Дмитрий Кончаловский

БЕЗУМИЕ

Репортаж первый

ЗАЛОЖНИКИ

7 августа 1999 года, суббота. Москва.

Утро было трудным. Вставать не то что не хотелось — об этом невозможно было подумать. И ведь голова не болела. Просто казалось, что из меня вынули позвоночник. А тело представлялось каким-то студнем. Неприятным таким студнем. Неаппетитным. И полный паралич воли. Я казался себе земноводным, которое живет в раковине. Раковиной было одеяло. Из-под него очень не хотелось выползать во враждебный внешний мир.

Проклятое похмелье. Надо было так нарезаться. И ради чего? Ну, прилетел Женька Козлов из своей Югославии, он туда чуть ли не каждые две недели летает. Любит эту «точку». Сербы-братушки, ракия, напрокат сраный «Рено» без тормозов — и в Косово без аккредитации. А там уже не только братушки, ракия и «Рено» без тормозов, но и муслимы без тормозов. Война-стрельба, и аккредитация твоя никому не нужна, даже если у тебя ее нет. Снимай, пей, снимай, драпай — клевый сюжет минут на восемь есть. И так каждые две недели.

Нет, реже. Женька еще Грузию любит. Там почти все то же самое, только войны пока нет, а вместо братушек — грузины и наши миротворцы, вместо ракии — вино и шашлык-машлык, вместо сраного «Рено» без тормозов — сраный «уазик» без рессор. А вместо Косово — Панкиси, а муслимы совсем дикие — ваххабиты называются.

А в последнее время Женька еще Израиль полюбил… Ну, схему вы поняли. Только роль братушек там евреи выполняют и с машинами получше. А пьют почему-то водку «Финляндия». Никакого национального колорита. Цинизм, я бы даже сказал.

В общем, завидую я Женечке. Хорошая работа. Это, знаете ли, славно — вот так поехал, клевый материал снял, вернулся в Москву, в «Останкино» — объятия, поцелуи, по плечу хлопают. Герой, опять нетленку привез. А монтаж завтра. Понимаете? Завтра! А сегодня? А сегодня пятница, и эфир на «Орбиту» уже прошел. А вечером идем в записи. Вот так я и попал.

Начали, как всегда, в пресс-баре. Женька, оператор его — Мишка Портнов, ваш покорный слуга и еще двое. Мы — не паркетные, нам завтра ни в Думу, ни в Кремль ехать не надо. У нас темы общие.

Тут надо кое-что объяснить. Трудоустроены мы в крутой программе «ВЗОР». Ну, вы знаете. И есть у нас некое разделение. Паркетные, значит, и другие. Другие — это те, кто по всякому говну ездит. Войны, землетрясения, холера. Еще на паводки в обнимку с МЧС. В общем, другие — это дикая дивизия. Можем что угодно есть, с кем угодно пить, на чем угодно спать… И так далее. Отношения с паркетными у нас тем не менее хорошие. Но мы-то знаем, кто круче. Хотя по экстерьеру они нам сто очков дадут.

Впрочем, я слегка увлекся. Я ни к тем, ни к другим формально не принадлежу. Я начальник. И у тех, и у других. Шеф-редактор называюсь. Звучит красиво, и вроде как действительно начальник. Только надо мной еще очень много начальников. А шеф-редактор — это вроде сержанта. Ну, может быть, старший сержант.

И все-таки я к ним, к другим, ближе. А они — ко мне. Потому что по говну я начал ездить раньше них. Потому что старше. И когда я только начинал свою карьеру во «ВЗОРЕ», говно тоже только начиналось. А это ведь как наркотик. Так что, став начальником, все равно нет-нет да и вырывался. А Чечня вообще долгое время «моей» была.

Опять увлекся… Да, начали в пресс-баре. Женька с рассказами, впечатлениями, турист… Тостов, как всегда, не было. А когда Женькины очки странным образом приняли рельеф лица (или мне так показалось), кто-то сказал, что надо брать его в охапку и везти домой. А Женька заплакал и сказал, что ваххабки все в Панкиси остались. В общем, вечер удался.

Вот так я и попал. Теперь утро. Я — при смерти. Причем утро — это мягко сказано. Часов 11, наверное. Это ничего, у нас с этим не строго. Эфир в пятницу. А сегодня… А-а, сегодня вообще суббота. Но все равно, волю в кулак, одеяло-раковину — в сторону, и выползаем во враждебный внешний мир.

Завтрак, кофе, первая сигарета. Мир начинает приобретать краски. Тускло еще, конечно, но все же. Сигарета дрожит.

Телефон. Люблю я эти утренние звонки. Точно какая-нибудь гадость. Причем срочная. Причем в законный выходной.

«Кирилл?» — точно гадость — голос Тани Собакиной, нашего продюсера.

— Кирилл? Ты что, дома?

— Ну, дома.

— Ты что, охренел?

— Да вроде нет, где мне еще быть прекрасным субботним утром?

— Нет, ты точно охренел. Сегодня ночью ваххабиты в Дагестан вошли! У тебя борт в 18.00 на Махачкалу.

Да, точно охренел. Ваххабиты. Где-то это уже было. Ага, вчера — Женька. Или это уже делирий?

— Тань! Ты чего несешь? Какие ваххабиты? Какой Дагестан? Какой борт? Вы чего там, с ума сошли?

— Значит, так, Крестовников, слушай внимательно, — голос Собакиной приобретает металлические нотки — так всегда у нее бывает, когда равный по званию проявляет непонимание, на подчиненных она просто орет, — сегодня ночью группа ваххабитов вошла на территорию Дагестана. Там начинаются боевые действия. С Дагестаном только у тебя отношения. Тебе и лететь. Так что дуй в «Останкино» — тебя ждут Костя Ножкин — оператор и Стасик — звуковик. Полетите со спутниковым телефоном — кто его знает, что там со связью.

Так, думаю, со «спутником» — это, конечно, круто. А при чем здесь мои отношения с Дагестаном?

— Тань, а если там военные действия, то, значит, там — военные (во излагаю с похмелья!), а если там военные, то без аккредитации — никуда! А вы мне ее сделали?

— Кирилл, ты возьми себя в руки, ладно? Объясняю — они сегодня ночью вошли. Какая аккредитация?! А есть там военные или нет — фиг его знает. Если нет — значит, будут. Единственное, что мы могли сделать, — это взять вам билеты до Махачкалы на сегодня! Ты хоть тресни, а в пятницу нам от тебя материал нужен — хоть по телефону!

— Тань, это фигня какая-то. Вот так, без подготовки, я ж там ничего не сделаю! Там уже все дороги перекрыты — это я тебе как специалист говорю. Без поддержки военных я, если и выеду из Махачкалы, все равно никуда не пробьюсь — это ж тебе не 95-й год! А по телефону в студию я могу и из Москвы позвонить. Зачем куда-то лететь? Ты ж не маленькая, знаешь, как это делается — титр: «наш корреспондент из зоны боевых действий по телефону». Звучок немного засрать — и порядок.

— Кирилл, ты журналист или кто? Придумай что-нибудь. Ну, «работай по той стороне».

— Грамотные вы там, в офисе. Понабрались словечек — борт, «работай по той стороне». Ладно, еду. Бабки готовьте. Для «той стороны».

Так, думаю, что ж делать-то? Это только им так кажется. Прилетел — и на фронт. Женька, между прочим, каждую свою командировку неделю готовит. И это при том, что на его «точках» у него знакомых — вдоль и поперек.

Ладно. Отношения у меня с Дагестаном — они думают. Года два-три назад делал я выпуск программы «С глазу на глаз». По проблемам ислама. Зазывал в студию Надира Хачилаева. Это он теперь в горах сидит, а тогда в Госдуме сидел. Серьезный дядя. Уламывал его недели две. Они меня раз десять на переговоры приглашали — что да как, да давай уточним. И все в ресторанах. С ним и с джигитами его московскими. В результате нормально получилось.

Так, где у меня их телефоны? Хоть бы Абдул был сейчас в Москве. Вот.

— Абдул?

— Кыра? Задарова, баратан! Как дила?

— Нормально, братан. Слушай, что за дела у вас там?

— А я откуда знаю!

— Слушай, Абдул-братан, тут такое дело… У меня командировка сегодня в Махачкалу, а я там, сам понимаешь, без поддержки ни туда ни сюда.

Пауза.

— Сылушай, пазвани через час, да?

Ладно, думаю, хорошо, что дозвонился, хорошо, что сразу не послали. Так, надо быстро собрать вещи. «Тревожного чемоданчика» нет — зажрался, начальник, расслабился. А тебе вот Собакина поддых.

По дороге в Останкино звоню своему джигиту. Только бы трубку снял!

— Алле! Абдул?

— Я, баратуха.

— Абдул, как мои дела?

— Тибя будут встеречать.

— А кто?

— Аны самы падайдут.

— А с Надиром встреча будет?

— Висе вапросы там, баратуха, бывай.

Так. Отлично. Еду с двумя зелеными ребятками и аппаратурой на двадцать пять тыщ баксов плюс нал. Неизвестно куда. Неизвестно к кому. И, честно говоря, неизвестно зачем. Зато точно известно, что и мы, и наше имущество будем представлять интерес для всех. Для ваххабитов. Для дагестанских ментов. Для мирных дагестанских крестьян. Российские военные, скажем так, тоже бывают разные. А в махачкалинском аэропорту нас кто-то встречает. Они нас будут прикрывать. Прикрывать?! Мама!!! Я же не давал присягу каналу «Один+»!!! Ох, удружили, работнички.

7 августа 1999 года, суббота. Дагестан. Ботлих.

Батальон Каспийского парашютно-десантного полка прибыл в пыльный и жаркий Ботлих накануне поздно вечером. Собственно, не батальон даже, а только одна рота. Основные силы остались ночевать в селе Тлох, в трех часах хода от райцентра. Генерал-лейтенант Булгаков, неожиданно материализовавшийся из отпуска и возглавивший этот странный марш-бросок, распорядился оставить там всю гусеничную и колесную технику батальона и, соответственно, большую часть личного состава.

А передовая рота с ночи расположилась рядом с вертолетной площадкой на окраине Ботлиха. Вертолетная — это громко сказано. Просто относительно ровная полянка с примятой пожухлой травой вперемешку с пылью. А вокруг горы. Не привычные уже с 95-го года чеченские — густо поросшие «зеленкой», относительно плавных очертаний, а резкие, грязно-желтые — дагестанские. Правда, Чечню оттуда видно без бинокля. И трудно сказать, где именно среди этих горных цепочек кончается Дагестан, а где начинается Чечня. А они и не думали об этом. А еще они не думали о том, что редкая дагестанская «зеленка», свидетельствующая о близости Чечни, очень скоро принесет им большую беду. Они и не должны были об этом думать.

— Слушай, а какого хрена мы сюда приперлись? — Лейтенант Костя Кравцов, месяца два назад получивший назначение в Каспийск после Рязанского десантного училища, в результате вчерашнего марш-броска по горам чувствовал себя матерым ветераном с грубым обветренным лицом. Ему даже чудилось, что ноют старые раны. На самом деле ныли отбитая задница и утомленный от неумения ездить на броне копчик.

— А че? — Палыч, просто прапорщик Палыч, вовсе не чувствовал себя матерым ветераном. У него было грубое обветренное лицо и ничего не болело. Он умел ездить на броне. И у него были старые раны.

— А то, что чего нам тут делать-то? Да еще кипеж такой подняли. Если куда и двигать нас, так это туда, ближе к Кадарской зоне. Там ваххабиты окопались. Еще в прошлом году по телику показывали.

— Умный, студент, да? — Палыч почему-то всех недавних курсантов называл студентами. Может быть, он считал, что так обиднее. — Вот приехал студент Кравцов из Рязани с криво нашитыми погонами и решил: туда — не туда. Ты пойди с Булгаковым строго поговори. Он тебе вставит. Туда.

— Почему с криво? Нормально пришиты. — Костя обиделся. И было за что. Искусством пришивать, подшивать и чистить то, что должно блестеть, в училище, мягко говоря, не пренебрегали. С погонами все было в порядке.

Несколько минут молчали. Костя с преувеличенным вниманием изучал пейзаж. Палыч равнодушно курил.

— А почему только мы здесь? Че от нас толку, если что? Чего весь батальон с техникой сзади остался? — Костя не смог долго оставаться наедине со стратегической загадкой.

— Учили тебя, студент, учили… Образование у тебя… Офицер… — Палыч неожиданно рассердился: — Чего не научили, что если ночью весь батальон с техникой по серпантинам попрется, то к утру половина будет по ущельям валяться. Никаким краном не вынешь… Не ссы, к обеду подтянутся. Они оттуда с утра вышли.

— Эй, глянь, Палыч, бегут кто-то!

— Вертолетчики. Чего бегут-то?

— Сюда бегут.

— Да вижу, что сюда.

— Смотри, Палыч, «уазик» какой-то!

— А это генеральский. Вот тебе, студент, и семинар по стратегии и тактике.

— Да пошел ты…

Они и не заметили, что последними фразами обменялись, вытянувшись по стойке «смирно».

Закрутились лопасти. В лицо полетела пыль. Все сильней и все гуще.

«Уазик» подъехал почти вплотную к площадке. Через несколько минут тембр шума стал ниже, вертолет медленно тронулся, проехал несколько метров и лениво оторвался от земли.

Рано утром того же дня генерал-лейтенант Булгаков имел разговор с начальником Генерального штаба генералом армии Анатолием Квашниным. Разговор велся по переносной космической станции «Барьер».

— Владимир Васильевич, — Квашнин всегда изъяснялся сухо и резко, чтобы подчиненные, не дай бог, ни на секунду не забывали, что он НГШ (начальник Генерального штаба). Но в это прекрасное утро голос Анатолия Васильевича был совсем другим. — У нас информация, что боевики вошли в Ансалту…

— У меня все тихо, — в тон ему ответил Булгаков, совершенно забыв о положенном по уставу обращении «товарищ начальник Генерального штаба», — в районе Рахаты выставлено боевое охранение, пока никаких докладов не поступало.

— Давай разберись — доложи.

Звонок начальнику милиции Ботлихского района ясности не добавил. Наоборот, убавил. Выяснилось, что телефонная связь с поселковым отделом милиции Ансалты не работает. Как давно не работает, Булгаков спрашивать не стал. Не стал он спрашивать и о том, почему ботлихский шериф не доложил об этом раньше.

— Посылайте в Ансалту своих милиционеров. На всякий случай переоденьте их в гражданку. Пускай разберутся, в чем дело, — распорядился Булгаков. Этот разговор почему-то был ему безотчетно неприятен.

Вертолет сделал круг над селениями Рахата, Ансалта, Шодрода, Ашино. Булгаков ничего не увидел. Точнее, никого. Вообще никого. Это было очень подозрительно. Вернулся, связался с Квашниным.

— Посмотрел, — доложил Булгаков, опять забыв об Уставе, — никого нет. Села вымершие. А обычно они все с шести утра на полях работают. А еще нет телефонной связи с ментами (Устав вообще побоку) в Ансалте.

— Слетай туда еще раз, во всем разберись и доложи, — голос у НГШ стал недовольным.

Булгаков еще раз поднялся в воздух, пролетел по прежнему маршруту и опять ничего не увидел. И вдруг закричал летчик:

— Товарищ генерал! Смотрите! Смотрите! Сколько их по кустам мечется!

Булгаков увидел два грузовика, а от них разбегались в разные стороны крохотные фигурки.

— Давай на предельно низкой и над ними! Хочу посмотреть, — закричал генерал.

Вертолет снизился, пошел на сближение. Через несколько секунд и генерал, и летчик поняли, что сейчас будет. Фигурки стали большими. Они не убегали. По вертолету жахнули из всего, что было. В том числе из гранатометов.

С наблюдательного пункта по рации сообщили: «По вам работают». «Я вижу», — ответил Булгаков.

Вертолет сделал вираж и ушел в сторону Ботлиха.

7 августа 1999 года, суббота. Москва — Махачкала. Вечер.

Костя Ножкин и Стасик летели на Кавказ впервые. Им было интересно. И немножко страшно. Они этого и не скрывали. После обычных муторнонервных аэрофлотовских процедур, после неистребимого мандража на взлете, когда все самое неприятное осталось позади, я отстегнул ремни и произнес речь.

— Значит, так, ребятки, — начал я, тщетно скрывая упоение собственной значимостью, — в этой командировке я вам и папа, и мама, и, конечно, товарищ. Старший товарищ, конечно. Слушайте меня внимательно. В тех прекрасных краях, куда мы направляемся, наша безопасность будет зависеть прежде всего от нашего поведения. Есть несколько правил. Они просты, но неумолимы. Ни при каких обстоятельствах никуда не ходить по одному. Без моего ведома ни с кем не вступать в контакт. Тем более ни с кем не пить. Пить мы будем друг с другом или с кем я скажу. На улицах и в общественных местах задерживать взгляд на девушках не дольше одной секунды. Исключение составляет только холл гостиницы «Махачкала», в которой мы сегодня ночуем. Но с этими девушками вступать в контакт только после предварительных консультаций со мной. Правда, насколько я знаю, во всем городе Махачкале всего две таких девушки.

— А травки там можно раздобыть? — робко поинтересовался оператор Костя Ножкин.

— Единственная травка, которую ты, Костя, сможешь себе позволить в этой командировке, — это укроп, — строго ответил я и продолжил: — Часть вторая. При всех ограничениях самым сладким периодом нашей командировки будет пребывание в Махачкале. Надеюсь, что благодаря нашим дагестанским друзьям этот период закончится уже завтра утром. Вы должны быть готовы к тому, что, если мы отправимся в горы, нам, возможно, придется иногда обходиться без пищи, испытывать жажду, спать на голой земле. А главное, ребята, — мой голос стал теплее, я подумал, что мог бы быть политруком, — нам будет все время грозить опасность. Причем самое неприятное в том, что мы не будем знать, какая именно. Поэтому, — я возвысил голос, — бдительность! Прежде всего бдительность!

Перевел дыхание и вернулся к действительности. Стасик тихо аплодировал, а Костя Ножкин кротко улыбался и смотрел на меня, как смотрят на старого больного человека. Я понял, что мне с ними повезло…

В зале прилета мы выглядели живописно. Три столичных красавца. А при красавцах самая настоящая телекамера (вах!), а при телекамерах несколько непонятных, но очень навороченных кофров (вах! вах!). При нашем появлении встречающие перестали встречать. Впрочем, я к такому успеху у публики во всех аэропортах южнее Волгограда давно привык. А ребята засмущались.

Первыми пришли в себя таксисты. Почуяв хорошую наживу, они, отчаянно толкаясь, окружили нас плотной толпой. Махачкала! Питинатцат долляров! Касписк! Девадцат долляров! Избербаш! Тиритцат долляров! Дербент…

— Бля, — говорю я рыжему джигиту, уже забыв о собственных правилах, — ты бы еще Тегеран предложил… Все, ребята, берем шмотки, двигаем к выходу.

Взвалив на себя модные кофры, мы решительно протаранили орущую толпу и вышли за ворота.

И тут я увидел ЕГО. Я сразу понял, что это — наш СВЯЗНОЙ. Он стоял, прислонившись к стволу кипариса, скрестив руки на груди. Белый верх, черный низ, лакированные туфли. Наверное, наблюдал за нами с самого начала. Смотрел, как мы поведем себя. И не подошел. Не стал мешаться с таксистами. Молодец. Но и мы ничего — не суетились. Теперь он отделился от дерева и медленно приблизился.

«Магомед», — протянута рука. «Кирилл», — рука пожата. Ребята молча кивнули.

«Прошу», — неопределенный жест рукой в сторону парковки. Мы вновь взвалили на себя кофры. Он помогать не стал. «Гордый», — подумал я.

Подошли к стоянке. «Прошу», — рука направлена в сторону белой «Волги». О, БЕЛАЯ «ВОЛГА»!!! Гордый символ Советского Кавказа! Как все изменилось с тех пор!

Погрузились, сели.

— Вам в гостиницу «Махачкала»?

— Да.

Молчим, едем. Я искоса наблюдаю за ним. Интересный экземпляр. Аккуратен, преисполнен чувством собственного достоинства. Рожа бандитская. Но не кавказская, а… корсиканская, что ли. Хотя ясно, что местный, но чувствуется какая-то порода. Не иначе потомок какого-нибудь ширванского хана. И ведь говорит почти без акцента.

— Как наши дела? — спрашиваю.

— В смысле?

Так, думаю, в Штирлица будем играть.

— В смысле, что мой хороший знакомый Абдул обещал устроить мне встречу с моим хорошим знакомым Надиром. А ты мне в этом поможешь.

Напрягся. Понял, что парень я не деликатный и в «восточные слабости» играть не собираюсь.

— Я дам вам адрес. Завтра подъедете по нему к трем часам.

— А ты за нами не заедешь?

— Нет. Возьмете бомбилу. Они здесь копейки стоят.

Так. Дружбы не получается. Ладно, не надо.

— Адрес, надеюсь, в Махачкале?

— Да.

— И по этому адресу завтра будет Надир?

Он молча посмотрел на меня, потом уставился на дорогу. Я идиот. И он подумал, что я идиот. Ну и ладно. Так даже лучше. Пускай думают, что я идиот. Попроще будут вести себя со мной, может, просеку какую косуху. С точки зрения безопасности оно и лучше. А вот для дела…

Захотят ли эти ребята сводить своего вождя с идиотом? Так. Стоп. Это уже нервы. Захотят — не захотят, идиот — не идиот. Они здесь вообще ни при чем. Если Надир захочет — все будет. Не захочет — можем вообще не вернуться. Хотя это вряд ли. Если бы не хотел встретиться, Абдул уже на втором звонке в Москве замял бы дело.

Подъехали к гостинице.

— Спасибо, до завтра.

— Всех благ.

Выгрузились, ввалились в холл. Произвели легкий переполох. Предъявили паспорта. Заполнили анкеты. Я люблю этот момент командировки. Дорога позади. Работа впереди. А свободный вечер сейчас. Видимо, в связи с резким улучшением настроения я и написал в дурацкой графе гостиничной анкеты: цель приезда — «горный туризм». Сочная восточная женщина за стойкой посмотрела на меня с изумлением.

Разместились в номерах.

— Так, — говорю, — ребятки, сейчас смываем дорожную пыль и едем. Буду город вам показывать.

Залезаю в душ. Только подставил тело под мутные струи местного водопровода — стук в дверь. Беззлобно матерясь, заворачиваюсь в серое гостиничное полотенце (в девичестве белое), открываю дверь. За порогом Стасик — тоже в сером.

— Кирилл, а как здесь горячая вода делается?

— ?!?!?!

— Ну, вода горячая, как?

— Стасик, родной, ты с дерева упал? А, извини, ты ж с Москвы прилетел. А никак, Стасик. Никак. Ее тут вообще нет.

— Как же это?

— А вот так, Стасик! Если бы мы прямо сейчас выпивали, я выпил бы за то, чтобы это было самым большим твоим разочарованием в этой командировке!

Ох, святая простота! С профессией, которую ты выбрал, юноша, тебе предстоит узнать еще столько нового и неожиданного!

Выходим в холл. Мы со Стасиком налегке, Костя Ножкин с камерой на плече. Это — не для того, чтобы снимать. Это — закон нашего цеха. В командировке ты можешь потерять все, что угодно, хоть голову. Но камера — это святое. Потеря камеры для съемочной группы хуже, чем потеря знамени для полка. Даже если ты ее утратил в бою. Поэтому операторы везде, даже в тихой Швейцарии, не расстаются с ней ни на минуту.

Итак, выходим в холл. И тут Стасик отличился вторично. Робко оглядев помещение, он тихо спросил:

— Кирилл, а те две девушки, про которых ты говорил, они где?

Вы понимаете, как это смешно? Нет, вы не понимаете. Если бы вы видели эту сцену во всей ее, так сказать, мизансцене! Представьте себе. Робкий, юный, застенчивый Стасик, в МАХАЧКАЛЕ, чуть ли не в первой своей командировке, ПЕРВЫМ из нас задает этот вопрос. Робким, застенчивым голосом. Мы ржали минут десять. Отчего вторично произвели легкий переполох.

— Станислав, — говорю я громко, — вы молодой муж, у вас только что родился младенец! Мало того что вы поступили подло, уехав в этой ситуации на войну, рискуя осиротить свою молодую семью! Вы еще и интересуетесь такой низостью! Нет, дорогой Станислав, у вас ничего не выйдет! И знаете почему? Вовсе не потому, что я только что сказал. А потому, что девушек всего ДВЕ! А нас — ТРОЕ! И мы с Костиком — старшие!

Вышли из гостиницы. Прямо с порога упираемся в «жигулевский» капот. Это он специально так встал, чтобы мы мимо не прошли. Кажется, уже становимся знамениты. Это плохо.

— Э-э-э!!! Дарагые! Кюда эдем?

— К морю, к шашлыкам.

— Э-э-э!!! Садыс!

— Почем процесс?

— ЭЭЭ!!! Там разбэремися.

— Не, здесь разберемся.

— В-а-а!!! Пят доллярев час.

— Хрена себе. Три и наш шашлык.

— Садыс.

Сели. Едем.

— Тебя как зовут?

— Валэра.

— Как Валера, какой же ты Валера?

— А-а-а!!! Валэра — не Валэра, как зовут, висе равно нэ запомнитэ. Так что Валэра.

— Логично. Валера так Валера.

Вечер удался. Валэра оказался классным парнем, какой-то маленькой народности, названия которой тоже невозможно было запомнить. Он провел и провез нас по всем шашлычным побережья, некоторые из них я посетил впервые. Он ел, пил, балагурил, рассказывал местные байки. Мы перепробовали весь репертуар вин (шариат сюда не дошел) и шашлыков.

На обратном пути Валэра вел машину еще увереннее, чем это обычно принято на Кавказе, и тем не менее доставил нас целыми и невредимыми.

Прощаясь, мы обнялись и договорились, что он будет возить нас и завтра. Начиная с 14.30. За тры долляра в час плюс наш шашлык и вино.

Выйдя из машины и энергично помахав Валэре руками, мы вдруг поняли, что время, в сущности, еще раннее и суровая командировочная жизнь требует продолжения банкета.

И тут ко входу подъезжает еще один «жигуль». Из него вываливаются двое и энергично машут водителю руками. У одного на плече камера. Мы их узнали. Это были страдальцы с ТВЦ.

Встретив родственные души, поняли, что продолжения банкета теперь точно не избежать. Коллеги были того же мнения.

В детали последовавших затем событий вдаваться нет никакого смысла. Можно лишь подвести итоги. Первое — все закончилось хорошо. Второе — девушки были. Кажется, их было даже три. То есть в полтора раза больше, чем я прогнозировал. Правда, нас уже было пятеро. Но подробности я вам не расскажу. Могу лишь с гордостью заявить, что честь семьи Стасика я отстоял. Он был выключен из процесса методом алкогольного отравления на подходе к позиции. И, наконец, третье. Водителя наших коллег, как выяснилось, звали Валэра.

8 августа 1999 года, воскресенье. Ботлих.

Люди, которые накануне обстреляли вертолет с генералом Булгаковым, были из группы Басаева. Вообще, таких групп было несколько. Основные силы еще накануне пересекли воображаемую границу Чечни и Дагестана. На рассвете 7 августа жители селения Шодрода с изумлением увидели колонну вооруженных людей в камуфляже, устало бредущих по пыльной единственной улице поселка.

Вести в горах распространяются с невероятной скоростью. Именно поэтому генерал Булгаков, делая облет местности, поначалу ничего не увидел.

А сегодня они атаковали Ботлих.

Для Кости Кравцова это был первый бой.

Он раньше много думал о том, как это будет. Тем более что их этому учили. И все-таки воображение не давало ясной, четкой картинки. Мелькали какие-то киношные эпизоды, смутные образы. И тогда он каждый раз решал, что первый бой, если это вообще случится, все расставит в его голове по местам.

Но он так ничего и не понял. Сначала откуда-то раздались выстрелы. По пояс голый дембель из Костиного взвода, блаженно загоравший на броне, как-то странно дернулся и медленно сполз на землю. У Кости мелькнула мысль, что солдат не по своей воле это сделал. Потом раздались крики, со всех сторон началась стрельба, БТРы окутались клубами сизого дыма, все куда-то побежали.

Он тоже побежал, что-то орал, потом залег. Потом вспомнил, что надо стрелять. Нажал на курок — тот мертвый. Вспомнил про предохранитель. Отжал, вспомнил, что учили бить короткими очередями. Оглох на правое ухо, лицо забрызгало какой-то гадостью. Масло.

Потом Палыч орал что-то, куда-то потащил за шиворот. Оказалось, под прикрытие БТРа. Костик так и не вспомнил, что он командир взвода и вообще-то должен командовать.

Над головой прошли вертушки. Раздался гром, и через секунду окрестные склоны окутались черным дымом.

— Ну что, обосрался, студент, — Палыч как-то неаккуратно выдохнул дым. Костик закашлялся.

— Почему обосрался? Нормально…

— Слушай, студент, а это вас так в Рязани учили?

— Как — так?

— Ну, например, залегать так, что жопа на метр торчит? Или, может, тебе рассказывали, что БТР — это единица бронетехники? Точно рассказывали… А того не рассказали, что это всего лишь груда железа, специально предназначенная для прикрытия твоей жопы. А потому мне пришлось, рискуя своей поганой жизнью, оттаскивать тебя, дурака, с открытого участка.

— Палыч, отвянь… Хотя спасибо, конечно…

— «Спасибо» не булькает.

— Слышь, Палыч, а что это было?

— Что — это?

— Ну, вот это, то, что сейчас было.

— Как что? Боестолкновение.

— А-а-а… И что?

— Ну что… Отбили мы их…

На командном пункте генерал Булгаков по рации общался с вертолетчиками. По докладам понял, что боевики отходят. Облегченно вздохнул.

Спустя некоторое время тон сообщений изменился. Боевики исчезли. Куда — непонятно. Одно было известно точно. Границу с Чечней в обратном направлении они не пересекали. И это было хуже всего…

8 августа 1999 года, воскресенье. Махачкала.

Проснулись мы, как вы понимаете, не рано. Первым делом задумались о самочувствии. Оказалось, что оно вполне приличное. Даже у отравленного вчера Стасика. Морской воздух, горный воздух, натуральное вино. Это вам не Москва.

Из номера звоню своему местному коллеге.

— Здорово, Руслан, я здесь.

— А, рад…

— Слушай, как здесь с военными, с аккредитацией?

— Кирилл, дорогой, никаких шансов. Полный бардак, никто не понимает, что происходит. Кто отвечает за работу с прессой, вообще неизвестно.

— А кто рулит-то здесь? Местные, федералы?

— Да федералов вообще нет, а местные ничего не хотят брать на себя.

Ладно, думаю, или жадничает, или правда бардак. Хотя, скорее всего, просто бардак. Как всегда. Ничего, у нас есть ходы поинтереснее.

Второй звонок — в Москву, Тане на мобильный.

— Таня, привет, мы долетели.

— Отлично, какие планы? — Таня суха и очень деловита.

— Как какие планы? Море, шашлык, вино…

— Кирилл, не валяй дурака. Мне надо знать, на что мы можем рассчитывать.

— Танечка, чего ты грузишься? Сегодня воскресенье, расслабься.

— Это сегодня воскресенье, а завтра понедельник и летучка, на которой мне надо докладывать.

— А-а-а… Докладывать… Ну доложи, что здесь полный бардак, работа журналистов парализована, но резидент Крестовников регулярно выходит на связь. Сообщает, что сообщить ничего не может ввиду абсолютной секретности своих замыслов.

— Кирилл… У нас эфир в пятницу…

— Танечка, не парь мне мозги. Послали на голое место, ни хрена не подготовили, понадеялись на мою находчивость. Вот и надейтесь. Все, целую, до связи.

Так, теперь задергают. Выключаю мобильник. А «спутник» мы даже не распаковали. Начинаем автономное плавание. Великий Колумб с Мадридом тоже связи не имел. Ох достали бы его…

Быстрый завтрак, мутный душ, бритье холодной водой. Нагруженные кофрами спускаемся в холл. Легкий переполох. Выходим на улицу. Валэра стоит как штык. Широкая улыбка. Молодец, пунктуальный. Здесь это редкость.

Едем «в адрес». Махачкала — город контрастов. Стамбул отдыхает. Центр — более-менее «сталинский». Все остальное — частный сектор. Звучит красиво. На деле — лачуги. Бедность витает в воздухе. И вот среди этой бедности торчат дворцы. Огромные, в основном красного кирпича, с мощными высокими заборами. Крепости. И все — новые.

Вот один из этих дворцов и оказался нашим «адресом». Подъехали. Глухие ворота. Стучим. Мертвая тишина. Опять стучим. Ничего.

Так, думаю, это плохо. Нас не ждут. Абдул что-то перепутал? Вряд ли. Нас же встретили. «Корсиканец» замутил свою игру? Тоже вряд ли. Не тот калибр. Что ж делать-то? Пошли нехорошие мысли. По телефону с Таней развыпендривался — резидент, секретные замыслы, вы — дураки, я — умный… На тебе, умный. Будешь покупать газеты и в прямых включениях зачитывать передовицы. «Наш корреспондент из зоны боевых действий»… со двора махачкалинского телецентра. Говно.

И вдруг — чудо! Ворота заскрипели и раздвинулись на полметра. В проеме показался очень худой старик. Тонкая желто-седая борода до пояса. Вот он! Кавказский долгожитель! Лет сто пятьдесят, точно. Не иначе в среднем возрасте у Шамиля джигитовал. В Гунибе вместе князю Барятинскому сдавались.

— Здрасьте, — говорю, — уважаемый. Нам тут, э-э-э… — Как объяснить-то? — Нас тут ждать должны.

Старик молча поманил рукой и посторонился. Мы протиснулись в щель. Валэра с кофрами остался в машине. Камера, конечно, при нас. Старик пошел к дому — мы за ним. Вошли.

Теперь попытайтесь меня понять. Я парень продвинутый. Много где бывал, много чего видел. Но сейчас испытал что-то вроде культурного шока. Мы оказались в холле. Понимаете, всего лишь в холле. Что же мы увидели? А вот что.

Высота потолка — метров восемь, точно. На стенах — шкуры. В московских кабаках — не шкуры, а дрянь по сравнению с этими. Помимо шкур — ковры (не из ЦУМа, точно). На коврах — оружие. Оружейная палата ну не то чтобы средненький музейчик, но сопоставимо. На одной из стен в обрамлении шкур и ковров — плазменный экран, метра полтора на три, под ним — штабеля аппаратуры. Я в технике ничего не понимаю, посмотрел на Костю, показал глазами, на сколько тянет, мол. Костя ответил тоже мимикой. Мимика означала, что это очень много денег.

Далее. В одном углу был камин. Я подошел посмотреть. Думал, что-то в этом понимаю (мой отец, пианист, на даче сам выложил два камина). Ничего не понял, но то, что понял, было убийственно. Он был очень большой. Соответственно, решетка у него тоже была большой и массивной. Так вот, она была серебряная! Не посеребренная, а именно серебряная. Вся. Целиком. Щипцы и кочерга были из того же металла. Бедный Дагестан! Самый дотационный регион России!

И тут я подумал: интересно, а есть ли в этом доме горячая вода? Наверняка нет…

Тем временем старик куда-то исчез. Удовлетворив свое любопытство, мы начали томиться. Опять полезли всякие нехорошие мысли.

Он появился так же внезапно и бесшумно, как и исчез. Молча поманил рукой к выходу. Наверное, не говорил по-русски.

Вышли за ворота. Рядом с Валэриным «жигулем» стоял джип. «Дефендер». Идеальная тачка для местных условий. Для боевых условий, кстати, тоже.

«Корсиканец». С ним двое. В маленьких белых шапочках. От этих шапочек опять замелькали нехорошие мысли. Я точно не знаю, не такой уж специалист по исламу. Может, ничего особенного. Но почему-то показалось, что это странно — в таких шапочках открыто появляться в Махачкале. Здороваемся. Двое по именам не представляются. Ладно.

— Куда едем?

— За нами.

Лаконично. Учусь на своей вчерашней ошибке. Больше вопросов не задаю. И тут я вдруг остро ощутил, как мы им НЕПРИЯТНЫ. Даже не мы лично, а мы ВСЕ — люди с другой ПЛАНЕТЫ.

Садимся, едем. Едем, кажется, за город. Выехали на шоссе. Указатель — Хасавюрт. Валэра мрачнеет.

— Валер, ты чего?

— Нэхарашо это.

— Что нехорошо?

— Хасавюрт.

— Почему нехорошо?

— Там лудэй пахишают.

— Так мы, может, не туда, а только в ту сторону.

Валэра молчит. Ребята сзади тоже молчат.

Я чувствую на затылке их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Проходит время. Похоже, никуда сворачивать мы не собираемся. У меня, честно говоря, на душе тоже погано. Включаю логику. Если бы хотели убить, похитить, сделали бы это в Махачкале. Запросто. Но ведь ничего не произошло… К тому же главный у них Надир. Самодеятельность вряд ли возможна. А Надиру нас похищать на фиг не надо — у него унитазы золотые, судя по камину.

И тут я смотрю на Валэрины руки. Они судорожно вцепились в руль. Костяшки пальцев — белые. Все, к черту логику. Надо выяснять отношения.

— Обгоняй их и прижимай к обочине.

Выполняем маневр. Они останавливаются. Выхожу, подхожу к джипу.

— Уважаемые, я все-таки хочу понять, куда мы направляемся.

Легкая снисходительная улыбка. Обосрались, гяуры. Но вслух:

— Не переживай. Все нормально.

Проклинаю себя. Какого хрена я это сделал?

Все равно ведь не скажут. В таких делах надо или сразу отказываться, или идти до конца. Затевать разборки по дороге — позор.

Молча смотрю ему в глаза. Разворачиваюсь, иду к машине.

— Поехали, за ними.

— Я в Хасавюрт нэ поэду.

— Валера, родной, двести долляров туда, двести обратно.

Ему становится совсем плохо. Поедет — похитят. Не поедет — прощай четыре сотни. А на эти деньги его семья может месяца три жить. Решение принято. Едем. Ему становится легче. Молодец. Мужчина.

Вот и Хасавюрт, по-видимому, конечная точка нашего маршрута. Зловещая столица дагестанских чеченцев-акинцев.

Что-то тут не так. Какая-то еще заноза сидела в моем мозгу. Что-то меня смущало. Что-то в дороге. А! Вот! Мы проехали по трассе около восьмидесяти километров. Ни одного блокпоста! Да что там блокпосты, гаишников не было. Интересно. Боевики вошли в Ботлихский район, оттуда до Махачкалы без боев полдня пути. С боями, может быть, два-три. Это раз. А от Хасавюрта до Чечни вообще пешком недалеко. Это два. И никаких — ни местных, ни федеральных силовых структур не видно!

Зря я насчет аккредитации переживал. Хорошо, что не стали терять время и метаться по Махачкале в попытках ее получить.

Въехали в Хасавюрт. Та же Махачкала, только без «сталинского» центра и дворцов. Хотя нет, дворцы есть, только меньше. А пыли гораздо больше.

Так, а это что такое? Мы выезжаем из города? Да, точно, только с другой стороны. Вот тебе и конечная точка. Блокпоста опять-таки нет.

Оборачиваюсь к коллегам.

— Ура, товарищи! Мы приближаемся к мечте вашего недавнего детства. Впереди — сказочная Ичкерия!

Это я пытаюсь шутить. Чтобы придать себе и коллективу бодрости. Нет, в принципе ничего страшного. Ну Чечня. Бывали. Но это если бы мы ехали сами, по своему плану, зная куда. А так…

Бодрости не прибавилось. Валэре опять плохо. Чувствую, сейчас будет пятьсот долляров туда, пятьсот — обратно. Обратно? Большой вопрос. Кажется, он это тоже понимает. Потому и молчит.

Впереди горы. Да, собственно, мы уже в горах. Впереди БОЛЬШИЕ горы. Асфальт кончился. Подъем стал круче и извилистей. Теперь линия горизонта в ста метрах от нас. Небольшой перевал. Въехали.

Перед нами открылся изумительный вид. Синее небо, горная гряда на заднем плане, а внизу — освещенная косыми лучами уже низкого солнца небольшая долина с хаотично разбросанными маленькими аулами.

Пытаюсь добавить бодрости с помощью прекрасного:

— Костя, смотри, какая картинка! Не хочешь размяться? Остановимся, выйдем из машины. Поставишь камеру на штатив, поснимаешь, подышишь. Стасик на свой аппарат пение горных птичек запишет. А то мы уже почти сутки в командировке, а ни одного плана не сняли? Джигиты наши ведь не уедут без нас.

Ничего не получилось… Костик ответил совершенно серьезно очень задушенным голосом:

— Они не уедут… Они решат, что мы шпионы…

Отлично! Лекция в самолете не прошла даром.

Бдительность! Костик помнит, что надо следить за своим поведением и проявлять бдительность!

Едем дальше. Спустились в долину. Горные виды обманчивы. Долина оказалась не совсем долиной, а хорошо пересеченной местностью со своими горами, оврагами и ручьями. Дорога сильно петляет.

И вдруг за поворотом — о радость!!! Я никогда раньше не замечал, что так люблю этот архитектурный стиль. Впереди с обеих сторон дороги возвышались бетонные блоки с амбразурами. Присутствовали также мешки с песком. За ними виднелись военнослужащие с автоматами. Есть советская власть!!! Блокпост! Наконец-то! Сейчас нас остановят, документы у нас в порядке. Аккредитации, правда, нет. Фигня, вывернемся, не впервой. Зато выясним что-нибудь. Джигитов наших ведь тоже остановят.

Их остановили. Мы, как положено, встали метрах в тридцати.

Проверяли джигитов не долго. Они даже не вышли из машины. Обменялись несколькими фразами — о чем, слышно не было — и поехали, скрылись за поворотом. Странно. Настала наша очередь.

И тут меня прошиб холодный пот. Военнослужащие были бородатыми! Вот так! На советской, извините, российской территории, еще даже не в Чечне, на абсолютно классическом блокпосту стоят бородатые люди в турецком камуфляже и на полном серьезе собираются проверять у нас документы!

Подъехали, остановились.

— Сидеть в машине, — тихо говорю я.

Живописный бородач, видимо старший, подошел с моей стороны. Водитель его не интересовал. Странно. На правильных блокпостах всегда начинают с водителя. Открываю дверцу, сам не выхожу.

— Добрый день.

— Кито такые?

— Журналисты, из Москвы.

— Выхады.

Выхожу, остальные сидят.

— Дакумэнты.

Что он в них хочет увидеть? Вторую страницу на чеченском языке? Даю документы. Он их долго, внимательно изучает. Тем временем нас окружает группа бородатых военнослужащих. Нет, не с какой-то там военной целью, а просто из любопытства. С интересом, причем благожелательным таким, рассматривают меня. На лицах блуждают улыбки. Думаю: что они имеют в виду?

Нет, это вам сейчас смешно, а мне тогда было не до смеха.

Где же наши джигиты, гады? Куда уехали? Теперь они мне казались почти родными людьми.

Старший тем временем изучил документы. Но не отдает. Смотрит на меня. На лице появляется та же блуждающая улыбка. И этот туда же! Все, живым не дамся. А ребята, а Валэра, ох, е-мое!

Из оцепенения меня вывел голос:

— Слюшай, Крэстовников-Мастовников, а за тэбя и твоих рэбят Бэреза лимон баксов даст?

Так, думаю, это уже легче. Это все-таки переговоры.

— Ну, может быть, даст.

— Слюшай, давай па-харошэму дагаварымся. Жить будэтэ как у Аллаха в раю. Всо будэт. Шашлык-машлык будэт, водка-шмодка будэт, бабы!!! Будэт. Чэрез полгода дэнги папалам — и в Москву.

Все-таки хорошо, когда переговоры. Можно торговаться, аргументы выдвигать. У других моих коллег такой возможности не было. Какой бы аргумент применить? Что-нибудь про маму? Нет, не прокатит. Главное, не спорить и не показывать, что еще немного, и обкакаешься.

— Слушай, дорогой, — говорю, — мне твое предложение очень нравится. Оно просто обалденное. Но, понимаешь, у нас проблема. Мы к уважаемому Надиру едем. Он ждет. Неудобно будет не приехать.

Он чуть погрустнел. Ага, думаю, нашел нужный аргумент!

Помолчали.

— Ладно, — говорит, — паэжжайтэ (сердце забилось). На абратном путы пагаварым (сердце упало).

Беру документы, сажусь. В машине три покойника. Почти покойники. Сам, наверное, выгляжу не лучше. Медленно поехали. Очень медленно. Быстрее Валэра просто не мог. У него дрожали колени.

— Слушай, Кир, — слабый голос Костика, — мы что-то не поняли, что он про обратный путь говорил?

— Да не, он счастливого пути пожелал, просто акцент такой.

Кажется, не поверили.

— А ккудда эхат тепер? — вырвалось затаенное дыхание Валэры.

А действительно, куда? Наши инструкторы по горному туризму бросили нас.

— Точно не назад! Поехали же, путь все равно пока один.

Дорога плавно огибала гору, и вдруг, не проехав и двухсот метров, за поворотом мы увидели «Дефендер». Он стоял на обочине. Не дожидаясь нас, тронулся и поехал впереди. Ни фига себе! Что за дела?

Ладно, потом разберемся. Не останавливать же их опять, как тогда, на шоссе. Теперь уж совсем смешно будет.

Минут через пятнадцать дорога как-то неожиданно вынырнула из ущелья и мы увидели дома. «Хасбулат молодой, бедна сакля твоя». Да, одну такую бедную саклю мы уже видели сегодня. Если нам сюда, интересно, какие здесь камины?

Остановились. Сидим. Я почему-то уверен, что это уже пункт назначения. Вокруг накапливаются бородатые военнослужащие. Но как-то теперь не страшно. Наши инструкторы вышли из «Дефендера» и куда-то ушли. От нечего делать изучаю обстановку.

Вот оно какое — бандитское гнездо. Окружающая местность — небольшое горное плато. Судя по всему, вокруг обрывы. Дорога только одна. Большие горы вдали. Для обороны место идеальное. Но с воздуха уязвимое. Хотя неизвестно, какие у них тут пещеры-галереи. Домов немного. Пять — шесть.

Вернулся «Корсиканец».

— Пойдем — мне.

— А они?

— Они потом.

Выхожу. Идем к домам. Подошли к крайнему.

— Посиди здесь, вон скамейка.

Пожимаю плечами, сажусь, смотрю ему вслед. Он заходит в следующий дом. Через несколько минут оттуда выходят несколько бородатых и среди них — наконец-то — Надир Хачилаев. Он машет мне рукой. Все! Доехали! Встаю, иду к нему. Все хохочут. Надо мной, что ли? Что смешного?

— Кыра, здарова!

— Привет, Надир.

— Кыра, я тут тэлэграмму палучил. Из Госдумы. Вэлят срочно явытся на засэдание. Я вот: мнэ двэ тыши рэбят взят с собой или тры?

Все хохочут. Вот оно что. Не надо мной все-таки.

— Надир, нам бы поговорить.

— Пагаварым, Кыра, пагаварым. Нэ сэйчас. Я тут чэлавэка жду, с той стороны, — взмах рукой в сторону Чечни. — Важный чэлавэк, палэвой камандыр. Ты пака атдахны.

— Надир, я не один, со мной ребята.

— Ты схады за ними. С табой вот парэн пайдет. А то тэбя здэс нэ всэ знают. Грохнут могут. Он виздэ с табой хадыт будэт. Шашлык даст, арбуз даст.

Нормально Уважаемый изъясняется! Не все знают — грохнуть могут. Я думал, никто не знает. А оказывается — не все.

Идем. Мой новый экскурсовод — молодой парень, улыбается.

— Кирилл, — протягиваю руку.

— Магомед, — жмет руку.

Опять Магомед. Красивое имя.

— Можна пиросто Мага.

Это уже совсем хорошо.

Подходим к машине.

— Экипаж, выходи. Мы прибыли. Как насчет работы, не знаю, но отдых точно будет. Это Мага. Без него никуда не ходить.

Мага закинул автомат за спину и взял два кофра. Ну, вообще класс! Он мне уже как брат.

Валэра обреченно поплелся за нами. Он, бедолага, понимал, что уж сегодня домой точно не вернется. Ни с баксами, ни без них.

Заходим в саклю. Насчет каминов я погорячился. Сильно погорячился. Со времен Ермолова здесь ничего не изменилось. Но шашлыком пахло. А на столе — два огромных арбуза. Расположились. На это ушло секунды четыре. Мага улыбнулся и куда-то ушел. Вышли, покурили. Из-за угла вынырнул Мага. Мне показалось, что сначала вынырнула улыбка. В руках у него был таз. Таз дымился. В нем был шашлык.

Зашли в дом, сели за стол. Откуда-то взялись лук, зелень.

— Мага, а как это так с шашлыком быстро получилось?

— Жэншины.

На всякий случай я наступил Стасику на ногу.

Шашлык был изумительный. Все расслабились.

— А как здесь насчет… — начал Костя, мечтательно жуя веточку зелени.

Я так наступил ему на ногу, что он не договорил.

— Насчот травки? Можна. Папожже. Какда старыкы спат лагут. А насчот вына савсем нэлзя — шарыат. Но мы всо равно ходым. В сасэдный аул. Там адын дэд жывет, он на шарыат пиливат хатэл. А насчот этого, — он улыбнулся и посмотрел на Стасика, — тожэ можна. Эта в дыругой аул хадыт нада.

Ни хрена себе! Мало того что наш экскурсовод мысли читает. Я-то думал, мы в бандитском гнезде — опасности, лишения — а здесь Тверская какая-то!

— Спасибо, — говорю, — все было очень вкусно. Пойдем погуляем.

— Пайдем.

Вышли. Вечерело. Пейзаж. Горный воздух. Подошли к краю обрыва.

— Мага, а как это место называется?

— Гиляны.

— А это Дагестан или уже Чечня?

— А гидэ ты стаиш — то Дагэстан. А шаг туда — это Чичня.

Я посмотрел туда. Там был обрыв. Символично.

— Мага, а ты сам откуда?

— Из Вэдэно.

— Ты чечен?

— Чичен — ты гаварыш. Я гавару — вайнах, — жестко сказал, но все равно с улыбкой.

— Извини, Мага, вайнах. А как сюда попал?

— А мы как в ту вайну пабэдили, там болше дэлат нэчэго. Я сдэс нужнэй.

— Ты воевал тогда?

— От и до.

— А лет тебе сколько?

— Дивэтнадцат.

Да, подумал я, вырастили поколение. В 94-м ему четырнадцать было. Больше он уже никогда ничем другим заниматься не будет. Сколько их таких? Я чуть было не ударился в глубокомысленный пафос насчет израненных душ чеченских подростков и безответственности властей, но ход моей мысли прервало странное происшествие.

Мага вдруг вытянул руку и замахал автоматом. Другой вытянутой рукой стал грозить кому-то кулаком. В его глазах были ужас и гнев. Мы смотрели на него и ничего не могли понять. Вдруг он как-то сразу успокоился, еще раз погрозил кому-то, уже пальцем, и сказал:

— Пашлы атсуда.

— Мага, что случилось? Я не понял?

— Дураков вэздэ хватаэт. Тэмнэет, оны нэрвнычают.

Что он там увидел, а главное как — так и осталось загадкой. Приставать с вопросами я не стал. Видимо, кто-то из тех, кто меня «нэ знаэт», решил все-таки грохнуть. Скорее всего, снайпер, один из тех, что были, конечно же, понатыканы по периметру. Мага среагировал. Боевой опыт. Кто-то из нас обязан ему жизнью. Может быть, все четверо.

На обратном пути встретили Надира, который неторопливо прогуливался с «палэвым камандыром». Раскланялись. Дом отдыха просто.

Потом посидели на завалинке у сакли.

— Чиво так сыдэт, я сэйчас, — Мага был оперативен. Вернулся минут через пять с пятью уже заряженными косяками.

Я не удержался.

— Быстро, — говорю, — получилось, как с шашлыком. Тоже женщины?

Мага засмеялся и покачал головой.

От косяков мы со Стасиком отказались. Вот если бы к тому деду, который «на шарыат пиливат хатэл». Но от этого замечания я удержался. И третью тему не стал продавливать. Стасик промолчал.

Валэра, кстати, от косяка тоже отказался. Он отказался бы от всего, чего бы ему ни предложили. Он с самого начала делал вид, что его нет. В нем полностью воплотился восточный принцип «большой человек — маленький человек». Здесь все были для него Большими людьми. БОЕВИКАМИ. Даже добрый Мага. А он был маленький человек — бомбила, из маленького народа. Не думаю, что он был трус. Просто принцип есть принцип.

У Маги затрещала рация и что-то произнесла по-чеченски. Мага коротко ответил.

— Пайдем, Надыр ждет.

— Ну что, Кыра, зачэм пожаловал?

— Надир, тут заваруха начинается.

— Бэс тэбя знаю.

— Мне твоя помощь нужна. С нашими, сам понимаешь, каши не сваришь. Они пока разберутся, кто за что отвечает, все кончится. А мне свою работу делать надо.

— Я что могу?

— Ты много что можешь. Для начала дать мне интервью.

Мускул дрогнул. Клиент польщен. Я на правильном пути.

— Интэрвю пака нэжэлатэлно. Что еще?

— Помочь нам добраться до Ботлиха. Если мы как положено поедем, военные завернут. (После сегодняшней поездки я был в этом совсем не уверен, но чего уж теперь.) А нам бы как-нибудь с другой стороны туда подобраться, поработать и быстренько в Махачкалу — у меня эфир в пятницу, так что на все про все максимум четыре дня.

Я понял, что наглею. До Ботлиха с другой стороны, потом вокруг Ботлиха, потом в Махачкалу, и все это быстренько. Как будто учения в ГДР снимаем. Может, еще мигалки попросить для верности? Впрочем, пережитые испытания — зря, что ли?

— А чиво тэбэ в Ботлихе дэлат?

— Как чего? Работать.

— А там нэинтэрэсно.

Я разозлился:

— Надир, я тебя очень уважаю, ты можешь мне помочь, можешь отказать, но давай где интересно, а где неинтересно, я сам решать буду. Это МОЯ работа.

— А как ты можэш рэшат, кагда нычэго не знаэш?

— А чего я не знаю?

— А того, что скоро будут мэста паинтэрэснее.

Так, вот это уже очень круто. Опережающая информация. Журналистская удача.

— Какие такие места?

— Многа спрашываэш.

— Работа такая. Хорошо, Надир. Я так спрошу. У меня в пятницу эфир. Я не знаю, что это за места «поинтереснее» и когда там что начнется. Вопрос: это до пятницы начнется?

— Нэт.

— Значит, в пятницу я не сделаю свою работу. Давай так поступим. Я с твоей помощью поработаю вокруг Ботлиха, смотаюсь в Махачкалу, перегоню материал, вернусь к тебе и буду ждать интересных событий столько, сколько надо. Идет?

Все-таки я нахал. Разговариваю с уважаемым человеком с таким нажимом. Это как по лезвию ножа. Но я знаю — они считают, что это сила. Они за это уважают.

— А ты патом из Махачкалы вэрнешся?

Ах вот оно что! Я ему зачем-то нужен. Ему очень кстати, чтобы мы были под рукой, когда начнутся «интересные» события! Осторожнее! Вот почему он согласился меня принять. Стоп. А эта история на неформальном блокпосту? Что-то здесь не так. Эти, из «Дефендера», не могли не сказать бородачам, что мы едем к Надиру. А потом они отъехали и ждали нас за поворотом. Зачем весь этот спектакль? Ну конечно, это ж и был спектакль! Нам дали понять, что в случае чего мы отсюда просто так не выедем. Но не грубо, какой от нас тогда будет толк, а так, в шутку, по-своему элегантно. Итак, по замыслу моего собеседника, мы должны работать, понимая, что он нам помогает, но имея в виду, что, если что-то будет не так, нас здесь похоронят. Сложная конструкция. Одно слово — восточная. В общем, пока мне это тоже на руку. Только в четверг вечером я должен быть в Махачкале. Проездом через Ботлих.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Хорошо, что от косяка отказался.

— Ну конечно, вернусь. Что ж я, не профессионал, что ли? Я ж понимаю, что ты делаешь мне предложение, от которого ни один нормальный журналист не откажется.

— Сматры.

— Я так понял — мы договорились? Сначала Ботлих, потом Махачкала, потом обратно, и я весь твой?

— Дагаварылис.

8 августа 1999 года, воскресенье. Ботлих.

…Границу с Чечней в обратном направлении они не пересекали. И это было хуже всего…

В полдень в отделение милиции Ботлиха позвонил некто и сообщил, что к исходу сегодняшнего дня в городе будет введено ваххабитское правление.

А чуть позже появились первые беженцы из Ансалты и Рахаты. Боевики никуда не исчезли. Они захватили эти села и без сопротивления разоружили местную милицию. А потом стали рыть окопы.

Утреннее «боестолкновение», ставшее боевым крещением для лейтенанта Кости Кравцова, но так и не попавшее в сводки, было всего лишь репетицией. Басаев убедился, что с ходу Ботлих не взять. Федералы, против обыкновения, успели перехватить инициативу. Вот и пришлось довольствоваться малым — Ансалтой и Рахатой — и готовить их к обороне.

Впрочем, истинного смысла происходящего тогда не понимал никто. Ни генерал армии Квашнин, ни генерал-лейтенант Булгаков, ни просто лейтенант Кравцов. Прапорщик Палыч, возможно, догадывался, но его никто не спросил. Точнее, первые двое не спросили.

— Ну что… Отбили мы их…

Первый в жизни Кости Кравцова бой оказался совсем не таким. Каким-то совсем не таким. Он должен был командовать взводом. Он был не против командовать. Он даже и не испугался, честно говоря. Может, не успел. Но он совсем не понял, насчет чего, собственно, надо было командовать. Все произошло как-то помимо него. Боевиков он не видел. Откуда велась стрельба — тоже. Сам он стрелял приблизительно туда же, куда и все. Попал в кого-нибудь или нет, конечно же, не знал. Если и попал, то случайно.

Короче говоря, применить свои познания в тактике у него решительно не было ни возможности, ни времени. Он был разочарован. Это его некоторое время мучило. Но к тому моменту, как Палыч докурил свой второй подряд «Донтабак», Костя решил, что в следующем бою точно во всем этом разберется. Тактика была задвинута, и он задумался о стратегии. А со стратегией, как мы помним, Костик долго оставаться наедине не мог. Поэтому, деликатно дождавшись, пока Палыч отхаркается от «Донтабака», он продолжил разговор.

— Палыч, а че им надо-то?

— Кому?

— Ну этим, ваххабистам?

— А ты пойди у них спроси.

— Не, ну серьезно, ты ж воевал тогда с ними, Грозный брал…

— А че толку-то? Как взяли, так и отдали.

— Ну и я о том, все же им отдали. И Грозный, и независимость их. Че им теперь-то надо?

— Одно слово — звери, — Палыч опять закурил, — им всегда мало. Они если борзеют, им надо по роже бить, тогда понимают. А если с ними разговоры, да еще про независимость — они думают, что ты слабак. Им дай волю, они всю Россию к своей Чечне присоединят. А им волю и дали. А нельзя было.

Костю передернуло от страшной догадки.

— Так это они че, присоединять начали?

Палыч промолчал.

— А как же эти, в Кремле там, в Думе, они че, не догоняют, что ли?

— А ты об этом у заместителя командира части по воспитательной работе спроси.

Костя помолчал. Тем временем военная активность на вверенном их охране «аэродроме» нарастала. Два «МИ-24», в просторечье «крокодилы», уже совершили один боевой вылет и «заряжались» к следующему. Другая пара только что ушла в направлении «присоединенного» кусочка России. Работала артиллерия. Так что вроде бы неспешный разговор собеседников на самом деле шел на повышенных тонах. Скажем прямо — временами им приходилось орать.

— He, Палыч, ну если мы здесь, если вот отбили их, если вертушки по тем селам работают, значит, не дадут им ничего присоединить?

— Не, студент, ну ты зеленый, чего с тебя взять. Но эти, в штабах там, да в Москве, они… знаешь что? — Палыча вдруг понесло.

Так бывает со старыми простыми вояками, которые копят в себе обиду на начальство, замечают все нестыковки и противоречия, анализируют их какими-то своими, непонятными интеллектуалам методами и неожиданно, вдруг, вопреки военной заповеди «не рассуждать», делают выводы. И чаще всего оказываются правы. В общих чертах.

— Они знаешь что? Они или правда не догоняют, или что похуже. Ведь ты смотри, что творится! Эти гады приперлись сюда, села захватили. А где разведка? А где ФСБ? Че, не знали? Может, и не знали. А может, знали. А я вот точно знаю, что теперь мы с тобой будем сидеть здесь и в носу ковырять, а вертушки, сушки и пушки будут по этим сраным селам недели две х…чить. А потом нас кинут эти села освобождать. А там все равно, каждый куст стрелять будет. А надо было все это делать до, а не после. И не Салту эту, или как ее, громить, как теперь приходится, а по их территории работать. А знаешь, что хуже всего, — Палыч яростно воткнул бычок «Донтабака» в подошву своего армейского ботинка (так не бросишь, «аэродром» все-таки) — хуже всего то, что пока мы здесь с этими разбираемся, силы сюда стягиваем… Знаешь что?..

— Что? — Костик и не знал уж, куда еще хуже.

— А то, что хоть и зеленый ты, студент, но башка у тебя есть. Да нет! Не это хуже всего. Это я к тому говорю, что ты тогда про Кадар сказал.

Вот так и ответил прапорщик Палыч на вопрос, который не задали ему ни генерал армии Квашнин, ни генерал-лейтенант Булгаков. И был прав. В общих чертах…

9 августа 1999 года, понедельник. Гиляны.

Проснулся я от радостного возгласа Маги:

— А вот каму хынкали?!

Точнее, не то чтобы проснулся, а сквозь сон стал ощущать действительность. Правда, действительность в моей полуспящей голове была искаженной. Я не понял, что это голос Маги. Я зафиксировал только акцент. И еще ключевое слово — хинкали. Я в Тбилиси? Вот здорово! Сейчас мы будем есть хинкали! Я не сторонник легких завтраков. Хинкали — в самый раз. Я вообще всегда просыпаюсь либо от будильника, либо от голода. Либо от звонков Тани Собакиной. Тани? Так, что у нас с Таней? Борт, ваххабиты, тьфу. Я проснулся. Это — не Тбилиси.

На столе дымилось блюдо с хинкали. Да, это — не Тбилиси. Это — не хинкали. Точнее, здесь это так называют, но это не изумительная ручная лепка изумительного теста с изумительным, сочным фаршем внутри. Это просто кусочки вареного теста. Но тоже ничего.

Потом был кофе. Ненастоящие хинкали и растворимый кофе. Но бывало гора-а-аздо хуже. Я уже рассказывал. Мы — дикая дивизия. Бывало, что ничего не было.

Потом были сигареты. Нет-нет, просто сигареты.

А потом был сортир. Вот этого момента я ждал больше всего. Эту наиважнейшую тему я умышленно не раскрыл в своей лекции в самолете. Верил — настанет момент, который принесет мне много радости.

Вы знаете, что такое мусульманские сортиры? Они ничем не отличаются от христианских. Бывают удивительно чистые, бывают удивительно загаженные. Все дело только в том, что в мусульманских сортирах нет бумаги. Никакой. Даже газеты. Только кувшинчик с водой.

Так вот, мы покурили, а после этого… Сами понимаете. Первым пошел Стасик. «Это хорошо», — подумал я. У Кости больше жизненного опыта, бумага могла быть у него с собой и он все испортил бы. Я же не стану шептать ему в щель, чтобы он ничего не говорил Стасику. Военнослужащие вокруг, поймут не так…

В общем, Стасик не выходил долго. Когда вышел — это было лицо!!! Замысел удался.

Сортирная тема в мусульманских странах заслуживает отдельной главы. Но расскажу вкратце.

Последователи ислама, вопреки распространенному заблуждению, очень щепетильны в этом вопросе. Если вы находитесь на природе, даже в компании одних мужчин, вы не можете просто отойти в сторонку и отлить. Не поймут. Надо, чтобы вас обязательно не было видно. Совсем хорошо, если никто даже не догадается, куда это вы пошли. А уж попытка пописать на какой-нибудь забор, мечтательно глядя на звезды, как мы любим, может стоить жизни. При этом для меня всегда было загадкой, почему в чеченских селениях сортиры во дворах (других там нет) никогда не запираются. В них нет ни крючка, ни щеколды. А ими пользуются и мужчины, и женщины. Но я ни разу не попал в ситуацию «ох, извините». Отслеживают как-то?

Да, я отвлекся. Значит, сделали мы все свои дела. Пора начинать рабочий день. Спрашиваю у Маги: что дальше? Мне с Надиром надо еще один вопрос обсудить.

Мага — в рацию, рация что-то ответила.

— Пайдем.

Надир стоит на улице, с кем-то общается.

— А, Кырилл, здарова, как спалос?

— Отлично. Какие наши действия?

Берет меня под руку.

— Прайдемса.

Ну, думаю, начинаются трудности.

— Паэдете на «Уралэ». Вас троэ, плус май рэбата.

— Да мне, Надир, хоть на «Урале», хоть на танке.

— Я нэ аб этом. Маи рэбата вам гилаза заважут.

— Что, все так серьезно?

— А кагда тибе ФСБ будэт яйса атрыват, ти скажешь — гилаза завазаны былы, дарогу нэ видэл.

— Ну, я сюда-то с глазами ехал.

— А кагда тибэ ФСБ пирэс-канфирэнсию дэлат будэт, им дарога суда нэинтэресна будэт. Им дуругые дарогы интэрэсны будут.

Надир, думаю, классный мужик. Находка для журналиста.

— А когда мне ФСБ пресс-конференцию делать будет? Когда из Ботлиха в Махачкалу вернусь?

Это я его колю насчет моей вчерашней догадки, что мы ему еще где-то нужны будем.

— Нээ, тагда нэ успэют. Кагда патом вэрнешса.

Так, это уже хорошо. Речь идет о том, что мы и из мест «паинтэрэснэй» вернемся. Это, вообще, здоровый признак, когда глаза завязывают.

— А зачем тогда сейчас глаза завязывать?

Обаятельная улыбка:

— Чтоб ви прывыклы.

Хорошая шутка. Ладно, хрен с ним. Разбираться не буду. Главное понятно — во-первых, мы ему нужны где-то «там-потом»; во-вторых, мы теперь будем лишены горных пейзажей, потому что он прогнозирует мою встречу с ФСБ. Интересно, в качестве кого — свидетеля или обвиняемого? Это пока не важно, главное, это значит, что мы должны вернуться.

— Надир, у меня тут водитель из Махачкалы, ему с нами делать больше нечего, ему бы уехать.

— Пусть эдет.

— А эти там, на блокпосту, и вообще как-то…

— Ево праводят. За Хасавюрт.

С Валэрой попрощались трогательно. Я дал ему шестьсот, все обнялись, и он уехал. Впереди него шла серая «десятка». В ней — два парня. Не знаю, что у них лежало на заднем сиденье, но в руках оружия точно не было. Я решил, что это хороший знак. Или мне так хотелось думать?

Отправились почти сразу после прощания с Валэрой. Надо отдать должное Надиру и его ребятам. Никаких раскачек, ожиданий и прочих проявлений восточной неги не было.

«Урал» — транспортный бог войны — медленно выполз на плато из чрева ущелья. В брезентовую пасть его кузова начали загружать длинные темно-зеленые деревянные ящики. Черная маркировка — российская. Или советская? Я не очень в этом разбираюсь, но обманывать себя не стал. Как минимум одна статья Уголовного кодекса у нас уже есть — пособничество незаконным вооруженным формированиям. Соучастие в доставке боеприпасов. Потом к боеприпасам добавились наши навороченные кофры. Вот и первая тема для «пирэс-канфирэнсии» в ФСБ.

Потом в кузов полезли мы сами и шестеро камуфлированных ребят. Не скажу, что это были «вооруженные до зубов бандиты», как любят выражаться наши газетные коллеги. В смысле насчет «до зубов». На шестерых приходилось шесть «калашей» с подствольниками, два РПГ, у каждого в «разгрузках» по пять-шесть магазинов. Гранат не видел. Всего-то минут на пятнадцать хорошего боя. Еще два «калаша» были в кабине — у водителя и командира. Я так понял, что в кабину сел командир — кто же еще?

С нами в кузове — ребятки как ребятки. Худые, загорелые. Никакого показного свирепства, солнцезащитных очков, поднятых в сгибе локтя пулеметов и всяких прочих понтов, которые наблюдались у масхадовской охраны в Хасавюрте-96 (пакт Лебедя — Масхадова). Справедливости ради надо сказать, что тогда было много телекамер, а здесь только одна, да и та в виде багажа.

Нет, эти не понтовались, они просто ехали на работу. Мы были им интересны. Но так, слегка.

Вносили некоторое разнообразие в их боевые будни. Люди из Москвы, в которой они сами никогда не были и никогда не побывают (да-да, то, что всего через три года случится «Норд-Ост», тогда и в голову не приходило; Ансалту захватили — уже ЧП, а Буденновск и Кизляр казались дикой случайностью). И неприязни, проявленной вчера «горными инструкторами», тоже не было. Пожалуй, они смотрели на нас так, как смотрели советские люди 70-х на интуристов — немного с завистью, немного с восхищением, немного с подозрением, сами невольно подтягиваясь и стараясь казаться лучше.

Так вот, в кабине сидел командир. А с нами в кузове тоже был командир. Помладше. И тут я сделал интересное для себя открытие. Понял, каков в этом кузове наш статус. Статус — это, знаете ли, важный момент в таких обстоятельствах. Так вот, мы для них были не гостями, не заложниками, не клиентами и т. д. Мы были для них — второй группой. Со своими целями и задачами. Да, они, наверное, отвечали за нас. Может быть, за нашу безопасность, хотя как тут вообще можно отвечать за безопасность. Может быть, и даже наверняка, они отвечали за то, чтобы мы не узнали, чего не следует, не рыпнулись, куда не надо (Надиру не надо). Очень может быть, у них был приказ в случае чего — секирбашка. Но все-таки мы были второй группой (ох, «пирэс-канфирэнсия»).

Знаете, как я это понял? На Востоке очень большое значение имеет понятие «старший». Вы все хоть раз видели на улицах мирных городов военный грузовик с солдатами. Кто сидит у заднего бортика? Правильно, сержанты и дембеля — старшие. Потому что это — лучшие места, оттуда гражданская жизнь видна, девушки. А молодняк запихан вглубь. Так вот одно такое место занял их старший, а другое было предложено мне. Не второму по статусу среди них, а именно мне. То есть я тоже был признан старшим. Старшим в своей группе. Значит, мы — равноправный (или почти) с ними коллектив. И не важно, что в данном случае с этих мест не видно было гражданской жизни, тем более девушек. Это предложение — на уровне рефлекса.

Мой визави даже представился «Ваха».

Я гордился своим командирским положением минуты три. Пока не съехали с плато. А дальше — «как тяжела ты, шапка Мономаха». Только не шапка, а прямо наоборот.

Вы когда-нибудь ездили в кузове «Урала»? По проселочной дороге? Тогда вы знаете, что происходит с вашим организмом в целом и с опорно-двигательным аппаратом в частности через двадцать минут езды. Теперь представьте себе проселочную дорогу в горах Кавказа. Хотя дорогой, даже проселочной, то, по чему мы ехали, назвать трудно.

Наши «командирские» места оказались как раз над задней осью «Урала». И через каждые два метра меня подбрасывало до потолка. И держаться было решительно не за что. И каждый раз я со всего маху приземлялся на свое сиденье. А сиденьем служил зеленый деревянный ящик с нашей уголовной статьей.

Ваха был в лучшем положении. Нет, формально мы были в равных условиях. Но он то ли в силу привычки, то ли благодаря врожденной кошачьей ловкости взлетал как-то ниже, а приземлялся как-то мягче. И лицо его было безмятежно.

Минут через пятнадцать подполз Ножкин за сигаретой. Они могли курить! Они, непривилегированные, вообще возлежали на своих ящиках! Их лишь покачивало!

— Костик, у меня уже жопа квадратная, — шепнул я.

— Зато не трахнут, — великодушно ответил мой товарищ.

Через некоторое время заметно сбавили скорость. Двигатель натужно выл, меня прижало к заднему бортику. Мы в БОЛЬШИХ горах. Кончилась бешеная тряска. «Урал» медленно и тяжело переваливался с боку на бок. Я в который раз в жизни понял, как мало человеку надо. И только тогда вспомнил, что нам должны были завязать глаза. Но не сделали этого. А Надир шутник — зачем завязывать глаза тем, кто едет в закрытом брезентовом кузове?

Обычно открытый «затылок», из которого жадно глядят на гражданскую жизнь солдатские глаза, был почти наглухо завешен двумя кусками брезента, свисавшими с крыши. Между ними оставалась лишь узкая щель.

Теперь, когда мое положение на зеленом ящике несколько стабилизировалось, я мог позволить себе некоторую вольность и кинуть взор на окружающий мир. Точнее, не окружающий, а резко убегающий вниз из-под колес. Угол обзора был, сами понимаете, невелик.

Мы ехали по серпантину. Взгляд то упирался в густо заросшую приземистыми деревцами гору, то улетал в бездну. Ничего не понять. Ладно, надо попробовать — завяжут глаза, что ж, невелика разница. Чуть отодвигаю рукой брезентовую штору. Высовываюсь.

— Можэм вабшэ паднят, толко пылна будэт, — неожиданно сказал Ваха.

Вот те на, думаю. Секретность. Моим кавказским товарищам тоже надоело сидеть в темном душном мешке? Беззаботность молодости? Или не было никакого секрета?

— Дэлай, как я, — встает, одна нога упирается в бортик, втягивает свою половину шторы внутрь и заправляет за верхнюю скобу.

Повторяю его маневр. Не так проворно, но, главное, не вылетел головой вперед.

Мы ехали не просто по серпантину. Это была в буквальном смысле слова козья тропа. Я, честно говоря, так и не понял, как «Урал» вообще на ней умещался. «Дорога», казалось, была уже, чем расстояние между бортами. С одной стороны громоздился почти отвесный склон, с другой пропасть. Это я и раньше видел, но не видел того, что левые колеса мяли самую кромку обрыва. Одно неверное движение — все. «Господи, сохрани верность глаза и твердость руки нашему водиле!»

А мои товарищи безмятежно курили, лежа на своих ящиках. Поистине, иногда незнание — счастье.

В голове метались дикие мысли. Тут все — сумасшедшие. Во-первых, я, не только сам ввязавшийся в эту авантюру, но и втравивший в нее двух молодых, слепо доверяющих мне людей. Во-вторых, наши чечено-дагестанцы, играющие в рулетку с этой чертовой тропой явно не в первый раз. В-третьих, сами мои молодые коллеги, бычкующие свои окурки о ящики с боеприпасами, в-четвертых, опять же чечено-дагестанцы, позволяющие им делать это, а мне смотреть моими русскими глазами на их секретную джихадскую тропу. Дурдом!

Дальше стало еще хуже. Я даже не думал, что такие серпантины бывают. Начались повороты не просто крутые, а… я даже не знаю, как объяснить. Наш водила выполнял их в пять приемов. Вперед — назад — вперед — назад — вперед, каждый раз до упора выворачивая руль. Назад — это не просто назад, как во дворе. Назад — это задние колеса… еще сантиметр, и все. А наш край кузова просто парит над бездной.

Во время очередного такого «назад» даже Ваха истошно заорал, а его бойцы стали колотить прикладами в заднюю стенку кабины. Потом им было немного стыдно за временную потерю невозмутимости, которую должен хранить каждый воин ислама, но жизнь стоит такой малой жертвы. Я, во всяком случае, был очень рад. И еще я был горд. Тем, что заорал Ваха, а не я. И не стал говорить, что просто онемел.

Наконец достигли перевала. Дорога пошла вниз, а ландшафт изменился. Обрыв отодвинулся и стал пологим. Деревья выше. А вскоре я заметил, что едем почти прямо. Въехали в лес. Пыль исчезла. Воздух стал прохладнее и свежее. Лес был густым, а деревья — совсем высокими. Почти родная природа. Я ненавидел ходить за грибами. Сейчас бы пошел. Сквозь просветы деревьев увидел ручей. Горный. Но не быстрый. Кристально чистая вода легко бежала среди небольших небесного цвета валунов. После пыльной, жаркой, душной горной тропы, после бьющего отвесно жгучего солнца — лес, тень, прохлада, вода. Слов не нужно.

Вскоре пошло редколесье, солнечные лучи опять коснулись лица. Но ненавязчиво. Луч — тень — луч — тень.

Все шло хорошо. Очень хорошо. Я закурил, расслабился, оценил состояние своего опорно-двигательного аппарата. Пришел к выводу, что он в норме. Как это окажется кстати всего через несколько минут!

По лицу Вахи промелькнула тень. Что такое? Он прислушивался. Я тоже попытался. Но ничего, кроме натужного воя «Урала», не услышал.

И тут появились они. Две птицы, резкими контурами которых я любовался столько раз, не испытывая ни малейшего страха. Два «МИ-24» неожиданно вынырнули из-за близкой горы. Их хищные носы, казалось, обнюхивали местность. Они еще не видели нас, но это было делом времени. Ваха что-то крикнул гортанно. Его бойцы опять стали колотить прикладами в заднюю стенку кабины. Машина пошла быстрее, стремясь забраться под защиту более густой «зеленки».

И тут они увидели нас. Задрали носы кверху и стали делать длинный разворот. Так заходят для удара. Мы горохом посыпались из кузова.

Самое интересное, что в памяти отпечаталось все до мельчайших деталей. А я думал, что должно быть наоборот. Первая мысль — убежать как можно дальше от грузовика — наверняка главной цели. Вторая — распластаться по земле под хоть каким-нибудь укрытием. Еще успел оглянуться. «Урал» исчез за деревьями. Мелькнула мысль — уже далеко. С размаху налетел на какой-то дуб, или не дуб? Там и остался. Через секунду могучее дерево, на защиту которого я так положился, казалось мне жалкой травинкой.

Потому что начался ад. Змей Горыныч выплюнул на землю огонь. Казалось, ракеты перемалывают не только рощу, но внутренности самого Кавказского хребта. Грохот, вой, свист, жар. Всю гамму ужаса описать невозможно. Вот здесь я уже не уверен, что все помню. Запомнилось какое-то дикое желание вжаться, растечься по земле, заползти под нее. Казалось, что это длится вечность.

Это длилось несколько секунд. Потом все смолкло. Или я оглох? Может, и оглох, но земля дрожать перестала. Поднял голову. Они никуда не улетели! Две твари дергались в воздухе, зависнув на месте и поводили носами из стороны в сторону. Потом я услышал другие звуки. Они шли от земли. Легкий треск разрываемой бумаги. Потом два хлопка. «Калаши» и гранатометы? Неужели кто-то жив, кроме меня? Но ведь я жив. Значит, могут быть живы и другие. Почему эти твари не улетают?

А потом все повторилось. Мордой в траву, руками обхватить голову, распасться на молекулы, просочиться под землю. Господи! Кончится это когда-нибудь?

Кончилось. Все стихло. Земля перестала дрожать. Я еще здесь? Шевелю рукой. Шевелится. Поднимаю голову. Отвратительные насекомые, которых я ненавижу, поводя хвостами, уходят, набирая высоту.

Послышались голоса. Я не один. Господи, где Костя, Стасик?

Вот следующие несколько минут помню плохо. Каким-то образом мы собрались вместе. Ребята живы. Кавказцы тоже. Только сколько их? Не могу сосчитать. Плыву. Все в крови. Ладонью вытираю лицо. Липко. Я тоже в крови. Но хожу! И руки двигаются. Значит, все цело. Сам ободрался. Только звуки — как сквозь вату.

Знаете, что привело меня в чувство? У Кости на ремне через плечо — камера! Как он спрыгивал с бешено несущегося грузовика с пудовой хреновиной в руках? Как укрывался? Вот что значит профессиональный рефлекс! Неужели он так силен? Обнимаю их. Целы? Да вроде бы. Костя, как ты это сумел? Не помнит.

Вижу Ваху.

— Как дела?

— Омар убит.

Так, теперь день. По их обычаям тело должно быть предано земле сегодня до захода солнца. Почему-то нет чувства жалости. Я не знаю, кто из них был Омар. И физиономии особо не запоминал. Наверное, все это плохо. Так нельзя. Я должен переживать. Человек погиб. Сделал нужное выражение лица, развел руками. Но внутри — пусто. А сейчас мы попадем на похороны? Кто же из них Омар? Считаю — шестеро. В кузове было шестеро, в кабине двое. Из кузова, кажется, все в наличии. А грузовик уехал. Ничего не понимаю.

— Ваха, а Омар это кто?

— Камандыр. Из кабыны выпрыгнул. Нэ надо было.

Помолчали.

— Нада ухадыт. Аны знают квадрат.

Похороны откладываются? Или они оставят тело здесь? Нет, это вряд ли. Значит, понесем с собой. Они знают квадрат. Что, опять прилетят вертушки?

Я посмотрел на Ваху, перевел взгляд на небо. Тот покачал головой. Квадрат… Артиллерия бьет по квадратам… Т-тв-вою мать!

Двинулись быстро, разом, почти бегом. Краем глаза замечаю — двое тащат что-то тяжелое, с двух сторон держась за края не то одеяла, не то куска материи. Омар.

Бежали недолго.

То, что мы недавно пережили… Оказывается, это был пустяк. Снаряды шли с гулом, тяжелым, уверенным в себе. Им не требовалось осколками искать цель. Объем и масса. Артиллерия не убивает. Она хоронит.

На этот раз мы были вместе. Плотной кучей. Повезло, небо обвалилось не над нами — чуть сзади. В другой раз они могут угадать.

И тут я нашел один из вариантов ответа на загадку, мучившую меня давно. Миллионы тонн бомб, снарядов, ракет обрушивались на горы Чечни в минувшую войну. Ничего живого не должно было остаться. А боевики как ходили по горам, так и ходят. И меньше их не становится. Вот ответ. По крайней мере, касательно артиллерии. Боевой опыт. Тактика. Очень простой прием.

Дело в том, что, когда работает дальнобойная артиллерия, слышен звук самого залпа. За много километров. Его слышат те, по кому стреляют. А снаряд летит до цели приблизительно двадцать секунд. И есть промежутки — тихие, спокойные, когда ничего не летит.

— Па маей камандэ, всэ вмэстэ и сразу, — скомандовал Ваха по-русски, спасибо ему.

Рывок. Еще бежишь, а уже смотришь, куда прятаться — лежащее дерево, бугорок, ямка. Разрыв, команда, рывок. Неприятно, психологически невыносимо выскакивать пусть из убогого, но укрытия на открытое пространство.

Но с каждым рывком разрывы остаются все дальше за спиной. Так и ушли. Вскочили в последний вагон, уходящий из ада.

Это все я, конечно, потом осознал.

Мы ушли уже далеко, когда вступила в дело авиация. Там, где мы еще недавно были, творилось невообразимое. Мы видели это. Лес пылал, взрывные волны моментально гасили пожар, а следующий удар снова заставлял лес пылать. И так много раз.

9 августа 1999 года, понедельник. Ботлих.

Из дневника генерала Геннадия Трошева:

«С одной из горных вершин боевики обстреляли ПТУРами (4 ракеты) вертолеты на стоянке. В результате два боевых вертолета „МИ-24“ от прямого попадания взорвались и сгорели, два вертолета „МИ-8“ и один „МИ-8“ получили незначительные повреждения. Погибли два офицера и ранены четыре солдата (…) Позвонил Сидякин. Возмущался: если бы омоновцы вчера оседлали высоту, с которой сегодня уничтожили вертолеты (и погибли люди), беды бы не произошло. А Булгаков такую задачу милиции ставил!»

Они не думали о том, что редкая дагестанская «зеленка», свидетельствующая о близости Чечни, принесет им большую беду. Они и не должны были об этом думать…

Беда прилетела внезапно. Они даже не поняли, что она именно прилетела. Вдруг на «аэродроме» вспыхнули два огненных шара. А внутри этих шаров медленно (или так показалось) поднимались в воздух черные хвосты, лопасти и какие-то еще детали хищных птиц, резкими контурами которых лейтенант Костя Кравцов любовался секунду назад.

Десантники, охранявшие «аэродром», некоторое время смотрели на это буйство в полном оцепенении. Косте показалось, что такое он где-то видел. В кино. Классные съемки. Про Вьетнам. Но это было не кино. Потом как-то сразу началась суматоха. Беготня. Резкие звуки команд. Костя тоже побежал, даже дал подзатыльник какому-то тормознутому бойцу.

Огненный шар сдулся. Короткие языки пламени еще метались по земле, слизывая остатки травы. Огромная «корова», транспортный «МИ-8» и два «МИ-8», в просторечье «дрова», уцелели. Они не были заправлены под завязку, как два их хищных боевых товарища. Выбитые взрывной волной стекла кабин, погнутые лопасти, дыры в обшивке, почерневшие от копоти бока. Они уцелели, но взлетят не скоро.

Начала работать артиллерия. Запоздалый ответ. Бессмысленная молотиловка редкой дагестанской «зеленки». Квадрат, из которого прилетела беда, конечно, вычислили, но у тех, кто ее прислал, было достаточно времени и неограниченный выбор направлений отхода. Жизни двух летчиков, погибших на земле, уже не вернуть. Армия в очередной раз умылась кровью. Милиции, как всегда, не было там, где надо.

9 августа 1999 года, понедельник. Ботлихский район.

Мы работали! Мы наконец-то начали работать! Опять открылся изумительный вид. Мы — на горной гряде, под нами — волны. Волны горных склонов. Покатые, густо-зеленые, и, чем дальше, тем все более резкие, скалистые, плавно переходящие из зеленой в буро-желтоватую гамму.

И, как на ладони, поселок. Я даже подумал — это не пейзаж, это — живая карта. Боевая карта. Было видно все. И ряды крошечных, игрушечных гаубиц, и линии армейских палаток толщиной с нитку, и ровная, почти идеально круглая, желто-серая клякса, на которой сидели зеленые мухи. Я узнал их. Это был Ботлих.

А за пару часов до того, как Костя Ножкин нажал на камере «record», дав этим простым действием старт нашей работе…

…и так много раз…

Мы были в безопасности! Федералы потеряли нас! «Тогда считать мы стали раны». Ран в общем-то не было. Кроме ободранных физиономий, ссадин, легких ожогов. Материальные потери — только порванная одежда. Даже камера была абсолютно цела. Это чудо.

Я задумался об этом чуде. Как мы ушли от артиллерии, я уже понял. «Сушки» вообще били по пустому месту. Единственный результат — там теперь долго не будет спасительной «зеленки».

Но вертолеты? Это же был прямой контакт — глаза в глаза. Как они умудрились не уничтожить нас? Они же все видели. Видели? Это мы их видели — еще бы не увидеть. Я стал вспоминать свои полеты на вертолетах. Как выглядит сверху горный лес? Сплошной зеленый ковер с редкими проплешинами. А что под ковром? А кто его знает. Они могли и не видеть нас. Точнее, увидели что-то — тень, силуэт, может быть, мелькнул в проплешине наш «Урал» и скрылся. Они просто увидели нечто, чего не должно было быть в этом диком лесу. Сделали заход и начали молотить. Приблизительно! Да, наверное, так все и было. То, что я с перепугу принял за обрушившийся прямо на голову огненный ураган, на самом деле было его окраиной. А Омара скосил случайный осколок. Да, зря он выпрыгнул, грузовик-то ушел. Грузовик?!

И тут я снова чуть не умер. Работать собрался, да? Эфир в пятницу? Классный материал, резидент Крестовников с суперсекретными съемками? А аккумуляторы, а кассеты, а звук, а свет, а штатив? Все это осталось в наших навороченных кофрах. А кофры — в «Урале», который ушел. Ушел? А может быть, его как раз достали? И дымятся сейчас угольки от наших кофров. А не достали, так где его теперь искать?

А еще там был так и не распакованный «спутник». Так что устное творчество под названием «Наш корреспондент сидит на горе в эпицентре боевых действий и сейчас в прямом эфире по спутниковому телефону расскажет нам такое!!!» тоже отменяется.

Все напрасно! Бородатый блокпост, трудные разговоры с Надиром, пыльные козьи тропы, «нас бомбили — мы спаслись» — все псу под хвост!

Возвращаться в Махачкалу, если это вообще технически возможно, и звонить в Москву с криком «Шеф, все пропало!»?

А потом лететь в ту же Москву с пустыми руками. В прямом смысле с пустыми! Не только без материала, но и без вверенной нам техники. И демонстрировать начальству спасенную в бою камеру.

А потом пить с Женькой Козловым, удачно слетавшим в Косово (Абхазию, Газу), жевать сопли и рассказывать о трагических событиях горной экспедиции. Не переживу…

У меня была тихая истерика. Внутренняя.

Но… Эврика!!!

— Костя, у тебя кассета в «Betacam» вставлена?

— Конечно.

— А батарейка на камере совсем убитая?

— Да нет, на твои командировки, как я слышал, всегда новые дают.

Ура!!! Склочный у меня характер, говорите? Да, характер — склочный, и поэтому аккумулятор на камере — новый. А это значит, что час (как минимум) чистого времени на работу у нас есть. И Костик молодец — мало того что сберег орудие производства, помнит золотое правило операторов: одна кассета всегда должна быть в камере, даже если с собой их сто. А это, в свою очередь, значит, что тридцать минут материала нам обеспечено.

Этого, конечно, ничтожно мало, но все-таки.

Если работать грамотно, на эксклюзив хватит. Я ожил.

Тем временем закончились похороны Омара. Нас на них не позвали, а мы не рвались.

Встали, пошли. Идем свободно, налегке. Никаких «след в след» и прочих партизанских штучек. Только сейчас вспомнил, что последний раз ел рано утром. После всего пережитого голод мучить не должен. Или должен? Какая разница. Тему сам не поднимаю, ребята тоже. Помнят самолетную лекцию!

Хотел спросить у Вахи, что дальше и, вообще, куда идем, когда придем. Вспомнил шоссе, «инструкторов». Спрашивать не стал.

Ваха время от времени переговаривается по рации. Интересно, с кем? И не боится, что запеленгуют? Хотя переговоры короткие — два слова, отбой.

И все-таки один вопрос я задать ему могу. Даже обязан. А он обязан мне на него ответить.

— Ваха, а наш «Урал» совсем пропал?

— Зачэм пропал?

— ???

— Ушол. Па ушшелъю ыдет.

— А мы его когда-нибудь увидим?

— Нэ пэрэжывай, цэлы тваи шмотки. У нас у самых там вэшши паважнэй асталыс.

Вот это уже почти хорошо. В то, что все СОВСЕМ хорошо, я поверю только тогда, когда обниму наши «шмотки» своими руками. Кто его знает — Кавказ, горы, война и чурка за рулем. Хотя насчет чурки это я зря. Вспомним козью тропу.

А часа через полтора открылся изумительный вид. Сначала он был изумителен тем, что я увидел наш «Урал». Мы, ни на что и ни на кого не глядя, все трое рыбкой бросились в его открытый брезентовый «затылок». Внутри было пусто. Я опять чуть не умер. Нет, что зеленые ящики выгрузили, это понятно. Но где наши кофры? Выпрыгнули из кузова (уже не привыкать). Оглядываемся. Вот они! Не смотрели мы по сторонам! А они, аккуратненько так, стоят в тени… чего-то там. Бросились к ним. Экспресс-инвентаризация. Все на месте, все цело. Слава богу! Да, и спасибо тебе, незаконное вооруженное формирование!

Теперь можно и оглядеться. Сначала я увидел, что их стало больше. Ну да, мы же шли куда-то. К кому-то. Они и выгрузили наши шмотки.

Новая компания ничем принципиально не отличалась от наших спутников. Разве что были постарше. И была у них «оборудованная позиция». А на позиции стояли эдакие штуковины. С ПТУРа-ми, если не ошибаюсь.

А потом перед нами открылся изумительный вид… Но об этом я уже рассказывал.

Итак, мы начали работать. Расчехлили камеру, вытащили штатив, Костя приладил одно к другому.

— Костя, общий план на Ботлих. Потом трансфокатором крупняки — «аэродром», пушки, еще что-нибудь выхвати.

— Длинный фокус, все дрожать будет.

— Фигня, войну снимаем.

Работаем!!!

— Так, Костик, теперь позицию, ПТУРы, бойцов.

Знаете, о чем я подумал в этот момент? О том, что начали мы съемку уверенно так, деловито. А между прочим, в Москве, просто на улице, иной раз только достанешь камеру, а к тебе уже бегут всякие дядьки — снимать нельзя, частная собственность (варианты — стратегический объект; секретный объект; военный объект; просто снимать нельзя, потому что нельзя и т. д.). Приходится рассказывать им про закон о средствах массовой информации, просто посылать, бывало, штативом размахивали.

Здесь бы я, конечно, ни про закон рассказывать, ни посылать, ни тем более размахивать, сами понимаете, не стал бы.

А этот объект был и военным, и секретным, и, может быть, даже стратегическим. Но к нам никто не побежал. И не сказали ничего. И, вообще, кроме обычного любопытства к телевидению, никаких чувств не проявили. Снимают и снимают. Каждый делает свою работу. Даже когда мы снимали их лица — а у них, конечно, никаких хамасовских понтов, типа масок, не было. Да, правильно я сделал, что на Надира вышел. Это будет суперэксклюзив! У меня даже заколыхалось что-то в груди.

И сразу заколыхалось в голове. Нет, работа такая в абсолютный кайф. Тут и объяснять нечего. Но «меня терзают смутные сомнения». А как это с точки зрения закона и профессиональной, человеческой этики? «Пирэс-канфирэнсия» в ФСБ обеспечена, это понятно. А вот во всем остальном? Как отнесутся к этому власти — потом разберемся, вместе с коллегами в крайнем случае. А вот как отнесутся к этому сами коллеги? Знакомые? Незнакомые? Прогрессивная общественность?

Я вступил в контакт с бандитами, они меня сюда доставили. Теперь я собираюсь снимать, как эти бандиты будут обстреливать российский город (поселок), российских солдат, мирных, законопослушных граждан… Будут их УБИВАТЬ. А потом бандиты доставят меня в Махачкалу, чтобы я передал этот блестящий материал в Москву.

Так. Стоп. Журналист имеет право добывать информацию всеми доступными ему способами. Более того, имеет право не раскрывать источник этой информации. Это по закону. А по морали?

Я участвую в злодеянии? Вопрос. Но я даже на сантиметр не поднял ящик с боеприпасами. Я им помогаю? Нет. Я лишь воспользовался их транспортом, чтобы выполнить свою работу «с этой стороны». Там, в Ботлихе, наверняка есть камеры. От телекомпаний, которые сделали все возможное, чтобы их ребята туда попали. От телекомпаний, которые не стали полагаться на неформальные связи своих ребят.

Оттуда съемок будет много. Что плохого, если будет одна отсюда? Я не участвую в событиях. Я ФИКСИРУЮ СОБЫТИЯ.

Ладно, работаем.

— Костя, как дела?

— По статике все есть, позицию тоже отснял, ребят.

Теперь, пока время есть, надо сделать stand-up. Это когда корреспондент в кадре говорит слова. Особой смысловой нагрузки этот прием не несет, но служит для зрителя доказательством того, что журналист действительно был на месте события, а не купил или спер чужой материал. Эффект доверия. Плюс маме с папой приятно, а также жене, детям, подругам, друзьям, знакомым, знакомым знакомых. Сняли.

— Так, отлично, попробуем сделать синхрон (интервью).

Единственный человек из группы (банды?), с которым я общался хоть как-то начиная с сегодняшнего утра, был Ваха. Поискал его глазами. Он сидел на корточках в тени «Урала» и что-то оживленно обсуждал с водилой. Да, кто был водилой, я уже вычислил. Между ними на земле лежала карта, Ваха тыкал в нее пальцем, водила качал головой и тоже тыкал. Спорили о маршруте отхода? Кстати, кто командир всей группы — наших, и тех, кто ждал нас здесь, я тоже вычислил. Это был приземистый, широкоплечий, с короткими толстыми ногами и очень длинными руками дочерна загорелый мужик. Или у него цвет кожи такой? Все лицо — в бороде. Казалось, она росла из глаз. Колоритнейший типаж. Интервью надо делать с ним обязательно.

— Ваха, — прервал я географический диспут, — мне бы у командира интервью взять. Поможешь договориться?

— А он па-рускы нэ гаварыт.

— А ты переведешь.

— Пашлы, — вот что в них точно хорошо, это то, что не выпендриваются.

Похоже, командир не говорил не только по-русски. Ваха общался с ним через переводчика. Разговор был недолгим.

— Он гаварыт, давай, толко нэ долго — врэмэни нэт.

— Ваха, спасибо, а его переводчик по-русски говорит?

— Нэ-э-эт.

— Тогда давай так, его переводчик пусть тебе переводит, а ты мне переводи, — микрофон уже у меня в руках, кабель воткнут в камеру.

В общем, все получилось. Конструкция по звуку сложновата, но на то у нас Стасик есть.

А по смыслу было вот что: командир — араб, имени своего не назвал, приехал помогать братьям освобождать землю Аллаха от неверных. И прямо сейчас этим займется. Это вкратце.

А дальше они приготовились стрелять. Самое сложное для нас — успеть отснять и момент выстрела, и результат. Это, правда, сложно. Фокус сюда. Залп. Земля дрожит вместе с Костиком, Костик — вместе с камерой. Потом он должен успеть развернуться, поймать в видоискатель объект, снова навести фокус. На все — секунды. Хорошо, что объект мы знали заранее — «аэродром». Костик успел даже репетнуть пару раз.

Итак, залп, земля дрожит, Костик снимает. Я смотрю на желто-серую кляксу, на которой сидят зеленые мухи. Вдруг клякса превращается в оранжево-багровый шарик. Потом шарик лопается. Черный дым.

— Костик, как?

— Снял.

— Что-нибудь видно?

— Все видно, только опять длинный фокус, все дрожит. Зато все видно.

— Снимай дальше. Что видно-то?

— Да… это… вообще.

В руках у Вахи бинокль.

— Костик, камеру на плечо, давай сюда. Стас, микрофон. Ваха, прокомментируй, что видишь.

— Дыва кракадыла атлэталыс, карова и дыве васморки долга лэтат нэ будут.

— Записано.

А дальше все было стремительно. Взвыли моторы, свернулись установки, мы, подгоняемые воинами ислама, побросали кофры в кузов, сами полетели следом. Потом бешено мчались вниз, меня подбрасывало и жестоко швыряло на зеленый ящик (они опять оказались в кузове, но, кажется, в меньшем количестве), опорно-двигательный аппарат отчаянно страдал и грозил выйти из строя. Но это было уже не важно.

Вскоре мы услышали грохот. Такой теперь знакомый. Железный дровосек начал свою неистовую работу там, откуда мы только что скатились.

А потом был вечер. И еда. Мы сидели вокруг костра, все вместе. Откуда-то взялась говяжья (что неудивительно) тушенка, хлеб, вода. Насчет воды у меня были некоторые сомнения… Но жажда! Семь бед…

Военнослужащие говорили о своих делах на своем языке, мы о своих — на своем. Они понимали, о чем мы говорим. А мы, естественно, не понимали, о чем говорят они. Может, и к лучшему. Изредка вступали в международные отношения. На русском. Передайте, мол, пожалуйста, еще тушенки — пожалуйста, а вы не хотите ли еще хлеба? А какой у вас нож классный, которым вы банку вскрыли. Милая, интеллигентная компания у костра.

Светомаскировкой, кстати, не обеспокоились. Видимо, ночью нечего было бояться.

Потом все захотели курить. У меня был клевый, самый настоящий американский «Zippo». Я гордо достал его из кармана — вы, чучмеки, ножи, конечно, классные имеете, а вот такой штуки у вас нет — прикурил и, не гася, передал по кругу. Вернулся мой клевый «Zippo» в двух частях — крышка отдельно, все остальное — отдельно. Колесико свернуто набок. Восстановлению не подлежит. При этом пламя было. Я с досадой прихлопнул его крышкой. Теперь этот «Zippo» больше никогда не зажечь. Чьи умелые руки изуродовали верного спутника моих командировок, который никогда не гас ни при каком ветре? Я был расстроен. Это заметили.

— Э-э-э, Кыра, нэ растраывайса. Зачэм тэбэ эта кэрасынка? Приэдэш в Махачкалу, купыш сэбэ хароший, пласмасавый, газавий.

Это было сказано — честное слово — абсолютно искренне, без малейшего стеба. Дети гор…

Я задумался. Как я отношусь к этим людям? Вот мы сидим у костра, вместе едим. Их хлеб, кстати, не наш. Они доставили меня на то единственное место, где я мог хорошо выполнить свою работу. И не мешали, наоборот, помогли. Теперь, надеюсь, будут помогать отсюда выбраться. Как помогли уйти от артобстрела — Ваха командовал по-русски.

А ведь они враги. Есть у меня чувство вражды к ним?

Они сегодня на моих глазах уничтожили русские вертолеты. Наверняка погибли русские люди. Кстати, эти самые вертолеты, которыми управляли русские летчики, чуть раньше пытались уничтожить меня. Но они ведь не знали, что это я. А я эти вертолеты в тот момент ненавидел. И когда сегодня они превратились в груду расплавленных обломков, тень злорадства мелькнула в моей душе… Я относился к ним как к живым существам, гадким тварям, которые хотели убить меня.

Как все сложно. Будь я там, я бы ненавидел тех, кто сидит сейчас со мной у костра. И всех их собратьев. Но я не там, я — здесь. И вот что интересно: других, абстрактных — ваххабитов, исламистов и прочая — я и сейчас считаю врагами. А вот этих конкретных — нет, все-таки нет.

А летчиков я ненавидел? Нет, конечно. А вот их птиц — да.

Трудный был день.

Ночь, как и обещал в самолете, провели на голой земле.

10 августа 1999 года, вторник. Ботлихский район.

Проснулся на рассвете. Не по своей воле, конечно. Растолкали. Сколько же мы спали? Часа четыре, не больше. Ничего. Сам ведь говорил, что легко не будет.

Маленький лагерь пришел в движение. Легкий завтрак — кусок хлеба, глоток воды, сигарета.

Подошел Ваха.

— Мы уходым, давай прашшатса.

— ???

— Вам нэ с нами, нам тэпер нэ до вас.

— ???

— Паэдетэ вот с ним, — рукой показал на один из «уазиков», катившихся вчера вместе с нами с хребта. За рулем сидел странный человек. Я еще вчера мельком обратил на него внимание. Он был очень странным. Для данных обстоятельств. Он был единственным из всей компании (бандформирования) в… джинсах.

Ваха помахал ему рукой. Тот вылез из-за руля, подошел к нам.

— Знакомтэс, эта Прафэссор. Паэдэте с ным.

Профессор? Красивое чеченское имя.

Теперь я мог внимательнее рассмотреть его костюм. Да, он был не только в джинсах. Он был еще и в белой майке. На груди крупными синими буквами «ЛДПР», чуть ниже, шрифтом помельче: «приходи за второй», еще ниже и еще мельче: «Москва, Луков пер., 9, м. „Чистые пруды“». Поверьте, в данных обстоятельствах это было очень странно.

Но про это потом. А сейчас я просто обязан задать вопрос Вахе. Второй за все время. А он обязан мне на него ответить. Беру его под руку, отвожу в сторону.

— Ваха, спасибо за заботу, но я ничего не понял. Ты не мог бы прояснить ситуацию?

— Мы уходым, у нас дэла, а ви паэдэтэ с ным.

Пытаюсь скрыть раздражение. Получается не очень. Восток — дело тонкое. Автомат у него, а не у меня. Но все равно придется давить. Они за это уважают.

— Ваха, ничего нового ты не сказал. Я не спрашиваю, куда вы едете и какие у вас дела. Я хочу знать, куда едем мы.

Еще на языке вертелся вопрос: почему мы едем с одним этим либерал-демократом в джинсах?

А прикрытие? Мы же не в Сочи. Но не задал. Вспомнил улыбку «корсиканца» на трассе Махачкала — Хасавюрт и ее значение — «обосрался, гяур». Вот этого как раз показывать нельзя. Чтоб даже мысли такой не возникало!

Вместо этого спросил:

— …Я хочу знать, куда едем мы. Обратно в Гиляны?

Это было бы неплохо. В этом случае, при хорошем раскладе, к вечеру можем успеть в Махачкалу. Честно говоря, я бы сделал перерыв. Горами сыты по горло. А там — Валэра (там ли?), гостиница «Махачкала» (номера остались за нами: «Один+» — богатый канал), две (или три) девочки в холле, шашлык-машлык и вино. Завтра можно позвонить Тане, отчитаться, порадовать. Потом съездить на телецентр, отсмотреть материал, помонтировать, а вечером… Размечтался!

— Нэт, нэ в Гиляны.

— А к-куда?

— В Вэдэно.

Еббббббб…

— 3-зачем в В-ведено? Почему не в Гиляны?

— Туда нэлзя. Ужэ нэ праскочитэ. Амон на дарогэ сыдыт.

Так-так-так. Соображаю. Мы же русские. У нас ксивы телевизионные. С нами водила в джинсах. Затеплилась надежда.

— Ваха, мы же русские. У нас удостоверения, паспорта, водитель в гражданке.

— Нэ сэрезно.

— Что так?

— Амон злой. Разбэратса нэ будэт. Тут на пыкныкы нэ эздят. Пристрэлэт сначала, патом разбэратса будэт.

Надо же, слова какие знаем — пикники.

— А почему в Ведено? И что потом?

— Патом выдна будэт.

— Слушай, но я с Надиром договорился, что…

— Я знаю. Нэ пэрэжывай, всо нармално будэт. Вот так. Спорить бесполезно. Из бандитского логова, через бомбежку и обстрел, уже не просто в логово, а в самое что ни на есть суверенное бандитское государство. В сопровождении Профессора. Может быть, нам слишком долго везло?

Прощаемся. Это целый ритуал. Знаете, как хоккеисты после матча? Выстраиваются две команды в две цепочки, едут навстречу друг другу и каждый каждому жмет руку. Только у нас сложнее было — правой пожать руку, а левой приобнять за плечо. Каждого. И цепочка наша куда короче была, чем их. Ох, вчерашние думы — враги? не враги? Да какая разница!

Попрощались. Грузимся в «уазик». С кофрами тесновато. Это вам не кузов «Урала». Зато можно смотреть вперед.

Про пейзаж ничего не скажу, потому что ничего принципиально нового. Горный лес. Дороги нет. Потряхивает.

Надо разговорить Профессора. У него наверняка есть инструкции. Парень вроде ничего — физиономия не дикая.

— Ты сам откуда?

— Из Грозного, — говорит почти без акцента.

— А зовут как?

— Аслан.

— А почему Профессор?

— Кликуха.

— ???

— Я в институте учусь. В Грозном, в нефтяном.

Ни хрена себе! В этом путешествии можно было ожидать чего угодно. Но в диком горном лесу, за рулем бандитского «уазика» — студент…

— А что, у вас институт… Он еще работает?

— В войну разбежались все. А потом собрались как-то. Кто уцелел. И преподы, и студенты. Мало и тех, и других.

— А здесь чего делаешь?

— Каникулы.

Я закашлялся. Чуть было не спросил: «А это у тебя — стройотряд? Пят доллярев час? Или практика?» Но не спросил.

Выехали на дорогу. Асфальт! А что, собственно? Была же при советской власти дорога между Ботлихом и Ведено… Правда, дорогу дорогой, а асфальт асфальтом трудно было назвать.

Воронки три на три через каждые сто-двести метров делали трассу пунктирной. Это не считая всякой мелочи. Не скажу, что мы ехали быстрее, чем по лесу.

Вдруг впереди показалось нечто. Танки! И еще какие-то хреновины. Что это значит? Неужели федералы? И откуда? Колонна шла нам навстречу.

— Аслан, что это?

— Это наши.

Секундочку. Какие наши? Студент, ЛДПР, джинсы, говорит почти без акцента. Кого он называет нашими?

— Какие наши?

— Наши, наши. Ты думал, только у ваших танки есть?

Колонна приближалась. Три танка. Четыре грузовика — три крытых, на одном здоровенная фигня со спаренными стволами.

Мы встали на обочине. Танки шли по-походному — с открытыми люками. Механики-водители — по плечи наружу. На бортах и башнях — надписи арабской вязью. На одном по-русски: «Никакой пащады врагу». Великая отечественная, блин…

Аслан посигналил и помахал танкистам рукой. Ему ответили тем же.

Пропустили, тронулись.

Минут через двадцать за спиной слышим какое-то завывание. Нехорошее такое. Аслан напрягается, быстро сворачивает с шоссе. Мы опять в лесу. Останавливаемся.

— Лучше выйти.

Выходим.

И тут началось. Эти звуки мы уже знаем. Это — авиация. Бомбежка. Пытаюсь разглядеть что-нибудь через кроны деревьев. Ничего не видно. Но страха нет. Понятно, что долбят где-то рядом, но это не имеет к нам отношения.

— Аслан, что это?

Молчит. Но все и так понятно. На дороге появились новые воронки…

Из дневника генерала Геннадия Трошева.

«…Разведка обнаружила выдвижение колонны боевиков по дороге Ведено — Ботлих у перевала Харами в составе:

— танков — 3;

— зенитных установок — 1;

— грузовиков с боевиками — 3;

В результате нанесенного авиационного удара были уничтожены два танка и зенитная установка».

Сели в машину, выехали на трассу. И только тогда я вспомнил, что мы здесь не просто пассажиры.

— Костик, ну я-то — старый дурак, пялился на эту колонну, как завороженный, а ты-то что зевал?

— А я не зевал, я снял.

— Как это?

— Ну так, через стекло и снял…

Оборачиваюсь в полном недоумении. На коленях у Ножкина камера, глаз прилип к видоискателю — отсматривает снятое. Да, повезло мне с ними все-таки.

Несомненно, на территории суверенной Ичкерии нас ждет еще много интересного. Только как тут с «военной» цензурой?

— Аслан, а если мы по дороге снимать будем, эти, ваши, не напрягутся?

— Да снимайте.

— Тогда тормозни на секунду.

Остановившись, поменялись с Костиком местами — с переднего сиденья кино лучше получается. И «поливать» можно все подряд, благо кофры наши с нами, а в них еще пять аккумуляторов.

А вот и кино начинается…

— Костик, мотор.

— Уже…

Какой спаянный у нас коллектив. Двое суток всего вместе работаем, а лишних слов не нужно. Впрочем, эти двое суток вместили в себя очень многое. Целую жизнь… И смерть… И прилетели мы в Махачкалу сто лет назад. И это была совсем другая жизнь. Море, шашлык, вино, Валэра, девочки. А Москва — вообще другая планета. Неужели там действительно ездят красивые дорогие машины, вечером горят фонари, люди пьют кока-колу, можно на каждом углу поесть и выпить, а потом прийти домой? Просто прийти ДОМОЙ… Кажется, что это когда-то приснилось. А на самом деле мы всю жизнь мотаемся по этим горам, по лесным дорогам, вечером сидим у костра в компании бородатых моджахедов, а потом заваливаемся спать на голой земле. А еще попадаем под обстрелы, снимаем обстрелы, по утрам посещаем незапирающиеся сортиры без туалетной бумаги и радуемся, увидев человека в майке с надписью «ЛДПР»… С надписью из сна, из жизни, которая снилась.

Да, а вот это — не сон. Впереди вполне знакомая картина. Бетонные блоки с амбразурами, мешки с песком, «змейка» из надолбов. А над всем этим на очень длинном шесте гордо реет зеленый флаг с черным волком.

Нет, конечно, иллюзий никаких и не было. Глупо было удивляться. Это не 96-й год. Хотя, быть может, три года назад именно над этими бетонными блоками развевался триколор. И на посту стояли несчастные полуголодные ребята в мешковатой форме российской армии. Или гораздо более счастливые и сытые менты. Странно устроена человеческая память. Сейчас, видя эту «зазеркальную» картину — бывший российский блокпост с зеленым флагом и черным волком — я вдруг вспомнил события трехлетней давности…

К Новому, 1996 году наше начальство задумало сделать документальный фильм «Новый год в Грозном». По замыслу три съемочные группы должны были отправиться в Чечню снимать встречу Нового года. Одна — в войска, другая — к боевикам, а третья — на улицы ночного Грозного.

Первая группа справилась с задачей легко — московский офис хорошо поработал, заранее согласовав все с военными.

У второй тоже все получилось — ее возглавлял Ильяс Богатырев, человек, имевший с Чечней очень тесные отношения. (Внимание — именно журналистские отношения, и никаких более, вопреки грязным намекам, которые появились после его похищения. Но это уже другая история, и произошла она позже.) Эта группа встречала Новый год вместе с Дудаевым.

А мы с оператором Сережей Плужниковым составили третью группу. И у нас произошел облом. То есть это я сначала думал, что облом. Потом выяснилось, что это — удача. Но — потом. А начиналось все вот как.

Прилетели мы днем 31 декабря в Минводы. Оттуда до Грозного часов пять езды. Теоретически это нормально. Все можно успеть. Но — теоретически. Задумка с нашей, третьей, группой пришла в головы начальства в последний момент. Никаких согласований сделать не успели. «А зачем, вы же не в войска, вы же в город едете». Спорить было бесполезно. У штабных, то есть тех, которые в офисе сидят, у теплой батареи, всегда все просто — не им же корячиться. Положились на нашу находчивость (знакомо уже, правда?). Короче, полетели по опыту на авось.

В аэропорту Минвод нашли «чеченскую» машину. Я знал, где их искать — в самом конце длинного ряда извозчиков. Сумму называть не буду — не поверите. Телевидение вообще дорогое дело. Водила — пожилой чеченец из Грозного. Как звали, не помню.

До самого Грозного доехали без приключений. Если не считать огромного числа остановок — блокпосты. Поэтому, когда подъезжали к цели, на часах было 23.30! Полчаса до Нового года! Через полчаса мы должны включить камеру и снимать… Что? Этот вопрос я задавал еще в Москве. Фейерверки, шампанское, радостные интервью со счастливыми грозненцами? «Снимай, что увидишь», — ответили мне. «Хорошо, фейерверки я вам точно гарантирую», — злорадно ответил я. Кажется, не поняли.

А теперь главное. Примерно за месяц до описываемых событий начались особенно дерзкие ночные нападения на федералов, и командование Объединенной группировки запретило передвижение гражданских автомобилей в темное время суток. И разрешило войскам открывать огонь по нарушителям без предупреждения. А темнеет в это время года часа в четыре. Так что то, что мы вообще смогли приблизиться к Грозному, было новогодним чудом. Но чудо закончилось ровно за полчаса до Нового года.

Кругом кромешная тьма. Где-то впереди — Грозный, тоже погруженный во тьму. Но перед ним — блокпост, это мы точно знаем. Ночное небо озаряется вспышками осветительных ракет. И отовсюду — стрельба. Трассерами в воздух. Войска уже празднуют.

Вдруг грохот пулеметной очереди раздался близко и прямо перед нами. Это уже по нам. Точнее, над головами. Это приказ остановиться. Следующая очередь будет на поражение.

Водила дал по тормозам, слегка занесло, и автомобиль замер посреди дороги. Как на ладони. Думать было некогда. Я бывал в разных ситуациях, но ночью, в запрещенное время, оказаться под дулами взвинченных федералов… Я правда не знал, что делать. Точнее, я не знал, как НАДО себя вести. И потому заорал первое, что пришло в голову:

«Быстро гаси фары и включай свет в салоне!!!»

Просить его дважды не пришлось. Так, что дальше? Сидеть и ждать? Чего? Когда у них нервы не выдержат? Расколошматят. Выскакивать из машины и разбегаться по кустам — еще хуже. Поверьте, я совсем не герой — просто ничего лучшего не придумал:

«Сидеть в машине, я иду к ним, а ты, Серега, снимай».

Выхожу. Темнота — глаз выколи. Иду прямо — туда, откуда стреляли. Редкие далекие вспышки ракет позволяют различить смутные контуры какой-то конструкции там, впереди.

Они же в дым пьяные уже и на нервах! Что им стоит шмальнуть по моей одинокой фигуре, наверняка хорошо различимой на фоне освещенного изнутри автомобиля. Они же не знают, что я — это я. Мало ли кем я могу быть? И вообще, имеют право. И пьяные… И тут — ужас! Я понимаю, что сжимаю в кулаке перчатки. Но они-то не знают, что это — перчатки. Они сейчас решат, что это — граната. И все! Что делать — сунуть за пазуху? Еще хуже. Они это увидят и точно шмальнут. Единственное верное решение — уронить их на землю не глядя. Показать, что руки свободны. Так и делаю. Сколько метров прошел — не знаю, но «это» уже близко.

Из темноты раздался голос — надтреснутый и… истеричный, что ли:

«Стоять! Кто такой?!»

Пытаюсь объяснить спокойно, внятно, доходчиво. Руки над головой.

«Бегом сюда! Быро!»

Бегу «туда». В темноте налетаю на чью-то подставленную ногу, потом мордой — на кулак, потом мордой же — на стену. А потом лежу на земле лицом вниз, а чьи-то руки меня обыскивают. Довольно обидно, но куда лучше, чем могло бы быть.

Это был новгородский ОМОН. И никуда мы уже не поехали. Первое знакомство было коротким — довольно быстро разобрались, кто я такой, и вежливо объяснили, что дальше не пустят, потому что дальше — хана. В самом городе точно подстрелят, и никакой очереди над головами не будет. Это они — добрые, а там… На мой, как мне казалось, весомый аргумент, что очень надо снять встречу Нового года на улицах Грозного, синекамуфлированные люди ответили хохотом. Смысл хохота сводился к тому, что если мы сунемся в город, то нам светит только встреча старого Нового года. В моздокском морге в качестве трупов. Юмор… Я заметно расстроился. Но ребята были и вправду добрые. Похлопали по плечу и сказали, что обеспечат мне классные съемки прямо здесь. Водки, мол, достаточно.

Потом я вприпрыжку, уже не таясь, побежал к моим изумленным товарищам. Автомобиль был поставлен на парковку рядом с БТРом — уютно смотрелся, и мы начали… Работать… Встречать…

Мы снимали все подряд — разговоры, тосты, байки, оценку бойцами ОМОНа международной и внутренней обстановки. Рыжего котенка, спящего в перевернутой каске. Материал явно получался.

Потом один из них предложил выпить за мое здоровье. Лично за мое. Я удивился.

«А я, — говорит, — тебя на мушке держал. Командир, говорю, можно стрельнуть? Не разрешил. А так хотелось…»

Это уже не журналистская, это личная удача: выпить с человеком, который «так хотел тебя стрельнуть». Разумеется, ответный тост я остроумно предложил за командира, который «не разрешил».

Праздник удался. Поработали. И отпраздновали. Водка была так себе, бесланская (не было еще тогда никаких ассоциаций), но ее было много. Стол ломился от сала. Ну, еще было немного тушенки и помидоров.

Потом было утро. Вы понимаете — утро первого января, бесланская водка накануне. Я лежал на любезно предоставленном сине-камуфлированном бушлате и думал, что чего-то не хватает в моем репортаже.

— Мужики, а с пивом у вас как?

— А пиво только в городе, на рынке.

— А если сгонять? (Ничего себе заход, правда?

Сгонять! Люди тут конституционный порядок наводят, а я им — сгонять.)

— Да денег нет.

— Спонсирую!!! (Я так был обрадован, что мое дикое предложение не вызвало адекватной реакции!) Спонсирую! «Один+» — богатый канал!

Сказано — сделано. Вот это было просто захватывающее дух приключение! За пивом — на БТРе!!! Вдумайтесь! Вам доводилось? То-то.

Все действие Серега, разумеется, снимал. Как ехали на рынок. Как вооруженные до зубов (действительно до зубов) устрашающего вида омоновцы покупали у обомлевшей чеченки четыре (!) ящика чешского (!) пива. (Откуда оно там? Кому война, а кому мать родна?) Как грузили эти ящики в чрево БТРа. А из рыночных динамиков звучала «Рио-Рита». Про это невиданное зрелище чеченские старики через сто лет будут рассказывать внукам.

А на обратном пути нам встречались БТРы с менее обеспеченными синекамуфлированными коллегами. И мы снимали поздравления с Новым годом, объятия, угощения пивом.

Впоследствии все это стало самой светлой частью фильма «Новый год в Грозном». А еще чуть позже мне стало стыдно. Начальство наших новых друзей посмотрело фильм и сделало им изрядный втык. А я не подумал о том, что у него (начальства) другое чувство юмора. И кондовые представления о дисциплине. А должен был. Вот за это нас и не любят.

А ребята были классные. Я таких ОМОНов ни до, ни после не встречал.

Но я отвлекся. Это было давно. Это был другой блокпост…

— Костик, мотор.

— Уже…

Хода сбавлять не стали, подъехали сразу к «змейке». Правила у них, что ли, другие? Подошли воины с автоматами. Бородатые — вы догадались. Солнцезащитные очки, зеленые береты (рейнджеры, мать вашу), грудь в пулеметных лентах, рукава завернуты до локтя — чем дальше фронт, тем больше понтов. Везде так.

Прафэсор перекинулся с ними несколькими фразами на чеченском. Кивнул в нашу сторону головой. Ему что-то ответили.

— Документы просят.

Опять документы! Это уже было. Сейчас будет «Бэроза, „лымон“ баксов, чэрэз полгода дэнги папалам и в Маскву»? А аргумента у меня больше нет.

Старший внимательно разглядывает наши ксивы, потом смотрит на нас. Отдает. Мы трогаемся. Пронесло!

У меня откуда-то возникает чувство, что столь неожиданные гости для них не стали сюрпризом. Все идет по какому-то сценарию? Вообще-то это хорошо, вот только бы знать — по какому? Но спрашивать у Прафэсора пока не буду. Не надо дергаться. Лучше посмотрим, как выглядит теперь независимая Ичкерия. С 96-го не виделись.

Въехали в Ведено. Как тут? Вроде как и прежде. Серые заборы, зеленые железные ворота. На некоторых символика Олимпиады-80. На завалинках — старики в костюмах — ровесниках Олимпиады. Без галстуков. В своих обычных смешных шляпах в мелкую дырочку и с полями. Женщин почти не видно.

А вот и рынок. Народу много. Стоят группами и что-то обсуждают. Преобладают кожаные пиджаки и камуфляж. Те, что в камуфляже, с оружием. При нашем приближении все разом оборачиваются и пристально смотрят. Неприятное чувство. Я-то знаю, чего они смотрят. «Такой товар уплывает!» Что им стоит нас тормознуть? И переговоров не будет. Про Надира им не объяснишь — они люди вольные. И тогда — зиндан, отстреленные пальцы, видеообращение к родственникам… Брр…

Вот это и есть новое впечатление от независимой Ичкерии. Раньше в таких командировках я боялся снайпера, фугаса, растяжки, пьяных российских ментов, наконец. А вот этого не было…

Но почему-то и сейчас ничего не произошло. Неужели и эти, на рынке, знают про нас что-то, чего мы сами не знаем?

А потом я изумился еще больше. За рынком мы увидели гаишника! Представляете, в бандитской Чечне, уже три года живущей отдельно от Москвы, где, казалось бы, не должно быть даже признаков государственности, встретить самого настоящего гаишника. С жезлом. Интересно, как тут можно нарушать правила, если их нет? На что живет этот бедолага?

Я даже развеселился. Если тормознет, такое интервью получится. А может, самим остановиться?

Он не остановил. Он кивнул головой. Почти как честь отдал. Нет, останавливаться самим тоже не стоит. Не надо рисковать по мелочам — у нас такой материал уже есть! Его бы довезти до телецентра в Махачкале.

Так, я и забыл уже о наших целях. Что там говорил Ваха? До Ведено, а там посмотрим. Ну, вот оно — Ведено.

И что дальше? И гаишник ведь — как знал. Не удивился даже. И тут в дело вступил Костик, все это время «поливавший» увиденное с переднего сиденья.

— Аслан, а куда мы едем? — отлип Костя от видоискателя. Как у них, у операторов, все просто. Захотел — спросил. И никаких забот о сдержанности, боязни потерять лицо. Художники.

— В Хасавюрт, — так же невозмутимо ответил Аслан.

Да. Вот так все просто. Теперь детали должен уточнять я.

— А дальше что?

— Переночуете у моего знакомого.

— И?..

— Утром возьмете тачку и поедете в Махачкалу. Мне дальше Хасавюрта с вами нельзя. Деньги на тачку есть?

Все не просто! Все ОЧЕНЬ просто! Аслан, родной, да у нас на десять тачек деньги есть! Лишь бы до Махачкалы добраться. Вслух я всего этого, конечно, не произнес. Но душа пела. Все ясно! Мы делаем круг — объезжаем зону боевых действий. Объезжаем объятия федералов, которым в горячке боя не объяснить, что мы мирные российские журналисты.

А завтра — завтра мы вообще «не при делах» — едем на такси (на такси!) в Махачкалу. Война и мир! Как все перепутано. Но это сейчас не важно. К черту войну. Завтра мы будем в нормальном городе, в нормальной гостинице, вино, шашлык, Валэра, девочки… Монтаж, звонок в Москву, перегон. Стоп-стоп-стоп. Пока что мы в Ведено…

А теперь вы, наверное, подумали, что дальше все пошло не так. По закону жанра мои планы должны были бы рухнуть. И произойти что-то ужасное. Но это — если бы я сочинял. А я пишу правду. Поэтому все случилось именно так, как я предполагал. По крайней мере, в этот день. Мы благополучно доехали до Хасавюрта.

10–11 августа 1999 года, вторник — среда. Хасавюрт.

Не стану утомлять вас описаниями этого города. Уже описывал. Больше прибавить нечего. Скажу лишь, что вчерашний вечер и ночь мы провели в доме самого настоящего чеченца-акинца, возможно, торговца живым товаром. Впрочем, улик мы не нашли.

Хозяин был вполне радушен, угощал шашлыком. Алкоголя не было. Зато я пристал к нему с расспросами о чеченских тейпах. Очень интересный получился разговор. В этнографическом смысле.

А еще мы говорили о нравах. Он клял московские, которые проникают в среду местной молодежи и разлагают ее. Я возражал ему с высоты своих либеральных взглядов. И получился у нас спор такой яростный, что мы затронули тему (не поверите!) добрачных половых отношений. Он, конечно, был не просто против, а чуть за кинжал не хватался. Я на кинжал не смотрел, гнул свое. Мне казалось, что аргументы здесь безупречны.

— Вот вы говорите, что до свадьбы нельзя, что это в Москве все проститутки. А при этом жениться можно, только когда денег много. А если у молодого человека денег еще не много, но уже очень хочется? Как быть? — Железный аргумент.

— Хочется — перехочется, — последовал не менее железный ответ.

Спорить дальше было невозможно, и я, разгоряченный, вышел во двор, в смысле, в сортир. И вдруг увидел прелестное юное создание. Создание сначала посмотрело на меня с нескрываемым интересом, потом спохватилось, для порядка вскрикнуло и скрылось за дверью. Да, теперь я понял его. Тяжело старику иметь такую дочь, когда целый Хасавюрт битком набит джигитами, которым ох как хочется, а денег на женитьбу нет. Будь у них нравы попроще, может, не нужно было бы торговать людьми?

Вернувшись, решил сменить тему. Поговорить о чем-нибудь более спокойном. Меня многое интересовало. Например, тонкости шариатского суда. И я был вознагражден сполна. Мы услышали историю, которую сейчас приведу почти дословно. Только без акцента. Итак:

«Шариатский суд — страшная и священная вещь. Это последний способ выяснить истину. Представьте — две стороны имеют имущественный спор. И одна вызывает на суд шариата другую. По закону ответчик должен либо отказаться, и тогда он проиграл, либо поклясться на Коране в своей правоте. И тогда он выиграл. Казалось бы, все просто. Выйди и поклянись, что тебе стоит? И ты выиграл. Но в том-то и дело, что ни один мусульманин, даже самый лживый, не посмеет клятвопреступничать на Коране. Это самое страшное, что у нас может быть. И люди действительно не смеют этого делать.

У нас когда-то, до революции, был такой случай. Мои предки спорили об участке земли с людьми из другого тейпа. И те вызвали моих на шариатский суд. Но в том-то и беда была, что мои знали — у них по правде нет прав на эту землю. Но она очень им нужна была. Что делать? Поклясться не могут, землю уступить не хотят. Думали мои предки всю ночь и придумали. Суд должен был состояться на спорной земле. Наутро выходят на суд, кладут руки на Коран и говорят: „Клянемся, что земля, на которой мы стоим, принадлежит нам по праву“. И выиграли. А потом пришли домой довольные и вытряхнули из своих ботинок землю с другого участка, которым действительно владели по праву».

Вот такая история. А я сразу вспомнил другие. Например, как пьют водку, разливая ее из чайника. «Чтоб Аллах думал, что мы чай пьем». Или другая отмазка — «мы пьем под крышей, а Аллах на небе, не видит». Так вот. Люди склонны относится к Аллаху как к начальнику — обмануть можно.

Впрочем, да простят меня братья-мусульмане. Аллах тут ни при чем. Все дело в людях. У нас, православных, тоже всякое бывает.

Наутро, плотно позавтракав (хинкали), тепло прощаемся с хозяином. Где там мое вчерашнее видение? Не показывается. Ну и ладно. Нас ждут все удовольствия большого столичного города Махачкала.

Такси уже у ворот. Под такси подразумевается старенький «Москвич», кажется, 412-й. За рулем — еще более старенький родственник нашего чеченца. В сером костюме без галстука и в шляпе. Немного расстраиваюсь. Не того ожидал. Вчера мечтал о желтой «Волге» с шашечками, со счетчиком, как положено. Очень хотелось уже с утра прикоснуться к такой забытой «другой» жизни. Куда там. Откуда здесь такое…

Ничего. Главное — ехать. Пусть 40 км в час. Но ехать, ехать на восток, подальше от этих проклятых мест.

Садимся, здороваемся. Старичок смотрит на нас со смешанными чувствами. Восхищения, любопытства, подозрения. Опять ощущаем себя интуристами.

Выехали из города. Наконец-то нормальное шоссе. Старичок наш не промах — выжимает из своего корыта километров семьдесят. Настроение повышается. Хочется болтать о всякой ерунде. Сдерживаю себя — я же в его глазах БОЛЬШОЙ человек, с Москвы…

Машин почти нет — трасса пустая. Хорошо это или плохо? Наверное, плохо. Мы же ничего не знаем — что происходило вокруг Ботлиха в последние два дня? Это ведь совсем рядом. Надо допросить старца.

— Уважаемый, какие новости про Ботлих?

Пожимает плечами:

— Ныкакых.

— Что, прямо совсем никаких?

— Да аткуда я знаю? Надаэла. Пачэму нэлзя спакойна жит? Кагда савэтскый власт был — всо харашо был. Калхоз-малхоз, уражай-шмуражай, пилан выпалныл — маладэц. Атэпер баэвикы, сушки-пушки, зачысткы — нэ жизн, паганство адно. Луды прападаут, кушат нэчэго, пэнсыя нэт…

Я очень энергично закивал головой. Если сразу не согласиться со всем сказанным — политологический анализ будет продолжаться всю дорогу. А новостей так и не узнаем.

Но новости не заставили себя долго ждать. Они предстали весомо, грубо, зримо. Сначала над головой прошла пара «крокодилов», затем на встречке показалась колонна танков. Точнее, они просто шли навстречу. По самой середине шоссе. А за ними — крытые грузовики, БТРы, несколько БМП. А мы стояли, плотно прижавшись к обочине. Не из вежливости — ради жизни.

Да, видно, прижимают моих недавних товарищей там, в горах. Вот почему дорога пустая, вот почему наш старик по советской власти соскучился.

Костик стал деловито вылезать из машины.

— Ты куда?

— Снимать. Это же наши.

— С ума сошел? Из машины снимай. Они ж не станут смотреть, что у тебя на плече — камера или гранатомет.

Колонна прошла — мы тронулись. Дальше ехали без происшествий. Если не считать еще нескольких встречных колонн. И, соответственно, стояния на обочине. А потому путь наш оказался более долгим, чем ожидали.

День клонился к вечеру, но мы неуклонно продвигались к цели. К нашей МИРНОЙ цели. Неужели это все-таки случится? Совсем скоро мы будем в гостинице, а там…

Все правильно — вы угадали. Облом произошел именно тогда, когда до райского гостиничного блаженства оставалось совсем немного. У знаменитого «руля» — памятника погибшим в авариях водителям, проезжая мимо которого полагается гудеть, — на самом въезде в Махачкалу нас ждали. Это был не блокпост, это был простой гаишный «стакан», оставшийся еще с советских времен. А под ним стоял БТР. На антенне — триколор. И пустяковые металлические заграждения поперек дороги. Заграждения — не аргумент, аргумент — БТР и автоматы в руках у омоновцев. Нас тормознули.

Это были родные российские менты (не бородатые), о встрече с которыми я так мечтал по дороге «туда», в Гиляны. А теперь засосало под ложечкой. На фиг вы мне здесь-то нужны, братья? Вот здесь я уже совсем не хочу с вами общаться. Здесь вы мне не нужны. Ведь обязательно придумаете сейчас какую-нибудь гадость. Начнете разбираться, кто мы такие да где шлялись…

Выхожу — надо действовать на опережение.

— Здрасссьте, — стараюсь держаться непринужденно, браво, весело — обычно это помогает.

— Старший лейтенант бурлумбымбымского-омонполувайко, — отдает честь, — ваши документы.

Протягиваю документы.

— Та-а-ак, программа «ВЗОР» с Москвы… По-о-онял. Кто в машине?

— Товарищи мои и водитель, конечно.

Заглядывает в машину.

— Выходим, товарищи, по одному. Документы.

Все протягивают документы.

— Тааак, товарищи с Москвы. Поооонял. А товарищ Хархароев с Хасавюрта… Бомбим?

Товарищ Хархароев неопределенно пожимает плечами, в глазах — кротость.

— Что в багажнике?

Надо брать инициативу — старик совсем поплыл.

— Да в багажнике — аппаратура. Работаем мы здесь, — всегда надо подчеркивать фактор работы. Это аргумент.

— Открывайте.

Открываем. Долго разглядывает наши кофры.

— Что там? Откройте. Та-а-ак, по-о-онял. Откуда следуете?

Вот теперь внимание. Откуда следуем? С горы Элилен. Откуда ботлихский «аэродром» замочили. Только этого говорить нельзя — сразу повяжут. А что сказать? Почему я не продумал этого раньше?

— Да пытались на войну попасть, но не пустили, вот, приходится возвращаться, — иногда полезно прикинуться кретином.

— По-о-онял… А аккредитация ваша где?

Этого момента я ждал. Теперь надо давить. Давить, не раздумывая, не давая ему «поднять головы». Чем больше напор и больше слов, тем лучше. Еще лучше, если полная бессмыслица и ахинея.

— Ты че, командир, не знаешь, что ли, как здесь с этим? Полный бардак! Какая аккредитация! Никто ни за что не отвечает. Да я эту бумажку год буду получать! А мне работать надо! Вот у тебя своя работа, а у меня своя! Оно мне надо? У меня в пятницу эфир, понимаешь!!! А я торчу тут, как дурак, уже который день и ничего сделать не могу! Что мне, тебя снимать — давай сниму? А еще лучше — вертай документы и мы поехали. Заколебало все!

Всю эту галиматью я произнес вдохновенно, с энергичной жестикуляцией. Мне показалось, что это победа. В конце монолога даже попытался выдернуть из его рук наши ксивы.

— По-о-онял, — он мягко отстранил мою руку, — а матерьяльчик разрешите посмотреть.

Я опешил. В груди захолонуло. Только этого не хватало! Какой проницательный мент.

— Так, теперь я не по-о-онял, — теперь все средства хороши, можно даже передразнивать, — ты на чем смотреть собрался? На VHS? Не угадал, командир. Ты ни на чем наш матерьяльчик посмотреть не сможешь. Или у вас в ментовке теперь магнитофоны ВЕТАСАМ водятся? Может, они прямо тут, вот в этом засратом гаишном «стакане» стоят? Тогда давай тут и посмотрим.

Он совсем даже и не обиделся:

— По-о-онял. Прям тут и посмотрим. На вашей камере, через глазок…

Говорил же Наполеон, что никогда нельзя недооценивать противника! И я, сноб московский, получил свое. С чего я взял, что провинциального мента можно развести на такой лаже? И что теперь — говорить, что аккумуляторы сели, камера не работает? Проверит, грамотный. Надо с другой стороны заходить. Вытаскивать козырного туза:

— Слышь, командир, а ты тут чем занимаешься? Ты ФСБ? А ты закон о СМИ знаешь? С чего ты решил, что я тут должен перед тобой распинаться? А по закону мне и ФСБ не указ! У нас документы в порядке? В порядке. Ты чего хочешь? Скандала? Может, еще побьешь меня? Давай. Мне как раз славы не хватает. Только я потом буду интервью давать, а ты — баланду хлебать.

— По-о-онял. Только у вас не все документы в порядке. Может, вас бандиты наняли. Аккредитации нет — имею право задержать. А потом будем до-о-олго разбираться. Так что, или пройдемте, или предъявляй аккредитацию.

Ну, вот и все. Вы думаете все — это в смысле все плохо? Ошибаетесь. Все просто отлично. Это — победа. Условия названы, санкции при невыполнении обозначены. Я отлично говорю на этом языке. Мы все-таки попадем сегодня в нашу гостиницу.

— Ладно, командир, вот тебе наша аккредитация, — ловким жестом достаю из кармана портрет президента Франклина и незаметно сую ему в руку.

— По-о-онял. Молодец, половину аккредитации уже предъявил.

Все-таки дорогое дело телевидение. Пришлось вынимать вторую купюру.

Подъехали к гостинице. Вваливаемся в холл. Легкий переполох.

— Ой, мальчики! Где ж вы пропадали? Мы уж думали в милицию заявлять! — восточная женщина за стойкой встретила нас как родных.

Опять прокол. Не хватало только, чтобы нас милиция разыскивала. Объясняйся потом, где мы шлялись трое суток… Всего трое суток! Опять показалось, что прошла целая жизнь.

А Валэра?! Вернулся ли он?

— Извините, мадам, мы и сами не знали, сколько прогостим у наших друзей. У нас все в порядке. Мы и дальше будем э-э-э, знаете ли, путешествовать. А номера оставим за собой. Оплатим, конечно. А вы не знаете, Валера, на вишневых «Жигулях», он нас отвозил… как его э-э-э, найти?

— Ой, не знаю, мальчики, — много их тут ошивается. Вы у них спросите.

Ладно, спросим. Поднимаемся на свой этаж.

Счастье — это очень просто. Для этого достаточно всего лишь проехать по маршруту Махачкала — Хасавюрт — Гиляны — гора Элилен — Ведено — Хасавюрт — Махачкала. Вот второй раз Махачкала — это и есть счастье.

Только забрался под мутные струи местного водопровода (счастье) — стук в дверь. Еп, — думаю, — опять Станислав с попыткой подключения горячей воды? Склероз, что ли? Заворачиваюсь в серое гостиничное полотенце (счастье), кто там?

— А вот каму на морэ, каму шашлык-машлык, вино, кататца-шлатца, тры долляра час!

— Епппппппп!!!

Ну, вы поняли. Только я так и не понял, как Валэра узнал о нашем прибытии столь быстро. Но его появление — полное счастье. Он доехал! Совесть моя теперь чиста.

— Валера, родной, как дела? — крепкое мужское объятие.

— Тваымы малытвамы, — улыбка до ушей, — правадылы да Хасавюрта как падышаха. А далшэ я сам сэбэ падышах был. И тэпэр как падышах жыву. Два дня нэ работал!

— Ну, класс, а сегодня и поработаешь, и отдохнешь. Тры долляра час плюс наш шашлык и вино.

— Гадытса.

Пока Валэра наносил визиты Стасику и Косте, я принял душ и позвонил в Москву.

— Ну, здравствуй, Таня.

— Боже, Кирилл, это ты?

— Это твоя нечистая совесть с моим голосом.

— Ты где? В Махачкале? Все целы? Где вы пропадали?

— На все четыре вопроса отвечаю — да.

— Куда вы пропали? Мы уж думали в розыск подавать.

И эти туда же. В розыск. Где бы они нас искали. А главное как?

— Тань, мы нигде не пропадали, мы работали. Вы же нас не на курорт отправили.

Сволочь я все-таки. Хрупкая женщина волновалась, переживала. Все «Останкино», наверное, уже на ушах стоит. Во всех курилках обсуждается наше загадочное исчезновение. Выдвигаются версии. Одна другой краше. А кто виноват? Правильно, Таня Собакина. Высокое начальство вроде как и ни при чем. Отправлял нас кто? Таня Собакина. «Мы же говорили…», «Ну вот, доигрались…», «Чем она думала…», «Разве можно отправлять без подготовки…», «Сама-то не поехала…» и пр., и пр., и пр.

К моменту моего звонка, уверен, Таня была близка к истерике. И тут я — «мы работали», «не на курорте», а подтекст — «говно вы там все, а ты, Таня, в особенности». Нехорошо.

— Тань, прости, на нервах просто. Все в порядке у нас. Подробности не по телефону. Главное, закажи нам на завтра монтаж с трех до семи, а на семь — перегон. Сюжет убойный.

— У вас монтажная завтра… с утра заказана… до вечера… и перегон… когда хотите, а вечером… спецвыпуск, специально для вас, с прямым включением… но это еще… не точно. — Рыдания, отбой.

А вечер удался.

12 августа 1999 года, четверг. Махачкала.

Проснулись, понятное дело, не рано. Вчерашнее возвращение в мирную жизнь было оглушительным. Если вы живете в прифронтовом городе и видели солдат, ненадолго вернувшихся с передовой, вы знаете, о чем идет речь.

Нет, мы не отбирали у напуганных продавцов водку, не устроили дебош в ресторане, не ушли из него не заплатив, не рассматривали каждую особу женского пола как свою неотъемлемую собственность по крайней мере «на этот вечер», не стреляли по фонарям уличного освещения и даже ни у одного мента не отняли дубинку, надавав ею же по жопе… Ничего такого не было… Хотя… Хрен его знает… Может, что и было.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове практически в самый момент пробуждения. Было? Не было? Ладно. Я — цел. Вроде бы. Так, что у нас сегодня? Ах да — монтаж, горячий материал, «ТЭФИ» в кармане. Пронзила мысль: а если велят в прямой эфир выходить? Вскакиваю с кровати — бросаюсь к зеркалу. Слава богу! Заметных повреждений на лице нет. Уже хорошо. Морда помятая, конечно, но это ничего — к вечеру разгладится. Главное, не поддаваться на провокации Валэры. Так. Что у нас с Валэрой? А, он грозился на монтаж ящик вина притащить. И шашлык-машлык прямо во дворе Телецентра жарить. А что, клево: прямое включение, ваш корреспондент — в одной руке стакан вина, в другой одновременно шампур и микрофон, на шампуре — квадратный лейбак канала, микрофон в кетчупе, корреспондент пытается говорить в шампур, а на заднем плане — вах! — Валэра у мангала в клубах аппетитного дыма! Классный эфир! Только наверняка последний…

Я вышел в коридор и с криком «Рота, подъем!» забарабанил в двери Костика и Стаса. Дверь Константина открылась сразу, только вместо коллеги я увидел… стройная фигурка, пряча лицо, прошмыгнула к лифтам. Старею. Допустил несанкционированную половую связь. Захожу в номер. Костик возлежит, завернувшись в простыню. Делаю страшное лицо. Сейчас я ему дам! Костик лениво поворачивает голову. Спокойно смотрит в глаза.

— Не надо лекций, командир. Мы уже, можно сказать, дембеля.

Я поперхнулся.

— Дембелем, Костик, ты в Москве будешь, а пока…

— А пока ты кувыркался в подсобке с этой сочной женщиной, которая ключи выдает, у меня, извини, не было возможности разрешения спросить.

Я снова поперхнулся. Что-то такое было… действительно… надо же…

В этот момент в номер вошел Стасик. Чистенький такой, свежий. Как он провел ночь? Я почему-то не спросил.

— Гхм, ладно, вы поаккуратней все-таки. Агентки мирового ваххабизма и все такое…

Стасик словно знал, о чем шла речь до его прихода.

— Да ты чего, Кирилл, мы уже сами, считай, агенты ваххабизма. Дальше уж некуда.

Мне стало немного тоскливо. Ох, «пирэс-канфирэнсия» в ФСБ. Срочно — материал в Москву, а там посмотрим.

— Ладно, — говорю, — руки в ноги, собираем аппаратуру, в номерах ничего не оставляем, едем в телецентр. Мы как с Валерой договорились?

Костик посмотрел на меня, потом на часы. Пожал плечами.

— Да вообще-то, это ты с ним договаривался. Должен быть уже здесь.

Да, многовато я упустил из вчерашнего.

— Ай-вай, каррэспандэнты-шмаррэспандэнты! Выно-шмыно, шашлык-машлык в машынэ! Кагда шараш-манташ, пирямой эфыр дэлат будэм? — это вошел Валэра.

На телецентре нас уже ждали. Нет, не эфэсбэшники, наоборот, коллеги. На вино и шашлык был наложен запрет. Они ждали своего часа в машине. Их час наступит ПОСЛЕ прямого эфира. Стасик, правда, пробовал возражать:

— Да? А что будет с шашлыком, а потом с нами, с нашим, пардон, стулом, после того, как этот шашлык полежит в душном багажнике на махачкалинской жаре?

Стас и Костя, кажется, одобряли Валэрин проект — жарить шашлык и пить вино прямо во дворе, делая перерывы в монтаже. Ну да, выходить-то в эфир не им. Да и мне, мол, может, и не придется «эфириться». Они вообще, надо сказать, несколько оборзели в последнее время. Зеленые береты, блин.

Но попытка бунта была быстро подавлена. Во-первых, я позвонил в Москву и Таня подтвердила — включение будет. Положив трубку, я тут же призвал к порядку их совесть. Во-вторых, Валэра проявил лояльность и прямо-таки восточное понимание субординации, заверив, что у его шашлыка «такой марынад-шмарынад, что можна да Дэрбэнта на храмом аслэ давэзти и будэт свэжий, как пэрсыдская нэвэста». Я не очень в это поверил, но виду не подал, заявив лишь, что в случае чего на побережье вечером нас без шашлыка не оставят, а красное вино вообще положено пить теплым.

Таким образом, вопрос был закрыт, и мы приступили к работе. Валэра был включен в творческую группу, потому что ему было «очэн интэрэсна».

«Интэрэсна» было и видеоинженеру (в просторечье — монтажеру) Вагифу, который представлял дружественное дагестанское телевидение. В течение всего процесса он цокал языком, говорил «Вай!» и «Как эта ви туда папали?». Я каждый раз внутренне вздрагивал. К задаче качественно смонтировать материал добавилась еще одна — ни на секунду не выпустить коллегу из поля зрения. Вплоть до окончания перегона. Потому что как добропорядочный гражданин он просто обязан был стукнуть куда следует о странных ребятах, снявших странный материал при странных обстоятельствах. ПОСЛЕ перегона — пусть вяжут, хрен с ним, с включением, потом разберемся, а вот ДО — ни-ни! Поэтому я неизменно выходил с ним курить и писать, а в буфет просто не пустил — Стасик за бутербродами и чаем сбегал.

Наконец, после нескольких напряженных часов работы материал был готов. Отсмотрели. Забойный сюжетик получился. Теперь главное, перегнать, а там будь что будет. Перешли в перегонную аппаратную. Перегнать, говорю, надо. Ствол, отвечают, занят. Ну, это как всегда, это нам не привыкать. Но у меня ведь уже паранойя. Не случайно, думаю, время тянут. Скандалю с дагестанскими коллегами. Звоню в Москву — скандалю с московскими коллегами. Потом московские скандалят с дагестанскими. И наоборот. Проходит два часа. Звоню Тане.

— Тань! Е-мое! Если щас канал перегона не откроют, я не знаю, что сделаю! У меня материал!.. Такой! Я просто возьму кассету и на КОНЕ по тропам в Москву поскачу! Почему на коне? Да материал такой, что еще немного — и тут все узнают, аэропорт перекроют, вокзал. В общем, если хотите его получить сегодня, немедленно сделайте что-нибудь! А то есть риск, что вообще не получите, и на коне не доскачу, перехватят!

Загнул, в общем, как надо. Шороху навел. Не прошло и часа — перегнали.

Вышли во двор. Все. Сделано. Сюжет в «Останкине». Все остальное — не так важно. По крайней мере «ликвидировать» нас смысла уже нет. А был? А кто его знает? Вы были бы адекватны на моем месте?

Закуриваю и обессиленно сажусь на корточки, прижавшись спиной к… платану, что ли? Ребята и Валэра рядом. На лицах — спокойная гордость. Им тоже кажется, что мы сделали что-то великое. А почему, собственно, мне в какой-то момент показалось, что нас должны грохнуть? Фигня какая-то. Арестовать — да, пленки изъять — да. Впрочем, если у тебя отнимают такой материал, добытый с таким трудом, даже, не побоюсь этого слова, с риском для жизни, то это — это и есть почти убийство.

Звонит мобильный. Таня.

— Алле.

— Кира, с тобой Михал Алексаныч хочет поговорить.

(Нелюбов Михаил Александрович — это наш ведущий. Очень известный. И большая шишка на ящике и вообще.)

— Кира, я ему трубку передаю…

— Кирюха!!! Здорово! Как вы там?

— Здорово… Нормально.

— Ну вы ва-а-аще! Это — супер! Я всегда знал, кого на такие дела отправлять! (ТОНКИЙ ЗНАТОК ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ.)

— Да ладно, Саныч, чего там…

— Нет, ты просто не понимаешь, это — ох…ительно! Мы всех сделаем! Пока эти черви подземные (ЭТО ОН О ДРУГИХ КАНАЛАХ) на пресс-конференциях штативами толкаются, мы такой материал сделали! (ВОТ УМЕЕТ ОН СКАЗАТЬ — «МЫ СДЕЛАЛИ», СИДЯ В КАБИНЕТЕ.)

— Спасибо, Саныч, мы старались…

— Слушай, я тебя на прямом включении спрошу, как ты туда добрался, как это удалось и так далее, чтобы эти черви поняли, как круто МЫ работаем, ладно?

Я похолодел.

— Слышь, Миша, не надо. Вот про это точно не надо. У меня ощущение, что сразу после эфира здесь такие проблемы начнутся… Мне как раз на эти вопросы придется отвечать… не в эфире… ты понял, да? Ты лучше подумай, как мою жопу прикрыть.

Пауза.

— Да?.. Я понял. Я понял. Прикрою. Я прямо сейчас пару звонков сделаю. Чтобы у товарищей правильное понимание сложилось. А на прямом… Ну, ты тогда общие впечатления дай, что в кадр не вошло, эмоции всякие, ну… чего тебя учить… И не дергайся — прикроем. (ВОТ ЧТО БЫЛО, ТО БЫЛО — ЕСЛИ НЕЛЮБОВ ОБЕЩАЛ ПРИКРЫТЬ, ВСЕГДА ПРИКРЫВАЛ.)

Стало полегче. Материал — в Москве, включение будет, да это и не принципиально. Арестовать, наверное, арестуют и вопросы задавать будут. А вот яйца уже не оторвут. Потому что перетрет Саныч кое с кем в Москве, и дадут местным ребятам команду особо не прессовать. И шум будет — ущемление свободы прессы, Крестовников — узник совести, военщина, руки прочь от журналиста! Геморрой, но в целом — приятно. Калиф на час. Освободят — интервью, пресс-конференция, попойка в пресс-баре, объятия коллег, начинающие журналистки — все твои.

ИЛИ… пропал журналист Крестовников — «ищет милиция, ищут пожарные», все новости начинаются с твоей фамилии… Калиф — не на час — недели на две, может, даже на три. А потом забудут. А тебе — все равно. Тебя — нет.

— Ладно, Саныч, до встречи в прямом эфире.

— Давай, держись там.

Больше всего умилил Валэра. Он абсолютно вписался в творческий процесс. При подготовке постоянно подбегал ко мне, поправлял воротник рубашки, «ухо», микрофон-петлю, провода, мою прическу, правда, без особого успеха — в общем, изо всех сил старался быть телевизионщиком.

Я даже подумал, что абсолютно не удивлюсь, если в следующий приезд в Махачкалу обнаружу его в штате телецентра.

Остальные не суетились. Костик меланхолично оттер от камеры местного оператора (Москва!), Стас сосредоточенно крутил ручки звукового пульта. В последний момент пришлось дать пинка Валэре, чтобы он не засветился в кадре.

Включение прошло нормально. Саныч, как обещал, глупостей не спрашивал. Я, как у нас говорят, «поторговал мордой», навел жути, передал эмоции, пообещал телезрителям регулярно выходить в прямой эфир (на самом деле — привет эфэсбэшникам, маленькая, глупая, прозрачная профессиональная хитрость). В общем, все прошло нормально.

После включения выбросили Валэрин шашлык прямо в мусорный бак махачкалинского телецентра. Бедные персидские женихи! Доехали до гостиницы. Выгрузили вещи. Я все ждал: когда же что-нибудь случится? В смысле, когда очухаются дагестанские спецслужбы? Но ничего плохого не происходило. Или Восток — штука тонкая, или Нелюбов — толстая? Но не до такой же степени! Но ничего не случилось!

В эту ночь мы опять предавались томной неге каспийского побережья.

13 августа, пятница, Махачкала. И еще несколько дней на природе.

Меня разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. Открываю один глаз. Ебт. Восемь утра. Какого хрена? Единственный, можно сказать, выходной. Кого несет? Может, не открывать? Горничная? Ну да! Вчера «цыгане шумною толпою» ввалились в гостиницу в четыре часа ночи. Редкая горничная рискнет после этого стучать в дверь московского рейнджера в такую рань. Ой, е-е-е… неужели… «пирэс-канфирэнсия»? Проснулись! Точно не открывать! Хотя… какой смысл. Встаю. Натягиваю джинсы. В голове туман. Открываю. На пороге двое. Восточная внешность. Но незаметная такая. Вот представляете себе — восточная, но неброская. Вот что работа с людьми делает. Хотя нет, это их так подбирают.

— Здрасьте.

— Доброе утро, — акцент есть, но очень легкий.

Я было хотел им вежливо предложить войти, но они сделали это сами, ненавязчиво подтолкнув меня животами.

— Искандер Искандеров, оперуполномоченный республиканского ФСБ, — протянута корочка.

— Э-э-э… Кирилл Крестовников, оперуполномоченный канала «Один+».

Я наивно полагал, что он как-то отреагирует на мою удачную, как мне казалось, шутку. Ничего подобного.

— Собирайтесь.

— В смысле?

— Совсем собирайтесь. Со всеми вещами, аппаратурой, ничего не оставляйте.

Меня прошиб пот.

— Извините, я не понял, я — арестован?

— Пока нет.

— Тогда зачем с вещами?

— Так надо.

— Кому?

— Вам.

— Мне? Зачем?

— Долго разговариваем. Вам помочь?

— Да нет… я сам.

Вышли в коридор. У меня в руках вещи. Одновременно из своих номеров вышли Костя и Стас. Тоже с вещами. Тоже в сопровождении невзрачных людей.

Спустились в холл. Моя знойная женщина округлила глаза и прикрыла пухлой ладошкой рот. Это жест всех женщин всех народов во все времена при таких обстоятельствах.

Вышли на улицу. Прямо у дверей — джип «Дефендер». Нет-нет, другой. Как интересно, думаю, у них даже гэбэшники на «Дефендерах» ездят. Погрузили вещи. Старший жестом указал нам на заднее сиденье. Сам сел вперед, еще один — за руль, остальные — в припаркованные рядом «Жигули».

Только тронулись, к гостинице лихо подъехали две «Волги». Одна черная, другая серая. Человек, представившийся Искандером Искандеровым, оглянулся на бодро выскакивающих из них людей. Наш водила поддал газу. Искандер повернулся к нему и сказал:

— Бараны.

Водила осклабился.

Мы были уже далеко.

Что бы вы сделали на моем месте? Правильно, вы бы спросили: «извините, а что все это значит?» Я спросил:

— Извините, а что все это значит?

Искандер повернулся ко мне. Я не знаю, что это было — может, улыбка, может… что-то еще.

Он повернулся ко мне и сказал:

— Прывэт ат Надыра.

Я не сразу вспомнил, что в гостинице он говорил почти без акцента…

Я думал, что надо что-то спросить, как-то отреагировать. Но ничего не спросил и никак не отреагировал. Опыт! Посмотрел на своих. Каменные лица. Тоже, наверное, опыт. Мы превращаемся в крутых ребят. Хотя остается все та же проблема. Крутые ребята обычно знают, куда и зачем. Мы же опять крутые… слепые котята.

— Я вам папожже гилаза завяжу. Нэ вазражаэтэ? Вот-вот, я же говорил про котят. Хотя, как мы уже знаем, завязывание глаз — хороший признак и, вообще, здоровая процедура.

— Чтобы мы привыкали?

Вот! Один-ноль в мою пользу! Искандер очень удивился и даже не смог этого скрыть.

— В смислэ? Зачэм прывыкалы?

— Да это Надир пошутил так однажды.

— А… Нэт. Чтобы дарогу нэ запомнылы. Кагда эти бараны из фэ-эс-бэ будут вам…

— …яйца отрывать.

Он посмотрел на меня с изумлением. Два ноль.

На выезде из города нас остановили. Я не знал, как к этому относиться. В отличие от той, первой поездки, теперь сценарий был нам более-менее понятен. Теперь не было смысла жаждать встречи с федералами. Скорее наоборот. Поэтому я решил относиться к этой остановке плохо. Как будто бы это что-то меняло.

Блокпост был милицейский. Милиция — местная. Я почему-то подумал, что это все-таки к лучшему. И действительно. Искандер что-то обсудил с офицером не по-русски, тот на нас даже не посмотрел, и мы поехали дальше.

Не успел я с облегчением вздохнуть, как с тоской подумал: едем по той же дороге — на Хасавюрт. Хотелось чего-то новенького, а то как-то…

Но разочарование было недолгим. Уже через несколько километров свернули на боковую дорогу. Проселочную. В Дагестане всегда так — все дороги, кроме главной, проселочные. Почти сразу остановились. Искандер повернулся к нам.

— Тепер гилаза давайтэ.

Я заржал — нервы все-таки.

— Самим выковыривать?

Искандер обиделся. Даже рассердился.

— Зачэм викавырыват?! Щто ви как дэти малыэ? Па-руски нэ панымаэтэ? Я гавару — давайтэ гилаза завазыват! Викавырыват! Эта у вас в фээсбэ выкавырывают!

Теперь я обиделся.

— Ничего у нас в ФСБ не выковыривают! Это все вражеские бредни! А вы их хаваете!

— Ми брэдни нэ хаваэм! Ни брэдни, ни канъак, ни водка, ми ваабшэ нэ пьом! Эта ви хаваэтэ всо падрад! Паленку асэтынскую схаваэтэ — и на зачыстку!

— Вы нас с кем-то путаете.

Костя и Стасик ржали уже в голос.

— Карочэ, ви будэтэ випалнат май указания ыли я вас абратно в Махачкалу вэзу? Вас там ждут.

Мы, продолжая ржать, послушно наклонили головы. На глаза легла широкая лента. Искандер мстительно затянул потуже. В узел попал клок волос. Я сказал «Ой!».

Поехали. Так было даже интересней. Обычный психологический эффект — после стольких дней напряжения, перемежающихся бурным весельем, чувство страха притупляется. Хотелось веселиться. Даже дурачиться. Даже издеваться над нашим «руководителем». Все понты, которым я придавал такое значение в той первой «экскурсии» в горы, теперь казались нелепыми.

— Слышь, Искандер, а че ты в гостинице по-русски нормально говорил, а как отъехали — заговорил, как (я чуть было не сказал «как чурка на базаре», но вовремя остановился)… как… как… все тут?

— Нэ лублу прэтворатса.

— Гхм… понятно.

Логику я не уловил. Немного растерялся. Но выручил блаженный Стасик.

— Скажите, пожалуйста, уважаемый Искандер… я, к сожалению, не знаю вашего отчества…

— Называйтэ мэна Искэндэр-эфенди…

Повязка на глазах не помешала моему мысленному взору увидеть, каким важным стало его лицо.

— Скажите пожалуйста, — продолжил Стасик, — уважаемый Искендер-эфенди, а куда мы едем?

— На кудыкину гору, — буркнул эфенди без акцента.

В разговор вступил Костя:

— Ну, что на гору, это и так понятно, а нельзя ли поточнее?

— Нельзя.

Разговор на этом как-то увял.

Ехали мы, между тем, действительно в гору. Это чувствовалось всеми фибрами, в том числе и фибрами автомобиля. Ехали медленно, натужно, подпрыгивая на неведомых ухабах. Вспомнился «Урал». Хорошо все-таки, когда есть с чем сравнивать.

Оказывается, когда у вас завязаны глаза — время течет по-другому. Трудно сказать — быстрее или медленнее. Но когда мы остановились и эфенди, сняв с наших глаз повязки, сказал «выхады», выяснилось, что уже наступила ночь.

Мы растерянно оглядывались по сторонам, пытаясь сделать «привязку к местности». Бесполезно, хоть глаз выколи… Да… глазная тема как-то особенно актуальна сегодня.

— Ну, чэго стоитэ, ылы вас за рукы, как дэтэй, вэсти?

Что он все о детях? До войны в детсаде работал?

Глаза постепенно привыкли к темноте. На фоне темного неба виднелась то ли сакля, то ли сарай, хотя какая разница?

— Пашлы.

Двинулись за ним. Вошли. Ну, про убранство не буду — вы уже примерно представляете. Единственной достопримечательностью оказалась древняя старуха — судя по всему — «смотрительница» помещения. Я с издевкой посмотрел на Стасика. Стасик вздохнул. Как-то сразу стало ясно, что здесь не будет ни шашлыка, ни травки, ни деда, который на «шарыат пиливат хатэл» (ох, Мага-Мага), а будут в лучшем случае «хинкали» и спать. Так и оказалось. Стало грустно.

Поужинали. Кроссовки под голову — и спать. Но сон не шел. Я захотел развлечься.

— Слышь, эфенди, а почему нас не охраняют?

— От кого? — удивленный голос из темноты.

— Да не от кого. Просто мы вот возьмем и сбежим.

Послышался скрип. Видимо, эфенди перевернулся на другой бок. Потом — продолжительный зевок.

— Бегите.

Гол. Это — гол. В мои ворота. Куда бежать? И, главное, зачем?

Развлечься не удалось. Я немного попереживал, а потом уснул…

Утро. Хинкали. Сигареты. Просто сигареты. Мусульманский сортир. Стасик уже опытный. В общем, ничего примечательного.

— Поехали, — вяло скомандовал эфенди.

Глазная процедура. Новую шутку на эту тему я рожал в муках. Так и не родил. Поехали.

Вы думаете, вот сейчас-то и начнутся приключения? Ничего подобного! Никаких приключений. Мне, собственно, даже не о чем рассказывать. Этот день абсолютно не отличался от предыдущего. Следующий, кстати, тоже. Менялись сакли и старухи. Хотя, по правде говоря, эфенди зря старался. Он мог бы использовать одну и ту же саклю и одну и ту же старуху. Мы бы все равно ничего не заметили. А может, так оно и было?

Единственное, что могу сказать, — за это время мы вполне могли бы доехать по самым труднопроходимым горам до Анталии и там сделать блестящий репортаж о раненых боевиках, проходящих курс лечения на таком любимом всеми нами курорте. Мы даже сбились со счета — сколько дней проплутали в горах.

В очередной поездке, когда мне окончательно надоело рассматривать внутреннюю сторону собственных век, я, ни к кому персонально не обращаясь, громко задал вопрос:

— Как вы думаете, господа, зачем уважаемый эфенди тратит на нас, недостойных, столько драгоценного самопального бензина?

— X… знает, — Костик был лаконичен.

— Ведь если цель, — продолжил я, — в том, чтобы нас запутать, то она была достигнута, ну, примерно сто — сто пятьдесят литров бензина тому назад. Может быть, даже больше. Сейчас я затрудняюсь сказать точнее. Значит, дело в другом, — я важно поднял вверх указательный палец, и, не рассчитав (глаза-то завязаны), больно ткнулся им в крышу автомобиля, — ой, бля… да, так вот, я не об этом, дело, значит, в другом!

— Кончай глаза выковыривать, — Костик был предельно лингвистически точен, — говори прямо.

— Так вот, это значит, что они не могли допустить, чтобы мы оставались в Махачкале, и правильно — нас схватили бы местные сатрапы, а на место назначения нас доставлять по каким-то причинам еще рано, — я был горд своим умозаключением.

— Блестяще, — сказал Костя, — только это значит, что один из вас — мудак.

— Не понял?

— Либо ты, либо уважаемый эфенди.

— Опять не понял?

— А почему нас нельзя было просто держать все эти дни в одной и той же сакле? Поэтому либо эфенди — мудак, если просто так возил нас по горам, либо, если в этом был какой-то смысл, ты мудак со своей логикой.

Хочу обратить внимание читателя: мы настолько обнаглели, что вели этот диалог в присутствии эфенди, от которого в общем-то зависела наша жизнь. Или не зависела?

Я спохватился и закончил дискуссию очень нетривиально.

— Восток — дело тонкое.

И тут оживился эфенди:

— Эээ, умныкы, сэйчас прыэдэм — пасмотрым, кто мудак, кто нэ мудак… Заскучали? Скоро вам будет не до скуки, — последнюю фразу он произнес совсем без акцента.

Мне стало не по себе. Еще через несколько минут эфенди сказал:

— Снимай повязки.

Точная дата не установлена. Август. Кадарское ущелье.

Дорога шла по гребню горы. Справа и слева — глубокие ущелья. Впереди — блокпост. Шлагбаум. Военные. Ну, вы поняли какие. На шлагбауме большая табличка. На ней по трафарету (фабричным способом?) надпись: «СТОЙ! ЗДЕСЬ ДЕЙСТВУЮТ ЗАКОНЫ ШАРИАТА!»

— Ни фига себе? Эфенди, где мы?

— В Карамахи, слыхал? Теперь не скучно?

КАРАМАХИ! КАДАРСКИЙ АНКЛАВ! Еще бы не слыхал. Гиляны — куда мы ездили в предыдущую экскурсию — просто детская песочница по сравнению с этим.

Ваххабитская республика, давно отделившаяся от России, с которой даже федеральный центр предпочитает не связываться. Степашин, еще будучи главным ментом, совершил сюда «визит доброй воли», зачем-то подкрепив ее двумя самолетами с гуманитарной помощью.

В моем мозгу пронеслись события последних дней. Вторжение в Ботлих — еще немного, и это была бы единая, огромная по местным меркам территория — Чечня, Ботлихский район, Кадарский анклав, еще полшага — и над Махачкалой взвился бы зеленый флаг с черным волком… а там… брр… Так вот что имел в виду Надир, говоря, что скоро будут «мэста паынтэрэсный»! Вот где мы были ему нужны! Только зачем? Дурацкий вопрос — здесь будет война. В том числе и информационная. Одного Мовлади Удугова для этого мало. Здесь нужны журналисты серьезного канала, которые будут передавать правдивую информацию. Правдивую? Конечно. На войне всегда две правды.

Влипли. Я проклинал себя. Опять проклинал. Очень хочется работать нестандартно? На, получи! Хочется делать такие материалы, какие другие (подземные черви, толкающиеся штативами на пресс-конференциях) делать не могут? На, делай! Мы — самые крутые, правда, Михаил Александрович? Вперед! Вот только если у меня окажется своя, третья правда, что тогда? Или если я не соглашусь с ИХ правдой? Как на это посмотрят гостеприимные горцы? «Пирэс-канфирэнсия» состоится уже здесь, без участия ФСБ? Сучья работа, сволочная.

Ладно, чего сейчас об этом. Спокойно. Спокойно! Разберемся. Не впервой. Хотя такое, конечно, как раз «впервой».

На все эти размышления на самом деле ушло секунды полторы.

Мы подъехали к шлагбауму. Он поднялся. Ни вопросов, ни проверок. Нас ждали. Я оглянулся. Шлагбаум опускался. Я подумал было, что это опускается шлагбаум нашей жизни. Но вовремя одернул себя. Не надо грустно-лирической дребедени. Разберемся.

Окончательно привел меня в чувство Костик. Он уже расчехлил свою верную спутницу и «поливал» из окна все подряд. Вот самообладание! Или непонимание ситуации? Да нет, вряд ли. Не мальчик.

А снимать было что. Большие дома, мощные заборы, каждое окно, дыра, щель превращены в амбразуры. И «КамАЗы». В каждом дворе, у каждых ворот, просто на обочинах. Огромное количество!

Я слышал, что перевозки грузов — основной бизнес местного населения. А основной груз — оружие.

На улицах многолюдно. Женщины, грязноватые дети, мужчины с оружием. Золотая Орда. Дети, кстати, тоже с оружием. С настоящим. На одном из перекрестков шла игра в зачистку.

Остановились у какого-то дома. Эфенди скомандовал на выход. Выгрузились, зашли во двор. Во дворе встретил старик. Эфенди с ним обнялся. Перекинулся парой фраз. Кивнул в нашу сторону. Мы подошли.

— Будете жить здесь, у него. Его зовут Шамиль.

Старик слегка поклонился. Мы представились.

Пожали руки. Он не показался мне неприятным или враждебным. Благообразный такой. Сказал, что рад дорогим гостям. Я кисло улыбнулся.

Потом он меня поразил. Он сказал — «хлеб-соль». Разборчиво, с приемлемым акцентом. Но главное — смысл. Бандитское гнездо, линия Маннергейма, можно сказать, а тебе говорят — «хлеб-соль». Звучит это, правда, как «хлэп-сол», но все равно приятно. Впрочем, ни того, ни другого не предложил.

— Располагайтесь, — сказал эфенди, — он вас будет кормить, поить.

— Поить? — мы оживились.

— Водой, иногда — чаем.

— А… А чего еще нам делать?

— Ждать. К вам придет Джабраил. Он вас проинструктирует.

— А! Руководитель программы, шеф-редактор, так сказать, — я пытался шутить.

Эфенди пристально посмотрел мне в глаза.

— Вроде того, — он опять говорил почти без акцента.

— А сколько ждать?

— Сколько надо.

— Очень любезно с вашей стороны. А кроме как ждать, мы еще что-то можем делать?

— Гулять. По этой улице. Не дальше.

— А снимать?

— Нет.

— Но вы же в машине не возражали?

— В машине вы были со мной. А так — нельзя. Вы нам здесь живые нужны.

— В течение какого времени?

— Ты мудак?

— Нет, я корреспондент. Хотя как корреспондент я, конечно, мудак. Был бы не мудак, снимал бы сейчас открытие нового магазина Гуччи на Тверской.

— У тебя иногда бывают хорошие шутки. Редко, но бывают. Значит, ты не мудак.

— Спасибо, эфенди.

— Ты нам нужен живым. А сколько мы все здесь проживем — вопрос не ко мне, к Аллаху.

— Оптимистично.

— Ждите Джабраила, салям.

Мы вошли в дом. Это была не сакля — именно дом. Большой, добротный. Мне живо представился подвал, а там — ходы, ходы, бомбоубежище, бетон. Многие «КамАЗы», которые мы видели, были покрыты густой цементной или бетонной, я не очень разбираюсь, пылью.

Сели за стол. Дед поставил большую миску с вареной бараниной (откуда это у них все берется с такой скоростью?), хлеб, кружки, чайник. Утолив первый голод нехитрой трапезой, я решил навести справки. Начал очень тонко и дипломатично:

— Дедушка Шамиль, скажи, ты — ваххабит?

— Я? Вахабыд. Ми всэ тута вахабыд. Я раншэ парторг автокалонны был, а тэпэр — вахабыд.

— Надо же, как интересно. А почему ты ваххабит?

— А как жэ? У нас папробуй быт нэ вахабыд. Вахабыд — это пэнсыя, мука, баран, а нэ вахабыд — падыхай в канавэ. Эта эсли старый. А эсли маладой и нэ вахабыд — падыхай у стэнкы.

— Это в смысле — расстреляют?

— Растрэлают. Многых парастрэлалы. Нэлзя не вахабыд.

Интересная, исчерпывающая политинформация от бывшего парторга автоколонны.

— Дедушка Шамиль, я вот, знаете ли, не ваххабит, мне у вас покурить можно?

— Пакурыт можна — ва дварэ.

Вышли все трое. И вдруг! О чудо! Во дворе колодец, а у колодца — представьте себе — лет семнадцать, лиловое платьице чуть ниже колен, голые смуглые икры, босые, чуть грязноватые ножки в резиновых шлепанцах-вьетнамках и — о верх эротизма!!! — ободранный, еле заметный… педикюр!!!

Я ПОЛЮБИЛ!!! Кто бывал в таких ситуациях — тот меня поймет.

— Это — мое! — шепнул я Стасу. Очень строго шепнул. — Только подойди к ней — убью!

— Вас понял, командир.

Она заметила нас. Покраснела. Метнула на меня быстрый взгляд (или мне только так показалось?) и скрылась за дверью какой-то подсобки.

У меня дрожали колени. Вот она — фронтовая любовь! Это не только в кино бывает. Вокруг смерть, страдания, ты не знаешь, сколько тебе еще отпущено дней, а может быть… минут, но ты дрожишь не от страха, ты дрожишь (простите меня, влюбленный человек склонен изъясняться пошловато), так вот, ты дрожишь в сладкой истоме, в твоей голове роятся самые безумные планы… Ты не соображаешь, что делаешь.

И я тут же сделал именно то, чего делать было ни в коем случае нельзя, — я вошел в дом. Не просто вошел — я пошел к дедушке Шамилю.

Он все еще сидел за столом, по-стариковски глядя в одну точку.

— Дедушка Шамиль… там… у вас во дворе… девушка… она… кто?

Старик поднял голову. Грустно посмотрел на меня.

— Барият, моя внучка.

— А-а-а…

— Сирота.

— Как жаль.

— У нэе жэных (у меня сжалось сердце) был… Вахабыд растрэлалы. Он нэ хатэл быт вахабыд. Хател учытса.

Старик вдруг заплакал.

— Жаль, дедушка Шамиль… но слезами горю не поможешь (о красноречие!) Другой жених найдется…

Старик заплакал еще сильней.

— Нэ найдэтса… У них было… Тэпэр ныкто замуж нэ вазмет.

Внутри у меня все запело! О подлая мужская натура! Смесь солдафона и похоти!

Старик внезапно поднял голову. Слезы высохли. Он пристально смотрел на меня.

— Ты с Масквы?

— Да…

— Она тэбэ нравытся?

— Ой… да…

— Увэзы ее. Я нэ вазражаю. Здэс ей нэ будэт жызны. Толка нэ абижай ее там. Жэныс. Я знаю — у вас так можна, дажэ эсли и было что ранше с дуругим, всо равно — можна. Я знаю.

У меня подкосились ноги. Я очень аккуратно сел на табуретку.

Во денек! Эфенди — шаман — обещал, что скучно не будет. Это ж надо — неожиданно для самого себя припереться в бандитскую крепость, встретить там горскую красавицу, неожиданно для самого себя влюбиться в нее и, опять же, уже совершенно НЕОЖИДАННО ДЛЯ САМОГО СЕБЯ получить, будучи гяуром, согласие на брак от ее ближайшего родственника! Тысяча и одна ночь! Готов ли я к этому? Конечно, готов!!!

Только выбраться отсюда, а там — затаскать ее по магазинам, одеть, обуть, показать Москву, научить переходить через дорогу, звонить по телефону, пользоваться посудомоечной машиной, объяснить, какие духи лучше и почему, что такое банкомат и с какой стороны к нему подходить, показать компьютер и, для начала, научить его включать, объяснить, как добиться нужного сочетания горячей и холодной воды в душе, убедить, что джакузи — это не орудие пыток, наконец… научить пользоваться унитазом, а потом — театры, кино, выставки и как апофеоз — выучить ее сносно говорить по-русски!!! А прийти с ней в останкинский пресс-бар — там вообще все умрут — Печорин и Бэла!!! Лермонтов отдыхает.

Стоп. У меня с реальностью как-то не очень. Для начала — пустячок — выбраться из этой клоаки. Вместе и хотя бы живыми. Про невредимость я пока не буду. Да, и еще:

— Дедушка Шамиль… а вы уверены… что она согласится?

— А кто ее спрашыват будэт?

— А… если я ей… не понравлюсь?

— А это нэ ее дэло. Главное, что ти минэ панравылся.

— А как же ей… А я чем вам понравиться успел?

— А ти високый, бэлый, културный, в Масква жывеш.

— А что… этого достаточно?

— А зачэм нэдостаточно? В Масквэ харашо. Нэ стрэляют, ну, нэ часто, газ ест, свэт ест, кушат ест. — Он немного подумал. — У тэбя денга ест.

Я решил прояснить ситуацию до конца.

— Дедушка Шамиль, но… у нас ведь вера разная…

— У вас, можэт, и разная, а у мэна адна вэра — чтоб маэй внучкэ харашо било. Так ти сагласэн?

Представьте себя на моем месте: война, любовь, напор старика, вообще вся эта неожиданность и запредельная фантастичность ситуации — отступать было некуда. Я был согласен.

— Да, я согласен.

— Зави дурузэй.

Вышел во двор. Ребята топтались в нерешительности. Курили.

— Чего стоите?

— Так ты не звал. Мы так поняли: разговор у тебя со стариком, если не зовешь, значит, так надо.

— А о чем разговор — не слышали?

— Да нет, так не слышно, мы чего, специально подслушивать будем?

Кажется, действительно не слышали.

— Пойдемте.

Заходим в дом. Старик какими-то неведомыми переходами уже завел в комнату внучку. Она стояла у стола. При нашем появлении слегка покраснела.

— Барият, — торжественным голосом начал Шамиль, — Барият, в прысутствыи этых мужчын гавару тэбэ — этот чэловэк (он показал на меня) — твой муж. Тэбя как зовут, я забыл?

— Кирилл.

— Вот. Кырыл — твой муж.

Барият стала пунцовой. Она была красива. Я, кажется, таких красивых вообще не видел. Она стояла потупив глаза.

Длинные иссиня-черные волосы обрамляли точеное, тонкое лицо (опять простите за стиль изложения — это слова влюбленного человека), тонкий, с легкой горбинкой, нос, хорошо очерченные губы. Казалось, слова деда не были ей неприятны, более того, они, кажется, не были для нее неожиданностью.

— Вот, — продолжал старик, — я абешал тибэ устроыт тваю судбу — я сдэлал. Тэпер могу помират. Иды, готовса. Спат будэтэ там, навэрху (у меня — сладкая истома). Свадба будэт ночю, кагда сэло угаманытся.

Он повернулся к моим друзьям и подмигнул им. Почему-то именно им, а не мне. Барият грациозно выскользнула из комнаты.

Я обернулся на своих товарищей. Вы знаете, как выглядят изумленные люди? Нет, вы — не знаете. А я знаю — теперь.

— Ребят, пойдемте, покурим. Мы сейчас… папа.

Вышли. Закурили. Стасик закашлялся. Костя сделал несколько глубоких затяжек, посмотрел мне в глаза.

— Кир, а что это было?

— Ну… как что… я… женюсь.

— Подожди-подожди, здесь, в этих горах, воздух такой? У нас у всех глюки?

— Почему глюки… Ребят, я понимаю, это несколько, мягко говоря, неожиданно, но я вот… действительно женюсь. Нет, это сейчас так вот, неформально, а как выберемся отсюда, так все и оформим… как положено.

— Одурел?

— Да нет вроде, хотя, кто знает, но… нет, все нормально… ну полюбил я! Влюбился! С первого взгляда! Что, не бывает такого?

— Нет.

— Ну, у нас это… разное видение.

— Видение тут одно: ты — чокнутый мужик, одуревший от всех свалившихся на тебя приключений, с гипертрофированным либидо, что вполне объяснимо в таких экстремальных ситуациях. Но не до такой же степени!

— Слышь, Костик, ты психиатр, да?

— Да, сейчас да. И психиатр, и сексопатолог, и социальный работник. Ты о последствиях подумал? Ну, трахнешь ты ее сегодня, ну, еще и завтра и послезавтра, а потом вывезешь ее в Москву, и че ты там с ней делать будешь? Отучать на корточках писать?

— И буду. И отучу. Лучше, кстати, с чистым листом работать, чем блядей наших московских под себя переделывать.

— Это ты сейчас так говоришь. А через неделю она тебе надоест — какать будет в углу в коридоре, или еще что, тогда чего делать будешь — в бордель сдашь?

— Щас по морде дам.

— Ладно, мальчик ты взрослый, наше дело было тебе мозги вправить — не хочешь адекватных людей слушать, не надо. Тебе расхлебывать.

Стасик во время этого разговора чувствовал себя очень неловко.

— Слушай, Кирилл, это, конечно, твое дело, мы давить не имеем права, но ты все-таки подумай еще раз, пока время есть.

— Да вы чего, мужики? Вы о чем? Какое время? Мы что, уже в вагоне СВ в Москву едем? Ты, Стас, говоришь, пока время есть? Да его, может, и нет уже. Может, нам считанные часы остались? Может, у меня появилась первая и последняя возможность пожить в счастливом браке? Хотя бы одну ночь!

За воротами послышался шум подъехавшего автомобиля, хлопнула дверца, открылась калитка, и во двор энергично зашел мужчина лет сорока. Кожаный пиджак, брюки (именно брюки!), кожаные туфли (именно туфли!), тонкие усики, загорелое лицо. По таким в прошлые годы сходили с ума на всех танцплощадках юга. Направился прямо к нам. Протянул руку. «Джабраил». Рукопожатия.

— Давайте пройдем в дом, сядем, поговорим, — речь почти без акцента.

Зашли в «гостиную». Она была пуста. Сели за стол.

— Вы, наверное, догадываетесь, зачем вы здесь, — сделал вступление Джабраил. — А вы старший? — он посмотрел на меня.

— Догадываемся. Я старший. А вы, простите, кто?

— Я ваш э-э-э… — он побарабанил пальцами по столу, — я ваш куратор. Я хотел бы объяснить вам ваши обязанности…

— Секундочку, — надо было срочно перехватывать инициативу, — мы свои обязанности много лет знаем, я хотел бы уточнить ВАШИ обязанности.

Джабраил растерялся. Все-таки мы были в некотором роде пленными. Я не дал ему продохнуть:

— Хочу обратить ваше внимание: мы — не пленные, явились сюда по доброй воле, в силу специфики нашей работы. Сразу хочу предупредить — навязать нам что-либо невозможно.

Джабраил усмехнулся.

— Пленные — не пленные, независимые. Зависимые! Уйти-то вы отсюда все равно не можете.

— А вы — можете?

Он не нашелся что ответить. Я продолжил.

— Давайте так. Мы — партнеры. На данном этапе мы сотрудничаем. Мы не выполняем никаких указаний, просто делаем свою работу. Для вас ведь очень важен сам факт нашего присутствия здесь. Кстати, именно об этом я договаривался с Надиром Хачилаевым (тут я приврал, но не станет же он проверять, да если и станет — что с того?). Кстати, Надир здесь?

— Без комментариев. Хорошо. Я понял. Не будем выяснять, кто круче, — это делу повредит (вот умница). Какие у вас возможности?

Я пожал плечами.

— Да так себе… Камера. Но здесь ведь нет перегона. Так что снимать можно только на будущее. А так — спутниковый телефон, всегда можно выйти в прямой эфир, хоть теле-, хоть радио. Но этих телефонов у вас у самих полно.

— Это не важно, вы могли вообще с пустыми руками приехать. Вы правильно сказали — важно само ваше присутствие здесь. Ваш голос узнают. Вы расскажете миру правду — пускай по телефону, не имеет значения.

— А кстати, какую я должен рассказывать правду? У нас с вами может быть разное представление.

— Как какую? Федералы стягивают войска, подгоняют авиацию — хотят задушить нашу маленькую республику. Сначала будут бомбить наши мирные села.

— Мирные?!

— Вы женщин, детей, стариков видели?

— Видели.

— Значит, села мирные.

— А я ведь могу рассказать и про оружие, которое видел даже у детей.

— А это пожалуйста — мы же должны защищаться. Наше дело правое — нашу правду не задушишь, не убьешь…

«… Эту песню напевает молодежь, — мысленно добавил я, — точно, комсомольским работником раньше был».

— Ну хорошо, Джабраил, и как, по-вашему, будут развиваться события?

— Ну как… Скоро начнут бомбить, потом подключат артиллерию. Это будет продолжаться несколько дней. Потом они решат, что ничего живого уже не осталось, и пойдут на штурм. Вот тут-то и сломают себе шею — они даже не представляют себе, насколько у нас здесь крепко. А потом начнется шум на Западе, весь мир будет возмущен варварством федералов. И они уползут, поджав хвост.

— Да-да, Европа с нами, Запад нам поможет — еще товарищ Бендер говорил.

— Кто?

— Неважно. И что? Ну, уйдут федералы, а дальше?

— А дальше мы возьмем Махачкалу, потом Ставрополь, потом Ростов, потом… («Да он параноик, — подумал я, — прямо местный доктор Геббельс»).

— Ладно, это я понял. Какие у ВАС возможности?

— Любые.

— А точнее?

— Корпункт оборудуете здесь, в подвале. Тут такой подвал — ни одна бомба не возьмет. Антенну от спутника выведете на крышу. У вас что — «Инмарсат»?

— Да, — это Стасик вступил в разговор.

— Шнура до крыши хватит?

Стасик кивнул.

— Если не хватит, мы нарастим — вы только скажите.

— А на камеру снимать можно, на будущее? — поинтересовался Костя.

— В принципе можно, хотя особого смысла не вижу.

Прозвучало это как-то зловеще.

— А Искандер говорил — нельзя.

— Да нет, можно, тут все уже знают, что вы свои ребята.

— Ну, вы нас в «свои» не очень-то записывайте. Мы так, нейтральные.

— Мне без разницы. Ладно, располагайтесь, отдыхайте, завтра утром приду — начнем работать.

Он что-то прогортанил на местном. Вошел мой родственник.

— Покажи гостям подвал — они там работать будут. Салям.

Джабраил ушел. Мы спустились в подвал. Да-а-а. Не буду утомлять вас инженерными подробностями, но это было круто.

Стасик начал колдовать над техникой: провел шнур, полез на крышу, укрепил антенну.

— Поймал сигнал? — спрашиваю.

— Легко. Мы на горе — ни помех, ни отражений, звук вообще супер будет.

— Я уже могу в Москву позвонить?

— Звони.

Спускаюсь в подвал. Набираю Таню.

— Слушаю вас, — звук правда отличный.

— Таня, привет.

— Господи, Кирилл! Где вы? Что с вами? Куда вы опять пропали? Вы живы?

— Тань, столько вопросов сразу. Ну, во-первых, пока живы. Во-вторых, мы в Карамахи.

— Где???!!!

— В Карамахи.

— Ой… как же это? Вы что, в заложниках?!

— Здесь все в некотором смысле в заложниках.

— Но вы в порядке?

— С точки зрения профессии — в полном.

— Но там ведь вот-вот ТАКОЕ начнется!

— Я и говорю, с точки зрения профессии — мы именно там, где надо.

— А как же… вы оттуда выбираться будете?

— Ты лучше спроси, как мы сюда добрались. Впрочем, это не важно. Слушай внимательно. Картинки вы от нас не получите до нашего возвращения, это понятно — да? Не перебивай. Дай мне телефон, во-первых, прямого эфира, во-вторых — еще один, по которому я могу позвонить в любое время суток. И чтобы у этого телефона круглые сутки звуковик был, чтобы записал на пленку все, что я говорить буду. И чтоб не болван был и не пьяный. Чтобы кнопки свои правильно нажимал — информация золотая будет, ты понимаешь? Я всегда буду набирать два номера: если попаду в прямой эфир — слава богу, если нет — вы там сами решайте, где пленку давать, в новостях, там, или где. Давай телефоны, я записываю… Так, записал. Танюх, мы сделали все, что смогли, и это — очень много. От вас только одно требуется — вовремя снимать трубку, не болтать по этим телефонам с подругами и не налажать при записи моих сообщений, справитесь?

Вот и славно, до связи. Позвоню уже завтра — первые впечатления и так далее. Пока.

Положил трубку. Поднялся в гостиную. Барият накрывала на стол. Улыбнулась мне смущенно. Я — в ответ, тоже смущенно (сладкая истома).

Захотелось курить. Вышел во двор. Вся компания — на лавочке. Ребята курят. Шамиль рассказывает им историю села. Как я понял, при Ермолове тут тоже дела были. Старик деликатно дождался, когда мы докурим, и сказал:

— Пашлы, жэных, свадба справлат будэм. Зашли, сели за стол. Вчетвером.

— А где Барият?

— В комнатэ.

— Не понял?

— Так палагаэтца. Это ана в Масква будэт с табой за сталом сыдэт, а здэс — нэлзя.

Он встал, повернулся к шкафу, порылся в нем, достал бутылку. «Портвейн крымский. Красный». Е-мое!

— Вот — с паслэднэй пасэвной храню. Пригадылась.

Он поставил на стол три стакана.

— Папа, а ты что же — пить не будешь?

— Пыт ты нэ будэш — ты жэных, тэбэ нэлзя. Вот оно что! Вот почему он подмигивал моим друзьям, а не мне. Нормальная у меня свадьба получается!

Старик разлил вино по трем стаканам.

— Коста, ты старшый дуруг — гавары тост. Костик встал, прокашлялся.

— Дорогой Кирилл, от имени и по поручению нашего маленького коллектива я поздравляю тебя с ПЕРВЫМ браком.

Гад все-таки Костя. Не мог без этого. С ПЕРВЫМ браком! Я недобро посмотрел на него. Шамиль улыбался и согласно кивал головой. Для него в Костином тосте не было ровным счетом ничего странного. Первый брак, второй, третий, четвертый — причем каждый последующий брак вовсе не отменяет предыдущего. Всем хорошо. Все жены счастливы. Если у мужика больше одной жены — это значит, что он богат. Шамиль так и понял. У его внучки со временем появится одна подруга, другая, третья — хорошо!

Они выпили, немного посидели, поели. Шамиль тоже сказал тост. Про то, что я должен быть строг и ласков со своей женой. Что дома у меня в одной руке всегда должна быть плеть для жены, а в другой — золотые украшения для нее же. Костик, гад, криво усмехнулся и буркнул что-то про секс-шоп. К счастью, старик не понял. Наконец мой родственник сказал:

— Ладно, Кырыл, иды, дэлай свае дэло. А мы тут с рэбятамы эще пасыдым.

Э, подумал я, да у него тут не одна бутылочка «Крымского».

— Парни, вы смотрите — завтра работать, тут перегар не одобряют.

Они энергично закивали головами и замахали руками — иди, мол, уже. Я понял — борьба бесполезна. Завтра моя группа будет благоухать. Здесь это то же самое, что выйти на улицу со свиньей на поводке. Ладно, разберемся. Сейчас у меня есть дела поинтереснее.

Начал подниматься по лестнице. Сладкая истома. Ноги ватные.

В эту ночь я стал МУЖЕМ. Дикой, сладкой, восхитительной горской девочки.

28 августа 1999 года. Карамахи.

Пробуждение было приятным. На моей груди покоилась очаровательная головка жены. Ее тонкая рука обнимала мою шею. Теплое дыхание ласкало живот. Я погладил ее по голове. Она проснулась. Улыбнулась. Поцеловала меня в губы.

— Пора вставать, любимая.

Она по-кошачьи соскользнула с кровати, встала на цыпочки, потянулась. Фигура! И никакой стыдливости. А что, собственно, я ведь ей муж.

Я встал, натянул джинсы.

— Ой, прости, — она схватила мои кроссовки, встала на колени, собираясь меня обувать.

— Нет, что ты, что ты, я сам, — я отнял у нее кроссовки, — у нас так не принято.

— Странно, — она была удивлена и, кажется, немного обижена.

Опять погладил ее по голове, поцеловал.

— Ты привыкнешь к этим странностям. Они тебе понравятся. Еще пользоваться будешь.

Она точно не поняла, что я имел в виду. Ладно, потом поймет. Главное, смотрит на меня с нежностью. И наверняка думает, что ее муж — хороший человек. А что? Правильно думает.

Спустились в гостиную. Шамиль уже накрыл на стол. Завтрак — вареная баранина. Неплохо живут, каждый день — мясо.

Между внучкой и дедом произошел короткий диалог. Я не очень силен в горских языках, но смысл уловил, кажется, правильно. Она извинялась, что не позаботилась о завтраке, а дед отвечал, что сегодня как раз тот единственный день, когда ей можно об этом не беспокоиться. Хорошая девочка.

Вошли мои коллеги. Я с тревогой посмотрел на них. Потянул носом. Есть немного. Не одна бутылочка была у папы. Но вид ничего, пристойный. А запах — уляжется после завтрака.

Поели. Барият начала убирать со стола. Мы пошли курить.

Только докурили, во двор влетает Джабраил. Не в брюках, не в туфлях — в камуфляже.

— Ребята, быстро, камеру и все такое в машину. Едем. Быстро! Работа есть!

Уточнять в таких случаях не принято — времени нет, да и не солидно. Влетаем в дом, хватаем технику. Барият смотрит на меня с тревогой. Улыбаюсь — все нормально, мол.

Грузимся в машину. Поехали.

— Что случилось-то?

— Разведка донесла — менты едут.

— Не понял. Куда едут?

— Сюда едут.

— Зачем?

Джабраил засмеялся.

— Арестовывать нас.

— Как это?

— А хрэн их знает.

— Они что, в ситуацию не втыкаются?

— Они бараны. Смешно будет. Хорошее кино получится. И в Москву передашь, какие блестящие операции местная милиция проводит.

Выехали на окраину села. Выгрузились у блокпоста. Впереди змеилась узкая лента дороги.

Джабраил поздоровался с боевиками. Пообщался по рации. Повернулся к Косте.

— Не пропусти момент. Видишь — поворот, вот от него еще двести метров ближе к нам. Будет интересно. Не проспи.

Стоим, ждем. Потрескивают рации. Короткие переговоры. Костик уже готов. Кадр отрепетирован.

Вокруг почувствовалось некоторое оживление. Рации заработали активнее. Раздались гортанные команды.

Вдруг из-за поворота вынырнули три машины. В чистом горном воздухе видно было хорошо. «Уазики». Синие с желтым. Милицейские. Ехали неторопливо, слегка переваливаясь на ухабах. Ближе, еще ближе, уже совсем близко.

Я оглох. Сколько было пулеметов — понятия не имею. Казалось, что стреляет сама гора. Ментовские машины вмиг превратились в бесформенные, дырявые железные коробки.

И сразу все стихло. Звенящая тишина. Голос Джабраила как сквозь вату.

— Поехали посмотрим, заснимете.

Погрузились, подъехали, вышли.

Костик снимал. Пальцы дрожали. Трупы, много трупов. Боевики грубо выволакивали их на землю. Стасик блевал. Я остолбенело смотрел на все это. Запах гари, бензина и крови.

— Костя, — голос Джабраила, — сними, смотри, с чем ехали — пистолеты, наручники. Бараны.

У меня все это как-то не помещалось в голове.

Вернулись в село. Во дворе нас встречали Шамиль и Барият. Она с тревогой смотрела на меня. Я слабо улыбнулся ей — все в порядке.

Спустился в подвал. Для прямого эфира рановато. Набрал сразу второй номер. Удивительно, но трубку сняли. Озвучил репортаж в стиле «наш корреспондент передает по телефону».

Сначала хотел просто передать сухие факты. Но потом не удержался и поделился ощущениями. Ощущения были дикими. Это же как надо быть не в курсе, насколько не владеть информацией и чем думать, чтобы послать три «уазика» с ментами, вооруженными пистолетами и наручниками (!), против горной крепости, которую целая армия штурмовать должна неделю, и то — с неясным результатом.

Вот такой в общих чертах был смысл репортажа. На протяжении всего процесса Стасик, уже пришедший в себя, показывал мне большой палец. В другой ситуации мне было бы приятно, в этой — не очень. Как-то не хочется гордиться хорошей работой, когда тема такая.

Вышли во двор. Закурили. Материализовался Джабраил.

— Молодец, в целом правильный репортаж сделал.

— А… спасибо, а у вас с подслушкой все в порядке, да?

— А ты думал?

Такие вот дела.

Следующие несколько дней прошли относительно спокойно. Я даже как-то втянулся в тихую, счастливую семейную жизнь.

Барият уже не пыталась по утрам обувать меня. Более того, я просыпался один. Постель еще хранила тепло ее тела, а сама она уже хлопотала на кухне. Спускался в гостиную, она подавала завтрак, весело щебеча.

Насчет обуви. Вообще-то в кавказских домах принято ходить босиком, в крайнем случае в носках. Но мы с самого начала сделали вид, что не знаем этого. А Шамиль не настаивал. То ли такт, то ли военные обстоятельства.

Кстати, забыл сказать, это удивительно, но у Барият почти не было акцента. Я вообще заметил, что у горцев наличие или отсутствие акцента не вопрос воспитания, образования, среды, а нечто внутреннее. Может быть, поэтому некоторые мои знакомые так легко переходили с чистого русского на какое-то невразумительное бормотание и наоборот. Мне даже кажется, что многие специально говорят с акцентом. Такая национальная самоидентификация, что ли?

Костя, кажется, уже смирился с моим выбором и начал воспринимать наши отношения серьезно. А Стасик… Стасик вообще хороший парень.

Но счастье было недолгим. Уже в начале сентября в Карамахи стало тревожно. Люди ходили хмурыми и сосредоточенными. Взад-вперед сновали грузовики. Улицы постепенно опустели. Сначала исчезли мужчины, потом женщины и дети. Барият сказала, что мужчины ушли на позиции, а женщины и дети перебрались в подвалы. Медовый месяц кончился.

Мы начали работать. Мотались с камерой по периметру села, по блокпостам, снимали улицы, встревоженных людей. Пару раз передал сообщения по телефону — так, ничего особенного, общие впечатления. Встречался с Джабраилом, просил дать информацию, хотя бы более-менее весомую. Он отмалчивался, говорил — не время, потерпи. Я терпел.

Но однажды вечером Джабраил появился сам. В камуфляже и армейских ботинках. От былой вальяжности не осталось и следа.

— Кирилл, пора выходить в эфир.

— Я давно готов. С чем выходить? Дай информацию.

— Эти шакалы обложили нас. 17 блокпостов понатыкали вокруг. Прервали все наши внешние сообщения. Десантники с танками блокировали с юга и востока. В ущелье Чанкурбе — четыре группы спецназа. У Нижнего Дженгутая — артиллерия, самоходок до хрена. И это, кажется, еще не все.

— Да… с разведкой у вас все в порядке. Спасибо, про шакалов, извини, опущу, а все остальное — передам. А кстати, насчет вас что передать? Вы как — бздите?

Я думал, он меня зарежет. Но нет, война есть война. Не до тонкостей. Все называют своими именами.

— Пусть они бздят. Мы им устроим «добро пожаловать в ад».

— А, понял, ну ладно, я пошел.

— Давай.

Спустился в подвал, набрал номер, наговорил репортаж — изложил все, что узнал, от себя добавил ощущений, насчет бздят-не-бздят, в других выражениях, конечно, потом про «добро пожаловать в ад» — очень красивое выражение, они его еще в декабре 94-го на заборах в Грозном писали.

Потом позвонил Тане.

— Тань, привет, я там информацию передал, пожирнее, чем в предыдущие два раза. Только там цифры всякие, названия, места дислокации. Вы проконсультируйтесь — давать, не давать, а то мне еще шпионаж пришьют. Хотя уверяю тебя, они тут все про федералов знают лучше, чем в Генштабе.

5 сентября 1999 года, Карамахи.

Мироздание рухнуло прямо на кровать. Дикий грохот, звон стекла, полный рот пыли. Кровать уехала куда-то в угол. Мы вскакиваем на ноги. Светает. Смотрим друг на друга дикими глазами. Полное оцепенение.

Второй удар привел меня в чувство.

— Барият, в подвал, быстро!

Кое-как похватав одежду, кубарем покатились вниз.

Третий удар! Лестница дернулась и больно ударила перилами по голове.

В гостиной все были в сборе. Это, правда, громко сказано — они лежали на полу, лицами вниз, прикрыв головы руками.

— Че разлеглись! Барият, дед, Стас — в подвал, живо. Костик, камеру — на улицу.

Костик вскочил, камера была при нем, мы метнулись к выходу. Барият повисла у меня на плечах.

— В подвал!!!

Я схватил ее за талию, другой рукой — деда за шкирку, поволок их к люку.

Четвертый удар! Пол подпрыгнул, мы на животах проехались до самой дверцы. Я откинул ее, грубо, чуть ли не вниз головой, отправил в люк Барият, за ней полетел дед. Бросился к выходу. Там на корточках сидели Костя и Стас.

— Стас! Я сказал — в подвал!

— Я с вами!

— Нет! Лишние жертвы! Уцелеешь — передашь репортаж.

— Блин! Я на крышу! Антенну сниму! Если цела!

— Давай и в подвал!

Вдвоем выскочили на улицу. Присели у забора, у амбразуры.

Пятый удар! Пыль столбом. Глаза, уши, рот. Отплевываемся.

— Костик, работай!

— Уже!

Костик торчал в амбразуре, выставив вперед камеру. Я пристроился у соседней.

Шестой удар! Это было уже совсем близко. Меня обдало горячей струей воздуха, подбросило и перевернуло на спину. Показалось, что распался на молекулы. Тела не было! Я вскочил, стал ощупывать себя. Вот это и удивило больше всего — странное ощущение, ты не чувствуешь своего тела вообще. Но голова — на месте, руки — вот они, ноги — тоже. Что это? Шок? Потрогал разные части своего тела. Почему-то подумал, что я манекен.

Посмотрел на Костю. Он проделывал те же манипуляции. Только одной рукой. В другой была камера.

— Костик! Залег! Быстро! И так, чтоб нигде зазора не было! Вжался в землю, в забор, чтоб ни миллиметра пустого не было! А то так и будет швырять!

Залегли. Вжались. Смотрю на Костю. Снимает. Молодец. Костик — земля — забор — камера — амбразура — одно целое. Ну, почти. Делаю то же самое, но без камеры — мне проще.

Седьмой удар! Ого! Уже опыт! Взрывная волна не нашла зазора под нашими телами. А то опять летали бы, как в прошлый раз!

Выглядываю в «свою» амбразуру. Мимо, дико крича, бегут раненые. Двое убитых — у забора. Замечаю еще одного. Прямо у амбразуры. Лежит неподвижно, но, видно, не убит. Убитые не так лежат. Вдруг он вскакивает, озирается, припадает на одно колено. Из распоротого живота, как тряпки, вываливаются внутренности. Он опускается на землю и начинает страшно, по-звериному, реветь.

Первая мысль — помочь!

Восьмой удар!

Поможешь тут! Отплевываюсь, протираю глаза, выглядываю в амбразуру. Да, ему уже не помочь.

— Костик! Есть секунд десять! Быстро перебегаем на ту сторону, вжимаемся.

Костик все схватывает на лету. Через амбразуру много не снимешь. Выскакиваем за ворота, перебегаем, падаем в канаву. Вжались.

Девятый удар!

Не зря дергались! Отсюда просматривается вся улица. Пыль, дым, кое-где — языки пламени, некоторые дома полностью разрушены. И ни одного человека. Живого. Несколько трупов. Некоторых убило не сразу. Сначала ранило. И они не смогли доползти до какого-нибудь укрытия. Их добили следующим ударом. Как того — у моей амбразуры.

Еще несколько ударов.

Потом все стихло.

Я перекатился поближе к Костику. Закурили. Странно. Ни у меня, ни у него руки не дрожали. Мы их просто не чувствовали. Надо потом разузнать у врачей, что это за эффект. Потом? Размечтался! Оно наступит? Это «потом»?

— Слышь, Кир, как думаешь, ЭТО еще будет повторяться?

— Сегодня или вообще?

— Ну…

— Вообще — точно будет, и не раз. А насчет сегодня — не знаю. Нам еще пока везет. Это гаубицы. Авиация не работает — погода плохая.

— А-а-а… Так это — еще ничего?

— Костик, ты ведь уже ветеран. Тогда на горе видел, что такое авиация? После нее трава не растет.

— Да уж…

С окраины послышалась автоматная стрельба, заработали пулеметы. Почти мирная трескотня.

— Поползли туда, тут больше делать нечего.

Обернулся на «наш» дом, чтобы еще раз убедиться — цел.

Пока добрались до окраины — все кончилось. Позиции — блиндажи, окопы, усталые, но довольные боевики. «Аллах Акбар». Ничего особенного. Костик вяло поработал.

Как из-под земли вырос Джабраил. Камуфляж в пыли, лицо в ссадинах.

— Кирилл, надо выйти в эфир.

— Надо. Подвезешь?

— Надо конкретно выйти в эфир.

— Не понял.

— Надир-шах требует прекратить варварский обстрел мирных сел!

— А…

Сели в машину.

— У вас антенна цела?

— А я знаю? Стас должен был снять. Для меня важнее, цел ли Стас.

— Если что, ничего страшного, у нас запасные есть.

Сука, подумал я, а запасных Стасов у вас случайно нет?

Подъехали. Зашли в дом. Первое, что я увидел, — Барият жива и здорова. Знаете, что она делала? Подметала пол.

Слезы, объятия. Стас жив, Шамиль тоже. У Стаса ободраны лицо и руки. Но заботливо обработаны. Вы поняли кем.

— Стасик, где это тебя?

— Когда антенну снимал.

— Снял?

— Снял, все в порядке.

— Стасик, ты больше так не напрягайся (я недобро посмотрел на «куратора»), если что — хрен с ней, вот, товарищ говорит, у него запасных много, а ты у нас один…

Джабраил что-то пробормотал в рацию.

— Мужики, пошли покурим, пока опять не началось.

Я демонстративно повернулся к Джабраилу спиной. Вышли. Сели на лавочку, закурили.

Открывается калитка, и во двор заходит — кто бы вы думали? Правильно — Надир-шах Хачилаев, собственной персоной.

— Кыра, задарова!

Что-то в нем неуловимо изменилось. Осунулся, что ли?

— Привет, Надир.

— Как дила?

— Зашибись.

— Да… Палучаютса матэриалы?

— А тебе твои ребята распечатки не дают?

Он и глазом не моргнул.

— Сылушай, Кыра, тут тхакоэ дэло — я хачу в эфыр вытти.

— Не понял? (Понял я все, понял.)

— Ну. Я хачу па вашэму каналу прызват мыровоэ саобчество патрэбоват от Кирэмла прэкратыт варварскую бамбаррдыровка мырных сол.

— А-а-а…

— А дла начала выпустыт жешшин и дэтэй.

Я ему нужен. Значит, могу быть наглым.

— Так чего же вы их раньше сами не эвакуировали?

— Кыто ж знал?

— Не, Надир, мутная история. Вы просто надеялись, что федералы не решатся на обстрел. Женщины и дети — живой щит. А они решились.

Глаза Надира сузились. Плевать.

— Так ты выведэш мэна на канал?

Он сверлил меня глазами, пугал. Умело, кстати. Если бы я сказал, что мне не было страшно, — это было бы неправдой. С другой стороны, во мне закипала злость. Какого черта? Я к нему нанимался? Он мне помогал? Ни фига, он меня использовал. Я его, кстати, тоже. Значит, мы партнеры, и не надо меня пугать. Он, конечно, может меня зарезать, расстрелять, но тогда точно — прощай, «Мировое соебчество». И он это понимал.

— Надир, дорогой, я тебя сто раз могу вывести на канал, но от меня ничего не зависит. Ты можешь записать свое обращение, мы его передадим, но «Останкино» его в эфир не выпустит. Понимаешь, ты террорист, ну, ты, конечно, думаешь иначе, но они там думают именно так. А обращения террористов в эфире не транслируются.

Глаза Надира совсем превратились в щелки. Я даже подумал: интересно, он меня вообще видит или нет?

Надир взял меня под руку, отвел в сторону.

— Кыра, выпустат, у мэна там сваи луды ест. А я тэбэ двэсты тыш дам. Баксов.

— И бесплатный БТР до Антальи? Не, Надир, мне, конечно, приятно, что ты так высоко меня ценишь, но не переоценивай ни меня, ни своих людей там, в Москве. Денег не возьму, и не потому что весь из себя такой честный, просто, ты только не обижайся, я потом от них всю жизнь не отхаркаюсь. Крови многовато, понимаешь? И на людей своих не рассчитывай — ничего они не смогут. Не те времена. Сейчас за вас плотно взялись.

Надир молчал. Мне даже показалось, что я его убедил.

— Давай так договоримся. Я сделаю репортаж, ну, такой, телефонный, расскажу о сегодняшних событиях и своими словами изложу, что Надир-шах Хачилаев требует того-то и того-то. Но формулировки, извини, сам подберу.

— Нэхарашо. Падумают, что я сдрэйфыл.

— Тебе что важнее — что подумают или мирных спасти? Все, я пошел.

Направился к дому. Спиной чувствовал взгляд Надира. Кажется, дружба кончилась.

— Стасик, пошли, сеанс связи. Ставь антенну.

Спустился в подвал и передал репортаж о сегодняшнем обстреле и неудачной атаке федералов. В конце сообщил, что Надир-шах Хачилаев требует свободного коридора для выхода женщин и детей. И ни слова о прекращении варварских бомбардировок.

— Стас, давай на крышу — снимай антенну, пока не началось.

Через десять минут обрушилось небо.

Эту ночь мы все провели в подвале. Я не мог не отдать должное искусству местных (или не местных?) инженеров. Если здесь везде такие подвалы, взять эту крепость будет очень трудно.

Можно сколько угодно долбить эти села, сровнять их с землей, но когда федералы пойдут в атаку, боевики вылезут из таких вот укрытий целыми и невредимыми и встретят их с высот плотным огнем. А потом опять залезут в норы. Так что без больших потерь тут не обойтись.

6–9 сентября 1999 года. Карамахи.

Федералы все-таки дали коридор для женщин и детей. Но Барият не пошла. Я пытался уговаривать. Приказывать. Бесполезно. Не такие уж они и покорные, эти восточные женщины. «Я буду с тобой. Или вместе уходим, или вместе остаемся». И точка.

Подвальная жизнь. Федералы не дают поднять головы. Долбят и долбят. Авиация и артиллерия. Иногда, правда, бывали перерывы. В одну из таких пауз примчался Джабраил — вручил рацию. Теперь мы могли получать дополнительную информацию.

Погода дрянная — то с утра зарядит дождь, промозгло, холодно, на улице грязь непролазная, зато авиация не работает, уже легче, по центру села артиллерия перестала работать. Можно на улицу вылезти, поработать. Только грязь достает — она повсюду: липнет на ноги, забивается в сапоги, проникает за шиворот, в уши, в нос, скрипит на зубах.

То выглянет солнце, и сразу — жара дикая. Кажется, вот сейчас все просохнет, можно будет передвигаться нормально. Но уже через десять минут — авианалет. Это уже приметой стало: если солнце, из подвала нос лучше не высовывать. Переждать, причем совсем немного, потому что минут через двадцать — снова дождь.

Однажды с Костиком доползли до передовой — окраины села. Я считал, что это неоправданный риск. Там ничего не происходит. Боев нет — только долбежка. Но надо же что-то делать.

Оказалось — не зря ползли.

Дождь лил как из ведра, все село во мраке, тяжелые свинцовые тучи, окружающие пейзажи укрыты то ли туманом, то ли висящими в воздухе мелкими каплями дождя.

Полное ощущение одиночества. Казалось, село вообще пустое — ни души. И вокруг пусто — на горных склонах, в ущельях только кусты, приземистые деревья и полевые цветы. Гуляй, если нравится гулять в такую погоду.

Но так только казалось.

Почти у самых крайних домов нас остановили. Высокий человек в турецком камуфляже, в бороде, с зеленой повязкой на лбу, у бедра автомат, в руке рация — все как положено:

— Э, дурузя, куда сабралыс?

— Да мы так, погулять.

Он внимательно посмотрел на меня. Во взгляде читались смешанные чувства — презрения, жалости, снисходительности. Они вообще редко говорят то, что думают. Быть может, это правильно. Они просто смотрят так, что собеседнику все понятно: «Что взять с этих русских придурков, вскормленных русскими мамочками, привыкших до седых волос прятаться за женскими юбками? Они же ни фига не понимают ни в жизни, ни в войне».

Но вслух он сказал совсем другое:

— Гулат дома будэтэ, здэс гулат нелзя — сэчас Иван палэзет.

Вот, думаю, не зря мокли. Только надо бы конкретизировать собирательный образ «Ивана».

— А что за «Иван», кто тут против вас стоит?

— Э, кто стаит, нэ знаю. Знаю, кто лэжат будет.

Он явно думал, что эта фраза произвела какое-то впечатление. Но ошибся. Я равнодушно стряхнул с рукава капли дождя. Костя сосредоточенно оттирал объектив камеры от грязи.

В гляделки мы тоже играть научились. Приведя в порядок одежду, вперил в него орлиный взгляд. Взгляд означал: «Ну и долго ты, чурка нерусская, будешь вы…ться»?

Эффект превзошел все ожидания. Его лицо моментально приобрело нормальное выражение:

— Кто стаит? Да так, с мыру па нытке, пацаны зэленые и мэнты.

Со стороны окраинных домов раздалась стрельба. Костя моментально водрузил камеру на плечо и двинулся было туда. Но я удержал его за рукав:

— Отсюда снимай. Хотя постой, выключи камеру, все равно ни фига не видно. Вот если наши прорвутся, тогда интересно будет.

В тот момент мне как-то не пришло в голову, что если «наши прорвутся», то им будет совсем не интересно, кто мы такие. Просто стрельнут, и все. Может, мы и правда ни фига не понимаем ни в жизни, ни в войне?

Над головой пробулькали пули, мы прыгнули в какой-то не то окопчик, не то просто яму — трудно было определить: воды по колено, и края неровные. Если и окоп, то давно дождем размытый.

Прыгнули — это я мягко выразился, скорее нырнули, только камера над головой, чтоб не утопить. На самом деле зря торопились, как говорят знающие люди — свою пулю не услышишь. Но это хорошо на досуге рассуждать.

Через некоторое время осторожно высовываем головы. Ничего не видно. Зато слышно хорошо. Где-то там, за домами, идет бой. Я человек не военный, но мне кажется, что это еще не штурм. Артиллерия не участвует, это точно. Только стрелковое оружие, причем пальба, похоже, с близких дистанций. Разведка боем?

Сколько это продолжалось, не засекал.

Когда все стихло, мы поползли домой.

Потом до меня дошло — на фига по улице ползать, здесь ведь ходы-переходы вдоль и поперек. Только как в них попасть? Пытал по рации Джабраила — бесполезно, он притворялся идиотом.

Оказалось все гораздо проще. «Папа» однажды услышал мою перебранку с куратором и уловил ее смысл. Дождавшись, когда я закончу, он сказал:

— А што, тибэ хады нужны?

— Ну да.

Шамиль отодрал от стены какую-то тряпку. За ней оказалась тяжелая дверь. Похожая на сейфовую. Я присвистнул. Он легко открыл ее.

— Вот — хады, суда хады.

— Е-мое, чего же ты раньше молчал, родной?

Это было действительно интересно. Бетонные сухие переходы, с электрическим освещением (!), узкие, средние, широкие, такие, что танк может проехать. И движение здесь было куда оживленнее, чем на улице.

Нет, танки, конечно, не ездили, но люди ходили. Можно было перебрасывать целые подразделения с позиции на позицию. Да так, собственно, и было.

Самое интересное, что наше появление здесь никого не удивило и не вызвало возражений. Костик ошалело и надолго обнялся с камерой. Было что снимать. Несколько раз выходил на Москву. Репортажи получались тухловатые, но это лучше, чем ничего. Мы хоть в гуще событий, другие вообще в Махачкале сидят — кормятся сводками пресс-центра.

Самые неприятные моменты — когда Стасик лазил на крышу. Пытались вычислить график обстрелов. Куда там! Наши — не немцы. Обед никогда не бывает по расписанию. Завтрак и ужин тоже. Но везло. Правда, однажды опять летел Стасик с антенной в руках. Но ничего, всего пара ссадин.

Семейная жизнь моя в условиях коммунального подвала была затруднена. Нет, по ночам удавалось, конечно, только очень тихо — а это трудно. Возникла даже мысль уединиться где-нибудь в узком переходе, но я как представил себе эту сцену: мы — в соответствующем положении — и вдруг из-за угла выходят бородатые ваххабиты, спешащие по своим военным делам. Это даже в «Останкине» как-то не очень, а уж здесь…

Дождь. Проклятый, душу выматывающий дождь. И грязь. Она проникает повсюду, попадает в сапоги, наматывается вместе с портянкой, забивается в стволы.

Вода вместе с грязью через бойницы затекает в блиндаж. Скоро и внутри под ногами будет месиво. Водоотводы не помогают.

Впереди поле, перепаханное воронками и гусеницами. Та же грязь, только совсем непролазная. На другом конце поля — Карамахи. Черное село, мрачное. Окутанное то ли туманом, то ли мелкими брызгами дождя.

В блиндаже десантники — несколько бойцов, седой суровый прапорщик и молодой лейтенант.

Этот блиндаж — наблюдательный пункт. Они должны следить, «чтобы ни одна тварь из села не ушла». Такую задачу поставил им какой-то генерал, фамилию которого они не знали.

Легкой и безопасной эта задача могла показаться только тем, кто в штабе, далеко отсюда. Если «тварь» решит уходить, она попрет не «одна», а в количестве нескольких сотен.

А у них здесь — полтора десятка стволов, и надежда только на убитую рацию, в которой в любой момент могут сдохнуть аккумуляторы.

Дико клонит в сон. Но спать нельзя. Ничего, к вечеру их должны сменить. Обещали дать выспаться. Еще бы. Теперь выспаться, конечно, дадут. Потому что завтра штурм, и они в нем, конечно, участвуют.

Два дня назад они уже атаковали это село. Под проливным дождем, короткими перебежками, через каждые десять метров залегая в жидкую, черную, холодную грязь.

Артиллерийской подготовки не было. Минометы тоже молчали.

Двигались в полной тишине. Казалось, что село пустое. Мелькнула безумная надежда, что их и правда никто не ждет. Что «исламские джамааты» каким-то чудом вышли из Карамахи и испарились ко всем чертям.

Миновали поле. Вот и окраинные дома. Тишина.

Группа начала осторожно втягиваться в село.

Никого. Только какая-то потрепанная собака бежала через улицу. Мертвую тишину разорвала короткая автоматная очередь. Это у одного из бойцов не выдержали нервы, и он шмальнул по несчастному животному. Не попал.

Еще несколько шагов — и хлопнул одиночный выстрел. Снайпер. Все замерли. Потом открыли беспорядочную стрельбу.

А еще через секунду по ним уже били десятки снайперов, с разных сторон ударили пулеметы.

Это была ловушка.

Несколько бойцов, ища спасения, забрались в один из домов. А он был заминирован. И немедленно взлетел на воздух, похоронив их под своими обломками.

Лейтенант матерился в рацию. Наконец получил не то приказ, не то совет: «отступайте».

Но отступать было некуда — вся улица за их спинами простреливалась пулеметом, расположившимся в окне дома, метрах в ста впереди. Здесь они еще могли укрываться за небольшим поворотом, в мертвой зоне. Но сзади зона была мертвая в буквальном смысле.

— Видишь окно? — крикнул лейтенант молодому солдату, имя вылетело из головы, в руках у того был огнемет «Шмель». — Можешь в то окно положить?

— Не могу, тащь летнант, прицел сбит!

— По стволу наводи!

— Не могу, тащь летнант, промажу.

— Дай мне! — Суровый седой прапорщик рывком дернул огнемет на себя, упал на колено, прицелился, выстрелил. И «положил» точно в окно. Взрыв. Заложило уши. Пулемет замолк.

Путь назад был открыт.

На соседних улицах творилось примерно то же самое. И там, видимо, тоже был получен совет отступать.

Они стали медленно, пятясь, отходить. И только тогда поняли, что ловушка была двойная. Из самых крайних домов, когда до поля было рукой подать, по ним открыли огонь.

Тут уже все решала скорость. Быстро, как можно быстрее бежать вперед, стреляя перед собой не глядя.

Вырвались в поле. Стрельба стала стихать. Их не преследовали.

Они вырвались. Но их было очень мало.

Это было два дня назад. А сегодня им дадут возможность выспаться. Потому что завтра штурм.

Молодой лейтенант был печален, но печаль его не была светла. Ему очень хотелось высказаться. Только он не мог позволить себе это сделать в присутствии солдат. Поэтому пришлось разговаривать самому с собой, мысленно:

«Козлы бездарные! На все насрать, только бы побыстрее доложить о полной победе в Дагестане. А сколько при этом ребят положат — насрать! Сорок первый, бля. И сколько их, этих генералов! Только на командном пункте третьего дня насчитал десятка полтора. И рожи такие делают умные, мужественные. Чтобы было не так заметно, что они с бодуна. А мы должны штурмовать это сраное село без разведки, без подготовки. А они будут ордена получать, чины. Ненавижу».

Суровый седой прапорщик молча сидел, привалившись спиной к холодному и сырому бетонному блоку блиндажа. Трудно было сказать, о чем он думает. Губы беззвучно шевелились. Казалось, он просто бессвязно матерится.

К вечеру их сменили. В расположении части навстречу вышел командир батальона Фомин. Еще недавно новенький камуфляж был черным от грязи. Берцы отчаянно чавкали при каждом шаге — внутри тоже была грязь, ноги мокрые.

На вид ему было лет шестьдесят, на самом деле раза в полтора меньше. Вид смертельно усталого человека. Вид офицера, который вынужден молчать, когда его ребят бросают в мясорубку. Офицера, который давно выбросил из головы мысли о карьере. Человека, который завтра пойдет впереди них. Потому что по-другому он уже не может.

— Спасибо вам, ребята, — обратился к подчиненным Фомин не по Уставу, — идите, отдыхайте, завтра у нас трудный день.

Ребята совсем не по Уставу молча кивнули и медленно пошли к своим палаткам.

«Да, — подумал лейтенант, — надо отдохнуть. Завтра очень трудный день. Ведь завтра мы пойдем умирать».

10 сентября 1999 года. Карамахи.

Проснулся на рассвете. Что-то было не так. Что? А! Вот! Тишина! Что бы это значило? Разбудил своих, поднялись в гостиную. Устроили военный совет. Пока советовались, Барият накормила нас завтраком. Приятное такое ощущение, мирное — завтракать в гостиной, в тишине. Попытка связаться с Джабраилом ничего не дала.

— Может, наши отступили? — робко сказал Стас.

— Это вряд ли. Тогда бы наш куратор здесь уже лезгинку танцевал. Требовал бы слать в мир победные реляции. А он, наоборот, вообще не отвечает. И не в духе времени это — отступать, — не 96-й год. Хотя, Стасик, если это так, я твою антенну от злости съем. И всю оставшуюся жизнь буду снимать презентации на Тверской. А Барият фотомоделью сделаю, она этих селедок легко задвинет — фактура вон какая. И буду жить спокойно и богато. Если не сопьюсь от пошлости бытия.

— Ну, спиться и на войне можно, — вставил Костя.

— Ага, особенно в зоне действия шариата. Хотя тоже можно, конечно, но трудно. Это Женьке Козлову хорошо. У него в этом смысле грядки отличные — Грузия, Сербия. Но он держится — орел. — Я вздохнул. — Соскучился я. Посидеть бы в пресс-баре, выпить, поболтать.

И тут мои ностальгические переживания прервала война. Сразу с нескольких сторон послышалась отчаянная пальба.

Мы замерли.

— Мужики, — говорю, — это — танки!

— Танки? — Стасик округлил глаза.

— Танки! Это знаете, что значит? — Я был горд, я — стратег! — Это значит — штурм! Так-то, Стасик, а ты — отступили-отступили! — Я чуть не захлопал в ладоши. — Так, Костя, камеру, на выход, пойдем по переходам, на звук! Стас, ты — дежурный, остаешься здесь, гражданские, — повернулся к родственникам, — в подвал, живо!

Мы выскочили в волшебную дверь. Весь подземный город пребывал в броуновском движении. На нас никто не обращал внимания. Судя по всему, происходило что-то очень серьезное. Побежали туда, откуда слышалась особенно сильная стрельба. Большинство бородатых бежали туда же. Через несколько минут оказались на открытой галерее — одетый в железобетон ярус скалы.

Здесь было пекло. Костя припал к видоискателю. Я пытался разобраться в ситуации. Перед нами внизу — район новостроек. Еще вчера он был в руках ваххабитов. Теперь оказался в тылу у федералов. Бой шел уже у окраин «старого» села, то есть почти в центре.

11–12 сентября 1999 года. Карамахи.

Домой мы не возвращались. Подробности боевых действий в населенных пунктах описывать довольно сложно. Почти невозможно. Самое лучшее слово для описания — ХАОС.

Нет, командиры наверняка владеют ситуацией или, что гораздо вернее, почти владеют… нет, если совсем точно — отчасти владеют. Человеку же неподготовленному (а мы, несмотря на все понты, были, конечно же, людьми неподготовленными), так вот, человеку неподготовленному кажется, что все просто стреляют во всех. Хотя, если честно, отчасти так и есть. И все же некоторая сумма согласованных усилий приводит к определенному результату. Так вот (извините за запутанный слог, это я так скрываю свою некомпетентность), так вот, некоторая сумма согласованных усилий федеральных войск привела к тому, что они медленно, но верно наступали. Мы же, соответственно, так же медленно и, возможно, еще более верно, отступали.

Почему я говорю «мы» применительно к боевикам? Да просто потому, что мы географически находились на их стороне. Не перебегать же линию фронта, которой, кстати, нет, с криками «Не стреляйте — мы свои» — не услышат, а если услышат — не поверят. И правильно сделают. Кто нас знает, кто мы такие, может, камикадзе, то есть эти, шахиды. Да, скорее всего, никто и думать ни о чем не будет, анализировать (вот еще!) — просто стрельнут по двум придуркам, несущимся навстречу сломя голову, и станут дальше наступать.

Впрочем, опять отвлекся. Первое время я еще пытался разобраться в ситуации, потом бросил эту затею. Во-первых, потому, что она была пустая, а во-вторых — Костик хоть делом занимался — снимал, а я кто — турист? Хороший туризм. Поэтому решил заняться единственным доступным мне полезным делом, а именно — взять Костю за шиворот и мягко направлять его движения. Он-то весь в видоискателе, ничего кругом не видит, легко может споткнуться и упасть мордой и камерой на груду кирпичей. Кроме того, надо было по возможности держаться укрытий, война кругом, мало ли что?

Выглядели мы абсолютными кретинами. Но никто не обращал на нас внимания. Все были очень заняты. Временами мы залезали в какую-нибудь нору и меняли аккумуляторы и кассеты. Костик был абсолютно спокоен. Я тоже. Это какой-то вид помешательства. Страшно очень, но ты спокоен. Парадокс. Может, это психика так работает — блок ставит. Я решил, что когда-нибудь обязательно проконсультируюсь и на эту тему со специалистами. Полный бред.

Сколько прошло времени, я не знал. По каким траекториям мы перемещались — тоже не знал. Но обнаружил, что уже темно.

Стрельба стала затихать. Внезапно оказалось, что мы одни. Совсем одни. И находимся в самом центре села. Как это произошло, я не помнил.

Мы сели на какие-то плиты, закурили. Помолчали. Впрочем, мы и до этого все делали молча.

— Кир, — Костик сделал глубокую затяжку, — а чем дело-то кончилось?

— Понятия не имею. Но, кажется, наступил мир.

— Да?! А кто победил-то?

— Дружба. Народов. Но вообще-то, кажется, мы все время отступали, а они наступали. А теперь все кончилось. Выходит, победили наши.

— Да? А где же они?

— А хрен их знает.

Я встрепенулся.

— Слышь, пошли домой, там же наши! Что там с ними!

Мы встали и пошли. Потом я побежал, Костик за мной.

Мы плохо знали дорогу, но к нашему дому выскочили неожиданно и быстро. Вбежали во двор. Я остолбенел. Посреди двора лежал мертвый человек. Я сразу понял, кто это. Это был Шамиль.

Он лежал на животе. Бросился к нему, перевернул на спину. Все тело было в дырах. Лицо раздроблено. Он был расстрелян — яростно, в упор!

— О боже!!!

Мы бросились в дом. Пусто.

Скатились в подвал. Никого.

Спутникового телефона не было. Сердце забилось в надежде. Но тут же рухнуло куда-то вниз. На полу лежал раздолбанный звуковой пульт.

Бросился наверх, выскочил на улицу, Костик был рядом.

— Барият! Барият!! Барият!!! — Это был не мой голос, это был отчаянный, истерический вопль.

Метался как безумный. Забежал в соседний двор — пусто, еще в один — пусто!

Костик пытался привести меня в чувство, схватил за плечи, я вырвался, бросился в сторону.

— Барият!!!!!

— Уходытэ, — раздался из темноты голос. Кинулся на звук. Около груды битого кирпича стояла старуха.

— Где Барият? Вы видели Барият???!!!

— Уходытэ, я нэ знаю.

— О боже!

— Уходыте! ОМОН ходыт. Зачыстка. Всэх убываэт.

Я мог только хрипеть.

— А что же вы, бабушка? — спросил Костя.

— Куда мнэ… — она неопределенно махнула рукой.

Я опять обрел дар речи.

— А как же Барият? Вы ее знаете?

— С дэтства.

— Где она? Ну хоть примерно… где она… что могло случиться?

— Нэ знаю. Я праталас. Нычего нэ выдэла. Стрэлали. Аралы. Болшэ нычего нэ знаю. Можэт, ана ушол… Можэт… увэли.

Меня била дрожь.

— Уходить надо, — сказал Костик, — здесь все равно ничего не узнаем. А то дождемся, что ОМОН на второй заход пойдет. Тогда точно — кранты. Они же сначала стреляют, потом разбираются. Ссыкуны.

Я стоял как столб.

— Я никуда не пойду.

Костик врезал мне пощечину.

— Приди в себя!

Это удивительным образом подействовало. Кивнул головой и побрел, сам не зная куда.

Костик взял меня за руку.

— Не сюда, надо на окраину выбираться.

Шли не прячась. И довольно быстро. Временами с разных сторон раздавались очереди. Я вздрагивал. Вокруг — ни души. Сколько времени шли — не знаю. Но, кажется, недолго. Наконец, в темноте показались окраинные дома.

— Теперь осторожнее, — сказал Костик, — не нарваться бы с ходу на оцепление. Будем быстро идти — подстрелят, а если медленно — окликнут, разберутся.

Я не очень понял его логику, мне казалось, что все как раз наоборот. Плевать. Послушался. Пошли медленно.

Только обогнули крайний дом, прямо перед собой увидели костер. И военных. Несколько человек.

— Стой! Руки вверх! Быстро! Быстро! Сюда! Руки в гору!

Мы дружно выполнили простейшую команду. Подошли. Перед нами были десантники.

— Документы!

Протянули документы.

Молоденький лейтенант внимательно изучал наши ксивы в неверном свете костра. Рядом с ним стоял пожилой прапорщик. Рассматривал нас с ленинским прищуром.

Лейтенант оторвал взгляд от документов. Уставился на нас с недоумением.

— Это как вас сюда занесло-то?

— Как-как, — ответил я устало, — служебная командировка.

— Ни фига себе командировка!

— Слышь, студент, а кто такие-то? — встрял прапорщик, обращаясь к лейтенанту.

Я подумал, что с субординацией у них тут как-то не очень. Впрочем, войска на Кавказе всегда отличались большей свободой.

— Да они эти… журналисты… с программы «ВЗОР».

— Эт с Москвы, что ли?

— Ну да.

— А! Я знаю, это про них по радиву передавали, что влипли в бандитское гнездо.

Надо же, по радио передавали… только трактовка какая-то странная.

— Ну, мужики, — оживился прапорщик, — поздравляем с условно-досрочным освобождением!

— Почему с условно?

— А эт у меня юмор такой, давайте знакомиться — Палыч, — Палыч протянул руку.

— Кирилл.

— Костя.

— Костя.

— А! Тезки.

Вокруг нас скучковалась группа солдат-десантников. Им было интересно.

Палыч обернулся.

— Э! Воины! По местам! Рассосались!

Воины быстро рассосались.

Мы присели у костра. Закурили.

— А как, мужики, насчет выпить, за условно-досрочное?

Палыч извлек флягу.

— С закуской у нас, правда, не очень, но в походно-полевых это не суть.

Выпили по глотку. Опять закурили.

Палыч задумчиво смотрел в сторону села. Выпустил струю дыма.

— Да… такие вот дела… взяли мы, значить… Измаил.

Вдруг со стороны села раздался слабый стон. Очень тихий… очень слабый. Я не помню, как вскочил на ноги, как бросился бежать. Как добежал…

На пыльной серой траве лицом вниз… лежала моя девочка. То, что это — она, нет, я не глазами это увидел, еще далеко было, еще только бежал, но уже понял.

Подбежал к ней, упал на колени, осторожно перевернул на спину. Она застонала. Лицо было в крови. Нос перебит. Она вся была в крови. Сорвал с себя куртку, осторожно положил ей под голову.

— Барият! Барият!!! Девочка моя! Что с тобой! Что они с тобой сделали!!!

Подбежали люди. Кто-то спросил:

— Это что, твоя знакомая?

Как сквозь вату услышал голос Кости:

— Да, да, знакомая его, знакомая, меньше вопросов! Врач есть???!!!

Я целовал ее окровавленное лицо, шептал: «Девочка моя, что они с тобой сделали? Кто они?»

Появился фельдшер, присел на корточки. Сказал тихо:

— У нее прострелены ноги… и легкие… и перебит позвоночник. Я вообще не понимаю, как она доползла сюда…

— СССУКИ!!!!!! КТО? КТОООО!!!!!

Я прижался к ее лицу. И вдруг она сказала негромко, но отчетливо. Все услышали.

— ОМОН… Там… недалеко отсюда… Они говорили, что я ваххабитка… били… долго… потом стреляли… они думали… что я умерла… но я не умерла… я хотела увидеть тебя… я чувствовала… ты где-то рядом…

ОНА УМЕРЛА.

Что было дальше, помню плохо. Помню, что в меня влили много водки. Прямо в горло. Почти насильно. Помню участливые лица. Видимо, Костя описал им в общих чертах нашу странную историю.

Потом мы похоронили ее. Прямо там же. На окраине ее родного села. Ребята соорудили даже что-то вроде каменного надгробия. Высекли штык-ножом: «Барият». А фамилию ее я и не знал.

Потом сидели у костра. Пили, конечно. Курили. А потом я спросил:

— Мужики, а какой здесь ОМОН работал?

Палыч резко обернулся ко мне.

— Слышь, парень, не дури. Ее не вернешь. А им отзовется. Из этой командировки не все из них вернутся. И из следующей. И из всех дальнейших. А их много еще будет, командировок этих, поверь.

17 сентября 1999 года. Рейс Махачкала — Москва.

Летели молча. Костик время от времени предлагал мне хлебнуть дагестанского коньячку. Он правда был неплохой. И не скажу, что его было мало. Я не отказывался. Стасик не пил. Он летел к жене. Я от жены улетал. Костик пил просто так, хотя нет, не просто так, а чтобы меня поддержать.

Разговаривать было не о чем. Все про все знали. Мы знали, что Стаса сбили с ног сразу, уложили лицом в пол. Помочь Барият он не мог ничем. Ему самому повезло. Даже эти ублюдки не могли проигнорировать его слишком славянскую внешность. Поэтому сразу не убили. Обыскали, обнаружили московские документы. Надели наручники. Отправили в Махачкалу.

Там, в комендатуре, мы его и обнаружили.

Да, спутниковый телефон омоновцы, естественно, сперли. А пульт расколошматили, потому что не знали, что это такое. Точнее, спросили у Стаса. Он им объяснил. Ну, они, видимо, и решили, что с телевизионной техникой связываться стремно. А если спереть нельзя, значит, надо сломать.

Я в Махачкале попробовал пошуметь по этому поводу, да где там — концов не найдешь. Да и сил не было. Пусть Саныч разбирается, если хочет.

Прилетели в Москву. Нас встречала машина, как положено. Доехали до города. Попросил остановиться. Сказал, что поймаю такси — так быстрее будет. Ребята вышли, мы обнялись. Они сели, уехали.

Я поймал тачку, приехал домой. Позвонил родителям. Они, конечно, с ума сходили. Хотя знали в общих чертах о наших приключениях из новостей, репортажи мои слушали. Про то, что я, наконец, женился, естественно, не рассказал. Смысла не было. Принял душ, съел кусок колбасы, купленной по дороге, изрядно хлебнул подаренного Костей коньяку и лег спать.

Буднично так все закончилось.

18 сентября 1999 года. Москва.

Меня разбудил телефонный звонок. Открываю один глаз. Смотрю на часы — 11.00. Ладно, нормально.

— Алле.

— Кира, привет, это Миша.

— Здорово, Саныч.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты сегодня на работе будешь?

— Михаил Александрович, побойтесь бога, я ночью прилетел.

— Да нет, я не в смысле работать, ты теперь отдыхай сколько хочешь.

— Недели две-три.

— Обсудим, я просто встретиться хочу, поговорить.

— Ну… давай.

— Хочешь, я за тобой машину пришлю?

— Было бы неплохо. Я сегодня за руль как-то не очень…

— Давай собирайся, водитель тебе снизу позвонит.

Вот и родное «Останкино». До кабинета Нелюбова добирался минут сорок. Каждый второй, а у меня там каждый второй — знакомый, так вот, этот самый каждый второй считал своим долгом бросаться ко мне с объятиями, ну, в лучшем случае руку пожать, а потом начинались реплики «ну, ты как?», «ну ты даешь», «ну ты герой», «мы тут переживали» — перечень не полный. Я улыбаюсь, а мне тошно. И ведь они ни в чем не виноваты, они искренни, а мне все равно тошно.

В приемной Нелюбова обе секретарши расплылись в улыбках. Хорошие девчонки. «Да, Михаил Александрович ждет вас, да, проходите, конечно».

Захожу в кабинет.

— О-о-о!!! Здорово!

Нелюбов вытащил свое крупное тело из кресла, обошел стол.

Обнялись.

— Садись.

Я сел.

Он — напротив, не на начальственное место, а напротив. Правильная манера.

— Ну, ты как?

— Нормально.

Нелюбов внимательно смотрел на меня. Я молчал.

— Я знаю твою историю.

— Какую?

— Ну… эту… грустную.

— Уже натрепали?

— Просто знаю.

— Кто? Костя или Стас? Больше некому!

— Да нет, по военной линии.

— Ого, круто.

— А что, ты фигура заметная.

ТОНКИЙ ЗНАТОК ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ. Но я не отреагировал.

Помолчали.

— Кир, тебе сколько времени надо, чтоб прийти в себя?

— Почему такой вопрос?

— Ну… понимаешь, то, что ты по телефону передавал, это классно. Но вы ведь и сняли там такое! Ни у кого нет. Надо фильм делать. Пока тема горячая.

Я опустил голову. Долго молчал. Наверное, даже очень долго.

— Знаешь, Саныч, Я НЕ БУДУ ДЕЛАТЬ ЭТОТ ФИЛЬМ.

Нелюбов заглянул мне в глаза.

— Почему?

— Не хочу… И НЕ МОГУ.

— Да как же…

— А что? Ножкин все материалы знает, лучше меня, кстати. Он же снимал. Информацию собрать — у нас редакторов полно. Текст написать — тоже гении есть, stand-up мой есть один, для красоты, тот, с горы над Ботлихом. Чего еще надо? Зачем я для этого?

Помолчали.

— Слушай, Кир, скажи честно, тебе совсем херово?

— Честно? Совсем.

— Но… ты не уйдешь?

— Слушай, Саныч, вот был бы я умным человеком, сказал бы — не знаю. Ты бы мне сразу жалованье удвоил. Но поскольку я постоянно во всякое дерьмо влипаю — значит, не очень умный. Поэтому скажу — не уйду. Только не трогайте меня недели три, ладно? Будем считать, что у меня внеплановый отпуск, хорошо? А насчет прибавки — не возражаю.

Нелюбов вздохнул с облегчением. Он даже, против обыкновения, не смог этого скрыть.

— Хорошо-хорошо, конечно, отдыхай, три недели я тебе гарантирую.

— А прибавка?

— А… да… я подумаю…

— Ну, пока.

И вот, наконец, пресс-бар. Я так мечтал о нем! Захожу. Как вы думаете, кого я там увидел? Правильно, Женьку Козлова. И всех остальных — наших. Наш мир прочен. Ничто не может его поколебать!

Ну, меня только на руках не качали. Женька только что вернулся из Грузии. Прочен мир! Но главной изюминкой вечера стал, по замыслу компании, я. Все-таки у меня была, мягко говоря, более оригинальная командировка. Но ожидания общества не оправдал. Нет, мне было тепло и уютно, я был среди своих близких друзей. Но… Не перло из меня как-то. Мальчики и девочки были немного удивлены. Они меня таким раньше не видели. Да и я себя таким раньше не видел. Но люди чуткие. Знают, что всякое случается. По себе знают. От меня отстали. Наливали, улыбались, даже приносили тарелки с закуской, но приставать с расспросами перестали. За столом воцарился Женька. Я был ему благодарен.

К концу вечера Козлов подсел ко мне поближе. Мы были пьяные, но в меру. Женька наклонился и тихо спросил:

— У тебя херня какая-то?

— Да.

— Рассказать хочешь?

— Да, но не здесь.

— Поехали отсюда, — Женька потащил меня из-за стола.

Мы раскланялись под сожалеющие возгласы компании.

Взяли закуски, литр, поехали ко мне.

Короче, дома я ему все рассказал.

Женька долго молчал. Потом сказал:

— Да… тяжелая история. Но поверь, учитывая нашу собачью жизнь, пройдет время, и это будет одним из самых светлых твоих воспоминаний.

Утро. В дверях моей комнаты стоит Женька. Брр… откуда он здесь? Ах да, вчера…

— Кир, я поехал, у меня монтаж. Пиво в холодильнике. Прополоскайся им. Отдыхай. Но постарайся не уйти в штопор.

Я даже не старался. Это был не штопор, а, прямо скажем, пикирование.

Я хорошо отдыхал — почти ничего не помню. Возможно, это было самое правильное решение. Что я мог еще делать? Интерес пропал не то что к чему-то, он пропал как явление. Не наблюдал часов. Даже не наблюдал дней. Наверное, был по-своему счастлив.

1 октября 1999 года. Москва.

Утро. Вставать совершенно не хотелось. Казалось, что тело — это не тело, а какой-то грязно-серый студень. Одеяло — раковина, из которой так не хочется выползать во враждебный внешний мир. А зачем, собственно, выползать? Я кому-то что-то должен? Ни фига! Вот и славно.

Звонит телефон. Нашариваю его рукой под кроватью. Подношу к глазам. «Таня Собакина». — Какого черта!

— Алле.

— Кирилл? — металлический голос.

— Ну, допустим.

— Что допустим, Крестовников, приди в себя! У тебя через четыре часа борт на Моздок! Машина за тобой уже вышла!

— Тань, ты чего, одурела? Какой борт? Какой Моздок?

— Кир, это ты одурел, ты вообще новости смотришь?

— Не-а, на фига мне?

— Ну ты даешь! Сегодня наши войска вошли в Чечню!

— Да ты что. А я тут при чем?

— Кир, кончай дурака валять!

— А что, больше некого послать?

— Михаил Александрович очень просил, чтобы именно ты полетел.

— Тань, какое сегодня число?

— Первое октября, а что?

— Ох, Саныч Саныч, мы с тобой виделись ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ НАЗАД!

— Что?

— Да нет, это я не тебе. Кто в группе?

— Оператор Дима и звуковик Руслан.

— Это кто такие?

— Гхм… гхм… да ты понимаешь… они новенькие.

Я ВЫПОЛЗ ИЗ РАКОВИНЫ.

Репортаж второй

ОСВОБОДИТЕЛИ

Я опять собирался на войну. Двух недель не прошло! И это при том, что почти две недели провел, мягко говоря, неспортивно. Физических сил не было. Но это ладно. Адреналин — штука волшебная. А он начнет работать уже очень скоро.

Сейчас за мной придет машина, будет гонка в аэропорт Жуковский, там ребята… Ох, е!.. Новенькие. Опять новенькие. Повезет ли мне с этими, как повезло тогда, в августе? С Костей и Стасиком. А эти… как Таня сказала? Дима и Руслан? Оператор и звуковик. Посмотрим.

А потом будет толпа военных в переполненном накопителе (слово-то какое гуманное), путаница с полетным листом, какой-нибудь «ТУ-134», взлетающий, как «СУ-27» (аэропорт военный, и летчики «за рулем» — бывшие военные). Но это даже к лучшему — я вообще боюсь взлетать, не летать вообще, а именно взлетать. А когда летчики военные — как-то спокойнее. Хотя не знаю, может, это просто мои домыслы. Но, в общем, адреналин будет работать, здоровье — улучшаться.

Здоровье — да, а психика? После такой неслабой командировочки — опять туда же?

А кто сказал, что в Москве торчать было бы лучше? Нелюбов — начальник мой, телезвезда, обещал три недели отпуска. Надул, гад. А может, и к лучшему? Двенадцать дней отдыха я занимался только одним — не помнил себя с утра до вечера. Может, он меня от «белки» спас? Все-таки наши в Чечню вошли, а не ваххабиты в Дагестан, как в августе. Может, мне прогулка предстоит — генералитет, ковровые дорожки? Блин, если генералитет — значит, водка. Ладно, по дороге позвоню продюсеру Татьяне, выясню. Нет, на фиг. Позвоню Нелюбову. Имею право.

Так, завтрак, сигарета, сортир, душ, сбор вещей. Вот это последнее заняло меньше всего времени. «Походное» обмундирование было выстирано, высушено и лежало в шкафу. Когда успел? И главное — как? Или мама приезжала? Вряд ли — я к ним сам съездил повидаться, в один из дней, когда был более-менее в форме. Или все-таки приезжала? Тогда неудобно как-то. Если не помню, значит… эх, ладно, чего теперь.

Позвонил водитель. Он внизу. Спускаюсь. Привет — привет. Вот, Собакина просила передать на расходы. Вручает конверт. Пухлый. Хорошо. Едем.

Звоню Нелюбову.

— Добрый день, можно ли переговорить с Михаилом Александровичем?

— Представьтесь, пожалуйста.

— Барышня (новенькая, что ли?), надо говорить не «представьтесь», а «как вас представить». Крестовников моя фамилия, Кириллом нарекли.

А все-таки злой я сегодня — чего наехал на девочку?

— Ой, извините, я сейчас узнаю, у него совещание…

Пауза.

— Здорово, Кирилл.

— Здорово, Саныч.

— Ты уже в пути?

— В пути. Только не знаю, куда и зачем. А главное, по какому праву?

— Слушай, ты извини, что сорвали тебя вот так… но дело такое… очень важное. Государственное.

— Да что за дело-то?

— Ну, как ты не понимаешь? Контртеррористическая операция. Это очень важно. Ты отнесись к этому серьезно. Я тут работу провел… ну, ты понимаешь… У тебя полный карт-бланш. Ты понимаешь, как это круто? Поэтому я, извини, именно тебя и послал.

— А бланш этот, на что на все?

— На все. Пока коллеги будут там, в Моздоке, у пресс-центра топтаться, ты будешь ездить куда хочешь, в любые войска, в любые точки. Там товарищи оповещены, — он понизил голос, — ты работаешь под патронажем самого Соколстремского.

— А…

Да, вот это уже лучше, это — не как в тот раз — «работай по той стороне». Если, конечно, все это правда. А то ведь как бывает (чаще всего, кстати) — в Москве обо всем договорятся, а на месте никто ничего знать не знает.

Пока что-то докажешь, пока они все опять созвонятся, опять согласуют, проработают вопрос, порешают вопрос, обменяются мнениями, опять согласуют, утвердят, дадут добро, подадут на подпись, подпишут, завизируют, доведут до сведения, установят сроки исполнения, согласуют перенесение сроков исполнения, устранят накладки… у тебя один бланш останется, без карты.

Лучше уж опять «по той стороне работать».

— Саныч, у меня вопрос политический. Если это все окажется туф… ну, в смысле, накладки возникнут, я могу прибегнуть к альтернативному способу?

— То есть?

— Ну… «та сторона»…

— Да ты че, обалдел? Ни в коем случае! МЕНЯ подставишь! Мы уже порешали все вопросы! И потом, насчет «той стороны», теперь велено в сортире мочить, ты не знал? Им теперь хана!

— А…

Я не знал. Точнее, не понял. Про сортир. Я ведь телевизор не смотрел. Но уточнять не стал.

— Саныч, а в смысле техники у меня как? Перегоны и все такое?

— Это не ко мне. Это ты у Собакиной спроси. Ну, все, желаю удачи. Держитесь там. И смотри — это очень ВАЖНО.

— Не переживайте, Михал Саныч, постараемся не лишить вас рабочего места.

Наглый я все-таки. Но ничего. В моем положении бояться начальства глупо. Дальше Чечни не пошлют… Да…

Звоню Собакиной.

— Тань, еще раз привет.

— Ты уже в дороге? — строгим голосом.

— Угу.

— Отлично. Ребята тоже выехали.

— Вот-вот, я как раз хотел кое-что уточнить. Ребята, говоришь, оператор и звуковик? А мы, кстати, на два-три дня летим?

— Почему это? Командировка долгосрочная.

— А насколько долгосрочная?

— Гхм… как я поняла — месяц-другой. А деньги, если кончатся, мы вам еще вышлем!

— Ты что, обалдела? Какой месяц-другой? Вы люди или как?

— Ну… ты же понимаешь, порядок там навести — это не на две недели история.

— А я что, воин-контрактник?

— Ну… мы вам смену вышлем… со временем.

— Смену. Я вам мозги свои вышлю — будете знать, как беспредельно эксплуатировать человеческий фактор. Да, кстати, а месяц, я подчеркиваю, месяц, мы там что делать будем?

— Как что? Снимать.

— Фильм?

— Э-э-э… да нет, надо регулярно материалы давать.

— А-а-а!!! Там, в Чечне, я забыл, в каждом ауле — Останкинская башня!

— Да нет, к вам тарелка прилетит.

— Летающая?

— Крестовников, кончай дурака валять.

— А я серьезно. Когда прилетит? Куда?

— Ну… я так понимаю, когда там обстановка более-менее прояснится, тогда и проработаем вопрос.

— А пока не прояснится, мы там что прорабатывать будем?

— Это не ко мне вопрос. Это Михал Саныч распорядился, чтобы вы сразу полетели. Тут… политическая составляющая.

— А!!! То есть мы месяц будем с генералами водку жрать, а потом прилетит тарелка. Вместе со сменой. Я — за!

Подъезжаю к Жуковскому. Ну, военный аэродром описывать подробно не буду — посадят, а в общих чертах — бетонный забор, вежливые прапорщики, проверка документов, длительный поиск моей фамилии в каких-то списках. Проехали.

Далее — здание аэропорта — маленький кирпичный сарай. На площадке — толпа людей в серой и синей (менты) форме. Это все — курящие. Внутри, понятное дело, нельзя.

В стороне от курящих, скромненько так, стоят посторонние. Посторонние, потому что не в форме. Вижу — мои. Камера, кофры. Но почему-то их трое. И четыре или пять здоровенных ящиков.

Прощаюсь с водителем, вынимаю свой рюкзак, подхожу.

— Здорово, мужики, я — Кирилл Крестовников.

— Дима Мухин.

— Руслан Мартанов.

— Вакула Пехота.

— Что???!!!

— Ну… зовут меня Вакула, а фамилия Пехота.

— А… актуально. А ты кто?

— Я? Монтажер.

— Да? А зачем?

— Послали.

Теперь несколько слов о моих новых товарищах. Первые, так сказать, впечатления.

Больше всего меня напряг оператор. Нет, в обычных обстоятельствах я, скорее, именно с ним из всех троих стал бы выпивать-общаться. Но в обстоятельствах данных… Длинные, очень длинные волосы, перехваченные чуть выше ушей какой-то не то лентой, не то широкой резинкой, куртка-косуха, сапоги — я не очень понимаю, «казаки», кажется. Да и выражение лица такое, прямо скажем, не военно-патриотическое. Я был, в некотором смысле, в шоке. Сами понимаете — политическая составляющая, наверху вопрос порешали, война, в конце концов, а тут — такое.

— Дима, — говорю, — я в таких случаях тем, кто «на новеньких», инструктаж по безопасности делаю, но это, видимо, придется отложить на потом. Для твоей безопасности сейчас первое дело — в моздокском Военторге достать армейские ботинки, других уже не найдем, да и не надо, армейский бушлат — это фирменный прикид всех рокеров на войне, и, главное, вязаную шапочку. И весь твой хайр — под нее, под нее, даже если голова будет казаться раза в два больше, чем положено. Это все равно лучше, чем вот так.

Дима был очень смущен и грустно закивал головой в знак согласия.

Руслан Мартанов — звуковик. Худой и жилистый. Смуглый. Что-то зацепило мой мозг, когда знакомились. Но что? Пехота своей фамилией отвлек. А, тоже имя-фамилия.

— Извини, — поворачиваюсь к звуковику, — как, ты говоришь, тебя зовут?

— Руслан.

— А фамилия?

— Мартанов.

— Так ты…

— Да, я чечен, — взгляд прямой, в глаза, — но родился и вырос в Москве.

— А… ну, ничего, ничего, ты только там, когда в войска прилетим, один не ходи никуда, ладно?

Вакула Пехота — плотный крепыш. Имеет вид человека, понимающего, что такое субординация и вообще дисциплина. К тому же наверняка служил в армии. Вряд ли он рассказывает хорошие анекдоты, но это в данном случае не имеет никакого значения. Зато с ним у меня точно проблем не будет. Кроме одной.

— Вакула, — говорю, — а тебя зачем с нами послали?

— Как зачем, — Вакула втоптал бычок в асфальт, — монтировать.

— А зачем же нам монтировать, если тарелки нет?

Вакула пожал плечами.

— Значит, надо, раз послали. Может, еще чем помогу.

— Да нет, старик, это нам тебе помогать придется — всю эту хрень бесполезную таскать. Они же не только тебя прислали, это бы ладно, это бы мы только рады были, но ведь им ума хватило с тобой целую аппаратную прислать, — я кивнул головой в сторону здоровенных ящиков.

А что я, собственно, к парню привязался? Он-то тут при чем?

— Ладно, — говорю, — не переживай, прилетим в Моздок, отдадим до поры до времени местному пресс-центру в пользование. Хотя им эта байда тоже на хрен не нужна.

Вакула Пехота испугался.

— Нет! Это никак нельзя! Я за нее отвечаю!

— За все отвечаю здесь я. Не бойся, отдадим самому главному начальнику под расписку, опечатаем. В крайнем случае тебя при ней оставим. Тебе же проще. Будешь в тылу… девушкам моздокским свою аппаратуру показывать — знаешь, какой успех!

— У меня есть девушка, — буркнул Вакула.

— А… это хорошо. Ну, не переживай, я пошутил. Придумаем что-нибудь. Пошли, мужики, в полетный лист записываться.

Хорошую компанию мне Таня подобрала на войну ехать, молодец — рокер, чечен и угрюмый хохол.

Против ожидания все предполетные процедуры прошли довольно быстро (армия все-таки). Гораздо труднее было с техникой. Я еще как-то надеялся на «ИЛ-76», но лететь пришлось на «ТУ-134». А там даже для людей места нет, не то что для ящиков.

Господа офицеры с интересом наблюдали за нашими мучениями. Эти долбаные коробки не проходили в дверь, не разворачивались в узком самолетном коридоре, и вдобавок их негде было разместить. Наконец под доблестным командованием стюардессы (в данном случае роль стюардессы исполнял прапорщик) разместили. Около сортира. Чем впоследствии крайне затруднили доступ туда личного состава. Но это ничего — никто не возмущался. Военные народ терпеливый. Хотя поглядывали на нас со смесью любопытства и презрения. Особенные чувства вызывал, как вы понимаете, Дима Мухин.

Наконец взлетели. Я решил не отступать от традиции. Отстегнул ремни, встал и произнес речь.

— Внимание, мужики! Хочу сказать несколько слов о предстоящей работе. Точнее, не о самой работе, тут вы все понимаете, а о связанных с ней нюансах. Прежде всего — вопрос нашей безопасности. В тех прекрасных краях, куда мы направляемся, она будет зависеть прежде всего от нашего поведения. Каковы особенности данной командировки? — Я обвел глазами аудиторию.

Аудитория внимала.

— Особенность одна, но она принципиальна — мы будем работать совместно с федеральными войсками. В предыдущей своей командировке я, как вы, наверное, слышали, такой привилегии не имел. Однако это не должно нас расслаблять. Опасностей впереди много. Каковы же они? (Мне бы лекции читать в Генштабе.) Итак, каковы же они?

Первое. Подрыв на фугасе или растяжке.

Второе. Пуля снайпера или огонь из любого стрелкового оружия, а также гранатомета.

Третье. Похищение.

Четвертое… Федеральные войска.

Аудитория вскинула глаза.

— Не удивляйтесь. Есть нюансы. Но сначала по пунктам.

Первое — фугас или растяжка, насчет фугаса ничего не могу сказать — против лома нет приема. Что касается растяжки — надо просто очень внимательно смотреть под ноги. Особенно при входе в помещение. Хотя они могут быть везде. В лесу, например, надо смотреть не только под ноги, но и на уровне груди и даже головы, а если едете на броне — то и выше головы. Есть пижоны, которые на свою технику антенны метра по три высотой ставят. Вот «духи» и растягивают между деревьями повыше. В ту войну много таких случаев было. Но тут уж ничего не сделаешь. Разве что спрыгивать и откатываться подальше, если успеешь.

Второе — самое неприятное — это снайпер. Избегать открытых пространств, подолгу не стоять на одном месте. Ночью в чистом поле или на улице каждый прикуривает сам. В лучшем случае — двое от одной зажигалки. Потому что если будет прикуривать еще и третий — прилетит пуля. Это понятно, да? Сигарету держать в кулаке. А лучше всего вообще не курить.

Аудитория внимала.

— Далее, — продолжил я занятие, — стрельба — автомат, пулемет. Главное — не сопротивляться инстинкту. Он подскажет, как прикрыть жопу. БТР, БМП, забор, дом, канава, яма, в крайнем случае дерево. Но есть еще один инстинкт, предательский, вот ему надо противиться изо всех сил. Вам захочется бежать. Да-да, не вскидывайте возмущенно руки, обязательно захочется. Бежать нельзя — не убежишь. Помните об этом.

Третье — похищение. Это вообще хрестоматийно. Никуда не ходить по одному, по двое тоже лучше не ходить. Вообще лучше никуда не ходить. Надеюсь, мы будем ездить. И летать. С мирными жителями в контакт не вступать. Там нет мирных жителей. Извини, Руслан. Хотя есть, конечно, но мы не отличим.

И наконец, федеральные войска. Не удивляйтесь. Ничего удивительного. Это — война. На личном опыте знаю. Федеральные войска, причем в любом ассортименте — будь то отдельный призывник в отвисших штанах, блокпост, целое подразделение и так далее, так вот, эти самые федеральные войска могут быть пьяными, уставшими, раздраженными, наконец, напуганными. Это значит, что, если мы где-то передвигаемся и нам попадаются наши, категорически нельзя бросаться к ним прикурить, спросить дорогу, узнать, как жизнь, и так далее. Кроме всех вышеперечисленных причин они ведь могут и не знать, кто мы такие. А на войне человек, уверяю вас, при виде чего-то или кого-то подозрительного предпочитает сначала стрельнуть, а потом разбираться. И правильно, кстати, делает. И еще — на блокпостах и при прочих контактах с федералами не борзеть и пальцы не растопыривать. По тем же причинам. Особо хочу обратить ваше внимание на ментов, в том числе на всякие ОМОНы, СОБРы и так далее. Они — самая опасная и непредсказуемая категория федералов. Но это каждый и так по жизни знает.

Теперь примечания.

Первое — быть пьяными только под моим руководством.

Второе — воинских женщин — поварих, связисток, санитарок — не клеить. За них и так между военными бои идут. Если еще и мы, гражданские, да к тому же «с Москвы», полезем — точно порвут.

Третье — у вас появится огромное желание переодеться в камуфляж. Вы сейчас насмотритесь на военных и захотите тоже быть крутыми. А крутость не в этом. Да и камуфляж в случае чего не спасет. Скорее наоборот. Боевики будут стрелять в вас, потому что решат, что вы федералы, а федералы потому, что вы и в камуфляже не будете похожи на военных. Особенно это касается тебя, Дима, и тебя, Руслан. Они решат, что вы сумасшедшие наемники, переодевшиеся из турецкого в российский камуфляж.

Четвертое и последнее — мы хоть и гражданские, да не совсем. И я за вас отвечаю. А опыт у меня большой. (Меня просто распирало от гордости.) Поэтому — полная субординация (понятие «вертикаль власти» тогда еще не было открыто). Поэтому — каждый шаг, буквально каждый, согласовывать со мной! Вопросы есть?

Помолчали. Каждый переваривал услышанное. Я подумал: а можно ли это вообще переварить? Может, они просто думали о своем? Так и есть!

Руслан поднял руку.

— Есть.

— Валяй.

— Мы ведь надолго едем?

— Надеюсь, что относительно. Примерно на месяц.

— Это очень долго, — Руслан грустно покачал головой, — для меня и двое суток — это очень долго.

Я просто обалдел.

— Не понял, Руслан, ты о чем? Это ж все-таки работа. Если ты там собираешься через два дня по папе-маме соскучиться, то лучше сразу из Моздока в Москву возвращайся!

— Да нет… Ты вот говорил, что с поварихами нельзя… а… как же?

— А… — я вздохнул с облегчением. — Руслан, знаешь, если б ты не был парнем горячих кровей, я бы сказал, что ты не о том думаешь. Ну…

Я задумался. Командир обязан найти выход. Сказать парню что-то утешительное. Не позволить пасть духом.

— Не проблема! — я оживился. — Нашим Сайгоном будет райский городок Моздок. Ты понимаешь, это, кстати, ко всем желающим относится, там, где много войск, а их там все время много будет, прибывающие и особенно отбывающие, так вот, там, где много войск, особенно, подчеркиваю, вышедших из боев, выполнивших, так сказать, свою миссию и имеющих повышенные… э-э-э… потребности, а также полные карманы «боевых» денег, ну так вот, в таких местах всегда много, как вам сказать, э-э-м-м, блядей! Качество, конечно, не очень, но, так сказать, физиологические проблемы решить можно. А мы будем туда прилетать на вертолете… да… как можно чаще. Если будет попутный вертолет. Отдых личного состава — очень важная составляющая…

Кажется, насчет попутного вертолета они не очень поверили. Правильно, кстати.

— Кирилл, — Руслан был очень серьезен, я бы даже сказал, печален, — но мы же не каждые два дня будем эту попутку ловить. Мы же там в горах, в полях будем…

Мне этот разговор начал надоедать.

— Знаешь что, если ты намекаешь на долгосрочную аренду барышень прямо с сегодняшнего дня — забудь. По штату не положено. Это будет как бред выглядеть — съемочная группа московского телеканала на позициях с блядями! Да нас ни на одну позицию не пустят! Хотя нет, скорее даже очень рады будут. Только до тебя, имей в виду, очередь так и не дойдет. Да и вообще! Это не гуманно! И аморально! И хорош мне мозг вынимать своими половыми проблемами!

Глаза Руслана потемнели.

— Ну, тогда я за себя не отвечаю…

Не, вы поняли? Проблема, да? На войну едем. Вот я чего угодно ожидал, даже хохла с телецентром в ящиках, но вот такого! Надо было что-то срочно предпринимать. Иначе — потеря контроля над группой уже на первом этапе операции. Хоть назад возвращайся.

— Слышь, Мартанов, ты что хочешь сказать? Ты на что намекаешь? На кого? На солдатиков? Так они вооружены! Вариантов нет. Ну, может, козу найдешь. Хотя мне этот геморрой на фиг не нужен — ищи тебя, когда ты за козой в Грузию убежишь.

Я вдруг заметил, что Руслан имеет совсем растерянный вид. Даже напуганный.

— Ты что, командир, ты не так понял… ты меня за кого принимаешь? Это я так… просто узнать хотел. Я ничего, я потерплю.

Я успокоился. Даже стало как-то неловко. Но виду не подал. Командир!

— Вот и терпи. Разговор на эту тему — первый и последний. В Моздоке — пожалуйста — мирный российский город. В поле, в горах — хоть чуть-чуть заикнешься, все: рюкзак — Моздок — Москва. Понял?

— Понял.

На протяжении всей этой безобразной сцены остальные члены группы вели себя по-разному. Диму этот разговор откровенно забавлял. Вакула, насупившись, листал какой-то журнал. Про видеомагнитофоны, кажется.

Самолет пошел на посадку.

Моздокский аэродром — отдельная тема. Вообще-то он предназначен для стратегической авиации. Это значит — страны НАТО фигачить. Но в последние годы его функции изменились. Роль НАТО играла Чечня. Стратегические бомбардировщики убрали. Их место заняли «СУ-27» и прочая реактивная тактическая мелочь. Еще сюда прибывали транспортные «Ил-76» с техникой и «живой силой». А уже отсюда техника уходила в Чечню своим ходом, а «живая сила» перелетала туда же на вертолетах «МИ-8» («корова»), иногда на «МИ-8» («дрова»), Так было в прошлую войну.

Спустившись по трапу, я понял, что ничего не изменилось. Каждые несколько минут в небо взмывала пара «сушек», а другая пара в это же время садилась. А еще «Ил-76»-е, «Ту-134»-е и т. д. А еще под крыльями путались всякие вертолеты. Думаю, ни один аэропорт в мире не работает с такой нагрузкой. Я еще в ту войну поражался квалификации военных авиадиспетчеров. Здесь все на них молиться должны.

Стоим на взлетке. Идет мелкий противный дождь. Вокруг грохот, военная суета. А мы стоим. Чего стоим-то? А об этом просто никто не подумал. Ни Собакина, ни я. Нет, в принципе ничего страшного. Отсюда до города и пресс-центра пешком минут сорок. Ходили. Но «телецентр»! Стараюсь думать быстрее — я командир все-таки, надо завоевывать авторитет. Вот и первый повод. А чего тут думать? Не Домодедово. Ни такси, ни «Газелей».

— Мужики, — говорю, — стойте здесь, я скоро приду.

Без особых надежд бреду на площадку перед аэродромным строением (именно строением, иначе и не скажешь). Много солдат, дождь, одна БМП, несколько «пазиков». В них грузятся военные. Без шансов. Вдруг в стороне замечаю «Урал». Люблю я эту машину. Подхожу, но иллюзий не питаю. За рулем прапор.

— Слышь, мужик, выручи, а?

Бесстрастный взгляд с высоты кабины.

— Мы из Москвы, с телевидения, у нас аппаратура, нам бы до пресс-центра добраться.

— А где вы?

— Да вон — на взлетке стоим.

— Садись.

He веря своему счастью, запрыгиваю в кабину.

— А начальство есть?

— Ну… я начальство.

— Да нет, там, в пресс-центре вашем.

— Да… должно быть. А вам зачем?

— Как зачем, отметку в путевом листе поставить — доставил журналистов с Москвы.

— Не проблема. Я тебе в случае чего сам поставлю.

— Не пойдет. Штамп нужен.

— Да найдем штамп, делов-то.

— Смотри.

За этим разговором въехали на взлетку. Выпрыгиваю из кабины. На лицах подчиненных — уважение. Они вообще слегка потерялись при виде этого военно-вавилонского столпотворения. А тут начальник с целым «Уралом».

— Давайте, мужики, грузимся, быстро.

Погрузились. Ребята залезли в кузов. Я, как положено, в кабину.

Узкая, почти прямая дорога в город. Много военной техники. Еще больше — грузовиков с солдатами. Пешие колонны. Камуфлированный муравейник. А над всем этим — серое небо, в воздухе — мелкие капли дождя, такие мелкие, что похоже на туман. Такая погода всегда угнетает. А если ты еще и на войне, да в первый раз… Бедные солдаты, шагающие вдоль дороги. Бедные коллеги, трясущиеся в кузове. Трясущиеся? Знали бы они, как бывает. Да, а погода… И как это «сушки» работают? Опыта прибавилось?

Въехали в город. Ну, городом это трудно назвать. Двухэтажные серые дома, одна улица (все остальные — переулки). Единственный признак светской жизни — пьяные люди в синей форме.

Пресс-центр. Двухэтажное здание, похожее на сельскую школу. Садик. Если бы не погода, было бы очень мило. Впрочем, я этот домик хорошо помню, с 94-го.

Выхожу.

— Ребята, сидите пока, не выгружайтесь, пойду узнаю, что и как.

Прапорщик открыл дверцу.

— Про путевку не забудь!

Не оборачиваясь, поднял вверх руку — не забуду.

Захожу. Типа проходная. На проходной мент. В каске. Зачем ему здесь каска?

— Вы к кому?

— Здрасьте, во-первых. Во-вторых, я к себе.

— Это как?

— Да так. Это пресс-центр?

— Ну.

— А я пресс-работник.

— А-а-а. А документы можно?

Протягиваю документы. Внимательно изучает.

Отдает.

— А нет никого.

Я опешил.

— Как это нет?

— Так.

— Но пресс-центр работает?

— Работает.

— А как же никого нет?

— А я знаю? Мое дело — охранять. Вот — охраняю.

Фигня какая-то. Ничего не понимаю.

— Слушайте, товарищ, я с телевидения. У нас там аппаратура дорогая. Не под дождем же ее держать. Мы ее сюда занесем, а потом будем разбираться, ладно?

— Не положено.

Проработали вопрос, да? Порешали? Я же говорил. Точнее, думал. Вот что значит жизненный опыт. Хотя что это меняет? Ну не уходить же? Аппаратура, чтоб ей лопнуть. Авторитет, опять же. Повторяю атаку.

— Ну, я же — пресса. Значит, могу воспользоваться пресс-центром?

— Не положено.

— Ну и что нам делать?

— Вам — не знаю. Мое дело — охранять.

— Блин! От кого? От журналистов?

— Не положено.

И так минут десять.

Спасение пришло неожиданно. С улицы вошел человек. Лет сорока пяти. Стрижка «под ноль». Высокий. Плотный. В камуфляже. Из-под куртки виднелась тельняшка. На лице — небритость, перешедшая в аккуратную бороду. Гражданский, подумал я.

— Добрый день.

— Здрасьте.

— Вы кто?

— Я — Кирилл Крестовников, канал «Один+».

Он протянул руку. Я пожал.

— Костя. Заместитель руководителя пресс-центра.

Я чуть не сделал сальто. Точнее, если бы умел, точно сделал бы.

— Вы нас спасете!!!

— Какие проблемы?

Он смотрел на меня добрыми, умными, адекватными глазами.

— Да у нас там аппаратура в машине, — я махнул рукой в сторону улицы, — и вообще.

— Это в «Урале», что ли?

— Ну да.

— Выгружайте, заносите.

Я победоносно посмотрел на мента и выскочил на улицу.

Выгрузили. Отметили путевку — штамп у Кости был, надо же! Отдал водиле путевку. В нее завернул двести рублей. Он был очень доволен. Уехал.

В Костином кабинете было уютно. Стол, стулья, видавший виды диван. Электрический чайник, колбаса, сыр.

— Так вы, значит, работать приехали?

— Ну да.

— Интересно. А у нас пока еще не было команды на прием журналистов.

Ну, вы поняли, что я подумал насчет «политической составляющей», «это очень важно» и «порешали вопрос». Как бы ему намекнуть?

— Слушай, Костя, — мы уже минуты две были «на ты», — мы тут, так сказать… ну, в общем, в некотором роде, по инициативе господина Соколстремского…

— Да ну?! Как интересно! Я вообще-то сам из его аппарата. Сюда прикомандировали. А про вас мне никаких директив не было.

Ну, вы поняли, да…

— Слушай, я когда сюда ехал, меня Нелюбов уверял, что все согласовано.

— Не сомневаюсь. Там — согласовано. Они просто забыли сюда сообщить.

— А что же делать-то?

— А ничего. Располагайтесь. Здесь, правда, не очень, но вы ж не на фестиваль ехали. Изучите город.

— А работать-то?

— А работать пока не над чем. Войска начали продвижение по Надтеречному району Чечни. Район дружественный. Сопротивления нет. Это я вам военную тайну раскрываю, но ее все знают.

— Клево. Ну так, может, нам тоже начать продвигаться?

— Начнете. Я вам только аккредитацию завтра справлю, и продвигайтесь.

— А согласования? Тебе ничего не будет?

— Да пошли они на хер. Надоели. Дальше Чечни не пошлют.

— Интересно. Мы с тобой в одном направлении думаем.

— А что интересного? Все нормальные люди всегда в одном направлении думают — в нормальном.

В этот вечер аппаратный работник Костя Смирнов составил нам компанию. Город не казался уже таким мрачным. Правда, и таким веселым, как в прошлую войну. Просто здесь еще не было войск, вышедших из боев. Все войска только собирались в них вступить. А вот раньше!

Я вспомнил свои ощущения 95-го или 96-го года, точно не помню. Возвращались мы из Грозного. Через Моздок. В нем надо было провести одну (одну!) ночь в ожидании борта на Москву. Так вот, было страшнее, чем в Грозном. Толпы пьяных людей с оружием. Никакой дисциплины. Никаких командиров. Орда. Нет, в принципе оно понятно — люди вышли из огня, надо «оторваться», все правильно. Но представьте себе пьяную толпу — неприятно, да? А пьяную толпу с оружием? А пьяную толпу с оружием и съехавшими от войны мозгами? И ситуацию никто не контролирует. Власти нет. Власть — сама толпа.

Нет, это были не враги, не оккупанты. Свои, наши ребята. Но вы ходили в Парк культуры в День десантника? Детский праздник. Так-то.

А самое главное, среди этих людей военных было мало. Военные как-то тихо выпивали. А на улицах куролесили ОМОНы, прочие люди в синей форме. Как раз те, кто при штурме населенных пунктов шли за спинами армейцев. В сопровождении своих грузовиков, в которые складывали все, что можно было вывезти из зачищенных кварталов. Вот в Моздоке они и отличались особым героизмом. Как же! Люди из «боев» вышли!

Вы заметили, как я их люблю? Не я один. Их еще вся армия любит. И весь народ.

Впрочем, я отвлекся. Ничего подобного в этот раз не было. Время еще не наступило. Но скоро наступит. А мы неплохо провели вечер. В ресторане было тихо. Несколько армейских. Несколько осетин. Наша компания выглядела странно. Повторюсь — Моздок, прифронтовой город, мы — один гражданский в камуфляже, один гражданский без камуфляжа, рокер, чечен и хохол.

Мы с Костей выпивали солидно, по-мужски. Дима быстро окосел и пытался говорить о музыке. По-моему, глупости. Во всяком случае, я его довольно резко одергивал. И грозился побрить наголо. Дима, в свою очередь, дразнил Руслана Мартанова — называл его Урус-Мартаном. Руслан не реагировал, потому что пил мало и смотрел на официанток. Вакула пил в меру, но мрачно. Наверное, скучал по своей девушке. Или по видеомагнитофонам.

На выходе из ресторана Руслан задал Косте вопрос, которого я ждал. Костя не ждал, но ничуть не удивился.

— Вон водила стоит. Здесь это через них делается.

Руслан подошел к водиле, перетер.

— Он адрес спрашивает.

Костя назвал адрес пресс-центра.

— А сколько привозить?

Костя обвел нас взглядом.

— Мужики, не советую.

— Руслан, — кричу я, — лучше ни одной.

Руслан кивнул головой, что-то сказал водиле и подошел к нам.

— Одну привезет. Но только вы уж не лезьте.

— Костя, — говорю, глядя на Руслана, — а ты не советуешь по какой причине — по эстетической или медицинской?

— И по той, и по другой.

Вот, думаю, мало нам проблем.

— Но эстетическая часть гораздо страшнее медицинской, — продолжил Костя Смирнов, — тут санчасть есть военная, у них там это дело налажено, два укола (он произнес какое-то страшное название) в жопу, и все. Правда, потом какое-то время будут проблемы, то ли с пищеварением, то ли еще с чем-то, точно не знаю — не пробовал, но, говорят, зверский препарат, а вот эстетическое чувство может пострадать навсегда.

— Вольному — воля, — сказал я, глядя на Руслана.

Ночевать устроились кто где. Костя — в своем кабинете, я — в соседнем кабинете (громко сказано), напротив — Дима и Вакула. Руслану отвели бывшую ленинскую комнату.

Через некоторое время услышал звук подъехавшей машины. Посигналили. Хлопнули дверцы. «Смотреть не пойду, — подумал я, — поберегу эстетическое чувство».

Через несколько секунд со двора раздался истошный вопль Руслана:

— А-А-А!!! НЕТ!!!

Пулей вылетел из комнаты. В коридоре столкнулся с остальными. Мы кинулись вниз. «ПОХИЩЕНИЕ!!!» — билось в мозгу.

Выскочили во двор. Первое, что увидели, — огоньки удаляющейся машины. Холодный пот.

Вдруг из темноты выступил… Руслан. Даже во мраке ночи было видно, насколько он бледен.

— Руслан! Что случилось?

— Только не это, — ответил Руслан слабым голосом, — лучше козу.

Дальнейшие события развивались следующим образом.

В моздокском Военторге купили бушлат, армейские ботинки и вязаную шапочку. С ботинками проблем не было. С бушлатом тоже. А вот с шапочкой, как говорят в верхах, вышла накладка. Димин хайр никак не хотел под нее залезать. Точнее, залезал, но то один, то другой локон все время предательски вырывался на волю. Я даже развернул серьезную дискуссию насчет подстричься. Но натолкнулся на отчаянное и хорошо организованное сопротивление. Пришлось отступить.

Попытались действовать силой — методом запихивания волос под шапочку одновременно со всех сторон с последующей решительной утрамбовкой. Победа была достигнута, но какой ценой! Мало того, что Дима Мухин стал похож на гуманоида с огромной головой. Он стал похож на гуманоида с огромной ДЕФОРМИРОВАННОЙ головой — ветеран Звездных войн. Опять пришлось отступить.

Потом был найден компромисс — Дима согласился завязать волосы в хвост, а его запустить под бушлат. Получилось не очень, но все-таки лучше. По крайней мере, военные теперь начинали ненавидеть его только вблизи.

Следующий день ушел на фотографирование и оформление аккредитации. Поскольку из всех сотрудников в пресс-центре был один Костя, на этот процесс ушло совсем немного времени.

Стоит ли говорить, где мы проводили вечера? Руслан пытался знакомиться с официантками, но у него не получалось — все они были осетинками. Об альтернативном способе больше не заикался — страдал молча.

На третий день я решил, что пора продвигаться к театру военных действий. Хотя их все еще не было. Но надо же что-то делать!

Вот тут-то и начались трудности. Прежде всего, проблема была в транспорте. О гражданских нечего было и думать — не те времена. Да и, в конце концов, мы ехали сюда, чтобы работать совместно с военными! Освещать, так сказать, их боевые будни. Вот только военные об этом ничего не знали и к освещению своих будней не стремились.

Костя искренне пытался нам помочь, связывался с командирами, войска которых уходили из Моздока в сторону Чечни. Все бесполезно! Знать ничего не хотели. Журналисты? На хрен нам журналисты? Взять с собой? У нас других проблем нет?

Так прошло еще несколько дней.

Костя был растерян. Ему было неудобно. Он и сам толком не понимал, зачем сидит в этой дыре.

Я позвонил в Москву, Тане.

— Тань, это я, Крестовников.

— А, привет.

— А вы о нас не беспокоитесь?

— А что-то случилось?

— Тебя ничего не смущает?

— Что меня должно смущать?

— Ну, отправили целую группу, группа сидит в Моздоке, деньги расходуются, ничего не происходит.

— Ну…

Таня явно не знала, что сказать.

— Тань, а тут ведь про нас никто ничего не знает, никаких директив не было.

— Да ты не волнуйся, Кирилл, просто момент еще не наступил. Политическая ситуация…

Я закипел.

— Что политическая ситуация? Вопросы порешали? Проработали? «Добро» получили? Какими еще словесными шедеврами порадуешь? Если момент не наступил, че мы тут сидим? Мне в Москве есть где жить!

— Кирилл…

— Что Кирилл? Хочешь, я тебя тоже шедевром порадую? Задача продюсера — направить группу туда и тогда, где и когда ее присутствие необходимо!

— Кирилл…

— Пока, Таня. Я ухожу в автономку. До связи.

Положил трубку. Легко сказать — ухожу в автономку — пешком? Ох, август, Дагестан, я тогда думал, что мне трудно. Нет, это мне сейчас трудно.

Еще несколько дней тоскливого ожидания неизвестно чего. Бесплодные совещания с Костей. Впрочем, не такие уж бесплодные. Я от него кое-что узнал.

Вот-вот начнутся боевые действия. По плану войска будут продвигаться с запада и востока, навстречу друг другу. Западной группировкой командует генерал Шаманов, восточной — генерал Трошев. Города штурмовать не будут. Будут их блокировать. В том числе Грозный. Потом часть боевиков оттеснят в горы, а оставшихся, если не сдадутся, будут уничтожать в городах. То есть штурмы не исключены.

Когда все это начнется, сюда валом повалят журналисты. С тарелками. Костя уже получил соответствующие указания. А в перспективе вся журналистская тусовка вместе со штабами переберется под Грозный, в Ханкалу. Знакомое место, знакомый сценарий — в ту войну было точно так же.

Не знаю, была ли это военная тайна. Костя не сказал. А я не спросил.

— Сваливать надо, — говорю, — вот теперь точно сваливать. Когда здесь соберется тусовка — дурдом будет. Мне тассовками перебиваться как-то не хочется. А тарелка наша никуда не денется — вместе со всеми в Ханкалу переедет. Там мы к ней и присоединимся.

Костя со мной в целом согласился, только сказал, что не очень понимает, как сваливать. Я сказал, что тоже не очень понимаю, военные — это стена. Но продолжаю надеяться на него, Костю.

Прошло еще два дня. Мы сидели в садике, на лавочке. Изнывали от тоски. Хоть солнце выглянуло, а то совсем рехнуться можно.

Вдруг подъехал «пазик». Из него вышла группа офицеров. Погон не различил, но по общему виду — чины не маленькие.

Что бы это значило? Пока обсуждали эту тему, вышел Костя.

— Кирилл, пойдем быстрей.

Я вскочил. Заходим в Костин кабинет. Два подполковника, полковник и генерал-майор.

— Знакомьтесь, — говорит Костя, — Кирилл Крестовников, программа «ВЗОР».

Пожимаю руки.

— Генерал-майор Костюков Владимир Андреевич, — представляет Костя персонально.

Я сдержанно, как подобает, улыбаюсь. Рассматриваю. На Арбатский военный округ точно не похож. Во-первых, не толстый, во-вторых, не холеный, а также не надутый, не важный, лицо не жлобское, я бы даже сказал, умное. И загорелое. Либо в кабинете не сидит, либо в солярий ходит. Что ж, и то, и другое — неплохо.

— Костя сказал, что у вас, Кирилл, проблемы? — Ого! Генерал — на «вы»? Большая удача!

Пересиливая свою интеллигентски-либеральную натуру, выдавливаю:

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Можно просто Владимир Андреевич. Мы в группу «Восток» летим, можем вас прихватить. Хотите?

Я чуть не подпрыгнул, чуть не назвал его Андреичем. Короче, могло получиться «так точно, товарищ Андреич».

Вместо всего этого я сказал:

— Да.

Генерал посмотрел на часы.

— Десять минут.

— Спасибо! (Ни «товарищ генерал-майор», ни «Владимир Андреевич», просто «спасибо»).

Выскочил из кабинета.

— Мужики, быстро! Мы улетаем!

— Куда? — хором.

— На Багамы! Быстро, я сказал!

Мужики метнулись в дом. Я к себе — схватил рюкзак, собирать-то нечего, выскочил в коридор, наткнулся на Пехоту.

— А как же техника? — пробормотал Пехота.

— Ты остаешься, с техникой.

— Не-е-е, я с вами.

— Тогда техника остается.

— Да как же?

— Не рассуждать!

Я влетел в кабинет Кости. В присутствии генерала и господ офицеров (выбора не было) выпалил:

— Костик, родной, мы эту фигню в ящиках здесь оставим, ладно? Нам она там не нужна. А ты… слушай, ты нам уже здорово помог, помоги еще раз, мы потом свадьбу твоей дочери снимем, если она у тебя есть, или сына, на профессиональной технике, понимаешь, классно получится, так вот, помоги еще раз, присмотри за этой халабудой, а если отсюда в Ханкалу перебираться будут, перекинь ее туда как-нибудь, прими меры, ладно?

Произнеся все это, я вспотел. Боже, какой текст. Что они подумают? Кажется, мы уже никуда не летим.

Господа офицеры ржали. Господин генерал улыбался.

— Ну, Кирилл, у вас экспрессии! Костя, помоги человеку. Если бы все так за державу радели!

Костик, безумно напрягшийся в процессе моего монолога, моментально расслабился.

— Да не вопрос, Владимир Андреевич, сделаем.

Все встали, начали выходить на улицу. В дверях Костя придержал меня за локоть. Шепотом:

— Ну, Крестовников, ну ты гад. — Но глаза улыбались.

В вертолете («МИ-8») я окончательно осмелел. Не выбросят же нас. Подсел к генералу, перекрикивая шум, спросил:

— Владимир Андреевич, а почему вы нас с собой взяли? Никто не хотел, а вы взяли?

Он по-свойски хлопнул меня по колену, но на «ты» не перешел:

— Потому что вы наглый, это раз, потому что рожа у вас не жирная, это два, и потому, что я телевизор смотрю иногда, это три.

Ну, первые две причины мне понятны. В общем, согласен. А насчет третьей решил уточнить:

— А при чем здесь телевизор?

— А при том, что я знаю, как вы работаете. Вы не продажная тварь, не маменькин сынок и не дурак.

Вот так, нарвался на комплимент. А ведь не хотел. Или хотел? А не ваше дело.

Свершилось!!! Мы в войсках! Я люблю войска. Чистое поле. Длинные ряды зеленых армейских палаток.

Внутри — свой, ни с чем не сравнимый уют. Печка-буржуйка (конец октября), койки с армейскими матрасами (между прочим, довольно удобно), свет от генератора, в углу работает телевизор (от генератора) — картинка паршивая, но это не главное, главное — ощущение.

На одной из коек — боец: тельняшка, на голове — вязаная шапочка (ох, Дима), только шапочка стильно завернута почти до самой макушки, в ушах — наушники, на животе — плеер, не то музыку слушает, не то спит.

На другой койке солдат, согнувшись, пишет письмо. Некоторые, в углу, у телевизора, развалившись на койках и задрав босые ноги на вещмешки, галдят. Негромко так, о своем, о дембельском. Хотя я знаю — у многих это еще не скоро, но все равно — главная тема. Мое личное ощущение — уютно и почему-то совсем не скучно. Атмосфера!

Это — солдатская палатка.

А вот — офицерская. Все то же самое, в точности. Даже галдеж. Только не о дембеле, а о гарнизоне — мирная жизнь, жена-дети, светские сплетни, спокойная служба. Еще одно отличие — подмигивание: не желаете ли водочки (спиртику), а вот колбаска, лучок. Но спокойно так, без фанатизма.

И в той, и в другой палатке говорят о бабках. На этой войне солдат получает 950 рублей в день. Офицеры больше. На выходе получается приличная сумма. Любимая тема — кто на что потратит. Но мне почему-то кажется, что в результате потратят совсем не на то, о чем мечтали. Особенно солдаты.

О бабах тоже говорят, но это всем известно.

Особая тема — бани. Вот не вытравили из души русского человека эту святыню ни монголы, ни войны, ни голод, ни коммунисты. Причем баня — это не «Сандуны», — тут дело не в пиве и раках. Этого тут нет. А бани есть. И не сказал бы, что дело в паре. Какой уж такой пар во временно сколоченной хибаре? Так себе, хотя есть, конечно, и пар. Но дело тут все-таки в другом. Солдаты и офицеры хотят быть чистыми. Даже на войне. Хотя и женщин нет (почти нет), и оправдание быть грязным очевидно — война! — а вот хотят мыться. Я видел страдальческие лица людей, по какой-то причине лишенных этой возможности (перебрасывают с места на место, не успевают построить).

Поэтому войска, от взвода и выше, всегда, при любых обстоятельствах стремятся первым делом сколотить баню. Даже раньше, чем окопы и блиндажи. И гостей (нас, например) первым делом приглашают. Если ты приехал в часть, а тебе не предложили баню — значит, ты гад, враг, продажная тварь или… мент.

Вот у нас всегда так — парадоксы: в сортир не войти, а без бани никак.

Еще один аспект лагерной (военной) жизни — перемещение по нему ночью. Во-первых, тьма — глаз выколи. Поэтому если ты без фонарика, ты… ну, не знаю. Во-вторых, в разных точках (логику их размещения я выяснить так и не смог, хотя много лет пытался) стоят часовые. Что характерно, не спят. Ты его не видишь, а он тебя видит. И существует пароль. Он сообщается перед наступлением темноты. Например, пароль «девять». Это значит, ты тащишься меж палаток (хорошо, если с фонарем), а тебя окликают из темноты: «Стой! Четыре». Ты должен ответить «пять». Или «Стой! Один» — ты говоришь «восемь». И так далее. Тут надо уметь быстро считать. Ошибешься — второго вопроса не будет, получишь пулю. Говорят, некоторые призывники не справлялись. Печально.

А у нас вообще был случай, в ту войну еще, в Ханкале, кстати. Выпивали мы в одной палатке с танкистами, а потом надо было недалеко пройти, до своей. И я точно знал, что по дороге часовой будет стоять. Пароль в ту ночь был «семь». А оператор мой, Игорь Михайлов, надрался до изумления. В общем, я его вел. А по дороге говорю: «Игорек, я тебя умоляю, пароль спросят — ты молчи, я сам отвечу». — «Угу». — «Договорились?». «Угу». Идем. Окликают: «Стой! Три». Я только открыл рот, а Игорек: «Сто восемьдесят!» Да еще издевательски так. Я чуть не умер. Но часовой тоже обалдел. Не стрельнул. Потом долго ржал нам вслед. Я Игорю с утра рассказал, он говорит: «Да ты че?»

И еще. Полевая столовая. Огромный брезентовый модуль. Внутри несколько буржуек. Свет. Длинные столы. Поварихи… Меню — каша неустановленного происхождения, иногда жареная картошка, не подцепляющаяся на вилку (нет, не крошится, растекается), и, главное — сало и лук. Много. И черный хлеб. Сало — очень хорошее, с розовыми прожилками. Пойти пообедать (поужинать) на солдатском жаргоне называется «поесть парашки». Это — процесс. Вы сейчас думаете — какая гадость! Ни фига. Через много лет вспоминается и… хочется.

И последнее. Вот чего нет ни у солдат, ни у офицеров, ни даже у генералов, так это связи с внешним миром, с семьей. Американцы бы вообще воевать не стали. А наши — воюют. А связи нет не потому, что не положено. Ее просто нет. Ну нет.

Мы с нашим «спутником» были топ-звездами. Причем в этот раз у нас был не «Инмарсат» с антенной, похожей на локатор ПВО, а «Иридиум», тот же мобильник, только побольше. Очень удобно. Каждый вечер у нашей палатки выстраивалась длиннющая очередь. А как откажешь? Люди на войне. Мне потом Собакина высказала: «спутник» — это два доллара минута. Наш трафик оказался дороже самой командировки. А я ей ответил: все претензии — к Министерству обороны. Хорошо, что «Иридиум» был, по «Инмарсату» вообще — три доллара.

Вот. Это я все сразу рассказал, чтобы потом не возвращаться.

Кайфовали мы в лагере недолго. Стало известно, что вот-вот будем выдвигаться на Гудермес. Никто секрета из этого не делал. Лагерь ожил. Началась подготовка.

Я тоже готовился. Хотя чего нам готовить? Только одно. Пошептался кое с кем, и мне принесли четыре предмета. Четыре квадратных куска поролона с резинкой поперек.

— Вот, ребята, — говорю своим, — это главное.

Они смотрели с удивлением. Даже с некоторым пренебрежением. Что может быть такого в этой фигне?

— А че это? — спросил Дима Мухин.

— Это — главный амуниц современного бойца.

Ну люблю я иногда подколоть молодых.

— Да ладно. Броник, что ли? Не похож.

— Во-во, — говорю, — в некотором смысле — именно броник.

— Да ладно, — Пехота пощупал пальцами поролоновую фигню.

— Ребят, поднимите руки, кто на броне ездил. Так. Никто. Что самое главное в этом деле?

— Не е…нуться? — предположил Дима Мухин.

— Коне-е-ечно, особенно тебе, с камерой, совсем некстати. Но не только это. А… собственно, нам нужно только три таких штуки, — я небрежно отбросил в сторону один поролон.

— Почему три, — хозяйственный Пехота подобрал предмет, — нас же четверо?

— А Мартанову не нужно.

— Почему? — Руслан энергично вскинул руки.

— А тебе же легче будет. Не раз в два дня минимум, а раз в две недели максимум.

— А! — обрадовался Мухин. — Я понял, — это для жопы!

— В целом верно. Но не совсем для жопы. Это — чтобы простата под колеса не упала. Холодно в это время года на броне сидеть. А так — удобно. Ходишь — эта штука на спине, хочешь на броню — спустил пониже. Со стороны выглядит, конечно, несколько мудаковато, но здесь все так делают — вот увидите.

Раннее утро. Выступаем. Холодно. Промозгло. Туман. Знаете, что такое чеченская равнина, особенно поздней осенью, — тоска.

Ну и мандраж, конечно. Хотя в этот раз спокойней. Такая сила вокруг! И пойдем не жидкой длинной цепочкой, когда если что — хрен отобьешься. Попрем строем. Местность, как стол.

Был у нас куратор. Замполит Петрович. Я все оргвопросы с ним решал. Нашел его среди суеты. Или он меня нашел. Не разберешь — суета.

— Петрович, здорово, мы на чем двигаемся?

— Вон «Т-80», видишь? На него седайте.

— На него? Круто.

Машу ребятам. Подбегают.

— Вон танк, на нем поедем, пошли.

— На танке?

— А вы против?

— Нам бы попроще чего-нибудь.

Мы уже лезли на броню.

— А зачем попроще-то?

— Да… так… как-то.

— Давайте-давайте.

На броне уже сидели бойцы. На нас и так-то смотрели… ну, как военные смотрят на гражданских? А тут еще объяснять моим салагам при солдатах такие простейшие вещи.

Если сравнивать военную технику по комфорту… по критерию плавности хода — а по какому еще? — то по восходящей, я бы распределил ее так (основные виды): «Урал», «уазик», БТР, МТЛБ, БМП, танк. Гусеница лучше колеса. Широкая гусеница лучше узкой. По этому критерию танк — это «Бентли». Да еще «Т-80».

Разместились. Кайф. Что еще хорошего в танке — простор. Это на БТРе либо сбоку цепляешься, либо почти верхом сидишь. А на БМП при торможении можно вообще под гусеницы свалиться — места мало, а держаться не за что. А тут — кайф. Да и бойцы подобрались… эдакие. Тут только мы с поролоновыми жопами были, а солдаты на одеялах возлежали.

Поехали. Грохот. Клубы солярного дыма. В рожу — капли грязи из-под впереди идущих. В ушах — ветер. Мухин показал на свою задницу, потом на мою, потом посмотрел на одеяла. Язвительно улыбнулся. Я сделал ему рожу.

Потом нам стало не до смеха. Холодно, все равно холодно. Ветер пробирает до костей. Грязь летит. Ничего не видно. Мухин по старой операторской привычке попытался было начать снимать. Я покрутил пальцем у виска. Он непонимающе посмотрел на меня — чем, мол, недоволен, начальник, видишь, работаю. Нагнулся к видоискателю. Отпрянул. Перевернул камеру к себе. Я знал — объектив весь в говне. Он растерянно посмотрел на меня. Я опять сделал рожу. Мне было очень весело. Даже согрелся немного — он теперь его долго будет отчищать.

Характер у меня стал плохой.

Пора заканчивать с этими командировками.

К концу первой недели ноября мы полностью блокировали Гудермес.

Почему я говорю «мы»? Но ведь мы тоже в этом участвовали. По-своему.

Ребята уже приспособились к работе в полевых условиях. Дима знал, как уберечь объектив от чеченского асфальта. Что это такое? Страшная вещь. Всем известно, что такое грязь на природе. Земля или глина, обильно сдобренные влагой. Неприятно, но терпеть можно. Ходят же люди за грибами, картошку осенью с огородов выкапывают. В общем, терпеть можно. А чеченскую грязь терпеть нельзя. Это ее асфальтом называют. Всю осень, зиму и весну он господствует на чеченской равнине.

Почему асфальт? Обычная грязь прилипает, но быстро отваливается. Чеченская — только когда полностью высохнет, а сохнет она долго. И по цвету, и по консистенции напоминает расплавленный асфальт. Только холодный. Если вам нужно пройти пешком метров сто, можете быть уверены, что к концу пути на ваших ногах будет два эдаких унитаза по двадцать килограммов каждый. Избавиться от нее крайне сложно. Новички обычно пытаются потопать ногами по чему-нибудь твердому. Их лица становятся растерянными. Окружающие ржут. Единственный способ — нож, в крайнем случае — дощечка, которую всегда надо носить при себе. Эту гадость можно только срезать.

Вот так мы и передвигались — на ногах унитазы, на жопе — поролон, за голенищем — грязная дощечка. Потом, правда, дощечки выбросили и обзавелись штык-ножами. Ребята выпросили у солдат, а я добыл трофейный. Но об этом позже.

Мы работали. Знаете, на войне, даже если ничего не происходит, работа всегда найдется — солдатский быт, солдатские байки, интервью с офицерами, санитарами, сюжет «женщина на войне»… да… Руслана пришлось взять с собой. Обошлось. А также с разведчиками, контрразведчиками, саперами, ремонтниками танков и прочего. Ничего интересного, но для очистки совести, в ожидании великих событий… и тарелки.

Да, вот еще что важно. Мы нашли применение безработному Пехоте. Одно из самых неприятных занятий на съемках — таскать штатив. Его все ненавидят — здоровый, тяжелый, железный (руки мерзнут), за все цепляется. Обычно эта обязанность выпадает мне как самому длинному (а я в любой группе — самый длинный). И еще всегда говорят, что я самый здоровый (на слабо берут). Но тут!!!

— Вакула, — говорю я, — ты Пехота?

— Ну.

— Ну, вот и таскай.

Так вот, работали мы, значит.

И вот однажды, когда все байки у костра были сняты по два раза, все интервью записаны, я задумался о нашей профпригодности.

Выводы были неутешительны. Почти полтора месяца топчемся на войне, а ничего толком не сделали. А я парень импульсивный, мне мысли всякие лезут: и началось не так, и в Моздоке сидели, и здесь сидим, военные хоть делом занимаются — блокируют, а мы? А планка после Дагестана приличная, с одними байками солдатскими в Москву возвращаться как-то не очень, а великих событий, может, и не будет, может, сдадутся они на фиг и в Гудермесе, и в Аргуне, и в Шали, да и в самом Грозном. Короче, крыша потихоньку съезжает.

Лежал я так в палатке, лежал и придумал — нечего здесь валяться. Надо вдвоем с Димой потихоньку в Гудермес пробраться. Может, нам там даже рады будут. А то ведь никакой определенности — наши не штурмуют, они не сдаются…

Может, «послами доброй воли» станем (вы поняли, как у меня «потекло», да?).

Ну, а если послами не получится, так хоть сюжет сделаем классный, про жизнь в осажденном Гудермесе. И потихоньку назад. Саныч, опять же, описается — такого материала ни у кого не будет. А про то, что он «там наверху вопрос проработал», и не вспомнит. Тем более мы знаем теперь, как они этот вопрос «порешали». Короче, поворачиваюсь к Мухину, показываю глазами — «пойдем, выйдем».

Вышли. Темнело. Я его под руку, сигарету предлагаю, под ноги фонариком свечу — где асфальт пожиже. На «Стой! Три» отвечаю «четыре» (пароль «семь»).

— Дим, у меня тут идея возникла. Только ты серьезно к этому отнесись.

— Че за идея? Такая подводка…

— Погоди, ты можешь отказаться, это — чисто добровольно. Если откажешься — не обижусь.

— Да че за тема-то?

— Тебе не кажется, что мы здесь киснем?

— А че киснем? Нормально балдеем.

— А…

При такой реакции я не знал, стоит ли продолжать. Но решил попробовать.

— А тебе не приходило в голову, что снимать тут больше нечего?

— Ну, приходило. А че поделать-то?

— Че поделать? Думать надо, Муха, думать.

— Да я думал. Перетер тут даже с некоторыми. Тут есть пиплы — на гражданке лабали. Думал, фронтовой концерт организовать, классная съемка получилась бы, — Дима оживился, — представляешь, танки, окопы вокруг и пиплы на сцене в камуфляже… но инструментов нет… Может, этот, Петрович посодействует?

— Да нет, это фигня все, в ту войну и Макаревич приезжал, и «ЧайФ», нет, пиплы в камуфляже на сцене — это круче, конечно, но все равно фигня. Даже если бы инструменты были, — я увлекся, — это знаешь, что получилось бы, агитка такая сраная, типа пусть они там, в ОБСЕ, нас оккупантами не называют — у нас, мол, солдаты рок играют.

Дима немного обиделся.

— Ну, а ты че? Ты сам-то придумал че-нибудь?

— Придумал, Муха, придумал — мы с тобой в Гудермесе концерт устроим. Вдвоем.

Дима провалился по колено в асфальт.

— Ну, концерт, это я фигурально выразился. Это покруче будет. Мы с тобой вдвоем проберемся туда и сделаем сюжет про жизнь в окруженном городе. Понял?

— Круто. Ты ва-аще креативный чувак.

— Погоди, ты все осознать должен. Тут у нас три проблемы. Могут подстрелить. Либо на выходе, либо на входе. Либо уже в самом Гудермесе головы открутить. И сюда забросить. Нет, еще четвертая проблема — могут на обратном пути подстрелить. Но лично я вероятность всех этих вариантов оцениваю как крайне низкую (аналитик Генштаба).

Муха помолчал. Подумал. Вытащил ногу из асфальта. Сказал:

— Не, скорее всего, просто от…ят. Либо на выходе, либо на входе.

— А нас это пугает?

— Не-а. Это ты классно придумал. Мне по барабану, где балдеть — хоть здесь, хоть в Гудермесе.

— Так ты согласен?

— Не вопрос!

Ну, рокер. Ну что тут скажешь?

— Кир, а мы когда пойдем?

— Сейчас.

— Сейчас?

— А чего тянуть?

— А ребятам чего скажем?

— Ну… погулять пошли.

— С камерой?

— А что такого — оператор всегда с камерой.

Зашли в палатку. Чечня с Пехотой резались в подкидного. Жевали прихваченное в полевой столовке сало. Муха взял камеру. Я, чтобы отвлечь внимание:

— Руслан, что это значит?

— А что, мы же не на деньги?

— Нет, хохол понятно, ему положено, а ты как можешь???!!!

Руслан непонимающе глядел на меня.

— САЛО???!!!

Руслан проглотил кусок, взял еще один.

— Командир, ты чего? Я его каждый день в столовке ем.

— А… извини… не замечал. Ладно, мы пойдем погуляем.

Вакула вытер губы рукавом, меланхолично:

— Не нагулялись еще? В сапогах не заходите. Я уже за…ся куски асфальта выбрасывать.

Выходим. Свечу фонариком. «Стой! Три.» — «Четыре». Идем дальше. Молча. Долго. Еще несколько раз сказал «четыре». Лагерь остался позади.

— Кир, а мы куда идем-то?

— Как куда, в Гудермес.

— А он же там, — Муха махнул рукой в сторону.

— Муха, — я сел на своего любимого стратегического конька, — «там» не пройдем. Перед лагерем охранение сильное. И бдительное. Тут, понимаешь, два кольца блокирования. И чем дальше, тем тоньше. А в некоторых местах вообще дыры. Ну невозможно целый город блокировать так, чтоб муха не пролетела.

— Эт точно, — сказал Муха.

— Гы, вот и я о том. К тому же все внимание охранения обращено, как бы тебе объяснить, внутрь окружности, а мы пойдем извне. Понял?

— Ну… понял.

— Сейчас мы движемся как бы по кругу, но между двумя линиями. А они находятся довольно далеко друг от друга, поэтому нас не видно и не слышно.

— А… это мы по хорде идем?

У него тоже было «два», подумал я. Но вслух сказал:

— Ну да… по хорде. Пройдем еще немного и в той точке, где бдительность федеральных войск снизится до критического уровня, а плотность внешнего кольца станет минимальной, так вот, в этой точке мы резко повернем к центру окружности.

— А-а-а…

— Только пойдем очень тихо и осторожно.

Через некоторое время так и сделали. Пошли без фонарика. Темнота полная. Тихо не получается — асфальт чавкает немилосердно. Ноги устали — унитазы. Еле тащимся. Сколько прошло времени — понятия не имею. Не начало бы светать.

Вдруг сзади шлепок.

— Ой, бля!

— Да тихо ты! Ты чего?

— Ну, чего-чего? Искупался.

— Камеру окунул? — Я очень испугался. Куда без камеры? Вообще все зря. Причем совсем зря — навсегда. После купания в асфальте ее можно выбрасывать.

— Да нет, удержал на весу.

— Молодец, профи. Давай осторожнее. И потише.

— А мы что, эту, как ее, линию не пересекли еще?

— Да тихо ты! Хрен ее знает.

Чавкаем дальше. Вдруг асфальт кончился. Под ногами стало твердо. Странно. Я нагнулся. Прикрыв рукой, чиркнул зажигалкой. Асфальт! Настоящий! Надо же. На дорогу, что ли, вышли? Делаю несколько шагов. Чмок. Опять жидко.

— Осторожней, — говорю, — дальше опять жид…

И тут получаю удар в живот.

— Еб…

Удар по шее. Падаю мордой в асфальт. В жидкий. Получаю по печени. Краем сознания понимаю, что с Мухой происходит то же самое. Еще успел подумать: хорошо, что приняли его на дороге, а то камеру утопил бы.

— Лежать!!! — это нам.

— Руки за голову!!!

Луч фонаря.

Сзади ойкает Муха.

Меня переворачивают на спину. Все, думаю, сейчас подумают, что я негр-наемник. Точно грохнут. Это — если наши. А если не наши? Но как следует подумать мне так и не дали.

Рывком поднимают на ноги. Луч — в морду. Удар в живот.

— Кто такие???!!!

Ну, вы понимаете, ответить сразу я не мог. Выплюнул асфальт, подышал. Говорю:

— Свои мы.

Никакой реакции. А что я хотел? «Ох, извините»?

— Руки за спину, марш.

В спину уперся ствол. Пошли в неверном свете фонарика. Вижу — блиндаж. Ну, блиндаж — громко сказано, но почти блиндаж. Вталкивают внутрь. Керосиновая лампа. Никого нет.

— Командир, вот, подозрительных задержали.

Из темного угла поднимается фигура. Видимо, спал человек.

— Это что за клоуны? — Лица не видно. Голос хриплый.

— Крались в сторону города.

— А этот че, негр? А, это вы его искупали.

Пытаюсь тыльной стороной ладони стереть асфальт.

— Кто такие? — опять голос из темноты.

— Да мы корреспонденты. Из Москвы.

— Ага, корреспонденты, — голос сзади, но я не оборачиваюсь, тут одно ненужное движение, и сразу схлопочешь, — откуда тут корреспонденты?

— Ну, мы же с камерой, — говорю.

— Ага, с камерой — как раз позиции снимать.

— Ночью? — я пытался вступить в дискуссию.

— Молчать, — все тот же голос со спины.

Кто тут командует, думаю, командир, который спал, или этот, который в затылок орет?

— Палыч, документы их посмотри, — голос из угла.

Ну наконец-то! Нащупываю слипшийся карман, достаю слипшиеся документы… Палыч? Палыч??? Оборачиваюсь и получаю в торец. С разворотом падаю лицом в пол.

— Палыч, ты полегче, документы посмотри сначала.

— Я знаю, как с этими пидорами обращаться, ты болей давай, а не учи меня, студент.

СТУДЕНТ??? Я переворачиваюсь на спину.

— Здорово, мужики. Здорово, Палыч, Костя.

— ЧТО??? — хором с двух сторон.

Короче, мы выпили. Закусили. Покурили.

— Ты извини, корреспондент, что так приняли.

— Да брось ты, Палыч, — я потер подбородок, — лучше расскажите, как вы здесь оказались.

— Да нет, это ты расскажи, — Костя Кравцов сильно возмужал. Это, наверное, по привычке Палыч его студентом называл.

Я вкратце рассказал.

— Ну, вы мудаки-и-и, — сказал Палыч, — ну этот, волосатый, ладно, чего с него взять, но ты-то — взрослый мужик, из такой жопы вылез недавно…

— Ну, скучно там стало, в лагере.

— Повеселились? — лейтенант Кравцов разлил спирт.

— Давайте, — Палыч поднял стакан, — за встречу мы уже пили, теперь за здоровье лейтенанта, лихорадит его чего-то.

Выпили.

— А ты, парень, как тебя, Димка, извини, — Палыч подобрел, — насчет волосатого это я так. Рассердили вы меня. Это твое дело.

— Да че, мне по барабану.

— Слышь, Костя, — говорю, — а насчет повеселились ты правильно сказал. Правда повеселились. Ну, получили слегка, Палыч, это ты меня принял? (Палыч важно кивнул.) Ну и что? В первый раз, что ли. Зато у вас лучше. Передовая все-таки. Мы у вас останемся. Вы не против?

— Да мы только «за». С вами даже веселее. Только что начальство скажет?

— Ваше или наше?

— И ваше, и наше.

— А нашему по фигу. А ваше… У меня тут полномочия. Карт-бланш (я важно устремил палец вверх). Где хочу, там и работаю.

И тут началось.

Снаружи раздались выстрелы. Крики «Духи!». Мы выскакиваем в окоп. Тьма, вспышки. Со стороны города тоже вспышки. Свист. Пули? Да, это пули. Включился прожектор. По полю забегал луч. Какие-то тени. Кажется, движутся в нашу сторону.

Справа и слева тоже началась стрельба. Это у соседей.

Свист. Уже другой — погромче. За спиной взрывы. Кравцов бросился в блиндаж, я — за ним. Он подбежал к рации, взял наушники, приложил к одному уху:

«Сапфир, Сапфир, я Девятый, прием».

Рация ответила: «Я Сапфир, слышу тебя, Девятый, что у вас, прием».

«Нас атакуют. Кажется, на прорыв пошли, прием».

«Понял тебя, Девятый, какими силами, прием».

«Да хрен их знает, но огонь плотный, и минометы, прием».

«Понял тебя, у твоих соседей то же самое, держитесь, принимайте меры, докладывай почаще, отбой».

— Твою мать, «держитесь»! — Костя швырнул наушники на стол.

Мухин тоже оказался в блиндаже. Снимал. Это хорошо. Динамичный момент.

Выскакиваем наружу. Темно. Вспышки гораздо ближе.

— Что с прожектором?

— П…ц прожектору.

В общем, хреново. Похоже, до рукопашной дойдет.

Дима рядом. Я ору:

— Дим, «пушка» работает?

— А как же.

«Пушка» — это микрофон такой, непосредственно на камере. Общие шумы пишет. Для интервью не очень подходит, но в такой ситуации сойдет. Не разматывать же «колотушку». Это как раз специальный микрофон, для записи устного творчества. Вы по телевизору видели. Да и какое тут интервью — смешно.

— Дим, давай ближе!

Он прижимается к нам вплотную. Костя, между прочим, из автомата фигачит. Грохот, вспышки.

— Костя, — ору, — у тебя людей сколько?

— Девятнадцать стволов. Плюс пулемет.

— А у соседей?

— Примерно по столько же. И там и там.

— А этих сколько? Как думаешь?

— А я не думаю. Я знаю. До хрена!

Минут через десять стало затихать. Кажется, откатываются. Потом совсем все стихло. Костя:

— Палыч, потери?

В разрезе окопа мелькнул огонек. Это Палыч. С «Донтабаком» в зубах.

— Четверо ранены.

— Тяжело?

— Двое, кажется, да. Фельдшер разбирается.

Костя пошел в блиндаж. Мы за ним. Взял наушники.

«Сапфир, Сапфир, я Девятый, прием».

«Слышу тебя, Девятый, доложи обстановку, прием».

«Первую отбили. Считаю, что это была разведка боем. Теперь всерьез пойдут. У меня потери — четыре „трехсотых“, из них двое тяжелые, прием».

«Понял тебя, держись. К тебе „ленточка“ пойдет. Одну „коробку“ с „трехсотыми“ обратно отправишь, отбой».

«Ленточка» — это колонна бронетехники.

Костя положил наушники. Закурил. Вошел Палыч.

Дима уткнулся в видоискатель — отсматривал.

— Дим, получилось?

— Дискотека.

— А в блиндаже?

— По свету хреново, по звуку нормально. Как экшен сойдет.

Вдруг рация заговорила сама:

«Коста, Коста, давай пагаварым».

Я пихнул Диму в бок. В руках у меня уже была свежая кассета. (Пока ту перемотаешь, все кончится.) Муха среагировал мгновенно — eject, старая кассета — у меня, новая — в камере. Секунда.

Костя схватил рацию.

«Слушаю. Кто ты?»

«Я Джемаль».

«Я тебя не знаю».

«Это нэ важно. Я тэбя знаю. Коста, уводы рэбят».

«Да пошел ты».

«Коста, лэнтачка нэ прыдет. Нэ жды».

«Слышь, Джемаль, козел, не разводи меня. У меня приказ, и я его выполню».

«Коста, падумай о рэбатах, об ых матэрах. Коста, плоха будэт».

«Пошел на хер. Отбой».

Кравцов положил рацию. Я, честно говоря, от всего этого немного прибалдел.

— Слышь, Костик, а что, с той войны ничего не изменилось?

— Не знаю, а что тогда было?

— Да то же самое. На наших частотах постоянно висели. Все знали. Все передвижения. Еще и дезу гнали. Двадцать первый век на дворе…

И тут Костик произнес фразу, которую невозможно было услышать от советского офицера.

— Российский солдат, — сказал Костя, — устоит против кого угодно… кроме российского Министерства обороны.

Вот так! Новое поколение! А что? Это же клево! Эти, молодые, они уже не просто воюют, они думать научились! И не надо плесени, протухших фраз о том, что офицер должен Родину любить, подчиняться, приказы выполнять, а не рассуждать! Заткнитесь, уроды.

Вы слышали: «отводи ребят» — «у меня приказ, и я его выполню. Пошел на хер». Вот так-то! И Родину любит, и приказы выполняет, и про Министерство обороны все понимает. Одно другому не мешает. Заткнитесь.

Минут через десять началось. Все то же самое, только хуже. Мины, плотные ряды вспышек. Писать особо не о чем. На войне ничего особенного не происходит. В кино все врут. Никто не кричит «подай патроны», просто подают, никто не подбегает к командиру с выпученными глазами и криком «пулеметчика убило». Просто к пулемету ложится кто-то другой. Никто не встает во весь рост, с криком «суки!» стреляя от бедра, и затем красиво падает, прошитый очередью. Это все вранье. Все делается молча. Если кто-то что-то кричит — все равно не слышно.

Командир тоже не очень командует. А чего командовать? Все просто. Окоп. В нем мы. Дальше — поле. На его краю — они. Мы стреляем и никуда не дергаемся. Они стреляют и передвигаются вперед. Медленно. Потому что ползут. В эпоху пулеметов в атаку не бегают (только в кино). Добраться до наших окопов и перейти в рукопашную им не хочется. Их задача — заставить нас побежать. Наша — заставить себя этого не сделать. Тогда они поползут обратно. Все.

Но это мой взгляд. Может, где-то они ходили в атаку в полный рост, якобы обкуренные, обдолбанные. Не знаю. Не видел. То, что видел, было по-другому.

Это повторялось несколько раз. Сколько мы еще продержимся? Где эта «ленточка»? Может, не врал этот Джемаль?

Мне было не по себе. Хотя, честно говоря, я не только об этом думал. Было просто страшно. Каждая секунда, может быть, твоя — последняя. Наверное, все так думают. Я, может быть, немного больше других. Потому что остальные были делом заняты, а я, как всегда, бездельничал.

А Мухе нравилось — рокер! Он не отрывался от видоискателя, иногда что-то выкрикивал. Слышно не было, но мне показалось: «Дискотека». По-моему, он даже пританцовывал. Все по барабану! Вот бывают такие люди, у которых, кажется, кокаин — в крови. Организм сам вырабатывает.

А потом пришла «ленточка». На броне — солдаты, тоже десантники. Не останавливались. С ходу пошли.

В кино в таких случаях усталые, но счастливые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, кричат «ура!». Из окопа поднимается командир, в вытянутой вверх руке — пистолет. Он кричит «вперед!». И усталые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, продолжая орать «ура», бросаются добивать врага.

Ничего подобного. Все закурили.

— Ну что, обосрались, рябчики? — это Палыч к нам обратился.

— Почему рябчики?

— А так до революции военные штатских называли.

— Палыч, да ты эрудит.

Палыч довольно сплюнул желтой слюной в окоп.

— Ну, не то чтобы обосрались… так…

— А мне в кайф было, — Муха был бледен, но счастлив.

Рассвело. Вернулись «коробки». Остановились. Десантники спрыгнули. Совместными усилиями погрузили раненых. «Коробки» ушли. Никакой лирической лажи. Никаких «спасибо вам, братки», «держитесь тут», «до встречи в Грозном». Никакой этой фигни не было. Спокойно так, по-деловому. Один, правда, механик-водитель из замыкающей «коробки», поднял вверх два растопыренных пальца и прокричал зачем-то «форэва». Десантники остались — подкрепление.

— Ладно, рябчики, пошли пожрем.

Блиндаж. Сухпаек. Вместо кофе — спирт. Вкусно.

— Пойдем поглядим, — сказал Костя, — мне о проделанной работе отчитаться надо.

Вышли в поле.

Я говорю:

— А не стремно — по полю в полный рост шляться?

— Нормально. Теперь они долго не сунутся.

Навстречу нам бойцы волокли трупы боевиков.

Погуляли. Посмотрели. Зрелище. Еще недавно это были люди. Теперь это — тела. Даже не тела. Странный такой эффект. Тело погибшего в бою даже на тело не похоже. Скорее — груда тряпок. Брр…

Впрочем, я давно привык. Но каждый раз все равно как-то…

Вот тут-то я и разжился «трофейным» штык-ножом. А вы думали — «с боем» взял? Так, смародерил по-тихому. Но это ничего. Это — в порядке вещей.

Вернулись на позицию. Трупы собраны. Положены в ряд. За окопами.

Посчитали — 53.

Муха был разочарован:

— Че-то я не понял, мужики, всю ночь зажигали, а их всего 53. Фигня какая-то.

— Сам ты фигня какая-то, — рассердился Палыч, — волосы длинные — ум короткий.

Муха обиженно повернулся ко мне:

— Кир, я не понял.

— Понимаешь, Муха, 53 — это не фигня, это — очень много, если не сказать… сильнее. Они своих убитых никогда не оставляют — всех с собой уносят. 53 — это те, кого они унести не успели. А еще столько же или немного больше — успели! А еще раненые. Так что 53 — это разгром.

Палыч посмотрел на меня с одобрением. Кажется, еще больше зауважал.

Подъехал «уазик». Вышел полковник. Кажется, из штаба группировки.

Костя подошел строевым шагом. Представился по Уставу. Я тоже подошел. Не строевым. Пожали руки. Познакомились. Полковник был немного удивлен нашим присутствием. Но ничего не сказал. Может быть, директива все-таки прошла?

— Так, что тут у вас?

Костя доложил.

В это время Муха шел с камерой на плече вдоль ряда убитых.

— Документы изъяли?

— Так точно, товарищ полковник.

Костя передал тонкую стопку документов.

— Большинство, товарищ полковник, без документов были.

Полковник брезгливо взял их двумя пальцами. Повернулся к водителю.

— На, подержи пока.

Подошел Муха с камерой.

— Здрасьте.

Полковник кивнул.

— Товарищ Крестовников, у вас эти, — он кивнул на трупы, — сняты?

— Сняты.

— А вы можете мне кассету отдать, мне для отчетности надо, а себе еще снимете.

— Без проблем. Дима, давай.

Муха извлек кассету, достал из кармана коробку, вложил одно в другое, передал мне, я — полковнику.

— Спасибо.

Муха пошел было снимать заново. Я взял его за плечо. Махнул рукой — нам-то зачем? Уже сегодня, крайний срок — завтра, все каналы эту нашу пленочку покажут. «В результате спецоперации было уничтожено 850 боевиков».

— Товарищ полковник, а вы нас до лагеря не подбросите?

— Да, конечно.

Я повернулся к Косте, подмигнул. Он едва заметно кивнул.

Заходим в палатку. Никого. Где же Руслан с Пехотой? Надо идти к Петровичу.

Палатка Петровича. Еще с улицы слышим крик:

«Да хрен их знает, куда они подевались, вот их товарищи говорят, ночью погулять пошли и не вернулись!»

В рацию, наверное, орет, бедняга. У него инсульт будет. Пошли быстрее.

«Я тебя очень прошу, организуй поиски, мне же голову снимут!»

Заходим.

— Ничего тебе, — говорю, — Петрович, не снимут.

Поворачивается к нам. Лицо багровое. Еще немного — точно инсульт. Моментально бледнеет. Сейчас убьет.

В рацию — «Отставить поиски! Нашлись…»

— НУ, БЛЯ!!!

— Спокойно, Петрович, спокойно, все в порядке, не волнуйся.

— Вы о…ели? Где шлялись?

— Мы прорыв снимали. И доблестное отражение прорыва.

— … как… как вы туда попали?

— Журналист имеет право добывать информацию любыми доступными способами. И не обязан эти способы раскрывать.

— Крестовников, ты че думаешь, тут тебе Москва — куда хочу, туда хожу?

— Ну, извини, Петрович.

— Не, а че извини? Ты че — школьник? Может, еще скажешь — я больше не буду?

— Буду.

— Да ты…

— Петрович, правда, извини. Но если бы я тебе сказал, ничего не получилось бы, верно? А что волноваться заставили, извини. Больше не волнуйся.

— Так я за вас отвечаю!

— Ничего ты за нас не отвечаешь. За нас никто не отвечает. У нас карт-бланш.

У меня интуиция. Сейчас проверю.

— Петрович, сегодня ведь был звонок в штаб группировки? СООТВЕТСТВУЮЩИЙ?

— Ну… был.

О! Интуиция! Порешали все-таки, проработали вопрос!

— Ну, вот и успокойся.

— Так то сегодня звонок был, а вы вчера пропали!

— Но ведь нашлись же.

Да, забыл сказать. Руслан с Пехотой находились в палатке Петровича. Это они, понятно, кипеж подняли. И молодцы. Сейчас стояли разинув рты.

— Так, Петрович, спасибо тебе за все, за заботу, за волнения… извини… теперь все. Мы переезжаем. Нам транспорт нужен на полчаса.

— Это кудай-то?

— Какая разница, ты же за нас больше не отвечаешь. А, да, извини, ты за транспорт отвечаешь. Ничего особенного. До виллы лейтенанта Кравцова, на переднем краю.

Попрощались с Петровичем тепло. Хороший мужик.

Руслан с Пехотой даже ни о чем не спросили. По-моему, они смотрели на все произошедшее мистически.

А я был счастлив. Все! Теперь — свобода! Прохождение директивы — это как засор в канализации: сначала сделать ничего не можешь, но если прошло, то прошло. Бурным потоком. Теперь о нас — специфической группе журналистов — знают все. Все штабы, подразделения, блокпосты. И всем велено оказывать максимальное содействие. А мы, разумеется, будем этим широко пользоваться.

Через час мы были у Кравцова.

Опять начались будни. Через некоторое время нас перебросили под Аргун. Блокировали. Вскоре выяснилось, что блокировали зря. Боевики нас не дождались — ушли в Шали.

Вошли в Аргун. Тихо-мирно. Вообще мне эта тактика нравилась. Трошев энергично работал с местным населением. А оно на равнине было не таким, как в горах. Помягче. Как-то договаривались с боевиками, чтобы они сами уходили. Только я не очень понимаю как. Может, мирные делали вид, что договариваются, а те сами не хотели оставаться в мышеловке и уходили в горы?

Но, как бы там ни было, крови не было. Почти. Это в «ту» войну фигачили все подряд. В результате — потери, разрушения, ряды боевиков растут. Вместо одного убитого появлялись два новых, которые и не собирались становиться боевиками. Но — разрушенный дом, погибшая семья. Это все знают. Короче, большинство селений вокруг Грозного взяли без боя.

Это не значит, что легко было. Нет. И стреляли, и подрывали, и вообще не следует думать, что с цветами встречали. Кто-то рад был, кто-то… хрен их разберешь. Стрелял же кто-то по ночам. И фугасы подкладывал.

Но работы опять не было. Рваный ритм какой-то. Уже хотел подговорить Кравцова на какую-нибудь аферу. «А что, — думал я, — он парень молодой, веселый. Главное, чтобы Палыч не узнал». Но как-то ничего не придумал. Не устраивать же лихой рейд на БТРе в центр Грозного с целью захвата государственного знамени Ичкерии? Нет, в принципе классно получилось бы, Саныч бы вообще умер. Смело. Но глупо.

Потом пошли на Шали. Грозный уже почти к северу от нас был. Во забрались! Тут — та же история. Блокировать некого, все ушли. Заходим в город. Ребята Кравцова — впереди, пешком. Идут осторожно, поводя стволами из стороны в сторону (вот это — как в кино). Чуть сзади едут БТРы, мы с камерой посередине. Улицы пусты — народ по домам сидит.

Вдруг слышу крики впереди:

— Стоять! Стоять! Сюда. Руки за голову!

Подбегаем. Муха снимает. Перед нами метрах в ста — две фигуры. Робко приближаются. Боевики, что ли? Не успели выйти? Вид тот еще. Бомжи. Какие-то старые бушлаты, грязные штаны, нелепые шапки. Лица не разглядеть. Во-первых, далеко, во-вторых, грязные. Оружия нет. Скинули? Может, под бушлатами гранаты? Шахиды? Не хотелось бы. Хотя таких случаев пока не было.

Приближаются. Лица напуганные, заискивающие и… радостные? Нет. Показалось. Просто оскал напуганного человека.

Подошли. На чеченов не похожи. Хотя кто знает? Под Аргуном даже англичанина поймали. Увлекся исламом и сбрендил. Поехал с неверными воевать.

Дальше — обычная процедура: подсечка, ногой по печени (не сильно), руки за голову, энергичный обыск. Рывком за шиворот ставят обратно на ноги.

Допрос ведет Палыч.

— Кто такие?

Молчат. Стучат зубами. Смотрю — цивильные лица, хоть и грязные. Муха снимает.

— Погоди, — говорю, — Палыч, не бей — камера работает.

Машу Диме — подойди поближе, Руслану:

— «Колотушку», быстро, погоди, Палыч, погоди.

При слове «колотушка» парни совсем скисли. Руслан быстро достает из кофра микрофон, разматывает кабель, втыкает в камеру, отдает мне.

— Ребят, успокойтесь. Все нормально. Вы кто?

Мнутся. Тот, что постарше, заикаясь:

— Мы эти, пленные… заложники.

— Так пленные или заложники? Вы военные?

Отрицательно мотает головой.

— Вас похитили?

— Да.

Палыч толкнул меня в бок.

— Погоди, Крестовников, — повернулся к своим, — воины, пожрать, выпить, быстро.

Палыч был прав. Сначала накормить, успокоить. Тем более мы уже в центре. Здесь наша дислокация. Можно располагаться.

Воины быстро соорудили стол из ящиков. Пробежались по задним рядам. Собрали еду. А еды уже много было — огурчики, помидорчики, колбаска, водка, ого, «Исток», это здесь деликатес — по городу-то давно идем. Нет-нет, никакого грабежа — исключительно «добровольная помощь войскам-освободителям». Предварительная, так сказать, зачистка.

Короче, накормили, напоили. Ну, напоили несильно. Исключительно для укрепления духа. Ели они с жадностью. Себя мы тоже не забыли.

Включаем камеру.

— Ребят, вы откуда?

Старший, судорожно проглатывая недожеванный кусок колбасы:

— Я из Израиля.

— Чего? — Я что угодно готов был услышать, только не это.

— Из Израиля, — он испуганно посмотрел на нас, — но я советский… в 90-м году уехал.

— А как же ты здесь-то оказался?

— Приехал в Нальчик по делам. В прошлом году. Ну… бизнес у меня… надо было в Нальчик приехать.

— Так. И чего?

— Ну… там меня через три дня похитили.

— А как похитили?

— Ну… как. Затолкали в машину. И увезли.

— Ночью?

— Да нет, днем.

— Средь бела дня?

— Ну да.

— А как в Чечню доставили? Тут же блокпосты кругом.

— He знаю. Я всю дорогу на полу лежал.

— И что, не останавливали?

— Останавливали.

— И не проверяли?

— Не знаю. Дверцы хлопали, кто-то выходил, говорили о чем-то.

Я оглянулся на десантников. Они были мрачные. Я подумал: «Не дай бог каким-нибудь ментам сейчас появиться».

Повернулся к младшему. Пригляделся к нему. Лицо умное. Не шпана, не гопник.

— А ты откуда?

— Из Москвы.

Час от часу не легче. Еще сейчас скажет — в Москве похитили.

— А тебя где похитили?

— В Москве.

— …Да ладно.

— Правда.

— Вот прямо вот в Москве?

— На Таганке.

— …Как?

— Девушку ждал. Стоял на тротуаре. Подошли двое. Сбоку, почти со спины… Ткнули чем-то острым, не сильно, сказали — садись. И подтолкнули. А сзади уже машина, «Жигули», и дверца открыта. Впихнули и сами сели. Показали нож. Приставили к боку.

— Русские?

— Нет.

— И что потом?

— За город выехали. Там фура стояла. И повезли.

— Ну, фуры все подряд трясут!

— У них там, в кузове, в самой глубине, вплотную к кабине, перегородка была. За ней — узкое такое пространство. Там и везли.

— Останавливали?

— Да.

— А ты закричать не мог?

— Не мог. Со мной парень ехал. А когда останавливались, у нас лампочка загоралась. Не всегда. Видимо, только когда менты останавливали. Тогда парень мне к глазу нож приставлял.

— Долго ехали?

— Долго.

— Сколько примерно?

— Даже примерно не знаю. Темно было.

— И что потом?

— Привезли в село. Потом узнал, что это Ведено. Попал в семью.

— Работать заставляли?

— По мелочи. Воды натаскать и прочее. В целом неплохо было. Я даже их детей английскому учить начал.

Я подумал: крепкая психика.

— Они выкуп хотели?

— Да, только не эти. У этих я просто жил.

— А кто?

— Не знаю.

— А откуда ты знаешь, что выкуп хотели?

— Те, у которых я жил, сказали, что переговоры ведутся.

— Не били, под камеру ничего говорить не заставляли?

— Нет.

— А потом что?

— А потом стало плохо. Меня ваххабитам передали. Они заставляли укрепления строить, камни таскать, били, перегоняли с места на место.

Поворачиваюсь к старшему.

— А с вами что было?

— Привезли в Урус-Мартан. В яму посадили.

— Выкуп хотели?

— Да.

— Били, пытали?

— Да. На камеру обращение к родственникам заставляли делать. Требовали миллион долларов. Я им говорю: откуда у них столько? А они снова бить начинали. Потом снизили до пятисот тысяч.

— Работать заставляли?

— Нет, только били… и выкуп требовали.

— А с вами в яме еще кто-то был?

— Да. Два строителя из Волгограда. Один человек из Ставрополя. Двое из Пятигорска.

— Их тоже не в Чечне похитили?

— Нет. Но строителей не в Волгограде похитили — из Ставропольского края тоже, они там что-то строили.

— Что с ними стало, знаете?

— Нет.

Поворачиваюсь к молодому.

— И с тобой тоже другие заложники были?

— Я их десятки видел.

— Тоже про них ничего не знаешь?

— Двоих при мне убили.

— За что?

— Просто так. А одному голову живьем отпилили, за то, что бежать пытался.

Он помолчал. Я не мешал.

— И еще одного. В дороге. Когда перегоняли. Он идти не мог. Пожилой был. Фотокорреспондент. Еще в ту войну в командировку приехал.

У меня по спине мурашки побежали.

— Его фамилия была…?

— Да…

Я был потрясен. О его судьбе никто ничего не знал. Помолчали.

— Ребят, у меня к вам обоим вопрос: как вы здесь-то оказались?

Старший:

— Меня выдернули из ямы и привезли в Грозный, работать. Там было много таких, как я. Укрепления строили. Видимо, решили, что выкупа не дождутся. Это я потом понял. Они говорили, что война начнется. Потом сюда перегнали.

— А ты? — младшему.

— Примерно та же история. А здесь, когда вы окружать стали, это я по их разговорам понял, я уже начал по-чеченски немного понимать, у них тут суета началась. Они стали уходить. Про нас чуть не забыли. Потом вспомнили все-таки. Сегодня последние уходили. И нас повели. А как вертолеты начали над городом кружить, они совсем голову потеряли. Мы рванули в сторону. А им не до нас было. И тут вы появились.

— Понятно. Ребята, мы должны будем вас в штаб сдать, вы не пугайтесь, все нормально будет, они вас в Москву отправят. А там — одного в посольство, другого — домой. Ты вот что, земляк, телефон мне свой дай. Я же тоже из Москвы.

Он продиктовал. Первые три цифры совпадали с номером моих родителей.

— Так… ты… по какому адресу живешь?

Он назвал адрес. Это была улица моего детства.

Все. Грозный блокирован. Никаких переговоров. Будет штурм. Этого никто не скрывал.

Внутри — тысячи боевиков. Мощная система обороны. Блиндажи, окопы, рвы. Все передвижения — по подземным ходам, коллекторам. Каждый дом — крепость. Первые этажи оборудованы амбразурами. На нечетных этажах пробиты сквозные ходы — для снайперов. Было время подготовиться. При этом биться до последнего они не собирались. Хотели продержаться до конца января, а там Парламентская ассамблея Совета Европы — «руки прочь» и т. д. Но до 27 января — кровавая баня.

Это я от пленных узнал, с которыми интервью делал. У меня доступ был (карт-бланш!).

Первые пленные в этой войне — отдельная тема.

Они очень разные были.

В нашем сознании прочно укоренилось представление о боевиках как о каких-то страшных, свирепых монстрах, одним своим видом внушающих ужас. Ничего подобного. За редким исключением.

Они ничего не внушали — ни ужас, ни ненависть, разве что недоумение. Очень напуганные, жалкие, несчастные люди.

Когда мы делали с ними интервью, они еще «тепленькие» были, только-только в плен попавшие.

«Первично обработанные» в блиццопросах, которые проводили военные — спецслужбы до них пока не добрались.

Их за шиворот вытаскивали из ям, которые для таких случаев имелись почти в каждом подразделении, грязных, оборванных, с разной степенью побитости, и вперед — интервью.

Вот молодой парень, лет восемнадцать, вполне интеллигентного вида. Он напомнил мне нашего давнего знакомого — «Прафэсора»-студента. Кожаная куртка, джинсы. Все в грязи, но видно, что грязь свежая. Руки за спиной, испуганно озирается на военных, на нас смотрит с надеждой.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

— Лечи, — голос дрожит, еле слышен.

— А сюда как попал?

— Не знаю.

— Как это?

— Шел по улице, остановили, забрали.

— Да ты, блядь… — вмешивается в интервью кто-то из военных.

— Погодите, — говорю, — не мешайте. Шел по улице, и что?

Трясется, молчит.

— Ну?

— Шел по улице, остановили, забрали.

— Это я уже слышал. Дальше-то что?

— Говорят — ты боевик.

— А ты не боевик?

— Нет.

— А куда шел-то?

— К маме.

Военный не выдерживает.

— Да к е…ной маме он шел! Мы его на окраине поймали. Из города слинять пытался.

— Это так? — спрашиваю парня.

— Я к маме шел.

— А мама где живет?

— В Аргуне.

— А что же ты в Шали делал?

— У друга был.

— Ты где сам-то живешь?

— В Аргуне, с мамой.

— Война кругом — так ходить-то, от мамы к другу и обратно, не стремно?

— Зачем?

Смотрит на меня непонимающим взглядом.

— Ладно. Из Шали в Аргун ты пешком идти собирался?

— Не знаю.

Военный опять не выдерживает.

— Ты, блядь, лучше расскажи, зачем у тебя при себе «Кенвуд» был?

«Кенвуд» — это рация переносная, очень хорошая, удобная, еще в ту войну чеченцами широко использовалась. У наших таких не было, завидовали очень.

Молчит. Трясется.

— У тебя с собой рация была?

— А?

— Ладно, спасибо, достаточно.

Парня уводят, по дороге слегка отвешивая по почкам.

Мне было его жалко. Совсем молодой, совсем не дикий, про маму рассказывал. Зачем он ввязался в эту фигню, что теперь с ним будет?

А потом подумал: поменяйся мы местами, он бы меня пожалел?

Вот первое отличие нынешней войны от предыдущей. Чрезвычайное ожесточение. А тогда по-другому было. При всех ужасах они отдавали наших солдат матерям живыми и чаще всего невредимыми, а федералы легко отпускали схваченных боевиков по амнистии или при очередных мирных переговорах, в знак доброй воли, так сказать.

Теперь все изменилось. Слишком много отстреленных пальцев и отрезанных голов. Слишком много похищений и взрывов.

Чечены тоже изменились. Слишком много бомбежек и зачисток было в ту войну. Слишком много родственников погибло. За три прошедших года они успели это осознать. Раньше они даже контрактников от срочников отличали, ненавидя первых и снисходительно относясь ко вторым. Теперь все равно, контрактник ты, срочник, офицер или вообще гражданский. Главное, что русский.

Да… Вряд ли он бы меня пожалел.

Я так и не узнал, что с ним стало. Только потом начал догадываться. Но об этом позже.

А вот другой случай.

Этот мужик не был «тепленьким». С ним уже успели поработать «соответствующие структуры».

Приехал человек из штаба группировки.

— Собирайтесь, — говорит, — быстрее, мы зверя поймали.

Ну, я подумал: «зверь» — это в обычном смысле, в бытовом, зверьками их часто называют.

— А что, — спрашиваю, — такая спешка? Подумаешь.

— Да вы не поняли, это настоящий зверь, изверг.

Побросали аппаратуру в «уазик», поехали. По дороге, естественно, интересуюсь, что за зверь такой.

— Все на месте узнаете, — «человек из штаба» был неразговорчив.

Ладно, думаю, посмотрим. А сам заинтригован дико.

Приехали, аппаратуру развернули, ждем.

Приводят «зверя». Руки за спиной скованы наручниками. Голова низко опущена. Волосы взъерошены, весь в бороде, огромный. Конвоируют четыре автоматчика. Лица напряженные.

Я сразу подумал: были бы кандалы, наверняка надели бы на ноги. Точно зверь.

Наш сопровождающий говорит:

— Вот, такой-то, такой-то, по нашим оперативным данным, зверствовал в Наурском районе. В период с января 1997 года после вывода федеральных войск лично зарезал девяносто человек.

— Сколько???!!!

— Девяносто. Женщин, стариков, детей. Русских.

Я не поверил. Беру микрофон, Муха включает камеру.

— В чем вас обвиняют?

— Нэ знаю.

— Так я не понял, вы людей убивали?

— Убывал.

— Сколько?

— Нэ знаю, нэ счытал.

— Гхм… ну… хоть приблизительно.

— Многа.

— Русских?

— А каво эще?

— За что?

— За дэло.

— За какое дело?

— У мэна вса семя пагибла.

— А они-то при чем?

— Ви всэ пры чом.

А взгляд спокойный, равнодушный, никаких чувств, каменный.

Когда его увели, я спросил у «человека из штаба»:

— И чего вы с ним делать будете?

— Как чего, следствие проводить, потом под суд отдадим.

— Так чтобы судить, надо уйму доказательств найти. А где вы их возьмете?

— Он до суда не доживет.

— Что, застрелите «при попытке побега»?

— Ну что вы, зачем нам его убивать. Мы его в СИЗО отправим. Либо в Пятигорск, либо во Владикавказ. И все.

— Что — все?

— То. Его урки сами кончат.

Этих пленных перед нашей камерой много прошло. Обо всех не расскажешь. Были и явные отморозки, и вполне приличного вида люди. Был даже врач какой-то. Его подозревали в том, что он лечил раненых боевиков. Я удивился — ну и что? Врач — он и есть врач. Всех лечить должен. Мне ответили, что всех, только не бандитов. Тут у нас дискуссия серьезная завязалась. Я сказал, что вряд ли у человека выбор был — или лечи, или к стенке вставай. Мне ответили — еще неизвестно, может, не только лечил, может, еще и стрелял. Спорили долго. В результате сказали, что его скорее всего отпустят. Разберутся и отпустят. Я не очень поверил.

Еще удалось много ценной информации получить. Про то, как в Грозном к штурму готовятся. Серьезно готовились, про это я уже рассказывал.

Вспоминал новогоднюю ночь с 94-го на 95-й. Ее многие вспоминали. Становилось не по себе.

Но наши тоже не спешили. Готовились.

Тем временем начала работать Ханкала. Там расположилось командование Объединенной группировки, штабы всех родов войск, а также журналисты, тарелки — в общем, кипела жизнь.

Мне было необходимо туда попасть. Материала накопилась куча. Надо было смонтировать («телецентр» Костя Смирнов все-таки переправил — мужчина), перегнать (тарелка прилетела, правда, почему-то без смены). Но я не стал звонить Тане и скандалить. Возвращаться в Москву не хотелось — все только начиналось. Вы не поверите, но это затягивает.

Прощаться с Костей и Палычем не пришлось — их самих туда переводили. Там все лучшее собирали. К тому же от Шали до Ханкалы — рукой подать.

Это славное место я хорошо помнил с той войны. Тогда неплохо обустроились. Лагерь был похож на город. Деревянные казармы, водопровод, несколько каменных зданий еще советской постройки. И даже одно старинное — большое, дореволюционное, там командующий располагался, Тихомиров.

Потом, в 96-м, это все досталось гвардии независимой Ичкерии.

Прибыли на место. Ничего не понимаю. Чистое поле. Ни намека на здания. Ряды палаток. Грязь.

Чуть поодаль стоит поезд. Ханкала — это вообще-то железнодорожная станция. Только от нее ничего не осталось. Кроме рельсов. Да и те местами побомбили. Правда, видимо, уже починили.

Пока десантники располагались, спрашиваю у «местных» (это те, кто прибыл сюда на неделю раньше): а где, говорю, журналисты?

— А вон, в поезде живут.

— А…

Хорошо, что мы не в поезде живем. Я там спать не могу — ноги не помещаются. В палатке лучше.

— Муха, пойдем погуляем.

Руслан и Пехота смотрят на нас с опаской.

— Нет-нет, просто погуляем, правда.

Идем к поезду. На ногах — унитазы. Но ничего, у нас штык-ножи есть.

Захожу в ближайший вагон.

Ох страдальцы! Духота, теснота, вагоны плацкартные. Не уединишься в купе. Я имею в виду — текст написать.

Кто-то стучит на лэптопе, в соседнем расположилась аппаратная, идет монтаж. В следующем отсеке — озвучка. Корреспонденту мешают — шумят, он не может озвучить (нет, он не капризничает, просто в таком шуме озвучивать нельзя — брак будет). Он орет: да помолчите вы две минуты, дайте текст наговорить. Никто не обращает внимания.

— Брат, говорю, иди на улицу, через «колотушку» на камеру озвучь — все лучше будет.

Он смотрит на меня с удивлением.

— А действительно…

Почему с удивлением? Я на корреспондента не похож, причем давно уже. Вид военно-полевой, рожа, наверное, тоже, на боку штык-нож висит.

В следующем отсеке газетчик озвучивает заметку по «Иридиуму». Богатая, наверное, газета. Запомнилось название — он его громко произнес, гордо: «Кровь людская — не водица».

А чего они, думаю, в вагоне трутся? Все же можно на улице делать — светло еще. Ну, кроме монтажа, конечно. Не приспособились еще. Не догадались.

Перехожу в следующий вагон. Та же картина. Только вообще не протолкнуться. Знакомых пока не вижу.

Решил идти вдоль вагонов, по воздуху. Так быстрее будет. Вышел. Смотрю — две тарелки разворачиваются. Моей нет. А чего им без меня суетиться?

Захожу в следующий вагон. Из тамбура кричу:

— Тарелочники от «Один+» есть?

Нет.

В следующем — нет.

В третьем — есть.

Сидят грустные. Пол вагона коробками их заставлено. Да еще «пехотные» ящики.

— Здорово, мужики, я — Крестовников.

Они обрадовались.

— А мы думали — чего нам тут делать-то? Тебя нет, работы нет, водку всю в Моздоке выпили.

— Ну, вот он я. Работа будет. Только не сегодня. И водка будет. Сегодня.

Они заметно оживились.

— Только вы в этом клоповнике жить не будете.

— А где же?

— В кемпинге. Вы пока железо это на улицу выгружайте. Я за вами вернусь.

Выхожу на воздух. Муха даже не заходил. Он издали все понял. Стоит, курит. Балдеет.

— Пойдем транспорт подгоним.

Возвращаемся в расположение, срезаем унитазы.

— Палыч, дай БТР.

— Бери.

Как легко у нас все стало! Он даже не спросил зачем.

Подъезжаем к поезду. Жаль, не я за рулем, нельзя. А то вообще отпад был бы! Но и так ничего — эффектно получилось. Пижон я все-таки. Иногда.

Представьте себе картину. У тусовки как раз миновал первый приступ жажды труда. Большинство вышло покурить. К поезду подъезжает БТР. Уже страшно — из них многие-то первый раз на войне. За рулем — десантник. На броне — два мужика. На военных не похожи. Но и на штатских тоже. Штык-ножи. У одного — интересное сочетание армейского камуфлированного бушлата и длинных волос (в Ханкале Муха расслабился). В общем — бандформирование. Причем не чеченское, а… во! Махновское!

В БТР грузятся ящики — имущество канала «Один+», на броню садятся тарелочники под конвоем двух махновцев. Что подумали зрители? Имущество похищено, сотрудники в заложниках?

Въезжаем в расположение. Выгружаемся.

— Палыч, у нас пополнение. У тебя еще две палатки найдутся? Одна для живой силы, другая для телебронетехники?

Я, конечно, обнаглел. Думал, сейчас Палыч ворчать начнет, аргумент приготовил — сами, мол, говорили, что с нами веселее.

Палыч равнодушно забычковал «Донтабак», сплюнул желтой слюной.

— У меня нет. Щас бойцов к соседям зашлю.

Знаете, чем война отличается от учений? Или, скажем, от гарнизона? Тем, что тут страшно, а там нет? Отчасти да. Но ведь на войне НЕ ВСЕГДА страшно, а на учениях ЧАСТО страшно. А в гарнизоне — СТРАШНО СКУЧНО.

На мой взгляд (дилетантский, конечно), у войны есть маленькое преимущество. На войне больше свободы. Потому что меньше проверок. Проверять некогда — война. И некому — проверяющие любят тыл. И война сама учит — ответственности, дисциплине (настоящей, а не показной), бдительности.

На войне младшие часто обращаются к старшим на «ты». И это никому не мешает воевать.

На войне старшие закрывают глаза на мелкие шалости младших. И это тоже никому не мешает воевать.

На войне солдат может ходить в кроссовках и свитере. Потому что в кроссовках удобнее, а в свитере теплее.

На войне ни от кого не требуют начищенных пуговиц. Потому что это не имеет к войне никакого отношения.

И так далее.

Впрочем, меня могут опровергнуть и привести примеры. Но это будут примеры идиотизма. Которого на войне тоже много. Но гораздо меньше, чем на учениях и, тем более, в гарнизонах.

Это я все к тому говорю, чтобы начать рассказывать, как мы провели первый вечер в Ханкале. А провели мы его классно.

Был накрыт стол. Его сконструировали из различных пустых ящиков военного назначения. Из них же сделали скамьи.

Стол ломился от закусок. Закуски были следующего происхождения:

казенные — тушенка, сгущенка, наиболее вкусные элементы сухпайков;

коммерческие (в Ханкале уже работала палатка военторга) — колбаса «Краковская», плавленые сырки, карамельки, печенье «Лютики», тонизирующий напиток «Байкал»;

частные (запасы тарелочников, привезенные из Москвы) — сырокопченая колбаса, консервы, шоколад;

благотворительные (пожертвования жителей Шали и других населенных пунктов, через которые проходило войско Кравцова и Палыча) — консервированные огурцы, помидоры, опять же тушенка, колбаса различная.

Водка «Исток» — количество большое.

Откуда водка? Схему работы бутлегеров на войне раскрывать не буду в интересах журналистов будущих поколений. Если в зоне боевых действий вам нужна водка — она сама вас найдет. Исключение составляют лишь территории, на которых действуют законы Шариата. Да и то — ерунда это все.

Наши тарелочники были потрясены. Еще никогда их командировки не начинались так сказочно. А они люди бывалые, поверьте.

Выпили за встречу, потом — за победу, потом — молча, стоя и не чокаясь. Потом просто выпивали.

Приходили гости из дружественных подразделений.

Потом мы ходили в гости к дружественным подразделениям.

И заметьте — никаких безобразий. Криков, стрельбы в воздух. Тем более не в воздух.

Ну, легкие безобразия, конечно, были. Например, Пехота пошел в сортир. А сортиры в Ханкале построили очень быстро, потому что технологично. А технология была такая. Экскаватор вырывал яму. На яму клались четыре крепкие доски — две вдоль, две поперек. А на доски ставился скворечник. Но скворечник квадратный, а яма-то круглая. И немного шире. Таким образом, с каждой стороны оставался зазор.

Ну, в ту войну примитивно шутили. Идет человек в сортир. Дожидаются, пока штаны спустит, сядет (секунд десять), и в зазор — камень побольше. Клиенту — брызги снизу, шутникам — радость.

Но прогресс не стоит на месте. Технологии развиваются.

Пошел, значит, Пехота в сортир. А Палыч (пожилой человек!) взял шашку дымовую, да не просто дымовую, а страшную, с красным таким дымом, подождал десять секунд — и в зазор. А она ведь не сразу раскочегаривается — сначала слабый дымок пошел, а потом — раз! — весь сортир объят красным дымом, как пламенем, очень красиво. А из него Пехота выскакивает со спущенными штанами. А Муха, циник, снимает.

Всем очень понравилось.

А кроме безобразий был еще костер. Песни под гитару. Какое войско без гитары? Сначала бойцы пели — очень содержательные песни про дембель, про родную.

А потом Муха, рокер, взялся за дело.

Всем очень понравилось.

Потом мне стало казаться, что мы не под Грозным, а под Троей и палатки наши — не палатки, а шатры, а на столе — не «Краковская», а куски зажаренного на вертеле быка, а Палыч — не Палыч, а Агамемнон.

А потом я уснул. В общем, все получилось.

Наутро начали работать. Никакой опохмелки, заметьте. Война. Мы уединились в шатре. Стали отсматривать материалы. Это заняло довольно много времени. Не отсмотрели и трети — зазвонил «спутник». Опять же заметьте — не забыли включить. Звонила Таня Собакина.

— Кирилл, привет.

— Привет.

— Как вы там устроились?

— Лучше не бывает. Нет, я серьезно. (Она могла подумать, что я ерничаю, как всегда.) Классно устроились.

— Я рада. У тебя включение сегодня.

— А чего включать-то, ничего не происходит.

— Надо. Страна по тебе соскучилась.

— А… привет стране.

— Вот сам и передашь.

— Ну, Тань, мне, кроме привета, правда передать нечего. А привет могу. Только это другая передача.

— Слушай, Крестовников, ты зануда. Ты меня достал. Почему я все время должна преодолевать твое сопротивление?

— Да? Я думал, это я тут преодолеваю. Ну ладно, сколько минут позора?

— Да две-три, не больше. Сходи в пресс-центр, возьми сводку, обработай ее литературно.

— Не, давай одну. Две-три не выдержу.

— Ну давай, зануда, — она была почти ласкова. — В 22.15. А в 21.55 — техпроба.

— Понял, целую.

Поплелся в пресс-центр. Это недалеко. Захожу, здрасьте, говорю. «А можно сводку получить?» — «А пожалуйста».

Дают листок.

— А к вечеру свежачка не будет?

— Нет, только завтра утром.

— А, спасибо.

Тащусь обратно. По дороге изучаю документ.

«За прошедшие сутки силами Объединенной группировки федеральных войск (сил) на Северном Кавказе уничтожено 950 боевиков, 13 единиц бронетехники бандформирований. Захвачено 45 гранатометов, 245 единиц стрелкового оружия. Обнаружено и ликвидировано 3 склада боеприпасов. Изъято 1,2 тонны наркосодержащих веществ, ликвидировано 4 подпольных нефтеперегонных завода. Потерь в рядах федеральных войск нет».

Да, думаю, бедные боевики! Такие потери! За одни сутки! И какая лаконичность стиля! Это, значит, каждый день такие успехи! Это, значит, уже почти 100 000 боевиков уничтожено. Это только убитые. Значит, раненых около 300 000! А кто же Грозный-то обороняет? Ведь вся Чечня уже убита или ранена. А если ту войну посчитать, то уже раз восемь. А у нас потерь нет! Ни убитых, ни раненых. Действительно, я разве видел? И у Костика под Гудермесом не грузили на «коробки» — это мне показалось, и в других местах.

Вот как это можно обработать литературно?

Остаток дня посвятил отсмотру материалов.

Вечером вышел в прямой эфир. Умничать не стал. Наплел что-то про то, как все здорово устроено в Ханкале и боевикам теперь не устоять. Даже на одну минуту не натянул. 50 секунд позора. Потом были Мишины вопросы. Ну, он умный, понимает, что к чему, спрашивал обтекаемо, давая мне возможность так же отвечать.

Все. Рабочий день окончен.

Вы думаете, мы начали безобразничать? Ничего подобного. Спать легли.

На следующий день уединился в шатре. Материалы были отсмотрены, раскодированы, можно было писать тексты.

Звонит «спутник».

— Таня! Дай жить! Ты видела, что вчера было? Страна по мне уже не скучает? Я не могу говорить в эфире, когда говорить нечего!

— Кирилл, ну придумай что-нибудь.

— Тань, у меня пять сюжетов! Понимаешь, пять! В том числе бой в натуральную величину и про заложников — вообще сенсация! И еще про пленных боевиков! Они вам не нужны?

— Нужны, Кира, нужны. Но включения тоже нужны. Все включаются, и мы должны.

— Да? А ты видела, с чем они выходят? 950 боевиков уничтожены! Каждый день! Курам на смех! И они не виноваты. Они нормальные ребята. Профи. Это их пресс-центр говном кормит. И никуда не пускают. У них выхода другого нет. А у нас — карт-бланш. Так на фига нам с этой ахинеей выходить?

— Кир, ну сделай это для меня. Придумай что-нибудь.

— Таня — классная женщина. Она это просто скрывает. Но включает, когда надо.

— Придумай… — я говорил уже спокойней. — Я только одно могу придумать. Пришлите сюда еще кого-нибудь. Стажера. Парня способного. Для него это рывок будет. Он будет стараться, придумывать. Вы, кстати, смену обещали.

— Пришлем-пришлем. Скоро пришлем. Но ты у нас там один пока. Ты уж постарайся, напрягись. А мы тебя сменим скоро.

— Да не надо меня сменять. Я не устал. Наоборот, втянулся. Вы просто вторую группу пришлите, чтобы вот таких вил не было. А когда я в Грозный ломанусь, а потом, может быть, в горы или еще куда-нибудь, вы чего делать будете?

— Да пришлем, говорю же. Но мы же не можем вот сегодня прислать.

— Сразу надо было. Вместе с тарелкой. Вы когда вперед думать будете?

— Будем, обязательно будем, ты только сейчас напрягись, пожалуйста.

Мне показалось, что она говорит со мной, как с душевнобольным. А может, правда?

— Ладно, наплету чего-нибудь. Только не обессудьте. В 22.15?

— Да, а в 21.55 — техпроба. Целую тебя, мой дорогой.

Отбой. Ого! Я повертел трубку в руках. «Целую, мой дорогой». Чего это с ней?

Про вечерний позор решил не думать. Продолжил писать тексты. К вечеру закончил. Нормально получилось.

— Пехота!

— А?

— У тебя завтра звездный час!

— Че?

— Че-че. Пять сюжетов. Справимся? Все коды есть.

— Почем?

— От полутора до восьми минут.

— Не могу знать.

Вот конкретный человек Пехота — никогда не темнит.

На прямое включение шел, ну, не как на казнь, конечно, но… почти. Мысли не было ни одной. Вообще-то я никогда не готовился. В смысле — не писал тексты, не учил их наизусть. Главное, материал знать, а слова сами польются. И всегда получалось. Вообще считал включения самым легким и приятным видом работы — и драйв есть (прямой эфир!), и геморроя никакого. Но чтобы ни одной мысли не было!

Прошла техпроба. Мыслей нет. Ну ничего, еще 20 минут. Что-нибудь придумаю. Но вы знаете, как это бывает. Когда нужно ОБЯЗАТЕЛЬНО что-то придумать, причем вот прямо сейчас, как назло, ни одна мысль не приходит. Кроме одной — что времени все меньше.

Все — 22.10. Всхожу на эшафот. Руслан вешает петлю (да-да, это так называется), подключает микрофон. Из Москвы голос звукооператора:

— Кирилл, вы готовы?

Готов ли я? Кошмар.

— Тридцать секунд — включаю студию.

«…A сейчас с нами на связь вышел наш корреспондент в Чечне Кирилл Крестовников (покрываюсь холодным потом), здравствуйте, Кирилл».

— Добрый вечер, Михаил.

— Кирилл, какие у вас последние новости?

Начинаю говорить. С ужасом понимаю, что литературно озвучиваю ВЧЕРАШНЮЮ сводку. Дальнейшее помню плохо. Миша задал еще пару обтекаемых вопросов. Я что-то ответил. Потом слышу: «Спасибо, Кирилл. С нами на связи был наш корреспондент в Чечне Кирилл Крестовников». Дальше голос звукооператора: «Кира, спасибо, все нормально, отключаемся».

Ну, это он про звук говорит — все нормально, ему-то что. Звук, наверное, действительно нормальный.

Дрожащими руками отцепляю микрофон, Руслан снимает петлю, отцепляет от ремня коробочку с ручкой и лампочкой (никогда не задумывался, что это такое). Муха отключает камеру.

На негнущихся ногах иду в расположение. На унитазы не обращаю внимания. Не срезая их, дохожу до телефона.

— Алле… Таня.

— Привет, Кирилл, ну вот видишь, все замечательно!

— Что… замечательно?

— Ну что, нормальное включение, ты, как всегда, молодец.

— Ты… в этом уверена?

— Ну конечно, стоило так кипятиться. Не хуже других. Даже лучше. У тебя как-то живее получилось, красивее. И сам хорошо выглядишь.

— А… ну ладно… я рад… давай, до завтра.

— Давай, Кирюш, тебе тут все привет передают. До завтра.

ОНИ НИЧЕГО НЕ ЗАМЕТИЛИ!!! Ну пресс-центр!

С этой минуты проблема прямого включения перестала меня волновать в принципе. Все очень просто. Даже в пресс-центр ходить не нужно. Надо лишь бережно хранить ту, старую сводку — неисчерпаемый источник информации о событиях на Северном Кавказе.

Каждый день у меня начинался творчески. За утренним растворимым кофе я сам решал, сколько за минувшие сутки было уничтожено боевиков, сколько захвачено подпольных складов наркотиков, единиц стрелкового оружия и т. д.

Главное, чтобы средние цифры крутились вокруг базовых данных. Из той, первой сводки, за которой я прогулялся в пресс-центр. Например, если вчера мы уничтожили 800 боевиков, то сегодня будет 1000 (в среднем — 950), или — если вчера захватили 290 единиц стрелкового оружия, то сегодня захватим 200 (в среднем — 245). И так далее. Очень удобно.

И не беда, что цифры чуть-чуть разнились с данными других каналов. Что поделаешь, война — разночтения!

А еще была штучная информация — имена-фамилии убитых главарей бандформирований. Вот тут не схалявишь. Но эта проблема тоже просто решалась — достаточно было перекурить с коллегами с другого канала, выходившими в эфир за час до меня.

Так прошло несколько дней. Сюжеты были смонтированы, отправлены в Москву. Был успех. Личная благодарность от Саныча.

А потом я заскучал.

Прибыло подкрепление из Москвы. В виде неопытного молодого корреспондента Гриши. Гриша был чистенький, аккуратный, скромный. Очень старательный.

Я обрадовался — новый человек, про Москву поговорить можно, новости от пресс-бара узнать.

Мы даже стол организовали. Водку «Исток». Он очень испугался — как же так, мы на работе! Пить не стал. Ладно, думаю, привыкнет, унитазы поносит — все встанет на свои места.

Поговорили про Москву. Надо же, там метро, машины ездят, девушки ходят! На улицах — фонари горят. Прямо не верится.

Новости про пресс-бар. Женька уже два круга сделал: Грузия — Сербия — Израиль; Абхазия — Косово — Газа. Молодец — стабильный.

Потом я с Гришей семинар по безопасности провел. Хотя зачем ему это здесь, в Ханкале?

Гриша был очень добросовестный — каждый день ходил в пресс-центр. Хотели подарить ему штык-нож. Испуганно отказался. Пользовался дощечкой.

Очень старательно выходил в прямой эфир. Все цифры назубок знал — не халявил. Говорил с выражением.

Он был такой трогательный, что никому даже в голову не пришло дымовую шашку ему в сортир бросить.

А я отчаянно скучал.

Отметили Новый год. Подробно рассказывать не буду. Вы все знаете — ассортимент на столе, водка «Исток», песни про родную, про Никитенко Свету. Костер. Шатры. Троя. Зажаренный бык. Палыч — Агамемнон.

Гришу напоили до изумления. Мамы! Не пускайте к нам хороших мальчиков!

Потом опять пошли будни.

На какое-то время однообразное течение лагерной жизни было нарушено прибытием иностранных корреспондентов.

Мы с Мухой не могли пропустить этого зрелища и пошли балдеть. Я даже задумал сделать сюжет на эту тему. Поэтому взяли с собой Пехоту со штативом.

Американцы, немцы, итальянцы и француженка в красных сапожках на каблучках (честное слово, не вру — очень много свидетелей).

Прибыли они верхом на трех БТРах — уже зрелище.

Поселили их в поезде. В специально отведенном вагоне. Нет, он не был каким-то особенным — такой же плацкарт. Как вы понимаете, сортиры в поезде не работали. У каждого вагона — по две ямы со скворечниками. Воды тоже не было — цистерна приезжала. Муха говорит:

— Предлагаю начать сюжет с экшена — дымовая шашка в сортире.

— Погоди, — говорю, — Муха, это жестоко. Этот сортир для них сам по себе — экшен. Я бы даже сказал — хорор.

Ну, разместились они в вагонах. Пока ничего. Немного смущены, но весело так щебечут.

Я, конечно, к француженке:

— Можно интервью?

Слегка удивлена. Интервью она сама приехала делать.

— Можно, — сносно говорит, акцент не сильный.

— Как вам здесь понравилось?

— О! Очень интересно!

— А что интересно?

— Люди.

— А… да, это действительно интересно.

Они всегда говорят, что им нравятся люди, когда сказать больше нечего.

Приближалось время обеда. Ну, думаю, теперь будет экшен. Даже целых два.

За ними пришел мрачный прапорщик. А от поезда до столовки — раз восемь срезать. А француженка — на каблучках. И люди, которые им так понравились, в том числе мы, ни о чем их, естественно, не предупредили.

Ну, вы поняли — экшен был забойный. Шли они минут сорок. Хотя ходьбой это трудно назвать. А Муха снимал. Рубрика «No comments».

Дошли все-таки. Входят в столовку. Считается, что современная видеотехника не умеет передавать запахи. Большая ошибка. Еще как умеет! Надо просто крупно показывать лица иностранных корреспондентов, вошедших в армейскую столовую.

Расселись за столами. Подробно описывать не буду. Скажу лишь, что современная видеотехника умеет передавать не только запахи, но и вкус пищи.

Ушли они, по-моему, голодными.

А ведь была еще и обратная дорога!

Как вы поняли, в этот день я не скучал. Быстренько смонтировали сюжет — такой материал! В эфир он не пошел. Саныч, как мне Таня потом рассказала, долго хохотал, хлопал себя по коленям, утирал слезы. Но — зарубил. Сказал, что это — для сокровищницы программы «ВЗОР», но не для эфира — политкорректность.

Справедливости ради должен сказать, что уже через несколько дней фирмачи резво бегали по лагерю, на ходу срезая унитазы, и с аппетитом поедали «парашку». Человек ко всему привыкает.

Потом опять пошли будни. Но на этот раз длились они недолго. Забыл сказать — будни буднями, но федералы работали.

Пока мы балдели, издевались над иностранными корреспондентами, над зрителями в прямом эфире, авиация и артиллерия долбили Грозный. Точечно, как уверяли нас в штабах. Я не очень верил, помня прошедшую войну. Если со связью ничего не изменилось («Коста, увады рэбат»), то откуда возьмется «точечность»?

Будущее показало, что я был не совсем прав.

Тем временем Ханкала зашевелилась. Повысилась активность на вертолетной площадке (она была недалеко от нашего кемпинга) — «коровы» летали без передышки, возили боеприпасы.

В гости к коллегам ходить стало небезопасно — широкое «асфальтированное» поле между поездом и лагерем превратилось в проспект с оживленным движением БТРов, БМП и даже танков.

В пресс-центре темнили, но было и так понятно: вот-вот штурм.

Все — свершилось. Завтра рано утром выступаем.

Я провел короткое совещание.

— С десантниками пойду я и Муха, Руслан и Пехота — по желанию. Желание есть?

— Есть, — оба.

— Смотрите, это дело добровольное.

Хохол выпятил грудь.

— Мы уже обстрелянные.

— Обстрелянные. Да. В окопе! А тут — город, и стреляет каждый кирпич.

— Мы идем.

— Хорошо.

И тут робкий голос подал Гриша:

— А можно я тоже пойду?

— Можно. В другой раз. Твой пост здесь. В эфир выходить. Теперь сводки знаешь, какие пойдут? Закачаешься.

Рано утром грузимся на БТРы. В воздухе жидкая гадость — смесь дождя, тумана и асфальта.

Выехали из Ханкалы. Пока идем походным строем. Впереди стрельба.

Вот и окраина города. Стрельба пошла более плотная.

Дальнейшие события развивались стремительно. Мы как-то незаметно для самих себя втянулись в бой. Ну, это для нас незаметно. Даже, может быть, для Кости с Палычем. А наверху план был. Наверняка. Я даже знал его в общих чертах.

Впереди штурмовые отряды — группы захвата объектов. По улицам передвигаются тройками — впереди тройки со стрелками, за ними — тройки с гранатометами или огнеметами. Все тройки движутся парами — по разным сторонам улицы. Каждая стреляет, соответственно, по противоположной стороне. Нет, не друг в друга, вы не так поняли. Стреляют чуть вперед. Это я просто вольно процитировал сухой армейский язык.

А за ними — группы поддержки. Это десантники.

Еще чуть сзади — группы огневой поддержки. Танки, минометы.

Новая тактика ведения боевых действий в городе. В ту войну не так было — напролом перли.

Но ни один план не переживает встречи с противником. Во всяком случае, в какой-то момент мы впереди оказались. То ли тройки были перебиты, то ли с нами смешались.

Тактика опять оказалась проста. Медленно двигаться вперед и поливать каждый сантиметр пространства перед собой из всего, что есть. Так надежней.

Забыл сказать. Все спешились. Ногами передвигались. БТРы шли сзади, танки еще дальше. Впереди — пехота. В данном случае — десантники. Это правильно было. Если «коробки» впереди — их гранатометами сожгут, а потом — завал, пробка, мясорубка. В ту войну так и было. А сейчас ничего — хорошо шли.

Это на нашей улице так было. Как на других — не знаю.

Еще я опекал Муху. Как-то так сложилась моя судьба — операторов за шиворот водить. Нет, не потому, что они боятся, Мухе, как вы знаете, вообще все по барабану. Просто они не видят ничего. Один глаз зажмурен, другой — в видоискателе.

Потом смотрю — что-то знакомое. А, больница! Узнал. В 95-м ночевал в ней однажды. Вот, мы ее взяли.

Короткая передышка. Смотрю — на стене надпись: «Добро пожаловать в Ад!» Это нам. Знакомо. А вот что-то новенькое. Зеленой краской. Под арабскую вязь стилизовано. «В раю под сенью сабель». Поэтично. И две сабли — скрещенные и кривые. Это они про себя.

Передышка была недолгой. В таких делах останавливаться вообще нельзя.

Прошли несколько кварталов частного сектора. Бедные частники! Теперь им жить негде будет. Да они сюда уже вряд ли вернутся. А нам стоит. Потом. Не забыть бы. Подвалы-то уцелели. А там — огурчики, помидорчики, колбаса различная. Чего добру пропадать? Вы заметили, как мысль течет? Как бред, правда?

Пытаюсь сориентироваться. Где мы? Посмотрел налево-направо. Вправо уходил проспект. Широкий и разбитый. Забыл название. В конце, вдали, — знакомые очертания. Монумент. А! Это — Площадь Трех Дураков. На самом деле — Дружбы народов. Просто там монумент стоит, большой такой, массивный — чечен, ингуш и русский. Это их тремя дураками называли. Еще при советской власти, кстати. А в ту войну при бомбежке всем трем дуракам головы оторвало. Символично.

Идем дальше. Еще несколько кварталов, и выходим на улицу Лермонтова. Уже до Минутки недалеко. Это площадь такая. Название неофициальное. Но единственное. И мало кто знает, почему так называется. Я тоже не знаю. Вернее, знаю, но смутно. Вроде там раньше узкоколейка была. А район густонаселенный. Был. И там поезд останавливался — людей на завод возил (нефтеперерабатывающий, кажется). Так вот, стоял он всего одну минуту.

He успел на поезд — опоздал на работу. А тогда с этим строго было. Посадить могли. Это совсем давно было, при Сталине, до Великой Отечественной.

Другая версия — раньше там кафе было с таким названием, очень популярное. Не знаю, может, и было. Только от него все равно ничего не осталось. А скорее всего, его тоже в честь поезда назвали, который минуту стоял.

Да, я отвлекся. Уперлись мы, значит, в Минутку. А это уже круто. У них там главный узел обороны. Если ее взять — считай, весь город взят.

Но в тот день ее не взяли. Даже не пытались.

У Кости потери — двое раненых — один тяжелый, другой несильно. Отправили их на окраину — там уже госпиталь полевой развернули. Хотя нет, отправили троих — еще один ногу сломал. Как — сам не помнит. Ничего удивительного. Нельзя же все время под ноги смотреть, когда в тебя из окон стреляют.

Ночь в городе. В городе, где идут боевые действия. Особая тема. Ни покурить спокойно, ни поесть нормально, ни поспать. Боевое охранение, кругом постреливают. Все как положено.

И, конечно, снайперы. Их время. Звездный час. Даже много звездных часов — ночи длинные.

Любое движение засекают сразу. Из-за БТРа не высунуться. У них приборы ночного видения были, мы о таких штуках могли только мечтать. Тут целая наука, как технику располагать, как за жилыми домами скрываться.

С домами, кстати, тоже отдельная тема. Они из окон стреляли и позиции по горизонтали меняли быстро — стены между комнатами и квартирами были заранее пробиты. И по вертикали тоже, правда, только сверху вниз — на всех этажах в потолках были дыры пробиты и веревки спущены.

Так что перед тем, как заночевать, надо было все окрестные дома зачистить. И не просто зачистить, а за собой удержать. На это уйма народа требовалась, поэтому спать ребята могли только по очереди, часа два, не больше.

Вообще, и у нас, и у чеченов были предметы особой любви. Они летчиков любили, мы — снайперов. Ни тем, ни другим в плен попадать было нежелательно.

Незадолго до наступления темноты, когда мы уже остановились, чечены одного нашего снайпера подстрелили, на «нейтралке». А у них метод был зверский. Они не сразу убивали, а стреляли сначала в ноги. И ждали, когда товарищи к раненому подползут. И тоже по ногам. Затем третью партию. А потом уже всех сразу добивали. Такая вот «пирамида», чеченская «МММ».

Но это в основном в ту войну так было, теперь мало кто на это попадался.

Так вот, ранили они парня в ногу, он ползет к нам, кричит, на помощь зовет. А его в руку. Потом в другую ногу. Он еще попытался проползти, одной рукой загребал и ноги подтягивал. А они перед ним стрелять стали — фонтанчики от пуль — лежи, мол, не дергайся. И пространство до него голое, простреливается все, не подобраться.

Жуткая картина, волосы дыбом стояли.

Но это долго рассказывать, а на самом деле все очень быстро происходило. Вытаскивать парня БМП вышла. Так вот, как их снайперы стрелять умели, я бы не поверил, если бы своими глазами не видел.

До раненого метров сто было, не больше, и пока БМП это расстояние пролетела, у нее ни одного целого триплекса не осталось, ни одной фары, ни одного подфарника. Даже башню заклинило — они пулю в стык загнали!

Раненого вытащили, но боевая машина пехоты к дальнейшему использованию была просто непригодна, потом то ли бросили, то ли в ремонт отправили. Я ее больше не видел, это точно, у нее на борту краской написано было «СЕНЯ».

Так вот, наступила ночь, а еще у нас проблема была — аккумуляторы для камеры подзарядить. Когда еще в Ханкалу вернемся? Хорошо, Пехота, гений, зарядник прихватил. Но розетка! Куда вилку вставлять? Я спросил у Палыча. Что он ответил, вы поняли.

Пехота, опять же гений, соорудил из подручного железа и всякой проволоки какую-то хрень (пожароопасную, по-моему). Благодаря этой хрени зарядились от БТРа.

Следующие дни подробно описывать не буду — утомительно. И вам, и мне. Просто все похоже было. Я же про ощущения рассказываю в основном, а не про хронику боевых действий.

Штурмовали квартал за кварталом, шаг за шагом, все за собой подчищали, чтобы никто в спину не стрелял. Потом нас обратно за Сунжу перебросили — там боевики какие-то прорвались. А через день — опять ближе к центру.

Об ощущениях. Я хоть и не профи в военных делах, но некоторые выводы сделал. Про то, что перли не напролом, что технику вперед не запускали, как в ту войну, это я говорил уже. Дополню.

В 95-м армия наша, за редкими исключениями, очень напоминала огромную, бесформенную толпу растерянных людей.

Сколько народу погибло от беспорядочного огня своих же, мы никогда не узнаем. Но очень много. Испуганные солдаты-срочники, не понимающие, зачем их бросили в эту мясорубку, панически боявшиеся боевиков, поливали из автоматов вкруговую, до тех пор, пока не кончался боезапас.

Это если они вообще умели обращаться с оружием, а бывало и по-другому — не знали, как автомат с предохранителя снять. Такие тоже целыми взводами встречались. Их, наверное, прямо со строительства генеральских дач снимали и отправляли в Чечню. Восемнадцатилетние беспомощные дети. Пушечное мясо. Я много подробностей про это знаю. Только говорить об этом больно.

А о генералах, которые очень против контрактной армии, но зато очень за свои дачи — противно. Но об этом и без меня много сказано.

Попасть под артобстрел или авиаудар федералов вообще было обычным делом, будничным, можно сказать.

Командиры подразделений, входивших в Чечню, были вынуждены пользоваться атласами автомобильных дорог (!), других карт не было, как и вообще не было планов Грозного.

И еще. Все время звучала тема «свои — не свои». «Не свои» — это не чеченцы. Просто армия вэвэшников своими не считала, менты армию, армия ментов, а еще были гэбэшники, спецназы всякие, и все друг друга «своими» не считали.

А внутри армии танкисты презирали пехоту, пехота не любила десантников, десантники не любили еще кого-то, и все без исключения не любили штабных.

В обычной жизни это еще ничего, но на войне… До дикости доходило — «не своих» раненых подбирать не хотели.

Теперь тоже особой любви между родами войск не наблюдалось, но это на уровне баек у костра, а в бою по-другому было. Даже с ментами взаимодействовали, по необходимости.

И растерянности не было. Под огнем все боялись, конечно, иначе не бывает, только псих не боится, но храбрость — это когда только вы знаете, как вам страшно. Вот так и было — все боялись, но делали свое дело. Или почти все.

Не только раненых, но и убитых теперь не бросали. Вынести тела своих было делом чести. Чеченцы нас зауважали. Иногда даже по рации на связь выходили: «Рус Иван, давай пэрэкур дэсят мынут, ви сваых выноситэ, ми сваых».

Стрельба прекращалась.

Однажды стал свидетелем такой картины. Бой шел жесточайший — один пятачок несколько раз из рук в руки переходил. Контакт был такой плотный, что ни артиллерия, ни минометы поддержать не могли, своих бы накрыли. Так и пихались несколько часов, чуть не врукопашную. В результате квартал этот как бы ничейным стал.

И вдруг на нашем участке наступила тишина.

Смотрю, на «нейтралке» бойцы убитых на технику грузят. Спокойно, без спешки, автоматы за спину закинуты.

Вскоре появились еще какие-то люди. Они с другой стороны вышли. И стали тела за руки за ноги по двое таскать. И тоже не торопясь. Чеченцы. С нашими перемешались. Мне показалось — еще чуть-чуть, и они перекур совместный устроят.

А потом, когда все тела были убраны и пятачок опустел, заговорила рация:

— Э, брат Иван, у тэбя всо?

— Все, — отвечают.

— Паэхалы.

И началась стрельба.

Я потом у этих ребят спросил:

— Вы с чеченами там говорили о чем-нибудь?

— Нет, — отвечают, — о чем с ними говорить?

— А они тоже молчали?

— Молчали, только смотрели недобро.

Вот еще одно отличие от прошлой войны, да и от начала нынешней — «Рус Иван, сдавайса, всэх пэрэрэжэм, тэбя мама ждет».

Теперь только смотрят недобро. Ненавидят, может быть, еще больше, но зато уважают.

А 31 января, кажется, опять уперлись в Минутку. И пошли вперед. Пекло было. С нами пехота была какая-то, а с другой стороны еще ребята напирали. Мы их, конечно, не видели. Мы их потом увидели. Когда площадь с двух сторон взяли.

Но тут тоже никакой фигни не было — объятий, шапки в воздух. По-моему, никто даже сразу не понял, что произошло. Я, по крайней мере, точно.

А произошло вот что — мы победили.

После этого у войск было одно занятие — мочить отдельные группы врагов по всему городу. На это, правда, тоже ушло много времени — не один день.

Да, а теперь — об ощущениях. Взяли Минутку, только отдышались… Забыл сказать — там в центре площади такая фигня круглая была, с парапетом. А внутри — огромная яма. Там при советской власти все цивильно было — не яма, а входы в подземные магазины, кажется. Уникальное сооружение. Даже в Москве, на Манежной, не додумались так сделать. А теперь — просто яма, но парапет остался. Символ такой.

Так вот, только отдышались, смотрим, у символа ОМОН фотографируется. Гордо так, радостно, оружием обвешаны. Будут дома рассказывать, как Минутку брали.

Следующие несколько дней работали, как свободные художники. Палыч БТР выдал. Катались, снимали.

Однажды наткнулись на странную сцену. Дом, полуразрушенный. Около него — толпа. Остановились, я спрыгиваю, подхожу.

Вы знаете, честно говоря, я потом плакал.

Это не просто толпа была. Это были старики и старухи. Несчастные, дрожащие, голодные. Они вылезли из своих подвалов в ожидании еды. Оказывается, сюда в последние три дня наши тыловые службы горячие обеды привозили.

Историй я тут наслушался… это отдельная книга.

И в основном — русские.

Я их спросил: почему? А где чеченские старики, старухи? Они сказали, чеченские по селам разъехались, к родственникам. Там прокормиться можно. Кстати, некоторые чеченцы русских с собой звали — люди десятилетиями в одном подъезде жили, некоторые дружили, все без исключения — общались. Город-то южный. Но большинство из тех, кого звали, не поехали. Трудно сказать почему. Они и сами толком объяснить не могли.

Как-то раз встретили в Грозном американцев, съемочную группу. Из наших, ханкалинских. Я очень удивился. Как они здесь оказались? Сюда своих-то пускают после пятидесяти согласований (у нас — карт-бланш), а тут вообще буржуазное телевидение.

Да еще при каких обстоятельствах! Бой шел. Ну, не то чтобы бой, так, постреливали слегка. Небольшую группу боевиков накрыли в Старопромысловском районе. Блокировали. Ждали подкреплений. Те тоже особо не дергались. Скоро стемнеет, их время наступит. Чего дергаться? Так и перестреливались лениво.

И вот смотрю — фирмачи. Американцы. Корреспондент, оператор, звуковик с малярным валиком на палке (такой большой микрофон с ветрозащитой) — отличительный признак иностранной группы. Мы эти штуки не очень любим. Громоздкие, а толку мало.

Я удивился, а Палыч сидит за БТРом, рассматривает. Ему интересно — он иностранцев в жизни мало видел.

Смотрю — капитан наш бежит, Синицин Виктор Михалыч, бежит и орет:

— Палыч! Палыч! Убирай этих немцев на хер отсюда!

Подбежал, запыхался, весь красный.

А фирмач поворачивается к нему, спокойно так, и говорит:

— Изинитэ, мы нэ нэмцы, мы амерыканцы.

— Да какая, на хер, разница! Палыч! Палыч! Чего сидишь? Убирай их отсюда.

А фирмач опять поворачивается и говорит:

— Извинитэ, как это какая уазница? Мы же уас с хохлами нэ путаем? По-моему, с нашей стороны стрелять перестали.

Однажды, когда мы сидели на броне персонального БТРа и курили, обдумывая дальнейшие планы, около нас остановился «уазик». Вышел офицер. Чистенький такой. Подтянутый. Какой род войск — не поймешь.

— Товарищ Крестовников?

Ну, я уже этому не удивлялся.

— Я.

— Материал интересный есть. Хотите?

— Хотим. А что за материал?

— На месте узнаете. Следуйте за мной.

Ладно. На ловушку не похоже. Офицер натуральный. Да и какие тут ловушки?

Кричу:

— Серега (это наш механик-водитель), заводи. Поехали вон за этим.

Ехали недолго. Остановились. Заходим в дом. Обычный дом. Для этих мест обычный. Без крыши, без дверей, без окон. Хорошо побитый и с воздуха, и с земли.

Большая комната. Стол. Три стула, два ящика. В комнате еще двое в камуфляже. Здрасьте — здрасьте. Садитесь.

Подтянутый сел за стол.

Говорю:

— Что за материал-то?

Он порылся в каких-то папках, помолчал.

Я подумал — важничает.

— Снайпершу поймали, — бесстрастно так сказал.

Ого! У меня в голове пошел монтаж. Это так всегда бывает в предвкушении клевого материала — еще толком ничего не знаешь, а в голове уже монтаж — фантазия!

Мысли — скакуны. За одну секунду я успел подумать вот о чем.

Снайперши — великая легенда обеих чеченских войн. Я не знал ни одного человека, который лично видел бы хоть одну снайпершу. Но очень многие знали людей, которые знали людей, которые лично видели много снайперш. Правда, где и при каких обстоятельствах — было неизвестно. И почему эти люди остались живы — тоже неизвестно. Может, они сами их убили? Но мертвых снайперш тоже никто нигде не показывал.

А еще у этой легенды было очень красивое название: «Белые колготки».

А еще говорили, что эти девушки — из Прибалтики. Что они олимпийские чемпионки по биатлону. Поэтому хорошо стреляют. Только я никак не мог понять, зачем снайперу в городе лыжи. И сколько в мире каждый день должно проходить олимпиад, чтобы набрать хотя бы два-три десятка чемпионок из Прибалтики.

Повторяю — обо всем этом я подумал за одну секунду. Не потому, что такой умный, просто много раз об этом думал.

Подтянутый бесстрастно сказал:

— Заводи.

Мне представилось, что сейчас в комнату войдет блондинка в белых колготках, с легким прибалтийским акцентом. Очень сексуально.

Она вошла.

Круглое лицо. Почти без ресниц. Нос не то чтобы картошкой, но почти. Коричнево-рыжие волосы собраны пучок на затылке. Совсем некрасивая. Возраст — от 20 до 35. Фигура среднестатистическая, но ближе к плохой. Коричневое пальтецо с вьетнамского рынка, рыжий шарфик, черные вязаные перчатки с цветочками, черная юбка, черные толстые колготки с ворсом, сапоги с того же рынка.

Она могла быть любой национальности — русской, чеченкой, осетинкой, чувашкой, украинкой, ну, в принципе даже эстонкой. Внешность настолько невыразительная, что определить национальность невозможно.

Я подумал: а как же она в юбке-то с винтовкой по руинам лазила?

Спросил у подтянутого:

— Почему вы думаете, что она снайперша?

— Паспорт поддельный. Вот посмотрите.

Я взял паспорт. Соколова Елена Михайловна. 1978 года рождения. Ставропольская прописка. Повертел паспорт в руках. Да, странный. Фотография наклеена неаккуратно.

— Вы посмотрите, — он взял у меня паспорт, поднес к свету, — на обратной стороне страницы, где фотография наклеена, на свет что должно читаться?

— Фамилия.

— Правильно. Видите?

— Нет.

— Ну вот. Далее — она не может внятно объяснить, как и зачем оказалась в Грозном.

Я повернулся к ней.

— Вы можете объяснить, как и зачем вы оказались в Грозном?

Невнятное бормотание. Что-то про родственников. Не очень убедительно.

— Послушайте, — обращаюсь к подтянутому, — но этого ведь недостаточно…

— А это еще далеко не все.

Он не очень галантно взял ее за воротник пальто, притянул к себе. Содрал пальто с правого плеча, оттянул блузку.

— Видите? Характерный признак.

На правом плече был большой синяк.

— Отдача, — сказал подтянутый, — причем с одного раза такой синяк не набьешь. Она много стреляла. Очень много. Далее.

Он развернул ее лицом к свету. Мне:

— Подойдите сюда.

Я подошел.

— Смотрите сбоку, на свет, видите, волосяной покров на правой щеке стерт, а он есть даже у женщин. Сравните с левой щекой.

Действительно.

— Это от приклада. Далее.

Он взял ее за правую руку.

— Видите, кисть правой руки. Следы пороховой гари.

Я пригляделся. Что-то есть. Потер пальцем. Не грязь.

— Уведите.

Стоит ли говорить, что Муха все это снимал?

Что с ней стало — не знаю. Была ли она снайпершей — наверно. А из какого рода войск был подтянутый — я давно понял.

Красивая легенда о «белых колготках» рухнула, превратившись в очередную грязную историю про войну.

День спустя работаем в городе. Рутина. Вдруг слышим невдалеке — рев моторов, одиночные беспорядочные выстрелы (так стреляют только в воздух), крики, хохот. Едем туда. Сворачиваем за угол.

Группа бойцов. Что-то оживленно обсуждают. Два БТРа метрах в пяти друг от друга. На земле — груда чего-то, кровь, тряпки.

Я спрашиваю:

— Ребят, что случилось?

— Да вот, снайпершу поймали.

— И чего?

— А чего? Одну ногу к тому бетру привязали, другую — к этому. И поехали.

Вы возмущены? Я тоже. Но это — война.

А был случай еще более страшный. В войсках его много обсуждали. Через один из блокпостов шли беженцы. Толпа стариков и старух, несколько молодых женщин, чеченок и русских, дети.

Куда идут и как будут устраиваться потом, никто не знал. Но это «потом» было не главным. Главным было выбраться из ада.

Никто им, естественно, не препятствовал. Единственной задачей было отфильтровывать из этих толп боевиков, которые пытались покинуть город. А такие случаи бывали, некоторые даже в женскую одежду переодевались.

Но их ловили обычно — они, как ни старались, все равно на трансвеститов были похожи. А трансвестит в Грозном — это, знаете ли, заметно.

Документы проверяли почти у всех. Для этой цели к каждому посту по «подтянутому» было прикомандировано. У кого не было паспорта или возникали сомнения в его подлинности, тех задерживали для дальнейшего разбирательства.

Обычно разбирались быстро и отпускали. А если… разные варианты бывали.

Так вот, шла в толпе молодая красивая русская женщина. Немного хромала. Проверили паспорт — все в порядке. Фамилия русская, зовут Татьяной. Прописка — в российской глубинке. Что делала в Грозном? Родителей навещала, еще до войны, а как война началась, не хотела своих стариков бросать. Потом родители погибли при бомбежке. А из города уже невозможно было выбраться. Заплакала.

«А помощь вам не нужна? Чего хромаете-то?» — «Да нет, спасибо, все нормально, колено зашибла, когда из подвала выбиралась».

Ее хотели уже было пропустить, как вдруг из блокпоста выходит солдат и кричит: «Наташка! Сестренка!» — бросается обнимать, целовать.

Все напрягаются, а она от него ход одно так отстраняется, и говорит:

— Обознался, солдатик, с головой, наверное, проблема, контузии не было?

А солдатик стоит как оплеванный, растерялся, ничего понять не может.

«Подтянутый» хватает женщину за пальто, отрывая пуговицы, распахивает, по телу руками шарит, расстегивает ремень ее широких мужских брюк и из левой штанины вытаскивает мелкокалиберную снайперскую винтовку.

Все рты раскрыли, а он задирает ей свитер вместе с майкой и из подмышки отдирает приклеенный скотчем оптический прицел.

Солдат скидывает с плеча автомат и кричит: «Сука!» Стоявшие рядом хватают его за руки.

— Разоружить, — говорит «подтянутый», — увести.

Отнимают автомат, уводят. Солдат всхлипывает: «Сука, сука, сука».

Бойцы горячатся, требуют отдать даму им:

— Мы ее здесь живьем закопаем.

«Подтянутый» довольно жестко предлагает солдатам заткнуться и заниматься своими делами. А также дать расстроенному брату водки и ни на минуту не оставлять его одного.

Потом уводит сестру в «отдыхайку» — закрытое со всех сторон бетонными блоками помещение, единственное место, где солдаты могут спать, не опасаясь огня снайперов.

Проводит первичный допрос. Наташа поотпиралась минут пять, а потом стала рассказывать.

Первая половина истории довольно типичная была. Молодая-красивая, рано вышла замуж. Счастливая семейная жизнь продолжалась недолго. Муж пил, бил. Развелись. Осталась одна, родители пенсионеры, младший брат школьник. Денег нет, работы нет — глубокая российская провинция.

Но она-то — молодая и красивая, ей жить хочется, а не влачить. Выход один — в Москву, в проститутки.

А вторая половина этой истории тоже страшная, как и у большинства тех девушек, которых мы на Ленинградке видим, только гораздо страшнее. У них хоть какой-то шанс есть, а у нее не было ни одного.

Потому что не успела Наташа в Москву уехать, познакомилась с чеченцем, тоже молодым-красивым.

Он в их городок на личном «КамАЗе» приехал, товары какие-то перевозил. Богатый человек по местным меркам. Бурная любовь.

Потом стал уговаривать в Чечню с ним уехать: «что тебе в этой дыре жить, а у нас там тепло, войны больше нет и не будет, я на тебе женюсь».

Думала Наташа недолго.

Так она оказалась в Чечне.

Первое время все было неплохо, правда, чувак женатый оказался, с четырьмя маленькими детьми. Но ничего — жил на два дома.

А потом началась война, и он исчез.

Стала Наташа думать, как жить дальше.

У нее был разряд по стрельбе, то ли пулевой, то ли стендовой, не важно, еще в школе получила — в их глухомани стрелковая секция была единственным доступным видом развлечения подрастающего поколения.

Поделилась этой информацией с кем-то из чеченских соседей.

Так Наташа обрела профессию.

Вот, собственно, и вся история простой красивой девушки из российской глубинки.

«Подтянутый» собрался ее отправить куда следует, но вышла проблема с транспортом. В результате оставили девушку на ночь, в яму посадили. У них была для таких случаев.

Брат сидел в траншее, плакал. Товарищи успокаивали, одного не оставляли.

«Подтянутый» с чувством выполненного долга спать лег.

А ночью солдат говорит:

— Братцы, дайте мне в последний раз с сестрой поговорить.

Ну, братцы думают: а чего ж, действительно, человеку в таком деле отказывать. Оружия у него нет, десять минут поговорить можно, отчего же нельзя?

Спустили его в яму по веревке.

Говорили они действительно минут десять. О чем — никто не слышал.

А потом он достал из-за голенища «левый» ПМ и застрелил сначала сестру, а потом себя.

Вот такая история. И это тоже — война.

Десантников отозвали в Ханкалу — город переходил под контроль МВД. Нам это было даже на руку. Нечего больше в Грозном делать.

А материала накопилось много. Пока он не потерял актуальность (мало ли что еще произойдет), надо было срочно монтировать и отправлять в Москву.

Да и как там Гриша?

В первый день, как вернулись, не работали, конечно.

Провели инвентаризацию.

Дело в том, что не забыли мы по нескольку раз навестить кварталы с частной застройкой. От застройки, конечно, почти ничего не осталось, а подвалы целы. Ну, не все, разумеется, некоторые завалило, но в основном.

А в подвалах было что брать. Это я рассказывал уже.

Я только одного боялся, что товарищи мои плохо самолетную инструкцию усвоили. Насчет растяжек. Поэтому они на броне обычно оставались — грузы принимать.

Но это я зря волновался. Растяжки если и были, то повзрывались давно, в ходе активных боевых действий. Правда, парочку видели. Бойцы их аккуратно так сняли.

И еще один всеобщий страх был. В армии любили на эту тему поговорить — что продукты, мол, отравленные. Но это — вообще ерунда. Люди же для себя делали. Они же не знали, что война будет. А если и догадывались — не делать, что ли?

На эту тему во взводе жаркие споры разгорались.

Одни говорили — ладно, для себя делали, а как бежать пришлось — отравили.

Им на это резонно отвечали: если вам бежать приходится, вы в первую очередь думаете, как продукты отравить? Да и вообще, люди тут обычные жили, не злодеи, не боевики — им больше делать нечего?

Впрочем, каждый спор заканчивался одним и тем же: не хотите — не ешьте. Нам больше достанется.

В результате ели все.

А у меня была подлая мысль угостить с нашего стола кого-нибудь из фирмачей. Сначала угостить, а потом сказать, откуда продукты. И посмотреть не реакцию. Да чтоб Муха снял. В дополнение к сокровищнице. Гад я все-таки.

А еще вы можете сказать, что мы — мародеры. Может быть. Только хозяева к своим подвалам если и вернутся, то не скоро. А город перешел под контроль МВД. Так-то.

В общем, провели инвентаризацию.

Результаты впечатляющие. Как прошел вечер, вы уже знаете. Ничего нового.

Следующие несколько дней работали плотно. Сюжеты про штурм Минутки, про снайпершу, про стариков, вообще про жизнь в городе. Мы с Пехотой даже шутить начали. То есть это он наконец начал, я всегда шутил. Работа вообще сплачивает.

Гриша, кажется, немного прибалдел от ежедневных включений. Я включался, когда вообще ничего не было. А при нем уже пресс-центру пришлось наконец начать работать. Столько событий: в город вошли, больницу взяли, молочный завод, консервный, Старопромысловский очистили, Черноречье, наконец, Минутку взяли — не скрывать же.

И все равно Гриша прибалдел. Это я понял тогда, когда он придумал новую форму журналистского творчества — он у меня в прямом эфире интервью брал.

А затем вообще стал намекать, что неплохо бы по очереди выходить. Но тут он щелбан получил. Имею я право отдохнуть? А отдыхать было с чем, я уже говорил.

Да, интересная деталь, пока не забыл. Как-то раз шлялись мы с Мухой по лагерю, так, без особенной цели, просто гуляли, и забрели в расположение Тоцкой дивизии. А дивизия эта в авторитете была — при штурме Грозного важную роль сыграла, Минутку, кстати, десантники вместе с ней брали.

Идем, значит, гуляем, ничего особенного — палатки, кунги, за палатками на площадке ряды танков, штук двадцать, не меньше. Это мотострелковый полк был, кто не знает, мотострелковый — это не стрелки на мотоциклах, это когда пехота на БТРах при поддержке танков. Такие вот армейские байкеры. Но это вам, может быть, интересно, а мне уже надоело все до смерти.

— Муха, — говорю, — надоело-то все как!

— А че надоело-то? Нормально.

— Да что нормально? Что нормально?! Я вот чего понять не могу — мы, ладно, приехали — уехали, поработали, ну, месяц, ну, два. А потом опять возвращаемся к нормальной жизни. А они-то как?

— Кто?

Нет, вы не подумайте, Муха вовсе не тупой. Он… своеобразный. У него какая-то своя, внутренняя действительность. И он в ней благостно существует, а к нам возвращается неохотно. Для этого ему требуется пинок. Либо фигуральный, либо буквальный.

Я прибег к буквальному.

— А? Ты че?

Он попытался ответить мне тем же, но не тут-то было. Дело в том, что Ханкала уже вполне обустроилась к тому времени, в наиболее благополучных частях были даже дорожки выложены бетонными плитами. Но после пинка Муха, понятное дело, с дорожки слетел и завяз по колено в асфальте.

Я подал ему руку.

— Ты че?

— Че-че, тебя другим способом к жизни не вернуть.

— А… и че?

— Так вот я и говорю, как они-то?

— Кто?

Я строго посмотрел на него. Муха сосредоточился. Было почти физически видно, как его мозг отматывает наш раговор назад. Отмотал. Лицо просветлело.

— А-а-а, ты про военных?

— Ну да. Они же не только на войне так живут. И в местах постоянной дислокации, в степях там каких-то, ведь все то же самое — палатки, кунги. Да и другие, кто в гарнизонах, не намного лучше устроены. И ради чего? Зарплата — копейки, служба — тоска. Я мотив понять не могу.

Муха задумчиво посмотрел на меня, помолчал. Показалось, что он опять уходит в астрал. И вдруг молвил:

— Они Родину защищать хотят.

Я махнул рукой:

— Брось. Двадцать пять лет в оренбургских степях Родину защищать? Муха, — мы же не на партсобрании.

— Ну, вот, сейчас же защищают.

— Так это звездный час! Слава богу, раз в пятьдесят лет бывает, если Афган не считать. И то непонятно, что там защищали, да и здесь, если честно, тоже. Этого, Муха, для серьезного мотива мало.

— А это еще не все.

Дима стал сосредоточенно счищать налипшую грязь. Я молча наблюдал за ним, казалось, он опять ушел в себя. Это длилось довольно долго. Наконец я не выдержал.

— Эй, Муха, ты еще здесь?

— Да здесь я, здесь. Ты кончай пинаться. Я просто обдумываю, как тебе объяснить, чтоб ты понял.

Прозвучало это как-то немного обидно.

— А я что, тупой, по-твоему?

Муха продолжает счищать грязь.

— Может, ты и не такой тупой, как кажешься, просто вопрос очень тонкий, я вот думаю, как объяснить.

Я не знал, как реагировать на такую тираду. Решил для верности обидеться еще раз.

— А может, это ты тупой, если объяснить не можешь?

Муха выпрямился, вытер штык-нож о штаны, засунул его в ножны, повернулся ко мне. Лицо его было серьезным.

— Понимаешь, все дело в том, что они просто панки.

Я чуть не упал в асфальт.

— Кто?

— Военные. Они те же панки, только в камуфляже. Вот тебе и мотив, и кайф.

Я молчал. А что я мог сказать? Муха продолжил:

— А че ты удивляешься? Ты посмотри, как они разговаривают: «если вы хотите что-то сказать, то стойте и молчите»; «кто не хочет разгружать люминий, тот будет загружать чугуний» — это же кайф! А на БТРах погонять, а «парашки» пожрать? А заорать «рота, подъем»? Ты же сам всегда так орешь, тебе самому все это нравится.

— Гхм… ну, вот… мне как раз это все надоело.

Муха оценивающе посмотрел на меня.

— Вот. Именно! Потому что ты — не настоящий панк.

Интересная версия, правда? Продолжать этот разговор я счел для себя небезопасным. Поэтому решил переменить тему.

— Ну ладно, панк — не панк, а все равно разнообразия хочется.

Не успел договорить, вижу — вот оно! Разнообразие! По бетонной дорожке навстречу нам шел человек. Не просто человек — это был ОБРАЗ. Пожилой, седой, в усах, в пилотке, грудь в медалях. Даже форма, показалось, была образца сорок третьего года. Как в кино. Откуда, думаю, здесь такое?

— Муха, смотри.

Муха поворачивается.

— Ой…

— Как думаешь, тоже панк?

— Точно, если не сказать… хиппи.

Двинулись навстречу, поравнялись.

— Добрый день.

— Здрасьте.

Лицо обветренное, морщинистое, багровое, густые седые усы, усталые глаза. Мы все видели такие лица — на кадрах кинохроники: советские солдаты на улицах освобожденных Варшавы, Будапешта, Праги. Их осыпали цветами. Пожилые солдаты. Последних призывов — молодые уже почти все к тому времени погибли.

Я представился. Он улыбается, молчит, немного смущен. Потом говорит:

— Меня здесь Дедом кличут. А вообще меня Виктор зовут.

Я тоже смущен, но знакомство завязать необходимо.

— А вы, простите, кто?

— Я? По контракту служу, танкистом. Механиком-водителем.

— ???

— А я еще в Афгане служил, тоже танкистом. А после армии в нашем колхозе, под Оренбургом, трактористом стал работать.

— А здесь-то как оказались?

— А тут как началось, я на контракт заявление написал.

— И что, взяли?

— А то.

— А возраст?

— А чего возраст? Я шестьдесят пятого года рождения.

Да, думаю, тяжела колхозная жизнь.

— А танки-то с афганских времен изменились ведь, да и навыки…

— Да не-е-ет, танки все те же. Чуть-чуть изменились. А навыки чего — что трактор, что танк.

Короче, мы подружились. Затащили в гости, в кемпинг, выпили-закусили. Поговорили. Оказалось, у него жена, трое детей, всем селом в Чечню провожали. Спрашиваю: «Как родные отпустили?» «Плакали. Но отпустили. У нас в колхозе зарплата две тысячи. А здесь почти тысяча в день».

Он в штурме Грозного участвовал. Тоже много чего видел. И еще интересную вещь рассказал — я этого не знал. Оказывается, большинство танков, штурмовавших Грозный, не имели радио. Чтобы сориентироваться, скоординироваться, приходилось из люков по пояс вылезать, руками размахивать. И правда, сорок третий год. Нет, даже сорок первый. Помните: «Российский солдат устоит против кого угодно, кроме российского Министерства обороны»?

А потом мы с ним большой сюжет сделали. Тут целая история была, я вам сейчас профессиональную тайну раскрою.

У нас, как вы помните, спутниковый телефон был. Так вот, другая группа, тоже со «спутником», к нему из Москвы в оренбургское село вылетела. И в условленное время мы «телемост» устроили. Как он по телефону с женой и детьми общается. Мы его снимали, другая группа — семью. Потом отправили кассету в Москву, и там нашу и оренбургскую пленки смонтировали. Получился эффект телемоста в прямом эфире. Конечно, это было, некоторым образом, надувательство, но сюжет очень трогательный получился. А если еще учесть, что в Чечне военные связи с домом вообще не имеют…

Забегая вперед скажу, что через несколько месяцев Дед благополучно вернулся в свое село, к семье. С новой медалью и при деньгах.

После съемок к нам подошли какие-то ребята. Зеленые платки-банданы, камуфляж, кроссовки, оружием обвешаны. Совсем не сорок третий год. Представились разведчиками, контрактниками, попросили дать позвонить домой. Мы, конечно, не отказали.

Потом один за нами увязался. Хотел дружить. Мы были не против. Его звали Сэм. Настоящего имени так и не назвал — разведка, мол, сами понимаете. Мы понимали.

У меня, естественно, был профессиональный интерес. Рассчитывал, что с ним можно будет в какую-нибудь авантюру ввязаться. Разведка все-таки.

Ничего не вышло. Нет, тусовался он у нас каждый вечер, иногда вместе с друзьями по оружию. Водку пили (нашу), по телефону звонили. Байки рассказывали, про разведку. А на «дело» взять — ни-ни, многозначительно отнекивались.

А как-то вечером принесли марихуану. Сказали — трофейная, забористая. Я в общем-то не против был, разнообразие все-таки. Хотя меня она совсем не берет, никогда. Я, как вы поняли, по другой части. А ребята обрадовались, особенно, понятное дело, Муха.

Ну, раз, другой, третий… пятый. Начал напрягаться. Это уже подрыв дисциплины. Ладно бы в обмен на информацию, а еще лучше на какое-нибудь совместное дело, так ведь нет. Марихуана — байки — водка — марихуана — байки — марихуана — байки.

На шестой, кажется, вечер, решил их жестко «отгрузить». Думаю, сегодня они еще покурят, посидят, а потом я Сэма выведу и скажу: все, отваливай.

В этот вечер Сэм пришел один. Покурили. Зашли в палатку. Все балдеют. Ну, думаю, сейчас еще немного посидим, и я ему скажу.

Мизансцена такая была: Муха лежит на матраце, балдеет. Пехота лежит на матраце, балдеет, листает журнал про видеомагнитофоны. Руслан сидит на табуретке, балдеет, читает Толстого, «Кавказского пленника». Сэм сидит на табуретке напротив, балдеет, чистит автомат. Я сижу на табуретке в сторонке, напрягаюсь.

Сэм отщелкивает от автомата магазин, откладывает его в сторону. Передергивает затвор. Выскакивает патрон. Все, автомат не заряжен. Он удовлетворенно кивает головой, направляет незаряженный автомат на Руслана и нажимает на курок. ВЫСТРЕЛ.

Кудрявые волосы на макушке Руслана всколыхнулись. За спиной, чуть выше головы, в брезентовой стенке палатки образовалась дыра.

Сэм сидит с белым лицом. Я сижу с открытым ртом. Руслан отрывает взгляд от книги, поднимает глаза, смотрит на Сэма и спокойно так говорит:

— Очумел?

Минута молчания. Немая сцена.

Потом я вскакиваю, двумя руками хватаю Сэма за грудки, срываю с табуретки, держу на весу. Автомат падает на пол. Я рычу ему прямо в лицо:

— Слышь, ты, хорошо все-таки, что ты ПОЛНЫЙ МУДАК, был бы просто мудак, попал бы с полутора метров!

В палатку врываются десантники во главе с Палычем. Видят эту сцену, ни о чем не спрашивая, вырывают Сэма у меня из рук и начинают бить.

Минуты через четыре говорю:

— Ладно, хватит, там задело, что ли, кого-нибудь?

— Нет, — отвечают, — не задело. Но могло.

А Палыч смотрит на корчащегося на полу Сэма и говорит:

— Ты, козел, тебе повезло еще. От нас фээсбэшники ушли пятнадцать минут назад. Если б при них было, тебе вообще тюрьма.

А тот шепелявит разбитыми губами:

— Мужики, я случайно, я не хотел, не закладывайте, мужики…

Закладывать его, конечно же, никто не стал. Просто вышвырнули вон, дав пинка.

Понятно, что больше к нам разведчики не приходили. Так мы были избавлены от их общества и марихуаны. А я-то голову ломал, как бы поделикатнее отшить.

А потом мы ломали головы над тем, как это могло произойти — автомат-то по всем признакам не был заряжен. А потом Палыч хлопнул себя по лбу и говорит:

— Слышьте, а у него ствол ведь был 7,62.

— Ну? И чего?

— А они его любят под 5,45 переделывать.

— Ну?

— А переделывают херово — руки кривые. В патронник наверняка два патрона заскочили, а выскочил один.

Вот такая версия. Не знаю, прав был Палыч или нет, но другого объяснения мы не нашли.

Опять забегая вперед, скажу, что несколько месяцев спустя Сэм объявился в Москве. Позвонил мне на мобильный как ни в чем не бывало. У меня тоже давно отлегло — пригласил его к себе домой, «фронтовой» товарищ все-таки.

Посидели, выпили. Он как-то ничего определенного про себя не рассказывал. Видно было, что в мирной жизни ему делать нечего. С нами еще мой друг был, из нашей телекомпании. Поздно вечером Сэм намекать стал, что ему ночевать негде. А я тогда уже не один жил, замялся, а друг мой, душа-человек, предложил переночевать у него — у Кирилла, мол, личная жизнь, а мы поедем, еще выпьем. С тем и уехали.

Утром просыпаюсь — мобильного нет. Всю квартиру перерыл.

А потом друг звонит — у него паспорт пропал.

А потом друга в милицию вызвали. По его паспорту некто какую-то аферу провернуть пытался.

А еще через некоторое время я узнал, что Сэм в тюрьме сидит.

Жалко.

После избавления от разведчиков и марихуаны наступил покой. Полный. В военном смысле ничего интересного не происходило. Несколько дней безделья. Сначала было даже приятно — утром растворимый кофе, сгущенка, потом прогулка по лагерю. Муха как-то попытался завернуть в сторону расположения Тоцкой дивизии, но я эту попытку жестко пресек:

— Что, хочешь восстановить дипломатические отношения с разведкой? По травке соскучился?

— А че?

— А то, забудь.

— А че, я ниче.

Руслан молча, исподлобья, смотрел на Диму, потом мрачно сказал:

— Слышь, Муха, я уже один раз чуть не попал в «небоевые потери», больше не хочу.

А по вечерам мы смотрели кино. С аппаратурой, как вы понимаете, у нас все в порядке было. Фильмы покупали в палатке Военторга (цивилизация!), иногда выменивали у коллег из поезда. Прямо скажу — дерьмовое в основном кино было, но это лучше, чем ничего.

Пытался отнять у Руслана Толстого, почитать, но он не отдавал, сам читал, притом медленно.

Во время просмотров в палатку иногда заглядывали всякие военные личности, но я их не пускал: «у нас монтаж, не мешайте». Нет, мне не жалко было, просто, если узнают, к нам вся Ханкала собираться будет. А у нас и так «Главпочтамт» был («спутник»), еще кинотеатра не хватало.

Исключение делалось, естественно, для Палыча и Кравцова.

Однажды сидим, смотрим, заглядывают два мужика каких-то. Я, как всегда, вскакиваю, дорогу преграждаю:

— Извините, у нас монтаж.

А они наглые такие — на Палыча с Костей показывают и говорят:

— А эти тоже монтируют?

— Нет, — отвечаю, — они комментируют. Это наши военные консультанты.

— А-а-а, — говорят, — ну-ну.

И уходят. А мы «Эммануэль» смотрели. Картинки они, конечно, не увидели, но звук!

Неудобно получилось.

Ленивое течение «лагерной» жизни было прервано Пехотой.

Как-то утром просыпаюсь от непонятного шума. Открываю глаза. Все спят. По палатке расхаживает Пехота, лицо как у обиженной прислуги. Делает уборку, яростно так. Нарочно шумит.

Я говорю:

— Вакула, ты чего с утра пораньше?

А он поворачивается ко мне, губы дрожат, в глазах слезы:

— Чего? А того! Вы совсем оборзели! Живем как в свинарнике! Почему я один должен все это разгребать?!

Ногой отфутболивает пустую банку из-под сгущенки, валяющуюся на полу, попадает в спящего Муху. Тот вскакивает, спросонья глаза таращит. Просыпается Руслан, ничуть не удивившись, меланхолично смотрит на Пехоту. Потом его глаза становятся злыми.

Я понимаю, что это кризис. Причем серьезный. Четыре мужика в одной палатке. И вокруг еще тысяч десять мужиков. День за днем, день за днем. И поварих трогать запрещено. А по вечерам «Эммануэль». Или что-нибудь в этом роде. И делать вообще нечего.

Честно говоря, чего-то подобного я ждал. Только думал, что это с Русланом случится. А первым не выдержал флегматичный Вакула. Надо срочно брать инициативу в свои руки.

— Так, мужики, — вскакиваю сам, — чего разлеглись, быстро встаем, делаем зарядку.

Все продолжают лежать. Пехота ходит из угла в угол.

— Так, вы умеете делать зарядку? — обвожу их бодрым взглядом.

Молчание.

— Черт, я тоже не умею.

Полное равнодушие.

— Ладно, тогда давайте делать уборку. Вставайте-вставайте.

Неохотно встают.

— Отлично. Сегодня все делают уборку, кроме Пехоты.

Пехота удивленно смотрит на меня.

— А я что делаю?

— А ты идешь к Палычу и колешь дрова.

— Зачем это? Их же солдаты колют.

— Надо, Пехота, надо. Поверь, это тебе надо.

Дисциплинированный Вакула пожимает плечами, но уходит.

Руслан дождался, пока спина Пехоты скроется за занавесом шатра, и сказал:

— Кир, а может, нам всем в Моздок на вертолете слетать? Ты же говорил тогда, в самолете, что отдых личного состава очень важная составляющая.

— А ты что, устал?

— Нет, но у нас ведь проблемы, видишь, даже Вакула нервничает.

— Да? А ты помнишь свою первую ночь в Моздоке? И что ты сказал тогда — «только не это, лучше козу»? Нет уж, не надо, давай уборкой займемся.

И мы начинаем делать уборку.

Справедливости ради надо сказать, что в отсутствие Пехоты сделали мы ее из рук вон плохо. Но это не важно, дело-то не в этом было.

Вернулся Вакула усталый. Оглядел помещение, скептически хмыкнул, но ничего не сказал. Цель была достигнута. Кризис миновал. Временно.

Только пообедали, в палатку заходят двое. В военной форме, подтянутые. Какой род войск, не разберешь. Ну, это они так думают.

— Здрасьте, — говорят, — можно к вам?

— Можно, — отвечаю, — отчего же нельзя.

Познакомились, они фамилий не назвали, только имена.

Я им кофе предлагаю, сгущенку, они не отказываются. Вакула хмурится («опять срач»).

Разговариваем за жизнь, о погоде, об особенностях чеченского климата. Они внимательно так на меня смотрят, изучают. На Муху косятся.

А тот, с точки зрения подтянутых, и так подозрительным выглядит, да еще и странным делом занимается — правила дорожного движения изучает.

Это он собрался по возвращении в Москву права получать. Я ему говорил: «Нельзя тебе, Муха, машину водить, ты же замечтаешься, светофор за дискотеку примешь, особенно вечером». Ну, что он мне отвечал, вы догадались: «А че, нормально балдеть буду».

Вот, изучают они нас, значит, разговаривают ни о чем. Я чувствую, что у них к нам какое-то дело, только они о нем сказать не решаются. Во-первых, Муха, во-вторых, Руслан. Я тоже какой-то не очень подтянутый. Вот если б один Пехота был, тогда другое дело, они к нему сразу симпатией прониклись, это видно было.

Но не уходят. Мне это уже начинает надоедать.

— Ладно, — говорю, — товарищи, зачем пожаловали?

Они переглядываются, мнутся. Наконец один говорит неуверенно:

— У нас есть вводная, гхм, то есть… нам поручено вам один материал предложить.

Я оживляюсь.

— Что за материал?

Они опять переглядываются, потом один говорит, почти шепотом:

— Мы двух китайцев поймали.

Мы, все четверо, хором:

— Китайцев???!!!

— Так точно, то есть… да. Наемники, судя по всему.

Ну, у меня, конечно, сразу монтаж в голове пошел. Китайцы в Чечне — это что-то новое, это покруче англичанина под Аргуном.

— Здорово, — говорю, — мы готовы этот материал, так сказать… осветить.

Они опять переглядываются, мнутся. Я напрягаюсь.

— Проблема? — спрашиваю.

— Ну… как вам сказать…

Вот когда такая муть начинается, я очень этого не люблю. Клевый материал, чувствую, что клевый, только не надо меня возбуждать, а потом бросать.

— Да уж скажите как-нибудь.

Пауза.

— Понимаете, гхм, мы вас всех туда провести не можем.

— Это куда — туда? Это не в Ханкале?

— В Ханкале, только это объект такой… не всех пускать можно.

Я уже начал догадываться.

— А кого можно? Из нас.

— Вот, товарища, — уверенный кивок в сторону Пехоты, — ну… и вас, пожалуй.

Начинаю свирепеть.

— А-а-а, понимаю, политическая составляющая?

— Что? — удивленные глаза.

— Да нет, это я так, о своем. Так что, вот этих товарищей туда пускать нельзя? — показываю на Муху и Руслана.

Мнутся.

— Ну, только двоих можно.

— А почему именно меня и его? — показываю на Пехоту.

— Ну… а можно вас на минуточку, — показывает глазами на выход.

Ага, за мальчика меня держит. Нет уж, при свидетелях будем разговаривать.

— Нельзя. Значит, так, товарищи, не знаю, почему туда только двоим можно, и не знаю, почему именно нам двоим, — тыкаю себя пальцем в грудь, потом указываю на Пехоту, — хотя догадываюсь. Но если эти два товарища, — показываю на Муху и Руслана, — вам не подходят по внешнему виду, то ничего не получится. Это — съемочная группа, работают все четверо, и никак иначе.

А потом я произнес сакраментальную фразу. Они, сакраментальные, знаете ли, чаще всего не очень понятны. Поэтому сбивают с толку всяких «подтянутых». А «подтянутые», когда их сбивают с толку, слабеют. И я сказал:

— У нас — рекламное качество!

Это подействовало. Господа офицеры обмякли. Еще через несколько секунд они сдались.

Вышли вшестером. С камерой, штативом, кофрами.

Шли по лагерю минут пятнадцать.

А вот и «объект» — огороженная колючей проволокой территория, метров сто на сто, по углам вышки с пулеметами, у входа бетонные блоки, железные ворота, табличка «Стой! Предъяви пропуск». У ворот два солдата, в касках, с автоматами.

Никаких пропусков у нас не спросили. «Подтянутые» кивнули солдатам, сказали «эти с нами».

Заходим, оглядываюсь по сторонам. Интересно все-таки, не каждый день в действующий концлагерь заходишь. Пардон, в фильтрационный пункт.

Об этих «фильтрах» много тогда разговоров ходило. Самый известный и самый страшный — в Чернокозово. Пресса много писала, и наша, и иностранная, якобы там беспредел полный творится, людей пытают, убивают. Правда, никто из журналистов там еще не побывал, не пускали. Так что это только слухи были, хотя если не пускают, значит, что-то в этих слухах есть.

А знающие люди говорили, что Чернокозово — это фигня, настоящий Освенцим упрятан в лабиринтах Ханкалы.

И вот нам представился шанс его увидеть. Уникальный шанс! Я еще и поэтому так напрягся, когда «подтянутые» мяться стали.

Ну вот, входим, оглядываюсь по сторонам. Ищу признаки концлагеря. Колючая проволока, вышки, пулеметы — это все понятно. А внутри несколько больших брезентовых палаток, несколько кунгов, это тоже понятно.

А вот это что-то новенькое — свежепостроенное деревянное «административное» здание. Для нынешней Ханкалы невиданная вещь. Барак? Там узников содержат? Хотел было задать этот вопрос, но не задал, потому что мы пошли именно туда. Сейчас сам все увижу.

Заходим, несколько маленьких комнат, перегороженных тонкими стенками, письменные столы, стулья. Офис? А где же барак с узниками?

Оглядываю пол, стены в поисках потеков крови, ничего нет.

Тем временем в помещение заходит еще один «подтянутый». По виду самый главный. В хороших очках. Лицо не то чтобы интеллигентное, но на Муху с Русланом косых взглядов не кидает, нормального облика человек. Я к нему сразу симпатию испытал.

Здороваемся, он садится за стол, мои начинают аппаратуру деловито разворачивать. Косится на камеру, но не возражает. Предлагает мне сесть напротив. Сажусь. Муха ставит камеру на штатив, ненавязчиво так начинает снимать.

— Вот, — говорит главный, — сегодня ночью в районе Черноречья двух китайцев поймали. Они из города уходили. Наемники. Сейчас их много в Грозном по подземным коммуникациям прячется. Пытаются из города выйти и в горы удрать.

— Они с оружием были? — это я в интервью включился.

— Нет, оружие они скинули, разумеется.

— Документы при них были какие-нибудь?

— Нет, не было никаких.

— А почему вы решили, что они наемники?

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— А что, по-вашему, могут делать в воюющем Грозном КИТАЙЦЫ?

Это был серьезный аргумент. Я некоторое время думал, как ответить. Тут проигрывать нельзя. Камера работает. Повисла неловкая пауза. Наконец придумал.

— А почему вы решили, что они КИТАЙЦЫ? Вы же у них загранпаспортов не нашли.

Теперь он задумался. Снял очки, протер. Потом сказал:

— Они сами признались.

— Что наемники?

— Что китайцы.

Муха прыснул смехом. Я обернулся, строго посмотрел на него. Потом обратился к собеседнику.

— Ну, хорошо, нам бы с ними побеседовать, заснять, разумеется, — аккуратно сказал, вкрадчиво, все еще опасаясь, что дело так и кончится устным рассказом. А мы же не газета, мы телевидение, нам про китайцев рассказать мало, мы их показать должны.

— А это без проблем, — неожиданно сказал старший, — Василий, приведи.

— Погодите-погодите, — я заторопился, — нам весь процесс снять надо, как выводят, как ведут, как заводят. Муха, камеру на плечо.

Это я их старшего развел, конечно, на самом деле мне важно было увидеть где и, главное, как содержатся узники. В бараке? В яме? Должен же мир узнать правду.

Выходим во двор, идем за Василием и еще одним в камуфляже. Впереди обычное строение, я даже сначала не обратил на него внимания. Сортир. К нему идем, точно. Неужели они пленных в сортире содержат? А Муха снимает, вот прикол будет.

И действительно — деревянная дверь, запертая на обычную задвижку. Помощник Василия встал сбоку и картинно вскинул автомат.

Василий отодвинул щеколду и решительно распахнул дверь.

Крикнул: «Выходи по одному!»

В проеме двери одновременно показались два крохотных человечка. Они испуганно щурили на свет свои и без того узкие глаза.

Грязные, рваные куртки размеров на десять больше, чем надо. Широкие, грязные штаны они робко поддерживали руками. Ремней не было, более того, штаны не были застегнуты — то, на что их можно было застегнуть, пуговицы или «молнии», то ли вырвано, то ли отрезано.

Огромные грязные ботинки без шнурков.

Разглядывали и снимали мы их секунд пять. А потом Василий одной подсечкой сбил обоих на землю, схватил каждого за шиворот и поволок.

Заглянул в темный проем двери, Муха с включенным накамерником сунулся за мной. Это был не сортир. На земляном полу какие-то тряпки, в углу ведро. Все. Обычный, только очень маленький сарай. Я бы даже сказал, чулан.

Василий тем временем тащил человечков. Они были похожи на маленьких испуганных зверьков. Сзади шествовал помощник, торжественно неся у бедра автомат.

Потом мы сделали с ними интервью. Выглядело это довольно странно и страшно — они стояли у стенки, ноги на ширине плеч, руки за спиной. Поэтому штаны съехали до колен.

Их колотило от страха, лица были не желтыми — белыми. Они заикались и еле-еле говорили по-русски. Испуганно жались к стене, испуганно косились на «подтянутых».

Смысл их показаний сводился вот к чему: никакие они не наемники, в Грозном жили и работали. Где работали? В китайском ресторане.

Я повернулся к старшему «подтянутому»:

— В Грозном был китайский ресторан?

— Никогда.

Я тоже ничего не слышал о китайском ресторане в Грозном. Хотя это еще ничего не доказывает.

На вопрос о документах (загранпаспорта, вы же как-то въехали в Россию?) — невразумительное бормотание: потеряли, украли.

А потом признались, что не совсем китайцы.

Сказали, что они уйгуры. Тут даже бесстрастные «подтянутые» оживились. Уйгуры — народность в Китае, исповедуют ислам.

А потом их увели.

На обратном пути делились впечатлениями. Ханкалинский «концлагерь», прямо скажем, не впечатлил. Ни зловещих бараков, переполненных сотнями изможденных узников, ни рвов с трупами, даже забрызганных кровью стен нет. Вот и верь после этого слухам.

На следующий день меня пригласили на генеральское совещание. Не удивляйтесь, меня и раньше иногда приглашали (карт-бланш все-таки, наверху вопрос порешали), только без камеры, и ничего интересного при мне там не происходило. В основном обсуждалось, как войска в предстоящую посевную будут мирным чеченцам помогать. Это тогда модная тема была. Тоска зеленая, поэтому я и не рассказывал.

А теперь есть что рассказать.

Вначале опять было скучно. Обсуждали налаживание производства соевого молока, а также соевых конфет, сыра, масла, колбасы, мяса, икры, рыбы (тоже модная тема). Не обсуждали только производство соевого портвейна.

Мой вчерашний знакомец, старший «подтянутый», тоже присутствовал. Поздоровались сухо, руки пожали.

А потом они про меня как-то забыли (примелькался?), и разговор плавно перешел на тему наемников, скрывающихся в Грозном.

В частности, генерала (фамилию называть не буду) очень интересовало задержание двух китайцев. Он хотел знать, сколько еще «косоглазых» скрывается.

Вопрос был адресован «подтянутому», тот что-то мямлил невразумительное. Генерал сердился.

В общем, я стал невольным свидетелем следующего диалога, привожу по памяти, но близко к тексту:

Генерал: «Тут политическая составляющая, мы должны точно знать: это единичный случай, или участие граждан Китайской Народной Республики в незаконных вооруженных формированиях приобрело массовый характер?»

Выжидательно смотрит на «подтянутого». Тот краснеет.

«Подтянутый»: «Не могу знать, товарищ генерал».

Генерал: «Как не могу знать? Вы же задержали двоих?»

«Подтянутый»: «Так точно, товарищ генерал».

Генерал: «Ну, так допросите, е.в.м.».

«Подтянутый»: «Их, товарищ генерал, нельзя допросить».

Генерал: «Как так?»

«Подтянутый»: «Они, товарищ генерал, говорить не могут».

Генерал: «Не понял, е.в.м.».

«Подтянутый»: «Накладка вышла, товарищ генерал… у одного челюсть сломана».

Генерал: «А второй?»

«Подтянутый»: «А второй, товарищ генерал… умер сегодня ночью».

Вот так. Не впечатлил, значит, ханкалинский «концлагерь»?

Несчастные маленькие человечки, наемники вы или нет, за каким хреном вас принесло в этот проклятый Грозный?

А за несколько дней до описанных событий у нас появились странные соседи.

Тут надо кое-что пояснить. Ханкала — своеобразный город, со своими, строго определенными районами и микрорайонами.

Каждая часть, каждое подразделение имеет территорию. Она не огорожена, но подчиняется строгому внутреннему распорядку. В каждом районе / микрорайоне / части свои сортиры, свои часовые, своя баня, своя столовка, свой центр (штаб, офицерские палатки-кунги).

А у Ханкалы как города тоже есть центр — штаб Объединенной группировки, пресс-центр, кунги высшего командования.

И, как у всякого города, есть понты — районы престижные и спальные.

Хотя «спальные» — это я условно говорю. Там особо не поспишь. Они по периметру расположены, на окраинах. Стреляют каждую ночь. То чеченцы балуются, то наши беспокоящий огонь ведут, на всякий случай.

Будет серьезное нападение — именно они первый удар примут.

А самой дырой считаются районы, расположенные ближе к горам: есть недалеко от Ханкалы горки небольшие, оттуда даже снайперский огонь ведут.

Мы крутые были, почти в центре жили, как на Кутузовском, по московским меркам.

«Рублевки», правда, под Ханкалой не было, слишком агрессивные дачники вокруг.

Но это так, извините, лирическое отступление.

Так вот, жили мы почти в центре. А рядом с нами пространство было, пустое, никем не занятое. Мы головы ломали — как это так? Такое место «под застройку», и не занято?

Часто вечерами эту тему обсуждали. Ясно было, что держат полянку для кого-то. Только мы никак не могли понять — для кого? Вроде полный комплект в Ханкале.

И вот как-то смотрим, солдатиков пригнали. И стали они строить ДОМА. Такого еще не было — не кунги даже, а именно дома, с фундаментом, деревянные, вагонкой обшивали.

Потом появилась баня. Большая, добротная. Мы думали, сейчас бассейн рыть начнут, но ничего, обошлось.

Потом построили сортиры, чуть не из красного дерева, но, правда, тоже с очком. Только их было шесть! Представляете, на нас, на всех, с десантниками, четыре, а у них шесть!

А потом приехали экскаваторы и выкопали по периметру ров! А за ним, соответственно, вал!

Я говорю своим:

— Мужики, смотрите, сейчас подъемный мост строить будут.

Ничего, тоже обошлось, дощечки какие-то положили.

Но когда с внешней стороны рва колючую проволоку поставили (в три ряда!), у нас тихая истерика началась.

Я побежал справки наводить — надо же понять, кого это к нам подселяют!

Но это пустая затея была — пресс-центр, он на то и пресс-центр, чтоб никто ничего не узнал. А куда я еще мог обратиться? Не к генералам же идти?

Даже Палыч, бывалый человек, никакой версии выдвинуть не мог.

Спустя два дня появились первые жители. Мужчины очень невзрачной наружности. Тихие очень. Толстоватые. В камуфляже. Только он как-то нелепо на них сидел. И еще — почти все были в темных очках, но не в модных таких, клевых, а в каких-то советских.

А еще через день там появилось много женщин. Вот это было уже очень интересно.

Кемпинг наш на небольшом бугорке находился, так что через вал видно было, что у соседей происходит.

Мы, естественно, всей гурьбой собрались, смотрим. А женщины такие разбитные, в диапазоне 35–45, фигуристые. Я их внимательно изучал, детально. Помада агрессивная — издалека видно — розовая, оранжевая, фиолетовая. Пергидроль, естественно. И камуфляж.

Смотрю, моя съемочная группа столбняком поражена. Ну, думаю, это мне только показалось, что после уборки и колки дров кризис миновал. Он только начинается.

Представьте ситуацию. Мы в этой дерьмовой командировке уже сами не помним, сколько… Мы уже звеним все, а тут рядом — кустодиевские фигуры, помада эдакая, пергидроль опять же. Только между нами и ими — колючая проволока, ров, вал, а внутри полноватые мужчины в советских очках. Хоть эвакуируйся. И главное, мне своих занять решительно нечем. Уборкой уже не отделаешься.

— Ладно, — говорю, — мужики, хорош глазеть, пошли по лагерю прогуляемся.

Никакой реакции.

— Ну и хрен с вами.

Развернулся, пошел в палатку. Они даже не пошевелились.

Ложусь на матрац, беру Толстого, «Кавказского пленника» — Руслану теперь не до него. Пытаюсь читать. Получается не очень.

Думаю: сколько они будут так стоять, молча, неподвижно? Надоест когда-нибудь?

Прошло часа два, наверное. Слышу — шаги. Заходят молча. Садятся на табуретки, Муха падает на матрац.

Тягостное молчание.

Потом Муха, сдавленным голосом:

— Это ва-а-аще.

Вакула, еле слышно:

— Да-а-а, ббблядь.

Руслан смотрит на меня, говорит:

— Пойдем, дело есть.

Я, конечно, не столько заинтригован, сколько встревожен.

Выходим.

Руслан закуривает, руки дрожат, смотрит на меня пронзительным взглядом и говорит:

— Слушай, а что это?

— Что — это?

— Ну, женщины эти, они кто? Откуда?

Вижу — парень на грани, пытаюсь говорить спокойно, но строго:

— Слушай, Руслан, я не знаю, кто они и откуда, я только точно могу сказать — давай без самодеятельности. Все эти рвы неспроста. Тут проблемы могут быть покруче, чем с поварихами.

Руслан опускает глаза, кулаки сжимаются:

— Я больше не могу.

Ну что мне было делать в такой ситуации? Оставалось только время тянуть.

— Руслан, давай так договоримся: ни ты, ни ребята ничего пока сами не предпринимайте. Я попытаюсь разузнать, что к чему, подход к ним найти, может, нащупаю какой-нибудь вариант. А вы пока не дергайтесь, ладно?

Он вскидывает глаза, хватает меня за плечи, резко встряхивает.

— Сылушай, Кыра, я тэбя очен прашу — сдэлай что-ныбудь!

Я просто обалдел.

— Руслан! Ты чего? Что с тобой?

— А? Что?

— Да акцент! Откуда он вдруг взялся?

Руслан растерянно смотрит на меня:

— Да? Не знаю. Не было никогда. А что, я с акцентом заговорил?

Так я окончательно понял, что дело швах.

Весь следующий день посвятил спокойным, внимательным наблюдениям.

Тихо у них было очень. Сидели в домиках своих.

Через окна видно было — пишут что-то. За столами сидят и пишут.

Дамочки иногда во двор выходили, в туалет, по дороге хихикали. Довольно звонко.

Мужчины выбирались покурить. Каждый час, я по часам засекал. Пять минут перекур, и обратно — писать. Еще очки протирали.

В общем, ничего существенного. Кроме одного. Я заметил (или мне показалось), что они друг другу совершенно неинтересны. Точнее, эти женщины совершенно не интересовались этими мужчинами.

Интересовались ли эти мужчины этими женщинами, не могу сказать — это не так важно было.

Вечером поделился наблюдениями с товарищами. Товарищи излучили сдержанную порцию оптимизма.

Я тоже был заинтригован.

А на следующий день я помыл голову. Делалось у нас это так: в чайнике на буржуйке подогревалась вода, потом переливалась в пластиковую бутыль и сбоку от палатки происходило омовение. Товарищ, в данном случае Муха, лил мне на голову, а я, соответственно, ее мыл.

Муха, правда, лил в основном за шиворот, и дискуссия у нас на эту тему была довольно энергичная, но подробности передавать не буду — вы нашу лексику и так хорошо знаете.

Все эти муки пришлось претерпеть из-за того, что бани у нас своей не было, пользовались батальонной, а это только раз в неделю.

Потом побрился с холодной водой (Муха всю горячую безответственно израсходовал).

Потом переоделся в новенький камуфляж, купленный по случаю в палатке Военторга, переобулся в «Гриндеры» (высший шик) и, сопровождаемый горячими напутствиями товарищей, отправился на дело.

Какого-то специального плана у меня не было. Решил действовать по вдохновению. В таких делах, знаете ли, ничего планировать нельзя. Бесполезно. Карта либо ляжет, либо нет.

Выхожу из кемпинга, огибаю по периметру, подхожу к соседской территории и упираюсь в колючую проволоку. Перелезать через всю эту линию Маннергейма смысла нет. Могут не так понять. Надо идти к подъемному мосту, то есть к доскам, переброшенным через ров.

У них там, правда, солдат стоит, в каске, с автоматом, внутрь все равно не пустит, но мне это пока и не нужно. Мне надо информацию сначала подсобрать. Вот с этим бойцом и поговорю. Он-то наверняка знает, что к чему.

Часовой на посту, конечно, не имеет права разговаривать, но я его коррумпирую.

Надо сказать, что в Чечне есть безотказный способ подкупа рядового состава — табак. Это для них такой дефицит, что за пару сигарет можно много вопросов решить, а если уж пачку предложить, он меня и ночью к ним сам проведет. А если блок… Страшно подумать.

Вы заметили, что я уже начал планировать?

Подхожу к мосту, размышляю, с чего разговор начать — с двух сигарет или сразу с трех, и вдруг, о, по досочкам, мне навстречу — «три грации». Говорил же, что бесполезно планировать.

Идут себе, а на меня заинтересованно так смотрят. Конечно, голова чистая, камуфляж с иголочки, «Гриндеры» опять же. Да и общий вид у меня такой, нездешний, экзотический.

Изображаю на лице галантно-изумленное выражение, типа падаю от их красоты. А они и правда ничего, я говорил уже — помада такая импрессионистическая, кудряшки, химия различная, формы совсем не отталкивающие…

— Здравствуйте, — говорю, — милые дамы.

— Здрасссьте.

— А мы, между прочим, соседи.

— Да что вы? — кокетливо так, — А вы кто будете?

Ну, тут я на стратегический простор вырвался. И давай им про телевидение, про наши интересные трудовые будни, про «Поле чудес», про билеты на «Поле чудес», естественно, которыми я их завалю просто. В общем, успех полный.

Посчитал уже свою миссию успешной и задал совершенно уместный вопрос:

— А вы откуда?

— А мы с военной прокуратуры.

Я постыднейшим образом закашлялся. Дамы сочувственно смотрели на меня, кажется, уже собирались кулачками по спине постучать. Я от этой процедуры уклонился, собрал волю в кулак и взял себя в руки.

— Как интересно, — говорю, — нам, несомненно, будет о чем поговорить долгими ханкалинскими вечерами.

Дамы в целом были согласны. А когда я им еще и про кино сказал, которое в нашей палатке имеется, все барьеры рухнули окончательно.

В общем, договорились мы уже на сегодняшний вечер.

Только меня еще один вопрос беспокоил:

— А как ваши мужчины, гхм, то есть сотрудники… не напрягутся?

— Да что вы, — ответили мне, — они у нас…

Они употребили термин, который я не запомнил и точного значения которого не знаю. Понял лишь, что все в порядке, проблем не будет.

Да, кажется, вспомнил. По-моему, сказано было так: «Да что вы, они у нас малахольные».

Для возвращения в кемпинг мне не хватало только белого коня. Просто распирало от гордости. Выражение лица было, наверное, как у Александра Македонского после окончательного покорения Персии.

Меня ждали. Ждали с каким-то просто буйным нетерпением. Они, конечно, видели издали всю мою джигитовку у моста и по нашим с дамами телодвижениям, выражавшим любезность и взаимную заинтересованность, догадывались, что миссия выполнена успешно, но им необходимо было подтверждение. Ясное, четкое подтверждение.

Горящие глаза, сдавленные, с придыханием, голоса:

«Ну?»; «Что?»; «Как?»

Я простер руку и сказал:

— Все будет. Уже сегодня.

А потом меня качали на руках.

А потом я их огорошил:

— А вы знаете, откуда эти дамы?

— Откуда?

— Из военной прокуратуры.

Глаза потухли.

— Как же так! — Руслан чуть не плакал.

— А чего ты грузишься? Чем тебя прокуратура смущает?

— Да как же, ты же говоришь, даже если с поварихами, то проблемы будут, а тут — ПРОКУРАТУРА.

Он поднял вверх указательный палец.

— Ты знаешь, Руслан, я сначала тоже немного осекся, а потом сообразил, что это как раз нормально. Понимаешь, поварихи для военных — предмет конкурентной борьбы, а к прокурорским они даже подступить боятся. Так что к нам никаких претензий не будет, может, даже обрадуются. А нам прокурорских бояться нечего, они же военная прокуратура, а мы гражданские.

Не знаю, правильно ли я выстроил умозаключение, но это и не важно. Тем более что с прокурорскими дамами у нас взаимных претензий не было, да и быть не могло.

Потому что, как я и обещал, все было хорошо.

Только подробностей от меня не ждите.

Одно могу сказать — звенеть мы перестали.

А потом я опять заскучал.

Но тут поползли слухи, что нашему десанту предстоит какая-то важная операция.

Сходил в штаб, пользуясь карт-бланшем, начал справки наводить. Но они там тоже тертые. Ничего не сказали, кроме того, что «боевики окопались в горах и там оттягивают свой конец» — это цитата, честное слово.

Я вернулся в кемпинг и рассказал Кравцову и Палычу, что нам, вероятно, предстоит отправиться в горы и оттянуть боевикам конец. Долго смеялись.

Потом появилась конкретика. Мне надо было прошвырнуться к коллегам в поезд, а унитазы срезать неохота. Я к Палычу — дай БТР, а он говорит:

— Бери. Только на нем ехать нельзя.

— Как так?

— Да так — топливо не дают.

— Не понял.

— А я ходил, узнавал. Сказали — вам БТРы в ближайшее время не понадобятся.

— Это чего, — говорю, — воевать вообще больше не будем?

А он хитро так смотрит:

— Вот ты, Крестовников, не дурак вроде, взрослый, а простых вещей не понимаешь.

— Ну не понимаю, чего ты темнишь, Палыч?

— А я не темню, я тебя подкалываю, — с доброй такой улыбкой.

— Хорошо. Подкольнул, а теперь говори.

— Не. Сам думай.

— Палыч, мне больше думать не о чем? Давай ты в прямой эфир пойдешь, вместо Гриши, страну порадуешь красноречием, на вопросы нелюбовские умно ответишь, а я буду загадки твои десантные разгадывать.

— А че загадки? Нету тут никакой загадки. Если десантникам топливо для БТРов не нужно, значит, какое им топливо готовят? Правильно — вертолетное.

Так я узнал, что мы точно отправляемся в горы. Причем скоро.

Команда дана. Завтра отправляемся. Только не факт, что нас возьмут с собой. Несмотря на карт-бланш. Это вопрос чисто технический. Высадка будет с «МИ-8». Это вам не «коровы», куда можно человек двести запихать. Вертолеты мелкие. Я точно не знаю, но, кажется, человек 15 — это максимум. А еще грузы — боеприпасы, палатки, печки всякие (это особенно актуально — зима, в горах холод собачий), продовольствие.

И вертолетов — не сто. Во-первых, нет столько, во-вторых, и не надо. Там еще хрен найдешь, где приземлиться. Несколько машин за несколько рейсов — и все.

Провел собрание коллектива:

— Друзья! У меня для вас хорошая новость.

— Ура!!! — они подумали — домой едем, я же их не особенно просвещал — чего волновать зря.

— Мы отправляемся в горы!

Тягостное молчание.

— Но у меня еще одна хорошая новость! Мы летим вдвоем с Мухой!

Я посмотрел на Муху. Он балдел.

— А ты, Пехота, разве не хочешь в горы?

— Хочу, — вяло так.

— Врешь! И правильно. Тебе Грозного хватило. На первый раз достаточно. А тебе, Мартанов, вообще в горы летать вредно — кровь предков взыграет, начудишь еще что-нибудь. Поэтому вы остаетесь здесь. На вахте. За Гришей приглядывайте. За имуществом. Не шляйтесь. Водку пейте, но только в пределах кемпинга. И еще. У меня просьба. Дайте нам с Мухой чего-нибудь из теплых вещей. Вы тут все равно у буржуйки остаетесь.

Я наклонился к Пехоту, прижал его голову к своей, сказал шепотом:

— Смотри за Русланом. Насчет баб. Только прокурорские. И никаких поварих. Чтобы неприятностей не было.

Утро. Идем на вертолетную площадку. У меня еще нет уверенности, что нас возьмут. Не Палыч же такие вопросы решает.

Подходим. Кучками сидят десантники. Около каждой кучки десантников — кучка дров. Я обалдел.

— Палыч, — говорю, — а это зачем?

— Как зачем? Греться, жрать готовить.

— Да это ж не Афган — горы лесистые.

— Ты зеленый еще, Крестовников. Вот мы там высадимся, у нас других дел не будет — дрова рубить? А потом они там сырые, корявые. Фигня, в общем, а не дрова.

— Так это чего, нам все время их возить будут? Это ж кому рассказать — вертолетами дрова возить!

— Зачем все время? Только вот этот запас. Пока позиции займем, пока окопаемся. А потом уж придется их палки кривые рубить.

Так. Точно не возьмут. С дровами — точно. Это же сколько вместо наших двух тел, рюкзаков и камеры можно дров запихать?

Мне стало грустно.

— Муха, делаем вид, что нас нет.

— Как это?

— Под дрова маскируемся. Ты умеешь под дрова маскироваться?

— Только когда выпью очень много.

— Это я сам умею. Тут другой случай.

— Обоснуй.

— Могут не взять. Места нет. Щас какой-нибудь начальник увидит, скажет — валите отсюда. Никакой Соколстремский не поможет.

— И чего делать?

— Не высовываться. Сядь на землю. Пригнись. Вот так. А как погрузка пойдет — в общей группе, в серединке, вприсядку.

— Ништяк, — Муха балдел.

Началась погрузка. Под обстрелом лучше. Я каждую секунду ожидал услышать: «Так, а это что за клоуны?»

Вроде обошлось. Ящерицами такими залезли в вертолет. Битком набито. А он вообще взлетит, интересно?

Осторожно изучаю контингент. Больших начальников нет. Маленькие к нам давно привыкли.

Так, теперь дождаться взлета. Тогда победа. Не выбросят же нас в воздухе!

Шум мотора усилился. Лопасти завертелись быстрее. Но это еще не взлет. Это — последняя продувка, или как это там у них, у вертолетчиков, называется? Я не очень разбираюсь.

Вот в такие моменты и происходит обычно какая-нибудь гадость. Сейчас откроется дверь, появится рожа и завопит: «Здесь посторонние?» Или что-то в этом роде. Или какая-нибудь дополнительная проверка. Или забыли что-нибудь погрузить.

Или отменяется десант по причине испортившейся погоды.

Но нет! Шум изменил тональность! Вот сейчас точно поедем!

Поехали! Сейчас взлетим! Интересно, взлетим?

Взлетели! Все! Иллюминатор был недалеко от меня. Видно было.

Вот Ханкала. Вот площадка. Наш кемпинг. Что там сейчас Руслан с Пехотой делают, интересно? Вот поезд! Бедолаги! Они в поезде, который уже никогда никуда не поедет. А мы в вертолете, который уходит ввысь.

Да «высь» уже приличная. Вся Ханкала как на ладони. Кемпинга даже не видно, а поезд — как гусеница в младенчестве.

А хорошее название для фильма «Поезд, который никогда никуда не поедет». Нет, дурацкое. Еще хуже «Вертолет, который уходит ввысь». Вообще слово «высь» дурацкое. Чего-то крыша едет. Домой пора.

Домой? Где мой дом? Холостяцкая квартира, случайные связи, не очень случайные, совсем не случайные. Нет, это все — не дом. Мой дом — Кавказский хребет. Там самая «высь», кстати. Совсем крыша едет. Там — не дом, тут — «высь». Это сейчас. Куда потом — разберемся. Если это «потом» наступит. А то, знаете ли, тут, в «выси», всякое может случиться.

А красиво. Низко идем — прямо по подъему горы. Все время ввысь. Тьфу ты. Ага, вот ущелье. И как он лопастями не задевает? А там что? Ой-е! С той стороны лопасти тоже впритык.

Вообще-то я много летал в горах. Но вот так — нет. Мы вообще не летим. Мы крадемся. Медленно. Очень медленно. Совсем ползем. Мы, вообще, лететь собираемся?

Бум! Тряхнуло. Вообще не летим. Мы уже разбились?

Дверца открывается. «Первое отделение — в цепочку — быро!» Бойцы стали выпрыгивать. Очень быстро. Один за другим. Мы уже прилетели!

«Снаряжение выгружаем! Быстро, быстро!»

Я думал, холодно будет. Ничего подобного. Мы были мокрые. Там, в Ханкале, все так неторопливо было! А здесь никто не смотрел, корреспондент ты или кто. Ящик в руки — бегом. Назад — дрова взял, бегом. Назад — мешок взял, бегом.

Я делал все механически. Надо так надо.

Потом только увидел, когда разгрузились, — треть контингента уже давно в полукруг залегла, треть ломами землю долбят. Остальные разгружают. Может, поэтому нас и взяли — неквалифицированная рабочая сила нужна?

Потом решил — нет все-таки. Неквалифицированной, которая еще и стрелять умеет (имеет право), в Ханкале полно. Их бы взяли вместо нас. К нам привыкли просто. Может, просто никому в голову не пришло — как это без нас. О — гордыня. Десант без Крестовникова и Мухи — не десант.

Кстати, о десанте. Только тут я понял, что ничего про них не знал. Ну, десант и десант. Бегали вместе, на БТРах гоняли, стреляли. Ну, это все делали, не только десант.

Но! Я еще понять не успел, где мы, а уже — окопы вырыты (в мерзлой земле!), палатки поставлены, буржуйки топятся, костры горят, жратва варится, на всех ближайших высотах — пулеметные гнезда.

Сели на ящики (у костра), вокруг — красота: синие вершины, покрытые снегом, солнце, резкие склоны в тени, ущелья. Тут бы на лыжах горных кататься. А что, клевый бизнес. Представляете, рекламный ролик по телевизору: «Горные лыжи в Итум-Калинском районе. Очень дорого». Может, правда ролик сделать? Для сокровищницы? Потом на корпоративной вечеринке на Новый год вместе с сюжетом о фирмачах показать. Жаль, Новый год уже прошел. И корпоративная вечеринка другая была. Другой корпорации.

Да, красиво все-таки.

— Прямо Швейцария, — говорю.

— Ага, — Палыч затянулся «Донтабаком», — и швейцарцы как раз недалеко.

Ночь прошла спокойно.

Следующий день событий не принес. Зато я для себя многое уяснил.

Мы находились на перевале. Прямо на границе Европы и Азии. Если не ошибаюсь. И еще — прямо на границе России и Грузии. Если еще точнее — Чечни и Грузии. За спиной — грузинское селение Шатили. Перевалочная база боевиков. Перед нами — Итум-Кале, горный оплот врага.

А мы оседлали дорогу. Вот она — под снегом. Про эту дорогу я знал. Ее рабы строили. Тех, кто не мог работать, живыми скидывали в ущелья… Они и сейчас там лежат — не погребенные. Зловещее место. Швейцария, блин.

Так что мы им прямо артерию перерезали. У них все снабжение здесь идет. За счет этого ущелье еще держится.

Снизу, с равнины, взять его очень трудно. Долби не долби. Вход узкий, склоны крутые. Любой прорыв войск можно хоть камнями закидать.

А мы у них сверху сели.

Обсудил эту тему с Костей и Палычем. Они в принципе согласны были с моими догадками. Я был горд — стратег все-таки.

— А чего они нас вышибить отсюда не пробуют, — спрашиваю.

— А хрен их знает, — Палыч был бесстрастен, — может, не знают еще.

— Да ладно, в горах они всегда все знают.

— Может, поверить не могут, может, обалдели от нашей наглости — теперь репу чешут.

— А чего дальше?

— А я почем знаю? Одно могу сказать: как только мы их караван из Грузии долбанем, сразу зашевелятся. — Он немного помолчал, почесал подбородок.

— Только, может, мы первые их вниз толкать начнем. Вплоть до равнины. А там их примут.

— Не, — вступил Костя, — на это у нас сил маловато.

— А ты, студент, почем знаешь, сколько у нас здесь сил будет?

Палыч оказался прав. На следующий день пришли вертушки. Причем в два рейса. Силы утроились.

Дрова, кстати, тоже доставили.

Вернулась разведка. А я и не знал, что она уходила. Разведка всегда тихо уходит. С собой принесли двух раненых. Что там было — не знаю. У разведки интервью брать не стал. Но оживление началось.

А на рассвете мы покатились вниз.

Это было несколько неожиданно. Нет, мы с Мухой понимали, что что-то будет, даже провели короткое совещание на предмет способа действий. Например, что делать, если придется тащить дрова. Он ведь с камерой. Решили, что мне придется работать за двоих. И как расходовать аккумуляторы. Зарядник не взяли — БТРа-то все равно нет. Не к вертолету же подключаться — не дадут, а если дадут, то конструкция Вакулина точно пожароопасна, БТР — еще куда ни шло, а если вертолет сожжем — нам точно хана.

Решили работать экономно. Снимать только самое главное. Кто бы еще нам заранее объяснил, что будет самое главное, а что не самое. И вообще — что будет.

Короче, на рассвете мы покатились вниз. Именно покатились. Без дров, разумеется. Вообще ничего лишнего. Я никогда не думал, что такое стремительное наступление бывает.

Хотя оказалось, что это не наступление. Это — марш-бросок. Я Чечню хорошо знаю — и лично, и по карте. Но в этот раз глупейшим образом ошибся. Мне казалось, что Итум-Кале — вот он, рядом, где-то внизу, за бугорком.

Он действительно был внизу, только бугорков до него много.

Катились до самого вечера. Лыжи бы сюда. Или хотя бы санки. А что — десант на санках. Нормальная идея. Почему никто не подумал?

Пешком шли. Быстро. Под горку. Но если кто-то думает, что это легко, — глубокое заблуждение. К вечеру суставы болели адски. Особенно колени. Думал, с утра вообще не встану.

На ночь остановились. Вот тут мы поняли, что такое холодно. Дров нет, буржуйки наверху остались, палатки тоже. Местные дрова не рубили. Кто же разводит огонь на виду у неприятеля? А в том, что мы были если не на виду, то близко, сомнений не было. Весь день бежали под горку, а здесь все-таки недалеко.

Спали на земле, точнее, на снегу. Кто как устроился. Вот тут очень пригодились теплые вещи, пожертвованные ребятами. Я снял бушлат, надел второй свитер, а далее — внимание! — тем, кто окажется в подобной ситуации, не дай бог, конечно, — так вот, всякий нормальный человек наденет два свитера, сверху бушлат и ляжет спать. Большая ошибка! Я надел два свитера, растоптал рюкзак, чтобы он покрыл как можно больше земли (снега), лег на него и бушлатом УКРЫЛСЯ. Имейте в виду — бушлатом, шинелью и т. д. надо укрываться, а не надевать их на себя — так теплее.

Но все равно — мне приснился сон, что из Шатили пришли грузины и украли наши дрова.

Проснулись на рассвете. Зуб на зуб не попадает. Но это ничего. Главное — живы. Можно вообще не проснуться.

Завтрак — сухпаек. Наркомовские сто грамм не полагались — не те времена.

Но наркомом оказался Палыч — фляга со спиртом была полна до краев. Очень своевременно. И где добыл? С утра добыл, точно, пока мы спали. Не было у него с собой. Если бы было — еще накануне, перед сном, разогрелись бы.

Пошли.

Вдруг впереди гул. А, вертушки. Кажется, начинается. Загрохотало. Это они нам работу облегчают. Длилось это часа два. С небольшими перерывами. Видимо, волнами налетали. Потом все стихло. Совсем улетели. Мы идем.

А вот и пункт назначения.

Ничего особенного. Обычный аул. Уже недалеко. Команда «залечь». Потом «короткими перебежками вперед» (за точность формулировок не отвечаю, еще были слова-паразиты). Передвигаемся. Они молчат. Чего молчат-то? Странно.

Опять гул. Из-за горы вынырнули две пары «крокодилов». Начали молотить. Мы продвигаемся. Они молчат. Ну, сейчас, понятно, им не до нас. Совсем близко.

«Крокодилы» сделали разворот и ушли. Как раз вовремя. Уже могли и нас задеть.

И тут началось. Аул плевался огнем. Мы отвечали и продвигались.

Насчет «и тут началось» — это я перегнул. Это мне как гражданскому показалось. В принципе, если стреляют два пистолета, тоже можно сказать «и тут началось». Нет, конечно, не два пистолета было. Гораздо больше. И совсем не пистолеты. Просто поздно уже было. Мы слишком близко подошли.

То ли они нас не ждали, то ли вертушки не дали им головы поднять до самого последнего момента. Скорее всего, и то, и другое.

Они вообще, как я потом понял, не очень серьезно отнеслись к нашему появлению на перевале. Решили, что мы им просто подлянку делаем — дорогу перерезали. Собирались нас обложить со всех сторон (горы они в любом случае лучше знают) и перещелкать.

И уж никак не ожидали, что мы атакуем. А подкрепление наше просто проворонили.

Дальше все развивалось очень быстро. Вперед пошли отдельные группы.

Остальные в обход. С двух сторон.

Те, которые вперед пошли, действовали просто. Мы за ними ползли. Снимали. Это важно было.

Отстреливался каждый дом или почти каждый. В окно — гранату, потом другую. Потом сбоку от оконного проема — очереди через окно внутрь.

Напротив, у противоположного дома, — та же схема.

Третья группа держит середину улицы. Прикрывает тех, кто у домов. Хотя сами на открытом пространстве.

Потом по двое-трое через дверь и окна — в дом.

Там еще раз полить все перед собой. В подвал — гранату. Этого мы не видели — слышали. Затем — второй этаж.

И к следующей паре домов.

Вторая волна делает то же самое. Это уже для верности.

Тех, кто пытается уйти из селения, принимают группы обхода.

Вот, собственно говоря, и все.

Победа.

Над бывшим райкомом — триколор (откуда взялся?).

Зачистка не потребовалась. Если вы думаете, что всех убили, — это не так. Так не бывает. Были пленные. Несколько десятков. Их уложили на площади лицом вниз. Вплоть до дальнейших распоряжений. Мирные жители? В таких случаях каждый мужчина — либо труп, либо пленный. Если повезло оказаться пленным, потом будут разбираться — мирный или не мирный. Но не здесь и не сейчас. Если повезет еще раз, разберутся и решат, что мирный. Если решат, что боевик… это тема для другой книги. И не художественной. Это вообще интересная тема — куда делись все те сотни пленных, которых нам показывали по телевизору и которых мы сами показывали по телевизору. Впрочем, как минимум в двух случаях, «зверь» и китаец, ответ уже есть.

Женщины и дети? Сразу отвечаю — да. А может быть по-другому, когда каждый кирпич стреляет?

Были и раненые женщины и дети — им оказывали помощь. Первую.

Были целые и невредимые, что удивительно. Они испуганно жались по стенам. Из домов их выгнали. Если я скажу, что добрые российские солдаты с ними сюсюкались, гладили по голове и угощали конфетами, — совру. После таких дел солдаты добрыми не бывают. Ни российские, ни французские, никакие. Женщин и детей просто не трогали.

А мы работали. Работы было много.

Потом прилетели вертушки. Привезли боеприпасы, продукты и дрова. Опять дрова! Забрали раненых и убитых — своих.

Потом прилетели еще. С солдатами и подтянутыми офицерами. Забрали пленных.

Потом — третьи. Забрали раненых чеченских женщин и детей.

И, наконец, четвертые. С подкреплением.

Потом мы обедали. И еще работали.

А потом наступила ночь.

Посидели с Палычем и Костей у костра. Выпили из фляги. Закусили. Покурили. Попытались обсудить события прошедшего дня. Получилось вяло. Сил не было.

— Ладно, мужики, — говорю, — давайте спать.

— Давайте.

Я встрепенулся.

— А где спать-то? Народу тьма. Уже все дома, наверное, заняты.

— Не, — сказал Палыч, — наши бойцы хату вон ту заняли. Рядовой и сержантский состав на первом этаже, а командный, то есть мы с вами, на втором. Там, парни говорили, тепло, сухо и сено есть. На сене хорошо, как у нас в деревне.

Поплелись к «хате». На первом этаже — не пройти — вповалку. Храп и скрежет зубовный — каждому второму бой снится.

Лезем по лесенке. Я первый. Комнатушка просторная. Сено, действительно. Сеновал тут у них, что ли? Свечу фонарем по углам — место выбираю.

Тень метнулась! Я рефлекторно: «Лежать, руки за голову!» За спиной характерный звук — ремень об железо — это Палыч с Костей автоматы вскинули. Свечу — фигура — не мужик. Другой рукой за спину — по автоматам хлопаю — опустите, мол. Подхожу ближе — девчонка. В угол вжалась, дрожит. Волосы светлые. Странно, разве здесь такие бывают? Кто их разберет?

— Ты кто?

Молчит, дрожит.

Сел перед ней на корточки. Фонарь отвел чуть в сторону.

— Слышь, ты не бойся, мы тебя не тронем.

Молчит, зуб на зуб не попадает. Шок, наверное.

Машу мужикам рукой — не подходите. А хорошенькая. Только усталая, даже изможденная. И голодная. А волосы правда светлые. И нездешняя какая-то. Точно.

— Слышь, ты кто? Мы тебя не тронем.

— Я… Настя.

— Настя???

Подскочил Палыч, снял бушлат, укрыл ее, повернулся, голос дрожит:

— Костян, давай вниз, разбуди кого-нибудь, пожрать достань.

Костя метнулся вниз.

— Слышь, дочка, все хорошо, все кончилось, мы свои, — он гладил ее по голове.

Влетел Костя, в руках сухпаек, пластиковая бутыль с водой, кружка.

Палыч кормил ее, как ребенка, плеснул в кружку спирта, разбавил водой, поднес. Она замотала головой.

— Надо, дочка, обязательно надо. Ты одним духом выпей — сразу полегчает.

Она выпила, закашлялась. Палыч плеснул в кружку воды, дал запить, протянул галету.

Порозовела. Я взял Палыча за локоть, потянул на себя, он передвинулся ближе ко мне. Свету прибавилось. Я не оборачивался. Это Муха накамерник включил — снимает. Я начал:

— Настя, ты откуда?

— Из Грозного.

— Из Грозного? А сюда как попала?

Она молчала. Потом сказала:

— Дайте сигарету.

Только тут я заметил, что она далеко не подросток. Лет 19, может, немного больше. Просто худая очень.

Она закурила. Слегка закашлялась. Потом затянулась с удовольствием.

— Так как ты сюда попала?

— Сюда? Какая разница?

— Но… — а что можно было ответить, кроме какой-нибудь глупости, что я и сделал, — ведь сюда из Грозного просто так не попадают?

— А я не из Грозного сюда попала…

— … А как же?

— Я в Грозном с 94-го не была.

— А что же ты делала все эти годы?

— Что делала?

Она обвела нас взглядом. Я понял — слишком много мужиков, да еще с оружием. Убрал руку за спину, помахал ладонью — идите, погуляйте.

— Гхм, — Палыч откашлялся, — Костя, пойдем посты проверим.

Ничего умнее не мог сказать. Ну, и на том спасибо. Они деликатно удалились.

— Настя, давай еще, — я налил в кружку спирта, разбавил водой. Она колебалась.

— Я тоже с тобой выпью, — взял флягу, — давай чокнемся. — Выпили, она опять закашлялась. Налил ей воды.

— Хочешь еще сигарету?

— Давайте.

Я боялся, что ее будет смущать Муха, но она его или не замечала, или он был для нее… кентавр?

— Так что с тобой случилось?

— В 94-м, осенью, пришли… сказали, убирайтесь из квартиры… вам тут делать нечего.

— Кто пришел?

— Какие-то… с оружием.

— А ты с кем жила?

— С мамой. Она была учительницей. Русского языка и литературы.

— Так.

— Потом еще несколько раз приходили… угрожали… мы очень боялись… но нам некуда было уходить. А потом… пришел Халид.

Она надолго замолчала. Я боялся вспугнуть ее. Но потом все-таки спросил.

— А Халид — это кто такой?

— Парень из соседнего дома… взрослый такой… он начальником стал военным.

— И что дальше?

— Он не один пришел, с друзьями. У них автоматы были. Он сказал, что я буду… его женой… что он меня забирает… схватил за руку, потащил… мама закричала, стала меня… отнимать… а его друг маму… застрелил.

Она заплакала. Я ни о чем не спрашивал. Потом она заговорила сама. Я удивился сначала — потом понял — она просто много лет ни с кем не разговаривала. Во всяком случае, ее много лет никто не спрашивал о ней.

— Халид привез меня к себе. Он меня… он говорил, что я его жена. Я не хотела, он меня бил. Потом заставил. А потом началась война. Но мы из города не уезжали. Он командовал чем-то…

Она опять замолчала. А я задал вопрос, и уже когда говорил, пожалел об этом.

— А почему ты не убежала, когда он уходил?

Она подняла на меня глаза — в них было море боли.

— Куда?.. Что вы в этом понимаете?

Маму убили, в их квартире — чужие люди, кругом война, она русская. Я — идиот.

— Извини. Правда, извини. А что дальше было?

— Пришел человек. Большой начальник… Сказал, что Халида убили… он берет меня к себе… тоже бил, заставлял… потом мы уходили из Грозного, приехали в Шатой, потом оказались в горах, в лесу. Потом мне сказали, что Ису убили… его звали Исой. А я стала… принадлежать всем. Потом кончилась война. Потом меня продали. Потом еще несколько раз.

— Сколько раз тебя продавали?

— Не помню. Последний раз — сюда. Потом опять началась война. Теперь пришли вы.

Да… Я так и не понял, что она хотела сказать последней фразой. Как она воспринимает мир? Теперь пришли мы. Она понимает, кто мы? Она думает, что мы тоже будем ее «заставлять»? А потом продавать? Может быть. Хотя вряд ли. Речь адекватная, вполне связная. Конечно, у нее деформировано представление о действительности. Но она не сошла с ума. Вот это — самое удивительное. Я сказал:

— Давай спать. Теперь все будет хорошо.

Протянул к ней руку, осторожно погладил по голове. Она не отшатнулась. Она все рассказала. Впервые. Она была спокойна, может быть, тоже впервые. Я сказал:

— Спи.

А наутро пришли вертушки. И в одной из них — Сашка Неклюдов, наш корреспондент и мой приятель, с группой.

— Сашка!

Мы обнялись.

— Чего вы здесь делаете?

— Вас сменяем — у вас дембель!

— Да ты что! Погоди-погоди, я как-то не готов, у меня тут дел еще…

— Все, Кира, все. Это — дембель. На этой же вертушке — в Ханкалу, а там Моздок — Москва.

— Погоди.

— Да чего годить? Ты здесь совсем камуфляжем зарос? Нелюбов просил передать: ЭТО ПРИКАЗ, ОНИ НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ВЫ СОШЛИ С УМА. Особенно это тебя касается, Кира, лично.

Ну, вот и все. Попрощались с Палычем, с Костей, со всеми. Прощание было не долгим — тяжело долго прощаться, да и вертушки не ждут.

Летели втроем — не оставлять же Настю здесь.

Придется пойти на небольшое должностное преступление. По правилам, которых, правда, никто не видел, я первым делом в Ханкале должен сдать ее «подтянутым». Показания, следственные действия и все такое. Но мне этого делать не хочется. Допроса ее психика просто не выдержит. Ведь для этих ребят она одна из многих сотен. Обычная работа. Может, это и не так, но мне кажется, что должного такта они не проявят.

Ничего, в Ханкале меня вряд ли заложат, а в Моздоке разберемся. Там такого напряга нет, нравы потоньше.

А может, и в Моздоке не сдавать — подождать до Москвы? Только как ее без документов в военный самолет провести?

Или через Минводы полететь? А там сунуть «аккредитацию», или две, и порядок?

Ладно, посмотрим.

Вот и кончается наша командировка. Сколько она длилась? Ой, больше четырех месяцев. А я и не заметил. Еще с Танькой торговался — не больше месяца! Смешно.

Все. Теперь Ханкала, — быстрые сборы и самолет — Москва. Домой. А где мой дом?

Все. Хватит. Крыша едет. Да, и еще. Поворачиваюсь к Мухе. Говорю тихо. Настолько тихо, насколько это возможно в вертолете:

— Муха, весь материал по Насте сотри. Прямо сейчас.

— Да ты че, Кир, такой сюжет!

— Я сказал — сотри!

Муха пожал плечами, вставил кассету, отмотал, нажал «record».

Эпилог

Прошло десять дней. «Останкино». Пресс-бар. Все в сборе. Женя Козлов вернулся из Сербии. Весело. Рассказы. Хохот. Все как обычно.

Входит Кирилл Крестовников с ослепительно красивой блондинкой.

— Знакомьтесь, это Настя.

Немая сцена. Потом все начинают кричать «ура». Усаживают за стол. Сыплются вопросы. Наполняются бокалы. Начинается треп.

Мужики время от времени поглядывают на Настю. Челюсти, честно говоря, до конца на место не встали.

Барышни поглядывают критически. Ну, это всегда так.

Настя молчит. Только улыбается. Она на другой планете. Планета ей нравится. Ей уже целую неделю эта планета нравится. Даже больше — десять дней. Но последние семь дней — особенно. Только никто из окружающих об этом не догадывается.

Через некоторое время Женя Козлов пересаживается поближе к Крестовникову, наклоняется, тихо спрашивает:

— Кир, а где ты такую клевую взял?

— В горах познакомились, в Швейцарии.

— Ого, уже успел на лыжах покататься, да еще в Швейцарии?

— Ага. Именно. Именно в ШВЕЙЦАРИИ.

— Ну ты метеор!

Content

Дмитрий Кончаловский
БЕЗУМИЕ

Репортаж первый ЗАЛОЖНИКИ

Репортаж второй ОСВОБОДИТЕЛИ

Эпилог