Евгений Санин

Белый гонец

Евгений Георгиевич Санин

БЕЛЫЙ ГОНЕЦ

в полной авторской версии (Тайна рубинового креста – 3)

роман для юношества

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Деревенский Китеж-град

Глава первая

Печать Мономаха

1

Стас приложил трубку к уху и удивился еще больше...

Обычный вечер в семье Тепловых не предвещал ничего необычного, как вдруг в комнате Стаса раздался жуткий вой милицейской сирены.

— Стасик! — взмолилась хлопотавшая на кухне мама. — Ты когда-нибудь сделаешь тише звук своего телефона? Я каждый раз вздрагиваю, когда тебе звонят!

— А это не звонок, это сигнал, что пришла «смска»! — отозвался Стас и радостно крикнул: — Ого, из Покровки!

На маму эта новость не произвела никакого впечатления.

— И вообще, сколько уже можно сидеть за компьютером? Ужин давно готов! — продолжала она. — Сережа, хоть ты скажи ему!

- Сейчас-сейчас, только статью допечатаю… - послышалось из папиного кабинета.

- Не дом, а прямо интернет-кафе, в котором, кстати, можно и умереть с голоду! – В мамином голосе зазвучали металлические нотки: - Но лично меня это не касается! Я уже села за стол! А вы будете есть ваши любимые оладьи – холодными!

Такая угроза мигом подействовала на Сергея Сергеевича. Предвкушая вкусный ужин, он подсел к жене, потер ладони и недоуменно сощурился на пустующее место сына.

- А… Стас где?

Мама с насмешкой посмотрела на него:

- А это я сама у тебя давно хотела спросить! Он день и ночь от компьютера ни на шаг не отходит. Все что-то ищет, скачивает, распечатывает… Может, отобрать пока у него этот компьютер?

- Да ты что! – возмутился Сергей Сергеевич. - Парень купил его на честно заработанные деньги, и за это, по нынешним временам, я просто горжусь им!

- Я тоже!.. Но сам рассуди: первую половину лета он проработал в археологической партии, вторую сидит за компьютером. А отдыхать когда? Три недели до школы осталось! А ведь десятый класс на пороге!

- М-да… Ситуация, конечно!.. Надо что-то решать…

- Что?

- Еще не знаю. Но… выход обещаю найти!

- Когда? - в голосе мамы снова зазвенел металл.

- Завтра… сегодня… ну хорошо, сейчас! – сникая под ее взглядом, клятвенно прижал руки к груди Сергей Сергеевич.

- Ладно, - согласилась мама. - Но если нет, то я найду его сама! Я…

- Мам! Пап! – не дал ей докончить, врываясь на кухню, Стас. - Глядите, что нам Ванька из Покровки прислал!

- Нам? – недоуменно взглянул на сына папа. - Насколько мне известно, он твой друг!

- Да, мой! Но то, что в письме, - касается всех нас. Вот, слушайте… «Есть возможность выгодно продать ваш дом. Срочно передайте доверенность на имя моего… то есть Вани, - уточнил Стас, - отца с бригадиром поезда».

-Вот те раз! — удивилась мама. - Когда хотели продать, то и копейки за него не давали. А тут сами предлагают. Да еще и выгодно. Что скажете?

- Заманчивое предложение… - принялся размышлять вслух Сергей Сергеевич. – Все равно мы туда не ездим, слишком далеко. Можно продать, добавить и купить что-нибудь поближе… Ну так что, голосуем?

- Я – за! - первым согласился Стас и, подумав, вздохнул: – Жаль только, что мы теперь без Покровки останемся.

- Ничего страшного! Я тоже не против! – решительно подняла руку мама.

- Единогласно! – подытожил Сергей Сергеевич. - Не понимаю только, почему Ваня сам не позвонил?

- Так ведь они бедно живут! «Смской» дешевле! – объяснил Стас. – Да и принято так сейчас! Я ему тоже письмом сообщу, когда доверенность передавать будем.

- А кстати, когда будем ее отправлять? – уже деловым тоном уточнила мама.

- Ну… сегодня все нотариальные конторы уже закрыты!.. – как всегда нерешительно, едва дело касалось домашних проблем, начал было Сергей Иванович, но мама остановила его:

- А твой нотариус на что?

- Какой еще нотариус?

- Тот самый, которому ты делал операцию на сердце!

- А-а! – сразу вспомнил отец. - Он, конечно, может помочь и даже просил обращаться к нему, если что, но как-то неловко беспокоить человека во внерабочее время…

- А ты у его постели не дежурил день и ночь, когда он целую неделю был между небом и землей? – напомнила мама.

Сергей Сергеевич посмотрел на нее, молча пожал плечами, сходил в свою комнату и вскоре вернулся:

- Все, - доложил он. – Можно ехать за доверенностью. Это как раз по пути на вокзал! Можешь отправлять письмо своему другу!

Стас потянулся к телефону, но тот, опережая его, зазвонил сам.

- Ванька! – взглянув на номер звонившего, удивился Стас. - Легок на помине! Уже сам звонит!

Он приложил трубку к уху и удивился еще больше. Вместо Ваниного голоса в трубке слышался срывающийся шепот его сестры – Лены.

- Стасик! Это ты? Ты слышишь меня?

- Да, только говори громче! – попросил Стас.

- Не могу! Ванька услышит…

- Ну, хорошо, хорошо, говори!

- Ты получил письмо от Вани?

- Да, - глядя на родителей, подтвердил Стас. - И можешь передать ему, что мы сегодня же отправляем доверенность…

- Нет!– забывая про осторожность, вскричала Лена и снова перешла на шепот: - Не надо ее отправлять! Ты лучше сам приезжай!

- Зачем?!

- А затем, что Ваньку спасать надо! Он, хоть и алтарником в храме работает, а сам… сам… И вообще тут такое творится!.. Ой, не могу больше говорить – Ванька идет! Приедешь – сам все увидишь…

Стас недоуменно посмотрел на замолчавший телефон:

- Ничего не понимаю…

- А что, собственно, случилось? – поинтересовался Сергей Сергеевич. - Что сказал Ваня?

- Да это и не он вовсе, а Ленка… - пожал плечами Стас. - Говорит, там что-то с Ванькой такое, что выручать надо. А что… как… я и сам не понял!

- А ты поезжай и разберись!

- Что? - не понял Стас.

- Поезжай! – повторил Сергей Сергеевич. – Другу поможешь, а заодно и доверенность передашь!

Стас ошеломленно посмотрел на отца, потом, в уверенности, что получит поддержку, на маму, но та неожиданно согласилась с мужем.

- А что? – подхватила она. – Папа дело говорит! Ты только обратно особо не торопись, а отдохни там недельку-другую…

- Значит, принимается единогласно! – подытожил Сергей Сергеевич.

- При одном воздержавшемся - в смысле, от поездки! – уточнил Стас.

- Это еще почему? - насторожилась мама.

- Некогда мне разъезжать! – объяснил Стас. - У меня же работа!

- Какая работа? – не понял Сергей Сергеевич.

- Как какая? Владимиру Всеволодовичу помочь привести в порядок результаты экспедиции!

Но Сергей Сергеевич словно не расслышал.

- Какая еще работа? – повторил он.

- Ну, ведь не все же академики могут обращаться с компьютером так, как ты! – с дрожью в голосе продолжал стоять на своем Стас. - Владимир Всеволодович старомоден, он вообще технику не признает, зато с закрытыми глазами по любому глиняному черепку может определить, чем он был в Древней Руси!

- Я спрашиваю, какая может быть работа, - повышая голос, в третий раз сказал Сергей Сергеевич, - когда твоему другу требуется помощь? Я только что говорил, не при тебе будет сказано, что горжусь своим сыном, а он…

- Что он? То есть – я? - с вызовом переспросил Стас.

- А то, что как можно гордиться человеком, который в трудную минуту отказывается помочь тому, кому плохо? Тем более, если это – твой друг!

- Да я разве отказываюсь?.. - опустив голову, пошел на попятную Стас. - Я даже не сказал, что против, а только, что воздержался…

- Так значит, едешь? - обрадовалась мама.

- А куда я денусь? Конечно!

- Вот и договорились! – кивнул Сергей Сергеевич и, шепнув сыну: «А своему архаичному академику можешь и в Покровке помочь - с помощью ноутбука!», громко сказал: - Отправляй смс-сообщение другу и бегом собираться в дорогу! Немедлен…

- …но! – охотно подхватил Стас.

- И никаких «но»! – с деланной строгостью поднял указательный палец отец.

Была у него с сыном такая игра, особенно, когда он бывал им доволен.

На этот раз, в предвкушении встречи с Ваней, которому нужно было помочь, и Леной, которая просила об этом, был доволен и Стас. Он взял в руки телефон, бегло набрал: «Доверенность готова. Завтра встречай!» и, отправив это в далекую Покровку, помчался в свою комнату.

Сергей Сергеевич одобрительно посмотрел ему вслед и победно оглянулся на жену:

- Вот тебе и решение всей проблемы!

2

Начавший было зевать в кулак Ваня неожиданно оживился…

Поднятый ни свет ни заря и вызванный на перрон бригадир поезда никак не мог взять в толк, чего хочет от него, одетый по последней городской моде, деревенский парень.

- Какая доверенность? Какая стамеска?! – сонно переспрашивал он.

- Да не стамеска, а «смска»! – показывая телефон, горячился парень. - Вот: «Доверенность готова. Завтра встречай!»

- Вот и встречайте! А я тут при чем?

Бригадир длинно зевнул и уже собрался уходить, но парень ухватил его за рукав форменной куртки:

- Мне что, милицию вызывать? – теряя терпение, нахмурился бригадир.

Парень отпустил его локоть и пробормотал:

- Да нет! Я же ведь только узнать…

- Так-то оно лучше! – бригадир поднялся в вагон, обвел проснувшимся взглядом лес, поле, колокольню, видневшуюся вдали, и уже миролюбиво спросил: – Какая хоть станция-то?

- Покровка! – машинально буркнул парень. Электровоз дал гудок, дверь вагона начала закрываться, и он с последней надеждой крикнул: - Скажите, а может, есть еще один бригадир?

- Есть! – послышалось в ответ. – Только в другом поезде, встречном! До свидания, молодой человек, то есть, прощайте!

- Что же мне теперь делать?..

Парень растерянно осмотрелся по сторонам и вдруг увидел подходящего к нему Стаса.

- Ванька! – улыбаясь, тянул он еще издалека руку. - Здорово!!!

- Привет…

- Как ты?

- Да всё тьфу-тьфу-тьфу, слава Богу!

От неожиданности Ваня не сразу подал ладонь и как-то вяло ответил на рукопожатие.

- А вырос-то как! - Стас радостно хлопнул его по плечу и с нескрываемым удивлением оглядел друга. На том были фирменная кепка, короткая куртка из тонкой кожи, очень дорогие футболка, кроссовки и джинсы. В руке - телефон самой последней модели…

«Вот тебе и бедно живут! – с удивлением подумал он. – И чего Ленка сказала, что Ваньку спасать надо? По его виду этого никак не скажешь! Разве что только расстроен немного…»

У Стаса было не меньше тысячи вопросов к Ване, но не успел он задать и первый, как к ним подошел худощавый мужчина болезненного вида и, извиняясь, спросил:

- Скажите, как пройти к могилке вашего святого?

- Святого? – недоуменно переспросил Стас.

- Ну да, отца Тихона!

Стас с удивлением посмотрел на Ваню, но тот, как  ни в чем не бывало, буднично, словно речь шла о дороге до магазина, ответил:

- Пойдете по этой дороге прямо, не доходя до села, свернете на кладбище, там в левом углу найдете его могилку.

Обгоняя мужчину, они направились дальше, но их еще раза три останавливали и задавали все тот же вопрос. Ваня так же буднично отвечал.

-Надо же! Как стали почитать отца Тихона! И правда, совсем как святого… - поразился Стас.

- Еще бы! – солидно кивнул Ваня. – После обращения к нему, знаешь, сколько людей исцелилось! А некоторых он даже от тюрьмы спас!

Последней, с кем поравнялись они по пути, была старушка. Она ни о чем не спросила, зато с нескрываемой завистью вздохнула:

- Счастливые вы, рядом с таким угодником Божьим живете! А мне за сто верст пришлось сюда добираться, чтобы помолиться за свою заблудшую дочь…

- Слыхал, Вань? Счастливые вы! – подтолкнул локтем друга Стас, но тот почему-то неожиданно помрачнел и ничего не ответил.

Больше на платформе никого не было. Только вдали из Покровки виднелись фигуры спешащих на станцию к идущему после скорого - местному поезду людей. Стас приготовился, наконец, без помех расспрашивать Ваню, но тот, дойдя до ступенек, ведущих вниз, неожиданно попросил:

- Погоди, я сейчас!

И направился к большой черной иномарке, стоявшей около здания вокзала.

«Неужели и эта машина его?!» - мысленно ахнул Стас. Но нет - из иномарки вышел элегантный мужчина с ярко-желтой кожаной папкой под мышкой и следом за ним – трое крепких парней, с виду - охранники.

Ваня, виновато разводя руками, что-то объяснил мужчине и, вернувшись, уже как ни в чем не бывало сказал:

- Пошли, что ли? Только давай прямо через поле!

Друзья сошли с дороги и направились по тропинке, которой мало пользовались местные жители, к Покровке.

- Это, конечно, хорошо, что ты сам приехал! – первым нарушил недолгое молчание Ваня. - Только зачем было тратиться на билеты? Хватило бы и доверенности. Ты как к нам… надолго?

От Стаса не укрылась запинка в голосе друга. «Странно!» - подумал он, а вслух уклончиво ответил:

- Да я еще сам не знаю… Отец с матерью советуют отдохнуть, а у меня, как нарочно, работы по горло!

Ваня понимающе кивнул и, явно подчеркивая тоном, что трудится в храме, назидательно заметил:

- Родителей, конечно, следует уважать. Но и работа – дело святое! Сам Бог заповедал нам трудиться в поте лица! Ничего, так уж и быть, я тебе помогу – по старой дружбе!

Ваня улыбнулся Стасу и в первый раз изучающе посмотрел на него:

- А тебя тоже почти не узнать! Добавил, наконец, к своему росту - плечи! И загорелый, словно не из Москвы! Что, отец, как академиком стал, столько теперь зарабатывает, что вы можете отдыхать по-человечески?

- Нет, это я на археологические раскопки ездил! – охотно объяснил Стас.

- И как там?

- Здорово! Представляешь, своими руками находить то, чем пользовались наши предки сотни лет назад…

- Да я не о том! Хорошо хоть там платят?

- На нормальный компьютер хватило! – пожал плечами Стас, которого слегка покоробил этот вопрос.

- Ну, а себе взять чего-нибудь ценного можно? - не заметил этого Ваня.

- Да ты что!!! Там с этим, знаешь, как строго?

- Так я тебе и поверил! – Ваня хмыкнул и с лукавинкой подмигнул другу: - Небось, одну-другую вещичку–то прикарманил – из золота? А?

- Какое там золото? – удивился Стас. – Одни черепки! В лучшем случае - бронзовые пуговицы, медные бляшки…

- У-у! – разочарованно протянул Ваня. – Такого добра и у нас хватает!

- Да разве на раскопках это главное? – засмеялся Стас.

- А что же?..

- Как что? Там главное - своими руками прикоснуться к тому, на что в музее можно только через стекло посмотреть. А поздно вечером, после работы, ляжем все вокруг костра... В небе звезды – те самые, что послали свой свет, когда еще жили те, кого давно уже нет. А Владимир Всеволодович, это наш руководитель, академик, между прочим, рассказывает, как они жили, во что одевались, что пели, да так, что начинаешь представлять, как это было на самом деле…

Начавший уже зевать в кулак, Ваня вдруг оживился:

- Слушай! Может, тебе исторические романы начать писать? Говорят, за них платят неплохо. А еще лучше в кино податься, этим, как его - сценаристом. Я слышал, там такие заработки!..

- Да что ты заладил: заработки… заработки! – не выдержал Стас.

- А как же без них? – Ваня даже остановился от изумления. - Жить-то на что-то надо! И думаешь, ты один к старине прикоснулся? Я тут тоже немного с миноискателем походил.

- И как?.. – затаив дыхание, подался к нему Стас.

- Да так… - Ваня огладил свою куртку и поправил кепку. – Нашел кое-что!

- Покажешь?

- О чем разговор? Мы ведь друзья! Кстати, и для тебя там подарочек есть…

- Вот спасибо! – обрадовался Стас. – Помнишь, значит, еще, что я старину люблю!..

Тропинка подняла друзей на взгорок, и он с восторгом огляделся вокруг.

- Привет, Покровка! – подняв руку, прокричал он.

- Не Покровка, а Покровское! – поправил Ваня.

- Ах да, теперь же ведь здесь храм, значит не деревня, а село! – вспомнил Стас. - Ух ты, какую вы колокольню отстроили! Молодцы!

Но Ваня почему-то никак не отозвался на похвалу, наоборот, даже слегка помрачнел.

- А звонарь-то хоть кто?

- Ни за что не угадаешь – Ленка!

- Да ты что!.. Может, зайдем в храм? – предложил Стас и услышал в ответ короткое:

- Некогда!

- Тогда, значит, прямо к тебе домой?

- Нет. Туда тоже нельзя.

- Почему?

- Отец у нас пить стал… Зачем тебе это видеть? – с болью в голосе ответил Ваня и, еще больше помрачнев, весь ушел в себя.

Стас, как мог, пытался расшевелить его. Увидев большой водоем за Покровкой и поселком коттеджей, которые были больше похожи на дворцы, он искренне стал хвалить:

- Надо же – какое озеро сделали! Целое море! Ох, и рыбы, наверное, в нем… Сходим на рыбалку?

Ваня хмуро посмотрел на широкое, темное озеро и ничего не ответил.

- И дамбу построили! – продолжал Стас. – Это чтобы Покровку не затопило?

Ваня как-то странно посмотрел на него и с подозрением спросил:

- С тобой в поезде случайно никто из наших не ехал?

- Нет, а что?

- Да так! – сразу же успокоился Ваня.

«И правда, тут явно что-то не то… - покосившись на него, подумал Стас. - Но – не будем торопить событий! Как любит говорить Владимир Всеволодович: черепок к черепку, пуговка к пуговке, - точнее будет конечный вывод!»

И он задал самый обычный, невинный, вполне законный вопрос:

- Может, хоть в магазин зайдем? Я себе что-нибудь на завтрак куплю!

Но Ваня и тут отрицательно покачал головой:

- Нет, все, что надо, я тебе сам принесу. Идем прямо к тебе домой, и вообще пойдем огородами! – отрезал он.

Стас во все глаза уставился на него:

- К чему такая таинственность?

- Есть причины. Потом объясню. Пока скажу только, что тут не все так просто, и, по крайней мере, до продажи дома ни ты, ни тебя никто не должен видеть!

- Как! Даже Ленка?!

- А она в первую очередь!

- Но почему?!

- Да хотя бы потому, что у нее и без тебя своих дел хватает!

Ваня, окончательно замолчал и быстро повел Стаса по густой траве, мимо деревьев, тыльных заборов, пахнувших хлевами и свинарниками.

- Ну вот, слава Богу, никто не заметил! – наконец, дойдя до дома Стаса, облегченно выдохнул он и тут же с досадой сплюнул. Стас проследил за его взглядом и увидел Лену. Повзрослевшая, совсем уже девушка, она стояла у ворот и одной рукой приветливо махала ему, а другой покачивала стоявшую перед ней… коляску.

3

Стас надкусил яблоко и стал лихорадочно думать, как ему быть.

Ваня с ничего хорошего не предвещавшим видом приблизился к сестре и грозно спросил:

- А ты чего здесь делаешь?

- Тебя забыла спросить! – без тени страха отмахнулась Лена и, отвернувшись от брата, радостно заулыбалась: - Здравствуй, Стасик!

- Привет… - ошеломленно, совсем как недавно Ваня, выдавил Стас, неверными шагами обошел вокруг Лены и заглянул в коляску:

- А… это… чье?!

- Не бойся, пока еще не мое! – засмеялась Лена и с интересом оглядела Стаса:

-Ой, Стасик, какой же ты стал! Совсем не узнать – и внешне, и вообще… Наши девчонки к оконным стеклам приклеятся, когда ты мимо идти будешь! Но мы им окошки-то посчитаем, чтоб на нашего Стаса не заглядывались, правда, Ваня!

- Некогда мне всякой ерундой заниматься! – буркнул тот.

- Ах да, ты же ведь у нас теперь только деньги считаешь! – с усмешкой заметила Лена и, достав из висевшей на ручке коляски сумки большое красное яблоко, протянула Стасу: - Угощайся, Стасик, угощайся! Тебе, Ванечка, тоже дать? – словно продолжая издеваться, вынула она еще одно яблоко: - Смотри какое – наливное, спелое, сладкое!

Ваня засопел и ничего не ответил.

Лена снова приветливо обратилась к Стасу:

- Ну, как там в Москве? У вас, наверное, уже арбузы, дыни вовсю продаются?

Стас, хрустя яблоком, равнодушно пожал плечами:

- Как всегда шум, суета…И этого добра тоже хватает!

- Да, далеко нам до вашей столицы! – вздохнула Лена. - Места у нас безарбузные, бездынные, а некоторые, - показала она глазами на брата, - еще и бездонными их сделать хотят!

Ваня вспыхнув, открыл рот, но Лена, не давая себя перебить, уже собралась выпалить что-то еще, наверное, самое главное, как ребенок вдруг заплакал, и она вынуждена была склониться над ним.

Воспользовавшись этим, Ваня подошел к Стасу и, как можно небрежней, спросил:

- Ну, где там твоя доверенность?

- В сумке!

- Давай ее скорее сюда!

- Сейчас!

Стас снял с плеча свою сумку, Ваня весь подался к нему, выпуская из виду Лену, и та, оставив плачущего ребенка, принялась так отчаянно махать руками, что Стас понял: надо что-то срочно придумать, чтобы остаться с ней наедине…

И придумал.

- Я ведь для этого сюда и приехал! – открывая сумку, тоже, как можно будничнее, сказал он и, словно вспомнив о чем-то, снова закрыл ее. – Но сначала ты, кажется, обещал мне кое-что показать!

- Ах, да! – вспомнил Ваня. - И даже подарить…

Стас надеялся, что его друг, пойдя за найденными старинными вещами, даст ему возможность выслушать Лену.

Только и тот был начеку.

- Ленка! – окликнул он. – Иди домой и принеси из сарая… ну то, что я для Стаса сберег!

- Откуда я знаю, куда ты все это положил? Сам что ли не можешь сходить? – качая коляску, откликнулась та.

- Я и так на службу опаздываю. А ты забыла, видать, что отец Михаил велел тебе во всем меня слушаться?

- Ну, так уже и во всем! – возразила Лена и топнула ногой – Если что-то не по заповедям будешь заставлять меня делать, хоть убей, а не сделаю!

- В том, что я попросил, нет ничего противоречащего им! – резонно заметил Ваня и с угрозой спросил: - Так как, сказать отцу Михаилу, что ты у него не послушница, а ослушница? Смотри, без причастия ведь на праздник оставит!

- Не надо… - сразу сникла Лена и с надеждой подняла на Стаса глаза: - Стасик, а ты тоже с нами пойдешь?

- Нет! – жестко ответил за друга Ваня. - Он останется здесь. Ему нужно отдохнуть с дороги!

Стас виновато развел руками: мол, ну, что я могу поделать с твоим братом?

Лена вздохнула и согласилась:

- Ладно! Только я вам коляску оставлю! Сам же ведь мне сказал – быстро!

И, протянув Стасу второе яблоко, убежала.

- Поделимся? – с готовностью предложил Стас.

- Ешь сам! – отмахнулся Ваня, хотя, судя по глазам и вздоху, не прочь был полакомиться яблоком. – Если что, там в сумке еще есть! Ты лучше мне доверенность свою доставай!

Стас надкусил яблоко и стал лихорадочно думать, как ему быть. С одной стороны, нельзя было больше отказывать другу, а с другой, он хотел дождаться Лену и понять, чего она хочет и о чем пытается предупредить своими отчаянными знаками.

К счастью, в дальнем конце улицы неожиданно показалась мужская фигура.

- Григорий Иванович! – ахнул Ваня. - Только его сейчас не хватало… Идем скорее к тебе домой!

Ваня толкнул коляску, отчего ребенок снова заплакал, и заторопился в дом. Стас едва поспевал за ним следом.

В доме, как это бывает, когда в нем долго не живут люди, пахло плесенью, пылью и еще чем-то прелым.

Стас прошел в свою комнату, поставил сумку на стол и первым делом принялся открывать окно.

- Что ты делаешь! – бросился к нему Ваня. – Заметят!

- Ну и что? – оглянулся Стас. – Угорать нам теперь в такой духоте? А если кто и заметит, что здесь кто-то живет, то скорей из-за этого детского крика!

Он подошел к коляске и принялся осторожно качать ее, пытаясь убаюкать ребенка. Но тот не успокаивался.

- Ленка нарочно оставила его, чтобы он не дал поговорить нам! – кипятился Ваня, подстраиваясь рядом.

- Да, голосистый! – подтвердил Стас и, приоткрыв полог, удивленно всмотрелся: - Ой, а лицо-то какое знакомое…

- Еще бы не быть знакомым! Ведь это же – Нинкин!

- Н-нинкин? – голос Стаса дрогнул.

- Ну да, она попросила Ленку причастить его сегодня на службе!

Ваня с сочувствием покосился на друга: не забыл, оказывается, еще тот свою первую любовь…

Стас старательно прикрыл полог и, не узнавая своего голоса, спросил:

- А… отец кто?

- Отец – законный! – чем мог, успокоил друга Ваня. – Я сам при их венчании отцу Михаилу помогал. Помнишь сержанта, которого Ленка за то, что тот служил в Чечне, «сражантом» звала? Теперь он у нас участковый. Страшина!

- Старшина-страшина, здорово! – через силу усмехнулся Стас. - Опять Ленка придумала?

- Нет, теперь уже я… то есть мы!

- Кто это мы?

- Какая тебе разница! – закусил губу Ваня, поняв, что сболтнул лишнее.

- Как какая?.. - Стас нахмурился и пристально посмотрел на друга. – Слушай, Вань, хватит темнить! Всяких страшилок по телевизору насмотрелся? К чему такая таинственность вокруг обычной купли-продажи деревенского дома? Ты же ведь обещал рассказать!

Ваня подумал и сказал:

- Значит, так. Объяснять долго. А времени мало, сам слышал, мне, как назло, уже на службу пора. Да еще и этот крикун орет! Поэтому я коротко. К тому же сейчас сюда должен подъехать человек за твоей, между прочим, доверенностью!

- С желтой папкой и при охране?

- Заметил, значит… - неодобрительно покачал головой Ваня. – Ну, да ладно. Коротко говоря, цены на недвижимость и особенно землю у нас резко подскочили.

- Что, сибирскую нефть в смоленских краях нашли или якутские алмазы? – с усмешкой полюбопытствовал Стас.

- Зря улыбаешься! - упрекнул Ваня и, морщась от крика ребенка, прислушался к звукам за окном: - В общем, так! Еще короче: красная цена этому дому 50 тысяч рублей. А я сделаю так, что вам за него дадут 150. Кто, как, почему – тебя не касается!

- Но почему?

- Ну вот, сразу же – почему! Ладно, так уж и быть, открою, как другу. – Ваня приблизил лицо к самому уху Стаса и прошептал: тут замешана мафия! Но не беспокойся, и главное, родителям ничего не говори – я все беру на себя! Ты мне доверенность, я тебе сразу же – деньги. И – сегодня же встречным поездом обратно, домой! Ну, как тебе такое предложение?

«150 тысяч, когда мы, и правда, в лучшем случае ожидали получить 50, – обрадованно подумал Стас и спохватился. – Но почему сразу домой и… что хотела сказать мне Ленка? Когда же она вернется?.. Туда три минуты, обратно столько же, минут пять на поиски… Итого, в лучшем случае 10, а прошло самое большее 5…»

Надо было тянуть время. Тем более был серьезный повод для этого.

- Как это уехать прямо сегодня? – возмутился он. – Я хотел еще в храм сходить, на могилку к отцу Тихону… И потом я родителям обещал хоть немного отдохнуть. Нет, мы так не договаривались! – заявил он, искоса наблюдая за другом, в котором явно происходила какая-то внутренняя борьба. Ваня морщился уже не от криков ребенка и перестал прислушиваться к тому, что за окном. И, наконец, решился.

- Ну ладно… я даже на это согласен! – глухо сказал он и встряхнул головой: - Но предупреждаю: если тебе потом вдруг что-то не понравится, я не виноват! Сам остаться решил!

- Да что мне может не понравиться? – удивился Стас. – Предложение самое выгодное. От здешней мафии ты, надеюсь, меня защитишь…

И он, желая выиграть еще хоть немного времени, покопался в сумке, выбрал два крупных яблока и лучшее протянул Ване:

- На!

- Не хочу! – снова отказался тот.

- Неправда! – не поверил Стас. - По глазам ведь вижу, что хочешь!

- Ну… не могу!

- Опять темнишь?

- Да нет, тут все гораздо проще! – первый раз за все время разговора улыбнулся Ваня и объяснил: - Просто, по давней благочестивой традиции, нельзя до Преображения вкушать яблоки. А я грешным делом поел… Мало того, что животом потом целую неделю маялся, так, согласно той же традиции, отец Михаил не благословил мне вкушать их до самого Рождества!

- Странно!.. – удивился Стас. – Я тоже их ел и - хоть бы что!

- Все правильно! Сказано же в Святом Писании: раб, который не знал, что нельзя, а делал, бит будет мало, а который знал и делал – много!

- Ну и подставил же ты меня сейчас! А еще друг называется! – притворно вздохнул Стас, с усмешкой поглядывая на Ваню.

- Это еще чем? - насторожился тот.

- Так ведь теперь и я это знаю! Значит, мне тоже не придется есть яблоки в новом году до Преображения!

Ваня с облегчением выдохнул.

- Видишь, уже и духовная польза от твоего приезда есть! А сейчас еще и материальная будет! – пообещал он. - Так что – по рукам?

Отступать дальше было некуда.

Стас мгновение поколебался и – будь, что будет! - потянул ладонь. Ваня уже торжествовал, предвкушая победу. Но в тот самый момент, когда их руки должны были встретиться, в комнату с тяжелым грязным ведром ворвалась… Ленка.

Очевидно, ей удалось не пробежать, а пролететь туда и обратно.

- Я не опоздала? – с порога закричала она и весело, хотя в ее глазах появился ужас от увиденного, спросила: - А о чем это вы тут спорите?

Ваня с ненавистью покосился на сестру и нехотя опустил руку.

- Так о чем спор-то? – не отступала от своего Лена.

- О том, какого сорта твои яблоки! – успокаивая, незаметно подмигнул ей Стас. - Ваня говорит, что это соседские, а я утверждаю – антоновка!

- Все верно, оба вы правы! Это яблоки из сада нашего соседа, Антона Степановича! - Лена поставила тяжелое ведро, к которому, забывая обо всем на свете, кинулся Стас, и вернулась к коляске. И надо же: ребенок сразу успокоился и затих.

4

- Как! Ты создаешь новую науку? – во все глаза уставилась на Стаса Лена.

Стас вынимал из ведра один за другим грязные черепки, покрытые зеленью и ржавчиной железки, и с видом знатока пытался объяснить, что это такое.

- Черепок глиняный, скорее всего ручка от кувшина… медная подвеска, возможно, от конской сбруи… ого, похоже на наконечник стрелы… - подражая тону Владимира Всеволодовича, деловито перечислял он.

Лена, на цыпочках отойдя от коляски, заглядывала через плечо Стаса и все время пыталась что-то шепнуть ему на ухо.

Ваня кусал губы в нервном ожидании, когда все это кончится, то и дело оттесняя плечом сестру.

Они, кажется, оба старались помешать друг другу остаться и поговорить с ним наедине.

- Стас, давай побыстрее! – не выдержал, наконец, Ваня. – Дались тебе эти железяки…

- Да ты что? – заступился за предметы старины Стас. - Это ведь наша история!

- История… история… - желчно передразнил Ваня. - Да кому она теперь нужна, эта твоя история?

- Как это кому? – рука Стаса застыла на полпути за новым предметом. – Ты что не знаешь? Кто выстрелит в прошлое из пистолета, в того будущее выстрелит из пушки!

- Это ты сам написал? – с восторгом уточнила Лена.

- Нет, Расул Гамзатов, - коротко ответил Стас и продолжил: - Обломок старинного ключа… бусинка… какая-то металлическая накладка от чего-то… вроде бы, гвоздь…

- Какой же это гвоздь? - засомневался Ваня. - Вместо шляпки – лопаточка! Разве такой забьешь?

- Ну, гвоздь – не гвоздь, а все вещи явно древнего происхождения! - уверенно заявил Стас. - Единственное, чего не могу точно сказать, какого они века. Владимир Всеволодович – тот бы сразу определил, а я пока не могу! – честно признался он.

- А кто это, Владимир Всеволодович? – заходя с другой стороны, поинтересовалась Лена. Ваня – тут же подался за ней.

Поглощенный изучением содержимого ведра, Стас даже не заметил этого

- Ученый историк, академик… между прочим, друг отца Тихона, когда тот еще не был отцом Тихоном! – машинально ответил он. - Я с ним в археологической партии работал, а теперь помогаю систематизировать наши находки и сопоставлять с теми, что были найдены раньше. Рисунок к рисунку, строка к строке, страничка к страничке – полнее выводы будут!

- Сколько хоть он платит за каждую страницу? – поинтересовался Ваня и, в который раз, оглянулся на окно. Воспользовавшись этим, Лена успела шепнуть:

- Только не продавай дом!

Стас быстро кивнул ей, мол, понял и громко ответил:

- А нисколько! Я ему просто так помогаю! Бесплатно…

- Бесплатно… - презрительно скривил губы Ваня.

- Учись, учись, Ванечка! – посоветовала Лена. - Это как раз тот случай, когда слово «бесплатно» пишется с буквой «з», а не «с».

- Почему, у меня тут тоже есть свой интерес! – справедливости ради, признался Стас.

- Вот видишь! – обрадовался Ваня. – И запомни, Ленка: в мире теперь ничего не делается безплатно!

- Если не считать за плату то, что я, благодаря этому, создаю новую науку… - стараясь сделать это как можно скромнее, уточнил Стас.

- Как! Ты создаешь новую науку? – во все глаза уставилась на него Лена. – А как она называется?

- Не знаю. Названия пока еще не придумал…

- А ты хотя бы приблизительно! – усмехнулся Ваня, не поверивший ни единому слову друга. - Что это: новая химия или старая физика?

- Хорошо, попробую объяснить, - не принимая иронии, согласился Стас. – Про геополитику, надеюсь, слышали?

- Еще бы! – кивнул Ваня. - Это когда ученые подсказывают президентам и бизнесменам, как лучше поступать, - шепнул он сестре и уже с интересом взглянул на Стаса. – Очень даже выгодное дело!

- Так вот, а я хочу создать, так сказать, историческую геополитику, - пропуская слова друга мимо ушей, продолжил Стас. - Чтобы на примере уроков истории люди могли прогнозировать свое настоящее и будущее. И не бились головой об одни и те же углы, с переодичностью в один в век, а то и чаще! Начну, разумеется, с истории России. Как говорится, своя рубашка ближе к телу! Ну, а потом, конечно, придется расширяться, потому что в этой исторической геополитике все взаимосвязано.

- Историческая геополитика! – с восхищением прошептала Лена и погладила то, что Стас назвал кусочком старинного ключа. - А говоришь названия нет…

- Точно! – ахнул Стас. – Как же я сам-то не догадался? Вот Ленка! Как всегда самую суть вещей видит!

Он достал из ведра толстый кружок красноватого цвета, размером с пятирублевую монету и принялся вертеть его то так то этак.

- А это еще что?..

- Так - ерунда! – пренебрежительно махнул рукой Ваня. - Я эту штуку в огороде бабы Поли нашел. Думал, монета, видишь, и лицо есть, и буквы какие-то… но в районном антикварном сказали, что это подделка, потому что из свинца! Хотя, - недоуменно пожал он плечами, - какая же это подделка, когда я вот этими руками ее из земли, точнее, из-под камня достал?

- И я могу ее взять себе?

- Конечно! – сам зажал в кулак друга находку Ваня. – На что она мне? И потом, я ведь обещал тебе подарок! Хотя думал, ты выберешь что-то получше…

- Вот спасибо! – обрадовался Стас и умоляюще взглянул на друга: - Вань, а может, я останусь на два-три дня, и мы с еще раз пройдемся с миноискателем? Наверняка еще что-то найдем!

- Да ты что! – нахмурился Ваня. – Никак нельзя. Я и так уже все огороды вскопал-перекопал! Люди смеяться будут, да и не поймут теперь ничего… К тому же, страшина давно уже на меня косится… Нет, никак невозможно!

За окном раздался короткий гудок неслышно подъехавшей машины.

Ваня охнул и набросился на сестру:

- Ленка, а ты что еще здесь? Служба вот-вот начнется! Ну-ка давай скорей в храм!

- А ты?

- Меня подвезут!

Лена посмотрела в окно и вызывающе подперла бока кулачками:

- А для причащения младенцев отец Михаил разрешает в самом конце службы приходить!

- А на клиросе кто подпевать будет?

Машина еще раз напомнила о себе, уже более нетерпеливым гудком.

Лена твердо взглянула на вконец растерявшегося брата и – как отрезала:

- Вот вместе и пойдем! Там канава, поможешь мне через нее коляску перенести!

Машина прогудела в третий раз, длинно и требовательно. Ваня заметался по комнате и, махнув рукой, выбежал из дома.

- Ну, - обратился к Лене Стас, как только они, наконец, остались вдвоем. - Что там случилось с Ванькой, из-за чего мне надо было бросать все и мчаться сломя голову в Покровку? И с какой стати я не должен продавать дом? Ты хоть знаешь, сколько он мне за него предложил?

- Сколько? А впрочем, можешь не говорить, я и так догадываюсь: двести тысяч! Что, верно?

- Почти… - слегка обескураженно пробормотал Стас. – Сто пятьдесят!

- Ну, тогда я просто была лучшего мнения о своем брате!.. – с горечью усмехнулась Лена. – А вообще, Стасик, с Ваней, правда, беда. Сначала все как-то незаметно и, вроде, даже как правильно было. Ну, ходит, учит всех, как нужно жить. Но ведь при храме человек трудится, знает больше, чем мы, о душах наших заботится. Но потом смотрим – то, что он говорит, как-то все время расходится с делом. То колбасу за углом в великий пост ест, хотя пять минут назад других за глоток молока Иудами называл. То запрещает входить к нему во время молитвы, а сам в это время спит… А потом еще наш привредник…

- Кто? – не понимая, уточнил Стас.

- Привредник! – повторила Лена и, косясь на окно, быстро-быстро принялась объяснять: - Наш прежний сторож – привратник, точнее придверник, так как у нашего храма не ворота, а двери, а еще точнее, самый настоящий привредник пустил слух, что во время чтения за Ваней появляется белый свет, вроде нимба…

- Ну и что тут такого? – заступился за друга Стас. - Он же его похвалил!

- Иная похвала – хуже проклятия! Привредник знал, что делает: читал в духовных книгах, как губит человека гордыня. Он хотел, чтобы Ванька, вконец возгордившись, совсем испортился, да только сам за какие-то темные делишки с треском был выгнан с работы. Но свое дело успел сделать. Ванька, когда до него этот слух дошел, так вознесся, что чуть ли не святым себя возомнил! С тех пор, читая на часах перед Литургией «не даст в век молвы праведнику», он стал это так слово выделять и на людей свысока поглядывать, чтобы все поняли, что это о нем! Не понимаю, как только отец Михаил его терпит, наверное, просто заменить некем. Есть новый сторож, настоящий привратник – у нас к его приходу забор с воротами сделали – Виктор. Но он контуженный. В Чечне или еще даже в Афганистане на мине, говорят, подорвался. Его наш участковый где-то под забором подобрал и при храме пристроил…

- Да что мне твой сторож? – прерывая Лену, заторопил Стас. - Ты про Ваню скорей говори, пока он еще не вернулся! Я ровным счетом ничего не понимаю! Ведь он же при храме, в самом алтаре работает!

- В том-то и дело! – не понимая, как можно не знать столь очевидных вещей, посмотрела на него Лена. – Чем ближе человек к Богу, тем сильней борется за его душу враг. Причем, цепляет за самое близкое и приятное, чтобы потом, как рыбу на крючке, утащить за собой в ад… Сначала у Ваньки это только временами проявлялось. Дальше – больше! И, в конце концов, за такую гордыню Господь, наверное, и попустил ему это страшное искушение.

- Какое еще искушение?

- Жадность, Стасик, непомерную жадность!

- Ее я, положим, и сам заметил! Ну и что? Это, как ты говоришь, искушение, теперь, считай, у каждого третьего! – снова заступился за друга Стас.

- Нет, Стасик! – медленно покачала головой Лена. - У Ваньки оно гораздо страшнее! Это у него – как… - она на мгновение задумалась, подбирая точное слово, - недоброкачественная болезнь! Вот! Все его разговоры, все мысли, все интересы стали исключительно о деньгах. Сначала он вытребовал у отца Михаила, чтобы тот платил ему за работу алтарником. Потом стал по всей округе собирать ягоды и грибы на продажу, даже из нашего огорода все овощи-фрукты на рынок, пока мы спали, унес, и хоть бы копейкой поделился… А после того, как миноискателем клад нашел – у него и вовсе крышу снесло. Прости, из ума вышел!

- Клад? – недоуменно заморгал Стас. - Какой еще клад?!

- Обычный, из монет, который он нашел у нас в огороде! В разбитом, то есть, раздавленном кувшине - 257 монет!

- 257 монет?! – Стас уже ничего не мог понять. - Путаешь ты что-то, наверное! Или темнишь тоже…Не может быть, чтобы Ванька нашел клад и ничего из него мне не оставил!

- Ну почему? - возразила Лена. - Первым делом он, и правда, хотел подарить тебе самое лучшее: сначала золотую монету с портретом Петра Первого, я его по усам сразу узнала…

- Золотую - Петра Первого?!

- … потом – серебряную с Екатериной Второй, – кивнув, продолжила Лена, - затем – медную, большие такие десять копеек с соболями… Но не зря говорят, что благими желаниями дорога вымощена в ад… Как только антиквар в райцентре пообещал ему большие деньги, очень большие деньги, Стасик, он сразу туда все и отвез!

- Не может быть… - повторил вконец уничтоженный Стас.

- Не веришь? А это тогда что? – Лена показала висящий на шее, рядом с дешевым крестиком, золотой образок. - Я его сама нашла, когда Ваня мне миноискатель на минуточку дал. Он хотел отобрать, но только благодаря тому, что это образок и отец Михаил его освятил, и мне благословил на ношение, оставил в покое! Вот видишь, на нем дырочка, только почему-то чуть сбоку, с одной стороны Иисус Христос, а на другой два святых с крестом. Теперь ты мне веришь?

- Да… - со вздохом кивнул Стас и чуть слышно, со смертельно раненым такой новостью интересом спросил: - А что хоть там в этом кладе еще было?..

- Ой, Стасик, спроси лучше, чего не было! Не клад был, а целый склад: и золотые монеты, и серебряные, и еще какие-то, что дороже золота, а уж медных со всадником на коне – просто не счесть! Потом он действительно у соседей все огороды перекопал, пугая всех, что там могут быть мины со времен войны. А теперь, когда эта туча над Покровкой нависла, и вовсе…

За окном раздался звук отъезжавшей машины, и Лена ахнула:

- Вот сорока! Самого главного опять не успела сказать! Стасик, нашей Покровке грозит страшная беда… наша Покровка… - заторопилась она.

И не успела договорить. В дверях появился Ваня.

- О чем это вы тут шепчетесь? – с подозрением оглядел он Стаса с сестрой и уточнил: - Что наша Покровка?

- Да вот, - тут же нашлась Лена, - я спрашиваю, как Стасику наша Покровка? Он ведь давно уж ее не видел!

- Потом спросишь! – оборвал ее Ваня. - Времени больше нет. Пошли! – приказал он сестре и повернулся к Стасу: - А ты обещай сидеть здесь и никуда не выходить до моего возвращения? Даешь слово?

- Даю!.. – глухо пообещал Стас, стараясь не смотреть в сторону друга.

- Гляди, я тебе верю! – со значением предупредил Ваня.

- А что же он будет есть? – испугалась за Стаса Лена.

- Да разве мне теперь до еды, когда надо изучить все это? – грустно усмехнулся Стас и показал на разложенные на столе старинные вещи. – Вернетесь – пообедаем. А пока мне, пожалуй, и ваших бы яблок хватило…

- Молодец! Это ты хорошо придумал!

Ваня вытряхнул из сумки на кровать все яблоки и, заговорщицки подмигнув Стасу, крикнул:

- Остаешься пока за хозяина! Часа через два буду!

Дверь хлопнула. Стас, удрученно качая головой, взял в руки красноватый кружок. Покрутил его в пальцах… Поднес ближе к глазам...

- Да, дела!.. – пробормотал он. – Ну, а тут что? Точно лицо… причем, не в профиль, как на монетах, а в фас. И буквы не наши, а иностранные… А это что – грязь или патина? Ну-ка, ну-ка, попытаемся как следует прочитать все это…

Он открыл сумку, достал перочинный ножик, зубную щетку и принялся осторожно расчищать непонятный предмет, который подарил ему Ваня...

5

Стас выдержал таинственную паузу и ответил…

- …так-так… вот еще одна буквочка появилась! И-и - еще одна! Эх, жаль, последняя не видна… Ну, да ладно! И без нее почти целое слово. Теперь посмотрим, что у нас в итоге получилось: Василе…

- С кем это ты тут разговариваешь?

Стас, вздрогнув от неожиданности, оглянулся и увидел дышавшего ему в затылок Ваню.

- Фу, ты! Напугал! – недовольно проворчал он и поразился: - Неужели уже два часа прошло?

- А три не хотел? – передразнил его Ваня. – Думал, раньше обернусь, да наоборот на час пришлось задержаться!

- Опять помогал кого-то венчать? – не отрывая глаз от надписи на монете, безо всякого интереса спросил Стас.

- Нет, крестить! В пост не венчают! – пояснил Ваня и принялся обшаривать комнату взглядом:

- Ленки еще нет?

- Нет еще! – покачал головой Стас и, услышав стук входной двери, а следом быстрые шажки, поправился: - А, впрочем, уже есть!

- Ну, сейчас она у меня получит… - Ваня решительно шагнул к двери, и на полпути в растерянности остановился.

Лена вошла в комнату с сумками, которые сразу наполнили комнату вкусными запахами. На ее лице словно было написано: у меня уважительная причина, я Стасику есть принесла!

- Стасик, иди мой руки и садись обедать. - строго сказала она и подчеркнула: - На кухне!

- Зачем на кухне? Он и здесь может поесть! – с грохотом сметая в сторону старинные вещи, возразил Ваня. - Ты там разогревай, а мы пока тут поговорим! Об… истории, как науке! - подмигнул он Стасу.

- Почему это «как»? – обиделся за любимый предмет Стас. - История и есть наука, причем, ничуть не менее важная, чем математика, физика или химия… Если даже еще не важнее!

- Да это я так, для виду… - шепнул Ваня и едва начал: – Ну, так что ты надумал?.. - как в дверном проеме показалось озабоченное лицо Лены:

- Стасик, а где у вас спички?

- Сейчас поищу! – с готовностью приподнялся Стас, но Ваня силком усадил его на стул и протянул сестре зажигалку:

- Не надо! Вот тебе вместо спичек…

- Ты что, еще и курить начал? – неприятно удивился Стас.

- Нет, это чтобы лампадки зажигать! – успокоил его Ваня и солидно добавил: - Вообще-то это обязанность нашего сторожа, но он вечно забывает про спички. Чего с него взять – контуженный! Представляешь, на собственной мине, говорят, подорвался! Тоже сапер называется! – презрительно усмехнулся он, знаком показал Стасу, что хочет шепнуть ему что-то важное, но в дверях снова возникла Лена:

- Вань, тебе тоже накладывать?

- Нет! - рявкнул Ваня. – Я дома поем!

- Как скажешь! – смиренно кивнула Лена, но не успел Ваня продолжить, как появилась опять: - Стасик, а тебе укроп прямо в борщ покрошить или отдельно есть будешь?

- И отдельно тоже! – улыбнулся ей Стас.

- Нет, здесь она нам точно не даст нам договорить… Может, в сени пройдем? – предложил Ваня. И тут же услышал:

- Никаких сеней! У меня все готово!

Лена вошла в комнату и поставила на освобожденном месте стола тарелку с борщом, хлеб, укроп, вареную картошку с малосольными огурцами и банку с компотом.

- Все постное, - виновато предупредила она. - Пост сейчас строгий, Успенский. Но Стасику, как путешествующему…

Она еще раз сбегала на кухню и вернулась с большим куском жареной рыбы.

- …рыбку!

- Да вы что… ребята, что я - особенный? – попытался отказаться Стас, но Ваня настойчиво придвинул рыбу к нему поближе.

- Ешь, ешь… тебе можно! – подтвердил он и, несмотря на недавний отказ, с вожделением косясь на рыбу, стал жевать хлеб с огурцом…

Лена предпочла укроп из одного блюдечка со Стасом. Причем, делала она это именно тогда, когда брал его Стас.

Какое-то время все ели молча.

Наконец, Стас после борща попробовал рыбу и похвалил:

- Вкусно! Из вашего озера?

- Да ты что! – с деланным ужасом воскликнула Лена. – Разве бы я стала тебя травить?! В нем, если и водится что, то только пираньи!

Ваня, услышав это, поперхнулся и сильно закашлял.

- Постучать по спине, Ванечка? - участливо предложила Лена.

- Не надо! - прохрипел тот в ответ. – А то убьешь еще ненароком…

- Понадобится, и убью! – тем же ласковым тоном сказала Лена. - Как люблю, так и убью. Сам знаешь, за что… И даже Господь не осудит меня за это!

- Хватит вам спорить! – остановил друзей Стас. – Лучше рыбки поешьте! Разве не знаете, что пост не только для того, чтобы не есть скоромного, а главное, чтобы не есть друг друга?

- Как! Ты и это знаешь? – с изумлением уставился на друга Ваня.

- А ты что, думал, я только в школу хожу да на раскопки езжу? Нет, я еще и в храм иногда захожу, – с легкой обидой ответил Стас. - Между прочим, я прихожанин нашего храма!..

- Захожанин! – поправила Лена и тут же пояснила: - Раз иногда заходишь, значит, кто?

- Захожанин! – сдаваясь, поднял обе руки Стас.

Он разделил оставшуюся половину рыбы еще на две половинки и жестом предложил Ване с Леной последовать своему совету.

Те наотрез отказались.

- Ну и зря! – покачал головой Стас. - Рыба, действительно, вкусная! Хоть, судя по тому, что это морской окунь, и магазинная.

- Автолавочная! – уточнила Лена и вздохнула: - Магазина-то, Стасик, у нас больше нет!

- Как это нет?

- А вот так! Убрали за ненадобностью! И медпункт тоже в другое место перенесли, и школы нет больше… Бесперспективной стала наша Покровка!

- Да ну… такое большое село! - не поверил Стас. - Почему?

- А это ты Ваню спроси, а то хочешь, сама расскажу!

- Конечно, расскажи! – попросил Стас, но Ваня, мигом перестав кашлять, замахал на сестру руками:

- Успеешь еще! Ты лучше скажи, как тебе мой подарок? – явно переводя разговор в другое русло, обратился он к другу. - Определил хоть, что это такое?

Стас неопределенно пожал плечами, взглянул на монету, еще раз пробежал глазами по надписи и… мигом забыл о том, что хотел узнать от Лены.

- Василе… Басиле?.. Эврика! Базилевс!!! – воскликнул он и обвел Ваню с Леной восторженным взглядом. Все мысли о кладе, все обиды на Ваню были мгновенно забыты им. - Ребята, вы можете не поверить, но в вашей Покровке произошло нечто из ряда вон выходящее!..

- Что?! – в один голос – Ваня с ужасом, а Лена с надеждой – ахнули брат и сестра.

Стас выдержал таинственную паузу и ответил:

- Я, кажется, сделал сейчас открытие века!

- Какое еще открытие? – снова в один голос отозвались его друзья, только теперь Ваня с облегчением, а Лена – разочарованно.

- Научное! Вот смотрите!

Стас показал кружок:

- Видите слово внизу? Так вот оно читается, не как Василий, а как базилевс, то есть, значит – царь!

- Ну и что? – недоуменно взглянула на Стаса Лена.

- И какая же это монета, если она из свинца? – добавил, с явным сомнением, Ваня.

- В том-то и вся суть открытия! – многозначительно поднял палец Стас. – Вы про медный бунт когда-нибудь слышали?

Ваня, припоминая, наморщил лоб:

- Был такой. Это мы, кажется, даже в школе проходили!

- Правильно, при царе Алексее Михайловиче. – уточнил Стас. – Во время его царствования стали выпускать вместо серебряных - медные монетки, из-за чего в народе поднялось страшное возмущение. При Николае Первом тоже на правах серебряных выпускали медные монеты, на которых прямо так и писали: «Две копейки серебром»…

- При нем еще и платиновые монеты были! – заметил Ваня и, спохватившись, что сболтнул лишнее, приложился к банке с компотом.

Лена красноречиво показала на него глазами: мол, видел?

Стас в ответ только головой покачал: неужели и платиновые монеты были в кладе?

«Целых три!» - показала на пальцах Лена.

Ваня, оглянувшись, заметил это, но Лена тут же нашлась:

- Я говорю – и три копейки серебром тоже писали!

- А-а… - тут же успокоился Ваня.

- Так вот, - продолжал между тем Стас. – Наша история знает про замены серебряных денег медными, но в ней нет ни слова, что такое было и со свинцом! Может, и бунты даже из-за этого были! Только об этом пока никому неизвестно!

- Ой, Стасик, - прижала ладошки к щекам Лена, - тебе, наверное, теперь кандидата наук дадут! А то и профессора!..

- Ага, кислых щей! – усмехнулся Ваня и, перехватив рассерженный взгляд друга, пояснил: - Ты, наверное, из-за своей истории химию плохо учил! Это ведь что? – презрительно щелкнул он по кружку. - Свинец!

- Ну и что? – защищая, накрыл его ладонью Стас.

- А то, - обращаясь поочередно то к нему, то к сестре, заявил Ваня, - что наша история точно знает все, что у нас было в последние сто-двести лет. И каждый бунт, и каждую монету! А дольше свинец в земле не лежит! Я вон кастет из него, с которым на дискотеку в Круги ходил, обронил осенью в мазутную лужу, весной нашел – одна труха!

- Но если условия хранения были идеальными, сам говоришь, не в мазуте, а под камнем ее нашел, почему ей не сохраниться? – возразил Стас и возмутился. - Да что мы зря спорить будем? Сейчас же передам Владимиру Всеволодовичу факс с прорисью этой монеты с вашей почты! – он зажал непонятную монету в кулаке и решительно шагнул к двери.

- Стой! Куда?! – роняя за собой стул, закричал Ваня.

Он готов уже был закрыть собой выход. Но Стаса неожиданно остановила… Лена.

- А у нас, Стасик, и почты тоже нет! – почему-то со вздохом предупредила она.

- Ничего, у меня телефон есть! – махнув рукой, мол, что теперь взять с вашей Покровки, заявил Стас и подрагивающим от волнения пальцем набрал нужный номер.

К счастью, бесконечно далекий от техники Владимир Всеволодович оказался рядом с телефоном, отдыхал от работы, иначе бы просто отключил его и вообще нашел с первого раза нужную кнопку.

Стас быстро выпалил суть своего открытия и, по просьбе академика, стал описывать каждый из найденных Ваней предметов.

- Это он так информацию собирает, чтобы дать точный ответ! – шепнул он друзьям и после описания очередного предмета говорил:

- Так… так… понял… как вы сказали – писало?

Предметы, наконец, закончились. Стас в счастливом ожидании плотнее прижал телефон к уху, и вдруг улыбка сползла с его лица:

- Как это не монета? - жалобно пролепетал он.

- Ха! А я что тебе говорил? – торжествуя, затеребил его за руку Ваня.

Но Стас отмахнулся и замолчал, продолжая еще более внимательно слушать академика.

- Ой, как жалко! И Стасика, и вообще… - прошептала Лена. – Вот тебе и открытие века…

- Не открытие, а - закрытие! – довольный тем, что именно он оказался прав, радостно объявил Ваня.

Минут пять, не меньше, выслушивал Стас академика. Наконец, отключил телефон и, загадочно улыбаясь, сказал:

- Значит, так! Почти все это – древнерусские вещи домонгольского периода. Это – бляшка от конской сбруи, это накладка от рукоятки плети знатного половца, может быть, даже хана. Это – обломок нашей, русской стрелы. Это часть засапожного ножа. Это рыболовное грузило. Это, тут Ваня действительно прав, не гвоздь, а писало, то есть то, чем наши предки писали на навощенных табличках и бересте. Это ключ от двери. А это… - торжествуя, поднял над собой красноватый кружок. – Свинцовая печать самого великого князя Владимира Мономаха!

- Свинчать? Мономаха?! – ахнула Лена. – Того самого, что – «тяжела ты, шапка Мономаха»?!!

- Легковата что-то шапка получается! – язвительно посмотрел на нее Ваня и с усмешкой напомнил Стасу: - Ты же ведь сам только что говорил, что тут написано «базилевс»!

- Да, говорил, – невозмутимо кивнул тот. - Но - ошибся. Даже великим ученым свойственно ошибаться! Я думал, что это титул, а оказалось – и правда, имя. Не базилевс, а Василий. И вся эта надпись по-древнегречески читается «Кирие тосодуло Василие!», то есть, по-русски: «Господи, помоги Василию!»

- Ну, а при чем тогда Мономах? Ведь он же – Владимир! – не отступал Ваня.

- Правильно, - опять согласился Стас. - Владимир Всеволодович и это мне объяснил. В те времена у каждого человека было два имени – одно языческое, а второе - данное ему при крещении. Владимир Мономах во святом крещении был назван Василием, в честь святого Василия Великого, чей лик мы и видим на этой печати. Возможно, она скрепляла какой-нибудь важный государственный документ, может, висела на дарственной, хотя бы на вашу Покровку, но, скорее всего, была на грамоте Мономаха, которую куда-нибудь вез его гонец!

- Ну, дела… - покачал головой Ваня, обходя Стаса так же ошеломленно, как тот недавно вокруг Лены с коляской. – И… сколько ж… она… может… стоить?

- Как тебе не стыдно! Она же бесценна! – возмутилась Лена.

- Почему, всему на свете есть цена! Я сам каталоги видел! – убежденно заявил Ваня.

- Не спорьте! – остановил их Стас. – Ленка права - этой реликвии действительно нет цены. А твоя, Ванька, правда в том, что у коллекционеров действительно все покупается и продается! Что же касается этой печати… - на миг задумался он, - Владимир Всеволодович говорит, что, судя по описанию, это - неизвестный науке экземпляр, то есть единственный в мире. И если редкие монеты стоят недешево, то думаю, такая печать, да еще в такой сохранности, стоит не меньше тысячи долларов!

- Тысячи? Долларов?! – на Ваню больно стало смотреть.

Глаза его выпучились, губы скривились. Казалось, он вот-вот заплачет.

- Так что же, выходит, она одна стоит больше всего того, что я получил?.. Что мне дали?.. - прошептал он и в поисках сочувствия посмотрел на сестру.

Но та и не подумала утешать его.

- Так тебе и надо! – без тени жалости сказала она и, подойдя к Стасу, спросила:

- А можно мне тоже хоть немножечко подержать ее?

- Конечно! – охотно согласился Стас. – Только, смотри, осторожно.

Лена бережно – как только могла – взяла нагретую в его руках печать, склонилась над ней и прошептала:

- Надо ж… Века на ладошке…

- И целая тысяча долларов!.. – никак не мог успокоиться Ваня.

За окном раздался яростный собачий лай.

Ваня тут же пришел в себя и побледнел:

- Что это – Шарик? Ленка, дома беда…

- С чего это ты взял? – попытался успокоить его Стас, но Ваня только отмахнулся:

- Да ты что! Шарик, знаешь, какой умный пес? Он бы ни за что зря с цепи не сорвался и тем более не прибежал бы сюда! Наверняка отец снова буянит… Ленка, бежим!

- Ой, скорее, скорее, Ванечка! – засуетилась его сестра.

- А я? – напомнил о себе Стас. - Можно хоть в автолавку сходить, карточку на телефон взять?

Он ожидал, что Ваня снова попросит его подождать, скажет, что сам принесет эту карточку, но тот в ответ только рукой махнул - мол, делай, что хочешь! – и выбежал из дома. Лена – следом за ним.

Оставшись один, Стас отнес на кухню посуду, дал смс-сообщение родителям – на звонок уже не осталось денег – что доехал он хорошо, что отдыхает и что вообще все в порядке. Зачем их зря беспокоить?..

И, не выпуская из руки печать Мономаха, лег на кровать…

«Странно, - подумал он. – Еще вчера за окном была Москва, а теперь вот – Покровка. Интересно, а что же в ней все-таки произошло? Почему больше тут нет магазина, медпункта, школы… Даже почты, и той нет! Что бы все это могло значить?..»

Стас принялся искать подходящий ответ. Но мысли о печати Мономаха вскоре отвлекли его, и он стал смотреть в окно, и думать, что когда-то здесь были совсем другие времена, когда еще вообще не было ни почты, ни школ, ни медпунктов, ни магазинов, как и на всей Руси, за исключением разве что главных городов, - тяжелые, страшные времена…И словно бы настоящая книга стала вставать перед его мысленным взором.

Глава вторая

Иду на вы!

Давно это было. Так давно, что самые старые дороги уже не были новыми. Год за годом терзали русскую землю княжеские междоусобицы и заклятый ее враг – половец. А в тот год еще и знамения были небесные: сначала на луне, а потом на солнце появились дуги, обращенные хребтами внутрь. Великие знамения. Страшные.

Что они значили? Что сулили? Вот и гадали повсеместно люди, к добру бы то было, или к чему худому. Но тех, кто считал, что к добру, и этот год станет благоприятным для Руси, было больше.

Оно и понятно. Слишком много зла перенесла Русская земля за последние годы, чтобы ждать еще нового, ибо не было больше уже у людей сил, дабы перетерпеть и его…

1

Славко решительно встал и направился к соседней проруби…

Третий день посылал дед Завид Славку проверять верши на реке, и третий день тот возвращался с пустыми руками. На четвертый дед не выдержал и сказал:

- Без рыбы не возвращайся!

А как с ней возвратишься, если ее нет?

На дно ли она залегла, чувствуя смену погоды, или устала, как и люди, от зимы, а может, просто задохнулась у себя подо льдом - нет ни одной, и все тут!

Хорошо, если дед Завид пошутил, когда сказал это. У него никогда не понять, шутит он или говорит серьезно.

А ну, как нет? Что тогда? Как это – не возвращаться?

Конечно, не Киев или Новагород его крошечная Осиновка, но и не черный лес или синее поле, а родное селение – весь… А в веси – свой дом. Хоть пустой, вымерзший и даже не дом, а землянка, больше похожая на могилу – да все жилье.

Станет совсем холодно да одиноко, к Милуше, которая заменила ему мать, можно зайти. У нее муж - кузнец, от него так и пышет жаром. Все теплее! А то – всем народом у деда Завида вкруг лучины собраться. И вовсе тепло! А уж интересно…

Славко[1] подошёл к очередной проруби. В одном нагольном овчинном полушубке, латаных-перелатаных портах да обмотанных портянками лаптях, хорошо думать о тепле. Но тут – тсс-с! Он разыскал спрятанную под снегом веревку и, весь обратившись в слух, немного подержал ее в руке - не оживет ли она? Потом подтянул сплетенную из ивовых ветвей вершу и, заглянув под крышку, в сердцах бросил ее на самое дно. И тут пусто…

…Дед в молодости несколько раз ходил на войну. Сначала простым пешцем, которые, как издревле водится, кто с чем шли в бой. А когда, после одного удачного похода, обзавелся конем и мечом, то и всадником у самого деда нынешнего князя Владимира Мономаха – Ярослава Мудрого! Однажды Великий князь даже послал его куда-то, как своего гонца. Что было в грамоте, и кому он ее вез, дед давно уж не помнил. Но Славко, в сто сотый раз слушая обраставший с каждым разом всё новыми подробностями рассказ, забывал даже дышать… И казалось ему тогда, что нет ничего на свете более интересного и важного, чем быть княжеским гонцом!

Славко деловито обстучал топориком лед, наросший вкруг проруби, и опустил руки в темную воду, отогревая их…

«Быть бы мне и в дружине князя, - каждый раз убежденно заключал дед, гася лучину черной, истресканной ладонью. - Да оставил я в битве на Нежатиной Ниве руку, а без нее - кому я теперь нужен?..»

Славко решительно встал и направился к соседней проруби, благо она была всего в двух десятках шагов.

Как это, кому нужен дед Завид? Хоть и одна у него рука, а десятка пар стоит! Все стога, что вдоль дороги стоят – им накошены. Все отстроенные после очередного набега половцев дома - тоже его рук, точней, руки – дело. Есть, правда, в веси еще один мужчина, Милушин муж. Да его, как кузнеца, княжеский тиун вечно забирает отрабатывать недоимки за всю Осиновку. Вот и сейчас он в Переяславле, а дед Завид пытается свести концы с концами до начала весны.

Нет, нужен, нужен дед Завид!

Только вот пошутил он на этот раз или… нет?

«А хоть бы и да!» - вдруг пришла неожиданная мысль, от которой Славко едва не выпустил из рук мокрую, всю в ледяных колтунах, веревку. Как самому-то ему с пустыми руками возвращаться? Ведь, не принеси он сегодня ничего – есть в веси совсем нечего! Небось, уже чан поставили, воду греют и хоть на самую жидкую ушицу надеются, его дожидаючись…

До самого вечера бродил Славко по покрытому тяжелым снегом льду. Сам разве что в верши не лез, чтобы найти там хоть одну рыбешку. Но ни в одной из них, кроме приманок из старых конских копыт, не было ничего. Прямо хоть самому в рыбу превращайся!

Давно отрозовела вечерняя заря за дальним лесом. Над ближней дубравой откружило, каркая и бранясь, устраиваясь на ночлег, воронье. Все краски смешались, потемнели и уже почти не отличались друг от друга.

Все верши проверил Славко. Оставалась одна – самая дальняя.

За мостом, у самого берега, где летом глубокая заводь, а зимой - прорубь, в которой проезжий люд поит коней. До нее почти полверсты ходу. Ох, не хотелось идти туда Славке! Но, для очистки совести, отправился он и к ней...

2

- Эге-ге-ей! – радостно закричал он.

Когда Славко добрел до последней проруби, окончательно наступила ночь. Промозглая, стылая, какие бывают только в начале марта: еще по-зимнему морозная, но уже влажная, как ранней весной. Самое пропащее время для того, чтобы задержаться и заночевать где-то в пути.

Над самым лесом появилась круглая луна. Она не столько осветила округу, сколько сделала ее призрачно-непонятной и на каждом шагу, точно отмороженный палец, грозила ему с неба.

Где-то вдалеке послышался топот копыт небольшого отряда всадников. Человек десять-пятнадцать, не больше.

Половцы?

Но Славко даже край заячьего треуха поднимать не стал, чтобы прислушаться: откуда сейчас им тут взяться? Время набегов прошло. Половцы давно в своих кочевых домах-вежах. Сидят в теплых шатрах, подсчитывают доходы от продажи русских пленных, примеривают чужие сапоги и шубы да ждут новой зимы, чтобы на откормленных за лето быстрых конях новым набегом обжечь Русь.

Скорее всего, несколько дружинников едут выполнять поручение своего князя. Да только почему-то не очень торопятся…

Славко свернул к берегу, нашел колышек, от которого змеилась веревка и, отдирая ее ото льда, направился к проруби.

Половцы… Жестокий, дикий народ! Совсем только недавно перестали сырое мясо есть. Ничего святого для них нет. Понаставили в Степи каменных баб и молятся им. Всё бы им резать, губить, жечь…

Дед Завид говорил, правда, что есть среди них и свои – христиане. Но таких Славко не видел ни разу. Встречал злых и не очень, умных, как княжеский тиун, и глупых, которых проще простого обвести вокруг пальца, бешеных и равнодушных, но таких, чтоб с крестом на груди и которые молились бы истинному Богу…

Правда, он и сам уж забыл, когда последний раз по-настоящему молился Христу. Нет, не вместе со всеми, каждый день, повторяя вслед за дедом Завидом слова знакомых молитв. А - сам, горячо, веря, что Бог слышит и обязательно поможет ему! После того, как Бог не спас отца, которого прямо на его глазах зарубил хан Белдуз, и не вернулась из половецкого плена мать, кажется, ни разу… Его сердце словно закаменело от всего, что пришлось пережить ему за свои тринадцать лет. Он перестал ждать хоть какой-нибудь помощи от Бога и надеялся теперь только на самого себя. И это была его тайна, о которой в другой раз он боялся бы думать даже один, здесь, посреди ночи.

Однако, сегодня, вспомнив о ней, Славко вдруг с последней надеждой посмотрел на небо. И перед тем, как потянуть на себя вершу, непослушными на морозе губами, прошептал такую молитву, за которую, любивший порядок во всем церковном, дед Завид наверняка наградил бы его подзатыльником:

- Господи, не для себя прошу - людям ведь есть нечего… Помоги!

А дальше случилось то, что может произойти разве что в самом счастливом сне.

Он поднимал вершу, но та, чем больше уходило из нее воды, почему-то не легчала, а наоборот, становилась тяжелей. Уж кто-кто, а Славко понимал, что это могло значить!

Руки его лихорадочно задрожали. Изо всех сил он вытащил вершу на лед, приоткрыл крышку и тут же захлопнул ее, увидев черную, не меньше своей головы, морду какого-то чудовища...

Что это – водяной?!

В уме вихрем пронеслись все те недобрые слухи, которыми, как любой омут, славилась в округе эта заводь.

Но Славко давно уже забыл, что такое страх. Тут же придя в себя, он чуть приоткрыл крышку, внимательней посмотрел под нее и засмеялся:

- Да это же сом!

Но сом спит в это время. Значит, налим? Но разве налимы бывают такими огромными? Да какая разница – сом-налим! Главное – теперь веси целую неделю будет, что есть!

Боясь упустить налима, который мог внезапно начать бороться за жизнь и, оказавшись на воле, прыгнуть к спасительной воде, Славко оттащил вершу как можно дальше от проруби. Здесь он, дивясь ее тяжести, вытряхнул рыбину на лед, и не успела та даже забиться, глуша, стукнул топориком по голове.

С минуту Славко смотрел на налима, длина которого была чуть меньше его самого. А затем ноги его сами пустились в пляс.

- Эге-ге-ей! – радостно закричал он, поднимая с деревьев перепуганных ворон. – Эге-ге-ге-е-ей!!!

Вдоволь наплясавшись, Славко снова опустил вершу в воду и вернулся к своей добыче.

- Голова – на одну уху, хвост с печёнкой – на другую! Остальное – нажарим, напарим, напечем! - с восторгом прошептал он и озадаченно почесал себе затылок прямо через заячий треух: - Только… как же я тебя такого до дома-то дотащу? А вот как!

Не долго думая, Славко рванул с себя пояс, который хоть немного удерживал тепло, просунул его под жабры рыбины и забросил ее себе через плечо на спину.

Мороз сразу пополз под овчину, принялся леденить тело своими холодными, мокрыми пальцами, за спиной дергался и двигал жабрами, видать, не до конца оглушенный налим… Но что было Славке до этого, когда теперь вся душа его радовалась, пела, плясала!

С трудом различая в посеребренной тьме куда идти, он вскарабкался на невысокий берег и вдруг замер, увидев прямо перед собой выросшую словно из-под земли долговязую фигуру половца.

3

Одного не учел осторожный хан…

- Жить хочешь? – нещадно коверкая русские слова, шепотом спросила эта фигура.

- Да… - тоже шепотом, машинально ответил Славко.

- Тогда – тс-сс!

Луна слегка осветила плоское лицо степняка, прижимавшего палец к губам.

Славко, едва увидев его, сразу понял, что этот половец – из числа самых глупых.           За спиной снова дернулся и задвигал жабрами налим.

Он словно подсказывал Славке, что надо делать.

И тот не смотря на опасность положения, даже усмехнулся про себя.

Ну, с этим половцем, посланным, очевидно, своим ханом узнать, кто там так веселится на реке, он справится без особого труда!

- Ладно, ладно, - торопливым шепотом согласился он. – Только для этого …

Славко, пряча, втянул голову в плечи и выставил вместо нее налимью морду:

- … я превращусь в рыбу!

Он часто так делал, развлекая малышей, после того, как Милушин муж приносил с охоты зайца или рысь…

На половца это произвело такое впечатление, какого не ожидал даже Славко.

Увидев вдруг вместо человеческого лица страшную рыбью морду с длинным усом на подбородке, закрывавшую и открывавшую рот в такт словам, которые говорил Славко, с воплем: «Оборотень! Человек-рыба!», он заметался по берегу и полетел вниз, прямо в прорубь.

- Спасите! Помогите!.. – послышались оттуда его захлебывающиеся крики.

Славко хотел засмеяться, и скорее уйти, чтобы унести налима и предупредить своих о появлении в здешних краях половцев, но тут услышал голос, от которого у него внутри все оборвалось:

- Я с-сказал, чтобы до моего приказа все было тих-хо, а вы ч-что наделали?

Это был голос, который он узнал бы из сотни, тысячи голосов…

Славко поднял на него глаза и впервые за долгие годы ощутил чувство липкого страха: прямо перед ним было… две луны!

Одна по-прежнему неподвижно стояла над лесом, а к другой, которая двигалась, как живая, подъехали два всадника:

- Хан, утонет Тупларь! - стали просить они за тонувшего степняка.

- Дозволь помочь ему?

- Такого не ж-жалко! Жить захочет - сам выплывет! - послышалось в ответ резкое, и только теперь Славко догадался, что вторая луна - это только серебряный наличник с темными прорезями для глаз и рта на лице восседавшего на коне хана.

Половец, чтобы лучше видеть, снял его, и одной луной стало меньше. Затем он стянул с руки боевую перчатку и выхватил из-за голенища плеть…

Но Славко даже не обратил на это внимания. Он чуть не вскрикнул от неожиданности, узнав и это круглое лицо, обрамленное небольшой бородкой с усами. Эти большие, с надменно-насмешливым взглядом, глаза… Кулак, в котором он держал веревку, сразу напрягся до боли, свободная рука сама потянулась за топориком, в готовности выхватить его и броситься на хана.

Но тот опередил его.

Он резко взмахнул плеткой и, ловко обвив ее длинным жалом шею Славки, слегка потянул его к себе.

- Сейчас мы пос-смотрим, какой это человек-рыба!

Одного не учел осторожный хан – что Славко сам был готов к броску. И того, что тот не подойдет чуть поближе, а просто полетит вперед, утыкаясь в самую рукоять плети.

Славко же, увидев прямо перед глазами ханскую руку, не долго думая, вцепился в нее зубами.

- А-аа! – закричал хан, выпуская из пальцев плетку. – Пус-сти, змееныш-ш!

Но Славко все сильней сдавливал челюсти, чувствуя, как сначала с трудом прокусывается кожа, затем легко - податливое мясо, и как только зубы уперлись в кость, вдохнул больше воздуха и вгрызся в нее, насколько хватило сил.

- У-ууууу! – уже по-звериному взвыл хан.

Теперь не только в соседней дубраве, но и где-то вдали, за рекой, поднялось перепуганное воронье…

К двум всадникам, на вопли, подскакали новые и тоже остановились в растерянности, не зная, чем помочь своему хану.

Но их оцепенение не могло продолжаться вечно… И тогда Славко разжал с трудом послушавшиеся его зубы и опрометью бросился прочь.

- У-уузлюк! У-уубей его! – тряся окровавленной рукой, закричал хан ближайшему к нему половцу.

Тот мгновенно стянул с плеча лук, выхватил из колчана стрелу, наложил ее на тетиву и, поводив острием наконечника вдогонку петлявшему Славке, выстрелил.

Звонко пропела, осекаясь на полуслове, самую страшную песню на свете стрела.

- Ес-с-сть! – раздался мстительный возглас хана, и в тот же миг Славко почувствовал сильный толчок и легкий укол в спине.

Словно налетев на невидимый в темноте корень, он споткнулся, взметнул руками, роняя рыбу, и упал лицом прямо в глубокий мартовский снег…

4

Хан направил своего коня прямо на стрелка.

После этого наступила столь желанная половцам тишина, нарушаемая лишь запоздалыми вскриками пытавшихся занять места получше ворон, да приглушенными разговорами всадников, обсуждавших случившееся.

Самый старый половец, качая головой и сокрушенно причмокивая, перевязывал руку хану, который пребывал в редком для него состоянии гнева и растерянности одновременно. Мороз, тьма сыграли с ним свою злую шутку. И потом, откуда он мог знать, что мальчишка сам бросится на него?

Хан не знал теперь, кого винить больше в том, что они не смогли сохранить тайну своего появления в этих местах: глупого половца, который, выбравшись благодаря верше из проруби, мокрый до нитки, вскарабкивался теперь на берег?.. этого проклятого, наверное, с кинжалами вместо зубов русского мальчишку?.. или самого себя? И от этого его гнев становился еще сильнее:

- Все выж-жгу! Всех уничтож-жу! – морщась, обещал он.

- Правильно, хан! Для того мы и здесь… - поддакивал ему старый половец.

- Я ус-строю им такой набег, какого они ещё не знали!

- Да! Да!

- Ну что ты там возишься, Куман? Хватит!

Хан оттолкнул помогавшего ему половца и, охнув от боли, тронул уздечку своего коня:

- А теперь я хочу пос-смотреть, что мы там подстрелили!

Половцы, не спеша, следом за ханом, подъехали к тому месту, где упал Славко.

Мальчика там уже не было.

- Ну? – тяжело сдвинув брови, оглянулся хан.

- Вот, рыба! – стрелявший, быстро спешившись, угодливо пнул ногой налима, из спины которого торчала стрела.

- Сам вижу, не слепой! А где человек?

- Не знаю! – растерянно развёл руками стрелок. - Может, это, и правда, был человек-рыба?

- Я же ведь говорил! - жалобно подал голос, отряхиваясь от воды, половец с глупым лицом.

- На Руси такое часто бывает! Лешие, водяные, русалки… - подтвердил старый половец и пространно стал объяснять: - Я, правда, сам не видел, но, как перекати-поле, прокатившись по пустыне жизни, точно знаю, что…

- А я знаю, Куман! – оборвал его хан, показывая сначала на налима, а затем на следы, уходящие в лес. – Что рыба – тут. А человек – там! И он - убежал! Теперь он предупредит с-своих. И опять будет шум!

Хан направил своего коня прямо на стрелка.

- Ты почему упус-стил его, Узлюк?

- Хан, если б я знал, что у него на спине рыба, я бы прострелил их обоих! – в испуге попятился тот. - Я это умею…

- С-смотри мне!

Хан хмуро оглядел остальных воинов, щуря без того слегка узковатые, как у всех половцев, глаза и тоже на всякий случай предупредил их:

- И вы тоже с-смотрите! Ладно! Не удалось тихо, сделаем громко! Вперед, за мной во-он к тем стогам! И этого человека-рыбу, или как там его – с собой прихватите! Заодно и поуж-жинаем!

Хан снова надел маску, на которой темнела застывшая, неподвижная улыбка, пришпорил коня и направил его к светлевшей за берегом полоске дороги, вдоль которой высились стога.

Всадники двинулись за ним.

- Ну, что встал, Тупларь! Или не слышал, что приказал хан? – придя в себя, накинулся на глуповатого половца Узлюк. – Скорей забирай своего старого знакомого!

Но тот испуганно затряс головой:

- Нет, лучше уж сразу пристрели!

- И пристрелю, если хан прикажет! – пообещал Узлюк.

- Все равно не повезу!

Видя, что никакие угрозы и уговоры не подействуют, половец выдернул свою стрелу из налима, перебросил его через седло и помчался догонять хана, на ходу рассуждая вслух:

- Птицу – стрелял, зверя стрелял, человека –стрелял… Первый раз рыбу стрелой убиваю!

- А вдруг это, и правда, оборотень? – не унимался скакавший рядом с ним Тупларь.

- Какой ещ-ще оборотень? – подражая голосу хана, засмеялся стрелок: - Ну с-сам посуди глупой своей головой: если рыба тут, а следы были там, то где же тогда человек?

5

Славко набрал побольше воздуха в грудь и выпалил…

А человек по имени Славко тем временем бежал, не разбирая дороги, в родную весь.

Да и не было тут никакой дороги!

Если по-прямой, то от места роковой встречи до Осиновки было не больше версты. Но за последние сорок лет она, уходя от половца всё дальше и дальше, ограждаясь подлесками и нетопкими болотами, спряталась так, что до неё непросто было добраться даже своим.

Дед Завид говаривал, что когда-то Осиновка была самой богатой весью в округе. Еще бы! Стоя на пригорке, у большой проезжей дороги, она кормила останавливавшихся на постой купцов, а те - мало, что платили за это, так еще и вполцены отдавали свои дорогие товары…

Теперь, после нескольких десятков набегов половцев, глядя на то, что осталось от горелой-перегорелой Осиновки, даже трудно было поверить в это.

Устали люди каждый раз отстраиваться вновь и вновь.

Толку-то строить хоромы, если их все равно сожгут?

Толку держать скотину, когда её все равно угонят?

Правда, если вдруг выпадало два-три спокойных года, - уж таков характер русского человека - все прежнее разом забывалось, и люди всем миром снова брались за пилы и топоры. Радуя глаз, поднимались маковки церкви, словно на глазах вырастали срубы, строились амбары, вырывались ямы для хранения зерна… Но со свистом и гиканьем появлялся новый отряд половцев, и всё начиналось сначала…

Славко бежал и плакал от отчаяния и обиды. Размазывал ладонью перепачканное лицо - мешая свои слезы с чужой кровью. И не было в этот миг на свете человека несчастней его.

Забыл Бог Славку, забыл его родную весь, да и всю Русь забыл!.. - только и думал с горечью он.

Когда он выбежал из подлеска, его встретил сильный ветер со снегом, сдувающий с поля все следы.

Начиналась непогода, которую, видать, и впрямь задолго до человека чувствует рыба.

Луна то пряталась в лохматых облаках, то выныривала обратно, чуть приосвещая округу.

Но Славко и без нее знал, куда ему идти.

Осиновка была уже в нескольких десятках шагов. Ни одного дома – одни землянки, которые протапливали по-чёрному на ночь готовящиеся спать люди.

И чем ближе она была, тем медленнее становились его шаги.

Мало того, что он возвращался с пустыми руками, так еще и нес весть о половецком набеге. Да и если бы просто о нем!..

Первым, как всегда, его услышал и бросился навстречу мохнатый пес по кличке Тиун. Его прозвали так за то, что он, подобно настоящему княжескому тиуну, всегда вынюхивал добычу в домах и стягивал все съестное, что плохо лежит или просто попадалось ему на глаза.

- Нечему радоваться, Тиун! – вздохнул, виновато разводя руками, Славко. – Опять я ничего не принес. Вернее, принес, но такое, что лучше бы потерял!

Сказал, и как будто немного легче стало. Высказанное о тяжелой новости первое слово, пусть даже собаке, всегда облегчает душу.

Славко собрался благодарно погладить Тиуна, но тот вдруг отстранился, весь взъерошился и зарычал.

- Что это с тобой?! Даже ты меня домой не пускаешь? – с горечью усмехнулся Славко и только тут увидел свои руки – все в ханской крови. – А-а… Вон ты из-за чего! Половецкую кровь почуял? Видел бы ты самого хана!

Он тщательно вымыл лицо с руками пригоршней снега, затем слепил из него снежок и забросил его как можно дальше. Тиун даже с места не тронулся, не то чтобы кинуться за ним.

- Правильно! – похвалил его Славко и погладил по голове. – А теперь бежим скорей к деду Завиду…

Но Тиун остался стоять на месте.

- Ты чего? – снова не понял Славко. Оглянулся и увидел, что дед Завид сам идет к ним навстречу. Да что-то слишком уж торопясь, чуть не падая. Видно, сердце старика уже почуяло беду, хотя сам он еще не ведал об этом…

- Дед! – рванулся к нему Славко.

- Вижу-вижу! – проворчал дед Завид. – Завтра сам верши пойду проверять!

- Да при чем тут завтра? Какое проверять?

Славко набрал побольше воздуха в грудь и выпалил:

- Там - половцы!

- Какие половцы? Где - там?

- Ну там, у моста!

Дед Завид посмотрел на Славку и отмахнулся своей единственной рукой:

- Не пустоши! В этом году уже был их набег. Хан Боняк прошел по всей Переяславльской земле. А два раза они испокон веков по пепелищам не ходят! То, небось, какой-нибудь отряд княжеский был, а тебе и померещилось!

- Да сначала и я так подумал! - стукнул себя кулаком в грудь Славко. - А потом, когда на берег-то вылазить стал, гляжу…

- Погоди! Какие могут быть половцы, когда все тихо и даже зарева нигде нет?! - перебил его дед Завид и, хитровато прищурившись, погрозил пальцем. - Ты все это, наверное, выдумал, чтобы я тебя и впрямь в лес ночевать не отправил? Так это я так, для острастки… А что рыбы нет, это все непогода. Метель стихнет, рыба сама в верши полезет! А что ты с пустыми руками пришел, так я ничего, так уж и быть, прощаю!

- Да видел же, видел я их! - едва не плача, не знал, как доказать свою правоту, Славко. Он понимал, что дед Завид цепляется сейчас за последнюю надежду.

И тут за подлеском, где стояли стога, вспыхнуло сразу несколько ярких, высоких костров. Огромные золотые искры от них медленно поползи в небо.

Несколько секунд старик и мальчик, как завороженные, смотрели на них. Лежавший у их ног Тиун вскочил и яростно залаял.

- Вот видишь, половцы то, ей-Богу, половцы! – первым приходя в себя, вскричал Славко. - И вовсе не хан Боняк!

- А кто же? – упавшим голосом спросил дед Завид.

- Белдуз!

- Как! Хан Ласка?

На деда Завида стало страшно смотреть. Лицо его вдруг исказилось, смертельно побледнело. И он, вцепившись в плечо Славки, затряс его:

- Быстро выводи людей из домов! Да смотри, чтобы никого не осталось! И Тиуна привяжи! Только не крепко! Так, чтобы, если от нас никого не останется, сам смог к утру развязаться! А я – за конем!

Глава третья

Лисий ход

1

Милуша внимательно посмотрела на Славку…

Поднять людей, привыкших жить в постоянной тревоге, Славке не составило особого труда. Узнав о набеге, они сами принялись передавать друг другу эту страшную весть и, захватывая самое ценное, выскакивать из землянок.

Три старухи, две женщины… десяток малышей от трех до семи лет.

С иконами, узелками…

Пока Славко возился с Тиуном, изо всех сил мешавшим привязать его так, чтобы ему же, глупому, самому удобнее было потом сорваться с ремня, к ним прибавилось еще несколько человек. И тоже с котомками, образами…

Не было только Милуши.

То ли все были уверены, что он первой предупредил ее, как свою вторую мать, то ли забыли о ней в суматохе.

Но, как ни крути, а звать Милушу должен был Славко.

Легко сказать – звать.

Проще было привязать Тиуна, чем идти к ней…

И даже уже не идти – бежать!

Дед Завид, судя по старческому покашливанию, спрятав в ближайшей роще коня, уже возвращался обратно.

Славко обвел глазами собравшихся людей и строго, на правах второго по старшинству, после деда Завида, человека, предупредив никому никуда не отходить, направился к знакомой землянке…

Милуша встретила его, как обычно, торопливым шепотом:

- Скорей заходи, а то все тепло выйдет!

Славко вздохнул и послушно затворил за собой маленькую плотную дверь.

С болью огляделся: как будто теперь это что-то изменит!

Жилище у кузнеца с Милушей – всей Осиновке на зависть.

Снаружи, вроде, землянка, а внутри – настоящий дом! Да что дом – терем! Полы не земляные, как у всех, а – деревянные. Печь не глинобитная, а из камня. Стены в волчьих и пардовых шкурах. Шкафчик-посудник, разукрашенный по бокам затейливой резьбой, весь заставлен посудой – сверху мелкой, а внизу – большой. А еще - стол на четырех коротких толстых ножках с подстольем; сделанная по городской моде перекидная скамья, которую легко превратить в кровать для гостя, хозяйские полати с подушкой, пуховиком, одеялом! И мало этого, на полу - огромная медвежья шкура!

Сидя на скамье, Милуша убаюкивала в люльке плачущего сына.

- Спи, сыночек, мама тут, - тихо напевала она. – А то половцы придут!

- Уже пришли…- чуть слышно прошептал Славко и осторожно окликнул: - Слышь, Милуша!

- Спи, мой милый, мама здесь, - не буди родную весь!.. – не отзываясь, продолжала та.

- Да ты что, сама уснула, что ли? – уже громко позвал Славко.

- Что? – вздрогнув, обернулась она, и столько тепла и мира было в ее огромных глазах, что не повернулся язык у Славки сказать ей сразу всю правду.

- Это… не принес я рыбу-то! - только и смог пробормотать он.

- Ничего, в другой раз принесешь! – певучим голосом отозвалась молодая женщина и с ласковым упреком обратилась к сыну: - Да что ж мне с тобой делать! Хочешь, одолень-траву дам?

Милуша сняла со стены висевший на гвоздике маленький кожаный мешочек и повесила на шею сына.

Малыш взял его в ручонки и, заигравшись, замолчал.

- Ну вот, слава Богу! – с облегчением вздохнула Милуша и перекрестилась на стоявшую в красном углу перед горящим глиняным светильником икону. – Ты только смотри, деду Завиду ничего не говори! Меня так прабабка учила, а она еще до крещения Руси жила!

- Да не скажу я! Милуш… - снова начал Славко.

- Да?

- Уходить надо скорей… собирайся!

- Куда?

Милуша внимательно посмотрела на Славку и сама прочла у него в глазах то, о чем он боялся сказать ей.

- Что - половцы?!

- Они… - словно был виноват в этом, опустил голову Славко.

- Неужто опять?!

- Да…

- Но ведь дед Завид сказал, что до осени их больше не будет!..

- Что он тебе, главный половецкий хан, чтобы знать все их планы?

- О, Господи! И что же нам теперь делать?

- Собираться! – помогая Милуше как можно теплее одеть сына, заторопил Славко. – И скорее, скорей! Наши, небось, уже все ушли. Это ведь… не обычный набег!

- А… какой? – испуганно взглянула на него Милуша.

Но у Славки уже не было времени объяснять ей всего. Он только помог Милуше собрать все необходимое в узелок, положить на верх икону и вместе с сыном, которого она крепко прижала к груди, чуть ли не вытолкнул из дома…

2

- Стой, ты куда? – только и успела крикнуть вслед Славке Милуша.

Они успели как раз вовремя.

Жители Осиновки уже потянулись вереницей к полю, за которым находился не раз и не два спасавший их лес.

Обычно они шли туда с надеждой, переждав беду, вскоре пойти обратно в свои разоренные дома.

Но сейчас уходили так, словно не чаяли вернуться живыми.

Милуша смотрела на них и ничего не могла понять.

Люди низко кланялись друг другу и прощались, словно и, правда, шли на верную смерть.

Две женщины громко отпускали друг другу прежние обиды и старые долги:

- Ту меру зерна, что ты у меня в долг по осени взяла, я тебе, так уж и быть, прощаю! – великодушно говорила одна, высокая, статная.

- И я тебе корзину брюквы, которую дала летом! – всхлипывая, отвечала болезненная и худая.

- А за то, что я тебе волосы, бывало, драла, прости!

- А ты меня – что я тебе однажды глаза чуть не выцарапала!

- Ох, и глупые мы были с тобой!

- Ох, глупые!

Милуша со страхом и удивлением послушала их и подалась ближе к деду Завиду.

Тот, замыкая шествие, рассказывал идущим рядом детям о самом злобном на свете звере - ласке. Он видывал его в Ростове Северском, откуда и пришел в эти места вместе с войском молодого тогда еще князя Владимира Мономаха.

- Сама – чуть поболе ладони, если не считать хвоста! Много ли ей для прокорма надо? – даже плюнув от негодования на землю, говорил он. - А как попадет в курятник, то не успокоится, покуда всем курам до единой головы не прокусит! Ничего живого после себя не оставляет! И откуда в ней только такая злость?

Заметив Славку, дед Завид оставил его быть замыкающим, а сам направился в голову вереницы - показывать путь.

- При чем тут ласка? Почему все прощаются? – недоумевая, спросила женщин Милуша. – И вообще, что случилось?

Худая, болезненная, с жалостью осмотрела ее, ребенка и сказала:

- Ой, милая! На нас ведь сейчас сам хан Белдуз идет!

- Ну и что? - продолжала недоумевать Милуша.

- А то, что после себя он в живых никого не оставляет! Ни старого, ни малого! Поэтому и прозвали его в народе ханом Лаской! – пояснила высокая, статная.

- Вот горе-то… - послышалось с другой стороны. – Последний раз сюда он лет семь назад, как наведывался! Тогда только те и спаслись, что в отлучке были. Да еще вон – Славко!

- Его матушка в печке спрятала! – шепнула Милуше худая женщина, и та крепче прижала к себе сына. - Если б их дом подожгли, и его бы, считай, не было!

- А матушка-то его - первой красавицей в округе была! – принялась причитать статная.

- И батюшка как за нее вступился! Один, с охотничьим ножом, на половца за нее пошел! На части ведь изрубили его, окаянные! Да еще и копьями искололи!..

- А матушку – босую, по снегу – в полон увели…

- Ну, нет…

Славко внезапно сжал кулаки и бросился назад к веси.

- Стой, ты куда? – только и успела крикнуть ему вслед Милуша.

- Я только туда и обратно! – обернувшись, успокоил ее Славко, но издали, из-за снежной пелены метели, донеслось его затихающее:

- Проща-а-ай!..

- Вот оглашенный! – покачала головой статная женщина. - Весь в отца! Тот ведь перед смертью все-таки успел ножом до лица хана дотянуться. С тех пор, говорят, тот серебряную маску на лице носит да шепелявит – словно змея шипит!

- Но мы же ведь прятаться – в лес идем! – простонала, цепляясь за последнюю надежду, Милуша.

- Э-э, милая! Хан Белдуз, если захочет, и на дне моря разыщет, так что прощайся лучше со своим сыночком и… меня прости! – поклонилась худая женщина.

- И меня! – вслед за ней попросила высокая. – Я ведь тебе все время завидовала!

Несколько минут Милуша шла, пытаясь постигнуть, если не сердцем, то хотя бы умом услышанное, с каждым шагом все крепче и крепче прижимая к себе сына. Вдруг она увидела темневшую справа от протоптанной тропы лисью нору и метнулась к ней.

- Гав! Гав! Гав! – опускаясь на колени, по-собачьи залаяла она и по самое плечо засунула в нору руку.

- Что это с ней?

- В уме повредилась девка? - забеспокоились женщины.

Но Милуша, судя по всему, прекрасно соображала, что делает.

- Пустая! – с облегчением выдохнула она, и, поцеловав крепко спящего сына, бережно вложила его в лисью нору, стараясь засунуть как можно глубже.

Затем широко перекрестила темное отверстие и, разогнувшись, умоляюще крикнула:

- Родимые! Если кто останется жив, запомните это место! Спасите его!

- Что она делает?! – в ужасе вскричала худая женщина.

Но статная остановила ее.

- Не мешай, может, хоть так да спасет сына!

Женщины подхватили рыдающую Милушу под руки, и она, беспрестанно оглядываясь, побрела вместе с ними к совсем уже близкому лесу…

3

Славко встал за дверь и с готовностью выставил перед собой нож.

Бормоча: «Отца – саблями, а потом - копьями… мамку – босиком по снегу…» - Славко ворвался в свою землянку и, не зажигая лучины, наощупь принялся рыться по всем углам.

- Да куда же он запропастился? Милуша что ли его нашла? – только и слышался отовсюду его едва не плачущий от нетерпеливой досады голос.

Убогое Славкино жилище никак не походило на землянку, в которой жила семья кузнеца. Печь, в которой его когда-то спрятала от половцев родная мать, давно пришла в негодность, и он топил здесь по-черному – просто разводя костер на полу, а потом выветривая дым и плотно закрывая дверь. Полы были земляные. Впрочем, лежанка с наброшенной на нее овчиной, стол и скамья – тоже! Из всей посуды были только две-три потресканные глиняные миски, старая кружка, да обгрызанная по краям ложка, которую еще отец сделал из липовой баклуши. Много ли ему одному надо?

С тех пор, как Милуша первый раз зашла к нему за чем-то и увидела в какой грязи и нищете живет он один, без родителей, она, как могла, стала помогать ему. Протапливала землянку, пока его не было. Кормила, за что ее вскоре стали звать его второй матерью. Убиралась тут…

Вот этих ее приборок он сейчас как раз и боялся.

Искал-то ведь он не какую-нибудь детскую забаву – а настоящий охотничий нож. Тот самый – отцовский! Найди его однажды Милуша, конечно, сразу бы отдала мужу, с просьбой сохранить, покуда он вырастет.

Вот Славко и перепрятывал его раз за разом. Каждый раз в новое место. И теперь, как назло, в самый нужный момент никак не мог найти его!..

Неужто Милуша и впрямь нашла?

Да нет!

- Вот он!

Славко достал, наконец, из напольной щели полуразвалившейся глинобитной печи нож. Он ощупал его костяную, сделанную под крепкую мужскую ладонь рукоять, погладил широкое лезвие с желобом для стока крови и, с облегчением, опустился на скамью.

Длинная была эта скамья. Видать, отец с матерью, строя землянку, желали, чтобы много у них было детей.

Да всему помешали половцы.

Вон - на ноже – несколько глубоких зарубин, не иначе следы от тех самых, их сабель…

- Ну, всё, хан Белдуз! – клятвенно прижимая к груди нож, прошептал Славко. – Жив не буду - убью!

Половина дела была сделана. Нож был у него в руках. Теперь оставалось только придумать, как дотянуться им до самого сердца Белдуза. Нож длинный – три раза достать хватит!

«Нет! – вдруг покачал головой, вспоминая крепкие доспехи осторожного хана, Славко. - В грудь его не ударишь. Зато горло… горло у него приоткрыто - вот куда надо метить!»

Славко, тренируясь, машинально дотронулся до себя ножом, и только тут обнаружил, что его шея до сих пор обвязана ханской плеткой, а рукоятка ее болтается где-то на спине!

Примечающий все на свете дед Завид, наверное, не успел разглядеть ее в темноте и спешке, а самому ему просто было не до этого!

Славко оглядел костяную, сделанную искусным мастером в виде змеи рукоять, длинную полоску сыромятной кожи. Хотел бросить на пол плеть ненавистного хана, да еще и плюнуть на нее. Но, поразмыслив, передумал и обвязал ею полушубок вместо потерянного вместе с налимом пояса. Какой никакой, а трофей. У степняков, как он слышал, потерять плетку – это пусть не такой большой, как потерять саблю или коня – но все же позор!

Так как же убить ему хана?

А вот как! Когда он въедет с отрядом в весь, неожиданно выскочить из землянки, броситься на него и воткнуть ему нож в горло: вот так! так! так!

Славко несколько раз яростно ударил ножом в печь и обессиленно опустил руку.

Нет, не пойдет!

Во-первых, как он дотянется до горла сидящего на коне хана?

Во-вторых, тот, что стрелял в него с налимом, и двух шагов сделать не даст – насквозь проткнет своей каленой стрелой.

И, наконец, это уж точно будет последним, остальные не дадут ему добежать до хана, не то, чтобы дотянуться до его горла ножом… Отцу, уж на что, говорят, сильный был, и то не позволили этого сделать…

Как же тогда быть?..

Может, не выбегать никуда, а встретить его прямо тут? А что? Начнут ведь они обыскивать дома. Он спрячется за дверь – вот так…

Славко встал за дверь и с готовностью выставил перед собой нож.

… и как только половец войдет, р-раз ему в спину, дв-ва! А дальше надеть его шапку, халат, вскочить на коня и – кто там в полутьме разберет – броситься к хану! А там – будь, что будет!

- Нет, тоже не пойдет… - с сожалением покачал головой Славко.

Половец – народ осторожный, русскими печальному опыту хорошо обучен! Он сначала саблей или копьем раз десять проверит, нет ли кого за дверью и, только убедившись, что там никого нет, войдет в землянку. Они разве что только убитых не трогают…

«Хм-мм… гм-мм… убитых?»

Славко мгновение подумал и стукнул себя кулаком по лбу:

- Вот что делать надо! Притвориться убитым!

Он картинно лег на пол и, рукоятью кверху, всунул себе под мышку отцовский нож.

- Эх, крови для убедительности не хватает. И зачем я только от ханской отмылся? – вслух пожалел он и ахнул. – А чем клюква не кровь?!

Славко мигом вскочил на ноги и, выскочив из своей землянки, бросился в дом Милуши. Без нее и малыша здесь было так непривычно и пусто, что он чуть не заплакал. Конечно, опытный дед Завид, спрятав людей в сугробах под снегом, сделает все, чтобы им было там даже теплее, чем в землянках, но…

Но времени долго думать об этом у Славки не было.

Он ощупью разыскал в шкафчике под столешницей кринку с клюквой, которую Милуша строго берегла на случай простуды сына, и, отсыпав себе целую пригоршню, а затем, подумав, и другую – последнюю, мысленно попросил у нее прощения за такое воровство…

Надо было спешить.

Половцы могли появиться в любой момент.

И Славко, по привычке плотно закрыв за собой дверь, бегом вернулся в свою землянку. Здесь он быстро растер у себя по груди раздавленные ягоды и, еще более убедительно изображая из себя убитого человека, разлегся на полу.

Однако время шло, а половцев все не было.

Славко стал мерзнуть.

Тогда, решив, что всегда успеет распахнуть полушубок, он только покрепче запахнул его. Потом, подумав еще, потянул с лежанки и подстелил под себя овчинную шкуру.

Наконец, лег, задумался, сам не зная о чем. И даже не заметил, как провалился в глубокий, омутный сон…

4

- Фу, ты, Славко! Слава Богу, живой! – послышался сверху знакомый бас.

Очнулся Славко от звука конского топота.

И – будто не спал.

Одинокий всадник ехал по веси.

Вот он приостановился. Послышался скрип шагов. Тишина.

И - снова топот коня, на этот раз явно к его землянке.

Мысль работала быстро и ясно.

Полулесная, полузвериная жизнь с малолетства приучила его самого, как лесного зверя, в любой момент быть готовым принять решение, отразить внезапный наскок, отстоять свою жизнь.

Вот и теперь он весь напрягся, готовый к броску. Зверек, чистый зверек! Только сердце оставалось человеческим. Не столько страшно, как обидно было умирать Славке. Тринадцать лет, да вот четырнадцатую зиму прожил, а что хорошего видел в жизни? И главное – чего хорошего сделал в ней?..

Дверь открылась, и в землянке стало немного светлей. Неужели он проспал почти до рассвета?

Потоптавшись на пороге, вошедший человек стал осторожно спускаться по ступенькам вниз.

«Почему он один? – лихорадочно соображал Славко. - Половецкий разведчик?»

Хорошо если бы это был тот, с глупым лицом.

Но нет, шаги тяжелые. Скорее всего, это стрелок. Или кто-то из других, крепких воинов хана.

Темная, грузная тень вошла в землянку, приблизилась и вскрикнула, склонившись над ним:

- Славко?..

Славко настолько ушел всем своим существом в то, что должен сейчас сделать, что даже не успел толком удивиться тому, с каких это пор половцы носят русские бороды и знают его по имени.

Он выхватил из-под мышки нож, сделал короткий замах и непременно ударил бы. Но чья-то мощная, точно кузнечные клещи, рука перехватила его руку и без особого труда заставила пальцы выронить нож.

- Фу, ты, Славко! Слава Богу, живой! – послышался сверху знакомый бас.

Славко вгляделся в склонившегося над ним человека и, узнавая в нем давнего друга Милушиного мужа, недоверчиво прошептал:

- Онфим? Ты?..

- Я, кто же еще? Ну и напугал ты меня!

- Этим? – слабо удивился, кивая на нож, Славко.

- Да нет, тем, что живой! Ну, представь себе сам: лежит покойник с ножом в груди, весь в крови и вдруг бросается на тебя…

- Да это не кровь – клюква! – сконфуженно пробормотал Славко.

Чтобы окончательно убедиться, что он не лжет, мужчина провел по красному пятну на груди Славки пальцем, лизнул его и, кисло сморщившись, сплюнул:

- И кого же ты так ждешь?

- Половца, кого же еще? - садясь, огрызнулся Славко.

- То-то я смотрю, всё в Осиновке словно вымерло! – понимающе кивнул Онфим. – Остальные-то хоть успели уйти?

- Да, но…

- А я, понимаешь, - не дослушивая, Онфим стал развязывать свою котомку и выкладывать на стол небольшую кринку, свертки и две монеты: - Гостинцы Милуше привез. Муж ее наказал завезти по дороге. Захожу, а их нет. Так вернутся, передай им: вот мед, пряник для сына, пара сребреников, чтоб зерно для муки купить. Ну и, конечно, колечко…

- Постой, Онфим, погоди! - попытался остановить туговатого на ухо кузнеца Славко.

Но тот не унимался:

- Что погоди? Что постой? Тут и для тебя подарок имеется!

- Для меня?!

От удивления Славко даже забыл про то главное, о чем хотел сказать Онфиму. Не так часто баловала его жизнь подарками.

- На, держи!

Онфим бережно развернул большой узелок платка и протянул Славке… кованный бронзовый крестик.

Ожидавший увидеть засапожный нож, который давно обещал выковать ему муж Милуши, Славко раздосадованно засопел. Но, не желая огорчать добродушного Онфима, с деланной улыбкой принял крест.

А тот принялся расхваливать его:

- Настоящий мощевик, любую святыню внутрь вложить можно! Не хуже греческого будет. Сам Милушин муж сделал!

Славко осторожно положил крест рядом с гостинцами и уже открыл рот, чтоб сообщить, наконец, Онфиму о Белдузе, но тот заторопился так, что ничего не хотел и слышать:

- Все-все! Мне пора назад, в Переяславль возвращаться! А то, если опоздаю, такое Мономах сотворит…

Было странно слышать это от могучего, взрослого человека.

И, тем не менее, Славко успел крикнуть ему вслед:

- По большой дороге не возвращайся! Там – половцы!

- Где?

- У моста.

- Ладно, объеду! Береженого Бог бережет! Кто хоть на этот раз пожаловал?

- Кто-кто! Я тебе в сто сотый раз пытаюсь сказать: хан Белдуз!

Онфим остановился, и лицо его сморщилось так, будто он выпил отравы:

- О, Господи! Погоди, постой! Кто?!

- Это я все говорю тебе, постой-погоди! – даже обиделся Славко и, подбежав, прокричал ему в самое ухо: – Хан Ласка! Белдуз!!

- Да не глухой, слышу! – отмахнулся Онфим. – Ты лучше скажи, ваши куда ушли? Где схоронились?

- В лесу, как всегда!

Онфим в ужасе посмотрел на Славку:

- От Белдуза?! Я думал, это какой другой хан! Да разве можно от него по лесам прятаться?

- Это еще почему? – предчувствуя недоброе, похолодел Славко.

- А потому, что после набега Боняка нечего искать ему в вашей веси! Что он тут может найти? То ли дело люди – живой товар! Который, как он прекрасно знает, при первом известии о половцах сразу бежит прятаться… И значит, где Белдузу искать его?

- В лесах!.. - падающим голосом ответил Славко.

- Верно! – кивнул Онфим. - Да по другим тайным местам, о которых ему, если не лазутчики, то нюх известит!

- То-то все шли, как чуяли – словно на смерть, прощаясь…

- Тут не то, что на смерть… Давно хоть ушли? – с последней надеждой спросил Онфим.

- С вечера… - глянув на свет за дверью, охнул Славко и с готовностью предложил. - Может, мне сбегать, сказать, чтобы вернулись?

- Эх! Да разве ты успеешь… Что я теперь другу скажу? Какой поклон передам от жены с сыном?! Господи, благослови! Спаси и сохрани на всех путях и дорогах…

Перекрестившись, Онфим на прощание махнул рукой и тяжелыми шагами стал подниматься по ступенькам к двери.

Через несколько мгновений наверху раздался его гремучий бас и быстро удаляющийся стук конских копыт…

5

Где-то невдалеке послышался плач ребенка…

Оставшись один, Славко присел на лавку, но тут же вскочил.

- А я-то чего здесь сижу? – во весь голос накинулся он на себя, по давней привычке рассуждать дома сам с собой, вслух. - Онфим в Переяславль уехал. Белдуза, видно, и правда, ждать тут нечего…

Он покосился на пряник и кринку меда, оставленные на столе кузнецом, но, как ни был голоден, сглотнув слюну, не стал даже притрагиваться к ним.

- Скорей в лес! Вдруг, да успею? Вернутся, сами съедят!

На столе лежал еще новенький, сияющий, словно червонное золото, бронзовый крестик. Славко хотел было взять его, но, машинально тронув свой, повешенный ему на шею еще матушкой, вспомнил, что у него уже есть один. Да и тот не особо помогал. Зачем ему тогда второй?

Плечам и груди от высохшей клюквы было липко и неприятно.

Славко собрал с пола снег, оставленный с валенных сапог Онфимом, и, взвизгивая от холода, стер с себя клюквенную кровь. Смахнул красный снег на пол, вытерся насухо лежавшей на полу овчиной. Затем быстро запахнул полушубок и, снова подпоясавшись ханской плеткой, под которую всунул отцовский нож, выскочил из землянки.

За дверью было ветрено, но бесснежно. То, что он принял за рассвет, оказалось светом луны, которая после того, как ветер прогнал облака, почувствовала себя настоящей хозяйкой на небе. До восхода было еще далеко.

Тиун встретил его радостным лаем. Но Славко даже не обратил на него внимания.

Этот, как и он, не пропадет. А вот другие…

Грустно было идти по обычно просыпающейся в это время веси. Намерзшись за ночь, люди сейчас бы, как всегда, заново протапливая по-черному землянки, собирались стайкой и говорили: о половцах, погоде, будущем урожае или просто спорили, а то и дрались…

А теперь…

Славко, как можно быстрее и не потому, что спешил, а не могло сердце спокойно видеть пустой родную весь, миновал Осиновку и, согнувшись под порывами норовившего сбить с ног ветра, куда медленней направился к лесу.

Тропы давно уже не было видно. Ее, наверное, в сто сотый раз заметала и переметала, то убегающая вперед, то кружащаяся на месте, словно водоворот, поземка. Но кому, как не Славке было знать эти места! Он бы и с закрытыми глазами узнал их!

Вот проселочная дорога. Но дед Завид нарочно не пошел по ней, а повел людей через голое поле.

Здесь они пристроились с Милушей в хвост вереницы.

Тут дед Завид, оставив его за старшего, ушел вперед. Ох, и достанется ему за самовольный уход, если только тот жив. Да пусть хоть всю шкуру сдерет, мысленно согласился Славко. Он только петь и кричать будет – от счастья!

Здесь идущие рядом женщины стали вспоминать о последнем набеге Белдуза, и он, не выдержав, бросился назад, мстить ненавистному хану…

Тут они пошли дальше уже без него…

А здесь…

- Постой, а это еще что?

Где-то невдалеке послышался вроде бы писк ребенка.

- Детский плач? – Славко приподнял край заячьего треуха и прислушался. - Точно! Милушин орет! Ай, да дед Завид! Догадался-таки не уходить в лес! Спрятал наших там, где сам хан Ласка не догадается искать их! Прямо на ветру, в открытом поле! Сделав их видимыми издали кочками да бугорками! Бедные, как же они тут!.. То-то обрадуются, что можно возвращаться домой!

Славко бросился на крик и остановился.

«Ну, и запрятались, никого не видать! Прямо как кроты позарывались в землю!»

- Эге-ееей!! - радостно закричал он. – Будет вам мерзнуть зря! Выходите!

Однако никто не отозвался ему.

Ни одна кочка, ни один бугорок даже не шевельнулись…

Тогда Славко бросился вперед, но и там никого не было…

И в двадцати шагах вправо, и в пятидесяти влево – тоже!..

- Эге-геей… - уже неуверенно повторил он. – Где вы? Это же я, Славко…

И тут снова раздался плач ребенка. Славко мгновенно повернул на него голову и увидел, как там, откуда он доносился, мелькнула быстрая, легкая тень.

- Лиса?..

Славко подбежал туда и увидел зияющее в земле отверстие, откуда, уже не переставая, орал Милушин сын.

Из норы хищно извивался конец лисьего хвоста. Славко ухватился за него и с трудом выволок наружу тяжелую сопротивляющуюся посильней Тиуна лисицу…

- Ах, ты… мало нам хана Ласки, так еще и хан Лиса объявился?!

Славко выхватил из-под плетки нож и, несколько раз ударив им лисицу, далеко отшвырнул ее в сторону.

Затем чуть ли не весь просунулся в нору и, бормоча: «Ну, где же ты там?.. Иди ко мне!..» - вытащил вслед за собой… сына Милуши.

Всегда тянувшийся к нему с улыбкой мальчик сейчас изо всех сил отбивался ручонками, царапался, кричал и уже хрипел.

Славко схватил его на руки и, словно тот мог ответить, затряс, задавая бессмысленные вопросы:

- Ты! Один? А где остальные?!

Ветер выл, словно пытался унести вдаль на далекий восток, где была Степь, все ответы. Прижимая к себе мальчика, Славко стоял один посреди поля и постепенно смысл происшедшего стал проясняться в его голове.

- Все ясно… - прошептал он. – Перехватил их проклятый Белдуз прямо в поле! Даже до леса не дал дойти! Всех угнал! Всех увел! А может…

Славко с надеждой посмотрел в сторону леса, но тут же отогнал спасительную мысль:

- Нет! Раз Милуша сына в лисью нору засунула, значит совсем плохи были у них дела… Теперь этого хотя бы спасти! О, Господи! – спохватился он. - Да он же весь ледяной!

Славко торопливо всунул малыша себе под овчину и быстрым шагом пошел назад.

- Сейчас мы домой придем! - бормотал он на ходу. - Дома у нас пряник, мед… и дверь я плотно закрыл, там хорошо, тепло! Эх, и зачем я только всю клюкву извел зря! Чем тебя лечить, если вдруг заболеешь? И помочь-то теперь – кому?

Славко на всякий случай оглянулся, но увидел позади только лису. Пятная землю кровью, она тяжело ползла на брюхе в свою нору – помирать.

- А-аа! – отмахнулся от нее Славко. В другой раз он непременно прихватил бы ее с собой. Но теперь – до лисы ли ему было? Да и вся шкура той была безнадежно попорчена, истыкана ножом...

И больше не оглядываясь, он бегом кинулся в Осиновку…

6

Женщины, оборвав пение, заплакали во весь голос.

По полутемному, зимнему, без всякого намека на начавшуюся весну лесу, один, только с длинным прямым мечом на поясе, ехал всадник.

Он что-то явно искал в этом лесу, то и дело прислушиваясь, приглядываясь и принюхиваясь.

И, наконец, нашел, скорее почувствовав, чем услышав доносившееся откуда-то, из-под сугробов, как из могил, похожее на заунывный голос ветра пение:

От берёзы до берёзы

Шли в поло-о-он, роняя слёзы,

Подгоняемы плетьми

Жены русские с детьми!

Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

Всадник тронул поводья коня, направляя его к самому большому сугробу, как вдруг позади раздался подделывающийся под суровый мужской голос – детский голосок.

- Эй, ты! Кто такой и что тут делаешь?

Всадник придержал коня и оглянулся.

Это был Онфим.

Увидев выходящего из-за дерева, с огромной, не по росту дубиной, мальца, он улыбнулся ему и знаком велел приблизиться… И пока тот шел, проваливаясь в снег, продолжил слушать песню.

От рябины до ряби-и-ины

Им вослед глядят мужчины.

И не ягоды рябиин

Зреют на телах мужчин!

Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

Песня слышалась наверху, а внизу, под разбросанными тут и там сугробами, сидели люди... Под одним из них, раскачиваясь в обнимку, статная женщина с худенькой тихо пели песню, которую подтягивали под другими сугробами. Не пела, наверное, одна только Милуша. Плача и заливаясь слезами, она уговаривала деда Завида:

- Дед, родненький, миленький, отпусти, а!

- Сказано не пущу, значит, и не проси! - слышался в ответ сердитый шепот.

- Замерзнет ведь… И Славки, как назло, нет! Он бы сбегал, узнал, как он, а может быть, даже и принес сыночка!

- Эх, меня не было рядом! Как ты только могла оставить его? И Славко тоже хорош!

- Да его тогда уже не было с нами!

- Как это не было?

- А вот так - ушел он!

- Как ушел? Куда?

- Откуда мне знать? Сказал, скоро вернусь.

- Вот я ему вернусь!

- Ну, дед…миленький, родненький… ради Христа!

- Ради Христа я только помолиться теперь для тебя могу!

- И… поможет?

- А как не помочь? Христос сказал, если двое или трое будут молиться во имя Его, то и Он будет посреди них! То есть, здесь, среди нас!

- Как… Сам Христос?! – силясь постичь сказанное, прошептала Милуша. – Здесь?!

- Неложно каждое слово нашего Бога! – строго оборвал ее дед Завид и, как ни тесно было под сугробом, истово перекрестившись, с чувством сказал: - А мы еще святого Климента, покровителя земли русской, первых святых наших Бориса и Глеба да Саму Божью Матерь на помощь призовем. Попросим их умолить Христа простить грехи наши тяжкие, за которые нам столь великие скорби посылаются.

Женщины, оборвав пение, заплакали во весь голос.

Дед прицыкнул на них и в полной тишине начал молиться:

- Господи, помилуй! Пресвятая Богородица, спаси нас! Все святые, молите Бога о нас!

- Про ребеночка, про сына моего не забудь! – напоминая, простонала Милуша.

Но дед Завид словно не слышал ее.

Прочитав молитву «Отче наш», он принялся просить Господа спасти и сохранить вверенных ему людей от врага лютого, дикою злобой гонимого, никого не щадящего!

- И сына ее… младенца… - сказал наконец он.

- Добрыню! - подсказала Милуша.

- … в христианстве – Георгия! – перебил дед Завид, грозно зыркнув на нее глазами за то, что при молитве упомянула языческое, а не данное при святом крещении имя. - Спаси и сохрани его, безгрешного, живым и невредимым верни. Впрочем, да будет на все не моя, но Твоя воля! – закончил он, и женщины, давясь слезами, снова тихо запели:

От ряби-и-ины до берёзы

То ли росы, то ли слёзы

Бедной матери-земли-и-и –

Снова половцы прошли!

Не успели они дойти до дыма пожарищ и сытого ворона, как в сугроб неожиданно заглянула мальчишеская голова и, отыскав быстрыми глазенками деда Завида, шепнула:

- Дед! Там – всадник!

- Половец? – сразу насторожился дед Завид.

- Нет, наш – русский! Говорит, ты его знаешь! А еще говорит, чтоб ты вышел. Разговор, говорит, к тебе есть.

- Знаю, говоришь? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, кто к нам пожаловал? Не сам ли князь Владимир, во святом крещении Василий, по дедушке – Мономах?

Дед Завид, кряхтя, поднялся и с трудом выбрался из сугроба.

- А-а, это ты, Онфим? – и правда, сразу узнал он.

Кузнец встретил его с улыбкой:

- Хорошо спрятал своих, дед! Насилу отыскал! Да только все равно Белдуз бы нашел!

- Тьфу тебе на язык! – сплюнул дед Завид и недовольно покосился на могучего всадника. - Ты что, каркать сюда приехал?

- Нет. Предупредить. Он-то еще, люди говорят, не ушел отсюда совсем. Бродит всё где-то. Но ни в одну весь не зашел. А вы по лесам хоронитесь! В лучшем случае, с одного тайного места в другое перебегаете!

- Это ты к чему? – насторожился старик.

- А ты до сих пор не смекаешь? Давай-ка отойдем в сторону…

Онфим спешился и, уводя деда Завида от сугроба и любопытных ушей мальца, стал что-то втолковывать ему.

Вернулся дед совсем другим - растерянным и слегка виноватым.

- Да, твоя правда, как же я сразу об этом не подумал? Дырявая моя голова… Совсем стар стал! – беспрестанно вздыхал он и уже совсем миролюбиво спросил: - Про нас-то узнал откуда?

- Очень просто, - вновь забираясь на коня, ответил Онфим. - Славко сказал!

- Славко-о? – вновь построжел голосом дед. - Где ты его видел?

- Да у него дома. Он там меня чуть отцовским ножом не убил!

- Как это – не убил?!

- За хана Белдуза принял! Он ведь его в вашей веси ждать остался.

- Вон оно что! - протянул дед Завид. - Ну, я ему теперь дождусь!..

Но Онфим неожиданно заступился за Славку:

- Да будет тебе! Такого не пороть – беречь надо. Смышленый парень. Был бы княжеского рода – великим князем бы стал! А из купеческого, так купцом, равных которому нет во всем свете! К тому же, вырастет еще немного, тебе замена будет! Все, дед, некогда мне боле! А то Мономах не посмотрит, что я задержался, дабы выручить его бывшего воина!

- Воина… Мономах… - внезапно влажнея глазами, повторил дед Завид и, заметив, что все это видит малец, строго наказал ему обойти все сугробы с людьми и сказать, чтобы скорей шли к нему. А затем сбегать в весь и узнать, нет ли там половца, а Славку предупредить, что он запорет его до смерти, если тот опять будет искать хана Белдуза.

Первыми из сугроба выползли женщины-подруги. Песня, вырвавшись на свободу, набрала было полный голос… Но тут же под строгим взглядом деда Завида сникла и, словно напоминая всем, что опасность, оказывается, еще не миновала, зазвучала еще тише, чем из-под снега:

Дым пожарищ, как туман-н-н-н…

Да летает сытый вран-н-н!..

7

- Что?! – в ужасе переспросил он. – Ты… уверен?

Как ни спешил дед Завид скорее покинуть ставший опасным лес, как ни торопила его Милуша, а уйти сразу не удалось. Он так разбросал по берендеевым чащам людей, чтобы хоть кто-нибудь остался в живых, так строго наказал не откликаться ни на какой шум, что малец сбился с ног, пока собрал всех вокруг деда Завида.

Одна старушка так и осталась под сугробом. То ли задохнулась под ним. А может, смертный час ждал ее именно здесь. В любом случае, дед Завид решил пока не трогать ее, а как все успокоится, вернуться за ней и похоронить на кладбище по-христиански.

Малец, выполнив первое поручение, даже не передохнув, бросился выполнять другое. Вскоре он превратился в точку, а после и вовсе исчез из виду.

Вслед за ним двинулись и остальные.

Смерть старого человека – естественная вещь. Оставшиеся старушки с женщинами коротко всплакнули. И дальше шли, уже радуясь, потому что и не чаяли увидеть этот обратный путь.

Дед Завид, задетый за молодые струнки памяти словами Онфима, на ходу рассказывал, как воевал в отрядах нескольких князей, но больше всего - про Мономаха.

- Владимир Всеволодович мог бы сейчас и Великим князем быть! – убежденно говорил он. – Да не захотел нарушать завет, данный Ярославом Мудрым передавать главный стол не от отца сыну, а старшему в роде. Уступил Киев Святополку. И правильно сделал. Иначе вся Русь стала бы тогда Нежатиной Нивой.

В который раз поведав про битву, в которой сошлись в страшной схватке сразу несколько князей, и двое из них смертно легли на поле боя, а сам он потерял руку, дед Завид продолжал:

- Мономах всегда знает, что делает. Боже, упаси ослушаться его когда! Ведь он, дай Бог памяти, стал князем, когда был чуть старше Славки и вот уже лет сорок как князь. И кровь в нем особая – с одной стороны Рюриковичей, а с другой - византийских императоров!

- Дед, а что ты сам все время делаешь то, за что нас ругаешь? – вдруг с лукавинкой спросила статная женщина, подталкивая локтем худую.

- Что именно? – вскинул на нее лохматую бровь дед Завид.

- А вот – «дай Бог памяти», «Боже упаси» - божишься! Ты ведь сам говоришь – это грех!

- Правильно, грех поминать имя Божие всуе. Но я совсем не божусь, глупая! Вот-те крест!

- А что же сейчас ты тогда делаешь? – поддерживая подругу, усмехнулась худая.

- Ох, верно люди говорят – кого Бог хочет наказать, того в первую очередь обделяет разумом! – покачал головой дед Завид и значительно поднял указательный палец. - Я на самом деле к Богу так обращаюсь. И если хочешь знать, этим тоже Мономаху обязан! Однажды услышал его разговор, прислушался и понял - уж, коль он, князь, все время молится и каждую мысль Богу вверяет, то каково же тогда быть мне, простому смертному?!

Дед Завид принялся и дальше говорить о Мономахе, о том, что всегда было туго на Руси, потому что до половцев были торки, до них печенеги, а там сказывают – какие-то скифы… Но теперь его слушали только старавшиеся не отставать от него старушки да малыши.

Милуша всем своим существом уже была в полуверсте отсюда, куда еще предстояло дойти, и ничего не слышала, не видела вокруг.

А женщины-подруги, когда опасность миновала, неожиданно принялись за старое.

- Ты что это меня все с тропы сталкиваешь? – вдруг подала недовольный голос худая.

- Я тебя? - возмутилась статная. - Да это ты мне идти не даешь!

Обиженно сопя, они прошли еще немного и вдруг стали сожалеть о прощенных друг дружке долгах.

- Ты это… - первой, как бы невзначай, начала статная. – Полмеры зерна все-таки мне верни!

- Ладно, - с вызовом согласилась худая. - Но тогда и ты мне корзину брюквы отдай!

- Слыхали, я ей полмеры, а она целую корзину!

- Цыц! – прикрикнул, гася разгоравшийся было спор дед Завид. - Вон, кажется, наш малец возвращается.

Вдалеке, действительно, опять показалась точка, которая, обежав почему-то одно место в поле кругом, вскоре превратилась в тяжело дышавшего мальчугана, вставшего как вкопанный, перед людьми.

Лицо его было бледным, как снег.

- Ты что – поморозился? – встревожился дед Завид.

- Да нет!

- Половцы в веси?

- Тоже нет!

- Ну, слава Богу! – дед Завид перекрестился и почти до земли поклонился в ту сторону, где когда-то стояла церковь. – Тогда уже можно идти и быстрее! Славке передал, что убью?

- Нет, не передал! – всхлипнул мальчишка.

- Как это не передал? Он что побил тебя?

- Не-ет…

- Тогда - почему?!

- Потому что его самого убили-и!

- Как это – убили? – охнул дед Завид.

- А вот так! Весь пол, овчина в крови, а его самого – нет!

Услышав такую страшную весть, женщины и старухи завыли в один голос.

- И еще, дед… - покосившись на Милушу, умоляюще потянул старика за рукав малец. - Отойдем в сторону, мне тебе еще пару слов по секрету молвить надо!

И подражая Онфиму, который отводил деда Завида для разговора наедине, малец стал говорить ему то, от чего теперь уже лицо самого старика стало белеть прямо на глазах.

- Что?! – в ужасе переспросил он. – Ты в этом уверен?

- Да-да! - часто закивал малец. - Я сам видел!

- О, Господи! Вот, правда, люди говорят, пришла беда – отворяй ворота!

Дед Завид нашел глазами женщин и поманил их к себе рукой:

-Эй, вы! Быстро сюда!

Женщины подошли, ожидая, что сейчас им будет нагоняй за то, что начали ссору в такой неподходящий час. Но дед Завид шепотом сказал им такое, от чего они не то, что завыли, а, схватив себя ногтями за щеки – заголосили во все горло.

- Цыц! – как никогда грозно, прикрикнул на них дед Завид. – Идите и делайте, как я велел, пока она сама туда не дошла!

Женщины испуганно закивали и, догнав продолжавшую с плачем и рыданиями идти Милушу, вдруг подхватили ее под руки и повели в сторону…

8

И только тут до Славки дошло. Только сейчас его осенило.

Понурые, словно с кладбища, после похорон самого дорогого человека, возвращались люди в Осиновку.

Трех человек не досчитались из двадцати. Бывало, что счет оказывался и наоборот – из двадцати возвращалось всего трое. Но тут все было как-то не так… Может, потому, что и набега-то не было?..

Старушка - ладно, она отжила свое и пошла, по заверению деда Завида, как гонимая от безбожных язычников, прямо к Богу.

Но – Славко… И не успевший даже надышаться земным воздухом малыш, словно в насмешку названный богатырским именем – Добрыня…

Люди шли и плакали.

На Милушу страшно было смотреть. Уронив руки, она бессильно болталась в объятьях ведущих ее женщин.

Ох, и любили, оказывается, все тут Славку! И Милушу тоже любили.

- Ну и что, что бедовый был? – только и слышалось кругом. – Что с того, что озоровал?

- Зато добрый!

- Мне однажды, когда умирали с голоду, зайца на порог кинул. Стукнул в дверь и бежать. Выхожу, а на пороге – его следы…

- Сиротой рос…

- А Милуша, бедная, сама теперь, как осиротела…

- Как мужу-то своему скажет, что не уберегла сына?

Дед Завид шел, низко опустив голову, и сокрушался:

- Я ведь за каждую душу в ответе здесь! Господи, что я теперь скажу Тебе? Какой ответ дам на Страшном Твоем Суде?..

Увидев возвращающихся домой жителей, Тиун встретил их громким радостным лаем.

Дверь дома Милуши тут же распахнулась, и из нее вдруг высунулся… Славко.

- Цыц! Окаянный… - накинулся он было на Тиуна и осекся, увидев застывших перед ним людей. – Как… вы?!

- Ты?! – в один голос выдохнула толпа.

- Живые!

- Живой!!

Дед Завид потянул с себя шапку и стал креститься прямо на небо:

- Слава Тебе, Господи! Хоть за одну душу, да все меньше отвечать придется! Жив! Жив!! – бормотал он, пытаясь протиснуться сквозь кольцо людей, обнимавших растерявшегося Славку, и через головы погрозил ему кулаком. – Но все равно запорю… убью ослушника!

- Хоть ты жив… - прижимая Славку к себе, чуть слышно прошептала Милуша и вдруг заголосила: - А я своего – потеряла-а-а!

- Кого потеряла, – похолодел Славко, - мужа?!

- Какого мужа – сыночка! Добрынюшку!..

- Как? Где?!

- В поле! Лиса его съела…

- Какое поле? Какая лиса?!

И только тут до Славки дошло. Только сейчас его осенило.

Он метнулся в дверь и сразу вернулся с поднятым прямо из люльки Милушиным сыном.

- Да вот же он - твой Добрынюшка!

- Сынок! – только и охнула, оседая на снег, Милуша. – Живой…

- Живой! – загомонили все вокруг.

- Живее не бывает! - подтвердил Славко, высоко поднимая над собой хлопавшего глазами спросонья малыша. – Было дело, лиса, и правда, уже собиралась загрызть его, да я ее - ножом! И все тут! А его – сюда…

Милуша – и откуда только силы взялись – резво вскочила на ноги и бросилась к сыну.

- Да что ж ты его на ветру голым держишь?! - закричала она, выхватывая из рук Славки сына и пряча себе под шубу.

- Эка, когда нашла беспокоиться, что простынет! - только и крякнул дед Завид.

- Сыночек мой! Добрынюшка! – плача, принялась восклицать Милуша, а потом со словами: «Отмолил, отмолил, дедушка!» - стала обнимать и целовать деда Завида, сына, наконец, Славку.

Тот даже немного обиделся, что она начала не с него. Ведь это он, а не кто-то другой вернул ей целым и невредимым сына!

- Ты это, Милуш… - виновато пробормотал он. – Я там у тебя всю клюкву забрал. И еще – пряник мы ваш с Добрынюшкой съели…

- Какая клюква, какой пряник? – ничего не понимая, уставилась на него Милуша.

- Пряник Онфим от мужа твоего в гостинец привез, – принялся объяснять Славко. - А клюква – это я чтоб кровь из нее сделать…

Дед Завид громко крякнул, услышав про кровь, но решив не портить праздник ни себе ни людям, только махнул рукой и отправился в ближайшую рощу – за конем.

Славко после его ухода почувствовал себя настоящим героем.

Милуша с сыном убежала к себе домой, а он принялся рассказывать охающим на каждом его слове старухам и женщинам о том, что было с ним после того, как он ушел на реку проверять верши.

Малец и все остальные дети смотрели на него с немым восторгом, как на богатыря Илью из Мурома, который после ратных трудов стал монахом и недавно почил в Лавре стольного града Киева, и как на живущего еще боярина Мономаха – Ставра Гордятича, о котором уже поют былины калики перехожие…

Увлекаясь, Славко, как мог, приукрашивал свой рассказ.

Налим у него стал огромным, в три аршина, сомом, который пытался утащить его в прорубь, и только после долгой подводной борьбы ему удалось вытащить его обратно на лед.

Голову бросившегося на него глупого половца он ухитрился сунуть в пасть сому, и тот отгрыз ее, даже не подавившись!

Стрелка, метившего в него, а попавшего в сома, он убил его же собственной стрелой.

Затем запрыгнул на его коня и стал уходить от погони, то и дело оборачиваясь и показывая разъяренному хану Белдузу язык… Он хотел заманить так половецкий отряд в болото, а потом, оставив его там погибать, самому вернуться за сомом и привезти его сюда, но…

Трудно сказать, до чего бы еще додумался Славко, если бы не дед Завид. Вернув на обычное место коня, старик встал позади всех и только головой качал, слушая эдакую небывальщину.

Заметив его, Славко сразу потерял все свое красноречие и скромно закончил тем, как убил лису, принес ребенка домой и стал вместе с ним сокрушаться, что остались они жить-горевать вдвоем от всей веси…

- Ну и бедовый же ты, Славко! – послышались восторженные голоса, как только он умолк.

- А мы думали, тебя уже убили или в полон увели!

- Кого, Славку?! Да он сам, кого хочешь, угонит! Вон – смотри, с половецкой плеткой вернулся!

Славко попытался было положить руки на живот, прикрывая плеть. Но было уже поздно. Дед Завид успел заметить ее.

- Знатная вещь! – похвалил он плетку, разглядывая рукоять.

- Ханская! – забывая осторожность, с гордостью похвалился Славко. – Самого Белдуза!

- Белду-уза?!

- Ну, да!

- Откуда она у тебя? – с тревогой спросил дед Завид и не на шутку забеспокоился. - А ведь и, правда, ханская! Обронил что ли ее хан? Как бы он теперь вернуться за ней не надумал!

- Да нет, не обронил! – засмеялся Славко. - Только на меня замахнулся!

- Ох, бедовая твоя голова… - охнула худая женщина. - Гляди, замахнется в другой раз саблей!..

- Не скоро теперь замахнется! – успокаивая ее, заметил Славко. - Я ему руку аж до хруста прокусил!

- Ну, и отчаянный ты! Твое счастье, что дело ночью было! – прижала ладонь к щеке статная.

- Цыц! – прикрикнул на женщин дед Завид. - Не его, а наше счастье, что все так обошлось! Да и обошлось ли? За руку хана половцы всей веси отомстить могут! Эх, Славко, Славко! Ну что мне с тобой таким прикажешь делать? Откуда мы знаем, зачем они пришли? Видишь, какой странный набег? Вдруг, это разведка какая, или они сами от Мономаха бегают?

- Мономах в Переяславле сидит! - буркнул Славко.

- Много ты знаешь!

- Знаю - дядя Онфим сказывал!

- Ну, тогда, может, перемирие заключать с ним ездили. Это же надо додуматься – мир, а ты – руку до хруста!

- Перемирие каламом на пергаменте, а не каленой стрелой в спину заключают!

- Больно горазд на язык, смотрю, стал! Иди теперь, погляди: совсем они ушли или как? А ну, стой!

- Ну? – приостановился Славко.

- Распахни полушубок!

- Холодно, дед!

- Делай, как я велел!

Славко со вздохом приоткрыл полы овчины, и все увидели большой охотничий нож, который он успел спрятать туда, подальше от глаз деда Завида.

- Это еще что? – вопросительно показал на него глазами старик.

- Да так, на всякий случай, от зверя… - пробормотал, неопределенно пожимая плечами, Славко.

- Знаю я, как этот зверь называется - хан Ласка? – понимающе кивнул дед Завид и требовательно протянул ладонь. - А ну-ка, давай мне его сюда!

- Ой, скорей забери у него нож! – испуганно воскликнула обычно поддерживающая во всем Славку статная женщина, и даже всегда перечившая ей худая, правда, с явной издевкой поддакнула: - А то мало ли что опять будет?..

- Ну? – грозно повторил старик.

- Ладно…

Славко покорно протянул нож и отскочил назад:

- А плетку я себе оставлю, вместо ремня будет!

- Будет-будет! – разрешил дед Завид. - А теперь иди! Да поскорей возвращайся. Я с тебя этой самой ханской плеткой - три шкуры спускать буду!

- Ага! Это я сейчас! Это я – мигом! – кивнул ему Славко и, ворча себе под нос: «Так я тебе теперь и поторопился!» - бросился к тому месту, где последний раз виделся с половцами…

Глава четвертая

Кто есть кто

1

- Страшная притча! - зябко передернул плечами Стас.

За окном громко, настойчиво забарабанил дождь: подъем!.. подъем!.. Стас нехотя потянулся и открыл глаза.

Это же надо – уснул!

Ложился – солнце вовсю светило, а теперь вон как льет…

Он сел в кровати, посмотрел на лежавшую у подушки печать, улыбнулся ей и помрачнел.

Ему бы радоваться сейчас, да что там радоваться - плясать от такого подарка. Шутка ли – вещь, которую, возможно, и даже не возможно, а наверняка держал в руке сам Мономах! Он и мечтать не мог о таком! Но то ли потемневшее среди бела дня небо, то ли осадок, который остался после слов Лены, с самого пробуждения омрачили ему эту радость.

Он встал и торопливо направился к двери.

Да, он дал Ване слово никуда не выходить из дома. Но… разве поспоришь с настойчивыми требованиями природы?

Во дворе он пробежал к темневшему в самом углу деревянному домику, похожему на скворечник, заметив по пути, что и весь их огород тоже перекопан, скорее всего, Ваней, и уже собрался возвращаться в дом, как вдруг услышал полувопросительное:

- Вячеслав?..

Стас не привык к своему церковному имени - так его называли только в храме во время исповеди и перед святым причащением. Поэтому он решил, что зовут кого-то другого, и продолжил путь. Но голос, на этот раз уже полуутвердительно, повторил:

- Стас!

Тогда он повернул лицо и увидел стоявшего за забором соседа, бывшего вице-губернатора области, коротавшего пенсионные дни в Покровке.

- Григорий Иванович! – обрадовался Стас, бросаясь к забору.

- Узнал? Молодец! – похвалил сосед и оглядел Стаса. - А вот тебя уже можно и не признать! Это в моем возрасте люди почти не меняются…

- А вот вы изменились! Честное слово! Помолодели, вся болезненность, бледность куда-то ушли!

- Ладно-ладно… будет тебе! Я еще в своем кабинете лести наслышался… – проворчал, впрочем, не без удовольствия Григорий Иванович и поинтересовался: - А родители где?

- Отец в клинике, мама дома! – махнул рукой в сторону далекой Москвы Стас.

Григорий Иванович сразу как-то ссутулился, постарел.

- Жаль… - искренне огорчился он. - Значит, ты приехал один? Решил немного перед школой отдохнуть в наших краях?

- Да, и заодно дом наш продать! – подтвердил Стас.

- Дом? – оживился Григорий Иванович и с недоумением посмотрел на Стаса: - Как же ты собираешься это сделать? Ведь тебе еще нет восемнадцати лет!

- Лет нет, а доверенность есть!

- И… на кого же?

- На Ванькиного отца!

- Та-ак… - Григорий Иванович с интересом поглядел на юношу. - А ну-ка, пошли ко мне!

Он жестом позвал Стаса следовать за собой, но тот с виноватым лицом отказался:

- Н-не могу!

- Почему? – удивился Григорий Иванович. – Я тебя жареными кабачками угощу! Со своей, между прочим, грядки!

- Да не могу я! – в отчаянии оглядываясь на свой дом, пробормотал Стас.

- А что такое?

- Ваньке слово дал не выходить никуда до его возвращения…

- Ах, Иоанну… Этому проходимцу? - Брови Григория Ивановича сурово двинулись к переносице. - Вот оно что… Все ясно. Но не беда! Как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет…

- К горе! – охотно подхватил Стас, в свою очередь радушно приглашая соседа к себе. Его совесть была спокойна. Он ведь дал слово Ване только не выходить из дома, а о том, что кто-то придет к нему, не было сказано ни слова!

Следуя за Стасом, Григорий Иванович вошел в комнату родителей, с видом знатока простучал костяшками согнутых пальцев стены, посмотрел на пол, потолок и вздохнул:

- Хороший дом. Жалко. Еще лет пятьдесят смог бы стоять!

- А чего его жалеть? – удивился Стас. - Другие в нем будут жить!

- Другие? – Григорий Иванович потер ладонью грудь в том месте, где сердце, и тяжело опустился на стул. - В том-то и дело, брат Вячеслав, что все здесь идет к тому, что ни в этом доме, ни в моем, да и вообще в Покровском никто больше не будет жить!

- Как это? – с удивлением посмотрел на него Стас.

- А вот так! - недобро усмехнулся Григорий Иванович. – Нашлись люди, которые скупили в округе все земли, лес, речку, почти все дома, и все для того, чтобы просто взять да затопить все это!

- За-то-пить?! А как же Покровка? Дома, сады, огороды, кладбище… Храм, наконец?!

- Да какое им дело до этого! Все у них куплено или, как теперь принято говорить, схвачено. Медпункт перенесли за 20 километров. Магазин выкупили у прежних хозяев и не стали открывать вновь. Почту убрали. Лес объявили негодным. Школу и ту, благодаря Юрию Цезаревичу, который - не за деньги, а из-за своей ненависти к храму - уговорил местные власти признать нецелесообразной, закрыли! Так что теперь первого сентября в Покровке больше не будет. Словом, провели огромную, просто грандиозную работу, сделали почти все, что только возможно с такими неограниченными деньгами!

- Почти? – с надеждой уточнил Стас.

Григорий Иванович одобрительно посмотрел на него и кивнул:

- Да, только одного, несмотря на все их возможности и старания, им не удалось сделать. В самой последней инстанции в Москве из опасения, что можно ответить за такие противозаконные действия, от них безоговорочно потребовали, чтобы все было проведено – хотя бы демократически!

- Как это? – попросил уточнить Стас.

- Очень просто. Им нужно решение собрания землевладельцев Покровки, что они за то, чтобы затопить свое родное село. Хотя бы 51 процент голосов.

- И… какая же эта цифра сейчас?

Григорий Иванович достал из кармана бумагу, но не стал даже разворачивать ее:

- И так помню! – с горечью усмехнулся он. - На вчерашний день, судя по нашей сводке, было пятьдесят на пятьдесят…

- Надо ж - по сводке! - покачал головой Стас. - У вас тут прямо как на войне…

- А чему ты удивляешься? По сути, так оно на самом деле и есть!

- Как же так? – возмутился Стас. – А законы, милиция, суд, власть, наконец!

- Я ведь тебе объяснил… - с легким упреком напомнил сосед. – Все куплено!

- И кто стоит за всем этим беззаконием?

Григорий Иванович неопределенно пожал плечами:

- Краем уха слышал, Соколов - хозяин этих коттеджей. По слухам, причина просто смехотворная: купил новую яхту и теперь хочет кататься на ней по здешнему озеру.

- Но ведь здесь уже есть одно озеро! Я сам видел! – воскликнул Стас.

- Это не озеро, – отрицательно покачал головой сосед. - Это пока только водосборник. Они сделали отвод от реки, собрали в него воду и готовятся обрушить все это на Покровку.

- Но для чего?!!

- А чтобы озеро было не сбоку, а прямо перед фасадом его дворца! Но мне что-то не очень-то не верится в это. Сам ведь Соколов в этих местах практически не бывает. Тут всем заправляет его, как бы сказать, наместник - господин Градов… Хотя и этого у нас тоже нечасто встретишь. Он все больше в области да в Москве. Здесь всем заправляет его помощник.

- Это в Мерседесе который ездит, с желтой папкой? – вспомнив станцию, уточнил Стас.

- Да, это и есть правая рука Градова. Бывший актер. Этот, как его… фамилия у него, вроде, как тоже актерская, что-то из «Горе от ума»… Ах, да – Молчацкий! Дело свое, доложу тебе, делает четко, знает, с какой стороны подойти к человеку. Одних обольстил, других подкупил, третьих запугал, четвертых просто подпоил… Вот они почти половину домов и скупили.

- Ну, хорошо! А… Ваня? – напомнил о своем друге Стас.

- Что Ваня… - снова нахмурился сосед. - Ваня у него в наводчиках и посредниках ходит. Его же все знают, каждый в свой дом пустит. Выслушает. А он и рад стараться. Уговаривает людей продать, то есть предать дом и землю своих предков. У него ведь с каждого проданного дома – свой процент. Ну, а на вашем доме решил, наверное, сам заработать! Поэтому и решил изолировать тебя от людей, чтобы больше не предложили!

- Так вот почему он себя так вел… – догадался Стас. – Но… зачем же тогда сказал, чтобы я уезжал прямо сегодня?

- Чтобы ты не узнал всей правды. С какими глазами смотрел бы он тогда на тебя? – дал ответ и на это Григорий Иванович.

Стас до последнего попытался защитить своего друга:

- Но потом ведь он разрешил мне остаться! – жалобно уточнил он.

Однако сосед был неумолим.

- Значит, совсем совесть потерял! – жестко отрезал он.

- Но, Григорий Иванович, как же так? – ничего не понимая, развел Стас руками. - Он ведь при храме работает! Богу служит!

Григорий Иванович понимающе кивнул:

- Да, работает, точнее, служит, еще точнее – прислуживает. Но вот я какую тебе, брат Вячеслав, по этому поводу притчу расскажу. Пришли накануне потопа к возводившему ковчег Ною строители и предложили свою помощь. За плату, конечно. Пришли, помогли построить спасительный ковчег, получили деньги, ушли и… погибли в волнах потопа!..

- Страшная притча! - зябко передернул плечами Стас.

- Она и меня частенько пугает! – согласился Григорий Иванович и внимательно посмотрел на Стаса: - Ты мне лучше вот что скажи: сколько он предложил за этот дом?

- Много! Сто пятьдесят тысяч…

- Спасибо ему и на этом! – с облегчением выдохнул Григорий Иванович и, в ответ на недоуменный взгляд Стаса, неожиданно улыбнулся: - Хоть в этом его жадность мне помогла!

- Это еще почему?

- А потому что я предлагаю тебе – двести! Дал бы и больше, но… - Григорий Иванович виновато похлопал себя по карманам: - Все деньги уходят на храм, а какие у меня теперь заработки?.. Ну, так как тебе мое предложение?

Стас посмотрел на стол, где лежали оставленные Ваней старинные вещи, на ждущего ответ соседа и забормотал:

- Да я-то не против и, поверьте, совсем не потому, что вы больше даете! Но… что я тогда Ваньке скажу? Как-то нечестно получается, это ведь он вызвал меня, и потом я уже почти обещал ему…

- Смотри! – поднялся со стула Григорий Иванович. – Решать тебе. Невольник, как говорится, не богомольник. Но все равно, вечером, пожалуйста, зайди ко мне, сообщи о своем окончательном решении. Чтобы мы знали: крестик или минус на вашем доме нам ставить…

- Кто это мы? – тоже поднимаясь, уточнил Стас.

- Люди! Те, кто еще борется за храм, за каждый дом, за каждую, можно сказать, душу! А теперь мне пора. Пошел узнавать дату этого самого собрания, когда, можно сказать, решится судьба села Покровкское… Ну, бывай, брат Вячеслав! – протянул руку Григорий Иванович.

Стас на мгновение замялся. Он так хотел помочь своему соседу и прямо тут же, сейчас уступить ему этот дом…. Но пока только молча подал свою руку, и она утонула в большой, крепкой ладони этого решившего до последнего стоять за храм и Покровку человека…

2

- Слава Богу! – с облегчением выдохнула Лена.

Проводив Григория Ивановича, Стас – благо дождь закончился также быстро, как и начался – бросился в огород, чтобы тоже попытать счастья найти что-нибудь древнее. Найдя большой ком, очевидно, пропущенной Ваней земли, он присел на корточки и стал старательно измельчать руками. Сверху земля была грязная, липкая, а внутри – совсем сухая. И вот в самой середке ее вдруг ощутилось что-то колючее, твердое….

- Есть! – обрадованно прошептал Стас. – Неужели… стрела? Времен Мономаха?!

Он торопливо расчистил находку и, сплюнув от досады, зашвырнул подальше в крапиву. Это был всего лишь осколок разбитой бутылки. Только зря палец порезал…

Стас поднял палец повыше и затряс рукой, чтобы быстрей остановить кровотечение.

- Эй ты, археолух, что опять тучи решил нагнать? – послышался вдруг насмешливый голос.

Стас оглянулся.

На крыльце дома с сумкой, в которой уже приносила еду, стояла Лена. Весь лоб у нее был выпачкан сажей.

- Что это у тебя? – показал на себе Стас.

Лена вытерла рукой лоб, посмотрела на ладошку и отмахнулась:

- А! Испечкалась! В смысле, кастрюлю из печки доставала! Что это с тобой? Вы сговорились сегодня с Ванькой? – всмотревшись, удивилась она.

- Он тоже чего-нибудь ищет? - насторожился Стас.

- Да нет, просто у тебя тоже кровь. Но у него хоть за дело, а ты…

- А я за науку! – с вызовом заявил Стас.

- Ну и зря!

- Это еще почему?

- А потому что на этом месте нет ничего! Тут раньше было болото, и найти можно разве что всадника прямо на лошади, – объяснила Лена и строго сказала: - Идем скорее домой, я тебе первую помощь оказывать буду!

Стас покорно пошел за ней следом. Он сразу потерял интерес к своему дому.

- И надо было нам именно этот дом купить… Ведь был же выбор! – ворчал он, стараясь не морщиться, пока Лена прижигала ранку йодом и бинтовала палец. – Купили бы дом вашей бабушки Поли!

- Зачем? Он ведь гораздо меньше и совсем уже старый… Вот-вот развалится…

Стас с сожалением посмотрел на Лену:

- Ну и что? Как ты не понимаешь! Разве это самое главное?

- А что? – подняла она на него большие, старающиеся понять глаза.

- А то, - мечтательно прищурился Стас, - что жил бы я тогда в том самом месте, где когда-то жил Мономах! Ну, и наши другие великие предки… Ходил бы прямо по их следам…

- Странный ты, Стасик! – недоуменно покачала головой Лена. - Так ведь они в любом другом месте жили!

Стас словно наткнулся на невидимую преграду. Он замолчал на полуслове и посмотрел на Лену: а, и правда, - как он сам не додумался до таких очевидных вещей?           Какое место России не возьми, везде там прошли до нас: трудясь и утирая на отдыхе пот, плача и радуясь, воюя и наслаждаясь редким временем мира, великие и безвестные предки…

Тем временем Лена закончила бинтовать палец Стаса и завязала аккуратный маленький бантик.

- Решено: буду сестрой миросердия! - полюбовавшись своей работой, довольно сказала она.

- Милосердия! – поправил Стас.

Но Лена оставалась Леной.

- Это само собой! – согласно кивнула она и упрямо добавила: - Но я еще и мир хочу нести в каждый дом – чтобы никто в нем не пил, не ругался, не дрался…

- Дело хорошее! - одобрил Стас и только теперь заметил, что рядом с Леной нет его друга.

- А Ваня где? – не понял он.

- Дома! – как-то грустно, не сразу ответила та. - С папой остался…

- Как же это он одну тебя ко мне отпустил? - усмехнулся Стас. - Ведь ты мне теперь все можешь рассказать: и про него, и про Покровку…

Лена внимательно посмотрела на Стаса:

- Значит, ты уже все знаешь? Григорий Иванович рассказал?!

- Он…

- Слава Богу! Этому человеку можно верить, - убежденно сказала Лена. - Он ведь, считай, как монах в миру живет: новой семьи после смерти жены заводить не стал, своего ничего не имеет – все у него церковное, живет в полном послушании у отца Михаила! Максу ведь при постриге в монахи имя другое дали - вот он теперь и отец Михаил!

- Да, я помню…

- Как хорошо, что ты все помнишь и уже все знаешь! - с облегчением вздохнула Лена. - А то я всю дорогу сюда шла и мучилась. Как быть… Что делать… И надо сказать, и нельзя никак!

- Почему? – удивился Стас.

- Ну, как ты не понимаешь… Как я могла воспользоваться моментом, когда Ваня там, дома, даже если это и для его пользы?

Стас только головой покачал:

- Слушай, у вас случайно в роду князей или графов не было?

- Не знаю, а что?.. - даже слегка испугалась Лена.

- Да уж очень благородные у тебя порывы.

- Не смейся! Между прочим, чтобы защитить маму, Ванька сейчас на нож пошел. И откуда у него сила только взялась? Ведь папка у нас крепкий мужчина, а когда выпьет, как вселяется в него кто – вчетверо сильнее становится! Но Ванька как-то остановил, уговорил, уложил его. И теперь ждет, пока он крепче уснет!

- Да… - с жалостью посмотрел на Лену Стас. – И давно с ним такое?

- Ой… - как-то горько, по-бабьи вздохнула, подражая, наверное, маме Лена. – Вообще-то он у нас раньше вовсе не пил. Мама говорит, до моего рождения крепче компота ничего в рот не брал. Он у Григория Ивановича работал тогда, водителем. В любое время дня и ночи могли вызвать. Какое тут пить?

Она принялась выкладывать на стол то, что принесла, и рассказывать:

- И вот как-то однажды повез он на охоту одну очень важную компанию. Сына министра, сына губернатора, само собой, Григорий Иванович с ними был, лесник и еще один человек, даже фамилию которого называть не хочу. Что там они делали, как там охотились, не знаю, но случилось так, что погиб сын губернатора. Застрелили случайно. Подозрение сначала на всех пало, даже на сына министра.

- А разве по пуле нельзя было определить, из чьего она ружья? – недоуменно спросил Стас.

Лена пододвинула к нему тарелку с супом и вздохнула:

- В том-то и дело, что пули-то не было…

- Как это – не было?! – рука с ложкой так и остановилась на полпути ко рту Стаса. – Ты же сама сказала – убили! Навылет что ли прошла?

- Нет, навлет. Но… до приезда милиции ее кто-то успел выковырять. Ну, а так как охотничий нож у моего отца в крови оказался – он им одежду на раненом разрезал, когда ему первую помощь оказывали, то и списали все на него… Потом говорили, что погибший не столько от выстрела, сколько от того, что его так – ножом порезали, скончался… Отец переживал страшно. Особенно из-за этого. Доказывал всем, что не виноват. Но что – сына министра бы посадили?

- А что, на самом деле – это он застрелил?

- Нет, - убежденно замотала головой Лена. – Папа потом, когда пить стал, сказал, что кто-кто, а Соколов тут совсем ни при чем, что это все сделал тот, о котором я даже и говорить не хочу…

- Градов?

Лена пристально посмотрела на Стаса:

- Как… Ты и о нем знаешь?

Да, - подтвердил Стас. - Григорий Иванович говорил, что без его участия во всех этих бедах с Покровкой никак не обошлось. Вот… Гадов! Ты ведь его так, конечно же, называешь?

- Нет, - отрицательно покачала головой Лена.

- Нет? – изумился Стас. - А как?..

Лена сжала кулачки и тихо, с отвращением произнесла:

- Адов.

Несколько минут они помолчали, потом Лена продолжила:

- Когда папка вернулся из тюрьмы, он тоже долго не пил. Стал лесником. Работал так, что ему даже орден дали: один на четырех вооруженных браконьеров не побоялся пойти. И вообще они его как огня боялись. За лес наш горой стоял. Такой новый ельник насадил, такую рощицу сделал… И все было хорошо, пока Дескатьчацкий к нему не подъехал…

- Кто? – удивился Стас.

- Ну, Молчацкий. Какая разница – мол или дескать, главное, что он не благородный, как ты говоришь, Чацкий! Между прочим, это Ванька их познакомил. Потом в магазин побежал за вином. Дальше – больше: за водкой. Словом, подпоили отца, и тот, уже сам не видя, что подписывает, поставил подпись с печатью, что лес в нашей округе никакой ценности не представляет. Что никакой беды, если он под затопление попадет, нет. Тут как тут нотариус, он с Якобычацким все время на заднем сидении ездит. И все! Когда отец проспался и понял, что наделал, то, конечно же, спохватился, стал ездить по всем инстанциям, но - поздно. Ну, а когда узнал, что за всем этим Адов стоит, то стал пить так, что, наверное, ничто ему уже не поможет…

- Неужели так-то уж и ничто?

- Ой, Стасик,             - всхлипнула Лена. - Мы уж и молимся, и таблетки всякие покупали, и чего только не делаем – все без толку! Все ниже и ниже опускается наш папка… Только и успеваем следить, чтобы он спьяну с собой что не сделал…

- Да… - пробормотал Стас. – Дела тут у вас…

- И с Ванькой, сам видел, какая беда. Совсем в этой жадности, как в болоте, на котором раньше ваш дом стоял, утонул. И как теперь его из нее вызволить? Он ведь у нас хороший. И из-за отца вон как страдает, понимает ведь, что в этом горе и часть его вины. И сам давно измениться бы рад, а сделать с собой ничего не может. Я ведь все это вижу!

Лена, вытерла тыльной стороной ладошки слезы и умоляюще посмотрела на Стаса:

- Ты бы не уезжал так сразу, Стасик! Помоги, выручи Ваньку! Придумай что-нибудь, чтобы остаться подольше. И дом чтоб не продавать… Ведь еще и Покровку спасать надо…

Стас, жалея, взглянул на Лену и сокрушенно вздохнул:

- Тут знаешь, какой серьезный повод нужен, чтобы мне хоть какое-то время отказывать Ване?

- Да что я, маленькая, что ли совсем? – обиделась девочка. - Конечно же, знаю…

Она прошла в угол, где висела старая, в цветочных украшениях из фольги икона и, перекрестившись, прошептала:

- Господи, пошли нам, пожалуйста, этот повод! Ну хоть самый-самый малюсенький! Батюшка Тихон, помоги нам найти его!

3

- Что?! – пальцы Стаса зависли над клавиатурой…

И такой повод нашелся. Причем, как ни странно, словно бы сам собой. Да такой серьезный, что Ваня просто забыл о Стасе.

Началось все с того, что он пришел и, ни на кого подозрительно не поглядывая, ни о чем не расспрашивая, - очевидно, твердо знал, что его сестра не способна на подлость, - стал разговаривать обо всем, кроме денег.

«Надо же! – подивился Стас. - Не было бы счастья, да несчастье помогло!» Перед ним был обычный Ваня. Тот самый, с которым интересно было пойти на рыбалку, поиграть в ножичек и вообще поговорить обо всем на свете!

Но шло время, и Ваня стал постепенно меняться.

- С рукою-то что? – поначалу с заботой кивнул он на палец Стаса.

- Да вот, решил тоже что-нибудь во дворе поискать… - огорченно махнув рукой, объяснил тот.

- А я думал, в Покровском уже мода такая пошла – забинтованными ходить! – усмехнулся Ваня, показывая свою перевязанную ладонь, и, зевая, небрежно спросил: - Ну и как, нашел что-нибудь?

- Только одно бутылочное стекло…

- Все верно, под березами – подберезовики, под осинами – подосиновики. А под нашим небом – одни лишь бутылки растут… Вот будет работы нашим потомкам-археологам! – покачал головой Ваня и упрекнул: - Зря только порезался, да и я у вас уже основательно с миноискателем прошелся…

- И как – что-нибудь было? – затаил дыхание Стас.

Ваня пренебрежительно махнул рукой:

- Да так, ерунда!

- Одну «ерунду» мы уже видели! – напомнил Стас, кивая на лежавшую у подушки печать.

Ваня покосился на нее, и глаза его сразу похолодели. Но голос еще оставался теплым:

- Да нет, правда, ерунда: одну или две подковы!

- Что я тебе говорила? – окидывая Стаса победным взглядом, подала голос Лена.

- Да… Не хватало мне тут еще твоего всадника с лошадью! – зябко передернул плечами тот.

Лена засмеялась, но на ее брата слова Стаса произвели неожиданное впечатление.

- Всадника? С лошадью?! – быстро переспросил он и всем телом подался вперед: - Вы что, монету нашли? Серебряную? Золотую?!

- Да нет! – поспешил успокоить его Стас, опять изумляясь мгновенной, только на этот раз в противоположную сторону, перемене в своем друге. - Это так. Ленка пошутила!..

- А то смотрите, у меня есть знакомый антиквар, через которого можно ее выгодно продать. Хорошие деньги даст, причем, без всякой комиссии… - буравя Стаса взглядом, пообещал Ваня, и его глаза подернулись мечтательным туманом. - Эх, и почему мне еще нет восемнадцати? Открыл бы свое дело! Стал бы предпринимателем…

- Бредпринимателем! – одернула его Лена и осеклась под тяжелым взглядом брата.

- Много ты понимаешь! – накинулся на нее Ваня.

Судя по всему, такой разговор начинался у них не в первый раз. И, кажется, никогда не доводил до добра. Поэтому Стас поспешил перевести его в другое русло.

Он достал ноутбук, включил и, положив рядом печать, тоном ученого спросил Ваню:

- Так: фамилия, имя, отчество, место и год рождения?

- Иван Алексеевич Будко, деревня, то есть, теперь село Покровское, одна тысяча девятьсот восемьдесят… - сразу же присмирев, начал Ваня и, оборвав себя на полуслове, нахмурившись, уточнил: - А… это еще для чего?

- Не бойся, не для налоговой комиссии! Для науки! – бегая пальцами по клавиатуре, поспешил успокоить его Стас.

- А-а!.. Ну, тогда ладно! – приосанился Ваня. - А год рождения-то зачем?

- Так положено! Чтобы в журнале, когда будут писать о находке новой печати Владимира Мономаха, сообщили и краткие сведения о том, кто ее нашел!

Лена умоляюще посмотрела на Стаса:

А меня можно? – принялась упрашивать она. - Я ведь тоже там рядом была, землю помогала рыхлить… Хоть самыми маленькими буковками!..

- Да ладно, ладно! - великодушно успокоил Стас и ее.

- Мы тоже согласны, - важно добавил Ваня и подмигнул: - Только, с условием: если тебе премию за это дело давать будут, то ты уж не забудь поделиться со своим другом процентом!

- Вань! – стыдя, дернула его за рукав Лена.

- Что Вань? Стас историю уважает, а с древности как говорится? Дружба дружбой, а денежки врозь! – значительно поднял он указательный палец.

- Во-первых, всегда говорилось: служба службой, а дружба дружбой! – поправил Стас Ваню. – А еще раньше – Платон мне друг, но истина дороже… Так вот, Ваня, я давно уже хотел спросить тебя… - не выдержал он, но тут Лена дернула его за локоть: рано, мол, Стасик, рано – забыл, о чем мы договаривались? И он, спохватившись, принялся продолжать расспрос:

- Я хотел тебя спросить… на какой глубине была найдена эта печать?

Ваня подумал и показал немного разведенными в стороны руками:

- Сантиметров тридцать-сорок, не больше.

- Где?

- Я же тебе говорил: в огороде бабы Поли, под камнем. Песочек там был, сухое такое место… Так еще и бумажка рядом валялась…

- Что?! – пальцы Стаса зависли над клавиатурой. – Какая еще бумажка?

- Ну, не бумажка, а вроде, как тонкая кожа, пергамент, наверное, – поправился Ваня. - Старая все такая, и буквы на ней старинные. Я еще удивился: ни тебе точек, ни запятых, даже пропусков между словами нет – все в один ряд! И как только люди читали?

- Не может быть… - прошептал Стас. – Ведь именно так писали в Древней Руси. Ты понимаешь, - с жаром принялся объяснять он Ване, - от времен Мономаха не осталось ни единого письменного документа. Ни одной строчки… А тут, возможно, целая его грамота! Эта печать ведь, может, к ней прикреплялась!

- Почему это может? Наверняка и прикреплялась, если как вы говорите, это печать Мономаха! Я ведь там одно слово все же сумел различить. В самом конце. И даже запомнил, потому что оно хоть и наше, но совсем не по-нашему написано было…

- Какое?! – вскакивая из-за компьютера, закричал Стас.

Ваня припоминающе наморщил лоб:

- Как там оно… ага, вот: Володимеръ!

- Володимеръ?!! Но ведь именно так раньше писалось имя Мономаха! Точно его грамота! И… где же она теперь? - боясь дышать, уточнил Стас.

- Не знаю… - развел руками Ваня. – Может, завернул в нее что-то более ценное и отнес в сарай, или ветром в какой-нибудь двор загнало…

- А может, этот ветер ее в лес или в поле унес, и ищи теперь, как говорится, ветра в поле?!

- Нет, - убежденно покачал головой Ваня. - Далеко не могла улететь. Дождь тогда шел. Сильный. Наверняка где-нибудь рядом к земле прибило… А что, - с тревогой взглянул он на Стаса, - тоже что-нибудь стоящее? Вроде печати Мономаха?

- Он еще спрашивает! – возмутился Стас. – Да это дороже десятка, сотни таких печатей!.. Нужно немедленно звонить Владимиру Всеволодовичу!

Стас схватил телефон и огорченно развел руками:

- Совсем забыл, у меня ведь на счету денег на разговоры с Москвой больше нет…

Ваня торопливо протянул ему свой:

- Звони с моего! Раз уж такое важное дело… И для науки, и вообще… После сочтемся!

Стас набрал номер, приложил трубку к уху и услышал знакомо-глуховатое:

- Да-а?

Поглощенный, словно живущий в другом, давно минувшем времени академик будто удивлялся возможностями, до каких успела дойти наука.

- Простите, Владимир Всеволодович, - извинился Стас. – Это опять я!

- А я и сомневался, что ты позвонишь. Что, еще что-нибудь любопытное нашли?

- Если бы любопытное… - Стас набрал побольше воздуха в грудь и выпалил: - Владимир Всеволодович! Ванька… это мой друг – тот самый, который печать Мономаха нашел, кажется, еще и его грамоту обнаружил!!

- Что ты сказал? Алло! Алло! Повтори!

- Я говорю, - повысил голос Стас. - Мой друг нашел не только печать, но и грамоту самого Мономаха!

Ваня, улучив момент, подскочил к Стасу и, нажав нужные кнопки, включил громкую связь. Комнату заполнил ровный, спокойный голос:

- Я думал, ослышался, но оказывается, нет. Ты, наверное, снова ошибся, сделав неверные выводы по причине недостаточного количества информации.

- Но, Владимир Всеволодович… - пробормотал Стас, не обращая внимания на то, что Ваня обжег его уничтожающим взглядом. Лена и та отвернулась к окну.

- Да-да! – продолжало звучать из телефона. - Этого просто не может быть! Ну, где, как он ее обнаружил? Как, наконец, она выглядела?

Ваня стал подробно описывать то, что спрашивал Владимир Всеволодович, а Стас слово в слово передавал его ответы.

- М-да… м-мда-а… м-м-м-да-а-а… - слышалось с каждым разом все задумчивей. – А как далеко… я спрашиваю, на каком расстоянии от печати лежал этот пергамент?

Ваня показал пальцами: не больше двух сантиметров.

Стас охотно озвучил этот его жест.

- Невероятно! – сказал академик и после долгого молчания произнес: - А ты знаешь, все это, кажется, очень похоже на правду… Хотя, скажи я это своим коллегам, меня просто поднимут на смех!

Ваня в порыве восторга стукнул Стаса кулаком по плечу. Лена радостно захлопала в ладоши.

- Тихо вы! – зашикал на них Стас. – Самого главного-то мы ведь еще не сказали! Видите ли, Владимир Всеволодович… - осторожно начал он.

Но академик уже ничего не желал слышать.

- Первым делом, - в его голосе зазвучала тревога, - создайте надежные условия для хранения грамоты! Дело в том, что пергамент, без малого тысячу лет пролежавший в земле, оказавшись на воздухе, может столкнуться с агрессивной, губительной для него средой и сразу начать разрушаться! Где он у вас сейчас лежит?

- Да… пока мы и сами не знаем… - замялся Стас.

- То есть, как это не знаете?.. – опешил ученый.

- Так я это и хочу сказать! Дело в том, что Ваня, едва найдя грамоту, сразу же потерял ее!

- Как это - потерял?!

- Ну, куда-то положил, а куда, сам не помнит! – Стас, не желая окончательно огорчать академика, не стал говорить всей правды.

Но волнению того и так уже не было предела. Куда только делось все его спокойствие.

- Пусть немедленно ищет! – гремела трубка. - Подымите на ноги всех, но отыщите, найдите этот бесценный документ!

- Скажи, пусть уточнит - в цифрах! – подался к Стасу Ваня, но Лена чуть ли не силком оттащила его назад.

- Ладно! Хорошо! – как мог, попытался успокоить академика Стас.

- Отыщете, звоните в любое время дня и ночи! В любое место! – предупредил тот и, прежде чем попрощаться, заметил: - Первый раз, кажется, я готов выразить признательность технике за то, что она изобрела мобильную связь!

Разговор закончился, и Стас протянул телефон Ване.

- Что же ты не спросил у него самого главного? – накинулся на него тот.

- Какого еще главного? – не понял Стас.

- Ну… сколько такая грамота может стоить?

- А сам ты не мог догадаться? – посмотрел на него уничтожающим взглядом Стас. - На мировых аукционах такие раритеты, как минимум, за миллион долларов выставляются. И это только их стартовая цена!

Ваня, услышав это, как угорелый сорвался с места и принялся метаться по комнате, словно ища выход…

- Что это с тобой? Ты куда? – изумился Стас.

- Как куда?! Немедленно искать эту грамоту! – закричал Ваня, замечая, наконец, дверь.

- Я с тобой! – рванулась к нему Лена.

- Сам справлюсь! – грубым жестом отстранил ее Ваня. - В таком деле мне помощники и посредники не нужны…

- Боится, что ты на грамоту потом свою долю потребуешь! – шепнул Лене Стас и крикнул вдогонку другу: - Вань! А как же мы?

Ваня только рукой махнул – мол, делайте, что хотите, разве не видите, что мне теперь не до вас, - и выскочил из дома.

- И что же теперь будет? – растерянно оглянулась на Стаса Лена.

- Увидим! – сам еще не зная, как дальше быть, пожал тот плечами. - В любом случае, у нас появилось время, чтобы повлиять на него и заняться спасением Покровки.

- А что мы с тобой будем делать сейчас?

- Как это что? – удивился Стас. - Пойдем собирать информацию! Слушай, ну и богата же ваша Покровка…

- Во-первых, наша! – перебила его Лена. – А, во-вторых, чем же она богата?

- Приключениями, - кивком соглашаясь с ней, отозвался Стас. – Каждый раз в ней что-то случается, когда я сюда приезжаю. И вообще, тут всегда так, наверное, было!.. – покачал он головой и вместе с Леной вышел из дома, не забыв прихватить печать Мономаха…

4

Одно утешение было у Славки…

«Ага! Вот они - половцы! Сидят, как пни вдоль дороги… И чего не уходят? Кого ждут? И правда, странный какой-то набег! Самый злой хан во главе отряда, а больше шума, чем дела! Бр-рр… холодно как… Им хорошо – у них костер. Второй стог, наверное, уже дожигают. А один вообще целым оставили. Может, еще и на ночь здесь решили остаться? Не-ет, прав дед Завид, надо все точно узнать!»

Славко, пригибаясь, выбежал из леса и, прячась за кустами, стал подползать к сидевшим вокруг костра половцам.

Время от времени один из них вставал и, стягивая со стога большую охапку сена, подбрасывал ее в костер.

Кустарник закончился. Впереди были ручей, ива и снова кусты.

Славко улучил момент, когда в очередной раз пыхнуло от новой порции сена пламя, и перепрыгнул не замерзающий даже зимой ручей, задевая плечом закачавшуюся иву.

«Эх – заметят, всю жизнь оплакивать меня будешь!» - на ходу мысленно бросил он ей и залег в кустах, шагах в десяти от половцев.

Ветки мешали ему, но раздвигать их было опасно. Увидит Узлюк его заячью шапку, не будет разбираться, заяц это или человек. А поймет, что человек, еще хуже будет…

Славко поелозил на животе и улегся, наконец, поудобнее.

- Вот они, совсем рядом… Налима моего жрут! А запах-то какой…

Половцы, уплетая за обе щеки налима, похваливали хана с метким Узлюком, да еще и посмеивались над своим глуповатым товарищем, Тупларем. Тот, укрывшись одной конской попоной, весь синий от холода, сушил у костра свою простую одежду, категорически отказываясь есть человека-рыбу. Она больше подходила для бедняка, чем для воина: старый халат, дырявая овчина, мокрые сапоги и обмотки-портянки.

- А мне, что человека, что рыбу, что есть, что стрелять – все едино! – с набитым ртом хвастал Узлюк. Этот, наоборот, был одет в хороший полушубок, ладные порты, дорогие сапоги - во все наше, русское, наверняка снятое с убитых им же людей. И шапка у него была боярская. Ел он жадно, торопясь. Единственное, что мешало ему и заставляло морщиться, то и дело отводя в сторону нос, - это запах, который, курясь, шел от висевших на кусте портянок соседа.

«Первый раз в жизни, небось, ноги помыл!» – усмехнулся про себя сначала над беднягой Тупларем, а затем и над стрелком Славко.

А потом все внимание его переключилось на хана Белдуза. Светловолосый, с бородкой и усами цвета спелой пшеницы, он был без серебряного наличника. Утепленный изнутри мягким войлоком, тот лежал рядом.

Вот он, самый ненавистный враг - сидит прямо перед ним, в дорогих доспехах, с круглой бляхой на груди, а убить его не убьешь. Как?

Стрелой из лука Узлюка? Так до него еще добежать надо. И ослабил на время отдыха тетиву Узлюк. Сразу видно – опытный стрелок, у него даже один глаз все время прищурен, словно он постоянно ищет цель или прицеливается… Нет, стрелой никак не пойдет!

Тогда - саблей? Опять не получится - ведь налима греют над огнем на своих саблях, поганые. Погреют, погреют, потом нанижут на ивовый прут и опять жуют…

На елку, под которой они сидят, может, забраться и, прыгнув на шею хана, как рысь-пардус, перекусить горло?.. Но его самого еще до того, как на первую ветку залезет - и саблями, и стрелою…

Одно утешение было у Славки – хан то и дело морщился от боли в руке.

- Ядовитые зубы у этого рус-ского змееныш-ша, что ли? – даже прошипел он однажды, и Славко подумал о том, что знай он заранее, то дал бы перед этим укусить себя гадюке или наелся бледных поганок…

«Эх, отцовский нож бы сюда! Или хотя бы засапожный… – мечтательно вздохнул он, видя, как дергается вверх-вниз кадык пьющего из бурдюка хана. – Лучше бы мне Онфим его, чем крест, привез! Так бы сейчас, р-раз, - и нет Белдуза! Уж я бы не промахнулся! Опыт есть… Никто в веси не может метать ножи так метко, как я!»

Весь этот опыт Славки заключался в том, что, выпросив однажды у Милушиного мужа засапожный нож, он собрал всю детвору, нарисовал на маленькой дверце низенького амбара статной женщины фигуру половца и решил продемонстрировать свое мастерство. С криком: «Бей поганых!» он метнул нож. И надо ж такому было случиться: в этот самый миг дверца открылась, и в ней возникла вытаскивающая за собой тяжелую корзину хозяйка… Не будь ее, нож, конечно, вонзился бы прямо в сердце половца, а так…Прямо в хозяйку, чуть пониже спины! Как говорится, и смех и грех… Хорошо еще дело было не летом, а осенью, когда уже надевают более-менее плотную одежду…

- Половцы! Половцы! – завопила женщина, решив, что в нее угодила вражеская стрела.

Тревога была страшной. По лесам разбежалась разве что не вся округа.

Дед Завид после этого собрался запороть Славку до смерти. Но Милушин муж, чувствуя свою вину, все-таки это он дал нож мальчишке, уговорил деда самому выпороть Славку. Он бил вроде не сильно. Так ему казалось, потому что Славко упорно молчал. Но ведь рука-то у него кузнецкая! А Славко молчал, потому что отец успел завещать ему жить по закону и совести. И коль он нарушил закон, то по совести обязан был молчать. Словом, когда Милушин муж увидел, что «нарисовал» на том месте, на котором Славко не мог сидеть потом месяц, то от жалости пообещал собственноручно выковать и подарить ему засапожный нож. Но – только когда тот поумнеет!

«И почему я до сих пор не поумнел?» - с досадой вздохнул Славко.

В этот момент хан произнес имя Мономаха, и Славко насторожился.

А не засаду ли они держат тут их князю? Дед Завид, бывало, рассказывал, что Мономах не любит ездить с большой охраной. И вообще оружие и княжескую одежду он возит за собой в телеге - первое на случай военной опасности, а вторую надевая только при въезде в город… И еще дед говорил, что потерять Руси сейчас Мономаха, все равно что лишиться собственной головы.

А не обезглавить ли решили одним ударом Русь половцы?

Хан Белдуз у них самый отчаянный, с такого станется…

«Ну что ж, - решил Славко. – Тогда пусть поживет! Если только Мономах появится, я сразу выскочу, крикну ему о засаде, и он сам расправится с моим кровным врагом! Меня, конечно, сразу убьют…»

Замечтавшись, Славко представил, как будет встречать его тогда родная весь: в повозке с зажженной в скрещенных руках свечой. Как будет заламывать руки, вспоминая, что это он спас ее сына, Милуша. И сокрушаться, что не успел выковать засапожный нож, ее муж. Как запоздало будет рыдать, прося прощения и твердя, что так не ценил Славку, дед Завид. И сам Мономах своими руками наденет на его еще теплую шею золотую наградную цепь - гривну…

«Бр-рр! Почему она такая холодная?» - вдруг чуть было не взвизгнул Славко. И только тут обнаружил, что задремал, а за гривну принял упавший на него с куста комок снега…

Оглядевшись, он понял, что комок упал не случайно.

Прямо под куст, за которым он прятался, кто-то бросил голову налима. Очевидно, она была так страшна, что даже Узлюк не рискнул съесть ее… И тем не менее, Славко поглядел на нее с благодарностью – ведь не будь тогда у него на спине этой рыбы…

«Надо быть внимательней! – обрывая себя на посторонней мысли, решил он. - А то Белдуз такой гривной наградит, которая петлей называется, да на этой же елке повесит!»           Нет, надо лежать тихо и терпеливо ждать, что станут делать дальше половцы…

5

Вспомнив отца, Славко вновь с ненавистью покосился на хана.

Чем дольше лежал под кустом, наблюдая за половцами, Славко, тем все больше и больше не мог ничего понять.

Не отдыхать же они сюда и есть налима пожаловали?

Тогда зачем?

Он мучительно искал ответ на этот вопрос, присматриваясь к каждому взгляду, прислушиваясь к каждому слову врагов, но это еще больше запутывало его.

В довершение всего, среди бела дня где-то вдалеке послышался волчий вой. Его сменил второй, ближе. И наконец, уже рядом – третий…

«Что это? Волки луну с солнцем перепутали?» - удивился Славко, однако Узлюк, неожиданно задрав голову, тоже завыл по-волчьи. И тогда он понял, что это - дозорные половцы подали своим какой-то сигнал, а тут ответили, что слышали.

- Уходить надо, хан! – с тревогой сказал Узлюк. – Там что-то случилось!

- Но выли не по три раза, а только по одному. Значит, это всего-навсего кто-то едет! Причем не такой уж и нужный нам! - поправил его Куман.

- По два раза! – упрямо стоял на своем стрелок.

- Нет, по одному! – уверенно повторил старый половец. – Просто лживое эхо ты принял за верный звук!

Хан недовольно оглядел обоих и приказал одному из своих воинов:

- А ну-ка, уз-знай, что там такое!

Половец быстро вскочил на коня и помчался выполнять приказ хана.

А тот, нанизав на услужливо протянутый ему Узлюком ошкуренный прут новый кусок налима, жадно откусил и блаженно зажмурился:

- Все думают – набег, набег… А мы тут с-сидим, рыбу едим! М-ммм! Вкус-сную! Сам Мономах, наверное, такую не часто ес-ст!

Славко, опять услыхав про своего князя, на этот раз даже не насторожился.

После того, как он решил, что половцы устроили на него засаду, имя Мономаха звучало так часто, что он давно уже понял - не убить они собираются его здесь, а обмануть. И не тут, а где-то в Степи. Но в чем? Как? Об этом хан говорил так туманно, сознательно умалчивая главное, что ничего нельзя было понять…

В этом Славко не мог ошибиться.

Что-что, а половецкий язык он знал немногим хуже, чем свою, русскую речь.

Помогла ему в том, сама даже не подозревая, та самая худая женщина, которая вечно ругалась со статной. Побывав однажды в половецком плену, откуда ее только через два года отбили наши, она хоть и с неохотой, но, если Славко помогал ей в огороде, все же отвечала на его вопросы:

- А как будет по-половецки «мама»? А «красивая»? А как они говорят «найти»? А как на их языке сказать: «Пожалуйста»?

Только после того, как он убежал в Степь и едва живым вернулся обратно, она поняла, что натворила. Ведь Славко был таким измученным, что дед Завид даже не стал обещать наказывать его, когда он выздоровеет!

А вообще, если честно, припомнил Славко, дед Завид ведь ни разу так и не выпорол его. Только грозился! Всё время за него это делали другие. Даже когда он срезал свисавшую с грамоты, дарованной деду Завиду отцом Мономаха, Всеволодом Ярославичем - огромную свинцовую печать и сделал из нее грузило, которое в тот же день, приняв за блесну, утащила щука, его бил отец. Да так, что деду Завиду после этого и делать нечего было…

Вспомнив отца, Славко вновь с ненавистью покосился на хана, но тут к костру подскакал его воин.

- Всё в порядке! - спешиваясь, прокричал он. – Это просто купеческий обоз!

- Далеко? - не переставая жевать, уточнил хан.

- Уже подъезжают!

- Хорош-шо!

«Так вот что, наверное, они тут ждут!  – с облегчением подумал Славко. – Не иначе, как через своих людей проведали, что из Переяславля в Новгород идет какой-то очень богатый обоз!»

Но хан, вопреки его предположению, отнесся к этой новости совершенно равнодушно.

Встрепенулся он только, когда старый половец, подойдя, шепнул ему что-то на ухо:

- Ты так считаеш-шь? – покосившись на него, недоверчиво поднял бровь хан. – Думаеш-шь, и он здесь?

- Кто его знает? – развел руками Куман. – Одинокому ветру в пустыне всегда тоскливо и страшно. Может, решил, что так безопасней. И – веселее!

- Что ж-ж! Проверим! Заодно ноги разомнем! И тож-же повеселимся! – решил хан, вставая, и только тут Славко с изумлением увидел, что он совсем мал ростом. – Вс-се на коней! За мной!

- А я? – заметался босыми ногами на снегу Тупларь.

- А ты с-сиди здесь! Костер сторожи, да рыбу с-свою доедай! – отмахнулся от него хан.

- Слыхал? Ханский приказ! - явно издеваясь над бедным половцем, усмехнулся Узлюк. Поднатужась, он натянул на лук отдохнувшую тетиву и, запрыгнув на коня, пригрозил: - Попробуй только не выполнить!

Тупларь покорно опустился на корточки и, вздохнув, взял свою саблю с нанизанным на нее нетронутым куском налима.

Славко посмотрел на него, на удалявшихся, потрясая копьями, всадников и понял, что надо делать.

Он протянул руку к налимьей морде, спрятал под нее свою голову и, выйдя из-за куста, самым зловещим голосом, на который был только способен и который очень напоминал ханский, прошипел:

- Меня еш-ш-шь?!

Половец увидел его, икнул. Глаза его округлились от ужаса, он выронил из руки саблю и с воплем: «Оборотень! Опять человек-рыба!!» - через кустарник и ручей бросился прочь в камыши…

Славко поглядел, как он, судя по волнам камыша, убегает все дальше и дальше, затем перевел взгляд на опустевшую дорогу и смело подошел к костру.

Он схватил оставленную Тупларем саблю и хотел убежать, как на глаза вдруг попалась недоеденная ханом рыба…

Ну не оставлять же ее было просто так!

Славко огляделся вокруг и, увидев загаженный лошадьми снег, усмехнулся.

Ага! Вот что он сделает…

Славко, бросив в костер ненужную больше налимью голову, взял ханский прут, тщательно вымазал нанизанный на нее кусок налима в свежем конском навозе и осторожно положил на место. Потом, мстительно улыбаясь, прикрыл остатки рыбьего куска на ветке Узлюка сушившейся поодаль портянкой.

Проделав это, он увидел, что всякое движение в камыше остановилось, и услышал приближавшийся на дороге шум.

Надо было как можно скорее возвращаться назад.

Славко, прихватив с собой саблю с куском налима, направился к кустам, но, увидев свои следы, нахмурился и покачал головой. Нет, сюда, после всего, что он сделал, идти было никак нельзя. И, спустившись в ручей, он пошлепал по воде, чтобы через несколько десятков шагов выйти на бесснежное место и уже с другой стороны подкрасться к костру…

6

Славко подался вперед, ожидая, что будет дальше…

Топот коней, свист, гиканье и отчаянный скрип полозьев по снегу приблизились, и, наконец, появился спасающийся от преследователей обоз.

- Господи, спаси и сохрани!

- Гон-ни!!!

- Уходите, прикроем! – слышались отчаянные русские голоса.

Половцы же кричали что-то непереводимое ни на один язык, устрашающе-непонятное, словно охотники на облавном лове зверя.

Лица возничих были напряжены до предела. Они бешено хлестали плетками и без того несущихся во всю мощь своих быстрых ног лошадей.

Охранявшие десяток повозок, доверху груженных товаром, пять воинов не щадили своих жизней, защищая порученное им добро и людей. Перегибаясь в седлах, они отчаянно отбивались от наскакивавших на них со всех сторон, с копьями, половецких всадников.

Все это вихрем пронеслось мимо Славки, который успел только прижаться к земле и снова поднять голову.

Ох, что там было!

На повороте одна из повозок опасно накренилась и стала переворачиваться. На обочину полетели тугие мешки. Пропал бы и конь. Но правящий повозкой оказался не из робких, да к тому же, видать, и бывалым возничим. Выхватив из-за голенища засапожный нож, он успел перерезать постромки, вскочить на коня и, верхом на нем, кинулся догонять своих.

На дороге осталось лежать только несколько мешков. Вдруг один из них – Славко даже на мгновение зажмурился и помотал головой, отгоняя видение – превратился в тень и, спрятавшись сначала за березой, о которую ударилась повозка, метнулся затем в сторону стога. Или то ему показалось? Да и не до этого было сейчас… Схватка-то продолжалась!

Отбившись от боковых наскоков половцев, всадники на всем скаку перебросили себе щиты на спину и тесно сомкнули строй.

Закрыв собой, словно крепостной стеной, обоз с тыла, они были готовы ко всему и наверняка уже попрощались с жизнью.

Но хан неожиданно остановил атаку, и каково же, наверное, было их изумление, когда, они, может, через версту, а, может, через две поняли, что это не хитрость или уловка, а половцы на самом деле оставили обоз в покое. И даже не преследуют их!

Не меньше всадников был удивлен и еще больше озадачен ставший свидетелем того, что произошло, и Славко.

Два сломанных копья с одной стороны, да, судя по всему, легко раненный в плечо стрелой, - с другой.

Вот и вся схватка.

Однако самым непонятным для него было то, что упустивший такой обоз хан был доволен!

- Конечно, два-три убитых нам бы не помешали, но, хватит и этого! – показал он на перевернутую повозку и разбросанные по дороге мешки.

- Главное, того, кто нам нужен, здесь не было! – подтвердил Куман и, проткнув один из них копьем, зачихал, окутавшись вырвавшимся из мешка белым облаком.

- Мука, хан! – лизнув испачканный палец, прокричал он.

Остальные половцы кинулись к другим мешкам, но Белдуз грозным окриком остановил их:

- С-стойте! Куда?! Забыли, за чем мы сюда приехали? Дались вам эти жалкие мешки, когда скоро вс-сё… вс-с-сё нашим здес-сь будет!

Хваля своего мудрого и хитрого хана, половцы вернулись на место, спешились и, подбросив в костер сразу две большие охапки сена, снова принялись за еду.

Вспыхнувшее пламя ярко осветило снявшего с себя серебряный наличник хана.

Славко чуть не заплакал от досады.

Вот беда: когда нечем убить хана, тот был совсем рядом, а когда в руках оказалась сабля – то стал недосягаемо далеко.

Ему было даже не до смеха, когда Узлюк, увидев грязную портянку на своей еде, недоуменно уставился на нее:

- Ветром, что ли, ее сюда принесло?

И, зашвырнув портянку в ручей, с брезгливым выражением стал поедать свою рыбу.

- Надо всегда знать, где класть свою пищ-щу! - нравоучительно заметил ему хан, берясь за свой прут.

Беседуя о чем-то со старым половцем, он слегка подогрел на огне свой кусок рыбы, и, когда тот зашипел, зашкворчал, аппетитно покрываясь мелкими пузырьками, поднес к губам и нетерпеливо вонзил в него мелкие частые зубы.

Славко так и подался вперед, ожидая, что будет дальше… Вот это уже было куда интересней!

На мгновенье хан замер, словно прислушиваясь к чему-то. Неожиданно нос его беспокойно заерзал. Лицо перекосилось от отвращения. Рот брезгливо открылся, и с длинно высунутого языка за землю посыпалось то, что он еще не успел проглотить…

Плечи Славки так и затряслись от беззвучного смеха.

«Знай наших, хан! – прошептал он. - То ли еще будет, когда ты у меня за всё отвечать будеш-шь!» - передразнивая Белдуза, прошептал он.

А у костра тем временем началась самая настоящая паника.

Куман участливо наклонился к хану, спрашивая, что стряслось.

Но тот, хрипя и отплевываясь, только отмахнулся от него, причем больной рукой, от чего хрип перешел в стоны.

Все половцы в испуге вскочили.

- Что случилось?

- Не подсыпали ли злые духи или русские лазутчики отравы нашему любимому хану? – гадали они.

Но злых духов, по общему мнению, отогнал бы дым от костра. А у русских не в обычае травить не то, что друг друга, но даже врагов, как это принято у ромеев в Царьграде или в той же родной их Степи.

- Что же тогда произошло?

- И вообще, почему, когда мы вернулись, у костра не было сторожа?

На все эти вопросы решил дать ответ сам хан.

Понемного придя в себя и отдышавшись, он снова взял свой прут. Сначала тщательно обнюхал кусок налима, потом, оглядевшись, увидел на снегу пятна свежего конского навоза, человеческие следы, на которые кивком указал ему старый половец, и, наконец, сказал:

- Нет, это не яд!

Половцы с облегчением выдохнули.

Мало того, что они боялись за жизнь своего удачливого хана, так ведь успели и сами приложиться к отравленным кускам…

- Это – обычная человеческая глупос-сть!

Хан показал пальцем на догоравшую в костре налимью голову:

- Где тот болван, которого я оставил с-сторожить костер?

И, тут на свою беду, из камышей появился Тупларь.

Ему б чуть помедлить, пока пройдет первый гнев хана. Так нет же – подсунулся прямо под горячую руку.

- А, вот и он! Ч-что это? – с угрозой спросил у него хан, указывая пальцем на изгаженный Славко кусок налима.

- Оборотень! Человек-рыба! – с жаром принялся объяснять Тупларь, но хан даже слушать его не стал:

- А ну-ка, дайте мне плетку!

Сразу несколько услужливых рук потянулось к хану:

- Вот, хан!

- Нет, моя лучше!

- Держи!

Белдуз, не глядя, выбрал первую попавшуюся плеть и наотмашь хлестнул ей по лицу не осмелившегося даже отпрянуть половца.

- Вот тебе!

- За что, хан? - простонал тот, закрывая лицо руками и, когда отнял их, Славко увидел на его лице косой красный рубец.

- За оборотня! Ч-чтоб помнил его всю жизнь! – пояснил хан и приподнял бровь: - Пос-стой-пос-стой! А где твоя сабля?

- Не знаю, здесь была! – недоуменно закрутил головой половец, обошел костер, затем облазил все вокруг на четвереньках и беспомощно развел руками: - А теперь нет нигде…

- Тогда и помнить тебе своего оборотня недолго! – равнодушно сказал хан. - Не найдешь саблю до вечера, убью!

- Хан, пощади! - рухнул на колени перед Белдузом Тупларь. – У меня ведь жена, старая мать, дети в веже остались!

Даже Славке почему-то стало жаль этого глупого половца.

Но хан был неумолим.

- Тебе же лучш-ше будет. Ну, сам подумай, как ты с таким позором вернешься домой? Тебя же там конс-ским навозом… - он сглотнул слюну от отвращения, - от презрения забросают! Для настоящего воина лучше потерять голову, чем саблю! И я тебе просто помогу потерять ее!

- Да какой я воин, я – пастух! – простонал Тупларь, но хан резко оборвал его.

- Я не знаю, каким пастухом ты был в Степи, но сейчас ты – воин, к тому же ос-ставивший свой пост! И пока ты бегал от своего оборотня, здесь явно кто-то был! Эй, Узлюк! - Белдуз дал знак стрелку, и тот охотно прицелился в отпрянувшего в ужасе Тупларя.

- Постой, - поморщился хан. - До вечера еще далеко! Сначала сходи, посмотри, куда ведут эти следы?

Узлюк направился к кустам, и Славко поежился от мысли, что было бы сейчас с ним, не догадайся он вовремя сменить место…

- Ну? – торопил Белдуз.

- Они ведут за кусты! – послышался удаляющийся голос.

- А дальш-ше?

- За дерево.

- Дальше, дальше иди!

- А дальше прямо в ручей!

- Я же говорил, это - оборотень, человек-рыба! – чуть не плача, подал голос Тупларь.

- Как, ты еще з-здесь? А ну, марш искать свою с-саблю! – удивился хан и крикнул шлепавшему прямо по воде стрелку: - Хватит, возвращайся, Узлюк, пока ты сам в человека-рыбу не превратился!

Половцы, понемногу успокаиваясь, снова расселись вокруг костра и, за исключением хана, который решительно отказался от нового куска налима, тщательно обнюхав свои сабли, снова принялись за еду.

Тупларь в поисках сабли принялся бродить по дороге, а Узлюк, ворча, подсел к костру, вылил из сапог воду и, по его примеру, тоже стал сушить у огня к неудовольствию ближайших соседей свои портянки.

Славко вдруг вспомнил, что на захваченной им сабле тоже остался кусок налима и, схватив его прямо обеими руками, так и впился в него зубами.

-Ум-мм! Вкусно! – даже зажмурился он от удовольствия: - Эх, жаль, не донес я его до веси. То-то бы нашим радости было!..

7

Люди хотели броситься в лес. Но было уже поздно…

Долго наслаждаться едой Славке так и не пришлось. Мало того, что кусок налима, каким бы большим и твердым ни был, кончился до обидного быстро, так где-то рядом снова раздался короткий волчий вой.

Что это - новый обоз?

Но нет. Вой прозвучал только лишь раз, и Куман сразу определил, что это кто-то из местных жителей идет по дороге.

Узлюк на этот раз даже не стал спорить с ним.

- Точно! Это русские! – уверенно согласился он. - Думают, что мы ушли, а тут – свои!

- На огонек, как у них говорится, идут? Ну что ж-ж! – усмехнулся хан. – Встретим их на их ж-же земле, как гостей. Пус-сть привыкают!

Он быстро расставил своих воинов в полушаге друг от друга, и те, подняв луки, замерли в ожидании

Славко ничего не мог понять.

Это что же, вОсиновке перестали верить ему и послали мальца, чтобы узнать, что тут и как?

Нет, вскоре понял он, - вдали, на дороге появились не одна, а, по меньшей мере, с десяток фигур. Три взрослых: – старик и две женщины, остальные – дети.

«Неужели сам дед Завид повел сюда наших?..»

Тоже нет - фигура старика была с двумя руками.

Шепча: «Уходите, да уходите же!» - Славко попытался знаками, незаметно для половцев, предупредить их.

Но какое там!

Если половцы не видели его, находясь почти рядом, то как люди могли разглядеть его издалека?

Он уже собрался, рискуя собой, выскочить на дорогу. Но идущие сами остановились и замерли, поняв свою оплошность.

Они хотели броситься в лес. Но было уже поздно.

Хан Белдуз махнул рукой, и половцы одновременно спустили стрелы с тетивы своих луков.

Славко только кулак от отчаяния успел закусить...

Словно рой смертельно жалящих ос со страшным свистом понесся навстречу заметавшимся и начавшим один за другим оседать и падать на землю людям.

Пока остальные половцы перезаряжали свои луки, Узлюк успел выпустить три стрелы и каждый раз точно попадал в цель.

- Эх! – вслух сокрушался он. – Далеко стоят, чтобы я мог на одну стрелу сразу двоих нанизать!..

Через несколько мгновений все было кончено.

Хан сам съездил осмотреть убитых и, вернувшись к костру, довольно сказал:

- Вот теперь всё, как после нас-стоящего набега! Теперь мы с-спокойно можем дожидаться с-самого главного! Ес-сть рыбу и ж-ждать его!

«Значит, никого в живых не осталось!..»

Славко упал лицом на землю и принялся колотить ее своими беспомощными кулаками. Затем, нащупав рукоять сабли, хотел сам, один броситься на хана. Он был уверен, что нет на свете такой силы, будь перед ним хоть сто половцев, которая смогла бы сейчас остановить его, столько в нем было гнева и ярости.

И все же такая сила нашлась.

И этой силой оказался… он сам.

Своим быстрым и тонким чутьем Славко вдруг понял, что сейчас не имеет права так рисковать собой.

Здесь явно происходило нечто такое, что касалось не только его веси и личных обид, но и, кажется, всей Руси.

Но – что?..

«Почему хан сказал, как после набега? Кого они ждут? Зачем? Что для них самое главное? - недоумевал Славко, и все новые вопросы, словно стрелы, сыпались на него… – Осиновку не тронули. Остальные веси – тоже. Обоз проехал, догонять не стали! Даже пленные им не нужны! Ничего не понимаю! Может, в Переяславле или Киеве произошло что? И если произошло – то что же?»

Глава пятая

Странный набег

1

- Красивая легенда… - восхищенно прошептала Лена.

Лена шла со Стасом по Покровке, искоса поглядывая на стоявших у колодца двух женщин.

- Смотри, как на нас смотрят - будто бы мы с тобой парочка! Даже неловко как-то! – опуская глаза, прошептала она.

- Да мне кажется, они вообще никого не видят и тем более не слышат, кроме себя! - не понимая, о чем это она, равнодушно пожал плечами Стас. Его больше интересовало, из-за чего так ругаются, видно, давно позабыв про ведра, соседки. Спор, конечно же, шел о судьбе Покровки, и, судя по всему, одна из женщин была на стороне Григория Ивановича, а другая уже продала или еще собиралась продать свой дом.

Шагов через пятьдесят история повторилась. Только на этот раз громко, не выбирая выражений, выясняли, кто за кого, идущие навстречу мужчины.

- Куда это они с таким воинственным видом? – кивнул, провожая их недовольным взглядом, Стас и услышал в ответ неожиданное:

- В шахматы, конечно, играть?

- В какие еще шахматы?!

- Сам что ли не слышишь, у них: что ни шаг, то - мат! – невесело усмехнулась Лена. – А дорога им теперь одна, после того, как они от Вродебычацкого деньги получили - к автолавке!

Из всех мужчин только один шел в противоположном направлении. Грузный, большой, неторопливый…

- Это дядя Андрей! – сказала Лена. – После удара, который случился с ним, он теперь ходит так, будто у него полный кувшин воды на голове. Ни капли старается не расплескать. Правильно, конечно, с такой болезнью нужно себя беречь, но как-то странно он это делает. Пост не признает, но диету соблюдает. Не ругается, но не из-за того, что это грешно и скверно, а только потому, что плохо действует на нервы... В споры не вмешивается, даже если вокруг все не правы. Он вообще старается ни с кем не общаться, чтобы не было лишних эмоций. И все для того, чтобы только дольше пожить. Видишь, и нас будто бы не заметил…

Еще один мужчина шел прямо поперек села: бывший директор упраздненной покровской школы.

Тот, наоборот, еще издали в знак приветствия приподнял шляпу и, поравнявшись со Стасом и Леной, вежливо поздоровался:

- Здравствуй, Леночка! И вы, молодой человек, если не ошибаюсь, Станислав?..

- Не ошибаетесь, Юрий Цезаревич, добрый день! – помня слова Григория Ивановича, сдержанно ответил Стас, а Лена, вздернув нос, прошла так, словно и не заметила мужчины.

Стас только головой покачал:

- Я уже знаю, что по его вине Покровка осталась без школы. Но может, хотя бы из вежливости, не стоило с ним так строго?

- А он теперь не директор школы! – решительно заявила Лена. - Раньше я только с его должностью здоровалась, а теперь, лично с ним – не хочу! И потом, зачем говорить «здравствуйте» человеку, которому можно желать только болезней и скорбей, чтобы он хотя бы в них вспомнил о Боге?

За этими разговорами они вошли в поросший высокими липами сквер и встали перед скромным обелиском. Здесь были не только выцветшие, лежащие, наверное, еще с девятого мая венки, но и букет свежих цветов.

- Не забывают… - кивнул на них Стас, и как-то разом посерьезневшая Лена подтвердила:

- Почти каждый день кто-то да носит. А что удивляться? Полсела на войне, считай, полегло. Да и тут такие бои шли…

- Знали бы они тогда, за что жизнь свою отдавали! – с горечью усмехнулся Стас, читая длинный список погибших сельчан. – За счастье вон тех жирующих, - кивнул он в сторону коттеджей-дворцов, - и за нищету тех, кто, не дождавшись родных с фронта, потом на своем горбу поднимал страну? За доллары, которые теперь у многих вместо очков? За то, что в стране сейчас из-за сплошного насаждаемого безвкусия теряется все, что копилось народом веками?

Стас, помолчав, посмотрел на обелиск, на венки и продолжил:

- Сейчас любители экстремальных увлечений ради удовольствия и адреналина лазают по неприступным горам, спускаются на катамаранах по смертельно опасным речкам, но это какие-то пять-семь дней, после которых они чувствуют себя настоящими героями. А тут месяцами в окопах – в дождь, в снег, в июльское пекло и февральский мороз. Да не просто лежать, а вставать и идти на летящий прямо в тебя свинец. В глаза… в лоб… в живот… в грудь… Я вон только немного порезал сегодня палец, и то до сих пор болит. А их всех перепахивало осколками, величиной с кулак! Прошивало насквозь свинцом, и хорошо еще, если насквозь, а то ведь потом его еще и вынимали в госпиталях. И – опять они шли! За что - за все это?! – обвел он рукой вокруг.

- Нет, Стасик! – отрицательно покачала головой Лена.

- А за что же тогда?

Лена подумала и сказала:

- Может, это не современно и как-то уж громко. Но тебе скажу. Потому что ты еще можешь понять. За Родину, Стасик. За нас вот с тобой… Ведь Родина – это мама. А иногда и мама болеет. Ничего, выздоровеет и на этот раз!

Стас невольно покосился на Лену: надо ж как незаметно и главное правильно успела вырасти эта покровская березка… Да и не только эмоции, но и историческая правда была в ее словах.

- Да, - согласился он, - на Руси частенько и не такое случалось. Владимир Всеволодович вообще считает, что сейчас самые счастливые и сытые времена, какие только бывали в нашей истории! Он называет это эпохой духовного возрождения и даже вторым крещением Руси!

- Вот видишь! – обрадовалась Лена и ухватила его за руку, но, тут же устыдившись такого порыва, смущенно предложила: - Значит, идем к храму?

По пути к храму они неожиданно встретили… Нину. Увидев свою первую любовь, Стас засмущался, руки сразу стали мешать ему. А Нина, наоборот, спокойно, как ни в чем не бывало, приветливо кивнула и погрозила пальцем Лене:

- Какая же ты красивая стала, Ленка! Смотри Стасик, не упусти свою судьбу!

- Да ведь она же совсем еще девочка! – засмеялся тот, но Нина вполне серьезно сказала:

- Она уже взрослая девочка, причем такая, какой ты ни в одной Москве не найдешь! А ты, Ленка, - обратилась она к не знавшей, куда девать себя, Лене. – Что на все это скажешь? Ты-то согласна?

- Я?.. да… - зардевшись, призналась Лена, - если только… Стасик меня подождет!

- Ну как, обещаешь ее подождать, Стас?

- Разумеется! - обращая все в шутку, пообещал тот. - Только, конечно, если она постарается подрасти!

- Хорошо… Я… постараюсь! - чуть слышно прошептала Лена, и только тут Стас понял, что ей сейчас столько же лет, сколько было ему тогда здесь, в Покровке, когда его посетило первое чувство к Нине, и что это было ее своеобразным признанием в любви, причем, не к кому-нибудь, а к нему…

Нина покатила свою коляску дальше. Они, стараясь говорить о чем угодно, только не о только что сказанном, прошли еще несколько домов и остановились у пруда, который местные жители называли озером. По его поверхности, отражаясь от  неба, плыли ослепительно белые облака.

- Смотри, как похоже на Китеж-град! – воскликнул, показывая на них, Стас.

- На что? – не поняла Лена.

- Да есть такая красивая легенда о древнем городе Китеж, - Стас сам взял Лену за руку и с жаром стал говорить: - Чтобы не достаться татаро-монголам, его жители умолили Бога спрятать их в озере. Вместе со всеми своими домами, церквями и колокольнями. Говорят, до сих пор там иногда можно услышать звон колоколов…

- Красивая легенда… - восхищенно прошептала Лена и, вдруг высвободив руку, неожиданно стала совсем чужой: - Только в жизни все почему-то наоборот!

- О чем это ты? – обеспокоился такой переменой в ней Стас.

- Да так… Просто нашу Покровку тоже хотят превратить в Китеж-град, только уже против нашей воли…

Только теперь до Стаса дошло, какой бестактной была его легенда в тот самом месте, которому действительно угрожает такая беда. Он попытался перевести разговор в другое русло, как-то развеселить Лену, но та больше не отзывалась, и они молча дошли до храма, вокруг которого была высокая кирпичная ограда, а перед входом высились красивые бронзовые ворота. Они были широко раскрыты.

Войдя во двор, Стас сразу же понял, почему. Там находилась милицейская машина, около которой стояли отец Михаил и муж Нины – «сражант». Чуть поодаль сидел на скамейке, обстругивая длинную палку, бородатый мужчина в черной вязаной, несмотря на жару, шапочке и тонком ватнике.

- Это наш сторож Виктор! – шепнула Стасу Лена и обратилась к проходившей мимо женщине в длинной юбке и темном платочке:

- Матушка Ксения, что случилось?

- Да вот, - гневно отозвалась та. - Ироды! Супостаты! Креста на них нет! Среди бела дня нападение на храм совершили. Воспользовались временем трапезы и попытались в окно влезть! Хорошо, Виктор мимо проходил, шуганул их, как следует! Видишь, новую палку для метлы делает? Старую-то он об их спины обломал!

- Жаль, лома в руках не оказалось на этих клюквенников… - не поднимая головы, с явной досадой проворчал сторож.

- Каких еще клюквенников? – не понял Стас, и женщина принялась охотно объяснять вместо, как он понял, не очень словоохотливого сторожа:

- Обокрасть Божий храм - очень тяжкий грех! Воры потом так страшно расплачиваются за него, что, подметив это, еще наши предки поняли, что гуманнее убивать их прямо на месте. Ну, не в храме самом, конечно, а скажем, на паперти. И забивали. Камнями, лопатами – что под руку попадалось… А кровь-то на клюквенный сок похожа, вот и прозвали их – клюквенниками.

- Правда-правда! - подтвердила Лена. – У нас в райцентре воры церковь год назад обокрали, а потом один за другим в течение месяца погибли так, что и говорить страшно: один заживо в доме сгорел, второй в бетономешалку попал, третьего свои же так изрезали, что места живого не осталось!

- Главное, не только сами, но и дети, отцы-матери их тоже пострадали! – вздохнула женщина.

- Да… - зябко передернула плечами Лена. - А, может, просто мальчишки озорничали?

- Если бы! Виктор говорит, взрослые люди, с мешком!

- Иконы, наверное, хотели украсть! – предположил Стас.

Женщина с сомнением покачала головой:

- В том-то и дело, что мешок-то у них был – тяжелый! Но ничего, старшина у нас свой, верующий, быстро со всем разберется!

Старшина, и правда, видно, уже поговорил со сторожем, с отцом Михаилом и, возвращаясь к своей машине, заметил Стаса.

- Приехал? – устремил он на него быстрый, уверенный взгляд.

- Да! – стараясь держаться как можно независимей с мужем Нины, кивнул Стас и похлопал себя по карманам: - Паспорт, прописка, виза – все в порядке!

- Не сомневаюсь! Отдыхай на здоровье! – с улыбкой кивнул ему старшина, и лицо его сделалось строгим: - Ну, а если кто вдруг угрожать или обижать станет, сразу же обращайся. Вот моя визитка!

Старшина протянул Стасу визитку и уехал.

У отца Михаила тоже не нашлось времени для долгого разговора со Стасом, который по давней привычке назвал его отцом Максимом, но тут же извинившись, поправился. Батюшка и бровью не повел – судя по всему, он давно успел привыкнуть к своему новому имени и только благословил его, сказав, что ждет на ближайшей же службе.

Стас с Леной немного походили по церковному двору, вышли в калитку – ворота были уже закрыты - и, не сговариваясь, направились по дороге, ведущей к кладбищу…

Стрекотали кузнечики, пели птицы, никто не мешал разговорам ни о чем и обо всем… И только визитка так и колола пальцы. Стас тайком от Лены взглянул на нее и прочитал фамилию: старшина милиции Михаил Зацепин. Все ясно – значит, и Нинка теперь Зацепина… И хоть со времени их последней встречи он всего лишь раз-другой вспомнил о ней, и то, когда встречал чем-то похожую на нее девушку, ему почему-то вдруг стало больно. Он даже сам не понял, почему. Ведь у него не было с ней ничего. Нина любила тогда совсем не его, а Ника, причем так, что едва руки на себя не наложила, точнее, наложила, но отец Тихон ее отмолил. Это он точно, со слов отца, знает. В последнее время он и вовсе о ней не вспоминал. А тут сразу: коляска, старшина и эта визитка… Нет, надо было раз и навсегда заканчивать с этим! И тогда Стас смял в кулаке визитку и незаметно бросил в кусты… Боль сразу прошла. Будто ее и не было.

«Вот и все… - усмехнулся он про себя, вдруг отчетливо понимая, что целых четыре года тлевшее в нем чувство первой любви окончательно покинуло его только сейчас. – Вот и все!»

По главной улице Покровки промчалась темная машина Молчацкого. За ней осторожно - другая. Тоже красивая иномарка синего цвета. Она явно преследовала ее, стараясь остаться незамеченной.

- Странно! – кивнула на нее Лена. – У нас такой никогда не было.

- А мне другое показалось странным, – задумчиво проговорил Стас. - Вроде как Ник за рулем был…

- Никита? В Покровке?! Не может быть! – убежденно ответила Лена и пояснила: - Его отец, Игорь Игоревич, говорят, вел какое-то очень денежное дело с хозяином здешних коттеджей, Соколовым. Сначала все шло как нельзя хорошо. Но потом они так разругались, что чуть было не перестреляли друг друга, и теперь Игорь Игоревич скрывается от него.

- Ну, значит, мне показалось… - легко согласился Стас, и они продолжили путь, почему-то впервые слегка стесняясь друг друга…

2

- И зачем он сюда поехал? – с болью в голосе произнесла женщина.

На кладбище стояла, как это всегда бывает в таких местах, торжественная, задумчивая тишина, лишь изредка нарушаемая вскриками ворон, перелетавших с ветки на ветку больших раскидистых вязов.

Лена со Стасом шли по аллеям, которые вплотную соприкасались с могилками. Одни из них были ухоженными и с оградками, другие уже провалились от старости и забвения, зияя темными мрачными дырами. Кресты сменяли пятиконечные звезды на пирамидках, и снова – кресты, кресты, кресты…

Было как-то неловко ступать ногами по земле, под которой покоились останки тех, что когда-то жили, дышали, болели, мокли под дождем, радовались солнцу и… тоже ходили по этому кладбищу…

- Здесь похоронен бывший директор совхоза. Там моя первая учительница, - перечисляла Лена. – А тут наши бабушка с дедушкой! – Она низко поклонилась двум белым крестам за ажурной оградкой, и не без гордости сказала: - Они святые – потому что до самой смерти за наш храм пострадали. Им и икона есть. Собор исповедников и новомучеников Российских называется. Только там ликов их не разглядеть… Вот тут, - показала она на высокий узкий крест – дед Капитон – это он красивый иконостас для храма вырезал. Сделал, принес и в тот же день умер. Отец Михаил так и сказал: к Богу пошел…

Стас слушал Лену, сопровождая каждое ее слово внимательным, запоминающим взглядом. Страх смерти, панически мучивший его почти с первых сознательных лет жизни, благодаря отцу Тихону исчез раз и навсегда. На смену ему пришел другой страх, вернее, не страх, а ответственность перед Вечностью, какой для него будет она. Ничего нового он не придумывал. Просто старался хоть изредка ходить в храм и жить - по принципу, что ученый должен быть сам первый верен своей науке - так, как издревле жили предки: по закону и совести. А жили они, как объяснил однажды Владимир Всеволодович, после крещения Руси по закону Божьему и совести, которая, как известно, является в человеке Божьим гласом…

- Ну вот, наконец, моя баба Поля… здравствуй, бабушка! – подвела Стаса к темному кресту Лена и кивнула: - А рядом с ней и наш батюшка Тихон. Узнаешь? – спросила она, но Стас и сам уже видел его могилу.

Около нее находилось несколько человек.

Некоторых из них Стас узнал сразу. Это были те самые люди, которые спрашивали на станции, как им сюда добраться.

Старушка сидела на скамейке и молилась по книжечке, то и дело прикладывая к глазам край носового платка. Больной мужчина беззвучно шевелил губами и, кажется, просил о чем-то своими словами. Две-три женщины негромко пели акафист. А невысокий, с рыжеватой бородкой парень, по виду художник, просто блаженно глядел на бездонное, все в белых облаках небо.

Особое внимание Стаса привлекла красивая женщина, в дорогой темной одежде. Она стояла в углу, прислонившись к оградке, и неотрывно смотрела на овальную керамическую фотокарточку отца Тихона в центре креста. Стас наклонился к уху Лены, чтобы что-то сказать, но та, словно не замечая его, подошла к могиле отца Тихона и встала на колени.

- Здравствуй, батюшка! – просто, как только что со своей покойной бабушкой, поздоровалась она и, словно живому, повинилась: - Прости, что так долго не приходила к тебе. Но ты же ведь знаешь, что творится сейчас в нашей Покровке…

Стас поколебался - неудобно как-то было при людях опускаться на колени. Но он пересилил себя и, присоединившись к Лене, тоже прошептал: «Здравствуйте, отец Тихон!», припал с закрытыми глазами к земле лбом, и вдруг… Воображение ли было тому причиной или свершилось настоящее чудо… но он явственно, во всех красках и звуках неожиданно увидел прекрасный – ни один даже самый большой московский собор не в силах сравниться был с ним – храм… священников в ярких праздничных одеяниях и целое море света… услышал дивное - если бы не человеческая речь, то он сказал бы – ангельское пение...

Все это было так неожиданно и прекрасно, что Стас невольно оторвал лицо от земли и в благоговейном ужасе покосился на Лену:

- Ты тоже все это… видишь и… слышишь?..

- Нет! – сразу обо всем догадавшись, с завистью ответила та и вздохнула: - Такое у меня всего лишь один раз было, на Пасху. Только тогда мерзлая земля еще казалась не ледяной, а совсем теплой…

Стас снова прижал лоб к земле, но видение уже не повторялось. Они с Леной поднялись с колен.

- Простите, ребята, - подошел к ним больной мужчина. – Вы, судя по всему, здешние и были лично знакомы с отцом Тихоном. Не могли бы вы нам хоть немного рассказать о нем?

- А вы разве сами его не знали? – удивился Стас.

- Увы! – с огорчением развел руками больной.

- Ну, тогда вам, наверное, кто-нибудь рассказал о нем?

- Да нет же! Я вообще ничего не знаю о нем, кроме того, что вижу сейчас перед собой!

Стас с недоумением взглянул на мужчину:

- А каким же образом вы тогда оказались здесь?

- О-о, это целая история! – махнул совсем слабой рукой мужчина. - Но времени у нас хоть отбавляй, - он указал на остальных паломников, - вас, надеюсь, тоже сильно не утомит мой рассказ…

Он присел на скамейку и, отдышавшись, заговорил:

- Началось все с того, что я уже выписывался из больницы. Хоть и чувствовал что-то не то, врачи так и не сумели найти причину болезни. И только в последний день вдруг на всякий случай отправили проверять желудок. Проверили. Вернулся в палату. Уже собираю вещи, как вдруг входит медсестра и говорит, что моя выписка откладывается на несколько дней. Как? Почему? Отвечает: все вопросы к лечащему врачу. А тот говорит, у вас язва и теперь нужно посмотреть, что покажут анализы. А те показали рак. Причем в той стадии, когда нужна немедленная операция. Сделали мне ее. Выписали. Как-то нехорошо выписали, в глаза не смотрели, когда провожали. Я так и понял: отправили умирать. Вернулся я, значит, домой. Уже никого и не хочу видеть. Одно утешение – ночи, когда во сне забываешь про самое страшное. И вот, сплю однажды и вдруг явственно слышу мужской голос: «Приезжай ко мне в Покровку. Спросишь отца Тихона, там меня все знают, и я тебе, с Божьей помощью, помогу!»

Мужчина оглядел подавшихся к нему в полном внимании слушателей – только красивая женщина по-прежнему стояла в самом углу – и продолжил:

- Проснулся я, ничего не понимаю. Какая Покровка? Какой Тихон? А на следующую ночь опять тот же голос, те же слова, только уже с добавлением, на какой поезд брать билет и куда ехать. И на третью ночь почти то же самое, только уже со строгим предупреждением дольше не медлить…

- А на четвертую? – не выдержал Стас.

- А на четвертую… я уже ехал в поезде, и вот, как видите, здесь! - улыбнулся мужчина и с последней надеждой спросил: - Как вы думаете, он мне поможет?

- Еще бы! Тем более, если сам позвал! – раздался уверенный женский голос.

Все оглянулись. Это была одна из женщин, которая пела акафист.

- Я всего лишь по совету своей знакомой сюда год назад приехала, и то помогло! – объяснила она. - А уж ей самой – и говорить нечего. Перед ее болезнью, которая даже в начальной стадии ничем и никем не лечится, даже ваша болячка, простите, просто тьфу! А теперь ничего – живет! Замуж недавно вышла, повенчалась и помирать, как говорится, не собирается!

- А моего сына из тюрьмы освободил! – подала голос другая певшая женщина. – Когда его несправедливо в нее посадили, добрые люди посоветовали мне обратиться за помощью к батюшке Тихону. И что бы вы думали?..

- Освободили! - обрадованно выкрикнул Стас.

- Да, - улыбнувшись, подтвердила женщина. - Теперь вот приехала, чтобы поблагодарить его…

Мужчина как-то сразу просветлел лицом и, благоговейно кивнув на фотографию отца Тихона, напомнил Стасу и Лене о своей просьбе:

- Вы его видели, вместе тут жили, одним воздухом, можно сказать, дышали… Может, все-таки расскажете нам о нем?

Стас переглянулся с Леной и недоуменно пожал плечами:

- Вообще-то он сам из этих краев. Друзья детства у него до сих пор тут живут: Григорий Иванович, Юрий Цезаревич, дядя Андрей… Потом тяжело заболел, после ангины сердце у него отказывать стало, это я вам как сын академика-кардиолога могу подтвердить. И он уехал лечиться в Москву. Там окончил университет, стал кандидатом наук, учителем истории, женился…

Красивая женщина неожиданно вздрогнула и стала слушать Стаса, стараясь не пропустить ни единого слова.

- Потом он пришел к вере, и за то, что стал говорить на уроках о Боге, как водилось тогда, выгнали с работы. К тому же еще и жена от него ушла… Хорошо, в Москве у него был большой друг, теперь известный академик, а тогда еще просто историк, Владимир Всеволодович. Он пристроил отца Тихона в археологическую партию. Но и тут произошла неприятность. Отец Тихон нашел очень ценный, золотой, с рубинами крест, который носил сам византийский император или патриарх. Начальник экспедиции, который любил такие вещи, захотел присвоить его себе. Но отец Тихон не дал. Тогда начальник выгнал его с работы и, чтобы отомстить, подбросил ему в рюкзак этот крест, а сам сообщил в милицию о пропаже. Подозрение пало, конечно, на отца Тихона. И только вмешательство Владимира Всеволодовича, который сам рисковал карьерой, спасло отца Тихона от суда. Он знал, что за начальником водилось множество грешков, связанных с воровством старинных предметов, и пригрозил, что выведет его на чистую воду, если тот не оставит отца Тихона в покое. Словом, начальник объявил все недоразумением, убедил в этом милицию, а крест передали в музей, и там, узнав обо всем, в знак благодарности изготовили отцу Тихону точную копию этого креста. Того самого, который мы и увидели на нем, когда еще даже не знали, что это отец Тихон!..

- А увидели мы его тут рядом, недалеко от карьера! - подхватила Лена. – Почти четыре года назад. Он лежал совсем-совсем белый, почти неживой. И только все время шептал: «Господи, прости меня, грешного!» Мы со Стасиком сделали ему изуственное - то есть из уст в уста – дыхание. А там и его папа с моей мамой – она у меня медицинская сестра, подоспели.

- Дело в том, - снова взял нить разговора в свои руки Стас, - что отец Тихон почти пятнадцать лет провел в монастыре, где стал почитаемым старцем. И за это время у него не было ни одного сердечного приступа. А как только он увидел в Москве, чем живут люди, все эти казино, рестораны, рекламы, это так страшно подействовало на него, что по дороге в родную Покровку с ним случился сердечный приступ.

- И зачем он только поехал сюда? – с болью в голосе произнесла женщина, сына которой отец Тихон вымолил из тюрьмы. - Ну и жил бы себе в монастыре, молился бы там за нас, грешных, за всю Россию!

Стас подумал-подумал, стоит ли рассказывать, но все же сказал:

- Да нет, была у отца Тихона одна очень важная причина для того, чтобы вернуться… Болезнь-то его была далеко не случайной! В детстве он, по тогдашнему общему незнанию, помог пытавшимся разрушить покровский храм взрослым стащить с него крест. Залез наверх, обвязал этот крест тросом, ну а они его уже дальше вниз, трактором…

- О, Господи! – испуганно прижала край носового платка к губам старушка.

- Те взрослые вскоре умерли, причем все нехорошей смертью, - обменявшись с Леной понимающим взглядом, продолжал Стас. – А отец Тихон, тогда еще Вася Голубев, тяжело заболел ангиной.

- Ну, что было дальше, мы уже слышали! – подтвердил больной мужчина и с интересом взглянул на Стаса: - А здесь, после того, как вы, говорите, нашли его, что было?

- Ой! Долго рассказывать! – махнула рукой Лена и принялась загибать пальцы: - Храм с его помощью восстановили. Крест новый поставили. Вон, видите, как сияет? Ника от наркомании спас! Гроза всей округи Макс, ой, теперь уже отец Михаил, при нем так изменился, что стал иеромонахом-священником! Нинку, когда та уже с собою покончила, воскресил! Нам все про Бога рассказал! Да еще он папку моего тоже из тюрьмы возвратил!

- А меня вообще крестил, и можно сказать, я его духовное чадо, то есть сын! – с трудом дождавшись своей очереди, с гордостью заявил Стас.

- И я, хоть и раньше крестилась, все равно тоже его духовная дочка! – не осталась в долгу Лена. - Я его всегда папой Тихоном звала, а он меня каждый раз целовал в головку!

- А последние слова его, знаете, какие были? – не унимался Стас. - Святая – святым!

В этот самый момент солнце вышло из-за белого облака, и его луч лег прямо на фотографию отца Тихона.

- Смотрите, смотрите, он же ведь улыбается нам! – ахнул больной мужчина, показывая пальцем на фото.

- Где? Где? – заволновались люди.

- И правда, улыбается! – раздались их восторженные голоса.

- Честное слово!!!

Все, как один, паломники бросились к кресту…

Воспользовавшись этим, женщина вышла из угла, подошла к Лене и, крепко притянув к себе, поцеловала голову. Затем – в щеку Стаса и быстрыми шагами пошла по аллее. Вдали послышались ее громкие рыдания.

- Что это с ней? – встревожились люди.

- Тоже чем-то неизлечимо больна?

- Да мало ли что у кого… Тут все со своей болью! Расскажите нам лучше что-нибудь еще об отце Тихоне!

Стас переглянулся с Леной и, не сговариваясь, они в один голос сказали:

- Да некогда нам – дела…

- Ну, тогда ступайте с Богом домой! – послышались благодарные, приветливые голоса.

- А вы как же? – выйдя из ограды, спохватилась Лена. – Поезда ведь сегодня больше не будет…

- А мы, как и все, кто приезжает сюда! – ответила за всех старушка. – Побудем еще немного здесь, а потом на вокзал. Там переночуем и назавтра обратно домой.

- А знаете что? – неожиданно для самого себя вдруг предложил Стас. – Пойдемте-ка все лучше ко мне! У меня свой дом. Отдохнете с дороги... Как следует выспитесь!

- Удобно ли? Нас ведь вон сколько… - засомневался мужчина.

Но Стас был непреклонен:

- Места всем хватит! – решительно заявил он. – И еда есть. Ленка мне сегодня столько принесла, что еще и останется!

Лена посмотрела на Стаса восторженным взглядом, пообещала наутро принести завтрак, и все вместе, провожаемые удивленными жителями Покровки, они прошли по селу. На последнем повороте Лене было в другую сторону.

- Правда, здорово было сегодня, Стасик? – почему-то немного смущаясь, спросила она.

- Здорово, Ленка!

- Значит, тогда до завтра? – протянула ладошку Лена.

- До завтра! - бережно пожимая ее, весело отозвался Стас.

3

- А в чем дело? – послышались встревоженные голоса.

Но встретились они еще сегодня.

Произошло это так…

Медленно остывая, сначала потерял яркие краски, а затем и погас летний день. Наступил синий, настоянный на вечерней прохладе вечер. В окнах дома напротив зажегся свет. Увидев его, Стас сразу вспомнил о просьбе Григория Ивановича зайти сегодня и сообщить о своем решении. Но, так как решения он еще не принял, и разговоры с гостями постоянно отвлекали его, он прибежал к соседу, когда все сторонники спасения Покровки были уже в сборе.

Они расположились за большим столом и вдоль стен большой комнаты. Большинство из них были местные жители, хотя виднелись лица и из соседних деревень. В самом дальнем углу сидел сторож Виктор. На этот раз он мастерил четки.

В центре стола стояла ваза с георгинами. Свободное место было только рядом с Леной, на роскошном кожаном диване, которая словно для него сберегла его и теперь призывно махала рукой: сюда, Стасик, скорее сюда!

Сам Григорий Иванович уже поднялся с похожего на председательское кресла, и стоял, начальственно опираясь о стол пальцами.

- Значит, так, уважаемые това… - привычно начал он, но осекся, потом чуть было не сказал «господа», но снова вовремя оборвал себя на полуслове и сказал: - Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Добрый вечер не говорю, потому что сегодня у меня нет ничего доброго.

- Привет, сестричка! – шепнул Стас, садясь рядом с Леной.

- Виделись! – с видимой неохотой ответила та, взглядом и тоном не соглашаясь на обращение к ней, как к сестре. Пусть даже духовной...

- Что Ванька?

- Ищет! Весь сарай уже кверху дном перевернул!

- Жаль, если так и не найдет…

Стас уселся удобнее на приятно поскрипывающем дорогой кожей диване и огляделся.

Первым его ощущением было, что он попал в древний рыцарский замок. И виной тому была мебель. Вся она была массивная, темно-бордового цвета, из настоящего дорогого дерева. На каждом стуле с высокой спинкой – красовался герб в виде льва, выходящего из крепостных ворот. На буфете – резные изображения рыцарей и прекрасных дам. Около отделанного зеленым мрамором камина стояла фигура в железных доспехах. Пол был из до блеска отполированного паркета.

- А говоришь, монахом живет! – с упреком заметил он Лене. - Самая что ни на есть антикварная мебель! Знаешь, сколько все это стоит?

- Ты еще его кельи не видел, где он, считай, все время проводит! И спит только на голом полу! – остановила его та. - И вообще он все, что всю жизнь собирал и копил, для нужд храма продал! Стенки, хрусталь, ковры… Только это и осталось. И то только для важных и нужных гостей! Чтоб уговорить их спасти Покровку!

Тем временем Григорий Иванович, кивком поздоровавшись с каждым из гостей, опустился в свое кресло и жестом призвал всех к тишине.

- Начну с совета: покупайте электроплитки! – первым же делом заявил он.

- А в чем дело? – послышались встревоженные голоса.

- Что произошло?

- Поясняю, - спокойно ответил Григорий Иванович. - Оказывается, часть связывающего нас с районом  газопровода проложена по частной земле. Хозяин планирует построить там дом, ферму и еще что-то, без чего он не может жить, и требует немедленно очистить его участок.

- А вы в районной администрации были? Пытались им что-нибудь объяснить?

- Не только в районе, но и в области успел побывать.

- И что же?

- То же, что и всегда: пришел, увидел и ушел. Кстати, о Юрие Цезаревиче. Школу нашу тоже не удалось отстоять. Теперь будем отправлять наших ребят в Починки.

На этот раз раздалось уже возмущенное:

- Да что же это за беспредел такой? Возить детей за тридевять земель, когда есть своя школа!

- Уже и газа лишают!

- Там, глядишь, и правда,на примусы перейдем!

- Ничего, нас этим не запугать!

- Нас – да, - согласился Григорий Иванович. – Но благодаря этому противная нам сторона приобретет немало новых сторонников. Одно дело оставлять газифицированные, то есть, можно сказать, со всеми удобствами дома, и совсем другое – без них!

Собравшиеся промолчали. Трудно было что-нибудь возразить на это.

- Ну, а теперь послушаем сообщения с мест, – продолжил совещание Григорий Иванович. - Наталья Васильевна! Как там у нас твоя соседка Мироновна?

- А никак! - поднялась женщина, которая утром спорила у колодца с соседкой. – Буду, говорит, ждать, пока цены еще вырастут. А мне кажется, нам давно уже пора поставить напротив ее дома минус!

- А почему не крестик? Ведь всегда говорят: поставить на чем-то потерянном крест и дело с концом! – шепнул Лене Стас.

- Мы тоже сначала хотели отмечать крестиками тех, кто уступил Будтобычацкому свои дома, – кивнула в ответ та. - Но Григорий Иванович сказал: крест – дело святое! Не стоит его о всякое грязное дело марать!

Стас, соглашаясь, кивнул и принялся слушать вторую женщину, поднявшуюся из-за стола:

- Я обошла пять домов, - доложила она. – И везде до меня уже побывал этот Молчацкий. Четверых уговорил. Один Андрей Семенович несгибаемым оказался. И то потому, что ни его, ни меня не стал слушать!

- Хоть за это дяде Андрею спасибо! – с усмешкой заметила Лена.

- Сергеевы тоже предупредили Молчацкого, что спустят на него собак, если он хоть раз еще к ним сунется! – сказал сидевший у стены пожилой мужчина.

- Ну хоть одна хорошая весть! – с одобрением заметил Григорий Иванович.

- Почему одна? - подала голос седая женщина в зеленых очках. - Мишины ко мне подходили. Говорят, тоже не будут до последнего дом продавать. А вообще Григорий Иванович, я хоть и слепая почти, а вижу, что не только сама Покровка, но и люди уже в домах разделяться стали. Совсем, как в Евангелии… Два против трех и три против двух. Ладно, когда еще большинство. А если равенство, то тут все в ход идет: и лесть, и уговоры, и даже насилие!

- Какое насилие? – тут же послышался голос старшины Зацепина, и только сейчас Стас заметил, что и он присутствует на совещании, превращая его видом своей формы в подобие штаба.

- Да это я так… Для примера! - махнула рукой женщина. – У Стороженко жена вон уже три дня своего мужика не кормит! Да все равно без толку! Деньги ведь от Молчацкого он уже получил и теперь усмехается только. Водка-то – калорийная! И на закуску еще хватает…

Григорий Иванович выждал, когда стихнет недружный смех, и без тени улыбки спросил:

- Какие еще новости?

- Кто-то скупил Поцелуево! Все пять домов одним разом! – сказала сидевшая рядом со Стасом и Леной на диване женщина.

- Ах, какой недочет в нашей работе! – с огорчением покачал головой Григорий Иванович. – Так проморгать близлежащие деревеньки… Как же мы сами до этого не догадались? Кто скупил, неизвестно?

- Почему неизвестно? В селе ведь живем! – отозвалась Наталья Васильевна и кивнула на большое окно, за которым виднелись далекие огоньки коттеджей. - Жена Градова!

- Вот… Гадова!.. - процедила сквозь зубы Лена.

- Еще что? – продолжал Григорий Иванович.

- Цаплино тоже скупили на корню.

- Молодцы! И его проморгали… А ведь оно тоже попадает в предполагаемую зону затопления. И хоть все эти деревеньки давно считаются вымершими, и их даже на карте нет, но все же нашла как-то эта Градова бывших хозяев или наследников! Надо срочно заняться всем тем, что еще осталось.

- Поздно, Григорий Иванович, их тоже уже скупили…

- Молчацкий?

- Нет, тоже она…

Григорий Иванович недовольно покачал головой и заметил:

- Хоть голоса деревень можно оспорить и не включить в окончательный документ схода, но все равно это портит и без того грустную нашу статистику. Так что у нас не 50 на 50 теперь, дорогие братья и сестры… - он вопросительно посмотрел на Стаса, но тот отвел взгляд и продолжил: - А как минимум 44 на 56. Не в нашу пользу. Есть еще какие-нибудь новости?

- Вроде бы нет… - раздались неуверенные голоса.

- Тогда, так… - Григорий Иванович снова поднялся с кресла и уперся пальцами в свой массивный стол. - Одного не могу понять: что движет этими, с позволения сказать, людьми? Прямо какой-то бандитский набег на нашу Покровку. И до чего странный… Ни на какие переговоры и тем более уговоры, ни на какие объяснения не идут. Один у них разговор: получайте деньги и выметайтесь!

Григорий Иванович оглядел ждущих от него хотя бы одного слова надежды, шедших до последнего с ним людей - суровые рыцари со щитами и копьями также молча взирали на него, словно говоря, что они тоже, в случае чего, готовы прийти на помощь – и сказал:

- Ну и самое последнее. Так сказать, главная новость. Общий сход, когда будет решаться судьба Покровки, назначен на двадцать восьмое августа. Молчацкий сам на этой дате настоял. Знает, видать, какой в этот день праздник. Говорит, сам Градов лично прибудет.

Григорий Иванович обвел глазами притихших людей и усмехнулся:

- Они думают, Успение Пресвятой Богородицы будет символизировать смерть Покровки. Но мы-то православные, знаем, что Ее успение это не смерть, а только начало жизни! На этой оптимистической ноте давайте и закончим сегодняшнее совещание!..

4

Стас с подозрением покосился на парня…

Домой Стас вернулся, когда уже наступила ночь.

Комнату родителей слегка освещала затепленная на столе лампадка, и сразу стало видно, что вся она заполнена лежащими людьми. Все уже спали. Только с родительской кровати, где Стас разместил старушку с пожилой женщиной, слышался шепот:

- Я говорю ей, ну что тебе стоит хоть раз вместо того, чтобы все утро валяться в постели, в церковь сходить!

- А она?

- Только на другой бок повернется и дальше спит. Я и так, говорит, всю неделю, как проклятая, вкалываю на работе, дай хоть в воскресенье как следует выспаться! Говорю ей: Надя, родная, ну крестик хотя бы надень!..

- А она?

- Что она… Вот, говорит, что я ношу вместо крестика! И амулет со страшным таким скорпионом показывает.

- Да… есть такой знак зодиака. Прости меня, Господи, в астрологии…

- А ее дочка, моя внучка, знаешь, что на это сказала? Кто носит крест, с тем Бог, а кто амулет – с тем дьявол…

- Поистине говорится, устами младенца глаголет истина!

Старательно обходя лежавших на полу, застеленным матрасами и старой одеждой, людей, Стас поравнялся с папиным диваном. На нем спал мужчина, которому во сне велел к нему ехать отец Тихон, и невольно улыбнулся.

Звуки, который издавал тот, уже больше походили на здоровый мужской храп, чем на хрип безнадежно больного человека.

«Слава Богу!» - радуясь за него, подумал Стас.

Стараясь ступать как можно тише, он дошел до своей комнаты. Здесь, как это бывает ночью в деревне, было совсем темно. Зажигать общий свет, чтобы не разбудить спавших в родительской комнате, не хотелось. Хорошо, перед уходом он забыл выключить портативный компьютер, и теперь в углу были видны две колючие синие точки. Ориентируясь по ним, он прошел к столу, включил настольную лампу и увидел сидящего на стуле, похожего на художника, парня.

- А ты что не спишь? – шепотом удивился Стас. - Я же тебе сказал, чтобы ты на мою кровать лег!

- А ты тогда где будешь спать? – вопросом на вопрос ответил тот и вздохнул: - Да и не спится что-то. Хорошо тут у вас. Красиво… Вот думаю, а не купить ли у вас дом, чтобы остаться в нем навсегда? Может, присоветуешь мне какой? Только чтоб подешевле!

Стас с подозрением покосился на парня: а не подсыл ли он, как говорили в Древней Руси, от Молчацкого? Или тоже, как Ваня, решил заработать? Но нет, говорит так, что нельзя не поверить. И он, подумав, честно сказал:

- Вряд ли я чем могу тебе здесь помочь. Цены у нас – непомерные!

- Жаль! – с видимым сожалением вздохнул парень. - Все деньги, что я нажил праведно и неправедно – разве теперь отделишь пшеницу от плевел – я отдал своему храму и направил свои стопы в монастырь. Значит, не судьба мне у вас навсегда оставаться. Но хотя бы еще завтра хотелось здесь побыть. Не возражаешь, если я у тебя завтра еще поживу?

- Нет, конечно! – пожал плечами Стас. – Живи, сколько хочешь! И вообще, можешь привести с собой еще тех, кого увидишь завтра на могилке отца Тихона…

- Вот спасибо! – обрадовался парень. - Места у вас тут особенные… Гармония чувствуется. Во всем. Не считая, конечно, этих коттеджей, дамбы, водохранилища… А гармония - штука редкая: она ведь – веками, тысячелетиями складывается. И ее сразу же можно увидеть. И любоваться, не уставая… Это я тебе, как художник, скажу!

- А ты что, и правда, художник?

- Как бы тебе сказать… - почему-то сразу замялся парень. - По профессии – да… Суриковское окончил. Но, что касается рода деятельности… - он замолчал и после долгой паузы признался: - Если бы ты знал, чем я совсем недавно на жизнь зарабатывал, ты не только бы меня одного в своей комнате не оставил, но и вообще в ваш дом не пустил!

Стас помолчал: надо – сам скажет, а не скажет – и знать-то зачем?

Парень по-своему оценил его молчание, видно, знал разницу между словами «любознательность» и «любопытство» и сам продолжил:

- Подделками я занимался. Слава Богу, хоть не икон… Знаешь, это когда целой бригадой под видом музейных работников по деревням разъезжают. Возьмут у старушки, якобы для изучения, ценную икону, быстро перерисуют, искусно состарят – и возвратят подделку. И я то же самое делал – только с картинами. Конечно, не великих мастеров, чтобы в тюрьму, не дай Бог, попасть… Но – тоже не Божье дело… Понял это однажды, покаялся, раз и навсегда оставил свое мастерство и - в обитель. Только чемоданчик рабочий да мольберт прихватил – вдруг меня там в иконописцы пожалуют?.. Краски и всякие химикаты уж очень ведь дорогие…

- Красок на Руси для икон из химикатов никогда не было! – осторожно заметил Стас. – Из камня вручную перетирали!

- Да знаю - просто жалко выбросить было! – махнул рукой парень и, как об уже решенном, сказал: - Но ничего, выброшу где-нибудь по дороге!

Он еще немного помолчал и предложил:

- Давай лучше спать! Может, все-таки ты на кровати ляжешь?

- Нет! – решительно отказался Стас. – Ты – гость. А на Руси гостю – всегда самое лучшее!

- Так-то оно так, но я все-таки старше! - засмеялся парень. – Да и армия за спиной…

- Ну и что? – не остался в долгу Стас. - Мы в походе тоже на голой земле спали, а тут все-таки пол!

- Ну ладно, смотри…

Парень лег на кровать и – видно, старая армейская привычка дала о себе знать – через минуту уже спал.

Стас посмотрел на него, на пол и почесал пальцем в затылке: теперь надо было подумать и о себе. Но… как? Он босиком прошлепал в соседнюю комнату, на кухню, обшарил все сени в поисках старого пальто, куртки или рогожи, но не нашел ничего, кроме сухой половой тряпки. Так и пришлось возвращаться с пустыми руками и ложиться на голый, прохладный пол, где он сразу почувствовал разницу между чуть мягкой, да еще и прикрытой спальным мешком землей и твердым полом.

Хорошо хоть легкая куртка-ветровка была при нем, которую он использовал в качества одеяла.

Видела бы его сейчас мама!

За окном горели крупные звезды. Время от времени то одна, то другая  - они быстрыми слезами скатывались с темного лика неба.

Сами собой начали рождаться стихи:

За звездопадом – листопад:

Уж так заведено,

Что все в природе на свой лад

Размерено давно…

Стас усмехнулся и даже не стал запоминать эти строчки. Зачем?.. Было время, когда-то он всерьез занялся поэзией. Печатался в газете своего района. Мечтал о собственном сборнике. Даже на одном настоящем диске вышла песня с его стихами, благодаря чему на какое-то время он стал школьной знаменитостью. Но все изменила встреча с Владимиром Всеволодовичем. История увлекла его так, что у него уже не хватало времени на стихи. А после того, как он побывал еще и на раскопках…

По полу вдруг ощутимо потянуло назойливым неприятным холодом.

Стас вскочил, пробежал к окну и торопливо закрыл форточку. Лег. Но теплее не стало. И хотя было еще лето, близкая осень напоминала о себе совсем не летней прохладой.

Стас то так, то этак пытался укрыться курткой, но ее хватало либо до подбородка, либо чуть выше пояса…

А до рассвета было еще ой, как далеко… Ночь только входила в свои права. Оставалось терпеть и постараться как можно скорее уснуть.

Но спать, как назло, не хотелось. Он лежал и думал о парне, а потом о том, сколько слов досталось нам в наследство от предков: весть, лад, подсыл, набег… И ведь каждое из них кто-то когда-то произнес первым… потом оно одобрилось, прижилось, и миллионы, миллионы людей повторяли их, вдыхая в них свое тепло и добавляя свое чувство, делая, наконец, настоящим живым словом, о чем мы теперь даже и не помышляем…

Звезды за окном затянула туча. По карнизу забарабанил дождь. Стало еще холодней…

Заменяя подушку то одной, то другой ладонью, Стас дышал, чтоб согреться, под куртку, и понемногу начинал понимать Славку, который продолжал лежать на промерзшей земле и никак не мог взять в толк, что же произошло, какой гром прогремел в неблизком Переяславле или еще в более далеком Киеве, что его эхо донеслось до самой Осиновки?..

Глава шестая

Достойное слово

1

Мономах скрестил на груди руки и задумался...

А произошло вот что.

Тремя днями раньше, посоветовавшись со своим ближайшим окружением, переяславльский князь Владимир Мономах решил, наконец, поговорить с Великим князем Святополком о том, что не давало ему покоя последние годы. Да что последние годы – всю жизнь!

Он послал в Киев гонца, и тот, вернувшись, сказал, что Святополк, в самом хорошем расположении духа, готов, не медля, встретиться с Мономахом на берегу Долобского озера.

Зная переменчивый характер своего двоюродного брата, Мономах, не долго думая, объявил сборы и в тот же день в крытом возке на санных полозьях отправился в путь.

Сразу за городом он разоблачился – снял парадные княжеские одежды и остался в простом овчином полушубке и старенькой, отороченной парчой, шапке.

В санный возок сели трое. Сам Мономах. Его воевода Ратибор. И игумен с ящичком, в котором хранились принадлежности для письма и заготовки для печатей - скреплять грамоты.

Его друг детства, боярин Ставр Гордятич поехал верхом на могучем коне.

И правильно сделал. Им втроем тесновато было в небольшом возке, а сядь в него высокий, дородный Ставр, то ему одному места мало будет, остальным тогда – хоть наружу вылазь!

«Пусть скачет, - улыбнулся, глядя на него, Мономах. - Все равно силу некуда девать: не зря уже в народе богатырем зовут!»

Одно плохо, больно охочь до беседы этот боярин. Не то, что Ратибор, который может молчать всю дорогу. Или игумен, что и сам молится, и другим молиться или думать не мешает. А Ставру все кажется, что они забыли что-то, готовясь к важному разговору. Вот и приходится перекрикиваться через маленькое оконце, да утайкой, чтоб ни человек, ни ветер, ни сорока раньше времени не разнесли по миру то, из-за чего они с такой спешностью ехали к Великому князю.

Мономах сам только недавно стал предпочитать езде верхом такой вот возок. А так, считай, – год за годом, десятки лет прожил в седле, дойдя до возраста, когда мужчина зовется уже не молодым человеком – а средовеком. Хорошее время - и ум есть, и силы еще не остыли. Можно, конечно, и на коне. Но… в возке как-то уже приятнее...

Знал князь – шепчутся за его спиной враги-недруги да всякие завистники: замок, мол, в Любече построил на манер немецких… зимний возок, дескать, сделал себе, совсем как они…

«А почему бы и не построить? Отчего не завести? – удобно откинулся на спинку сидения Мономах. - Что зазорного в том, чтобы лучшему у чужеземцев учиться? Не худое же у них нам перенимать?»

Ему вдруг вспомнилось, как отец однажды показывал ему письмо своей сестры, его тетки, к Ярославу Мудрому, которую тот выдал замуж за французского короля и без подписи которой не был действителен ни один их закон. Как она плакалась батюшке, за то, что заслал ее в такую дыру, как Париж.

«Улицы здесь узкие, грязные, вонючие, помоями залитые, - жаловалась она. - Народ груб, неучен, не чета нашему. Даже читать-писать не умеют…»

- Княже! – подскакав, окликнул Ставр Гордятич.

- Ну что еще?.. - недовольно поморщился Мономах.

- Не надо было тебе все-таки уступать киевский стол Святополку! Ну что хорошего сделал он для Руси? Бросил в темницу послов половецких, чем всю Степь на нас, не готовых к войне с ними, поднял… Тебя на помощь позвал, да только и свою, и твою дружину на Стугне-реке бесславно положил… Как мы-то с тобой еще живы остались? Вся Русь тогда кровью умылась! А потом, как правил? А-а!.. Что толку теперь говорить… Был бы ты сейчас Великим князем, только бы и оставалось, что отдать всем князьям приказ. А так… Поезжай теперь, упрашивай, доказывай, кланяйся. Было бы хоть кому!..

- Не забывайся! О Великом князе говоришь! – строго напомнил Мономах. – К тому же о моем брате!

- Хорошо! – виновато согласился боярин. – Но мнится мне, что Великий князь не простит тебе последней обиды…

- Какой еще обиды?

- А той, что ты оставил своего сына княжить в Новагороде, когда он собрался послать туда своего… - боярин стал высказывать и другие, не менее серьезные доводы, что Святополк найдет причины для отказа, но Мономах без труда разбил их и отпустил его:

- Так-то, Ставка, или как тебя тебя величать - Ставр Гордятич. Погоди… о чем я там думал?

Он наморщил свой высокий лоб, ища потерянный с появлением Ставра конец мысли, и, наконец, нашел:

«Нет, и им есть чему у нас поучиться! И нам что у них перенять! Главное, чтобы худое, которое у них самих льется через край, на Русь не перекинулось! Тут ведь дело какое… Хорошее веками накапливается, а растерять можно за год. А плохое, наоборот, за год приобретешь, а потом потомки столетья выплевывать будут!

Мономах прикрыл глаза и вздохнул:

«Хорошо бы всему этому худому на вечные времена плотный заслон по границе Руси провести, чтобы чистый и добрый, как родниковая слеза, характер русского человека не испортить. Так, в древних книгах сказано, скифы когда-то делали. И если те свои злые обычаи столь старательно берегли, что всякому иноземцу, даже не слушая, голову сразу рубили, нам тем паче добро свое надо беречь… Конечно, не так, чтобы сразу мечом, но все же…»

- Ты что-то сказал, княже? – крикнул, проезжая мимо, Ставр.

- Да нет… Просто подумал о тех, кто после нас будет здесь ездить!

- А что им? – удивился боярин. - Сыны твои ладно пристроены. Мои тоже бедствовать не должны!

Всем хорош Ставр Гордятич, покачал головой Мономах, смел, предан, в битве горяч, но… думает только о сегодняшнем дне. Так же, как и лучшие люди Святополка, с которыми ему придется схватиться в словесном споре. А тут речь, пожалуй, не о завтрашнем дне. И может, даже не о будущем веке! Так что пусть лучше он отмолчится на этом съезде князей.

Мономах, пальцем подозвав Ставра приблизиться, тихим, но строгим тоном приказа передал ему эту просьбу.

Просьба князя – приказ. Боярин слегка обиженно пожал плечами и поскакал вперед.

Мономах, скрестив на груди руки, задумался. Он и Святополк - съезд князей всей Руси! Как ни странно, но это действительно так. Этот вопрос решить могут только они. Святополк – потому что обладает силой власти. А он, Мономах – властью силы. Вроде, одни слова, а переставь их, и большая получится разница!

Помнится, лет пять… нет, дай Бог памяти – восемь назад, когда на съезде было больше десяти князей, тоже поднимался серьезный вопрос. Кое-кто из князей всерьез предлагал прекратить всякий перераздел Руси. Пусть каждый навсегда остается владеть своей отчиной, твердили они, и тогда не будет ни споров, ни кровавых распрей из-за столов. Взгляды всех устремились на Мономаха. Ожидая его ответа, Святополк сидел тогда белей снега. Ведь согласись с таким предложением Мономах, у которого земель было больше всех, и от власти Великого князя не осталось бы даже названия!

Но разве можно было нарушать завещание Ярослава Мудрого, чтобы верховная власть на Руси переходила к старшему в роде?

А интересы Руси для него всегда были выше своих. И митрополит Николай поддержал. Словом, не дали тогда разодрать Русь на десяток мелких стран. И, слава Богу – что бы тогда от нее осталось? Одно лишь имя? Половцы в считанные годы растерзали бы всех поодиночке!

Половцы…

Как ни хотел не думать об этой своей вечной боли Мономах до встречи с Великим князем, но и эти мысли, и все вокруг так и напоминало них.

По обеим сторонам дороги росли могучие деревья. Помнили они, наверное, как он, совсем еще мальчишкой, вместе с отцом, матерью и насмерть перепуганной сестрой Янкой да Ставром Гордятичем, который был тогда просто Ставкой, убегал от их первого набега в Киев…

Сколько же лет ему было?

Мономах на мгновение задумался, шевеля губами - восемь!

Детская память – что быстрая река с островами да каменистыми порогами. Многое уплывает безвозвратно. Но то, что озарит ее, словно вспышкой молнии, или обо что поранишься – остается в ней навсегда!

Много радостного и приятного было для него в детстве и юности. Чтение книг на половине дома отца, который, на изумление всем, знал пять языков и много чего мог рассказать интересного… игры и пение на материнской стороне, где все было обставлено на греческий манер, потому что она была дочерью византийского императора – Константина Мономаха…

Но, к сожалению, самым ярким впечатлением детства осталось неприятное – половцы.

Ни когда его, по древнему обряду, в три года сажали на коня, ни первое занятие в школе, ни даже радостная весть о том, что в тринадцать лет он стал ростово-суздальским князем, - не могли затмить тех страшных воспоминаний.

Темные фигурки половцев в мохнатых шапках, на низких лошадях под стенами родного города… Чудом спасшаяся от них, за едва успевшими захлопнуться воротами, дружина отца… Чужие, длинные стрелы, летяшие в город одна за другой… И наконец, вот эта самая дорога, по которой он ехал сейчас…

И которая теперь во многом должна была решить будущую судьбу Руси…

2

- Как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич.

Ехали, торопясь, поэтому остановки были не часты. Первый раз остановились, чтобы пообедать. Нашли большую, чистую поляну. Слуги расстелили прямо на снегу ковер, положили на него скатерть и попотчевали князя с воеводой, боярином и игуменом – по-дорожному просто, но сытно. Дружинники, расположившись чуть поодаль, ели то же, что и их князь. Некоторые из них даже не слезли со своих коней.

Поели, попили…

И вновь за маленьким слюдяным оконцем потянулась многострадальная Переяславльская земля. Как щит лежала она между Степью и Русью, принимая на себя первые, самые страшные удары половцев. И потому то тут, то там виднелись следы пепелищ, развалины и вновь оживающие веси…

Изредка Мономах приказывал возничему остановиться и накоротке беседовал с жителями этих чудом уцелевших деревень.

Несмотря на стать Ставра Гордятича и почтенный возраст Ратибора, одетых куда богаче, чем князь, Мономаха все узнавали сразу. И, обращаясь только к нему, с поклонами на его вопросы отвечали:

- Да, были половцы, но, слава Богу, ушли!

- Надолго ли? К осени жди опять…

- И так, почитай, каждый год…

- Не успеешь отстроиться - новый набег…

- Ох, жизнь пошла: на родной земле, словно звери, по норам прячемся…

Светло-голубые глаза Мономаха темнели. Молча он выслушивал смердов и так же молча, жестом приказывал возничему продолжать путь.

А что он мог сказать, чем обнадежить своих подданных, не зная сам, чем закончится его разговор со Святополком?

Особенно запомнилась ему молодая печальная женщина, сидевшая на краю проехавших мимо саней. На ее руках сидел ребенок, который показывал пальцем на возок и что-то спрашивал.

О чем он мог спросить, и что, интересно, могла ответить ему мать, если даже он не знал, какая судьба ждет его княжество в самое близкое время?..

Наконец, переяславльская земля закончилась, и началась киевская – пошли владения Великого князя.

Видно было по всему, что в этот год половец успел похозяйничать и тут.

Увидев грузившего на краю поля сеном повозку смерда, могучего, едва ли не как его Ставр, Мономах приказал остановиться и, осматриваясь хозяйским взглядом по сторонам, медленно пошел к нему.

Игумен с Ратибором, решив размять ноги, направились следом.

И хоть Ставр Гордятич на коне успел обогнать князя, чтобы грозно предупредить смерда, чтобы ведал, с кем ему предстоит беседовать, тот степенно отложил огромные деревянные вилы, стянул с головы треух и, словно не замечая боярина, сам сделал несколько шагов навстречу Мономаху и земно поклонился ему.

- Будь здрав и счастлив на долгие годы, князь Владимир Всеволодович!

- Будь здрав и ты! – отозвался Мономах. – Великого князя смерд?

- Да, княже, Святополка Изяславича!

- Ну, и как живешь? – спросил князь, в намерении, получив в ответ, что плохо, сразу пойти обратно, как вдруг услышал неожиданное:

- А хорошо, княже!

- Что? – приостановился Мономах. – У вас что – давно половцев не было?

- Почему? Были!

- И не голодаешь?

- Как это не голодать, все голодают. А я чем лучше?

- И что же тогда в твоей жизни хорошего?

- Все очень просто, княже! – пожал плечами смерд и принялся объяснять. - Что плохо было, так то прошло. Слава Богу, жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет. Так что, по всему выходит, что живется мне сейчас – хорошо!

- Да ты, я погляжу – философ! – усмехнувшись, покачал головой Мономах.

- Уж, каков есть! - не зная, похвалил его или, наоборот, ругает таким словом князь, неопределенно ответил крестьянин.

- Каков ни есть, а такого первый раз за последнее время встречаю. Как хоть звать-то тебя?

- Очень просто – Сувор!

- А во святом крещении? – строго уточнил игумен.

- А – Никола!

- Вот видишь, Николай - в честь самого чудотворца! А ты, прости Господи, все за языческое имя цепляешься! Да уж христианин ли ты, а может, Перуну до сих пор поклоняешься в дубовых лесах?

Смерд, не переча, хотя лучшим ответом был большой темный крест на его широкой груди, в ответ лишь поклонился игумену, и это тоже не осталось незамеченным Мономахом.

- А скажи мне, Сувор… гм-мм… Николай, - поправился он под недовольным взглядом игумена и кивнул на робко подошедших к скирде и упавших на колени смердов. – И все ли у вас, и всегда ль хорошо живут?

- Да нет, Владимир свет Всеволодович! Не все и не всегда! Когда, не в обиду тебе будет сказано, вы, князья, столы между собой делить начинаете, то покойникам и то, пожалуй, лучше живется…

- Но-но, как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич, но Мономах жестом велел ему замолчать и с интересом посмотрел на смерда – продолжай!

А тот и не думал останавливаться:

- Все мы под Богом ходим! – ответил он боярину и уже снова Мономаху продолжил: - Чужой князь верх возьмет – беда. Весь разорит, жёнку с детьми в рабство угонит. А его поддержишь, так свой князь не помилует.

- Смело говоришь! – покачал головой Мономах и выжидательно взглянул на смерда.

Но у того и на это нашлось достойное слово.

- По закону живу, по совести и отвечаю!

- Хорошо сказал!

- Потому хорошо и живу! Так что, прости, если что не так, и спаси тебя Господи, княже!

- За что благодаришь-то?

- А вот, выслушал!

- Толку-то!

- Не скажи. Все теплей на душе стало. Иной князь, тот же Святополк Изяславич, не в обиду ему будет сказано, проедет мимо, даже не заметит. Будто не люди, а березы или осинки вдоль дороги стоят.

- Ну, положим, ты больше на кряжистый дуб, чем на осинку похож! – улыбнулся князь.

- Так я не о себе. Я о том, что за вырубленные деревья Святополк Изяславич с тиуна строже спросит, чем за загубленные половцами жизни!

- Не Божье это дело – смерду на Великого князя голос возвышать! – не выдержав, встрял в беседу игумен. Но теперь крестьянин осмелился возразить даже ему и с вызовом спросил:

- А по-Божьему бросать православных на растерзание поганым язычникам? Пускать их на святуюРусь - веси разорять да Божьи храмы жечь?

- Ну и отчаянный ты! – забывая свою всегдашнюю сдержанность, воскликнул Молномах. Видно было, что этот смерд нравился ему все больше и больше.

- Знаю! – сдержанно усмехнулся тот.

- Да, от старости и скромности ты, я вижу, не помрешь! – кивнул ему князь. - И откуда же это тебе ведомо?

- А ты сам мне это однажды сказал, отчего и осмеливаюсь величать тебя не как смерд, а как дружинник!

- Я? Когда? Где?!

- А в той печальной битве, когда едва не погибли все наши, да и сам ты едва уцелел, – на Стугне… Мы ведь тогда, княже, совсем рядом с тобой против поганых бились.

Лицо Мономаха внезапно помрачнело. Но он быстро взял себя в руки и с неожиданной живостью спросил:

- А вот скажи мне, Сувор-Николай. Пошел бы ты снова со мной в поход на поганых?

- Прямо сейчас? – ахнул смерд.

Мономах оглянулся на Ратибора, на боярина и улыбнулся:

- Ну, к чему такая спешка? Скажем, в конце…

- Лета?! – обрадовался смерд.

- Зачем так долго ждать? Этого месяца!

Теперь уже крестьянин растерянно оглянулся - на поле, на свою весь, на людей…

- Но ведь пахота… сев на носу… А… была не была… пошли! – решительно махнул он рукой.

- Прямо к ним, на их вежи[2] – в Степь! – уже без улыбки, продолжал допытываться Мономах.

- Да хоть на край света!

- И не забоишься?

- А чего бояться? Кого ни спроси, на Руси или даже в той Степи – все знают, что ты не проиграл ни одной битвы!

- А… Стугна? – помолчав, напомнил Мономах.

- Так то не твоя вина, князь! – уверенно отозвался смерд. - То Святополк, который тебя в неурочный час, неготовым уговорил против половца выйти, вместо того, чтобы выкуп ему дать. Эх, да что вспоминать…

- И то верно! По-новому все надо делать!

Мономах победно взглянул на Ставра Гордятича:

- А что, Ставка, поднимет этот молодец такими вилами половецкого коня вместе со всадником?

Боярин посмотрел на смерда, на вилы и кивнул:

- Думаю, поднимет!

- А, если ему боевое копье в руки дать?

- Ну… тогда, пожалуй, он и меня с коня в силах сбросить…

- Вот видишь…

И Мономах, благодарно кивнув смерду, отправился обратно к своему возку.

- Сюда бы этого Святополка, чтобы народ свой послушал! – с горечью заметил он, и Ставр Гордятич охотно подхватил:

- Да что ему народ? Он ведь на него только глазами своих бояр смотрит да их ушами слышит!

На это даже Мономах не сумел найти, что возразить своему давнему другу.

- Ангела в спутники!

- Доброго пути!

- Скатертью дорога! – ласково, с любовью понеслось ему вослед.

Мономах задумчиво сел в возок и дал приказ возничему как можно быстрее продолжать путь.

Даже ему, умевшему заглянуть на несколько десятилетий, а, может, и веков вперед, невдомек было, что в будущем это последнее пожелание ровного и гладкого, как скатерть, пути приобретет совсем иной, прямо противоположный смысл.

Да и не до того было ему сейчас, когда решалась судьба этого самого будущего…

3

Воспоминания охватили Мономаха…

Долго ли он так ехал, нет - раздумья, как омут, все глубже затягивали его в себя, и, наконец, раздалось громкое:

- Киев!

- Что? – не понял далеко ушедший в свои мысли Мономах.

- Киев, говорю! - показывая рукой на далекие маковки церквей, пояснил Ставр Гордятич.

- Вижу, - кивнул ему князь и истово перекрестился: - Слава Тебе, Господи! Приехали…

- Едем сразу на Долобское озеро? – нетерпеливо спросил боярин.

Чувствовалось, что, несмотря на долгую дорогу в седле, он прямо сейчас был готов вступить в борьбу с Великим князем.

- Нет! – остудил его пыл Мономах. – Сначала заедем в собор Святой Софии. Без Бога не до порога, а тут на такое дело идем!

- Верно! - поддержал игумен. – Воздадим сначала Божие – Богови, а кесарю – кесарево всегда воздать успеем!

Ставр Гордятич недовольно подернул плечами: в собор, так в собор, и высоко поднял руку, останавливая движение.

- Сто-ой! Последний привал! Всем отдохнуть и… поглядите, на кого вы похожи - привести себя в порядок! Чтоб в Киеве сразу поняли, кто к ним пожаловал!

Дружинники охотно спешились и, весело переговариваясь, как это бывает после дороги, принялись чистить коней, а потом заботиться и о своих плащах, доспехах да оружии. Сам Мономах переоблачился в княжеский плащ, надел новую, опушенную мехом парчовую шапку.

- Вперед! – придирчиво оглядев всадников, снова скомандовал боярин, и под стягом со строгим ликом Спаса Нерукотворного дружина переяславльского князя вступила в стольный град.

Возок не быстро и не медленно, а ровно настолько, как приличествует княжеской чести, катил по хорошо знакомым Мономаху с детства улицам.

Да и в юности он здесь немало пожил.

И в молодости, гостя у отца…

В огромном Софийском соборе было пустынно и гулко. Служба давно отошла. И только немногие люди находились сейчас тут. Одни, среди которых было несколько монахов и монахинь, молились. Другие, приехав из далеких мест и, наверное, впервые в жизни видя такую лепоту, разинув рты и задирая головы, осматривали все вокруг.

Мономах первым делом, как учили его с детства, прошел к главной иконе, перекрестился и поцеловал ее.

Затем – направился к мраморному надгробию, над которым на стене было нацарапано, что здесь покоится прах Великого князя Всеволода Ярославича.

Ратибор со Ставкой, хорошо знавшие отца Мономаха, немного потоптались рядом, а затем, из деликатности, разошлись в стороны. Воевода - сначала к могиле Ярослава Мудрого, у которого начинал службу, а затем - к иконе своего небесного покровителя, святого Климента, с частицей его мощей. А боярин - сразу к черноризцам, где о чем-то заговорил с отведшей его в сторонку монахиней…

На большом подсвечнике перед надгробьем горело великое множество больших и малых свечей.

«Сегодня поставили, прознав о моем приезде, или так и горят здесь всегда? – подумалось вдруг Мономаху. – А почему бы и нет? Отца всегда уважали и даже любили больше его братьев…»

Свечи радужно засияли, заиграли, превращаясь в огромный сплошной  клубок. Воспоминания охватили Мономаха. Он словно вернулся сюда на десять лет назад, когда этот собор был переполнен людьми и в нем не гулко, а мягко, торжественно звучал голос произносившего надгробную речь епископа.

«Сей благоверный князь был с детства боголюбив, одеял бедных и убогих, воздерживался от пития и похоти…»

Мономах глубоко вдохнул, чувствуя, как мешает ему дышать засевший в горле комок.

За несколько месяцев до смерти отца он уже знал, что тот не жилец на земле, и даже после того, как Всеволод Ярославич умер у него на руках, он долго еще не мог поверить в то, что его нет…

Рядом в момент похорон стояли самые близкие ему люди: жена Гита, дети, Ратибор, Ставка…

Гита плакала. Ратибор как всегда сурово молчал. А Ставка… Ставка наверняка изо всех сил сдерживал себя, чтобы даже тут не продолжать уговаривать Мономаха удержать власть отца, не уступая ее Святополку.

А как было не уступать? Святополк, хоть всего на несколько лет родился раньше Мономаха, но все же был старшим в роду. Оставить за собой стол отца, значило нарушить Закон, преступить завет Ярослава, - покосился Мономах на мраморное надгробие своего великого деда. И в его памяти возникли иные слова, звучавшие в этом Соборе:

«Он был отличаем отцом своим князем Ярославом, возлюбившим его более прочих детей и повелевшим положить сына рядом с собою…»

Нет, сделать так, как предлагали тогда многие – означало восстановить против себя без малого всех братьев. И, самое страшное, подняли бы головы князья-изгои, оставшиеся без столов. Эти готовы на любое зло, чтобы всеми правдами и неправдами ухватить хоть частицу власти.

И тогда превратилась бы вся Русь в сплошную Нежатину Ниву.

А так – после нескольких лет споров и войн на Руси снова хоть хрупкий да мир и единство. Самое время собрать ее в единый кулак, и…

Слезы на глазах Мономаха мгновенно высохли. Радужный клубок снова распался на горящие свечи. И он увидел стоявшую неподалеку сестру. Ту самую монашенку, с которой разговаривал Ставр.

- Янка? – обрадованно окликнул он и тут же поправился, вспомнив о ее монашеском чине: - Прости, Анна!..

Сестра подошла и степенно поклонилась брату.

Как князю.

Тот, помня, какой она непоседой была она в детстве, только подивился и сделал низкий поклон.

Как невесте Христовой.

- Сообщили, что должен приехать? – не зная, как и обнять-то ее теперь, смущенно шепнул Мономах.

- Да нет, сердцем почуяла! – тихо отозвалась Анна.

- Что сразу не подошла? – упрекнул ее князь.

- Не хотела тебе мешать!

- Да чем же ты можешь мне помешать, глупая?

- Как это чем? - не поняла Анна. - С батюшкой поговорить, и хотя бы вон, - кивнула она на лицо брата, - вдоволь наплакаться.

Мономах утер с глаз и щек слезы, с грустью улыбнулся и сказал:

- А я как раз вспоминал тебя сегодня. Ту ночь, когда мы из Переяславля в Киев от половцев мчались. И как ты молилась. Почти всю дорогу в санях на коленях стояла! Бог, наверное, только по твоим молитвам и спас нас тогда!

- Надо же, - покачала головой Анна. – А я и не помню совсем…

- Ты вот что… ты помолись сегодня так, как тогда! – с жаром попросил Мономах. - То было самое их начало, а теперь нужно, чтобы наступил их самый конец! –– Очень прошу… Понимаешь? Надо!

Теперь уже Анна, помня, что ее брат с детства всегда отличался сдержанностью, удивленно посмотрела на него и сказала:

- Ладно. Помолюсь. Ты только не сомневайся – услышит тебя Святополк!

Мономах быстро взглянул на сестру. Что это – действительно правду люди молвят, что его родная сестра прозорливицей стала или же… Ставка успел разболтать?

- Помолюсь, помолюсь! – повторила Анна. – А ты ступай!

Мономах сделал шаг к сестре...

И Янка, теперь в монашестве Анна, которая могла стать женой самого византийского императора, а выбрала этот строгий монашеский путь, широко перекрестила его и сказала одно только слово:

- Иди!..

-… и победишь! – явственно послышалось вслед за тем Мономаху, хотя губы его сестры даже не шевельнулись.

И он, самый уважаемый и непобедимый князь Руси, только покорно кивнул ей и, придерживая рукой бьющийся в ножнах по ноге меч, решительно направился к выходу.

Ратибор и обрадованный Ставр Гордятич быстро пошли за ним следом.

Выйдя из собора, Мономах перекрестился на его кресты и молча сел в свой возок. У него еще оставалось несколько минут езды, чтобы подвести итог мыслям: чем все-таки убедить Святополка пойти на половцев, как некогда тот уговорил его пойти на них. Надо же, только и покачал он головой, вроде, и тут одни и те же слова, а какая большая разница.

Одно дело отразить половца на своей земле, и совсем другое…

4

Святополк радушно пригласил Мономаха войти в шатер.

Святополк ожидал своего двоюродного брата около высокого шатра, поставленного на красивом берегу Долобского озера.

Это был высокий, с длинной седой бородой человек, статная внешность которого как нельзя лучше соответствовала чину Великого князя.

Рядом с ним, докучая просьбой дать ему на кормление город своего троюродного брата, стыл в заискивающем полупоклоне чернобородый князь-изгой. Чуть поодаль ожидал очереди переговорить с Великим князем коренастый купец с открытым честным лицом.

Воевода со старшими дружинниками стояли своим рядком и на чем свет ругали этих двоих, одного лестью, а другого золотом сумевших улучить удобный момент, чтобы подсунуться к их князю, который избежал с ними встреч в Киеве.

Медленно текло время.

Святополк был в затруднительном положении. Он не знал, что ответить первому просителю и явно не хотел говорить со вторым. Поэтому изгою он уклончиво не говорил ни да, ни нет. А к купцу каждый раз старался повернуться спиной.

К тому же не до просителей было ему в этот час!

Заранее предупрежденный расставленными по дороге людьми, он больше всего хотел знать о каждом шаге переяславльского князя.

Вот он въехал в Киев. Ну, что ж – кто по ком плачет, тот к тому и скачет!

Не стал заезжать в терем своего покойного батюшки. Хорошо! Торопится, значит…

Заехал в собор Святой Софии. Ну, это на него похоже…

Выехал на дорогу, ведущую к Долобскому озеру…

Едет!

Вот он уже совсем близко…

Подъезжает!..

- Сам вижу! – отмахнулся от гонца Великий князь и решил, что негоже будет, если Мономах заметит его, заранее дожидающимся у входа.

Коротко бросив изгою: «После поговорим!», а купца не удостоив даже взглядом, он снова вошел в шатер. Дружинников, ринувшихся было за ним следом, остановил:

- А вы куда? Вам след дожидаться его здесь! Князь все же, причем второй по чину, после меня. Так что проявите к нему честь и почет. Но – помните все, что я вам наказал!..

Затем Святополк встал у полога и стал наблюдать, как приближается к нему возок двоюродного брата в сопровождении своего немногочисленного отряда под личным стягом.

Как только Мономах сошел на землю, он вышел из шатра и широко развел руки для приветствия.

Братья крепко обнялись и расцеловались.

Затем последовал черед дружины и двух просителей Великого князя.

Воеводу и дружинников Мономах поприветствовал, как давних знакомых и даже боевых друзей, что и было на самом деле.

А что касается остальных…

В отличие от Святополка, Мономах приветливо поздоровался с купцом. Даже заговорщицки шепнул ему на ухо:

- Дождись меня! Может, понадобишься…

С изгоем же, наоборот, хоть и был тот ему троюродным или четвероюродным братом, ограничился лишь холодным кивком. И того с него хватит. Слишком уж много зла успел причинить Руси этот, с детства обойденный Ярославовым порядком, кому и где править на Руси, князь.

Все начиналось как нельзя лучше.

Святополк радушно пригласил Мономаха войти в шатер. Они сели друг напротив друга на покрытых узорчатыми коврами скамьях. Позади, как повелось, по чину, расположились воеводы и старшие дружинники.

Но как только Мономах взглянул на бегающие глаза брата, да на то, как посматривают на Великого князя его люди, он сразу понял, что все тут было настроено, а точнее, подстроено против него. Святополк был верен своей привычке загребать жар чужими руками – не зря про него шла упорная молва, что он даже займы дает в Киеве под большие проценты, через подставных людей. Вот и сейчас, не желая портить отношений с братом, от которого зависело, шаток или прочен его Киевский стол, он решил укрыться за спинами своих бояр.

И не так-то просто будет переломить их, закаленных во многих битвах крепче любого меча и вынудить отступиться от своего князя.

Но, коль уж приехал – то надо!

Мономах кашлянул, давая понять, что готов говорить и, встретив благожелательный кивок Святополка – приглашение к началу разговора, сказал:

- Брат…

Великий князь сразу помрачнел лицом и насупился – он не любил, когда Мономах обращался к нему так.

Но Мономах, словно не замечая этого, обвел глазами стоявших перед ним дружинников, снова остановился взглядом на Святополке и повторил:

- Брат…

Все ожидали, что он начнет, как всегда, осторожно и издалека. Про дела в Константинополе и Европе, кичась, как считали некоторые тем, что состоит в родстве едва ли не со всеми царями и королями, и сам имеет не меньше прав на византийский престол, чем нынешний кесарь – Алексий Комнин.

Те же дружинники Святополка, что ближе знали Мономаха, встали поудобнее – интересно послушать, что скажет на этот раз переяславльский князь? Он всегда говорит о таких удивительных вещах, что порой слушаешь его с широко раскрытым ртом. И откуда только он все знает – и про великого полководца Александра Македонского, и про римских кесарей, и даже про крестовый поход, который идет сейчас на Иерусалим? Хотя неудивительно – если батюшка его, покойный Всеволод Ярославич, знал пять языков, да мать византийская принцесса – как не набраться всякой книжной и прочей премудрости.

- Брат! - в третий раз сказал Мономах и вдруг начал с самого главного, ради чего, собственно и приехал: - Доколе мы будем терпеть половцев? Доколе русская земля будет страдать от их набегов? Не пора ли нам с тобой собрать всю Русь да сообща выступить на поганых?

- Вот те раз! - крякнул от неожиданности Ставр Гордятич. – Мне велел молчать. А сам что творит?

- Чш-шш!! – строго остановил его игумен и, как бы благословляя Мономаха взглядом, нравоучительно шепнул: - Аще угодно будет Богу, чтобы успешно решилось это дело, то какая разница - с конца разговор начинать или с начала?

Опытный в боевых делах Ратибор, хорошо зная, какая польза бывает от внезапной атаки, тоже согласно кивнул словам Мономаха и продолжал стоять с самым спокойным и невозмутимым видом.

Зато святополковы советники выглядели растерянными. Они оказались явно не готовы к такому началу.

Ну и хитрость выдумал этот переяславльский князь! Попробуй сразу ответь такому…

И никому из них было невдомек – что это вовсе никакая не хитрость или уловка.

Мономах и впрямь думал начать издалека, чтобы поучительными примерами из истории подготовить всех, а потом сказать про поход всей Руси на Степь, но по дороге все увиденное, услышанное и бурлившее в нем последние годы, так НАКИПЕЛО, что он сам, того не ожидая, сразу сказал об этом!

- Но, князь, - первым приходя в себя, развел руками Святополк и, явно уводя беседу в сторону, примиряюще улыбнулся: - Насколько мне известно, все половецкие набеги уже прекратились!

- В эту зиму, да! - согласился Мономах. – Но, чтобы их не было в следующую и через десять лет, и даже через сто, я предлагаю - собрать всех князей воедино и объединенным русским войском самим выступить в Степь!

- Как! Самим? В Степь?! – недоуменно, словно давая понять своим дружинникам, что ослышался, переспросил Святополк.

- Да виданное ли это дело? – густым басом поддержал его воевода. – Дело руссов – сидеть по укрепленным городам, да встречать половца на валах и речных переправах. Главное, не пускать их в глубь русских земель.

Ставка рванулся было вперед, чтобы объяснить воеводе, что не может больше обескровленная переяславльская земля быть таким княжеством-крепостью между Степью и Русью. Да и сколько раз обходили их степняки, чтобы напасть на другие города и тот же Киев… Но, перехватив взгляд Мономаха, только опустил руки и сжал кулаки так, что все услышали их хруст.

- Вот оно как… - задумчиво покачал головой Святополк. - И когда же ты это, князь, выступить предлагаешь?

- А как только сойдет снег, и просохнут дороги! - спокойно, точно речь шла о простой поездке на охоту, ответил Мономах. – Прямо этой весной!

Тут уже дружинники Святополка пришли в себя, и послышались их возмущенные голоса:

- Да ты что, князь!

- Слыхали?

- Зима на исходе!

- Скоро - землю пахать, а мы крестьянина и его коня – на войну?!

- Великий князь, скажи ему, что со времен наших прадедов этого не бывало!

Святополк успокаивающе кивнул крикнувшему это дружиннику, все лицо и шея которого были изуродованы боевыми шрамами, и вопросительно посмотрел на своего брата:

- Да, князь? Дружина моя верно молвит! Виданное ли дело - самим в Степь идти? Да еще и весной!

- То-то и оно, что самим! – убеждая и Великого князя и его советников, горячо заговорил Мономах. - Тогда наша слабость, что мы сто лет в Степь не хаживали, силою обернется! То-то и оно, что весной! Ибо сейчас кони у степняка слабы после зимней бескормицы. Для тяжкого боя бессильны.

Мономах говорил про то, что половцам, которые привыкли жить у себя в вежах, не таясь, и в голову не придет, что русские осмелятся оставить свои укрепленные города, валы да переправы и напасть на них.

Ставр Гордятич хотел добавить что-нибудь для красного словца, но, помня наказ Мономаха, только рукой красноречиво советовал людям Святополка: слушайте, слушайте, что говорит мой князь!

А Мономах выждал паузу, чтобы лучше вняли тому, о чем он только что сказал, уже с упреком, поочередно заглядывая в глаза каждому из стоявших перед ним бывалых воинов, продолжал:

- А вам я, дружинники, многими победами славные, удивляюсь. Коня… смерда жалеете. А про то, что, откормив за лето свои табуны, половец отберет и урожай, и коня, а самого смерда в рабство угонит, словно знать не хотите!

Он опять помолчал и теперь, давя уже на воинскую гордость, тоном, каким говорил с ними, бывало, на ночных привалах у костров, спросил:

- И вообще, мало мы с вами за половцами по русской земле гонялись, да, стыдно вспомнить, и от них тоже побегали? Теперь пусть они побегают от нас! Да не где-нибудь, а в своей Степи! Степь большая – спрятаться негде!

Дружинники Святополка засмеялись, но, взглянув на своего князя, закашляли, осеклись.

- Полон отобъем, наших русских людей, которые уже и не чают, что мы их когда-то спасем, вызволим! – продолжал уговаривать Мономах, с радостью замечая, что лица многих дружинников при этом потеплели. Вспомнив про алчность брата, он не преминул воспользоваться и этим: - Добычу возьмем! Великую! Какой никогда еще не бывало! Откуп с каждой вежи, что сдастся сама, и всё, что сможем увезти с тех городов, которые возьмем на щит!

Тут уже оживился и сам Святополк. Как будто увидев перед собой табуны лошадей, потоки серебряных монет, парчу, шелка… он невольно зашевелил пальцами, подсчитывая, сколько можно получить от этого похода, если все будет так, как говорит Мономах.

А Мономах видел перед собой лишь сожженные русские веси, вытоптанные половецкими конями поля, лежавшие вдоль дорог трупы, а еще едущую на санях женщину и глаза ее ребенка…

И потому, наверное, тон и слова переяславльского князя становились убедительнее всех доводов Святополка с его людьми.

- Оно-то, конечно, так… - уже слышались с той стороны осторожные голоса.

- Хорошо бы одним ударом степняка от Руси отвадить…

- А ну, как он проведает о наших планах? – могучим басом оборвал их воевода Святополка.

- Да! – поддержал его тот. – Что скажешь на это, брат? Шило в мешке и то не утаишь, а тут – целое войско!

- А мы через купцов ложный слух пустим… - понизив голос, многозначительно поднял указательный палец Мономах. – Идем, мол, брать богатый град Корсунь!

- Нет! – вдруг выкрикнул дружинник со шрамами.

- Что значит, нет? – нахмурился Мономах.

Он знал этого дружинника, как одного из самых мужественных едва ли не во всем русском воинстве. И, откровенно говоря, втайне надеялся на его поддержку.

- Не бывало такого, чтобы руссы подло, как ночной тать, шли на врага! – твердо сказал тот, не отводя дерзкого взгляда от глаз князя. – Еще со времен великого Святослава мы всегда говорили всем прямо: «Иду на вы!»

- А мы и скажем! Мы даже пошлем им такую грамоту! – примирительно улыбнулся ему Мономах. – С самым лучшим гонцом! – он мгновение помолчал и с хитринкой добавил: - Как только, не доходя до Корсуня, повернем на Степь!

- Поганые Божьи храмы жгут, - неожиданно подал голос игумен. – Священников убивают. Жрецы из лесов вышли. От истинной веры, которая только-только укоренилась на Руси, людей хотят оторвать! Снова Перуну да поверженным идолам поклоняться! А мы тут еще раздумываем, идти или нет?..

- Верно молвишь, отче! – кивнул игумену Мономах. - Я про это и говорить не стал, думал, здесь все православные, и так всё понятно…

И, обращаясь уже к одному только Святополку, закончил:

- Не за себя, за всю Русь и тех, кто больше всего страдает от поганых: простых горожан и смердов – стариков и старух, мужиков, их жен и детей - прошу. Для того и приехал сюда. Я все сказал. Теперь твой черед отвечать, Великий князь! Идем на Степь?

Святополк долго сидел, не поднимая головы, затем решительно встал во весь свой могучий рост и, к радостному изумлению своего воеводы с дружинниками, усталым и тихим голосом сказал:

-       Да вот он я… Готов уже!

Мономах порывисто сделал навстречу ему шаг и, заключая в крепкие объятья, от всего сердца, сказал:

-       И тем великое добро всей земле русской сотворишь, брат![3]

5

Купец клятвенно прижал ладонб к груди…

- Уф-фф! – выдохнул Мономах, выйдя из шатра и с наслаждением подставляя лицо еще по зимнему морозному, но уже ласкающему первым солнечным теплом воздуху. – Легче в жестокой битве побывать, чем один такой спор выиграть!

- Такой спор десятка битв стоит! – возразил Ратибор.

- Я, как только услыхал, что ты про дело начал, думал, все – можно сразу уходить, не солоно хлебавши! – вытирая пот со лба, признался Ставр Гордятич.

В шатер вошли и вышли один за другим несколько гонцов. Затем появился со своим ящичком игумен и, наконец, сам Великий князь.

- Всё! Эти пусть едут! – кивнул он вослед поскакавшим с написанными и зскрепленными свинцовыми печатями грамотами гонцов. – А остальных, к тем князьям, что ближе живут, - завтра, а то и третьего дня из моего дворца приказы отправим.

Мономах согласно кивнул. Завтра, так завтра. Есть еще время. О многом надо перетолковать с братом в его тереме-дворце. Есть у него кое-какие задумки и по пешцам, по их вооружению, и по тому, как добираться до места, и надо заранее решить, каким строем - походным или боевым – пойдут они по Степи.

Братья еще раз обнялись и разошлись до вечера.

К Святополку тут же направился, находившийся все время у самого входа в шатер, князь-изгой.

На полпути он поравнялся с Мономахом, и взгляды их встретились.

В глазах переяславльского князя на мгновение промелькнула жалость и сочувствие, что судьба так жестоко распорядилась с этим, таким же, как и он, Рюриковичем. Но тут же в них появился непримиримый стальной блеск, как ко всем врагам Руси, и он громко посоветовал Великому князю.

- Не обещай ему ничего, брат! Все равно он больше того, что уже имеет, не получит!

Святополк с облегчением – вот выручил, так выручил брат, теперь и объяснять ему ничего не надо, - даже не обиделся на такое обращение. Он лишь дождался, когда к нему подойдет проситель, и бессильно развел руками: мол, что я могу поделать? Хоть нас и двое, а все-таки как-никак – съезд князей!

- Ах, так? Ну, ладно!

Князь-изгой яростно взмахнул острой бородой, сел на коня и, бешено нахлестывая плеткой, помчался прочь.

Ратибор хмуро поглядел ему вслед и подошел к князю.

- Не нравится мне все это, - тихо сказал он.

- Что именно? – не понял Мономах.

- Слыхал больно много! – объяснил Ратибор, показывая глазами на превратившегося в точку изгоя.

- Ну, все, да не все!

Мономах загадочно подмигнул воеводе и подозвал к себе купца, от которого снова отвернулся, делая вид, что занят важным делом, Святополк.

Мономах давно знал и уважал этого торговца.

- Что - тяжба? – кивая на брата, спросил он.

Купец, не отвечая, только молча мотнул головой.

- Я чем-то могу помочь?

- Вряд ли. Я ведь не стол у него просить пришел!

- А что же?

- Да так… Одолжил денег одному ростовщику, через которого Великий князь киевлянам под проценты деньги дает, а тот возвращать не желает. Думал, через твоего брата на него повлиять, а он, вишь, даже слышать меня не хочет!

- Д-да… - покачал головой Мономах. - И много одолжил?

- Много-не много – а все деньги!

- Ну, ладно! Не могу я тебя, так ты меня - выручишь?

- Я? Тебя?!

- И даже не меня, а – всю Русь!

- Да я, да… - засуетился купец.

- Погоди, тут дело непростое, я бы сказал, даже опасное, – остановил его Мономах. – Так что не торопись с ответом. В Степь надо идти. И даже не идти, а ехать, - покосился он туда, где уже исчезла точка князя-изгоя. - Как можно быстрее! Сможешь?

- Конечно! – кивнул купец.

- И не сробеешь?

- А что мне бояться? У меня охранная грамота от главного хана имеется. Никакой половец меня даже пальцем не тронет!

Мономах горько усмехнулся, слыша эти слова. Для него они не были новостью. Набеги - набегами и войны - войнами, а купцы обеим враждующим сторонам нужны были всегда. Кому-то ведь нужно сбывать награбленные товары и кому-то продавать взятых в плен мирных жителей…

Сам этот купец, насколько было известно Мономаху, никогда не занимался такими делами. Считал это не Божьим делом, и что богат только тот, кто в Бога богатеет. То есть, и зарабатывает честно, да еще и делится своим богатством с другими людьми. И правильно делал. Но в то же время, он, как никто другой, умел доставать то, что очень любят ханские жены: всякие редкостные ткани и благовония. Да и самого главного хана не забывал почтить дорогими подарками, а иногда выполнял его тайные поручения в Константинополе и латинских странах.

Но тут дело было особого рода… И требовалось честно предупредить такого человека о возможной опасности.

- Половец-то, может и не тронет, а вот сам хан… - вздохнул Мономах.

Он отвел купца в сторону и вкратце рассказал о том, что было на встрече со Святополком. Начал со своего предложения всей Русью выступить в Степь и закончил предложенной им хитростью с Корсунем.

Польщенный вниманием со стороны славного переяславльского князя и особенно его доверием, купец даже не замечал, что их разговор подслушивал подкравшийся к ним и притаившийся за раскидистым дубом юноша в дорогой шубе, собольей шапке и отороченных мехом сапогах.

- Ну как, берёшься съездить к Степь и передать эту ложную весть? – сказав все, что посчитал нужным, спросил Мономах. – За труды заплачу, не обижу! Сколько хочешь?

- Да будет, князь, я и так съезжу! - махнул рукой торговец. – Мне за то любой наш купец спасибо скажет. Ведь половцы нам, как кость поперек горла стоят. Не будет их – без опаски и с ромеями, и с арабами торговать станем! Я и сам тогда куда боле получу, чем на своем киевском деле потеряю! – показал он глазами на Святополка.

- И с братом поговорю, решу твое дело! – пообещал Мономах. – В накладе не оставлю!

- Вот видишь? Ну, как с тебя после этого деньги брать? К тому же, ты сам сказал, для Руси это надо. А это все равно, что родной матери в беде или болезни помочь, а потом затребовать с нее денег! Так что, князь, сделаю все, как велишь

Купец клятвенно прижал ладонь к груди, желая заверить Мономаха. Чтобы тот не сомневался, но в этот момент раздался вскрик схваченного игуменом за ухо и подведенного к князю отрока.

- Это еще кто таков, откуда? – нахмурился Мономах. - Подслух?

- Нет, я… - захныкал отрок.

- Сын мой! – подсказал купец и знаком попросил игумена отпустить парня.

- Как звать? – мягчея, спросил Мономах.

- Звенислав, во святом крещении Борис! – с готовностью ответил отрок.

В далеком Киеве послышался удар колокола, и он, повернувшись на него, благоговейно перекрестился.

- Хороший отрок, богобоязненный! – сразу успокоившись, одобрил игумен и отошел в сторону.

- Он – всегобоязненный! - с горечью махнул купец и строго спросил сына. – Ты что это тут делал? Подслушивал?!

- Я не хотел… я только…это не нарочно… - забормотал отрок, испуганно пятясь от отца.

- Все! Поедешь со мной в Степь! – остановил его тот.

- Как! Ты и сына с собой возьмешь? – удивился Мономах.

- А куда его теперь девать? – пожал плечами купец. – Не оставлять же мне его здесь! Да и хан скорей поверит, увидев, что я родным сыном рискую!

Лицо отрока позеленело и перекосилось от страха.

Мономах заметил это и пожалел его.

- Может, все-таки лучше оставить его тут?

- Да нет, прости, княже, я лучше знаю своего сына! Он и тайну подслушанную растрезвонить может, и вообще пора учить его мужеству! Сейчас отправлю домой обоз, который оставил тут рядом, в двух шагах, а после, на двух лошадях, мы быстрей ветра домчим до главного хана. Тем более, он сейчас невдалеке, вместе со всеми другими ханами отмечает конец зимних набегов!

Купец поклонился Мономаху, повернулся к Звениславу и строго сказал:

- Сбегай к обозу и передай, чтобы немедленно отправлялись в обратный путь, без меня! Да! И без тебя тоже! – приостановил он со всех ног бросившегося передавать этот приказ сына. - И быстро назад. Одна нога там, а вторая тут!

6

- Ай-ай, какая оплошнос-сть Мономах-ха! – покачал головой Белдуз.

Пир, на который, по приглашению главного хана Ороссобы, собрались почти все половецкие ханы, был в самом разгаре, когда ковровый полог стремительно распахнулся, и в шатер вошел маленький коренастый степняк в серебряном наличнике.

Огромные богатыри-телохранители, не рискуя даже приостановить его, только склонили перед ним могучие шеи.

- Белдуз! Хан Белдуз пришел! – послышались одновременно приветливые, испуганные и мстительные голоса.

Вошедший, сняв наличник, почтительно поприветствовал сначала главного хана, затем – всех остальных. После этого он занял одно из самых почетных мест и с нескрываемым вызовом огляделся вокруг.

Посреди шатра в сложенном из степных камней очаге тлел священный огонь. Ороссоба, старый, высохший, как осенняя степь, сидя на высоком войлоке, не отрываясь, смотрел на него и словно не слышал, как участники пира хвастаются друг перед другой захваченной этой зимой в русских землях добычей.

«Все временно, все тленно в этом мире! – говорил его застывший, отсутствующий взгляд. - Превратятся в прах и шелк, и ковры, состарятся молодые рабы и рабыни, потеряют свой аромат самые изысканные благовония, а приятно отягощающие ладонь золото и звонкое серебро перетекут неверными ручейками в реки иных времен и моря чужих судеб…»

Ничто, казалось, уже не волновало в этом мире человека, по мановению одного пальца которого могла ожить и прийти в движение вся бескрайняя Степь.

Но разговор о появлении на пиру Белдуза сразу дошел до слуха главного хана.

Он поднял глаза, следуя оживающим взглядом за синей струйкой дыма, которая уходила в отверстие посреди крыши, и властно опустил их на вошедшего хана.

- Почему сразу не приехал на мой зов?

- Не с-смог, хан. Прости, были дела поважней пира! Но на второй, как видишь, откликнулся сразу и даже загнал двух коней! Что случилось?

Ороссоба хотел прогневаться, что Белдуз осмелился опоздать на его пир, тем более, что такое уже было и не раз. Но, решив, что видать, у того, и правда, были серьезные причины, мысленно махнул рукой на его ослушание.

- Да вот! Приехал сначала этот, - кивнул он на сидевшего среди половцев князя-изгоя. - Говорит – Руссы на Степь хотят идти!

- Рус-сы? На нас-с? – забыв от удивления про обычай, запрещающий младшим переспрашивать старших, не поверил Белдуз.

- Да никогда они не пойдут на Степь! – раздались уверенные голоса.

- Чтобы они вышли из-за своих валов?

- Оставили города?

- Да речные переправы?..

- Тихо! – властно поднял руку главный хан и, показывая на купца, продолжил: - А потом прискакал этот. И говорит, что Русь действительно готовится выступить в поход этой весной. Но вовсе не на Степь, а на богатый град Корсунь!

- Дозволь спросить, хан!

- Спрашивай!

- И что же вы решили делать?

- А мы еще не решили. Мы только решаем, как нам поступить, – сцепил кончики пальцев, унизанных перстнями с драгоценными каменьями Ороссоба. - Предложить ли руссам богатый откуп или, пока еще есть время, уйти в самую глубь Степи, куда не дотянутся даже копыта их быстрых коней.

- Трус-сы! - злобно прошипел Белдуз своему соседу. – С-сначала разузнать все, как с-следует надо, а уж потом решать!

- И что же ты предлагаешь? – усмехнулся тот, грызя баранью лопатку.

- Еще не з-знаю! - огрызнулся Белдуз и громко сказал Ороссобе: - Дозволь мне с-самому с-спросить этих руссов!

- Да они и так уже вроде бы все сказали, но если хочешь – спрашивай! – разрешил тот и предупредил: - Но помни, это – мои гости!

Белдуз согласно кивнул и обратился к изгою:

- Скажи, князь! Ты с-своими ушами с-слыхал то, что произнесли твои ус-ста?

- Да, хан! Конечно! – клятвенно стукнул себя в грудь князь.

- И от кого ж-же?

- От самого Великого князя и Мономаха!

- Где? - продолжал допытываться Белдуз.

- На их съезде!

- Это что ж-же, тебя, из-згоя, пригласили на с-съезд князей?

- Н-нет, - уже менее уверенно ответил князь. – Но я сидел у самого входа в шатер, где он проходил, и все слыхал!

- Ай-ай, какая оплошнос-сть Мономах-ха! – покачал головой Белдуз. – И про Корсунь тоже слых-хал?

- Чего не слыхал, того не слыхал, врать не буду.

- А говоришь, что всё! Люблю предателей, но ненавиж-жу их! - снова шепнул соседу Белдуз и, продолжая свой расспрос, обратился теперь к купцу:- А ты откуда про Корсунь знаеш-шь? Тоже Великий князь рас-с-сказал?

- Нет, у меня есть знакомый ростовщик, - охотно принялся объяснять купец, - через которого Святополк дает под проценты займы киевским людям. Так вот у этого ростовщика есть другой ростовщик, который ему очень много должен, и мой ростовщик очень обеспокоенный, как бы его ростовщик не разорил его, после съезда князей, выказал мне свои опасения…

- Все яс-сно! Мож-жешь не продолжать! – остановил его жестом Белдуз и с полупоклоном повернул голову в сторону старого хана.

- Позволь попросить тебя кое о чем, хан?

- Проси!

Белдуз поднялся со своего места и, пройдя к главному хану, прошептал:

- Вели этим… с-своим гостям удалиться! Что им делать тут, когда решается с-судьба вс-сей Степи?

Ороссоба несколько мгновений подумал и, решив, что просьба Белдуза справедлива, объявил об окончании пира и приказал слугам проводить купца и изгоя в приготовленные для них шатры.

- Да проследите, чтобы наши дорогие гости ни в чем не имели нужды! – прикрикнул он им вдогонку.

- И жен своих попроси уйти, – продолжил Белдуз и, перехватив недовольный взгляд старика, пояснил: - Уж очень они любят то, что привозит им этот купец!

Главный хан нахмурился, но выполнил и эту просьбу Белдуза. Когда в шатре остались одни только ханы, тот спросил:

- Что они просят за с-свое предательство?

- Как всегда! - пожал плечами главный хан. – Князь - помочь ему выгнать из города своего брата, чтобы сесть там на стол. А купец, известное дело что – золото!

- Ну, с князем мне все ясно, – презрительно махнул рукой Белдуз. - А вот купец для чего пожаловал? Зачем нам надо знать про то, что Рус-сь пойдет на Корс-сунь?

Вошедший слуга молча подложил в огонь лепешки сухого верблюжьего навоза, смешанного для аромата с пригоршней высушенных прошлогодних трав. Ороссоба стал долго смотреть в очаг, на его синий дым и, наконец, задумчиво, словно бы нехотя возвращаясь в эту, по сути прожитую им жизнь, находясь как бы уже не тут и не совсем еще там, сказал:

- Выгод от его сообщения действительно много. Мы можем, например, известить ромеев о планах руссов – Корсунь все же их город! А можем сами, пока руссы будут стоять под крепостными стенами Корсуня, напасть на их оставшиеся без дружин княжества!

- Коней откормить сначала надо! – послышались возражающие голоса ханов.

- Какой может быть набег, если они едва держатся на ногах?

- Вот если бы руссы отложили свой поход на месяц-другой…

- Или бы корсунцы смогли продержаться такое время…

- А?

Но главный хан снова смотрел на костер и внимал только своим мыслям. Иначе наверняка бы услышал эти последние слова и заметил, как вдруг вспыхнули глаза хорошо услышавшего их Белдуза…

Очнулся он, только когда тот вновь с почтением окликнул его:

- Ну, что ты еще хочешь? - устало спросил он.

- Прош-шу тебя, вели опять привести сюда русского князя! – уже не столько прося, сколько требуя, сказал Белдуз.

- Зачем?

- Я хочу задать ему один вопрос.

Главный хан бровью показал телохранителю на полог шатра, и не прошло минуты, как он привел изгоя, который, судя по его бледному лицу, приготовился к самому худшему… Тем более, что к нему, поднявшись со своего места, подошел самый страшный из всех половцев – хан Белдуз.

Но тот  не стал доставать нож, которым степняки режут скот, пытают пленных или добивают раненых, а, наоборот, с делано-ласковой улыбкой спросил:

- С-скажи, а гонцов к князьям уже отправили?

- Да!..

- Эх-х! Ж-жаль… - огорчился Белдуз.

- Но не ко всем! – тут же добавил заметивший это князь.

- Та-ак, - погасший было взгляд Белдуза вновь оживился.

- Троих послали прямо с Долобского озера. А к остальным пошлют только завтра…

- Так-ак - та-ак! - поощряя его взглядом, заторопил Белдуз.

- А к тем, кто совсем рядом, и вовсе третьего дня!

- Хорош-шо! Молодец! – обрадовался хан, узнав всё, что желал. – С-ступай обратно!

- Как! И это все? – удивился князь.

- А ты что еще хотел? В твоем шатре все то же, что здесь! Ведь приказано, чтобы ты ни в чем не нуждался! Или, мож-жет, ты хочешь вот это?

Белдуз взял со стола кусок сырого мяса, что половцы ели наряду с вареным, готовить которое научились у русских совсем в недавнее время, и поднес его прямо к лицу изгоя.

Тот отшатнулся и выскочил из шатра.

- Ай, да Белдуз! – захохотали ханы.

- Вот насмешил!

- И выпроводил надоедливого гостя, и не обидел его при этом!

- Что ты задумал? – спросил старый хан после того, как все отсмеялись. - Чего ты хочешь?

Белдуз посмотрел на него и упрямо наклонил голову:

- Я прошу дать мне три дня. И ничего не решать до этого!

- Три дня? – недоуменно пожал плечами старый хан.

- Это не так уж и много, учитывая, что у нас-с еще много времени, чтобы успеть собрать дань или уйти за Дон!

Половцы задумались, зашептались…

Собирать дань для Руси – значит возвращать все награбленное, которым они только что хвастали друг перед другом. Уходить в глубь Степи – значит, оставить свои вежи и города. А это убытки. Такие убытки… А что, если, и правда, Белдуз что-то сможет узнать. И даже придумать!

К тому же не так он и много просит – подождать всего каких-то три дня. Да хоть десять!

Главный хан, для которого и один лишний час был теперь самым бесценным подарком на этой земле, сначала нахмурился. Но потом и он согласился и вопросительно посмотрел на Белдуза:

- Допустим, мы не станем возражать. И… что же ты собираешься сделать за эти три дня?

- У меня есть свой человек во дворце Великого князя. Я узнаю от него, куда послан последний гонец. А потом перехвачу его и добуду грамоту!

- Думаешь, это будет так просто сделать?

- Я пойду тихо, с малым отрядом.

- А если вас обнаружат?

- Тогда сделаю вид, что совершил набег. Гонец спокойно поедет по этому месту, а тут я со своими людьми, в засаде…

- Ложный набег? Засада? – неожиданно оживился Ороссоба. На несколько мгновений он словно вернулся в свою молодость, когда сам был горазд на подобные выдумки. - А что – русские хорошо знают, что мы сразу уходим после набега. Ложный набег - это даже лучше правдивой тишины, когда всех боишься и всего опасаешься… Гонец наверняка потеряет осторожность и будет беспечным. И засада тоже неплохо. Ты хорошо это придумал, Белдуз. Ха-ха… Ложный набег… Засада… Ладно. Иди! Мы подождем тебя. Но помни – только три дня…

Главный хан взял шелковую веревочку и неторопливо завязал на ней три узелка. Показав ее всем, он жестом отпустил быстро надевшего свою серебряную личину Белдуза и, еще раз посмотрев на очаг, устало прикрыл глаза. Что для него каких-то три дня, когда перед ним вот-вот начнет расстилаться еще более огромная и бескрайняя, чем сама эта Степь – вечность…

7

Великий князь взял протянутую ему грамоту и осмотрел печать…

- … Ну, вот и всё!

Святополк размашисто подписал очередной лист пергамента, который подсунул ему писарь, и устало взглянул на Мономаха:

- Я думал, мы попируем с тобой. А тут вот чем пришлось заниматься… Вечер, ночь, день, опять ночь на исходе…

- Ничего, брат! – Мономах, казалось, не ведал усталости. Он был радостно возбужден. – Зато столько дел сделали!

- Еще бы! Приказы по кузницам, корабельщикам, пекарям, плотникам… - простонал Великий князь и, разгибая свое большое тело, с хрустом потянулся. - Голова уже кругом идет!

- А как иначе? Времени-то в обрез, а сколько еще успеть надо! Зато теперь у нас пешцы не как встарь, кто с чем, а с боевыми копьями да щитами пойдут! Ладьи по Днепру людей повезут! Обозы, наполненные всем необходимым в Степи, за нами потянутся!

В дверь гридницы осторожно постучали.

- Ну, чего там еще? – поморщился князь.

- Гонец из Полоцка! – доложил младший дружинник.

- Что-о? Откуда?!– не поверил Святополк и оглянулся на Мономаха. – Сорок лет Ярославичи со Всеславом воевали. А тут от его сына?! С честью? Впусти!

Младший гридь широко распахнул дверь.

В гридницу вошел донельзя усталый, запачканный дорожной грязью до самого шлема воин.

- Ну, и чего ты привез? – с напускной строгостью накинулся на него Святополк.

- Послание… князя своего… Давыда Всеславича… князь на словах велел передать – рад, счастлив, готов с вами идти до конца! – с трудом ворочая от усталости языком, промолвил гонец.

- Хм-мм… до конца!..

Великий князь взял протянутую ему грамоту, осмотрел печать и, сорвав ее, углубился в чтение.

- Что пишет? – заглядывая ему через плечо, живо заинтересовался Мономах и радостно воскликнул: - Ну, вот видишь, даже бывший наш враг согласен! И… уже выслал дружину?!

- Да, и это - уже третья такая грамота! – с уважением покосившись на брата, кивнул Святополк, до которого только сейчас, возможно, начал доходить размах того дела, на которое подвигнул его Мономах.

А тот радовался, как в дни ранней юности, когда не легли еще на его плечи бремена княжеской власти.

- Мчат, мчат гонцы, загоняя коней! Вся Русь поднимается! – повторял он и вдруг ахнул: - А мы, за множеством дел, в Смоленск еще никого не послали!

- У меня нет гонцов! Одни в пути, а тех, что вернулись, теперь не поднимешь! – предупредил Святополк.

- Ничего, своего личного отправлю! – успокоил его Мономах. - Эй, - подозвал он младшего дружинника. – Ну-ка позови сюда Доброгнева! - и, уже обращаясь к игумену, спросил: - Грамота хоть готова, отче?

- А как же? – позевывая в кулак, подошел тот. - Слава Богу, заранее написал!

Вошедший гонец, рослый почти, как Святополк, и такой же бородатый, низко поклонился князьям.

- Хороший у тебя гонец! – с завистью заметил Мономаху Великий князь. – Настоящий богатырь.

- А он и есть богатырь! – усмехнулся тот. – У меня все гонцы крепкие. И мечом, и щитом владеют не хуже дружинника, а этот… Как я узнал однажды, что он в дозоре с целым отрядом половцев не побоялся схватиться, да увидел его, с тех пор для самых важных дел при себе держу. Ну что, богатырь, стоишь? На, читай! Знай, что везешь!

Гонец, шевеля губами, привычно ознакомился с грамотой, которую показал ему игумен, и просветлел лицом.

- Запомнил? – спросил Мономах.

- Еще бы! Такую грамоту не запомнить! А что забыл – по дороге вспомню! – радостно отозвался он.

- Тогда запечатывай, отче!

Игумен достал из мешочка свинцовую заготовку, взял щипцы с двумя матрицами и, морщась от усилия, скрепил грамоту печатью с изображением святителя Василия Великого, имя которого во святом крещении носил Мономах, и надписью «Господи, помози рабу Твоему Василию».

- Свою печать тоже поставишь? – с готовностью протянул брату грамоту Мономах, но тот только устало махнул рукой:

- Одной твоей хватит! И так едут!

- А коли так… - Мономах, поцеловав печать, весомо вручил грамоту гонцу и показал ему рукой на дверь: - Тогда поспешай с Богом!

Гонец снова поклонился князьям, быстрым шагом вышел из гридницы, затем, грохоча по ступеням крыльца, из терема и, сев на коня, поскакал по улицам просыпающегося стольного града Киева.

Ни ему, ни Мономаху не было ведомо, что в коридоре великокняжеского терема один из слуг словно невзначай спросит у вышедшего из двери усталого писаря:

- Куда это ни свет ни заря так спешно послали гонца? Чуть было не сбил меня по дороге!

- А в Смоленск! – устало отмахнулся тот и, спохватившись, не сказал ли чего лишнего, испуганно умолк.

Но слуга, протиравший деревянные перила, казалось, уже снова был занят своим делом.

Однако, как только писарь ушел, он тут же выскочил из терема, сам толкая встречных слуг, вылетел с великокняжеского двора и, подбежав к сидевшему у дороги нищему с чуть раскосыми глазами, что-то коротко и быстро шепнул ему на ухо…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Пожар в Китеж-граде

Глава первая

Что есть что

1

Сидевшие за столом, не сговариваясь, осенили себя крестным знамением.

Стаса разбудили оживленные голоса в родительской комнате.

«Неужели папа с мамой приехали?!» - радостно подумал он. Но нет, голоса были незнакомыми. Точнее, знакомыми, но только со вчерашнего дня…

Стас повернулся на спину и застонал. Все тело ныло, будто его всю ночь били палками и пинали ногами. От мучившего его холода не было и следа. Наоборот, было тепло и даже немного жарко. Он приоткрыл глаза и с удивлением увидел, что укрыт одеялом. Перевел глаза на кровать, на которой, свернувшись калачиком, спал раскрытый парень-художник и благодарно улыбнулся. Все ясно: заметил, наверное, как Стас замерз, и пожертвовал своим одеялом…

Морщась и охая, Стас с трудом встал, оделся и только собрался выйти к гостям, как дверь осторожно открылась, и в комнату вошла Лена.

- Стасик, подъем! Сколько уже можно спать? – с порога возмутилась она.

- Да лучше бы я вообще не ложился, чем так спать! - держась за поясницу, проворчал Стас.

Лена посмотрела на него, на пол и сразу все поняла.

- Ты что, с Григория Ивановича пример решил взять? – укоризненно покачала она головой: - Так ведь тот по уму все делал. Сначала час-другой, а уж после всю ночь. И хотя бы рогожку под себя подкладывает!

- Так ведь оно как у меня получилось… - начал было Стас. Но Лена не стала слушать и строго сказала:

- Быстро приводите себя в порядок и за стол!

В родительской комнате все уже было готово к завтраку. На столе стояли миски с вареной картошкой, квашеной капустой, помидорами, огурцами… Ждали только их. Как только, умывшись на кухне, они вошли, все встали, повернулись к поставленной кем-то на подоконник восточного окна картонной иконе, и пожилая женщина запела:

- Отче наш…

- Иже еси на небесех! - дружно подхватили остальные.

Стас тоже знал эту молитву – распев ее был знаком по общему пению в храме - и поэтому пел вместе со всеми:

- Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого!

После этого все пропели «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших», затем «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков, аминь», потом трижды «Господи, помилуй» и – «Благослови…»

- Благословляй трапезу, хозяин! – обратилась к Стасу пожилая женщина, но так как тот, не зная, как это делается, в растерянности уставился на нее, сама перекрестила еду широким крестом.

Все сели и начали есть.

Не увидев на столе ни привычной колбасы, ни сливочного масла, ни сыра – пост же идет! - Стас, скрывая вздох, нехотя принялся за картошку и изумился.

Даже без растительного масла, просто с квашеной капустой и огурцом она была удивительно хороша.

- Надо же… Вкусно! - похвалил он.

- А ты как думал? – улыбнулась ему светоловолосая женщина, одна из тех, что пела вчера акафист. – С молитвой всегда все вкусней и полезней!

- Жаль только за суетой мы, как правило, забываем это делать, - с сожалением добавила вторая. - А ведь крестное знамение, пишут, даже радиацию уничтожает!

- И не только радиацию! – подхватила пожилая женщина. - Я всегда, как продукты с рынка принесу – святой водой кроплю и крестным знамением осеняю!

- Микробов убивает? – чуть слышно подал голос больной мужчина. Он только что съел крошечный кусочек картошки и теперь настороженно прислушался к своим ощущениям в животе.

- Насчет видимых микробов, ну тех, что в микроскоп можно увидеть, не знаю, но невидимых – точно! – убежденно сказала пожилая женщина. – Мало ли, как все то, что я купила, - сеяли, растили, убирали? Может, с руганью, матом, в дурном расположении духа. Если так, то все это просто проклято и вряд ли, даже если приготовить по самым лучшим рецептам, пойдет на пользу. А святая вода и крест – очищает!

- Да и саму черную невидимую силу отгоняет! – подтвердила светловолосая женщина.

Вторая набожно перекрестилась и добавила:

- Господи, спаси и сохрани от нее нас, грешных

Сидевшие за столом, не сговариваясь, с тревожными лицами, осенили себя крестным знамением.

Только больной мужчина съел еще один кусок, крупнее первого, и теперь уже с удивлением слушал себя.

Да Стас отвлекся на Лену, которая сидела мрачней тучи.

- А ты что не ешь? – пытаясь развеселить, с улыбкой обратился он к ней. - Дома опять поела?

- Да нет, просто не хочется… - не поддержала его радости Лена.

«Точно не в настроении!» - понял Стас и уже с сочувствием спросил:

- Что это ты сегодня какая-то не такая?

- Какая не такая? – недовольно пожала плечами Лена. - Обыкновенная…

- Что я, не вижу что ли? С Ванькой опять что?

- Да что с ним будет?.. – поморщилась та. - Даже узнав, что ты уже все знаешь, не помчался к тебе поскорее…

Стас, чтобы вконец не испортить настроения Лене, не стал уточнять, откуда знает все Ваня, и просто предположил:

- Может, стыдно стало?

- Какое там? Он грамоту ищет!

- Ну и как?

- Так, что уже все соседи смеются…

- А дома все-таки - что?

- Что-что… С папкой беда…

- Пьет? – включилась в разговор пожилая женщина.

Лена опустила голову, поковыряла вилкой салат и, наконец, сказала:

- Бьет…

- Пьет, значит, буйно… - сразу же поняла ее женщина.

- Ночью так буянил, что даже связать пришлось, – грустно подтвердила Лена. - Уже с топором за мамкой гонялся…

Больной мужчина тем временем съел третий кусок и принялся за четвертый…

Пожилая женщина понимающе посмотрела на Лену и сказала:

- Молитесь хоть?

- Еще как!..

- Это, конечно, хорошо, - одобрила пожилая женщина, - но до тех пор, пока он сам хоть раз не помолится и крестик не станет носить – толку от ваших стараний немного…

- Да мы это и сами понимаем, но как же заставить его надеть? – сквозь слезы взглянула Лена. – А если и наденет, то тут же кричит – душит его, мешает!

- Еще бы! Ясно, кому он мешает! – с недоброй усмешкой подала голос старушка.

- А я своему пившему мужу взяла, да и зашила крестик в ворот рубашки! – неожиданно сказала светловолосая женщина. – И знаете, не сразу, но помогло…

- Может, и нам с мамой тоже это попробовать? – с надеждой посмотрела на нее Лена.

- А почему бы и нет? – ответила та. – Он ведь тогда хоть не таким безоружным станет перед теми, что на пьяном аркане тащат его в ад!

- Ну, тогда я, наверное, уберу все и побегу! – решила Лена, начиная собирать пустую посуду.

Стас, видя, что завтрак закончен, тоже стал подниматься из-за стола:

- Спасибо! – вежливо поблагодарил он.

- Постой, - придержала его за локоть пожилая женщина. - А помолиться?

- Так ведь мы же уже молились! – удивился Стас.

- Но ведь это - перед едой!

- А что, еще и после положено?

- Вот ведь как получается… - покачала головой старушка. – Отца, который заработает на продукты, маму, которая приготовит из них еду, мы не забываем поблагодарить. А истинного Подателя этих благ, без которого ни отец бы ничего не заработал, ни мама не смогла бы ничего сделать, то есть Бога, люди, как правило, забывают…

Старушка перевела дыхание, чтобы продолжить, но тут раздался громкий голос мужчины:

- Не больно! Честное слово, не больно! – привлекая общее внимание, заявил он. - Я уже съел целую картошку, хотя до этого даже протертого есть не мог… А тут вот вторую могу съесть! – И доказывая всем, а главное, самому себе, он быстро съел еще половину картофелины, отер губы и обвел всех счастливым взглядом: - Этого просто не может быть! Но ведь вы же сами все видели - было…

Сидевшие за столом снова – уже радостно, благодаря Бога, перекрестились. Принялись поздравлять с началом чудесного исцеления мужчину. Потом поднялись и запели:

- Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ. Не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия. Но яко посреди учеников Твоих пришел еси Спасе, мир даяй им, прииди к  нам и спаси нас!

Тут уже никому ничего не пришлось объяснять. И так все было ясно.

2

- Ты хоть сам-то понял, о чем сказал? – покачал головой Стас.

Через полчаса в доме было пусто и тихо. Паломники хотели сами убрать за собой в доме, но Лена решительно отказалась от их помощи.

- Вы лучше подольше с отцом Тихоном побудьте! Когда еще в наших краях окажетесь? – сказала она. – А мы со Стасиком и сами как-нибудь управимся.

Теперь она в мыла в тазу посуду, Стас принимал у нее тарелки, вытирал полотенцем и складывал в навесной шкаф. Когда руки их встречались, Лена каждый раз испуганно отдергивала пальцы и краснела.

- А знаешь, - вдруг сказала она. – Я первый раз замуж в четыре года решила выйти.

- Да ну! – нарочито ужасаясь, не поверил Стас. – И за кого же?

Но Лена говорила серьезно и даже слегка виновато:

- За соседского Леньку. Ты его не знаешь, они после в город уехали. Ему тогда лет пять или шесть было. Высокий такой, рыжий, как клоун. Я все время смеялась над ним. А тут, после одной деревенской свадьбы вдруг заявила: «Мама, я тоже выйду замуж!» - «И за кого же?» - спросила она. «А за соседского Леньку». - «Так ведь он же рыжий!» - «Ну и что? Зато у него фамилия красивая – Городецкий!» Ленька, он тоже при этом разговоре тогда был, подумал и согласился: «Я тоже на Ленке женюсь.» - «А ты почему?» - спросила мама. Он еще подумал-подумал, и знаешь, что сказал? «Потому что она красивая!»

Они посмеялись, и Лена продолжила:

- На следующий день, это мне мама потом рассказывала, смотрит, а мы с Ленькой уже вокруг дома под ручку идем. У меня на голове вместо фаты белая тряпка из папиного гаража, сам понимаешь, вся в мазуте, а он из своей рогатки галстук-бабочку себе сделал… Шагаем так чинно, и оба марш Мендельсона поем…Смешно, правда?

Стас кивнул. Тут руки их встретились вновь, задержались на несколько мгновений, и Лена, вспыхнув, опустила глаза.

Стас не стал ничего ни говорить, ни объяснять ей. Глупо, конечно, было думать, что между ними хоть когда-нибудь может возникнуть что-то серьезное. К тому же, рано ей еще думать об этом, да и вообще… Просто он хорошо помнил ту боль, которую причинила ему его первая неразделенная любовь к Нинке, и никому не пожелал бы испытать ее тоже. Тем более Ленке.

Пауза явно затягивалась. Нужно было что-то сказать ей, но… что?

«Хоть бы Ванька, что ли, пришел!» - мрачнея, подумал Стас, и надо же такому: дверь тут же распахнулась, и весь грязный, усталый, с саперной лопаткой в руке, на кухню ввалился Ваня.

- Поесть что-нибудь есть? – с порога спросил он, бросая у входа рабочие рукавицы с лопаткой.

- Ого! 1914 год…– подняв ее и увидев выбитую на металле дату с двуглавым орлом, удивился Стас: - Откуда лопатка?

- Из лесу, вестимо! – отозвался Ваня, жадно глотая поданную сестрой картошку с хлебом. – Там этого добра – видимо-невидимо!

- Неужели еще с Первой Мировой войны сохранились? – удивился Стас.

- Зачем? У нас и в Великую Отечественную здесь бои шли… Ты же историк, сам должен знать: оружие-то и лопатки у нас старого образца поначалу были. Это уже потом «Катюши» и «Илы» пошли… Между прочим, «Катюши» именно в наших краях первый раз применили!

Зная, что им не миновать трудного разговора, они готовы были и дальше говорить обо всем, что угодно, но Ваня, судя по всему, куда-то очень спешил. И поэтому, решившись, он почти сразу же перешел к главному:

- Я слышал, ты уже все знаешь?

- Смотря, что ты имеешь в виду! – уклончиво ответил Стас. – Если то, что касается вашей Покровки – да!

- Ленка все выболтала? – с неприязнью покосился на сестру Ваня.

- При чем тут Ленка… - невозмутимо пожал плечами Стас. - Григорий Иванович рассказал!

Ваня с нескрываемым упреком посмотрел на него:

- Ты же мне слово дал не выходить никуда!

- А я и не выходил. Он сам ко мне пришел. Еще вчера днем. Ну, а потом, когда ты, убегая за грамотой, разрешил делать все, что хочу, я уже сам зашел к нему вечером…

- Вот про этот вечер мне и сказали… - Ваня помолчал и тихо спросил: - Стало быть, ты уже все знаешь?..

- Да…

- И что – осуждаешь, конечно?

- Да нет… Просто пытаюсь понять!

- «Просто»… - язвительно покачав головой, передразнил Ваня и предложил: - А ты, чтобы понятнее было, поставь себя на мое место! Ну сам посуди: когда мне еще представится случай так заработать?

Стас открыл было рот, чтобы возразить, но Ваня не дал ему и слова сказать:

- Тебе хорошо, ты в Москве, и отец у тебя академик! Живешь, можно сказать, на всем готовом. А мне самому в жизнь пробиваться надо. Я тоже хочу с удобствами и в уюте пожить. Одеться, как следует…

- Ну, положим, одет ты сейчас так, как не всякие и в Лондоне позволить себе могут! – усмехнулся Стас. – И телефону твоему, поверь, бизнесмены и те позавидуют!

- Да разве же дело только в этом? – поморщился Ваня. – Мне ведь отца еще вылечить надо. Одна ампула, чтобы вшить ему, чтобы не пил, знаешь, сколько стоит? Дом новый купить… Ленку вот еще выучить на человека!

- На человека не учатся, им – становятся! – заметила Лена, но Ваня лишь отмахнулся от нее и продолжал:

- Потом я дело свое хочу начать, чтобы ни от кого не зависеть. И, как говорится, всегда свой кусок хлеба с маслом иметь. Нам же ведь Господь не зря дал земные блага?

- Правильно, дал, - согласился Стас. - Но, как я понимаю, чтобы они не удаляли нас от Него, а наоборот, приближали к Нему. И уж во всяком случае, не закрывали Его от нас!

- А кто тебе сказал, что я собираюсь закрываться? Я ведь не только бизнес свой поднять хочу, но и благотворительностью заниматься! Малоимущим, больным потом помогать! - горячился Ваня

Стас терпеливо дослушал его и тихо спросил:

- Ну хорошо, это когда-то, потом… А сейчас? Вань, ну а как же сейчас - Покровка?

- Что Покровка? - сразу насупился Ваня. – Ну, будет отсюда верстах в сорока, всего-то и дел!

- И это допустим! – опять согласился с другом Стас. - А храм?

- И храм новый построим! – принялся с жаром обещать тот. - Поменьше, правда, конечно… Но все равно сейчас на службы всего человек десять ходит. А новый еще красивей сделаем!

- А… как же могилка отца Тихона?

- Тоже решаемо – перенесем!

- Его прах – да… - не очень охотно кивнул Стас. - А как же с могилами твоих святых бабушки и дедушки, бабы Поли, деда Капитона, наконец, всех твоих предков?

- Так ведь мы молиться за них будем. В вечные помянники по монастырям запишем! Милостыни раздадим! Ведь на кладбище что – прах! Нам главное не о теле, а о душе думать надо!

- Ты хоть сам-то понял, о чем сказал? – покачал головой Стас.

Ваня исподлобья покосился на него и ничего не ответил.

Стас внимательно посмотрел на него:

- Отец Макс… то есть отец Михаил хоть знает, что ты тут творишь?

- Не творишь, а тваришь? – вставила Лена.

На этот раз Ваня даже не обратил на нее никакого внимания.

- Да ты что! – испуганно замахал он руками. – Он же меня тогда сразу анафеме предаст! И вообще при чем тут отец Михаил? Это мое личное дело, мой бизнес, который сейчас приветствуется в государстве.

- В стране! – снова уточнила Лена. – Государство – это когда законный государь, то есть царь - Божий Помазанник есть!

Ваня с яростью поглядел на нее и закончил мысль:

- Так что ж здесь плохого, что я хочу выгодно продать свой дом?

- Не продать, а предать! – поправила Лена, хлопоча у газовой плитки.

- Да замолчишь ты, в конце концов, или нет? – закричал на нее Ваня и со стоном пожаловался: - Ее лечить давно уже надо. В больнице. Каждое слово буквально понимает!

- Ага! – согласилась Лена. – Только тогда уж – в буквальнице!

- Вот – слышал? Опять за свое!

- Да будет вам! – примирительно попросил Стас и, обращаясь к Ване, задумчиво произнес: - Ленка по-своему как всегда права. Ты никогда не замечал, как часто похожие слова бывают прямо противоположными по своему смыслу? Продал и предал… Радушно и равнодушно… Стул и стол…

- Ага! Дым и дом! – усмехнулся Ваня, кивая на затлевшую тряпку, которую заслушавшаяся Стаса Лена упустила в огонь газовой горелки. – Мы тут тоже не шиком лыты!

- Еще бы – родную Покровку в деревенский Китеж-град решили превратить!

- У нас, между прочим, село! – по привычке с вызовом начал Ваня, но Стас с горькой усмешкой перебил его:

- Да какое же это село, если вы свой храм утопить готовы! Хотя, скорее всего, его просто взорвут, чтобы не дай Бог, господин Соколов на своей яхте в него случайно не врезался! Но лично мне кажется, что тут даже озера не получится. А из-за слабых подпочвенных мест превратится вся ваша округа в сплошную топь и будет таким же болотом, на котором стоял этот дом!

- Ты мне эти свои учено-мудреные штучки брось! - насупился Ваня и, набрав в грудь больше воздуха, выпалил: - Скажи лучше: сколько он тебе предложил?

- Кто - он?

- Кто-кто, как будто не знаешь… Григорий Иванович!

- Да уж во всяком случае, больше, чем ты! – усмехнулся Стас.

- Я так и знал! - пробормотал Ваня. – Небось… двести тысяч?

Стас не хотел выдавать своего разговора с Григорием Ивановичем, но Ваня так пристально смотрел на него, чуть ли не насквозь буравя своими глазами, что он не выдержал и кивнул:

- Да…

- А ты и купился сразу! – с упреком покачал головой Ваня. - Друг еще называется!

- Ну, положим, согласия своего я ему еще не давал! – вспыхнул Стас.

Ваня сразу повеселел и хлопнул его по плечу:

- Вот это другой разговор! Значит, так. Тогда у меня к тебе деловое предложение! Я тоже даю тебе за дом двести тысяч, а еще…

Он с загадочным видом достал из кармана куртки что-то тяжелое, завернутое в носовой платок, и развернул на коленях.

- Что это? – не понял Стас, видя перед собой боевые советские ордена и фашистские награды. Как-то не по себе было видеть их рядом… - Ты что, уже до того дошел, что и могилы раскапывал?

- Нет, что ты! – клятвенно прижал ладони к груди Ваня. – Это все с мест боев. Там знаешь, сколько всего! Даже целый артиллерийский склад есть. Ящики со взрывчаткой, снаряды… Сторож Виктор подтвердить может! Он тогда за мной словно тень ходил…- усмехнулся он и, кивая на награды, спросил: - А чего тебе в них не нравится?

- Что?

Стас показал на орден Красной Звезды:

- Этот орден давался у нас за подвиг, в результате которого было получено серьезное ранение. А это, - показал он на фашистский крест, - вручался за десять подбитых советских танков. Ты хоть понимаешь, что это – несовместимо!!!

- Да я-то, конечно, понимаю… И можешь, конечно, не брать… - забормотал Ваня. - Но, по дружбе оценить их хотя бы можешь?

- Нет! Я такими вещами не занимаюсь! – твердо отрезал Стас. – И если ты хочешь оставаться моим другом, то должен все это отнести туда, откуда принес!

- Как знаешь! Завтра же отнесу! – не стал спорить Ваня и, завернув награды в платок, положил их обратно в карман. – Но тогда пусть идет в зачет общей стоимости … печать Мономаха!

- Что? – так и ахнул Стас. - Печать Мономаха?!

- Да как тебе не стыдно? – чуть ли не с кулаками набросилась на брата сестра. - Совсем уже совесть потерял?!

- А что, я ведь не знал, когда отдавал ее, что она дорогая такая! А на дорогие вещи по закону положена дарственная. Которую, кстати, я еще не давал!

- Если уж по закону, - выделяя каждое слово, сказал Стас, - то эта печать, как ценная вещь, должна принадлежать государству. А тебе, по закону, лишь четвертая ее часть. Ты как – деньгами возьмешь, или тебе одну четвертую прямо сейчас отломать? – высоко поднял он руку с печатью.

- Ну ладно, ладно, пошутить уж нельзя, - сообразив, что зашел слишком далеко, решил обратить все в шутку Ваня. – В общем, предлагаю тебе двести пятьдесят тысяч. И, пожалуйста, не смотри на меня так. Ну, сам посуди: когда мне еще представится случай так заработать?

Ваня жадно припал к кружке с компотом, которую, не глядя, ткнула ему в руку Лена, и Стас, наконец, мог сказать то, что не дал ему сделать тот в самом начале разговора:

- Да он уже представился тебе, причем, прямо сегодня, сейчас. И совершенно иным, куда более праведным и правильным образом.

- Это еще каким?.. – не понял Ваня.

Стас посмотрел на него и улыбнулся:

- Вот ты торопишься Покровку поскорее на дно пустить… А, между прочим, вместе с ней ведь и грамоту Мономаха тоже затопят! А за нее ты можешь получить в тысячи раз больше, чем от всех этих Молчацких и Адовых вместе взятых!

- Как ты сказал… грамоту? В тысячу раз больше?! – ошеломленно уставился на него Ваня и хлопнул себя по лбу: - А ведь, и правда! Совсем позабыл!

Он схватил лопатку, перчатки и выскочил из дома.

- Стасик, его надо спасать! – глядя вслед брату, грустно сказала Лена.

- Надо… - эхом отозвался Стас.

- Но сначала нужно заняться папкой… Побежала зашивать ему в воротник крестик. А ты?

- Да и у меня здесь работа найдется! – успокоил ее Стас. И кивнул на свою комнату, где его ждал портативный компьютер, в котором было столько не законченных еще для Владимира Всеволодовича дел…

3

«Вот так новость!» - мысленно ахнул Стас.

Странная штука – время. Иногда оно тянется так, что не знаешь, куда себя деть, особенно летом, во время каникул. А иногда и оглянуться не успеешь, как уже день прошел.

Почти до вечера, не разгибаясь, просидел Стас за компьютером. Один раз его отвлек парень-художник, забежавший взять мольберт. А второй – Ваня. Еще более грязный и усталый, он, прислонившись к дверному косяку, начал было уточнять, надумал ли Стас продавать дом, но ответ того был краток:

- Ты награды на место отнес?

- Нет еще… - пробормотал Ваня.

- Ну, вот когда отнесешь, тогда и поговорим!

- Да ну тебя! – с досадой махнул рукой Ваня и убежал.

А Стас снова вернулся к работе. Судя по тому, что выходило, Владимир Всеволодович должен остаться доволен… Лишь вечером, когда снова зажглись окна в доме напротив, он отключил компьютер. Причем, выдернул вилку из розетки, как всегда делал, когда знал, что сегодня за него больше не сядет. И отправился к Григорию Ивановичу.

Заседание штаба по спасению Покровки шло уже полным ходом. На этот раз присутствовали все, кто был вчера. Все, кроме… Лены. Ее место сиротливо пустовало на диване. Стас сел рядом с ним и, слушая говоривших, сначала просто так, а потом с нетерпением ждал ее появления. Но Лены все не было и не было.

Время, как нарочно, теперь тянулось невероятно долго. Люди говорили почти об одном и том же. «Зачем переливать из пустого в порожнее?» - недоумевал Стас. И так было ясно, что положение оставалось прежним и даже еще хуже.

Новость была только у его соседки, Натальи Васильевны.

- Все, продала дом Мироновна! – дождавшись своей очереди, встала она с широко разведенными руками. – Я целый месяц старалась-старалась, и так, и так ее уговаривала, а эта приехала, и столько предложила, сколько Молчацкому и не снилось.

- Кто эта? – спросили ее люди.

- Говори толком!

- Кто-кто… Да опять же она - Градова!

- Ей-то это зачем? – удивился Григорий Иванович.

И тут впервые подал свой голос сторож Виктор.

- Я, когда в Покровке прописывался, то слышал, что этом доме прописано целых пятнадцать, если не двадцать человек… - отложив вязание четок, немного срывающимся голосом сказал он.

- Да, был такой грех, подрабатывала на этом Мироновна, – подтвердила Наталья Васильевна. – Ну и что?

- А то, что теперь эта Градова за каждого прописанного, как за отдельно взятый голос, может с Молчацкого во много раз больше, чем заплатила, получить. Бизнес! – ответил сторож и снова принялся за вязание.

«Вот тебе и контуженный!» - с удивлением покачал головой Стас.

Но Григорий Иванович не унимался:

- Еще более непонятно! – заявил он. - Ведь Молчацкий работает на Градова, а тот, как известно, ее муж!

- А может, он ей мало денег дает! – послышались голоса.

- На эту, как ее там, – косметику!

- Да и не живут они, говорят, вовсе…

Люди снова заговорили о том, что нужно что-то делать, поднимать общественность, писать в газеты или прямо ехать на телевидение.

Муж Натальи Васильевны, тот и вовсе, сказал:

- А еще лучше взять, да взорвать плотину с той стороны, где коттеджи. Они ведь ниже нас, их сразу затопит, а до нас вода не дойдет! Вот вам и решение всех наших проблем!

Сторож Виктор как-то странно посмотрел на него и тут же вышел, даже забыв на своем месте недовязанные четки.

- Чего это с ним? – с недоумением пожал плечами говоривший мужчина.

- Что-что! – набросилась на него жена. - На войне человек в мирное время побывал, понимать надо. Как услышал слово «взрыв», так сразу и плохо стало!

- Да просто контуженный он! - подал голос Стас, желая защитить растерявшегося мужчину. - На мине своей, говорят, подорвался!

И тут же увидел грозно поднимавшегося старшину Зацепина. Куда только его былая доброжелательность и обещание помочь, если что, подевались. Сейчас он сам, казалось, готов был в это мгновение растерзать Стаса.

- Ты вот что, парень, - явно сдерживая себя, сказал он. - Ты говори, да не заговаривайся. Тем более о том, чего сам толком не знаешь. Да Виктор, если хочешь знать, взорвал мину, которую только что поставил, чтобы дать своим знак, что в зеленке появились духи. В смысле, душманы… Засада на наших, которые шли прямо на нее, там была. И никакого другого способа сообщить о ней у него не было. А времени и подавно. Он целую роту, если хочешь знать, этим спас. А на нем самом – места живого не осталось. По кускам, можно сказать, сшивали… Ему, если хотите знать, за это…Да что объяснять!..

Старшина махнул рукой и вышел.

Стас готов был прямо под паркет провалиться, хотя никто не посмотрел на него с осуждением. «Вот он итог – делать выводы из не до конца собранной информации! Хорошо еще Ленка все это не слышала…» - кляня себя, думал он, почти не слушая, о чем дальше говорили люди.

Совещание заметно клонилось к концу. Григорий Иванович несколько раз уже посмотрел на свои часы, давая понять, что пора прекращать ненужные разговоры. И когда Стас уже перестал ждать Лену и даже думать о ней забыл, она вдруг появилась и, какая-то подавленная, тихая, села рядом.

Все взгляды сразу же устремились на нее:

- Как там отец-то? – загомонили люди.

- Живой хоть?

- Это правда, что он чуть не повесился?

- Да… - чуть слышно подтвердила Лена.

«Вот так новость!» - мысленно ахнул Стас. А он и не знал ничего, работал себе спокойно. Правильно Ванька упрекнул: друг еще называется…

Лена посмотрела на ждущих более подробного ответа людей и, глядя в пол, стала рассказывать:

- Мы с мамой, пока он спал, ему в воротник рубашки крестик зашили. Когда он проснулся, то, как всегда, первым делом себе полный стакан водки налил. Потом, не закусывая – второй. Но видим – не пьянеет, а как-то наоборот… Будто бы каменеет… Тогда мы с мамкой стали следить за ним, - объяснила Лена и виновато вздохнула: - Но ведь обед надо готовить и кур кормить. Ненадолго совсем отвлеклись, а как кинулись – нет отца. Мы туда, мы сюда – нет нигде…

Лена помолчала, словно заново переживая то, что ей довелось испытать, и продолжила:

- Наконец, додумались мы на чердак подняться. А он сам оттуда спускается бледный, как мел. И совсем трезвый. Весь трясется, как осиновый лист. И знаете, что он нам рассказал? – Лена перекрестилась на икону и сказала: - Честное слово! Когда мы с мамкой отвлеклись, подошел к нему маленький такой, в виде человечка, с кудряшками вроде рожек, глаза такие хитрющие, и говорит: «Хочешь повеселиться?» Ну, папка и согласился. «Хочу! - говорит – А ты в ад меня за собой не уведешь?» «Ну что ты? - говорит, - и чтоб доказать тебе это, пошли туда, где повыше!» - «Ну, раз такое дело, - согласился отец. -Пошли!» Прихватил он бутылку, и поднялись они на чердак. Выпили по стакану. «Весело?» - спрашивает тот. «Весело!» - отвечает отец. «А теперь давай, - говорит, - вешаться будем!» Но отец хоть и пьян, да ум еще есть. «Э, нет, - отвечает. - Знаю я вашего брата – наверняка обманешь! Думаешь, я такой глупый? Сперва ты давай!» Тот только закивал радостно. Взял бельевую веревку, да и повесился. А потом спрыгнул и говорит: «Видишь, я свое слово сдержал, а теперь давай ты!» Делать нечего, папка взял веревку, привязал покрепче к крюку. Прыгнул вниз, а она возьми да и оборвись!

- Слава Тебе, Господи! – с облегчением выдохнула Наталья Васильевна.

- Ужасти-то какие… - поддержала ее подслеповатая старушка.

- Да вы дальше слушайте! – остановила их Лена. – Папка-то ведь второй раз то же самое сделал. И опять веревка не выдержала. Тогда тот, маленький, и говорит: «Нет, так дело нет пойдет! Это тебе железка удавиться мешает! Снимай ее вместе с рубашкой и давай поскорей к нам! Видишь, как мы все тебя ждем! Вот уж повеселимся…» И тут отец увидел такого… такое… что и пересказать нам не смог. Только отдышался и спросил: «Все понял: и что это было, и кто это был, и как теперь жить нужно… Лишь одного не пойму: про какую это железку он мне все говорил?»

Лена оглядела притихших людей и сказала:

- Тут мы с мамой во всем ему и признались. Думали, он снова ругаться, бить будет. А он вдруг упал перед нами на колени и… заплакал. Потом, не вставая, прополз к иконам, перекрестился и попросил ему этот крестик на веревочку прикрепить да попрочнее…

- Вот ведь, как оно бывает… - после томительного молчания словно очнулись люди.

- Хитер лукавый, так и рыщет, кого бы поглотить и утащить к себе в ад…

- А крест-то ему – не дает!

Качая головами и обсуждая на ходу услышанное, люди потянулись к выходу. Многие обступили Лену и, ахая и охая, продолжали расспросы.

Стас, дожидаясь, когда она освободится, шел рядом, как вдруг услышал голос Григория Ивановича:

- Брат Вячеслав, можно тебя на минутку?

Григорий Иванович пригласил его прямо в свою келию. Вся стена ее была в иконах и портретах старцев. Впервые оказавшийся здесь, Стас увидел стол без клеенки, табуретку, узкую с панцирной сеткой кровать, в угол которой словно намеренно был скатан матрас. Покосился на голый пол. И как это он так каждую ночь тут спит?!

- Ну, как, - спросил Григорий Иванович. – Еще не надумал?

Стас виновато помотал головой.

- Сколько Ваня уже предложил?

- Двести пятьдесят тысяч...- не стал отпираться Стас.

- Я так и предполагал! – кивнул сосед и усмехнулся: - А ты, стало быть, ждешь, как… Мироновна?

- Григорий Иванович, зачем вы так? – обиделся Стас. - Захотел бы – давно нашел эту Градову. Или бы Ваньке продал… Я, правда, не знаю, как быть… Ведь хочется, чтобы все было по закону и совести!

Голос Григория Ивановича потеплел:

- А, ну-ну, раз так, то ладно! Ступай с Богом! – согласился он. - Но завтра приходи – обязательно! Слышишь, обязательно приходи!

- Ладно!

Стас торопливо выбежал из дома Григория Ивановича и прямо на ступеньках увидел ждущую его Лену.

- Ну, поздравляю! – весело сказал он ей.

Но Лена не поддержала его радости. Наоборот грустно вздохнула:

- С чем?

- То есть, как это с чем? – опешил Стас. – Ты же сама всем сказала, что отец ваш в себя пришел!

Лена с горькой улыбкой посмотрела на него и, наконец, сказала:

- Отец-то в себя пришел, да Ванька из себя вышел!

4

- Ай-яй-яй! – лукаво погрозил пальцем Молчацкий.

- Глаза – во! – по дороге к дома Стасу рассказывала Лена. – Уши, словно локаторы. Нос – как у собаки ищейки. Я ему в шутку на лопатку с граблями: выброси эти уродия производства и мимоискатель возьми! Я давно уже его миноискатель так называю, но на этот раз он меня прямо им же чуть не убил! Хорошо, отец рядом был. Отобрал его у Ваньки и унес куда-то в сарай. Стасик, что же нам теперь с ним делать, а?

Ответить на этот вопрос Стас не успел. Дома, в родительской комнате, его встретил художник, рядом с которым с виноватыми лицами стояли молодая еще женщина и девушка, ровесница Лены, по виду мать и дочь.

- Вот, привел, как ты просил! – показал на них художник. – У каждого там своя беда, но у этих… Честно говоря, я сказать даже не имею права! Тайна-то не моя…

Стас вопросительно посмотрел на женщину, и та устало вздохнула:

- Да я и сама объясню… Чего уж теперь! – она знаком велела дочери сесть, и после того, как та покорно опустилась на диван, начала: - Прокляла я ее в детстве, вот ведь какое дело.

- Как это – прокляла?! – ахнула Лена.

- Ну, не нарочно, конечно! – объясняя, развела руками женщина. - Случайно идиоткой назвала. Она еще совсем маленькой была, годика два-три, не больше, что-то разбила или испачкала, я и не помню уж что, а я, как это обычно бывает, крикнула: «Ты что это делаешь? Идиотка!» А она возьми да, и правда, вырасти идиоткой. В медицинском, как видите, смысле этого слова…

Лицо у девушки искривилось, задергалось, так что стало страшно смотреть, с нижней губы обильно потекла пенистая слюна…

Мать привычно вытерла ее платочком и вздохнула:

- В каких только клиниках мы с ней не были, каким только врачам не показывали. Не лечится, говорят, такая болезнь. Даже денег уже не брали. Это по нынешним-то временам… Я уж про тот случай и позабыла давно. А тут мне присоветовали однажды съездить в монастырь к старцу, который, говорят, в подобных случаях помогает. Приехали мы к нему. Завела нас матушка в его келью. Вижу, седенький, добрый такой, благообразный весь, ну, просто ангел во плоти. «Ну, - думаю, - этот нам точно поможет!» А он, как меня увидел, то сразу же хмурым стал. «Чего, -говорит, - пришла? Ступай обратно. Ничем тебе не смогу помочь!» - «Как это?» - спрашиваю. «А вот так, – отвечает. – Знаешь, что материнская молитва может чудеса творить: больных детей исцелять и даже тонущих из-под воды доставать?» - «Знаю», - говорю. «Так вот и проклятие матери, даже сказанное сгоряча, ненароком, имеет великую силу! Скажет такая, в порыве гнева, а может даже без гнева, родному чаду: «Урод», собьет его, к примеру, лет через десять машина, так что он без ног или с горбом останется, и во всем обвинят водителя. Или болезнь, или драка какая… А кто виноват?»

Женщина посмотрела на Стаса, задержалась взглядом на стройной, красивой Лене и всхлипнула:

«Вот и ты, -говорит,- прокляла свою дочь. И нет у меня такой молитвы, которая сняла бы это проклятие…» А люди говорили, что по его молитве Бог даже мертвого воскресил… - с тоской покачала она головой.

- И как же – теперь совсем-совсем ей ничем нельзя помочь? – с состраданием уставилась на больную сверстницу Лена.

- Почему… Старец сказал - невозможное человекам – возможно Богу. Особенно, по молитвам его святых угодников… Вот мы по дороге домой и решили заехать на могилку отца Тихона, тоже, говорят, он помогает многим… Но пока что, увы…

Женщина беспомощно развела руками и стала укладывать спать свою дочь, куда указал ей Стас – на родительской кровати. Теперь можно было продолжить разговор о Ване, но тут к ним подошел парень-художник.

- Спасибо за кров, за хлеб да соль! – благодарно поклонился он. – Вам счастливо оставаться, а я быстренько соберусь, выкину все ненужное, - тут он заговорщицки подмигнул Стасу, - и пойду налегке!

- Зачем? Места сегодня всем хватит! - удивился Стас. – Да и ночь уже на пороге!

- А я люблю ходить в ночь! – улыбнулся парень. – Звезды, луна, все какое-то особенное, нереальное… Лишь бы дорога была видна, а уж по шпалам… – он равнодушно махнул рукой и принялся складывать в папку лежавшие на столе эскизы.

- Странные люди вы, художники! – качая головой, заметила Лена и вдруг вскрикнула: - Ой, Стасик, смотри, наша Покровка! Храм, пруд – и даже дом наш видать! Как все красиво…

- Сегодня нарисовал, - улыбнулся ей парень и протянул эскиз: - Можешь взять себе на память!

- А как же вы?

- А я и так уже все запомнил! Да и… зачем это мне теперь… Подписать?

- Конечно! – радостно начала Лена и вдруг, словно вспомнив о чем-то другом, более важном, попросила: А можно не мне, а моему брату? Его Ваней зовут… - заглядывая через плечо художника, подсказала она. – Ему это сейчас нужнее… И припишите еще: на вечную память о родной Покровке… А слово «вечную» подчеркните, пожалуйста, красным, да пожирнее… Вот так, спасибо!

Художник, вручив эскиз, отправился в комнату Стаса разбираться со своим чемоданом, и Лена продолжила начатый еще на ступеньках дома Григория Ивановича разговор:

- Посмотрю я теперь на него, когда скажу, вот тебе на вечную память то, от чего вы не хотите оставить даже следа! Может, хоть это на него подействует? Хотя вряд ли… - с сомнением покачала она головой. – Сейчас он ни о чем, кроме потерянной грамоты ни видеть, ни слышать не хочет. Всю Покровку обыскал, теперь по второму кругу готов начать. Прямо, как камень стал.

- Как камень говоришь? – рассеянно переспросил Стас, потому что в это мгновение к нему в голову пришла неожиданная мысль.

«Постой-постой! Грамота… камень… художник, и если Ленка…» - быстро прикинул в уме он, а вслух сказал:

- Ну что ж, раз он так ее ищет, надо ему помочь… Так уж и быть: дам я ему эту грамоту!

- Как! – вытаращила на него глаза Лена. – Неужели ты сам нашел ее? Как? Где?! Когда?!!

- Это неважно! – отмахнулся Стас. – Много будешь знать…

- Знаю-знаю, быстрей постарею, ой, Стасик, прости, я хотела сказать, повзрослею и тебя догоню!

- Я серьезно…

- Я тоже!

- А раз так, то слушай! – Стас жестом показал девочке, чтобы та запомнила каждое его слово: - Завтра утром придешь пораньше и сделаешь все, как я тебе скажу.

- А почему не сегодня?

- Потому что сейчас уже темно и… мне еще нужно договориться с нашим художником. От него сейчас все зависит! Жди здесь! - коротко приказал он и бросился в свою комнату.

Дверь закрылась не плотно, и Лена, стала прислушиваться к доносившимся до него голосам.

К ее досаде больная девочка все время что-то гугнила, прося у матери, так что она могла различить только часть разговора. Точнее, два обрывка: возмущенный крик художника: «Да ты что? Я же ведь тебе по-человечески объяснил, что завязал с этим!» И умоляющий возглас Стаса: «Но ведь надо спасать человека!»

После этого наступила долгая тишина, во время которой происходил уже неслышимый Лене разговор и, наконец, появился Стас. За ним – художник, который, судя по всему, отказался от своего намерения уходить в эту ночь. На кухне он принялся греметь стекляшками в сумке, которую приготовился выбросить по дороге.

- Значит, так, - довольно потирая ладони, сказал Стас. – Все в порядке! Он согласился. И теперь у нас с ним на всю ночь хватит работы!

- Ой, я, кажется, все поняла! – ахнула Лена. - Когда эта грамота Ваньке в руки попадет, он же ее сразу на аукцион выставит, где ее скупят и никогда-никогда не покажут ученым. А вы хотите, скопировав, сохранить ее для науки!

- Ну да, что-то в этом роде! – обескураженно пробормотал, думая совсем о своем, Стас.

- Ой, Стасик, какой же ты благородный! – восторженно покачала головой Лена и вдруг предложила: – А может, не стоит ее Ваньке отдавать?

- Но ты ведь сама попросила спасти брата! Может, хоть это сумеет привести его в чувство?

- Да что он понимает-то в чувствах, вот я тебя сейчас за такое… - всем видом показывая, что готова на радостях обнять Стаса, начала Лена. Но тот в испуге попятился.

- Не надо, после, когда совсем много знать будешь, то есть, когда постареешь! - предупредил он и, как можно более деловым тоном, спросил: – Домой сама добежишь? А то мне еще нужно зайти к Григорию Ивановичу.

- Обманываешь, наверное… - не поверила Лена.

- Да нет! Честно!..

Проводив Лену до ворот своего дома, Стас действительно зашел к соседу и застал его в состоянии крайнего возбуждения.

- Что случилось, Григорий Иванович? – встревожился он и в ответ услышал:

- Да вот, грузовик, понимаешь, угнали. Хоть и мой, а все равно, что церковный. И сторож, как назло, подевался куда-то! Придется самому храм идти сторожить… А ты что – по нашему вопросу, наконец-то, пришел?

- Да… то есть, нет… то есть, по нему я еще к вам приду… обязательно! – сбиваясь, пробормотал Стас. – Но сейчас у меня к вам другая просьба…

- Какая еще просьба? – нахмурился было Григорий Иванович, но сразу же взял в себя в руки и разрешил: - Ладно, проходи, только учти, ненадолго! Сам видишь, какие тут разворачиваются дела!

- Да у меня дел-то всего-то на пять минут! – пообещал Стас и, действительно, вскоре выбежал из дома соседа.

Выбежал и… натолкнулся на элегантного молодого человека с желтой папкой под мышкой, который, картинно опираясь о машину, стоял у его ворот. Это был – Молчацкий. На шее у него, сразу привлекая внимание, висел амулет в виде золотого лезвия.

- Здравствуйте, Вячеслав Сергеевич! – с обворожительной улыбкой поздоровался он и, не давая даже раскрыть рта Стасу, продолжил: - В дом можете не приглашать, там, как я уже понял, у вас и без меня гостей хватает. Да и вечер, смотрите, какой чудный! «Скоро осень, за окнами август…» - красиво продекламировал он и многозначительно подмигнул: - Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду не императора Октавиана Августа из столь любимой вами истории, а этот прекрасный летний месяц!

«Все про меня знает!» - невольно поежился Стас и каким-то чужим голосом произнес:

- Что вам от меня нужно?

- Мне?! – изумился Молчацкий и сделал это так естественно, что не знай бы Стас, кто сейчас стоит перед ним, он наверняка бы поверил ему. – Да это скорее вам нужно то, что я, по щедрости своей души, хочу предложить вам!

Он взял Стаса под локоть, отчего у того побежали неприятные мурашки по телу и, понизив голос, сказал:

- Ну зачем нам, умным, городским людям, решать деловые вопросы с помощью каких-то деревенских посредников?

- О чем это вы? – делая вид, что не понимает, о чем идет разговор, осторожно высвободил локоть Стас.

- Ай-яй-яй! – лукаво погрозил ему пальцем Молчацкий. - Молодой человек! «В ваши года не гоже сметь ложь на устах своих иметь!» – продекламировал он, искажая слова комедии Грибоедова, и приблизил свое лицо, отчего Стасу стало совсем не по себе: - В общем, так, не знаю и не хочу знать, сколько предложил вам за этот ваш дом ваш друг Ваня, - он сделал язвительный акцент на слове «друг», - но я даю вам за него… пятьсот тысяч рублей!

Единственным желанием Стаса было как можно быстрее избавиться от этого человека и убежать в свой дом. Он призвал на помощь всю свою сообразительность. Выход был только один…

- Полмиллиона?! – изо всех сил сделал вид, что изумился он.

И Молчацкий купился на эту уловку.

- Именно, молодой человек! У вас неплохие познания не только в истории, но, как я вижу, и в математике! – довольно кивнул он. - И я очень рад, что вы меня правильно поняли! Так значит - договорились?

- Не знаю… да… то есть, нет – пока! – забормотал Стас. - Мне нужно еще посоветоваться с родителями! Ведь я же – несовершеннолетний!

- Ну, я думаю, за полмиллиона у них не будет особых причин для отказа! – усмехнулся, берясь за ручку дверцы машины Молчацкий. - Звоните. Все объясняйте. И до скорой встречи! Разумеется, оформление и все прочее я беру на себя!

Он сел в машину, и та плавно тронулась с места.

Домой Стас вернулся явно в растерянном состоянии.

- Что, ничего не вышло? – заметив это, огорчился художник.

- Да нет! – отмахнулся Стас. – С этим-то как раз все в порядке…

- Ну, тогда давай начинать! – с готовностью потер ладони художник. - Да, тут к тебе какой-то важный такой господин приходил! – вдруг припомнил он.

- Знаю… - поморщился Стас и вздохнул: - Уж лучше бы он вовсе не приходил!

«Целых пятьсот тысяч… – продолжал звучать в ушах голос Молчацкого. А другой – отца Тихона, уточнял: - …сребреников!»

Он включил в сеть компьютер, но прежде чем нажать стартовую кнопку, задумался:

«Заманчиво конечно, продать дом за такую цену. И отцу не пришлось бы напрягаться, чтобы добавлять на домик поближе. А отдыхать на природе ему, ой, как надо – работает ведь на износ! Но… что я скажу им в ответ на вопрос, откуда взялась такая цена? Точнее, какой ценой мы получим эти деньги… И как буду смотреть потом в глаза Ваньке… Да что Ванька! – ругнул он себя. - Он сам теперь должен отводить взгляд при встречах со мной. Как я посмотрю в глаза – Ленке?.. Григорию Ивановичу?.. Наталье Васильевне?.. Всем остальным в штабе… Отцу Тихону, на его фотографии, наконец?! И вообще, что это за дела: только что осуждал Ваньку за это, а сам?..»

- Ну, нет! – вслух решил он.

И уже без раздумий нажал на кнопку, включая компьютер.

Глава вторая

Княжеский гонец

1

Трудная служба у гонца. Ни днем тебе, ни ночью покоя…

Грамота. Печать. Меч.

Путь-дорога, как тетива.

Мчит гонец врагам встречь,

Князя передать слова:

Иду на вы,

Иду на вас за Русь!

Иду на вы,

Иду на вас, клянусь,

Что не сносить вам

Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Весело стучат по заснеженной дороге копыта вороного коня. Радостно ехать по родной земле, да еще с такой грамотой!

Столько лет ее ждали люди на Руси!

Доброгнев скакал по знакомым местам, то и дело привычно поглядывая по сторонам. Время набегов закончилось, вон, запоздалый, последний, надо полагать, в этом году набег только недавно прошел, кое-где половецкие следы совсем еще свежие. И ехал он по родной земле, причем, уходя в ее глубь. Отчего бы не попеть песню, которая сама рвалась из груди? Ведь белым гонцом скакал, а не черным, который возит плохие вести! И на радостях, позабыв осторожность, убаюканный мыслью, что не может половец тут же вернуться на место набега, он беззаботно пел:

Иду на вы!

Иду на вы!

Хороша служба у гонца! Ни тебе начальников, ни подчиненных – сам себе и воевода, и младший дружинник, сам себе голова!

Хорошая служба, но опасная! Воевода с охраной ходит. Князя в бою с тыла и боков телохранители прикрывают – только впереди мечом и копьем путь пробивай. Да и дружинники тесным строем стоят. Если что – всегда от предательского удара прикроют, а то и собой заслонят.

А тут только на себя и надейся!

Ветка ли где дрогнет, сорока ль, выдавая того, кто прячется за кустом, пролетит, вороны далеко в лесу закружат, - на все внимание обращай, все подмечай, гонец! Ну, а уж если волки средь бела дня завоют… Тогда быстрее пришпоривай коня, сворачивай с дороги или в любой момент жди, что спорхнет с тетивы длинная птица с одним пером и железным клювом!

Трудная служба у гонца. Ни днем тебе, ни ночью покоя. … Но об этом и вспоминать даже как-то неловко. Сам Мономах, по несколько суток, бывает, не слазит с седла.

Бывает, конечно, и горькой эта служба. Когда везешь известие о новом набеге половцев князю, о его поражении княгинюшке, или о смерти их родителей, а то и детей - им обоим…

Но зато, когда несешь победную весть – нет в мире лучше службы, чем служба гонца! В каждом доме ты тогда желанный гость! Каждому человеку лучший друг! Да и князь, словно ратника после боя, наградой пожалует!

А уж до чего интересна и завидна для многих служба у княжеского гонца!.. – даже покрутил головой, подумав об этом Доброгнев.

Пятнадцать лет служит он гонцом у Мономаха – и где только не побывал за все эти годы! Русские города не в счет. Их он объездил все, и по несколько раз. А кроме них – был в Царьграде, Париже, Англии… граде старинных цезарей – Риме и то побывал!

Спрашивают его потом: что да как там? А что ответить – ну, был… видел… Реки – синие, но наши, вроде, синей. Деревья зеленые, но наши куда зеленее. Цветы тоже там ничего. Везде люди живут! Только… нигде не мешают так жить человеку, как здесь, на Руси… Все, кому не лень – и свои, и чужие! А вот, если бы не мешали… Если бы дали хоть век пожить в мире, без войны!..

Неужели, наконец-то, грядет это долгожданное время? А что? Самая пора теперь ему наступать, после того, как князья враждовать между собой перестали, да еще и Степь навсегда усмирят!..

Доброгнев, распевая свою любимую песню, так задумался, мечтая о том, как счастливо будет жить тогда на Руси, какими богатыми станут веси и огромными - города, что не заметил ни пролетевшую мимо сороку, ни круживших над лесом ворон. И не услышал даже, как несколько раз, хоть далеко еще было до полудня, провыли за его спиной неурочные волки…

Очнулся он лишь от детского крика: «Гонец, здесь засада! Беги!!!»

Но не успел пришпорить коня, как с гиканьем и свистом на него вылетели половцы. Несколько спереди и трое сзади, отсекая обратный путь.

Гонец вздыбил коня, с лязгом потянул из ножен длинный прямой меч и, потрясая им, сам бросился на ближайшего к нему степняка…

Эх, всем хороша его служба, да одна в ней беда – недолгая!..

2

«Княжеский гонец! Вот оно что…» - разом всё понял Славко.

Самое обидное, что все это произошло прямо на глазах у опешившего Славки. И он ничем не мог помешать половцам или помочь княжескому гонцу.

Просидев в ожидании, неподалеку от половцев, разведших, чтоб согреться, огромный костер, и вконец измерзнув, он неожиданно услышал сначала волчий вой, а затем и слова приближавшейся песни:

Лес и поле. Ночь. День.

Речка и опять ночь.

Что там впереди – тень?

Друг, а может, враг? Прочь!

Славко приподнял край заячьего треуха и прислушался:

- Точно вой! Опять степняки сигнал подают. Да только как-то особенно, не тоскливо, а будто бы с радостью! Стой… погоди … а это еще что такое?!

Иду на вы,

Иду на вас за Русь!

Уже явственно донеслось до него.

- Песня?!

Славко от изумления даже треух с головы стянул. А потом вспомнил про половцев и ахнул.

Не только он один, те тоже всполошились и принялись вскакивать со своих мест.

- Гонец! – слышалась их возбужденные голоса.

- Точно, он!!

- Гаси костер!

- Бери сабли и копья! Все на коней!!!

Хан Белдуз торопливо надел наличник, вскочил на жеребца и принялся расставлять своих воинов.

Тупларь, выполняя приказ хана, торопливо принялся тушить костер, но так забросал его снегом, что от него только повалил густой дым…

Ветер гнал его то в одну сторону, то в другую. То плотно закрывал дорогу, то широко открывал ее…

И, наконец, когда в последний раз сдунул в лес клубящееся темно-сизое облако, уже совсем невдалеке показалась скачущая фигура всадника в остроконечном русском шлеме.

«Княжеский гонец! Вот оно что… - разом всё понял Славко. – Это его они здесь так ждали!..»

А песня все приближалась:

Иду на вы,

Иду на вас за Русь!

Иду на вы,

Иду на вас, клянусь,

Что не сносить вам

Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Хан Белдуз поднял руку, и половцы, подавшись вперед в своих седлах, только и ждали, когда он резко опустит ее вниз.

«Да что же это такое делается?!» - видя, что гонец по-прежнему не замечает опасности, чуть не плача, закусил губу Славко и, не выдержав, выскочил на дорогу и закричал:

- Эй, здесь засада! Половцы! Уходи!

Гонец услышал его. Но – было уже поздно.

Он поднял на дыбы коня, и, не дожидаясь, когда до него доедут половцы, сам ринулся на них.

Сколько их здесь: один… два… три… Десять против одного?

Новый порыв ветра закрыл гонца от глаз Славки дымом. В наступившей полумгле слышался только боевой звон металла. Причем, не только легких половецких сабель о русский тяжелый меч, но и самих сабель между собой. Когда ветер отогнал дым, оказалось, что в суете да в дыму половцы не столько повредили гонцу, сколько переранили друг друга. Двое из них, сокрушенные смертельными ударами гонца, уже навсегда распрощались с жизнью.

Один с воплями корчился на снегу в предсмертных муках. Другой, молча, припав к шее коня, медленно отъезжал прочь, и, только посмотрев на него внимательней, Славко понял, почему он осмелился покинуть поле битвы без разрешения хана. Он даже скривился от увиденного. Этот половец был без головы…

– О, да я вижу, сам Белдуз тут? Здорово, хан! Ты чего это у нас здесь забыл? - тяжело переводя дух, огляделся Доброгнев.

- А тебя! – отозвался сидевший на жеребце у дерева Белдуз и требовательно протянул руку: - Дай грамоту и поез-зжай, куда хочешь! Или в отряд мой иди! Мономах тебя обратно не примет, а мне такие воины, ой, как нужны!

- А ты хоть спросил, нужен ли мне такой хан? – с хмурой насмешкой осведомился гонец.

- Нет, но спрошу – нуж-жен? З-золотом ведь платить буду!

- Подавиться им не боишься?

- Ну, как з-знаешь! – Белдуз что-то шепнул находившемуся рядом с ним старику. Тот, сорвавшись с места, подскакал к своим, передал им приказ хана, и те, придя в себя после первой неудачной атаки, принялись скакать вокруг гонца, угрожающе вытягивая вперед копья и крича:

- Ага! Попался, гонец!

- Сдавайся!

- Теперь не уйдешь!

- Ну, это мы еще поглядим, кто от кого!

Доброгнев неожиданно развернул коня и направил его на изготовившегося для удара ему в спину  половца.

Славко и глазом не успел моргнуть, как гонец могучей рукой вырвал из рук степняка копье и тут же всадил его в грудь другому. А половца, что не удержал копье, пока тот еще разгибался в седле, восстанавливая равновесие, что было сил рубанул мечом от плеча до пояса – наискосок…

- Вот это да! - восхищенно покачал головой Славко. – Богатырь, настоящий богатырь! Ей-Богу, а ведь он так и отобьется от них!

Похоже, что та же самая мысль пришла и в голову обеспокоенного Белдуза. Он снова сказал что-то старому половцу, тот, подняв голову, дважды тревожно провыл по-волчьи…

И почти тут же на дороге показалось трое несущихся к месту схватки всадников. Очевидно, это были степняки из числа тех, что стояли в дозоре.

- А эти еще откуда взялись? - тоже заметив их, нахмурился Доброгнев. - Теперь начинай все сначала! Ну, что ж…

Ветер снова погнал дым на дорогу, и он, не замедлив воспользоваться этим, ринулся на потерявших его из вида степняков…

- Вай-ай- ай!

- Уй-юй-юй!.. – то там, то здесь послышались их дикие вопли.

Дым рассеялся, и на снегу стало видно еще два убитых половца.

- Хан, он так всех наших перебьет!! – вскричал не на шутку обеспокоенный старый половец.

- Вреш-шь! – замахнулся на него плеткой Белдуз. - Вперед, трус-сы! Он мне живым нуж-жен!

Старый половец покорно направил коня к дороге и стал кружиться позади своих, словно выискивая что-то.

Это был опытный, побывавший не в одной большой битве и сотнях малых схваток воин. Он знал, что нужно делать.

И как только гонец собрался начать новую атаку, вдруг неожиданно выскочил из-за рослого стрелка и с оттяжкой полоснул его по боку саблей…

Словно молния сверкнула перед глазами Славки. Он даже застонал, будто это он сам, а не княжеский гонец получил рану…

Половцы тоже приостановились.

Сам Белдуз высоко привстал на стременах, чтобы лучше разглядеть, что там: конец?

Но это был еще не конец.

Доброгнев прижав ладонь к прорванной кольчуге, словно недоуменно посмотрел, как из-под пальцев струится темная, дымящаяся на морозе кровь. И , подхватив с земли саблю, потрясая ею и мечом, с еще большей яростью бросился на уже никак не ожидавших от него этого половцев…

Даже раненный, с угрожающе поднятыми мечом и саблей, он был страшен половцам. Но Славке хорошо было видно, что силы вместе с вытекающей из раны кровью, уже покидают гонца.

К тому же его конь, получив вторую рану, стал все больше и больше приседать на задние ноги.

- Вперед, трус-сы! – вылетая из-за дерева, закричал Белдуз. - Заваливай его вместе с конем!

Неожиданное появление хана заставило половцев забыть страх перед богатырем.

И когда они отхлынули, перед рухнувшим на колени гонцом остался лежать еще один половец и его вороной конь…

- Хан! Он и пеший дерется! – взмолился Узлюк. - Дозволь я его осторожно стрелой!

- Ладно! – махнул рукой хан. - Только с-смотри, чтобы не в с-сердце!

Стрелок понимающе кивнул, быстро достал из-за спины лук и прицелился в медленно поднимавшегося гонца…

Ветер, словно желая помочь богатырю, всей силой понесся на дорогу. Но дым уже был не такой густой, а глаз Узлюка зорок и опытен...

Послышался короткий свист стрелы, громкий стон гонца и торжествующий возглас половца:

- Есть!

- Молодец! – отозвался из полутумана голос Белдуза. – Сумку, сумку с-скорее бери!

- Вот она! Держи, хан!

- Нет, это я его подстрелил, я и отдам!

- Хан, оба они врут, это я его ранил сначала! Я!

Ветер опять погнал в сторону дым, и Славко успел увидеть несколько половцев перед вырвавшим у них сумку Белдузом.

- Будет вам с-собачиться! – недовольно шипел тот. – Помогите мне лучше уз-зел развязать! Этот проклятый русский змееныш-ш чуть без руки меня не оставил… Ничего, встречу его еще раз – пожалеет, что родился на свет!

- Надо было его сразу со всей деревней сжечь! – заметил Куман. – Я ведь сразу предлагал!

- Нельзя, некогда было! – остановил его хан. - Для нас что с-сейчас главное?

- Грамота! – в один голос ответили половцы.

- Вот она – княж-жеская! – поднял над головой свиток со свисавщей с него блестящей печатью Белдуз. И в то же мгновение дым снова закрыл его от Славки. – Сейчас мы узнаем, что в ней! Где гонец?

- И, правда, где? Только что здесь лежал… - послышались растерянные голоса.

- Как сквозь землю провалился!

- Дым от стогов, хан…

Славко изо всех сил пытаясь разглядеть то, что происходит на дороге, умоляюще зашептал:

- Беги же, родной, беги! Прячься, пока тебя не видно!..

- Ушел, хан! – узнал он голос старого половца. - Наверное ускакал на каком-нибудь нашем коне!

- Так что ж-ж мы тогда ж-ждем? В погоню!

- Ах, в погоню? Ну, нет! – покачал головой Славко.

Он умело сложил ладони у губ и трижды, как можно более угрожающе, провыл волком.

- Хан! – тут же раздалось сразу несколько встревоженных возгласов.

- С-сам слышу! – огрызнулся Белдуз.

- Уходить надо!

- С-сам знаю! Эх, вы! Упус-стили!

- Слава Богу, ушел! – поняв, что половцы отказались от своего намерения преследовать гонца, с облегчением выдохнул Славко.

- С-скорее отсюда! За мной!.. – прокричал хан.

Дувший, как нарочно, все последнее время в эту сторону ветер сразу стих. И Славко увидел быстро удалявшийся по дороге, заметно поредевший, половецкий отряд.

- И эти ушли… - снова вздохнул он, огляделся и, с сокрушением покачав головой, сам себе сказал: - Пора и мне к своим возвращаться.

Потирая в предвкушении порки спину, Славко прихватил половецкую саблю и уже сделал шаг по направлению к своей веси, где давно уже заждались от него весточки земляки, как неожиданно позади него что-то хрустнуло…

3

- Какая еще тень? – испуганно закрутил головой отрок.

Славко замер и остановился, как вкопанный.

«Что это? Снег с ветки упал? Или… в стогу кто? Точно, в стогу – вот и парок идет… Неужто, гонец?.. Конечно же, он! Кому еще здесь быть? А я и уши развесил: ускакал, ускакал!..»

Славко, не помня себя от радости, кинулся назад. У стога он отложил мешавшую саблю и стал спешно разгребать его обеими руками, разбрасывая в стороны охапки сена.

«Заяц бы сразу сбежал от меня… от зверя сбежал бы я …» - рассуждая сам с собой, бормотал он и, видя, что там, в глубине действительно кто-кто темнеет и даже ползет навстречу, закричал:

- Эй, гонец! Не бойся, я - свой!

Но это был не гонец.

Сначала из стога показались небольшие, подбитые дорогим куньим мехом сапоги, потом пятнистая шуба из пардуса-рыси, затем соболья шапка и, наконец, появился сам хозяин этой роскошной одежды.

Это был невысокий, крепко сбитый паренек - Славкин ровесник.

- Ты кто? – ничего не понимая, уставился на него Славко.

- Ой! – испуганно ойкнул тот и попятился, явно намереваясь снова нырнуть в стог. – А ты?

- Я – Славко! Меня все тут знают. И наши, и половцы! Я уже два раза от них бегал! – приврал для убедительности Славко и затем, на правах хозяина здешних мест, строго спросил: - А вот ты кто таков? Откуда здесь взялся?

- Я не взялся… - всхлипнул незнакомец. - Я - из обоза выпал!

- Из обо-оза? – насмешливо протянул Славко. - Ты что – куль с мукой?

- Не-е, - слегка обиженно протянул отрок, с испугом косясь на лежавшую у ног парня саблю. - Купеческий сын!

- Вижу, что не крестьянский! Лицо сытое, руки гладкие… – оглядев его с ног до головы, усмехнулся Славко и вспомнил метнувшийся к стогам мешок: - Так вот что за тень давеча здесь была…

- Какая еще тень? – испуганно закрутил головой отрок.

- Не бойся – твоя! – поспешил успокоить его Славко, видя, что незнакомец, очевидно, после пережитого ужаса, пугается теперь всего. - От половца, что ль, в стогу хоронился?

- Д-да!

- Сам-то хоть наш? Русский?

- Еще бы!

- А ну, перекрестись!

- Сейчас, только главу пред Господом обнажу!.. – отрок сорвал с себя шапку и, истово ударяя себя перстами, перекрестился: - Вот! Вот! Вот! Вот!

- Наш! – с удовлетворением признал Славко и, подняв с земли саблю, для удобства оперся на нее: - Ну, а теперь сказывай, как тебя звать?

- З-з-звенислав! Во святом крещении – Борис!

- Как-как?

Славко от удивления даже рукоятью сабли лоб себе почесал.

Незнакомец, в ужасе проследив за каждым его движением, еще сильней заикаясь, повторил:

- З-ззз-звенислав!

- Ну, и имя! – засмеялся Славко, возвращаясь в прежнюю позу. - Первый раз слышу такое!

- Это отец меня в честь золота так наз-звал. Уж очень он з-ззвон монет любит!

- То-то я гляжу, ты все позваниваешь! Замерз, что ли?

- Нет, это я от страха! – со вздохом объяснил Звенислав. – А так мне совсем не холодно!

- Еще бы! – с завистью покосился на его шубу и сапоги Славко. - В такой одёже тут до весны просидеть можно!

Звенислав, понемногу приходя в себя, слегка успокоился, а когда понял, что ничто ему тут не угрожает, решил даже взять свой верх над этим насмешливым, наглым смердом.

- Да у меня таких тулупов, знаешь сколько? – горделиво приосанившись, спросил он, и сам же ответил: - Больше, чем пальцев на твоих руках! А шуб и сапожек – и того больше!

Он, видно, перешел на свою самую излюбленную тему и готов был продолжать это перечисление до вечера.

Но Славко больше всего на свете не любил, когда эти богатые, в городах-крепостях отсидевшись, перед ними, нищими, терпящими бедствия от половцев, добром своим хвастают.

К тому же ему давно пора было быть дома. Вспомнив про деда Завида, про плетку, он разом поскучнел и отмахнулся:

- Ну, и считай их, пока за тобой вернутся! А я пошел!

4

- Ой! – невольно вырвалось у Звенислава.

Скрипя снегом, Славко продолжил было прерванный знакомством с купеческим сыном путь. Но тот вдруг внезапно с испугом окликнул его:

- Эй, ты куда? Постой!

Столько страха и отчаяния прозвучало в этом голосе, что Славко невольно приостановился:

- Ну, чего там еще? – недовольно спросил он.

- А… если не вернутся?

- Чего-о?

Славко оглянулся и словно впервые посмотрел на Звенислава.

Ничего не скажешь, одет он, действительно, был, как добрый молодец в сказке. Если бы не сказал, что из купеческого рода, то можно было спутать с самым, что ни на есть, княжичем! И про то, что таких шуб, шапок и сапог у него великое множество, сказал, видать, не для красного словца.

И озорная мысль вдруг пришла в голову Славке.

Думая: «Так я и поверил, чтоб за купеческим сыном да не вернулись! А вот чтоб он своим богатством поменьше хвастал… Да и мне б заодно приодеться не мешало…» - он вернулся к стогу и уже вслух уточнил:

- Не вернутся, говоришь?

- Ну, да! - жалобно глядя на него, закивал Звенислав.

Несколько мгновений Славко боролся с собой: правильно ли он делает, или нет. Наконец решил, что нет ничего худого в том, если тот, у кого есть все, поделится с тем, у кого ничего нет, и с деланным испугом покачал головой:

- У-у! Тогда плохи твои дела!

- Почему? – не на шутку встревожился Звенислав.

- Да понимаешь, одет ты уж слишком богато…

- И что ж в том плохого?

- Да нет, ничего! – поспешно согласился Славко, делая вид, что успокаивает купеческого сына, но на самом деле только пугая его. - В стольном граде Киеве да Великом Новагороде, может, это и хорошо! А у нас тут много лихих людей по дорогам бродит.

- Ой! – вырвалось невольно у Звенислава.

А Славко все продолжал, нагоняя голосом и жестами страху:

- С кистенем, топором за поясом… До таких, как ты, одетых охочие!

- Ой-ой!!

- Такие, что и «ой!» сказать не успеешь! А от них Бог спасет, так к половцам в плен попадешь!

Славко ожидал, что упоминание о половцах окончательно добьет Звенислава, но оно наоборот неожиданно вызвало в нем надежду.

- Ну, у этих меня отец выкупит - я ему грамотку напишу! – с легким небрежением махнул он рукой.

Надо было срочно выправлять положение. И Славко быстро смекнул, что нужно делать.

- Как! - с нарочитым ужасом переспросил он. - Ты еще - и писать умеешь?

- А то! Еще как!

Вот напасть!

Услышав про то, Славко даже про свою главную цель позабыл. Ах, как ему всегда мечталось научиться грамоте… И он с самым живым интересом, почти с мольбой, попросил:

- Покажи!

Звенислав с удивлением покосился на него и, подняв палку, с готовностью принялся водить ей по снегу:

- Вот – аз, буки, веди…

«Аз, буки, веди…» - словно молитву, повторил про себя Славко и с досадой шепнул:

- Эх, будь у нас больше времени, я бы так и всю азбуку выучил!

- Что ты сказал? – не понял Звенислав.

- Я говорю, что тогда тебе никакой выкуп не поможет! – спохватившись, поправился Славко.

- Это еще почему?

- А потому что того, кто считать да писать умеет, разбойники через торговцев живым товаром в Царьград продают! А оттуда в такие страны, где не то, что у нас, на Руси. Там, говорят, рабов совсем за людей не считают!

- Пропал, совсем пропал! Что же мне теперь делать? – простонал Звенислав и с надеждой посмотрел на Славку: - Слушай, Славко! А если мне никому не говорить, что я читать-писать умею? И в какую-нибудь другую одежду переодеться, попроще, а?

- Ха! Что тебе здесь – торжище? – усмехнулся Славко. - Где ты другую одёжу в лесу найдешь?

Звенислав тоже, очевидно, имел свою думку и поэтому, как бы случайно, обойдя вокруг Славки, вдруг указал на него пальцем:

- А вот - хотя бы твою!

«Ну, наконец-то!» - торжествуя, с облегчением выдохнул про себя Славко, а вслух с возмущением сказал:

- Ишь! Чего захотел - мою! Умный какой! А я что тогда – замерзать, по-твоему, должен?

- Зачем? Мы – поменяемся! – предложил Звенислав.

- Да ты что, парень, - с деланной обидой, мол, разве такими вещами шутят, возмутился Славко. - Разве моя одежонка - ровня твоей?

Он поднял руки, разглядывая свои рукава, затем покосился на обувь и, как бы оценивающе осмотрев сам себя со стороны, вздохнул:

- Конечно, носить ее еще можно… Но все же - это одни лапти, заячий треух да овчинка дыра на дыре. А у тебя – одной только шубе цены, небось, нет!

- Жизнь дороже! – вздохнул Звенислав и принялся уговаривать: - Ну, Славко! Тебя тут все знают, никто не обидит. И читать-писать ты не умеешь! А от половца, сам говоришь, тебе ничего не стоит убежать!

Славко посмотрел на него, потом, словно невзначай, на дорогу, и, делая вид, что сдается, задумался вслух:

- Прямо даже не знаю, что мне с тобой делать!.. И правда, выручить, что ли?

- Выручи, выручи! – умоляюще задергал его за рукав Звенислав.

Неожиданно то ли вдали, то ли вблизи - отроки так увлеклись разговором, что даже и не поняли сразу, где именно, - послышался какой-то шум, и уже оба они разом в испуге уставились на дорогу.

- Ну, так что? – торопя, простонал Звенислав.

- Ладно! - торопясь, согласился Славко. - Давай!

Звенислав тут же обрадовано принялся снимать с себя всю одежду и протягивать Славке:

- Вот тебе моя шуба! Вот – сапожки! Ну, что ты стоишь, раздевайся!

Славко, держа в руках теплую мягкую одежду, немного помялся и смущенно сказал:

- Так у меня… ведь это… под армяком и нет ничего!

- Как это - ничего?! – в ужасе переспросил Звенислав.

- А вот так! – Славко отвязал плетку и, распахнув полы полушубка, показал  голый живот. - Половцы да княжеские тиуны все до нитки обобрали… Спасибо, хоть это оставили!

Звенислав ошеломленно – да как же ты ходишь так зимою - покачал головой и спросил:

- Ну, тогда я хоть исподнюю рубаху с себя снимать не буду! Ладно?

- Да что я тебе: тиун или половец? – возмутился Славко и благодушно махнул рукой: - Оставляй!

Он надел на себя теплые порты, шубу…

И дальше обмен пошел уже без остановок.

Только и слышалось радостное – Звенислава:

- Вот тебе еще – шапка соболья, совсем новая!

И в ответ голос тоже увлекшегося обменом Славки:

- А вот тебе мой заячий треух… Совсем старый!

Отроки, дивясь незнакомой для себя одежде, помогли друг другу одеться в шубу и овчину, обуться в лапти и сапоги.

- Хор-рошо! Тепло! – закончив со всем этим, притопнул ногой Славко.

- Хорошо! Не страшно! – вторя ему, заплясал рядом Звенислав.

- Правильно! – поглядев на него, одобрил Славко. - Ты бегай, бегай быстрее! А то замерзнешь с непривычки, отца дожидаючись!

- До лета тогда бегать придется, - упавшим голосом, чуть слышно прошептал Звенислав и уже громко добавил: - Я и так бегаю! Слушай! И как ты во всем этом ходил? – недоумевая, покачал он головой. – Коротко, тонко… А дыры на полушубке? Это ж не дыры – проруби!

- Может, хоть рукавицы тебе оставить? – заботливо предложил Славко.

- З-ззачем?! – замахал на него руками Звенислав.

- Ну вот, опять испугался? Да пошутил я!

- З-знаю… - кивнул Звенислав, у которого уже не попадал зуб на зуб. – Это теперь у меня от холода!

- Ну, тогда прыгай еще, а хочешь, костер разведи! – посоветовал на прощание Славко. – Главное, не бойся, кому ты теперь такой нужен? И жди своих! Скоро приедут! А уж мне прости, и правда, совсем некогда!

5

- И, правда, гонец! – прошептал Звенислав.

Славко решительно шагнул к лесу, но тут снова совсем рядом раздался долгий протяжный стон.

- Ну, чего еще? Лапти, что ль, жмут? – теряя терпение, снова остановился Славко.

- Не-ет!! – испуганно посмотрел на него Звенислав. - Я, наоборот, подумал, что это тебе мои сапоги тесными оказались!

- Погоди! Но, если это не ты и не я, то кто же… - рассудительно начал Славко.

- …кто же тогда стонал?! - искаженным от страха эхом подхватил Звенислав.

Отроки посмотрели друг на друга, потом на стог, из которого уже явственно послышался новый стон, и стали с опаской обходить его.

- Ой, смотри! - вдруг попятился Звенислав, увидев на снегу большие красные пятна.

- Кровь! - склонился над ними Славко. – Да как много…

- Бежим отсюда! – потащил его за рукав своей бывшей шубы Звенислав.

Но Славко и не думал уходить.

- Да это ж следы! – наконец, догадался он. - И гляди, ведут они прямо в стог…

- Ну и пусть себе ведут! Нам-то какое дело? Ой! Что ты задумал? - не на шутку встревожился Звенислав, видя, что Славко решил идти по следам до конца. - Стой, ты куда?!

- Да так… - не останавливаясь, упрямо пробормотал тот. - Сейчас только посмотрю, кто там…

Славко развел руками небольшое углубление, куда уходили кровавые следы и, зашуршав сеном, исчез в стогу.

- Эй, Звенислав! – послышался вскоре оттуда его приглушенный голос. - Скорее сюда! Здесь - гонец!

Кляня все на свете, Звенислав пробрался за Славкой и увидел, что в дальнем конце стога, действительно, находился раненый гонец. Это был могучий рослый мужчина, лежащий на спине, беспомощно разметав руки. Кольчуга его была изорвана, доспехи измяты, и сквозь них обильно струилась кровь. Губы гонца беспрестанно шевелились, и он повторял в забытьи одни и те же слова:

«Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле. А оттуда мы всей Русью двинем на Степь. А все это велим хранить в великой тайне!»

- И, правда, гонец! – прошептал Звенислав.

- Эка, они его… - покачал головой Славко, кивая на бок и на грудь гонца: - Смотри - и здесь порезан, и тут…

- Глянь, стрела из груди торчит!

- Не трогай ее - а то он сразу кровью изойдет!

Звенислав растерянно посмотрел на гонца, на Славку:

- Что же нам тогда делать?

- Как что? Кровь остановить да раны перевязать! – деловито отозвался тот и приказал: - Что сидишь? Рви на части исподнюю одежду!

- Чью? – не понял купеческий сын.

- Мою, которая на тебе осталась! – теряя терпение, прикрикнул на него Славко. - Да живее! А я ее на раны - вот так… сюда, а теперь туда… так… так!

Быстро и умело он принялся перевязывать гонца, который продолжал бормотать:

- Наказываем тебе, князь…. м-ммм…

- Что это с ним? Бредит? – зябко передернул плечами Звенислав.

- Нет, это не бред! – закончив, наконец, свою работу, прислушался Славко.

- А что же?

- Как что? Это ж – гонец?

- Ну и что? – продолжал недоумевать Звенислав.

- А то, что гонцы всю дорогу грамоту твердят, чтоб ее наизусть помнить!

- Зачем?

- Зачем-зачем… - проворчал, теряя терпение, Славко. - Чтобы на словах передать, если вдруг грамоту истеряют!

- Это хорошо, значит, передаст теперь на словах! – примирительно заметил Звенислав.

- Да? – язвительно оборвал его Славко. – А сама грамота к половцам уедет? Слыхал, что в ней сказано? «Хранить в великой тайне!»

- «В тайне…» М-ммм! Пи-ить… - словно услышав его, подал голос гонец.

- Сейчас, родимый, сейчас!

Славко поспешно вылез из стога, набрал полную горсть снега, подышал на него и, вернувшись, стал выдавливать оттаивающие капли в слегка приоткрытый рот гонца.

- Пьет! Как же это он такую важную грамоту не уберег?

- А что он мог поделать? Видал, сколько на него половцев налетело!

- Да уж, как не видать… Все видел!

- Ждали они его тут! – вздохнул Звенислав. - Из-за этой самой грамоты и ждали! Я пока в стогу сидел, слышал, как хан с кем-то из своих переговаривался. Они так рядом стояли, что я чуть не умер от страха!

- И о чем же они говорили?

- Да какой-то князь-изгой выдал половцам тайну этого нашего похода! Вот они и примчались сюда, чтобы проверить, правда ли это… Нарочно сделали вид, что совершили набег и ушли!

- Теперь все ясно! Теперь мне понятно, почему этот набег сразу таким странным показался! – задумчиво произнес Славко. - А ты тоже хорош! – накинулся он на Звенислава. – Что – трудно было предупредить его?

- Как? – удивился тот. - Я сам тут сидел и дрожал!

Славко смерил его уничтожающим взглядом и процедил сквозь зубы:

- Трус ты!

- Да, трус! – неожиданно согласился Звенислав.

Наступило неловкое молчание, которое не решались прервать ни один, ни другой.

Наконец, Славко, поразмыслив, с неожиданным уважением отметил, что не часто даже самый смелый человек сам признается в своей минутной слабости, да еще такой, как трусость, и решил прийти на выручку купеческому сыну:

- Ладно, ты такое пережил, что немудрено испугаться. Это и у других, даже самых сильных и смелых бывает! – успокаивающе сказал он Звениславу.

Но тот и не подумал принимать руку помощи:

- У других бывает. А у меня всегда! – с горечью отозвался он и, едва не плача от собственного бессилия, добавил: - И, сколько себя помню, я всегда был таким. Думаешь, мне самому это нравится? А поделать с собой ничего не могу! Как только захочу смелым стать, так сразу же… ой!

- Ну что там на этот раз? – поморщился Славко.

«Ну, прямо и смех и грех с этим купеческим сыном».

А тот наклонился к нему и беспомощно прошептал:

- К-кажется, он меня тронул!

- Эх, ты, - засмеялся Славко. - Это же он начал в себя приходить!

- Точно, шарит руками везде… - взглянув на гонца, подтвердил Звенислав. - Ой-ой, вот - опять!

- Да нужен ты ему больно! Это он - грамоту ищет!

- Смотри, смотри, глаза открыл, осматривается, нас увидал… ой!

Гонец, в котором, после того, как Славко отер с его лица кровь, только теперь можно было признать Доброгнева, с трудом огляделся по сторонам и слабым голосом прошептал:

- Где я? Кто… вы? Сумка моя… грамота – где?!

- Мы – свои, русские! – подавшись к нему, горячо зачастил Славко. - Рядом весь, мы тебя сейчас туда перенесем, там быстро вылечат! А грамота… грамоту половцы увезли!

- Половцы, засада… я думал, мне только пригрезилось, а это выходит – правда?!.. - еще сильней, чем от боли, сморщился Доброгнев.

- Не кори себя – я видел, как ты отбивался! – тихо сказал ему Славко.

- И я… слышал! – чуть запнувшись, добавил Звенислав.

Доброгнев посмотрел на одного отрока, на другого и с горечью усмехнулся:

- Какая польза от того, если грамота у половцев! Где они теперь? М-мм-м!

- Славко! – встревоженно предупредил Звенислав, заметив попытку гонца привстать. - Он встает!

- Вижу! - кивнул Славко и, посмотрев на Доброгнева, строго сказал: - Лежи, гонец, тебе нельзя двигаться! – и еще строже наказал Звениславу: - А ты присмотри за ним. Сейчас я все разузнаю…

Славко вылез из стога, взбежал на ближащий пригорок, прислушался, принюхался, вгляделся вдаль до самых слез и, вернувшись, присел на корточках рядом с Доброгневом.

- Как только можно ходить в таком тулупе? – тяжело дыша, пожаловался он. - Это же не рукава – а печные трубы!

- Ну что? – обрывая его, заторопил гонец.

- Здесь еще половцы, за соседним холмом! – сразу становясь серьезным, ответил ему Славко. - Костер жгут. Расположились, как на своей собственной земле, поганые!

- Может, это кто-то из местных?

- Нет, тогда дыма не было б видно, – уверенно возразил Славко. - В крайнем случае, стлался бы по-над землей! А этот – прямо в небо идет!

Гонец с надеждой посмотрел на него и спросил:

- А может, то наше войско? Мономах собирался как-нибудь навестить эти края!

- Ну - тогда костров было бы много! – мечтательно усмехнулся Славко и уже уверенно подытожил. - Нет, это точно половцы. Дают своим лошадям отдохнуть перед дальней дорогой.

Как ни странно, но эти слова почему-то успокоили Доброгнева.

Он благодарно положил слабую ладонь на горячую Славкину руку и произнес:

- И то неплохая весть! Раз они еще здесь, то и грамота, стало быть, пока не в Степи! А коли так, есть надежда опередить их! – Он перевел дух и уже просительно обратился к отрокам: - Мне бы только коня, ребята! А уж я как-нибудь доберусь до князя, грамоту хоть на словах передам, а уж он сам известит обо всем Мономаха!

- Конь-то, конечно, есть… - задумчиво произнес Славко. - Коня-то, конечно, можно… Остался у нас в деревне…один! Бережем его, как зеницу ока. Но как нам тогда быть? Скоро же пахота! Погибнем ведь без него…

- А так может погибнуть вся Русь! – заметил гонец.

- Слышь, Славко? – подтолкнул отрока локтем Звенислав. - Вся Русь!

- Тебе, купеческий сын, легко говорить, – с горькой усмешкой откликнулся тот. - У твоего отца, небось, сотни коней!

- Тысячи… - уже безо всякой гордости уточнил Звенислав.

- Вот видишь! – вздохнул Славко и, покосившись на Доброгнева, добавил: - Да и тебе, гонец, не в обиду будет сказано, какой ты сейчас ездок? До первого поворота ведь не доедешь - свалишься!

Доброгнев собрал все свои силы и сел. Ни одна жилка не дрогнула на его лице. Ни полстона не сорвалось с плотно поджатых губ.

- Доеду! – полным решимости голосом сказал он. - И до первого, и до последнего! Я же – гонец! Ты мне только коня приведи!..

- Легко сказать, коня! – с болью в голосе ответил ему подметивший все это Славко и махнул рукой: - Ладно, ин быть по-твоему! Сейчас что-нибудь придумаю. Хотя… что тут еще думать?.. Раз я однажды случайно панику про половцев у своих поднял, почему бы ее теперь для дела не поднять? А теперь – терпи!

Славко ухватил гонца за ноги и, что было сил, потянул за собой из стога. Доброгнев, как больно тому ни было, только сцепил зубы, чтобы не застонать и, опираясь на локти, стал помогать ему. Глядя на все это, Звенислав болезненно морщился и, наконец, не выдержал:

- Ты что это делаешь? – закричал он. - Ему же ведь больно!

- Что-что? – прохрипел в ответ Славко. – Так надо! Ты лучше помоги мне сначала из стога его вытащить!..

- Ну, помог! – разогнулся, вытащив вместе со Славкой гонца из стога, Звенислав. - А теперь что?

- Теперь принеси огня, – приказал Славко.

Звенислав сбегал к дотлевавшему костру половцев и вернулся с черной, в красных пятнышках сонных огоньков, головешкой.

- Вот принес! А дальше?

Славко посмотрел на него, на головню и кивнул на стог:

- А дальше поджигай это сено!

- З-зачем?

- А затем, чтобы в деревне подумали, что начался новый набег! – срываясь на крик, заорал на него Славко. - И потому что все равно кормить теперь будет некого!! А после – и есть некому!!!

6

Славко со Звениславом во все глаза уставились на гонца.

И с воплями: «Половцы! Половцы!..» - Славко бросился в сторону своей веси.

Доброгнев со Звениславом даже представить себе не могли, что сразу же началось там!

Недалеко была весь от того места, где они находились, но так хорошо прикрыта подлеском и нетопким болотом от половца, что они не могли видеть ни движения людей, ни их паники…

Лишь ветер, дунувший однажды с той стороны, донес до них едва слышимый голос Славки: «Коня, коня спасайте, а-аа, давайте я сам его уведу!» И, сразу же за этим - негодующие крики: «Ах ты, мерзавец, совсем совесть потерял? У своих воровать?!»

- Ох, и смелый у тебя друг! – только и покачал головой Доброгнев.

- Да, он такой! – с завистью подтвердил Звенислав.

- Как звать хоть его? Я должен обязательно доложить о нем Мономаху!

- А Славко!

- Славко-о! – недоверчиво протянул гонец. - Какой же он Славко? Славко - имя смерда, а тут сразу видно: сын знатного человека! Ты мне его полное имя назови, как там - Мирослав? Ростислав? Ну?

- Ой! Я и сам не знаю… - растерянно посмотрел на него Звенислав.

- Ладно, будет время, сам спрошу! – решил Доброгнев. - В конце концов, не имя красит человека, а человек – имя! Гляди, гляди! Исчез в лесу! Опять появился… Снова исчез! А ведь, ей-Богу, так он, и правда, добудет коня!..

Но время шло, а Славки не было.

Не так-то просто было конному не только попасть, но и выбраться из Осиновки!

- А далеко-то еще ехать? – чтобы только не молчать, спросил Звенислав и испуганно спохватился: - Ой, это, наверное, тайна?

- Да какие теперь у меня от вас могут быть тайны? – засмеялся Доброгнев, но тут же скривившись от боли, схватился за грудь. – Я ведь, наверное, в бреду всю княжескую грамоту выболтал!

- Было дело! – кивнул купеческий сын и быстро добавил: - Но я не слушал!

- Так я тебе и поверил… - с упреком посмотрел на него гонец и вздохнул: - В Смоленск я еду. Вот какие дела…

- В Смоленск… - тихо повторил Звенислав, и вдруг глаза его оживились: - Говорят, там в этом году икону Божьей Матери чудесным образом обрели! Чудотворную! Многим людям уже от разных недугов помогла… - Он перекрестился и строго, очевидно, подражая голосу священника, от которого слышал это, сказал: - И тебе, коли доберешься туда и помолишься перед ней, поможет!

- Доеду, помолюсь! – тоже с трудом перекрестившись, пообещал гонец. - А ты про нее откуда знаешь?

- А в церкви нашей говорили! И еще батюшка мой сказывал. Он хотел для нее оклад из сребра-золота сделать, с каменьями самоцветными…

Звенислав перехватил насмешливый взгляд гонца на овчинку и лапти, в которые он теперь был одет и попросил:

- Ты по худой одёже-то меня не суди. Прячусь я… А батюшка у меня купец. Нерядец, во святом крещении Михаил. Из Новагорода!

- Нерядец? Из Новагорода?! Погоди! Так я же его знаю!

- Да ну!

- Вот тебе и ну! Мы с ним и в Киеве, и в Корсуни, и даже в Царьграде частенько встречались. У него еще сын есть. Имя ему смешное дал, звонкое такое… Дай Бог памяти, сейчас припомню…

- Звенислав… - тихонько подсказал купеческий сын.

- Точно! Постой-постой, так это и впрямь ты?

- Ну да!

- Надо же… - покачал головой гонец. - Гора с горою не сходится, а человек с человеком… Так, стало быть, ты и есть тот самый Звенислав, за здоровье которого я с твоим батюшкой в портовых тавернах столько меду выпил! Вот где нам суждено было встретиться.

- Выходит, то ты пекся о моем здравии, а теперь я со Славкой - о твоем? – спросил Звенислав.

- И это правильно, долг платежом красен! – подтвердил гонец. - И батюшка у тебя - правильный человек. Честный купец. Это хорошо. О нас, русских, в чужих землях, считай, по купцам только и судят. Счастье, что почти все из них такие, как он. Потому и предпочитают заморские торговцы иметь дело лучше с русским купцом, чем с византийцем или арабом! Вырастешь, смотри, чтобы сберег эту традицию! И сыновьям да внукам своим передал!

- Хорошо, - пообещал Звенислав. - А ты, коли увидишь еще где моего батюшку… - Он всхлипнул, но совладал с собой и, сглотнув слезный комок в горле, кивнул: - Вон, кажется, Славко уже возвращается!

Где-то за поворотом, и правда, послышался топот копыт приближающегося коня.

Не прошло и полуминуты, как на дороге действительно показался лихо скачущий верхом Славко. Не доезжая двух шагов до гонца, он ловко спрыгнул с коня и протянул Доброгневу конец уздечки.

- Обещали с меня три шкуры содрать, а теперь, думаю, и семи мало будет, – пробормотал он. - Если, конечно, до этого я на глаза хану не попадусь! Вот тебе конь, гонец. Спасай Русь!

- Спаси тебя Бог, отрок! – обнял его Доброгнев и попросил: - А теперь помогите мне взобраться на коня…

Славко, видя, как ему трудно, приобняв за плечо, поддержал его с одной стороны и крикнул растерявшемуся купеческому сыну:

- Звенислав, подсоби-ка! Да что ж ты такой неуклюжий…

- Это не я, это он сам все время падает! – прохрипел тот, помогая гонцу взобраться на коня. - И почему-то все на меня…

- Вот так! – оказавшись в седле, уже более уверенно почувствовал себя Доброгнев. - Дайте теперь мой меч!..

- Держи! – протянул ему ножны с мечом Славко и уважением покачал головой: - Ох, и тяжелый!

Гонец, морщась, перекинул через плечо ремень от ножен:

- С легким на моей службе много не наработаешь…

Славко со Звениславом во все глаза уставились на него:

«Ну, как? Доедешь?..» - словно пытали их взгляды.

Гонец, немного посидел в седле, затем несколько раз качнулся в нем, словно испытывая, каково ему будет при езде, и вздохнул:

- Да… чувствую, самому мне не удержаться… Вот что, ребята, - попросил он, - привяжите меня покрепче к седлу!

- Это мы можем! Это мы сейчас! – с готовностью кинулся к нему Звенислав и, подняв оброненный кем-то из убитых половцев аркан, ловко и быстро прикрутил к седлу Доброгнева. - Так не туго будет?

- В самый раз!

Славко подошел и, уже по привычке, что ни в чем нельзя доверять этому купеческому сыну, с сомнением оглядел его работу:

- Может, еще затянуть? А ну, как развяжется по дороге?

Звенислав захотел возразить, но тоже, по привычке во всем слушаться этого отчаянного и смелого смерда, еще немного подтянул веревку и решительно сказал:

- Нет человека, который развязал бы узел, которому научил меня отец! Как нет и такого узла, которого не смог бы развязать я! Все, готово!

- Ну, а коли так, тогда в добрый путь, гонец! – поднял на прощание руку Славко.

- С Богом! – добавил Звенислав.

- Спаси вас Господь, ребята! – с чувством отозвался гонец. – Что бы я без вас делал?

- Ты, главное, теперь до князя доберись! Да, и возьми вот это! – протянул ему ханскую плеть Славко. - Хватит ей Степи служить – пусть теперь матушке-Руси помогает!

- И за то спасибо! – поблагодарил Доброгнев. - Живы будем – верну!

Он с благодарностью взял у Славки плетку, слабой рукой похлопал коня по боку и, припав головой к его шее, медленно поскакал по дороге.

Ни Славка, ни Звенислав даже не слышали, как гонец, подбадривая себя, сначала шепотом, а затем все громче и громче стал напевать свою любимую песню, которая столько раз уже выручала его:

Саблей обожжен бок…

Ранила стрела грудь….

Но, если ты встать смог…

Значит, продолжай путь…

Иду на вы,

Иду на вас за Русь!

Иду на вы,

Иду на вас, клянусь,

Что не сносить вам

Вашей головы.

Иду на вы!

Иду на вы!

Глава третья

«Эврика Пифагора»

1

Ваня посмотрел в окно и изумленно присвистнул:

В дверь постучали. Раз… другой… третий…

- Да слышу, слышу! Ну сколько можно стучать?..

Стас слез с кровати, прошел через родительскую комнату, щелкнув задвижкой, открыл дверь и замер, увидев стоявшую на пороге Лену. Одной рукой она замахивалась на него большим обломком железной трубы, в другой держала большой узелок, судя по идущему от него запаху, с пирожками…

- Ты это… чего? – недоуменно попятился он.

- Ну, наконец-то! – бросая трубу, с облегчением выдохнула та. - Я уже второй раз к тебе прихожу. Хотела уже Григория Ивановича на помощь звать… Но думаю, дай-ка еще разик, погромче! Вы что, не знаете, что в деревне не принято спать долго? А уж в селе и подавно!

- Да мы только под утро уснули… Знаешь, сколько работы у нас было? - зевая, объяснил Стас. - Сколько хоть времени-то?

- Двенадцатый час!

- Сколько?! – подавился зевком Стас.

- Половина первого! – уточняя, отчеканила Лена и упрекнула: - Тут, пока вы спали, столько всего произошло! Представляешь, у Григория Ивановича церковный грузовик угнали!

- Ну, положим, я еще с вечера это уже знаю! И сторож тоже пропал…

- А утром они уже нашлись! И машина, и сторож! А еще Ника я точно видела. Только он сделал вид, что меня не узнал… И, наконец, Ванька ни свет ни заря исчез…

- Ну, хоть с этим все ясно! – махнул рукой Стас. – Не иначе, как грамоту побежал искать…

- А вот и не угадал! Он, мамка сказала, в лес убежал. Хотел мимоискатель с собой прихватить, да не нашел. А еще я дядю Андрея и Юрия Цезаревича видела. Но тут ничего нового. Они – зимой и летом одним цветом, хотя уже осень начинается – и у них, и вообще…

- Обо всем этом потом… - не без труда остановил словоохотливую Лену Стас. - А сейчас…

Он поманил ее пальцем за собой:

- Значит, так, сделаешь все, как я тебе скажу…

Они зашли к нему в комнату и через минуту вышли.

- Все поняла? – уточнил Стас.

- Все… - кивнула Лена, зажимая ладошкой карман сарафана, и робко уточнила: - А это не грех?

- Какой может быть грех, когда человека спасать надо?!

- А если…

- Никаких если! – отрезал Стас.

- Ну, а вдруг…

- И никаких вдруг тоже не может быть. Сделаешь и - сразу сюда!

- Ладно… - ушла, покорно согласившись со всем, Лена.

Стас с проснувшимся художником попили чаю с пирожками, которые она принесла, попрощались, и тот сразу ушел, обещав зайти к отцу Тихону и прислать тех, кто сейчас у того в гостях.

Не успел Стас вернуться к компьютеру, чтобы закончить, наконец, оставшуюся часть работы для Владимира Всеволодовича, как появился Ваня.

В резиновых сапогах, с длинными иголками сосновой хвои на кепке, исцарапанный, грязный - и правда, из леса… Но главное – весь какой-то испуганный.

- Что это с тобой? – внимательно посмотрел на него Стас. – Отнес? Прямо на место положил?

- В том-то и дело, что нет! - Ваня всем своим видом показал, что сам ничего не может понять: - Дело в том, что их кто-то уже похоронил!

- Кого их?

- Ну тех, павших…

- Как это? – удивился Стас.

- Сам ничего не могу понять… Причем, все аккуратно, по-человечески! Наших - в братской могиле под православным восьмиконечным крестом, а тех – под четырехугольным. Но главное, склад…

- Что склад?

- Ну тот, артиллерийский, с ящиками и снарядами… - зашептал Ваня. – Помнишь, я тебе о нем говорил? Так вот теперь он пустой… То есть, не совсем, но ящиков со взрывчаткой нет и все, как один, снаряды уже без взрывателей…

- Дела… - озадаченно покачал головой Стас. – Надо, наверное, сообщить обо всем этом старшине. Или даже еще выше!

- Да ты что! – испугался Ваня. – Тогда ведь и мне придется говорить, что я там был… И… отвечать за все!

- Значит, понимаешь все-таки, что нехорошее делал! – многозначительно поднял палец Стас. – Не лучше ли тебе сразу было подумать обо всем здравым умом и встать рядом с теми, кто хочет отстоять Покровку?

- Да ладно тебе, нашел время учить… - Ваня посмотрел в окно и вдруг ухмыльнулся: - И потом, как говорит Молчацкий: а судьи кто?

- О чем это ты? – недоумевая, подошел к окну Стас, и Ваня указал ему на невысокого полного человека в очках, стоявшего на ступеньках рядом с Григорием Ивановичем.

- Видишь его? Это антиквар из района, мне ли его не знать…

- Ну и что?

- А то, что он всякими темными делами промышляет… Смотри, конвертик какой толстый ему дает! Слушай, а может, это он в лесу был и все ценное там собрал, а потом, чтобы грех загладить, похоронил? Или… - лицо Вани перекосилось от страха. - Мою грамоту найти умудрился?!

- Успокойся! – усмехнулся Стас. - Во-первых, грамота не твоя, а Мономаха!

- Смейся-смейся… - упрекнул его Ваня. - Друг называется!

- Ну тогда, если серьезно, и тем более, если друг, - сразу посерьезнел Стас. - То, во-первых, Григорий Иванович не тот человек, чтобы заниматься черной археологией, тем более, связанной с мародерством. Во-вторых, он наверняка не понимает ничего в этом деле, а, в-третьих, если бы и нашел эту грамоту, то обязательно сдал бы ее государству…

- Да-да, конечно… - тон Вани стал просительным. - Но ты все равно сходи, узнай при случае, что там и как!..

- А сам что - не можешь?

- Ну ты же все знаешь… - умоляюще посмотрел на него Ваня. - Да и потом грамоту надо искать, пока снова дожди не начались…

Ваня ожидал, что Стас опять начнет призывать его жить по закону и совести, отговаривать от бесполезных поисков. Но тот неожиданно проявил интерес к грамоте и даже самую серьезную тревогу о ее судьбе.

- Грамоту, говоришь? – переспросил он и внимательно посмотрел на Ваню: - А ты хорошо все везде осмотрел?

- Лучше некуда! – огорченно вздохнул Ваня, широко разводя руками, словно давая понять, что обыскал всю Покровку. Но Стас не унимался.

- И в сарае, и в огородах, и во дворах? – продолжал допытываться он.

- Конечно. Боюсь, что ее куда-нибудь в лес, а то и на озеро ветром унесло…

- Может, и унесло… - задумчиво согласился Стас и вдруг спросил: - Слушай, а там, где она нашлась, ты ее никак не мог оставить?

- Да что я, из ума, по-твоему, вышел? - возмутился Ваня. – Я прекрасно помню, как вытащил эту печать, потом взял в руки грамоту…

- А потом…

- А потом – хоть убей, не помню!.. – беспомощно посмотрел на него Ваня.

- Вот видишь! – упрекнул его Стас. – Мой тебе дружеский совет. Пройдись еще раз по всей цепочке. Но – начни с самого начала, то есть, проверь как следует все под этим камнем!

- Ладно… хорошо… - согласился Ваня. И ушел, оставив Стаса, наконец, доканчивать работу для Владимира Всеволодовича.

2

Старший брат с болью посмотрел на младшего и вздохнул

Стас поставил последнюю точку и блаженно откинулся на спинку стула.

- Уф-фф! Все! Конец работе! Вот обрадуется Владимир Всеволодович!.. – вслух торжествовал он. – Представляю его удивление: ах, как быстро! ах, как ловко! – подделался он под глуховатый голос академика. - И до чего это техника далеко ушла! Раньше на все это целые месяцы бы потребовались: в запасниках музеев, в архивах, в библиотеках… Потом еще художники, чертежники, машинистки… А тут – раз, и…

Он потянулся за телефоном, не желая отказывать себе в удовольствии прямо сейчас порадовать академика, но в дверь опять постучали.

«Ленка! – ну, наконец-то…»

- Да открывай ты, не заперто! – крикнул Стас.

Стук повторился.

«Не получилось у нее, наверное, коль боится даже входить!» - нахмурился Стас и сам пошел в сени.

- Тебя что -  силой затаскивать? – распахнув дверь, с угрозой спросил он и вдруг увидел перед собой двоих, неловко переминавшихся с ноги на ногу мужчин, одного лет тридцати, другого – немного помладше, и очень похожих.

- Ой, извините… - смутился Стас. – Я думал, это… одна моя знакомая пришла!

- Это вы нас простите… - очень красивым голосом извинился мужчина постарше. - Мы, собственно, на минутку. Только передать вам вот это.

И протянул хорошо знакомый Стасу альбом художника.

- На словах просили передать: у вас такие места, что я и так все навек запомнил. А вам в Москве пригодится. И еще: девушку свою, ну, эту знакомую вашу, - уточнил мужчина, - говорит, берегите! Она сама на Покровку похожа!

Стас даже закашлялся от такого – да какая же Ленка девушка - девчонка еще совсем! И, придя в себя, предложил:

- Заходите! До поезда есть еще время, посидите, отдохнете немного. А я вас чаем напою! С пирожками!

Мужчины, переглянувшись, вошли в дом, разулись, не смотря на все протесты Стаса, и сели на папин диван. Старший держал себя, как обычный человек: огляделся, осмотрелся, задал два-три дежурных вопроса… А младший вел себя как-то странно. Он постоянно вертел головой, как будто к чему-то прислушивался и, судя по перемене в глазах, даже слышал. А иногда… собиравшему на стол Стасу сначала показалось, что он ослышался, но потом нет – точно: даже ответил кому-то:

- Нет… не хочу… отстаньте вы все от меня! Надоели…

Старший мужчина увидел, что Стас заметил все это, и когда они сели за стол, объяснил:

- Три года это уже с ним. С братом моим, в смысле…

- Что - это? – уточнил Стас.

- Да всякие голоса слышит!

Стас недоверчиво покосился на младшего брата, и тот, взяв пирожок, утвердительно кивнул.

- И… что же они ему говорят? – осторожно уточнил Стас.

- Разное! – ответил за младшего – старший брат. - Советуют, учат, даже приказывают…

- Что приказывают?

- Да все, что угодно!

- Даже… убить? – с тревогой покосился на лежавшие на столе вилки и нож Стас.

- Нет, слава Богу, в последнее время такого уже нет! – перехватив этот взгляд, поспешил успокоить его старший брат. – С тех пор, как мы стали ездить по монастырям, прикладываться к мощам святых угодников Божиих, поститься, молиться – ему стало гораздо легче, хотя до конца пока еще не прошло…

Младший брат снова кивнул.

- А с чего у него все это началось? – с сочувствием покачал головой Стас.

- Представь себе, казалось бы, с самого невинного желания почитать книгу о магии.

- Да и не читал я ее даже! – возразил младший брат, словно одновременно говоря с ними и еще с кем-то. – Просто полистал, даже не читая толком!

- Читать-то не читал, но по какому-то заклинанию пробежал взглядом, – напомнил ему старший брат, - и, видно, случайно, каким-то образом подключился к ним. С тех пор никак отключить не можем!

- Ничего себе! – зябко передернул плечами Стас. – А ведь такие книги свободно лежат на прилавках магазинов…

- Ну, положим, даже такая литература литературе – рознь, хотя, конечно, любому здравомыслящему, тем более, православному человеку лучше обходить за версту такую… Недавно видел на книжном развале старую теперь уже книгу – «Чудеса без чудес». В ней бывший журналист в конце восьмидесятых годов попытался разобраться, что же такое экстрасенсорика и попытался убедить хотя бы таким способом людей отказаться от участия в столь популярных в те годы в стране массовых сеансов известных экстрасенсов. Сообщить, что эти люди, думая, что лечат - сами не ведают, что творят. Я лично знаю этого автора. Так вот, хотя эта книга просто безобидна по сравнению с другой литературой об этом, он давно отрекся от нее, причем, не только принеся покаяние в церкви, но и публично, на всю страну и даже сжег в отхожем месте остатки тиража…           Старший брат с болью посмотрел на младшего и вздохнул:

- Мне бы, конечно, вовремя это заметить, да ту магию прямо в огонь. Но я сам тогда был далек от всего церковного и просто по незнанию не смог его остеречь от беды… Это теперь я стал понимать, что к чему в жизни, а тогда состоял в богеме, увы, в данном случае совсем не от слова Бог, – с горечью усмехнулся он и пояснил: - был публичным человеком, композитором…

Стас с уважением посмотрел на мужчину:

- Как! Вы - композитор?

- Да, только бывший. И еще, по отзывам прессы, подававший большие надежды певец… Мог бы сделаться, как теперь говорят, звездой. Но вот - стал регентом церковного хора и ничуть не жалею об этом. А если о чем и жалею, так это, что еще в детстве не услышал самую лучшую музыку, которая только есть на свете… - мужчина кашлянул в кулак и действительно таким проникновенным и берущим за душу голосом, что любой артист позавидует, пропел: - Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором…

- Ой! - послышался восторженный голос Лены.

Она стояла в дверях и слушала, как завороженная.

- Кто это тут у нас припев акафиста, который мы каждую неделю в храме поем, знает?

Мужчина посмотрел на нее, на Стаса, одобрительно показал ему взглядом – правду сказал о ней художник - и спросил:

- Стало быть, у вас здесь Покровская церковь?

- Да, - с гордостью ответила Лена, и с еще большей радостью услышала:

- Везет вам! Нет, конечно, любой храм в селе или в городе – счастье. Все –таки это его сердце или даже душа… Но быть постоянно под Покровом самой Пресвятой Богородицы – это великое счастье!

Братья поднялись и стали благодарить и прощаться.

- Вроде, после того, как побывали на могилке отца Тихона, голоса стали потише, а некоторые и вовсе отстали. Верно? – спросил он брата.

Тот согласно кивнул и тут же болезненно сморщился:

- Только тяжелый рок еще так и долбит…

- Скажите, - пользуясь моментом, задал вопрос, который давно его занимал, Стас. – А почему так популярны сегодня совершенно пустые песни? И некоторые группы, за которыми вообще ничего нет – ни мелодии, ни голосов, ни стихов – принимаются переполненными стадионами «на ура»?

- Я тоже этого долго не мог понять, - улыбнулся старший брат. – Но когда повращался в этой среде, все стало ясно. Конечно, многое решают деньги. Но это больше к вопросу о полных бездарностях – как в исполнителях, так и репертуарах. А что касается настоящих талантов, то тут все гораздо сложней и… страшнее.

Он посмотрел на Стаса и, выделяя каждое слово, сказал:

- Все дело в том, что некоторые из них, не буду говорить многие, потому что доподлинно знаю только некоторых, записав новый диск, прежде чем пустить его в продажу, посвящают его… сатане.

- Что?! – подалась вперед Лена.

- Да-да, - подтвердил мужчина. – Не кровью, конечно, подписывают с ним контракт, но молятся и просят помочь им достичь славы, успеха и денег. Отсюда и бешеный спрос на таких исполнителей и их песни. А бешеный от какого слова?

- Бес… - машинально прошептала Лена. – А если точнее – бесы…

- Вот и моему брату они покоя не дают, - виновато взглянул на младшего брата, снова принявшемуся разговаривать с кем-то невидимым, мужчина. - Быть может, и за мой грех он так страдает. Я ведь сам к этому року имел непосредственное отношение…

- Остались бы еще на несколько дней, глядишь, отец Тихон и совсем бы помог ему! – предложил Стас.

- Да нет, мы потом как-нибудь приедем. А сейчас торопиться нам надо, – перебросил дорожную сумку через плечо бывший певец и композитор. - Скоро – Успение, а это престольный праздник нашего храма. Будет архиерейская служба. Нужно успеть клирос, как следует, подготовить. Спевки там всякие, то, сё… Одним словом, спаси Господи и счастливо вам оставаться!

Стас проводил братьев, вернулся и с нетерпением спросил у Лены:

- Ну… как?

- Все сделала, как ты велел! – успокоила его та.

- Молодец, хорошо! А… почему же тогда до сих пор его нет?

- Так ведь он только из дома ушел!

- Так поздно? – удивился Стас. - Почему?!

- Да понимаешь… - Лена, словно извиняясь, пожала плечами: - С папкой у нас опять нелады!

- Неужели снова запил?

- Нет! На водку он даже смотреть не может. Но теперь все время что-то пытается вспомнить, кому-то грозит и что-то непременно обещает доказать. А у него ведь ружье… Вот мы и сидели по очереди с ним. Сначала Ванька, потом – я. Теперь мамка пришла, и они работают на огороде. Как когда-то, в самые лучшие дни…

Лена с горечью улыбнулась и вдруг со страхом посмотрела на Стаса:

- Слушай, я теперь даже не знаю, что будет, если папка вспомнит о той проклятой бумажке!

- Какой еще бумажке? – не понял Стас.

- Которую он тогда спьяну подписал – что наш лес с рощами, дубравами и корабельными соснами – ни на что не пригоден…

- А зачем ждать, чтоб он вспомнил? Надо ехать в лесничество, в район, область, в Москву, наконец! – горячась, принялся предлагать Стас.

Лена с легким упреком взглянула на него:

- Ты забыл, с кем мы имеем дело, - напомнила она и вздохнула. – К тому же эта бумага не где-то в инстанциях, а у Будтобычацкого в папке.

- Той самой желтой?

- Ага, ядовито-желтой… - желчно поправила Лена и призналась: - Смотреть на нее не могу! Ведь там – все досье на нашу Покровку…

- Ну так значит, надо выкрасть из него эту бумагу!

- Как?

- Пока что и сам не знаю… Не имею, как говорит Владимир Всеволодович, всей информации на сей счет. Кто хоть к ней доступ имеет?

- А никто! Он ее из рук никогда не выпускает, а в машину только охранников пускает да дочь Соколова.

- А этой за что такая честь?

- О! У него на нее, разумеется, свои далеко идущие планы! Всякое желание исполнить готов…

- Всякое, говоришь? – задумчиво переспросил Стас. – А она?

- Что она… Эта особа – еще та! Учится где-то в Англии или Америке, иногда приезжает сюда отдохнуть, но с нами почти не общается. Ванька попытался однажды с ней ближе познакомиться, но ему сразу дали понять – всяк сверчок знай свой шесток. Только, я думаю, все это у нее от богатства отца… А как человек она, вроде бы, ничего.

- Ну так значит, надо ей все рассказать, объяснить, и если она действительно, как ты говоришь, человек – то поймет и поможет!

- А как ты это собираешься сделать?

- Как-как… Где ее можно увидеть? – Стас подошел к зеркалу и пригладил взъерошенные волосы.

- В коттеджах! – заметив это, язвительно отозвалась Лена. – Но нас, Покровских, туда не пускают. Ну и еще, - сникая под взглядом обернувшегося Стаса, припомнив, добавила: – В храме, на дискотеке…

- В храме разговаривать – грех! – сразу отмел первое Стас. - А вот что касается дискотеки… Когда там у вас ближайшая?

- Сегодня…

- Вот сегодня, мы на нее и пойдем! – не долго думая, принял решение Стас.

- И когда выходим? – с готовностью уточнила Лена.

Стас с недоумением посмотрел на нее:

- Что это значит когда?

- Но ведь ты же сам сказал - мы!.. – чуть слышно пробормотала та.

- Правильно, - подтвердил Стас. – Но это еще не означает, что я обязательно должен идти с тобой. Пойдем мы с Ванькой.

- А я?.. – округлила и без того свои большие глаза Лена.

- А ты вырасти сначала!

- Я и так уже чуть выше мамы! – Лена незаметно приподнялась на цыпочках и громко, с нескрываемым вызовом заявила: - И вообще, если ты хорошо изучил историю древней Руси, то должен знать, что в моем возрасте давно уже выдавали замуж!

- В древней Руси в три года вообще впервые сажали на коня, а в тринадцать лет становились князьями, как, например, Мономах и даже участвовали в битвах! Раньше все по-другому было!

- Ты хочешь сказать, что и сами люди были другими?

- Да нет, вряд ли… Владимир Всеволодович говорил, что они были ничуть не глупее нас, и даже больше, чем мы, понимали толк в настоящей гармонии!

- Вот видишь! – обрадовалась Лена и с торжеством подытожила: - Значит, в свои тринадцать с половиной, я могла бы уже быть княгиней!

Стас остановился, будто налетел на невидимую преграду.

- Ладно, - не зная, что возразить на это, махнул он рукой. - Убедила, возьмем и тебя!

Лена подошла к зеркалу, тоже поправила волосы и уже деловито-буднично, спросила:

- А в чем ты пойдешь?

- Я – так! – равнодушно пожал плечами Стас, показывая на свою футболку и джинсы. - Я же ведь не развлекаться иду, а дело делать.

- И я тогда тоже ничего особенного надевать не буду! Мы даже тогда как-то естественнее будем с тобой смотреться вдвоем, правда?

Стас, хмыкнув, как-то странно посмотрел на Лену, хотел что-то строго сказать, но не успел, потому что в этот момент входная дверь грохнула, словно в нее ударили стенобитным орудием, и в комнату влетел сияющий Ваня…

3

Стас посмотрел на него, на грамоту и нахмурился…

- Эта… как ее там… Эврика! – показывая грязновато-серо-желтый листок пергамента с неровными краями, во весь голос прокричал он. - Одним словом, нашел!

- Гусеницу от старого трактора? – словно речь шла не о из ряда вон выходящем событии, с насмешкой осведомился Стас.

- Смейся, смейся! – снисходительно разрешил ему Ваня. – Ты у нас кто – философ типа Сократа, а я практик, как Пифагор! – и снова закричал: - Эврика!!!

- Во-первых, «Эврика» кричал не Пифагор, а Архимед! – резонно напомнил Стас. - И потом, по преданию, сделав великое открытие в ванне, он, в чем был, в том и выскочил на улицу и кричал это, совершенно голым бегая по Сиракузам. А ты, как я погляжу, вполне одетый… И к тому же, у нас за окном у нас не древняя Греция, а современная Покровка…

- Да какая разница? Главное, вот она, родненькая, вот! Все – нашел! – и Ваня, подняв грамоту над собой, стал плясать так, что пол заходил ходуном. – Теперь я – миллионер!

- Покажи, Ванечка! Дай подержать! – принялась бегать вокруг него Лена, но Ваня только отмахнулся от нее.

Он положил грамоту на стол, бережно разгладил грязной ладонью и любовно стал сдувать с нее пыль и песчинки.

- Ты оказался прав! – сообщил: - Под камнем была. Видно в спешке забыл, когда в другое место искать пошел. И как это я сам не додумался? Но ты мне друг! – оглянувшись, поспешил успокоить он Стаса, - и свой процент с такой точной наводки ты получишь вполне законно. Надеюсь, одного процента тебе хватит? Это же целых десять тысяч! Долларов, разумеется…

- Ваня, но ведь Стасик… - возмущенно начала было Лена, но Стас за спиной друга принялся подавать ей отчаянные знаки, чтобы та не выдавала его. Лена вопросительным взглядом попыталась понять - почему? Но Ваня уже поворачивался и к ней.

- Не переживай, и тебе твоя доля достанется! – ласково пообещал он. – Ты же ведь тоже, можно сказать, присутствовала при ее первой находке!

Ваня вдруг с недоумением покосился на Стаса и обеими руками подтолкнул к столу:

- А ты что стоишь, вроде, как даже не рад? Это ведь такое открытие для науки! Так уж и быть, возьми, подержи в руках! Только смотри, осторожно!

- Да ладно, я ее и отсюда прекрасно вижу! – как-то безразлично махнул рукой Стас.

- Завидуешь, небось… - по-своему понял его Ваня. – И правильно делаешь. Ведь это же - грамота Мономаха! Та самая, хотя…

- Что хотя? – с тревогой заинтересовался, подходя, Стас.

Ваня задумчиво почесал голову:

- Да, понимаешь… та, вроде, как немного другая была… Хотя и на той, и на этой в конце одинаково написано Володимеръ…

Стас посмотрел на него, на грамоту и нахмурился:

- Так это она или не она?

Ваня неопределенно пожал плечами и, словно убеждая самого себя, с уверенностью ответил:

- Она! Та просто в размерах чуть побольше была. И цветом немного темнее. Но ты же сам слышал, как академик предупреждал, что она может измениться, оказавшись на воздухе. Да и какая теперь разница?

Ваня, с трудом оторвавшись от стола, развалился на диване и вальяжно закинул ногу за ногу:

- Главное - теперь я миллионер!..

- Похож! Только сигары не хватает… - скрывая распиравший его смех, согласился Стас.

- Будет и сигара! – с важностью пообещал Ваня. – И дорогой лимузин, и свой банк, и охранник!.. Буду ходить на самые дорогие тусовки, встречаться с разными знаменитостями…

Он прищурил глаза и стал вслух мечтать:

- Молчацкому, конечно, теперь – шиш! Я больше по мелочам не работаю!

- Так, может, прямо сейчас пойдем и станем переуговаривать всех тех, кто продал свои дома? – с готовностью предложила Лена.

- Поздно! – уверенно покачал головой Ваня. – Я его хорошо знаю. Что к нему в папку попало – то пропало!

Он снова полуприкрыл глаза и продолжил:

- Разве что прямо с самим Соколовым дело какое завести? А что? Для начала, куплю коттедж у него в поселке…

- Ага! И будешь по вечерам любоваться озером с утонувшей Покровкой! – желчно оборвала его Лена. – Только учти, лично я в нем жить не буду!

- Естественно, - вместо того, чтобы вспылить и, как всегда, упрекнуть сестру, что она вечно портит ему настроение, неожиданно согласился Ваня. – Ты у меня за границу поедешь учиться…

- Нет, я лучше в этом озере навсегда жить останусь!

- Русалкой, что ль, станешь?

- А что, не похожа? – Лена быстрым движением расплела косу, и с вызовом встряхнула головой.

Стас так и ахнул, увидев, какие роскошные были у нее волосы - он-то все время видел ее при косичках… Пышные, цвета спелой пшеницы, они были такие густые и длинные, что закрыли ей всю спину…

- Ленка… - обходя ее, изумленно прошептал он. – Да тебе в кино сниматься нужно!

Но Ваня остался при своем мнении.

- Нет, не похожа! – презрительно усмехнулся он и пояснил: - Рыбьего хвоста не хватает!

Все мог стерпеть Стас и терпел. Но такой несправедливости к Лене он не вытерпел.

- Вань, - с насмешкой сказал он, - а грамоту-то ведь тебе придется отдать!

- То есть как - отдать?.. – опешил Ваня. – С какой это стати… Кому?!

- Государству!

- Ха! – усмехнулся Ваня. – Я ее во дворе бабы Поли нашел! А это, между прочим, частная собственность!

- Ты эту собственность, между прочим, уговорил сначала подарить на день рождения себе, а потом через папку продал Молчацкому, - напомнила Лена.

- И грамота, стало быть, принадлежит ему… - поддержал ее Стас.

- Сдадите, значит… - с ненавистью глядя то на сестру, то на друга, прошептал Ваня.

- Ну и словечки у тебя пошли после того, как ты эту грамоту нашел, - покачал головой Стас: - «наводка», «тусовка», «сдадите»…

- А я вот что придумал: в лесу ее, мол, нашел! – обрадованно воскликнул Ваня и вдруг вспомнил: - Ой, а ведь и его Молчацкий скупил… И поля… И почти всю Покровку тоже…

- А ты скажи, что нашел где-нибудь под телеграфными столбами! – подмигивая Лене, посоветовал Стас. - Уж на них-то еще частная собственность точно не распространяется! Только придется тогда отдавать ее государству. И получать всего четверть. И только по госцене!

- Да будет вам… ладно! Разыгрываете! – перехватив взгляд Стаса, сразу же успокоился Ваня. - Никому вы ничего не скажете, потому что и свою долю с этого будете иметь! Тоже свой бизнес начать сможете. Ну а я, скорее всего, займусь недвижимостью. Это, говорят, сейчас самое выгодное. Или автомобильным бизнесом. Уж больно я красивые машины люблю… А то, глядишь, сам академиком стану! Куплю диплом, найму ученых, чтобы написали за меня диссертации, и буду разъезжать по заграницам за казенный счет, чтобы не тратить личных денег…

Шло время.

Ваня мечтал. Лена со Стасом переглядывались, не зная, как подступить к нему с предложением пойти на дискотеку.

Наконец, за окном стало темнеть, и Стас включил свет.

Ваня встал, довольно прошел к столу и вдруг охнул:

- Ой, а она еще больше другой стала… Смотрите, как-то вся порыжела и пятна какие-то появились!

- При электрическом свете всегда так бывает! – попытался успокоить его Стас, но Ваня, словно не слышал его.

- А вдруг она сейчас в прах рассыплется? Нужно скорее ехать к антиквару! – засуетился он и тут же остановил себя. - Нет, не его уровень. Ее надо показать академику, чтобы тот дал соответствующее заключение – и немедленно выставлять на аукцион! Лучше всего на «Сотбис»!

- Но Вань, она же тогда навсегда покинет Россию! – простонала Лена.

- Ну и что? - оборвал ее Ваня. - Зато там больше дадут. И потом, может, кто из наших покупателей-меценатов найдется! Нет, надо звонить твоему академику и как можно скорее! Какой там его номер?

- Не скажу! – решительно отказал Стас.

- Ну и не надо! Он и так в памяти моего телефона остался!.. Точно – вот он! Итак, наби-ираем…

- Стой! – срываясь с места, закричал Стас.

Но Ваня уже успел нажать кнопку вызова.

- Дай хоть я ему для начала пару слов скажу! – попытался вырвать телефон из рук друга Стас, но тот увернулся и зачастил в трубку:

- Владимир Всеволодович? Здравствуйте! Это я – Ваня. Друг Стаса… Владимир Всеволодович! Я нашел эту грамоту! Да нет, нет, никакой ошибки! Вот она, у меня в руках!!

Для абсолютной точности своих слов, он схватил грамоту, словно академик мог его видеть и, держа ее в руке, прислушался к тому, о чем спрашивал у него академик:

- Что – есть ли титры? Это, что ли, как буквы перед началом фильма? Нет… таких нет… - растерялся Ваня и тут же с облегчением выдохнул: - А-а – титлы! Это такие, словно червячки над буквами? Есть! Есть! И слово Володимеръ, как я уже говорил, имеется. Что-что? – переспросил он и, словно солдат, вытянулся по стойке смирно: - Есть немедленно положить грамоту Мономаха на стол и даже не дышать в ее сторону!

Академик сказал еще что-то, и Ваня уже деловито, с довольным видом ответил:

- Ага! Ага! Понял! Хорошо! Встречаем…

Он захлопнул крышку телефона и победно взглянул на Стаса:

- Все! Завтра утром приедет!

- Да ты хоть понимаешь, что натворил?! – набросился на него Стас. - Нужно немедленно все исправить… - он торопливо набрал академика по своему телефону, прислушался, и рука его беспомощно опустилась:

- Номер недоступен. Он – отключился…

- Еще бы! - подтвердил Ваня. – Нашлась грамота самого Мономаха! Разумеется, он тут же бросил все свои другие дела и скорее помчался на поезд.

Потирая ладони, он принялся ходить вокруг стола, на котором лежала грамота и повторять:

- Чем бы нам теперь заняться, соответственно нашему настроению? Что бы нам еще такого-эдакого сделать?

- Может, на дискотеку сходим? – видя, что Стасу сейчас явно не до того, осторожно спросила у брата Лена.

- А что, идея! – обрадовался тот. - Теперь я могу к Ритке Соколовой как человек подкатить, то есть, подойти достойно!.. - он виновато покосился на Стаса, но тот лишь обреченно рукой махнул: да говори и делай теперь все, что хочешь.

Ваня тут же помчался одеваться на дискотеку, и Лена встревоженно посмотрела на Стаса:

- Стасик, что произошло?

Тот как-то странно посмотрел на нее и, падая на диван, на котором только недавно возлежал счастливый Ваня, простонал:

- Что?! Падение Трои! Извержение Везувия! Пожар Рима!

4

«Неужели мы зря пришли?» - поняли друг друга с полувзгляда Лена и Стас.

Согласно объявлению на стенде возле бывшего магазина дискотека начиналась в 21 час. На самом деле она началась в десять.

Диск-жокей, если так можно было назвать разбитного парня в кепке с козырьком назад, поднялся на сцену, небрежно помахал рукой в ответ на приветствующие его крики, включил музыкальный центр. И началось…

Громкая, пульсирующая музыка резко ударила по барабанным перепонкам, и, в такт ей, у собравшихся людей, как по команде, задвигались вперед-назад шеи и задергались руки с ногами. Вокруг мелькали цветные татуировки, амулеты, блестящие бусинки над бровями и на губах… В разговорах только и повторялось: «прикинь», блин», «уроды»…

Прислушавшись к тому, что гремело из динамиков, Стас так и не смог определить, в чем меньше было смысла и вкуса: в музыке, словах или самом исполнении.

«Редкий случай полного единства формы и содержания!» - слушая и озираясь вокруг, с горечью усмехнулся он.

Самое странное, что пришедшие на дискотеку даже не обращали на это внимания! Каждый был занят собой или разговорами со своим соседом по танцу. Разумеется, если все это можно было назвать танцем…

Почти сразу же образовалось три больших круга: в центре зала - парни и девочки постарше, около сцены совсем юная молодежь и около входа те – кто уже был основательно пьян.

Эти, последние, танцевали или плясали то, чему Стас, как ни старался, не мог дать подобающего названия. Ленка, конечно бы, подобрала этому безобразию точное слово. Но она была в кругу своих юных сверстниц, хотя и старалась все время держаться поближе к нему.

Вскоре появился и Ваня.

«Ну и ну!» - только и смог покачать головой Стас.

Его друг был одет так, словно сошел с картинки модного журнала. Не этого, конечно, года выпуска, но тем не менее: белая джинсовая рубашка, мягкие джинсы, туфли едва ли не из кожи крокодила... И довершало все это великолепие давняя мечта Стаса – карманный компьютер в чехле на кожаном поясе.

Ваня осторожно, словно боясь запачкаться о ближайший к выходу круг, прошел в середину зала и занял место рядом со Стасом.

- Ну как? – спросил он и, даже не дожидаясь ответа, который и так был ясен, принялся оглядываться по сторонам, явно в поисках дочки Соколова. Но ее нигде не было видно.

Стас с видимым сожалением посмотрел на Лену, и та тоже огорченно закивала головой.

«Неужели мы зря пришли?» - поняли они друг друга с полувзгляда.

И тут появилась она. Удивительное дело! Дочь одного из самых богатых в России людей была в такой же линялой футболке и простеньких джинсах, как Стас с Леной, и даже казалось, что она была одета подчеркнуто скромно. Сразу было видно, что одежда для нее не играет важную роль в жизни.

Она даже не посмотрела в сторону сразу повернувшегося к ней боком с компьютером Вани.

«Зря только старался Ванечка» - сказала Стасу смеющимися глазами Лена.

«Точно!» - ответил ей тот.

«Тогда начинай, действуй!» - движением подбородка предложила Лена, и тут в ее глазах появилось что-то такое, чего он так и не смог понять… Да и некогда уже было!

Дочка Соколова, танцуя, в отличие от всех явно с признаками изящного, явно поставленного в танцклассе стиля, непринужденно прошлась по кругу и оказалась совсем рядом.

- Ну, хоть один луч света в темном царстве! Прямо блестящая! – невольно пробормотал Стас, готовясь, чтобы сказать ей что-нибудь для завязки разговора, но та расслышала и усмехнулась:

- Да и ты, вроде, не тусклый!

Стас вспомнил все то танцевальное, чему учили его в детском саду и  школе, где он ходил в хореографический кружок и, ужасаясь своей наглости – но ведь смелость города берет – подхватил Риту за талию и прошел с ней большой круг – вальсом. Под этот страшный речитатив и лишенный всякой музыкальности ритм – настоящим классическим вальсом!

Изумленные танцующие, первый раз видя такое на своей площадке, приостановились и дружно захлопали. Круг возле двери разразился диким гоготом. У кого-то даже бутылка из рук выпала и покатилась по полу…

- Если мы сделаем еще что-то подобное, они съедят нас, как австралийцы Кука! – прошептала девушка Стасу.

- Скорее закусят! – уточнил Стас и добавил: - Кстати, Кука съели не австралийцы, а обитатели Гавайских островов.

- Ну да, местные аборигены!

- Скорее, туземцы!

- Какая разница – все давно дикари! - поставила-таки свою точку в споре девушка, с еще большим интересом взглянув на Стаса, и они снова стали танцевать по принципу «ни вашим, ни нашим…»

Диск-жокей, осушив бутылку поднесенного ему пива, включил музыкальный центр на полную громкость, и в поднявшемся реве уже окончательно стало трудно что-то расслышать.

Где-то, правда, то и дело виднелись встревоженные глаза Лены, но Стасу было сейчас не до нее. Все его мысли занимала эта Рита. Точнее, как вывести ее на то, из-за чего, собственно, он и пошел на знакомство с ней. Но, кажется, она сама хотела помочь ему.

- Ты из Москвы? – еле услышал он в грохоте ее голос и прокричал, что есть силы в ответ:

- Да!

- Я тоже там иногда бываю!

- Что?!

- Нет, ничего особенного! Не скучно тебе здесь?

- А, нет… - скорее догадался, чем услышал Стас.

- Понимаю – сад, огород! – приближаясь так, что они коснулись друг друга плечами, кивнула Рита.

- Нет! – краем взгляда улавливая уже гнев в глазах Лены, ответил Стас. – У меня тут и другой работы хватает!..

В этот момент к диск-жокею, едва держась на ногах, подошел парень из последнего круга, что-то сказал ему, и тот, меняя музыку на тихую и спокойную, объявил:

- Белый танец! Дамы приглашают кавалеров.

Уверенный в том, что его дама непременно дождется его, парень неспешно стал сходить со сцены, зацепился и упал, поднимаясь уже в объятьях молодой женщины тоже из последнего круга.

Девушки стали подходить к ребятам.

Стас заметил, как рванулась к нему Лена, но… длинные загорелые явно нездешним загаром руки Риты уже легли на его плечи.

- Так чем же ты здесь занимаешься? Маркетинг? Спорт? Бизнес?

- Да нет, - засмеялся Стас. – Я просто делал тут кое-какую работу для одного знакомого академика. О древней Руси!

- Как интересно! А почему именно здесь?

- Да понимаешь, началось все случайно. Как совмещение приятного с полезным. А потом оказалось, что Покровка – сама по себе представляет интерес для науки! Причем, исключительный!

- Вот эта самая Покровка?! – оглядываясь вокруг себя, изумилась девушка. - Надо же, а я ничего и не знала…

Стас посмотрел на нее, на уже направившегося к пульту музыкального центра диск-жокея, на зал, где скоро снова нельзя будет различить ни единого слова, и понял, что нужно делать. К тому же здесь опять очень удачно совмещалось приятное с полезным. В том смысле, что поговорить о любимом предмете ему было всегда приятно. И он с искренним жаром предложил:

- А хочешь, я по секрету покажу тебе одно историческое, просто сенсационное место в Покровке! О нем всего два-три человека пока только знают!

- Конечно, хочу! – охотно согласилась Рита.

- Ну, так пошли!

- Что, прямо сейчас?

- А что нам еще здесь делать? – удивился Стас, и в тот же момент забарабанила, загрохотала, заревела музыка, в которой, без всякой надежды быть услышанными, утонули его последние слова…

5

Стас испытующе посмотрел на девушку и тоном экзаменатора спросил…

Стас с Ритой медленно шли по слабо освещенной редкими фонарями тенистой улочке Покровки.

За ними ползла машина с охранником.

Еще дальше, таясь от них, от охранника и друг от друга, крались Лена и Ваня.

Стас оживленно рассказывал о забавных случаях на раскопках городов позднего Средневековья, о Владимире Всеволодовиче. Рита бросала на него все более и более заинтересованные взгляды.

Обойдя едва ли не все село, они, наконец, вошли во двор бабы Поли, Стас подвел ее к месту, где темнела свежая ямка с камнем, и указал на нее:

- Вот тут была найдена печать и грамота Великого князя Владимира Мономаха.

- Как интересно… - с благоговением обошла вокруг камня Рита. - Это того самого, который Русь крестил?

- У-у… - покачал головой Стас. – Вижу, в Кембриджах и Сорбоннах русских учат чему угодно, кроме истории своей страны. – Он заметил, что Рита обиженно нахмурилась, и поспешил объяснить: - Русь крестил Владимир Святой, которого в народе прозвали Красным Солнышком. А Владимир Мономах был его правнуком. Внуком Ярослава Мудрого и сыном Всеволода Ярославича. Его просто назвали в честь своего великого прадеда. Причем полностью: мирским именем Владимиром и по-христиански – Василием!

- Надо же… Два имени!

- Да, тогда вообще все было по-другому! Люди жили по закону и совести. Наши купцы считались самыми надежными партнерами в мире, и во всех странах предпочитали иметь дело именно с ними. А девушки и молодые женщины жили так чисто, что была даже пословица: «Живая вдова – позор роду…»

Стас замолчал, переводя дух, и Рита заторопила:

- Ну что же ты? Расскажи мне еще что-нибудь про Русь…

- Да простыми словами о ней все равно как-то не получается… - поморщился Стас и вдруг предложил: - Давай я тебе лучше стихи о ней почитаю?

И, не дожидаясь согласия, начал:

Здравствуй, Русь: седые дали,

Плуг и меч, копье и серп,

Край надежды и печали,

Стон дубов и слезы верб…

Все твои озера святы,

Все ручьи твои чисты,

Вкус полыни, запах мяты,

И – кресты, кресты, кресты…

Всё тут мило от березы

До высоких облаков.

То ли росы, то ли слезы

На стогах твоих веков.

Край родной: твои дубравы,

Нивы, села, города -

Память подвигов и славы,

Войн, молитв, любви, труда…

Они поравнялись с храмом, и Стас, остановившись, перекрестился. Рита, умело накладывая на себя крестное знамение, последовала его примеру. Стас продолжил:

Сколько бед прошло над Русью,

Подсчитать я не берусь.

Только низко поклонюсь я

И промолвлю: «Здравствуй, Русь!»

- Ты крестишься по-монашески, совсем как мой дедушка, - дослушав, вдруг с какой-то особой теплотой в голосе сказала Рита и тихо попросила: - Еще…

- Пожалуйста! – охотно согласился Стас и, немного подумав, выбрал самое подходящее, на его взгляд, стихотворение:

Русь моя, Россия!

Испокон веков -

Слез дожди косые,

Стон да звон оков,

Зарево в полнеба,

Горе через край,

Часто вместо хлеба -

Солнца каравай!

Войны, христарадство,

Моры, недород…

Слава и богатство,

И наоборот…

Строилась, горела -

Иногда дотла…

Как ты все стерпела?

Как превозмогла?!

Не за то ли силы

Подавал Бог нам,

Что вели в России

Все дороги в храм,

Что дороже кладов

Издревле для нас:

Пурпуры закатов

И рассветный час,

Росы-самоцветы,

Месяца свеча,

Малахиты лета,

Зимняя парча,

Кленов багряницы,

Янтари стогов,

Золото пшеницы,

Серебро снегов,

Дали расписные,

Бирюза ручья…

Русь моя, Россия -

Родина моя!

Стас замолчал, чтобы проверить, не утомил ли уже стихами Риту. Но, заглянув в лицо девушки, вдруг увидел, что у нее в глазах блестят слезы.

- «Русь моя, Россия - Родина моя…» Как красиво… - прошептала она и, помолчав, вздохнула: - Ох, и завидую же я тебе, Стас!

- Ты?!

- Да, как это ни странно… Завидую и удивляюсь. Уж что-что, а этого качества, думала, у меня отродясь не было. Потому что у меня было все и всегда! А тут… Ты так искренне любишь Россию, Русь…

- А как же ее не любить? – изумился Стас. – Видела бы ты, как ее Владимир Всеволодович знает, ценит и понимает! Ведь это же – Родина!

- Родина… - задумчиво, словно бы пробуя это слово на вкус, эхом повторила девушка. – Как это все-таки здорово, когда у человека есть родина, которую он так любит! И которую так знает…

- Вот чудная! А разве у тебя ее нет?

Рита подумала и призналась:

- А я даже не знаю…

- Вот те раз! - опешил Стас. – Как это?

- Да живу, считай, во всех лучших странах мира… - пожала плечами Рита. - Свободно говорю на английском, французском, испанском… После того, как отменили графу национальности в паспорте, я теперь и не знаю, кто я такая на самом деле…

- Хочешь, помогу? – предложил Стас.

- Конечно!

Стас испытующе посмотрел на девушку и тоном экзаменатора спросил:

- На каком языке ты думаешь?

- На русском, конечно!

- Вот тебе и ответ. Значит, ты – русская!

- Ой, как просто… - засмеялась девушка и с любопытством посмотрела на Стаса: - Слушай, а с тобой интересно! И даже легко. Не то, что с другими, – недовольно поджала она губы. - Всем им от меня что-то надо… Конечно, по мелочам. Главное – получить через меня доступ к отцу. А еще лучше к деду.

- Это еще почему? – удивился Стас.

- О! А это наш семейный секрет!

- Какой?

- Лучше не спрашивай… - попросила Рита. – А то ты начнешь меня разочаровывать…

Стас молча кивнул: нет, так нет…

Они снова пошли по Покровке.

Начал накрапывать дождь. Встреча в любой момент могла закончиться. И Стас решил, что пора приступать к самому главному.

- Рита, - кашлянув, сказал он. – Мне говорили, что ты хороший человек, и я рад, что не ошибся, поверив этому на слово!

- А в чем, собственно, дело? – вдруг сразу поскучнела та.

- Видишь ли… - не замечая, как напряглась Рита, осторожно продолжил Стас. – Дело в том, что нужна совсем пустячная для тебя, но очень важная помощь для одного человека…

- Ах, вот оно что!

Голос девушки сразу сделался холодным, чужим.

- Подожди, Рита! Ты меня неправильно поняла! – воскликнул Стас, но девушка уже насмешливо смотрела на него:

- Да я поняла все, как надо! Первый раз, что ли? Говори прямо: чего тебе от меня нужно? Деньги? Только прямо и сколько. То есть чеком или наличными?

- Рита…

- Что Рита? – в голосе девушки прозвучала боль. – Ну, вот ты меня и разочаровал…

- Да нет! – хватая ее за локоть, отчаянно попытался спасти положение Стас. - Ты меня совершенно неправильно поняла. Мне не нужны деньги! Мне нужна только одна бумага, которую только одна ты можешь достать… поверь, очень ценная, вернее, просто бесценная для него! А может, и для всей Покровки! – сбиваясь, пробормотал он.

- Ах, бума-ага! – высвобождая руку, протянула Рита. – Я думала, хоть здесь, в глуши, перестану слышать обо всех этих акциях, выгодных вложениях, котировках…

Она резко остановилась и посмотрела на Стаса уже совсем чужими глазами:

- Ну вот что, спасибо тебе за прогулку. И за стихи. Сколько я тебе за все это должна? Впрочем, за стихи я платить не буду, чтобы не испортить, точнее, не испачкать себе впечатления от них. А вот за экскурсию и прогулку… Так сколько? - потянулась она к сумочке, свисавшей на длинном ремешке с ее плеча.

- Нисколько! – поняв, что надеяться больше не на что, отрезал Стас. – Считай, что это тебе подарок. Или, как говорят на твоих родинах – презент!

И, резко повернувшись, направился своей дорогой, слыша, как мягко закрылась дверца дорогой иномарки, и послышался ее отъезжающий звук.

Он дошел уже почти до самого храма, как вдруг с разных сторон дороги наперерез ему выскочили… Ваня и Лена.

Выскочили и уставились друг на друга недоуменными взглядами:

- Ты что это здесь делаешь? – грозно спросил первым пришедший в себя от вида сестры Ваня.

- А ты? – вопросом на вопрос ответила Лена.

- Я друга защищать шел, видала, какой у нее охранник! – кивнул на удалявшиеся красные огоньки Ваня, покосился на Стаса, на Лену и вдруг, ухмыльнувшись, погрозил сестре кулаком: - Смотри мне, повзрослеешь раньше времени, потом на меня не жалуйся!

Закончив это вполне достаточное, по его мнению, воспитательное мероприятие, он уже внимательно посмотрел на Стаса и, почти не скрывая своего удовлетворения, спросил:

-Что, и тебя тоже отшила?

- Еще как! – кивнул Стас и шепнул Лене: - Ничего у меня не получилось…

Они молча втроем пошли по дороге. И Стас никак не мог взять в толк одного: Ванька, ясно, почему высказал свою радость, но Ленка-то почему особо не огорчилась его новости? Или… у нее действительно все это серьезно, как и когда-то у него самого?..

Глава четвертая

Одолень-трава

1

- Так я тебе и побежал! – опершись на саблю, хмыкнул Славко…

Медленно, раскачиваясь в седле, словно дружинник с княжеского хмельного пира, гонец доехал до поворота и, хлестнув плеткой коня, скрылся за ним…

- Не доедет, – глядя ему вослед, с сомнением проговорил Славко. - А доедет, так не успеет!

- А мы что еще можем сделать? – недоуменно посмотрел на него Звенислав.

Славко подумал и сказал:

- Мы - не знаю, а вот я… Стою, как витязь на распутье. Направо пойдешь – битым будешь. Прямо – вообще убитым. Налево – всю жизнь себя потом ругать можно. Нет, мне - прямо!

И решительно шагнул в сторону леса, в котором с высоты холма последний раз видел дым от костра половцев.

- Уходит… да не в деревню… - испугался купеческий сын и осторожно окликнул: - Эй, ты куда?

- Куда-куда… - проворчал, слегка замедляя шаг, Славко. - Туда, куда меньше всего хотел бы идти!.. К половцам!

- Постой! - бросился догонять его Звенислав, но угодил в сугроб и, кое-как выбравшись из него, простонал: – Да погоди же… Что ты задумал?

- Сам пока не решил… - честно сказал Славко. - Одно только знаю – нельзя, чтобы эта грамота в Степь ушла! Так что, не поминай лихом! Прощай!

- Как это прощай?!

Звенислав остался стоять позади с беспомощно опущенными руками.

- А я?..

Славко оглянулся на него и удивленно пожал плечами:

- Что - ты? Стой у стога, да своих дожидайся! Ах, да, теперь-то и стога нет…

- И ждать мне совсем некого! – опустив голову, едва слышно прошептал Звенислав.

- Ничего! – успокаивающе подмигнул ему Славко. - Отец, наверное, давно уже спохватился, что тебя нет, и вот-вот за тобой приедет!

- Не приедет. Он ведь не знает, что я с обозом ушел… - всхлипнул купеческий сын.

- Тоже не беда! Приказчики увидят, что тебя нет, и вернутся!

- И они не вернутся!

- Это еще почему? – чувствуя, что тут что-то не так, озадаченно почесал нос Славко.

- Потому что они не знают, что я в обозе был. Ведь я от отца-то – сбежа-ал! – закрывая лицо, заплакал навзрыд отрок.

- Как это – сбежал?! – уставился на него Славко и, сквозь плач и всхлипы, услышал:

- Его Мономах срочно в Степь послал, а я забоялся, что он меня с собою возьмет!...

- Зачем?

- Смелости учить! Он уже давно грозился!

«Раньше таких учить надо! Как говорит дед Завид, пока поперек, а не вдоль лавки лежат!» - подумал Славко, но вслух, чтобы еще больше не запугать этого странного купеческого сына, как можно более мягко сказал:

- Ну, ладно сбежал, ладно забоялся… А обозным-то почему в дороге ничего не сказал?

- Тоже от страха! Что они батюшке всё расскажу-у-ут!..

- Д-да! – озадаченно покачал головой Славко. - Вот навязался на мою голову… И бросить тебя не могу…

- Ой! – простонал Звенислав.

- И стоять с тобой некогда! Половцы ведь ждать не станут!

- Ой-ой!

- Слушай, а может, в деревню тебя отправить? Хотя, после того, как я оттуда коня увел, да еще в моей одёже…

- Ой-ой-ой!

- Да замолчи ты! – прикрикнул Славко.

Звенислав сразу же перестал всхлипывать.

- Ума не приложу, что мне с тобой теперь делать! Прямо, как малому дитю, одолень-траву против страха давай!

И тут произошло то, чего никак не мог ожидать Славко.

Звенислав неожиданно заинтересовался последними словами смерда.

- Как ты сказал? Одолень? Траву? – быстро переспросил он. - А что, есть такая?!

- Ну да! Мы ее малым детям, чтоб во время набегов не плакали, даем!

- И что… помогает?

- Еще как! – усмехнулся Славко. - Чуть сами на половцев не бросаются!

- Слушай! – подался к нему купеческий сын. - Вот бы и мне такую!

«А ведь он сам, как дите малое!» - ахнул про себя Славко.

И, пока Звенислав, не разбирая дороги, пробивался к нему, быстро принялся соображать.

«Может, воспользоваться этим? А? Чтоб хоть со спокойной совестью его здесь оставить… Но только не сразу, не вдруг, а то не поверит!»

И вслух, явно раззадоривая купеческого сына, стал говорить:

- Одолень-траву, говоришь? Ишь, чего захотел!

- Ну, Славко!

- Да я бы с радостью, только, видишь ли, нет ее у меня при себе сейчас…

- У-уу! – разочарованно протянул Звенислав.

- Ну, сам подумай, зачем она мне? Я и без нее – храбрый! А в деревню за ней теперь, сам знаешь, как идти…

- Да уж как не знать… - упавшим голосом согласился купеческий сын.

- Но зато мне ведомо, где она растет! - таинственно понижая голос, поманил его к себе пальцем Славко.

Звенислав оживился и, подбежав, стал просить:

- Где? Ну?! Покажи!..

Славко слегка потомил его, затем перевел указательный палец на первые попавшиеся на глаза кусты и сугробы и сказал:

- А вот на той полянке. Видишь, между ельником и березкой! Летом там маленький пруд!

- Так что ж мы тогда стоим?

- Ишь, скорый какой! – приостановил его за рукав своей бывшей овчинки Славко. - А ну, как там волк?

- Ну и что? Нас ведь двое… - напомнил Звенислав и, осекаясь на полуслове, ахнул: - Вот это да! Это что же – я волка не испугался?! Ну, и одолень-трава! На расстоянии действует!

«И правда, действует!» – думая о своем, удивился Славко.

- Бежим за ней скорее! - рванулся к поляне Звенислав и, оглянувшись, заторопил: - Ну, что стоишь?

- Так я тебе и побежал! – опершись на саблю, хмыкнул Славко. - Сам и иди.

Звенислав остановился и, сразу сникая, сказал:

- Да, но… ведь я не отведал ее еще! И потом я не знаю, какая она из себя… А ты знаешь! Славко, ну, что тебе стоит? Нарви мне ее немножко… сам и дай, а?..

- Так-таки прямо и дай! – торгуясь, прямо как купец на торжище, усмехнулся Славко.

- Ну, не хочешь даром - продай! Я тебе за нее - целый златник дам! Мало? Три! Пять! Десять!!!

- Десять? Златников?! – думая, что купеческий сын тоже ведет свою игру, не поверил Славко. - Да где ж ты их здесь возьмешь!

- У меня есть! Правда! Только я их тут неподалеку спрятал! – принялся заверять Звенислав и, умоляюще прося не спрашивать, где именно, добавил: - Один только на всякий случай при себе оставил. Вот, держи!

Звенислав достал спрятанную за щекой золотую монету и протянул Славке. Тот осторожно взял ее, попробовал на зуб, проверяя, настоящая ли и, со вздохом, вернул обратно.

«Надо же, первый раз в руках золото держу! Ох, и пригодилось бы оно мне сейчас… Этот купеческий сын, судя по всему, правду говорит. Стоит только немного на него надавить, и… Коня бы нового для своих купил, весь бы отстроил… Но ничего не поделаешь, надо отдавать – так больше поверит! Да и грамота сейчас важнее. Гонец верно слово молвил – иначе вся Русь, а значит, и Осиновка с этим конем и новыми домами погибнет!» - подумал Славко. Но вслух все с той же с усмешкой сказал:

- Ишь? Продай! Тогда бы все люди богатырями стали! И злые, и добрые! Разве так можно?

«Не взял золота! Отказался от целых десяти златников! Значит – точно правду говорит!» - понял Звенислав и, одновременно упрашивая и соглашаясь, зачастил:

- Конечно, нельзя! А мне все время - бояться можно? В темноте один оставаться не могу. Птица над головой пролетела – страшно! Заяц через дорогу пробежал – больше него трясусь! Я ведь из-за того и с повозки-то выпал! Думаешь, я сам не мечтаю стать таким, как Мономах, как гонец или вон, как ты? Славко, не отказывай! Я ведь - только для добрых дел и… как друга тебя прошу!

Славко поглядел на Звенислава, потом на то место, где должны еще были быть половцы, и решил, что пора уже делать вид, что сдается:

- Ну, раз только для добрых. И как друга… Ладно! – махнул он рукой. - Ин быть по-твоему! Сейчас принесу! Только ты - отвернись! И, чур, не подглядывать!

Славко прошел на поляну, разгреб узкими носами дорогих сапожек ноздреватый снег и, покопавшись среди прелой листвы, вернулся к дожидавшемуся его с нетерпением Звениславу с целым пучком зеленой травы.

- Вот, держи! Жуй скорее!

Однако Звенислав, вместо того, чтобы сразу приняться за так желанную траву, сначала трижды перекрестился на восток и потом принялся с мольбой в голосе шептать слова молитвы.

- Ты что это? Идти ведь пора! – глядя на него с удивлением, заторопил Славко.

- Погоди, нельзя же ее сразу так! – умоляюще попросил Звенислав. - Она без молитвы никакой силы иметь не будет!

- Ты-то откуда знаешь?

- Отец Феодор в храме говорил, что любое врачевство или целебное снадобье только тогда в пользу пойдет, если принимать его с молитвой и верой, - явно подражая тоном священнику, сказал купеческий сын. – Так и тут, - показал он на принесенную Славкой траву. - Без молитвы это, вроде, как просто дикий лук или конский щавель, а с молитвой – одолень-трава!

- А нашего священника половцы вместе с храмом сожгли! – вздохнул Славко. – Потом волхв приходил, призывал дубу, в который молния ударила, поклоняться.

- И вы… поклонились? – с еще большим, чем всегда, страхом посмотрел на Славку Звенислав.

- Ага! - усмехнулся тот. - Дед Завид так ему поклонился, что он навсегда дорогу к нам позабыл!

Звенислав засмеялся, но, вспомнив, что молится, сразу посерьезнел. Закончив молитву, он положил в рот пару стебельков и замер, прислушиваясь к себе.

Славко, как ни торопился, с минуту подождал и с участием спросил у купеческого сына:

- Ну, как?

- Что? – не понял тот.

- Помогает?

Звенислав пожал плечами и слегка разочарованно начал:

- Б-боюсь…

- Что-о?! – с возмущением протянул Славко.

- То есть, я хотел сказать, боюсь, что пока еще нет… - быстро поправился Звенислав. - Я думал, сила какая во мне появится. Или – ух! – напасть захочется на кого. Наверное, еще действовать не начала! – вздохнул он и будничным тоном добавил: - Ну что, пошли?

- К-куда? - не понял Славко.

- Как куда?! – удивился, в свою очередь, Звенислав. - Ты же сам говорил – к половцам!

2

Звенислав покосился на Славку и – была не была – махнул рукой.

Славко с удивлением покосился на Звенислава и, ничего не сказав, пошел по полю, изрытому копытами половецких коней. А тот пристроился к нему и на ходу стал удивляться тому, что с ним происходит.

- Смотри, снег с березы упал! Да прямо мне за ворот! То есть за то, что на твоей овчине от него осталось…

- Ну и что с того? – подивился Славко.

- А то, что я раньше бы умер со страху. А теперь хоть бы что! З-ззябко только! А вон свежий волчий след!

- Ну, след – это еще не волк!

- Да хоть бы и волк! И даже медведь!

Звенислав от неожиданно свалившегося на него счастья, и правда, стал уже похож на большого разрезвившегося ребенка. Однако чем больше он радовался, тем все сильней хмурился Славко. И, наконец, он не выдержал:

- И чего ты за мной увязался? – с нескрываемой досадой накинулся он вдруг на Звенислава.

- А что? – опешил тот.

- А то, что половцы – это не волк. И даже не разбуженный посреди зимы медведь! – принялся объяснять Славко. - Все люди от них бегут, одни мы идем им навстречу! И охота тебе, чтобы потом твои отец и мать оплакивать тебя стали?

- Нет, конечно! – поежился Звенислав. - Но ведь ты же идешь?

- Мне легче. Меня оплакивать некому!

- Так ты… сирота?

- Сам не знаю.

- Как это? – не понял купеческий сын.

- Мать половцы угнали, может, где и жива еще… А отца саблями посекли за то, что не давал ее в полон уводить…

Звенислав сочувственно посмотрел на идущего рядом смерда, который в его одежде мало чем отличался от сына тиуна, а то и, пожалуй, тысячника, и с жалостью спросил.

- Искал-то хоть матушку?

- А как же! – вздохнув, не сразу отозвался Славко. - Два раза потом в Степь ходил…

- И… как?

- Так, что сам ноги потом едва уволок!

- Да, досталось тебе…

- Хочешь, чтобы теперь и тебе досталось? – усмехнулся Славко и просительно взглянул на купеческого сына. - А то пошел бы назад. В деревню. Сказал бы, что не зазря Славко коня-то увел. Пусть без злобы душу мою поминают…

- Да что ты все каркаешь! – возмутился тот.

- А что мне еще остается? Ведь к самому страшному хану идем: жестокому, осторожному, хитрому… И не с подарками или радостной вестью! А сам, не хуже меня знаешь, зачем!

- Да, видел я его… Этого Белдуза! Чего зря пугаешь? – недовольно буркнул купеческий сын. - Мало того, что он, как бешеный волк злой, да еще и раненая рука его мучит.

- Не раненая она. То я ему ее прокусил! – усмехнулся Славко.

- Как?! – во все глаза уставился на него Звенислав.

- Очень просто - зубами!

- От страха, что ли?

- От злобы! Ведь это он мою мамку в плен увёл. И его люди отца моего сгубили. Я, как только его увидел, так в глазах все потемнело…

- Как же ты тогда идешь-то к нему? А ну, как признает? – зябко повел плечами купеческий сын.

- Вряд ли, - с сомнением покачал головой Славко. - Хотя и встретились мы с ним лицом к лицу - дело-то ночью было. Да и трудно меня теперь узнать в твоей одежде!

- И меня он тоже видел... – задумчиво вдруг сказал Звенислав.

- Тоже ночью? – с надеждой уточнил Славко.

- Нет, днем! – вздохнул купеческий сын и тут же добавил: - Но издали и не в твоей одёже!

- Да, дела-а… - озадаченно покрутил головой Славко и умоляюще посмотрел на него. – Последний раз прошу, уходи, а?

Звенислав выдержал его настойчивый взгляд и, с несвойственной для него решимостью, твердо сказал:

- Не уйду!

- Но почему? Зачем обоим на верную смерть идти?

- А затем, что, если с тобой, и правда, что случится, то дело закончу -я! Думаешь, ты один не хочешь, чтобы эта грамота в Степь ушла?

- Ишь, - подивился Славко. – И с каких это пор ты таким смелым сделался?

- А как ты мне одолень-траву дал. И еще, может, у меня на то свои причины имеются!

Славко искоса взглянул на него и, угадывая что-то новое в тоне купеческого сына, насторожился:

- Какие еще причины?

Звенислав испытующе посмотрел на него и – была не была – махнул рукой:

- А, ладно!.. Тайну я одну случайно узнал. Самого Мономаха. И даже не его, а всей Руси!

- Да ну? – не поверил Славко.

- Вот тебе и ну! Отец потому и решил взять меня с собой в Степь, чтобы я не разболтал ее никому!

- И ты бы… разболтал?

- Раньше да! – с горькой усмешкой признался Звенислав. - Ты бы мне только кулак показал, и я бы все сразу выдал. А теперь, - с каждым словом твердея голосом, продолжал он, - не от страха, для дела – сам скажу!

Звенислав огляделся вокруг и, несмотря на то, что на десятки шагов от них не было даже птицы, приблизился губами к самому уху Славки:

- Отец мой ведь не просто так торговать в Степь поехал! Его сам Мономах туда отправил. С тайным поручением. Слух ложный пустить: идет, мол, этой весной Русь – на богатый град Корсунь!

- Ай, да Мономах! – принялся восторгаться, сразу все поняв, Славко. - Ух, как придумал! Это значит, если половцы и прослышат, что Русь подняла все свое войско, то даже не заподозрят ни о чем. А мы тем временем дружинами всех князей ка-ак ударим по ним самим!..

- Рано радуешься! – остановил его Звенислав. - Или уже забыл, что грамота, в которой правда, теперь – у половца!

Славко озадаченно посмотрел на него и почесал затылок прямо через соболью шапку:

- Да, в ней только о нашем походе на Степь…

- Вот видишь? - растерянно взглянул на него Звенислав. - Сам говоришь, что это самый хитрый и осторожный хан. Он как на весах положит на одну чашу эту грамоту и слова предателя князя, а на другую - ложный слух моего отца, который, может, сейчас у него в плену, участи своей дожидается… И - что перевесит?

- Понятное дело, что – грамота! – нахмурился Славко.

- Счастье еще, что гонец от них ускользнул, и они не знают текста этой грамоты!..

- Тогда мы должны сделать все для того, чтобы они никогда не узнали его! – клятвенно поднял над собой кулак Славко и погрозил им в ту сторону, где были половцы.

Звенислав с надеждой на отчаянную смелость и смекалку своего нового друга посмотрел на него и отозвался эхом:

- Никогда! Но – как?

- Так! – принялся вслух рассуждать Славко. - До места, где отдыхают половцы, мы, считай, уже почти дошли. Сейчас я заберусь во-он на ту сосну.

- И я с тобой! – сделал шаг вперед Звенислав. - Ну, что ты на меня так уставился? Это все одолень-трава!

- Ладно! – не стал спорить Славко. - Одна голова хорошо, а две… - он покосился на купеческого сына и усмехнулся: - больше! Залезем на самый верх и там решим, что дальше делать! Ну, а если мы к ним в руки попадем, а этого, чую, не миновать, давай сразу так условимся: я - купеческий сын Звенислав, а ты мой слуга - Славко! Ясно?

- Нет!

- Что нет? – удивился Славко.

- Не гоже мне имя свое кому отдавать! – неожиданно воспротивился Звенислав. - Это не сапоги или шуба! И потом – одно оно такое на свете.

- Ну и что?

- А то, что Белдуз мог случайно с моим отцом дело иметь и услышать его! Что тогда?

- А-а! – понял Славко и быстро нашел выход: - Ну, тогда пусть я буду – Златославом! Все равно звенит! А тебе на время отдаю свое. Так уж и быть. Мне не жалко! Теперь - все?

- Теперь да…

- А коли так, - повысил голос Славко. – То заруби себе на носу, если не хочешь, чтобы хан тебе это сделал! Я – Златослав, а ты - Славко, Божья козявка. И будешь делать все, что бы я ни сказал! А ну повтори!

- Божья козявка… - нехотя повторил Звенислав и, словно ругая Славку, добавил: - Что б ты ни сказал!..

- То-то! – наставительно поднял указательный палец Славко, а затем, точно высунувшийся из норки зверек осмотрелся, принюхался и торопливо шепнул: - А теперь – вперед!

3

- Эх, уедут, увезут грамоту половцы! – в отчаянии простонал Звенислав.

Пригибаясь как можно ниже, чтобы их не заметили половцы, отроки добежали до небольшого соснового бора.

Здесь Славко выбрал самую высокую сосну и, не говоря ни слова, показал на нее Звениславу.

Тот согласно кивнул.

Тогда Славко спрятал в кустарнике саблю, воткнув ее в землю, и, с помощью подставившего ему спину Звенислава, дотянулся до самой низкой ветки. Ловко оседлав ее, он протянул руку вниз и рывком потянул на себя купеческого сына..

Звенислав и сам не запомнил, как тоже оказался на ветке, и кое-как последовал за карабкавшимся по сосне, словно куница или белка, смердом, все выше и выше.

- Ну, как ты там? – поинтересовался сверху Славко.

- Хорошо! – хорохорясь, отозвался купеческий сын. - Только рукам липко…

- Ничего, крепче держаться будешь!

- Слушай, Славко! То есть Златослав! Нет, давай-ка лучше я тебя… по святому крещению звать буду… Как там тебя?

- Глеб!

- Надо же! Мы с тобой почти как святые братья Борис и Глеб!.. Слушай… Глеб… Глебушка… Далеко там еще?..

- А что это ты вдруг таким грустным стал? - усмехнулся Славко.

- Я-то ничего… просто голова кружится! – признался Звенислав.

- Первый раз, что ль, на сосну лезешь?

- На такую – да!

- Тогда вниз не гляди! – посоветовал Славко и услышал в ответ тихое:

- Постараюсь!

- Эй, Звенислав, или, если тебе больше нравится – Борис! Я давно хотел спросить тебя... А ты Мономаха-то видел? – желая хоть немного отвлечь парня от высоты, да и интерес к этому был, спросил Славко.

Но ответом ему было – молчание.

Славко немного выждал и снова позвал:

- Славко-о! Ну, хорошо, хорошо, пока еще - Звенисла-ав!! Как ты там? Почему замолчал?

Но и на этот раз никто не ответил ему...

«Странно! – удивился Славко. – Если бы он упал, то я бы услышал, если не по шуму веток, так по крику. А то просто молчит. С чего бы?»

Он уже собрался спускаться вниз, чтобы проверить, в чем дело, и если что, помочь, но тут снова послышался голос купеческого сына.

- Да не молчал я – одолень-траву жевал! – отозвался он, наконец, и запоздало ответил: - Видел, конечно! Сейчас, еще немного… и дальше полезу!

Звенислав, собравшись с силами, стал быстро карабкаться вверх по веткам и вскоре догнал добравшегося уже почти до самой вершины Славку.

- Все, хватит, дальше нельзя! – сразу предупредил его тот и разрешил: - Теперь можешь и вниз посмотреть!

- Ой! – опустив глаза вниз, отшатнулся Звенислав. - То есть, я хотел сказать, ого, как высоко забрались!

- Да уж не низко, - подтвердил Славко и кивнул: - Вон они, половцы… Видишь? Сидят у костра, греются!

- Ага!.. Такие ма-аленькие! – прошептал Звенислав. - Видно, как на ладони…

- Вот взять бы их сейчас - да другой ладошкой прихлопнуть!

- Пока они нас с тобой не прихлопнули!

Славко огляделся и вдруг беспокойно сказал:

- Ничего не понимаю…А где же Белдуз? Что-то я нигде не вижу его…

- Может, повыше подняться? – робко предложил Звенислав.

- Куда выше-то? – усмехнулся Славко. - Сосна не выдержит, и мы с тобой, как перезрелые шишки, на землю посыплемся.

- Все ясно, значит дальше – уже рай! – поглядев на макушку сосны, подытожил купеческий сын.

- Как это? – не понял Славко.

- Очень просто. Отец Феодор утверждает, что тот, кто жизнь за други своя кладет, в рай попадает.

- И дед Завид тоже так говорит! – согласился Славко. - А мы ведь с тобой не просто за друзей – за всю Русь тогда пострадаем. А это уж точно – сразу в рай!

- А хорошо бы! – мечтательно сощурился Звенислав. - В раю сейчас вечное лето, тепло…

- И деда, который обещал меня выпороть, пока еще нет! – поддакнул Славко.

- А хана и вовсе там не будет!

- Вон он, легок на помине! – обрадовался Славко. - Идет из подлеска – коней, видать, ходил проверять!

- У костра теперь сел, греется… - с завистью прошептал Звенислав.

- Грамоту достает… - подтвердил Славко.

- К костру ближе придвигается!

- Чтобы грамоту лучше видно было…

- Да, - мечтательно согласился Звенислав. - У такого яркого костра даже неграмотный ее прочитать сможет!

- Да что ты заладил: костер, костер… - вспылил Славко.

- Я? – возмутился купеческий сын. - Это все ты: грамота, грамота… Постой-постой… - вдруг принялся бормотать он. - Грамота, костер… костер – грамота…

- Что это с тобой? - с недоумением посмотрел на него Славко.

Звенислав отмахнулся от него и вдруг просветлел лицом, поймав-таки никак не дававшуюся ему мысль:

- Сжечь ее надо, вот что!

Славко мгновенно все понял и обрадованно протянул:

- Ве-ерно! Вырвать из рук Белдуза и в огонь! Я сразу, еще до тебя, как только нашу грамоту у него в руках увидел, об этом подумал!

- А что же ты тогда костром меня попрекал? – насмешливо уточнил Звенислав.

- Так… я… это… ты же ведь тоже на меня - грамота, грамота… - запинаясь, попытался выкрутиться Славко, но Звенислав остановил его:

- Ладно, после разберемся, кто это придумал! А, может, это и без нас уже сделают! Давай лучше думать, как нам теперь туда попасть и эту грамоту из рук хана выхватить…

В этот момент у костра началось какое-то движение.

Половцы один за другим стали вставать и направляться в подлесок, где стояли их кони.

- Ах, ты! Вот напасть! – ахнул Славко.

- Что там еще? - забеспокоился Звенислав.

- Хан-то, судя по всему, ходил лошадей проверять!

- Ну и что?

- А то, что проверил и решил, что они отдохнули! Вон, видишь, отдал приказ – седлать их, и в путь!

- Что ж мы тогда ждем?! Давай скорей к ним! – чуть не срываясь вниз, сделал неловкую попытку начать спуск Звенислав.

- Не успеем… - покачал головой Славко. - Пока с сосны слезать будем, пока до них добежим…

- Эх, уедут, увезут грамоту половцы! – в отчаянии простонал купеческий сын.

- Уедут? Увезут? Ну, нет!

Славко посмотрел на него, на половцев, и, ухватившись за конец раскидистой соседней ветви, начал раскачивать ее:

- Ого-го-го! Эге-ге-е-ей!! – закричал он.

- Что ты делаешь? – испуганно посмотрел на него Звенислав.

- Как что? Внимание их привлекаю!

- Так ведь мы даже еще не решили, как нам до грамоты добраться… - с отчаянием воскликнул купеческий сын.

- Успеем что-нибудь придумать, пока нас до хана вести будут! – еще сильнее качая ветвь, прокричал Славко. - Ну, что сидишь, как уже на собственных поминках? Выше нос! Нас еще и отпеть не успели! Тряси и ты соседнюю ветку или качай, на которой мы сидим, да кричи что-нибудь!

- Что кричать-то?

- Все, что угодно! Только погромче! И помни: я это ты, а ты – это я!

Глава пятая

Точный вывод

1

Лена с видом победителя посмотрела на Ваню…

Поезд из Москвы пришел ровно минута в минуту.

Дверь бригадирского вагона открылась, и появившаяся в темном проеме проводница принялась тщательно вытирать поручни.

Стас сразу увидел выглядывавшего из-за ее плеча Владимира Всеволодовича. Вот кто действительно зимой и летом был одним цветом. Даже в предутренний час, после дороги, бодрый, свежий, энергичный, с ясным и зорким взглядом, он и в свои пятьдесят с лишним лет выглядел едва ли на сорок…

С трудом дождавшись, когда проводница закончит свою работу, он нетерпеливо спрыгнул на платформу.

За ним, позевывая, неторопливо вышел мужчина в форме железнодорожника, в нем Стас сразу узнал того самого бригадира, у которого так настойчиво требовал доверенность Ваня.

- До свидания, господин академик! – почтительно приложил тот руку к козырьку фуражки. – Привет вашей… как там ее…

- Покровке! – подсказала стоявшая позади проводница.

- Вот именно! - подтвердил бригадир и с удивлением покачал головой. – И что это за станция такая? Вроде бы, глушь, а надо же, какие люди сюда ездят!

- Это еще что… - многообещающе улыбнулся академик. - Скоро о ней все у нас будут знать! Читайте газеты!

- Ну, наш «Гудок» вряд ли об этом что даст… - с усмешкой заметила проводница.

- Непременно напечатает! Я лично попрошу об этом редактора вашей газеты! – пообещал академик. - Ведь речь пойдет о том, что касается всей России!

- Неужто газ или нефть в этих краях нашли? – ахнул бригадир поезда.

- Больше, больше! – засмеялся академик и, увидев бегущих к нему Стаса и Ваню с сестрой, приветливо замахал рукой.

- С приездом, Владимир Всеволодович! – поздоровался с академиком Стас и, представив своих друзей, хотел тут же, на платформе отвести его в сторону, чтобы переговорить с ним, но Ваня не дал ему сделать этого.

Да и сам академик не намерен был останавливаться даже на миг.

- Скорее! Скорее! – заторопил он и обеспокоенно посмотрел на Стаса: - Надеюсь, вы не додумались до величайшей глупости прихватить бесценную грамоту с собой? Ведь сейчас такая влажность после дождя… туман…

- Нет, что вы! – ответил за друга Ваня, вставая между Стасом и академиком. - Она у нас лежит в самом сухом и надежном месте!

- Владимир Всеволодович! Я закончил работу! – крикнул Стас, надеясь, что живущий только своей работой человек заинтересуется этим и можно будет продолжить разговор. Но на этот раз он ошибся.

- Молодец, я ничуть не сомневался в этом! – машинально кивнул ему на ходу академик

Стас попытался подойти к Владимиру Всеволодовичу с другой стороны - но и тут был Ваня.

Так они и пошли по самой красивой дороге к Покровке – Ваня вплотную с академиком, Стас чуть поодаль. Он сделал еще одну попытку приблизиться к Владимиру Всеволодовичу и снова наткнулся на друга.

- Бесполезно! – шепнула ему Лена. - Ванька боится, что ты сговоришься с академиком, и вы сделаете так, что грамота достанется государству. Он всю ночь не спал, строил планы, как вам не дать это сделать…

Она покосилась на брата – тот, в чем был на дискотеке, в том и явился на станцию, желая произвести на академика впечатление человека, с которым можно иметь дело ценой в миллион долларов.

- Хоть бы туфли из коркодиловой кожи пожалел портить в такую грязь! – с упреком сказала она и тут же услышала возмущенный голос брата:

- Владимир Всеволодович! Ну хоть вы ей скажите! Сколько уже можно слова ломать? Синичка у нее – зеленичка, рубанок – строганок, рыбий малек – рыбенок… Крокодиловая кожа, как вы сами только что слышали, - вообще из коркодила!

Ваня был убежден, что академик, причем по древней истории, то есть тот, кто и должен защищать русскую речь, поддержит его, раз и навсегда давая авторитетный аргумент против сестры. Но тот вдруг с интересом посмотрел на Лену и сказал:

- А знаешь, Ваня, она в чем-то по-своему права. И даже не только по-своему. У синички, и правда, больше зеленого цвета, чем синего. И рубанок – ты, как деревенский житель, сам должен знать это - не рубит, а лишь строгает. Твоей сестре просто дано редкое, я бы сказал, счастливое качество видеть самую суть вещей! И, благодаря этому, даже угадывать их исторические корни! Ведь крокодила в древности люди действительно называли коркодилом – потому что он весь словно покрыт корками.

Лена с видом победителя посмотрела на Ваню, споткнулась и непременно угодила бы в лужу, если бы Владимир Всеволодович, подхватив, не взял ее под руку...

- Ой, - краснея, смутилась она… - Не надо меня так под ручку, как даму… Вы же не акадамик!

Губы Владимира Всеволодовича тронула озорная улыбка, очевидно, он и сам был любителем каламбуров. Но тут, явно в воспитательных целях, он заставил себя погасить ее и предостерегающе погрозил Лене пальцем:

- Вот ты, оказывается, какая… Тогда учти! С этим даром надо обращаться очень и очень бережно! Ведь слово имеет огромную, как это доказали мои ученые коллеги из области физики – материальную, энергетическую силу! Плохим словом сильней всякой радиации можно заставить погибнуть отборные зерна пшеницы. А добрым, наоборот, оживить больные… О духовной составляющей я уже и не говорю! Ты ведь знаешь, что даже за каждое праздное слово мы будет держать строгий ответ перед Богом на Страшном Суде…

- Знаю… - прошептала Лена. - Это мне еще отец Тихон говорил. А вы… - она с нескрываемым любопытством посмотрела на академика. - Правда знали его?

- Васю Голубева… в смысле, отца Тихона? – виновато поправился Владимир Всеволодович. – Ну как же не знал… - Глаза академика стали удивительно добрыми, и он даже убавил шаг. – Не только знал, но и имел честь быть его другом! Более того, именно он сделал меня настоящим ученым, если, конечно, я таковым являюсь в действительности…

- Как? Вас?! – не поверила Лена. - Когда?!!

- Я это потом тебе расскажу! – пообещал ей Стас, надеясь еще завязать с академиком свой разговор, но та решительно воспротивилась:

- А я сейчас хочу! Тем более у нас все равно еще минут пятнадцать дороги!

Владимир Всеволодович улыбнулся:

- Ну, тогда я попытаюсь в пятнадцать минут уложить пятнадцать лет своей жизни…

2

Владимир Всеволодович загадочно посмотрел на Лену…

Ваня был доволен. Его план удался на славу. Лене тоже не терпелось узнать что-нибудь новое об отце Тихоне, и она уже сама прильнула к Владимиру Всеволодовичу.

Стас, думая о своем, уныло плелся позади. Ему так и не удалось поговорить с академиком. К тому же он прекрасно знал всю эту историю. И что ему на этот раз прошлое, когда надо думать о том, что будет в ближайшем будущем!

А Владимир Всеволодович увлеченно рассказывал о том, как окончил университет, как ездил в ежегодные археологические экспедиции, как вместе с отцом Тихоном, тогда еще учителем истории, кандидатом наук Василием Ивановичем Голубевым, они вместе занимались нумизматикой, то есть собиранием старинных монет. Между прочим, однажды организовал для него очень выгодный заказ на собирание коллекции античных монет, связанных с историей христианства для отца одного очень известного теперь предпринимателя – Соколова, тогда еще просто министерского сына!

- Соколова? Это не тот, что хозяин наших коттеджей? У него отец тоже, кажется, был министром… – неожиданно уточнил Ваня.

- Вряд ли… - с сомнением покачал головой академик. – Фамилия очень распространенная. Хотя, в истории случается всякое…

Подходя к лесу, он огляделся и восхищенно заметил:

- Места-то у вас какие! Почти не испорченные новизной, исконно русские, достославные… Так и чудится, что из-за вон той дубравы появится сейчас засадной полк воеводы Боброка Волынского, а из той березовой рощи выедет князь Мономах со дружиной…

Лена с Ваней, ожидая, что все будет и впрямь по слову академика, как завороженные устремились вслед за его взглядом. Но никто не появился, и Ваня усмехнулся:

- Оттуда теперь после нашествия городских разве что бомжи с полными сумками пустых бутылок выйдут!

- Вечно ты все, Ванька, испортишь! – возмутилась Лена и заторопила ученого: - А дальше что?

- Дальше? – Владимир Всеволодович очертил руками широченный круг и сказал: - Дальше я собрал вот такой, почти исчерпывающий, как я тогда полагал, объем информации. Приступил, наконец, к научной работе. Защитил кандидатскую, затем докторскую. Профессором стал. А чувствую – не складывается что-то у меня, и все! Ни мотивации, ни исчерпывающих доказательств многих исторических фактов… Не говорю уже о целых периодах в истории нашей страны. Полный провал!

Владимир Всеволодович, припоминая трудное для него время творческого кризиса, с сокрушением покачал головой.

- А тут как-то раз в одном монастыре был, - оживляясь, продолжил он и пояснил, скорее всего, для того, чтобы ребята обладали более полной информацией о том, что он говорит: - Раскопки в той местности мы намечали делать. Княжеский терем. Четырнадцатый век. Хожу, стало быть, я по обители… глядя на храмы, восторгаюсь полной гармонией, известной теперь разве что нашим предкам... И вдруг вижу, смотрит на меня неотрывно один монах. Судя по тому, какой на нем крест, - игумен. В черном подряснике, бородат, а глаза такие знакомые!.. И, главное, этот крест мне невероятно знаком…

- Отец Тихон? – захлопала в ладоши Лена.

- Он! – кивнул академик. – Не буду говорить, как мы с ним встретились, о чем говорили… Встреча продолжалась целых три дня! И главное, привела к тому, что я, наконец, смог сделать точный вывод из всей накопившейся у меня информации…

- Ой, и какой же? – распахнула глаза Лена.

Владимир Всеволодович загадочно посмотрел на нее, на Стаса с Ваней…

- Вы знаете, как делают искусственный кристалл поваренной соли? - неожиданно спросил он, и сам же ответил: - Берут теплую воду, и сыплют в нее обычную соль, до тех пор, пока вода не станет густой, как сироп. Затем бросают туда крошечную солинку… И она превращается в огромный, красивый, переливающийся, как алмаз на солнце, кристалл соли.

Он помолчал, словно припоминая ту, давнюю встречу, и сказал:

- Так и тут. Как только отец Тихон сказал мне, что нельзя рассматривать историю России в отрыве от живой, искренней веры ее людей в Бога, как мне сразу все стало ясно! Увязались все неувязки. Стали понятными все факты. Появились все необходимые мотивации. И самое смешное, я перестал быть как бы иностранцем в своей стране! Ведь почему они веками, да что там, уже тысячу лет никак не могут понять нас, и даже сформулировали такое понятие, как «русская тайна»? - снова спросил он и снова ответил: - А никакой тайны, собственно-то, и нет! Просто надо знать, помнить и учитывать, что наши предки всегда жили по вере! И поступали согласно ей. Терпели, страдали, жертвовали собой, но не для славы, денег или еще чего-то временного, земного – а исключительно ради Бога и ближнего! Ради спасения своей души. Сейчас, правда, несколько иные времена. Богоборческая власть попыталась разорвать эту неразрываемую связь. Но, слава Богу, духовного потенциала, накопленного предшествующими поколениями, хватило, чтобы и в период воинствующего атеизма наш народ выстоял и даже победил в Великой Отечественной войне. Да и Смутное время начала девяностых годов преодолел. А теперь и вовсе все возвращается на круги своя!

Владимир Всеволодович показал рукой на видневшийся крест храма и с тревогой посмотрел на сопровождавших его ребят:

- Ну как, друзья мои, не утомил я вас столь пространной лекцией?

- Что вы! Нет! – за всех ответила Лена и поспешила добавить: - Тем более что мы уже и пришли!

3

Ваня был подавлен. Ошеломлен. Уничтожен...

Владимир Всеволодович один за другим перебирал разложенные Ваней на столе старинные предметы и детально объяснял, что это такое и каково их назначение.

- Да, - то и дело приговаривал он. – Тут вся, если так можно выразиться, материальная история вашего села. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый век… Но много и от древней Руси. Вот смотрите – это пуговица от одежды явно богатого человека времени Мономаха. Эта – с одежды простолюдина… Это – часть засапожного ножа… А это… - он показал небольшой черный обломок и с благоговением поцеловал его: - Фрагмент креста-энколпиона. Это такой крест, полый внутри, в который вкладывали частичку святых мощей или какую-нибудь святыню и потом носили у себя на груди.

- Это что же, выходит, он от покойника? – со страхом покосилась на частичку креста Лена.

- Нет! И не пугайся ты так – у Бога ведь все живы! – успокаивающе улыбнулся ей академик. – К тому же такие кресты не клали в гроб, а прикрепляли к кресту над могилой, а еще чаще передавали из поколения в поколение, как реликвию. Сначала они были исключительно византийской работы. Но к этому… - он вгляделся в увеличительное стекло, - конечно же, явно приложил руку русский мастер! И он тоже – явно домонгольского времени. Так же, как и эта стрела… ключ… бусинка…

Ваня просто сгорал от нетерпения. Стас, съежившись, сидел на диване. А академик все не спешил.

Видно было, что он даже тут, по привычке собирал всю информацию, чтобы сделать точный вывод по грамоте. Или просто оттягивал тот самый момент, который может быть лишь один раз в жизни ученого и который будет потом согревать его своим воспоминанием всю жизнь.

Последней из лежавших на столе предметов он взял печать и, мельком оглядев ее, сказал:

- Все верно, тут никаких двух мнений - это печать Владимира Всеволодовича Мономаха…

- Как! Он тоже, то есть вы тоже - Владимир Всеволодович? То есть, вы с Мономахом тезки? – удивилась Лена.

- Представь себе, да! – степенно поклонился ей академик. – И я нимало горжусь этим обстоятельством!

Тут он внимательней посмотрел на Лену и удивленно хмыкнул:

- Гм-мм… Прости, а… что это у тебя там рядом с крестом на шее?

- Образок! – с готовностью ответила девочка и с гордостью добавила. – Я его сама в огороде у бабы Поли нашла!

- Ну-ка, ну-ка… Да мне его на минутку!

Академик взял из рук Лены золотой кружок и навел на него увеличительное стекло.

- Любопытно-любопытно! – забормотал он. – Чем больше вижу вещей из вашего села, тем все более и более углубляюсь в его прошлое!

- Значит, этот образок тоже древний?

- И даже очень, только это не образок, а монета!

- Как монета? Мне его, то есть, ее сам отец Михаил освятил и благословил носить! - изумилась Лена. – На нем же Христос, а с другой стороны, вот видите – два святых с православным крестом!

- Христа вижу. Прекрасное изображение византийского стиля. А что касается святых… так это и не святые вовсе, а два брата императора – Василий и Константин. Те самые, которые отдали в жены святому Владимиру Красное Солнышко свою сестру Анну. Исходя из этого, определяем эту монету концом десятого века, то есть как раз тем самым временем, когда была крещена Русь!

- А почему же тогда на ней дырка? – робея перед авторитетом академика, рискнула-таки возразить Лена. – Видите? Вот - немного квадратная и чуть сбоку…

- Это чтобы нимб Иисуса Христа не задеть! – объяснил Владимир Всеволодович. – Тот, кто изготавливал эту дырочку, делал это не только аккуратно, но и благоговея перед образом. Ну, а, судя по тому, что оборотная сторона монеты совершенно не затерта, можно сделать вывод, даже с очень большой вероятностью, что она была сделана не для ношения, скажем, на монисто состоятельной женщины…

- А для чего тогда? – заинтересовался даже сидевший на диване с отсутствующим видом Стас.

- Скорее всего, чтобы в знак благодарности за чудо исцеления или спасения от какой-нибудь опасности подвесить ее к чудотворной иконе. Не удивлюсь, если она находилась в храме вашего села.

- В Покровке?! – обрадовалась Лена.

- Вот насчет названия точно сказать не могу. Но, вероятнее всего, ваше село тогда было какой-нибудь Дубравкой или Березовкой. Покровским или, как ты говоришь, Покровкой оно могло называться только лет через сто пятьдесят после чеканки этой монеты. Ведь праздник Покрова особо стал отмечаться на Руси с середины двенадцатого века, – ответил Владимир Всеволодович и протянул Лене превращенную в образок монету.

- И что же, теперь мне ее нельзя носить? – чуть не плача, взглянула на него та.

- Почему? Можно! - улыбнулся ей академик. - Это уже реликвия нашей Родины, и тем более, если батюшка освятил ее и благословил на ношение…

Он как-то разом весь собрался, зачем-то одернул пиджак и торжественно произнес:

- Ну, а теперь приступим к самому главному! Где она, наша грамота?

Ваня, заиграв на губах марш, взял лежавшую в самом центре стола большую коробку из-под обуви, открыл ее и, со словами: «Вот!», протянул Владимиру Всеволодовичу грамоту.

Тот бережно, словно новорожденного ребенка, принял ее на свои ладони, еще осторожнее опустил на стол, склонился над ней… затем, словно не веря своим глазам, принялся рассматривать через увеличительное стекло и, наконец, взглянул на Ваню ничего не понимающими глазами:

- Ч-что это?..

- Как что? - важно отозвался тот. – Грамота Мономаха. Та самая…

- Вы… так… полагаете?..

- Владимир Всеволодович… - встав с дивана, подал голос Стас.

Но академик только отмахнулся от него:

- Позвольте, вы обещали мне подлинную грамоту Мономаха, а показываете какую-то - да, искусно, да старательно сделанную, но, простите меня – подделку!

- Как подделку? – бросился к столу Ваня. – Да я ее сам, вот этими руками из-под камня вынул! Может, вы скажете, что и печать не настоящая?

- Нет, печать самая, что ни на есть, подлинная. Но грамота, извините меня, – чистая липа! На ней даже печать есть!

- Вот, видите! – снова восторжествовал Ваня, и в его глазах загорелись подозрительные огоньки: а не сговорился ли уже по телефону этот академик со Стасом, чтобы таким образом лишить его грамоты или сбить на нее цену?

Но академик тут же вернул его на свое место.

- Увы, современная печать, а точнее – просто штамп, какой ставят на дорогих кожаных изделиях… Вот видите – в самом углу просвечивается дата и знак качества.

- Где-где штамп? – заволновался на этот раз уже Стас и, взглянув на «грамоту» под увеличительное стекло, покачал головой: – Это место мы с художником уже под утро обрабатывали, устали, вот и не заметили, видно…

Владимир Всеволодович с немалым удивлением посмотрел на него и, не скрывая упрека, сказал:

- Станислав, я всегда считал тебя за умного, благородного человека. Но здесь, прости, такое мальчишество… Зачем тебе все это понадобилось?

Стас виновато посмотрел на академика, потом на Ваню:

- Видите ли, Владимир Всеволодович, Ванька так увлекся поисками настоящей грамоты, что его любым способом нужно было как-то остановить. Отрезвить. Привести в чувство.

- А о дальнейших последствиях ты подумал? – строго спросил у него академик.

Стас лишь вздохнул в ответ:

- Тогда главное было - спасти его... Простите меня… И ты, Вань, прости, если сможешь…

Ваня был подавлен. Ошеломлен. Уничтожен.

- Ах, вон оно что, - понял, наконец, он все, - ты с художником эту «грамоту» изготовил, Ленка ее под камень подсунула, потом ты мне про этот камень сказал, а я… Ненавиж-ж-жу! - вкладывая в свой голос всю ярость, злобу и даже возможную еще месть, прошипел он и отвернулся от Стаса, словно того и не было в комнате.

- Ну, будет, будет! – примирительным тоном заметил академик. – В науке это бывает. Тут нам главное бы за спорами не забыть. Ну, ладно это… - брезгливо отшвырнул он от себя подальше подделку. - Но ведь подлинная грамота же была?

- Да! Была!– ударяя себя кулаком в грудь, подтвердил Ваня. – И никто до меня ее не видел! Честное слово! И слово Володимеръ там было! Разве б я сам до него додумался?!

- Вот видите, - задумчиво сказал академик. – Значит, у нас еще есть надежда отыскать ее!

- И отыщем! Непременно найдем! – принялся убеждать Стас и Ваню, и явно расстроенного академика.

- Ага…- проворчал Ваня. - Если только до этого Градов не успеет затопить нашу Покровку!

- Как это затопить?! – не понял Владимир Всеволодович.

- А вот так, чтобы один большой человек Соколов сделал на этом месте большое озеро и катался на нем в своей большой яхте! – пояснила молчавшая до сих пор Лена.

- Да вы что… Такие красивые места… – ошеломленно покачал головой академик. - Наверняка ценные и с исторической точки зрения! Много всякого сумасшедшего бывало в различные времена – и при Калигуле, и при Нероне, да и при наших не столь отдаленных правителях, но чтобы такое… А сами-то жители что?

- Все село разделилось почти поровну! Ругаются, ссорятся, спорят… – ответил Стас и пожал плечами. - Так сказать – настоящий пожар в Китеж-граде!

- Да, немало потеряла поэзия, у которой я тебя отобрал для своей науки. Как может гореть что-то, находящееся под водой? – невольно покачал головой академик и не без удовольствия повторил: - Пожар в Китеж-граде… Такое сравнение может позволить себе только поэт!

- А в вашей науке как было? – чтобы хоть как-то поддержать разговор, уточнила Лена. – Ну, в смысле, чем гасили пожары? Пожарных машин и огнетушителей ведь тогда не было!

- Песком, водой, но, прежде всего – молитвой! – охотно ответил Владимир Всеволодович. - Устраивали целые крестные ходы вокруг горящего города, и, представьте себе, очень часто та часть, которую успевали обойти, уцелевала вместе с домами и храмами! Вдруг внезапно начинался дождь, или ветер менял направление, а бывало, что огонь просто затихал, словно сам по себе… Но, впрочем, довольно, пожалуй, на сегодня истории… - неожиданно как-то сникнув, попросил он. - Я, кажется, первый раз в жизни слегка устал от нее….

Академик, и правда, выглядел так, словно сразу прибавил в годах. Он тяжело опустился на стул и сказал:

- Давайте лучше, если можно, слегка позавтракаем, затем сходим, посетим отца Тихона и, простите, сегодня же я домой! Может, успею еще на обратный поезд!

- А я побежал искать настоящую грамоту! – крикнул Ваня и, даже не прощаясь с пожелавшим ему удачи академиком, выбежал из дома.

- Простите его, Владимир Всеволодович… - извинился за друга Стас. – А главное меня простите! Я ведь хотел сразу вас предупредить, но вы уже отключили телефон в Москве. А там, на станции, Ванька все время не давал мне подойти к вам. Правда, Ленка?

Но та ничего не сказала, только, отвернувшись, согласно пожала плечами.

К счастью Владимир Всеволодович все понял.

- Ничего! – похлопал по плечу он готового заплакать от досады Стаса, хотя сам был расстроен намного больше него.

А дальше и вовсе все было как-то скомкано и грустно.

Владимир Всеволодович с отсутствующим видом позавтракал. Еще раз осмотрел старинные вещи на столе и, не глядя в сторону злосчастной грамоты, вместе со Стасом и Леной вышел из дома.

4

Лена как всегда хотела знать все сразу и тут же…

На улицах Покровки, и особенно подойдя к церковным воротам, академик стал понемногу оживляться.

Он обошел всю церковь, залез в подвал, где, как предупредил его сторож, есть очень древний подземный ход и, наконец, сказал, что до этой - тут стояла другая церковь, до нее еще одна, и вообще, на этом месте всегда был храм, чуть ли не со времен Владимира Мономаха.

- Так что эти места никак нельзя, нет – просто преступно уничтожать и тем более затоплять! – уверенно заявил он. - У меня есть друг в ГосДуме. Сегодня же я созвонюсь с ним, попрошу подготовить соответствующий документ, временную так сказать охранную грамоту, и с первым же поездом переправлю ее вам!

Он посмотрел на Стаса с Леной и подмигнул им:

- Вот и выходит, что не зря, значит, сорвался с места! Не вышло с одной грамотой, так хоть эта поможет вам.

- Дай-то Бог, а то мы уже и не знаем, что делать. Все сильные и богатые мира сего отвернулись от нас, - сказал вышедший к академику отец Михаил. – Одна только и надежда, что на Его помощь, да на Покров Пресвятой Богородицы!

- Да, для этого есть все основания, ведь вы осеняемы Ее Покровом, так что будем надеяться, что Ее спасительная Сень не даст этой веси погибнуть! - подтвердил Владимир Всеволодович, и Лена, запоминая, прошептала:

- Спасительная Сень…

Они вышли из церковных ворот и дошли до кладбища.

Около могилки отца Тихона, как всегда, были люди. Среди них и та самая красивая женщина в темном.

Войдя за ограду, академик подошел к бугорку, опустился на колени, поцеловал крест, фотокарточку и сказал:

- Ну, здравствуй, друг!

При этих словах красивая женщина неожиданно вздрогнула и внимательно посмотрела на Владимира Всеволодовича.

А тот, не замечая в этом момент никого, забыв даже об огорчении с подделанной грамотой, шептал:

- Давненько же мы не виделись с тобой…

Стас и Лена деликатно молчали, дожидаясь, когда Владимир Всеволодович сам встанет с колен и подойдет к ним.

Наконец, академик подошел, и они, перебивая друг друга, стали говорить:

- Владимир Всеволодович! Здесь, знаете, сколько паломников ежедневно бывает!

- А сколько происходит чудес!..

- Больные исцеляются! Нуждающимся в деньгах помощь приходит! Людей из тюрем освобождают! – перечислила Лена.

- Даже свечи зажигаются сами собой! - добавил Стас. - Я сам это лично видел! И вот эта женщина тоже тогда была!

Владимир Всеволодович перевел взгляд в ту сторону, куда кивнул Стас, увидел красивую женщину, и глаза его узнавающе дрогнули:

- Вот ведь как… Оказывается, не только в истории, но и в жизни случается всякое… - пробормотал он и, подойдя к этой красивой женщине, снял с головы шляпу и, склонившись, поцеловал протянутую ему руку.

- Ну, вот и опять встретились, здравствуй, Настенька! – послышался их тихий разговор.

- Здравствуй, Володя…

- Как ты? Надеюсь, все твои страхи и беды уже позади?

- Увы! Все по-прежнему…

- Да сколько же можно так мучиться?! Что же ты сама-то у него помощи не попросишь? Он ведь уже стольким людям помог!

- Ты думаешь, не прошу? Но видно, я так виновата перед ним, что он меня просто не слышит…

- Да ты что, чтоб он тебя – и не слышал?!

Они еще недолго поговорили, только теперь уже о погоде в разных столицах мира, и академик вернулся к ребятам.

- Как! Вы ее знаете? – первым делом спросила ничего не понимавшая Лена.

- Да, - невозмутимым тоном подтвердил Владимир Всеволодович.

- Но ведь это же – Гадова!

- Ну и что? – не расслышал или сделал вид, что не расслышал, пожал плечами Владимир Всеволодович. – К тому же она не всегда была Градовой.

- А кем же? – не унималась Лена.

- Я тебе все объясню - потом! - шепнул ей Стас.

Но Лена, как всегда, хотела знать все сразу и тут же:

- А кем же? – повторила она.

Владимир Всеволодович кивнул на фотографию:

- Когда-то она была Анастасией Голубевой. Женой моего друга Василия Голубева, в монашестве – архимандрита Тихона...

- Что-о-о?! – округлила глаза Лена. - Этого не может быть…

- Еще как может! – подтвердил Стас.

- Но ведь она предает его, скупает деревни вокруг Покровки, будто не знает, что вместе с ней затопят и эту могилу! – оглядываясь на женщину, зачастила она, но Владимир Всеволодович остановил ее.

- Никогда не делай выводов, пока не соберешь для этого вполне достаточной информации! – строго сказал он. – Настя – хорошая женщина. Просто жизнь ее сложилась так, что она попала в зависимость страшного человека, который, шантажируя ее сыном, вынуждает ее делать все, что захочет.

- А откуда вы это знаете? – недоверчиво уточнила Лена.

- Встретились мы с ней однажды случайно. В лондонском аэропорту. Полчаса всего разговаривали. Но она многое успела мне рассказать…

Академик посмотрел на Стаса, на Лену и как-то печально улыбнулся:

- Береги эту девочку, Стас, ты ведь, вроде, теперь как ее рыцарь! А ты, - обращаясь к Лене, предложил он, - приезжай к нам в археологическую партию на следующее лето! Грамоту Мономаха показать не обещаю, но бересту, скажем, с письмом тысячелетней давности увидишь!

Он еще раз поцеловал фотокарточку отца Тихона, молча поклонился его бывшей жене и, попросив ребят не провожать его до поезда, сам направился по дороге, ведущей на станцию.

Лена со Стасом тоже молча прошли путь до разделявшего их дома поворота и разошлись.

Стас, не зная, куда себя девать, метался по комнатам, лежал на папином диване, на своей кровати.

Конечно, во всем виноват был только один он. Но как… как теперь можно было это исправить?

Когда он уже готов был начать от отчаяния бегать и по Прокровке, неожиданно раздался громкий стук.

- Ленка! Ванька! – радостно бросился к двери Стас. Открыл ее и в растерянности замер. На крылечке стоял… Молчацкий. Все такой же элегантный, с папкой под мышкой. Только на этот раз заходящее солнце, падая на нее, делало ее розовой. И золотое лезвие тоже выглядело угрожающим…

- Ну-с, молодой человек! Как, надумали? – очаровательно улыбаясь, спросил он.

- Надумал, - кивнул Стас.

- Тогда я к вашим услугам! – Молчацкий слегка поклонился и достал из папки конверт. – Вы мне, как договорились, доверенность, я вам – деньги!

Ни о чем мы с вами еще не договорились! – возразил Стас и, стараясь выделить каждое слово, сказал: - Я не буду продавать вам дом. Даже если вы предложите мне за него миллион, два, три миллиона!

Договорив до конца, он поднял глаза на Молчацкого и поразился.

Совсем другой человек стоял перед ним. Холодный. Надменный. Страшный. Даже лезвие на его шее сделалось каким-то угрожающим.

«Странно, - подумалось вдруг Стасу, и кто это придумал для такого острого с двух концов лезвия название «безопасного»? Будь там Ленка, она бы сразу сказала, как его правильно надо назвать!»

- Да, - с нескрываемым вызовом добавил еще он. - И голосовать я буду вместе с Григорием Ивановичем за сохранение Покровки!

- Ваше право, - холодно кивнул Молчацкий и, прежде чем повернуться и уйти к машине, вдруг усмехнулся: - Между прочим, я даже благодарен вам за такое решение!

- Это еще почему? – насторожился Стас.

- А потому что вам еще нет восемнадцати лет, и ваш голос никак не повлияет на ход общего голосования. И я только зря бы потратил на вас пятьсот тысяч, которые с радостью переложу теперь в свой карман!

И он, демонстративно положив конверт в нагрудный карман пиджака, спокойно направился к машине.

Стас же, напротив, весь так и кипел от ярости.

- А я… я родителям позвоню! – закричал он ему вслед. - Они свое письменное согласие вышлют!

Молчацкий на ходу приоглянулся:

- Поздно, молодой человек! Сход через два дня, а заказное письмо - они же ведь простым письмом такой важный документ не отправят, правда? – по нынешним временам не меньше недели идет!

Машина отъехала. Стас потерянно стал бродить по двору и вдруг услышал голос Григория Ивановича:

- Ну что, сделал рогатку? – выглядывая из-за забора, спрашивал его тот.

- Какую еще рогатку? – не понял Стас.

- Ну, а для чего же тогда ты у меня хорошую кожу просил? Самые лучшие лайковые перчатки своей покойной жены тебе ведь отдал!

- Да нет… Решил, что не стоит… - безо всякого настроения ответил Стас.

- И правильно! – одобрил Григорий Иванович. Только и его голос был далеко не весел. - Тут, брат Вячеслав, пожалуй, и правда, лучше крючками запасаться, сетями да неводами…

- Что, так плохи дела?

- А-а! – глухо отозвался Григорий Иванович и так обреченно махнул рукой, что Стас понял, что дела в Покровке, оказывается, намного хуже, чем даже у него самого…

Глава шестая

Гнев и милость

1

Купеческий сын с изумлением поглядел на Славку.

Славко, рискуя упасть с головокружительной высоты, что было сил раскачивал ветку сосны. Звенислав, сунув в рот остатки одолень-травы, принялся помогать ему, делая то же самое…

Наконец, хан, пытавшийся хоть что-то понять в неведомых ему русских буквах, таких же странных и непонятных, как и сами русские люди, краем глаза заметил какое-то постороннее движение. Он мгновенно свернул грамоту и подозрительно огляделся вокруг. Лицо его остановилось на высокой сосне…

- Ч-что это? – спросил он Тупларя, который с потерянным видом шел мимо костра, давно потеряв надежду отыскать свою саблю и увидеть рассвет.

- Где, хан? – с готовностью ответить на любой вопрос, выполнить любой приказ, чтобы только заслужить пощаду и живым вернуться домой, воскликнул тот.

- Вон там, на с-сосне? – Белдуз показал рукой на качавшиеся ветки.

- Может быть, это глухари дерутся? – предположил глуповатый половец.

Хан с презрением посмотрел на него и язвительно спросил:

С каких это пор глухари дерутся не крыльями, а - руками? И кричат по-человеч-чьи?

- Это два русских мальчишки, хан! – едва взглянув на сосну, сразу же определил Узлюк и предложил: - Позволь, я их одной стрелой из лука!

- Нет, после мне свое уменье покажешь! – остановил его хан и, подозвав двух всадников, приказал: - А этих мальчиш-шек привести сюда! Ж-живыми! Вперед!

Половцы стегнули плетками своих коней и помчались к сосне, у которой колыхалась уже вся вершина.

Трудно сказать, как это им удалось, но, больше всего на свете боявшиеся гнева своего хана, они почти мигом привезли перекинутыми через седла двух отроков и поставили их перед ним.

Белдуз внимательно оглядел пленников и строго спросил:

- Кто такие? Откуда? Почему здес-сь? Подслухи Мономаха?

- Как можно, хан?! – Славко преданно уставился на Белдуза и стукнул себя кулаком в грудь. - Я - сын купца. А это мой слуга! Из Переяславля мы! Остановились в пути…

Хан с любопытством посмотрел на говорившего отрока и, меняя тон на вкрадчиво благодушный, продолжил:

- Понимаю. Устали в дороге, вышли из обоз-за… Бедные ребятиш-шки! Играли, значит?

- Да, хан, в лапту! – охотно поддакнул Звенислав.

«Вот, дурень! – ахнул про себя Славко. – Ну, кто тебя просит вперед лезть! Какая может быть игра на месте набега, и кто в лапту на сосне играет?»

- Да не играли мы! – самым убедительным, на какой был способен, тоном, сказал он и, показывая пальцем на Звенислава, пожаловался. - Это все он! Украл у меня златник и бежать! А я - следом! Он в поле, и я в поле! Он на сосну, и я за ним! Прикажи ему, хан, пусть вернет!

Белдуз с еще большим интересом посмотрел на него, и тон его стал почти ласковым:

- Ай-яй-яй! Целый златник украл?

- Да, хан, да!

- И на с-сосну, говориш-шь, вслед за ним полез? А богатый ли у тебя отец?

- Богат, очень богат, хан! – подделываясь под тон Звенислава, стал отчаянно врать Славко. - Тысячи лошадей, собольих шуб больше, чем пальцев у тебя на руках! А дорогих сапог сразу и не сосчитаешь…

«Эх-х! – ахнул про себя теперь уже купеческий сын. - Да разве ж об этом в плену говорят? Теперь он такой выкуп заломит!..»

Но Белдуз и не думал говорить о выкупе. У него была своя мысль. И он с усмешкой спросил Славку:

- И ты при таком богатом отце погнался за две версты из-за какого-то ж-жалкого златника?! Да еще и на сос-сну полез?!

«А хан-то, оказывается, и правда, хитер! Такого так просто не проведешь! – понял Звенислав и мысленно стал умолять. - Ну, Славко, или как там тебя теперь – Златослав, только не молчи, выручай, говори!»

Но Славко и не думал молчать.

Делая вид, что переводит дух, он на самом деле придумал, как ему быть дальше и лукаво усмехнулся:

- Почему из-за одного? Кто тебе сказал, что из-за одного? Я сказал? – и, приблизившись к хану, громко шепнул: - Он у меня десять золотых украл и где-то в лесу спрятал! Верно говорю! Только один у себя оставил, во рту держит! А ну, покажи его хану! – обернувшись к Звениславу, приказал он.

Купеческий сын с изумлением поглядел на Славку, но, вовремя вспомнив свое обещание делать все, что тот скажет, покорно вынул изо рта золотую монету и показал хану.

Тот взял тонкий желтый кружок, вогнутый, как чашечка, осмотрел его со всех сторон и, сам тому удивляясь, задумчиво произнес:

- И, правда, з-златник! Настоящий! Константинопольс-ский!

- Вот видишь! А ты как думал? – делая вид, что обиделся из-за того, что ему не поверили, упрекнул Славко. - Из-за одного златника я и, правда, не стал бы зря ноги бить. А из-за десяти и двух верст пробежать не жалко!

- Хм-мм! – осклабился, соглашаясь, хан. - Я бы, пож-жалуй, и десять верст из-за двух проскакал! Так, значит, золото любиш-шь, купеческий сын?

- А кто его не любит? Конечно!! Меня в честь золота даже и назвали - Златославом!

- Златослав… Златослав… - задумался вслух Белдуз. – Что-то похожее я уже слышал! Но – только не Златослав. То, что касается з-золота, я з-запоминаю навс-сегда! Но что-то уж очень похожее… И сам ты мне, кажется, кого-то напоминаешь… Этот голос и особенно взгляд, который ты так стараешься спрятать за улыбкой! Где я тебя мог видеть?

- Да мало ли, хан… - пожал плечами Славко. - Я же все время при отце, а он вечно в дороге! У одних покупаем, другим продаем! Может, в Корсуне где встречались? Или на пограничном торжище, когда между Русью и Степью мир?

Хан недовольно покосился на него и строго заметил:

- Мира между нами не мож-жет быть ни-ког-да!

- Ну, эти, как их там… - запнулся Славко.

- Перемирия! – подсказал Звенислав.

- Во-во, они самые!

- Мож-жет быть, мож-жет быть… - задумчиво пробормотал хан. - Но с-сдается мне, что я видел тебя куда раньше! Да и лицо твоего слуги мне тож-же совсем недавно знакомо!

- Да будет тебе, хан! – успокаивающе махнул рукой Куман. - Все русские на одно лицо!

- Все – да! – согласился Белдуз. - Но от этих двоих у меня как будто в глазах двоится. Что-то у них не так!

- Тебе всё не так, хан! Всем ты не веришь!

- Я даже с-самому с-себе не верю!

- И правильно делаешь, хан! – вмешался в беседу Белдуза со старым половцем Узлюк и с готовностью показал на свой лук: - Позволь, я их обоих одной стрелою!

Хан недовольно посмотрел на него и проворчал:

- Тебе бы все стрелой, да стрелой! Сама судьба, каж-жется, посылает нам счастливый случай узнать, что в этой грамоте! А заодно и этих проверить! Так ты, говоришь, Златослав – купечес-ский сын?

- Да! – с готовностью подтвердил Славко.

- С-стало быть, ты и с-считать умеешь?

- Конечно!

- Ну, так считай!

- А ты дай мне мои златники, я и посчитаю!

- Ишь, чего захотел! – зажал монету в кулак Белдуз. – Золото вс-се считать умеют! Ты так считай!

- Просто так не интересно, но так уж и быть!..

И Славко быстрой скороговоркой, чтобы его не уличили в том, что он почти не умеет считать дальше десяти, затараторил:

- Раз, два, три, шесть, десять, двадцать, двадцать девять, двадцать десять…

- Хорош-шо! – остановил его хан. - И… читать можеш-шь?

- Конечно! А тебе что, надо что-то прочитать?

- Надо-надо!

«Ну, вот! Молодец Славко, - торжествуя, подумал Звенислав. - Сейчас хан даст ему грамоту, и, как только она окажется в наших руках…»

Но Белдуз неожиданно для него, вместо вожделенной грамоты, принес от костра свою новую плеть и протянул ее Славке со словами:

- Оч-чень хорошо! Тогда – пиш-ши!

Славко тоже растерялся не меньше Звенислава. Но быстро взял себя в руки и с деланным сожалением сказал:

- Но, хан, чем и на чём? Кабы я знал, то прихватил бы с собой калам и чернила или на худой конец писало с куском бересты… А так…

- А так - вот тебе моя плетка… - оборвал его хан и, рассеянно пробормотав: «Где ж я тебя все-таки видел?..» - приказал: - Пиши рукоятью прямо на снегу!

«А вот об этом мы-то и не подумали! Не успели… Все! Пропали!..» - охнул про себя Звенислав.

Но Славко, как ни в чем не бывало, пожал плечами и, со словами: «Ладно! Плеткой, так плеткой!», уверенно, будто всю жизнь занимался переписыванием книг, вывел на снегу четкие, ровные буквы.

- Вот, - показал он на них Белдузу. - Аз, Буки, Веди… Велишь продолжать, хан?

- Хватит, ДОС-статочно!

«Ай, да Славко! - изумился Звенислав. - Мне на это целых полгода понадобилось! А он – с первого раза запомнил! Живы останемся, надо будет обязательно сказать про него отцу! Хотя… - вспомнив, что их скоро ждет, помрачнел он, – какое теперь «останемся»…»

Время жизни сократилось всего до нескольких шагов, отделявших их от костра, откуда хан нес уже и саму грамоту.

- Вот, - не отдавая, показал он ее Славке. - А теперь сослужи-ка мне с-службу и прочитай эту грамоту от одного вашего князя – другому!

- Вот эту? – забывая про осторожность, Славко радостно сделал шаг вперед.

Хан, морщась от боли в руке, быстро спрятал грамоту за спину.

- Эту, эту!

- Так давай же!

- Только из моих рук!

- Ну-у! Грамота, видать, важная! Такую я даром читать не буду! – протянул Славко, отступая назад так, что натолкнулся на Звенислава.

- Да ты что? – зашипел на него тот. – Испугался? Иди скорее, пока дает!

- Если б давал! – огрызнулся, почти не раскрывая губ, Славко. – А так видишь, уцепился за нее, так просто и не выхватишь!

- Ну, иди же!

- Не торопи, сам знаю, что делаю!

Хан заметил, что отроки о чем-то говорят между собой, и с подозрением спросил:

- А что это вы там шепчетес-сь?

- Это не я! – искренне бросая на Звенислава недовольный взгляд, ответил Славко. – Это он просит, чтобы я не предавал Русь!

- Правильно, - согласился Белдуз. - А ты и не предавай. Ты – продавай!

Славко с притворной жадностью облизнул губы и сделал вид, что заинтересовался этим предложением.

- А много ли дашь, хан? – быстро спросил он.

- Да уж, не пожалею и целого златника!

- Как! Одного? – разочарованно переспросил Славко. - Да к тому же – еще и моего?! Нет, хан! Меньше, чем за тридцать – я никак не согласен!

Хан сурово сдвинул к самой переносице брови и покачал головой:

- Наглец! Ты что забыл, в чьей власти находиш-шься? Да я сейчас отдам тебя на растерзанье своим воинам! У них давно уж-ж стрелы в колчанах чешутся!

- Ну и пусть тогда читают тебе эту грамоту сами!

- Эх-х! Ладно, – забыв про больную руку, махнул ею Белдуз и чуть не взвыл от боли. - Десять златников!

- Тридцать! – упрямо стоял на своем Славко.

- Двадцать! – еще уступил хан, но тут же уточнил: - Десять тут, и десять в Степи!

- И еще десять прикажи, чтобы слуга вернул мне! – быстро добавил Славко. - Вот и получится тридцать!

- Хорошо умеешь с-считать, щенок! – покачал головой Белдуз. - Зря я только время терял, когда тебя испытывал! Ну а ты, с-слуга, сам скажешь, где их запрятал или приказать моим воинам помочь тебе?

- Сам-сам! – охотно подыгрывая Славке, закивал Звенислав.

- Да с-смотри, правду говори! А то ведь я могу и сказать своим людям, чтоб проверили! – предупредил хан.

- А я и говорю, возле стогов, в дупле сломанной березы, где вы с гонцом бились…

Славко сделал два шага вперед, как бы отделяя себя от Звенислава, и умоляюще зашептал:

- Хан, это ж совсем близко! Пошли своих людей! И я свое золото назад получу, и ты нас заодно до конца проверишь!

- Без тебя з-знаю, что мне делать! – проворчал хан и подозвал своих всадников.

- Эй, всё слышали, что сказал этот с-слуга?

- Да, хан! – в один голос отозвались те.

- Тогда что еще з-здесь ж-ждете? Вперед!!

2

- На Корс-сунь! – обрадовано воскликнул Белдуз.

Половцы, не медля, сорвались с места, и не прошло пяти минут, как они возвратились и отсыпали в здоровую ладонь хана девять золотых монет. Тот, морщась, сосчитал их и протянул Славке:

- Всё?

Славка тоже пересчитал монеты и отрицательно покачал головой:

- Нет. Здесь только девять. А где еще одна?

- Какая-такая еще одна? – уставился на него Белдуз.

- А та самая, что ты отобрал у моего слуги!

Уж на что хан любил золото, но тут от такой жадности даже ему стало не по себе. Он брезгливо швырнул под ноги Славке златник, и когда тот, нырнув за ним, сунул его за щеку, показал издали грамоту:

- Всё! Больше ничего не хочу с-слушать! Читай!

- Ну, Славко, - послышался сзади едва различимый голос Звенислава, - С Богом! Давай…

- Далеко, хан, поближе б немного! – попытался выгадать еще хотя бы полшага Славко.

- Ничего, у тебя глаза молодые!

Хан поднес грамоту немного ближе и, видя, что упрямый отрок никак не начинает читать, недовольно крякнув, приблизил еще…

Уверенный в том, что сейчас произойдет долгожданное, ибо хорошо знал ловкость своего друга, Звенислав закрыл глаза от сладкого ужаса. И тут же … открыл их, ровным счетом не понимая ничего.

Славко, наморщив лоб, точно припоминая что-то, вдруг слово в слово стал повторять ту самую грамоту, текст которой говорил в бреду найденный ими гонец…

- Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле…

- Что?.. – словно очнувшись, вздрогнул Звенислав. – Что-что ты сказал?!

- Тихо, не мешай нам с-слушать! – недовольно прикрикнул на него хан и, уже почти по-свойски, кивнул Славке: - Продолж-жай…

- А оттуда мы всей Русью, - словно ни в чем не бывало, продолжил тот, - двинем на…

- Да что же ты это делаешь, гад?! – обрывая его, закричал купеческий сын. – За тридцать златников Русь продаешь?!!

Звенислав с кулаками бросился на Славку и повалил его на грязный истоптанный снег.

- Двинем на … на… - силясь высвободиться, пытался докончить Славко. Но куда там! Крепкий, упитанный купеческий сын оказался намного сильнее его, худого и жилистого. - Стой! Пусти! – только и хрипел в его крепких объятьях Славко. - Дай дочитать, дурень!

- Я тебе дам! – раз за разом ударяя его кулаком, как в горячке, бормотал Звенислав. - Я тебе сейчас за всё дам! И за тулуп, и за мои златники, и за эту грамоту! Я только теперь понял, каков ты есть на самом деле! Обмануть меня захотел, да еще и тайну продать половцам? Ах, хитрец! На тебе! На!

- Хан, разнять их? – осторожно предложил Тупларь.

- Может, лучше наоборот, соединить одной стрелою? – вставил опять свое Узлюк.

- Пус-сть дерутся! – остановил их Белдуз и довольным тоном добавил: - Люблю, когда русские между собой с-сорятся…

- Да какой же он русский, если Русь продает? – оглянувшись, с ненавистью спросил Звенислав.

И он снова склонился над Славкой, ничего не видя и не слыша от ярости. А то бы непременно увидел озорные, несмотря на боль, глаза Славки и услышал бы, как тот, едва слышно, умоляюще шепчет:

- Бей, родной, бей, да так, чтоб они вконец поверили!

- Хватит! – не выдержал, наконец, хан. – Уймите этого беш-шеного с-слугу! А то, чего доброго, он, и правда, убьет его, и мы так и не узнаем до конца, ч-что написано в грамоте!

Несколько половцев не без труда оторвали Звенислава от лежащего на покрасневшем снегу Славки.

Двое продолжали удерживать его, чтобы он снова не кинулся на своего бывшего друга. А Тупларь своим рукавом осторожно вытер кровь с лица Славки и поставил его перед ханом, помогая стоять прямо.

Звенислав, тяжело дыша, с ненавистью смотрел, как Славко несколько раз встряхнул головой, словно прогоняя туман от ударов, и снова вгляделся в грамоту.

- Ну? – заторопил его Белдуз.

- Вот я и говорю, - облизывая разбитые Звениславом губы, продолжил Славко. - А оттуда … из Переяславля, стало быть, мы всей Русью двинем на богатый град Корсунь…

- Что? – недоверчиво, думая, что ослышался, переспросил Звенислав. - На… Корсунь?!

- На Корс-сунь! – радостно воскликнул Белдуз.

- На Корсунь! На Корсунь!! – восторженно перемигиваясь, зашептались половцы.

- Да, так написано! – подтвердил Славко. - А все это велим хранить в великой тайне… М-ммм!

- Еще бы! На Корсунь! - хмыкнул Белдуз и уточнил: - А что означает это странное «м-ммм?» Тебе что – больно?

- Да нет, это здесь так написано! – показал на первое попавшееся слово в конце грамоты Славко. – Вот – приписка!

- Приписка? – недоуменно прошептал Звенислав.

Хан тоже насторожился:

- Какая-такая приписка?

- Откуда я знаю? – пожал плечами Славко. - Какая-то очень важная, раз так мелко написано. Никак не могу издалека разглядеть! Дай-ка сюда грамотицу, хан!

Всегда осторожный Белдуз так уже доверился этому отроку, что машинально протянул ему лист пергамента со свисавшей с него свинцовой печатью, и тот приблизил ее к самым глазам.

- Ну да… очень важное добавление, - подтвердил Славко и, переходя на тон, каким читал всю грамоту, добавил: - А после прочтения этой грамоты приказываю немедленно уничтожить ее. И подпись… Ой! Сам князь Владимир Мономах!

С этими словами Славко бросил лист пергамента в костер и, не жалея дорогих сапог, еще и подкинул ее в то место, где было больше всего пламени.

- Что ты делаеш-шь?! - в ужасе закричал хан.

- Как что? – оглянулся на него Славко. – Выполняю то, что тут написано!

- Да я тебя с-сейчас за это… на клочки… на части!..

Хан потащил из ножен свою булатную саблю.

- За что?! – чуть не плача, принялся оправдываться Славко. - Мономах - мой князь! Как я мог пойти против его воли? Ты бы сам осмелился не выполнить приказ своего главного хана?

- Я с-сам себе хан! – гневно воскликнул, с лязгом возвращая саблю обратно в ножны, Белдуз.

- Вот видишь! - всхлипнул Славко. – Ты хоть и хан, а сразу умчишься, когда он сюда приедет! А я ему что скажу?

- Как это приедет? Поч-чему приедет? Когда приедет? – услышав о Мономахе, встревожился хан.

- А вы что не знали, что он, прослышав о вашем набеге, сразу в эти края из Переяславля подался?

- Как бы он уже не перекрыл нам обратный путь! – не без тревоги заметил старый половец.

- Сам знаю, Куман! – остановил его хан и прищурился на Славку: - А тебе это откуда извес-стно?

- Так я ведь с обозом откуда ехал! – выдержав до конца его взгляд, напомнил Славко. - Из Переяславля!

- Не верь ему, хан! Из Киева мы! – подал голос купеческий сын, решив, что пришел и его черед своей игрой поддержать Славку.

И Белдуз попался на эту удочку!

- Молчи! – прикрикнул он на Звенислава. - Теперь я знаю, кому верить! Ты все время нарочно меня путаеш-шь! Слушай приказ! Гаси костер! Расседлать коней! До вечера будем здес-сь! С темнотой уйдем!

- А с этими что делать? - кивнул на отроков старый половец.

- Дозволь, хан, я их сейчас… - подался вперед Узлюк.

- Нет, этих - связать! – приказал Белдуз. – Поедут с нами в Степь! Вместо грамоты теперь будут!

- Меня-то зачем? – не понял Славко, когда крепкие руки принялись связывать его сыромятным бичом. - Я и так не уйду, ты мне еще ддвадцать златников должен!

- Зато у тебя десять за пазухой! – коротко бросил ему хан и усмехнулся: - Вдруг ты захочешь лучше иметь, как это у вас говорится, синицу в руке, чем журавля в небе?

3

- Ай да хан! – восторженно закричали половцы.

Половцы, то и дело в страхе оглядываясь по сторонам, быстро погасили костер и разлеглись вкруг его остывающего тепла. А отроков, связав, бросили рядом. Тупларь, доживающий не то, что свои последние часы, но уже и минуты, сжалившись, принес им две большие охапки еловых веток. На них было куда теплее и мягче, чем просто на снегу.

Славко лежал молча, отдыхая, словно человек, выполнивший нелегкую работу – вспахавший поле, выкосивший луг или построивший дом... А Звенислав, качая головой, только и делал, что повторял одно и то же: «Ну, Славко!.. Ну, Славко!..»

- Ну, Славко! – в который раз сказал он. - Как же ты додумался до всего этого?

Славко недоуменно посмотрел на него и устало ответил:

- Я и сам не знаю. Сначала, как мы и договорились, хотел просто вырвать у хана грамоту да бросить в костер. А когда этот Узлюк…

- Кто-кто?

- Да во-он тот половец, который все: «Одной стрелой, одной стрелой двоих…»

- Ох, и надоел же он мне! – поморщился Звенислав.

- Мне тоже! – согласно кивнул Славко и продолжил: - Так вот, когда он опять это сказал, то я и смекнул: а почему бы мне самому так не сделать? Как говорят у нас, одной стрелой - тьфу! – одним ударом двух зайцев убить!

- То есть и грамоту сжечь, и про Корсунь сказать?

- Ну да!

- Здорово…

- Только, думаю, не сразу. А чтоб хан поверил! Он золото любит, вот я и торговаться стал!

- Да, ты так торговался, что мой отец, наверное, позавидовал бы!

Славко усмехнулся, умалчивая, что научился так торговаться в споре со Звениславом об одолень-траве, и только сказал:

- Ну, а когда грамота, считай, уже в моих руках была, дальше требовалось, чтобы хан в каждое ее слово поверил… А как это было сделать? Он ведь не одну грамоту от князей получал! А я кроме этой, ни одной и в глаза-то не видел! Тут я и вспомнил про гонца… хм-мм… гонца… гонца…

- Ты что это замолчал? - заторопил Звенислав.

- Да так… ничего, - словно очнувшись, посмотрел на него Славко. - На чем я остановился?

- На гонце! – удивленно напомнил тот.

- Ах, да! Гонце… гонце…

- Да что с тобой, наконец? – не на шутку встревожился Звенислав.

- Я говорю, вот и стал тогда повторять то, что твердил он в бреду!

- А я-то подумал, что ты, и правда…

- За тридцать – златников Русь решил продать? – насмешливо уточнил Славко.

- Да!.. – виновато вздохнул Звенислав. - Аж в глазах темно стало. Даже не помню, как и драться полез! Ты уж прости, вон, как кулаками тебя отходил…

- Да мне только того и надо было! – усмехнулся Славко. - Как только ты на меня кинулся, да еще и убить захотел - видел бы ты тогда свои глаза - тут хан совсем нам поверил! Вон слышишь, как теперь радуется?

Славко кивнул на хана, который с довольным видом разговаривал с воинами, делясь своими богатыми планами. И оба отрока, прервав разговор, невольно стали прислушиваться к его словам.

А хан тем временем радостно приговаривал:

- Вот она, где была правда – в грамоте! Не зря мы за ней поехали! Купца, так уж и быть, отпущ-щу!

- Слыхал, это же он – про твоего отца! – шепнул Славко.

- Слава Богу! – откликнулся влажным голосом Звенислав. – Не будь я связан – сто земных поклонов бы положил!

- А этого дважды предателя, князя-изгоя… - гневно продолжал между тем Белдуз.

- Хан, позволь мне, когда вернемся, я его одного – двумя стрелами! – умоляющим тоном попросил Узлюк.

- Хоть тремя! – великодушно согласился хан.

- Ну, хоть раз его стрелы доброе дело сделают! – с облегчением шепнул Звениславу Славко.

А хан все продолжал:

- В Корсунь верного ч-человека пошлю. Скажу, чтоб они к набегу русских, как с-следует, подготовились. Чтоб их под стенами крепости два мес-сяца продержали. А мы за это время откормим своих коней…Соберем всю Степь. И – таким набегом, какого никогда не было, пойдем на всю беззащитную Русь!

- Ай, да хан! – восторженно закричали половцы. - Всю Степь!

- На всю Русь!

- Такое придумать!

- Тут никаких стрел не хватит!.. – озадаченно покачал головой Узлюк.

- Ха-ха-ха! – перебивая всех, смеялся Белдуз. - Русь на Корсунь, а мы – на Русь! Все сожжем, все заберем! Никого не ос-ставим!

- Слыхал? – подтолкнул плечом Славку Звенислав. – А все ты!

- Мы! – поправил его тот. - Мономах, ты, я, гонец! Хм-мм… гонец … Конечно, здорово, что мы такого хана перехитрили. Только все это - зря!

- Как это зря? – даже обиделся купеческий сын. - Ты же ведь сам видишь, поверил нам хан, поверил!!

- Хан-то поверил, а вот Мономах…

- Что Мономах?

- Да я вот все про гонца думаю, – признался Славко. - Привязал ты его хорошо, конь наш тоже еще не слаб. Доедет ведь он до князя, он же - гонец!

- Ну, допустим, доедет, – согласился Звенислав. - И – что?..

Славко помолчал и вздохнул:

- А то, что отменит Мономах этот поход! Он-то ведь, помудрей хана будет, сразу догадается, что тот не поверит слуху про Корсунь, коли грамота в его руках оказалась…

Огорченные Славкиным открытием, оба отрока долго лежали молча.

Наконец, Звенислав, чуть не плача, шепнул, кивая на веселившихся половцев:

- А хан-то поверил…

- И, что самое обидное – Мономаху про то не ведомо! – с болью в голосе добавил Славко.

Они еще помолчали, и Звенислав, поворачиваясь, со стоном, спросил:

- Все мне ясно, одного не пойму: зачем ты Мономахом-то их напугал?

- А я и сам не знаю, зачем! – отозвался Славко. – Само получилось. Будто защиты у него попросил…

- Как это? – не понял Звенислав. - Чем он нам издали помочь может?

- Не скажи! Как это чем? – возразил Славко. - Может, половцы нас сразу бы прикончили, да в Степь ускакали. А так, видишь, живы, и времени теперь, у нас, чтобы что-то придумать не воз, а – целый обоз!

- Да что тут теперь сделаешь… - уныло протянул купеческий сын. - Тут сам Мономах, наверное, уже ничего б не придумал!

- Слушай! - вспомнив про Мономаха, с неожиданным интересом спросил Славко. - А сам-то ты его видел?

- Кого – Мономаха? Еще бы! Несколько раз! Только… издали. И… один раз, когда меня к нему подвели.

- А что ж сам не подходил? – насмешливо уточнил Славко.

- Боялся…

- Эх, ты!

- Что я? – с вызовом ответил Звенислав. - Его даже воеводы боятся, говорят – князь еще слова не молвил, а ноги уже сами приказ выполнять несут! И потом, это ведь еще до одолень-травы было. Сейчас бы я не то, что подошел, подбежал бы к нему, да все-все рассказал! Я бы…

- Постой-постой, как ты сказал? – перебил его Славко.

- Подбежал… рассказал… - недоумевая, повторил купеческий сын. - А что?

- А то – что… вот, что нам делать надо! – от радости чуть было не воскликнул Славко и, спохватившись, перешел на таинственный шепот: - Мономаха обо всем известить!..

- Мономаха? Известить? Ну да, конечно, я тоже сразу об этом подумал! – подхватил Звенислав и заморгал, глядя на Славку. - А… как?

- А это мы сейчас с тобой и будем придумывать! – переворачиваясь удобнее, сказал тот. - Видишь, вот и пригодилось нам теперь время! А ты говоришь, зачем я Мономахом их напугал!

4

Славко вдруг осекся на полуслове и прошептал: «Есть!»

- Ну как, придумал?

- Нет еще, а ты?

- Тоже нет…

Отроки лежали, мучительно думая, как им отсюда, из леса, связанным и охраняемым, передать Мономаху, что ни в коем случае нельзя отменять поход на Степь.

Воздух понемногу синел, дали стали подергиваться неверной дымкой. Заканчивался короткий, не до конца уже зимний, но и не совсем весенний еще день.

Неожиданно Славко зашевелился и приподнял голову.

- Что? Придумал? – с надеждой спросил Звенислав.

- Нет, слышишь? Кажется, где-то собачий лай. Это же… Тиун! – узнал Славко и обрадовался. - Точно он! Надо же – нашел! Видно, дед Завид его освободил, или сам отвязался. И по следам сразу за мной! Эй, Тиун, Тиун!.. – тихонько стал подзывать он.

- Да ты что! С ума сошел?! – испугался Звенислав. - Представляешь, что будет, если он к тебе подбежит и, как к хозяину, ласкаться станет! Белдуз сразу поймет, что никакой ты не купеческой сын, а откуда-то из этих мест…

- Точно! - спохватился Славко и зашипел на приближавшегося с радостным лаем пса: - Фу, Тиун, фу! Не подходи!

- Все, сейчас подбежит, и… - тоже увидев собаку, в ужасе закрыл глаза купеческий сын.

Но тут неожиданно раздался свист стрелы, жалобный взвизг и радостный крик Узлюка:

- Есть, хан! Попал!

- Как попал? В кого попал?

Хан вместе с остальными половцами обступили убитого Тиуна. Славко со Звениславом могли теперь только слышать их голоса.

- В волка, хан!

- Какой волк? Где волк? Это же с-собака! Зачем ты ее убил?

- Так я думал - волк!

- Мало ли ч-что ты думал? Разве у тебя есть, ч-чем думать? За тебя только хан мож-жет думать! Я бы так узнал, что это за собака? Почему здесь собака? К кому прибежала собака? Может быть, к этим? А теперь?.. Что я, по-твоему, думать долж-жен?

- Да мало ли тут по лесам всяких псов! – успокаивающе заметил Куман. – Веси сожжены, вот они и бродят там, где люди, ищут остатки еды…

- Веч-чно ты за них заступаешься! – кивнув на своих воинов, нахмурился хан. - А если ты провинишься, кто за тебя заступаться будет? Они?!

Белдуз обвел попятившегося Узлюка и всех остальных воинов гневным взглядом и, презрительно махнув на них рукой, снова сел у костра.

Кто-то из половцев схватил мертвого пса и подальше от глаз хана бросил к лежавшим отрокам. Тиун словно дождался своего. Снова был рядом с любимым хозяином…

- Эх, Тиун, Тиун! – Славко уткнулся лицом в снег и принялся биться о его сухую кромку лбом. – И надо было тебе за мною бежать…

- Будет так убиваться… - глядя на него, пожалел Звенислав.

- Да что ты понимаешь? – поднял на него мокрое, то ли от снега, то ли от слез, лицо Славко. - Ведь у нас в веси, из живности один лишь конь, да вот он оставался… Теперь ни Тиуна, ни…

Славко вдруг осекся на полуслове и прошептал:

- Есть!

- Ну что там еще? – насторожился Звенислав.

- Придумал! А все он – Тиун! Не зря бежал, не зря погиб! Выручил ведь…

- Уф-ф! – с облегчением выдохнул Звенислав. – А я уж думал, опять что… - и только тут до него дошло, что сказал Славко: - Как это придумал? Что?! Постой-постой, я, кажется, сам начинаю догадываться! Надо… коня раздобыть?

- Конечно! Только… вот связаны мы крепко…

- Ну, за этим дело не станет! – уверенно пообещал Звенислав. - А вот как решить дело с конем?

- А помнишь, как я у своих его для гонца уводил? – напомнил ему Славко. - Так и тут надо! Только не «половцы», а «Мономах» кричать, да погромче.

- А к лесу как добраться?

- Ну, в темноте, я думаю, тебе это легко будет сделать!

- Как! Мне?!

- Ну, не мне же! Хан, если увидит, что я от обещанных двадцати златников сбежал, задумается и о мно-огом догадаться может! Куда спокойней для него будет, если ты сбежишь, а я останусь. Для нашего дела это даже лучше! Так что, как ни крути, а ехать к Мономаху нужно тебе. Ну что – поедешь? Не забоишься?

- А что нам еще остается…

- Тогда будем ждать наступления темноты…

5

«Ай, да купеческий сын!» – ахнул про себя Славко.

Отроки, то и дело посматривая на запад, словно торопя солнце скорей покинуть небосклон, лежали и молчали.

Также косясь на закатную полоску и тоже молча, только сокрушенно вздыхая, мимо них то и дело проходил с беспомощно опущенными руками Тупларь.

- Мы ждем, чтобы скорее настал вечер, а он наоборот… - сказал, наконец, кивнув на него, Славко. – Ну, ладно, так уж и быть, помогу ему!

Он огляделся и, увидев, что над лесом, покаркивая, летит одинокий ворон, сам тихо каркнул:

- Карр-карр! Я человек-ворон!

- А? Что? - испуганно закрутил головой половец.

- Карр! Молчи и слушай, глупый человек, если хочешь спасти свою жизнь! Карр-карр!

- Слушаю… слушаю… - приседая, часто-часто закивал Тупларь.

- Твоя сабля находится в кустах около самой высокой сосны, с которой сняли мальчишек! – таинственно проговорил Славко и угасающим голосом закончил. - Кар-карр-карррр!

Тупларь несколько мгновений ошеломленно смотрел на ворона, который, пролетев над лесом, скрылся вдали. Затем вскочил и со всех ног бросился к сосновому бору.

- Далеко не убегай! – прокричал ему вдогонку Белдуз. – До темноты чтоб вернулся!

Глуповатый половец оглянулся, понимающе кивнул и еще быстрее побежал к самой высокой сосне.

- Зачем ты это сделал? – с недоумением посмотрел на Славку купеческий сын.

- Да так! – неопределенно ответил тот. - Жалко стало!

- Он же половец!

- Да какой там половец! Такой же смерд, как дед Завид и все мои земляки. Был, небось, пастухом, да посадил его хан Белдуз на коня, дал саблю. Вон, гляди, - показал на возвращавшегося вприпрыжку с найденной саблей половца Славко. – Вот эту! Он ей наверняка и взмахнуть-то ни разу еще не успел!

- Ой, не нравится мне все это… - прошептал Звенислав, глядя, как хан, взяв саблю из рук принесшего ее счастливого Тупларя, о чем-то быстро спросил его и направился прямо к ним.

Подойдя к отрокам, Белдуз не стал начинать разговор издалека, а сразу же показал саблю Славке и спросил:

- Ты принес-с! Ты ее с-спрятал, у сосны, с которой вас с-сняли! Где ты ее взял? Откуда она у тебя?

- Так… на дороге нашел, хан! – не долго думая, ответил Славко. – Там ведь набег был! Тако-ой большой набег! - сделал он страшные глаза. – Много всего валялось!

- Набег, говоришь? Правильно говоришь! – подумав, кивнул хан и быстро спросил: - А саблю зачем взял?

- Так я ж тебе говорил – за слугою погнался! Деньги свои отобрать. А он, вишь, крепкий у нас какой! – показал подбородком на купеческого сына Славко. - Разве с одними кулаками у такого отберешь?

Хан с минуту смотрел на Славку, на Звенислава, потом швырнул саблю под ноги кинувшегося поднимать ее Тупларя, и прошипел:

- Ладно, ж-живи! И вы ж-живите… пока! – добавил он отрокам и, в сопровождении Узлюка и Кумана, снова пошел к костру.

- Слава Богу! –с облегчением выдохнул Звенислав. – А я думал – все… порубит нас хан прямо этой саблей из-за твоей глупости!

- А разве это глупость – жизнь человеку спасти?

- Да какой же он человек – половец! Не понимаю, как можно из-за одного поганого всей Русью рисковать? Озорничать-озорничай, да меру знать надо!

- Да… - не обижаясь, вздохнул Славко. – Об этом мне и дед Завид все время говорит. Да только таким уж я уродился, ничего с собой поделать не могу!

- А ты молись! Бог и поможет!

- Слушай, а что же ты с такой верой у Бога смелость себе не выпросил?

- Да я просил – еще как просил!

- А что же тогда Он не давал?

- Не время, значит, еще было!

- А теперь, стало быть, время?

- Ну да, то я для себя только просил, а тут, наверное, все сразу: и страх перед страхом, и страх за отца и то, что Руси помочь захотел! Бог, видишь, взял да через твою траву мне сразу и помог.

- Да, я видал…Тебе повезло! - с завистью вздохнул Славко и неожиданно для самого себя стал говорить о том, о чем боялся думать даже наедине с собой: – А я, сколько Его ни просил мамку из полона вернуть – все без толку. Вот и просить перестал. Сам по себе теперь живу!

- Как это - сам по себе? – уставился на него Звенислав. – Без Бога?!

- Ну да!

- Да как это можно?  Нет… это ж нельзя никак! Вон и отец Феодор говорит: русский человек всегда по вере жил. Правда, поначалу не тому и не так поклонялся… Но когда ему истинного Бога открыли – сразу всей Русью крестился и стал жить по истинной вере!

- Да что я сам не знаю? Или креста на мне нет? – вспылил Славко. - А толку? Вон давеча тоже в кои-то веки помолился. Ведь не для себя, для людей попросил, а что вышло? Дал Бог налима, да тут же и отобрал. Еще и половцы появились!

- Все равно Богу виднее, когда и что нам давать! – подражая голосу священника, возразил Звенислав. – Забрал налима, так вместо него сейчас на дороге вон сколько убитых лошадей и наших мешков с мукой лежит, найдут – до лета еды хватит! И потом – живы все, даже набега не было. А если нам еще Мономаха удастся обо всем известить, вообще их больше не будет. А так, ну принес бы ты им налима, съели бы они его, и все. А летом – снова половцы!

«Ай, да купеческий сын! – ахнул про себя Славко. – Вот как сумел повернуть все. Вот тебе и трус! Да и трус ли теперь он? На такое дело отважился…»

- А ведь верно, - согласился он. – Послушать тебя, так и, правда, Бог услышал меня и помог. И даже больше, чем я просил, дал! Не забыл, значит, Бог Славку?..

- Да разве же Он кого-то забудет? Он ведь – не то, что мы! – снова тоном священника ответил Звенислав и, уже от себя, своим голосом, с доброй улыбкой посоветовал: - Так что давай сам скорей вспоминай Бога!

- Да, но…

Славко еще немного помолчал и упрямо добавил:

- Вот, если он еще мне и мамку вернет – тогда сразу, всем сердцем, слышишь, до самой последней капельки крови - поверю!

6

- Эй, Глупарь! - окликнул его Славко.

После этого разговора отроки долго молчали, наблюдая за тем, как легкая синева, густея на глазах, превращает день в вечер, а вечер – в ночь.

Славко, не спеша, обдумывал все, что услышал от купеческого сына. А тот не хотел мешать ему.

Раздосадованный тем, что Белдуз гневается на него, Узлюк заставил глуповатого Тупларя дежурить вместо себя возле пленников. А сам направился к костру, чтобы льстивым словом или поддакиванием попробовать сменить ханский гнев на милость.

- Всё. Пора развязываться, - сказал, наконец, Славко. – Только не понимаю, как? Сыромятными ведь ремнями скрутили, боятся, что убежим!

- Ну, за этим дело не станет! Я уже освободился! – посопев, отозвался Звенислав. - А дальше что? Тебя теперь развязать?

- Погоди! - остановил его Славко и, показав кивком сначала на глуповатого половца, а потом на тело Тиуна, зашептал на ухо, что надо будет сначала сделать…

- Хорошо! – неожиданно смеясь, кивнул Звенислав.

- Ты что это… смеешься? Совсем осмелел? - шикнул на него Славко. – Или я что-то смешное сказал?

- Да нет! Руки-ноги затекли. Щекотно! – объяснил Звенислав и заботливо предложил: - Может, тебе хоть немного путы ослабить?

- Нет, наоборот потуже затяни их! – попросил Славко и добавил: - Да тем самым узлом, что отец тебя научил!

- Зачем? – удивился купеческий сын.

- А затем, чтобы я сам развязаться не смог! Думаешь, мне так уж в Степь с ними хочется?… Ну, отошли руки-ноги? Ты – готов?

- Д-да… с легким колебанием отозвался Звенислав.

- Все запомнил, как надо делать? – заметив это, чуть строже уточнил у него Славко.

- Да! - уже уверенно ответил тот.

- Ну, тогда ступай с Богом! Иди…

Звенислав тихо встал. Подняв с земли мертвого Тиуна, он, крадучись, направился к сторожившему их Тупларю и сделал все, как научил его Славко. Половец вскочил и молча заметался – не зная, кого ему больше бояться: этого оборотня или нового гнева хана. А Звенислав, далеко огибая костер, быстро-быстро побежал к лесу, где половцы прятали своих коней. И исчез в темноте.

Славко, угадывая лишь чутьем, где он и что делает, проводил его полным надежды взглядом и тяжело вздохнул.

- Ну, вот я и один, – по давней привычке разговаривать с самим собой, прошептал он. - Чудной он, этот купеческий сын. Но все равно вдвоем с ним было веселей! А теперь впору хоть самому эту одолень-траву есть! Да только – где ее тут найти? Да и руки-ноги связаны... А впрочем, на родной земле – любая травинка, даже сухая – одолень-трава! И рот у меня, слава Богу, свободен, кляпом не заткнут… Ну, Господи, благослови!

Славко изо всех сил напрягся, повернулся на бок и ухватил губами первый попавшийся пучок травы...

В то же самое мгновенье из леса раздался крик Звенислава: «Мономах! Мономах!!», тут же подхваченный испуганными голосами половцев, стук чего-то тяжелого по деревьям и ржанье встревоженных коней…

Не сразу половцы сообразили, что к чему. А как только поняли, то побежали на доклад к поджидавшему их хану.

Один Тупларь оставался сидеть на месте, повторяя одно и то же:

- Опять оборотень! Человек-собака! Или собака-человек?..

- Эй, Глупарь! - окликнул его Славко.

- А? Что?! – словно ужаленный, испуганно повернулся к нему половец.

- Жить хочешь?

- Да! – кивнул тот.

- Тогда Белдузу обо всех этих оборотнях и о человеке собаке – тссс-ссс! А то, ей-ей, убьет ведь!

Тупларь, сообразив, что ему и, правда, выгоднее молчать, благодарно кивнув Славке, со всех ног бросился к своему хану.

А тот, оглядывая своих воинов, встревоженно вопрошал:

- Где Мономах-х? Как Мономах-х?! Почему Мономах-х?! Что случилось?

- Да нет там никакого Мономаха! – успокаивающе заметил старый половец.

- А кто же тогда ес-сть? Что тут было?

- То слуга купеческого сына сбежал!

- Как с-сбежал? Кто дежурил?

- Я хан, но это он меня заставил! – показывая пальцем на Узлюка, пролепетал насмерть перепуганный Тупларь.

- Ладно. Разберемс-ся! А почему не догнали?

- Так ведь ночь, хан - словно летучая мышь ускользнул! – со вздохом развел руками Куман.

- Тогда почему не убили? – не успокаивался Белдуз.

- Я три стрелы на него потратил да, кажется, промахнулся… - виновато ответил Узлюк.

- Три с-стрелы?! – возмутился хан, кладя пальцы на рукоять сабли. - И что ты за воин? Кого не надо – убиваешь, в кого надо – не попадаешь! Сторожить в свою с-смену не хочешь… Не-ет, мне больше не нужен такой воин!

- Хан, я…

Пытаясь оправдаться, Узлюк принялся отталкивать тоже умолявшего о пощаде Тупларя, разве что на спину тому не залез… И тут Белдуз со словами: «Ох-х, и надоели вы мне – оба!», неожиданно выхватив саблю, резким и сильным выпадом пронзил их обоих так, что острие показалось из спины глуповатого половца…

Вытащив рывком назад саблю, Белдуз старательно отер ее об одежду Узлюка и спросил:

- Понял теперь, как надо – двоих одним ударом?

- П-понял… - кивнул тот и рухнул на землю.

А охнувший Тупларь только успел прошептать:

- И я понял… Ч-человек - собака…

И медленно сполз к ногам хана.

Белдуз, словно ни в чем не бывало, перешагнув через тела убитых, направился к костру и вдруг ахнул:

- А купеч-ческий сын… Златослав где? Тоже с-сбежал?

- Нет! Этот на месте остался! – успокаивающе заметил Куман. – Я уже проверил – лежит!

Хан торопливыми шажками проскрипел по снегу и склонился над приподнявшим голову Славкой:

- И, правда, лежиш-шь! А ведь тоже мог убежать! Значит, правду с-сказал! – не замечая, как горят ненавистью в темноте глаза отрока, радостно сказал он и с заботой поинтересовался: - Что это ты – уже траву от голода жуеш-шь? Эй, вы, - приказал он обступившим их воинам, - развяж-жите его и дайте поесть! Теперь он наш-ш! И в Степь! С-скорее - в Степь! Пока Мономах-х и, правда, с-сюда не пож-жаловал!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Спасительная сень

Глава первая

Желтая папка

1

- Человека? Убить?.. - в ужасе переспросила Лена. – И… кого же?

Рано утром Лена принесла завтрак – пару вареных яиц, хлеб, икру из свежих кабачков, разложила все это на столе и, как ни в чем не бывало, сказала Стасу:

- Я на тебя уже не сержусь! Хотя, конечно, ты мог бы мне все рассказать…

Стас подсел к столу и виновато поднял на нее глаза:

- Во-первых, ты могла не согласиться, а сам я не знал, где находится камень, под которым Ванька нашел настоящую грамоту.

- Могла… - подумав, отозвалась Лена. – И даже наверняка бы не согласилась.

- Вот видишь… А, во-вторых, могла проболтаться.

- И это точно…

- И, наконец, в-третьих, согласно моему плану, главным было то, чтобы Ванька поверил тебе. Чтобы ни в чем не усомнился!

- Да, тут ты преуспел! – усмехнулась Лена. - Я и вправду подумала, что ты эту грамоту нашел. Одного только не могла понять – когда? А потом вспомнила, что ты что-то во дворе искал, когда я к тебе заходила, и решила: вот тогда и нашел! Ну, а потом захотел переуступить ее брату. Только я никак не ожидала, что он окажется таким, когда на него свалится нечаянное богатство. Правду люди говорят, что человека проверяют богатством и славой!

- Еще властью!

Стас принялся за завтрак и, не переставая жевать, сказал:

- Сама по себе задумка, по-моему, была верной. – Он выждал паузу - не поправит ли Лена это слова на «скверной» - и, не дождавшись, уже увереннее продолжал: - Ваньку действительно нужно было спасать. В таких случаях, это я тебе как сын врача говорю, применяется так называемая шоковая терапия.

- Все так, - согласилась Лена и зябко передернула плечами. - Только у нас с тобой получилась не шоковая терапия, а ожоговая! До сих пор еще жутко становится! А когда вспомню лицо Владимира Всеволодовича, догадавшегося о подделке, так вообще просто не по себе…

- Ты думаешь, мне было легче? – с горечью усмехнулся Стас. - Я ведь все это, после небольшого воспитательного процесса, в шутку хотел обратить. А он возьми да позвони Владимиру Всеволодовичу! И тот сразу свой телефон отключил! Представляю, каково ему до сих пор…

Лена, убирая со стола посуду, осторожно дотронулась до руки Стаса:

- Ничего, он умный и очень тактичный! Наверняка все уже понял и без следа простил. И я на тебя ничуточки не в обиде. Ты же ведь брату моему хотел помочь. А вот Ванька сейчас…

- Что Ванька?

- Ой, лучше не спрашивай!

- Да ладно тебе, я уже поел, так что аппетит все равно не испортишь!

- Ну тогда слушай!..

Лена подсела поближе к Стасу и начала:

- О тебе он даже слышать не хочет. Я ему пыталась объяснить, что все это ты для его пользы затеял – так он только уши заткнул. Про Ритку Соколову начала…

- А Ритка-то тут при чем?

- Как при чем? – изумилась Лена. - Он же приревновал ее к тебе! Это для него еще пострашней грамоты было… Так вот, когда я сказала, что ты с ней на свидание пошел, чтобы папке нашему помочь – уговорить бумагу из желтой папки выкрасть, тоже не поверил. В прошедшем времени, что был у меня друг, и то не говорит. Меня так вообще твоей соучастницей считает!

- Да какая ж ты соучастница? Скорей потерпевшая! – засмеялся Стас.

- Я и еще готова потерпеть, лишь бы у него скорее закончились все эти метания между журавлем и синицей!

Стас недоуменно посмотрел на Лену, и та пояснила:

- Ну, он и деньги за преданные дома получить хочет, и чтобы Покровку, пока грамоту найдет, не затопили…

- А как найдет, то, стало быть, после этого хоть потоп?

- Вот и меня из-за этого разрывает на две части! - пожаловалась Лена. - С одной стороны, давно к отцу Михаилу надо сходить и все рассказать. А с другой, он ведь Ваньку тогда от работы отстранить может, и тот наверняка навсегда от нас к Молчацкому переметнется!

- К Молчацкому? – удивленно переспросил Стас. - С какого это времени ты стала его так называть?

- А с сегодняшнего дня! Я себе слово дала – быть осторожнее со словами. Мол, так мол – все равно ведь не Чацкий!

- Надо же! – только и смог покачать головой Стас. - Взрослеешь прямо на глазах!

- Правда?! - Лена радостно пробежала к зеркалу, повертелась около него и вернулась с огорченным видом: - Какой была, такой и осталась... Но если на твоих глазах – то я согласна!

Стас невольно закашлял, Лена тоже засмущалась. И тут к их общему облегчению в дверь постучали.

- Не иначе, как новые паломники пожаловали! – предположил Стас.

- А может быть, Ванька? – со слабой надеждой взглянула на него Лена.

- Сейчас увидим!

Стас вышел в сени и вскоре вернулся с гостем.

Это были не паломники и не Ваня.

Это был – Ник.

Высокий, с широко раздавшимися плечами, он приветливо кивнул Лене и, усевшись за стол, выставил перед собой сжатые кулаки.

- Лена, - без всякого предисловия попросил он, – выйди на пару минут, у меня серьезный разговор к Стасу.

- Нет! - почему-то испугавшись, встала между Стасом и Ником Лена. - Говори прямо при мне.

- Говори-говори, - подтвердил Стас. – Она все равно подслушает. Да у меня со вчерашнего дня больше секретов от нее нет и никогда не будет!

Ник с удивлением, по-своему понимая слова Стаса, обвел их глазами, потом улыбнулся и сказал:

- Ладно. У меня к тебе большая просьба.

Стас с тревогой посмотрел на него:

- Надеюсь, это не касается наркотиков?

- Да нет, с ними, слава Богу, благодаря отцу Тихону я завязал раз и навсегда, – спокойно махнул рукой Ник. - Тут понимаешь, совсем другое… Человека я одного убить хочу. Верней, не хочу, а должен!

- Человека? Убить?.. - в ужасе переспросила Лена. – И… кого же?

- Градова.

- Кого?! – в один голос воскликнули Лена и Стас.

- Да есть один такой человек. Если его только можно назвать человеком. Мерзавец, одним словом.

- Неужели ты так любишь нашу Покровку? – первой придя в себя, с уважением посмотрела на Ника Лена.

- При чем тут Покровка… - не понял он. – Просто он так искусно рассорил моего отца с Соколовым, что теперь все наши счета в банках заморожены, а отец вынужден прятаться… И главное, ни отец, ни я ничего не можем доказать Соколову. Мы абсолютно невиновны перед ним, даже наоборот. Но этот Градов подстроил все так, что комар носу не подточит! А ему Соколов доверяет почти так же, как самому себе!

- Это еще почему?

- Да он его однажды во время им же подстроенного покушения своим телом прикрыл, – объяснил Ник и процедил сквозь зубы. - Опытного спайпера, гад, нанял, чтобы тот ему только шкуру попортил…

- Да, в истории это далеко не единственный случай, – согласно кивнул Стас. - Еще во времена древнего Рима префект претория Сеян спас однажды императора Тиберия и после этого обрел его безграничное доверие. Правда, до тех пор, пока все это не раскрылось…

Стас собрался рассказать кровавый финал этой драмы до конца, но Ник перебил его:

- Вы с Ванькой друзья?

- Ну… допустим… - замявшись, кивнул Стас.

- Тогда попроси его достать для меня «шмайсер»!

- Что? – взглянула на Стаса Лена, прося разъяснить, что это такое. Тот хотел обратить все в шутку и, чтобы не волновать девочку, взглядом объяснил Нику, что об этом действительно лучше поговорить без нее. Но Ник ответил сам:

- Это такой немецкий автомат. Времен Великой Отечественной. Его в кино часто показывают. Не наш автомат Калашникова, конечно… Но подешевле. А если работать с близкого расстояния, то не уступит и в точности попадания.

- Немецкий… автомат… То есть, фашистский… Мой брат – занимается торговлей оружием?!

Лена сжала вспыхнувшие щеки ладонями.

- Да нет! – поняв, что зашел далеко, поспешил успокоить ее Ник. – Ванька больше по части орденов и медалей с тех, кто погиб в ваших лесах. Но попроси его антиквар достать за хорошую цену безоткатное орудие или даже танк, не побрезговал бы и этим!

Ник поднялся из-за стола и перешел к делу:

- Ну так что, передашь ему мою просьбу? Скажи, хорошо заплачу. Он денежки любит!

- Нет! – покачал головой Стас. – Не буду.

- Почему? – удивился Ник. – Я и тебя не обижу! Еще и Ленке твоей на золотые сережки достанется!

- С меня золотого образка с Христом хватит! – решительно заявила девочка и попросила: - Стасик, можно тебя в соседнюю комнату на минутку?

- Зачем? У нас же с тобой нет больше секретов! - остановил ее Стас и повернулся к Нику.

- Видишь ли, - объяснил он. - Дело в том, что мы с Ванькой вчера крупно поссорились. Может быть, даже навсегда. Но даже если бы мы помирились, я все равно не стал бы этого делать!

Ник привычно пробежал по нему оценивающим взглядом и равнодушно пожал плечами:

- Нет так нет! Тогда я поговорю с ним сам!

И тяжелым шагом вышел из дома.

Лена быстро собрала посуду в сумку и тоже кинулась к входной двери.

- А ты куда? - попытался остановить ее Стас. Но Лена вырвала локоть:

- Как куда?! Домой! Надо сделать все, чтобы Ник не встретился с Ванькой!

2

Улыбка медленно сползла с лица Лены…

Весь день Стас бесцельно бродил по дому. Единственным полезным делом за все это время было то, что он позвонил родителям, все объяснил им и настойчиво, как мама, попросил отца заверить свой письменный протест против затопления села у знакомого нотариуса и сегодня же вечером отправить в Покровку со скорым поездом.

С наступлением темноты он уже по привычке направился в штаб Григория Ивановича. Вошел и удивленно огляделся. Большая комната изменилась до неузнаваемости.

«Ах, вот в чем дело…» - сразу понял он, зачем приезжал к Григорию Ивановичу районный антиквар. Больше здесь не было ни дорогого старинного буфета, ни рыцаря возле камина, ни стола, ни стульев с гербами… Теперь вдоль стен стояли длинные лавки и низкий зеленоватый стол-парта, очевидно, из бывшей школы. За ним сидели Григорий Иванович и отец Михаил.

Лена, расположилась на лавке так, что занимала как минимум полтора места. Увидев Стаса, она сразу подвинулась, и тот охотно подсел к ней.

- Ну как там Ник с Ванькой? – шепнул он.

- Виделись!.. - тоже шепотом ответила она.

- Неужели договорились?

- Не-а! Миноискатель пропал! А без него разве что металлическое в лесу найдешь?

- Твоя работа?

- Нет… - с сожалением покачала головой Лена. - Видно, папка его так спрятал, что кроме него теперь никто не сможет найти. А сам он… тоже пропал…

- Как это пропал? – уставился на нее Стас.

- А вот так – ушел в лес и сказал, чтобы его дня два-три не искали. Не маленький, говорит, сам найдется! – передала та слова отца и показала глазами на поднявшегося отца Михаила: - Подожди! Давай лучше послушаем, что батюшка скажет…

Отец Михаил огладил бородку, поправил иерейский крест на груди и сказал:

- Ездил я, дорогие братья и сестры, в город. И вот что могу доложить… Прежде везде, всегда и во всем шли нам навстречу. Если не могли помочь деньгами, то обеспечивали строительными материалами, техникой, рабочими руками. А тут – как отрезало… Видно, что помочь-то не прочь! Но только глаза отводят и кивают на дверь начальника. А тот в свою очередь на дверь своего. И так, я чувствую, идет до самой Москвы!

- Да, - подтвердил Григорий Иванович. – Оказывается сильнейшее давление на местное руководство по всей вертикали и даже горизонтали власти!

- И как же нам теперь быть? – послышались растерянные голоса.

- Что делать?

- Извечные вопросы русской интеллигенции, на которые она, как ни старалась, так и не сумела найти ответа! – шепнул Стас и с любопытством посмотрел на отца Михаила. Интересно, а как он сумеет ответить на них? И вдруг услышал то, что меньше всего ожидал…

- Как это что? – даже удивился священник. - Продолжать служить Богу. Работать над благоустройством территории. Скамеечки надо покрасить. Деревья по осени посадить. И - будем начинать строить воскресную школу. Когда в селе не стало общеобразовательной, она теперь как воздух нужна ребятам!

- Несмотря ни на что? – недоверчиво покосился на него Григорий Иванович.

- А на что нам смотреть? И тем более на кого? – нахмурил брови отец Михаил. - На тех, кто не ведает, что творит, являясь игрушками в руках темных сил?

- Правильно! – подтвердили люди. – Все равно будем бороться!

- До последнего не сдадимся!

- Еще деды говорили: хоть завтра собрался умирать, а сегодня зерно сей!

- Вот это совсем другой разговор! – одобрил отец Михаил. – Да, тяжело нам сейчас. Обышедше, обыдоша нас, как говорил Давид-псалмопевец, враги. Но с нами Бог. А Он, как известно, поругаем не бывает. И в обиду нас не даст никому! Более того, скажу вам по секрету, - понизил он голос, - завтра к нам должны привезти очень важный документ из ГосДумы, так сказать, охранную грамоту на наш храм. Пусть временную, но – законную!

Лица людей просветлели.

Слова отца Михаила, а главное, внутренняя уверенность его в том, что все закончится хорошо, вселили в сердца луч надежды.

С тем все и начали расходиться.

Григорий Иванович снова позвал Стаса в свою келью и, показывая толстый конверт, едва приступил к тому, что теперь может заплатить за дом больше, чем Ваня, как Стас сказал:

- Григорий Иванович, простите, но я не буду продавать наш дом! – и, не давая перебить себя, тут же продолжил: - Ни Ваньке, ни вам. У меня на него другие планы, поверьте, только в интересах Покровки! А что касается голосов на сходе, так они будут. Моих родителей. Разумеется – «за». Все как положено, заверенные нотариусом. Тоже завтрашним поездом…

Григорий Иванович глубоко, словно ему перестало хватать воздуха, вздохнул, хотел что-то сказать Стасу, но, вдруг передумав, крепко обнял его и шепнул:

- Спасибо тебе, сынок!

И тут же, словно устыдившись не гожего, по его мнению, для монаха в миру порыва, заговорил о том, что продолжало его мучить:

- Хорошо сказал отец Михаил! И правильно, конечно, сказал… Но мне бы его уверенность… Ох, как все непросто складывается, брат Вячеслав, у нас, ох, как не просто! – проговорил Григорий Иванович и уже совсем грубовато, видно, рассердился на себя и за свою откровенность, закончил: - Ну ладно, ладно, ступай!

Попрощавшись с соседом, Стас вышел из его дома и увидел, как и в прошлый раз, ждущую его на крыльце Лену.

- До чего же все непросто в этой Покровке! Тут проблема… Там неувязка… И в наших с Ванькой отношениях прямо какой-то заколдованный круг получается! – подходя к ней, покачал головой он.

- Скорее квадрат, с острыми углами! - поправила Лена и уточнила: - Смотри: ты, я, Ник и Ванька. Но все-таки даже такой квадрат лучше, чем любовный треугольник, правда?

Она немного помолчала и застенчиво улыбнулась:

- Стасик! А у тебя с ней - все?..

- С кем это – с ней? – не понял Стас.

- Ну, с Риткой Соколовой…

- Нет, конечно!

- Как это нет?!

Улыбка медленно сползла с лица Лены.

- Очень просто! – улыбнулся, успокаивая ее, Стас. – Слово «всё» подразумевает то, у чего есть начало. Ну, а какой без этого начала может быть конец, или, как ты говоришь – «всё»?

- Ой, Стасик, какой же ты думница! – обрадовалась Лена и, перехватив недоуменный взгляд Стаса, пояснила: - То есть, сначала думаешь, а потом делаешь или говоришь!

- Не всегда… - с огорчением покачал головой Стас. - С грамотой, сама видела, что получилось…

- Ну, я тоже чаще бываю только разумницей! – успокоила его Лена. – В смысле, один раз умной, а потом…

Она махнула рукой, закружилась вокруг себя, как в вальсе, и, увидев, что они уже дошли до ворот ее дома, вздохнула:

- Ой, и до чего же короткие дорожки у нас в Покровке.. До завтра, Стасик! Смотри, к поезду не опоздай…

3

- Ой, Ванька… - прошептала Лена. – И когда это он успел?

В эту ночь Стас решил поспать на родительской кровати. Соскучился после вчерашнего телефонного разговора и хоть таким образом захотелось побыть рядом с ними…

Ему даже мама успела присниться. Она шла из магазина с полной сумкой, он подбежал к ней, чтобы помочь, как вдруг кто-то осторожно тронул его плечо.

Стас открыл глаза и увидел стоявшую над собой Лену.

- Ох, и любите вы, городские, поспать! – упрекнула она. – И дверь у тебя, как следует, не закрыта…

- Да думал – вдруг паломники придут, постучать постесняются… - пробормотал Стас, натягивая одеяло до самого подбородка.

- А ты объявление на доске возле бывшего магазина повесь! – посоветовала Лена, отворачиваясь к окну. - И вообще, давай одевайся скорее!

- И что, читают? – вскакивая, схватил со стула футболку и джинсы Стас.

- Еще как! – отозвалась Лена. - Это же наша единственная газета. Там и так уже три объявления висят: о том, что завтра утром праздничная служба, а вечером – сельский сход… Висело и третье, про то, что и сегодня есть служба, но его, как всегда сорвали. У нас только объявления о дискотеках никто не трогает! - пока Стас быстро одевался, рассказывала она - А жаль, ведь сегодня…

Судя по торжественным ноткам, появившимся в ее голосе, она хотела сказать что-то очень важное, но тут из комнаты Стаса неожиданно послышался голос его мамы:

- Стасик, вставай!

- Ой… к тебе, что - мама приехала?! - - испугалась Лена.

- Встава-ай, в школу пора! – настойчиво повторила мама.

- А я у тебя ни свет ни заря! Что она теперь обо мне подумает… – Лена прикрыла руками зардевшееся лицо, но тут в комнате Стаса грянул марш «Прощание славянки», и он поспешил успокоить девушку: - Это у меня будильник такой! Я нарочно на компьютер мамин голос записал и еще этот марш, чтобы наверняка проснуться… Вот видишь, я уже и готов!

Они быстрым шагом направились к станции, и Лена по дороге смогла, наконец, досказать то, что не успела в доме:

- Жалко, что объявление о сегодняшней службе сорвали… Сегодня ведь день святителя Тихона Задонского и преподобного Максима Исповедника!

- Ну и что? – вопросительно посмотрел на нее Стас. Лена, поражаясь его недогадливости, ответила:

- А то, что один - небесный покровитель отца Михаила, ведь в мирской жизни он был Максимом, а второй – отца Тихона, только уже в монашестве! Здорово! Представляешь? У обоих именины в один и тот же день! В жизни вообще ничего случайного не бывает. Само слово «случайность», как говорит отец Михаил – от лукавого! И, если говорить о последнем, хотя даже упоминать о нем мне не хочется…

Лена перевела дух и продолжила:

- …то говорят, что одержимых паломников, когда они едут поклониться мощам святителя Тихона Задонского, еще за двести верст начинает корчить и крутить, и они вопят на разные голоса, что им страшно и чтобы их поскорее везли обратно! Ну, а уж кто выдержит и до конца доедет, тот, бывает, навсегда перестает бесноваться… Вот какую силу дал Господь этому святому в борьбе с нечистыми духами!

Стас смотрел на Лену и только диву давался: легкая, быстрая, говорит почти на бегу и даже не задыхается. А та уже с видимым сожалением продолжала:

- Причаститься бы, конечно, на такой праздник, да дел у меня по дому вчера много было. А перед этим ведь правило ко святому причащению надо вычитать. Ванька-то тот успел. Соображает еще, что к чему. «Раздраженным я что-то каким-то в последнее время стал, - говорит, - надо бы завтра причаститься»! Ну, и вычитал правило, хоть и оттарабанил его как тот пономарь, а не с чувством, с толком с расстановкой, но все равно лег поздно… Сейчас спит и даже не догадывается, куда мы с тобой идем!

Лена еще прибавила ходу, и когда они, выйдя из леса, пошли по полю, мечтательно вздохнула:

- Ну, да ничего, на Успенье, даст Бог, подготовлюсь и причащусь! Ну вот, слава Богу, успели…

Она показала глазами на уже не далекую станцию и ахнула…

Высоко на платформе, в ожидании поезда, виднелась фигура ее брата.

- Ой, Ванька… - прошептала она. – Когда это он успел? В окно, наверное, вылез…

- И, конечно же, не случайно! - подтвердил Стас.

Они подошли к станции, поднялись на платформу. Стас попытался поздороваться с Ваней. Но тот сделал вид, что не заметил протянутой ему руки, презрительно отвернулся и демонстративно принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки в карманы дорогого костюма.

Наконец, неподалеку раздался гудок. И, как только появился сам поезд, к платформе угрожающе близко подкатил мерседес Молчацкого. А еще дальше - или Стасу это уже показалось… мелькнул бок машины Ника…

Поезд затормозил, и дверь бригадирского вагона распахнулась.

На этот раз бригадир не выглядел заспанным. Напротив, он вышел на платформу с таким бодрым и торжественным видом, что не хватало только марша «Прощание славянки». Но Стасу было сейчас ни до шуток, ни до своего телефона.

Он уже понял, что дело принимало далеко не шуточный оборот. Один против четверых – Ленка, конечно, не в счет – это более чем серьезно…

- Кому тут письмо от академика медицины? – первым делом спросил бригадир и, увидев протянутую руку Стаса, вручил ему запечатанный конверт.

- А это кому прикажете пере…

Он весомо поднял конверт с ярким штампом ГосДумы. Лена, Ваня и Стас, не давая ему договорить, в один голос выкрикнули:

- Мне!

- Нам!

- Как это… - растерялся бригадир. – Всем сразу?!

- Понимаете, тот самый академик, который приезжал ко мне недавно, попросил ГосДуму помочь в решении одной очень важной проблемы… - начал объяснять Стас. И, возможно бы, объяснил, потому что бригадир вспомнил, как тепло здоровался академик-историк с этим юношей…

Но тут неожиданно подошел Молчацкий. На этот раз строгий, надменный и весь какой-то начальственный. Как всегда со своей желтой папкой под мышкой.

- Вы бригадир этого поезда? – деловито осведомился он.

- Да… - невольно распрямил плечи железнодорожник.

- Я - помощник депутата здешней губернской думы. Вот мое удостоверение!

Молчацкий протянул бригадиру развернутую красную корочку, предупредив, что может показать ее только из своих рук, и сказал:

- Мне должны передать документ из Государственной Думы Российской Федерации.

- Но вот они тоже говорят, что пришли за этим письмом... – растерянно показал на ребят бригадир.

- Да это же дети… Разве можно доверять им документы государственной важности? – нахмурил брови Молчацкий и требовательно выставил ладонь. - Извольте немедленно передать мне это письмо!

- Пожалуйста… - пожав плечами, согласился бригадир.

И тут Лена, вдруг изловчившись, выхватила конверт из его рук и кинулась наутек.

- Стой! – заорал, бросаясь за ней вслед, Ваня.

- Беги, Ленка, прикрою! – закричал Стас и подставил ему подножку. Ваня зацепился за ногу и, отчаянно ругаясь, полетел во всем своем шикарном одеянии прямо на мокрый асфальт…

Стас догнал Лену и они, взявшись за руки, бросились бежать вместе.

- Убью! – морщась и прихрамывая, ковылял за ними вдогонку Ваня.

- К полю, в лес им дорогу перекрывайте! – закричал своим охранникам Молчацкий. – Никуда они от нас не уйдут!

Поезд дал гудок к отправлению.

- Милицию, что ли, вызвать? А! Путь разбираются сами! – махнул рукой бригадир. – В конце концов, я никакой расписки за получение этого письма никому не давал! Ну и станция… - только и покачал он головой, возвращаясь в вагон.

- Покровка! – подсказала, закрывая дверь, проводница.

- Да уж и сам запомнил!

Тем временем Лена со Стасом выскочили на небольшую площадь перед станцией и заметались, не зная, как им теперь быть.

Дорога через поле в спасительный лес была им закрыта. К мерседесу уже подходил Молчацкий, так что и по дороге убежать не было никакой надежды.

И тут… неожиданно послышался звук стремительно приближавшегося двигателя, перед ними резко затормозила машина Ника.

- Быстрее! – распахнул он заднюю дверцу, и как только Лена со Стасом оказались в салоне, с места развил такую скорость, что ни мерседес Молчацкого, ни бросившиеся наперерез охранники, ни тем более прихрамывающий Ваня уже ничего не могли поделать…

4

Отец Михаил внимательно посмотрел на него и покачал головой…

- Куда ехать? – деловито осведомился Ник.

- В храм! – коротко ответил Стас и, увидев, как округляются от ужаса глаза Лены, проследовал за ее взглядом.

На переднем сидении рядом с Ником лежал автомат с прямым рожком, который часто показывают в кино у немецких фашистов.

- Не бойся! Это всего лишь игрушка! – тоже заметил испуг Лены Ник и криво усмехнулся: - Брат твой подсунул. Есть, говорит, у меня в заначке. Не пожалеешь, как новенький. Я проверил, а он не стреляет даже… Пусть он мне теперь только под руку попадется! Так накостыляю!..

- На костыли дай – а бить не надо! – попросила Лена. – Ему уже и так от Стаса досталось…

- Что, дуэль Онегина с Ленским? – подмигнул в зеркальце Стасу Ник.

- Да нет… - раздосадованно пробормотал тот. – Там все по-благородному было. А я ему, как последний мерзавец, исподтишка – подножку…

- Ну знаешь, для некоторых много чести и пули в спину! – с твердым убежденнием возразил Ник. – По-другому с ними просто нельзя!

- Но ты попробуй еще раз поговорить с отцом.

- Да говорил, говорил – не слышит! Говорит «слышу», а сам не слышит… - Ник остановил машину прямо у ворот храма и, посмотрев в зеркало заднего обзора, сказал: - Погони, вроде, не наблюдается. Но, может, все-таки вас проводить?

- Спасибо, теперь уже сами справимся! – поблагодарил Стас. – А в храм все-таки бы зашел. Сегодня именины у отца Михаила.

- Это наш бывший Макс! – уточнила Лена. – И у батюшки Тихона!

- Ладно, если только успею… - кивнул Ник и, едва Стас с Леной вышли из машины, снова с бешеной скоростью рванулся с места…

Стас и Лена вошли в церковный двор и нашли отца Михаила, беседовавшего со сторожем.

- С днем именин вас, батюшка! – подойдя, низко поклонилась Лена. – Простите, цветы дома остались. Во-от такущий букет! Думала, успею еще забежать, но не получилось… Так что вместо подарка пока – вот!

И она протянула письмо из ГосДумы.

- Да это же самый лучший для меня подарок! – открыв конверт и, пробежав глазами по нескольким строчкам, обрадовался священник. - Вот молодцы! Встретили, не проспали! Вы даже представить себе не можете, насколько важен сейчас для нас этот документ. Надеюсь, все обошлось без приключений? А то, если честно, дела так обостряются, что я уже хотел Виктора к вам послать…

- Ничего, все в порядке! – вставил Стас.

- Если не считать того, что пришлось отбивать его у Молчацкого с Ваней! – добавила Лена.

- С Ваней? – удивленно переспросил отец Михаил.

Сторож хотел что-то сказать священнику, но не успел. Лена сама попросила у отца Михаила несколько минут для серьезного разговора.

- Но только всего несколько! – предупредил тот.

… Несколько минут разговора Лены с отцом Михаилом растянулись на целых полчаса.

За это время к храму успели подтянуться люди. Крестясь и кланяясь перед входом, они входили в церковь, ставили свечки у икон, писали записки о здравии и упокоении. Человек десять-пятнадцать, несмотря на такой знаменательный день, не больше…

Одним из последних вошел Ваня. Прихрамывая, он привычно занял место перед аналоем у окна, на котором лежали Крест и Евангелие и, позевывая, стал дожидаться начала исповеди.

Наконец, из алтаря вышел отец Михаил. Он кивнул Ване, тот чинно прошагал к аналою, привычно достал из кармана бумажку с записанными на ней для памяти грехами и только приступил к чтению, как священник спросил:

- Постой. А ты к исповеди и причастию-то – готов?

- Да, вполне!

- То есть, говоря по-русски – в полной мере?

- Конечно!

- И врагов своих всех простил? Примирился со всеми?

Ваня испуганно посмотрел на священника и пробубнил:

- С родителями у меня мир, с Ленкой все тоже в порядке…

- Ну, а как же Стас? – спросил напрямую священник.

Вместо ответа Ваня принялся рассматривать голубей, летающих за окном.

Отец Михаил покачал головой:

- Хорошо хоть не лжешь перед аналоем…

- Но он же ведь сам… - с вызовом начал Ваня, но отец Михаил, всегда терпеливо выслушивавший самые длинные речи старушек, порой изливавших во время исповеди всю свою жизнь, возможно в первый раз перебил исповедующегося:

- О Стасе, то есть Вячеславе, если понадобится, я буду говорить с ним самим. А сейчас – твоя исповедь. И не передо мной – перед Богом! Аз токмо свидетель есмь! Но, тем не менее, я вправе спросить тебя: как же ты пришел к Господу Богу, чтобы самому получить прощения, не простив при этом другого?

Ваня сокрушенно пожал плечами.

Отец Михаил внимательно посмотрел на него и покачал головой:

- Я давно уже за тобой наблюдаю, не раз хотел поговорить, но думал, ты сам догадаешься и все осознаешь… Но вижу, что нет… Вот ты только что сказал, что вполне готов исповедаться и причаститься. По поводу исповеди мы уже поговорили. А что касается святого причастия… Да разве можно быть уверенным в том, что ты вполне готов к нему?

- Но ведь я же вычитал все правило, не упустил ни одной молитвы! – резонно заметил Ваня.

Отец Михаил только вздохнул на это:

- Да сколько молитв не вычитай, хоть со слезами и на коленях, все равно это капля в море перед страшным, великим таинством, которое должно произойти с нами, и перед милосердием Божиим! Вот ты перед людьми, от которых зависим в этой временной жизни, которые могут дать тебе денег, дрожишь, как осиновый лист! Не отпирайся, я сам видел, как ты разговаривал с Молчацким. Смотреть было тошно. А тут – ты подойдешь… нет – к тебе подойдет и больше того – в тебя войдет Сам Бог, Творец всей Вселенной, перед Которым трепещут Ангелы и Архангелы, все святые! От Которого зависит вся твоя вечная жизнь! И ты говоришь, что вполне готов к этому?..

- Но вы же ведь тоже причащаетесь? – покосившись на священника, возразил Ваня.

- Да! – кивнул отец Михаил. – Но каждый раз понимая, что как трава и солома огня причащаюсь, а также с осознанием того, что давно уже должен гореть в аду и, при этом надеясь только на величайшее милосердие Божие! В общем, так: я не могу отпустить тебе грехи и тем более благословить причаститься!

- К-как это?.. - опешил Ваня.

- А вот так! – развел руками отец Михаил. - До тех пор, пока ты не примиришься со всеми, в том числе и со Стасом, не прекратишь творить зло, пока не поймешь сердцем всего того, что я тебе сейчас сказал – будь это за один миг или за долгие годы – к святому причастию я тебя не допущу!

- Ну хорошо… ладно… - хотя ничего хорошего в этом не видел и тем более не был согласен с этим, пробормотал Ваня и направился в алтарь.

- Куда? – остановил его суровый голос священника.

- Как куда? В алтарь – обязанности свои выполнять…

Священник решительно встал между дверью, ведущей в алтарь и вконец ошеломленным Ваней.

- Пока не причастишься – нечего тебе там делать! И от должности чтеца я пока тебя освобождаю! Вячеслав! – словно забывая о Ване, позвал он, не сразу понявшего, что речь идет о нем, Стаса: - Идем со мною в алтарь.

- Как в алтарь? – не веря своим ушам, переспросил Стас.

- Ну, что застыл, как соляной столб? Будешь помогать мне!

- Но я же ведь ничего не знаю… - растерянно предупредил Стас.

-Это не самое страшное! – успокоил его священник. – Я тебе буду объяснять все, что понадобится по ходу службы. Главное – сразу как войдешь, положи три земных поклона. И ни в коем случае не дотрагивайся до престола и жертвенника! Я тебе их сейчас покажу. А ты, Лена, - окликнул он стоявшую на клиросе, рядом со старушками девушку. - Сразу, как подам возглас, начинай читать часы!

5

«А вдруг сейчас что-то случится?» – холодея, подумал Ваня.

Это только стрела может, пролетев две-три секунды, разрушить то, что создавалось долгие годы, а то и целую жизнь. А что может человек, которому нет еще и шестнадцати лет?..

Ваня сидел на ступеньке паперти, низко опустив голову и подпирая ее ладонями. Рядом с ним пересчитывала полученные ей копеечные, как называла современные деньги Лена, рублики бабушка-нищенка. В храме шла служба. По доносившимся из открытой двери возгласам отца Михаила и голосам певчих он отлично знал, что именно там сейчас происходит. И не только видимо, но и невидимо…

Вот поют «Благослови, душе моя, Господа». Вот батюшка вошел в алтарь с Евангелием, символизируя этим выход самого Христа на проповедь людям. И, как это ни трудно укладывалось в голове, – это было действительно так. Не отец Михаил, а сам Христос, как и каждую службу, в каждом храме, входил в сейчас алтарь… Вот певчие запели «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» Затем кто-то из старушек прочитал отрывок из послания святого апостола Павла, что последние годы неизменно делал только он сам… Потом наступила полная тишина, за которой последовало торжественное чтение Евангелия…

Ваня невольно встал, дослушал его до конца и снова опустился на ступеньку.

Началось долгое перечисление имен о здравии, потом - о упокоении. Среди первых то и дело повторялось имя иеромонаха Михаила, среди вторых – архимандрита Тихона. Ну да, конечно, мысленно согласился с этим Ваня, ведь сегодня их именины. Хотя отца Тихона тут поминают и во все остальные дни…

И надо же было случиться такому именно в этот день!

Он поднялся и принялся бродить по двору. Постоял около сторожки, прислонившись к солнечной стороне которой, дремал сторож Виктор. Потоптался у того места, где планировалось построить воскресную школу. Подошел к белой печке, в которой сжигал записки, после того, как их прочитает отец Михаил. Здесь же каждый раз заканчивала свой путь и его бумажка с грехами, которую тот, неизменно разрывая на части, возвращал ему. Ваня машинально достал свою сегодняшнюю бумажку и нахмурился. На этот раз она была целой и невредимой. И слова «осуждал», «лгал», «грубил родителям» стали колоть ему глаза, жечь, будто горели в его руке.

Лицо Вани стало бледнеть и, в конце концов, стало белее самого листа бумаги. Он с радостью сжег бы его в печке - вон и огонь был в ней виден сейчас: добрый, очистительный огонь, да как? Если эти грехи не отпустил ему священник, значит, они не прощены и Самим Богом!

«А вдруг сейчас что-то случится? – холодея, подумал он. - Метеорит большой, каким давно уже пугают мир ученые, рухнет на землю… Или дамба не выдержит напора воды, и она хлынет, затапливая Покровку и меня самого?..»

Что тогда?! Ведь со всем этим – прямая дорога в ад!

Ваня снова стал ходить по двору и даже не заметил, как возвратился к дверям храма. В нем уже пели «Отче наш»: это был один из самых любимых для него моментов службы.

Ну, почему, почему все главное для него вдруг стало в лучшем случае второстепенным? И так ли уж вдруг? Верно ли то, во всем прав только он один? А что, если Ленка сказала правду, и Стас действительно хотел помочь ему? И с Риткой пошел, чтобы через нее вернуть из папки Молчацкого листок, без которого может снова запить отец…

Шло время. Служба отошла. Люди отправились по своим домам. В храме оставались только священник да Стас с Леной. Очевидно, наводили порядок. Так же, как и он это делал всегда с отцом Михаилом…

Ваня потер лоб, словно человек, приходящий в себя после глубокого сна, припоминая все, что было в последние месяцы и особенно в эти дни, и вдруг прошептал:

- Ох, и осел же я! Ну ничего… я исправлю… я докажу… У Стаса успею еще попросить прощения. У него еще, как минимум, на час работы! А я за это время смогу принести им не то, что один документ, а всю папку Молчацкого! А с тем, что меня довело до такого – все, завязано!

Он порылся в карманах, не считая, вложил в руки опешившей нищенки все, что там было - несколько сотен или тысяч рублей. И стрелой метнулся к воротам, даже не заметив двух странных людей, которые, то и дело озираясь, с большой длинной черной сумкой вошли в церковный двор…

6

И тут, потрясая «шмайсером», в дверях появился Ник.

Странными эти люди были потому, что перед входом в ограду Божьего храма не перекрестились, не поклонились. И вообще пересыпали свою речь такими словами, с какими бы их и в простой порядочный дом-то не пустили! Не то, чтобы в храм! Судя по поведению и одежде, это были одни из тех людей, которые собирали в лесах пустые бутылки после нашествия любителей пикников на природе.

- Ну и порядки у них! – усмехнулся один – худой, остроносый, показывая на гревшегося на солнышке сторожа, не замечая, что тот на самом деле внимательно следит за ними из-под полуприкрытых век.

- Может, все же не стоит, а? – осторожно заметил второй – низкий и полный. – Не по душе мне все это…

- Да ты что! Такие деньги! – оборвал его остроносый. – Пошли лучше посмотрим, что там у них в храме… Хорошо, если, и правда, нет никого. Время обеденное, заказчик говорил, что они в это время должны трапезничать! А сторож – ха-ха! – пусть посторожит наши орудия!

Оставив сумку, они, все также не кланяясь и не крестясь, вошли в храм. В то же мгновение Виктор метнулся к оставленной ими сумке. Заглянув в нее, он покачал головой и, не долго думая, схватил, унес в сторожку, а затем, через минуту, снова вернул на место. И опять прислонился к стенке, делая вид, что спит.

Мужчины вернулись, переговариваясь.

- Там в алтаре кто-то есть! – опять осторожничал низкий и полный. - Слыхал голоса?

- Ну и что? – возражал остроносый. - Пока они оттуда выйдут, пока разберутся, что к чему, будет уже поздно!

- И еще девчонка, что по нотам поет…

- А эта вообще не в счет! Бери сумку, идем…

Они вошли в храм и достали из сумки два больших факела.

- Начнем оттуда, где дерева больше! Зажигай от лампады! – кивая на резной иконостас, прошипел остроносый своему спутнику.

- Не по-божески это как-то - от лампады… - прошептал низкий.

- А храм по-божески, что ли, сжигать?

Остроносый запалил от свечи свой факел и протянул его своему спутнику:

- На, прикури!

В этот самый момент Стас вышел из алтаря и увидел двух мужчин с горящими факелами, которые направлялись к иконостасу.

- Отец Михаил! – закричал он, бросаясь наперерез им. - Тут какие-то двое… храм наш поджечь хотят!

Очнувшаяся от пения по нотам трудного распева Лена тоже подбежала к нему и встала рядом.

- Назад! - прорычал остроносый, водя перед собой ярко вспыхнувшим факелом

- Лучше уйдите, ребята, от греха подальше! – умоляющим тоном попросил их низкий.

- Это кто тут поминает про грех? Вы что ли?! - раздался грозный голос. Из двери алтаря вышел отец Михаил. В руках у него был напрестольный крест.

- Вот что, ребята, не знаю, хоть и догадываюсь, кто надоумил вас сделать это, но прошу пока по-хорошему: немедленно покиньте храм! – сурово потребовал он.

Низкий попятился, но остроносый подтолкнул его вперед.

- А по-плохому - это как? Это когда вы здесь в нем жариться станете? – нагло осведомился он и скомандовал: - Кому говорят, поджигай!.

- Ну, сейчас батюшка им покажет! Они даже не подозревают, что связались с бывшим чемпионом по боям без правил! – шепнул Стас.

Но отец Михаил даже с места не сдвинулся. Только руки его, державшие крест, потемнели от натуги. Неожиданно он поднял его и осенил поджигателей крестным знамением.

И тут… Скажи это Стасу кто другой, он, видевший уже не одно чудо благодаря отцу Тихону, ни за что б не поверил… Факел в руках остроносого вдруг взорвался, обдавая его огнем. И тут же грохнул второй факел – уже у присевшего в ужасе низкого. Два диких вопля страха и боли слились в единый.

И тут, потрясая «шмайсером», в дверях появился Ник.

- А ну, назад! Хэнде хох! Иначе капут! – кричал он, очевидно, считая, что фашистское оружие лучше действует на воображение с помощью таких слов.

Но двое мужчин, хватая обожженными руками черные лица, пронеслись мимо него, даже не заметив вставшего на их пути вооруженного человека.

Опасность миновала. Храм был спасен.

- Твоя работа? – глядя через голову Стаса, строго спросил первым пришедший в себя отец Михаил.

Стас оглянулся и увидел, что эти слова обращены к сторожу Виктору. Все это время тот, оказывается, спокойно стоял у дверей храма, скрестив на груди руки.

- Простите, батюшка! – смиренно поклонился он.

- Нашел место, где фейерверк устраивать – проворчал священник. – Понадобилось бы, я и сам с ними справился…

- Еще раз простите! – снова поклонился сторож, и в глазах его промелькнули хитрые огоньки... - Благословите в другом месте, если что, устроить?

- Бог благословит! - машинально благословляя, перекрестил его отец Михаил и только тут заметил автомат в руках Ника: - А это еще что такое? Не знаешь что ли, что с оружием в Божий храм входить не положено! Это место любви и молитвы, а не зла и насилия!

- Да оно не рабочее, так, для испуга только! – пренебрежительно махнул на «шмайсер» рукой Ник. - С днем именин, батюшка!

- Спаси Бог! – кивнул ему отец Михаил. – Только, пожалуйста, выйди и войди без оружия, даже если оно и игрушка. А в качестве подарка… заодно поможешь убрать нам все это… Начали, ребята!

Стас с Леной взяли по тлеющему факелу и понесли к выходу.

- Да… - с уважением сказала, проходя мимо сторожа, Лена. – Знала я, что есть чудотворцы, но теперь… - она одобрительно покачала головой, - буду знать, что есть еще и чудодельцы!

7

Градова собралась, наконец, с мыслями и уже уверенно сказала…

На этот раз в большой комнате Григория Ивановича, хоть и была она весьма внушительных размеров и без мебели, что называется, яблоку негде было упасть. Узнав про попытку поджога храма, пришли даже те, кто еще вчера колебались и даже были на стороне Молчацкого. Дядя Андрей и тот примостился в самом углу у приоткрытого окна и, глотая на всякий случай таблетки, внимательно слушал всех. Все, кроме него, громко возмущались и требовали прекратить этот полный беспредел.

Старшина Зацепин встал и доложил:

- Тех, кто поджигал, я задержал, но заказчика, как водится в таких случаях, они не сдают.

- Так и без них ясно, кто он! – выкрикнула Наталья Васильевна.

- Этого я, к сожалению, к делу подшить не могу! – беспомощно развел руками старшина.

- Так что ж нам тогда делать?

Стас тоже слушал и предлагал что-то, увлеченный общим порывом сделать хоть что-то для спасения Покровки. Теперь уже он придерживал место для Лены, терпеливо выслушивая упреки, что расселся, как у себя дома, и подвинулся только тогда, когда та, наконец, появилась и села рядом.

- Ваньку избили! – первым делом шепнула она.

- Как это избили? – изумился Стас. - За что?

- Да он папку у Молчацкого хотел выкрасть. Залез в мерседес, якобы для важного разговора, а сам схватил ее и бежать. Охранники, понятное дело, за ним. А разве от них убежишь…

- И что ж он теперь?

- Что-что… Лежит весь бледный, страдает… Но молодец, понял, наконец, кто есть кто и что есть что. Еще мало мне, говорит, за все, что я сделал!

Она замолчала, потому что отец Михаил встал и показал собравшимся людям конверт со штампом Государственной Думы.

- Вот тот документ, о котором я говорил вам вчера. Это из-за него, поняв, что теперь храм может помешать ему в выполнении своего чудовищного плана, послал поджигателей Градов. Как вы сами понимаете, теперь даже в храме хранить его небезопасно…

Отец Михаил посмотрел на сторожа Виктора, мастерившего на этот раз какую-то коробочку с проводками, и тот согласно кивнул.

- Поэтому я передаю его на сохранение Григорию Ивановичу.

Григорий Иванович принял конверт, спрятал в нагрудном кармане пиджака и заверил:

- Не беспокойтесь, буду беречь, как зеницу ока! Отсюда, - он постучал пальцем по груди, - вырвать его теперь можно разве что только с моим сердцем!

- Зря они так… - шепнула Стасу Лена.

- Почему? - не понял тот.

- Так ведь – у нас теперь хоть и село, а порядки деревенскими остались. Через полчаса все будут знать, у кого этот бесценный для Градова документ…

Собрание продолжилось, но в нем уже было больше пустых разговоров, чем толку.

Григорий Иванович, посоветовавшись с отцом Михаилом, хотел уже распускать народ, как в комнату вдруг вошла красивая женщина. Перекрестившись на образа в святом углу, она направилась прямо к отцу Михаилу с Григорием Ивановичем.

- Вот… - сказала она и положила на стол несколько прозрачных папок с документами.

- Что это? – вопросительно поднял на нее глаза отец Михаил, а Григорий Иванович с нескрываемым интересом стал изучать содержимое папок.

- Это – купчии на все дома в Поцелуево, Клюево, Цаплино, частично - в Покровке… Я специально скупала их, делая это втайне от Молчацкого и… Градова, и вот теперь, накануне схода, решила принести их сюда.

- То есть вы хотите сказать, что вы…

- Да, я отдаю их вам. Может, хоть это сможет помочь спасти Покровку, храм и… могилу моего мужа. Если, конечно, можно называть монаха – мужем, пусть даже и бывшим…

- Так вы… - оторвавшись от бумаг, вопросительно посмотрел на нее Григорий Иванович.

- Да-да, Анастасия Семеновна Голубева… - подтвердила красивая женщина и, перекрывая возникший шум, громко сказала:

- Это я виновата во всем том, что случилось с Покровкой!

Все стали в недоумении переглядываться, и она объяснила:

- Когда Градов… этого я даже бывшим мужем не хочу называть, хоть он до сих пор считает, что я его жена… - с горечью усмехнулась красивая женщина. - Когда он однажды увидел меня у могилы Васи… простите, отца Тихона, то решил, что раз и навсегда избавится от своей болезни!

- Какой еще болезни? – не понял отец Михаил.

- О, это давняя история! – грустно улыбнулась Градова. – Он увез меня от Васи… - Простите, мне так привычнее называть отца Тихона… - в Америку, пообещал золотые горы и действительно подарил их мне. Потом у нас родился сын. А у Градова началась новая болезнь, еще более страшная – ревность к отцу Тихону. И поверьте мне, основания для такой болезни у него были: потому что я никогда не переставала любить своего бывшего мужа и постоянно, каждую минуту не забывала о нем. Только два человека и существовали для меня на этой земле. Один уже недосягаемый, сначала в монастыре, а потом уже и на этом свете, и другой - мой ребенок – совсем рядом, которого, пользуясь этим, Градов превратил в заложника и из-за которого я вынуждена была делать все, что он требовал. Одного только я не смогла исполнить – не ездить больше на могилу в Покровку. И тогда он решил затопить ее.

- Вместе с храмом и всем селом? – послышались возмущенные голоса.

- Вот негодяй!

- Негодяй - это слово не для него, – с сомнением покачала головой Градова. – Тут нечто совсем другое. Для такого и слова-то подходящего нет. Просто – страшный человек. Я столько раз пыталась освободиться от него, но он всегда находил меня и, шантажируя сыном, ставил на место. Пока он не уйдет от меня сам, от него мне просто нет спасения…

- Ничего, скоро я помогу вам раз и навсегда избавиться от него! – раздался уверенный голос. Градова быстро повернулась и узнавающе прищурилась:

- Никита? Ты – здесь?!

- Как видите! – усмехнулся тот.

- Но… зачем?

- Чтобы убить Градова, - спокойно, словно речь шла о само собой разумеющемся, ответил Ник. - И поверьте мне, обязательно добьюсь своего!

- Я тебе убью! Да за одни только эти слова… - вставая, начал было старшина Зацепин, но Градова жестом попросила его подождать:

- Постой, Ник! – сказала она. – Я не хочу освобождения такой ценой.

- Но Анастасия Семеновна… Я просто хочу помочь отцу!

- Да разве же этим помогают? – упрекнула Градова. - Ты только принесешь ему новое, уже ничем не поправимое горе…

- Но ведь он сам в опасности, Соколов по наущению этого Градова в любой момент может убить его, а он даже не слышит меня! – выкрикнул Ник.

Градова на минуту задумалась:

- Да, Соколов действительно во всем доверяет Градову. Но… кажется, я знаю, как можно тебе помочь. Да, пожалуй, не только тебе, но и всей Покровке…

- Покровке? – раздались нетерпеливые голоса.

- Как?

- Скажите!!!

Градова собралась наконец с мыслями и уже уверенно сказала:

- Все дело в том, что есть человек, которому Соколов не просто доверяет, а безгранично верит. А это, поверьте, очень большая разница.

- Кто же он? – негромко спросил Григорий Иванович, и в полной тишине послышалось:

- Его отец. В свое время министр. Прекрасный, верующий, удивительно добрый человек… – голос красивой женщины заметно потеплел. - Правда, он сейчас в Москве – Градов специально безвыездно держит его там под видом всевозможных лечений, чтобы тот не узнал, что тут творится… Так вот, если сообщить ему о той интриге, которую сплел Градов между твоим, Ник, отцом и его сыном, а также сказать, что он хочет сотворить с Покровкой, то думаю – вся правда сразу выйдет на Божий свет. Одна беда… - Градова тяжело вздохнула. – Из-за того, что я была когда-то женой Градова, он до сих пор не хочет даже разговаривать со мной. Но и тут, кажется, есть выход. Я поговорю с его внучкой. Дочкой Соколова – Ритой. У нас с ней неплохие отношения. Но главное, что, в свою очередь, отец Соколова верит и слушается только ее! Так что, не торопись, Ник! – попросила она. - Не губи хотя бы ты свою судьбу! А вы простите меня, если это, конечно, возможно…

И, низко поклонившись всем, она вышла.

- Вот тебе и Гадова… - с невольным уважением покачал головой Стас и покосился на недовольно кашлянувшую Лену: - Что, что-то опять не так?

- Конечно, - с возмущением прошептала та в ответ: - Какая же она Градова и тем более Гадова?! Она – Радова!

8

Даже дядя Андрей и тот неожиданно встал и крикнул…

Григорий Иванович снова посоветовался с отцом Михаилом и объявил, что на сегодня заседание штаба закончено.

- Как это закончено? – возмутилась Наталья Васильевна. - Надо же что-то делать?

- Что?- устремились на нее десятки пар глаз.

Женщина, не зная, что ответить, пожала плечами и села.

- Стасик! - толкнула локтем Стаса Лена. – Выручай! Может, хоть твоя наука спасет Покровку?

- Какая еще наука? – уточнил расслышавший ее слова Григорий Иванович.

- Да так… - поднимаясь, пробормотал Стас. – Историческая геополитика. Это такая наука для того, чтобы некоторые исторические примеры, то есть опыт предков, помогли людям успешней справляться с современными их проблемами!

- Так-так! – одобрительно кивнул Григорий Иванович. – И что же в данном случае может предложить эта геологическая историополитика – конкретно Покровке.

- Историческая геополитика! – поправил Стас и предложил: - Ну, скажем, Новгородское вече…

- Это нам и без того скоро предстоит на сельском сходе! – поморщившись, решительно отказался Григорий Иванович.

- Тогда подвиг Минина и Пожарского! – с воодушевлением продолжил Стас, но тут же сник: – Нет, и это не то… Еще – есть пример: триста спартанцев, против которых тоже была неравная сила… постойте-постойте… - вдруг забормотал он. – А, может, нам пример с Великим Новгородом подойдет?

- А это еще что такое? – вопросительно посмотрел на него Григорий Иванович.

- Ну, в двенадцатом веке почти все русские князья, несколько десятков вооруженных дружин - огромное по тем временам войско - выступили против Великого Новгорода. Силы тоже были неравными. И в самом Новгороде, как и у нас, были нестроения между людьми. Поэтому город, по сути дела, был обречен. И тогда люди возложили всю надежду на Бога и Пресвятую Богородицу. Они отслужили молебен, обошли Крестным ходом с Ее иконой все крепостные стены и… Там есть несколько очень интересных подробностей, - честно предупредил Стас. - Но я скажу лишь итог: как признают сами историки – только чудо спасло город, и враг отступил, несмотря на свое подавляющее преимущество. Так же, правда, несколько позже, во время нашествия Тамерлана, по молитвам народа перед Владимирской иконой Божьей Матери, была спасена Москва, а с ней и вся Россия. В благодарность за спасение во время Смутного времени, в 1612 году был установлен праздник в честь Казанской иконы… Затем люди молились перед Калужской иконой Пресвятой Богородицы, и Наполеон не смог войти в Калугу…

Стас готов был говорить теперь без конца, но уже и этого было достаточно.

- Надо же! – подивились люди и, перебивая друг друга, загомонили:

- А мы чем хуже?

- Крестный ход, говоришь?

- А что, если и нам обойти с иконой Покровку?

- Правильно! Что наши предки – глупей нас, что ли, были?

Даже дядя Андрей и тот вдруг встал и крикнул:

- Надо бить во все колокола!

- Прямо сейчас? – с готовностью поднялась Лена.

- Подожди! – остановил ее отец Михаил.- Успеешь еще поработать… во время Крестного хода! – Он посмотрел на Стаса и одобрительно сказал: - Идея, действительно, хороша. Я бы даже сказал, единственно правильная идея! Поэтому объявляю всем сейчас, и другим передайте: после праздничной службы на Успенье Пресвятой Богородицы состоится молебен и Крестный ход!

Собрание наконец было закончено.

На выходе все пожимали руку Стасу, как взрослому.

- Ну что, - довольно сказал тот, оставшись наедине с Леной. – Давай опять прогуляемся? На этот раз по самой длинной в Покровке дороге!

- Ой, Стасик, да я бы с радостью! –  вздохнула та и умоляюще взглянула на Стаса: - Но давай лучше пойдем к нам домой и по самой короткой дорожке. Ведь тебе с Ванькой поговорить надо. Он тебя так ждет, так ждет! Помириться хочет…

Глава вторая

Общая тайна

1

Всех объединила эта великая общая тайна…

А Мономах тем временем рассылал все новых и новых гонцов с приказами ковать оружие, готовить к скорому отплытию ладьи, собирать обозы. Едва не падая от усталости, он сам успевал следить за всем, вникая во всякую мелочь, которая могла обернуться большой бедой во время такого похода.

Словно волны от ветра на озере, далеко расходилось после тех приказов по всей Руси множество ратных дел.

В кузницах, отложив мирные работы по изготовлению плугов, борон и кос и уж тем более новых серпов, взялись за наконечники стрел и копий, боевые топоры и кольчуги.

Плотники день и ночь пропадали возле стругов, готовя поставить их на воду, как только сойдет с Днепра лед.

Торговцы съестным, под наблюдением княжеских людей, отбирали лучшие продукты, чтобы войско за все время столь дальнего и долгого похода не нуждалось ни в чем.

Особенно жарко было в Переяславле. Именно сюда стекались дружины со всех княжеств.

Вспомнив еще в Киеве про свою встречу с Сувором, Мономах без труда договорился со Святополком собрать крупный отряд из отборных пешцев и по-новому, как настоящих ратников, вооружить большими щитами, обитыми железом, а также боевыми топорами и копьями…

И помчались тиуны во все веси в поисках крепких и сильных мужчин.

И вот что удивительно было им – здесь, повсюду, как будто уже ведали о цели их приезда. Не встречали их, как врагов, почти что, как половцев. А впервые, даже наоборот, словно радовались им. И женщины не голосили, как всегда, провожая мужчин. А те, хоть и время было самое неподходящее для того, чтобы оставлять пашни, собирались в поход, не споря, не возмущаясь.

По привычке они прихватывали с собой рабочие топоры и вилы, но тиуны останавливали их, говоря:

- Ничего не надо с собой брать! Там все дадут!

- Что дадут-то?

- А все!

По двое, по трое, смерды, вливаясь в пригороды Переяславля, сколачивались в отряды, привлекавшие особое внимание Мономаха.

Заметив однажды в одном из них Сувора, князь кивнул ему, как давнему знакомому, и спросил:

- Сам пришел или привели?

- Привели! А если б и не привели, то сам бы пожаловал! Ведь на такое дело идем… - Мономах строго взглянул на смерда, но тот понимающе улыбнулся и громко сказал: - Корсунь брать!

Почти та же картина повторилась и в кузнице, где князь накоротке побеседовал с Онфимом и Милушиным мужем. На строгий вопрос Мономаха, успеют ли те в срок выполнить весь заказ, они сразу же поспешили успокоить князя:

- Все сделаем! Еще и нам останется! Вон для себя уже кое-что изготовили!

- Что, тоже с нами пойдете? – услышав такое от двух богатырей, потеплел голосом князь.

- Конечно, если возьмешь!

Мономах со знанием дела подержал в руках два меча, которые были намного тяжелей остальных, смерил взглядом увесистые наконечники копий, топоры и только головой покачал:

- Да как же таких богатырей с собою не взять!

- Так ведь не прогулку идем! – густым басом заметил могучий Милушин муж.

А Онфим, мало чем уступавший ему в росте и стати, с заговорщицкой улыбкой добавил:

- Вдруг корсунцы на лошадях вылазки из своего града делать будут! Враз на такие копья поднимем! И мечами потом посечем!

Странное дело – не только Сувор и Онфим с Милушиным мужем, - вся Русь, догадываясь чутьем, куда готовится идти объединенное русское войско, словно сговорившись, молчала о главном. Правда, никто, кроме князей и ближайших к ним людей, не знал точной правды. Но, в то же время, ее чувствовали все.

Русских людей как бы объединила эта великая общая тайна. Давно уже, со времен усобиц, пожалуй, не была такой единой вся Русь!

Конечно, не обходилось без споров и обычных, как бывает в таких случаях, догадок. Но все это делалось тихо, украдкой, так, чтобы ни болтливая сорока, ни случайный порыв восточного ветра не унес в сторону Степи их слова…

Как жарко ни спорили, но, в конце концов, сходились на одном. Это Мономах уговорил Святополка пойти на Степь. Почему? Так всем известно, что переяславльский князь не любит завоевательных войн. А как иначе назвать ратный поход на Корсунь? Два раза только ходил он за пределы русских земель, и то по приказу своего дяди – Святослава Ярославича. Но одно дело старший Ярославич, и совсем другое - Святополк. Этот никак не мог приказать Мономаху пойти на Корсунь. Во-первых, потому что только числился Великим князем. А, во-вторых, побоялся бы сталкиваться с градом, который являлся собственностью Византии. Это было куда опасней, чем выступить на Степь. Мало того, что сама Византия могла выступить за Корсунь, но еще и подняла бы за собой половцев.

Так что, как ни крути, а получается только одно – тсс-сс – Степь.

Были, правда, и такие, которые поверили военной хитрости Мономаха про Корсунь. И у них тоже была на то своя правда. Доказывали это желанием Святополка, который собрался поживиться за счет этого богатого города… Тем, что Великий князь хочет добыть себе чести…

С ними и не спорили. И пусть говорят! Может, лишний раз дойдет этот слух до половца. Беспечнее будет!

Поговорив, все снова принимались за работу.

Если писцы и гонцы с ног валились, то каково же было тогда кузнецам, кожемякам, оружейникам, плотникам… А воинам? Особенно пешцам, которых бывалые дружинники до седьмого пота учили владеть оружием – луком со стрелами, боевыми топорами, при этом главный упор делая на отражение копьями набега всадников… Да не абы как. А разом, с силой, по команде…

Сами же дружинники учились биться кривыми саблями, которыми в конном бою со степняками удобнее было действовать, чем обычным прямым русским мечом. Это тоже было новшество, которое, переняв у половцев, ввел в вооружение сначала своей переяславльской дружины, а теперь – и всей русской рати Мономах.

Так прошел месяц.

С одной стороны, небольшой, вроде бы срок. Снега и то не везде успели еще стаять. Серели грязными шапками в низинах да по лесам. И земля была местами - сырою и вязкою.

А с другой – стрела к стреле, копье к копью, воин к воину, всего за месяц объединенное русское войско съехалось в Переяславль, снарядилось, подготовилось и готово было выступить в дальний поход…

И, наконец, выступило!

2

Все ждали днепровских порогов…

Ранним утром открылись Епископские ворота Переяславля. Провожать князя с дружиной и пешцами высыпал весь город.

Празднично звенели колокола.

Священники вынесли крест, мимо которого - дружина за дружиной, отряд за отрядом - ехали и шли русские воины.

Сам Владыко благословлял идущую мимо него рать на благое дело во имя всей Руси.

Долго еще сопровождал церковный клир уходящих по Киевской дороге ратников. И казалось тогда многим, что этот великий поход на Степь начинался Крестным ходом.

Дойдя до Днепра, течение которого только-только очистилось ото льда, пешцы под командованием сотских и тысяцких взошли на ладьи. И – они по воде, а конные дружины, под стягами, берегом - объединенное войско Руси двинулось в долгий путь.

Впервые почти за двести лет, со времен походов Олега и Игоря на Константинополь, шли так русичи.

Хотя предосторожности ради, на многие десятки верст вперед были высланы боевые дозоры, копья, мечи и щиты Мономах приказал в обоз не сдавать.

Опасаясь внезапной атаки больших сил половцев прямо на берегу Днепра, на всякий случай, все были при оружии.

Шел час за часом. Тянулся день за днем.

А приказа на высадку и долгожданный поворот в Степь все не было.

Нетерпение воинов возрастало. Все слышнее стали голоса тех, кто был уверен, что поход будет на Корсунь. Теперь на них шикали с нескрываемой досадой – будет вам каркать воронами!

Но все же стали задумываться. Неужто и, правда, не Мономах Святополка, а тот подговорил  переяславльского князя пойти на богатый град Корсунь?.. А что - киевский князь жаден, хитер… В Корсуне действительно есть, чем поживиться. Да и честь это принесет Великому князю, с его шатким авторитетом, немалую. Ведь только святой Владимир Красно Солнышко мог похвастать взятием этого града! А что касается Мономаха… Как знать, может, помня главную цель его жизни - объединить Русь и затем освободиться от половецкой угрозы, хитрый Святополк поставил условием: сначала Корсунь, а уж потом - Степь?

Дружинники ехали. Пешцы плыли. И те, и другие сомневались и все больше молчали, боясь прямо спрашивать друг друга о том, что может быть дальше… Даже в, казалось бы, безобидных спорах.

Слишком велика была цена ответа на этот вопрос.

Все ждали днепровских порогов, после которых на него не могло быть двух ответов!

Наконец, чуть не доходя до острова Хортицы, последовал приказ. Конным спешиться, пешцам выйти из ладей и привести себя в порядок.

Напряжение истомившего души ожидания достигло предела.

Что теперь – Великий князь с Мономахом прикажут продолжать идти дальше вниз по порогам, где и, правда, лежал Корсунь.

Или…

Тем временем Мономах подозвал к себе Доброгнева и передал ему грамоту, сказав при этом всего три кратких слова. Принимая грамоту, гонец чуть поморщился от боли не до конца еще заживших ран, но наотрез отказался, чтобы вместо него послали другого.

Мономах, оценив молчаливым взглядом терпение и мужество человека, идущего на верную смерть, обнял его и кивнул:

- Ну, тогда давай, с Богом!

Гонец вскочил на коня. Хлестнув его плеткой, он быстро помчался по извилистой дороге, уходящей в Степь.

И, наконец, превратился в точку, которая поставила конец всем вопросам, сомненьям и спорам.

Потому что, сразу после этого Мономах вернулся к Святополку, подозвал к себе воевод с тысяцкими и, с молчаливого согласия Великого князя, отдал им первый приказ.

Воеводы и тысяцкие тут же разъехались по своим дружинам, где раздались их зычные голоса:

- В боевой порядок – становись!

- Как? Сразу? – принялись переглядываться пешцы, которым обучавшие их дружинники, говоря о передвижении отрядов к месту решающих битв, помнится, говаривали совсем другое…

Но все было необычно в этом походе.

Те же бывалые дружинники, привыкшие подолгу идти походным строем и выстраиваться боевым порядком только в случае опасности, удивленно переспрашивали:

- В какой-какой?

И тут же получали радостный ответ от своих товарищей:

- В боевой!

3

Наконец, появилось половецкое войско.

Не случайно люди издревле завидовали птицам.

И тут – как было с завистью не вздохнуть, глядя на них?

Только они с высоты своего полета могли видеть всю красоту и мощь боевого порядка русских войск!

Шли не обычным походным строем, а развернутыми сразу для боя тремя полками. Грозно блестели на солнце острия наконечников копий. Ярко горели красные русские щиты.

Конечно, идти так было медленней. Но зато теперь, откуда бы ни появилась угроза, будь то хоть вся половецкая рать, она сразу же наткнулась бы на целый лес остро отточенных копий.

Все это было хорошо видно птицам.

Но даже самые зоркие орлы не сразу бы увидели далеко ушедший вперед большой отряд с ростовскими и смоленскими воями, возглавлять который Мономах отправил своего сына – Ярополка Владимировича.

Прячась за холмами да по логам, этот отряд сначала осторожностью, затем хитростью и, наконец, мужеством уничтожил большую половецкую разведку хана Алтунопы, не дав никому из половцев уйти живым, чтобы предупредить своих о надвигающейся на них беде.

Днями русское воинство шло то походным строем, то, опять разворачиваясь в боевой порядок.

По ночам спали, не разводя огней, довольствуясь холодной ествой и питьем.

И все же половцы прознали о том, что на их земле появилась объединенная русская рать. Пришел час, когда разведка донесла о несметной силе половцев, которая движется навстречу.

Немедленно Мономах отдал новый приказ всем трем полкам построиться в полной готовности к бою.

Теперь в челе войска, вопреки давнему правилу, были поставлены не дружины главных князей, киевского, черниговского и переяславльского, а собранные со всех концов Руси - ремесленники и смерды. Те самые, на которых еще до начала похода возлагал свои тайные надежды Мономах.

Конные дружины в ожидании своего часа стояли на правом и левом крыле русской рати.

Наконец, словно туча, затмевая весь горизонт, появилось половецкое войско.

Дозорные не обманули. Половцам действительно не было числа. И особое отчаяние придавало им то, что они впервые бились на своей земле. Всего в одном конном переходе за ними были их вежи с родными людьми, табунами, русским полоном и всем, награбленным и нажитым за десятилетия добром, которое они давно уже считали законно своим…

По давнему своему обычаю, половецкие всадники, под стягами своих ханов, стали кружиться по полю. Все быстрее, быстрее… наводя страх на врага и подогревая себя, то растекаясь по всей степи, то сбиваясь в большие отряды.

Так снежный ком, падая с горы, набирает бег и увеличивается в размерах, грозя смести всё на своем пути…

Мономах, неотрывно глядевший на них, перевел взгляд на готового хоть сейчас сорваться с места и ринуться в бой Ставра Гордятича. Затем на невозмутимого, как всегда, Ратибора. Чуть заметно приподнял брови: мол, все видишь?

Тот ответил молчаливым кивком.

Опытный взгляд воеводы сразу подметил, что нет в ослабевших от зимней бескормицы половецких лошадях былой свежести. Нет силы и легкости в их всегда крепких в конце лета и по осени ногах. И только вопрос времени – как быстро они устанут носить своих седоков по вязкой, непросохшей еще до конца степной земле.

Единственной надеждой половцев было смять, прорвать, прогнуть строй русских с первого же удара.

Именно для него, наращивая скорость, они так бешено кружились сейчас по полю.

Теперь уже Ратибор, показывая глазами на пешцев, так же молча, с некоторой тревогой, посмотрел на своего князя: выдюжат?

Тот положил пальцы на рукоять своего меча и добела сжал их: должны… должны выстоять!

А всадники тем временем перестали кружиться. Они собрались, наконец, в огромный темный ком, похожий на охватившую весь горизонт грозовую тучу, сверкающую изнутри грозными молниями сабель, и всей массой – людей, коней, доспехов, оружия - ринулись на пешцев…

4

Расчет Мономаха пойти в Степь ранней весной оказался верным.

Онфим стоял в первом ряду, плечом к плечу с одной стороны с мужем Милуши, а с другой – с Сувором. Тут были богатыри и из Смоленска, и из Ростова, и из Чернигова и других городов и весей…

Половецкие всадники быстро приближались.

Навстречу им, с удаляющимся свистом, хлынул обильный косой ливень темных стрел, выбивший из седел немало вражьих воинов.

То постарались дружинники с крыльев, да стоявшие позади пешцы.

Но и спереди тоже ударил смертоносный град.

Старые щиты вдребезги разнесло бы от не ведающих преград и пощады каленых стрел половцев. Но новые, нарочно обитые по приказу Мономаха железом, выдержали! Благодари, Милуша, князя за такую заботу о своем муже! Онфим вместе с другими пешцами слышали только, как бессильно ударяются о выставленные ими перед собой большие щиты жала смертоносных стрел…

А за стрелами с дикими криками и устрашающим воем навалились и сами половцы…

Их натиск был страшен.

Ржание коней, лязг металла, людские вопли смешались в сплошной оглушающий шум.

Словно ураган, ломающий вековые деревья, пыталась смять лес выставленных против них копий и повалить самих держащих их людей, половецкая конница.

Но пешцы стояли, не поддаваясь ни на шаг. И если кто из них падал, его место тут же занимал один, а то и два стоявших за ним воина.

- Держись, Онфим! – поднимая коня вместе со всадником на копье, натужно хрипел Сувор, успевший по дороге сдружиться с переяславльским кузнецом и даже померяться с ним на ладье силой.

- Держусь! – хэкал тот, тоже вздымая на воздух тщетно силившегося дотянуться до него саблей половца.

Не отставал от них и Милушин муж.

Не отставали и остальные…

Если где и продвигались половцы на несколько шагов, то следующие шеренги, на которые они натыкались, снова останавливали их и отбрасывали назад.

Лучшие половецкие воины, ни ростом, ни статью не уступавшие русским богатырям, прилагали недюжинные усилия, чтобы хоть где-нибудь разомкнуть и прорвать строй неуступчивых пешцев.

Один из таких батыров, расталкивая своих соседей, набросился на Сувора, которому и без того приходилось отбиваться от двух наседавших половцев. Батыр обрушил на него страшный удар своей кривой саблей. Но Сувор, пробив насквозь копьем ближайшего врага, сумел отразить и этот удар затрещавшим щитом. Батыр замахнулся для нового удара. Но тут, к счастью, на выручку подоспел Онфим. Он с хрустом вогнал копье в бок могучего половецкого коня, а Сувор, схватив обеими руками боевой топор, принялся наносить батыру сокрушительные удары, от которых нельзя было защититься ни щитом, ни саблей, ни тем паче, как попытался тот сделать напоследок, стальной боевой рукавицей…

Взмахнув руками, искромсанный половец грохнулся на землю вместе со своим осевшим конем.

Не останавливаясь, Сувор так же расправился и со вторым врагом, распластавшимся рядом с батыром.

Но тут же на него вылетело сразу несколько новых всадников…

Сувор едва успел подхватить свое копье и встретить их – одного, второго, третьего…

А вскоре уже и ему надо было выручать Онфима, пока тому передавали новый меч, взамен сломавшегося старого…

Мономаху и его окружению хорошо было видно, как упорно стоят, словно крепостная стена, русские пешцы.

Изо всех сил бросались на них половцы, но те выстояли, заставив волну первых всадников приостановить свое страшное движение. Сзади на нее нахлынула, напирая и давя своих же, вторая волна.

Половецкое воинство смешалось, чуть отхлынуло…

И снова ринулось вперед.

Теперь его вело одно лишь яростное отчаяние, и от этого второй натиск оказался еще более страшным, чем первый… Судя по замелькавшим в гуще половецкого войска блестящим доспехам и стягам, уже сами ханы ринулись в бой. И гибли один за другим…

На какое-то мгновение показалось, что пешцы не выдержат. Разорвут строй. Прогнутся. Побегут.

- Княже, не пора ли ударить и нам?! – не выдержав, воскликнул в волнении Ставр Гордятич.

Он с готовностью схватился за рукоять своего тяжелого меча и с мольбой посмотрел на Мономаха.

Но тот лишь сдвинул брови и снова устремил свой взгляд туда, где решался исход сражения.

А там русские пешцы, как ни трудно пришлось им, и на этот раз выстояли и заставили вражескую конницу опять смешать ряды.

Половцы снова отхлынули назад и, толпясь, закружились по полю. Но их скачка была уже совсем не такой бешеной, как перед началом битвы.

Тут уже даже молодым дружинникам, для которых этот бой был первым, стало видно, как устали их кони.

А какой половец без коня? Не зря тогда говорили, что степняк не сделает без него и двух шагов…

Половецкое войско в третий раз двинулось на строй русских пешцев. Но теперь шло оно вяло, как в спячке. Ноги их вконец обессилевших коней подгибались, и напрасно всадники нещадно стегали их своими плетками…

Расчет Мономаха пойти в Степь ранней весной, а не осенью оказался верным.

Наблюдая за боем, он словно провел видимую лишь ему одному черту и, как только половцы переступили через нее, произнес первые слова за все это время:

- А вот теперь - пора! С Богом!

И тут же княжеские дружины, дождавшись, наконец, своего заветного часа, как два крыла огромной птицы, ринулись на вконец растерявшихся половцев.

Увидев это, пешцы вытащили длинные боевые топоры и, взмахивая ими, сами двинулись на врага, круша с каждым ударом половецкие головы…

Это было начало победы для русской рати и конец для ее врага. Половцы окончательно не выдержали, дрогнули и – уж такова их натура, если не удалось смять врага первым ударом, то сразу в их войске начиналась паника, - бросились прочь…

Глава третья

Крестный ход

1

Ваня старался так, как еще никогда…

Стас и Ваня стояли впереди длинной очереди желающих исповедаться и причаститься, тихие и примирившиеся. Препираться они начали из-за того, кому первому идти на исповедь. Каждый хотел уступить свое место другому.

Весь вечер они втроем с Леной вычитывали длинное Последование ко Святому Причащению, причем, как сказала Лена, Ваня никогда еще не читал так хорошо.

Все было готово к началу службы. Наконец, из алтаря вышел отец Михаил. В руках он держал напрестольный крест и Евангелие, которые положил на аналой и, прочитав положенные перед началом исповеди молитвы, сделал разрешающий знак подходить к нему.

- Иди! – подтолкнул Ваня Стаса, но тот ответил:

- Ты иди, тебе ведь еще отцу Михаилу помогать!

- Так ведь и ты теперь тоже помогаешь!..

- Не задерживайте! Видите, какая сегодня очередь? – строго остановил друзей отец Михаил и внимательно посмотрел на Ваню. – Или тебе мало вчерашнего наказания?

Тут уже Ваню больше уговаривать не пришлось. Он пулей метнулся к аналою, достал бумажку, но вдруг скомкал ее в руке и, не опустившись, а рухнув на колени, стал на память что-то горячо говорить священнику. На этот раз, как ни велика была очередь, отец Михаил терпеливо дослушал его до конца, даже выждал немного, не вспомнит ли тот еще что, а затем накрыл его голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Содеянные Ваней грехи наконец-то были отпущены Богом. И он поцеловал Крест и Евангелие в знак того, что дает обещание стараться не повторять их больше.

Стас с облегчением выдохнул, радуясь за друга. Теперь наступала его очередь исповедаться.

- Ну что? – шепнул он, проходя на пути к аналою, мимо возвращавшегося Вани.

- Благословил причаститься, прочитать часы и снова в алтарь! – весь сияя, кратко ответил тот.

Получив также благословение на причастие, Стас вошел в алтарь и там всю службу делал все то, что подсказывал ему Ваня.

А тот старался так, как еще никогда. Он успевал быть и в алтаре, и там, где подают записки, и даже на клиросе…

- Еще молимся о еже сохранитися веси сей и святому храму сему… - громко, с чувством взывал к Богу отец Михаил.

- Подай, Господи! – подхватывал клирос.

И забежавший на клирос, чтобы уточнить что-то регенту, Ваня взглядом и знаками давал понять людям, что это - об их Покровке идет сейчас речь! Но они и так все понимали. Кланялись, крестились… В глазах многих стояли слезы. Губы молитвенно шевелились.

- Еще молимся во еже услышати нас и помиловати нас… - повысил голос отец Михаил.

Тут уже люди один за другим стали вставать на колени… Вскоре в храме не осталось ни одного стоящего. Даже дядя Андрей грузно опустился на пол и замер, низко опустив свою большую седую голову…

В конце службы было причащение. Стас с Ваней держали красный плат и тщательно вытирали губы каждого, кто сподобился приобщиться святых Христовых Таин. Первым причащали сына Нины, и Стас невольно подумал, как же все-таки хорошо, что она тогда не ушла из жизни. Для нее и ребенка, который – страшное дело – мог бы тогда не появиться на свет! Для вечных душ их – как хорошо…

Потом подошла Лена, чистая, светлая, удивительно красивая… «Да о чем же я это думаю в то время, когда через минуту-другую в меня войдет сам Бог!» - мысленно накинулся сам на себя Стас… Затем причащались Григорий Иванович… дядя Андрей… Самыми последними отец Михаил причастил Стаса и Ваню. Все люди поздравляли причастившихся и говорили: «Телу - во здравие, душе - во спасение!» Дяде Андрею особенно нравилась первая часть этого поздравления, но, когда он сам поздравлял других, по его тону чувствовалось, что и слова о душе тоже были ему по нраву!

Наконец, служба и молебен закончились, и в храме началось заметное шевеление.

По благословению отца Михаила, двум крепким парням из Кругов Ваня вручил тяжелые старинные хоругви, которые лет сто, а может, и двести назад носили во время Крестных ходов, сторожу Виктору доверил нести фонарь впереди всей процессии, Григорию Ивановичу – большой запрестольный крест, а Стасу – храмовую икону – Покрова Пресвятой Богородицы. Лена побежала подниматься на колокольню.

Стас, по примеру остальных, тоже хотел сразу взять икону, подложив ее, как положено, на белое, красиво расшитое полотенце, но отец Михаил остановил его:

- Подожди!

И благословил хору сначала пропеть тропарь Покрову Пресвятой Богородицы.

Певчие дружно и уверенно – эти слова все они давно знали наизусть, и не только они, но и многие пожилые люди в храме, - громко запели:

- Днесь, благовернии людие, светло празднуем, осеняеми Твоим, Богомати, пришествием, и к Твоему взирающе Пречистому образу, умильно глаголем: покрый нас честным Твоим Покровом, и избави нас от всякаго зла, молящи Сына Твого Христа Бога нашего, спасти души наша!

- Вот с этим тропарем и пойдем! – решил отец Михаил и дал знак сторожу Виктору начинать Крестный ход.

2

- Не нравится мне что-то все это! – кивнул вслед мерседесу Молчацкого Ваня…

Колокольный звон – тревожный, настойчивый, зовущий, вот уже почти час плыл над Покровкой. Трудно было поверить, что он – дело рук совсем юной девушки. Но Стас, бережно держа в руках тяжелую икону, время от времени поднимал глаза на колокольню и видел ее фигурку. «Хоть бы сменил ее кто…» - даже забеспокоился он. Но сменить Лену мог только Виктор, а он шел впереди всех с фонарем, в котором горела небольшая толстая свеча…

Крестный ход, обойдя вокруг храма, вышел из ворот и медленно направился вокруг Покровки. Встречающиеся на его пути люди останавливались, крестились. Некоторые неправильно, может быть, первый раз в жизни. Стоявший у забора мальчик лет двух-трех, тот вообще крестил себя сразу обеими руками…

- Не иначе, как будущий архиерей! – показывая на него, улыбнулся отец Михаил.

А навстречу им попадались все новые и новые люди, некоторые присоединялись к Крестному ходу.

Какой-то пьяный парень, купавшийся в пруду, вылез из воды и, выпучив глаза, осенял себя всей ладонью…

И все звонили, будили округу колокола.

Стас шел и думал, что вот так же было и за сто лет до этого дня, когда кто-то, уже давно отошедший в иной мир, тоже нес эту икону, и пятьсот лет назад, и тысячу… И Владимирскую икону также встречали люди, не имевшие никакой надежды спастись от немилосердного завоевателя Тамерлана, который каждый раз оставлял после себя возле покоренных им городов огромные пирамиды из человеческих черепов… И на Казанскую икону с надеждой взирало перед началом Бородинского сражения русское войско, а сам Кутузов, тяжело слезши с коня, опустился перед ней на колени и, тоже молясь, поцеловал ее… Теперь ни для кого не секрет, что и маршал Жуков всю войну провозил под крышей своей «Эмки» чудотворную икону Пресвятой Богородицы… Да и на том самом клочке Сталинградской земли, который так и не смогли захватить фашисты, тоже находилась святая икона, и Покров Пресвятой Богородицы спасительной сенью пребывал над тем местом…

- Гляди! – вдруг оторвал его от этих мыслей возмущенный голос Вани. – Этот пострел и тут поспел!

Стас посмотрел вперед и увидел, что дорогу попытался было пересечь и встать поперек, якобы сломавшись, мерседес Молчацкого, но старшина Зацепин быстро навел в порядок, и тот умчался, оставив после себя огромное облако пыли…

- Не нравится мне что-то все это! – кивнул ему вслед Ваня. – Давай сегодня до самого схода будем дежурить по очереди около дома Григория Ивановича?

- Ага, охранять его! – согласился Стас.

- Только сначала ты, а потом я! Мне нужно домой сбегать после Крестного хода, чтобы узнать, не вернулся ли папка.

- Хорошо, если замечу что подозрительное, сразу же позвоню!

- Не выйдет! – чуть приметно покачал головой Ваня. – Они ж у меня телефон отобрали. Хорошо хоть карманный компьютер догадался не взять с собой…

- Так позвонишь с него!

- Нет, я им пользоваться не умею…

- Как это?!

- Да я его только для красоты носил! – признался Ваня. - Лучше я тебе Шарика своего на время дам. Если что – он быстрей ветра ко мне сразу примчится!

- Мобильная связь двенадцатого века – в двадцать первом? Ну что же, давай! – засмеялся Стас.

Но тут Ваня вдруг снова стал серьезным и строго шепнул, что надо останавливаться – отец Михаил будет читать святое Евангелие…

3

Рита выключила свой мобильный телефон и решительно стерла записанное.

После Крестного хода Ваня, действительно, привел на веревке Шарика и привязал его к дереву.

- Отец вернулся, только какой-то странный и… страшный! Пойду, пригляжу за ним! – сообщил он и сразу же убежал домой.

До начала сельского схода оставалось чуть больше трех часов.

Стас прошел в свою комнату и стал наблюдать за домом, в который вошел Григорий Иванович. Все было тихо и безопасно. Он даже потянулся к компьютеру, но тут вдруг яростно залаял Шарик.

«Эх, надо было хоть неработающий «шмайсер» на всякий случай у Ника взять!» – с запоздалым сожалением подумал он, заметался по дому и, увидев лежавший в углу топор, схватил его и с самым воинственным видом выбежал на крыльцо.

Выскочил и смущенно опустил руку.

Перед ним стояла… Рита.

- Здравствуй! – с доброй улыбкой, словно между ними и не было размолвки в конце их первой и последней встречи, протянула она руку, и когда Стас отбросил топор, спросила: - Ты всегда так встречаешь гостей? А, впрочем, можешь не отвечать, - предупредила она и погасила улыбку: - Прости за неуместную шутку. Я все уже знаю: и про Покровку, и про Ника с его отцом, и что Ваню избили отморозки Градова!..

- Градова? – удивился Стас. – Я думал, это люди Молчацкого…

- Да что ты, разве он способен найти людей, способных на все? Его уровень – только те, кто бутылки по местным лесам собирает… Да и сам он просто актер, которого выгнали за интриги из областного театра!

- Может, пройдем в дом? – предложил Стас. – Кофе, коньяк, виски не предлагаю, но чай со смородиновыми листьями найдется!

- Нет, и тут хорошо! – отказалась Рита. – Все-таки последние дни лета… Сад у тебя дикий, а мне надоели ухоженные, словно искусственные сады… И собачка такая милая… - похвалила она, несмотря на то, что Шарик так и захлебывался от лая. – Только за что она меня так невзлюбила?

- Во-первых, это не она, а он! – уточнил Стас. – А, во-вторых, это - привыкший охранять дом от чужих пес Ваньки с Леной.

- А-а, ну тогда все понятно! - протянула Рита - Это он так права своей хозяйки на тебя защищает!

- Да какая она хозяйка… - пробормотал Стас, чувствуя, что ему почему-то понравились эти слова Риты. – Она ведь еще совсем маленькая…

- Маленькая? – с сомнением переспросила Рита и почему-то с завистью вздохнула: Подожди, ты даже не заметишь, как она подрастет и станет уже хозяйкой твоего сердца! У меня на это глаз верный…

Они прошли за дом, где не так был слышен лай Шарика, и здесь Рита с упреком взглянула на Стаса:

- Ну, почему ты не смог сразу мне все объяснить! Неужели ты думаешь, я бы не поняла?

- Я пытался, но…

- Да-да, помню, подумав, как всегда о своем, я просто перебила тебя тогда… И… сама же себя наказала!

Рита походила между деревьев и неожиданно сказала:

- Знаешь, мой дед очень любит одну песню. Я точно не помню ее слова. Там один смешной паренек все пел девушке песни. Он их ей, там поется, как улыбки дарил: про ясный день и про рассвет, еще про что-то, о чем в сегодняшних песнях уже, к сожалению, нет, про то, что жить нам вечно, и про любовь, конечно… Он пел, а она это не ценила. Но когда они навсегда расстались, вдруг пришла к нему и сказала…

Рита – чувствовалось, что она брала уроки у профессиональных певиц, тихонечко подобрала нужную тональность и пропела:

- Возьми мое сердце, а песни верни…

- Здорово, правда? - спросила она и чуть слышно проговорила: - Я это к тому, что… прочитай мне еще стихи! А я их на свой мобильный телефон запишу! Буду потом там, - она кивнула куда-то далеко-далеко, – слушать!..

- Хорошо! – согласился Стас. Он покопался в памяти, выбирая, что бы ему подходящее подобрать для девушки, надолго уезжающей за границу, и, погладив еще влажный от недавнего дождя лист сирени, начал:

Прольется дождь - запомни навсегда

Какого цвета на листве вода!

Сорви полынь, и в пальцах разомни,

Взгляни на дальней станции огни,

Постой на месте лучших твоих встреч,

Послушай русскую родную речь,

Перекрестись на Православный храм…

Ну… неужели лучше будет там?!

Рита выключила свой мобильный телефон и решительно стерла записанное.

- А ты жестокий! Такие стихи нельзя брать с собой туда, – покачала она головой и исподлобья взглянула на Стаса: - Иначе сразу вернусь обратно. А мне еще доучиться надо… Ты мне лучше что-нибудь такое, чтоб я обязательно возвратилась!

- Ну, хорошо! – улыбнулся ей Стас. - Тогда слушай другое - «Прогноз погоды»:

В России – дождь. Нелетная погода.

А здесь и лето, словно на заказ,

И всё «О, кэй!» в любое время года,

Как всё у них, то есть, теперь – у нас!

В России - дождь. А мне какое дело?

От Мурманска до Сочи. Ну так что ж?

Мне на работу, хватит, надоело!

Что там ещё? Ах, да – в России дождь…

Бросаю машинально в сумку зонтик,

И тихо опускается рука.

Все здесь «О, кэй!» Так что ж на горизонте

Ищу я долго-долго облака?..

- Вот это совсем другое дело! - Рита спрятала в сумочку телефон, и они медленно вышли из-за дома.

Шарик по-прежнему заливался лаем. Но лаял он теперь как-то по-другому, с остервенением, злобно и, даже не обращая внимания на Риту, совсем в другую сторону – туда, где стоял дом соседа.

- Ах, я растяпа! – стукнул себя по лбу Стас. - Я ж про Григория Ивановича совсем забыл!..

И, коротко махнув на прощание девушке, бросился к разделявшему их дома забору…

4

Шарик задыхался от неудержимого лая…

Стас, не постучавшись, приоткрыл незапертую дверь соседского дома и осторожно позвал:

- Григорий Иванович!

Ответа не последовало.

Тогда Стас вошел в коридор и крикнул уже во весь голос:

- Григорий Иванови-ич!

Не дождавшись опять ответа, он прошел по всему дому, заглянул в келью и с облегчением отметил, что нигде не видно следов насилия и погрома.

«Странно! - подумал он. – А где же он сам? Может, где-нибудь во дворе?»

Он выглянул в окно и тут же отпрянул, увидев вместо Григория Ивановича совсем другого человека. Прячась за деревьями, тот шел к деревянной баньке, темневшей в самом углу двора. Крепкая, сложенная из добротных бревен – она была гордостью Григория Ивановича. Но дело было не в этом, а в том, что человек был одним из охранников Молчацкого!

Стас выскользнул за дверь и осторожно стал следить за этим человеком.

Шарик задыхался от неудержимого лая.

- Да тише ты, и без тебя все вижу…– досадливо отмахнулся от него Стас, не замечая, что, прячась за теми же самыми деревьями, за ним следовал и второй охранник Молчацкого…

Так, крадучись, они втроем дошли до самой баньки, из которой слышались приглушенные голоса Григория Ивановича, дяди Андрея и еще кого-то… Стасу не было времени гадать, кого именно. Он обогнал удивленно взглянувшего на него первого охранника, ворвался в баньку и, увидев сидящих в уютной парилке Григория Ивановича, дядя Андрея и Юрия Цезаревича, закричал:

- Григорий Иванович! За вами охотятся! Скорей уходите отсюда!

- Да что это за игры в казаков-разбойников со старшими? – возмутился Юрий Цезаревич.

- Охотятся, говоришь? – Григорий Иванович, зажав ладонью то место, где был спрятан документ из Государственной Думы, словно в замедленной съемке начал медленно подниматься со ступеньки, еще медленнее сделал шаг к открытой двери… И тут Стаса кто-то быстро и сильно толкнул в спину. Он полетел вперед и уткнулся головой в мягкий живот охнувшего дяди Андрея.

В то же мгновение дверь захлопнулась, и наступила полная темнота.

- Ничего! – успокаивающим тоном сказал Григорий Иванович. - Сейчас мы ее откроем.

Но дверь не поддалась. Даже после того, как на помощь Григорию Ивановичу пришел дядя Андрей, показалась лишь узенькая полоска света. Кто-то явно придерживал ее снаружи.

- Скорее! - с натугой хрипел этот «кто-то» - Подтаскивай сюда бочку с водой… И бревно это тоже тащи! Подпирай им дверь! Вот так! Так! Все, попались, голубчики!

5

- Хоть бы форточку догадался сделать! – простонал дядя Андрей.

- Немедленно откройте!

Когда Григорий Иванович был заместителем губернатора области, говорят, подчиненные побаивались даже его шепота.

А тут, наверное, самый грозный крик, на который он был способен, не подействовал на охранников.

- Шуми-шуми, все равно никто не услышит! – засмеялись они в ответ. - А еще лучше отдай нам сразу документик, и разойдемся с миром!

- Какой еще документик? Что за бесчинство такое? – возмутился Юрий Цезаревич. – И вообще, что это все значит?

Вместо этого где-то в углу послышались возня и бормотание Григория Ивановича:

- Подожди, у меня тут где-то огарок свечи был… Ага! Вот он… Андрюха, у тебя спичек нет?

- Откуда?

- А ну да, ты же здоровье у нас бережешь! Юрка, может, у тебя есть?

- На, держи!

- Ого! Зажигалка? Курить, что ли, начал?

- От такой жизни как не закуришь?..

Григорий Иванович чиркнул зажигалкой, поднес ее огонек к свече в консервной банке, и в парилке сразу стало светло.

Стас огляделся. Все как в обычных деревенских банях: деревянные полки, деревянные стены и большие булыжники в металлическом баке.

- Хоть бы форточку догадался сделать! – простонал дядя Андрей.

- Зачем? – удивился Григорий Иванович. – Когда я ее строил, сердце было в порядке, и делал все так, чтобы пар был на славу! Не баня – а крепость!

- Надо милицию вызывать! Да не ту, что в городе, пока они еще приедут, а нашего старшину!

- Сейчас! - Стас с готовностью вынул из кармана телефон и ахнул: - А я, как нарочно, номер здешнего участкового выбросил… Да и все равно здесь никакой связи нет… - приглядевшись, сообщил он.

- Я же говорил – крепость! – со знанием дела постучал ладонью о стену Григорий Иванович.

- Да-да! – тут же послышалось из-за двери. – Вы хотите сказать, что уже согласны?

- Нет! – крикнул Григорий Иванович. – Я только хотел сообщить, что ничего у вас, негодяев, не выйдет!

- Значит, по-хорошему не хотите? Ну что ж…

За той стеной, где был бак, загрохотали шаги, послышался звук открываемой железной дверцы и звуки подбрасываемых в печь поленьев.

- Что они задумали? – встревоженно посмотрел на Григория Ивановича дядя Андрей.

- Попарить нас, кажется, захотели! – ответил тот и закричал: - Эй, вы! Мальчонку хоть пожалейте! Выпустите, говорю, его!

- Еще чего! – раздалось в ответ.

- Когда он как рак красным начнет становиться, и глаза у него вылазить начнут, ты у меня сразу сговорчивым сделаешься!

В парилке и, правда, стал быстро накаляться и словно улетучиваться годный для дыхания воздух.

- Мерзавцы… - в бессилии ударил кулаком по ступеньке Григорий Иванович.

Юрий Цезаревич посмотрел на него и тихо спросил:

- Зачем ты меня сюда привел?

Григорий Иванович виновато положил ему ладонь на плечо:

- Прости, Юр, хотел по старой мальчишеской дружбе упросить тебя отказаться от своего заявления, что наша школа нецелесообразна, и сказать сегодня об этом на сходе!

- Да ты знаешь, что бы мне было за это? Хотя… - он покосился на булыжники в баке и безнадежно махнул рукой: - Наверное, все лучше, чем то, что нас теперь ждет…

Григорий Иванович перевел глаза на молчавшего дядю Андрея:

- А ты что не упрекаешь меня? Ведь ты же так берег себя, чтобы хоть на годик дольше прожить…

- Да какая разница! – махнул рукой дядя Андрей. - Я еще на службе в церкви сегодня подумал: ну, проживу еще десять лет… ну, самое большее, двадцать! А что потом? И когда ты Юрку позвал с собой для разговора, я для того и увязался с вами, чтобы спросить у тебя, как мне теперь жить!

- Да… - с горькой усмешкой подытожил Юрий Цезаревич. – Вот и состоялась встреча старых друзей! Так сказать - «Сорок лет спустя!» Сам Дюма до такого бы не додумался…

Стас посмотрел на него, на Григория Ивановича, на дядю Андрея, и до него стал доходить весь ужас происходящего. Ну, они-то, ладно, хоть пожить-то успели. Не зря говорят – сорок лет спустя, да еще плюс столько, сколько ему… А он? И… что будет с его родителями?

К счастью, Григорий Иванович нашел единственные слова, которые в этот момент могли его утешить:

- Слава Богу! Мы хоть все причастились сегодня. Так что если что, пойдем, как мученики – прямо в рай!

- Вы – да! А я?! – гневно оборвал его Юрий Цезаревич. – Почему я должен погибать, даже не зная, за что, вернее за то, с чем не согласен и вообще слушать все эти дурацкие бредни? Эй, вы!!!

Он подбежал к двери и принялся стучать в нее кулаками:

- Выпустите меня отсюда! Я - директор школы! Я - друг вашего начальника – это же я помог ему!

- А вот мы тебе ничем не можем помочь! – послышалось в ответ притворно-сочувственное. – Вернее, можем, и даже поможем сразу, если ты уговоришь своего друга отдать нам то, что нам от него нужно!

Юрий Цезаревич, как затравленный, оглянулся:

- Гришка, Христом Богом твоим молю – отдай им то, что они просят!

- Твоим? – удивленно переспросил Григорий Иванович. – Насколько я помню, когда ты был таким же, как сейчас Стас, он был и твоим Богом!

- Да! – согласился Юрий Цезаревич и тут же протестующе выставил перед собой руку: - Но вспомни, кто виноват в том, что я отрекся тогда от него? Ты, Андрюха, увидев на мне крестик, когда я купался с тобой на реке, за горсть конфет сказал это Гришке. Ты, Гришка – своему отцу. Тот - директору школы. И когда меня прижали к стенке – крест или галстук, я был вынужден выбрать последний. Ведь без него я не смог бы поступить в институт, не стал бы директором школы… Впрочем, я уже и так перестал быть им… Это что же – выходит – я зря прожил всю жизнь? То есть, как это прожил?! Нет!!! Я не хочу умирать! Я не хочу этой кошмарной вечной пустоты!!!

- Да какая же там пустота, Юрка? – как можно мягче сказал Григорий Иванович. - Там ведь тоже жизнь! Причем, вечная, и здесь только ее начало! Что, наши предки и самые умные люди всех времен и народов были глупее тебя, безоговорочно веря в это?

Юрий Цезаревич медленно поднял голову, и в глазах его вдруг появилось что-то осмысленное

- Ты… думаешь… там… и, правда, что-то есть? – веря и не веря, осторожно спросил он.

- Конечно!

В парилке становилось все жарче и жарче. Уже почти нечем было дышать. Полжизни можно было отдать за один глоток свежего воздуха…

Дядя Андрей давно уже снял с себя свитер, который носил даже летом, боясь простудиться. Теперь потянул с себя и футболку. Стас последовал его примеру. Начал раздеваться и Юрий Цезаревич… Только Григорий Иванович, как был, так и оставался в пиджаке. И по его лицу было видно, что никакая сила не заставит его с ним расстаться.

- Конечно, есть! – видя, что Юрий Цезаревич замолчал, не зная, что ответить, повторил он. – Но весь вопрос: каким ты войдешь в эту вечность? Ведь жизнь-то дана зачем? Чтобы за время, что нам дано здесь на земле, соединиться с Богом! А на тебе даже креста нет…

- Да я бы теперь… и надел… пожалуй… - пробормотал Юрий Цезаревич. – Только разве они выпустят меня сбегать в храм, чтобы купить его?

- Вот уж поистине сказано: пока гром не грянет, мужик не перекрестится! – покачал головой Григорий Иванович и снял с себя свой нательный крест: - На, держи мой!

- А ты? – хватаясь за крест, как моряк за спасительный круг во время шторма, испуганно взглянул на него Юрий Цезаревич.

- Что я, не в своей бане, что ли?

Григорий Иванович поднял с пола несколько щепок, отобрал две лучшие, затем с помощью догадавшегося, что он собирается сделать, Стаса надергал из пазов пакли, свил из них две веревки. Одной, поменьше он связал щепочки в крестик, а к большей привязал его и повесил себе на шею.

Юрий Цезаревич с серебряным крестиком в руках стоял, глядя за каждым его движением, словно оцепенелый.

- Ну, а ты что стоишь? Надевай! – заметив это, накинулся на него Григорий Иванович. - Да перекрестись хоть сначала! Да не так! – поморщился он, видя, как Юрий Цезаревич крестится так, словно шарит рукой по телу в поисках чего-то забытого. И своей рукой помог ему правильно сложить пальцы и перекреститься: - Вот: так-так-так и так! А теперь, давай - сам!

Юрий Цезаревич послушно перекрестился и надел на себя крест.

- Ну, вот и слава Богу. И, правда, уже не так стало страшно… - прошептал он и, опустившись на раскаленную ступеньку, взвился, крикнув от боли:

- Ой!

- Что такое? – забеспокоился Григорий Иванович.

- Жжется… - объяснил ему Юрий Цезаревич, на что Григорий Иванович только рукой махнул:

- Так это же ерунда! В аду бы тебе куда горячее было!

И тут Юрий Цезаревич улыбнулся. Он, как понял Стас, окончательно пришел в себя.

- Эй! – снова послышались голоса снаружи. – Вы там еще живы? Скорее решайте, а то уже и нам тут становится жарко.

- Подождите! Настанет час, когда вам не так жарко станет! – как-то мигом окрепнув в духовной жизни, пообещал Юрий Цезаревич.

И тут… бывают же такие совпадения: где-то у входа в баню раздался сильный взрыв, очевидно опаливший огнем одного из охранников.

- Ай! – вскричал тот и простонал второму: – А ну-ка сходи, проверь, что там еще такое…

Послышались быстрые шаги, еще один вскрик боли. Затем, судя по звукам, уже несколько человек подошли к закрытой двери, отодвинули бочку, с грохотом отбросили подальше бревно…

Наконец, дверь распахнулась, и вместе с рванувшимся в парную порывом холодного, свежего, сытного воздуха появилось взволнованное лицо Лены:

- Ой, простите… - смущенно попятилась она и уже из предбанника уточнила: - У вас там все в порядке? Стасик, ты цел?!

- Да! - крикнул, успокаивая ее, Стас.

- Можешь передать батюшке - всё и все целы, живы… - поддакнул Григорий Иванович

- И даже здоровы! – подтвердил, выходя последним, дядя Андрей.

- Благодарение Богу! – повторил Юрий Цезаревич и обессиленно сел на лавку в предбаннике.

Стас быстро надел джинсы и, натягивая на ходу футболку, вышел во двор к друзьям.

Блаженно сощурился на солнце… Набрал полную грудь воздуха…И вопросительно посмотрел на Ваню.

- Это все Шарик! - лаская пса, объяснил тот. – Он прибежал, и мы с Ленкой сразу обо всем догадались. Она помчалась к участковому, а я – в церковь к сторожу… Тот устроил маленький фейерверк, ну и когда эти отвлеклись, старшина с ними быстро разделался. Да и сам Виктор, оказывается, будь здоров, какие приемчики знает!

- Странно! – блаженно вдыхая чистый, свежий воздух, нашел еще в себе силы удивиться Стас: - Я же ведь Шарика даже отвязать не успел!

- А он сам отвязался! Он это у нас хорошо умеет, правда, Шарик? – спросил у вилявшего хвостом пса Ваня. - Правда, за это ему обычно достается… Но сегодня так уж и быть, получит самую большую кость. Но только – после схода! Потому что мы и так уже на него опоздали!

Глава четвертая Белый гонец

1

Славко поднял с земли половецкое копье и грозно выставил его перед собой…

Двигаясь в заметно поредевшем ряду пешцев, Онфим шел по-прежнему рядом с Сувором и Милушиным мужем.

Шли, не торопясь, так, как велел им сотский.

Неожиданно среди множества вражеских тел Онфим вдруг заметил пронзенного стрелой молодого половецкого воина, совсем еще отрока. Судя по одежде, это мог быть сын какого-нибудь хана. Он лежал рядом с убитым конем, почему-то прикованный к его седлу стальной цепочкой, и чудом не был затоптан копытами только что промчавшейся здесь сначала половецкой, а затем и русской конницы. Наверное, хан так заботился о сыне, боялся, чтоб не потерялся в бою, да все равно потерял, решил Онфим.

«Надо же - даже их дети вышли на оборону своих вежей!» – хмурясь, покачал он головой.

Черты перепачканного грязью и то ли своей, то ли чужой кровью лица убитого показались ему больше русскими, чем половецкими, и даже чем-то немного похожими на пропавшего Славку…

«А может, это из наших, русских, выкормленный с младенчества этими волками-половцами, как звереныш?» - подумал он и вдруг заметил, что юноша вроде бы как приоткрыл глаза и пошевелился. Такой, не задумываясь, может метнуть в спину кинжал, промелькнуло в голове Онфима. Нет, решил он, лучше ударить лишний раз даже мертвеца, чем погибнуть по глупости. Онфим поднял топор, но не успел замахнуться, как половецкий юноша неожиданно сел и, отбросив подальше зажатую под мышкой стрелу, Славкиным голосом окликнул

- Онфим! Онфимушка! Не убивай! Это же я – Славко!

- Тьфу ты! Славко! Опять ты? Живой?! – опешив поначалу, обрадовался Онфим.

- Эй, ты чего? – заметив, что он приотстал, окликнул Милушин муж.

- Да ты посмотри, кто тут!

- Славко?! – удивился Милушин муж и заботливо спросил по-прежнему остававшегося на месте отрока: - Ты что - ранен?

- Да, кажется… нет!

- Откуда ты здесь взялся?

- После, после расскажу! – отмахнулся Славко и попросил, показывая на стальную цепочку: – Сначала освободите меня от нее! Сможете?

- Да что ж мы не кузнецы, что ли? – слегка обиделся на такой вопрос Онфим, но даже им с Милушиным мужем пришлось повозиться, чтобы перерубить эту цепь.

- Крепкая! Хоть и тонкая… - подивился Милушин муж, разглядывая ее в своих могучих руках. – На востоке ковали. Может, даже в Дамаске!

- Хорошая работа! – подтвердил Онфим, протягивая отроку цепь: - Держи на память!

Но Славко, даже не поглядев на нее, вскочил на ноги. Не хотелось ему ничего иметь такого, что бы напоминало ему о Белдузе. А вот отомстить ему за все он сумеет! И прямо сейчас!

- Эй! – закричал он скакавшим мимо русским всадникам: - Белдуза еще не поймали?

- Да как же его теперь узнаешь? – сокрушенно покачал головой один из них. – Говорят, он свой наличник с себя снял!

- Зато серый плащ, греческие доспехи со львом на груди, да зеленые сапоги оставил! И во-он в ту сторону поскакал! – Славко показал пальцем на один из далеких холмов.

- Ну, по таким приметам да твоей указке мы его живо найдем! – обрадовались дружинники, разворачивая коней.

- И найдут! – с облегчением выдохнув, убежденно сказал недоуменно переглянувшимся кузнецам Славко. – А теперь пошли, смотри, как мы уже от своих отстали!

Он поднял с земли половецкое копье и, грозно выставив его перед собой, с сияющим видом, самым быстрым шагом, почти бегом пошел рядом с Онфимом и Милушиным мужем.

- Куда идем хоть? – спросил он, готовый идти с такими богатырями, да еще и в бою, хоть на край света, и неожиданно услышал:

- За добычей!

- Что-что? За чем?.. – разочарованно переспросил Славко.

- За добычей! – повторил Онфим. – Сотский сказал, что скоро половецкие вежи, а там много всякого добра. Хотя, мне чужого не надо! - сплюнул он. – Я и своими руками заработаю.

- Мы заработаем! – поправил Милушин муж. - Только бы половцы снова нам не мешали!

- Да, потому и идем! – подтвердил Сувор таким тоном, словно поставил точку в неприятном для всех разговоре.

Догнав свой отряд, они какое-то время шагали молча, обходя лежащих лошадей и убитых всадников. А затем богатыри не выдержали.

- Что все это значит? Где ты был? Почему к коню был прикован? – наперебой принялись прямо на ходу строго пытать они Славку. – Откуда про Белдуза так много знаешь? И вообще, что с тобой было?

2

Две мысли останавливали Славку…

А было вот что.

После того, как хан Белдуз отдал приказ развязать Славку и трогаться в путь, вместе с половцами он прошел в подлесок.

Здесь он сам попросил себе смирную лошадку Тупларя. Ему предлагали более быстрого и крепкого коня, принадлежавшего до этого Узлюку. Но не хотелось Славке сидеть в седле, в котором ездил тот, на совести которого был не один десяток, если не целая сотня, безвинно загубленных душ. Даже седло, и то у него было наше, русское…

Как только Славко забрался на лошадь, хан знаком подозвал его и велел протянуть к нему левую руку. Недоумевая, Славко выполнил приказ. Белдуз надел ему на запястье широкий блестящий браслет.

- Не давит? – заботливо осведомился он.

- Нет, даже слететь может! – проверяя, тряхнул рукой Славко.

- Ай-яй-яй! – сокрушенно покачал головой хан и неожиданно надавил на браслет: - А так?

Щелк! – сработал какой-то хитрый замок, и тут Славко увидел, что от надетого на него браслета уходит длинная, не меньше, чем на две-три косых сажени, цепь, другой конец которой прикреплен к седлу жеребца хана.

- Мы быстро пос-скачем! Ночь! Вдруг потеряеш-шься? – объяснил Славке Белдуз и почмокал языком. – Тогда долго-долго ж-жалеть будеш-шь! Ведь мало того, что потеряешь мои двадцать златников, так еще и награды от старшего хана лишиш-шься!

- Какой еще награды? – проворчал Славко, больше всего на свете не выносивший, когда его лишали свободы.

- А разве ты не з-знал? – пуская жеребца вскачь, спросил Белдуз изо всех сил старавшегося не отставать от него Славку. – У нас, в Степи, положена награда вестнику! Если весть хорошая, то и награда хорошая. Весть плохая – и награда плохая. Можно даже головы лишиться, если она совсем плохая. Тех, кто везет такую, мы называем «черными вестниками», и с ними отправляем самых ненужных воинов. Каких не жалко. Таких, каким был тот, на лош-шади которого ты едеш-шь! Они всегда едут потихоньку, не торопясь. Зачем спешить на собственную казнь? Ну, а если вес-сть хорош-шая… такая, какую везем мы, хан за нее даст награду. Мож-жет, даже то, что ты сам у него попросиш-шь!.. И с такой вестью надо спеш-шить!

- А у нас, наоборот, доставлять самые опасные грамоты, например, передать врагу «Иду на вы!», отправляются лучшие гонцы! – с гордостью заметил Славко и добавил: - Причем, их не посылают, а они вызываются сами!

- Странный обычай! Лиш-шаться лучших, когда можно потерять худшее! – удивился Белдуз. – А ч-что это значит - иду на вы?

- Это перед началом похода объявить врагу о том, что ты выступаешь на него! – охотно объяснил Славко и с ехидцей спросил: - А разве у вас не так делается?

- Зачем? – не понял его насмешки Белдуз. – Внезапность – половина победы! А если еще ус-сыпить бдительность врага ложной клятвой: поцеловать свою обнаж-женную саблю в знак вечного мира, а потом вдруг ночью, когда тебя с-совсем не ж-ждут, напасть – это уж-же сразу, с-считай, победа!

Хан надолго замолчал, припоминая, наверное, такие свои победы.

Остальные половцы тоже скакали, сосредоточенно молча, помня, что еще находятся на русской земле.

Старый половец Куман также постоянно держался около хана. Как опытная лиса, он будто нюхом угадывал нужный путь, и если Белдуз сбивался с него, мгновенно, так что тот и не замечал, исправлял это.

- Скорее, скорее, - торопил он. – До света нужно проехать Змиевы валы, где много русских дозорных. А уж в Степи они нам не страшны!

И они скакали еще быстрее…

Совсем рядом поблескивал серебряный наличник Белдуза.

Маняще посверкивала в свете луны рукоять его булатной сабли.

Ах, как хотелось Славке подскакать поближе, выхватить эту саблю из ножен и перерезать ею горло Белдуза.

А там, вытолкав хана из седла, перескочить на его коня и – пока ночь, темнота, поминай его половцы, как звали!

Ах, как хотелось… Но нет - нельзя!

Две мысли останавливали Славку. Не все он еще сделал для родной Руси. Нельзя было убивать хана, когда тот, сам не ведая, так спешил к своим, чтобы погубить Степь.

И уж очень хотел он еще раз поискать родную матушку. Тем более, что ехал-то в Степь, где, возможно, она еще томилась в неволе. И не с пустыми руками, как раньше, а со златниками, на которые можно ее выкупить!

3

Славко почувствовал, что сейчас произойдет что-то ужасное.

Под утро они доехали до широкой, с высокими обрывистыми берегами, реки.

При виде ее половцы заметно повеселели.

- Ну, вот и добрались! – устало заметил Куман.

- Да, - гарцуя на самом краю обрыва, согласился Белдуз и снял наличник. – Теперь мы, считай, уж-же дома! Еще с-совсем немного и…

Славко оглянулся и со вздохом понял, что русская земля, с ее одолень-травой, церквями и родными людьми, осталась позади.

Впереди была готовящаяся к скорому ледоходу река. И за ней – насколько хватало силы у взгляда – Дикое поле, с его пологими холмами и оврагами, а за ним, еще более необъятная, половецкая Степь.

Что-то болезненно сжалось в груди Славки. Ему вдруг остро захотелось назад. К своим.

И в этот момент чужая земля неожиданно задрожала и заходила под ним ходуном.

Славко даже не сразу понял, что произошло.

Зато Куман, как всегда, был начеку.

- Осторожней, хан! – вскричал он. – Скорее назад!

Белдуз резко дернул поводья. И - обошлось. Задние ноги жеребца успели оттолкнуться от оползневой кручи до того, как она со страшным грохотом рухнула вниз. И только тут Славко понял, какой опасности избежал он сам. У него даже сердце похолодело. Ведь полети хан с такой высоты, то неминуемо потянул бы за собой и его… Первый раз за последние годы Славко вдруг отчетливо понял, что в этой чужой земле, прикованный стальной цепочкой к седлу Белдуза, он ни в чем не мог надеяться на самого себя. Никак не мог помочь себе. Он вспомнил вечерний разговор со Звениславом и второй раз за последние сутки, во весь молчаливый голос, обратился к Богу. На этот раз - спасти и сохранить его в этих чужих краях!.. И не только его, спохватившись, домыслил он, но и родную матушку, всю Русь!

Тем временем половцы осторожно подъезжали к краю обрыва, смотрели вниз и качали головами.

Сам Белдуз вел себя так, словно ничего и не произошло. Только смуглое лицо его было сейчас бледным. Почти таким, как его серебряная личина.

Объявив короткий привал, он сел рядом со старым половцем и стал разговаривать с ним. Прямо за ними, тоже отдыхая, стояли их кони…

Славко из-за проклятой цепи вынужден был сесть рядом и слышал всю их беседу до самого конца. Страшного конца, о котором он не мог даже подозревать, хотя уже и знал, что нет такого зла, на которое не был бы способен этот безжалостный хан…

Но даже в начале он почувствовал что-то неладное и на всякий случай притворился, что спит. И слышал только голоса. Постепенно накаляющийся – Белдуза, и все более грустный – Кумана.

- Как ты думаешь, согласится Ороссоба пойти на Русь, пока князья будут заняты осадой Корсуня? – спрашивал Белдуз.

- Мне ли думать за самого старшего хана? Как он решит, так и будет! – покорно отвечал старый половец и, поправляя толстые кожаные ремни, которыми была закреплена большая нагрудная бляха – единственная его защита, вздыхал: - Может ли жалкая дождинка осуждать сбросившую ее на землю тучу?

- Но разве ты не слышал мои планы! Разве они не хорош-ши? Разве они не будут полезны всей Степи?!

- Да, они хороши и полезны. Но разве может младший ослушаться старшего?

- А почему бы и нет?

- Я уважаю обычаи Степи.

- Я тоже чту их. Но кроме них есть еще здравый с-смысл!

- Что ты хочешь этим сказать?

- С-старый хан доживает последние дни.

- Он еще может сесть на коня и повести за собой войско!

- Все равно дни его с-сочтены!

- Дни каждого человека сочтены. Еще с колыбели он делает свой первый шаг к могиле и идет к ней всю свою жизнь…

- Что хочешь с-сказать этим?

- Ничего! Всего лишь только то, что умрет этот хан - на смену ему придет другой, самый старший из вас!

- И… тоже откажет! Разве это с-справедливо?

- Значит, такова будет его воля. Ведь он же – старший хан!

- А если есть другие ханы – молодые, крепкие, более удачливые, чем любящие лишь почет да покой с-старики? Способные не просто сесть на коня и повести войско, а захватить всю Русь, да что там Русь – тот же Корс-сунь, царство ромеев, весь мир!? Что молчишь?

- Я не молчу. Я знаю, только одно. Степь ждет беда, а может, и гибель, если младшие перестанут слушаться старших. Ведь тогда перестанет выполняться и свято чтиться всеми, даже самыми молодыми и сильными, главный закон Степи.

- Но ты же во всем с-слушаешься меня, хоть и намного старше?

- Я – твой воин. И готов выполнить любой твой приказ! А то – ханы! Не нужно сравнивать волну с ветром, который гонит эту волну.

- Куман… Куман… Хорошее у тебя имя[4]. Но плохо, что ты не понимаешь меня. Или – не хочешь понять? И что же – так, как ты, думают вс-се?

- Не все, но большинство. Разве может в степи расти один только седой ковыль? Если бы так думали все, мы были бы непобедимы!

- И ес-сть нашим лошадям было бы нечего! К счастью, кроме сухого ковыля, в степи ес-сть еще молодые, сочные травы!

- К счастью? Разве ты не знаешь, что у счастья есть родная сестра – беда?

- Опять ты за с-свое. Тогда я спрошу у тебя прямо. А если я нарушу этот, как ты говоришь, главный закон Степи?

- Тогда и ответ будет прямой, как вся дорога моей жизни: я стану служить тому, кто чтит его до конца.

- До конца? Хм-ммм… до конца… до конца… Ну что ж-ж!

Хан немного помолчал, затем, судя по его шагам и дыханию прямо над Славкиным лицом, склонился над ним…

- Спит! Устал в дороге, - как всегда успокаивающе заметил ему старый половец.

Но Белдуз был иного мнения:

- Глаза с-спят, но уши-то открыты! Всё с-слышал… - прошептал он и, дернув за цепочку, вскочил на своего жеребца. – Вс-ставай, З-златослав, дорога не ждет!

Славко, проклиная все на свете, старательно делая вид, что протирает со сна глаза, торопливо последовал его приказу.

Медленно, приглашая Кумана проследовать за ним, словно желая сказать еще что-то, Белдуз направился к нависшим над берегом оползневым кручам.

- Так говориш-шь, готов выполнить любой мой приказ-з? – подводя его к самому краю и пропуская вперед, с усмешкой спросил он.

- Да, хан! – согласно наклонил голову старый половец.

- Тогда - прыгни с обрыва! – предложил Белдуз.

- Зачем?!

Куман попытался осторожно съехать с опасного места на твердый участок земли.

Но Белдуз поставил своего жеребца поперек, не давая ему сделать это.

- А затем, чтобы я поверил, что ты с-служишь мне, а не главному хану, который приказал тебе ш-шпионить за мной! Да-да, - не давая старому половцу возразить, прошипел он. – Я вс-сё з-знаю! Сейчас много молодых ханов, и он велел тебе узнать их настроение. Что ж-ж, раз он пошел на это, з-значит, опасается нас! И значит, я узнал то, что хотел, и знаю теперь, как вести с-себя на с-совете ханов!

Со стороны казалось, что хан о чем-то советуется со старым половцем. И только Славко с замершим сердцем слышал всю правду.

Он чувствовал, что сейчас произойдет что-то ужасное.

И не ошибся.

- Осторожней! – так, чтобы все слышали, вдруг громко крикнул хан.

Но было поздно.

Конь старого половца неожиданно вскинулся, круча вздрогнула, и Куман с диким криком прямо на нем полетел вниз…

Подъехавшим половцам все это показалось несчастным случаем, какой совсем недавно едва не произошел с самим ханом.

Но Славко своими глазами видел, как Белдуз неожиданно достал маленький нож и кольнул им коня Кумана…

Затем он также незаметно спрятал нож и, стоя над рекой, принялся сокрушенно качать головой:

- Бедный Куман! Вот ведь как бывает! Меня спас, а сам не уберегся! Вс-се видели? Так и доложите с-старшему хану!

Он метнул взгляд на Славку, который не успел сделать вид, что ничего не заметил. Снова усмехнулся. И свирепо оглядев оставшихся воинов – четверых от целого отряда - с места пустил своего коня вскачь, в поисках удобного места для спуска и переправы.

Цепь больно рванула похолодевшего Славку, едва не выворачивая ему руку, и он запоздало бросился догонять хана.

Вздыхая о превратностях судьбы, со страхом косясь на Белдуза, за ними последовали и остальные половцы…

4

- Хорошая грамота! – одобрительно кивнул главный хан.

Не зря торопился Белдуз возвратиться к главному хану.

Тот уже готовился развязать последний, третий узелок на шелковой веревочке, когда ему доложили о том, что хан Белдуз вернулся с грамотой и уже подъезжает к шатру.

Сидевшие вокруг священного очага ханы недоверчиво посмотрели на заляпанного с ног до головы грязью дозорного, те, что были помоложе, сразу оживились и стали радостно переглядываться.

Ороссоба, прежде чем отпустить всадника, задал ему несколько вопросов про то, сколько воинов возвращается с Белдузом, и есть ли среди них старый половец. Дозорный подробно ответил. Главный недовольно покачал головой, потом задумался и сделал слабый жест – ну, ладно, остальное мы сами узнаем, иди…

Наконец, полог распахнулся, и вошел Белдуз, ведя за собой озиравшегося по сторонам Славку.

Ороссоба неторопливо развязал узелок, посмотрел на ровно свисавшую с его пальцев веревку, затем – вопросительно на Белдуза, на его усталый вид и перевязанную руку:

- Привез грамоту?

- А как ж-же!

- И где же она?

- Вот! – выталкивая вперед Славку, ответил Белдуз.

Ни одна жилка не дрогнула на лице главного хана. Так ни один ветер не пробивается на поросшую ряской поверхность закрытого со всех сторон вековыми деревьями пруда. Он скользнул глазами по русскому отроку и, остановившись взглядом на привезшем его хане, чуть приметно повел плечом:

- Ну, раз привез - так читай!

Хан дернул Славку за цепочку и прошипел:

- С-слыхал, что приказывает старший хан? Нач-чинай!

Славко торопливо кивнул и громко, понимая, что такой старый человек, как главный хан, наверняка плохо слышит, отчеканил:

«Наказываем тебе, князь, быть с войском к концу весны в Переяславле. А оттуда мы всей Русью двинем на богатый град Корсунь. А все это велим хранить в великой тайне!»

Закончив читать, Славко вопросительно посмотрел на Ороссобу, который слушал его с прикрытыми глазами.

- Там еще «м-мммм» есть! - напомнил Белдуз.

- Ах, да… - кивнул Славко, холодея от его тона, – он был точь-в-точь таким, как в последнем разговоре хана с Куманом. - А после прочтения этой грамоты приказываю немедленно уничтожить ее. И подпись - Князь Владимир Мономах!

- Хорошая грамота! – открывая, наконец, глаза, одобрительно кивнул Белдузу главный хан. – О-очень хорошая!

- Вот видишь! – довольно усмехнулся тот. - Купец правду сказал! Надо отправить его в Корсунь с грамотой. И начинать готовиться к походу на Русь! А этого русского княз-зя-изгоя, который обманул нас, позволь казнить мне прямо сейчас! С-стольких людей погубил из-за него з-зря!

- Иди! – кивнул Орособа и, заметив, что Белдуз повел за собой и Славку, неожиданно поинтересовался: - А этого куда ведешь?

- Туда же! Чтобы не вынимать два раза с-саблю из ножен! - к ужасу Славки объяснил Белдуз и ухмыльнулся: - Сам ведь слышал – Мономах приказал сразу ж-же уничтож-жить грамоту пос-сле прочтения!

- С каких это пор ты стал слушаться Мономаха? – с удивлением посмотрел на него главный хан и знаком велел Белдузу подождать. – Насколько мне помнится, последний раз ты целовал свою обнаженную саблю в знак вечной дружбы с ним два года назад, а после этого уже трижды делал набеги на Русь!

- Это он, чтоб мне двадцать златников не возвращать! – всхлипнул Славко, надеясь не столько на милосердие старого хана, сколько на то, чтобы привлечь его внимание к себе.

И не ошибся.

- За что? – сразу заинтересовался тот.

- А за то, чтобы я ту грамоту, которую я и, правда, после того, как прочитал, в костер кинул, тебе потом слово в слово пересказал!

- А зачем же ты в костер ее кинул?

- От страха! Перед Мономахом!

- Ха… от страха… ха-ха… перед Мономахом… Слыхали? – усмехнувшись, чего, судя по всему давно уже не слышали от него ханы, переспросил старик и впился глазами в Славку: - И ты передал слово в слово?

- Конечно! Да! – прижал ладони к груди Славко, краем глаза замечая, что и Ороссоб и Белдуз, кажется, остались довольны таким ответом.

Во всяком случае, Белдуз слегка ослабил напряжение цепи, а главный хан, подумав, сказал:

- Ладно. Купца вызовем. Прямо сейчас! - он дал знак телохранителю, и тот выскочил из шатра. - А что касается похода… - Ороссоба с сомнением покачал головой: - Тут еще о мно-огом надо подумать!..

- Да что думать? – сразу забывая про месть князю-изгою и желание устранить невольного свидетеля его беседы со старым половцем, горячо начал Белдуз.

- Ты еще здесь? – удивился главный хан. – Я думал, ты давно уже рассчитываешься с обманщиком-изгоем! Как стрела не возвращается со своего пути, так и уважающий себя хан не должен менять своего решения. Ступа-ай! А этого оставь здесь… - он показал пальцем на Славку, и после того, как Белдуз нехотя снял с его запястья браслет, тем же пальцем поманил отрока к себе. - Да, и заплати ему обещанные златники!

Белдуз вспыхнул, но, не желая спорить с Ороссобой до начала решения главного вопроса из-за каких-то мелочей, решил уступить.

Он развязал кожаный кошель, отсчитал несколько монет и, протянув их Славке, обжигающим до самых пяток красноречивым взглядом предупредил: скажешь хоть одно лишнее слово – не просто убью, а молить о легкой смерти заставлю!

Белдуз быстрыми шагами вышел из шатра.

А Славко сделал пару шагов к главному хану и, холодея от собственной наглости, просительно протянул ладонь:

- А ты?

- Что я? – отшатнулся от неожиданности главный хан.

- Как что? – притворно изумился Славко. - Белдуз сказал, что хорошему вестнику за добрую весть положена награда, вплоть до такой, какую он сам попросит!

- Ну и что?

- А то, что тут не просто вестник, а сама весть, причем живая и, как я своими ушами слышал, – самая что ни на есть хорошая!

Ороссоба несколько мгновений смотрел на дерзкого русского отрока, и вдруг морщины на его плоском, давно потерявшем всякую живость лице весело задрожали.

- Ха-ха-ха! – уже по-настоящему засмеялся он и, утирая ладонью выступившие на глазах слезы, пожаловался ханам: - Столько лет прожил. Думал, все на свете видел. Все знаю. А оказывается, нет! Не всё! Живую грамоту, да такую наглую, чтобы сама себе награду просила – первый раз в жизни встречаю!

Он еще ближе подозвал к себе Славку и спросил:

- Ну, и чего же ты хочешь, живая грамота? Проси. Дам!

- Верни, хан, из полона мою мат… кормилицу! – быстро поправился Славко. – Я ее даже выкупить могу!

- Хорошо! Так уж и быть. Мы выполняем эту твою просьбу! – милостиво согласился главный хан. – А ты знаешь, где она?

- Нет… - пожав плечами, низко опустил голову Славко.

- Так поищи! Вот тебе мой пропуск… - Ороссоба достал из ларца небольшую медную пластинку. - С ним можно пройти в любой конец Степи. Но тебе он не понадобится. Я дам тебе провожатого. Это – для твоей кормилицы. Когда отыщешь и выкупишь, то отдашь его ей. С моим пропуском никто ее в Степи даже пальцем не тронет! А сам - сразу назад!

Вручая пропуск, хан неожиданно цепко и больно ухватил Славку за локоть.

- А теперь скажи мне, как на самом деле погиб Куман? Не вел ли каких разговоров с ним хан Белдуз?.. – над самым ухом прошипел он.

Понимая, что жизнь злейшего врага сейчас находится в его руках, Славко открыл уже рот, чтобы рассказать все, что сделал Беддуз со старым половцем, и о чем он говорил ему, но тут полог шатра откинулся, и телохранитель ввел купца.

Не зная, зачем его привели, он вопросительно взглянул на главного хана и вдруг увидел русского отрока в одежде своего сына… Трудно было не признать шубу, шапку и сапоги, которые он привез ему из Царьграда…

- Ладно, после расскажешь! – ничем не выдавая досаду, остановил Славку хан, и тот, спохватившись, обрадовался тому, что не успел сказать ни слова. Ну, выдай он сейчас с головой Белдуза. А дальше что?

Ханы между собой всегда общий язык найдут, помирятся за чашей своего айрана, а он так и не найдет свою матушку.

Он благодарно взглянул на так вовремя пришедшего купца и ахнул, встретив его полные вопросительного ужаса глаза.

«Так ведь это же отец Звенислава! – вдруг дошло до него. – Если его не опередить, такое может начаться…»

Но пока Славко придумывал, что сказать купцу, как тот сам подошел к нему и спросил:

- Как тебя звать, отрок?

- Златослав! – улыбнулся ему Славко.

- Зл… Златослав?!

Купец обошел Славку кругом, оглядывая со всех сторон его одежду и обувь, и продолжил:

- А скажи, отрок, откуда у тебя эта шуба и… особенно сапоги?

- Друг на время одолжил! – как можно беззаботнее ответил Славко.

- И… где же сейчас этот твой друг? – голос купца дрогнул.

- «Да не беспокойся, с ним все в порядке! Для его же пользы так сделано было! Я тебе еще все объясню!..» - умоляюще поглядел на него Славко и, показывая глазами на старшего хана, сказал

- Погоди, не видишь, меня сам их главный хан зовет!

К его счастью, Ороссоба действительно снова поманил к себе Славку. Когда тот подошел, он приказал ему составить короткую грамоту в Корсунь.

Тут же раб-писарь поднес к нему заостренную палочку с чернильницей и лист пергамента.

«Час от часу не легче!» – поежился Славко и, чувствуя на спине взгляд купца, под диктовку главного хана покрыл весь лист всего лишь тремя знакомыми ему буквами.

Раб-писарь старательно присыпал написанное мелко толченым песком, стряхнул его, и Ороссоба протянул грамоту купцу:

- Вот! Отвези ее в Корсунь!

Купец медленно перевел взгляд на лист пергамента, и глаза его стали быстро округляться от изумления.

- Что это? – уже окончательно ничего не понимая, прошептал он.

- Грамота! – подбегая к нему, принялся объяснять Славко. Видя, что в купце борются сразу несколько подозрений: не проверяют ли его так хитрые половцы, а главное, не убил ли этот отрок его сына, он торопливо зашептал: – Что, не нравится, как написано? Так это меня Звенислав, во святом крещении Борис, научил так писать! Совсем недавно! Когда мы подружились! Я ведь во святом крещении Глеб! Так что мы с ним теперь тоже, как братья!

- Как! – быстро взглянул на него купец. - Ты видел его? Где? Когда?

- Недавно! Там, где он из обоза вывалился!

- Он… жив?

- Конечно, и я думаю, теперь уже там, откуда приехал ты…

- А… одежда?..

- Эта? – успокаивающе улыбнулся Славко. – Так мы поменялись. А то он боялся, что ночные тати его ограбят!

- Ну, это на него похоже! Уф-ф… Слава Богу! А я уже было подумал… - с облегчением начал купец, но его остановил недоуменный голос Ороссобы:

- Что там у вас? Что-то не так?

Славко оглянулся на него и недовольно показал на купца:

- Да вот, он говорит, тут, видите ли, одно слово с ошибкой написано!

- Да! – подтвердил купец. - Корсунь с титлом надо, а он его - без титла!

- Что мне из-за этого всю грамотицу переписывать?

- Не на-адо! – забирая грамоту и прикладывая к ней свою печать, поморщился главный хан. – В Корсуне и так поймут. А ты поезжай прямо сейчас! – приветливо кивнул он купцу. - И… привези моим женам то, о чем я просил…

Купец, бросив на Славку подбадривающий взгляд, вышел.

- Ну? – снова вопросительно посмотрел на Славку Ороссоба, возвращаясь к прерванному разговору.

Но в этот момент вошел Белдуз. Старая тряпица с давно засохшими пятнами крови была забрызгана новыми свежими следами.

Он был явно настроен продолжить разговор о походе всей Степью на Русь

- Ладно! Это теперь надо-олго… - взглянув на него, поморщился Ороссоба. - После поговорим. Когда из Степи вернешься.

Он взял свою шелковую веревочку и завязал на ней десять узлов… потом, вздохнув: «Степь большая…» добавил еще десять и сказал Белдузу:

- Вот, отправляю твою живую грамоту в небольшую поездку по Степи! С охраной, конечно. Надеюсь, ты не станешь возражать мне?

Белдуз посмотрел на Славку и только махнул рукой. Ладно. Пусть едет, решил он. Только бы подальше от глаз и ушей главного хана. К тому же, он сейчас сделает так, что пошлет с ним своего, надежного человека. Который будет охранять его лучше всякой стальной цепочки!

Да и до Славки ли было ему сейчас, когда должно начаться важное дело? Может, самое главное во всей его дальнейшей судьбе…

5

- Любава, говоришь? Голубоглазая? Из Осиновки?..

Двадцать дней – много это или мало?

В первый день Славке казалось, что более, чем достаточно, чтобы найти матушку, если только ее не продали в Корсуне или Судаке в заморские страны, и она до сих пор еще мыкается где-то в Степи.

Но прошло пять дней, десять, двенадцать…

И даже неунывающему Славке стало ясно, что двадцать дней для поисков в бескрайней Степи – что капля дождя, упавшая с огромное озеро. За эти дни он и думать, как степняки, научился.

А если серьезно, поймав себя на этом, вздохнул он, то тут, пожалуй, и года бы не хватило…

Он покосился на едущего рядом с ним молчаливого половца и нахмурился. Белдуз приставил к нему такого воина, от которого никак и нигде нельзя было отвязаться. Самое неприятное, что этот охранник отличался удивительным немногословием. За все время, что они провели в пути, он произнес едва ли с десяток слов.

Зато слышал и видел все.

И не упускал ничего, чтобы потом доложить Белдузу, который предупредил, что он головой отвечает, если Славко сбежит или с ним что-то случится. «Ос-собенно, если сбежит!» – добавил хан, и половец берег свою голову, не только старательно прикрывая ее шапкой в полдень от палящего солнца. Но и везде и всюду постоянно следя за своим подопечным.

Славко сразу прозвал его своей тенью. Даже когда тот спал, и то, кажется, не упускал его из виду. Ну, а стоило только Славке куда-нибудь отъехать, то не проходило и минуты, как этот половец словно из-под земли вырастал перед ним.

Так они и ехали вдвоем, молча, ни о чем не разговаривая.

Зима в Степи кончилась как-то разом, будто ее и не было вовсе. Как-то вдруг быстро и сильно пригрело солнце. И хотя снег продолжал лежать по оврагам, и ночью грязь становилась хрустящей, зазвенели жаворонки, повылезали из нор суслики и закружились, радуясь первому теплу, беспечные бабочки.

В шубе, шапке и сапогах Славке стало нестерпимо жарко. И он, без особого сожаления, обменял их у одного из местных купцов на куда более дешевую, но добротную половецкую одежду. Славко просил что-нибудь русское, хотя бы на голову – уж очень не нравился ему чудной, хоть и красивый, колпак. Но торговец с сожалением поцокал языком и развел руками.

- Нет хороший русский одежда для такой достойный отрок! – нещадно коверкая русскую речь, ответил он. – Была – и боярская, и княжеская! Но теперь нет. Всю, что скупил у ханов, еще зимой быстро-быстро продал! Говорят, - приблизив лицо, доверительно шепнул он, - скоро ее будет много, очень много! Значит, та, что у меня был, совсем бы упал в цене! Ты – сын купца, я купец. Друг друга понимаем, да? Зачем мне тогда будет терпеть убытки?

Славко поправил колпак на голове и поехал дальше.

Из слов торговца он понял, что, судя по всему, Белдузу с молодыми ханами удалось взять верх над стариками, и теперь уже все здесь окончательно поверили, что Русь не пойдет на Степь.

Это была единственная хорошая новость за все двенадцать… нет – уже четырнадцать дней…

К матушке же, проехав столько верст, он не приблизился ни на шаг.

Да и много ли он знал о ней?

Звать – Любава. Красивая. Светлая, стройная. Из Осиновки, что почти на границе Переяславльского княжества с Черниговским.

Вот и все!

Русские люди, внимательно выслушивая его, всем сердцем желали помочь, но ничего о такой не знали…

- Не ведаем…

- Не слыхали… - одинаково отвечали они, и сами в свой черед спрашивали, откуда он, из каких земель.

Смоленские, черниговские, киевские, вздыхая, отходили в сторону. Свои же, переяславльские, оживлялись, спрашивали, что там новенького на родной земле и слезно молили передать поклон своим родным, с просьбой поминать их в святых церквах, пока как живущих…

Славко, видя, в каких условиях томятся в рабстве его земляки, которых половцы звали кош-чи – «пленник» и чага – «рабыня», какие они грязные, оборванные, измученные непосильной работой, высохшие, сокрушенно качал головой. Кощеи, и впрямь, настоящие кощеи, чуть не плакал он, глядя на них. И… тоже ничем не мог помочь им. Сказал бы, по секрету, как тот половецкий торговец, что близок конец их мучениям, да только – тс-сс! – это была не его тайна…

Наконец, когда надежд уже совсем не оставалось, и сопровождавший его половец все чаще недвусмысленно показывал ему свою веревочку с оставшимися узелками, один из стариков вдруг сказал:

- Любава, говоришь? Голубоглазая? Из Осиновки? Не той ли, что в лесах Черниговского княжества, близ большой дороги лежит?

- Да-да! – впился в него умоляющими глазами Славко. – Правда, это - в Переяславльском. Но на границе! Тоже в лесах и у дороги! Речка там у нас еще есть…

- Правильно, речка… Только глаза у нее не светлые, а темные. Но может, то они просто потемнели от горя? Здесь это у нас быстро бывает…

- Еще бы не потемнеть, вон как вы тут живете! – вздохнул Славко. - Да и тосковала она наверняка обо мне…

- Ну, коли так, то, кажется, знаю такую…

Старик сказал, в какую сторону и куда надо ехать Славке. К счастью, это было недалеко, за день можно обернуться туда и еще успеть в срок возвратиться к главному хану…

Славко так и сказал охраннику и, даже не спрашивая его согласия, с места помчался так, как еще ни разу не ездил по Степи…

Половец, выслушав Славку, как это и подобает настоящей тени, лишь молча развернул своего коня и скользнул за ним следом.

6

Женщина, не добегая до него, внезапно остановилась…

До места они доскакали, когда уже начался закат.

Натрудившееся за день красное солнце тяжело садилось за плоский, напоминавший Славке половецкий лоб, горизонт.

Вежа, на которую указал старик, была большой. Почти город. Всюду виднелись глинобитные жилища, огороды, овечьи стада…

Охранник сказал несколько слов первому встречному половцу, тот указал на самый большой дом, где жил управляющий хана. Им оказался маленький тучный половец с жадными глазами. Выслушав суть дела сначала от степняка, а затем и от оттолкнувшего его Славки, он сразу сообразил, что на этом можно заработать, утаив часть денег за проданную рабыню.

- Любава? Из-под Переяславля или Чернигова? Семь лет, как уже здесь? Есть такая! – охотно кивнул он и распорядился немедленно привести полонянку.

Слух о том, что в веже появился одетый в половецкую одежду русский отрок, который приехал выкупить свою мать, мигом облетела округу. Славко, потеряв осторожность, на радостях даже забыл, что якобы ищет кормилицу…

Свободные от работ русские люди потянулись сюда, чтобы собственными глазами взглянуть на это чудо и потом передать другим.

Уж если не дано судьбой развести свой огонь счастья, так хоть погреться у чужого костра!..

В ожидании, когда приведут мать, он с грустью в который уже раз убеждался: чем больше и богаче хан, тем хуже жилось русским пленникам. Со всех сторон он видел их измученные глаза, изорванную одежду, избитые в кровь ноги и надорванные рабским трудом некогда бодрые, охочие до свободной работы, руки...

- Сейчас, сейчас придет! – видя нетерпение Славки, успокаивали его люди и говорили друг другу:

- СлаваТебе, Господи!

- Вот счастье-то для Любавы!

- Что для нее – всем нам сегодня радость!

Наконец, из-за угла появилась бегущая навстречу собравшимся людям высокая светловолосая женщина.

- Сынок, что ж ты стоишь? – заторопили Славку в толпе: - Вон она!

- Беги, встречай свою матушку!

- И увози поскорее отсюда!

Славко, веря и не веря своему долгожданному счастью, посмотрел на людей, на женщину и соскочил с коня.

- Матуш… - бросился он к полонянке и остановился, осекаясь на полуслове, - ка…

Лицо его разочарованно вытянулось, упрямые брови страдальчески потянулись к переносице.

Это была не его мать.

Женщина тоже, не добегая до него, внезапно остановилась. Вгляделась пристально в Славку. А затем бессильно уронила руки и, развернувшись, медленно пошла назад…

- Не она… - в один голос выдохнула толпа.

- Надо же…

- Бедная Любава!

Несколько мгновений Славко смотрел на удалявшуюся женщину и неожиданно для себя самого, крикнув: - Эй, Любава, стой! Не уходи! - обратился к управляющему:

- Сколько ты хочешь получить за эту полонянку?

Огорченный едва ли не меньше Славки потерей заработка, половец сразу оживился и показал три жирных пальца:

- Три, говоришь? – развязывая пояс, где были спрятаны деньги, небрежно переспросил Славко.

При виде золота в глазах охранника промелькнул жадный блеск и явное сожаление, что он не знал этого раньше. А то можно было убить Славку и забрать эти златники себе! Привез бы его голову хану, с докладом, мол, хотел тот бежать. Ну, наказал бы его Белдуз, ну, стегнул плетью, но золотые от этого не потускнели бы, при нем бы остались!..

Все это сразу же заметил и понял Славко. Но сейчас ему было не до охранника-тени.

- Значит, три! – согласно повторил он и, вспомнив, что не знает цену рабам, уже деловито уточнил: - Сребреника?

- Да ты что? – возмутился управляющий. - Ты только посмотри, какая это рабыня! Высокая, красивая, работящая! Даже, если она и не мать тебе, то будет прекрасной служанкой! Кто-кто, а я хорошо знаю толк в этих делах! Разве можно сравнить ее с этими? – он с презрением показал на остальных полонянок и отрезал: - Златника!

- На! Подавись! – Славко отсчитал три монеты быстро схватившему их половцу и крикнул женщине: - Матушка Любава! Ты свободна! Можешь возвращаться домой, к своему настоящему сыну!

- Надо же! - закачалась головами толпа.

- Вот любит Бог Любавушку!

- Чужой сын выкупает!

- А нас уже никто, никогда…

Послышались всхлипывания, плач, люди медленно начали расходиться, и сердце Славки не выдержало.

- Погодите! - остановил он их и окликнул проверявшего монеты на зуб половца. – А сколько стоит вон та? – он показал на первую попавшуюся под его указательный палец женщину.

- Три…

- Что?! – возмущенно переспросил Славко. – Ты же сам только что сказал, что это все, ничего не стоящие по сравнению с Любавой, рабы!

- Ну, тогда – златник! – показал один палец половец и красноречиво провел себя ребром ладони по шее: - Меньше не смогу! Иначе хан сделает мне вот так!

- Ладно! – согласился Славко и быстро добавил: - Тогда я возьму по златнику еще несколько человек. – Ты, ты, ты! – принялся перечислять он, стараясь выбирать самых слабых и измученных. Потому что остальные должны были, по его мысли, дождаться прихода Мономаха…

Изумленный управляющий только успевал получать золотые монеты.

Славкин охранник, тоже ничего не понимая, смотрел на то, что делает доверенный ему русский отрок. Разве можно так сорить деньгами? Ведь это же – золото!!

А весть о том, что в Степи появился русский юноша в половецкой одежде, который выкупает всех пленников, новой волной пронеслась по округе. И теперь даже занятые работой люди, не боясь окриков хозяев и их плетей, бросились к Славке.

Но тот встретил их с виновато разведенными руками.

Все монеты у Славки кончились. Он уже отдал освобожденным людям ханский пропуск и собирался уезжать, потарапливаемый своим охранником.

А все подбегавшие пленники с мольбой смотрели на него. Разрывая сердце, они умоляли выкупить и их, показывали свои истерзанные работой руки, искалеченные пальцы, следы жестоких побоев…

Но он ничем не мог помочь им. Разве что только совсем тихо, так, чтобы об этом не услышали половцы, обнадежить?

И тогда…

Тогда Славко, словно ненарочно, вошел в толпу и прошептал:

- Держитесь, родимые! Потерпите еще немного! Совсем чуть-чуть! Со дня на день здесь будет все русское войско с самим Мономахом!

- И он тоже выкупит нас? – с надеждой спросила больше всех радовавшаяся за Любаву женщина.

- Зачем выкупит? – удивился Славко. - Освободит! Но только об этом – тс-сс!..

Он прижал палец к губам и строго добавил:

- Никому! Иначе не придет, а выкупить вас, сами понимаете, больше уже некому!

7

- Доброгнев? – узнав гонца, ахнул Славко.

Всю дорогу назад теперь уже Славко, хотя сопровождавший его половец несколько раз пытался заговорить с ним, не проронил ни единого слова.

Чем ближе подъезжали они к месту стоянки главного хана, тем явственней ощущалось, что за последние день-два в Степи что-то случилось.

То тут, то там все в одном направлении с ними, скакали малые и большие отряды половецких всадников.

Они были явно встревожены и растеряны.

«Неужели началось?» - случайно услышав из разговора своего охранника с командиром такого отряда, что русские напали на Степь, сразу оживая, ахнул про себя Славко.

К шатру главного хана они подъехали под вечер.

К счастью для Славки, у входа в него стояла та же смена часовых, что и в тот день, когда он уезжал отсюда.

Они сразу узнали обласканного самим главным ханом русского юношу, хотя тот был уже в их, половецкой одежде, и Славко не пришлось долго упрашивать их, чтобы войти.

Но едва он просунул голову в чуть приоткрытый полог, как сразу понял, что здесь так накалено, что пока ему лучше сюда не соваться.

Молодые ханы яростно спорили со старшими.

Было такое ощущение, что, начав спор двадцать дней назад, они так и продолжали его.

Но нет! Прислушавшись, Славко сразу понял, что речь шла уже не о Корсуне и походе всей Степи на Русь, а о том, что сама Русь идет на Степь. И в шатре решался вопрос, выйти ли со всеми силами навстречу войскам или позорно бежать, оставив противнику свои города и вежи со всеми табунами, людьми и нажитым добром.

- Трус-сы! – гремел голос Белдуза, и молодые ханы дружно поддерживали его:

- Мы пустим свои каленые стрелы и вдребезги разобьем их щиты!

- А потом сомнем пешцев, с их жалкими вилами и старыми копьями, первым же ударом!

- За нашими спинами – будут родные вежи, это придаст нам особую силу и ярость!

- Вы забыли, что наши кони отощали за зиму! – возражали им старики.

- А русские вышли на нас всеми своими княжествами!

- Вс-семи? – не успокаивался Белдуз. - Это еще надо хорош-шенько проверить!

- Ладно, давайте проверим это прямо сейчас! – согласился главный хан, переводя взгляд на полог шатра.

Заметив Славку, он только отмахнулся от него рукой, не до тебя, мол, пока и крикнул:

- Эй, привести сюда гонца!

- Я сам буду пытать его и уз-знаю, вс-ся ли Русь или один только Мономах идет на нас… - послышался голос Белдуза.

Славко захлопнул полог и, видя, что проскользнувший мимо него посыльный воин побежал вызывать охрану для того, чтобы привести гонца, тем не менее строго сказал телохранителям:

- Главный хан велел мне помочь привести гонца! Пойдете со мной?

- Но мы никак не можем оставить свой пост! – растерянно переглянулись те.

- Хорошо, оставайтесь, я найду других! - поморщился Славко. - Вы мне только покажите, где сейчас этот гонец?

- Да вон! - показывая на дальний шатер, принялись объяснять Славке половцы. – У столба его конь, а сам он - в шатре!

- В шатре, говорите? – переспросил Славко и быстрым шагом направился туда, где находился не подозревавший, какая опасность нависла над ним, гонец.

Не зная, охранять ли своего подопечного и здесь, вернувшийся с ним из Степи половец на всякий случай направился за ним следом.

И это оказалось как нельзя кстати.

Потому что у входа в шатер с пленником находились два воина, держащие в руках перекрещенные копья.

Одного Славку они, понятное дело, ни за что бы не пропустили.

Но вдвоем со своим соплеменником, которого они знали, как одного из самых доверенных людей Белдуза…

И Славко решил рискнуть.

- Мы от главного хана к гонцу! – кивая на свою «тень», деловито сказал он. – Надо кое-что уточнить по грамоте!

Воины вопросительно взглянули на половца и, когда тот полуутвердительно, полуудивленно пожал плечами, разомкнули свои копья.

- Смотрите, хоть он и связан, а все же – крепок, как барс! – на всякий случай предупредили они.

«Полдела сделано! – обрадованно подумал Славко. - Теперь надо только воспользоваться жадностью моей «тени»!

Нырнув в шатер, он огляделся и увидел лежавшего на полу, крепко связанного по рукам и по ногам знакомого русского воина.

- Доброгнев? – признав в нем гонца, ахнул Славко.

- Отрок? Ты?! – не без труда приподнимая голову, удивился гонец. - Но – как и откуда?

- После, после скажу!

Славко, останавливая его, предостерегающе приложил палец к губам и громко сказал:

- Главный хан велел уточнить у тебя, сколько князей идет на Степь вместе с Мономахом, и правда ли среди них находится сам Великий князь?

- Главный хан хочет узнать, вся ли Русь пошла на Степь? – поняв Славкину игру, с усмешкой отозвался гонец. – Но это, если он поклянется сохранить мне жизнь, я могу сказать только самому Ороссобе или тебе на ухо, чтобы ты передал ему!

- Хорошо, говори! - согласился Славко и, делая вид, что слушает пленника, незаметно вынув из-за голенища сапога небольшой половецкий кинжал, перерезал на его на руках веревки. Убедившись, что гонец может теперь свободно действовать руками, он быстро вскочил и заторопил половца:

- А теперь скорее развязывай ему ноги!

- Зачем? – не понял тот.

- А затем, что мы не будем дожидаться других и сами поведем его к главному хану! Он сказал мне такое, что обрадует всю Степь! За такую весть Ороссоба даст большую награду! Золото, очень много золота! Зачем нам с тобой делить его с кем-то другим? Ну, что стоишь? Или ты хочешь, чтобы я повел его один?

- Но это опасно…

- Чем? Руки-то у него связаны!

Одно или два мгновения Славкин охранник колебался, а затем, склонившись, начал разрезать веревки, которыми были спутаны ноги Доброгнева. Но едва он закончил свою работу, то вместо ожидаемой благодарности получил такой увесистый удар кулаком по голове, что без звука повалился на пол.

- Один есть! – довольно потер ладони Славко, осторожно выглянул в щель на улицу и тут же нырнул обратно: - Еще двое идут! Приготовься!

Доброгнев взял саблю из ножен убитого им половца и встал, прислонившись к стене, у самого полога.

- Второй! - помогая новому половцу бесшумно осесть на пол, прошептал Славка.

Доброгнев снова взмахнул саблей.

- Третий!

Славко снова выглянул из шатра и, увидев над собой только скрещенные копья не заметивших ничего подозрительного охранников, подбежал к Доброгневу:

- Теперь и, правда, надо торопиться! Справа у столба твой конь! Садись на него и беги! Они тебя не догонят!

- А как же ты? – озадаченно посмотрел на него гонец.

Славко пожал плечами и вздохнул:

- Что я? Даст Бог, как-нибудь выкручусь! Не первый раз! Ты это…

Он невольно покосился на убитого одним ударом кулака половца, на Доброгнева и просительно улыбнулся:

- Ты теперь ударь и меня. Только тихонько, но, чтоб шишка сразу появилась…

- Тихонько и, чтобы шишка?.. - удивился Доброгнев, но, поняв по Славкиному лицу, что тот говорит вполне серьезно, согласился: - Ну, разве что только тихонько… И для дела!..

Он сжал свои пальцы в кулак и, примериваясь, приподнял его над Славкиной головой.

Тот изо всех сил зажмурился и…

8

Богатыри, дослушав его, переглянулись.

- И? – заторопили его в один голос Онфим и Милушин муж. Даже Сувор, давно уже прислушивавшийся к рассказу, не выдержал:

- Что дальше-то было?

- А дальше вот - очнулся! – закончил Славко.

И не понять было, соврал он всё, или говорил взаправду. Во всяком случае, посмотрев на вытянувшиеся в разочаровании лица богатырей, добавил:

- А если серьезно, много потом еще чего было. Сначала убить меня хотели. Но я все свалил на тех, кто пришел за Доброгневом. Говорю, предупреждал ведь их, такого нельзя сразу развязывать. А они на меня - больно много знаешь! Ну, тут их главный хан, Ороссоба, пощупал мою голову. И не дал Белдузу отрубить ее. Доброгнев сделал все, как надо. Только в последний момент передумал меня кулаком бить, побоялся, что убьет и легонько, как он сказал, стукнул кувшином, в котором держали воду для пленников. Да потом Ороссоба хотел меня еще про Белдуза выпытать. Но тут прискакал гонец с вестью о гибели отряда Алтунопы, и ему стало совсем не до меня. Он понял, что поздно отступать или предлагать выкуп, и начал срочно собирать войско. Сам сел на боевого коня. Белдуз снова посадил меня на цепь. И – за собой. Куда он, туда и я. Как нитка за иголкой. Когда же все началось, и коня под ним убили, и он на другого пересел, хотел он меня было зарубить. Да передумал. «Пус-сть, - говорит, - свои же тебя з-затопчут! Одно только ж-жаль, - сказал он мне на прощанье, - что я так и не вспомнил, где же я все-таки видел тебя?..» И ускакал. Я нашим дружинникам при вас показал, куда! – окончательно закончил свой рассказ Славко. – Он ускакал, а я лежал и только молился. Никогда еще так не молился! Ведь вокруг – одни только копыта, копыта, втыкающиеся в землю стрелы, а потом вы – пешцы! Вот Бог и спас!

Богатыри, дослушав его, переглянулись.

Так они и не поняли, в каком месте Славко сказал правду, а что приукрасил.

Одно было ясно – то, что он остался живым, пусть даже не у главного хана и Белдуза, а сейчас, здесь – где все изрыто, избито, искорежено конскими копытами, было настоящим чудом.

- А куда ты засапожный нож дел? – желая уличить его в выдумке, неожиданно спросил Онфим.

- Да не нож-то был, а обычный половецкий кинжал! – честно сказал Славко. – Я так его назвал, потому что по нашему обычаю за голенищем держал. В Степи достал. Чтоб Белдуза потом убить. А показать его вам не могу. Потому что оставил в том же шатре. Ведь, если бы тогда его у меня нашли, то не разговаривать бы мне сейчас с вами! А, коли не верите, то шишку могу показать! Вот, смотрите!

Славко стянул с головы колпак и дал пошупать, действительно, огромную твердую шишку.

- Может, ударился обо что? – предположил Онфим.

- Ага! О твою наковальню! – усмехнулся Славко.

- А может, тебя все же копытом? – не унимался и Милушин муж.

- Да разве бы от копыта такая большая была? – даже обиделся Славко. Он хотел добавить к рассказу, что до Степи еще спас сына кузнеца, но, решив, что это будет не скромно, да и всё равно Милуша сама ему скажет, буркнул: - Доброгнев, дай Бог ему здоровья, руку приложил. Если он по добру так бьет, то что же бывает, когда во гневе?!

Он зябко поежился, а Милушин муж только недовольно покачал головой:

- Вечно с тобой всякие небывальщины, Славко, случаются! Но засапожный нож я тебе, так уж и быть, подарю!

С этими словами он прямо на ходу нагнулся, вытащил из-за голенища прекрасно выкованный нож и протянул отроку:

- На!

- Что? – принимая подарок, покраснел тот от удовольствия. - Поумнел?

- Да нет, и после такой шишки не скоро, видать, еще поумнеешь, - усмехнулся богатырь. – Но то, что повзрослел за тот месяц, что я тебя не видел – это точно! – он покосился на сияющего, с любопытством озирающегося по сторонам Славку и проворчал: - Жаль только, цепочку я разрубил! Поздно ты мне про то, что Белдуз тебя на ней держал, рассказал!

- Это еще почему? – нахмурился Славко.

- А потому что сам посадил бы тебя сейчас на нее, чтоб не сбежал! И вы, ребята, поглядывайте за ним, ведь это же – Славко!

9

- Ну-ка, ну-ка, посмотрим! – улыбнулся Мономах.

Но, как ни приглядывали могучие пешцы за Славкой, он все же вскоре сбежал от них.

Надоело ему идти пешком вслед за бежавшим врагом. Хотелось видеть как можно больше. И, забравшись на одного из половецких коней, которые в великом множестве, оставшись без всадников, носились по полю, под гневные окрики богатырей, он бросился нагонять далеко ушедшую вперед битву.

Накинув простой русский плащ, он был и возле дружинников и неподалеку от отбивавшихся половцев, и даже на пригорке, где поставили походный шатер для самого Мономаха!

Только здесь он пришел в себя и то, от знакомого голоса, точнее, от двух радостных криков, которые слились в один:

- Славко!

- Златослав!!

Славко оглянулся и ахнул, увидев призывно махавших ему руками Звенислава со своим отцом.

- Купец! Звенислав! – бросился он к ним. – А вы тут откуда?

- Да мы тут уже давно! – сияя, отозвался Звенислав. – Считай, с самого начала! А я  и того раньше!

- Сумел-таки передать Мономаху нашу весть? Не забоялся по дороге?

- Да всяко было… Но – передал! А ты - из Степи скачешь? Отец мне все рассказал!

- Да нет, - спешиваясь с коня, устало вытер со лба пот Славко. - Я уже и тут успел везде побывать!

И действительно, где только ни был Славко в тот великий для всей Руси день, когда, по слову летописца, вселил Бог великий страх в диких половцев. И помчались они прочь. А русские уже только добивали бегущего врага и брали его в плен… Погибло множество ханов, в том числе и Ороссоба.

Победа была полной.

Во все концы земли помчались гонцы с неслыханным известием, что Русь одолела Степь.

Один из таких гонцов, только что получивший грамоту от Мономаха, уже садясь на коня, вдруг увидел Славку, идущего в обнимку со Звениславом, который, в свою очередь, не выпускал из своей руки крепкие пальцы вернувшегося из Степи отца.

- Отрок? Ты?! – оторопело позвал он.

- Доброгнев! Живой! – обрадованно воскликнул Славко, который вновь было пригорюнился от дум о так и не найденной матери. – Добрался-таки?

- Добрался, добрался! Я же – гонец!  А ты почему такой невеселый? В такой-то великий день!

- Да матушку всюду искал! Нигде не нашел… видать, не судьба нам встретиться больше…

- Не горюй, Славко, поищем еще! - подал голос Звенислав. - Отца попрошу, и он поспрашивает! Всю Степь объедем! Надо будет - обойдем! Только найдем, непременно найдем твою матушку, а там, глядишь, и… снова уверуешь в Бога? – подмигивая, шепнул он.

- Да я и так уж… без матушки… - смущенно пробормотал Славко. – А ее, конечно, найдем!

Тем временем гонец, всмотревшись в разодетого опять в нарядные одежды Звенислава, наконец, узнал и его:

- Как! Не может быть! И ты здесь?

Увидев вышедшего из шатра Мономаха, он не спеша слез с коня, тревожили, видать, его недавние раны, и, подойдя к нему, сказал:

- Князь! Вот те самые отроки, про которых я тебе говорил!

- Эти? – с удивлением посмотрел на совсем еще юных ребят переяславльский князь.

- Ну, да! Эй, Звенислав, и ты, так и не знаю, как там тебя по имени, идите скорей сюда! Вас сам князь зовет!

- Ну-ка, ну-ка, посмотрим! – улыбнулся Мономах.

- Вот - Звенислав, - показал на купеческого сына Доброгнев. - Это он меня к коню привязал, чтоб я твой приказ до конца выполнить смог. Хорошо привязал, умело!

- Не может быть, княже, гонец что-то путает! – услышав, что сказал Доброгнев, подходя, возразил купец. - Стыдно признаться, но тебе я не могу солгать… мой сын - наипервейший трус!

Гонец с укором посмотрел на него и покачал головой:

- Эх ты! Отец еще называется… Сына своего не знаешь! Наипервейший храбрец - вот кто твой сын!

- Да я тут при чем? То все молитва да одолень-трава! И… еще вот - Славко! – засмущавшись, кивнул на своего друга Звенислав. - Это ведь он тебе раны тогда перевязал, он коня раздобыл и ханскую плетку дал!

- Ах, да! – вспомнил Доброгнев, доставая плеть. - Держи отрок, ее назад! Хороша плетка, да обещания выполнять надо!

10

- Но, княз-зь! – не веря собственным ушам, вскричал Белдуз.

В этот самый момент к Мономаху подвели хана Белдуза. Увидев свою плетку в руках Славки, затем одетого в дорогую одежду Звенислава, тот разом все понял и, изменившись в лице, рванулся вперед… Если бы не двое крепких дружинников, вовремя ухвативших его за плечи, он так бы и бросился на Славку да вцепился ему в горло…

- Так вот где я видел тебя, з-змееныш-ш! – прошипел он. - Вот кто перехитрил меня и погубил вс-сю Степь. Ну, ничего, мы с тобой еще вс-стретимся, и ты заплатиш-шь мне за вс-се! И ты, купечес-ский сын, и ты, купец! А! И ты – гонец! Теперь – берегитес-с-сь!

Перекошенное лицо хана было столь грозным, а слова его такими страшными, что Славко со Звениславом невольно попятились, купец в испуге схватился за бороду, и даже гонец побледнел…

И лишь Мономах оставался как всегда невозмутимо-спокойным, только голубые глаза его потемнели, словно небо перед грозой.

- Никто тебе больше ни за что не заплатит, хан! – с тихой уверенностью сказал он. - Довольно ты русской крови пролил! И несчастий принес моей земле!

Мономах обернулся к вышедшим вслед за ним из шатра Ратибору со Ставром Гордятичем и сказал, показывая глазами на хана:

- Вот, брат Святополк прислал мне его на суд. Знает, сколь важная и опасная птица, этот Белдуз, как могут мстить за него степняки. Не решился сам с ним расправиться или освободить за выкуп!

- Нет, - возразил Ратибор. – То он тебе первенство отдает. Понимает, что это – твоя победа!

- А значит, и добыча твоя! – вытаскивая из ножен меч, подхватил Ставр Гордятич. – И сейчас я её…

- Погоди! – остановил его Мономах. – Много чести будет!

Он жестом подозвал своих младших дружинников и, уже не глядя, кивнул на Белдуза:

- Казнить его!

- Но, княз-зь! – не веря собственным ушам, вскричал хан. – Великий князь и ты вс-сегда отпускали меня! Я… з-заплачу за себя любой выкуп! Только назови цену! Я даже торговаться не буду!

- И правильно сделаешь! – кивнул ему Мономах. – Потому как один только выкуп может быть за все то зло, что ты сделал для Руси, - смерть!

И он знаком велел дружинникам, чтобы те поторопились с выполнением отданного им приказа.

Дружинники отвели продолжавшего вопить о выкупе и тут же мешавшего эти слова с угрозами и проклятьями Белдуза на несколько шагов в сторону и прямо тут, на виду у всех, зарубили своими мечами.

После того, как со страшным ханом было покончено, Мономах с любопытством посмотрел на Звенислава, на Славку, сел на пригорок и велел им, а также гонцу с купцом расположиться подле него:

- Ну, а теперь рассказывайте всё по порядку! – уже куда более мягким тоном приказал он.

- Значит, так… - уверенно, словно всю жизнь беседовал с князьями, начал Славко.

- Нет, так значит… - перебил его Звенислав.

Мономах, пряча в бороде улыбку, посмотрел на обоих и с напускной строгостью сказал:

- Я сказал - по порядку!

- Вот я и говорю!.. – в один голос воскликнули друзья и, переглянувшись, испуганно замолчали...

Глава пятая

Сельский сход

1

- Что ж вы молчите, Григорий Иванович? – не выдержал Стас…

Судя по часам на руках Вани, сельский сход продолжался уже не меньше получаса. Даже если отцу Михаилу удалось задержать начало, все равно никак не меньше пятнадцати-двадцати минут. Все-таки, как сказал сторож Виктор, там в президиуме сидели какие-то очень большие начальники, не любящие долго ждать.

Стас даже высказал опасение, как бы они уже не опоздали.

- Да нет, это дело не быстрое! – уверенно успокоил его Григорий Иванович. – Сначала дадут народу выпустить пар, а потом начнут кормить обещаниями, чтобы привлечь на свою сторону и добиться нужного результата! - объяснил он и усмехнулся: – Тактика известная. В свою бытность сам ей частенько пользовался!

И не ошибся. Когда они вошли в заполненный до отказа зал клуба, местные жители наперебой кричали со своих мест: про высокие цены на коммунальные услуги, про низкое качество хлеба, который стала привозить в последнее время автолавка, о том, что автобусы ходят не по расписанию и, как всегда, переполненными, что пенсионеров, всю жизнь проработавших на страну, эта же самая страна такими низкими пенсиями уже за людей не считает…

На сцене в гладких костюмах с дорогими галстуками сидели важные люди.

Они согласно кивали, возмущенно качали головами и что-то деловито записывали в своих блокнотах.

- Да, начальство, действительно не самого низкого ранга! – шепнул севший рядом со Стасом Григорий Иванович и объяснил: - Вон тот, в центре – один из заместителей губернатора области, рядом с ним представитель из Москвы, справа и слева – местная власть, чиновники всякого ранга, пресса… А вон и сам Градов. Видишь в углу? Сидит, словно дело касается кого угодно, только не его самого!

- А Молчацкий где? – спросил Стас.

- Вон, за кулисами! Глаз не сводит с Градова, ожидая его указаний…

Голоса людей мало-помалу стали утихать, и тогда поднялся представитель администрации района.

- Все, что вы только что сказали, совершенно справедливо, виновные понесут наказание, и все высказанные недостатки мы, конечно, постараемся устранить как можно быстрее, - заверил он, - но…

- Вот теперь начинается самое главное! – наклоняясь вперед, предупредил Григорий Иванович.

- …но, - повторил чиновник. – Когда вы уже будете жить на новом месте!

- То есть, как это, на новом? – возмущенно закричала Наталья Васильевна.

- Никто не имеет права заставить нас съезжать с нажитых мест! – поддержали ее люди.

Но слышались и другие голоса:

- Да ладно вам! Какая разница, где жить? А тут такую цену за дома дают – как нигде больше в России!

- Правильно, на эти деньги – дома лучше прежних поставим! Рук, что ли, нету?

- Руки-то есть, да ум пропили! – не отступала Наталья Васильевна, и ее соседка по лавке поддакнула:

- А много ли этими дрожащими с похмелья руками вы настроите?

В зале засмеялись.

Стас заметил, как Градов, приподняв указательный палец, подал знак Молчацкому, и тот вынес на сцену и прикрепил к занавесу огромный плакат с яркими цветными рисунками.

- Вот – проект нового села, - принялся объяснять он. – Самого современного, со всеми удобствами, из новейших строительных материалов, со всей инфраструктурой! Не село – а просто поселок городского типа! Вот – новая школа, детсад, дома-коттеджи, медпункт, два магазина…

- А храм где? – выкрикнула с места Лена.

- Ну… это уже на усмотрение церковной власти… - пожал плечами Молчацкий. – А так проект не только создан, что, как вы сами понимаете, стоило немалых денег, но и утвержден во всех соответствующих инстанциях! Сроки строительства – минимальные. Вы пока поживете во временно предоставленных местах и глазом не успеете моргнуть, как уже станете счастливыми новоселами!

Судя по голосам людей, их настроение стало явно складываться в пользу предложения Молчацкого. Кому не хочется жить не в грубом деревенском доме, а считай, в настоящей городской квартире, да еще на природе, с огородом прямо во дворе?

Даже непьющие мужчины стали высказывать свое мнение, что проект не так уж и плох. А некоторые женщины, услышав, что будет два магазина, и вовсе оживились и принялись вносить пожелания, что хорошо бы, если б один из них был продовольственным, а другой – промтоварным.

Сидевшие на сцене снова застрочили в своих блокнотах и принялись давать обещания.

- Что ж вы молчите, Григорий Иванович? – не выдержал Стас. – Разве не видите, куда клонится дело?

- Рано, брат Вячеслав, рано… - остановил его сосед. – Пусть они решат, что уже победили. А там видно будет. Цыплят по осени считают. А на дворе что еще у нас?

- Конец лета… - пробормотал Стас.

- Вот и я о том же!

2

Градов метнул на Молчацкого уничтожающий взгляд…

Когда сидевшие на сцене уже решили, что еще немного, и они одержат легкую победу, наконец-то подал голос Григорий Иванович:

- Со сроками строительства нового поселка все ясно! – громко сказал он. - А какие же сроки затопления Покровки?

Молчацкий покосился на Градова, тот чуть приподнял два пальца, затем, нехотя, третий, и также бодро сказал:

- Минимальные! Сами понимаете, осень, зима на носу… В общем, после принятия сегодняшнего решения, - максимум две-три недели на переселение, и…

- Прощай, Покровка! – хохотнул чей-то нетрезвый голос, но на него зашикали:

- Постыдился бы хоть! – накинулись на него женщины. А седой мужчина, поднявшись, укоризненно покачал головой:

- Это вам не щенка слепого утопить! Хотя и того до слез жалко бывает… Нет, земляки, вы как хотите, а я не согласен!

- Как это не согласен? – удивился Молчацкий. – Вы свой дом, насколько мне помнится, уже продали и подпись поставили, что согласны на затопление Покровки.

- А все равно не согласен - и все! – заявил старик и снова сел.

- И я тоже не согласен! – послышались негодующие голоса.

- А я и подавно!

- Но позвольте! – поднялся районный чиновник. – Это просто несерьезно! Все ваши подписи нотариально заверены и находятся вот здесь, - он показал на толстую желтую папку и протянул ее заместителю, а тот – еще дальше - представителю из Москвы. - Самая простая статистика показывает, что 75 процентов дееспособных и имеющих на это право жителей Покровки за то, чтобы затопить ее и переехать в новый поселок.

- Подавляющее большинство! – бегло ознакомившись с содержимым папки, согласно кивнул представитель из Москвы.

- Половина этих бумаг – липа! – рявкнул дядя Андрей, и лицо его покраснело. – Ко мне приходили, я отказал, а наверняка ведь поставили, что согласен!

- Все это легко проверить! Документ бесстрастен! Как ваша фамилия, гражданин? – спросил москвич, передавая папку чиновнику из района.

- Углов!

Чиновник сверился с общим списком и картинно развел руками:

- А вот вы и не правы, вас в этом списке – нет!

- А подписи моих родителей в нем есть? – поднимаясь со своего места, выкрикнул Стас.

- А как их фамилия? – также учтиво спросил чиновник.

- Тепловы!

Чиновник снова заглянул в список, затем порылся в папке и теперь уже обескураженно развел руками:

- Простите, молодой человек, заявление, действительно, есть, но вопрос весьма спорный. Дело в том, что хоть ваши родители и имеют право собственности на дом в селе Покровском, но они… не прописаны в нем! К тому же у нас есть данные, что они подарили этот дом вам, и, следовательно, тут налицо явное ущемление прав несовершеннолетнего…

Стас покосился на Ваню: только он один, не считая Ленки, знал об этом, и тот виновато вздохнул.

- Вот видите, все в этой папке законно, и как принято теперь говорить, совершенно прозрачно! – объявил чиновник и спросил: - Еще какие-то заявления и претензии есть?

- Есть! – подал голос Юрий Цезаревич. – Я вынужден сначала попросить прощения перед своими односельчанами, а затем заявить, что не за деньги, но под давлением и… в личных атеистических интересах, которые теперь считаю в корне неправильными, подписал совершенно абсурдную и, прямо говорю, не боясь понести ответственность за это, противозаконную бумагу о том, что школа в нашей Покровке нецелесообразна!

- Ну, об этом уже поздно говорить! – отмахнулся чиновник и улыбнулся залу: - Тем более, что в этом прекрасном проекте нового поселка предусмотрена большая современная школа, оснащенная компьютерами и всем необходимым, учебными классами, просторным спортивным залом…

- Да… их так просто голыми руками не возьмешь, - услышал Стас шепот Григория Ивановича. - Пора пускать в ход нашу тяжелую артиллерию.

И он, встав, высоко поднял над головой белый листок со штампом ГосДумы.

- А что вы на это скажете?

- Что это? – без особого интереса спросил ведущий собрание районный чиновник.

- Это? – не опуская руки, Григорий Иванович направился через весь зал. - Это - документ из Государственный Думы.

Градов метнул на Молчацкого уничтожающий взгляд, но тот лишь виновато развел руками: мол, было сделано все, что возможно, дескать, мы старались, как только могли, но…

- Он свидетельствует о том, что Покровское является исторически важным местом, где в будущем году будут производиться археологические раскопки, - прямо на ходу объяснял содержимое документа Григорий Иванович. – А сам наш храм является гораздо более исторической ценностью, чем это предполагалось раньше, и о чем есть специальная табличка на нем!

- Была! - поправил его Молчацкий. - Да, очевидно, ваши односельчане сдали ее в качестве цветного лома. И теперь надо доказывать все заново!

- А это вам что – не доказательство?

Григорий Иванович прошел к сцене и, словно печать ставя, плашмя ладонью положил на стол документ.

Никто из сидевших не осмелился первым притронуться к нему. Тогда сам представитель из Москвы взял его, уже более внимательно изучил и сказал:

- Да, это действительно солидная, заслуживающая внимания бумага. Но, дорогие мои, она подписана всего лишь одним, хоть и очень уважаемым, депутатом! Да, это, безусловно, документ, но как бы временный, и его никак нельзя рассматривать, как обязательное к исполнению решение Государственной Думы.

- Вот видите! – торжествуя, прокомментировал эти слова чиновник из района.

Но Григорий Иванович, оказавшись на сцене, не собирался уступать. Более того, он начал целое выступление.

- Что же это мы, дорогие мои односельчане! – с болью в голосе сказал он. - Только-только восстановили порушенный прежней властью храм, только-только вернули ему былое благолепие, только-только потянулись в него люди. И что же – опять возьмемся за старое?

Григорий Иванович оглядел притихший зал и продолжил:

- Я видел сегодня, как вы встречали наш Крестный ход! Каждый крестился, потому что впитал это, если не с молоком матери, то, по крайней мере, от своих бабок и дедов! Видел, как вы кланялись иконе, которой в свое время поклонялись они! А сегодня вновь готовы предать Божий храм? То есть, выходит, вчера – «Осанна», а сегодня – «Распни»?

- Господин, я не давал вам слово! – попытался остановить Григория Ивановича чиновник.

- А я у вас его и не просил! – отмахнулся от него, словно от мухи тот. - Сегодня наш день, а не ваш! Потому что решается судьба нашей малой Родины. Могил наших преедкой и близких родственников. Наконец, нашего храма, в котором должна начинаться, проходить и заканчиваться жизнь каждого из нас.

Григорий Иванович снова посмотрел в зал, стараясь доглядеться до лица каждого из сидящих, и возгласил:

- Ну-ка, братья и сестры, поднимите руки: кто за то, чтобы затопить Покровку?

Поднялось пятнадцать… от силы, двадцать рук.

А теперь - кто против?

На этот раз поднял руки почти весь зал.

Лена - та вообще поднимала обе руки!

- Вторая за папку! – объяснила она Стасу. - Эх, и почему же его до сих пор нет! Обещал ведь прийти…

- Вот видите! – вплотную подходя к столу, указал на зал Григорий Иванович. - Что вы можете возразить на это народу?

- Только словами Козьмы Пруткова: не верь глазам своим! – усмехнулся на это Молчацкий.

- Действительно! – поддержал его заместитель губернатора, перешептавшись с представителем из Москвы. – Одно дело на словах, и совсем иное – заверенные нотариусом документы. Мы же ведь не можем зависеть от того, что, простите, ваше настроение меняется, как погода поздней осенью или ранней весной!

Напрасно люди кричали, просили, умоляли вернуть зря, обманом подписанные ими бумаги.

Чиновник из района торжественно взял желтую папку и красноречиво показал ее всему залу: мол, говорите, что хотите, и голосуйте, как можете, а вся правда и сила тут.

- Плохи дела… даже не знаю, что еще и придумать… - заметил Стасу вернувшийся на свое место Григорий Иванович.

- Может, Виктор что-нибудь путное скажет? – безо всякой надежды спросил Стас, показывая на сторожа, который в своей испачканной телогрейке поднялся на сцену с какой-то коробкой в руках.

- Да что он может сказать… - махнул рукой Григорий Иванович.

Но тут Виктор в тот самый момент, когда чиновник уже протягивал папку представителю из Москвы, вдруг хрипло сказал:

- Эй, ты, а ну-ка дай мне ее сюда

- Что?! – поперхнулся от возмущения чиновник.

- Папку, говорю, отдай

- А ты кто вообще такой?

- Я?

Не выпуская из рук коробки, сторож Виктор снял с себя телогрейку. Она упала на пол, и весь зал ахнул. Под телогрейкой был офицерский китель с капитанскими погонами, а на груди Виктора – несколько боевых орденов и звезда Героя Советского Союза…

- Предупреждаю, я контуженный. У меня в паспорт вложена - так называемая справка. Благодаря ей, мне ни за что ничего не будет! Даже не посадят! И если я сказал, что что-то сделаю – то сделаю!

Виктор показал сидевшему в углу Градову коробку и сказал:

- Вот это - радиоуправляемый пульт. Взрывчатка на дамбе. Разумеется, с вашей стороны водохранилища. Сейчас я нажимаю одну кнопку…

Он нажал пальцем на коробку, и в стороне коттеджей грохнул такой взрыв, что все невольно вздрогнули, и задребезжали оконным стекла.

- Вот оказывается, куда подевалась взрывчатка из леса! – прошептал Ваня. - Ай да Виктор!

А сторож, между тем, невозмутимо продолжал:

- Не бойтесь, господа, это только предупредительный залп. Но если я нажму на вторую кнопку, то тогда вашей дамбе, а значит, и коттеджам будет…

- …амба! – выкрикнула Лена.

- Это точно! – кивнул ей Виктор и требовательно протянул ладонь: - Папку!

- Хорошо! – знаком разрешая чиновнику выполнить требования сторожа, впервые подал свой голос Градов, но предупредил: - Только в обмен на эту коробку!

Виктор, взяв папку, честно отдал пульт Градову и, подозвав Стаса, велел ему немедленно сжечь ее в церковной печи. Да взять себе охрану из ребят покрепче.

Стас, отобрав парней из Кругов, не забыв, разумеется, при этом и Ваню, направился к выходу, но тут вдруг раздался насмешливый голос Градова:

- Только особо не торопитесь, ребята! На улице темно, ноги еще поломаете…

- Что ты хочешь этим сказать? – насторожился уже начавший праздновать победу Григорий Иванович.

- А то, что в этой папке – всего лишь копии! – с язвительной усмешкой ответил ему Градов. - После того, как один из ваших людей попытался похитить у нас папку, я велел немедленно изготовить ее дубликат с ксероксными копиями… А настоящая папка…

- А настоящая папка – вот! – раздался вдруг девичий голос.

Все, как по команде, обернулись и увидели дочь Соколова, державшую точно такую же папку, какая была в руках у Стаса.

Рядом с ней стоял пожилой человек с удивительно благородным и добрым лицом.

Увидев его, Градов стал медленно подниматься со стула.

- Андрей… Степанович?.. – только и смог пролепетать он.

- Да, как видишь, это я, собственной персоной! – подтвердил Соколов-старший. – Тоже вот пришел сказать тебе, чтобы и ты особо не торопился. И ноги свои тоже пока побереги. Чтобы потом было, что ломать! А то мой сын уже вылетел сюда на личном самолете вместе с Игорем Игоревичем.

На Градова стало страшно смотреть. Как шепнула Стасу Лена, пот с его лба покатил, что называется, градом.

Но это было еще не все.

Когда потрясенные всем услышанным и увиденным люди только начали приходить в себя, в зал неожиданно ворвался отец Вани и Лены.

- Я пришел заявить, что меня, подпоив, вынудили подписать документ о том, что наш лес не представляет никакой ценности! – с порога заявил он.

- Опоздал, брат! И так все уже ясно с этим делом! – радушно махнул ему рукой Григорий Иванович.

Но отец ребят направился прямо к сцене.

- Лучше поздно, чем никогда! – заявил он. - А что касается ясности, и тем более дела… - он достал из кармана длинный сверток и, развернув его, положил на стол темный и ржавый охотничий нож.

Увидев его, Градов стал белее киноэкрана за его спиной…

- Что это? – потребовал объяснений чиновник из района, и услышал в ответ короткое:

- Вещественное доказательство!

Отец перевел дух, и не столько чиновникам, сколько односельчанам, сказал:

- Этим ножом гражданин Градов вырезал пулю из случайно раненного им на охоте сына бывшего губернатора области, который от этого, по свидетельству судебных медэкспертов, скончался, и спрятал его в дупле старого дуба, где я, наконец-то, смог вчера его отыскать. На нем номер, по которому нетрудно будет восстановить, кто его хозяин, а также закаменевшие следы крови, по которым также нетрудно будет определить, кому она принадлежала…

В зале поднялся страшный шум.

Люди повскакивали со своим мест. Они требовали немедленного наказания всех виновных, невзирая на их звания и должности.

Чиновник из района, получив распоряжение от заместителя губернатора, объявил, что решение о дальнейшей судьбе села Покровского откладывается на неопределенное время и до выяснения некоторых важных обстоятельств.

Ник стоял рядом с Ритой и ее дедом и знаком показывал Стасу, что теперь все будет в полном порядке.

И только Градова стояла совершенно одна, какая-то вся растерянная и счастливая.

- Свободна… - прошептала она, и Григорий Иванович, подойдя к ней, назидательно заметил:

- А что тут удивительно? Это закон духовного мира. Сделал добро – получи добро. В этой ли временной жизни или уже потом. А коли напакостил…

Он огляделся и нигде не увидел Градова. Пока люди шумели, кричали, обсуждая происшедшее, пока спешно покидали сцену и зал важные господа, он незаметно исчез. Пропал. Растворился, словно мираж. Будто его и не было...

3

- …но! – с трудом дождавшись своей очереди, радостно докончил Стас.

Стас научил Ваню пользоваться карманным компьютером, и тот в знак благодарности разрешил другу позвонить родителям в Москву и разговаривать, сколько тот пожелает.

- Заодно и компьютер проверим! – деловито предложил он. Как сказала Лена, Ваня все равно продолжал немного оставаться Ванькой.

Но что толку-то было долго говорить, если завтра все равно предстояло увидеться. И, тем не менее, именно сейчас Стас должен был решить одну очень важную для себя вещь. Он все время хотел приняться за главное, но мама осыпала его все новыми и новыми новостями:

- Мы тебе стол компьютерный новый купили, со стулом!

- Спасибо!

- Правда, на другое место, у окна поставили, ничего?

- Хорошо, хорошо! – соглашался Стас.

- А сверху я кактусы поставила, говорят, они вредное излучение уменьшают!

- Ладно!

- Да, чуть не забыла! Папе за его изобретение такую премию, наконец, дали, что мы теперь без всяких денег из Покровки сможем купить хороший дом в Подмосковье!

- Тем лучше…

- Что он говорит? – скорее догадался, чем услышал, что спрашивает отец у мамы, Стас.

И попросил:

- Пап, включи, пожалуйста, громкую связь! Я с вами обоими говорить хочу!

- Есть, сынок! – послышалось в трубке.

- Пап, мам! Я вот что хотел у вас попросить… - старательно подбирая слова, проговорил он. - Давайте отдадим наш дом под гостиницу…

- Какую еще гостиницу? Ты что там, свой бизнес в нищей Покровке собрался устроить?

- Да нет, ты меня не дослушал! Я предлагаю отдать бесплатно, чтобы в нем могли останавливаться люди, которые приезжают на могилку к отцу Тихону. Их, знаете, сколько бывает каждый день! А остановиться, согреться в мороз, обсохнуть после дождя, да и просто подождать, пока поезд придет, негде… Я уже все тут продумал. Ваньку попрошу за порядком следить. Ленка убираться и кормить их будет… Ну так как? – спросил Стас и после обеспокоившего его молчания услышал:

- Ты это… серьезно?

И услышал далекий разговор родителей:

- Слышишь, он говорит, серьезно! – спрашивал отец.

- Да слышу, конечно! – отвечала мама. - Ну и что с того?

- А то, что, слава Богу, что у нас с тобой такой сын!

И уже громко, в трубке Стас услышал голос отца:

- Доброе дело задумал, сынок! С Богом! Отдавай этот дом для паломников непремен…

- …но! – с трудом дождавшись своей очереди, радостно докончил Стас.

- И без всяких там «но»!

Разговор был окончен. Но в трубке еще слышалось:

- Счастливого пути, сынок, береги себя! Не выходи на остановках! – это уже кричала явно вырвавшая трубку из рук отца мама.

4

- Ну да! – недоверчиво покачал головой бригадир.

…Лена со Стасом стояли на краю платформы, глядя на приближающийся поезд.

Ваня, уже попрощавшись с другом, деликатно стоял в стороне и делал вид, что пинает камешки, хотя асфальт был выметен так, что вряд ли на нем остался хотя бы один камень.

- До свидания, Стасик! – глядя себе под ноги, прошептала Лена.

- До свидания, Ленка! – кивнул Стас и вдруг, неожиданно для самого себя, сказал: - Ты… это… Ты расти там давай! Мне все равно пока некогда…

- Правда? – подняла на него несмелые глаза Лена.

- Ну, сама посуди: школа, армия, институт.

- Тогда… я могу тебя ждать?

- Ну, конечно! Ты меня, я тебя, так и дождемся друг друга обязатель…

- …но?..

- И никаких – «но»!

Поезд подошел, остановился. Стас зашел в последний вагон – хорошо хоть в нем оказалось место. Время-то для покупки билетов самое безнадежное – последние числа лета! Затем подошел к окну и, увидев слезы в глазах Лены, погрозил ей пальцем и показал на часы.

Та мигом утерла слезы и часто-часто закивала в ответ.

«Вот так-то оно лучше!» – улыбнулся ей Стас и вдруг подумал, что, в конце концов, и папа у него на три года старше мамы. Каких только чудес не бывает на свете?..

Поезд тронулся с места.

Стас сразу взял себе постельное белье, быстро застелил свободную верхнюю полку и ловко взобрался на нее.

«А теперь – спать!» - решил он, доставая печать Мономаха и зажимая ее в кулаке. Столько всего за каникулы было, и особенно здесь в Покровском, что нужно хоть в эту ночь дороги отоспаться за целое лето! Да и последнюю ночь почти не удалось поспать. Сначала они долго обсуждали с Леной и Ваней все детали будущего дома-гостиницы. Лена предлагала различные деревенские меню, которые в основном сводились к картошке, яйцам и квашеной капусте. Ваня, удобнее устроившись на диване, чтобы не так больно было все еще нывшему телу, принялся рассуждать, что со временем он откроет свой гостиничный бизнес, который, говорят, очень выгоден в нашей стране.

- Что-что?! – во все глаза уставилась на него Лена. – Ты опять за свое?

- Нет! – испуганно замахал руками Ваня и охнул от боли. – Это я просто так, в шутку!

- Ну, шуткотерапия лучше, чем шокотерапия, правда, Ленка?! – подмигнул Лене Стас.

- Тем более, ожоготерапия! – охотно согласилась та.

Ваня непонимающе посмотрел на друга, на сестру, но уточнять, что они хотели этим сказать, не стал. Без толку с ними спорить, решил он, и тем более состязаться в этом. Если бы существовали соревнования по синхронному жонглированию словами, они наверняка бы стали его первыми чемпионами…

Да и не до того ему было. Надо было как-то искать варианты, чтобы только открывшаяся гостиница сразу же не закрылась из-за банкротства. И кое-какие познания, полученные им в последние месяцы, тут могли оказаться очень полезными. «Безценными», - как сказала Лена.

Так Стас до полуночи беседовал с друзьями. Потом почти до рассвета разговаривал с новыми паломниками, которых они разместили в родительской комнате. А с первой зорькой уже прибежала Лена. Словом, ему очень хотелось спать. Но сразу уснуть так и не удалось. Дверь купе распахнулась, и на пороге появился бригадир поезда. Тот самый…

- Кто тут в Покровке садился? А, ты… - сразу узнал он Стаса.

- А что, собственно, происходит? Билет у меня есть, паспорт тоже… - недоуменно пробормотал Стас.

- Да нет, все в порядке, я, так сказать, по личному делу, просто спросить! – подсаживаясь к нему, успокоил его бригадир: - Уж больно много мне эта Покровка вопросов задала, хотелось бы получить и кое-какие ответы. Вот, кто, например, был тот депутат с желтой папкой?

- Да не какой он не депутат, а так – местный авантюритет, точнее, уже авантюрист без авторитета! – усмехнулся Стас. – Им, кстати, милиция на днях всерьез занялась.

- А тот парень, что за доверенностью приходил?

- Это мой друг!

- Ну да! – недоверчиво покачал головой бригадир. – Видел я, как ты его, можно сказать, по асфальту размазал… Сдачи хоть он потом тебе за это, как следует, дал?

- Нет, - покачал головой Стас и зевнул украдкой. – Наоборот, извинился!

- Это еще почему?

- А потому что у нас не деревня, а село!

- Ну и что?

- А это значит, что в нем есть храм, который был еще со времен Мономаха и будет стоять там теперь – всегда! А вообще, - уже открыто зевнул Стас, - долго рассказывать, вы сами лучше как-нибудь приезжайте в Покровку и увидите все своими глазами!

- А что? – поднимаясь, пообещал бригадир. – Вот возьму и приеду. Как только отпуск будет, непременно загляну. А ты спи-спи, вон, гляжу, как умаялся!

Он открыл дверь и услышал уже полусонное:

- Остановитесь там в гостинице!

- Там даже гостиница есть? – задержался на секунду бригадир. – Бронь, надеюсь, не нужно заказывать?

- Вам – нет! Обратитесь прямо к ее начальнику. Скажете, что от меня. Да, впрочем, вы и сами его сразу узнаете… Это тот самый парень - мой лучший и надежный друг Ванька! А кормить вас будет его сестра – Ленка… - Тут губы Стаса расползлись в улыбке, он опустил голову на подушку и тут же уснул…

5

Славко поднял голову и недоверчиво покосился на Мономаха…

Долго ли нет длилась беседа Владимира Мономаха с отроками, то знало только устало клонившееся к земле солнце, да нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу прискакавшие с докладом тысяцкие пешцев и старшие дружинники, дожидавшиеся своего князя.

Вышедший из шатра с написанными грамотами игумен протянул их на подпись Мономаху, но тот лишь предложил ему посидеть рядом и немного отдохнуть, послушать отроков.

И беседа, точнее, рассказ разгоряченного Славки, все продолжалась…

Но, как кончается все на свете, закончилась и она.

- Да, Славко… - выслушав отрока, задумчиво покачал головой Мономах. – Задал ты мне задачу. Даже не знаю, что и сказать на все это…

Он посмотрел на донельзя довольного собой, ожидавшего похвалы и наград Славку и, наклонившись к уху игумена, чуть слышно спросил:

- Что скажешь, отче?

- Молодец! – шепотом отозвался тот. – Но больно уж горд и самонадеян! Как бы это его озорство однажды до больших бед не довело!

- Вот и я тоже так думаю…

Мономах немного помолчал и, прокашлявшись в бороду, неожиданно строгим голосом молвил:

- Ну что ж, выслушал я тебя внимательно. Теперь буду суд судить!

- К-какой еще суд? Над кем? – опешил Славко.

- Как над кем? – сдвинул брови Мономах. - Столько дел натворил, да еще и спрашивает! Коня украл? Украл…А это… Эй, тиун!

Славко посмотрел на Мономаха, на подбежавшего тиуна и не знал, верить ему собственным ушам и глазам, или нет.

А Мономах тем временем, словно ни в чем не бывало, продолжал:

- Какая там у нас вира по Русской правде за кражу коня положена?

- Кража коня? - деловито уточнил тиун и, ни секунды не думая, ответил: - Кража коня приравнивается к краже оружия и одежды и наказывается штрафом - в три гривны!

- Ну ладно, допустим, оружие ты у половца украл, то не считается, – кивнув тиуну, снова обратился к Славке Мономах. - Но ведь ты украл еще и одежду! Причем, очень дорогую!

- Я? У кого?!

- Да вон же, у Звенислава! Ты сам говорил – на большой дороге!

- Да не крал я! Он сам мне отдал! – заколотил себя кулаками в грудь Славко. - У него самого спросите!

Звенислав попытался вставить слово в защиту друга, но купец сильно дернул его за локоть, что-то шепнул на ухо, и тот, опустив голову, закашлялся и промолчал.

- Видишь, молчит! – заметил Мономах. - Значит, это уже не кража, а грабеж, за который полагается куда большее наказание! Но и это не все. Ты ведь и стог сена еще сжег!

- Так я же не для себя… Для Руси старался!

- И мою грамоту хану прочитал. Да… Хорошо хоть, про Корсунь додумался вставить.

Славко смотрел на Мономаха и никак не мог взять в толк – вправду тот все это говорит или нет? У него ничего нельзя было понять Прямо совсем, как у деда Завида! А может, мелькнула мысль, то дед Завид у Мономаха научился так говорить, когда еще не был дедом? Вот и спасай после этого Русь…

Славко беспомощно огляделся. Но увидел вокруг себя только серьезные лица. Игумен, глядя на него, укоризненно качал головой. Купец кусал губы и прятал их в бороду. Гонец и вовсе отвернулся. Только плечи его почему-то изредка вздрагивали. А по лицу Ратибора вообще ничего нельзя было понять.

А по сторонам уже вовсю шептались младшие дружинники:

- Что там?

- Да вон, половецкого отрока судят!

- Не половецкого, нашего! Просто одет он так!

- А за что?

- Коня, говорят, украл, знатного человека на большой дороге ограбил, поджог учинил, а главное – княжескую грамоту Степи выдал!

- У-у, плохи тогда его дела!

- Казнят!

- Не казнят, а казним, нам-то ему голову рубить прикажут!

- Тихо, смотри, Мономах поднимается!

- Сейчас суд вершить будет!

Все поднялись со своих мест, и Мономах неожиданно для потерявшего всякую надежду Славки сказал:

- Ну, ладно! Палка, говорят, и та о двух концах. Вот украл ты коня у своих земляков, в голод, накануне весенней работы – за это и голову отсечь мало. Но, если бы не украл, гонец бы не выполнил мой приказ, и смоленский князь не успел бы подготовить свое войско. Звенислава раздел? В другой раз умней будет! И хотя сие вины это твоей не умаляет, это помогло вам затем провести самого Белдуза и вовремя сообщить мне, что он знает и верит про Корсунь! И все-таки, мнится мне, добро должно быть добрым, без всякой примеси зла, как плохая монета! Но на этот раз ладно. Половцы сильны, а значит, мы должны были быть сильнее. Быстры – быстрее. Хитры – хитрее! Поэтому, если на твою вину посмотреть с этой стороны, то большое дело сделал ты для Руси!

Славко поднял низко опущенную голову и недоверчиво покосился на Мономаха.

- Да-да, - глядя на него с отеческой улыбкой, подтвердил тот. - Смотри, какая слава гремит теперь по всему миру. И в этой славе есть частичка и твоего труда. Посему повелеваю зваться тебе отныне не Славкой, а Гремиславом! А теперь говори, какую награду просишь?

Славко взглянул на князя и тихо сказал:

- Коня бы моим землякам вернуть…

Мономах понимающе кивнул и окликнул:

- Эй, тиун, выдели для веси, из которой этот славный отрок, пять… нет, десять коней! Да гляди, самых лучших отбери, а то я тебя знаю! Стой! Да еще три подводы зерна и одежды добавь!

- Будет выполнено, князь! - кивнул Мономаху тиун.

- От себя я тебе, Славко, то есть прости, Гремислав, столько же добавляю! – шепнул Славке купец. – И еще, если захочешь, сын мне все про тебя рассказал, возьму тебя в помощники. Через два-три года сам наипервейшим купцом будешь!

Он замолчал, потому что Мономах снова повернул голову к Славке.

- Но то, отрок, не награда, а долг, который возвращает твоим землякам Русь! – снова без тени улыбки сказал он. – Это тебе от меня! – надел он затем на шею Славке тяжелую золотую гривну и добавил: - Ну, а теперь проси лично для себя всё, что ни пожелаешь!

- Все, что ни пожелаю?! – ахнул Славко и выпалил: - Тогда… назначь меня, князь, гонцом!

- Гонцо-ом?! – изумленно протянул Мономах. - Эк, куда хватил! В твои-то годы? Хотя, - вслух задумался он, - того, что ты уже сделал для Отечества, иному и за всю жизнь, до самых седин не успеть. Ладно. Слово князя твердо. Быть тебе, Гремислав – гонцом! Поедешь в Новагород, порадуешь великой вестью моего старшего сына, Мстислава!

- И грамоту с собой дашь? – с восторгом уточнил Славко.

Но Мономах остановил его:

- Успеешь еще сам с грамотами наездиться! Для начала отправишься не один, а… - он кивнул на Доброгнева, - на пару со своим старым знакомым. Ну, что сразу заскучал? Он еще от ран до конца не оправился, хорохорится только. Поможешь ему, если что. А коль сляжет в дороге, или еще какая напасть случится, то тогда сам, лично мою грамоту вручишь!

Мономах подбадривающе кивнул Славке и повернулся к игумену:

- Ну что, отче? Правильно я свой суд совершил? На всю жизнь уроком будет! – шепнул он и снова громко добавил: - Или, может, ты ему какое церковное наказание – епитимью назначишь? Ведь все-таки несколько лет без Бога в сердце прожил!

- А он уже сам себя этим наказал! – махнул рукой на Славку игумен. – И потом, такую долю себе выбрал… Эй, Доброгнев, - обращаясь к гонцу, спросил он: - Легка ли твоя служба?

- Нет ничего тяжелее! – честно ответил гонец и шепнул Звениславу: - Если б не твой совет иконе в Смоленске поклониться, да не молитва перед ней, и не быть мне здесь! Вот, какая у меня служба!

- Видишь? – кивнув на Доброгнева, сказал Мономаху игумен. – Какое еще может быть к этому наказание? Пусть и несет до конца эту ношу! Крест-то хоть на шее есть? – строго уточнил он у Славки.

- Есть, а то! – показал свой нательный крестик Славко и добавил: - И еще один дома лежит, для святынь! Я туда, как только приеду, одолень-траву положу!

- Что-о? Какую еще одолень-траву? – нахмурился игумен. – Да сколько же мы еще будем жить стариною? И кресту поклоняться, и всяким языческим вещам да гаданиям верить? На Русь истинная вера пришла, а мы… Кого ни спроси… да вон хотя бы его… Эй! - окликнул он пробегавшего мимо тиуна: - Как дела-то?

- Тьфу-тьфу-тьфу, слава Богу! – отозвался тот.

- Вот! – назидательно поднял указательный палец игумен. – И не поймешь, кто перед тобой! Наполовину язычник, наполовину православный! И так еще лет сто, а то и двести продолжаться будет… Поэтому, Гремислав, как тебя во святом крещении-то?

- Глеб!

- Поэтому, Глеб-Гремислав, - продолжил игумен, открывая ларь с заготовками для печатей, ладаном и церковными предметами. Он что-то отыскал в нем, крестясь, закатал в шарик воска и завернул в чистую тряпицу. – Даю тебе ниточку от одежды твоего небесного покровителя, святого князя-страстотерпца Глеба. Вложишь ее в свой крест-мощевик и носи всю жизнь, служа князю и Руси, - во славу Божию! Пусть она станет для тебя путеводной нитью к Царству Небесному!

- Всё понял? Это тебе уже не одолень-трава! - уточнил Мономах.

- Всё! – кивнул Славко, думая, что хорошо все-таки, что дядя Онфим привез ему не засапожный нож, а крест-энколпион. – «А без ножа и так все обошлось, то есть, - тут же поправил себя он: - Сам Бог все управил! И в благодарность за это первую же золотую монету, что  заработаю, я обязательно иконе Божией Матери подарю, сделаю дырочку и прикреплю к окладу…»

- Ну, а теперь - с Богом!

Мономах строго, уже не как озорному отроку, а как своему младшему дружиннику, погрозил Славке пальцем и направился к заждавшимся его воеводам. А для самих отроков, Звенислава с Гремиславом, как положено было звать теперь Славку, настал краткий миг расставания. К Славке подвели боевого коня, дали самую маленькую, какая только нашлась кольчуга, зато саблю вручили самую настоящую – боевую!

Забравшись в седло, он гордо огляделся вокруг и нашел глазами Звенислава.

- Ну, будь здрав, Звенислав! – крикнул он, и тот отозвался, крича ему вслед:

- И ты, Гремислав! Не забыва-ай!..

6

А слава звенела, гремела по всей Руси.

Везущий ее в Новагород Славко, стремя в стремя, ехал рядом с гонцом по весенней дороге. Он словно бы разом повзрослел и стал серьезным после разговора с Владимиром Мономахом, который, действительно, стал ему уроком на всю жизнь. Как ни хотелось ему скакать быстрее, помня о ранах гонца, он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не пустить коня прямо в галоп.

Одно только оставалось Славке - мечтать.

Нет, не забыл Бог Славку, родную весь и всю Русь! – с радостью думал он, представляя, как встретят его земляки. Конечно, – сначала враждебно, потом изумленно, и, наконец, с радостью, узнав обо всем. Причем, не убитого, в подводе, как мечталось ему совсем недавно. А на боевом коне, с наградной гривной на шее. Он ясно видел оттаивающие лица: деда Завида, старух, женщин, Милуши… Но даже и помыслить себе не мог, что у порога своего дома-землянки его встретит… родная матушка, которая сама вернулась из Степи после того, как некому стало охранять истомившихся в неволе русских пленников… Не ведал и того, что муж Милуши, узнав от жены, что Славко спас их сына, поклялся изготовить для него такую кольчугу и доспехи, которые будут спасать его от неминуемой смерти. И, действительно, спасут. И не раз. Потому что впереди было еще несколько великих походов на Степь, после которых половцы окончательно откатятся на восток и перестанут тревожить русские пределы, разные другие битвы. И день за днем, год за годом – тяжелая служба княжеского гонца.

Но всё это ему еще предстояло испытать.

А пока он ехал рядом с гонцом, то твердя про себя текст грамоты, которую с первого же раза выучил наизусть, то подпевая древнюю песню, и впервые за долгие годы своей короткой жизни был по-настоящему счастлив…

***

По-своему был счастлив и Стас.

Его поездка в Покровку подходила к концу.

Вагон поскрипывал и сильно раскачивался на ходу, так что идущие по нему люди вынуждены были опираться руками о стены.

Одно слово - дорога!

Гудели, встречаясь и разъезжаясь, скорые поезда. Мерно и быстро стучали колеса…

А за вагонным окном тянулись провода, мелькали столбы, дома городов и сел и – храмы… храмы… храмы.

Но Стас ничего этого не видел и не слышал. Крепко сжимая в кулаке печать, он спал. И снилось ему, что на него глядит сам Владимир Мономах… – Великий князь Великой России…

[1] Славко – древнерусское имя. Для удобства чтения автор, склоняет его, согласно правилам современной грамматики. (прим. редакции)

[2] Вежа – кочевое жилище на телегах в Степи, иногде в обобщающем значении – селение половцев

[3] Фраза заимствована из подлинных источников.

[4] Половцы сами себя называли куманами, в то время как на Руси за то, что те обитают в Степи, или в Поле, звали их половцами.

Content

Евгений Санин Белый гонец