Олефир Станислав Михайлович

Когда я был маленьким, у нас была война

Станислав Олефир

Когда я был маленьким, у нас была война

Рассказы для малышей и тех, кто постарше

Офицерам России: Ивану Бригадину, Александру Андриянову, Николаю Решетникову и Александру Богданову посвящается

Немцы

Когда я был маленьким, у нас была война, и всю войну мы прожили в землянке. Землянка — это такая очень низкая хата, в которой все сделано из земли — пол, стены и даже крыша. Поэтому на крыше росли всякие ромашки и одуванчики. Оно бы ничего, даже красиво, но коза Капка запросто запрыгивала на землянку, чтобы пастись. Копыта у нее острые, она расковыривала ими крышу и, когда дождь, вода лилась нам на головы.

От беженцев мама слышала, что немцы ночью воевать не любят и, хотя Новоселовка, которую немцы уже захватили, рукой подать, в наше село они войдут только завтра утром. Но все равно мама запретила отлучаться от двора, а сама вместе с теткой Олянкой принялись рыть яму в землянке. Беженцы рассказывали, что немцы забирают у людей все до последней нитки. Вот она решили выкопать под кроватью яму и спрятать все, что может приглянуться немцам.

За детьми должна была присматривать мамина младшая сестра Поля. Но ей с нами было не интересно, и при первом случае убежала к подружкам.

Забравшись на землянку, мы какое-то время наблюдали за самолетами, которые бомбили станцию, а когда самолеты улетели, отправились на огород проведать Капку и поискать оставленных в грядках морковок.

Морковок было мало, Капка на пустом огороде тоже не жировала, и мы постановили отвести ее в колхозный сад. Пусть поест падалицы, иначе молока от нее не дождешься. На самом деле, упавших с деревьев яблок и груш нам хотелось куда больше, чем козе.

Лида тащила Эдика, я с Наташкой тетки Олянки корзину под падалицу, Инна за веревку козу. Остальные эту козу подгоняли.

Миновали переулок, выбрались на шлях и, утопая по щиколотки в теплой пыли, направились к саду. Здесь мы и услышали гул моторов. Нам бы спрятаться в ближнем дворе, или хотя бы сойти на обочину, мы же сбились посередине шляха и высматривали, что оно едет?

Там нас и застала колона мотоциклистов. Все в касках, рубашках с закатанными рукавами и автоматами на груди. Не успели мотоциклисты поравняться с нами, как со двора деда Божка выскочил Рябчик и с лаем бросился навстречу колоне. Передний мотоцикл утишил ход, сидящий в коляске солдат наклонился к беснующейся собаке, захлопал в ладоши и залаял: «Ав-ав-ав-ав!» Мы с Наташкой засмеялись, удивляясь, до чего похоже у него получается, но старшая всех Лида вдруг испуганно повернулась и закричала: «Немцы! Бежим!».

Здесь затарахтел автомат. Нет, стрелял не тот немец, который кривлялся. Стреляли из другого мотоцикла. Выстрелы из-за треска моторов были не очень громкими, но по тому, как вздыбились фонтанчики пыли на шляху, как упал и засучил лапами Рябчик, мы поняли: нас могут убить.

И мы побежали. Побежали прямо посередине шляха. С Эдиком, козой и корзиной. Слева и справа мимо нас катили мотоциклы. Где-то залаяла и смолкла пересеченная очередью еще одна собака, а мы бежали и бежали. Даже, когда последний мотоцикл с подпрыгивающим в коляске немцем скрылся за поворотом, все еще молотили пятами по пыли…

А потом мама била оставившую нас без присмотра Полю. Зло хлестала по щекам так, что оставались отпечатки пальцев. Первый и последний раз в жизни. Била и плакала.

В этот день в наше село вступили немцы.

Катя

Когда я был маленьким, и у нас еще не было войны, за околицей, где проходила дорога на город Сталино, была тракторная бригада. Папа водил нас туда гулять. Прямо у дороги был пруд, возле которого располагались трактористы со своими тракторами, плугами и сеялками. Но, главное, там паслась лошадь Катя.

Раньше она работала в шахте глубоко под землей, а когда совсем ослепла, ее подняли наверх и отпустили на всех четыре стороны. Вот она и прибилась к тракторной бригаде.

Больше всего на свете Катя любила вареные яйца. Кто ее приучил к этому — шахтеры или трактористы — сказать трудно. Но стоило трактористам собраться на обед, Катя тут как тут. Стоит, требовательно пофыркивает и от нетерпения перебирает копытами. Однажды после Пасхи трактористы принесли ей от попа два ведра крашеных яиц. Катя не оторвалась от корыта, пока не подобрала до единого.

На Кате трактористы испытывали магнето. Это такая штука, которая бьет током, и без которой трактор ни за что не завести. Трактористы приставляли к Кате проводки и крутили диск. Если искра получалась слабой, Катя не обращала на нее внимания. Если сильной, вздрагивала и передергивала кожей. Конечно, ей было больно, но терпела, словно понимала, что это не для озорства.

Еще Катя любила катать детей. Папа сажает нас ей на спину, кричит: «Но-о! Пошла!», и Катя послушно отправляется в путь. Хотя совсем слепая, но никогда не отвернет в сторону, прокатит нас вокруг тракторной бригады и остановиться рядом с папой. Но лишь тот потянется руками, чтобы опустить нас на землю, Катя протестующее махнет головой и отправляется на новый круг…

Когда началась война, трактористы угнали свои трактора к станции, погрузили на поезд и вместе с ними уехали воевать. Катя осталась одна возле плугов и сеялок. Там ее и сбило немецким танком. Танковая колонна шла мимо тракторной бригады на Сталино. Катя решила, что возвращаются ее трактористы, и отправилась встречать…

Ночью тетка Олянка вместе с дедом Сначуком запряглись в передок от брички и притащили мертвую Катю к нам во двор. С началом войны в селе исчезло мыло, зато появились вши и короста. Вот они и решили варить из Кати мыло.

Помню алеющие на соломе куски мяса, ведра с каустиком, которым в депо промывали паровозные котлы, кипящую на плите темную густую массу, а мама все спрашивает: «Может хватить варить? Мясо уже совсем не чувствуется». Здесь же, на шкуре, сидит моя сестра Аллочка, хлопает по пыльной шерсти ладошкой и совсем, как папа кричит: «Но-о! Пошла Катя! Пошла!..»

Потом варево совсем загустело, его разрезали на куски суровой ниткой, и получилось мыло. За один кусок можно было выменять полмешка мелкой картошки или, если съездить в Жданов, два ведра соленой тюльки-хамсы.

Еще дед Сначук приготовил из Кати чугун вареного мяса. Мама с теткой Олянкой не взяли в рот и кусочка, а мы ели и просили добавки. Но еще долго, очень долго, каждую появившуюся во дворе лошадь мы называли Катей, старались чем-нибудь угостить и пели:

«Катя — Катя, покатай!

Катя — Катя, покатай!»

Катиной шкурой мама зимой накрывала в погребе свеклу и картошку, и только в конце сорок седьмого года ее опалили, порезали на лапшу и тоже сварили. К тому времени моя сестренка Аллочка уже умерла от голода…

Мама, нямни!

Еще больше запомнилось, как через наше село гнали евреев. Расстреливать! Возле станции выкопали противотанковый ров, там их и расстреливали. Евреи знали, что с ними будет, поэтому старались спасти хоть детей. Одни передавали детей женщинам, которые собрались у шляха, другие просто кидали за изгородь.

Немцы злились, если наши женщины подходили слишком близко, кричали «Век! Цурюк!» и стреляли из автоматов.

Когда минули село, двое — муж и жена выскочили из колоны и побежали в степь. Немцы сначала стреляли, потом догнали танком и раздавили.

Люди в тот день побоялись идти туда, пошли только на второе утро.

Мужчина и женщина лежат раздавленные танком. Лето, жара, мухи роем. Здесь же ползает ребенок. Весь в крови. Ему танк тоже переехал ножку, но не очень. Только кровь и все.

Малыш почти не плакал, а все время просил есть. То по женщине ползает и просит: «Мама, нямни! Нямни!» То по мужчине: «Папа, нямни! Нямни!»

Совсем маленький, не понимает того, что мама с папой давно мертвые, и покормить его не могут.

Бабушка Марфа забрала мальчика, напоила козьим молоком и перевязала ножку, а мама отнесла ему Аллочкины распашонки. Аллочка из них выросла, а этому мальчику было в самый раз. Мальчик уже давно не плакал и, когда мама взяла его на руки, стал просить у нее тити. Тогда мама сходила к тетке Лидке и тетке Соньке, у которых грудные дети. Так всем селом мальчика и кормили.

Правда, жил он у бабушки Марфы недолго. Ночью пришли какие-то люди и унесли с собой.

Эти люди рассказали, когда немцы расстреляли евреев и засыпали противотанковый ров землей, так земля над ними шевелилась еще три дня.

Дрова

От нас до железнодорожной станции больше пяти километров, но, если забраться на землянку, можно разглядеть все до малейших подробностей. И покосившийся элеватор, и водонапорную башню и даже дымы от паровозов.

В начале войны станцию бомбили немецкие самолеты, когда пришли немцы, бомбили наши, а под конец — снова немецкие. Доставалось на орехи и нам. Если огонь зениток слишком сильный, летчики отворачивали от станции и сбрасывали бомбы, куда попало. Особенно немецкие. Лишь только самолеты поворачивают от станции, мы прятались в погреб и не казали носа…

Когда отворачивали наши самолеты, никто не прятался, потому что наши бомбили одну железную дорогу. Наверное, летчицкие командиры давали задание: — не удалось разбомбить станцию, шпарьте по путям.

Я вместе со старшими сестрами внимательно следил за самолетами и, хоть мама обещала прибить, прибегали к воронкам от бомб первыми. После бомбежки на путях оставалось полно разбитых вдребезги шпал. Мы собирали щепки, складывали на повозку и тащили домой.

До войны-то топили печь углем, но при немцах его не купить, поэтому топили собранным в степи бурьяном. Он же, пых! И сгорел, словно порох. Пока суп сваришь, одного дыму наглотаешься. А дрова из шпал — лучше не бывает. Чуть подложил, и все кипит.

Однажды утром, когда станцию бомбили наши самолеты, на путях рвануло так, что качнулась землянка. Мы за повозку и туда. Глядим, железный мост через реку вместе с рельсами разорвало пополам.

Нам бы порадоваться за летчика, а Лида обиделась:

— Он слепой, что ли? Там же нет ни одной деревянной шпал! Неужели не видит, что нам топить нечем? Только бомбу зря угробил.

Мой немец

Но добыть дрова для плиты, это еще пол беды. С самого начала войны почти ни у кого не осталось спичек. Одни, чтобы иметь огонь под рукой, не гасили лампадку, другие — засыпали угли золой, дед Панькович добывал огонь кресалом. Возьмет кремень, старый напильник и давай кресать. Только искры в стороны. Потом под эти искры ватку подставит, она и разгорается.

Мы старались засыпать угли золой. И все бы хорошо, если бы не мамин родственник дед Сначук. Захочет покурить, свернет цигарку, а огня нет. Отправляется к нам и роется в золе, как себя дома. Прикурить-то прикурит, но уголькам капут. Утром сестры роются-роются в холодной золе, затем суют мне в руки дырявое ведро и отправляют, как Золушку за подснежниками, — «за жаром». Приказ известный — без жару не возвращайся!

Стою с ведром на улице, смотрю, у кого над дымоходом поднимается дым, и выбираю к кому идти? У тетки Куньки на постое немцы, — к ней соваться не стоит. К тетке Палажке не достучишься, тетка Нинка жару хоть и даст, но выговорит — в другой раз не захочется. Лучше всего к деду Паньковичу. Он, тоже меня не очень привечает, но его взрослая дочь Вера, называет женихом и, когда прихожу в гости, угощает поджаренным ячменем.

Возвращаюсь от деда Паньковича, размахиваю, словно поп кадилом, дырявым ведром, дым от меня во все стороны. Навстречу два немца. На мотоциклах. Молодой и старый. С котелками и автоматами. Галя деда Паньковича предупредила, что возле разбомбленного моста застрял эшелон с солдатами, и они разбрелись в поисках «млеко, курки, яйка». Про волков помолвка, а они и здесь! Увидели, остановили мотоциклы, подманивают пальцем и показывают на ведро:

— Партизан? Диверсант?

Я испугался, но марку держу:

— Не-е! Маме помогаю. Детей много, холодно, ам-ам варить нужно, а спичек, — развожу руками, — нет.

Молодому немцу я со своим ведром-кадилом не интересен, а старый слез с мотоцикла, присел, ковырнул желтым прокуренным пальцем угли и похвалил:

— Гут! Гут! — хорошо, значит. После похлопал меня по карманам, чтобы показал содержимое. Там горсть насыпанного Галей ячменя и больше ничего. Немец взял два зернышка, бросил в рот пожевал, снова сказал свое «Гут!», сунул руку в свой карман и дал мне коробок спичек. Полный полнехоньки! На чиркалке еще ни разу не чиркнуто! Погладил по голове и показал, чтобы я шел домой.

Дома я весь день был героем. В тысячный раз рассказывал, как кадил ведром, как меня признали за партизана, как угощал немца жареным ячменем, и, конечно же, как он вдруг подарил мне полный коробок спичек!

К вечеру мост отремонтировали, скопившиеся на путях эшелоны пропустили на станцию, и почти тотчас налетели наши самолеты. Там все гремело, горело и взрывалось. Мы с Эдиком, Инной и Лидой сидели на крыше землянки и радовались. Эти немцы ехали на фронт, чтобы убить нашего папу, а им дают прикурить здесь! Это вам «Млеко»! Это «Курки!», Это «Яйки!»

Хотя, если честно, наверно я радовался немного меньше других. Там на станции могли убить и «моего» немца.

Паять, лудить!

В детстве мы с Эдиком любили ходить на станцию. Смотрели на паровозы, слушали прицепленный к столбу громкоговоритель и даже делали под него зарядку. До сих пор помню: «Занятие ведет преподаватель Гордеев, музыкальное сопровождение пианист Радионов». Они, значит, в Москве командуют: «На месте шагом марш!», а мы у себя на станции маршируем!

Но больше всего любили смотреть и слушать Соломона Моисеевича. Возле станции был базар, где продавали молоко, картошку, яблоки и жареные семечки. У самого входа посудный доктор Соломон Моисеевич торговал оловянными палочками. Еще издали было слышно, как он зазывает народ:

— Паять, лудить

К мастеру не ходить.

Мастер далеко живет,

Дорого берет:

За дырочку пять рублей!

А с моей палочкой,

Каждая домохозяечка,

Сама дырочку залудит,

Станет новою посуда!

Интереснее всего, что прямо за прилавком он паял дырявые ведра, кастрюли, котелки и кружки, с которыми к нему подходили разные люди. Бесплатно! Нагреет на примусе паяльник, поводит по котелку и на месте дырки уже оловянная заплатка. Вручает хозяйке и говорит: «Это вашим деткам на радость!»

Иногда женщины приносили даже чугунные горшки.

— Это уже «на медь», — выносил приговор Соломон Моисеевич и прятал дырявый чугунок под прилавок.

Как он приводил его в порядок, — для нас с Эдиком оставалось тайной, но на следующий день хозяйка получала свой чугунок почти новым. В благодарность она покупала одну, а то и две оловянных палочки.

Здесь же на прилавке, рядом с примусом стояла фотография жены и двух старших дочерей Соломона Моисеевича. Еще там был нарисованный художником из железнодорожного клуба портрет младшей дочери Софочки. Рыжей как само солнце и глазастой девочки в синем платье и с большим красным бантом.

Раньше, когда Эдик был еще очень маленький, я вдвоем с Верой деда Паньковича торговал молоком. Бабушка Маруся доила корову Зорьку, наливала в бидон молока и мы с Верой шли на базар. Она несла бидон, а я баночку, чтобы отмерять покупателям молоко. В том месте, где сейчас Соломон Моисеевич торгует оловянными палочками, стоял деревянный домик, в котором он работал. Вера ставила бидон на специальное окошко, Соломон Моисеевич наливал маленький стаканчик молока, рассматривал на свет, нюхал и пробовал на вкус. После выливал оставшееся на дне стаканчика молоко в маленькой ведерко и приклеивал на бидон бумажку.

Эта бумажка обозначала, что молоко совершенно свежее и вкусное, поэтому можно покупать без всякого сомнения.

На молоко, которое Соломону Моисеевичу не нравилось, он никакой бумажечки не наклеивал, а выплескивал в таз и старательно мыл стаканчик. Это считалось позором, и когда кто-нибудь торговал прокисшим или разбавленным водой молоком, люди говорили: «Его только в таз Соломону!»

Но наше молоко ему нравилось, поэтому Вера спокойно бегала по магазинам, а я торговал. Городские женщины сами отмеривали себе молоко, сами подсчитывали, сколько нужно платить. Хорошее молоко или нет, — никто не спрашивал. Главное, держать бидончик так, чтобы бумажка была перед самым носом.

Как-то учительница из Новоселовки жаловалась маме:

— Купила на нашем рынке молоко, а оно с каким-то запахом. Даже кошка пить не стала. Вам-то хорошо, у вас Соломон Моисеевич!

В селе многие завидовали его работе. Это же нужно — напьешься задаром молока, да еще и принесешь в ведре! Мама рассказывала, что один ученик на вопрос, кем хочет стать? Написал: «Соломоном Моисеевичем»!

Когда началась война, немцы арестовали всю его семью и увезли в концлагерь. Одни говорили, что жену Басю Иссаковну, которая раньше работала учительницей в железнодорожной школе, и трех дочерей сожгли в печи, другие — что Басю Иссаковну отправили в Польшу, а детей в латвийский лагерь Саласпилс, в котором из детей брали кровь для раненых фашистских летчиков.

Соломон Моисеевич оказался в самой Германии. Там в концлагере фашистские врачи ставили на нем свои опыты. Когда Красная Армия приблизилась к концлагерю, заключенных, на которых ставили опыты, хотели убить, но наши бойцы всех освободили.

Соломон Моисеевич вернулся домой один. Раньше он был полный и белый, сейчас кожа висела складками, как на летучей мыши, а лицо от фашистских опытов стало сизым, почти синим, и в каких-то ямках. Словно человек переболел оспой, только намного глубже. Никто не мог его узнать, а некоторые даже боялись подходить…

Домик, в котором он когда-то проверял молоко, давно сгорел. Вот и бродил все лето вокруг пожарища. Что пил? Что ел? Не знает никто. Знают лишь, что сначала писал письма, пытаясь выведать о судьбе жены и детей. Потом начал обращаться к гадалкам. Всем подряд. Даже моя мама с учительницей из Новоселовки ворожили ему на картах. Они всю войну ворожили на папу и учителя физики Григория Гавриловича, теперь взялись выведать судьбу детей и жены Соломона Моисеевича.

Еще я видел, как он гадал на морской свинке. В субботу и воскресенье на базаре появлялся слепой старик с коробочкой билетиков и морской свинкой. Устраивался среди базара и предлагал всем погадать:

— Свинка морская билетики таскает.

На каждый билетик дает ответик.

Что будет сейчас, через час,

Вечерочком, на всю ночку.

Что стучит-грючит, дверь откроет, сердце успокоит.

Нараспев говорил слепой старик и подбрасывал на ладони заморское чудо, словно это обыкновенный котенок.

Вокруг собирались люди. Наконец, кто-то платил пятьдесят копеек, старик сажал морскую свинку на коробку, где уложено целая тысяча маленьких конвертиков. Свинка с самым деловым видом обнюхивала конвертики, вытаскивала один и опускала слепому в подставленную ладонь. Тот хвалил свинку, прятал в карман и, так, чтобы видели все окружающие, засовывал выбранный конвертик между остальными. Иногда он просил сделать это того, кто хотел узнать свою судьбу.

Морская свинка сидела в кармане и терпеливо ждала своей очереди. Наконец, ее извлекали на божий свет и предлагали отыскать выбранный конвертик. Та снова обнюхивала конвертики и извлекала уже знакомый окружающим. На просьбу слепого: «Прокомпасируй билетик!», ловко отгрызала уголок конвертика, в котором на узкой полоске бумаги была написана «судьба».

Я не видел, чтобы эти конвертики покупал Соломон Моисеевич, но мама говорила, что у него их полный карман. Еще она говорила, что все сходится к тому, что младшая дочь Софочка живая и отцу предстоит встреча с ней. Нагадали это мама с учительницей из Новоселовки, морская свинка или кто-то другой — мы с Эдиком не знали. Знали лишь, что когда мама гадала на папу, когда он был на фронте, ей ни разу не «выпадало», что он погиб, а вот крестной маме и тётке Олянке «выпадало». Папа вернулся домой, а их мужья погибли. Значить, вернется и Софочка.

Соломон Моисеевич очень переживал, что она приедет и не сможет узнать. Ведь прежним у него остался только голос. Тогда и придумал торговать оловянными палочками. Услышал, как мужик торгует этим товаром в городе, вот у него и научился.

К тому времени на месте деревянной будки уже построили торговые прилавки. На ближнем от ворот он с оловянными палочками, примусом да паяльником и обосновался.

Кроме всего, поставил на видном месте фотографии жены и старших дочерей. Отыскал у людей школьные снимки, переснял на «пятиминутке» и поставил. Фотографии младшей дочери ни у кого не оказалось, он попросил художника из железнодорожного клуба нарисовать. Люди говорили, что девочка получилась очень похожей. Прямо как живая! Хотя наш папа не верил. Этот художник нарисовал портреты Ленина и Сталина и повесил в клубе. Оба больше походили на колхозного конюха Зипу, чем вождей пролетариата. Все люди смеялись. Пришла комиссия и приказала снять, не то посадят в тюрьму. Но Ленина и Сталина он рисовал с готовых портретов, а Софочку только по отцовской памяти.

Чем больше Соломон Моисеевич гадал, тем больше появлялось уверенности, что вот-вот появится дочка. Дождь ли снег, жара или мороз над базаром неслось его несколько картавое:

«Паять лудить,

К мастегу не ходить…»

Умолк всего лишь один раз, и то всего на две недели. Оказывается, поймали фашистского врача, который ставил в концлагере опыты на живых людях, и устроили над ним суд. Соломона Моисеевича на этот суд в Германию и пригласили. После нашей победы Гитлер наелся крысиного яда, а остальные фашисты переоделись, завели новые паспорта и удрали за три моря. Там сидели и радовались. Мол, я не я, и лошадь не моя. Этого поймали в самой Бразилии.

Вместе с Соломоном Моисеевичем на суд пригласили еще человек десять заключенных, над которыми фашистский палач ставил свои опыты. Пригласили и бойцов Красной Армии, которые освободили этих заключенных.

Костолом отпирался, как мог, говорил, что издеваться над людьми ему приказал сам Гитлер. Но ничего не помогло. Соломон Моисеевич и другие заключенные, рассказали суду всю правду, и фашистского палача приговорили к расстрелу.

Конечно, об этом суде написали все немецкие газеты, а потом перепечатали и в других странах.

Вышла газета и в Бельгии, где жила младшая дочь Соломона Моисеевича Софочка. Там были крупные фотографии фашистского врача — в эсесовской форме и уже переодетого в бразильскую одежду, прежняя и новая фамилии, даже фамилии тех, кто помогал ему издеваться над узниками концлагеря. Но вот самих узников только групповая фотография без всяких фамилий.

Я уже говорил, что Соломона Моисеевича после фашистского плена можно было угадать только по голосу. Все остальное изменилось до неузнаваемости. Но Софочка узнала! Тринадцатилетняя девочка, у которой от концлагеря остался только выколотый на руке номер, возвращалась из школы. Шла себе по Брюсселю и вдруг ее, словно что-то толкнул. Поднимает глаза — на витрине киоска газета с фотографией, а с фотографии смотрит папа! Конечно же, исхудавший до невозможности, вместо кудрей лысина, лицо изуродовано, но папа! Не сомневалась ни минутки.

Дальше все просто. Написали в Германию, оттуда прислали увеличенную фотографию и, главное, адрес отца. В сопровождении женщины из Красного Креста к нам на станцию и приехала. Эта женщина ведет Софочку по указанному в документах адресу, а та просится сначала на базар. Поезд пришел утром, самое время продавать молоко, вот и решила, что отец уже в своей будочке. Наливает в стаканчик молоко, нюхает, пробует на вкус, выливает остатки в серебристое ведерко, наклеивает на бидончики свои бумажки.

Подходят к базару и еще издали слышат:

— Паять-лудить,

К мастегу не ходить.

Мастег далеко живет,

Догого бегет —

За дыгочку пять рублей!

Софочка на мгновенье застыла, затем изо всех ног бросилась к торговым прилавкам:

— Папа!

О том, как споткнулся на полуслове Соломон Моисеевич, как загремел уроненный котелок, и, как плакали, обнявшись, отец с дочерью, знают все люди. Вера деда Паньковича, которая как раз была на базаре, рассказывала, что вдруг, ни с того, ни сего потух примус, а на пасмурном с утра небе проглянуло солнце.

— Папа, — вдруг спросила, оторвавшись от него, Софочка. — А, что ты здесь делаешь? Когда ехала сюда, все время мечтала, как ты меня молочком от ста коровок напоишь. Помнишь, ты приносил в серебряном ведерке и говорил, каждая корова свою травку любит. Одна люпин, другая душистый горошек, третья козлобородник, четвертая вьюнок или полынь. Если молоко от всех коровок смешать, получится самое вкусное и полезное. Еще говорил, что настоящих принцесс только таким молоком поили.

— Я сейчас, я быстро — засуетился Соломон Моисеевич. Достал из-под прилавка только что запаянное ведро, отправился вдоль прилавков и попросил всех молочниц налить по самой малости. — Плесните по капельке моей Софочке на радость. — Просит и плачет, женщины наливают, и плачут вместе с ним.

Вера, тоже налила молока и сказала Соломону Моисеевичу:

— Пожалуйста! Наша Зорька на самой медунице пасется, поэтому молоко медом пахнет. Пусть Софочка поправляется вам на радость. Завтра Зорьку снова в Казачью балку погоним. Там этой медуницы хоть косой коси.

А как пила эта девочка молоко «от ста коровок»! Сначала осторожно, смакуя каждый глоток, затем жадно, словно боясь, что сейчас все отберут, и она никогда не напьется. Наверно, в эти минуты ей казалось, что живы и мама, и старшие сестры Роза с Ноной, чьи фотографии стояли здесь же на прилавке, да и все остальное по-прежнему, как до войны…

Осталось добавить, что Софочка всего неделю гостила в наших краях, затем вернулась в Бельгию. Хотелось подольше, но торопила женщина из Красного Креста. У них виза только на это время, а там с этим строго.

Кстати, нарисованный художником из железнодорожного клуба портрет Софочки оказался на удивление удачным. Прямо, чистая копия. Папа ходил к художнику, извиняться, и расспрашивал, как до такой степени похоже получилось? Ленина и Сталина с готовых картин не мог перерисовать, а Софочку всего лишь по словам, — смог!

— Так родители Ленина и Сталина рядом-то не сидели, а Софочкин — три дня никуда не уходил. Даже ночевал в клубе, — объяснил польщенный художник. — С таким отцом у любого нормально получится.

Соломон Моисеевич больше палочками не торговал, посуду не паял, и скоро умер. Может, виноваты опыты, которые проводил над ним фашисты, а может, просто выплакал-выкричал свое сердце в ожидании хоть кого-нибудь из своей семьи. Как говорила мама, «от сердца» и умер.

И еще: для того, чтобы паять его палочками дырявую посуду, нужны были наждачная бумага, канифоль или травленная цинком кислота. У нас всего этого не было, поэтому купленные у Соломона Моисеевича палочки валялись дома без дела. Когда же его не стало, вдруг все мальчишки начали паять. Нашлись и наждачная бумага, и канифоль, и травленная цинком кислота. Мы-то подолгу торчали перед прилавком, наблюдая за мастеровитым дядькой и, оказывается, научились. Некоторые даже паяли прохудившиеся чугунки «на медь». Главное, помнить до сих пор звенящее в ушах:

«Паять-лудить,

К мастеру не ходить…»,

И, когда люди благодарят за запаянный бидончик или кастрюлю, не брать никакой платы, а говорить:

«Это вашим деткам на радость!»

Стрижи

Когда я был маленьким, и еще нигде не было войны, наш родной папа учил в железнодорожной школе детей, а крестный папа-Лёня летал на боевом самолете. Хотя войны еще не было, но вокруг много врагов, и нужно было быть готовым к бою. Мы так и пели:

Если завтра война, если завтра поход,

Будь сегодня к походу готов!

Вот крестный папа Лёня всю неделю дежурил на аэродроме, а воскресенье вместе с нашим папой сажали нас с Эдиком на закорки и отправлялись к круче.

В круче жили стрижи. Они наделали глубоких норок, устроили гнезда и вывели стрижат. Целый день стрижи роем носились у кручи и ловили комаров, ночью стрижихи мамы оставались с детьми в норках, а стрижи папы улетали в небо. Папа Лёня рассказал, что стрижи так любят небо, что даже спят в полете. Поднимутся выше туч, и парят до утра.

Под кручей темнел глубокий омут, в котором жили сомы. Целый день они лежали под корягами, ночью всплывали и хватали лягушек, мышей и даже утят.

Мы купались в омуте, а вечером лежали на траве и провожали стрижей в небо. Вот они уже не больше обыкновенной ласточки, вот словно мотыльки, вот — над головами только черненькие толчки, наконец, растаяли совсем.

Когда улетали все стрижи, папы ставили на сомов удочки, и цепляли колокольчики. После разводили костер и варили казацкий кулеш, а мы с Эдиком следили за колокольчиками. Нам казалось, что вот-вот они зазвенят, и поймается большой сом.

Но сомы из воды хорошо видели нас, и клевать не хотели. Мы с Эдиком оставляли колокольчики в покое, объедались кулешом и засыпали, а папа Лёня накрывал нас своей шинелью.

Однажды на рассвете я проснулся от холода. Это Эдик стащил с меня шинель. Возникло небольшое сражение, и мы проснулись окончательно. Глядим, один колокольчик валяется на песке, а удочка тихонько ползет в воду. Подхватились, схватили удочку, а на ней сом. Хвостом как бухнет, удочку вырвал и пошел гулять по омуту. Хорошо, наши папы спали бдительно. Бросились в воду и вытащили сома на берег.

Был он больше Эдика, и даже больше меня. С огромной головой и толстыми усами. Оба папы сразу же честно признались, если бы не мы с Эдиком, только сома и видели.

Мы радовались, пели победные песни, и казалось, счастью не будет конца. Но подъехал на коне боец, вручил папе Лёне пакет, и счастье закончилось. В Испании началась война с фашистами, и папа Лёня улетел туда воевать.

В то утро мы хотели посмотреть, как стрижи возвращаются с неба, но так и не дождались. Не дождались из войны и папы Лёни.

Мяч

Когда-то мой крестный папа привез мне из Испании мяч. Перед этим он вывозил на своем самолете детей из-под фашистского обстрела, кто-то мяч в кабине и потерял. Был этот мяч величиной с маленький арбуз, и очень прыгучий. Мы играли им в стукалочку, лапту, квача и даже футбол.

Правда, в футбол играли только босыми ногами, потому что ботинком можно отбить мячу сердце. Так мы называли комочек резины, которым изнутри закрывали дырочку, чтобы не выпустить воздух. Как эту пробочку-сердце вставляли в мяч, не знаю до сих пор. Знаю, что лишь она начнет греметь внутри мяча, можно с ним прощаться. Через день два весь воздух выйдет, и мяч станет как тряпка.

Иногда я разрешал поиграть мячом и взрослым мальчишкам, но только в моем присутствии. Они, значит, сражались в футбол, а я следил, чтобы не лупили слишком сильно. Каждые пять минут забирал мяч и проверял, не отбили ли у него сердце?

Потом самолет Лёни летчика-самолетчика сбили, а папин друг Игнат, который тоже воевал в Испании, вернулся домой на костылях. Он о гибели моего крестного и рассказал.

Однажды утром проснулся и вижу, Игнат сидит среди нашей хаты, штанина засучена выше колена, а из-под штанины выглядывает обрубок ноги. Рядом обутый в ботинок деревянный протез, в который папа, прилаживает мой мяч. Отрубленная нога в протезе очень болит, вот они решили сделать подушку.

Игнату протез с подушкой из моего мяча очень понравился, и он счастливый ушел домой. А я лежал под одеялом и плакал. Мне было обидно и на отдавшего мой мяч папу, и на счастливого Игната, и на фашистов, из-за которых я остался без мяча.

Мне и сейчас обидно.

В самом начале войны

В том, что за каких-то полгода немцы дошли до Москвы, по мнению мамы, виноват наш дедушка. Он воевал с немцами еще в первую мировую войну, попал в плен и почти пять лет сапожничал в Австрии. Сидел в Вене на главной площади, шил австриякам сапоги и вернулся домой с мешком денег. Купил двадцать десятин земли, пару коней, три коровы и даже небольшую мельницу. Потом, правда, все это у него забрали, но ведь было же!

Радио в ту пору не знали, газет не читали, вот вечерами народ и собирался послушать дедушку. Были там и молодые парни. А тот поучал:

— На войне, главное, во время в плен сдаться. Будешь, как я, — то ли в Вене сапожничать, то ли у бауэра работать. И живой, и при деньгах.

Вот они в первом же бою в плен и сдавались. А Гитлер, вместо Вены стал из них живьем шкуру на абажуры снимать или в печах на удобрения сжигать. Кто-то из плена убежал и рассказал, что никто там не сапожничает, а скорее самих пускают на голенища. Лучше уж воевать. Только после этого уперлись…

Но, наверное, наша мама не права. Просто возле нашего села настоящего боя не было. Немцы прорывали фронт за Новоселовкой. Трое суток там гремели орудия, и светилось небо, затем немцы долго вывозили на станцию танки, танкетки и самоходные пушки. Всё в паучьих свастиках, разбитое и покореженное.

Бабушка Марфа стояла у шляха смотрела и плакала:

— Бедные мои мальчики! Сколько же вы голыми руками немецкого железа намесили!

А ведь война только начиналась.

Хата

До войны мы жили в настоящей хате. Высокой, с большими окнами, чердаком и черепицей на крыше. На чердаке жили голуби, а под черепицей устраивали свои гнезда воробьи. Один молодой воробышек выпал из гнезда, мы подобрали, назвали Пашкой и выкормили. С тех пор, стоило стать среди двора и протянуть руку и крикнуть: «Алле-оп!», как Пашка садился прямо на ладонь и склёвывал хлебные крошки.

Еще, каждую весну в сенях нашей хаты ласточки лепили из комочков глины гнездо и выводили птенцов. Здесь тебе люди, кошка, а они хотя бы что — летают да тричкают.

Когда началась война, советские артиллеристы решили, что за нашей хатой будут прятаться немцы, и взорвали ее вместе с голубями, ласточками, и воробьем Пашкой.

Но немцы прорвали фронт за Новоселовки, и артиллеристы отступили, не сделав ни единого выстрела.

Тетка Олянка ругала артиллеристов за то, что зря угробили хату. Мама говорила, что, если бы хату оставили, немцы наступали бы через наше село, и кто знает, сколько людей поубивало. Так что жалеть, может, и не стоит.

А мне до сих пор жаль нашу хату…

Швейная машинка

Муж тетки Олянки, в чьей землянке мы прожили всю войну, раньше работал машинистом паровоза. Однажды он привез из Ростова швейную машинку «Зингер». В паровозном депо он показывал ее всем подряд и вроде бы кому-то сказал: «Посмотри, какие вещи делают немцы!». На второй день посадили в тюрьму «за агитацию».

Машина без дела валялась в курятнике, а когда началась война, мама вместе с теткой Ольгой очистили и, чтобы скрыть немецкое происхождение, покрасили краской, которой красили в депо товарные вагоны. Получился такой дизайн, что от нее отвернулись даже румыны, которые любили рыться в сундуках и однажды стащили у деда Сначука бутылочку с «арданской водой».

И вот наша мама, которая, по мнению Поли, не знала с какой стороны браться за иголку, объявила себя модисткой. Из парашютов, мешочков из-под пороха, плащ-палаток, распоротых русских и немецких гимнастерок кроила платья, юбки, штаны и рубашки на два села. Из оставшихся лоскутов сочиняла одежду для восьмерых детей нашей землянки. Так что более пестрых рубашек, чем у нас, в селе ни у кого не было.

Как бы рано не проснулся, а мама при свете коптилки склонилась над машинкой и строчит, строчит, строчит.

Наверное, первые мамины изделия особого восторга у людей не вызывали, но после войны маме заказал штаны-галифе из бостона сам начальник НКВД Алтухов.

А ведь это он арестовал мужа тетки Олянки «за агитацию».

Пленные

Однажды прошел слух, что скоро в соседнее село пригонят пленных красноармейцев, и вместе с немцами их будут охранять полицаи. Нашей маме очень хотелось спросить пленных, не видел ли кто-нибудь нашего папу?

Когда пригнали красноармейцев, мама взяла два десятка яиц, бутылку самогона и отправилась в Новоселовку. Яйца отдала немцам, самогон полицаям, за это ей разрешили поговорить с пленными. О папе она ничего не узнала, зато один знакомый полицай сказал по секрету, что завтра ночью немцев в охране не будет, останутся одни полицаи. Если у кого есть сало, может выменять любого красноармейца.

Мама тихонько шепнула об этом тетке Куньке, та еще кому-то, и скоро эту новость узнали не только в нашем селе, но и соседних. Лишь стемнело, у новоселковской школы, в которой держали пленных, собралось много женщин, и начался торг. Выменяли больше двадцати человек. Кто-то нашел отца, кто-то брата или сына. Но были и такие, что забирали совсем незнакомых. Наша незамужняя соседка Маруся выменяла себе раненного казаха. Мать журила Марусю за то, что не выбрала кого-нибудь из наших, к тому же здорового. А та обнимала казаха и смеялась.

Вечером мама вдвоем с теткой Кунькой гадали на картах и тихонько пели, вдруг заходит женщина из Новоселовки, плачет и пытается целовала им руки. Она вызволила из немецкого плена мужа, и каким-то образом догадалась, кому этим обязана. Мама очень напугалась и, на всякий случай, отправила всех детей к деду Паньковичу. Если проведала эта женщина, могли узнать и немцы. Но обошлось. И уже потом после войны, когда у нас родились Виталий и Лёня, а Аллочка умерла от голода, высокий бородатый мужик привез в наш двор целую повозку тыкв. Сгрузил, поклонился маме и уехал. Только потом мы узнали, что это и был тот выменянный по маминой подсказке пленный из Новоселовки…

Обида

До войны Иван и Егор были друзьями, и даже женились в один день. Иван женился на тетке Марусе, а Егор на тетке Нине. Теперь дружили семьями, и даже воевать ушли вместе. На войне Иван и Егор попали в окружение, а затем в плен. Тетка Маруся выменяла своего Ивана за бутылку самогона и кусок сала. Он только ночь провел дома, затем ушел в плавни. Это такие заросли из камыша и деревьев, в которых пробраться немцам — нечего и думать, а партизанам — запросто. У этих партизан было много лодок и, когда пришла Красная Армия, они перевозили бойцов через Днепр. Немцы стреляли из пушек, и очень много партизан погибло. Погиб и Иван тетки Маруси. Теперь в том месте стоит памятник, на котором записана его фамилия.

А вот тетка Нина своего Егора не выменяла, и после войны он вернулся домой живой и здоровый. Ему бы радоваться, а он чуть что — напивается водки и гоняется за теткой Ниной. Она прячется в хате тетки Маруси, там Егор разоряться не смеет, а только сидит и плачет. Вместе с ним плачет и тетка Нинка.

Папа с мамой жалеют и тетку Нину, и дядьку Егора. Хотя, дядьку Егора больше.

Наши

Во время войны в нашем селе никогда не говорили Советская или там, Красная Армия, советский самолет или танк. Все объединялось одним словом: «НАШИ». «Скорее бы НАШИ пришли!», «Возле станции подбили НАШ танк», «Немцы своих захоронили, а к НАШИМ и подходить запрещают»…

Даже пятилетняя полячка Зося, попавшая в село вместе с беженцами, увидев самолеты с красными звездами, радостно кричала:

— Матка бозка! Наси летят!

Война

Всю войну и долго после нее мы играли в войну. Делились на «русских» и «немцев», вооружались и с криком «Ура а! За Родину, за Сталина!» бросались в атаку. «За Родину, за Сталина!» кричали и «русские» и «немцы», так что непосвященному понять, где какая армия, было трудно.

Через наше село два раза прошла взаправдашняя война, на нас падали бомбы, мы видели убитых. Поэтому эту детскую забаву никто из нас никогда не называл появившимся несколько позже пренебрежительным словом «войнушка». Мы знали, что война — это очень серьезно.

Двоечники

Немцы вошли в наше село летом, когда самые каникулы, и первого сентября школа так и осталась на замке. Тогда моя мама вдвоем с крестной мамой Галей отправились в район к бургомистру и попросили разрешения учить детей. Тот разрешил, но потребовал заклеить в учебниках страницы, на которых написано о Сталине и Красной Армии. Понятно, наши полицаи вместе со старостой должны за этим проследить.

Собрали учебники, приготовили из муки клей и за работу. Учительницы вместе со старшими учениками заклеивают, а полицаи — Радько и Плужник проверяют. Если буквы просвечивают через наклеенную бумагу, ругаются и требуют переклеить.

Так наша Лида и пошла в первый класс с букварем, в котором почти все последние страницы были заклеены. И что интересно. Если «Мама мыла раму» Лида читала с большим трудом, то заклеенные страницы о Сталине и Красной Армии шпарила без остановки. Если приложить букварь к оконному стеклу, запрещенные для чтения слова немного проглядывали. А, как известно, запрещенный плод сладок. К тому же хотелось узнать и о Сталине, и о Красной Армии. Вот и читали.

Но самое интересное не это. Самое интересное то, что всю войну на школе провисел написанный на красной материи плакат: «С Хрущевым к победе!».

Я помню этот плакат, и уже взрослым спросил у мамы, почему никто не сообразил его снять? Ведь генерал-лейтенант Хрущев был членом военного Совета! Работал в одой команде со Сталиным. За такой лозунг могли и расстрелять!

Мама пожала плечами:

— Не знаю. Нам он не мешал. А Радько с Плужником, которые за это отвечали, даже распоряжения бургомистра читали с большим трудом. Куда им разобраться с плакатом? Двоечники, одним словом.

Когда прогонят немцев

О победе у нас заговорили только в конце войны. Прежде всего, это желанное событие обозначалось словами: «когда прогонят немцев». В то же время, никто не допускал мысли, что все может сложиться иначе. Ведь там далеко, где сегодня проходит фронт, воюет наш папа, а он не может не вернуться домой.

Наверное, к кому-то из взрослых сомнение в голову и закрадывалось, но только не к детям. Мы хорошо знали, что вот-вот прогонят немцев, не нужно будет занавешивать на ночь окна, прятаться в погреб от немецких самолетов, притихать при малейшем стуке в дверь или окно.

Прогонят немцев, и сразу наступит замечательная жизнь. Главное, вернется папа и принесет много гостинцев.

О папе

Наш папа плохо видел, и его мама — бабушка Марфа была уверена, что отца убьют в первом же бою.

— Та Миша жэ з детства слипый, словно зинськэ щэня, горестно восклицала бабушка Марфа. — Скилькы разив чужу корову от чэрэды прыганяв! Своя, значить, по буераках скытаеться, а вин чужу в двир за налыгача тягнэ…

Но отец выжил и после войны возвратился домой. Все у него было, как положено: ордена, медали, нашивки за ранения.

— Папа, — расспрашивали мы его. — Тебе на войне страшно было?

— Там всем страшно, — говорил папа. — На войне только дурак ничего не боится.

— А ты хоть одного немца убил?

— Откуда я знаю? Я даже мушки на винтовке не вижу. Может, какого и убил.

— А как же ты стрелял?

— Куда люди стреляли, туда и стрелял.

— И в атаку ходил? — удивлялись мы.

— Конечно. Ходил. Там в окопах никто не отсиживался.

— Но как же ты видел, куда бежать?

— Куда люди бежали, туда и я бежал. Стрелял, гранаты кидал, может, в кого и попал.

Папа у бабушки Марфы — последыш, мазаный пирожок. Сначала родился сын, затем семь дочерей, потом папа. Так вкупе с сестрами и вырос. Бабушка Марфа не раз говорила, что у него и характер, как у девочки.

— Хлопца по сэлу колэсо од брычкы ганяють, а воно з дивчатамы на луках винкы плэтэ. Такэ боязлывэ було, дажэ куры його клювалы… И писля цього вы хочэтэ, щоб вин у нимцив стриляв…

Не знаю, но только сегодня во мне живет уверенность, что папа всей правды о войне нам почему-то не рассказывал…

Папин сверчок

Когда я был маленьким, и у нас еще не было войны, папа работал в железнодорожной школе учителем. У него была куртка с пуговицами железнодорожника. На обычных пуговицах не нарисовано ничего, а на папиных маленькие молоточки.

Папа уходил на работу, когда я еще спал, поэтому никак не мог его прожать, а вот встречать — сколько угодно. Лишь солнце пряталось за акацией, бросал все дела и бежал к шляху. Там папу и ожидал. Между делом ловил сверчков, которые жили под камнями. Под камнями им было сыро и неуютно. Я переселял их в жестяную коробку, набрасывал травы, и накрывал стеклом. Сверчки ползали по траве, шевелили усиками и о чем-то переговаривались друг с другом. Наверно, знакомились. До этого они жили под разными камнями и совсем не дружили, теперь им веселее.

Скоро на шляху появлялся папа. Я подхватывал коробку и бежал встречать. Папа улыбался, целовал меня и хвалил моих сверчков. Потом я вместе со сверчками ехал на папе, а папа пел нам походную песню.

Дома мы выпускали сверчков под куст сирени. Там они до вечера молчали, но, лишь стемнеет, начинали сверчать. Да так громко, что было слышно даже в хате. Папа говорил, что более голосистых сверчков никогда не слышал.

Потом началась война, папа ушел на фронт, а нашу хату взорвали артиллеристы. Мы стали жить в землянке тетки Олянки. Я пошел к сирени перевернул там все камни, но нашел только одного сверчка. Остальные убежали или погибли от взрыва.

Я забрал сверчка в хату. Обычно мама ругалась, если приносил в дом ящерицу или даже кузнечика, а здесь ничего. Она тоже думала, что этот сверчок помнит нашего папу.

Сверчок поселился за сундуком и вечерами сверчал свою песню. Правда, недолго. Потому что петь одному скучно.

Как-то он замолчал на целую неделю, и мама очень испугалась. Она плакала и говорила, что это не к добру. Может, даже папу убило. Потом сверчок засверчал снова, и от папы пришло письмо. Все у него хорошо, только немного ранило в руку.

Потом война кончилась, папа пришел домой и, куда девался сверчок, я не знаю. Может, его вместе с сундуком украли румынские солдаты. Когда наши стали побеждать, первыми побежали румыны. Вот и хватали все подряд. Мама говорила, что в сундуке было все наше добро, но мне почему-то больше всего жаль папиного сверчка.

Пшик

Рассказывая о том, как ее папа — дедушка Колотий ходил в богачи, мама всегда вспоминала украинскую притчу:

«Решил как-то мужик лемех выковать. Достал кусок железа, положил в горн, калил-калил, ковал-ковал, никак лемех не получается. К тому же почти все железо в огне сгорело, только немного осталось. Дай, думает, хоть топор сделаю. Снова долго калил и ковал, глядь, а железа только на нож и хватит. Ничего, думает, нож тоже в хозяйстве пригодится. Ковал-ковал, снова не получается. На гвоздь железа осталось. Гвоздя тоже не вышло, а всего лишь маленький кусочек с ноготь величиной. Разогрел мужик этот ломтик, сунул в воду, а он „Пшик!“ С тех пор у нас на Украине, если кто загубит дело, говорят, получился пшик».

Подобное случилось и с богатством, которое наш дедушка купил за мешок привезенных из австрийского плена денег. Как говорила мама, купил он тогда немало. Мельницу, пару коней, коров, овец и двадцать десятин земли. Сначала его мельницу разорили махновцы и увезли жернова к себе в Гуляй-Поле. Потом явилась банда атамана Маруськи и забрала коней. Коров, овец и, главное, почти всю землю пришлось отдать колхозу. Себе, как и положено колхознику, оставил огород в половину гектара. Пришли немцы, выкопали из огорода всю землю, погрузили в вагоны и увезли в Австрию. Дедушке только пшик и остался.

Когда мы спрашивали, откуда мама знает, что нашу землю увезли в Австрию? Может, в Германию?

— Не-е! — возражала мама. — Гитлер-то был австрияка, а наша земля самая родючая. На ней самая вкусная борщевая картошка. Вот возле своей хаты, чтоб ему пусто было, огород из нашей земли и насыпал.

Напраслина

Бывает, возведут на человека напраслину, и оставят с обидой на всю жизнь. Уже и обидчиков давно нет на свете, да и не имели на тебя никакого сердца, но что-то там грызет, что-то беспокоит. Так и у меня. Когда не было и пяти лет, кто-то сказал деду Паньковичу, что видел, как я бросал камни в его ульи. Дед пожаловался маме, та всыпала мне под первое число, но я этого никогда не делал. Не делал, хотя бы потому, что был по уши влюблен в его взрослую дочь Веру, а она любила меня и называла женихом. Про нас сестры даже песенку сложили:

«Выйди-выйди, Вера.

Выйду — выйду я…»

Как на тот грех, один дед Панькович умел добывать кресалом огонь, а спичек в войну ни у кого не было. Вот мама утром будит, вручает ведро с сухим кизяком и отправляет к Паньковичу «за жаром». Но там Вера! Только вчера она слышала, как я орал, когда мама драла хворостиной, и теперь мне стыдно. Достаю из стожка палочку пороха и отправляюсь к клуне. Клуня это камышовый шалаш высотой в двухэтажный дом. В ней хранили колхозное зерно, чтобы вывезти на станцию, но не успели. А здесь немцы гнались за нашими солдатами, те в клуню и спрятались. Немцы подожгли клуню трассирующими пулями и ждали, когда солдаты сдадутся. Те не сдались и сгорели заживо. Теперь дотлевают вместе с зерном. Отчего от пожарища несет сладковатым запахом.

Боялся ли я? Не помню. Наверное, не очень, если идти к деду Паньковичу было страшнее. Подходил к пожарищу, засовывал палочку пороха в золу, та сразу вспыхивала. Оставалось перенести огонь в ведро и бежать домой…

До войны мы топили плиту соломой, стеблями подсолнуха, в морозы — углем. Теперь всего этого не было, зато был порох, который мы вынимали из неразорвавшихся снарядов. Если подкладывать в огонь по одной палочке, горит так жарко, что печка раскаляется до красна. Но забудешься и сунешь несколько палочек, тогда беда. Шарахнет так, что чугунки вместе с кирпичами летят под потолок. У деда Сначука так и случилось. Теперь печка развалена и дед не слышит на оба уха, но все равно подкладывает по две, а то и три палочки. А вот ни я, ни сестра Инна, не ошибались ни разу, и мама об этом вспоминала до самой смерти…

Я, почему так подробно о порохе? Летом в хате соседки тетки Куньки поселились немецкие танкисты. Два дня пили шнапс и собирали по хатам «куры — яйка», на третий день пригнали танк. Большой! Почти вровень с хатой. Поставили впритык с котушком, в котором тетка Кунька держала поросенка, сами отправились в сад купаться. Притащили туда два котла, в которых когда-то варили еду для колхозников, и устроили помывку.

Плещутся, хохочут, гоняются голышом друг за дружкой, и не туда, что танк загорелся. Вернее, сначала вспыхнул котух, потом огонь перебросился на бак с бензином, вот и заполыхало. Пока немцы заметили, пока оделись, поздно.

Тетку Куньку отвезли на станцию и расстреляли. Хотя совсем напрасно. Ушедший на войну муж Костя оставил ей гору старых шпал и сколько угодно угля. Топи — не хочу без всякого пороха. К тому же, мама сама видела, сначала котух горел едва заметно, потом пыхнуло порохом. Там его было пачки две не меньше. Уж в чем-чем, а в порохе мама толк знала. Но вот тетка Кунька, как я уже говорил, никогда им не интересовалась.

Подушечка

Когда я был совсем маленьким, крестная подарила подушечку. Сама пошила из парашютного шелка, и набила гусиным пухом. С одной стороны подушечка гладкая и теплая, с другой вышита красивыми цветами. Но, главное, в уголке вышито мое имя. Я этим очень гордился.

Жили тогда не очень богато, зато весело. Вечерами у нас собиралась полная хата гостей. Папа играл на скрипке, мама на гитаре, остальные танцевали или пели.

Детей, конечно, отправляли в другую комнату, но двери открыты, и все хорошо видно. Особенно интересно, когда начинали разные игры. Самой любимой была «Подушечка». Кто-нибудь с моей подушечкой и завязанными глазами стоял среди комнаты, остальные вели хоровод и пели:

Подушечка, подушечка,

Моя пуховая!

Дивчынонька, дивчынонька,

Моя дорогая!

Кого люблю, кого люблю,

Того поцелую,

Тому свою подушечку

Навеки дарю я.

Все останавливались и замирали, тот, который в середине хоровода, на ощупь выбирал кого-нибудь, целовал и отдавал подушечку. Было много смеха и всяких шуток.

Однажды я видел, как папа целовал маму. Долго, долго. Я даже возмутился. Целоваться должны только парни и девушки, а, если поженились, заниматься этим не к чему.

Потом началась война, пришли немцы и забрали все теплые вещи: одеяла, матрацы, подушки. Забрали и мою подушечку. Мама сказала, что на реке Минус остановился фронт, окопы залило дождем, и немцы стали их утеплять.

Когда немцев прогнали, мама с теткой Олянкой запряглись в повозку и отправились на Минус искать наши вещи. Отыскали матрац, два одеяла, и четыре подушки. Кроме того, привези много простреленных осколками шинелей. Из этих шинелей мама кроила одеяла, куртки и даже валенки. Но моей подушечки в окопах не оказалось.

Мама сказала, что немцы увезли ее в Германию. Очень уж она мягкая и красивая. Я думал, ее привезет папа, когда вернется с войны. Но папа привез только карман конфет, зажигалку, чтобы разводить огонь, и больше ничего.

С тех пор у нас в «Подушечку» больше не играли. Хату взорвали артиллеристы, дядю Леню, дядю Федю, дядю Петра, дядю Ваню на войне убило, тетку Куньку расстреляли за танк, подушечку увезли в Германию. Как здесь играть?

Ботинки

Когда голод, все время хочется есть. Особенно утром. Девочкам хорошо, они почти все время плакали. Даже не плакали, а тихонько скулили. Но все равно, когда плачешь, есть хочется не так сильно.

Мама говорила, что голод легче терпеть лежа. Мы и лежали. Когда холодно и почти нечего обуть, не очень побегаешь.

К концу дня к нам заходили Васька, Колька и Нинка, и мы вместе отправлялись встречать хлеб. Вечером приходил дачный поезд, на котором приезжали с работы папа и тетка Ольга. Каждый раз папа привозил полбуханки хлеба, а тетка Ольга почти целую. Потому что у нее была специальная карточка.

Мы встречали их у переезда, и по очереди несли хлеб. Отщипнуть хотя бы крошку, никто и не подумал бы. Делили и ели хлеб только дома, но все равно нести хлеб было вкусно. Еще по пути к переезду мы договаривались, кому нести хлеб до мостков, кому до огородов, а кому уже до самой хаты.

Прямиком через огороды гораздо ближе, но там не пройти. Приходилось делать круг по роздорскому шляху. Лишь у Васьки были настоящие немецкие ботинки с заклепками и сыромятными шнурками. В них не страшна любая грязь. Мы в самодельных чунях из автомобильных камер ходили огородами только, когда подмораживало. Но это уже после Нового года, а до него еще нужно было дожить. К тому же Аллочка почти все время болела, быстро уставала, и ее приходилось ожидать. Не удивительно, что Васька к переезду добирался первым и потом нас дразнил.

Однажды вышли встречать хлеб, добрались до переезда, а Васьки нет. Решили, что он устал нас ждать и ушел в гости к живущей за переездом бабе Гане, хотя в тот день Васька переживал больше всех, как бы не опоздать к поезду. Почему его не искали с вечера, — не знаю. Утро пошли на огороды, а он лежит мертвый. Лицо и руки в грязи, ботинки застряли в землю до самых заклепок.

Мама говорила, что Васька, когда вытаскивал застрявшие ботинки, порвал у себя внутри какую-то жилу.

Праздник победы

В школу я отправился сразу после войны, но первый раз День победы мы праздновали только в третьем классе. На переменке в класс пришла пионервожатая и сказала, что мы должны готовиться к празднику Победы. Выучить песни «Вставай, страна огромная!», «Катюша» и «Три танкиста». Еще наш класс должен станцевать «Шамиля» и поставить пьесу про Зою Космодемьянскую, а третий «Б» поставит пьесу про летчика Маресьева. Чем очень расстроила мальчишек, нам больше хотелось про Маресьева.

Тем не менее, все старательно готовились к празднику. И я с Володей Мягкоходом и Славой Шушурой, у которых папы вернулись из войны, и Колька Кукса, Толя Паня, и Сережка Сначук, и Володя Плетень, папы которых погибли на войне. А потом на празднике дружно пели песни, маршировали и кричали «Ура!». Всем было хорошо и весело.

Сейчас я повзрослел, и не могу понять, разве может быть праздник после такой войны? Вот, когда мы выиграли в футбол у Гусарской школы, когда папа выкопал колодец с очень вкусной водой, а потом мы вдвоем с Эдиком поймали большого сама. Тогда был настоящий праздник. А здесь война, беженцы, сироты. И вообще, разве можно отмечать с радостью конец события, в котором погиб самый дорогой и единственный в мире человек — твой ПАПА? Не зря же в день Победы у нас заливалось-плакало все село.

Офицер

Если дома было слишком голодно, мама отпускала меня с Эдиком на стацию. Несколько раз в день там проходили воинские эшелоны, и от солдат оставалось много окурков.

Пока эшелон стоял на перроне, его охраняли стрелки. У каждого стрелка винтовка с острым штыком. Нам говорили, что они могут любого застрелить или заколоть, поэтому близко не подходили. Сидели в стороне и ожидали, когда подгонят паровоз, и солдаты полезут в вагоны. На ходу они докуривали папиросы, а окурки бросали под колеса. До сих пор не пойму, почему не просто на землю или куда-то в сторону, а обязательно — под колеса?

Наконец, паровоз давал длинный гудок, и эшелон с солдатами трогался в путь. Стрелки ожидали, когда он скроется за семафором, и уходили в будку, а мы с братом бежали собирать окурки. Вместе с нами бежали и другие мальчишки. Иногда мы дрались за место, у которого стоял первый вагон. Обычно, в нем ехали офицеры, и выбрасывали самые дорогие окурки. Но мы с братом были вдвоем и почти всегда побеждали.

Однажды в ожидании воинского эшелона, чтобы чем-то себя занять, мы стали записывать номера машин и танков, которые стояли на платформах. Брат себе, я себе. За этим занятием нас поймали стрелки и объявили шпионами. Меня — немецким, а Эдика почему-то английским. Нас отвели в будку за шлагбаумом и обыскали. Вытряхнули рогатки, выклепанные из гвоздей ножички и, конечно же, окурки. Эти окурки вызвали у стрелков смех. Если шпион дошел до того, что собирает окурки, это уже не шпион, черт его знает что!

Стоим среди будки с вывернутыми карманами, один стрелок изучает наше добро, другой спрашивает, как наша фамилия, третий записывает. Вдруг заходит офицер. Красивый! В золотых погонах, весь в орденах и со шрамом. Все стали навытяжку, тот, который писал, докладывает, что задержали подозрительных мальчишек. Мы тоже стоим навытяжку и согласно киваем головами. Мол, и на самом деле, подозрительные.

Офицер взял листок, прочитал, потом стал нас расспрашивать. Вернулся ли из войны отец, на каком фронте воевал, сколько детей в семье, для чего собираем окурки? Мы обо всем честно признались.

Он назвал нас дураками, приказал больше ничего на станции не записывать и отпустил. Перед этим вернул все кроме листочков с номерами машин и танков.

Только потом мы с Эдиком поняли, какую беду могли навлечь на родителей. Стрелок, который провожал нас до шлагбаума, так и сказал:

— Пусть ваши родители свечку за полковника поставят. Если бы не он, запомнили бы вы эти танки до новых веников.

Мы и помним. И говорим тому красивому и доброму офицеру «Спасибо!»

Окурки

Кроме вокзала, мы собирали окурки возле кинотеатра, пивной, на Хитром рынке и просто вдоль дороги.

Если повезет, за один заход можно насобирать карман окурков. А это больше, чем стакан табака! Мы прятались в разбомбленной немцами больнице, доставали из под кирпичей стакан, и принимались добывать из окурков табак. Когда набиралось с горкой, бежали на базар и меняли на хлеб. За стакан табака нам полагалось четыреста грамм хлеба.

Не отщипнув даже маленькой крошки, несли хлеб домой, и отдавали маме, а она делила всей семье поровну.

Однажды мы с братом услышали, как женщина плакала и ругала мужа за то, что украл дома хлеб и променял на табак. У нее двое маленьких детей, теперь она не знает, чем их кормить? Еще она желала, чтобы у тех, кто съел этот хлеб, он застрял в горле.

Не знаю, выменял этот мужчина табак у нас или других мальчишек, но с тех пор мы больше окурки на хлеб не меняли. Продавали за деньги — сколько угодно, но, чтобы за хлеб, — ни в коем случае!

И еще. Ни я, ни Эдик никогда не курили. Даже не пробовали.

Курящая коза

Так вот, мы с Эдиком не курили, а соседские ребята Толя Паня и Коля Кукса смолили во всю. Самое удивительное, это ничуть не мешало дружбе с ними. Более того, папа в получку покупал конфеты и на их долю. Когда-то он дружил с их отцами, но они погибли на войне, папа их и жалел. Мы с Эдиком тоже жалели — оставляли самые дорогие окурки, а потом вместе пели:

Хороши «Катюша» папиросы,

Еще лучше «Дели» или «Казбек».

Если денег нету, закури «Ракету»,

Сразу видно — бедный человек!

Все люди ходили к школе, как положено, — через мост, а вот мы — через балку. В балке можно отсидеться от уроков, испечь на костре картошки и, конечно же, сколько угодно курить. В балке паслась коза бабы Сахнихи. Рогатая и бодучая. Даже взрослые дядьки обходили стороной. Но нас она любила, потому что мы делились с нею картошкой и куревом. Зажжешь окурок, вставишь козе в ноздрю, она начинает жадно вдыхать дым, а когда жар уже припекает нос, слизывает горящий окурок и съедает. Цирк!

Иногда, перед уроками мы тратили на нее несколько окурков, а то и целую папиросу. К вечеру возвращаемся из школы, а она блеет. Мол, дайте курнуть! А Паня с Куксой возмущаются:

— Замолчи ты! Самим курить нечего…

Возмущались, конечно, понарошку. Какому из мальчишек не понравится, если коза попросит у него покурить?

Потом случилось такое, что нам стало не до шуток. В селе умерла очень красивая девушка, которую звали Дуня. В сорок первом немцы забрали в Германию на принудительные работы, там заболела туберкулезом и вернулась еле живая. Лекарств от туберкулеза не было, лечилась тем, что пила козье молоко. И как на тот грех, Дунина мама покупала это молоко у бабы Сахнихи.

Мы, конечно, страшно испугались. Все уже знали, что капля никотина убивает лошадь, а сколько этого яда выкурила коза — трудно представить. Ведь, если попасешь корову на полыни, — молоко будет горькое, а, если на душистом горошке, — сладкое и ароматное как мед. Почему в козьем молоке не оказаться табачному дыму, который убил Дуню?

В балку мы больше не ходили, разговаривали с оглядкой, а вскоре Паня с Куксой бросили курить вообще. Как говорилось в нашей же песне:

Курил сигары «Моко»,

Дым пускал высоко.

Дым сигары щекотал в носу.

А теперь все моки

Мне выходят боком,

Этой жизни больше не снесу.

Болит сердце, болят почки.

Что-то ноет грудь.

Золотые, вы мои денечки,

Мне вас больше не вернуть

Григорий Гаврилович

Но может, в том, что наши друзья перестали курить, больше заслуга Григория Гавриловича.

Обычно перед уроками мы собираемся на заднем крылечке школы. Там большой куст сирени и, что делаем, учителям не видно. Одни курят, другие списывают домашнее задание, третьи просто вспоминают какую-то историю. И вдруг является учитель физики Григорий Гаврилович! Высокий, худой, в солдатской гимнастерке. Курильщики быстро спрятали цигарки, но Григорий Гаврилович, не обратил на это внимания. Стал у крыльца, и принялся пересчитывать темнеющие на полу плевки. Когда куришь, набегает много слюни, вот пацаны и сплевывают ее под ноги. Григорий Гаврилович насчитал больше тридцати плевков, затем спокойно, словно между делом сказал:

— Когда жили Пушкин и Лермонтов, за один только плевок вызывали на дуэль. Могли и просто пристрелить, как последнего пакостника. — Перевел взгляд на прячущего за спиной цигарку Колю Куксу и продолжил. — Ты, Коля, кури. Не прячься. Отцу никто не скажет. Он у тебя с войны не вернулся. — Затем вдруг расстегнул ремень и принялся стаскивать гимнастерку. Под нею открылись два круглых багровых шрама. Были они такими большими, что даже удивительно, как Григорий Гаврилович выжил. А тот дал налюбоваться шрамами, снова оделся и спросил:

— Вы думаете, я их в бою их получил? Я разведчик, за четыре года воевать научился. Меня, вот такой, как ты, Коля, подставил. Уже в Австрии были, до победы рукой подать. Отправились за линию фронта, разведали, в какой хате немецкий офицер квартирует, а дома одна хозяйка. Мы ее в горнице закрыли, сами засели в передней комнате. Ждем час, другой, третий. Давно ночь наступила, курить невмоготу хочется, но нельзя. Терпим.

Вдруг один не выдержал и закурил. Всего раз и затянулся, больше мы не дали. А здесь крыльцо заскрипело. Идет! Приготовились, а немец дверь открыл и не заходит. Дым от цигарки унюхал. Откуда этому запаху взяться? Хозяйка-то не курит! Автомат вскинул и давай в темноте углы поливать. Троих насмерть, а меня ранило.

В саду еще четыре разведчика прятались, чтобы прикрыть при отходе. Они меня отбили и к своим на плащ-палатке принесли. Но троих-то потеряли.

Я только одного из погибших знал, остальных перед самым выходом в группу включили. Тоже домой живыми вернуться мечтали. Чьи-то отцы были? Может, твой Коля, а может Сережки или Толика Пани? Могли к своим детям прийти, а так погибли. Из-за одной единственной затяжки в австрийскую землю зарыли.

Григорий Гаврилович посмотрел на часы:

— Через пять минут звонок. Заканчивайте свои дела и бегом на уроки. — Поправил ремень, еще раз посмотрел на усеявшее крыльцо плевки, брезгливо скривил губы и скрылся за сиренью.

Некурящая собачка

Тот рассказ Григория Гавриловича я запомнил надолго, и случилось так, что наука бывшего разведчика аукнулась нашей семье целой коровой.

Когда закончил шестой класс, наша Зорька порвала веревку, которой была привязана к корыту, забралась в колхозную люцерну и объелась. Как не спасали — пришлось дорезать. За мясо выторговали совсем мало. На теленка хватит, а на новую корову — даже нечего думать. Мама плачет, папа от горя почернел, а я, который раньше пас Зорьку, остался не у дел. Вот и приспособился ходить на станцию. В одном месте поможешь поднести чемодан, в другом — погрузить ящики, какой-то рубль и заработаешь. Если заработка не находилось, забирался в поезд и ехал в Бердянск. Там море, рыбаки, рыба. Помощники всегда нужны. Денег, может, и не получишь, но бычков привезешь полную кошелку.

Бычки не ловятся, можно отправиться в другой город. В поездах людно, залезай под нижнюю полку и можешь катить куда угодно. Однажды помогал двум теткам сопровождать лошадей до самого Владивостока. Носил воду, убирал навоз, если поезд останавливался возле стожка сена, вместе с тетками перетаскивал этот стожок в вагон. Питались брынзой и соевой похлебкой на кобыльем молоке. Спали на сене. Хорошо!

Когда приехали на конечную станцию, тетки дали мне денег, круг брынзы, и устроили в «Дом колхозника». Мол, сиди и не рыпайся, будем возвращаться, заберем…

Летом в «Доме колхозника» пусто. Одну комнату бабушка занимает, да еще в одной поселились охотники. Звали их Мишка, Генка и Кеша. Они пригласили меня к столу и накормили вареной медвежатиной. Это были настоящие охотники, а не те, что бегают вдесятером за одним зайцем. Убили четырех медведей и приехали в город продавать медвежьи шкуры и желчь. Оказывается, медвежья желчь в десять раз дороже, чем сам медведь. Корейцы делают из нее лекарство, и готовы платить любые деньги.

До вечера они пили вино, играли в карты и курили. Правда, курили только Мишка и Генка, но дыма хватало. Еще они планировали, как будут охотиться на изюбря. Изюбрь это очень большой олень, у которого каждый год вырастают новые рога. Когда эти рога еще молодые, в них полно очень дорогого лекарства. В эту пору на изюбрей и охотятся. У себя в колхозе я ловил сусликов, тушканчиков и хомяков. Однажды даже поймал зайца. Конечно же, очень хотелось поохотиться на изюбря, но кто меня возьмет? Взяли!

Вечером, когда уже лег спать, в комнату заглянул Кеша и спросил:

— Можно, я буду у тебя спать, а то там накурено, хоть топор вешай.

У меня три пустых кровати — ложись на любую. Он выбрал возле окна, да так неделю вдвоем и прожили. Конечно, подружились, а, когда я сварил на медвежатине настоящий украинский борщ из дикого щавеля, пригласил к себе «собачкой». Мол, без напарника в тайге плохо, но все курят, а у него от дыма болит голова. А я еще умею варить борщ! Он раньше и слова такого не слышал, а теперь я буду готовить этот борщ для Кеши едва ли не каждый день.

Оказывается, у здешних охотников есть такая мода — брать в тайгу молодого пацана, который готовит еду, чистит ружье, снимает с добычи шкуру. За это охотник отдает «собачке» треть заработка.

К концу недели за моими друзьями пришел пограничный катер. При удачной охоте они снабжают пограничников мясом, а те выручают катером…

Плыли почти целый день. Море, бакланы, нерпы. Интересно! Правда, сильно укачивало, и меня даже стошнило, но добрались. Дальше, рюкзаки за спину и в тайгу. Мне уже купили сапоги, одежду, рюкзак и одноствольное ружье. Я даже пробовал стрелять.

Первая ночевка — у костра, вторая — в охотничьей избушке. Утром Кеша с Мишкой наелись моего борща и ушли смотреть болото, на которое изюбри выходят пастись и лизать рассыпанную соль… Мы с Генкой остались хозяйничать. Готовили обед, вываривали в кедровой хвое одежду, разговаривали. Я рассказывал про Украину, он про охоту.

Оказывается, раньше Генка был у Кеши «собачкой». Кеша охотник удачливый, только курить не разрешал, а Генка дымит с восьми лет. Пробовал бросать, не получается. Как-то не курил целый месяц, потом его укусил медведь, закурил снова.

Кеша с Мишкой возвратились довольные. Недалеко от болота видели изюбря. Панты, так они называют молодые рога, уже «нормально выросли». Завтра отправляемся на охоту.

Назавтра спали до самого обеда, потом купались, переделись в свежую одежду и, наконец, отправились на болото. Шли, не торопясь, разговаривали вполголоса. Наконец, пришли. Впереди зеленело заросшее хвощом болото. Прежде, чем подойти к нему, Кеша потер между пальцами похожий на грушу гриб. Из гриба облачком поплыл коричневый дымок. Кажется, ветра нет совсем. Но нет — потянуло в сторону от болота. Удовлетворенно кивнув, Кеша наказал мне взбираться на большое стоящее у болота дерево. Только тогда я увидел, что там довольно высоко от земли темнеет настил. Похожие мы сооружали у себя в селе, когда играли в партизан. Скоро туда же забрался и Кеша. Мишка и Генка ушли к соседнему болоту. Там тоже с весны высыпали полмешка соли и тоже устроили настил.

Сверху хорошо видно все болото. Хвощи в некоторых местах смяты. Это приходили пастись изюбри, козы, дикие свиньи. Сидим, ждем. Тело быстро затекает, но менять позу нужно осторожно. Не стукнуть, не скрипнуть. Кеша дремлет, а я весь настороже. Хочется первым увидеть изюбря. Когда совсем стемнело, слева донеслось чавканье. Толкаю Кешу, тот прислушивается и, словно о самом обыденном, тихонько шепчет:

— Медведь.

— Какой медведь? — испуганно спрашиваю Кешу.

— Обыкновенный. Это плохо! Может, изюбрей испугать. Спи спокойно. Сейчас темно, до рассвета ничего не увидишь.

Кеша снова задремал, а я всю ночь слушал, как болото чавкало, трещало, свистело и хлюпало. Но изюбри не пришли. Об этом я узнал от Кеши, потому что перед рассветом уснул, словно потерял сознание.

Не пришли они и к нашим друзьям. А вот медведь проведал тоже.

И так целую неделю. Утром возвращаемся в избушку, стираем одежду, готовим еду, спим. Вечером снова к болоту и до утра ожидаем изюбрей. Я научился засыпать вместе с Кешей, просыпаться затемно и видел, как с восходом солнца наше болото покидают козы, дикие свиньи, зайцы и даже лоси.

А потом пришли изюбри. Перед рассветом на болото наплыл до того густой туман, что не разглядеть даже стоящих рядом деревьев. Кеша еще спал, я замерз и, пытаясь согреться, кутался в куртку. Вдруг что-то шлепает. Я никогда не видел изюбрей, но узнал сразу. Большие! Словно плывут в туманной кисее совсем недалеко от нас. Остановились, нюхают воздух. Я растерялся, и даже шепнуть Кеше боюсь. Потом сообразил царапнуть ногтем. Кеша — такой молодец! Уставился на меня и спрашивает глазами: «Они?» Я согласно кивнул.

Как он перевернулся на живот, как схватил ружье, я не видел. Потому что изюбри стали уходить. Еще миг и растают совсем. Но один за другим ударили два выстрела, и все кончилось…

Потом была работа на измор. Но веселая, я бы даже сказал, восторженная. Снимали с изюбрей шкуры, отделяли панты, таскали мясо и грузили на катер. Этим же катером ушли в Находку, а оттуда я отправился домой. С билетом. Впервые в жизни. Правда, почти без денег, зато с большой сумкой вяленой рыбы. А деньги я отправил по почте. Больше трех тысяч рублей. Столько стоила самая лучшая корова. На прощанье Кеша сказал, что я принес ему большую удачу. И еще то, что я самая лучшая в мире некурящая «собачка».

Дранники

Дядька Крутен работал в колхозе конюхом. Ему многие завидовали. Можно приносить домой сколько угодно лошадиных катышков, и кормить ими свинью. Но однажды Крутена ударил копытом жеребец Валет, он долго болел и «не выполнил минимума». Так говорили о тех, кто не выработал сколько там положено трудодней. За это у него отрезали пол-огорода. С картошкой, кукурузой и подсолнухами. Лишь только посеял, еще толком и не взошло, а они отрезали.

Теперь даже ступить там было нельзя. Иначе тюрьма.

Отрезанный огород густо взялся бурьяном, и всходы подсолнуха и кукурузы сразу погибли, а картошка выросла. Мелкая, как горох, но тогда были рады и такой. Дядька Кратен не удержался и накопал полное ведро. Его арестовали и дали два года. Там он скоро умер, потому что никак не мог выздороветь от Валета.

Зимой бурьян с Крутенового огорода собрали на топливо, а, лишь оттаяло, мы принялись выковыривать из земли перемороженную картошку. Теперь было можно. Из такой картошки, если перемолоть, получались вкусные лепешки — драники. Мы ели драники и говорили:

— Слава Богу, что Крутена так быстро отправили в допр, а то всю картошку выкопал бы…

Станция Чоп

Случалось, у нас в доме не было даже горсти крупы, чтобы сварить кондер, — жидкий в несколько крупинок суп, без картошки и каких-либо приправ. Вся надежда была на хлеб, который папа получал на карточку. Папа разрезал его на ровные дольки, и всей семьей определяли, кому какой кусок достанется. Для этого Инна или Лида отворачивались лицом к стене, папа брал кусок и спрашивал: «Кому?». Сестра говорила: «Эдику… Аллочке… Мне… Славику…». Каждый брал свою долю и принимался есть.

Ели, не торопясь, смакуя каждую крошку. Иногда, чтобы придать этому особый шарм, переламывали свой хлеб на два кусочка. Тот, который поменьше, объявлялся «салом», побольше — оставался хлебом. Вот и кусали то один кусочек, то другой, приговаривая: «Сало, хлеб. Сало, хлеб…». Так было намного вкуснее.

Вечером, когда ложились спать, папа рассказывал всякие истории. Чаще всего о еде. Особенно нравилась нам, как у бабушки Марфы прокис целый подойник не процеженного молока, и его пришлось вылить. Когда доишь корову, в молоко попадают шерстинки, его нужно процедить через кусок марли и отнести в погреб. А здесь понадеялись друг на дружку, оставили не процеженным в теплых сенях, оно и прокисло. Поросенка тогда бабушка Марфа не держала, теленку прокисшее молоко давать побоялись, взяли и вылили целое ведро молоко на землю…

Мы по несколько раз переспрашивали, собрали ли с этого молока сметану, полным ли был подойник, сильно ли прокисло или еще можно было процедить?

Еще папа рассказывал, как во время войны под Ростовом немцы разбомбили вагон с подарками для бойцов, а люди ступали грязными сапогами прямо по конфетам и пряникам.

Но больше всего мне помнится история с мукой. Перед голодным годом у нас все лето не было дождя, но зима была снежная, и пшеница, хотя и неважная, все же уродилась. Колхоз выполнил хлебосдачу, и председатель распорядился выдать остатки на трудодни. Нам досталось два мешка пшеницы. Один папа отвез на мельницу, смолол муку, и мама испекла три больших белых паляницы. Больше не успела, потому что из района пришло распоряжение отобрать у колхозников всю полученную ими пшеницу.

В тот же день мешок пшеницы и почти полный мешок муки погрузили на бричку и отвезли на элеватор, а оттуда на станцию Чоп. Дедушка Колотий, который работал на железной дороге, говорил, что в Чопе все перегрузили в другие вагоны и отправили в Румынию. В Румынии железная дорога намного уже, и наши вагоны к ней не подходят.

Мы никак не могли взять в голову, зачем румынам наша мука? Все знают, что они едят только кукурузную мамалыгу. Когда была война, стоявших в нашем селе румынских солдат дразнили: «Мамалыга-молоко, Румуния далеко!». Они ничуть не обижались и согласно кивали головами.

Поэтому нам казалось, во время погрузки румыны сразу же доглядели, что взяли не то, и выгрузили нашу муку. Стоит лишь доехать до станции Чоп, как сразу увидишь наш мешок. Он приметный. Папа написал на нем чернилами нашу фамилию, и никто никогда ни на мельнице, ни на колхозном току наш мешок не трогал…

Жук Кузька

У маминого папы дедушки Колотия длинный язык, из-за него он часто попадал в неприятности. Мама рассказывала, когда в село пришел первый трактор, дедушка долго ходил вокруг него, затем спросил тракториста:

— А где у него это самое?

— Чего о? — не понял тракторист.

— Никак не соображу, откуда у него выпадает кизяк, — показал дедушка на трактор.

— Да откуда же у трактора взяться кизяку? — удивился тракторист. — Он же на керосине работает. Дым один.

— Ну, если кизяка нет, — хлеба нам не видать! — уверенно заявил дедушка и загремел в кутузку. Спасло его умение шить хромовые сапоги, до которых было в ту пору охочее начальство. Еще в первую мировую войну дедушка Колотий попал в германский плен, и там, в плену научился этому ремеслу. Теперь посулил кому-то пошить сапоги со скрипом, его и отпустили…

Второй раз дедушку забрали за то, что хвалил немецкую жизнь. А может, ругал, — понять трудно. К немцам перед войной у людей был особый интерес, а он там прожил, считай, три года. Его сельчане и спрашивают, что, мол, это за народ? Дедушка и объяснил: «Куда культурней нас, живут богато и порядка больше. Плохо одно — каждый, словно собака, из своего черепка ест. Так, чтобы сесть да всей семьей из одного полумыска борщ похлебать, — ни в жизнь. Заразные они, что ли?» Снова дедушку забрали в район, и снова он шил сапоги на всю милицию…

Последний раз, уже на моей памяти, он влип за жука кузьку. Когда вагоны с пшеницей отправляли на станцию Чоп, ее тщательно проверяли. За кордон заразу везти нельзя. Дедушка Колотий возьми да и напиши на вагоне мелом, что там обнаружен жук кузька. Все всполошились, нагнали милиции, стали проверять карманы и нашли у нашего дедушки мел.

В этот раз его держали месяца три, но ему все же удалось доказать, что мел держал при себе для сапожного дела. Хотя, как рассказывала мама, в пшенице и на самом деле нашли кузьку. Выгребали тогда у людей все до единого зернышка, не глядя…

Наш дядька

У мамы были одни сестры, папины братья погибли на войне, поэтому родных дядек у меня с Эдиком не было. Но все равно дядька у нас был. Правда, мы не помним его имени и никогда не были в гостях, но более родного дядьки для нас не существовало.

Подружились случайно. Узнали, что возле разбомбленной немцами железнодорожной будки остался сад. А где сад, там пожива — сохранившаяся с прошлого года груши, яблоки или еще что. Осенью за листьями не разглядеть, а ранней весной на виду.

До будки больше пяти километров, но очень хотелось есть, вот и отправились. Ни груш, ни яблок не нашли, зато наелись клея. Так у нас называют живицу, которую выделяют деревья, чтобы залечить раны. Иссеченные осколками вишни буквально сочились янтарным, необыкновенно вкусным клеем. Даже в сытые годы он был лакомством, а сейчас — говорить не приходиться. Вот клеем и объелись.

Правда, меня лишь немного подташнивало, а вот у Эдика схватило живот. Десять шагов ступит и ложится на шлях. Испугались страшно. Недавно в нашем селе умерла целая семья. Сварили овса, наелись, легли спать и не проснулись. Мама говорила, от голода кишки у них стали как папиросная бумага. Вот овес их и попротыкал. А если у Эдика они от клея слиплись и вот-вот прорвутся?

Эдики валяется среди шляха, воет и прислушивается, не рвутся ли кишки? Я топчусь в растерянности. Вдруг этот дядька. Высокий, бородатый с ручной тележкой. Колеса у нее от пулемета, кузовок из лозы. Быстро все сообразил, наказал мне собирать бурьян для костра, сам достал из кузовка ведро и побежал в балку за водой. Я и охапки набрать не успел, а он уже возвращается. В одной руке ведро с водой, во второй суслик. Говорит, на наше счастье на его нору наткнулся.

Ловко так с суслика шкуру снял и принялся мясо в этом же ведре варить. Добавил туда травы, разных корешков, из ведра вкусный пар облаком.

Эдик о кишках сразу забыл, вместе со мной бурьян собирает, а дядька ругается:

— Здоровые парни, а эту гадость есть придумали! Запорожские казаки в степи без продуктов месяцами в дозоре стояли — морды во! Здесь же сусликов не считано. Нет сусликов — лови тушканчика, зайца, гадюку или ящерицу. Это же мясо!..

Втроем сварили и съели суслика, напились бульона и покатили. По пути сплошные балки. То спуски, то подъемы. На подъемах мы с Эдиком тележку тащим, на спусках влезаем в кузовок, и нас везет дядька. Не успели оглянуться, уже село…

С тех пор и пошло. Чуть свободное время, отправляемся в степь. Бродим и промышляем. Больше всего, конечно, доставалось сусликам, но ловили еще много чего. Даже жабами не брезговали. Правда, дома об этом не говорили. Стыдились. Почему стыдились — не пойму до сих пор. Не зря же сестер подкармливали на чердаке или за сараем.

К полудню старались выйти на шлях, встречали нашего дядьку, варили добычу, обедали и вместе возвращались в село. Снова через балки, и снова то помогали тащить сочиненную из пулемета и ивовой корзины тележку, то ехали в ней. При этом, конечно, представляли, что мчимся в броневике или настоящем танке, и пели геройские песни. Счастливей нас не было в мире.

Пемикан

У нас в школе была настоящая библиотека. Правда, она занимала в шкафу всего две нижних полки, но большей мы с Эдиком никогда не видели. Самой интересной в библиотеке была книжка о маленьком Кише, который охотился на белых медведей. В его селе, которое на самом берегу Северного Ледовитого океана, тоже был большой голод. Многие дети умирали, но у взрослых мужчин охотиться на белых медведей, которых там видимо-невидимо, не получалось. Тогда пришел маленький Киш и сказал мужчинам: «Вы неважные охотники! Вокруг полно белых медведей, а ваши дети умирают от голода. Завтра я отправлюсь на охоту и добуду самого большого медведя».

Все стали с него смеяться, а он сделал из жира маленький шарик, заморозил и вложил в середину китовый ус. После отправился на поиски медведя, нашел и бросил шарик перед его мордой. Медведь проглотил шарик, жир растаял и китовый ус проткнул ему живот.

Киш шел следом за раненым медведем до тех пор, пока тот не упал замертво. Киш вернулся в село, сказал всем, где лежит убитый им медведь. Мужчины отправилось по следу мальчика, и принесли столько медвежьего мяса, что хватило на все село.

Мы с Эдиком, как только прочитали эту книжку, сразу же решили охотиться на белых медведей. Нам было неважно, что эти медведи гуляют у самого Северного полюса, неважно, что до этого ничего крупнее суслика добывать не приходилось. Главное, что медведи там есть, и маленькие пацаны на них охотятся. Если Киш накормил одним медведем все село, почему не попробовать и нам?

Тогда мы тоже вернемся к себе в колхоз имени Папанина и скажем мужчинам:

— Вы неважные охотники! Вокруг полно белых медведей, а ваши дети умирают от голода! Идите по нашему следу и принесите мясо для всех.

Подговорили на это дело Петю Гончара, Толю Паню, Раю Жучку, с которой сидел на одной парте, и Володю Мягкохода. Правда, Мягкоход не из нашей улицы, но у него есть Рябчик, а без собаки на Северный полюс ни один охотник не отправляется.

Вот такой компанией начали готовить в нашем сарае полярную экспедицию. Мастерили нарты, тренировали Рябчика, ковали ножи и копья, сушили пемикан.

Пемикан это мука, перемешанная с мясом сусликов. Им мы должны питаться во время охоты. После уже съедим Рябчика. Конечно, собаку жалко, но почему-то во всех книжках о полярных путешествиях, когда заканчивается пемикан, полярники съедали собак.

Из-за пемикана наша экспедиция и провалилась. Заготовленный по рецептам писателя продукт протух и вонял так, что невозможно было зайти в сарай, а корова Зорька рыла землю и ревела на все село. Мама отхлестала нас с Эдиком хворостиной и приказала выбросить полярное питание в балку.

Ох, как оно благоухало! Когда ветер дул со стороны балки, люди затыкали носы.

Лет через двадцать я угадал знакомый запах, когда прилетел в чукотский поселок Певек. Оказывается, это чукчи угостили живущих в интернате детей прокисшим моржовым мясом, его аромат по поселку и пошел. Не знаю, как при этом вели себя местные коровы, но вот учительницы теряли на уроках сознание, и в школе пришлось объявить каникулы.

У чукчей этот продукт называется капальхен, и считается самым питательным и полезным продуктом. Готовят его очень просто. Копают яму, забрасывают кусками моржового мяса вместе с шкурой и салом. После чего зарывают. Через три-четыре месяца капальхен готов. Можно отрывать и есть. Знай об этом, мы, когда задумывали полярную экспедицию, прокладывали бы маршрут не через Гуляй Поле, а через Чукотку. Там этого капальхена навалом.

К тому времени, когда я вырос и попал в край белых медведей, голод давно закончился. Убивать этих зверей было не к чему, но посмотреть хотелось. Я упросил своего друга охотника Кальяну, тот запряг собак и мы покатили по льду Северного Ледовитого океана. Ехали долго. Наконец среди торчащих из замерзшего океана ледяных торосов увидели медвежий след, а потом и самого медведя. Собаки в нашей упряжке все время лаяли, он услышал лай и присел посмотреть, кто это едет?

Кальяна зарядил на всякий случай карабин, мы подъехали совсем близко, и принялись смотреть друг на друга. Мы на медведя, а медведь на нас.

Оказывается, он не белый, а желтый, словно только что вылупившийся цыпленок. Только нос, как и на картинках, черный как уголь. Кальяна сказал, что медведь, когда подкрадывается к отдыхающим на льду нерпам, прикрывает свой нос лапой. Иначе нерпу ни за что не поймать.

Мы налюбовались медведем, я бросил на лед несколько кусочков моржового сала, затем отъехали в сторону, и стали наблюдать за медведем снова. Мне было интересно, будет он жевать сало или проглотит целиком? Это вызывало у нас сомнение еще перед тем, как мы с Эдиком собирались в поход. Рябчик Володи Мягкохода тщательно разжевывал даже пойманную муху, словно она из одних костей, а здесь целый кусок! Жуйнет медведь приманку, уколется китовым усом и выплюнет.

Но все нормально! Медведь сразу же направился к разбросанному по льду салу, собрал и проглотил словно пылесос, ни разу не жевнув челюстями. Затем принялся с надеждой смотреть в нашу сторону. Не угостим ли вкусной моржатинкой еще?

Значит, в книжке о маленьком Кише все было правильно, и если бы у нас было достаточно пемикана, мы добрались до Северного Ледовитого океана, устроили замечательную охоту и завалили бы медвежатиной все село!

Сало на нитке

Война дважды прошла через наше село, поэтому люди жили очень бедно. Бывали дни, когда даже не топили плиту. А зачем ее топить? В хате не очень холодно, а варить нечего. Погрызем подсолнечного жмыха, тем и сыты.

Когда уж совсем сводило животы, шли в гости к бабушке Марфе. Лида, Инна, Поля, Эдик, Аллочка, Виталий и я. Бабушка Марфа особых восторгов от нашего нашествия не проявляла, но куда бедной деваться? Родня! Поохает, поахает и принимается готовить обед. Непонятно откуда добывает несколько картофелин, мешочек с крупой и варит суп.

Мы вертимся вокруг нее и плиты, на которой в чугуне варится суп. Подкладываем в огонь солому, щупаем чугун — скоро ли закипит, тайком заглядываем под крышку — хватит ли на всех? Толкаемся, галдим, словно воронята. Мне кажется, бабушка Марфа всех нас даже по имени не помнила. Особенно мальчишек. К тому же ее смущало городское имя Эдика. Поэтому всех называла Гладиками. Но все равно, мы ее любили. Низенькую, полную, краснощекую, немного ошалевшую от нашего гама, но все равно уютную, словно недавно протопленная лежанка.

Когда упреет крупа и проварится картошка, приходило время наш суп сдабривать. Бабушка Марфа открывала ключиком сундук и доставала кусочек старого сала. Был этот кусочек меньше спичечного коробка, привязан на нитку, словно лоскуток материи, которым играют с котенком. К тому же варенный переваренный, потому что побывал во всех супах и кондерах, которые варила бабушка Марфа с самого начала войны. Она опускала сало в кипящий чугунок и принималась считать до десяти. После этого сало должно было снова отправиться в сундук. К счастью, даже такой короткий счет бабушка Марфа знала неважно, мы усиленно помогали ей и, конечно, сбивали с толку. Счет начинался сначала. И вот так раза три или даже четыре.

Наконец, счет доходил до десяти, сало снова отправлялось в сундук, и все садились за стол. Когда возвращались домой, хвастались, до чего же жирного «супца» наелись у бабушки Марфы!

Шерстюк

У нашего папы был боевой друг. Звали его Шерстюк. Вместе воевали, в одном бою ранило, рядышком лежали в госпитале. У папы ранение легкое, а Шерстюку попало в грудь. Вот папа за ним и ухаживал. И кормил из ложки, и на горшок усаживал. Папа говорил, что в начале войны от такой раны Шерстюк обязательно умер бы, потому что побеждали немцы. Теперь побеждали наши, и его друг выжил.

После ранения Шерстюк возвратился домой, поселился в днепровских плавнях и все время нас подкармливал. То пришлет кошелку карасей, то большую щуку, а то и живого сома. Однажды привез полудикого поросенка. Немцы разбомбили свиноферму, свиньи сбежали в плавни и поженились с дикими кабанами. Одни поросята родились полосатыми, другие почти нормальными, только с очень темной шерстью. Вот того, который посветлее и без всяких полосок, Шерстюк нам в мешке из под муки и привез. Мама говорила, раньше цыгане, когда воровали поросят, прятали их в мучные мешки. Поросенок завизжать хочет, воздух вдохнет, ему мука весь голос и испортит. Хрюкнет еле слышно и все.

Шерстюк думал, что этого поросенка мы сразу съедим, а мы его полюбили. Поселили в сарай и назвали Шерстюком. У нас в селе так принято, кто котенка или курицу подарит, сразу в знак уважения его именем зовут. У соседей был петух Сначук, который достался им от деда Сначука, а у нас — поросенок Шерстюк.

Из-за этого был смешной случай. Папа дошел до самого Берлина, возвратился домой и, как только нацеловались, спросил:

— Как там Шерстюк? Живой?

— А куда ему деться? — отвечает мама. — Где-нибудь в сарае валяется или мышей ловит. Он с ними лучше кота справляется…

У папы глаза на лоб. Он-то про человека спрашивает, а мама думала, о поросенке.

Я босиком

Когда наступала весна, дома нас не удержать даже конями. Дома все давно съели, а на воле этой еды немеряно. Можно нарвать возле речки конского щавеля, можно отыскать на пустом огороде перезимовавшую картофелину, а еще лучше головку лука. Картошка-то лежит под землей молча, а лук — чуть затеплило и — взошел. А уж вкусный!

Но лучше всего зиму переносит топинамбур, который у нас называют земляной грушей. Какой уже год на Выселках не ступала человеческая нога, а он растет и растет. При немцах там были позиции, и все вокруг заминировано. Потом наши бойцы прогнали немцев, поставили вокруг столбики с надписью «Мины». С тех пор туда никто не ходит. Боятся.

А Колька Кукса не боится. Он знает, что немецкие мины взрываются только, если наступит кто-нибудь тяжелый — корова или взрослый человек. А, если заяц — ни за что. Иначе зайцы давно бы взорвали все минное поле. Поэтому Колька смело ходит на Выселки, и каждый раз приносит полные карманы сладких картошек топинамбура. Его мать — тетка Наташка очень переживает, что взорвется, и ругается, а он ее успокаивает:

— Не бойся, мамка, я босиком.

Мы с Эдиком пробовали. И правда, если ступать осторожно, голая нога почувствует железо и можно быстро отдернуть. Но все равно очень страшно.

Поросенок и Кукса

Так Колька и ходил героем на Выселки, да объедался топинамбуром, пока не появился наш поросенок. Шерстюк-то родился в плавнях, а там мины на каждом шагу. Немцы этими минами хотели отгородиться от партизан. Но дикие свиньи чуяли мину лучше всякого миноискатели и натоптали между ними целые тропы. По этим тропам партизаны к немецкому гарнизону и подбирались.

Не удивительно, что наш поросенок, поймав запах топинамбура, спокойно пробрался через минное поле и за неделю выкопал все картошки. Кукса туда, а там, словно плугом перепахано. Он, понятно, рассердился на Шерстюка, и стал бросаться в него камнями. За это Шерстюк съел его штаны. Зачем Колька их снял, неизвестно. Может, чем-то вымазал и решил постирать, а может, просто хотел зашить дырку. Мать — то держала его в строгости. Вот и снял. На минуту отвернулся, а наш поросенок съел. Вместе с помочами и двумя железными пуговицами от немецкой шинели.

Колька в голом виде явился к нам и потребовал штаны вернуть. Мама достала из мешка всякие лоскуты и принялась эти штаны кроить. Сестра Лида стригла Кольку «лесенкой», затем купала в корыте. Кольке было очень стыдно, но терпел. Шерстюк лежал рядом и переваривал штаны. Мы думали, из него выйдут хоть пуговицы, но ничего не получилось. Переварил всё!

Рябчик

Если кто-то думает, что наш Шерстюк был похож на обыкновенного поросенка, он глубоко ошибается. Что-то черное, мохнатое, головастое и шустрое, как вихрь. Его маленькое сердце не знало материнской заботы, поэтому всю свою любовь отдавало нам. Встречал каждого с такой радостью, что диву давались. И хрюкнет восторженно, и на передние копытца припадет, и головой замотает, словно собака, которая стряхивает воду. Ни кур, ни кошек, ни, тем более, чужих людей никогда не трогал, а вот собак ненавидел безумно. Мы брали воду в колодце дядьки Карпа. И недалеко, и вкусная. Но принести ее можно было только днем. Лишь опускалась ночь, дядька отвязывал своего Рябчика, и тогда не то, что к колодцу, двору нельзя подойти. Закусает!

Приходилось идти за водой на соседнюю улицу, а туда очень далеко. Освещения не было и, если грязь, — можешь, оставить там ботинки…

Но с Шерстюком совсем другое дело. Ночь или полночь — без разницы. Ведро в руки, крикнул: «Паць! Паць!», и пошел.

Шерстюк хорошо понимает, зачем его позвали и, лишь приблизишься ко двору дядьки Карпа, отправляется на поиски Рябчика. Тот уже в конуре. Сидит и ни гу-гу. Шерстюк проверит его миску, в поисках спрятанной косточки исследует все вокруг, затем сует нос в будку. Стоит, смотрит на Рябчика и даже виляет хвостиком. Словно удивляется, почему такой большой пес не хочет с ним поиграть? А тот тихонько рычит, но до того не грозно, что это рычание больше походит на просьбу о пощаде.

Рогатки

С появлением Шерстюка у меня с Эдиком исполнилась самая заветная мечта: изготовить настоящие рогатки. Какие попало у нас были давно. С вишневыми рожками, вырезанными из немецкого планшета кожанками, но такой гнилой резиной, что вспоминать страшно. Чуть натянул, и порвалась. А в степи полно сусликов, хомяков, куропаток. Однажды мы с Эдиком подкрались к спящему зайцу. Сидим, смотрим, потом Эдик протянул к нему руку и ласкало так: «Трусь! Трусь! Трусь!» Заяц проснулся и дал стрекача. А если бы у нас была рогатка с хорошей резиной!?

Такую резину можно было достать только в воинской части, которая стояла на краю села. Эта часть занималась тем, что возила на элеватор зерно со всех колхозов. С одной стороны окруженного высоким забором двора были гаражи, в которых ремонтировали машины, с другой — располагались бараки, умывальники, кухня. И совсем на отшибе маленький домик, в котором заклеивали пробитые колеса. Так вот за этим домиком и выбрасывали обрезки резины. Колька Кукса говорил, там бывает даже красная резина, которую можно растягивать сколько угодно и ни за что не порвется. Но как раз мимо домика протянута проволока, вдоль которой бегал пес. Небольшой, но ядовитый как касторка. Мы только через щелочку в заборе смотрим, а он уже из шкуры выскакивает.

В этот раз мы не стали его дразнить, отыскали в заборе дырку и сунули Шерстюка. Звеня проволокой и захлебываясь от злости, пес бросился к нашему поросёнку. Тот вдруг как-то совсем по взрослому хрюкнул, наклонил голову и показал выбивающиеся над губами клыки. Наверное, псу было что-то известно об этих клыках, потому что через мгновенье он прозвенел проволокой в сторону сваленных у забора досок, и исчез под ними навсегда.

…Была у нас с братом одна незадача: попавшись на горячем, никогда не удирали. Здесь тоже. Копаемся себе в обрезках, вдруг два солдата. Стоят у избушки и манят пальцем. Подошли. Те поинтересовались, что здесь делаем и, главное, куда девался их ядовитый пес?

Мы признались, что ищем резину для рогаток, а пса сторожит Шерстюк. Еще сказали, что этот Шерстюк воевал в плавнях и запросто ходит по минному полю. Солдаты очень удивились, велели позвать Шерстюка и скоро мы всей компанией оказались в гостях.

Солдат звали дядя Ваня и дядя Коля. Первый высокий и широкоплечий, с узкими глазами, у второго глаза обыкновенные, только очень худой. Дядя Ваня сказал, что он калмык. Мол, есть такая национальность. Я сказал, что знаю, и продекламировал Пушкина: «и друг степей калмык», чем вызвал уважение. Эдик в свою очередь вспомнил песню, которую слышал от сестер: «Коля, Коля, ваши глазки нам покоя не дают, разрешите познакомиться, и узнать, как вас зовут?». Теперь все смеялись, а Шерстюк восторженно хрюкал, припадал на передние копытца и тряс головой.

Насмеявшись, солдаты принялись мастерить нам рогатки. Резали на полоски красную резину и привязывали суровыми нитками к рожкам и кожанкам. А мы тем временем вместе с Шерстюком наворачивали пшеничную кашу. Дядя Ваня сказал, что после элеватора в кузовах, как ни выскребай, остается пшеница. Они собирают по горсточке, толкут в ступе и варят. Поэтому можем, есть сколько угодно.

Потом дядя Ваня и дядя Коля испытывали наши рогатки. Поставили на камни банки из под американской тушенки и старались в них попасть. Оба прошли войну, настрелялись из винтовок и автоматов на всю жизнь, а вот из рогатки не получилось. Они и достреливали, а мы в компании с Шерстюком хрустели поджаренной пшеницей и смотрели, чтобы случайно не нагрянул кто-нибудь из командиров.

Мусино счастье

У нашего Шерстюка очень хорошая память — где пообедает, туда идет и ужинать. Вот он без нас в воинскую часть и явился. Дядя Ваня очень испугался. У часовых и командиров было оружие, вдруг кому-нибудь захочется подстрелить беспризорного поросенка? Он накормил Шерстюка пшеничной кашей, привязал на веревку и наказал идти домой. Мы с Эдиком похвастались, что Шерстюк понимает эту команду, а дядя Ваня запомнил.

Шерстюк послушно нырнул в дырку, подождал, когда через нее пролезет дядя Ваня, и направился, куда ему приказали.

Наша мама часто рассказывала такую притчу: цыганенок чем-то провинился, цыган гонит его через степь и кричит: «Вон из моего дома! Вон из моего дома!» Да еще и кнутом хлещет. Цыганенок бежал-бежал, выбился из сил, упал на землю и в отчаянии спрашивает: «Папа, где же твой дом кончается?»

Кроме нашего дома, Шерстюк часто гостил у нашего родственников деда Сначука, папиного друга дядьки Харитона, маминой мамы — бабушки Марфы и конечно же школьной уборщицы Муси. А для этих животных, где кормят — там и дом. Вот ближним Мусин и оказался.

Молодая, очень красивая девушка Муся кроме уборки в классах и коридоре, топила в школе печи, заведовала библиотекой и ходила проведывать заболевших детей. Утром, если кто не пришел в школу, отправлялась к нему домой. Может, заболел или что случилось? Однажды спасла целую семью. Нехаи, не дождавшись, когда прогорит печь, закрыли вьюшку и угорели. Хорошо, крючок на двери еле держался. Муся этот крючок вырвала и принялась вытаскивать всех на улицу. Еще бы немного, и угорели до смерти.

В другой раз Чухраи набрали из сеялки кукурузы, смололи на ручной мельнице и сварили кашу. И не туда, что эту кукурузу перед посадкой обработали ядом. Муся пришла узнать, почему дети не пришли в школу, а они отравленные по полу ползают. Переполоху было много, но спасли.

Бабушка Марфа говорила, что за это Мусе будет большое счастье в жизни. Вот это счастье в лице дяди Вани вместе с поросенком к ней во двор и явилось. Дядя Ваня сразу влюбился в Мусю и попросил нашу маму, чтобы посватала ему невесту. Перед этим он, конечно, посоветовался со мною и Эдиком, мы все правильно и подсказали. У калмыков-то все делается совсем не так.

Когда отпраздновали свадьбу, и дядя Ваня переселился к Мусе, у Шерстюка настала совсем счастливая жизнь. Воинская часть по-прежнему возила зерно на элеватор, так что еды хватало и Шерстюку, и молоденькой свинке Машке, которую дядя Ваня купил ему в компанию. Зимой Шерстюк по улице бегал мало. Во-первых, холодно, а во вторых, страшно выпускать. Вдруг на кого набросится? Шерстюк все больше походил на дикого кабана, и папа даже советовал отпилить ему клыки. К счастью, в гости приехал папин боевой друг Шерстюк и сказал, что намерен забрать своего тезку домой. К ним поступила заявка на отлов диких свиней, за которых обещают дорого платить. За такие деньги можно купить на базаре уже откормленного кабана.

Так оба Шерстюка от нас на грузовике и уехали. Один в кабине, другой в кузове. Мы с Эдиком даже плакали, а Колька Кукса угостил своего врага куском кукурузной лепешки.

Все были уверены, что на этом история с полудиким кабаном и закончилась, но не тут-то было! Летом молодая свинка принесла дяде Ване и Мусе одиннадцать полосатых, словно колорадские жуки, поросят. Понятно, ни сала, ни мяса от таких зверей не дождешься. На базаре тоже не продашь. Муся ругалась и говорила маме, что этот Шерстюк подсунул им большую свинью, а дядя Ваня выспрашивал у папы адрес боевого друга. Нужно было узнать, не согласится ли он забрать и детей своего тезки?

Кого спросить?

Моя младшая сестричка Аллочка умирала целый день. Она всегда была очень слабенькой. Половина ее жизни пришлась на войну, половина на голод. О том, что она скоро умрет, все знали давно. Но это почему-то не пугало. Когда бабушка Марфа принесла ей кусочек белого хлеба, мы с Инной украли половину и съели. Инна так и сказала:

— Зачем он ей? Все равно скоро умрет.

Но в то же время Аллочка больше всех любила Инну и, когда умирала, все время звала:

— Иня! Иня!

…Наконец, когда в хате уже засветили лампу, бабушка Марфа положила руку Аллочке на покрытую редкими белыми волосиками голову и сказала:

— Ну, слава Богу, кажется, отмучилась. Уже отходит.

Мама и Лида заплакали, а мы с Эдиком подобрались поближе, посмотреть, куда отходит наша сестра? А та вздохнула, в последний раз позвала «Иня!» и затихла навсегда. Худенькая, тоненькая, с мягким словно лен пушком на голове. Такой вспоминают ее сегодня Лида и Инна, такой вспоминаю я…

В тот день у нас в селе было еще двое похорон, поэтому кроме нашей семьи у Аллочкиной могилы никого не было. Ямку забрасывали папа и бабушка Марфа.

После похорон я долго лежал в траве за хатой и смотрел в небо. Было оно высокое и синее. В воздухе серебристыми искрами плыли паутины. И сейчас мне в эту пору тоскливо. Сколько провожаю бабье лето, сколько и прощаюсь с Аллочкой.

Самое обидное, что скоро мы покинули село и на могилу Аллочки больше не попали. Уже взрослым я пытался найти хотя бы кладбище, но его давно распахали под кукурузу.

Помните у Николая Рубцова?

«Где тот погост, вы не видели?

Сам я найти не могу.

Тихо ответили жители:

„Это на том берегу“»

Так ему хоть было, у кого спросить. А у кого спросить мне?

Крестная

У нас в селе у каждого ребенка кроме настоящих родителей были еще и крестные. Они тоже считались каждому из нас папой и мамой, а нашим родителям доводились кумовьями. Крестные приносили нам гостинцы, дарили на день рождения рубашку или штаны, у крестных можно было отсидеться, если устроил дома беду, и тебя разыскивают с хворостиной по всему селу. К крестным в первую очередь несли на Рождество кутью, под окна к ним бегали щедровать и колядовать. Там нас любили, там ждали и всегда были рады.

Моего крестного отца Лёню-летчика-самолетчика, когда я был совсем маленький, сбили над Испанией, и я помню его совсем мало. А вот крестную маму люблю до сих пор вспоминаю похожие на пшеничное перевесло, уложенные венком косы, вышитую крестиком кофточку, теплые и красивые руки. Даже сережки-сердечки в ее ушах, как сейчас, вижу.

Была она, как и родная мама, учительницей. После семи классов их отправили на курсы в Бердянск, затем назначили в наше село учительницами. Обеих звали Галинами, обеим было по шестнадцать, обе были на селе самыми звонкими певуньями и, конечно же, красавицами. Мама очень рано вышла замуж, обзавелась детьми, и никуда ездить не могла, крестную приглашали выступать в ансамбле и даже возили в Полтаву на Сорочинскую ярмарку.

Но больше всего было разговоров, когда моей крестной доверили поднести хлеб-соль приехавшему на пуск Днепрогэса всесоюзному старосте Калинину. От нашего села до Запорожья больше ста километров, и везде сколько угодно красивых девушек, но пригожей моей крестной не нашлось.

Там она и познакомилась с военным летчиком Лёней Бражко. Лёней-летчиком-самолетчиком, как его кликали в нашей семье. Вскоре возле нашего села сел истребитель с большими красными звездами на крыльях и увез крестную под Бердянск, где стояла его воинская часть. Наверно, это было не так уж далеко, потому что они часто гостили у нас, а когда я родился, приехали к нам в гости.

Мать моей крестной баба Сахниха была настоящей ведьмой. Как в сказках, у страшных и злых колдунов обязательно были красавицы дочери, так и у огромной и черной Сахнихи была похожая на принцессу дочь.

То, что Сахниха ведьма, знали все. Рядом с ее хатой находили круги сплетенных в жгут пшеничных стеблей, узелки с сушеными ящерицами, а однажды, когда дед Сначук набирал воду из Сахнихиного колодца, в его рубашку вцепилась летучая мышь. Он не мог ее оторвать, пока не перекрестился.

Сахниха могла напустить на человека порчу, отбить у коровы молоко, сделать так, что курица запоет по-петушиному, а петух начнет нести яйца. Ее боялись и наказывали детям не давать Сахнихе даже соломинки. Если возьмет эту соломинку без спроса, ничего плохого сделать не сможет, а вручишь своими руками, можешь прощаться с белым светом. Еще говорили, когда Сахниха умрет, ее дочь Галя станет ведьмой. Известно, такая красота никому даром не дается.

Но может, это выдумки, а причина в том, что Сахниха болела астмой. От этого ее глаза были навыкате, а когда говорила, из горла вырывался такой хрип, словно там, и вправду, таилась нечистая сила.

В холодную пору она чувствовала себя сносно, но чуть затеплеет, начинала задыхаться. Летом спала только на свежем воздухе, к тому же сидя. Чаще всего у колодца рядом с хатой. Сядет на землю, прислонится к срубу и дремлет. Кто-нибудь придет ночью за водой, наткнется на Сахниху и, понятно, испугается. Потом начинает сочинять всякие истории.

Крестная очень переживала за свою маму, возила в больницу, но там она совсем задыхалась и просилась домой. В такие дни крестная ходила, как в воду опущенная, и никакими уговорами на гулянку ее не затащить. Но если со стороны Новокарловки тянуло холодным сивером, баба Сахниха оживала, и тогда в хате мою крестную не удержать даже конями. А как она пела! Ее песни собирались слушать из Новоселовки, Федоровки и даже Вишневого.

…У нас на Украине до сих пор верят, что девушка может напеть свою судьбу. Наверное, это и случилось с моей крестной. Любимой песней у нее была:

«Коробочку спичек достану

И в теплой воде размочу,

Стакан под подушку поставлю,

Записку на грудь положу.

А завтра, подруги, приходите.

Я буду лежать на столе

В белом венчальном наряде,

Букет голубой на груди…»

Когда моей крестной сообщили, что самолет ее Лёни сбит над Испанией, она выменяла у цыган коробок фосфорных спичек, растворила в воде и выпила. Ее спасли, и вскоре она возвратилась к сидящей у колодца матери. Тихая, и совсем на себя не похожая. Только еще красивее. На учительскую работу больше не пошла, а вместе с бабой Сахнихой собирала в степи травы, сушила и продавала на станции. Вечерами вдвоем с мамой гадала на картах, и всегда выпадало, что крестный папа Лёня не погиб, а где-то в казенном доме с червонной дамой на сердце.

Когда на нашу страну напали фашисты, и наш родной папа ушел на фронт, они стали ворожить уже на двух королей — червонного — папу Леню и крестового — нашего родного папу. И опять выпадало, что оба живы, в оба казенном доме, и с червонными дамами на сердце.

У нас все хорошо помнили начало войны. Даже моя сестричка Аллочка пела:

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа.

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война.

Но вот, когда немцы захватили наше село, помнят плохо. Мама говорит, что в начале сентября, а учительница из Новоселовки Марья Павловна — еще в конце августа. Люди так испугались, что даже день забыли.

Сначала немцы вели себя мирно. Зайдут во двор, наберут куриных яиц и сала, больше ничего. Потом стали забирать парней и девчат в Неметчину. Обычно до станции их сопровождали полицаи Радько и Плужник. Вообще-то полицаев у нас набралось человек десять, но сопровождали только эти. У других подконвойные разбегались, а эти сдадут на потребу Гитлеру даже родную маму.

Когда пришла очередь отправляться в Неметчину моей крестной, ее и еще четверых девчат из Новоселовки сопровождал Радько.

Мама сказала, что теперь Сахнихе без дочери верная гибель. Но ни девчата, ни крестная никуда не уехали, и к вечеру возвратились в село. Люди думали-гадали, что же случилось, и поняли только, когда вдруг моя крестная вышла замуж за полицая Радька. Перед этим принесла к нам фотографии, на которых сфотографирован Лёня летчик-самолетчик. Долго целовала фотографии и плакала, потом попросила маму спрятать.

Теперь она жила от нас через две хаты и однажды спасла меня от расстрела. В селе остановилась чехословацкая часть, два пьяных чеха забрели во двор и стали играть с детьми. Один катал меня на закорках и распевал: «Малый Сталин! Малый Сталин!», другой пиликал на губной гармошке и подмигивал сестричкам. Вдруг тот, который с гармошкой, перестал пиликать и заявил своему товарищу: «Вот этот Сталин вырастет и тебя убьет. Нужно расстрелять его сейчас».

Мама заголосила. Неделю тому назад перепившиеся немцы сожгли в Вишневом женщину вместе с детьми. Было понятно, что и эти шутить не собираются. На мамин плач прибежала крестная, отобрала меня у пьяных чехов и увела домой. Мама говорила, они так опешили, что даже забыли про свои ружья…

Жил Радько богато. Чего греха таить, немало еды крестная перетаскала и в нашу землянку. Баба Сахниха новому замужеству дочери не обрадовалась и во двор к Радьку не заглянула. Она даже спать стала с другой стороны колодца, чтобы не видеть его хаты. Не ходила в гости и к нам, хотя до войны даже нянчилась. Бывало, крестной нужно петь в районе, а одной не хочется. Она нашу маму уговорит составить компанию, а детей — Сахнихе.

Правда, когда Радько сообщил Гале, что скоро пригонят пленных красноармейцев, и полицаям нужно будет их охранять, Сахниха появилась в нашей хате. Помогла маме приготовить маковый отвар, от которого можно крепко уснуть, и объяснила, как и что делать. В тот вечер в хате Радька пьянствовало целый взвод полицаев, вот крестная в вино макового отвара и добавила. И что интересно: Радько, Плужник и Самура из Новоселовки уснули, как убитые, а остальные — ни в одном глазу.

Когда пригнали красноармейцев, полицаи стали менять их на сало и самогон. Выменяли больше двадцати человек. Кто-то нашел отца, кто-то брата или сына. Но были и такие, что забирали совсем незнакомых. Наша незамужняя соседка Маруся выменяла себе раненного грузина. Мать журила Марусю за то, что не выбрала кого-нибудь из наших, к тому же здорового. А та обнимала грузина и смеялась. Ни Плужник, ни Самура, тем более, Радько этого не допустили бы.

Вечером мама вдвоем с крестной гадали на картах и пели, вдруг заходит женщина из Новоселовки, плачет и пытается целовала маме руки. Эта женщина вызволила из немецкого плена мужа, и каким-то образом догадалась, кому этим обязана. Мама очень напугалась и, на всякий случай, отправила всех детей к тетке Куньке. Если проведала эта женщина, могли узнать и немцы. Но обошлось. И уже потом после войны, когда у нас родились Виталий и Лёня, а Аллочка умерла от голода, высокий бородатый мужик привез в наш двор целую арбу тыкв. Сгрузил, поклонился маме и уехал. Только потом мы узнали, что это и был тот выменянный за самогон красноармеец из Новоселовки…

Когда наши прорвали оборону, и немцы начали отступать, Радько запряг в бричку пару коней, погрузил добро и вместе с моей крестной мамой Галей уехал следом за немцами.

«Ихалы козакы из Дону додому,

Пидманулы Галю, забралы з собою.

Ой, ты Галю! Галю молодая,

Краще тоби будэ, як в риднои мамы-ы-!»

Все думали, ни Радька, ни крестной в селе больше не увидим. Но дней через пять, когда наши уже заняли Сталино, и в селе был слышен гул орудий, Радько вернулся. Один. Без крестной, коней и брички. Зашел в хату, лег прямо на земляной пол и к вечеру умер. Мама отправилась к нему выведать о крестной, а он неживой. Ни ран, ни побоев на Радьке не было. В селе решили, виновата Сахниха. Перед самым наступлением она побывала хате Радька и выпросила у него старую рубаху. Через эту рубаху и напустила на него порчу.

О крестной мама так ничего и не узнала, и только через много лет из далекой земли Австралии пришел крупный денежный перевод с просьбой построить в нашем селе больницу и школу. Никто из нас не узнал бы об этом переводе, но следом явилась комиссия из Красного Креста, проверить, как используются деньги гражданки Австралии Галины Бражко? Комиссию свозили в соседний район, где как раз строили новую больницу, показали все, что положено, на том и стало. Тем более, что наше село к тому времени уже расселили, как неперспективное, и даже кладбище с похороненными на нем бабой Сахнихой и полицаем Радько распахали под кукурузное поле.

Но еще до сих пор, если услышу песню «Ой ты, Галю!», на сердце накатывает до того безысходная туга, даже дышать больно.

Федя, Тося и паровозы

Если пригородный поезд задерживается у нашего села, и кто-то интересуется, чего стоим, ему с улыбкой объясняют: «Федя борщ доедает».

Федя, мой дальний родственник. То ли двоюродный дядя, то ли кто-то в этом роде, и его давно нет в живых. Он, как и многие из нашего села, работал на железнодорожной станции. Был, по определению мамы, вечным парубком, ни выпивкой, ни картами не интересовался, компанию ни с кем не водил. Зато любил паровозы. Никто лучше Феди не разбирался в золотниках, клапанах, поршнях и шатунах этой громадной и сильной машины. По одному только сипу мог определить, все ли хорошо в ее железной душе. Но главное, Федя мог заглушить прохудившуюся трубку в паровозном котле при горящей топке. Набросает на колосники побольше угля, наденет на голову асбестовый мешок и прямо в топку…

Говорят, даже остановку у нашего села сделали из-за Феди. Раньше поезд останавливался только на Писках, теперь, совсем рядом.

Еще Федя любил борщ, и, если в деповской столовой не варили борща или он получался неудачным, Федя бросал все дела и отправлялся домой.

До войны с работой было строго, особенно на железной дороге. Федю несколько раз арестовывали и собирались судить, но, лишь Федю сунут в кутузку, на станции выходят со строя несколько паровозов, и его возвращают в депо. А после того, как Федя отремонтировал паровоз с литерным грузом прямо на перегоне, на все его фокусы махнули рукой…

Жил Федя на краю села вдвоем с матерью — теткой Марфой. Каждое утро она варила ему чугун борща и будила:

— Федор, вставай, на дачный опоздаешь.

— А борща налила? — спрашивал сквозь сон Федя.

— Налила, налила. Вставай, а то совсем простынет.

Федя съедал большую миску борща, с минуту сидел, прикрыв глаза, затем заявлял:

— Дэбэлый борщ сегодня получился, мамо. Насыпь, наверно, еще одну мыску.

— Да ты з глузду зъихав, Федор! — отчаянно восклицала мать. — Дачный возле Писок свистит.

— Ничего. Посвистит, — успокаивал ее Федор и снова брался за ложку…

Наевшись, надевал железнодорожную суконную куртку с блестящими пуговицами и отправлялся к остановке. Поезд уже стоял у переезда, машинист, свесившись с окошка, ругал Федю, но тот даже не поднимал голову. Шел и внимательно слушал паровоз. Если с паровозом все в порядке, садился в ближний вагон, даже не взглянув в сторону машиниста. Если же в сипении паровоза что-то настораживало, грозил машинисту кулаком и карабкался в паровозную будку…

Года за три до войны тетка Марфа умерла, и ее место заняла Тося. Она еще соплюшкой бегала за Федей, но тетка Марфа не пускала и за порог, а, сколько жила, сколько и подбирала ему другую невесту. И богаче, и хорошего рода, да, чтобы и пара. Федя почти двухметрового роста, а Тося — чуть выше пояса. Конечно, и красивая, и работящая, но для Феди маловата.

Подходящих невест в нашем селе не было, а городские крутили носом. Так тетка Марфа и умерла, не увидев ни невестки, ни внуков.

Тося, даже не дождавшись, когда высохнет на могиле земля, перебралась к Феде, да так и жила не понятно кем. Мама как-то выгнала корову в стадо и на правах родственницы решила проверить, как они там ночуют? Оказывается, они даже спали порознь! Федя в горнице, а Тося в прихожей на широкой скамейке. Только и того, что, варила Феде борщ, будила к дачному да стирала спецовку. Мама говорила, Федя за своими паровозами даже не заметил, что у него другая хозяйка.

Но, может, мама и не права. Тетка Кунька тоже была в гостях и заметила, что на постели у Феди две подушки, и на обеих отпечатаны головы. Не станет же Федя спать на подушках по очереди? А на скамейку Тося успела перебраться, когда заметила, как мама мелькнула за окном. Стыдно ей, — не мужняя жена, и с Федей в одной кровати. Еще тетка Кунька видела, как Тося его целовала. Прямо на улице! Тот согнулся в три погибели, а эта целует. А уж такой бирюк, как Федя, просто так кланяться не будет.

К тому же, из-за неважного столовского борща домой теперь не уходил. Тося, каким-то образом выведывала, что сегодня ее Федя голодает, ставила в кошелку кувшин с борщом, там же пристраивала бутылку молока и торопилась к железной дороге. Стояла и ожидала попутный поезд. Пассажирский или грузовой — без разницы. Машинист издали узнавал Тосю и притормаживал, кочегар на ходу подхватывал кошелку, помощник машиниста — Тосю. Потом таким же образом высаживали у паровозного депо.

Тося кормила Федю и, принималась помогать. Подавала инструмент, вытирала с Фединого лица капельки пота, или просто сидела и смотрела, как он работает.

Где-то к полуночи с ремонтом обычно заканчивали, в топке горел огонь, и приборы показывали, что паровоз просится в путь. Федя садился на место машиниста, Тося — ему на колени и в таком виде совершался пробный пробег от депо до поворотного круга.

В те годы любимой у молодежи была песня о трактористе Петрухе:

«По дороге, по пыльному тракту ли —

Все равно нам с тобой по пути.

Прокати нас, Петруха, на тракторе,

До околицы нас прокати!..»

А вот Федя катал любимую на паровозе. До поворотного круга и обратно. Снова до круга и снова обратно. Пока не приходил к выводу, что с машиной все в порядке. Тогда Тося бралась за висящую над головой петлю, открывала клапан и посылала всему миру победный гудок. Громкий и длинный. В диспетчерской, на стрелках, и даже у нас в селе узнавали, что Федя с Тосей вдохнули жизнь в еще одну заболевшую машину.

Какое-то время они сидели и любовались своей работой, после спускались вниз и шли к стоящей в углу депо вырезанной из паровоза будке. Когда-то в ней был тренажер для молодых машинистов, потом ее занял Федя. Хранил инструмент, запасные части, переодевался в спецовку. Здесь же стоял сбитый из досок топчан. На этом топчане Федя с Тосей и оставались до утра.

Раньше Тося работала в колхозе, но когда перешла к Феде, на поле почти не показывалась, и, само собой, не выработала положенных трудодней. В наказание у нее отрезали больше половины огорода и запретили пасти корову в общественном стаде. Могли и судить, но к счастью, в одну из ночей начальник станции заглянул в депо, проверить, как идет ремонт паровоза под военный состав. Там познакомился с Тосей, поел ее борща и распорядился оформить сторожем депо. Никто никогда это депо не охранял, да и кому могли понадобиться паровозы? Все равно оформили. К тому же одну единственную. Получалось, сутки депо находилось под охраной Тоси, а трое — тащи эти паровозы куда хочешь.

Но Тосю все это не волновало. Любовь к Феде так застила ей глаза, что кроме него ничего не видела и не слышала. Варила борщи да вареники, носила в депо, устроила в пустой паровозной будке настоящую постель. С пуховыми подушками и марселевым покрывалом. Даже вышитую петухами шторку повесила на окно. Над топчаном пристроила Федину фотографию. Молодого, красивого, со значком почетного железнодорожника и двумя медалями.

Хату тетки Марфы тоже не забыла. Выбелила и изнутри, и снаружи, да еще и подвела сажевой краской. Скамейку у ворот выкрасила под паровоз — снизу черная, сверху красная, посередке белая. Все делала с песнями, и великой радостью. Наша мама давно к ней оттаяла и приглашала вместе с Федей в гости.

Потом началась война, и почти все мужчины ушли на фронт. Лишь те, кто работал на железной дороге, получили бронь. Теперь Тося в селе почти не появлялась. Днем помогала Феде ремонтировать паровозы, ночью варила еду для всей смены. И все под бомбами. Станция-то узловая, считай, вся Украина через нее едет. Даже, когда немцы заняли Запорожье, продолжали грузить эшелоны и отправлять на восток. Лишь после того, как немецкие самолеты разбомбили мост через Конку, все остановилось. Теперь ни отправлять эшелоны, ни уехать самим — не было возможности.

Когда пришли немцы, всем, оказавшимся в оккупации железнодорожникам, приказали явиться на работу. Иначе — расстрел. Снова утром и вечером у нашего села останавливался пригородный поезд, только теперь в паровозе вместе с машинистом ездил немец с винтовкой. Этот немец и убил Федю.

В то утро в паровозе что-то не заладилось. Федя, услышав подозрительное сипение, и погрозил машинисту кулаком. Это не понравилось и без того разозлившемуся за задержку поезда немцу, и он выстрелил в Федю из винтовки.

До вечера Федя лежал у железнодорожной насыпи под охраной двух полицаев, вечером его перенесли в нашу хату, обмыли, переодели, а на рассвете похоронили. Там у насыпи несколько глубоких оставшихся от бомб воронок, в одну из них Федю и закопали. Мама говорила, Феде так даже лучше. Будет лежать, и слушать свои паровозы…

Ни мама, ни тетка Кунька, ни полицаи, которые закапывали Федю, Тосе ничего не сказали. Молчали и остальные люди. Все боялись, что кинется искать убившего Федю немца, и наделает беды. Немцы-то могли расстрелять просто за недобрый взгляд, а у Тоси одним взглядом не обойдется. Как-то одна из соседок за то, что живет с Федей без всякой регистрации, обозвала Тосю шлендрой, так Тося вцепилась ей в косы. А здесь — Федя!

Два дня она металась в поисках. Ее несколько раз видели в депо, на вокзале и даже возле городской управы. Наконец, кто-то сказал правду. По-видимому, это случилось в депо или на станции, потому что в селе ее больше никто не видел. Ночью Тося забралась в стоящий в депо паровоз, развела пары, и повернула реверс. Паровоз послушно выкатился из депо, пересек поворотный круг, подхватил десяток стоящих на пути вагонов и погнал в сторону Чапаевки. Ни фары, ни света в кабине Тося не включала, а, может, и не знала, как это делается.

Мчавшийся на всех парах поезд минул отремонтированный немцами мост через Конку, проскочил Бруневский поворот и столкнулся с встречным поездом. Громыхнуло так, что даже в нашей хате зазвенели стекла.

Как это выглядело на самом деле, не знает никто, потому что даже полицаев к этому месту не подпустили. Пригнали пленных из-под Волновахи и в три дня все отремонтировали.

Сколько погибло немцев, сколько наших — тоже никто не знает. Известно лишь, что во встречном поезде было три пассажирских вагона, но, сколько людей в нем ехало, не известно.

Самое удивительное, что на наших никто и не подумал. Хотя в селе был добрый десяток полицаев, и некоторые служили немцам очень старательно, но никого не тронули. Подумали на пленных красноармейцев. Перед этим они убили двух охранников, и сколько там ушло в Дибровский лес. За ними гнались с собаками, стреляли всю ночь, но догнать не смогли. Вот на этих красноармейцев и подумали.

Но мы-то знаем, как было на самом деле. Искореженные и разбросанные под откосом вагоны и паровозы были для нас лакомой добычей. С топливом в войну было туго, а здесь и доски, и уголь. Вот мы потихоньку мешки и набивали. Однажды соседская девочка принесла оттуда лоскут шелка. Говорит, нашла в паровозной будке. Мама, как только этот лоскут увидела, стала белой как стена. Незадолго до гибели Феди мама шила Тоси шелковое платье. А уж она-то и ткань помнила, и свою строчку знала…

Я уже говорил, что Федя был дальним родственником нашей мамы, поэтому всю его одежду отдала нам. В первый класс я отправился в пальто, перешитом из железнодорожной Фединой куртки. Только дырочку от пули мама зачем-то вырезала вместе с куском материи…

Прошло много лет. Я с группой ученных возвращался из Камчатки, где наблюдали за извержением вулкана Ключевской. Добрались до аэропорта, а дальше стоп! У нас три мешка образцов вулканических пород, а разрешения на вывоз нет. Рядом с вулканом военный гарнизон, всякие испытания, все на контроле, а мы без внимания. Одиннадцать вечера, все разрешительные организации давно закрыты, вот мои начальники и кинулись решать проблему. Мешки с образцами свалены у входа в аэропорт, я их охраняю. Напротив остановились два морских офицера и завели о чем-то разговор. Высокие, в парадной форме и немного пьяненькие. На меня, как только речь одного из них услышал, таким родным повеяло — не передать. Подхватываюсь, прошу прощения и спрашиваю, откуда он родом?

— Из Украины, — удивленно отвечает тот.

— А ближе?

— Из Запорожской области.

— А еще ближе?

— Как ближе? — даже растерялся моряк. — Из Чапаевки. Вы тоже там были?

Вместо того, чтобы подтвердить его догадку, снова спрашиваю:

— Припомните, пожалуйста, почему утром поезд в Чапаевке долго стоит? Говорят, там что-то любопытное с Федей происходит.

— Знаю! — громко и радостно воскликнул моряк. — Это Федя борщ доедает! — И бросился меня обнимать…

Огонек

Снег лежал вторую неделю, и все решили, что это уже до весны, но вдруг затеплило, брызнул мелкий дождь, и мы снова оказались в осени. Опять запахло грибами и прелым листом, а лесные мыши переселились из снежных норок в земляные.

Но окружающий мир, лишившись яркой белизны, потускнел и выглядит каким-то обиженным. Словно ребенок, которого поманили игрушкой, а потом, ни с того, ни сего, отобрали. Над рекой целый день бродят густые туманы, под ногами чавкает раскисшая осока, вороны, нахохлившись, сидят на мокрых ветках и чего-то ждут.

Лишь на спуске к реке весело горит одуванчик. Он тоже побывал под снегом, но не замерз, не потускнел и, по всему видно, не потерял веры в жизнь. Все так же упрямо тянется к солнцу, радуясь пусть пасмурному, но все же дню, усевшимся на его лепестках капелькам росы и даже хмурым воронам на ивах.

Что это? Безрассудство, отвага или самообман? Ведь все козявки, для которых он распустил яркие лепестки, давно спрятались, а созреть и рассеять по земле семена-парашютики не успеет. Вот и цветет без всякого смысла, лишь бы покрасоваться.

Наклоняюсь сорвать одуванчик и вдруг замечаю в середине венчика длинного серого жука и небольшую осу. Оба с головы до ног вымазаны в цветочную пыльцу, словно мельники в муку. У них то ли ранний обед, то ли поздний завтрак. Копаются, шевелят усиками, переступают лапками и на меня никакого внимания.

Здесь меня и осенило. А ведь одуванчик-то как раз для них и цветет! Природа хорошо знает, что не все букашки в одночасье спрячутся в свои щели. Некоторые опоздают с переселением, и будут летать по миру в голоде и холоде. Вот тогда и проглянет через осеннюю слякоть спасительный огонек одуванчика.

Так, маленьким я любил бегать в гости к дальнему папиному родственнику деду Бабаку. Его низкая крытая камышом хата стояла на самом краю села. Дальше простиралась степь с глухими балками, непролазными терновниками, заросшими чабрецом и полынью скифскими могилами. Всякий раз, когда разыгрывалась непогода, дед ставил на окно лампу. Вдруг какой-нибудь горемыка заблудится в степи, вот и выйдет на наше окошко.

И не раз, не два среди ночи раздавался стук в это окно, затем уже в сенцах кто-то бухал обмерзшими сапогами, проклиная непогоду, и радуясь тому, что когда уже замерз, хоть ложись и помирай, неожиданно увидел свет…

Хлопотали вокруг нечаянного гостя дед Бабак и бабушка Дуся, я, свесившись с теплой лежанки, во все глаза смотрел на выбирающего сосульки из усов черного дядьку, а на окне светил огонек неяркой керосиновой лампы, как светится сейчас у дороги раскрывшийся не ко времени одуванчик.

Сколько наше село помнит себя, всегда в крайней от балки хате жили гостеприимные хозяева. Это же нужно не только всю ночь держать на окне горящую лампу, но встречать заплутавшихся среди терновников и балок людей. Отогревать, кормить-поить, нередко и оставлять до конца непогоды. Конечно, в селе были и такие, что завидовали на дармовой керосин, который выдавали деду Бабаку в сельсовете, но, если у кого случалась беда, в первую очередь бежали к Бабакам. У одних на хате висели таблички с багром, у других с топором, у третьих с ведром. Эти, значит, случись пожар, прибегут тушить не с пустыми руками. У деда Бабака в окне светился огонек. К нему бежали за помощью, если не могла растелиться корова, метался в жару ребенок или другая беда. Пятеро моих братьев и сестер родились в больнице, а вот меня приняла на руки бабушка Дуся. Осень, дорогу к больнице развело — ни пройти, ни проехать. Вот на огонек к Бабакам бричку и завернули. Поэтому и бегал к ним в гости, поэтому мне там было хорошо.

Дед Бабак работал в колхозе пасечником. Летом копался в ульях, зимой, когда ульи вместе с пчелами прятали в камышовую клуню, мастерил балалайки. Именовались они у деда акацийки, грушевки или липовки. Из какого дерева дощечки строгал, так и назывались. При этом выбирал не всякую акацию или липу, а ту, на цветы которой роилось больше всего пчел. По его мнению, дерево хорошо помнит веселый звон прилетавших за медом пчел и передает его струнам.

Собрав и настроив очередную балалайку, дед Бабак заставлял меня играть «Светит месяц» или «Лукерью», сам садился лицом к окошку, смотрел на степь и слушал. Если звук нравился, цеплял готовый инструмент на колышек, если нет, — брал балалайку за грифель и изо всех сил ударял об угол печи. После собирал щепки и принимался склеивать. Новая балалайка больше походила на мандолину, но звук приобретала такой, что ее с удовольствием покупали для струнного ансамбля в город Сталино.

Когда началась война и пришли немцы, бабушки Дуси уже не было в живых, сыновья и дочери завели свои семьи, дед Бабак остался с младшей дочерью Надей. Теперь дармового керосина, чтобы светить по ночам, ему не давали. Более того, наказали на ночь занавешивать все окна. В семи километрах железнодорожная станция, немцы боялись, как бы прилетавшим бомбить станцию советским самолетам кто-нибудь не мигнул огоньком, куда лететь. Дед добросовестно завешивал все окна, но того, которое со стороны балки, не трогал. Ночью немцы и полицаи ходили только по дороге, а оттуда ничего не видно. К тому же заправленная мазутом коптилка светила неважно. Но светила! Теперь на мерцающий ее огонек выходили попавшие в окружение наши бойцы, да еще те, которые убежали из плена. Дед Бабак вместе с Надей их кормили и подсказывали дорогу в днепровские плавни, где воевали партизаны.

Но были и такие, что не заходили в хату. Под стрехой рядом с окошком висела специальная полочка, на которой можно найти хлеб, лук, иногда и кусочек сала. Наши мамы, тайком пробирались к хате деда Бабака и оставляли там немного еды. Нет, они не надеялись, что угощение достанется именно нашим папам. У этого окошка подкормят чьего-то мужа или сына, а у другого, может, и нашего папу.

Однажды ночью в окошко постучали итальянские солдаты. Дед Бабак и Надя напугались ужасно. Только что их хату покинул связной из партизанского отряда, и вдруг за стеной незнакомая речь. Быстро убрали с окошка лампу, Надя набросила на голову старый платок бабушки Дуси, а дед схватил балалайку. Хотел сделать вид, что увлекся музыкой и ничего не слышит, но даже «Светит месяц» сыграть не получается.

В сенцах хлопнуло, и в хату зашли три итальянских солдата. У одного подвязана рука, у другого забинтована голова, у третьего никаких увечий не видно. Вот этот третий и был таким тонким и высоким, что упирался головой в потолок. Из высоты своего роста он увидел, какой переполох нанесли своим визитом и, чтобы хозяева поняли, что пришли свои, выкрикнул:

— Гитлер капут!

Дед Бабак брякнул струнами, подхватился и не менее воинственно выдал:

— Но пассаран!

На Катю вдруг напал смех. Она сдернула с головы платок, захлопала в ладоши и спросила итальянских солдат, и деда Бабака:

— Это у нас теперь вместо «Здравствуйте»?

Скоро итальянцы сидели за столом, пили отвар из диких груш и на пальцах объясняли, как отправились из госпиталя на прогулку, спустились в балку угоститься ягодами терновника, а наверх выбрались в совсем незнакомом месте. Вот и плутали, пока увидели огонек дедовой коптилки. Еще они признались, что не любят войну, Гитлера, даже своего дуче Муссолини, который посадил их в вагоны и отправил в Россию. Под Ростовом их эшелон разбомбили, многих ранило и теперь они здесь на излечении. Еще сообщили, что немцев победили под Москвой и Сталинградом, теперь уже точно «Гитлер капут!» И дед, и Надя уже слышали об этом, но, тем не менее, восприняли как самое приятное известие.

Итальянцы очень тревожились, что в госпитале их обыскались. Дед Бабак сбегал к полицаю, тот запряг бричку и повез нечаянных гостей в госпиталь.

Так вот, пока дед искал транспорт, длинный итальянец по имени Андреа влюбился в Надю, а Надя влюбилась в него. Иначе, как объяснить то, что этот Андреа на второй день явился в гости с полным вещмешком гостинцев, а Надя встретила его аж за околицей. Снова он с дедом приветствовались словами «Гитлер капут!» и «Но пассаран!», потом дед пел под балалайку:

Теперь я не прачка, больше не стираю.

Сестра милосердна с доктором гуляю-у-у!

Андреа вторил ему приятным баритоном:

— Гуляю-у-у!

Надя смеялась и хлопала в ладоши.

На полочке у окна кроме лепешек, испеченными нашими мамами, появились тонкие и твердые словно кремень итальянские сухари, похожие на солому макароны, баночки оливкового масла. Мои братики и сестрички тоже отведали этого лакомства. Надя угощала меня, а я тащил домой.

Всю осень топтал итальянский солдат Андреа стёжку к хате над балкой, потом стук-грюк, — посадили в телячий вагон и отправили на фронт. Даже не дали попрощаться. А в начале лета Надя родила мальчика. Чернявого, голубоглазого и тоненького как стебелек.

На селе к этому отнеслись по-разному. Одни обзывали Надю итальянской шлендрой, другие говорили, что этим она спаслась от немецкого рабства, куда уже отправили половину наших девчат, мама высказывалась совсем коротко — «Любовь!» и кроила малышу шапочки и распашонки из собравшихся в наволочке лоскутов.

Мальчика нарекли в честь отца Андрейкой, отчество тоже записали Андреевич, а вот фамилию оставили Бабак. Он учился в мамином классе, на переменках бегал к нам в гости, а когда мы переехали в новую хату, даже оставался ночевать. Понятно, мы с братом Эдиком заступались за него и нещадно лупили тех, кто обзывал Андрейку макаронником.

Когда Андрейка перешел в третий класс, деда Бабака арестовали. Оказывается, на его имя пришло письмо из Италии, вот его в шпионаже и обвинили. Папа, хоть и вояка, и вся грудь в орденах, испугался и для спасения родственника не шевельнул пальцем. А может, просто хорошо знал, чем заканчиваются подобные шевеления. Мама — совсем другое дело. Она немецкого бургомистра не испугалась, а здесь — пусть строгие, но свои! Отправилась к начальнику НКВД Алтухову, затем военкомат, узнала адрес командира партизанского отряда, к которому дед Бабак переправлял окруженцев. Потом уже вместе с этим командиром собрали нужные документы, и скоро дед Бабак снова копался возле своих ульев и мастерил похожие на мандолины балалайки. Теперь у него был помощник — муж Нади, которого она успела привести в хату, пока дед Бабак сидел в НКВД. По этому поводу наша мама шутила: «За Надей нужен глаз, да глаз. Не успел Бабак смотаться к полицаю за телегой, как завела от итальянца ребенка, теперь сунули Бабака в кутузку, — завела мужа!»

Так и жили. Лет через десять после войны дед Бабак умер, его хоронили с музыкой и салютом. Андрейка окончил школу, потом железнодорожное училище, стал, как и отчим, паровозным машинистом. Когда из-за балок к нам доносилось протяжное «Ту-ту-ту-у-у-у!», в селе говорили, это Андрейка здоровается с мамой.

Конечно же, все знали, кто у него отец, за глаза звали макаронником, и, когда пришло время служить в армии, были какие-то сложности. Но отслужил целых три года, возвратился домой, как и положено хохлу, в значках, нашивках и лычках. Красивый, копия итальянский солдат, постучавший когда-то в хату над балкой — в два метра ростом, тонкий и… влюбчивый. Уже через неделю после армии познакомился с девушкой и заявил Наде, что хочет жениться. Надя к нашей маме, нужно что-то с Андрейкой делать, но та поинтересовалась, сколько минут хватило Наде и Андреа, на то, чтобы понять, что родились друг для друга, и посоветовала готовиться к свадьбе.

Ах, мама! Мама! Ты была у нас как любимая всеми детьми огородная трава паслен. Сей, не сей — все равно родит. Ну, женился бы наш макаронник, ну, отгуляли бы свадьбу, зажил бы с молодой женой. Что еще надо? Мама же решила вытащить на свадьбу и солдата Андреа. Если жив, пусть посмотрит на сына, порадуется за Надю, хоть немного, утешит ту боль, ту обиду, которую они носят с собою всю жизнь.

Снова съездила к Алтухову, каким-то образом добыла адрес Андреа, пригласила учительницу немецкого языка Марью Павловну, приехавшую к нам в тридцать девятом году испанку Маргариту Раймундовну, и все вместе принялись сочинять приглашение на свадьбу. Конечно же, в этом деле приняли участие председатель колхоза, начальник станции, учитель физики, наш папа и еще не знаю сколько мужиков. Все воевали, все встречались с итальянцами, хоть по одному итальянскому слову помнить обязаны. Сочиняли письмо целый вечер, несколько раз бегали за консультацией к Наде, которая как раз дежурила на ферме и оторваться не могла. Наконец, закончили, подписали конверт и отвезли Алтухову, который когда-то арестовывал деда Бабака, теперь взялся отправить письмо в итальянский город Неаполь.

А потом встречали. Андреа приехал не один, а с тремя сыновьями. Десяти, двенадцати и пятнадцати лет. Все высокинькие, тоненькие как гвоздочки и до того похожи на нашего Андрейку, что учительницы ударились в слезы. Вот со ступенек вагона спускается третьеклассник Андрейка, вот пятиклассник, а вот и восьмиклассник. Хоть на фотографию смотри, хоть так вспоминай — абсолютная копия. Словно и мама одна.

А может, так оно и есть. У моего друга Кольки Рака было три жены и все на бобрих похожи. Полненькие, впереди два зуба, глаза маленькие и какие-то настороженные. Я даже не верил, что все новые. «Это он свою Альбину, которая его из армии не дождалась, ищет и никак не находит, — объяснила мама. — Первая любовь на всю жизнь глубоко в сердце западает».

Наверное, и Андреа искал в своей Италии нашу Надю? И нашел. Но, может быть, нет. Не знаю.

Кот бродяга

Когда я был маленьким, у нас была война, а потом голод. Люди ели, что придется. Ворон, воробьев и даже кошек. Понятно, без кошек мышей развелось видимо невидимо. В нашем селе хаты построены из смешанной с глиной соломы. Мыши эту солому грызли днем и ночью. Треск стоял ужасный. Особенно ночью. Казалось, еще немного и съедят всю хату.

Наконец, мама достала котенка. Маленького, игривого, рыжего как огонек. Мы не верили, что такой котенок может ловить мышей. Но мама сказала, что это и не обязательно. Как только по хате пойдет кошачий дух, все мыши сразу разбегутся.

Но то ли мыши уже не помнили, как пахнет кошачий дух, то ли у нас завелась особая порода. Котенка они не испугались, а даже полюбили. Днем котенок играл с нами, а ночью бегал взапуски с мышами. Топот стоял невообразимый. Словно по хате несется настоящая конница. Котенок, как и положено, скакал впереди, а мыши за ним.

Мама очень расстроилась и договорилась с какой-то женщиной, чтобы та дала взаймы взрослого кота. Пусть покажет Рыжику, как охотиться на мышей. Только она вот так договорилась, утром просыпаемся, а на полу рядочком лежит девять мышей. Котенок с самым деловым видом сидит у норы и сторожит десятую.

С тех пор и пошло. Котенок выловил всех мышей в нашей хате, затем у соседей, потом его возили к дедушке Колоти в гости, чтобы он и там, как говорила мама, привел мышей в чувство.

Из котенка он быстро вырос в большого рыжего кота, и его даже брали на пекарню, ловить крыс. Всем известно, что только один кот из тысячи справляется с крысами. Вот таким и был наш кот.

Но больше всего на свете он любил бродяжничать. Его можно было встретить возле школы, где мы учились, возле клуба и даже на базаре. Увидит, кого-то из нас, потрется о ноги и отправляется в дальнейшее путешествие. Зови его, не зови — без внимания.

Потом мы купили в дальнем селе новую хату. Погрузились на арбу, привязали сзади корову Зорьку и поехали на новое жительство. Кота не было дома дней пять и, когда он появится, неизвестно. Мы решили зря время не тратить, а оставить кота новым хозяевам. Он больше привык к жилью, чем людям. А на новом месте заведем другого кота.

Добирались целый день. Проехали четыре больших села, хутор и карьер. В карьере почти круглые сутки взрывали породу, только на один час делали перерыв. Вот в этот перерыв мы и проскочили.

Приехали ночью, разгрузились и легли спать. А утром явился кот. Обошел комнаты, заглянул в сарай, обнюхался с Зорькой, и там же лег спать.

Мы, конечно, очень обрадовались, но еще больше удивились. Как он мог нас найти? Главное, как проскочил грохочущий взрывами карьер. Ведь там камни летят с неба, как град.

Самое невероятное, новая соседка Ганна Боса утверждала, что видела нашего кота за три дня до нашего приезда. Сидел, мол, на пороге и умывался. Мы ей, конечно, не поверили. Мало ли рыжих котов бывает на свете?

Так тот случай загадкой для всей нашей семьи и остался…

Минуло лет сорок. Я давно жил на Крайнем Севере. Рыбачил, охотился, пас оленей. Само собой, каждого зверя, каждую птицу узнавал с первого взгляда. Однажды вместе с братом Лёней косили сено совхозным коровам.

Хорошо нам. Тайга. Глушь.

Утром, пока роса, косим. Потом отдыхаем, ловим рыбу, собираем грибы или ягоды. Вечером сгребаем подсохшее сено.

В речке хариусы плещутся, над нею утки каменушки с крохалями летают, вдоль берега всякие звери прогуливаются. Мы, конечно, за всем внимательно следим. Как же, охотники!

И вот однажды я увидел над тайгой какую-то птицу. Меньше кедровки, черная, как уголь, и летит, словно из последних сил крыльями машет. Бывают такие птицы. Кажется, еще чуть-чуть, упадет и убьется.

Самое интересное, не узнаю я эту птицу, хоть ты меня убей. Даже удивительно стало. А она над лиственницами до реки долетела и вдруг резко так провалилась к самой воде. Здесь я ее сразу узнал. Оляпка! И не черная вовсе, а бурая. Тысячу раз видел над водой, а над тайгой первый впервые. Вот и не признал.

Наши реки извилистые, пока от плеса к плесу дотечет, десять раз вильнет, вот и оляпке приходится крылышками трепетать, чтобы вписаться в поворот.

Рассказал об этом случае брату. Он тоже удивился:

— Чего это ее через тайгу понесло? Может, птица совсем молодая, вот с высоты перекаты и высматривает. На перекатах для нее самая пожива. Ручейники прямо на виду лежат. Еще — не хочу. Но, может, ты что-то напутал. Оляпки так высоко не летают.

Так мы поговорили, и о том случае больше не вспоминали. Через неделю задождило, река поднялась, и проложила новое русло. Как раз в том месте, где оляпка летела, вода и забурлила. Теперь уже там плескались хариусы, крохали с каменушками наперегонки носились, вдоль берега всякие звери прогуливались.

Выходит, еще неделю тому назад оляпка знала, где будет бежать река. Да не только знала, но и как-то там ее видела. Иначе, зачем бы ее понесло в самое небо?

Обождите, а может, и наш кот загодя знал, куда мы переедем. Как-то за нас переживал и отправился проверить, будет ли нам с Зорькой хорошо на новом месте? А будет хорошо нам, будет хорошо и ему. Не зря же кошек во время новоселья пускают в дом первыми. Значит, правду Ганна Боса видела, как он намывал на нашем крыльце гостей. А мы-то не поверили!

Повесть о солдате

Бывалые охотники знают, что у каждого зайчонка по несколько мам. Одна родная, остальные молочные. Родит его зайчиха, накормит, спрячет в кусты и оставляет навсегда. Если на земле всего один заячий след, это просто след, а если несколько — тропа. Лисица по следу не ходит, а тропу проверит обязательно. Вот зайчиха своего малыша таким способом и оберегает.

Через некоторое время мимо этих кустов пробегает другая зайчиха, по каким-то известным одной ей приметам отыскивает голодного зайчонка, и кормит, словно родного. Потом третья. И так, пока зайчонок станет самостоятельным.

Похожими зайчатами были и мы — дети послевоенной поры. Только не сидели в утайках, а когда слишком уж сводило живот, шли на вокзал, базар, людное место. По голодному блеску в глазах и бледным личикам, а, может, и просто сердцем, тетки угадывали нас и подкармливали кусочком хлеба, картошиной, горстью вареного овса.

Да не только подкармливали, еще следили, чтобы не обижали. И совсем ребятню, и мужиков постарше. Как-то в колхоз пришло распоряжение отправить на лесоповал в Архангельскую область трех мужиков. Иначе колхозу не выделят стройматериала. А мужиков-то в селе: председатель колхоза, пара трактористов, кузнец, и раненный перераненный солдат-окопник Ваня. Худой, как жердь, бледный — краше в гроб кладут, но все равно самый красивый на селе. Черноусый, а глаза, словно васильки.

Вот Ваню отправить и решили. Все равно колхозу от него никакой пользы. В помощь Володю Мягкохода и меня. Мол, Ваня будет валить деревья, а мы рубить сучья, стаскивать в кучи и сжигать. Нам всего по четырнадцать с хвостиком, приписали до шестнадцати и отправили на север.

Получилось совсем по-другому. Мы с Володей только числились сучкорубами, но работали наравне с взрослыми. И валили, и рубили, и катали. Ваня пошоркает час-другой лучковой пилой и к костру. То бинтует открывшуюся рану, то просто лежит на лапнике и смотрит в костер.

К тому же, у нас с ним не было ни одной спокойной ночи. Спина и ноги Вани буквально нашпигованы маленьким с горошину осколками. Эти осколки сидели в нем больше пяти лет, теперь — то ли от перемены климата, то ли по другой причине стали выходить. Он стонал до полуночи, наконец, засыпал, и принимался воевать. Кричал: «За мной!», «Вперед!», «Ура!» и матерился на весь барак. Его будили, пытались успокоить, но ничего не помогало.

Закончилось тем, что Ванины крики услышала самая красивая на участке возчица Наташа, дежурившая в стоящей неподалеку конюшне. Она увела его к себе, намазала раны березовым дегтем и поселила в женском бараке.

Поставили за печью кровать, и даже шторки не повесили. В комнате-то шестеро. И девчата, и замужние, если какой мужик без стука сунется, визжат, веником бросаются, а Ваня — ничего. При Ване и раздеваются, и обмываются. Чуть шевельнется, они уже рядом. Материться начнет, сидят вокруг, плачут. Бабы, короче.

После Ваниного переселения нам с Мягкоходом стало легче. Нет, не в том смысле, что его забрали. Он для нас был израненным в бою солдатом, и мы его матери — тетке Олянке обещали за ним смотреть, но вот с работой раньше не получалось. Едва-едва свои кубики напиливали. Теперь же у нас на вырубке куда веселее.

Женщины, у которых жил Ваня, работали на ледянке. Ледянка — это когда в снегу вырезают две канавки и заливают водой. По этим канавкам сани ходят как по рельсам. Нагрузят целую гору бревен, помогут лошади стронуться с места, и покатили до самой реки. С бревнами едут, конечно, без остановки, а вот обратно — сани из канавок выдернула и к нам. Немного пилой пошоркает, чуток с Ваней у костра посидит и до свидания. Следом другая заворачивает.

Чем они у костра с Ваней занимались — не знаем. Там снег до земли протаял, мы каждое с утра свежую постель из лапника устраивали, и, когда у него гостья, старались не мешать. Мягкоход говорил, что видел, как Ваня с одной целовался, а другая вообще вся расстегнутая возле костра лежала. Но, может, ей было просто жарко.

Главное, они помогали нам в работе, да и подкармливали. Здесь-то еда — суп из трески да каша, а женщины то домашними пирожками, то варенной кониной, то еще чем угощали. Вкусно!

Под конец командировки на к нам прислали бывших зеков. Они сколько-то в лагере не досидели, вот их «как ставших на путь исправления» к нам и подселили. Синих от наколок и блатных — дальше некуда. Работать они, конечно и не собирались: «Мы этот лес не сажали, и пилить не будем», «Дайте в руки мне пилу самую тупую Я вам кубик напилю, больше ни в какую!».

И пошло: «Ночью — в очка, днем храпачка». В бараке до утра дым коромыслом. Сидят вокруг стола, сосут чифирь и хлещут картами. Только и слышно: «Казна», «Очко», «Дощечки». «Себе не вам, перебор не дам!», «Деньги ваши, будут наши».

Сначала местные мужики проигрывали им деньги, затем одежду, а потом пошли и кубики. Зек в бараке дрыхнет, а мужик за него лес валит, затем бежит к учетчику и просит, чтобы переписал его работу на зека. Он, видите ли, проиграл, а карточный долг — священный! Учетчику все равно. Пишет. Ему тоже кое-что перепадало. То выигранная у мужика шапка, а то и сапоги.

Володя Мягкоход не удержался и проиграл семнадцать рублей. Семь у нас было, а десятку побежал просить в долг к Наташе. Та заняла, но тут же сообщила Ване. Да не просто сообщила, а рассказала и о зеках, и о кубиках, и о пронырливом учетчике. Ваня, как был в бинтах и кальсонах, схватил лежащую у печи кочергу, сунул ноги в опорки и понесся в наш барак. Те, значит, сидят себе, дуются в очко, хлебают крутой чаёк да покуривают. На столе куча денег, и вдруг Ваня. С криком: «Фашисты! Всех положу!» пошел хлестать кочергой. По головам, спинам, рукам, чему угодно. Да не как нибудь, а с потягом. Те скопом в коридор, он и там метелит.

Затем ворвался к учетчику, приказал открыть чемодан и вернуть добро хозяевам. Тот, значит, разносит, а Ваня идет сзади и пошевеливает кочергой. Ужас!..

Утром то ли на нервной почве, то ли от размахивания кочергой у Вани стал выходить осколок, закровило, и Наташа повезла его в больницу.

Мы остались ждать расчет. На работу уже не ходили. Куда без старшего-то?

Сидим, подсчитываем, сколько заработали, да какие гостинцы купим. Между делом варим пшенную кашу на маргарине. Дней через пять является Наташа и наказывает не ждать расчета, а самим добираться за триста километров в леспромхоз! Ни в коем случае не медлить. Сегодня же сдать инструмент, получить справки, и отправляться. Зеки-то снова в бараке. Пока получим деньги, да дождемся транспорта, можем остаться без копейки. Рано утром она едет в больницу к Ване, подвезет и нас. Дальше от деревни до деревни, где пешком, где на попутных санях до леспромхоза и доберемся. Получим деньги и в Архангельск. Оттуда поездом на Украину.

Мы к учетчику, сказали, что едем к старшему, нужны справки. При упоминании о Ване учетчик так разволновался, что вписал лишние кубометры, но мы его не поправили. В случае чего, высчитает из зеков.

Когда приехали в больницу, заходить к Ване не торопились. Пусть Наташа с ним налюбезничается. Сидим в приемной, врач бумаги пишет, потом вдруг говорит:

— Ну и бойца вы привезли! Не понять, на чем душа держится, а девчат смущает. Медсестры в его палату, как оплавленные свечи заходят…

Наконец пошли к Ване, потискались, потерлись щеками, сказали, что уходим пешком, будем ждать в леспромхозовском общежитии и распрощались.

На севере хорошо — пятнадцать-двадцать километров и деревня. Идем-едем, заходим в первый попавший дом, просимся ночевать. И здесь война выбила почти всех мужиков. Везде одни тетки, но приветливые. Кормят шаньгами, картошкой, кислой треской. Расспрашивают о родителях, жизни «под немцами», удивляются. То и дело слышим: «Ох-ти мне!» Спать укладывают на полатях. Утром снова в дорогу. Если непогода, задерживаемся. Тогда баня и даже застолье с бражкой. Провожают, как родных. Иногда плачут, бывает, даже снаряжают сани.

Правда, один раз отказали. Из-за тараканов. Оказывается, когда самые морозы, здесь вымораживают тараканов. Гасят печь, открывают окна-двери, и вместе с коровой, лошадью и картошкой переходят жить к соседям. Пока все тараканы не замерзнут — в дом ни шагу. Мы помогли тетке перенести к соседям картошку, сами ушли к ее сестре и прожили больше недели. Кололи дрова, возили сено, ходили за скотиной, а хозяйка вместе с дочерьми подгоняла нам оставшуюся от мужа одежду. Спецовку мы сдали учетчику и остались, в чем приехали, а здесь морозы под сорок.

Для нас уже топили баню и отправляли купаться вместе с девками. Здесь такой порядок: сначала парится молодежь, потом старшие. Кто, какого пола — не имеет значения. Младшей — Валюхе за двадцать, Вера и того старше. Все у них давно налилось и созрело, а нам нет и пятнадцати. И стыдно, и волнительно. А они нарочно — то грудью, то животом притиснут, потом смотрят, как там у нас топорщится, и хохочут. А баня топится по черному, в углах сажа. Я в эти углы от девчат прятался, и пришел из бани как папуас перед боем — вся морда в черных полосах. Пришлось перемываться.

На пятый день стук-грюк — явился Ваня. Выписался из больницы и на почтовых санях догнал.

Хотя мы о нем сто раз рассказывали, но, наверное, не все. Потому что в избе начался переполох. И праздничный стол накрывают, и сами наряжаются. Но может, просто в этом доме слишком много дней и ночей ждали солдата и, наконец, он пришел!

Главное, принялись топить баню, хотя до субботы еще два дня. Мол, человек из больницы, от него лекарствами за версту несет. Как будто от Вани последние пять лет чем-нибудь другим несло?

Нам с Володей интересно, кто поведет Ваню купаться? Повела мать. Дочек заставила подобрать одежду. Из их дома на фронт ушло три мужика, и все погибли. Все, как и Ваня, рослые, одежды полный сундук. Девчата ее перебирали и ревели.

Назавтра снова баня. Теперь повели девчата. Нарезали свежих осиновых кружков, принесли большую охапку тальниковых веток, чтобы Ваню и снизу, и сверху обкладывать. И повели. Осина должна болезни из самой глуби вытаскивать, а тальник эти болезни лечить. Зачем там еще и девчата, мы с Володей только догадывались. Первой из бани вернулась Валюха. Матери это понравилось, и она постановила не ждать Ваню с Верой, а садиться пить чай.

Наконец нам подогнали теплые штаны, и рубахи, обули пимы, посидели на дорожку и распрощались. Ваня оставался. Ему пешком нельзя, придется снова ждать оказии. Тем временем мы все оформим, и будем ждать его в общежитии.

Мы слушали, согласно кивали головами, хотя прекрасно знали, что ждать нашего друга не стоит. Вчера Володя слышал, как наша хозяйка говорила свой сестре, которая все еще вымораживала тараканов:

— Пока с какой из девок не зачнет дитяти, никуда не отпущу. Пусть хоть год живет. Венька с Кольчей погибли солдатами. Этот тоже солдат. Будет по избе солдатское дите бегать, и мне меньше слез.

Мы с Володей без всяких приключений добрались до леспромхоза, получили расчет и, не дожидаясь Вани, вернулись на Украину. Тетке Олянке сказали, что его лечат от осколков. Как только выздоровеет, сразу приедет.

За работу на лесоповале нам с Володей насчитали по девяносто трудодней, а Ване, как старшему, сто восемьдесят! Кроме того, мы с Володей вместе с деньгами привезли по мешку трески, которой наши мамы угощали все село. И трудодни, и деньги давно забылись, а треску вспоминают до сих пор.

Ваня вернулся только к осени. Раны уже не кровоточили, но болели по-прежнему. Слишком уж много железа загнала в него война. До обеда возился с культиваторами и сеялками у кузницы, потом валялся во дворе под грушей или в хате. Тетка Олянка несколько раз пробовала его женить, но он отнекивался:

— Жене опора нужна, а я сам себя носить не могу.

А лет через пять к нам в село приехала Наташа. Не одна, а с мальчиком. Тонким, как стебелек, и голубоглазым. Тетка Олянка сразу его признала. Только увидела, схватила и принялась целовать. Целует и плачет. Точная копия ее маленького Вани. Мы тоже не сомневались.

Вечером собрались за столом, тетка Олянка с места в карьер:

— Оставайся, дочка, у нас. Невестка мне не помешает. Да и парнишке на Украине лучше, чем на твоих северах.

А невестка обнимает Ваню и смеется:

— Я не против, но нужно сначала Ваню еще двум пацанам показать. Бегают, выглядывают папу. Ваня-то больше пацанов на лесоповале настрогал, чем деревьев спилил. Солдат, одним словом. Мама ребенку, конечно, очень нужна, но если папа живой, ему с ним за руку больше жизни хочется прогуляться. Пусть прогуляются. Хорошо, Ваня?

— Я не против, только кому там такой нужен? — виновато говорит Ваня. — Я маме сто раз говорил, что жене опора нужна.

— Детям нужен! Их мамам нужен! — улыбается Наташа. — А то всем рассказываем, какой ты у нас красивый да пригожий, как храбро воевал, а люди не верят. А что до опоры, так мы тебе опорой и будем.

Гриша, немка и корова Зорька

Чем дальше забираюсь от украинского села, в котором родился и вырос, тем сильнее тянет обратно. Хотя уже в годах, и многих ровесников нет в живых, но при первой возможности приезжаю на родину и ищу, ищу, ищу. Там давно новые люди, совсем другие подворья, даже улицы не похожи на прежние, а я все пытаюсь их узнать. Вернее, добиться, чтобы признали меня. Почему-то мне это очень важно. Но признают немногие. Одни вспоминают отца, другие мать, третьи — сестренок, а меня почти никто.

И вот этим летом останавливаю старенькую бабушку, расспрашиваю, помнит ли она многодетную семью, которая жила по соседству с Босой Ганой, Святым и дедом Губарем? Бабушка долго и внимательно меня слушает, потом вдруг ее глаза заблестели, уцепилась в мой рукав и с какой-то надеждой спросила:

— Ты тот мальчик, у которого корова в бантах ходила?

Согласно киваю. Да-да, это у меня! Мама шила из парашютного шелка платье, а я из обрезков сооружал банты своей корове. И на рога, и на хвост.

Поняв, что не ошиблась, бабушка вдруг обняла меня и горько разрыдалась:

— Я чувствовала, что ты где-то недалеко. Гриша тебя очень любил. — Потом вдруг всхлипнула и сообщила. — А Гриша три года, как умер. Нет теперь моего Гриши.

Напрягая память, перебираю сельчан, но вспомнить ни бабушку, ни Гришу не получается. И вдруг, словно замкнуло.

— Так вы Немка? Извините, Зина, которая к Грише ходила?

Бабушка тут же перестала всхлипывать и радостно провозгласила:

— Ой, лышенько, ходила! До чего же хорошо ходила! Гриша меня целует, а твоя коровка мне ноги лижет. Словно теленка. Я ее язык буду до смерти помнить.

…Я тоже помню. Когда был маленьким, у нас была война. Потом неурожай. В нашей немалой семье я старший. Папа с мамой мудро решили, корову Зорьку в стадо не отдавать. Выгода очевидная. Не нужно платить пастуху, главное, если пасти самостоятельно, молока будет больше. Вот я от снега до снега и пастушил. Снег же у нас ложится в середине декабря, и в феврале уже тает. Для школы оставалось месяца два.

Но мне их школа не очень и нужна. Моей школой был бумбрак, так называли огромные штабеля старых книг, журналов, газет, упрятанных за двумя заборами. Первый из высоченных досок, второй из колючей проволоки. Вокруг штабелей бегали овчарки и ходили охранницы с винтовками.

Я пас Зорьку возле бумбрака, а на Дедушкиной Лысине пас колхозных коров Гриша. Стадо у него маленькое, коров семь-восемь. Можно было бы пасти вместе. Вдвоем-то веселее, но на Лысине трава хуже, а у бумбрака Гришины коровы ранятся о колючую проволоку. Зорька же, словно партизан, лазила под этой проволокой по-пластунски и хотя бы что.

Нет, лучше сначала. Когда пасешь корову, все время хочется есть. Мы добывали еду, как могли. Собирали в степи пастушью сумку, козлобородник, дикий горошек и съедали целыми охапками. Но, главное, добывали из нор сусликов и варили в солдатском котелке. Мясо и бульон делили пополам, шкурки доставались Грише, а косточки и всякие там кишки мне. Я отдавал все это собакам, которые охраняли бумбрак. Они очень злые, только подойдешь к первому забору, принимаются лаять. Сразу же появляется охранница, прогоняет вместе с коровой, да еще и грозится сообщить «куда надо». Вот я и решил собак прикормить. Успех был поразительный. Уже на третий день, стоило нам с Зорькой приблизиться к забору, собаки восторженно скулили и царапали доски. Через неделю одна проделала под досками лаз, и встретила далеко за забором. Это была худая рыжая овчарка с разноцветными глазами. Одним рыжим, другим карим. Вывернулась из лаза и, виляя хвостом, устремилась ко мне. Родная, дальше некуда! Я угостил ее косточками, почесал за ухом и мы вдвоем забрались через проделанную под забором дырку в бумбрак.

От края до края, куда только достанет глаз, лежали книги. Тюками и россыпью. Старые и новые. С штампами и без них. Я сразу же стал в них рыться и, хотя уже умел читать, отдавал предпочтение тем, что с картинками. К тому же, чтобы на них были голые тетки. Хорошо помню, двухтомник Ренке «Человек», «Кентеберийские рассказы» Чосера, «Основы акушерства». Уже не помню, зачем выбрал книжку о дрессировке животных какого-то Гагенбека, томик Шекспира и еще штук пять совершенно новых книг. Почему их отправили в брак, даже сегодня не могу придумать. Очень много книг было со штампом НКВД, я к ним даже не прикасался. Были и без штампа, но с заклеенными Лениным и Сталиным. Этих тоже не трогал.

В любую минуту могла появиться охранница. Вместе с добычей выбрался наружу и, закрыл лаз бурьяном, побежал к Грише.

Да, чуть не забыл. Гриша был глухонемым. Сколько ему лет — не знаю. Может двадцать пять, может тридцать. Он совершенно не слышал, и не мог сказать ни одного слова. Только мычал. Но удивительно понимал по губам. Особенно, если я читаю. А уж переживал! Помню, читаю добытую из бумбрака «Ромео и Джульету», он внимательно глядит на мои губы и плачет как маленький. А, когда читал Чосера, гоготал так, что оглядывались коровы.

Грише смеяться можно. Он пасет колхозных коров. Всяких там хромых, со сломанными в драке рогами и пропоротыми боками. Иногда корове в сражении ранили вымя, молоко получалось с кровью. Тогда, приезжавшая на дойку Ганна Боса отдавала кровяное молоко нам с Гришей. Мы его кипятили и пили за милую душу.

Я со своей частной Зорькой был вне закона. То, что я пас корову в запретной зоне, не нравилось многим: охранникам бумбрака, директору фабрики, на которой варили из книг толстый картон, председателю колхоза, чьи поля начинались сразу за фабрикой, и даже бригадиру колхоза. Поэтому-то меня и заинтересовала «Дрессировка животных». Рядом с бумбраком находились оставшиеся с войны окопы. Я расчистил один из них, убрал осколки и принялся учить Зорьку по моей команде прятаться в окоп. Чуть свистну или крикну «Алле-оп!», как Зорька, раскачивая огромным выменем, изо всех ног бежит к окопу, ложится там и затаивается до очередной команды. Конечно, за это ей полагалась охапка кукурузных стеблей или несколько украденных из колхозного сада яблок. Потом я научил ее по-пластунски пролезать под колючей проволокой и таким образом добираться до самой вкусной травы.

А бывало, вдруг захочется спать. Я укладывал Зорьку в поле, прижимался к ее горячему огромному животу и засыпал. Обычно ложился ногами к коровьей морде, она мои усеянные цыпками ноги лизала и выводила цыпки начисто.

Как-то в непогоду мы прятались возле Зорькиного живота вместе с Гришей, его и осенило использовать корову для любви.

После войны с мужиками в селе было неважно. Помню, женщины пропололи грядки и выгребли за межу целую кучу каких-то колючек. Жестких, тонких и острых, как настоящие иглы. Вот тетка Марфа, мужа которой убили на фронте, то ли в шутку, то ли всерьез заявила: «Дайте мне хорошего мужика, на все это с размаха сяду!» Женщины рассмеялись: «Тоже удивила. За хорошего — любая сядет!»

Председатель колхоза привез из госпиталя трех безногих шорников. И все сразу переженились. А безрукий и безногий бывший летчик Алексей Алексеевич вел в школе физику и математику. Он тоже женился, а ученики к нему загадку о коромысле приспособили. Кто, мол, это: «Без рук, без ног на бабу скок!»? Пусть Алексей Алексеевич меня простит. Но ведь, было? Хотя, с другой стороны, его любили. И дети, и взрослые. А дразнили больше от уважения.

Гришу тоже любили. Но, может, по другой причине. Глухонемой-то никому о своих амурах никому не проболтается и никого из женщин не опозорит. А это в нашем селе, было важнее важного.

Я, лишь только замечал направляющуюся к Дедушкиной Лысине женщину, прятался в окоп или забирался в бумбрак. Там были места, куда охранницы даже не помышляли заглядывать, а собаки меня давно знали. Сижу, копаюсь в книгах и ожидаю, когда у Гриши все закончится? Потом иду к нему, и мы вместе съедали оставленное недавней гостьей подношение. Пару пирожков, тройку яиц или миску кукурузной каши.

И вот, как я уже сказал, Гришу осенила идея прятаться с дамой сердца за Зорьку. Дедушкина Лысина ровная как стол, и ни одного кустика. Обычно на свидание Грише нужно было приглашать даму сердца в кукурузное поле. Туда не близко, приходится бросать стадо на произвол судьбы. А если явится ветеринар, который лечит этих коров, или бригадир? Как ты им все объяснишь? Лишняя корова в стаде, я имею в виду свою Зорьку, — совсем другое дело. Здесь не запретная зона. Вот вместе и пасем. А девушка? Ничего удивительного. Собирала чабрец, заглянула проведать. Разве нельзя?

Вместе с Гришей еще раз перечитали советы Гагенбека, сходили в ржаное поле набрали васильков, ромашек, мышиного горошка и украсили полянку на Дедушкиной Лысине не хуже, чем украшали любовную постель Дафнис и Хлоя. Зорьке в качестве награды приготовили охапку сладких кукурузных стеблей и принялись ждать. Пришла Немка, так у нас звали Зину Ковальчучку. Во время войны ее вместе с доброй половиной девчат из нашего села угнали в Германию. Вернулась после Победы домой Зина не одна, а с двухгодовалой девочкой Анной. Она не стала сочинять, что прижила ребенка с русским военнопленным или что-то вроде этого. А честно рассказала, что ребенок от сына бауэра, у которого работала на ферме. Сын погиб на фронте, но она ничего плохого о нем сказать не может. Любил, наказывал отцу, если случится погибнуть, оставить Зину в доме и любить как родную дочь. Бауэр просил Зину остаться в Германии, но она решила ехать домой. Знала, что будет много позора, знала, что могут даже посадить в тюрьму, но поехала.

За то, что никогда не кривила душой, ни одна сплетня к ней не пристала. Но может, причина в том, что слишком уж Зина была красивая. К ней и председатель колхоза подкатывался и районный начальник милиции, ничего не вышло. Даже Ганна Боса, которая считала всех красивых женщин своими врагами, Зину уважала. Да и как не уважать? Липнувшего к каждой девушке мужа Ганны Босой Петра Зина так отшила, да еще и обругала немецкими словами, что вся ферма вспоминает до сих пор.

Я, лишь увидел поднимающуюся на Дедушкину Лысину Зину, забрался в окоп читать книгу, и что там было у Гриши с Зиной, — не знаю. Он же по известной причине рассказать не мог.

Помню, после этого случая Гриша стал относиться к моей Зорьке с большим уважением и, когда привозили сено, подкормить находящихся под его опекой коров, оставлял охапку и для Зорьки…

Мы по-прежнему ловили сусликов, варили в солдатском котелку и честно делили меду собой. Мясо и бульон поровну, шкурки Грише, мне косточки и потроха. Я относил косточки с потрохами собакам на бумбрак, они позволяли мне копаться в книгах. Иногда я находил старые учебники и отдавал сестренкам, а те подружкам в школе. Но папа тщательно следил, чтобы ни на одной из них не было даже пометки, оставленной чернилами. Папа говорил, что многих людей, у которых забрали эти книги, уже нет в живых. Если проведают, могут арестовать и его.

Однажды осенью я простыл, и у меня поднялась температура. Родители решили, что сегодня корову можно к бумбраку не гонять. Огород уже убрали, там осталась всякая трава, пусть корова на ней и пасется. Утром мама отправилась в сарай доить корову, а у порога лежит огромная собака. Был большой переполох, но все очень просто. Это собака с разными глазами каким-то образом узнала, что я заболел, и решила навестить. Как она разыскала нашу хату, — не знает никто. Мама накормила собаку, разрешила зайти в дом и лечь на пол возле моей кровати. Она пролежала часа два, потом убежала к бумбраку. В это время их как раз кормили. Вот и убежала. Любовь любовью, а к обеду нужно приходить вовремя.

Гришу к зиме перевели в скотники, потом он поехал на курсы комбайнеров, и наши дороги разошлись. Да и что может быть общего между сопливым пацаном и взрослым, к тому же немым мужиком?

И вот сейчас передо мною Зина Немка, сохранившая любовь и к Грише, и к моей корове Зорьке, и ко мне. Вместе мы идем на кладбище, разыскиваем могилу Гриши. На фотографии он совсем непохожий. Только глаза, как и прежде, удивительно добрые.

Могила ухоженная. Свежий песочек, букет алых роз в литровой банке.

— Где ты сейчас живешь? — вдруг поинтересовалась моя спутница.

— Далеко-о! — ткнул я рукой в сторону северо-востока. — На Колыме.

— Это та, что сразу за Гуляй Полем? — спросила Зина Немка. — Я слышала. Земля у вас песчаная, картошка растет вкусная. — И вдруг хитро улыбнулась. — Я теперь знаю, кто цветы Грише на могилу приносил. Я думала, какая-нибудь из его зазноб, и ревновала. Потом поняла, что он кроме меня никого не любил, и успокоилась. Скажи честно, твоя работа? — Зина ткнула пальцем в букет роз и счастливо рассмеялась. — Конечно, твоя! Меня не обманешь…

Нэлтэчан — по-колымски солнышко

Какой год живу на Колыме, учу детишек уму-разуму и не устаю дивиться взрослым. Вокруг лагеря. Кого-то сажают, кого-то освобождают. Отсидел, скажем, человек свой срок и беги от этого места без оглядки! Нет же, рядом с лагерем на работу устраивается. И что удивительно! Старается занять родственную должность. Заведовала при немцах Фонарева публичным домом, отсидела, сколько там положено, теперь руководит Домом культуры. Ее муж шпион Лева фотографировал военные объекты, — возглавляет наше фотоателье. Начальник зондеркоманды Таран сжигал белорусские села и гонялся за партизанами, — руководит пожарной частью и гоняется за браконьерами. Как же — общественный инспектор! Он и за мной гонялся.

И все из поселка никуда. В отпуск и то не едут.

Да что там зеки! Даже нянечка из моей группы Зося Сергеевна не торопилась в свое Закарпатье, хотя никогда в тюрьме не сидела.

Но здесь виновата любовь, и тянется с самой войны. Когда-то в их селе стояла воинская часть, и школьники устроили солдатам концерт. Десятиклассница Зося играла на гитаре, а потом вместе с молоденьким лейтенантом Андреем две недели сходили с ума. Даже венчаться в Ужгород ездили. Правда, обвенчаться не получилось. Но ездили же! И на фронт провожала как жена.

После войны Андрей проведал родителей, а оттуда в Закарпатье к Зосе. Лето, жара. В вагонах давка. Вот за Львовом прямо с чемоданом на крышу и забрался. Ничуть не боялся. Да и чего бояться? На крышах тоже людно. Все с поклажей. Некоторые даже с детьми. А у него грудь в орденах и трофейный «Вальтер» в кармане. Правда, попутчики сразу предупредили, чтобы китель вместе с орденами спрятал подальше. Вокруг полно бандеровцев. Щелкнут как воробья, и пистолет не поможет. Там же на крыше переоделся. Сидит, пьет купленное на станции вино, да любуется Украиной.

И вдруг, когда начались горы, и поезд прижался к вырубленному вдоль скал проходу, на них напали. Пристроившиеся на скалах мужики острыми крюками подхватывали лежащие на вагонах узлы и чемоданы. Некоторые прыгали на крыши, вырывали вещи прямо из рук. Поезд-то шел еле-еле, почему не пограбить?

Заплакали дети, завизжали женщины. Все было так неожиданно, что Андрей растерялся. Даже, когда острый крюк пропорол чемодан Андрея, и стоящий на скале мужик потащил добычу к себе, Андрей только проводил глазами. Но, может, его больше привлекло происходящее на крыше соседнего вагона. Один из грабителей совсем молодой парень пытался вырывать сумку у пожилой женщины. Та вцепилась в сумку обеими руками и визжала на весь мир. Тогда парень ударил женщину по лицу. Изо всей силы, наотмашь. Женщина упала и едва не свалилась с вагона. Ничуть не думая, чем это может для него закончится, Андрей выхватил пистолет и принялся стрелять.

Грабителя посыпались вниз, но тем, кто на скалах, пришлось похуже. Многие для надежности привязаны веревками. Сшибай на выбор. Андрей и сшибал.

А через три дня его арестовали. Прямо на свадьбе. За стрельбу. Был уверен, что сшибал бандеровцев, а оказалось, мирных жителей. Присудили двадцать лет и отправили в Иркутск.

Зося, лишь получила весточку от Андрея, собралась и отправилась в дорогу. Приехала, нашла лагерь, но мужа уже не было. Этапировали в Якутию.

Впереди суровая зима, взятые из дому продукты закончились, денег совсем мало. Волконская или Муравьева на ее месте отчаялись бы и возвратились домой, а она направилась в Якутию. Но ее «Андрийкы» не оказалось и там. Уже два месяца, как увезли на Колыму.

Здесь бы упал духом даже раскопавший Трою Шлиман, но только не Зося. Запаслась вареной кониной и отправилась на Колыму. Пешком! На полпути между Якутией и ближним колымском поселком ее подобрали кочевники эвены. Привезли в стойбище, отогрели и оставили жить в яранге. Она не противилась. Уже знала, что на Колыме лагерей не считано, и найти ее «Андрийку» трудно. Соваться к лагерному начальству тоже не стоит. Вольная, да еще и молодая женщина в тех краях редкость. Наобещают золотые горы, а саму пустят по рукам. Был негласный указ — жен и всяких там родственниц к заключенным не допускать.

Есть у аборигенов Колымы особая черта: если в глазах гостя прочитают любовь и уважение — примут как самого дорогого гостя, и живи в их яранге хоть сто лет. Но если нет — не пустят даже за полог. При этом авторитетов не существует. В свое время эвены не пустили в свои жилища известного всему миру писателя и путешественника Тан-Богораза. А когда тот обратился за помощью к отбывавшему якутскую ссылку писателю Короленко — не пустили и его. А вот Зосю признали. Нарядили в расшитые бисером одежды и даже дали еще одно имя. Нэлтэчан. По-ихнему Солнышко.

Жили аборигены охотой. Когда наступала зима, запрягают оленей, грузят на нарты скарб, сажают детей и в путь. Идут-едут. В богатом белкой месте устанавливают яранги, отпускают оленей пастись и принимаются за охоту. Три-четыре дня постояли на одном месте и покочевали дальше. За зиму могли дойти до столицы Чукотки — Анадыря, а могли и до Амура. У амурских аборигенов очень красивые девушки. Вот невест оттуда и привозили.

Зося вошла в новую жизнь легко. Буквально через пару месяцев разговаривала на языке аборигенов севера, готовила их нехитрую еду, расшивала бисером торбаса и малахаи. Когда кочевали мимо поселка, купила в магазине гитару. С тех пор каждый вечер на охотничьей тропе звучали украинские, русские, венгерские песни.

В том же магазине накупила книжек, чтобы читать детям. Конечно же, слушали и взрослые. Потом расспрашивали Зосю, почему Каштанка ходила на задних лапах? Наверное, оленей для развлечения гоняла, решили они. У Элита собака тоже любила гонять оленей. Элит привязал ее к лиственнице так, что она доставала до земли только задними лапами, и продержал три дня. Когда отвязал, она долго ходила на двух лапах, как медведь. Теперь оленей не гоняет.

Но главное и удивительное не в этом. Главное и удивительное, как кочевники пытались помочь Зосе в поисках мужа. Принесли оленью лопатку, пошептали над нею и обложили горящими углями. Лопатка задымилась и покрылась трещинами. Всем стойбищем долго рассматривали эти трещины и пришли к выводу, что ни на Бутыгычаге, ни в Омсукчане, где держат заключенных, Андрея нет. Но вместе с тем, все дружно заявили, что Андрей живой, и добрые духи его любят. Хозяин яранги дед Горпани сказал, что Зосе не нужно переживать. Когда наступит лето, и они вернутся на Тайгоноску, там будет много разных людей. От них о муже все и узнает. А сейчас нужно просить помощи у духов, уважать огонь и угощать его разными кушаньями.

Есть у прошлого Колымы еще одна мало кому известная правда. С наступлением лета многие сидящие в лагерях заключенные ударялись в бега. Были там матерые уголовники, были и поддавшиеся уговорам «мужики», которых эти уголовники при нужде попросту съедали.

Однажды утром дед Горпани сказал, чтобы женщины никуда не отлучались, а мужчины держали карабины наготове. У них будут гости. Вечером к ярангам подошло пятеро мужчин. У одного в руках топор. Сказали, что заготавливали дрова и заблудились. Их накормили и прогнали. Мол, скоро придут милиционеры, им нужно уйти. Когда Зося спросила, зачем прогнали гостей и не позволили ей расспросить о муже, дед Горпани удивился: «Неужели не понимаешь? Им все время хотелось нас убить».

Скоро появились люди в военной форме. Сказали, что убежало семь заключенных, двух из своей компании убили и закопали в вечную мерзлоту. Если не догнать, могут наделать беды.

Немного отдохнули, взяли молодого охотника и заторопились в погоню…

Потом этот охотников рассказывал: «Мы их возле речки догнали. Военные стали стрелять вверх, а я прямо в них. Всех убил. Теперь мне будет премия».

— Зачем ты в них стрелял, если военные не стреляли? — удивилась Зося.

— Так у меня же карабин, а у них пистолеты. Разве из пистолета попадешь?

На Тайгоноске о ее муже ничего не знали, зато всей Колыме стало известно, что в яранге деда Горпани живет женщина, которая ищет своего Андрийку. Это и помогло. Когда на пути встречался поселок, Зося отправляла домой письмо. Сообщала, что Андрийкы пока что не нашла, но у самой все ладно. Живет с добрыми людьми, сыта, одета. Обратного адреса, конечно, не указывала. Да и какой он? «Колыма. Тайга. Яранга деда Горпани»? В Закарпатье получали письма, очень удивлялись, что они без обратного адреса, и решили послать ответное письмо по почтовому штемпелю. На почте одно из этих писем долго вертели, вскрыли, прочитали, и здесь одна из работающих там эвенок вспомнила о живущей с охотниками женщине, которая разыскивает мужа…

Снова наступила зима, и семья Горпани кочевала по охотничьей тропе, когда Зосе привезли письмо. Напугалась она ужасно. Пытается открыть, а пальцы не слушаются. Почему-то подумалось, нехорошее случилось с родителями. Но нет. Дома все хорошо, главное получили весточку от Андрея. Раньше он вместе с пленными японцами строил гостиницу в Магадане, сейчас строит дом в одном из колымских поселков. Там лагерь строгого режима, в котором и живет ее Андрийка.

На Колыме триста верст — не крюк, пара шкур лисы чернобурки — не взятка, а заверения о неподкупности лагерного начальства — красивая сказка. Через месяц Андрей сидел в яранге деда Горпани и учил его играть в шахматы, а счастливее Зоси не было в мире.

Нет, Андрея не освободили. Да и куда с его сроком? Но расконвоировали и отправили строить ферму в оленеводческий совхоз. Он ее три года и строил. Закончили ферму, взялись за магазин и котельную. Зося работала нянечкой в интернате. Так почти весь срок рядом с нею и отсидел.

Но, может, подарки здесь ни при чем. Хотя и Андрей пересидел трех начальников, но все фронтовиков уважали. Спецчасть с личными делами заключенных всегда под рукой, и то, как бандеровцы умели маскироваться под мирных жителей, хорошо знали. Их-то в колымских лагерях хватало.

Одну за другой Зося родила двух девиц. Кудрявых и красивых до невероятности. Даже глядеть удивительно.

Когда я приехал в поселок, обе учились в Хабаровске. Андрей руководил строителями, а Зося по-прежнему в няней интернате. Носила расшитые бисером сапожки, играла на гитаре и ела сырую оленину. Андрей почти все свободное время проводил в кочегарке. Там большая бытовка. Тепло, уютно. Вот мужики шахматные баталии и устраивали.

Я уже был немного писателем. Печатался в газетах, и даже подготовил цикл рассказов для областного радио. Вместе с редактором районной газеты и придумали провести шахматный турнир. Собрали шахматистов со всего района, расставили столы и началось. Правда, сразу же случилось накладка — не хватило шахматных часов. Договорились, играть по-джентльменски — слишком долго над ходом не думать. Но джентльменов много, а первое место в турнире одно. Вот Андрей всех противников не мытьем, так катаньем и побеждал. Думал над каждым ходом ровно столько, сколько нужно для того, чтобы противник от нетерпения закипел. Потом брал его голыми руками. Жизнь в лагере выдержки научила.

Сам главный редактор «Зари севера» Шалимов вручил Андрею пятилитровый расписанный под хохлому самовар с соответствующей табличкой. Две недели всем поселком пили из этого самовара самый дорогой коньяк. Потом Андрей вместе с самоваром и Зосей отправился в отпуск. Там тоже угощалось едва ли не все Закарпатье. Пусть знают, в отпуск приехал не бывший зек, а чемпион шахматного турнира! Как говорил сам Андрей: «Для этих бандеровцев — я все равно, что Ботвинники или Фишер!».

Это был их первый отпуск! И я уверен, если бы не организованный мною и Шалимовым шахматный турнир, жили бы безвыездно Зося с Андреем на Колыме до сих пор.

Энин

Вот написал о Зосе с Андреем, и сразу вспомнилась история еврейки Баси Давидовны. Эту историю знает вся Колыма, но на «материке» и не слышали. Ее рассказала мне старая эвенка баба Мама, у которой я гостил минувшее лето. Однажды у нее разболелась нога, а здесь прилетел зоотехник, третий день делает прививки оленям, и его нужно «нормально» кормить. Я вместо того, чтобы ловить оленей, вызвался помогать бабе Мамме. Бегаю к ручью за водой, таскаю дрова, укрепляю растяжки на дюкале, как здесь называют коптильню. По распадку дует сильный ветер, а у нас коптится мальма, которую баба Мамма хочет подарить зоотехнику, когда тот будет улетать. Стоит лопнуть одной из растяжек, ветер прорвется к костру, и за минуту от похожей на островерхий чум коптильни останутся одни дымящиеся лохмотья. А на Колыме без гостинца не отпускают ни одного гостя. Грех!

Баба Мама очень внимательна ко мне, за каждое ведро воды, за каждое полено дров говорит «Спасибо!» и расхваливает, будто я совершаю не знать какой подвиг. Сама же без всякого «Спасибо!», на одной ноге делает тысячу дел. Следит за огнем, переставляет кастрюли и чайники, натирает чайной заваркой снятый с оленьих ног камус, шьет штаны из шкуры летнего оленя-мулхана, выходит на радиосвязь с соседним стойбищем, меняет лиственничные веточки под разосланными на полу шкурами, следит за поставленным на лепешки кислым тестом и попутно рассказывает о когда-то случившейся в этих краях беде. У бабы Маммы удивительная память на даты и фамилии, она называет их, не задумываясь:

— В феврале сорок первого года, — рассказывает она, — наяханские милиционеры возле Усть-нелькечана двух зеков убили. Тогда на Буксунде большой лагерь для заключенных был, некоторые убегали, а милиционеры их убивали. Некоторые убегут, куда идти совсем не понимают, кушать нечего, одежда плохая. Они в нору из снега залезут и сидят как куропатки, пока не умрут. Всем пастухам приказ был, кто мертвого зека в тайге найдет, руки нужно отрубить и милиционерам отдать. За это премия. А некоторых милиционеры сами догоняли и сразу убивали. Тогда премия им была. Порядок такой был.

Милиционеры руки этим зекам отрубили, в мунгурку спрятали и вместе с каюром Эвринги повезли на собаках в Буксунду, чтобы узнать, как фамилия. Там в лагере несколько тысяч зеков было, а на руку посмотрят, сразу скажут, у кого ее отрубили. Вот и повезли, чтобы посмотреть.

Тогда много собачьих упряжек по Колыме бегало. Этих каюров, что на собаках ездили, нарочными называли. Вот Эвринги и был нарочным. Отвез он милиционеров, а тогда на Буксунде много зеков гриппом болели. Их врачи старательно лечили, но все равно многие умерли. Кормили очень плохо, одежда неважная, очень слабые были, поэтому многие сразу умерли.

Эвринги не стал милиционеров дожидаться, поехал домой, но уже в дороге ему стало плохо. Говорит, голова очень кружится, даже смотреть больно. За весь перегон ни одной кружки чая не выпил. Собакам юколы бросит, полежит немного, пока собаки все съедят, и снова едет. Его в больницу положили, уколы сделали, он долго болел, но все равно выздоровел.

Уже на второй день, как приехал Эвринги, у нас тоже люди стали болеть и умирать. Температура большая поднимается, прямо человек сознание теряет, а потом умирает.

У нас в Гарманде военфельдшер был. Кит фамилия. Люди его очень любили. Уже совсем волосы белые и в очках маленьких, которые на веревочке привязаны, ходил, но все хорошо по-эвенски понимал, многих людей вылечил. Жена у него Клара Яковлевна учительницей в школе была. Вдвоем в нашем поселке жили. Когда гриппом все болеть стали, тех, кто заболел, Кит с Кларой Яковлевной приказали в школу таскать. В классах шкуры постелили и людей так уложили.

Которые уже умерли, тех в сруб складывали. Дом в Гарманде новый начали строить, вот сруб и выложили. В этом срубе до самого верха мертвых набросали, прямо, как оленьи туши на складе. В нашем поселке тогда сто сорок восемь человек умерло. А еще многие умерли в Наяхане, Камешках. В Гижиге тоже многие умерли.

Которые оленей в тайге пасли, тоже очень многие умерли. Олени без присмотра пасутся, а пастухи мертвые в ярангах лежат или прямо в тайге горностаями обгрызенные. В стойбище собаки горностаев гоняли, а в тайге, кто гонять будет?

Я совсем молодая была, в школе военфельдшеру старательно помогала. Чаем тех, кто заболел, поила, на голову мокрые тряпки клала, успокаивала. Которые уже умерли, тех в коридор складывали, потом на нартах в сруб отвозили.

В учительской мамина сестра лежала. Я ее подстригла, она уже знала, что скоро умрет. Просит, приведите ко мне детей. Ей говорят, нельзя приводить, заразить можно. Она говорит, я их целовать не буду, только посмотрю. Так и сделала. Привели детей, она на них посмотрела, потом вот так за головы подержалась и говорит: «Идите домой». Мальчиков увели, а она скоро умерла.

Потом из Наяхана заключенных пригнали, они большую яму выкопали, всех вместе зарыли. У кого мать или отец живые остались, тех отдельно хоронили, а у кого никого не было, — в яму.

— Там какой-нибудь памятник поставили?

— Зачем, памятник? Крест с птичками поставили, и так нормально будет. Тогда нужно было тех, кто живой остался, хорошо кормить. Сирот много было, стариков, которые даже ходить не умели, много в школе лежало. Тогда нельзя было забивать даже собственных оленей. Приказ такой был: если кто личного оленя забьет, того сразу в тюрьму. Когда грипп начался, разрешили оленей забивать, чтобы всех хорошо кормить. Много горя у нас было, люди за одну ночь белые делались. Вчера голова у него голова вся черная, а утром уже белая.

Потом в сорок седьмом году снова заключенные на пароходе нам корь привезли. От нее в Гарманде семьдесят шесть человек умерли. И в других поселках, и возле оленей тоже многие умерли.

— А хоронили где? Снова большую яму копали?

— Кто где умер, там и хоронили. Потом в Эвенске прямо на могилах начали дома строить. У нас раньше так никогда не делали. Грех! Только Хардани свою дочку откопал и зарыл в другом месте. Остальные там остались. Где сейчас райком партии, аэропорт, больница — как раз всех захоронили. Теперь люди, которые там поселились, спят плохо, болеют, жить плохо стали. А разве можно сверху на умерших хорошо жить?

Я сбегал к дюкалу, посмотреть, как коптится мальма, и, возвратившись, спросил бабу Мамму, как они относились к зекам? Мне говорили, что местные на них охотились. Те из лагерей убегали, а эти охотились.

Баба Мамма двинула плечами:

— По всякому относились. Некоторым мясо давали, штаны или кухлянку давали, а тех, которые оленей убивали или хотели пастухов убить, чтобы карабин забрать, тех убивали. Потому что они как голодная росомаха, только один вред людям делают. Некоторые наши пастухи, потому что много зеков везде шарахалось, даже боялись оленей пасти. — Чуть помолчала, улыбнулась и продолжила. — Некоторые наши женщины хотели за зека замуж идти. Которые зеки уже из лагеря отпущенные были, в колхозе пастухами работали. Нормально работали. Старательно. Даже в беговании на нартах участвовали. Только русские очень тяжелые, олени быстро устают, поэтому никогда не побеждали.

Баба Мамма наклонилась к печке, поправила горящие дрова, затем внимательно всмотрелась в меня, словно пытаясь угадать, на сколько важны мне ее слова, наконец, спросила:

— Знаешь, почему нашего пастуха Абрама так зовут? Это его так зеки назвали. Женщина одна. Бася Давидовна назвала. Когда в сорок седьмом году зеки вместе с вербованными в Эвенск на пароходе приехали, сразу в Эвенске, а потом и других поселках все корью заболели. У нас в Гарманде семьдесят шесть человек умерло. Военфельдшер Кит с Кларой Яковлевной уже в Магадан уехали, в школе молодые учительницы работали, совсем по-эвенски не понимали.

Когда все заболели, в Гарманду приехал русский врач Сикорский из Эльгена. В Эльгене тоже большой лагерь для заключенных женщин был. Вместе с Сикорским две женщины — Наташа и Бася Давидовна. Эти женщины тоже зеки, только милиционеров с ними никаких не было. Потому что, если заключенная женщина убегать будет, стрелять совсем нельзя. А зачем милиционер, если стрелять нельзя?

Врач Сикорский с Наташей в поселке тех, кто заболел корью, лечили, а Бася Давидовна вместе с пастухом Гивирли на Манмачан, где два колхозных стада паслись, поехали. Привязали к обученным оленям мунгурки с лекарством, палатку, чтобы спать было где, и поехали. Бася Давидовна совсем маленькая, как я была, нормально на учике сидела, даже мокан, палка специальная, за которую держаться нужно, когда на олене сидишь, ей не надо было.

Тогда лето было. Комаров много. Пастухи специально, чтобы комары оленей не кусали, к наледи перекочевали. Пять дней Гивирли с Басей Давидовной их искали. Потом Гивирли тоже корью заболел и умер. Бася Давидовна ему лекарства давала, кухлянку свою давала, чтобы не замерзал, все равно умер. Перед тем, как умереть, Гивирли сказал, куда ехать нужно. Она поехала, видит пять летних яранг возле наледи, а люди все умерли. И возле ручья лежат, и в яранге. Мухи большие летают. Лицо у пастухов совсем как кора на лиственнице стали. Смерть! Все умерли.

Только совсем маленькие дети еще живые. Уже не плачут даже. Два парня и девочка. Вот такие маленькие. Еще ходить не умеют, разговаривать не умеют. Большие умерли, а маленькие не умерли. Удивительно даже.

Бася Давидовна ничего трогать не стала. Палатку, в которой они с Гивирли спали, по другую сторону наледи поставила, детей перенесла, с ними жить стала. Подседельных оленей-учиков забила, мясо в наледи спрятала, бруснику, шикшу, кедровые орешки собирала. Карабин Гивирли у нее остался, охотиться можно. Так и жила.

Детей по-своему назвала. Которые парни — Абрам и Давид, а девочка — Софа. Нормально назвала, — не плакали, не болели. Если ребенка неправильно имя будет, все равно болеть будет, или умрет. Это у нас все хорошо знают.

Потом милиционеры из Наяхана приехали. Председатель колхоза уже новый был. Амагачан фамилия. Они его арестовать хотели, потому что политическую женщину с больным пастухом в тайгу отправил. Потом говорят, если Басю Давидовну поймают или руку от нее принесут, всем премия будет. Поехали к наледи, медведи там всех, кто от кори умер, кушали, росомахи тоже кушали, только тряпки лежат. Так ничего и не нашли.

— А вы их не похоронили? — спрашиваю бабу Мамму. Та удивленно смотрит на меня:

— Зачем хоронить? Если медведь мертвого человека только ногой тронул, нельзя хоронить, он обидится, и мстить будет. Нужно над таким человеком оленя заколоть, чтобы медведь снова пришел и все хорошо скушал. Тогда нормально будет.

Бася Давидовна тоже нормально все сделала, ничего в летних ярангах не тронула, поэтому ее палатку милиционерам найти не получилось. До зимы так жила, потом ее буксундинские охотники нашли, она кочевала с ними, совсем как чумработница стала. Шкуры выделывала, торбаса, кухлянки красиво шила. По-эвенски, совсем как я, разговаривала. Только кроильным ножом шкуру резать не получалось, ножницами все резала. Тогда красивых бус, чтобы малахай и торбаса нарядные были, у нас не было, она проволоку, на которую красная трубка одетая, резала и пришивала. С красной трубки нормальные бусы получались. Мы тоже так делать стали.

— А дети как?

— Нормально. Давид с Абрамом сначала на фактории жили, потом в интернате. Улита, сестра Давида которая, уже большая, на фактории работала, поэтому они с ней были. А девочку, Софа которая, Бася Давидовна с собой забрала. В Буксунде председатель колхоза новый был, ему говорить боялись, а в Гижиге председателем наш камчадал Агафон Елисейкин. Он самый лучший председатель колхоза был, его и в Гарманде, и в Парени, и в Буксунде любили. Кому плохо было, всегда Елисейкин помогал. Потому что он наш был, а остальные — не наши. Он правильные документы Басе Давидовне дал, деньги дал. Тогда некоторые у нас учиться на «материк» уезжали. Бася Давидовна вместе с Софой и Улитой, сестра Давида которая, на пароходе в Магадан уехали, потом на материк. Бася Давидовна уже совсем, как я стала. И одетая так, и разговаривала так само. Поэтому никто не заметил. Нормально.

— Она потом сюда не писала? — Спрашиваю бабу Мамму. Та пожимает плечами:

— Не знаю. Надо Абрама или Давида, который в первой бригаде оленей пасет, спросить. Они Басю Давидовну всегда энин (мама — эвенский) называют.

2006 г.

г. Приозерск

Content

Олефир Станислав Михайлович Когда я был маленьким, у нас была война

Станислав Олефир Когда я был маленьким, у нас была война Рассказы для малышей и тех, кто постарше

Немцы

Катя

Мама, нямни!

Дрова

Мой немец

Паять, лудить!

Стрижи

Мяч

В самом начале войны

Хата

Швейная машинка

Пленные

Обида

Наши

Война

Двоечники

Когда прогонят немцев

О папе

Папин сверчок

Пшик

Напраслина

Подушечка

Ботинки

Праздник победы

Офицер

Окурки

Курящая коза

Григорий Гаврилович

Некурящая собачка

Дранники

Станция Чоп

Жук Кузька

Наш дядька

Пемикан

Сало на нитке

Шерстюк

Я босиком

Поросенок и Кукса

Рябчик

Рогатки

Мусино счастье

Кого спросить?

Крестная

Федя, Тося и паровозы

Огонек

Кот бродяга

Повесть о солдате

Гриша, немка и корова Зорька

Нэлтэчан — по-колымски солнышко

Энин