Чарлз Тодд

Одинокая смерть

Глава 1

Северная Франция, начало июня 1920 года

Земля над могилами давно покрылась дерном, зеленевшим сейчас изумрудной травой; блестели на солнце ряды белых крестов, и, если не думать о том, что под каждым лежит погибший солдат, картина под чашей голубого французского неба была бы вполне умиротворяющей спустя четыре года после окончания той ужасной войны. Даже птицы вернулись и сновали в траве, отыскивая себе корм — семена, насекомых и червей.

Человек, наблюдавший за суетой птиц, вспоминал строчки из «Гамлета», которые когда-то, еще в школе, его потрясли и навсегда отложились в дальнем уголке памяти: «Червь не делает отличия между королем и простолюдином».

Многие тогда были зарыты торопливо, прямо на том месте, где были убиты, другие свалены в братских могилах. Разбирать мертвых для захоронения было ужасной, даже омерзительной работой. Многие из павших солдат так и не были опознаны.

Шагая сейчас вдоль рядов белых надгробий и глядя на таблички с именами, он вспоминал подробности захоронения, искромсанные тела, отдельные части тел, весь этот кошмар и думал, что, может быть, именно тогда в нем и произошли изменения? Скорее всего, нет, не это было причиной. Война стала частью его жизни, он прошел ее, выжил и все еще способен продолжать служение своей цели. Он остановился, взгляд заскользил по именам на надгробных обелисках. Сейчас его больше волновали живые, кое-кто из них заслуживал смерти. Их оставалось восемь. И он был готов.

А они?

Впрочем, его не интересовало их душевное состояние.

Он повернулся и зашагал к выходу, где его ожидало парижское такси, которое привезло его сюда. Лучи заходящего июньского солнца приятно согревали спину и плечи.

Одинокие шаги гулко отдавались в воздухе. Слышат ли они эти шаги, или после грохота войны такой пустяк их не может потревожить? Тех, кто лежит сейчас под этими плитами. Или все-таки тревожит?

Вечером его ждет поезд Кале — Дувр. Потом еще один — из Дувра в Лондон. Но он не торопился.

Сначала хороший обед, если повезет такой найти, бутылка вина и потом крепкий сон.

Такси, тронувшись с места, направилось в обратный путь. Он положил голову на спинку сиденья из потрескавшейся кожи и закрыл глаза.

Глава 2

Лондон, июль 1920 года

Старший инспектор Камминс появился в Скотленд-Ярде рано, в половине девятого, и прошел сразу в свой кабинет, где продолжил укладывать книги в коробки. Это был его последний день, и он хотел уйти тихо, без всякой помпы. Ранение положило конец его службе.

— Надо было раньше уйти, — сказал он вошедшему попрощаться инспектору Иену Ратлиджу. — В конце войны. Но я все откладывал, тянул, находил причину — то одну, то другую, лишь бы остаться. То надо завершить отложенное дело, то подождать до очередного рассмотрения в суде. И вот я все еще здесь, хотя давно пора быть на покое. — Он посмотрел на очередную стопку книг. — Так что жалеть не о чем.

— Я в какой-то мере чувствую себя виноватым, — начал было Иен, но Камминс оборвал его:

— Чепуха. Я знаю, что надо уходить. Работаешь и не замечаешь, что годы идут, и в пятьдесят пять считаешь, что тебе все еще тридцать, пока в один прекрасный момент не посмотришь на себя попристальнее в зеркало во время бритья.

— Сможете ли вы жить в Шотландии после лондонского шума и суеты?

— Бог мой, конечно. А если и нет, моя жена подскажет, что мне положено по этому поводу думать. — Камминс взял моток липкой ленты и начал заклеивать коробку. Закончив, сразу принялся заполнять книгами вторую. — А вы когда собираетесь жениться? Не надо надолго откладывать. Вот я стану дедушкой в следующем месяце.

Ратлидж только вежливо посмеялся в ответ.

— У вас позади славный послужной список. Нам далеко до вас.

Камминс поставил стопку книг на край стола и оглядел кабинет. Полки были почти пусты, фотографии сняты со стен. Он тяжело вздохнул и сказал задумчиво:

— Пожалуй, это правда. Я любил сыск даже больше, чем следовало. Знаете, а ведь одно дело так и осталось нераскрытым. И, говоря по правде, я к нему относился с каким-то суеверным страхом. У меня годами лежала на столе папка, и я все говорил себе, что скоро займусь им, но так и не делал этого. Когда порой сильно уставал, оно мне даже мерещилось. Что меня больше всего интриговало — был тот человек убит или его принесли в жертву. И еще: убивал ли убийца вновь?

— Жертвоприношение? — Ратлидж удивился. Это слово никак не вязалось с его представлением о старшем инспекторе.

Камминс взглянул на него немного застенчиво, как будто сам понимал неуместность своего определения.

— Это первое, что пришло мне в голову, как только я увидел убитого. Как будто его выставили специально напоказ. Предупреждение другим, если хотите. Очень похоже на жертвоприношение. Но не религиозное, то есть я не имел в виду религию, другого рода. — Он замолчал, пожал плечами и подытожил: — Был устроен странный спектакль с художественным оформлением.

— Когда это случилось?

— Вы еще здесь не появились. Канун летнего солнцестояния, июнь 1905 года.

Камминс подошел к окну, в этот момент солнечный луч вырвался из облаков, и сразу серые тротуары засверкали.

— Примерно пятнадцать человек явились в Стонхендж, одетые друидами. В простых холщовых рубахах, плетеных сандалиях, в руках ветви дуба. Сомневаюсь, что они разбирались в древней религии друидов, но они пришли встретить восход и спеть гимн солнцу, почувствовать экстаз, ну, всякая такая ерунда. Так вот, они появились у камней, пели, водили хороводы, пили домашний мед, куда был добавлен ром, как позже стало нам известно, и ждали восхода.

Камминс смотрел в окно, но перед его мысленным взором возникали картины прошлого, он пытался их забыть, но, как видно, ему никогда уже от них не избавиться, так глубоко они въелись в его сознание.

Иен стоял и терпеливо ждал продолжения, стараясь не слушать шепот Хэмиша где-то в глубине мозга.

Камминс продолжил, неохотно, как будто против своей воли:

— Они просто разыгрывали спектакль, который сами не понимали. Но думаю, это никому не приносило вреда. Солнце стало всходить. Потом одна из женщин, присутствовавших там, говорила, что это было великолепное зрелище. С ее слов, темное небо на горизонте сначала стало опаловым, потом розовым, золотистым и, наконец, приобрело цвет расплавленного золота. И вот край солнца появился на востоке. А потом случилось невероятное, фантастическое — столб света ударил сквозь темноту и коснулся ее лица. Она говорила, что ощущала его тепло. Все было так, как рассказывал им школьный учитель. Он был как раз тем человеком, кто уговорил их на эту глупость. Но и он был поражен. — Потеряв нить рассказа, Камминс повернулся к Ратлиджу: — Так вот о чем я? О да. Эта молодая женщина, ее имя было Сара Хэрмон, она не отрываясь смотрела на камень для жертвоприношений. Так назвал его школьный учитель. Этот камень находится в отдалении, на восточной стороне. Вы знаете, наверно.

— Да, я помню.

— Хм-м-м. Так вот, она смотрела и пыталась продлить ощущение, сохранить подольше свое восторженное состояние эмоции, как вдруг заметила нечто странное на том камне. Она закричала, и все повернулись к ней удивленно. Она указывала на камень, и все тоже увидели. Они бросились туда. К камню был привязан человек. Он был мертв. Они сразу это поняли, а когда осветили фонариками, чтобы разглядеть лучше, оказалось, что его зарезали. — Камминс откашлялся. — Сразу его не заметили, потому что прежде было темно.

— Что еще они увидели? Или кого?

— Никого и ничего. Я расспрашивал их часами. Тело могло находиться там задолго до их прихода. До рассвета они его не могли видеть.

— Они знали убитого?

— Клялись, что нет.

— А тот учитель, что привел их туда? Это могло быть идеальным алиби для убийства.

— Терренс Нолан? Он был напуган так же, как и все остальные. И в конце концов я им поверил. Я решил, что убийца, кто бы он ни был, рассчитывал, что никто не найдет его жертву. Откуда было знать, что туда явятся эти люди? Что касается убитого, он был молод, тридцати — тридцати пяти лет, и на нем была только набедренная повязка, самая обыкновенная ткань, которую можно купить в любой лавке. Понадобилось шесть недель, чтобы узнать его имя.

— И кто это был? — спросил заинтригованный Ратлидж.

— Некто Харви Уилер. Родом с Оркнейских островов. Его отец получил место на почте в Керкуолле. Харви рос неуправляемым и диким, прогуливал школу, шлялся по острову и никогда не признавался в своих поступках. Родители просто умыли руки, а потом он пропал в 1902 году после разборок с полицией. Говорили, что отправился на юг, в Шотландию. Потом он объявился в Эдинбурге в конце 1903-го и покинул его прямо перед носом полиции, они не успели его схватить. Его обвиняли в мошенничестве. Он хотел обмануть женщину, которую там встретил. А потом его нашли убитым.

Кто захотел с ним расправиться, осталось загадкой. Это имело отношение, наверное, к тем двум годам, когда он выпал из поля зрения полиции, но мне всегда казалось удивительным, что такой, как Харви, мог окончить дни таким странным образом. Никак не похоже на обычное убийство.

— Это точно был он?

— Абсолютно. Мы послали фото в Эдинбург, когда они заинтересовались этим делом, и они нам порекомендовали связаться с полицией Оркни. Они были уверены почему-то, что найденный труп принадлежит Харви. Его отец к тому времени уже умер, а мать была безнадежно больна, и ей не стали показывать фото. Но у полиции Керкуолла не было сомнений. И его похоронили в дальнем углу церковного кладбища, на окраине Винчестера. Никому и в голову не пришло посылать останки на север. Конец истории. Убийца не был найден. — Камминс снова посмотрел в окно, как будто искал там ответ, потом перевел взгляд на Ратлиджа: — Странное было расследование от начала до конца. Так и остался на душе осадок от него. Я хотел сам поехать в Керкуолл, но Оркнейские острова находятся на самом севере Шотландии, и в Скотленд-Ярде решили, что это будет только пустая трата денег. Но мне хотелось знать о Харви побольше, например, что привело его в Англию, где он пропадал два года.

— А орудие убийства?

— Не нашли. Обыскали место, дюйм за дюймом, и пришли к заключению, что убийца унес его с собой. Оно могло быть где угодно, например, убийца мог от него избавиться — бросить с моста в реку, в мусорный бак или просто вернуть на то место, откуда взял. Да, еще. Странная вещь обнаружилась, когда коронер осматривал труп. Микроскопический кусочек кременя в ране. Такое впечатление, что в результате очень сильного удара он, прорвав ткань, застрял там. А это значило, что, во-первых, Уилер был одет, когда его убивали, хотя его одежда так и не была найдена, и что убийца приехал из той части Англии, где можно приобрести кремневый нож. И это дает пищу к размышлениям.

— Но он был убит в Стонхендже?

— Скорее всего, нет. Никаких следов борьбы. Может быть, его туда притащили уже мертвым, впрочем, могли усыпить сначала и тогда он был еще жив. Но коронер не нашел в теле следов наркотических средств. Может быть, он был оглушен перед смертью. Небольшое количество крови на месте преступления тоже говорило о том, что его убили раньше. — Камминс немного поколебался, потом продолжил: — Его лицо — вот что, пожалуй, меня беспокоило больше всего. Довольно красивый малый, хорошо сложен, больше похож на джентльмена, которым никогда не был. Как много женщин он обманул до этого?

— Я могу понять, почему убийство Уилера не идет у вас из головы.

— Учтите также, что оно осталось единственным делом, которое не было мною раскрыто. — Камминс скупо улыбнулся. — Наверно, я слишком высокого мнения о себе, но действительно горжусь своим послужным списком. Все звали меня Дотошный Камминс. Я всегда старался выявить все детали, а потом складывал общую картину из кусочков. Вы напомнили мне себя молодого, — улыбка стала шире, — вот и завещаю вам это дело. Если удастся его когда-нибудь раскрыть, дайте мне знать. — Он вернулся к прерванному занятию и после небольшой паузы предупредил: — Да, не позволяйте Боулсу обвинить вас в моем уходе, он обязательно попытается. Он вас не любит с того самого дня, как вы вернулись в Скотленд-Ярд после войны. Точно не знаю причины, но он всегда вставал преградой на пути вашего продвижения по службе и противодействовал представлению к награде. Он жесток и мстителен. Я его никогда не любил и не собираюсь сейчас притворяться, что это не так.

— Предупреждение принято. — Ратлидж был удивлен такой прямотой.

— Что ж, мне надо закончить, — Камминс оглядел комнату, — еще понадобится две коробки. Надо все поскорее сделать, чтобы не оттягивать неизбежное. — Он протянул руку, и они обменялись крепкими рукопожатиями. — Желаю успеха, Иен.

— Спасибо, сэр. Надеюсь, после отставки ваша жизнь будет для вас приятной.

Ратлидж пошел к двери, но остановился, услышав вслед:

— Инспектор, я бы не возражал иногда получить от вас весточку.

И Камминс снова принялся укладывать книги.

Ратлидж пошел к своему кабинету, слушая, как громко стучат его каблуки по голому дощатому полу. Интересно, будет ли он в конце своей карьеры оглядываться назад и вспоминать загадочные и нераскрытые дела, как сейчас Камминс.

«Ты должен сначала столько же продержаться и выжить, чтобы покинуть службу на своих двоих», — тут же отозвался эхом на его мысли Хэмиш.

Голос Хэмиша был его наказанием за то, что он совершил во время войны. Голос не прощающий и не забывающий. Беспощадный, неумолимый, как и та вина, которая мучает его.

Хэмиш Маклауд, несмотря на большую разницу в званиях на момент, когда был тот бой, мог считаться его самым близким по духу товарищем. Этот молодой горец, несомненно, стал бы сержантом, если бы пережил злосчастный бой. Он был прирожденным лидером, который заботится о своих товарищах и хорошо понимает тактику сражения. Но именно это его и погубило. Маклауд отказался выполнять приказ, что в условиях военного времени расценивалось как трусость, предательство, за это полагался расстрел. Но Маклауд никогда не был трусом и предателем, а его отказ повиноваться был продиктован возмущением и несогласием вести измученных, упавших духом солдат на еще один бессмысленный штурм, еще одну бесполезную попытку уничтожить пулеметное гнездо противника. Конечно, Ратлидж тоже понимал, что в атаке многие погибнут, но у него не было выбора — приказ есть приказ, надо было заставить замолчать пулемет перед тем, как начнется наступление. Следовало пожертвовать ими, чтобы спасти многих других. Маклауд был расстрелян. Это был показательный расстрел за неподчинение приказу на поле боя. Военная необходимость. Но по человеческим меркам Ратлидж заслужил презрение к себе этим поступком.

Были убиты тысячи хороших парней за полоску земли, и, поскольку тот бой не приблизил конец войны, их смерть была напрасной. Решение, принятое в главном штабе старшими офицерами, разрабатывавшими стратегию, которая с самого начала была обречена на провал, закончилось морем крови. Этим штабистам не приходилось смотреть в глаза усталым и измученным солдатам и просить их в очередной раз взять высоту и бесславно умереть. Смерть Маклауда стала кульминацией этой кровавой каши.

Доктор Флеминг объяснял это лучше, хотя его объяснения не приносили облегчения Ратлиджу.

— Вы не можете принять смерть этого человека и таким образом не даете ему уйти. Он олицетворяет каждого молодого солдата, которого вы пытались уберечь, но не смогли. Для вас он символ, квинтэссенция вины, которую вы будете нести неизвестно как долго. А может быть, это останется с вами навсегда и, когда умрете, возьмете Маклауда с собой в могилу.

Он слышит голос Хэмиша Маклауда так ясно, как будто тот стоит за его спиной или рядом, как часто бывало в бою. Объяснения доктора ничего не могли изменить, равно как и облегчить боль. Впрочем, ничто и никто на этой земле не мог бы прекратить пытку и заставить замолчать этот голос, который никто не слышал, кроме Ратлиджа. Он мог сомневаться в чем угодно, только не в том, что Хэмиш его никогда не простит. Да он и сам не простит себя, выбора у него нет в любом случае. Он обречен на муки совести. И голос Хэмиша не дает ему об этом забыть.

Как сейчас. Пытаясь отвлечься от голоса с мягким шотландским акцентом, который все продолжал что-то бубнить, Ратлидж разбирал бумаги на своем столе, но никак не мог вникнуть в их содержание. Он знал, что ему будет не хватать Камминса. Уже пошли слухи, что инспектор Майклсон выдвинут на повышение, чтобы занять место старшего инспектора.

Глава 3

Истфилд, Суссекс, Гастингс-роуд, июль 1920 года

Истфилд ничем не прославился в истории Англии — ни красотой, ни историческими или политическими событиями. Начинался он с маленькой деревушки в том месте, где дорога из Гастингса после подъема и небольшого прямого отрезка поворачивала на восток и где находился обширный луг. Он служил пастбищем для усталых быков и лошадей перед тем, как они спускались вниз, в город, или, наоборот, после подъема из города. Постепенно этот луг был взят в кольцо всякими хибарами, где предприимчивые люди предоставляли проезжающим различный сервис. Здесь были таверна, кузница, где можно подправить подковы, и даже бордель для нужд уже другого рода. Выстроенное заново аббатство в Бэттле скоро прибрало деревушку к рукам, чтобы спасти заблудшие души ее обитателей и пополнить доход.

При расформировании и разграблении монастырей во времена Генриха VIII деревушка перешла во владение сторонников короля, что никак на ней не отразилось. К 1800 году, когда для потомков владельцев наступили тяжелые времена, деревушка была забыта, хотя луг по-прежнему служил бесплатным пастбищем для всех проезжающих по дороге в Гастингс и обратно. Пока не нашелся некий сквайр — выскочка и самозванец, который увидел здесь возможность разбогатеть и стал собирать деньги с проезжавших.

Расцвет края начался во времена правления Виктории. Гастингс стал разрастаться, продавая свои товары голодным рыбакам и жителям маленького порта, расположенного на другом конце долины. Вместе с ним стал расти и Истфилд.

К 1880 году у городка появился неплохой шанс для развития, так как владельцы маленькой фирмы, производившей для рыбаков снасти, ящики для рыбы и другие нужные предметы, подметили тенденцию последних лет — люди стали приезжать на побережье и принимать морские ванны. Вследствие этого увлечения на берегу возник ряд отелей, которые нуждались в хорошей меблировке, чтобы угодить требовательным постояльцам. Таким образом, в Истфилде стали изготавливать мебель, что принесло дополнительный доход в казну города. Второй период расцвета наступил, когда братья Пирс решили расположить свой пивоваренный заводик в трех заброшенных зданиях на дальнем конце Гастингс-роуд. Потом французы-изгнанники открыли маленькую латинскую школу и неплохо зарабатывали, давая образование сыновьям и дочерям тех, кто мог себе это позволить.

Пивоварение, мебельное производство и латинская школа придали Истфилду новый блеск. Дочери основателя школы сменили французскую фамилию и из дю Туа превратились в Тейт, а когда умер их отец в 1913-м, передали бразды правления племяннице — миссис Фаррелл-Смит, молодой вдове.

К 1900 году Истфилд удвоил свою численность, а к 1914-му с гордостью отправил своих сыновей воевать во славу Короны в Первой мировой.

После они даже получили письменную благодарность от самого короля, а пивоварня выпустила новый сорт пива под названием «Пикардийская роза». Это пиво неожиданно стало весьма популярным сначала у солдат, а с окончанием войны у бывших солдат. Пиво с фирменной стрелой на этикетке стало известно в Кенте, Суссексе и Суррее.

Вполне довольные своей жизнью, жители Истфилда не видели в своем будущем ничего такого, что могло бы помешать их дальнейшему мирному существованию, такому же безоблачному, как прошлое.

И вдруг в ночь на пятницу в июле 1920-го эта иллюзия рухнула.

Уильям Джефферс и не подозревал, какой удар готовит ему судьба, когда вошел в паб «Победитель» на одной из задних улочек Истфилда.

Под свежим вечерним ветерком знак у входа в паб в ржавой рамке покачивался и поскрипывал. На одной стороне его можно было видеть армаду нормандцев, бросившую якорь у берегов Англии, — по этому поводу часто спорили, какой порт изобразил художник — Гастингс или Певенси; на другой стороне Вильгельм Завоеватель высоко поднимал меч, празднуя свою знаменитую победу над королем Гарольдом на холме Сенлак.

Внутри паба уже стоял густой табачный дым. Бармен с улыбкой поздоровался с Джефферсом, редким гостем. Он держал ферму, и у него было слишком мало свободного времени по вечерам и еще меньше денег на праздные утехи. Но он ежегодно отмечал здесь день, когда получил рану, которая послужила причиной его досрочного возвращения с фронта и чуть не стоила ему жизни.

Джефферс уселся за угловым столиком с первой пинтой пива, предполагая в течение вечера выпить столько, сколько в него влезет.

Он покинул бар за полчаса до закрытия и направился по дороге в сторону церкви.

Уже смеркалось, когда он присел на низкую каменную стену церковного кладбища и стал смотреть на закат. Он сидел, пока солнце не село и не начали сгущаться длинные ночные тени. Хотя Джефферс вообще-то редко молился, сейчас он шептал молитву по погибшим товарищам. Большинство из них не были похоронены здесь, во дворе церкви, они остались лежать во Франции. Но он помнил о них.

Потом он встал и направился к окраине городка, туда, где пересекались Абби-стрит и Гастингс-роуд. Он пошатывался, но не был слишком пьян, хотя выпил много. Завтра он должен подняться в половине пятого утра, чтобы доить коров. Сегодняшний вечер был исключением, когда можно раз в год забыть про обязанности. Дырка на его груди давно превратилась в грубый и безобразный рубец, но временами давала о себе знать ноющей болью. Четыре года. Его тело уже забыло боль и ужас, слабость от потери крови. Но память хранила. Память сохранит тот день навсегда. И сегодня он пытался залить эти воспоминания.

Он споткнулся о камень, пошатнулся, но обрел равновесие и пошел дальше. Ферма была примерно в миле отсюда. Сегодня путь показался длиннее в два раза. Наверху сияли, подмигивая, звезды. Дефферсу казалось, что он слышит их. Дед часто говорил ему, когда он был мальчиком: «Слушай звезды, Билли. Прислушайся. Слышишь?»

И он вслушивался сквозь ночные шорохи и мог поклясться, что слышал их.

Сзади стукнул камень, и он повернулся посмотреть, кто там. Никого, просто показалось. В такой час дорога принадлежит ему одному.

Мозг был затуманен выпитым пивом. Жена непременно выскажется по этому поводу, когда он явится домой. Он тряхнул головой, пытаясь прояснить ее, но тщетно.

Он снова споткнулся, негромко выругался. И услышал, как чей-то голос окликнул его по имени. Джефферс обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Вглядываясь, он увидел слабо освещенное лицо, но черты были смутными, он не мог сосредоточить взгляд.

— Я знаю тебя? — спросил он.

— Знал. Когда-то.

— Прости, не помню.

— Ничего, это не важно.

Джефферс кивнул.

— Нам по пути?

— Нет. Спокойной ночи.

Он побрел дальше, оставив незнакомца стоять на дороге. Ему хотелось скорее лечь, от выпитого его подташнивало.

Что-то, сверкнув в свете звезд, пролетело над его головой. И вдруг ударило по горлу так, что у него перехватило дыхание. Джефферс судорожно забился, пытаясь вдохнуть, но эта штука все глубже впивалась в горло, и скоро все было кончено.

Уильям Джефферс был первым в списке.

Три ночи спустя Джимми Роупер сидел в сеннике и доил корову по кличке Данделион. Корова отличалась дурным нравом, поэтому доить ее было занятием не из легких. Но она давала столько молока, что стоила всех хлопот, связанных не только с характером, но в том числе с ее здоровьем, она страдала коликами. Ее телята наследовали ее качества по удивительному надою и тем самым значительно улучшали показатели всего стада.

Джимми устал, сегодня выдался тяжелый день, и он не мог дождаться, когда можно будет лечь спать. Он унаследовал ферму от отца и вместе с ней его терпение. Если бы у Джимми был выбор, он предпочел бы работать на пивоварне, но, поскольку был единственным сыном, ему ничего не оставалось, как продолжать фамильное дело.

Он услышал, как скрипнула дверь сарая, и выглянул из стойла посмотреть, кого принесло.

— Па? Это ты? Я же сказал, что зайду к тебе в комнату, как только закончу дела.

Ответа не последовало. Отец не должен был вставать и тем более ходить, он будет потом долго задыхаться и еще больше ослабеет.

Джимми поднялся, чувствуя, как затекла нога от долгого сидения в неудобной позе, поднял с пола фонарь и вышел из стойла. Пройдя мимо лошадей, которые мирно дремали, не обращая на него внимания, он увидел, что входная дверь приоткрыта на несколько дюймов, но в сарае никого не было. Может быть, отец потерял сознание?

Он быстро подошел к двери и выглянул наружу. Там, под навесом коровника, в тени, стоял какой-то человек. Не отец, потому что человек был выше ростом, прямее и моложе. Джимми не мог разглядеть его лица как следует. Но человек был ему незнаком. Кто-то опять ищет работу. За последние полгода он мог нанять дюжину таких, они брели по дороге в надежде найти любую работу. Но ферма с трудом могла прокормить семью, и он уже устал разочаровывать этих людей. Он сам расстраивался, видя, как их надежда сменяется отчаянием.

— Ищете меня? — спросил Роупер и, не дожидаясь ответа, быстро продолжил: — Простите, я сейчас дою корову. Не можете подождать?

— Это может подождать, — сказал человек, — идите к своей корове.

Роупер кивнул и вернулся к стойлам, оставив из вежливости дверь широко открытой. Данделион стояла около кормушки, мерно жуя сено, которое он для нее туда положил, и он мог поклясться, что в ее черных выпуклых глазах мелькнули надежда и ожидание.

— Тебе просто нужна компания, — он почесал ее между рогами, — считаешь, что слишком хороша для коровника, еще бы, ты у нас лучшая. Самая лучшая. — Он давно подозревал, что корове больше нравится в стойле, где она провела первый год жизни, потому что болела, там за ней ухаживали и было тепло. — Ладно, оставайся, если хочешь. А я пошел спать.

Всхрапнула лошадь и беспокойно задвигалась в своем стойле. Роупер вздрогнул, почувствовав за спиной движение. Но не успел обернуться. Что-то сверкнуло перед глазами в свете фонаря и ударило по горлу, прежде чем он поднял руки для защиты. Удавка вонзилась в кожу и стала впиваться. Джимми сквозь удушье почувствовал, как кровь течет по шее. Он видел еще, как Данделион метнулась прочь, в угол стойла, и в огромных белках ее выпуклых глаз мелькнул страх, но ему было не до нее, он сражался за свою жизнь, пытаясь вдохнуть, и не мог. Человек, стоявший сзади, обладал пугающей силой. Теряя сознание, Роупер упал на колени на земляной твердый пол. Последняя его мысль была: фонарь сейчас перевернется.

Так Джимми Роупер стал второй жертвой.

Третьим стал сын владельца пивоварни. Пивоварня занимала три каменных здания, когда-то принадлежавшие аббатству. Они были частично разрушены, но, поскольку аббат строил на века, неплохо сохранились. Так что дедушка Пирс купил их, отремонтировал и заработал на них целое состояние.

Пивоварня находилась там, где дорога из Гастингса поворачивала на Бэттл. Сначала семья занимала третье здание, но, разбогатев, переехала в прекрасный дом на Абби-стрит.

Это было в прежнем поколении, и теперь Тирел Пирс, отец Энтони, слыл уважаемым человеком в обществе. Энтони воевал, вернулся, потеряв ногу в бою, но это не помешало ему занять свое место в деле отца. Он начинал постепенно — с возницы подводы, потом помощником мастера пивоваренного цеха, вникая в детали процесса. Его отец был уверен, что владелец должен досконально знать свой бизнес — от начала до конца.

В эту ночь — третью после смерти Джимми Роупера — Энтони Пирс вернулся в цех, чтобы еще раз взглянуть на датчик температуры в новом котле. Он явно барахлил, его надо было либо починить, либо ставить новый. Мастер уже пытался его отремонтировать, но безуспешно. Отец говорил, что поставщик в Лондоне сообщил, что понадобится три дня, чтобы доставить новый датчик. Это означало, что сусло будет непригодным и они понесут убытки.

После ужина Энтони пошел в пивной цех, чтобы еще раз попробовать спасти прибор. Ему всегда нравился здешний запах, немного кисловатый, насыщенный дрожжами и хмелем, особенно густой летней теплой ночью. Дверь в цех никогда не запиралась. Он зажег фонарь, вошел, поднялся по лестнице и подошел к скамье, где мастер оставил инструменты. Поставив фонарь на пол, он занялся делом, но, проработав несколько минут, бросил бесполезное занятие. Мастер прав — прибор не подлежал ремонту. Придется смириться и ждать, когда привезут новый. Только придется выгрузить содержимое котла, вычистить, вымыть его, что займет в лучшем случае часов двенадцать…

Он покачал головой и положил инструменты на прежнее место.

Энтони Пирс во время войны был офицером и привык командовать людьми. Он и здесь хорошо ладил с рабочими, знал каждого. Услышав, как заскрипела входная дверь, он крикнул:

— Я здесь! Это ты, Фред? Все бесполезно. Я завтра сам поеду в Лондон и посмотрю, что можно сделать. Надо менять эту проклятую штуковину.

Но человек, который поднялся по ступеням к нему наверх, не был мастером. Он вообще был ему незнаком. Пирс нахмурился:

— Сюда нельзя входить посторонним. Вам что-то от меня нужно?

Незнакомец спокойно отозвался:

— Не совсем. Я думал, вы меня помните.

Решив, что он ищет работу, Пирс спросил:

— Вы хотите наняться?

— Нет, я пришел просто вспомнить старые времена.

— Я уже закончил здесь. Пойдемте со мной.

Он похромал, проклиная новый протез и пытаясь по дороге вспомнить, не служил ли с этим человеком. Лицо, однако, незнакомое. Одет хоть и просто, но одежда хорошего качества. Значит, работу не ищет.

Когда они подошли к лестнице, человек пропустил его вперед:

— У вас, кажется, новый протез. Идите первым.

Пирс поколебался, но потом согласился.

— Ладно, — сказал он и начал спускаться, держась одной рукой за перила.

Он слышал сзади шаги, они приближались, человек просто дышал ему в затылок, и Пирсу вдруг стало не по себе. Наверное, из-за нового протеза он идет слишком медленно, боится упасть. Они спустились. Пирс направился к двери. Он уже собирался толкнуть тяжелую дверь, когда осознал, что сзади происходит что-то странное. Он начал оборачиваться, желая пропустить незнакомца вперед, и тут перед глазами что-то сверкнуло.

Для инвалида он оказал неплохое сопротивление, но оно было бессмысленно. Он не мог справиться с убийцей. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться в небытие, были слова, которые человек прошептал ему на ухо. Когда первые рабочие явились утром в цех, он лежал на каменном полу в нескольких футах от двери. Тело уже остыло.

Глава 4

Ратлиджа дома ждало письмо. Поднимая конверт с пола, он сразу узнал почерк. Положив шляпу на столик у двери, он прошел к окну, на ходу вскрывая конверт и вытаскивая оттуда единственный лист бумаги. В голове мелькнула безумная мысль, что письмо от Хэмиша, но он загнал ее подальше и стал читать. Приветствия и обращения не было.

«Пишу, чтобы попрощаться. Я принял решение, и к тому времени, как ты станешь читать мое письмо, обратного пути уже не будет. Я пытался, Иен. Но война изменила меня, изменила мою семью, все вокруг, и жить как раньше стало невозможно. Я ходил к доктору Флемингу, как ты советовал. Доктор хороший человек, он пытался и сделал все, что мог. Но и он оказался бессилен. Перед тем как решить, что другого выхода нет, я долго раздумывал, пока не понял окончательно. Хочу, чтобы ты знал следующее. Я уладил все финансовые дела, и моя жена не будет нуждаться, думаю, ей будет теперь даже легче, чем было со мной. Самое худшее ночные кошмары и оглушающий грохот орудий, который потом вызывает глухоту и изолирует от людей. Моя жена должна была кричать, чтобы задать самый простой вопрос, но и тогда я с трудом мог ее расслышать. Какая уж тут нежность. Я спал в другой комнате, чтобы не будить ее своим метанием, криками, стонами, а утром я ничего не помнил. Но помнила она. Мы были едва знакомы, когда поженились в 1914-м, и так и не смогли выстроить отношения, которые позволили бы скрепить брак. Я устал, Иен, не могу тебе передать, как я устал. И это единственный путь к покою. Прости, если сможешь. Молись обо мне, но знай, что решение далось мне нелегко, хотя я давно знал, что оно единственное. Прощай, мой друг. Надеюсь, ты найдешь свой путь. Ты так и не женился на своей Джин, но в этом твое спасение. Я видел, как с каждым днем та, которую я любил больше всего на свете, отдаляется и любовь в конце концов исчезает, остаются лишь страдание и стыд. Это разрывало мне сердце. Итак, прощай. И да помилует Бог нас обоих».

Внизу подпись: «Макс».

Ратлидж долго смотрел на письмо, потом перечел. Оно было датировано двумя днями раньше. Поздно. Слишком поздно.

Максвелл Юм был капитаном артиллерии, с которым Ратлидж познакомился в самом начале войны. Он был опытным и грамотным офицером, его любили подчиненные и начальство. В начале войны два друга вместе провели отпуск, который просидели в разрушенном замке из-за невозможности поехать ни в Париж, ни в Лондон. Они подружились, скрепляя дружбу шутками и вином, которого было в избытке в подвалах замка. Время прошло незаметно. Оба видели друг в друге отражение себя самого, какими были до войны, хотя они были разными, как день и ночь. Макс любил посмеяться, пошутить и вечно подбивал на приключения. Он всегда говорил, что артиллеристы любят юмор, и приводил в пример Наполеона. Иен сохранял трезвую голову и всегда мог уберечь друга от опрометчивых поступков, не давая ему сломать шею в рискованных вылазках по разрушенным лестницам, которые могли в любой момент развалиться, и каминным проходам. Их влекли неуемная тяга к приключениям и веселое любопытство.

Они договорились с пожилой женщиной из ближайшей деревни готовить им и стирать одежду, при этом закрывали глаза на ее слабость — она была вороватой. Они облазали весь замок, нашли прекрасную библиотеку и проводили вечера за чтением. Это было единственное время за всю войну, когда Ратлидж не задумывался о сделанном и увиденном. Слепая уверенность в том, что война закончится в первый же год, все еще объединяла людей, даже когда у многих стало наступать прозрение. А потом пришли тяжелые, невыносимые, ломавшие человеческие души годы.

Ратлидж всегда подозревал, что именно орудия Макса Юма били недолетом, накрывая огнем их атаку в ту ночь, когда был расстрелян Хэмиш. Но они об этом не говорили, когда встретились вновь. Оба изменились, были потрепаны войной и находились на грани нервного срыва. Некоторые вещи лучше было не уточнять.

Но, вероятно, Макс не мог об этом не думать, и это стало ложкой дегтя в его прежде безупречной карьере.

Ратлидж отложил письмо, налил себе выпить и молча поднял тост за Макса Юма. Потом пошел в спальню собирать вещи.

«Эй, — опять раздался голос Хэмиша, который особенно доставал его в минуты стресса и плохого настроения, — ты думаешь, эта женщина захочет тебя видеть?»

Вопрос застал Ратлиджа врасплох. Он услышал собственный голос, отвечавший шотландцу:

— Я был другом Макса. И это единственное, что сейчас могу для него сделать.

«Ты снова напомнишь ей о войне. И она тебе не скажет спасибо».

Через полчаса он сообщил в Ярд, что уезжает, сказал, где можно его найти, и отправился в Глостершир. Он раньше никогда не был в Чезуэлле. Маленький город, Макс часто о нем рассказывал и звал к себе. Однако после войны редко кто мог позволить себе ездить в гости просто так. Но они переписывались.

Было уже поздно, когда он туда приехал и остановился в маленькой гостинице на главной улице. Он надеялся прибыть не слишком поздно, этим же вечером, чтобы увидеться с Розмари, тем не менее дорога заняла больше времени, чем он ожидал.

На следующее утро он отправился к Розмари. Дом Юма стоял в отдалении от дороги, с садом перед домом. От улицы сад отделяла низкая стена. Он поднялся по двум ступенькам и по заросшей травой тропинке прошел к дому. Не успел он поднять дверной молоток, чтобы постучать, как дверь распахнулась. Розмари Юм возникла на пороге, в глазах ее читалось страдание. Ратлидж растерянно сказал:

— Вот, приехал. Помочь, чем могу.

Она бросилась к нему на шею и заплакала. Он раньше никогда не видел ее слез. Наконец она оторвалась от него, сердито вытерла глаза прежде, чем он успел предложить ей платок. За ее спиной в доме раздавались голоса. Она прикрыла дверь, отсекая их, и сказала:

— Он застрелился. Прошел в дальний угол церковного двора и там выстрелил в себя, я не была первой, кто его увидел. Ко мне пришли и сказали, что он мертв, и мне захотелось взять его револьвер и выстрелить в него еще раз. Бедный, потерянный, проклятый идиот.

— Он написал мне. Но когда письмо пришло, было уже поздно.

— Мне он оставил короткую записку. Что любит меня слишком сильно и не хочет больше тащить с собой в пропасть своего отчаяния, и просил прощения. И все, — сказала Розмари. — После того, что мы вместе вынесли, сколько я приложила сил, чтобы вытащить его из депрессии, все, что я заслужила, — несколько слов. А я заслужила больше, Иен, и должна была знать о его намерениях, а главное, почему? Я бы приняла любое признание, каким бы тяжелым для меня оно ни оказалось. Но он исключил меня из своей жизни.

Розмари была маленькая, тоненькая женщина со светлыми волосами, скорбными складками у рта и голубыми глазами, под которыми сейчас были темные круги.

Ратлиджу приходилось за время службы бессчетное количество раз приносить в дома горестные вести.

— Розмари, это естественно, что ты сейчас зла на Макса. Он просто не мог сказать тебе, признаться в том, что потерпел полное крушение. Так он видел свою жизнь, полным провалом, и поэтому уход считал своим глубоко личным делом.

— Ты слишком долго прослужил в полиции, Иен, — холодно ответила Розмари, — ради бога, я же была ему женой. Что сказано в Библии? О мужчине и женщине, которые должны прилепиться друг к другу. А клятвы перед священником в церкви? А о том, что надо прощать? Но я его никогда не прощу. До самой смерти не прощу ему это.

С этими словами она распахнула дверь и впустила его в дом.

И Хэмиш тут же напомнил: «Ну, что я тебе говорил?»

Ратлидж, стараясь загнать его голос подальше, в глубь мозга, вошел в комнату, полную родственников и друзей. Пятнадцать человек стояли, сидели кое-где и тихо разговаривали. Розмари представила его собравшимся, среди них было несколько знакомых по армии офицеров. Были ее родители. Родители Макса умерли во время войны, остался только двоюродный брат, он сидел сейчас в кресле около балконных дверей, ведущих в сад, лицо его было искажено, он дышал с трудом, говорить почти не мог, только несколько слов и сразу замолкал.

Ратлидж раньше не встречался с ним. Брата звали Реджинальд Юм. Они пожали друг другу руку.

Макс, рассказывая, что брат учительствовал в Англии, но вернулся жить в Шотландию, как-то шутя заметил: «Унаследовал семейное гнездо на острове Скай и набил его книгами. Чтение предпочел общению с людьми. Даже не приехал на мою свадьбу. Не удивлюсь, если пропустит и мои похороны». Это была шутка в духе Макса.

Из кухни доносились голоса, там раскладывали на тарелки еду, каждый из пришедших в знак сочувствия приготовил что-нибудь и принес с собой. Время текло медленно. Ратлидж поговорил с викарием.

— Вы ведь из Скотленд-Ярда? — спросил мистер Гремлинг. И когда Ратлидж согласно наклонил голову, продолжил: — Если я правильно понял, вы приехали сюда как друг, а не как полицейский? Хорошо. Тогда вы будете рады услышать, какое я принял решение. Считаю, что капитан Юм умер в состоянии, когда его мозг был перегружен страданием. Раны войны имеют много разных видов. — Лицо викария стало решительным. — Я не вижу препятствий для захоронения его тела на освященной земле, внутри церковной ограды.

— Действительно хорошая весть.

Ратлидж как раз думал об этом. Разумеется, будет проведено расследование. Он надеялся, что пощадят чувства Розмари.

— Вряд ли меня вызовут свидетелем. — Ратлидж не собирался зачитывать коронерскому суду письмо Юма, которое сейчас лежало у него в кармане.

— Конечно, зачем обнажать ваши личные чувства, — согласился мистер Гремлинг, понимая его состояние. — Макс всегда посещал церковную службу вместе с женой, даже если находился в таком состоянии, что не слышал произносимой проповеди. Я могу засвидетельствовать, если потребуется, что он выполнял свой долг как верующий, и церковь выполнит свой долг перед ним.

— Я нахожу ваше решение очень мудрым, — сказал Ратлидж, и викарий улыбнулся.

Мистер Гремлинг — начинающий седеть невысокий крепыш с мощными плечами, глубоко посаженными глазами, над которыми нависали лохматые брови, — имел суровый, даже зловещий вид до тех пор, пока не улыбался.

— Я не беру на себя осуждение моего прихожанина. Не вижу оснований брать на себя право Господа Бога. — Помолчав, он добавил: — Мы с Максом иногда беседовали откровенно. Часто переписывались на страницах блокнота, который я держал в столе. Я сжег листы. Я считал его своим другом.

Они еще поговорили о войне и о прошлом, пока Розмари не позвала Ратлиджа помочь подняться наверх Реджинальду, чтобы тот прилег отдохнуть.

Реджинальд казался бледной тенью брата. Тоньше, светлее, черты лица не так обозначены, потому что искажены болью и страданием. Каждый вдох стоил ему неимоверных усилий и был борьбой за жизнь. По виду он был больше похож на человека, способного свести счеты с жизнью, чем погибший. Но, несмотря на физическую немощь, в его взгляде виделось упорство, что отражало твердый характер. Откинувшись на подушки, он поблагодарил Ратлиджа и с трудом выговорил:

— Я приехал поддержать Розмари. Ради нее, не ради Макса. Он часто говорил, что не хочет видеть меня на кладбище.

— Розмари нужна будет ваша поддержка.

— Я любил ее с самого начала, с первого взгляда. Макс знал об этом. Он знал, что я если и приду, то ради нее.

— Отдыхайте, пока можно, — сказал Ратлидж, — я присмотрю за ней.

Он ушел. Хриплое, сдавленное дыхание провожало его, пока он не закрыл дверь. На ступеньках лестницы сидела Розмари, он думал, что она плачет, но она просто сидела, упершись взглядом в пространство. Она обернулась, услышав его шаги:

— Как он?

— Отдыхает. Ему это необходимо.

Она кивнула:

— Он тоже получил письмо.

— Правда? — Ратлидж не спросил о содержании.

— Все получили, кроме меня. — С этими словами Розмари решительно поднялась и стала спускаться, не оглядываясь.

Похороны на следующий день были хорошо организованы, на них пришло много народу, хотя люди знали в основном Розмари, которая прожила здесь всю жизнь, а Макс всего восемь лет, из которых четыре пробыл на войне. Ратлидж был рад, что она не останется без поддержки.

Служба в силу обстоятельств была простой и недолгой, и вскоре настало время проводить деревянный гроб к месту последнего пристанища.

Ратлидж смотрел, как его медленно опускают в землю, и, когда взял горсть земли, чтобы в свою очередь бросить на крышку, услышал голос Хэмиша: «Это не выход. Тебе не стоит лежать здесь».

Хэмиш знал, что такие мысли у него возникали постоянно. «Нет. Пока нет», — ответил он сам себе, посмотрел, как комья земли разбиваются о крышку, и пошел отвезти домой Розмари и Реджинальда Юма. Его машина стояла наготове за воротами церкви.

Около машины он увидел констебля. Тот сделал знак Ратлиджу. Розмари усадила Реджинальда поудобнее.

— Надеюсь, что у него останутся силы, чтобы поесть.

Она подняла голову, желая что-то еще сказать Ратлиджу, но в это время к нему уже обратился констебль:

— Вы инспектор Ратлидж?

— Да, это я.

— Вам сообщение из Скотленд-Ярда, сэр. Просили срочно приехать в Суссекс, в Истфилд, это недалеко от Гастингса. Дело безотлагательной важности.

Ратлидж посмотрел на Розмари.

— Сначала отвезу своих друзей, — сказал он констеблю.

Коронерское расследование было назначено на вторую половину дня — Розмари просила отложить его до похорон. Он знал, что она ждала его, хотела, чтобы он присутствовал.

— Иен? — Она вопросительно посмотрела на него.

— Я позвоню в Ярд. Может быть, не так срочно.

Она покачала головой:

— Тебе лучше поехать.

Ратлидж удивился:

— Но я думал, что тебе понадобится…

Она не дала говорить:

— Со мной друзья и родственники. Мне больше не нужен Макс. Ни ты, ни его друзья.

Он хотел возразить, но поймал предупреждающий взгляд Реджинальда.

Поколебавшись, он сказал:

— Понимаю. Ты знаешь, где меня найти, если передумаешь.

— Я не передумаю, — решительно возразила она.

Он довез их до дому, и она протянула руку:

— Спасибо, что приехал, Иен. Я ценю это, Макс по-своему любил тебя. Наверное, потому, что ты понимал его лучше, чем мы. Спасибо за это и прощай.

Она повернулась спиной, готовая помочь Реджинальду.

У того лицо было непроницаемым. Он подал руку Иену. И когда Розмари прошла вперед, чтобы открыть дверь, и не могла их слышать, добавил:

— Я рад, что ты приехал. Не пропадай, давай о себе знать. Буду рад получить от тебя весточку.

Розмари повела Реджинальда к дому по тропинке. Ратлидж посмотрел им вслед, потом повернулся, чтобы ехать в полицейский участок.

Но констебль, его звали Бекер, сказал, что другой информации, кроме коротенького сообщения, о котором он уже знает, нет.

— Меня позвали в гостиницу к телефону, звонил сержант Гибсон из Ярда. Я спросил, в чем дело, но он лишь сказал, что вы все узнаете в Истфилде. Еще мне сказали, по секрету, что дело настолько срочное, что даже не стали ждать старшего суперинтендента, который в тот момент отсутствовал.

— Заберу вещи из гостиницы и буду готов выехать через десять минут.

— Я взял на себя смелость, сэр, и попросил Саманту, чтобы она приготовила для вас сэндвичи, вам предстоит длинный путь. Вместе с бутылкой сидра.

Ратлидж поблагодарил констебля и уже менее чем через десять минут отправился в путь. В машину ему поставили корзинку с едой. Он должен был проехать мимо дома Юма, там окна были распахнуты из-за жары, и он мог видеть движущиеся внутри силуэты.

У него появилось ощущение, что он что-то забыл, но не смог вспомнить, что именно. Необходимо было сосредоточиться на дороге.

Весь длинный путь до места голос Хэмиша сопровождал его, пробиваясь сквозь шум ветра, врывавшегося в окна. Это была малоприятная компания. Голос говорил вещи, которые он меньше всего хотел услышать, проникая сквозь мелкие трещины в броне сознания.

О жизни Макса, о причине его самоубийства, о женщине, которая сначала плакала на плече Ратлиджа, пока не взяла себя в руки, а потом клялась, что ненавидит мужа.

Только один раз Ратлидж остановился в Хэмпшире, чтобы предложить подвезти женщину, которая несла большую корзину с рынка. Ему захотелось услышать живой человеческий голос кого-то постороннего, кто ничего не знает ни о нем, ни о его прошлом. Она благодарила, когда он высадил ее перед домом, не подозревая, что помогла ему на короткое время просветлить затемненную сторону его сознания, где затаилась уверенность, что смерть Юма, покончившего жизнь самоубийством, предвещала его собственную.

Глава 5

Ратлидж провел в дороге всю ночь и въехал в Истфилд ранним утром. В туманной дымке вставало солнце, и можно было видеть последствия недавнего потопа. Очевидно, здесь всю ночь шел сильный дождь, на это указывали глубокие лужи и канавы, заполненные водой. Пара фермерских гусей с гоготом и хлопаньем крыльев купалась в старом корыте, очевидно служившем раньше кормушкой для лошадей и теперь тоже наполненном дождевой водой.

Он нашел полицейский участок, где-то в середине главной улицы. Он располагался в небольшом здании, втиснутом между лавкой скобяных товаров и магазином дамских шляп. Ратлидж поставил машину у входа и вошел внутрь.

Напротив двери сидел дежурный констебль. Он внимательно взглянул на незнакомого человека, в глазах появилось что-то вроде опаски.

«У него взгляд человека, — тут же подсказал Хэмиш, — который все время ждет неприятностей, с которыми боится не справиться».

Ратлидж назвал себя и добавил: «Скотленд-Ярд».

Мгновенно напряжение на лице констебля сменилось облегчением.

— Констебль Уокер, сэр, — представился он, — не ждал вас, сэр, по крайней мере еще пару часов.

Он вскочил и, обойдя стол, пошел навстречу.

— Из Ярда нам сообщили, что вы в Глостершире, сказали, что выезжаете. Вы быстро доехали. — Скупая улыбка осветила его простое лицо. — Я просто счастлив передать вам поскорее это дело. За все время службы такого не встречал. И инспектор Норман из Гастингса тоже. Клянусь, просто из ряда вон шокирующие события. Мы и одного убийства не ждали, а тут сразу три. Сержант Гибсон сообщил, что к нам посылают одного из самых опытных людей Ярда. Все, чем могу помочь. Располагайте мной, сэр.

Ратлидж удивился такой оценке своей персоны. К чему бы это? Они никогда не были дружны с Гибсоном, единственное, что их объединяло, — неприязнь к старшему суперинтенденту Боулсу.

— Благодарю вас, констебль, — прервал он приветственные восхваления обрадованного Уокера, но тот уже спешил мимо него к двери.

— Вы не последуете за мной, сэр? Я обещал мистеру Пирсу привезти вас сразу, как только вы появитесь. Он сам все расскажет. Его сын стал третьей жертвой.

— Не думаю, что будет правильно говорить с мистером Пирсом прежде, чем вы доложите об обстоятельствах дела. — Ратлидж вышел вслед за констеблем на улицу, но остановился около своего автомобиля.

Уокер обернулся.

— Они разве вам ничего не рассказали в Ярде? — неуверенно спросил он. — Но я все растолковал сержанту, с которым говорил…

— Ничуть не сомневаюсь. Однако, как вы сами сказали, я в то время был в Глостершире, и мне приказали сразу явиться сюда, ничего не объяснив.

Уокер продолжал смотреть с недоумением.

— Но я думал… — Он быстро опомнился и доложил: — Это мистер Пирс попросил старшего инспектора привлечь Ярд. Полиция Гастингса хотела расследовать дело, но мистер Пирс посчитал, что им не справиться одним. Это было хладнокровное убийство, сэр, и поставило на уши весь Истфилд. Три человека за девять дней. Все трое гарротированы, орудие на месте преступления не найдено. Уильям Джефферс, потом Джимми Роупер, через три ночи, и еще спустя три — Энтони Пирс. Фермер, владелец молочной фермы и сын хозяина пивоварни. Первый шел ночью один, и его нашли мертвым на дороге. Второй сидел в сарае около больной коровы. А третий — в цехе, когда чинил неисправный измерительный прибор. — Уокер явно был потрясен. — Кто убил их, как он узнал, что они будут в этот момент одни? И почему эти трое? И будут ли следующие? Кто? Я? Сын моего соседа? Работник, нанятый для уборки урожая?

Ратлидж внимательно слушал.

— Трое убиты. И нет видимой связи между ними? За исключением того, что они были убиты, когда находились одни? И, вероятно, одним и тем же орудием?

— Ну, есть у них кое-что общее — война, сэр. И возраст примерно тот же. Все воевали во Франции. Прошу вас, сэр, поговорите с мистером Пирсом.

Ратлидж согласился с видимой неохотой. Это было не по правилам — разговаривать с гражданским лицом, чтобы тот посвящал в детали преступления. Но по тревожному выражению лица Уокера он понял, что Пирс — важный человек, с которым принято считаться в Истфилде, и, пока неизвестно, с чем придется иметь дело, можно его выслушать. Оставив автомобиль у входа в участок, он проследовал с констеблем к высоким кирпичным зданиям пивоваренного завода. Над главным входом блестела позолоченная стрела, над ней надпись большими буквами «Братья Пирс». Ратлидж понял вдруг, что это то самое популярное пиво со знаменитой эмблемой «Пикардийской розы».

Старший Пирс находился в кабинете, обставленном в старомодном, но элегантном стиле, с отделкой из дуба и портретами основателей на стенах, а также большим мраморным камином. Высокий мужчина поднялся им навстречу, когда Ратлиджа и констебля ввел туда пожилой клерк. У него был пронзительный взгляд и непроницаемое выражение лица. Он обошел стол.

— Доброе утро, констебль.

— Это инспектор Ратлидж, мистер Пирс. Из Скотленд-Ярда, как вы и просили.

Пирс протянул руку Ратлиджу, и они обменялись рукопожатиями.

— Мне сказали, что сначала вы предпочитаете объяснить мне, что произошло у вас в Истфилде. — Тон Ратлиджа был спокоен и индифферентен.

Пирс подвел их к креслам около камина.

— Прощу прощения, мистер Ратлидж. Констебль Уокер вел это дело с присущим ему мастерством, и я ему благодарен. Но я имею персональный интерес и сделаю все, чтобы найти этого маньяка. Два дня назад мой сын стал его третьей жертвой. Мои действия не означают, что я считаю своего сына более важной персоной, чем двое других, но жена Уильяма Джефферса и отец Джимми Роупера не способны за себя постоять. Их потеря была такой же тяжелой, как моя, но они замкнулись в своем горе. Кроме того, их некому заменить на работе, а в моем распоряжении целый штат, поэтому здесь могут обойтись без меня несколько недель.

— Понимаю, — отозвался Ратлидж, ожидая, что последует за этим высказыванием.

Пирс привык командовать людьми, и вполне возможно, что и миссис Джефферс, и отец Джимми Роупера были ему благодарны за то, что он взял на себя непривычные для них хлопоты.

Откашлявшись, стараясь исключить эмоции, Пирс начал рассказывать:

— Констебль Уокер узнал первым про смерть Джефферса, которая произошла после полуночи. Продуктовый фургон, за рулем которого был Сэмми Блэк, ехал по дороге через Истфилд в Гастингс. Поскольку у него были проблемы с машиной, он припозднился и ехал на несколько часов позже обычного. Проехав церковь, он заметил какой-то предмет посередине дороги. По его собственным словам, по виду он напоминал большой узел тряпья, упавший из грузовика мусорщика. Сэмми сбросил скорость, потому что объехать было невозможно, а проезжать по куче хлама не хотелось. Он и на войне был шофером, поэтому привык внимательно наблюдать за дорогой, где могли встречаться неожиданные вещи. Когда его фары осветили кучу тряпья, как он вначале предполагал, он вдруг понял, что на самом деле на дороге лежит человек. Он остановился, чтобы посмотреть, это пьяный или его сбила другая машина.

Сэмми вышел из фургона и, когда подошел, сразу понял, что человек мертв. Глаза его были широко открыты, а вокруг шеи и под головой натекла большая лужа крови. Он подумал, что человек сам перерезал себе горло. Оставив свой фургон так, чтобы никто не наехал на труп, он пешком пошел в город, прямо в полицейский участок.

Пирс повернулся к Уокеру:

— Я все правильно излагаю, констебль?

— Да, сэр. Точно так все и написано в показании, которое подписал Сэмми Блэк.

— Тогда предлагаю вам продолжить начиная с того места, где я остановился.

Уокер принял эстафету:

— Я иногда ночую на раскладушке в комнате над приемной, мистер Ратлидж. Моя жена умерла несколько лет назад, я не тороплюсь домой. Я услышал, как внизу мистер Блэк стучит в дверь, я как раз только лег. Я высунулся из окна и спросил, что ему надо. Он сказал, что только что нашел на дороге мертвого человека, и попросил с ним туда немедленно пройти. Я спросил, уверен ли он, что человек мертв. Он ответил, что повидал много мертвых на войне и поэтому уверен. Я все-таки захватил по пути доктора Гудинга с его чемоданчиком, на всякий случай. Мы взяли с собой фонари и, когда мистер Блэк отогнал грузовик в сторону, могли ясно разглядеть лицо человека. Мы, конечно, узнали его. Доктор Гудинг наклонился над ним, но сразу выпрямился и посмотрел на меня с ужасом. «Его гарротировали», — сказал он, я тоже наклонился, чтобы самому видеть. Это было единственным объяснением — разрез от железной удавки был глубоким, а лицо такого цвета, что сомнений не оставалось. Мистер Блэк отошел в кусты, я слышал, что ему стало дурно. Зная, что ночью здесь редко проезжают машины, мы стали осматривать место, пытаясь отыскать какие-то следы, доктор хотел найти гарроту или тот предмет, который использовал убийца. Но ничего не было. Ничего, кроме тела на середине дороги. Доктор сказал, что мистер Джефферс уже был мертв некоторое время, час или более.

Рассказ Уокера был более эмоциональным, в то время как Пирс лишь скупо излагал факты. Ратлидж видел, что констебль по-настоящему потрясен случившимся. Ему не приходилось прежде сталкиваться с такой жестокостью в тихом, мирном городке.

— Доктор Гудинг взял с собой одеяло, и мы завернули в него тело и отнесли в фургон. Я поехал с мистером Блэком. Доктор забрал тело в прозекторскую. Мистер Блэк дал показания, которые я изложил, а он подписал. Дело в том, что миссис Сандерс, у которой выдалась в ту ночь бессонница, видела из окна, как продуктовый фургон мистера Блэка проехал именно в то время, которое он указал, что доказывало правдивость его слов. Я позже вернулся на место происшествия, но опять ничего не нашел такого, что бы помогло понять, почему или кто совершил убийство.

Уокер замолчал, но Ратлидж чувствовал, что у него было что добавить, и потому терпеливо ждал продолжения. Оно последовало.

— Доктор Гудинг пришел в половине одиннадцатого, — сказал торопливо Уокер, — он попросил пойти с ним в прозекторскую. На трупе не было одежды, доктор ее снял. Причина смерти подтверждалась. Я никогда еще не встречался с таким способом убийства. А позвал меня доктор вот зачем. Он нашел во рту жертвы, когда исследовал труп, прилипший к языку опознавательный солдатский медальон.

Ратлидж удивленно на него посмотрел:

— Какие были на войне?

— Да, сэр. Я узнал его. Но этот не принадлежал мистеру Джефферсу, если у него и был такой. На нем значилось имя другого человека, совершенно незнакомого.

— Он полез в карман и, вытащив что-то, завернутое в тряпку, положил на низенький столик перед камином.

Внутри оказалось три кружка из волокнистой прессованной ткани. Во время войны существовало несколько способов опознания павших и раненых, но ни один из них не получил широкого распространения. Некоторые солдаты просто пришивали к одежде полоски со своими фамилиями и номерами части. Было также изготовлено несколько видов медальонов, их вешали на шею на шнурке или цепочке.

Сделанные из фибры, они выдавались по два в комплекте. Один надевался на шнурке через голову. Если человек был убит, этот кружок клали ему в рот, чтобы потом обозначить его имя на могиле, а второй кружок вместе с вещами пересылали родным.

Но война кончилась больше двух лет назад. Почему медальон оказался во рту жертвы?

Хэмиш, чей голос на некоторое время замолк, вдруг ясно произнес: «Месть».

Ратлидж невольно вздрогнул, показалось, что голос шотландца прозвучал так громко, что эхом отразился от стен. Но никто из присутствующих не подал признака, что слышал его, и Ратлидж сказал:

— Здесь три медальона.

— Один был обнаружен во рту Джимми Роупера, который сидел в сарае около больной коровы. Не было никаких следов проникновения ни в сарай, ни в дом. Там в это время находились отец Джимми и женщина, помощница по хозяйству. Оба ничего не слышали, — ответил Пирс. — Что касается моего сына, то его нашли на полу пивного цеха около ступенек на цокольном этаже. Доктор Гудинг тогда же обследовал его и тоже нашел во рту медальон. — В его голосе слышалась затаенная ненависть к убийце.

Ратлидж внимательно прочитал имена на медальонах. Один принадлежал капралу из полка Йоркшира, второй — ирландскому саперу, третий — добровольцу из Чешира. Обращаясь к Пирсу, он спросил:

— Ваш сын был офицером?

— Да, конечно.

— Офицеры не носили опознавательных медальонов, — пояснил Ратлидж, — неизвестно, остались ли живы эти люди. — Он покачал головой. — Три разных полка. Что было общего у этих трех солдат с вашими жертвами?

— Вот почему я просил в этом деле разобраться Скотленд-Ярд. Нам надо узнать все о тех солдатах, а это можете сделать вы, наверняка вы знаете кого-нибудь из военного ведомства, кто может помочь нам.

Ратлидж знал такого человека, но не назвал его, потому что не собирался к нему обращаться. Сержант Гибсон и сам может разобраться.

— Расскажите мне о послужном списке всех троих. Были у них какие-нибудь взыскания или проблемы во время службы? Дисциплина, нарушения другого рода, неуживчивость, драки, ссоры?

— Ничего такого не было. Все отслужили честно. Мой сын был в том же полку, что и остальные, кто пошел на войну из Истфилда, но он не командовал ими. Так получилось, что они даже воевали на разных участках фронта.

— Но они встречались?

— Не могу сказать с полной уверенностью, но не помню, чтобы мой сын когда-нибудь упоминал об этом. Как-то писал мне, передавая весточку семьям от них. Он был всегда внимателен к людям и ответственно ко всему относился. Впрочем, некоторые тоже вернулись, не все погибли, и вы можете поговорить с ними.

— Двое из наших погибли во Франции, — добавил Уокер, — один пропал без вести. Остальные вернулись домой.

Такое случалось редко. Служили вместе, воевали и погибали вместе. Кажется, истфилдцам повезло.

Ратлидж вернулся к медальонам. Что они означали? Или Хэмиш прав, и это действительно месть?

— Я знаю, что наших иногда разделяли, посылали на другие участки фронта для подкрепления. Думаю, убийства не связаны с войной. Хотя медальоны и говорят об этом.

Ратлидж повернулся к констеблю:

— Были какие-нибудь проблемы у полиции с этими людьми, ссоры, драки, может быть, ходили слухи о взаимных претензиях и вражде?

— Ничего такого не слышал, — твердо заявил Уокер. — Мой собственный племянник служил вместе со всеми. — Он вдруг ошеломленно взглянул на Ратлиджа: — Бог мой, неужели вы считаете, что убийства продолжатся? Может быть, надо предупредить племянника и остальных об опасности?

— Но если убийства имеют отношение к той группе, что воевала вместе, почему именно мой сын должен был умереть? — спросил Пирс. — Ведь он воевал на другом участке фронта.

— Не могу дать вам ответ. Пока не могу, — ответил Ратлидж и снова обратился к Уокеру: — Пожалуй, стоит поговорить с этими людьми. Если убийца местный, почему медальоны принадлежат посторонним? — Он помолчал, подержал медальоны в руке. — Было ли отделение из Истфилда или ваш сын, сэр, на захоронениях и при опознаниях погибших?

Пирс покачал головой:

— Уверен, что мой Энтони не был.

— Надо выяснить, — откликнулся Уокер. — Вы думаете, эти медальоны оттуда?

— Возможно. Но мы сначала должны узнать, живы ли эти люди, кто они и почему их имена связаны с жертвами.

— Я склонен думать, что убийца не из наших, — заявил Уокер.

Пирс шумно выдохнул.

— Мне все равно, кто он. Я хочу это прекратить. И найти убийцу, чтобы он получил по заслугам.

— Но почему вы не хотели привлекать полицию Гастингса? — спросил его Ратлидж.

— А, это. Как-то случилось перекинуться парой слов с инспектором Норманом. Разумеется, не в связи с таким делом, как убийство. Просто мой младший сын, Дэнни, был в юности шалопаем, и инспектор Норман хотел его засадить в тюрьму, потом пришлось признать, что инспектор придирался к нему зря. Тогда я не позволил ему давить на меня и моего сына. А позже Дэнни получил медаль за отвагу, его наградил сам король в Букингемском дворце. Его дерзость, как называл это инспектор Норман, помогла ему спасти жизнь десятку товарищей. Дэнни один сумел нейтрализовать пулеметное гнездо противника, он проник туда и держал пулеметный расчет неприятеля под прицелом, пока не пришло подкрепление. Германцев взяли в плен. Если бы он не сделал этого, они положили бы множество людей.

— А где сейчас Дэниел? — спросил Ратлидж.

Пирс покраснел:

— Не знаю. Он вернулся с войны, провел в Истфилде две недели и исчез как-то ночью. И с тех пор мы ничего о нем не слышали. И в этом я виню инспектора Нормана. На третий день после того, как Дэнни вернулся с фронта, он явился к нам на порог и стал интересоваться, не был ли Дэнни среди той группы бандитов, которые ограбили владельцев небольшой гостиницы и ее постояльцев. Он клялся, что, по описанию свидетеля, Дэнни идеально соответствует портрету одного грабителя.

— У вашего сына было алиби?

Пирс побагровел:

— Разве не достаточно было его честного слова?

— Вы же понимаете, что человек, однажды доставивший хлопоты полиции, всегда будет первым подозреваемым в нарушении правопорядка.

Уокер беспокойно задвигался в кресле, видимо, вспомнил потасовку между Пирсом и полицией Гастингса.

Оставив на время тему Дэниела, Ратлидж спросил, кто нашел тела двух других жертв.

Ответил Уокер.

— В случае с Роупером это была женщина, которая помогала по хозяйству на ферме. Она сначала думала, что Джимми так долго не появляется, потому что не хочет оставлять больную корову. Потом все-таки вышла взглянуть и обнаружила его тело прямо в стойле. А молодого Пирса нашел мастер цеха, который пришел на работу на следующее утро. Он подумал, что убийца все еще может находиться в пивоварне, и послал людей обыскать помещения. Они вооружились чем могли, но никого не обнаружили. Сам мастер остался рядом с убитым, а одного из своих помощников послал за мной.

— Значит, не было никаких следов нападения и проникновения?

— Нет, сэр. Кем бы ни был убийца, он в дома не вламывался.

— Кто остался у жертв из родных?

— Миссис Джефферс, жена. И отец Роупера — он старик и болен.

Ратлидж повернулся к Пирсу:

— Ваш сын Энтони был женат?

— Молодая женщина, на которой он должен был жениться после войны, умерла от испанки в 1918-м. Позже Энтони подружился с миссис Фаррелл-Смит. Она — директор школы сестер Тейт. Это очень приличное учебное заведение, многие, даже издалека, отдают в эту школу детей, например из Гастингса, Бэттла и даже из Рэя. Энтони тоже туда ходил до двенадцати лет. Тогда еще обе сестры Тейт были живы.

— Не появлялись незнакомые люди в Истфилде? Может быть, кто-нибудь интересовался убитыми?

— Я опрашивал многих на улицах, в пабе, в гостинице, в магазинах и в ресторанах, — Уокер покачал головой, — но никто не встречал незнакомых людей. И что меня беспокоит больше всего. Я всегда считал гарроту французским орудием. Но единственный француз в Истфилде лежит на церковном кладбище уже более тридцати лет.

Через десять минут после того, как они ушли от Пирса, Ратлидж, отойдя на достаточное расстояние, чтобы их не мог услышать никто из рабочих, спросил:

— Как вы думаете, что случилось с Дэниелом Пирсом?

— Дэниелом? — переспросил Уокер и отвел взгляд. — Не знаю, он просто исчез как-то ночью. Если вы хотите знать мое мнение, он не хотел быть обузой для своего отца. У Пирсов сложилась прекрасная репутация. Старший, Энтони, был хорошим парнем и лучше подходил на роль преемника, никогда ни ссор, ни гулянок, никогда не являлся домой пьяным поздно ночью, не распевал неприличных песен на улице.

— Но Пирс, кажется, верит, что сын изменился.

— На то он и отец, верно? Я поинтересовался о нем неофициально в тех местах, где у меня есть знакомые в полиции. Никто о нем не слышал. Может, изменился, осел и живет тихо где-нибудь, где нарушая закон.

— А почему вы его искали? — спросил Ратлидж заинтересованно.

Уокер покраснел, кажется, вопрос застал его врасплох. Немного помешкав, он ответил:

— Мне всегда нравился молодой Дэниел, сэр. Можно сказать, я питал к нему слабость, потому что и сам никогда не был любимчиком своего отца.

Но у Ратлиджа сложилось обратное мнение. Именно Дэниел, а не Энтони как раз и был любимчиком отца. Дрогнувший голос и смятение выдали старшего Пирса.

— Но вопрос в том, испытывал ли ревность младший к старшему, что могло привести в конце концов к убийству двоих невинных людей, чтобы прикрыть истинный мотив преступления?

Уокер вздохнул:

— Не думаю, что Дэниел хотел заниматься производством пива до конца жизни. Не удивлюсь, если он захотел сделать карьеру в армии. Помню, как еще перед войной он радовался, когда Шеклтон отправился в Антарктику и король, несмотря на объявление войны, все-таки позволил ему завершить планы. — Он вдруг, поменяв тему, указал на четырехэтажное здание впереди: — Это гостиница «Приют рыбака». Немного странное название, но там вполне комфортабельно. Они приготовили для вас комнату. Я взял на себя смелость просить их об этом, когда мне сказали, что из Ярда посылают к нам человека.

Ратлидж поблагодарил его.

— Пойду представлюсь. А затем хотелось бы взглянуть на те показания, что вы собрали, и поговорить с доктором Гудингом.

— Доктора легче всего поймать после ланча. В час дня вас устроит?

— Да, я зайду к вам в это время.

Они подошли к машине инспектора, и Уокер помог завести ее.

Ратлидж подъехал к гостинице и нашел местечко для своего автомобиля на небольшой площадке перед входом. Когда он вошел, сидевшая за стойкой женщина подняла голову и, услышав его имя, улыбнулась.

— Мы ожидали вас, мистер Ратлидж, — сказала она, как будто инспектор был важным гостем, а не полицейским среднего ранга.

Наверное, за него похлопотал не констебль, а сам мистер Пирс, чье имя обеспечило ему удобный номер. Пока он поднимался на второй этаж, включился Хэмиш: «Понятно, что мистер Пирс не хотел привлекать полицию Гастингса, чтобы они не стали искать его младшего сына».

Вполне вероятно, согласился Ратлидж. Зато Скотленд-Ярд не имеет предубеждений.

Окна номера выходили на улицу. Комната была просторной и вполне удобной. Ратлидж поставил в шкаф чемодан и подошел к кувшину с холодной водой, стоявшему на столике между окнами. Вымыл руки, взял полотенце, чтобы их вытереть, и услышал громкие возбужденные голоса на улице. Он выглянул из окна, чтобы узнать, в чем дело.

Внизу констебль Уокер разговаривал со скрюченным артритом стариком, тяжело опиравшимся на палку. Вид у старика был расстроенный и сердитый.

Старик почти кричал:

— Я хочу его похоронить, ясно? Как положено, рядом с его матерью, где он должен лежать. Я не желаю слушать, что хочет полиция, я требую моего сына.

Уокер уговаривал старика, но тот не слушал его.

Хэмиш сказал: «Отец Роупера».

Да, похож. Уокер так и описывал его — старый и немощный.

Ратлидж поспешил вниз. Когда он вышел из гостиницы, Уокер все еще убеждал отца Роупера вернуться на ферму.

Ратлидж подошел, представился:

— Я инспектор Скотленд-Ярда. Приехал сегодня утром. Через три дня я распоряжусь, чтобы вам выдали тело сына. Я должен сначала удостовериться, что сделал все возможное, чтобы отыскать убийцу вашего сына. Вы даете мне три дня?

Роупер смотрел на него. В глазах стояли слезы.

— Три дня, говорите?

— Три дня, — подтвердил Ратлидж.

— Что ж, резонно. — Старик повернулся уходить, кажется удовлетворившись ответом инспектора Скотленд-Ярда.

Ратлидж остановил его:

— У вашего сына были враги, не знаете? Кто-то ревновал его, может, затаил злобу или ссорился с ним постоянно?

Роупер засмеялся скрипучим смехом, задыхаясь:

— У Джимми было столько работы на ферме, да еще он заботился обо мне. Не было у него времени ни для ссор, ни для ревности. Кто бы это ни был, ему надо было убить меня — я уже давно стал бесполезен. Но он взял жизнь Джимми. Даже германцы его оставили в живых, только искалечили ногу. Когда он пришел с войны, был так подавлен, что неделями хандрил из-за ноги. Но я ему говорил, что они забрали его ногу, но зато оставили руки и мозги, что и требовалось для управления фермой. И надо отдать ему должное — он скоро пришел в себя, и через год наша ферма снова стала бы приносить доход, если бы его не убили! Это была заслуга Джимми, и я посылаю отцовское проклятие на голову того, кто лишил его жизни! Надеюсь, что он будет страдать, как сейчас страдаю я, и будет гореть адским пламенем, когда попадет в преисподнюю. — Он сжал палку с такой силой, как будто хотел размозжить ею голову убийцы. Но эта вспышка окончательно лишила его сил.

— Как вы добрались сюда? — спросил Ратлидж, видя, что старик обессилен.

— Притащился пешком. Никто не пришел ко мне и не объяснил, что происходит.

Уокер взглянул на Ратлиджа поверх головы старика:

— Это немалое расстояние.

— Мой автомобиль здесь, во дворе гостиницы. Отвезите его домой.

— Хорошо, сэр. Спасибо вам. — Констебль дотронулся до руки Роупера. — Пойдемте со мной, сэр.

Было видно, что старик разрывается между желанием сохранить независимость и усталостью. Но его кости приняли решение за него.

— Я принимаю ваше предложение как любезность, — наконец сказал он, и Уокер повел его к машине инспектора.

Ратлидж смотрел Роуперу вслед. Для него очередное убийство — не самое трудное. Тяжело встречаться с родственниками, потому что начинаешь видеть жертву их глазами. Это всегда решающий момент. Как сейчас. Он уже встретил отца Пирса, а теперь и Роупера.

Это позволило увидеть, насколько жертвы были разными по социальному статусу — два простых фермера и Энтони Пирс, сын владельца пивного завода, человека с положением и с большими деньгами. И еще — один был женат, двое — нет. Так что у них общего? Война? Двое служили вместе. Или что они остались в живых? Но Уокер говорил, есть и другие. Например, его племянник.

Так какая связь между ними?

Хэмиш тут же подсказал: «Опознавательные медальоны во рту».

Глава 6

Ратлидж уже поел и заканчивал пить чай, когда за ним зашел Уокер, чтобы проводить на встречу с доктором Гудингом.

Приемная доктора находилась недалеко, в доме, одна половина которого предназначалась для его практики, вторая была жилой.

Три женщины вышли оттуда, когда инспектор и констебль входили в калитку. Они конечно же сразу обратили внимание на Ратлиджа, и он мог даже слышать их догадки по поводу его персоны, когда они проходили мимо по выложенной плиткой дорожке, с обеих сторон окаймленной цветочными клумбами.

— Та, которая повыше, — пояснил Уокер, — была замужем за одним из тех солдат, кто пошел на войну из Истфилда сражаться с кайзером. Миссис Уотсон. Ее муж был убит на третью неделю сражений. — Он открыл двери, пропуская вперед Ратлиджа.

— У Роупера была искалечена нога?

— Прошило пулеметной очередью. Парень с трудом мог ходить, когда вернулся домой, но позднее это не было очень заметно. Осталась лишь легкая хромота. Пирс потерял ногу из-за гангрены после ранения. Он долго не мог носить протез, потому что культя плохо заживала. Только в прошлом году наконец надел и все не мог привыкнуть. Джефферс был ранен тяжело в грудь, но выжил.

В маленькой приемной было пусто. Доктор Гудинг вышел из своего кабинета им навстречу:

— Добрый день, констебль. Только собирался закончить ланч, сегодня он получился позже обычного.

Доктор был худощавый, начинающий лысеть человек, на лице его выделялась сильная квадратная челюсть.

— Это инспектор Ратлидж, сэр, — представил Ратлиджа Уокер, — он из Скотленд-Ярда. Хочет с вами поговорить.

Гудинг бросил взгляд на часы, стоявшие на каминной полке.

— Разумеется.

Он провел их в кабинет и указал на стулья напротив стола. Усевшись, он подвинул инспектору стопку листов, лежавших рядом с журналом посетителей.

— Мои доклады по осмотру тел. У констебля Уокера есть копии.

Ратлидж просмотрел бумаги.

— Все трое были гарротированы? И у всех во рту находились опознавательные медальоны?

— Да, верно. Говоря по правде, я еще ни разу не встречал убийство посредством гарроты, но мне не составило труда сразу определить, что произошло, когда я осматривал труп Джефферса. Мое мнение — в качестве гарроты могло быть использовано что-то вроде струны для фортепьяно, прочности которой достаточно, чтобы прорезать кожу. Отсюда кровь на шее. И убийца умел с ней обращаться. Хотя Джефферс был пьян, с ним нелегко было справиться, то же касается и Роупера, несмотря на его ногу. Женщина не могла бы удержать гарроту, надо обладать немалой силой, чтобы сломить сопротивление сильных мужчин. Все подверглись неожиданному нападению глухой темной ночью. И все находились в таком месте, где не могло быть свидетелей. Джефферс — на пустынной дороге за городом, Роупер — в сенном сарае, Пирс — совершенно один в цехе.

— К ним подкрались, как вы думаете?

Гудинг кивнул:

— Конечно, они не ожидали. Проволока была перекинута сзади через голову. Если бы они знали, что им грозит опасность, то могли вовремя подставить руку, чтобы защитить горло, хотя это бы не изменило результат. Просто жертва могла лишиться пальца или рука сильно была бы поранена. Но так не случилось.

Доклад был кратким. Доктора можно было понять — его ждал прерванный ланч.

— Вы не видите связи между убийствами именно этих трех жертв? — спросил Ратлидж. — Может быть, кому-то они сильно досадили?

— Я бы сказал, что Роупер и Джефферс были ближе знакомы друг с другом, чем с Пирсом. Все трое когда-то ходили в местную школу, но, когда братьев Пирс послали в частную школу, они потеряли связь с остальными. Что касается всяких инцидентов, на это лучше ответит Уокер. А эти трое в детстве приходили ко мне, но ничего серьезного — ссадины, ушибы от лазанья по деревьям или от игры в футбол.

— А после войны не было недоразумений, ссор между теми, кто вернулся? Может быть, что-то случилось во Франции и вражда продолжалась здесь?

— Если и были, меня это не касалось, поэтому не могу подтвердить. — Доктор поколебался, потом добавил: — Дэниел Пирс — вот кто мог стать исключением. За два дня до того, как он исчез, я встретил его на улице, на левой щеке у него был кровоподтек. Он не высказался по этому поводу, я тоже. Ничего серьезного, думаю.

— Я слышал, что он был возмутителем спокойствия в юности. — Ратлиджу хотелось услышать об этом мнение доктора.

— Возмутитель спокойствия? Громко сказано. Кто вам сообщил? — Гудинг нахмурился. — Вы ведь не подозреваете его в этих убийствах?

— Как близко он был знаком с Джефферсом и Роупером?

— Наверно, не больше, чем Энтони. Я всегда считал, что его выходки имели целью всего лишь привлечь внимание брата и поразить воображение окружающих. Младший всегда пытается доказать всем, что он не хуже.

— Какого рода выходки? — гнул свое Ратлидж. Он видел, что Уокер занервничал, но не обращал на него внимания.

— Ему самому, наверное, это казалось веселыми шутками. Однажды летом трое или четверо мальчиков, надев на себя простыни, пошли на церковное кладбище ночью. Они напугали до смерти жену церковного сторожа и двоих служек. А в ночь Гая Фокса они соорудили свой собственный костер, подожгли старую мельницу на окраине города. Мельница не работала, и там никого не было. Но если бы ветер понес искры в направлении жилых построек, могло бы случиться несчастье. Некоторые люди возмущались и требовали, чтобы зачинщиков посадили в тюрьму. Но возобладали трезвые головы, и мальчишек просто сопроводили домой, чтобы их наказали родители.

— Это не похоже на мальчишескую шалость.

— Я был на месте, — вдруг вмешался Уокер, — они не собирались никому причинить вред. Но еще до случая с мельницей произошло несчастье. Один из них чуть не утонул. Они начитались об инквизиции и попытались воспроизвести ведьмин стул, это когда ведьм испытывали водой. Сначала мальчишки тащили жребий, кому быть ведьмой. Но они не привязывали никого, а просто смотрели, сколько испытуемый продержится. Пруд был неглубокий, но они перепугались, когда голова того, кто вытащил несчастливый жребий, ушла под воду.

— Он все еще живет в Истфилде?

— О нет, сэр, — ответил Уокер. — Уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как его отец, который был счетоводом на мебельной фабрике, насколько помню, нашел себе другую работу в Стаффордшире, поближе к семье жены.

Все замыкалось на Дэниеле.

— Дэниел воевал вместе с остальными волонтерами из Истфилда?

— Как и брат, он сразу получил офицера, но предпочел идти в саперы.

Помня, что говорили о тяге Дэниела к приключениям, инспектор подумал, что такое решение вполне было в его характере. Опасная работа — подрывать туннели под противником, закладывать туда заряды. Минеры часто погибали во время взрыва, когда он происходил неожиданно, или их заваливало в туннеле, когда они возвращались, чтобы посмотреть, почему не произошел подрыв.

— Что-нибудь еще можете добавить? — спросил Ратлидж.

— Джефферс был в ту ночь сильно пьян. Вообще-то он не был пьяницей, только раз в год напивался, отмечая годовщину своего ранения, когда чудом остался жив; шел в паб и пил пива столько, сколько влезало. Он мне однажды сказал, что был так близок к смерти, что частенько переживал все заново.

— Так, значит, все трое получили ранение во Франции?

— Да. Ко мне пришли копии медицинских свидетельств об их ранениях.

Ратлидж повернулся к Уокеру:

— Вы спрашивали в пабе, не было ли там в тот вечер незнакомых людей? Может быть, кто-то интересовался Джефферсом?

— Нет. Только завсегдатаи. И все знали, что у Джефферса очередной юбилей. Они привыкли.

Доктор Гудинг снова со значением взглянул на часы, и Ратлидж на этот раз смилостивился — поблагодарил доктора и попрощался.

Он оставил Уокера в участке, взяв у него показания свидетелей, которые тот собрал до его приезда, и пошел в гостиницу их читать.

Клерк за стойкой обратился к нему:

— Мистер Ратлидж? К вам посетитель, сэр.

— Кто? — удивился инспектор.

Но клерк уклонился от вопроса:

— Он ждет вас в салоне за лестницей.

Ратлидж прошел в салон, который служил гостиной и иногда обеденным залом для небольших групп людей.

Там стоял человек и смотрел в окно на сад. Он повернулся, услышав шаги Ратлиджа.

— Инспектор Ратлидж? — Взгляд его внимательно изучал лицо Ратлиджа. — Я инспектор Норман, полиция Гастингса.

Они обменялись рукопожатиями.

— Меня к вам послали в связи с тремя убийствами, надеюсь, вы не возражаете, что я веду расследование вместо вас, — сказал Ратлидж.

— Не особенно, хотя мне не нравится, что преступник разгуливает вблизи Гастингса. Надеюсь, ваше появление его остановит.

— Я тоже, — улыбнулся Ратлидж. — Как думаете, что могло привлечь его в Истфилд? Здесь случалось что-нибудь подобное?

— Да нет. Обычные ссоры, иногда драки, небольшие кражи, жалобы на соседей, что те ходят через их участок. На дороге бывают аварии, раз в два года. В основном все спокойно, и Уокер — хороший констебль. Но все трое были на войне. И не удивлюсь, что в этом причина. Большинство служили вместе, только Энтони просил его перевести, он не хотел командовать земляками. По-моему, поступил очень правильно. Тяжелее поддерживать порядок и дисциплину среди людей, с которыми вместе вырос.

— Или легче, — заметил Ратлидж.

— Бывает и так, — согласился Норман, — конечно, не обязательно причина кроется в войне. Думаю, что Энтони Пирс все-таки не упускал из виду своих соотечественников, хотя воевал не с ними вместе. Если бы что-то там произошло, мы бы об этом узнали от него или от кого-то из них. Может быть, так думал и убийца? А иначе зачем класть убитому Энтони, который был офицером, в рот солдатский знак?

Вопрос оставался открытым.

Норман собрался уходить.

— Желательно, чтобы дальше не пошло. Ограничилось Истфилдом. Если понадобится моя помощь, дайте знать.

Он кивнул на прощание и ушел.

Ратлидж подумал, что Норман не терял времени даром и сразу пришел взглянуть на конкурента. Ведь он пробыл в Истфилде всего несколько часов. Интересно, кто сообщил инспектору Норману о его приезде?

Хэмиш неожиданно сказал: «Кто-то, кому не нравится вмешательство мистера Пирса».

Ратлидж провел несколько часов за чтением бумаг, которые дал ему Уокер, и отметил некоторые детали, о которых до этого момента не успел узнать. Например, что никто не покидал паб в течение получаса после ухода Джефферса. Домашние Роупера не заметили проникновения чужих на их ферму. Старый пес мирно спал у ног старшего Роупера — правда, его слух был притуплен преклонным возрастом.

— Он давно уже глухой как тетеря, — сказала Уокеру работавшая в доме фермера помощница по хозяйству, — оба глухие, — добавила она, имея в виду и хозяина. Впрочем, сама она тоже ничего не слышала.

Что касается мастера, который обнаружил утром в пивном цехе тело младшего Пирса, то он показал, что входная дверь была закрыта и он увидел Пирса, только когда подошел к лестнице.

«Мистер Энтони пошел взглянуть на сломанный датчик температуры, потому что взял мои инструменты, я это заметил, когда поднимался потом наверх».

Эти слова указывали на то, что Пирс был убит, когда уходил, а не входил в цех. Дверь была не заперта, поэтому убийца без труда проник в помещение.

Ратлидж закончил читать показания свидетелей и отправился осматривать места преступлений. Сначала дорогу, где шофер продуктового фургона нашел Джефферса.

Стоя на пустынной дороге, Ратлидж осмотрелся. Примерно в ста ярдах виднелся фермерский дом, но Уокер уже расспрашивал семью, которая там жила. К несчастью, окна спальни выходили на задний двор, и люди ничего не видели и не слышали. Ночью они просыпались только один раз, в три часа, потому что плакал больной ребенок.

По сторонам дороги росли кусты, дальше тянулись луга и пастбища. Дом Джефферса стоял позади луга — высокий, узкий, напоминавший одинокий зуб.

«Идеальное место для засады», — отметил Хэмиш, пока Ратлидж осматривал местность.

Потом он направился к ферме Роупера, прошел мимо дома и сенного сарая, где произошло убийство. Вокруг никого не было видно. Но на веревках висело белье, сушилось на теплом полуденном солнце. Ратлидж вошел в сарай. На полу виднелись пятна крови, в том месте, где умер Джимми Роупер, но следы преступника, если и были, давно затоптали служанка, старый Роупер да и сам констебль. А еще здесь был доктор. Коровы теперь не было, стойло пустовало.

Следующая — пивоварня. Но сначала Ратлидж зашел в гостиницу, узнать, где можно найти ближайший телефон.

Ему сказали, что единственный телефон в Истфилде находится в офисе Тирела Пирса.

По дороге туда Ратлидж остановился около двери двухэтажного здания пивоварни, где стояли огромные деревянные чаны. Ступеньки наверх находились примерно в десяти футах от двери и вели в цех, где стоял пряный, густой дух. Кто-то тщательно отмыл пол от крови, но, поскольку использовал абразив, место убийства указывало чисто выскобленное пятно на досках. Выйдя вновь на улицу, Ратлидж еще раз перебрал в памяти приметы убийств. Что было общего у этих трех преступлений? Время совершения. Но это означало, что каждый раз убийца, появлявшийся в Истфилде, почему-то оставался незамеченным.

Хэмиш сказал: «Да, но ведь он не мог возникнуть из воздуха и где-то должен был прятаться до темноты?»

Можно ли предполагать в таком случае, что он был жителем Истфилда?

На этом размышления Ратлиджа оборвались, потому что он вошел в контору.

В просторной и светлой комнате, оклеенной веселыми обоями, было оживленно. С полдюжины клерков занимались вопросами поставок, разбирали заказы, сами заказывали крышки, этикетки и прочие нужные пивоварне вещи. Старший клерк по имени Старрет подвел инспектора к телефону на своем столе и отошел.

Ратлидж позвонил в Лондон. Через некоторое время его соединили со Скотленд-Ярдом. Еще через пять минут трубку взял сержант Гибсон:

— Слушаю, сэр.

— Я назову людей, а вы мне узнаете, что стало с ними после войны, была ли связь между ними и теми, кого убили в Суссексе. Встречались ли они на фронте с призванными из Истфилда, и с кем именно.

Ратлидж продиктовал имена, звания, номера частей, которые списал себе в книжку с медальонов, обнаруженных доктором Гудингом.

Гибсон повторил и потом сказал:

— Займет день-два. Позвонить вам, когда станет известно?

Ратлидж объяснил, где его найти, и хотел уже повесить трубку, как Гибсон добавил:

— Главному поступила жалоба на вмешательство Ярда.

— От кого? — удивился Ратлидж.

— От миссис Фаррелл-Смит, сэр.

Он вспомнил имя. Женщина Энтони Пирса, с которой тот встречался. Но зачем ей жаловаться главному констеблю? Он приглушил голос, чтобы его не услышали клерки, и спросил Гибсона, в чем состоит жалоба.

— Не могу знать, сэр. Кажется, она считает, что должна разбираться полиция Гастингса, не было необходимости привлекать нас.

Ратлидж поблагодарил сержанта и повесил трубку.

Потом поблагодарил клерка за возможность воспользоваться телефоном и вышел из конторы. К офису Пирса вела отдельная лестница. Он хотел зайти, но передумал и покинул пивоварню.

Он удивил констебля Уокера, явившись в полицейский участок и спросив адрес миссис Фаррелл-Смит и как туда пройти.

— Я ее не допрашивал, — начал было извиняться Уокер, но Ратлидж его прервал:

— Она может знать что-то такое, о чем неизвестно отцу Энтони Пирса. Не жду особенных откровений, не приходится надеяться на многое, но все-таки стоит попробовать.

— Пойти с вами, сэр? — Уокер начал вставать со стула.

— Нет. Я не хочу, чтобы визит носил официальный характер. Просто зашел поговорить, обычное дело.

— Понимаю.

Но Ратлиджу показалось, что Уокер так ничего и не понял, а значит, не знал о жалобе.

Латинская школа сестер Тейт находилась в начале Спенсер-стрит. Два дома, соединенные вместе пристройкой, никак не испортившей внешний облик ансамбля, даже наоборот. Тот, кто пристраивал, был знатоком своего дела. Посередине находился главный вход в школу, но констебль Уокер сказал, что миссис Фаррелл-Смит предпочитает жить в доме рядом со школой и в это время ее можно застать.

Он поднялся по ступенькам к входной двери, и его впустила внутрь молоденькая девушка в школьной форме, ее распущенные по плечам волосы были подобраны широкой голубой лентой. Она была хорошенькая и дотошно вежливая, просила подождать в холле, пока она спросит миссис Фаррелл-Смит, сможет ли та принять его.

Она исчезла в двери слева от лестницы и тут же вернулась, с улыбкой пригласив его войти. Он не знал, станет ли хозяйка дома с ним разговаривать, после того как жаловалась главному констеблю Ярда.

Девушка представила его и вышла, прикрыв за собой дверь.

Комната была оборудована под домашний кабинет, с книжными полками и прекрасным письменным столом из лакированного ореха. Он был завален бумагами и тетрадями, некоторые раскрыты, и страницы прижаты пресс-папье, что означало подготовку к новому семестру.

Женщина, сидевшая за столом, поднялась. Она была выше среднего роста и очень красива, хотя приложила старания, чтобы таковой не казаться. Волосы, туго стянутые в пучок на шее, были белокурыми. Несмотря на желание сделать прическу строгой, локоны все же выбивались, смягчая строгость стиля. Глаза темно-голубые, прямой нос и четко очерченный рот. На вид ей было лет тридцать.

— Инспектор Ратлидж, — произнесла она.

— Я пришел задать вам несколько вопросов об Энтони Пирсе.

Ратлиджу показалось, что он удивил миссис Фаррелл-Смит этим заявлением, потому что ее брови взлетели вверх, несмотря на желание сохранять самообладание.

— Прошу вас, садитесь, — пригласила она и, подождав, когда он сядет на один из стульев напротив стола, продолжила: — Так о чем вы хотите меня спросить?

— Думаю, что Энтони не обо всем мог говорить со своим отцом. Мне сказали, что он восхищался вами, и, возможно, вы могли услышать от него нечто такое, что может помочь полиции в расследовании.

— Не думаю, что Энтони мог делиться со мной чем-то таким, о чем не мог сказать отцу. — Миссис Фаррелл-Смит сделала паузу, но Ратлидж молчал, и, когда молчание затянулось, неохотно добавила: — Вы считаете, у него были тайны?

— Вот об этом я и пришел вас спросить.

— Вы думаете, он знал, где найти брата? Но если бы он и знал, то никогда не сказал бы мне.

Теперь пришла очередь удивиться Ратлиджу.

— Дэниела?

— Да, Дэниела. Его отец слишком упрям, чтобы узнавать самому, но наверняка хотел бы знать, где находится пропавший сын.

— Вам не нравился Дэниел.

— Не особенно. Один из тех, кто перекладывает ответственность за свои поступки на других. Я пытаюсь привить своим ученикам обратное, что, безусловно, сделает их жизнь счастливей в будущем.

Интересный взгляд на будущее.

Вклинился голос Хэмиша: «Но разве в этом кроется настоящая причина, почему она настроена против брата Энтони?»

Ратлидж спросил, не углубляясь больше в тему о брате:

— Сколько времени вы управляете школой?

— Начала работать прямо перед войной. — Миссис Фаррелл-Смит не назвала точной даты, но несколько прояснила ответ: — Когда мой муж умер, я приехала сюда.

— Вы были, наверное, слишком молоды для такой должности. Это серьезное дело для любого возраста.

Она вздернула подбородок, как будто защищаясь:

— У меня не было выбора. Но я сделала все, чтобы сохранить традиции и не растерять приобретенное основателями. Не думаю, что заставила их пожалеть о своем решении — доверить управление мне.

Ратлидж опять поменял тему:

— Ваш муж был знаком с Дэниелом Пирсом?

Это могло стать основной причиной ее неприязни к молодому Пирсу. И, к своему удивлению, он попал прямо в цель.

— Я считаю, это вас не касается, — отрезала она.

Значит, вывод напрашивался сам собой — знакомство имело место.

— Это было до того, как он на вас женился? Или после?

— Он был старшим из мальчиков в школе, куда послали учиться Энтони и Дэниела.

— Вы тогда их не знали?

— Нет. — Холодно и резко.

Ратлидж некоторое время наблюдал за миссис Фаррелл-Смит. Она вышла за человека, чья фамилия пишется через дефис, и, значит, он был аристократ и, вероятно, презирал братьев из простой, недавно разбогатевшей семьи. Или сам был из обедневшего рода. И поэтому учительница оказалась сейчас в маленьком городке Суссекса, далеком от высшего света. Что объясняет, почему она принимала знаки внимания Энтони Пирса. Торговец или нет, он мог дать комфортабельную безбедную жизнь будущей жене, как наследник богатого владельца пивоваренного производства.

Он снова поменял направление разговора:

— Были враги у Энтони Пирса? Особенно среди тех, с кем он вместе воевал?

— Почему речь идет о войне? — Миссис Фаррелл-Смит быстро соображала и сразу отметила возникновение новой темы. — Разве там что-то произошло, что могло иметь такие трагические для него последствия?

Ратлидж вспомнил об опознавательных солдатских медальонах, найденных во рту убитых.

— У нас есть причины верить, что это связано с войной.

— Если что-то и случилось подобного рода во Франции, Энтони никогда мне об этом не рассказывал. И не рассказал бы, если хотите правду. Он знал, что я не люблю слушать о неприятных вещах. — Спохватившись, что это прозвучало эгоистично, она поспешно добавила: — У нас много бывших учеников, которые до войны учились вместе, пошли воевать и не вернулись. В вестибюле школы, напротив входа, на стене висит доска с их именами, чтобы все помнили. Энтони знал, что меня расстроят подобные воспоминания о войне.

Ратлидж подумал, что самообладание миссис Фаррелл-Смит необычно для женщины, потерявшей мужчину, который был ей дорог. На глазах ее не было следов слез, пролитых в подушку, хотя прошло всего два дня с той ночи, как обнаружили тело Пирса.

Она как будто прочитала его мысли, и глаза ее тотчас наполнились слезами.

— Еще вопросы, инспектор? Это очень больная тема.

Хэмиш сказал: «Она боится, что его убил брат».

Это объясняло ее вопрос, который она задала ему, не о смерти Энтони, а о местонахождении Дэниела.

Но он не стал уточнять.

— Если что-то еще вспомните, миссис Фаррелл-Смит, скажите констеблю Уокеру. Он передаст мне.

— Конечно, — голос звучал холодно, — вы найдете сами дорогу?

Он поблагодарил и поднялся.

Ее лицо, отпечатавшееся в его памяти, стояло перед ним, пока он шел к гостинице. Перед тем как выйти, он оглянулся и увидел на нем отчаяние.

Но она жалела себя, а не убитого.

Длинный день уже тянулся к концу, когда Ратлидж снова пришел в полицейский участок, чтобы вернуть листы с показаниями свидетелей.

Уокер стоял у окна, глядя, как последние лучи заходящего солнца играют на крышах домов напротив. Он обернулся, когда инспектор вошел в комнату, и спросил:

— Есть успехи?

— Ничего, что могло бы помочь. Завтра хочу поговорить с теми, кто уходил на фронт отсюда, из Истфилда. Можете устроить встречу с ними?

— Это не трудно сделать, — рассеянно отозвался Уокер, потому что мысли его были далеко.

— В чем дело? — спросил быстро Ратлидж. — Что произошло?

— Нет, пока ничего. Но сегодня третья ночь после убийства Пирса. И все может измениться, когда стемнеет.

— Понимаю ваше беспокойство. Да, наш убийца затаился и имеет перед нами преимущество. Он хорошо все спланировал и знает, когда и где нанести удар. Иначе вы или инспектор Норман поймали бы его сразу. Без моей помощи. Все, что сейчас требуется, — постараться его опередить и не дать осуществиться его планам. Это означает засады и патрулирование ночью всех тихих, укромных мест. Например, задних дворов, садов и полей около ферм, в окрестностях пивоварни, где человек может оказаться один. А сейчас я бы рекомендовал жителям не появляться на улице после темноты.

— Неизвестно, остановит ли его это. Может, он просто затаится и выждет, когда суматоха уляжется. — Уокер явно тревожился. — И еще это зависит от того, что движет им.

— Верно. Гаррота — значит убить наверняка. Больше надежности, чем удар ножом. Возможно, его не остановит даже то, что он сейчас больше рискует. Если, конечно, в его планы не входило убийство только этих троих.

Уокер обдумал слова инспектора.

— Никак не могу понять, как они связаны между собой.

— Это знает только убийца.

— Может быть, он убивает без причины?

— Возможно, что тому, кто использует гарроту, не важно, кто станет жертвой.

Но это означало, что речь идет о случайных убийствах.

Глава 7

Утром инспектор Норман послал своего человека с сообщением для констебля Уокера. Полицейского задержал сначала ливень, а потом Уокера не оказалось не месте.

Констебль Петти стоял у окна в полицейском участке, смотрел на улицу и ждал. Наконец Уокер появился. Он совершил очередной обход Истфилда, чтобы еще разудостовериться, что ничего ужасного не произошло прошлой ночью. Войдя, он кивнул в знак приветствия собрату по службе и стал снимать мокрый плащ.

— Чашку чаю, Петти?

— Не отказался бы, но боюсь, нет времени. — И посланец передал на словах то, что приказал инспектор Норман. Но не ответил ни на один вопрос Уокера, попытавшегося уточнить детали.

Нахмурившись, констебль снова надел мокрый плащ и пошел в гостиницу. Патрулируя ночью городок, он не знал, что инспектор Ратлидж, проснувшись сначала в два ночи, потом в три, тоже вышел тихонько из гостиницы. Компанию ему составил только Хэмиш. Он бродил в темноте, останавливаясь время от времени и вслушиваясь в ночные шорохи. Ему казалось, что последние события придали пустым улицам зловещий вид, хотя здесь никогда не было в исторически обозримом прошлом ни резни, ни насилия, ни казней. Мирный ландшафт источал опасность между полуночью и рассветом.

Хэмиш заметил: «Где есть люди, там есть и смерть».

Это было правдой. Отчаяние, голод, эпидемии, падеж скота — все это тоже приносит смерть, не только войны.

Его шаги по утрамбованной дороге отдавались гулким эхом, но сразу стихли, как только он ступил на мягкую травянистую землю церковного двора. Интересно, наблюдает ли за ним сейчас кто-нибудь? Интуиция молчала. Ратлидж пытался смотреть на окружающую местность глазами убийцы. Здание пивоварни одиноко возвышалось в конце главной улицы. С церковной колокольни просматривался весь городок и окрестные фермы. Вдоль дороги, там, где она делала полукруг и уходила за пределы Истфилда, цвела сирень. Как убийца находил жертву, если не выслеживал специально, а потом шел за ней, ожидая, когда она окажется в месте пустынном и безлюдном, удобном для осуществления задуманного.

Хэмиш сказал: «А помнишь, как рядовой Дональд Макрей находил снайперов?»

Ратлидж помнил. Как-то они несколько дней не могли высунуться из окопа, потому что бил пристрелявшийся снайпер, не могли засечь его по вспышке, потому что он выбирал время, когда на линии британцев было слишком оживленно. Рядового Макрея послали наблюдать за снайпером и выявить его. И он сделал следующее: собрал старое сено от лошадей, доски, которыми обшивали окопы, и соорудил наверху подобие укрытия. Несколько дней германцы через нейтральную полосу обстреливали это воронье гнездо, просто забавляясь, оттачивая мастерство. Потом им надоело. На третью ночь Макрей положил внутрь винтовку так, что дуло выглядывало наружу. А утром на палку надел каску и высунул над этой кучей. Издалека казалось, что человек, спрятавшись там, целится из винтовки. И посадил двоих смотреть, откуда будет выстрел. Снайпер должен был выстрелить, поверив, что там, в этой груде хлама, спрятался стрелок. И снайпер поддался искушению. Это был его последний выстрел. Потом они поймали еще двоих таким же способом в течение нескольких месяцев.

Вот и сейчас, по всей вероятности, преступник сидит в засаде и ждет, когда в его поле зрения появится жертва.

Но это означало что, он должен выжидать долго, терпеливо, никуда не торопясь, поставив цель.

Удовлетворившись осмотром, Ратлидж вернулся к себе в номер, немного поспал, а когда часы на башне пробили следующий час, снова обошел все подозрительные места. Когда вернулся, облака, которые постепенно сгущались за последние часы над Южным Суссексом, разразились дождем, и, кажется, надолго.

Уокер пересекал вестибюль гостиницы, когда инспектор вышел из столовой, закончив ранний завтрак.

Констебль передал ему сообщение инспектора Нормана, понизив голос, чтобы его слова не достигли навострившего уши клерка у стойки, который с интересом поглядывал их сторону.

Ратлидж на какое-то время застыл, обдумывая услышанное, потом произнес:

— Проклятье.

Лиса перехитрила охотников. Пока Ратлидж прочесывал окрестности Истфилда, убийца сделал еще один шаг.

— Боюсь, сэр, что инспектор Норман сейчас тоже в ужасном настроении, — заметил Уокер с некоторым удовлетворением, — а я, честно сказать, рад, что это произошло не на моем участке.

— Возьмите с собой Петти и подгоните к входу автомобиль, я буду готов через пять минут, — распорядился инспектор.

Ехать пришлось недолго. Внезапно дорога нырнула в расселину между двумя скалами, потом пошла вниз, к морю, к старому городу. Слева виднелись высокие черные сараи для сушки рыболовных сетей, навесы и вытащенные на мель суда. Дождь молотил по крыше автомобиля, на губах появился вкус соли. Справа открывался вид на старый город с замысловато переплетающимися улочками. Серые, под цвет неба, волны, пенясь, разбивались о берег, сейчас пустынный. Курортников видно не было.

Когда-то Гастингс представлял собой маленькую рыбацкую деревушку на краю долины, спускавшейся с гор к морю. Со временем деревушка разрасталась, но долго не приобретала значение порта, даже во времена Вильгельма Завоевателя. Зато позже Гастингс стал одним из пяти самых знаменитых портов Англии. С непременным укрепленным замком, нависавшим над гаванью и препятствовавшим проникновению врага в долину. Много позже получили популярность морские купания, они принесли процветание и богатство порту, и Гастингс разросся. Старый город с лодками на песке и с высокими сараями, где хранились рыболовные сети, со скученными домиками и оживленными рынками, торговавшими дарами моря, стал анахронизмом, а новый город отстраивался по-другому, с проспектами, парками, отелями, магазинами и длинной набережной для прогулок отдыхающих. С началом войны город потускнел. Когда же война закончилась, получил второе дыхание. Вновь появились любители морских купаний.

Ратлидж проехал прямо в полицейский участок Гастингса, но не застал там инспектора Нормана. Ему сообщили, что тот уехал в район скал вблизи от рыбацкой деревни. Пришлось вернуться назад и проделать обратный путь до старого города. Сквозь пелену дождя можно было видеть лишь верх мелового утеса, где на фоне серого неба суетились крошечные человеческие фигурки. Там, где скала нависала над морем, к ним взбирался человек, борясь с порывами ветра, по веревкам, невидимым с дальнего расстояния.

— Не завидую бедняге, — сказал Уокер, наблюдая за ним, — опасное дело, даже в хорошую погоду. Интересно, что заставило?

Ратлидж молча проследовал к фуникулеру, расположенному за магазином сетей.

К его удивлению, фуникулер работал. Вагончик быстро доставил их наверх. Выйдя, они согнулись от шквалистого ветра с дождем, ударившего в лицо. Их встречал констебль.

— Инспектор? Сюда, сэр. — Он повернулся и повел их к собравшимся на краю обрыва людям, полицейским и штатским. Все были заняты непонятной работой.

Даже сквозь серую стену дождя Ратлидж мог видеть, что на земле около них лежат двое, хотя внимание большинства было приковано к человеку, карабкавшемуся вверх по скале. Ратлидж понял, что два распростертых на краю утеса тела не то, что он сначала подумал, — это были люди, которые, растянувшись на мокрой грязной траве, свесив вниз головы, тащили вверх веревки. Еще двое держали их за лодыжки, чтобы не дать свалиться вниз. Трава была скользкая, и шквал ветра мог сбросить их в море.

Ратлидж снял шляпу, чтобы ее не унесло ветром, и сразу на лицо и голову хлынули потоки воды. Люди не повернулись, когда он приблизился. Он видел, как Уокер пытается что-то сказать констеблю, сопровождавшему их от фуникулера. Приходилось громко кричать ему прямо в ухо. Ратлидж услышал крик боли, когда человека, карабкавшегося наверх, с силой ударило о скалу. Кто-то из тянувших его за веревки крикнул:

— С тобой все в порядке, Бен?

Ответа расслышать Ратлидж не мог. Теперь многие оборачивались, взглядывали на него, но только не Норман, который напряженно ждал появления спасателя.

Вдали, на горизонте, небо и море сливались в сплошную серую пелену, по краю которой низко клубились темные облака.

Вдруг тащившие веревку люди откатились назад, и все начали им помогать. Как из игрушечной коробочки на пружине возникла голова, потом плечи, торс, и наконец мужчину вытащили. Он растянулся без сил на мокрой траве, одежда его промокла насквозь, кто-то накинул на него плащ, но ему было жарко от неимоверных усилий, и он мотнул головой, чтобы сняли. Только сейчас инспектор Норман обернулся, черные волосы облепили его череп, и крикнул Ратлиджу, указывая вниз:

— Ваш?

Ратлидж подошел, нагнулся, держась за плечо одного из тех, кто тащил веревку, чтобы не свалиться.

Внизу, на небольшом скалистом выступе, о который яростно бились волны, лежало тело. Спасатель, которого только что вытащили, видимо, спускался, чтобы обвязать его веревками. Спускаться туда вообще было опасно, но вдвойне опасно было проделать работу, с которой спасатель успешно справился, рискуя жизнью, — ведь в любую минуту его могло смыть в бушующее море. Все это он проделал на площадке, где с трудом мог поместиться один человек. А еще ему предстоял не менее опасный подъем наверх.

Ратлидж услышал, как Норман громко крикнул:

— Тащите!

Обернувшись, он увидел, что четверо мужчин снова взялись за веревки, и отошел от края. Потом он узнал, что это были спасатели с лодочной станции на пляже.

— Почему вы решили, что он наш? — крикнул Ратлидж.

Норман невесело ухмыльнулся:

— Тот, кто спустился туда, сказал, что горло мужчины перерезано. Он долго не мог обвязать его веревками, сначала надо было надеть защитный пояс, потому что пришлось тащить тело по острым камням, и широкий ремень должен был хоть немного его уберечь. Но у меня создалось впечатление, что он не зарезан, а, скорее всего, задушен гарротой. Вот почему я послал за вами.

— И все-таки какое отношение он имеет к нам? Если он находится здесь, то, вероятно, это один из жителей Гастингса?

— Назовите это чутьем, — ответил Норман и вновь повернулся к тянувшим за веревки спасателям. — Это тоже помогло. — Он вытащил из кармана полевой бинокль. — Мы должны были сначала узнать, жив он или нет. Ведь доктор не мог к нему спуститься. Он почти поклялся, что там труп.

Норман указал на невысокого полного человека, стоявшего в стороне.

Кто-то заглянул вниз и крикнул:

— Полегче, парни, полегче!

И спасатели немного ослабили хватку, а потом сделали рывок, и тело перевалило через край обрыва. Был момент, когда показалось, что оно вот-вот снова упадет, трава была скользкой от дождя и грязи.

Ратлидж слышал, как рядом выругался Норман.

Несколько человек подбежали и, ухватившись за петли на поясе, которым был обвязан труп, оттащили его подальше от края, а те, кто долгое время висели вниз головой и тянули веревки, в изнеможении раскинулись на мокрой траве.

Ратлидж и Норман моментально оказались рядом с телом, опередив доктора, и, чтобы не поскользнуться, встали на колени. Доктор присоединился к ним.

— Покойник, — констатировал он. — Потом скажу о причине подробнее, когда осмотрю у себя. Здесь это невозможно сделать.

Констебль Уокер тоже подошел, наклонился, для равновесия упершись руками в колени, и стал рассматривать мертвого через плечо Ратлиджа. Дождь стекал по волосам Ратлиджа на глаза, не давая возможности видеть, он вытирал их рукой.

Жертва лежала на животе в промокшей насквозь одежде. По следам на шее сзади уже было ясно, что мужчина убит с помощью гарроты. Как и предполагал инспектор Норман. Глубокий след от раны был черным в сером свете ненастного дня.

Острые камни сделали свое дело, брюки были порваны и в грязи, как и рубашка, тело покрыто порезами и ссадинами. Руки тоже, но не от проволоки — мужчина не защищался, — а по той же причине.

Взглянув на Ратлиджа, Норман перевернул тело на спину, и сзади раздался громкий возглас Уокера. Норман спросил:

— Знаете его?

— Да, сэр, Тео Хартл. Они с отцом работали на мебельной фабрике в Истфилде.

— Вы уверены? Его лицо основательно разбито.

— Нет даже малейших сомнений. Я его видел почти каждый день с тех пор, как он родился.

— Ну, вот я же говорил, — сказал Норман, — это ваш. Но на моей территории.

Доктор все-таки бегло осмотрел повреждения.

Никаких других видимых ран, только те, что связаны с падением и попытками втащить его наверх. Еще повезло, что он свалился на этот выступ, потому что иначе его давно унесло бы в море. И мы его никогда бы не нашли.

Ратлидж взглянул на мертвое лицо. На вид Хартлу было лет двадцать пять, как и остальным жертвам, он был высокого роста, светловолосый, выше, чем другие, и плотного сложения, поэтому так тяжело было втащить его наверх. Норман сделал знак своим людям.

— Ладно. Доставьте его в приемную доктора. — Он повернулся поблагодарить спасателей, пожал всем руку, оделил целой пригоршней монет. — Купите себе что-нибудь, чтобы согреться. Я сниму показания позже, когда будете свободны от дежурства.

Они стали спускаться.

— Это просто счастливый случай, что его нашли, — сказал Норман. — Рыбацкие суда возвращались, и с них заметили на выступе лежавшего человека, сначала думали, что кто-то прыгнул вниз, покончив счеты с жизнью, но у меня сразу появились дурные предчувствия. Мы привели спасателей и начали рискованную операцию.

Они подошли к машине Нормана. Прежде чем в нее влезть, Норман вытер мокрое лицо. Ратлидж замешкался, слушая Хэмиша, потом решительно отсек не дававший покоя голос и сел вместе с Уокером на заднее сиденье.

Пока они выбирались на дорогу, скрипя шинами по траве, Норман заметил:

— Проклятая погода для такого дела. Говорил вам, не хочу, чтобы убийства переместились в Гастингс.

Ратлидж достал носовой платок, влажный и холодный, намокший плащ тяжело давил на плечи, вода хлюпала в ботинках.

— Но что привело сюда Хартла? — спросил он.

Они направились к полицейскому участку. Норман мрачно ответил:

— Это теперь ваша работа. Но мне оттого не легче.

В машине неприятно пахло мокрой шерстяной тканью. Когда они подъехали к участку, Норман обернулся к Ратлиджу:

— Где оставили свою машину? Около магазина рыбацких сетей?

— У подножия фуникулера.

— Я пошлю туда кого-нибудь, пусть подгонят сюда. Заходите внутрь.

Они прошли в участок. Там казалось еще холоднее, потому что не было солнца, чтобы согреть помещение. Норман попросил дежурного сержанта принести горячего чая из ближайшей таверны.

Помещение участка было гораздо больше, чем в Истфилде. Кабинет Нормана находился в коротком коридоре слева. Справа — подвал с камерой. Оттуда раздавалось монотонное, громкое пение.

— Он не совсем нормальный, — объяснил Норман и закрыл дверь в кабинет, отсекая пение. — Мы иногда помещаем сюда, ради него самого, когда его сестра не может его контролировать.

Он хотел сесть на свое место за столом, но передумал, порылся в ящике стола, достал пачку листов бумаги и протянул Ратлиджу и Уокеру:

— Вот, подложите на стул, а то прилипнете к сиденью.

Потом открыл шкаф, достал полотенце и начал вытирать лицо и волосы.

— Ну, Уокер, расскажите, что вы знаете об этом человеке.

— Он был на войне со всеми остальными. Очень спокойный, уравновешенный, с ним не было связано никаких скандалов — ни до, ни после войны. Пришел работать в мебельную фирму «Стулья Кентон» резчиком по дереву. Его отец всегда хвастал, что у сына талант.

Норман бросил взгляд через стол на Ратлиджа:

— Фабрика имеет неправильное название. На самом деле стулья, столы, кресла, кровати изготавливают с помощью оборудования, а потом вручную делают отделку. В наше время полно отелей, которые заказывают мебель, эти отели расплодились на побережье в последнее время, они хотят иметь качественную мебель, прочную, чтобы могла выдержать плохое обращение отдыхающих. Они наняли с дюжину людей, так? — Он посмотрел на Уокера.

Тот кивнул:

— В лучшем случае пятнадцать. Как правило, мастерство краснодеревщиков передается по наследству от отца к сыну.

— Их мебель пользуется спросом, и фирма хорошо известна, они расширили свое производство. И занимаются теперь еще и строительством коттеджей, — сказал Норман.

— Дед Кентона начинал свой бизнес в сарае, — добавил Уокер. — На Кентонов работали три поколения Хартлов.

— Так что его привело в Гастингс? — не унимался Норман. — Если он работал на Кентона, что он тут делал?

— Понятия не имею, — ответил Ратлидж. — Мне нужен отчет доктора как можно скорее.

— Мы уже знаем, что вызвало смерть. Вы же видели его горло. Но был ли он убит на скале, или его притащили туда мертвого? Что вы думаете? В такой проливной дождь все следы давно смыты, если там они были — крови или борьбы.

— Единственное, что остается, — проследить его действия. Если он был здесь, в Гастингсе, с какой-то целью, почему не вернулся в Истфилд в тот же день? Или вечером? Что он здесь делал ночью и где останавливался?

— Я пошлю моих людей поспрашивать в местных гостиницах и пабах.

Дверь открылась, вошел констебль с деревянным подносом, видавшим лучшие времена. Края были выщерблены, а украшение в центре, в виде нарисованной гирлянды роз, поцарапано и облуплено. Но фарфоровый китайский чайник, чашки, кувшинчик с молоком и сахарница были безукоризненно чистыми и, вероятно, недавно купленными. Норман встал, взял поднос у констебля и сам разлил чай по чашкам. Они молча пили некоторое время горячий чай, благословляя этот живительный напиток. Ратлидж почувствовал, как благодатное тепло разливается по телу, и, с благодарностью поставив пустую чашку на стол, подытожил:

— Давайте соберем информацию и потом обменяемся ею.

— Так чье теперь это расследование — ваше или мое? — спросил Норман.

Ратлидж не был настроен сейчас разбираться в тонкостях юрисдикции.

— Главный констебль передал дело Ярду. Думаю, он согласится, что смерть Хартла вписывается в общую картину преступлений, которыми я занимался по своему прибытию в Суссекс.

— Но расследование должно проводиться здесь.

— И здесь тоже. Но вы сами сказали, что смерть Хартла относится к серии наших убийств.

Норман допил чай.

— Разберемся по ходу дела, — ответил он. — Я делаю свою работу и не стану вмешиваться в вашу. Посмотрим, не остались ли следы пребывания убитого в Гастингсе. Если узнаете что-нибудь у себя в Истфилде, сообщите. Главное — найти причину, зачем Хартл здесь появился; узнав это, вы облегчите мне задачу.

— Я поговорю с его работодателем. — Ратлидж поднялся. — Мой автомобиль, вероятно, уже подогнали, спасибо за чай. Я свяжусь с вами.

Уокер допил чай одним глотком и последовал за Ратлиджем.

Норман проводил их молчанием.

Дождь все еще лил, когда они садились в машину.

— Едем в Истфилд? — спросил Уокер.

И услышал в ответ:

— Мне бы хотелось вернуться на то место.

Бедный Уокер не мог заглушить стона отчаяния. Ратлидж повернулся к нему:

— Вы можете оставаться в машине.

Подъехав к обрыву, Ратлидж попытался найти хоть какие-нибудь следы. Принимая во внимание погодные условия, это было почти безнадежно, но он надеялся на свое острое зрение.

Голос Хэмиша пробился сквозь шум дождя и ветра: «Брось ты это».

Поиски увенчались лишь находкой монетки в полпенни, которая наверняка валялась здесь месяцами, если не годами. Ратлидж поднял ее — на него смотрело бородатое лицо Эдуарда VII. Он вернулся в машину и спросил Уокера:

— Вы знаете доктора, который был здесь сегодня утром?

— Не очень хорошо. Доктор Томпсон. Его прозекторская находится где-то на Хилл-стрит.

— Давайте поищем. — И Ратлидж вернулся в город.

После нескольких попыток они отыскали табличку с именем доктора на одном из домов. Медсестра доктора, высокая худощавая женщина со сладким выражением лица, открыла им дверь и провела в прозекторскую.

Тело, находившееся на столе, было прикрыто простыней. Мокрая одежда лежала в стороне. Доктор Томпсон мыл руки и повернулся, когда они вошли. Узнав их, он сказал:

— Вы были на обрыве с инспектором Норманом. Это он вас послал? Я как раз собирался к нему зайти.

Ратлидж представил себя и констебля.

— Я приехал из Лондона, чтобы провести расследование. Хартл — не первая жертва, были и другие, в Истфилде.

— А, да, я помню, мне говорили. Значит, я должен доложить вам о результатах, прежде чем поговорю с Норманом.

— Так что вы выяснили?

— Что мое предварительное заключение было верным. Я имею в виду горло. Нет следов удушения руками, была использована гаррота. Местами содрана кожа, но это от падения на камни. Он был мертв, когда его сбросили вниз. Как долго до этого был мертв, пока трудно сказать, но полагаю, смерть наступила незадолго до полуночи. Может быть, в десять часов или одиннадцать. Из-за холодного ливня трудно точнее определить момент смерти. Взгляните. — Доктор поднял простыню, и Ратлидж подошел к столу.

Теперь рана была видна отчетливо, как и другие повреждения — сорванная местами кожа, порезы и ссадины.

— Как думаете, что послужило гарротой? — спросил он.

— Проволока, скорее всего, судя по глубине пореза. Она более эффективна, чем, например, узловатая веревка. И взгляните на это — внизу живота большой шрам, рана зажила, но рубец еще свежий.

Штыковая. Удивительно, что он выжил после неминуемо последовавшей инфекции, не говоря о повреждении внутренних органов. Он был сильным мужчиной и боролся за свою жизнь. Осмелюсь предположить, что убийца унес на себе следы его сопротивления.

Доктор поднял руку Хартла и показал на пальцы:

— Сначала я думал, что это от падения. Но теперь считаю, он пытался убрать от горла орудие убийства. Видите сломанные ногти и под ними запекшуюся кровь? Я определил его возраст около двадцати восьми. Судя по складкам около рта, он долго испытывал боль, такой сильный и такой крупный мужчина.

Уокер первый раз подал голос:

— Ему в последний день рождения исполнилось двадцать восемь. — Он хотел задать вопрос доктору, но Ратлидж его опередил:

— Что-нибудь еще нашли, что может представлять интерес?

— Я как раз подошел к этому. Это не имеет отношения ни к причине смерти, ни к состоянию тела. Во рту мертвого был солдатский медальон. Какие были у многих во время войны. Но мне сказали, что жертву звали Тео Хартл, кажется, это вы говорили, констебль, вы ведь его опознали? Он из Истфилда. Но на медальоне указан другой человек — некий Френч из Хэртфордшира. Не понимаю, при чем тут медальон, странная история, ведь война кончилась два года назад.

Доктор передал медальон Ратлиджу. Инспектор видел, что доктор заинтригован и ждет ответа.

Значит, в полиции не распространялись о деталях, а другие жертвы обследовал доктор Гудинг.

Ратлидж сказал:

— Прошу вас, сохраните в тайне то, что сейчас услышите. Только несколько человек знает об этом. Скорее всего, солдатский медальон другого человека во рту жертвы является, как бы поточнее сказать, почерком убийцы. Если Уокер говорит, что перед нами Тео Хартл, я ему верю. Почему медальон капрала Френча оказался здесь, пока непонятно. Мы еще не нашли причину. И поэтому данная информация не подлежит разглашению.

Доктор Томпсон смотрел на него с изумлением.

— Но тогда у вашего убийцы что-то вроде помешательства на этих медальонах.

— Мы не знаем, сумасшедший он или хитер и преследует какие-то свои цели. Пока не знаем.

Томпсон покачал головой:

— Мое предположение, что преступником движет непреодолимое стремление убивать, и почему-то именно с помощью гарроты. Рана на горле Хартла очень глубокая. Море смыло основное количество крови, но зрелище до этого было устрашающим. Ему нужна не просто смерть, потому что убить для него было бы слишком просто.

Ай да доктор! Ратлидж взглянул почти с восхищением на этого полного невысокого доктора из глубинки, который оказался достаточно проницательным, чтобы разгадать мысли убийцы.

А доктор, как будто догадываясь, о чем подумал Ратлидж, скупо улыбнулся:

— Я тоже был на войне. Поэтому много повидал и знаю, на что способны иногда люди. У меня нет иллюзий на этот счет. Я видел, как некоторые испытывали удовольствие, убивая людей, себе подобных существ. И ваш убийца, скорее всего, из их числа. Когда война кончилась, он потерял такую возможность, потом обнаружил, что не может жить иначе. Жажда крови, инспектор. Инстинкт, свойственный не только низшим животным.

Глава 8

Было около часа дня, и они решили где-нибудь перекусить. Подходящее место нашлось на одной из улиц, спускавшихся к морю. В маленьком магазинчике на углу был большой прилавок с мясными изделиями, сырами и сэндвичами. На террасе стояли столы со стульями и стойка, где продавали напитки: чай, кофе, сидр, пиво и эль. Они сделали заказ у улыбчивой молодой официантки, которая подошла к их столику и дала им от руки написанное меню.

Когда она принесла сэндвичи и сидр, выглянуло солнце. От улиц и крыш начал идти пар, дома заблестели мокрыми стенами, как свежевымытые. Молодая женщина бросила взгляд на улицу и сказала:

— Как вовремя. — Заметив, что плечи у Ратлиджа темные от дождя, спросила: — Вы были там, на обрыве, когда подняли тело этого бедняги?

— Нет, просто попал в ливень, — ответил он.

— Они молодцы, такие смелые, у самого края опасно, особенно в шторм. Козырек под ногами в любой момент может провалиться. Каждое лето отдыхающие рискуют подойти и заглянуть вниз, и это может стоить им жизни. Их невозможно остановить предупредительными знаками, которые укрепляют там каждый год, на них никто не обращает внимания. А некоторые позволяют детям играть над обрывом, как будто они находятся во дворе собственного дома. В прошлом году, в мае, маленький мальчик запускал воздушного змея и подбежал слишком близко к краю. Ужас. Неужели родители не понимают? Об опасности знали даже контрабандисты.

Когда официантка отошла к другому столику, Уокер объяснил:

— В скалах на берегу Гастингса полно пещер контрабандистов. Это было прибыльное дело — ввозить товар из Франции. Говорят, до сих пор существует тайный бизнес. — Он откусил сэндвич и добавил: — Вы думаете, доктор Томпсон прав? И убийце нравится убивать?

— Надо отыскать владельцев медальонов, выяснить, откуда они, — сказал Ратлидж. — И есть ли связь между ними и убитыми.

— Странно, что инспектор Норман ни разу не упомянул о медальонах. Доктор не сказал ему?

— Не успел. — Ратлидж допил сидр и сделал знак официантке. Заплатив по счету, подождал, пока Уокер наденет полицейский шлем.

— Надо сообщить его сестре, я не представляю, что будет, ее убьет это известие, — сказал Уокер. — А вот ее мужа вряд ли. Они никогда не ладили с Тео.

Ратлидж остановился на полпути к выходу:

— Думаете, он мог совершить такое убийство?

— Он инвалид, передвигается в коляске. Полиомиелит.

Выйдя из магазина-кафе, Ратлидж взглянул на море. Грозовая гряда облаков была уже далеко на горизонте и уходила в направлении Франции.

Впереди ждало самое неприятное из того, что случается на его службе, — принести ужасную весть в семью погибшего. Ратлидж мог возложить эту обязанность на Уокера, но это было не в его характере.

— Каким образом он заманил Хартла на обрыв? — спросил Уокер, когда они сели в машину. — Да еще после наступления темноты. Хартл был очень осторожен и не пошел бы туда без причины.

Они в молчании доехали до Истфилда. Констебль Уокер указал путь к дому сестры Хартла.

На этой улице стояли скромные одноэтажные дома с низкими крышами и задними двориками. Среди них был и дом сестры Хартла.

Когда они вышли из машины, Уокер прервал молчание:

— Я уже три раза приносил скорбную весть. Надеюсь, это будет последний.

Они пошли к дому. Слева от двери в окне шевельнулась занавеска.

Стучать не пришлось, потому что дверь открыла женщина, на ее лице застыла тревога, светлые брови озабоченно сдвинуты.

— Констебль Уокер. — Она перевела взгляд на Ратлиджа.

Женщина была совсем не похожа на брата. Маленькая, пшеничного цвета светлые волосы, мягкие черты лица, карие глаза. За ней, в тени, виднелся мужчина в инвалидном кресле, на лице его было кислое выражение.

— Миссис Уинслоу, это инспектор Ратлидж из Лондона…

Лицо женщины исказилось.

— Это Тео? О боже, что с ним? Я так и знала, когда вчера вечером он не зашел…

— Боюсь, вы правы, миссис Уинслоу. Его нашли сегодня рано утром в Гастингсе.

Она закрыла лицо руками и заплакала. Ее муж протянул руку, как будто хотел ее поддержать, но тут же отдернул.

Ратлидж мягко взял ее под руку и провел в маленькую комнату, где раньше заметил движение занавески, усадил на жесткий, набитый конским волосом диван. Человек в инвалидном кресле вкатился за ними со словами:

— Так что с ним случилось? Скажите.

Вместо ответа, Ратлидж предложил:

— А сейчас, констебль, может быть, мистер Уинслоу покажет вам, где можно приготовить чай, думаю, его жена будет благодарна.

Ему показалось, что Уокер сейчас откажется, потому что у него от удивления вытянулось лицо. Но констебль быстро спохватился — видимо, понял, что надо убрать из комнаты мистера Уинслоу.

— Где у вас кухня? — обратился он к инвалиду, как будто существовала проблема найти кухню в маленьком домике.

Уинслоу бросил недовольный взгляд на жену, потом на Ратлиджа, но, поняв, что слова инспектора носят приказной характер, круто развернулся и покатил из комнаты.

Ратлидж достал из внутреннего кармана чистый носовой платок и предложил плачущей женщине. Она взяла с благодарностью, и он, понизив голос, чтобы не было слышно в соседней комнате, спросил, пытаясь отвлечь ее от горестных мыслей:

— Ваш брат был на фронте?

Она кивнула.

— Вместе с другими добровольцами из Истфилда?

Ее «да» прозвучало приглушенно в платок. Потом она подняла на него глаза и, встретив его взгляд, как будто потеряла дар речи. Страшная истина стала доходить до ее сознания.

— Он… он был… как те… другие?

— Мне очень жаль. Да.

— Я думала… Думала, что произошел несчастный случай на дороге, авария. Он неважно себя чувствовал, но отправился в Гастингс на машине. Фирме задержали морскую доставку из Лондона партии лака. И мистер Кентон просил его найти несколько банок, чтобы пока перебиться. Брат вообще не должен был садиться за руль. Но не мог отказать мистеру Кентону. Я сначала подумала… вдруг пришло в голову, что он покончил жизнь самоубийством, чтобы нас освободить.

Голос ее прервался, а Ратлидж почему-то вспомнил Розмари Юм. Иногда убийство не самая ужасная весть для семьи.

— Почему вы думали, что он может покончить жизнь самоубийством? — спросил он чуть помедлив, давая ей время прийти в себя. В соседней комнате слышалось звяканье чашек и тихие голоса, там переговаривались двое мужчин, которых устранили от разговора.

— Его желудок. Он стал болеть… Раньше брат любил поесть, но в последнее время стал опасаться. Никакого сыра, ни соусов, ни карри. Ничего острого. Он любил в холодные вечера выпить горячего сидра с пряностями. Все пришлось забыть — только отварное мясо, овощи и картофель. Раньше его излюбленным блюдом был пастернак на гусином жире, но о нем пришлось забыть. Ему казалось все безвкусным, а иногда его желудок отвергал и такую еду, он испытывал страшные боли, его стоны продолжались часами. Вирджил говорил, что ему плохо от этих стонов. Но я так жалела Тео и молилась, чтобы его мучения прекратились.

— Он жил вместе с вами?

— Вначале, когда вернулся домой из госпиталя. Тогда никого больше не было, мама и отец умерли. Мэри с ребенком унесла испанка еще до его ранения. Наверное, это надорвало ему сердце, хотя он никогда не упоминал о них после возвращения. Он один пошел на кладбище, даже не просил меня пойти с ним, чтобы показать могилу. И как только смог, вернулся на ферму, где жил один. Конечно, ферма уже не работала, просто он жил там. Он чувствовал себя уютно среди воспоминаний о тех, кто жил там прежде. Так он сам сказал. Уютно. Как будто он мог с ними говорить там.

— Какие отношения были у Тео с вашим мужем?

— Не очень хорошие. — В голосе женщины слышалась покорность судьбе. — Брат не хотел, чтобы я выходила за Вирджила, говорил, что я его не люблю, а жалею. — Она поколебалась немного, потом спросила: — Как он умер? Быстро? — И напряженно ждала ответа.

— Довольно быстро, — ответил Ратлидж. — Вы ведь слышали и о других смертях?

— О да. Все только об этом и говорят в Истфилде, а теперь станут сплетничать и про Тео. Я чувствую вину, потому что сплетничала иногда вместе с ними, теперь знаю, это было плохо.

— Скажите, были у вашего брата враги? Он что-нибудь вспоминал неприятное, связанное с войной?

— Он никогда не говорил о войне. Во всяком случае, со мной. Он пришел домой, снял форму и стал жить как прежде. Я спрашивала о том, как его ранило, наверное, было очень больно, а он ответил, что это был билет домой.

— Ваш брат с кем-то дружил, был особенно близок? Был у него друг в Истфилде? Или враг?

— Не было таких, кто хотел бы убить Тео. Мой брат был хороший человек, никогда ни с кем не ссорился, рано начал работать вместе с отцом у Кентона, не жаловался на судьбу. Его все любили. — Голос ее оборвался, она замолчала, уставившись в пространство, потом продолжила: — Не могу понять, кто мог такое сделать. Он не имел много денег, хотя никогда не брал в долг, обходился без этого.

— А когда вернулся из Франции, то был в хороших отношениях со всеми, с кем вместе там воевал? Не было никаких проблем, например, с Энтони Пирсом?

— Не знаю. То есть я никогда не слышала, что у него с кем-то проблемы. Он никогда не искал неприятностей. Конечно, они все изменились. Они никогда не сидели вместе и не обсуждали, что делали в окопах. Как будто никогда этого не было. Но ведь на самом деле было, не так ли? — Миссис Уинслоу нахмурилась. — Тео дали медаль. Наверное, он был храбрым. Но я не знаю, за что он ее получил.

Такое часто приходилось слышать Ратлиджу с тех пор, как он вернулся в Англию. Военной цензурой запрещалось писать в письмах подробно о том, где они находятся и что делают. И родные часто не имели понятия, что происходило на войне — было это в окопах или на корабле. Представления близких были далеки от того, что происходило во Франции. Он встречал одну женщину, которая со всей искренностью убеждала, что ее погибший на войне сын спал на хорошей кровати и ему меняли простыни. Она гордилась этим и верила, потому что сам сын ей так рассказывал. Ратлидж, естественно, не разубеждал ее, сын так ей говорил для ее же блага. И когда она спросила, в каких условиях он сам был на фронте, он заверил ее, что тоже имел возможность спать в нормальных условиях. И наградой была ее улыбка, как будто она была за него рада. Разумеется, многие семьи знали правду о той невыносимой обстановке, в которую попали родные им люди, но и они часто предпочитали ложь во спасение.

Хэмиш сказал: «Мы должны были умереть. Вот что мы там делали. Умереть ни за что, просто так».

Ратлидж поморщился.

Миссис Уинслоу неправильно истолковала его гримасу.

— Надо было спросить его о войне? Это было важно?

— Нет, — ответил он, — это совсем не важно.

Тут вошел констебль Уокер с подносом, и миссис Уинслоу обрадовалась ему, как спасительной соломинке. Муж вкатился следом, быстро окинул взглядом лица жены и Ратлиджа, как будто пытался уловить, о чем был разговор.

Вскоре они простились, когда подошли к машине, Уокер сказал:

— Надеюсь, Господь поможет нам разобраться в этом деле.

Подбросив Уокера в полицейский участок, Ратлидж направился к священнику церкви Святой Марии.

На табличке на воротах церкви было указано — викарий Оттли. Пока Ратлидж раздумывал, с чего начать — с осмотра двора или со священника, к нему навстречу вышел из своего дома сам викарий.

— Вы инспектор из Лондона, — сказал он, подойдя к Ратлиджу. И надел очки, вглядываясь. — Да, вижу. Хотите поговорить со мной? Я собирался навестить миссис Уинслоу, чтобы поддержать ее, как смогу. Констебль тоже просил меня об этом.

— Меня зовут Ратлидж. Я из Скотленд-Ярда. Не уделите мне пять минут вашего времени? Где мы можем поговорить, чтобы нам никто не мешал?

Викарий показал в направлении скамьи под раскидистой яблоней между церковью и своим домом, там было много тени, а солнце начинало припекать.

— Здесь вас устроит? Моя домохозяйка моет полы, и боюсь, ей не понравится, что мы наследим.

Ратлидж прошел первым, викарий за ним. Прежде чем сесть, он смахнул со скамьи пыль носовым платком. Оба уселись по разным концам скамьи, чтобы легче было разговаривать.

— Печальные обстоятельства возникли вдруг у нас, сказал викарий, вздохнув, — я все время об этом думаю. Четыре убийства! Никогда не было такого в Истфилде.

Ратлидж слышал жужжание пчел у себя над головой, там, где были завязи новых яблок.

— Хочу поговорить об Истфилде именно с вами. Вы здесь давно служите приходским священником?

— Почти тридцать лет. И двадцать из них без поддержки моей дорогой жены. Но ко всему привыкаешь и справляешься.

— Это верно. Вы знали тех четверых, которые были убиты? Что можете о них рассказать? Я не спрашиваю о тайне исповеди, но о ваших наблюдениях, вы ведь видели их с самого детства до взросления и потом уже взрослых повоевавших мужчин.

— Они были мальчиками, как все. Иногда дрались, проказничали, большинство из них. Исключение составлял Энтони Пирс, он не входил в их шумную компанию и играл с ними нечасто. Но все-таки пару раз случались довольно серьезные потасовки, а потом они выросли и набрались достаточно сил, чтобы помогать дома, и все изменилось. Детство кончилось. С них требовали не только собрать яйца в курятнике по утрам или привести корову с луга после школы. Они стали заниматься тяжелой работой — убирать коровники, работать в поле, собирать урожай, делать все, что делали взрослые. Некоторым удалось продолжить учиться в школе, некоторым меньше повезло. Хартлу пришлось работать с отцом у Кентона. Только братья Пирс были отправлены в частную школу. Словом, шалости и драки прекратились.

— А были какие-нибудь между ними недоразумения перед тем, как они отправились на фронт, или после, когда оттуда вернулись? Что могло привести к убийству?

Священник покачал головой:

— Никогда ничего такого не слышал. Но ведь они могли мне не сказать, верно? Если что-то было на войне, тайна исповеди осталась у капеллана. Все осталось во Франции.

Хэмиш пробурчал: «Так он тебе и скажет».

Но он должен был спросить. И Ратлидж сделал последнюю попытку:

— Я не прошу открывать тайну исповеди. Но поймите, это поможет спасти другие жизни, если я стану двигаться в верном направлении.

Он вдруг вспомнил дело, так и не раскрытое инспектором Камминсом. Может быть, с ним существует связь и все кроется в причине преступлений? Он должен докопаться до сути.

«Начни с самого простого», — посоветовал Хэмиш.

Хороший совет. Но не очень дельный.

Ратлидж поблагодарил священника и пошел к Уокеру.

— Каждый из них был на войне, — сказал он констеблю. — Каждый воевал, и большинство были там вместе. Есть исключения — например, Пирс. Мне нужен список всех до одного.

Уокер озабоченно нахмурился. У него не хватало времени, он не спал несколько ночей.

— Я уже начал работать над ним, сэр. Моряков тоже писать?

Ратлидж вздохнул:

— Всех. Кто воевал.

Уокер взял лист бумаги из ящика стола и начал писать, бормоча про себя, вспоминая дом за домом.

Ратлидж терпеливо ждал, глядя, как растет список имен.

— Семь. — Уокер повернул к Ратлиджу лист, чтобы тот мог прочитать имена и воинские звания.

— Очень хорошо. И сколько из них росли вместе?

— Все, кроме одного. — Уокер указал в списке на Элистера Нельсона. — Этот приехал сюда с отцом, когда тот начал работать на пивоварне. Он был на три года младше остальных, когда объявили войну. Потом, когда ему исполнилось семнадцать, пошел добровольцем на флот.

— Тогда вычеркните его. Остается шесть. Разыщите их и приведите сюда. И предупредите, что им придется покинуть дом дня на три. Может, потребуется и больше, но для начала пусть будет три.

— Но у многих семьи и работа, они не могут…

— Скажите им, пусть найдут кого-нибудь помочь по хозяйству или на работе на эти три дня. Но они должны быть здесь до темноты.

— Зачем это? Они же спросят, в чем дело.

— Им пока не надо знать. Я собираюсь запереть их здесь и никого к ним не пускать.

— Забрать их в участок? Но ведь они ничего не совершили. Это будет немного жестоко…

— Убийство еще более жестоко. Я хочу, чтобы они были под присмотром, пока я не приеду. И вы ответите головой, если кто-то из них отсюда уйдет.

— А где вы будете в это время?

— Займусь теми, чьи медальоны оказались у нас. И если не получу ответ в Истфилде, придется уехать, но я должен быть уверен, что, пока буду отсутствовать, здесь никого больше не убьют. Я оставлю письменный приказ. Вы не будете отвечать за мои действия.

Уокер некоторое время смотрел на инспектора.

— Думаете, что эти, в списке, могут быть следующими? Сэр! Один из них — мой племянник.

— Тем более у вас есть причина запереть его. Один уже погиб, несмотря на мое присутствие здесь. И я не хочу, чтобы убили еще кого-то, пока я буду в другой части страны. У нас нет возможности охранять их каждого по отдельности, и не думаю, что в Гастингсе нам выделят для этого людей. Но если убийца следует своему плану, то очередное преступление должно произойти через три дня. Поэтому надо лишить его такой возможности.

Однако отдать приказ было легче, чем его выполнить. После того как Уокер с большим трудом собрал всех в участке, их надо было еще убедить остаться здесь так надолго.

— Да поймите, не могу я отсутствовать три ночи! — кричал Гектор Маршалл. — Мне надо доить коров, кур кормить…

У другого беременная жена должна вот-вот родить.

Еще двое заявили, что способны сами за собой присмотреть и не нуждаются в охране полиции.

Ратлидж сказал в ответ следующее:

— Я уверен, что Тео Хартл прореагировал бы так же. Он был посильнее любого из вас. Но он был убит.

Племянник Уокера, Билли Таттл, вдруг заявил:

— При всем уважении к вам, сэр, что, если это один из нас? Убийца. И мы все будем заперты с ним? — Он посмотрел на остальных с виноватым видом. — Я же не утверждаю наверняка, но, признайтесь, у каждого есть такие мысли.

Последние двое, войдя, поинтересовались, что они сделали такого, чтобы их запереть, и наотрез отказались сидеть в подвале.

Ратлидж терпеливо выслушал всех.

— Так. Давайте все упростим. Не надо и жребий тянуть. Кто согласен добровольно стать пятой жертвой? Сделайте шаг вперед. Я освобожу его, и он проверит, есть ли в списке убийцы. А если убийца среди вас, он поостережется здесь убивать, потому что не дурак.

Это заставило мужчин отрезветь и задуматься.

— Ваш план не сработает, — сказал Маршалл, невысокий, крепко сбитый, со сломанным носом, явно недолюбливающий полицию. — Вы не можете быть уверены, что маньяк охотится за одним из нас. А если следующий зеленщик, например? Или мастер пивоварни, или священник, клерк в гостинице?

— Так вы соглашаетесь добровольно проверить? — спросил его Ратлидж.

— Я не…

Ратлидж оборвал его:

— Напоминаю вам, что каждая жертва оказалась ночью в полном одиночестве. Никто не видел убийцу в городке, как он пришел и ушел. Предложите план лучше моего, я его обдумаю.

Маршалл не сдавался:

— Слушайте, мы не знаем, почему убиты те четверо. Я не говорю, что они совершили или не совершили что-то такое, из-за чего были убиты. Но моя совесть чиста. Почему я должен прятаться, поджав хвост?

Наступило долгое молчание.

Мужчины переговорили, повернувшись к Ратлиджу спиной, потом племянник Уокера объявил общее решение.

— Трое суток, — сказал он, — ни дня больше.

— Спасибо. Но предупреждаю, если доставите неприятности констеблю, я вас привлеку за неповиновение полиции. Ясно?

За всех ответил Гендерсон:

— Ясно. А что вы будете в это время делать?

— Прослежу связь между мертвыми и живыми. Или вы мне расскажете, объясните причину случившегося, может быть, вы знаете что-то такое, о чем не знаем мы с констеблем. Что произошло во Франции?

— Ничего, — сказал Гендерсон, — ровно ничего такого, что могло привести к убийству, ни тогда, ни сейчас. Мы все отслужили с честью. — В его голосе звучала убежденность.

Но Гендерсон не был со всеми с самого начала, он присоединился позже, потому что был на три года младше и пошел добровольцем в семнадцать. И служил он в новой танковой части. Отдельно. Как и Энтони Пирс. Тем не менее именно Пирс был убит.

Больше никто не высказывался. Ратлидж подождал, переводя взгляд с одного на другого. И они по очереди опускали глаза, даже Маршалл.

Хэмиш ясно сказал в наступившей тишине: «Это могло быть не то, что они сделали, а то, что не сделали. И поэтому не помнят».

Через полчаса Ратлидж покинул Истфилд.

Уокер проводил его словами:

— Надеюсь, вы отыщете что-нибудь, что оправдает их трехдневное заключение.

Сначала Ратлидж поехал в Гастингс узнать, что удалось выяснить по поводу пребывания Хартла в городе.

В голосе инспектора Нормана слышалось нескрываемое раздражение.

— Прошло слишком мало времени. Но его видели в магазине, где продают лак, в половине одиннадцатого утра. У них не было того, что он хотел купить, и он отправился в другой магазин, но он был закрыт. Хартл вернулся туда через полчаса и купил нужное количество лака. Четыре банки. Договорился, что заедет за ними позже, в два часа. Потом появился в маленьком пабе, который обычно посещают рыбаки. У него там работает друг, повар, с которым они были вместе во Франции. Хартл всегда заходил к нему, когда бывал в Гастингсе. Сначала повара не оказалось на месте, повез тещу в больницу по подозрению на аппендицит. Мы проверили, ей действительно назначена операция. Хартл ждал его в пабе, и повар вернулся в Гастингс из Истбурна, куда отвозил тещу, в три пятнадцать. Они посидели минут двадцать, Хартл еще расспрашивал, может ли семья повара заплатить за медицинское обслуживание. Незадолго до четырех он отправился забрать банки с лаком, скорее всего по пути домой, так сказал повар. Он не видел причины, почему Хартл мог задержаться, ведь он уже купил, что хотел. Мы знаем точно время, когда он ушел из паба, — около четырех. Есть дюжина свидетелей, которые могут подтвердить. После этого его след потерялся.

— Значит, в это время он и встретился с убийцей.

— Неизвестно, но, возможно, к концу дня у меня будет больше сведений.

— Где машина, на которой он приехал в Гастингс?

— Пока не нашли. Но найдем. Мне не нравится идея, что этот убийца здесь разгуливает. Пусть возвращается в Истфилд, пока вы не добьетесь результатов и не узнаете, кто он такой.

— Этот повар, которого навещал Хартл, он чист?

— О да. К тому же он бы никак не справился с Хартлом, при всем желании. Чахоточный, по моему мнению, тощий как палка.

Ратлидж разочарованно вздохнул.

— Продолжайте поиски. Я еду в Лондон узнать о владельцах этих медальонов. Если понадоблюсь, звоните сержанту Гибсону в Ярд.

Но он не сразу покинул Гастингс. Сначала отправился на поиски паба. Это маленькое заведение было предназначено для рыбаков, которые плотно едят ранним утром и ложатся спать до девяти вечера, чтобы подняться перед восходом и уйти в море.

Хэмиш сказал: «Хартл не должен был задерживаться, если хотел вернуться домой не поздно».

Но в этот раз задержался. Кто-то его преследовал? Или убийца знал накануне, что его послали в Гастингс? Просто удивительно, как он узнал привычки первых трех своих жертв и где можно найти их поздно ночью одних. Если он вел наблюдение за ними, значит, сам жил в Истфилде.

Повар по имени Билл Мейсон как раз готовил рагу для ужина, и Ратлидж пошел на то, чтобы допросить его на кухне, без отрыва от работы.

В маленькой, набитой людьми шумной кухне было так жарко, что подверженный клаустрофобии Ратлидж вскоре почувствовал, как по лицу течет холодный пот.

— Я уже все рассказал людям инспектора Нормана, — сказал Мейсон.

Он начал жарить мясо и теперь резал картофель и овощи, чтобы добавить в сковороду. Инспектор Норман описал его как тощего, но он был похож на скелет, обтянутый кожей, руки у него дрожали, щеки ввалились, и один глаз подергивался.

Ратлидж узнал симптомы. Не истощение, а контузия. У него заложило уши. Пришлось сглотнуть.

— Они спрашивали, когда пришел сюда Хартл и когда ушел.

— Он кого-то боялся?

Серые ввалившиеся глаза взглянули испуганно.

— Боялся?

— Да. Чего-то. Или кого-то. Вы воевали с ним вместе во Франции?

— Мы встретились в госпитале. Мы никогда не воевали вместе. — Повар повернулся к сковороде.

Кто-то в это время крикнул на кухню, требуя сэндвич с ветчиной и маринованными огурцами. Помощник повара, который прислушивался до этого к их разговору, неохотно пошел выполнять заказ. Мейсон взглянул ему вслед и сказал:

— Не знаю, был ли он напуган, не могу знать. То есть не совсем так. Он встретил кого-то, пока искал лак. Но не мог вспомнить, кто этот человек, и это его беспокоило. Он не шел у него из головы. Когда я вернулся в паб, он меня ждал. Хотел, чтобы я вместе с ним пошел поискать того человека и помочь его узнать. Но я сказал, чтобы он шел один.

— Почему он считал, что вы можете его узнать?

— В госпитале были дни, когда Тео лежал почти без сознания. Может быть, он решил, что я все-таки вспомню, сказал, что это для него очень важно. — Мейсон закончил резать картошку.

— Значит, он считал, что это кто-то из госпиталя?

— Не знаю. Сказал, что непременно надо узнать.

— А тот человек узнал Хартла?

— Не знаю. Он не говорил. Но сказал, что не хочет, чтобы это был чей-то отец.

— Чей отец?

Руки повара уже тряслись. Он отложил морковь, которую пытался почистить, и схватился костлявыми пальцами за край стола, наклонив голову.

— Уходите. Сейчас. Я не могу больше, вы давите на меня. Прошу.

Ратлидж сквозь нарастающий шум в ушах слышал собственный настойчивый голос. И голос Хэмиша, который чрезмерно активизировался.

— Чей отец?

Повар резко побледнел, глаза его стали бессмысленными. Хэмиш почти орал, чтобы он прекратил допрос. Ратлидж сам чувствовал, что теряет над собой контроль, темнота окутала его мозг, в ушах звучали такие оглушающие ружейные залпы, что хотелось зажать их руками.

Он здесь, чтобы выполнить важную задачу. Ратлидж ухватился за эту мысль, цепляясь за остатки уплывающего разума.

И повторил:

— Чей?

Он едва смог расслышать ответ. Шепот едва пробился сквозь гром оружейных выстрелов.

— Он не сказал… Ради бога, он бы мне все равно не сказал. Но я позволил ему идти разыскивать этого человека в одиночку. Потому что я трус.

Ратлидж дотянулся до плеча Мейсона и дружески похлопал, но тот отшатнулся испуганно, сполз на пол и свернулся в клубок, как будто защищая свое тело от удара.

Пристыженный, Ратлидж выбрался из кухни, с трудом нашел выход на улицу. Прислонился к машине. Его тошнило. Звуки постепенно возвращались. Спустя некоторое время темнота отступила. Он выпрямился, пытаясь игнорировать Хэмиша, все еще терзавшего его мозг.

Глава 9

Оставив автомобиль около паба, Ратлидж пошел сам не зная куда, проходил улицу за улицей, меняя направление, и спустя некоторое время оказался перед витриной маленького магазина, под полосатым тентом, предоставлявшим спасительную тень от жарких солнечных лучей. Постепенно в фокусе зрения появились фигурки из фарфора, веера, куклы в красочных костюмах, серебряные коробочки для нюхательного табака, украшенные эмалью, и черные лакированные шкатулки с расписными крышками, где изображались сказочные сюжеты.

Он понятия не имел, где находится. Посмотрев на название магазина, он понял, что это комиссионный, где выставлены на продажу вещи русских эмигрантов.

Он огляделся — вдали маячил меловой утес, теперь зеленый в лучах солнца, где было найдено тело Хартла. Взяв его за ориентир, он двинулся в восточном направлении и вскоре вышел на одну из боковых улиц, спускавшихся к морю.

Взглянув на часы, он понял, что бродил больше часа. Выругавшись, хотел повернуть к пабу, где оставил автомобиль, как вдруг еще одна витрина привлекла его внимание.

Это был магазин старинного оружия. Чего здесь только не было: золотые эполеты гвардейцев, целый набор мечей, на полированном столике оловянные солдатики, выстроенные на поле сражения, ржавые алебарды, книги по тактике боя, тоже старинные, двуствольный пистолет, даже облупленная каска времен кайзера Вильгельма с острым шишаком и длинное копье родом, наверное, из Восточной Африки.

Он решил войти. Хозяин, пожилой, с седыми прядями в светлых волосах и светло-голубыми глазами, оторвался от своего занятия — штопанья носка и улыбнулся.

— Ищете что-нибудь особенное? — спросил он звучным голосом.

— Опознавательные солдатские медальоны времен войны. Видели такие? Есть у вас?

Хозяин снова улыбнулся, от уголков глаз побежали лучики морщин.

— Таких вещей не найти в продаже. Они были непрочные. Другое дело — пуговицы, военная форма. У меня есть крючок от мундира гренадера, сапоги со шпорами, офицерский свисток, гильзы.

Хэмиш на время притих. Ратлидж уже хотел покинуть магазин, как вдруг его внимание привлек некий предмет. Он был помещен в запертой витрине под стеклом, где лежали более мелкие и дорогие вещи.

Трубка из слоновой кости, черепаховая сигаретница, кремневый нож, несколько фигурок из свинца, американский солдат времен Гражданской войны. Целая россыпь пуговиц, часов, колец и других вещиц с инициалами владельцев.

Он указал на нож:

— Что скажете об этом?

— Он довольно древний. Вытесан из цельного камня. Джентльмен, который его принес, сказал, что его нашел дед, работая в саду. Он попытался там найти другие предметы древнего захоронения, но ничего больше не оказалось. — Хозяин открыл витрину и достал нож. — Видите следы обтесывания, возьмите, только осторожнее, он очень острый.

Ратлидж подержал нож, разглядывая.

— И как его использовали?

— Доктор Батлер, который иногда сюда заходит, говорит, что нож должен был вставляться в кусок дерева наподобие рукоятки, тупым концом. Чтобы пробить толстую, покрытую густой шерстью шкуру мамонта, нужна была рукоятка. Футляр делали из кожи, которую, вероятно, замачивали, чтобы получить нужную форму. Конечно, не сохранилось ни дерево, ни футляр из кожи, все давно сгнило.

— Понятно. — Ратлидж осторожно потрогал лезвие. Оно все еще было острым. Удивительно. — Где его нашли, вы говорите?

— Я не говорил. Как мне сказали, тот дедушка жил в Восточной Англии. Там много кремня.

Хозяин магазина снова полез в витрину и достал несколько необработанных круглых серых камней. Один был расколот пополам, и в разломе виднелся блестящий черный кремень. Ратлидж хорошо знал, как выглядит кремень. Но он дал возможность объяснять хозяину, как делали кремневые ножи. Каменный век или нет, но те, кто умел их делать, владели монополией, пока не научились другие. Немного лучше и быстрее. Нанести удар таким ножом и не сломать — на это требовалось умение и знание.

Ратлидж задумался.

— Но от того места до вашего магазина длинный путь.

— Я тоже такого мнения. — Хозяин пожал плечами. — Это прекрасный образчик. Только он так и не был продан. Не много любителей древностей сейчас. Я его держу больше из интереса. Что за магазин старинного оружия без таких самых древних образцов?

— Вы помните всех, кто приносил вам вещи?

— Вел записи несколько лет. Иногда перечитывал. Например, был меч одного из генералов Наполеона, с золоченой рукоятью и именем владельца. Мне так не хотелось с ним расставаться, но нужно зарабатывать деньги.

Хозяин достал из-под прилавка потрепанный журнал с перечнем вещей, которые приносили на продажу, а также датой приобретения и ценой. И прекрасными рисунками каждой вещи.

— Давайте посмотрим. — Он полистал, пока не нашел то, что требовалось. — Вот. 1908 год. Лезвие кремневого ножа. — Он показал на рисунок тушью. — Продан мне за пятнадцать фунтов Чарльзом Генри. Нет доказательств его древности. Но он хорошей работы, и мне понравился. Хотя так и не принес мне прибыли.

Ратлидж поблагодарил хозяина и хотел уходить, но передумал и спросил о цене ножа.

— Шестнадцать фунтов. Надо же вернуть цену с небольшим процентом.

Ратлидж купил нож, попросил его завернуть и положить в коробку. Он хотел отправить его почтой. Через десять минут он покинул магазин и пошел искать почту. Найдя, послал небольшую посылку старшему инспектору Камминсу с коротким письмом следующего содержания:

«Нашел это в Гастингсе, Суссекс. Сказали, что он древний, но, мне кажется, тот, кто владел мастерством, мог изготовить подобный в наши дни. Добавить рукоятку, кожаный футляр, и будет прекрасное оружие. Может быть, это объяснит тот кусочек кремня, найденный в ране того человека. И объяснит, почему он был принесен в жертву. Нож не такой древний, как Стонхендж, по всей вероятности, им пользовались. Убивали не только животных, но и людей. Как вы думаете?»

Потом позвонил в Ярд. Оказалось, что сержант Гибсон уже отыскал тех троих, кому принадлежали медальоны.

У него было время обдумать, с кем встретиться в первую очередь, путь предстоял длинный. Он выбрал человека, чье имя было связано с Энтони Пирсом. Пирс у него в полку был офицером. Капрал Трейнер жил в Белтоне, графство Йоркшир. Ратлидж ехал всю ночь, наверстывая время. Остановился в Стаффорде, в отеле недалеко от железнодорожного вокзала. Это был индустриальный район, и городские строения покрывал черный слой копоти. Узкие улочки Стаффорда, высокий шпиль церкви напомнили гравюры германских городков.

Позже, тем же утром, он приехал в Белтон, небольшой городок, и спросил в местной полиции адрес Трейнера. Трейнер жил в одном из викторианских коттеджей, стоявших вдоль дороги за церковью и отличавшихся только небольшими садиками. Маленькая арка ворот пятого в ряду дома была обвита цветущими розами. На табличке, воткнутой в землю около ворот, значилось название коттеджа — «Весенний». Ратлидж подошел к двери, поднял молоток в виде латунного дельфина, чтобы постучать, но в это время дверь открылась, на пороге возникла молодая женщина и поинтересовалась, что ему надо.

Ратлидж назвал себя и спросил, может ли он поговорить с капралом Трейнером.

Женщина пригласила его войти, крикнув через плечо:

— Дорогой, здесь мистер Ратлидж из Скотленд-Ярда, к тебе.

Она провела Ратлиджа в гостиную. Хотя занавески были отдернуты, в комнате показалось сумрачно после улицы, где сияло солнце. В кресле сидел человек, под спину была подложена подушка, рядом с креслом стояла трость. Он встал при появлении Ратлиджа и протянул руку.

Глаза его остались пустыми, незрячими. Он ждал, когда гость подойдет.

Ратлидж пожал протянутую руку и сел на предложенный стул. Хозяин дома был светловолос, с широкими плечами и красным лицом в шрамах.

— Что вас привело к нам, инспектор? — спросил он, в голосе прозвучало любопытство, и только. Если он и имел нечистую совесть, то привык это прятать.

Ратлидж кратко объяснил причину своего визита и добавил:

— Скажите, у вас все еще сохранились опознавательные медальоны?

— У меня их не было. Тех, о которых вы говорите. Я просто делал нашивки на свою форму, в основном изнутри карманов.

Неожиданный ответ.

— Вы уверены? Это очень важно.

— Конечно, уверен. Сказать по правде, многим моим товарищам на фронте не нравились эти диски. Я воевал в регулярной армии. Пока не случилось со мной этого. — Он показал на глаза.

— Знали ли вы офицера по фамилии Пирс? Энтони Пирс.

Трейнер покачал головой:

— Нет. Это имя ни о чем мне не говорит. А я должен его помнить?

— А Истфилд в Суссексе что-нибудь вам говорит? Или имена — Уильям Джефферс, Джеймс Роупер, Тео Хартл?

Трейнер озабоченно нахмурился:

— Боюсь, что не смогу вам помочь, здесь какая-то ошибка.

— Ваши данные были указаны на медальоне, который я видел. Никакой ошибки.

— И вы говорите, что это должно иметь ко мне отношение? Но почему?

— Не знаю, — ответил Ратлидж, чувствуя, как его охватывает усталость. Он проделал такой длинный путь, и все бесполезно. А времени не остается. Ему было отпущено всего три дня. Слишком мало, чтобы зря проехать такое расстояние.

— Может быть, что-нибудь случилось с вами во Франции. Например, кого-то могли обвинить в том, что вы ослепли по его вине. И за это полагается месть.

— Месть — сильное чувство. Но если бы мои товарищи чувствовали, что надо за меня отомстить, они выместили бы все на германцах, а не на британцах. Это был немецкий осколок.

Ратлиджу ничего не оставалось, как только попрощаться. Он просил Трейнера позвонить в Ярд, если хоть какая-нибудь деталь всплывет в его памяти.

Миссис Трейнер проводила его до двери. Он извинился, что побеспокоил их, и она сухо ответила:

— Никогда раньше не присутствовала при расследовании убийства. Ваш приход немного встряхнул нашу рутинную жизнь. Но мой муж говорил правду, инспектор. Он всегда говорит правду.

Ратлидж поблагодарил ее и пошел к воротам. Его догнал голос Трейнера. Мужчина возник в дверях, и жена поспешила на помощь, но он нетерпеливо отстранил ее:

— Да оставь меня, Люси. Не надо со мной нянчиться, все в порядке. Вы еще не ушли, инспектор?

— Нет, еще здесь. Что случилось?

— Я был прав, когда сказал, что не знаю вашего Энтони Пирса. Но там был другой Пирс — Дэвид, кажется, так его звали. Лейтенант у саперов. Его прикрепили к нашему дивизиону на пару недель. Я с ним не встречался, но слышал о нем. Вам это пригодится?

— Дэвид? — переспросил Ратлидж.

— Нет, постойте, кажется, не Дэвид. — Слепые глаза обратились к небу. Трейнер задумался, вспоминая. — Дэниел. Точно, Дэниел Пирс. — Пустые глаза вновь вернулись к тому месту, где должен был стоять Ратлидж. — У него была репутация баламута. Вот почему я о нем знал. Но сапер был классный, так все говорили.

Трейнер был доволен собой, он одержал маленькую победу над своей слепотой, убедив Скотленд-Ярд, что он надежный свидетель, даже если не видит, как все.

— Вы очень помогли, — сказал ему Ратлидж, еще раз поблагодарил и пошел к машине.

Когда он уже готов был отъехать, Хэмиш спросил: «Он еще там?»

Ратлидж оглянулся. Трейнер стоял в открытых дверях, как будто пытался вобрать в себя жизнь за порогом дома. Жена его, как наседка, суетилась возле, словно боялась, что пребывание на свежем воздухе может ему повредить.

Пока Ратлидж добирался до Уэльса, разразилась гроза, и ему пришлось укрыться в маленькой гостинице, не доехав нескольких миль до цели. Валлийская граница была когда-то такой же беспокойной, как шотландская. В отеле, принимавшем в основном тех, кто был проездом из Уорчестера, сегодня собрались те, кого застала непогода на их обратном пути в Англию.

Ратлидж сел у барной стойки, поглядывая на сверкающие молнии за окном. Интересно, что может ему рассказать валлийский сапер? Он сделал заказ бармену и, заметив, что тот прихрамывает, а на руке у него длинный шрам, спросил:

— Тоже воевали?

Бармен хмуро улыбнулся:

— Пришлось. Вы тоже?

Ратлидж назвал свою часть, но не звание.

— Вы были на Сомме, мой брат там погиб.

— Это была кровавая баня, — согласился Ратлидж.

Бармен принес кружку эля.

— Я с трудом привыкаю к гражданской жизни, — сказал он. — Может быть, из-за брата, но жизнь как бы потеряла всякий смысл. Мы были с ним близки.

— А ваша семья?

— Отец задает мне этот вопрос снова и снова, как быть с женой и детьми. А у меня нет ответа. Наверное, я изменился, а они — нет.

Он отошел обслужить другого посетителя, водителя грузовика, а потом вернулся к Ратлиджу.

— А как вы справляетесь?

— У меня хватило ума не жениться перед войной. Кажется, я был прав. — Он взглянул на бармена. — А что вы сделали с вашими опознавательными медальонами, когда вернулись?

Бармен отрывисто рассмеялся:

— Превратил в прах, сжег в камине. Если бы так же легко можно было сжечь все, что с ними связано.

Люди все прибывали, и вскоре бармену стало некогда разговаривать с Ратлиджем. Он взял кружку и пошел к пустому столику у окна. Не успел он допить свой эль, как гроза пронеслась дальше, кончилась так же внезапно, как налетела, ливень перешел в мелкий дождик, и выглянуло солнце.

Он покинул бар, выяснив, что Джонс живет в таком маленьком городке, который даже не обозначен на карте, которую он прихватил с собой. Маленькие домики с покатыми крышами прилепились на склонах холмов. Казалось, что только дорога поддерживает их там, не давая соскользнуть в бурную маленькую речку. Джонс жил над зеленной лавкой своего отца, туда вела лестница прямо из магазина. Ратлидж постучал несколько раз, прежде чем ему открыли.

Джонс — маленький темноволосый человек с редеющими волосами и короткой неопрятной бородкой — посмотрел на визитера с подозрением:

— Если хотите денег, у меня все равно нет. Не на этой неделе.

— Я инспектор Ратлидж, из Скотленд-Ярда…

— Бог мой, я знаю, что задолжал банку. Но им не надо было обращаться в Ярд по этому поводу!

— Мне ничего не известно о ваших договоренностях с банком, я приехал, чтобы задать вам пару вопросов, они касаются войны в связи с расследованием убийства в Суссексе.

— Суссекс? Никогда там не был. — Кажется, озадаченность Джонса была искренней. — И что вам надо от меня?

— Можете мне сказать, где ваши опознавательные медальоны?

Джонс удивился:

— Да я и забыл про них. Что, это так важно?

— Очень. Если они у вас, можете их поискать?

— Входите, раз такое дело. — Он отступил от двери, впуская инспектора. — Я холостяк, у меня не убрано.

Это было мягко сказано. В длинной комнате на столе стояли тарелки с остатками еды, на полу валялись брошенные как попало вещи, они были и на стульях, которых оказалось всего три, и на старомодной кровати. Ратлидж заметил крохотную кухню в дальнем конце напротив входной двери.

— Я сейчас не работаю. — Джонс вытащил большой чемодан из-под кровати. — Моя семья делает все, чтобы удержать меня от богадельни, но, наверное, не удержит. — Он открыл крышку, оглядел содержимое. Там лежала военная форма. — Зачем вам мои медальоны? Я отслужил сполна, у меня не было никаких проблем в армии. — Он стал искать в чемодане, приподнимая вещи и засовывая под них руку.

— Дело в том, что произошли убийства в городе, откуда ушли на войну несколько человек. И в каждом случае во рту жертвы обнаружен опознавательный медальон. Но не собственный, а другого человека. Владельцы медальонов из разных районов Англии — Йоркшира, Честершира и Уэльса. Мы пытаемся определить, какая связь между убитыми и этими людьми.

Джонс поднял глаза от чемодана:

— Вы хотите сказать, что у одного из убитых был мой медальон? Но это невозможно. У меня они здесь, оба. Это какая-то ошибка.

Он продолжил поиски и наконец вытащил тонкий шнурок, на котором болтались два медальона.

— Вот они, — сказал он с торжеством.

Ратлидж взял из его рук шнурок с медальонами. Действительно, это были медальоны Джонса, буквы до сих пор хорошо читались. На одном из них была небольшая зазубрина по краю.

— Вы правы, — сказал Ратлидж, — оба здесь. — И отдал их обратно Джонсу. — А вам не приходилось никогда служить с людьми из окрестностей Гастингса? Тео Хартл, Джим Роупер, Энтони Пирс или Уильям Джефферс? — Он специально не упомянул о званиях.

Во время боев иногда одни части заменяли другими. Или отсылали на подкрепление слабых участков фронта. И поэтому подразделение из Гастингса могло быть переброшено временно к тем, кто призывался из Глазго, а потом его могла сменить часть из Корнуолла, если полк нес большие потери.

Джонс покачал головой:

— Не помню таких.

— Вы были сапером. Не пришлось служить под командованием лейтенанта Дэниела Пирса?

— Никогда не служил с ним, хотя и слышал об этом Дэниеле. О нем ходили легенды. Была, например, история, как он вошел в туннель, один, чтобы посмотреть, почему не взорвался подложенный заряд. Или еще — людей завалило при взрыве, и он спасал, рискуя подорваться. Была даже байка, как он прорыл туннель так далеко на сторону германцев, что встретился с противником, тоже сапером, они с немцем пожали друг другу руку, а потом каждый выстрелил в другого, и оба погибли. Не знаю, сколько там было правды, но на войне всегда хотелось верить в подобные сказки. Это придавало нам храбрости. Были такие, что клялись, будто наш герой как-то ночью докопался до преисподней и обедал с дьяволом. В общем, слухов было полно. Но они поднимали боевой дух. Все знали — у саперов опасная работа.

— Что еще говорили о лейтенанте Пирсе?

— О, я уж всего не помню. Что был несчастен в любви, что-то в этом роде. — Джонс убрал медальоны обратно в чемодан, пригладил потревоженное содержимое и добавил через плечо: — Не только у него была несчастливая любовь. Я пришел домой и узнал, что моя девушка вышла за корабельного боцмана.

Хэмиш что-то давно бубнил, но Ратлидж не слушал.

— Откуда вы узнали, что он был несчастлив в любви?

— Говорили, что девушка, на которой он хотел жениться, умерла. Другие — что предпочла ему другого. В любом случае он потерял ее. Верно? Нет дыма без огня. — Джонс задвинул чемодан под кровать и встал, отряхивая с себя пыль. — Что-нибудь еще, инспектор? — В его голосе звучало торжество, как будто найденных медальонов было достаточно, чтобы спровадить Ратлиджа, тем более что он выполнил долг перед ним и сказал правду.

Ратлидж отозвался рассеянно, его мысли были далеко.

— Нет. Благодарю, я удовлетворен.

Джонс стоял в дверях, глядя, как инспектор уходит, как будто не доверял ему и боялся, что тот затеял с ним хитрую игру.

Ратлидж чувствовал на спине его взгляд. Интересно, что такого совершил этот человек, отчего такой подозрительный и недоверчивый по отношению к полиции. Все ответы Джонса показались ему правдивыми.

Впрочем, он доволен результатом, а все остальное не его дело.

Когда он сел в машину и тронулся в обратный путь, Хэмиш сказал: «Он боялся, что ты увидишь в чемодане другой сувенир, который он не должен был оставлять на память».

Но Джонс не был исключением: не он первый и не он последний. Многие принесли с фронта оружие.

Проезжая через Глостер, Ратлидж вспомнил, что находится всего в двадцати милях от дома Розмари Юм. Вспомнил, как она отослала его прочь, буквально выгнала, но он понимал ее — Розмари была в тот момент на грани отчаяния и не понимала сама, что говорит. Он некоторое время взвешивал за и против и все-таки решил ее навестить. Она могла изменить свое мнение, он обязан заехать ради Макса.

Он приехал в Чезуэлл, и первый, кого встретил, был кузен Макса, Реджинальд. Машина стояла перед зеленной лавкой. Кузен Макса сидел впереди на пассажирском сиденье, видимо ожидая Розмари.

Реджинальд увидел Ратлиджа, когда его машина остановилась рядом, и явно обрадовался.

— Инспектор, что вас привело в Чезуэлл? Вот уж меньше всего думал, что вы появитесь.

— Был в Уэльсе, опрашивал свидетеля. Сейчас направляюсь обратно в Лондон. Потом в Суссекс. Как Розмари?

— Все еще переживает. Так и не простила своего бедного Макса. Я не могу ее утешить, больше и не пытаюсь.

Ратлидж, удивленный, что Реджинальд захотел здесь остаться, сказал:

— Что ж, заботы и время помогут ей залечить раны.

— Думаю, она просто боится, что, если уеду умирать в одиночестве, еще одна смерть будет на ее совести, — ответил Реджинальд.

Ратлидж спросил, игнорируя клаксон водителя грузовика, которому загородил проезд:

— Я чем-нибудь могу помочь?

— Нет. Просто не исчезай, держи с нами связь. — Реджинальд бросил взгляд на дверь магазина, откуда только что вышли две женщины с корзинками в руках, они оживленно разговаривали. — Вот что, Иен. — Он впервые назвал Ратлиджа по имени. — Я долго не протяну. И Розмари тоже знает это. Наверное, поэтому и не отсылает меня. — Он замолчал, глядя на дорогу. — Ты приедешь проститься, если я позову? Ради Макса. Ну и ради меня.

Ратлидж понимал, о чем он, ведь со смертью Макса никого не осталось, чтобы присутствовать при его конце. Реджинальд не хотел, чтобы это была Розмари, потому что его уход будет нелегким.

— Даю слово, что сделаю все возможное.

Реджинальд кивнул:

— Другого и не ждал. Спасибо, Иен.

Из магазина вышла Розмари Юм. Она увидела, что с ее деверем разговаривает Ратлидж, и ему вдруг показалось на какой-то миг, что она сейчас отвернется. Но она холодно поздоровалась, и Ратлидж спросил ее о самочувствии.

— У меня было время осмыслить, что произошло с нами, — сказала она. — Если он больше не хотел жить, если не хотел поделиться со мной своими чувствами, то наш брак еще тогда кончился. — Она сняла перчатку с левой руки, на пальце не было обручального кольца. — Я собираюсь последовать его совету и продолжать жить, строить жизнь заново. — Розмари протянула корзинку Реджинальду. Несмотря на ее решительные слова, Ратлидж заметил блеснувшие на ее глазах слезы. Но Розмари уже взяла себя в руки. — Я думала, тебя послали в Суссекс. Что ты здесь делаешь?

— Расследование привело меня в Уэльс. А теперь я возвращаюсь в Суссекс. — Поколебавшись, он сказал: — Розмари, послушай…

— Иен, не надо! Не надо его оправдывать. Она повернулась к Реджинальду, но Ратлидж опередил:

— Я помогу.

Он помог ей сесть в машину, и она, кивнув на прощание, отъехала.

Хэмиш тут же сказал: «Не надо с ней разговаривать, пока она действительно не успокоится».

— Да, — согласился с ним Ратлидж, возвращаясь к машине, — по крайней мере, с ней сейчас Реджинальд. Ей придется за ним ухаживать, и это поможет ей больше, чем мое присутствие и утешительные слова.

Он не сделал остановки в Лондоне. Три дня подходили к концу. Из Хэмпшира попытался дозвониться до офиса пивоварни, но там никто не отвечал. Наверное, они уже закончили работу и разошлись. Надо было сказать Уокеру, чтобы держал тех шестерых под замком, пока он не приедет в Истфилд рано утром.

Он сделал звонок инспектору Норману в Гастингс, чтобы через него передать распоряжение Уокеру. Но инспектор отсутствовал. Он пытался объяснить дежурному ситуацию и услышал твердый ответ:

— Простите, сэр, вам надо поговорить сначала с инспектором.

Ругаясь про себя, он вернулся за руль и попытался выжать из автомобиля все, что мог.

Ратлидж надеялся, что у Уокера хватит благоразумия его подождать. Но с каждой милей понимал, что вряд ли тот удержит под контролем ситуацию. Запертые мужчины взбунтуются, и констебль вынужден будет их отпустить. В конце концов, ему жить с ними в Истфилде после того, как он уедет.

Оставалось только молиться, чтобы убийца не застал очередную жертву, когда она будет одна и беззащитна.

Глава 10

Ратлидж приехал в Истфилд около пяти утра и сразу направился в полицейский участок.

До этого ему все-таки удалось отдохнуть, сделать остановку в Нью-Форесте и дать отдых глазам. Незаметно он задремал. Замолчал и Хэмиш. Он говорил безостановочно с тех пор, как Ратлидж покинул Чезуэлл, словно его активность возрастала по мере напряжения ситуации.

Становилось ясно, что за этими убийствами кроется нечто большее, чем просто случайность. Чье лицо мучительно пытался вспомнить Хартл? Что так беспокоило его в тот день, когда он был убит. Кем был тот человек и не встретил ли Хартл именно его в темноте на мысу? И почему там? История с медальонами и их владельцами тоже оказалась совсем не такой, как ожидалось, и ничуть не прояснила дело, хотя он на это рассчитывал.

Снова всплыло имя Дэниела Пирса.

Шел ли он в верном направлении или пропустил нечто важное, что могло бы помочь сложить всю мозаику?

Хэмиш молчал и не тревожил его краткий сон. Всего двадцать минут, но таких драгоценных, когда человеческая жизнь висит на волоске. Начинался новый день, и если что-то должно было произойти, то уже произошло. Он посидел несколько минут в машине, борясь с усталостью и глядя на темный молчаливый полицейский участок.

Всегда существует риск, что полиция придет к неверному заключению. Он сделал все возможное, чтобы защитить шесть потенциальных жертв, но не взял в расчет, что убийца может нанести неожиданный удар и убить кого-то другого в его отсутствие. Он исключил возможность того, что убийца изменит свой план, он не пытался его перехитрить, он пытался его остановить.

Ратлидж вышел из машины и потянулся, чувствуя, как одеревенели мышцы от длительного сидения за рулем. Подошел к двери, она была заперта. Постоял, размышляя, что бы это значило. Участок всегда открыт, в любое время. Уходя, констебль оставляет сообщение, где его можно найти.

Встревоженный Ратлидж постучал — громко, кулаком. Никакого ответа.

Где Уокер? Дома? На месте очередного убийства? Улица словно вымерла. Никого вокруг.

И вдруг он вспомнил о миссис Сандерс, которая видела ночью водителя грузовика. Страдая бессонницей, она заметила, как тот ехал в направлении Гастингса и потом обратно после того, как нашел на дороге тело. Ратлидж читал это в показаниях. Где она живет?

Он оглянулся и увидел длинный узкий дом, втиснутый между аптекой и дамским шляпным магазином. На вид он был одним из самых старых в Истфилде, кирпич и дерево, верхний этаж немного покосился, фундамент осел, когда рядом строили новую аптеку.

Он пересек улицу, подошел к дому и взглянул на окна второго этажа.

Одно окно было приоткрыто, впуская прохладный утренний ветерок, кружевная занавеска была немного откинута.

Хэмиш вдруг сказал: «Берегись!»

Ратлидж вгляделся внимательнее и заметил за стеклом бледное крошечное лицо, такое же старое, как сам дом.

Он сказал не очень громко, так чтобы женщина услышала, но не встревожились соседи:

— Я ищу констебля Уокера.

— Входите, — немного подумав, сказала женщина, — я никогда не запираю дверь.

Он поднял щеколду, и дверь легко распахнулась. Он ступил в узкое темное помещение прихожей. С одной стороны — лестница на второй этаж. С другой — дверь, за ней две комнаты, и еще одна — через коридор напротив.

Он поднялся на второй этаж, перешагивая сразу через две ступеньки, и вошел в открытую дверь комнаты, окна которой выходили на улицу.

Около окна стояло кресло, в нем сидела женщина, она уютно устроилась, обложенная подушками и укрытая пледом.

Женщина повернулась навстречу инспектору, от улыбки сеть морщинок на ее и без того высохшем личике еще больше сгустилась.

Но глаза на этом старом лице не были ни мутными, ни равнодушными. Они были цвета анютиных глазок — яркие, темно-голубые. Красиво уложенные седые волосы, собранные сзади в аккуратную косу, перекинутую через плечо, создавали иллюзию нимба на фоне занавески.

— Входите же, молодой человек. Вы, кажется, тот полицейский из Лондона. Я видела, как вы входили в участок с констеблем Уокером.

— Да, я инспектор Ратлидж. А вы миссис Сандерс?

— Разумеется, это я. Кресло позади вас. Садитесь.

Он сел.

— Пытаюсь разыскать констебля. Странно, но участок заперт.

— Так и есть. Он вышел оттуда незадолго до полуночи. Думаю, что запер дверь из предосторожности.

— Предосторожности?

— Потому что боялся, что те, кто находится внутри, попытаются сбежать.

Ратлиджа накрыла волна облегчения.

— Он все еще держит там тех шестерых?

— Да. Но это была нелегкая задача. Я слышала оттуда крики поздним вечером. Мне кажется, поэтому констебль Уокер и ушел. У меня до сих пор прекрасный слух, вот только ноги подводят.

— Вы сидите у окна каждую ночь?

— Не только ночь, но и день с перерывом на обед и ужин. В окно я могу видеть мир. Иногда вздремну, если захочется, а в остальное время сижу и наблюдаю. Это бывает иногда занятно. Жизнь всего города проходит перед моими окнами.

— Вы дали показания констеблю Уокеру, что видели водителя фургона в ту ночь, когда он… — Ратлидж хотел сказать про тело, но не решился.

— Не конфузьтесь, молодой человек. Здесь произошло четыре убийства, если сосчитать беднягу Тео Хартла. Ко мне приходит убирать дом женщина, а другая приносит вечером ужин. Мы сплетничаем.

В этом Ратлидж не сомневался.

— Что-нибудь еще заметили из вашего окна? Незнакомых людей, которые ходят по Истфилду ночью, но которых не видно днем?

— Был один человек еще до того, как произошли убийства, — примерно за неделю до этого. Было темно, когда он появился, шел по дороге в Гастингс. Я не могла разглядеть его как следует. Он шел не спеша, как будто осматривая город. Мне показалось это странным, но тогда я решила, что он пришел искать работу и не знает, где лучше попытаться — здесь или в Гастингсе. Думаю, он выбрал Гастингс, потому что больше я его ни разу не видела.

Ратлидж спросил наудачу:

— Вы достаточно хорошо знаете Дэниела Пирса, чтобы сказать, что это был не он?

Миссис Сандерс подняла брови.

— Дэнни Пирс? Вы думаете, он пришел домой? Или вы…

— Не знаю. Вы мне скажите.

Она немного подумала.

— Я не видела, Дэниел это или нет, но не могу представить его пробирающимся в темноте в Истфилде. Он бы шел решительно и открыто. Здесь нашлось бы много таких, кто был бы счастлив снова его увидеть.

— Тогда кто это мог быть?

— Если вспомню, скажу, пообещала миссис Сандерс, — а пока… Вон стоит констебль Уокер, около вашего автомобиля, удивляется, куда вы пропали.

Ратлидж посмотрел в окно. Там действительно стоял констебль, в оконной раме миссис Сандерс он был похож на старинную фотографию.

Ратлидж поблагодарил хозяйку и ушел, закрыв за собой дверь.

Увидев, как он пересекает улицу, констебль сказал ворчливо:

— Не мог понять, куда вы пошли. Хотел уже идти в гостиницу. — Он подождал, пока Ратлидж подойдет. — Что-нибудь узнали о медальонах? Надеюсь, все это было не зря. Я выслушал тут немало брани в свой адрес.

— У капрала в Йоркшире вообще не было медальонов, — ответил Ратлидж. — Сапер из Уэльса достал их из чемодана при мне.

— Вы хотите сказать, никакой связи с ними?

— Двое из тех, с кем я встречался, никогда не слышали о наших жертвах. Только сапер знает о Дэниеле Пирсе, хотя с ним самим не встречался. Тот был весьма заметной фигурой в армии.

Уокер нахмурился:

— Боюсь, мистеру Пирсу не понравится такая новость.

— Ему не надо об этом говорить. Сейчас дело ведет Ярд. Мистера Пирса мы исключим до тех пор, пока не понадобится снова задать ему вопросы. Знаете, я так рад, что вы продержали этих людей под замком до моего возвращения.

— Вообще-то одного я отпустил этой ночью. Его жена рожала, были трудности, и доктор Гудинг послал за ним, просил, чтобы я отпустил его домой. Все обошлось, мать и ребенок живы и здоровы. Был риск, что они потеряют ребенка.

— Хорошо. Посмотрим на остальных.

Уокер отпер дверь. Прошел в дежурную комнату, где взял фонарь. Они направились к камере в подвале, куда посадили шестерых мужчин. Когда Уокер открыл дверь и глаза привыкли к темноте, Ратлидж сразу их увидел. Они стояли прижавшись спиной к стене, их лица были белыми в луче фонаря, они испуганно таращились, ослепленные светом, пытаясь разглядеть, кто вошел. Потом узнали своего тюремщика, за которым маячила высокая фигура инспектора.

Раздался взрыв возмущения, все кричали разом. Ратлидж, ожидавший такой реакции, терпеливо ждал, полагая, что возмущение направлено именно на него, ведь они были здесь по его приказу. Но когда стал разбирать слова, которые узники, перебивая друг друга, выкрикивали, понял, что они сердились на Уокера, который оставил их одних среди ночи. Стало ясно, что они осознали в конце концов опасность, которая им грозила, и боялись за свою жизнь.

Вспомнив, как не раз делал это в разгар боя, Ратлидж заорал во все горло:

— Молчать!

Наступила тишина.

Он повернулся к племяннику Уокера:

— Теперь говорите. Не все разу. Так что случилось?

— Кто-то подходил сюда. Пятнадцать минут спустя после того, как мой дядя ушел. А мы здесь были заперты, беспомощные, как рыба в сети, — сказал Таттл.

— Что вы имеете в виду? Куда подходил? К уличной двери?

— Нет, сюда. — Таттл указал на вторую дверь в подвале.

Уокер объяснил Ратлиджу:

— Она выходит в глухой переулок, он раньше вел к конюшням. Они были снесены в начале века, и на том месте построен магазин фирмы «Стулья Кентон». Его фасад глядит на улицу. — Он подошел к двери и потрогал засов, который был на месте.

— Сначала казалось, он хочет сломать замок, — сказал другой мужчина. — Потом настала тишина. Мы молчали и слушали. Было такое впечатление, как будто он что-то пытался просунуть под дверь. Маршалл думал, он ее блокирует, потом послышался запах гари, коридор наполнился дымом. И сейчас еще пахнет.

Уокер принюхался.

— А вы что-нибудь чувствуете? — обратился он к Ратлиджу.

Ратлидж кивнул. Действительно, запах присутствовал.

Уокер снова подошел к задней двери и на этот раз отпер ее.

— Взгляните, сэр, — позвал он.

Ратлидж подошел и увидел обугленную кучу тряпок, вплотную придвинутую к двери. Ратлидж наклонился, тряпье было еще влажным, как будто кто-то сначала его поджег, а потом залил, чтобы было как можно больше дыма. С этого места окна миссис Сандерс не были видны. И она не могла заметить того, кто здесь орудовал.

— Он мог поджечь участок. — Уокер пнул ногой остатки мусора, потом присел разглядеть — куча рваных тряпок, обрывки одежды — все это можно найти в любом мусорном баке.

— Не думаю, что этим можно поджечь дом. Дверь почернела снизу, но не загорелась. Он просто хотел выманить ваших заключенных.

Уокер поднялся.

— Никто не хочет сгореть заживо, возникла бы паника, они открыли бы дверь и выбежали.

— Он видел, как вы уходите с Томом. И знал, что того не достать, поэтому пришел сюда.

Уокер посмотрел на инспектора:

— Не нравится мне это все. Значит, он наблюдает за нами. — Он вздохнул. — Я был не очень доволен, когда вы велели их запереть. Признаю. А сейчас не знаю, что мы будем делать, когда их отпустим. Мы не сможем охранять каждого.

— Может быть, страх освежил их память. Сейчас увидим.

Они вернулись в подвал и рассказали встревоженным мужчинам, что обнаружили за дверью.

— Будь он проклят, этот трус, — сказал племянник Уокера.

Но Маршалл не согласился с этим мнением.

— Мой дядя жил некоторое время в Индии. Он говорил, что старые тигры, которые не могут больше охотиться, начинают нападать на слабую добычу — людей. Находить вкус в человечине. Они становятся опасными. Их собратья в джунглях, заслышав запах человека, обычно уходят, но не эти.

— Он не тигр, — сказал один из мужчин, — он просто псих, сумасшедший, это так.

— Не думаю, — возразил Ратлидж. — И спрашиваю вас снова. Есть что-нибудь в вашем прошлом, что вызвало его охоту на вас? Есть кто-то, кто затаил обиду и мстит? На войне, здесь, в Истфилде, где угодно.

Все покачали головой.

А Хэмиш сказал: «Есть что-то такое, что превратилось в идею фикс, заполонило разум убийцы, но для них является мелочью».

— Как хорошо каждый из вас знал Дэниела Пирса? — спросил Ратлидж и краем глаза заметил, как Уокер сделал ему предупреждающий жест, он все еще не хотел огорчать старшего Пирса. Но после стольких убийств это было уже невозможно, и мнение Тирела Пирса не должно влиять на ход расследования. Особенно после того, как дело приобрело такой масштаб.

— Мы знали его по школе, — сказал Таттл, обменявшись взглядом с товарищами. — Он потом сменил школу, вы знаете об этом, и когда приезжал домой на каникулы, то с нами уже не общался. После войны он появился на некоторое время в Истфилде, но сразу снова исчез. Он уже тогда стал мистером Дэниелом, и мы приветствовали его, приподнимая при встрече кепку.

— Может быть, вы завидовали, что он пошел в школу для богатых? Что-то было неприятное между вами, пока он был для вас еще просто Дэнни? Старая обида, непонимание, что-то для вас незначительное, но для него оскорбительное? Или, наоборот, вы затаили обиду на него? — Он внимательно оглядывал лица мужчин, но ничего не мог на них прочитать.

— Да мы старались не связываться, — Маршалл быстро взглянул на Ратлиджа и отвел глаза, — он был младшим братом Энтони, и никто не хотел его огорчать, я имею в виду Энтони. Дэниел к тому же любил приврать и мог рассказать так, что оборачивалось все в его пользу. И нас иногда обвиняли в том, чего мы не делали. Я, например, был только рад, когда их с братом убрали от нас в другую школу. Нам без них обоих было спокойнее.

Ратлидж задумался. Рассказывая, Маршалл прятал глаза, и это вызывало подозрение. Он явно чего-то недоговаривал.

Хэмиш сказал: «За себя беспокоится».

И вероятно, был прав — Маршалл, скорее всего, верховодил во всех проделках, и Дэниел Пирс был для него занозой.

— Единственной причиной, почему ему разрешалось с нами играть, было то, что мистер Пирс был слишком занят на своем производстве. Ему не с кем было водиться. Сын викария был старше, а у доктора Гудинга — одни девочки, — добавил Гендерсон.

— Энтони был нормальным парнем, — вставил другой, — он никогда с нами не ссорился. Не доставлял нам никаких проблем.

Странный отзыв и странная похвала.

Ратлидж недоумевал. Поджечь старую мельницу или пугать влюбленные парочки — это не то, что могло привести к убийству. Но Хэмиш прав: наверное, убийцу глубоко ранило какое-то событие, которое не имело в глазах остальных никакого значения.

— Когда уйдете отсюда, постарайтесь серьезно отнестись к тому, что случилось сегодня ночью, — сказал Ратлидж. — Не ходите после наступления темноты. Даже по собственному двору. Берите с собой того, кому можете доверять. Между девятью вечера и рассветом запирайте входные двери. Если вас кто-то вызовет, игнорируйте, если не с кем пойти на встречу. И не поворачивайтесь спиной к незнакомому человеку. Все четверо были застигнуты врасплох, не было даже шанса позвать на помощь. Помните об этом. Они умерли, так и не осознав, что происходит. Не рискуйте жизнью.

Уокер смотрел, как пятеро мужчин собирают вещи и уходят не оглядываясь. Даже его племянник, Таттл, ушел молча.

— Думаете, они прислушаются к вашему предупреждению? — спросил Уокер.

Ратлидж покачал головой:

— Узнаем только тогда, когда будет очередная жертва.

Ратлидж оставил констебля Уокера в участке и поехал в гостиницу побриться и переодеться.

После раннего завтрака он направился на пивоварню и терпеливо ждал в офисе, пока Тирел Пирс закончит проверку нового прибора при запуске свежей партии пива.

Пирс вошел в офис с деловым, озабоченным видом и принес с собой сильный запах горячего хмеля. Не здороваясь, сразу отрывисто спросил:

— Какие новости? Нашли убийцу?

— Пока нет. — Ратлидж сел на предложенный Пирсом стул и ждал, когда хозяин кабинета усядется на свое место.

Хэмиш сказал: «Думаешь, есть причина, почему его сын не вернулся в Истфилд? И отец знает, что он сделал и кто в этом виноват?»

Замечание не было лишено смысла, однако Дэниел Пирс не производил впечатления человека, который что-то скрывает или чего-то стыдится. Никто его, во всяком случае, не помнил трусливым. Если, конечно, подожженные тряпки под дверью подвала полицейского участка не были отвлекающим маневром. А четверо, которые могли знать правду и рассказать ее, уже мертвы. Трудно поверить и в то, что Пирс мог убить старшего сына, чтобы спасти младшего.

Ратлидж помнил, как в его первый визит сюда Тирел Пирс старался скрыть волнение, решив, что здесь замешан его младший сын. Или, по крайней мере, что полиция заподозрит Дэниела.

— Несколько различных версий появилось в этом деле, — начал Ратлидж, — у меня было внутреннее убеждение, что именно война скрыта за всеми этими убийствами. Опознавательные медальоны заставляли думать именно в таком направлении. Но чем больше я размышлял, тем больше возникало сомнений. И причиной тому ваш сын Дэниел.

В какой-то миг показалось, что Пирс сейчас вскочит и набросится на него. Лицо его налилось кровью, в глазах сверкнуло бешенство. Ратлидж даже подумал, что зря проигнорировал предупреждение Хэмиша.

Но Пирс быстро взял себя в руки, помолчал, потом сказал сдавленно:

— Значит, и вы оказались как все? Как только становится невозможным найти правду, легче всего переложить вину на человека, который не живет в Истфилде — по крайней мере, постоянно, еще с довоенного времени.

— Я не собираюсь приносить в жертву вашего сына, мистер Пирс. Но самый лучший способ обелить его имя — выяснить правду, а не прятать ее. Ваши сыновья ладили между собой?

— Конечно, — отрезал Пирс.

— Они не были влюблены в одну и ту же девушку?

Старший Пирс удивился:

— О чем это вы?

— Я разговаривал с одним сапером в Уэльсе. Человеком по имени Джонс. Он сказал, что Дэниел Пирс был популярен во время войны. О нем ходили всякие легенды. Даже придумали историю, как он прорыл туннель в ад и обедал с самим дьяволом.

Пирс издал довольный смешок:

— Неудивительно. Дэниел всегда был храбрецом, этого не отнимешь. И сохранял трезвую голову. Всегда был такой. Он сам говорил, что из него вышел идеальный сапер.

«Убийца четверых тоже был хладнокровен», — напомнил тут же Хэмиш. Ратлидж продолжил:

— Ваш сын предпочитал в одиночку закладывать заряды. Наверное, из-за этого у него были неприятности с начальством. Но он хотел рисковать один и знал свое дело.

— Да, это так. Он даже как-то написал в письме, что, если погибнет, это будет его собственная ошибка, а не чья-то еще.

— И еще говорят, он любил девушку, но был несчастлив в любви. Что девушка, на которой он хотел жениться, умерла. Кажется, если память меня не подводит, Энтони, перед тем как заинтересоваться миссис Фаррелл-Смит, был обручен с другой, но она умерла молодой.

— Это правда.

— Возможно, Дэниел любил ту же самую девушку?

— Никогда не слышал таких разговоров. Я не знал, что мой сын в кого-то влюблен, тем более что хотел жениться. Его никогда не привлекала обычная судьба — осесть на одном месте, завести семью. Он с детства тянулся к приключениям и горевал, что в этом мире все уже открыто и ничего для него не осталось.

— А может быть, брат встал на его пути?

— Чепуха!

— Но так всегда и ведут себя, когда разочарованы в любви. Стремятся покинуть дом и уехать на край света.

— Вы не знаете моего сына. — Голос Пирса прозвучал глухо.

— Кажется, Дэниел знал первого мужа миссис Фаррелл-Смит еще по школе?

Это заявление удивило Пирса.

— Ничего об этом не слышал.

— Когда я зашел к миссис Фаррелл-Смит, она подумала, что причина визита в том, что я знаю, где находится ваш сын.

— К чему вы клоните, не пойму?

— Интересно, насколько она была привязана к Энтони? Или хотела выйти за него только потому, что он был вашим наследником.

Пирс промолчал.

— Это маленький городок, — продолжал Ратлидж, — скорее большая деревня. Где все знают друг о друге все, где трудно сохранять секреты. Дети растут вместе, ходят в одну и ту же школу, потом подрастают их дети, учатся там же. Когда началась война, подросшие мальчики отправились вместе на фронт, воевали во Франции — что еще есть у них общего? А вдруг, закончив убивать здесь, убийца отправится искать Дэниела? Знает ваш сын об опасности, нависшей над ним? Или его поймают врасплох, как уже было с другими жертвами? Вы не думаете, что полиция сможет уберечь вашего сына в том случае, если он поделится информацией, которой так недостает следствию, и тем самым спасет другие жизни, в том числе и свою собственную?

Тирел Пирс стал бледен, как воротник его рубашки.

— Я уже потерял одного сына. Не хочу терять другого. Но правда в том, что я не знаю, почему Дэниел не стал жить в Истфилде. Не знаю, где он сейчас. Я писал ему на адрес магазина «Табак» в Сент-Иве, что в Корнуолле. Не думаю, однако, что он там живет. Скорее, корреспонденцию передает ему друг, который владеет магазином. А может, кто-то другой, кому он доверяет. Это тонкая ниточка, но она у меня есть, и я хочу ее сохранить. Вы должны понять меня. Если вы пошлете полицейского к владельцу магазина, или станете проверять его почту, или вмешаетесь каким-то другим способом, я позабочусь о том, чтобы ваша карьера в Скотленд-Ярде на этом закончилась. Я обладаю достаточным влиянием, чтобы вас убрать.

Ратлидж почувствовал, что угроза не пустой звук.

— Можете попытаться, — ответил он, — но на вашем месте я бы сделал все, чтобы постараться сохранить жизнь своему сыну. — Он встал, глядя в упор на бледного человека перед ним. — В том числе доверился бы полиции. Если случится непоправимое и Дэниела убьют, вам некого будет винить, кроме себя самого.

Из пивоварни Ратлидж направился в школу, которую когда-то основал эмигрант из Франции.

Дежурная девушка провела его в кабинет миссис Фаррелл-Смит. Увидев инспектора, заведующая нахмурилась и продержала его на пороге, пока не дочитала отчет. Только потом кивком дала понять, что видит его.

Ратлидж подавил усмешку. Наверное, ее больше устроило бы жить в то время, когда полицейский входил в дом с черного хода, как прислуга, и горничная, недовольно поджав губы, вела его в хозяйские покои.

Не скрывая явного раздражения, миссис Фаррелл-Смит наконец пригласила его садиться и тут же спросила, что его привело в школу на этот раз.

— Дэниел Пирс, — произнес он со значением и замолчал.

Ей понадобилось время, чтобы переварить услышанное, она явно не ожидала, что речь пойдет о Дэниеле.

— Дэниел Пирс? — повторила она, пытаясь скрыть замешательство. — А какое отношение я имею к брату Энтони?

— Я жду, что вы мне скажете это.

Бледная кожа миссис Фаррелл-Смит порозовела.

— Никакого, — отрезала она, — я не имею к нему никакого отношения.

Ратлидж продолжил:

— Я размышлял, почему вы согласились принять руководство в латинской школе сестер Тейт. Может быть, остались в затруднительных обстоятельствах после смерти мужа. Или вас связывали сильные родственные чувства с кузинами. А теперь я прихожу к выводу, что вы стали работать здесь потому, что Дэниел Пирс жил в Истфилде и вы ждали, что он вернется снова, когда кончится война. Что он и сделал. Но он не провел здесь и нескольких дней. Не из-за вас ли?

— Я на вас пожалуюсь, на вашу грубость и некомпетентность…

— Моему начальству? Вы попытаетесь, я уверен. Но пока я вас оставляю с проблемой, над которой ломаю голову со времени убийства Тео Хартла. Он узнал какого-то прохожего на улице Гастингса в тот день, когда его убили. Только никак не мог вспомнить, кто это был, где он видел этого человека раньше. Это его так растревожило, что он отправился на его поиски вместо того, чтобы возвращаться в Истфилд. И это, вероятно, стоило ему жизни. Кого он видел? Был ли это Дэниел Пирс?

Ратлидж встал.

— Не знаю, почему вы видите во мне врага, миссис Фаррелл-Смит. Почему вам предпочтительнее, чтобы инспектор Норман вел расследование? Не имею никакого желания влезать в вашу личную жизнь и ваши тайны. Но у меня четыре нераскрытых убийства, и мой долг перед этими людьми — найти убийцу. И еще есть шесть потенциальных жертв, которых я должен охранять. Если вы отложите свою антипатию на время, чтобы помочь мне делать то, что я должен, мы можем еще спасти жизнь Дэниела Пирса. Вполне вероятно, что его имя стоит в списке. Как его брат, он ходил в ту же школу. Тоже воевал. И если кто-то имел достаточно причин убить Энтони Пирса, точно так же он может убить и Дэниела. Прошу вас, подумайте над этим.

Не ожидая ответа, не оглядываясь, Ратлидж вышел в коридор. Он не дошел до конца коридора, когда миссис Фаррелл-Смит окликнула его.

Но он не остановился.

Второго оклика не последовало, и он ушел, вернулся к своему автомобилю, чтобы отправиться в Гастингс.

Хотя в офисе пивоварни был телефон, он не стал звонить оттуда, надо было узнать у сержанта Гибсона кое-что, не предназначенное для ушей жителей Истфилда.

Глава 11

Хэмиш разглагольствовал, пока Ратлидж вел машину в Гастингс: «Ты ничего не добился, только настроил против себя этого пивовара и женщину-учительницу. Они тебе припомнят. Вспомни, кто тебя сюда послал, могут быть неприятности».

— Понимаю, — громко ответил ему Ратлидж, и ветер тут же унес его слова.

Начался спуск к Гастингсу. Ратлидж думал о том, что в любом случае — в опасности Дэниел или нет — надо его найти.

«Но он один. А здесь шестеро, и ими ты решил рискнуть».

— Знаю.

Он въехал в старый город. Сегодня море было спокойным, как будто и не было шторма. Он съехал на обочину и стал смотреть на море. Тихий всплеск набегающих на берег волн приятно действовал на слух и успокаивал нервы.

Ратлидж любил воду. Он научился грести в раннем возрасте, но ему не приходилось ходить под парусом. Этому он не успел научиться. Перед войной казалось, что еще все успеется, впереди ждали годы счастливой жизни — брак, дети. Он будет наблюдать, как они делают первые самостоятельные шаги по жизни, но такого не случилось. И теперь он сам не знал, жалеет об этом или рад, что мечта осталась только мечтой. Несбывшиеся мечты легче забыть, чем сломанные жизни.

Он смотрел, как солнечные блики играют на воде. Вдали на горизонте виднелся дым парохода. Вспомнились строчки из стихотворения. Сам не замечая, он произнес их вслух:

Я смотрю на море

И сам отражаюсь в нем,

Иногда встревоженный,

Или спокойный,

Или даже беспечный,

Но никогда — счастливый,

И вспоминаю, что вышел из моря

И когда-нибудь вернусь домой.

Но ему никогда не нравилась идея утонуть. Револьвер был надежнее, да и небытие придет скорее. Макс Юм знал это.

«Сначала не забудь написать письмо сестре», — напомнил Хэмиш.

Но что он скажет в нем Франс, чтобы она поняла?

Вот почему Макс не написал Розмари.

Ратлидж поехал в западную часть города, нашел отель внушительного вида, где обязательно должен был быть телефон. Поставил машину неподалеку.

Отличительной чертой отеля «Белый лебедь» была широкая терраса с балюстрадой над главным входом, на солнечной стороне, под прикрытием выступающих с обеих сторон крыльев. Архитектор сотворил нечто напоминающее по форме свадебный торт, что не лишало здания элегантности. На террасе красиво одетые люди сидели семьями под широкими светлыми зонтами за поздним завтраком. Отель, судя по его постояльцам, был дорогим. Ратлидж поднялся по широким пологим ступеням на террасу, пересек ее, вошел в холл с высоким потолком, красиво и со вкусом обставленный мягкой мебелью и экзотическими растениями. Подойдя к стойке, спросил, где у них телефон. Администратор указал на коридор, там была кабина со стеклянной дверью. Внутри стояло кожаное кресло и маленький столик с телефоном. Рядом с телефоном — настольная лампа и поднос с книгой записей и карандашом.

Он позвонил в Скотленд-Ярд и вздохнул с облегчением, когда почти сразу ответил сержант Гибсон.

— Сэр? Какие новости? — спросил Гибсон.

Слышно было, как рядом с ним разговаривали негромко двое мужчин, но слов было не разобрать. Наверное, стояли в дверях или сзади.

— Пока ничего. Мне нужна информация о человеке по имени Фаррелл-Смит, он умер перед войной, оставив вдову, которая сейчас заведует школой сестер Тейт в Истфилде. Учился в частной школе в Суррее, и там же в одно время с ним учились братья Пирс. Энтони и младший — Дэниел. Можете начать поиск со школы.

— Какая это была школа, вы знаете?

— Нет. Но можете начать с «Вайтфрайерс».

— Разумеется, я так и сделаю. Где я могу вас найти, сэр?

— Пришлите ответ в гостиницу «Приют рыбака» в Истфилде. Не хотел звонить из пивоварни, чтобы не услышали.

Наступила тишина, наверное, Гибсон записывал.

Но Гибсон ждал, когда те двое, что разговаривали за его спиной, отойдут. Когда голоса стихли, он сказал:

— Поступила жалоба шефу на вас, буквально с полчаса назад. Обвинение в грубости и некомпетентности.

— Это миссис Фаррелл-Смит, — мрачно ответил Ратлидж. — Она не хотела, чтобы дело расследовал Ярд, предпочитала местную полицию в Гастингсе. Что об этом думает Боулс, это серьезно?

— Пока рано судить, сэр. Но надо ли при подобных обстоятельствах разыскивать сведения о ее семье?

— Она одна из подозреваемых. Я не могу ее выделить только потому, что она на меня пожаловалась. И чтобы себя защитить, я должен выяснить, чего она боится. После проверки она или будет исключена из списка подозреваемых, или нет. Приступайте к расследованию. Я отвечаю за последствия.

Он повесил трубку, посидел несколько минут и потом вышел из кабины.

В холле у стойки стоял мужчина, очевидно, ждал клерка, который в это время отошел. Он бросил заинтересованный взгляд на Ратлиджа. Глаза их встретились.

«Он знает, кто ты», — сказал Хэмиш.

Ратлидж решительно направился к стойке.

Но человек отвернулся и быстро пошел. Пока Ратлидж пересекал холл, человек исчез.

Единственный путь отхода был через террасу.

Ратлидж обвел острым взглядом сидевших там людей, но мужчину не увидел. На широких ступенях лестницы, внизу, стояла женщина с ребенком.

Он сбежал вниз и обратился к ней:

— Я потерял своего друга. Он вышел из отеля и пропал. Вы его не заметили?

— Да, какой-то мужчина пошел туда. — Женщина головой указала направление.

Ратлидж поблагодарил ее улыбкой, чем вызвал ответную, и поспешил в погоню.

Но все было бесполезно. За это время на улице прибавилось прохожих, стало многолюдно, и ничего не стоило среди них затеряться. Или нырнуть в один из магазинчиков, открытых для отдыхающих.

Он постоял, рассчитывая, что человек должен выйти, в конце концов решив, что его больше не преследуют. Но добыча была слишком хитра. Ратлидж вернулся в отель. Сел напротив стойки администратора и стал ждать. Но человек так и не появился. Он спросил о незнакомце дежурного клерка, описав его внешность, однако тот отходил спрятать шкатулку с драгоценностями в одну из сейфовых ячеек отеля и никого не заметил.

Ратлидж поехал назад в старый город и снова остановился на том же месте, около магазина с рыболовными принадлежностями. Даже здесь было теперь оживленно. Закрыв глаза, Ратлидж пытался воспроизвести перед собой лицо, которое видел краткий миг. Сколько раз он сам просил свидетелей описать кого-то.

Итак. Мужчина немного выше среднего роста, широкоплечий, волосы каштановые, очень светлого оттенка. Глаза, кажется, светлые, наверняка серые, а может быть, светло-голубые.

Хэмиш поправил: «Серые глаза. И он был в сером костюме».

Верно.

— Что еще?

«Он легко двигался».

И это правда. Так ловко повернулся и исчез, что Ратлидж лишь на мгновение видел его лицо. Ушел незаметно, не убегая, не вызывая подозрения окружающих.

Незнакомец прекрасно вписывался в обстановку отеля. Весь облик, одежда, манеры ничем не выделяли его среди гостиничных обитателей и в толпе. Женщина, которая его видела, тоже не обратила особого внимания. Ничего такого, что помогло бы его запомнить. Ратлидж еще минут пять вспоминал, но больше в его памяти ничего не всплыло.

Он завел двигатель, раздумывая, куда направиться. Только не к инспектору Норману. Значит, к констеблю Уокеру.

По дороге в Истфилд он не переставал думать о незнакомце. Ему хотелось, чтобы это был Дэниел Пирс. Но каким образом мог Дэниел его узнать при встрече? Ратлидж был уверен, что и сам вполне вписывался в обстановку отеля и не мог вызвать любопытства. Никто не проходил мимо телефонной кабины, никто не мог подслушать — дверь кабины была стеклянной, и Ратлидж мог видеть при разговоре весь коридор. Впервые контакт произошел, когда он вышел из кабины и пошел по коридору к холлу. Мужчина увидел его и узнал, взгляд выдал это.

Хэмиш сказал: «Если только не следил за тобой. И зашел в отель, чтобы лучше разглядеть».

— Это вряд ли.

Но если все так? Где начался контакт? В Истфилде? Кто-то его выслеживал, как и других жертв. В Истфилде он в одиночку ходит по улицам ночью и может не заметить приближения опасности. Но Хэмиша ему не обмануть.

Бесполезно гадать. Кто-то мог красться за ним в глухие предрассветные часы, его легко было выследить. Не хотелось в это верить. Появилось неприятное чувство беззащитности и уязвимости.

Оставив машину около гостиницы, Ратлидж пешком направился в полицейский участок. Констебль Уокер только что закончил ланч.

Увидев в дверях инспектора, он встревоженно спросил:

— Что-то случилось?

— Пока не уверен. Опишите-ка мне Дэниела Пирса.

— Пирса? Сейчас. Не такой высокий, как вы. Темные волосы, светло-голубые глаза. Худощавый. По крайней мере, был таким, когда я его видел в последний раз. Он тогда только что вернулся из Франции. Мог и поправиться с тех пор. Но почему вы спрашиваете? — Уокер нахмурился. — Не говорите, что вы его нашли!

Но был ли это Пирс?

Хэмиш сказал: «Солнце могло высветлить волосы».

Верно. И все-таки, был ли это Пирс?

А может быть, убийца, у которого была веская причина увидеть инспектора из Лондона, чтобы знать его в лицо.

— Наверное, я ошибся.

— Или перемудрили. — Уокер ухмыльнулся, выслушав Ратлиджа, потом посерьезнел. — Что бы там ни говорил его отец, не вижу причин, почему Дэниел, живя в Гастингсе, стал бы прятаться и не вышел на связь с семьей. Я лично не вижу причин, почему бы ему не видеться с родственниками. Если хотите мое мнение, я думаю, что Дэниел Пирс живет в Лондоне и предпочитает самостоятельность. Я бы тоже на его месте так поступил.

Ратлидж испытывал большое искушение зайти к Тирелу Пирсу и попросить показать фотографии сыновей, но, все-таки хорошенько подумав, поборол его. Пока не время позволить тому человеку, которого он встретил в отеле «Белый лебедь», — если, конечно, он действительно был Дэниелом Пирсом, — узнать, что его опознали.

Зато у него появились вопросы к сестре Тео Хартла.

Он подошел к дому Уинслоу и постучал. Там было тихо, но он чувствовал, что внутри кто-то есть, и терпеливо ждал. Наконец дверь распахнул сам Уинслоу. Как всегда, лицо его было недовольным.

— Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать гостей, — заявил он, — вы должны прийти в другое время.

— Простите, что побеспокоил. Но я хотел бы увидеть вашу жену.

Человек в инвалидном кресле буркнул:

— Ее нет дома.

Ратлидж поблагодарил и ушел.

Он вернулся на Гастингс-роуд, главную улицу Истфилда, и, поразмыслив, где можно найти миссис Уинслоу в такое время дня, решил заглянуть к мяснику, булочнику и зеленщику. Скорее всего, она пошла за покупками.

Он зашел в каждый магазин, но ее там не оказалось. Значит, у нее была другая цель. По дороге к полицейскому участку он раздумывал, где она может быть.

«Ее брат убит. В церкви, вот где», — подсказал Хэмиш.

Ратлидж пошел туда.

Церковное кладбище.

Хэмиш заметил: «Она не хочет брать с собой на кладбище мужа».

Миссис Уинслоу действительно стояла между двумя надгробными плитами. Жены и ребенка Хартла?

Викарий был рядом. Оба посмотрели на Ратлиджа, когда он подошел.

— Надеюсь, больше нет плохих известий? — спросил с тревогой викарий.

— Нет, нет. Я пришел поговорить с миссис Уинслоу, после того как она закончит здесь дела.

Женщина указала на надгробия. Ратлидж был прав — там лежали жена брата и ребенок.

— Я как раз спрашивала викария, хватит ли здесь места рядом с Мэри. Он сказал, что хватит. Даже не знаю, какую службу заказать. — Она озабоченно нахмурилась. — Мой муж считает, что обычная церемония ни к чему. Но ведь Тео не покончил жизнь самоубийством, правда? Это будет несправедливо.

— Закажите обычную, — поддержал ее Ратлидж. — То, что его жизнь оборвалась внезапно, не делает различия. Он должен получить такое прощание, как если бы дожил до старости и был похоронен со всеми почестями.

Миссис Уинслоу улыбнулась, слезы выступили у нее на глазах.

— Да. Благодарю вас, я так и сделаю. — Она снова повернулась к священнику: — Значит, договорились. А я подумаю, какие псалмы он любил, и вспомню его излюбленные цитаты из Библии. — Она закусила губу.

Ратлидж понял, о чем она печалится.

— Тело вашего брата скоро можно будет забрать.

Она только кивнула, не надеясь на голос. Викарий взял ее под руку и повел к выходу, негромко утешая. Выйдя с церковного двора, они остановились у ворот.

Ратлидж ждал в стороне, давая им возможность закончить беседу, но викарий повернулся и сделал ему знак подойти.

— Я готова, — сказала миссис Уинслоу просветленным голосом, показывающим, что она снова владеет собой, — вы ведь хотели со мной поговорить?

Поблагодарив священника, Ратлидж предложил:

— Рядом с булочной есть кафе, не хотите выпить со мной чашку чаю?

Миссис Уинслоу колебалась, потом честно призналась:

— Хотела бы, но дома остался муж, я должна посмотреть, все ли с ним в порядке.

— Он прекрасно справляется, я заходил и видел. — Ратлидж приглашающим жестом показал в сторону булочной. После недолгого молчания он сказал: — Вот о чем я думаю: насколько хорошо Тео Хартл знал Дэниела Пирса?

— Дэниела? Пирсы всегда держались особняком, у нас мало с ними было общего, особенно после того, как их отправили в другую школу. Они приезжали в Истфилд на каникулы, но никому из нас никогда не пришло бы в голову вдруг зайти к ним в дом и позвать Энтони или Дэниела. Их жизнь отличалась от нашей. Но мне всегда казалось, что Тео больше любит Энтони. А мне, наоборот, больше нравился Дэниел. Он всегда был со мной добр. А вот Тео далеко не всегда. — Миссис Уинслоу отвернулась, мысли ее были далеко. Потом добавила: — Но Тео мой брат. Я не хочу говорить плохо о мертвых, хотя иногда он был слишком эгоистичен и груб. Это все из-за той компании, с которой он водился. Позднее, слава богу, он перерос ее влияние, недаром родители решили пораньше устроить его на работу к Кентону, и они оказались правы, это на него подействовало.

— Скажите, если бы Тео встретил на улице Гастингса Дэниела Пирса, он остановился бы с ним поболтать?

— Ну, это зависело бы от того, был Дэниел один, как и Тео, тогда они могли поговорить. А если Дэниел был с леди или с друзьями, они бы разошлись, кивнув друг другу. Тео в любом случае ждал бы первого шага от Дэниела. Так было бы приличнее.

Ну да, рабочий и сын богатого пивовара встретились в публичном месте. Что бы кто ни говорил, но классовые отличия все еще играют роль, особенно в сельской местности. Они хотя и считаются пережитком, но отмирают медленно, даже несмотря на то, что война уравняла всех.

— Скажите, не было между ними ничего такого, что заставило бы вашего брата при встрече почувствовать неловкость и он не захотел бы разговаривать с Дэниелом.

Миссис Уинслоу задумалась, но в это время они подошли к кафе, и Ратлидж открыл перед ней дверь. В зале наступила тишина, все взоры обратились на них. Миссис Уинслоу замешкалась на пороге, лицо ее порозовело от смущения, как будто ее поймали на предательстве.

Ратлидж осторожно взял ее под руку и провел к столику у окна, сказав, чтобы было всем слышно:

— Думаю, чашка чаю поможет вам прийти в себя.

Он заказал чай и пирожные. Глаза миссис Уинслоу все еще были тревожными.

— Разве вы не бываете никогда здесь?

— Но мой муж… — начала она.

— Да, для него это затруднительно. А друзья?

По ее выражению он понял, что у нее мало друзей. И причину можно было понять.

Принесли чай и пирожные. Ратлидж разлил чай по чашкам и передал миссис Уинслоу вазочку с пирожными. Посетители, окончательно убедившись, что это не арест и инспектор не собирается проводить допрос, о котором можно потом рассказать друзьям, потеряли к ним интерес. Миссис Уинслоу быстро расправилась с пирожным и протянула руку за вторым. Он понял, что для нее это редкое удовольствие, — очевидно, такие выходы в кафе прекратились много лет назад.

Только когда они покинули кондитерскую и Ратлидж пошел провожать миссис Уинслоу до дому, она ответила на его вопрос:

— Дэниел и Тео как-то подрались. Это было давно, Тео было лет девять-десять. А Дэниелу семь, самое большее. Не знаю, почему они подрались, вряд ли что-то серьезное могло произойти в таком возрасте, верно? Но Тео разбил нос Дэниелу и вернулся домой в страхе, что за ним придет полиция, а Тирел Пирс сделает все, чтобы его посадить. Но ничего не случилось, Дэниел сказал дома, что упал с лошади Уилла Джефферса, когда пытался на ней прокатиться без седла. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Он, наверное, стыдился, что его побил Тео, хотя ему было всего семь.

— И ваш брат больше не встречался с Дэниелом? Я хотел сказать, когда ваш брат последний раз встречался с Дэниелом?

— Это было перед войной. Уверена в этом. Потому что, когда Дэниел вернулся после войны на пару дней в Истфилд, Тео лежал в госпитале.

— А вы видели тогда Дэниела?

— Только один раз, но мы не разговаривали. — Миссис Уинслоу, поколебавшись немного, добавила: — Он вышел из школы Тейт. Кажется, его кто-то ударил по лицу. Потому что у него был большой кровоподтек на скуле. И он был очень зол. Я еще удивилась, кто мог это сделать.

Они дошли до угла, и она протянула руку:

— Если не возражаете, я дальше пойду одна. Мой муж наверняка наблюдает…

Поблагодарив за чай и пирожные, она поспешила домой, явно встревоженная своим долгим отсутствием.

Хэмиш сказал: «Разбитый нос еще не повод для убийства».

— При условии, — ответил ему Ратлидж, — если на этом конфликт закончился. Но Тео мог и не рассказывать младшей сестре обо всем.

Что, если все-таки кто-то сумел разбудить худшие воспоминания детства в Дэниеле и вызвал мстительность? Еще более интересно, кто ударил его по лицу, оставив на память синяк под глазом. Ратлидж вернулся в отель. Там его ждало письмо.

«Иен,

Спасибо за вашу удивительную посылку. Никому из нас тогда в голову не пришло искать кремневый нож. Хотя в заключении полицейского врача было написано, что рана имеет необычные края, мы тогда искали орудие убийства среди ножей африканских племен, Юго-Восточной Азии, Среднего Востока — версия была, что, путешествуя, Уилер оказался в порту, где продавали такие ножи в качестве сувениров. Была также версия о краже. Мы проследили одну цепочку: дом бывшего оксфордского преподавателя на пенсии подвергся взлому, когда этот человек находился за границей, и несколько предметов из его коллекции были похищены. Это были йеменские ножи. Но они не подошли к ране. Ваш кремневый нож на вид больше подходит. Что удалось узнать о его происхождении? Пока же я попрошу одного друга, который интересуется такими вещами, проверить следы человеческой крови на лезвии. У него есть дома лаборатория, и он может найти ей лучшее применение, чем мистифицировать друзей и родственников.

Хочу сказать, что это обнадеживает. Но не льщу себя надеждой раскрыть старое дело и вас предупреждаю — ни к чему это не приведет, разве только к бессонным ночам и полету воображения».

Письмо было подписано просто «Камминс».

Мистер Кентон — владелец мебельной фабрики, на которого работал Тео Хартл, — вошел в ресторан гостиницы, когда Ратлидж заканчивал ланч.

Высокий, сутуловатый человек, с седыми волосами и в очках, постоял на пороге, оглядывая зал, и, когда к нему подошла официантка, спросил о чем-то.

Ратлидж поднял глаза от тарелки с сыром, когда мужчина подошел и представился. Он вежливо поинтересовался, может ли присесть и может ли инспектор уделить ему несколько минут сейчас или предпочитает, чтобы он подождал в холле.

— Конечно, присаживайтесь, — пригласил его Ратлидж и сделал знак официантке, чтобы она принесла чай.

Поблагодарив, Кентон сел.

— У меня из головы не идет Тео и то, что с ним случилось, — начал он, — я сомневался, стоит ли мне идти к вам и рассказывать то, во что я сам отказываюсь верить. И все-таки решил, что мой долг перед убитыми — сообщить о том, что мне известно. — Он прервал свою речь, когда принесли чай, тарелку с тостами и поставили перед ним.

Когда официантка отошла, Ратлидж сказал:

— Я ценю ваше отношение к долгу. Пока не могу ничего обещать, но сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.

Казалось, Кентон был удовлетворен его словами.

— Тео был хорошим парнем. Даже не знаю, кто может теперь его заменить. Спокойный, надежный. И очень талантливый резчик по дереву. Все его любили на фабрике. Такая потеря. Меня попросили сказать несколько слов на его похоронах.

Он помолчал, размешивая чай с таким видом, как будто это занятие поглощает все его внимание.

Ратлидж внимательно следил за выражением его лица.

— Но вы пришли ведь не затем, чтобы сообщить только это.

Кентон, подняв глаза от чашки, встретил его взгляд:

— Нет. Не за этим. Просто не знаю, с чего начать.

— Что сделал Хартл, что может представлять интерес для полиции?

Кентон отвернулся и стал задумчиво глядеть в окно, как будто не услышал вопроса. Потом сказал:

— Моя мать долгие годы нуждалась в помощи компаньонки. У нее был артрит, и она регулярно посещала воды в Европе, чтобы снимать боль, если уж нельзя вылечить причину. Как-то она заболела в Вюрцбурге, и молодая женщина по имени Хильда Лентц ухаживала там за ней. Когда мать поправилась, она попросила Хильду поехать с ней в Англию. Той, наверное, понравилась идея попутешествовать, и она согласилась. Так случилось, что она больше не вернулась в Германию, а вышла замуж за сына одного из наших друзей по имени Питер Хопкинс, и у них родилось трое детей. Она работала у моей матери до конца, до самой смерти. А спустя год сама умерла от аппендицита. К ее сыновьям мы относились как к членам семьи. Карл Хопкинс работал на меня, он был опытный механик.

— И какое отношение это имеет к Тео Хартлу?

— Никакого. И в то же время может иметь. Сам не знаю. — Кентон покачал головой. — Карл не мог быть призван в армию из-за зрения. Но когда началась война, его младший брат, Джордж, пошел на войну с остальными новобранцами из Истфилда. А любимый двоюродный брат в Германии, сын сестры Хильды, пошел сразу воевать в немецкую армию. Карл считал себя англичанином, но беспокоился и за брата и за кузена. Оба погибли. Прошло уже много времени с того дня, когда мы узнали о гибели Джорджа, и вдруг Карл получает анонимное письмо. Там было написано, что Джордж был застрелен в спину во время атаки. В армии не отрицали и не подтверждали эту историю, но аноним утверждал, что Джорджа убили за то, что его мать немка, что он сам бегло говорил по-немецки, а потому считалось, что ему нельзя доверять.

Джордж Хопкинс. Ратлидж вспомнил это имя. Он был одним из двух истфилдских парней, убитых на войне.

— Продолжайте.

— Когда в Истфилд начали возвращаться те, кто воевал во Франции, Карл спросил, как погиб его брат, но они отвечали уклончиво. Была ночная атака. Никто не видел, как это произошло, — собственно, так и написал тогда его командир. Короче, не было свидетелей. Вы были на войне? Тогда, я думаю, знаете, что такое ночная атака. Это анонимное письмо заставило Карла страдать, а тут еще тетка из Германии написала, что ее сын, то есть его кузен, раненный, попал в английский плен и там умер от плохого обращения. Понятно, что она горевала и искала виновников в гибели сына. Она обвинила Карла в его английском происхождении, ведь именно англичане убили обоих — и ее сына, и Джорджа. Карл замкнулся, доктор Гудинг пытался его лечить, потому что он бродил по ночам, не в силах заснуть. Слава богу, он переборол депрессию и вернулся на работу. Снова стал самим собой. Я был очень рад за него.

— И зачем вы мне сейчас это рассказали?

Тяжело вздохнув, Кентон взглянул в глаза Ратлиджу:

— Несколько недель назад он получил письмо из Германии. Его тетка повесилась. Она не могла пережить смерть сына и оставила вместе с письмом заключение доктора о своем здоровье. Чтобы убедить церковь, что она не хотела накладывать на себя руки. Карл показал мне письмо. Я посоветовал сделать церкви небольшое пожертвование от ее имени. Это конец истории. Как видите, я его предал, его доверие.

Кентон выглядел расстроенным, глаза его выражали тревогу.

— Я поговорю с ним, — пообещал Ратлидж спокойно, — и постараюсь вас не вмешивать.

— Я не указываю пальцем на него, вы поймите. Но ведь четыре человека убиты, и я беспокоюсь, что, если вам не скажу, могут быть и другие. Я люблю Карла как сына и сделаю все, чтобы ему помочь. Но я любил и Тео. Не могу поверить, что Карл мог его убить. Только не Тео.

— Вы выполнили свой гражданский долг. И правильно сделали, что пришли ко мне, — сказал Ратлидж.

Кентон поднялся.

— Правильно ли? Он ведь мог быть моим сыном. Но моя мать отговорила меня жениться на Хильде. И она была мудрой женщиной, потому что все для меня сложилось к лучшему. Но тогда я был расстроен.

И он ушел. Ратлидж раздумывал некоторое время, как много правды в последнем заявлении. Видно, Кентону нелегко было уговорить себя, что мать оказалась права.

Он направился в полицейский участок, где застал констебля за чтением письма от инспектора Нортона.

Когда Ратлидж вошел, констебль поднял на него глаза и сказал:

— В Гастингсе нашли женщину, которая видела Тео Хартла в семь часов, он разговаривал на улице с каким-то мужчиной. Инспектор Норман спрашивает, хотите ли вы присутствовать, когда он будет брать у нее показания. Я передал с констеблем Петти, что мы отправимся, как только вы придете.

— Поехали.

Ратлидж пошел к гостинице забрать машину, подумав, что Карл Хопкинс пока может подождать.

И совершил ошибку.

Глава 12

Инспектор Норман нетерпеливо ждал их, находясь в состоянии перманентного раздражения. Не здороваясь, он сразу заявил Ратлиджу:

— Я уже хотел уходить без вас. У меня срочный вызов — убийство двух женщин в доме на Брент-стрит. Они вошли в тот момент, когда там орудовал грабитель. Сейчас ведется поиск по горячим следам. И мне некогда заниматься вашими расследованиями.

— Но мы с констеблем Уокером можем поговорить со свидетелем и без вас.

— Это мой район. Я уже говорил вам.

Норман схватил шляпу и поспешил на улицу.

— Поедем на вашем автомобиле, если позволите.

У Ратлиджа не было другого выхода, как посадить инспектора и констебля Петти в машину, таким образом лишив Хэмиша его привычного места. Но расстояние было небольшим, не прошло и нескольких минут, как они уже входили в магазин одежды для новорожденных и маленьких детей. Чепчики, одеяльца, распашонки, рубашки для крещения, прекрасные шерстяные одеяльца, неплохой выбор игрушек: лошадки-качалки, плюшевые мишки, получившие популярность благодаря американскому президенту; поднос с серебряными ложечками, погремушками, зубными кольцами и прочим — всего этого здесь было в избытке.

В магазине был покупатель, и хозяйка — крупная женщина с матерински-заботливыми манерами и низким голосом, посмотрев на четверых мужчин, вошедших в магазин, не прервала беседы с покупателем о ленточках для чепчика. Так они и стояли столбом, пока покупатель не удалился, вполне довольный коробочкой лент, завернутой в серебристую бумагу.

— Миссис Гриффит? — вперед вышел инспектор Норман.

— Да, я. Чем могу помочь? Кажется, вы пришли не за рубашками для крещения и фарфоровыми кошечками.

Инспектор Норман представил всех.

— С вами говорил один из наших людей. О Тео Хартле.

— О да. Я слышала, что полиция пытается узнать, где он был до того, как его убили. Я видела его на углу, около Марин-стрит. Он разговаривал с каким-то мужчиной. Разговор выглядел дружеским, во всяком случае, мне так показалось со стороны. Но серьезным. Я шла с подругой, мы двигались в другом направлении, и у меня не было возможности спросить о его сестре.

— Вы знаете эту семью? — удивленно спросил Ратлидж.

— Мы с его матерью вместе учились в школе. Потом обе вышли замуж, и наши пути разошлись. Но мы поддерживали связь. Петти Уинслоу — моя крестница, и я старалась присмотреть за ней, ради ее матери. Но этот бесполезный нытик держит ее на коротком поводке. Очень жаль, но это так. Она всегда любила заходить ко мне, я старалась ее чем-то порадовать. Но в последнее время она не приезжает в Гастингс.

Ратлидж вспомнил, как миссис Уинслоу с удовольствием пила чай с пирожными.

— Вы знаете мужчину, с которым разговаривал Хартл?

— Не думаю, хотя могу сказать, что видела его время от времени.

— Хартл не казался напуганным или, может быть, проявлял неловкость в его присутствии?

— Не заметила ничего такого.

— В какое время это было? — спросил Норман.

— Между шестью и семью, ближе к семи. Я не следила за временем.

— И они продолжали разговаривать, пока вы их видели?

— Так и стояли на углу. Не знаю, куда они потом пошли, не видела. Не могу поверить, что Тео больше нет. Он пережил войну, его не убили германцы, а какой-то маньяк забрал его жизнь. Я обязательно пойду на похороны, понравится это мужу Пегги или нет. И все равно буду за ней присматривать, как раньше, — добавила миссис Гриффит энергично. Ратлидж не сомневался, что она именно так и поступит.

— Можете описать этого мужчину? — спросил он.

Женщина сжала губы и задумалась.

— Не такой высокий, как вы. Каштановые волосы, худощавый. Я его не разглядывала особенно, мне было ни к чему.

И тем не менее этого было достаточно, чтобы сравнить. Описание подходило к тому человеку, которого Ратлидж встретил в отеле «Белый лебедь». Может быть, это был не он, но очень похож.

Хэмиш сказал: «Он мог его преследовать, потом убить, когда стемнело».

Разумеется. Так могло быть.

— Вы были недостаточно близко, чтобы услышать, о чем они говорили? — спросил Ратлидж. — Не уловили, например, характерный акцент того человека, чтобы определить, откуда он приехал?

— Нет, не слышала, а вы думаете, что он мог быть иностранцем?

— Как он выглядел?

— Одет как джентльмен.

Норман повернулся к Ратлиджу:

— Вы думаете о том же, что и я?

Следовало отдать должное его уму и проницательности и не забывать об этом.

— Никто, я имею в виду из живых людей, не слышал, как он говорит. Он мог быть шотландцем или из Мидленда, было бы полезно определить, откуда он.

Норман хмыкнул и обратился к констеблю Петти:

— Вы запишете показания миссис Гриффит. — И, повернувшись к ней, добавил: — Когда закроете магазин, зайдите к нам и прочтите, перед тем как подписать.

— Не знаю, смогла ли вам чем-нибудь помочь, — с сомнением сказала хозяйка магазина, — но, разумеется, я зайду и подпишу.

Они вышли на улицу, инспектор Норман остановился около машины:

— Вы ведь подумали о Дэниеле Пирсе. Не так ли?

— У меня пока не было причин подозревать Пирса. Только догадки, предположения и никаких доказательств, но мне говорили, что вы не против его засадить, не за то, так за другое.

— Вы можете думать все, что вам угодно. Не надо на меня давить, Ратлидж!

— Я не давлю на вас. Никак не прослеживается явный мотив для этих преступлений. И пока этого нет, я не могу подозревать Пирса больше, чем других.

— Мне говорили, что вы уезжали на несколько дней. Помогло это делу?

Интересно, кто ему сказал. Уокер? Или кто-то другой?

— Я встречался с двоими людьми, чьи имена были на опознавательных медальонах, которые мы нашли на убитых. Один клялся, что у него никогда не было медальонов. Он обходился нашивкой к карману. Второй хранил их в чемодане, вместе с формой и другими памятными вещами. Он нашел их при мне, я посмотрел. К сожалению, у меня не хватило времени для встречи с третьим. Но если два — фальшивые, то и третий, скорее всего, тоже.

— Если они фальшивые, как убийца узнал подлинные имена и данные?

— Мало ли — из похоронных команд, из счетов выплат из цензурированных писем, или просто сидел в пабе и подслушивал.

— И какой вывод мы можем сделать?

— Не знаю. Те медальоны, которые мы нашли на убитых, на вид кажутся настоящими, значит, преступник хорошо знал, как их подделать, чтобы они выглядели таковыми. Но зачем ему все эти проблемы? Можно было указать вымышленные имена, придумать любые другие или использовать имена жертв. Те двое, с которыми я говорил, не встречали и не слышали о наших жертвах из подразделения Истфилда. Как и об Энтони Пирсе, служившем отдельно. В результате всего этого возникает мысль — может быть, убийца запутывал нас специально, чтобы вызвать неразбериху и увести следствие по ложному пути.

— Мне кажется, я знаю причину, почему ему понадобились ложные имена, — сказал инспектор Норман, открывая дверцу автомобиля. — Если бы он использовал медальоны тех, кто был убит, мы смогли бы проследить и выявить, кто стоит за этими убийствами. — Он сел в машину и подождал, пока Уокер сядет сзади. — Что, если солдаты из Истфилда по ошибке открыли огонь и убили несколько своих?

Констебль Уокер впервые открыл рот:

— Не похоже. Мой племянник был одним из тех, кто воевал во Франции. Он никогда не говорил о таком случае. Я их всех хорошо знаю. Если бы они совершили подобную ошибку, племянник был бы первым, кто взял ответственность на себя, не побоялся наказания.

— Может быть. Но ведь чего не случалось на фронте! Например, могли застрелить нелюбимого офицера в спину во время атаки.

— Вы там не были, — вдруг сказал констебль Уокер.

— Вы тоже, — отрезал Норман и, когда подъехали к отделению полиции, вышел из машины. — Ну, даже не знаю, эта миссис Гриффит помогла или запутала дело еще больше, будем надеяться, что ее показания внесут хоть какую-то ясность. Я пришлю вам копию ее показаний, когда она их подпишет.

Инспектор ушел с видом человека, у которого впереди много неотложных дел. Ему предстояло разбирательство об убийстве двух женщин.

Когда они отъехали, констебль Уокер подытожил разговор:

— Он заблуждается.

Ратлидж промолчал. Выводы инспектора Нормана отвлекали внимание от Дэниела Пирса. Но Ратлидж не был готов начать охоту на ведьм. Это запутает окончательно и без того трудное дело.

— Я должен заехать в одно место, прежде чем мы покинем Гастингс, — сказал он. — Можете подождать меня в машине.

— Слушаю, сэр, — отозвался рассеянно Уокер, кажется, его мысли были далеко, он не переставал обдумывать слова Нормана.

Ратлидж нашел оружейный магазин и, поставив машину неподалеку, но так, чтобы ее нельзя было видеть из окон магазина, вошел, надеясь получить больше информации о человеке, продавшем кремневый нож.

Хозяин был занят осмотром карманов только что поступившей на продажу офицерской шинели. Он поднял голову, когда вошел Ратлидж.

— Приветствую. Хотите купить еще один кремневый нож?

Ратлидж удивился:

— У вас есть и другие?

Улыбаясь, хозяин повесил шинель на место и покачал головой:

— К сожалению, больше нет. Просто так сказал, на тот случай, если вы пришли еще за одним.

— На этот раз я пришел кое о чем спросить. Меня интересует человек, который принес его вам. Что вы от него узнали? Может быть, он оговорился, что у него есть и другие редкие вещи.

Хозяин пожал плечами:

— Сомневаюсь, что у него есть что-то еще. Если бы были, он продал бы их сразу, вместе с ножом. Хотите, я свяжусь с ним?

— Благодарю, но я предпочел бы написать ему сам. — Увидев замешательство на лице хозяина, Ратлидж добавил: — Готов заплатить вознаграждение за находку, если у него есть другие.

Поскольку это было его личным расследованием, Ратлидж не мог действовать от имени Скотленд-Ярда и заставить хозяина ему содействовать.

Хозяин улыбнулся:

— Вы мне пришлись по душе, мистер…

Он сделал паузу, вопросительно глядя на Ратлиджа.

— Меня зовут Ратлидж. Я из Лондона. Приехал в Гастингс по делу.

— В таком случае, мистер Ратлидж, дайте мне пять минут, я взгляну на записи в книге. Посмотрим, что могу найти для вас, чтобы отыскать владельца того прекрасного кремневого ножа. А пока взгляните, может быть, вам понравится какая-нибудь другая вещь?

— Не сейчас.

Хозяин меньше чем за пять минут нашел необходимую запись, черкнул несколько слов на листке бумаги и отдал Ратлиджу. Четко, ясным почерком там было написано имя — Чарльз Генри. Ратлидж помнил его с первого визита в магазин.

И внизу подробности: «21 июня 1908 года. Восточная Англия, день, когда дед Чарльза Генри откопал нож в саду».

1908-й. Три года спустя после убийства в Стонхендже. И в день летнего солнцестояния. Совпадение? Ратлидж поблагодарил и, после обмена мнениями по поводу шинели, которую хозяин готовил на продажу, ушел.

— Вы хотели купить солдатские медальоны? — спросил Уокер.

Понимая, что констебль спрашивает совершенно серьезно, Ратлидж ответил:

— Я спросил, есть ли они в продаже, но хозяин ответил, что он их не держит, потому что никто ими не интересуется.

— Жаль, — вздохнул Уокер. — Может быть, это помогло бы в нашем деле. Мы так и не продвинулись пока. Не удается найти зацепку, которая так нужна. Пока одни неприятности.

Уокер был абсолютно прав. Возразить было нечего, и Ратлидж подумал, что единственным утешением может послужить только тот факт, что убийства прекратились. Это уже прогресс.

Въехав через полчаса в Истфилд, они направились прямо к полицейскому участку.

— А это еще кто такой? — вдруг спросил Уокер.

Перед входом стоял человек с мрачным выражением лица.

Ратлидж взглянул и выругался.

— Вы его знаете? — удивился констебль.

— Не только знаю, но даже догадываюсь, зачем он здесь.

Он остановил машину у входа, хотя обычно проезжал до гостиничной стоянки, чтобы высадить Уокера.

Ратлидж вышел, но не подошел к приезжему.

— Инспектор Майклсон, — сказал он.

Майклсон не ответил на приветствие.

— Я приехал, чтобы официально отстранить вас от дела, — холодно объявил он. — Поступила жалоба в Ярд на ваше грубое отношение к людям. Шеф Боулс заверил начальника полиции Суссекса, что к жалобе отнесутся серьезно и вы будете немедленно отстранены. Это произошло сегодня утром. И как видите, я уже здесь. — Он повернулся к констеблю Уокеру: — А вы?..

Уокер назвал себя. Он растерянно переводил взгляд с одного инспектора на другого.

— Я не совсем понимаю, почему инспектора Ратлиджа отстранили. Должностное преступление, сэр? Какого рода?

— Это решение принято Скотленд-Ярдом, — отчеканил Майклсон и добавил, повернувшись к Ратлиджу: — Вам приказано немедленно вернуться в Лондон.

— У меня здесь есть несколько неотложных дел, требующих моего участия.

— Больше нет. Вы отстранены от этого дела. — Майклсон повернулся к Уокеру: — Я хочу взглянуть на показания свидетелей и медицинские отчеты об убитых. И еще — я должен как можно скорее встретиться с мистером Пирсом, а также с инспектором Норманом. — Инспектор решительным шагом открыл дверь участка и, заметив, что Уокер замешкался около Ратлиджа, резко сказал: — Вам больше не надо ждать указаний мистера Ратлиджа. Теперь я здесь вместо него. — Майклсон решительно шагнул через порог, не дожидаясь Уокера и не попрощавшись с Ратлиджем.

Уокер за его спиной промямлил:

— Но, сэр…

— Я еду в Лондон, — сказал Ратлидж. — Следите здесь внимательно за всем, что происходит, пока не вернусь. Надеюсь, что вернусь.

Он сел в машину, и Уокеру ничего не оставалось, как последовать за инспектором Майклсоном.

Кипя яростью, Ратлидж сначала отправился в школу и спросил миссис Фаррелл-Смит. Девушка, открывшая дверь, занервничала:

— Ее сейчас нет, сэр.

— Ей не следовало просить вас лгать, — сказал он холодно и пошел наверх, как всегда перешагивая через две ступеньки.

Миссис Фаррелл-Смит подняла глаза от стола, когда он вошел не постучав. Потом перевела взгляд на девушку, растерянно топтавшуюся за его спиной.

— Кажется, я просила… — начала она, но Ратлидж ее оборвал.

— Она солгала мне, как вы ей велели. Но я не поверил. — Он повернулся к девушке, щеки ее горели смущением. — Спасибо, — мягко сказал он, а теперь, пожалуйста, прикройте дверь за собой, когда выйдете.

Девушка помешкала, но сделала, как он велел.

— Мне нечего вам сказать, — заявила миссис Фаррелл-Смит.

— Зато у меня есть, что сказать вам. Вы совершили серьезную ошибку, из-за которой кого-то могут убить. Вы отзовете свою жалобу?

— Почему я должна это делать? Я с самого начала была против привлечения Ярда к расследованию. Инспектор Норман вполне способен разобраться сам, он быстро расследует все убийства.

— Не сомневаюсь. Он хороший инспектор. Но вы все равно не добились своего, не получили вместо меня его. Расследование поведет Ярд, миссис Фаррелл-Смит, и скоро вы узнаете, что инспектор Майклсон, прибывший вместо меня, скроен из жесткого материала.

Она воззрилась на него с удивлением:

— Но я же просила их…

Он не дал ей закончить:

— Уверен, что просили. Но мистер Пирс еще раньше просил привлечь Ярд, и там отлично понимают, что убит сын мистера Пирса, а не ваш. Если хотите отозвать Ярд, вам придется найти более влиятельного человека, чем владелец пивного завода, чтобы представлять ваши интересы.

Не ожидая ответа, он пошел к двери.

На это раз миссис Фаррелл-Смит его не окликнула.

Он быстро собрал вещи, покинул гостиницу и поехал в Лондон, все еще негодуя и испытывая горечь разочарования. Хэмиш, как всегда, активизировался, чувствуя его плохое настроение, и говорил без остановки. Напомнил, что Ратлидж должен признать, что так и не смог вычислить убийцу в Истфилде. «А это, — добавил он, когда машина въехала в город, — единственный путь, чтобы тебя вернули к расследованию».

Но Ратлидж не ответил. Он нашел место, поставил машину и, войдя в Ярд, сразу направился на поиски Гибсона.

Он нашел сержанта в столовой, где тот собирался пить чай с сэндвичами.

Увидев возникшего перед собой Ратлиджа, Гибсон сразу предупредил:

— Не здесь.

Сержант взял тарелку с сэндвичами, чай и осторожно понес, стараясь не расплескать, вслед за Ратлиджем в его кабинет. Ратлидж занял свое место, а сержант осторожно поставил на стол сначала чашку, потом тарелку и сел сам.

— Сэр, старший суперинтендент Боулс с самого начала был недоволен, что вас послали в Истфилд без его разрешения. А теперь вы предоставили ему прекрасную возможность исправить все в его пользу — сменить инспектора на свое усмотрение.

— Я не давал ему такой возможности, — ответил Ратлидж, — миссис Фаррелл-Смит предоставила ее. Не знаю, что она хотела этим выиграть, но думаю, что на самом деле убийства ее мало волнуют. Скорее всего, она хотела скрыть то обстоятельство, что раньше имела дело со Скотленд-Ярдом. Поэтому и добивалась, чтобы расследованием занималась полиция Гастингса.

Гибсон взглянул на него с изумлением:

— Но как вы догадались?

— Я не знал точно, но не трудно было предположить. Поэтому сразу поспешил сюда, чтобы выяснить. А теперь слушаю.

— Так вот. Было следствие по делу смерти ее мужа. Он сорвался в пропасть во время прогулки по скалам Дербишира. Полиция засомневалась в версии его гибели, потому что обстоятельства дела не совпадали с показаниями миссис Фаррелл-Смит. Она, по ее словам, присела на камень, чтобы отдохнуть, в то время как ее муж прошел к краю, чтобы сделать снимок панорамы внизу. Он наклонился, его качнуло, и он свалился вниз. Она лишь успела подбежать и схватить его за руку, но удержать не смогла.

— Какое заключение?

— Смерть по неосторожности, и, хотя были сомнения насчет жены, не нашлось мотива преступления, чтобы ее судить. Говорили, что было легче легкого подтолкнуть его сзади, когда он наклонился с камерой в руках. Там вообще опасные места. Камни под ногами могут осыпаться в любой момент.

Ратлидж вспомнил обрыв в Гастингсе, где нашли тело Тео Хартла.

— Они не смогли представить доказательства ее вины, достаточные для суда, что его ударили или толкнули. Она клялась, что у него были головокружения, и в этот момент тоже — она только успела схватить его за руку, но он не смог удержаться. У нее были царапины на запястье. Как она говорила, он оставил, когда цеплялся. И никто не мог сказать наверняка — спасала она его или, наоборот, столкнула.

В любом случае после случившегося ей пришлось уехать, сменить место жительства и поселиться там, где ее никто не знал.

Ратлидж кивнул:

— Очень могу понять, почему она не хотела участия Ярда. Мне надо поговорить с Боулсом.

— Он уехал на суд в Линкольн. Помните дело? Он должен там проверить счета фирмы.

— Проклятье. Ему понадобится несколько дней. — У Ратлиджа даже мелькнула мысль поехать вслед за Боулсом на север, но он передумал. — Ладно, поеду в Суссекс, поговорю там с шефом полиции.

— Я бы не советовал, сэр. Он был вне себя от заявления миссис Фаррелл-Смит. Хотел вообще отстранить Ярд и отдать расследование местной полиции, но мистер Пирс снова настоял. Я слышал, как Боулс по телефону извинялся перед ним за ваше поведение и некомпетентность. За то, что вы не могли раскрыть преступление, потратив зря столько времени и допустив новое убийство. А еще старик Боулс сказал, что лучше было бы для вас не цепляться зря к людям — видимо, он имел в виду эту леди, — а заниматься делом, тогда и убийца уже был бы за решеткой.

— Я буду осторожен, — пообещал Ратлидж.

Он покинул Ярд вечером. Сначала сделал два телефонных звонка. Ему удалось поговорить с капралом из Чешира, чье имя было на одном из медальонов. Местный инспектор проявил рвение и доставил капрала к телефону, но капрал сообщил, что никогда не имел опознавательных медальонов и не знал никого из Истфилдской роты. Инспектор снова взял трубку и поклялся Ратлиджу, что этому человеку можно верить. Итак, оборвалась и эта ниточка. Впрочем, Ратлидж этого ожидал.

Второй звонок выявил, что человек, чье имя значилось на четвертом медальоне, умер от ран в Англии. Он проявил храбрость, погиб в бою при превосходящих силах противника.

Ратлидж положил трубку, и Хэмиш сказал: «Да, это было хитро придумано. Но разве не вся война была обманом?»

— Еще рано судить, — сказал с отсутствующим видом Ратлидж, думая о том, что преступник очень постарался, чтобы ввести полицию в заблуждение. Если так, то какие же тайны скрыты за этой сложной комбинацией с медальонами? И не стоит ли за убийствами кто-то свой, из Истфилдской роты?

Когда он вышел из Ярда, тени удлинились, а жара спала. Ведя автомобиль, он никак не мог сосредоточиться на дороге, мысли все время устремлялись к делу, к которому он больше не имел отношения.

Хэмиш молчал. Прошло некоторое время, прежде чем Ратлидж осознал, что впереди движется машина миссис Ченнинг.

Глава 13

На следующем перекрестке, когда миссис Ченнинг готовилась повернуть налево, Ратлидж остановился рядом.

— Рад видеть вас снова, — сказал он.

Это было правдой. При последней встрече он просил ее не уезжать в длительное путешествие. Она хотела провести около года за границей, чтобы постараться наладить заново свою жизнь. При этом намекнула, что хочет уехать из-за человека, который ей дорог, что именно отношения с ним и явилось причиной для отъезда. Неожиданное решение застало его врасплох, он просто высказался по этому поводу и ушел. Он не проверял реакции на свои слова, но после избегал ее, как мог, — ее дома, общих друзей и любого места в Лондоне, где она могла появиться.

Он взглянул на нее, но приготовленные слова застряли в горле. Стоит ли? И, сам не ожидая от себя, под влиянием нахлынувших эмоций вдруг выпалил:

— Уже поздно, но не хотите выпить кофе?

Она улыбнулась.

— Не откажусь.

Он стал лихорадочно вспоминать, какие рестораны еще открыты.

— Отель «Мальборо»? — предложил он. Нейтральная территория.

— Я поеду за вами.

Она последовала за его автомобилем. Около гостиницы нашлись свободные места. Они вошли в вестибюль. Заметив в небольшой гостиной столик у окна, в нише, Мередит указала на него Ратлиджу:

— Сюда?

Он согласно кивнул, они прошли и сели. Здесь было уютно, малолюдно, всего несколько пар пили чай и кофе за соседними столиками, и обстановка была спокойной и располагающей к откровенному разговору.

Они заказали кофе. Последовало молчание, которое прервал Ратлидж:

— Вы сегодня поздно возвращаетесь.

— Я была на очень приятном званом вечере. — Мередит улыбнулась, по-видимому что-то вспомнив.

Они встретились впервые на приеме у друзей. Ему казалось, что она видит его насквозь и может даже читать его мысли. Потом понял, что все придумал, и испугался возникшего чувства. Но у нее действительно был дар хорошо разбираться в людях, несмотря на молодость. И его тянуло к ней против его воли.

Принесли кофе. Ратлидж молча ждал, пока молодой человек закончит сервировать стол и отойдет. Официант наконец ушел, и, когда Мередит подвинула ему сахарницу, Ратлидж спросил:

— Почему вы остались?

Он пытался говорить негромко, но это было нелегко, мешал голос Хэмиша, тот просто не умолкал с той минуты, как Ратлидж заметил на улице машину Мередит.

Она поигрывала серебряной ложечкой, поворачивая ее в пальцах, так что отражающийся в металле свет то вспыхивал, то гас, и Ратлидж, как завороженный, тоже стал смотреть на игру света и тени, думая, что эта игра напоминает их взаимоотношения, состоявшие из светлых и темных полос.

— Иен… — Мередит прервала наконец молчание, не глядя на него. Это прозвучало предупреждением — не открывать дверь в прошлое.

Он отпил глоток кофе, почувствовал горький вкус во рту.

— Я был в Суссексе. Вы знаете Гастингс? Там красивый берег. — Ратлидж был недоволен собой. Нашел о чем говорить. Но почему-то ничего не мог придумать другого.

— Правда? Я там никогда не была. — Кажется, Мередит честно пыталась поддержать его и найти общую тему для разговора. — Мне всегда нравилось море. Хотя я никогда не была в восторге от купания. Мне достаточно сидеть на берегу и смотреть на воду.

Он перебирал в голове возможные темы, потом спохватился:

— А как ваше плечо?

Она попала в катастрофу несколько недель назад, когда поезд, следующий на север, в Шотландию, внезапно сошел на повороте с рельсов. Тогда несколько человек были убиты и ранены. У нее было вывихнуто плечо. Он одним из первых прибыл на место происшествия.

— Все уже почти прошло. Доктора оказались опытными. Я жила у друзей, чтобы находиться рядом с клиникой. Знаете, я просто влюбилась в доктора Андерсона. Ему, должно быть, лет шестьдесят пять. По крайней мере. Временами мне даже хотелось, чтобы он был тогда с нами, во Франции. Я ему полностью доверяла и делала все предписанные упражнения. Но скучала по Лондону. Я всегда сюда возвращаюсь. — Голос ее немного дрогнул.

Ратлидж задержал дыхание, потом выдохнул, держа в руках чашку и безуспешно пытаясь отсечь в голове предупреждения Хэмиша.

— Вы ведь знаете, что такое тяжелая контузия?

Она посмотрела ему в глаза:

— Я видела это.

Ему показалось, что она насторожилась.

Он не мог заставить себя продолжать. И, понимая, что не сможет ей все рассказать, сменил тему:

— Моя сестра тоже знает такого доктора. Он пользуется доверием пациентов.

— Редкий дар, — согласилась она, поставив чашку на стол. — Расскажите о Суссексе.

Рассказать про Суссекс, не затрагивая темы убийств, было невозможно. Он порылся в памяти.

— Там есть магазин военных вещей и оружия. От оловянных солдатиков до старинных секир. Был даже кремневый нож.

Мередит заинтересовалась:

— Каменный нож? И сколько же ему лет?

— Очень старый. Я его купил и послал другу, который, скажем так, интересуется подобными вещами. Он только что ушел в отставку из Ярда.

Вместо того чтобы просто приятно провести время в обществе Мередит, как вначале задумывалось, он все испортил, затеяв никому не нужный и бессмысленный разговор. Она почти допила свой кофе. И вдруг задала неожиданный вопрос:

— Иен, вы ведь знаете, что я была медсестрой во Франции?

Он замер, как будто предполагая, куда приведет развитие темы. Интересно, что она видела и слышала, когда его принесли без сознания на пункт скорой помощи после того, как его засыпало землей при взрыве и он чуть не задохнулся, погребенный заживо. Он был контужен, не понимал, где находится и что говорит. Он ее не видел и не знал, что она была там. Это выяснилось в прошлом году, когда он встретил ее в Лондоне на вечере по случаю празднования Нового года.

— Да, — только и мог он из себя выдавить.

Но она, хотя и видела его смущение, тем не менее продолжила:

— Я пошла медсестрой на фронт по эгоистическим причинам. Мой муж пропал в самом начале войны, в бою под Монсом. Я думала, что если попаду во Францию, то смогу его отыскать. Или хотя бы услышать о нем какие-то вести. Все лучше, чем сидеть дома в полной неизвестности. Но я пробыла на фронте три года и ни разу не встретила человека, который мог мне сказать, жив мой муж, или мертв, или в плену.

Мередит никогда до этого не упоминала о своем муже.

— Мне очень жаль, — сказал Ратлидж искренне.

Мередит подняла на него глаза и коротко улыбнулась:

— Спасибо. — Она перевела взгляд на окно и стала следить за движением автомобилей. — Я называю себя вдовой, продолжила она, спустя некоторое время, — так более… Скажем, так более приемлемо в обществе. Но являюсь ли таковой?

— А вы хотите быть вдовой? — спросил Ратлидж.

Она отодвинула чашку:

— Поздно уже. Мне пора. Спасибо, что поговорили со мной, Иен.

Он не двинулся с места.

— Так вы хотите быть вдовой, Мередит?

Она взглянула на него:

— Я хожу на концерт каждый год в день его рождения. Я храню память о нем, поддерживаю близкую связь с его семьей и часто их навещаю. — Глаза ее наполнились слезами, она отвернулась. — Но мечтаю я о тебе, Иен. И я не могу жить с таким грузом вины.

Прежде чем он успел что-то произнести или удержать ее, она встала и пошла к выходу, опустив голову, чтобы никто не видел ее лица. Он пошел было за ней, но понял, что этого не следует делать. Отель — не место для подобных сцен.

К столу подошел официант и спросил, не желает ли он еще что-нибудь.

Глядя в окно, как Мередит идет к своему автомобилю, Ратлидж ответил:

— Виски. Если у вас есть.

Хэмиш тут же сказал: «Какое значение имеет — вдова она или нет. Ты все равно не можешь сказать ей правду».

И эти слова гулом отдались в его голове.

Он понял, что не имеют значения ни его чувства к Мередит Ченнинг, ни ее переживания. Не имеют значения потому, что все равно между ними ничего не может быть. И не надо обманывать себя.

Следующее утро он начал с разбора бумаг, накопившихся на столе и давно ждавших его внимания, но скоро понял, что ничего не получится, потому что он думает о другом. Отодвинув бумаги в сторону, он достал из кармана листок с информацией, полученной от хозяина магазина о кремневом ноже, и стал ее изучать.

Чарльз Генри. Человек, который утверждал, что его дедушка нашел нож в своем саду в Восточной Англии, далеко от Суссекса. Если это правда, почему этот Чарльз Генри продал нож в Гастингсе? Почему не предложил музею? Если же ему хотелось выручить за него больше денег, то была еще дюжина мест, где могли заинтересоваться ножом. Например, Лондон. Почему он выбрал маленький магазин на задворках Гастингса? Если только он не живет где-то рядом.

Камминс оказался прав — было трудно изгнать из головы мысли о деле с ножом, и чем больше Ратлидж о нем узнавал, тем больше его затягивала эта загадка. Но как теперь отыскать этого человека? Прошло много лет, он мог умереть, пойти на войну и погибнуть или, например, эмигрировать в Австралию.

Странно, почему-то казалось, что Чарльз Генри — это его имя, но не фамилия. Например, Чарльз Генри Блейк или Чарльз Генри Теннисон. Или просто — Чарльз Генри?

И имеет ли какое-то отношение дед Генри Чарльза к Харви Уилеру, которого нашли мертвым в Стонхендже?

Скорее всего, никакой связи нет.

Ратлидж взял перо и лист бумаги и написал короткое письмо старшему инспектору Камминсу, в котором перечислил все детали своего посещения магазина в Гастингсе и сведения, которые дал ему владелец. Закончил он так: «Это даст вам достаточно информации, и если не позволит сделать окончательный вывод, то займет ваше воображение на некоторое время и заставит задуматься».

Подписав, положил письмо в конверт и приготовил к отправке почтой. Но на этом не успокоился и спустился вниз, в архивы Ярда, чтобы взять дело. В папке с делом Стонхенджа не было ничего, что могло бы добавить информации к рассказу Камминса. И тем не менее Ратлидж внимательно все перечитал и изучил лицо Харви Уилера на фотографии, приклеенной к делу.

Кем он был в жизни? Мертвые глаза не могли ничего сказать даже о том, какого они были цвета. Был ли он добрым или жадным, страстным или жестоким, честным или лживым? Изображение не было четким.

Однако при очень внимательном рассмотрении можно было сделать кое-какие выводы. Глаза широко поставлены, очертания подбородка твердые, нос прямой, ушные раковины хорошей формы. Хэмиш заметил: «Если его приодеть, сошел бы за джентльмена».

Именно это ему помогло обманывать, втереться в доверие и лишить сбережений тех женщин. Наверняка он производил на них впечатление человека, которому можно по крайней мере верить.

Полиция Керквуда и Эдинбурга идентифицировала его как Уилера. Но что, если они ошиблись? Ведь они не видели его лет семь.

Хэмиш сказал: «Один констебль мог ошибиться, но два вряд ли».

Именно на этом и основано убеждение, что они не ошиблись. А если ошиблись? Что, если Уилер после второй встречи с полицией в Эдинбурге изменился и стал вести примерную жизнь? Маловероятно, конечно, если исходить из его наклонности попадать в неприятные ситуации. Но случаются на свете и более странные перемены. Мужчины часто женятся на женщинах, ради которых хотят измениться и действительно меняются. Или появляется ребенок, и мужчина переосмысливает свое прошлое и решает стать хорошим человеком, превращается в трудолюбивого, примерного отца и семьянина. Даже церковь иногда оказывает влияние и меняет людей в лучшую сторону.

А самое простое предположение — Харви Уилер мог попасть под колеса грузовика или вдруг заболеть и умереть в больнице и давно похоронен неопознанным на кладбище бедняков.

Но он ведь умер на жертвенном камне Стонхенджа.

А если это был не он?

Старший инспектор Камминс был отличным полицейским. Если он не отыскал других следов Уилера, значит, их не было.

«Тупик. Похоже на твое расследование в Гастингсе», — пробормотал Хэмиш, но Ратлидж сделал вид, что не слышал.

Если мертвый человек не был Харви Уилером, то тогда надо начинать расследование с самого начала. И это после стольких лет. С расплывчатыми показаниями свидетелей, с уликами, затерянными или испорченными. Притом, что нет никакой уверенности, что новые показания будут вернее прежних.

Камминс до сих пор одержим этим делом, потому что так и не смог найти ответы на свои вопросы. Это была его единственная неудача, и он не смирился с ней.

Но человек умер насильственной смертью, был это Харви Уилер или кто-то другой, и тот, кто его убил, ушел от наказания.

Ратлидж закрыл папку, отложил в сторону и, сделав над собой усилие, окунулся в текущие дела, которые давно ждали его внимания.

Пришлось отгонять время от времени всплывавшие мысли о деле в Суссексе, от которого его отстранили, и о том, что там сейчас происходит. Он никак не мог выкинуть из головы замечание Хэмиша о том, что оба дела — давнее, в Стонхендже, и совсем недавние убийства в Суссексе — были тупиковыми. И ничего нельзя с этим поделать.

Дело, которое было отложено в дальний ящик и по поводу разбирательства которого Ратлидж обязан был свидетельствовать в суде, неожиданно вернули в список первоочередных. Завтра утром в Винчестере должно было состояться судебное заседание, об этом ему сообщил сержант Гибсон. Пришлось спешно собраться и выехать, несмотря на поздний вечер. Он прибыл в зарезервированный отель рано утром. У него оставалось еще время после завтрака, и он до начала заседания побродил по знаменитому кафедральному собору.

Вскоре за ним явился констебль — пожилой, седеющий, коренастый человек.

По дороге в зал суда Ратлидж спросил:

— Вы, наверное, помните того человека, убитого в Стонхендже в 1905-м? Дело так и не было раскрыто.

Констебль Грегг нахмурился, припоминая:

— Бог мой, сэр! Я не думал о нем больше тринадцати лет. Откуда вам о нем известно?

— Я знал инспектора, который им занимался. Он недавно вышел в отставку.

— Это был хороший человек и прекрасный полицейский. Если бы кто и мог найти разгадку, то только он.

— Первой на месте преступления была полиция Солсбери, так? — Это был наводящий вопрос, чтобы вызвать констебля на откровенность.

— Да, констебль Даттон прибыл из Винчестера. Он возвращался после судебного заседания, куда был вызван для дачи показаний. Ехал на велосипеде, но по дороге у него лопнула шина. Пока он дошел до ближайшей деревни и починил шину, уже стемнело. Люди, которые собрались в Стонхендже встречать праздник солнцестояния, обнаружили там убитого и послали в эту деревню одного из своей группы. Его звали Тейлор, банковский клерк. Ему было так плохо, что его вырвало два раза, потом он упал, и, когда Даттон к нему наклонился, он только и мог сказать: «Мертвый человек в Стонхендже». Даттон туда поехал на своем велосипеде. Действительно, убитый, о котором говорил клерк, лежал на камне. А группа так называемых друидов сидела на траве с таким видом, что было ясно: больше всего им бы хотелось вернуться домой в свою постель. Даттон не знал, что делать, послать кого-то на своем велосипеде за помощью или ехать самому. Вот так и получилось, что делом сначала занялась полиция Солсбери. Всех свидетелей допрашивали по несколько раз, но те ничего не могли сказать, что помогло бы следствию.

Грегг покачал головой:

— Удивительное дело. Обычно всегда находится что-то на месте преступления — какой-нибудь маленький клочок бумаги, след ботинка… Когда следствие началось, я был к нему причастен.

— Рассматривалось прошлое этих новоявленных друидов?

— О, конечно, сэр. Они все оказались чисты.

Они подошли к суду и стали подниматься по лестнице. Констебль провел Ратлиджа в зал, где рассматривалось дело, по которому его вызвали.

Пока Ратлидж ждал своей очереди около двери, он продолжал спрашивать констебля:

— Был некто Чарльз Генри среди этих друидов?

— Чарльз Генри? — повторил констебль. — Да, был, но не совсем среди друидов. Кажется, это было имя солиситора, который был знакомым учителя… Да, Чарльз Генри…

В это время дверь распахнулась и Ратлиджа вызвали. Он неохотно покинул констебля, кивнув тому на прощание. Надо было идти в зал. Когда он вошел, море лиц повернулось в его сторону — зал был заполнен до отказа. На возвышении сидел судья в красной мантии, рядом представители власти в черном. Все в аккуратных белых париках. У обвиняемого на скамье подсудимых было хмурое, озабоченное лицо. Ратлидж поднялся на свидетельское место, пытаясь отделаться от мыслей о Стонхендже. Как и обещал Камминс, оно уже стало его собственным наваждением. Успокоившись, он произнес клятву, назвал свое имя, звание, и чувство долга заставило отступить все посторонние мысли. Он был готов отвечать на вопросы.

Спустя полчаса он был свободен и сразу пошел искать констебля Грегга.

Но ему сказали, что констебль тоже вызван как свидетель и дает показания в другом помещении суда. Судебное заседание медленно тянулось до конца дня и продолжилось на следующий день. Защита представила свои доводы, обвинитель произнес речь. Наконец присяжные уединились для вынесения решения, и Ратлидж мог наконец покинуть Винчестер.

Долгий летний вечер позволил ему отправиться в Солсбери искать Чарльза Генри, солиситора, но, как и ожидалось, того уже там не оказалось. Столько времени прошло. Он спрашивал о нем везде, в полиции, в адвокатской конторе, даже на улицах. Везде его ждал один ответ. Никто не помнил не только этого человека, но даже имени. Прошло пятнадцать лет, а роль Генри в деле была крошечная.

Хэмиш сказал: «Он продал нож в Гастингсе».

Но как он у него оказался? Выяснение требовало времени.

Ратлиджу следовало еще час назад выехать в Лондон, но ему не терпелось узнать, куда исчез Чарльз Генри. Он прибыл в Лондон позже, чем ожидалось, задержавшись в пробке из-за перевернувшегося грузовика, поэтому сразу отправился в Ярд, чтобы оставить отчет о своей поездке в Винчестер. Его ждала запись в журнале дежурного. Старший инспектор Хаббард сообщал: «В моем кабинете в восемь утра».

Ратлидж знал Хаббарда, время от времени с ним разговаривал, но никогда вместе они не работали. У старшего инспектора Хаббарда была репутация служаки, приверженца строгого соблюдения буквы закона, человека прямого, честного и обладавшего острым, отточенным умом.

На следующее утро Ратлидж прибыл в Ярд за пятнадцать минут до назначенного времени и встретил на лестнице самого старшего инспектора Хаббарда. Для человека, приближавшегося к пятидесяти годам, он был в прекрасной форме, двигался по-молодому энергично, держался прямо.

— Вы точны, — сказал Хаббард, — идемте, приступим к делу. Как там в Винчестере?

— Присяжные еще не вышли, когда я уехал. Но кажется, прокурор произвел на них впечатление своими ясными и неопровержимыми доказательствами виновности подсудимого.

— Этого я и ожидал. Наверное, приговор вынесут сегодня.

Они прошли в кабинет, Хаббард предложил Ратлиджу садиться. Положил шляпу на самую высокую стопку папок на своем столе и сел сам. Глубоко вздохнув, сказал:

— Говорят, ваше расследование в Суссексе зашло в тупик.

— Кем бы ни был убийца, он необыкновенно умен. Ничего подобного не встречал, — ответил Ратлидж. — Но я уже начал разбираться, когда меня отозвали. Впрочем, констебль Уокер очень способный полицейский и быстро введет в курс дела мою замену.

Хаббард кивнул, взял папку, лежавшую отдельно на столе, открыл и, прочитав еще раз сообщение, сказал:

— Меня информируют, что инспектор Майклсон уже готов арестовать преступника. Может быть, уже произвел арест к этому времени.

Это было неожиданно.

— Рад слышать, — помолчав, сказал Ратлидж искренне, — было очень важно найти убийцу до того, как он снова нанесет удар. Вы можете назвать его имя?

— Да, это Карл Хопкинс. Всегда сочувствовал немцам, кажется.

Если вначале Ратлидж был удивлен, то сейчас лишился дара речи.

Немного опомнившись, он спросил:

— Хопкинс? Я как раз собирался его допросить, но меня в этот момент отозвали. Вряд ли он действительно сочувствовал врагу. Наверное, немного помешался от горя, когда на войне погибли оба его брата. Родной брат, воевавший на нашей стороне, и двоюродный — на стороне противника.

— Значит, инспектор Майклсон сделал свои выводы. Например, что у Хопкинса умелые руки и он вполне мог изготовить поддельные медальоны, чтобы сбить с толку полицию.

— Но на чем основаны его подозрения?

— Сначала Майклсон с помощью Уокера составил список всех, с кем вы разговаривали, и снова их допросил. Кто-то в гостинице припомнил, что к вам заходил владелец мебельной фабрики. Мистер Кентон очень неохотно пошел на разговор и не хотел рассказывать, о чем с вами говорил. Он с Хопкинсом связан родственными узами. Но когда Майклсон припугнул его арестом, передумал и объяснил, что его привело тогда к вам.

Ратлидж не мог оспаривать успехи Майклсона. К тому же он не успел поговорить с Карлом Хопкинсом. Мотив выглядел правдоподобно, если учесть, что Хопкинс тот человек, которого хорошо знали жертвы. Он мог подойти в темноте, не вызывая никаких подозрений.

Ему хотелось бы, конечно, самому составить мнение о Хопкинсе, чтобы аргументировать возможные возражения. Ратлидж все еще чувствовал свою ответственность, ведь именно он начал расследование и провел немало времени в Истфилде.

— Спасибо, что сказали мне, сэр. Инспектора Майклсона можно поздравить. — Он помолчал. — Мне бы хотелось взять пару дней отпуска. Для личных дел. У вас есть возражения, сэр?

— Никаких. У вас сейчас перерыв, вы не заняты расследованием, и я не вижу никаких препятствий.

— Спасибо, сэр. — Ратлидж начал вставать, но Хаббард жестом остановил его:

— Мы еще не обсудили дело, по которому я вас позвал.

Ратлидж снова сел, держа шляпу на коленях. Ждал продолжения.

— Женщина, которая на вас пожаловалась, миссис Фаррелл-Смит, так, кажется?

— Да, сэр.

Это было неожиданно. Он не обратил внимания ни на предупреждение сержанта Гибсона, ни на то, что люди отводили глаза, когда он проходил по коридорам Ярда, даже собственная интуиция подвела на этот раз. Впрочем, он ни с кем еще не успел встретиться с тех пор, как прибыл в Ярд. Исключением были ночные дежурные.

Тон Хаббарда вдруг стал ледяным.

— Я знаю от сержанта Гибсона, что вы интересовались прошлым миссис Фаррелл-Смит. Это ваша личная инициатива, вы делали это по своему усмотрению.

— Личная? Вряд ли. Ее муж погиб при невыясненных обстоятельствах, и она была подозреваемой. Это было перед войной. Я заинтересовался прошлым одного из подозреваемых в убийствах и надеялся, что она поможет, она была с ним знакома, просил рассказать о нем. Она отказалась, ужасно рассердилась, и я не мог понять почему. Когда я первый раз пришел к ней, она сразу решила, что речь пойдет именно об этом человеке, она яростно протестовала, когда к делу был привлечен Ярд. И любой полицейский на моем месте заподозрил бы, что здесь что-то неладно. Тогда были убиты уже трое, и вскоре появилась четвертая жертва. Я считал естественным, что люди просто обязаны помочь следствию найти убийцу.

— Сержант Гибсон мне сказал, что предупредил вас. Он сообщил, что она написала жалобу на ваше грубое обращение и некомпетентность, но вы все равно настаивали на том, чтобы Гибсон разузнал для вас все, что было возможно, о муже Фаррелл-Смит.

— В ее жалобе, по моему мнению, должны были разобраться в специальном отделе Ярда. Я работал по делу об убийствах и нуждался в информации, которая могла мне в этом помочь.

— А это не было поводом заставить ее отозвать жалобу?

Ратлидж даже рот открыл от изумления:

— Это абсурд.

— Правда? Сержант Гибсон пришел ко мне, и правильно сделал, когда обнаружил, что мистер Фаррелл-Смит погиб при невыясненных обстоятельствах. Но ведь было расследование, и ее отпустили, потому что вина не была доказана.

— Он упал в пропасть.

— А я считаю, это не имеет к вам отношения. Я стараюсь до вас довести, что жалоба кладет тень на вашу репутацию и недопустимо копаться в прошлом женщины, которая на вас пожаловалась, да еще и сержанта Гибсона подставили, хотя он чувствовал, что вы поступаете неправильно.

— Сэр, но она хотела отстранить меня от дела, и ее жалоба оказалась верным ходом. Новый инспектор, посланный в Истфилд вместо меня, нашел преступника в лице Хопкинса, а тот не имеет отношения ни к миссис Фаррелл-Смит, ни к ее мужу.

— Вы ставите под сомнение компетентность инспектора Майклсона? — Теперь в голосе Хаббарда зазвучал праведный гнев, голубые глаза метали молнии. — Если бы вы придерживались свойственной ему объективности, то ничего бы с вами не произошло.

Ратлидж долго молчал, потом спокойно ответил:

— Послушайте, так мы никуда не придем. Как вы собираетесь поступить?

Старший инспектор Хаббард понял, что совершил ошибку. Он нахмурился и постарался взять себя в руки.

— Вы должны взять пару дней и исчезнуть, пока все здесь утрясется.

Ратлидж молчал.

— Иен. Вы сами напросились. Это для вашего же блага. Я вам вполне верю, что когда вы звонили сержанту Гибсону и просили узнать прошлое миссис Фаррелл-Смит, то еще не знали о жалобе на вас.

Хэмиш тут же напомнил, что на самом деле Гибсон сказал ему о жалобе, а он отмахнулся. Не принял всерьез.

Но кто-то стоял за этим. Кто и почему?

— Если вы уедете на пару дней, ничего не будет, никаких замечаний в вашем послужном списке. В конце концов, дело в Истфилде благополучно завершилось. А неприятная ситуация, возникшая по поводу жалобы миссис Фаррелл-Смит, забудется. Не думаю, что она намерена продолжать в том же духе, это не в ее интересах. Она была удовлетворена вашим отзывом и вряд ли станет вас преследовать и требовать наказания.

И вдруг Ратлидж все понял.

Как будто кто-то взял и доходчиво объяснил. Видимо, и Хаббард был не в курсе, и это объясняет, почему он устроил ему головомойку, именно он, а не сам старший суперинтендент Боулс. Хаббарда выбрали на роль потому, что он был умен, осторожен и мог повести разговор осмотрительно и убедить Ратлиджа оставить дело с условием, что ничто не запятнает его послужной список, а слухи останутся слухами. И пройдет незамеченным, никто не догадается, что Боулс продвигает своих любимчиков. Таким образом будет расчищен путь инспектору Майклсону на повышение, и он сможет занять освободившееся место старшего инспектора Камминса.

Ратлидж решительно поднялся. На этот раз Хаббард его не остановил.

— Я скажу сержанту Митчеллу, что два дня буду отсутствовать по персональному делу. — Митчелл вел записи передвижения сотрудников.

— Так и сделайте, Иен, — сердечно произнес Хаббард, с облегчением вздохнув и радуясь, что сумел его убедить. — Все утрясется, поверьте моему слову.

Ратлидж спустился вниз и нашел сержанта Митчелла.

— Беру несколько дней отпуска по личному делу. С разрешения старшего инспектора Хаббарда.

Кажется, Митчелл был не в курсе. Наверное, слухи до него пока не дошли. Он просто принял как должное его заявление.

— Очень хорошо, сэр. Я сделаю запись. Вы останетесь в Лондоне, сэр? На всякий случай, если вдруг понадобитесь.

Но он не понадобится. Это Ратлидж знал наверняка. Но вежливо ответил:

— Нет. Навещу друга в Кенте.

Сказал первое, что пришло в голову. Но, подумав, понял, почему Кент. Там жила Мелинда Кроуфорд. Она не станет задавать лишних вопросов, она просто воспримет его появление как давно откладываемый визит. И там он сможет все обдумать, до того как вернется в Ярд. К тому времени гнев, который сейчас душит его, остынет.

— Хорошего путешествия вам, сэр, — сказал на прощание Митчелл, как будто Кент находился в дебрях Африки и потребуются недели, чтобы туда добраться, а не несколько часов. Но Митчелл был настоящий лондонец, он чувствовал себя потерянным вне столичной толпы.

В другой ситуации это позабавило бы Ратлиджа. Но не сейчас. Поблагодарив сержанта, он пошел к выходу, никого не встретив на своем пути.

Он сел в машину, положил стиснутые кулаки на руль и выругался.

Старший инспектор Камминс, безусловно, рекомендовал его на свое место, он считал Ратлиджа подходящей заменой себе. Камминса уважали, и его предложение, конечно, имело вес. И тогда старший суперинтендент Боулс зацепился за возможность использовать жалобу миссис Фаррелл-Смит, чтобы лишить Ратлиджа повышения. Жалоба на его грубое обращение и непрофессионализм была серьезным обвинением. Она могла лечь пятном на его репутацию и сопровождать до конца карьеры. Но Хаббард предложил выход. Отстраниться от дел, и тогда не останется записи в его личном деле. При этом он думал, что защищает будущее Ратлиджа. Что на самом деле было лишь способом убедить всех, почему Ратлиджу не дали место Камминса. Скоро пойдут слухи — и они будут распространяться с самого верха, — что старший суперинтендент Боулс самолично заслонил Ратлиджа от позора, не заботясь о своей репутации.

Это был ловкий ход.

Глава 14

Ратлидж заехал домой, собрал чемодан и уже закрывал дверь, когда принесли почту. Он задержался, просмотрел ее, стоя на пороге, и обнаружил письмо от старшего инспектора Камминса, которое не стал читать, а положил в карман. Остальную корреспонденцию, как всегда, оставил на столике в прихожей, запер дверь и направился к автомобилю.

Хэмиш не унимался всю дорогу от Лондона до Кента. И хотя Ратлидж пытался его игнорировать, это плохо удавалось.

«Послушай, — вещал Хэмиш, — твой инспектор Майклсон не спускал с тебя глаз с самого начала расследования в Истфилде. Он достаточно хитер, чтобы подождать, когда ты добьешься определенных результатов, и закончить, что ты не успел. Он мог дать любую оценку твоей работы и воспользоваться твоими успехами, а ты позволил ему осуществить свой план, потому что вступил в конфронтацию с этой упрямой женщиной и сам вовлек себя в ситуацию, которая давала Майклсону карт-бланш».

Хэмиш прав. Майклсон пожнет лавры и получит повышение. Все верно. Он и раньше знал инспектора как мелкого и мстительного человека. Ему бы не видать повышения, если бы не этот случай и протекция Боулса. Инспектор Камминс, которого уважали в Ярде и который подбирал только способных и умных помощников, никогда не взял бы Майклсона. И тем более был бы против его выдвижения на свое место. А теперь все ошибки, все просчеты Майклсона на новом посту всегда прикроет Боулс, если, конечно, эти ошибки не отразятся на его собственной репутации. Что касается миссис Фаррелл-Смит, Ратлидж ее не пугал и не шантажировал. Почему она так всполошилась? Что он узнает правду, но какую? Чтобы не стали общеизвестными и не получили огласку обстоятельства смерти мужа?

Он не мог перестать думать о том, что произошло недавно в кабинете Хаббарда в Лондоне, и никак не мог успокоиться. Стоял прекрасный летний день, дорога была прямой и свободной, что позволяло быстро продвигаться к цели. Он не стал звонить Мелинде Кроуфорд, хотел сделать ей сюрприз. Только теперь ему пришло в голову, что это не совсем вежливо, но было уже слишком поздно исправлять ошибку. Оставалось рассчитывать, что она обрадуется его появлению. Недавно к ней ездила сестра вместе с его крестным, но Ратлидж к ним не присоединился. У него на это были свои причины.

Мелинда, как и Мередит Ченнинг, слишком много повидала в жизни. Этих женщин разделяла большая разница в возрасте, но в определенном смысле у них было много общего. Обе потеряли мужей в очень молодом возрасте и должны были продолжать жизнь и смириться с потерей.

Может быть, это и стало причиной его визита? Потому что Мелинда напоминала ему о Мередит?

Чепуха. Он рассердился на себя за такое сравнение. Мелинда дружила с его родителями и знала его с детства. Ее жизнь казалась ему полной приключений. Ребенком она пережила мятеж в Индии и кровавую осаду. Выжила, вышла замуж за кузена, несмотря на всеобщее неодобрение, и после его смерти не стала затворницей. Она много путешествовала по Индии одна, что тоже не приветствовалось. Наконец вернулась в Англию маршрутом, который тоже выбрала сама. Все это по тем временам было неприлично для благовоспитанной леди и расстраивало родственников и знакомых. Недоброжелатели предсказывали, что она будет убита когда-нибудь в собственной постели, потому что не слушалась их предупреждений. Уже много лет она жила со своими индийскими слугами в фамильном доме, перешедшем ей по наследству, среди драгоценных вещей своей коллекции. Ратлидж помнил, как в детстве слушал ее рассказы об Индии, его любознательность ей нравилась.

Наконец он свернул на подъездную дорогу к ее дому, усаженную буйно цветущими кустарниками. Мелинда всегда обожала яркие цвета и часто оправдывала свое пристрастие, говоря, что слишком долго жила в пустынной части Индии, где с трудом можно найти тень от дерева, а растительность годится только для неприхотливых коз и верблюдов.

Дверь открыла индуска. Она долго смотрела на него с изумлением, потом сказала:

— Ты — привидение. И принес нам ужасную весть, — но глаза ее улыбались и говорили обратное.

Он тоже улыбнулся:

— Я приехал просить ночлега на пару дней. Думаешь, Мелинда мне может выделить комнату?

— Она будет счастлива. Ты так давно не был у нас.

Женщина провела его в прохладный холл.

— Ты ведь не забыл дорогу? Или я должна предупредить о твоем приезде?

— Я знаю, куда идти.

— Но я все равно пойду с тобой. Хочется увидеть ее лицо, когда ты появишься на пороге.

Он легонько постучал в дверь напротив широкой лестницы и услышал:

— Входи. Я видела, как ты подъехал. Дай на тебя взглянуть и поцелуй меня.

Смеясь, Ратлидж выполнил указание — поцеловал в щеку Мелинду, сохранившую моложавость и красоту в старческом возрасте. Корона серебристых волос обрамляла ее лицо, на нем выделялись живые черные глаза. Он помнил ее редкую красоту, свойственную очень немногим женщинам. Она долго держала его руку, потом вдруг спросила:

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Я соскучился по тебе.

— Но у тебя злые глаза. Ладно, расскажешь потом, когда захочешь. Я благодарна, что ты меня навестил, иди, твоя комната готова — она всегда тебя ждет, потом возвращайся и расскажи о Лондоне.

Ратлидж подчинился, а вернувшись, принес книгу, которую для нее прихватил из Лондона. Она поблагодарила и отложила ее в сторону.

— Прочитаю, когда уедешь. Я скучала без твоего общества. Расскажи скорее все новости и сплетни.

Следующие два дня пролетели незаметно. Мелинда делала все, чтобы его развлечь, старалась изо всех сил рассеять то мрачное настроение, с которым он появился на пороге ее дома. Она хорошо знала мужчин и не задавала вопросов.

Хотя она никогда с ним не заговаривала об этом, Ратлидж знал, что Мелинда догадывается о его незаживающей душевной ране, с которой он вернулся из Франции. Невидимой, но неизлечимой. И не только догадывается, но, возможно, что-то знает. Трудно сказать, как много. Но, уж конечно, слава богу, ни о Хэмише, ни о том, что он получил тяжелую контузию, что его засыпало землей от взрыва снаряда. Она очень заботилась о нем, и он, когда все-таки выжил и даже решил жить дальше, заслужил ее молчаливое восхищение.

Он рассказал ей об убийстве, которое произошло в 1905 году. Она внимательно выслушала и спросила:

— Почему этот человек, Камминс, рассказал тебе в последний день своего пребывания в Ярде о таком далеком и всеми забытом преступлении?

— Наверное, чтобы сбросить этот груз с души. Инспектор не из тех, кто легко мирится с неудачами.

— О нет, думаю, причина не в этом. А ты рассказал ему о собственных открытиях? И какова была его реакция?

— Я получил от него письмо перед тем, как поехать сюда. — Он похлопал по карману и вынул письмо.

Оно было совсем коротким. Всего несколько строчек.

Ратлидж громко прочитал:

«Моего деда звали Чарльз Генри Камминс. Я еще в детстве посетил его дом в Восточной Англии. Сад был его гордостью и радостью. Какого дьявола все это значит?!»

— Ну и ну, — сказала Мелинда. — Я тоже ужасно удивлена, почему этот человек решил продать нож в Гастингсе? Орудие убийства?

— Не знаю, — медленно произнес Ратлидж, — сам себе задаю этот вопрос.

— Это сделано умышленно. — Мелинда озабоченно сдвинула брови. — Если он так старался, чтобы нож при продаже обязательно был занесен в конторскую книгу магазина вместе с адресом, то, конечно, преследовал цель. Можно было оставить имя убийцы. Или имя жертвы.

Ратлидж вспомнил солиситора из Солсбери, который уехал неизвестно куда или пропал. Было это связано с расследованием? Или с Камминсом?

— Надо подумать. Но почему три года спустя человек, который так успешно служил в полиции и был вне подозрений, сам поднял вопрос о деле, которое могло привести к нему же?

— Комплекс вины?

— Убийцы почти никогда не страдают им, — сухо ответил он.

— Но если это было жертвоприношением, может, и страдал.

Ратлидж улыбнулся:

— Тебе надо было стать полицейским, Мелинда. Ярд носил бы тебя на руках.

— Но, мой милый, Ярд не потерпит превосходства женщины. Хотя мы доказали, что можем составить мужчинам конкуренцию, а во многом их превзойти, — ее черные глаза воинственно сверкнули, — но, как мой муж сказал бы тебе, я не амбициозна.

Ратлидж уехал на следующее утро умиротворенный, смирившись с предстоявшими неприятными переменами на службе. Мелинда Кроуфорд не давала ему возможности даже подумать о Ярде, и у него было подозрение, что делала она это неспроста. Заметив сразу, как в нем кипит напряженная, сосредоточенная злость, она постаралась его отвлечь, развлечь, не требуя открыть причину. Ему хотелось ей рассказать о Мередит Ченнинг и выслушать ее мнение. Но тогда пришлось бы коснуться событий во Франции. Это было невозможно в его теперешнем состоянии, он не смог бы облечь в слова все свои страхи и переживания.

Не успел он пересечь расстояние до Суррея, как его стала догонять полицейская машина из Кента. Ему сделали знак остановиться.

Ратлидж свернул к обочине, решив, что его разыскивает Ярд. Из полицейской машины вышел констебль и подошел к открытому окошку.

— Инспектор Ратлидж? — Констебль наклонился, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Это был высокий крепкий человек со шрамом на щеке.

— Да, я Ратлидж. В чем дело?

Хэмиш крикнул: «Опасность!»

— Вас требуют в Гастингс, сэр. Немедленно. Меня послали из Лондона найти и доставить вас в Суссекс, и как можно скорее.

Ратлидж удивился:

— Но я больше не веду там расследование. Разве в Лондоне вам не сказали?

— Именно оттуда и поступил приказ доставить вас в Гастингс. Если не возражаете, сэр, я буду сопровождать вас.

— Но вы не из полиции Гастингса. Зачем вам тратить время.

— Верно, сэр. Я из Рочестера. Но у меня приказ, сэр.

Ратлидж после короткого раздумья согласился.

— Залезайте, — пригласил он констебля.

Тот обогнул капот и сел на пассажирское место рядом с инспектором.

Ратлидж думал, что машина, из которой вышел полицейский, повернет назад, в Кент, но она последовала за ним на некотором расстоянии. Констебль сидел, глядя прямо перед собой, и молчал.

— Что случилось, констебль? Вы в курсе?

— Сэр, я не имею права с вами это обсуждать.

Бросив попытки добиться у него ответа, Ратлидж тоже замолчал. У него появилось неприятное чувство уж очень все это походило на арест. За исключением того, что по правилам его должны были пересадить в полицейскую машину, а констебль пересел бы в его автомобиль.

Правда, против него не было выдвинуто обвинение в превышении полномочий, старший инспектор Хаббард сам разрешил ему уехать, даже рекомендовал пока исчезнуть из Ярда. И он поставил в известность кого следует о своем отъезде. Может быть, миссис Фаррелл-Смит не успокоилась и снова пожаловалась? А он считал, что ее вполне удовлетворило его отстранение от расследования в Истфилде. Что еще она нашла против него?

Узнала, что он обнаружил факты, касающиеся гибели ее мужа? Это было старое дело, и он не имел разрешения вновь его открывать. Но как она узнала?

Через час они доехали до Истфилда, еще полчаса по старой дороге, и впереди показался Гастингс. Вот уж не думал, что вернется сюда, тем более когда сказали, что дело успешно завершено. Утренние лучи солнца играли на воде и окрашивали золотом верхушки волн прибоя. У берега на фоне голубого неба виднелся одинокий белый парус.

Они подъехали к полицейскому участку. Ратлидж остановился за машиной, припаркованной у входа, вышел, за ним вылез констебль.

— Спасибо за понимание, сэр, — он показал на дверь, — вам сюда.

Ратлидж вошел и увидел знакомого дежурного сержанта, который его узнал.

— Подождите здесь, сэр. Я пошлю кого-нибудь за инспектором Норманом.

— Я знаю дорогу к нему в кабинет… — начал было Ратлидж, но сержант покачал головой.

— Подождите здесь, — сказал он твердо.

— Ладно. — Ратлидж начал злиться.

Через пять минут вошел Норман и, не здороваясь, сделал заявление:

— Инспектор Иен Ратлидж, я арестовываю вас по обвинению в попытке убийства.

Ратлидж потерял дар речи. Констебля из Рочестера отпустили.

— Какого дьявола все это значит, Норман?

Хэмиш настойчиво предупреждал не терять голову, и, стиснув зубы, он сдержался.

Инспектор Норман ничего не ответил. Ратлидж был вынужден идти за ним в сопровождении двух констеблей. Его попросили вывернуть карманы, снять пояс, галстук, часы, составили опись вещей и сопроводили в камеру. Помещение было подвальным, без окон. Всего там было четыре камеры. Они больше походили на темницы — ни естественного освещения, ни притока воздуха, слишком тесные. Он не успел осмотреться, как тяжелая дверь с решеткой захлопнулась и оба констебля ушли.

Он не мог понять причины ареста. Ему предъявили обвинение в покушении на убийство. Что-то случилось с миссис Фаррелл-Смит? В таком случае полиция могла его допросить. Но арест? Надо было получить разрешение Ярда, чтобы послать полицию Кента его разыскивать. Были ли они в доме Мелинды Кроуфорд, когда его искали? Или прочесывали дороги, и просто им повезло его встретить на пути в Лондон? Он пытался не думать о подвале, о темноте. Жаль, что нет часов. Скоро за ним должны прийти. Не могут же его держать как преступника, ничего не объясняя. Приступ паники приближался, Ратлидж начал задыхаться. По его представлению, прошло с полчаса, когда к двери подошел инспектор Норман.

— Я не буду надевать на вас наручники. Считайте это моей профессиональной солидарностью, одолжением офицера офицеру. Но дайте слово, что не доставите мне хлопот, пока я поведу вас в кабинет для допроса. Они посылают кого-то из Ярда, но это мой участок, и я проведу собственное расследование.

— Даю слово, — сквозь зубы процедил Ратлидж. Дверь подвала открылась, он, не оглядываясь, пошел впереди инспектора, в кабинете сел на предложенный стул. — Какие против меня обвинения? Я имею право знать.

Норман сел на свое место и посмотрел на Ратлиджа:

— Я уже сказал. Покушение на убийство. А скорее всего, убийство, потому что маленькая ниточка, которая привязывала человека к жизни, по словам доктора Гудинга, вот-вот оборвется. Когда мы позвонили в Лондон и сообщили о том, что произошло, старший суперинтендент Боулс приказал вас разыскать и доставить сюда. Он сам говорил с главным констеблем в Кенте. Полиция Кента вас нашла и привезла сюда. Теперь они посылают из Ярда своего человека, Хаббарда, кажется.

— И кого я пытался убить?

Вместо ответа, прозвучал вопрос:

— Где вы были прошлые двое суток?

— Я был у друга в Кенте. У миссис Кроуфорд. — Он дал адрес и сказал, как найти Мелинду. — Так кого я пытался убить?

Норман записал его ответы и отодвинул листок в сторону.

— Инспектора Майклсона ударили по голове позапрошлой ночью. И так как у нас уже сидит Карл Хопкинс по обвинению в прошлых убийствах, естественно, он не мог этого сделать. Подозрение легло на вас. Как мне сказали, вы с Майклсоном были в натянутых отношениях. Мягко говоря.

Ратлидж не отрываясь смотрел на Нормана.

— Зачем мне нужно было убивать инспектора Майклсона? — с изумлением спросил он.

— Говорят, он получил повышение, которого ждали вы.

Ратлидж с трудом сдержался, чтобы не выругаться.

— Вряд ли это причина для убийства. Ведь в таком случае я уж точно не получу повышения.

— Вы спросили, я ответил. Когда я разговаривал с Лондоном, старший суперинтендент Боулс проинформировал меня, что вы и раньше не ладили с инспектором Майклсоном, до того как вас заменили им, сняв с расследования в Истфилде. Еще он сказал, что после дисциплинарного порицания вы очень разозлились, покинули Ярд, сказав сержанту Митчеллу, что будете в Кенте, если понадобитесь. А это, согласитесь, совсем недалеко отсюда. И пропали из поля зрения. На этот раз обошлось без гарроты. Подозрение очень серьезное, Ратлидж.

И он был прав.

— Когда на него напали? Где?

— Я не могу с вами обсуждать это убийство. У меня инструкции от Скотленд-Ярда.

— Но это же полная чушь. И вы это знаете. Позвольте мне уехать в Лондон. Я сам поговорю со старшим суперинтендентом Боулсом, и все прояснится.

Он кипел от возмущения, но старался держать себя в руках, что давалось с большим трудом.

— Вы же понимаете, что мне не поздоровится, если я разрешу вам уехать.

Оба молчали. Может быть, инспектор Норман тайно торжествовал? Трудно сказать. Согласен с Ярдом? Вряд ли он настолько глуп, чтобы поверить в абсурдность обвинения. Но тем не менее…

Ратлидж нарушил молчание:

— А что вы думаете по поводу ареста Карла Хопкинса? Вы нашли гарроту при обыске у него в доме?

Кажется, этим вопросом он сбил инспектора с толку. Тот явно его не ожидал и был застигнут врасплох.

— Хопкинс? — повторил он, как будто впервые слышал это имя. — Мне не известны детали дела, поэтому думать я ничего не могу.

— Не говорите только, что не интересуетесь расследованием в Истфилде. Особенно после того, как последнюю жертву убили здесь, в Гастингсе. Что знают в Лондоне, то известно и вам.

Инспектор Норман немного смутился, пойманный на лжи.

— Но я поступил бы точно так же на вашем месте, — продолжал Ратлидж, — убийство на моем участке было бы достаточной причиной.

Он оставил тему.

— Но факт в том, что после ареста Хопкинса убийства прекратились, — мрачно сказал Норман.

— Нет. Если считать инспектора Майклсона. А я считаю. Но нашему убийце, кем бы он ни был, было выгодно, чтобы Майклсон обвинил Хопкинса, особенно если он выполнил свою задачу и убил всех, кого наметил. — Ратлидж не верил в последнее, но не стал говорить об этом вслух, чтобы не ослаблять значение сказанного.

— Майклсон не был гарротирован. Да и вас убийца не стал убивать. Вы ему помешали, когда заперли потенциальных жертв в камере. — Норман осекся, но было поздно, потому что выдал себя с головой. Опроверг только что свои слова о том, что не следил за следствием в Истфилде.

Но Ратлидж сделал вид, что не заметил. Ему надо было привлечь Нормана на свою сторону.

— Я не произвел арест. Пока я не сделал этого, мое присутствие было нужным и даже полезным. Конечно, я мешал преступнику осуществить свои планы, и поэтому он убил Хартла в Гастингсе. Но Майклсон арестовал Хопкинса. Если Хопкинс на самом деле не виноват, то нам еще предстоят убийства. Мы не знаем, почему преступник напал на Майклсона. Тот мог наткнуться на что-то серьезное, и это обстоятельство могло оправдать Хопкинса или, во всяком случае, заставить серьезно сомневаться в его вине. Есть вероятность, что инспектор Майклсон поделился своими мыслями с констеблем Уокером. Значит, Майклсона надо было остановить, прежде чем он доложит в Ярд. Если бы убийца снова использовал гарроту, мы получили бы свидетельство, что арестовали не того человека. Неужели вы не видите?

— Во рту Майклсона не было медальона.

Это был интересный факт. Ратлидж обдумал замечание.

— Я не удивлен, это говорит о том, что инспектор был не из списка жертв.

— Или что у вас не было медальонов.

Ратлидж не стал спорить.

— Зато у меня есть свидетели, и очень надежные. Я не покидал Кент до сегодняшнего утра. Надо было сначала выяснить мое алиби, прежде чем меня останавливать и везти сюда. Алиби полностью разобьет все обвинения.

— При условии, что ваш свидетель спал в одной комнате с вами и мог проследить, что вы ее не покидали среди ночи. Вы могли незаметно исчезнуть и вернуться, и никто бы не знал, — возразил инспектор Норман.

— Увидим, — кратко ответил Ратлидж. — Пока еще нельзя опросить инспектора Майклсона?

— Не думаю, что он придет в сознание. Вам надо молиться, чтобы он выжил.

Норман встал, чтобы вернуть Ратлиджа в подвал, но тут послышались громкие голоса у входа. Оба ждали. Кажется, Норман решил, что прибыл старший инспектор Хаббард.

Но это был не Хаббард.

Дежурный сержант, весь красный от волнения, появился в дверях кабинета:

— Я не мог ее остановить, сэр. Она утверждает, что у нее информация об убийстве инспектора Майклсона.

За его спиной возникла миссис Фаррелл-Смит. Она сразу увидела Ратлиджа рядом с инспектором Норманом.

— Этого человека я видела ночью в Истфилде, когда напали на инспектора Майклсона. Я видела, как он подъехал. Как говорил с беднягой инспектором, а потом увез его. Они стояли у ворот церкви, их как раз видно из окон моей спальни. — И она обвинительным жестом указала на Ратлиджа, как будто уже давала показания в суде.

Ратлидж стиснул зубы.

— Вы так уверены, что Дэниел Пирс стоит за этими убийствами, что не побоялись солгать, чтобы защитить его, — сказал он.

— Мне ничего не известно о Дэниеле Пирсе, — отрезала директриса.

Ратлидж повернулся к инспектору Норману:

— Это миссис Фаррелл-Смит, заведующая латинской школой сестер Тейт. Если бы она действительно хотела помочь следствию, ей следовало бы заглянуть в прошлое бывших учеников и найти там события, послужившие причиной убийств. Дело в том, что все жертвы учились в этой школе, провели вместе три года по крайней мере. Что-то произошло тогда между ними. А сейчас я хочу, чтобы меня вернули в камеру.

Миссис Фаррелл-Смит от возмущения открыла рот. И тут же закрыла.

Ратлидж спросил сержанта, стараясь оттянуть время:

— Я здесь сейчас единственный заключенный?

— Нет, сэр. Есть еще один, в дальней камере. Мы ждали, что его допросят на этой неделе, но теперь придется ждать выздоровления инспектора.

Очевидно, там держали Карла Хопкинса. Ратлидж тихо пробормотал: «Вот бедняга…» Он прошел в свою камеру, дверь с лязгом захлопнулась, и ключ в старинном замке повернулся.

На этот раз он осмотрел свою темницу. Неизвестно, когда прибудет Хаббард. Не исключено, что его продержат здесь несколько дней, пока не будет предъявлено обвинение. Либо в покушении на убийство. Либо в убийстве. И он боялся, что так долго не выдержит.

В камере была узкая койка, на полке таз с кувшином воды. Рядом с безобразной плоской подушкой на тонком одеяле лежала оловянная кружка. Из зарешеченного квадрата на двери проникал скудный свет. Стены покрашены краской мрачного цвета, хотя было довольно чисто и вода в кувшине оказалась свежей. Но от пола исходил всепроникающий запах мочи, а стены, казалось, были пропитаны страхом и отчаянием. Раньше он не замечал этого. Он так стремился поскорее раскрыть дело, что ему было не до состояния камер. А теперь его судьба находилась в руках инспектора Майклсона.

Хэмиш сказал: «Ты и раньше бывал в камере».

Но всегда при этом знал, что он не является заключенным и, когда захочет уйти, дверь для него распахнется и он вздохнет с облегчением. Теперь ему предстояло бороться с приступом клаустрофобии, захлестывавшей его паникой. Он боялся желания сказать все, что хотят от него услышать, лишь бы уйти отсюда. Мысли о предстоявшей ночи приводили его в ужас. Он начал расхаживать по камере. В темноте стены сдвигались вокруг него.

Хэмиш предупредил: «Не поможет. Сядь и закрой глаза. Не смотри на дверь».

Кажется, я скоро сделаю из себя посмешище, если начну орать. И тогда они поймут. Он сел, закрыл глаза, как советовал Хэмиш, воображая мысленно, что подвал такой же просторный, как гостиная Мелинды Кроуфорд. Он начал перебирать в памяти и пересчитывать все предметы и драгоценные безделушки, украшавшие ее салон. Это временно помогло, волна паники отступила.

Позже сержант принес ему поесть и свежей воды, и он понял, что наступило время обеда, наверное час дня. Пища была горячей — жареная рыба, картофель, свежий хлеб и персики. Инспектор Норман, по-видимому, решил хорошо обращаться со своим неудобным и несговорчивым узником — на всякий случай, если вдруг придется перед ним извиняться.

День тащился медленно, и Ратлидж стал снова размышлять, почему убийства произошли именно в Истфилде.

Если инспектор Майклсон арестовал не того человека, то настоящий убийца затаился и обязательно снова нанесет удар. Это сделает из Майклсона полного профана.

Что совершил инспектор, чтобы так разозлить убийцу? Почему он стал его целью? С того времени, как Скотленд-Ярд занялся этим делом, тот, кто действовал здесь, понял, что риск быть разоблаченным стал очень велик. И конечно, устранить одного инспектора не выход. Потому что пришлют другого, еще более опытного и жесткого, чтобы его поймать.

Но что его заставило устранить Майклсона? Ратлидж сказал Норману, что Майклсон, вероятно, что-то узнал или мог узнать. Но было ли это так?

Или Кентон, стараясь уговорить Майклсона, что он не прав насчет Хопкинса, наконец потерял терпение и перешел к действиям. Так просто?

Ратлидж подошел к двери и, слегка повысив голос, настолько, чтобы его было слышно в дальней камере, позвал. Он видел, как туда носили обед, но не слышал голоса арестованного.

— Карл Хопкинс?

Молчание.

Ратлидж сделал еще попытку:

— Мистер Хопкинс. Я полицейский, работал в Истфилде до инспектора Майклсона.

— Я помню. — Пауза. — Почему вы здесь?

— На инспектора Майклсона совершено нападение. Не найдя ничего лучшего, они привлекли меня. Я его терпеть не мог. И наша неприязнь была взаимной. А пока я жду, попытаюсь себя обелить.

— Я знаю, вы проводите опыт. Задумали какой-то трюк. Но вам не повезло. Я никого не убивал. Мне не в чем сознаваться.

— Это не трюк.

Но Хопкинс замолчал, и Ратлиджу пришлось отступиться.

Я никого не убивал.

Ратлидж, сев на койку, уставился в стену, в ушах уже раздавались отдаленные залпы, потом начались разрывы артиллерийских снарядов, еще немного, и он услышит, как кричит команды своим солдатам, а потом впадет в беспамятство.

Он не знал, сколько времени прошло. Перед глазами возник ряд солдатских ботинок, выстроившихся у лестницы окопа перед тем, как лезть наверх и бежать в атаку за офицером. Картина была настолько реальной, что он ощущал гнилой запах стоялой воды окопа и слышал шепот молящихся людей, которые знали, что умрут через несколько минут. Он держал офицерский свисток и ждал команды.

Издалека пробился приглушенный гул голосов, он раздавался из коридора, становился громче. Ратлидж очнулся и увидел, что констебль отпирает дверь его камеры. Нахлынуло облегчение, но он еще с минуту боролся с видениями прошлого.

— Вас ждут в кабинете инспектора Нормана, — сказал сержант и отступил в сторону, пропуская его.

Ратлидж направился к двери. Он знал, что должен прибыть Хаббард, и сразу увидел старшего инспектора, войдя в кабинет.

— Произошла ошибка, — сказал Хаббард, — я сожалею.

Ратлидж стоял на пороге и ждал.

— Входите, — пригласил его инспектор Норман, указав на стул.

Ратлидж сел.

Старший инспектор Хаббард повернулся к инспектору Норману:

— Старший суперинтендент Боулс был дезинформирован. Инспектор Ратлидж гостил у друзей в Кенте, когда произошло убийство. Мы говорили с миссис Кроуфорд. Она заявляет, что инспектор Ратлидж не мог покинуть ее дом, съездить в Истфилд и вернуться так, чтобы этого не заметили слуги или она сама. Более того, его отъезд из Ярда был согласован до того, как он узнал о жалобе миссис Фаррелл-Смит.

Это была неприкрытая ложь.

— Она второй раз сегодня сделала заявление, — сказал Норман. — Клянется, что видела, как ночью Ратлидж разговаривал с Майклсоном у ворот церкви, потом посадил его в свою машину и увез. Что вы на это скажете?

Хаббард явно был не готов для такого заявления. Но быстро опомнился.

— Она именно это заявила инспектору Уокеру?

Норман поколебался.

— Не совсем. Нет.

— Вы послали своих людей в Истфилд искать Ратлиджа после того, как сообщили о случившемся в Ярд?

— Не видел вреда в том, что констебль Петти там кое-кого поспрашивает по горячим следам. — Он метнул взгляд на Ратлиджа и снова стал смотреть на Хаббарда.

— И миссис Фаррелл-Смит говорила об этом с сержантом Петти?

— Он все еще в Истфилде, — ответил Норман неохотно. — Не могу вам сказать. Я ее не спрашивал пока.

— Удивительно, что она бросила школу и явилась прямо сюда, к вам, когда в Истфилде была возможность заявить. Кажется, миссис Фаррелл-Смит избегает общения с нижними чинами.

— Вы не читали ее показаний, — сказал Норман, — но уже уверены, что они ложные.

— Инспектор, я поговорю с миссис Фаррелл-Смит сам, в свое время. Но хочу, чтобы вы поняли следующее. Миссис Кроуфорд клянется, что инспектор Ратлидж не покидал ее дом, а она куда более надежный свидетель, чем миссис Фаррелл-Смит.

— И кто такая миссис Кроуфорд? Я о ней ничего не слышал.

— Надежность слов миссис Кроуфорд подтверждена мистером Невиллом Фитц-Торнтоном из министерства, это имя вы, конечно, слышали. К тому же выяснилось, что миссис Фаррелл-Смит уже однажды солгала под присягой.

Ратлидж подавил улыбку. Полиция и Ярд, оказывается, отчитывались перед министерством. Интересно, откуда Мелинда знает Фитц-Торнтона? В него это известие вселило надежду, и обрадовала ее помощь. При одной мысли о дальнейшем пребывании в подвале его заливал холодный пот.

— Я считаю, что надо оставить все как есть. Пока инспектор Майклсон не станет давать показания.

— Очень хороший совет. Но мне сказали, что инспектор Майклсон в таком состоянии, что вряд ли заговорит когда-нибудь, ему предстоит операция на головном мозге.

Хаббард прекратил дискуссию с Норманом очень просто. Он был старшим здесь и мог приказать. Что он и сделал. Все вещи Ратлиджа были ему немедленно возвращены. Давая ему расписаться в получении, Норман спросил:

— А что мне делать с Карлом Хопкинсом?

Вопрос должен был поставить в затруднительное положение Хаббарда, но тот невозмутимо ответил:

— Он останется там, где находится, до следствия. И может быть, Майклсон сможет сказать сам о том, кто на него напал.

— Можно я поговорю с Хопкинсом? — впервые подал голос Ратлидж.

Хаббард заколебался.

— Не думаю, что это разумно.

— Пять минут. Можем пойти вместе. Если я вернусь к расследованию, я должен поговорить с Хопкинсом. Вы знаете, почему я был отстранен и почему теперь оказался в таком положении. Вы должны дать мне шанс.

— Здесь не время и не место выяснять ситуацию и тем более решать. По правилам…

— К черту правила. — Ратлидж повернулся и направился в подвал, ожидая в спину приказ остановиться. Его не последовало.

Карл Хопкинс лежал на узкой койке на голом матрасе, прикрыв глаза рукой. Ратлидж пожалел, что не попросил у констебля ключи от камеры. Но возвращаться было поздно. Он оглядел камеру — зеркальное отражение той, в которой сидел сам. И сразу поднялась волна удушливого страха оказаться вновь запертым.

Он был похоронен заживо при Сомме, когда их наступательный клин был накрыт артиллерийским огнем своих же, из-за недолета до германских позиций. И чудом выжил, хотя боязнь замкнутого пространства осталась с ним навсегда. Он лежал, задыхаясь, в полной темноте, придавленный чьим-то телом и слоем земли над ними, и понимал, что вряд ли кто-то сможет вовремя их откопать. Минуты текли медленно, как часы, и, когда небольшой запас воздуха, который поддерживал дыхание, иссяк и его сознание стало затуманиваться, неожиданно пришла помощь. Его откопали руками, стащили с него труп, и, хотя земля дождем осыпалась с его головы и формы, он увидел, кто его спас. Это был мертвый Хэмиш Маклауд, он подарил ему тот небольшой запас воздуха, который заполнил его одежду. Ратлидж испытал такой шок, что не мог говорить, но его спасители отнесли это на счет его состояния, близкого к полному удушью.

Когда Ратлиджа доставили на пункт медицинской помощи и он немного пришел в себя, то вдруг услышал голос Хэмиша, с тех пор не оставлявший его в покое, — голос твердил ему, что все его люди мертвы и он не имел права выжить.

Отогнав воспоминания, Ратлидж окликнул Хопкинса, и тот отвел от лица руку, сел, свесив ноги на пол, и взглянул в зарешеченное окно на двери.

Он не спал, это было ясно.

— Что вам надо? Еще один ваш трюк?

Он был высокий, худой, сутулый, с очень светлыми волосами. Но, приглядевшись, Ратлидж заметил широкие плечи. Этот человек, несомненно, обладал силой. Первый взгляд оказался обманчив.

— Мы продержим вас здесь еще несколько дней, — сказал Ратлидж, — для вашей же безопасности. Но я хочу знать следующее — что связывало вас с теми четверыми, убитыми раньше в Истфилде? Вы вместе ходили в школу?

— Меня рано определили на мебельную фабрику. Я ходил с ними в школу года три. А потом моя мать сама учила меня вечерами, когда я приходил с работы.

— Что вы о них помните? Что запомнилось больше всего?

Хопкинс не задумался над ответом.

— Все были ровесниками. За исключением братьев Пирс. Все спортивные. Но на уроках успехи были не такие, похуже, чем в спорте. Я был сильнее в математике, да и литературе.

— Они были хулиганами?

— Не больше, чем другие.

Ратлидж сменил тему:

— Мне говорили, что вы ненавидели англичан за то, что они сделали с вашей семьей во время войны.

Хопкинс встал с койки, подошел к двери.

— Иногда мне становилось тяжело, когда я думал об этом. Я ведь не был призван, вы знаете. И не был там, чтобы им помочь. Я не мог спать, меня мучили мысли, что они звали меня, а я не пришел. Я даже не знал, что они погибли, узнал только спустя несколько недель. Я жил своей жизнью, работал, болтал с друзьями, крепко спал, а они боролись за жизнь. Потом, когда я видел английских солдат, хотелось спросить: вы не были там? Не попытались их спасти? Вам было безразлично, что они умирают? Некоторые хвастались тем, как убивали немцев. Проклятые ублюдки. Мне хотелось ударить их, заставить тоже страдать. — Он пожал плечами. — Мне было так тяжело, что я не мог ни о чем больше думать. Даже мысли о самоубийстве в голову лезли. Но что толку убить себя, если после смерти я все равно не смогу быть с ними? Самые счастливые дни своей жизни я провел именно с моим английским братом и моим немецким кузеном. А когда люди называют моего брата мясником, варваром и желают, чтобы он попал прямо в ад, я их ненавижу от всего сердца.

Он стоял и плакал, проклиная, плечи его сотрясались.

Ратлидж спросил:

— Вы ненавидите их так сильно, что могли бы убить?

— Я думал об этом. Если бы знал, где достать пистолет, может быть. Но я не убивал. Я могу лишь проклинать их. — Он отвернулся. — Надо иметь силу воли, чтобы исполнить такую ужасную казнь. У меня ее нет — я слаб духом.

Хэмиш сказал: «Он не смог бы подкрасться сзади и накинуть удавку».

Но Ратлидж мысленно ему возразил: «Возможно, при дневном свете — нет. Но в бессонную темную ночь?»

Когда он шел сюда, в подвал, его намерением было поговорить с Хопкинсом, глядя ему в лицо. Услышать, как он оправдывается. Сначала он почти поверил ему. Сейчас не был так уверен.

Хэмиш тут же возразил: «Ты сам, когда немного посидел в темном подвале, понял, что у тебя поплыли мозги. Представь себя на его месте».

Ратлидж вгляделся в узника. Кажется старше своих лет. Сломленный, согбенный. Не осталось душевных сил, никакого желания воспрянуть и снова начать жить, пережив потерю близких, мысли о которой пожирают его заживо. Может быть, он черпал жизненные силы от своих братьев, а оставшись без них, не смог найти в одиночку свой путь. Убийство могло бы немного смягчить его боль? Или всего лишь добавило бы тяжести, и тогда груз вины, который он носит, стал бы совсем непосильным?

— Кто, по-вашему, напал на инспектора Майклсона? — спросил Ратлидж.

— На человека из Скотленд-Ярда? Он изводил миссис Уинслоу, а старый мистер Роупер из-за него заболел. Миссис Джефферс жаловалась констеблю Уокеру, что приезжий довел ее до слез, заставляя вспоминать войну. Потом этот Майклсон узнал от кого-то из гостиницы, что мистер Кентон приходил к вам. А вскоре начал и на меня давить. Я живу один. У меня нет алиби, никто не может подтвердить, что я был дома ночью. Все полицейские, получившие власть над людьми, начинают на них давить. — Хопкинс впервые посмотрел в глаза Ратлиджу. — Мне он не нравился, и я не мог скорбеть по нему, когда услышал, что его чуть не убили, он никогда не вызывал у меня симпатии. И не только у меня.

С этими словами он повернулся спиной к Ратлиджу, сел на свою койку и обхватил голову руками. Ратлидж постоял немного, глядя на него, потом пошел прочь.

Глава 15

Когда он вернулся в кабинет Нормана, то сразу понял, что, как только он вышел, эти двое, оставшись наедине, сразу поругались. Напряжение просто висело в воздухе, их сердитые красные лица были достаточно красноречивы.

— Я не выяснил ничего интересного, — сказал он, сделав вид, что ничего не заметил. Потом, кивнув на прощание инспектору Норману, вышел и направился к своей машине.

Через минуту к нему присоединился старший инспектор Хаббард.

— Мы можем поговорить в таком месте, где нас никто не услышит? — спросил он.

— На берегу.

Они проехали к морю и остановились недалеко от рыбацкого поселка. Лодки уже вышли в море, пахло водорослями, смолой, рыбой. Высокие узкие сараи для сушки сетей чернели на солнце вдоль берега, вид у них был несколько зловещий. Над берегом обрыва нависал мыс, зеленея роскошной зеленой травой.

— Здесь они нашли инспектора Майклсона. В одном из этих сараев, подвешенного на крюк, — сказал Хаббард.

— Боже милостивый! — Ратлидж помолчал. — Я думал, его нашли в Истфилде. Понятно теперь, почему инспектор Норман сам хочет вести дело, и он не отступит. Даже если его отстранят, он станет заниматься им параллельно с Ярдом. У него есть констебль Петти, очень грамотный полицейский.

— В то утро рыбацкая флотилия вышла в море очень рано, — продолжил Хаббард, — и это означает, что его привезли сюда еще до рассвета. Убийца где-то достал кусок веревки, чтобы перекинуть через крюк. Или принес с собой, или нашел в сарае.

Хаббард взглянул на Ратлиджа:

— Если бы Карл Хопкинс не сидел в камере и если бы Майклсона удавили гарротой, я бы считал вас гениальным преступником.

Ратлидж рассмеялся невесело:

— Вы прекрасно знаете, что я его не трогал. И что старший суперинтендент Боулс обрадовался предлогу не дать мне повышение. А потом запаниковал, когда услышал о Майклсоне. Наверное, решил, что он в моем списке следующий.

— Я бы не стал шутить по этому поводу на вашем месте.

— Он ставленник Боулса. Если бы я хотел его убить, то сделал бы это в Лондоне и сбросил тело в реку, где-нибудь в восточной части Темзы. К тому времени, как его бы выловили, никто уже не смог бы узнать, как он умер, где и кто его убил. Если бы вообще смогли опознать. Оставив его здесь, в сарае, я с таким же успехом мог повесить ему на шею табличку, указав свое имя. Что я, по-вашему, круглый идиот? К тому же я не имею желания быть повешенным за убийство.

— Но кто тогда встречался с ним у церковных ворот и увез? Возможно, миссис Фаррелл-Смит в этом случае говорит правду.

— Кто нашел тело?

— Рыбаки пришли за сетями. Думаю, они напуганы теперь на десять лет вперед. Какого дьявола эти сараи такие высокие и узкие?

— Это специально для налогового инспектора, подарок рыбаков. Так мне сказали. Когда город стал увеличивать налоги на площади арендуемых помещений, рыбаки взглянули на свои приземистые и длинные сараи для просушки сетей и, чтобы не платить налоги, надумали строить их ввысь, а не в длину. Налоги постепенно отменили, но строения таковыми и остались. Они горят время от времени или рушатся от волн, но рыбаки таким оригинальным способом щелкнули власти по носу.

— Вы не ответили на мой вопрос о машине, в которую сел, по словам этой дамы, инспектор Майклсон, напомнил Хаббард.

— Если она не лжет, и инспектор действительно встречался с кем-то, и это был убийца, можно сказать одно: в темноте легко можно перепутать. — Ратлидж указал на капот своего автомобиля. — Красный цвет принять за зеленый или синий, черный. Она видела лишь очертания, форму машины, не цвет. Такая марка автомобиля не редкость. Обычный автомобиль. Может быть, она просто видела, как двое мужчин встретились, а автомобиль припутала, чтобы увести подозрение в другом направлении.

— Зачем ей это делать?

— Она могла решить, что человеком этим был Дэниел Пирс. Она ждала его здесь, когда кончилась война. Он вернулся домой, но оставался в Истфилде всего несколько недель.

— Она в него влюблена?

— Не знаю, чего она хочет — любви или убить его. Зависит от того, убила ли она своего мужа ради него.

— Согласен.

Ратлидж развернулся и поехал в Истфилд. Хаббард после долгого молчания сказал:

— Но миссис Фаррелл-Смит нас сейчас не интересует. Вы уверены, что эти убийства не имеют военного прошлого?

— Я ни в чем не уверен. Кто-то знает ответ, но, вполне вероятно, не догадывается о важности и значении события, которое когда-то произошло. Ясно, что оно не имело большого значения для жертв, они и не вспоминали об этом никогда. Но для убийцы имело значение, и еще какое.

— Тогда этот Хопкинс вполне вписывается в картину. Как мне сказали, он затаил ненависть, о которой никто не догадывался.

Оба промолчали оставшуюся часть пути. Только когда уже въезжали в Истфилд, Хаббард сказал:

— Мне не хотелось бы оставлять вас здесь одного.

— Значит, вы все еще думаете, что это я хотел убить Майклсона.

— Будьте снисходительны. Это было недоразумение.

Но Ратлидж не мог забыть, как стены подвала надвигались, сужая пространство вокруг него, и как из этих стен сочилась безнадежность и отчаяние. Он остановился у гостиницы.

— Я найду кого-нибудь, чтобы отвезти вас на ближайшую железнодорожную станцию, когда вы закончите дела.

Он вышел из машины.

— То, что меня в любом случае теперь не повысят, я прекрасно понимаю. Даже если Майклсон выживет и вернет мне честное имя. Можете передать старшему суперинтенденту Боулсу… Впрочем… — Он не закончил и пошел прочь.

Старший инспектор Хаббард понял, что не стоит идти за ним.

Подумав и перебрав в памяти всех, кто будет говорить откровенно, Ратлидж решил, что правильным выбором будет сестра Тео Хартла.

В доме только что закончили пить чай, поэтому, открыв ему дверь, миссис Уинслоу предложила:

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо. Мне надо с вами поговорить. День сегодня отличный. Может быть, прогуляемся?

Женщина кинула обеспокоенный взгляд через плечо:

— Кажется, мой муж задремал в своем кресле. Я должна быть здесь, вдруг он проснется и ему что-то понадобится?

— Он выпил чаю, пусть поспит, пока вы ему не нужны.

Она неохотно подчинилась.

— А где тот, другой? Почему вы вернулись?

— А вы ничего не слышали?

По ее лицу было понятно, что она действительно ничего не знает.

— Мы редко покидаем дом, — объяснила она, — я выхожу только по делу или если что-то надо купить.

— Его чуть не убили.

— Как тех, всех остальных? — Она в ужасе смотрела на него.

— Нет, кто-то пробил ему голову.

— Но он же полицейский! — В представлении миссис Уинслоу миру грозил крах, если руку подняли на представителя власти. Оказывается, они тоже подвергаются опасности, раз их можно убивать, как простых смертных. — Знаете, мне он не нравился. Но все же… — Она испуганно оглянулась, как будто хотела посмотреть, не крадется ли кто-нибудь за ними. — Мы все здесь боялись и раньше выходить из дому, как стемнеет. А теперь, говорят, даже в пабе никто не задерживается.

— Но я пришел к вам не по этой причине. Расскажите мне подробнее о вашем брате.

— Он был трудным ребенком. Так говорила мама. Всегда противный и задиристый. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Но он никогда не попадал в неприятности, действовал исподтишка. А меня всегда дразнил из-за веснушек. Но он не был злым, никому не делал больно. — Она покачала головой.

— Но и словами иногда можно причинить боль.

— Иногда мне бывало несладко, — подтвердила она, — он все время твердил, что у меня лицо в грязных пятнах, требовал, чтобы мама оттерла их пахтой. Даже как-то поймал меня и попытался сделать это сам. Но они не отошли. У тебя пятна на лице. Я слышала это постоянно и плакала. Мама говорила, что все мальчишки такие вредные. А веснушки сами исчезли, когда я выросла. Я была так рада.

Мальчишки есть мальчишки…

Где он это слышал? От констебля Уокера?

Ратлидж остановился и посмотрел на миссис Уинслоу:

— Он дразнил кого-то еще? Или он выбрал вас излюбленной мишенью для насмешек, потому что вы были сестрой?

— О, да они все время поддразнивали друг друга. Не всегда безобидно, иногда это были жестокие шутки. Но, видите ли, они не были на самом деле злыми. Просто дети видят и говорят о вещах, которые взрослые тоже видят, но делают вид, что не замечают. У маленького Джимми Роупера торчали уши, и они дразнили его этим, говорили, что они как ручки от кувшина. А Мэри, сестра Уилла, заикалась, и они передразнивали ее, иногда доводили так, что она вообще не могла выговорить ни слова. Это происходило, как правило, на школьном дворе, когда не видела учительница, или по дороге домой. И еще был один мальчик, не помню его имя. Они тоже его изводили, когда не было рядом взрослых. Но мы никогда не жаловались. Мы боялись, хотя я иногда говорила Тео, что они ведут себя нехорошо. — Она прикрыла глаза от солнца ладонью и посмотрела на Ратлиджа. — Мальчики не задумываются над тем, что словами можно ранить.

— А другие мальчики — Джимми Роупер, Уилл Джефферс, Энтони Пирс тоже принимали участие в этом?

— Энтони это не нравилось, но он боялся идти против всех. Он был младше других и не такой большой и сильный… Может быть, повернем назад? Мне пора к мужу.

Они как раз дошли до церковного двора. Поворачивая обратно, Ратлидж сказал:

— Вы очень помогли, миссис Уинслоу. Если вспомните что-нибудь еще, может быть, придете в участок и сообщите?

— Конечно.

Она вошла в дом и закрыла за собой дверь, исчезнув в свой маленький мирок, до которого сузилась ее жизнь. Он подумал, как жалость, принимаемая за любовь, может разрушить жизнь. Этой жертвы он и не хотел от Джин.

Вспомнил про Мередит Ченнинг, но тут же прогнал мысли о ней и пошел искать констебля.

Уокер был рад его видеть.

— Никогда не думайте плохо о человеке, если он сам не может за себя сказать, — такими словами приветствовал он Ратлиджа и сразу спросил, будет ли тот снова вести следствие. — С инспектором Майклсоном было неприятно работать. Не мог понять, зачем Ярд тогда вас заменил.

— Миссис Фаррелл-Смит на меня нажаловалась. А теперь она еще заявляет, что это я хотел убить инспектора Майклсона.

Уокер улыбнулся.

— И каким образом? Вас ведь не было той ночью в Истфилде.

Интересно, говорил ли он об этом Хаббарду?

— Она клянется, что видела какого-то человека, встретившего Майклсона у церкви и увезшего его на автомобиле, который похож на мой. Если она действительно видела, то у этого человека такой же автомобиль, как у меня.

— Странно, — улыбка исчезла с лица Уокера, — насколько я помню, такой был у Дэниела Пирса. Только темно-зеленый. Не знал, что он появился в этих местах снова.

— Эта марка автомобиля очень популярна, — напомнил Ратлидж, — но мне кажется, она как раз и боится, что он принадлежал Пирсу.

— Я не знал, что они знакомы.

— Как хорошо вы помните Дэниела ребенком? Его дразнили старшие мальчики? Или не трогали, потому что он был сыном мистера Пирса?

— Если и дразнили, я об этом не знал. Я помню, как раза два он приходил из школы с разбитым носом и отец ругал Энтони, что тот не заступился за брата. Но Энтони оправдывался, говорил, что Дэниел сам полез первым в драку.

Дэниел в роли драчуна не вписывался в картину.

— Пирс обращался к вам?

— Я был молод и неопытен. Поговорил с Дэниелом, но тот был упрям, молчал, я ничего от него не мог добиться. Но я сказал отцу, что сын все понял и больше не будет драться.

— Хорошо. У меня к вам просьба, констебль. Приведите мне двух или трех человек из тех, кого мы запирали в участке.

— Сейчас?

— Да, чтобы они успели вернуться домой засветло.

В гостинице Ратлидж спросил у молодой женщины за стойкой администратора, в каком номере жил инспектор Майклсон.

— Он занимал семнадцатый номер. Меня уже спрашивали об этом констебль Петти и еще один человек по имени Хаббард.

— Я так и думал, — улыбнулся ей Ратлидж, взял ключ и пошел наверх.

Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы узнать, что его ключ подходит и к замку номера 17, если немного повозиться. Он открыл дверь и вошел.

Одеяло на кровати было отвернуто, но было видно, что в ней не спали. Вещи аккуратно висели в шкафу. На полочке у зеркала бритва, зубная щетка, мыло, полотенца, ими тоже не пользовались, они были свежими и сухими.

Где был Майклсон между ужином и свиданием у ворот церкви?

Ратлидж открыл ящик стола. Там лежала пачка почтовой бумаги, несколько листков были использованы для заметок. Ратлидж прочитал все.

На одном перечислены действия Ратлиджа до того, как его заменили. «Р. у Пирса». «Р. в церкви у священника». «Р. у Ф.-С». «К. у Р». Все его основные шаги в Истфилде. В Лондоне старший инспектор Хаббард упоминал, что Майклсон провел ревизию, пытаясь определить, какого успеха в следствии добился Ратлидж до него. Или, наоборот, ничего не добился. Внизу листа стояли знак вопроса и комментарий: «Кентон сказал, что Хопкинс одержим. Живет один, никто не видел, как он входит и выходит. Достаточно сильный мотив? Поговорить с ним еще раз».

И более поздняя заметка: «Получил разрешение обыскать его дом. Ничего подозрительного, нет и гарроты. Отрицает, что делал фальшивые медальоны. Но у него умелые руки. Мог их изготовить после работы, когда все уходили домой».

На другом листке список жертв и внизу потенциальные — все те, кого Ратлидж запирал в подвале, когда отправился разыскивать бывших солдат, чьи имена были на медальонах.

В самом низу опять большой знак вопроса. «Что, если я ошибался и убийства возобновятся, как только мы отсюда уедем?»

И совсем непонятное: «Почему Гастингс? Спросить Р.».

Он положил листы обратно и закрыл ящик.

Неуверенность появилась у Майклсона, когда он уже арестовал Карла Хопкинса. Листы не были пронумерованы.

«Почему Гастингс? Спросить Р.».

Стоя у окна и глядя вниз на улицу, он размышлял. Кто такой Р.?

Едва ли в последнем случае под Р. Майклсон подразумевал его. Тогда кто этот Р.? Он приоткрыл дверь, прислушался, в коридоре было тихо. Вышел из номера и закрыл за собой дверь. Взглянув на часы, увидел, что в это время можно застать священника.

Но священника не оказалось дома, и его домоправительница, пожилая женщина с некрасивым лицом, сказала Ратлиджу, что он у Роупера, отца второй жертвы.

— Он очень подавлен после смерти Джимми. Викарий берет Библию и идет к нему, просто немного посидеть рядом и как-то утешить. Бедняга!

— Не можете сказать, приходил ли сюда инспектор Майклсон два дня назад, вечером? Довольно поздно.

— Это его нашли только что в Гастингсе. — Женщина покачала головой. — Куда катится мир! Он умер?

— Он все еще без сознания. Так приходил он сюда, вы не помните?

— Я ушла после того, как подала викарию ужин. Я обычно так делаю и не ухожу домой, если только он болен. Я живу со своей сестрой, мы по вечерам шьем. И поэтому не знаю, что происходит здесь после семи вечера.

Ратлидж поблагодарил домоправительницу и попрощался. Проходя через двор, он взглянул на башню, флюгер которой под влиянием легкого ветерка слегка повернулся в западном направлении. И вдруг ему в голову пришла мысль, что домоправительница может знать о событиях в Истфилде больше, чем кто-либо другой, да и про самого викария тоже.

Он вернулся и снова постучал в дверь. Когда домоправительница открыла, он спросил:

— Может быть, вы мне поможете, раз мистера Оттли нет? Вы давно живете в Истфилде?

— Всю свою жизнь, — сказала женщина охотно, — за исключением поездки в свадебное путешествие в Корнуолл с моим мужем, мистером Ньюкомбом.

Она настояла, чтобы он вошел, провела в гостиную, предложила сесть с естественным радушием, указывавшим на то, что она привыкла занимать посетителей, стараться устроить их со всем комфортом, пока они ждут ее хозяина. Но, поскольку Ратлидж был полицейским, она держалась немного скованно, и, усадив его, сама присела на краешек стула.

— Вы хорошо знали тех, кто стал жертвой убийцы? Вы могли бы мне рассказать, какими они были в детстве? Когда учились в школе. Они были примерными или доставляли много хлопот?

— Не скажу, что они были такими уж неуправляемыми, — ответила домоправительница, подумав. — Очень живыми, иногда легкомысленными, например, был случай, когда они подожгли старую мельницу. Пламя могло распространиться, но обошлось. За исключением мистера Энтони, его брата Дэниела и Тео Хартла, они все были детьми фермеров. Поэтому они любили, то есть предпочитали гулять, а не сидеть взаперти и учить историю и латынь. Но не скажу, что они все учились плохо. Старая миссис Тейт говорила как-то, что Джимми Роупер мог многого добиться, если бы не унаследовал ферму и с ней необходимость там работать. Тео был силен в математике, он мог стать у мистера Кентона конторщиком, но, поскольку имел талант краснодеревщика, стал работать в цехе.

Вот это была информация, которую могла и должна была дать ему миссис Фаррелл-Смит.

— Я слышал, — Ратлидж старался тщательно подбирать слова, — были определенные проблемы с Дэниелом Пирсом?

— Он пару раз приходил с разбитым носом, — подтвердила домоправительница, — но Дэниел был милый мальчик. Он никогда не имел желания стать пивоваром. Это было будущее для мистера Энтони. Жена мастера говорила мне, что мистер Энтони интересовался сборкой хмеля и процессом брожения, — она улыбнулась при воспоминании, — но его мать сказала, что он займется этим, когда вырастет.

— А братья ладили друг с другом?

— Да, они всегда были дружны. Просто были разными. Мистера Дэниела тянуло на приключения, а мистер Энтони любил книги. В 1910-м, когда поднялись все эти разговоры о том, чтобы можно поехать в Африку выращивать кофе, я сказала мистеру Ньюкомбу, моему мужу: как жаль, что мистер Дэниел так молод, это было бы как раз для него. Но муж сказал, что если парня не тянет на пивоварение, то и кофе он не станет выращивать.

Ратлидж вернул ее к прежней теме:

— А кто разбил нос Дэниелу, не его брат?

— Нет, я считаю, это были другие мальчишки. Они иногда собирались вместе и дразнили мистера Энтони и мистера Дэниела за их одежду, их речь, отличную от простонародной, их манеры. Мистер Энтони не обращал внимания, но мистер Дэниел был не из тех, кто подставляет другую щеку. И помню, что викарий с ним беседовал об этом.

— Может быть, такое поведение по отношению к братьям выходило за рамки простого поддразнивания. Часто мальчишки жестоки к сверстникам.

— Да, иногда они были такими. Я помню одного беднягу, парнишку Саммерса. Он был полный в детстве, очень некрасивый и боялся своей тени. Не мог заниматься спортом, лицо в прыщах, одежда на нем всегда плохо сидела. Мой мистер Ньюкомб как-то работал в школьном саду, убирал полынь в сентябре, и сказал, что этот мальчик был мишенью для всех насмешек, его не оставляли в покое. Мистер Ньюкомб хотел рассказать мисс Тейт, но решил, что это не его дело. Но все-таки сказал констеблю Уокеру. Тогда мистер Дэниел и подрался из-за парнишки Саммерса. Но все осталось по-старому.

Ратлидж уже слышал от кого-то эту историю. От миссис Уинслоу? Когда она рассказывала, как брат Тео изводил ее по поводу веснушек. Он спросил:

— А что стало с мальчиком Саммерсом? Он все еще живет в Истфилде?

— О нет. Его отец, клерк в фирме «Стулья Кентон», получил предложение получше, где-то, кажется, в Линкольншире? Или Стаффордшире? Не помню уже, но он собрался, и они уехали. У него было двое детей — мальчик и девочка. Мать умерла молодой, когда они были маленькими, и похоронена здесь, на церковном кладбище.

Уокер! Вот кто говорил, что этот мальчик чуть не утонул, когда его испытывали водой, как ведьму, и что семья уехала.

— Помните, как его звали?

— Кажется, Томми. Томми Саммерс. Не вспоминала о нем давно. Надеюсь, у него все сложилось хорошо. Да, иногда ребенок слишком раним, и дети это чувствуют. Они начинают на него нападать, прямо как волки на самого слабого в стае. Сравнение жестокое, но верное.

— А инспектор Майклсон не приходил сюда и не расспрашивал мистера Оттли о Саммерсе?

— Откуда он про него мог узнать? Наверное, добрая половина жителей Истфилда его не помнит, даже я забыла.

А может быть, Томми Саммерс не забыл Истфилд. Те ужасные, мучительные годы детства.

Они еще побеседовали минут десять, но миссис Ньюкомб мало что могла добавить к уже сказанному. Ратлидж попрощался и ушел.

Шагая вниз по дороге от церкви, он спрашивал себя: что, если этот Том Саммерс, теперь взрослый мужчина, мстит по очереди своим прежним обидчикам? Но тогда как быть с Карлом Хопкинсом?

Глава 16

Возвращаясь по Хай-стрит в гостиницу, Ратлидж встретил констебля Петти, который сообщил:

— Я собираюсь с докладом к инспектору Норману.

— Вы что-нибудь брали из номера Майклсона, когда обыскивали его?

— Нет, сэр. Я составил опись его личных вещей. Инспектор Норман ждал инструкций из Лондона.

— Майклсон находится в госпитале в Гастингсе?

— Слышал, что его перевели в Чичестер. Там есть хирург, понимающий в травмах такого рода. Решили, что везти его в Лондон слишком рискованно.

— Понял. Мне нужен каждодневный отчет о его состоянии. Если вы здесь находитесь, чтобы выполнять поручения инспектора Нормана, можете одновременно поработать и на меня.

— Сэр, я…

— Да, да, понимаю. Вы полицейский Гастингса. Но мне нужен доклад каждый день. И вот увидите, инспектор Норман не станет возражать.

— Слушаю, сэр.

— Уехал старший инспектор Хаббард?

— В гостинице сказали, что его отвезли на станцию.

— А как вы сюда добрались, Петти?

— На велосипеде, сэр.

— К вам есть дело. Приглядывайтесь к автомобилям, похожим на мой, даже если цвет другой. Я хочу знать, куда они едут и кто за рулем. Особенно в старой части Гастингса.

— Сделаю все, что в моих силах, сэр.

Ратлидж кивнул и ушел.

Петти подчиняется инспектору Норману, но ему пригодится тоже. Он вспоминал человека, встреченного в отеле «Белый лебедь». Тот был скорее похож на Дэниела Пирса, чем на Тома Саммерса. Судя по описаниям.

Хэмиш сказал: «Но ты не знаешь, как он может выглядеть сейчас».

И это было важное замечание.

Как он и просил, констебль Уокер собрал в участке троих: своего племянника, Билли Таттла, Гектора Маршалла и Буллока.

Они сидели на скамье с каменными лицами и, наверное, боялись, что инспектор Ратлидж снова запрет их в подвал. Вероятно, уже придумывали свои возражения. Его вопрос прозвучал для них неожиданно.

— Вы помните мальчишку по имени Томми Саммерс? Они с сестрой ходили в ту же школу, что и вы.

Они уставились на него непонимающе.

Его отец переехал на север, когда Томми было десять лет, и, если подумать, не так уж много времени прошло, чтобы вы забыли, кто такой Томми Саммерс.

Таттл повернулся к Буллоку:

— Не помню, чтобы был такой, а ты? — и, посмотрев на Ратлиджа, добавил: — Может, он был младше нас или старше?

Маршалл задумчиво повторил:

— Саммерс… Была девочка Саммерс такого возраста, как моя сестра. Длинные светлые косы.

— Не путаешь? Она, кажется, была черненькой.

Они поспорили немного между собой, но никто так и не вспомнил Томми Саммерса.

— Вы же хотели его как-то утопить, как раньше топили ведьм.

Что-то промелькнуло в глазах Маршалла, но он покачал головой. Таттл пожал плечами. Буллок смотрел на дальнюю стену, как будто терпеливо ждал, когда можно будет уйти домой. Их больше интересовало настоящее, чем прошлое.

— Кто-то подрался с Дэниелом Пирсом, который защищал этого мальчика.

— Я знаю, — сказал констебль Уокер. Он вытащил часы и напомнил: — Становится поздно.

— Ладно, отведите их домой, констебль.

Не было смысла давить на них дальше. Ратлидж смотрел, как они выходят, недовольно ворча о потерянном зря времени. Хэмиш напомнил, что сейчас, в разгар лета, у них самая работа.

И, как будто услышав Хэмиша, Маршалл сказал достаточно громко, чтобы его слова достигли ушей Ратлиджа:

— Он ведь не станет доить за нас наших коров. Лондонец! — В его словах прозвучал вызов.

Уокер на него шикнул. Вдруг Таттл обернулся, у него был такой вид, что он хочет остаться, но Уокер сказал:

— Давайте двигайтесь, скоро стемнеет. — Он опасался и за себя после случая с инспектором Майклсоном. Неприкосновенность власти была нарушена.

Ратлидж ждал, пока констебль вернется, хотел тоже убедиться, что с ним все в порядке, а пока зажег лампы, закрыл дверь на внутреннюю задвижку — темнота уже надвинулась на улицы.

— Вы еще здесь! — удивился Уокер.

— Я ждал, чтобы задать вам тот же вопрос, что задавал остальным. Я думал о мальчике, над которым все издевались. Вы мне говорили когда-то о нем. Не припомните еще какие-то детали?

— Ну не издевались, он просто был не как все, я бы вмешался, если бы он подвергался какому-то риску, они были просто озорные мальчишки.

— Куда уехал его отец?

— Я разве вам об этом говорил? Кажется, на север. Может быть, в Стаффордшир.

— Констебль Петти уже отправился в Гастингс?

— С полчаса назад. — Немного поколебавшись, Уокер спросил: — Как вы полагаете, убийств больше не будет? Мы думали так, когда заперли здесь Хопкинса. И вдруг напали на инспектора Майклсона… Это просто лишено всякого смысла. Не входит ни в какую схему. — Он помолчал немного и ухмыльнулся: — Я всем сказал, чтобы были осторожны, как никогда. А Маршалл назвал меня старой бабой. Но его жена говорит, что, едва стемнеет, он сидит дома как миленький.

— Мы станем патрулировать улицы, пока инспектор Майклсон не придет в сознание и не расскажет, что случилось, — решил Ратлидж. — Он заходил к священнику в ту ночь, когда на него напали? Или встретил кого-то случайно около церкви?

Уокер покачал головой:

— Викарий ни разу не говорил об этом. Наверное, сказал бы, если бы заходил.

— Я буду патрулировать первые четыре часа, как только станет совсем темно. — Это было самое опасное время ночи, если основываться на прошлых убийствах. — Зайти за вами, когда настанет ваша очередь?

Уокер ответил не сразу.

— Я не буду спать. Всего доброго, сэр.

Когда Ратлидж шел к гостинице, Хэмиш сказал: «Надо было отдать ему первые часы или дежурить вместе. Ты не тот свидетель, которому поверят, и знаешь это. Ему поверят больше, чем тебе».

Ратлидж не ответил.

Он вспомнил Карла Хопкинса. Какой бы гнев ни испытывал этот человек, он не способен применить в качестве орудия убийства гарроту. Физически, возможно, он мог бы осуществить это, но у него не хватило бы силы воли, которая, несомненно, должна присутствовать, чтобы таким способом убить четырех человек.

«Но ты не видел его в состоянии аффекта. Судишь по его образу в камере», — снова вмешался Хэмиш.

Действительно. Логично. К тому же у него было по три дня перерыва между убийствами, так что он мог настроить себя за это время на новое преступление.

«Нелегко тебе будет вернуться в Ярд, — предупредил Хэмиш, — если Майклсон так и не очнется, а Хопкинс будет осужден».

Когда Ратлидж протянул руку, чтобы открыть дверь гостиницы, кто-то окликнул его. Обернувшись, он увидел Тирела Пирса и подождал, пока тот приблизится.

— Я думал, что вы зайдете ко мне сегодня, — сказал Пирс, не здороваясь. — Какой печальный случай с инспектором Майклсоном. Но не стану притворяться — я рад вашему возвращению. И тому, что вы снова ведете дело. Но что с вами случилось? Вы были здесь и вдруг уехали. Уокер ничего не смог объяснить, поэтому я решил, что он и сам не знал, в чем дело.

Ратлидж не ответил на вопрос, а задал встречный:

— Как вы думаете, кто напал на инспектора?

— Осмелюсь предположить, тот же самый убийца. Я сам сейчас побаиваюсь бывать на улице в темные часы. — Пирс стоял так, что свет из окон гостиницы падал на его лицо. Под его глазами были видны круги, скорбные складки пролегли у рта.

— Тогда почему он не применил гарроту? — опять задал вопрос Ратлидж.

— Сам об этом думал. Потом решил, что у него не было ее с собой. Ну, ведь это и понятно, я бы, например, не осмелился разгуливать с такой штукой в кармане, если бы знал, что меня могут остановить в любой момент, потому что я чужой в городе. Уокер вчера остановил одного. Он вам не рассказывал? Мужчина направлялся в Гастингс. Это мне рассказал мой мастер — он стал свидетелем случая. По его впечатлению, этот человек вполне мог использовать гарроту, но и ему было бы трудно справиться с таким, как Тео Хартл. — Пирс указал на дверь гостиницы: — Вы ужинали? Я шел к вам.

В ресторане у окна сидел мистер Кентон. Заметив их, он помахал им. Они присоединились к нему, и Кентон обиженно сказал:

— Не ожидал, что Карла заберут в участок. Я рассказал вам о нем просто из чувства долга.

Он уже заказал ужин. Официантка принесла меню, и Ратлидж, бегло просмотрев, сделал заказ. Пока Пирс думал над своим выбором, Ратлидж повернулся к Кентону:

— Я ничего не говорил ни инспектору Майклсону, ни Уокеру. Кто-то видел вас со мной в гостинице и доложил инспектору.

По лицу Кентона было видно, что он не поверил Ратлиджу.

— То, что случилось с инспектором Майклсоном, подтверждает, что Карл невиновен.

— Но мы пока не знаем, связаны ли между собой те убийства и нападение на инспектора.

— Любой дурак вам скажет, что не могут сразу двое убийц бегать в таком маленьком местечке, как Истфилд. Карл один из моих лучших работников. Мне надо найти ему замену, и как можно скорее, но делать этого не хочется. Я жалею, что пришел тогда к вам. Думал, вы просто зададите ему несколько вопросов, чтобы снять подозрения, даже малейшие.

Но Кентон лукавил, у Ратлиджа не сложилось такого впечатления от их разговора.

«Крепок задним умом», — прокомментировал Хэмиш.

— Я просто сказал, что он мой лучший работник. Я знаю его с детства и просто не могу представить убийцей.

Ратлидж подумал, что причина не в этом. Кентон приходил из-за собственной неуверенности в Карле, даже страха, что, если убийца окажется его работником, да еще тем, к которому он питает личную симпатию, его обвинят в укрывательстве.

— Я даже не знаю, что думать, — вздохнул Пирс. — Энтони ему доверял, и если бы Карл явился к нему тогда в цех…

Это был ход Пирса — отвлечь внимание полиции от младшего сына, Дэниела. Но пойдет ли Пирс на то, чтобы позволить пострадать невиновному? Ратлидж напомнил себе, что Пирс и сам мог напасть на Майклсона, если бы узнал, что тот уже нашел доказательство, указывающее на Дэниела.

— Зачем, скажи, Карлу искать твоего сына в пивном цехе? — нахмурился Кентон.

— Да я только сказал… — Пирс прервал фразу, потому что в этот момент ему принесли суп. Помолчав, он спросил: — А как сейчас инспектор Майклсон? Какие новости?

— Только то, что он жив и пока держится, — ответил Ратлидж и понадеялся, что это действительно так.

— Грязное дело, — продолжил Пирс. — Он еще, наверное, не смог ничего рассказать?

Вопрос казался естественным, но Ратлидж понял теперь, почему Пирс разыскал его.

— Мне сказали, что его нашли в Гастингсе. Как и молодого Хартла, — вставил Кентон. — Не понимаю, почему это не снимает обвинение с Карла.

Они проспорили все первое блюдо и продолжили за вторым. Ратлиджу это изрядно надоело.

— А когда приедет Дэниел, чтобы занять место брата? — вдруг спросил Кентон. — Ему понадобится сначала набраться опыта. Он ведь никогда не интересовался бизнесом, как Энтони, хотя, может быть, это было только на словах. Он как-то сказал мне, еще перед войной, что для него нет места на пивоварне. Чем он занимается после армии? Какие-то новые интересы?

— Когда он станет к этому готов, он получит место в моем бизнесе, — коротко ответил Пирс.

— Но ты ведь не молодеешь, — не унимался Кентон. — Я, например, думал, что оставлю свою фирму на Карла. А теперь не знаю, стоит ли. Кстати, последнее, что я слышал о Дэниеле, — он с кем-то открыл бизнес. С мужем миссис Фаррелл-Смит, кажется. Но тот внезапно умер, и из этого ничего не вышло. Кажется, лошадиные скачки?

Он специально подстрекал Пирса к ссоре, прекрасно зная, что тот не может ему ответить как следует, находясь в обществе инспектора. Кентон наверняка слышал сплетни о Дэниеле, и его выводило из себя высокомерие Пирса.

— Лошадиные скачки? — Пирс был взбешен. — Господи, да откуда ты взял эту чепуху? Они вместе учились в школе с ее мужем, он и Энтони. Что касается совместного предпринимательства, это могло быть лишь до войны, но в их возрасте рано было думать о таких делах. Миссис Фаррелл-Смит может подтвердить. Они только что поженились с мужем, а Дэниел тогда собирался учиться на юриста.

— Значит, я ошибся. — Кентон довольно улыбался. — Давайте выпьем чаю не здесь, а в салоне.

Пирс сделал знак официантке.

— Уже поздно, мне пора на пивоварню. — Он встал, пожелав всем доброй ночи.

Кентон смотрел ему вслед.

— Он такой же предприниматель, как я и как все. Но по его виду можно решить, что пивоварение позволило ему занять место наверху. Никогда не мог терпеть самодовольство.

— Вы были безжалостны, — сказал Ратлидж. — Ведь его сына убили.

— А почему он намекнул, что именно Карл пришел в пивной цех в ту ночь, когда убили Энтони? — возразил Кентон. Это глупость, будто Энтони вошел в высшее общество и вряд ли узнал бы Карла при встрече на улице. Когда его убили, Пирс захотел, чтобы сюда явился Ярд. И я верил в Ярд, о чем теперь жалею.

Ратлидж распрощался. Наступало время выходить на дежурство. Он пошел к машине взять фонарь.

Магазины закрылись уже несколько часов назад. Солнце село в тучу. Длинные тени легли на Хай-стрит, под деревьями была полная темнота. Серый кот протрусил мимо и скрылся за углом, оставив Ратлиджа в полном одиночестве. От гостиницы он направился сначала к пивоварне. Потом повернул обратно и по боковой улице пошел к латинской школе, снова развернулся, вышел на Гастингс-роуд и направился в сторону церкви. Здесь было пустынно, все его чувства были обострены, уши ловили малейший шорох.

Хэмиш сказал: «Неприятное затишье».

Верно. Теплые вечера обычно привлекали на прогулку влюбленных. Но сегодня парочки, гулявшие такими вечерами, взявшись за руки, отсутствовали, не было также видно ни шумных мужчин на дороге в паб ни сидевших на скамейке около пекарни работников за последней сигаретой. Сейчас все двери плотно закрыты, звуки отсечены, ни смеха, ни голосов. Иногда кто-то выглядывал в окно и сразу прятался, плотно задергивая занавеску.

Перед ним были церковные ворота. Он посмотрел на высокое длинное окно над входом в дом священника, в холле горел свет, мягко рассеиваясь сквозь узорчатые стекла. Ратлидж углом глаза заметил легкое движение сзади и обернулся, вглядываясь в темноту.

Это было то время ночи, когда все краски стираются. Под деревьями во дворе лежала такая густая тень, что там невозможно было что-либо разглядеть. Прямоугольники надгробий были густого серого цвета, позади них возвышался темный силуэт церкви.

Он вошел в ворота, пересек лужайку и прошел к калитке, которую использовали священники для короткой дороги в церковь. Петли слегка скрипнули, выдав его присутствие, но он не остановился. Хотелось зажечь фонарь, чтобы не наткнуться в темноте на плиты, заросшие травой. Но нельзя было себя обнаруживать, к тому же свет мешал бы ему видеть.

Он выбрал дерево для ориентира, остановился, прислушиваясь.

«Там, — сказал Хэмиш, — за углом церкви».

Глаза привыкли к темноте, и Ратлидж мог поклясться, что какая-то тень скользнула и исчезла у южного портика, используемого для укрытия от дождя при похоронах. Он двинулся туда и чуть не упал, споткнувшись. Выругался про себя, дошел до угла церкви, встал у стены, одной рукой держась за холодный камень. Самое темное место было в глубине крытой галереи. Волосы на затылке у него зашевелились.

Кто-то был там, в темноте, он понял это сразу. Но где, в галерее или сбоку от нее?

Хэмиш сказал: «Берегись!»

Ратлидж раздумывал, стоит ли идти дальше.

Его специально заманивали? Или тот, кто прятался, надеялся, что он уйдет, чтобы самому потом исчезнуть?

Ратлидж продолжил движение, держась за стену, и был уже на полпути к портику, когда услышал слабый скрип двери, как будто кто-то вошел в церковь.

Но он не был уверен. Во всяком случае, тот, кто притаился в темноте, ждет и не уходит, инспектор это чувствовал.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он в темноту, — выходите.

Тишина.

И вдруг кто-то выбежал из портика. Явственно прозвучали шаги по мощенной камнем дорожке, потом скрип гравия. Человек убежал, потом вернулся? Ловушка. И очень умелая. Для него? Для Уокера? Знает ли этот таинственный преследователь, кто за ним самим ведет охоту?

Ратлидж вглядывался в темноту, все еще держась рукой за стену. Ноги утонули в густой траве. И грешники и святые все хотели бы лежать здесь, поблизости от церковной стены. Он сделал шаг в сторону и снова споткнулся о камень. Его, кажется, услышали — тень выскользнула из темноты портика и исчезла в направлении апсиды. Ратлидж продолжал осторожно двигаться, пока не приблизился к выступу, за которым был портик. Обогнул выступ и, выставив руку перед собой, вошел в тень крытой галереи. Пройдя ее, двинулся в сторону апсиды.

Но теперь он ясно чувствовал, что там уже никого нет. Пока он обследовал портик, лиса обманула охотника и пропала в темноте.

Ратлидж обошел вокруг церкви, вернулся к калитке в церковной стене, заметив, что она широко распахнута, хотя он оставил ее прикрытой.

Он закрыл ее, снова пересек лужайку, но след был потерян.

Куда он убежал? Вверх, по Гастингс-роуд, или вниз, в город? Теперь все равно не угадать. Тем более что он имел преимущество во времени. Хоть и небольшое, но достаточное для того, чтобы спрятаться в одной из боковых улиц или притаиться в темном подъезде.

Почему этот человек бродил ночью? Способность красться в темноте настораживала.

Ратлидж пошел обратно к гостинице, пытаясь вспомнить малейшие детали, которые помогли бы узнать темную фигуру, замеченную им у церкви. Высокий, в этом он был уверен, быстрый и ловкий, как зверь, который прекрасно видит в темноте. Судя по всему, церковный двор был хорошо ему знаком.

Вдруг где-то недалеко, позади себя, Ратлидж услышал звук заводимого автомобиля. Он обернулся, но ничего не увидел, даже мимолетного света фар. Он ждал, но машина не проехала в его сторону. Значит, автомобиль с погашенными фарами направился к Гастингсу.

Не было и речи о том, чтобы его догнать. Пока он возьмет свою машину, оставленную около гостиницы, тот человек будет уже далеко и скоро растворится на оживленных улицах большого города.

Ратлидж пошел будить констебля Уокера. Тот вышел из дверей дежурной комнаты, широко зевая, без мундира, в одной рубашке.

— Я здесь. Что случилось? Я только что уснул.

— Кто-то был на церковном дворе.

Ратлидж кратко рассказал все, что с ним случилось. С Уокера сразу слетели остатки сна.

— Сейчас, только накину мундир.

Констебль исчез за дверью и вскоре вернулся полностью одетым, в руке он держал фонарь.

Они обыскали вдвоем весь церковный двор, даже зашли в церковь. Там свет их фонариков стал слабым, рассеялся в просторном здании с высоким куполом. Ряды скамей тонули в темноте, отбрасывая длинные тени. Их шаги по каменным плитам пола отдавались гулким эхом, пока они шли к кафедре, возвышавшейся впереди, как нос корабля-призрака. Но никаких признаков того, что сюда кто-то вторгался, они не обнаружили. На хорах тоже было пусто.

Они не нашли мертвого тела ни в густой траве у церкви, ни среди надгробий. На поиски ушел добрый час.

— Он вас заметил, — сказал Уокер. — И вероятно, это спасло чью-то жизнь. Но кто это был, если Карл Хопкинс сидит в подвале в Гастингсе?

— Мы этого не знаем. — Ратлидж взглянул на дом священника, когда они проходили мимо.

— Этот свет на лестнице, он всегда горит?

— Нет. — Уокер повернулся к Ратлиджу, и тревога отразилась на его лице, бледном в свете луны. — Вы думаете, что он приходил убить викария? О господи!

Они поспешили к дому.

Уокер подбежал первым и кулаком стал стучать в дверь.

Ратлидж смотрел через высокое, освещенное окно на лестницу, но никто не появился на ней, чтобы им открыть.

— Попробуем войти.

Дверь оказалась незапертой. Ратлидж тихо выругался. Мистер Оттли слишком доверяет своей пастве и верит в неприкосновенность своего жилища или в доброту людских душ.

Ратлидж помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, громко призывая викария, пока Уокер обыскивал помещение внизу, методично обходя каждую комнату. Потом вышел снова в холл и крикнул:

— Ну что там? Его нет внизу.

— Нет и в спальне. В другой комнате тоже. Я иду на чердак.

Несмотря на фонарь, Ратлиджу пришлось потратить там немало времени. В конце концов он спустился к Уокеру.

— Его здесь нет. Где он может быть в такое время?

— У мистера Роупера. Отца Джимми Роупера. Старик тяжело переживает утрату.

Чтобы сэкономить время, они вернулись к гостинице, где Ратлидж оставил машину, и поехали на ферму Роупера.

Дом тонул в темноте, света не было даже наверху, в спальне.

— Постучать в дверь? — тихо спросил Уокер, глядя вверх, на темное окно спальни.

— Если бы Оттли был здесь, то горел бы свет. Не будем пугать старика. Викарий пошел к кому-то другому.

Они вернулись к машине.

— Не знаю, где он может быть в такое время, — с тревогой сказал Уокер, — а вдруг он тоже мертв, как вы считаете?

— Зачем кому-то убивать викария?

— Не знаю. Та машина, вы сказали, уехала в сторону Гастингса. Как вы думаете, викарий был в ней? Его тоже повезли в эти сараи на берегу? Или на обрыв?

— Не вижу смысла в таких действиях. — Ратлидж повернул обратно к Истфилду.

— Миссис Фаррелл-Смит тоже видела машину у церковных ворот. И как инспектор Майклсон разговаривал с водителем и потом с ним уехал. Может быть, викарий что-то заметил тогда? Вдруг он кого-то узнал? — заспорил Уокер.

— Если бы узнал, то вам сообщил.

— Пожалуй, — согласился Уокер.

Показался дом священника. Уокер, вглядываясь в переднее стекло, воскликнул:

— А это еще кто?

Ратлидж тоже увидел ярдах в двадцати от ворот какого-то человека. Он осветил его фарами, и Уокер закричал:

— Смотрите, это же викарий!

Ратлидж, замедлив скорость, подъехал к викарию, который смотрел на свет фар, как загипнотизированный.

— А я вас ищу, — сказал он, узнав Ратлиджа и констебля, — но мне в гостинице сказали, что вы ушли. Я вспомнил кое-что. И думаю, это важно.

Глава 17

— Нельзя так поздно ходить одному, — сказал строго Ратлидж.

— Но я не могу уклоняться от своего долга, инспектор, — ответил отец Оттли, — тем более после того, как шесть убийств произошли здесь, в Истфилде. И со мной Господь.

Раздраженный таким легкомыслием, Ратлидж хотел сказать, что Бог бережет тех, кто сам бережется. Но придержал язык.

— Давайте я провожу вас, отец Оттли, — предложил Уокер, — а мистер Ратлидж отгонит свой автомобиль к гостинице и вернется к нам. Я бы многое отдал сейчас за чашку чаю.

— Да и мне она не помешала бы, — согласился викарий.

Ратлидж подождал, пока двое мужчин вошли в дом, прежде чем сесть в машину. Через десять минут он уже стоял в кабинете викария. Здесь чувствовалось отсутствие постоянной женской руки, и он вспомнил, что викарий был вдовцом многие годы. Хотя некоторые следы женской заботы, благодаря миссис Ньюкомб, все-таки присутствовали. В тонкой вазе стоял букет роз, с едва раскрывшимися бутонами, на столе сверкал начищенный серебряный чайный сервиз.

Викарий разлил чай. Первую чашку констебль Уокер отдал Ратлиджу. Мужчины уселись на стульях, расставленных полукругом перед холодным камином, бронзовая решетка которого была начищена до блеска.

Ратлидж взял предложенный викарием ломтик кекса, испеченного миссис Ньюкомб к обеду, и спросил:

— Где вы были сегодня ночью, отец Оттли?

— Ходил проведать сестру Тео Хартла и ее мужа. Вы, наверное, считаете, как многие, что быть парализованным — означает освобождение от боли. Но это не так. Его жена должна каждый день делать ему процедуру — класть в ванну с теплой водой и растирать конечности, чтобы не было полной атрофии мышц. Сестра Кенни была ярой сторонницей непременных упражнений такого рода, чтобы восстанавливать мышцы.

Сестра Кенни — сиделка, австралийка — успешно помогала в лечении полиомиелита, применяя методы, которые не всегда соответствовали установленным медицинским правилам. Некоторые доктора писали даже отзывы в газете, осуждающие подобные попытки заменить врачебные советы, объясняя, что сестра-сиделка не имеет достаточной квалификации, чтобы заниматься подобным лечением.

— Пегги так старается, — поддержал викария констебль Уокер, — раньше ей часто помогал Тео. Поднять Уинслоу — тяжелая работа.

Ратлидж попытался вернуть их к прежней теме:

— И этот визит помог вам вспомнить что-то важное?

— Да, а именно слова Вирджила. Когда он в детстве заболел полиомиелитом, то стал молиться, чтобы умереть. Он не мог вынести мысль о том, что не сможет ходить до конца жизни. И сказал, когда я пришел его навестить, что боялся признаться в этом, потому что я, облаченный в священные одежды, имею доступ к Богу и могу попросить, чтобы он не выполнил его просьбу. Потом, когда он стал старше, он устыдился признаться в своей слабости в минуту кризиса.

Констебль поставил чашку на стол.

— Осмелюсь сказать, это было естественно для нормального парня — думать, что все кончено.

— Но почему он сейчас заговорил об этом? — спросил Ратлидж.

— Мы разговаривали о Тео, и Вирджил захотел узнать, не признавался ли Тео на исповеди, что он совершил однажды нечто ужасное, непростительный грех. Миссис Уинслоу это очень расстроило. Я сказал, что он ошибается и у Тео не было такого проступка. Тогда Вирджил сказал, что спросил из любопытства, просто так, вспомнив о своем детском прегрешении. Видите ли, Вирджилу нравится иногда шокировать людей. Он говорит ужасные вещи только затем, чтобы на него обратили внимание. Потом они жалеют и прощают его, хотя кого-то другого привлекли бы за оскорбление. Бывали случаи, когда я и сам не хотел еще больше утяжелять его ношу и прощал многое. А в результате всего этого он выходил за рамки должного поведения. Например, я чувствую свою вину, потому что вижу, как он обращается со своей женой. Она этого не заслужила.

— Но Хартл действительно признался в грехе на исповеди? И что он такого мог совершить?

— Я вспомнил об этом как раз, когда от них уходил. Меня внезапно озарило. Это было перед тем, как Хартла и всю нашу группу призывников из Истфилда отправили во Францию. Он пришел ко мне, ему надо было со мной поговорить. Он сказал, что не хочет погибнуть без покаяния и прощения.

— В чем он вам исповедался? Можете сейчас сказать?

— Думал об этом всю обратную дорогу домой. Это была исповедь, но не совсем обычная. И не уверен, что он рассказал все. Но все-таки я решил вам сказать, буквально в тот момент, когда подходил к дому и меня осветили фары вашего автомобиля, — викарий взглянул на часы на каминной полке, — оказывается, скоро утро.

— Вы уверены, что хотите рассказать нам то, в чем признался Хартл? — настаивал Ратлидж. Ему показалось, что мистер Оттли оттягивает момент как можно дольше, как будто сожалея, что вообще упомянул об этом.

— Абсолютно уверен. Но вы должны мне обещать, что это не станет достоянием общественности. Если это поможет вам хоть как-то в раскрытии тех убийств, хорошо, но вы не скажете об этом на суде. Не хочу, чтобы Пегги Уинслоу пострадала из-за меня. Мне показалось, что в этом кроется причина, почему Вирджил заговорил о Тео. Он устал от ее скорби по брату. Ему нужно внимание жены полностью, он хотел разрушить ее добрую память о брате.

Ратлидж молча ждал.

— Что касается меня, — сказал констебль Уокер, — я даю вам слово. Пегги ничего не узнает, во всяком случае, я буду молчать.

Викарий подошел к окну.

Ветер нагнал большую тучу, послышались первые раскаты грома.

— Тео пришел ко мне и рассказал, что, когда ему было около десяти лет, из-за него чуть не умер один мальчик. Дело было так. Тео в тот день решил прогулять уроки и, пристроившись сзади на телеге с сеном, отправился в Гастингс. Он хотел исследовать пещеры контрабандистов, поискать там сокровища. Но этот мальчик увязался за ним, и Тео никак не мог от него отделаться. Он обзывал его маленькой уродливой жабой, говорил, что он лезет туда, куда его не просят, но все равно ребенок не отставал. Тео был крупным для своего возраста, и его принимали за более взрослого. Он надеялся, что его не остановят, но тот мальчик был маленький, и Тео побоялся, что именно из-за него их заметят, отошлют домой и там дадут нагоняй. Так вот, чтобы от него отделаться, он завлек мальчика на скалу Ист-Хилл, сказал, что там есть пещера с золотом и если они туда пойдут и поищут, то он даст ему половину того, что они найдут.

Оттли стал расхаживать по комнате, не глядя на внимательно слушавших его мужчин, потом снова отошел к окну.

— Разумеется, там не было никакого золота пиратов, а сама скала была очень опасна, и Хартл понадеялся, что маленький прилипала сорвется, когда подойдет близко к обрыву, чтобы спуститься в пещеру. Я не думаю, то есть не верю, что Хартл понимал, что делает. Он просто изнывал от желания освободиться и провести вольный день, а для этого надо было избавиться от хвоста. Когда мальчик близко подошел к краю и заглянул вниз, то так испугался, что его сковало страхом и он не мог двинуться с места. Он стал плакать и просить Тео дать ему руку, чтобы он мог отступить назад. Но Тео просто ушел и оставил его там. Ребенок все-таки смог отползти от опасного края и добраться домой. Он опоздал к обеду, и обеспокоенный отец задал ему хорошую взбучку. Потому что этот мальчик, как вы понимаете, тоже стал прогульщиком.

— Боже милостивый! И кто был тот ребенок?

Викарий закрыл окно, вернулся и сел.

— Тео Хартл не сказал. По его мнению, все равно невозможно было ничего исправить, а может быть, тот мальчик просил его сам об этом никому не рассказывать. Может быть. А может быть, и нет.

— Поэтому Хартл был убит за свой старый грех, именно там, на обрыве, а его тело сброшено вниз, — подытожил Ратлидж.

— Да, знаю, что обстоятельства его гибели близки к тому, чтобы можно было провести аналогию. Я старался не думать, забыть об этом. Не хотелось верить.

— А вы уверены, — спросил Уокер, — что тем мальчиком не был сам Вирджил?

— Это маловероятно. Если бы это было так, думаю, он сказал бы мне.

— Тогда каким образом Вирджил Уинслоу узнал эту историю? — спросил Ратлидж. — Не могу представить, что Хартл кому-то признался в своем поступке, тем более ему. Ведь если тогда Хартл вернулся на обрыв и обнаружил, что там никого, что мальчик исчез, это повергло его в ужас. Он не знал, куда девался несчастный. Свалился вниз или каким-то образом выбрался, поборов временный шок, и спасся. Когда Тео вернулся в Истфилд и увидел, что мальчик жив, он наверняка ждал, что на пороге вот-вот появится полиция. Потому что мальчик рассказал о том, что произошло. Учителю, своим родителям или другим детям.

— Я задавал ему этот вопрос, — ответил Оттли. — Хартл действительно ждал, что за ним придут, но чем больше проходило времени, тем он сильнее убеждался, что мальчик побоялся рассказать о том, что случилось. Хартл почувствовал неимоверное облегчение, он поклялся, что никогда больше не совершит поступка, за который станет потом стыдиться. Его еще ждало объяснение с обозленным отцом, который хотел знать, почему сын прогулял уроки.

— Вы уверены, что он не намекнул и ничего не сказал такого, из чего вы могли бы сделать вывод, кто именно был тот мальчик.

— Всего одна фраза: «Он был безобразный, как жаба». Как будто это объясняло все.

— Как вы думаете, это был сын Саммерса? — спросил Уокер.

Он спросил Ратлиджа, но ответил викарий:

— Разве тогда он еще был в Истфилде? Я спрашивал Тео, он сказал, что Саммерсы уже уехали на новое место.

— Хартл мог солгать. Он, вероятно, знал, почему уехали Саммерсы. Наверное, сын рассказал отцу о том, что с ним произошло. Тот был в ужасе и предпочел увезти семью, а Хартл не хотел брать вину на себя еще и за их отъезд. Его признание было неполным.

— Маленький Саммерс был мишенью для насмешек, — сказал викарий, — дети очень его не любили, он просто их раздражал. Так вы думаете, что он был жертвой Хартла? — У него в голосе прозвучало сомнение. — Остается вопрос: как узнал Вирджил Уинслоу?

— Не думаю, что Уинслоу знал, — сказал Ратлидж. — Во всяком случае, сегодня он просто пытался действовать наобум. Мы спрашивали его жену, не было ли секретов у ее брата. Уинслоу сделал из этого вывод, что здесь что-то кроется, поэтому он и был убит. Спасибо, викарий, что рассказали нам. Эта история поможет взглянуть на дело с другой стороны. Если из этого ничего не выйдет, Хартл преувеличивал свою вину, просто со временем она разрасталась, и случившееся казалось ему все более зловещим.

Лицо священника просветлело.

— Скажу вам по правде, не могу поверить в то, что молодой Хартл мог быть таким жестоким. Он был хорошим человеком и стал бы хорошим отцом.

Но детство имеет свои темные стороны. Порой искушение сделать что-то плохое слишком сильное, когда трудно устоять. Если ребенок очень этого хочет. Способность отличить хорошее от дурного пасует перед таким желанием. Леденец в лавке прямо перед глазами, чужая игрушка, самый большой кусок торта на тарелке и самое большое яблоко в вазе. Такое искушение едва ли приведет к убийству. Но мальчик, решившийся прогулять уроки, чтобы искать золото пиратов, уже был напуган своей собственной смелостью. Поэтому сделал отчаянную попытку избавиться от помехи, от того, кто хочет разрушить его планы. Мысль об ответственности не могла прийти ему в голову. Он боялся одного — что его поймают прежде, чем он найдет клад. Пошел бы он на убийство? И считал бы потом, что убил того мальчика, если бы тот свалился со скалы, когда он бросил его без помощи?

Кто теперь может сказать?

Они поблагодарили викария и ушли, предупредив, чтобы тот запирал двери.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Уокер сказал:

— Из-за вас я солгал ему. Эта история все равно должна выплыть.

— Возможно. А возможно, и нет. Но что даст, что принесет эта правда?

В этот момент ударили первые капли дождя, поднялся ветер, начиналась гроза. Крупные капли обещали ливень. Молния, сверкнув, осветила арку ворот. И тут же последовал раскат грома.

— Нам надо поговорить с отцом Роупера. Знал ли Джимми эту историю? И с миссис Джефферс. Не знаю, можем ли мы разговорить Пирса, потому что его Энтони вне подозрений. Наследник и надежда.

Они помчались в гостиницу, потому что уже полыхали молнии и разразился ливень. Задыхаясь, в намокшей одежде, вбежали в вестибюль.

— Я возьму у них напрокат зонт. — Уокер взглянул на небо. — Мы все еще патрулируем сегодня?

— Нет. Думаю, он исчез, кем бы он ни был.

— Тогда доброй ночи. — Уокер прошел к стойке, где специально для гостей держали зонты, выбрал себе один, кивнул на прощание Ратлиджу и вышел под дождь.

Хэмиш сказал: «Твой викарий. Он не хотел помнить. Они были всего лишь мальчишками».

— И это было давно, — добавил Ратлидж.

«Да, а теперь должны судить мужчин, которые были теми мальчишками».

Он был прав. Мальчики выросли, служили в армии, воевали за свою страну, с честью и отвагой, и у них впереди была жизнь, а грехи детства были давно забыты.

— Поздно уже. Сегодня я уже ничего не могу сделать.

«А ты забыл про отель „Белый лебедь“?»

Ратлидж так и замер на пути к лестнице. Он совсем забыл.

Ни минуты не задумываясь, он снова сел в машину и, несмотря на сильный ливень, поехал в Гастингс, хотя поездка была не из легких, он чувствовал, как несколько раз колеса скользили, пока он спускался по извилистой дороге к старому городу.

В отеле было тихо, почти все гости уже спали. Он вошел в холл и сделал знак сонному бармену:

— Виски.

Он сел за столик в углу, так чтобы его не было очень заметно. Вспомнился другой отель в Лондоне и последняя фраза Мередит Ченнинг. Ратлидж сделал глубокий вдох, потом выдохнул, пытаясь прояснить мысли и отогнать все лишнее. Но так и не смог этого сделать. Эти мысли всегда были с ним. Он вставал и ложился с ними, они не отпускали его ни днем ни ночью.

Он не мог себе представить будущее без нее. И это была трудная дилемма. Она обладала необычным для столь молодого возраста самообладанием, спокойно воспринимала и понимала трудности его работы, хотела помочь, знала, что он имел дело с убийствами и насилием. У нее был низкий, успокаивающий голос. Он влюбился с первого взгляда в Джин, потому что был молод, а она была хорошенькая, из его среды, очень веселая и забавная. И медленно влюблялся в Мередит Ченнинг, которая всегда была сама собой.

Каким человеком был ее муж? Война закончилась два года назад. Если Ченнинг пропал четыре или пять лет назад, скорее всего, его не было в живых. Но она не могла смириться с этим. Так сильно его любила? Из-за возраставшего чувства вины, потому что хотела начать новую жизнь, приняв его смерть? Ратлидж не знал. Но на то он и был полицейским — решать головоломки его хлеб, да и масло тоже.

Много людей пропало за время войны. Некоторые погибли при попадании снаряда, разорвавшего их на куски, так что потом было невозможно опознать. Так и сгнили они на ничьей земле под летним солнцем и запорошенные снегом.

Она любила его так сильно?

Бармен принес виски, и Ратлидж сразу заплатил. Первый глоток обжег пересохшее горло, он отставил стакан.

Он вел преследование. Это была бессмысленная охота. Если человек, который находился ночью во дворе церкви Святой Марии, поехал в Гастингс, он уже спал в кровати, и ему тоже следовало там быть в это время.

Но он ждал.

Перед самым рассветом, когда стакан был пуст и навалилась усталость, он услышал чьи-то твердые и быстрые шаги по мраморному полу вестибюля.

Он слегка повернулся, чтобы видеть лифт. Но человек не стал им пользоваться, он прошел к широкой лестнице с ковровой дорожкой посередине.

Ратлидж встал и, сохраняя дистанцию, надвинув шляпу поглубже, чтобы скрыть лицо, двинулся за ним. Он достиг площадки второго этажа как раз вовремя, чтобы заметить, что его добыча исчезла за пятой по порядку дверью с той стороны коридора, где номера выходили окнами на море. Ратлидж подошел к двери, прислушался.

Нежный женский голос произнес:

— Как ты поздно, дорогой.

Мужчина ответил:

— Но я ведь здесь.

Женщина рассмеялась счастливым серебристым смехом.

— Так иди скорее в постель.

Ратлидж взглянул на номер двери, тихо отошел, спустился вниз в холл, подошел к пустой стойке администратора и нажал кнопку звонка вызова. Из двери за стойкой вышел человек с заспанным лицом:

— Чем могу вам помочь, сэр?

— Скотленд-Ярд. Можете проверить, позвонив инспектору Норману, если хотите. Мне нужна информация. И по очень серьезному делу. — Он положил свое удостоверение на мраморную столешницу. — Кто остановился в номере 8?

Администратор повторил вопрос, как будто запоминая, открыл журнал и просмотрел записи.

— Номер 8. Там остановились мистер и миссис Пирс. Какие-то проблемы, сэр?

Само собой, он не собирался посвящать клерка в свои проблемы.

— Наверное, в Лондоне ошиблись. Это не те люди, которых я разыскивал.

— Они здесь уже несколько суток. Новобрачные, как мне сказали.

— Вот как? Что ж, желаю им счастья. — Он повернулся и, выйдя на террасу, спустился по широким ступеням на улицу. Дождь уже прошел, слышно было, как волны, невидимые сейчас в темноте, шумно накатывались на берег. Пахло морем и солью. Он посмотрел вверх, на фасад отеля. Высчитав окна нужного номера, вгляделся. Там погас свет, и кто-то широко раздернул шторы, впуская в открытое окно шум моря. Ратлидж пошел прочь, надеясь, что его не заметили.

Дэниел Пирс здесь, в новом городе. И с женой. С новобрачной, как сказал клерк.

Вряд ли он убийца. И все же… все же… Где-то он был поздно ночью. Один.

Хэмиш сказал сухо: «Это не понравится миссис Фаррелл-Смит».

Когда Ратлидж проснулся, солнце уже стояло высоко. Выезжая из Гастингса, он видел просвечивавший сквозь грозовые облака рассвет. Наконец лучи солнца победно пробились, хотя у них еще не было достаточно силы, как будто светило сдерживало ее до поры.

Он наспех позавтракал и поехал сначала к ферме Джимми Роупера. Было слишком рано для обычного визита, но не для полиции, которая могла постучать в дверь в любое время.

К двери подошла женщина, помогавшая старику по хозяйству, она приоткрыла ее и выглянула настороженно.

— Если вам нужен мистер Роупер, он сегодня утром очень слаб. Зайдите позже днем.

— Скотленд-Ярд. По очень важному делу.

Проворчав что-то недовольно, женщина открыла дверь и впустила его. Прихожая была обставлена просто, с узким столиком, на котором стояла черная ваза с букетом роз, и портретом на стене. Со стены напротив, около лестницы, ведущей наверх, на Ратлиджа смотрели с еще одного портрета мужчина и женщина в свадебных нарядах, наверное сам старший Роупер и его жена. Молодые и счастливые, пока в полном неведении, что принесет им судьба.

Служанка провела Ратлиджа в небольшую гостиную, которая выходила окнами на запад, — там все еще было сумрачно.

Он думал, что ему придется здесь подождать, и неожиданно увидел Роупера, сидевшего в кресле около окна; ноги его были укутаны пледом, голова опущена, похоже, старик задремал.

— Мистер Роупер! — окликнула его служанка, подошла и слегка потрясла за плечо. — Тут к вам инспектор из Скотленд-Ярда, по важному делу.

Роупер поднял голову.

— Что ты сказала, Сэди? — произнес он невнятно.

— Скотленд-Ярд к вам.

— Я думал, что ублюдок мертв. — На этот раз голос был твердым.

— Насколько мне известно, он все еще жив, — ответил Ратлидж, подходя ближе, чтобы Роупер мог разглядеть его при слабом утреннем свете.

— Я с вами как-то разговаривал, вскоре после того, как убили вашего сына.

Роупер вгляделся в него:

— Помню. Что привело вас сюда?

— Хотел поговорить о вашем сыне. Можете ответить на несколько вопросов?

— Моего сына больше нет, — сказал старик. — Какой смысл о нем говорить? Ведь это его не вернет. Верно?

— Не вернет, — согласился Ратлидж. — Но в воспоминаниях вы можете найти некоторое утешение.

Роупер долго молчал, и Ратлидж уже подумал, что не дождется ответа, и хотел уходить, когда старик вдруг заговорил:

— Он был красивым ребенком. Моя жена так всегда говорила, да я и сам видел это. И очень спокойным, младенцем почти не плакал и не доставлял особых хлопот. Конечно, потом все изменилось, когда он пошел. Он лез повсюду, падал, но никогда не плакал. Как будто удивлялся, не мог понять, как это произошло. — Слабая улыбка промелькнула на его лице, он гордился сыном. — Потом он хорошо учился. Хотел поступать в университет, но, разумеется, на это не было денег. Он говорил, что фермерское дело меняется и нам надо много изменить, но тут началась война. Тот день, когда он уехал на фронт, стал черным днем в моей жизни. Но он вернулся, как и обещал. Хотя война изменила его, это было видно. Я думал, он женится и успокоится, но ему требовалось время забыть. Он не говорил об этом, но я чувствовал, что он еще не пережил тот ужас.

— А в школе сестер Тейт считали, что ему надо учиться в университете?

— Они считали его очень способным. Он никогда не сидел долго за уроками, схватывал все на лету и хорошо запоминал услышанное. Он пошел в мою дорогую жену. Она любила читать, умела хорошо читать вслух, с выражением, и часто ему читала по вечерам зимой. Он любил слушать ее голос. Она умела так прочитать в лицах, что сказка становилась реальностью.

— Он ладил со своими товарищами в школе? — Ратлидж терпеливо вводил разговор в нужное русло.

— О да. Недаром во время войны он был произведен в капралы, вы, наверное, знаете? Но он не очень любил военную службу.

Ратлиджу не оставалось выбора, он должен был произнести имена.

— Он дружил с Тео Хартлом? Или Уильямом Джефферсом? Или молодым Таттлом? Какие отношения у него были с Вирджилом Уинслоу и Томми Саммерсом? А с братьями Пирс?

Роупер поднял на него глаза:

— Надо же, вы помните их имена! Я бы сказал, они были друзьями, ведь росли вместе. Но надо отметить, что Тео не очень любил Уинслоу, говорил, что тот играет на своей болезни. Некоторые так делают. А некоторых болезнь не меняет.

Имя Саммерса не всплыло в его воспоминаниях и осталось незамеченным.

Ратлиджу пришлось задать вопрос.

— А как с Саммерсом?

— Насколько я помню, он уехал из Истфилда. Я бы сейчас и не вспомнил его лицо. Не думаю, что Джимми с ним особенно дружил. Знаете, в этой семье было двое детей. Девочка очень хорошенькая, в мать, а мальчик, бывает же такое, родился настоящим уродом, да еще с ужасным характером. Ни разу больше не встречал такого упрямого и несговорчивого ребенка. Джимми говорил, что он вечно ноет и пристает. И хуже того, он не понимал, что его общество не приветствуется другими.

— Так были ссоры между вашим сыном и мальчиком Саммерсом?

Роупер покачал головой:

— Джимми рос хорошим мальчиком, никогда не доставлял нам неприятностей. Ну, естественно, вместе с другими проказничал, как все мальчишки. Однажды была ярмарка в Бэттле. Отец Томми подарил ему на день рождения пони, и Томми собирался на ярмарке его показать. Для смеха Джимми и другие мальчишки раскрасили копыта пони красным в ночь перед ярмаркой. Они думали, что краску можно смыть, но она не смывалась, и они пожалели о своей проделке. Им хотелось посмеяться, посмотреть, с каким лицом Томми выйдет из сарая, увидев красные копыта.

— А что сказал отец Томми по поводу выходки?

— Он расстроился, конечно, но я ему сказал, что мальчишки просто озорничали и не знали, что краска так пристанет. Даже когда сверху замазали черным, это не помогло. В ярком солнечном свете красная краска сразу проявилась. Я послал Джимми извиниться перед Томми, и все этим кончилось.

Может, и кончилось, для отца Томми хватило извинения, а для самого Томми?

Роупер вдруг сказал, как будто ответив на невысказанный вопрос инспектора:

— Томми вечно высмеивали, и случай с пони был не единственным. Но по-моему, каждый должен уметь находить общий язык с товарищами. Было такое впечатление, что Томми нравилось ходить в обиженных.

Интересно, что запел бы Роупер, если бы его сын оказался на месте Томми.

— А был там Джефферс, в той компании, когда красили копыта пони?

— Наверное. Это было так давно, а моя память уже слабеет. Я хорошо помню, что послал Джимми извиниться. Надо отдать ему должное, он после это усвоил урок и больше не попадал в такие неприятные ситуации.

— А Энтони Пирс? Принимал участие в этих проделках?

— Джимми говорил, что Энтони они не нравились, он сам не дразнил Томми, но никому никогда на товарищей не жаловался. Когда мисс Тейт спросила его, что происходит и куда пропадают вещи и книги Томми, он сделал вид, что ничего не знает. И мисс Тейт ему поверила. Он был хорошим малым и никогда на своих не стучал.

Это и было тем грехом Энтони, который ему не простили. Он стоял в стороне и наблюдал за мучениями несчастного Томми, но не сделал ни разу попытки защитить его или рассказать мисс Тейт о том, что происходит на самом деле. Многие в детстве подвергаются подобным преследованиям, страдают в одиночестве и боятся попросить взрослых о помощи, а пытка продолжается. Ратлидж начал понимать, почему Тирел Пирс отослал своих сыновей в платную школу в Суррей. Все эти дети фермеров, работников его пивоварни были плохой компанией для его детей. Сын аристократов Фаррелл-Смит подходил больше.

Ратлидж видел, что старик устал, и поблагодарил его.

Старик потряс руку инспектора высохшей, слабой рукой.

— Он все равно мертв. Воспоминания не помогли.

— Я сожалею.

Когда Ратлидж ехал обратно в Истфилд, Хэмиш сказал: «Это было давно. И что толку теперь искать справедливости, слишком поздно начинать крестовый поход».

— Я и не собираюсь. Просто должен понять, не он ли стоит за этими убийствами. Но если он сводил старые счеты, зачем было засовывать медальоны им в рот?

Сбить со следа? И если так, ему почти это удалось.

Глава 18

Ратлидж снова поехал в Гастингс, в отель «Белый лебедь». Клерк за стойкой был другой, не тот, с которым он говорил накануне. Ратлидж спросил у него про мистера Пирса и получил ответ, что мистера и миссис Пирс сейчас нет в отеле. Он прождал в холле час, но они не вернулись. Тогда он снова подошел к клерку:

— Скажите, пожалуйста, как долго собираются пробыть здесь мистер и миссис Пирс?

Клерк заглянул в журнал регистрации:

— По крайней мере до конца недели. Не хотите оставить для них сообщение?

— Нет, я хочу сделать им сюрприз.

Клерк улыбнулся:

— Они сегодня вечером будут ужинать в отеле.

Поблагодарив клерка, Ратлидж ушел.

Он поехал в полицейский участок узнать о состоянии Майклсона.

Из последнего донесения следовало, что инспектор жив, но жизнь его все еще под угрозой. В прошлую ночь он на краткий миг пришел в сознание, но не понял, где он и что с ним случилось.

Хэмиш тут же заметил, что для Ратлиджа это плохая новость.

Норман оказался на месте и принял его с плохо скрываемым недовольством.

— Если вы пришли по поводу Карла Хопкинса… — начал он, но Ратлидж прервал его.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал он, — хочу занять у вас констебля Петти. Сейчас надо патрулировать улицы Истфилда по ночам, но нам с Уокером вдвоем не справиться. Если хотите, чтобы Петти для вас шпионил, он мог бы заодно мне помочь. Я устрою его в гостинице.

Норман колебался, ему явно не хотелось идти навстречу. Потом сказал неохотно:

— У него кузен в Истфилде. Работает на пивоварне. Петти может остановиться у него. Я не хочу быть вам обязанным.

Так вот каким образом инспектор Норман был в курсе всего, что происходило в Истфилде.

— Спасибо за откровенность. Я жду его сегодня к вечеру.

— Но это не остановит вашего убийцу. Напрасно вы думаете, что это поможет, — даже если вас будет трое, вы не сможете быть одновременно везде. Убийце не надо слишком много времени, чтобы задушить гарротой и убежать.

— И все же это лучше, чем ничего, — ответил Ратлидж. — Сегодня ночью во дворе церкви Святой Марии кто-то прятался. Я сам его преследовал, но потерял след, а немного погодя услышал, как отъехала машина с выключенными фарами.

Норман оживился:

— Это правда? Куда он поехал? В каком направлении, вы видели?

— В сторону Гастингса. В доме викария горел свет, но там никого не оказалось. Мы стали искать мистера Оттли, поехали к ферме Роупера, а когда вернулись, встретили его около ворот церкви. Мы боялись, что он стал очередной жертвой.

— Оттли хороший человек, — сказал Норман, — но иногда так ретиво исполняет свой пастырский долг, что не руководствуется здравым смыслом. Он, например, ухаживал за больными во время эпидемии испанки, рискуя заразиться. А перед этим был случай здесь, в старом городе, корабль оказался в беде у Старой скалы. Мистер Оттли пошел к спасательной станции и предложил свои услуги в качестве спасателя. С юности он держал там свой парусник. И ведь он с ними отправился.

— Короче, ночью он снова подвергался риску. Карл Хопкинс сидит, но я не уверен, что все эти убийства имеют отношение к войне. А вдруг это связано с событиями, которые произошли гораздо раньше.

— Послушайте, у вас проблемы, свойственные всем образованным полицейским, — усмехнулся инспектор Норман, — вас сбивают с толку ваши же безумные идеи.

Ратлидж засмеялся:

— Карл Хопкинс — это ваша версия, связанная с войной. Но вы так и не нашли гарроту. И не нашли доказательств, что он сам мог изготовить медальоны. Это ведь было нелегко сделать, хотя вы уверены, что, работая на мебельной фабрике, он мог воспользоваться оборудованием, тем более что у него умелые руки. Но надо было иметь такой же материал, который был сделан специально для медальонов, шнурки и имена существующих реально, не вымышленных людей. Докажите мне все это — и я уеду в Лондон.

Мрачное выражение лица Нормана не предвещало ничего хорошего. Он буркнул:

— Еще не вечер.

Покинув полицейский участок, Ратлидж вернулся в «Белый лебедь» и снова спросил Пирса. Но тот все еще не вернулся.

Из отеля Ратлидж сделал звонок в Лондон.

Сержант Гибсон отнесся настороженно к его просьбе, и это означало, что сержант пытался определить, находится инспектор еще в опале или уже нет.

Ратлидж изложил свою просьбу.

— Иголка в стоге сена, — возразил Гибсон.

— Его отец отправился на север на работу, когда мальчику было девять или десять лет. Начните с военного ведомства. Если он был на войне, то они должны знать, где он жил в 1914-м.

— Сделаю, что могу. — Гибсон спросил, где его найти.

— Оставьте сообщение у администратора отеля «Белый лебедь».

Но Ратлиджа не оказалось в отеле, когда пришло сообщение, потому что его машину неожиданно остановил патрульный полицейский. Ратлидж съехал на обочину.

— Что случилось, констебль?

— Инспектор Ратлидж? Инспектор Норман приказал вас отыскать. Кто-то позвонил в полицию Гастингса из офиса компании «Братья Пирс». В Истфилде нашли еще один труп.

Ратлидж выругался.

— Спасибо, констебль. Я еду туда.

Он быстро доехал до Истфилда. Войдя в полицейский участок, увидел вытянутое, со следами бессонной ночи и тревожного напряжения лицо Уокера, который с нетерпением ждал инспектора.

— Это Гектор Маршалл, — сказал он, когда Ратлидж перешагнул порог. — Его задушили гарротой, как и других, и во рту найден медальон. Мы отвезли тело к доктору Гудингу. Он сказал: сомнений нет, что это была гаррота. Точно такие же следы на шее, и никаких следов борьбы. Его нашли там, где он был убит.

— Где именно?

— Он разводил свиней на своей ферме и по утрам объезжал Истфилд на телеге, собирая объедки, специально для этой цели оставленные людьми, как и молоко, которое не смогли продать. Он начал свой объезд до рассвета и остановился на повороте в Гастингс, там, где недалеко от дороги находится небольшая роща. Наверное, его лошадь захромала, или ему так показалось, вот он и съехал с дороги. А может, его кто-то окликнул. Но у лошади действительно оказался камешек в подкове, мы обнаружили это, когда пытались развернуть телегу.

— Моя машина здесь. Поедемте, покажите мне это место.

Труп нашли примерно в ста ярдах от поворота на Гастингс. Как и описывал констебль, в роще, на небольшой, заросшей травой полянке. Уокер показал рукой:

— Вон там. Тело забрал доктор Гудинг. Взгляните вон туда — отсюда видно крышу сарая Маршалла. Он умер недалеко от своего дома.

Ратлидж посмотрел и действительно увидел крышу сарая, скрытую частично зеленой листвой деревьев.

— Вы уже сказали семье?

— Нет еще. Вы хотите сделать это сейчас или сначала осмотрите труп?

— Нет, сначала поедем к ним. Они, наверное, ждут его. Что у него за семья?

— Мать, она живет с ними, жена, трое маленьких детей. Маршалл всегда говорил, что забыл о войне сразу, как только вернулся. Его ранили в 1918-м, и, пока он поправился, война кончилась.

При приближении к дому они все сильнее ощущали запах свиной фермы. Но домик был чистенький, с аккуратным двориком, цветами, высаженными вдоль дорожки.

Пожилая женщина открыла на стук дверь, в ее глазах застыл страх. Она рукой прикрыла рот, когда прочитала все на их лицах.

— Он мертв, — сказала она, не задавая вопросов. — Когда он не вернулся, я так и знала, что-то случилось.

Она говорила почти шепотом, как будто опасаясь быть услышанной, и быстро провела их в гостиную.

— Моя невестка наверху кормит маленького, пусть закончит. — И плотно прикрыла двери.

Ратлидж представился.

— Боюсь, что ваши страхи подтверждаются, миссис Маршалл, — сказал он. — Вашего сына нашли сегодня утром в роще, около дороги. Он был убит.

— Как все они. Я ему говорила. Я ему говорила, не надо ездить в такую рань. — Она снова прижала кулачки ко рту, как будто сдерживая крик. У нее вырвался стон, подкосились колени, и она села в кресло. Но, сделав усилие над собой, спросила: — Где он сейчас? Мой сын?

— В прозекторской доктора Гудинга, — ответил констебль Уокер.

— Он прошел эту ужасную войну. И вот это. — Она повторила слова, уже сказанные раньше миссис Уинслоу. — Я хочу его видеть.

— Не думаю… — начал констебль.

Но она оборвала его:

— Я его родила на свет. И я хочу проводить его. — Она взглянула на потолок, указывая на комнату наверху. — Как я скажу ей?

В последовавшей тишине слышен был слабый ритмичный стук кресла-качалки и женский голос, тихо напевавший колыбельную.

Миссис Маршалл с трудом встала:

— Я поеду с вами, сейчас. Только сначала ее предупрежу.

Они не стали ее отговаривать, понимая, что это бесполезно. Миссис Маршалл негромко окликнула невестку:

— Я ухожу, Рози, ненадолго. Скоро вернусь. Поставь варить суп.

Она пошла с ними к машине, села рядом с Ратлиджем. Уокер сел назад, и у Ратлиджа, как всегда, на мгновение возникла паника, потому что сзади сидел Хэмиш. Он взял себя в руки и поехал в Истфилд. Миссис Маршалл стоически молчала, устремив взгляд перед собой. Они тоже молчали — ни Ратлидж, ни Уокер не могли найти слов утешения. Это было невозможно.

Люди на улицах останавливались, глядя на них. Слухи мгновенно разнеслись по округе, и все уже знали, кто сидит в машине с полицейскими.

Ратлидж подъехал к приемной доктора, но не успел выйти, чтобы открыть дверцу для миссис Маршалл. Она уже вышла без его помощи и направилась к двери — высокая, костистая, в вылинявшем фартуке поверх голубого платья в цветочек, седые волосы забраны назад в узел. Ее движения были полны достоинства, она была похожа на женщину Спарты, готовую принять и похоронить своего воина. Ратлидж шел за ней.

Доктор Гудинг удивился, увидев ее, потом взглянул поверх ее головы на Ратлиджа и констебля.

— Она хочет видеть своего сына, — сказал ему Ратлидж.

— Э-э-э, подождите минутку, я вас приглашу.

Доктор исчез, а миссис Маршалл осталась стоять молча, не выказывая признаков слабости. Из кабинета доктора вышла его медсестра и спросила миссис Маршалл, не хочет ли она чаю, поддержать силы.

— Нет. Спасибо, миссис Дэвис. Со мной все в порядке. Рози ждет меня дома.

Вышел доктор и проводил их в прозекторскую. Там было очень чисто, тело Маршалла лежало на столе, прикрытое простыней, натянутой так, чтобы не было видно раны на горле.

Не обращая ни на кого внимания, миссис Маршалл прошла прямо к столу и взглянула на лицо мертвого сына. Быстро дотронулась до его волос, причесанных доктором Гудингом, наклонилась и поцеловала. Потом посмотрела на него долгим взглядом и что-то произнесла, едва слышно, слова были неразличимы. И прежде чем кто-то смог ее остановить, откинула простыню, взглянула на рану, кивнула, как будто выяснила для себя что-то важное, и бережно прикрыла сына снова.

— Буду благодарна, если вы отвезете меня домой.

Ратлидж подошел к ней, чтобы поддержать на всякий случай, но она вышла из комнаты без посторонней помощи, поблагодарив доктора за заботу о сыне.

Уокер открыл для нее дверцу, она села в автомобиль и больше не проронила ни слова. Кода они подвезли ее к дому, Ратлидж спросил:

— Хотите, чтобы мы сообщили печальную новость вашей невестке?

— Спасибо, нет, она сможет выплакаться, если мы будем с ней вдвоем. — Женщина повернулась к констеблю Уокеру: — Не могли бы вы прислать кого-нибудь накормить свиней? Они голодные сегодня.

Он пообещал, и, кивнув им на прощание, она исчезла в доме, осторожно закрыв за собой дверь.

— С ней все будет в порядке? — спросил Ратлидж. — Может, позже прислать кого-нибудь поухаживать за ней?

— Лучше дать им возможность оплакать его без посторонних, — отозвался Уокер.

Ратлидж пошел к автомобилю, голос Хэмиша не умолкая трещал в голове. Когда они стали отъезжать, из дома раздался тонкий женский крик, полный такой боли, что у Ратлиджа исказилось лицо.

Они вернулись в прозекторскую, но доктор Гудинг мало что смог добавить.

— Когда он был убит? — спросил Ратлидж.

— Позже, чем остальные, по крайней мере часа на четыре. Думаю, после того, как кончился дождь. Маршалл лежал на спине, его одежда со спины была мокрой от травы, а грудь сухая. Ясно, что убийца подождал, пока он начнет свой утренний объезд, и поэтому время убийства отличается.

Или планы его были нарушены, и ему пришлось дожидаться удобного момента, чтобы подстеречь жертву.

— Я как раз возвращался из Гастингса примерно в это время, — сказал Ратлидж, — но удивительно, что никого не встретил на дороге.

Дэниел Пирс вошел в отель незадолго до рассвета. Где он был?

— Какая трагедия, — сказал доктор, показав Ратлиджу солдатский медальон, который нашел во рту убитого. — Не могу поверить, что нет способа остановить этого безумца. А что будет с Карлом Хопкинсом? Думали, он убийца. Он все еще в тюрьме? Полиция должна его освободить после этого.

— Да он все еще там, — сказал Ратлидж. — Наш убийца мог бы быть умнее, оставив все как было, и тогда вина легла бы на Хопкинса.

— Пирсу это не понравится. Он был так уверен, что убийца его сына задержан. Я заходил к нему уже после того, как инспектор Майклсон забрал Хопкинса. На его лице читалось огромное облегчение, как будто тяжелая ноша свалилась с плеч. Моя сестра думает, что старший Пирс беспокоился, что в деле замешан его Дэниел, и обрадовался, что виноват Хопкинс. Она спросила Пирса, не приедет ли Дэниел на похороны Энтони. Но он ее обрезал. Где теперь Дэниел? Кто-нибудь знает? Я его не видел с самого окончания войны.

— Мистер Пирс не сказал, где он, — ответил Уокер.

— А вы помните Томми Саммерса, доктор? — спросил Ратлидж.

— Саммерса? — Доктор сдвинул брови, припоминая. — О да, я его помню. Неуклюжий ребенок, его отец приводил сына ко мне посмотреть, что можно исправить. Некоторые дети с детства имеют плохую координацию. Не очень приятный ребенок. Таким в детстве всегда достается, к сожалению. И редко они превращаются потом в прекрасного лебедя, не правда ли? Природа иногда так жестока.

— Как он выглядел, помните?

— Рыхлый, толстый, маленький для своих лет, с очень светлыми волосами, по-моему.

— Его не могли бы спутать с одним из братьев Пирс?

Гудинг улыбнулся:

— Разумеется, нет. Никакого сравнения. Куда вы клоните?

— Как бы вы описали Дэниела Пирса, когда видели в последний раз?

— Дэниел? Он тогда только что вернулся из Франции, был худой. Он ничем не смог заняться здесь и скоро уехал снова. Немного выше среднего роста, каштановые волосы.

Такое описание могло подойти к дюжине мужчин, встреченных Ратлиджем на улицах Гастингса. Но за исключением худобы этому описанию соответствовал и тот человек, которого он видел в отеле «Белый лебедь».

— Не понимаю, почему вы спрашиваете о Дэниеле Пирсе? — удивился доктор.

— Мне интересны все, кто жил в Истфилде и уехал отсюда, — ответил Ратлидж. — Этой ночью я видел кого-то на церковном дворе, перед тем как был убит Маршалл. Я не смог его разглядеть в темноте, но он двигался очень легко и не мог быть полным и неуклюжим.

— Понимаю, — сказал доктор, хотя Ратлидж сомневался, что это так.

Они попрощались с доктором и отправились в участок.

— Вы много расспрашивали всех об этом Саммерсе. А теперь о Дэниеле. Вы решили, что убийца не живет в Истфилде? — спросил Уокер.

— Я пока ничего не решил, — возразил Ратлидж. — Если Карл Хопкинс не убивал, тогда кто это был?

— Осталось много других из Истфилда, кто воевал и остался в живых. Я спрашивал вчера племянника. Он решительно отказался верить в то, что это мог быть кто-то из них. Они все прошли войну во Франции, и, если бы кто-то из них сошел с ума и думал, что все еще убивает германцев, он использовал бы ружье.

— Вероятно. Я понимаю Таттла. В бою люди проходят проверку.

Уокер кивнул:

— Ну и я спросил его мнение насчет Томми Саммерса. Он засмеялся. Саммерс никогда не мог бы справиться с Тео или Гектором. Или даже с Джефферсом.

— Люди меняются, — заметил Ратлидж, но Уокер покачал головой:

— Внутри — может быть, но снаружи — редко.

Ратлидж не спорил.

— Я заберу Кентона, и мы вместе поедем в Гастингс, чтобы привезти домой Карла Хопкинса.

— Я бы его подержал в участке подольше, — сказал Уокер, — для его же безопасности.

Но Ратлидж, вспомнив темный подвал, покачал головой:

— Интересно, куда наш убийца отправляется между убийствами? Надо это выяснить. Вряд ли он остается в Истфилде. При подобных обстоятельствах чужого здесь сразу заметят.

— Я тоже думал об этом. В Истфилде нет старого замка, где можно укрыться. Ни других руин. Он появляется либо из Гастингса, либо из Бэттла. Там можно спрятаться в развалинах аббатства, но все равно невозможно долго укрываться никем не замеченным.

— А как насчет пещер контрабандистов в старом городе?

— Это вполне вероятно. Некоторые из них никогда не были обследованы. Хотя мальчишки там рыскают, но никому об этом не говорят. Их туда влекут таинственные клады. Мой отец рассказывал, что, когда он был мальчиком, там еще действовали контрабандисты. Не знаю, стоило верить ему или нет, может, он так специально говорил, чтобы я не вздумал туда соваться.

— Неплохо бы заглянуть туда, если инспектор Норман даст людей в помощь. Кстати, он разрешил нам привлечь в помощники констебля Петти. На его условиях, конечно, но мы вынуждены пойти на это, нам необходима лишняя пара глаз.

— Хотя прошлая ночь показала, что наше патрулирование не привело к положительным результатам. Если этот дьявол решит снова действовать, он найдет лазейку.

— Вопрос в том, почему он находился на церковном дворе, если уже решил напасть на Маршалла? — Ратлидж взглянул на часы. — Мне надо вернуться в Гастингс. Я жду звонка из Ярда.

Они увидели Кентона, который спешил им навстречу.

— Вот вы где, Ратлидж!

— Вас-то мне и надо, — отозвался инспектор. — Послушайте, у вас работал когда-то давно клерк Саммерс. Он уехал, получив другое предложение. Помните, куда он переехал?

Кентон явно не ожидал такого вопроса.

— Кто? Саммерс? Господи, да это было лет пятнадцать назад. Куда-то в Стаффордшир. Или в Шропшир? Да, по-моему, именно в Шропшир. Да плевать на Саммерса. Я пришел по более важному делу. Мне только что сказали о Гекторе Маршалле. Я хочу немедленно вывезти из тюрьмы Карла, слышите? И не принимаю отказа.

— Я как раз еду в Гастингс. Поезжайте за мной на своем автомобиле и сможете забрать с собой Карла.

Кентон развернулся и побежал обратно.

Глядя ему вслед, Уокер сказал:

— Он просто счастлив. А вот мистер Пирс вряд ли.

Карл Хопкинс был совершенно потрясен и никак не мог поверить до конца, что свободен, когда его привели в кабинет Нормана.

— Говорят, меня отпускают. Значит, еще кого-то убили?

— Гектора Маршалла, — ответил Кентон.

— Боже милостивый, — Карл покачал головой, — когда же это кончится?

— Хороший вопрос, — иронически заметил Норман, — верно, Ратлидж?

Тот сделал вид, что не услышал шпильки в свой адрес.

Когда все формальности были соблюдены, Ратлидж вывел из участка Хопкинса, за ними плелся Кентон, предчувствуя неприятный разговор с Карлом.

— Наверное, я не перенес бы еще одну ночь в этом подвале, — сказал Карл Хопкинс, — у меня уже начались видения. Какие новости об инспекторе Майклсоне?

— Ничего нового, — откликнулся Кентон.

Хопкинс вздохнул и посмотрел на голубое небо. Потом вдруг резко спросил у Кентона:

— Я все еще работаю в вашей фирме?

Пристыженный, Кентон с готовностью ответил:

— Я никогда не сомневался в тебе, мой мальчик. Ты должен мне поверить.

— Тогда почему вы ни разу не навестили меня? Не принесли хотя бы листок бумаги, чтобы я мог написать письмо?

Ратлидж, оставив их выяснять отношения, поехал в отель «Белый лебедь». Спросил у клерка за стойкой, не было ли ему сообщений из Лондона. Сообщений не было.

После короткого раздумья он поднялся наверх к номеру, где остановились мистер и миссис Пирс. В это время из него вышла горничная, закончив уборку, и стала закрывать дверь.

— Можно я войду и оставлю им записку?

Она заколебалась, но он протянул ей несколько монет, которые быстро исчезли в ее кармане.

— Я буду напротив. — Она приоткрыла для него номер Пирсов.

Ратлидж вошел. Номер был с претензией на роскошь, декорирован в старинном французском стиле и вполне подходил для новобрачных. Высокие окна выходили на улицу, за ней виднелась набережная. Он вспомнил, как вчера приоткрылось одно из окон, подошел к нему и выглянул.

Вид был великолепный, солнечные блики играли на воде, сверкающие волны накатывались на берег, ветерок, наполненный соленым запахом моря, слегка шевелил кружевную занавеску и приятно обвевал лицо.

Он обернулся и снова осмотрел комнату. Гардероб. Письменный стол. Столики с обеих сторон кровати с нижними ящиками. Здесь трудно было бы спрятать гарроту и набор запасных медальонов, потому что в любой момент могла заглянуть горничная или сама новобрачная.

Подойдя к столу, он взял фотографию в серебряной рамке. На ней были изображены мужчина и женщина, стоявшие на террасе отеля. Они выглядели счастливыми, беспечными, держались за руки и смеялись в камеру.

Он сразу узнал мужчину. Прямой нос, высокие брови, резко очерченные скулы. Он уже видел его раньше, только мимоходом, не так отчетливо. Первый раз он стоял около стойки администратора и смотрел пристально на Ратлиджа, когда тот выходил из телефонной кабины отеля. И тот же мужчина вошел в этот номер прошлой ночью или, точнее, сегодня рано утром.

Может быть, именно он был ночью на церковном дворе? Трудно сказать. Но очень возможно.

Дэниел Пирс не был похож на брата. Лицо хорошее, но не такое красивое, какое было у Энтони даже после смерти.

Хэмиш сказал: «Второй сын».

Второй во всех смыслах.

Женщина рядом с Дэниелом, блондинка, очень хорошенькая. Милая улыбка делала ее просто красавицей.

Он вспомнил слова своей сестры Франс, что все невесты красивые, в этом случае они вполне оправдывались.

У ног новобрачной сидел маленький песик, высунув язык от жары, неопределенной породы, скорее всего терьер, на глаза нависала шерсть, придавая собачьей морде игривый вид, он с обожанием смотрел на свою хозяйку. Значит, собака принадлежит ей.

Ратлидж подошел к шкафу, заглянул внутрь. Внизу стояла пара чемоданов без монограмм, висела одежда, внизу — ряд обуви, шляпы на верхней полке.

Закрывая дверцы, он заметил корзинку для маленькой собачки рядом с кроватью и в ней свернутое покрывальце с вышитой надписью «Маффин».

Оставив все как было, он вышел из номера, закрыв за собой дверь. Горничная улыбнулась ему, когда он проходил мимо, и Ратлидж вновь поблагодарил ее.

Выйдя на улицу, он постоял на ярком солнечном свете, подумал и вернулся в отель, решив все-таки позвонить сержанту Гибсону. Но сержанта на месте не оказалось. Ратлидж не стал оставлять ему сообщения, наученный прежним горьким опытом.

Он вернулся на берег и снова взглянул на темные высокие странные строения, в которых рыбаки сушили рыболовные сети. Сколько понадобится времени Гибсону, чтобы разыскать для него Саммерса? Сержант обычно прекрасно умел это делать. Ратлидж подумал, не поехать ли в Лондон, чтобы узнать все самому. Но решил, что это ни к чему хорошему не приведет. Во-первых, он не готов к разговору со старшим суперинтендентом Боулсом, во-вторых, не хочет чувствовать на себе любопытные взгляды сотрудников Ярда. Теперь, когда все знают историю с его арестом, любой спор с Боулсом подольет воды на мельницу слухов. Ратлидж все еще был зол и вряд ли сможет сдержаться — его обвинили в убийстве, и, даже если бы он и смог справиться со своим настроением, придется притворяться, что он не понимает, почему его вдруг арестовали. Боулс наверняка испугался, что его махинации привели к еще одному убийству.

Ко всему прочему в Лондоне находится Мередит Ченнинг. Он пока не хочет, не готов получить ответ на вопросы, которые остались между ними.

К нему подошел инспектор Норман и тоже стал смотреть на черные нелепые сооружения рыбаков.

— Вы ничего не добились и не продвинулись ни на шаг с тех пор, как вернулись. А люди продолжают гибнуть.

— Инспектор Майклсон не пришел в себя?

— Насколько я знаю, его жизнь все еще под угрозой. Ничего не изменилось. Послушайте, если это был не Карл Хопкинс, а, похоже по всему, не он наш убийца, тогда всех из отделения Истфилда, воевавших вместе, надо снова забрать в полицию и допрашивать, пока кто-то не скажет правды. Они зарабатывают на жизнь своим трудом и не захотят сидеть в подвале долго, потому что на них держится дом.

Ратлидж вспомнил, как миссис Маршалл просила помочь накормить свиней. Потеря каждого из этих людей была ударом для семьи.

— Это, конечно, большое искушение. Но мне кажется, они ничего не знают.

— Не поверю. Если вы жили в окопах, вместе ходили в атаку с человеком четыре года, то узнаете очень хорошо, из какого теста он сделан. — Норман почти точно повторил слова констебля Уокера.

— Но почему наши победители держат рот на замке, ведь, назвав всего одно имя, они сразу окажутся в безопасности. Угроза убийства висит над ними постоянно. Это как вражеский снайпер, когда выбирает цель из укрытия.

— Потому что есть нечто такое в их прошлом, что они тщательно скрывают. Какое самое худшее преступление, по солдатским понятиям, можно совершить?

Вспомнив Хэмиша, Ратлидж ответил:

— Дезертирство в бою.

— Ну, об этом они не стали бы молчать. Расстрел пленных? Застрелить одного из своих офицеров в спину?

— Тогда почему был убит Энтони Пирс? Он воевал не с ними.

— Принято. Я рад, что они послали вас обратно. Мне не придется отвечать за то, что не смогу раскрыть преступление. Вся вина ляжет на вас.

Неужели это дело останется нераскрытым? Как у Камминса дело Стонхенджа? Ратлиджу все чаще приходило в голову это сравнение.

— Я обязательно вас извещу, как меня наказали, чтобы вы могли позлорадствовать.

Инспектор Норман засмеялся:

— Если бы мы с вами не были так похожи, могли бы дружить.

Он повернулся и пошел прочь.

Ратлидж посмотрел ему вслед и тоже пошел к своему автомобилю. Кожаные сиденья нагрелись на солнце. По берегу прогуливались отдыхающие. Дышал красотой и миром роскошный травяной склон Ист-Хилл. Три молодые девушки кокетничали с молодым человеком своего возраста. Беспечные красивые лица под зонтиками от солнца. Все одеты по погоде — в белые или светлых оттенков платья и костюмы. Картина напоминала довоенное время, 1914 год, когда тень войны еще только чуть надвинулась на мир. Но тут Хэмиш пробурчал что-то свое, и впечатление пропало.

Он зашел навестить миссис Джефферс. Она консервировала на кухне сливы. Маленькая девочка, открывшая дверь, проводила его на кухню и побежала во внутренний садик, где стала гоняться за бабочками.

— Они могут забыть хоть на время, — сказала женщина, — а я не могу. — Она посмотрела на дочь. Ее светло-каштановые волосы были завязаны сзади, чтобы не мешали, руки покраснели от пара и горячей воды. — Хочу сделать компот, а то пропадут. Говоря по правде, не знаю, чем могу вам помочь. Меня не было здесь, когда убили Уильяма. Не думаю, что у него были враги. Он не сделал ничего, что могло бы настроить людей против него или чего можно было бы стыдиться. Он был хорошим человеком. Не знаю, как нам жить теперь без него. — Слезы наполнили ее глаза, и она вытерла их полотенцем. — Мне иногда кажется, что я больше не могу больше плакать, но снова плачу.

— Ваш муж хорошо знал Томми Саммерса?

— Томми? Мне кажется, его никто не знал хорошо. Он был трудный мальчик. Его так долго и много обижали, что он замкнулся и ни с кем не был откровенным. Это так стыдно, что мальчики над ним издевались, а Уилл был одним из них. Я иногда думала: что, если бы Томми вдруг исчез вообще с лица земли, пожалел бы кто-нибудь о нем? Наверное, только его отец да еще сестра. — Миссис Джефферс закрыла две банки крышками и стала наполнять третью. — А вот его сестра мне нравилась. Хорошенькая и очень добрая. Она была моложе нас. Ее мать умерла рано, и меня иногда нанимали за ней присмотреть после школы. Я бы и без денег это делала. Но мне не хотелось из-за Томми, он вечно шнырял поблизости, как будто шпионил. Я иногда писала ей, когда они переехали. Мне было жаль, что у нее такой брат, но я ведь и сама была тогда ребенком, плохо разбиралась в людях. А теперь, когда прошло столько времени, я иногда думаю, что, может быть, он и не был такой уж противный, просто у него всегда был неприятный вид, как бы назвать — кислый, что ли.

— У вас сохранились эти письма? — спросил Ратлидж, который вдруг понял, что может разыскать сестру Саммерса быстрее, чем это сделает сержант Гибсон.

— О, после замужества я их не хранила. Зачем они мне. Мы не виделись много лет, и если бы встретились, то и поговорить было бы не о чем. Кроме как о детях и погоде. Но я хотела пригласить ее на свадьбу. Знаете, когда сам счастлив, хочется всем рассказать об этом, верно?

— Вы знаете, где ее найти?

— Да… Реджина Саммерс. Адрес: дом имеет странное название — «Старый колодец», Айрис-Лейн, Минтон, Шропшир. Я думала, как может дом выглядеть старым колодцем, а моя сестра говорила, что это, наверное, просто дыра в земле, потому что Томми должен жить в норе. Она считала это смешным, а я — нет.

— Ваш муж был дружен с Дэниелом Пирсом?

— Мистер Дэниел? Кто вам сказал такое? Мы, конечно, играли вместе, учились. Но отец мистера Дэниела был богат, а наши отцы — нет. Это большая преграда в дружбе, даже когда вы дети. Не потому, что мистер Энтони или Дэниел были гордецами, они просто были другими, даже если и водились с нами.

Ратлидж поблагодарил миссис Джефферс, а она на это сказала:

— Найдите убийцу Уилла — это единственная благодарность, которую я жду от вас.

Оставив короткую записку для констебля Уокера и график ночного дежурства, Ратлидж собрал чемодан и, покинув гостиницу, направился в Шропшир.

У него оставалось меньше трех дней, чтобы найти ответ.

Всего три дня.

По пути он остановился в Лондоне, чтобы переодеться. Там его ждало письмо. От Реджинальда Юма.

«Я все еще с Розмари. Мысль о том, что она останется одна, без Макса, в доме, наполненном воспоминаниями о нем, нестерпима. Мое присутствие, которое заставляет заботиться обо мне, ее отвлекает. Я стараюсь ей не докучать и не мешать. Здешние доктора стараются меня убедить ехать в Америку, в Аризону. Они считают, что мне должен помочь сухой горячий воздух. Но мне кажется, что я не перенесу такого длительного путешествия. Кроме того, мне надо кое-что сделать при жизни. Хочу, чтобы ты знал: Розмари начинает успокаиваться. Но ей еще далеко до полного спокойствия и примирения с поступком Макса».

Прочитав письмо, Ратлидж отправился на северо-запад, чтобы отыскать в Шропшире деревню Минтон.

Глава 19

Было уже поздно, когда он доехал до места назначения. Он не делал остановок в пути, разве только чтобы спросить, как добраться до Минтона, что пришлось делать по крайней мере с десяток раз.

Уже перед самой деревней он переночевал в маленькой гостинице, где было не более пяти гостевых комнат, и на следующее утро выехал в Минтон.

Ему всегда нравился Шропшир, расположенный на ирландской границе, там, где река делила на две части землю — холмистую на севере и равнинную на юге. Деревушка Минтон прилепилась на склоне холма. С него открывался вид на реку, по берегам которой росли деревья, а дома сгруппировались так кучно, как будто боялись рассыпаться. Айрис-Лейн, заросшая с обеих сторон ирисами, которые легко можно было опознать по широким, прямым как меч листьям, хотя цветов сейчас не было, привела к «Старому колодцу». Это был симпатичный коттедж с широко распахнутыми окнами, впускающими в дом утренний воздух, и свежевыстиранным бельем на веревке со стороны заднего двора.

Ратлидж негромко постучал в дверь, и ему открыла молодая женщина. Лицо ее раскраснелось, как будто она только что бежала вверх по ступенькам.

— О! — Она не ожидала увидеть незнакомца на пороге. — Я думала, что это… То есть не важно, раз вы — не он. Вы заблудились?

Она была довольно плотного сложения, но не толстая мягкие светлые волосы забраны в узел. На ней был мокрый фартук. Может быть, она стирала.

— Я инспектор Ратлидж. Из Лондона. Скотленд-Ярд.

— Боже мой, они нашли Томми!

— Он пропал? — в свою очередь удивился Ратлидж.

— Он так и не вернулся домой с войны. То есть не совсем так. Он какое-то время после ранения находился в госпитале, затем вернулся во Францию в октябре 1918-го. Я получила пару писем, и потом — как отрезало. — Женщина спохватилась, что держит гостя на пороге. — О, простите, проходите в дом. — Она провела его в гостиную.

— Так вы из Лондона, говорите? Вы проделали длинный путь, чтобы рассказать мне о брате.

— По правде говоря, — начал Ратлидж, — я приехал вас расспросить о нем. Вы ведь жили в Суссексе когда-то?

— Да, и я долго плакала, когда мы уехали, но отец получил предложение на лучшее место, хотя мне казалось, что причина была не в этом. Мать похоронена на церковном кладбище церкви Святой Марии в Истфилде, может быть, ему хотелось забыть прошлое.

— А как ваш брат отнесся к переезду?

— Он очень обрадовался. Я думала, что здесь начнется то же самое, его станут дразнить и изводить, он снова будет несчастным и ничего не изменится.

— Как вы считаете, он сам был виноват, что не мог ладить с другими мальчиками в Истфилде?

Сестра Томми озабоченно сдвинула брови:

— Он не пытался. Я уверена. Другие как-то приспосабливались, верно? Особенно один, как его звали? Того мальчика, у которого ноги не ходили. Можно было как-то помочь себе улыбкой или желанием подружиться. Но здесь Томми нас удивил. Он вдруг похудел, потерял лишние килограммы, лицо стало чистым, он вытянулся и стал выглядеть очень хорошо. Я всегда радовалась за него и говорила ему, как он изменился к лучшему. И он сказал тогда странную вещь: «Я должен был измениться в угоду им, хотя мне это было ненавистно…» Можно было подумать, что кто-то принуждал его сделать что-то ужасное.

— Как он себя чувствовал на войне?

— Он был хорошим солдатом. Был всегда исполнителен. Он говорил мне, что все хотели, чтобы он стал таким, что, раз они вообразили себе, что он такой, он для них и стал таким, а они были так глупы, что не заметили. Я плохо понимала, о чем он.

— А после войны?

— Его ранили в конце весны 1918-го и отправили в госпиталь в Бедфордшире. Я ездила к нему туда. Он был очень возбужден, рвался обратно на фронт, восхищался маленькими черными солдатами из Непала. Он говорил, что они умеют убивать лучше других. Он хотел стать их офицером. У них ведь командовали английские офицеры, верно? Он оставался во Франции еще полгода после прекращения военных действий. А когда вернулся, то поехал не в Минтон. Он разыскивал медсестру, которая ухаживала за ним в полевом госпитале в Бедфордшире. Он был закрыт к тому времени. Все раненые были либо отправлены домой, либо распределены по другим госпиталям. Но он ее так и не нашел, никто не мог сказать, где она сейчас. Такая красивая девушка. Я была счастлива за него и надеялась, что он ее найдет. Это было в 1919-м. И после этого он вдруг исчез. Я пошла в полицию в Билдуозе и заявила об этом. Они спросили, не подозреваю ли я какого-нибудь преступления, но я не могла так сказать. Он просто пропал. Они были добры и вежливы, но ничего не могли сделать.

Ратлидж сказал мягко:

— Мы всегда пытаемся найти пропавшего человека. У вас есть его фотография? Это помогло бы.

— Он не любил фотографироваться. Есть, где он с мамой, ему там всего год, — женщина улыбнулась, — и из нее никак нельзя понять, какой он стал взрослым, верно? Да я и не хотела бы с ней расставаться, потому что на ней мама. У меня мало ее фотографий.

Ратлидж осторожно подыскивал слова, чтобы выяснить главное:

— Мне интересно знать следующее. Ваш брат затаил обиду на ребят из Истфилда? Он говорил о них когда-нибудь плохо? Может быть, хотел наказать за то, что они с ним делали? Или это не имело значения, когда он вырос и у него жизнь изменилась к лучшему?

— Я как-то спросила его об этом. Он сказал, что, когда их проклинал, ему становилось легче. Больше ничего. Они жили своей жизнью. Не думаю, что вспоминали о нем когда-нибудь вообще. Для них он был полным ничтожеством. Так вы продолжите его искать? Я скоро выхожу замуж. Мой отец умер. И мне бы хотелось, чтобы брат вел меня к алтарю.

Ратлидж пообещал сделать все, что в его силах. Она проводила его до двери и смотрела, как он отъезжает задним ходом.

Реджина Саммерс была уверена, что ее брат никому не хотел зла за то, что с ним сделали в детстве. А если это не так? Ратлидж остановился, вышел из машины и снова подошел к двери коттеджа.

— Ваш отец, — сказал он, — потому увез вас из Истфилда, что видел, как тяжело живется там Томми?

Она удивленно раскрыла глаза:

— Никогда не приходило в голову. Ради Томми? О нет, Томми никогда не рассказывал отцу о своих неприятностях в школе. И миссис Тейт тоже. Он считал, они и так видят. А они не видели.

— Но почему? Ведь кто-то замечал и мог сказать им об этом. Особенно когда он чуть не упал со скалы в Гастингсе.

— Мой отец тогда так скорбел о матери, что ему было не до чего. А что касается школы и учителей, они не любили Томми. Миссис Тейт видела в нем только причину неприятностей.

— А вы?

Реджина печально улыбнулась:

— Я была маленькая. Я просто знала, что люди любят меня и не любят Томми. Я была рада, что я им нравлюсь, и мне не хотелось это потерять.

— Дэниел Пирс защищал когда-нибудь вашего брата, когда его обижали?

— Иногда. Просто из чувства справедливости, а не потому, что любил брата. Мой брат виделся с мистером Дэниелом после войны. Он думал, что мистер Дэниел его помнит, а когда увидел, что нет, его это ранило. Но он сказал, что мистер Дэниел очень изменился, что он похудел и не похож сам на себя. Ему показалось, что он болен.

— Вы не помните, когда это было? И где?

— В мае или июне 1919-го. В Лондоне, насколько я помню.

Ратлидж поблагодарил и пошел к машине.

Хэмиш сказал: «Красивый дом, все в цветах. Ей для полного счастья не хватает только брата, чтобы повел ее под венец».

А если брат — убийца?

Он ехал теперь на юг, потом повернул на восток и, поскольку снова оказался недалеко от Чезуэлла, решил, что может себе позволить задержаться на полчаса и заехать навестить Розмари Юм.

Несмотря на письмо Реджинальда, он чувствовал свой долг перед вдовой Макса.

Действительно, как и писал Реджинальд, Розмари немного успокоилась, уже не была так агрессивна, но, когда Ратлиджа провели в гостиную, он увидел, что у нее красные глаза, красноречиво говорившие о ночных рыданиях. Она поздоровалась с ним приветливо, но холодно. Он еще не был прощен.

— Ты каким-то образом умудрился приехать сюда, хотя, кажется, тебя послали в Суссекс. Оттуда до нас довольно приличное расстояние, насколько я помню.

Он не стал принимать вызов.

— Ты также должна помнить, что Уэльс и Шропшир находятся по соседству. Хотя ты права — меня сюда привело именно то дело, из-за которого я был послан в Суссекс.

Розмари никогда не нравилось, что он полицейский, а не юрист — солиситор или, например, барристер, если уж выбрал профессию, связанную с криминалом. Полицейский — работа не для людей его социального сословия и воспитания. Смягчившись, она улыбнулась и предложила чаю.

— Наверное, еще рановато для более крепкого напитка.

— Спасибо, но у меня нет времени. Мне надо ехать. Реджинальд еще с тобой?

— Если будешь в Лондоне и заглянешь в почтовый ящик, то найдешь там его письмо, которое я отправила три дня назад.

— Я рад, что он здесь. Он был так подавлен на похоронах.

— Это война, — сказала Розмари с горячностью, — вот ее результат: мы стали еще беднее, а мир изменился таким образом, как мы не могли вообразить в самых безумных предположениях.

— Но ведь нет вины Реджинальда в том, что Макс подвергся газовой атаке, — напомнил Ратлидж.

Он знал, что она считает, что кузен Макса должен был себя убить, а не Макс. Кто угодно, только не ее муж.

— Думаешь, он захочет меня видеть?

— Он в саду. Знаешь дорогу. Простишь, если я не пойду с тобой? — Розмари встала и протянула руку. — Рада была повидать тебя, Иен. Спасибо, что заехал.

Он задержал ее руку в своей:

— Когда Реджинальд уедет, если буду нужен — позови.

— Я… Спасибо.

Он повернулся и ушел, прежде чем она успела понять, что он увидел на ее глазах слезы.

Реджинальд сидел на садовом стуле в тени большого клена. Казалось, он спит, но по его затрудненному, хриплому дыханию Ратлидж знал, что это не так.

— Ты привыкаешь бездельничать, — издалека сказал Ратлидж, чтобы его не напугать.

— Вот это сюрприз! Привет, Иен, как хорошо, что ты приехал. Ты уже видел Розмари?

— Только что. Она подумала, что я ошибся, перепутал направление, ведь я должен находиться в Суссексе.

Реджинальд засмеялся и сразу начал задыхаться, смотреть на это было тяжело.

Наконец приступ прошел, и он с трудом выговорил:

— Я рад, что ты ее не забываешь. Я скоро не смогу помочь, мне не много осталось.

— Ерунда.

— Я видел утром доктора Бонса. Он все время твердит, что я не доживу до старости. И он прав. Однажды все будет кончено. Я не хочу оставлять Розмари одну, но мне мучительна мысль, что ей придется смотреть, как я умираю. Боюсь, зрелище будет тяжелым. И после она останется совсем одна. У нее больше никого нет.

— Я уже обещал…

— Знаю. Но ты полицейский, работаешь в Ярде. И не принадлежишь самому себе. Я оставил распоряжение моему нотариусу. Если тебя здесь не будет, знай, есть еще одно письмо — для тебя. Рад, что мы увиделись.

— Может, хочешь в дом?

— Нет. Мне лучше посидеть здесь. Хотя Розмари никогда не признает, но я знаю, что так она может представить, что это Макс в саду в своем кресле. Сидит здесь с любимой трубкой. Хотя запах табака был ужасен, она терпела, считала, что это его успокаивает.

— Тогда ты все правильно делаешь.

Ратлидж уехал, не зная, увидятся ли они еще раз. Всю дорогу до Суссекса Хэмиш вел с ним разговор, они поспорили о местопребывании Томми Саммерса и Дэниела Пирса, потом перешли на Реджинальда и войну. Голос Хэмиша в его ушах звучал все громче, напряжение возрастало. Приближались знакомые приступы удушья и паники. Он плохо помнил, как проехал последнюю сотню миль. Было уже поздно, когда он добрался до Бэттла, проехал мимо ворот разрушенного аббатства. Теперь Истфилд был недалеко. Он боялся услышать об очередном убийстве. Например, Таттла или кого-то еще. И где сейчас этот Томми Саммерс? Зато он знал, где находится Дэниел Пирс.

К его облегчению, никто не был убит в его отсутствие. Констебль очень ему обрадовался и первым делом сообщил:

— Ничего утешительного по поводу Майклсона. Инспектор Норман сказал, чтобы мы продолжали следствие, не ждали, когда он сможет дать показания. Тем более вышла ошибка с Карлом.

— Сообщите констеблю Петти, что можно забрать тело Хартла. Вдруг наш убийца придет на похороны?

Ратлидж сказал это в виде шутки, но констебль понял все серьезно.

— Думаете, это возможно?

— Кто его знает. Скажите, не появился в последнее время кто-то в Истфилде, кого вы плохо знаете? Чей-то дальний кузен или товарищ по войне, кого мы проглядели.

— Нет. Я уже думал об этом. Я бы узнал Томми Саммерса сразу, если бы увидел.

— Сомневаюсь. — Ратлидж рассказал констеблю о своем визите к сестре Саммерса. — Вы помните мальчика, а не взрослого мужчину. Могли видеть его каждый день и не обращать внимания.

— Констебль Петти? — предположил злорадно Уокер. — Он, конечно, помогает, но порядком действует мне на нервы. Вечно за спиной торчит. Как будто что-то вынюхивает и появляется неожиданно там, где его не ждут.

— А если этот человек живет здесь несколько лет? Какой-нибудь рабочий на пивоварне, чей-то наемный работник на ферме или в «Стульях Кентона»? Его принимают уже за своего, и он вне подозрений.

— Дайте подумать. Например, сторож и одновременно садовник в школе. — Уокер оживился.

— Как его имя? Откуда он приехал?

— Назвался Недом Броунингом, бывший солдат, искал работу, как многие теперь. Довольно замкнутый человек, но вел себя тихо, ни драк, ни ссор. Видел его пару раз в пабе, но он не пьяница. Я спрашивал миссис Фаррелл-Смит, как он справляется, и она сказала, что разбирается в садовом деле, добросовестно работает и никогда не жалуется. Знает свое место. Ему позволили жить в маленьком коттедже за конюшнями, где раньше жил кучер мисс Тейт.

Ратлидж вспомнил другой коттедж, под названием «Старый колодец», красивый, с садом и клумбами. Он тогда решил, что сестра Томми Саммерса сама ухаживает за садом. А почему он так решил? Может быть, она поддерживает то, что создал брат? Ратлиджу тогда это не пришло в голову, он не разбирался в ландшафтном дизайне и не мог оценить результат чьих-то трудов.

— Какой он из себя?

Констебль Уокер пожал плечами:

— Не такой высокий, как вы, коричневые волосы, длинные, неопрятные, пряди вечно падали на лицо, неровные, как будто он сам стриг их своими садовыми ножницами. Черты лица самые обыкновенные. Если выходил на улицу или в паб, мочил их водой и зачесывал назад, тогда они выглядели темнее. В глаза прямо не смотрел, но вид не пришибленный, не виноватый, скорее человека, уставшего от жизненных неурядиц. Я почти не слышал, как он разговаривает.

— Бывший солдат? Из этих мест?

— Нет, откуда-то с севера. Мой племянник утверждает, что он контуженый, но я не замечал. Это ведь должно быть заметно, верно?

Ратлиджа при слове контузия на короткий миг накрыла волна паники, он подавил ее и понадеялся, что констебль ничего не заметил. Сделав над собой усилие, спросил:

— А где он сейчас? Вы говорите о нем в прошедшем времени.

— В этом все дело. Он прожил здесь несколько месяцев и вдруг уехал в конце зимы, но тем самым дал возможность миссис Фаррелл-Смит найти человека до наступления весны. Она даже похвалила его за предусмотрительность и дала ему блестящие рекомендации.

— И куда он направился с этими рекомендациями?

— Сказал, что получил заманчивое предложение в одном из больших имений Стаффордшира. Я плохо знаю эти места, тем более имения.

— Стаффордшир. Кентон вспоминал, куда переехали Саммерсы, и сначала назвал именно Стаффордшир.

Еще одно направление, и, если знать предысторию, довольно верное.

— Я знаю там несколько больших имений.

— Надо бы уточнить у миссис Фаррелл-Смит.

— Значит, у нас определились две первоочередные задачи.

Ратлидж опять поехал в Гастингс, в отель «Белый лебедь», где ему сказали, что сержант Гибсон звонил, но не оставил сообщения.

— А ваши постояльцы, мистер и миссис Пирс, они еще здесь? — спросил он.

— Они уехали, еще вчера утром, довольно неожиданно. По словам старшей горничной, им не понравился номер.

Или они заметили, что в номере без них побывал посторонний? Разумеется, они не могли сказать это горничной.

В голове уже назойливо жужжал голос Хэмиша.

— Что же делать, — сказал Ратлидж, стараясь не выразить своего разочарования. — Не знаете, куда они отправились продлить свое путешествие?

— Мистер Пирс оставил сообщение для всех, кто будет его спрашивать, что направляется в Брайтон.

Ратлидж поблагодарил клерка, прошел к телефону и позвонил в Ярд.

Сержанта Гибсона не оказалось на месте.

Ратлидж поехал в полицейский участок.

— Вы знали, — спросил он Нормана прямо с порога кабинета, — что Дэниел Пирс жил в отеле «Белый лебедь» со своей новобрачной?

— Черт меня побери, если знал! Его отец был в курсе?

— Сомневаюсь. Счастливая парочка так и не посетила Истфилд. Но нельзя исключать, что отец сам мог приезжать в Гастингс, чтобы их повидать.

— Но как Пирс связан с нашим делом? Впрочем, легко могу поверить, что он каким-то образом может иметь к нему отношение.

— Пока все предварительные выводы неопровержимо указывают на Томаса Саммерса. Но он не появлялся в Суссексе. А вот Пирс появился. Но тогда возникает вопрос: где мотив? Почему вдруг Пирс превратился в убийцу?

— Хотел избавиться от старшего брата, — сказал Норман неуверенно.

— Тогда почему продолжал убивать потом?

— Вошел во вкус. — Норман пожал плечами. — Он мог и сам не ожидать, что не сможет остановиться, ему понравился риск, с этим связанный. Он ведь на войне был сапером? Это очень опасная работа, пожалуй самая рискованная. И когда кончилась война, ему стало скучно жить без каждодневного риска.

Возможно. Как и то, что он смог остановиться, опомнился и тем самым избежал дальнейшего искушения.

— Что слышно о Майклсоне?

— Сегодня утром он пришел в себя и был в сознании четверть часа. Доктора послали полицейского, который постоянно дежурит у его палаты, в участок, но, пока оттуда приехали, он снова потерял сознание.

— Рад, что все-таки наблюдается какое-то улучшение.

— Вы беспокоитесь о нем? Не потому ли, что он поможет вернуть вам доброе имя?

— Мой ответ на ваше усмотрение. — Ратлидж развернулся к выходу.

— Что предпринять по поводу этого Саммерса?

— Сначала надо его отыскать. Кстати, констебль Уокер считает, что ваш Петти вполне может им быть.

Ратлидж закрыл дверь, не дожидаясь ответа Нормана. Всего лишь пять минут, проведенные им в участке, напомнили о тесном подвале. Даже если он больше никогда в жизни не зайдет сюда, кошмар останется с ним навсегда — липкий страх и удушье.

Вернувшись в Истфилд, он зашел к Тирелу Пирсу.

— У вас есть новости? — спросил тот, увидев Ратлиджа.

— Пока нет. Но у меня есть к вам несколько вопросов. Первый — о связи вашего сына Энтони с миссис Фаррелл-Смит.

— Я надеялся, что у них все получится. Не стану лгать, мне этого очень хотелось по многим соображениям. Во-первых, она из прекрасной семьи, во-вторых, у нее есть собственное состояние, доставшееся ей в наследство после смерти мужа. Таким образом, с ее стороны исключается погоня за моими деньгами. Приятная, красивая, воспитанная, умеет себя вести в любой обстановке, отличная хозяйка. Она была бы прекрасной парой для Энтони.

Хэмиш сказал: «Он сам ею увлечен».

Похоже на правду. Ратлидж вдруг подумал, что старший Пирс еще не стар и может вполне жениться и завести новую семью. Интересно, знает ли он о тени подозрения, нависшей над вдовой в связи со смертью ее мужа?

— А что случилось с ее мужем? — спросил он, проверяя.

— О, жаль, умер молодым. Она как-то мне рассказала в минуту откровенности, что он незадолго до гибели стал выпивать. Энтони тоже говорил, что он очень изменился после школы — стал вспыльчивым и иногда действовал импульсивно, ни с чем не считаясь и не задумываясь о последствиях.

Как умно миссис Фаррелл-Смит посеяла семена сомнения в том, что ее муж в конце жизни был адекватен. Ведь если до старшего Пирса дойдут слухи об обстоятельствах его гибели, он будет подготовлен и решит, что ее неуравновешенный муж просто покончил жизнь самоубийством.

Ратлидж резко сменил тему:

— Вы встречались с женой Дэниела?

— Женой? Откуда вы узнали, что Дэниел женился?

— Он останавливался в Гастингсе с женой и собачкой.

У старшего Пирса лицо налилось гневом.

— Это неправда. Этого не может быть.

— Почему бы ему не жениться? Война давно кончилась, и он не первый, кто захотел бросить якорь.

— Почему? Потому что женщина, в которую он влюблен с шестнадцати лет, все еще замужем. И я радовался этому. Она ему не подходила. Я каждый вечер благодарил Бога, что ее муж все еще жив. И надеюсь, он останется жив до тех пор, пока вся эта страсть в моем сыне не перегорит.

— Кто она?

— Миссис Уинслоу.

Ратлидж помолчал, переваривая услышанное.

— Она отвечала ему взаимностью?

— Да, когда ей было шестнадцать. Но я прекратил это. И хорошо сделал, потому что перед войной она выбрала себе в мужья Уинслоу. Хотя уверен, что она об этом сожалеет каждый день. Ее мука продлится еще долго.

Злость Пирса была понятна. Ведь она чуть не отняла его надежду на будущее любимого сына, на такое, каким он себе представлял его, — чтобы подниматься, а не спускаться по социальной лестнице. С его образованием, его внешностью, их деньгами. И, конечно, с этой точки зрения миссис Фаррелл-Смит подходила куда больше. Старый Пирс, кажется, не догадывался, что она предпочла младшего брата старшему.

— Где он сейчас, ваш сын?

— Не знаю. Но я рассказал вам причину, по которой он сразу покинул Истфилд, едва вернувшись с войны. Он не мог оставаться в одном городе с Уинслоу. Он боялся, что не выдержит и сорвется. И если вы расскажете об этом кому-нибудь, хотя бы констеблю Уокеру, я обвиню вас во лжи.

«Это все объясняет, — вздохнул Хэмиш, — вот почему Пирс был так растерян, когда начались эти убийства. Он боялся, что они, и даже смерть собственного брата, были задуманы только для того, чтобы убийство Уинслоу выглядело как одно из череды подобных. И никак не связано с его женой».

— Я не собираю сплетни, — сказал Ратлидж, — но, к вашему несчастью, мой долг — не скрывать даже мелких свидетельств, какими бы ничтожными они иногда ни казались.

— Вы видели кота миссис Уинслоу? — спросил Пирс.

— Кота? Нет, не видел. А надо было?

— Это Дэниел подарил ей. Черепаховой расцветки. Назвал проклятого кота Стрела и сказал, что, пока у нее кот живет, и его сердце у нее в руках. Он нашел этого котенка в углу пивоварни как-то зимой. Он всегда любил кошек. Так этот кот пережил все отмеренные для кошек жизненные сроки.

Ратлидж поблагодарил хозяина пивоварни и пошел к двери. Еще не остыв, Пирс добавил ему в спину:

— Вы лгали мне о Дэниеле, я это докажу. Так вот, он не мог жить с собакой в одной комнате. У него аллергия на собак — глаза становятся красными и начинается сенная лихорадка, он непрерывно чихает. Так что можете сказать инспектору Норману, что ваш трюк не удался.

Ратлидж обернулся:

— Простите? О чем вы?

— Мы показывали его специалисту в Лондоне. У Дэниела аллергия — ее вызывают собаки и шоколад. Доктора предупредили, что любой из этих раздражителей может у него вызвать приступ удушья.

Ратлидж вышел и, уже закрыв дверь, долго стоял, ошеломленный такой новостью. Он верил старому Пирсу.

Но если в отеле «Белый лебедь» жил не Дэниел Пирс с женой и собачкой, тогда кто это был?

Глава 20

Он резко развернулся и, коротко стукнув в дверь, сразу ее открыл, так чтобы у Пирса не было времени отказать ему войти.

— У вас есть фотография сына? — спросил он. — Мне нужна самая последняя, какая есть.

— Не здесь, — ответил Пирс неохотно. — Дома. Зачем вам фотография? Я уже сказал — Дэниел не может быть убийцей.

— Чтобы исключить его окончательно из списка подозреваемых.

— Принесу позже вам в отель.

Ратлиджу пришлось удовольствоваться этим ответом.

Он попросил у клерка в конторе разрешения воспользоваться телефоном, при этом подумав, что клерк может ему отказать, потому что тот сначала боязливо оглянулся на дверь кабинета своего босса. Но клерк все-таки дал ему разрешение. Ратлидж с трудом добился соединения с сержантом в Ярде. В голосе Гибсона слышалось неприкрытое раздражение.

— Я не смог отыскать теперешний адрес Томаса Саммерса. В армейских списках он числится, там сказано, что его призвали из Болдуоза, в Шропшире. Он был ранен дважды во Франции, демобилизован только в начале 1919-го, потому что был прикреплен к похоронным командам, они перезахоранивали погибших. Его место жительства все еще указано как Шропшир. Больше ничего нет.

— Я ездил в Шропшир, — сказал Ратлидж, пытаясь не слушать голос Хэмиша, который так настойчиво бубнил в его мозгу, что трудно было соображать, — его там нет. Что-нибудь еще?

— Я был в Сомерсете, в мэрии, искал там запись о браке лейтенанта Пирса, не нашел. Взял на себя смелость взглянуть, есть ли подобные данные на капрала Саммерса. Я видел дату рождения, место рождения — Истфилд. Так вот, он женился в Брайтоне три недели назад на некой Эдне Сталлингс, девице из Бедфорда. И указал свое нынешнее место жительства как Шропшир.

Ратлидж с чувством выругался. Он был рядом с этим человеком и упустил его.

Хэмиш сказал: «Он использовал чужое имя».

Но как он убедил свою невесту, как объяснил поступок?

Скорее всего, так. Пойми, дорогая, нас сразу выследят мои друзья, они непременно появятся, станут нам докучать, приедут в отель пьянствовать на террасе и петь нам серенады. Это будет ужасно неприятно. Зачем вся эта любопытная толпа? Дэниел — мой хороший друг и не станет возражать. И она, вероятно, рассмеялась и нашла это восхитительным приключением.

На свадебной фотографии у нее было милое лицо и она смотрела с обожанием на своего мужа. Была ли она той медсестрой, которую он разыскивал?

— Не было возможности заглянуть, кто такая эта Эдна Сталлингс?

— Я так и сделал, сэр. Ее отец Мэтью Эджворт Сталлингс. Она немного моложе Саммерса и, кажется, была медсестрой в госпитале в Бедфорде в последние два года войны, перед тем как стала жить в Хэртфордшире с теткой.

Мэтью Сталлингс нажил состояние на производстве обуви для армии. Умер от сердечного приступа полгода спустя после прекращения военных действий, оставив большую сумму денег Национальному фонду и еще одну, тоже значительную, для вдов войны. Его основное состояние и владения перешли к единственному ребенку — его дочери и наследнице.

— Отличная работа, — похвалил Ратлидж сержанта, тот вполне заслужил похвалу.

Ему еще хотелось бы поговорить с Гибсоном, но не в присутствии любопытствующих клерков. Он попрощался с сержантом, повесил трубку и покинул контору.

В полицейском участке, куда он сразу направился, констебля Уокера не оказалось. И Ратлидж снова поехал в Гастингс, выжимая из своего автомобиля все, что возможно. Он поймал Нормана в последний момент — тот как раз собрался уходить.

— У меня новости, надо поговорить.

— Не сейчас, — остановил его Норман, мне только что сказали, что инспектор Майклсон пришел в себя. Не могу снова упустить эту возможность. А ваши новости могут подождать.

И он устремился к автомобилю, за рулем которого его уже ждал констебль.

Ратлидж посмотрел ему вслед и вернулся к своей машине.

В течение следующих шести часов он посетил все отели, начиная от «Белого лебедя» в Гастингсе и до самого Брайтона.

Теперь многое объяснялось. Как Саммерс мог жить в отеле под именем Дэниела Пирса и появляться в Истфилде и исчезать незамеченным. Почему знал привычки жертв, места, где их можно найти и убить так, что никто не видел. А главное — почему оставался для всех невидимкой. Никому не интересный, нелюдимый садовник в школе. Классовое неравенство никто не отменял. Садовник или сторож при школе был чернорабочим, в отличие от квалифицированного работника. Фермеры и их жены, торговцы и их жены не стали бы с ним общаться, тем более такие, как Кентон или пивовар, которые считали себя сливками местного общества. Они вряд ли вообще замечали его присутствие. Хотя, разумеется, прекрасно знали, где он живет и работает. Так он и жил никому не интересный и неприметный. Священник был к нему добр, доктор лечил, миссис Фаррелл-Смит поощряла, хотя едва ли знала его имя.

В каждом отеле, куда заезжал Ратлидж, он искал Саммерса под несколькими именами — Сталлингс, Саммерс, Пирс, Хартл, Джефферс, Роупер, Оттли, Гудинг, даже называл свое собственное. Но пока ничего не нашел. Впрочем, Саммерс мог использовать девичье имя своей матери, или сержанта во Франции, или еще кого-то, поэтому его следов в отелях найти не удавалось.

Хэмиш сказал: «Вернись к тому, что уже узнал».

Ладно. Саммерс оставил адрес в Брайтоне. Но сказал ли он правду? Он не мог не закончить дело. Он вернется. Слишком много он уже вложил в свою месть.

Но тогда где его искать?

Ратлидж вспомнил о деле, которое так и не смог раскрыть инспектор Камминс. С самого начала неправильно выбранное направление привело к неутешительным результатам. Казалось, что убийца специально оставлял следы, как будто хотел, чтобы его нашли, потому что его мучила совесть.

Но убийца в Суссексе не имел угрызений совести. Если бы они были, он остановился бы на смерти Уильяма Джефферса.

В Брайтоне Ратлидж полюбовался на выполненное в стиле восточной экзотики великолепное здание отеля «Регент» — архитектурное предзнаменование того, что внучка принца-регента однажды станет индийской принцессой.

Зачем Саммерс оставил след?

Ответ напрашивался простой — выиграть время.

Послать Ратлиджа по ложному следу, пока сам он направится в другую сторону.

Ратлидж почти мчался к отелю, который только что покинул, не обращая внимания на взгляды праздных, неторопливо прогуливавшихся прохожих, мысли его лихорадочно обгоняли друг друга. То, что его обвели вокруг пальца, приводило в ярость, да еще Хэмиш подливал масла в огонь, твердил прямо в ухо о его провале, как злой демон, сидевший на плече. Может быть, Саммерс все еще в Гастингсе, в новом городе. Просто переехал в другой отель? Или отправился на восток, а не на запад. Или на север? Бесполезно гадать.

И что этот человек говорил своей новобрачной, как объяснил прерванное свадебное путешествие, внезапный переезд?

Может быть, тем, что его друзья все-таки их нашли и что им теперь придется бежать.

Хэмиш сказал: «Он покинул ее ночью, оставил одну в отеле, использовал чужое имя при регистрации, неужели она настолько наивна? А если все-таки подозрение зародилось и она его высказала?»

Ратлиджа охватило мрачное предчувствие.

Как Саммерс женился? И что тому причиной? Возникли трудности, подтолкнувшие его к браку? Была это любовь или ему нужны были деньги жены? Он нигде не работал полгода, а отель «Белый лебедь» один из самых дорогих и элегантных в курортной зоне у моря. Ратлидж добежал до отеля «Регент», где оставил машину, подошел к стойке, нетерпеливо ожидая, когда пожилая пара закончит разговор с женщиной-администратором о стоимости номеров.

Да, у них есть телефон, сказала администратор, когда пара наконец ушла. Но только для гостей отеля.

— Срочное дело, полиция, — жестко сказал Ратлидж, и она нехотя указала на дверь за стойкой.

Он позвонил в Ярд, про себя проклиная медлительность дежурных, пока они искали сержанта Гибсона. А сам уже мысленно изучал карту Суссекса и Кента.

Вспомнилась одинокая церковь Святой Марии на болотах, недалеко от Димчерча. Там вполне можно спрятать тело. Конечно, со временем его найдут и опознают, и тогда полиция начнет искать Саммерса.

Так бывает всегда. Трупы неожиданно появляются, имеют такое обыкновение, спрятаны они на болоте или в море. Но если этот человек хотел завладеть деньгами жены, ему пришлось бы сначала убедить ее оставить завещание в свою пользу.

Может быть, у Саммерса совсем другой план. Оставить пока месть и подождать, чтобы все улеглось — и рыдания по погибшим, и полицейская суматоха, исчезнуть на время, например во Франции, и вернуться убивать позже. Юг Франции, побережье Средиземного моря война обошла стороной, и хотя их тоже затронули экономические трудности, но там тепло, красиво, популярность у этих мест растет. У молодоженов есть деньги, жена Саммерса могла найти такое предложение очень заманчивым.

Тогда Дувр и паром через Ла-Манш. В таком случае он опоздал на шесть часов.

Если полиция Кента смогла быстро отыскать Ратлиджа, когда он покинул Мелинду Кроуфорд, они могут с таким же успехом найти и задержать Томми Саммерса.

Когда сержанта позвали к телефону, Ратлидж быстро передал ему указания и поспешил к машине.

Он с некоторым трудом завел автомобиль, сделал круг по улицам и двинулся на восток в потоке неторопливых курортников. Тем временем появились признаки приближавшейся грозы, над морем нависли темные облака, жара усилилась. Дорога большей частью шла вдоль берега, одно курортное местечко следовало за другим. Шторм застал его в пути. Сначала поднялся ветер, он гнал обрывки бумаги, закручивал пыль в маленькие смерчи, солнце вскоре скрылось в дымке. Незадолго до Гастингса небо потемнело, и послышались раскаты грома.

Хэмиш не давал покоя, его голос нарастал, перекрикивая шум грозы.

Ратлидж остановился в Гастингсе только для короткого разговора с Норманом, после чего выехал в Истфилд.

Дождь начался, когда он подъезжал к городу, огромные капли застучали по крыше, засверкали ослепительные молнии. В полицейском участке констебль Уокер выслушал все, что ему рассказал Ратлидж, потом протянул фотографию в рамке, которую принес Тирел Пирс и оставил в отеле, где остановился инспектор.

Ратлидж взглянул и выругался. Проклятый Пирс выбрал специально самую неудачную. Солнце освещало людей в спину, можно было узнать Энтони Пирса, который улыбался из-под козырька офицерской фуражки, обнимая одной рукой плечи брата. Но лицо Дэниела было невозможно разглядеть, и Ратлидж мог довольствоваться лишь его фигурой.

Пирс, наверное, целый час потратил, чтобы найти именно эту, чтобы она оказалась бесполезной для полиции.

Он отдал фотографию Уокеру.

— Надо бы арестовать этого человека за сопротивление расследованию.

Он снова тронулся в путь под все усиливавшимся дождем. Остановился в какой-то деревне, чтобы заправить бак бензином, но вскоре вынужден был еще раз остановиться, проверить шину, молясь про себя, чтобы полиция в Дувре успела перехватить Саммерса.

Хэмиш напомнил: «Его, может быть, вообще там нет».

Саммерс мог выбрать Лондон или Саутгемптон и отправиться оттуда. Но Франция ближе через пролив, тем более что Саммерс знал эту страну, он там воевал. Этот вариант был более вероятен.

В предрассветные часы, когда он добрался до полицейского управления в Дувре, небо начало проясняться. Рыбаки уже вышли в море, их суда рассыпались по всему горизонту темными точками. Первый паром только что отплыл во Францию.

В Дувре ничего утешительного ему не сообщили.

Инспектор, с которым Ратлидж разговаривал, сказал:

— Вы понимаете, он мог отплыть до того, как вы нас предупредили.

Ну да. Вполне может быть.

— У меня оставалась надежда, что мы успеем. — Ратлидж потер небритую щеку, ощутив колючую щетину. — Ладно, продолжайте поиск. Я буду в отеле. Вы зарезервировали для меня номер?

— Да, в «Нэнси Белл». Его держит отставной полицейский. Мы по возможности помогаем ему с клиентами.

Ратлидж отыскал маленькую гостиницу на окраине города. Владелец, отставной сержант Белл, поздоровавшись, бросил на него понимающий взгляд и сказал:

— Поднимайтесь-ка наверх. Я принесу вам горячей воды и самый горячий чай.

И немедленно выполнил обещание. Грубовато-прямодушный, седеющий, но не утративший выправки, с широкими плечами и твердым очертанием подбородка, Белл внушал полное доверие. В одной руке у него был поднос, в другой — кувшин.

— Вам надо поспать, — сказал он, — они знают, где вас искать.

Но, побрившись и выпив чаю, Ратлидж не мог уснуть, его снедало беспокойство, и он, покинув отель, пошел прогуляться по берегу.

Дувр расположен у подножия меловых скал. Под возвышающейся громадой замка — внизу, на берегу, порт. Во время войны город принимал и провожал тысячи кораблей, люди наводняли город тоже тысячами, он разросся за четыре года войны, но после снова сжался до прежних размеров, хотя в нем уже опять становилось тесно.

Ратлидж дошел до набережной и спустился по ступенькам к воде, мокрая галька утрамбовалась после прошедшего ночью дождя. По берегу уже гуляли люди, наслаждаясь свежим морским утренним воздухом, хотя город не был курортным. Они подставляли лица свежему ветерку и первым теплым утренним лучам солнца. Дарвин был недалек от истины, первый человек, скорее всего, вышел из моря, и поэтому к нему бессознательно тянет всех. Он заметил маленькую лохматую собачку, которая бегала вдоль кромки воды, подбегая то к одной, то к другой группе людей, проходивших мимо. Он сначала не обратил на нее особого внимания, и вдруг его поразило, что она не обращает внимания на чаек, которые близко садились на воду и летали у берега в надежде, что люди будут бросать для них корм. Собака подбегала к людям, крутилась вокруг каждого, обнюхивала, отбегала и подбегала к следующему.

Ратлидж подошел ближе, собака показалась ему знакомой. Уверенность росла, что он ее уже видел. Оказавшись рядом, он заметил, что у собаки волочится поводок. Какое имя было на корзинке у кровати в отеле «Белый лебедь», в номере, где останавливались мнимые миссис и мистер Пирс?

Маффин.

Ратлидж свистнул, и песик остановился, навострив уши. Он снова свистнул и позвал его по имени. Песик неуверенно направился в его сторону, потом обежал вокруг и остановился невдалеке, нюхая воздух.

Ратлидж снова позвал, пес приблизился, явно побаиваясь, он вел себя настороженно. Потом опустил голову и подполз на брюхе, поскуливая. Ратлидж наклонился и погладил его между ушами.

Да, это была та самая собачка, которую он видел на фотографии, около ног новобрачной, в складках юбки. Маффин перевернулся на спину, и Ратлидж погладил его по брюху. Но песик вдруг вскочил и стал смотреть на подходившую к ним пару.

Его бросили здесь, на берегу, Ратлидж был в этом уверен. Но где тогда находится сама миссис Саммерс?

Глава 21

Ратлидж взял в руки поводок, но песик не хотел уходить от берега. Ему пришлось взять его на руки. Песик зарычал.

Полчаса он потратил, чтобы справиться с ним. Неизвестно, что пересилило — отчаяние найти хозяйку или боязнь остаться одному, но в конце концов пес позволил себя увести и даже погладить. Время от времени, однако, он останавливался и упирался. Дотащившись до отеля, оба выдохлись. Белл недоуменно посмотрел на инспектора, явившегося с лохматой собачонкой.

— И что это значит?

Ратлидж объяснил. Белл, опустившись на одно колено, тоже погладил песика по голове и повел на кухню, где оставался вчерашний ростбиф. Мгновенно проглотив предложенный кусок, пес подбежал к двери и начал царапаться и скулить, требуя выпустить его на улицу.

— Жаль собаку, — сказал Белл, — он знал только одну хозяйку и не хочет никого другого.

— Ее, может быть, нет в живых, — ответил Ратлидж. — Не думаю, что она могла его бросить. Если бы была жива, то никогда не согласилась бы его оставить.

Отставной сержант задумчиво поскреб щеку.

— Если они отплыли во Францию на пароме, — предположил он, — мужчина мог ей сказать, что собаку поместили внизу. И женщина могла не знать правды, пока они не приплыли.

— Ну конечно же он так и сделал! Надо срочно поговорить с портовыми властями и попросить связаться с Францией.

Ратлидж оставил собаку у Белла и, отъезжая, услышал вслед отчаянный лай. Проведя в порту три часа, переходя из одного помещения в другое, он узнал, что миссис и мистер Саммерс вчера пересекли Ла-Манш и уже приплыли во Францию.

Его вначале удивило, что Саммерс воспользовался настоящим именем, но потом он понял почему — надо было, чтобы осталась запись, что миссис Саммерс приплыла во Францию. Для ее нотариусов это означало бы, что все в порядке, пара счастливо продолжает свое путешествие.

Начальник порта сказал, ухмыляясь:

— Тот еще был рейс. Шторм, сильная качка. Пришлось потом отдраивать палубу.

— Запросите Францию, была ли с Саммерсами маленькая собачка. Длинношерстный терьер, цвет темно-серый с белыми пятнами, — попросил Ратлидж.

Начальник порта связался с французской стороной, и там ему сказали, что миссис и мистер Саммерс доплыли благополучно, хотя оба сильно страдали от морской болезни. Особенно миссис Саммерс. В конце пути мадам была очень больна. Месье дал ей какое-то лекарство, но оно не помогло. Им порекомендовали отель в Онфлере, собаки с ними не было.

Ратлиджа сильно встревожили эти новости. Хотя сам факт, что миссис Саммерс приплыла во Францию, все же удивил его — потому что страдающую морской болезнью женщину, склонившуюся над перилами палубы, при сильной качке, в шторм, когда ничего не видно, кроме взбесившихся волн, легко столкнуть в воду, никто не заметит.

Что-то здесь было не так.

«Они не видели ее, — сказал Хэмиш, — они видели очень больную женщину».

Верно. Ратлидж ехал обратно в «Нэнси Белл» и думал, что женщину можно было легко отравить. Или кто-то другой был в одежде миссис Саммерс.

Но он ничего не мог предпринять без приказа из Ярда. Требовалось содействие французской таможни, не говоря о том, что Саммерсы наверняка уже покинули порт. Арестовать же их или просто задержать во Франции было невозможно — они не нарушали закон. У французских властей не было для этого оснований.

Да, Саммерс был мастером пускать по ложному следу.

Ратлидж вернулся в полицию Дувра и позвонил в Ярд. Объяснил ситуацию сержанту Гибсону:

— Все порты надо держать теперь под непрерывным наблюдением, он может вернуться под именем Саммерс, или Пирс, или одним из этих, — и он продиктовал весь список, составленный раньше, — он может вернуться один или с женой, зависит от того, насколько он считает себя в безопасности.

— Это будет трудно сделать, — сказал Гибсон, — понадобится много людей.

— Поговорите со старшим суперинтендентом. Этот человек убьет снова.

— Сделаю, что смогу. — В голосе Гибсона прозвучало сомнение. Он откашлялся и спросил осторожно: — Вы уже знаете, что сказал инспектор Майклсон? Он пришел в себя.

— Пока у меня еще не было времени узнать, — ответил Ратлидж. — Если он ехал в одном автомобиле с убийцей, то сможет его описать.

— Вам лучше обо всем спросить инспектора Нормана, — сказал Гибсон загадочно, и Ратлиджу пришлось этим удовольствоваться.

Проблема с собакой разрешилась довольно легко. Сержант Белл сказал, что подержит пса у себя, пока он не сможет помочь им опознать Саммерса или воссоединиться с хозяйкой. Уладив это дело, Ратлидж поехал обратно в Гастингс.

Только теперь он почувствовал, что провел ночь без сна. К тому времени, как он добрался до Истфилда, было уже поздно. Бесполезно ехать в Гастингс: Нормана уже нет на работе. Ратлидж отправился в «Приют рыбака» и проспал семь часов подряд.

Утром инспектор Норман встретил его словами:

— Пойдемте прогуляемся.

С нехорошим предчувствием Ратлидж последовал за ним. Оба молчали. Только подойдя к берегу, Норман сказал:

— Я присутствовал там. Майклсон смог вспомнить почти все, что с ним произошло до того, как его ударили по голове. Он сказал, что получил от вас сообщение, что надо искать орудие убийства — гарроту в сарае для сетей на берегу. И он поехал туда с человеком, которого вы послали, а когда подошел к сараям, получил удар сзади.

— Это вполне совпадает с показаниями миссис Фаррелл-Смит. Она видела двоих мужчин, которые разговаривали у церкви. И оба уехали вместе.

— Вот именно.

— Его первая ошибка, — жестко сказал Ратлидж. — Я могу доказать, что в это время был далеко от Суссекса. Конечно, я мог организовать устранение Майклсона, выманив его в Гастингс, но не мог быть там, чтобы нанести удар. Это был ловкий трюк. И он сработал. Майклсон смог описать этого человека?

— Очень неопределенно. Во-первых, он видел его ночью в слабом свете фар, кроме того, мысли инспектора были заняты, он пытался понять, каким образом вам удалось найти орудие убийства, а он потерпел тут неудачу.

Ратлидж не мог не задать вопрос:

— Инспектор Майклсон сам верит в то, что я заманил его в ловушку?

— У меня такое впечатление, что он сомневается. Но тем не менее это снова на вас наводит тень подозрения.

— Верно.

Норман сказал после некоторого колебания:

— Тот человек представился Дэниелом Пирсом. Якобы вы просили его выполнить это задание, потому что его брата тоже убили. У Майклсона не было причин сомневаться. Ведь старший Пирс здесь важная фигура.

— Он не предполагал, что Майклсон выживет и сможет рассказать нам об этом. Вы уже говорили с Тирелом Пирсом?

— Пока нет. Я хотел сначала поговорить с вами. Вы все еще придерживаетесь той точки зрения, что убийца — не сын Пирса? Я был в «Белом лебеде». Тот, кто там останавливался, назвался Пирсом. И описание подходит, при небольшой игре воображения. Он никогда не был таким видным, как брат. Хотя они похожи, у младшего черты не такие четкие.

И Саммерсу это было известно. А еще он знал, что Дэниел Пирс два года отсутствовал в Суссексе. Поэтому игра стоила свеч.

Ратлидж доложил обо всем, что произошло в Дувре, и инспектор присвистнул.

— Есть шанс вернуть его из Франции?

— Но по какому обвинению? Нет улик и доказательств достаточных, что убедить французскую полицию арестовать его.

— Проклятье. — Норман взглянул наверх на скалу, откуда сбросили тело Тео Хартла, и добавил: — Вы хорошо поработали над этим делом. Но вопрос остается открытым — кто будет продолжать следствие по делу? Теперь, когда Майклсон пришел в себя, будем ждать его или вы остаетесь?

— Пока подождем. Но ведите наблюдение за Истфилдом. Мне кажется, именно там и объявится наш убийца, как только вернется в Англию.

Они повернули назад к полицейскому участку.

Норман скрылся за дверью, и Ратлидж принялся размышлять, куда направиться. Нет смысла ждать Саммерса в Истфилде. Лучше вернуться в Ярд и удостовериться самому, что наблюдение в портах ведется соответствующим образом.

В Лондоне Ратлиджа ждало еще одно письмо от старшего инспектора Камминса.

Он открыл его, зажег лампу и сел в кресло у окна. День клонился к вечеру.

«Ратлидж, вы просто попали в точку. Я тут проанализировал ваши открытия и решил (поскольку свободного времени у меня много) съездить в Западную Англию и навестить дом своего деда. Этот дом был продан вскоре после его смерти, но я прекрасно его помню. Теперешние владельцы на удивление хорошо его содержат, даже сад в полном порядке, он был гордостью деда. Я посидел некоторое время в автомобиле, вспоминая приятные моменты детства, проведенные в этом доме. В это время человек, который в нем живет, вернулся с покупками и, увидев меня, подошел и спросил, кого я разыскиваю. Я ему рассказал, и он даже пригласил меня войти. Наверное, у меня лицо, которое внушает доверие.

Он позволил мне обойти дом и, к еще большему моему удивлению, вдруг сообщил, что у него есть кое-что, предназначенное именно для меня. Я остался гулять в саду, а он ушел и вернулся с конвертом. Я буквально остолбенел, увидев на нем свое имя. Я спросил, где он его взял, и хозяин дома рассказал, что в 1908 году сюда явился незнакомый молодой человек. Тогда была еще жива мать этого человека, она рассказала, что он был очень любезен и спросил вежливо, живет ли еще здесь мой дед. Она сказала, что тот умер. И тогда молодой человек объяснил, что ему нужен внук предыдущего владельца дома, и спросил, может ли оставить для меня письмо на случай, если я вдруг появлюсь когда-нибудь. Она сказала, что, разумеется, с радостью передаст письмо, но заметила, что вряд ли я вернусь сюда. Но он заверил, что может не застать меня в Лондоне и будет рад, если я когда-нибудь получу это письмо. И она, доверчивая душа, взяла письмо и хранила его. Прошло десять лет. Перед смертью она рассказала о письме сыну и спросила, что с ним делать. Сын решил, что я где-нибудь за границей и что, когда закончу там свои дела, вероятно, вернусь в страну и, может быть, появлюсь здесь. Он взял на себя обязанность передать письмо. После смерти матери они с женой переехали в этот дом, а письмо лежало и ждало меня. Трудно поверить, что так внимательно и бережно отнеслись к просьбе незнакомого человека, но, видимо, мать прониклась к нему.

Я скоро ушел с письмом в руке, и последней фразой хозяин дома выразил надежду, что теперь я буду жить в Англии. Я не открывал письмо, пока не приехал в Лондон. Это было признание, Иен, признание в совершенном убийстве в Стонхендже. Но он не был дураком и не оставил своего имени. Он писал, что убитый заслуживал смерти, но тем не менее он не хотел его убивать, это произошло неожиданно, как несчастный случай. Но, Иен, я видел тело и эту рану. Не могло быть никакого несчастного случая — цель была поражена с точностью профессионала, скажите, можно ли случайно нанести такую смертельную рану?

Он писал дальше, что убитый совершил ужасные вещи и его смерть предохранит других. Я решил, что он оправдывается. Он объяснил, что жертву не опознали, потому что считали, что этот человек давно покинул страну. Покинул тихо, никого не ставя в известность. Вот строки из письма: „Его не любили и не интересовались, почему он вдруг исчез, хотя никто не ждал от него прощального ужина и объяснений, как происходит в таких случаях. Думали, захотел просто не ставить людей в неловкое положение, когда они должны будут невольно выражать сожаление по поводу его отъезда, сожаление, которого не чувствуют. В Англии не оставалось никого, кто был бы ему дорог, и были слухи, что дальнейшее его пребывание на службе было под вопросом, что ему грозит увольнение. Те, кто знал о настоящей причине его исчезновения и о его личной жизни, боялись говорить. Я был одним из них. Я убил сразу, другие делали это медленно. Я схватил нож, который лежал на его столе как украшение, редкость, кто-то приделал к нему рукоятку, ударил вслепую и удивился, когда он упал, — я подумал, что он просто притворился. Я оставил его там и пошел к другу, которому доверял. Он и еще один человек помогли мне избавиться от тела. Я написал все это, чтобы облегчить свою совесть и дать вам доказательство, потому что дело не было раскрыто. Те следы, что я оставил, были слишком невнятными, и я не знаю сам, хочу ли, несмотря на угрызения совести, отвечать за преступление, которое совершил“.

Так-то, Иен, дружище, что вы об этом думаете?»

Ратлидж отложил письмо. Что тут можно сделать? Улики появились поздно, они косвенные, но, если бы Камминс получил их в то время, когда вел расследование, можно было предпринять определенные шаги и, возможно, даже раскрыть преступление. Вероятно, убийца считал, что облегчит свою совесть, признавшись в преступлении, и в то же время был уверен, что дело не раскроют и никогда его не найдут.

Ведь в письме не было сказано ничего, что могло навести на имя человека, совершившего убийство.

Без самого письма Ратлиджу трудно было делать выводы, но, уж наверное, Камминс хорошо его обдумал и взвесил все за и против.

Хэмиш сказал: «Ты не можешь проникнуть в ход его мыслей и знать все детали».

— Это загадочное дело, — ответил ему Ратлидж. — Как и наше с Саммерсом. Один Бог знает, как долго он вынашивал планы мести, но его совесть не мучает, до сих пор он действовал безжалостно. Он убил не одного, а нескольких человек, а теперь увез несчастную женщину во Францию, лишив ее любимой собаки, которую просто бросил на берегу.

«Если бы ты не обыскал тайно номер в „Белом лебеде“, то не увидел бы фотографии и не узнал бы о собаке».

— Это правда, и полиция в Дувре спрашивала, откуда я знаю о ней, да еще и кличку.

Он им тогда ответил, что узнал о собаке, потому что бывал несколько раз в отеле, где останавливались мнимые Пирсы. И это было в известном смысле правдой.

— Он вернется, я это нюхом чую, — громко сказал Ратлидж в тишине. — И скорее, чем мы ожидаем. Как его остановить?

В этом проблема. Он может вернуться через десяток других портов, не обязательно через Ла-Манш.

И снова мелькнула мысль, которая была неприятна: если бы он не поехал в Брайтон, направленный Саммерсом по ложному следу, он успел бы в Дувр вовремя.

Он постарался загнать эту мысль подальше.

Сейчас все равно ничего нельзя предпринять. Что ж, иногда ключ к разгадке появляется неожиданно.

Он выбрал ресторан подальше от Скотленд-Ярда, чтобы поужинать и не встретиться с коллегами. Еда оказалась сносной, люди за столиками сидели в основном солидные, он быстро поел и ушел. Вернувшись домой, он увидел около своей двери в полумраке какую-то темную фигуру.

Первой мыслью было — Саммерс. Или его жена?

Он взял себя в руки и спросил негромко:

— Кто вы?

Бесформенная тень зашевелилась, приняла очертания женщины, и знакомый голос ответил:

— Иен? Прошу тебя, мне нужна помощь.

Это была Мередит Ченнинг. Он мгновенно оказался рядом, одной рукой поддержал ее, другой отпер дверь. Хорошо, что он забыл погасить свет, когда уходил. Заметив, что Мередит плачет, он нашел носовой платок и протянул ей. Она прижала платок к глазам.

— Что случилось? — спросил Ратлидж.

— Не знаю, с чего начать. — Мередит сидела, закрыв лицо, потом, как будто собравшись с духом, решительно убрала платок, и Ратлидж прочитал на ее лице страдание. — У меня есть друзья, конечно, я могла бы к ним обратиться за помощью. Но тогда пришлось бы им многое рассказать, о чем бы я потом пожалела, ведь слова, высказанные в минуту слабости, не вернуть. И впоследствии в их глазах я бы всегда видела, что они знают. Мне этого не вынести.

Он подвинул кресло и сел напротив.

— Я никогда не судил тебя, — сказал он спокойно. И стал ждать.

— Должна ли я рассказать свою историю, Иен? — Она немного успокоилась, перестала плакать и тяжело вздохнула. — Большая часть ее известна. Мой молодой человек должен был уйти на войну… Он говорил, что любит меня и хочет жениться, и в то же время настаивал, что, даже если война продлится всего лишь до Рождества, у него такое чувство, что он не вернется домой. Я спросила, почему у него такие мысли, ведь это глупо, но он улыбнулся и сказал: «Просто я знаю». Я умоляла его остаться, пообещала выйти за него, если он не пойдет на фронт. Но он не мог так поступить — все его друзья уже записались добровольцами и, полные радостного возбуждения, говорили о скорой победе. Он не мог остаться в стороне. Я вышла за него, потому что считала, что, может быть, будучи женатым, он побережет себя и сможет победить глупое суеверие и страх перед неизбежным несчастьем. Я не любила его, Иен. Но он мне нравился, очень нравился, я готова была ради него на многое, считала, что смогу провести всю жизнь с ним. Я думала, что мы можем быть счастливы, я была молода, кроме того, меня мучила мысль, что, если его убьют, я потом не смогу себе простить.

Она откинула темноволосую голову на спинку кресла и стала смотреть вверх, продолжая рассказ:

— Он пропал без вести после первой газовой атаки, и я осталась — ни жена, ни вдова. Винила себя, что не любила его так, как он любил меня. Мне казалось, что он знал, почему я вышла за него. Не в силах простить себя и мучаясь этим, я решилась на поиски в надежде, что, может быть, спасу его. Я стала учиться на медсестру, закончила курсы и потом работала в госпиталях, делала все — от мытья полов до помощи в операционной. Вскоре меня перевели во Францию. Но я стремилась туда по эгоистическим причинам. Я так и не нашла Марка среди раненых. И никого не встретила, кто мог видеть, как он умер. Он бесследно пропал.

Ратлиджу было тяжело слушать признание Мередит. Он понял вдруг, что предпочел бы не слышать ее историю. Ее брак был в прошлом и пусть там останется. Но он не прерывал ее исповеди.

— Я заплатила за свою ошибку. Не за то, что не имела смелости сказать Марку правду, а за то, что думала, что смогу его отыскать и спасти. Однажды во Франции я встретила одного человека, Его принесли в тяжелом состоянии, сказали, что он был засыпан землей, погребен заживо, когда рядом разорвался снаряд. Он единственным выжил. Все его солдаты были убиты. Он не хотел, чтобы ему оказывали помощь, требовал, чтобы нашли всех, спрашивал, где его товарищи. Санитары его унесли, я спросила у кого-то имя офицера. Потом зашла к нему, он спал, я видела глубокие тени под глазами и знала, что он борется за жизнь. Он был там, где шли самые тяжелые бон. И поняла, что могла бы полюбить его. Мне хотелось его обнять и защитить. Я лишь могла постараться сделать так, чтобы он немного подольше оставался в госпитале, чтобы понравиться, но каждый человек был на счету. Вскоре мне велели его разбудить, чтобы отправить обратно на линию фронта. Но я не могла и попросила кого-то другого сделать это. — Мередит перевела дыхание. — Я больше не встречала его, хотя получала иногда вести, что он жив. Я специально о нем не расспрашивала. Но слышала иногда его имя. И вот прошлым Рождеством я его снова нашла. Я подумала, что мы можем стать друзьями. — Она добавила сухо: — Я все еще лгала самой себе, как видишь.

Ратлидж не ответил. Он понимал, что сейчас ей не нужно его сочувствие.

— Я постоянно задавала себе вопрос: неужели я всегда буду убегать от правды? К тому же я все еще считалась замужем. И не могла это забыть.

Она замолчала. На этот раз он прервал молчание:

— Мередит, может, чаю? Или шерри?

Она покачала головой.

Ее самообладание, которым он всегда восхищался, покинуло ее. Она стиснула на коленях руки, пытаясь унять дрожь.

— Кажется, что это было давно, а на самом деле сегодня днем… в общем, мне позвонили. — Она нахмурилась. — Был телефонный звонок. Мне и раньше звонили люди, занимающиеся поиском пропавших без вести. И вот я услышала, что, возможно, нашли Марка. Он в Бельгии, в госпитале. В очень плохом состоянии. Там считали, что он бельгиец, ведь многие бельгийцы воевали на стороне англичан, но, когда на прошлой неделе ему стало лучше, они поняли, что он не понимает фламандского. Он немного отозвался на английский, но окончательный выход пока сделать трудно. — Она помолчала, потом сказала: — Я должна ехать в Бельгию, Иен. Мне надо его видеть. Но я не могу ехать одна. Ты поедешь со мной? Как мой друг?

Голос Хэмиша к этому моменту поднялся до крика, так что Ратлидж с трудом мог ее расслышать. Как он поедет?! У него расследование. Да он и не хочет, узнав правду… И вдруг услышал себя со стороны:

— Конечно. Я сделаю все, что могу. Если Ярд позволит мне уехать.

Он вспомнил, что последний раз просил отпуск за свой счет совсем недавно. На похороны Макса Юма.

Казалось, что она снова заплачет. Но она опустила глаза:

— Спасибо, Иен. От самой глубины сердца.

— Я спрошу у них завтра.

Вскоре он отвез ее домой, дотронувшись только раз до ее руки, когда помогал сесть в машину, проводил до двери, пожелал спокойной ночи, когда служанка открыла.

Мередит слабо улыбнулась на прощание.

На следующее утро он поехал в Ярд. Игнорируя взгляды и шепотки, направился прямиком к старшему суперинтенденту. Боулс находился в кабинете. Кажется. Ратлидж застал его врасплох, но Боулс быстро опомнился.

— Думал, вы в Суссексе, — сказал он, — или в Дувре.

— Мне сейчас нечего делать в Дувре. Пока Саммерс во Франции, за Суссекс можно не волноваться. Я пришел просить пару дней отпуска.

Лицо Боулса просветлело.

— Но ведь я вам недавно давал несколько дней.

— Вновь возникло неотложное личное дело.

Боулс некоторое время размышлял, по лицу пробегали тени. Ему вновь повезло избавиться от Ратлиджа: если тот человек, Саммерс, вдруг вернется, а опального инспектора не окажется на месте, у него снова появится возможность послать в Истфилд своего человека. Ратлидж сейчас в центре слухов и сплетен, Боулс знал, что многие считают, что он отомстил Майклсону, а заодно и самому боссу за то, что его отстранили от расследования.

— Хорошо, — сказал Боулс после некоторого молчания, — возьмите отпуск на четыре дня, а за это время, может быть, появятся и новости из портов.

Решив, что удовлетворил просьбу Ратлиджа и разговор окончен, Боулс снова склонился над документами, которые изучал до его прихода.

Но Ратлидж не уходил.

— По поводу теории инспектора Майклсона, — сказал он. Что-то в голосе инспектора заставило Боулса мгновенно поднять голову. — Что якобы я стоял за нападением на него. Наверное, это у него от шока, в результате травмы головы. Вы прекрасно знаете, что у меня не было причин желать его смерти. Это слишком, как бы я ни относился к нему.

— Ну, все эти разговоры, как и ваш арест, — результат дезинформации и ошибки, — поспешно согласился Боулс.

Ратлидж вышел. Он не дождется извинений от этого человека, но если выскажет ему в лицо все, что о нем думает, то потеряет куда больше, чем сам Боулс. Свою работу в Ярде, которая является единственным гарантом спасения от душевного расстройства.

Он не хотел пока видеть Мередит. Прошлая ночь была еще свежа в памяти. Но ему пришлось поехать к ней: Оказалось, она и сама поняла, что в данной ситуации им лучше пока не разговаривать, потому что не вышла, лишь передала через служанку, открывшую дверь, что хотела бы прямо сегодня отправиться в Дувр, если это возможно.

Чем скорее начать, тем скорее все закончится.

— Передайте, что я буду здесь в час дня.

— Спасибо, сэр. — Служанка закрыла дверь, и он, постояв мгновение, ушел.

Хэмиш не давал ему покоя, это было связано, как всегда, с очередным стрессом. Ратлидж поехал домой, собрал чемодан, положив туда вместе с одеждой набор для бритья и еще кое-что.

Он приехал к дому Мередит Ченнинг на пять минут раньше назначенного срока.

Она была готова. Дверь сразу открыли, он вошел, поздоровался, взял у нее чемодан и отнес к машине, положив в багажник рядом со своим.

— Иен… — начала она, но передумала, только покачала головой. Он открыл для нее дверцу, и она села впереди, на место рядом с водителем.

Они в молчании пересекли Лондон и скоро выехали на дорогу в направлении Дувра. Прибыли прямо к отплытию, даже раньше, так что у Ратлиджа оставалось время позвонить сержанту Беллу.

— Этот пес очень беспокоится. Повел его на прогулку, на берег, он все нюхал воздух, пытаясь уловить знакомые запахи, и рвался к каждому встречному. Ничего нового о миссис Саммерс? — спросил Белл.

— К сожалению, нет.

— Ну что ж, присмотрю за ним пока.

Паром отплыл вовремя. Мередит оставалась внизу, а Ратлидж поднялся наверх и, держась за перила, глядел, как пенится след от винта за кормой.

Когда-то он поклялся, что его нога больше не ступит на землю Франции. А сейчас возвращается, и даже не по полицейским делам, а чтобы поддержать друга.

Друга.

Он отогнал от себя мысли о Мередит и стал обдумывать содержание письма, неожиданно полученного Камминсом.

Что за человек был убитый, если на его столе лежал артефакт — кремневый нож? Чем он занимался? Историк, школьный учитель, путешественник, эксперт по древнему оружию, геолог или собиратель редкостей?

Понадобится жизнь, чтобы отыскать и опросить всех таких людей. Школьный учитель… Может быть, тот самый, который привел так называемых друидов в Стонхендж на летнее солнцестояние?

Но Камминс сказал, что он вне подозрений. Но где он учительствовал? И были ли там другие учителя из этой школы? Опрашивал ли их Камминс? Ведь тогда у него еще не было находки, обнаруженной Ратлиджем, того кремневого ножа. Камминс не знал точно, какое орудие было использовано.

Такие дела редко раскрываются, слишком много времени проходит. Прошлое не всегда выдает убийц.

Он стал прогуливаться по палубе, глядя на белые скалы отдалявшегося английского берега и темную громаду замка на вершине высокого холма. Франция все еще была за дымкой горизонта. Ветер бил в лицо, но он был теплым и приносил соленые брызги. Ратлидж наблюдал за действиями команды, управлявшей паромом, не переставая размышлять. Если убийца считал, что жертва заслужила свою смерть, что убитый мог сделать?

Вспомнилось его лицо на фотографии. Он выглядел куда более интеллигентно и, разумеется, принадлежал к более привилегированному классу, чем Харви Уилер, о котором шла речь.

Был лишь короткий отрезок времени, когда тело могли привезти в Стонхендж или привели туда жертву, чтобы там убить. Ведь это была самая короткая ночь в году. К тому же ситуацию усложняли новоявленные друиды, совершавшие обряд встречи светила.

Убийца мог находиться уже там, когда они прибыли. Наверное, тело положили на камень, когда стало совсем темно. Движение около жертвенного камня могло привлечь внимание группы. Но знал ли убийца о друидах? Или тело положили туда в надежде, что несколько дней его никто не заметит.

Тот, кто написал письмо Камминсу, не упоминал о друидах.

Но друиды распевали там гимны, пили свой мед, может быть, так и было задумано, чтобы отвлечь их внимание от того, что происходило поблизости.

Надо написать Камминсу о своих размышлениях, дать повод для нового взгляда на ход расследования.

Показались берега Франции.

Кто-то остановился рядом, он повернул голову и увидел Мередит Ченнинг. Глядя на приближавшуюся сушу, она сказала:

— Наверное, я не должна была приезжать сюда. Внутренний голос твердил, что это не Марк. И тебя не надо было впутывать. Но почему-то меня охватил страх. Глупо и трусливо с моей стороны так себя вести.

Ее плечо касалось его плеча, ее неуверенность нуждалась в ободрении.

— Не беспокойся, я только рад, что вы меня позвали. — Что было правдой.

— Я не могла одна ехать во Францию, не могла пойти в Ярд, чтобы спросить, где ты можешь быть, — продолжала Мередит.

— Но как ты узнала, где меня найти?

— Я давно знала, где ты живешь. Просто не было случая зайти. До прошлой ночи.

Они помолчали. Он видел, что она дрожит, может быть от ветра, а может быть, это была нервная дрожь. Не выдержав, он обнял ее за плечи, и она тут же прильнула и оставалась так, пока дрожь не прошла.

Когда паром причалил, они прошли необходимые формальности, сели в машину и поехали, взяв направление на север, к Бельгии. Молчание было тягостным для обоих. Чтобы его прервать, Ратлидж рассказал о Саммерсе.

— Я не успел взять убийцу, он скрылся во Франции на этой неделе.

Ратлидж упомянул и собаку, и шторм, о котором говорили французские таможенники.

— Думаешь, бедняжке было плохо, потому что укачало? — спросила Мередит. — Или этот человек дал ей что-то такое, что вызвало ее состояние, чтобы она ничего не смогла сказать на границе?

— Конечно, он заставил ее принять под видом лекарства сильное средство, а потом объяснил это морской болезнью, — ответил Ратлидж. — Не понимаю, как он объяснил ей отсутствие собаки, когда они приплыли, видимо, ей было так плохо, что она не могла устроить ему сцену. Но зачем было избавляться от собаки, если не было намерения устранить и ее хозяйку?

Он остановился, пропуская колонну верующих, которые несли маленькую статую святого, обвитую цветами. Они направлялись в церковь, которая виднелась неподалеку на холме.

Его вдруг осенило, что Саммерс мог оставить больную жену в одном из многочисленных монастырей, поручив заботам монахинь за некоторую плату и пообещав вернуться. Стоило над этим подумать.

Они ехали теперь по дороге, где во время войны сошлись наступавшие немецкие войска и небольшая британская армия, пытавшаяся остановить их. Развалины домов, разрушенные церковные башни сопровождали их на всем пути следования. Здесь шли ожесточенные бои, и земля все еще была перекопана и изрыта траншеями и воронками. Хотя города и деревни отстраивались, и жизнь постепенно возвращалась в прежнее русло. Его не покидало напряжение, более того — оно все возрастало, память рисовала картины четырех лет, проведенных здесь, которые он надеялся забыть. Наконец наступили благословленные сумерки и прикрыли следы войны.

Ратлидж остановился около бельгийской границы в недавно отремонтированном пансионе, там они переночевали. Пища не отвечала французским стандартам, но это было не важно — у обоих отсутствовал аппетит. Он проводил Мередит до ее номера и пожелал спокойной ночи. Подождал, пока она заперлась изнутри, и пошел к себе, но не лег, а сел у окна.

На следующее утро они пересекли границу и добрались до Брюгге, потом нашли дорогу в старый город, расположенный внутри кольца каналов. В южной части, на одной из боковых улиц, стоял большой старинный дом, переоборудованный в госпиталь, в котором находились несчастные жертвы войны.

Высокое обширное здание, наверное, когда-то принадлежало богатому торговцу. На нем тоже были видны следы войны — на фасаде дыры от снарядов, в нише у входа — статуя без головы. Кто-то покрасил дверь свежей краской поверх потрескавшегося дерева, чтобы обновить ее.

Ратлидж потянулся к латунной ручке, но Мередит остановила его:

— Иен, я должна справиться одна. Подождешь меня?

Он согласился и вернулся в машину. Она решительно повернула ручку и вошла.

Прошел час. Потом второй. Ратлидж походил около машины. Хэмиш болтал без умолку. Наконец она показалась. Ее лицо было таким бледным, что он бросился к ней и поддержал. Ее красивой шляпы не было, она ее где-то оставила.

— Все так плохо?

— Хуже, чем я ожидала. О, Иен, видел бы ты его. Он лежит и смотрит пустым взглядом в никуда. Его лицо так изуродовано, что я едва его узнала.

Они стояли на тротуаре, прохожие, обходя, смотрели на них с любопытством. Он усадил ее в машину.

Когда он сел рядом, она сказала:

— Говорят, здесь где-то поблизости есть церковь. Можем мы туда зайти?

Недалеко от церкви, окаймленной рядами деревьев, жили в белых домиках сестры-бенедиктинки. Три монахини сидели на скамье, греясь на солнце, на коленях у них лежали утыканные иголками подушки, они плели тонкие летящие кружева, в проворных пальцах мелькали коклюшки. Мередит купила небольшую косынку, чтобы покрыть волосы.

Узкая высокая колокольня церкви изрядно возвышалась над этой частью города, и Ратлидж подумал, что она была идеальной целью для наводки немецкой артиллерии.

В одном из приделов находилась небольшая, но прекрасная, из белого мрамора, статуя Девы. Он узнал Мадонну с Младенцем работы Микеланджело. Она сидела с Младенцем на коленях, и на ее губах была нежная улыбка. Крестный отец Ратлиджа, архитектор Дэвид Тревор, путешествовал по Европе молодым человеком и рассказывал об этой статуе. Такая же статуя находилась в Риме, в соборе Святого Петра, но ее лицо было скорбным и полным печали. Ратлидж стоял, глядя на лицо Мадонны, пока Мередит, преклонив колени около алтаря, молилась, может быть, просила дать ей сил для предстоявших испытаний.

Хэмиш не умолкал в его голове с тех пор, как Мередит оказалась у дверей его квартиры в Лондоне. Непрерывный поток трудноразличимых слов, полных мрачного отчаяния, отзывались в сердце Ратлиджа болью. «Фиона… Ты забрал мое счастье, и я заберу твое». Ратлидж пытался забыть свое отчаяние, когда Джин ушла из его жизни в 1919-м, он больше не хотел повторения. Он не хотел больше ничего подобного.

Он смотрел на Мередит. О чем она думает. В любом случае у нее есть шанс искупить вину перед мужем. Но сможет ли она, хочет ли, чтобы он был ее мужем.

Она встала с колен и подошла. Слез уже не было, появилась решимость, которая напугала Ратлиджа.

— А теперь отведи меня обратно в госпиталь.

Путь был такой короткий, что не было времени для серьезных разговоров, оба молчали, а когда подошли к госпиталю, она попросила его вынуть ее чемодан из багажника и отнести до двери.

— Они сказали, что помогут мне найти комнату недалеко от госпиталя и я смогу его навещать каждый день.

Он повиновался, понимая, что его уже вычеркнули из жизни.

Когда он принес и со стуком поставил чемодан на мраморную ступеньку, она сказала:

— Мне очень жаль. Но я не могу поступить иначе. — Голос был спокоен, но в нем слышались с трудом удерживаемые рыдания.

— Исполнять долг — нелегкая участь.

— Я не знаю, сколько ему осталось. Месяцы. Годы. Но я закрою свой дом в Лондоне и перееду сюда.

— Мередит…

— Я хотела бы встретить не его, а тебя, тогда не пришлось бы выходить замуж без любви. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Прощай, Иен.

Дверь открылась, как будто там уже ждали миссис Ченнинг. Она вошла, и дверь снова закрылась.

Он еще постоял некоторое время, как будто надеясь, что она передумает, потом пошел к машине.

Франция была недалеко, в нескольких милях пути. Он помнил, где умер Хэмиш. Сейчас его служебный револьвер лежал в чемодане. Пора покончить со всем этим.

Глава 22

Ратлидж пересек границу Франции и вскоре оказался на дороге с глубокой колеей, которая проходила через заброшенную сельскую местность и вела к реке Сомме, где когда-то пролегали германские позиции. Израненная, изрытая земля уже начала зарастать травой, пробивались свежие побеги, покров восстанавливался. Природа находила свои методы лечения шрамов войны. По этой дороге не так давно маршировали солдаты, чтобы убить других солдат. Вокруг простиралась выжженная, изрытая воронками и траншеями пустыня, где никто не хотел жить, где было убито столько людей.

Их трудно винить. Если и существуют призраки погибших, они именно здесь, да и мало что может уродиться на этой пропитанной кровью почве, которая истощена войной.

Он снова оказался в местах, где воевал. Вот тот участок, где погибли его товарищи в ту ужасную ночь. Его нелегко теперь узнать — дожди размыли стенки окопов, они исчезли, осыпались, прошло время, и все кажется просто кошмарным сном — тела погибших, дымящиеся воронки, сгоревшие танки… Он остановил машину и вышел. Стоял, вслушиваясь в тишину. Здесь когда-то раздавались крики, стоны, свист снарядов и частый стук пулеметных очередей, а сверху рев моторов пикирующих самолетов. Все осталось в прошлом — тишину нарушал сейчас лишь легкий шум ветра над унылым пейзажем.

Он все еще мог назвать имена людей, которых повел здесь на смерть. Он как слепой двинулся вперед, видя перед собой их лица, чувствуя, как напряжение сковало плечи и спину, голова кружилась. И вскоре нашел место, которое искал. Он всегда хорошо умел ориентироваться и знал точно, что это произошло здесь.

Взглянув вниз, он вдруг увидел шнурок от ботинка, выглядывавший из молодой травы. Сколько раз приходилось ему видеть ботинок или часть ноги в солдатском ботинке — все, что осталось от человека, который только что стоял на этом месте, жил, дышал. Ратлидж слышал, что окрестные фермеры до сих пор откапывают и хоронят погибших, вернее, то, что от них осталось, после того как они столько времени пролежали в жару и дождь или припорошенные снегом.

Револьвер тяжело оттягивал внутренний карман, он был смазан и заряжен. Промаха не будет. И вдруг он понял, что Хэмиш молчит с тех пор, как он вышел из машины, как будто замер в ожидании.

Он вынул револьвер, тяжелая надежность оружия успокаивала.

Наклонил голову, поднял руку к виску, закрыл глаза и вдруг мысленно увидел шнурок от ботинка. Прибавится еще одно тело к тысячам и тысячам полегших в эту землю, а выстрел кощунственно разбудит мирную тишину. Он еще постоял, повернулся, и сев в машину, поехал обратно.

Глава 23

Переправившись через Ла-Манш обратно в Дувр, Ратлидж забрал свой автомобиль и выстроился в очередь на пограничный контроль. Приготовил свое удостоверение, но его попросили отъехать в сторону, и он нетерпеливо ждал, пока пройдет вся очередь.

К нему подошел констебль из полиции Дувра:

— Мистер Ратлидж? Сэр, прошу вас, пройдите за мной.

Он тут же вспомнил свою малоприятную встречу с кентской полицией и, насторожившись, последовал за констеблем.

В одном из помещений пристани, куда его привели, он увидел сержанта Белла. Тот взглянул на Ратлиджа и улыбнулся:

— Да, это он, все в порядке. — Потом, повернувшись к Ратлиджу, объяснил: — Вы сами предупредили полицию, чтобы следили за всеми, кто приплывет из Франции под любым именем из вашего перечня. Когда появилась в списках пассажиров ваша фамилия, мы не знали, кто прибудет под ней. За мной послали констебля, потому что я знал вас в лицо.

— Молодцы, хорошая работа, — похвалил полицейских Ратлидж.

По крайней мере, хоть кто-то обратил внимание на его просьбу. Пока они с Беллом шли к автомобилю, Ратлидж спросил:

— Как поживает Маффин?

— Маффин? — Белл поморщился. — Глупая кличка для пса, но он вполне ей соответствует и отзывается на нее. Все еще разыскивает кого-то, стоит вывести его на прогулку. И спит около двери, как будто ждет, что в любой момент в дверь постучат. Жаль его. Он очень привязан к бывшей хозяйке. Хотя мы с ним поладили, его сердце принадлежит не мне.

— Подвезти вас? — спросил Ратлидж.

— Хорошо бы, спасибо, сэр. Как все прошло во Франции, поездка была удачной?

Белл считал, что инспектор отправился во Францию со служебным заданием. Ратлидж понял это и коротко ответил:

— Нет.

— И куда вы теперь?

— В Суссекс. Надо взглянуть, как дела в Истфилде и Гастингсе. Потом снова в Лондон. — Проезжая по дороге вдоль берега, он спросил: — Вы хорошо знаете это побережье, Белл. Куда бы вы причалили, если бы захотели остаться незамеченным?

— Есть тысячи бухточек и заливчиков по всей береговой линии от шотландской границы до Уэльса. Достаточно лишь иметь суденышко, достаточно крепкое, чтобы можно было пересечь пролив, чем оно меньше, тем лучше, плюс знание, куда ты направляешься. Но сомневаюсь, что ваш человек знает хорошо берега. В таком случае он должен просить кого-то из французов его переправить. Во время войны мы опасались немецких шпионов, которые проникали подобным способом в Англию, оставаясь незамеченными под покровом ночи, особенно в тумане. Несмотря на то что берега охранялись тогда очень тщательно, невозможно было уследить, где высадился шпион, если судно смогло проскользнуть мимо моряков.

— Значит, наш человек, может быть, снова в Англии.

— Весьма вероятно, если хотите знать мое мнение.

Ратлидж высадил Белла у гостиницы и поехал дальше в направлении Гастингса. Теперь вдоль дороги пошли болота, в них иногда вклинивались кучки домов, редкие деревни. Он миновал Уинчелси, крохотный Димчерч и заехал в деревню с церковью Святой Марии на болотах, стоявшую на отшибе. Церковь была пуста. Больше он не останавливался, повернул в глубь материка и доехал до Истфилда.

Констебль Уокер, увидев его, облегченно вздохнул:

— Рад видеть вас, сэр. Констебля Петти отозвали. Сказали, что Томми Саммерс покинул страну.

— Да, он переправился через канал во Францию на пароме. Но надолго ли? Возможно, он снова в Суссексе.

— Проклятье. — Уокер покачал головой. — Никогда бы не подумал, что этот парень способен перехитрить полицию. Как ловко он все проделал. Просто в голове не укладывается.

— Он очень долго вынашивал свою месть. Мы столкнулись с тщательно запланированным и обдуманным преступлением. Он понимал, насколько оно рискованно, и разработал план мести до мельчайших деталей.

— Так должен я просить вернуть нам констебля Петти? Лишняя пара глаз не помешает, вдруг Саммерс снова вернулся и уже где-то здесь подкарауливает очередную жертву.

— Если повезет, мы успеем его взять до того, как он снова нападет, — хмуро сказал Ратлидж.

Вот только где его искать?

Он поехал в гостиницу и, оказавшись в своем номере, стал нетерпеливо расхаживать взад-вперед, стараясь предугадать действия Саммерса.

— Если бы я был Томми Саммерсом, что бы сделал я на его месте? — громко спросил он.

Хэмиш молчал.

Может быть, спрятался бы в маленьком домике, где жил, работая садовником в школе? Но там, вероятно, уже живет другой человек, который его заменил.

И все-таки стоило попробовать.

Ратлидж покинул гостиницу и пошел к школе. Школьные владения были обширны, они захватывали часть луга на окраине Истфилда. Кроме главного входа в школе была боковая дверь для торговцев. Сзади находился двор, в него выходила дверь кухни. Обогнув школьное здание, он увидел сарай и пристройки, еще дальше располагалась небольшая оранжерея и огороженный фруктовый сад со зрелыми плодами — персиками и яблоками. Он открыл калитку и оказался перед небольшим домиком, казавшимся необитаемым. Тем не менее Ратлидж подошел к двери и постучал.

Никто не ответил. Он вошел и увидел крохотную кухню с плитой и две маленькие комнатки. Мебель простая и старая. Стол, стулья с выцветшими сиденьями, через арочный проем вместо двери была видна спальня. Там стояли кровать с сеткой, на ней голый матрас, комод, стулья, кресло-качалка и детская кроватка. На всем лежал тонкий слой пыли. Его ботинки оставляли четкие следы на полу. Если и есть в школе новый садовник, он живет в Истфилде, а не здесь.

Безуспешная охота.

Ратлидж вышел, закрыл за собой дверь и прошел через калитку.

Пересекая задний двор, он практически столкнулся лицом к лицу с миссис Фаррелл-Смит. Она стояла и глядела, как он идет навстречу ей по тропинке. По ее виду он понял, что его ждут неприятности.

— Полиция или нет, вы без разрешения вторглись в частные владения.

— Простите, — сдерживаясь, сказал он, — если бы я знал, что вы сегодня будете в школе, я бы спросил разрешения.

— Что вы здесь ищете? Подтверждения, что садовником был Томми Саммерс?

— Я считаю, что он мог вернуться и спрятаться здесь. Знакомое до мелочей место, здесь вполне безопасно. Но кажется, в доме никто не бывает.

— Сын зеленщика согласился работать в саду. Он живет со своими родителями в городке. Сомневаюсь, что Саммерс здесь появится. Его все хорошо знают. Но я понимаю, что вам надо с чего-то начать.

Она обвела взглядом крыши пристроек, над которыми кружились голуби, в тишине было слышно их громкое воркование.

— Так это правда? Что Томми совершил все эти убийства?

— Пока все на это указывает. Но дело в том, что мы не можем его найти. Поэтому я и заглянул в коттедж, где он жил.

— Значит, вы не собираетесь арестовывать Дэниела Пирса?

— Вы его любите? — последовал вместо ответа вопрос.

Миссис Фаррелл-Смит вздохнула. К удивлению Ратлиджа, ответ ее прозвучал искренне:

— Думаю, что я всегда любила его. К несчастью. Но он не любил меня. Я надеялась, что со временем… Как глупо с моей стороны, теперь я знаю это, но было время, когда я даже думала, что, используя Энтони, смогу вызвать его ревность. Но тот, кто не любит, не станет ревновать.

— Вы самоотверженно его защищали.

Она вспыхнула и, взглянув ему в глаза, сказала:

— У меня была веская причина. Идемте со мной.

Он прошел за ней к зданию школы. Они вошли через боковую дверь в темный коридор, который привел к лестнице. Поднявшись по ней, они оказались в небольшом холле рядом с директорским кабинетом. Дверь его была широко распахнута, очевидно, миссис Фаррелл-Смит увидела, как инспектор идет к коттеджу садовника, и выбежала, чтобы выяснить, что ему надо.

Указав ему на стул, она прошла к своему столу и с помощью ключа, висевшего у нее на цепочке на шее, отперла нижний ящик. Потом, снова взглянув на него, сказала:

— Вы можете дать мне слово, что не солгали по поводу того, что подозреваете не Дэниела, а Тома Саммерса?

— Даю слово.

Она вынула из ящика и положила на стол толстый большой конверт.

— Вы просили меня внимательно отнестись к случившемуся и вспомнить события, которые происходили в школе, когда учились те мальчики, которые потом вместе воевали. Не могу сказать, что знаю о каждом. Все хранилось в документах моей тети, в ее личных бумагах, я их просмотрела, когда стала здесь заведовать. Хотя эта находка меня шокировала, не могу сказать, что в тот момент я придала ей большое значение. Наверное, потому, что была пристрастна, испытывая слабость к одному из бывших учеников. Это принадлежало именно ему. — Она раскрыла конверт, оттуда выпал на стол какой-то предмет.

Ратлидж похолодел, когда узнал его.

Гаррота.

Не совсем гаррота. Скорее неуклюжая, неудачная копия, попытка сделать нечто похожее.

— Дэниел, — продолжала миссис Фаррелл-Смит, — был совсем не похож на брата. Энтони был джентльменом, всегда и во всем. А Дэниел — тот чувствовал себя прекрасно в обществе детей фермеров и лавочников. Он играл с ними, дрался, и его прекрасно устраивала их компания. Мои тетки относились к нему как к маленькому хулигану. Думаю, что ему очень понравилось в армии. Это была его стихия. Мне говорили, что он приобрел там известность.

Она пальцем дотронулась до гарроты.

— Из записей моей тети Фелиции я узнала, что в последний день, перед тем как покинуть Истфилд и отправиться в школу в Суррей, Дэниел принес это в класс и угрожал своим одноклассникам — мальчикам, разумеется. Тетя Фелиция была в ужасе, случайно услышав, как он грозится ночью пробраться к ним дом и казнить их. Она отняла у него гарроту. Хотела рассказать его отцу, но он умолял не говорить. Поклялся ей, что просто угрожал, чтобы кое-кого защитить. В этой папке все написано. Если они не боятся Бога, сказал он, пусть боятся смерти. И она не стала жаловаться отцу, но написала обо всем, что случилось, и положила записи вместе с гарротой в конверт. Предупредила, что, если услышит, что он плохо себя ведет в новой школе и уронит недостойным поступком честь латинской школы, она прямиком пойдет к его отцу и все расскажет. И он дал ей клятву.

Ратлидж взял гарроту. Веревка, на концах которой аккуратно и крепко привязаны две палочки. Грубо сделанное орудие. Тем не менее выглядело оно вполне воинственно.

— Но откуда такой маленький мальчик узнал о гарроте?

— Тетя Фелиция писала, что Дэниел уже успел подружиться с одним из мальчиков из новой школы и был приглашен туда на последний уик-энд. Отец этого мальчика служил в Индии, и у него были книги о членах религиозной секты Северной Индии, разбойниках, нападавших на караваны. Как раз такая книга могла привлечь внимание подростков. Дэниел рассказал тете, что попытался сделать орудие убийства, как описано в книге, только у него не было индийского головного шарфа и двух горстей рупий, чтобы привязать к концам этого шарфа. Он нашел обрывок веревки в сарае и привязал по краям две палки.

Ратлидж попробовал на прочность веревку, волокна лопнули и рассыпались.

— Это не сработало бы.

— Да, но другие мальчики не знали этого, верно? Двери в домах не запирали на ночь, и Дэниел легко мог к ним проникнуть, а его рассказ о разбойниках произвел должное впечатление.

— Кого он хотел защитить? Которого из них?

— Дэниел не выдал своей тайны. Но мои тетки не были слепы, и, по мнению тети Грейс, это был Саммерс, ведь Дэниел иногда из-за него дрался. Тетя Фелиция тем не менее была уверена, что все это пустая угроза, он просто хотел припугнуть обидчиков.

Вернувшись, Томас сделал настоящую гарроту и позже убил брата своего защитника. Он не испытывал ни малейшей благодарности к самому Дэниелу и без зазрения совести использовал его имя в отеле.

— Милостивый Боже… — произнес Ратлидж.

— Ужасно, — согласилась миссис Фаррелл-Смит.

Хэмиш сказал вдруг: «Во Франции служили индийские солдаты».

Это была неплохая мысль. Хотя время разбойников прошло, их истребили англичане, но известно, что все еще в некоторых глухих уголках Индии существуют подобные религиозные секты. Так что вполне вероятно, индийцы, служившие в армии, могли показать Саммерсу, что собой представляет настоящая гаррота, если он не знал или не имел достаточной информации к тому времени сам.

— Если бы вы узнали о том, что я сегодня вам рассказала, в тот первый раз, когда вы появились в Истфилде, то ваше подозрение упало бы целиком на Дэниела, — сказала миссис Фаррелл-Смит. — И тогда все было бы несправедливо и ужасно. Его отец тоже боялся, что всплывет старое дело с гарротой. Он, наверное, заболел от тревоги, когда был убит Энтони. Может быть, он подумал, что таким образом Дэниел отомстил старшему брату за связь со мной. Отец знал о гарроте, мои тетки позже рассказали ему о случае в школе. Ему необходимо было знать, что один брат не убил другого. Поэтому он хотел привлечь к расследованию Скотленд-Ярд, а не инспектора Нормана, склонного к предубеждениям. Дэниел всегда был любимцем отца, а теперь он остался единственным сыном.

— Но вам не понравилось, когда появился инспектор из Ярда. Почему вы испугались меня и не боялись инспектора Нормана? — Ратлидж положил гарроту на стол.

Миссис Фаррелл-Смит впервые улыбнулась:

— У него не хватало воображения. А у вас оно было.

Что, если бы эта женщина поверила ему раньше? Изменило бы это ход событий?

Невозможно угадать. Но Маршалл все же мог остаться жив. Ратлидж за долгие годы работы успел понять, что люди часто скрывают многие вещи в ущерб своим же интересам и здравому смыслу.

— Это дело с гарротой должно всплыть, если Саммерс будет арестован? — спросила миссис Фаррелл-Смит.

— Боюсь, что да, — ответил Ратлидж и спросил вдруг: — А где сейчас находится Дэниел?

Лицо женщины омрачилось.

— Хотела бы я сама это знать. Он верен памяти моего мужа. Они были лучшими друзьями в школе. Дэниел думает, что муж убил себя из-за ревности к нему.

— У него были причины так думать?

Миссис Фаррелл-Смит потрясла головой:

— Вы не поняли. Майкл убил себя не из-за меня, а потому, что Дэниел не любил его.

— Вы не говорили об этом полиции?

— Предпочитаю оставить все как есть. Я не хотела вовлекать Дэниела в следствие. Пусть лучше подозрение падает на меня. Не хочу, чтобы мои надежды окончательно потерпели крах.

— Знал ли Энтони, что вы любили его брата?

— Вначале не знал. Когда я сказала ему об этом сама, он предупредил, что Дэниел не из тех, на кого можно положиться в жизни, но он желает мне счастья. Мне кажется, Дэниел все еще бредит войной, таково мое мнение, если хотите, но я ждала шесть лет и подожду еще. Он появится рано или поздно в Истфилде, как только захочет наконец вернуться домой. — Она положила гарроту в конверт, снова убрала в ящик стола и заперла его на ключ. — Не выдавайте меня, — попросила она и встала, чтобы его проводить, — найдите Саммерса. Я не хочу, чтобы Дэниела удерживало от возвращения домой подозрение, чтобы еще одна тень легла на его имя.

Ратлидж обернулся в дверях:

— Если ваши тети знали, что происходит в школе, почему они не прекратили мучения Саммерса? Почему позволили продолжать его изводить?

Миссис Фаррелл-Смит сдвинула брови:

— Видите ли, у них были старомодные взгляды. Они верили в то, что мальчик должен научиться постоять за себя. Палки, камни, все, что угодно, в таких случаях все средства хороши. Они считали, что для его же блага он должен выработать характер и выстоять против обидчиков. Но когда ребенок еще слишком мал, он не может противостоять целой компании больших и сильных, а их трудно отучить от издевок. — Она подумала и добавила: — Но мне кажется, там было еще что-то. Отец моих теток, брат моего деда, тот самый француз, что основал школу, мог бы справиться и сделал бы из Томми Саммерса человека, а у теток не хватало характера, к тому же он был им неприятен.

И поэтому, как следствие, погибли пять человек.

Ратлидж ушел. Когда он направлялся к гостинице, Хэмиш спросил: «Ты ей веришь?»

— Мы получим ответ, когда я поймаю Саммерса. Сейчас мне кажется, что она ненавидит Дэниела Пирса за то, что он отверг ее, и хочет его наказать.

В конце улицы, перед тем как завернуть за угол, он оглянулся на окна школы, почувствовав на себе пристальный взгляд.

Миссис Фаррелл-Смит стояла в окне, как будто удостоверяясь, что он покинул пределы школы.

Он уже стал заворачивать за угол, как вдруг краем глаза заметил тень в окне, этажом выше.

Он продолжал идти, не подавая виду, что заметил.

Школа была закрыта на неделю. Был ли в окне Дэниел Пирс, который ждал ухода Ратлиджа, или Томми Саммерс вернулся в Суссекс и теперь прятался в пустом здании?

Когда его уже нельзя было видеть, Ратлидж остановился и стал думать, как незаметно убрать из школы миссис Фаррелл-Смит, не вызывая подозрений у того, кто был в окне? Она еще пробудет в кабинете некоторое время. Но у него времени почти нет.

Он мысленно перебрал людей, которым мог доверять. Констебль Уокер? Но его появление неминуемо вызовет подозрение, если он появится сразу после визита Ратлиджа. Может быть, викарий? Но и этот вариант не показался надежным. Саммерс заподозрит неладное.

Он увидел, что навстречу идет миссис Уинслоу — опустив голову, глядя себе под ноги, в руке корзинка с покупками. Может быть, ее послать? Но под каким предлогом? У нее нет детей, которые учатся в школе. Нет и причин там появляться.

Позади нее он увидел клерка из конторы Тирела Пирса, Старрета, он спешил к пивоварне с конвертом в руках.

Ратлидж коснулся полей шляпы, приветствуя миссис Уинслоу, а когда она прошла, остановил клерка.

— Сэр? — Тот удивленно посмотрел на инспектора.

— Мне нужна ваша помощь, Старрет. Не могли бы вы пройти в школу и передать от меня сообщение для миссис Фаррелл-Смит? Она сейчас в школе, в своем кабинете. Надо, чтобы это выглядело, как будто ее срочно просил прийти мистер Тирел Пирс.

— Но он не просил, а мне срочно надо вернуться в офис.

Ратлидж терпеливо улыбался.

— Я бы хотел пригласить миссис Фаррелл-Смит со мной поужинать. Но мы немного с ней разошлись во мнениях, и боюсь, она не примет приглашения от меня. Но вы поможете мне ее выманить из школы, и тогда я смогу поговорить с ней.

— Но, сэр, мистеру Тирелу не понравится, он очень строг…

— А я могу быть еще более строгим.

Ратлидж взял из рук Старрета конверт и написал на нем: «Должен видеть вас немедленно». И подписался: «Тирел», надеясь, что она не определит почерк.

— Но, инспектор…

Ратлидж потерял терпение.

— Чем скорее вы отправитесь, тем скорей вернетесь в свой офис. И сделайте вид, что вы действительно явились по поручению Пирса. Если вы провалите мне дело, я найду повод на вас нажаловаться мистеру Пирсу.

Старрет бросил на него злобный взгляд и пошел к школе.

Ратлидж ждал. Прошли минуты — никто не появлялся — ни миссис Фаррелл-Смитт, ни клерк.

Если там Саммерс, он дал ему второго заложника.

Еще пять минут прошло. Он нетерпеливо ходил взад-вперед под любопытными взглядами прохожих.

Пора было вмешаться. Он надеялся, молился, что не послал на смерть еще двоих. И вдруг из-за угла показались миссис Фаррелл-Смит и за ней Старрет.

Ратлидж перевел дыхание.

Увидев его, она еще издалека крикнула:

— Зачем вы пошли к Тирелу, вы же обещали! Я вам поверила!

Он кивком отпустил Старрета, и тот радостно потрусил к своей конторе. Когда она подошла, Ратлидж взял ее под руку и повел к гостинице.

— Ничего больше не говорите, — тихо сказал он. — Просто идите со мной и молчите.

Она пыталась выдернуть руку, но выражение лица инспектора ее остановило.

— Вы нашли Дэниела, — с надеждой сказала она.

— Боюсь, что нет. По крайней мере, не думаю, что так. Уходя от вас, обернувшись, я увидел тень человека в окне, прямо над вами.

Она становилась в испуге, но он потянул ее дальше.

— Не здесь. В гостинице. Мы уже достаточно привлекли внимания.

— Вы уверены? — Она тоже понизила голос. — Может быть, игра света и тени? В школе никого нет. Я бы услышала.

— Я не ошибся. Вы уверены, что сын зеленщика не пришел к вам сегодня?

— Никто не должен был прийти. Все знают, что школа закрыта, я зашла туда на минутку, принесла документы, но потом решила поработать с полчаса. — Она вздрогнула. — А если бы я поднялась в шестой класс случайно и встретила его? Он ведь знает школу прекрасно, все ее уголки.

— Сколько дверей в здании?

— Сейчас подумаю. Главный вход. Боковой, в него вы вошли со мной. Из сада на кухню. Терраса с балконной дверью, где мы пьем чай, и дверь в подвал с углем. Слишком много, он ускользнет, как только вы войдете в школу.

— Мы должны подождать темноты. У нас мало людей, придется привлечь еще от инспектора Нормана, чтобы перекрыть все выходы.

— Школе не будет причинен ущерб? Я отвечаю перед опекунским советом, — миссис Фаррелл-Смит повертела кольцо на пальце, — моя тетя решила, что я слишком молода, чтобы распоряжаться всем одна. Поэтому есть опекунство, и они выставят мне счет.

В холле гостиницы у стойки слышались громкие голоса. Это инспектор Норман спрашивал Ратлиджа.

Ратлидж извинился перед миссис Фаррелл-Смит и подошел.

— Мы закончили только что обыскивать подземные ходы под развалинами замка, но его там нет. Хочу, чтобы вы поехали и взглянули на то, что мы нашли в одной из пещер, — сказал Норман.

— Дайте мне пять минут.

Ратлидж вернулся к миссис Фаррелл-Смит:

— Я должен идти. У вас есть место, где вы будете в безопасности? Домой лучше не возвращаться.

Женщина была напугана и бледна.

— Вы ведь не думаете, что он пришел в школу, чтобы убить меня? Меня вообще не было здесь, когда его дразнили.

— В данных обстоятельствах будет лучше, если вы отправитесь вместе с нами в Гастингс, — сказал Ратлидж. — Посидите пока в полицейском участке. Там безопасно и даже комфортно, если они, конечно, постараются.

Миссис Фаррелл-Смит безропотно последовала за ним на улицу, где их уже ждал инспектор Норман.

— Я все объясню по дороге, — сказал ему Ратлидж, — миссис Фаррелл-Смит сейчас под охраной закона.

Норман ответил кратко:

— Поспешим.

Они заехали в полицейский участок, потом направились в Гастингс. Там Ратлидж и инспектор Норман посетили пещеры в скале, на которой Вильгельм Завоеватель построил замок. Ходы под замком прямиком вели к пещерам. Похожую картину Ратлидж видел в Дувре. Человек научился использовать природу в своих целях, найдя применение и этим пещерам. Вот и теперь предприимчивые люди старались всякими ухищрениями привлечь как можно больше туристов, которые приходили сюда развлечься в дождливые дни. У одной из пещер стоял раскрашенный ослик, грубо сделанный из дерева и гипса и впряженный в тележку, нагруженную тюками шелка, табака, ящиками виски и другой контрабандой. Над входом висела картина — контрабандисты, разгружающие товар с рыбацких французских лодок. Люди, стоя по колено в воде, передавали друг другу ящики с товаром, а тележки с осликами уже ждали, готовые поднять товар в пещеры.

Норман быстро провел Ратлиджа за ограждение, которое должно было удерживать излишне любопытных от проникновения в глубь пещеры, и вскоре они оказались на месте. Там дежурил констебль. Керосиновая лампа освещала убежище с раскладной туристической койкой и сундуком, на крышке которого стояла лампа. Воздух был сырой и затхлый. Норман подошел к сундуку, открыл крышку, посветив внутрь лампой. Там лежала темная рабочая одежда, банка с черной жирной краской, коврики и термос с водой. В углу пара метел, которыми пользовались чистильщики каминных труб.

Он мог сюда приходить, переодеваться, менять облик. Рабочий, который возвращается домой, с метлами на плече, не привлечет внимания. Не очень изобретательно, но эффективно.

Ратлидж чувствовал, как усиливается приступ клаустрофобии, но пока держался. Взял из сундука рубашку, оценил ее размер.

— Вполне подходящий для человека, которого я видел тогда в отеле. Средний рост, среднего сложения. Как он входил и выходил незаметно?

— Это не трудно после наступления темноты, замок на входе просто бутафория. Конечно, официально сюда не разрешено приводить туристов, но особого вреда от этого нет, и власти закрывают глаза.

Ратлидж спешил выйти на воздух, чувствуя, как нарастает паника.

— В таком обличье он вряд ли мог появиться в отеле «Белый лебедь». А в наряде джентльмена не мог гулять по Истфилду. Вы нашли гарроту?

— Нет, черт возьми. И никаких медальонов, ничего.

— Значит, он взял их с собой и, думаю, готовится убить снова. Саммерс в конце войны был при похоронной команде. Он повидал там много медальонов и мог легко скопировать. Использовать имя любого солдата, которого знал. Он не хотел использовать имена убитых — привидения не убивают. Он хотел, чтобы мы объездили пол-Англии, разыскивая этих людей. Напускал туману, отводя нам глаза. Но кажется, я теперь знаю, где он сейчас прячется. И мне нужна ваша помощь, чтобы его взять.

Норман кивнул. Трое полицейских покинули пещеру.

Выйдя наконец на солнечный свет и вздохнув с облегчением, Ратлидж рассказал инспектору о своем визите в школу.

— Могу прислать достаточно людей, чтобы перекрыть выходы. Но кто пойдет внутрь? Не удивлюсь, если он вооружен, — сказал Норман.

— Я пойду. Впрочем, думаю, что он захочет задушить меня гарротой, а не застрелить.

— Кстати, для вас сообщение из Ярда. Майклсону уже лучше. Он давит на доктора, чтобы тот его выписал. Хочет у вас снова забрать дело.

— Хотеть — не значит получить, — отмахнулся Ратлидж. — Если я прав и Саммерс прячется в школе, мы сегодня должны взять нашего исключительно неуловимого друга.

И тут же услышал ворчанье Хэмиша: «А что, если он окажется умнее тебя?»

Глава 24

Ратлидж повез миссис Фаррелл-Смит обратно в Истфилд. Она сидела рядом, храня молчание. Еще раньше она согласилась снять временно номер в гостинице «Приют рыбака». Предосторожность не помешает.

— Поскольку во всем, что случилось, есть и часть моей вины, я могу вам кое-что сообщить, — вдруг сказала она.

— Так вы знаете, где находится Дэниел Пирс? — спросил Ратлидж, не глядя в ее сторону.

Подумав немного, она ответила:

— Когда он пришел ко мне и сказал, что покидает Истфилд и никогда больше не вернется сюда, я так разозлилась, что схватила первую попавшуюся под руку вещь, это оказалось пресс-папье, и швырнула в него, попала прямо в лицо. Я стояла в ужасе, не в силах тронуться с места, а он просто повернулся и ушел. — Она откашлялась, как будто у нее вдруг пересохло в горле. — Я пыталась себя убедить, что это все война и опасность, которой он подвергался каждый раз, закладывая взрывчатку. Но ему не стоило мне лгать.

Ратлидж насторожился. Неужели Дэниел Пирс рассказал ей о Пегги Уинслоу? Или она сама догадалась?

— В чем он вам солгал? — спросил он, потому что она снова замолчала.

— Понимаете, это просто смешно, ведь Дэниел был самым интересным мужчиной, которого я когда-либо встречала в жизни, всегда был веселым повесой. Я не видела его ни разу грустным. И во Франции солдаты обожали его. И вот он стоял передо мной и говорил, что решил перейти в католицизм и стать монахом. Если он не любил меня, не хотел жениться, я бы это приняла. Если хотел забыть войну, я помогла бы ему в этом. Но он хотел, чтобы я его поняла. И только когда начались все эти убийства, мне показалось, что я поняла смысл сказанного им. Ведь к тому времени я уже нашла гарроту. В общем, я подумала, что он стал сходить с ума, понял это и не хотел меня пугать. Я решила, что если найду его перед тем, как найдет полиция, то смогу спасти. — Она повернулась к Ратлиджу, глядя на него так печально, будто ждала, что он объяснит ей смысл поступка Дэниела и уверит, что Дэниел ее любит и вернется к ней.

— Поэтому вы решили солгать, что видели мой автомобиль у церкви, когда увезли инспектора Майклсона? Вы решили, что это была машина Дэниела.

— Да. Простите меня, но я бы снова так поступила, если бы считала, что это его защитит.

Ратлидж раздумывал над ее словами. Наверное, Дэниел Пирс сказал этой женщине голую правду. Он бежал от мира, в котором не мог больше жить, но не из-за войны, как ей хотелось верить, а из-за несчастного брака Пегги с Вирджилом Уинслоу, с чем он не мог смириться, но чего не мог изменить. Теперь ясно, почему он совершил такой странный поступок и почему полиция не могла его отыскать. Они не там искали.

— Он мог сказать вам правду, если действительно искал покоя и мира, который вы не могли ему дать. И просил прощения.

Ратлидж надеялся, что тщательно подобранные слова принесут ей хоть какое-то облегчение и немного успокоят. Но ей не нужны были подобные объяснения, она жаждала подтверждения собственной надежды, что Дэниел вернется к ней.

Она откинулась на спинку сиденья.

— Значит, он хотел мне сказать, что с ним все будет в порядке, верно? Что я должна набраться терпения, пока он выздоровеет.

Ратлидж оставил все как есть. Ей легче жить с такой перспективой на будущее, чем с горькой правдой. Она любила с отчаянием, на грани безумства и так же яростно сможет ненавидеть. А Пегги Уинслоу слишком уязвима. Время не всегда лечит, не говоря уж о том, что у каждого своя мера терпения. Все зависит от того, кто и сколько может ждать.

Когда они подъезжали к гостинице, миссис Фаррелл-Смит сказала:

— Прошу вас. Разрешите хоть чем-то помочь, найдите мне занятие. Я отвечаю за школу. Что, если он захочет ее сжечь? Мало ли что ему придет в голову, чтобы замести следы. Я не смогу сидеть здесь и ждать.

Когда ей выдавали ключ от номера, Ратлидж попросил у клерка ручку и бумагу и сказал, что ей надо сделать.

Он уже распорядился по поводу наблюдения за школой, однако преступник был хитер. Ратлидж не мог не восхищаться его способностью предугадывать и противостоять действиям полиции. Уокер согласился с инспектором, что они снова могут его упустить. Добыча может ускользнуть от охотников в очередной раз. Невозможно было незаметно следить за всеми выходами днем. Позади школы начинался открытый луг, который также не мог служить укрытием.

— Если он почуял, что вы его заметили, он уже ушел, — сказал Уокер, — я рассчитываю лишь на то, что месть настолько захватила его, что он пренебрежет подозрительностью и не захочет упустить шанс. Убедит себя в том, что вы его не видели.

Ратлидж мысленно представил улицу перед школой.

— А если из лавки зеленщика, у них есть первый этаж.

Уокер скептически отозвался:

— Вы сможете оттуда видеть главный вход, и это все.

— Тогда подождем до темноты и потом его окружим.

Ратлиджу надо было принять еще кое-какие меры. Он провел некоторое время, закрывшись с помощником хозяина скобяной лавки, и остался вполне удовлетворен консультацией, там полученной.

До темноты оставалось еще время. Он обошел прилежащие фермы, не теряя школу из поля зрения. Хотелось верить, что Саммерс не покинул пока школу. Ратлидж поговорил с каждым, кто мог быть следующим в предполагаемом списке убийцы, и предупредил, чтобы остерегались. Он нашел всех, кроме Таттла. Его мать сказала, что сын отправился в Гастингс и не приедет до утра. У него там девушка.

Тем не менее Ратлидж велел Уокеру проследить, если племянник все-таки вернется в Истфилд, и предупредить его. Между влюбленными все может произойти.

К заходу солнца прибыл инспектор Норман со своими людьми. Они сразу направились в церковь, чтобы не привлекать внимания. С Норманом прибыл сержант Петти и двое других констеблей, крепких, уверенных в себе мужчин.

По просьбе Ратлиджа за это время миссис Фаррелл-Смит начертила план школы и указала на нем все уличные двери. После того как каждого полицейского прикрепили к определенному выходу для наблюдения, констебль Уокер дал им указания, как пройти туда незамеченными. Самым трудным было следить за главным входом, даже используя как прикрытие темноту. Было решено занять этот пост последним, после того как все другие посты будут заняты.

— У вас будет всего несколько минут туда добраться, и надо быть там к тому времени, когда окончательно стемнеет. И не входите в школу, что бы там ни происходило. Надо его окружить, остальное предоставьте мне, — инструктировал подчиненных Ратлидж. — Учтите, он очень опасен. Если нападет, у вас почти нет шансов. Если понадобится остановить его, примените дубинку. И подайте сигнал. Длинный свисток, если увидите, что он направляется в вашу сторону. Два коротких, если нужна помощь. Один короткий и один длинный, если увидите, что он выходит из школы. Понятно? Хорошо. Есть вопросы?

Ратлидж вывел полицейских из церкви, они постояли немного, чтобы глаза привыкали к темноте. Потом разошлись по своим местам. Ратлидж повернулся к инспектору Норману, который должен был охранять главный вход.

— Я войду в ту боковую дверь, которую показывал вам на плане, потому что уже был там и мне знакома обстановка. Ваше задание — подстраховать всех, но оставайтесь снаружи. Если найду внутри кого-то, буду знать, что это убийца.

— Вам надо бы оружие.

Ратлидж ответил угрюмо:

— У меня оно есть.

Он смотрел, как инспектор Норман исчез в темноте церковного двора, услышал, как скрипнули ворота, когда тот вышел на улицу.

Все. Остается только выждать, когда все займут свои места. Прошло пять минут. Пора.

И вдруг снова послышался скрип ворот. Он замер.

Хэмиш крикнул: «Берегись!»

Ни Норман, ни его люди не могли вернуться.

Ратлидж стоял недалеко от колокольни, лицом к дому викария. Он тихо двинулся к воротам, стараясь не запнуться о надгробные камни в густой траве. Тьма сгустилась, невозможно было определить, куда пошел человек.

Снова ложный след.

Ратлидж знал, что это так. Значит, Саммерс видел, как он уходил из школы, как остановился и стал смотреть на окна. А вскоре за миссис Фаррелл-Смит пришел человек. Но тогда у Ратлиджа не было выбора. Он не мог оставить ее в школе наедине с убийцей. Зверь снова обманул охотника — каким-то образом сумел ускользнуть. Вероятно, через сад позади дома, еще раньше, чем миссис Фаррелл-Смит покинула школу.

А теперь убийца где-то здесь, поблизости. В церковном дворе.

У Ратлиджа был острый слух, но у Хэмиша острее: «На лестнице у дома викария».

Ратлидж уже и сам услышал негромкие шаги, человек спустился по ступеням дома, потом шаги стихли, когда он ступил на густую траву. Ратлидж понял, что он обходит дом викария с той стороны, которая смотрит на церковь.

Где опять викарий, мистер Оттли?

В такой час он должен быть в кровати, где еще? Но там ли он? Сквозь задвинутые шторы кабинета пробивался свет.

В этот момент дверь дома открылась, на лужайку перед домом упала яркая полоса света, и раздался голос викария:

— Рад, что ты пришел, Таттл. Ты принял правильное решение. Если мисс Ланг приняла твое предложение, буду счастлив назначить дату оглашения и обвенчать вас.

Таттл. Племянник констебля Уокера. Какого дьявола он делает в Истфилде, когда должен остаться в Гастингсе? И почему не пришел к викарию до наступления темноты, когда здесь была вся полиция? Проклятый идиот!

— Благодарю вас, отец Оттли, и еще раз прощу прощения, что явился так поздно, но мы потеряли счет времени, Нэн и я. — Парень рассмеялся счастливым смехом влюбленного. — Остается порадоваться, что, когда мы поженимся, мне не придется каждый день добираться до Гастингса и ночью возвращаться обратно.

Мистер Оттли тоже рассмеялся. Мужчины пожелали друг другу спокойной ночи. Дверь закрылась, и наступила темнота. Ратлидж на несколько секунд потерял способность видеть. Но мог слышать, как Таттл идет от двери дома, потом поворачивает к воротам. Он выбрал короткий путь к дому. В этот момент по дороге в направлении Гастингса промчался грузовик, и свет фар скользнул по стене церкви к воротам.

Ратлидж на мгновение увидел картину, которую зафиксировал его мозг, — на дорожке у ворот замер Таттл, повернув голову в сторону грузовика. А в тени, у стены дома викария, стоит, прижавшись к стене, человек, притаившийся всего ярдах в десяти от Таттла.

Значит, Таттл и был на этот раз его очередной жертвой.

Ратлидж мог либо крикнуть, предупредить и таким образом рискнуть снова потерять Саммерса, либо встать между Таттлом и убийцей.

Таттл в это время, тихо насвистывая, вышел за ворота и обернулся, чтобы прикрыть их за собой.

Какое-то движение, промелькнувшая тень привлекла его внимание, и он остановился, глядя в темноту.

— Кто здесь? — спросил он громко.

И вдруг раздался тихий голос, человек как будто боялся быть услышанным.

— Помнишь меня, Таттл?

Теперь их разделяла низкая стена, отгораживающая церковный двор. Таттл сказал настороженно:

— Не узнаю голос. Кто вы? И что вам надо?

— Хочу поздороваться. Вспомнить старое доброе время.

— Вы ошиблись, наверное.

Таттл повернулся и пошел прочь к дальней калитке, которая выводила к Гастингс-роуд. Он шел осторожно, стараясь не запнуться в темноте о камень.

Он прошел футах в десяти от Ратлиджа, но все внимание и слух инспектора были устремлены назад, где стоял незнакомец, — и не напрасно. Снова послышался красноречивый скрип ворот. Теперь Таттл ускорил шаг, стараясь поскорей выбраться на дорогу, осознав вдруг, в какой опасности находится. На дороге было светлее, там стояли дома, он мог постучать в дверь или крикнуть громко, позвать на помощь. Даже мог успеть добежать до «Приюта рыбака».

Ратлидж видел, как его преследователь перелез через стену, спрыгнул и устремился в погоню.

Он снова взглянул на Таттла, который теперь непрерывно оглядывался. И вдруг бросился бежать, выскочил на дорогу и понесся по ней в сторону гостиницы.

«Берегись!»

Его снова спас Хэмиш.

Вероятно, Саммерс заметил Ратлиджа, который стоял под деревом, наблюдая за Таттлом, потому что изменил направление, чтобы поменять ускользавшую от него жертву на ту, что была поблизости.

Звук, раздавшийся в ночном воздухе, не поддавался определению, но не застал Ратлиджа врасплох. Он успел упасть на колени, не давая возможности накинуть гарроту себе на горло. Она царапнула его по голове, и Ратлидж услышал, как человек сзади выругался.

Ратлидж стремительно выпрямился, сбил нападавшего с ног, и оба покатились по плитам двора, нанося друг другу удары вслепую, в темноте, в густой тени церковной колокольни.

На мгновение Ратлиджу удалось схватить врага за предплечье, он хотел завернуть ему руку за спину, но поскользнулся на примятой траве, и Саммерсу удалось вырваться. Он побежал, но тут же упал, запнувшись о камень. Ратлидж бросился на него, промахнулся и увидел, как Саммерс метнулся к портику, где стояла непроглядная тьма.

Ратлидж преследовал его по пятам. Догнав, бросился на него сзади, повалил, оба упали, сильно ударившись о землю.

Пока Ратлидж приходил в себя, противник, оказавшийся проворнее, побежал к западному входу в церковь, откуда и появился. Открыл дверь и попытался захлопнуть ее перед носом Ратлиджа, при этом зажав ему руку, которой инспектор хотел придержать створку. Стиснув зубы от боли, Ратлидж навалился на дверь всем телом. Неожиданно Саммерс отскочил, и Ратлидж со всего маху влетел внутрь, ударился о стену, чуть не разбив голову о статую святого. Использовав стену как опору, он оттолкнулся и успел перехватить Саммерса, когда тот хотел ускользнуть в ризницу. Ратлидж последовал за ним, и в этот момент в темноте что-то коснулось его лица, он невольно отшатнулся, но тут же понял, что это не рука Саммерса, а болтавшийся конец веревки колокола. Он крепко ухватился за него, подпрыгнул и повис всем телом. Наверху резко и громко отозвался колокол. Два коротких свистка. Или удара колокола. Но он не успел повторить еще раз свой маневр, так как Саммерс набросился на него сбоку, оттолкнул, гаррота на этот раз его задела сбоку, скользнув по уху. Ратлидж отшатнулся, в темноте налетел на столик, где обычно лежала церковная утварь, тяжелый стол перевернулся, задев ногу Саммерса, тот вскрикнул от боли. Силы были равными, но у Ратлиджа было преимущество в росте. Он снова нащупал веревку, схватил ее и теперь прыгнул выше, но Саммерс не дал ему приземлиться, схватил за лодыжку и потащил. Ратлидж удержал в руках веревку, и, прежде чем Саммерс успел его оттащить, колокол ударил второй и третий раз.

Пнув ногой наугад, Ратлидж попал Саммерсу по шее, отчего тот вскрикнул и схватился за горло, выпустив при этом ногу врага. Ратлидж спрыгнул на пол, метясь в Саммерса. Но промахнулся и тут же получил удар кулаком в челюсть. Голова его мотнулась назад, из глаз посыпались искры. Воспользовавшись его замешательством, Саммерс вновь бросился на Ратлиджа, но тот сумел вырваться, со всей силы оттолкнув при этом Саммерса. Саммерс наступил на какой-то предмет, валявшийся на полу, начал падать назад, но Ратлидж его удержал, успев схватить за лацкан, и нанес удар туда, где, по его определению, должно было находиться солнечное сплетение. Саммерс резко выдохнул, согнулся, пытаясь восстановить дыхание. Ратлидж уже хотел повторить удар, как вдруг дверь церкви распахнулась и луч фонаря высветил их обоих.

Они застыли, моргая, ослепленные. Раздался гневный голос мистера Оттли:

— Это Божий храм. Убирайтесь отсюда.

Саммерс вырвался из рук Ратлиджа, толкнул викария и убежал.

Викарий, потеряв равновесие, свалился, увлекая Ратлиджа, фонарь покатился со стуком по каменным плитам, свет от него описывал слепящие круги. Ратлидж стряхнул с себя викария и бросился за Саммерсом, понимая, что тот не мог далеко уйти.

На этот раз гаррота попала в цель. Пролетев через голову Ратлиджа, петлей захлестнула горло так быстро, что он не успел ее остановить.

Саммерс давил со всей силой, вызванной яростным желанием прикончить, наконец, противника.

Ратлидж развернулся, вытаскивая револьвер из кармана, и с силой нанес им удар Саммерсу по голове. Тот сразу упал, выпустив гарроту из рук.

Дверь церкви распахнулась, появился викарий с фонарем. Увидев инспектора, он растерянно направил свет ему в лицо.

— Светите в ноги, черт возьми! — крикнул Ратлидж.

Викарий повиновался.

— Кто это? — Он вглядывался в неподвижное лицо Саммерса. — Никогда его раньше не видел. — В голосе слышалось нескрываемое облегчение.

— Думаю, что это Томас Саммерс.

Викарий наклонился над Саммерсом:

— Уверены? Но он совсем не похож на того мальчика, которого я знал.

— Вы не видели его пятнадцать лет. Он изменился. Успел пройти войну.

Оттли показал на кровь на лице Саммерса:

— Вы его убили?

— Нет. Но когда придет в себя, голова у него изрядно поболит, — с удовлетворением сказал Ратлидж и засунул револьвер обратно в карман.

Что-то в голосе инспектора заставило викария направить свет на его лицо.

— Во имя Господа, что это у вас…

— Гаррота. Он пытался убить меня.

Оттли хотел еще что-то сказать, но в это время послышались громкие голоса от дороги, и вскоре появился Норман.

— Что тут происходит? — крикнул он еще издалека и, приблизившись к ним, начал рассказывать: — Мы услышали колокол, но в тот момент Петти увидел свет в окне школы и скользившие тени. Он был уверен, что в здании кто-то есть. Я вошел туда сам. Никого там не оказалось, только горела свеча и над ней висела бумажка. Бумажка двигалась, создавая иллюзию присутствия. Тогда мы побежали к церкви. — Норман переводил взгляд с викария на Ратлиджа и тут заметил наконец лежавшего у ног инспектора человека.

— Он покинул школу давно, еще перед тем, как мы здесь собрались. Он шел за Таттлом. Вел его от Истфилда до Гастингса и обратно. Но не успел убить, тут появился я, — объяснил Ратлидж.

Норман взял фонарь из рук викария и осветил Саммерса.

— Подержите так. — Ратлидж нагнулся и обыскал его карманы. Там ничего не оказалось. Кроме медальона в нагрудном кармане для жертвы.

Ратлидж прочитал имя, ничего не сказал и передал Норману. Тот, приблизив фонарь, тоже прочитал.

— Он был для вас, хотя и не хочется так говорить. Берти Граймс, капрал, Йоркширский батальон.

Он отдал медальон Ратлиджу и тут заметил гарроту вокруг его шеи.

— Что это у вас? — Он вгляделся.

Ратлидж снял с шеи гарроту и отдал Норману.

— Орудие убийства.

— Это гаррота, — сказал Уокер и взял ее у Норманна. — Господи, а это что такое?

Ратлидж дотронулся до подобия ошейника, прикрывавшего горло. Они с помощником хозяина скобяного магазина провели за работой немало времени, и результатом стало это изделие, придуманное ими как спасение от гарроты.

— Латный воротник. Или, скажем, его подобие. Что-то вроде этого носили рыцари на плечах и шее, как защиту от удара мечом или копьем. Скобяных дел мастер для меня изготовил. Только теперь его надо снять, и чем скорее, тем лучше. А Саммерса надо немедленно отнести к доктору Гудингу, кажется, я ударил его сильнее, чем рассчитывал.

Пока они тащили Саммерса к доктору на столе, который им вынес викарий из церкви, он пришел в себя. Сначала не мог понять, что происходит. Потом, наконец все вспомнив и осознав, попытался вырваться, но был усмирен сильными руками констеблей. Поняв тщетность попыток, он смирился, только прикрыл глаза рукой.

Доктора подняли с постели, он осмотрел Саммерса и сказал, что его можно везти в Гастингс для предъявления обвинения в нескольких убийствах. Ратлидж, стоя среди окруживших преступного пациента полицейских, сказал:

— Норман, свяжитесь с полицией Дувра и попросите бывшего сержанта Белла привезти к нему свидетеля, который находится у него, и как можно скорее. Это поможет быстро распутать дело.

— Кто такой Белл? И как зовут этого свидетеля? Надеюсь, что человек, который сейчас перед нами, Саммерс, так?

— Да, это Саммерс. Белл объяснит вам сам. А сейчас прошу дать мне возможность побыть с арестованным пять минут наедине.

Все вышли, хотя Норману эта просьба явно не понравилась.

Когда дверь закрылась, Ратлидж спросил:

— Ваша жена еще жива? Если вы скажете мне о ней, это может спасти вас от повешения.

Саммерс пристально смотрел на него.

— Почему я должен помогать полиции?

— Неужели вы ненавидите ее так же сильно, как остальных?

— Я никогда не испытывал к ней ненависти. Мне нужны были ее деньги, — холодно сказал Саммерс.

— Но вы не унаследовали бы ее состояние, если бы убили ее. А если она еще жива и вы обращались с ней неплохо, она могла бы оплатить ваших адвокатов.

— Не думаю, — сказал он мрачно, — я убил ее проклятую собачонку. Так что нет шансов.

Значит, миссис Саммерс еще жива. Где же она?

— Даю вам время до девяти утра обдумать все и рассказать мне.

Саммерс потрогал голову, где расплылась кровь.

— Какого дьявола вы так сильно меня стукнули?

В голосе его слышались жалобные нотки.

— Не надо было лезть на меня со своей гарротой, — сказал Ратлидж жестко. — Почему вы не остановились вовремя? Вы могли остановиться и свалить вину на Хопкинса. Неужели чувство мести было таким непреодолимым, что стоило казни через повешение?

— Сначала это было чувство мщения. Я обдумывал долго, вынашивал планы и в конце концов решил, что пришло время показать им, что я не слабак. Когда они умирали, они были совершенно одиноки, такими, каким был я в детстве. Одинокая смерть в ответ на одинокую жизнь. — Лицо Саммерса приняло странное выражение, что заставило Ратлиджа приглядеться к нему более внимательно. — А потом мне понравилось планировать, выслеживать и убивать. Как будто я снова на войне. Тогда я не осознавал, что это и были счастливейшие моменты в моей жизни. Выслеживая, убивая, я чувствовал себя вновь живым, полным сил и энергии. — Помолчав, он спросил: — Вы ведь были на войне, наверное, понимаете, о чем я? Вы испытывали подобное чувство?

Ему страстно хотелось в этот момент услышать подтверждение, что не только он, но и другие чувствуют ту же страсть убивать.

Ратлидж вспомнил грязь окопов, запах войны, изувеченные и разорванные тела, окровавленные куски плоти. Сколько требовалось сил, чтобы все это выдержать и еще командовать людьми, посылая их на смерть. И видеть, как они гибнут, один за другим.

— Нет, — сказал он. — Никогда. И слава богу.

Он повернулся и вышел. Сказал Норману, что Саммерс теперь в его полном распоряжении. Тот подозрительно на него посмотрел.

— О чем вы говорили? — спросил он. — Я хочу знать.

— О войне, — кратко ответил Ратлидж и покинул дом доктора Гудинга.

Глава 25

На следующее утро свидетеля — маленького терьера Маффина доставили в полицию Гастингса. Норман приказал привести Саммерса. Тот сел на стул и застыл в упрямом молчании. Когда Ратлидж открыл дверь в кабинет Нормана, сержант Белл отпустил поводок, Маффин вбежал и остановился как вкопанный — он увидел Саммерса. Потом суетливо принялся бегать по комнате, опустив голову и напряженно обнюхивая следы в поисках другого человека, которого здесь не было.

Белл, наблюдая за поведением своего подопечного, воскликнул:

— Боже мой!

— Уберите его отсюда! — потребовал Саммерс, поджимая под себя ноги. — Проклятый пес кусается!

Маффин посмотрел на него, зарычал, оскалившись, но пока не нападая.

Ратлидж приказал:

— Говори, или я запру его вместе с тобой в камере.

— Уберите его, — взвизгнул Саммерс, — будьте вы прокляты со своими штучками!

Но Ратлидж и не подумал убрать Маффина, холодно наблюдая, как тот подбирается к напуганному Саммерсу.

В отчаянии Саммерс лягнул ногой, пытаясь отогнать пса, и тут Маффин вцепился в его лодыжку, сжав зубы со всей силой, демонстрируя инстинкт, доставшийся ему от своих предков терьеров. Саммерс завопил от боли, вскочил, пытаясь стряхнуть собаку с ноги, но это было невозможно. Белл вышел из-за спины Ратлиджа, сделал шаг вперед, но инспектор остановил его, схватив за руку.

— Я скажу! — крикнул Саммерс. — Ладно, ваша взяла, только уберите его! Она в монастыре Святой Клары, в южной части Парижа.

Ратлидж припомнил, как Мередит Ченнинг говорила о монастырях.

— Как она там оказалась? — Он снова остановил Белла.

— Сказал, что у нее галлюцинации после травмы головы. — Саммерс теперь торопился высказаться, и это было понятно. — Что она частично потеряла память, что сознание у нее путается, она не понимает, что говорит, потому что у нее никогда не было никакой собаки, а мы никогда не были в Суссексе. Там отнеслись к моим словам сочувственно и согласились помочь.

Белл нагнулся, ухватил Маффина за ошейник и строго дал команду отпустить жертву. Только благодаря настойчивости сержанта пес разжал зубы. Саммерс наклонился над окровавленной ногой, сыпля проклятиями.

Белл недовольно сказал Ратлиджу:

— Вы поступили слишком жестоко, так нельзя.

— Это был единственный способ заставить его говорить, — отрезал Ратлидж. — Он долго убивал безнаказанно. Бросил несчастную, когда она стала бесполезна. Как и ее деньги.

Он повернулся на каблуках и вышел из кабинета, а Белл, успокоив с трудом собаку, отнес ее в машину, на которой приехал из Дувра.

Норман вышел вслед за Ратлиджем.

— А вы, оказывается, можете быть хладнокровным сукиным сыном, когда захотите. Схватив преступника и заставив его говорить, вы нейтрализовали Майклсона. Его выписывают завтра, но отправят в Лондон для дальнейшего выздоровления. Кстати, он, несмотря ни на что, отказывается снять с вас подозрения, клянется, что не уверен, кто на него напал. Но мы нашли автомобиль Саммерса, он такой же, как у вас. Миссис Фаррелл-Смит не солгала. Впрочем, не думаю, что у вас возникнут большие проблемы.

— Не имеет значения. — Ратлидж ни за что не признался бы ни перед Норманом, ни перед кем-то еще, что на самом деле это не так.

Норман спросил:

— Вот что мне интересно. Когда вы взяли свой служебный револьвер в Истфилд?

— Я его взял с собой, когда ездил во Францию. Сила привычки.

Ратлидж ушел. Норман задумчиво смотрел ему вслед.

Через две недели, когда Ратлидж дал свои показания следствию и на суде, он вернулся в Лондон и пригласил на ланч инспектора Камминса в тихий, уютный ресторан.

Появившись ровно в назначенное время, Камминс подсел к Ратлиджу и весело приветствовал его.

— Рад видеть, что вы выстояли. Из своих источников я знал, что риск был велик, все было на грани.

У Ратлиджа мелькнула безумная мысль, что Камминс имеет в виду не поимку Саммерса, а тот критический момент, когда он стоял на выжженной земле у Сомма и испытал судьбу, держа у головы револьвер, но выбрался живым, раздумав умирать. Разумеется, Камминс имел в виду Истфилд.

— Действительно, в этот раз моя судьба висела на волоске — или меня повесят за убийство, или я успею найти и арестовать настоящего убийцу.

— Почему он напал на Майклсона?

— Он увидел, как инспектор Майклсон стоит у могилы его матери, и решил, что тот копает в его прошлом. Это было не так, но инспектор Майклсон чуть не погиб. Пока Саммерс подгонял свой автомобиль, инспектор уже был у ворот, не было возможности применить гарроту, вот он и стукнул его гаечным ключом.

— Слышал, что кровожадный Майклсон пытался до последнего обвинить вас.

— Королевский адвокат, защищавший Саммерса, — Джулиан Халибертон проинформировал Майклсона, что его показания неубедительны, и ему пришлось официально меня реабилитировать.

Ратлидж не стал говорить, что потребуется время, пока впечатление от его ареста за попытку убить своего товарища полицейского забудется в Ярде. И то, что кто-то из коллег поверил в это, все еще ранит его.

Камминс хохотнул:

— Да, Халибертон дотошен, — потом посерьезнел. — Вы ведь понимаете, что вас не поставят на мое место. И все из-за этого проклятого дурака Боулса.

— Я и не ждал повышения, — сказал Ратлидж, хотя ему хотелось оказаться преемником такого человека, как Камминс.

— Теперь кое-что более важное, чем Боулс, — продолжил Камминс. Я еще не поблагодарил тебя за интерес, проявленный к убийству в Стонхендже. Вот уж не ожидал столько новой информации.

— Есть кое-что еще. Кажется, я знаю имя жертвы.

Камминс был ошеломлен.

— Не может быть… Каким образом…

— Мы размышляли, почему нож оказался в Гастингсе. Я был уверен, что существует какая-то связь. Но какая? Может быть, имя, самое популярное в Гастингсе?

— Робинсон? Тернер? Джонсон?

— Вильгельм Завоеватель. Первый нормандский король Англии. Отсюда Норман. Например, наш инспектор Норман, далеко ходить не надо. Пока я там находился, участвуя в следствии, я спросил у одного из констеблей, не пропал ли кто-нибудь из семьи инспектора в 1905-м? Сначала Петти решил, что я пытаюсь причинить неприятности их полиции и ее начальнику, но все же потом ответил, что в этой части Суссекса есть несколько семей Норман. И один из них, Уильям Норман, пропал без вести в Перу в 1906-м. Он был школьным учителем и хотел отыскать затерянный город инков. И получилось так, что в это время один американец нашел такой город. Мачу-Пикчу. В общем, Уильям Норман отплыл в Перу в июне 1905-го. Семья узнала, что он благополучно добрался до места, отправился с экспедицией в джунгли и пропал. Больше о нем никто никогда не слышал. А спустя семь лет он был объявлен погибшим.

— В Перу он отплыл из Гастингса?

— Он или кто-то под его именем.

— Значит, не Уильям Норман, так?

Ратлидж сделал знак официанту принести меню.

— Капитан одного из кораблей описал Нормана как тяжелого пассажира: он не покидал каюты, был зеленый, когда ступил на землю, и его не держали ноги. Но он твердил, что с ним все в порядке.

— Морская болезнь.

— Но учтите, что капитан раньше не видел этого Нормана, просто этот человек был в списке пассажиров, капитан его не рассматривал.

— Хмм… Полагаете, это был другой человек? Убийца?

— Наверняка мы никогда уже не узнаем. Но если это был убийца, он погиб в джунглях. Он был школьным учителем в одной из престижных частных школ Дорсета. Недалеко от Стонхенджа.

— Что преподавал?

— Историю.

— Путешествие в Перу тщательно спланировал или собрался мгновенно?

— Он предпринял все необходимые шаги за несколько месяцев.

Камминс покачал головой.

— Где работал тот учитель, который уговорил новоявленных друидов явиться в Стонхендж? — спросил Ратлидж.

— Вы видели дело. В частной школе в Дорсете.

— Может быть, его замучила совесть?

— Он был признан непричастным. Он не мог убить или втащить труп на жертвенный камень. Потому что рядом были его друзья, друиды.

— Вероятно, нет. А если кто-то знал, что они там будут, и специально отвез туда тело?

— Но как быть с Уилером? Его же опознали.

— Мы с вами знаем, как иногда проводится опознание такого, как Уилер. Вероятно, полиции Эдинбурга очень хотелось, чтобы это был именно он, чтобы избавиться от него навсегда. Я провел свое расследование. Был некий Уилер из Оркни, убитый в Галлиполи. Он эмигрировал в Австралию из Белфаста в 1904-м.

— Вот даже как.

— А где теперь тот школьный учитель?

Камминс поморщился:

— Умер от холеры в Индии. Копаясь в прошлом, Ратлидж, не всегда удается раскрыть преступления. — Он взял меню и, не заглянув в него, сказал: — Я был уверен, что это Уилер. Но мотива так и не обнаружил. Почему он был убит? Мы загнали себя в угол из-за отсутствия мотива. Это мне не давало покоя все эти годы. Несмотря на определенные прорехи в ваших доводах, вы тем не менее подошли близко к разгадке. Ближе, чем я.

— Но каким образом всплыло, что имя вашего дела — Чарльз Генри?

Камминс подумал.

— Был один адвокат по имени Чарльз Генри. И я при ком-то упомянул, что имя моего деда тоже Чарльз Генри. Чарльз Генри Камминс.

— Кто вас подслушал?

— О, я помню, кто там был. Тот самый предводитель друидов, школьный учитель. — Камминс улыбнулся. — Но прежде чем вы начнете делать выводы, скажу, что этот Чарльз Генри, адвокат, был уже старик, И умер вскоре после следствия. Он уже тогда был смертельно болен. — Камминс отложил меню и поднял стакан. — Я всегда считал вас хорошим полицейским, Иен. Боулс просто осел и проклятый профан.

Подошел официант, и Камминс, так и не открыв меню, заказал рыбу, предварительно осведомившись:

— Как у вас тут рыбные блюда?

Ратлдж вернулся домой в конце дня. Его ждало письмо от Розмари Юм. Оно было коротким.

«Время пришло, Иен. Ты приедешь?»

Он поставил в известность Ярд и направился прямиком в Чезуэлл. Приехал поздно, но Розмари его ждала. Войдя в дом, он сразу услышал хриплое дыхание Реджинальда. Розмари проводила его наверх, в комнату, которую занимал кузен ее мужа.

— Он хотел видеть тебя одного, — сказала она и вернулась вниз.

Реджинальд сидел в кресле, согнувшись, он пытался вдохнуть, видно было, что это неимоверно трудно. Увидев Ратлиджа, он кивнул ему, слабая улыбка показалась на его худом лице.

— Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. — Ратлидж, подвинув себе стул, сел с ним рядом. — Что я могу для тебя сделать?

Реджинальд согнулся, новый приступ был более продолжительным. Наконец он откинулся назад на подушки, совершенно обессиленный, не в силах говорить. Он с трудом поднял руку и указал на высокое бюро. Ратлидж прошел туда, открыл средний ящик. Он был пуст. В недоумении он посмотрел на Реджинальда.

— Слева, — прохрипел тот.

В ящике оказались два потайных отделения с каждой стороны. Конверт был засунут в самую глубину левого, виднелся только его край. Ратлидж вытащил его. Твердой рукой на нем было начертано: «Максвеллу Юму», но впоследствии перечеркнуто и заменено на его имя: «Иену Ратлиджу». Реджинальд написал второе имя много позже, потому что на первом чернила к тому времени уже выцвели.

— Этот?

Реджинальд кивнул.

Ратлидж вернулся и сел рядом.

— Открыть сейчас?

— Позже.

Они просидели так остаток ночи, больше в молчании, иногда Ратлидж спокойно говорил о войне, о жизни и о Максе.

Вскоре после рассвета Реджинальд протянул свою высохшую руку, и костлявые пальцы стиснули руку Ратлиджа с неожиданной силой. Ратлидж ждал.

— Прости меня, — раздался шепот.

— Прощаю от всего сердца.

— Честно?

— Бог — мой свидетель.

Спустя некоторое время в комнате наступила полная тишина, борьба за жизнь прекратилась. Ратлидж подержал еще некоторое время холодеющую руку, потом осторожно положил на колени ушедшего друга и закрыл ему глаза. Письмо он убрал в карман, чтобы не видела Розмари.

Он спустился вниз. Глаза Розмари были красными от слез, она пила чай. Молча подвинула к нему вторую чашку, он налил себе. Чай был еле теплым, но он выпил, чтобы составить компанию.

Розмари сказала:

— Я все-таки уснула. И вдруг проснулась, как от толчка, Не поняла сначала, что стало тихо.

— Я сам поговорю с мистером Гремлингом.

— Знаешь, он не хотел, чтобы звали священника. Сказал, что было бы неправильно просить Господа спасти сразу две души, его и Максвелла. — И, поколебавшись, спросила: — Он тоже убил себя, Иен?

— Нет, Розмари. Он просто перестал дышать.

— Я думала, почему он хотел, чтобы при его кончине присутствовал именно полицейский.

— Я сегодня там, наверху, не был полицейским. Я был ему другом. А мне приходилось сидеть около друзей, уходивших в мир иной, и раньше.

Она дотронулась до его руки:

— Прости и спасибо тебе.

Спустя полчаса он ушел, оставив ее неподвижно сидеть за столом. Надо было найти мистера Гремлинга.

Он не читал письмо до вечера следующего дня и вынул конверт, только когда пришел на могилу своего друга, Максвелла Юма. Реджинальд писал:

«Макс,

я не хотел отягощать твою совесть, перекладывая свой грех на тебя. Но завтра мой первый бой, и я могу погибнуть. Не хочется уносить с собой в могилу эту тайну, поэтому пишу тебе. Когда прочтешь, будешь знать, что я мертв и уже недостижим для рук правосудия. Должен сказать, что, будучи совсем молодым, я убил человека. Надо было тогда признаться. Но я испугался, и мои друзья, к которым я обратился, принимая во внимание все обстоятельства, сказали, что я просто сломаю себе жизнь, если пойду в полицию. Я послушался их, не потому, что они меня убедили, а потому, что мне хотелось в это верить. Был составлен продуманный план по моему спасению, который мы смогли осуществить.

Жертвой был Уильям Норман. Тебе знакомо это имя? Он уехал в исследовательскую экспедицию и не вернулся. Но дело в том, что отправился вместо него один бедный человек, которого мы одели как Уильяма Нормана и послали за океан, обещая, что через две недели у него будет обратный билет. И согрешили еще раз, потому что он умер там от лихорадки. В этом тоже моя вина.

Уильям Норман был школьным учителем и любил издеваться над людьми, получая от этого удовольствие. Садист, обладавший изобретательным умом, он принуждал своих учеников делать выбор. Например, солгать и оговорить друга, угрожая, что в противном случае скажет директору, что он сделал еще более страшный поступок. Украсть деньги и поклясться, что это сделал один из слуг, которого потом безжалостно наказывали, увольняли без рекомендаций. Когда очередь дошла до меня, выбор был особенно гнусным. Я отказался, сказав, что лучше умру, и он тогда сказал, что может мне помочь с этим, и показал нож. И еще назвал того, кого обвинят в моем убийстве. Я не знал, что мне делать. Тогда он сказал, что дает мне полчаса подумать и принять решение. И я принял. И сделал то, что казалось единственным выходом. Я схватил нож, лежавший на его столе, и, согнувшись, сделал вид, что убил себя. Он взял меня за волосы и поднял мою голову, и тут я с силой вонзил острое лезвие ножа в его тело, по странной случайности попав прямо в главную артерию. Он умер. Я не знаю, как у меня хватило силы духа смотреть, как он истекал кровью. Потом я все убрал, как мог, и пошел искать заведующего школой. Он позвал еще одного из молодых учителей, и мы втроем решили скрыть преступление. Я спросил, станет ли страдать семья Уильяма Нормана, и они ответили, что нет. Он с ними не поддерживал связь, давно отдалился. Это все, что я хотел узнать.

Если бы я выжил на войне, то сжег бы письмо. Не надо винить других, они не знали, что он вытворял, но поверили мне и сделали все, что в их силах, чтобы спасти меня».

Внизу стояла подпись Реджинальда и постскриптум:

«Иен,

я настоял на своем желании видеть тебя в свой последний час, потому что ты полицейский. Но наша дружба была искренней. Я не просил позвать священника. Означает ли это, что Уильям Норман в конце концов победил?»

Ратлидж перечитал письмо еще раз, сложил и вернул в конверт.

Показывать ли его Камминсу, которому известна большая часть истории? Он всегда был рьяным искателем правды, потому что был хорошим полицейским и его долгом было преследовать и ловить преступников. Но какой правды можно добиться сейчас, закрыв наконец дело и поместив недостающие кусочки в мозаику, когда все его участники уже вне досягаемости правосудия?

Ратлидж не знал ответа. Сейчас его долгом было похоронить умершего друга и оплакать его, как положено.

Хэмиш сказал: «Ты не жалеешь, что дал прощение до того, как узнал, о чем тебя просили?»

— Нет, — ответил Ратлидж, — потому что сам нуждаюсь в прощении.

Он вернулся в дом. Розмари была готова, настало время проводить Реджинальда в последний путь.

Content

Чарлз Тодд
Одинокая смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25