С.Ю. Нечаев

Реликвии и скоровища французских королей

Глава первая. Плащ святого Мартина Турского

Святой Мартин Турский (Sanctus Martinus Turonensis) — один из самых почитаемых святых во Франции — родился примерно в 316 году в римской провинции Паннония[1]. Город, в котором он появился на свет, назывался Сабария (ныне это венгерский город Сомбатхей).

С ранней юности, почти с детства, у Мартина не было выбора. Он рос в нехристианской семье, и его отец — уроженец Павии и высший офицер Римской империи — был сторонником военной карьеры сына. Именно поэтому, едва ему исполнилось восемнадцать лет, Мартин попал в Галлию, где ему пришлось нести воинскую службу в качестве офицера конной императорской гвардии. Его задачей была проверка постов, выставленных по ночам вокруг военного лагеря.

* * *

Зимой 338 года воинская часть, в которой служил Мартин, стояла возле галльского города Амьена. Было страшно холодно, и вот однажды, проезжая через городские ворота, Мартин встретил полуобнаженного нищего, почти совсем закоченевшего от стужи. Проходившие мимо не обращали на него никакого внимания. У Мартина ничего с собой не было, но его сердце сжалось от сострадания к этому несчастному бедняку. И тогда он, не раздумывая, скинул с себя теплый плащ и, разрезав его на две половины, одну отдал нищему, а сам закутался в оставшуюся половину.

После этого ночью Мартину было явление в сновидении Иисуса Христа, одетого в половину его плаща, и Спаситель сказал: «Мартин одел меня этим плащом».

Когда Мартин проснулся, он, как пишет его биограф Сульпиций Север, пораженный столь дивным видением, немедленно принял святое крещение.

* * *

После крещения Мартин оставил военную службу, которая была совершенно чужда его благочестивым наклонностям. Став гражданским лицом, он целиком отдал себя под духовное руководство Ил ария Пиктавийского, известного богослова и епископа города Пуатье. Иларий принял юношу с сердечной любовью и после непродолжительного испытания его характера посвятил его в экзорцисты[2].

Обратить в христианство отца Мартину не удалось, но, совершив трудное путешествие на родину, он сумел уговорить мать принять крещение. Находясь в Милане, он подвергся преследованиям со стороны ариан. В конечном итоге арианский епископ Авксенций изгнал Мартина из Милана, после чего он некоторое время жил отшельником-анахоретом на одном маленьком островке около Генуи. Потом он вместе с возвращавшимся с Востока Иларием Пиктавийским вновь перебрался в Галлию.

В Галлии в 360 году Мартин удалился в пустынь Лигюже, что в восьми километрах от Пуатье, где вскоре вокруг него возник небольшой монастырь. Этот монастырь стал первым на территории нынешней Франции. В нем Мартин служил Господу десять лет.

Важно отметить, что Мартин распространял на Западе традиции восточного, египетского монашества, во всем следуя преподобному Антонию Великому. Объясняется это тем, что восточные традиции были органичны для тогдашней Галлии, ведь христианское просвещение она приняла от Иринея Лионского, бывшего учеником Поликарпа Смирнского, который, в свою очередь, был непосредственно связан с апостолом Иоанном Богословом, главой Малоазийской церкви.

* * *

Мартин не хотел делать церковную карьеру, однако авторитет этого благочестивого и смиренного монаха очень скоро так вырос, что его стали называть святым. А потом его обманом, якобы для того, чтобы помолиться за одну больную женщину, вызвали в город Тур, и там народ буквально силой провозгласил его епископом.

Произошло это в июле 371 года. Мартину было тогда 55 лет, и ему были присущи редкостная доброта и заботливость, что в сочетании с мужественным и величавым обликом бывшего военного особенно располагало к нему людей. Став епископом, Мартин начал с еще большей энергией заботиться о больных, нищих, голодных, и он получил за это прозвище Мартин Милостивый. Одновременно он занимался обращением в христианство язычников.

Заняв епископскую кафедру, Мартин Турский почти одновременно основал ставшую знаменитой монашескую обитель в Мармутье, в трех километрах от Тура. Там были установлены обычные для восточного монашества правила: общность имущества, безусловное послушание, единократное вкушение пищи в течение дня, грубая и простая одежда.

Следует отметить, что впоследствии из Мармутье вышло немало епископов, славно потрудившихся на ниве распространения христианского просвещения среди кельтов язычников. Фактически этот монастырь стал центром христианской пропаганды в Галлии.

* * *

Святой Мартин Турский умер 8 ноября 397 года прямо во время молитвы в церкви города Канд, что под Туром.

Естественно, жители города Канд, где почил святой Мартин, хотели похоронить его у себя, однако жители Тура похитили тело, выбив окно церкви, и повезли покойного на лодке вверх по течению реки. Согласно преданию, несмотря на позднюю осеннюю пору, по пути следования лодки расцветали цветы и пели птицы.

О масштабах его популярности говорит тот факт, что на похороны святого Мартина Турского, которые имели место 11 ноября, собралось около двух тысяч монахов (в то время как в самом Мармутье численность братии не превышала восьмидесяти человек).

Можно смело утверждать, что ни один святой не пользовался такой посмертной славой на христианском Западе, как Мартин Турский. Никто из более древних мучеников не может в этом отношении даже сравниваться с ним.

О почитании его имени свидетельствуют тысячи храмов и поселений, носящих его имя (в настоящее время имя святого Мартина Турского носят более 230 коммун и более 4000 церквей во Франции). Для средневековой Франции он стал святым общенационального масштаба. Базилика Святого Мартина в Туре является величайшим религиозным центром меровингской и каролингской Франции, одним из главных центров религиозной жизни страны.

Со временем, наряду, например, со святой Жанной д’Арк, святой Мартин Турский стал считаться одним из пяти католических покровителей Франции. А его плащ, точнее, та его половина, которая, согласно легенде, осталась у Мартина после того, как он отдал вторую половину нищему, стал одной из священных реликвий французских королей.

Вторая часть плаща святого Мартина получила название «каппа» (cappa). Короли франков брали эту реликвию в боевые походы, где она должна была сохранить их от опасности поражения.

Кстати сказать, монастырь, основанный святым Мартином Турским в Лигюже, существует и поныне.

* * *

В завершение рассказа о святом Мартине Турском и его плаще хотелось бы отметить, что для этой священной реликвии французские короли выстроили в Париже специальное здание. Плащ на средневековом латинском языке, как мы уже говорили, назывался «cappa», поэтому сооружение получило название «cappella». Помимо плаща святого Мартина Турского в Парижской капелле хранились и другие символы королевской власти, государственная печать и королевский архив. Затем по аналогии с парижской капеллой этим словом стали обозначать и другие строения, связанные с почитанием святых мощей.

В конечном итоге слово «cappella» стало обозначать часовню, входящую в состав другого здания или же построенную отдельно. При этом капеллы часто имели алтарь, то есть представляли собой полноценные церкви, но более частного предназначения (например, домовые церкви).

Также капеллами стали называть помещения в боковых нефах храмов, предназначенные для хранения святых мощей и реликвий.

Затем значение слова «cappella» было перенесено и на хор, поющий в капелле во время богослужения. Музыкальный термин «a capella» означает пение без музыкального сопровождения, то есть так, как поет церковный хор.

Со словом «cappella» связано и другое латинское слово «cappellanus». Так изначально называли священника, который отвечал за хранение плаща святого Мартина Турского. Затем так стали называть всех священников, служивших в капеллах. Священник, отправлявшийся на войну вместе с войском, стал называться капелланом, то есть «хранителем каппы». В настоящее время слово «капеллан» является синонимом понятия «армейский священник».

* * *

А вот еще один пример этимологического влияния святого Мартина и его плаща. Конечно, он весьма спорный, но не упомянуть о нем нельзя. Предполагается, что к слову «cappa» или «cape» (фр. плащ, накидка) восходит история Капетингов (Capétiens) — французской королевской династии, представители которой правили с 987 по 1328 год. Именно эта династия — третья по счету после Меровингов и Каролингов — дала в качестве побочных ветвей династии Валуа и Бурбонов.

Основателем династии был граф Парижа Гуго Капет (Hugues Capet). Откуда у графа появилось такое прозвище, точно неизвестно, но, согласно одной из версий, это слово связано с тем, что Гуго и его потомки имели право назначать священников, хранивших ценную реликвию — плащ святого Мартина.

* * *

Еще один след святого Мартина во французской культуре связан с цветами, распускавшимися в холодный ноябрьский день, когда его тело везли по реке в город Тур. Благодаря этой легенде во французском языке появилось выражение «été de la Saint-Martin» («лето святого Мартина»), которое обозначает кратковременный возврат тепла осенью, что эквивалентно русскому выражению «бабье лето».

* * *

Весьма любопытна и история цветов французского триколора. Синий в нем — это цвет плаща святого Мартина Турского, покровителя Франции.

Кстати сказать, белый цвет на французском флаге традиционно являлся цветом королевской власти и всего того, что связано с божественным порядком (как известно, всегда считалось, что власть короля имела божественное происхождение). А вот красный цвет — это вовсе не цвет революции и не цвет крови, пролитой в боях за Родину, как нам очень долго внушали. Это цвет святого Дионисия (по-французски — Сен-Дени), основателя одноименного католического аббатства, обезглавленного язычниками-римлянами.

Глава вторая. Реймсское Евангелие

Согласно легенде, эту реликвию французских королей увидел Петр I, когда в 1717 году по государственным делам прибыл во Францию. В старинном городе Реймсе, традиционном месте коронации французских королей, в кафедральном соборе, священники показали ему старинную книгу, написанную таинственными, никому во Франции неведомыми знаками. Каково же было удивление французов, когда Петр взял в руки эту книгу и начал достаточно свободно читать ее потрясенным священникам.

В самом деле в апреле 1717 года Петр Великий посетил Париж. Его там думали поразить богатством и роскошью королевских дворцов, однако русский царь не проявил положенного чувства такта и не выразил своего восхищения увиденным. Отверг он и приготовленную для него резиденцию в Лувре. И это при том, что гостю не пожалели «самую дорогую вещь в мире» — кровать, изготовленную по заказу Людовика XIV для его возлюбленной мадам де Ментенон. Петр же приказал поставить себе обыкновенную походную кровать в приглянувшейся ему маленькой комнатке.

Н.И. Костомаров в своей «Истории России в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» по этому поводу пишет:

«В начале апреля 1717 года Петр выехал из Гааги и, оставив Екатерину в Амстердаме, отправился через Брюссель и Гент во Францию. Вечером 26 апреля прибыл он в Париж, где его давно уже ждали: несколько месяцев тому назад велись сношения о желании русского царя посетить французский двор. Царя поместили сначала в Лувре, но помещение показалось ему слишком великолепным; Петр любил показать свою любовь к простоте и к отсутствию всякой пышности и роскоши. По своему желанию, царь на другой же день перешел в Hôtel de Lesdiguieres и тотчас получил визит от регента Франции герцога Орлеанского, управлявшего Францией при малолетстве короля Людовика XV».

А.Г. Брикнер в «Истории Петра Великого» дополняет эту информацию:

«В Париже были приготовлены для царя два помещения: в Лувре и в доме Ледигиер (Lesdiguieres), принадлежавшем маршалу Виллеруа. Петр предпочел поместиться в доме Ледигиер. На другой день после приезда Петра у него был с визитом герцог Орлеанский, причем царь держал себя несколько гордо. Герцог Орлеанский после разговора, в котором участвовал князь Куракин, служивший переводчиком, с похвалой отзывался об уме царя».

Петр побывал в театре, но ему там стало так скучно, что он не смог досидеть до конца представления. Организованная охота на оленей также произвела на него самое удручающее впечатление. Короче говоря, русский царь, не стесняясь своих привычек и манер, откровенно пренебрегал придворным этикетом. Человек властный, правитель огромной страны, везде чувствовавший себя хозяином, он поступал так, как ему вздумается. Один из французских вельмож даже сказал про него: «Царь — это всего лишь сумасброд, пригодный самое большее на то, чтобы быть боцманом на голландском корабле».

29 апреля 1717 года к Петру приехал с визитом маленький французский король, сопровождаемый его воспитателем маршалом Франсуа де Нёвиллем, герцогом де Виллеруа.

На следующий день Петр нанес ответный визит семилетнему королю Франции Людовику XV. Маленький правитель поджидал гостя у парадного входа дворца Тюильри. Петр, выскочив из кареты, поднял Людовика на руки, крепко расцеловал и понес вверх по дворцовой лестнице. Окружавшим его придворным и дипломатам он весело заявил:

— Всю Францию на себе несу.

Впрочем, по поводу последнего А.Г. Брикнер в своей «Истории Петра Великого» пишет так:

«Этот анекдот подлежит сомнению, так как в современных французских мемуарах и журналах не упомянуто о таких подробностях».

Н.И. Костомаров рассказывает о поведении Петра в Париже следующее:

«Русский государь, как заметили французы, мало пленялся предметами искусства, как и роскоши […] Герцог Орлеанский пригласил его в оперу, и Петр не в состоянии был высидеть до конца спектакля; зато с жадностью бросался он на обзор вещей, относившихся к мореплаванию, торговле и разным ремеслам. С большим вниманием осматривал он механические кабинеты и зоологический сад и много нашел для себя примечательного в Инвалидном доме, который посетил 5 мая (16-го по новому стилю); все осматривал он здесь до мельчайших подробностей, в столовой попросил себе рюмку вина, выпил ее за здоровье инвалидов, которых назвал своими товарищами».

3 июня царь со всею свитою отправился в Версаль. Из Версаля Петр ездил в Трианон, осматривал большой водопровод, оттуда проехал в Марли, где королевский дворецкий Девертон приготовил для царя блистательный фейерверк, сопровождаемый музыкальным концертом, а ночью был дан бал.

Затем, вернувшись в Париж 14-го (по новому стилю), Петр посетил Королевский типографский дом, Коллегию четырех народов, основанную кардиналом Мазарини, и там долго беседовал со знаменитым тогда математиком Варильоном. Потом Петр посетил дом Пижона, устроившего движущуюся планетную сферу по системе Коперника; его изобретение так понравилось Петру, что он сторговал его за две тысячи крон. Посетив Сорбонну, Петр был принят с большими почестями докторами этого учреждения и любовался красивым надгробным памятником кардиналу Ришелье. В следующие дни царь опять посетил фабрику ковров Гобелена.

Кроме того, два часа Петр провел в обсерватории, а на другой день пригласил к себе знаменитого картографа того времени Гийома Делиля и долго разговаривал с ним через переводчика.

Н.И. Костомаров продолжает свой рассказ:

«Перед отъездом из Парижа Петр щедро одарил сопровождавших его придворных и служившую ему королевскую прислугу. Король при прощании поднес своему высокому гостю в дар меч, усыпанный бриллиантами, но Петр не хотел брать в подарок ни золота, ни драгоценных камней, а попросил четыре ковра превосходной работы из королевского гардероба. Во все продолжение своего пребывания в Париже русский царь удивлял французов своей простотой в одежде и своими привычками, не сходившимися с тогдашним французским этикетом».

Из Парижа Петр Великий отправился в Реймс.

В этот город, знакомясь с Францией, он прибыл 22 июня (по новому стилю) 1717 года. Визит русского царя в Реймс длился всего четыре часа. Там-то якобы и произошло то, что так поразило местных католических священников. Им Петр объяснил, что это рукопись древнерусского Евангелия.

Из Реймса Петр проехал через Льеж (Люттих), где его угощали от имени кельнского курфюрста, а потом прибыл в Спа. Там он месяц пользовался водами, а 2 августа (по новому стилю) приехал в Амстердам, где царица Екатерина с нетерпением ждала его возвращения.

Оставляя Францию, как говорят, Петр заметил:

— Жалею о короле и о Франции: она погибнет от роскоши.

* * *

То, что попало Петру в руки в древней столице Франции, оказалось пергаментной рукописью, церковнославянским текстом.

Священник Дмитрий Огнев, выпускник Коломенской духовной семинарии, характеризует эту удивительную рукопись следующим образом:

«Наверно, во всей истории древних церковно-славянских рукописей не найдется такой загадочной и противоречивой, как история Реймсского Евангелия. Уже то, что существует по крайней мере две противоречащие друг другу версии происхождения этого памятника, говорит об этом».

Реймсское Евангелие состоит из двух частей. Они написаны разным письмом: первая часть — кириллическим, а вторая — глаголическим. Первая часть содержит чтения праздничных Евангелий по обряду Православной церкви, вторая — Евангелия, апостольские послания, паремии (притчи, чтения из Библии) на праздники по римско-католическому календарю.

По словам Дмитрия Огнева, «главную проблему в датировке и в авторстве составляет первая часть. Зато почти все историки сходятся во мнении о времени и месте происхождения второй части».

Как мы уже говорили, в 1717 году Петр Павлович Шафиров, вице-канцлер приезжавшего во Францию Петра I, и его спутники (а по легенде — сам царь) смогли прочесть первую часть рукописи, содержащую чтения на церковнославянском языке, написанные кириллицей.

Существует несколько версий происхождения этой первой части Реймсского Евангелия. Наиболее авторитетная из них говорит о том, что рукопись была создана в школе переписчиков при библиотеке Ярослава Мудрого и является переписью со староболгарского Евангелия XI века, написанного кириллицей (болгарской азбукой).

Эта рукопись якобы недолго хранилась в библиотеке великого князя Киевского. В 1048 году в Киев прибыло посольство от французского короля Генриха I. Послы должны были получить согласие на брак своего короля с княжной Анной, одной из дочерей Ярослава Мудрого от его второй жены Ирины. Согласие великокняжеской семьи было дано, и невеста короля отправилась во Францию через города Краков, Прагу и Регенсбург.

19 мая 1051 года имело место бракосочетание Анны Ярославны и Генриха I. Среди подарков, которые Анна привезла во Францию, якобы была и первая часть Евангелия, о котором идет речь в этой главе. Здесь эта рукопись и получила свое название — Реймсское Евангелие.

* * *

Дочь великого князя Киевского Ярослава Мудрого из рода Рюриковичей, названная Анной, родилась в 1024 году[3] в Новгороде. Появилась она на свет как раз в то время, когда Ярослав, опасаясь своего младшего брата Мстислава Храброго, скрывался за крепкими стенами этого города. Именно в год рождения Анны Мстислав начал войну с Ярославом, в результате чего тот уступил ему Чернигов и все левобережье Днепра.

Однако потом был подписан братский мир, после чего стало ясно, что Мстислав вовсе не добивается единоличной власти. А в 1036 году он погиб на охоте. До его смерти резиденцией Ярослава по-прежнему был Новгород, в Киеве же управление осуществлялось его боярами. После смерти брата Ярослав перебрался со всей семьей и дружиной на берег Днепра.

А до этого, в 1019 году, Ярослав разбил другого своего брата Святополка Окаянного и вынудил его бежать к печенегам, а затем в Чехию. Там тот и погиб при загадочных обстоятельствах. Таким образом, почти все древнерусские земли оказались под единым управлением.

Детские годы Анны прошли в Вышгороде, в шестнадцати верстах от Киева, вниз по течению Днепра, или в Берестове, загородной резиденции киевских князей, где ее отец построил храм Святых Апостолов. Там она училась вместе со своими старшими братьями Святославом и Всеволодом у священника Иллариона. Там она прочла свою первую книгу, которая называлась Псалтырь и состояла из полутора сотен ветхозаветных псалмов. С такими книгами она не расставалась потом ни на один день, потому что в них она находила волнующие душу слова.

Анна получила в детстве хорошее образование, знала греческий и латынь, владела азами врачевания. Знала она и еще много чего другого, и это было неудивительно, ибо, как говорится в Киевской летописи X–XI веков, получившей название «Повесть временных лет», ее отец Ярослав «книги любил, читая их часто и ночью и днем».

* * *

Прижизненных изображений Анны не сохранилось, если не считать очень плохого качества фресок. Однако, по свидетельству французских хроник, «золотоволосая» дочь могущественного киевского правителя славилась красотой. И действительно, молва о ней дошла до французского короля Генриха I, и в 1044 году он послал первое свадебное посольство в далекую Русь.

Вот что пишет об этом Франсуа де Мезере, автор вышедшей в начале XVII века в Париже трехтомной «Истории Франции»:

«Генрих I не имел ни детей, ни жены. Он, понимая собственный немолодой возраст […], разделял озабоченность своего Совета, который требовал от него наследника для королевства. До него дошли слухи о прелестях княжны, достойной завоевать сердце великого монарха. То была Анна, дочь Ярослава, прозванного Мудрым, князя Руси, называемой нашими современниками Московией. Воодушевившись от одного рассказа о ее совершенствах, он послал в 1044 году епископа де Mo с большим помпезным посольством, предлагая свою руку».

Но посол этот получил отказ. Возможно, в то время Ярослав надеялся с помощью аналогичного брачного союза закрепить отношения с более близкими к его границам странами. Говорят, например, что он собирался выдать дочь за германского императора, однако немцы от династического союза отказались.

С другой стороны, в ту пору Древняя Русь находилась на одном уровне развития с соседними европейскими странами и играла заметную роль в формировании облика средневековой Европы, а вот нынешняя Франция в те времена представляла собой скопище феодальных владений, в которых самодержавными властителями сидели местные герцоги, бароны и графы[4]. Непосредственными же владениями короля, власть которого была во многом номинальна, была узкая территория, тянувшаяся к северу и югу от Парижа. Ее можно было бы разглядеть на карте только под сильным увеличительным стеклом, а их тогда еще не существовало. Поэтому нежелание Ярослава Мудрого отдавать свою дочь за бог знает кого было вполне объяснимо.

Тем не менее бездетному Генриху I был необходим наследник. Зная о молодости и красоте русской княжны, в 1048 году он послал новых послов для новых переговоров.

* * *

Генрих из династии Капетингов, сын короля Роберта II и Констанции Арльской, родился в 1011 году и правил у себя в стране начиная с двадцатилетнего возраста.

Когда Генрих I стал королем, Бургундия была отдана его младшему брату, который стал родоначальником особого герцогского рода.

Первоначально, в 1034 году, Генрих был обручен с Матильдой, дочерью императора Священной Римской империи Конрада II, но брак не состоялся из-за преждевременной смерти невесты, которая даже не успела познакомиться со своим нареченным.

В 1043 году Генрих женился на другой Матильде, дочери маркграфа Фризии и племяннице императора Германии Генриха III, однако через год она скончалась в результате неудачного кесарева сечения.

Таким образом, к моменту отправки второго посольства в далекий Киев тридцатисемилетний Генрих был вдов и бездетен. «Неужели, — без тени иронии думал король, — мне никогда не повезет». Подобное положение его сильно тяготило. Конечно, у короля были весьма прелестные наложницы, и это немного успокаивало нервы, но не могло избавить от постоянной тоски, ибо он хотел найти именно супругу, законную супругу, способную стать королевой Франции, а его осчастливить наследниками…

Послам было поручено любой ценой получить согласие на брак именно с Анной, ибо, как мы уже говорили, до Франции «дошла слава о прелестях княжны, дочери Ярослава». Король велел передать, что он «очарован рассказом о ее совершенствах».

Ко всему прочему, до короля дошли слухи о плодовитости славянских княжон. Когда умерла королева Матильда, Генрих размышлял недолго. Почти все соседние монархи уже состояли с домом Капетингов в кровном родстве, а Церковь сурово карала за браки на родственницах до седьмого колена, называя их кровосмесительными. Эта мера принесла много затруднений королям. Бедняги и на самом деле почти все были родственниками, так что теперь создать достойную супружескую пару стало очень сложно, а для некоторых государей практически невозможно.

Мысль обратиться в поисках невесты к далекому великому князю Киевскому пришла Генриху практически сразу. К тому же, наведя справки, он узнал, что женой Ярослава была дочь короля Швеции Олафа и сам он уже выдал одну дочь за норвежского короля Харальда Смелого, а другую — за венгерского короля Андрея. Кроме того, Генриха уверяли, что у киевского правителя лари набиты золотыми монетами, и это обстоятельство еще более усилило его влечение к далекой русской красавице.

* * *

Несмотря на непредвиденные задержки в пути и огромное расстояние от Парижа до русских границ, послы короля Франции благополучно прибыли в Киев. Посольство возглавлял епископ Шалонский Роже, сын графа Намюрского.

Ценя его дипломатические способности, король Генрих неоднократно посылал Роже с ответственными поручениями в Нормандию и даже к императору Священной Римской империи Конраду II. Теперь, когда король вновь решил жениться, он не мог найти лучшего посредника в таком деле, чем епископ из Шалона.

Вторым послом ехал Готье Савейер, епископ города Mo, человек совершенно другого склада, мало пригодный для хозяйственных дел, но весьма ученый муж, прозванный за свою начитанность Всезнайкой (впоследствии он станет учителем и духовником Анны).

Сопровождавший посольство сеньор Гослен де Шони, получивший повеление защищать епископов от разбойных нападений на глухих дорогах, был рыцарем до мозга костей: он отлично владел мечом, метко стрелял из арбалета и считался самым неутомимым охотником в королевских владениях.

Послов сопровождали еще несколько славных рыцарей, а также много оруженосцев и конюхов. Воины ехали в длинных кожаных панцирях с медными бляхами, в таких же штанах ниже колен и в кованых шлемах, защищавших от ударов голову и нос. Копья у франкских воинов были тяжелые, а щиты таких размеров, что хорошо защищали все тело.

Замедляли передвижение посольства тяжелые повозки с дарами, посланными Генрихом отцу своей будущей жены: в подарок князю Ярославу предназначались великолепные боевые мечи, заморские ткани, чаши из драгоценных металлов…

* * *

Две дочери Ярослава Мудрого действительно уже были выданы за иноземцев: Елизавета — за норвежского короля, а Анастасия — за венгерского. Эти браки, как считал их отец, укрепляли дружбу и мир.

А теперь вот приехали послы, чтобы увезти его третью дочь во владения французского короля. Великому князю приходилось подумать о многом: какие выгоды можно было бы извлечь из такого брачного союза и не даст ли новое родство возможность завязать отношения с далеким Римом, чтобы при случае оказывать давление на заносчивый Константинополь? Как поступить? Видимо, следовало бы поскорее послать за сыном Всеволодом, чтобы приготовиться к приему послов, а пока сообщить Ирине (так Ярослав называл свою жену Ингегерду) о предстоящих переговорах. Удивительно, но меньше всего князь Ярослав думал в этот момент о том, чтобы спросить мнение дочери или хотя бы уведомить ее о происходящем. Еще бы, разве не говорили мудрецы, что снисходительные отцы делают детей неблагодарными, а участь всякой девицы — подчиняться родительской воле и жить в послушании…

Однако великая княжна Ингегерда уже разбудила дочь, ведь что, как не сердце матери, представляет собой образцовое произведение любви.

Анна, ничего не понимая, открыла глаза и спросила:

— Почему ты разбудила меня так рано? На нас опять напали печенеги?

— Нет, не печенеги. Но случилось нечто важное в твоей жизни.

Голова Анны вновь склонилась на подушку. Но мать настаивала:

— Проснись же скорей!

— Да что же такое случилось?

— Послы приехали из далекого королевства.

— Из какого королевства?

Спросонок Анна явно плохо соображала, и мать стала объяснять ей, что послы прибыли из Франкского королевства[5].

— Из Франкского королевства? Ну а мне-то что с того?

— Это сваты! Радуйся, ты будешь королевой!

* * *

А тем временем послы короля Генриха с чувством удивления и восторга рассматривали Золотые ворота столицы Древней Руси. Их встретил брат Анны, Всеволод Ярославич, и легко начал объясняться с ними на латыни.

Перед тем как принять послов, Ярослав Мудрый позвал на совещание первого митрополита Русской церкви Феопемта, назначенного константинопольским патриархом. Оно происходило в глубокой тайне, в присутствии пресвитера[6] Илариона, которого великий князь очень уважал за благочестие, ученость и беспокойство о Русской земле. Митрополит, грек по происхождению, был недоволен приездом франкского посольства и укорял Ярослава за его стремление выдавать дочерей за латинян.

Ярослав не питал большой нежности к константинопольским владыкам и только ждал удобного случая, чтобы избавиться от Феопемта и поставить на его место своего любимца Илариона. Митрополит вызывал неудовольствие великого князя склонностью к соглядатайству, а также покровительством корсуньским[7] купцам, товары которых находили беспошлинное убежище за каменной стеной митрополичьего двора, находившегося неподалеку от храма Святой Софии.

На совещании митрополит Феопемт имел неосторожность в очередной раз напомнить Ярославу, что он должен чтить императора Византии, как своего духовного отца.

— Император Константин Мономах будет недоволен подобным браком…

Не успел Феопемт закончить эту фразу, как русский князь резко ответил:

— Пусть византийский император не вмешивается в мои дела, как и я не вмешиваюсь в его.

* * *

Согласие великого князя Ярослава Мудрого на брак княжны Анны Ярославны с французским королем было получено, и она, расставшись в слезах с матерью, отцом и братьями, навеки покинула русскую землю.

Дальний путь Анны к будущему мужу лежал через Польшу. Ярославу хотелось, чтобы она навестила по дороге тетку Марию-Добронегу (сестру Ярослава), муж которой, польский король Казимир, хорошо знал семью Генриха. Казимир некогда жил в Париже и Бургундии, числился некоторое время монахом знаменитого аббатства в Клюни и неплохо говорил по-французски. Он мог дать Анне много полезных советов.

А еще в Эстергоме королевой была сестра Анны Анастасия, светлоглазая, простодушная толстушка, тем не менее пленившая сердце короля Андрея, когда он еще молодым принцем приезжал в Киев в поисках убежища во время угорских неурядиц и запомнился киевлянам своими многочисленными пуговицами; ее тоже очень хотелось навестить на чужбине.

Поэтому путь для Анны избрали следующий: Гнезно, Краков, Прага и от этого города поворот в сторону, на Эстергом. Отсюда до самого Регенсбурга следовало плыть по Дунаю в ладье, а затем, через Вормс и Майнц, уже лежала прямая сухопутная дорога на Париж.

* * *

За свою сестру Марию-Добронегу Ярослав дал королю Польши Казимиру большое приданое, а тот в ответ возвратил восемьсот пленных русичей. Добрые отношения с Польшей закрепила и женитьба брата Анны Изяслава на сестре Казимира, польской княжне Гертруде.

Принял король Казимир свою родственницу из Киева очень хорошо и с радостью принялся рассказывать ей о Франции:

— Генриха я знал еще юношей, видел его иногда во дворце. Он высок и дороден, не очень живой в движениях, но и не медлительный, и полагаю, что из него получился теперь мужественный рыцарь. Помню, что он с удовольствием говорил о конях и оружии. По-видимому, король сведущ в воинских делах. Мне сообщали, что он особенно настойчив в осаде городов и за это его прозвали Градоразрушителем. Но к книжному искусству Генрих относится с полным равнодушием, не в пример своему покойному отцу, который непрестанно читал латинскую Библию.

— Епископы говорили, что отца его звали Роберт и что это был святой человек, — вздохнула Анна.

Ее весьма волновали рассказы о той семье, в которой ей теперь предстояло жить.

— Все считали его святым. Это действительно был благочестивый и добрый человек. И король, каких мало на земле. Но он думал и о земном, построил в Париже каменный дворец. Ты будешь жить в нем, когда станешь королевой.

— Тебе приходилось там бывать?

— В Париже?

— Во дворце.

— Много раз. Он огромен. Дворец стоит у самой Сены, и вода совсем близко протекает под его башнями из красивого белого камня. Впрочем, ты сама скоро все увидишь.

* * *

Генрих действительно не обладал большими способностями или прилежанием в изучении наук, не считался сведущим в богословии или музыке, как его образованный отец, король Роберт, но слыл деятельным человеком, готовым трудиться день и ночь, и терпеливым, как самый обыкновенный скуповатый крестьянин. Недаром некоторые утверждали, не обращая внимания на фантастическую генеалогию, выводившую род Капетингов от Сидония Аполлинария, родившегося в Галлии, где его отец и дед были начальниками римских преторианцев, что далекие предки короля были простыми овернскими поселянами, и это даже вызывало у простых людей симпатию к новому царствующему дому.

Невеселая и мало чем примечательная юность Генриха прошла во время кровавой гражданской войны, осветившей заревом пожаров небеса Иль-де-Франса. Так называлась королевская область, расположенная по обоим берегам Сены, покрытая лесами и пересеченная вечно разбитыми дорогами. Капетинги только по титулу были королями Франции, поэтому всячески стремились расширить границы своих владений. Однако повсюду у них на пути возникали серые громадины замков их вассалов, уже превратившиеся в те времена из бревенчатых в каменные. Генрих, в свою очередь, тоже строил крепости, когда находил на это средства, и на его землях также возникли эти мрачные сооружения. В те суровые времена правителям было не до красот пейзажей. Того же Генриха короновали еще при жизни отца, однако корона едва держалась на его голове.

Заметим, что король Роберт II, сын Гуго Капета, будучи миролюбивым и очень религиозным человеком, всецело поглощенный соборами и церковной музыкой, крайне мало внимания обращал на государственные дела. Последние годы его жизни были омрачены распрей с сыновьями. Виновницей ссоры, как считают, была королева Констанция, желавшая непременно передать престол своему младшему сыну Роберту. Из-за этого два старших сына короля — Гуго и Генрих, лишенные почти всякого содержания, принуждены были вести жизнь бродячих рыцарей. Гуго умер совсем юным, но Генрих, примирившись с отцом, был назначен его преемником.

* * *

Анна прибыла к городу Реймсу 14 мая 1049 года. Король Генрих, потеряв всякое терпение и не желая больше ждать ни единого часа, выехал в сопровождении свиты ей навстречу.

В свои сорок с лишним лет он был тучным и всегда хмурым. Сейчас же ему и подавно было от чего хмуриться: он ожидал Анну с большим волнением и некоторым беспокойством, раз за разом задавая себе один и тот же вопрос: правильно ли он сделал, пойдя на заочную помолвку, и не придется ли ему до конца своих дней сожалеть о неосторожно сделанном шаге?

Но, как только он увидел дочь великого князя Ярослава, его опасения рассеялись. Она была так хороша собой, что король сразу влюбился в нее.

Слухи о ее красоте явно не были преувеличенными. Анна же, напротив, была огорчена: она представляла себе своего жениха совсем другим, более красивым и молодым. Неужели это и есть тот самый человек, с которым ей суждено разделить жизнь до гробовой доски? Генрих молчал, не зная, что сказать. Да и на каком языке это делать?

Епископ Роже начал что-то говорить ему на ухо, и Генрих терпеливо слушал. К чести высокообразованной русской княжны, она свободно владела латынью, поэтому и французский начала понимать достаточно быстро.

— Что с тобой, госпожа? — шептали ей со всех сторон. — Посмотри, разве не король стоит перед тобой?

Анна неловко улыбнулась будущему супругу.

Суровое сердце Генриха не помешало ему проявить учтивость.

— Утомлена в пути? — спросил он.

Смертельно уставшая Анна, сама не зная почему, отрицательно покачала головой.

— Все хорошо? Твои отец и мать здоровы? — опять заговорил Генрих.

Анна отвечала односложно, но приветливо. Сказав еще несколько фраз, смысл которых Анна не очень поняла, король вдруг круто повернул коня и ускакал со своими рыцарями, оставив за собой облако пыли.

* * *

Весть о том, что к королю приехала невеста из далеких краев, быстро распространялась из селения в селение. Со всех сторон на дорогу стекались люди. Анну бурно приветствовали, и местные женщины что-то кричали будущей королеве, удивляясь ее странному наряду, подобного которому они еще никогда не видели. Народ радовался приезду Анны, словно надеялся, что теперь трудная жизнь станет легче, а урожаи обильнее.

В Реймсе должны были состояться брачная церемония и коронация Анны. Еще ни одна французская королева не удостаивалась подобной чести, однако Генрих считал, что такой обряд только упрочит права его будущего наследника. Но уже с первых дней пребывания Анны во Франции ему пришлось столкнуться с ее упрямым характером. Так, например, она решительно отказалась присягать, положив руку на латинскую Библию, и заявила, что клятву принесет только на славянском Евангелии, которое она привезла с собой. Очарованный ее прелестями, Генрих вынужден был уступить, несмотря на ворчание епископов.

Кстати сказать, в Париже и поныне хранится брачное свидетельство, подписанное Анной.

Позже, под влиянием обстоятельств, Анна примет католичество, и в этом дочь Ярослава проявит мудрость — и как французская королева, и как мать будущего короля Франции. А пока же на ее голову была возложена золотая корона, и она стала королевой Франции.

Бракосочетание происходило 19 мая 1051 года в аббатстве Святого Ремигия, а церемония коронации — в церкви Святого Креста, той самой, на месте которой сейчас находится знаменитый Реймсский собор.

По окончании коронации в архиепископском дворце устроили пышный пир.

* * *

Париж Анна не сочла красивым городом. Королевский дворец напоминал своими мощными стенами и скупо прорезанными окнами крепость. Девушке, привыкшей к красотам стольного града Киева, в котором в те времена насчитывалось более четырехсот церквей, образованным собеседникам и огромным размерам страны, все это было как-то странно. Право же, Париж начала XI века по сравнению с Киевом выглядел провинциальным городишком.

«В какую варварскую страну ты меня послал, — писала она отцу. — Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны». Однако ей было суждено стать королевой именно этой страны, где даже королевские придворные были почти поголовно неграмотными.

Когда король отсутствовал, Анна по каменной винтовой лестнице поднималась на дворцовую башню. Отсюда хорошо были видны окрестности города, зеленоватая река и склонившиеся над водой старые ивы. Город был обнесен стенами, наполовину каменными, наполовину дубовыми. Все пространство внутри укреплений было застроено высокими и узкими домами, среди которых кое-где возвышались такие же серые, как и все вокруг, церкви. Как же все это было не похоже на ее родной Киев!..

Графиня Берта, приставленная к особе королевы, показывала Анне местоположение наиболее примечательных зданий. Прошло совсем немного времени, и королева-чужеземка уже понимала почти все из того, что ей говорила графиня.

Анна уже побывала во многих церквях, скромных и полутемных. Они ей не нравились, но она не показывала виду. Где бы она ни появлялась, французский народ радостно приветствовал ее криками в надежде, что она будет не такая, как другие.

Жизнь Анны в Париже текла вяло, однообразно и казалась совсем беспросветной. Удивительно, но она почти никогда не оставалась наедине с мужем. За столом, во время поездок по королевским владениям, на охоте, в Королевском совете, в котором королева принимала участие наравне с Генрихом, всегда и в любой час рядом находились чужие люди. Даже в королевской спальне то и дело появлялись то сенешаль (так назывался высший придворный чиновник, заведовавший внутренним распорядком), то гонец с каким-нибудь срочным донесением, то старый псарь с известием о болезни любимой собаки короля. Перед тем как лечь в супружескую постель, Генрих обычно сидел, в одной рубахе, босой, перед зажженным камином и, мешая железной кочергой уголья, хрипловатым голосом рассказывал королеве о своих проблемах, и мало-помалу Анна стала жалеть этого человека, которого враги теснили со всех сторон, как волки одинокого пса у овчарни.

Проблем у Генриха действительно была масса. Ему постоянно приходилось обнажать меч против своих заносчивых вассалов, и вся его жизнь проходила в бесконечных походах и осадах. Он был храбрым воином и неутомимым солдатом, но успех сопутствовал ему далеко не всегда. Королевская власть при нем ослабла, причем особенно жестокие удары ему нанес герцог Вильгельм Нормандский (будущий Вильгельм Завоеватель, король Англии), дважды разгромивший его. Не давал расслабиться и правивший в Бургундии завистливый младший брат Роберт.

Военные действия обычно велись весной и летом, так как в остальное время года дороги во Франции находились в таком состоянии, что передвигаться по ним было невозможно.

Во дворце было слишком много суеты. Целая армия придворных, как прожорливая саранча, пожирала все, и королю постоянно приходилось думать о пополнении запасов продовольствия. Параллельно с этим ему нужно было ежедневно разбирать судебные тяжбы, проверять отчеты вороватых чиновников, посещать монастыри и т. д. и т. п.

Молодая королева сразу же показала себя дальновидным и энергичным государственным деятелем. На французских документах той поры наряду с подписями ее мужа встречаются и славянские буквы: «Анна Ръина» (то есть Anna Regina, или «королева Анна»). Римский папа Николай II, удивленный замечательными политическими способностями Анны, написал ей в письме:

«Слух о ваших добродетелях, восхитительная девушка, дошел до наших ушей, и с великою радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом».

Очень скоро Анна, по сути, стала соправительницей мужа. Об этом говорят документы, в частности государственные акты и грамоты, дарующие льготы или жалующие вотчины монастырям и церквям, на которых можно прочитать: «С согласия супруги моей Анны» или «В присутствии королевы Анны».

* * *

По словам Франсуа де Мезере, автора трехтомной «Истории Франции», «все надеялись, что этот брак будет более счастливым, чем брак с первой женой короля — Матильдой. Однако надежды добрых французов оправдались не сразу: прошло несколько лет, а детей все не было. Франция, прождав так долго счастья, уже начала терять надежду. Король был от этого в большом огорчении, а Анна, огорченная еще более, чем он, безутешно скорбела. Перепробовав все существующие лекарства, она обратила свои молитвы к небу, уповая на святого Венсента — заступника французов».

В 1053 году, наконец, случилось то, к чему предназначила женщину природа, и Анна, к великой радости короля, родила ему здорового и невероятно крикливого наследника.

После этого Генрих на время отстранил жену от государственных дел. Он готов был выполнить любое ее желание и одарить ее новыми угодьями; он весь сиял, глядя на долгожданного новорожденного. Заметим, что и во время беременности с Анны не спускали глаз и не позволяли ей одной сходить по крутым каменным лестницам — таково было повеление короля, опасавшегося, что неловкий шаг может повлечь за собой падение будущей матери и тем причинить вред плоду.

Когда епископы Роже и Готье, в течение многих лет бывшие советниками Генриха, пришли к нему и спросили, как он желает назвать сына, король, едва сдерживая наполнявшую его сердце радость, ответил:

— Спросите у королевы!

Сам Генрих в этот час не имел желания думать о чем-либо, и ни одно имя не приходило ему на ум, кроме имени отца. Но Робертом звали и его мятежного брата. Кроме того, королю хотелось сделать приятное супруге. Ведь она в муках родила сына, пусть и наречет его, как пожелает. У Генриха никогда не было сил противостоять Анне в важных решениях. Едва епископы ушли в королевскую опочивальню, король сказал окружающим с привычной своей грубоватостью:

— Пусть назовут моего наследника как угодно, лишь бы французская корона прочно держалась у него на голове!

Епископы направились к Анне:

— Король прислал нас узнать, как ты хочешь назвать новорожденного.

Счастливая королева тихо сказала:

— Хочу, чтобы его нарекли Филиппом! Пусть будет таким его имя.

— Филиппом? — недоумевал Готье.

Епископы переглянулись.

— Но почему ты пожелала дать сыну такое имя? — переспросил королеву изумленный Роже. — Ни один французский король пока не звался так. Разве не более достойно было бы назвать его, скажем, Робертом, в память о благочестивом отце нашего короля? Или в честь славного предка дать ему имя Гуго?

Но Анна оставалась непреклонной. Она ответила:

— Робертом я назову второго сына.

— Однако это весьма удивит короля, — настаивал Роже.

— Я желаю, — твердо повторила королева, — чтобы младенца назвали Филиппом!

Епископ Роже был очень удручен. Но его коллега вздохнул и с присущей ему мягкостью сказал:

— Не настаивай. И не будем утомлять королеву. Филипп — прекрасное имя!

Королю рассказанное епископами чрезвычайно понравилось.

— Она думает назвать Робертом второго сына? Ничего себе! Не успела родить одного, как собирается рожать второго!

— Так сказала королева.

— Ну и прекрасно! Пусть будет так, как ей угодно.

И, сияя от радости, он повторил:

— Пусть моего сына назовут любым именем, лишь бы французская корона прочно держалась на его голове!

Епископы Роже и Готье в один голос воскликнули:

— Можно не сомневаться, что твой наследник прославит Францию!

* * *

Текли годы, отмечаемые только празднованием Пасхи и Троицы или удачной охотой. Но для Анны и короля они были полны событиями. После Филиппа (в 1054 году) у королевской четы родился еще один сын, которого, как и планировалось, назвали Робертом, еще год спустя — дочь Эмма, а еще через два года — третий сын, которому дали имя Гуго.

Генрих благодарил небеса, что не ошибся в плодовитости королевы, и очень восхвалял ее разум и рассудительность.

К сожалению, Роберт умрет, не дожив и до десяти лет, зато Гуго станет знаменитым Гуго Великим, основателем второго дома Вермандуа, одним из вождей Первого крестового похода.

Для закрепления короны за своим потомством Генрих решил по примеру отца короновать своего первенца Филиппа заблаговременно.

Коронация эта состоялась в Реймсе 29 мая 1059 года. Для Анны церемония превратилась в событие, полное волнений. Совершал церемонию архиепископ Реймсский Жерве, в присутствии двух папских легатов — епископов Гуго Безансонского и Эрманфруа Сионского[8].

Хотя Филиппу едва исполнилось семь лет, Генрих пожелал, чтобы древний обряд совершили полностью. Король опасался всего; ведь в противном случае враги могли оспаривать в будущем священные права Филиппа на престол, сославшись на какое-нибудь упущение.

Церемония получилась длительная и скучная, все ее участники страшно устали, но многие не без удовольствия наблюдали за поведением маленького Филиппа в этом своего рода театральном действе. Еще бы, зрителем подобных представлений приходилось быть не всякий день. Однако маленький Филипп держался превосходно и ни разу не дал повода усомниться в том, что он — достойный сын достойного короля.

* * *

В первые годы войны Генрих с грехом пополам сумел сколотить коалицию для борьбы с герцогом Нормандским Вильгельмом. Под знамя короля стали Бургундия, Овернь, Анжу, Шампань и Гасконь. В то время как сам Генрих вместе с преданным ему графом де Мартелем разоряли области вокруг Эвра, брат короля грабил города и селения, расположенные на нижнем течении Сены. В таких случаях сеньоры кое-как отсиживались в своих замках, но беззащитные крестьяне очень страдали от меча и огня, поэтому при первых признаках военных действий они забирали свое жалкое имущество и убегали в леса и болота. Но король и его брат слишком увлеклись легкими победами, а в это время Вильгельм собрал прекрасно вооруженное войско. Силы Генриха были разбросаны, а вассалы не спешили на помощь. В результате в 1054 году французские рыцари потерпели от нормандцев жестокое поражение под Мортемаром. Три года спустя упрямый Генрих предпринял еще одну попытку сокрушить Вильгельма и вторгся в самое сердце Нормандии, стремясь захватить город Байе, известный древними норманнскими традициями. Однако разгром под Варавилем разрушил все планы короля, и ему пришлось снова отдать врагам стоивший французам столько крови замок Тийер.

В дни, когда произошло Варавильское сражение, Анна находилась в Париже, переживая большую тревогу. Надеясь услышать победные трубы, она часто подходила к окну и прислушивалась, не возвращается ли король. Но за окошком стояла тишина. Париж засыпал, а ее Генрих все еще где-то скитался по дорогам Нормандии, продуваемым всеми ветрами и заливаемым холодными осенними дождями. Королева раз за разом опускалась в кресло и закрывала лицо руками. Напротив нее лишь тяжело вздыхал епископ Готье Савейер…

Генрих вернулся домой побежденным. Он был печален и тут же принялся готовиться к новой войне с герцогом Вильгельмом, достойным противником, которого история назвала Завоевателем. И вдруг, в самый разгар этих приготовлений, король Генрих I скончался. Это печальное событие произошло 4 августа 1060 года в замке Витри-о-Лож, недалеко от Орлеана.

Надо сказать, что король уже давно чувствовал недомогание, хотя ни у кого вокруг не было причин думать о близкой развязке. Не думал об этом и сам король. Во всяком случае, он не счел нужным вызвать супругу из Парижа даже в тот день, когда не мог уже встать с постели. А между тем ему очень хотелось побеседовать с королевой наедине, и о многих важных вещах, ведь Анна часто помогала ему дельными советами. Правда, порой они казались ему довольно странными и напоминали те химеры на колокольнях, что начали вырезать из камня во Франции, но разве она была виновата в том, что реальная жизнь требовала не мечтаний, а точных расчетов и больших денежных средств.

Генриха I похоронили в аббатстве Сен-Дени, находившемся много лет в личном владении королевской семьи.

* * *

После смерти мужа Анна с сыновьями поселилась в Санлисе, небольшом замке в сорока километрах от Парижа.

Летописец писал, что Анна любила Санлис «как за чудесный вдыхаемый воздух, так и за приятные увеселения охоты, единственно от которой она получала удовольствие».

Здесь ею был основан и женский монастырь, и церковь Святого Венсента (на портике последней при реконструкции в XVII веке было воздвигнуто лепное изображение русской княжны в полный рост с моделью построенного ею храма в руке и надписью: «Анна Русская, королева Франции, воздвигла этот собор в 1060 году»).

Вскоре у вдовствующей королевы появились и другие заботы. Несмотря на скорбь по умершему супругу, Анна устраивала в Санлисе светские приемы, которые привлекали много народу. Вельможи из близлежащих замков частенько наведывались к ней на поклон и, как нам сообщает виконт де Кэ из Сент-Эймура, «воздавали ей должное не только как королеве, но и как женщине». Слова «воздавали должное» каждый волен понимать в меру своей собственной фантазии; никаких четких фактов здесь нет и быть не может. Да, многие гости самозабвенно влюблялись в красавицу Анну, но ответных чувств они вряд ли добивались.

Согласно завещанию Генриха, Анна должна была стать опекуншей своего малолетнего сына Филиппа. Однако Анна — мать короля — осталась королевой и стала регентшей, но опекунство, по обычаю того времени, передала мужчинам, шурину покойного короля графу Бодуэну Фландрскому и Жерве де Беллему, архиепископу Реймсскому.

К счастью для юного короля и его матери, в первые годы регентства никаких волнений в стране не происходило: титул короля Франции действовал на людей как некое магическое заклинание, и ни один вассал не посмел поднять руку на помазанного Богом мальчика.

Но едва успела Анна оплакать мужа и обдумать создавшееся положение, как все вокруг увидели, что Филипп — вовсе не ребенок, а твердо заявляющий о своих правах король, причем настолько твердо, что королева даже иногда спрашивала себя: неужели это тот самый младенец, что еще совсем недавно так громко плакал, когда она отнимала его от груди?

С юных лет Филипп отличался острым умом, подозрительностью, недоверием к людям, презрением к их слабостям и неразборчивостью в средствах для достижения поставленных перед собою целей. Как и у Генриха I, у него было мало воинских способностей, но с самого начала своего правления юный король заставил слушать себя, и в этом отношении ему помогала мать, так как трудно было избежать сетей ее очарования и не сделать того, чего она хотела.

Изучая науки и хорошо зная латынь, юноша тем не менее без особого уважения относился к разговорам ученых мужей, которые, по его мнению, только и делали, что переливали из пустого в порожнее. Филипп предпочитал песни менестрелей и проделки жонглеров, и никогда еще во Франции не сочиняли столько стихов, как в годы его правления. Он любил окружать себя молодыми людьми, которые видели в нем не только короля, но и заводилу в веселых проказах и любовных похождениях. Так Филипп стремился попрочнее привязать к себе своих сподвижников. Юный король трезво смотрел на окружающий мир, и его язык был резким, а выражения часто не отличались от площадных. Однако некоторые действия короля давали повод думать, что французская эксцентричность вполне соединялась у него со спокойной русской рассудительностью. Филипп никого не щадил в своих высказываниях, ибо считал, что каждый должен отвечать за свои поступки, и в этом отношении не делал исключения даже для самого римского папы, чем весьма огорчал королеву.

* * *

Одним из советников Филиппа был Рауль де Крепи, граф де Валуа. Этот человек обладал еще и другими многочисленными титулами — де Вексен, д’Амьен, де Витри, де Перонн и де Мондидье. Из этого следует, что он был одним из самых могущественных вельмож Франции, и, словно подтверждая это, он находил удовольствие, говоря, что ему не страшны ни королевские армии, ни духовники.

По существовавшей тогда традиции вдовствующую королеву вскоре выдали замуж, и взял ее в жены как раз этот самый человек. Он слыл одним из самых непокорных вассалов Генриха I, но тем не менее всегда оставался приближенным к его двору.

Выдали? Вполне возможно. Однако существуют и более романтические версии второго замужества Анны Ярославны. Утверждают, например, что граф де Валуа влюбился в Анну с первых дней ее появления во Франции и только после смерти короля осмелился открыть ей свои чувства. По другой версии, Анна и Рауль начали встречаться еще при жизни Генриха.

В любом случае Анна никак не могла не видеться с этим красивым и гордым графом на судебных разбирательствах, на королевских советах или пирах. Однако лишь после смерти мужа она предстала перед ним как свободная женщина. Рауль де Крепи умел ждать, и он дождался своего часа.

Анна всегда восхищала его. Она была так не похожа на других женщин, окружавших его, и прежде всего на его супругу, полногрудую Алиенору. Рауля всеми силами влекло к Анне, и он почел бы за счастье упасть перед ней на колени и поцеловать край ее платья. Так он и поступил однажды, когда случайно остался с ней наедине в одном из дворцовых помещений. Анна отступила на шаг и тихо сказала:

— Не забудьте, граф, что я королева Франции!

Но с той поры она уже не могла не думать о нем. Она постоянно чувствовала на себе его взгляды, но делала вид, будто его поведение докучает ей. На самом же деле ее сердце наполнялось томлением при одном только воспоминании о графе де Валуа. Не потому ли, что каждой женщине суждено хотя бы раз в жизни испытать подобную бурю любви, всегда приходящую и уходящую, помимо нашей воли?

Между тем в душе Рауля происходили странные перемены. Некоторые удивлялись, видя, как на лице у него самодовольство и гордыня постепенно сменились чувством тревоги и даже разочарования. Как бы то ни было, граф узнал о существовании в мире таких вещей, какие невозможно приобрести ни за какие сокровища и которыми нельзя завладеть силой, и впервые усомнился в своем могуществе.

Королева вдовствовала уже второй год. Она находилась в полном расцвете своей красоты; была способна не только внушить любому человеку пламенную любовь, но и разделить ее. Анну влекло к этому сильному человеку, но книги, за чтением которых она проводила порой ночи напролет, родили у нее тоску по большой и красивой любви. А между тем все вокруг нее было так примитивно: мужчина обнимал женщину, и когда она, воспламененная своим женским естеством, а порой — уступая силе или необходимости, отдавалась ему, он удовлетворял свое желание и начинал преспокойно храпеть; а еще хуже — он тут же покидал любовницу и на ближайшей пирушке начинал бесстыдно рассказывать приятелям о ее прелестях.

* * *

Долго так продолжаться не могло, и однажды наступил момент, когда граф де Валуа проявил настойчивость и похитил Анну, «когда она охотилась в Санлисском лесу, увезя в свой замок как простую смертную».

Так Анна оказалась в Мондидье. Жизнь здесь была скучной и неудобной. Однако граф не зря облюбовал именно этот сильно укрепленный замок, только здесь он мог чувствовать себя в полной безопасности.

Похищение — это так романтично! Постепенно душа Анны успокоилась, траурные настроения отошли на второй план, и она стала отвечать на ласки пылкого Рауля поцелуями. А потом местный священник обвенчал их.

История с этим бракосочетанием, имевшим место в 1062 году, наделала много шума. Дело в том, что Рауль де Крепи, граф де Валуа, уже был женат, причем во второй раз. Его первой женой была Адель, дочь графа де Бар-сюр-Об, и от этого брака у них родилось шестеро детей, в том числе сыновья Готье, Алике и Симон. Овдовев, граф в 1054 году вновь женился, на этот раз на некоей Алиеноре, никаких сведений о которой не сохранилось. Известно лишь, что эта самая Алиенора тут же пожаловалась римскому папе Александру II на неблаговидное поведение своего мужа и тот пообещал приказать Раулю расторгнуть брачный союз с Анной, объявив его недействительным.

Слухи о том, что произошло с французской королевой, быстро поползли по всей Европе. Развод графа де Валуа и его брак с Анной действительно были незаконными с точки зрения канонических установлений.

Действительно, похищение королевы и ее тайное замужество вызвали большой скандал в королевстве. Знатные вельможи негодовали, говоря, что юные принцы нуждаются в матери, что она их бросила без тени сожаления, устремившись за женатым человеком. Повсюду слышался ропот:

— В ней достоинства не больше, чем в собаке.

— А графа Рауля следовало бы отлучить от Церкви…

В течение некоторого времени двое влюбленных не знали о злых слухах, которые ходили о них по всему королевству. Они были безразличны к мнению других, их не интересовало, какую оценку при дворе могло вызвать их поведение. Большую часть времени Анна и Рауль проводили в постели, в пылу нежной любви, удовлетворяя свои страсти…

Наконец, в дело вмешался Жерве де Беллем, архиепископ Реймсский. Встретив как-то графа в королевском дворце, он попытался уговорить его отпустить Анну и вернуть на супружеское ложе Алиенору, ссылаясь при этом на мнение папы.

Однако Рауль с присущей ему дерзостью ответил:

— Наплевать мне на его мнение!

А потом он прибавил к этому и другие слова, которые ни один летописец не решился бы внести в свою хронику, настолько они были неуважительны по отношению к наследнику святого Петра. Но что можно было поделать с этим отпетым безбожником!

Архиепископ покашлял в кулак и прекратил этот бесполезный и небезопасный разговор.

* * *

В любом случае обрушившаяся на голову Рауля де Крепи, графа де Валуа, анафема ни в малейшей степени не помешала ему продолжать жить с Анной.

Безразличные к окружающей их враждебности, стали они открыто путешествовать по королевству, ни от кого не прячась и не проявляя ни капли смущения или признаков угрызения совести. В конце концов все смирились, и их брак был признан. К тому же король Франции Филипп счел благоразумным примириться с матерью и ее новым мужем.

Впрочем, и здесь, как всегда, имеется и иная версия: якобы граф сначала развелся с Алиенорой, уличив ее в неверности, и лишь после этого обвенчался с Анной, а раз так — законность была соблюдена.

Так или иначе, Анна стала жить с Раулем в укрепленном замке Мондидье и одновременно с этим управлять Францией вместе с сыном-королем. От этого времени сохранились документы с ее подписями, при этом весьма примечательно, что она продолжала в основном подписываться кириллицей и гораздо реже латинскими буквами — «Annae matris Filipi Regis» («Анна, мать короля Филиппа»).

Однако бурная жизнь не прошла для графа бесследно, и он все чаще стал жаловался на боли в сердце. Несмотря на то что врач, по его словам, учившийся в знаменитой Салернской академии, запрещал графу есть жареное мясо, сало и жирных гусей, а особенно злоупотреблять вином, он тем не менее съедал за столом по нескольку кусков говядины и выпивал не меньше кувшина крепкого вина, отчего его лицо становилось багровым, теряя последние остатки былой красоты.

Шел 1074 год. И вот в одну из темных ночей с 21 на 22 февраля граф де Валуа скончался, и Анна вторично осталась вдовой.

* * *

Потеряв Рауля, Анна пыталась забыться, окунувшись вновь в государственные дела. Зная об отношении к себе сына покойного Симона, ставшего после смерти отца графом де Валуа, и о неприязни многих его приближенных, она покинула Мондидье, с которым было столько связано в ее жизни, и перебралась в Париж, к сыну Филиппу. Там она опять стала подписывать указы и распоряжения (ее уверенная подпись не раз еще будет встречаться на деловых бумагах французского двора рядом с «крестами» неграмотных королевских чиновников).

Французский историк, касаясь государственной грамоты, подписанной Анной, отмечает: «На ней королева Анна не удовольствовалась, по обычаю тех времен, за общей безграмотностью, поставить крест рядом со своей подписью, написанной рукой писца, но собственноручно подписала ее своим именем на русском языке».

Филипп неустанно трудился на пользу Франции, был деятельным и полным сит, хотя заметно толстел с каждым годом. Заметив однажды, что мать с огорчением рассматривает его молодую, но уже отяжелевшую фигуру, Филипп ударил себя по животу и беззастенчиво рассмеялся:

— Что ты смотришь на меня? Я стал тучен? Это правда. Скоро мне будет трудно взбираться на коня. Кто тогда поведет в бой французских рыцарей? Может быть, мой брат Гуго?

Он знал, что брат не предаст его.

Анна часто оставалась в полном одиночестве: Филипп при каждом удобном случае отлучался из Парижа, младший сын Гуго женился на богатой наследнице, дочери графа де Вермандуа, чтобы узаконить захват этих земель, и перебрался жить в родовой замок.

Тем временем Симон, ставший хозяином замка Мондидье, перенес гроб отца в Крепи, где были похоронены родственники графа, и Анна не решилась поехать туда. Дело в том, что король Филипп окончательно отобрал у Симона графство Вермандуа и на вечные времена закрепил его за братом Гуго.

Никому теперь не было дела до королевы, и навеки ушли в прошлое годы, когда люди считали Анну счастливой и любовались ее красотой.

Время тянулось в сводчатых залах парижского дворца томительно. Иногда королеву мучила бессонница. А если она спала, то первая мысль Анны утром, по пробуждении, летела к милым сестрам и братьям, и однажды у нее родилось пламенное желание отправить кого-нибудь на Русь, чтобы этот человек посетил ее близких, своими глазами посмотрел на то, что там происходит, и, вернувшись во Францию, обо всем рассказал.

Но кого послать? Выбор Анны пал на рыцаря Вольца.

* * *

В Париже, сидя у окна, Анна с тоской ожидала возвращения Вольца, однако его все не было и не было. Путешествие Вольца продолжалось много месяцев (путь-то был неблизкий). Поездку на Русь он совершил с попутными купцами, и ничего достойного упоминания во время этих странствий не произошло, но вот в самом Киеве даже воздух был наполнен тревогой, ибо враги со всех сторон угрожали русской земле. События задержали Вольца дольше, чем он рассчитывал, и Анна уже отчаялась увидеть своего посланника, как вдруг однажды утром он возвратился в Париж и, обливаясь слезами, стал рассказывать королеве о том, что видел и слышал.

Очень печальные вести привез Анне Вольц. Оказалось, что вскоре после ее отъезда из Киева умерла ее мать. Через четыре года после смерти жены, 19 февраля 1054 года, в Вышгороде скончался отец Анны, великий князь Ярослав Мудрый. Похоронили его в Киеве, в Софийском соборе.

К несчастью, у старого больного Ярослава не хватило решимости оставить верховную власть кому-то одному из сыновей. Свои земли он поделил между сыновьями, завещая им жить в согласии, почитая старшего брата. Старшим братом был Владимир, который был посажен на княжение в Новгород, но он умер за два года до отца, а посему старшим теперь считался Изяслав, женатый на сестре польского короля Казимира. Поначалу он получил от отца город Туров, но после смерти старшего брата и самого Ярослава Мудрого стал великим князем Киевским. Третий брат Святослав стал князем Черниговским, Всеволод — князем Переяславским, Вячеслав — князем Смоленским, а Игорь — князем Владимирским.

Перед смертью Ярослав Мудрый сказал сыновьям:

— Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня.

Старшему же сыну Изяславу он сказал особо:

— Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают.

К сожалению, таким решением Ярослав Мудрый лишь спровоцировал новый виток борьбы за великокняжеский престол. Однако первое время братьям было не до междоусобиц, ибо на Киев вновь напали половцы. Еще до приезда Вольца Изяслав, Святослав и Всеволод, создав «триумвират Ярославичей», вышли в поле против этих страшных врагов. Но князья потерпели жестокое поражение, после которого Изяслав и Всеволод бежали с остатками дружины в Киев, а Святослав заперся в своем Чернигове.

Вольц прибыл в Киев как раз в те дни, когда Изяслав и Всеволод уже вернулись из гибельного похода. В городе скопилось множество беженцев из пограничных селений. Все это были простые крестьяне, искавшие защиты за высокими киевскими валами. Положение выглядело близким к катастрофическому, и Изяслав не проявлял должной энергии, достойной старшего из потомков великого князя Ярослава. В 1068 году он был свергнут начавшимся в Киеве народным восстанием и бежал в Польшу. С помощью польских войск на следующий год он вернулся, но «триумвират Ярославичей» к тому времени уже распался, и младшие братья Святослав и Всеволод вступили в заговор против Изяслава. В 1073 году Святослав Черниговский захватил Киев, и Изяслав вновь бежал в Польшу, где на сей раз польские власти его не приняли, ибо уже заключили союз со Святославом и Всеволодом.

Все это было ужасно. А ведь Анна еще не знала того, что в 1076 году Святослав умрет, став первой известной на Руси жертвой неудачной хирургической операции (он умрет от разрезания опухоли). После этого ставший его единоличным преемником любимый брат Анны Всеволод помирится со старшим братом и вернет ему Киевское княжение, а сам удалится в Чернигов. Но междоусобные войны на этом не закончатся, ибо против Изяслава и Всеволода восстанут их племянники.

Ну и хорошо, что она всего этого не узнала. Кто больше знает, тот больше страдает. А страданий Анне и так выпало предостаточно. Говорят, что через страдания проходит путь к величию. А еще говорят, что это чуть ли не единственный путь к величию. Может быть, и так. Но Анна в последние годы своей жизни была очень далека от подобных мыслей. Жилось ей тоскливо, и ее больше не ждали никакие значительные события. Ушли из жизни очень многие близкие ей люди. Во Франции умер ее учитель и духовный наставник епископ Готье Савейер. Погиб муж любимой сестры Елизаветы, король Норвегии Харальд Смелый. Не осталось никого, кто некогда прибыл с юной Анной на французскую землю: кто умер, а кто возвратился на Русь.

* * *

О последних годах жизни Анны Ярославны мало что известно. Последняя подписанная ею грамота относится к 1075 году. Дальнейшая ее судьба — тайна за семью печатями.

Существует предание, что в конце жизни Анна Ярославна вернулась на родину и, прожив там несколько лет, умерла. Выбитая у подножия ее статуи в Санлисе строка «Анна возвратилась на землю своих предков» вроде бы дает основания историкам думать так. Русские летописи об этом, однако, молчат. Возможно, она ездила в Киев, но вернулась обратно во Францию, где она любила и была любима и где прошла вся ее жизнь. На самом деле зададимся вопросом: что было делать этой женщине в стране, которую она покинула в молодости и в которой теперь она никого не знала?

По иным версиям (и они выглядят более достоверными), она никуда не уезжала и дожила свой век при дворе сына Филиппа. По словам русского историка Николая Карамзина, «честолюбие, узы семейственные, привычка и вера католическая, ею принятая, удерживали сию королеву во Франции».

Некоторые утверждают, что в последние годы жизни Анна много путешествовала по Европе. В частности, когда ей стало известно, что ее брат Изяслав, потерпев поражение в борьбе за киевский престол, находится в Германии, в городе Майнце, она якобы вспомнила, что Генрих IV Германский был дружен с королем Филиппом (они оба конфликтовали с римским папой), и отправилась в путь, рассчитывая на добрый прием. Но, прибыв в Майнц, она якобы узнала, что Изяслав уже перебрался в город Вормс, и тогда настойчивая и упрямая вдова продолжила путешествие, но заболела в дороге. В Вормсе ей сообщили, что Изяслав уехал в Польшу, а его сын — в Рим, к папе. По мнению Анны Ярославны, не в тех странах следовало искать друзей и союзников для Руси.

Огорчения и болезни окончательно сломили Анну, и она умерла предположительно в 1082 году в весьма преклонном по тем временам возрасте. По другим версиям, это произошло где-то между 1076 и 1089 годом. В любом случае точная дата ее смерти неизвестна, как неизвестно и точное место захоронения этой удивительной женщины.

* * *

Как мы уже говорили, Реймсское Евангелие состоит из двух частей. Первая его часть написана кириллицей.

По первой версии происхождения этой первой части, изложенной выше, рукопись была создана в школе переписчиков при библиотеке Ярослава Мудрого и является переписью со староболгарского Евангелия XI века, написанного кириллицей (болгарской азбукой).

Согласно второй версии происхождения первой части Реймсского Евангелия, она была писана преподобным Прокопием Сазавским (Чешским), родившимся примерно в 970 году, основателем и первым игуменом Сазавского монастыря.

Дмитрий Огнев рассказывает:

«Этот угодник Божий, по преданию, много потрудился для распространения в Чехии славянской культуры и письменности. Он служил Литургию по римско-католическому обряду, но на церковно-славянском языке, за что впоследствии подвергался преследованиям».

Согласно второй версии, считается, что рукопись была написана в 1395 году угловатой глаголицей монахами Эммаусского монастыря, построенного в районе Праги в 1347 году для ордена монахов-бенедиктинцев, для совершения католического богослужения на славянском языке. В глаголическую часть писец-чех внес чехизмы, так что она принадлежит к хорватско-чешскому изводу (редакции). В конце этой части имеется запись на чешском языке глаголицей, в которой писец сообщает, что кириллическая часть писана преподобным Прокопием Сазавским.

Согласно еще одной версии, рукопись была пожертвована в Эммаусский монастырь императором Карлом IV, который приобрел ее где-то в Угрии (Венгрии).

Дмитрий Огнев пишет:

«В вышеупомянутом монастыре Реймсское Евангелие получило свое второе название: Сазаво-Эмаусское Евангелие. До восстания гуситов (1419–1437 гг.) оно употреблялось только в торжественные годовые праздники, когда настоятель совершал обедню в митре. 16 октября 1419 года при аббате Павле II войско Яна Жижки пришло в Эмаусский монастырь с намерением его разрушить. Аббат был вынужден выйти к ним навстречу во всем священническом облачении вместе со своей братией. Он просил не разорять обитель. Повстанцы согласились, но при условии, что он их причастит Святыми Дарами. Аббат выполнил это требование. Затем настоятеля вынудили отпереть ризницу, из которой было взято великое множество сокровищ, в том числе и двусоставное Реймсское Евангелие.

У гуситов оно хранилось около сорока лет. По окончании Флорентийского собора (1438–1445 гг.) папа Евгений IV объявил чехов-утраквистов (умеренных сторонников Яна Гуса) еретиками. После этого ослабла надежда на воссоединение Чехии с Римом. По этой причине было снаряжено чешское посольство в Константинополь, а для снискания расположения, лучшего приема и успеха переговоров к посольским грамотам было приложено Сазаво-Эмаусское Евангелие, как символ примирения Чешской Церкви с Восточными Церквами.

В Константинополе оно находилось целый век. Константинопольский живописец Константин Палеокаппе в 1546 году привез его с другими редкостями, которыми он торговал, на Триденский собор. Здесь оно досталось с другими сокровищами кардиналу Карлу Лотарингскому, который, как архиепископ Реймсский, пожертвовал его в дар своему собору накануне праздника Пасхи в 1574 году. Для рукописи был изготовлен дорогой переплет с вложениями святых мощей и драгоценными украшениями».

В Реймсском кафедральном соборе рукопись хранилась с 1574 года в качестве таинственной восточной рукописи. Сам кардинал Карл Лотарингский носил эту рукопись во время торжественных процессий на груди как великую святыню.

Дмитрий Огнев дополняет свой рассказ:

«Можно привести слова историка М. Погодина, который пишет, что „Карл Лотарингский, пользовавшийся особым уважением и доверенностью короля Франции Генриха II, в 1547 году был послан им по делам Церкви в Рим, к папе Павлу III. Можно предположить, что именно в это путешествие он достал эту рукопись. Достоверно известно только то, что она появилась во Франции при кардинале Лотарингском, то есть между 1545 и 1574 годом“».

* * *

Как бы то ни было, на Реймсском Евангелие стали присягать французские короли при коронации. Первым из них был сын Генриха и Анны — Филипп I. Вероятно, Филипп I принес присягу на этом Евангелии из уважения к своей матери, которая тогда еще была жива. Не исключено, что она сама предложила так сделать. Затем традиция эта укрепилась и сохранялась с перерывами почти до конца XVIII века.

Дмитрий Огнев, подробно излагающий вторую версию происхождения реликвии, допускает, что «никакой княжны Анны Ярославны в истории Реймсского Евангелия нет и в помине».

Согласно второй версии, это Евангелие стало Реймсским только во второй половине XVI века. Соответственно, французские короли, приносившие на нем присягу с 1552 года, были следующие: в 1559 году — Франциск II; в 1561 году — Карл IX, сын Екатерины Медичи; в 1575 году — его брат Генрих III; в 1589 году Генрих IV (первый из Бурбонов) почему-то уклонился от этой традиции; в 1610 году — Людовик XIII; в 1654 году — Людовик XIV, в 1715 году — Людовик XV и в 1774 году — Людовик XVI.

По словам Дмитрия Огнева, «сами французские короли, присягая на этом Евангелии, думали, что оно древнегреческое».

Французские короли на протяжении семи веков клялись на церковно-славянской пергаментной рукописи — факт потрясающий!

Традицию прервала Великая французская революция, во время которой драгоценные камни, украшавшие переплет, были расхищены.

О дальнейшей судьбе реликвии Дмитрий Огнев рассказывает следующее:

«В 1793 году по повелению Первого консула Франции Наполеона Бонапарта все рукописи, в том числе и Реймсское Евангелие, были перенесены в муниципальную библиотеку города Реймса. Здесь его сохраняли в полном порядке, лишив только всех украшений, драгоценностей и святых мощей. С 1799 года в России эта рукопись считалась безвозвратно потерянной до тех пор, пока русский ученый А.И. Тургенев в 1835 году, осматривая заграничные архивы, не обнаружил ее местонахождение.

Сейчас эта реликвия по-прежнему хранится в Реймсской городской библиотеке. «Она написана на пергаменте и состоит из 47 листков, из которых 45 написаны с двух сторон, а остальные две пусты. Она переплетена в две доски дубового дерева и обтянута темно-красным сафьяном. Украшения относят к роду византийского искусства IX или X века. Рукопись довольно часто разукрашена украшениями. Встречаются цветы, листья, человеческие образы».

Первая часть рукописи есть не что иное, как отрывок болгарского Евангелия, написанный полууставом. Она начинается словами: «Велика человеци же чудишася глаголюще: како есть яко и ветри и море послоуша его…» […] За ним идут указания Евангельских чтений 27 и 30 октября. Потом следуют месяцы ноябрь, декабрь, январь и февраль. Рукопись кончается началом марта. Последние слова: «Вечероу же бывших глагола господин винограда к строи…» […] Евангельские чтения расположены по дням, начиная с первых каждого месяца, но не все подряд. Например, за 27 октября следует не 28, а 30; за 30-м начинается ноябрь. В феврале указаны чтения только на семь дней: 1, 2, 3, 11, 13, 23 и 24-е; также и в других месяцах. Первая часть состоит из 16 листков. Начало рукописи утрачено.

Вторая часть, состоящая из 29 листков, написана глаголицей и вбирает в себя воскресные чтения из Нового Завета (от Цветной недели до Благовещения) по обряду Римско-католической церкви».

* * *

Дмитрий Огнев приводит еще ряд версий происхождения Реймсского Евангелия. Он пишет:

«Существует еще несколько версий, одна из которых говорит, будто бы эта рукопись была написана святым Мефодием, а во Францию была привезена в подарок Вильгельму Белокурому, архиепископу Реймсскому, в начале XIII века императором Балдуином, захватившим ее при взятии Константинополя. Другая версия настаивает на том, что эту рукопись привезла императрица Елена Сербская в 1250–1270 гг. в Чехию. Все эти споры вокруг Реймсского Евангелия вызваны двумя причинами. Первая из них связана с тем, что ученые, сами не видя этого памятника и зная о нем только по свидетельству всего нескольких путешественников, которые были незнакомы со славянским языком, говорили и строили догадки о нем только на основании общих соображений. Вторая причина заключается в том, что первое факсимильное издание этой книги, выполненное в 1843 году, имело множество ошибок, „которые появились под руководством французского мастера, который не понимал ни текста, ни даже букв копируемой славянской рукописи“, что, в свою очередь, привело к еще большим разногласиям».

* * *

Летом 1975 года Реймсское Евангелие экспонировалось в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве. Здесь же демонстрировалась и древняя французская миниатюра, имевшая прямое отношение к древним франко-русским связям. На миниатюре изображена коронация дочери Ярослава Мудрого Анны, ставшей женой короля Генриха I, управлявшей Францией и прославившейся не только красотой, но и высочайшей образованностью.

Дмитрий Огнев утверждает:

«Сегодня Реймсское Евангелие является одним из древнейших памятников церковной письменности и стоит наравне с такими древними рукописями, как отрывок евангельских чтений Киприанова списка; Русским Евангелием 1092–1097 гг.; Туровским Евангелием XI века; Типографской книгой Евангельских Чтений XI века; Мстиславовым Евангелием 1117 года; Юрьевским Евангелием 1119 года; Крымским Евангелием 1144 года и другими памятниками».

Глава третья. Мощи и мечи Жанны д’Арк

В 1867 году на чердаке одной из парижских аптек было обнаружено несколько банок с костями. Надписи на сосудах гласили: «Останки, найденные на месте казни Жанны д’Арк, Орлеанской Девы». Да, да! Той самой Орлеанской Девы, которая во время Столетней войны стала во главе французского войска, одержала несколько важных побед, короновала дофина Карла VII, но была захвачена в плен предателями-бургундцами и сожжена англичанами на костре в Руане 30 мая 1431 года. Во всяком случае, именно так гласит официальная версия жизни и смерти этой самой знаменитой французской героини.

Согласно преданию, останки нашли на месте сожжения Жанны, обвиненной в ереси и колдовстве. До недавнего времени существовала версия, что их подобрал некий почитатель Жанны д’Арк на месте ее казни. Позже Жанна была реабилитирована, а в 1920 году Католическая церковь причислила ее к лику святых.

Найденные останки состояли из выглядевшего обожженным человеческого ребра, кусков почерневшей древесины, пятнадцатисантиметрового обрывка материи и кошачьей бедренной кости. Последнее не должно вызывать вопросы: в Средневековье в Европе было принято бросать черную кошку в костер, на котором сжигали объявленную ведьмой жертву.

В том же 1867 году останки были переданы архиепископу Турскому. Церковь признала их истинными, а следовательно — священными. В 1909 году ученые подтвердили, что останки «с большой степенью вероятности» принадлежат Жанне, и до недавнего времени они хранились в музее Жанны д’Арк в Шинонском замке.

* * *

Католическая церковь только в 2006 году дала согласие на научное исследование останков.

Работа была поручена медикам университетской больницы имени Раймона Пуанкаре в парижском пригороде Гарш. Руководителем проекта стал Филипп Шарлье, судебный эксперт, увлекающийся разгадыванием различных исторических загадок.

— У Жанны д’Арк не было детей, поэтому сравнение ее ДНК с кем-то из родственников невозможно, — сразу отметил Филипп Шарлье. — Но если мы сможем доказать, что кости принадлежат девятнадцатилетней девушке, которая была сожжена на костре, то можно сказать, что мы выиграли джек-пот.

Таким образом, сразу же было оговорено, что ученые не смогут точно сказать: «Да, это Жанна».

Группа, составленная из восемнадцати ученых, работала в течение шести месяцев. При этом некоторые специалисты уже давно говорили о подложности мощей Жанны. Основной довод сторонников этой версии звучал так: «Останки не были сожжены; похоже, они были забальзамированы». Результаты исследований группы Филиппа Шарлье, обнаружившей в останках некоторые аномалии, несовместимые с фактом кремации человеческого тела, лишь подтвердили эту гипотезу.

Ученые использовали многочисленные методы научного анализа, включая спектрометрию, электронную микроскопию и исследование пыльцы.

По словам Филиппа Шарлье, опыты показали, что кости относятся к периоду между VI и III веком до н. э. Радиоуглеродный анализ также доказал неподлинность мощей. Его результаты полностью подтвердили наличие продуктов бальзамирования. Кроме того, оказалось, что реликвии можно датировать периодом между 700 и 230 годом до н. э., что достаточно далеко от XV века…

Спектрометрическая картина костей оказалась аналогична той, что свойственна останкам древних мумий. Кошачья кость была датирована тем же отрезком времени и тоже мумифицирована. Ученые также обнаружили в останках сосновую пыльцу, скорее всего содержавшуюся в смоле, использованной древними египтянами при бальзамировании мумий. При этом в Нормандии в XV веке сосны не росли…

Анализ под микроскопом показал, что материя, которой были обмотаны мощи, была выполнена из египетского льна. Эта ткань ничуть не обгорела.

— Я бы никогда не подумал, что это может быть мумия, — заявил Филипп Шарлье, пораженный результатами собственных исследований. — Некоторые частицы были проверены с помощью масс-спектрометра, инфракрасного спектрометра и оптического спектрометра. Они подтверждают, что черноватое вещество, обволакивающее кости, не является продуктом горения. Кости пропитаны бальзамирующим составом, содержащим смолы, продукты растительного и минерального происхождения. В процессе работы я постоянно сталкиваюсь с обгоревшими человеческими останками. Эти не имеют с ними ничего общего.

* * *

К исследованию были также привлечены два ведущих эксперта-парфюмера из компаний «Guerlain» и «Jean Patou» — Сильвен Делакурт и Жан-Мишель Дюрье. Благодаря своему исключительному обонянию они должны были «идентифицировать запахи, исходящие от мумии, определить, из каких растений мог быть изготовлен бальзам, и придать определенное направление нашим исследованиям».

Экспертов попросили понюхать реликвии наряду с другими образцами костей и волос, не называя их происхождения. В результате оба они различили два специфических запаха в емкости с так называемыми «останками Жанны д’Арк»: запах «обгоревшей штукатурки» (гипса) и ванили. Запах штукатурки мог свидетельствовать и в пользу подлинности останков, так как в письменных свидетельствах содержится информация о том, что жертв помещали на высокие гипсовые постаменты, чтобы их было видно издалека. Но запах ванили был явно несовместим с представлением о кремации, так как он выделяется при разложении и гниении тканей, то есть при процессах, которые не могут идти после сожжения.

* * *

Анализ черного налета на ребре и кошачьей кости показал, что он образовался не в результате огня, а в процессе бальзамирования с применением древесной смолы, битума и других химических веществ.

Но, казалось бы, при чем тут египетская мумия? А все дело в том, что начиная со Средних веков в Европу в изобилии стали ввозить мумифицированные останки, которые аптекари использовали для изготовления лекарств.

Филипп Шарлье разъяснил, что в Средневековье и даже несколько позже растертые в порошок мумифицированные останки использовались в качестве медицинских препаратов «для лечения болезней живота, продолжительных болей и заболеваний крови».

По мнению ученого, фальшивка — это дело рук какого-то аптекаря XIX века, который выдал куски египетской мумии за священную реликвию. Для чего ему это понадобилось? Это пока остается загадкой. Скорее всего, он сделал это не ради денег, а «из религиозных соображений».

— Возможно, это понадобилось для того, чтобы ускорить процедуру канонизации Жанны, — полагает Филипп Шарлье.

* * *

А была ли вообще сожжена Жанна д’Арк? На эту тему существует несколько версий.

Согласно канонической версии, Жанна была казнена 30 мая 1431 года на площади Старого рынка в Руане. Однако, как пишет историк Жак Хеерс, «уже в день казни в Руане в народе поползли слухи, что Жанна не погибла в огне». То есть на костре якобы была сожжена не сама Жанна, а некая совершенно другая женщина.

Кто была эта страдалица? Может быть, двойник-доброволец, прекрасно отдававший себе отчет в том, что умрет мученической смертью под чужим именем в обмен на прямой путь в рай? А может быть, просто никак не связанная с Жанной несчастная женщина, обвиненная в каком-либо преступлении, которая и так встретила бы смерть на костре?

Это останется тайной. Изложим лишь некоторые из доводов тех, кто не верит в сожжение Жанны, а убежден в том, что вместо нее на костер взошла другая женщина. Таковых, кстати, немало. В частности, авторитетный историк Ален Деко пишет:

«В тот день в Руане сожгли женщину. Однако нет никаких доказательств того, что этой женщиной была Жанна».

А вот мнение историка Робера Амбелена:

«Легенда о Жанне д’Арк — одна из величайших фальсификаций во французской истории; возможно — самая крупная ложь такого рода».

Об этом говорят многие факты.

Прежде всего всех поразило, что Жанна была послана на костер с удивительной поспешностью, пренебрегая строгими правилами процедуры, обычно принятой на процессах инквизиции, не испрашивая решения светского суда. На это серьезное нарушение позднее указывал представитель руанского бальи (главы судебно-административного округа) некий Лоран Гедон. Это был человек, весьма авторитетный в процедурных вопросах, и он отмечал:

«Приговор был вынесен, как если бы Жанна была передана светскому суду. Сразу же после вынесения приговора она была передана в руки бальи, и, хотя ни бальи, ни я сам, которым подобало произнести приговор, не произнесли его, палач сразу же забрал Жанну и отвел ее на место, где уже были подготовлены дрова, там ее и сожгли».

Далее Лоран Гедон напоминал, что во всех остальных случаях злоумышленники, приговоренные церковным судом, затем препровождались в суд бальи, дабы на судебном заседании им был вынесен приговор по всем правилам (Церковь сама никогда не выносила приговоров).

Местные жители, пришедшие посмотреть на казнь, толком не могли разглядеть жертву, ибо мощное оцепление из восьмисот солдат не подпускало зрителей к эшафоту и даже окна ближайших домов власти Руана приказали закрыть деревянными ставнями.

Восемьсот солдат в оцеплении! Даже если эта цифра и завышена (а секретарь суда Жан Массьё, приводящий ее, не всегда был точен в своих оценках), все равно это очень много. И действовала вся эта солдатня с какой-то неприсущей моменту грубостью и суетливостью.

Но даже если бы солдат было не так много, многочисленные зрители все равно не могли бы точно опознать лицо осужденной, так как во время казни оно было закрыто капюшоном. При этом обычно осужденные шли на костер с открытым лицом и обнаженной головой, если не считать бумажного колпака, обмазанного сернистым составом. На этот раз лицо приговоренной к смерти было полностью закрыто.

Было ли это только мерой предосторожности, связанной с опасениями, что в последний момент будет сделана попытка освободить Жанну? Это маловероятно, ведь население Руана было на стороне англичан. Следовательно, власти могли опасаться лишь разоблачения того, что на костер вывели не Жанну, а какую-то другую женщину.

Еще один весьма странный момент: накануне казни осужденную не соборовали, а в XIV и XV веках от этого никто не был освобожден, и преступники прежде всего.

Поясним и этот факт. Соборованием, или елеосвящением, называется таинство, в котором при помазании тяжелобольного или осужденного освященным елеем на него призывается Божественная благодать для спасения его от телесных и душевных недугов. Таинство это называется соборованием, потому что для его совершения собирается несколько священников, хотя при необходимости его может совершать и один священник.

Соборование было обязательным для преступников, осужденных на казнь, ибо перед смертью человек должен был избавиться от груза грехов. Если уж кто и освобождался от соборования, так это невинные дети и те, кто вел праведную жизнь, хотя последние тоже могли иметь какие-то «незначительные» грехи, о которых они просто забыли при исповеди.

Когда казнь была завершена, толпе было предложено убедиться в том, что еретичка Жанна погибла. Желающие действительно могли увидеть обуглившийся труп, но чей он, Жанны или кого-то другого, сказать было решительно невозможно.

После казни тюремщик Жанны граф Уорвик отдал приказ собрать прах жертвы и бросить его в Сену: и речи не могло быть о том, чтобы позволить толпе превратить его в мощи. И по этому поводу из уст в уста передавалась молва, которую до нас донес Жан Массьё:

«Я слышал от Жана Флери, подручного бальи и писца, что палач рассказал ему: когда тело сгорело и превратилось в пепел, сердце ее осталось целым и невредимым и полным крови. Палачу было приказано собрать прах и все, что осталось от нее, и бросить в Сену, что он и сделал».

Брат доминиканец Изамбар де ля Пьер, сопровождавший осужденную на костер, рассказывал потом о палаче:

«Даже употребив масло, серу и уголь, он никак не мог ни истребить, ни обратить в пепел сердце Жанны, чем был поражен как совершенно невероятным чудом».

Конечно, рассказы о сохранившемся в огне сердце и о белой голубке, вылетевшей из огня в сторону Франции, — все это наивные легенды, не имеющие ничего общего с материальными законами природы, но фактом остается то, что от так называемой Жанны не осталось даже праха. Конечно, палачи XV века и думать не могли о таких методах идентификации человека по его останкам, как спектрометрия, электронная микроскопия и исследование пыльцы; они руководствовались другим — Жанна должна была исчезнуть, причем исчезнуть навсегда и по возможности бесследно.

И совсем уж курьезный факт: при строжайшей дисциплине и скрупулезности инквизиторов в их «бухгалтерских» книгах не было найдено записи о расходах конкретно на казнь Жанны. При этом записи о денежных суммах на дрова и прочий «антураж» для других казней наличествуют в полном объеме.

Как видим, на этой казни лежала печать таинственности и какой-то странной невнятности: процедуры были проведены с явными нарушениями, лица казненной никто не видел, все делалось поспешно, можно даже сказать, топорно. Когда через двадцать пять лет после казни началась реабилитация Жанны, выяснилось, что никто из представителей судебной власти не выносил Орлеанской Деве никакого приговора. К тому же ни один из участников суда не смог с точностью рассказать о том, как проходили процесс и казнь: одни сообщили, что ничего не видели, другие — что ничего не помнят, а третьи — что покинули Руан задолго до казни. И даже сама дата казни оказалась не вполне точной: современники и историки называли не только 30 мая, но и 14 июня, и 6 июля, а иногда и февраль 1432 года (так, во всяком случае, утверждают английские летописцы Уиллям Кэкстон и Полидор Виргилиус).

Из всего сказанного можно сделать только один вывод: на площади Старого рынка была казнена не Жанна д’Арк, а подставное лицо, не имеющее к ней никакого отношения. И этого не должны были заметить не только многочисленные зрители, но и сами участники казни.

* * *

Как же так? Ведь бежать из замка Буврёй, где содержали плененную Жанну, было невозможно. Во всяком случае, без чьего-то высокопоставленного согласия и даже содействия. Ответить на этот вопрос можно, лишь определившись, кто из главных действующих лиц нашей истории не был лично заинтересован в гибели настоящей Жанны д’Арк.

Прежде всего с трудом верится, что Карл VII мог бросить в беде свою сестру[9] и благодетельницу. «Она была настойчива и неуправляема», — пишет о Жанне в своей «Истории Франции» Айзек Азимов. Удалить ее с политической сцены — да, проучить за своенравность — да, но спокойно смотреть на то, как ее сожгут на площади Старого рынка в Руане — нет. Просто нам достоверно неизвестно, какие шаги Карл VII предпринимал для того, чтобы спасти ее.

По этому поводу историк Робер Амбелен рассуждает следующим образом:

«Карл VII был человек мнительный, об этом говорят его душевные муки, связанные с вопросом о его законнорожденности. Обнаружены следы набегов, подготовленных для освобождения Жанны… а также следы переговоров о выплате возможного выкупа. Эти попытки потерпели неудачу. Оставалось еще одно: помочь ей бежать».

Но при этом для уверовавших в нее французов она должна была исчезнуть окончательно и бесповоротно. Для этого и была задумана казнь, свершившаяся 30 мая 1431 года в Руане.

Не желали смерти Жанны и другие ее сводные братья (по отцу) — Орлеанский Бастард и находившийся в то время плену Карл Орлеанский[10].

Можно предположить, что в действительной гибели Жанны не был заинтересован и английский наместник Руана граф Уорвик, фактический «хозяин» всего суда и самой подсудимой. Дело в том, что его зять, знаменитый полководец Джон Тэлбот, после сражения при Патэ был пленником французского короля, а Карл VII грозил местью, если Жанна все же погибнет на костре.

В свете этого интересным представляется следующий факт: Джон Тэлбот был освобожден из плена вскоре после «сожжения» (спасения) Жанны и осыпан почестями, став генеральным наместником короля и регента в Иль-де-Франсе. При этом за его освобождение не было выплачено никакого выкупа.

Так не было ли спасение Жанны результатом тайной сделки двух королей?

Как мы уже говорили, в сохранении жизни Жанны больше всех был заинтересован «ее милый дофин» — король Франции Карл VII. Жанна дала ему все: земли, налоги, доходы, корону, славу победителя «британского льва» в Столетней войне.

История строго судит этого монарха. Ему не могут простить слабости в первые годы правления и «низкий отказ» от Жанны. Но это был добрый и удачливый король. Хронисты писали о нем:

«После своей смерти он оставил королевство в таком добром мире, спокойствии и справедливости, каковым оно было во времена короля Хлодвига, первого христианина».

Благодаря Жанне он стал королем Франции. Пользуясь этим, он примирил Арманьяков с Бургиньонами, добился подписания мира в Аррасе в 1435 году, покончил с грабежами банд мародеров, отправив их сражаться в Германию и Швейцарию. Он объединил королевство и добился мира и спокойствия. Позже он реформировал армию и провел судебную реформу. Короче говоря, он был, по словам хрониста из Шалона, «мягкий, ласковый, милосердный, умеющий держать себя и очень умный».

Если допустить, что Жанна была сестрой (единоутробной или сводной) французского короля Карла VII, то английский король Генрих VI (внук Изабеллы Баварской) был ее племянником. Вопрос: могли ли они обречь на сожжение свою собственную сестру и тетушку? Такие действия кажутся нам сомнительными.

Что касается позиции англичан, крайне интересный факт отмечает историк Робер Амбелен. Известно, что 13 мая 1431 года в Руане имел место пышный пир, устроенный графом Уорвиком. Так вот, на этом пиру присутствовал некто Пьер де Монтон, посланец герцога Амадея Савойского.

Чтобы стало понятно, насколько важно присутствие в Руане этого господина, поясним, что герцог Амадей Савойский был деверем регента Бэдфорда.

Робер Амбелен уточняет:

«Если Жанна была дочерью Людовика Орлеанского и Изабеллы Баварской, то она являлась кузиной Анны Бэдфордской. Тем самым через брачные связи она стала кузиной Амадея Савойского».

Весьма сложная конструкция, но она однозначно указывает на то, что упомянутый пир в Руане был своего рода семейным советом, на котором решалась судьба одной из знатных родственниц.

Имя Пьера де Монтона также многое разъяснит нам в дальнейшей судьбе Жанны.

* * *

После тайного похищения Жанну доставили в удаленный замок Монроттье, находившийся в двух лье от савойского города Аннеси, в котором ей суждено было провести ближайшие несколько лет своей жизни.

Этот замок был выбран не случайно, так как он с 1427 года принадлежал вассалу герцога Амадея Савойского Пьеру де Монтону, тому самому, кто присутствовал на пиру у графа Уорвика 13 мая 1431 года. Ему, как нетрудно догадаться, и было вверено тайное похищение Жанны из Руана, ее доставка в Монроттье и организация надежной охраны.

Важно отметить и то, что Пьер де Монтон был не просто одним из вассалов герцога Савойского, он был еще его советником и дипломатическим посредником в переговорах между Карлом VII, Филиппом Добрым и Карлом Орлеанским.

Что касается расположенного среди отвесных скал замка, то в главной его башне есть помещение, которое долгое время именовалось тюрьмой Девственницы. Дни своего пребывания там затворница отмечала черточками, вырезанными в оконном проеме, которые соответствуют тому времени, которое Жанна провела в Монроттье. Историк Робер Амбелен пишет:

«Тот, кому было поручено охранять особенно ценного заключенного, не мог выдумать лучшей тюрьмы».

О том, что конкретно делала Жанна после своего освобождения и до 1436 года, практически ничего не известно. Конечно же, она содержалась под охраной и не имела свободы передвижения. Карлу VII, позаботившемуся о ее спасении и фактически обменявшему ее на Джона Тэлбота, нужно было время, чтобы французы успели подзабыть о своей героине, поверив в ее гибель.

Вновь след Жанны появляется лишь через пять лет после «руанского сожжения». Пять лет — срок немалый, и за эти годы произошло многое.

Если говорить в двух словах, то дела герцога Бургундского пошли совсем плохо. Несколько городов Фландрии и Бургундии отказались платить ему подать, Льеж восстал, и остальные были готовы последовать его примеру. В начале 30-х годов резко ухудшились внешнеполитические позиции герцогства: Карл VII заключил союз с германским императором Сигизмундом, который был встревожен распространением бургундского влияния на нижненемецкие земли.

Все это, вместе взятое, заставило герцога Бургундского сделать решительный шаг. 21 сентября 1435 года он подписал в Аррасе мирный договор с представителями Карла VII. Согласно этому договору, Бургундия выходила из войны и обещала Франции дружественный нейтралитет. Этот нейтралитет, впрочем, был щедро оплачен: помимо того что герцог Бургундский удерживал за собой Пикардию и Артуа, Карл VII уступил ему графства Маконе и Оксеруа, а также несколько городов в Шампани.

Все понимали, что Аррасский договор не уничтожил противоречий между Францией и Бургундией, ибо окончательное объединение Франции не могло быть завершено без присоединения захваченных бургундцами французских территорий. Но это была задача далеко не сегодняшнего дня. А пока мир с Бургундией развязал Франции руки для борьбы с главным противником — англичанами.

Весной 1436 года французская армия подошла к Парижу. 13 апреля в городе вспыхнуло восстание, и французская столица была освобождена.

Среди тех, кому удалось бежать из Парижа, был епископ Пьер Кошон, один из главных участников суда над Жанной д’Арк. Уж в чем-чем, а в этом у него был большой опыт: когда-то он бежал из Реймса, потом из Бовэ. Руанским архиепископом он так и не стал и вынужден был довольствоваться жалким епископством Лизье в Нормандии. Там он, кстати, и умер в 1442 году. Его покровитель, регент Бэдфорд, умер еще раньше, в 1435 году, за неделю до подписания Аррасского договора, в том самом замке Буврёй, где находилась в заключении Жанна.

Если бы историк, изучающий заключительный период Столетней войны, имел в своем распоряжении только официальные документы французского правительства, то он и не подозревал бы о существовании Жанны, потому что ни один из этих документов — ни многочисленные королевские указы, ни послания «добрым городам», ни победные манифесты — не упоминает о ней ни единым словом. Как будто ее не было вовсе.

Объяснить это одной лишь неблагодарностью Карла VU было бы, по меньшей мере, наивно. Карл был прежде всего политиком, великолепно умевшим отделять политические интересы от личных эмоций и подчинять последние первым.

Жизнь заставила его пройти полный курс политического лицемерия, и он в совершенстве владел этим искусством. И если бы он видел хоть малейшую выгоду в том, чтобы тотчас же после «казни» Жанны обратить себе на пользу этот факт, он, безусловно, не промолчал бы. Но он не считал это выгодным. Более того, любое открытое проявление сочувствия к «памяти Жанны» со стороны Карла VII было до поры до времени не в его интересах.

Прежде всего потому, что ему было выгодно, чтобы французы побыстрее забыли Жанну.

К тому же публично выраженное сожаление о Жанне было бы воспринято как недружелюбный жест по отношению к герцогу Бургундскому; ссориться же со своим кузеном Филиппом в этот момент Карл не хотел.

* * *

Таковы были события, произошедшие после «казни» Жанны за пять лет, проведенных ею в савойском замке Монроттье.

Что делала Жанна в эти годы, никому толком не известно, но в 1436 году она объявилась в Арлоне, небольшом городке на границе современной Бельгии с Люксембургом, и этот факт зафиксирован во многих источниках.

Историк Робер Амбелен указывает на то, что забрали Жанну из Монроттье Жан Потон де Ксентрай и его помощник Жан де Бланшфор. Никто этому «побегу» особенно и не препятствовал.

В Арлоне Жанна поступила под присмотр могущественного вельможи Жана де Родмака. Доподлинно известно также, что в Арлоне Жанна была принята герцогиней Люксембургской. Последняя была очень богатой и влиятельной дамой, поэтому маловероятно, чтобы она стала принимать у себя девушку, происхождение которой вызвало бы у нее хоть какое-то сомнение. С точностью до наоборот, она с радостью приняла Жанну, испытывая перед ней угрызения совести за те месяцы, что та вынуждена была провести в заключении у ее родственника.

В Арлонском замке Жанна жила в роскоши, а после этого она была увезена графом Ульрихом Варнембургским в город Кёльн, где проживал его отец — герцог Варнембургский. Историк Поль Руэлль утверждает, что граф «ухаживал» за Жанной, а Жанна «позволяла за собой ухаживать». Робер Амбелен идет еще дальше, утверждая, что «названный граф полюбил ее очень сильно».

В Кёльне Жанна снова стала носить мужскую одежду. В книге «Правда о Жанне д’Арк», изданной в Париже в 1895 году, сказано, что граф Варнембургский подарил ей красивые латы.

В Кёльне Орлеанская Дева «весело пировала» с графом Варнембургским, а затем начала активно вмешиваться в интриги местных феодалов. Такова уж была ее деятельная натура, и ни нахождение в плену, ни суд, ни пять лет в Монроттье, похоже, ее не изменили.

Известно, например, что, когда два претендента оспаривали архиепископское кресло в Трире, она, ссылаясь на волю Божью, решительно приняла сторону одного из них, а именно графа Ульриха. Как в свое время, играя роль Жанны д’Арк, она способствовала коронации Карла VII в Реймсе, так и здесь она решила возвести в сан «своего человека».

Как видим, боевой и самовластный характер Жанны не изменился. Все-таки прав был Пьер де Ронсар, когда писал: «Но ни один из всех, какого б ни был роду, не властен сам свою переменить природу».

В конечном итоге подобная активность Жанны привела к вмешательству инквизитора из Майнца Генриха Кальтейзена, который в то время находился в Кёльне и вызвал ее к себе для дачи показаний. Это было совсем некстати, ведь против нее по-прежнему еще действовал судебный приговор, вынесенный в Руане.

После этого, наученная своими руанскими «приключениями», Жанна сочла за благо спешно удалиться обратно в Арлон. Об этом нам сообщает хроника еще одного современника описываемых событий — доминиканского монаха Жана Нидера, автора книги «Formicarium», написанной в 1437 году, то есть на следующий год после названных событий.

Историк Жак Хеерс пишет:

«Новая Жанна сначала появилась в Лотарингии; в мае 1436 года она была принята в Меце руководителями города, а братья настоящей Жанны д’Арк, Пьер и Жан, узнали ее и назвали своей сестрой».

Интересные сведения о новом появлении Жанны можно найти в старинной «Хронике настоятеля монастыря Сен-Тибо-де-Мец», где указывается:

«В 1436 году господин Филиппен Марку был старшим городским советником города Меца. В этом же году числа двадцатого мая Жанна Дева, которая была во Франции, прибыла в Ля-Гранж-оз-Орм, недалеко от Сен-Прива. Она туда приехала, чтобы переговорить с несколькими знатными горожанами Меца[…] И в этот же день туда прибыли два брата Девы, один из которых, мессир Пьер, был рыцарем, а другой, Жан Малыш, — оруженосцем. Они думали, что она была сожжена, но когда увидели ее, то узнали, и она тоже их узнала».

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ в своей книге «Дело Жанны д’Арк» пишут:

«Если братья д’Арк отвезли свою сестру в Вокулёр, а потом и в Домреми, надо думать, что эта женщина не только была похожа на Жанну, но и имела соответствующие воспоминания о былых событиях[…] В противном случае эта женщина была бы задержана и осуждена за обман».

Затем Жанна встретилась с сиром Николя Лувом, который дал ей боевого коня ценой в тридцать ливров и пару шпор, а также с сеньором Обером Буле и сиром Николя Груана, который подарил ей меч.

Нам совершенно не важно, кто такой был Филиппен Марку. Важно, что дело происходило в 1436 году и что 20 мая 1436 года Жанна прибыла в некий Ля-Гранж-оз-Орм.

Как видим, настоятель монастыря Сен-Тибо подтверждает, что в 1436 году Жанну признали ее братья и некоторые дворяне, причем не только в Ля-Гранж-оз-Орм, но и в Меце, Туре и еще в нескольких городах и деревнях. Особенно важно, что ее признал сир Николя Лув, который был очень близко знаком с «прежней» Жанной.

Бывают просто свидетельства, а бывают свидетельства неоспоримые. Николя Лув в то время был одним из самых уважаемых жителей Меца. Он был рыцарем Карла VII и принимал участие в его коронации в Реймсе. Такому человеку просто в голову бы не пришло участвовать в какой-либо мистификации, признавая Жанной Девой самозванку. Ошибаться он тоже не мог, слишком уж хорошо он знал Жанну. Кстати сказать, в рыцарский сан он был возведен именно благодаря ее ходатайству, и все подарки, которые он ей сделал, были проявлением его бесконечной благодарности.

Небезынтересно будет указать и кто такие были Обер Буле и Николя Груана. Первый из них являлся главой старшин в Меце, а второй — губернатором. Историк Робер Амбелен невольно задается вопросом:

«Зачем нужно было им участвовать в мошенничестве, из-за которого они могли бы получить только крупные неприятности?»

Ответ на этот вопрос очевиден: никакого мошенничества и не было.

Согласно «Хронике настоятеля монастыря Сен-Тибо-де-Мец», Жанна пробыла в Меце примерно три недели и имела продолжительные встречи с властями города. В книге «Правда о Жанне д’Арк» отмечается, что «многие жители Меца приходили посмотреть на нее и признали в ней Деву Франции, а затем дали ей много драгоценностей».

Что касается первоисточника всей этой информации, то «Хроника настоятеля монастыря Сен-Тибо-де-Мец» была обнаружена в 1645 году священником Жеромом Винье. Он скопировал отдельные места рукописи и официально заверил копию у нотариуса. Через сорок лет, в ноябре 1683 года, эта копия была опубликована его братом в журнале «Меркюр Галан». В XVIII веке сама хроника была издана в «Документах по церковной и гражданской истории Лотарингии». Подлинность рукописи в целом, в том числе и тех ее страниц, которые повествуют о «воскресшей» Жанне, не вызывает сомнений. Вдобавок положение монастыря Сен-Тибо, находившегося недалеко от Меца, но не подчиненного городу, а также недалеко от места нахождения Жанны, делает этого хрониста независимым свидетелем, заслуживающим доверия.

Совершенно очевидно, что настоятель монастыря Сен-Тибо искренне считал появившуюся в 1436 году женщину подлинной Жанной д’Арк. Надо лишь добавить, что существует другая рукопись его хроники, в которой автор якобы признает свою ошибку.

Там написано следующее:

«В этом году появилась молодая девушка, которая называла себя Девой Франции и так играла свою роль, что многие были введены в заблуждение, особенно наиболее пожилые люди».

Это очень похоже на безоговорочное опровержение первого свидетельства, но есть ли гарантия, что это разъяснение так называемого «самозванства» не является более поздней, тенденциозной вставкой?

Находясь в Меце, Жанна написала несколько писем, в том числе королю Карлу VII, находившемуся в замке Лош. Эти письма отвез королю Жан д’Арк, и к этому факту мы вернемся несколько позже.

Но в 1436 году король и не подумал удостоить Жанну ответом. Пока не удостоил…

Как ни странно, почему-то никто не спросил Жанну, где она провела предшествовавшие пять лет, прошедших со времени ее мнимой казни и чудесного спасения. Сама же она не касалась этого вопроса.

Вообще-то говоря, действия Жанны, если допустить, что она была самозванкой, труднообъяснимы. Право же, так неосторожно мог себя вести только очень уверенный в себе человек. Первая явная неосторожность — вступление в переписку с королем, а потом и встречи со своими «братьями» из Домреми. Уже на этом этапе карьера самозванки могла бы благополучно завершиться, так толком и не начавшись. Но дальше — больше: Жанна согласилась выйти замуж за сеньора де Армуаза, отлично зная, что при заключении брака с дворянином обязательно потребуются подтверждения ее знатного происхождения.

* * *

Жанна действительно вышла замуж за благородного рыцаря Робера де Армуаза, сеньора де Тишмона. Произошло это в Меце в начале ноября 1436 года. Некоторые историки, в частности Роже Сензиг и Марсель Гэ, называют более точную дату свадьбы — 7 ноября 1436 года. Они пишут:

«Союз Девы Франции и Робера де Армуаза подтвержден актами, заверенными нотариусами. Об этом говорят авторы хроник той эпохи. Таким образом, все сведения, данные нам настоятелем монастыря Сен-Тибо, неукоснительно точны».

Существует мнение, что недавно овдовевшего жениха (его первой женой была Алике де Манонвилль, и от нее у него был сын Филипп) Жанне подобрала сама герцогиня Люксембургская.

Сам Робер де Армуаз жил в Меце и Люксембурге, хотя семья его была родом из Шампани. В книге Режин Перну «Жанна д’Арк» есть такая фраза:

«Робер де Армуаз искал убежища в двух районах, враждебных герцогу Рене».

Объяснение этому может быть только следующим: в Меце и Люксембурге Робер де Армуаз находился в изгнании, и формально сеньором де Тишмоном он в тот момент уже не был, так как его вотчина была в 1435 году конфискована герцогом Рене Анжуйским. Но, несмотря на это, Робер де Армуаз продолжал гордо носить свой фамильный титул.

Ничего препятствующего браку найдено не было, и состоялась пышная свадьба, после которой Жанна стала именоваться Жанной де Армуаз.

Зададимся вопросом: стал бы сеньор Робер, сын маршала Ришара де Армуаза, даже находясь в изгнании, жениться на женщине без роду и племени? Конечно же, нет. Для благородного дворянина это было просто исключено. Во всяком случае, в роду де Армуаз до сих пор сохранилась традиция считать Жанну самым славным и почитаемым из предков.

Впоследствии были найдены брачный контракт Жанны де Армуаз и дарственный акт, согласно которому Робер де Армуаз передавал часть своих владений своей жене Жанне, которая в тексте была неоднократно названа «Девой Франции».

По словам профессора и историка Альбера Байе, в 1907 году он лично держал в руках брачный контракт Жанны, но затем этот бесценный документ был уничтожен в феврале 1916 года во время бомбардировок городка, где и теперь еще возвышается замок сеньоров де Армуаз. Подпись жены сеньора Робера на нем была совершенно идентична подписи на письме Жанны д’Арк жителям Реймса, датированном 16 марта 1430 года.

Документа этого больше нет, но есть его копии, сделанные в XVIII веке.

Приведенный в «Истории Лотарингии» дарственный акт сопровождается разъяснением:

«Это Орлеанская Дева или, скорее, авантюристка, принявшая ее имя и вышедшая замуж за сеньора Робера де Армуаза».

Читая подобное, можно задаться законным вопросом: чему доверять — самому документу или последующему комментарию?

По всей видимости, более надежным свидетельством подлинности Жанны является реакция на нее друзей Робера де Армуаза, в свое время хорошо знавших Жанну д’Арк.

Так, например, Жан де Тонельтиль и Жобле де Дэн, поставившие свои печати на документе о передаче Жанне части владений ее мужа, знали подлинную Орлеанскую Деву. И вряд ли у них были причины для участия в обмане своего друга? А может быть, они так над ним подшутили? Конечно же, нет. Они были его верными друзьями: первый был могущественным сеньором, а второй — королевским судьей в Марвилле, небольшом городке на северо-западе от Меца. Такие люди не стали бы ставить свои печати на сомнительных документах.

Добрым приятелем Робера де Армуаза был также уже упомянутый нами Николя Лув. Стал бы этот благородный человек называть подлинной Жанной какую-то авантюристку? И наконец сам Робер де Армуаз приходился родственником Роберу де Бодрикуру, тому самому капитану, который в свое время содействовал отправке Жанны Девы из Вокулёра в Шинон (в 1425 году Робер де Бодрикур сочетался браком с Алардой де Шамбле, кузиной Робера де Армуаза). Почему же капитан де Бодрикур не открыл глаза своему кузену, если бы его женой вознамерилась стать какая-то самозванка?

Все это свидетельствует о том, что никакой самозванки не было, а женой Робера де Армуаза действительно стала Жанна из Домреми, внебрачная дочь герцога Орлеанского и королевы Изабеллы Баварской, воспитанная в семье Жака д’Арка.

* * *

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ в своей книге «Дело Жанны д’Арк» пишут:

«Появление Жанны в Ля-Гранж-оз-Орм, что около Меца, не прошло незамеченным. В Орлеане эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы».

В конечном итоге в июле 1439 года, то есть через восемь лет после своей «казни», Жанна появилась и в Орлеане. Этому появлению предшествовали некоторые события, на которых хотелось бы остановиться подробнее, ибо они, без сомнения, подтверждают факт ее «чудесного спасения».

Прежде всего бесспорным фактом является то, что в счетной книге Орлеанской крепости (а это очень серьезный, как бы сейчас сказали, «расходный документ», куда заносились все траты, производившиеся городскими властями) была найдена запись о выдаче 9 августа 1436 года сорока восьми су (то есть примерно ста двадцати франков) некоему Жану дю Лису. Как мы знаем, Жан дю Лис — один из «братьев» Жанны из Домреми. И эти сто двадцать франков были выплачены ему за доставку писем от Жанны.

В книге «Правда о Жанне д’Арк» так и отмечается:

«Жан дю Лис, брат Девы, отправился на Луару, чтобы оповестить короля, находившегося в Лоше, о возвращении его сестры».

Кстати сказать, это весьма интересная фраза «annoncer le retour de sa sœur» в ней может означать и «возвращение его (в смысле, Жана дю Лиса) сестры», а может — и «возвращение его (в смысле короля Карла VII) сестры».

Кроме того, найдена запись о том, что все тот же Жан Малыш из Домреми прибыл в Орлеан с письмами от Жанны. Ему был устроен торжественный прием, после чего он отправился к королю Карлу VII в Лош, маленький городок в ста двадцати километрах к юго-западу от Орлеана. 21 августа он вернулся из Лоша в Орлеан и начал жаловаться, что ему не выдали сто ливров, которые распорядился дать ему король. Сердобольные орлеанцы, благодарные за чудесные новости о своей героине, собрали и передали ему двенадцать ливров.

Заметим, во многих современных источниках вышеназванные суммы приводятся во франках. Это совершенно неправильно. Один так называемый турнейский ливр равнялся сорока франкам. Таким образом, Жан Малыш получил не двенадцать, а четыреста восемьдесят франков.

Все эти события датируются августом 1436 года. Подлинность записей в орлеанской счетной книге не вызывает сомнений, и они лишний раз доказывают, что якобы сожженная 30 мая 1431 года Жанна была в тот момент жива и невредима.

Интересный факт, подтверждающий спасение Жанны от костра, приводит историк Робер Амбелен: после ее визита в Орлеан, то есть с августа 1439 года, город прекратил ежегодные обедни за упокой души той, которую считали погибшей в Руане.

Если не знать, что Жанна избежала казни, то это, конечно же, может показаться невероятным. Но общественное мнение, о котором принято говорить, что его формируют не самые мудрые, а самые болтливые, с готовностью допускало новую жизнь французской героини уже сразу после судебного процесса и казни, получивших широчайшую огласку. Впрочем, подобные реакции легко вписываются в рамки традиционного суеверия. Народ плохо воспринимает смерть своих кумиров и охотно создает легенды об их новой жизни уже в самый день их смерти. Надо ли перечислять многочисленные случаи, когда народная молва оживляла даже тех, смерть которых была достоверно констатирована, а также самозванцев, пользовавшихся этой верой и объявлявших себя чудесно спасшимися? Одних примеров Наполеона, якобы бежавшего с острова Святой Елены на миниатюрной подводной лодке «Наутилус», и некоего Карла-Вильгельма Наундорфа, небезуспешно выдававшего себя за чудом спасшегося из тюрьмы Людовика XVII, сына казненного Людовика XVI, вполне достаточно.

Да, общественное мнение — это, как говорил Наполеон, публичная девка. Но, даже будучи настроенным именно таким образом, нельзя не признать еще более необыкновенным следующий факт: в июле 1439 года, то есть более чем через восемь лет после официальной смерти Жанны, она собственной персоной пожаловала в Орлеан.

Жанну, а она звалась теперь госпожой де Армуаз, встретила восторженная толпа горожан, среди которых было немало людей, отлично знавших свою героиню еще со времен знаменитой осады. Исторические хроники не оставляют сомнений в том, что Жанну де Армуаз орлеанцы безоговорочно приняли за Орлеанскую Деву. Более того, в счетной книге прямо указывается, что 1 августа 1439 года Жанне была подарена крупная сумма денег (двести десять ливров, или восемь тысяч четыреста франков) с формулировкой «за благо, оказанное ею городу во время осады».

В счетной книге Орлеана нашел отражение и торжественный обед, на который Жанна была приглашена двумя богатыми горожанами Жаном Люилье и Теваноном де Буржем. Там ей были оказаны всяческие почести, знаки внимания и уважения.

Как и в свое время в Меце, в Орлеане Жанну признали не только простые горожане, но и дворяне, хорошо знавшие Деву со времени осады.

Многие историки утверждают, что имя Жанны в 1439 году использовала некая самозванка. Что ж, всевозможных самозванцев в истории и вправду было предостаточно. Кроме того, как в те далекие времена было отличить настоящую Деву от лже-Девы? Ведь ни прессы, ни телевидения, ни фотографий тогда не было, и внешность настоящей Жанны во Франции толком никто не знал…

С Францией — понятно, но как быть с Орлеаном, где Жанну в лицо помнил буквально каждый житель, не говоря уже о ее непосредственных сподвижниках? Ведь они бы сразу заметили подмену, тем более что Жанна отнюдь не пряталась, а, напротив, принимала активное участие в многочисленных светских приемах, устроенных в ее честь.

Имеем ли мы право, располагая такими свидетельствами, поставить под сомнение вывод о том, что прибывшая в Орлеан Жанна де Армуаз была настоящей Орлеанской Девой? Имеем ли мы право оспаривать этот вывод, не приводя никаких доводов, объясняющих, что побудило всех этих людей участвовать в коллективной мистификации или почему и как они были введены в заблуждение?

Французский историк и академик Жерар Пем утверждает, что он нашел очень важные свидетельства. До сих пор считалось, что приемная мать Жанны Изабелла Роме приезжала в Орлеан лишь в июле 1440 года, то есть через год после появления там женщины, якобы выдававшей себя за ее дочь. Однако в списке городских расходов с 6 марта 1440 года имеется отметка об уплате двум лицам за содержание и лечение Изабеллы с 7 июля по 31 августа. Здесь речь явно может идти только о 1439 годе.

Там же имеется запись об уплате пенсии, установленной городом Изабелле Роме за сентябрь, октябрь и ноябрь 1439 года. Если подлинность этих записей не ставить под сомнение, то они свидетельствуют о том, что с рождения воспитывавшая Жанну женщина находилась в Орлеане в то время, когда там торжественно принимали Жанну де Армуаз. Трудно представить причины, по которым Изабелле Роме потребовалось бы участвовать в обмане.

Жерар Пем приводит также ряд косвенных доказательств того, что во время пребывания Жанны де Армуаз в Орлеане город посетил и сам король Карл VII. Высшее государственное лицо не могло не знать лично легендарную героиню своей страны и к тому же свою сестру. Стало бы оно тратить время на встречу с какой-то авантюристкой или самозванкой?

По свидетельству камергера короля Гийома Гуффье, во время этой встречи Карл VII сказал:

«Дева, моя дорогая, добро пожаловать, вы удачно вернулись, во имя Господа, знающего тайну, которая есть между вами и мной».

Во время этой встречи присутствовали Жан Бастард, Жан Рабато, архиепископ Вьеннский (у него Жанна жила во время «проверки» в Пуатье) и многие другие люди, хорошо знавшие Жанну, и никто из них не усомнился в том, что это именно она.

Следует отметить, что внешность Жанны была описана. В частности, были известны и специфические приметы, которые в те времена (при отсутствии пластической хирургии) скопировать было крайне трудно: темное родимое пятно за ухом, шрамы — следы ранений — в определенных местах тела (Дева была несколько раз ранена в шею и плечо, позднее — в бедро; от этого должны были остаться шрамы, которые вряд ли возможно подделать).

Гостеприимство, оказанное Жанне де Армуаз в Орлеане, допускает лишь три толкования: это могла быть невольная ошибка или результат коллективной галлюцинации, это могло быть сознательное коллективное соучастие в фальсификации и, наконец, Жанна де Армуаз действительно могла быть спасенной от казни Жанной.

Ошибка приемных братьев Жанны маловероятна. Вывод Режин Перну о том, что они рассчитывали «использовать эту авантюристку, чтобы выпросить у короля денег и попытаться обогатиться за ее счет», — всего лишь простое предположение. Довод о том, что, например, брат Пьер, схваченный вместе с Жанной в Компьене и долгое время находившийся в плену у англичан, получил от герцога Орлеанского вознаграждение, ровным счетом ни о чем не говорит, кроме того, что бывшему пленнику был возмещен моральный и материальный ущерб.

Важно другое: сразу после своего появления в Лотарингии Жанна поспешила связаться со знавшими ее с рождения людьми. Со стороны самозванки это был бы излишне смелый шаг, если не предполагать, что он не был сделан в результате предварительной договоренности, которой, впрочем, нет никаких свидетельств. Что касается многочисленных жителей Орлеана, то с их стороны вообще трудно обнаружить мотивы для соучастия в обмане.

В своей книге «Была ли сожжена Жанна д’Арк?» Жан Гримо делает вывод:

«Отношение Робера де Армуаза и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Лис, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана — все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну де Армуаз самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги — все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности».

Но, как известно, на каждую гипотезу всегда найдется своя контргипотеза. Против книги Жана Гримо и его последователей в газетах и журналах тут же стали появляться статьи многочисленных сторонников официальной версии истории о Жанне д’Арк. Наиболее активно протестовали Морис Гарсон, Филипп Эрланже, Шарль Самаран и, конечно же, признанный лидер традиционалистов Режин Перну.

Их соображения были просты до неприличия: все это «псевдодоказательства», все эти доводы «не отличаются оригинальностью и повторяют друг друга» и т. д. и т. п. Что же касается многочисленных признаний подлинности Жанны, то, по мнению традиционалистов, во всех подобных историях самозванцев всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лже-Уорвиками, Лжедмитриями и лже-Людовиками. Но как же быть с тем, что «самозванку» признали ее родные? А на это есть цитата из Анатоля Франса:

«Они верили в это, потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так».

«Научный» же подход Режин Перну вообще удивляет своей непробиваемостью:

«Все доводы псевдоисториков не заслуживают того, чтобы на них долго останавливаться».

Вот так! Не больше и не меньше! И никаких пояснений, кого считать псевдоисториками. Наверное, всех тех, чье мнение хоть чем-то отличается от общепринятого…

* * *

Окрыленная орлеанским триумфом, в 1440 году Жанна отправилась в Париж. Орлеан Орлеаном, но все же это — глубокая провинция, а Париж — это Париж. Фактически это была попытка полной, можно сказать, общенациональной «реставрации» Жанны д’Арк.

Цель этой поездки очевидна: Жанна мечтала занять причитающееся ей законное место подле брата-короля. Но вот вопрос: а нужна ли была такая «реставрация» Карлу VII? С его точки зрения, Жанна уже давно выполнила свою функцию, и ее появление в Париже казалось ему крайне нежелательным. Зачем делиться с кем-то славой? Ведь это только те, кто ничего не имеет, готовы делиться с другими…

Парижский парламент, а в то время это было только судебное учреждение, получив указание короля, предпринял меры, чтобы не допустить такого же восторженного приема Жанны, как это было в Орлеане.

А лучше, если вообще не допустить приема, и сделать это было не так уж и сложно. Еще по пути в столицу Жанна была задержана и под охраной доставлена в парламент. Париж — это не провинциальный Орлеан, здесь Жанну лично почти никто не знал, и рассчитывать ей было не на кого. Одного разговора «с пристрастием» оказалось достаточно, чтобы Жанна поняла, что идея триумфального въезда в Париж была не самой удачной. Как того и потребовал парламент, Жанна объявила себя самозванкой. Мол, извините, бес попутал…

А что ей еще оставалось делать?

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ в своей книге «Дело Жанны д’Арк» пишут:

«Жанна де Армуаз была обвинена в обмане и клевете […] И каков был вердикт за все эти преступления? Смерть? Пожизненное заключение в тюрьму? Ссылка? Нет, оправдание. Из этого можно сделать вывод, что обвиняемая имела веские агрументы, повлиявшие на решение судей. Может быть, она показала им свои боевые раны?»

После этого «самозванку» тут же освободили, и она отправилась восвояси, в Лотарингию.

* * *

После этого ее имя больше почти не упоминается. В книге «Правда о Жанне д’Арк» лишь вскользь замечено, что «она вернулась к частной жизни». Где? В замке Жольни в пяти лье от Меца. С кем? Со своим мужем Робером де Армуазом.

Сейчас найден ряд документов, подлинность которых неоспорима, через которые по ряду косвенных свидетельств можно вычислить жизненный путь Жанны после 1440 года.

Во-первых, это нотариальный акт от 29 июля 1443 года, в котором зафиксировано пожалование освободившимся из многолетнего плена герцогом Карлом Орлеанским Пьеру дю Лису имения Иль-о-Бёф на Луаре «за верную службу королю и самому герцогу».

Пьер дю Лис, как мы знаем, — это Пьер д’Арк, официально считавшийся братом Жанны из Домреми. Свою «верную службу», указывалось в нотариальном акте, Пьер дю Лис осуществлял «совместно со своей сестрой Жанной Девой, с которой он был до его (или ее) нахождения в отсутствии и после этого вплоть до настоящего времени». Весьма странная формулировка, ибо при переводе с французского «son absentement» можно перевести и как «его нахождение в отсутствии» и как «ее нахождение в отсутствии».

Если речь идет о его отсутствии, то текст расшифровывается просто: Пьер дю Лис, как и Жанна, несколько лет находился в плену. Непонятно, впрочем, почему бы в тексте прямо не сказать об этом? Однако вполне допустимо трактовать текст нотариального акта и как «с которой он был до ее нахождения в отсутствии и после этого вплоть до настоящего времени».

В любом случае это является признанием того, что Жанна не погибла в 1431 году, а была жива двенадцать лет спустя.

Возникает вопрос: а не сознательно ли была вставлена в документ эта туманная фраза? Ведь в 1443 году уже нельзя было одновременно и открыто выражать сомнение в гибели «настоящей» Жанны д’Арк и признавать «самозванку», совсем недавно с успехом «разоблаченную» парижским парламентом.

В другой дарственной грамоте Карла Орлеанского, датированной уже 31 июля 1450 года, о Пьере дю Лисе говорится уже как о «брате покойной Девы».

Из этих двух документов следует простой вывод: в июле 1443 года Жанна была еще жива, а в июле 1450 года она уже умерла.

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ пишут о Жанне:

«Ее следы теряются. Без сомнения, часть времени она ездила по Лотарингии между Мецем и Жолни, нанося многочисленные визиты своим родственникам и друзьям в Нанси, в Домреми, в Вокулёре и прочих местах».

Некоторые историки считают, что Жанна умерла в 1446 году в возрасте тридцати девяти лет. Историк Робер Амбелен утверждает, что Жанна скончалась летом 1449 года. Свое утверждение он основывает на следующем. Официальная мать Жанны Изабелла Роме последние годы жизни тяжело болела и жила в Орлеане. Городские власти помогали ей, как могли. Но вот что интересно, в реестре городских расходов до 1449 года значится «Изабо, мать Девственницы», а с сентября 1449 года — «Изабо, мать покойной Девственницы». Из этих чисто бухгалтерских (а потому достовернейших) фактов проистекают два обстоятельства: во-первых, Жанна действительно умерла не в 1446 году, а в 1449 году; во-вторых, она никогда не считала Изабеллу Роме своей родной матерью — иначе никак нельзя объяснить ее полное невнимание к этой пожилой и больной женщине, доживавшей свой век в Орлеане.

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ называют точную дату смерти Жанны — 4 мая 1449 года.

Детей у Жанны не было, и похоронена она была в деревушке Пюллиньи-сюр-Мадон. Ее муж Робер де Армуаз скончался примерно через год после Жанны. Похоронен он был в одной с ней могиле, где на мемориальной доске была выбита надпись следующего содержания:

«Здесь покоится тело Жанны де Армуаз с ее драгоценностями, а также тело ее мужа, рыцаря Робера де Армуаза, в его доспехах».

Есть свидетельства, что рядом с могилой на каменном своде был высечен герб Жанны Девы. Во время Великой французской революции, по декрету 1793 года, он был варварски уничтожен (никто ничего не имел против Жанны, просто тогда «под одну гребенку» уничтожались все гербы). В 1890 году была снята и мемориальная доска.

Выдвигавшиеся версии о том, что в конце жизни Жанна занималась воспитанием своих детей, не выдерживают никакой критики. Детей иметь Жанна просто не могла. Но дети были, однако это были дети не Жанны с Робером, а Филиппа де Армуаза, родственника мужа Жанны, и Изабеллы дю Фэ. Бездетная Жанна прониклась нежными чувствами к своим юным племянникам и стала крестной матерью их первенца, названного Людовиком, в честь ее отца Людовика Орлеанского (до этого в семействе де Армуаз никто из детей такого имени не носил).

В 1449 году произошло еще одно важное событие — был наконец-то освобожден Руан. 10 ноября 1449 года Карл VII торжественно вступил в столицу Нормандии. У кафедрального собора его встретило духовенство во главе с архиепископом Раулем Русселем, бывшим в свое время асессором инквизиторского трибунала по делу Жанны. Архиепископ преподнес Карлу VII святые реликвии, которые тот поцеловал, опустившись на колени. Как трогательно и как многозначительно! Ведь этим король подтвердил привилегии местного духовенства и гарантировал прощение всем, кто. запятнал себя сотрудничеством с англичанами.

* * *

Помимо якобы найденных останков Жанны д’Арк с именем этой героини связано и немало других реликвий, по-прежнему почитаемых во Франции.

В частности, сторонники версии о том, что появление Жанны было на самом деле результатом заговора с целью вовлечь ее в политические интриги того времени, указывают, что «голоса», якобы позвавшие Жанну из Домреми, обладали весьма странной осведомленностью. Примером этому может послужить история с мечом, который Жанне было сказано найти в церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа.

Монах аббатства Сен-Дени и летописец Жан Шартье в своей «Хронике» рассказывает, что во время подготовки к походу на осажденный врагами Орлеан Жанна неожиданно потребовала, чтобы послали людей в церковь Сент-Катрин-де-Фьербуа с письмом к тамошним священникам, в котором она объясняла, что за алтарем этой церкви хранится меч. Удивленные священники действительно обнаружили там меч и передали его Жанне.

История эта, по меньшей мене, удивительная. Дело в том, что первая встреча Жанны с дофином Карлом состоялась 6 марта 1429 года в парадном зале Шинонского замка в присутствии многочисленных придворных.

В это время меч, который был у Жанны (он был подарен ей в Вокулёре Робером де Бодрикуром, и о нем будет сказано ниже), уже не представлял для нее никакой ценности, и она потребовала себе меч, некогда принадлежавший знаменитому коннетаблю Франции Бертрану дю Геклену. Этот супермеч, как сказала Жанна, находился за алтарем церкви во Фьербуа.

Потребовала — и получила.

Позже, на судебном процессе в Руане, ее спросят о том, как она узнала, что в этой церкви был спрятан меч, и запротоколируют следующий ответ Жанны:

— Этот меч лежал в земле, весь проржавевший, и на нем было выгравировано пять крестов. Я узнала, что меч находится там, от своих голосов, но никогда не видела человека, который отправился за ним. Я написала священнослужителям этой церкви, чтобы они были так любезны отдать мне этот меч, и они мне его послали. Этот меч был неглубоко зарыт в землю… Как только меч был найден, священнослужители потерли его, и ржавчина легко отпала…

На поиски меча отправился один оружейных дел мастер из Тура, а священнослужители церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа подарили Жанне ножны, равно как и жители Тура. Таким образом, у нее было двое ножен: одни из алого бархата, другие из золототканой материи. Позже Жанна заказала себе еще одни ножны — из крепкой кожи, очень массивные.

Меч из Фьербуа был при Жанне до того дня, когда она ушла из-под Парижа, то есть до 8 сентября 1429 года.

Фактически «чудесный меч из Фьербуа» был чисто символическим оружием, атрибутом образа Девы-воина. При этом, когда Жанну взяли в плен, при ней был не этот меч, а меч, который, как написано в летописи, она «взяла у одного бургундца».

Помимо упомянутых ножен, в Туре, в мастерской оружейника, по королевскому приказу Жанне сделали полный рыцарский костюм. Латы были белого цвета. Турский портной сшил для нее кафтан из белого сукна.

Что касается меча, то Жанне очень хотелось иметь необычный, особенный клинок, равный по силе Дюрандалю, легендарному мечу Карла Великого, врученному им рыцарю Роланду после принесения им присяги.

Кому именно принадлежал меч, который ей доставили из Фьербуа, неясно. В старых работах его объявляют мечом Карла Мартелла, «спасителя Европы от арабов» в битве при Пуатье (732 год), в новых предполагают, что речь может идти о мече Бертрана дю Геклена, знаменитого полководца Карла V Мудрого (1338–1380).

Согласно одной из версий, этот чудесный меч, ставший своеобразным талисманом Жанны, символом ее воинской удачи, в 732 году был оставлен Карлом Мартеллом после великой победы над арабами в часовне, которую он построил в Фьербуа в благодарность святой Екатерине за помощь в этом событии.

Сторонник другой версии, историк Робер Амбелен, пишет:

«Вначале этот меч принадлежал Бертрану дю Геклену, коннетаблю Карла V. Умирая, коннетабль завещал его герцогу Людовику Орлеанскому. После того как этот последний был злодейски убит, Валентина Висконти, его вдова, вручила его Клинье де Бребану, одному из офицеров, находившихся на службе у Орлеанского дома».

Как бы то ни было, возникает вопрос: Жанна потребовала для себя меч, некогда принадлежавший не кому-нибудь, а легенде Франции, так как и Карл Мартелл, и Бертран дю Геклен были легендарными полководцами, прославившимися многочисленными подвигами, — возможно ли, чтобы такая реликвия попала в руки простой крестьянки? Более того, возможно ли, чтобы такой меч она получила сразу же после прибытия в Шинон, то есть задолго до всех своих легендарных побед?

Приведенные выше рассуждения, по сути, относятся к череде аргументов в пользу королевского происхождения Жанны д’Арк.

Но это был не единственный меч Жанны д’Арк. Еще один меч, как мы уже знаем, она привезла с собой из Вокулёра — это был подарок капитана Робера де Бодрикура, коменданта этой крепости.

Известные историки французского Средневековья Режин Перну и Мари-Вероник Клен пишут:

«Из документов процесса по отмене приговора известно, что Бодрикур вручил Жанне меч, когда она уезжала из Вокулёра».

Тогда Жанна уже была в мужском костюме, стала носить меч, данный ей Робером де Бодрикуром, и другого оружия не имела. Ее сопровождали рыцарь, оруженосец и еще четверо слуг.

Были у Жанны д’Арк еще и трофейные мечи. Один из них «она взяла у одного бургундца».

Режин Перну и Мари-Вероник Клен утверждают: «Здесь идет речь о третьем мече Жанны. Известно, что у нее был и четвертый меч, захваченный у бургундцев вместе с другим оружием. Этот меч она принесла в дар аббатству Сен-Дени. На вопрос о том, где она его оставила, Жанна ответила, что принесла в дар аббатству Сен-Дени меч и доспехи».

Произошло это после ранения Жанны под Парижем.

Дело было так. 8 сентября 1429 года Жанна предприняла отчаянную попытку штурма городских стен со стороны ворот Сент-Оноре.

Летописец Персеваль де Каньи пишет об этом следующее:

«Дева взяла в руки свое знамя и среди первых вошла в ров со стороны Свиного рынка. Штурм шел трудно и долго, и было странно слышать весь этот грохот выстрелов пушек и кулеврин, из которых обстреливали нападающих, и видеть множество летящих в них стрел, дротиков и копий… Штурм продолжался примерно с часу после полудня до часа наступления сумерек; после захода солнца Дева была ранена стрелой из арбалета в бедро, а после ранения она изо всех сил кричала, чтобы каждый приблизился к стенам и что город будет взят, но, поскольку наступила ночь и она была ранена, а солдаты устали от долгого штурма, сир де Гокур и другие пришли за Девой и против ее воли вынесли ее из рва, и так закончился штурм».

Жанну вынесли с поля боя и перевезли в лагерь Ля-Шапелль.

Острая боль в ноге не давала Жанне заснуть. Она рыдала от бессилия что-либо изменить и твердила одно и то же:

— Мы могли бы овладеть Парижем! Его можно было взять!

По сути, это было первое поражение французов с участием Жанны.

На следующий день в лагерь «от имени короля» прибыли герцог де Бар и граф де Клермон. Они привезли приказ, запрещающий повторять атаку.

Это еще что такое? Почему? Понять смысл происходящего Жанне никак не удавалось. Ведь Париж — это столица Франции, и его взятие просто логически должно было следовать за коронацией Карла в Реймсе. Париж просто сам просился в руки короля, и вдруг — такой поворот событий.

Жанна оставалась в Сен-Дени до 13 сентября, а перед тем как уехать, она, как написано в летописи, повесила в базилике Сен-Дени «белые ратные доспехи с мечом, полученным пред городом Парижем». Считается, что это был меч солдата, взятого ею в плен во время штурма города.

Итак, подведем итог: всего у Жанны д’Арк было четыре меча: «чудесный» меч из Фьербуа, меч Робера де Бодрикура, трофейный меч, подаренный аббатству Сен-Дени, и меч, с которым ее захватили в плен, также взятый «у одного бургундца».

Самой главной реликвией, безусловно, является меч из Фьербуа. Какова же его дальнейшая судьба?

Считается, что в сентябре 1429 года Жанна проезжала через Ланьи-сюр-Марн, что в двадцати километрах к востоку от Парижа, и там совершила чудо, на которое потом указывали сторонники ее канонизации: она воскресила младенца, умершего три дня назад, для того, чтобы провести обряд его крещения.

Дело было так.

Жанна узнала, что близ Ланьи-сюр-Марна действует бургундский отряд под командованием некоего Франке Аррасского, что он грабит и разоряет окрестности. Жанна с тремя сотнями солдат атаковала бургундцев, однако те успели укрепиться на холме, и первая атака не удалась. Тогда Жанна послала гонцов в Ланьи, откуда ей на выручку пришел еще один отряд.

Французский хронист XV века Ангерран де Монстрелле пишет:

«Они пришли в большом числе с куливринами, арбалетами и другими воинственными инструментами, так что в конце концов бургундцы, после нанесения большого вреда коннице врага, были побеждены».

После некоторых колебаний Жанна выдала главаря бургундцев жителям Ланьи, которые его судили как бандита и через две недели обезглавили.

Об оживлении младенца сама Жанна потом рассказывала на суде следующее:

«Ребенку было три дня. Он лежал перед образом Госпожи нашей Девы Марии. Они сказали мне, что молодые девушки собрались перед этим образом, и попросили присоединится к ним и также просить Бога и Госпожу нашу дать жизнь этому младенцу. Я пошла и молилась с ними. Наконец, жизнь возвратилась к ребенку, который зевал три раза, и его окрестили; вскоре после того он умер, и был похоронен в освященной земле. Прошло три дня, они сказали, с тех пор, как жизнь покинула ребенка; и он был черен, как мой камзол; когда он зевнул, цвет начал возвращаться к нему. Я была там с другими молодыми девушками, прося и становясь на колени перед Госпожой нашей».

Когда Жанна уезжала из Ланьи, меча, который все стали называть «святым мечом», при ней уже не было…

Считается, что она оставила его священнику местного аббатства Сен-Пьер, и тот спрятал реликвию. После этого он якобы и находился в Ланьи — либо в подземелье, либо в часовне.

Когда участники следствия в Руане потом засыпали Жанну вопросами об этом мече, она каждый раз отвечала, что не следует дознаваться, что она сделала с мечом, найденным в церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа, что «это не имеет отношения к процессу и сейчас она не будет отвечать на этот вопрос».

«Святой меч» в Ланьи так и не был найден, что дало повод для множества слухов и версий его дальнейшей судьбы. Ни одна из версий не дала пока исследователям конкретных результатов. При этом в музее города Дижона выставлен меч, якобы принадлежавший Жанне д’Арк, но никто точно не может определить, что это за меч, ведь у Жанны, как мы знаем, их было несколько. Да и прикасалась ли к нему рука Орлеанской Девы?..

В качестве курьезного факта интересно отметить, что объектом «повышенного внимания» французов стал меч Жанны на ее конной статуе, установленной в 1896 году скульптором Полем Дюбуа в городе Реймсе.

В частности, в ночь с 10 на 11 июня 2009 года, во время праздника в этом городе, статуя Жанны лишилась меча. Похитителей не смутило то, что праздник был посвящен именно Орлеанской Деве. Правда, несколько дней спустя меч был возвращен на место — его принес один из практикующих в городе врачей-психиатров. Он получил меч от трех своих молодых пациентов, вот только имена вандалов он назвать отказался, сославшись на врачебную тайну.

Бронзовой Орлеанской Деве, что стоит на кафедральной площади неподалеку от знаменитого Реймсского собора, не привыкать терять свое оружие. До этого Жанну обезоруживали еще четыре раза, почему-то всегда в июне. Прежде власти мирились с произволом вандалов и выплавляли новый меч. Кстати сказать, форма для выплавки меча обошлась местной мэрии почти в 12 000 евро, а все последующие бронзовые копии — в 5000–6500 евро каждая.

Любые реликвии, даже мнимые, всегда вызывают к себе неадекватное отношение народа. Меч Жанны д’Арк, даже изготовленный в конце XIX века, в этом смысле не исключение.

Известные историки Режин Перну и Мари-Вероник Клен утверждают:

«Сохранились ли действительно реликвии Жанны д’Арк? Часто упоминают меч, находящийся в Дижоне, на котором выгравированы имя Карла VII, название города Вокулёра, а также гербы Франции и Орлеана. Тщательное исследование позволило сделать вывод, что этот меч был изготовлен в XVI веке членами лиги, в которой царил настоящий культ Жанны».

Глава четвертая. Железная корона лангобардских королей

Так называемая корона лангобардских королей (La Couronne de fer, или Corona Ferrea) состоит из золотого обруча шириной 7,62 сантиметра, покрытого драгоценными камнями. Внутри короны идет узкий железный обруч, который, согласно преданию, восходящему во времена короля франков Карла Великого, первоначально представлял собой гвоздь от креста Иисуса Христа, подаренный папой Григорием Великим лангобардской принцессе Теоделинде Баварской, которая велела изготовить из него корону для коронования своего супруга Агилульфа.

Историк Жан Госселен пишет:

«Корона, которая хранится сегодня в церкви Иоанна Крестителя в Монце, близ Милана, является одной из самых знаменитых реликвий Страстей Спасителя, одной из тех, которые в последнее время подвергались наиболее тщательной проверке. Вот описание, сделанное Фонтанини в его замечательной диссертации, написанной на эту тему.

„Железная корона, — говорит он, — это железный обруч, очень тонкий, прикрепленный изнутри к короне из очень чистого золота. Этот железный обруч, давший название всей короне целиком, имеет высоту не больше мизинца. Его окружность составляет примерно девятнадцать дюймов. Золотая корона имеет высоту в три пальца, и она не может покрывать лоб мужчины, а лишь способна держаться на верхней части его головы. Она обрамлена двадцатью двумя драгоценными камнями разных цветов. У нее нет ни бороздок, ни виньеток, и она полностью пустая в своей верхней части, как и многие другие старинные средневековые короны, отмечаемые Фонтанини[…]

В церкви в Монце издавна считается, что железный обруч короны был изготовлен из одного из гвоздей, которые послужили для распятия нашего Господа, и что эта корона была отдана в конце VI века святым Григорием Великим Теоделинде, лангобардской королеве, которая и разместила ее в церкви Иоанна Крестителя в Монце. Эта версия была внимательно изучена в Риме в начале XVIII века в связи с опросами, которые возникли по ее поводу у епископа Миланского. После серьезного исследования, в 1717 году, был издан декрет, позволяющий капитулу Монца выставлять железную корону на всеобщее обозрение вместе с другими реликвиями Страстей Христовых“».

Итак, эта корона была отдана Теоделиндой на хранение в храм Иоанна Крестителя в Монце; там она находится и по настоящее время.

Кроме собственно лангобардских королей, этой короной короновалась большая часть императоров Священной Римской империи от Карла Великого (747–814) до Карла V из рода Габсбургов (1500–1558). Кроме того, ею в 1805 году после основания Итальянского королевства, короновался Наполеон Бонапарт.

* * *

В XI веке в набор так называемых «обязательных протокольных мероприятий» императоров Священной Римской империи входила коронация в Германии, возложение на себя железной короны лангобардских королей и помазание в Риме.

Лангобарды (лат. Langobardus — длиннобородый) были правителями Верхней и Средней Италии на протяжении нескольких сот лет. Выходцы из Германии, из племени, известного еще Тациту и обитавшего по нижнему течению Эльбы, а затем на Дунае, они в 568 году перешли через Альпы, осели в долине реки По, и их роды постепенно объединились с оставшимися там представителями древнеримской знати. При этом римское население и римская цивилизация смогли получить перевес над лангобардами, о чем свидетельствуют подавляющее превосходство латинских элементов над германскими в сегодняшнем итальянском языке и выживание римских законов и установлений.

Считается, что в 568 году, когда лангобарды во главе с королем Альбоином вторглись в Северную Италию, их было не более двухсот тысяч человек, включая женщин, детей и стариков. Тем не менее уже в середине VII века основная часть Италии оказалась под властью лангобардов, причем наиболее плотно они расселились именно в Северо-Западной Италии. Там было создано Лангобардское королевство (отсюда, кстати, потом произошло нынешнее название этой территории — Ломбардия) со столицей в Павии.

В VII веке лангобарды стали усваивать латинский язык и обычаи местного населения. Италийская народность не только не была уничтожена «варварами», но сумела в значительной степени ассимилировать их.

В 774 году Лангобардское королевство было завоевано и уничтожено Карлом Великим, и, согласно широко распространенному мнению, лангобарды как нация исчезли. Но, похоже, это не совсем верно. Их разговорный язык существовал еще по меньшей мере до конца IX века, а письменность — и более того.

Как бы то ни было, Лангобардское королевство вошло в состав Каролингской империи, а Карл Великий, сын Пипина, был увенчан железной короной лангобардов.

Согласно Верденскому договору 843 года, территория бывшего Лангобардского королевства снова выделилась, но уже в качестве совокупности отдельных герцогств и феодальных владений.

* * *

Железная корона Лангобардского королевства, как мы уже говорили, была изготовлена к коронации Агилульфа. Произошло это в 593 году.

Агилульф прежде был герцогом Туринским. Когда король Автарис умер в 590 году, его вдова Теоделинда вышла замуж за Агилульфа, и тот занял место на троне. Как гласит легенда, специально для этого события по приказу Теоделинды была изготовлена железная корона, состоявшая из шести золотых пластин, украшенных драгоценными камнями. Вся эта конструкция была укреплена на железном обруче, сделанном, как утверждается, из гвоздя от креста Иисуса Христа.

От этого железного обруча, собственно, и произошло название короны. Можно верить или не верить в происхождение этого обруча. Как бы то ни было, металл, из которого он сделан, не подвержен коррозии, и в связи с его включением в корону были зафиксированы многочисленные чудеса, практически все связанные с исцелениями. Интересно отметить, что первоначально корона состояла лишь из золотых сегментов и лишь позже конструкцию сделали более жесткой с помощью усиливающего обруча. Этот факт зафиксирован в летописях. Однако официальный Ватикан придерживается мнения, что гвоздь, лежащий в основе железной короны, использовался для распятия какого-то раннехристианского мученика. К гвоздю Спасителя он якобы отношения не имеет, но все равно обладает чудодейственной силой.

После коронации Агилульф в короткое время сумел подавить сепаратизм лангобардских герцогов и обеспечил консолидацию новообразованного Лангобардского королевства.

К 605 году он распространил свое господство на обширные византийские области в среднем течении реки По и на ряд других территорий к югу и востоку.

Умер Агилульф в 615 году, и престол унаследовал его несовершеннолетний сын Адельвальд, правивший под опекой Теоделинды.

Интересно отметить и такой факт: королева Теоделинда была католичкой, но Агилульф, хотя и отличался веротерпимостью и позволил крестить своего сына как католика, сам католиком так и не стал.

Теоделинда, фактически отдавшая корону своему второму мужу, оказывала большое влияние на управление государством как при муже, так и при сыне. Именно она содействовала установлению мира между лангобардами-арианами и Римско-католической церковью. Теоделинда умерла в 628 году, построив храм Иоанна Крестителя в Монце, в котором ныне хранится корона лангобардских королей.

Всего, включая короля Агилульфа, этой короной короновались еще двадцать королей Лангобардии.

* * *

Мы не будем подробно рассказывать о том, что предпринял Наполеон Бонапарт, чтобы стать императором. Его коронация 2 декабря 1804 года представляла собой весьма необычное возрождение древних традиций. Цезарь больше не был для него примером для подражания, теперь кумиром был Карл Великий.

Наполеона короновали как императора не в Риме, а в Париже, в соборе Парижской Богоматери. Для проведения церемонии из Рима специально привезли папу Пия VII.

Е.В. Тарле по этому поводу пишет:

«Наполеон пожелал, чтобы римский папа лично участвовал в его предстоящей коронации, как это было сделано за тысячу лет до него, в 800 году, Карлом Великим. Но Наполеон решил внести при этом некоторую довольно существенную поправку: Карл Великий сам поехал для своего коронования к папе в Рим, а Наполеон пожелал, чтобы римский папа приехал к нему в Париж».

Мечтал Наполеон и о короне Карла Великого, известной под несколькими названиями, в том числе как Германская императорская корона и как Нюрнбергская корона. Эта корона, созданная в X веке, состояла из восьми арочных золотых пластин, скрепленных между собой петлями таким образом, чтобы образовать кольцо. Четыре пластины короны украшали разноцветные драгоценные и полудрагоценные камни (аметисты, сапфиры, изумруды и жемчужины), на остальных четырех пластинах были изображены сцены из Священного Писания.

Первоначально корона Карла Великого хранилась в Нюрнберге, но, когда войска Наполеона стали подходить к городу, ее перевезли в Вену и там надежно спрятали. Наполеон очень хотел заполучить корону для своего коронования в 1804 году, однако ему так и не удалось выяснить, где точно она находится.

Пришлось довольствоваться «обычной» французской короной.

— Я нашел корону Франции на земле и поднял ее, — объявил всем гордый корсиканец.

В кульминационный момент коронации Наполеон схватил корону, отстранил папу и сам возложил ее себе на голову.

Е.В. Тарле рассказывает:

«В центральный акт коронации Наполеон внес совершенно неожиданно для папы и вопреки предварительному постановлению церемониала характернейшее изменение: когда в торжественный момент Пий VII стал поднимать большую императорскую корону, чтобы надеть ее на голову императора, подобно тому, как за десять столетий до того предшественник Пия VII на престоле Святого Петра надел эту корону на голову Карла Великого, Наполеон внезапно выхватил корону из рук папы и сам надел ее себе на голову, после чего его жена, Жозефина, стала перед императором на колени, и он возложил на ее голову корону поменьше».

Произошло это совсем не случайно, и это не было каким-то эмоциональным порывом Наполеона. Дело в том, что Карл Великий в 813 году вызвал своего сына Людовика к себе в Аахен, чтобы пожаловать ему титул императора Священной Римской империи. При этом он повел его в церковь и при большом стечении вельмож велел ему собственноручно взять с жертвенника корону и возложить ее себе на голову. Этим Карл Великий хотел показать всем, что его сын получает императорское достоинство не от кого-то, а исключительно от одного Бога.

В 1804 году это наставление Карла Великого дало плоды. Наполеон тоже наглядно показал всем, что получает корону не от какого-то папы, а от Бога и по воле Божьей.

По словам Е.В. Тарле, «Наполеон не хотел, чтобы папскому „благословению“ было придано слишком уж решающее значение в этом обряде. Он не пожелал принимать корону из чьих бы то ни было рук, кроме своих собственных, и меньше всего — из рук главы той церковной организации, с влиянием которой он нашел целесообразным считаться, но которую не любил и не уважал».

Таким образом, во Франции после династии Меровингов (царствовавших с V по VIII век), Каролингов (царствовавших с VIII по X век), Капетингов с их двумя нисходящими линиями — Валуа и Бурбонов (царствовавших с конца X века до 1792 года), после этих трех мощных королевских династий должна была воцариться четвертая династия — династия Бонапартов. Но эта новая династия не должна была носить «обычный» королевский титул, подобно всем предыдущим. Новый властитель пожелал для себя титул императора, полученный впервые все тем же Карлом Великим после его коронации в 800 году. Теперь, через тысячу с небольшим лет, Наполеон открыто заявил, что, подобно Карлу Великому, он будет «императором Запада», то есть он принимает наследство не прежних французских королей, а наследство императора Карла Великого.

* * *

В 1805 году Наполеон возродил еще одну славную древнюю традицию и, опять же следуя примеру Карла Великого, увенчал себя уже известной нам короной лангобардских королей в Миланском кафедральном соборе. Государство лангобардов, как известно, занимало территорию Северной Италии, и Наполеон, возложив на себя эту корону, полагал, что использование этого древнего символа власти лишний раз подчеркнет легитимность Итальянского королевства и его преемственность по отношению к одной из старейших европейских монархий.

Как видим, Наполеон последовательно и целенаправленно возводил свой императорский сан к Карлу Великому, называвшему себя «Karolus serenissimus augustus a Deo coronatus», что можно перевести как «Карл милостивейший возвышенный, коронованный Богом».

Относительно этого Е.В. Тарле отмечает:

«Но ведь и сама империя Карла Великого была лишь попыткой воскрешения и продолжения другой империи — гораздо большей, Римской. Наполеон хотел считать себя наследником Римской империи, объединителем стран западной цивилизации. Впоследствии ему удалось поставить под прямую свою власть или под косвенную вассальную зависимость гораздо больший конгломерат земель, чем владел когда-либо Карл Великий; а перед походом на Россию в 1812 году колоссальная держава Наполеона, если не считать североафриканских и малоазиатских владений Рима, но говорить лишь о Европе, была размерами больше Римской империи и несравненно богаче и населеннее ее».

Так уж получилось, что поначалу, когда Европа только узнала о плане Наполеона воскресить империю Карла Великого, это было трактовано многими как безумная гордыня и дерзкий вызов зарвавшегося корсиканца всему цивилизованному миру.

Но Наполеона совершенно не заботил вопрос о преемственности государственных форм. Для него в первую очередь речь шла о том, чтобы обеспечить себе самый высший титул. Он сам говорил, что мечтает об этом титуле. К одряхлевшей же Священной Римской империи, государственному образованию, существовавшему с 962 года и объединявшему территории Центральной Европы, он испытывал одно лишь презрение. Зато в сентябре 1804 года он посетил в Аахене могилу Карла Великого.

Антуан-Венсан Арно в «Новой биографии современников», изданной в 1824 году в Париже, рассказывает:

«Посреди масштабных приготовлений, которые Наполеон вел в портах Франции, Испании, Голландии и Бельгии, чтобы победить Англию или чтобы подтолкнуть ее к миру, новая корона легла ему на голову. Это была славная Железная корона Италии. 16 марта император объявил сенату, что он отвечает на пожелания итальянской нации, которые были переданы ему депутацией, прибывшей из Милана. Эта депутация, состоявшая из грандов нового королевства, предстала перед сенатом. Ее возглавлял господин Мельци, который присутствовал на коронации в Париже. 2 апреля император и императрица покинули столицу Франции и отправились в столицу Италии. Через три дня папа отбыл в свою столицу[…]

Наполеон стал королем Италии, и одним лишь этим обеспечил зависимость Святого Престола. Но перед тем как взять Железную корону, он остановился на поле сражения, где он завоевал Италию во второй раз. Там, посреди 30 000 солдат, названных храбрейшими из храбрых и награжденных орденами Почетного легиона, он торжественно заложил первый камень монумента героям, погибшим при Маренго. После этого он через Триумфальную арку прибыл в Милан.

8 мая он совершил торжественный въезд в город. Коронация имела место 26-го. По своему историческому блеску эта церемония затмила парижскую коронацию. Новый король здесь одновременно был и Карлом Великим, и Наполеоном. Спустя десять веков, корона Лангобардов, возложенная на голову императора французов, говорила всему миру, что у Карла Великого появился преемник. Как и в Париже, Наполеон короновал себя сам».

Итак, Наполеон короновался в Италии 26 мая 1805 года. Во время коронации, глядя на корону лангобардских королей, он сказал:

— Бог дал мне ее, и горе тому, кто на нее посягнет.

А уже 8 июня пасынок Наполеона Евгений Богарне стал вице-королем и регентом Италии.

* * *

Став королем Италии, Наполеон декретом от 5 июня того же 1805 года учредил в королевстве орден Железной короны. Такое название награды должно было напоминать о короне лангобардских королей, в которую, согласно преданию, был включен железный гвоздь, сохранившийся от распятия Иисуса Христа.

Знак этого ордена представляет собой миниатюрную корону с острыми зубцами. По ободу короны идет надпись: «Бог дал мне ее, и горе тому, кто на нее посягнет». Это, как мы понимаем, слова, сказанные Наполеоном во время коронации в Милане (с 1809 года эта надпись выполнялась на итальянском языке). Корона прикреплялась к изображению императорского орла, и весь знак носился на золотисто-оранжевой ленте с зеленой каймой.

Наполеон, естественно, стал великим гроссмейстером ордена, а министр иностранных дел королевства Фердинандо Марескалчи стал его канцлером.

Орден Железной короны имел три степени, и количество посвященных в каждую из них было ограничено:

— высшие сановники — 5 человек;

— командоры — 25 человек;

— кавалеры — 200 человек.

Декретом от 19 декабря 1807 года число посвященных было увеличено до 15, 50 и 300 человек соответственно. Всем им устанавливались ежегодные денежные дотации: например, с 1810 года кавалер ордена получал ежегодный чистый доход в размере 3000 лир.

Кавалеры носили серебряный знак на левой стороне груди, командоры — золотой на шее. Золотой знак высшего сановника носился на широкой ленте, проходящей через правое плечо. В этом случае к ордену полагалась еще и большая вышитая звезда.

Награда эта имела универсальный характер. Ее могли получить все лица, отличившиеся на военной и гражданской службе Итальянского королевства. Однако декрет особо оговаривал, что 200 кавалеров, 25 командоров и 5 высших сановников должны были избираться из числа французских солдат и офицеров, отличившихся в боях и способствовавших основанию и укреплению королевства. Орден должен был стать символом боевого братства итальянских и французских военных, отмечать их боевые подвиги и взаимовыручку.

Среди удостоенных ордена Железной короны можно назвать Евгения Богарне, маршалов Бертье, Массена, Ожеро и Серрюрье (высшие сановники), генералов Мутона и Фриана (командоры), маршалов Даву, Лефевра, Сульта и Сюше (кавалеры). Как видим, чин награжденного не являлся главным основанием для получения той или иной степени ордена. Были отмечены орденом и итальянцы: министр финансов Прима, военный министр генерал Пино, президент сената граф Парадизи, архиепископ Миланский, знаменитый певец Джироламо Кресчентини и др.

Всего за годы существования Итальянского королевства 33 человека стали высшими сановниками ордена Железной короны (в том числе 12 военных), 105 человек — командорами (в том числе 60 военных) и около 1500 — кавалерами. Нетрудно заметить, что установленные наполеоновским декретом для каждой степени ордена «квоты» были значительно превышены.

После падения Наполеона, в начале 1816 года, это отличие было включено в число наград Австрийской империи (правда, орел на новом орденском знаке Железной короны приобрел соответствующий вид — он стал двуглавым).

Глава пятая. Терновый венец Иисуса Христа и другие реликвии короля Людовика IX Святого

26 октября 1804 года Поль д’Астрос, священник собора Парижской Богоматери, шел в Национальную библиотеку, что находилась на улице де Ришелье. Ему была назначена встреча с Обеном-Луи Милленом, хранителем Кабинета медалей этой библиотеки. Того же, в свою очередь, за десять дней до этого принял у себя министр внутренних дел Жан Порталис.

Министр не стал ходить вокруг да около, а сразу же передал приказ Наполеона вернуть в собор бесценные христианские реликвии, которые во время революции были конфисованы «у проклятых Бурбонов» и выставлены на всеобщее обозрение в здании библиотеки. Точнее говоря, речь шла о том, чтобы вернуть то, что осталось от этих реликвий.

Суть происходившего заключалась в следующем: за несколько недель до коронации в соборе Парижской Богоматери Наполеон решил продемонстрировать Французской церкви свою благосклонность.

Каноник д’Астрос, явившись в Национальную библиотеку, получил от господина Миллена перечень подлежавших возврату реликвий. Как оказалось, это были бесценные предметы из коллекции короля Людовика IX Святого, и все они были связаны с распятием и погребением Иисуса Христа. К перечню прилагалась большая картонная коробка. В ней-то ошеломленный каноник и обнаружил сваленным в кучу то, что до сих пор считается едва ли не самым главным из реликвий христианского мира.

Так в сокровищнице собора Парижской Богоматери оказался Терновый венец — венец из ветвей растения с шипами (терниями), согласно Евангелиям, водруженный на голову Иисуса Христа римскими воинами, чтобы усугубить его страдания. Венец всегда был символом силы, правления и почета. Изготовление его из терновника вместо традиционного лавра, использовавшегося римлянами для плетения венков великим героям, было позорным актом издевательства над Сыном Божьим.

Кроме того, в собор Парижской Богоматери поступили частицы Животворящего Креста, на котором был распят Иисус Христос, а также один из гвоздей с этого креста.

С тех пор в первую пятницу каждого месяца (в три часа дня), а также в Страстную пятницу католического Великого поста (с десяти утра до пяти вечера) эти реликвии выносят для поклонения верующим. В другие дни года доступа к этим святыням нет.

* * *

Попали эти бесценные реликвии в Париж следующим образом.

В 1204 году крестоносцы захватили Константинополь и основали Латинскую империю (фр. Empire Latin de Constantinople, лат. Imperium Romaniae), просуществовавшую до 1261 года.

Во время правления латинского императора Балдуина II[11], восседавшего на троне с 1228 по 1261 год, многочисленные христианские святыни, находившиеся в Константинополе, среди которых был и Терновый венец Иисуса Христа, были проданы королю Франции Людовику IX.

Вернее, не совсем так. Терновый венец (французы называют его Sainte Couronne — Святая корона), принадлежащий к группе реликвий, взятых на Голгофе сразу же после распятия Иисуса Христа, с IV до середины XI века был доступен для поклонения в Сионской церкви. Потом венец вместе с копьем Лонгина, римского солдата, который пронзил подреберье Иисуса Христа, распятого на кресте, перенесли в Константинополь. Латинский император Балдуин II сильно задолжал Венеции и предложил ей венец в качестве компенсации.

Архимандрит Августин (Никитин) по этому поводу пишет:

«В „переходные“ 1230-е годы Латинская империя испытывала серьезные материальные затруднения, и Бодуэн обратился за помощью к богатой Венеции. Деньги были даны, но Бодуэн не имел возможности вернуть Венеции долг. Тогда он обратился за помощью к Людовику IX, и французский король выдал ему нужную сумму. Бодуэн же пообещал дать ему в залог бесценную святыню — Терновый венец. Однако денег в казне не было, и в 1238 году Людовик IX приобрел венец у Бодуэна II.

Венец был переправлен из Константинополя сначала в Венецию, а затем во Францию».

Отметим, что французский король Людовик IX был кузеном императора Балдуина II, именно поэтому он и оплатил долг родственника, получив за это бесценную святыню[12].

Янник Дюран, главный хранитель отдела предметов искусства Лувра, излагает следующую версию:

«В 1238 году молодой Балдуин II де Куртене прибыл во Францию за помощью. Взамен он предложил королю Людовику IX, будущему Людовику Святому, Терновый венец Христа. Людовик Святой согласился и отправил в Константинополь двух доминиканцев, которые, приехав, узнали, что венец уже продан венецианцу Николе Квирино за огромную сумму в 13 134 золотых гиперперона[13]. Два священнослужителя сопроводили реликвию до Венеции, ожидая прихода денег от Людовика Святого. В феврале 1239 года священная реликвия могла уже отправляться из Венеции во Францию».

* * *

Людовик IX, прозванный Святым за свою веру и благочестие, родился в 1214 году. Он был сыном короля Людовика VIII и Бланки Кастильской, дочери короля Кастилии Альфонсо VIII.

Мать Людовика, женщина большого ума и выдающейся силы воли, имела громадное влияние на развитие сына. После смерти мужа, в 1226 году, она стала регентшей и управляла Францией с необыкновенной ловкостью, укрепляя авторитет королевской власти и расширяя свои владения. Красивый и изящный Людовик интересовался в юности всякими рыцарскими забавами. В 1234 году он женился на Маргарите, дочери графа Прованского.

Когда Людовику исполнилось 21 год, он был объявлен совершеннолетним. Вступление короля в управление страной мало изменило политику правительства: королевская власть была уже так сильна, что Людовику нетрудно было поддерживать свой авторитет в глазах некогда непокорных вассалов.

Терновый венец, полученный от латинского императора Балдуина II, Людовик IX торжественно встретил 10 августа 1239 года в городке Вильнёв-Аршевек, что в 40 километрах от Парижа. При этом Людовик снял с себя все королевские регалии и обувь, а потом, босой, в одной рубашке, взволнованный и со слезами на глазах, вместе со своим братом Робером д’Артуа и в сопровождении большой торжественной процессии, понес реликвию на плечах.

Так 19 августа 1239 года Терновый венец Иисуса Христа оказался в Париже.

Через два года, в сентябре 1241 года, Людовик IX доставил в свою столицу частицу Животворящего Креста, на котором был распят Иисус Христос, и еще несколько реликвий. Еще через год королевская коллекция пополнилась острием копья Лонгина и Святой губкой, которой смачивали губы Иисусу на кресте.

Потом в рекордные сроки, то есть за неполных три года, для этих святых реликвий в центре Парижа, на острове Сите, была воздвигнута часовня Сент-Шапелль (Sainte-Chapelle, или Святая часовня) — один из шедевров готической архитектуры, на строительство которого было затрачено еще больше денег, чем та сумма, в которую был оценен Терновый венец Иисуса Христа.

Сент-Шапелль представляет собой часовню-реликварий, выполненную в готическом стиле. Она имеет сравнительно небольшие размеры: 35 метров в длину и 11 метров в ширину. При этом эта часовня, шпиль которой уходит в небо на 75 метров, сейчас занимает третье место по посещаемости в Париже и считается одной из самых красивых небольших готических церквей в мире.

Святая часовня выстроена в изысканной манере. Ее каменные стены украшены скульптурами, разнообразным керамическим и живописным декором. Всю часовню опоясывает своеобразный корсет с ажурными мраморными аркадами, прерываемыми время от времени глубокими нишами. Часовня поделена на два яруса разной высоты, но равной площади. Нижняя капелла (молитвенное сооружение), открытая для простых богомольцев, была освящена в честь Девы Марии, а верхняя, где молились исключительно члены королевской семьи, — во имя Святого Креста. В верхнюю капеллу, высота которой достигает 20 метров, можно было попасть прямо из покоев дворца (часовня была воздвигнута в двух шагах от дворца), и там был устроен небольшой альков (углубление, ниша в стене) для представителей королевской династии. Неф (вытянутое помещение, ограниченное рядом колонн) верхней капеллы знаменит своими великолепными витражами, которые превратили ее в изумительное по красоте подобие драгоценного ларца (подсчитано, что общая площадь витражей, покрывающих Сент-Шапелль, составляет 618 квадратных метров).

За свою легкость, прозрачность и «логику пропорционального строя» Сент-Шапелль по праву считается шедевром французской готики.

Архимандрит Августин (Никитин) пишет:

«Король повелел собрать лучших „мастеров каменного дела“, как именовались тогда зодчие, и каждому велел представить свой проект. Замысел Пьера де Монтеро сразу поразил воображение, и в 1242 году было решено строить церковь вблизи королевского дворца (нынешний Дворец правосудия). В мае 1243 года была издана булла папы Иннокентия IV, предоставившая привилегии будущей часовне. Первый камень ее был положен в январе 1246 года, и немного более двух лет спустя, в апреле 1248 года, она была закончена и освящена».

На самом деле имя архитектора Сент-Шапелль доподлинно неизвестно. Лишь считается, что им был Пьер де Монтеро, или де Монтрёй, один из самых выдающихся зодчих XIII века, которого по аналогии с учеными богословами называли «каменных дел доктором».

Также считается, что Людовик IX испытывал чуть ли не фетишистское пристрастие ко всевозможным мощам и святыням. Именно поэтому приобретение реликвий, связанных с Иисусом Христом, для которых и была построена часовня Сент-Шапелль, вполне достойная их, он считал самым большим успехом своего правления. И его можно понять: для этого короля приобретение Тернового венца и других реликвий открывало возможность не только удовлетворить свои личные религиозные чувства, но и утвердить за Францией пальму первенства среди католических государств Европы.

* * *

Во время правления Людовика IX королевство жило в мире, однако очень скоро начали поступать тревожные вести с Востока. Там в 1244 году «неверные» в очередной раз захватили Иерусалим и почти полностью разорили Палестину. И тогда Людовик решил отправиться в Святую землю с целью освобождения Гроба Господня. Так начался Седьмой крестовый поход.

Получив в аббатстве Сен-Дени хоругвь, перевязь и посох паломника и испросив в Лионе благословение папы, Людовик с крестоносцами прибыл в сентябре 1248 года на Кипр. На острове рыцари перезимовали, а весной 1249 года экспедиция направилась в Египет. Там Людовик захватил крепость-порт Дамиетту. Двинувшись дальше, он подошел к крепости Эль-Мансура, но силы крестоносцев к тому времени уже были существенно ослаблены раздорами и беспорядками. Во время отступления их к Дамиетте сарацины нагнали Людовика и взяли его в плен.

Свое пленение король переживал с истинно христианской кротостью, а когда египетский султан предложил ему свободу в обмен на выкуп, он ответил, что французский монарх свободу за деньги не покупает. После этого он предложил правителю Египта за свою свободу Дамиетту. Договор об обмене был заключен, однако его выполнению помешало убийство султана его же приближенными. После этого «неверные» долго не могли выбрать нового правителя Египта и даже предложили корону Людовику, но тот гордо отказался, чем привел сарацинов в немалое изумление. Лишь после этого они решили, наконец, выполнить заключенный ранее договор, и Людовик обрел долгожданную свободу.

В мае 1250 года король отплыл из Египта, но остался еще на четыре года в Сирии, дожидаясь новых подкреплений. Он поддерживал христиан в Палестине, строил отношения с азиатскими правителями, вел работы по укреплению Яффы, Кесарии и Сидона. Слава о нем быстро распространилась по Ближнему Востоку и сулила ему много выгод, однако, получив известие о смерти матери (она умерла в ноябре 1252 года), Людовик вернулся во Францию, которая радостно встретила своего монарха.

Неудача Седьмого крестового похода ничуть не охладила энтузиазма Людовика IX, и в марте 1270 года он отправился в Тунис, надеясь на обращение в христианство местного султана. Там, ожидая прибытия своего младшего брата Карла Анжуйского, он долгое время бездействовал. К сожалению, как и в египетской компании, климатические условия Туниса были слишком тяжелыми для европейцев. В результате в войске начались болезни. Умер сын короля Жан-Тристан, граф де Невер. 3 августа заболел и сам Людовик, а 25 августа 1270 года его не стало.

Альбер Гарро в своей книге «Людовик Святой и его королевство» пишет:

«На первый взгляд оба крестовых похода Людовика Святого могут показаться бессмысленной тратой французских и христианских сил, борьбой, закончившейся почти полным поражением. Король умер на чужой земле, и не как мученик, как ему хотелось бы, или в схватке во главе своих отрядов, а от унизительной болезни. Он был слишком упорным, чтобы уехать на родину, в то время как видел, что его силы подходят к концу, и знал, по всей вероятности, что обратно уже не вернется».

Тело Людовика IX было перевезено Карлом Анжуйским на Сицилию и погребено в соборе Монреале, в южном пригороде Палермо. Там и сейчас в алтаре, посвященном Людовику, хранится урна с частью его останков. Другая же их часть была перенесена в усыпальницу французских королей в Сен-Дени.

* * *

В 1297 году Людовик IX специальной буллой папы Бонифация VIII был провозглашен святым. Именем святого Людовика теперь названо множество католических храмов как во Франции, так и за ее пределами, в том числе церковь Святого Людовика Французского в Москве, расположенная на улице Малая Любянка.

В 1305 году, во время провозглашения папой Климента V (в миру Бертрана де Го), король Филипп IV Красивый, прибывший на церемонию, получил согласие на перенос в Сент-Шапелль черепа Людовика IX Святого при условии, что монахам Сен-Дени останутся его зубы и нижняя челюсть. По всей видимости, сердце короля тоже было передано в Сент-Шапелль.

Сейчас это выглядит дико, но в XIV веке считалось законным и даже весьма достойным, чтобы голова короля была перенесена в то место (Sainte-Chapelle — Святая часовня королевского дворца), которое само почиталось caput regni (главой королевства).

Филипп Красивый заказал известному парижскому золотых дел мастеру Гийому Жюльену великолепный реликварий, который вместе с черепом короля-праведника доставили в Сент-Шапелль. Собор Парижской Богоматери также получил свою часть реликвий — ребро Людовика IX Святого.

Альбер Гарро по этому поводу пишет:

«17 марта 1306 года, во вторник после Вознесения, голова Людовика Святого и часть мощей были перенесены в Париж при великом стечении народа. Король поместил мощи рядом с Богоматерью, а череп Людовика отправил в Сент-Шапелль. Это перенесение стали традиционно праздновать по вторникам после Вознесения: в этот день августинцы служили мессу в Сент-Шапелль, а начиная с 1309 года по приказу короля шестьдесят доминиканцев и шестьдесят францисканцев приходили туда праздновать день Людовика Святого».

После этого раздаривание останков Людовика IX Святого продолжилось. Так, например, Филипп IV Красивый и его преемники отдали фаланги пальцев королю Норвегии Хакону Магнуссону для церкви, которую тот воздвиг в память о святом короле на острове Тюсоен, близ Бергена. В числе первых получателей были также монахи-доминиканцы из Парижа и Реймса, аббатства Ройомон и Понтуаз. Королева Бланка Шведская также получила несколько костей для монастыря Святой Бригитты в Вадстене…

После этого еще много веков сильные мира сего делили останки святого короля. Что удивительно, подобное обращение со святыми мощами было в те времена не только не исключением, но и нормой.

* * *

Вернемся теперь к реликвиям, находящимся в Париже.

На Терновом венце, хранящемся в соборе Парижской Богоматери, кстати, нет ни одного шипа. Дело в том, что Людовик IX, прославленный король-крестоносец, человек благочестивый и богомольный, эти шипы (а их было около семидесяти) довольно щедро раздавал, вот ни одного и не осталось. Несколько шипов, например, хранится в Ватикане, много других разошлось по всему миру в качестве даров соборам и храмам.

Частицы креста, на котором был распят Иисус Христос, попали в коллекцию Людовика IX Святого в конце сентября 1241 года. Эта реликвия была украшена драгоценными камнями и позолотой, однако после революции, в апреле 1794 года, все представлявшее ценность для разоривших собрание Национальной библиотеки, куда королевские реликвии были перенесены для всеобщего обозрения из часовни Сент-Шапелль, было похищено. Камни пропали, а драгоценные оклады были переплавлены. Чудом удалось спасти от разграбления лишь деревянные части креста, и они-то и хранятся ныне в соборе Парижской Богоматери. Кстати сказать, остальные его части находятся ныне в Тулузе, в Анжу, в аббатстве Сен-Гилем-ле-Дезер в Эро, а также в Бельгии, Италии, Германии и Испании.

Что касается гвоздей, которыми Иисуса Христа прибивали к кресту, то они были отвезены в Рим. Сделано это было императрицей Еленой, матерью императора Константина, которая занималась раскопками в Святой земле и обнаружила остатки нескольких деревянных крестов, объявив, что один из них и есть тот самый, на котором был распят Иисус Христос. По преданию, в пути начался страшный шторм, и императрица, дабы унять его, бросила один гвоздь в Адриатическое море. Оставшиеся три гвоздя император Константин использовал потом во время военных действий — два в шлеме и один в уздечке своего коня. Сейчас есть немало гвоздей, претендующих на то, чтобы считаться гвоздями из Святого распятия. Большинство из них — копии или подделки реальных гвоздей.

В настоящее время один гвоздь, как мы уже говорили, хранится в Париже, второй гвоздь находится в соборе города Карпантра на юго-востоке Франции. Еще два хранятся в Италии. Гвозди эти давно являются предметами споров историков: ведь их должно было остаться всего три, а не четыре…

Французский хронист Гийом де Нанжи, один из монахов Сен-Дени, в своем «Жизнеописании Святого Людовика» рассказывает нам о пропаже и обретении в 1232 году Святого гвоздя. Он пишет:

«Святой гвоздь, один из тех, которыми был распят Господь наш […] выпал из сосуда, в котором хранился, когда тот сосуд подносили для целования паломникам, и потерялся среди множества людей, целовавших его в третий день мартовских календ [28 февраля]; но потом случилось великое чудо, и его нашли и с великой радостью и ликованием вернули в упомянутую церковь первого апреля. И надо сказать о той печали и скорби, которую святой король Людовик и его благородная матушка королева Бланка испытали в связи со столь великой потерей. Когда король Людовик и королева-мать узнали о пропаже такого сокровища и что случилось это со Святым гвоздем в их царствование, они сильно опечалились и сказали, что более горького известия не могло и быть, и ничто иное не могло заставить их так сильно страдать. По причине такого горя добрый и благородный король Людовик, не в силах совладать с собой, стал громко восклицать, что пусть бы уж лучший город его королевства был до основания разрушен […] Он повелел огласить по всему Парижу, на улицах и площадях, что если кому-то ведомо что-либо о пропаже Святого гвоздя и если кто-то нашел его и утаил, то пусть немедля вернет и получит за него сто ливров от самого короля. Что еще сказать? Тревога и печаль, вызванные пропажей гвоздя, были повсюду таковы, что не описать. Услышав известие о пропаже Святого гвоздя и призыв короля, парижане сильно взволновались, и множество мужчин, женщин, детей, клириков, школяров возопили громким голосом, обливаясь слезами, бросились в церкви, чтобы обратиться за Божьей помощью в столь великом горе. И рыдал не только Париж, но и все жители Французского королевства, узнав о пропаже святого и драгоценного гвоздя. Многие мудрые люди опасались, как бы по причине этой горестной утраты, случившейся в самом начале царствования, не последовали великие беды или эпидемии и как бы это не стало предзнаменованием гибели (не дай Бог) всего тела Французского королевства».

Парижский гвоздь хранится ныне внизу креста-реликвария, под стеклом, а частицы Животворящего Креста — в верхней его части, за золотой пластиной с греческой надписью, удостоверяющей первоначальную принадлежность святыни византийскому императору Мануилу Комнину.

Копье Лонгина, которым был пронзен Иисус, долго хранилось в Иерусалиме. Потом, опасаясь сарацин, реликвию спрятали в Антиохии, где она и была найдена. Поначалу реликвию отнесли в Иерусалим, потом — в Константинополь, где она находилась в храме Святой Софии. После падения Константинополя император Балдуин II передал острие копья Людовику IX Святому, а тот перенес его в Париж, в часовню Сент-Шапелль, где оно хранилось рядом с Терновым венцом Иисуса Христа и другими священными реликвиями. Другая часть копья оставалась в Константинополе до 1492 года. После того, как турки захватили город, султан Баязет прислал древко в богатом реликвариуме папе Иннокентию VIII.

Относительно Святой губки, которой смачивали губы Иисусу на кресте, можно сказать следующее. Эта реликвия попала в коллекцию Людовика IX Святого вместе с острием копья Лонгина. После «революционного» разграбления 1794 года обе эти реликвии пропали. По данным Жака-Огюста-Симона Коллена де Планси, исследовавшего в XIX веке этот вопрос, часть губки со следами крови Иисуса хранится в Риме, в церкви Святого Иоанна Латерана. Помимо этого, на наличие у себя Святой губки указывают церковь Сен-Жак в Компьене, аббатство Флёри и еще несколько храмов.

Что касается фрагмента копья Лонгина, то он хранится ныне в соборе Святого Петра в Риме. Считается, что эта реликвия попала туда в XVIII веке из Парижа.

* * *

Во время Великой французской революции часовня Сент-Шапелль была закрыта. Некоторое время она использовалась как хлебный склад, а затем была приспособлена под судебный архив. Начиная с 1790 года не раз поднимался вопрос о ее сносе, но, к счастью, это варварское мероприятие так и не было осуществлено.

Архимандрит Августин (Никитин) рассказывает:

«Буря французской революции 1789 года не прошла бесследно и для этого храма. Пострадали украшения фасада, погибли некоторые стекла витражей… Исчезли и священные реликвии, которые король собирал всю жизнь и помещал в Святую часовню. Среди них находились частица Креста Христова, фрагмент камня от Гроба Господня, лоскут от погребальных пелен Христа, его багряница, привезенная из Египта, и многое другое.

Теперь то немногое, что уцелело после революционного разгрома, хранится в разных местах: в соборе Парижской Богоматери находятся остатки реликвий, а часть церковной утвари — в Национальной библиотеке, в Кабинете медалей. Реликвии заключены и в полом шаре, под крестом, увенчивающим шпиль Святой часовни. А большую ювелирную раку, где некогда хранились реликвии, переплавили в 1789 году. После революции во Франции, когда часовню закрыли, Терновый венец Спасителя перенесли в Национальную библиотеку».

Янник Дюран, главный хранитель отдела предметов искусства Лувра, уточняет:

«С самого начала революции сокровища Сент-Шапелль стали объектом угроз, а 2 ноября 1789 года Конституционная ассамблея провозгласила национализацию церковных ценностей. Однако в 1791 году Людовик XVI постановил, что все реликвии, собранные Людовиком Святым и его последователями, должны быть собраны в аббатстве Сен-Дени. Они были туда доставлены 12 марта 1791 года. А через два года, 12 ноября 1793 года, сокровища Сен-Дени и Сент-Шапелль были свалены на телеги и доставлены в Конвент, объявивший отечество в опасности. После этого все они были отправлены в переплавку […]

25 апреля 1794 года реликварий Тернового венца также был отправлен в переплавку, а сам венец был передан в Кабинет медалей Национальной библиотеки. В это же время частицы Животворящего Креста также были очищены от драгоценных украшений, сделанных Людовиком Святым, и следы самой реликвии потерялись. Лишь десять лет спустя каноник д’Астрос смог забрать в Кабинете медалей для собора Парижской Богоматери Терновый венец и несколько других реликвий, оказавшихся в Национальной библиотеке в 1794 и 1795 годах».

Таким образом, лишь в 1804 году благодаря конкордату между Наполеоном Бонапартом и римским папой сохранившиеся реликвии, попавшие в Париж стараниями набожного короля Людовика IX, были возвращены кардиналу Жану-Батисту де Беллуа, ставшему в 1802 году парижским архиепископом.

В 1806 году Терновый венец и другие святыни, запаянные в специальные стеклянные капсулы, были размещены в сокровищнице собора Парижской Богоматери, заново освященного в 1804 году специально для коронации Наполеона папой Пием VII. Там они хранятся до сих пор.

Специальный реликварий для Тернового венца был в 1862 году пожертвован императором Наполеоном III.

Данный реликварий, изготовленный Эженом-Эммануэлем Виолле-ле-Дюком[14], выполнен в форме средневековой королевской короны, покоящейся на массивной подставке с литыми изображениями трех царственных особ, преемственно обладавших Терновым венцом: императрицы Елены, императора Латинской империи Балдуина II и Людовика IX Святого, держащего в руках доставленную в Париж святыню.

* * *

Такова история святынь Страстей Христовых: Тернового венца, копья Лонгина, частей Животворящего Креста и многих других. После взятия и разграбления Константинополя рыцарями-крестоносцами все эти бесценные реликвии тем или иным путем оказались в Европе, в частности во Франции. Это, по сути, расхищение святынь почти не было документировано. Единственное, что известно относительно точно, — это судьба Тернового венца. Гораздо сложнее обстоит дело с частицами Животворящего Креста, на котором был распят Иисус Христос, с гвоздями с этого креста, со Святой губкой, а также с погребальным полотном Спасителя, которое именуется в настоящее время Туринской плащаницей.

Кстати сказать, упомянутая Туринская плащаница — это полотно шириной 1,10 метра и длиной 4,36 метра, в которое, согласно преданию, Иосиф Аримафейский завернул тело Иисуса Христа после его смерти. В ней Иисус был похоронен в пустой гробнице, которая была вырублена в скале, находившейся на земле Иосифа Аримафейского, около сада вблизи Голгофы.

До разграбления крестоносцами Константинополя, то есть до 1204 года, плащаница хранилась в этом городе в храме Святой Софии. После падения Константинополя она была «обретена» во Франции в 1353 году: граф Жоффруа де Шарни объявил, что плащаница находится у него (до этого она тайно хранилась у тамплиеров, но орден был распущен в 1312 году). Вначале плащаница была выставлена в городе Лири во владениях графа де Шарни.

Вскоре в Лири народ повалил валом. Кусок ткани, пропитанный кровью и потом Иисуса Христа, — разве могла быть для христиан реликвия дороже? Епископов Анри де Пуатье и Пьера д’Арси подобное рвение прихожан в конце концов возмутило; они сетовали на то, что верующие перестали почитать реликвии города Труа и все разом подались в Лири… Будучи человеком властным, Пьер д’Арси решил положить конец паломничеству, но семейство де Шарни обратилось за поддержкой к папе Клементу VII, и тот разрешил паломничество…

В 1452 году плащаницу выкупил герцог Людовик I Савойский. Он хранил ее в Шамбери, где она пострадала при пожаре 1532 года. После переноса столицы в Турин в 1578 году плащаница стала храниться в специальном ковчеге в городском соборе Святого Иоанна Крестителя.

Туринская плащаница открывается для обозрения паломников раз в четверть века. В последний раз это произошло летом 2000 года. Тогда ее успели увидеть более миллиона человек. Соответственно, в следующий раз плащаницу предполагается выставить в 2025 году. В дни Туринской Олимпиады 2006 года в подземной части Туринского кафедрального собора при помощи компьютерной графики было выставлено виртуальное изображение плащаницы, а также устроена экспозиция, посвященная ее истории.

История плащаницы, являющейся сейчас собственностью Ватикана (до 1983 года она была собственностью Савойской династии), полна чудес и загадок. В частности, в 1898 году, когда она была выставлена на обозрение, фотограф-любитель Секондо Пиа сделал снимки и вдруг обнаружил на негативах человеческий лик. По словам историка Алена Деко, «фотографии мастера Пиа, когда их опубликовали, произвели сенсацию». Тут же верующие сделали вывод, что на плащанице отпечатались лик и тело Иисуса Христа, а посему Туринская плащаница стала цениться как одна из важнейших реликвий христианства. При этом Католическая церковь официально не признает плащаницу подлинной.

Ален Деко по этому поводу пишет:

«Со времен Средневековья, когда плащаница попала во Францию, ученые разделились на два противоположных лагеря. Одни признавали ее подлинной, и по поводу пятен на ней — по правде говоря, не очень четких — они заявляли, что это следы крови или пота, отпечатавшиеся достаточно хорошо потому, что тело Иисуса перед погребением было смазано ароматическими мазями.

Другие же категорически это отрицали, утверждая, что пятна — дело рук художника-фальсификатора, жившего в XIII веке, который во всем признался одному епископу […] Папа даже издал специальную грамоту, в которой плащаница называлась обыкновенной подделкой».

Глава шестая. Сердце королевы Анны Бретонской

9 января 1514 года в замке Блуа умерла Анна Бретонская — герцогиня Бретани, королева Франции, жена двух сменивших друг друга королей — Карла VIII и Людовика XII из династии Валуа.

16 февраля тело Анны было похоронено в традиционной для погребения королей и королев Франции усыпальнице базилики Сен-Дени, что в северном пригороде Парижа. Однако по личному завещанию королевы ее сердце было доставлено в родной город Нант в золотом, украшенном эмалью реликварии. Там, 13 марта 1514 года, оно было размещено на гробнице герцога Артура III, ее дяди. А 19 марта оно было торжественно перемещено в собор Сен-Пьер-Сен-Поль (как сказали бы по-русски — в Петропавловский собор) и расположено в мраморной гробнице ее родителей — герцога Бретани Франциска II и наваррской принцессы Маргариты де Фуа.

По свидетельствам современников, присутствовавшие при этом стояли на коленях и плакали. Это говорит о том, что Анна Бретонская была очень популярна еще при жизни, а после смерти она стала почти легендой.

Сердце королевы, символ Бретани, было помещено ровно посередине между гробами ее отца и матери.

* * *

Реликварий для сердца Анны Бретонской имеет овальную форму. Он представляет собой ларец, сделанный из тонко выделанного золота и увенчанный короной, составленной из девяти лилий и девяти цветков клевера. Высота драгоценной реликвии составляет 15 сантиметров, ширина — 12,5 сантиметра.

Одна из стихотворных надписей на внешней поверхности реликвария гласит:

В этом маленьком сосуде

Из тонкого чистого золота

Покоится величайшее сердце,

Какого не бывало ни у одной другой дамы на свете;

Имя ее Анна —

Дважды королева во Франции,

Герцогиня бретонцев,

Царственная и суверенная.

En ce petit vaisseau

De fin or pur et munde

Repose ung plus grand cueur que oncque dame eut au munde

Anne fut le nom delle

En France deux fois royne

Duchesse des Bretons

Royale et Souveraine.

На другой поверхности реликвария написано:

Это сердце было так высоко,

Что от земли до небес

Его щедрая добродетель

Лишь приумножалась.

Но Бог дал ему

Лучшую долю,

И все земное

Погрузилось в большой траур.

Ce cueur fut si très hault

Que de la terre aux cyeulx

Sa vertu libérale

Accroissoit mieulx

Mais Dieu en a reprins

Sa portion meilleure

Et ceste terrestre

En grand deuil nous demeur.

На внутренней поверхности реликвария, покрытой белой эмалью, выгравировано:

О, целомудренное сердце,

О, справедливое и снисходительное сердце,

Сердце великодушное и свободное,

Лишенное любых пороков.

О cueur caste et pudicque

О juste et benoît cueur

Cueur magnanime et franc

De tout vice vainqueur.

С другой стороны написано:

Сердце, уважаемое всеми,

Небом коронованное,

Сейчас твой светлый дух

Избавлен от огорчений и притеснений.

Cueur digne entre tous

De couronne céleste

Ore est ton cler esprit

Hord de paine et moleste.

Реликварий (золотой ларец овальной формы) для сердца королевы изготовил неизвестный придворный ювелир из Блуа, возможно, по рисунку знаменитого художника и декоратора конца XV — начала XVI века Жана Перреаля.

После Великой французской революции, в 1792 году, по приказу Конвента реликварий с сердцем Анны Бретонской конфисковали, сердце выбросили (оно так и не было найдено), а золотые части вместе с другим церковным имуществом отправили на переплавку на монетный двор.

Не менее страшная участь ждала и гробы ее родителей.

Эмиль Сувестр в статье о достопримечательностях Нанта пишет:

«Свинцовые гробы с останками Франциска II и Маргариты де Фуа […] были разорены во время революционного террора, их расплавили, чтобы отлить из них пули!»

К счастью, сам реликварий (в отличие от его содержимого) все же удалось спасти, переправить в Париж и сохранить в Национальной библиотеке, а в 1819 году, после Реставрации, его вернули в Нант.

Эмиль Сувестр рассказывает:

«Эта драгоценность, случайно спасенная от революционного вандализма, не получила никакого ухода. Лишь в 1824 году она оказалась в руках привратника городского муниципалитета, который сохранил ее в старом комоде вместе с драгоценностями своей жены».

После этого золотой ларец, некогда вмещавший сердце Анны Бретонской, кочевал по разным музеям, пока 18 апреля 1896 года он не был размещен в музее Добре (Musée départemental Dobrée)[15] — одном из главных исторических музеев города.

* * *

Анна Бретонская, герцогиня Бретани, графиня Нантская и де Ришмон, графиня де Монфор-л’Амори и д’Этамп, виконтесса Лиможская, королева Франции, супруга двух сменивших друг друга королей Франции и самая богатая женщина Европы своего времени, родилась в Нанте 25 января 1477 года.

С раннего детства Анна воспитывалась как наследница герцогства, посвященная во все тонкости политики. Ее учили французскому языку, латыни, греческому и различным техническим искусствам; при этом она получила также дамское воспитание, была обучена музыке, вышиванию и плетению кружев.

Как это всегда бывало в те времена, очень рано стал вопрос о том, кому юная герцогиня отдаст свою руку и сердце. Но в данном случае этот вопрос возник еще до формального объявления Анны наследницей (сыновей у Франциска II и Маргариты де Фуа не было), так как ее отец не хотел, чтобы Бретань была поглощена Францией, а посему искал такого зятя, который смог бы противостоять могущественному соседу.

Первоначально Франциск II обратился к такому естественному союзнику, как Англия. Нареченным женихом четырехлетней Анны, согласно подписанному в мае 1481 года договору, считался одиннадцатилетний принц Уэльский, сын короля Эдуарда IV (1470–1483). После смерти отца в 1483 году юный принц на короткое время стал королем Англии под именем Эдуарда V, но вскоре был низложен своим дядей герцогом Глостерским, который объявил короля и его младшего брата незаконными детьми, а сам стал королем Ричардом III (1452–1485). После этого Эдуард V пропал без вести (предположительно он был убит в тюрьме Тауэр). Та же судьба постигла и его младшего брата Ричарда Йоркского, который, согласно договору, обручился бы с Анной в случае смерти Эдуарда.

Еще одним английским женихом мог стать находившийся в это время в Бретани амбициозный претендент на престол Генрих Тюдор, граф Ричмонд (1457–1509). В 1485 году он высадился в Англии, победил Ричарда III и стал королем Генрихом VII, но совсем не интересовался перспективой брачного союза с Бретанью, поскольку условием признания его прав на престол был брак с дочерью Эдуарда IV Елизаветой Йоркской.

Другими претендентами на руку Анны были эрцгерцог Австрийский Максимилиан фон Габсбург (1459–1519), близкий друг отца Ален д’Альбре и Людовик Орлеанский (1462–1515), сын герцога Орлеанского и будущий король Людовик XII, который к тому времени уже был женат помимо своей воли на некрасивой и бездетной Жанне, дочери короля Людовика XI. Бретонские сословия первоначально поддержали кандидатуру Максимилиана фон Габсбурга, будущего императора Священной Римской империи, однако успешные действия французских войск в 1487 году укрепили в борьбе за руку бретонской наследницы позиции короля Франции Карла VIII.

28 июля 1488 года войска Франциска II потерпели поражение от французского короля под Сент-Обеном, что прекратило «Безумную войну» между Бретанью и Францией. По условиям мирного договора в Верже герцог был вынужден обещать не выдавать замуж своих дочерей Анну и Изабо без согласия на то французского короля.

* * *

9 сентября 1488 года Франциск II скончался после неудачного падения с лошади, и одиннадцатилетняя Анна стала герцогиней Бретани. После этого начался династический кризис, почти немедленно приведший к новой французско-бретонской войне. Первые стычки этого конфликта произошли уже в 1489 году.

В этих условиях советники Анны решили срочно найти ей независимого жениха и форсировать заключение с ним соглашения о браке. Кандидатура была выбрана все та же — Максимилиан фон Габсбург. Однако тот, к своему глубокому огорчению, не смог лично приехать за невестой. Пришлось прибегнуть к практике бракосочетания по доверенности. В результате 19 декабря 1490 года в Ренне был заключен заочный брак, после чего Анна стала законной супругой престолонаследника Священной Римской империи.

Естественно, французы восприняли этот брак как нарушение договора в Верже. Кроме того, они сочли это откровенно недружественным актом — Священная Римская империя в то время была враждебна Франции.

Весной 1491 года после ряда побед войска Карла VIII осадили Ренн, где находилась только что заочно вышедшая замуж юная правительница Бретани. Всю остальную территорию герцогства они уже контролировали. На сей раз руки Анны стал домогаться лично король Карл VIII (1470–1498), сын Людовика XI, прозванный Любезным.

* * *

Максимилиан фон Габсбург не успел прийти на помощь своей заочной жене, и после тяжелой осады истощенный Ренн сдался. После этого Анна вынуждена была согласиться расторгнуть свой заочный брак и стать французской королевой. При этом она горько плакала, но все же объявила:

— Скажите французскому королю, пусть приезжает посмотреть на меня.

15 ноября 1491 года был заключен мир, и Анна была помолвлена с Карлом VIII в Ренне. После этого она отправилась в замок Ланже, где должна была произойти ее официальная свадьба с французским королем. Австрийские послы тут же заявили протест, утверждая, что этот брак противоречит церковным законам, так как Анна уже замужем за Максимилианом. Максимилиан тоже открыто выразил свое возмущение «грабежом невесты». Несмотря на это, 6 декабря 1491 года в Ланже состоялось бракосочетание Анны Бретонской и Карла VIII из рода Валуа. Уже 15 февраля 1492 года законность этого брака была подтверждена папой Иннокентием VIII.

Надо сказать, что Карл VIII был просто уродлив даже по сравнению с тем же Людовиком Орлеанским, но Анна, как ни странно, довольно быстро примирилась с этим. Их брачный договор предусматривал, что тот супруг, который переживет другого, сохранит власть в Бретани. Если же Карл VIII умрет, не оставив сыновей, то Анна должна была выйти замуж за его преемника. Этот договор фактически делал неотвратимой аннексию Бретани Францией.

Отправляясь в Ланже, чтобы выйти замуж за Карла VIII, Анна демонстративно взяла с собой из Ренна две кровати — в знак того, что не собирается спать вместе с французом, насильно взявшим ее в жены. Со временем, впрочем, как мы уже говорили, Анна сделалась весьма привязанной к супругу.

8 февраля 1492 года Анна была коронована в Сен-Дени, причем муж запретил ей носить наследственный герцогский титул Бретани, претендуя на него в своем праве.

Почти все правление Карла VIII Анна прожила в замках в Амбуазе, Лоше или Плесси. После того как Карл VIII взял Неаполь, Анна номинально стала еще и королевой Неаполя.

У Анны за семь лет было семь беременностей от Карла, но живыми родилось только четверо детей. При этом ни один из них не пережил раннего детства. В частности, старший сын, дофин Карл-Орлан, родившийся 11 октября 1492 года, умер в трехлетнем возрасте от кори, вызвав безутешное горе обожавших его родителей. Кстати сказать, именно это несчастье сблизило их. Их следующие дети — Карл-младший, Франсуа и Анна — не прожили и месяца.

* * *

7 апреля 1498 года Карл VIII неожиданно погиб в замке Амбуаз, ударившись лбом о косяк низкой двери. Считается, что причиной смерти стал апоплексический удар.

В результате трон занял опальный герцог Людовик Орлеанский, представитель Орлеанской ветви династии Валуа, правнук короля Карла V Мудрого. Он стал королем Людовиком XII, и теперь он, по условиям того же контракта, должен был жениться на Анне. К тому же, как пишет биограф Анны Анн-Мари-Жозеф Требюше, он «понимал, что женитьба на юной вдовствующей королеве была единственной возможностью неразрывно связать Бретань и Францию».

Его жена, Жанна Французская, дочь короля Людовика XI, была жива, и новому королю предстоял развод, который было достаточно легко обосновать — супруги состояли в недопустимо близком по церковным канонам родстве, — однако на санкцию папы требовалось определенное время.

Анна попыталась воспользоваться этим и 19 августа 1498 года в Этампе согласилась на брак с Людовиком при условии, что он добьется развода в течение года. По свидетельствам современников, ничего не имея против Людовика лично, она стремилась при помощи этого условия получить дополнительные политические возможности в своих наследственных владениях.

После этого Анна вернулась в родную Бретань. На родине владетельная герцогиня, которая наконец-то снова смогла носить этот титул, назначила верного ей Филиппа де Монтобана канцлером Бретани, созвала Генеральные штаты и приказала начать чеканку монеты со своим именем. За осень — зиму 1498 года она объездила все герцогство, и во всех городах вассалы устраивали ей торжественный прием, надеясь на восстановление политической мощи страны.

Тем не менее еще до нового 1499 года папа Александр VI расторг союз Людовика XII и Жанны Французской, и уже 8 января Анна Бретонская вступила в новый брак и снова стала королевой Франции. Во время бракосочетания она была одета в белое, что тогда еще было в Европе необычным, так как белый цвет считался траурным цветом, но именно с этой свадьбы началась перенятая сначала французами, а потом и жителями других стран традиция для невесты носить белое платье.

Уже 14 октября того же года у Анны родилась дочь, известная как Клод Французская.

* * *

За плечами Людовика XII был большой политический опыт, и он не был прямолинейным упрямым юношей, подобным Карлу VIII. После вступления на престол он, по крайней мере поначалу, с большим искусством начал добиваться компромиссов в отношениях с феодалами и крестьянами. Несравненно более гибко он повел себя и с доставшейся ему от Карла женой. Более того, ранее, бунтуя против короля, он выступал на стороне Бретани и был лично знаком с Анной, сам сватался к ней, а посему их отношения еще до брака были очень даже неплохими. Согласно подписанному накануне свадьбы новому брачному контракту, Людовик с самого начала признал за Анной титул герцогини Бретани, а сам пользовался лишь титулом герцога-консорта. Все решения, касавшиеся Бретани, теперь издавались от имени герцогини Анны.

Биограф Анны Анн-Мари-Жозеф Требюше отмечает:

«Анна, формируя новые связи, не забыла своих подданных, интересы которых всегда были объектом ее внимания. Особым соглашением она добилась того, что Бретань стала управляться, как во времена герцогов, а также того, что ее права и привилегии стали соблюдаться».

Несмотря на это, Анна не оставляла мечты вырвать свою страну, в которой она была столь популярна, из-под влияния французской короны. Уже с 1501 года она начала самостоятельные переговоры о браке своей дочери Клод с Карлом Люксембургским, внуком Максимилиана Австрийского, который когда-то был ее «заочным мужем».

Клод и Карл, будущий император Священной Римской империи и король Испании Карл V, тогда были еще совсем маленькими детьми (Клод не было и двух лет, а Карлу едва исполнился год). Формально этот брак сыграл бы на руку Франции, ведь в Итальянских войнах австрийские Габсбурги, которым должна была вскоре достаться Испания, были ее союзниками. Однако в случае, если бы у Людовика и Анны не осталось сыновей, Габсбурги со временем заполучили бы Бретань. А это не только бы умерило аппетиты Франции, но и вообще поставило бы ее под прямую угрозу — со всех сторон королевство оказалось бы окружено владениями австрийского дома.

Несмотря ни на что, Людовик XII и Анна Бретонская жили счастливо, и французский двор, как ни странно и невероятно это звучит, стал одним из самых добропорядочных дворов в Европе.

При этом у короля и королевы долгое время был только один выживший ребенок — девочка Клод, и лишь в 1510 году родилась еще одна дочь, названная Рене. В этой обстановке Людовик XII, первоначально одобривший проект Анны, разорвал помолвку Клод и стал готовить ее брак со своим двоюродным племянником Франсуа Ангулемским, который был следующим в очереди к трону по прямой мужской линии династии Валуа. 31 мая 1505 года это требование было включено в завещание Людовика XII, а через год Клод и Франсуа были помолвлены. Это вызвало резкий протест королевы, которая упорно не давала согласия на этот брак, требуя, чтобы Клод или выходила за Карла Люксембургского, или лишалась наследства в пользу своей младшей сестры Рене. Людовик не смог ничего этому противопоставить, и до конца жизни Анны Клод оставалась незамужней.

* * *

К концу 1513 года здоровье королевы сильно ухудшилось: она страдала от камней в почках. Через пятнадцать лет и один день после брака с Людовиком XII, 9 января 1514 года, Анна Бретонская скончалась в замке Блуа. Похороны не просто королевы-супруги, но и правительницы соседней державы прошли с необычайной пышностью и продолжались сорок дней (похоронные церемонии Карла VIII заняли лишь двадцать три дня). Как и свадьба Анны, ее похороны стали образцом для аналогичных церемоний во французском королевском доме.

Людовик XII скончается 31 декабря 1514 года. Клод Французская, старшая дочь Анны, выйдет замуж за Франсуа Ангулемского, который станет королем Франции Франциском I, и она принесет ему в качестве приданого герцогство Бретань. Так Бретань, которую так любила Анна Бретонская, окончательно станет одной из провинций Франции. Впрочем, это уже совсем другая история…

* * *

Согласно наиболее устоявшейся в историографии точке зрения Анна, прозванная впоследствии «доброй герцогиней» и ставшая одной из центральных фигур в истории Бретани, была умной, образованной и искушенной в политике женщиной. С подросткового возраста до конца своей недолгой жизни она сделала все, чтобы ее страна оставалась максимально независимой от французской короны, однако обстоятельства в конечном итоге сложились против нее.

Сохранилось немало описаний внешности Анны и ее портретов. Многие из них, впрочем, представляют ее черты лишь в аллегорическом виде. Так, например, Анна, послужила моделью аллегории Правосудия на могиле ее отца в Нанте. Во времена Людовика XII ее писали в образе Девы Марии, несущей мир и союз Франции и Бретани. Изображения Анны времен Карла VIII не показывают никаких характерных портретных черт — в то время она еще не считалась самостоятельной фигурой, а была лишь тенью мужа.

Обычно ее изображают блондинкой. Одна нога Анны была короче другой, что влекло за собой хромоту. Для скрытия этого дефекта она носила на короткой ноге более высокий каблук, фактически став создательницей первой ортопедической обуви. Дзаккария Контарини, венецианский посол, в 1492 году описал ее следующим образом:

«Королеве семнадцать лет, она небольшого роста, тонка и заметно хромает на одну ногу, хотя и носит обувь на высоком каблуке, чтобы скрыть недостаток. У нее хороший цвет лица, и она весьма миловидна. Острота ума примечательна для ее возраста, и стоит ей решить что-нибудь сделать, она стремится этого добиться любым способом и любой ценой. Она ревнива и чрезмерно страстна к Его Величеству королю, так что уже давно очень редко так бывает, чтобы супруга его не спала с ним вместе, и так успешно это получается, что каждые восемь месяцев она бывает беременна».

Слова «острота ума примечательна для ее возраста» приобретают еще больший вес, если учесть, что в действительности Анне было не семнадцать, как полагал посол, а только неполных пятнадцать лет.

Глава седьмая. Колье Марии-Антуанетты

В декабре 2007 года на торги знаменитого лондонского аукционного дома «Christie’s» было выставлено жемчужное колье из драгоценностей Марии-Антуанетты, французской королевы, казненной в 1793 году. Эта историческая реликвия, состоящая из двадцати одной жемчужины, была оценена (стартовая цена) в 800 000 долларов.

История колье такова. Свои жемчуга и бриллианты вместе с другими драгоценностями Мария-Антуанетта в 1792 году передала на хранение леди Элизабет Сазерленд, жене британского посла в Париже Джорджа Гренвилла Ливсон-Гауэр, 1-го герцога Сазерленда. Та вывезла их в Англию. В 1849 году из данных камней было собрано колье к свадьбе внука Сазерлендов. Оно было преподнесено невесте в качестве свадебного подарка. С того дня колье, как бесценная реликвия, не покидало семью потомков посла и бережно передавалось из поколения в поколение.

По словам Рэймонда Санкрофт-Бейкера, главы лондонского отдела драгоценностей аукционного дома «Christie’s», колье Марии-Антуанетты, казненной по решению революционного суда в центре Парижа, входит в число интереснейших ювелирных лотов в истории.

Последний владелец колье сообщил, что драгоценность хранилась в банке и никогда ранее не выставлялась на аукционы. По мнению Рэймонда Санкрофт-Бейкера, ценность колье заключается не только в драгоценных камнях, но прежде всего в его историческом прошлом.

Представитель аукционного дома «Christie’s» Мэтью Пейтон рассказал, что колье представляет собой изделие необычайно тонкой работы, оформленное жемчугом, добытым в Карибском море, а также бриллиантами и рубинами.

Торги состоялись 12 декабря 2007 года, но колье Марии-Антуанетты так и не было продано. Одной из причин этого, по мнению специалистов, стал тот факт, что жемчужины, украшавшие это уникальное произведение ювелирного искусства, утратили свое природное сияние.

* * *

После смерти законной владелицы эта драгоценная реликвия не коснулась ни одной женской шеи.

К сожалению, эта чрезмерная забота сыграла с «живым камнем», использованным в колье, злую шутку. Дело в том, что жемчуг сохраняет свое сияние и цвет лишь до тех пор, пока он видит свет и соприкасается с теплом своего обладателя. Поэтому жемчужины в колье Марии-Антуанетты со временем посерели и потускнели.

В результате даже относительно невысокая стоимость при огромной исторической ценности этой уникальной вещи не смогла заинтересовать потенциальных покупателей.

А возможно, никто просто не рискнул приобрести колье казненной королевы, ведь такие вещи считаются приносящими несчастье. Кроме того, после аукциона в лондонской прессе была опубликована информация о том, что в жемчуге были обнаружены цепочки некоей ДНК, являющейся носителем генетической информации.

В связи с этим руководитель Лаборатории независимых генетических исследований профессор Джон Смит заявил:

— Это было просто невероятно — ведь хранители ожерелья утверждают, что после королевы его не надевала ни одна женщина! Напрашивался единственный вывод: обнаруженная ДНК принадлежит самой Марии-Антуанетте. Появилась возможность узнать, какими болезнями страдала королева, ведь она совершила немало странных поступков.

Но эту версию еще надо было проверить. Полная ярости толпа после казни практически уничтожила тело королевы, ее могилы тоже не существует. Поэтому образцы ДНК проверяли по родственным связям — австрийским эрцгерцогам, подключив венских ученых. С долей вероятности в 99,9 % был получен ответ — ДНК принадлежит Марии-Антуанетте, урожденной Марии-Антонии-Иозефе-Йоганне фон Габсбург-Лотаринген, младшей дочери императора Франца I и Марии-Терезии, родившейся 2 ноября 1755 года в Вене.

— Генетический материал, по всей вероятности, попал в жемчуг через пот, — сказал профессор Джон Смит. — Ожерелья и колье надевались дамами того времени, чтобы украсить вырез декольте. Нижний край ожерелья касался ложбинки между грудей (грудь была высоко приподнята корсетом), а там всегда есть испарина.

Исследование ДНК Марии-Антуанетты дало шокирующие данные: ученые обнаружили, что французская королева страдала редкой формой маниакально-депрессивного психоза — эвтемией[16].

Это позволяет дать объяснения некоторым фактам, которые до сих пор ставили историков в тупик. Например, отчего Мария-Антуанетта не потеряла девственность в первую брачную ночь (этот факт описан сопровождавшим юную эрцгерцогиню австрийским придворным). До сих пор этот позор приписывали молодому Людовику XVI: по одной версии, он был импотентом, по другой — нуждался в операции на половом органе, но не желал ее делать. Теперь можно с уверенностью сказать: у Марии-Антуанетты, известной своей любовью к роскоши, в результате долгого переезда и волнений могла обостриться ее скрытая болезнь, и эвтемия дала о себе знать именно в первую брачную ночь. Это подтверждается еще и тем, что королева потом в течение семи лет оставалась девственницей… Она явно не подпускала мужа к супружескому ложу — это могли быть как вспышки необузданного болезненного гнева, так и сильная депрессия, которые одинаково отпугивали ее супруга.

Широкая публика перед аукционом не знала медицинской тайны колье Марии-Антуанетты. Теперь же у него и вовсе нет шансов найти новую хозяйку. Скорее всего, колье суждено стать музейным экспонатом — утверждается, что реликвию рано или поздно выкупит Лувр.

* * *

Мария-Антония фон Габсбург-Лотаринген происходила из весьма странной семьи. Ее отец, Франц Лотарингский, был неким малозначительным персонажем, ставшим правителем Священной Римской империи лишь благодаря женитьбе в 1736 году на Марии-Терезии, дочери императора Карла VI, не имевшего сыновей. А вот ее мать, Мария-Терезия, обладала жестким характером и была вездесуща, по крайней мере в делах, имевших отношение к европейской политике.

Итак, Мария-Антония была младшей и самой красивой из дочерей знаменитой Марии-Терезии из династии Габсбургов и Франца I, мать которого приходилась племянницей французскому королю Людовику XIV.

Она родилась 2 ноября 1755 года в Шёнбруннском замке близ Вены и с первых же дней своей жизни не испытывала по отношению к себе никакой родительской привязанности. Родители ее были слишком заняты государственными делами, и основное участие в ее воспитании принимала гувернантка, которая с удовольствием баловала девочку.

Когда Марии-Антонии исполнилось десять лет, ее отец умер от апоплексического удара, оставив жене империю и восьмерых детей. Мария-Терезия, будучи женщиной весьма деловой, устроила своим отпрыскам очень хорошее будущее, но самую блестящую, как ей казалось, партию она уготовила Марии-Антонии, организовав ей помолвку с наследником французского престола Луи де Бурбоном.

В этом заключался большой политический смысл, и помолвка эта в течение нескольких лет была предметом дипломатических переговоров между Францией и Австрией. Дело в том, что год, последовавший за рождением Марии-Антонии, стал годом прекращения традиционной вражды, в которой увязли французские Бурбоны и австрийские Габсбурги: был подписан Версальский договор, объединивший две страны против Пруссии и Англии.

Но это очень многих лишь сбило с толку и не получило всеобщего одобрения. Даже внутри самого Версальского двора была создана антиавстрийская партия, вдохновляемая дочерьми короля Людовика XV. Что же касается общественного мнения, то оно оставалось враждебно настроенным по отношению к Австрии — вековой противнице Франции.

Таким образом, в договорном процессе надо было идти дальше: и предстоящему браку суждено было, по замыслу Марии-Терезии, закрепить самым конкретным образом то, что было начато в посольствах. Людовик XV имел шестнадцатилетнего внука, дофина Луи, так вот ему-то и было предначертано сделать это дело. К сожалению, Луи не представлял собой образ принца мечты: он был толстым и неуклюжим малым, робким, неразговорчивым и несклонным к учебе. Предусмотрительная же Мария-Терезия делала ставку на малышку Марию-Антонию: та хоть и не блистала умом, зато красотой затмевала всех остальных ее дочерей.

Заметим, что предстоявшее бракосочетание сначала было оформлено взаимной договоренностью в Вене 19 апреля 1770 года, и при этом никто даже и не подумал заручиться согласием потенциальных жениха и невесты.

Церемония «передачи» невесты на одном из островов посреди Рейна выглядела странно и достаточно унизительно: Марию-Антонию полностью раздели, затем ее переодели во французское платье, запретив оставить даже свои любимые драгоценности. Более того, как того требовал суровый версальский этикет, никто из австрийской свиты не имел права сопровождать ее.

* * *

Официально бракосочетание было отпраздновано 16 мая 1770 года в Версале при невероятном количестве приглашенных (шесть тысяч), одежды которых сияли золотом и драгоценными камнями.

Так Мария-Антония стала — на французский манер — Марией-Антуанеттой. При этом невинная девушка, полная юношеской прелести, угодила в буквальном смысле в змеиное гнездо. Многочисленные партии и кланы, существовавшие при французском дворе, где не любили слишком сильных личностей, принялись придирчиво изучать ее, подмечая каждый ее неосторожный шаг или неудачно сказанное слово. У нее появились могущественные враги.

Но не это было самым страшным. Большая неприятность поджидала Марию-Антуанетту и со стороны мужа: дофин Луи оказался совершенно бессильным в постели…

Во всяком случае, так всегда считалось. Более того, согласно общепринятой версии, дофин страдал от особой болезни, фимоза, не позволявшей ему иметь детей.

На самом деле, как мы теперь знаем, больна была Мария-Антуанетта, и ее эвтемия вполне могла проявиться именно в первую брачную ночь.

После венчания в прекрасной дворцовой капелле Версаля и больших празднеств во дворце наступило время отхождения новобрачных ко сну. Комментарий дофина в его дневнике об этой брачной ночи был предельно краток: «Сегодня ничего не случилось».

У молодой пары и после этого были большие трудности в интимной жизни. Об этом много говорили и писали — и тогда, и в дальнейшем. Очевидно, у Луи имели место определенные затруднения, но и Мария-Антуанетта не слишком стремилась помочь ему в их преодолении, а скорее, она даже отказывалась это делать. Аббат де Берри даже написал потом, что королева «не пытается развлечь короля, который не имеет качеств, являющихся в глазах женщин соблазнительными»…

Так продолжалось семь лет, и это уже стало сильно беспокоить Парижский и Венский дворы. С политической точки зрения дело стало еще более серьезным после того, как 10 мая 1774 года умер король Людовик XV.

* * *

Дофин Луи стал королем Людовиком XVI, а Мария-Антуанетта — королевой Франции.

Теперь молодая чета получила всю полноту власти, однако это мало изменило их образ жизни. Наследника все не было. Конечно, у нового правителя были братья, и на них можно было рассчитывать, в особенности на графа Прованского (будущего Людовика XVIII). Но австрийскую половину это никак не устраивало, и она перестала скрывать свою крайнюю озабоченность. Император Иосиф II, сын умершего в 1765 году от инфаркта Франца I и Марии-Терезии, лично прибыл в Париж, чтобы поговорить со своей сестрой и ее мужем.

Лишь 19 декабря 1778 года молодая королева дала династии девочку, названную Марией-Терезой-Шарлоттой.

Рождение дочери было отпраздновано в Париже и в Вене столь же пышно, как если бы это был сын. Затем, после одного выкидыша, родился долгожданный мальчик, названный Луи-Жозефом-Ксавье (он родился в 1781 году и умер в юном возрасте). Потом на свет появился второй мальчик Луи-Шарль, будущий Людовик XVII, а в 1786 году — еще одна девочка, Софи, которая не прожила и года.

Но все эти дети и долгожданное начало супружеской жизни пришли, без всякого сомнения, слишком поздно, чтобы хоть как-то изменить жизнь королевы. В течение своего длительного «девственного правления» она приобрела привычку компенсировать свои жизненные проблемы бурной активностью, бесконечными праздниками, играми и чрезмерной роскошью. По словам Стендаля, «прекрасная Мария-Антуанетта, желая доставить себе удовольствия, на которые может притязать хорошенькая женщина, превратила двор в общество».

Все историки в один голос отмечают, что главный талант Марии-Антуанетты состоял в умении развлекаться. Этот ее способ существования вне государственных забот и нужд Франции еще более усилился, можно даже сказать, узаконился после того, как Людовик XVI подарил своей супруге маленький дворец Трианон по соседству с Версалем.

«Безумия Трианона», многократно преувеличиваясь, стали обсуждаться в народе. Пошли пасквили, грубые песенки, которые стали циркулировать вокруг королевы, в том числе и в парижских салонах, при дворе и даже внутри королевской семьи.

Французский историк Ги Шоссинан-Ногаре пишет:

«Имя Марии-Антуанетты ассоциируется с окончательной потерей авторитета и падением французской монархии. Репутация королевы хрупка, ибо она только женщина, но крайне существенна для престижа династии, потому что она — мать дофина. Тень на имени королевы означает колебание трона и короля, которого в подобном случае признают слабым и излишне снисходительным, а также — угрозу для наследника престола, ибо она ставит под сомнение законность наследования».

Как видим, ситуация складывалась очень серьезная. Конечно, и до Марии-Антуанетты во Франции бывали легкомысленные королевы, дававшие гораздо более веские основания для обвинений, но они были «свои», а эта была чужестранкой, «австриячкой», плохо говорившей по-французски, поэтому именно она «оказалась жертвой настоящей, заранее спланированной акции с целью дестабилизировать монархию и поразить ее прямо в сердце».

А как реагировала на все это сама Мария-Антуанетта? Поначалу она не обращала ни малейшего внимания на грозившую ей опасность. Однако тучи продолжали сгущаться над ней. Помимо всего прочего, «проклятую австриячку» стали обвинять и в финансовых проблемах Франции, возникших якобы из-за ее слишком расточительного образа жизни и любви к роскоши. Во всех концах Франции Марию-Антуанетту стали звать «мадам дефицит» и ополчились на нее до такой степени, что она стала бояться появляться на людях, опасаясь свиста и оскорблений.

* * *

Замкнутая в своей монархической уверенности, игнорирующей реалии страны, в которой тем не менее она жила много лет, Мария-Антуанетта не была готова противостоять назревавшим переменам.

А тем временем наступил 1789 год.

14 июля последовало так называемое взятие Бастилии, этого символического бастиона королевского абсолютизма. Затем, 4 августа 1789 года, рухнула вся система, и были отменены привилегии. А 26 августа была объявлена «Декларация прав человека», провозглашающая свободу и равенство.

Оставаясь в своей золотой клетке в Версале и Трианоне, Мария-Антуанетта слышала лишь отдаленное эхо всех этих парижских событий. Она сохраняла легкомысленное спокойствие и уверенность в том, что все это пройдет. Но катастрофа все-таки разразилась.

Неизвестно, чем руководствовалась Мария-Антуанетта — привязанностью к мужу, долгом, королевской самоуверенностью, — но, имея возможность спастись бегством, она предпочла остаться с королем, хотя все ее приближенные поспешили покинуть Париж. Лишь 5 октября, когда разъяренная толпа, пришедшая из пригородов столицы, осмелилась прикоснуться к решетке неприкасаемого Версаля, требуя привезти в Париж королевскую семью, Мария-Антуанетта начала отдавать себе отчет в серьезности происходящего. Толпа женщин, собравшаяся у Версаля, требовала крови королевы. В действительности в этой толпе было очень много мужчин, переодетых в женское платье, поскольку народ верил, что королевская гвардия не будет стрелять в женщин. Когда Мария-Антуанетта узнала о происходящем, она сказала:

— Я знаю, что они пришли за моей головой, но моя мать научила меня не бояться смерти и ожидать ее с поднятой головой.

Смело сказано! Но, похоже, королева еще не до конца отдавала себе отчет в том, что ее ждет…

В тот же день короля, королеву и их детей увезли в Париж, где их заключили под домашний арест во дворце Тюильри. Только теперь Мария-Антуанетта начала понимать, что полностью зависит от этого яростного народа, которого она совсем не знала, но который ненавидел ее и не скрывал этого. Это стало для нее шоком.

* * *

У Великой французской революции было множество причин, но ярость перевозбужденной толпы в основном оказалась направлена именно на Марию-Антуанетту.

В Париже с королевской семьей поначалу обращались достаточно лояльно: дети жили с родителями, и королева даже получила возможность проводить с ними большую часть времени.

Но для Марии-Антуанетты, исполненной династической гордости, это был мир, который рухнул навсегда. Скрывшись во дворце Тюильри, она потребовала его переоборудовать и восстановить, чтобы продолжить вести там соответствующее этикету существование. Но никто и не подумал повиноваться ей…

* * *

В июне 1791 года Ханс-Аксель фон Ферсен, шведский представитель в Париже, которого многие считали любовником Марии-Антуанетты, подготовил королевской семье побег. Во всем этом активное участие принимала и близкая подруга королевы графиня Сазерленд, муж которой был английским послом во французской столице.

Именно в этот момент, кстати сказать, королева и передала ей на хранение свои бриллианты, жемчуга и другие драгоценности. По договоренности леди Сазерленд должна была вернуть драгоценности Марии-Антуанетте, когда опасность минует. Однако этого не произошло.

Согласно плану Людовик и Мария-Антуанетта должны были быть вывезены из Парижа ночью в небольшой, но быстрой повозке, предназначенной для перевозки овощей. Их детей, чтобы избежать подозрений, должны были вывезти поодиночке. Но Мария-Антуанетта (любая мать на ее месте поступила бы так же) отказалась расстаться с детьми, настояв на том, чтобы вся семья бежала вместе в большой и тяжелой карете.

Король Людовик XVI должен был выступать в роли камердинера-кучера, Мария-Антуанетта — в роли гувернантки собственных детей, а самим детям были выписаны дорожные документы на имя русской аристократки мадам де Корф, их матери, к которой они якобы возвращались после путешествия по Франции. Не нужно обладать большой фантазией, чтобы понять, что подобная поездка по территории Франции должна была происходить как можно незаметнее. Но все было сделано как раз наоборот. Для отвода глаз карету сопровождали настоящая гувернантка, мадам де Турсель, переодетая важной дамой, ее камеристка и три телохранителя короля, одетые в лакейские ливреи. Да и сама карета была невообразимой величины; она привлекала к себе всеобщее внимание не только своей роскошью, но и количеством огромных сундуков с гардеробом Марии-Антуанетты, ее посудой и драгоценностями, а также с не совсем понятно зачем вдруг понадобившимися бесчисленными безделушками. И конечно же, запряжена она была шестеркой лошадей, словно никто из беглецов не знал, что это была привилегия, даваемая исключительно лицам королевской крови.

Естественно, королевскую семью узнали; просто не могли не узнать. Произошло это в небольшом городке Варение. «Доброжелатели» тут же оповестили об этом ближайший отряд национальной гвардии, 21 июня 1791 года горе-беглецы были арестованы и, сопровождаемые толпами разъяренного народа, препровождены обратно в Париж, где в дальнейшем их стали содержать как государственных преступников.

* * *

А 10 августа 1792 года Людовик XVI и его семья были грубо выдворены из их последней королевской резиденции и переведены, как обычные пленники, в тюрьму Тампль. Король был отстранен от выполнения своих обязанностей. Затем, 21 сентября, после сражения при Вальми монархия была уничтожена, а взамен ей провозглашена республика. 6 ноября генерал Шарль-Франсуа Дюмурье одержал очередную победу над австрийскими армиями. Наконец, спустя менее чем месяц, Конвент решил судить короля, обвиненного в заговоре против общественных свобод и безопасности государства.

Королевская семья в это время находилась в самом мрачном здании в центре Парижа. Людовик XVI все никак не мог поверить, что подданные решились лишить его трона, и упорно отказывался выполнить требования революционеров.

Но те пошли еще дальше: 3 декабря была образована специальная комиссия Конвента, которая занялась подготовкой обвинительного заключения, а 17 января 1793 года 387 депутатов Конвента проголосовали за смертную казнь бывшего короля, которого теперь все звали просто Людовиком Капетом[17], и лишь 334 депутата — за тюремное заключение.

* * *

Так произошло осуждение на смерть правителя, который для многих еще выглядел как особая неприкосновенная личность.

Когда 20 января 1793 года за Людовиком пришли, он еще не понимал, что это конец. Обняв жену и детей, он сказал:

— Уверяю вас, завтра в девять я снова увижу вас.

— Вы обещаете? — в один голос спросили его родные.

— Да, я обещаю…

Но он не сдержал своего обещания, и вины его в этом не было. На следующий день на площади Революции, ставшей потом площадью Согласия, Людовик XVI поднялся на эшафот, где его ждала гильотина.

* * *

После смерти мужа Мария-Антуанетта ушла в себя, стала отказываться от пищи и прогулок. Она лишь сидела на стуле посреди комнаты, отрешенно и безучастно глядя в одну точку. Она так изменилась, что ее невозможно было узнать.

Забытая своим австрийским семейством и дворами Европы, она не надеялась больше ни на что в этой ужасной башне тюрьмы Тампль.

В течение нескольких месяцев после казни короля Мария-Антуанетта оставалась в своей камере вместе с детьми Марией-Терезой-Шарлоттой и Луи-Шарлем. Дети часто болели, и королева ухаживала за ними, как могла. К несчастью, вскоре тюремщики решили перевести Луи-Шарля в отдельную камеру. Она находилась поблизости, и по ночам Мария-Антуанетта могла слышать его плач. Несколько недель спустя у Марии-Антуанетты забрали и дочь. Посреди одной из ночей стража разбудила бывшую королеву и перевела ее в другую тюрьму Консьержери. Ее дети остались в прежней тюрьме, мать они больше никогда не увидели.

В маленькой сырой камере в Консьержери ее ни на минуту не оставляли одну, даже во время утреннего и вечернего туалета, у нее отобрали все вещи, в том числе маленькие золотые часики — ее талисман. Кое-как удалось отвоевать гребешок и пудру.

Обращались с Марией-Антуанеттой ужасно. Вот что писал человек, которому довелось видеть ее в камере:

«Помещение было маленькое, влажное и зловонное, не было ни печки, ни камина. В камере стояло три кровати: на одной спала королева, на другой, рядом с ней, спала служанка Марии-Антуанетты; а третья предназначалась для двух жандармов, которые никогда не выходили, даже если королеве необходимо было совершить туалет.

Кровать у Марии-Антуанетты была точно такая же, как у остальных: деревянная лежанка, соломенный тюфяк, грубая простыня и вытертое шерстяное одеяло серого цвета. Занавесок не было, из всей мебели стояла только старая ширма.

Королева была одета в длинную черную кофту, поседевшие волосы ей остригли на лбу и на затылке. Несчастная женщина так похудела и ослабла, что ее едва можно было узнать, она с трудом держалась на ногах. На пальцах королевы было три обручальных кольца, но ни одного дорогого перстня. Прислуживала ей грубая простолюдинка, от вульгарности которой королева очень страдала…»

Мария-Антуанетта провела в таких условиях несколько месяцев. Но почему же ее не судили? Все очень просто. Нужны были веские и надежные доказательства, которые позволили бы без проблем осудить бывшую королеву. Но юристы, как ни старались, не могли найти ни единого признака ее виновности, и многие спрашивали себя: как создать хотя бы видимость законности запланированной казни?

Наконец, 5 октября, прокурор Фукье-Тенвилль в полной растерянности направил в Конвент письмо, жалуясь, что у него в папке нет ни одной улики, ни единого доказательства. Конвент дал ему следующий весьма экстравагантный ответ:

«Мы не можем дать вам доказательств. Республика надеется на ваше рвение в их поиске».

Тем самым прокурору фактически давали право все придумать самому. Фукье-Тенвилль посоветовался с друзьями, и зловещему якобинцу Жаку Эберу пришла в голову идея выдвинуть против бывшей королевы позорное обвинение в том, что она якобы позволила себе в отношении малолетнего сына непристойные ласки. Восхищенный собственной изобретательностью, Эбер немедленно отправился к маленькому Луи-Шарлю и, бессовестно воспользовавшись его несмышленостью, заставил подписать показания, «в которых он обвинял мать и тетку в том, что они привили ему порочные привычки и склоняли к инцесту».

12 октября 1793 года за Марией-Антуанеттой пришли. Это был конец: она предстала перед революционным трибуналом под председательством безжалостного Фукье-Тенвилля.

Бывшая королева не могла знать, что Конвент и Комитет общественного спасения использовали ее и ее детей как разменную монету, чтобы ликвидировать опасность интервенции — все-таки Мария-Антуанетта была представительницей (и не самой последней!) великой державы, воевавшей против революционной Франции. Некоторое время велись переговоры, но под давлением общественного мнения 16 октября 1793 года трибунал вынес ей смертный приговор.

Отметим, что суд над Марией-Антуанеттой существенно отличался от суда над королем: она предстала не перед Конвентом, а перед революционным трибуналом на тех же правах, что и любой рядовой гражданин.

Это была форменная пародия на судебный процесс. В обвинительном заключении Фукье-Тенвилль сравнил Марию-Антуанетту с Мессалиной, Брунгильдой и Екатериной Медичи…

Мария-Антуанетта, стоявшая с гордо поднятой головой, не удостоила его ответом.

Немного позже, во время дебатов, заместитель прокурора Эбер детально описал сцены якобы известных ему оргий, имевших место между бывшей королевой и ее сыном.

Мария-Антуанетта и на этот раз осталась безучастной. Тогда встал один из присяжных:

— Гражданин председатель, предлагаю вам указать обвиняемой, что она никак не отреагировала на факт, упомянутый гражданином Эбером, относительно того, что происходило между ней и сыном…

Услышав эти слова, Мария-Антуанетта выпрямилась и сказала с невероятной силой и твердостью:

— Я не ответила, потому что сама природа запрещает матери отвечать на подобные обвинения.

Потом, повернувшись в сторону женщин, заполнивших зал заседаний, она добавила:

— Призываю в свидетели всех матерей, находящихся здесь…

Ее ответ произвел очень сильное впечатление на народ и даже на некоторых руководителей революции. Вечером во время обеда член трибунала Вилат рассказал о нем председателю Комитета общественного спасения Робеспьеру. Тот в ярости разбил тарелку и погнул вилку, заорав:

— Какой болван этот Эбер! Ему мало того, что она воистину похожа на Мессалину, он хочет, чтобы она призналась в инцесте, доставив ему напоследок радость общественного триумфа!

Увы! Хотя это обвинение рассыпалось, как карточный домик, против «инфернальной фурии» выдвинули другое — в заговоре…

За это Фукье-Тенвилль без малейшего колебания потребовал для нее смертной казни.

* * *

У Марии-Антуанетты не было никаких иллюзий по поводу исхода этого процесса. Его решение было предопределено. И как и ее муж, она была приговорена к смерти за участие в заговоре против Республики. Доказательства были найдены, но намного позже, в венских архивах; в течение же процесса ни один документ не смог поддержать это обвинение. Впрочем, как наследница Габсбургов и супруга Бурбона могла бы чувствовать себя виновной в том, что пыталась содействовать торжеству абсолютной монархии, бывшей ее правом, данным Богом?

В письме, которое ей разрешили написать на рассвете ее последнего дня, 16 октября 1793 года, она написала, обращаясь к своей золовке Марии-Аделаиде:

«Я буду приговорена, но не к позорной смерти, она только для преступников, а к присоединению к вашему брату. Как и он, я невиновна и надеюсь продемонстрировать такую же твердость, как и он в последние минуты жизни».

В день казни Мария-Антуанетта поднялась очень рано, часов не было, так что она не могла следить за временем. С помощью служанки королева надела белое платье. Охрана следила за каждым ее шагом, и, наконец, осужденная воскликнула:

— Во имя Господа и приличия, прошу вас, оставьте меня хотя бы на минуту!

Вошедший в камеру палач Сансон отстриг роскошные волосы Марии-Антуанетты: это был его трофей. Ее посадили в грязную телегу и повезли по улицам Парижа. Толпа грозно и оскорбительно улюлюкала ей вслед. Она держалась прямо, стараясь оставаться достойной своих предков. Прибыв на площадь Революции, перед тысячами внезапно затихших людей, высоко подняв голову, она взошла по ступеням на эшафот.

Когда Марию-Антуанетту подвели к плахе, она неосторожно наступила на ногу палачу.

— Извините, месье, я сделала это не нарочно.

Это были ее последние слова…

Палач Сансон поднял ее окровавленную голову. «Да здравствует Республика!» — дружно завопила толпа.

Глава восьмая. Сердце Людовика XVII

8 июня 2004 года тысячи людей собрались на главной площади парижского предместья Сен-Дени, чтобы поприсутствовать на церемонии захоронения сердца Людовика XVII — непризнанного короля Франции, скончавшегося, согласно официальной версии, 8 июня 1795 года в мрачной камере тюрьмы Тампль.

На церемонии присутствовали представители королевских домов и древнейших аристократических фамилий со всей Европы. Для них были зарезервированы специальные места внутри храма. Простая же публика могла наблюдать за происходившим на больших экранах, на которые передавали изображение двенадцать телекамер, установленных в базилике Сен-Дени, с раннего Средневековья служившей усыпальницей французских королей.

Хрустальную вазу с сердцем Людовика XVII поместили в нишу специально приготовленного саркофага. Перед этим в базилике отслужили торжественную мессу, а накануне реликвия была выставлена в Сен-Жермене, в приходской церкви французских королей, расположенной недалеко от Лувра.

Присутствовавший на захоронении принц Шарль-Эмманюэль де Бурбон-Пармский (один из многочисленных отпрысков королевской династии Капетингов) сказал, что происходящее — это способ «воздать справедливость ребенку-мученику», наследнику престола, погибшему в десятилетнем возрасте.

История этого ребенка полна тайн; она вот уже более 200 лет дает богатейшую пищу как для серьезных исторических исследований, так и для самых невероятных предположений.

* * *

В 1831 году в Париже была издана книга некоего Лабрели де Фонтена «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского». В ней утверждалось, что Людовик XVII, сын обезглавленных короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты, вовсе не умер в тюрьме замка Тампль, а скрывался где-то в Вандее, ожидая возможности взойти на трон.

Это заявление Лабрели де Фонтена не осталось незамеченным, и газета «Légitimité», правда уже в 1897 году, опубликовала статью, в которой говорилось следующее. Якобы Жозефина де Богарне (будущая жена Наполеона Бонапарта и императрица Франции) вместе с влиятельным политическим деятелем эпохи Великой французской революции, депутатом Конвента и главнокомандующим внутренними войсками Полем Баррасом освободила сына казненных короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты из тюрьмы Тампль. И сделала она это якобы с помощью своего хорошего знакомого, такого же, как и она, выходца с Мартиники, назначенного наблюдать за ребенком.

В статье также говорилось, что Баррас с Жозефиной поменяли наследника престола на немого и очень больного мальчика для того, чтобы не иметь неприятностей с революционными комитетами. Потом дофин был увезен во враждебную революции Вандею, затем немного пробыл в Бретани, после чего вернулся в Вандею и был там спрятан.

* * *

Людовик XVII, он же дофин Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, был сыном короля Людовика XVI, правившего во Франции с 1774 по 1792 год. В 1792 году король был обезглавлен. Луи-Шарль де Бурбон был наследником престола, но так никогда и не правил своей страной, ибо революционный Конвент, убив короля и королеву, провозгласил Францию республикой.

У Людовика XVI и Марии-Антуанетты долгое время не было детей. Сейчас этот факт представляет собой лишь чисто академический интерес, а вот в 70-х годах XVIII века это была проблема, вызывавшая большую тревогу при французском дворе. Пока у короля не было сына, наследниками считались два его младших брата — граф Прованский и граф д’Артуа. Оба они просто мечтали о троне, и оба, в конце концов, его получили: первый стал потом королем Людовиком XVIII, а второй сразу после Людовика XVIII — королем Карлом X.

В 1778 году у Людовика XVI и Марии-Антуанетты наконец-то родилась дочь, которую назвали Мария-Тереза-Шарлотта. Через три года, в 1781 году, родился сын Луи-Жозеф-Ксавье. После рождения мальчика — наследника престола — оба брата короля, сами мечтавшие о короне, тут же стали его врагами. В 1785 году родился Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году — Софи. Бедняжка умерла меньше чем через год. Буквально накануне революции от туберкулеза умер и старший сын, Луи-Жозеф-Ксавье. Таким образом, наследником престола, то есть дофином, был объявлен Луи-Шарль де Бурбон, о котором и идет речь.

Факт этот имеет принципиальное значение. Дело в том, что после падения Наполеона Бонапарта во Франции стал вопрос о том, кто будет управлять страной после него. Как известно, его место занял Людовик XVIII, брат казненного короля. Но если предположить, что сын короля в это время был жив, то получается, что французский трон должен был принадлежать сыну Людовика XVI (прямому наследнику), а не его брату.

* * *

Участвовала ли Жозефина в возможном похищении дофина из Тампля?

Выглядит это довольно правдоподобно. Особенно если иметь в виду ее тогдашние роялистские симпатии и то, что ее любовник Поль Баррас вел переговоры с роялистами о реставрации монархии Бурбонов в надежде получить за предательство Республики крупное вознаграждение. Беспринципный политикан и взяточник, Баррас вполне мог попытаться превратить дофина в дополнительный козырь в своей сложной игре. Ведь владея тайной, где находится мальчик, Баррас мог после реставрации получить сильное орудие шантажа в отношении Людовика XVIII.

В связи с этим вряд ли случайно сразу же после Термидорского переворота Поль Баррас поспешил посетить дофина в Тампле. Этот человек никогда ничего не делал случайно.

Все та же газета «Légitimité» в номере от 1 декабря 1897 года написала, что русский император Александр I, находившийся в 1814 году со своими победоносными войсками в Париже, имел разговор с влиятельным министром Шарлем-Морисом де Талейраном на тему законности возведения на трон Людовика XVIII. Считается, что Александр узнал о возможном существовании Людовика XVII именно от Жозефины, с которой он был дружен, а это, в свою очередь, стало причиной ее весьма «странной» смерти. Якобы Александр, узнав об этой скоропостижной смерти, даже громко сказал: «Это — дело рук Талейрана».

Сторонники версии об убийстве Жозефины базируют свои рассуждения на том, что Жозефина в свое время действительно участвовала в освобождении дофина, а затем в самый неподходящий момент рассказала об этом русскому императору, решавшему дальнейшую судьбу Франции. Этим она якобы сама подписала себе приговор…

Лабрели де Фонтен, написавший книгу «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского», был библиотекарем герцогини Орлеанской. Такой источник информации не выглядит надежным. Он, скорее всего, был честным человеком, но в жизни нередко приходится сталкиваться с такими свидетелями: они ничего не видели сами, но искренне верят рассказ кого-то, кто либо видел все сам, либо тоже услышал еще от кого-то.

Но есть ли еще кто-нибудь, кто подтверждал бы эту версию?

Конечно, есть. Например, в воспоминаниях княгини Воронцовой, дочери генерал-адъютанта Александра I князя Трубецкого, также встречаются намеки на то, что в 1814 году Жозефина сообщила русскому царю тайну спасения дофина из тюрьмы Тампль. Кроме того, в ватиканских архивах была найдена соответствующая переписка Жозефины с папой Пием VII, принимавшим горячее участие в судьбе дофина. Гортензия де Богарне, дочь Жозефины от первого брака, также впоследствии передавала рассказ о похищении дофина из Тампля. Естественно, делала она это со слов своей матери…

Не нужно лишний раз говорить о том, что русский царь Александр после взятия Парижа пользовался огромным влиянием. Отсюда понятно, с каким беспокойством Людовик XVIII и его сторонники должны были следить за всеми подобными слухами. Понятно также, что до него быстро дошла информация об этом, ибо Жозефина открыла тайну и некоторым другим лицам из свиты Александра.

* * *

Что же касается дофина, то с ним происходило следующее.

После революции 1789 года король Людовик XVI вынужден был утвердить конституцию, по которой за ним оставалась исполнительная власть, а законодательная власть передавалась Законодательному собранию. И в октябре 1790 года, и в июне 1791 года королевская семья предпринимала попытки бежать из Франции, но оба раза она была остановлена и насильно возвращена в Париж. 28 июня 1792 года Парижская коммуна, несмотря на то что это противоречило конституции, стала готовить низложение короля. В ночь на 10 августа начался мятеж, восставшие окружили королевский дворец и попытались ворваться внутрь. Завязался кровопролитный бой с оборонявшими дворец швейцарскими гвардейцами. Вскоре дворец был взят, а королевская семья в сопровождении недавно избранного мэра Парижа Жерома Петиона де Вильнёва была отправлена в тюрьму Тампль.

Произошло это 13 августа 1792 года, когда Луи-Шарлю де Бурбону было всего семь лет.

20 сентября Законодательное собрание самораспустилось, уступив место наделенному неограниченными полномочиями Конвенту, а уже 21 сентября был принят закон об упразднении королевской власти во Франции и об установлении республики. Был проведен показательный суд, и большинством голосов членов Конвента король был приговорен к смертной казни.

В результате Людовика XVI обезглавили 21 января 1793 года под крики «Да здравствует Республика!», и Луи-Шарль де Бурбон автоматически стал Людовиком XVII. Не прошло и полугода, как решением Комитета общественного спасения ребенок был отделен от своей семьи и переведен на другой этаж тюрьмы.

После этого его мать Мария-Антуанетта была переведена в тюрьму Консьержери, а казнили ее лишь 16 октября 1793 года. Вслед за ней была казнена и сестра короля Элизабет.

В это время Луи-Шарль де Бурбон и его сестра Мария-Тереза-Шарлотта продолжали оставаться в Тампле, причем содержание юного дофина в тюрьме было прежде всего мерой предосторожности, а не местью невинному ребенку, ведь он не играл никакой политической роли. Заключение в тюрьме диктовалось необходимостью защиты юного наследника короля от попадания в руки фанатиков, жаждавших его смерти. Кроме того, дофина и его сестру власти рассматривали и как заложников, которых можно было бы обменять на пленных республиканцев, находившихся в руках неприятельских держав. Так, собственно, и произошло в конце 1796 года с сестрой дофина, которая была обменяна на швейцарской границе на французских пленников — генерала Бёрнонвилля и послов Маре и Семонвилля.

Луи-Шарль де Бурбон содержался в Тампле во вполне сносных условиях. Во всяком случае, 4 августа 1793 года ему в качестве воспитателя был назначен некий санкюлот по имени Антуан Симон. Он вместе с женой поселился в Тампле, относился к своему подопечному по-доброму, покупал ему игрушки, цветы и птичек (сохранились соответствующие счета). В таких же добрых отношениях Симон находился и с сестрой дофина.

Тампль, понятное дело, тщательно охранялся. Несмотря на это, уже летом 1793 года начали предприниматься попытки организовать бегство дофина. В частности, судя по письмам некоего Броттье, активную подготовку к похищению дофина из тюрьмы вел один из главарей так называемого «Парижского агентства» Сурда. Для усиления охраны Комитет общественного спасения предписал, чтобы наблюдение за содержанием дофина было возложено на четырех членов Генерального совета, сменяемых каждые сутки. Помещения на втором этаже, где содержался дофин, были переоборудованы. Эти работы были закончены в конце января 1794 года, и ребенок был переведен в одну из изолированных комнат.

Как видим, при такой охране возможность похищения или подмены дофина не представлялась сколько-нибудь реальной. И все же существует версия о том, что Луи-Шарль де Бурбон сумел спастись из тюрьмы.

Эту тему подробнейшим образом исследовал Морис Гарсон (1889–1967), известный адвокат, историк и писатель, член Французской академии. Он написал много интереснейших книг, в том числе книгу «Людовик XVII, или Фальшивая загадка», впервые опубликованную в 1952 году.

В этой книге Морис Гарсон опровергает мнение о том, что с 31 января 1794 года дофин был полностью изолирован в своей комнате и никто не имел возможности его видеть, называя это «легендой о замуровании». Комната, в которой содержался дофин, по мнению Мориса Гарсона, основанному на анализе целого ряда документов, имела дверь, ведущую в переднюю. Через эту дверь можно было входить к дофину, что и проделывали ежедневно дежурные комиссары и служащие Тампля. В этих условиях похищение или подмена, согласно выводам Мориса Гарсона, были невозможны.

Но есть аргументы и в пользу сторонников версии о подмене. Так, например, историк Луи Астье нашел в Национальном архиве план второго этажа большой башни Тампля. Из плана явствует, что дверь, ведущую в переднюю, нельзя было открывать, так как на ее месте была сложена печка, в нижней части которой была проделана форточка для связи с внешним миром.

«Все было готово для осуществления возможной подмены», — утверждает на этом основании французский историк Андре Кастело, написавший раздел о Людовике XVII в книге «Великие времена французской революции», изданной в Париже в 1963 году.

* * *

Ну а дальше начались события 9—10 термидора (то есть 27–28 июля) 1794 года. Братья Робеспьер, Луи-Антуан де Сен-Жюст, Жорж Кутон и многие их приверженцы были арестованы и казнены. С якобинской революционной диктатурой было покончено. К власти во Франции пришли новые люди, которые с трибуны Конвента начали вершить судьбы Республики.

Среди этих новых правителей Франции одним из главнейших был уже упомянутый нами Поль Баррас. В Термидорском перевороте он сыграл решающую роль. А вместе с ним Жан-Ламбер Талльен, Луи-Мари Фрерон, Леонар Бурдон и Жозеф Фуше…

Уже на следующий день после переворота Поль Баррас, командовавший внутренними войсками, в сопровождении депутата Конвента Жана-Франсуа Гупийо де Фонтене лично явился в Тампль, чтобы убедиться в том, насколько надежно охраняется маленький наследник престола. Баррас рассказал об этом визите в своих «Мемуарах», написанных много лет спустя. Об этом же можно найти упоминание и в воспоминаниях бывшей заключенной Тампля Марии-Терезы-Шарлотты, старшей сестры дофина, ставшей герцогиней Ангулемской.

Баррас и Гупийо де Фонтене прибыли в Тампль в шесть часов утра. Их визит был весьма кратковременным. Впоследствии Баррас утверждал, что нашел комнату дофина «отталкивающе грязной, где отбросы были свалены в углах», а юного заключенного — «с опухшими коленями и одутловатым лицом», лежащим на кровати, «слишком короткой для того, чтобы он мог вытянуться во весь рост».

После этого Гупийо де Фонтене еще несколько раз посещал дофина. Во всяком случае, точно известно, что он приходил 31 августа 1794 года в сопровождении члена Комитета общественного спасения Андре Дюмона и к этому посещению помещение, где содержался Луи-Шарль де Бурбон, было прибрано, а белье на постели — поменяно.

Совершенно не исключено, что в первом визите в Тампль принимала участие и Жозефина, бывшая в то время любовницей Барраса и отличавшаяся роялистскими настроениями (не следует забывать, что ее первый муж, виконт Александр де Богарне, был гильотинирован революционерами 23 июля 1793 года).

На следующий день после визита Поля Барраса воспитатель дофина Антуан Симон был отправлен в отставку, а на его место был назначен некий Кристоф Лоран, знакомый Жозефины, как и она, выходец с Мартиники. А Симон, кстати, в тот же день был казнен в числе сотен других людей, в конце июля 1794 года.

Очевидным является тот факт, что в момент визита Барраса в Тампле содержался настоящий дофин. Это подтверждается тем, что в числе дежурных комиссаров, которые 28 июля 1794 года, то есть 10 термидора, несли охрану Тампля, был некий Николя Лорине. Это был тот самый доктор Лорине, который в прошлом уже дежурил в Тампле. Если бы 28 июля он увидел не того ребенка, который был ему знаком, он наверняка сообщил бы об этом Баррасу.

Аналогичным образом подтвердили тот факт, что в Тампле содержался настоящий дофин, некоторые из посещавших его ранее с инспекционными визитами членов Конвента, в частности Жак Ревершон (1750–1828), депутат от департамента Сона-и-Луара.

Таким образом, предположить, что похищение дофина состоялось в первой половине 1794 года, невозможно. Трудно поверить и в то, что это вообще призошло в 1794 году. Во всяком случае, в 1795 году вопрос о судьбе дофина по-прежнему фигурировал в роялистских планах и в переговорах Франции с державами неприятельской коалиции. Как это ни удивительно, главные надежды роялистов возлагались не на эмиграцию и не на братьев казненного короля, а именно на юного Людовика XVII, который тем самым, сам того не сознавая, стал на некоторое время одним из решающих факторов европейской политики. Как писал 8 июня 1795 года министр иностранных дел Великобритании Джордж Нугент-Гренвилл, прусский уполномоченный на переговорах по заключению Базельского мира 1795 года Карл-Август фон Гарденберг рассказывал ему, что член Конвента Антуан Мерлен и французский генерал Шарль Пишегрю разработали в мае того же года план провозглашения Людовика XVII королем. По словам британского министра, сам фон Гарденберг якобы ездил в Берлин убеждать прусского короля поддержать этот проект. В ходе переговоров, как свидетельствует французский посол в Швейцарии, впоследствии член Директории Франсуа Бартелеми, испанский уполномоченный Доминго де Ириарте заявил, что ему поручено сделать предложения касательно Людовика XVII. Однако, поскольку Франсуа Бартелеми не имел соответствующих инструкций и не считал возможным их испрашивать, обсуждение этого вопроса не состоялось…

* * *

По официальной версии, Луи-Шарль де Бурбон умер 8 июня 1795 года от туберкулеза, от которого скончался до революции и его старший брат. При этом в отчетах об обстоятельствах смерти и погребения дофина имеется немало противоречий, неясностей или даже как будто нарочитых двусмысленностей.

Незадолго до смерти дофина его в очередной раз посетили представители Конвента. Впоследствии один из них, Жан-Батист Арман (1751–1816), депутат от департамента Мёз, рассказывал, что, хотя ребенок послушно выполнял дававшиеся ему приказания, от него нельзя было, несмотря на все усилия, вытянуть ни одного слова. Возникала даже мысль, что мальчик вообще немой.

Жан-Батист Арман окончил университет города Реймса, был адвокатом, потом был избран мировым судьей и депутатом Конвента, в котором он курировал парижскую полицию. Таким образом, можно быть уверенным, что это был человек не случайный и знающий, о чем он говорит.

Своими воспоминаниями, названными «Занимательные истории, касающиеся некоторых персонажей и многих заметных событий времен революции», Жан-Батист Арман поделился с читателями в 1811 году. Потом, когда к власти во Франции вернулись Бурбоны, Людовик XVIII, которому написанное явно не понравилось, сместил его с занимаемой должности префекта. В результате Жан-Батист Арман докатился до полной нищеты и умер 16 февраля 1816 года в возрасте 64 лет.

* * *

Любопытно также, что опубликовавший в 1817 году первую книгу о дофине некий Жан Экар («Mémoires historiques sur Louis XVII») утаил имевшуюся в его распоряжении записку Габриеля-Жерома Сенара, адвоката из Тура и агента Комитета общественного спасения. В этой записке, составленной вскоре после медицинского вскрытия тела, прямо указывалось, что умерший ребенок — не дофин.

Габриель-Жером Сенар, кстати сказать, через несколько месяцев после вскрытия, а именно в марте 1796 года, неожиданно скончался. Ему было всего 36 лет.

Но и это еще не все. 1 июня 1795 года, то есть за неделю до смерти дофина, скоропостижно скончался наблюдавший его врач, известный в Париже хирург Пьер-Жозеф Десо. Сохранилось его свидетельство о первой встрече с дофином. Доктор Десо писал:

«Я нашел ребенка-идиота, умирающего, жертву самой гнусной боли, самого полного забвения, существо, измотанное самым жестоким обращением, которое невозможно совместить с человеческим существованием».

Доктор прописал юному узнику Тампля лечение от истощения, а во второй половине мая направил в Конвент доклад, таинственным образом исчезнувший. Доктор Десо хорошо знал своего пациента, и если бы был жив, то он уж, во всяком случае, точно определил бы, был умерший ребенок дофином или нет.

Неизвестно, сколько всего раз доктор Десо посещал тюрьму Тампль (этих посещений явно было несколько).

30 мая 1795 года комиссар Брёйар, знавший Десо, встретил его на лестнице и спросил:

— С ребенком все кончено, не так ли?

— Боюсь, что так, — ответил доктор, — но, вероятно, есть люди, которые хотят этого.

А потом Пьер-Жозеф Десо вдруг умер, как было сказано «от серьезной апоплексии».

Мадам Тувенен в 1845 году показала под присягой, что ее тетка, вдова доктора Десо, сообщила ей о следующих обстоятельствах смерти своего мужа. Якобы Пьер-Жозеф Десо посетил Тампль и убедился, что дофин, которого он лечил, заменен другим ребенком. Когда он сообщил об этом, несколько депутатов Конвента пригласили его на званый обед. После возвращения домой Десо почувствовал себя больным, у него началась горячка, острые спазмы в желудке, и он вскоре скончался. Ему было 57 лет.

Вскрытие, сделанное доктором Жаном Корвизаром (1775–1821), показало у умершего лишь «небольшие излияния серозной жидкости в основании черепа и в позвоночнике». Никто не сомневается в компетентности знаменитого доктора, ставшего потом основателем французской научной школы терапевтов, но и забывать, в каких условиях он работал и чем рисковал, тоже не следует. В результате многие современники стали говорить о возможном отравлении.

Отметим, что последний раз Пьер-Жозеф Десо был в Тампле в самом конце мая 1795 года, а умер он 1 июня 1795 года. Два его ученика, доктора Шоппар и Дубле, тоже вдруг скоропостижно скончались соответственно 4 и 5 июня 1795 года, а третий ученик, доктор Абейе, остался жив лишь потому, что вовремя бежал из Франции в Америку, где заявил, что уверен в том, что во всех трех случаях имело место отравление.

* * *

После смерти доктора Десо, б июня 1795 года, то есть за два дня до официальной даты смерти дофина, в Тампле появился новый врач. Это был Филипп Пеллетан. Про него говорили, что он «плохой врач, но неистовый революционер». Ко всему прочему настоящего дофина до этого он никогда не видел.

Вывод тут напрашивается сам собой. Если предположить, что дофин был действительно увезен и подменен другим ребенком, то у многих могло возникнуть желание убрать неугодных свидетелей. У кого? Во-первых, у тех, кто организовал подмену и мог опасаться наказания со стороны республиканских властей; во-вторых, у агентов брата казненного короля, поспешившего объявить себя Людовиком XVIII; в-третьих, даже у официальных властей, которые, убедившись в бегстве дофина, могли счесть более выгодным для себя объявить его умершим и дискредитировать как самозванца, если он появится за границей и станет центром притяжения для роялистов.

Как ни странно, в действиях властей не было видно особого стремления детально разобраться, кто же в действительности умер в Тампле 8 июня 1795 года. В частности, закон требовал при составлении документов о кончине присутствия близких родственников умершего или его соседей. Известно, что в том же Тампле содержалась старшая сестра дофина, его самый близкий родственник, однако ее даже не сочли нужным пригласить для опознания трупа.

Более того, в Париже жило немало бывших слуг королевской семьи, в частности гувернантка дофина мадам де Турсель. Их адреса были прекрасно известны, и тем не менее настоящее опознание проведено не было.

А как делалось официальное вскрытие! Протокол этого, с позволения сказать, «вскрытия» весьма любопытен. Врачи, а это были уже упомянутый Филипп Пеллетан, а также Пьер Лассю, Николя Жанруа и Жан-Батист Деманжен, «забыли» отметить хотя бы одну характерную черту на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось. Кроме того, они «умудрились» ни в одном месте не написать, что было произведено вскрытие именно Луи-Шарля де Бурбона. В протоколе лишь указано: «Мы обнаружили в кровати тело ребенка, которому, как нам показалось, около десяти лет, про которого комиссары нам сказали, что это сын покойного Людовика Капета, и в котором двое из нас признали ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней». Между тем руководивший вскрытием доктор Николя Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына.

Было официально констатировано, что ребенок умер от золотухи. Золотуха — это вышедший из употребления термин, соответствующий современному представлению о диатезе, а также о некоторых, преимущественно наружных, формах туберкулеза.

10 июня в Тампль прибыл комиссар полиции Пьер Дюссэ и заполнил свидетельство о смерти.

Нельзя не отметить и такие факты: доктор Николя Жанруа, руководивший вскрытием трупа ребенка, умер при невыясненных обстоятельствах сразу после Реставрации, а четыре человека, несшие гроб ребенка и участвовавшие в его захоронении, умерли в течение второй половины 1795 года.

Что касается точного места захоронения дофина, то оно вроде бы известно. Это кладбище Святой Маргариты в Париже. Там потом дважды, в 1846 и 1894 годах, проводились поиски могилы дофина и даже была проведена эксгумация трупа. Однако длина обнаруженного скелета составляла почти 1,65 метра, в то время как рост дофина, по отзывам многих свидетелей, не превышал 1,20 метра. Кроме того, было установлено, что ребенку, найденному на месте, где якобы похоронили узника Тампля, было от пятнадцати до восемнадцати лет, настоящему же дофину было лишь десять лет.

* * *

Кристоф Лоран, знакомый Жозефины, исполнял обязанности воспитателя дофина в Тампле с 29 июля 1794 года по 31 марта 1795 года. После 31 марта он ушел с этой должности и был заменен Этьенном Ланом. Возникает вопрос: почему?

Интересная получается картина: воспитателя, а фактически личного охранника дофина сначала меняет после посещения Тампля лично Поль Баррас, а затем уже новый воспитатель-охранник уходит «по личным причинам» за три месяца до смерти своего подопечного.

Сам Кристоф Лоран обосновал это необходимостью срочно вернуться на Мартинику для решения вопроса о наследстве, оставшемся после смерти его матери.

Эта причина выглядит, по меньшей мере, странно. Бедная женщина умерла двадцать лет тому назад и была похоронена 24 декабря 1774 года. Это установлено точно. О каком наследстве можно говорить через двадцать лет после смерти матери? О каком срочном отъезде могла идти речь?

Одним из вариантов ответа на эти вопросы является предположение о том, что отъезд Кристофа Лорана из Тампля был связан с произошедшей подменой дофина.

Этот человек родился в 1770 году на Мартинике, там же, где за семь лет до этого родилась Жозефина де Богарне. Очень скоро он стал сиротой и воспитывался, как и его брат и сестра, у своих тетушек. В 1789 году ему было девятнадцать лет, и он с головой ушел в революционное движение. Он очень быстро понял, что на далеком острове делать совершенно нечего, и 11 августа 1792 года уже был в Париже. Там он познакомился с неким Бото, который вскоре стал секретарем Поля Барраса. На должность в Тампле он официально вступил вечером 11 термидора, то есть 29 июля 1794 года. Оставил он эту должность, как мы уже знаем, 31 марта 1795 года. После этого его следы обнаруживаются в Италии, а в 1799 году он отбыл во Французскую Гвиану. Два раза, в 1801 году и в 1804 году, он на короткое время появлялся во Франции. Умер Кристоф Лоран в Кайенне 22 августа 1807 года. Ему было всего 37 лет.

Сторонники версии о подмене дофина любят ссылаться на письма Кристофа Лорана. В письме, датированном 7 ноября 1794 года, он сообщает, что укрыл дофина в «потаенном месте, где его не найдет сам Господь Бог», а взамен в комнате Луи-Шарля был оставлен какой-то немой мальчик. В письме от 5 февраля 1795 года указывалось, что было легко переместить дофина на верхний этаж (до этого дофин содержался на втором этаже), но будет значительно труднее вывезти его из Тампля. В этом письме отмечалось также, что Комитет общественного спасения вскоре пришлет для инспекции в Тампль членов Конвента, в том числе Жака Ревершона и Жана-Батиста Армана. Наконец, из письма от 3 марта 1795 года следовало, что дофин уже увезен из Тампля.

Эти письма Кристофа Лорана до сих пор фигурируют в некоторых новейших трудах сторонников версии о подмене дофина. Между тем необходимо отметить, что об этих письмах стало известно только летом 1833 года, а самое главное, никогда не были представлены их оригиналы, а лишь неизвестно когда, где и кем снятые с них копии.

К сожалению, этот источник информации весьма сомнителен. Доказательства сомнительности этих писем Кристофа Лорана можно извлечь из анализа их содержания. Первое из писем датировано 7 ноября 1794 года, между тем в то время использовали только революционный календарь. Если бы оно было подлинным, на нем почти наверняка стояло бы «17 брюмера III года». В письме от 5 февраля 1795 года говорится о предстоящем визите депутата Армана. В «Мемуарах» самого Жана-Батиста Армана, изданных в 1811 году, действительно говорится, что он посетил Тампль в начале февраля 1795 года. Но это ошибка, поскольку официальные документы с бесспорностью установили, что визит состоялся 19 декабря 1794 года. Если письмо — фальшивка, то фальсификатор, не имея понятия об этих документах, не известных в 30-х годах XIX века, когда фабриковалась фальшивка, просто взял дату — начало февраля 1795 года — из воспоминаний депутата Армана.

* * *

Приводимые доказательства подложности писем Кристофа Лорана приобретают дополнительную весомость, поскольку исходят от одного из наиболее известных адвокатов и историков Франции Мориса Гарсона (1889–1967), высокая профессиональная компетентность которого в подобного рода криминалистическом анализе не может подлежать сомнению. И все же, пытаясь привести максимальное количество доказательств в пользу своего тезиса, и он порой оперирует весьма малоубедительными доводами.

В частности, Морис Гарсон считает одним из доказательств подложности писем Кристофа Лорана то, что он, разъясняя, как удалось произвести подмену дофина и его освобождение, добавляет, обращаясь к адресату: «Только благодаря вам, господин генерал, был достигнут этот триумф». Считается, что письма обращены к одному из руководителей мятежных шуанов графу Луи де Фротте, расстрелянному в 1800 году. Но из письма самого де Фротте явствует, что его усилия ни к чему не привели. Это письмо стало известно лишь в конце XIX века, а в 1835 году фальсификатор находился под влиянием легенды, что Луи де Фротте преуспел в осуществлении своего плана. К тому же граф оставался в Лондоне до 6 января 1795 года, следовательно, Кристоф Лоран не мог писать ему в Париж 7 ноября 1794 года. Но эти доводы ничего не доказывают, если считать, что письма обращены не к Луи де Фротте, а к Полю Баррасу, которого в 1795 году нередко именовали генералом.

* * *

Факт спасения дофина из Тампля подтверждает жена венецианского посланника маркиза де Бролио-Солари, которая до революции была принята при французском дворе и много раз видела Луи-Шарля де Бурбона. Она якобы узнала его, встретив в 1810 году в Лондоне. В ее воспоминаниях, опубликованных в 1826 году, содержится и такой факт: зимой 1803 года она встретила в Брюсселе своего хорошего знакомого Барраса, и этот свергнутый член Директории злобно поносил «корсиканского проходимца» и добавлял, что честолюбивые планы Наполеона не сбудутся, так как жив сын Людовика XVI. После смерти Поля Барраса (он умер 29 января 1829 года) его бумаги были конфискованы по приказу Людовика XVIII, но для этого могло быть вполне достаточно причин и без дофина: бывший член Директории слишком много знал.

Имеются и другие показания в пользу версии о бегстве дофина. Во-первых, свидетельства вдовы Антуана Симона, в течение долгого времени жившей в инвалидном доме. Она на протяжении ряда лет, во время Наполеоновской империи и при Реставрации, в разговорах с разными лицами выражала убеждение, что Луи-Шарль де Бурбон был подменен другим ребенком.

В частности, имеется свидетельство некоей мадемуазель Марии Гро, которая ухаживала за вдовой Антуана Симона в приюте для неизлечимо больных с 1810 по 1815 год. Мария Гро утверждает: «В 1810–1815 годах я хорошо знала жену Симона: от нее я часто слышала, что дофин не умер, что она участвовала в его спасении, что она уверена в том, что он жив и что его еще увидят на троне. Об этом она говорила всем вокруг».

В 1816 году вдовой Антуана Симона серьезно занялась полиция. Под угрозой сурового наказания ей было предписано прекратить болтовню о дофине, и она предпочла замолчать. Та же Мария Гро свидетельствует, что однажды бедную женщину куда-то увезли в черном экипаже, а когда она вернулась, на все вопросы о дофине она стала отвечать: «Не говорите об этом, я вам ничего не могу сказать».

Дальнейшая судьба вдовы Антуана Симона неизвестна.

* * *

А может быть, в Тампле с самого начала находился не настоящий дофин?

Возможно и такое. Во всяком случае, слухи о возможной подмене дофина стали ходить много раньше, по крайней мере, сразу после неудачного бегства королевской семьи в Варенн в июне 1791 года. Фигурировала даже версия, что дофин еще в 1790 году был переправлен в Канаду, а взамен его в Тюильри поместили другого ребенка, некоего Ляроша, уроженца Тулузы. Подобные слухи воспроизводились на страницах прессы в месяцы, предшествовавшие падению монархии 10 августа 1792 года.

* * *

В 1800 году в Париже был опубликован роман некоего весьма плодовитого писателя по имени Жан-Батист-Жозеф Реньо-Варенн. Этот роман назывался «Кладбище Мадлен» и, по замыслу автора, должен был удовлетворить любопытство тех, кто интересовался и доверял всевозможным слухам о Людовике XVII. Первые два тома романа были очень быстро распроданы, и вскоре потребовалось новое издание, к которому находчивый автор прибавил еще третий и четвертый тома.

В своем романе Реньо-Варенн рассказывает о том, как он встретил на парижском кладбище Сен-Мадлен незнакомца, коим оказался аббат де Фирмон, бывший последним исповедником короля. Аббат якобы поведал автору историю Людовика XVI и его семьи в годы Великой французской революции. Далее живописно повествовалось в том числе и о похищении дофина, совершенном 20 января 1794 года неким Фельзаком — агентом одного из руководителей вандейского мятежа генерала Франсуа де Шаретта.

Этот Фельзак тайно проник в Тампль при помощи своего приятеля — ассистента работавшего там доктора Десо. Там он организовал перевозку настоящего дофина в корзине для белья в лагерь мятежников-шуанов, а на его место поместил другого ребенка такого же возраста. Затем дофин был отправлен в Америку, но по дороге он был перехвачен французским фрегатом и снова заключен в темницу, где якобы и умер.

Роман этот полон всяческих несообразностей, анахронизмов и просто чепухи. Тем не менее после его появления многие стали задаваться вопросом: не рассказана ли в форме приключенческого романа, включавшего много так называемых «документов», вроде некоего «секретного дневника доктора Десо», подлинная история?

Успех романа вызвал недовольство Наполеона, бывшего в то время Первым консулом. Ирония судьбы, но после выхода второго тома издателя романа заключили в Тампль, а автора — в тюрьму префектуры полиции, где содержались уголовные преступники. Их освободили через десять дней, но за это время полиция успела разбить типографский набор и конфисковать экземпляры, попавшие в продажу. Реньо-Варенну, однако, вскоре удалось убедить власти, что речь шла лишь о беллетристическом произведении, и запрет вроде бы был снят.

* * *

Сочинение фантазера-беллетриста Реньо-Варенна стало одним из главных «источников», из которых впоследствии черпали свое вдохновение многочисленные авантюристы, выдававшие себя за чудом спасшегося Людовика XVII. Этих лже-Людовиков-лжедофинов, кстати сказать, было около шестидесяти. Среди них имеет смысл выделить Матюрена Брюно, Жана-Мари Эрваго, Анри-Этельбера Эбера (он же Клод Перрен, он же «барон де Ришмон») и, конечно же, Карла-Вильгельма Наундорфа.

Так, например, в феврале 1818 года перед Руанским исправительным судом предстал некий Матюрен Брюно, называвший себя Луи-Шарлем де Бурбоном.

Этот человек родился 10 мая 1784 года. Факт этот в настоящее время установлен с достаточной степенью точности. Появился на свет он в семье сапожника, а потом, оставшись сиротой в очень юном возрасте, перешел на попечение старшей сестры.

Судьба отца-сапожника явно была не по вкусу Матюрену Брюно, и в одиннадцать лет он ушел из дома. Путешествуя по стране, он стал называть себя сыном барона де Везена, эмигрировавшего во время революции. Как ни странно, ему верили, и вскоре слух о «сыне барона» дошел до виконтессы Тюрпен де Кресси, которая с готовностью приняла самозванца в своем замке. Матюрен Брюно, быстро сообразив, что легковерие аристократки может обеспечить ему сытую жизнь, стал развивать свою версию, горько жалуясь на свалившиеся на него после революции лишения. Однако через некоторое время обман был раскрыт, и Матюрену Брюно пришлось бежать.

После этого следы самозванца потерялись вплоть до 1803 года.

В 1803 году Матюрен Брюно был арестован в Сен-Дени за бродяжничество и приказом префекта полиции Дюбуа определен на десять лет канониром в 4-й полк морской артиллерии. По странной иронии судьбы он попал на фрегат «Сибель», который через три года увезет в ссылку другого лже-Людовика Жана-Мари Эрваго. Конечно же, из армии Матюрен Брюно дезертировал. Далее он оказался в Англии, а потом — в Америке.

Лишь в 1815 году Матюрен Брюно решился вернуться во Францию, а там вновь продолжил карьеру самозванца. Произошло это следующим образом. В декабре 1815 года он был арестован «за появление пьяным в общественном месте». Именно в тюрьме, не желая находиться за решеткой, он вдруг объявил себя «сыном Людовика XVI», и полиция начала расследование. Тут же в тюрьме Матюрен Брюно продиктовал (по причине собственной неграмотности) письмо на имя короля с требованием аудиенции, во время которой он грозился «предоставить неопровержимые доказательства».

Конечно же, полицейские приняли его за сумасшедшего, но очень скоро слухи о том, что сын Людовика XVI находится в тюрьме и терпит жестокое обращение, разошлись по стране, уставшей от бесконечных войн и мечтавшей о «добром короле».

Опасаясь волнений, власти вынуждены были отправить самозванца в Руан. Удивительно, но там Матюрен Брюно получил настоящую известность. Его тюремщик Либуа вдруг стал называть его «ваше величество», тюрьма вскоре превратилась в подобие теневого королевского двора, а самого самозванца стали засыпать подарками и деньгами. Чтобы скоротать время до суда, Матюрен Брюно, совсем обнаглев, начал диктовать многочисленные письма «сестре», а потом взялся за «мемуары» наследника престола.

Легковерие простых французов было неудивительно, но странно было другое: герцогиня Ангулемская, она же сестра настоящего дофина Мария-Тереза-Шарлотта, зачем-то прислала к Матюрену Брюно в тюрьму специального представителя, который должен был получить ответы на ряд вопросов. Уж не думала ли она, что полуграмотный молодой человек — ее родной брат? Впрочем, какой спрос с несчастной женщины…

Гораздо более удивительным оказалось то, что совсем не отличавшийся легковерием министр полиции времен Реставрации Эли Деказ зачем-то потребовал особых ежедневных докладов о поведении и заявлениях самозванца.

Кончилось все тем, что Матюрена Брюно перевели в королевскую тюрьму Консьержери, в одиночную камеру. Сторонники лже-Людовика продолжали настраивать общественное мнение в его пользу, но в это время работающая без устали полиция нашла наконец человека, который опознал в «дофине» Матюрена Брюно. За этим последовал процесс по делу об узурпации королевского имени, который открылся 9 февраля 1818 года. Подсудимый вел себя вызывающе грубо, но все было против него. Через десять дней присяжные вынесли приговор: семь лет тюрьмы за мошенничество и три тысячи франков штрафа.

Оставшиеся годы самозванец провел в тюрьме Мон-Сен-Мишель, где он и умер в 1825 году.

Еще один известный лже-Людовик — Жан-Мари Эрваго — родился 20 сентября 1781 года.

Никто толком не знает, откуда он родом и из какой семьи, так как этот авантюрист множество раз менял свою биографию и даже какое-то время, как знаменитый шевалье Эон де Бомон, носил женское платье. И все же большинство сходится на том, что он был родом из Сен-Ло, из семьи простого портного Рене Эрваго.

В 15-летнем возрасте Жан-Мари Эрваго был в первый раз арестован за бродяжничество и освобожден по ходатайству отца. Сразу после освобождения он вновь ушел из дома и начал карьеру самозванца. Сначала он представлялся незаконнорожденным сыном принца де Монако, потом — сыном герцога д’Урселя, племянником графа д’Артуа или же Марии-Антуанетты…

Вновь он был арестован в марте 1797 года. На этот раз его осудили на четыре месяца тюрьмы.

Потом Жан-Мари Эрваго объявился в Алансоне и там стал представляться членом семьи герцога де Монморанси, ограбленным бандитами и оказавшимся в отчаянном положении.

Весной 1798 года его вновь арестовали за «подозрительное поведение» и препроводили до выяснения личности в тюрьму города Шалон. Далее произошло самое удивительное: слух о том, что в тюрьме находится некто, отличающийся от обычных бродяг изысканными манерами, пополз по Шалону, и немедленно нашелся кто-то, кто заявил, что это бежавший из Тампля дофин. Слухи эти, как обычно бывает, попали на подготовленную почву ожидания чуда в лице «доброго короля», который объявится и вслед за этим жизнь наладится.

Подобный поворот событий понравился Жану-Мари Эрваго, и он стал развивать версию о том, что он является «спасшимся дофином». Вокруг него тут же возникло некое подобие двора, причем мошенник очень умело и со вкусом пользовался всеми выгодами своего нового положения. Будучи человеком умным и осторожным, он не стал рисковать выдать себя рассказами о раннем детстве и времени до заключения в Тампль. Потому он сразу заявил, что из-за нервного шока, полученного после казни венценосных «родителей», забыл все, что было с ним ранее. Зато о своем «спасении» он рассказал, что его передали вандейскому лидеру генералу Франсуа де Шаретту, а тот переправил его в Англию. Там он якобы жил в качестве гостя короля Георга III и чудом спасся, когда граф д’Артуа, сам желающий сесть на французский трон, подсыпал ему в еду мышьяк.

Потом он рассказал, что Георг III счел за лучшее отправить его в Ватикан, где его принял сам папа. Там же якобы по приказу его святейшества он был клеймлен французскими королевскими лилиями на правое бедро и лозунгом «Да здравствует король!» на левую руку (после этого он всегда показывал соответствующие знаки, более похожие на тюремные татуировки).

Далее «дофин» якобы посетил Испанию, где был с почетом принят при дворе. Потом он оказался в гостях у прусского короля и лишь после этого вернулся во Францию. Там-то его якобы и арестовали…

С каждым разом рассказы Жана-Мари Эрваго обрастали все новыми и новыми подробностями, но это не помогло. Слухи о спасшемся дофине распространялись все дальше и дальше, и власти, опасаясь беспорядков, приняли решение начать дознание. Лже-Людовик был отправлен в Суассон с полным запретом встречаться и переписываться с кем бы то ни было. Кончилось все тем, что делом Эрваго лично заинтересовался глава наполеоновской полиции Жозеф Фуше. Однако этот опытнейший интриган быстро разочаровался в «дофине», поняв, что тот не годится для крупной политической игры. А без этого он был для Фуше лишь «мелким воришкой».

В результате Жан-Мари Эрваго был сослан в колониальный полк в Белль-Иль-ан-Мер, но бежал из армии, попался вйовь и был приговорен к четырем годам тюрьмы. Его отправляется в тюрьму города Кремлен-Бисетр, и оттуда он уже не вышел, так как умер 8 мая 1812 года в своей камере. В это время этому лже-Людовику было всего 31 год.

Очередной лжедофин — Анри-Этельбер Эбер, он же Клод Перрен, он же «барон де Ришмон» (подлинное имя и происхождение этого человека установить не удалось) — работая в конце 20-х годов XIX века в префектуре Руана, не переставал рассылать воззвания к французскому народу, в которых уверял, что он, и только он, является сыном казненного короля.

В 1834 году суд признал его домогательства необоснованными (среди свидетелей оказался престарелый Этьенн Лан, бывший тюремный служитель дофина, и он категорически заявил, что перед ним самозванец). Приговор был достаточно суров — 12 лет каторжных работ. Лже-Людовик оказался в тюрьме, где пробыл около года, а потом по недосмотру тюремщиков сумел бежать и до 1840 года скрывался у тех людей, что поверили ему и остались верны. Потом король Луи-Филипп объявил амнистию всем осужденным за политические преступления, и «барон де Ришмон» наконец-то почувствовал себя в безопасности. После этого он обратиться с иском о наследовании против герцогини Ангулемской, сестры Луи-Шарля де Бурбона. Он потребовал от нее половину наследства, и только смерть герцогини в 1851 году положила конец почему-то начавшейся бессмысленной судебной тяжбе.

Последние годы «барон де Ришмон» жил на полном обеспечении у своей ярой поклонницы графини д’Апшье. Умер он 10 августа 1853 года, и надо сказать, что он оказался один из немногих лже-Людовиков, закончивших жизнь на свободе и в полном довольстве.

* * *

Нельзя не рассказать и еще об одном претенденте — Карле-Вильгельме Наундорфе. До 1810 года жизнь этого человека историкам не была известна. А потом он вдруг появился в Берлине и вскоре, «под давлением обстоятельств», открыл прусскому министру полиции свое «настоящее» имя и якобы даже представил ему подтверждающие документы, в частности письмо, подписанное Людовиком XVI.

Известно, что этот человек долгое время жил в Пруссии. В 1824 году у него начались какие-то проблемы с прусским правосудием, и до 1828 года он находился в тюрьме. После освобождения он вдруг начал выдавать себя за бежавшего из Тампля Людовика XVII. В 1831 году вышли в свет его «Мемуары», а в 1832 году — «Откровения о жизни Людовика XVII». В 1834 году он заявился в Париж для участия в процессе против уже известного нам «барона де Ришмона», еще одного претендента на то, чтобы называться дофином. В 1836 году его изгнали из Франции, и он обосновался в Англии, а затем в Голландии, в городе Делфте, недалеко от Гааги. Там он и умер 10 октября 1845 года.

Нельзя сказать, что Карл-Вильгельм Наундорф был очень похож на Людовика XVII. О его происхождении известно крайне мало. Вроде бы он родился в Веймаре в 1775 году, то есть на десять лет раньше дофина, но точных свидетельств этому нет. Он был темноволос, а дофин был блондином с голубыми глазами. Но парадокс заключается в том, что когда он явился во Францию и начал встречаться с людьми, знавшими Людовика XVII, более пятидесяти человек признали в нем дофина. В их числе была мадам де Рамбо, бывшая горничной дофина с его рождения и до 1792 года, бывший министр юстиции господин Жоли де Флёри, бывший секретарь Людовика XVI господин де Бремон и многие другие. Последний даже в 1837 году официально подтвердил перед трибуналом, что признал в Наундорфе Людовика XVII. После этого он предоставил трибуналу подробнейшую пояснительную записку и несколько писем, подтверждающих его правоту. Эти документы были приобщены к делу, но вскоре куда-то пропали…

Удивительно, но этот самый Наундорф «сохранил в памяти» массу фактов из реальной жизни дофина, он помнил массу людей, отлично ориентировался во дворцах, где жил настоящий дофин, но где сам он побывать до этого просто не имел возможности. Он «сохранил воспоминания» о детстве дофина, даже самые интимные, самые тайные, без труда мог указать, какие изменения произошли во дворцах со времени пребывания там королевской четы. У него при себе якобы было множество различных документов, служивших подтверждением его правоты, но все эти документы были у него отобраны, а сам он был изгнан из Франции в Англию.

И во Франции, и позднее в Англии на него было совершено несколько покушений, но он всегда выходил сухим из воды. Когда он умер в Голландии, его жена пыталась доказать факт его отравления, но она ничего не смогла добиться. Но, когда врачи осматривали его тело, они обнаружили у него шрам на губе, точно такой же, какой был у дофина после укуса его домашним кроликом, родимое пятно на внутренней стороне левой ноги, точно такое же, какое было у дофина, и несколько других признаков, в точности соответствовавших характерным отличительным чертам дофина. В результате король Голландии Вильгельм II разрешил похоронить этого Наундорфа под именем Людовика XVII и признал за его детьми право ношения имени Бурбонов.

Много позднее было произведено несколько весьма интересных экспертиз. В частности, в 1943 году была произведена экспертиза волос Наундорфа и дофина. Экспертиза выполнялась в полицейской лаборатории города Лиона, по последнему слову тогдашней науки. В основу сравнения были положены микрофотографии волос, безусловно принадлежавших дофину и пряди волос претендента. В результате было установлено, что особенности внутреннего канала совершенно идентичны в обоих случаях, что дало возможность профессору Локару заявить, будто волосы принадлежат одному и тому же лицу. Об этом тут же была написана книга, которая стала сенсацией.

После этого специалисты настояли на второй экспертизе. Она должна была сравнить прядь волос ребенка, умершего в Тампле, и сохранившиеся волосы претендента. На этот раз оказалось, что они принадлежат совершенно разным людям. После этого в известном журнале «Фигаро» было объявлено, что Наундорф — самозванец.

Еще позднее было проведено генетическое сравнение тканей сердца и ДНК предполагаемого дофина и Наундорфа. Оно показало, что последний навряд ли имеет родственные связи с Бурбонами. Но на это тут же последовало возражение — нет никаких доказательств, что сердце принадлежит именно дофину, а образцы тканей Наундорфа вполне могли быть умышленно заменены.

И все же вопросов осталось множество, а многочисленные профессиональные исследователи и историки-любители так и не нашли однозначных ответов на них. Например, до сих пор так и не придумано объяснений поразительной осведомленности Наундорфа. Проведенное экспертом де Сальбером почерковедческое исследование показало большое сходство его почерка с почерком дофина.

Нам остается только согласиться с историком Аленом Деко, который пишет:

«И все же тайна Наундорфа существует. Было бы несправедливо — даже с точки зрения науки — выдвигать против Наундорфа одни лишь обвинения, обходя стороной доводы в его защиту […]

Был ли Наундорф Людовиком XVII? Убедительных доказательств тому нет. В таком случае можно ли назвать его самозванцем? Можно, но только на основании чисто интуитивных предположений […] По-моему, тут существует не одна, а две тайны — Людовика XVII и Наундорфа. Если Наундорф не был сыном Людовика XVI, то он, вполне возможно, мог быть причастен к делу о похищении дофина из Тампля».

* * *

Как мы уже говорили, раскопки на кладбище в Париже, где, согласно официальной версии, был похоронен дофин, производившиеся неоднократно, привели как будто к обнаружению его могилы, однако нельзя было точно установить, чьи останки были в конечном итоге обнаружены.

Оставалось непонятным и подчеркнутое равнодушие Людовика XVIII к памяти племянника. За исключением 1814 года, во все последующие годы Реставрации не было заупокойных служб по Людовику XVII, хотя это неукоснительно делалось в отношении других покойных членов королевского семейства.

Для самой версии о бегстве дофина из Тампля враждебность Людовика XVIII к нему выглядит весьма полезной. Она позволяет объяснить то иначе ничем не объяснимое обстоятельство, что о дофине, якобы спасенном в 1795 году и попавшем на территорию государств, враждебных Французской республике, ничего не было слышно, что он появился снова лишь через несколько десятилетий…

* * *

В связи с вышеизложенным возникает несколько вопросов, ответы на которые, равно как и отсутствие таких ответов, могут помочь сформировать собственное отношение к рассматриваемой проблеме.

Вопрос первый. После смерти Людовика XVI его сына сразу же признали королем все крупнейшие европейские державы, включая Англию, Австрию, Пруссию и Испанию, а российская императрица Екатерина II даже подписала специальный указ, по которому высылке из России подлежали все французы, отказавшиеся присягнуть новому королю. В то же время после смерти дофина признавать королем брата казненного Людовика XVI, объявившего себя в Вероне Людовиком XVIII, никто не торопился. В частности, российский император Александр аж до 1813 года практически не отвечал на письма Людовика XVIII, обращавшегося к нему «господин мой брат и кузен», а если и удостаивал его иногда ответом, то называл лишь «господином графом». Доказывает ли это, что дофин был жив?

Вопрос второй. После Реставрации Людовик XVIII приказал провести эксгумацию тел своего брата и Марии-Антуанетты, а также распорядился поставить им памятник, не проявив при этом ни малейшего интереса к телу и памяти их сына Людовика XVII, несмотря на многочисленные петиции по этому поводу, направлявшиеся ему. Это не осталось незамеченным современниками. 9 января 1816 года Франсуа-Рене де Шатобриан, бывший не только писателем, но и политическим деятелем и членом Французской академии, сделал на эту тему парламентский запрос. После этого власти отдали распоряжение провести исследование на кладбище Святой Маргариты, где было захоронено тело ребенка, умершего в Тампле. Какие-то останки были найдены, но все работы вдруг были прекращены. Почему?

Вопрос третий. В соответствии с распоряжением правительства до 1821 года во многих церквях служили заупокойные мессы по убиенным Людовику XVI и Марии-Антуанетте. Однако службы по дофину заказаны не были. Король сам вычеркнул имя племянника из утвержденного им текста молитвы. Более того, когда духовенство по собственной инициативе решило провести в 1817 году соответствующую службу, Людовик XVIII отменил ее, а на удивленный вопрос руководителя придворного церемониала ответил: «Мы не совсем уверены в смерти нашего племянника». При повторной попытке отслужить заупокойную мессу в июне 1821 года ее в последний момент по приказу из дворца заменили обычной поминальной молитвой. Может быть, все связано с тем, что по католическим законам служить заупокойную мессу по живому рассматривалось как наведение порчи и король это, безусловно, знал?

Вопрос четвертый. 21 января и 16 октября, дни трагической смерти королевской четы, всегда считались при дворе траурными, почему же 8 июня, в день смерти дофина, Людовик XVIII в разные годы неоднократно давал балы и устраивал увеселительные мероприятия?

Вопрос пятый. В склепе в аббатстве Сен-Дени, где покоятся останки казненных членов королевской семьи, имеются два медальона с изображением обоих дофинов, Луи-Жозефа-Ксавье и Луи-Шарля. На первом указаны даты рождения и смерти, на втором — лишь надпись «Людовик XVII, король Франции и Наварры». Почему?

Вопрос шестой. Чем объяснить удивительную снисходительность правительства после Реставрации к некоторым активнейшим участникам Французской революции? Известно, что в то время, когда большая часть «цареубийц» была выслана из страны, бывший член Директории Поль Баррас не только не был отправлен в ссылку, не только сохранил звание генерала, но и был принят на государственную службу. Более того, после его смерти в 1829 году гроб разрешили покрыть трехцветным революционным стягом. Быть может, эта странная благосклонность короля объясняется тем, что Баррас действительно знал какую-то очень важную тайну, но не торопился, в отличие от Жозефины, разглашать ее?

Вопрос седьмой. Широко известна фраза Наполеона, произнесенная однажды в гневе в адрес европейских дворов и французского правительства в эмиграции: «Если я захочу сбить с толку все их притязания, я заставлю появиться человека, чье существование удивит весь мир!» Кого имел в виду император? Или Жозефина, когда она говорила: «Знайте, мои дети, что не все мертвые покоятся в своих могилах». Учитывая давние связи Жозефины с Баррасом, а также то, что одного из охранников дофина, своего земляка, наверняка порекомендовала она, не исключена ее особая осведомленность о происшедшем. Не это ли стало причиной ее скоропостижной смерти в 1814 году?

Вопрос восьмой. Одна из секретных статей Парижского договора от 30 мая 1814 года гласила: «Хотя высокие договаривающиеся стороны не уверены в смерти сына Людовика XVI, ситуация в Европе и общественные интересы требуют, чтобы ими был поставлен у власти Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, с официальным титулом короля, но два года он будет на самом деле только регентом, пока не подтвердится, что он — истинный государь». Этот текст опубликовал в 1831 году Лабрели де Фонтен, библиотекарь герцогини Орлеанской. На чем основывались высокие договаривающиеся стороны?

Вопрос девятый. Большинство историков отмечают двойственную позицию сестры дофина Марии-Терезы-Шарлотты, впоследствии герцогини Ангулемской, по вопросу о том, мог ли он остаться в живых. Следует учесть, что она о смерти матери, тети и брата узнала одновременно уже после Термидорских событий. Не случайно французский историк Андре Кастело называет ее «самой несчастной женщиной нашей истории». По выходе из тюрьмы дочь казненного короля написала Людовику XVIII письмо, скорбя о гибели отца и матери. О смерти брата ей к тому времени было прекрасно известно, однако в письме о нем не было ни слова. После ее смерти остались письма ее доверенному лицу, барону де Шарле, из которых видно, что она все же не была уверена в смерти брата, надеялась, что ему удалось спастись, но с появлением каждого нового лжедофина эти надежды таяли. В 1849 году она написала в начале своего завещания: «Я вскоре воссоединюсь с душами моего отца и моей матери». Почему она вновь даже не упомянула о своем брате?

Вопрос десятый. Во время вскрытия ребенка, умершего в Тампле, доктор Пеллетан извлек у умершего сердце и бережно хранил его все эти годы. После Реставрации он пытался предложить его и герцогине Ангулемской, и Людовику XVIII. Оба отказались. Почему?

Вопрос одиннадцатый. Тогда же комиссар Дамон срезал у ребенка прядь волос. И вновь августейшие особы отклонили попытки вручить им эту реликвию. Кроме того, когда впоследствии было проведено ее сравнение с прядью, хранившейся у Марии-Антуанетты, экспертиза показала, что образцы не имеют ничего общего. Был ли комиссар Дамон обманщиком, или причина здесь кроется гораздо глубже?

Перечень подобных вопросов можно было бы продолжать еще долго. Но есть и еще один — самый главный вопрос: почему ни при одном из последующих режимов права Людовика XVII, если он остался жив, не были признаны?

* * *

Крайне интересными и еще более добавляющими вопросов выглядят три источника информации.

Первым источником является найденная в Национальном архиве Франции записка одного из ближайших сподвижников Людовика XVIII герцога де ля Фара, умершего в 1829 году.

Герцог де ля Фар в 1791 году вынужден был эмигрировать из Франции, и вплоть до 1814 года он постоянно находился рядом с графом Прованским, будущим королем Людовиком XVIII, который поручал ему различные дипломатические миссии и доверял управление своими финансами. После Реставрации герцог де ля Фар вернулся на родину и стал архиепископом Санса, затем пэром Франции и, наконец, кардиналом.

Записка герцога де ля Фара содержит следующие сведения:

1. О подозрительной смерти доктора Десо, знавшего королевскую семью еще до революции и лечившего дофина в Тампле.

2. О том, что европейские державы с крайним недоверием отнеслись к известию о смерти Людовика XVII.

3. О расследовании, проведенном английским правительством, по результатам которого оно весьма прохладно встретило известие о том, что граф Прованский провозгласил себя новым королем Франции.

4. О том, что об исчезновении дофина знал маркиз Франсуа-Клод де Буйе, один из верных слуг правящей династии, который готовился встречать Людовика XVI во время неудачной попытки бегства из Франции. После провала задуманной операции де Буйе бежал в Швецию, затем вступил в ряды армии принца Конде и, наконец, удалился в Англию, где и умер в 1800 году.

5. О том, что 16 декабря 1799 года герцог Бурбонский, отец герцога Энгиенского, в 1804 году расстрелянного по приказу Наполеона, и сын знаменитого принца Луи-Жозефа Конде, командовавшего армией роялистов-эмигрантов, писал своему отцу: «Уже начал ходить слух о том, что юный король Людовик XVII не умер».

Вторым источником являются выдержки из лондонских газет от 12 декабря 1799 года, содержащие информацию о Людовике XVII. В них написано:

«Говорят и, по большей части, в этом уверены, что несчастный Людовик XVII до сих пор еще жив. Он был подменен ребенком того же возраста, неизлечимо больным золотухой, которую объявили болезнью юного принца. Этот ребенок был помещен в Тампль, где и продемонстрировали его тело, покрытое язвами, вместо тела королевской жертвы. В соответствии с этим рассказом Людовик XVII жив, но где он? Никто этого не знает, кроме тех, кто реально об этом осведомлен. Когда, где и как он должен появиться, зависит от хранителей этой важной тайны.

Можно напомнить, что в соответствии с официальным сообщением, исходящим от правительства Франции, ребенок умер в июне 1795 года от золотухи. Следует вспомнить также, что вся Европа отказалась поверить, что этот ребенок, в котором столь многие были заинтересованы, умер от золотухи, тогда как ни дом Бурбонов, ни Австрийский дом никогда не были поражены этой болезнью, и Людовик XVII не мог ею заразиться.

Все думали, что Людовик XVII был отравлен. Придерживаясь того же мнения, британское правительство распорядилось, чтобы один из лучших врачей, которого мы здесь не называем, проанализировал официальное сообщение. Этот врач пришел к тому, что ребенок не мог скончаться от указанной болезни. За несколько дней до смерти или до того, как тело было выставлено в Тампле, скоропостижно скончался известный хирург Десо. Один из журналистов рассказал, что знал Десо, он был честным человеком, не способным на низкий или злой поступок. Каков же мог быть этот низкий или злой поступок? Он не хотел позволить отравить Людовика XVII, и, как тогда говорили, он отрицал, что королевский ребенок мог заболеть такой болезнью. Известно, что маркиз де Буйе открыто писал своему сыну, что у него есть основания верить, что юный король жив».

Третьим источником является книга Шарля-Луи-Эдмона де Бурбона «Право преемственности Людовика XVII. Доказательства», изданная в Сент-Этьенне в 1998 году. Книга эта представляется тем более ценной, что она была написана человеком, много лет пытавшимся доказать в судебном порядке, что его предок, Карл-Вильгельм Наундорф, и был чудом спасшимся из тюрьмы дофином.

Во введении к этой книге Шарль-Луи-Эдмон де Бурбон ставит следующие вопросы:

1. Почему Наундорф, не имевший никаких подтверждающих его происхождение документов, смог жениться?

2. Почему Людовик XVIII так ни разу и не ответил на письма Наундорфа?

3. Почему герцог Беррийский, единственный из царской семьи, кто поверил Наундорфу, был убит в 1820 году?

4. Почему именно в 1824 году был сфабрикован судебный процесс, стоивший Наундорфу трех лет тюрьмы?

5. Почему герцогиня Ангулемская даже не пожелала встретиться с Наундорфом, объявившим себя ее братом?

6. Почему Наундорф был так хорошо осведомлен о фактах, имеющих отношение к детству настоящего дофина?

7. Почему из всех так называемых «лжедофинов» Наундорф был единственным, кто не просто провозгласил себя наследником престола, но и добивался судебного расследования по этому поводу?

8. Почему на Наундорфа было столько покушений?

9. Почему Голландия официально признала Наундорфа наследником французского престола, а его детей — членами королевской семьи?

* * *

В мае 2000 года в журнале «Point de vue» была опубликована одна прелюбопытная статья. Она называлась «Одиссея королевского сердца». В ней утверждалось, что доктор Филипп Пеллетан, который участвовал во вскрытии трупа ребенка, умершего в Тампле, воспользовался невнимательностью своих коллег и похитил сердце дофина. Он завернул его в носовой платок, а вернувшись домой, поместил в хрустальную вазу со спиртовым раствором. Через несколько лет сердце мумифицировалось, и доктор спрятал его в шкафу у себя в кабинете.

В 1810 году ученик доктора Пеллетана Жан-Анри Тилло украл драгоценную реликвию у своего учителя. Через пару лет он умер от туберкулеза, но перед смертью распорядился вернуть сердце дофина доктору Пеллетану. После Реставрации доктор Пеллетан несколько раз пытался вступить в контакт с Бурбонами, но безрезультатно. Никто из царствующих особ не заинтересовался его информацией и не пожелал с ним встретиться.

В 1829 году Филипп Пеллетан умер, а перед смертью передал реликвию архиепископу Парижскому. Во время революции 1830 года архиепископство было разграблено. Ваза с сердцем дофина была разбита, а само оно осталось валяться в песке среди осколков. Шесть дней спустя остатки реликвии были найдены сыном доктора Пеллетана Филиппом-Габриэлем Пеллетаном, тоже медиком по профессии.

В 1895 году Эдуар Дюмон, наследник доктора Филиппа-Габриэля Пеллетана, умершего в 1879 году, передал сердце дофина дону Карлосу, герцогу Мадридскому, претендовавшему на трон в Испании и во Франции. Реликвия была помещена в замок Фрохсдорф возле Вены. В 1975 году внучки дона Карлоса доверили сердце герцогу де Боффремону, который, в свою очередь, поместил его в склеп собора Сен-Дени в Париже.

Как видим, ваза с сердцем дофина неоднократно переходила из рук в руки, и вообще вся эта история выглядит настолько невероятной, что каждому лучше самому решать, верить в нее или нет…

* * *

В 1999 году профессор Лувэнского католического университета в Бельгии Жан-Жак Кассиман и профессор университета германского города Мюнстера Берндт Бринкманн провели анализ ДНК этого самого мумифицированного сердца. Причем провели они анализ независимо друг от друга. Затем аналогичной процедуре они подвергли сохранившиеся образцы волос королевы Марии-Антуанетты и двух ее сестер. Эти же волосы сравнили с ДНК прямых наследников казненной королевы Анны Румынской и ее брата Андре де Бурбон-Пармского. Сопоставив результаты анализов, ученые установили, что десятилетний мальчик, который умер 8 июня 1795 года в парижской тюрьме Тампль, действительно являлся французским королем Людовиком XVII, сыном Марии-Антуанетты. Эти недавние исследования европейских ученых, похоже, окончательно опровергли версию о чудесном спасении Людовика XVII из тюрьмы и подмене его неизвестным ребенком.

Результаты проведенной в 1999 году экспертизы получили достаточно широкий резонанс. Отчеты о ней опубликовали многие ведущие газеты, но нашлись и те, кто не поверил этим отчетам.

Разберемся сначала, что такое ДНК? ДНК — это так называемая дезоксирибонуклеиновая кислота, являющаяся носителем генетической информации. Она присутствует в крови, волосах, слюне, костях и в любой клетке. Действительно, каждая клетка содержит в своем ядре всю генетическую информацию о человеке. Из самого малого количества биологического материала можно выделить фрагменты ДНК и копировать их до получения нужного для анализа объема. Полученное изображение называется генетическим кодом. ДНК практически невозможно разрушить, она присутствует даже в материалах, которым несколько тысяч лет.

Анализ ДНК умершего в Тампле ребенка был проведен. Он дал вполне определенный результат, но этот результат ничего не доказывает.

Что показал этот анализ? Он показал, что «очевидно доказано, что сердце принадлежит ребенку, близкому Марии-Антуанетте и ее семье». Ну и что? А кто доказал, что исследованное сердце принадлежит именно нашему Луи-Шарлю де Бурбону?

Например, оно вполне могло принадлежать старшему сыну Людовика XVI Луи-Жозефу-Ксавье, умершему в 1789 году. Во всяком случае, историк Филипп Делорм в книге «Правда о Людовике XVII» приводит факт, что сердце старшего сына Людовика XVI было утеряно в 1817 году и до сих пор не найдено.

Таким образом, анализ генетического кода не всегда может остановить полемику между специалистами. Вопрос, чья ДНК была подвергнута анализу, все равно остается открытым.

Глава девятая. Великая камея Франции

Самая большая в мире камея хранится ныне в Кабинете медалей Национальной библиотеки в Париже. Она сделана из плоского сардоникса (одной из разновидностей ленточного агата, состоящего из чередующихся белых и черных полос) размером 31×26,5 сантиметра. На ней с ювелирной тонкостью изображено более двадцати фигур, скомпонованных в три горизонтальных пояса.

Специалисты датируют эту камею началом I века н. э., то есть временем правления римского императора Тиберия, преемника императора Августа. В середине камеи на троне изображен сам Тиберий — атлетически сложенный мужчина с большими глазами и прямым носом. Рядом с ним — знатная римлянка (скорее всего, это мать Тиберия Ливия Друзилла) и два молодых воина, сыновья знаменитого полководца Германика, пасынка Тиберия. Тут же находится Агриппина и маленький Калигула. Над центральной группой — покойный император Август на крылатом Пегасе, с ближайшими родственниками. Внизу — рельефные изображения побежденных германских и дакских воинов с женщинами и детьми.

Жан-Тристан де Сент-Аман в своих «Исторических комментариях», изданных в 1635 году, пишет:

«Считается, что эта реликвия была сделана через сорок лет после смерти Августа».

Исходя из того, что первый римский император Август умер в 14 году н. э., можно заключить, что камея была изготовлена где-то в 54–55 годах.

Фактически именно Жан-Тристан де Сент-Аман и дал полное описание изображенного на камее. По мнению этого исследователя XVII века, на камее показаны «почести, воздаваемые Тиберием Германику по его возвращении из похода в Германию». Он же описывает и каждый персонаж, а также то, что с ним связано и происходит.

Все фигуры на камее тщательно проработаны, величественны и благородны, а пленные враги полны скорби и почтения. К сожалению, имя ее творца неизвестно.

* * *

У этой камеи очень сложная история, которую легко можно было бы положить в основу настоящего детективного романа. За свою почти 2000-летнюю историю она много раз меняла хозяев и государства и, конечно же, ее похищали. История этого удивительного резного камня складывалась примерно так.

Когда Древний Рим пришел в упадок, на стыке Европы и Азии, на месте небольшого греческого города Византион, в 334 году основали столицу Восточной Римской империи, будущий Константинополь. Император Константин хотел сделать из этого города, построенного по образу и подобию Рима, второй Рим. Началось бурное строительство, появляются один за другим поражающие роскошью мраморные дворцы, сверкающие золотом храмы, большие площади, форумы, термы, широкие улицы и гигантский ипподром. В Константинополь была перевезена личная казна императора. В ней среди римских золотых монет всех эпох, сосудов из золота и серебра, драгоценных камней и других сокровищ оказалась и Большая камея.

В апреле 1204 года армия крестоносцев захватила Константинополь. Город грабили в течение трех дней. Уничтожались величайшие культурные ценности; дворцы и дома, церкви и храмы, усыпальницы, парки и сады — все было разорено. Были повреждены мраморные колонны, разбиты и искалечены бесценные античные статуи. А с императорской трибуны ипподрома сняли и увезли в Венецию четверку бронзовых коней, покрытых золотом (они до сих пор украшают портал знаменитого собора Святого Марка). Крестоносцы не знали пощады.

Современник тех страшных событий маршал Шампани Жоффруа де Виллардуэн в своей хронике «Завоевание Константинополя» отмечает:

«Со времени сотворения мира никогда не было в одном городе захвачено столько добычи».

В эти тяжелые для Византии дни исчезло и множество хранившихся в Константинополе реликвий, в том числе и Большая камея. К тому времени она стала массивнее — ее окружала оправа, покрытая драгоценными камнями и жемчугом. В углах оправы находились сделанные из эмали изображения евангелистов Марка, Матфея, Луки и Иоанна.

После разграбления города на месте Византийской была создана Латинская империя, на трон которой был посажен уже известный нам граф Балдуин Фландрский.

* * *

Точных данных о том, как камея попала в руки императора Балдуина, нет. Однако точно известно, что он постоянно нуждался в деньгах и «уступил» за немалую сумму несколько христианских реликвий французскому королю-крестоносцу Людовику IX Святому. Среди святынь — Тернового венца Иисуса Христа, частицы Животворящего Креста, на котором он был распят, — и прочих реликвий была, по-видимому, и Большая камея. Во всяком случае, в 1341 году в списке ценностей аббатства Сен-Дени уже значилась эта уникальная резная картина на камне. Правда, в регистрационной записи ее смысл был передан иначе. Монахи посчитали, что камея изображает триумф Иосифа, которого, как утверждает Библия, возвысил египетский фараон.

А через два года, по распоряжению короля Франции Филиппа VI из рода Валуа, правившего в 1328–1350 годах, камею передали в дар римскому папе Клименту VI.

В то время резиденция римских пап находилась во Франции, в городе Авиньоне. Климент VI имел богатую казну, а французский король, готовясь к войне с Англией (в истории она известна под названием Столетняя война), очень нуждался в деньгах. Римский папа в очередной раз предоставил королю значительную сумму денег. По всей видимости, Большая камея, отправленная в дар Клименту VI, служила чем-то вроде знака благодарности короля за эту помощь.

Но прошло время, и ситуация изменилась. Упали доходы римских пап, по-прежнему находившихся в «авиньонском плену», и пришла пора продавать церковные ценности. В результате Большую камею приобрел французский король Карл V Мудрый, правивший в 1364–1380 годах. Реликвию вновь передали в королевское хранилище аббатства Сен-Дени, отметив это событие на золотой оправе резного камня. В праздничные и торжественные дни камею забирали из сокровищницы часовни и во время процессии носили вместе с другими реликвиями.

После этого камея довольно долго находилась в Сен-Дени, а потом королева Екатерина Медичи подарила ее своему старшему сыну Франсуа (будущий король Франциск II). С тех пор драгоценная реликвия переходила от одного наследника престола к другому как символ грядущей власти.

* * *

Как мы уже говорили, монахи, не разбиравшиеся в искусстве, одеждах и привычках Древнего мира, считали, что на камне изображена сцена библейского сказания об Иосифе, а не римский император со своими близкими. И только в 1620 году муниципальный советник Николя-Клод Фабри де Пейрек, большой знаток и собиратель произведений искусства, усомнился в библейском сюжете камеи, и он рассказал об этом в одном из писем знаменитому фламандскому художнику Петеру-Паулю Рубенсу.

Александр-Жюль-Антуан Фори де Сен-Венсан по этому поводу пишет:

«Открытие де Пейрека преисполнило его радостью: он не ограничился тем, что рассказал об этом Жерому Алеандру и Лоренцо Пиньория; он написал также своим друзьям в Германии, Англии и Голландии, в частности, Рубенсу, страстному любителю гравюр на камне. Когда этот великий художник прибыл в 1625 году в Париж, чтобы писать картины для Люксембургского дворца, он захотел посмотреть на чудесное изделий и зарисовал его».

В самом деле Петер-Пауль Рубенс был страстным коллекционером и великолепным знатоком античного искусства. Приехав в Париж, чтобы писать картины из жизни французских коронованных особ, он осмотрел камею и зарисовал ее, а рисунок подарил де Пейреку. По нему, кстати, потом Люка Востерманн изготовил гравюру, которая помещена теперь почти во всех энциклопедических словарях.

* * *

Прошло время, и о Большой камее как-то забыли. Долгое время о ней вообще никто не вспоминал. Лишь в мае 1791 года король Людовик XVI обнаружил ее, пришел в восторг и приказал поместить для всеобщего обозрения в Кабинет медалей Национальной библиотеки.

А в начале XIX века реликвия привлекла внимание некоего гражданина Шарлье — человека без определенных занятий. Этот Шарлье и до революции слыл весьма странным типом. Он сбежал из дома и прибился к шайке воров, но при этом все добытые деньги вечно тратил на книги и билеты в музеи. А уж когда для показа были выставлены «бывшие королевские сокровища и ценности, награбленные у французского народа», Шарлье и вовсе стал целыми днями пропадать на «осмотрах». Большая камея в буквальном смысле поразила его в самое сердце. Он стал часами стоять около витрины и строить планы ее похищения.

Член Института Франции и хранитель Кабинета медалей Национальной библиотеки Обен-Луи Миллен пишет:

«Сначала он хотел устроить взрыв при помощи бочонка с порохом, а потом воспользоваться паникой, чтобы прикрыть свое преступление. Но потом он подумал, что это может быть опасно для него самого, и решил, что лучше будет просто украсть драгоценную реликвию. Он прекрасно понимал, что одному ему не справиться, а посему он вступил в Парижскую гвардию, чтобы найти себе сообщника. В этом он преуспел, и в его замысел был вовлечен местный кучер. Тот прикрепил под своим фиакром длинную стойку, которую он снял с лесов, которыми был окружен строившийся дом на улице Полонь. Потом он доставил ее на место преступления. К ее концу был прикреплен крючок, к нему привязали веревку с узлами, и всю эту конструкцию поставили у стены в аркаде Кольбер.

Когда Шарлье предпринял все необходимые действия, чтобы подготовить подъем по стене, вдруг показался патруль. Его партнер дал ему знак, и они оба пристроились к стене, будто отправляя естественную надобность. Патруль прошел мимо, ничего не заподозрив, и Шарлье смог подняться, предварительно повесив замок на дверь охранников-пожарников, комната которых находилась под аркадой, чтобы те не могли его увидеть, если кому-то вздумалось бы выйти на улицу. Пока он выдавливал стекла, которые он предварительно покрыл смолой, чтобы осколки не падали и не гремели, фиакр его сообщника ездил вокруг и отвлекал внимание соседей. Кража удалась, и воры скрылись».

Произошло это в ненастную ночь с 16 на 17 февраля 1804 года. На следующее утро в Париже только и было разговоров, что о краже ценностей из Кабинета медалей. Невероятно, но факт: одним из первых посетителей музея, выразившим его служителям свое сочувствие, был Шарлье! Он так вдохновенно клеймил «негодяев-воров», что его слова даже попали на страницы парижских газет.

По словам Обена-Луи Миллена, дело террориста Жоржа Кадудаля «привлекало тогда все внимание полиции, и преступление Шарлье долгое время оставалось нераскрытым».

* * *

А затем Шарлье стал распродавать похищенное. Золотые вещи были тайком проданы в Англии. А вот с камеей похититель не спешил расстаться. Для начала он вынул все драгоценные камни из золотой оправы, а металл переплавил. Потом он йоехал в Амстердам, тогдашнюю столицу ювелиров, и продал там камею. После этого по городу поползли слухи об удивительном резном камне. Естественно, дошли они и до французского консула. Тот решил проверить услышанное и собственными глазами увидел похищенную драгоценность. После этого в дело вмешался французский посол Шарль-Луи Юге, маркиз де Семонвилль. Он отдал необходимые распоряжения, подключил свои связи, и вор был арестован. Через несколько часов Шарлье уже находился в тюрьме, а бесценная камея была возвращена в Париж.

* * *

В то время в Париже как раз короновался Наполеон Бонапарт, а он, как известно, проявлял особый интерес ко всему «истинно царскому». Понятно, что резная камея, да еще с изображением римских императоров, пришлась весьма кстати. Реликвии оказали исключительное внимание — заделали трещинки, почистили, навели блеск, а потом поместили в позолоченную оправу, изготовленную во входящем в моду пышном стиле ампир (от фр. empire — империя).

Именно Наполеон, любивший все великое, назвал уникальный резной камень «Великой камеей Франции» (Grand Camée de France).

Хранить ее стали во дворце Тюильри.

Очередной поворот в истории Большой камеи случился в 1832 году, когда новый король Луи-Филипп, пришедший к власти в результате Июльской революции, низвергшей Бурбонов, в порядке показной демократичности «разжаловал» ее. Камею лишили позолоченной оправы и вновь отправили в Кабинет медалей Национальной библиотеки. Там камея получила инвентарный номер Babelon 264, и там она находится и по сей день (лишь в годы Второй мировой войны камею и другие драгоценности для спасения от гитлеровцев временно вывезли на юг Франции).

Глава десятая. Бриллианты французской короны

Так называемые бриллианты французской короны — это драгоценные камни монархии, а потом республики, которые ныне хранятся в основном в парижском Лувре.

Начало этой коллекции бриллиантов было положено еще в 1530 году королем Франциском I, который собрал восемь камней и объявил их неразделимыми. Из этих первых камней сохранился лишь один. Позднее коллекция была существенно пополнена королем Людовиком XIV, правившим в 1643–1715 годах.

После Великой французской революции, в сентябре 1792 года, часть бриллиантов была выставлена на всеобщее обозрение. Потом часть из них, как водится, была расхищена. Лишь в годы правления Наполеона Бонапарта коллекция была вновь восстановлена, и в 1814 году она уже насчитывала более 65 000 наименований, в том числе почти 58 000 бриллиантов, 5600 жемчужин, 424 рубина, 66 сапфиров, 272 изумруда, 235 аметистов, 547 камней бирюзы, 24 камеи, 89 топазов и т. д.

Во время войны 1870 года, после первых поражений французов, бриллианты французской короны были доверены контролеру Банка Франции Леону Шазалю, который переправил их в арсенал города Бреста, где они были погружены на военный корабль, готовый поднять якорь.

В середине мая 1887 года часть бриллиантов, включая знаменитый «Регент», была продана музею Лувра.

Бриллиант «Регент»

Легенда гласит, что этот один из самых известных бриллиантов в мире, ныне хранящийся в Лувре, весивший в необработанном виде 410 каратов (82 г), был найден в 1698 году рабом-индусом по имени Гийяс на руднике, расположенном на берегу реки Кришны в районе приисков Голконда в Индии.

После этого началась почти детективная история этого великолепного камня. Чтобы никто не увидел чудесную находку, Гийяс слегка присыпал камень песком, а потом, когда никого рядом не было, нанес себе рану и позвал надсмотрщика, чтобы тот дал ему тряпку — перевязать рану и остановить кровь. Спрятав камень в глубокой ране и замотав ее повязкой, раб в эту же ночь сбежал на побережье, в Малабар, где договорился с одним британским матросом: он открыл ему свою тайну, а взамен получил обещание помочь ему уплыть подальше от того места, где он был рабом.

Но англичанин, пообещавший Гийясу свободу за алмаз, заманил его на корабль, а там отнял камень, убил его владельца, а его труп выбросил за борт.

Приехав в Мадрас, он продал камень крупнейшему на Востоке перекупщику драгоценностей Джамхунду. Однако полученные деньги убийце впрок не пошли: быстро промотав их, он впоследствии был найден повешенным.

* * *

Купец Джамхунд реализовал ценный камень за 20 400 фунтов стерлингов господину Томасу Питту (отсюда первое название алмаза — «Питт»), губернатору Мадраса.

В различных источниках нового владельца камня почему-то называют Уильямом Питтом. Некоторые авторы даже прямо указывают, что «одним из его первых владельцев был премьер-министр Англии Уильям Питт». Конечно же, это грубая ошибка. Уильям Питт-старший (1708–1778) был известным государственным и политическим деятелем и дипломатом. Его сын, Уильям Питт-младший (1759–1806), почти двадцать лет был премьер-министром Великобритании, причем впервые он возглавил кабинет в возрасте 24 лет. К истории с алмазом ни тот ни другой не имели никакого отношения. Чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы посмотреть на даты их рождения. На самом деле Уильям Питт-старший приходился внуком тому самому Томасу Питту (1653–1726), промышлявшему в Восточной Индии.

Именно Томас Питт купил алмаз у купца Джамхунда, и именно он дал ему свое имя.

К сожалению, у Томаса Питта было не самое благородное прошлое. В двадцать один год он воспользовался тем, что монополия торговли с Индией, дарованная Стюартами Ост-Индской компании, не была подтверждена парламентом, и отправился в Индию торговать самостоятельно. Через год, вопреки приказам правительства и Ост-Индской компании, он прибыл в Индию с тремя вооруженными кораблями, набрал отряд вооруженных наемников (фактически пиратов) и за семь месяцев сколотил себе огромное состояние. За свое «незаконное предпринимательство» по возвращении в Англию он отделался лишь небольшим штрафом.

После свержения короля Иакова II Стюарта Томас Питт получил право свободной торговли в Индии и место в парламенте. После этого, в 1693 году, он с двумя кораблями вновь отправился в Индию. Там очень скоро он стал губернатором Мадраса.

Купив драгоценный камень у купца Джамхунда, Томас Питт в 1702 году вернулся в Англию.

Там бывший губернатор вынужден был вести жизнь скрытную и уединенную. Он не расставался с купленным алмазом, и каждый раз, когда раздавался стук в дверь, хватался за пистолеты. Ему никогда не доводилось провести две ночи подряд под одной крышей, и он никогда не оставлял информации о местах своего пребывания, которые постоянно менялись. Господин Питт прекрасно понимал, что охотники за алмазом не оставят его в покое.

В конце концов, он отдал камень ювелиру на огранку. Более двух лет тот потратил на обработку камня. За это время Томасу Питту пришлось написать объяснительное письмо о том, что сделка, благодаря которой он заполучил камень, была честной. Но покоя это ему не прибавило.

Наконец, алмаз был огранен и превращен в бриллиант массой 141 карат (28 г). После этого Томас Питт, уставший от постоянных страхов за свою жизнь, предложил его парижскому дельцу Джону Лоу.

* * *

Для продажи бриллианта Джон Лоу связался с Филиппом II Орлеанским (1674–1723), который с 1715 по 1723 год был регентом при малолетнем короле Людовике XV. Тот не смог устоять перед красотой великолепного камня, и в 1717 году приобрел его для Людовика XV. На этот раз цена камня уже составила 135 000 фунтов стерлингов, что в те времена равнялось примерно 3,75 миллиона франков.

Так чудесный камень получил свое второе название — «Регент», которое он и носит до сих пор.

По желанию герцога бриллиант был вновь огранен. И хотя при этом он опять изрядно «похудел» (вес его уменьшился до 136 каратов), его ценность не уменьшилась. После этого камень был вправлен в корону Людовика XV во время его коронации, и с тех пор началось его королевское существование: он украшал также короны Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

В 1791 году стоимость «Регента» составляла уже 480 000 фунтов стерлингов.

* * *

В августе 1792 года, после народного восстания и захвата парижанами дворца Тюильри, где были выставлены королевские драгоценности, все они были спрятаны и опечатаны. Также были опечатаны и двери кабинета, где были размещены корона, скипетр и другие регалии династии Бурбонов.

Утром 17 сентября 1792 года три стражника, назначенные Конвентом, во время осмотра вдруг обнаружили, что печати сломаны. При этом замки оставались целыми, но опечатанные помещения были опустошены, и все сокровища Бурбонов исчезли.

Естественно в первую очередь заподозрили в воровстве самих стражников, и они тут же были арестованы. Допросы «с пристрастием» ничего не дали. А потом эта история обрела совершенно новый поворот, так как вдруг пришло анонимное письмо с точным описанием тайника, в котором якобы были спрятаны украденные драгоценности. Национальные гвардейцы проверили тайник и в выгребной яме на аллее Вдов (так тогда называлась нынешняя шикарная авеню Монтень, что отходит от знаменитых Елисейских Полей) нашли ряд похищенных сокровищ, в том числе и бриллиант «Регент».

Невиновные стражники, уже готовившиеся к самому худшему, были освобождены, и возникло новое подозрение, что ограбление — это дело рук врагов Революции. Некоторые даже стали утверждать, что руководил похищением один унтер-офицер, отвечавший за охрану королевской казны. Впрочем, и эта версия оказалась ложной, но через некоторое время следствие все же нашло настоящих преступников. В результате главаря банды и четырех его самых активных подельников приговорили к смертной казни, а остальных отправили на длительные сроки в тюрьму.

* * *

Великой французской революции были очень нужны деньги, а посему найденный бриллиант «Регент» был тут же заложен богатому московскому купцу по фамилии Тресков. Однако за пределами Франции камень пробыл не очень долго — Наполеой Бонапарт, пришедший к власти, счел его слишком ценным для французов. Он выкупил «Регент» и приказал своему ювелиру Мари-Этьенну Нито вправить его в эфес своей шпаги.

С именем этого ювелира связана следующая легенда. Якобы как-то раз генерал Бонапарт ехал верхом по Парижу, и вдруг его лошадь, чем-то испуганная, понесла. Молодой ювелир Нито, выскочив из своей лавки, схватил лошадь под уздцы и остановил ее. Потом, став императором, Наполеон назначил Нито своим личным ювелиром. С тех пор прошло немало лет, и основанный Нито ювелирный дом «Шоме» («Chaumet») превратился в одного из ведущих мировых производителей ювелирных украшений, в числе клиентов которого есть и августейшие особы, и миллиардеры, и популярные кинозвезды.

После падения Наполеона его вторая жена — Мария-Луиза Австрийская — вновь вывезла драгоценный камень из Франции. К счастью, ее справедливый родитель — император Франц из династии Габсбургов — все же принял решение вернуть реликвию французам.

Наполеон III, правивший в 1852–1870 годах, велел вправить «Регент» в диадему своей супруги Евгении, вышедшей за него замуж в 1853 году.

* * *

А в 1887 году бриллиант при распродаже сокровищ французской короны был выкуплен за 6 миллионов франков для Лувра, который в 1793 году был объявлен общедоступным музеем, а его коллекции — национальным достоянием.

В 1940 году «Регент» был спрятан от вторгшихся во Францию гитлеровцев в замке Шамбор, в мраморной панели камина. В настоящее время чудо-камень вновь находится в Лувре. Он выставлен в галерее Аполлона, где хранятся короны, кольца, шпаги и прочие реликвии, украшенные драгоценными камнями.

Размеры бриллианта составляют 30×20×19 миллиметров. «Регент» отличается необыкновенным блеском, ослепительной игрой и совершенством бриллиантовой огранки. Его точный вес равен 136,75 карата (27,35 г). Это крупнейший бриллиант из хранящихся в Луврском музее.

Бриллиант «Санси»

Этот знаменитый драгоценный камень также был привезен из Индии. Его история началась где-то в середине XI века (предположительно в 1064 году), когда он был найден купцом Джагаттунг на дне глубокого ущелья, кишащего змеями, которое называли Адамас, что в переводе означает «неодолимый» или «непобедимый»[18].

Спуск вниз был невозможен не только из-за отвесных скал, но и по религиозным поверьям. Тем не менее алмазы из ущелья добывали, причем весьма хитроумным способом. Обнаружив блестящий камень на дне ущелья, люди бросали вниз живого барана так, чтобы он упал на алмаз. Затем они терпеливо ждали, когда расплющенную от удара с большой высоты тушу барана обнаружит орел и поднимет ее на вершину горы. Там люди криками, камнями и палками отгоняли птицу и отбирали у нее алмаз, прилипший к высохшей крови бараньей туши…

Как гласит легенда, купцу посчастливилось именно таким образом заполучить алмаз редкой красоты — величиной с голубиное яйцо, без единой трещины, чистой воды, весом в 101,25 карата. Дойдя до ближайшего города, он обменял находку на двух молодых слонов, двенадцать необъезженных верблюдов и восемьдесят золотых монет. Так началась удивительная история этого драгоценного камня.

* * *

Потом алмазом владели султаны Центральной Индии Вира Ранджандра и Аджидраджандра. На протяжении жизни нескольких поколений драгоценный камень хранился в сокровищнице династии Гулямов, правившей до 1290 года. Последним его владельцем был Кутб-уд-Дин из династии Хилджи. У него алмаз пропал. По всей видимости, его украл его визирь, который исчез из дворца одновременно с драгоценным камнем. После этого несколько лет об алмазе ничего не было слышно.

Вновь он появился в 1325 году, когда какой-то купец, прибывший из чужих земель, продал его султану Мухаммед-бин-Туглаку из династии Туглаков.

Этот правитель как раз перенес свою столицу из Дели на юг, в город, названный Давлатабад (Обитель счастья). Там он построил себе дворец из позолоченных кирпичей, чем основательно опустошил казну. Чтобы хоть как-то справиться с финансовыми затруднениями, султан решил выпустить медные деньги. При этом его глашатаи объявили указ, который гарантировал, что медные деньги будут обеспечены золотом. Подданные султана сразу же припрятали все свои золотые и серебряные деньги, а медные стали чеканить самостоятельно, переплавляя на это медную посуду и прочую утварь. Деньги мгновенно обесценились. Султан же, стремясь сдержать свое обещание, обменял медные деньги на золото и этим полностью разорил государство…

Впрочем, есть и другой вариант, описывающий события того же периода. С 1325 года алмаз якобы находился у основателя династии Туглаков Гийяс-уд-Дина I, который весной того же года напал на Бенгалию. Пока султан был в походе, его сын Мухаммед-бин-Туглак перерыл все кладовые дворца в поисках легендарного алмаза, но не нашел его. От шейха он узнал, что султан увез алмаз с собой в качестве талисмана, который должен был обеспечить ему победу. В те времена верили в то, что, если воин будет носить на левой стороне в своем оружии алмаз, он никогда не будет убит.

Решив завладеть алмазом, Мухаммед-бин-Туглак устроил торжественную встречу своему отцу-победителю. Для этого была сооружена ротонда с тяжелым позолоченным куполом, опиравшимся, как зонт, на единственную опору — бамбуковый столб. В ротонде стоял роскошный золотой трон, украшенный множеством драгоценных камней. На фасадной части висели мечи и стяги, а тыльная сторона ротонды для прохлады была закрыта молодыми свежими пальмовыми листьями. Когда закончилась торжественная трапеза, сын спросил у отца разрешение устроить вокруг ротонды торжественное шествие слонов. Долго не кормленные по приказу коварного Мухаммеда слоны спокойно прошли возле передней части ротонды, но, когда обнаружили заднюю стенку из сочных пальмовых листьев, голод взял свое, и огромные животные, толкая друг друга, с жадностью набросились на них. Купол рухнул и насмерть придавил султана. Так его сын, убив одним выстрелом двух зайцев, завладел алмазом и стал правителем Индии. Он вставил его в серебряную подкову и до конца своих дней носил на груди в качестве талисмана.

Мухаммед-бин-Туглак правил до 1351 года.

Следующие сто с лишним лет алмаз попеременно принадлежал различным султанам, магараджам и шахам. Он побывал у четырех властителей династии Сайидов, а затем у султана Бахпола из свергнувшей в 1451 году Сайидов династии Лоди. Далее следы алмаза на Востоке теряются…

* * *

А в 50-х годах XV века индийский камень вдруг обнаружился у Карла Смелого, герцога Бургундского, сына Филиппа Доброго. Став его талисманом, он в 1475 году считался по величине первым в Европе.

В том же 1475 году фламандский ювелир, первый мастер в Европе, освоивший гранильное дело, произвел первую огранку этого алмаза — на 32 грани. При этом алмаз потерял в весе 48 каратов. Новый вес камня составил 53,33 карата (по другим сведениям, 53,5 карата), то есть чуть больше 11 граммов, но прежняя его овальная форма была сохранена. Ювелир за свою работу получил три тысячи золотых флоринов.

Герцог Бургундский был уверен, что камень защитит его в сражениях и непременно принесет ему счастье. Он приказал вставить бриллиант в свой шлем и оказался прав: в битве с наемниками-швейцарцами он сумел выиграть поединок у лучшего воина противника, ослепив его солнечным зайчиком от своего бриллианта. В результате и всю битву выиграли бургундцы, а владелец камня еще больше уверовал в магическую силу своего талисмана.

Однако 5 ноября 1477 года в битве при Нанси Карл Смелый потерпел страшное поражение и был убит во время бегства. Лицо герцога было потом настолько изуродовано дикими зверями, что лишь его личный врач смог узнать его по боевым шрамам на теле.

Труп герцога обобрали солдаты и, не зная истинной ценности украденного, продали бриллиант полковому священнику всего за один гульден. Капеллан, приняв бриллиант за осколок шлифованного венецианского стекла, перепродал его испанскому торговцу уже за три гульдена. Потом камень еще не раз сменил владельца, пока не попал к ювелиру, оценившему его по достоинству и продавшему его за очень большие деньги португальскому королю Альфонсу Африканскому. В свою очередь, тот, чтобы рассчитаться с долгами, продал камень за 100 000 франков богатому французу маркизу Николя д’Арле де Санси.

* * *

Маркиз де Санси приобрел бриллиант в 1594 году.

Этот человек родился в 1546 году. Он был сыном советника парламента Робера д’Арле. На службе у короля Генриха III он находился с 1589 года и через семь лет стал генерал-полковником наемных швейцарских войск. При короле Генрихе IV он стал дипломатом, долгое время работал в Англии, а потом был назначен управляющим финансами.

Блистательная карьера, которую сделал маркиз де Санси, многими приписывалась благотворному влиянию бриллианта. А в 1600 году маркиз продал камень 1енриху IV за 70 000 экю (11 666 ливров).

Людмила Третьякова в статье «Приговоренный к бессмертию» излагает события несколько иначе. Она пишет:

«Казалось, осев в ларце аристократа, „Санси“ мог рассчитывать на покой. Но не тут-то было. Его хозяин, запутавшись в долгах, продал реликвию своему коронованному другу — королю Франции Генриху III. Смерть последнего сделала хозяином бриллианта Генриха IV».

Тому камень был нужен для финансирования военных действий, и он решил заложить его ростовщикам. Согласно легенде, гонец, который должен был доставить камень, пропал без вести. Его сочли вором и объявили в розыск, но маркиз де Санси, убежденный в невиновности слуги, провел собственное расследование и разыскал труп несчастного. Выяснилось, что по дороге на него напали грабители. После этого маркиз настоял на том, чтобы тело верного слуги подверглось вскрытию, — и в его желудке был обнаружен бриллиант (этот человек, когда на него напали, успел его проглотить).

Так камень вернулся к своему хозяину. Потом Генрих IV долгое время носил бриллиант в качестве талисмана, но это ему не помогло (он был убит 14 мая 1610 года фанатиком Равайяком). Одним словом, талисман не уберег своего владельца. По некотором данным, и маркиз де Санси погиб на дуэли, но это не так — он умер 13 октября 1629 года в возрасте 83 лет.

На самом деле и к смерти Генриха IV бриллиант не имеет никакого отношения: в 1604 году он был продан английскому королю Якову I из династии Стюартов. Кстати сказать, именно с этого времени он и приобрел свое нынешнее имя — бриллиант «Санси». А в составленном в 1605 году каталоге драгоценностей Тауэра этот камень фигурирует следующим образом: «Великолепный бриллиант, ограненный, куплен у Санси».

В 1657 году Генриетта-Мария Французская, дочь Генриха IV и жена короля Англии и Шотландии Карла I из династии Стюартов, продала бриллиант кардиналу Мазарини. Так камень вернулся во Францию. По некоторым данным, кардинал Мазарини купил его за 25 000 фунтов.

Кардинал Мазарини умер 9 марта 1661 года, завещав бриллиант королю Людовику XIV.

При очередном переучете королевской сокровищницы в 1691 году камень уже был оценен в 600 000 ливров. Людовик XIV носил его в аграфе — нарядной застежке на шляпе. Впоследствии он был вставлен в корону французских королей. Ею венчали на престол Людовика XV и Людовика XVI.

Как известно, камень не спас Людовика XVI, закончившего жизнь на гильотине. Во время Великой французской революции камень, стоивший к тому времени уже миллион ливров, был похищен вместе с другими драгоценностями «кровопийц Бурбонов».

* * *

При Наполеоне Бонапарте похищенные сокровища были найдены. Все, кроме знаменитого бриллианта. Он бесследно исчез.

Великий корсиканец очень любил драгоценности, и он, конечно же, заинтересовался историей пропавшего бриллианта «Санси». Он вызвал к себе своего самого ловкого шпиона по прозвищу Блевуа, который владел практически всеми европейскими языками и, будучи непревзойденным актером-мистификатором, умел ловко перевоплощаться в кого угодно, в зависимости от того, что требовала ситуация. Получив задание, тот принял облик элегантной француженки и отправился в Вену, где, по слухам, продавался бриллиант, вроде бы похожий на «Санси».

Вернувшись из Австрии, Блевуа доложил Наполеону, что продававшийся там бриллиант весит меньше, чем «Санси», и имеет коричневатый оттенок, что резко снижало его достоинство. Вроде бы шпион съездил неудачно, но по ходу дела он сумел похитить стратегические карты австрийского генштаба, а Австрия в то время была главным противником Франции.

Получив бесценные карты, Наполеон с восторгом воскликнул:

— Проси, чего хочешь!

На это Блевуа ответил:

— Ваше величество, представьте меня к ордену Почетного легиона.

Наполеон нахмурился и резко заявил:

— Денег — сколько угодно, орден — никогда!

Известно, что потом он сказал своему маршалу Нею

фразу, которую долго повторяли и которая превратилась в афоризм: «Деньги есть деньги, орден есть орден, а шпион есть шпион».

В любом случае о местонахождении бриллианта «Санси» Наполеону не суждено было узнать. Сокровище обнаружило себя значительно позже, после его смерти.

* * *

В 1830 году по Парижу вдруг разнесся слух, что русский промышленник Павел Николаевич Демидов, миллионер и владелец уральских заводов, приобрел бриллиант «Санси» для своей жены. Правительство Франции, безрезультатно искавшее пропажу, предъявило ему судебный иск в том, что он приобрел краденую вещь, являющуюся государственным достоянием.

От Павла Николаевича отвернулось все приличное общество. И тут французов можно понять: бриллиант «Санси» давно обрел статус исторической королевской реликвии, передававшейся из одних высочайших рук в другие, а тут вдруг какой-то русский…

В ответ обвиняемый пригласил лучшего адвоката, и тот всеми дозволенными французскими законами средствами принялся оттягивать слушание дела. А потом в суд вдруг явилась сама герцогиня Беррийская и заявила, что бриллиант был куплен на законных основаниях. Надо сказать, это была дама исключительного положения — Мария-Каролина-Фердинанда-Луиза, дочь короля Сицилии Франциска I, вдова герцога Беррийского, она принадлежала к одной из ветвей династии Бурбонов. По ее словам, камень был в наследстве ее бабушки, которая якобы получила его в подарок от Людовика XVI, и она лично, чтобы избежать лишнего шума, продала его господину Демидову через подставное лицо за сумму, которую она называть не видит смысла…

По Парижу тут же поползли слухи о том, что версия о романтических отношениях бабушки герцогини с Людовиком XVI обошлась Демидову в 150 000 франков. Тем не менее он был оправдан.

Известно, что в 1836 году, сразу после свадьбы, П.Н. Демидов подарил бриллиант «Санси» своей жене Авроре Карловне Шернваль, дочери коменданта Выборга. А через четыре года миллионер умер.

* * *

Вторым браком Аврора Карловна была замужем за русским офицером Андреем Николаевичем Карамзиным, сыном известного историка Н.М. Карамзина.

Из Парижа, где Аврора Карловна жила со своим новым мужем, она писала своей сестре Алине:

«Ты не можешь себе представить тот удивительный эффект, который здесь производит мой „Санси“ и мое жемчужное ожерелье. Говорят даже, что некоторые дамы добиваются приглашения в дома, где я бываю, только для того, чтобы увидеть мои жемчуга. Андре уверял меня, что вчера на балу он все время знал, где я нахожусь, благодаря образовавшейся вокруг меня толпе и следовавшей за мною повсюду».

М.П. Рыжова в своей книге «Где ты, ослепительный „Санси“?» пишет:

«Вероятно, к этому времени относится следующий анекдот. На балу Аврора Карловна была со знаменитым бриллиантом на шее. Танцевать было очень тесно, и она побоялась, что тонкая цепочка может порваться, драгоценность упадет на пол и потеряется. Аврора Карловна попросила своего кавалера — графа Морни — позаботиться о драгоценности и оставить ее у себя до следующего дня. Граф любезно согласился. Аврора расстегнула цепочку, и граф спрятал „Санси“ в карман белого жилета.

Напрасно Карамзина ждала, что на другой день Морни явится с визитом и вернет драгоценность. Прошло несколько дней — о графе никакого слуха. Авроре стало страшно. Не следует ли напомнить ему? Но это было бы крайне неудобно. Наконец, однажды доложили о приходе графа. Сияя от радости, Аврора поспешила ему навстречу. „Граф, как любезно с вашей стороны, — произнесла успокоенная Аврора, — что вы пришли, чтобы вернуть мою драгоценность“. Морни, побледнев, отпрянул. Похолодев от ужаса, он инстинктивно поднес руку к карману жилета.

Граф совсем упустил из виду, что госпожа Карамзина доверила ему „Санси“. Забыв о всяком этикете, он повернулся и стремительно сбежал с лестницы. Бросился в свою карету, во весь опор помчался домой и позвал слугу. „Жилет, — запыхавшись, закричал он, — белый жилет, в котором я был на балу, дай мне его“. — „Но я отнес его сегодня утром прачке“, — заикаясь, произнес слуга. Морни казалось, что он задохнется. „Скорее, немедленно доставь его сюда“, — приказал он и в нескольких словах объяснил испуганному слуге, в чем дело. Смертельно перепуганный слуга примчался к прачке. Перед домом на тротуаре сидели маленькие дети прачки и с увлечением играли каким-то блестящим предметом, в отшлифованных поверхностях которого солнечные лучи преломлялись и сверкали всеми цветами радуги. Это был „Санси“».

* * *

В мае 1854 года А.Н. Карамзин погиб во время Русско-турецкой войны, и Аврора Карловна во второй раз осталась вдовой. А что же стало с бриллиантом? По одной из версий, она привезла свои драгоценности в Россию.

По некоторым данным, П.Н. Демидов в 1830 году купил камень за 80 000 фунтов через ювелира Мариона Бургиньона у парижского маклера Мана Фриделейна, которые, понятное дело, были лишь подставными лицами. Существует также версия, что в 1865 году его перепродали уже за 100 000 фунтов одному индийскому радже, который на следующий год реализовал его неизвестному покупателю.

Рустем Валаев в своей книге «Новеллы о драгоценных камнях» пишет:

«В доме Карамзиных уникальный бриллиант находился с 1846 по 1917 год, а затем след этого замечательного камня теряется. Известно лишь, что он не был вывезен за границу и остался в России».

Б. Артамонов в своей «Истории бриллианта „Санси“» полагает, что в настоящее время нет документальных подтверждений о местонахождении камня. По одной из версий, он якобы выставлялся на Всемирной выставке в Париже в 1867 году, а затем был приобретен семьей американского промышленника Уильяма Астора. Но кто представлял бриллиант на выставке и у кого лорд Астор купил его — неизвестно.

Известно лишь, что в 1978 году семейство Асторов продало камень Лувру за один миллион долларов. С тех пор знаменитый бриллиант можно увидеть в Галерее Аполлона Луврского музея.

В настоящее время существует также версия о том, что на одном из аукционов бриллиант купил представитель ювелирного дома «Картье», а потом он перешел к Элизабет Тейлор…

Во всяком случае, М.П. Рыжова пишет:

«В 1969 году безымянный бриллиант, вделанный в кольцо, по сообщению американской печати, продавался с аукциона в нью-йоркской галерее Паркер-Бенета. На аукционе „скрестили шпаги“ Жаклин Кеннеди — в то время жена греческого судовладельца Аристотеля Онассиса — и голливудская кинозвезда Элизабет Тейлор. Однако камень был приобретен Робертом Кенмором — коммерсантом, представляющим интересы американского ювелирного дома „Картье“. Таким образом, бриллиант перешел от Кенмора к Картье, а от него к… Элизабет Тейлор».

Помимо этого, существует еще несколько версий о последнем местонахождении бриллианта «Санси». В частности, утверждается, что Аврора Карловна Шернваль-Демидова-Карамзина скончалась в 1902 году, а она была женщиной с достоинством и вряд ли могла продать фамильную драгоценность, столь дорогую ей как память о покойном супруге. Скорее всего, она завещала бриллиант одной из своих самых близких родственниц. Этим лицом вполне могла быть ее внучка — Аврора Павловна Карагеоргиевич, родившаяся в 1873 году у Павла Павловича Демидова (сына Павла Николаевича и Авроры Карловны).

Павел Павлович Демидов получил от отца колоссальное состояние. Кроме уральских заводов в России, ему принадлежали многочисленные виллы и дворцы за границей. У него от двух браков было шестеро детей, то есть у Авроры Карловны было три внука и три внучки. Одну из внучек в честь бабушки назвали Авророй, и она вышла замуж за сербского принца Арсения Карагеоргиевича — офицера русской армии.

Известно, что сын Авроры-внучки (а она умерла в 1904 году) — Павел Югославский — в 1969 году продал роскошную виллу Демидовых в Италии, а ее ценности пошли с молотка. Именно в это время и проходил аукцион в Нью-Йорке. Отсюда, кстати, и идет версия о том, что бриллиант «Санси» попал к Элизабет Тейлор.

По еще одной версии, бриллиант остался в семье принца Павла Югославского и его наследников.

Как все было на самом деле, никто не знает. Пока не знает…

Как бы то ни было, Людмила Третьякова подводит прекрасный итог многочисленным историям о мытарствах бриллианта «Санси»:

«Остается в силе версия в пользу того, что реликвия французской короны и гордость российских промышленников убереглась от участи лота в аукционном ажиотаже и по-прежнему хранится у потомков Авроры Демидовой-Карамзиной. Как знать… Одно несомненно — когда-нибудь „Санси“ снова даст о себе знать. Это для человека время имеет значение. Для такого камня век-другой — просто пустяк. Ведь он — бессмертен…»

Бриллиант Хоупа, или «Голубой француз»

Бриллиант Хоупа, названный так по имени своего владельца — британского аристократа Генри Хоупа, в чьем распоряжении он был, согласно документам 1839 года, — это редкий по чистоте, весу и огранке камень, экспонировавшийся на Всемирных выставках 1851 и 1855 годов в Париже и Лондоне. Уже тогда возникло подозрение, что этот камень был получен при переогранке так называемого Голубого алмаза французской короны. В настоящее время это предположение получило научное подтверждение.

Голубой алмаз французской короны, называемый иногда «Голубым французом», или Голубым алмазом Тавернье, — это драгоценный камень короля Людовика XIV. История этого камня овеяна легендами.

Он был привезен из Индии в 1668 или в 1669 году знаменитым охотником за драгоценностями Жаном-Батистом Тавернье (1605–1689). Тот приобрел его где-то недалеко от Голконды (около нынешнего Хайдарабада, штат Андхра-Прадеш). Считается, что алмаз Тавернье был добыт в Коллурских копях и одно время украшал статую индийской богини Ситы, но эта версия не имеет документальных подтверждений.

Как бы то ни было, в Европе Голубой алмаз появился в конце 60-х годов XVII века. Тогда он весил 112 каратов (по современным меркам — 115,16 карата) и был размером с мячик для игры в гольф, то есть почти втрое больше своих теперешних размеров.

* * *

Жан-Батист Тавернье родился в Париже в семье торговцев-протестантов, выходцев из Антверпена. К шестнадцати годам он уже объехал по торговым делам все прилегавшие к Франции страны. Поступив на службу к имперскому наместнику Венгрии, юный Тавернье участвовал в боевых действиях против турок. Затем он состоял на службе у мантуанских герцогов из дома Гонзага.

В 30-е годы XVII века Жан-Батист задумал повидать Восток, для чего в компании трех миссионеров отплыл в сторону Стамбула. Потом он проехал через Эрзерум и Ереван к иранскому городу Исфахану, что в 340 километрах к югу от Тегерана, а откуда в 1633 году вернулся через Багдад и сирийскую крепость Алеппо в Париж. По возвращении он поступил на службу к герцогу Гастону Орлеанскому.

В сентябре 1638 года Тавернье вновь отправился на Восток. Достигнув Персии, он поехал еще дальше — в Индию, где посетил двор Шах-Джахана, правителя империи Великий Моголов, обессмертившего свое имя постройкой Тадж-Махала, и знаменитую своими алмазными копями Голконду. Тавернье скупал у местных князей бриллианты с тем, чтобы перепродать их со значительной прибылью в Европе. Именно он привез в Европу знаменитый Голубой алмаз.

Впоследствии он четырежды наведывался в Индию с целью скупки драгоценных камней: в 1651–1655, 1657–1662,1664—1668 годах. Наиболее известно из этих путешествий второе, во время которого он достиг берегов Явы, а в Европу вернулся, обогнув мыс Доброй Надежды.

Торгово-посредническая деятельность Тавернье была весьма прибыльна. Он был представлен Людовику XIV, и ему был присвоен дворянский титул. Женившись на дочери парижского ювелира, Тавернье отошел от странствий и принялся за написание мемуаров, содержащих, помимо прочего, описания Японии и Вьетнама по воспоминаниям брата и других путешественников.

На закате жизни Жан-Батист Тавернье, которому уже было за восемьдесят, по причинам, которые до сих пор вызывают споры среди историков, вдруг оставил Париж и выехал в Копенгаген, намереваясь оттуда проехать в Персию. Однако в 1689 году, проезжая через Москву, он умер. Точно это неизвестно, но, по всей видимости, в Москве он и был похоронен.

* * *

Считается, что в декабре 1668 года Тавернье вернулся во Францию с большим количеством крупных алмазов, среди которых и находился Голубой алмаз. В 1669 году он продал его Жану Пито, ювелиру короля Людовика XIV, а тот изготовил из него несколько меньших по размеру камней, усилив их естественный блеск. Один из них, кстати сказать, некогда украшал перстень императрицы Марии Федоровны (второй супруги императора Павла I, матери Александра I и Николая I), а ныне хранится в Алмазном фонде Государственной Оружейной палаты Московского Кремля.

Другой камень имел вес 69 каратов. Именно он в 1671 году фигурировал в описи королевских сокровищ, составленной Кольбером, как Голубой алмаз французской короны, или «Голубой француз». Король Людовик XIV носил камень, вправленный в золотой кулон, на шее, украшая им свой галстук, а при Людовике XV он входил в комплект королевской подвески с орденом Золотого Руна, изготовленный ювелиром Пьером-Андре Жакеменом (в 1791 году этот комплект был оценен в 413 000 ливров).

Первоначально «Голубой француз» был огранен в форме сердца, а позже ему придали форму более традиционной подушечки.

В 1774 году, став королем, Людовик XVI подарил драгоценный камень своей жене Марии-Антуанетте…

* * *

А потом началась Великая французская революция. Ночью 20 июня 1791 года король с женой и детьми попытался бежать из Парижа, но был узнан и схвачен. Вскоре и король, и королева сложили головы на гильотине, а в сентябре 1792 года «Голубой француз» был похищен…

На этом официальная история камня обрывается, и о его дальнейшей судьбе существует множество догадок.

Как бы то ни было, камень вдруг «всплыл» в Лондоне в 1812 году. Во всяком случае, это был камень, поразительно напоминавший «Голубого француза». Однако продать такой известный в Европе драгоценный камень было невозможно, и у его похитителя оставался единственно возможный путь сбыть его — повторная огранка. И она была сделана одним лондонским ювелиром. После нее размер камня составил всего 45,52 карата (9,1 г).

Несмотря на то что документальных подтверждений тому не было, специалисты сошлись во мнении, что новый камень — это прямой потомок знаменитого «Голубого француза». Его в 1830 году купил за 18 000 фунтов стерлингов английский банкир и собиратель драгоценных камней Генри Хоуп (1774–1839). С тех пор этот роковой камень стал называться бриллиантом Хоупа.

Согласно легенде, камень приносил несчастье его владельцу. В самом деле все, кто владел им, либо были убиты, либо погибли при весьма странных обстоятельствах: привезший его в Европу Жан-Батист Тавернье умер в Москве (согласно одной из версий, он был растерзан бродячими собаками); Людовик XIV, танцуя, наступил на ржавый гвоздь и умер от гангрены; Людовик XV после интрижки с дочерью одного столяра вдруг покрылся какой-то сыпью и через несколько дней умер; Людовик XVI и его супруга Мария-Антуанетта были гильотинированы; банкир Генри Хоуп умер от неизвестной болезни; его сын был отравлен; внук банкира потерял все свое состояние…

В 1901 году бриллиант Хоупа был приобретен у наследников банкира за 33 000 фунтов неким Саймоном Фрэнкелем. Тот вскоре разорился, и камень перешел к французскому дельцу Жаку Коло, который вскоре сошел с ума и покончил с собой. Потом зловещий камень оказался у русского князя Ивана Корытковского, который подарил его французской танцовщице Ледю из парижского театра «Фоли-Бержер». Уже на следующий день он застрелил ее в припадке ревности, а сам вскоре погиб в результате покушения. После этого камень оказался у греческого ювелира Симона Монтрадаса, который через несколько месяцев вместе с женой и ребенком упал на машине в пропасть. Султан Абдул Гамид II, который незадолго до этой трагедии купил у грека камень, подарил его своей любимой жене Салме, которая вскоре погибла от рук подосланных убийц. А сам султан был низложен и изгнан из страны…

В 1911 году камень был приобретен американским миллиардером Эдвардом Маклином для своей супруги Эвелин Уолш. Та считала себя человеком без предрассудков и даже бравировала тем, что владеет «несчастливым бриллиантом». Жизнь ее тем не менее сложилась трагически: муж, оказавшийся алкоголиком, закончил свои дни в психиатрической лечебнице, девятилетний сын погиб под колесами автомобиля, потом в возрасте 25 лет, наглотавшись снотворного, умерла и ее дочь. Это окончательно сломило «железную» бизнес-леди, и она скончалась годом позже…

Следующие достоверные сведения об этом бриллианте датируются 1947 годом, когда после кончины Эвелин Уолш-Маклин камень по завещанию достался ее внучке Майми Рейнольдс, которая вскоре погибла при весьма загадочных обстоятельствах…

В апреле 1949 года камень приобрел на торгах за 1,5 миллиона долларов нью-йоркский ювелир Гарри Уинстон (1896–1978). Он проявил абсолютное безразличие к дурной славе камня, считая это «бессмыслицей, вздором и нагромождением злополучных случайностей». Как бы то ни было, он оказался единственным, кто не пострадал от проклятия бриллианта. В 1958 году он подарил бриллиант Музею естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне. Там в Галерее самоцветов он хранится и поныне — в особом сейфе, за бронированным стеклом толщиной 2,5 сантиметра. Приблизительная стоимость камня составляет ныне 200–250 миллионов долларов.

Глава одиннадцатая. Посмертная маска Наполеона

Вот уже почти два века в так называемых «наполеоновских кругах» ходит интересная и практически никак документально не обоснованная легенда, связанная с кончиной великого императора. Существует предание о бегстве Наполеона с острова Святой Елены, организованном тайной бонапартистской организацией и основанном на подмене Наполеона чрезвычайно похожим на него человеком-двойником. Утверждается даже, что этим человеком был бывший капрал Великой армии Франсуа-Эжен Робо, который якобы и умер на острове Святой Елены 5 мая 1821 года.

По слухам, с самого начала своего правления Наполеон отдал приказ искать своих двойников по всей Европе. В результате разыскали четверых. Впоследствии их судьба сложилась по-разному: с одним вскоре приключилось несчастье (он упал с лошади и стал ни на что не годным калекой); второй оказался слабоумным; третий долгое время тайно сопровождал императора и якобы даже находился вместе с ним во время ссылки на острове Эльба, но вскоре был убит при невыясненных обстоятельствах. Судьба четвертого двойника императора — Франсуа-Эжена Робо — наиболее интересна и загадочна.

Как известно, после поражения при Ватерлоо Наполеон отрекся от престола и был сослан на далекий остров Святой Елены. Ставший же никому не нужным капрал Робо вернулся в свой дом в деревне Балейкур.

Тихая провинциальная жизнь текла вяло и однообразно. Но вдруг, в 1818 году, в Балейкуре произошло нечто весьма необычное: к деревенскому дому Робо подъехала роскошная карета, из тех, что нечасто случалось увидеть в тех краях (может, потому она и запомнилась многим). Кто находился в этой карете за задернутой занавеской окном — неизвестно. Известно лишь, что карета простояла у дома не меньше двух часов. Хозяин дома потом рассказывал соседям, что приезжавший к нему человек сначала хотел купить у него кроликов, потом долго уговаривал его поохотиться вместе, но он якобы не согласился. Через несколько дней Робо исчез из деревни вместе со своей сестрой.

Позднее власти спохватились и принялись разыскивать бывшего двойника императора. В конце концов они нашли только его сестру, которая жила в городе Нанте, причем в непонятно откуда взявшейся роскоши. Она заявила, будто деньги дал ей брат, который отправился в далекую поездку, а куда именно, она не знает. Вроде бы «нанялся в матросы и ушел в море, плавает где-то…».

Впоследствии Робо так нигде больше и не объявился…

* * *

Именно таким образом и строилась легенда о том, что Наполеону удалось бежать с острова Святой Елены, оставив вместо себя двойника (предположительно именно Франсуа-Эжена Робо).

Во всяком случае, двоюродный дядя Наполеона кардинал Жозеф Феш и мать императора Летиция осенью 1818 года и в 1819 году действительно были, как это ни странно, уверены, что узник острова Святой Елены сумел спастись бегством. Именно поэтому они отвергли возможность направить к Наполеону первоклассных медиков, что было связано с немалыми расходами, и послали взамен лишь молодого доктора Франческо Антоммарки, про которого историк Жорж Ленотр написал так:

«Если кто и не был создан для славы, так это Антоммарки — обыкновенный коновал, который в 1818 году занимался лишь тем, что вскрывал трупы в морге».

Историк Ален Деко недоумевает:

«Здесь произошла странная, нелепая и необъяснимая история — ни Феш, ни Летиция палец о палец не ударили, чтобы подобрать достойных кандидатов для выполнения такой ответственной миссии: ведь речь шла о физическом и душевном здоровье не кого-нибудь, а самого императора, пусть бывшего. На самом же деле все произошло как раз наоборот! На Святую Елену был отправлен первый, кто подвернулся под руку».

Объяснение тут может быть лишь одно: они, конечно же, не хотели тратиться на лечение какого-то двойника, подменившего Наполеона. Как утверждает Ален Деко, «государыня матушка и Феш считали, что Наполеона на Святой Елене уже не было».

Послушаем теперь другие доводы сторонников этой теории, например Томаса Уиллера, автора книги «Кто покоится здесь. Новое исследование о последних годах Наполеона».

Автор этой книги подчеркивает, что у Наполеона уже имелся опыт незаметного исчезновения с острова — побег в феврале 1815 года с Эльбы. Подготовка к этому бегству включала использование приемов, позволивших обмануть вражеских лазутчиков, которых подсылал к Наполеону британский комиссар Эльбы сэр Нейл Кэмпбелл. То же самое делал и губернатор острова Святой Елены генерал Хадсон Лоу, просто помешанный на шпионаже.

Поскольку секреты приготовления к бегству с Эльбы так и не были раскрыты, их повторили на Святой Елене. Трудно поверить, что такой человек, как Наполеон, был готов смириться со своей участью. Он решил покинуть остров, но так, чтобы тюремщики и после его бегства не заподозрили об этом. Наполеон совершенно сознательно обострял отношения с английским губернатором и его чиновниками, разыгрывая сцены гнева, с тем, чтобы держать своих стражников подальше от Лонгвуда. Поскольку вся переписка Наполеона и его приближенных просматривалась сначала самим Хадсоном Лоу, а потом и в Лондоне, пленники начиная с 1816 года прибегали к посылке тайных курьеров.

Бонапартисты не раз делали попытки организовать бегство Наполеона. Одну из них, в частности, предприняла его бывшая египетская любовница Полина Фурес, которой после разрыва Наполеон нашел нового богатого мужа — отставного офицера Анри де Раншу, тут же сделанного консулом в Сантандере (Испания), а затем в Готенбурге (Швеция).

Графиня де Раншу (как стала именовать себя Полина) в 1816 году приехала в Рио-де-Жанейро со своим любовником Жаном-Огюстом Белларом и купила там корабль, предназначавшийся для спасения Наполеона. Несмотря на неудачу этой попытки, Полина еще долгое время продолжала действовать вместе с другими бонапартистами в Бразилии и умерла 18 марта 1869 года, пережив Наполеона почти на полвека.

Наполеон получил от своих сторонников еще несколько предложений о побеге (широко известен, например, предлагавшийся вариант спасения на подводной лодке Фултона). Но он неизменно отвергал их. Не потому ли, что имел в запасе другой, более надежный вариант?

Воспоминания приближенных Наполеона о жизни в Лонгвуде весьма тенденциозны, а мемуары англичан передавали лишь ходившие слухи, поскольку к бывшему императору изредка приглашали лишь отдельных лиц — врачей, художников или путешественников, ненадолго приезжавших на остров.

Никто из посторонних, посетивших Наполеона с 1818 по 1821 год, не был знаком с ним в прежние времена. Никто из англичан с осени 1818 года не видел вблизи знаменитого пленника.

* * *

Но вернемся к таинственному исчезновению Франсуа-Эжена Робо, ведь эта легенда, тщательно исследованная проживающим в Лондоне журналистом-историком А.А. Горбовским, должна иметь продолжение.

Вскоре после исчезновения Робо в итальянском городе Вероне было замечено появление некоего француза Ревара, открывшего вместе со своим компаньоном небольшой магазин. Именно благодаря этому компаньону, купцу Петруччи, о господине Реваре в памяти потомков остался достаточно заметный след.

А тем временем знаменитый пленник на острове Святой Елены вдруг стал очень забывчив и начал путать в рассказах очевидные факты из своей прежней жизни. И его почерк неожиданно сильно изменился, а сам он сделался весьма тучным и неуклюжим. Официальные власти приписали это воздействию не слишком комфортных условий заключения на богом забытом острове.

Поведение приезжего француза Ревара в Вероне также было весьма странным: он редко показывался в своем магазине, а на улицу вообще почти не выходил. При этом все соседи заметили, что он был очень похож на портреты Наполеона, и дали ему прозвище Император. Сам Ревар отзывался на такое обращение лишь сдержанной улыбкой. Что касается коммерции, то, по словам Петруччи, его компаньон не имел к ней ни малейшего таланта. Когда оказывалось, что очередное начинание приносит ему лишь убыток, это его нисколько не огорчало. К деньгам он был, похоже, безразличен, и оставалось гадать, почему он выбрал именно этот род занятий.

Так продолжалось несколько лет. 5 мая 1821 года на острове Святой Елены официально скончался Наполеон Бонапарт. А 23 сентября 1823 года похожий на него как две капли воды владелец магазина Ревар бросил все и навсегда покинул Верону. Произошло это при весьма странных обстоятельствах. В полдень в дверь магазина, где оба компаньона находились в тот час, постучал посыльный. Убедившись, что перед ним именно господин Ревар, он вручил ему скрепленное сургучовой печатью письмо. Прочтя его, Ревар взволнованно сообщил Петруччи, что неотложные обстоятельства вынуждают его уехать, и отправился домой собираться в дорогу.

Часа через два он вернулся налегке, без багажа. Карета, в которой прибыл посыльный, все еще ждала его у крыльца. Прощаясь, Ревар оставил своему компаньону конверт: если через три месяца он почему-либо не вернется, Петруччи должен был доставить письмо по назначению.

Когда стук кареты по каменной мостовой затих, Петруччи взглянул на конверт. На нем было начертано: «Его Величеству Королю Франции».

Ни три месяца спустя, ни вообще когда-либо господин Ревар в Верону не возвратился. Следуя данному обещанию, Петруччи отправился в Париж и передал письмо королю Франции. За хлопоты свои он был вознагражден, причем необъяснимо щедро. Что касается пребывания при французском дворе, то Петруччи о нем предпочел умолчать. И молчал почти тридцать лет.

А по их прошествии Петруччи неожиданно явился к должностным лицам Вероны и сделал чрезвычайно важное заявление, подтвержденное клятвой. Каждое слово его было зафиксировано писарем, и под документом, как и положено, расписались сам Петруччи, должностные лица и свидетели. Последней фразой в документе было утверждение, что компаньоном Петруччи в течение пяти лет был не кто иной, как Наполеон Бонапарт.

* * *

Что стало с Реваром-Наполеоном после того, как он покинул Верону, с достоверностью сказать невозможно. Правда, некоторые биографы императора связывают это исчезновение с инцидентом в Шёнбруннском замке в пригороде Вены в ночь на 4 сентября все того же 1823 года.

Часовой, охранявший замок, где в это время умирал от скарлатины сын Наполеона, застрелил ночью какого-то незнакомца, пытавшегося перелезть через каменную дворцовую ограду. Когда представители властей осмотрели труп убитого, у которого не было обнаружено никаких документов, полиция немедленно оцепила замок. Зачем? Никаких объяснений не последовало.

По настоятельной просьбе бывшей императрицы Марии-Луизы тело убитого незнакомца похоронили на территории замка рядом с тем местом, которое было предназначено для погребения жены и сына Наполеона. Этот интригующий рассказ с некоторыми вариациями был не раз использован в литературе.

Франсуа-Эжену Робо повезло больше: его смерть, похоже, не была насильственной. По версии А.А. Горбовского, в церковной книге его родной деревни сохранилась запись: «Франсуа-Эжен Робо родился в этой деревне в 1771 году.

Умер на острове Святой Елены». Дата смерти, однако, была стерта. Единственной причиной, почему кто-то счел нужным проделать это, может быть совпадение этой даты с днем смерти Наполеона, считает А.А. Горбовский.

Понятно, что этой красивой легенде нет и не может быть никаких официальных подтверждений. Есть только косвенные факты, которые мы и попытаемся проанализировать.

Если ничего этого не было и в 1821 году на острове Святой Елены умер настоящий Наполеон Бонапарт, то как тогда можно объяснить тот факт, что в 1817–1818 годах остров под разными предлогами покинули многие приближенные императора: секретарь Эмманюэль де Лас Каз, генерал Гаспар Гурго, потом сразу шестеро слуг, а также слуги приближенных Наполеона? Известно, что к середине 1819 года в Лонгвуде осталась только половина из живших там ранее французов.

Кроме того, некоторые биографы Наполеона цитируют письмо жены генерала Анри-Грасьена Бертрана, который был одним из сподвижников императора в годы его славы и вместе с женой сопровождал его в изгнании. Датируется это письмо 25 августа 1818 года (напомним еще раз, что, по общепринятой версии, Наполеон скончался в 1821 году). В письме есть странная фраза: «Победа, победа! Наполеон покинул остров». И все. Ни комментариев, ни пояснений. Тот, кому было адресовано письмо, в пояснениях, видимо, не нуждался.

А незадолго до того, как это странное письмо было написано, вблизи острова появился и стал на рейд быстроходный американский парусник, что вызвало большую тревогу у англичан. Дело не только в том, что само появление парусника вызвало их подозрение, но и в том, что в случае каких-то осложнений ни один из бывших поблизости английских кораблей не смог бы угнаться за американцем.

Вполне вероятно, что на этом корабле на остров прибыл двойник Робо и уплыл сам Наполеон.

Но двойник (таково уж его предназначение) должен был умереть. Это было важно как для самой «наполеоновской легенды», так и для спасения участников побега от жестоких преследований. Сам Наполеон, уехав, как предполагается, в Верону, продолжал поддерживать связь с Робо и, вероятно, прислал свое подлинное завещание (оно ведь было «написано» на острове Святой Елены в присутствии одного только адъютанта Шарля-Тристана Монтолона).

Версия о подмене Наполеона на Робо не подтверждена никакими доказательствами. Все документальные свидетельства, которые приводились ее приверженцами, например запись в архиве деревни Балейкур, департамент Мёз, на родине Франсуа-Эжена Робо, о том, что тот умер на острове Святой Елены, при проверке оказались вымыслом.

Легенда страдает и явными противоречиями. Робо, в частности, уехал из Балейкура в конце 1818 года, между тем болезнь, которая свела в могилу Наполеона, обнаружилась еще за год до этого, в октябре 1817 года. Да и бумаги, которые писал и диктовал Наполеон в последние годы и даже месяцы жизни, свидетельствовали о знании сотен вещей, множестве подробностей, деталей, которые могли быть известны только императору, а никак не его двойнику.

Кроме того, в 1823 году Наполеон достиг бы 54-летнего возраста, и вряд ли этот тучный и не отличавшийся атлетическими данными человек мог бы перелезать ночью через высокий каменный забор, окружавший Шёнбруннский замок.

* * *

Но все же главным аргументом, подтверждающим версию о том, что в 1821 году на острове Святой Елены был захоронен не Наполеон, а кто-то другой, является гипотеза французского историка Жоржа Ретиф де ля Бретонна, развитая в последние годы исследователем наполеоновской эпохи Брюно Руа-Анри.

Суть этой гипотезы, сделанной Ретифом де ля Бретонном в 1969 году в книге «Англичане, верните нам Наполеона», состоит в том, что англичане якобы подменили тело умершего Наполеона или того, кто выдавал себя за Наполеона, трупом бывшего домоправителя императора Франческо Киприани. В 1818 году этот корсиканец был уличен в шпионаже в пользу англичан и исчез при таинственных обстоятельствах. Во всяком случае, его могила на острове так и не была обнаружена. По мнению французского историка, в 1840 году в Париж были торжественно перенесены именно останки этого самого Киприани, а не Наполеона (от себя добавим: или того, кто выдавал себя за Наполеона).

В подтверждение своей гипотезы Ретиф де ля Бретонн приводит несколько доводов, важнейшими из которых являются отсутствие в 1840 году некоторых элементов униформы и наград покойного по сравнению с тем, что у него было в 1821 году. В частности, указывается на отсутствие одного из орденов, перечислявшихся камердинером Маршаном, и шпор, которых не увидел ни один из участников эксгумации в 1840 году, хотя в 1821 году они были.

В «Мемуарах» Маршана четко сказано, что на императоре была «зеленая униформа с красной отделкой гвардейских егерей, украшенная орденами Почетного легиона, орденом Железной короны, орденом Воссоединения, знаком Большого орла и лентой Почетного легиона». В 1840 году ордена Воссоединения на мундире покойного не было. Тот же Маршан отмечает, что на Наполеоне были «сапоги для верховой езды», то есть со шпорами. Также на наличие шпор указывает и генерал Бертран. В 1840 году сапоги были уже без шпор. Кроме того, положение вышеописанных знаков отличия, упомянутых всегда точным генералом Бертраном, было существенно нарушено.

Брюно Руа-Анри, продолжающий дело Ретифа де ля Бретонна, также уверен, что в Доме инвалидов в центре Парижа торжественно покоится не Наполеон. Доказательствам этого полностью посвящена его книга «Тайна эксгумации 1840 года», вышедшая в Париже в 2000 году.

Доводом Брюно Руа-Анри, дополняющим вышеперечисленные доводы, является анализ положения коленей императора при эксгумации. Они были чуть согнуты якобы для того, чтобы поместить тело в узкий гроб. Но гроб имел длину 1,78 метра, а рост Наполеона составлял 1,68 метра, то есть никакой необходимости сгибать колени не было! Остававшиеся десять сантиметров, даже если оставить четыре сантиметра на высоту каблуков, вполне позволяли телу императора лежать, вытянувшись во весь рост. И он лежал во весь рост в 1821 году, и никто из свидетелей захоронения ни разу не отмечал подобной проблемы.

Довод о том, что колени покойного могли согнуться сами при неосторожной переноске гроба английскими гренадерами, не выдерживает критики: император умер 5 мая, а гроб переносили для погребения 9 мая, то есть через четыре дня.

Еще один важный момент: по свидетельствам доктора Франческо Антоммарки и губернатора острова Хадсона Лоу, серебряные сосуды, содержащие сердце и желудок императора, в 1821 году были помещены по краям гроба (свободное место позволяло сделать это), а в 1840 году при эксгумации они были обнаружены под согнутыми коленями покойного, который при этом оказался немного выше ростом.

Также в 1840 году не было обнаружено шелковых чулок на ногах покойного, которые, по свидетельству того же Маршана, были надеты на ноги императора под сапоги. Не могли же они исчезнуть сами по себе?

* * *

И наконец, императорская посмертная гипсовая маска, сделанная доктором Антоммарки. Чья же она на самом деле?

Брюно Руа-Анри утверждает, что она фальшивая, ибо содержит темные волоски от примерно трехдневной щетины (3–5 миллиметра), в то время как Наполеон был тщательно выбрит.

В музее Лозанны (Швейцария) выставлены на всеобщее обозрение посмертная маска Наполеона и локон его волос. Маска в 1848 году была передана музею Жаном-Абрахамом Новерра, одним из слуг императора на острове Святой Елены, которого тот называл «своим швейцарским медведем» и которому перед смертью отдал на хранение предметы своего обихода. Локон волос якобы был сострижен после кончины Наполеона и, как и маска, тоже попал в руки Новерра, который, в свою очередь, передал его лозаннскому ювелиру Марку Жели (когда-то он работал в Париже в ювелирной мастерской Наполеона, и именно этим объясняется столь великодушный жест со стороны бывшего слуги). В музей локон попал в 1901 году от родственника Жели.

Журналисты швейцарской газеты «Matin», проведя собственное расследование, выяснили, что существует еще одна прядь, до недавнего времени хранившаяся за семью печатями у жителя Лозанны Эдгара Новерра, потомка Жана-Абрахама Новерра. Результаты сравнения волос были ошеломляющими. Локоны оказались совершенно разными: первый был светло-русый, тонкий и шелковистый, как у ребенка, второй — черный и густой. И какой из них настоящий?

Ученые могут до бесконечности спорить о причинах смерти Наполеона, анализируя процентное содержание мышьяка в его волосах, но все это не будет иметь никакого смысла до тех пор, пока не будет точно установлено: какой из локонов был срезан в 1821 году у умершего Наполеона и был ли это на самом деле Наполеон?

Относительно посмертной маски Брюно Руа-Анри, например, уверен, что она принадлежит не императору, а, возможно, Франческо Киприани, также корсиканцу, очень похожему на Наполеона Бонапарта времен Итальянской кампании и экспедиции в Египет.

Остановимся на этом подробнее. Как известно, существует множество так называемых посмертных гипсовых масок Наполеона. Но действительно посмертной была только одна, сделанная доктором Антоммарки непосредственно на острове Святой Елены. Слепок головы императора был им сделан 7 мая 1821 года в четыре часа вечера в присутствии британского военного медика Фрэнсиса Бартона, из глины плохого качества, найденной на острове. Отпечаток маски из гипса состоял из трех частей: первая часть включала в себя непосредственно слепок лица, вторая — подбородка и шеи, третья — верхней части лба, а также верхней и задней частей черепа.

8 мая выяснилось, что первая часть маски куда-то пропала. Есть предположение, что она была похищена мадам Бертран, женой генерала Бертрана, а затем передана доктору Антоммарки. Бартон же покинул остров лишь с двумя оставшимися частями маски.

Оставшийся на острове Франческо Антоммарки попробовал на базе имевшейся у него части восстановить маску полностью, используя для этого предсмертные рисунки, сделанные английским художником Рубиджем.

Именно эта маска и признана сейчас наиболее достоверной, так как все остальные являются либо ее копиями, либо самодеятельными реконструкциями. Именно она и выставлена в Париже в музее Дома инвалидов.

Но в этой истории есть много непонятного.

Во-первых, как утверждает Брюно Руа-Анри, доктор Антоммарки «существенно приукрасил лицевую часть маски, продавая ее копии налево и направо».

Во-вторых, а кто, собственно, доказал, что эта пусть даже приукрашенная маска является маской самого Наполеона? Известно, что все присутствовавшие при кончине императора отмечали, что в первые часы после смерти тот выглядел помолодевшим. Тот же Бертран, в частности, писал:

«В восемь часов стали готовиться делать гипсовую маску императора, но под руками не оказалось всего необходимого. Император казался моложе, чем он был на самом деле: казалось, что ему не более сорока лет. К четырем часам вечера он уже выглядел старше своих лет».

Описанное Бертраном относится к вечеру б мая. А ровно через сутки Бертран констатировал:

«В четыре часа вечера была сделана гипсовая маска императора, который уже был полностью обезображен и издавал неприятный запах».

Как в таких обстоятельствах можно утверждать, что дошедшая до наших дней маска является маской именно Наполеона, ведь она представляет собой лицо относительно молодого человека, а не шестидесятилетнего больного старика?

В-третьих, согласно доктору Антоммарки, размер головы Наполеона составлял 56,20 сантиметра. Но, по данным Констана, слуги Наполеона, работавшего у него четырнадцать лет и отвечавшего за пошив шляп, размер головы императора составлял 59,65 сантиметра!

Короче говоря, мы, возможно, так никогда и не узнаем, чья же маска выставляется в музеях как маска императора (Франсуа-Эжена Робо, Франческо Киприани или кого-то другого), но то, что она не является маской императора, — это, похоже, является свершившимся фактом. Точно так же мы, похоже, никогда не узнаем, кто покоится в Доме инвалидов в Париже — Наполеон или кто-то из его двойников.

Во всяком случае, когда историк Брюно Руа-Анри обратился к правительству Франции с предложением вскрыть саркофаг Наполеона и подвергнуть его останки генетическому анализу, военное министерство, которому ныне подведомствен Дом инвалидов, отказало ему под тем предлогом, что его сомнения якобы недостаточно обоснованы.

Без сомнения, споры на эту тему будут вспыхивать еще не раз. А пока лишь отметим, что окружение Наполеона на острове Святой Елены потребовало написать на надгробной плите только его грозное имя. Британский губернатор острова генерал Хадсон Лоу воспротивился этому, ведь для него речь шла о корсиканском чудовище, о безродном самозванце, пусть его власть и простиралась от Мадрида до Амстердама и от Неаполя до Гамбурга. Он настаивал на том, чтобы написать: «Здесь покоится Наполеоне Буонапарте». К согласию так и не пришли, но каменщик уже начал свою работу и успел выбить на надгробной плите «Ci-Git…», что значит «Здесь погребен…». С этой незаконченной и весьма символичной надписью плита и осталась, так что не понятно, кто тут похоронен — знаменитейший из французов или кто-то другой.

Использованная литература

Азимов А. История Франции / Пер. с англ. М., 2007.

Андреевский И. О Реймсском Евангелии // Северная пчела. № 28. 1840.

Артамонов Б. История бриллианта «Санси» // Наука и жизнь. № 11. 1997.

Архимандрит Августин (Никитин Д.Е.). Святыни Парижа. Страницы истории // Нева. № 5. 2009.

Брикнер А.Г. История Петра Великого. В 2-х томах. М., 1996.

Валаев Р.Г. Новеллы о драгоценных камнях. Киев, 1977.

Ганка В. Сазаво-Эммаусское Святое Евангелие, ныне же Реймсское. Прага, 1846.

Гарро А. Людовик Святой и его королевство / Пер. с фр. СПб., 2002.

Горбовский А.А. Двойники, самозванцы или исторические личности, жившие дважды // Наука и жизнь. № 2. 1966.

Данилов Б.Ф. Алмазы и люди. М., 1982.

Деко А. Великие загадки истории / Пер. с фр. М., 2007.

Джохадзе И.Д. Криминальная хроника человечества (I–XXI вв.): Истории о политических и уголовных преступлениях. М., 2007.

Дубровский П. Замечания г. Ганки о Реймсском славянском Евангелии // Литературная газета. № 56. 1840.

Жуковская Л.П. Реймсское Евангелие, история его изучения и текст. М., 1978.

Кастело А. Драмы и трагедии истории / Пер. с фр. М., 2008.

Костомаров Н.И. История России в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1990.

Ладинский А. Анна Ярославна — королева Франции. Минск, 1987.

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с фр. М., 2001.

Нечаев С.Ю. Жозефина Бонапарт. М., 2004.

Нечаев С.Ю. Подлинная история Наполеона. М., 2005.

Нечаев С.Ю. Жанна д’Арк. М., 2005.

Огнев Д. О Реймсском Евангелии // Московские Епархиальные Ведомости. № 1–2. 2007.

Перну Р., Клен М.В. Жанна д’Арк / Перевод с фр. М., 1992.

Рыжова М.П. Альбом в сафьяновом переплете. Где ты, ослепительный «Санси»? Челябинск, 2004.

Серебреников В. Загадочный эпизод Французской революции: Людовик XVII — Наундорф. М., 2008.

Строев С.М. Славянское евангелие, на котором присягали короли французские при своем короновании // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. XXI. Отд. II. 1839.

Третьякова Л. Приговоренный к бессмертию // Вокруг света. № 2 (2725). 2001.

ALCOUFFE Daniel. Une catastrophe nationale: la vente des Diamants de la Couronne en 1887. Article sur le site «La Tribune de l’Art». 23.01.2008 (www.latribunedelart.com).

Ambelain Robert. Drames et secrets de l’histoire. Paris, 1981.

Arnault Antoine-Vincent et les autres. Biographie nouvelle des contemporains, ou Dictionnaire historique et passionné de tous les hommes qui, depuis la Révolution française ont acquis de la célébrité par leurs actions, leurs écrits, leurs erreurs ou leurs crimes. Tome XIV. Paris, 1824.

Babelon Ernest. Catalogue des Camées antiques et modernes de la Bibliothèque Nationale. № 264. Paris, 1897.

Barbot Charles. Traité complet des pierres précieuses. Paris, 1858.

Bertrand Henri-Gratien. Cahiers de Sainte-Hélène (1816–1821). Paris, 1949–1951. — 3 vol.

Butler Declan. Joan of Arc’s relies exposed as forgery // Nature. 5.04.2007.

Castelot André. Louis XVII, l’énigme résolue. Paris, 1947.

Castelot André. Non, Naundorff n’était pas Louis XVII // Le Figaro Littéraire. 16.06.1951.

COLLIN DE PLANCY Jacques-Auguste-Simon. Dictionnaire critique des reliques et des images miraculeuses.

Paris, 1821. — 3 vol.

DURAND Jannic. La Couronne et la Croix: deux reliques de la Sainte-Chapelle à Nôtre Dame de Paris. Notre-Dame de Paris.

Cahiers du Chapitre. № 2. Octobre 2001.

Eckard Jean. Mémoires historiques sur Louis XVII, Roi de France et de Navarre. Paris, 1817.

Fowler Marian. Adventures of a Diamond. Ballantine Books, 2002.

Garçon Maurice. Louis XVII ou la fausse énigme. Paris, 1952.

Giard Jean-Baptiste. Le grand camée de France. Paris, 1998.

Gosselin Jean-Edme-Auguste. Notice historique et critique sur la Sainte couronne d’épines et sur les autres instruments de la passion. Paris, 1828.

Grimaud Jean. Jeanne d’Arc a-t-elle été brûlée? Paris, 1952.

Heers Jacques. La fosse Jeranne d’Arc // Gilles de Rais. Paris, 2005.

Kurin Richard. Hope Diamond: The Legendary History of a Cursed Gem. New York, 2006.

Le Fur Didier. Anne de Bretagne. Paris, 2000.

Mabille Gérard. Les Diamants de la Couronne. Paris, 2001.

Marchand Louis-Joseph. Mémoires de Marchand, premier valet de chambre et executeur testamentaire de l’empereur publiés d’après le manuscrit original. Paris, 1952–1955. 2 vol.

Mézeray François de. Abrégé chronologique ou Extrait de l’histoire de France. Paris, 1608. — 3 vol.

Millin Aubin-Louis. Galerie mythologique. Recueil de monuments pour servir à l’étude de la mythologie, de l’histoire de l’art, de l’antiquité figurée et du language allégorique des anciens. Paris, 1811. — 2 vol.

Minois Georges. Anne de Bretagne. Paris, 1999.

Morel В. Les diamants des monarchies européennes. Paris, 2001.

Nangis Guillaume de. Gesta sanctae memoriae Ludovici regis Franciae // Recueil des historiens des Gaules et de la France.Tome 20. Paris, 1840.

Peiresc Nicolas-Claude Fabri de. Correspondance inédite de Peiresc avec Jérôme Aléandre etc. (publiée par Alexandre-Jules-Antoine Fauris de Saint-Vincens). Paris, 1819.

Pesme Gérard. Jehanne d’Arc n’a pas été brûlée. Paris, 1960.

Retif De La Bretonne Georges. Anglais, rendez-nous Napoléon. Paris, 1969.

Roy-Henri Bruno. L’énigme de l’exhumé de 1840. Paris, 2000.

Santrot Marie-Hélène. Entre France et Angleterre. Le duché de Bretagne. Essai d’iconographie des ducs de Bretagne. Nantes, 1988.

Senzig Roger, GAY Marcel. L’affaire Jeanne d’Arc. Paris, 2007.

Souplet Maxime. Le Saint Trésor et le Musée Notre-Dame. Cathédrale de Verdun, 1961.

Souvestre Emile. Nantes // Revue des deux mondes. Tome IX. Janvier 1837.

Steinem Patch Susanne. Blue Mystery: The Story of the Hope Diamond. New-York, 1999.

Streeter Edwin. The Great Diamonds of the World. Their history and romance. Gryphon Books, 1971.

Trebuchet Anne-Marie-Joseph. Anne de Bretagne, reine de France. Paris, 1822.

Tristan De Saint-Amant Jean. Commentaires historiques contenans en abrégé les vies, éloges et censures des empereurs, impératrices, césars et tyrans de l’empire romain, jusques à Pertinax. Paris, 1635.

Wheeler Thomas. Who lies here? A new inquiry into Napoleon’s last years. New-York, 1974.

Иллюстрации

Примечания

1

Паннония (Pannonia) — регион обитания паннонцев, римская провинция, занимавшая территории современной Западной Венгрии, Восточной Австрии и частично Словении.

2

Экзорцист — один из чинов церковнослужителя в Римско-католической церкви.

3

По некоторым версиям, она родилась в 1025 году, по другим — в 1032 году.

4

В конце X века в королевстве насчитывалось несколько главных владений: графство Фландрия, герцогство Нормандия, герцогство Бургундия, герцогство Аквитания (Гиень), герцогство Гасконь, графство Тулузское, маркизат Готия и графство Барселонское (Испанская марка). С течением времени дробление пошло еще дальше, и из названных владений выделились новые, из которых наиболее значительными были графства Бретань, Блуа, Анжу, Труа, Невер и Бурбон.

5

Западно-Франкское королевство стало называться Францией в X веке, а Капетинги стали первой национальной французской династией.

6

Пресвитер (лат. presbyter) — на Руси в большинстве церковных документов, в актах государственных и церковно-юридических, а также в общеупотребительном обиходе — священник или иерей.

7

Корсунь — древнерусское название Херсонеса.

8

Сион — столица и административный центр швейцарского кантона Вале. Епископат здесь был основан в IV веке, а с начала XI века он даже имел право вершить правосудие, собирать подати и чеканить монету.

9

Существует еще и версия о том, что Орлеанская Дева была незаконнорожденной дочерью королевы Изабеллы Баварской от герцога Людовика Орлеанского, брата короля Карла VI. Эта версия уходит своими корнями к началу XIX века. Считается, что этот ребенок никак не мог быть ребенком от короля Карла VI, страдавшего безумием, фактически не управлявшего страной и не «общавшегося» со своей женой много лет. Историк Андре Кастело пишет: «Король Карл VI был в курсе распутной жизни королевы Изабо — этой „большой путаны“, как скажет его внук Людовик XI».

10

Если считать, что настоящим отцом Жанны был Людовик Орлеанский, младший брат короля Карла VI Безумного, то в 1389 году он женился на Валентине Висконти д’Асти и имел от нее несколько детей, в том числе сына — Карла Орлеанского. Кроме того, от внебрачной связи с Мариеттой Энгиенской он имел сына Жана, родившегося в один год с дофином Карлом (будущий король Карл VII). Этот ребенок вошел в историю под именем Орлеанского Бастарда.

11

Baudouin II de Courtenay (1217–1273) — в русской традиции, перенятой из немецкого языка, крестоносцев с подобным именем принято именовать Балдуин, хотя по-французски правильно — Бодуэн.

12

Людовику IX потребовалось два года, чтобы установить подлинность Тернового венца. Считается, что он был оценен в 135 000 ливров, что эквивалентно, исходя из цены золота весной 2009 года, примерно 24,2 миллиона евро. Реликвия была приобретена в августе 1238 года, а во Франции она оказалась в 1239 году.

13

Византийский гиперперон равнялся девяти солидам. Солид (от лат. solidus — твердый, прочный, массивный) — золотая монета, выпущенная императором Константином. Она весила 1/72 римского фунта (4,55 г). Длительное время солид оставался основной монетой и денежно-счетной единицей Римской империи, затем Византии. Во Франции солид приравнивался к 12 денье, в Германии — к 12 пфеннигам. Германизированное название солида — шиллинг, во Франции название солид претерпело изменение и дало название солю, позже — су. В Италии солид стал называться сольдо, в Испании — суэльдо. Во Франции позже 1 ливр равнялся 20 су, а 1 су — 12 денье.

14

Эжен Эммануэль Виолле-ле-Дюк (1814–1879) — французский архитектор, реставратор, искусствовед и историк архитектуры. Среди важнейших его работ можно отметить собор Парижской Богоматери, аббатство Сен-Дени, часовню Сент-Шапелль и другие средневековые памятники. С 1853 года — генеральный инспектор церковных построек Франции.

15

Меценат Тома Добре (1810–1895) в августе 1894 года завещал свой дворец, построенный в XIX веке Виолле-ле-Дюком в стиле английских замков, и коллекции департаменту Нижней Луары (ныне Луара Атлантическая) для организации государственного музея. Его воля была выполнена. В следующем году Тома Добре умер, а в 1896 году открылся для публики его музей. С этого же года там был размещен золотой ларец для сердца Анны Бретонской — главный экспонат музея и одна из важнейших общенациональных реликвий.

16

Маниакально-депрессивный психоз характеризуется резкими сменами настроения — от буйной радости до полного упадка сил и эмоций. Это опустошает психику, и приблизительно один из пяти больных кончает жизнь самоубийством. Однако некоторые люди способны довольно долго продержаться в ремиссии (притухании болезненного состояния). Этот тип болезни и называется эвтемией.

17

Республиканские власти лишили Людовика XVI титула короля и дали ему фамилию Капет (Capet), по имени его предка Гуго Капета, основателя династии Капетингов, ветвью которой стала династия Бурбонов.

18

Слово «алмаз» в переводе с древнеиндийского языка означает «тот, который не разбивается». По другой версии, название «алмаза» происходит от слова «адамас» — «неодолимый, непобедимый». Алмаз, подвергнутый ювелирной обработке (огранке, шлифовке), называют бриллиантом. Таким образом, бриллиант (от фр. «brillant» — «блестящий») — это алмаз, которому посредством обработки придана специальная форма, максимально выявляющая его естественный блеск.

Content

С.Ю. Нечаев
Реликвии и скоровища французских королей

Глава первая. Плащ святого Мартина Турского

Глава вторая. Реймсское Евангелие

Глава третья. Мощи и мечи Жанны д’Арк

Глава четвертая. Железная корона лангобардских королей

Глава пятая. Терновый венец Иисуса Христа и другие реликвии короля Людовика IX Святого

Глава шестая. Сердце королевы Анны Бретонской

Глава седьмая. Колье Марии-Антуанетты

Глава восьмая. Сердце Людовика XVII

Глава девятая. Великая камея Франции

Глава десятая. Бриллианты французской короны

Бриллиант «Регент»

Бриллиант «Санси»

Бриллиант Хоупа, или «Голубой француз»

Глава одиннадцатая. Посмертная маска Наполеона

Использованная литература

Иллюстрации

Примечания