиль так и не притронулся к грязной посуде. Освободив уголок стола, я накормила сыновей и в восемь вечера уложила их спать, а сама до часу ночи пылесосила, мыла полы и наводила порядок.

Эти выходные рассеяли мои последние иллюзии относительно Жиля. Я поняла, что никогда не смогу на него положиться. Не знаю, почему я тогда не ушла от него. Наверное, мне это просто в голову не пришло…

Последней каплей стало рождение Марго, и в этот раз даже я не была к этому готова. Несмотря на давление Жиля, я наотрез отказалась делать аборт. Мне было тридцать четыре года, у меня случилось по меньшей мере одиннадцать выкидышей, и мне казалось немыслимым не довести эту беременность до конца. Жюли, которой два брата причиняли довольно много хлопот, сказала: «Если родится мальчик, оставляй его в больнице. Если девочка — привози домой».

Нам повезло, и это была девочка. Марго родилась 8 августа 2006 года, все так же в результате кесарева сечения. Что касается наших взаимоотношений с Жилем, то это была настоящая трагедия. С рождения Матье количество разногласий и нареканий постоянно увеличивалось, и ни одно из них так и не было улажено. С рождением Марго все стало гораздо хуже. Серьезная инфекция после кесарева сечения сильно меня ослабила, и к нам регулярно, на несколько часов в день, стала приходить домработница, чтобы сделать уборку или посидеть с детьми. Однажды утром, собираясь в Немур на консультацию у кардиолога, я зашла к Жилю, который сидел, как обычно, в своей мастерской и чинил очередной радиоприемник.

— Жиль, я уезжаю и оставляю тебе Марго. Через полтора часа придет домработница. Она уберет и даст Марго бутылочку.

— М-м…

Во время консультации кардиолог сказал:

— Мадам Мезоннио, учитывая то обстоятельство, что вы курите, мне нужно провести еще одно обследование. Вы не могли бы выйти, выкурить четыре сигареты и вернуться обратно?

Оказавшись на улице, я позвонила Жилю, чтобы узнать, все ли в порядке с малышкой. Когда он взял трубку, я услышала, как Марго плачет.

— Жиль! Что происходит?

— Мне это уже надоело! Она не замолкает, а домработницы все нет. Я не знаю, что с ней делать!

Меня трясло от ярости. Я позвонила Сесилии, но она не отвечала: должно быть, поехала забирать детей из школы. Потом я позвонила Магали, и на этот раз мне повезло больше: она была дома.

— Магали, это Мари-Лора. Я застряла у врача. Ты не можешь заехать ко мне?

Она тут же отправилась в Бромей.

Я вернулась в кабинет. Но давление у меня так подскочило, что врач не смог провести обследование. Вся издерганная, я вернулась домой, где, к счастью, Магали уже позаботилась о ребенке.

— Я дала ей бутылочку с соской и поменяла подгузник. Все в порядке.

Как это безответственно: позволить собственной дочери два часа разрываться от крика лишь потому, что лень дать ей соску и сменить подгузник! Я была потрясена. Именно тогда я начала спать на диване. Я неоднократно пыталась поговорить с Жилем, но выбрать подходящий момент было непросто. Большую часть времени я была с детьми и не хотела, чтобы они слышали, как мы ругаемся. Я пыталась выбрать момент, пока они в школе, но безуспешно: всякий раз, когда я хотела поговорить с мужем, он обращался в бегство. Если он не усаживался перед телевизором, то уходил из дому, хлопнув дверью. Моя злость все накапливалась, и я уже не испытывала к Жилю ничего, кроме презрения. Однажды я не выдержала. Это было летом 2007 года. Марго почти исполнился годик, а я по-прежнему спала на диване. К нам приехали друзья Жиля, чтобы помочь с ремонтом столовой, и я отправилась в Мелун за краской под цвет дерева, чтобы подкрасить балки, покрытые пятнами. Когда я вернулась, Жиль проворчал:

— Следовало быть повнимательнее: ты купила не ту краску.

Он был прав, и я снова поехала в магазин, чтобы поменять ее. Я вернулась домой в половине девятого, как раз подошло время ужина. Все сидели за столом в саду и выпивали. Жиль, разгоряченный выпивкой, небрежно спросил:

— А что у нас сегодня на ужин?

— Ничего. Позволь тебе напомнить, что я провела в дороге полдня.

— Ну да, ты хотела сказать, что провела полдня, где-то шатаясь!

Я слышала эти слова вот уже год: Жиль считал, что мне не нужна машина, что мое место дома. Он прекрасно знал, что на этот раз я ездила за краской, но это ничего не меняло. Не знаю почему, но в тот день я взорвалась. Дети спали на диване, в доме были друзья Жиля — Джо, Серж и Мишель. Мои нервы просто не выдержали. Я встала так резко, что стул упал. Я подняла его и швырнула на газон. Стул ударился о решетку. Я бросилась к Жилю, намереваясь, очевидно, ударить его, но Серж меня удержал. Жиль принялся орать как ненормальный:

— Посмотри на себя, истеричка!

Что этот кретин о себе вообразил? Я не смогла сдержаться. Обзывая его, я поняла, что кричу. Мы орали друг на друга на глазах у друзей, которые смотрели на нас, не осмеливаясь вмешаться. Я не могла не призвать их в свидетели.

— Плевать ты хотел на всех! Джо, Серж и Мишель приходят сюда каждую неделю, чтобы помочь нам, а ты что делаешь? Ты бродишь по старьевщикам, а они в это время ремонтируют твою гостиную! Другие вкалывают, а ты, как обычно, валяешься на диване! Заметь, тебе еще повезло найти идиотов, которые работают совершенно бесплатно, а ты этим даже не можешь воспользоваться! А еще у тебя есть жена, которая полностью занимается детьми!

В тот день я выложила ему все, что думала, хотя должна была сделать это гораздо раньше. И закончила словами:

— Предупреждаю тебя, Жиль: если будет продолжаться в том же духе, мы разойдемся.

— Пожалуй, ты права…

— Вот увидишь.

7

БОЛЕЗНЬ

Я никогда не запоминаю сны. К тому же они мне редко снятся, последний я видела больше года назад. В тот день я водила детей в цирк Пиндер в Париже, и нас просто потряс номер со львами. Ночью я проснулась, подскочив от ужаса: в моем кошмаре меня съедали львы. По инерции я проверила, цела ли. Какое ужасное ощущение… Я встала, чтобы выпить стакан воды, успокоилась и, посмеявшись над собственными страхами, снова легла. Возможно, я нашла бы этот сон пророческим, если бы в тот момент могла представить себе, что действительно буду съедена. Но не львом, а болезнью.

Однажды ночью в начале марта 2008 года я проснулась от жуткого ощущения удушья. Напрасно я открывала рот, пытаясь сделать вдох. Я решила, что умираю. Инстинктивно я согнулась, пытаясь восстановить дыхание и не поддаться панике, и почувствовала, как мои легкие начинают понемногу увеличиваться в объеме. Я подождала, пока снова стала нормально дышать, и легла в постель. Мое сердце бешено стучало в груди. В ту ночь я очень испугалась. Удушье продолжалось всего несколько минут, и наутро я отлично себя чувствовала, но случившееся довольно сильно взволновало меня, и я решила сходить к врачу. Я была знакома с Каримом уже двенадцать лет, и он стал моим хорошим другом. Но поскольку он был в отпуске, меня приняла одна из его коллег. Прослушивание ничего не обнаружило, и врач выписала мне направление на анализ крови и рентген легких, а после сказала:

— Я не вижу ничего, что было бы не так, Мари-Лора. На снимке все выглядит нормально, анализ крови также ничего не выявил. Возможно, это было просто волнение. Может быть, приступ страха. На всякий случай я выпишу тебе легкий антидепрессант.

Неделю спустя, во время обеда, я почувствовала в желудке нечто вроде огромного шара, который сдавливал мои внутренности, причиняя такую боль, что я не могла ничего проглотить. Я тотчас же отправилась к Кариму.

— Гм… Если я правильно понимаю, это никак не связано со случаем на прошлой неделе. Но эти два приступа слишком близки по времени, что уже странно. На всякий случай я выпишу тебе направление на эхографию грудной клетки.

Через четыре дня, когда после обследования я одевалась в холодном кабинете, ко мне подошел врач-эхограф с огромным прозрачным снимком в руках. Он был явно взволнован.

— Судя по вашему виду, что-то не так, — сказала я.

— Так и есть. Видите, вот здесь, на уровне печени, виднеется небольшой разрыв, а вот здесь — маленькие узелки. Для дальнейшего обследования необходимо пройти компьютерную томографию. Я сейчас же позвоню вашему терапевту, чтобы он выписал направление.

Разрыв? Узелки? Я впервые в жизни слышала эти слова, но сразу поняла, что это что-то серьезное. Тем не менее я не особенно волновалась: если врач сказал, что необходимо сделать еще одно обследование, значит, еще не все ясно.

Полчаса спустя Карим выписал направление. После томографии я снова выслушала врача-эхографа.

— Мадам Мезоннио, результаты не очень хорошие. Томография подтвердила то, что ранее определил рентген: на уровне печени действительно есть разрыв.

— Что такое разрыв?

— Это опухоль.

Опухоль… Это слово я знала: Этьен и Жерар, два моих дяди по линии отца, умерли от рака легких, всю свою жизнь они дышали асбестом на заводе. Я знала, что существует два вида опухолей — доброкачественные и злокачественные, поэтому не особенно встревожилась. В тот же день я пришла в кабинет Карима. Он открыл конверт с результатами и изменился в лице.

— Ну что, Карим? Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, Мари-Лора. Опухоль небольшая, но это ни о чем не говорит. Я назначу тебе консультацию с гастроэнтерологом и гепатологом для обследования печени.

5 мая машина «скорой помощи» перевезла меня из Бромея в больницу Сальпетриер в Париже. В Фонтенбло были врачи-гепатологи, но в таких серьезных случаях, как мой, требовалась консультация светил науки. В Сальпетриер меня провели в кабинет профессора Веллана.

— Мадам Мезоннио, мы сделаем биопсию, чтобы взять на анализ частичку опухоли. Эта операция проходит под анестезией, вы ничего не почувствуете.

Десять дней спустя я вернулась в больницу. Меня провели в операционный зал, где врач сделал мне укол анестезии в живот. Второй сделал надрез и взял трубку длиной около тридцати сантиметров, на конце которой были маленькие зубчики.

— Видите этот прибор? Он позволит нам взять частичку опухоли. Вы услышите звук наподобие «клац» в тот момент, когда я отрежу эту частичку. Не волнуйтесь, лежите совершенно неподвижно, чтобы операция прошла успешно. Постарайтесь не дергаться.

В действительности шум этих миниатюрных челюстей, отрывающих кусочек моей опухоли, был необычайно впечатляющим, но я лежала относительно спокойно, хотя и испытала жуткую боль. Несколько дней спустя Карим попросил меня зайти к нему. Он получил результаты биопсии.

— Мне очень жаль, Мари-Лора, но речь идет о злокачественной опухоли. Это значит, что дело очень серьезное.

— Насколько серьезное?

— Не знаю. Это внутрипеченочный холангиогенный рак, который редко бывает у женщин твоего возраста. Обычно он встречается у мужчин шестидесяти-семидесяти лет.

— Из-за чего он бывает?

— Точно сказать нельзя, но определяющих факторов множество, начиная от употребления испорченного мяса и заканчивая генетикой.

Я подумала о позеленевшем цыпленке, которым нас накормил отец…

— Но есть и хорошая новость, Мари-Лора. Теперь, когда диагноз установлен, мы можем перейти к лечению.

— А именно?

— Я думаю, это будет химиотерапия. Но тебе все объяснит профессор Веллан.

Известие, что моя опухоль оказалась злокачественной и что она занимает половину моей печени, переварить было трудно. Но я не думала о смерти. Я была настроена оптимистично: то обстоятельство, что я могу выздороветь, давало надежду. Хотя я опасалась химиотерапии. Я видела, в какое состояние она привела братьев моего отца: до болезни они были крепкими, можно даже сказать, сильными мужчинами, а по ходу лечения только худели и бледнели. У них выпадали волосы, их постоянно тошнило, они с трудом передвигались. От подобной перспективы мне становилось не по себе.

В Сальпетриер профессор Веллан подтвердил необходимость химиотерапии и направил меня к доктору Жану-Мари Пико, онкологу в больнице Фонтенбло. Когда я вошла в его кабинет, энтузиазм мой несколько поиссяк: этот человек, которому было около пятидесяти пяти лет, выглядел чересчур серьезным. «С ним вряд ли будет легко», — подумала я, усаживаясь напротив. Он просмотрел какие-то бумаги, положил руки на стол, взглянул на меня и принялся объяснять схему лечения. Несколько минут я молча вслушивалась в медицинскую терминологию, не понимая ни слова, а потом перебила его:

— Не могли бы вы говорить по-французски?

Доктор Пико не обиделся и снова приступил к объяснениям, время от времени останавливаясь, чтобы убедиться, что я его понимаю. В конце концов мы смогли обо всем поговорить. Я поняла, что целью этой процедуры является уменьшение опухоли, что химиотерапия представляет собой инъекции вещества, атакующего больную зону, что сеансы инъекций продолжаются семь часов и будут проходить два раза в неделю в течение пяти месяцев.

— А после этого я выздоровею?

— Химиотерапия не может полностью уничтожить опухоль. В начале ноября, если опухоль уменьшится, мы сможем госпитализировать вас, чтобы приступить к удалению оставшейся ее части.

— Значит, к декабрю я смогу полностью выздороветь?

— Мы на это надеемся.

— Когда мы начинаем?

— Как только решим вопрос с палатой.

— Палатой? Но у меня уже есть палата.

Я понимала, что он говорит о чем-то другом, но, учитывая ситуацию, считала, что имею право немного пошутить… Доктор Пико доброжелательно улыбнулся и терпеливо объяснил:

— Речь идет о пластиковом катетере, который вам введут под кожу, в яремную вену, в области груди. Через него будут делать инъекции.

— А как его вводят?

— Операция продлится не более сорока пяти минут. Вы ничего не почувствуете.

Установка этого проклятого катетера длилась три с половиной часа: моя яремная вена была очень тонкой, поэтому мне сделали укол, чтобы расширить сосуды, и неоднократно пытались установить эту дурацкую треугольную пластмасску. Со временем действие анестезии закончилось, тупая боль пронзила мою грудь и не отпускала до конца операции.

Наконец я вернулась домой. Ноги у меня отекли, спина страшно болела, ведь я несколько часов пролежала на операционном столе. И я была уставшей, такой уставшей…

Я еле нашла в себе силы забрать детей с автобусной остановки после уроков. Увидев повязку у меня на шее и свисающие трубочки, они засыпали меня вопросами:

— Что это за повязка? А что под ней? Тебе больно? Что тебе делали? Ты выздоровела?

И нужно было как-то объяснить Марго, которой исполнилось всего полтора годика, что «мама бобо» и не стоит ее тревожить. Хотя бедняжка не осмеливалась даже подойти ко мне… Я ответила на все вопросы детей. Я никогда не скрывала от них, что у меня рак. Я обо всем рассказала им в тот день, когда у меня в печени обнаружили опухоль. Они и прежде слышали слово «рак» и очень боялись, что я умру.

— Как им заболевают, мама?

— Никто не знает, моя Жужу.

— А у нас он может быть?

— Исключено.

— Но тогда почему это произошло с тобой?

— Это просто невезение.

Чтобы они поняли, что со мной, я взяла из холодильника кусок сыра и разделила его на четыре части.

— Представьте себе, что сыр — это моя печень. Вот эта часть больная, а остальные три — здоровые. Химиотерапия направлена на то, чтобы уменьшить больную часть, после чего можно будет удалить ее остаток.

— А это больно, химиотерапия?

— Нет, я ничего не почувствую. Мне под кожу поставили небольшой пластмассовый треугольник, чтобы безболезненно вводить через него лекарство. Я буду часто ходить в больницу, а возвращаясь, чувствовать себя уставшей.

Жюли, Тибольт и Матье сразу поняли, что время от времени меня не будет дома, но для меня так будет лучше. Они были взволнованы и хотели все знать. Их реакция была гораздо более нормальной, чем Жиля. Когда я только узнала, что больна, он отправился со мной к Кариму, и тот попытался поговорить с ним:

— Жиль, Мари-Лоре следует поберечься. Было бы неплохо, если бы ты помогал жене по дому, поскольку ей желательно не перетруждаться.

— Никаких проблем, буду помогать.

Я до сих пор жду его помощи. Рак ничего не изменил: Жиль по-прежнему ничего не делал. Когда я сказала ему, что опухоль злокачественная, он ограничился словами:

— Черт побери! Не хотел бы я оказаться на твоем месте!

— Спасибо, Жиль. Мне приятно это слышать.

По правде говоря, я была на грани. За два года отношения между нами так и не сдвинулись с мертвой точки: я все так же спала на диване в гостиной, он продолжал ковыряться в своих радиоприемниках и по-прежнему не занимался детьми. Слова доктора Пико подтолкнули меня к решительным действиям:

— Химиотерапия может быть очень утомительной, как морально, так и физически. Именно поэтому приступать к лечению рекомендуется на свежую голову. Постарайтесь как можно меньше переживать и помогайте сами себе.

Было очевидно: прежде чем приступить к химиотерапии, мне следовало расстаться с Жилем. И я приняла решение. Не говоря никому ни слова, я осмотрела несколько домов в окрестностях Пюизо, куда дети ходили в школу и где работал мой врач. На первом этаже дома возле моста через дорогу, как раз напротив бистро, я нашла небольшую квартиру с садом. Подписывая арендный договор, я встретилась с владельцем, и он, узнав о моей болезни, отменил внесение залога:

— Считайте это небольшим вкладом в ваше выздоровление.

Это было щедро с его стороны, поскольку переезд стоил немало денег. Но я могла себе это позволить: семейные пособия почти покрывали арендную плату. У меня было также пособие на отпуск по уходу за ребенком, который я оформила после рождения Марго. В целом, я располагала тысячей евро в месяц, а этого было достаточно. Из Бромея я забрала только стиральную машину и старый буфет, доставшийся мне от отца и принадлежавший еще моей прабабушке. Компьютер я оставила Жилю. Что касается необходимых вещей, то мне помогли друзья. Арендный договор вступал в силу с 1 июня, и я, пока не выселились предыдущие жильцы, поставила холодильник, телевизор, стол и кровати в погреб, а почту распорядилась переправлять на новый адрес.

Оставалось лишь поговорить с детьми и предупредить Жиля, что я и сделала.

— Дети, идите сюда, мне нужно с вами поговорить.

— Что случилось?

— Понимаете, ваши папа и мама больше не любят друг друга так, как раньше. Вы согласны жить со мной в Пюизо? Я нашла квартиру на первом этаже. Она не такая большая, как этот дом, но там есть небольшой сад. И ваша школа рядом.

Мое предложение выглядело несколько неожиданным, но Жюли, Тибольт и Матье были единодушны в своем решении:

— Как скажешь, мама, но мы хотим жить с тобой!

Их связь с отцом, который никогда не находил для детей времени, уже давно была разорвана. Оставалось только сообщить Жилю о нашем переезде.

— Жиль, я ухожу от тебя и забираю детей.

— То есть?

— Я нашла дом в Пюизо и переезжаю.

— Уверена?

— Более чем.

— Чего ты хочешь? Чтобы я помогал тебе по дому?

— Я больше ничего не хочу. Каждый раз происходит одно и то же: мы ругаемся, ты обещаешь помогать мне и в течение недели пытаешься что-то делать, а затем все возвращается на круги своя. Мое терпение закончилось. Хватит!

Об алиментах не было и речи. Дом в Бромее был оформлен на имя Жиля, и он оплачивал все счета: он все-таки получал какие-то деньги благодаря страховке, оформленной его родителями. Я сняла половину денег с нашего общего счета, одиннадцать тысяч евро, и положила по две тысячи евро на счет каждого из детей, а остальное оставила на расходы. Следовало быть предусмотрительной, ведь я не знала, чем все закончится. Я переехала 1 июня, мне помогали друзья.

Через три дня начиналась химиотерапия. Я привыкла сама всем заниматься и была готова к этому.

8

ХИМИОТЕРАПИЯ

Дети нашли переезд необыкновенно интересным: им нравилась мысль о смене обстановки, о жизни в Пюизо рядом с друзьями, и они быстро привыкли к нашему новому дому. Эта квартира была меньше, чем дом в Бромее, но мы очень скоро ко всему приспособились. У нас была гостиная и всего лишь две комнаты. Жюли и Марго поселились в комнате справа, а Тибольт и Матье — в комнате слева, где мы поставили двухэтажную кровать. Большую часть времени дети проводили в гостиной, расположенной между двумя комнатами, и там же они расставили свои игрушки и видеокассеты. Что касается меня, то я не изменяла своим привычкам и спала на диване в гостиной. Мне это ничуть не мешало, скорее наоборот: я не могла уснуть без телевизора, он часто работал всю ночь, и дети к этому привыкли.

В то утро будильник зазвонил в семь часов, и я, как меня учили, приклеила под грудной клеткой пластырь, чтобы сделать этот участок кожи бесчувственным: именно туда через несколько часов должны были вводить лекарство. За мной зашла Розелин, санитарка машины «скорой помощи». Дети уселись в машину вместе с нами. Розелин высадила их возле школы, а мы направились в Фонтенбло, где на девять утра была назначена консультация. Там Розелин припарковалась перед зданием больницы, и мы прошли на третий этаж, в отделение онкологии, где меня поместили в одноместную палату, раскрашенную в яркие цвета. Медсестра ввела в катетер иглу, установила резервуар с препаратом над моей головой и… ушла. Все шесть часов, пока я там лежала, за мной ухаживал чудесный персонал отделения.

Вернувшись вечером домой, я прекрасно себя чувствовала и была готова повторить процедуру на следующий день. Но я узнала и о побочном действии лечения. В течение часа заведующая объясняла мне, в чем именно оно может проявиться. Она упомянула ощущение «ползания мурашек» по рукам и ногам, онемение при контакте с чем-нибудь холодным, тошноту и головокружение. Когда я спросила о потере волос, она заверила, что с этой химиотерапией я не рискую увидеть собственную лысину. И, как выяснилось, сказала правду.

Много забот доставлял холодильник, когда я пыталась взять из него что-нибудь. Кончики пальцев настолько немели, что я не могла ничего удержать в руках и надо было их растирать. Жюли сама доставала мне из холодильника йогурты. Иногда, довольно редко, меня по утрам тошнило. Если не считать этих небольших неприятностей, я возвращалась после химиотерапии, как после приема у терапевта.

К счастью, дома все было хорошо. Учебный год подходил к концу, дети устали, и им не терпелось отправиться на каникулы. С Жюли вообще не было никаких проблем: большую часть времени она проводила за компьютерными играми. Но Тибольт и Матье вели себя очень шумно, и, если не вмешаться, этот шум становился просто невыносимым. Они знали, что я болею, но, видимо, не осознавали этого, ведь выглядела я отлично, и постоянно донимали меня. Время от времени моя подруга Жислен забирала Тибольта на день-два к себе, чтобы я могла немного передохнуть. В конце июня Тибольт захотел увидеть отца, к которому был привязан больше других детей. Я позвонила Жилю, и он согласился взять их всех на выходные. Жюли вернулась не очень довольная, но мальчишкам, я думаю, эта встреча пошла на пользу.

В середине июля двое старших детей поехали на две недели к морю, в летний лагерь в Бретани. Матье проводил много времени у Сесилии, дома царили тишина и покой. Это было как нельзя кстати, поскольку именно тогда у меня начались боли внизу спины. Боль все усиливалась, по утрам я с трудом вставала с постели. В течение дня почки продолжали напоминать о себе, не позволяя мне жить привычной жизнью. Карим посоветовал обратиться к онкологу, который назначил мне сцинтиграфию, рентген легких и ядерно-магнитную резонансную томографию поясничного отдела позвоночника. На следующий день доктор Пико вызвал меня к себе в кабинет:

— Мадам Мезоннио, обследование обнаружило метастазы в позвоночнике.

— Что такое мегастазы?

— Не мегастазы, а метастазы. Опухоль распространяется. Ваш второй позвонок — как балка, съедаемая термитами: внешне он кажется нетронутым, но болезнь подтачивает его изнутри. Если это продлится, позвонок может не выдержать.

— Что можно сделать?

— Нужно укрепить позвонок с помощью радиотерапии.

— Это что?

— Лечение с помощью лучей для укрепления костей и позвонка в частности.

— Как долго продлится лечение?

— Мы начнем с десяти сеансов.

— Это больно?

— Это абсолютно безболезненно.

— Хорошо.

Я понимала, что рак распространяется, но была настроена оптимистично: в конце концов, химиотерапия еще не закончена. У меня будет время поволноваться, если дальнейшее лечение не даст результатов…

Практические детали значили для меня гораздо больше. В отличие от сеансов химиотерапии, радиотерапия проходила быстро: через три минуты сеанс был окончен. Мне требовалось гораздо больше времени, чтобы добраться до поликлиники в Мелуне, где проходило лечение: для этого нужно было проехать сорок пять километров. Дорога туда занимала у меня около часа, и столько же обратно, а ездила я каждый день, кроме выходных, в течение двух недель. В начале августа дома были только Матье и Марго: Жюли, как и каждый год, отправилась к своей крестной, Тибольт — к крестному, в Аверн. После первого сеанса я не почувствовала никакого облегчения, спина все так же болела. После второго я хотела прекратить лечение, но врачи посоветовали мне быть благоразумной.

— Мадам Мезоннио, наберитесь терпения. Вы почувствуете результат только после пятого или шестого сеанса.

И снова мне сказали правду. Неделю спустя я чувствовала себя лучше. После десятого сеанса я уже могла заниматься уборкой, самостоятельно обуваться и даже брать на руки Марго, которая была еще маленькой и, в отличие от Жюли, с удовольствием устраивалась у меня на коленях. Боль прошла. Я была в восторге. Но к сожалению, облегчение было кратковременным. Чтобы убедиться, что все идет хорошо, доктор Пико направил меня на ядерно-магнитную резонансную томографию печени, а также компьютерную томографию. Результат нас разочаровал.

— Мадам Мезоннио, к сожалению, опухоль не уменьшилась.

— Что это значит?

— Химиотерапия не дала результатов.

Это известие сразило меня наповал. В течение двух месяцев, два раза в неделю я приезжала в больницу — и все зря… Чувствуя, как комок встал в горле, я все же попыталась не поддаться унынию.

— И что делать?

Очевидно, врачи из Парижа решили, что продолжать эту химиотерапию бессмысленно, и назначили мне еще одну, «немного другую», как выразился доктор Пико.

— Это лечение более сильное, чем предыдущее, — сказал он.

— И?

— Вы быстрее ощутите результаты лечения. Возможно, вы почувствуете себя уставшей, а также рискуете…

— Потерять волосы?

— Скорее всего, да.

— Я все так же буду приезжать два раза в неделю?

— Нет, вместо двух сеансов в неделю мы перейдем к трем процедурам каждые две недели. Но теперь вы не сможете возвращаться вечером домой, в этот раз вы будете госпитализированы.

«Немного другая»? Лечение было совершенно иное! Но в конце концов, если на кону стояло выздоровление, это того стоило.

— У меня нет выбора, доктор, я согласна.

Предстояло уладить все вопросы с моим маленьким племенем. Мне нужно было найти кого-то, с кем можно было бы оставлять детей на три дня моего отсутствия. Что касается Жюли и Матье, это достаточно просто: они будут у Сесилии. Но я ничего не могла придумать относительно Тибольта и Марго, причем последняя требовала особого внимания. Мелинда, дочь мэра Бромея, которая работала няней, предложила забирать детей к себе в случае необходимости. Когда я позвонила ей, она тут же согласилась заниматься ими в те дни, когда я буду в больнице.

У детей известие о моей новой схеме лечения не вызвало особого энтузиазма, но они хорошо отреагировали на сообщение о том, что будут ночевать у Сесилии и Мелинды, — они поняли, что так нужно. Я не скрывала от них неудачи первой химиотерапии, но оставалась оптимистично настроенной. Дети сделали вывод, что выздоровление их мамы займет чуть больше времени, чем предполагалось ранее, и безропотно повиновались, как обычно и делали. Единственная проблема заключалась в том, что у Мелинды не было возможности оставлять их у себя на ночь. Ситуацию разрешил Союз борьбы с раком, представляя мое дело в суде согласно защите прав матери и ребенка. Я знала о существовании Союза с самого начала болезни. В больнице Фонтенбло в начале июня меня навестила Иветта — энергичная, внимательная женщина. Она рассказала мне об этой организации и проведывала меня каждый раз, когда приезжала в отделение онкологии. Она непременно интересовалась, чем они могут помочь мне. Когда я рассказала о своей тревоге относительно присмотра за детьми, она сделала несколько телефонных звонков, и два дня спустя проблема была решена.

Второй этап моего лечения начался в среду в начале августа. Программа была разработана хорошо. Первый день лечения был посвящен гидратации: в течение всего дня с помощью перфузионной установки в мои почки вводили воду. Я могла вставать благодаря аппарату «Медор», следовавшему за мной, как собака. И это хорошо, так как я бегала в туалет по пятнадцать раз в день. На второй день медсестра начала с того, что ввела лекарство, действие которого было направлено на предупреждение побочных эффектов. На третий день меня оставили в больнице для обследования. Меня отпустили во второй половине дня, около четырех часов, снабдив «бутылкой с соской». Это была наполненная газом емкость размером с детскую бутылку с соской, которую закрепили вокруг моей шеи и которая свисала на живот, в течение пятнадцати часов медленно вводя лекарство в мое тело. Медсестра пришла домой в воскресенье утром, чтобы снять ее. После этих сеансов я отлично себя чувствовала, не было никаких особенных симптомов, вот только усталость… Я знала, что такое физическая и что такое моральная усталость, но эта усталость было абсолютно новой для меня. Она охватывала меня, не давая возможности сопротивляться. В глазах пекло, и если я, надеясь на облегчение, закрывала их на две-три секунды, моя голова тотчас откидывалась назад и я погружалась в сон. У меня было лишь одно желание: проспать все выходные. Жюли и Матье могли остаться у Сесилии, но Мелинда приводила Тибольта и Марго в пятницу вечером. На выходных смену принимала Жислен, чтобы я могла отдохнуть. Со мной была только Марго, иногда оставался Тибольт: старший сын всегда был привязан ко мне больше остальных детей и плохо переносил разлуку. Я забирала детей в воскресенье, во второй половине дня, как следует отдохнув. Для них это все казалось немного странным, но они не жаловались. Более того, они привыкли ночевать у друзей.

Август прошел очень быстро. В сентябре дети отправились в школу: Жюли в шестой класс, Тибольт в СЕ2 класс, Матье — в старшую группу детского сада. Что касается Марго, то я устроила ее в ясли на два дня в неделю. Химиотерапия продолжалась. Она была все такой же утомляющей, но я уже привыкла. Я потеряла много волос. Во время первого курса лечения они были средней длины. Я обрезала их в начале второго этапа, тогда они были очень густыми. Постепенно я стала замечать, что с каждым мытьем теряю около горсти волос. Тогда я решила мыть голову раз в неделю и аккуратно промокала волосы полотенцем, вместо того чтобы тереть. В конце концов я отправила расческу в изгнание… Я была очень внимательна к себе, поскольку боялась обзавестись проплешинами. Мне повезло: за два месяца я утратила только объем, что оказалось совсем нестрашно, поскольку волос у меня было много. Потом они начали отрастать. Я не сомневалась, что скоро наступит выздоровление.

9

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

После двух месяцев лечения и пяти госпитализаций, из которых состоял второй курс химиотерапии, доктор Пико снова назначил мне компьютерную томографию. В тот день, в пятницу, 24 октября, я не могла дожидаться результатов: мне нужно было попасть домой, до того как из школы вернутся дети.

В понедельник, не испытывая особого беспокойства, я позвонила доктору Пико, чтобы узнать новости. Он был немногословен:

— Вам нужно ехать в Сальпетриер к профессору Веллану.

В следующую пятницу за мной приехала машина «скорой помощи». Сначала меня высадили возле больницы Фонтенбло, где я забрала результаты томографии, которые следовало показать профессору Веллану. Мне вручили большую папку, на которой черными чернилами было напечатано мое имя: «Мари-Лора Мезоннио». Сидя на переднем сиденье машины, я смотрела на дорогу и не могла думать ни о чем другом, кроме как о результатах обследования. Я прошла два курса химиотерапии, первый из которых был неудачным, и хотела знать, как обстоят дела со вторым. Не выдержав, я просмотрела содержимое папки. В ней находилась пачка огромных листов и снимков, в которых я ничего не понимала. А потом из нее выпал небольшой белый конверт. Нам предстояло ехать еще час, и я сомневалась в том, что смогу дождаться прибытия в Сальпетриер, чтобы узнать, что в нем содержится. Меня волновало то обстоятельство, что конверт был запечатан. Я взглянула на Жоэль, своего шофера. Обычно меня сопровождала Розелин. Я плохо знала Жоэль и сомневалась, стоит ли говорить о том, что меня беспокоило, но не могла больше молчать.

— Мне не нравится этот конверт.

— …

— Я его открою, ты не возражаешь?

— О нет, Мари-Лора! Этот конверт предназначен не тебе.

— Но ведь речь идет о моем здоровье! Я имею право увидеть заключение, правда?

— Да, но конверт запечатан, и на то есть свои причины.

— Да, ты права. Я его открываю.

Я открыла конверт и вытащила из него лист бумаги, который лихорадочно развернула. Я попыталась понять, что там написано, но взгляд постоянно натыкался на медицинские термины. Внизу я увидела заключение:

«Многочисленные вторичные локализации опухоли в легких. Появление новых вторичных локализаций в печени с левой стороны, а также вторичная позвоночная локализация с частичным проникновением в центральный канал позвоночника».

— Я обречена.

Жоэль взглянула на меня, лицо ее стало мертвенно-бледным. Я даже не заметила, что сказала это вслух, слова вырвались сами собой. Я не поняла и половины, но знала, что «вторичный» означает появление новых проблем. Все началось с опухоли, которая, очевидно, размножилась, затронув легкие, если я все правильно поняла. Кажется, и позвоночник затронут… Это могло означать лишь одно: если опухоль не уменьшилась, а наоборот — распространилась на другие органы, значит, второй этап химиотерапии тоже не дал результатов. В машине повисло молчание. Меня охватил страх, поэтому я решила пошутить, чтобы снять напряжение:

— Похоже, пора готовиться к похоронам. Со всеми этими сеансами химиотерапии я даже не знаю, когда найду на это время.

— …

— Не смотри на меня так, Жоэль. Во всем этом есть и положительная сторона: мне надо подумать о наряде, если я хочу выглядеть красивой в свой великий день!

Женщина принужденно рассмеялась, но главное, что она все-таки рассмеялась. В данный момент я не могла ни о чем думать; я просто хотела избавиться от страха, зарождавшегося внутри. Нужно говорить ерунду, чтобы поднять настроение. Мое же настроение оставляло желать лучшего… Добравшись до больницы Сальпетриер, я с непроницаемым выражением лица вошла в кабинет профессора Веллана и протянула ему толстую папку. Он принялся внимательно исследовать ее содержимое, снимки и записи, и даже не заметил, что в ней не хватает конверта, который оставался у меня в сумке. Но поскольку он был компетентным специалистом, ему не потребовалось заключение, чтобы понять то, что он видит. Он поднял голову и сказал:

— Мадам Мезоннио, боюсь, что опухоль не операбельная. Она очень крупная.

— …

— Сейчас еще рано говорить о чем-то. Сначала я должен обсудить с коллегами все возможные варианты.

Я слушала не перебивая. Я была обречена, и мне было интересно, скажет он об этом или нет. Профессор Веллан ничего больше не сказал, ограничившись обещанием связаться со мной, чтобы предложить новый вариант лечения.

Жоэль, чувствуя себя страшно неловко, отвезла меня в Пюизо. По дороге назад я была менее разговорчивой. Высадив меня возле дома, она поспешно попрощалась, расстроенная моим хмурым выражением лица. Да и у меня не было желания разговаривать — шок был чересчур велик. Вечером я пришла к Кариму, у Марго был отит. Во время приема он ни словом не обмолвился о результатах томографии. Но я знала, что Карим в курсе: он получал результаты обследований в тот же день. Когда он принялся выписывать рецепт для Марго, я сказала:

— Да уж, хорош же ты!

— О чем речь?

Не обращая внимания на его ошеломленный вид, я достала из сумки конверт и положила его на стол.

— А это что такое?

Карим побледнел и растерянно смотрел на меня, ничего не говоря.

— Когда ты узнал обо всем, Карим?

— Несколько дней назад.

Бедняга! Он едва произнес эти слова. Он не осмеливался даже дышать.

— То, что я узнала из этой бумажки, означает одно: мне надо готовиться к похоронам.

— Да, это так.

— И ты не мог сам сообщить мне об этом?

— Мне очень жаль…

Карим — превосходный человек, но очень чувствительный. Плохие известия буквально терзают его. Если ему предстоит сообщить что-то нерадостное, его лицо вытягивается и он становится похож на грустного спаниеля. В отчаянии он не может оторвать взгляд от пола, как будто ожидая, что вот-вот случится чудо. За все время, что мы знакомы, он стал частью нашей семьи, и эта новость, должно быть, очень его огорчила. Он уже видел смерть первой жены Роже, скончавшейся от рака молочной железы, и знал, как это тяжело для всех. Я прекрасно понимала, какой пыткой для него стал разговор со мной.

— Как ты считаешь, сколько мне осталось жить?

— Я не знаю…

— Ну же, Карим!

— Я не знаю… Я думаю, что не очень долго. Но сколько именно…

— Что значит «не очень долго»?

— Я бы сказал, что это дело месяца.

— А-а…

— Я не настолько компетентен, чтобы дать ответ на этот вопрос. Доктор Пико расскажет тебе все гораздо лучше меня.

— М-м…

— Мне очень жаль, Мари-Лора…

— Не стоит так огорчаться, Карим. Ты мог бы сказать мне обо всем раньше, но я не сержусь.

Я взяла Марго на руки и вернулась домой. Джо уже накормил детей. Я уложила их спать, поцеловав на ночь, как обычно это делала, и села к нему за стол: было уже поздно, и мне хотелось есть. Даже то обстоятельство, что я обречена, не испортило мне аппетит. У меня уже появлялись мысли о смерти. После первого этапа химиотерапии, узнав, что лечение не дало результатов, я подумала: «А что, если я умру?» Я даже пыталась подсчитать, сколько может стоить гроб. Любопытно то, что я не думала о своих детях: смерть казалась мне настолько нереальной, что в глубине души я была уверена, что мне удастся выздороветь. Но на этот раз я понимала, что выздоровление не наступит. Я не знала, сколько времени проживу, но независимо от срока финал был неизбежен. Мысль о смерти не вызвала у меня слез. Ребенком я плакала, как и все. Мои первые настоящие рыдания были по бабушке, когда она умерла. Но когда я стала подростком, мои глаза оставались сухими. И только боль, которую я испытывала при кесаревых сечениях, вызывала у меня слезы. С тех пор я больше не плакала. Я боялась боли больше, чем смерти.

Впервые я задумалась над будущим своих детей. Мои крошки — это единственное хорошее в моей жизни. Мне была безразлична смерть, но их будущее меня пугало. Что с ними будет? Что свалится на их головы после моей смерти? Они так беззащитны! Жюли было одиннадцать лет, Тибольту — девять, Матье — пять, а Марго — всего лишь два года. Кто будет заниматься ими после моей смерти? Жиль? Исключено. Но кто тогда? Мой отец умер, матери у меня не было. Родители Жиля тоже умерли. У моих друзей были собственные дети. Мари-Те, их любимая бабушка, тоже не сможет позаботиться о них. Итак, их судьбу нужно было как-то решить. Определить их в какую-нибудь семью? Останутся ли они вместе? Не так-то просто пристроить четверых детей! Все эти вопросы занимали мои мысли. Однако я не могу долго думать: я не думаю, а действую — это мой способ жизни.

На следующий день была суббота. После обеда я позвонила Джо.

— Привет, это Мари-Лора!

— Привет!

— Мне нужно кое-что уладить сегодня вечером. Ты можешь посидеть с детьми?

— Без проблем.

Вот такой этот Джо: всегда готов оказать услугу. Мы с Сесилией прозвали его космонавтом из-за немного «лунного» вида благодаря длинным волосам и мохнатой бороде, закрывавшей лицо. По профессии он кровельщик, но на самом деле умеет делать все: ремонтировать сантехнику, красить и даже, если нужно, менять подгузники… Со временем Джо стал членом нашей семьи. У него самого было нелегкое детство. Он был пятым ребенком из семи, и родители, по его же словам, не особо его любили. Если он получал плохие оценки, мать его била. Ему многое пришлось пережить, прежде чем он смог получить стабильную работу, даже провел несколько месяцев на улице и тайком спал в грузовике шефа. Он так и не женился, и детей у него не было. Должно быть, у нас он нашел некое подобие семьи. На первый взгляд, из-за огромного роста и накачанных мышц, он напоминал дикаря, но на самом деле был очень добрым. Когда я переехала в Пюизо, Джо стал появляться в нашей квартире все чаще и чаще, а вскоре начал заходить к нам каждый день после работы, около семи вечера. Когда я водила Жюли, Тибольта или Матье на дзюдо (а их занятия не совпадали), он оставался дома с остальными детьми и кормил их. Когда у меня начались боли в спине, он взял на себя домашние дела и всегда находил время для того, чтобы пропылесосить, протереть полы или вымыть посуду, пока меня не было. После того как дети ложились спать, мы вместе ужинали. Потом я доставала пакетики с конфетами, он — бутылку виски, и весь вечер мы играли в «Скрабл».

В ту субботу, как только он появился в квартире, я отправилась в Бромей. Мне нужно было как можно скорее встретиться с Жилем. Как обычно, я сразу же заговорила о главном:

— Пришли результаты обследований. У меня метастазы, и жить мне осталось недолго.

— Черт!

— Ты это уже говорил. Что будем делать с детьми?

— Не знаю! Но у меня нет возможности заботиться о них.

— Договорились.

— И что?

— Тогда нужно найти людей, которые о них позаботятся. Причем быстро.

Мне предстояло узнать обо всех возможных вариантах. Я еще не представляла, до какой степени это срочно. В следующую среду я наконец встретилась с доктором Пико. Карим сказал ему, что я открыла конверт и поняла, что меня ждет. Без лишних предисловий врач перешел к существу вопроса. Он повторил то, что перед этим мне сообщил профессор Веллан, и предложил задать все вопросы, которые только придут мне в голову.

— Итак, у меня обширный рак… А конкретнее?

— У вас обнаружили метастазы в легких и позвоночнике.

— Нет никаких шансов на выздоровление?

— Боюсь, что нет.

— Но я прекрасно себя чувствую!

— Это ничего не значит. Ваши органы больны, и вы почувствуете, что ваше здоровье ухудшается. Это лишь вопрос времени.

— Даже если я проявлю силу воли? Ведь говорят, что душевное состояние может излечить тело от болезни. Я могу бороться!

— Сила воли ничего не изменит. Поймите, ваше тело умирает изнутри.

— Мы прекращаем химиотерапию?

— Да, пока что мы ее прервем. Я подумаю о возможном лечении.

— Я буду страдать?

— Не обязательно. Вы будете под действием морфина, и, если боль усилится, достаточно просто увеличить его дозу.

— У меня остался лишь один вопрос.

— Я догадываюсь, какой именно.

— Тогда дайте мне ответ.

— Я бы сказал, в январе. В лучшем случае.

В январе… Карим не был так точен. Несомненно, он не решился сказать мне правду. Сейчас было начало ноября, и жить мне оставалось два месяца. В лучшем случае, как уточнил доктор Пико. Известие ошеломило меня. Я даже хотела умереть… В конце концов, каждый человек однажды умирает, но как быстро это происходит? Я тут же подумала о своих детях. Возможно, я не смогу отпраздновать с ними Рождество. Возможно, я даже не увижу, как 15 декабря Тибольт будет задувать свечи на праздничном торте. Эти мысли казались невыносимыми, но была еще одна, гораздо хуже: кто позаботится о моих детях? Нужно было срочно искать выход. Я не хотела умереть, не устроив так или иначе их будущее.

Я предположила, что смогу получить консультацию в Организации по защите прав матери и ребенка, и на следующий же день позвонила в ее отделение в Питивьер.

— Здравствуйте, мадам! Чем мы можем быть вам полезны?

— Здравствуйте, меня зовут Мари-Лора Мезоннио. Я скоро умру от рака, поэтому хотела бы знать, что станет с моими детьми после моей смерти.

— Если никто из родственников не сможет позаботиться о ваших детях, им найдут приемных родителей.

— У меня четверо детей, и я хотела бы, чтобы они остались вместе.

— Я понимаю. Есть и другой вариант. Вы когда-нибудь слышали об Ассоциации СОС и детских поселках?

— Не припоминаю. А это позволит моим детям остаться вместе?

— Эти поселки созданы как раз для того, чтобы позволить братьям и сестрам расти вместе.

— А есть такой поселок поблизости Пюизо?

— Есть один под Орлеаном.

— Гм… Что ж, благодарю вас, мадам. Я подумаю.

Орлеан? Он находится в шестидесяти пяти километрах отсюда, а мог бы и в тысяче — это ничего не меняло. Там моим детям пришлось бы начинать все сначала. Я представила, как они приедут в этот незнакомый город, как будут жить с незнакомыми людьми, которых я увижу, в лучшем случае, только один раз. Представила, как они будут засыпать в новой для них комнате, заводить новых друзей…

А после я подумала о том, как я могу обречь их на все это! В Пюизо их жизнь сможет оставаться прежней: здесь были их друзья, школа — все, к чему они привыкли. Кое-что для них, конечно, изменится, но мне хотелось, чтобы изменения эти были минимальными. Я подумала, что им будет легче, если у них останется все то, к чему они привыкли. Они уже привыкли ночевать у знакомых и всех тех, кто жил поблизости: у Сесилии, Мари-Те, Кристелль, а также у своего отца…

Позже благодаря Интернету я разузнала кое-что об этих детских поселках. Я узнала, что детей, живущих там, могут запросто разлучить через несколько лет. Никто не давал гарантии, что они будут расти вместе до достижения совершеннолетия. Организация социальной помощи детям может отправить одних на север страны, а других — на юг. Я не хотела даже слышать об этом! Дети, потерявшие родителей, — это ужасно, но дети, которых вдобавок разлучили с братьями и сестрами, просто обречены. А потом еще удивляются, что из них не получается ничего хорошего… Я даже представить не могу, что бы произошло со мной, если бы после ухода матери меня разлучили с Ричардом и Кристелль. То, что я потеряла с утратой матери, я попыталась восстановить, поддерживая отношения со сводными братьями, существование которых от меня скрывали.

И речи не было о том, чтобы моих детей постигла участь нашей соседки Розы. Она была ребенком из Ведомственного управления здравоохранения и социальных дел. Девочку, предоставленную самой себе, тело которой представляло собой кости, обтянутые кожей, забрали у родителей в возрасте пяти лет. Она была двенадцатым ребенком в семье из тринадцати детей, и их всех поместили в разные дома. Она так и не смогла увидеть свое личное дело и долго ничего не знала ни о родителях, ни о братьях и сестрах. В течение многих лет ее передавали из одной приемной семьи в другую. К ней плохо относились, ей даже приходилось спать на улице. В девятнадцать лет ей повезло, и она смогла наконец разыскать своих родителей. К сожалению, вскоре они умерли. Потом она отыскала одну из сестер: она просто обзванивала людей с такой же фамилией, живущих в округе. Их встреча была чрезвычайно трогательной. Чуть позже Роза стала крестной матерью своей племянницы. Что касается остальных братьев и сестер, то она никогда о них не слышала и даже забыла имена большинства из них. Но и сейчас, в пятьдесят девять лет, она продолжает постоянно думать о них: ей кажется, что они не умерли и живут где-то, только никто не может сказать, где именно…

Подобная история не должна повториться, это просто ужасно! Я считаю, что Роза неслучайно стала няней. И в одном я была уверена точно: я сделаю для своих детей то, что Роза хотела бы, чтобы сделали для нее!

10

НОВЫЕ РОДИТЕЛИ

— Дети, мне очень жаль, но химиотерапия не дала результатов.

Я собрала их за столом в кухне, всех, кроме Марго, которая играла с конструктором в гостиной. Предчувствуя что-то нехорошее, они молчали. Я поступила как обычно: сообщила им все напрямую. Я считаю, что детям необходимо говорить правду. Если бы я солгала, рано или поздно они узнали бы об этом. Я хотела, чтобы они как можно скорее свыклись с мыслью о моей смерти. Ведь именно их она касалась больше всего: речь шла об их будущем, об их жизни, которая вот-вот изменится. И я старалась говорить об этом, как о вещи совершенно естественной, скрывать что-то было бессмысленно.

— Ты уже говорила это раньше, мама. Ты попробуешь еще одно лечение?

— Нет, я не буду больше ничего пробовать. Это бесполезно.

— Что это значит, мама?

— Это значит, что я не выздоровею. Это значит, что уже поздно что-то предпринимать.

— Ты останешься больной на всю жизнь?

— Нет, я умру.

— …

— То есть я скоро умру.

— Завтра?

— Нет, не завтра, но через несколько месяцев. В лучшем случае.

— Ты еще будешь жива на мой день рождения?

Этот вопрос задала Жюли, которая родилась 7 мая. Ее голос дрогнул, и мне с трудом удалось выдержать ее взгляд, в котором явно читалась паника.

— Нет, крошка! Нет никакой надежды, что я буду жива на твой день рождения. Собственно говоря, я надеюсь еще продержаться, чтобы мы отпраздновали самое прекрасное Рождество в нашей жизни.

При этих словах Жюли, изо всех сил сдерживающая слезы, разрыдалась. Я не могла ее успокоить, поэтому только обняла и попыталась сама не расплакаться: не хотелось пугать остальных. Тибольт и Матье потрясенно молчали, не проявляя каких-то эмоций, но я знала, что мысль о моей смерти, которая была пока довольно абстрактной, встревожит и их, только чуть позже.

— Дети, вы знаете, что я люблю вас больше всего на свете…

— Мама, мы тоже тебя очень любим.

— Я вас люблю, но не хочу ничего от вас скрывать. Вы можете поговорить со мной о раке, когда захотите. Я отвечу на все ваши вопросы, даже если эти ответы вас опечалят.

На следующий день, вернувшись со школы, во время полдника они начали этот разговор. Жюли уже немного успокоилась, мальчишки были более любопытны. Первым заговорил Матье:

— Почему ты умрешь, мама?

— Потому что я больна.

— Ты сделала какую-то глупость?

— Я не делала глупостей, просто у меня рак, и никто в этом не виноват. Такое может случиться с кем угодно.

Жюли с упрямым видом выпалила:

— Почему всегда умирают самые лучшие?

— Ба, это давно известно.

— Почему это не произошло с папой?

— Так получилось, крошка. Тут ни у кого нет выбора.

Что касается Тибольта, то он хотел максимально все прояснить:

— Кто будет заботиться о нас, когда ты умрешь?

— Папа или приемные родители.

— Приемные родители? Это значит, что у нас будет вторая мама?

— Что-то вроде того. У вас только одна мама, и это я, но мы попытаемся найти того, кто станет для вас мамой, когда я умру.

— Мы должны будем называть ее мамой?

— Не обязательно. Как захотите.

— Ну, так что вам больше нравится?

— Приемные родители.

— Вы не хотите жить с папой?

— Нет, он не обращает на нас внимания.

Ответ был единогласным. Жюли, после острого приступа астмы, больше не доверяла отцу. У Матье не сложились с ним никакие отношения. Только Тибольт был привязан к Жилю, но и он дал тот же ответ, что остальные. Что касается Марго, то она была слишком мала, чтобы иметь собственное мнение.

— Хорошо, дети, решено. Я постараюсь подобрать вам родителей, которые о вас позаботятся. Я все сделаю, чтобы найти хороших людей, которые будут любить вас так же сильно, как я. Доверьтесь мне.

Мысль о приемных родителях пришла мне в голову довольно неожиданно, после того как я поняла, что вариант с детским поселком отпадает. Мне казалось вполне естественным, что я сама выберу приемных родителей для своих детей. Кто лучше меня может определить, с кем мои дети будут счастливы?

Получив одобрение детей, я принялась за поиски новой семьи для них. Я говорила об этом со знакомыми, а также с мамами, с которыми встречалась в школе.

Я даже не знала, есть ли в Пюизо приемные родители. Мне была известна одна женщина, но она оказалась пожилой, а если я хотела найти родителей, которые воспитают моих детей до достижения ими совершеннолетия, то они должны быть относительно молоды.

Результат не заставил себя долго ждать. Однажды утром, в воскресенье, через несколько дней после моего звонка в Организацию по защите прав матери и ребенка, мне позвонили.

— Алло! Мари-Лора, это Агнесса.

— Привет, Агнесса. Как ты?

— Нормально. У меня отличная новость: я знаю людей, которые живут в Пюизо и являются приемными родителями.

— Великолепно! И кто они, эти люди?

— Собственно говоря, ты должна их знать. Помнишь Марион, малышку, которая часто бывает у нас? Так вот, речь идет о ее родителях, Валери и Жане-Марке Пинье. Я знаю, что у них есть разрешение на воспитание только троих приемных детей. Но стоит попытаться, как ты думаешь?

— Давай мне номер, я им позвоню.

Повесив трубку, я тотчас же набрала номер и попала на автоответчик.

— Здравствуйте, меня зовут Мари-Лора, я живу в Пюизо. Через месяц или два я умру от рака, поэтому ищу приемных родителей для своих четверых детей. Я бы хотела поговорить с вами. Оставляю вам свой номер. До свидания.

Я сразу же рассказала детям об этом звонке. У них не было другого выбора, кроме как согласиться: они знали, что их ожидает. Их обрадовало то, что я нашла людей, живущих в Пюизо. Этот город был их родным домом. Трое старших детей уже подходили ко мне, чтобы сказать, по существу, одно и то же.

Самым настойчивым оказался Тибольт:

— Мама, я не хочу менять школу! Я хочу остаться со Стивеном. И хочу продолжать занятия с Брагимом.

— Знаю, мой малыш.

Брагим был тренером по дзюдо троих моих детей еще с детского сада. Тибольт особенно был привязан к нему. Матье очень волновался при мысли о том, что придется заводить новых друзей. Что касается Жюли, то она дрожащим голосом говорила:

— Все, что у нас есть, находится здесь, мама, все! Нет никакого смысла в переезде!

Валери Пинье перезвонила мне в тот же вечер.

— Здравствуйте, это Валери Пинье. Вы оставили мне сообщение сегодня утром. Возможно, вы меня не запомнили, но мы с вами знакомы…

— Э-э…

— Я Валери, из аптеки…

Валери… Аптека… Конечно! Валери, фармацевт из аптеки Пюизо!

— Теперь, когда вы упомянули об этом, я вспомнила ваш голос. Итак, вы — мама Марион?

— Да.

— Ну что ж! Тогда, может, перейдем на «ты»?

— Без проблем.

— Ты получила мое сообщение?

— Да. Я думаю, будет лучше, если мы встретимся. Ты согласна?

— Было бы отлично, если бы мы увиделись прямо сейчас. У тебя есть время зайти?

— Да, я приду с Жаном-Марком. До встречи.

Я не люблю, когда что-то затягивается. Я никогда не откладываю на завтра то, что можно сделать сегодня. Валери Пинье, похоже, была такой же. Все началось отлично. Час спустя они постучались в дверь нашей квартиры. Пожимая руку Жану-Марку, я заметила, что его лицо мне тоже знакомо.

— Я вас знаю. Вы работаете в полиграфии, верно?

— Да, у Брюна.

— Именно там мы и встречались несколько лет назад. Отлично! Тогда мы тоже можем перейти на «ты».

Я почувствовала себя спокойно. Эти люди были из того же мира, что и я: они жили в Пюизо, у нас было кое-что общее, Валери знала моих детей. Это меня успокаивало. Но главное, мне сразу же понравилась эта пара. Валери была невысокого роста, худенькая, энергичная, немного импульсивная. Она была достаточно молода и исполнена энтузиазма — прямо как я! Ей было только сорок два года, а значит, воспитывать моих детей до достижения ими совершеннолетия не станет для них проблемой. Первое, что она сделала, после того как поздоровалась со мной, — поцеловала детей. Знакомство прошло успешно. Дети знали, зачем Валери и Жан-Марк пришли к нам. Они смотрели на них с любопытством, но не задержались в гостиной надолго. Все-таки все происходящее было для них малопонятно. Ласковая Марго тут же бросилась к Валери:

— На ручки! На ручки!

Валери подхватила ее и усадила к себе на колени. Мы разговаривали, а в это время Жюли, Тибольт и Матье играли в соседней комнате.

— Сколько лет твоим детям, Валери?

— Марион двадцать три года, а Хюберту восемнадцать. Они изучают электронику в интернате и приезжают домой только на выходные.

— А ты все так же работаешь в аптеке? Уже какое-то время я тебя там не видела.

— Последний раз я полгода подменяла другого фармацевта, пока она была в декрете.

Валери проработала в аптеке Пюизо семь лет, а потом четыре года — в «скорой помощи», являясь также сотрудником Красного Креста. Параллельно она работала над дипломом и стала заведующей хирургическим отделением. Но семья требовала времени, поэтому она предпочла работу фармацевта в аптеке. Я должна отметить, что опыт работы в области медицины, а также то обстоятельство, что она была добровольным сотрудником, успокоили меня, в частности, относительно Жюли и Марго, у которых были постоянные проблемы со здоровьем. В отличие от сыновей, которые никогда не болели, мои дочери страдали от простуд и бронхитов. Как только наступала зима, они сразу же что-нибудь подхватывали. А с кем-то вроде Валери Жюли оказывалась в хороших руках.

— Я и не знала, что вы являетесь приемными родителями. Как долго вы этим занимаетесь?

— Все началось в 1991 году. Моя золовка уже некоторое время занималась подростками, и мы тоже решили попробовать. Мы выбрали самые тяжелые случаи — несовершеннолетних правонарушителей. Нам их присылала Организация юридической защиты молодежи. Мы начали с подростков. С ними были тяжело, но они уважительно относились к нашей семье. Они много занимались Хюбертом, которому был тогда только год: они учили его ходить, потом ездить на велосипеде… Между нашими детьми и приемными, которых мы брали и позже, никогда не возникало проблем. Хотя подростки попадались тяжелые: одни воровали, другие отличались некоторой жестокостью. Изредка бывали еще те выдумщики, иногда — даже психически больные. Они редко были сиротами, но это ничего не меняло. Родители одной девочки, например, болели гепатитом С, выпивали и кололись. В другой семье проблемой являлся инцест. Мы перестали брать приемных детей, когда Марион исполнилось четырнадцать лет. Среди них было много мальчиков, и ей это не нравилось. Ограниченность пространства тоже стесняла нас, и мы решили сделать перерыв. И только год назад мы снова стали брать к себе детей. Сейчас у нас живут мальчик и девочка, но они уедут в конце месяца.

— С подростками тяжело, но нам всегда нравилось заботиться о них. Сложность заключается в том, что каждый случай — исключительный.

Жан-Марк, мужчина среднего роста, с легким нервным тиком, в отличие от энергичной Валери, разговаривал более спокойно. Он внушал доверие. Если такой мужчина говорил, что каждый случай «исключительный», значит, так оно и было на самом деле: похоже, Валери и Жану-Марку приходилось прилично вкалывать.

— Честно говоря, мы немного устали. Именно поэтому, когда ты сказала, что твои дети маленькие, мы подумали, что это возможность немного изменить ситуацию.

— Увидев детей, вы не передумали?

— Нет, они нам понравились еще больше!

Валери и Жан-Марк расцеловали детей и уехали, пригласив нас на следующий день к себе, чтобы показать дом. Я тут же собрала детей.

— Ну, что вы скажете?

— Неплохо.

— И это все?

— Да, они кажутся хорошими.

Ответ был сдержанным, но говорил о многом. Я и не ожидала, что моя «четверка» полюбит их с первого же дня. Но контакт был налажен. Если бы это было не так, дети не преминули бы сообщить мне об этом.

Жан-Марк и Валери жили в километре от нас, в симпатичном каменном доме как раз напротив большого поля. Мы, как и договаривались, отправились к ним на следующий день. Как только я припарковала машину, дети повытягивали шеи, пытались рассмотреть что-нибудь сквозь решетку, огораживающую сад. Все было чудесно. Я нажала кнопку звонка, нам открыли, и мы поднялись по каменным ступенькам, ведущим к входной двери. Откуда-то появилась черная собака и, отчаянно лая, принялась прыгать вокруг ликующих детей.

— Вау! Ты видела, мама? Это собака!

— Да, я вижу.

— Круто! Валери, как ее зовут?

— Анка.

Присутствие собаки стало приятным сюрпризом. Потом появился кот по кличке Киска. В моем доме тоже жили два кота, Тигру и Микки. По крайней мере, дети не будут скучать. Не стоит и говорить, что они повеселели…

Дом со всеми своими балками и камином был таким же привлекательным, как и сад. Я сразу же почувствовала себя уютно. Дети тоже. На первом этаже было три комнаты: Хюберта, Валери и Жана-Марка и еще одна, средних размеров. Лестница вела в полуподвал, где Жан-Марк собирался оборудовать еще одну комнату.

— Смотри, в углу можно сделать душевую кабинку.

— Им будет здесь хорошо.

Для меня все было очевидно: Валери и Жан-Марк — милые, энергичные, спокойные и сведущие люди. Мои дети будут счастливы с ними.

— Итак, вы согласны позаботиться о моих детях?

— Конечно, надо хорошо подумать, но, по правде говоря, твои крошки просто очаровали нас. И мне становится горько при мысли, что их могут разлучить.

— Вас не пугает перспектива воспитания их до восемнадцати лет?

— Нет. Нам, конечно, придется приспособиться к новому образу жизни, но не думаю, что с ними будет сложнее, чем с подростками!

— И вы сможете взять четверых детей?

— Проблема заключается в том, что у нас есть разрешение на размещение только троих. Я знаю семьи, у которых есть разрешение на четверых детей, но они живут в другом регионе. В Луаре же — максимум на троих.

— Кто выдает разрешение? Организация социальной помощи детям?

— Нет, Организация по защите прав матери и ребенка. Первая лишь размещает детей.

— Значит, чтобы получить разрешение, мне нужно обратиться в Организацию по защите прав матери и ребенка, а чтобы разместить детей здесь, нужно связаться с Организацией социальной помощи детям?

— Именно. До этого времени мы сотрудничали с отделением Организации социальной помощи детям в Париже, но достаточно сделать запрос в отделение в Луаре.

— Отлично!

— Но есть одна проблема…

— Какая?

— Ты не можешь самостоятельно выбрать приемных родителей. Этот вопрос решает суд. В вашем случае подобная процедура должна начаться после твоей смерти.

— Ты хочешь сказать, что отец или мать, которые скоро умрут, не могут выбрать приемных родителей для своих детей?

— Точно не знаю, но я о таком никогда не слышала.

— Ну что ж, все когда-то происходит впервые!

Я решила, что приемными родителями моих детей будут Валери и Жан-Марк, и точка. Дети согласились, и все сомнения были отброшены. На следующий день после визита к Пинье я позвонила в Организацию по защите прав матери и ребенка и объяснила ситуацию, уточнив, что нашла отличных приемных родителей. На том конце провода женщина, консультировавшая меня, похоже, не поняла, в чем заключается проблема, и ответила, что «пока моей просьбе ничего не препятствует». Я повесила трубку, радуясь, что так легко отделалась. В конце концов, эти чиновники не такие уж тупые! Но я радовалась рано. На следующий день раздался звонок.

— Мадам Мезоннио, это из Организации по защите прав матери и ребенка по поводу вашей просьбы относительно размещения детей.

— И что?

— Я просмотрела дело Пинье. Мне очень жаль, но мы не можем дать своего согласия.

— Вы шутите?

— К сожалению, нет. Я все проверила: у Пинье есть разрешение на размещение только троих детей.

— Я знаю. Но ведь получить разрешение на размещение четвертого не так уж сложно, верно?

— Это решает Организация социальной помощи детям. Кроме того, даже если Пинье получат это разрешение, я вынуждена напомнить вам, что у них уже проживают двое детей.

— Но они скоро уедут.

— Сожалею, но руководитель отклонила вашу просьбу.

— Я не понимаю, почему со мной никто даже не связался, чтобы посоветоваться?

— Мне жаль, мадам Мезоннио, но мы найдем вашим детям приемных родителей в Амилли — детском поселке поблизости Монтагри. Там могут принять четверых детей.

— Я не хочу, чтобы мои дети оказались в детском поселке.

— Я могу вас заверить, что их не разлучат.

— Вы можете дать мне гарантию, что они будут расти вместе до достижения совершеннолетия?

— Нет, должна признаться, не могу. Ведь ситуация может со временем измениться.

Я пришла в ярость. Неужели эта дама ничего не поняла? Монтагри находится слишком далеко. И я против временного решения проблемы! Почему они отказываются от решения, которое нашла я? Просто абсурд! Я сухо сказала в трубку:

— Послушайте меня: даже не думайте, что вы будете определять будущее моих детей! Пока я жива, я сама решу, что для них лучше.

Вне себя от злости я позвонила Валери, которая подтвердила мои опасения: никто не удосужился позвонить, чтобы спросить ее мнение. В Организации по защите прав матери и ребенка ограничились лишь тем, что взглянули на их разрешение. Подобные действия помощницы, с которой я разговаривала, привели меня в бешенство. Эти люди не соизволили посоветоваться с Валери и Жаном-Марком, даже не попытались ничего понять! Не было и мысли о том, чтобы опустить руки. Я сама выбрала своим детям приемных родителей. Жюли, Тибольт, Матье и Марго будут жить с ними, или меня зовут не Мари-Лора! Решительно настроенная бороться, я снова взялась за телефон.

— Валери, это опять я.

— Да?

— Эту проблему нужно срочно решать. У меня нет времени. Я рассчитываю на тебя, без твоей помощи я ничего не добьюсь.

— Хорошо. Что нужно сделать?

— Подать запрос на получение разрешения в отделение Организации социальной помощи детям в Луаре.

— Считай, что это уже сделано: я завтра же свяжусь с ними. А ты что будешь делать?

— Я обращусь к прессе.

11

В 20–00!

Мы с Сесилией ломали голову весь день. Идея рассказать обо всем СМИ казалась нам наиболее удачным, если не единственным возможным решением проблемы. Кто, кроме прессы, мог бы оказать давление на генеральный совет и таким образом разрешить ситуацию? Убедиться в том, что дети не будут разлучены после моей смерти, стало для меня навязчивой идеей. Те, кто не мог понять моего упорства, были всего лишь кучкой кретинов! Тем хуже для них. Чтобы добиться своего, мне нужно было выступить против системы и сделать так, чтобы меня заметили, а это требовало немалых усилий.

В субботу утром я отправилась к Сесилии, и мы вместе составили список основных местных и национальных СМИ, телефоны которых отыскали в Интернете. Оценив масштабы задачи, я позвонила Валери, чтобы она помогла нам обзвонить журналистов. Ее сын Хюберт составил длинное письмо, в котором изложил всю ситуацию. В то время как Валери взяла на себя задачу разослать его представителям прессы, мы с Сесилией сосредоточились на телевидении и радио. В большинстве случаев мы попадали на автоответчики, что для субботы было вполне логично. Несколько раз трубку снимали люди, которые, выслушав нас, отвечали:

— Я всего лишь на дежурстве, но в понедельник я поговорю с журналистом, освещающим подобные темы.

Больше всего нам повезло с радио «Блу»: Сесилии удалось побеседовать с нужным человеком.

— Ваша история меня заинтересовала. Я встречусь с вами на следующей неделе.

Эта журналистка приехала к нам домой в следующую среду. Ее сюжет транслировали в четверг, 20 ноября. В пятницу мне позвонили из мэрии и назначили встречу на субботу. О цели ее мне не сообщили. Все, что я знала, — это то, что там будут присутствовать Кристиан Блюманфелд, генеральный советник департамента Луаре и бывший мэр Пюизо, Клод Узе, действующий мэр, и Кристина Эрбло, социальный помощник мэрии. Все эти люди соберутся ради нас, а это уже что-то! Я попросила Сесилию пойти со мной, тщательно оделась и даже немного подкрасилась по такому случаю. В мэрии нас усадили в зале. Прибыли все, кроме мэра, которого мы прождали с четверть часа, после чего решили начинать. Первой заговорила руководитель отдела социальной помощи:

— Мадам Мезоннио, мы хотели бы сообщить, что занимаемся рассмотрением вашего дела в первую очередь.

Месье Блюманфелд продолжил:

— Да, я лишь недавно ознакомился с ним. Очевидно, Организация по защите прав матери и ребенка не оценила важности данного дела. В понедельник я сделаю им выговор, поскольку очевидно, что ваш случай является чрезвычайно сложным. Можно даже сказать, что он связан с крайней срочностью.

— Вы полагаете, что моя просьба относительно размещения детей у Пинье имеет шансы на успех?

— Конечно, нужно только заняться этим вопросом. Организация по защите прав матери и ребенка не имела права дать подобный ответ, не посоветовавшись, по крайней мере, с заинтересованными в этом деле людьми. Решение было принято чересчур поспешно.

— Итак, мое дело пересмотрят?

— Его уже пересматривают, и могу вас заверить: оно в хороших руках. Все мы стремимся принять решение, которое будет самым лучшим для ваших детей. Поверьте мне: мы делаем все возможное, чтобы как можно быстрее получить разрешение для Пинье. Это лишь вопрос времени.

— Но у меня его очень мало!

— Не волнуйтесь, мы все сделаем.

— Спасибо, я вам очень признательна.

— Мы хотели бы также по мере возможности облегчить вам жизнь. Мы можем еще чем-нибудь вам помочь?

— Например?

— Например, мы можем частично оплачивать питание ваших сыновей в столовой.

— Спасибо, но я бы предпочла получить дополнительный день в яслях. У меня очень болит спина, и мне все тяжелее заботиться о малышке Марго. Мне было бы гораздо удобнее, если бы я могла оставлять ее в яслях еще на один день в неделю.

— Хорошо, мы посмотрим, что можно сделать.

Вот и все, помимо еще некоторых деталей. Но это и так было много.

Воодушевленные этими словами, мы с Сесилией ушли, полные надежд. Мы прекрасно сознавали, что если бы не радио «Блу», то мое дело никогда бы не оказалось на столе месье Блюманфелда и эта встреча не произошла бы. Тем не менее ничего конкретно решено не было, поэтому следовало продолжать натиск: о том, чтобы усыпить мною бдительность обещаниями, не могло быть и речи. Мой дом посетил Мурад Гишар, журналист газеты «Liberation». Это был приятный человек, к которому я сразу же прониклась симпатией. Его статья была опубликована во вторник, 25 ноября. В тот день мой телефон звонил не переставая: журналисты хотели встретиться со мной, и я никак не могла от них избавиться.

К счастью, рядом постоянно была Сесилия. Узнав, что я скоро умру, она ни на шаг не отходила от меня. Настоящая «липучка»! Она даже уволилась с работы (она ухаживала за пожилыми людьми), чтобы посвятить все свое время мне. Каждое утро, отведя в школу Стивена и Эмми, она заходила к нам и оставалась у меня все утро. В 11.30 она забирала детей, приводила их на обед и снова отводила в школу к 13.30. После обеда она занималась своими делами, а потом забирала детей из школы, по пути прихватывая и моих, и приводила их всех на полдник. По вечерам она часто забирала Матье, который дружил со Стивеном, ночевать к себе. После вмешательства прессы Сесилия стала моим секретарем: отвечала на телефонные звонки и назначала встречи. Сама я не смогла бы со всем этим справиться. Сесилия не только заполняла мой «ежедневник» и назначала многочисленные интервью, но и занялась страховкой и подготовкой к похоронам. Я склоняюсь перед ней в глубоком поклоне: я уверена, что только единицы личных секретарей смогли бы вести дела так, как это делала она.

— Сесилия, напомни, чтобы я написала тебе рекомендательное письмо, перед тем как умру.

Это замечание стало нашей шуткой. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем помочь ей, порекомендовав кому-нибудь. Итак, я повторяю на случай, если кого-то из читателей это заинтересует: Сесилия — великолепный секретарь!

Но сейчас я точно уверена в одном: Сесилии необходимо отвлечься от всего этого. Вот уже несколько месяцев ей некогда вздохнуть, она постоянно занимается всевозможнейшими делами. Следует также отметить, что она всегда весела. Тем не менее меня трудно одурачить: я знаю, что за всем этим скрывается глубокий страх. И когда я умру, Сесилия будет очень страдать.

В тот вторник мы вместе хлопотали на кухне, когда позвонили из мэрии.

— Мадам Мезоннио, это Клод Узе из мэрии Пюизо.

— Здравствуйте. Я надеюсь, вы звоните с хорошими новостями?

— Послушайте, мадам Мезоннио, я попросил бы вас успокоиться в отношении СМИ, поскольку, если вы перегнете палку, мы не сможем вам помочь. До свидания, мадам.

Клац! Он повесил трубку. Мягко говоря, ничего хуже быть не могло. Я оцепенела, хотя и догадывалась о причине его раздражения: с самого утра журналисты, не зная, где меня найти, звонили в мэрию, чтобы уточнить мои координаты. Должно быть, заодно они интересовались, почему мое дело еще не завершилось успехом. Короче говоря, все это, несомненно, наделало много шума. Я первая удивилась масштабам распространения своей истории: я не ожидала, что все зайдет так далеко. В тот день я даже отменила несколько интервью.

Но давление дало свои результаты.

Организация по защите прав матери и ребенка наведалась к Валери. Социальные работники отправились к ней, чтобы взглянуть на дом.

Жиля тоже вызвали, встреча была назначена на понедельник. В пятницу накануне он без предупреждения явился ко мне.

— Привет, Мари-Лора!

— Привет!

— Меня вызывает Организация по защите прав матери и ребенка. Встреча в понедельник.

— И?

— Они хотят знать, что я намереваюсь делать с детьми, действительно ли я согласен на размещение их у приемных родителей.

— И что? Мы уже все обсудили, разве не так?

— Не знаю. Может быть, я сам стану их опекуном.

— Не поняла.

— А почему нет? Это мои дети, в конце концов.

— Что? Теперь ты хочешь получить право опеки над ними?

— В Организации сказали, что помогут мне.

Я даже не заметила, как заговорила пронзительным голосом. Я была в такой ярости, что меня затрясло. Я заорала:

— Что ты о себе возомнил, в конце-то концов? Ты проснулся сегодня утром и подумал: «А что? Я ведь отец семейства!» Вот уже семь месяцев, как мы расстались, Жиль, и за это время ты один-единственный раз видел своих детей! Ты много лет не обращал на них внимания. Ты не менял им подгузники и не давал бутылочку с соской, дочь чуть было не умерла у тебя на глазах, ты не водил их в школу, ты даже не знаешь имен их учителей! И вдруг ты решил, что можешь их вырастить! Да с чего ты это взял?

Видя, в каком я состоянии, Жиль сдержался, но я прекрасно понимала, что он полон надежд. Он ушел, так ничего мне и не ответив. Я сходила с ума от волнения. Перед этим, в воскресенье, мы устроили настоящий праздник в Бромее, на который пригласили около сорока человек, чтобы представить чету Пинье своим знакомым. Жиль, как обычно, ничего не делал, ограничившись тем, что принял всех у себя, но он добровольно пошел на это, никто его не заставлял. Почему же он вдруг так резко изменил свое решение? Пройдя такой путь, я боялась, как бы он все не испортил. К тому же я чувствовала, что он в растерянности, поскольку мы оба прекрасно знали, что он не способен позаботиться о детях. Они были бы несчастливы, если бы остались с отцом. Его следовало любым способом образумить! В тот же вечер Роже, муж Сесилии, позвонил ему и попытался разрядить обстановку. Десятью годами раньше он тоже потерял жену вследствие рака и остался один с тремя детьми. Но Жиль слишком нервничал, чтобы выслушать его. Роже предпочел дождаться следующего дня и еще раз попытать счастья. В воскресенье он отправился в Бромей в сопровождении Карима. Я надеялась, что Роже объяснит Жилю, что именно подразумевает опека, все ее преимущества и проблемы. Конечно, он получит право на финансовую поддержку и, несомненно, помощь по дому, но это было далеко не все, что нужно детям, особенно в сельской местности. Их нужно будет водить в школу, в различные секции, к врачу в случае болезни. Их нужно будет кормить, одевать, а Марго еще и менять подгузники… Роже и Карим рассказали все Жилю очень подробно. Похоже, он думал, что потеряет детей, что перестанет быть их отцом, что никогда больше их не увидит. Убедившись, что это не так, он успокоился. Успокоилась немного и я.

В понедельник перед встречей Жиль зашел к нам. Нужно было только видеть, как он был одет! На нем были ужасные серые брюки, голубой свитер весь в дырках и красная рабочая куртка. Как он решился появиться в таком виде на встрече, где должны были обсуждать будущее наших детей?! Я не знаю, что именно Жиль говорил там, но предполагаю, что он был честен и сказал то же, что и мне:

— Я все обдумал. В данной ситуации я не могу взять на себя воспитание четырех детей.

Сотрудники Организации по защите прав матери и ребенка, со своей стороны, заверили Жиля в том, что, подписав контракт, он не отказывается от своих отцовских прав и что его мнение будет учтено при решении всех важных вопросов касательно жизни детей. Это убедило его в правильности принятого решения. Хотя выбора у него не было: несколько дней спустя мадам Пойак, уполномоченная Организации, призналась мне, что, оценив его внешний вид, сразу же составила себе мнение и об этом мужчине, и его возможности позаботиться о детях.

В пятницу, 28 ноября, то есть три дня спустя после публикации статьи в «Liberation», мне позвонила ликующая Валери:

— Есть, Мари-Лора! Я его получила!

— Правда?

— Да, я только что получила заказное письмо: нам дают право на размещение четвертого ребенка.

— Отлично!

Это была хоть и небольшая, но победа. Ничего еще не было подписано, но я увидела, что мое дело продвигается. Оставалось добиться, чтобы Пинье были назначены приемными родителями моих детей, а потом подписать контракт. Я не могла успокоиться, не получив официальную бумагу, поэтому продолжала беседы с журналистами и, к неудовольствию господина мэра, провела все запланированные встречи. К настоящему времени все газеты, к которым я апеллировала, дали ответ, и мне предстояло перейти в нападение. Но это было не главное. Я поняла, что получила возможность привлечь внимание к подобным ситуациям, поскольку очевидно, что я не единственная, кто столкнулся с такой же проблемой. Есть множество родителей, которые знают, что скоро умрут и что их детям придется расти с другими людьми. Я не понимаю, почему закон не предвидел подобные случаи, почему родители не могут сами выбрать людей, которым предстоит заменить их. Неужели те, кто хочет высказать свое мнение, должны пройти через все то, что и я? Когда в Организации по защите прав матери и ребенка сказали «нет» и я увидела, как передо мной закрываются двери, я решила вышибить их, так как считала, что поступаю правильно по отношению к своим детям. Я еще не умерла, я могла действовать! Пока есть жизнь, есть и надежда, не так ли? И я хочу сказать всем, что нельзя опускать руки, нужно продолжать борьбу. Я надеюсь, что после всей этой шумихи правила размещения детей изменятся. Ведь это ненормально — бороться в такой момент: мать или отец, которые вскоре умрут, должны провести оставшееся время с детьми, а не тратить силы на противостояние с законом. Что касается меня, то я хотела лишь одного: чтобы вопрос о размещении моих детей был наконец улажен и я могла воспользоваться тем временем, которое у меня оставалось.

Не стоит думать, что я получала удовольствие от всей этой шумихи. Однако были и забавные моменты: не каждый день толпа журналистов ходит за вами по пятам с видеокамерами! Я никогда не думала, что однажды попаду на телевидение…

В некотором смысле подобная пропаганда была довольно престижной. Я всего лишь простая гражданка, заурядный человек, а незнакомые люди заинтересовались мною, оказали поддержку. Как будто мне поручили выполнить некую миссию…

Люди стали здороваться со мной на улицах, и это было очень приятно. Журналисту из «Septa Huit», спросившему о моих чувствах, я искренне ответила:

— Мне повезло по сравнению с другими умирающими: я уйду знаменитой.

И это не было шуткой. Я хотела сказать, что, в отличие от других, я не умру просто так, что, даже обреченная, я скажу то, что хотели бы сказать другие. Возможно, мое послание послужит толчком к некоторым переменам. Собственно говоря, я надеюсь стать своего рода примером людям, которые окажутся в такой же ситуации, что и я.

Несколько дней спустя, в воскресенье, мэр Пюизо, ранее холодно разговаривавший со мной по телефону, зашел к нам домой. Его сопровождала мадам Эрбло, социальный работник. У обоих был слегка недовольный вид, тем не менее я пригласила их войти. Месье Узе, который, казалось, забыл, как совсем недавно говорил со мной, держал в руках кипу писем.

— Мадам Мезоннио, мы пришли передать вам почту. Она поступила на ваше имя, но была адресована в мэрию. Мы также получили чеки на ваше имя. Вот они.

Я не верила своим глазам. Я уже получила два или три письма от людей, прочитавших статью обо мне или увидевших меня по телевизору, но количество писем, переданных месье Узе, впечатляло. Я поблагодарила мэра, который удалился вместе с мадам Эрбло, предварительно убедившись, что я ни в чем не нуждаюсь. Мне потребовалось два дня, чтобы прочесть письма, которых было около двадцати. Они были отправлены из разных уголков Франции, и в них в основном пожилые люди, матери и отцы, высказывали свое одобрение и поддержку. В некоторых были детские рисунки.

Некая Изабелль прислала мне симпатичную открытку в форме сердца, на которой было написано:

«Я очень тронута, мадам. Вы настоящая мать. Ваши дети могут вами гордиться».

Другая, по имени Беатрис, написала почти то же самое:

«То, что вы намереваетесь сделать для своих детей, — лучшее наследство, какое вы могли бы им оставить: это урок храбрости, силы и величия души. Все это, безусловно, поможет им построить свою жизнь».

Я от всей души надеялась, что эти женщины говорили правду. Их понимание согрело мне сердце и придало храбрости. Осознание того, что люди одобряют мои действия, пошло мне на пользу. Странно, но на некоторых конвертах не было даже адреса. Рядом с маркой некая Анн написала: «Мари-Лоре, Пюизо… Полагаю, почтальон знает, куда его отнести. Спасибо». Внутри я нашла чудесную записку:

«Мари-Лора! Ваша решимость, трезвость ваших поступков — наиболее толковая, в моем понимании, реакция на происходящее в этом паршивом мире. Оставайтесь до конца веселой, такой, какой вы ощущаете себя сейчас, но самое главное — не страдайте. (…) Я вас обнимаю. В нашем доме за вас горит свеча.

Целую ваших детей, Анн».

Она написала еще небольшое стихотворение и даже предложила сопроводить меня в Диснейленд, рядом с которым живет.

Я уже не раз задумывалась над тем, чтобы перед смертью провести с семьей выходные в Евродиснее. Эта мысль появилась не сама по себе: ко многим письмам, которые я получала, прилагались чеки, а к некоторым — даже входные билеты на различные аттракционы. Я была приятно удивлена подобной щедростью совершенно незнакомых мне людей.

В последующие дни количество писем неуклонно росло. Писали в основном женщины, но особенно отчетливо я запомнила письмо отца семейства:

«Я — отец троих детей. Моя жена умерла от рака, и я воспитываю их один. Я знаю, что вы испытываете, и посылаю небольшую сумму в надежде хоть немного помочь вам в несчастье».

Его «небольшая сумма» представляла собой пятьсот евро. Это тронуло меня еще больше при мысли о том, что этот мужчина мог бы оказаться на месте Жиля…

Было несколько писем от ясновидящих. Например, «телезрительница, пожелавшая остаться неизвестной», прислала мне книжечку с рассказом о Леони Мартин, сестре Ордена Святой Терезы Дитя-Иисуса, чтобы я могла помолиться ей об уменьшении страданий. Другая дама предложила мне свои услуги по «генетическому восстановлению и достижению равновесия магнетизма». Для этого достаточно было всего лишь отправить ей фотографию. Некая любезная Колетт даже проинформировала меня обо всех автобусах, идущих в Сан Дамиано — место паломничества в Италии, уточнив продолжительность поездки и состояние дороги. В небольшой посылке я нашла флакончик с прозрачной жидкостью — святой водой, смешанной с серебряной пудрой. Мне следовало пить по две капли, чтобы выздороветь.

А иногда мы с сестрой просто помирали со смеху! Например, «целительным» свойствам фиалок Кристелль, флорист по профессии, удивляется до сих пор. В письме были очень четкие инструкции на двух страницах:

«Во-первых, каждый день собирайте по семь свежих лепестков фиалок (…). Вскипятите стакан воды и сделайте настойку. Пейте ее натощак, после чего приступайте к завтраку. И когда вы подумаете: „Ох, как мне не нравится это снадобье, оно отвратительное!“, значит, вы получили желаемый результат. Тогда прекратите принимать настойку. Она убивает метастазы. Многие считают это чепухой, но на самом деле это не так».

Были также люди, советовавшие мне как можно скорее сменить веру. Меня взволновало не это: в конце концов, каждый верит в то, во что хочет. Я была очень тронута, даже польщена тем, что верующие люди молятся за меня, но находила странной подобную настойчивость: как можно позволить себе принуждать кого-то верить в то же, что и ты?

Что касается моих детей, то они реагировали на происходящее, как могли. Следует сказать, что за десять дней их жизнь в корне изменилась. Дом превратился в проходной двор. Хотя они и привыкли общаться с людьми, для них было странным возвращаться из школы и видеть все эти камеры в гостиной. Я заметила, что Жюли получает от этого удовольствие. Когда работники «Septa Huit» сообщили, что пойдут с ней на занятия по дзюдо, она влетела в гостиную, прыгая от радости:

— Круто! Я буду на краю татами, чтобы они могли лучше заснять мой захват!

Когда ей задавали «серьезные» вопросы, она отвечала на них вполне естественно.

— Скажи, Жюли, ты знаешь, что с твоей мамой?

— Конечно. У нее рак, который нельзя вылечить.

— И ты знаешь, что твоя мама умирает?

— Да.

— А ты знаешь, что значит смерть?

— Да.

Временами она начинала говорить совсем как взрослая, ее лицо становилось скептическим, и она по-театральному вздыхала, как будто все было очевидным…

Я действительно хорошо подготовила своих старших детей. Относительно моей болезни не было никаких табу. С самого начала я держала их в курсе развития болезни, объясняла, что такое рак, и рассказывала, что пытаются сделать врачи, чтобы вылечить меня. Я никогда ничего от них не скрывала, а когда узнала о приближающейся смерти, то сразу же сказала им, сколько мне осталось жить. Обычно журналисты отводили Жюли, Тибольта и Матье в сторону, чтобы спокойно побеседовать, и я никогда не спрашивала у детей, что они отвечали. Я не хотела, чтобы они еще раз возвращались к этой болезненной теме. Я ничего от них не скрывала, они мне доверяли, и я старалась оправдывать это доверие. Я знала, что если журналисты смутят их каким-то вопросом, то они непременно придут ко мне поговорить об этом.

Что касается Марго, то она делала все то же, что и раньше: любого журналиста мужского пола она называла папой и вешалась на каждого вновь прибывшего с криком «На ручки, на ручки!».

Тибольта и Матье их происходящее скорее раздражало. Они были не слишком разговорчивыми и поначалу охотно отвечали на вопросы, но потом устали. Матье довольно легкий ребенок, и если я просила его присесть на диван, чтобы нас сфотографировали, он соглашался, несколько секунд позировал, а потом без предупреждения возвращался к своим играм, даже если съемка не была окончена. Тибольт всегда был более чувствительным, чем остальные. Его тревожило присутствие в доме незнакомых людей, и он проявлял свое недовольство ворчанием.

Однажды вечером я решила поговорить с ними об этом.

— Скажите, вам не надоедает происходящее сейчас в доме? То, что вы никогда не остаетесь одни, что вас постоянно фотографируют?

— Нет, это весело!

Это был ответ Жюли. Она единственная находила это забавным. Матье лишь пожал плечами, а Тибольт разозлился:

— А меня все это достало! Эти люди мешают мне играть и постоянно пристают с вопросами.

Возбуждение сменилось раздражением… Этого следовало ожидать. Через десять дней даже Жюли надоели журналисты, каждый вечер заполнявшие нашу кухню. Пинье тоже досталось. Журналисты выискивали каждого человека с этой фамилией в Пюизо. Телефон матери Жана-Марка звонил не переставая в течение трех дней. Валери и Жан-Марк не уступали просьбам тех, кто хотел заснять их на видео или взять у них интервью. Валери, позвонив в генеральный совет с вопросом о том, как вести себя, объяснила мне, что ответ был категоричным:

— Как приемные родители вы должны держать язык за зубами. Ни в коем случае не следует общаться с прессой, а тем более пускать журналистов в комнаты детей.

После десяти дней этого наваждения, после того как моя история была рассказана на TF1 и France 2, в 20–00, а также на France 3 и М6, не считая национальных радиостанций и крупных ежедневных газет, мне позвонили из Организации по защите прав матери и ребенка.

— Мадам Мезоннио, у нас есть хорошая новость для вас.

— Да?

— Контракт по поводу размещения ваших детей у Пинье готов. Вам остается лишь подписать его.

Я победила! Я не могла поверить своим ушам. Когда я объявила эту новость детям, они ответили.

— Супер, тебе это удалось!

Я догадывалась, что за их радостью скрывается нечто большее, чем уверенность, что они будут жить у Пинье. Это было облегчение: узнать наконец-то свою дальнейшую судьбу. В среду, 3 декабря, Пинье подписали контракт с отделением Организации в Питивье. В четверг контракт, в свою очередь, подписала я. В пятницу документы, определяющие будущее детей, подписал Жиль. Итак, Жюли, Тибольт, Матье и Марго будут жить с Валери и Жаном-Марком до достижения совершеннолетия. Однако полной гарантии по-прежнему не было, так как контракт был подписан всего лишь на год. Мне сообщили, что это стандартная процедура: контракт продлевается каждый год. Я доверяю Валери и Жану-Марку: даже если контракт не будет продлен, они будут стоять до последнего, чтобы сохранить за собой право опеки над моими детьми. Это не считая всех тех, кто помогал мне и кто вновь будет бороться, если будет нужно. Я договорилась с Сесилией, что она будет настороже. Если после моей смерти Организация по защите прав матери и ребенка по какой-либо причине откажется выполнить мою волю, Сесилия снова «заварит кашу» и мобилизует всех журналистов, с которыми мы познакомились и которые, когда я заговорила на эту тему, заверили меня в своей поддержке.

— Не волнуйся, Мари-Лора. Если детей попытаются у Пинье забрать, мы выступим в их защиту.

Я уверена, что в случае необходимости они это сделают, они дали мне слово…

Теперь, когда я выиграла дело, можно наконец расслабиться. Пора сделать это, поскольку не только мои дети не могли выдержать напряжения: я тоже устала, а дефиле журналистов вконец меня изнурило. Репортеры — это не то же самое, что друзья: по вечерам после игры в «Скрабл» я могла запросто выставить Джо за дверь, если чувствовала себя разбитой, но с людьми, проехавшими сотни километров, чтобы встретиться со мной, дело обстояло гораздо сложнее. Мое тело не выдерживало такого режима, а позвоночник под давлением опухоли причинял сильную боль. Проблема заключалась в том, что долгое время я отказывалась верить в то, что мое здоровье действительно ухудшается. Я не хотела знать, что мое тело «умирает изнутри», как выразился доктор Пико, прекрасно себя чувствовала и не береглась, как советовал Карим. В общем, я перегнула палку, и мне, как и детям, необходимы были отдых и покой. Именно тогда я и решила записать свою историю. Что извлекут для себя мои дети из всех этих статей, напечатанных в газетах? Именно поэтому я хотела изложить все на бумаге — чтобы они лучше узнали меня, чтобы поняли мою борьбу. Когда они повзрослеют, меня уже не будет. Я не смогу рассказать им, кем я была, как сильно я их любила и что я для них сделала.

12

ЧАСТИЧНАЯ ЗАМЕНА

— Смотри! Вот люди, у которых я буду жить, когда мама умрет.

Это было ноябрьским вечером. Одобрение еще не получено. Пинье, которые постоянно заходили к нам выпить чашечку кофе, чтобы дети привыкали к ним, только что вошли. Дети пришли поздороваться с ними. Среди них был друг Жюли. Матье повернулся к нему, чтобы представить ему приемных родителей. Он говорил так, как будто это было самой естественной вещью в мире. Валери растерянно молчала. Жан-Марк тоже не знал, что делать: проигнорировать эти слова или вмешаться. В конце концов Валери заговорила:

— Не стоит так спешить, малыш. Еще не все решено.

— Да, да, я знаю.

Валери и Жан-Марк чувствовали себя неловко: когда пятилетний ребенок говорит о подобных вещах безразличным голосом и выглядит так, словно вся ситуация является абсолютно нормальной, это немного пугает. К счастью, Пинье хорошо понимали, что за напускным спокойствием скрывается огромное волнение. Для моих старших детей то, что произойдет с ними после моей смерти, все еще было малопонятным. Я думаю, что они никогда не говорили об этом между собой, что эта тема была для них запретной. Я и Пинье считали важным, чтобы дети начали как можно скорее свыкаться с мыслью о своей будущей жизни, чтобы этот переход был как можно более плавным. Поэтому мы решились на попытку — выходные.

— Дети, как вы смотрите на то, чтобы провести выходные у Валери и Жана-Марка?

— А что мы будем там делать?

— Осмотрите дом, в котором будете расти. Хотите увидеть свои комнаты?

— Да!

Это полный энтузиазма ответ Матье. У меня никогда не было проблем с младшим сыном: он немного непоседливый, но послушный. Когда я говорила «Сегодня ты ночуешь у Сесилии», то не успевала еще закончить фразу, как он уже шел за своими вещами. В то же время он — отшельник, который любит сидеть в уголке и разыгрывать истории со своими машинками. Он может три-четыре часа подряд играть с «Лего» или «Плеймобилем». А еще Матье обожает, когда ему читают вслух. Он живет как будто в собственном мире и многое держит в себе. Жюли отреагировала более пассивно, но не противилась: она знала, что это для их же блага. Больше всего я опасалась реакции Тибольта. Старший сын плохо переносил разлуку со мной и был более чувствительным, чем его сестры и брат. Время от времени он ночевал у своего друга Стивена, но большую часть времени предпочитал проводить дома. Тибольт мягкий, но чувствительный. Он высказывает все, что чувствует: это и преимущество, и недостаток одновременно. Если ему что-то не нравится, он тут же, рассердившись, даст знать об этом. В школе из-за этого иногда возникали проблемы: он не видел никакого смысла в занятиях и не признавал авторитета учительницы. Поэтому я была уверена, что он ловко выкрутится, когда я объявлю о перспективе проведения выходных у Валери и Жана-Марка. Но я ошибалась. Он пожал плечами и сказал:

— Хорошо.

Когда в субботу, 15 ноября, я привезла их к Пинье, Тибольт и Матье страшно разволновались, узнав о праздновании дня рождения Валери. Прощаясь со мной, никто из них не расстроился. Мне не нужно было рассыпаться в советах: я полностью доверяла Валери и Жану-Марку. Я только передала им листок, на котором написала список того, что больше всего любит Тибольт, а именно: хлеб, сливочное масло, рубленые котлеты с полосками (если полосок не было, он говорил, что это есть нельзя), пюре, жареный картофель, зеленую фасоль, которую он обожал, и помидоры. Список был полным. Валери просила меня составить аналогичные списки для каждого из детей, но я предпочла, чтобы они с мужем сами придумали что-нибудь. В конце концов, со мной и с другими людьми дети ведут себя совершенно по-разному.

В воскресенье я позвонила, чтобы узнать новости.

— Ну как все проходит?

— Отлично! Мы веселимся и с детьми чувствуем себя помолодевшими!

— Они не требовали, чтобы я приехала?

— Представь себе, нет. Должно быть, ты с ними хорошо поработала.

— Вам не очень тяжело?

— Вовсе нет. Это чудесные дети, послушные. Жюли немного сдержанная, но она всем интересуется, Тибольт задает множество вопросов и очень откровенен с нами. Матье болтает за двоих.

— А Марго?

— О, это дама с характером! Если не уступать всем ее капризам, она начинает гневаться! Топает ногами, щипается… А так она очень славная, постоянно требует ласки…

— Подумать только, совсем как дома! А они играли?

— Они только этим и занимаются. Вчера здесь была куча детей, и они отлично повеселились. Тибольт и Матье подрались, но это нормально для мальчишек…

— Они хорошо спали?

— Да, очень хорошо, но устроились они не так, как ты предполагала. Тибольт и Матье решили, что будут спать внизу. Там укромное местечко, и они смогут пошуметь!

— Ну что же, если им так больше нравится… Когда ты привезешь их ко мне?

— Около пяти вечера пойдет?

— Хорошо. Поцелуй их за меня. До встречи.

Я чувствовала страшную усталость, поэтому в воскресенье позволила себе встать в половине девятого, а потом еще несколько раз ложилась подремать. Когда дети вернулись, я была немного разбитой, но с радостью их обняла. Все-таки мне их не хватало…

— Ну что, как прошли выходные?

— Классно!

— Тибольт, все было хорошо?

— Да. Мы с Жаном-Марком сделали кучу всякой всячины.

— Какой?

— По дому. Мы с Матье помогали ему ремонтировать стены. Мы держали планки, пока он забивал гвозди.

Глаза Тибольта горели. Пинье сделали ему подарок, которому он не мог не обрадоваться. Жиль никогда ничем не занимался с детьми, у него не хватало терпения. Я почувствовала огромное облегчение оттого, что все прошло хорошо, но передышка была непродолжительной. Вечером они разошлись не на шутку.

— Матье, будь осторожен с ящиком для игрушек, ты его перевернешь!

Он тут же схватил голубой ящик от «Пауэр Роджерс» и вывернул его передо мной, раскидав все игрушки по полу гостиной.

— Матье, Тибольт! Аккуратнее в душе, не надо расплескивать воду!

Естественно, они затопили ванную комнату. Даже Жюли разговаривала со мной вызывающим тоном. Обычно я укладывала их спать в девять часов, но в тот день сделала это в семь: я валилась с ног от усталости, и они испортили вечер, которого я ждала все выходные. Думаю, они по-своему отомстили мне. На следующий день вечером к нам зашла Валери, и я рассказала ей о поведении детей. Когда Жюли, Тибольт и Матье вернулись из школы, Валери сделала им выговор, и они отлично все поняли. Видимо, им просто нужно было выразить свой протест против моей болезни и всего, что с этим связано. В тот вечер они отлично себя вели.

И это было счастьем, потому что неделя выдалась изнурительной. У меня очень болела спина, и доктор Пико выдал мне направление на повторное обследование.

— Мадам Мезоннио, метастазы в позвоночнике распространяются. Вам следует поберечь себя, а самое главное — вам больше нельзя поднимать тяжести.

Тяжести включали в себя Марго. Удрученная, я отправилась за советом к Кариму. Он высказался очень четко:

— Мари-Лора, если позвоночник не выдержит, ты не сможешь ходить… Пообещай мне, что больше не будешь носить Марго на руках.

Легче сказать, чем сделать! Моей крошке было всего два года, ее следовало постоянно брать на руки, кормить, купать, одевать… И потом, как я могу отказать своему ребенку в ласке? Она постоянно требовала, чтобы ее взяли на руки! Я поговорила с Валери, и она сделала единственно разумное предложение:

— Послушай, Мари-Лора. Пока мы ожидаем решение Организации, я могу взять Марго уже сейчас, добровольно.

— Хорошо.

Я обдумывала эту проблему неоднократно и пришла к выводу, что другого выхода нет. В тот же вечер, 22 ноября, Марго отправилась к Валери и Жану-Марку, насовсем. Все это казалось мне странным, но я знала, что приняла правильное решение. Тем более, что они жили недалеко от меня, а Сесилия постоянно ездила между моим домом и домом Пинье. К тому же они часто заходили по вечерам на чашечку кофе, чтобы я могла как можно чаще видеть дочь.

Две недели спустя контракт, подписанный Организацией по защите прав матери и ребенка, официально подтвердил, что Валери и Жан-Марк Пинье становятся приемными родителями моих детей. Контракт вступал в силу сразу же, а значит, если этого потребует состояние моего здоровья, дети отправятся к своим приемным родителям в любой момент. Сотрудники Организации социальной помощи детям наведались ко мне и к Валери, чтобы осмотреть дома и побеседовать с детьми. Вместе мы составили график визитов, чтобы дети постепенно привыкали к новой обстановке. Было решено, что два дня в неделю Жюли, Тибольт и Матье будут проводить у Пинье: с вечера воскресенья до утра среды. Я не посчитала нужным советоваться с ними: если бы я их послушала, они остались бы со мной до конца. Я просто сделала то, что казалось мне лучше для них.

На этот раз Тибольт не был таким сговорчивым и с недовольным видом объяснил, почему не хочет ехать к Валери и Жану-Марку. Основная его жалоба касалась купания:

— У них надо принимать душ каждый день!

Дома дети принимали душ через день. Эта деталь меня позабавила. Ведь самое главное, что контакт налажен: каждый раз, когда Валери и Жан-Марк заходили к нам вечером, Жюли охотно их целовала, да и мои сыновья радостно их приветствовали. Тибольт привыкнет к ежедневному душу, я в этом не сомневалась. Жюли тоже не захотела ехать к ним.

— Можно, я останусь ночевать у Сесилии?

— Почему?

— Просто мне так больше нравится…

У меня не хватило духу сказать «нет», так как я догадывалась о ее страхе, у которого не было имени, и в этот раз решила отправить только сыновей. В воскресенье вечером я отвезла Тибольта и Матье в их второй дом. Они шли туда без особой радости, но и не роптали. Вернувшись домой, я сразу почувствовала, что кухня слишком пустая. Не первый раз дети где-нибудь ночевали, но один или двое из них всегда оставались дома. На этот раз я была совсем одна, и мои дети ночевали в доме другой семьи, в километре от меня. К счастью, в тот вечер я была слишком уставшей, чтобы раздумывать над этим. Я рано легла в постель, и страх, сжимавший мне горло, исчез с первым же зевком перед телевизором. На следующее утро я вновь нашла то обстоятельство, что не нужно вставать на рассвете, очень приятным. Я прекрасно понимала, что мне действительно нужен отдых: малейшее действие утомляло меня, причем гораздо быстрее, чем раньше. Утром я спокойно пила кофе, когда зазвонил телефон. Это была Сесилия:

— Мари-Лора, мне позвонили из школы. Директор сообщила, что у Жюли болел живот и «где-то в районе сердца». Она попросила меня приехать и забрать ее.

— Ты привезла ее к себе?

— Да, я уложила ее в постель, все в порядке. Кажется, это просто приступ страха.

— Может быть.

— Хочешь, я привезу ее к тебе?

— Это невозможно: у меня консультация с врачом.

— Хорошо. Не волнуйся, я о ней позабочусь.

— Только держи меня в курсе дела.

— Конечно.

Моя Жужу… Такая спокойная и нежная. Скоро ей исполнится двенадцать лет, она уже меняется, но сама этого еще не замечает. Я вижу, как ей нравятся все эти девичьи штучки вроде прикольных нарядов и украшений. У нее уже проколоты уши, и я знаю, что она подумывает о косметике, хотя еще слишком юная для этого. Все дело в том, что у нее, как и у меня, очень чувствительная кожа. Как-то раз подружка ее накрасила, так Жюли стала красной, как вареный рак, и мне пришлось везти ее в неотложку!

Однажды, когда я, как обычно, выдала очередную дурацкую шутку, Карим сказал:

— Мари-Лора, ты просто фонтанируешь юмором! С тобой исчезнет целая династия.

— Нет! Я унаследую мамин талант к глупостям, — тут же вмешалась Жюли.

Хотя она редко делает глупости… Моя старшая дочь прилежная ученица, которая дома часами сидит перед компьютером, зависая в чате. Из четырех детей именно она, несомненно, лучше всего понимает, что произойдет. Благодаря ее рассудительности, «взрослым» размышлениям и искренности складывается впечатление, что она воспринимает сложившуюся ситуацию достаточно зрело. Думаю, она принимает близко к сердцу свою роль старшего ребенка и старается быть примером для подражания.

Я очень часто смотрю на записку на голубом картоне, прикрепленную у входа, которую она написала, когда узнала, что моя болезнь неизлечима:

«Мама, я тебя очень люблю. И это не просто слова, это правда. Я тебя люблю сильно-сильно-сильно, даже еще сильнее, мегасильно! I love you! Я всегда буду думать о тебе, всегда буду любить тебя, ты всегда будешь моей дорогой мамой, даже когда… Вот.

Целую. Жюли».

Проблема Жюли в том, что она хочет быть сильной, как мама, хотя ей только одиннадцать лет…

Поэтому этот приступ страха меня не удивил. Под давлением ситуации она просто не выдерживает. Но я знала, что моя дочь в хороших руках: Сесилия — это почти что семья. Я надеялась, что им удастся поговорить. Жюли пошло бы на пользу выговориться перед кем-то, кроме меня.

После обеда я позвонила Валери, чтобы справиться о мальчишках.

— Ну, как дела?

— Все хорошо. Тибольт с аппетитом поел вчера вечером и даже попросил добавки.

— Ничего себе! Дома его очень трудно заставить что-либо проглотить!

— Нет, все в порядке. Кстати, мы приготовили цыпленка и зеленую фасоль — то, что он любит. А вот Матье требовал тебя, когда ложился спать.

— И что ты ему сказала?

— Я объяснила ему, что он будет «баиньки» у нас. А в среду вернется домой. Он успокоился. Как ты?

— В порядке.

Повесив трубку, я поняла, что мне не хватает детей. Мне так хотелось немедленно отправиться к Валери и Жану-Марку и навестить их! Но я дала себе слово никогда этого не делать, чтобы не волновать их, а с этого момента решила еще и ограничить количество звонков Валери, когда дети будут у нее. Когда меня не станет, я не смогу проведывать их, поэтому пусть они привыкают к этому уже сейчас. Вечером мне позвонила Сесилия: с Жюли все было хорошо. Она сказала:

— Все, что ей необходимо, — это внимание. Когда ею занимаются, она прекрасно себя чувствует!

В среду утром я была просто счастлива забрать свое племя. Тибольт радовался, поскольку накануне Валери разрешила ему смотреть футбол по телевизору до половины одиннадцатого при условии, что он будет хорошо себя вести, а еще потому, что на следующий день не надо было идти в школу.

Похоже, правила семьи Пинье не особенно напрягали моих детей, они достаточно быстро к ним приспособились. С самого начала Валери все четко пояснила:

— В этом доме все просто: вы себя хорошо ведете — к вам хорошо относятся, вы себя плохо ведете — вас будут ругать. Если вы создаете беспорядок, то должны будете все убрать. Когда я говорю: «Мы садимся за стол», значит, мы садимся за стол, и никто не встает, пока мы не поедим.

В воскресенье вечером Матье, как обычно, поел быстрее других и молча встал из-за стола. Валери его остановила:

— Ты куда?

— Играть.

— Ты не доел картофель. Ты больше не хочешь есть?

— Да, но… э-э-э… нет.

— Если ты встал из-за стола, то больше ничего не получишь.

Матье посмотрел на Валери и отправился играть. Он вернулся, когда Тибольт заканчивал есть.

— Я хочу йогурт.

— Нет, я предупреждала: если ты встанешь из-за стола, то не получишь десерт. Раз ты не хочешь есть картофель, значит, не хочешь и все остальное.

Матье ничего не ответил и ушел. Тибольт, уплетая йогурт, сказал ему вслед:

— А он вкусный.

Думаю, такая размеренная жизнь успокаивала Тибольта и придавала ему уверенности: с Пинье он знал, чего ожидать. Он по-своему пытался создать свое второе гнездышко. Несколько дней спустя Валери рассказала мне другую историю:

— Вчера я хотела сесть рядом с Жаном-Марком, когда Тибольт сказал: «Нет, пожалуйста, можно я сяду между вами? Мне нравится место посредине, это мое любимое». И тут же с довольным видом уселся между нами.

Каждый из моих детей пытался найти свое место в новой семье. Марго захватила свою территорию самым естественным образом, протягивая ручки и топая ножками, настаивая, чтобы рядом был кто-то, кто позаботится о ней. Матье проверял, как далеко он может зайти, прежде чем кто-то отреагирует на происходящее. Что касается Жюли, то она еще держала многое в себе, но постепенно взрослела и начинала понемногу раскрываться. Пока что адаптация проходила спокойно, но я знала, что рано или поздно возникнут проблемы.

Уже три недели дети регулярно отправлялись к Пинье, когда мне позвонили из школы по поводу Тибольта: он, как и прежде, получал хорошие оценки, но постоянно ссорился и даже дрался на переменах. Это длилось уже неделю, но Тибольт, очевидно, не передал мне предупреждение учителя. В прошлом году мы обращались к психологу, и мне сказали, что мальчик страдает из-за отсутствия отца и выражается это в агрессии. Но сейчас Жиль был не при чем. Тибольта направили к школьному психологу, который посоветовал отвести его к специалисту. Карим дал мне координаты подходящего врача, и я договорилась о консультации на среду. Тибольт пошел очень неохотно.

— Я не хочу туда идти.

— Почему?

— Потому что психологи — это для дебилов.

— Вовсе нет, Тибольт. Психологи помогают людям, которые не в состоянии справиться со своими проблемами самостоятельно.

— Я не хочу туда идти, я лучше поиграю.

В конце приема я тоже зашла в кабинет. Психолог отметила, что Тибольт с трудом понимает, что произойдет после моей смерти, а также предостерегла меня, что СМИ сильно повлияли на него, в результате чего он потерял свои жизненные ориентиры. На следующей неделе я решила отвести к психологу и Жюли. Она снова жаловалась на боль в животе и тяжесть в груди. Я попыталась поговорить с ней, но она ничего не хотела слушать.

— Знаешь, почему у тебя иногда болит живот и в груди?

— Почему?

— Так твой организм реагирует на страх.

— Чепуха! Что еще за страх?

— Страх из-за того, что я умираю. Тебя это пугает.

— Я не боюсь. Я прекрасно поняла, что произойдет.

— Ты боишься, хоть и поняла это. Это вполне нормальная реакция.

— Никакой это не страх, а твои выдумки.

Мысль о том, чтобы пойти к психологу, показалась Жюли нелепой, но все же она, пожав плечами, подчинилась моему решению. После первого сеанса психолог сказала мне:

— Она считает себя взрослой, а это не так. Жюли берет на себя слишком много, учитывая ее возраст. У нее есть склонность путать роль старшей сестры с ролью матери.

Детям нужно было время, чтобы усвоить некоторые вещи. По средам я продолжала водить Жюли и Тибольта к психологу. Каждый раз мне стоило огромных усилий уговорить их пойти туда, но я не сдавалась. Все, что я могла сделать, — это выслушать их и выказать им свою любовь. Каждый раз, когда дети ночевали у Валери, они требовали меня, задавая одни и те же вопросы, особенно Матье:

— Как мама?

— Хорошо. Не волнуйтесь.

— А когда мы поедем домой? Скоро?

— Вы же знаете, что в среду утром, как обычно.

— Да, и правда!

Как будто они боялись, что я забуду о них… Я, со своей стороны, часто хотела зайти к Пинье взглянуть на детей, но сдерживалась, убеждая себя в том, что переходный период должен пройти правильно, чтобы быть успешным. По вечерам мне особенно не хватало детей. Тишина, царившая в доме, была даже утомительной. Я привыкла, что в это время они кричали: «Не хочу делать домашнее задание! Мне это не нравится! Это невкусно!», или: «Фу! Что это за цвет? Я не буду это есть!», или: «Но это он начал!» Я удивлялась тому, что мне скучно, и с нетерпением ожидала очередной партии в «Скрабл» с Джо. К счастью, он заходил каждый вечер.

Самое забавное заключалось в том, что я никогда не бывала одна. Ко мне и раньше часто кто-нибудь заходил, а с тех пор как я заболела, визитеры сменяли друг друга. Первой появлялась Магали — очень рано, сразу после семи утра. Она помогала мне собрать детей, а после отвести их в школу и колледж. Пока я принимала душ, на смену ей приходила Сесилия, около девяти часов, и оставалась у меня весь день. Три раза в неделю меня навещала подруга Эвелин — добровольный социальный работник. Они вместе с Анн (еще одним социальным работником) помогали мне с уборкой и с детьми. Был еще Карим, который заходил каждый вечер. Моя сестра Кристелль, после того как переехала со своим спутником в Ронсево, появлялась два раза в неделю. Плюс Мари-Те, которая, хоть и жила в сорока пяти километрах, но заезжала хотя бы раз в неделю. А также Паскаль, Карина и Роза — мои соседи сверху, Жислен — водитель школьного автобуса, Агнесса, Валери, другие подруги и даже мать, которая дважды навестила меня вместе с женами моих сводных братьев. Как обычно, она ничего не сказала, и я до сих пор задаюсь вопросом, почему она вообще приехала.

Эти визиты мне не надоедали. Наоборот, они поднимали настроение. Кроме тех случаев, когда я хотела спать. Но и тогда я проявляла терпение. Я бы никогда не позволила себе попросить кого-то уйти под предлогом, что я устала: в моем доме такого не было, я была иначе воспитана. Я не могла сказать «нет» ни журналистам, ни кому-нибудь другому. В результате наш дом всегда был полон народу. Детям нравилось быть с друзьями и знакомыми, но я думаю, что иногда они бы предпочли тишину и спокойствие. Валери рассказала, что однажды Тибольт, ночуя у них, сказал:

— Мне нравится здесь. Тут спокойно, никого нет.

Следовало признать, что все зашло чересчур далеко. Журналисты были не единственными, кто не оставлял меня в покое. Были и совершенно незнакомые люди, время от времени стучавшие в мою дверь.

Как-то в пятницу некая дама открыла садовую калитку и подошла к дому. Вместо того чтобы подняться по ступенькам и позвонить во входную дверь, она постучала в окно кухни: вероятно, увидела меня через стекло. Я открыла окно, и мы принялись разговаривать. Она была очень вежливой, представилась, сообщила, что она англичанка по происхождению, и объяснила, что привело ее сюда.

— Я была в Орлеане и ехала в машине, когда Господь тронул меня за плечо и сказал мне выехать за город и отправиться в Пюизо. Господь указал мне путь к вашему дому. Я должна положить руку вам на плечо, и Господь вылечит вас. Он сказал мне, что ваш час еще не настал.

Эта дама меня развеселила. Она стояла на газоне, в то время как я сидела на краю подоконника и смотрела на нее свысока (в прямом и переносном значении этого слова): ситуация была достаточно комичной. Я не подставила ей плечо, но она и не настаивала, однако, прежде чем уйти, написала на бумажке свой номер телефона.

— Позвоните мне, если у вас окажется немного свободного времени. Я буду рада возможности пообщаться с вами. До свидания, мадам.

— Спасибо. До свидания.

Эта дама не была приставучей, и я легко отделалась. Троица Блеков, засевшая в моем доме на следующий день, была более настойчивой. В то утро Жюли долго спала, мальчишки были у Пинье, а я отправилась за покупками. Около половины двенадцатого мне на мобильный позвонила Сесилия:

— Привет, Мари-Лора. Представь себе: я заехала к тебе, а там три монахини. Ждут тебя в кухне.

— Да? И что они делают там?

— Молятся за тебя. По крайней мере, они так сказали.

— А Жюли?

— Она приготовила им горячий шоколад и оставила их в кухне.

Подобные визиты были настоящим бедствием. Я не могу выпроваживать людей из своего дома, даже если речь идет о посторонних. Я решила затянуть шопинг в надежде, что они отчаются и уйдут. Несколько раз обойдя супермаркет «Интермарше», я позвонила домой. Трубку взял Джо.

— Джо, что ты там делаешь?

— Мне позвонила Сесилия. Попросила прийти на помощь.

— А! Отлично. Они все еще там?

— Да. Их невозможно выпроводить. Они приехали из Парижа и добирались автостопом с вокзала в Малешербе. Короче говоря, эти женщины настроены решительно!

— Хорошо. Попроси Жюли одеться и выйти из дома через пять минут. Я заеду за ней. И скажи этой троице, что меня весь день не будет дома.

Через пять минут я забрала дочь, и мы отправились поесть в центр Пюизо. Хотя эти женщины и выставили меня из собственного дома, я не могла позволить им испортить нам субботний день. Жюли чувствовала себя неловко.

— Почему вдруг ты открыла им дверь?

— Не знаю. Они показались мне милыми и очень вежливыми.

— Но ты не должна была приглашать их войти. Сколько раз я просила тебя не впускать в дом незнакомых людей!

— Знаю, но ты бы их тоже впустила…

Она была права. Зная себя, я понимала, что открыла бы им дверь…

Жюли вдруг дернула меня за руку:

— Смотри, кто здесь…

Это была троица Блеков, приехавшая на центральную площадь Пюизо. Кошмар! Я сразу же накинула плащ и опустила налицо капюшон: скорее всего, эти женщины знали, как я выгляжу, так как видели меня по телевизору или на фото в газете. К счастью, мы сидели в глубине бистро.

Мы с Жюли ели не торопясь: очевидно, монахини коротали время, ожидая моего возвращения домой, чтобы еще раз попытать счастья. Через час они наконец-то ушли. Мы тоже. Подъехав к дому, я пулей вылетела из машины (капюшон я так и не сняла), добежала до калитки, промчалась по лестнице, вставила ключ в замочную скважину и заскочила внутрь, а Жюли — за мной по пятам. Я боялась, что эти дамы притаились где-то рядом и ждут моего возвращения! Не представляю, что обо всем этом подумала Жюли, одно я знаю наверняка: очень хорошо, что Тибольт и Матье не видели всего этого!

13

ОРГАНИЗАЦИЯ ПОХОРОН

Невозможно вообразить себе количество дел, которые необходимо выполнить перед смертью. В конце октября я составила список того, что должна была сделать: проверить сумму страховки, привести в порядок бумаги для детей в банке, решить, где я умру, дома или в больнице, заказать медицинскую кровать — словом, масса скучных, но неизбежных дел, требующих кучи бумаг и писанины. К счастью, рядом была Сесилия, всегда готовая мне помочь и гораздо более организованная, чем я. Однако было одно дело, которым я хотела заняться самостоятельно: похороны. Выбор гроба может показаться делом простым, но следовало продумать многочисленные детали. Поначалу я приняла решение в пользу кремации, но когда завела разговор на эту тему с детьми, Жюли ужаснулась:

— Пожалуйста, мама, не надо!

— Почему? Я могу сама решить, чем все закончится, разве нет?

— Если тебя кремируют, у тебя не будет могилы. И куда мы сможем приходить, чтобы навестить тебя?

— Зачем меня навещать?

— Когда ты умрешь, у меня, возможно, будут секреты, которыми я захочу с тобой поделиться. Мне нужно место, где я могла бы поговорить с тобой.

Жюли — единственная, кто высказал свое мнение по этому поводу. Ее слова тронули меня. В конце концов, мне-то какая разница? Главное — мнение моих детей. Поэтому я подумала и решила, что меня похоронят традиционным способом. Что касается выбора кладбища, то напрашивался вариант Бютье: именно с этим округом были связаны самые счастливые воспоминания моей жизни. Именно сюда, в поселок Ронсево, я приезжала на лето ребенком. Здесь же были похоронены мои бабушка и дедушка, отец и дяди. Кристелль предложила:

— Знаешь, Мари-Лора, если не хватит средств, можно похоронить тебя рядом с отцом.

Когда умер отец, мы выкупили два места на кладбище: не потому что так было проще, просто в настоящее время нет выбора — невозможно приобрести только одно место. Учитывая его стоимость, идея Кристелль не была такой уж абсурдной, тем не менее я чуть не уничтожила ее взглядом.

— Быть похороненной рядом с отцом? Ты в своем уме? Я не любила его при жизни! Не хватает еще, чтобы мы продолжали ссориться…

Но самым срочным было другое. Я уже решила, где буду похоронена, и теперь предстояло заняться выбором гроба. Я обратилась в похоронное бюро Малешерба и вскоре отправилась туда в сопровождении Эвелин: подобные вещи лучше делать с подругой. Последний раз я была здесь в связи со смертью отца, а сейчас оказалась из-за самой себя, поэтому чувствовала себя как-то странно. Женщина-брюнетка, принявшая нас, была специалистом своего дела.

— Чем могу быть полезна?

— Я хотела бы составить контракт на оплату своих похорон.

— Ваших?

— Да. У меня рак, и жить мне осталось недолго. Это вопрос двух-трех недель, в лучшем случае — месяца.

Женщина, ничуть не смутившись, принялась что-то записывать. Можно было подумать, что она каждый день сталкивается с подобными случаями.

— Хорошо, не волнуйтесь, мы все уладим.

— Точно?

— Конечно. Люди приезжают к нам заранее.

— В моем случае это не «заранее», а довольно-таки срочно.

— Хорошо. Я сейчас покажу вам варианты гробов. Вы сами будете оплачивать похороны?

— Нет, мой муж.

Жиль пока еще не был в курсе, но я была настроена убедить его.

— Отлично. Пройдите, пожалуйста, за мной в соседнюю комнату. Я покажу вам несколько моделей. Вы уже думали о том, что бы вам хотелось?

У меня была одна идея, но я сомневалась в возможности ее реализации. В течение нескольких дней я убеждала подруг в том, что хочу стеклянный гроб, полностью прозрачный.

— Я хочу иметь возможность видеть свои похороны и тех, кто на них придет, — говорила я.

— Мари-Лора, но как-то странно…

— Я бы очень хотела видеть вас!

Я не осмелилась высказать идею о стеклянном гробе в похоронном бюро — у моей собеседницы был такой серьезный вид! Следовало покончить со всем этим раз и навсегда. Женщина показала мне несколько самых дорогих, а после — самых дешевых моделей. Взглянув на выставленные гробы, я ни секунды не сомневалась и выбрала нечто среднее:

— Вот этот, лакированный, с ручками.

— Дубовый.

— Дубовый? Отлично! Могу я его испробовать?

— Простите?

— Это важно, ведь в дальнейшем мне придется находиться в нем постоянно.

Дама ничего не ответила, только сдержанно улыбнулась: не всем нравился мой юмор. В любом случае, гроб есть гроб: даже в моделях «люкс» в конце концов появится грязь. К счастью, грязевые ванны полезны для кожи. Комфорт — вот главное. Внутренняя часть выбранной мною модели была обита стеганым атласом: идеальный вариант, учитывая мои проблемы со спиной.

— Что касается цвета…

— Белый. Белый атлас. Он нейтральный, скромный и неброский.

— Подушка нужна?

— Зачем?

— Чтобы положить ее на гроб во время церемонии. Иначе гроб выглядит как-то грустно…

— Вы так полагаете? Тогда почему бы и нет?

— С цветами?

— Да, с красными цветами, чтобы их было видно издалека.

— Желаете ли вы проведения особенной церемонии?

— Нет.

— Религиозной церемонии?

— Нет.

Религия и я — совершенно разные вещи. Я никогда не верила во что бы то ни было. Мне всегда сложно находиться в церкви. У меня даже аллергия на церковь. Возможно, потому что люди там слишком серьезные, а я чувствую себя некомфортно в такой обстановке. Даже ради похорон я не изменю своего мнения. И все-таки у меня была идея относительно проведения церемонии.

— Скажите, а кто проводит погребальную церемонию на кладбище?

— Я. А что?

— Тогда не могли бы вы прочесть письмо?

— Какое письмо?

Она подняла на меня растерянный взгляд. Эвелин, стоявшая рядом, посмотрела на меня подозрительно, уверенная в том, что я собираюсь сделать очередную глупость.

— Я еще не знаю, но я хотела бы обратиться к людям, сказать им, что не стоит злиться и что…

— Я вынуждена сразу же предупредить вас: это невозможно. Я не могу зачитывать подобные вещи.

— Но ведь это будет мой последний день. Если и есть день, когда я имею право сказать то, что думаю, так это он, не так ли?

— Дело не в этом. Я не принимаю участия в подобных личных посланиях.

— Черт…

Я поразмыслила несколько секунд. Вдруг Эвелин просияла:

— Ты можешь записать кассету!

— Отличная мысль!

— И в самом деле. Если у вас есть необходимое оборудование, это возможно. Нужно будет всего лишь передать мне кассету, и я поставлю ее. Никаких проблем.

— Гениально! В таком случае можно будет включить и музыку. Я обожаю Рено, Жан-Жака Голдмана, Алена Сушона… Я хочу, чтобы мои похороны были как можно более веселыми.

С очевидным облегчением она принялась составлять в компьютере сводную таблицу.

— Простите, но вы уверены, что ваша смерть настолько близка?

— Ни в чем нельзя быть уверенным. А что?

— Возможно, вы продержитесь еще год?

— Никакой надежды на это нет.

— Очень жаль, поскольку если вы сможете продержаться год, то получите существенную скидку.

Если бы я могла продержаться год… Ну что ж! Эта женщина, похоже, все-таки обладала чувством юмора. Она развернула монитор, чтобы показать заполненную таблицу.

— Вот. В целом это будет стоить три тысячи двести восемьдесят шесть евро. Эта сумма включает в себя стоимость гроба, обивки, подготовки тела, подушки и церемонию, которую буду проводить я лично. Но если вы продержитесь год, то получите скидку в тысячу евро.

— Да уж, это немало! — в очередной раз пошутила я.

Сидевшая рядом со мной Эвелин была потрясена.

— Зачем вы это делаете?

— Простите?

— Она же сказала, что умрет через месяц, а никак не через год! Неужели нужно было заводить разговор об этой скидке?

Любезная брюнетка, казалось, не понимала всей ироничности ситуации. Она распечатала таблицу и протянула ее мне.

— Вот, мадам Мезоннио. У вас есть время подумать. Если я смогу чем-то вам помочь, обращайтесь без колебаний.

— Ну что ж…

Эвелин уставилась на меня круглыми глазами, словно спрашивая: «Ну что ты придумала еще?»

— Я могу взять с собой в гроб какие-нибудь вещи?

— Да, вы можете взять четыре предмета.

— И это все?

— Э-э-э… таковы правила.

— Спасибо, мадам. До свидания.

Четыре предмета? Мне нужно было хорошенько подумать, хотя четыре — это не так мало. В одном я была уверена: я хотела, чтобы меня похоронили с моим «Скраблом» и мобильным телефоном… чтобы мне не было так скучно!

Решив вопрос с гробом, мы с Эвелин отправились в Бютье, чтобы приобрести место на кладбище. За двести двадцать пять евро я получила место в тени плюс второе место для того, кто захочет расположиться рядом со мной. Спустя несколько дней после получения счета я поехала к Жилю.

— Жиль, по поводу своих похорон я все решила. Это стоит три тысячи двести евро.

— Да? И что?

— И ты оплатишь этот счет. Общество взаимного страхования выплатит деньги после моей смерти, поэтому я считаю твое участие вполне нормальным. Это будут не самые дешевые похороны, но и не самые дорогие.

— Но почему не повременить с этим?

— Потому что подобные вещи следует оплачивать заранее. К тому же я не хочу никаких сюрпризов. Я хочу, чтобы все было оплачено сейчас, чтобы я была уверена в том, что моя воля будет выполнена. Договорились?

— Хорошо, хорошо.

Итак, Жиль оплатил мои похороны — не первоклассные, тем не менее достойные. Что касается детей, то я еще не разговаривала с ними об этой церемонии. Сначала я хотела узнать мнение их психолога, хотя и не представляла, как можно будет запретить моим трем старшим детям присутствовать на ней. Я думаю, будет правильно, если они увидят мой гроб. К тому же это будет последний раз, когда и я их увижу.

14

ЧЕРНЫЙ И БЕЛЫЙ ЮМОР

«Эй, Дедушка Мороз!

Спускаясь с неба,

Быстрее обернись!

Не то я тебя стукну,

Не то я тебя тресну,

Не то я тебя прихлопну!»

А! «Дед Мороз» Рено… Мы с Сесилией знаем эту песенку наизусть. Я обожаю Рено с его ярким языком и слегка черным юмором. Я и сама над всем смеюсь, даже над смертью. Я не выношу людей, пристающих ко мне на улице со своей жалостью: мне нелегко справиться со страхом собственных детей, не говоря уже о страхе других. Все дело в том, что если люди видят, как ты плачешь, то они делают то же самое. А слезы, подобно грузу, тянут ко дну… Поэтому я стараюсь опередить таких людей, заставая их врасплох. А еще это помогает мне не обращать на них внимания. Если я встречаю знакомых, которые начинают оплакивать мою горькую участь, то сразу же предлагаю им пойти поискать себе другую «жилетку». Однажды моя сестра Кристелль попыталась завести разговор о похоронах. Она только заикнулась об этом, как я оборвала ее — прежде чем она успела хотя бы присесть на диван:

— Послушай, Кристелль, ты очень хорошая, но сегодня нагоняешь на меня тоску. Давай ты вернешься, когда будешь в более веселом настроении.

Она не ушла, но сразу же все поняла. Я знала, что новость о моей скорой смерти затронула ее за живое, но не могла ничем ее утешить. Я не видела никакого смысла в хандре. Мне нужны были позитивно настроенные люди рядом. Возможно, из-за этого при болезни и появляется определенный юмор. Доктор Хаус — мой тип. Каждую неделю я смотрю очередную серию. Мне нравится искренность этого персонажа. Не то чтобы я была циником, просто мне не нравится поддаваться жалости. Когда жизнь играет с тобой такую злую шутку, как этот чертов рак печени, возникает желание так или иначе противостоять ей. Например, Рено в своей песни говорит: «Плевать я на вас хотел». Если это кого-то шокирует — тем хуже.

В конце ноября у меня появились постоянные мигрени. Болеутоляющее, выписанное Каримом, не помогало. Тогда он переговорил с доктором Пико, и тот решил направить меня на исследование. Он опасался, как бы метастазы не начали появляться в мозгу.

— Скажи, Карим, если в мозгу будут метастазы, что это изменит?

— Это сократит твою жизнь.

— Но она уже и так короткая, разве нет?

— Все не так просто. Никто не может знать наверняка, сколько тебе осталось жить. Срок в несколько месяцев зависит от самого больного. Но в случае опухоли в мозгу прогноз становится гораздо более точным.

— Сколько?

— Максимум месяц.

— А-а… Ну что же, тогда мне не придется покупать календарь к Рождеству.

— Что?

— Календарь. Тот, который покупают для детей: внутрь кладут небольшие подарки — так легче считать дни.

Бедняга Карим… Он никак не привыкнет к моему юмору. Как только разговор заходит о моей болезни, его невозможно развеселить. Обычно, когда я так шучу, он смеется сквозь слезы. Наверное, потому что знает: на самом-то деле я не шучу. Я и в самом деле решила купить такой календарь, если окажется, что мой мозг угасает. Оставалось только провериться…

Однажды утром Розелин, моя любимая санитарка «скорой помощи», заехала за мной, чтобы отвезти в больницу Фонтенбло. Она высадила меня перед входом в здание, которое я теперь знала как свои пять пальцев. Две медсестры поздоровались со мной: здесь все меня знали. В конце коридора я заметила главную медсестру.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, мадам Мезоннио.

— Ну, где мой номер «люкс»?

— Пока что я отведу вас в двухместную палату.

Я предпочитаю индивидуальные палаты: никогда не знаешь, на кого попадешь, а большую часть дня приходится проводить с соседкой. Нет ничего хуже, чем выслушивать наставления пожилой женщины, которая к тому же стонет и громко жалуется, что «бип-бип» аппарата чересчур быстрое или наоборот медленное… Мне повезло встретить нескольких интересных людей. В частности, я запомнила охваченную паникой женщину, которую попыталась успокоить, как могла:

— Почему вы здесь?

— Рак кишечника.

— А как долго вы делаете химиотерапию?

— Это мой первый сеанс.

— Первый раз всегда самый лучший!

Женщина как-то странно посмотрела на меня и с трудом выдавила из себя слабую улыбку. Но вскоре она расслабилась, и мы веселились до самого вечера.

Мое наиболее безумное воспоминание связано с женщиной, которой было шестьдесят шесть лет. У нее оказался неизлечимый рак легких и отличное чувство юмора. Мы начали размышлять над тем, как отдадим концы, о том, как будем похоронены, и старая дама, икая от смеха, еле выговорила:

— Я хочу, чтобы меня похоронили с моим вибратором.

Мы смеялись, надрывая животы.

— А я требую, чтобы меня похоронили с Губкой Бобом, чтобы мне было там тепло!

Не так давно друзья подарили мне огромную куклу — Губку Боба, сделанного вручную. С тех пор Боб служил мне подушкой и проводил со мной все ночи.

— Я хочу еще, чтобы со мной был мой телефон. Если я ни с кем не буду разговаривать, это будет скучно! Нужно подумать о заземлении, чтобы заряжать его. К счастью, не придется рыть чересчур глубоко.

Мы разгулялись не на шутку. Давно мы так не смеялись! Вот он, юмор умирающих. Он безграничен, и чем серьезнее ситуация, тем лучше чувствуешь себя посмеявшись.

Конечно, не все больные раком настолько раскованы. В тот день, когда мне должны были делать исследование мозга, меня перевели в палату, где уже была лысая женщина с лицом пупса. Она лежала под капельницей и, похоже, страдала. Ее дочь, сидевшая в кресле рядом с кроватью, не знала, как утешить мать, и едва сдерживала слезы. Я улыбнулась ей и устроилась на соседней кровати. В таких случаях лучше не навязываться.

Немного спустя пришел доктор Пико.

— Здравствуйте, мадам Мезоннио. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, только голова болит.

— Я знаю. Вас отвезут на ядерно-магнитную резонансную томографию мозга. Но сначала я объясню вам, в чем заключается медикаментозная химиотерапия.

С тех пор как я в конце октября узнала о неэффективности второго этапа химиотерапии, я не принимала никаких лекарств, кроме морфина. Доктор Пико предложил это новое лечение не для того, чтобы попытаться вылечить меня, а чтобы замедлить распространение рака. В отличие от предыдущего лечения, мне не нужно было часами лежать в палате, достаточно лишь принимать таблетки.

— Вы будете пить по таблетке утром и вечером в течение двух недель. После недельного перерыва повторите двухнедельный курс.

— Побочные эффекты такие же, как обычно?

— Приблизительно. Возможно также, что у вас на ладонях появится покраснение.

— Это все?

— Да. Медсестра передаст вам брошюру, в которой все детально описано.

— Итак, сегодня никакой перфузии?

— Нет, только томография. Вас проводят. Я позвоню вам в ближайшие дни и сообщу результат.

Доктор Пико был очень любезен, но он наивно полагал, что я попадусь на эту уловку. Последний раз, когда он сказал: «Я позвоню вам, чтобы сообщить результат», он настолько опоздал, что я сама все узнала. Сорок восемь часов в неведении, сколько тебе осталось жить, месяц или больше, — это чересчур долго.

— Я не хочу, чтобы вы мне звонили. Я хочу сразу же узнать результат.

— Посмотрим, мадам Мезоннио.

— Предупреждаю: я не уйду из больницы, пока не услышу свой приговор!

Доктор Пико ничего не ответил. Вскоре пришла медсестра и рассказала мне о побочном действии лекарства более детально:

— В худшем случае ваша кожа станет сухой и на ней появятся трещины.

— Вот как! Если мне будет больно, я перестану его принимать.

— Решать вам. Если вы почувствуете, что лекарство печет, или проявится аллергия, позвоните нам, и врач решит, стоит ли продолжать лечение.

— У меня, например, начинаются приливы. Взгляните на мое лицо. Такое чувство, будто меня вынули из скороварки!

Это сказала моя соседка. Она действительно была вся красная.

— Не стоит жаловаться. Вы отлично выглядите!

Видя, что мы смеемся, медсестра вышла из палаты.

Я поправляла подушку, когда в палату вошла Мари-Те с коробкой печенья в руках: я обожала эти штуки. С тех пор как я заболела, она всегда старалась составить мне компанию в больнице, независимо от того, приезжала я на курс химиотерапии или на обследование. Я успела рассказать ей последние новости о детях, о приступе страха Жюли, когда сообщили, что на улице меня ждет машина «скорой помощи». Меня отвезли на сотню метров, в другой корпус. Я не боялась: я уже привыкла к томографии и ядерно-магнитным резонансным исследованиям. Я умирала. Узнать, когда именно это произойдет, было лишь деталью. Важной, но все равно деталью.

Обследование продолжалось десять минут. Потом я отправилась в зал ожидания, предупредив врача:

— Я хочу узнать результат сейчас же. Не волнуйтесь: я знаю, что если в моем мозгу обнаружат опухоль, это значит, что мне остался месяц, не больше. Вы ничего не будете скрывать от меня, хорошо?

У врача был немного ошарашенный вид, но он кивнул в знак согласия. Я уже начинала сердиться и готова была отправиться требовать результат, когда он позвал меня.

— Все в порядке, ничего нет.

— Хорошо.

Значит, у меня не будет календаря к Рождеству. Ну что ж… Есть и другие способы развлечься.

15

ВЫХОДНЫЕ В ДИСНЕЙЛЕНДЕ

С тех пор как я узнала, что умру, я остро чувствовала необходимость сполна насладиться жизнью. Первое, что я сделала (после всех дел, связанных с размещением моих детей у Пинье), — это отправилась с подругами в Париж. Мы ни разу никуда не ездили вместе, не считая покупки одежды на Центральном рынке. У нас с Сесилией было шестеро детей на двоих. И у каждой — куча забот, так что для прогулок не оставалось времени. К тому же они стоили дорого. Вдобавок я не могла оставить детей на Жиля. Я не раз звонила подругам с просьбой посидеть с ними, когда мне нужно было куда-то сходить, поэтому не собиралась снова просить их, собираясь поразвлечься. В тот вечер нас было четверо: Эвелин и ее дочь Орелия, Сесилия и я. Ни одна из нас не хотела садиться за руль, но мы все-таки уговорили Орелию стать нашим шофером. Эвелин было сорок девять лет, Сесилии двадцать восемь, а мне тридцать шесть, но в отношении развлечений все мы были словно одного возраста. Они без труда уговорили меня: сейчас или никогда! Как обычно, посидеть с моими детьми пришел Джо. Мы начали с аперитива у Эвелин дома, она даже достала шампанское. Вечер начинался отлично! Потом все уселись в машину Эвелин. Было странно ехать куда-то без детей, и я решила воспользоваться этим в полной мере. Мы с Сесилией отлично себя чувствовали, устроились сзади и даже строили рожицы водителям соседних машин — к стыду Эвелин…

С тех пор как я узнала, что обречена, для меня не существовало никаких запретов. Я уже ничего не боялась. Узнав о метастазах в легких, я принялась курить в три раза больше, выкуривая почти пачку в день. Моя жизнь превратилась в парк развлечений — мне больше не хотелось быть серьезной. Прежде я была организованной и никогда не откладывала дела на следующий день. Теперь у меня появилось желание развлечься, пожить более спонтанно и непредсказуемо. Сесилия неотступно следовала за мной, сопровождая меня во всех проделках. «Вы пробудили в моей дочери темную сторону натуры», — заметил однажды ее отец. Я же считаю, что в Сесилии это было всегда. Мы с ней всегда были сообщниками, всегда одинаково реагировали на происходящее. На своем мобильнике я выбрала смешную мелодию в качестве звонка: «Паук-свинья, паук-свинья! Он хочет залезть на потолок, но нет — ведь он свинья! Осторожно: рядом паук-свинья!» Когда звонит мой телефон, Сесилия единственный человек, способный подхватить вместе со мной эти странные слова, независимо от того, где мы находимся. Иногда я даже не успевала ответить на звонок, так мы хохотали! В супермаркете мы толкали тележки, на бегу опустошая полки отдела, подшучивали над клиентами… Однажды нас даже выпроводили из магазина, так мы шумели. Видимо, нам обоим нужно было снять напряжение. Я понимаю людей, которые изо дня в день поступают подобным образом, потому что знают, что вскоре умрут. Время от времени полезно становиться немного чокнутым. Я предпочитаю быть посмешищем в глазах незнакомых людей в супермаркете, чем собственных детей.

Эвелин прекрасно это понимала и снисходительно смотрела на нас в зеркало заднего вида. Лишь однажды она разозлилась, когда водитель соседней машины, раздраженный нашим кривлянием, «подрезал» наш автомобиль.

— Девчонки, это уже слишком! В конце концов нас арестуют за ваши штучки!

Около девяти вечера мы уже были в центре Парижа. Эвелин заказала столик в «Trois-Maillets» — кабаре Пятого округа, которое она знала.

— Вот увидите, представление и кухня у них отменные. В Париже сложно найти и то и другое одновременно!

В тот вечер выступала певица Мириам Абель. Нас проводили к столику недалеко от сцены. Обстановка была отличная, концерт — просто супер, и мы хорошо поели. Мы вели себя гораздо спокойнее, чем в машине, но это не помешало Сесилии отличиться. Для начала она вывернула стакан розового вина на юбку Эвелин, а в конце вечера превзошла саму себя: в результате неловкого движения она пролила обжигающе горячий кофе на… женщину за соседним столиком. Было слишком шумно, и я не сразу поняла, что произошло. Только когда Сесилия, побледнев, взглянула на меня, я поняла, что она допустила очередную оплошность.

Я проследила траекторию полета кофейной чашки взглядом и наткнулась на белую повязку, испачканную черной жидкостью, а взглянув чуть ниже, увидела лицо ее владелицы. Следует отметить, что кофе был не только на ее повязке, но также на столе и на брюках. Я полагаю, что она даже не заметила, что кофе был и на ее сумке, стоявшей на полу. Чувствуя, что меня разбирает смех, я отвернулась. Сесилия изменилась в лице и смущенно принялась извиняться. Да, такое бывает. Но она допустила еще одну ошибку: посмотрела на меня. Ее лицо сморщилось, и вдруг она рассмеялась. Эвелин не знала, куда деваться, но я видела, что она тоже еле сдерживается. Естественно, дама подумала, что мы насмехаемся над ней, и весь вечер бросала на нас разъяренные взгляды. А в остальном все было хорошо. Официант принес счет, и я взяла его, чтобы расплатиться: в тот вечер подруг угощала я. Я была так счастлива благодаря этой поездке, что мне хотелось отблагодарить их. Мы вернулись около половины седьмого утра, разбитые, но довольные.

Этот вечер был настолько хорош, что две недели спустя мы решили повторить его, и на этот раз с нами были мужчины. Мне ничего не говорили, но я подозревала, что что-то готовится. Валери, моя подруга из Пюизо, и ее муж Флоран предложили собраться у них, поскольку их дом был самым большим. Мы приехали с Сесилией, и меня попросили подождать пять минут за дверью. Я воспользовалась этим, чтобы подшутить над ними, и спряталась. Я не ожидала увидеть столько гостей: помимо хозяев здесь были Магали и Серж, моя сестра Кристелль, Сесилия и Роже, и даже Жиль. У каждого на шее висел плакат с кличкой, придуманной мной: в основном, это были названия птиц… Всю ночь мы танцевали под Démons de minuit, Boys! Doys! Boys! и Nuitdefolie. Серж, Флоран и Жиль даже исполнили для меня стриптиз под песню You Сап Leave Your Hat On. Именно в тот вечер мне и подарили Губку Боба, с которым я с тех пор не расстаюсь по ночам. И сейчас я думаю, что это был самый лучший вечер из всех.

Поездка с подругами, вечер с друзьями… Эти моменты радости помогали проветрить мозги, но мне хотелось как можно больше быть с детьми, чтобы сполна насладиться оставшимся нам временем. Я думала над тем, что мы не успели сделать вместе. Единственным путешествием, которое я совершила, была поездка в Канаду сразу после рождения Матье. Мы отправились туда с комитетом предприятия, на котором работал Жиль. Тогда я выехала за пределы Франции в первый раз. И в последний. С появлением детей все усложнилось: у каждого из них был свой ритм жизни, к тому же поездка с четырьмя детьми требует организованности, а подобные мероприятия под силу только двоим. Даже если бы я захотела отправиться куда-то с двумя старшими детьми, Жиль все равно не справился бы с младшими. А я не могла разорваться. Я регулярно водила старших детей в кино, мы смотрели «Человека-Паука», «Шрека», «Гарри Поттера», «Симпсонов» и многое другое. Перед сеансом мы заходили в Макдоналдс, и это было для них настоящим праздником. Прошлым летом я несколько раз ходила с ними в огромный парк с каруселями и аттракционами, расположенный возле Немура. Очень часто мы доставали игры «Дамы», «Лошадки» и, конечно, «Скрабл»: мои дети не могли не играть в мою любимую игру! Матье очень нравилось, когда я читала ему вслух или играла с ним в машинки. Марго обожала строить башни из кубиков и заставляла меня делать это часами. К сожалению, с журналистами, поездками в больницу и хронической усталостью мне становилось все сложнее проводить время с детьми.

Я готова была любой ценой подарить им незабываемое путешествие! Дети мечтали о том, чтобы провести выходные в Диснейленде, и я пообещала себе выполнить это желание. Я без колебаний продала наш старый «крайслер» за полторы тысячи евро — такова была стоимость выходных на пять человек в Евродиснее. Две недели спустя об этом узнали журналисты, и я получила множество подарков, включая входные билеты в парк Марн ла-Валле. Однажды в доме зазвонил телефон. Я очень устала и предпочла, чтобы ответила Сесилия. Держа трубку возле уха, она с широко раскрытыми глазами прошептала:

— Это Дисней!

Не расслышав, а скорее прочитав эти слова по губам, я смотрела на нее, а она кивала головой, все время повторяя: «Правда? Это прекрасно! Спасибо! Да, конечно!» Наконец она повесила трубку.

— Что?

— Это звонили из Евродиснея. Представь, у них есть услуга, которая заключается в том, чтобы исполнять мечты людей.

— Классно!

— Они хотят осуществить твою мечту, подарив тебе выходные с детьми и теми, кого ты выберешь.

— Шутишь?

— Да нет же!

Мои дети прыгали от счастья. Дети Сесилии тоже, когда узнали, что и они приглашены.

— Мы будем ночевать там?

— Да.

— Отлично!

Когда я рассказала обо всем Кариму, он укоризненно посмотрел на меня:

— Не думаю, что с твоей спиной это разумно.

— Они предложили кресло-каталку, на котором меня могут возить по парку.

— Но может случиться что угодно! Твой позвоночник может не выдержать, ты можешь заболеть…

— Значит, есть только один выход.

— Какой?

— Ты поедешь с нами!

— Нет, Дисней — это не мое! Там придется плохо питаться, толкаться в толпе, слушать весь этот шум-гам, целый день провести в очередях, валять дурака перед огромными игрушками… Нет, спасибо!

— Ну же, Карим, пожалуйста…

— Я уже сказал, что нет.

Карим напрасно протестовал: он прекрасно знал, что в итоге скажет «да». Нас ехало одиннадцать человек: я, Карим, трое моих старших детей, Сесилия, Роже и их дети, Эвелин и ее сын Адриен.

Самым сложным было отделаться от журналистов, которые пытались узнать дату поездки, чтобы сфотографировать нас в Диснее, но об этом не могло быть и речи: эти выходные я решила провести исключительно с детьми и никак не хотела, чтобы нас тревожили. Всем, кто интересовался, я отвечала, что мы поедем в Диснейленд 20 декабря. В субботу, 13 декабря, мы уселись в микроавтобус, любезно предоставленный нам вместе с водителем генеральным советом, и направились в Марн ла-Валле. Карим ворчал не переставая:

— Только этого не хватало: Микки под дождем! Шикарно! Представляю, как мы замерзнем…

И он не ошибся. Приехав в парк, даже дети, до этого смеявшиеся над погодой, притихли. Матье, на котором были лишь тонкие штаны из хлопка, дрожал от холода. Как только нас проводили в четыре комнаты, предоставленные нам на выходные, первое, что сделал Карим, — это повел Матье в магазин на территории парка. Мой сын вышел оттуда в новых штанах и куртке с надписью «Cars»: для него выходные начались хорошо! Суббота с ветром, холодом и ледяным дождем выдалась очень тяжелым днем. Из-за плохой погоды многие аттракционы не работали, а очередь на остальные была просто огромная.

Дети, тем не менее, не переставали с криками бегать по парку. Здесь всюду были персонажи мультфильмов огромных размеров. Вот мимо нас промчалась Круэла за рулем своего автомобиля. Некоторые, например Лило и Стич, Плуто, Тик и Так, появлялись посреди толпы на сценах, которые перевозили с места на место с помощью машин. Дети, пытаясь не пропустить этих героев и сфотографироваться с ними, не знали, в какую сторону смотреть. Четверых взрослых едва хватало, чтобы уследить за ними! Карим стоически все терпел. Даже шумная обстановка и музыка из мультфильмов, доносившаяся из репродукторов, не вывели его из себя. Только однажды он выразил неудовольствие: когда после Дома кукол и Корабля пиратов Карибского моря я захотела попробовать что-то более серьезное. Мы уже вдоволь насмеялись, а экстремальные аттракционы всегда были моими любимыми. Проблема заключалась в том, что Карим слишком беспокоился обо мне. Посматривая на Hollywood Tower Hotel, я бросила на него вопросительный взгляд. Он скривился в неодобрительной гримасе, но я настаивала:

— Пойдем, пожалуйста!

— Ты прекрасно знаешь, что я думаю об этом, Мари-Лора! Это неблагоразумно.

— Хотя бы один раз!

— Мари-Лора, твоя спина…

Hollywood Tower Hotel чем-то похож на чертово колесо: вы забираетесь в лифт, вас поднимают на шестнадцатый этаж, и начинается падение, как будто перерезали тросы лифта. Вы летите вниз в полной уверенности, что вот-вот разобьетесь. Как будто падаете с Эйфелевой башни! Я не могла не думать об этом и даже постанывала в предвкушении удовольствия…

— А! Черт с ним!

В конце концов, я могла позволить себе веселье: сейчас или никогда! Я показала Кариму язык и отправилась с Жюли и Тибольтом в конец очереди. После аттракциона я вышла, сияя от счастья. Ощущения были необычными, и я снова заняла место в конце очереди под беспомощным взглядом Карима, который даже не пытался остановить меня. Потом я успокоилась и, когда дети потребовали испробовать Большую восьмерку Индианы Джонс, я отказалась — душа у меня вдруг ушла в пятки. Неожиданно Карим, желая, очевидно, заслужить прощение, вызвался пойти с ними…

В конце дня я валилась с ног от усталости. Утром я отказалась от кресла-каталки, полагая, что в парке множество скамеек, на которых я смогу посидеть и отдохнуть, если захочу. И теперь я разваливалась на части…

На второй день погода была уже лучше. Мы отпраздновали день рождения Тибольта в ресторане в замке Золушки, угощение было подано за счет заведения. Кругом были принцы и принцессы. Жюли и Эмми гонялись за Спящей красавицей и ее принцем, чтобы поцеловать их. Мы попытались сфотографироваться все вместе с принцессой Авророй, но Матье постоянно улыбался не тогда, когда было нужно, и сбивал нас с толку. Он сердился еще с вечера, так как я отказалась купить ему очередную игрушку. Каждый раз, когда ему что-то предлагали, он отвечал: «Не хочу». «Не хочу, чтобы мама уходила». «Не хочу фотографироваться с Лило и Стичем». В конце концов он улыбнулся — перед самым отъездом, в магазине сувениров. Мы вышли оттуда, нагруженные мечами, Микки Маусами и другими самыми разными игрушками. С некоторых пор я не упускала возможности побаловать детей. Можно даже сказать, я ни в чем им не отказывала. Я хотела, чтобы в эти выходные сбылась их мечта. Так и случилось. Несмотря на некоторые неудобства, я в полной мере воспользовалась этим двухдневным пребыванием с детьми. Я знала, что возможностей повеселиться у нас осталось немного. Разве что Рождество.

16

В ЕЛИСЕЙСКИЙ ДВОРЕЦ!

Месье президент Республики и мадам Саркози просят вас оказать им честь и присутствовать на Рождественской елке 17 декабря 2008 г. в 12.45

Увидев этот изящный прямоугольник из картона, который пришел по почте, я бросилась к телефону.

— Сесилия? Это Мари-Лора!

— Зачем так кричать? Что случилось?

— Угадай, от кого я получила приглашение?

— Откуда я знаю?

— Саркози.

— Что Саркози?

— Саркози приглашает меня на Рождественскую елку! Я поеду в Елисейский дворец!

— Ты шутишь?

— Нет! Ты только представь себе…

— Тебя одну пригласили?

— Нет. Я пойду с Жюли, Тибольтом, Матье и Марго. И попрошу, чтобы Валери тоже пошла: я не смогу справиться с детьми самостоятельно.

— Ты знаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что пора идти за покупками! Вы же не можете отправиться к Саркози, одетые как нищие…

Когда я объявила новость детям, они были на седьмом небе от счастья. Конечно, их больше волновала не перспектива увидеть президента Республики, а развлекательная программа, коротко описанная в приглашении: певец М. Покора, Квентин Мосиманн, победитель Звездной Академии, труппа «Roi Lion»… Неплохо!

Сесилия была права: не каждый день меня приглашают в Елисейский дворец! Мне предстояло купить всем наряды. Я пригласила Сесилию, Магали и Анн, свою помощницу по дому, на день шопинга: учитывая масштабы программы, это было необходимо! На рынке мы разделились: Магали предстояло заняться одеждой Тибольта, мне — своей и Матье, Сесилия и Анн взяли на себя задачу нарядить девочек. Как обычно, мы не особо сдерживались: рассредоточившись по отделам, мы громко переговаривались, спрашивая друг у друга совета и демонстрируя свои находки над рядами одежды. Я купила себе элегантную красную блузу с блестками, черную асимметричную юбку, новые колготы и черные туфли с пряжками на каблуках. Все были единогласны, что наряд шикарный. Для Тибольта Магали выбрала белую рубашку в полоску, черные брюки, черно-белые кроссовки и пальто «Тектоник». Матье получил белую рубашку с прилагающимся к ней галстуком и жилет болеро. Жюли мы нашли красивую блузу «два в одном», серебристый галстук, черную плиссированную юбку и туфли такого же цвета. Что касается Марго, то ей купили черное бархатное платье и черные колготы.

17 декабря в одиннадцать часов за нами в Пюизо прибыла машина с водителем. Мы были уже готовы. Валери, которая вошла в число приглашенных, надела красивую белую шубу, отлично сочетавшуюся с нарядами остальных. Тибольт опустошил баночку геля, чтобы создать на голове роскошный гребень из волос. Внешний вид Матье был немного подпорчен. Накануне я достала машинку для стрижки волос, чтобы подстричь его, а он, воспользовавшись секундой моего невнимания, схватил машинку и провел широкую борозду от лба и до затылка. Причем выбрал самую короткую насадку… Чтобы как-то исправить ситуацию, пришлось побрить его почти наголо. Поэтому тем утром он напоминал малолетнего каторжника. Довольно элегантного каторжника в черном бархатном болеро!

Детей было не удержать. Мальчишки не переставая отпускали забавные реплики в адрес президента. В зеркале я видела, что водитель улыбается. Матье даже выдал такое:

— Эй, а нельзя ли побыстрее? Мы едем к Саркози!

Приехав в Париж, они широко распахнутыми глазами смотрели по сторонам. В час дня нас высадили перед театром Могадор, где должно было состояться представление. Повсюду были полицейские и дети, прибывавшие группами каждые пять минут. Тибольт спросил:

— А нам дадут поесть?

Дети проголодались, а мы этого как-то не предусмотрели: я была уверена, что перед представлением нам подадут угощение. Перед тем как выбраться из машины, я на всякий случай попросила водителя раздобыть нам что-нибудь съестное. Он оказался очень внимательным и ответил:

— Посмотрим, что можно сделать. Я вернусь за вами после представления, чтобы отвезти в Елисейский дворец.

Театр был полон детей. Добрых четверть часа мы терпеливо ждали, пока погасят свет. Марго по-прежнему требовала что-нибудь поесть, но остальные забыли о своих бурчащих желудках, как только на сцене появился аниматор Билли, и за все время представления, очарованные, не произнесли ни слова. Как и планировалось, выступали М. Покора, Квентин Мосиманн и труппа «Roi Lion». Мальчишки были просто в экстазе: им безумно понравилось выступление чемпионов по брейкдансу и номер акробатов на велосипедах. Марго была очарована Joka Boys из цирка «Феникс»: речь идет о двух клоунах-акробатах, выступавших на скамье… Моя крошка изо всех сил аплодировала им! Время представления пролетело незаметно. Выбравшись из толпы, мы, как и было обещано, увидели своего водителя, ожидавшего нас… с горой бананов и мандаринов.

— К сожалению, это все, что удалось найти. Но не волнуйтесь: из Елисейского дворца вы голодными не уйдете.

— И отлично! Одними мандаринами мы точно не наедимся.

Угощение должно было происходить в президентском дворце. Нас высадили во дворе Елисейского дворца, как VIP-персон. Мы первыми оказались внутри, остальные еще не приехали. Дворец был великолепен. Нас проводили в большой зал, показали наш столик и пригласили присесть. Помещение, украшенное двумя огромными елями, переливающимися всеми цветами радуги, было величественным. Дети не верили своим глазам: возле их тарелок лежали подарки! Марго получила конструктор, домик Petshop, который еще даже не появился в продаже. Матье и Тибольт стали обладателями робота с дистанционным управлением и взлетающего вертолета. Жюли повезло меньше: она уже выросла из подаренного набора. Но ее утешила царившая вокруг обстановка: между столиками ходили персонажи мультфильмов, встречавшие детей, которые группами входили в зал. Вниманием моих детей сразу завладели Тик и Так, Король Лев, Симпсоны, Сам-Сам… Здесь были собраны всевозможные мультипликационные герои! Когда около нашего столика появился Губка Боб, я подошла к нему и, привстав, прошептала актеру, скрывавшемуся под желтым одеянием:

— Знаете, мы с вами каждую ночь спим вместе. Но могу вас заверить: мы не допускаем никаких шалостей.

Я услышала, как он рассмеялся.

Я успокоилась, когда увидела, что в зал входит Николя Саркози. Зал был полон: в целом здесь было не меньше девятисот человек. Президента Республики сопровождала его жена Карла. Он пересек зал, останавливаясь и приветствуя представителей различных ассоциаций, присутствовавших здесь. Подойдя к нам, он протянул мне руку:

— Здравствуйте, мадам.

Я с утра волновалась при мысли об этой встрече. Я пообещала себе не кривляться, оставаться серьезной и избегать лишних слов. Когда он пожимал мне руку, меня переполняла гордость, а вместе с ней и удивление: президент Республики оказался не особенно крупным, я как будто пожимала руку Сесилии! Я ничем не выказала своего смущения и пробормотала в ответ:

— Здравствуйте, месье президент.

Мы обменялись только этими словами, после чего Карла тоже протянула мне руку. Она, не в пример мужу, была довольно внушительного вида. Я нашла ее очень красивой, гораздо красивее, чем на экране телевизора. Потом они пошли дальше. Вот и все. Жаль, что Сесилия пропустила это…

Шум вокруг привел меня в чувство. День был настолько насыщенным, что я начала уставать. Взрослых пригласили в небольшую гостиную, примыкавшую к залу, но я не могла оставить детей. Бедная Валери! Она была настолько занята с Марго, что даже не смогла поздороваться с президентом.

Дети веселились от души. В углу зала начался кукольный спектакль, но спокойнее от этого не стало. Дети бегали между столиками, толкались, кричали… Жуткая головная боль начала давить мне на виски. Я чувствовала слабость, меня тошнило. Валери заметила, что я побледнела.

— Все в порядке, Мари-Лора?

— Не очень. Ты не против, если мы уйдем?

— Конечно. Сиди здесь, я заберу детей.

Валери тотчас же созвала детей. Жюли, Тибольт и Матье с удовольствием остались бы еще, но, увидев мое лицо, сразу поняли, что я плохо себя чувствую. У выхода мы столкнулись с месье, который уже связывался со мной по телефону. Тогда речь шла не только о Рождественской елке: он сообщил, что Николя Саркози хотел бы встретиться со мной в ближайшее время, чтобы обсудить вопрос о том, что можно сделать для родителей, оказавшихся в ситуации, подобной моей.

— Вы уже уходите, мадам Мезоннио?

— Да. Я очень устала, мне необходим отдых.

— Понимаю. Надеюсь, вы хорошо провели день.

— Все было отлично.

— Приятно видеть вас радостной. Я вскоре позвоню вам, чтобы сообщить, когда президент сможет вас принять.

— Спасибо за все. До свидания.

На улице нас ждал водитель. Мы уселись в машину и, отъехав от Елисейского дворца, сразу же попали в пробку: в Париже был час пик. Обратная дорога была очень долгой. В машине царила тишина: день был утомительным для всех нас. Домой мы вернулись немного оглушенные. Валери уехала, забрав Марго, а мальчишки бросились в дом, чтобы хорошенько рассмотреть подарки. С помощью Джо они собрали вертолет и тут же поспешили запустить его. Шум стоял просто невыносимый! На следующий день им не нужно было идти в школу, но я все равно уложила их в постель пораньше. Елисейский дворец — это хорошо, но ничто не могло заменить мне партию «Скрабла» дома, в тишине и покое.

17

ПОСЛЕДНЕЕ РОЖДЕСТВО

Мне всегда нравилось доставлять своим детям удовольствие. У нас дома стояли большие коробки конфет, которыми дети имели право угощаться, если хорошо себя вели. Я никогда не ждала особого случая, чтобы сделать им подарок. Я не покупала необыкновенные игрушки, но не забывала о приятных мелочах для детей, когда ходила за покупками. Годилось все: шарики, карты, наклейки, пластмассовые мечи… На дни рождения я дарила им более существенные подарки, например игры, которые могла позволить себе купить лишь изредка. Рождество — особый случай. Это был день в году, когда я баловала их больше всего. Я начинала покупать подарки уже в июле: с четырьмя детьми лучше браться за дело заранее. В этом году из-за химиотерапии и всевозможных обследований я запаздывала: уже началась осень, а я еще ничего не купила. Более того, в этом году Рождество было не таким, как всегда, — это было наше последнее Рождество. Узнав, что скоро умру, я поставила себе цель продержаться до 2009 года — любой ценой дожить до конца 2008 года и закончить его красиво. Это стало смыслом моей жизни. Поэтому это последнее для нас Рождество должно было быть самым красивым из всех, Рождеством мечты. Я пообещала это Жюли, Тибольту, Матье и Марго.

Я решила побаловать их как никогда, выполнить все их желания, чтобы от счастья у них головы кружились! Обычно я позволяла себе истратить двести евро на каждого из детей: этого хватало на покупку подарков, но, конечно, не на удовлетворение всех их желаний, высказанных в письмах к Деду Морозу. На этот раз я пообещала себе подарить им абсолютно все, что было в их списках. В результате за один только день, проведенный в «Карефуре» в начале ноября, я потратила тысячу восемьсот евро. Я уже не помню, что именно тогда купила, но тележка была загружена. Сначала я посетила отдел электроники, где купила игровые приставки: DS для Тибольта и РSР для Жюли. Моя дочь хотела получить ее в подарок на день рождения в мае следующего года, но она так расстроилась при мысли о том, что меня уже не будет, что мне захотелось сделать ей сюрприз. Конечно же, я выбрала еще около десятка различных игр. Для Матье я купила конструкторы: он обожал их и мог часами играть с ними. Я хотела, чтобы их было много, чтобы он даже не смог взять их все сразу, чтобы их количество его ошеломило. Что касается Марго, то для нее я выбрала множество аксессуаров для кукол: бутылочку с соской, коляску, кроватку и даже столик для пеленания с миниподгузниками. И я не смогла не купить множество других вещей: наборы, наклейки для тату, сумочку, которую можно самой украсить, для Жюли…

У меня было еще два месяца до Рождества, но основное я уже приобрела и с удовольствием представляла себе широко открытые глаза детей, когда они будут разворачивать подарки…

— Скажи, мама, а почему у нас нет украшений?

Этот вопрос где-то в начале декабря задал Тибольт, вернувшись однажды из школы. Он был прав: если я хотела исключительное Рождество, то прежде всего следовало украсить дом! Еще не поздно было приступить к этому. Уехав из Бромея, я оставила там все украшения и игрушки. Итак, мне предстояло пополнить наши запасы. Во вторник Кристелль поехала со мной в магазин подарков и декоративных украшений «Жифи», и там впервые в жизни я ни в чем себе не отказывала. Я купила все, что мне нравилось: светящиеся гирлянды — красные, белые и золотистые; блестящие шары — большие, средние и маленькие; а еще искусственные снежки, фигурки оленей, ангелочков и мерцающие звезды. Кристелль шла за мной по отделам и пыталась навязать свой вкус:

— Мари-Лора, это совершенно не смотрится вместе!

— А если я считаю, что смотрится?

— Ладно. Делай, что хочешь, но результат будет не самым лучшим!

— Я и не хочу, чтобы он был самым лучшим. Я хочу, чтобы он радовал взгляд.

— А-а, если так…

Действительно, я смешивала цвета, не задумываясь о том, подходят ли они друг другу. Я хотела, чтобы все блестело, сверкало, заполняло собой пространство. Увидев сумму к оплате, появившуюся на небольшом черном экране возле кассира, я слегка опешила — больше трехсот евро! — но тут же мысленно сказала себе: «Давай! Ты же знаешь, что тебе никогда больше не придется покупать новогодние игрушки! И потом: если ты хочешь чудесное Рождество, то не должна скупиться на гирлянды!»

Когда я протянула кассирше, невысокой улыбчивой брюнетке лет двадцати пяти, свою карточку, она пристально посмотрела на меня.

— Знаете, то, что вы делаете, — это прекрасно.

— Простите?

— Я видела вас по телевизору. Я считаю, что то, что вы делаете для своих детей, — прекрасно.

— Спасибо.

Ее слова были как бальзам на душу. Подобные признания от совершенно незнакомых людей всегда затрагивали меня за живое. В мгновение ока я забыла о сумме, которую сняла со своего счета! Вернувшись домой, я отнесла все пакеты в гостиную. Дети будут у Пинье до завтра, и я планировала сделать им сюрприз.

На прошлой неделе Жюли вернулась из школы сияющая:

— Мама, мой одноклассник сказал, что его отец-садовник подарит нам елку, если ты зайдешь к нему.

Щедрость людей не переставала удивлять меня. Одноклассник Жюли не солгал: я вернулась домой с огромной двухметровой елью, подаренной мне его отцом. Вечером, пока я болтала в кухне с Сесилией, Джо установил елку. Потом он украсил ее, развесив по ветвям игрушки, а по стенам, шкафам и окнам в гостиной — небольшие прозрачные декорации. Как всегда, Джо делал все не спеша и аккуратно, следил за тем, чтобы игрушки были симметрично развешаны, и это было так мило! Затем он взялся за гирлянды и развесил их там, где они никому не мешали. Это заняло у него два часа, и результат был просто фантастическим: все мигало, а комната просто купалась в разноцветных пятнышках света. Неимоверно гордый Джо встал рядом с елью.

— Мари-Лора, ты заметила?

Я посмотрела на огромное дерево, достававшее до потолка, и увидела, что с помощью гирлянды Джо выложил мои инициалы, МЛ, на всю высоту ели. Это было потрясающе!

Накануне Эвелин подарила мне фигурку Деда Мороза, наполненную гелием. Я укрепила его у холодильника: казалось, будто он порхает над подстилкой для котов! На следующий день я услышала первые возгласы радости, когда дети были еще в саду:

— Вау! Посмотри, даже на окнах кухни украшения! Такого никогда еще не было!

Вслед за Тибольтом и Матье в дом на чашечку кофе зашли Пинье. Мальчишки бегали по гостиной, восторженно крича, а Марго, сидевшая на руках Валери, вертелась во все стороны, требуя, чтобы ее поставили на пол. Как только ее отпустили, она бросилась в соседнюю комнату, где потрогала каждый разноцветный шарик, висевший на уровне лица. Все было отлично. Я не жалела потраченных денег, это того стоило! Наконец все было готово. Оставалось лишь купить несколько мелочей, ненавистных мне в тех случаях, когда их дарили моим детям: пластилин, бисер… В конце концов, это будет уже не моя забота: не я буду отдирать пластилин от стола, чистить диван от жирных пятен и вытаскивать из пылесоса крохотные бусинки! Я могла дарить детям все, что хотела, не задумываясь над подобными мелочами…

24 декабря мы, как и каждый год, приехали к Сесилии и Роже. С нами были мои двоюродные сестры Вероник, крестная Тибольта, и Натали. Вечером заехал Карим, чтобы выпить с нами. Все сразу же накинулись на пунш. Моя подруга Валери, руководитель детского клуба дзюдо, приготовила его специально для меня и приехала пораньше, чтобы передать нам несколько литров этого вкуснейшего напитка. Жюли, Тибольт и Матье играли с Эми и Стивеном. Только Марго с нами не было: мы решили, что ей лучше остаться у Пинье, ее дом был там. Когда мы сели за стол, я была уже немного навеселе. Сесилия внесла шоколадный торт с пятью свечами: в этот вечер мы отмечали день рождения Матье. В каком-то оцепенении я смотрела, как он набирает побольше воздуха и изо всех сил дует на свечи, чтобы погасить их. Эми пришла ему на выручку. Не знаю, почему — может, потому что была пьяна или потому что впервые за последние несколько месяцев позволила себе расслабиться, но я почувствовала, как меня охватывает грусть. Слегка «заторможенным» голосом я попросила Роже включить радио.

— Найди веселую рождественскую песню.

Он переключал станции, пока не попал на мою любимую песню «Дед Мороз». Это была современная обработка, но в стиле ретро. Голос мужчины, исполнявшего ее, был громким и отчетливым. Мне понравилось.

— Давайте петь! Все вместе!

Никто не пел, кроме меня. Я же горланила вовсю:

— Ты спускаешься с неба, ты несешь подарки, ты тащишь полные мешки, так не забудь мне башмачки…

В это время Сесилия (негодяйка!) снимала меня на видео. Увлеченная пением, я этого не замечала. Я вложила в исполнение всю свою душу, подражая дирижеру… вот только оркестра не было! Позже, просмотрев видео, я отметила про себя, насколько тяжелым был мой голос. Я увидела рядом с собой Роже, который только делал вид, что поет. А еще я заметила, что в тот вечер у меня в глазах блестели слезы…

— А когда будут подарки?

Мы словно очнулись: мы забыли о подарках, спрятанных в шкафах на втором этаже! Этот вопрос, который мучил всех детей, задал Стивен. Было уже около полуночи, и их терпение заканчивалось.

— Почему нет подарков?

— Послушайте, дети, у меня для вас плохая новость: Дед Мороз… он… не приехал!

Жюли и Эми рассмеялись, а Матье сердито посмотрел на меня:

— Как это не приехал?

— Один из его оленей сломал ногу.

— Значит, он не приедет?

— Конечно, приедет, глупенький! Просто он задерживается!

Только Матье и Эми все еще верили в Деда Мороза. Вероник предложила им прокатиться на машине и попытаться рассмотреть на небе его сани. В это время мы положили под елку подарки. Их были горы! Мы суетились больше, чем Майя — сенбернар Сесилии и Роже, которая бегала между кучками разноцветных пакетов. Подарков было так много, что некоторые из них пришлось завернуть в бумажные скатерти. Когда дети вернулись, началось их вручение. Мы читали имена, написанные на пакетах:

— Для Тибольта! И для Эми! А это для Матье!

Счастливые дети складывали подарки в углу комнаты, и вскоре их самих уже не было видно среди пакетов. Когда мы звали кого-нибудь, среди гор мятой бумаги появлялась голова:

— Я здесь!

Гора подарков для Матье была самой высокой, чему он несказанно обрадовался. Даже Сесилия была рада своему «Скраблу» на DS. Я получила только коробку конфет. Я сама предупредила всех, что не хочу ничего другого: что бы я с этим делала? Когда дети распечатали все свои подарки, было уже поздно, и мы легли спать. К счастью, мы ночевали здесь же: в моем состоянии я бы далеко не уехала…

Но на этом Рождество не закончилось. На следующий день мы снова праздновали, на этот раз дома, с Жилем и четой Пинье. Дети, не успев еще толком рассмотреть подарки, полученные накануне, с радостью набросились на новые. Я специально отложила некоторые из них на второй день Рождества. Жиль и Пинье тоже приготовили подарки. Валери подарила Жюли набор для изготовления украшений, мальчишкам — игрушечный джип, а Марго — высокий стул для кукол. Было безумно приятно слушать, как моя младшая дочурка лепечет под елкой, занимаясь своими куклами. Я чувствовала себя разбитой: шумное празднование накануне совсем лишило меня сил. Именно в этом момент я осознала, что за последние два месяца мое здоровье резко ухудшилось. Я стала переносить медикаментозную химиотерапию гораздо хуже, чем предыдущее лечение. Я очень много спала, меня постоянно тошнило. Тем не менее это не помешало мне съесть на завтрак копченого лосося и жаркое из конины в соусе…

Следующие три дня я отходила после этого незабываемого Рождества. Дети, проводившие со мной каникулы, не особенно этому удивлялись. Приближался конец года, я достигала поставленной цели, мне надо было продержаться еще совсем немного.

Новый год мы встречали у Валери и Флорана. Присутствовали те же люди, что и на вечеринке месяц назад. Разница заключалась в том, что теперь с нами были… дети. Поэтому и шума было гораздо больше! Мы даже устроили маскарад: Сесилия нарядилась секретаршей, Роже нацепил какой-то плащ, Валери была официанткой, Флоран — пещерным человеком, Магали — Зорро, ее муж Серж — хиппи, Жюли — невестой с ушами Микки Мауса, Эми — принцессой, Тибольт — Черепашкой Ниндзя, а Матье — Спайдерменом. Я же была одета в наряд младенца, который заказала по Интернету, и весь вечер провела с соской во рту. Я пыталась веселиться, но, следовало признать, мне было плохо: меня тошнило, а десятый позвонок постоянно напоминал о себе. Я не выпила ни капли спиртного и, сплясав вместе со всеми танец маленьких утят, провела остаток вечера сидя, чтобы хоть как-то облегчить жуткую боль в спине. В полночь мы все расцеловались. Я обняла детей и пожелала им счастливого нового года.

Итак, январь. Начался 2009 год, а я все еще была жива. Несколько месяцев назад некоторые врачи говорили, что я не проживу так долго. Но я не умерла, я сдержала свое обещание детям: продержаться до конца года! Я по-прежнему была на ногах, но в каком состоянии… У меня все еще была тяжелая голова после Рождества. Я все время чувствовала усталость, меня тошнило, а пробелов в памяти с каждым днем становились все больше и больше. Очевидно, я плохо переносила медикаментозную химиотерапию. Перед самым Рождеством у меня появилась сыпь на подошвах, а также очень болезненные прыщи и трещины.

— Карим, я ведь говорила, что брошу все, если появятся побочные эффекты. Может, пора потихоньку заканчивать с этим?

— Хорошо, я поговорю с доктором Пико. Попытаемся уменьшить дозу.

Доза была уменьшена, но я продолжала очень много спать. Тошнота усилилась, а несколько дней спустя после Нового года началась частая рвота. Иногда я только выпивала чашку кофе и тут же бежала в туалет… Это было очень неприятно, и у меня не было никакого желания терпеть все это: я не хотела продлевать себе жизнь такой ценой. Боль, как и прежде, пугала меня больше, чем смерть. Я страдала молча, жалея детей: мое время подходило к концу, и они это понимали. Иногда я чувствовала на себе их взволнованные взгляды, но ни один не заговорил со мной на эту тему. Я думаю, им было страшно.

Я встретилась с доктором Пико и сообщила ему о своем желании прекратить медикаментозное лечение. Он понял меня и заговорил об экспериментальной химиотерапии.

— Экспериментальная? Что это значит?

— Речь идет о препаратах, которые испытывают в лабораториях на животных. У нас нет данных об их эффективности, поэтому их назначают больным на заключительных стадиях, у которых нет шансов на выздоровление.

— Мне нечего терять.

— Решать вам. Подумайте, и мы вернемся к этому вопросу на следующей неделе.

Я тут же поговорила с Каримом.

— Подобное лечение очень сомнительно, Мари-Лора. Оно может помочь тебе продержаться еще месяца три. Но может также ускорить процесс и погубить тебя за две недели.

Сложно оценивать подобные сроки. В октябре мне говорили, что я умру в январе, затем прогноз продлили до февраля. Сейчас был январь, и я пока что не пребывала в агонии. Правда, Карим предупредил меня:

— Сейчас ты в относительно хорошей форме. Но с момента, когда все начинает рушиться, болезнь протекает быстро. Даже очень быстро.

Я произвела собственные подсчеты. Я рассчитывала прожить два месяца. Согласно словам Карима, экспериментальная химиотерапия поможет мне продержаться еще месяц. В лучшем случае. В худшем случае я потеряю из-за нее больше месяца жизни. Я предпочла отказаться.

Прекращение медикаментозного лечения уменьшило тошноту, но не усталость. По утрам мне все сложнее и сложнее было вставать. Через неделю началась тахикардия. Вскоре появилась боль в груди, мне стало трудно дышать. Карим констатировал:

— Метастазы в легких «закипают».

Мне увеличили дозу морфина с помощью пластыря, который я приклеивала на грудь каждые три дня. Боль в легких уменьшилась, но морфин вызвал тошноту, и рвота возобновилась.

— Карим, ты уверен, что с этой рвотой нельзя ничего сделать? И не делай такое лицо!

Карим был похож на грустного коккер-спаниеля. Он все ходил вокруг да около, когда я задавала ему вопросы. Похоже, ему предстояло сообщить мне плохую новость.

— Ну же, Карим!

— Просто, когда все так развивается…

— И что?

— Начинается процесс, который…

Наконец-то он это произнес. С огромным трудом, не очень четко, но я поняла. Он хотел сказать, что опасается, что с этого момента ухудшение будет быстрым. В конце концов, это не стало для меня чем-то неожиданным. Тем более что приближалась дата конечного срока. Мне все говорили, что в случае с раком ничего не известно наверняка, тем не менее я отправилась смотреть надгробный камень: плиту из розового мрамора с вкраплениями серого, установленную вертикально в виде книги, как я и хотела. В идеале я хотела закрытую книгу, но когда услышала цену, то засомневалась.

— Десять тысяч триста евро? Гм… А если убрать несколько страниц, будет дешевле?

В конце концов я выбрала открытую книгу. За пять тысяч триста евро я получила лучший подарок на Рождество из всех, которые мне когда-либо дарили.

18

РАЗВОД

Я не знала, сколько еще проживу, но мне предстояла последняя битва: я хотела развестись. Я поговорила со своим адвокатом: учитывая мой небольшой доход, ее услуги предоставлялись мне бесплатно. Она предупредила меня:

— Эта процедура может затянуться на месяцы. Вам вряд ли удастся оформить развод.

Тем не менее я хотела попытаться получить, по крайней мере, законное подтверждение того, что мы разошлись. Между мной и Жилем больше ничего не было. Мы поддерживали отношения, но лишь по мере необходимости. Я также хотела, чтобы Жиля лишили родительских прав, чтобы быть уверенной, что он не передумает касательно размещения детей в приемной семье. Однажды утром он в бешенстве влетел в мой дом, в руках у него была какая-то бумага.

— Что это?

Это был вызов в суд, который он только что получил. Утром я обнаружила такую же в своем почтовом ящике. 12 января нас вызывали в суд высшей инстанции Орлеана.

— Все в порядке, Жиль. Нам необходимо выяснить некоторые вопросы относительно детей.

— Какие еще вопросы?

— Наш развод.

— Я не хочу разводиться!

— А я хочу. Скажу тебе больше: я уже давно должна была подать на развод.

Жиль ушел в таком же бешенстве, в каком и пришел. Конечно, ему было выгодно оставаться женатым: будучи вдовцом, он получал бы пособие в размере сто пятидесяти евро, в то время как разведенный должен был платить больше налогов. Слушание в суде было назначено на половину третьего. Здесь также присутствовали представители Организации социальной помощи детям, приглашенные для того, чтобы высказать свое мнение по поводу лишения родительских прав. Сначала мой адвокат подала прошение, затем слово предоставили адвокату Жиля. В его защиту она, в основном, представила список того, что он оплачивал. Помимо платы за дом, там было немногое. Впрочем, дом был записан на его имя, а я там больше не жила. Детям же он не оплачивал абсолютно ничего. Раз в месяц он приносил мне счет за пользование мобильным телефоном, который по-прежнему приходил в Бромей. Необходимую сумму снимали с нашего прежнего общего счета. Он также требовал, чтобы я оплачивала аналогичный счет Жюли. Я выписывала чек, и он уходил.

Затем выступил адвокат Организации социальной помощи детям с речью против лишения родительских прав. Он не видел никаких оснований для того, чтобы лишать Жиля его прав: отец оставался отцом. Чтобы лишить его этого права, необходимо было предъявить обвинение в плохом обращении с детьми. После того как выступили все адвокаты, судья обратился ко мне:

— Мадам Мезоннио, вы можете что-то добавить?

— Да, месье судья. Я знаю, что мое требование кажется радикальным, но мой муж не годится на роль отца. Мы расстались восемь месяцев назад. Спросите, сколько раз он брал к себе детей на выходные? Только два: в июне и в августе. К тому же это происходило по просьбе Тибольта. С тех пор он их вообще не видел.

Тут Жиль встал и перебил меня:

— Да, но каждый раз, когда я хочу взять детей, мне их не дают!

— Конечно, ведь ты предупреждаешь меня в последний момент. Детей следует занимать чем-то на выходные, и если мы отправляемся на два дня к Мари-Те, которая живет в сорока пяти километрах от нас, то я не могу везти их обратно лишь потому, что ты изъявил желание взять их в субботу вечером. Особенно если учесть, что ты сообщаешь об этом в субботу днем. Необходима же хоть какая-то организованность! А Марго? За два месяца ты лишь однажды навестил ее. Когда она видит тебя, то даже не узнает! Он совершенно не интересуется жизнью детей, месье судья. Он ничего о них не знает. Спросите у него, как зовут директора колледжа Жюли. Спросите, какой средний балл его дочери за первый семестр. Спросите, как зовут учителей Тибольта и Матье или психолога Жюли и Тибольта. Спросите, во сколько обходится этот психолог. Спросите у него, наконец, кто оплачивает занятия по дзюдо и подписку на журнал Жюли, а также кто платит за питание детей в столовой. Он даже забыл, что пятнадцатого декабря у Тибольта день рождения!

Это случилось месяц назад, когда Жиль заходил к нам. Я только что уехала, оставив ему записку: «Я у приемных родителей». Я купила большой торт ко дню рождения Тибольта и направлялась к Пинье, чтобы задуть вместе с ним свечи. Жиль нашел записку и отправился вслед за мной. Я только что приехала и припарковалась возле дома.

— Я за деньгами. Я оставлял тебе записку на двери.

Речь шла о телефонном счете, а также об общем кредите, взятом уже давно.

— А где подарок для Тибольта?

— Черт! У него же сегодня день рождения…

Этот идиот забыл! Но поскольку он уже приехал, то присоединился к нам за столом. Что касается сына, то он отвертелся:

— Ты получишь свой подарок вместе с рождественским.

Вечером, вернувшись домой, я нашла записку Жиля, оставленную в двери: «Можешь приготовить мне чек на 153 евро? (Плюс 11 евро за телефон.) Жиль. На завтра». «На завтра» было подчеркнуто. Когда речь шла о деньгах, Жиль никогда ничего не откладывал: все нужно было оплачивать сразу же.

Я могла бы продолжать свою речь в суде до бесконечности. Я могла бы быть более жестокой и рассказать об остром приступе астмы Жюли, о переполненном подгузнике Марго, вызвавшем у нее ожоги… Но зачем? Я знала, что не добьюсь лишения Жиля родительских прав, но все-таки хотела попробовать. Что касается развода, то это было лишь формальностью: он бы просто подтвердил то, что между мной и Жилем все кончено. Отныне я считала себя свободной и хотела сказать об этом вслух:

— Знаете, месье судья, я начала жить заново.

Было видно, что Жиля задели мои слова. Судья улыбнулся и ответил:

— И правильно сделали, мадам Мезоннио!

Это не значило, что я получу то, что мне хочется, но, полагаю, таким образом он выразил мне свое понимание. Нам сообщили, что предупредят о том, когда будет объявлено решение, и все покинули зал суда. Жиль даже не подошел ко мне, чтобы потребовать объяснений по поводу моего последнего высказывания. Следует думать, его это не интересовало.

Я не соврала, сказав судье, что начала жить заново. С некоторых пор у меня появился мужчина. Андре тридцать девять лет, он не женат, и у него нет детей. Что касается внешности, то он полная противоположность Жилю: брюнет с голубыми глазами. У него довольно много татуировок, но он не носит бороду. Мы с ним знакомы вот уже год. Он — друг отца Линды, лучшей подруги Жюли. Однажды отец Линды пришел за ней к нам домой в сопровождении Андре. Так мы и познакомились. Когда я переезжала в Пюизо, он помогал перевезти из Бромея наши вещи. Потом он стал заходить ко мне, иногда приходил выпить со мной и Джо. Как и Джо, Андре занимался изготовлением и установкой крыш. На первое свидание вдвоем он пригласил меня к себе: Андре обожает готовить и принимать гостей. В его квартире в Живрене, тоже в департаменте Луаре, царила чистота, в комнатах был порядок, пол сиял, в кухне вкусно пахло. Он приготовил утиное филе и запеканку с капустой под соусом бешамель — одно из моих самых любимых блюд. Проблема заключалась в том, что в тот вечер мне было как никогда плохо. Я не только ничего не ела — началась еще и рвота. Через какое-то время Андре пригласил меня в ресторан. Он был милым, любезным и внимательным. Не в пример Жилю, который мог запросто ударить меня дверью, первым входя в магазин…

Иногда дети видели его за завтраком. Я ничего не говорила им, они и так догадывались.

Не думаю, что это было им неприятно: они любили Андре. Если он заходил, а дети оказывались дома, то всегда возился с ними. Он становился на четвереньки, чтобы поиграть с Матье машинками, и даже наряжал с Марго ее кукол. После Рождества он увлекся играми на приставке с мальчишками. Тибольт научил его пользоваться DS, а Жюли — PSP. В одну из суббот, когда я предложила детям сходить в Макдоналдс, они спросили у Андре:

— А ты пойдешь с нами?

— Не знаю, понравится ли это моему шефу.

Андре заставил детей уговаривать себя какое-то время, и Жюли пошутила:

— Не волнуйся! Нужно всего лишь сказать шефу, что ты пойдешь с мамой. Наша мама знаменитая, он не скажет тебе «нет»!

— Гм…

— Ну пойдем!

— Конечно, я пойду с вами!

Андре терпеть не мог нездоровую пищу, но мужественно, без ропота проглотил картошку фри и гамбургер. Дети веселились от души. Единственным его недостатком было то, что он не играет в «Скрабл»!

Мы с ним никогда не говорим о будущем.

В какую-то субботу Андре увидел, как я пулей выскочила из душа: у меня перехватило дыхание из-за резкой боли в груди. Согнувшись пополам, я смотрела на Андре, обезумевшего от волнения. Он был очень нежным и терпеливо ждал, пока пройдет приступ.

Помимо этого происшествия, мы избегаем разговоров о моей болезни. Мы с Андре не можем строить планов на будущее, поэтому каждый день наслаждаемся своим счастьем. Это мягкий, простой человек, который не отказывает себе в удовольствиях. Когда его донимают, он может вспылить, но большую часть времени держится ровно. Это успокаивает. Он постоянно устраивает для меня ужины. Впервые за долгое время я стала заниматься собой. Андре следил за тем, чтобы всегда быть чисто выбритым, я же стала кокеткой: начала пользоваться косметикой и покупать обновки. К слову сказать, прежняя одежда уже не подходила мне, так сильно я похудела. В начале 2008 года я весила девяносто девять килограммов, в марте начала худеть и теряю вес до сих пор. Рак — лучшая из диет: за несколько месяцев я потеряла больше тридцати килограммов и не меньше пяти размеров. Пришлось обновить гардероб. Я посетила распродажу и приобрела красивые брюки. Мне очень понравилась короткая джинсовая юбка, но я долго колебалась: я никогда не носила таких юбок и боялась, как бы это не выглядело вульгарно. В конце концов я решилась! И правильно сделала: Андре очень понравилась моя обновка!

Присутствие мужчины в моей жизни помогало мне пережить отсутствие детей на протяжении нескольких дней. Постепенно визиты Джо стали более редкими. Карим тоже избегал заходить по вечерам слишком часто, желая предоставить нам немного уединения. Мне нравилась эта мысль: насладиться последней любовной историей.

Однажды около четырех часов дня зашел Жиль. Я спала на диване, Андре занимался приготовлением ужина. Жиль не задержался надолго, но видно было, что он ошарашен. Он приходил сообщить, что подал в Организацию по защите прав матери и ребенка просьбу о том, чтобы забирать детей на выходные. Это произошло спустя три дня после слушания нашего дела в суде: должно быть, моя речь подтолкнула его к этому. Никто из детей не испытывал особого желания ехать к нему. Если бы Жюли предоставили выбор, она бы с удовольствием осталась дома. В тех редких случаях, когда отец изъявлял желание взять их к себе на выходные, у Жюли случался приступ астмы. Даже Тибольт, в прошлом несколько раз просившийся к отцу, не был в восторге. Только Матье не проявил недовольства. Напротив, он воскликнул:

— Круто! Я возьму пиратские корабли, чтобы поиграть с папой!

Я попыталась утешить Жюли:

— Знаешь что? Я позвоню Линде, чтобы она навестила тебя, когда вы будете у отца. Так что ты не останешься одна.

Жюли эта мысль показалась гениальной: Линда жила в Бромее и могла приехать к Жилю на велосипеде. В пятницу вечером, в шесть часов, Жиль заехал за нашими тремя старшими детьми, и я напомнила ему, что в воскресенье вечером он должен сразу же отвезти их к приемным родителей.

Линда, как мы и договаривались, приехала к Жюли. Там же был Доминик, брат Жиля, отличавшийся вспыльчивым характером. Линда, не имея в виду ничего плохого, допустила промах, сказав ему:

— Вы похожи на месье из фильма «Веселые и загорелые»!

Она имела в виду актера Жерара Жюньо. Но Доминик не оценил ее комплимент и разозлился:

— Убирайся отсюда, дрянная девчонка!

Обо всем этом Жюли рассказала мне по телефону. Линда вернулась домой в слезах, а моя Жужу провела первую ночь одна. В воскресенье утром она первым делом позвонила подруге и уговорила ее вернуться. Все закончилось хорошо, и до конца выходных я не получала от них известий. На следующий день Жиль должен был отвезти их к Валери и Жану-Марку. В воскресенье днем мне стало совсем нехорошо. Уже второй день я ничего не ела и мучилась от болей в животе. Я то дрожала в ознобе, то сильно потела, была белой, как таблетка морфина, и едва не теряла сознание. Я решила, что умираю. Обеспокоенная Сесилия позвонила Валери, работавшей когда-то в «скорой помощи», в надежде, что та знает, как поступать в подобных случаях, и приедет. Вдвоем они смогли бы уложить меня в постель: у меня не было сил на то, чтобы передвигаться. Валери появилась очень быстро. А потом я, сидя на краешке ванны, услышала стук в дверь. Это были Жюли, Тибольт, Матье и Жиль. Еще не было и пяти вечера, в то время как дети должны были оставаться у отца до половины седьмого, а после он должен был отвезти их к Пинье, а не сюда. Сесилия вышла к ним, прикрыв за собой дверь.

— Жиль, ты должен забрать детей. Им не стоит входить в дом, Мари-Лоре совсем плохо.

Перепуганная Жюли спросила:

— Что с мамой?

— Ей нехорошо. У нее сильная рвота.

Жиль все понял. Перед тем как уехать с детьми, он подал Сесилии бумагу, которую она должна была передать мне. Я слышала, как он сказал:

— Нужны деньги. Здесь указана сумма.

— Позже, Жиль. Я же сказала, что ей плохо.

— Я знаю, но это из Госказначейства. И это срочно.

Сесилия не спешила отдавать бумагу мне и оставила ее на столе в кухне. Я сидела над унитазом, но лучше мне не становилось, и тогда Сесилия и Валери решили позвонить моему врачу. Бедняга Карим! Он как раз собирался поиграть в гольф, но сразу же примчался к нам. Он послушал меня, выписал все необходимое и отправил Сесилию в дежурную аптеку, находившуюся в тридцати километрах. На обратном пути она еще заехала к себе, чтобы взять суп и запеканку: она была решительно настроена покормить меня хоть чем-нибудь. Когда она вернулась, мне стало уже немного лучше, но я все еще была «в отключке». Я приняла лекарства и легла в постель. Чуть позже появился Жиль. Со всеми этими делами я так и не взглянула на принесенную им бумагу. Валери впустила его в дом. Жиль молча смотрел, как я выписываю чек, и даже не спросил, как я себя чувствую. Потом он ушел.

Взбешенная Валери закрыла дверь и просмотрела принесенную им бумагу: речь шла о плате за столовую, которую уже год никто не вносил. Дело дошло аж до Госказначейства, которое требовало оплатить счет в течение недели. Вот почему он так беспокоился! Я была чуть ли не в агонии, а он терзал меня из-за нескольких евро…

Валери вернулась к себе, и я позвонила ей, чтобы узнать, как дети. Она сказала, что получила их в том же состоянии, в каком отпустила. Когда они в пятницу вечером уезжали в Бромей, она была здесь и видела, во что они одеты. В воскресенье вечером на них была та же самая одежда. За два дня они ни разу не приняли душ и даже не меняли белье и носки. Позже, когда я спросила, как прошли выходные у папы, Жюли пожала плечами и сказала:

— У него грязно, кругом пауки… В туалете так воняет, что я ходила в туалет на улицу. В ванной — то же самое, поэтому мы и не принимали душ.

— Тибольт, а что ты скажешь о выходных?

— Нам нечем было заняться. Ужасно скучно!

— Матье, ты поиграл с папой в пиратские корабли?

— Нет, у него не было времени.

19

ПРОЩАЙТЕ, ДЕТИ!

— Дети, напоминаю вам, что, вернувшись из поездки в Париж, вы отправитесь к Валери и Жану-Марку. С воскресенья вы будете жить у них. Я буду навещать вас по средам, вы меня — по субботам.

— Мы знаем, мама.

1 февраля дети окончательно переезжали к Пинье, и я две недели подготавливала их к этому. Мое состояние больше не позволяло мне заботиться о них. Я спала дни напролет. По утрам я не могла встать, потому что не слышала будильника. Теперь меня будила Магали: по средам и четвергам она приезжала, чтобы собрать детей. По вечерам я была слишком уставшей, чтобы готовить еду или купать детей. Меня часто рвало. Я не хотела, чтобы дети присутствовали при моей смерти. И предпочитала как можно больше отдыхать, чтобы быть в форме, когда встречусь с ними.

15 января меня вызвали в отделение Организации по защите прав матери и ребенка в Питивье, чтобы подписать окончательные бумаги. Здесь присутствовала мадам Пойак, а также два социальных работника, которые отныне стали референтами детей: один — Жюли и Тибольта, второй — Матье и Марго. Отныне они следили за тем, чтобы у детей все было хорошо, чтобы у них не возникало неприятностей в школе, чтобы они ужились в приемной семье. Мне они нравились: они умело общались с детьми, а дети, в свою очередь, чувствовали себя с ними комфортно. В тот день мы все собрались, чтобы решить последние вопросы. Именно тогда и было решено, что окончательный переезд детей состоится 1 февраля. Начиная с этого дня, мы с Жилем должны были уведомлять Организацию о том, что хотим взять детей к себе, пусть даже на один день. Мы сразу же договорились, что я буду навещать детей у Пинье по средам, а Жюли, Тибольт и Матье будут приходить ко мне по субботам. И то лишь в том случае, если это будет возможно по состоянию моего здоровья. Что касается Жюли, то социальные работники были осведомлены о ее отношении к отцу и заверили, что она не обязана ездить к нему, если не хочет этого. В то же время мадам Пойак пообещала мне, что каждый раз, когда Жиль будет брать детей на выходные, накануне к нему будет приходить домработница, чтобы хоть немного убрать дом в Бромее. В деле не хватало еще одной бумаги — списка людей, которые имеют право встречаться с детьми и время от времени брать их к себе, независимо от того, на какой это будет срок: на полдня, на ночь или на каникулы. Те, кто пожелает взять детей, не могут довольствоваться только разрешением Пинье — им также необходимо будет предупредить Организацию по защите прав матери и ребенка, причем за несколько дней. Все вместе мы составили этот список, в который были внесены: моя сестра Кристелль, Мари-Те — любимая бабушка детей, Яника — ее дочь, Вероник — моя двоюродная сестра, Элизабет — ее сестра, их отец Филипп, который является единственным живым дядей детей, Марсиаль — крестный Тибольта, Франсуаза — сестра Мари-Те и крестная Жюли, Магали, Сесилия, Эвелин и Валери — мои лучшие подруги, Жислен — водитель школьного автобуса, Карим — мой любимый врач, а также Люси — первая жена Доминика и мать Микаэля, двоюродного брата детей. Пока я записывала все эти имена, вместе с фамилиями, адресами и телефонами каждого, Сесилия беседовала с тремя женщинами. Когда разговор зашел о Валери Пинье, Сесилия подчеркнула, что она заботится о детях днем и ночью, как настоящая мать. Я поспешила подтвердить ее слова:

— Валери — это их вторая мама.

Это была простая констатация факта, ничего более, и мы никак не ожидали, что мадам Пойак сухо ответит:

— Мать только одна, и заменить ее нельзя. Не может быть и речи о том, чтобы считать Валери Пинье их второй матерью. Чета Пинье — всего лишь приемные родители.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы отреагировать на услышанное: я была в шоке. Потом меня охватила ярость, и вне себя от гнева я ответила:

— Чтобы вы знали, месье и мадам Пинье всегда рядом с моими детьми. Они их кормят, одевают, купают и проверяют их домашние задания. Но это еще далеко не все! Когда я умру, мои дети будут горевать. Кто их успокоит? Вы? Когда они будут болеть, когда у них будут неприятности, когда они узнают, что такое разочарование, кто их поддержит? Вы? Когда они захотят поделиться с кем-то радостью, когда они захотят, чтобы их кто-то выслушал, кто будет рядом с ними? Вы? Когда они будут ложиться спать, кто расскажет им сказку на ночь, кто приласкает их, кто поцелует, перед тем как выключить свет? Неужели это будете вы? Нет, все то, что сейчас делаю я, будет делать для них мадам Пинье!

Мадам Пойак ничего не ответила. Думаю, она просто не осмелилась на это, учитывая нервное состояние, в котором я пребывала. Я была возмущена подобным формальным способом мышления: говорить о Пинье так, будто они наемные работники! Мы с Сесилией видели по телевизору репортаж о приемных родителях, которых лишили права опеки над маленьким мальчиком под тем предлогом, что женщина уделяла ему слишком много внимания и дарила слишком много любви. Их соседи и односельчане пришли в ярость. Как будто можно запретить приемным родителям дарить нежность и любовь детям, которых они воспитывают! Это бесчеловечно и абсурдно. Я понимаю, что руководитель Организации лишь повторила то, что написано в документах. Но как можно внести в правила любовь? Как можно иметь настолько ограниченное представление о подобных вещах? Когда я думаю о малышке Марго, которой всего лишь два года… Вот уже три месяца она живет у Пинье. После моей смерти она быстро меня забудет. На протяжении всей жизни Пинье будут ее единственными родителями. Поэтому я надеюсь, что Валери действительно станет для нее второй мамой и подарит ей всю ту любовь, которую я не смогу ей дать.

На этом встреча закончилась. Я подписала бумаги, сухо сказала: «До свидания» — и покинула место боя вместе с Сесилией.

Я поговорила с детьми сразу же, как только они вернулись из школы.

— Дети, через две недели вы окончательно переедете к Пинье.

Жюли, как обычно, ничего не ответила. Тибольт сказал «Хорошо», а Матье никак не отреагировал на мои слова. Они не сопротивлялись с самого начала, понимая, что у них нет выбора. Я думаю, они доверяли мне. Я их так готовила к этому, столько раз объясняла им ситуацию! Они знали, что нельзя ставить под сомнение то, что я делаю для них. И конечно, не хотели ничего драматизировать. Поэтому они в очередной раз молча согласились со мной, немного успокоенные тем обстоятельством, что мы будем видеться два раза в неделю.

Примерно в это время я получила письмо от Тьерри, шестидесятилетнего пенсионера, живущего в Париже. Растроганный моей историей, которую узнал из газет, он приглашал нас к себе на выходные и предлагал показать нам столицу. Я сразу же согласилась. Это была очередная возможность побыть немного с детьми, а я не хотела упускать ни одну.

Мы с Тьерри договорились на 31 января. Это были последние выходные, перед тем как дети окончательно переедут к Валери и Жану-Марку, и у нас появилась возможность попрощаться красиво. На этот раз я взяла с собой только Жюли и Тибольта, Матье был еще слишком мал, чтобы насладиться Парижем. В субботу мы выехали очень рано и прибыли на Лионский вокзал в половине десятого утра. На платформе нас встретили Тьерри и Бернар, который был немного моложе его. Они оказались очень милыми. Мы представились друг другу и сразу же направились к выходу: очевидно, программа дня, которую подготовили для нас, была насыщенной. В машине разговор шел ни о чем, ведь мы еще не познакомились как следует. Дети отлично себя чувствовали и с интересом смотрели по сторонам. Когда мы приехали в Национальный музей естественной истории, обстановка была уже более теплой. Огромный зал со скелетами доисторических животных привел Жюли в восторг, Тибольт же был разочарован: он ожидал, что динозавры будут гораздо более впечатляющими! Но его утешила большая галерея Эволюции: Тибольт был очарован экспозицией китообразных. На огромном экране нам показали фильм о передвижении китов в открытом море, и Тибольта невозможно было забрать оттуда.

После музея Тьерри и Бернар отвезли нас к себе домой, в большую квартиру на холме Монмартр, где любезно освободили для нас комнату. На обед был жареный картофель с рублеными котлетами. За несколько дней до нашего приезда они звонили мне с вопросом о том, что доставит детям удовольствие. Было видно, что они последовали моей инструкции: котлеты были с полосками! Во второй половине дня мы отправились на холм, откуда открывался прекрасный вид на квартал. Дети в прекрасном настроении следовали за нами, пока мы вели «взрослые» разговоры. До выхода на пенсию Тьерри работал санитаром. Сорокадвухлетний Бернар стал инвалидом вследствие рака легких. Он объяснил мне, что сейчас у него ремиссия. Не подумав, я сказала:

— Ремиссия еще ничего не значит. Сегодня рак спит, а завтра он проснется — и ты умрешь.

Бернар изменился в лице: я совсем забыла, что откровенность не всем по душе. Лучше бы я промолчала! Это было действительно некрасиво. Я видела, что Бернара потрясли мои слова, но, к счастью, он не обиделся. После ужина мы снова отправились на прогулку: взглянуть на Эйфелеву башню. Дети видели ее лишь однажды на Рождество, когда мы посетили Елисейский дворец: водитель специально сделал крюк, чтобы проехать прямо под ней, — дети были в восторге! Теперь они мечтали увидеть башню ночью, когда она вся освещена. И они не были разочарованы: Жюли и Тибольт, которые стояли задрав головы, чтобы увидеть вершину башни, были потрясены. Видя их такими счастливыми, я не жалела о том, что согласилась на эту поездку, несмотря на страшную физическую усталость: я чувствовала себя просто разбитой. Вернувшись к Тьерри и Бернару, мы сразу же отправились спать: первый день оказался полным впечатлений, а второй обещал быть еще более насыщенным.

В воскресенье мы встали в девять утра и, приняв душ и перекусив хлопьями, отправились в музей Гревен. Дети словно сошли с ума! Тибольт принялся фотографироваться со своим кумиром Давидом Дуйе, дзюдоистом, четырехкратным чемпионом мира, двукратным олимпийским чемпионом. Жюли (не знаю почему!) предпочла позировать рядом с Женевьев де Фонтенэ, председателем оргкомитета конкурса красоты «Мисс Париж», и Клодом Франсуа! Я еще понимаю, Клод Франсуа, автор и исполнитель песен, я много о нем слышала, но Женевьев де Фонтенэ?!

После обеда мы отправились в уже знакомое место: театр Могадор. Тьерри и Бернар взяли билеты на музыкальную комедию «Король Лев». Это был великолепный спектакль, и детям, светившимся от счастья, он безумно понравился. Правда, шел он около трех часов… После театра нам пришлось буквально бежать на вокзал, чтобы успеть на поезд, отправлявшийся в шесть часов. Мы успели на него каким-то чудом: я только поцеловала Тьерри и Бернара, поставила сумки в вагон, помогла детям подняться, как двери закрылись. Я даже не успела толком поблагодарить их за отличные выходные. Дети были послушными как никогда, особенно Тибольт. Я валилась с ног от усталости, но была счастлива, что смогла доставить детям удовольствие и провести с ними выходные. В поезде дети спали и улыбались…

Мы прибыли в Малешерб, и я отвела их к Валери. Слегка подавленные, дети поцеловали меня без лишних слов. Мне было очень тяжело оставлять их. Напрасно я утешала себя тем, что увижу их в среду. Мысль о том, что они больше не живут со мной, была такой странной…

Я вернулась к себе, и тишина показалась мне невыносимой. Я смотрела на квартиру как-то по-новому. Я пообещала себе купить большой радиоприемник, чтобы было хоть немного веселее. К счастью, в тот вечер рядом был Андре, и мне было легче вынести все это.

Ну вот, мои дети переехали насовсем. Я сделала все, чтобы добиться этого. Я нашла им новую семью, предварительно убедившись в том, что их не разлучат, что они будут расти вместе у чудесных людей, в округе, которая им знакома. Я выиграла это сражение для них! При этом я хорошо отделалась: быть еще живой в феврале — это почти чудо. Но я не представляла, как останусь одна в этой квартире, в то время как мои дети будут жить в другом доме в нескольких сотнях метров от меня.

Во вторник утром Сесилия отвезла меня к Мари-Те: мне необходима была компания и чье-то участие. Полдня мы ходили по распродажам в магазинах Мелуна. Я не могла удержаться и купила детям подарки: три игры PSP для Жюли, одна из которых (какая я все-таки нехорошая мать!) основана на изучении математики и французского языка, две игры DS для Тибольта, небольшие машинки для Матье и куклу из шерсти для Марго. В среду Мари-Те отвезла меня в Пюизо, где мы провели день у Валери и Жана-Марка.

Я рассказала Мари-Те о своем желании поехать куда-нибудь с ней на несколько дней.

— А если в Джербу? Это курорт в Тунисе. Мне просто необходимо сменить обстановку. Было бы неплохо провести несколько дней в тишине и спокойствии, на солнышке. Разве нет?

Кристелль и Ричард уже побывали в тех местах и рассказывали, что там очень хорошо и совсем недорого.

— Ты уверена, что это разумно, Мари-Лора?

— Карим не возражает, но нужно ехать, пока я еще держусь на ногах. Потом будет поздно.

— Хорошо, но когда?

— Я думаю, что в конце февраля. Я видела рекламу в Интернете. Проблема только в том, что у меня нет загранпаспорта. Нужно срочно сделать.

— Тогда почему бы и нет?

Уже пару месяцев я мечтала о небольшом путешествии без детей. В декабре я хотела поехать в Марсель, но поездку пришлось отменить. В этот раз детей уже не было дома, и ничто не держало меня в Пюизо, я могла позволить себе уехать на несколько дней. Поездка пойдет мне на пользу, мне нужно развеяться и подумать немного о себе.

Я закончу жизнь на медицинской кровати в своей гостиной. Скорее всего, к тому времени я не смогу больше двигаться, поэтому следует стряхнуть с себя лень и немного пошевелиться, пока еще есть время. Я все устроила, обо всем подумала. Мои дети в хороших руках, медицинская кровать заказана, а Эвелин даже распределила обязанности каждого, расписав их по дням и по часам, чтобы, когда я уже не смогу быть одна, рядом со мной всегда кто-то находился. Мари-Те, Сесилия, Кристелль, Эвелин, Магали и даже Серж и Роза, мои соседи, будут сменять друг друга у моего изголовья. По ночам со мной будет оставаться Андре. Я предпочитаю умереть у себя дома, в окружении близких людей, а не в одиночестве в больнице. Конечно, мои дети тоже придут. Они привыкли видеть меня в отличной форме (или почти отличной), поэтому, думаю, им необходимо увидеть меня действительно больной, чтобы моя смерть стала для них реальностью и чтобы они были готовы к тому, что это случится.

Я возьму с собой в могилу кучу напоминаний о них: записки, которые они мне писали, со словами «я люблю тебя, мама», их стишки и рисунки, сделанные для меня. Я спрячу их в Губку Боба вместе с другими мелочами, которые мне нравятся. Мне придется вскрыть моего Боба, чтобы положить все это в него…

Я составила завещание, в котором назначила Сесилию исполнителем своей воли. Именно ей я предоставила право распорядиться моими вещами: мебелью, одеждой, посудой и всем тем, что находится в доме в Пюизо. Я решила, что компьютер и принтер со сканером достанутся Жюли, они ей наверняка скоро понадобятся. Приемные родители заберут два больших телевизора, к которым можно будет подключить игры детей. Все остальное я оставила на усмотрение Сесилии. Она лучше знает, что со всем этим делать. Она сразу же сказала, что оставит себе буфет, доставшийся мне от бабушки, «как воспоминание». Что касается котов, то небольшой черный с коричневым Тигру будет жить у Андре, а крупного серого Микки заберет парикмахер Анжелика.

Для детей я предусмотрела все, что могла. Я открыла четыре отдельных банковских счета, по одному для каждого. После смерти отца я получила страховку, большая часть которой отойдет им после моей смерти. Я также внесла на их счета все чеки, полученные от донаторов, и задаток, выданный мне за эту книгу. Я предусмотрела, чтобы все средства были распределены в равных долях по четырем счетам, заблокированным до достижения детьми совершеннолетия. Предоставить им небольшие сбережения в тот момент, когда они начнут взрослую жизнь, — это все, что я могла сделать для них в данный момент. Не считая, конечно, этой книги, благодаря которой они узнают, как все происходило. Остальное меня не касается. Я не могу загадывать наперед, не могу думать о том, что с ними будет без меня. Я не знаю, что с ними произойдет после моей смерти, да и не хочу этого знать. Я лишь надеюсь, что их всегда будут любить. И что они будут счастливы.

Пюизо, февраль 2009 г.

Примечания

1

Аналог Интернета. Появился во Франции в конце 70-х годов XX в. (Примеч. пер.).

Content

Мари-Лора Пика
СЕРДЦЕ МАТЕРИ

1 МАТЬ

2 ОТЕЦ

3 ДОБРАЯ МАМА

4 НЕЗАВИСИМОСТЬ

5 ЖИЛЬ

6 КОНЕЦ ТЕРПЕНИЮ

7 БОЛЕЗНЬ

8 ХИМИОТЕРАПИЯ

9 ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

10 НОВЫЕ РОДИТЕЛИ

11 В 20–00!

12 ЧАСТИЧНАЯ ЗАМЕНА

13 ОРГАНИЗАЦИЯ ПОХОРОН

14 ЧЕРНЫЙ И БЕЛЫЙ ЮМОР

15 ВЫХОДНЫЕ В ДИСНЕЙЛЕНДЕ

16 В ЕЛИСЕЙСКИЙ ДВОРЕЦ!

17 ПОСЛЕДНЕЕ РОЖДЕСТВО

18 РАЗВОД

19 ПРОЩАЙТЕ, ДЕТИ!

Примечания