Игорь Востряков

Братья

(повесть)

* * *

Эвакуатор, который должен был сопровождать Владика в детский дом, появился неожиданно. Он с минуту постоял на пороге распределителя, внимательно разглядывая стриженых мальчишек, и вдруг поманил Владика пальцем:

— Ты, что ли, Кораблев?

— А чего? — с вызовом спросил Владик.

— Ничего, а мое почтение! — подмигнул хитроватым глазом эвакуатор.

«Так вот он какой, Моёпочтение», — подумал Владик. Он немало слышал от старожилов приемника-распределителя об этом человеке. Рассказывали легенды. Будто однажды, сопровождая в спецшколу через всю Россию одного парня-ловкача, он не спал шесть суток подряд, а на седьмые, играя в шахматы с каким-то вагонным гроссмейстером, выиграл у того все партии.

И еще. Будто бы один жох все-таки сумел удрать из вагона, в котором они следовали к месту назначения. Моёпочтению понадобилось на розыски, в совершенно незнакомом городе, всего три часа. Он поймал жоха за руку, когда тот лез в чей-то карман. И будто не стал кричать на парня. Он только шепнул ему на ухо что-то такое, от чего парень стал тихим, задумчивым, увлекся в колонии чтением, досрочно освободился и теперь пишет эвакуатору благодарные письма.

А еще говорили, будто он, один раз взглянув на человека, может рассказать всю его биографию и даже всю последующую жизнь.

Договаривались до того, будто эвакуатор может внушать мысли на расстоянии, но не внушает лишь потому что ему запрещено этим заниматься…

Роста он был среднего, плотный, сильный. Лицо широкое, скуластое. А глаза — хитрющие, нагловатые и умные — невольно внушали уважение.

«Такого не проведешь», — думал Владик, дожидаясь, пока дежурный по режиму откроет дверь на лестницу.

Во дворе несколько мальчишек под наблюдением воспитателя пилили дрова. Колька Кныш, по кличке Министр, успевший за несколько дней сдружиться с Владиком, подбежал к нему и протянул на прощание замурзанную, будто коровой жеванную, сигаретку. По шкале ценностей распределителя это был поистине королевский подарок.

— Может, больше и не встренемся, Владя, — сказал Министр, шмыгая носом и отворачиваясь, — меня ведь тоже скоро распределят, а куда неизвестно.

— Не дрейфь, Коля, — сказал Владик, протягивая руку Министру. — Помнишь, как в одной песне поется: «В туманной дали не видно земли, уйдут далеко корабли…»

— Корабли-то уйдут, — покосившись на эвакуатора, вздохнул Министр.

Эвакуатор понимающе хмыкнул.

Уже за воротами распределителя Владик обернулся. Улица была пустынна, только в конце ее, у заросшего травой и кустарником старого кладбища, маячила одинокая фигура какого-то мальчишки Мрачноватое здание распределителя, с высоченным забором и скрипучей калиткой, стояло притихшее.

«Прощай, Министр», — с грустью подумал Владик.

Минут через сорок самолет приземлился на большом поле, скорее похожем на выгон для скота, чем на аэродром. На краю поля тесной кучкой стояло несколько домиков с антеннами на крышах.

— Станция Мазай, хошь не хошь, а вылезай! — засмеялся Моёпочтение и, подмигнув Владику, полез из самолета.

Они долго ждали автобуса у дощатой будки. Кругом тянулись унылые поля. В полу километре немилосердно пылила дорога, по которой изредка проносились грузовики. Возле будки Владик заметил маленького мокрого котенка. Дул не по-весеннему холодный ветер. Котенок дрожал всем телом и даже кричать не мог от холода. Он только беззвучно разевал рот и мелко-мелко, по-крысиному, тряс мокрым облезлым хвостиком. У Владика вдруг сжалось сердце. И в тот самый момент, когда пассажиры, увидев долгожданный автобус, заговорили, задвигались, хватая чемоданы и портфели, он нагнулся и сунул котенка за пазуху.

Мимо низеньких, утонувших в зарослях кустов и деревьев домишек, по тротуарам в три доски, Владик с эвакуатором вышли к широкой площади. Синий ободранный грузовичок про пылил мимо, подпрыгивая на колдобинах. Обогнув площадь, они подошли к густому парку. За деревьями белел угол двухъэтажного каменного здания.

— Сдам я тебя, Кораблев, директору и — моё почтение! — сказал эвакуатор, толкнув калитку и пропуская Владика вперед.

Две девчонки короткими метелками старательно мели дорожки. Увидев новичка в сопровождении эвакуатора, они разом перестали мести и громко крикнули: «Здрасте!» А одна из них, тоненькая и смешливая, показала Владику язык. Владик не успел ответить, так как из кустов буквально вывалилось несколько малышей.

— Здрасте! — хором закричали малыши, выстроившись в шеренгу, но, постояв и подумав, что так можно пропустить самое интересное, побежали следом.

По длинному коридору, в сопровождении целого экскорта малышей, они подошли к директорскому кабинету.

— Погодь, Кораблев, — сказал эвакуатор и скрылся за дверью.

— Эй, ты откуда? — бесцеремонно хватая Владика за рукав, спросил круглолицый мальчишка лет восьми.

— Оттуда! — холодно ответил Владик, выдергивая руку и недружелюбно оглядывая добровольных конвоиров.

— Откуда оттуда? — стараясь заглянуть в глаза, нахально спросил круглолицый.

— А тебе какое дело, шизик? — спросил Владик и легонько щелкнул его по носу.

— Зайди, Кораблев! — позвал эвакуатор, выглянув в коридор и чему-то улыбаясь.

— Сам ты шизик! — запоздало выпалил круглолицый в спину Владику.

Директором детского дома оказалась седая и довольно толстая тетка. Проводив эвакуатора до двери и попрощавшись с ним за руку, она вернулась к столу. И тут за пазухой Владика завозился котенок.

— Что там у тебя, Кораблев? — мельком взглянув на бумаги, спросила она.

— Ой! Ой! — сгибаясь пополам и хватаясь обеими руками за живот, жалобным голосом запричитал Владик. — Ой! Как ножом режет!

Тетка, иронически улыбаясь, рассматривала Владика.

— Ой! Ой! — делая зверское лицо и еще более изгибаясь, закричал Владик.

Тетка молча указала Владику на кушетку и, распахнув дверь в коридор, крикнула:

— Позовите Нину Андреевну!

Лежа на кушетке и засунув руки под плащ, Владик попытался отодрать от себя котенка, но тот словно прирос, вцепившись всеми четырьмя лапами в одежду. Уже через секунду Владик с ужасом наблюдал, как его собственный живот, вдруг подпрыгнул и как-то странно, то вспухая, то опадая стал двигаться по кругу.

— Ой, не могу! — притворным голосом причитал Владик. — Ой, помираю!

Он уже пожалел, что затеял этот глупый спектакль, но дело зашло слишком далеко, чтобы можно было остановиться.

А несчастный живот, несколько раз съехав набок, медленно пополз к подбородку.

— Мяу! — басом сказал котяра и вылез, головой вперед, прямо в руки медички.

Медичка торжественно, как флаг, вынесла котенка в коридор. Тетка взглядом указала Владику на стул.

— Садись!

Полистала бумаги, сделала какие-то пометки и вновь взглянула на Владика. Он терпеливо ждал, когда же она начнет читать мораль. Ни один воспитатель в подобном случае не удержался бы от морали. Это Владик знал точно. Но тетка молчала. Владик заерзал на стуле. Стараясь скрыть беспокойство, принял небрежную позу. Сел картинно, нога на ногу. Она, все так же никак не реагируя на это, задумчиво рассматривала его. Он повернулся, нетерпеливо мотнул головой и вдруг, вскочил, резко отбросив стул в сторону, зашелся в крике.

— Чего молчишь! Чего, зараза, молчишь? А-а-а-а-а! А-а-а-а!

Накричавшись вволю и, к своему удивлению, обнаружив, что не произвел на тетку своим коронным номером ни малейшего впечатления, Владик растерянно умолк.

— Успокоился? Ну, вот и хорошо, Будем считать, что познакомились, — удовлетворенно сказала она. — Зовут меня Мария Васильевна. Идем-ка, дружок, я тебе твою комнату покажу.

Через час после вселения Владика в комнату ее обитатели Никита Бодуля по прозвищу Кит и Аркашка Полесов, прозванный за чрезмерное пристрастие к еде Бегемотом, знали о нем почти все. И то, что он единственный наследный сын министра юстиции в Аргентине, и что мать его француженка, а сам он турецко-подданный.

— Кто, кто? — изумился Кит.

— Турецко-подданный, — невозмутимо повторил Владик, — вы что, кореша, не верите? Видать газет не читаете. А в Аргентине, к вашему сведению, государственный переворот был. Папаню, как водится, по балде мешалкой! Хорошо, что за день до переворота успел он нас с мамкой в Турцию отправить, на солнышке погреться.

— Почему в Турцию, а не в Африку? — спросил Кит. — В Африке теплее…

— Теплее-то теплее, только и там перевороты чуть ли не каждый день. А в Турции спокойно. Черное море, золотой песок. Стали мы жить на папашкиной дачке. Малюсенькая такая дачка, комнат на двести, яхты у причала стоят, автомашины у подъезда дежурят, слуги бегают. Прямо в постель мороженое подают небольшими тазиками, килограмм по пять. Житуха, кореша! — Владик даже зажмурился. — только стал я замечать, задурила моя французкая мама. Короче, влюбилась она в одного турецкого пашу. Хоть бы паша был как паша, а то ведь одна видимость. Тощий, как селедка, и злой. Хотите верьте, хотите нет, но было у этого паши одиннадцать жен. Моя мамка стала двенадцатой. Записали меня в турецкое подданство. Залопотал я по-турецки, в ихнего аллаха стал верить. За каждую провинность сечет меня паша плеткой, как любимого сына. В школу не пускает. Неграмотному, говорит, жить легче. Папашкину дачку продал за три цены какому-то толстому приятелю. Разозлился я и решил делать революцию. Угнал ночью бывшую папашину яхту и махнул в Россию через все Черное море. Только заарканили меня российские пограничники. Дуй, говорят, турчонок, до дому! А куда дуть? К тощему паша, что ли? Кое-как уговорил. Забрали меня — и отправили вместе с яхтой в приемник-распределитель!

— И яхту в распределитель? — хихикнул Кит.

— И яхту, невозмутимо продолжал Владик, — сам посуди, на кой черт она пограничникам сдалась? У них же катера! В распределителе и выучился я русскому языку, а потом сюда направили. Одно во мне только, кореша, турецкого и осталось…

— Врешь ты все, — не очень уверенно сказал Кит, — уж больно складно врешь. Выучил и врешь.

— А ты, корешок, не сучи ногами в стенку! — назидательно сказал Владик. — Хошь верь, а хошь нет, но осталась во мне вера в мусульманского бога. Привык я там ихнему аллаху молиться!

— В самом деле, что ли? — спросил Кит.

— В самом деле… Это у них «намаз» называется…

В коридоре закричали «Отбой!», и все засуетились, разбирая постели и укладываясь.

— Эй, Кораблев! — не унимался Кит. — Ну какой же ты турецко-подданный, если у тебя имя и фамилия русские?

— Так и быть, объясню тебе, темному, — сокрушенно покачал головой Владик. — Имя у меня аргентинское, Владус, а фамилия французкая — Дораблен! В распределителе спрашивают: «Как зовут?» Я и отвечаю: «Владус Дораблен!» «Ага, — говорят, Владик Кораблев». Ладно, — говорю, — Кораблев, так Кораблев, мне все равно».

— Эй, а когда ты свой намаз покажешь? Поглядеть охота! — заискивающе сказал Аркашка Бегемот. — Ни разу в жизни намаза не видел!

— Увидишь, — сказал Владик, взбивая подушку.

Все забрались под одеяла. Освещенный таинственным светом северной белой ночи, Владик уселся на постели, ловко обмотав голову полотенцем в виде чалмы. Потом, сложив ладони лодочкой и смиренно кладя поклоны, забормотал:

— О, аллах, белмес, кола, оглы, шикур, кулде, саромес, калва, соркаты, оман, чарбеджи, рикавас, кархаджи! О, аллах, всемогущий, выслушай меня, раба твоего, турецко-подданного Владуса Дораблена! Не отворачивайся от дел моих малых насущных. О, аллах, сделай так, чтобы приснился мне в эту ночь весь как есть завтрешний день! Не откажи в малой просьбе моей! О, калва, белмес, соркаты, кулде, соркаши, чарбеджи, рикавас, кархаджи!

Напоследок он крепко стукнулся в спинку кровати лбом и лег, укрывшись одеялом. Через несколько секунд уже тихо посвистывал носом.

— Спит, что ли? — спросил Бегемот.

— Спит, — сказал Кит, заглянув Владику в лицо.

— Во дает! Мать — француженка, отец — аргентинец, а сам турецко-подданный! — громко сказал Бегемот. — Да еще и с богом разговаривает!

— Врет он все, а ты и уши развесил! — засмеялся Кит.

— А чего, здоров врать! — с восхищением сказал Бегемот. — И спать здоров! Глаза закрыл — и готово, как отрубился!

«Клеевые кореша, — думал Владик, уже засыпая, — скоро мой день рождения, отмечу на деньги, что мамка в дорогу дала. Вина куплю, закуски, а какая дружба без выпивона? Пропустим по стакашке, и готово — друзья на веки, как спаялись!»

Потом, много позже, Владик узнал, что кроме Кита в детдоме живут еще его сестра Лена и брат Санька. История обычная и грустная. Мать и отец Бодули беспробудно пьянствовали, пропивая все заработанные деньги. Дети находили пропитание у соседей да на помойках. Спали не раздеваясь прямо на полу, где придется. Иногда воровали. В конце концов родителей лишили родительских прав, а детей забрали в детдом.

Аркашка Бегемот был один как перст: кроме матери, других родственников у него не было, а мать осудили за растрату, и она отбывала наказание где-то далеко на Севере. Аркашка переписывался с ней регулярно. В одном из писем мать написала, что за хорошую работу и поведение ее могут освободить досрочно, но проходили дни и недели, а мать почему-то все не освобождалась. Днем еще Аркашка крепился, но после отбоя часто плакал, горько и беззвучно, уставившись невидящими глазами в потолок, который начинал через некоторое время мягко кружиться, опускаясь все ниже и ниже. Наконец он накрывал его с головой, словно мягким одеялом, и Аркашка засыпал, всхлипывая и вздрагивая во сне.

В эту ночь Владику впервые приснился отец. Он беспрестанно говорил и смеялся, но Владик не слышал его слов, будто отделяла их друг от друга прозрачная, но очень прочная стена. В руках у отца была большая связка ключей, которыми он заводил часы. Часов было много, целая комната. Одни стояли, прислонившись к стенам, другие кружились по комнате, замедленно подпрыгивая и подергиваясь. Владик пригляделся и вздрогнул, потому что заводил отец вовсе не часы, а людей с циферблатами вместо лиц. Вот, виляя бедрами кружатся симпатичные стенные часики. Ну, конечно же, это знакомая инспекторша из инспекции по делам несовершеннолетних — Васильева Наталья Кирилловна. Изящно кланяется, притоптывает. Ах, как хороша!

Вот кружатся часы-тумбочка. Неуклюжие, с наглухо закрытыми дверцами. Циферблат малюсенький, темный. Это классный руководитель Раиса Евдокимовна.

— Ах, Анна Филипповна, Анна Филипповна, выговаривает она маленьким часикам, что топчутся посреди комнаты, и стрелки на лице-циферблате классной складываются в улыбку-щелочку, — что вы со мной делаете, милочка, опять пьянее пьяного!

А часики и в самом деле пьяненькие и помятые. Жалкие такие. И циферблат у них на одном гвоздике болтается. Сломается гвоздик, и вообще лица не станет. Как же ты тогда жить будешь, маманька моя беспутная?

Подальше от милиционерши, возле маманьки, мужик топчется, по кличке Филин. Корпус полированный, тяжелый. Лицо-циферблат жесткое, такое, что дрожь берет! Кружится Филин, а за его спиной подпрыгивают и вертятся дешевые дрянненькие часики и циферблатом своим ой-ё-ёй как на соседского Юрку смахивают. Того Юрку, что Владика воровать научил. Корешок, чтоб тебе пусто было…

На стуле в углу сидит старший брат Федька, и вместо лица у него тоже циферблат. Отец не спеша заводит часы-Федьку, и лицо у того оживает, Федька дергается, бегут стрелки, поочередно превращаясь то в усы, то в улыбку. За Федькиной спиной неподвижно стоят два милиционера, точно такие же, как тогда на суде. У одного лицо круглое, у другого квадратное.

Вдруг отец схватил Владика за руку и потянул за собой.

— Ты же умер! — в ужасе закричал Владик, вырываясь. Отец что-то говорил улыбаясь и подтаскивая Владика к черному бездонному провалу.

— Нет! — закричал в ужасе Владик. — Нет!

От собственного крика и проснулся. Запястье левой руки попало в щель между тумбочкой и кроватью. Владик с трудом вытащил затекшую руку. В комнате было тихо. Сладко посапывали товарищи. Владик снова закрыл глаза, но сна не было. Почему-то вспомнился тот день, когда из школы прибежала разгневанная Раиса Евдокимовна, а Владик с привычной ехидной улыбочкой поглядывал на возмущенную «классную». Мать уже успела хлебнуть из бутылки и потому с какой-то тихой нежностью и даже участием смотрела на знакомую учительницу. Раиса Евдокимовна говорила, а Владик думал лишь об одном: как бы поскорее улизнуть на улицу. Смертельно надоели все эти разговоры. Даже думать не хотелось. О чем думать, если через неделю кончаются занятия, а там…Лето! Каникулы!

«И чего привязалась? — злился Владик. — Чуха притворная! Делает вид, будто знать не знает, что все люди сволочи! Все до единого! Гады все! Только прикидываются добренькими, выгоду себе ищут. И эта туда же!»

— Ах, Анна Филипповна, ну что вы со мной делаете, милочка? — укоризненно говорила учительница. — Вы и сейчас на ногах едва стоите. И все-таки я обращаюсь к вам от имени дирекции школы, родительского комитета, коллектива учителей. Вы обязаны повлиять на своего сына Владислава. У нас уже просто руки опускаются. Впрочем, трудно его винить. Какой пример вы ему подаете? Какое духовное наследство оставляете? Попойки, грязь, ругань? Если так будет продолжаться и дальше, то сына у вас отберут по суду. Я вам это обещаю, Анна Филипповна. Иначе Владислав точно так же до тюрьмы докатится, как и старший ваш сын Федор. Если вы не примете мер, то эти меры примет руководство школы совместно с родительским комитетом.

— Ты что же думаешь, я мер не принимаю? Не воспитываю? — распаляя саму себя, закричала мать. — Все воспитание перепробовала: и палкой, и ремнем, руки об его задницу поотбивала, а ему хоть бы что! Чушка бесчуственная, а не ребенок! — и вдруг почти нежно, по-заговорщицки погрозила «классной» пальцем. — Знаю, последней сучкой меня считаешь. Не отворачивай морду-то! Человека ты во мне не видишь, как и в сыне моем.

Противно тебе с нами, потому как грязь мы с Владькой непролазная. Чего там говорить, грязь — и все тут! А пью я от чего? А-а, не знаешь… Горе у меня. Мужик мой помер. Кормилец.

«Классная» пыталась отвернуться от матери, но это ей плохо удавалось.

— Выпей со мной, подруга, — жалостливо попросила мать, доставая из-под стола бутылку и подталкивая «классной» грязный, давно не мытый стакан, — выпей, тяжело мне!

— Вы что! В своем уме, Анна Филипповна? — взвизгнула «классная». — Ну, знаете! — и схватив сумочку, не прощаясь, вылетела из комнаты.

Владик попытался вслед за «классной» прошмыгнуть в дверь.

— Куда? — коротко спросила мать.

— Гулять испуганно остановился Владик, почувствовав в коротком вопросе матери скрытую угрозу. Не спуская глаз с сына, Анна Филипповна допила оставшуюся в бутылке водку, покачиваясь, встала из-за стола. И вдруг, повернувшись, с неизяснимым наслаждением размашисто саданула сына в лицо. Владик привыкший к подобным фортелям матери, прыгнул в сторону. Мать, качнувшись на непослушных ногах, всем телом ткнулась в дверь. От внезапного толчка дверь распахнулась. Мать качнулась еще раз, но устояла, и тут ей под руку попал черенок стоявшей в коридоре лопаты. Владик, увидев в руках у матери лопату, в ужасе заметался по комнате. Первый удар пришелся по комоду. На пол со звоном посыпались какие-то вазочки и стекляшки. От второго он тоже почти увернулся, и все-таки лопата достала его. Она тупо вошла куда-то под нижние ребра. Сразу стало жарко и тихо, так тихо, что зазвенело в ушах. Владик задохнулся, упал, пополз к двери, потом вскочил. Неуклюже, как мешок с опилками, вывалился в коридор, скатился по лестнице и через двор метнулся к сараям…

Он свалился на сухой, усыпанный щепками земляной пол сарая, зажав бок обеими руками. Невыносимая тяжесть давила и давила, прижимая к земле, и не было сил сопротивляться. Ему хотелось умереть, чтобы ничего не видеть и не слышать, не чувствовать. Он повернулся, и в ребро уперлось что-то твердое. Это был топор для колки дров. Обыкновенный топор с тупым лезвием и сбитым топорищем. Владик провел пальцем по лезвию.

«Таким не зарежешься», — отрешенно подумал он. Ему совсем не хотелось жить, и потому в голову лезли такие тупые, холодные мысли. За спиной хлопнула дверь сарая, загремела дужка замка.

— Иван! — послышался женский голос. — Запер сарай-то?

— Запер.

— Так чего же дверь хлопает?

— Какая дверь?

— Да сарайная! Хлопает и хлопает.

— У тебя, Марьяна, видать, у самой в голове дверь хлопает, — проворчал знакомый голос, и человек пошел прочь. Владик отбросил топор и даже хотел закричать, чтобы его выпустили, но, заглянув в щелку, отказался от такой мысли. При свете фонаря, косо висевшего на столбе, мелькнула сутулая фигура соседа Вани Шесталова, или Шеста, как его звали во дворе. В неизменном ватнике, неопределенного цвета штанах и калошах на босу ногу, Иван не спеша шлепал по лужам.

«Придет утром за дровишками, не станет разбираться, зачем я в сарай к нему забрался, — с тоской думал Владик. — От такого не вырвешься. Кулаки что чайники!»

В сумерках было видно, как Ваня уселся на крыльце и закурил. Когда через несколько минут Владик снова заглянул в щелку, папиросных огоньков на крыльце прибавилось. Мужское население дома собиралось на свои вечерние посиделки. Он осторожно ощупал бок. Кожа была цела, да и боль уже ушла куда-то. Владик огляделся. В глубине слабо белела поленица дров. В противоположном углу стояли два пузатых бочонка с квашенной капустой и солеными огурцами. Иван был мужик прижимистый и запасливый. На крыльце курили, смеялись, но Владик, как ни прислушивался, не мог разобрать ни слова. На стенке сарая обнаружил старое Ванино пальто без воротника. Сдернул находку с гвоздя, бросил на землю и лег. Полежал на животе, поглядывая в щелку. Перевернулся на спину, и тут откуда-то сверху, из-под крыши, в глаза ударил острый и узкий луч света. Это было так неожиданно, что Владик зажмурился. Когда же открыл глаза, уже ничего не было. Черный мрак под крышей еще более сгустился, стал плотнее, казалось, стоит взмахнуть топором, и на пол тотчас упадет студенистый кусок тьмы, похожий на черничное желе.

Не меняя положения головы, осторожно поискал глазами этот таинственный, исчезающий странный звездный луч. Приподнялся, покрутил головой, стараясь отыскать в этой мгле хоть какой-то намек на свет. Зачем? Какая от него корысть? Он не мог внятно объяснить этого даже самому себе. И вдруг, как бы отвечая на эти бесплодные поиски, незнамо откуда, в памяти всплыли такие же странные и не менее таинственные посланцы другого, глубоко презираемого Владиком мира:»Послушайте! Ведь если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно? Значит, кто-то хочет, чтобы они были? Значит, кто-то называет эти плевочки жемчужиной?» Владик не знал, кто придумал эти строчки. Но их читал (и обязательно по пьянке) недавний мамкин ухажер Николай Елизарович. Может, он сам их выдумал? Он, пожалуй, и на поэта смахивает: небольшого роста и вокруг лысины растут кудрявые рыжеватые волосики. Такой добродушный и сытенький. И вроде бы не от мира сего. И костюм у него из рыжего вельвета, и даже ботинки светло-рыжие. Владик с тайным удовольствием любил думать, что Николай Елизарович однажды по пьянке не смог добраться до дому, упал в канаву и так в ней проржавел, что до сих пор никак не может очиститься.

Он представлял, как Николай Елизарович, обтерев платочком пухлые губы, встает, сдвигает на край стола грязную посуду и, простирая руку к темному ночному окну.

Читает: «Послушайте! Ведь если звезды зажигают…»

Такие странные, ни на что не похожие слова. Владик никогда не любил стихов. На кой черт они сдались» «Стихи жрать не будешь!» — любит повторять мама. И верно, не будешь. Но почему же они так царапают сердце? «Ведь если звезды зажигают…»

В узкие щели сарая медленно струится серый холодный туман. Небо разбухло от сырости, а из темных низких туч сыплет и сыплет мелкий беспросветный дождь. Какие там звезды! Где они? Ау! Пусто.

Тщательно обшарив потолок, он обнаружил лишь малюсенькое круглое отверстие, пробитое гвоздем или шпилькой. В этом отверстии, застряв до пояса, плотно сидела темная дождевая капля. Ничего в ней уже не отражалось и не светилось. Капля казалась неживой и холодной, впрочем, как и весь этот мир. Но странно, именно теперь Владик почему-то не чувствовал одиночества. Где-то там, внутри, вспыхнул и загорелся неслышным легким светом, маленький, слабый святлячок. Вспыхнул — и загорелся. И грел Владика.

«Из-за Раиски меня мамка лопатой шарахнула», — вдруг подумал Владик, и святлячок внутри сразу мигнул и заколебался, готовый погаснуть.

— Из-за Раиски все, — осторожно повторил Владик вслух и подождал, прислушиваясь к себе, но все было в порядке, светлячок устоял и светил теперь ровным легким светом.

«Разве стал бы я ждать, когда она напьется до потери пульса. «Примите меры! Примите меры!» Хорошо, что еще не по голове саданула. Спроси ее завтра, смеяться станет, рукой махнет. Ври, скажет, Владя, так я тебе и поверила. Что я, бандюжка какая, своего собственного сына ни за что ни про что лопатой уродовать. Другой раз рукой тебя приглажу, и до синяков даже, есть такой грех. А чтоб чем другим… Ну что с ней делать? Сколько раз умолял: «Мамка, милая, не пей!» Поплачем вдвоем, а чуть успокоится — опять за стакан».

Владик вздрогнул как от озноба. Уж лучше не думать о ней. Как теперь из этой проклятой сарайки выбраться? Ломать не станешь. А Ваня Шест шутить не любит, все ребра пересчитает. Не зря его весь двор боится. Одна морда чего стоит, за день на велосипеде не объедешь.

Долго потом лежал неподвижно, думал о Шесте, мамке и не заметил, как уснул. Проснулся от прикосновения чьей-то руки.

— Владя, слышь-ка, Владя, — шептал кто-то невидимый голосом Шеста. Владик было рванулся в сторону, но ухватистые руки Ивана удержали.

— Не рыпайся! — грубовато сказал Иван. — Видел я, как ты в сарайку намылился, да не стал шум поднимать, и так тебе отвесилось полным весом. Чем это она тебя?

— Лопатой, — вздрагивая, прошептал Владик.

— Крови-то нет?

— Нет.

— Ну и ладно, — засуетился Иван, — ушли мужики с крыльца, теперь можно и домой идти. Марьяна уж заждалась, чай два раза грела. Переночуешь у нас, а утречком куда хошь мотайся, удерживать не стану.

Владик покорно пошел за Иваном.

«Что это с ними стряслось? — уже засыпая, думал он. — Да и Шесты ли это? Видно, понадобился я им. Только зачем? Дрова колоть? Слепой сказал: «Посмотрим!»

Утром Шесталовы ни словом не обмолвились о какой бы то ни было благодарности. Накормили завтраком и засобирались на работу. Владик знал, что в такое время взрослым не до разговоров.

Ключ от комнаты лежал на обычном месте под ковриком. Мамки уже не было. На работу в первую смену она уходила затемно. Владик посидел в комнате, решая, идти в школу или нет. Решил не ходить, чтобы отомстить Раиске за вчерашнее. Часов до двух слонялся по двору. Потом пришел с работы Юрка. Они устроились у него на кухне. Сдвинув посуду, Юрка достал карты. К ним заглянула Юркина мать, хотела что-то спросить, но сын молча вытолкал ее за дверь. Странная у Юрки была мать. Она не пила водку, как мать Владика. Это была тихая женщина, боязливая и суеверная.

Мать появилась во дворе, когда уже сгущались сумерки. Рядом с ней шел крепкий широкоплечий мужик.

— Ну и фраер! — громко сказал Юрка и деревянно засмеялся. Он всегда так нехорошо смеялся, когда хотел разозлить кого-нибудь или вызвать на драку.

Мужик резко обернулся и, вплотную приблизив свое горбоносое лицо к лицу Юрки, холодно спросил:

— Тебе что, сявка подлючая, фары пописать?

И Юрка, тот самый Юрка, который мог на любого, самого здорового мужика, не раздумывая, броситься с кулаками, вдруг сник и отвернулся.

— Ты чего? — удивленно спросил Владик, но Юрка даже не посмотрел на него.

— Филин, — дрогнувшим голосом прошипел Юрка, когда мужик отошел на несколько шагов.

— Может, сова? — попытался сострить Владик.

— Его милиция ищет, — почему-то оглядываясь и подмигивая, загундосил Юрка.

— Милиция? — переспросил Владик. Это было уже интересно. Слова «Филин» и «милиция» цеплялись, складываясь в какую-то загадочную, полную приключений и риска картину. У Владика глаза загорелись от восторга. Вот это да! Он любил приключения.

— Ну, я пошел, — как можно равнодушнее сказал Владик.

— Куда?

— Домой. Чего мне бояться? Мать теперь добрая!

Мать и в самом деле ни словом не обмолвилась о вчерашнем. Сунула Владику несколько разогретых картофелин, кусок хлеба, налила в стакан лимонад. Мать была добрая. Она беспрестанно смеялась, показывая ровные, красивые зубы. Владик незаметно подглядывал за Филином. Мужик как мужик, даже анекдоты рассказывает. Особенно понравилось Владику, когда Филин взяв в руки гитару, с приятной хрипотцой запел тягучие песни. И все-таки он не очень верил Филину. Сколько вот таких, с виду симпатичных, прошло перед его глазами с тех пор, как умер отец.

В самый разгар веселья раздался стук в дверь.

— Кто? — крикнула мать.

— Анна Филипповна, откройте! Это старший лейтенант Васильева из инспекции по делам несовершеннолетних.

Мать побледнела, вопросительно взглянула на Филина. Филин уселся на кровати, спиной к окну, махнул рукой: «Открывай!» Владик сдернул крючок. Васильева дружески улыбнулась Владику. Внешне она была больше похожа на молоденькую учительницу младших классов, чем на милиционера, в своем темном модном плащике и изящном беретике. Вместе с инспекторшей в комнату вошли две девушки-стажерки и молча расселись на стульях.

— А это кто у вас гостит, Анна Филипповна? — спросила Васильева и внимательно посмотрела на Филина, который старательно пригибал голову, изображая из себя пьяного.

— Мужик мой! — с вызовом сказала мать, изо всех сил отвлекая инспекторшу на себя. — Любит он меня. Володькой звать, по фамилии Кваснин. Слесарит на заводе. Со мной жить согласный. Завроде отца Владьке будет!

Досадливо поморщившись, Васильева достала из портфеля какую-то бумагу.

— Вот, Анна Филипповна, вы подавали заявление насчет вашего младшего сына Владислава!

— Подавала, подруга, подавала, — качнула головой мать.

— Я зачитаю заявление, — слабо улыбнувшись на фамильярное «подруга», сказала Васильева, — и если вы согласны со всем, что написано, ваша просьба будет рассмотрена на комиссии.

Владик не все понял из длинного и маловразумительного заявления, так как на него накатился вдруг какой-то горячий, мягкий туман и слова долетали издалека, теряя по пути смысл и значение.

«… так как я выпиваю, хотя и лечилась от алкоголизма, — читала Васильева, — так как получаю мало денег, работая посудомойкой в ресторане, я не могу содержать сына у себя. Отец его Александр Иванович Кораблев, работая грузчиком в торге, замерз в пьяном виде 2002 года на улице. Прошу устроить моего сына Владислава в детский дом, так как я не справляюсь с его воспитанием. Он не слушает меня, плохо учится и видит дурной пример с моей стороны. А я хочу, чтобы он вырос хорошим человеком.

Кораблева А.Ф. 14 мая 2004 года».

Когда за стажерками и инспекторшей захлопнулась дверь, Владик бросился к матери:

— Мамка, милая, не отдавай меня в детдом! Я тебе что хошь буду делать! Полы мыть, обеды варить, белье стирать, только не отдавай!

— Дурак ты, Владька, — отстраняясь от него, сказала мать, — тебе же там хорошо будет. И сыт, и пьян, и нос в табаке! Чего же еще? На всем готовеньком! Мне бы такую жизнь! Да еще неизвестно, что комиссия решит. Может, и не возьмут тебя в детдом, скажут, рылом Владька Кораблев не вышел, чтобы на все готовенькое его брать.

— Дура! — иступленно закричал Владик. — Дура! Дура!

Он еще что-то кричал матери, а мать кричала ему, пока он наконец не успокоился.

«Еще неизвестно, что решит комиссия!» — засыпая своем продавленном диване, с надеждой думал Владик.

И всю ночь ему снилась комиссия, которая никак не могла решить, отправлять его в детский дом или не отправлять, так как мать съездила лопатой только по одному боку, а нужно было съездить по обоим или, в крайнем случае, по голове. Тогда бы…

Под утро Владика разбудил быстрый шепот матери. Было темно и глаза слипались от сладкой утренней дремы. То проваливаясь в сон, то выплывая на поверхность, Владик с трудом добирался до смысла разговора, который довелось ему услышать.

— Ничего у меня, Володька, нет, — лихорадочно шептала мать, — ничего не осталось: ни веры, ни надежды, ни души. Душу мне водка подлючая высосала, а без души и человека нет. Так, оболочка одна вонючая болтается. Вот я и думаю иногда, Володька, когда тверезая бываю, как мне душу вернуть? Ведь люди вокруг нас с тобой счастливые ходят, значит верят, значит любят, надеются на что-то? Ты-то сам во что веришь, Володька?

— Тьфу ты, мать твою! — выругался Филин. — Какого черта кисель развела? Начистить бы тебе, Анка, мурло по такому случаю, да неохота!

— Не понимаешь ты меня, Володька, — печально вздохнула мать, — а человеку без веры нельзя. Без веры да без надежды. Это я только сейчас понимать стала, когда ничего у меня не осталось и вернуть не вернешь.

— Отстань! — добродушно огрызнулся Филин. — Спать до смерти охота! — он широко и сладко зевнул, заерзал, поудобнее устраиваясь на постели. Мать затихла, а Владик долго еще лежал, прислушиваясь к утренним шорохам, и не заметил, как снова уснул.

Тот вечер они коротали вдвоем с Филином. Мать работала во вторую смену. Вдруг кто-то осторожно стукнул в окно. Филин встал и быстро вышел из комнаты. Владик постоял у окна, вглядываясь в темноту, но ничего не увидел. В темных, почти черных стеклах отражалась почти вся комната. С ленивым любопытством он стал рассматривать ее. Вот кровать, стол, стулья. На одном из стульев что-то блеснуло. Из кармана пиджака, небрежно брошенного Филином на спинку стула, свисала витая цепочка. Владик подошел и, потянув за цепочку, вытащил часы. Часы были старинные, в тяжелом массивном корпусе. Долго их рассматривать не было времени. Филин мог вернуться с минуты на минуту. Владик торопливо ногтем большого пальца нажал на еле заметное углубление в корпусе. Плоская, со старинными вензелями крышка с легким мелодичным звоном поднялась. В центре голубого циферблата он увидел летящий под напором ураганного ветра стремительный легкий бриг. На внутренней стороне крышки была вырезана надпись «За храбрость!» и пониже еще что-то, но Владик не успел рассмотреть, потому что сильная мускулистая рука сгребла часы. Та же рука, развернув Владика, влепила ему так, что он, пролетев через всю комнату, ткнулся в самый дальний угол. Открыв глаза, увидел над собой горбоносое лицо.

— Ты что же, сявка, не знаешь, что за это полагается? — свистящим от бешенства шепотом спросил Филин, и Владик почувствовал, как в горло ему уперлось что-то холодное и острое.

«Нож!» — испуганно сообразил он, пытаясь вырваться, но Филин держал крепко.

— Еще раз влезешь в карман, кончу, как суку! Прошипел он и ослабил пальцы.

И странно, Владик не обиделся на Филина, даже зауважал его.

«Нет! — думал он, — ни один мамкин ухажер Филину и в подметки не годится! Настоящий мужик, стоящий! Сам ворует, а мне не дает. Едва не зарезал из-за этого. Вот бы мне такого отца, я бы за ним на край света пошел!»

К ним стал часто заходить Юрка. В такие вечера Филин или лениво пел под гитару, или часами рассказывал, лежа на диване и покуривая, истории из тюремной и воровской жизни. Он умел рассказывать. Ловкие воры, шулера, озорные аферисты дурачили милицию и весь белый свет и всегда выходили победителями. Юрка, принимая всю эту «липу» за чистую монету, от восторга лишь хлопал своими белесыми ресницами, распуская в улыбке толстые, мясистые губы. Владик не очень верил в благородство и бескорыстие преступников. После смерти отца он повидал всяких.

Мать опять работала в вечернюю. Кроме Владика, Юрки и Филина в их компании появились два «химика» — Петя и Вася. Петя оказался молчаливым, худощавым парнем с длинными руками и испитым одутловатым лицом. Вася же был кругленький, чистенький, с мягкими красивыми глазами. Весь вечер они «гуляли», как выразился Юрка. Владик с Юркой опьянели быстро. По обыкновению Юрка стал бахвалиться и кричать. И хотя Юрка был почти на шесть лет старше, Владик, не терпевший бахвальства, врезал ему так, что тот покатился по полу. Вскочив на ноги, Юрка схватил хлебный нож. Филин перехватил его руку, отнял нож и ударил Юрку по скуле. Дождавшись, когда тот поднимется на ноги, сказал тихо и многозначительно:

— Не время, сявка, счеты сводить, не время!

А между тем Вася, разглядывая стакан с водкой на свет, говорил:

— Фи! Петр! Какая пошлость: «нажрусь!», «кранты!» Современный вор должен быть культурным!

— Культурным? — каким-то бесцветным голосом переспросил Филин, и столько в этом бесцветном голосе было скрытого бешенства, что все разом замолчали и повернулись к нему.

Лицо Филина окаменело, шея напряглась, цепкие глаза не упускали малейшего движения компаньонов.

— Культурным, — издевательски повторил Филин, — параши паршивые! Культурными захотели стать! — и вдруг, перейдя на свистящий шепот, упирая в стол кулаки-кувалды, зашипел: — Все бери, если можешь! Все: баб, водку, золото, даже дерьмо! Все бери! Все, что только можешь взять! Всегда и всюду греби обеими руками, только к себе! К себе! Вот и вся культура!

Владику стало страшно. Филин еще что-то говорил, понемногу успокаиваясь, сбавляя напор, становясь тем привычным и будничным, каким он однажды явился сюда. Вот он потянулся к гитаре, запел что-то. Все заулыбались, задвигались, зазвенели стаканами. А Владик не мог освободиться от ощущения, что Филин — только что, на глазах у всех — сбросил на мгновение заученную маску и тут же, как ни в чем не бывало, вновь нацепил ее. И в это короткое мгновение он, Владик, Успел рассмотреть настоящего Филина, каким он и был на самом деле: раскрылась вдруг, высветилась его тупая, маленькая, мстительная душонка. Будто сквозь туман он слышал, как Филин, посмеиваясь, предложил прошвырнуться и «дернуть магазинчик».

— А ты что же? — положив свою тяжелую руку на плечо Владика, спросил Филин.

Владик лишь судорожно кивнул. В голове шумело. Распределили обязанности, покуривая, посмеиваясь, двинулись в сторону улицы Высотной, через мост. Свернув с Высотной, долго шли по каким-то полутемным улочкам и переулкам. Филин шел впереди уверенной походкой человека, знающего себе цену. За ним двигались «химики». Юрка, который даже здесь пытался копировать походку и манеры Филина, шел, слегка покачивая плечами и широко расставляя ноги, как морячок после долгого плавания. Но тут же сбивался на привычный вкрадчивый полу бег, каким ходили все городские «отморозки».

«Раз пошли на дело…» — нервно посмеиваясь, твердил Владик слова любимой песни Филина.

Неясные фигурки прохожих, завидев пьяную компанию, поспешно перебегали улицу и скрывались в ближайших подворотнях. Владика трясло. «Откуда взялась эта странная дрожь?» — испуганно спрашивал он сам себя и не находил ответа.

Магазинчик был расположен в одноэтажном деревянном домишке. Филин уверенно снял маленькую кривобокую раму подсобки, и в тот самый момент, когда он подсаживал Юрку, помогая ему влезть в окно, прямо на них из темноты вылетел парень. Крепко сбитый, со спортивной сумкой в руках.

— Ты что это делаешь, гад? — уверенно и строго спросил он.

Филин от неожиданности едва не уронил Юрку и обернулся. «Химики», стоявшие на стреме, замерли, раскрыв рты и не зная, что предпринять. Владик из-за угла магазинчика видел, как, щелкнув, блеснуло в свете фонаря лезвие финки.

— Чего орешь, сопляк? — спокойно спросил Филин, медленно подходя к парню.

И тут произошло невероятное. Филин как-то странно дернулся. Владик даже не заметил, какое же движение сделал парень. И финка, описав дугу, шлепнулась в глубокую лужу. В следующее мгновение горбоносый кумир Юрки уже лежал на земле, упираясь носом в грязный и скользкий от весенней сырости тротуар. Владик оцепенел. Он не мог двинуться с места: стоял и смотрел, как «химики», будто сорвавшиеся с цепи собачонки, бросились к парню и вцепились в него бульдожьей хваткой. Из темноты выскочил Юрка с дрыном в руках. Почувствовав опасность, парень с силой рванул в сторону, и на его месте, на какую-то долю секунды, оказался Вася. Тяжелый дрын всей тяжестью обрушился на него. Вася хрюкнул, сполз в грязь, загребая руками, словно неумелый пловец, всхлипывая и ругаясь, пополз к забору. Воспользовавшись замешательством, парень обхватил Юрку за ноги и рванул на себя. Юрка грохнулся на спину. Сел. Помотал головой. Успевший вскочить на ноги Филин, подхватил Юркин дрын, крякнул, как при колке дров, и бросился к парню. Удар пришелся по плечу. Парень крутнулся на месте, неловко упал на бок. Владик видел, как Филин, Петя и Юрка, все больше зверея, месят ногами извивающееся тело парня. Владику стало плохо, его едва не стошнило. Слева за огородами, метнулся слабый, тщательно прикрываемый рукой луч фонарика. Владик хотел крикнуть, но у него пересохло во рту, и вместо крика из груди вырвался какой-то хрип. Тогда он, заложив пальцы в рот, свистнул. Владик умел свистеть вот так, зло, нагло и требовательно. Компаньоны, оставив парня, обернулись все разом и вопросительно посмотрели на него. Филин молча пошел на Владика.

— Ты чего?

— Там кто-то с фонариком! — судорожно сглотнув и вздрагивая от сотрясающей все тело нервной дрожи, с трудом выговорил Владик.

В это время к месту происшествия, нереальный, как инопланетный корабль или мираж, выплыл милицейский газик. Щелкнули, будто выстрелили, дверцы. Захлебываясь заверещали свистки.

— Рвем отсе-е-еда! — завопил Петя истошным голосом, и кодла рванула в темноту. Краем глаза Владик успел заметить, как Филин, споткнувшись, покатился кубарем по земле и тот час на него навалились две фигуры в милицейской форме. Владик метнулся в проулок. Он бежал, ничего не замечая: ни направления, ни улиц, ничего. Давно уже потерялись в сплетении улиц и проулков Юрка с Петей.

Пошел сильный, холодный дождь, а Владик все бежал и бежал, забыв о времени. Ему казалось, что он и не бежит вовсе, а летит над землей и сердце от страшной пустоты, горечи и напряжения готово вырваться из груди. Он едва не разбился, скатившись с высокой насыпи к железнодорожному полотну. Пригибаясь, пересек освещенную фонарями дорогу и по узенькой тропинке пробрался к своему дому. Прислонившись к забору, перевел дух. На душе было темно и пусто. То самое ощущение безысходности, какое он испытал тогда, в сарае Шеста, вдруг вернулось к нему, и он заплакал — крупными злыми слезами, размазывая их вместе с дождем и грязью по щекам. Слезы принесли облегчение, словно где-то там, внутри, вновь вспыхнул маленький, слабый светлячок надежды. Вытерев слезы рукавом, Владик уверенной походкой подошел к крыльцу. На ступеньках в одиночестве сидел Ваня Шест и курил.

— А-а-а! Владя! — обрадовался он. — Откуда и куда?

«И чего привязался? — встревожено думал Владик, молча протискиваясь в дверь мимо Шеста. — Может, пронюхал, что мы магазин грабонуть собирались? Навряд ли…»

Дома ярко горел свет. Мать в одиночестве сидела за столом, а перед ней лежала какая-то бумага. Она не стала ругать Владика, даже не спросила ничего, а только вдруг притянула к себе, прижала к груди всклоченную, мокрую голову сына и заплакала.

— Мамка, ты чего? Ты чего разнюнилась? — испуганно спрашивал Владик, чувствуя, как и у него начинает щипать в горле и он готов зареветь вместе с мамкой.

— Забирают тебя, Владя, в детдом забирают, — утирая слезы ладонью, сказала мать, — завтра утром отведу тебя в детприемник, а сама лечиться поеду. Уже у доктора была. Обещал лечиться отправить. Вылечусь, заберу тебя домой!

— Вправду заберешь? — недоверчиво переспросил Владик.

— Заберу, — зашептала мать, — и будем мы с тобой вдвоем жить, и никого нам не надо!

— А Федька?

— Что Федька! — вздохнула мать. — Федька парень самостоятельный. С придурью немного, так что тут поделаешь? Федька сам по себе, мы сами по себе. По утрам кофий со сливками пить станем, сладкие торта жрать. Как люди! Чем мы хуже?

Владик недоверчиво смотрел на мать. Ему хотелось, чтобы мать вылечилась и перестала пить водку. Он очень этого хотел и потому согласен был ехать в детдом.

«Брату Федьке еще целый год в тюрьме сидеть, да и я скоро там буду. Права была «классная», когда говорила, что по мне тюрьма плачет, — лежа в постели, думал Владик. — Того и гляди, милиция заметет! Руки за спину — и поминай, как звали! Мамка тогда наверняка сопьется… А может, в детском доме меня и искать не станут? Поутихнет все, забудется, поживу с годик, а там, глядишь, и мамка вернется».

На следующий день Владик, отозвав Кита с Бегемотом в сторонку, таинственно зашептал:

— Вот что, корешки, встретимся сегодня за дровяным сараем, в шесть, пароль «Череп», Дело есть!

— Во дает! — едва оправившись от изумления, вслед Владику сказал Аркашка. — Череп какой-то…В шесть, за сараем. Даст нам нам с тобой, Кит, по черепу — и в кусты! Знаем мы этих корешков.

— Не даст, — успокоил его Кит, — он же наследный сын министра юстиции, законы знает!

Вечером, ровно в шесть, «корешки», что-то недовольно бурча под нос, нехотя потащились к сараю.

— Рвем отседа, Кит! — боязливо оглядываясь, шептал Аркашка. — Не ндравится мне все это.

— Пароль! — рявкнул Владик, так что «корешки» вздрогнули.

— «Череп»! — испуганно пискнул Аркашка.

— Проходи, — разрешил Владик, появляясь на тропинке.

К сараю примыкала старая облезлая будка, закрытая снаружи на большой ржавый замок. Владик подошел к будке и жестом фокусника отодвинул в сторону две доски.

— Прошу, кореша!

Первым в будке оказался Кит. За ним, крехтя и чертыхаясь, протиснулся Бегемот. Последним влез Владик и, внимательно оглядев пустырь, задвинул за собой доски.

В будке, прямо на земле, стояла ржавая консервная банка, в которой горел огарок свечи. Кит с Бегемотом уселись на обломок какой-то доски, скрестив ноги и сложив руки на животах.

— Ну че, кореша, по маленькой? А? — натянуто улыбнулся Владик, доставая бутылку вина. — Я же сегодня родился!

На закуску он извлек из пакета по большой банке консервированного борща, шоколадке и по пачке сигарет. Выпили одну бутылку, за ней последовала вторая. На Бегемота напал приступ звериного голода, он клацал зубами и вопил: «Жрать хочу-у-у-у! Жрать!» В полной темноте кореша навалились на Аркашку, он, мотая головой, мычал: «Отпустите, гады, жрать хочу-у-у!» Потом судорожно дернулся, и его вырвало. Ребята отпрянули. В потемках матерился Кит — Аркашка испортил ему новые штаны. А Бегемота стало трясти. Теперь он клацал зубами от озноба.

— Хо-о-о-о-олодно-о-о! — тянул он. — Ой, хо-о-олодно-о-о! — Владик почувствовал, как у него закружилась голова, тело стало тяжелым и непослушным. Он приник лицом к какой-то щели, через которую просачивалась струя свежего воздуха, и впал в глубокое, почти мертвое забытье.

Адская смесь из вина, вонючих сигарет, сырого борща и шоколада сделала свое черное дело. Всю ночь из будки доносились странные булькающие звуки и стоны. На рассвете скрипнули доски, и на свет вылезли три вздрагивающих от озноба привидения с мертвецки бледными лицами. Нетвердо ступая, вся троица двинулась в сторону детского дома.

— Как выкручиваться-то будем, корешки? — спросил Владик.

— А никак, слабым голосом сказал Аркашка и опрометью бросился в кусты.

— Че это он? — притворно удивился Владик.

— А ни че! — зло выдохнул Кит. — Сегодня Марьсильна нам хвоста накрутит! И правильно сделает: не пей! А все ты, Кораблев! Чокнемся, кореша! За дружбу между народами! За именины! Пароль «Череп»!

— Забубнил, — буркнул Владик, искоса поглядывая на вылезающего из кустов Аркашку. — Лучше глянь, кто к нам пожаловал.

По дорожке навстречу к ним спешила нахмуренная Марьсильна с дежурным воспитателем и медичкой.

— Легки на поминках, — ни к кому не обращаясь, устало сказал Владик.

Казалось бы, самый страшные кары должны были рухнуть на голову Владика. Но, как ни странно, Марьсильна поступила наоборот. Тут же, на дорожке, она весь свой гнев обратила на Кита и Аркашку — как на старых детдомовцев, которые должны были не только противостоять соблазну, но и убедить Владика Кораблева, что он поступает нехорошо, не по детдомовски. Она тут же увела их в себе в кабинет, отпустив Владика на все четыре стороны.

«Накрутит она им хвоста», — привычно думал Владик.

Однако Аркашка и Кит вернулись из директорского кабинета в самом хорошем расположении духа.

— Видать, вас Марьсильна мармеладом угощала, а не загривки чистила, — обиженным тоном сказал Владик.

Кит с Аркашкой промолчали. И весь день занимались какими-то таинственными приготовлениями. Утром произошло и вовсе непонятное. На Владика, организатора безобразной пьянки, посыпались цветы и подарки.

— Вы че, пацаны? Рехнулись? — растерянно отбивался Владик. Но когда пошли подарки от девочек, он умолк и с мрачной физиономией принимал приятные удары судьбы.

В столовой, во время завтрака, ему на стол подали именинный пирог, который испекли старшие девочки. А потом повариха тетя Сима торжественно внесла большой и красивый кекс, от которого еще шел пар. Она поставила его перед Владиком и сказала:

— Это тебе от меня, сынок. Будь счастлив и расти большой!

Все захлопали в ладоши. Владик сидел бледный и еле сдерживался, чтобы не разреветься. Самое тошное во всем этом было то, что и дарили и кормили — от души.

Марьсильна, почувствовав его состояние, громко объявила:

— После завтрака, ребята, в зале состоится небольшой праздничный концерт, посвященный нашему имениннику! А сейчас, по детдомовской традиции, он угостит пирогом и кексом всех нас, своих дорогих гостей!

Все закричали «ура-а-а!. Поднялся невообразимый шум. Владик разрезал пирог с кексом на куски, а дежурные разнесли их по столам. Владик успел заметить, как Бегемот под шумок стащил два куска. Один сунул в рот, другой опустил в карман.

Когда в актовом зале все заняли свои места и успокоились, на середину вышла Светка Березкина и объявила:

— Первым номером нашей программы — чудеса дрессировки! Спешите видеть! Один на один с диким зверем! Перед вами знаменитая дрессровщица Дина Леднева и дикий лев по кличке Мурзик! Але-гоп!

Дина вышла с обручем в одной руке и котенком в другой. Ребята засмеялись. Дина опустила котенка на пол, взяла обруч и приказала: «Прыгай, Мурзик!» Котенок несколько раз послушно прыгнул через обруч. Ребята захлопали. Владик с трудом узнал в этом пушистом звере того мокрого, умирающего котенка с автобусной остановки. Потом Дина заставила пройти Мурзика по спинке стула. Мурзик прошелся по самой кромочке и вдруг, спрыгнув, понесся со сцены. Зрители бросились ловить его, но Светка Березкина, не растерявшись, крикнула:

— Тихо! Дорогие зрители, сценку не хотите ли?

Все сразу успокоились и закричали: «Давай, показывай!» И Светка с Диной показали пантомиму «Рассеянный доктор». Зрители от хохота падали с мест, когда рассеянный доктор, зашивая живот больному, забывал там то собственные очки, то расческу, то шляпу.

Потом Березкина объявила выступление профессора черной и белой магии. Вышел Кит и стал показывать фокусы. Владику особенно понравился фокус с бусами… Кит брал обыкновенные бусы, обрывал с одной стороны узелок, и бусины скатывались с нитки в стакан с водой. Кит на глазах у зрителей выпивал содержимое стакана и доставал изо рта бусы — целехонькие, связанный с обоих концов.

— Кит! — кричали из зала. — Как это ты делаешь?

— Ловкость рук и никакого мошенства, — односложно отвечал Кит и показывал новый фокус.

— Во дает! — кричали из зала. — Ну и Кит!

Концерт закончился, и Марьсильна объявила танцы. Девчонки, разбившись на пары, танцевали, мальчишки, отпуская шуточки, толкаясь, сбились в кучу, в углу зала. Смешливая толстушка Марина Силина танцевала с тоненькой, как гвоздик, Светкой Березкиной. Они то и дело сбивались, потому что беспрерывно хохотали, поглядывая на мальчишек. Впрочем, и остальные девчонки вели себя так же.

И тут на Владика, как он выразился позже, что-то наехало. Он никогда не обращал внимания на девчонок, но сегодня с ним что-то произошло. Он вдруг почувствовал: Светка Березкина ему не безразлична. И ее правильный носик, и русая челка, и мягкие движения — все приводило его в растерянность и трепет. Изо всех сил, стараясь скрыть это, подгоняемый неожиданным чувством, он растолкал мальчишек, дал по шее Бегемоту, разинувшему от изумления рот. Громко топая, разъяренный Бегемот погнался за ним через весь зал. Владик, несколько раз ловко увернувшись от него, наступил на ногу Киту. Кит взвыл и тоже погнался за Владиком. Владику было все равно кто за ним гонится, главное — Светка Березкина смотрела на него и, по всему было видно, одобряла все его действия. Кит подставил именнику подножку, Бегемот навалился сверху. Подоспевшие воспитатели разняли и сопроводили возмутителей спокойствия в директорский кабинет. Так начался и закончился день рождения.

Владик увидел его случайно в самой дальней части детдомовского парка. Худенький мальчик лет десяти что-то рисовал в альбоме. Владик подошел ближе и взглянул на рисунок. На первом плане было изображен старый детдомовский забор, корявый стволы деревьев, разросшиеся кусты. Все говорило о заброшенности и запустении. А чуть выше, наискось, рисунок пересекала улица, не та, что виднелась за кустами — тихая и безлюдная, а другая, удивительная, фантастически уходящая ввысь. И по ней, на оглушительной скорости, закручивая ее в гигантскую спираль, проносились космические корабли. И невиданные небоскребы качались и клонились, как трава на ветру. А в центре этого рисунка металось напряженное человеческое лицо. Ясно было, что этот человек не может принять до конца сумасшедший ритм жизни, раскачивающего человеческую душу на своих безжалостных качелях.

Что-то наивно-детское, зрелое и завораживающее было в этом маленьком рисунке. Мальчик вдруг обернулся и протянул Владику ладошку.

— Здравствуй! Это тебя турецко-подданным зовут? А я — Павлик! Нравится тебе мой этюд? Хочешь, я тебе свои рисунки покажу?

Владик, оторопев от неожиданности, молча кивнул. На первой странице была изображена светлая девочка с кошкой на руках. На следующем рисунке тоже она, в костюме клоуна, на третьем — с гитарой наперевес и в шляпе, надвинутой на глаза.

— Это Динка Артистка, — сказал Павлик, — она ужасно талантливая, кого угодно изобразить может. Один раз изобразила, как трактор с гусем познакомились. Мы чуть не лопнули от смеха. Ты не видел? Попроси — она покажет.

— Значит артисткой будет, — сказал Владик.

— Не-е, ветврачем. Видел, сколько по нашему двору кошек-собак бегает? Это Динка приволакивает. Жалючая она очень. В Петрозаводске у меня тоже собака Рыжик водилась. Она дедушку Володю любила. А когда дедушка умер, Рыжик куда-то насовсем пропал.

Павлик помолчал и тихо, едва слышно, добавил:

— А зимой у меня воробей Серега жил, в тумбочке. У него лапка была сломана. А когда лапка срослась, он к другим воробьям улетел.

На одном из рисунков были изображены две девчонки, вцепившиеся друг дружке в волосы.

— Это Манька-Танька, — пояснил Павлик. — Манька еще ничего, она только царапается, когда дерется. А Танька чем попало может по башке звездануть, хоть камнем, хоть доской, хоть помойным ведром. Вовсе не соображает. Она, когда после драки извиняется, кричит, что у нее все нервы алкоголем насквозь промочены. «Еще неизвестно, — орет, — чем бы ты сам бросался, если бы твои предки алкашами были!» Долго так кричит. Пока не устанет. Потом сядет в уголок и молчит. У Маньки тоже родители алкаши были, только Манька веселая! Целые дни бегает, песни поет. Бегает-бегает да и скажет: «Ты, Танька, не хвались! У меня, может, нервы тоже алкоголем пришиблены, только с другой стороны, с веселой!» А Танька извернется да ей в волосы и вцепится. Обидно ей, что она не стой стороны пришиблена, с какой надо. Потузят друг дружку и успокоятся.

«Занятный пацан, — уже засыпая, думал Владик, — занятный… Только невеселый какой-то».

Владик сидел у детдомовскуого компьютера и играл в «стрелялки» Чьи-то руки мягко обняли его за голову. Руки были маленькие, шершавые, и пахло от них ирисками.

— Павлик! — догадался Владик. — Молодец, что пришел.

— А как ты меня узнал? — доверчиво спросил Павлик.

— Так и узнал, — сказал Владик, выключая компьютер и усаживая Павлика рядом. — Ты сегодня опять рисовал?

— Рисовал, — кивнул Павлик, — только мне Миша Акулов мешал.

— Как же он тебе мешал? Зачем?

— Плакал, вот как… «Домой, — кричит, — хочу! Домой! Домой!» В подушку лицом уткнулся. Я его успокаиваю, а он на меня с кулаками. «Не лезь!» — кричит. А плакал он, потому что родители его на лето домой не взяли. Обещали зимой еще, а лето пришло — и не взяли.

— А тебя твои взяли бы домой, если бы обещали?

— Еще как! У меня папка знаешь какой? Во какой! Самый лучший!

— Что же он бросил тебя, твой папка, если он самый лучший?

— Он не бросил. Его на улице убили, — просто сказал Павлик.

— Кто?

— Не знаю. Он маме в больницу передачу нес, за какого-то дяденьку заступился, его и убили.

— А с мамой что? — потрясенный услышанным, тихо спросил Владик.

— А маму из той больницы потом в психиатрическую перевели. Она там и умерла.

— Так, значит, ты один?

Павлик кивнул.

— У меня еще дедушка Володя был, так он умер давно.

Павлик немного помолчал и добавил:

— У него еще капитанские часы были, с корабликом. Когда дедушки не стало, папа стал их носить. Я, чтобы посмотреть, уж прошу его, прошу: «Ну, папулечка, ну, голубчик, покажи кораблик. Я любил на кораблик смотреть. Смотрю и смотрю. А когда папу убили, и часы дедушкины пропали.

— Павлик, — теряясь от страшной догадки, сказал Владик, — ты не помнишь, была ли какая-нибудь надпись на дедушкиных часах?

— Конечно, кивнул Павлик, — я ее наизусть запомнил: «За храбрость!» А чуть ниже еще такая надпись была: «Капитану катера «Верный» Никитину Владимиру Александровичу». Дедушке эти часы сам адмирал флота вручал. Дедушка на войне торпедным катером командовал.

Павлик еще что-то говорил, спрашивал, но Владик не отвечал ему: память ярко, до мельчайших подробностей воспроизвела тот незабываемый вечер, когда Филин едва не зарезал его из-за таких же точно часов. С такой же надписью.

— А впрочем, — подумал он, — мало ли похожих часов на свете».

Подумал и ничего не сказал. Но с этой минуты старался постоянно находиться рядом с Павликом. Ему казалось, стоит только отойти и с ним что-нибудь случится. Марьсильна сразу это заметила и пересадила Павлика в столовой за стол к Владику, а Аркашку — к малышам. Бегемот был счастлив. Малыши ели мало, и вся оставшаяся еда доставалась ему.

Однажды, заглянув в библиотеку, Владик увидел детдомовскую прачку Анну Ивановну в окружении девчонок. Прачка что-то рассказывала. Была здесь и Светка Березкина. Владик сел поближе, чтобы обратить на себя внимание, но Светка, увлеченная рассказом, казалось, забыла саму себя. Поерзав на скрипучем стуле, Владик раскрыл какой-то журнал, но читать не мог. Он злился, водил глазами по одним и тем же строчкам и не понимал прочитанного. Казалось, тихий голос прачки заполнил все пространство библиотеки.

— Не дай бог, девоньки, никому такое пережить! Как война к Петрозаводску подкатила, мне только-только шестнадцать годков исполнилось. В школе, где я училась, госпиталь организовали. Я и пошла санитаркой работать. Брат мой Коля на радиоузле работал, сестра Марина в почтальонках ходила. К тому времени вражеские войска уже заняли поселок Деревянное. Началась эвакуация тех, кто еще оставался в городе. Мы все попали на одну баржу, предпоследнюю, что из Петрозаводска уходила. Днем, 28 сентября. Маленький буксирный пароходик тянул нашу баржу к Ивановским островам.

— Баба Аня, а почему днем? — перебила ее Светка. — Вас же подстрелить могли?

— Могли, — согласилась баба Аня, — видно торопились красные командиры нашу баржу поскорее в озеро Онего вытянуть. За Ивановскими островами нас никакие бы снаряды не достали. Да не думала я о том. Радовалась, что все мы вместе. Вишь, не знала еще, что такое война. На барже была в основном молодежь. Тут же, в центре палубы, стояли большие цистерны с бензином и спиртом. Кто их поставил и зачем до сих пор не знаю. У сестры началась ангина. Осень стояла, заморозки ударили. У нас в чайнике замерзла вода, а Марина все пить просила, бредила, маму звала. Мама наша умерла задолго до начала войны.

Так мы благополучно доплыли почти до самых Ивановских островов, к выходу в открытое озеро. На пароходике, что тащил баржу, все позвякивала какая-то железка, мирно так, как кузнечик в знойный день. Вдруг что-то грохнуло. Сразу не поняли — что. А это на нашей барже разорвался финский снаряд. Аккурат в одну из цистерн попал. Горящий бензин потоком хлынул на палубу. Какой-то матросик с буксира перерубил топором канат и пароходик стал уходить. Мгновением раньше с баржи на палубу пароходика прыгнула девушка. Это была наша соседка по квартире Надя Спиридонова. Она работала в горкоме партии инструктором. Видно, Надя сразу догадалась, что капитан решил спасаться бегством. Вскоре баржа наша превратилась в большой костер. Стоял такой треск, что почти не было слышно криков. Марину я почти сразу же потеряла. Видела, как брат Коля прыгнул в горящую воду. За него я была спокойна, он прекрасно плавал. У самого борта я заметила какую-то женщину. На ней горела одежда. С трудом узнала в этой женщине Катю с почты, где работала Марина. Красавицу Катю. Какие прекрасные, густые волосы были у нее! Огонь слизнул их мгновенно. Я даже не плакала, стояла как истукан. Будто деревянная. Опомнилась, подбежала и толкнула Катю. Как еще я могла помочь ей, если под ногами уже горела палуба? Катя упала в воду. Я зажмурилась и прыгнула следом за Катей. Дна не достала. Какая-то сила, вишь, вытолкнула вверх. Солдатские валенки, что старшина госпиталя на прощанье подарил, от воды намокли и потянули меня вниз. Сбросила их. А спасло меня, девоньки, мое пальто. Я с ним не расставалась. Когда папа умер, мама перелицовала на меня его старое драповое пальто. Пальто болталось на мне как на вешалке. Мама всегда все шила нам на вырост. Это была единственная вещь, что досталась мне от родителей. Старинный тяжелый драп, как пробка, не намокал и не тонул. Так мама с отцом, сами того не зная, спасли меня.

Среди тонущих людей плавали две большие собаки. Им, вишь, тоже было страшно. Они бросались к людям, которые еще чудом держались на воде, лезли на плечи. Человек навеки исчезал в горящей воде. Одна собака проплыла рядом. Я успела поднырнуть, и она меня не заметила. Я постоянно подныривала, иначе бы загорелось пальто. Пароходик все-таки вернулся. На палубе командовала, размахивая пистолетом, Надя Спиридонова. Матросы с борта бросали тонущим людям короткие бревна. Я ухватилась за одно такое бревнышко. Вдруг недалеко от меня вынырнула Марина. Откуда она взялась? Я подтолкнула ей свое бревнышко. Марина вцепилась в него. Так держались мы из последних сил. Пароходик подплыл к нам, и Марину втащили на палубу, потом и меня. Колю среди спасенных я не нашла. У Марины, вишь, после купания в ледяной воде прошла ангина. Вскоре прибыли мы с Мариной в воинскую часть и стали служить. Связистками. Так попала я на войну. Почти каждый день нас обстреливали и бомбили. В одну из таких бомбежек погибла Марина.

Нам еще повезло. Хоть кто-то спасся. А на последней барже, которая уходила из Петрозаводска, были женщины и дети, старики да старухи. В основном жители Сулажгоры. Есть такой район в городе Петрозаводске. К тому времени начались сильные морозы, и баржа застряла во льду. Эту баржу нашли потом у Большого Климецкого острова. Замерзли все сто с лишним человек. Когда болею сильно, мне одно и то же видение приходит — баржа та заледенелая. Хоть я никогда и не видела ее. Так, девоньки, жутко станет, что криком кричу иногда…

Владик оглянулся. Девчонки сидели, тесно прижавшись к прачке, а в глазах у них — слезы. Владик усмехнулся. Нарочно грохнул стулом и ушел. Ничем не тронул его рассказ прачки, ничем. «Подумаешь, солдат в юбке, — думал он. — Нашла о чем рассказывать! На войне еще и не такое бывало. Сам читал. Да и в кино видел…»

Вскоре Владик получил письмо от матери. Та писала, что находится на излечении. Лечить, вероятно, будут долго, год, а может и два. «Так что, сынок, — писала мать, — наберись терпения. Поживи пока в детском доме. Слушайся воспитателей. А если кто тебя водку пить заставит, плюнь тому в морду! Отец твой из-за нее, проклятой, на улице сдох! Я который год лечусь, да все не вылечусь! Попомни, сынок, материны слова…»

Письмо было длинное, жалостливое, совсем не похожее на мать. Владик читал и перечитывал десятки раз одни и те же слова, и на глаза сами собой навертывались слезы.

Светка Березкина подошла к Владику совсем неожиданно.

— Привет, Кораблев! Говорят, письмо от мамы получил?

— Получил, — ответил Владик, — а тебе-то что?

— А мне матка совсем не пишет, — сообщила Светка, почему-то называя мать маткой, и вообще было непонятно, зачем она это сказала ему. То, что Светка спросила о письме, ничего такого не было. Письма в детдоме получали не все и не часто. Считалось в порядке вещей подойти и поговорить со счастливчиком, которому родители вдруг написали письмо.

— Сама_то пишешь ей? — спросил Владик.

— Очень надо! — вспыхнула Светка. — Я ей уже, наверное, сто писем написала, а она хоть бы на одно ответила. Очень надо такой писать!

— Она у тебя неграмотная, что ли?

— Неграмотная? — фыркнула Светка. — Моя-то неграмотная? Она же учительницей в школе работала, в младших классах.

А теперь?

Синеет каждый день.

Как синеет?

— Ну, говорят так, «синеет», — засмеялась Светка, — пьянствует значит!

— Лечиться ей надо, — солидно сказал Владик, — моя вот пишет, что лечится от алкоголизма.

— Сознательная она у тебя! — то ли с завистью, то ли с насмешкой сказала Светка.

— Курить хочешь? — спросил Владик, нащупав в кармане подарок Министра.

— Папиросы? — деловито осведомилась Светка.

— Сигаретка. Только помятая немного, — смущенно сказал Владик.

Они выкурили сигаретку, пуская дым в форточку.

— А ты, Березка, молодец, совсем как парень! — похвалил ее Владик.

Светка зарделась от похвалы и в знак признательности рассказала ему, как мать часто закрывала ее на ночь в холодном вонючем туалете, а сама устраивала попойки. Как скверно и трудно жилось ей у матери, как научилась она воровать и курить. Владик рассказал ей о себе. Так они узнали друг о друге почти все.

По убеждению Владика, дружба с девчонкой требовала денег, и довольно приличных: на кино, мороженое, шоколадки. И он «увел» кошелек из кабинета, почти на глазах у воспитателей.

Через час Марьсильна собрала весь детдом в актовом зале.

— Ребята! — взволнованно сказала она. — В нашем доме произошло чрезвычайное происшествие. У Маргариты Васильевны пропали деньги, вся получка! На эти деньги ей нужно было жить полмесяца. Все знают, что у нее больной ребенок. Живет она одна, помочь некому. Посторонний этого сделать не мог. Деньги украл кто-то из воспитанников. А теперь просим этого человека, если он окончательно не потерял совесть, выйти сюда и отдать деньги!

Ребята заволновались, завертели головами, выискивая виновника.

«И чего оглядываются? — усмехнулся Владик. — Можно подумать, что не у мартышки, а у них деньги пропали».

Владик еще усмехался, но что-то липкое ворохнулось вдруг в душе. Приподнялось, запузырилось, словно теплое дрожжевое тесто. Владик, приоткрыв рот, дернулся, да так и замер, пытаясь пересилить непонятную шевелящуюся тяжесть. «Что это со мной?» — испуганно подумал он.

Спустя неделю в разных магазинах и в разное время он приобрел тридцать плиток шоколада с золотым ободком на обертке. Со всеми предосторожностями спрятал их под полом старой облезлой будки. Почти каждый вечер они со Светкой ходили в кино в городской кинотеатр. Заподозрившему неладное Бегемоту он сказал, что в кинотеатре у него завелась знакомая билетерша. Похоже, Бегемот не очень поверил словам Владика, но перестал приставать с расспросами. После кино, проводив Светку до комнаты, Владик уходил за сараи, в знакомую будку, и, лежа на спине, лениво грыз шоколад, любуясь золотыми оберточными ободками.

Однажды Мартышка — так звали ребята Маргариту Васильевну — привела в детдом свою дочку. На вид девчонке было лет шесть. Худющая, бледная, голосок тоненький, пичужный, как у воробышка. Она тихо стояла в сторонке, боязливо поглядывая на детдомовских.

«Не кормит свою шкилетку Мартышка», — равнодушно подумал Владик.

Потом, много позже, распечатав последнюю плитку шоколада и доедая ее за сараем, он вдруг, по неизвестной причине, вспомнил шкилетку. И будто заглянула шкилетина ему в глаза своим печальным взглядом. Не требовала ничего, не спрашивала, только застрял кусок в горле, будто не шоколад он жрал, а прессованную бумагу или тряпку. Разозлившись сам на себя, сжал в кулаке остатки шоколада и вместе с с оберткой швырнул в помойный ящик. Смятая шоколадина отлетела в дальний угол помойки и лежала там, поблескивая золотым ободком. Испугавшись неизвестно чего, Владик сбегал к сараю за длинным шестом, притащил его к помойке и шлепал этим шестом по золотому ободку до тех пор, пока тот совсем не исчез в нечистотах.

Удивительно, когда украл — не боялся, и потом не боялся, и только теперь, спустя время, страх настиг его. Как это так получается: значит, страх жил в душе, жил и ждал момента, чтобы проявиться?..

Незадолго до отбоя в комнату вошла Марьсильна, а за ней, отдуваясь, протиснулся в дверь довольно толстый дядька.

— Ваш новый воспитатель, ребята! — представила его Марьсильна.

Дядька вытер лоб платком и церемонно наклонил голову:

— Тепличкин! Спиридон Академыч.

Кит с Владиком едва не прыснули, так не вязалась легкомысленная Фамилия Тепличкин с солидным «Спиридон Академыч», На вид ему было лет сорок — сорок пять. А впрочем, кто его знает.

«Совсем старик, — подумал Владик, — а туда же, в воспитатели лезет».

Но старик, видимо, не собирался сдаваться и уходить на пенсию. Немного поговорив и познакомившись в каждым за руку, Спиридон Академыч, в сопровождении Марьсильны, удалился.

— Видали, кореша, — сказал Владик. И, подражая голосу нового воспитателя, важно раскланявшись, заскрипел: — Ребята, любите ли вы кино? Если вы его любите, то мы с вами станем друзьями! А че! Собака — лучший друг человека! — кривлялся Владик под общий хохот.

И только дежурный воспитатель Клавдия Егоровна, заглянув в комнату, прервала безудержное веселье.

— Спать! — приказала она. — Это еще что такое?

Но Владик долго не мог успокоиться. Он тихо шептался с Китом, а тот дергался от смеха под одеялом и даже икал, дрыгая ногами.

Утром, после линейки, в коридоре на доске объявлений все увидели большой лист ватмана, на котором цветными крупными буквами было написано:

Всем! Всем! Всем! Всем!

Внимание!

Открывается киностудия «Ручеек».

Желающие могут записаться у нового воспитателя С.А. Тепличкина.

— А че, кореша, айда, запишемся! — сказал Кит, и по его голосу Владик понял: Кит что-то задумал.

— Айда, Владя, и мы, все равно делать нечего, — лениво сказал Аркашка.

За старшими увязались и малыши. Спиридон Академыч, никак не ожидавший такого количества желающих, даже привстал из-за стола.

— Здравствуйте, ребята, проходите, рассаживайтесь, — засуетился он и от волнения так махнул здоровенной своей ручищей, что сшиб с подоконника стеклянную вазочку с цветами.

— Ой, че бу-у-удет! — схватившись за голову, прошептал Кит, глядя на блестящие осколки, разлитую воду и на рассыпанные по полу мятые цветы.

— Ничего, ребятки, ничего! — спокойно говорил Спиридон Академыч и, сбегав к двери, принес метелку с совком, быстренько смел осколки с остатками цветов. Почти бегом, смешно припрыгивая, отнес все в мусорную корзину. Ослепительно-белым носовым платком аккуратно обтер пальцы, уселся за письменный стол. Оглядев притихших ребят, усмехнулся и сказал своим скрипучим голосом:

— Эта история с разбитой вазочкой напомнила мне одну забавную сценку, которая произошла на съемках фильма «Угрюм-река», когда я работал на Свердловской киностудии…

Никого еще Владик не слушал с таким вниманием и интересом, как этого чудаковатого человека. Самый заковыристые имена известных актеров и киношных режиссеров у Академыча просто от зубов отскакивали. Никто и не заметил, как подошло время обеда и за окном призывно запел горн.

«Бери ложку! Бери бак! Нету ложки — хлебай так! Та-а-ак!» — пел горн.

— Вот это мужик! — восторженно выдохнул Кит в умывалке. — Я просто обалдел, пацаны!

Вид у Кита и в самом деле был несколько ошеломленный. Как, впрочем, и у остальных.

Целый месяц ребята под руководством Академыча осваивали технику съемки. Кроме того, узнали историю не только российского, но и мирового кино. Неожиданно для всех у Кита прорезался актерский талант, и новоиспеченные режиссеры наперебой приглашали его сняться в том или ином эпизоде. Сценки снимались коротенькие, с гулькин нос, как выразился Бегемот, который написал уже не менее десяти сценариев. Несколько кадров, отснятых Владиком, Академыч признал удачными, и Владик решил, что пора браться за большой фильм из жизни детского дома. Он уже видел будущий шедевр с длинными, замедленными проходами в духе Феллини, слышал восторженный шепот зала, и сердце его сладко замирало от близких фанфар славы. Написанный Бегемотом сценарий Академыч одобрил.

— Снимайте покороче! — сказал он.

— Как покороче? — спросил Владик. — А если я крышу детдома хочу закрутить, как Урусевский свои березы?

— Научил на свою голову! — засмеялся Академыч. — Ну что же, валяй, закручивай, только так, чтобы через эту летящую незнамо для чего крышу я бы весь детдом почувствовал и увидел. А для этого ты каждый кадрик оправдать должен. Валяй.

Дня через три, посмотрев отснятый материал, Владик со слезами на глазах выбросил из фильма все свои «шедевры»: летящие деревья, падающие крыши и длинные проходы. Остались смешные и нелепые кадры: какой-то малыш, ковыряющий в носу, Бегемот, удирающий с физзарядки, Кит, почему-то стоящий на голове и дрыгающий ногами, груда грязных тарелок в столовой. Все это казалось глупостью, не стоящей внимания, но Аркашка стал с жаром убеждать Владика, что фильм все-таки получился, хотя и не в духе Филлини, зато в духе комедий Гайдая!

— Это только кажется, что не получилось! — кричал Бегемот. — Чует мое сердце: тут песня нужна! Чтоб серьезная была и в то же время смешная! И чтоб все в ней было, вся наша жизнь!

— Где же ты такую песню возьмешь? — думая о своем, без всякого интереса спросил Владик.

— Сами сочиним, — уверенно сказал Кит.

— Как это сами? — не понял Владик.

— А так! — сказал Бегемот. — Начнем хотя бы с названия фильма: «Детский дом». Вот тебе и первая строчка!

— Ничего себе строчка! — засмеялся Владик. — Да таких строчек на каждом углу, прямо на стенках, столько напечатано, что и сочинять ничего не надо: продовольственный магазин, парикмахерская! Нет, Аркашка, стихи — это совсем другое. «Послушайте! Ведь если звезды зажигают…»

— Маяковского и я знаю, — перебил его Аркашка. — ты бы еще Пушкина вспомнил: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный!» Это же шедевры. А для песни шедевры не требуются. Бом! Бом! Бом! Тара-та-ра-ди-ди-ди! Бом! Бом! Бом! — пропел он, постукивая костяшками пальцев по крышке стола. — Детский дом! И где бы мы ни были. Детский дом! И где бы мы ни плыли. Детский дом!

Аркашка долго мучился с первыми строчками. Получалась какая-то глупость. Кто, куда и зачем плывет — неизвестно.

— Бегамотик, сказала Светка, — а что если спеть так: «Детский дом! И где бы мы ни будем, детский дом, тебя мы не забудем, детский дом!»

— Ты по ночам нам снишься, детский дом! — неожиданно добавил Кит, и все засмеялись.

— Ой, ребята, какие мы все молодцы, — тихо-тихо сказала Светка.

Прежде сочинять первый куплет будущей песни решили еще раз просмотреть весь фильм.

— Все ясно! — закричал Аркашка. — Сначала идет панорама города, потом детского дома! Значит, первые строчки будут такие:

Городок наш невелик,

Детский дом там в нем стоит!

— Ребятишек полный дом! — добавила раскрасневшаяся Светка.

— Дружно, весело живем! — выкрикнул Кит, и все опять засмеялись. Уж очень Кит настаивал на дружбе и веселье.

Дальше пошло легче. Когда на экране появилась чья-то заспанная фигура, родились такие строчки:

Просыпаюсь ровно в семь,

Одеваюсь не совсем!

На кадр, где Бегемот удирает с физзарядки, а Кит стоит на голове и дрыгает ногами:

На зарядку я плетусь,

Завтракать бегом несусь!

Последний куплет появился на свет почти мгновенно:

Вкусно мы всегда едим,

Поваров благодарим.

Но в последующий час

Разыщи, попробуй нас!

Песню тут же разучили, спели несколько раз и записали на диск. Так был спасен фильм. Через час после премьеры фильма песню распевал весь детдом:

Детский дом!

И где бы мы ни будем, —

Детский дом!

Тебя мы не забудем,

Детский дом!

Ты по ночам нам снишься,

Детский дом!

Все говорили о песне — о фильме никто и не вспомнил.

«Катитесь вы со своими фильмами, — думал Владик, — проживу и без вас! Подумаешь, фильмы!»

Он долго в одиночестве бродил по городу, от нечего делать заглянул в промтоварный магазин. Сумочку эту заметил сразу, она торчала углом из потертой хозяйственной кошелки. В магазине было людно, и на широком канцелярском столе, у входа в отдел, как это бывает в деревнях и маленьких, богом забытых, городках, стояли сетки с продуктами, портфели, даже новый чемодан с блестящими замочками, но его внимание привлекла именно эта сумочка.

«Разиня, — подумал он о хозяйке, — кто же так оставляет деньги? Тут и не хочешь, а стянешь».

Потолкался у прилавков и сам не заметил, как вновь оказался у стола с сумочкой.

«На черта она мне сдалась, — сдерживал он себя, — может, и нет в ней ничего? А если есть? Тогда Светку можно целый месяц в кино водить и на шоколад хватит. Ведь никто даже не спросил тогда, на какие шиши я вином Бегемотика с Китом угощал. Так и теперь. Кому какое дело, откуда у меня денежки заводятся! Может, от сырости. А чё? Ну и дурак ты, Владя! — вдруг сказал он сам себе. — Ведь загребут — и пикнуть не успеешь. На хрена тебе этот велосипед? Поиграл и будет. Дуй, Владя, отсюда и не оглядывайся!»

Он повернулся, чтобы уйти, но рука сама, помимо воли, потянулась к сумочке. Владик мгновенно вспотел. Оглянулся. Никто ничего не заметил. Стараясь не спешить, вышел, осторожно прикрыв дверь и быстро свернул за угол. Только оказавшись за квартал от магазина, на пустыре, немного успокоился, но пальцы дрожали, и сердце стучало часто-часто.

«Выбросить, что ли? — мелькнула испуганная мысль, и он даже размахнулся, примериваясь забросить сумочку в густую крапиву, в изобилии росшую на пустыре. Но тут же опустил руку. «Чё это я сумочкой размахался? — насмешливо подумал он. — Выбросить хотел? Сначала загляни, а потом и размахивайся!».

Не спеша раскрыл сумочку, вытащил паспорт. На него глянуло с фотографии некрасивое и немолодое лицо детдомовской прачки Анны Ивановны. Владик знал: прачка вкалывает за копеечные деньги, выстирывая все детдомовское бельишко. Рассказывали: сколько раз она грозила уволиться и не уходила. Что ее здесь держит? Этого Владик не мог понять. В сумочке, кроме паспорта, лежало еще рублей тридцать. Владик торопливо смял их в комок и сунул в карман. Паспорт — в сумочку. Все! Хана! Пора из этих мест «делать ноги», и чем быстрее, тем лучше! Наверняка возле промтоварки уже крутится «мент» с овчаркой. Сумочку в крапиву — и айда!

А паспорт? Где она новый возьмет? А если подбросить? Все-таки, как-никак, документ. В паспорте отыскал адрес: Загородная, 18. Это же почти рядом с промтоваркой! А там загребут тебя, Владя, и пикнуть не успеешь. Ну и что, — тут же успокоил он сам себя, кто докажет, что я сумочку увел? Скажу, на улице нашел, хотел хозяйке отдать.

Он торопливо сунул смятые в комок деньги в сумочку. Почему-то не было сил идти, стоял, как приклеенный.

«А может, эти деньги у нее последние, вдруг подумал он. — Конечно же последние. Она ради них над ванной полмесяца спину гнула. Откуда у нее лишние? А я, сволочь, хотел гульнуть на них, шоколадом обожраться. Ну и гад же ты, Владя!»

Владик повернулся и зашагал на Загородную.

«Значит, здорово я изменился, если думаю об этом, себя гадом называю. Не от разговор же с Марьсильной, не от разговоров… Тогда от чего? Что со мной происходит? А может, и происходило раньше, а я не замечал? Не замечал — значит, не понимал, не чувствовал, так как был другой. А теперь какой? Ха! Другой? Черта лысого! — с какой-то неожиданной злобой и раздражением подумал он. — Каким был, таким и остался! Мужчина должен быть свирепым! Так Филин не раз говорил. Кого жалеть-то? Прачку? Так она и без этой тридцатки проживет, с голодухи не сдохнет, не война! Но ведь была и война, в которой она потеряла все».

Владик наткнулся на эти мысли, как на стену, и остановился. С минуту рассматривал афиши на заборе и не видел их.

«Чё это со мной? — испуганно спрашивал он себя. — Дергаюсь, как паралитик?»

Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону детского дома и вновь остановился. Наверное, оттого, что не было в душе у него ни ярости, ни свирепости, а была… жалость, какой Владик никогда не испытывал. Жалость не давала ему быть самим собой, тем прежним Владиком. Что-то изменилось в его душе, повернулось тихо и незаметно, как ключ в замке, и открылось вдруг нечто огромное, пугающее своей новизной.

— Все! Хана! — вслух решил он. — Сумочку под дверь — и рву когти! Чтоб она провалилась, эта сумочка, всю душу исполосовала! Никогда! — вдруг сказал он раздельно и ясно. — Никогда не возьму ничего чужого! Пусть у меня руки отсохнут, если возьму! Спина горбатой станет! Одна нога короче другой будет!

Он решительно взошел на шаткое крыльцо старого деревянного домишки на Загородной, 18. Постоял, сунул сумочку под дверь и оглянулся. Оказалось, он был не один. У калитки крутился какой-то белобрысенький мальчишка лет десяти и с любопытством разглядывал Владика. Напротив, через улицу, на лавочке сидела очкастая старуха с ребенком на руках и тоже, как показалось Владику, с подозрением на него посматривала. Владик смутился, неловко нагнулся, указательным пальцем подхватил сумочку, потоптался на крыльце, не зная куда ее девать, и нерешительно постучал. Послышались шаги, дверь распахнулась.

— А-а! — ничуть не удивившись, протянула прачка проходи!

Владик еще раз оглянулся на мальчика, старуху в очках и шагнул в темную прихожую. Прачка отворила следующую дверь, пропуская его в чистенькую комнатку.

— Так это тебя, сынок, турецко-подданным кличут? — смешно морща нос, спросила она.

Владик молча кивнул.

— Как хоть зовут тебя, по-человечески?

— Владиком.

— А это что? — заметив сумочку, спросила она.

— Вот, — сказал Владик, неловко протягивая сумочку. — на улице нашел.

— Не надо, сынок, — сказала она, — по глазам вижу, что не нашел ты ее. Принес — и на том спасибо. Садись лучше чай пить!

— А чё не проверишь? Проверяй, пока не ушел! Может я спер чего! — с вызовом закричал Владик.

— Коли принес, так чего теперь проверять, — просто сказала она. — Садись за стол. У меня чай индийский, пахучий. Такого ты дома отродясь не пил!

И странное дело, Владик вдруг успокоился, сел за стол и стал пить замечательный пахучий чай. И на минуту показалось ему, что все прошло и больше никогда не повторится и не будет всех этих страхов и сомнений.

С этого дня, неожиданно даже для самого себя, Владик стал рисовать. Раньше, сколько он себя помнил, он тоже рисовал: еще в детсаду и в школе, а больше на стенах домов, тротуарах, где придется. Мать и отец увлечение сына считали блажью. Сколько раз жестоко пороли его после бесчисленных жалоб на испорченные стены в классе, исцарапанные двери, оскорбительные рисунки в общественных местах. И вот на тебе! Он спокойно рисует в настоящем альбоме, настоящими красками, и никто не гонит его в шею, не рвет бумагу, не разбрасывает и не топчет краски.

Это увлечение еще больше сблизило его с Павликом. Павлик задумал тайно от всех в игровой комнате, где строители делали ремонт, нарисовать большую картину и Владик вызвался помочь ему. Однажды строители забыли запереть дверь, и Павлик воспользовался этим. За вечер, с помощью цветных мелков, набросал на непросохшей еще штукатурке контуры будущей картины.

Прозрачной белой ночью, когда даже читать можно было, не зажигая электричества, счастливо избежав встречи с дежурным воспитателем, Павлик с Владиком вернулись в комнату и до самого утра расписывали стену. Уснули тут же, на заляпанном известкой и красками полу.

Молодую воспитательницу Надежду Семеновну едва не хватил удар, когда она случайно заглянула в приоткрытую дверь игровой комнаты: свежеоштукатуренная стена от полы до потолка была вымазана красками. Она растолкала «преступников» и приказала немедленно соскрести мазню. Сама же побежала разыскивать ведра и тряпки, но, к счастью, по пути ей встретилась Марьсильна.

Внимательно рассмотрев картину, Марьсильна вдруг улыбнулась.

— Что же вы мне раньше об этом не сказали? — воскликнула она. — Очень даже неплохо по замыслу, но не по исполнению. Я думаю, над картиной надо поработать серьезно, без спешки. А?

Две недели Павлик и Владик, закрывшись на ключ от любопытных, дорисовывали свою картину. Весь детдом знал, что в игровой готовится сюрприз. И этот сюрприз — картина. В день показа в игровой собрались все.

…В высокой ярко-зеленой траве, среди огромных цветов летали фантастические бабочки, ползали жуки и гусеницы. Под желтым солнцем плясала и пела Динка Артистка. На камушке сидели две неразлучные подружки Манька и Танька. Одной рукой выжимал штангу лучший дружок Павлика Саня Бодуля. Белые облака плыли по спокойному синему небу, а из травы, будто грибы, выглядывали ребячьи рожицы. И, широко раскинув руки, будто обнимая всех сразу, стояла Марьсильна и открыто, по доброму улыбалась. Это была картина-праздник, полная солнца и ярких красок. От картины в игровой будто прибавилось света. Зрители расходились молча, тихо улыбаясь чему-то. Только Манька с Танькой сказали, что картина нарисована неправильно: на картине у подружек на двоих всего одна улыбка, а надо было — две.

Владик со Светкой сидели в городском парке на скамеечке, болтали, щурились от яркого солнца, смеялись и ели мороженое. Неожиданно из кустов вынырнул парень. Он подмигнул Светке, зыркнул глазами по аллее, постоял, прислушиваясь. Он показался Владику похожим на вязальный крючок. Весь прямой, на негнущихся ногах, с острым подбородком вытянутым вперед. Крючок да и только.

— Привет! — сказал Крючок, усаживаясь рядом с Владиком. — Детдомовские?

— Почему это детдомовские? — возразил Владик.

— Да ладно, — примиряющее засмеялся парень, — детдомовские и есть, разве не так? От вас же за версту манной кашей несет!

— Почему манной? — обиделся Владик.

— Да ладно, — помахал рукой Крючковатый, — пошутил я. Как вас зовут? Фамилии не спрашиваю!

— Владик, — после некоторого раздумья сказал Владик.

— А даму что же не представишь? По этикету даму в первую очередь положено представлять, потому как слабый пол, нежности всякие!

— Светлана, — зардевшись, представилась Светка.

— Хорошее имя, — похвалил Крючковатый, не спуская со Светки замаслившихся глаз. — увлекаетесь-то чем? Гладью вышиваете или крестиком?

— Ага, — разозлился Владик, — крестиком!

— Да ладно, — сказал Крючковатый, — чего злиться-то! К чему я это сказал? Скучно вы живете! А надо жить красиво! Так, чтобы вас окружали настоящие красивые вещи, самые дорогие. Чтобы на столе всегда было навалом закуски, стояло искристое вино. Чтобы играла тихая, небесная музыка и стройные, изящные женщины, вроде вас, Светланочка, давали отдохновение уставшей, страждущей душе! Все это вы можете иметь, а не имеете.

— А вы? — лукаво улыбаясь, спросила Светка.

— А я имею. Иногда, — сказал Крючковатый.

— Вы что же, предлагаете нам ограбить ювелирный магазин? — глядя прямо в глаза Крючковатому, спросила Светка.

Крючковатый как-то странно дернулся и еще больше скрючился.

— А почему бы и нет, — улыбаясь, сказал он. И было не понятно, шутит он или говорит всерьез.

Впрочем этот треп о красивой жизни Владик слышал и раньше. Когда у кого-нибудь из мамкиных ухажеров появлялись большие деньги, они начинали жить этой «красивой» жизнью. Накупали искристого вина, а чаще всего водки, дарили матери красивые безделушки, врубали музыку, напивались до бесчувствия и спали на грязном заплеванном полу, тяжело вскрикивая и всхрапывая. Такой красивой жизни Владик уже нахлебался. Досыта.

О чем говорили Светка с Крючковатым, Владик не слышал, он уловил лишь конец фразы, впрямую относившейся к нему.

— А что вы думаете, Владик еще у нас и художник! — сказала раскрасневшаяся Светка.

— Художник? — неизвестно чему обрадовался Крючковатый. — Я тоже художник! Только в другом смысле, Светочка! Ох и глаза у вас… Стихи бы о них писать! «Она, как озеро лежала, стояли очи, как вода!» — продекламировал он. — Это я написал, было дело, находился в волнении чувств.

— Это Андрея Вознесенского стихи, — сказала Светка, сбрасывая руку Крючковатого со своего плеча.

— Между прочим я тоже Андрей. Вот, например, совсем недавно создал: «Птички небесные, вечные странники! Вы же такие, как я же изгнанники!»

— Не птички, а тучки, — сказала Светка.

— Согласен, так лучше. Что птички! Ерунда! Тучки небесные! Боже мой, как хорошо! И как это я раньше не допетрил? Обязательно вставлю «тучки» в свои стихи! У вас абсолютный слух, Светланочка, на стихи!

— Это Лермонтов, — сказала Светка.

— Что Лермонтов? — не понял Крючковатый.

— Стихи Лермонтова, — безжалостно сказала Светка.

— Не важно, чьи стихи, — высокопарно заявил Крючковатый. — Главное, что это из-за ваших глаз, Светланочка, они прозвучали во мне и вырвались наружу. Спасибо вам…

Крючковатый как-то странно дернулся, повернулся и исчез.

— Ты что-нибудь понял? — спросила Светка.

— Только одно, — кивнул Владик, — он в тебя влюбился!

— Дурачок, — ласково сказала Светка, погладив Владика по руке, — такие как этот, вообще не влюбляются. Им нечем влюбляться. У них нет души. Ты видел его глаза?

Владик пожал плечами.

— Пустые глаза, — как-то уж очень по взрослому сказала Светка. — Неужели ты думаешь, что я не способна разглядеть человека, вот так, с двух шагов? Разглядеть и понять.

Прошло две недели. Совершенно случайно Крючковатый встретился Владику в городе. Он протянул руку, как старому знакомому. Глаза его были печальны.

— Маманя заболела, — пояснил он, отворачиваясь, — хворает старушка. Помочь надо, да некому. Помоги, а?

— Что я, доктор, что ли, — холодно сказал Владик.

— Помощь-то ерундовая, — жалобным голосом продолжал Крючковатый, — кое-какие вещички мамане отнести. Переехала она у меня, в отдельную, благоустроенную, из коммуналки, а вещички оставила. Принесем вещички, маманю обрадуем, а?

Он стал нудно рассказывать о своей мамане, ударнице производства, а сам, как бы между прочим, извлек из-за пазухи полированную финку, подышал на лезвие, потер его носовым платком и не спеша убрал обратно. У Владика спина покрылась испариной, он понял вдруг: Крючковатый шутить не будет.

— Далеко нести? — с трудом выдавил Владик, не глядя на Крючковатого.

— Да совсем рядышком! — затараторил Крючковатый. — одна нога здесь, другая там! Пять секунд на все дела!

Он завел Владика в подъезд серого пятиэтажного дома и остановился на площадке второго этажа. Несколько раз надавил на кнопку звонка. Подождал, вставил ключ. Замок не поддавался. Крючковатый даже вспотел от усилий.

— Всегда так, — шепотом сказал он. — Сколько раз поменять хотел, да все некогда. Дрянь замок, ломанный-переломанный!

Наконец что-то тихо щелкнуло, и дверь распахнулась.

— Заходи, не стесняйся! — весело разрешил Крючковатый, подталкивая в спину одервеневшего от напряжения Владика. И вдруг, услышав, что снизу кто-то поднимается по лестнице, буквально затолкнул его в квартиру. С минуту они стояли, застыв, в прихожей, прислушиваясь к шагам на лестничной площадке.

— Соседи у меня, не приведи господь, — охрипшим голосом сказал Крючковатый, — не любят, когда гостей привожу! — и открыл дверь в комнату.

Он собирал вещи, а Владик нехотя помогал ему. Крючковатый очень спешил и, кажется, не очень хорошо знал, где что лежит у мамани.

Когда запирали входную дверь, Владик заметил, что Крючковатый зачем-то надел на руки прозрачные медицинские перчатки.

— Экзема у меня, — заметив упорный взгляд Владика, буркнул тот, — заразная болезнь, переходчивая, вот в перчатках и рабо… хожу то есть…

Подтолкнув Владику чемодан, подхватил две большие тяжелые сумки и, перепрыгивая через ступеньки, легко побежал вниз. Долго ехали автобусом, пересели на встречный. Крючковатый объяснил это тем, что будто бы случайно проехали свою остановку. Вышли у кинотеатра. Пробежали какими-то темными дворами. Вошли в подъезд шести этажки, поднялись на четвертый этаж. Крючковатый позвонил. За дверью послышались шаги, и звонкий, совсем не старушечий голос спросил:

— Кто?

— Открывай, маманя, родственнички с подарками, — сказал Крючковатый, — да живей там!

— Ишь, деловой! — проворчал тот же голос, и дверь распахнулась.

— Деловой и есть, — весело сказал Крючковатый, подхватывая сумки и протискиваясь в дверной проем. Владик вошел за ним со своим чемоданом, прихлопнув дверь спиной, и увидел молодую темноволосую женщину в легком халатике, небрежно накинутом на плечи.

— А-а-а! — игриво улыбаясь, сказала женщина. — Это ты, Мишаня? Счастливым будешь! Не узнала я тебя…

— Выдь-ка! — Крючковатый дернул своим острым подбородком в сторону Владика.

Владик вышел, постоял на площадке. Он чувствовал, как снова, словно там, в сарае Шеста, наваливается на него, надвигается серая тяжелая безысходность. И, боясь, пугаясь, как бы не захватила она его, вскрикнул вдруг, рванулся и, спотыкаясь, почти не касаясь перил и стенок, помчался вниз. Вылетел из подъезда, пересек улицу, едва не попав под какую-то легковушку. Ничего не видя, раскинув руки, летел к своему единственному спасению в этом мире, к теплому, родному, ставшему таким близким детскому дому. Сам того не понимая, Владик убегал от самого себя, от страшной опустошающей раздвоенности души своей.

Он понял cразу, что Крючковатый втянул его в очередную грязную историю. И теперь проклинал и ненавидел себя за это.

Дверь в кабинет Марьсильны была приоткрыта. В любое время суток ребята могли зайти сюда, не спрашивая разрешения. Однако Владик не решился. Из кабинета явственно доносились голоса.

— Ну что вы, Спиридон Академыч, — убеждала Марьсильна, — я считаю, воспитатель обязан ежечасно творить добро. Воспитывать добром! Доброе наше отношение только и рождает ответное доброе отношение у ребенка к миру, к людям…

— У большинства наших детей искалечены души, — тихо сказал Спиридон Академыч, — как вылечить их, Мария Васильевна? Любая доброта тут бессильна! Стойкую нравственную глухоту — вот что получили и получают мальчики и девочки от своих родителей. Беда. После войны, когда я рос в детдоме, наши души были оглушены, омертвлены болью. Мы потеряли родителей, но мы знали, что они погибли за святое дело. У нас оставалась нравственная опора, которая нам давала силы жить дальше. У большинства нынешних детдомовцев этой духовной опоры нет. Чем дышать им, как жить? Остается, пожалуй, единственное и самое сильное средство — искусство. Рисование, музыка, кино, театр. Искусство поможет перебороть все то гнусное, страшное, что успело поселиться в их душах, сердцах, умах…

Владик на цыпочках, будто его могли услышать, отошел от двери. Он ничего не сказал Светке, тем более Павлику.

На следующий день Павлик с Владиком рисовали этюды в самом дальнем углу парка. Здесь и отыскал его Крючковатый.

— Эй! — негромко, но повелительно окликнул он.

Владик, передав блокнот Павлику, подошел. Крючок, не здороваясь, протянул несколько смятых денежных бумажек.

— За работу! — буркнул он.

— За какую работу? — притворился Владик.

— За такую, — хмыкнул Крючковатый, — за чужие вещички из чужой квартирки!

— Не надо мне ничего! — сказал Владик, отталкивая деньги обеими руками. — Не надо. У меня свои есть. За эти бумажки менты меня сразу заметут.

— Тебя и так заметут, ежели меня слушать не будешь, — Крючковатый ухмыльнулся и спрятал деньги в карман.

— Почему это? — тихо спросил Владик.

— Потому. Следов не надо оставлять, — сказал Крючковатый, — я же в перчатках был, а ты голыми руками работал!

— Не работал я! Не грабил! — крикнул Владик.

— Тище, ты, сука! — прошипел Крючок. — Зря шумишь. Теперь мы с тобой одной веревочкой… Понял? К вечеру готов будь. В семь. У почты! И чтоб без глупостей! Коли сболтнешь — кончу и следов не оставлю. Понял? Покеда!

Владик стоял как оглушенный, ничего не видя и не слыша. Очнулся от испуганного крика Павлика.

— Владик! Кто это? Он еще придет сюда? Скажем Марьсильне, чтобы она прогнала его! Видишь, я его нарисовал! Какие глаза страшные!

— Да-да, скажем и прогоним, — рассеянно отвечал Владик, глядя на портрет Крючковатого, нарисованный Павликом.

«Зачем я живу? — спрашивал он себя. — Зачем? Кому я нужен? Мамке? Так ведь она и трезвой не бывает, а по пьянке и себя не помнит. Где уж ей. Батяня давным-давно на том свете крылышками машет! Брату Федьке тюрьма — дом родной. Не до меня! Всем не до меня… Все кругом гады. — Тут он споткнулся — все эти Филины и Крючки! А Марьсильна? А Павлик со Светкой? А прачка и Академыч? Они что — тоже «такие»? Разве Марьсильна требовала когда-нибудь от меня честного-пречестного слова, что я больше не буду нарушать детдомовские порядки, не позволю себе ничего такого, не подведу? Нет! Она просто разговаривала со мной о жизни, о мамке, как с равным. Она как-то даже сказала мне, что все мы нужны Родине. А что такое — Родина? Дед Павлика защищал Родину на войне… У меня тоже был дед. И мой дед воевал в каком-то Афгане! Я его не помню, потому что дед умер, когда я был еще маленький. Но осталась его военная медаль в ящике комода. Она всегда лежала там. Странно, мамка всегда по пьянке выбрасывала все, что ни попади под руку, но эту цветную железку хранила и даже иногда плакала, разглядывая ее. Почему? Может в ней все дело? Какая неведомая сила скрыта в ней? Если даже мамку эта сила трогает…»

Владику жарко стало от этих мыслей. Он почувствовал, что это воспоминание о деде, которого он смутно помнил, вдруг будто разбудило новые, таинственные, до поры дремавшие в нем силы и мысли.

«Дед защищал Родину. Я много раз слышал эти слова в школе, но никогда не придавал им никакого значения. Защищать Родину, быть нужным Родине. Неужели Родина — это та обшарпанная комнатенка с малюсенькой прихожей, где мы жили с моей мамкой? Или она — это детский дом, где я живу теперь? А может, она во мне самом, где-то… внутри? Нет! Это что-то очень большое! И я нужен ей! Я — Владик Кораблев! А зачем? Что я сделал для нее? И сделаю? Да, конечно, сделаю… Я войду сегодня вместе с Крючковатым в чужую квартиру, чтобы ограбить ее, потому что я смертельно боюсь «филинов» и «крючков», которые таскают меня, как слепого котенка, за шиворот. Они тыкают меня мордой в любое дерьмо, в какое только захотят! А я терплю… Я, Владик Кораблев, — терплю!

— Владик! Почему ты молчишь? Мне страшно! — дергая его за рукав, говорил Павлик. — Идем отсюда!

— Идем, — медленно отходя от своих мыслей, сказал Владик и добавил: — Запомни, малыш, никогда не води дружбы ни с «филинами», ни с «крючками», а води дружбу с хорошими людьми!

Павлик лишь осторожно кивнул.

Крючковатый нажал на кнопку звонка, подождал, прислушиваясь, не спеша вставил отмычку в замок.

— Эй, Крючок паршивый! — неожиданно звонким голосом крикнул Владик, отскакивая в сторону. — Отойди от двери, гад! А то хуже будет! Ну!

Крючок вздрогнул и обернулся.

— Зря орешь, — медленно овладев собой, сказал он, — зря! Я думал, ты стоящий парень, а ты сучонок паршивый. На попятную, значит, пошел? Ну-ну! Дальше-то что?

— А то! — так же громко продолжал Владик. — Не носильщик я тебе больше и не слуга! Ищи дураков в другом месте! Понял?

— Понял, — тяжело ухмыльнулся Крючковатый, и Владик увидел в его руке тускло блеснувшее лезвие ножа. — Продал, паскуда позорная!

Владик бросился к двери соседней квартиры, лихорадочно надавил на кнопку. Тишину прорезала глуховатая трель звонка.

— Зря, — с деланным сочуствием проговорил Крючковатый, надвигаясь на Владика, — зря тренькаешь. Дачники здесь проживают, в выходные на природе цветочки нюхают. Так что никто тебе не поможет. Молись, сука! — со страшной силой прошипел он, делая бросок вперед.

Владик уклонился. Нож со свистом пропорол воздух. Теперь у Владика появился шанс — полсекунды, не больше, для броска на лестницу. И тут, незнамо откуда, вывернулся Павлик. Владик замер.

— Не тронь! — слабым от волнения голосом крикнул Павлик. — Не тро-о-о-онь!

А нож уже шел на него, маленького, беззащитного, раскинувшего руки, заслонившего собой.

Владик опомнился лишь, увидев, как медленно, словно в кино, оседает на бетонный пол Павлик и, брызжа слюной, сыплет какие-то ругательства Крючковатый. И тогда он выпрямился, развернулся и со всей силой, на какую только был способен, вложив в этот удар всю свою ярость, боль и ненависть к прошлой жизни, врезал по острому, подпрыгивающему подбородку.

Казалось, он ударил не по Крючковатому, а по всему тому пошлому и страшному, что успел пережить. Впервые за всю свою коротенькую жизнь встал во весь рост наследный сын великого народа своего, еще до конца не осознавший этой своей принадлежности, но не было уже на свете силы, которая бы заставила его вернуться к прежнему привычному состоянию: склонить голову и встать на колени перед человеком, который был ему ненавистен.

Удар получился — Крючковатый, слабо икнув, качнулся и расслабленно, словно тело его было сделано из ваты, покатился под лестницу. Он долбанулся головой в стену, ойкнул и затих. Полежал несколько секунд. И вдруг, вскочив на ноги, трусливо нырнул куда-то вниз, под перила.

Неожиданно ясно Владик увидел, как из неимоверной выси прямо на него падает та самая, случайно увиденная им тогда в сарае Шеста, игластая, острая, ослепительная звездочка. Она с такой силой вошла ему в сердце, что он застонал от нестерпимой боли и… заплакал, прижимая свое лицо к лицу Павлика.

Павлик поправлялся медленно. В маленький городок, затерянный на краю огромного озера, уже входила осень. Дороги потемнели, набухли, разъехались. Деревья сбрасывали разноцветную листву. На больничном крылечке дрались мокрые воробьи.

— Павлик! — сложив рупором ладони, кричал Владик. — Па-а-авлик!

Ему так много нужно было сказать Павлику. И то, что люди в милицейской форме совершили справедливое дело, арестовали Крючковатого, и скоро будет суд. И то, что все мальчишки с этой осени будут учиться слесарному делу в авторемонтных мастерских и Владику почти каждую ночь снятся эти мастерские. Три лучших фильма киностудии «Ручеек» получили специальные призы Всероссийского конкурса, и Спиридон Академыч ходит именником, а к Бегемоту с Китом и подходить страшно, такие они гордые и важные. Лечаший врач сказала Марьсильне, что скоро разрешит навестить Павлика, и весь детский дом в полном составе придет к нему. Динка Артистка, узнав эту новость, больше не плачет, и снова весь детдом хохочет над ее проделками. Даже неразлучные подружки Танька и Манька перестали ссориться, и появились у них никому не понятные секреты. И сам он, Владик, не может жить без Павлика. Это главное!

В окне второго этажа появилось бледное лицо Павлика. Увидев Владика, он засмеялся, взмахнул руками, исчез и через мгновение появился вновь с блокнотом у руках. Что-то крикнув, прижал раскрытый альбом к стеклу. На белом листе были нарисованы два мальчишки. Один тоненький, другой потолще. Над ними было написано: «Павлик. Владик», а снизу большими крупными буквами: «Братья».

Ниже, где-то сбоку, был нарисован смешной старик в капитанской фуражке и было написано: «Дедушка». Дедушка в одной руке держал настоящий морской кортик, а в другой большие часы, раза в два больше самого дедушки. В центре циферблата, по большим волнам, куда-то плыл маленький, смелый кораблик.

Content

Игорь Востряков
Братья
(повесть)

* * *