Евгений Санин

Мы - до нас

Евгений Георгиевич Санин

МЫ – ДО НАС!

в полной авторской версии (Тайна рубинового креста – 4)

роман для юношества

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Что имеем, не храним…

Глава первая

Прудное дело

1

- Что?! – словно ослышавшись, переспросил академик.

- И здесь ничего нет! – Ваня стянул с головы наушники миноискателя и обреченно махнул рукой. – Все проверил, точно говорю!

Сидевший за огромным столом, под брезентовым пологом Владимир Всеволодович метнул на него раздосадованный взгляд и коротко бросил:

- Значит, еще раз проверь!

- Да уж сколько можно?!

Ваня вздохнул и, снова натянув наушники, принялся демонстративно медленно водить миноискателем над землей.

Вся территория бывшего пруда около храма была огорожена канатами и представляла собой большую археологическую площадку, величиной с половину футбольного поля. Сам пруд был осушен, верхний слой земли снят механическим путем, и теперь приехавшие вместе с академиком студенты вручную тщетно пытались отыскать здесь то, ради чего все это было затеяно.

Местные жители, в основном мужчины, сгрудившись вокруг ограждения, дружно обсуждали происходящее:

- Зря только нас такого озера лишили!

- Какое озеро – для Покровки это целое море было!

- Даже целый океан!

- Ни покупаться теперь, ни карасиков половить…

- Скажите спасибо, что хоть от ваших бутылок его очистили! – посмеивались над ними женщины.

- Да и какое же это озеро – маленький пруд!

- Даже скорее, большая лужа!

- А искупаться и на речку можно сходить!

- Никуда там ваши карасики от вас не денутся!

Проходившая мимо в медпункт медсестра, приветливо кивнув своим детям: Ване и хлопотавшей у длинного обеденного стола Лене, та и вовсе строго сказала:

- И правильно сделали, что осушили, наконец, этот северно-ядовитый океан! Я каждое лето ежечасно с содроганием ждала, что отсюда начнется эпидемия чумы или холеры!

- Да мы что… Мы только, что зря все это! – не желая спорить с одним из самых уважаемых в селе людей, так же дружно согласились мужчины. – Просто столько трудов затрачено – и все впустую! Смотреть, и то не на что!

- Так идите в другие партии! – оглянувшись, засмеялась медсестра. – Там все время что-то находят!

И в этом она тоже была права. Раскопки велись в трех местах Покровки. С двух участков постоянно приносили все новые и новые предметы. Они занимали два огромных участка на столе. А на третьем лежала лишь жалкая горстка бусин, и небольших обломков железных предметов, предназначение некоторых из которых не смог определить даже сам академик.

- Владимир Всеволодович, - осторожно заметил его заместитель, пятикурсник Валентин. - Пожалуй, надо закрывать этот раскоп…

- Что?! – словно ослышавшись, переспросил академик.

- Закрывать, как бесперспективный … - повторил Валентин. – Вы же сами видите, что здесь ничего нет!

- Вижу! – кивнул академик и пробормотал: - Но не может такого быть, чтобы здесь этого не было… тем более что… и в такой день…

- Чего не было? Что тем более? И - день, как день! – недоуменно пожал плечами Валентин. - Владимир Всеволодович! Мы полмесяца копаемся здесь без всякого результата. Очевидно, все было опустошено еще во время нашествия хана Батыя!

- Но ведь что-то же мы нашли! И явно конца одиннадцатого- начала двенадцатого века! То есть, домонгольского времени!

- Так же, как и следы большого пожара!

Владимир Всеволодович встал из-за стола и прошелся перед упрямо стоявшим на своем заместителем.

- Послушайте, Валентин! Я целый год обивал пороги самых различных инстанций, чтобы мне разрешили произвести раскопки именно в этом месте! Проще, наверное, было затопить Покровку, чем осушить этот пруд! Потом целую весну расчищал это место с механизаторами, умоляя их ничего не раздавить и не порушить. И ты предлагаешь, вот так взять и уйти?!

- Ну почему так вот и прямо? Мы же ведь все проверили…

Владимир Всеволодович упрямо поджал губы:

- Ничего не хочу знать! Предварительная разведка показала, что где-то здесь должен быть княжеский терем. Князь не мог построить его вдали от храма. Да и все найденные поблизости предметы свидетельствуют о том. Здесь, под глиной, как в консервной банке, могли сохраниться в целости и неприкосновенности многие предметы, может быть, даже княжеская библиотека или архив!

- Да я все это понимаю! Но ведь – нет же ничего… - развел руками пятикурсник.

- Значит, плохо ищем! – оборвал его академик. - Не так, не там, не на той глубине!

Он поднялся на небольшой бугорок и, сложив ладони рупором, скомандовал:

- Ребята, давайте-давайте! До жары еще далеко, а вы уже, как сонные мухи! Прошу вас, друзья, скорее!

Студенты - кто на самом деле, кто только сделал вид, но немного убыстрили свою работу!

Почти все из них давно уже сожалели, что, понадеявшись на убежденность руководителя, что именно здесь будет найдено самое интересное, выразили желание работать на месте бывшего пруда.

Исключение составляли трое: Даниил, или как все к нему обращались – «Даня», худощавый паренек, прозванный за свою исключительную память «Энциклопедистом»; Александр - симпатичный парень с атлетической фигурой, которому было абсолютно все равно, где работать, лишь бы только академик поставил ему зачет и отпустил через недельку-другую с миром. И сидевшая рядом с ним на корточках тонкая, вертлявая Юля. Ей тоже было все равно, где быть – лишь бы только рядом с Александром. Заметив, что тот не обращает на нее никакого внимания, она украдкой вздохнула и пообещала:

- Да не расстраивайся ты так, Сашенька! Мы обязательно найдем что-то такое, что Владимир Всеволодович тут же поставит тебе на радостях зачет!

- Твоими устами, да пиво бы пить… – усмехнулся тот. - Ты-то откуда знаешь?

- А я всегда все знаю! И потом не первый раз уже с ним на раскопках. И еще не было такого случая, чтобы он ошибся в своих расчетах!

- Ну, знаешь, и на старуху бывает проруха! – лениво отмахнулся Александр.

- На старуху, может, и да, а он еще мужчина в самом расцвете сил! – возразила Юля и, вдруг придумав что-то свое, прищурилась: - А давай на спор?

- На что?

- А хоть на поцелуй…

- Да я-то не против, - пожал плечами Александр, - только Милка, когда приедет, знаешь, что нам за это сделает?

- Так ведь не приехала же еще твоя Людмила… Хотя обязательно должна была сегодня!

- Опять будешь утверждать, что все знаешь? – нахмурился Александр.

- Нет, на этот раз не буду, - глядя куда-то вдаль, отрицательно покачала головой Юля.

- О! Это уже что-то новенькое! Наша Юлька чего-то не знает! Не иначе, как дождь сегодня будет! – с удивлением покосился на безоблачное небо Александр. Но Юля не приняла его иронии:

- Дождь будет! Об этом я сегодня, проходя мимо двух стариков, которые на ревматизм жаловались, слышала. А говорю так потому, что на этот раз не знаю, а - вижу!

И она показала глазами туда, где на дороге, ведущей в Покровку со станции, действительно показались две идущие фигурки. Парня и девушки.

- Ура! – тоже заметив их, радостно закричал Ваня, и закрутил наушниками над головой.

- А? Что я тебе говорил?! – торжествуя, накинулся на Валентина Владимир Всеволодович и заторопил Ваню:

- Ну, не томи! Что у тебя там? Железо? Цветной металл? Свинец?..

Казалось, еще мгновение, и академик пустится в пляс посреди бывшей лужи.

Но – увы! Оглянувшийся на его голос, Ваня мгновенно понял, какую он совершил ошибку и виновато пробормотал:

- Ой, простите, Владимир Всеволодович! Я только хотел сказать, что Стас, наконец, приехал! Вон, видите, на дороге? А, что касается чего-нибудь металлического – то, тут как не было, так и нет ничего…

2

Академик посмотрел на них и улыбнулся…

- Ой, Ваня!

Лена подбежала к брату, оправила на себе красивую зеленую кофту с очаровательными желтыми утятами, и растерянно спросила:

- А почему… он не один? Кто это с ним?

- А я откуда знаю? – Ваня поскреб рукоятью миноискателя лоб и сплюнул: - Сейчас все узнаем.

Но все выяснилось само собой. Стас неожиданно свернул с дороги, явно поворачивая к дому Вани с Леной, а девушка направилась прямо к бывшему пруду.

- Стасик! Мы здесь! Сюда! - закричал Ваня и упрекнул сестру: - А ты что встречать его не спешишь?

- Н-не могу… Мне почему-то страшно!

И спряталась за спину брата.

Девушка первой подошла к месту раскопок и, приспуская рукой канат, легко, пружинисто перепрыгнула через него. Красивая, вся модная, с яркой спортивной сумкой через плечо.

Она поздоровалась с академиком, покорно выслушала замечание, что негоже ей, хоть она и второкурсница, опаздывать на практику, и с удовлетворением отметив, что и ее спутник тоже пришел сюда, деловито огляделась в поисках своего рабочего места.

Студенты, называя ее, кто Людой, кто Милой, наперебой принялись приглашать ее себе в напарницы.

- Мила! Давай сюда! – поднявшись, призывно замахал ей рукой и Александр.

- Зачем? К чему такое расточительство? Там и так уже два человека! – нахмурился академик.

- В принципе, я могу и с новеньким поработать! – кивая на Стаса, предложила Людмила.

Но тут подбежала Юля и принялась уговаривать:

- Владимир Всеволодович! Втроем мы обязательно что-нибудь найдем! Что-нибудь очень-очень важное! Честное слово! Бог – Троицу любит!

- Бог – сам Троица! – назидательно поднял указательный палец академик, но с его лица уже исчезло выражение отказа.

Чувствовалось, что Юля не зря поработала с ним несколько сезонов и знала, чем можно растопить сердце безгранично любящего свое дело академика.

К тому же и Лена выйдя из-за брата – куда только робость ее подевалась! – тоже стала просить:

- Владимир Всеволодович! А можно я вместе со Стасом буду работать?

- Но ведь ты же у нас повар! – недоуменно посмотрел на нее академик.

- И лишних ставок у нас нет! – категорично вставил подошедший завхоз – невысокий постриженный наголо мужчина с быстрым, наверное, как и положено археологу, что-то выискивающим всюду взглядом.

- Да не нужна мне никакая ставка! Я просто так – даром! – поспешила успокоить его Лена. - А что касается обеда, не беспокойтесь – все будет во время! Я и там и тут успею! Картошка у меня уже начищена, салат готов. Я Стасу буду помогу раскапывать, а он мне - банки с рыбными консервами открывать! Правда, Стасик?

- Конечно! – охотно подтвердил Стас.

Академик посмотрел на них, улыбнулся, словно вспомнив что-то очень дорогое и теплое из своей молодости, и сказал:

- Ладно, уговорили! Идите во-он туда!

И показал на то самое место, где особенно медленно работал с миноискателем Ваня.

- Владимир Всеволодович! Это же самое пропащее место! - принялся было заступиться за друга тот, но тут уже академик был непреклонен: - Какое бы оно ни было, но нужно проверить и его! К тому же, других мест пока еще у меня нет!

Ну, нет, так нет! - огорченно развел руками Ваня.

Стас с Леной получили от завхоза перчатки, инструмент, прошли к указанному месту и, молча, – слов пока еще не было, принялись за работу. Стас умело копал землю саперной лопаткой, а Лена просеивала каждый комок руками.

- Ничего себе, живут деревенские! Смотри, какая на ней кофточка! – поджав губы, покосилась на нее Людмила. - Такую и в Москве не увидишь! Нежели это в местном райцентре продается?

- Если бы! – усмехнулась, ковыряя в земле лопаточкой, Юля. – Это кофточка из самого Мадрида!

- А ты откуда знаешь?

- Я всегда все знаю! - напомнила Юля и зачастила: - У нее подруга – дочь олигарха, хозяина поселка коттеджей Соколова. Ритой зовут. Вот она и привезла ей в подарок эту кофточку. А еще кроссовки, джинсики – закачаешься, и…

- А… парень кто? – перебила ее Людмила.

- Этот? – кивнула на Стаса Юля. - Первый раз вижу. Но сейчас все узнаем!

Она тут же сорвалась с места, покрутилась около академика, повертелась возле Вани, пообщалась с местными жителями, продолжавшими наблюдать за работой и, вернувшись, сказала:

- Значит, так! Зовут – Стас. Фамилия Теплов. Только что окончил школу с золотой медалью. Еще не поступил в наш институт, но уже любимчик Владимира Всеволодовича. Впрочем, у него и папаша тоже академик!

- Тоже историк? – уточнила Людмила.

- Нет, кардиохирург. Светило. Причем такого уровня, что сейчас ему предлагают целый дворец под клинику в Москве или под Санкт-Петербургом!

- Дворец – под клинику! О, времена, о, нравы! – с осуждением покачал головой сразу ставший хмурым Александр.

Юля бросила на него быстрый взгляд и с еще большей охотой продолжила:

- Но сынок и сам, видать тоже в академики метит. Причем, в ранние. Говорят, он выиграл какую-то такую олимпиаду, что может теперь без конкурса поступать в любой вуз России и даже нескольких крупных стран. А еще у него есть настоящий диск с его собственными песнями!

- Да ну? – не поверила Людмила.

- Точно говорю! Правда, там только его стихи…

- И только-то? Я думал, он поёт, а он всего лишь поэт! – разочарованно протянул Александр.

Но Людмила была иного мнения.

- Надо же, сколько достоинств… - задумчиво проговорила она. - И еще из себя - очень даже ничего!

- Да и девочка возле него тоже, что надо! – в пику Людмиле, с ревностью заметил Александр, но, приглядевшись к Лене, уже совсем другим, масляным тоном сказал: - Даже более чем очень-очень!

Юля метнула на него настороженный взгляд:

- Ты это брось! Ей еще пятнадцати нет!

- Надо же, и не скажешь… - покачал головой Александр. – Вот что свежий деревенский воздух и натуральные продукты с людьми делают! Но я же ведь не буду ей в паспорт заглядывать!

- Ты не будешь – суд заглянет! – строго предупредила Юля и еще более угрожающе усмехнулась: - Если, конечно, до него дело дойдет…

- Это еще почему? – не понял Александр.

- А потому, что у ее брата кулаки, как пудовые гири. Ты ими полминуты по утрам занимаешься, а он их целый день на себе носит! И отец у нее лесник, гроза местных браконьеров. Говорят, он даже сидел за убийство, правда, потом это не подтвердилось, и его выпустили. Но все равно представь, какое решето он может из тебя сделать из-за родной дочери. Так что и мечтать об этой Ленке забудь!

Юля сделала страшные глаза и уже чуть слышно, самой себе, прошептала:

- А вот что касается Стаса…

Она незаметно, но очень внимательно посмотрела на Александра и Людмилу, затем на Стаса и Лену и, явно затаив свою думку, загадочно усмехнулась…

3

-Это все для тебя…- опустив покрасневшее лицо, чуть слышно прошептала Лена.

Молчание Стаса с Леной грозило затянуться, наверное, до конца работы, если бы девушка не нашла в себе решимости сказать первой:

- Ну, здравствуй, что ли…

- Здравствуй… - тепло, но каким-то задумчивым голосом отозвался Стас.

- Приехал, значит?

-Значит, приехал…

- Ну, еще бы – такие раскопки! Сам Владимир Всеволодович пригласил…

- При чем тут Владимир Владимирович? Меня приглашали и в другие партии. Например, на Урал, в Крым… Очень перспективное, между прочим место: эллинская культура, шестой-пятый века до Рождества Христова. Привозные предметы из Афин. Самый красивый классический период: одни вазы чего только стоят. Представь: спортсмены-олимпионики, подвиги героев, амазонки…

- Ну и так что же ты туда не поехал? Раскапывал бы себе днем свои прекрасные амфоры с нарисованными амазонками, а потом загорал и купался в море с живыми!

- Так-то оно так, но… античная археология меня интересует все меньше и меньше. Конечно, все, что связано со временем жизни Христа – это свято. Но – теперь главная сфера моих интересов - Русь и Россия. Это же ведь тоже неотделимо от Него. – Он помолчал и, словно не сразу решившись на это, добавил: - И потом есть еще одно серьезное отличие тех мест от этого.

- Какое?

- Там не было тебя…

Парень и девушка снова замолчали. И теперь первым нарушил молчание Стас.

- Красивая у тебя кофта! – неожиданно похвалил он.

- Правда? Тебе нравится? – обрадовалась Лена. - Я ее первый раз надела, специально к твоему приезду!

- Да, все в ней так подобрано со вкусом – и цвета, и сюжет! – подтвердил Стас. – Пруд, купающиеся утята и кувшинка. Знаешь, как в древности назывался этот водный цветок? Я сам только недавно случайно узнал: одолень-трава! А я почему-то думал, что одолень-трава это что-то такое острое, сильное, наподобие лука или даже татарника, а оказалось – она нежный лист да еще и с цветком!

- Ты как всегда смотришь на все со своей исторической точки зрения… - вздохнула девушка.

-Ну почему? Иногда замечаю и другое. Вот ты, например - стала совсем красавицей… - неожиданно улыбнулся Стас.

-Это все для тебя…- опустив покрасневшее лицо, чуть слышно прошептала Лена.

- И совсем-совсем большой!

- Я же обещала поскорей подрасти…

Лена, вспыхнув, вскочила и кинулась к уставленному мисками и ложками столу. Здесь она быстро развела костер и поставила вариться суп.

Несколько раз она так отбегала и почти тут же возвращалась. И каждый раз разговор снова возобновлялся молчанием. А потом снова разгорался, и, в конце концов, перешел на последние новости местной жизни. Оказалось, в Покровке снова появился бывший актер Молчацкий, который два года назад едва не помог авантюристу Градову затопить все это село. На этот раз он ходит по дворам и просит у людей прощения. На вид – искренне, но, скорее всего, чтобы они забрали поданные на него заявления в суд за мошенничество и обман. И дочь олигарха приезжала зимой, а теперь обещает нагрянуть на недельку летом. И Ник тоже где-то недавно был тут. Все также носится на своей машине и уже совсем похож на неприступного, важного бизнесмена. А бывшая жена отца Тихона теперь и вовсе отсюда почти не уезжает. К могилке же батюшки все также непрерывным потоком едут люди, и многие получают исцеления…

Наконец, Лена не выдержала и спросила о том, что не давало ей покоя с той самой секунды, когда она увидела Стаса.

- А это кто? – словно невзначай, кивнула она на Людмилу. Разделив с напарником наушники, они, вставив каждый свой в ухо, лениво просеивали быстро накопанную Александром землю и в один такт двигали шеей - музыка-то шла из одного плеера. Юля сидела чуть поодаль и бросала на них ревнивые взгляды.

- Да так, попутчица! – равнодушно махнул рукой Стас. - В одном поезде ехали. Попросила дорогу в Покровку показать. Я думала паломница к отцу Тихону, а оказалось – сюда…

- Красивая… и, как теперь говорят, стильная! В одном поезде, говоришь?

- Да успокойся, в разных вагонах! Я даже имени ее не знаю!

- А что мне волноваться? – пожала плечами Лена. - Меня тревожит только то, что ты какой-то не такой приехал.

- Какой это - не такой?

- Ну… мрачный… весь в себе… словно тебя что-то тревожит!

- Ерунда! – изобразил на губах подобие улыбки Стас. - Просто не выспался в дороге, сама понимаешь – олимпиада, экзамены, постоянное напряжение, а тут вдруг свобода и расслабление. К тому же еще и на завтрак опоздал…

- Ой, Стасик, прости! – ахнула Лена. - Я же совсем на радостях забыла покормить тебя! Ну, это я сейчас мигом исправлю!

Она снова побежала к своему поварскому месту, но на этот раз, минуя костер и готовившийся на нем суп, принялась что-то доставать из своей сумки.

Словно дождавшись своего момента, поднялась и Людмила. Держа в руках небольшой черепок, она направилась к склонившемуся над раскопом в дальнем углу академику, и, проходя мимо Стаса, приостановилась:

- Простите, молодой человек, - очаровательно улыбнулась она. – Мы, можно сказать, столько уже прошагали по жизни, а до сих пор еще не знакомы! Как вас звать-величать?

- Станислав! – скользнув по ней равнодушным взглядом, представился Стас и по привычке добавил: - Но можно просто и Стасом!

Людмила бросила мгновенный взгляд на уже возвращавшуюся Лену и быстро шепнула:

- А я тогда - просто Мила!

- Хорошо! – рассеянно кивнул Стас

- Не забудете? Мила! – напомнила девушка и упругой походкой пошла дальше, показывать свой черепок.

Лена подсела Стасу и, положив рядом небольшую кастрюльку, недовольно спросила:

- Чего это она к тебе подходила? Опять дорогу спрашивала?

- Да нет… Просто визит вежливости!

- Да они тут такие! Особенные… Ничего не скажешь, будущий ученый народ. Тоже любят слова переиначивать, а то и целые предложения.

- И как?

- А! – с досадой отмахнулась Лена. – Я думала – одна такая, а оказалось, совсем нет! Хотя, они по-другому все это делают. Не от души, а просто для развлечения и острый ум показать. Иной раз такое скажут, что самой не хочется больше этого делать! Да и вообще – детство все это… На, ешь! – протянула она Стасу большую котлету на хлебе, посыпанную свежим укропом. - Специально для тебя готовила!

- Вку-усно! - попробовав, одобрил Стас. – Надо же - совсем еще горячая!

- А я кастрюльку сначала в старую кофту, а потом и в газету завернула. У нас ведь поезд часто опаздывает… Ты ешь, ешь, там еще много! Тебе после таких нагрузок теперь усиленное питание положе…

Она подождала, когда Стас, любивший такую словесную игру со своим отцом, да и в последнюю их встречу, и с ней, окончит слово, чтобы сказать решительное: «И никаких «но»!. Однако тот почему-то промолчал. И она, теряясь в догадках, молча протянула ему вторую котлету.

Стас с рассеянным видом принялся и за нее.

- Эх, не ценим мы порой то прекрасное, что дает нам природа! – с завистью глядя на него, сглотнул слюну Александр. – Мне бы сейчас эту котлету, так я бы разве так ее ел!..

- А ты возьми мои бутерброды! – предложила почти сразу же вернувшаяся Людмила, доставая из своей сумки, тонко нарезанные куски батона с кружочками колбасы. - Мне их мама положила в дорогу, так я к ним даже и не притронулась!

- А хоть бы и притронулась! Еще вкуснее бы был! – усмехнулся Александр.

Юля покосилась на него, но тут же успокоилась – шутка была сказана явно ради красного словца.

- Конечно, никакая колбаса с котлетой не сравнится, но…

Александр взял бутерброд, с блаженством надкусил и стал жевать, бросая на Лену уже вполне откровенные взгляды.

- Ну, все! – вдруг не выдержала Юля и решительно встала. – Пойду, тоже разомнусь, – в ответ на недоуменные взгляды соседей объяснила она и принялась ходить по всей территории раскопок.

Как только к ней успели привыкнуть, она неожиданно юркнула в палатку завхоза, вышла оттуда, что-то пряча за спиной, затем бочком-бочком подобралась к баку, в котором – и когда Лена все только успевала делать! - стоял готовый уже суп и, довольная, вернулась на место.

Почти одновременно с ней к двум работавшим неподалеку друг от друга парам, подошел и Владимир Всеволодович.

- Та-ак! – послышался его голос, тон которого не предвещал ничего хорошего. Он поочередно смотрел на Стаса и на Александра. Те так и застыли под его взглядом: один с недоеденной котлетой в руке, другой с поднесенным ко рту очередным бутербродом с колбасой.

- Вы что, забыли, что я говорил вам утром? С этого до двенадцатого июля - Петровский пост! И не может быть никакой речи ни о молоке, ни о мясе! Только рыба и то в разрешенные для этого дни!

- Но, Владимир Всеволодович! – поспешила заступиться за Стаса Лена. – Стасик не слышал вашего сегодняшнего предупреждения, и вообще он пока, можно сказать – путешествующий!

- Точно! – подтвердил подошедший завхоз. – Он мне еще проездной билет не сдал! Кстати, Люда, это и тебя касается!

Стас и Людмила почти одновременно протянули свои билеты на поезд.

Их вид помог принять Владимиру Всеволодовичу справедливое, на его взгляд решение.

- Ладно, твои доводы меня убедили! – согласно кивнул он Лене. - Станиславу на первый раз прощается. Но что касается вас, Александр… Все-таки уже третий курс. Пора привыкнуть к тому, что Православие – это не просто религия, а православный образ жизни. То есть, жизнь по заповедям, покаяние, если в чем-то вдруг по немощи человеческой нарушили их, пост, молитва, само поведение человека, наконец… Поэтому, простите, хоть я и не священник, но вынужден наложить на вас, так сказать, епитимью: заступаете сегодня во внеочередное ночное дежурство!

Всем своим видом дав понять, что его решение окончательное и обжалованию не подлежит, академик круто развернулся и уже через минуту сидел за столом с находками.

Как только он оказался за пределами слышимости, Александр сразу же принялся возмущаться вслух:

- Нет, вы видели?! Образец юридического беспредела! Вопиющая историческая несправедливость! За одно и то же преступление – одному прощение, а другому – наказание!

- Да нет, Шура, в чем-то Владимир Всеволодович прав… - заступилась за академика Людмила. – Он действительно хочет, чтобы мы за время учебы выучили русскую историю в ее полной, как он сам любит говорить – гармонии!

- Защищай-защищай… своего академика! – обиженно заметил Александр, кивая при этом на Стаса, и язвительно усмехнулся: - Только зря стараешься! У него уже свой адвокат имеется!

Людмила недовольно передернула плечами и, действительно найдя в комке земли нечто интересное – зеленоватую бусинку, отправилась показывать ее академику. Владимир Всеволодович сразу разволновался и стал доказывать Валентину, что это еще один аргумент его правоты: бусы зеленого цвета были самыми дорогими, и носить их могли только очень богатые и знатные женщины.

- Слушай, Саша, - воспользовавшись тем, что они опять остались одни, осторожно спросила Юля: - Я давно хотела узнать: а почему ребята называют Людмилу по-разному?

- Как это по-разному?

- Ну, одни Людой, а другие Милой? Причем, с каким-то явным подтекстом! Я спрашивала у ребят, но они почему-то отмалчиваются или отнекиваются – не знаем, мол, и все тут!

Александр тоже захотел уклониться от прямого ответа, но, перехватив призывный взгляд стоявшей у стола академика Людмилы на Стаса, небрежно кивнул на нее:

- Видишь ли… Как бы тебе это объяснить… Ну, словом, тот с кем она, побывала в очень тесных – понимаешь? - отношениях, называет ее Милой. А все остальные – просто Людой!

- Надо же, до чего додумалась! – покачала головой Юля.

- Да, и не зря говорят, дурной пример, заразителен. Я вот тоже для одних Саша, а для других Шура… - согласился Александр, и как нарочно, с соседнего места раскопок его окликнул рыжий парень:

- Шур! Пошли, перекурим?

- Как… неужели ты… - во все глаза уставилась на него Юля.

- Да нет! На мужчин это правило не распространяется! – засмеялся Александр. – Это с ориентированием у меня вечные проблемы: даже в парке в трех соснах могу заблудиться, а что касается ориентации, то тут все в полном порядке. Просто у нас в комнате все четыре студента – Александры. Вот мы, по жребию, и разделились чтобы не путаться: один Саша, второй Алекс, третий Сандро, а я - Шура.

- А я вот пока для всех - только Юля! - вздохнула девушка и с лукавинкой посмотрела на парня. - Может, придумаешь мне еще какое-нибудь имя?

- А что? Может, и придумаю… – бросив на нее рассеянный, беглый взгляд и куда более заинтересованный, долгий на Лену, лениво пообещал Александр и крикнул ждущему ответа соседу:

- Не могу! Академик запрещает курить на территории раскопок, говорит, в Древней Руси этого не было! А я и так в опале! К тому же, скоро обед, вот тогда и проветримся и покурим!

Судя по расположению на небе солнца и добродушному настроению академика, двум обстоятельствам, которым студенты доверяли больше, чем собственным часам, обед уже действительно был не за горами.

Но Владимира Всеволодовича, подошедшего к жителям, вдруг заинтересовало то обстоятельство, что некоторые из мужчин несколько раз чистили этот пруд.

- Так-так, - заторопил он их. – А что-нибудь такого необычного, чего сегодня нигде не увидишь, не находили?

- Как не находили? – охотно отозвался один из мужчин. - Я лично подкову однажды достал!

- Да какое же это – необычное… - разочарованно вздохнул Владимир Всеволодович.

- А разве нет? – удивился мужчина. - Теперь даже в Покровке нет ни одной лошади, все на автомобилях. Разве что только шину да цепи зимой на дороге или в кювете увидишь!

Зрители засмеялись, и тут подала голос одна из женщин:

- Я конечно, пруд не чистила, но лет двадцать назад, когда во время чистки мимо проходила, уж очень мне один камень приглянулся. Хороший булыжник такой, пуда полтора-два весом. Ну, я его и прихватила.

Ай, да Наталья Васильевна! Слыхали – тридцать килограммов так, между прочим, с собой прихватить! – принялись перемигиваться мужчины.

- Ага! Мужа своего гонять!

- Бедный Ефимыч!

- То-то он у тебя на инвалидности!

- Да не слушайте их! – отмахнулась от них женщина. - Мне как раз тогда гнет для квашения капусты нужен был. А что касается необычного, так на нем – то ли стекляшки цветные, то ли камешки с одной стороны были,… Я их, конечно, выковыряла и выкинула, а тем камнем квашеную капусту до сих пор закрываю!

- Да… Не густо… - подвел итог беседе академик, но тут подал голос подошедший и узнавший, о чем речь, дядя Андрей:

- Я как-то раз какую-то странную блесну или грузило нашел…

Владимир Всеволодович с новым интересом посмотрел на него:

- И чем же она или, как вы говорите, оно показалось вам странным?

- Так ведь в нашем пруду, кроме карасей, хищных рыб отродясь не водилось, да и сетями никто не баловался! – удивился дядя Андрей. - А еще, вроде, как буквы какие-то на ней были…

- И… что же вы с ней сделали? – боясь дышать, осторожно спросил академик. – Выбросили?

- Зачем? В хозяйстве все годится, верно, мужики? – огляделся дядя Андрей и, дождавшись одобрительного гула голосов, объяснил: - Как говорится, употребил по прямому назначению: сделал из него грузило к закидушке, когда еще до болезни рыбачить на речку ездил! Хорошее, должен вам, сказать было грузило, фартовое!

- Было? - упавшим голосом уточнил академик и вздохнул: – Ну-да, конечно: в конце концов, оно однажды зацепилась за корягу, сорвалось и пропало навсегда?

- Почему? Что я мест на реке не знаю, куда можно забрасывать, а куда нет? – даже обиделся дядя Андрей. - Так в сарае, где все мои рыбацкие вещи, и лежит…

Владимир Всеволодович сразу просиял и умоляюще посмотрел на него, потом – на женщину:

- А вы… не могли бы его принести?

- Конечно! О чем разговор! – охотно согласился дядя Андрей.

- И вы, Наталья Васильевна, свой булыжник тоже… Может, мне вам на помощь кого из студентов дать?

- Да что я, сама не справлюсь?

Дядя Андрей и Наталья Васильевна ушли. Судя по всему, академик был готов дожидаться их возвращения даже до вечера. К тому же, что к нему подошел директор школы Юрий Цезаревич и стал просить передать ему после окончания работ все ненужные экспонаты для организации школьного музея, и студенты с голодным нетерпением уже с нескрываемым нетерпением поглядывали на обеденный стол.

Лена давно уже разложила миски и ложки и начала нарезать хлеб.

- Мила! – направляясь на помощь к ней, по пути спросил Стас. – А находки сразу нужно относить или после окончания всех работ?

- Конечно же, сразу! А что у тебя? – живо заинтересовалась Людмила и увидев на ладони Стаса зеленоватую бусинку, воскликнула: - Ой, еще одна! Станислав – это знак! Я же ведь тоже нашла такую, так сказать – пару ей!

Стас равнодушно пожал плечами – пара так пара – и понес относить находку Владимиру Всеволодовичу.

Но Александр был ошеломлен.

- Что?.. Мила?! – пораженно переспросил он и с презрением посмотрел на девушку: - То-то вы на три часа позже с ним заявились! А я-то, наивный, думал, что это – поезд опоздал! Что, не хватило времени по дороге?

- Дурак! – швыряя в него щетку, крикнула Людмила. – И не подходи больше ко мне! И своей Милой называть больше не смей! Никогда, слышишь?

Она достала из сумки сигарету, незаметно вышла за пределы раскопа и, воспользовавшись тем, что академик с найденной Стасом бусиной тут же поспешил к Валентину, часто и нервно закурила.

Александр стряхнул со своей белой футболки крошки земли и снова уставился на Лену.

- Так… довольно потирая ладони, прошептала Юля. – Половина дела сделана. И надо же – сама собой, даже без моего участия! Теперь надо дождаться решения второй половины – удаления из карьеры нашей деревенской красавицы…

И на это, судя по предвкушению, так и написанному на ее лице, были свои, немалые основания…

4

- Ничего себе любовь! – с восхищением покрутил головой Александр.

Неизвестно, сколько бы продолжалось голодное ожидание студентов, если бы не Валентин. Он подошел к готовому, казалось, до вечера ждать возвращения ушедших за находками людей академику, и решительно заявил:

- Владимир Всеволодович! Обедать давно пора!

- Разве?..

Академик взглянул на солнце, потом на свои часы и с упреком заметил стоявшему рядом завхозу:

- Что же вы мне сразу об этом не напомнили!

- А это не входит в круг моих обязанностей! – напомнил тот. - Мое дело, чтобы все вовремя было сварено, инструмент роздан и получен! И главное, чтоб на всех хватало спальных мешков!

- Ну да, у каждого – свое главное… Давай, собирай ребят на обед! - шепнул Валентину академик и, помявшись, показал завхозу просительными глазами на сгрудившихся у канатов людей: - Только неудобно как-то выходит, мы сядем есть, а они так и будут стоять, и смотреть на нас? В Древней Руси – гостеприимство всегда было незыблемым правилом!

- Не знаю, что там и как было в вашей Руси, а у меня - буфет… то есть я хотел сказать – бюджет! – отрезал завхоз, кряхтя, пролез под канаты и с самым независимым видом принялся расхаживать вдоль дороги.

- М-да! – неодобрительно покачал головой, глядя ему вслед Владимир Всеволодович и с виноватым лицом обратился к зрителям: - Вы уж простите, мы сейчас тут быстренько перекусим, и продолжим нашу беседу…

- Да не переживай ты так, Всеволодыч! – послышалось в ответ.

- Что мы, не понимаем – какие у студентов харчи?

- Сказал бы, так мы бы сами принесли им что-нибудь сытненького!

- А продолжить разговор - было бы очень любознательно – интересно все же, как жили наши предки! Так сказать, какими были мы – до нас!

- Непременно, непременно обо всем поговорим! – пообещал Владимир Всеволодович и, еще раз извинившись, направился к обеденному столу. Здесь он встал рядом со студентами, и раздалось громкое дружное пение молитвы «Отче наш».

- Надо же… - подивились в толпе. – Порядки, как в монастыре!

- Не то, что у тех студентов, что помните, приезжали убирать картошку?

- Да, те тут порядком накуролесили…

- А у этих, смотри, как все чинно-благородно!

- И начальник у них, вон какой уважительный! А ты ему – Всеволодыч!

- А как же еще?

- Владимир Всеволодович! Или товарищ академик! Так что ты ему больше не «дыч» и тем более, не «тычь»! Смотри, как он со своими студентами управляется!

- Да, любо-дорого посмотреть… Вон как по благородному себя ведут за столом…

- Одно слово - историки!

И тут вдруг началось то, что заставило говоривших замолчать и в полном недоумении переглянуться.

Студенты, дождавшись, когда, по строго заведенному им самим правилу, Владимир Всеволодович первым поднесет ложку ко рту, накинулись на суп, и все как один начали отплевываться и кричать:

- Тьфу! Тьфу!

- Отрава!

- Разве это суп?!

- Его же есть невозможно!!!

Владимир Всеволодович, единственный, сделавший полный глоток, вытер носовым платком выступившие на глазах слезы и примирительно сказал:

- Ну, подумаешь… Немного пересолено! В таких случаях на Руси обычно говорили – повар влюбился!

- Ничего себе любовь! – с восхищением покрутил головой Александр и уставился на оглянувшуюся, всю раскрасневшуюся от пламени костра Лену.

- А еще была поговорка - недосол на столе, а пересол на спине! – оборвала его Юля и, прячась за спины других, закричала: - Гнать такого повара! Гнать!!

- Как это гнать?.. – опешила вконец растерявшаяся Лена.

Она подбежала к столу, взяла у Стаса ложку, зачерпнула из его миски суп, глотнула и сразу осевшим голосом прошептала:

- Ничего не понимаю… Я же ведь сама его пробовала! И, честное слово, все было в порядке…

- Да мы верим, верим!

Владимир Всеволодович встал из-за стола, подошел к костру, наклонился и показал всем кусок не до конца сгоревшей коробки от соли.

- Я же говорю – тут дело пахнет любовью! Которая, как известно, во все времена неразрывно была связана с ненавистью и коварством! – усмехнулся он. - От нас, археологов, не укрывается то, что спрятано под спудом тысячелетий, а уж то, что произошло в сегодняшний день…

Студенты, перебивая друг друга, с возмущением принялись выяснять, кто бы это мог сделать, завхоз, призывая в свидетели Перуна, и всех других известных ему, по долгу службы, языческих божеств, стал громко подсчитывать, во что сегодняшний обед выльется выделенному ему бюджету, но Владимир Всеволодович поднял руку, призывая всех к тишине:

- Будем великодушными, друзья мои, в конце концов, соль - не цикута, и тем более не византийский яд! Напомню лишь содеявшему это, что сеющий зло, никогда не пожнет добра, и роющий другому яму, обязательно угодит в нее сам. Не в этой жизни, так после…

Юля еще больше спряталась за сидевших с ней рослых ребят, но Владимир Всеволодович даже не глядел в ее сторону.

- Сейчас нам важно придумать, как исправить сложившееся положение! – озабоченно проговорил он. - И тут мы можем, как говорили древние римляне, убить в одном лесу двух вепрей, а наши предки – одним ударом двух зайцев!

Академик оглядел студентов, ответил на робкий вопрос второкурсника, что римляне так говорили потому, что, как известно, в одном лесу никогда не уживаются два вепря, и продолжил развивать свою мысль вслух:

- Можно, конечно, положить в такой суп риса, и он, впитав в себя соль, сделает его съедобным. Но, боюсь, на такой соляной раствор риса понадобится столько, что нашего уважаемого завхоза хватит удар от новых дополнительных затрат. Поэтому мы сделаем иначе.

Он положил ладонь на плечо начавшей уже всхлипывать Лене и ласково спросил:

- Вот что, дочка! У тебя ведро кипятка найдется?

- Да… - прошептала в ответ та. – Я его под чай приготовила.

- Отлично! – похвалил академик и прошептал: - Тогда быстренько слей все из мисок обратно в бак, прокипяти и влей туда все это ведро!

- А как же чай?

- А до него, я чувствую, у нас сегодня очередь не скоро дойдет! И понадобится далеко не одно ведро кипятка! – подмигнул ей академик и уже во всеуслышанье добавил: - А пока мечи, все, что есть в печи: хлеб, рыбные консервы, доставай новые миски, будем есть сами и кормить гостей!

- Каких еще гостей? – начал было возмущенно завхоз, но Владимир Всеволодович непривычно для него резким жестом осадил его. И, подойдя к канатам, сделал радушный жест, приглашая всех стоявших за ними на территорию бывшего пруда:

- Друзья! Прошу к столу! Как говорится, чем богаты, тем и рады!

Глава вторая

Бравое дело

1

- Правильно, учите, учите их! – одобрил Юрий Цезаревич.

Местные жители с благодарностью приняли приглашение академика, и… все как один, предупредив, что они сейчас, разбежались по своим домам. Не прошло и пяти минут, как они стали появляться вновь, причем, далеко не с пустыми руками. Кто шел с кастрюлей борща, кто с кружком колбасы, кто с вареной курицей, кто с пирогом, и все со свежей зеленью, яйцами, огурцами, так что вскоре стол, по выражению Александра, стал напоминать трапезу великого князя после победы над половцами.

Валентин в растерянности посмотрел на Владимира Всеволодовича. Тот озадаченно почесал седой висок и махнул рукой:

- Ладно! Гостям не перечат! Да и потом вы у меня - учащиеся, работу археолога можно приравнять к тяжелой, так что сегодня, в виде исключения, пост - послабляется!

- Ура! – дружно закричали в ответ на это студенты.

- Можно часть продуктов отнести ко мне на склад! – потянувшись к курице, с готовностью предложил завхоз. - Опять же бюджет сэкономим!

- Я сказал в виде исключения и только один раз! – остановил его академик. – Сегодня же я переговорю с нашими благотворителями и, надеюсь, этого больше не повторится.

За столом стало явно тесно, но студенты, под руководством Юрия Цезаревича, принесли из школы скамеек, и места хватило всем.

Ваня расположился рядом с другом. С другой стороны к Стасу попыталась подсесть Людмила, но Ваня так грозно сказал ей: «Занято», что та поспешно отошла, и освободившись от своих обязанностей, это место заняла Лена.

От Вани Стас тоже узнал несколько последних новостей. Только на этот раз, тревожных.

- Не нравится мне что-то эта машина! – показал Ваня Стасу на черный «внедорожник», проехавший мимо.

- А кто в ней?

- Да черные археологи, которые роются на месте бывших боев. Отец пообещал им головы поотрывать, если увидит на своем участке. Вот они и проверяют все время, дома ли он… Знают, что отец даром говорить не будет. И еще этот районный антиквар тут постоянно трется… Как коршун в поисках добычи… Но, вроде как никто из ребят с ним не общался…

- Значит, настоящими историками станут!

Ваня хотел еще что-то сказать, но тут Владимир Всеволодович, наконец, встал и постучал ложкой по миске, призывая всех к тишине.

- Молитва уже была, и теперь каждый при желании может помолиться отдельно, - сказал он и сделал радушный приглашающий жест. – Мне остается лишь пожелать всем приятного аппетита или, точнее, как сказали бы наши предки – ангела за трапезой!

Студенты дружно набросились на еду.

Гости наоборот, ели совсем немного и, выждав немного, стали осторожно то ли хвалить, то ли упрекать академика:

- Строго вы с ними, Владимир Всеволодович!

- Да, глядим – у вас тут молитвы утром и вечером, словно в монастыре, на службе в храме все, как один. Да и на рабочей площадке порядок, словно на армейском плацу!

- А как же иначе? – удивился академик. - У наших предков учеба всегда была связана со строгостью. Во времена того же Ярослава Мудрого, который завел первые школы на Руси, учителю ничего не стоило высечь провинившегося или плохо ответившего на вопрос ученика. А что касается поста, молитвы и самое главное - веры… - он оглядел всех за столом и больше студентам, чем спрашивавшим, ответил: - Сами рассудите: что может понять ученый историк в истории России отрывая ее от самого главного, что в ней есть – я имею в виду от Православия! Не веря сам, он просто ничего не поймет в этом предмете. И будет как слепой слепого вести своих учеников, или водить их, словно экскурсовод по музею, показывая экспонаты, в которых совершенно ничего не смыслит!

- Правильно, учите, учите их! – одобрил Юрий Цезаревич. - И одного обязательно после выпуска направьте к нам в школу. Вон хотя бы Станислава!

Лена с гордостью посмотрела на Стаса, но тот почему-то вдруг снова помрачнел и опустил голову.

Директор школы принял это за скромность и, одобрительно кивнув юноше, продолжил:

- Чтобы он наших детей правильно нашей истории учил. А то говорят, не в обиду вам будет сказано, некоторые академики такое понапридумывали, что просто в голове не укладывается! Будто и татаро-монгольского нашествия не было никогда, а всего лишь наши князья вовремя не рассчитались с охранявшими границы Руси сторожевыми отрядами. И почитаемый во все века народом Александр Невский был на самом деле Чингиз-ханом. А Иванов Грозных и вовсе не один, а целых – четыре было!

- Давайте не будем повторять чей-то бред! Это вообще не тема для серьезного разговора! - поморщился Владимир Всеволодович – И только для того, чтобы, даже не начиная, закончить ее, скажу, что да, взялись некоторые ретивые академики-математики за историю Руси. Разумеется в полном отрыве от православной веры, от здравого смысла, наконец, от русского фольклора, от тех же песен о тягостном времени монгольского ига, от нумизматики, сфрагистики, которые просто камня на камне не оставляют ни одного из их, только на вид убедительных, доказательств…

- Беда, как говорится, коль сапоги начнет тачать пирожник! – с аппетитом откусывая кусок пирога, заметил тракторист, оставивший свой трактор тарахтеть неподалеку от места раскопок.

- Вот видите, вы и сами все поняли! – улыбнулся ему академик, и лицо его снова стало серьезным, даже приобрело какое-то скорбное выражение. - Просто кому-то очень хочется лишить нас нашего великого и славного прошлого, сделать нас, так сказать Иванами, не помнящими своего родства. А некоторые государства, которые сами-то моложе нашего Большого театра, еще и учат нас, какой быть нашей культуре, и как я понимаю, управляют делом создания и массового издания таких книг…

Он готов был и дальше, хоть и не хотел, развивать эту тему, столь болезненной была она для него, как для истинного почитателя и ценителя родной старины, но тут, наконец, подошли дядя Андрей и Наталья Васильевна. Первый с большим куском сала, вторая с огромной стопкой толстых жирных блинов.

- Ну-ка, ну-ка! – сразу оборвав себя на полуслове, оживился Владимир Всеволодович и потянулся не к блинам и салу, а сначала к тому, что принес дядя Андрей: большому, испещренному следами плоскогубцев, слитку свинца. – Так я и думал. Печать вашего тезки – великого князя Всеволода Ярославича. Сына Ярослава Мудрого и отец Владимира Мономаха.

- Вы, конечно, академик, вам виднее, но… какой же он мой тезка? – удивился дядя Андрей. – Скорей, ваш – по батюшке…

- Да нет, православное имя у него было как раз Андрей, и вот тут – академик показал на совершенно обезображенную сторону большой княжеской печати, - находилось изображение его небесного покровителя святого апостола Андрея Первозванного! А вот тут – перевернул он слиток, - действительно есть пяти-строчная греческая благопожелательная надпись, перевод с который звучит так: «Господи, помоги Андрею».

Дядя Андрей довольно хмыкнул и, порывшись в кармане, брякнул перед академиком еще несколько круглых плоских кружков из темного свинца.

Владимир Всеволодович вопросительно посмотрел на него.

- Это я тоже тогда нашел! – объяснил ему дядя Андрей. – Просто, когда вы спрашивали, забыл про них, а когда в грузилах рылся, то наткнулся и вспомнил. Правда, на них и без плоскогубцев нет никаких портретов и надписей! Так что, наверное, вообще ничего интересного!

Однако сообщение дядя Андрея и вид кружков неожиданно взволновали академика. Он изучил их и тоном экзаменатора спросил Валентина:

- Что это такое, по-твоему?

- Судя по всему, заготовки для будущих печатей! - уверенно ответил тот.

- Правильно. И что сие означает?

На этот раз пятикурсник задумался, и Владимир Всеволодович сам ответил на свой вопрос:

- А то, что здесь действительно находился княжеский терем! Печать мог привезти с грамотой гонец. Она могла свисать с документа, подтверждающего права собственности какого-нибудь старшего дружинника на эту весь. Но заготовки будущих печатей… Они могли находиться только непосредственно при самом князе! Так что эти находки не менее ценные, чем эта печать! – уже всем сообщил всем он и с сокрушением покачал головой: - Ах, как жаль, что она все же так обезображена плоскогубцами…

- Ну, я тут не при чем! – предупредил дядя Андрей. - Это наверное, еще из дедов наших кто над ней постарался…

- Да нет, думаю, ни деды, ни прапрадеды ваши к ней тоже не прикасались. Это, судя по всему, было сделано еще в то время… - успокаивающе заметил ему Владимир Всеволодович, чем неожиданно привел дядю Андрея в немалое замешательство.

- Что, наши предки - даже плоскогубцы знали? – во все глаза уставился на академика тот.

- А вы думаете, они были глупее нас? – в свою очередь изумился так, что забыл даже про камень, принесенный Натальей Васильевной академик.

- А что, разве нет? – усмехнулся дядя Андрей.

- Точно! – поддержали его земляки. - Они же ведь самого элементарного, того, что сейчас даже детям известно, не знали!

- Ни машин, ни телевизора никогда не видели!

- Даже радио не слыхали!

- Ваша правда: не видели, не знали, не слышали, – согласился академик. - Но зато им было известно и понятно то, что уже давно не дано понять нам, живущим, так сказать в просвещенном двадцать первом веке. Валентин, принесите мне, пожалуйста, навершие княжеского посоха, ладью и еще что-нибудь для наглядности! – попросил он своего помощника. Тот, понимающе кивнув, пошел к рабочему столу. Академик собрался продолжить разговор и вдруг увидел, что Стас с Леной, осторожно выйдя из-за стола, направились к своему рабочему месту.

- А вы куда, друзья мои, или вам все это неинтересно? – окликнул он их.

- Нет, что вы! Мы… просто немного поработаем! – немного виновато улыбнулся ему Стас. – Честно говоря, уж очень соскучился по раскопкам!

- И только? – обиженно прошептала ему Лена, а вслух поддакнула: - А слышно нам хорошо и отсюда!

- Ну что ж, дело молодое, работайте! – одобрительно кивнул им академик и снова повернулся к своим слушателям…

2

- Ай, какая досада!.. – воскликнул Владимир Всеволодович.

Когда говорят сердца, то все остальные органы чувств могут и помолчать.

Стас и Лена, лишь изредка перебрасываясь, вроде бы, ничего не значащими, но самыми важными для них словами, продолжали раскапывать самое бесперспективное, с точки зрения Вани, место.

В основном говорили их глаза и, то и дело, встречающиеся во время работы руки…

- Глядите, их так и тянет друг к другу, а они словно даже не замечают этого! – показывая на них взглядом, возмутилась Юля и Александр с Людмилой принялись насмехаться:

- Ханжи!

- Святоши!

- Да просто глупые люди!

К счастью, ни Лена, ни Стас не слышали этих слов. Зато до них отчетливо доносился почти весь разговор за столом. Хотя слушали они его, в основном, обрывками.

- Неужели это и правда, шахматная ладья, то есть тура? – удивлялись люди.

- Они что, и в шахматы, значит, играть умели?

- Да вы что, в самом деле, считаете, что они были дикарями? – возмутился, в конце концов, академик. - Это, наоборот мы, во многом по сравнению с ними теперь дикари! Конечно, не стоит идеализировать то жестокое и неоднозначное время. И тогда существовали: коварство и жестокость, предательство и обман, непомерное честолюбие и жадность… Словом, бывало всякое и всякие бывали среди людей. Но в основной своей массе, они были гораздо чище, светлее, духовнее, наконец, нас! – Он показал небольшой обломок, весь покрытый какими-то узорами. – Вот навершие или ручка посоха, возможно даже княжеского. Казалось бы обычная бытовая вещь. Но на ней такие узоры, назначение которых нам уже не дано понять! Они же понимали всю их гармонию без труда. А войны? Раньше главной целью сошедшихся в бою дружин было только сломить сопротивление, прогнать противника, причем, не уничтожать друг друга до полного истребления Вполне достаточно было просто оглушить врага ударом булавы по шлему. Откуда и слово ошеломить! Не случайно многие описания сражений в летописях заканчиваются словами: «…и на том они разошлись, и раненых было много, убитых же мало…» А теперь? Автоматы, пулеметы, гранатометы, я уж не говорю об оружии массового поражения…

Владимир Всеволодович оглядел согласно кивавших людей и продолжил:

- Я уж не говорю, насколько выше нас были в духовной жизни! Собственно, Русь и Россия всегда и отличалась именно живой верой своего народа.

- Ну, да, - подтвердил Валентин. – Америку называли предприимчивость, Германию воинственной, и только Русь – святой!

- Правильно! – снова взял бразды разговора в свои руки академик. – Но не потому, что в ней жили одни святые люди, а потому что старались жить по заповедям Божьим и, согрешая – ну как же живому человеку уберечься порою от этого, каялись. Каялись все, начиная с простолюдина к кончая самим царем.

Владимир Всеволодович попросил о чем-то Валентина, и тот, сбегав к рабочему столу вернулся с целой горстью монет.

- Вот, - показал всем самую мелкую из них академик. - Эту серебряную копейку мы нашли недавно на раскопе номер два.

- Ой, меньше ноготка моей внучки! – подивилась Наталья Васильевна. – Как же ее носили-то не теряя?

- Очень просто - за щекой! – объяснил Владимир Всеволодович. - Нумизматы за ее размеры так и прозвали ее – «капельная копейка». На ней написано: царь и великий князь Алексей Михайлович. В народе его прозвали «Тишайшим». Так вот он, в Великий пост, ежедневно клал, по одним данным три тысячи, по другим – пять тысяч поклонов. Чтобы понять хотя бы чисто физически, что это такое, то есть серьезность такого духовного подвига и степень его покаяния, – вы можете сами сделать пятьдесят или еще лучше, сто поклонов… А кроме того, должен вам сказать, что как бы ни были заняты наши цари управлением государства, например, Александр Третий, Николай Второй, - они каждое утро посещали раннюю литургию в храме и только после этого шли вершить свои государственные дела…

Сидевший неподалеку от Владимира Всеволодовича дядя Андрей сам взял одну из монет и, громко прочитав: «3 копейки 1905 года», пренебрежительно махнул рукой:

- Ну, а это совсем недавнее прошлое. Ничего интересного!

- Не скажите! – отрицательно покачал головой академик. - Это было очень сложное для нашей страны, тогда еще государства, так как был еще государь, время. Время начала излома. И сам царь Николай Второй отправился в Троицкую Лавру, поклонился мощам игумена земли русской преподобного Сергия а затем пошел в расположенный в нескольких верстах Черниговский скит, за советом к прозорливому старцу Варнаве, которого вся Россия звала старцем-утешителем… Конечно, весь разговор Старца с Царем навсегда останется тайной. Но то ли со слов келейника, то ли по выражению лица самого императора, отец Варнава открыл ему то, что ожидает его и царскую семью… Говорят, двумя годами раньше, то же самое было в послании, которое за сто лет до того передал «прославившему его в сонме святых царю» Серафим Саровский. И почти в то же самое время, Николай Второй посетил Иоанна Кронштадтского, и тот тоже подтвердил это. И именно тогда Государь принял решение принести себя в жертву за Россию и никакие, казалось бы, смертельно опасные случайности ни до войны, ни на фронте… - Владимир Всеволодович показал две медных монеты 1914 и 1915 годов, - не заставили его даже смутиться. Наоборот, Государь остался совершенно беспристрастным, так как знал, что время его еще не пришло. И на это тоже есть свидетельства очевидцев…

Академик немного помолчал и бережно взял со стола еще одну монетку:

- А эту копейку нашел у паперти храма сторож Виктор. Он бывший сапер, и говорит, что без всякого миноискателя чувствует металл руками. Но дело не в этом, а в дате. Вот видите: 1937 год. Это тоже свидетельство нашей русской святости. И того, кто подал милостыню, и кто сидел, принимая ее на паперти, и кто совершал службу в храме, куда в любую минуту могли ворваться представители воинствующей безбожной власти. Десятки тысяч людей претерпели мученическую смерть: были расстреляны, утоплены в прорубях, повешены прямо на царских вратах, закопаны живыми в землю только за то, что до конца исповедывали веру своих предков, веру во Христа!

Владимир Всеволодович пустил копейку по кругу, чтобы каждый мог прикоснуться с ней, а через нее и к тому, кто не побоялся отказаться от этой веры в самое страшное для нее время и продолжил:

- Да, они погибли, вслед за царственными мучениками искупая грехи своих предков. Зато теперь у нас есть целый сонм святых новомучеников и исповедников российских, по сути наших старших современников, которые, предстоя перед Богом, молятся за нас и за Россию!

Дальше разговор пошел вперебивку, в зависимости от вопросов: о том, что когда не было телевизоров, главным развлечением людей особенно долгими зимними вечерами, было чтение житий святых… о том, что с древности русские люди старались жить по закону и совести… о том, что русские купцы некогда были самыми честными купцами в мире, и именно с ними предпочитали иметь дело заморские покупатели…Наконец, Владимир Всеволодович опять заговорил о главном – о гармонии, которую намного больше и тоньше, чем мы, понимали предки, и готов был говорить об этом хоть до следующего дня. Но тут Наталья Васильевна, у которой, как оказалось, куры еще были не кормлены, взяла свой камень и положила его прямо перед академиком.

- Что я его, зря, что ли сюда несла?..

- Ой, простите! – спохватился Владимир Всеволодович, взглянул на камень и сразу же забыл, о чем он только что вел разговор.

- Валентин, видите? – послышался его короткий диалог с помощником.

- Да!

- Это же мрамор!

- Заметьте, обожженный…

- С явными следами мозаики!

- И клеймо… Дата, Владимир Всеволодович, смотрите, дата, точнее, только начало ее: « В Лето…»!

- Ай, какая досада: сохранилась только часть надписи! – воскликнул Владимир Всеволодович. И хотя он огорченно качал головой, в тоне его звучали торжественные нотки: - Тем не менее, первый раз в жизни, до окончательного сбора информации я готов сделать точный вывод, что здесь стоял терем Владимира Мономаха, когда он был Смоленским князем. Только он, сын византийской принцессы, внук по матери византийского императора, мог позволить себе заказать для тыльной стороны печки мраморную плиту с мозаикой!

- Более чем убеждает! – согласился Валентин.

- Там, кажется, назревает что-то интересное! – напрягая слух, шепнул Лене Стас.

- Ты так думаешь? – рассеянно переспросила его та.

Но уже и все остальные за столом почувствовали, что найдено действительно нечто очень важное.

- А в чем дело, Владимир Всеволодович? – со всех сторон стола послышались голоса.

- Объясните и нам!

Академик и охотно стал объяснять:

- Вот этот камень был когда-то частью большой мраморной плиты, которая, в свою очередь была тыльной частью печки князя Владимира Мономаха.

- А что, он разве бывал в наших краях? – удивился дядя Андрей.

- Вот те раз! – развел руками академик. – Да он не просто бывал здесь, а жил, правил, вершил, как утверждают летопись, справедливый и праведный суд над вашими предками!

- Надо же, а я думал, он только в Киеве был… - покачал головой дядя Андрей.

- И я тоже… - поддержали его сразу несколько голосов.

- Да, он был в Киеве, великим князем. Но отнюдь не большую часть своей долгой жизни. Ну-ка, Даниил, ты у нас энциклопедист, скажи точно, сколько?

- Давай, Данька, не подведи науку! – подбадривающе воскликнул Александр, и Даниил, не задумываясь, ответил:

- Князь Владимир Мономах родился в 1073 и умер в 1125 годах. Стал князем в Ростово-Суздальской земле в тринадцать лет, а великим князем в 1113 году. Следовательно, из сорока девяти лет своего княжения, на Киевском столе он сидел двенадцать лет и еще почти ровно один месяц.

- А теперь скажи-ка нам, когда он был князем в Смоленске? – попросил академик.

Даниил и тут без запинки ответил:

- Первый раз в 1070-1072 годах и второй с 1078 до смерти своего батюшки в 1094 году, правда, на этот раз, одновременно с княжением в Чернигове.

- Вот видите, так что у него было достаточно времени, чтобы построить здесь терем по своему вкусу и, возможно по вкусу любимой жены, английской принцессы Гиты!

Владимир Всеволодович немного помолчал, словно отдыхая после тяжелого важного дела, и подытожил:

- Вот так-то, уважаемые потомки подданных князя Мономаха! Жаль, только, что не сохранилось продолжение надписи. Тогда бы мы точно могли бы знать и точную дату основания вашей Покровки!

- Кабы я могла тогда это предвидеть… - с сожалением вздохнула Наталья Васильевна.

- Тогда бы ты и всю плиту к себе домой утащила! – захохотал дядя Андрей. – Вот была бы гармония!

И все рассмеялись.

Смеялись даже Лена со Стасом. Это была действительно удачная шутка. Лена начала представлять вслух, как бы несла на себе эту плиту Наталья Васильевна, и сколько бы пришлось ей после этого заквашивать капусты… Но Стас вдруг, ахнув, отбросил лопатку и принялся разгребать землю руками. Девушка, почувствовав, что он нашел что-то важное, стала быстро-быстро помогать ему.

И как только общее веселье затихло, и Владимир Всеволодович, вытерев платком выступившие от смеха на глазах слезы, собрался продолжить разговор, раздался одновременный крик Стаса и Лены:

- Владимир Всеволодович! Сюда! Скорее!!

- Смотрите, что мы нашли!!!

3

Контуры плиты были четко обозначены, вся она подрыта…

- Вот так штука! Несколько десятков лет в археологии, а все не удивляю удивляться ей! – склонившись над частью расчищенного Стасом черного камня, только и смог развести руками академик.

- А в чем дело? Какая еще штука? – принялись требовать объяснений обступившие его студенты и местные жители.

- Закон парности! – многозначительно поднял указательный палец Владимир Всеволодович. – Не ищите его ни в одном учебников, о нем даже наш уважаемый Даниил, уверен, не сможет сказать ничего. Потому что его просто нет даже в самой полной энциклопедии! Но поверьте моему опыту, да, собственно, это вам любой археолог, да и просто любитель-нумизмат сможет подтвердить, что он есть. Казалось, только-только найдешь раритет, то есть, единственную в своем роде вещь, не успеешь ей нарадоваться, как тут же находится ей пара! То есть, вторая… Причем, точно такая же, разве что в лучшей или худшей сохранности…

- Вот видишь, и здесь пара! Я же говорю – это знак! – шепнула Людмила, незаметно пристраиваясь к Стасу.

Но разве до нее ему было сейчас?

- То есть вы хотите сказать, что это… - ошеломленно посмотрел он на академика.

- Да-да! – воскликнул, обрывая его, тот. – Судя по всему, вы нашли вторую часть мраморного камня. Надеюсь, большую, если даже не всю. И, может быть, даже с мозаикой и… датой! И, хоть я всегда был противником поспешности при проведении раскопок, мне не терпится, как можно быстрее расчистить и перевернуть ее, чтобы увидеть лицевую часть! Так что, за работу, мои дорогие друзья!

- А мы? Нам опять уходить за канаты? - спросила за всех своих земляков Наталья Васильевна.

- А вы в виде еще одного исключения можете оставаться здесь. Все-таки на ваших глазах, если так можно сказать, рождается история вашего родного села! – благодушно разрешил академик.

- Только отойдите немного подальше! – строго добавил завхоз и шепнул Валентину: - Мало ли что мы тут найдем! Вдруг окажется, что эта мозаика из чистого золота?

Тот недовольно поморщился и заметил:

- Из золота мозаик не делали – только из смальты и камешков!

- Вот видите, а камешки-то тогда разные были - изумруды, яхонты, рубины, смарагды… - обрадовался завхоз.

- Рубин и яхонт, между прочим, одно и тоже! – снова поправил его Валентин. - Равно как и изумруд со смарагдом…

И следом за приступившим к работе первым академиком, принялся осторожно расчищать найденный Леной и Стасом камень.

Все студенты, кто смог уместиться на участке два на три метра, начали активно помогать им.

Лена, которую сразу же оттеснили студенты, вздохнув, отправилась убирать и мыть посуду. Ее место тут же заняла Людмила. Она стала восторженно поздравлять Стаса с находкой, засыпать его градом вопросов, но тот, работая, словно не замечал ее, и на все вопросы отвечал коротко «да» или «нет», а то и просто ограничивался согласным или несогласным кивком.

Чем дольше продолжались работы, тем все ясней становилось, что это не камень, а плита, причем довольно крупных размеров, и тем радостней становился Владимир Всеволодович. Наконец, эта радость стала так переполнять его, что ему уже мало было довольно сопевшего рядом Валентина и напряженно-счастливых лиц студентов…

- Да что вы так далеко стоите-то? Подходите ближе! – позвал он стоявших поодаль местных жителей, и когда те, поглядывая на недовольно кашлявшего завхоза, приблизились, спросил: - Так на чем мы остановились?

- На гармонии! – кивнув на Наталью Васильевну, хохотнул дядя Андрей.

Но на этот раз уже никто даже не улыбнулся. Все ощущали серьезность момента. И Владимир Всеволодович преподавательским чутьем уловив это, решил, что пора аргументировать беседу более конкретными данными.

- Ну-ка, Даниил, дай нам определение этого слова с точки зрения науки!

- Пожалуйста! – пожал плечами тот и ровно, не повышая тона, начал: - По словарю Даля, гармония – это соответствие, созвучие, соразмерность, равновесие, равнозвучие, взаимность…

- Как ты сказал, повтори, пожалуйста, - перебила его Людмила и с хитринкой покосилась на Стаса, который даже не заметил этого взгляда.

- …взаимность, - невозмутимо повторил Даниил и продолжил: - соотношение, согласие, согласность, соглас, стройность, благостройность, соразмерное отношение частей целого… А по Ожегову и Шведовой – гармония – это согласованность, стройность в сочетании чего-нибудь…

Даниил продолжал о том, что гармония бывает душевная, интересов, звуков красок, добавил даже, что раньше бытовало выражение: проверить алгеброй гармонию, то есть попытаться переложить на язык разума, логики то высокое, духовное, что доступно только чувству… О том, что один из самых ярких образцов гармония – поэзия, которая является высшей формой организации человеческой речи... Затем он перешел к определению по старому словарю Ожегова, и тут Стас не выдержал:

- Слушай, ведь это же ходячий компьютер! Может он еще и к интернету как-нибудь подключается? – шепнул он Ване и с шутливым сожалением добавил: - И зачем я тогда только с собой ноутбук сюда брал?..

Людмила тут же очаровательной улыбкой дала понять, как высоко она оценила эту шутку.

Она даже уже начала шептать, что больше всего ценит людей, у которых развито чувство юмора, но тут Владимир Всеволодович попросил Даниила остановиться.

- Сложновато все это на первый раз! – поморщившись, сказал он Валентину. – Сколько раз ни повторяй слова «мёд», а все равно от этого во рту слаще не станет.

- Да, лучше один раз услышать, чем сто раз услышать! – согласно кивнул тот.

- И сейчас я, надеюсь, и им, и всем нам представится такая возможность.

Контуры плиты были четко обозначены, вся она подрыта, и осталось только лишь перевернуть ее лицевой стороной наверх или поставить на бок. По совету дяди Андрея и тракториста, остановились на последнем.

Тракторист даже предложил принести трос и подсобить трактором, но Владимир Всеволодович только испуганно замахал на него руками:

- Что вы! Что вы! Разве это вам какая-нибудь плита от панельного дома?!

- Что у нас, рук, что ли нет? – поддержал его дядя Андрей.

Он привычно  поплевал на руки, к нему подошли другие мужчины и студенты покрепче. Наталья Васильевна и та встала рядом.

Несколько пар рук подлезли под тяжелую плиту, напряглись…

- И - раз! – побагровев от натуги, скомандовал дядя Андрей.

Плита дрогнула и слегка приподнялась…

- Только умоляю вас, осторожнее! – бегая вокруг нее, просил академик. - Она может быть треснутой, и тогда трудно представить, какие могут быть последствия…

- И - два! – не слушая его, продолжил дядя Андрей.

- Есть, есть мозаика, Владимир Всеволодович! - юркнув почти под плиту, радостно закричала Юля.

- И - тр-р-ри!

Спины поднимавших плиту людей одновременно разогнулись, и раздалось единое радостное:

- Есть!!!

4

- Надо же, какой был у нас правитель! – послышались восхищенные голоса.

Студенты, все как один, так дружно кинулись смотреть, что же там на другой стороне, что плита угрожающе пошатнулась. Хорошо, сельские мужчины были опытнее в таких делах, остались на месте, иначе плита бы всей тяжестью рухнула назад, и, как опасался Владимир Всеволодович, не миновать беде, причем, не только с плитой…

Только после того, как плиту основательно установили на месте и даже подкрепили, двумя подпорками из стволов березок, академик первым обошел ее, взглянул и с восхищением покачал головой:

- Это – самая лучшая находка за все время моей археологической жизни!..

На мраморной плите, перед ним во всем своем великолепии раскрывалась почти полностью сохранившаяся мозаика. Ствол и листья дерева, цветы, бабочки, птицы, какое-то особенное, неземное солнце… Все это было в основном фрагментами, - там птичье перышко, тут часть грозди винограда, здесь причудливо извивающаяся ветвь, но перед опытным взглядом академика сразу слилось в единую картину…

- Ты… видишь? – чуть слышно окликнул он Валентина.

- Да - райские кущи… - тоже, как завороженный глядя на плиту, кивнул тот.

- Конечно… - улыбнулся Владимир Всеволодович и, не без труда отрывая повлажневших глаз от мозаики, обернулся к стоявшим за его спиной людям:

- Ну, поняли, наконец, что такое полная гармония?

И улыбка медленно стала сползать с его губ.

Не только мужчины, но и многие из студентов переминались с ноги на ногу и недоуменно переглядывались. Им не хотелось огорчать академика. Но и понять что-то в этих орнаментах и фрагментах они, как ни старались, ничего не могли.

- Вроде, как луг какой… - осторожно стали высказывать свои предположения люди.

- Или лес…

- Ага, во время весенней охоты на уток…

Дядя Андрей тот и вовсе предположил:

- Может, мы ее не тем боком поставили.

- Да молчал бы уж лучше! – зашикали на него остальные. – Сами мы перед ней, видать, и правда, не теми боками стоим!

Словом, плита не произвела на всех того впечатления, на которое так надеялся Владимир Всеволодович.

И только Наталья Васильевна, блаженно прищурившись, прошептала:

- Красиво-то как! Просто глаз не оторвать…

- А? Что? – услышав ее голос, словно очнулся академик и попросил как можно скорее принести найденный ею камень.

Плита в некоторых местах оказалась щербатой. Но для этого камня сразу же нашлось его родное место. Валентин осторожно приставил его к нему и сообщил:

- Есть потери. То есть нет первой цифры…

- Говори, не тяни! – заторопил его академик. – Главное, чтобы самые последние сохранились!

- Сохранились, сохранились, Владимир Всеводович! Значит, так: ХАГ…

- Какие же это цифры? Это же буквы… - недоуменно посмотрел на ученых тракторист.

- Все правильно! – остановил его Владимир Всеволодович. – Раньше, еще со времен античности, люди обозначали цифры буквами, а христиане вели счет годам – от сотворения мира, которое было в 6748 году. Чтобы получить дату в понятном для нас, современном летосчислении, нужно произвести небольшие математические подсчеты и вычесть из этой цифры время, протекшее от сотворения мира до Рождества Христова, то есть названную нам Валентином. Что получается в итоге, Даниил?

- Одна тысяча сто пятый год! – немедленно отозвался тот.

- Вот те раз! – развел руками дядя Андрей. – Это что же, нашей Покровке выходит, – девятьсот лет! Выходит она старше Москвы?

- Да при чем тут Москва? - накинулся на него тракторист. - Ты глубже, глубже борони! Не девятьсот – а ровно девятьсот лет! Юбилей! Причем, как раз в точку – ведь сказано – летом!

- Не летом, а «В Лето», то есть – в таком-то году, как принято было тогда писать, – поправил его академик. – Но, в принципе, вы совершенно правы. У вашего села действительно юбилей! И плита эта обнаружена действительно летом! И именно сегодня, 27 июня, в день памяти вашего князя! – торжественно возвысил голос он и шепнул Валентину: - Вот на что я надеялся!

- Как - неужели Мономаха? – покрутил головой уже начавший уставать от такого изобилия все новых новостей дядя Андрей.

- Нет, другого, - улыбнулся ему Владимир Всеволодович, - Святого Мстислава Храброго, он княжил на полвека позже него. А ну-ка, Даниил, просвети-ка нас…

Даниил кивнул и, пару мгновений подумав, ответил:

- Мстислав, во святом крещении, по последним данным сфрагистики – Феодор. Первое упоминание в летописи – 1173 год. Правнук Владимира Мономаха и прадед Александра Невского по материнской линии. Жил недолго, но по свидетельству современников, был украшением века и Руси. За необыкновенное мужество и блистательные победы получил прозвище Храброго. Народная любовь к сему князю была столь велика, что граждане смоленские в 1175 году единогласно объявили его в отсутствие своего князя Романа, своим государем, изгнав Ярополка Романовича. Мстислав согласился властвовать над ними единственно для того, чтобы усмирить их и возвратить престол старшему брату. В 1179 году уже строптивые новгородцы упросили его стать их князем. Но почти год спустя, четвертого или двадцать седьмого июня по новому стилю, 1180 года, причастившись Святых Таин сразу после Литургии, князь навеки закрыл глаза в объятиях неутешной супруги и дружины…

- Надо же, какой был у нас правитель! – послышались восхищенные голоса.

- Слыхали, Храбрый!

- Не часто такое прозвище народом давалось!

- И еще, - добавил Даниил, - его сын, тоже Мстислав, именовался по одним летописям Храбрым, а по другим – Удатным. То есть, как писалось тогда в летописях, этот князь – являлся благочестивою отраслью благочестивого кореня!

И показал глазами на мозаику.

- Да, мужики, и юбилей, и такой князь… - Это дело надо отметить! Причем, одним пивом тут явно не обойтись!

- Только не здесь! – предупредил Владимир Всеволодович.

Мужчины немедленно отправились отмечать нежданные новости. Женщины ушли по своим домашним делам.

И, оставшись снова одни, студенты плотным кружком обступили своего руководителя стоявшего перед мраморной плитой с древней мозаикой.

5

- А что? Прекрасная мысль! – сразу же одобрил Владимир Всеволодович.

- Так я и не сумел объяснить им, что такое гармония! – даже не знал, больше радоваться ему или огорчаться, академик. - Как говорится, в бочке меда – ложка дегтя!

Студенты наперебой принялись успокаивать его:

- Владимир Всеволодович! Время сейчас такое!

- Включите телевизор, послушайте радио – там же в основном все низкопробное, по принципу: чем хуже, тем лучше!

- Да, - подтвердил Валентин, – планка культурных и нравственных ценностей народа, опускается все ниже и ниже…

- Ну-ка, дай послушать! – вместо ответа, попросил наушник у Александра Владимир Всеволодович.

Александр с готовностью протянул наушник… лежащий на зачетной книжке.

- А это еще что? – вскинул бровь академик, но ради праздника не стал спорить, и вложив наушники в уши, стал расписываться в графе «зачет».

Насколько радовался Александр, настолько мрачнело лицо академика.

- Да, - наконец сказал он. – Если бы все это слышал, видел и мог знать Владимир Мономах…

- Но ведь спрос-то на все это есть, Владимир Всеволодович! Причем, массовый! – успокоенный тем, что зачем уже все равно поставлен, с улыбкой осмелился возразить академику Александр.

Тот внимательно посмотрел на него и, возвращая зачетку с наушниками, сказал:

- Да, к сожалению есть. Но во все время всегда человеку давался свободный выбор между добром и злом. Зло, увы, проще, доступнее, слаще. А сейчас и вообще оно везде и всюду выдается едва ли не за добродетель. Посмотрите на вывески некоторых магазинов: «Мир страстей», «Тысяча соблазнов», «Обжорка», «Эгоист»… Включите телевизор – и, за редчайшим исключением, это зло сразу же встретит вас под яркой, притягательной личиной добра. Стрельба, кровь, словесная грубость и просто похабщина, песни, которые и в подворотне-то петь стыдно, разврат… Вы увидите невольно располагающих к себе, благодаря стараниям сценаристов, режиссеров и, что самое печальное, порою действительно талантливых актеров, красивых респектабельных убийц, мошенников, блудников… И все это с полным безвкусием, на самом низменном уровней чувств человека. Стоит ли после этого удивляться, что мы не можем понять настоящую красоту?

Владимир Всеволодовичи указал на мозаику и вдруг увидел лежавший в яме из-под плиты небольшой железный острый предмет с двумя зубцами..

- А это еще что такое?!

- Наконечник стрелы! – быстро подняв его, сразу определил Валентин. – Татаро-монгольский, хотя художники почему-то любят изображать такие именно у русских воинов! Такими, снарядив их тлеющей веревкой, специально стреляли, чтобы они, зацепившись зубцом за крыши, поджигали избы, дома, терема…

- Я спрашиваю, почему он не был обнаружен сразу? – согласно кивнув ему, жестом подозвал академик Ваню.

- Так ведь Владимир Всеволодович, он под плитой лежал, вот миноискатель его и не определил! – виновато объяснил тот.

- Может, он и еще что у тебя не определил? – внимательно посмотрел на него Владимир Всеволодович.

- Сейчас еще раз проверю!

Ваня взял миноискатель и, в который раз, принялся обследовать участок за участком.

- Плиту следует закрыть брезентом! И от пыли и… от возможного дождя! – с тревогой посмотрев на наплывающие на небо тучи, приказал завхозу академик и продолжил разговор со студентами.

Говорили о все той же гармонии, о том, что сейчас катастрофически теряется все те ценное, что веками и даже тысячелетиями накапливали наши предки. Единственное, что еще, как водораздел защищает подлинные нравственные ценности от всего наносного и низкопробного – это классика, то есть уже испытанные и проверенные произведения искусства. Либо же новые, созданные в этом духе, которым еще предстоит пройти испытание временем.

Лишь Людмилу, Александра и завхоза почти не интересовала тема этого разговора.

Людмила несколько раз пыталась заговорить со Стасом, но каждый раз натыкалась на абсолютное равнодушие и невнимание с его стороны.

Александр любовался полученным зачетом. Он мог бы, найдя подходящий предлог, хоть завтра же уехать в Москву, но, то и дело поглядывая в сторону хлопотавшей около обеденного стола Лены, думал, что здесь может быть намного интереснее…

А завхоз, выполнив приказ начальника, незаметно подсел к Валентину и, словно между прочим, спросил:

- А что это за камни на нашей мозаике?

- Смальта! – отмахнулся от него тот, не переставая слушать своего руководителя.

- Смальта… смальта… - запоминая, повторил завхоз и, отыскав глазами Даниила, поспешил к нему.

- Ну-ка, энциклопедист, объясни мне, что такое смальта? – потребовал он. – А я тебе за это, так уж и быть, баночку рыбных консервов организую!

- Да я, собственно, и без всяких консервов… - начал было Даниил, но завхоз остановил его:

- Но-но! Любой труд должен быть вознагражден!

- Хорошо, как скажете! – согласился Даниил и, честно отрабатывая обещанную награду, отчеканил: - Смальта – небольшие куски цветного непрозрачного стекла, получаемые плавлением стеклянной массы с добавлением солей и окислов различных металлов, придающих нужную окраску; применяется для изготовления мозаики.

- Тьфу-ты! И только-то? Ладно, дам тебе за такую информацию банку… килек в томатном соусе! – даже сплюнул от разочарования завхоз, что не осталось незамеченным академиком.

- Еще раз увижу, что вы плюете в историческом месте, отправлю туда же, куда уже отправил вас курить! Только на сей раз уже до окончания сезона! - строго выговорил он ему.

- Так ведь, Владимир Всеволодович, это я от огорчения! – оправдываясь, развел руками завхоз. - Думал, мозаика наша из драгоценных камней, а она оказывается – из простого стекла!

Академик посмотрел на него и укоризненно покачал головой:

- Да разве же в качестве материала вся ее ценность? Между прочим, даже если бы она была сплошь из червонного золота, или драгоценных камней, любой состоятельный коллекционер заплатил за нее на порядок, а то и на два выше!

- Надо же… - уже совсем с другим видом глядя на мозаику, обошел плиту завхоз и отправился за канаты, судя по всему – перекуривать эту новость.

Студенты, даже не заметив его отсутствия, продолжали высказывать предложения, как помочь людям Покровки понять то, как и чем жили их предки. Кто-то до хрипоты доказывал, что нужно сделать музей под открытым небом, кто-то настаивал на том, чтобы организовать целый цикл лекций для жителей этого села…

Так продолжалось до тех пор, пока не послышался громкий голос Стаса.

- Есть идея! – внезапно воскликнул он, и когда все лица обратились к нему, словно подражая академику, значительно поднял указательный палец: - Юбилей!

- Что? – попросил его объяснить подробнее, что он имеет в виду, академик.

Стас поднялся и заявил:

- Надо его как следует отметить!

- Как! И ты туда же? – кивая на магазин, засмеялись студенты.

- Да нет, вы меня не правильно поняли! – отмахнулся от них Стас. - Нужно организовать такое празднование юбилея Покровки, чтобы все наглядно поняли и как жили наши предки, и что такое гармония!

- А что дело хорошее, или, как раньше говорили – правое дело! – первым оценил предложение Стаса Валентин.

- Браво! – захлопала в ладоши Людмила.

- Вот видите, я бы сказал – бравое дело!

- Ну, раз даже бравое, то я – только за! – согласился Владимир Всеволодович. – Только, как вы это себе сами-то представляете?

- Очень просто! Организуем хороший концерт с дискотекой! - оживились студенты

- Пригласим знаменитых артистов, рок-группу покруче...

- Только этого половецкого нашествия здесь еще не хватало! – сразу же категорически отверг эту мысль академик.

- Ну, тогда можно попросить приехать ансамбль художественной самодеятельности, с гуслями, в древних нарядах…

- Стилизация… - поморщился академик. – Я, конечно, приглашу из Москвы два-три лучших этнографических коллектива и клуб любителей ратного мастерства… Но надо, чтобы люди не только глазами, но и сердцем почувствовали дух той эпохи!

- А как это можно сделать?

- Что тут еще можно придумать? – переглядываясь между собой, задумались вслух студенты.

И тогда Стас снова сказал:

- Водораздел!

- Что? – переспросило его сразу несколько голосов.

- Водораздел! – повторил Стас и объяснил: - Нужно поставить спектакль прямо на этой самой площадке о тех самых временах, на фоне этой самой мозаики, только в самом что ни на есть классическом ключе.

- А что? Прекрасная мысль! – сразу же одобрил Владимир Всеволодович. – Только сделать это нужно в предпоследний день нашего пребывания здесь, когда все работы будут закончены, и площадка освободится под сцену!

- В бюджете на это нет средств! – начал было с возмущением завхоз, но студенты встали стеной между ним и руководителем:

- Своими поделимся! – дружно заявили они.

- Съездим в район, область, договоримся с театром, музеями! Разве для такого события не помогут?

- Тогда решено! – подвел итог академик. - Ты Станислав, как поэт, подыщешь подходящую пьесу, в перерывах займемся репетициями. Ну и прямо же сегодня повесим объявление о праздновании юбилея Покровки и назовем его, скажем… «Мы – до нас!»

- Мы – до нас? – одобрительно переспросил Валентин. – Надо же, как вы это красиво придумали!

- Это не я! Это с их слов, – кивнул в сторону мужчин, выходивших из магазина, академик. - Так что, есть еще немалый культурный потенциал у нашего народа, и, как бы кто ни старался опускать планку накопленных нашими предками культурных, нравственных и духовных ценностей, ничего у него не получится. И тому свидетель не я – а сама история!

Казалось бы, точка в разговоре была поставлена, но тут Ваня неожиданно отбросил миноискатель, принялся шарить по земле руками и явно что-то нашел.

- Что там? – крикнул ему Владимир Всеволодович.

- Да так, ерунда! – отозвался тот.

- И все же? Неси сюда, покажи! – потребовал академик.

Ваня подбежал и показал обычный современный рубль 2005-го года.

- Я же сказал, ничего особенного! Наверное, кто-то из наших уронил…

- Ничего особенного? Это еще как сказать… - задумчиво покачал головой академик.

Он показал всем монету, на которую и купить-то особо ничего не купишь, и, глядя куда-то далеко-далеко, сказал:

- Пройдет лет сто, а может и тысяча, кто-то из наших далеких потомков, увидев такой вот рубль, тоже ведь спросит, а какими они были, наши предки? И вот вопрос, который я часто задаю себе, а теперь хочу задать и вам: что им ответят наши будущие коллеги историки?..

Глава третья

«Божий суд»

1

- Так я тебе и сказала! – с досадой прошептала Юля.

Предосторожность бывалого археолога Владимира Всеволодовича насчет найденной плиты с мозаикой оказалась совсем не лишней. Живые барометры местных стариков оказались намного точнее сводки погоды, обещавшей жаркий и солнечный день без осадков. Как и обещала всегда все знающая Юля, после ужина сначала посеял, а потом пошел крупный и долгий дождь. Но тщательно укрытая брезентом плита была уже надежна защищена даже от самого сильного ливня.

- Ой, как хорошо! - первой обрадовалась дождю Лена и, смахнув со лба прядь волос, объяснила помогавшему ей складывать посуду Стасу: - Не надо будет сегодня идти поливать огород!

- Устала? – понимающе кивнул ей Стас.

- Что ты! – удивилась Лена. - Мы деревенские – ко всему привычные! Просто… - она чуть запнулась и покраснела. – Теперь я целый вечер смогу побыть с тобой!

- И я тоже! – неожиданно раздался голос невесть откуда возникшего Вани.

- Да-да, конечно! – без особого воодушевления согласилась Лена, и Стас тоже не решил вот так, с первого же дня отказывать другу.

- Заодно и поработаем! – предложил он.

- Чего-о?! – с недоумением посмотрел на него Ваня. – Тебе что – за день что ли не хватило?

- Но ты же ведь сам слышал, какое задание дал мне Владимир Всеволодович!

- У меня, между прочим, в это время наушники от миноискателя на ушах были! – напомнил Ваня.

- Тогда объясняю, - не стал спорить с ним Стас. - Нужно найти через интернет подходящую историческую пьесу для постановки прямо на месте раскопок и написать объявление о празднования 900-летия Покровки.

- А, ну это можно… Дел-то на пару минут! – обрадовался Ваня и с лукавинкой подмигнул другу: - А потом дашь мне свой компьютер, я на нем в игры поиграю! А вы тем временем с Ленкой пообщаетесь…

- Ой, Стасик, найди ему такую игру, чтобы он всю ночь от нее оторваться не смог! – попросила Лена и, поймав на себе насмешливый взгляд брата, покраснела: - То есть я хотела сказать, пока мы с ним будем разговаривать! И вообще, я пока домой сбегаю, переоденусь, а вы идите и, как следует, наболтайтесь по дороге, чтобы потом уже только на меня одну у Стасика время осталось! – вконец застеснялась она и убежала.

Сидевший под пологом за большим столом Александр посмотрел ей вслед, затем подождал, пока уйдут Стас с Ваней и, подойдя к Юле, спросил:

- Слушай, ты не знаешь, где живет этот Ваня?

- А зачем он тебе? – сразу же насторожилась та.

- Да понимаешь… - прямо на ходу стал выдумывать парень, - У меня в плеере батарейки сели, и, как назло сегодня дежурить с десяти вечера до двух ночи. А в магазине таких нет. Может, у него найдутся? Я у него однажды похожий на мой плеер видел!

- Нет, не знаю… - сделав вид, что немного подумала, отрицательно покачала головой Юля.

Александр с недоумением посмотрел на нее:

- А говоришь, все знаешь…

В Юле несколько мгновений отчаянно боролись противоположные чувства: ревности и гордости, но ревность, в конце концов, пересилила, и она уже твердо сказала:

- Значит, все, да не все!

- Ну ладно! – пожав плечами, отошел от нее Александр.

- Так я тебе и сказала! – с досадой прошептала Юля. – Знаем мы, какой тебе «Ваня» нужен... Нет, вашу с Людкой любовь я разбила, а эту наоборот, буду беречь теперь, как наш руководитель эту мозаику. Еще бы – такая чистая любовь по нынешним временам, как бы он выразился – ратитет! Хотя, как говорит все тот же Владимир Всеволодович, - есть и «закон парности»… - вдруг задумалась она вслух и с надеждой посмотрела на подбежавшего к Валентину и, судя по всему, задавшему ему тот же самый вопрос, Александру…

2

- Я пока вижу лишь то, что тебя что-то тебя мучает! – прервал Ваня друга.

Ваня со Стасом неторопливо шли по мокрой дороге.

Дождь прекратился так же быстро, как и начался. Но потемнело еще больше, словно он собирался с еще большей силой обрушиться на землю.

- Как бы урагана не было! – с тревогой посмотрел на небо Ваня. – В этом году обещают сильные грозы и шквалы. У нас однажды такое уже было – с некоторых домов даже крыши сорвало.

Он несколько раз оглянулся прямо на ходу и, наконец, озабоченно покачал головой:

- И вообще не нравится мне все это…

- Что, крыша у вашего дома совсем слабой стала? – думая о чем-то своем, рассеянно уточнил Стас.

- Да нет… У моего отца руки золотые, если что сделает – то раз и навсегда! Я о другом… Зря они ее так оставили!

- Кого?

- Не кого, а что – эту плиту с мозаикой!

- Так ведь они ее брезентом укрыли!

- При чем тут брезент? Ее в бронированный сейф сразу надо прятать было! Ты что ничего не понимаешь?

- Нет…

Ваня посмотрел на Стаса и покачал головой:

- Ну ты, словно Владимир Всеволодович в другом времени жить стал! И вообще, что с тобой? Прямо какой-то малосольный приехал! Дома что-то случилось?

- Да нет… Скорее, наоборот!

- Что – на личном фронте? Говори, я тебя, как мужчина мужчину пойму и не выдам.

- Да какой у меня может быть личный фронт, кроме того, который ты каждый день перед своими глазами видишь! – усмехнулся Стас.

- Я пока вижу лишь то, что тебя что-то тебя мучает! – прервал его Ваня. - И Ленка вся уже извелась от этого… Всякие глупые мысли ей в голову лезут. Мне-то, как другу, хоть можешь сказать?

- Нет…

- Но почему?

- Да потому что я и сам еще толком ничего не пойму... Как только во всем разберусь, сразу скажу. И тебе, и Ленке!

- Ладно… - не очень охотно согласился Ваня и, желая поднять настроение другу, перевел разговор в другое русло: - Тебе хорошо, ты уже определился и куда поступать, и кем

Стас как-то странно посмотрел на него и ничего не ответил, только стал еще более мрачным.

- А я вот еще не решил, что буду делать после школы! – не замечая этого, продолжал Ваня. – Сначала, наверное, отцу пойду помогать. А то эти браконьеры вконец обнаглели. А после - в армию…

- Дедовщины-то не боишься?

- Ха! Это они пусть меня боятся! – Ваня сжал пальцы во внушительный кулак и показал его другу.

- Что – сам других обижать будешь? – удивился Стас.

- Нет, наоборот! Блаженны миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся! – процитировал Ваня и мечтательно вздохнул: - Представляешь – стать сыном самого Бога! Так что рота, в которой я служить буду, образцово-показательной для всего полка, а то и дивизии станет! А может, и по церковной линии пойду… Отец Михаил говорил, из меня неплохой священник получиться может…

- А может, все-таки в институт?

Ваня отрицательно покачал головой:

- Никак невозможно! На бесплатный вуз не хватит моих знаний, а на платный – денег… К тому же Ленка растет, пусть ни в чем не нуждается, а потом я и с институтом хоть ей помогу!

- Об этом пусть твоя голова не болит! – предупредил Стас. - Со временем я сам о ней беспокоиться буду!

Ваня так внимательно посмотрел на него, что даже приостановился:

- Значит, у тебя с ней действительно все так серьезно?

- А ты как думал? – удивился Стас. – У нас в роду это генетически. Если женятся или выходят замуж, то, как ты говоришь – раз и навсегда!

- Значит, не только друзьями, но и родственниками будем! – обнимая Стаса за плечо, обрадованно проговорил Ваня и снова беспокойно оглянулся.

- Да что ты так за эту плиту боишься, ну сам подумай, кто такую махину утащить сможет? Ничего с ней не случится! – тоже обнимая его за плечо, успокаивающе заметил Стас.

- Случиться, может и не случится, - кивнул Ваня. - Но не нравится мне, то, что внедорожник с черными археологами, все время вокруг нас ездил…

- Ну и что в этом особенного?

- Так ведь отец-то весь день сегодня дома – радикулит у него… Они бы, воспользовавшись таким случаем, из лесу бы не вылазили! А еще этот антиквар…

- Что антиквар?

- Тоже должен в районе быть, ведь его основной хлеб – сидеть и дожидаться от населения старинных вещей, ловить, так сказать, золотую рыбку в мутной воде…

Ваня понизил голос и сказал самое, на его взгляд подозрительное:

- Но самое главное, после того, как мы эту плиту нашли, они все вместе с нашим завхозом у магазина сошлись и целых полчаса делали вид, что курили!

- Ну и что здесь такого?

Ваня посмотрел на всегда мгновенно соображавшего друга, который на этот раз, силясь понять, куда он клонит, только выжидающе смотрел на него и, теряя всякое терпение, выпалил:

-А то, что этот антиквар не курит!

Стас тут же превратился в прежнего Стаса и быстро сказал:

- А вот это уже действительно интересно… Если прибавить, что и Молчацкий тоже где-то здесь, говорят крутится… Это что же тогда получается: черные археологи, антиквар, Молчацкий, завхоз…

- Ну, наконец-то! – обрадовался Ваня. - Только я думаю, Молчацкий и тем более завхоз здесь не при чем.

- Почему?

- Над ним и так один срок висит, и он как только может старается смягчить будущее решение суда… А завхоз – мелкая сошка, просто хапуга, который на экономии бюджета студентов зарабатывает себе на пиво и сигареты.

- А он, собственно, кто: из местных?

- Да нет, их - институтский! Мне одна студентка, которая говорит, что все знает, рассказывала, что он был завхозом всего института, пока там что-то ценное не пропало…

- Вот видишь – пропало! - в волнении перебил Ваню Стас. - Может, тоже его работа?

- Да нет, он скорее тогда потерпевшим оказался! – с сомнением покачал головой тот. - За это его даже не уволили, а в гардеробщики перевели. Владимир Всеволодович пожалел. Он же его, кстати, и в Покровку на раскопки привез. Нет, хищение плиты – масштаб не его уровня. И тут, скорее всего он просто хотел получить мзду за сообщение о находке ценной плиты… А вот что касается антиквара, то это, я скажу тебе, действительно, еще тот фрукт!..

- Слушай, тогда надо срочно возвращаться и все это рассказать Владимиру Всеволодовичу! – встревоженно предложил Стас.

- Да уж говорил! – с досадой отмахнулся Ваня.

- А он?

- Что он… Ходит, как пьяный от счастья! Сказал примерно то же, что и ты! Что полутонная плита – не монета, которую в кармане не вынесешь. Что – удвоил сегодня охрану… - перечислил Ваня и удивленно прищурился: - И вообще пошли – видишь, уже свет в твоем доме горит! Ну, Ленка, и как это она везде и всюду успевает?..

3

- А ты представь себе, что это кино, – посоветовал Ване Стас.

Дом, купленный родителями Стаса для отдыха в деревне и отданный им под гостиницу для паломников в Покровку, встретил Стаса знакомыми запахами и совершенно новым интерьером в родительской комнате.

Вся она была оклеена новыми обоями, выкрашена, выбелена и сплошь заставлена металлическими кроватями.

- Ваня хотел и у тебя обои поменять, дверь и окно покрасить. Только я не дала! – входя следом за Стасом в его комнату, сразу предупредила Лена.

- Почему? – удивился тот, разглядывая приклеенные им несколько лет назад на стену, когда он размышлял, кем стать, в качестве образцов для подражания портреты министров, президентов и генералов, и услышал в ответ тихое:

- Да так когда войдешь, сядешь, вроде и ты тут… Ну, словно на минутку вышел и вот-вот вернешься…

Лена посмотрела на Стаса и вздохнула:

- Ну почему ты так редко писал? За два года всего пять писем…

- А «смски»? А звонки? – удивился Стас. – Кстати, и ты не особо баловала меня частыми письмами.

- Я писала тебе, знаешь сколько? – возразила Лена и тут же поправилась: - Только мысленно… Но - каждый день!

- Ну, тогда, значит, я каждый день отвечал тебе!

- Правда?

- Не совсем…

- Как это? – ахнула от огорчения Лена, и Стас поспешил улыбкой успокоить ее:.

- Иногда я писал тебе и сам, не дожидаясь твоих мысленных писем!

Он достал из сумки переносной компьютер, поставил его на стол и при помощи мобильного телефона подключился к интернету.

Лена подсела к нему поближе и, положив перед собой большой лист бумаги, стала большими буквами писать объявление. Ваня устроился чуть сзади.

- Ну, начали! – объявил Стас, и на дисплее одна за другой стали появляться изображения красиво оформленных и просто текстовых страниц.

Ваня успевал следить за почти мгновенными действиями друга.

- Не то… не то… - только и слышалось бормотание Стаса. – Это – как бы сказал Владимир Всеволодович – стилизация под историю, а не сама история. Эта из другой эпохи. А эта, вроде из той, но уж очень большая по объему.

- Но ведь она же про Мономаха! – неожиданно остановил его Ваня. - А можно еще раз посмотреть?

- Пожалуйста! Вот: «Дань Мономаха». Даже не пьеса, а целая драма! – охотно выполнил его просьбу Стас и быстро-быстро стал перелистывать страницы.

- Стасик, можно помедленнее! Мы не успеваем… - взмолилась Лена, которая тоже заинтересовалась драмой о Мономахе.

- Если б я так работал, как вы просите, то мало бы что успел… - усмехнулся Стас. - Но для вас – все, что угодно! Хотя уже могу сказать, что это – остросюжетная драма, с элементами мелодрамы, в стихах. Выполнена в классическом, я бы даже сказал, - эпическом стиле.

- Вот видишь! Как раз то, о чем говорил Владимир Всеволодович. Самая что ни на есть – гармония!

- А говоришь, на тебе наушники во время нашего разговора с ним были!

- Да, были, но самое главное я, поверь, расслышал!

- В принципе, вроде, интересно, и даже захватывающе… Читается прямо как исторический роман! - опять быстро перелистав несколько страниц, задумался вслух Стас. – Но… как отнесутся зрители к тому, что она в стихах?

- Нормально. Ведь стихи – высшая форма организации человеческой речи! – давая всем видом понять, что он не только слушал, но и запоминал, сказал Ваня и, немного стесняясь, добавил: - И потом они быстрей учатся!

- И еще, Стасик, я как-то смотрела передачу по телевизору, – поддержала брата Лена. - Там зрителям был задан вопрос, что они предпочитают читать: поэзию или прозу. Я сразу вспомнила про тебя и хотела выключить его, потому что была уверена, что почти все скажут – прозу. Но удержалась и не пожалела об этом. Потому что в итоге оказалось почти пятьдесят на пятьдесят!

- И тем не менее, - развел руками Стас, - Давайте поищем еще!

- Давайте! – подхватила Лена, готовая всегда и во всем соглашаться с ним.

- Я тоже готов, - подсел ближе Ваня и замялся: - А то и правда, непривычно как-то читать, когда каждый раз упоминается имя и все эти: пришел, появился, повысил голос, сказал, прошептал…

- Так и в любой пьесе так будет – предупредил Стас, и, видя, как вытягивается лицо друга: - Но ты представь себе, что это кино, – посоветовал ему Стас. – Тут ты сам себе и режиссер, и актер, и зритель в одном лице!

Ваня попробовал на небольшом отрывке, и ему неожиданно даже понравилось.

- А что! И правда, так интересно! – согласился он. – Жаль, что эта «Дань Мономаха» нам не подходит!

- Это мы пока не подходим для нее! Ничего, глядишь, в следующий раз и это поставим! – уточнил Стас и снова взялся за поиск.1

- Погоди, там, вроде, что-то про князя Мстислава Храброго было, о котором говорил сегодня Владимир Всеволодович! – неожиданно попросил Ваня. - Можно еще раз посмотреть?

- Да, и правда о нем… Только это не пьеса, а повесть! – - быстро просмотрел несколько страниц сказал Стас. – Но, в принципе, ее можно будет переделывать в пьесу!

- И переделаем! – с воодушевлением сказал Ваня. – Не сумеем сами – студенты помогут!

- Ну, раз так, - предложил Стас, - То давайте будем читать уже более внимательно!

- Давайте! – снова охотно подхватила Лена.

- Я, правда, уже настроился на то, что будет, как в кино! - замялся, подсаживаясь ближе, Ваня. - Но – тоже готов…

- Тогда – начали! – скомандовал Стас, и они втроем одновременно, каждый про себя прочитали название повести…

4

Божий суд

Историческая повесть

1

Бояре понимающе переглянулись, и лица их просветлели…

В просторной гриднице терема небольшого града на самой границе смоленского княжества, от единого слова князя Мстислава Ростиславича, по прозвищу Храбрый, решалась судьба всей смоленской земли.

Горница была светлой и тепло протопленной. Красивая мозаика украшала стену. В углу пред божницей с образами теплилась лампада. У входа стояли два вооруженных гридника – телохранители князя.

Сам князь восседал на главном месте – высоком, резном стуле. Рядом с ним - княгиня. Чуть позади них сидел его сын, по имени тоже Мстислав, и также, несмотря на юный возраст уже мало чем уступавший в доблести и удальству своему отцу. Окружали князя старшие дружинники во главе с воеводой.

Вдоль стен, на лавках, расположились влиятельные, или как тогда называли их - смысленные люди Смоленска. Они с нескрываемой надеждой не сводили ждущих глаз с самого уважаемого на Руси князя.

Вторую неделю разъезжал он по их земле. Охотился. Хвалил поля и леса, города и веси, изделия здешних ремесленников и трудолюбие крестьян. И все не давал ответ на их главный вопрос: так согласен он или нет быть их князем?..

А как его дать? И не дать как?.. Дело было в том, что, старший брат Мстислава, смоленский князь Роман Ростиславич, отбыв добывать себе Киев, оставил вместо себя своего сына Ярополка. Смоляне, накопившие немало обид – а как без них за годы долгого правления? – тут же, подняв бунт, выместили их на молодом князе. Они изгнали его и объявили своим государем любимого всей Русью за славные победы, мужество и редкое среди князей благородство, соединенное с бескорыстным служением отечеству, - Мстислава Храброго.

Однако сам Мстислав не торопился садиться на смоленский стол, дабы не обидеть родного брата. Но и отказываться не стал. Ведь в таком случае смоляне могли пригласить другого князя, и тогда Ростиславичам пришлось бы боем отвоевывать свой издавна отчий край…

Тут нужно было действовать наверняка. Князь с верным гонцом отправил тайное послание в Киев брату Роману, с вопросом, как лучше быть? И вот, наконец, подоспела ответная грамота. Воспитанные сызмальства отцом жить в любви и согласии, братья-князья и на этом раз были единого мнения. Надо соглашаться единственно для того, чтобы усмирить смолян и возвратить стол готовому вскоре вернуться Роману Ростиславичу.

Прочитав грамоту, Мстислав, верный принципу действовать быстро и разом, благодаря чему и одержал столь много побед, велел младшему дружиннику сказать смоленским боярам, что готов прямо здесь, сейчас сообщить им о своем решении. И не прошло получаса, как они в полном составе собрались в этой горнице.

А в самом тереме, прослышав об этом, уже толпились, ожидая исхода разговора князя со смолянами, со своими предложениями к нему: новгородцы, суздальцы, псковитяне, и даже иноземные послы…

- Хороший терем… - обведя быстрым взглядом потолок, стены со слюдяными окнами, и задержавшись глазами только на мозаике, изображавшей желанные для каждой русской души райские кущи, по обычаю, начал издалека Мстислав.

- Полвека уже ему, а стоит, как каменный! - одобренные таким началом, согласно закивали бояре.

- Еще бы!

- Ведь по приказу и под присмотром самого прадеда твоего, Владимира Всеволодовича Мономаха построен!

- Это он, по примеру своего батюшки… Всеволод Ярославич любил, чтобы везде ему было, как дома. Бывало, куда едет, всегда за собой целый обоз везет: с книгами, утварью, коврами… А Мономах так тот сразу терема похожие ставил. С одинаковыми гридницами, покоями, вон – мозаикой! Их много таких по Руси…

- И на нашей смоленской, теперь вот, надеемся, и на твоей земле!

- Которой когда-то и твой великий прадед правил!

Князь Мстислав, опираясь на рукоять посоха, чуть наклонился вперед и, чтобы дальше не томить и без того заждавшихся людей, наконец сказал:

- Я согласен быть вашим князем!..

- Слава Тебе, Господи! – закрестились, зашептали, принялись радостно подталкивать друг друга бояре. – Услышала нас Пресвятая Богородица! Помогли святые Борис и Глеб, и все святые угодники Божии!..

- Но! – повысил голос Мстислав. – Не обессудьте, соглашаюсь властвовать над вами - только до возвращения своего брата Романа Ростиславича.

- Но, княже… - ахнули от досады бояре.

- В дела я ваши особо вникать не буду. Суд править тоже не стану! – сразу предупредил князь, и раздалось еще более горестное:

- Но почему?!

- Или мы так не любы тебе?

- Отчего же? Любы! Я ведь давеча говорил, как мне нравится все у вас! И сейчас готов повторить… Однако у меня много важных дел и в других местах Руси! – ответствовал князь. – К тому же Смоленская земля – это вотчина моего старшего брата, и кому как не вам лучше других знать об этом? Ну а я, - улыбнулся он в густые светлые усы, - замолвлю за вас словечко перед ним, когда он вернется из Киева.

Мстислав оглядел примолкших бояр и уже с нескрываемой угрозой добавил:

- Не вечно же ему засиживаться там!

Бояре понимающе переглянулись, и лица их просветлели. Конечно, хотелось им навсегда получить себе в князья такого князя, как Мстислав. Но, уже совсем поостыв от бунта, они понимали, что в случае возвращения Романа, а оно неизбежно, как зима после тепла, - в последнее время никто из князей надолго не мог удержаться в Киеве - многим из них придется отвечать за него не только домами, казной, но и головой… А так – глядишь и правда, и волки окажутся сыты, и овцы целы…

Тем более, Мстислав лишь по чину младший брат среди могущественных Ростиславичей, а на самом деле… Все помнят, как поступил он на деле, когда стоявший тогда во главе Руси Андрей Суздальский послал к ним своего мечника с грозными словами: «Вы – мятежники! Область Киевская есть мое достояние. Велю вам немедленно удалиться из нее вон!» Тихий Роман не спорил и возвратился в Смоленск, но средние братья воспротивились. А Мстислав, навыкший от юности не бояться никого, кроме единого Бога, тот и вовсе велел остричь голову и бороду послу князя Андрея и отправить назад со своими словами:

«Теперь иди к своему князю и повтори ему мои слова: доселе мы уважали тебя как отца. Но когда ты не устыдился говорить с нами, как с твоими подручниками и людьми простыми, забыв наш княжеский сан, то не страшимся угроз. Исполни оные: идем на суд Божий!»

Такие слова означали начало войны. И оскорбленный бесчестием своего посла князь Андрей немедленно стал готовиться к ней. Он тут же призвал под свой стяг воинов: суздальских, белозерских, новгородских, муромских, рязанских... Даже князь Роман, как ни любил своих братьев, вынужден был послать своих дружинников в это войско… Собрав рать в 50 тысяч воинов, которую по пути должны были еще больше усилить своими дружинами подвластные ему полоцкие, туровские и пинские князья, Андрей поручил предводительство над ними Святославу Черниговскому, из рода мятежного Олега, с приказом изгнать средних Ростиславичей с Руси, а дерзкого Мстислава привести во Владимир.

Несметная рать с двадцатью князьями, в которую влилось еще множество киевлян, берендеев и торков, осадила Вышгород, где с братом Давидом и его полком заключился храбрый Мстислав.

К счастью, в стане осаждавших не доставало усердия и согласия: одни князья не любили самовластия Андрея, другие коварства Святослава, а третьи тайно доброжелательствовали Ростиславичам… И ничтожная крепость, обороняемая едва ли не горсткой людей, не только выстояла, но и победила. Как тут же записали об этом в своих летописях ученые монахи, Само Небо покровительствовало Герою в ратоборстве с более сильным противником. После этого звезда суздальского князя стала явно клониться к своему кровавому закату, и незлопамятные Ростиславичи снова вступили с ним в мир, обещая успокоить южную Русь, но с условием, чтобы тот уступил Киев Роману Смоленскому. Однако ответа дождаться не успели: суздальский князь кончил жизнь под кинжалов своих ближайших людей…

Было, было, что вспомнить смоленским боярам и с чем соглашаться.

Они покорно склонили перед Мстиславом свои головы и принялись благодарить его за эту нынешнюю и будущую милость, чуть слышно обговаривая между собой одну общую на всех мысль.

Просто удивительно было, как могло умещаться в одном человеке, казалось бы, противоречивое: быстрая решительность с рассуждением, мужество с благородством, суровость со справедливостью. В покойном же теперь суздальском князе, в том умудрялись уживаться уже самые несовместимые качества добра и зла. И, тем не менее, была у обоих князей, – одна похожая черта: которую также не могли обойти вниманием летописцы: какая-то особенно горячая и искренняя вера в Бога. Не случайно народ, соборный разум которого обмануть невозможно, еще при жизни за любовь к храмам, удивительное нищелюбие и обращение в христианство едва ли не всего дикого до того суздальского края в христианство, начал называть Андрея – Боголюбивым или Боголюбским…

Вот уж поистине дивны дела Твои, Господи, и неисповедимы пути Твои!..

Мстислав Храбрый вопросительно посмотрел на бояр: все ли они поняли и верно ли услышали его речь. Те, все как один – благодарно на князя….

Беседу можно было заканчивать и приглашать в гридницу гостей. Сообщить им о принятом новым смоленском князем решении и начинать пир…

Но тут произошло то, что сначала привело смоленских бояр в недоумение, затем в изумление, а некоторых, в конце концов, в такой гнев, отчего дружинникам Мстислава пришлось недвусмысленно положить крепкие ладони на медные рукояти своих мечей…

5

- Постой-постой… - как всегда, быстро соображая, наморщил лоб Стас.

Стас оторвал глаза от экрана компьютера и покосился на Ваню:

- Слушай, а ведь, кажется, мы нашли именно то, что нам надо!

- Ага! – подтвердил тот. – Здорово… Ленка та вообще, как только начала еще читать, сразу это название в объявление вписала!

Судя по его жадным до того, что там дальше, глазам, он готов был читать и дальше, хоть до утра, но Лена… Лена давно уже спала, положив голову на плечо Стаса, от чего тот, боясь пошелохнуться, испытывал какое-то незнакомое, переполнявшего его чувство нежности. Какой бы она ни называла себя выносливой, сказалась-таки усталость долгого, наполненного самой различной работой дня…

- Может, останетесь ночевать у меня? – кивнув на спящую девушку, шепотом спросил он у друга.

- Нет, мать будет волноваться! – тоже шепотом отозвался тот. - Она до тех пор не уснет, пока мы не придем…

- Ну, тогда ты иди, а она пусть остается! – предложил Стас. - Положим ее у меня. А я в родительской комнате лягу! А завтра утром…

- Да ты что! – даже не стал дослушивать Ваня. - Хоть мы и друзья, и я тебе полностью ее доверяю, но такие слухи потом по селу пойдут… Нет – это никак невозможно! – твердо сказал он и громко окликнул: - Эй, Ленка! Поднимайся – «Вставай» пришел! Я ее с двух лет так бужу! На другие слова она просто не реагирует. Всегда спит, как убитая! – пояснил недоуменно взглянувшему на него Стасу. И девушка действительно сразу пошевелилась и подняла голову, отчего плечу Стаса сразу же стало как-то неуютно и зябко.

- А?.. что?.. Страничка кончилась? – старательно делая вид, что и не спала вовсе, спросила она.

- Нет, ночь началась, – передразнивая ее, уточнил Ваня. - Пошли домой!

- Ой, и правда, четверть второго! Бедная мама! - ахнула Лена. - Идем скорее!

Она взяла листок с написанным объявлением и, пошатываясь, побрела к двери. Ваня, с досадой оглянувшись на компьютер – следом.

На улице шел настоящий ливень. Стас, отдав друзьям свой зонт, проводил их только до крыльца.

Здесь Ваня крепко пожал ему на прощанье руку и сказал:

- А пьеса, и правда, то что надо! Все ясно, понятно, живо. Будто сам в том времени побывал, и понял, как они жили, то есть, какими были мы – до нас! При случае, дай мне почитать на эту тему и что-нибудь из научного…

- Обязательно! – с улыбкой кивая помахавшей ему рукой Лене, пообещал Стас и, провожая взглядом две удаляющиеся под одним зонтом фигурки, усмехнулся: - Надо же, даже Ваньку, которого ни за какую книгу силком не засадишь, проняло!

Потеряв растворившиеся в темноте фигурки, он сделал шаг к двери, взялся за ручку и вдруг замер.

- Постой-постой… - как всегда, быстро соображая, наморщил он лоб и торопливо зашептал: - «побывал… понял… ученую книгу…»

Продолжая бормотать: «водораздел… историческая наука…проза… стихи…», он вошел в дом, невидящим взглядом посмотрел на стену, с которой на него равнодушно взирали портреты людей, достигшие, возможно, самого главного для себя в жизни и, наконец, воскликнул:

- Ну, конечно же! Вот он, выход! И как же я раньше до этого не додумался?!

Он радостно заходил по комнатам, жалея только о том, что не успел рассказать обо всем друзьям.

- Ну ничего, завтра же им сообщу все! – решил он, подсаживаясь к столу. - И Ленка сразу успокоится, поняв, почему я приехал таким мрачным! И Ванька перестанет называть меня малосольным!

Он положил рядом чистый листок бумаги с авторучкой, чтобы не откладывать только что придуманное дело. Не простое – а всей его жизни! Потом посмотрел на ждущую его следующую страницу пьесы.

И не зная, с чего начать, задумался…

6

- Какой еще Илья? – не сразу понял Мстислав.

Началось все с того, что к князю подошел дежуривший во дворе младший дружинник и взволнованно сообщил, что к воротам терема подъехал с небольшим отрядом и несколькими повозками князь Борис Давыдович.

- Борис Давыдович? – недоверчиво вскинул бровь Мстислав. – Этой-то лисе в волчьей шкуре что здесь надобно?

- Теперь многие ищут дружбы с тобой. Вот, наверное, и он решил воспользоваться случаем… - усмехнулся стоявший рядом с Мстиславом воевода.

- Да уж этот своего случая не упустит нигде! – недовольно загомонили бояре. – Как переметная сума готов перекинуться к более сильному и отхлестать слабого! Вели ему, княже, ехать дальше!

- Да разве так можно? - удивился князь. – Что мы, нехристи, что ль какие? Гость на пороге – думка о Боге! Коль уж, приехал, милости просим! Зови! – приказал он дружиннику.

- Но он не один… - слегка замялся тот. – С ним невеста… Горислава Владимировна.

Глаза Мстислава сразу потеплели. Он понимающе переглянулся с княгиней и с улыбкой сказал:

- Ну, для нее-то уж у нас в тереме найдется самое лучшее место! С ее батюшкой я в давних дружеских отношениях.

- Странно только, что он решил выдать ее за Глеба… - с недоумением покачала головой княгиня.

- Меня это тоже немало удивляет, - кивнул ей Мстислав и, повернувшись, увидел, что младший дружинник продолжает оставаться на месте.

- Что еще? – вопросительно посмотрел на него он, и тот, покосившись на смолян, неохотно ответил:

- С ним еще князь Илья…

- Какой еще Илья? – не сразу понял Мстислав.

- Который изгой – Олегович!

- Что?! – вскричали смоленские бояре.

Некоторые даже вскочили со своих мест:

- Кто-кто?!

- Илья Олегович?!

- Да как он смел появляться на смоленской земле, после того, что с ней сделал?!

- Вот уж действительно, как говорится, пришла беда, отворяй ворота…

- Да какая там беда! – успокаивая бояр, махнул рукой младший дружинник. – Он ведь не на коне да при оружии. Не с отрядом нанятых половцев или в дружине враждебного вам князя. Лежит себе в повозке у князя Бориса. В оковах.

- В оковах? – не обращая внимания на ропот бояр, неодобрительно покачал головой Мстислав: – Ну, не я на него их надевал, не мне и снимать! А самого тоже пригласи. Как-никак, а все-таки рюрикович, следовательно, брат мой!

И сделав знак воеводе приблизиться, шепнул:

- Усиль охрану во дворе и по всему терему. Да сам, лично проследи! Чего доброго, прирежут еще по дороге сюда. Не смоленские, так суздальские, не те и другие, так псковские, даже иностранцы могут вмешаться: слишком уж много обид успел причинить всем, несмотря на свои юные лета, этот князь Илья!

7

- Стой! Не сюда! – остановил Мстислав князя Илью властным тоном…

Первым в тереме появился князь Борис Давыдович.

Это был не очень высокого роста, но такой широкоплечий и могучий мужчина, что, казалось, природа выточила его из одной глыбы северной гранитной скалы.

Выставив вперед острую черную бороду, он направился к Мстиславу, широко разведя для самого горячего объятья короткие руки, но Мстислав лишь сдержанно обнял его и ограничился коротким сухим рукопожатьем.

- Садись, князь! - кивнул он на лавку и вопросительно посмотрел на гостя: - Как дорога?

- Благодарствуй, князь! Как на крыльях лечу! – с довольством ответил Борис Давыдович и, выщипывая из бороды длинные льдинки, посетовал: - Только уж больно морозно лют сегодня!!

- Да, последние годы почему-то с каждой зимой становится все холоднее! – вежливо согласился Мстислав. – Монахи устали даже сообщать об этом в своих летописях!

- Вот-вот и я о том же: как бы вообще нашей матушке земле однажды совсем не замерзнуть… - с опаской закивал гость.

- Не того надо страшиться князь, – остановил его Мстислав. - А наоборот – небывалого потепления!

- Как это? – с недоумением уставился на него князь Борис.

- Очень просто, - ответил Мстислав и пояснил: - Первый мир за грехи людские был затоплен водою. А второй, как предупреждали еще древние святые старцы, за еще большие грехи будет уничтожен огнем. Вот его близкого дыхания и надо бояться! А мороз – что? Мороз и перетерпеть можно! Вот от огня-то уже точно никуда не деться и не спастись…

За приоткрытой дверью гридницы слышался все нарастающий шум нетерпеливых голосов.

Мстислав подозвал воеводу и, разрешая впускать толпившийся в тереме люд, задал новый вопрос:

- Значит, как птица, говоришь, летишь? И куда же так радостно путь держишь?

Борис Давыдович недовольно покосился появлявшихся в гриднице новые гостей, некоторые из которых открыто выражали к нему свою неприязнь, и злобно кивнул куда-то вниз, за окно:

- Да вот, везу своего обидчика во Владимир, на суд князя Михаила!

Гридницу заполняли все новые и новые люди.

Мстислав жестом велел им держаться потише и снова обратился к гостю:

- И что же он тебе такого сделал? Стол отнял? Город спалил?

- Хуже князь, много хуже! – нахмурился Борис Давыдович. И сделав многозначительную паузу, буркнул: - Он у меня честь едва не отнял!

- Да ну? – деланно изумился Мстислав. – Как это?

- Очень просто! – не замечая иронии, охотно ответил князь: - Невесту из-под венца увез!

- Совсем?!

Борис Давыдович сверкнул черными глазами:

- Да разве же от меня уйдешь? Догнал. Хотел сразу прикончить. Но -таки рюрикович… Нельзя без ведома старшего князя… Зачем мне лишние беды? Мне и своих хватает… Вот и везу его теперь во Владимир.

- Ишь, как стелет… Хитер князь! – зашептались бояре.

- Прикончил бы этого Илью прямо на месте и не поморщился!

- Просто нашел повод, который может сдружить его теперь с Владимирским князем. Он ведь терпеть не может этого Бориса! А Илью ненавидит еще больше!

- Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!

Мстислав еще выше приподнял руку, призывая всех к тишине, и продолжил расспрос:

- Во Владимир, стало быть едешь… А что же не в Киев?

- Что Киев! – безнадежно махнул рукой Борис Давыдович. – Киев, конечно, слава и честь. Но после того, что сотворил с ним Андрей Суздальский – теперь Владимир глава русских земель.

- Так-то оно так… Но опять князь хитрит! – снова принялись переговариваться бояре.

- Странно, что он везет Илью во Владимир. Ведь князь Михаил - добр.

- Да, добр. Но болен и слаб. И все сделает так, как посоветуют ему ближние люди. А уж этот Борис научит их, что сказать. Золота, лести и обещаний у него для них хватит!

- Вот и хорошо! А то нам пришлось бы перехватывать этого нечестивца, да отбивать, чтобы прикончить прямо на пол-дороги!..

- Да тише вы, или не на шутку захотели князя своими разговорами прогневать? - подошел к боярам воевода.

Но те уже и сами замолчали, видя как в гридницу, звеня ручными и ножными оковами, вошел князь Илья.

Трудно было поверить, что этот восемнадцатилетний красавец, со светлой бородой, голубыми глазами, тонкой ладной фигурой успел натворить столько зла, что его ненавидело так много людей.

Увидев князя Мстислава, он обрадованно шагнул к нему, но остановился, словно натолкнувшись на непреодолимую преграду и, вздохнув, направился к лавке, на которой стали быстро тесниться от него подальше сидевшие на ней люди.

- Стой! Не сюда! – остановил его Мстислав властным тоном. - Подайте ему скамью!

Князь Илья вздрогнул и, опустив голову, сел на поданную ему слугою скамью.

Смоляне и их гости дружно одобрили такое решение князя.

- Верно рассудил наш князь!

- По делам и честь!

Князь Мстислав оглядел с ног до головы не отводившего от него дерзкого взгляда молодого князя-изгоя, и строго вопросил:

- Как же ты дошел до такой жизни? Мало тебе того, что ты постоянно нарушал крестную клятву, после того, как мы, князья, поверив, прощали тебя, предавал друзей, выдавал врагов, наводил на русские земли половцев, так еще и невест стал красть?

Князь Илья вскинул голову, словно получил оскорбление, и с пылким жаром ответил:

- В чем виноват, отпираться не буду. Что сделано, того не вернешь. Но только на сей раз увозил я – свое!

- Как это – свое? – не понял Мстислав.

- А вот так! – зазвенев цепями, развел руками князь Илья. - Горислава была обручена мне еще с юности, когда… - он со вздохом зависти покосился на молодого сына Мстислава и продолжил, - я еще не был изгоем. Недавно я навестил ее. Тайно, конечно, от отца. Она согласилась бежать со мною, куда угодно, и где бы, и кем бы я ни был – стать моей верной женой. Мы подготовили побег. Но тут, когда я попросил у дружного мне тогда Бориса Давыдовича военный отряд для сопровождения до границ княжества ее отца, тот уговорил уступить ему Гориславу. За это он обещал мне не десяток-другой воинов, в всю свою дружину, чтобы я смог захватить себе хороший город. Это была моя единственная, и возможно последняя возможность сделаться князем. И я не устоял…

- Как! – изумился Мстислав. – Ты добровольно отдал ему свою любимую?

- Да, - опустив голову, чуть слышно прошептал князь Илья и тут же снова громко продолжил: - Но когда князь Борис, получив Гориславу, только посмеялся и выгнал меня, заявив, вместо обещанной помощи, что больше не нуждается в моих услугах, я решил восстановить справедливость.

- Молчи, вор! Это не ты, а я решил восстановить справедливость! – прервал его Борис Давидович и объяснил недоуменно взглянувшему на него Мстиславу: - Узнав, что Горислава решительно готова сбежать с этим изгоем, - не глядя, кивнул он в сторону князя Ильи, - я решил таким образом вернуть ее отцу, ну, и повенчаться с ней, если будет на то его благословение!

- А главное, получить поддержку такого сильного князя, как Владимир! – снова не выдержали бояре.

- Хитер!

- Хотел одним ударом сразу двух зайцев убить!

Князь Мстислав посмотрел на недовольно засопевшего от подобных речей Бориса Давидовича, на князя Илью и сокрушенно покачал головой:

- Да… Думал, я есть хоть какой-то предел честолюбию князей, но, оказывается, нет такого предела!

Княгиня, словно успокаивая его, положила нежные пальцы на руку мужа.

Тот чуть приметно улыбнулся ей и сказал:

- Ну что я тебе могу сказать на все это… князь Илья. Бог тебе судья. А тебе, князь Борис, скажу вот что. Если хочешь, продолжай свой путь во Владимир прямо сейчас, а хочешь, задержись, попируй вместе с нами. Повод для этого немалый.Я ведь сегодня смоленским князем стал! Сам отдохнешь, да и Горислава Владимировна если не сердцем, то хотя бы телом отогреться сможет. Кстати, что ее так долго нет?

- Занедужила немного в дороге, сейчас приведут! – ответил Борис Давыдович и, видя, что дружбы с князем Мстиславом у него так и не получилось, криво усмехнулся:

- Да только, видать, зря торопятся! Мы прямо сейчас и поедем!

- Ну, что ж, не смею задерживать!

Князь Мстислав приподнялся с трона, давая понять, что разговор на этом окончен, как вдруг со скамьи, где сидел князь Илья, раздался громкий голос, скорее похожий на крик отчаяния:

- Нет!

8

На площадке все было без изменений…

Александр сидел под хорошо защищавшей от дождя раскидистой липой и, почти не отрывая глаз, смотрел на дорогу.

Узнав от Валентина, где живет Ваня, он уже третий раз подбегал к этому дому в надежде увидеть Лену.

Первые два раза, договорившись с напарником по дежурству Даниилом, в случае чего, прикрыть его, он пробыл здесь совсем недолго. И каждый раз, возвращаясь, подходил к палатке Владимира Всеволодовича, намеренно громко переговаривался с нехотя отвечавшим ему Даниилом

Но на третий раз, когда уже совсем стемнело, к дому подъехала роскошная иномарка, не выходя из которой, какая-то девушка стала громко звать Лену. Выглянувшая из окна женщина, судя по всему мать Вани с Леной, сказала, что она вместе с Ваней сейчас у Стаса. Поняв, что так можно бесполезно ждать целую ночь, Александр решил тут же оставить свое убежище, но то, что он услышал дальше, остановило его.

- Может, они там и ночевать остались? – послышалось из машины.

- Не знаю, как Ваня, может, он и останется, а Лена обязательно придет, она не так воспитана. У меня с этим с ней строго! – тоном, с которым действительно не поспоришь, ответила женщина.

- Вот и хорошо, правильно делаете! – одобрила девушка. – Когда вернется, скажите ей, что Рита приехала!

- А, эта ты, Риточка, прости, не узнала в темноте… - сразу послышалось приветливое: - Давненько тебя не было в наших краях. Ну, здравствуй!

- До свидания! – засмеялась девушка, захлопывая дверцу.

Машина, уехала, и Александр с этой минуты остался сидеть под раскидистой липой, боясь отлучиться хоть на минуту, чтобы не пропустить Лену.

Прошел один час… потянулся другой…

- Не так воспитана… Перевоспитаем! – ворчал он. - И не таких перевоспитывали… Пообщается со мной недельку – лучше афинской гетеры будет!

Наконец, когда всякое терпение было исчерпано, на дороге появились две фигуры, идущие под одним зонтом. Александр вгляделся и сразу понял, что это Лена с братом.

- И надо мне было столько времени торчать тут торчать зря! – с досадой проворчал он, посмотрел на часы и охнул: половина второго – полчаса до пересменки!

Он, с трудом дождавшись, как только брат с сестрой войдут в дом, выскочил из под липы, бросился бежать под проливным дождем, и только когда перелез через канаты, смог наконец перевести дыхание.

На площадке все было без изменений.

Даниил все также сидел за большим столом, только на этот раз уронил голову на книгу.

Александр, в поисках, где бы лучше укрыться от дождя, огляделся…

И как раз вовремя: из палатки вышел Владимир Всеволодович. Он зябко поежился под каплями дождя и окликнул:

- Эй, дозорные!

- Здесь мы! – громко отозвался Александр.

- Тебя вижу, кивнул академик. - А Даниил?

- Да отдыхает немного! Столько читать – какая голова выдержит? – в свою очередь прикрыл своего сменщика Александр. – Разбудить?

- А, ну да-да… то есть нет! Пусть себе спит, коли другая голова не дремлет! – разрешил Владимир Всеволодович и с отеческой заботой посмотрел на промокшего до нитки Александра: - А ты что это сам под дождем?

- А так лучше видно! – быстро нашелся Александр и обвел рукой окружавшую его тьму: - Да и меня сразу заметно!

- Молодец! – похвалил академик. – Жаль у тебя зачет, а не экзамен был, а то бы я тебя пять с плюсом поставил – за рвение!

- А у нас в следующем семестре - ваш экзамен! – намекая на будущее послабление, тут же подсказал Александр.

- Вот тогда и напомнишь. Учту… – Владимир Всеволодович обошел вокруг прикрытой брезентом плиты и попросил: - Ты вот что… Сбегай-ка в храм, к сторожу Виктору. Попроси его позвонить участковому, чтобы тот затребовал прямо с утра пораньше сюда себя вооруженную охрану. А еще лучше – прямо сейчас! Неспокойно мне как-то на душе… Все-таки такая ценность, мало ли что может случиться…

- Хорошо, Владимир Всеволодович! – не раздумывая, сорвался с места Александр и, оглянувшись, крикнул: - А вы у меня потом… и руководителем курсовой не будете?

- Беги-беги, поговорим и об этом! – махнул ему вслед рукой академик. – Не становись с юности похожим на князей, которые на съездах всеми правдами и неправдами выторговывали себе лучшие уделы!

Александр все сделал, как нельзя лучше: все объяснил на счастье не спавшему сторожу и вернулся как раз к пересменке.

Во вторую, самую тяжелую смену, с двух ночи до шести утра заступал сам Валентин с третьекурсником.

- А ты где это бродил? – накинулся он на как раз перелезавшего через канаты Александра.

- Так Владимир Всеволодович сам послал меня к храмовому сторожу, чтобы тот вызвал наряд охраны! – возмутился тот.

- Все верно! – подтвердил вышедший из своей палатки академик. - Я действительно попросил его об этой услуге. Спасибо, Александр!

- А, ну тогда ладно! – сразу смягчился Валентин и кивнул в сторону Даниила. – Давай, поднимай нашего энциклопедиста, и идите отдыхать!

- Так-то оно лучше…

Александр прошел к большому столу и толкнул Даниила:

- Пошли, вредно спать сидя!

И тут Даниил, словно в шутку послушавшись этого совета, стал заваливаться, заваливаться набок. Александр, почуяв неладное, едва успел подхватить его и ощутил на ладонях что-то липкое, мокрое. Посмотрел на свет: кровь…

- Владимир Всеволодович! Валентин! – что было сил, закричал он. - Даньку убили!!!

Но Даниил оказался жив. Только придя в себя, никого не узнавал и ничего не мог вспомнить…

Странно и больно было смотреть на так много знавшего человека, который беспомощно глядел на склонившихся над ним людей и на все вопросы чуть слышно повторял:

- Где я?.. Кто вы?.. Не помню… ничего не помню…

- Что стоишь? Быстро опять к сторожу и скорую, скорее! – закричал на Александра Владимир Всеволодович.

Тот, понимающе кивнув, сорвался с места, но на бегу вдруг услышал тревожный голос Валентина, зовущего академика с того места, где находилась плита, и приостановился, в ожидании, что там еще случилось?

- Владимир Всеволодович! – повторил пятикурсник и, когда академик неверными шагами приблизился, откинул брезент.

Под брезентовым пологом, стояли березовые сваи, лишь создававшие впечатление, что под ней стоит найденная плита.

Самой же плиты – не было…

Глава четвертая

Скомканное счастье

1

- Мне – все равно! – невозмутимо пожал плечами князь Илья.

- Что значит - нет?

Князь Мстислав, не привыкший, чтобы ему возражали даже более сильные князья, не говоря уже о могущественных врагах, с удивлением посмотрел на князя-изгоя.

Тот поднялся с лавки и, не отводя уже не дерзких, а просительных глаз от князя, заявил:

- А то и значит, что я требую, князь Смоленский Мстислав, твоего суда!

- Как это – моего суда?

- А вот так! – объяснил князь Илья и, словно призывая в свидетели своим словам, показал рукой на смоленских бояр:

- Много бед и страданий принес я смоленскому княжеству!

- То так! То верно! – подтвердили те.

- И нахожусь я сейчас в твоих владеньях, в твоей воле. Кому, как не тебе по закону судить меня?

Князь Мстислав озадаченно посмотрел на него и покачал головой:

- Нелегкую ты задачку мне задал… Я ведь, вроде как, и слово уже боярам дал, что не буду править у них суд.

- Какой же тогда ты князь? – усмехнулся изгой.

Мстислав наполовину осуждающе, наполовину с одобрением посмотрел на него:

- Смелые речи ведешь…

- Да я и сам не трус.

- И то мне ведомо! А ну, как велю казнить тебя?

- Постойте, погодите! Как это – казнить? - вмешался не понимавший ничего Борис Давыдович. – Ведь это же мой пленник!

- Это ты погоди! – остановил его Мстислав. – Твой пленник совершил преступления в моих владениях. И покуда он действительно здесь, мне, а не тебе решать сейчас, как поступить с ним.

- Но ведь нанес он оскорбленье и мне? – резонно напомнил Борис Давыдович.

- И это верно… - не нашел, чем возразить ему Мстислав. - Что же нам с ним тогда делать?

- Можно всье решить очьень просто! – послышался вдруг голос с сильным иностранным акцентом.

- Как это? – принялись уточнять гости и услышали в ответ короткое:

- Божьим судом!

Из группы иноземных гостей вышел купец и, кланяясь Мстиславу, пояснил:

- У нас на родинье, для решения таких споров назначается поединок…

- Я готов! – не дослушивая, тут же сделал шаг вперед Борис Давидович.

- Однако я еще сказаль не все! – поклонился и ему иностранец. – Твой ответчик, как мы все видим, измучен и, очевидно, сильно избит. Поэтому он может выставить против себя более сильного человека. Если, конечно, найдется такой, чтобы вступить в поединок с таким богатырем, как ты!

- Найдется! – послышалось из толпы уверенный в своих силах голос.

Князь Илья вздрогнул, таким знакомым показался ему этот голос, вгляделся в толпу, но так и не смог различить, кто из множества враждебных ему лиц захотел вдруг помочь ему.

- Ну, князь Илья? – обратился к нему Мстислав. – А что ты сам скажешь на это?

Тот поднял на него глаза и, подумав, ответил:

- Я… согласен. Но только, чтобы Божий суд был не по правилам чужеземцев, а, так, как вершили его наши предки. По-нашему, русскому обычаю: огнем или водой.

- Что значить огнем или водой? – с интересом спросил иностранец, и князь Илья совершенно спокойно, словно речь шла о не таких страшных вещах, ответил:

- Согласно «Ярославовой Правде», обвиняемый должен взять в голую руку раскаленное железо или вынуть ею из кипятка кольцо. После этого судьи обвязывают эту руку и запечатывают ее. Если через три дня на коже не будет язв или следа ожога, значит, обвиняемый невиновен.

- Толково объяснил, - одобрил князь Мстислав и испытующе посмотрел на изгоя. – Единственное, что я могу для тебя сделать – это предоставить право выбора. Итак, какой из этих двух видов выбираешь ты сам?

- Мне – все равно! – невозмутимо пожал плечами тот.

- Тогда – огнем! – решил Мстислав и приказал: - Приготовьте костер во дворе. Принесите криницу железа. И мы сейчас же, немедленно проведем Божий суд. Решение принято.

Как только он произнес эти слова, в гриднице появилась Горислава. Бледная. Слабая. Едва живая.

Увидев Мстислава, она, превозмогая хворь, бросилась к нему в ноги со словами:

- Князь Мстислав! Прости Илью. Это я во всем виновата! Я уговорила его бежать вместе со мной…

- Ох, княжна… - поднимая девушку, с сожалением покачал головой Мстислав. - Припоздала ты маленько. Пущенную стрелу невозможно вернуть на тетиву Я уже принял решение, которого изменить не в силах.

- И что же… ты отправляешь нас во Владимир?

- Нет, князь Илья согласился на Божий суд.

- Божий суд? Что это значит?

- Я предлагаль поединок, между истцом и ответчиком… - попытался объяснить красивой княжне иностранец, но та, не дослушав его, с ужасом взглянула на князя Мстислава:

- Как поединок - с князем Борисом?! Да вы только посмотрите на него. И на Илью! Они же ведь били его смертным боем! А он… он… Он же ведь наверняка убьет его!

- Не убьет! – успокаивающе сказал ей тот. - Князь Илья выбрал испытание раскаленным огнем. Так что, княжна, на все теперь воля Божья!

- О, Господи… - прошептала Горислава и умоляюще посмотрела на князя: - А если Божий суд вдруг покажет, что он… виновен?

- Тогда мне останется только одно из двух, - вздохнул тот, - или казнить его на месте по закону или, в виде исключения отправить повинным во всем во Владимир. Что, по сути дела, одно и то же…

Услышав это, Горислава побледнела и упала в обморок.

- Княгиньюшка, помоги ей! – попросил Мстислав и, вместе со своим воеводой и старшими дружинниками направился к двери. За ним – гости и смоляне.

- Да… - на ходу обсуждали они происшедшее. - Этому Борису Давидовичу и невеста нужна-то, чтобы только завести дружбу с князем Владимиром!

- А если поддержит его великий князь, и вовсе не нужна будет! Ведь Михаил-то с ее отцом не в особых ладах…

- Бедная Горислава…

- Да, жаль, жаль ее…

- А красавица-то какая…

- И какие на ней смарагды, сапфиры, жемчуга! Видно, любит и балует свою дочь князь Владимир….

- Умеючи балует: вон как она воспитанна, целомудренна и проста!

-Зато этот Илья не прост. Получил целых три дня отсрочки. А за три дня – ох, сколько можно придумать!

- Да! С его-то умом и отвагой… Сколько невероятных побегов, он говорят уже совершил!

- Ничего, на этот раз не сбежит! – уверенно заявил один из самых смысленных людей Смоленска. - Мало того, что на страже будут стоять дружинники князя Мстислава, и люди Бориса Давидовича будут теперь беречь его, как зеницу ока, так еще мы и сами будем сторожить его!

2

Божий суд начался…

Князь Мстислав вышел на порог терема и полной грудью вдохнул острого морозного воздуха.

Посередине двора уже горел больший высокий костер.

На деревянной крепостной стене стояли дозорные. Опытный взгляд князя сразу же отметил порядок. В руках - копья, щиты. На боку – меч. За спиной – луки. Тулы не перекинуты через плечо горловинами наверх, а наклонены вперед, чтобы – в любой момент удобно было выхватить стрелу. Да и сами тулы полны стрел с оперениями разных цветов.

Во дворе толпилось множество народа: купцы, ремесленники, крестьяне… Едва князь сделал шаг по ступенькам резного крыльца вниз, как они разом подались вперед и принялись кричать, просить, молить, протягивая к нему руки.

Дружинники тут же подбежали к толпе и принялись осаживать ее назад.

- Чего это они? – вопросительно взглянул на смоленских бояр Мстислав.

- Да как всегда с жалобами пришли, с просьбами… - принялись объяснять те. – С утра стоят, прослышав, что ты приехал в их град. Ну, а как узнали, что ты дал согласие стать нашим князем…

- Я же сказал, что никаких судов править не буду…- напомнил Мстислав и недовольно поморщился: - Да и смотреть суд над рюриковичем, будь он даже Божий, негоже простому люду…

- Прости, княже, не уследили! Сейчас исправим! – пообещали бояре, и вместе со своими воинами, при помощи плеток и направленных в грудь мечей быстро выпроводили народ за ворота терема, откуда продолжали раздаваться умоляющие князя Мстислава о заступничестве и помощи голоса.

Следом за новым смоленским князем вышел его сын. Рядом с ним шел игумен, в одной руке которого была склянка со святой водой, а в другой мешочек с небольшими клещами-матрицами и свинцовыми заготовками для княжеских печатей. Мстислав Мстиславович лишь недавно получил от отца дозволение иметь собственную печать и рад был любому случаю воспользоваться этим правом.

Потом из терема повалили гости.

Они шумно обсуждали то, что видели в тереме.

Громче всех сетовали на свою нерасторопность новгородцы.

- Эх, припоздали! – сокрушались они.

- Надо было раньше приехать…

- Да, опередили нас смоляне!

- Ну да ничего, говорят, Мстислав долго у них не задержится. Успеем еще сделать его своим князем!

Наконец, два гридника вывели из терема князя Илью. Он шел спокойно, будто предстоящая пытка касалась кого угодно, только не его и, словно даже не замечал костра, возле которого суетились подбрасывающие все новые дрова холопы и держал огромными клещами в самом огне большой кусок железа кузнец…

Последней из терема вышла Горислава. Ее поддерживали под руки две девушки.

Князь Илья, словно не слыша шепота угроз и проклятий, несущихся со всех сторон, прошел к костру и, встав перед ним, поднял голову и стал глядеть высоко, в самое небо.

Князь Мстислав оглядел его и озадаченно сказал воеводе:

- Несподручно ему будет в оковах железо из огня доставать!

Воевода согласно кивнул и крикнул:

- Расковать!

Кузнец, оставив прямо в костре клещи, взял молот и умело сбил с запястий изгоя оковы. Затем посмотрел на ножные оковы и, почесав в затылке, вопросительно взглянул на Мстислава.

- Эти оставь! – уже сам, коротко приказал тот.

Тем временем, к смоленскому тиуну, выполнявшему одновременно роль судьи и палача одновременно, незаметно подошел князь Борис. Он что-то прошептал ему на ухо и, увидев согласный кивок, незаметно сунул тому небольшой, но тяжелый кожаный кошель.

Это не осталось без внимания стоявших ближе к костру людей. Но общая ненависть к князю Илье была такова, что они постарались не заметить, что тут явно замышляется какая-то несправедливость.

Игумен подошел к костру, покропил его святой водой, немного которой, ссылаясь на то, что хочет омыть ею руки в знак невиновности того, что делает, попросил вылить и на его ладони тиун.

И Божий суд начался.

Князь Илья взял из клещей раскаленный докрасна кусок железа, закусил губы, чтобы не показать боль, которая судорогой пронеслась по лицу и застыла в глазах, затем поднял его на ладони, показывая всем, и вернул кузнецу.

Иностранные гости следили за происходящим с жадным любопытством, стараясь не упустить ни одной мелочи.

У русских людей: новгородцев, псковичей и даже смолян ненависть к князю внезапно сменилась жалостью. Уж такова отличительная черта русского характера, что любое чужое страдание вызывает боль и в своей душе.

Дождавшись своей очереди, тиун подскочил к князю Илье, и, словно жалостливо гладя, провел своими пальцами по его ладони и затем тщательно забинтовал ее.

- Видали? Видали? – заволновались в толпе.

- А что там такое? Что?..

- Да он же смочил ему место ожога мокрыми пальцами!

- Ну, теперь Илье точно не избежать язв!

- Постыдился бы говорить хоть так. Сам бы хоть раз попробовал, что это такое…

- А я такого зла, как он не творил!

- Откуда мы знаем, угодно или нет ходим мы перед Богом? То, что для человеков славно и высоко, часто мерзость пред очами Господа! – оглянувшись, строго сказал говорившему последние слова игумен. - Всех нас в конце концов ждет Его суд. И дай Бог, чтобы он был мягче, чем этот!

Он достал из мешочка клещи-матрицу, маленький свинцовый кружочек и направился к князю Илье.

- Дай я! – остановил его Мстислав Мстиславович, и сам скрепил обвивавший перевязку шнурок печатью: на одной стороне – скачущий со стягом на длинном древке святой Феодор Стратилат, чье православное имя носил отец, на другой – его собственный небесный покровитель - стоящий в полном вооружении святой Феодор Тирон.

На мгновение взгляды двух молодых князей встретились. В глазах князя Ильи уже читалась жгучая боль. И Мстислав Мстиславович незаметно подбадривающе пожал ему запястье. Князь Илья, как ни горько было ему в это мгновение, в ответ тоже чуть приметно улыбнулся благородному князю.

Божий суд был закончен.

Теперь всем надо было набраться терпения и целых три дня ждать его результата. И – следом за ним оправдания, в которое верила разве что одна Горислава, или сурового приговора, в который верили все, в том числе и сам князь Илья.

В ожидании начала пира, чужеземцы стали интересоваться, что будет подано на стол в честь такого значительного события, как восшествие на смоленский стол нового князя.

Кузнец прямо в клещах, от которых отшатывались все встречавшиеся на пути, понес раскаленный еще кусок железа на кузницу, вслух гадая, что из него теперь можно будет выковать…

Князь Мстислав, беседуя с воеводой, уже давал тому указания по еще лучшему укреплению малых смоленских градов.

Князь Борис подошел к нему и, указывая на пятерых мало уступавших ему в крепости дружинников, предложил:

- Дозволь, князь, я выставлю своих лучших воинов охранять его!

Но князь Мстислав был иного мнения на сей счет.

- Со своим уставом в чужой монастырь не ходят! – строго напомнил он уже порядком надоевшему ему гостю и, кивая на князя Илью, приказал воеводе: - В поруб его. Выставить надежную охрану у дверей, и чтобы рядом с ним денно и нощно находился один стражник.

Дежурить по очереди в самой темнице-порубе добровольно вызвались два младших дружинника.

Князь Мстислав лично поговорил с каждым из них, и только после этого, словно вспомнив о князе Борисе, повернулся к нему и с насмешкой сказал:

- А своих людей, коли не доверяешь мне, а не доверяешь оттого, что, видать, и самому-то себе ты не доверяешь, можешь ставить за воротами терема!

Он, коротко кивнув на деревянную стену, и услышав крики взывавших к нему людей, задержался взглядом на ней…

.           - Вот уж поистине говорится, никогда не говори, как хорошо на вершине горы, пока не взошел на нее! – покачал он головой и сказал самому старшему из смоленских бояр. – Ладно… Одному да будет Божий суд, а всем остальным – княжий. Вели открывать ворота!

- Что-что? – не понял тот.

- То, что слышал – суд вершить буду! Но по справедливости, так что потом пусть зла на меня не держат!

Боярин, радостно всплеснув руками, бросился сам выполнять приказ князя.

- Смотри, уже и суд согласился вершить князь! – радостно зашептались смоляне.

- Глядишь – так и надолго у нас задержится!

- Как же – надолго! – усмехались над ними новгородцы.

- Все равно будет нашим!

- Не было еще такого князя, который бы отказался от столь высокой чести, как княжить Великим Новгородом!

Князь Мстислав велел выносить во двор из гридницы княжеский стул-трон, ковер, и, кивая на снова заполнявший двор народ, сказал сыну:

- Из-за нас ведь, князей, все их страдания. Сваримся, миримся, снова воюем, опять заключаем мир, все-таки братья, рюриковичи, а все слезы – им. В полон идут они… Дома горят у них… Мог бы – изменил бы весь порядок на Руси! Да как его изменишь? Князь Андрей, когда в силах был – тот мог. У него была власть, да он все силы положил на то, чтобы укрепить суздальский край и северную Русь… Эх, дал бы только Господь мне терпения, сил и время…

Старший Мстислав опустил тяжелую ладонь на плечо младшему и, как совсем недавно, князь Илья, поднял голову и посмотрел на высокое, но уже начавшее быстро темнеть зимнее небо…

3

- Тут налицо явные профессионалы! – уверенно заявил Стас.

Стас уже и не помнил, когда в последний раз он выходил таким счастливым из дома.

Тучи, обрушившие за ночь на Покровку целое море воды, еще до рассвета уплыли за горизонт, небо было ярко-синим и удивительно праздничным, солнце сияло, отражаясь в огромных лужах. Легко перепрыгивая с одного сухого места на другое, он торопился на место раскопок, где уже, конечно, начались работы.

В руке у него было оправдание - листок, с сочиненным им за ночь стихотворением. На нем так прямо было и написано:

Мы - до нас! Вечер в деревне

(XIX век)

За стеной буянит вьюга.

Вечер. Спать давно пора.

Но сидит, обняв друг друга,

Возле печки, детвора.

А у дремлющей лучины,

Бородат, суров и сед,

Кутаясь в тепло овчины,

Им читает книгу дед.

Ту, что слышал сам от деда,

По которой, торопясь

Изучал после обеда,

(Пока спал тот!), буквиц вязь.

В книге все его науки,

Здесь написано, как встарь,

Посылал святых на муки

Нечестивый римский царь,

Как монахи в кельях тесных,

Убежав от суеты,

Донесли до врат Небесных

Свои тяжкие кресты…

За окном темно и зябко,

Полночь близится к часам…

Головой качает бабка -

Зачитался, старый, сам!

А потом махнет рукою -

Чай, не лето, а зима!

Сядет рядом с детворою,

И… забудется сама!

Этот листок Стасу не терпелось как можно быстрее показать Владимиру Всеволодовичу, Лене, Ване… Да и вообще он, наконец, сможет объяснить им теперь то, чему сам нашел решение всего несколько часов назад!

У магазина, возле доски объявлений стояла большая группа людей. Как ни спешил Стас, он все-таки подошел и увидел, что на доске уже висит написанное Леной объявление.

Люди о чем-то оживленно, и как ему показалось, тревожно переговаривались. Но мало ли что могло случиться в селе: сараи у кого-нибудь затопило, а то гуся или даже корову, воспользовавшись такой непогодой, украли…

Не останавливаясь, Стас продолжил путь, и вскоре уже увидел храм и перед ним - огороженную канатами территорию.

На дороге около нее стояла милицейская машина, а на месте раскопок виднелись омоновцы. Двое из них были с автоматами.

«Молодец Владимир Всеволодович! Послушал все-таки Ваньку – мысленно похвалил академика Стас. - Вызвал надежную охрану для такой ценной находки».

Самой плиты уже не было.

На ее месте стоял Владимир Всеволодович, явно растерянный и огорченный.

«Еще бы! Только-только нашли, и уже увезли, наверное, в бронированной машине, не дали даже всласть насмотреться! – понимая состояние академика, подумал он и ахнул: - Только… она же ведь нам для спектакля будет нужна! Вся соль, чтобы действие проходило на ее фоне! Ну ничего, я думаю, для такого случая Владимир Всеволодович как-нибудь договорится, чтобы ее дали хотя бы на пару часов!» - успокоил себя он и подойдя еще ближе, увидел, наконец, и Лену.

Она стояла на своем рабочем месте, и он издалека стал махать ей руками.

Девушка тоже помахала в ответ, но как-то безрадостно, вяло…

«Не выспалась!» - понял Стас и, подойдя, сказал:

- Видел я ваше объявление. Молодцы, что повесили его не ночью, а утром, когда уже не было дождя, а то бы оно все размокло! – похвалил он. – Красиво смотрится! Я даже стихотворение на эту тему написал! Хочешь, почитаю?

Стас развернул листок, но Лена как-то странно посмотрела на него и отказалась:

- Какие могут быть стихи, Стасик… Ты разве не видишь, что сейчас не до этого?

- Тогда слушай о том, что так тебя так вчера волновало и теперь я могу, наконец, сказать… - слегка удивившись, приступил к самому главному Стас и снова услышал:

- Прости Стасик, после, потом…

- Ну ладно! – решив, что она не успевает с завтраком, великодушно согласился и на это Стас и направился к Владимиру Всеволодовичу.

- Владимир Всеволодович! – бодро и радостно начал он. – Мы все уже сделали: пьесу нашли, вернее, пока повесть «Божий суд», которую переделаем в пьесу, объявление написали и даже повесили. Людей около него собралось – полсела!

- Да-да, конечно! – по привычке быть вежливым со всеми, кивнул ему академик.

- И еще я хотел поговорить с вами о дальнейшей учебе… - снова начал о главном Стас, но Владимир Всеволодович тоже не стал слушать его до конца.

- Непременно поговорим. Но сейчас извини, – каким-то чужим, безжизненным голосом остановил его он. – Не время для этого, да и не место…

Все больше удивляясь, Стас прошел мимо пустующих, несмотря на то, что рабочий день давно начался, мест и, увидев Ваню, подбежал к нему и спросил:

- Что это тут со всеми происходит?

- А ты что, действительно не знаешь, что у нас случилось? – вместо ответа уставился на него тот.

- Нет… - заподозрив что-то неладное, покачал головой Стас. - А что?

- Так ведь плита пропала!

- Как пропала!

- Вместе с мозаикой!

- Когда?

- Наверное, когда мы втроем эту драму читали!

- Как же все это произошло?

На этот вопрос Ваня только руками развел:

- Да я сам только недавно пришел, еще мало что толком  знаю…

- Зато я знаю уже все! - вмешалась в разговор стоявшая рядом Юля и принялась объяснять: - Все произошло где-то около двух ночи. Пока Александр бегал выполнять поручение Владимира Всеволодовича, похитители стукнули Даньку по голове чем-то тяжелым и так ошеломили его, что он бедный лежит теперь в больнице и ничего не помнит. Взяли плиту и были таковы! И ведь какие умельцы – все это сделали в каких-нибудь десять-пятнадцать минут!

- Наверное, хорошо подготовились к этому! – с выражением опытного сыщика на лице предположил Ваня.

- Когда? – перебил его Стас. – С момента находки плиты до кражи прошло всего несколько часов. А преступления, которые проходят удачно, готовятся обычно целыми месяцами! Нет, тут налицо явные профессионалы! – уверенно заявил он

- Да, это же надо суметь так быстро управиться с такой тяжелой плитой! – снова становясь парнем, привычным к тяжелой деревенской работе, согласился Ваня и кивнул на милиционеров: - Но следы-то какие хоть есть?

- В том-то и дело, что нет! – сокрушенно развела руками Юля. - От татаро-монголов хоть стрела осталась, а от этих – никаких! Еще бы, ночью такой ливень прошел! Все смыл…

- Тогда значит, увезли нашу плиту, и ищи теперь ветра в поле! – сокрушенно махнул рукой Ваня.

- В том-то и дело, что тоже нет! – возразила Юля. - Церковный сторож утверждает, что не спал всю ночь. У него на непогоду всегда болит голова. И после того, как вчера в десять вечера, когда на площадке еще были люди, уехал внедорожник и «Нива» антиквара, больше ни одна машина  до утра не выезжала из Покровки!

- Действительно, странный случай! – покачал головой Стас. - Ну, а этих… черных копателей и антиквара уже допросили?

- Конечно! Полное алиби! Они же уехали из поселка! И в райцентре есть свидетели, что они до утра были в ночном баре!

- Ну, это еще как сказать… - задумчиво покачал головой Стас. – Стекла-то у них затонированы. Мог уехать только один человек, а остальные остаться, спрятаться где-нибудь, и…

- Что «и»? – с насмешкой посмотрел на него Ваня.

- Ну, например, взять и унести эту плиту вручную.

- На чем? На носилках от песка?

- Почему… На толстых бревнах, конечно, тяжело, но – тогда хотя бы на тонких или на досках! – предположил Стас.

- Тоже не выдержали бы! – с сомнением покачал головой Ваня.

- Ну тогда могли взять два лома…

- Эти бы выдержали. Но как тогда быть с тем, что их видели в райцентре?

- Тоже вполне объяснимо! – не долго думая, сказал Стас. - Украв плиту, они потом могли незаметно пешком уйти из Покровки, остановить на трассе любую попутку и дальше резвиться себе в баре!

- Логично! – вынужден был согласиться Ваня и с интересом посмотрел на друга: - Как все-таки здорово, что ты хороший человек!

- Это еще почему?

- А потому что преступник с такой логикой совершенно безнаказанно мог бы совершить любое преступление!

- Почему только преступник? – возразил Стас. - Следователи тоже часто ставят себя на место бандитов, пытаясь разгадать мотивацию их преступлений и распутать клубок их хитрого плана. А я, может, просто рассуждаю, как… будущий писатель, который должен уметь строить острый и интересный сюжет. И вообще я хотел продолжить наш разговор о том, почему я такой приехал и что собираюсь делать после школы… - начал снова он, но и Ваня тоже отмахнулся от него: - Потом, потом об этом поговорим. - И обратился к девушке: - Юль, ты бы узнала еще что-нибудь, важное, а?

- Ладно! Ждите, я сейчас!

Юля отбежала от друзей, покрутилась везде, где только смогла, и, возвратившись, сообщила:

- Все дороги района и даже области перекрыты. Проверяются любой транспорт. Но знаете, следователи тоже склоняются к версии, что тут, и правда, могло обойтись без машины!

- Что я тебе говорил! – с торжеством посмотрел на Ваню Стас. – Наверняка отнесли куда-нибудь, спрятали и теперь ждут, когда снимут кордоны.

- Вот-вот, и они говорят о том же!

- Так значит, надо искать, пока не поздно!

- Уже начали! В Покровке, в лесу… Вызвали дополнительные силы, Владимир Всеволодович говорит, что мы к ним тоже подключимся… Но, на мой взгляд, это все равно, что иголку в стогу сена искать!

- Если спрятали в лесу, то надо отца попросить помочь! Он лес как свою ладонь знает, и даже после дождя в любых следах разберется! – уверенно заявил Ваня.

- Так что же ты тогда стоишь? – удивился Стас.

- Уже бегу!

Ваня, сорвавшись с места, бросился бежать домой.

Стас снова остался один. Если не считать почти сразу же подошедшей к нему Людмилы.

Она улыбнулась ему, как старому знакомому и спросила, кивая на листок со стихами.

- А что это у тебя в руке?

- Да так, баллада на тему юбилейного дня. Так и называется «Мы – до нас!». Думал, Владимира Всеволодовича порадую, но ты же видишь, что тут творится!

Людмила согласно вздохнула, но тут же возразила:

- Конечно, это просто кошмар какой-то! Но, как говорится, музы не молчат даже когда грохочут пушки. Представляешь, чего бы мы лишились, если бы Константин Симонов по причине войны не написал «Жди меня» или «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины»… Дай почитаю?

- Да разве мне жалко? – пожал плечами Стас, протягивая листок.

Людмила оказалась благодарным читателем. Она читала медленно, шевеля губами, словно пробуя на вкус каждую строчку, и то и дело согласно кивала головой.

- Ты уже ей стихи читаешь? – неожиданно услышал Стас голос Лены, и увидел, что та, подойдя незаметно, стоит совсем рядом.

- Но ведь ты же не захотела… - почему-то смутился он.

- И совершенно зря! – закончив читать, вернула листок Людмила. – Очень профессиональные по форме и удивительно емкие, интересные по содержанию стихи. Настоящая баллада! Лично я хотела бы видеть целый цикл таких баллад!

- Спасибо, Мила! – искренне поблагодарил Стас, потому что Людмила сумела уловить самую суть стихотворения..

- Да не за что! – улыбнулась ему та. - Приноси, если напишешь что-то еще новое! Я ведь редактором отдела литературы в институтской газете работаю!

И направилась к месту своей работы, хотя никто после случившегося не начинал еще раскопок.

Лена, сузив глаза, посмотрела ей вслед и хмуро сказала:

- А говорил, даже имени ее не знаешь!

- До вчерашнего утра, и правда, не знал. А потом она сама подошла и познакомилась… Ленка, что с тобой? Ты что – ревнуешь?!

- Да нет, с чего бы!

Лена с деланным равнодушием пожала плечами, и направилась к кухне.

На полдороге к ней ее догнал Александр.

- Ой, какие у нас очаровательные утята! И какая красивая кувшинка! Ути-ути! – потянулся он рукой к одному из утят.

Но Лена уже на собственном опыте хорошо знала, как отшивать подобных ухажеров.

- Между прочим, эта кувшинка одолень-травой называется, что вам, как будущему историку не мешало бы знать! – одернула она парня и пригрозила: - Смотрите, как бы с ее помощью, я вас даже в сухом пруду не выкупала!

Александр сразу сообразил, что зашел не с того конца и постарался как можно скорее исправить положение.

- Простите, пожалуйста, за глупую шутку! – уже совсем серьезным тоном сказал он. - Я просто не знал, как к вам подступиться… А это, поверьте, было необходимо! Дело в том, что нам с вами надо очень серьезно поговорить!

- Мне? С вами?! – удивленно посмотрела на него Лена и, буркнув: «Не о чем!» - собралась продолжить путь.

Но Александр встал перед ней, загораживая дорогу:

- И не просто поговорить, а поплакаться друг другу в жилетку!

- Что вы хотите этим сказать?

- Только лишь то, что нас с вами объединяет общая беда!

- Вы имеете в виду пропажу плиты?

- Не только! Есть и еще нечто такое, что объединяет нас в личном плане. Я имею в виду – Людмила и Станислава!

- Людмилу?… И Стаса?.. – не веря своим ушам, растерянно переспросила Лена. – А что, собственно, случилось?

- Да ничего особенного, если не считать того, что они одновременно изменили нам обоим. Она мне, а он – вам!

- Пустите меня! Я вам… не верю! – сделала шаг на свободный участок дорожки Лена.

Александр в точности повторил ее действия.

- И я тоже не верил! Пока не убедился в этом сам, лично!

- И каким же, простите, образом? – с трудом изобразила на губах подобие насмешки Лена.

- Очень просто: собственными ушами, только что услышав, что он назвал ее - Милой.

- Ну и что с того? – не поняла Лена. - Мало ли кто кого как называет…

- Видите ли… - Александр сделал вид, что смущенно кашлянул в кулак. - Дело в том, что Людмила, после того, близко сходится с парнем - очень близко, вы понимаете? –разрешает ему называть себя Милой. А для других она только Люда! Да, собственно, об этом все у нас все ребята знают, не верите мне, любого можете спросить! И вот, после того, как они целую ночь проехали вдвоем в одном вагоне, мы оба, можно сказать, сделались потерпевшими! Но, к счастью, я не однолюд, - ловко скаламбурил он. - И поэтому предлагаю вам свое личное покровительство, и…

Но Лена уже больше не слышала его.

- Так вот почему он приехал, как в воду опущенный и говорил, что сам не понимает, что случилось… - прошептала она и со всех ног бросилась к Стасу.

- Отлично! – провожая ее взглядом, с довольным видом потер ладони Александр, и мефистофельским голосом продекламировал слова из Лермонтовского «Маскарада»:

- Дебют хорош! Конец не будет хуже…

Лена же, подбежав к Стасу, бросила к его ногам смятый на бегу листок и крикнула ему прямо в лицо:

- На! Забирай обратно свои стихи! И никогда не подходи ко мне с ними больше! И вообще не подходи! Никогда, слышишь?!

И, не оглядываясь, убежала с площадки.

4

Юля посмотрела на Стаса и покачала головой…

- Ничего не понимаю…

Стас был ошеломлен не меньше, чем Даниил, хотя его никто не бил и он находился в полной памяти.

Юля подошла к нему, подняла листок со стихами, разгладила о коленку и, прочитав, сказала:

- Хорошие стихи! Просто отличные для юбилея, если, конечно, он теперь будет… - похвалила она и вопросительно посмотрела на Стаса. - За что она их так?

- Да сам ничего не могу понять! – в полной растерянности пожал тот плечами.

- А если поподробнее? – потребовала Юля.

Стас недовольно покосился на нее – и чего она к нему так пристала, но почему-то ответил:

- Я хотел сразу показать их ей, но она была занята. А тут появилась Мила. Почитала, тоже, как ты, похвалила, я только сказал ей: «Спасибо, Мила»… Ну и после этого все началось…

- Мила? – прерывая Стаса, вдруг ужаснулась Юля. - Ты назвал Людмилу при Лене – Милой?!

- Ну да, а что тут такого? Она сама так мне вчера на этой площадке представилась!

- Та-ак… - озадаченно протянула Юля и вдруг быстро спросила: - А потом к ней никто не подходил?

- Да, вроде, никто. Хотя нет – вот тот парень. Который с ней в паре работал…

- Ах, Александр? – словно и ожидая такого ответа, уточнила Юля и усмехнулась - Ну, тогда все ясно…

- Что тебе ясно? – умоляюще посмотрел на нее Стас.

- Потом, потом объясню! Сейчас нужно как можно быстрее донести правду до твоей Ленки! – остановила его Юля.

- Да я бы и рад, но как? Она и слушать меня не станет! Вбила себе в голову, что мы ехали с этой Милой в одном вагоне…

- А что, это действительно так?

- Да нет! В том-то и дело, что в разных! – Стас от огорчения даже рубанул ребром ладони воздух. - Но как это теперь докажешь?

Юля посмотрела на него и покачала головой:

- Зря тебя только твой друг Ваня за логику похвалил! Иначе бы ты и сам понял, как можно все исправить. Ну да ладно! Ты только все можешь испортить. А я тут все ходы и выходы знаю, так что – держись! Вернусь, как, говорили древние спартанки своим мужьям, «со щитом или на щите»!

Она мужественным жестом подтвердила Стасу свои слова и направилась к завхозу, который стоял у входа в свою палатку с видом телохранителя при римском императоре, говоря всем проходящим, что не хватало, чтобы и у него еще украли инвентарь и продукты…

Подойдя к нему, Юля стала что-то объяснять и горячо о чем-то просить.

До Стаса доносилась лишь  часть разговора, и он понял только, что сначала завхоз наотрез отказался выполнять ее просьбу. Но когда Юля выразила решимость сама войти в палатку и взять то, что ей нужно, и после того, как пообещала принести за эту пачку сигарет, завхоз вдруг сделался необычайно сговорчивым.

- Две пачки! – показал он па пальцах, нырнул в палатку и, почти тут же вернувшись, передал Юле два каких-то листочка.

Та радостно схватила их, и тем же путем, что и несколькими минутами раньше Лена, убежала с площадки…

В том, что никто, кроме Стаса, даже не заметил этого, не было ничего удивительного. Студенты вместо того, чтобы работать, сбившись в небольшие группки, обсуждали происшедшее, строили догадки, предлагали каждый свои решительные действия. Словом, делали все, кроме работы.

Первым заметил полное отсутствие порядка на территории раскопок Валентин.

Он подошел к руководителю и сказал:

- Владимир Всеволодович! Плиты мы уже лишились, обед тоже под угрозой…

- А что с обедом? – удивленно посмотрел на заместителя академик.

- Да повар наш – бросила все и в слезах убежала… А все наши студенты только и делают, что дискутируют!

- Ну, что касается повара, то это от возраста, девочка юная, впечатлительная, просто нервы сдали от происшедшего… И с обедом, я думаю, мы с вами управимся как-нибудь сами, не первый сезон в экспедициях! - заступился за Лену Владимир Всеволодович. - А вот то, что касается всего остального… Постройте-ка мне, пожалуйста наш отряд, Валентин!

Пятикурсник обошел все группки, кивнул им на академика, и когда они выстроились перед ним, как и положено студенческому отряду, тот сказал:

- На моей памяти было столько похищений ценных предметов во время раскопок, сколько и пальцев на ваших руках не хватит, чтобы пересчитать! Да, бывало, что некоторые исчезали навсегда, выплывая разве что через несколько лет на крупнейших аукционах мира. Но, к счастью, в большинстве случаев, когда пропажа обнаруживалась быстро, то ее удавалось вернуть. Даже если это была крошечная, в ноготок мизинца, гранатовая гемма, скажем, того же мастера Гексамена. А тут – огромная плита, и узнали мы о ее исчезновении практически сразу.

Владимир Всеволодович покосился на зияющую яму, где стояла плита, и вздохнул:

- Жаль только, что мы даже не успели ее сфотографировать…

- Почему это не успели? – послышался голос из строя, и к затаившему от нежданной удачи дыханию академику подбежал Александр. – Я успел!

Он достал из кармана цифровой фотоаппарат и, включив его, показал:

- Вот! Вот! И вот!

- Отлично! Снято с трех видов, и даже моя голова для масштаба есть!– похвалил Александра Владимир Всеволодович, да так, что тот понял, теперь не то, что на курсовую, но и на дипломную работу надеяться можно!

Он вернул фотоаппарат Александру и предупредил:

- Берегите теперь его, как зеницу ока!

- А я для страховки дополнительно перенесу его себе на компьютер и на флэш-карту! – пообещал Стас

- Очень правильное решение! Не забудьте только! – предупредил Александра со Стасом академик и, уже обращаясь ко всем студентам, продолжил:

- Вот видите, друзья мои! Как бы там ни было, а плита с мозаикой уже не совсем потеряна для науки. Хотя, конечно, мы еще приложим все силы для того, чтобы найти ее. Но пока, что бы ни случилось, прошу всех занять свои прежние места и - за работу!

- А мне куда? – показывая на то место, где они с Леной нашли плиту, растерянно уточнил Стас.

- Давай со мной! – сразу же окликнула его Людмила, но Владимир Всеволодович решил все по-своему.

- А ты давай занимайся организацией подготовки юбилея! – распорядился он. - Что бы там ни было, а раз уж объявление повесили, значит, праздник должен состояться в срок! И драма должна быть поставлена так, чтобы люди смогли, благодаря ей, окунуться в жизнь своих далеких предков!

- Ладно! – согласился Стас, и когда все разошлись по своим рабочим местам, подошел к Александру:

- Может, пойдем, прямо сейчас ко мне домой и скопируем фотографии плиты? – стараясь не показать вида, что испытывает неприязнь к этому парню, предложил он ему, и с облегчением услышал:

- Успеем еще! К тому же ты, кажется, становишься уже известным человеком!

Александр усмехнулся и перед тем, как уйти, показал на Молчацкого, который, переговорив о чем-то с Владимиром Всеволодовичем, направлялся явно прямиком к Стасу.

- Этого мне еще не хватало… - поморщился Стас, но отступать было поздно. Молчацкий уже подошел к нему и сказал:

- Здравствуйте, молодой человек! Это вы будете заниматься организацией и проведением юбилейного празднования села Покровского «Мы – до нас»?

- Да! – кивнул ему Стас, невольно отводя глаза от амулета на шее Молчацкого – маленькой золотого бритвы.

- И постановкой исторической пьесы «Божий суд» - тоже? – продолжал допытываться тот.

- Надо будет – и займусь… - буркнул Стас. - А чего, собственно, вы от меня хотите?

- Ничего, кроме оказания вам помощи! – с жаром принялся объяснять Молчацкий. - Я, собственно и пришел, для того, чтобы, как профессиональный актер и режиссер, внести, так сказать, свою посильную лепту в это, поверьте мне, далеко не простое дело! И Владимир Всеволодович дал добро на то, чтобы я помогал вам в этом.

Стас понимал, что с постановкой «Божьего суда» без помощи режиссера, хотя бы из районного драмкружка, ему не обойтись. Но чтобы ему помогал Молчацкий… Тот самый, который, в свое время подкупом и угрозой хотел заставить его продать свой дом, чтобы заручившись подписями большинства селян, затопить Покровку в угоду нанявшему его для этого богатому человеку…

Он обернулся на Владимира Всеволодовича, но тот, словно прочитав его мысли, утвердительно кивнул: надо, мол, Станислав! Без профессионала пьеса никак не сможет получиться полностью гармоничной и, так сказать, водораздельной….

- Ну ладно… - пожал он тогда плечами: - Идемте ко мне домой, и я для начала покажу вам ее текст!

5

- Ну почему же? – возразила Юля и неожиданно подмигнула Лене.

Лены дома не оказалось.

Как сказал Юле, разговаривавший во дворе с отцом Ваня:

- Если она убежала вся в слезах, то искать ее нужно только на кладбище!

- Где?! – испуганно заморгала Юля.

- Ну, у могилки отца Тихона…

- А-а, - делая вид, что все поняла, кивнула Юля, прошла через все село, затем почти через все кладбище и действительно нашла Лену за красивой оградкой с открытой дверцей.

Она стояла на коленях перед бугорком с деревянным крестом, на котором была овальная фотография старца-монаха и даже не сразу заметила, как та подошла к ней.

Не желая долго оставаться незамеченной, Юля предупредительно кашлянула.

Лена мгновенно обернулась.

- А… это ты? – быстро ладонью стерев с лица слезы, узнала она и недружелюбно спросила: - Зачем пришла? Чтобы и про меня все знать?

Юля посмотрела на нее и примирительно улыбнулась:

- Нет… Это я просто так говорю, что все знаю! – сказала она и доверительно шепнула: - А на самом деле, я, частенько, как тот Сократ почти ничегошеньки не знаю. Вот, например, даже то, кто он! – показала она глазами на могилку.

- Он? – с любовью посмотрела на давно уже ставшее ей родным лицо Лена. - Это - отец Тихон. Он из Покровки. Правда, совсем еще мальчиком уехал в Москву, стал кандидатом наук, учителем истории, потом монахом, старцем и незадолго до смерти вернулся сюда, чтобы восстановить храм и… остаться здесь навсегда.

- И ты его хорошо знала?

- Да… - прошептала Лена. - И не только я. Теперь многие приезжают сюда просить его помощи.

- И что – помогает?

- Еще как!

Они помолчали, и Лена вдруг сказала:

- Между прочим, он был другом Владимира Всеволодовича. Сначала они вместе коллекционировали старинные монеты, потом работали в одной археологической партии. А затем Владимир Всеволодович из друга превратился в духовное чадо отца Тихона.

- Теперь понятно, откуда у нашего академика такая духовная сила и знания. Но и завистников и врагов у него тоже хоть отбавляй. Только и ждут, чтобы он хоть на чем-то споткнулся! Теперь из-за этой плиты такое, наверное, начнется…

Лена понимающе кивнула и со вздохом сказала:

- Вот я и прошу батюшку, чтобы он помог ему … да и мне тоже!

- Со Стасом?

Лена быстро взглянула на Юлю, но, увидев в ее глазах лишь понимание и сочувствие, тихо сказала:

- Да…

- Тогда откровенность за откровенность! – подсела к ней тоже на коленях Юля. - Тем более, что сама обстановка здесь к покаянию располагает. Ты прости меня, если сможешь, но это ведь я тогда пачку соли в твой суп высыпала!

- Ты? Но - зачем? – изумилась, никак не ожидавшая этого Лена.

- А чтобы тебя с работы выгнали! Понимаешь, Александр, в которого я, ну ничего поделать с собой не могу, влюблена, глаз на тебя положил. Вот я и решилась таким способом избавиться от соперницы! Так прощаешь?

- Бог простит! – привычно пожала плечами Лена. - А я зла ни на кого не держу…

- Даже на Стаса?

- А на него тем более… Только досада. Обидно, что все такое чистое и светлое испачкалось разом так, что его просто уже не вернуть…

- Ну почему же? – возразила Юля и неожиданно подмигнула Лене:

- Я ведь не зря сюда пришла! Во-первых, тут есть мой интерес.

- Какой еще интерес?

- Если вы останетесь со Стасом, Александр не будет приставать к тебе, и я каким-то образом смогу, наконец, как-то привлечь его внимание. Если так можно сказать, сделать все, чтобы помочь ему завоевать меня!

- А-а, ну тогда все понятно! – протянула Лена. – И, пожалуй, могу тебя успокоить. Я все равно ведь прощу Стаса. Уже простила. Хотя бы потому, что уже не смогу без него. У тебя все?

- Нет, - покачала головой Юля. - Это только половина правды.

- А что, есть еще одна?

- Да, кое-что я действительно знаю…

- Что именно?

- Ну, например, то, что Людмила сама представилась Стасу Милой, а тот ни сном ни духом не ведая всей подоплеки с ее именем, просто, как попугай повторил его!

- Да если бы ты видела, каким он приехал: чужой, весь в себе, причем сам говорит, что пока не может понять, что с ним случилось! А случилось ясно что - проехал ночь в одном вагоне с этой Людмилой!

- И что, он даже не пытался объяснить тебе свое состояние?

- Когда я сразу просила – нет! Только сегодня утром подошел, уже такой веселый, радостный, словно гора у него с плеч упала… Наверное, что-то придумал! У него ведь не голова – компьютер! Найдет выход из любого положения!

- И ты его выслушала? Узнала, в чем дело?

- Нет, - покачала головой Лена. - Подумала, что как-то не до этого во время такой пропажи!

- Зря! Может быть, многое сразу бы выяснилось! – упрекнула ее Юля и тоном судьи подытожила: - Значит, у нас остается только один аргумент против Стаса, а именно: то, что он ехал в одном вагоне вместе с Людмилой?

- Ну да! – согласилась Лена. - Разве этого мало?

- А если бы вдруг подтвердилось, что они ехали в разных вагонах, как утверждает он, то что тогда? Поверила бы ты и во все остальное, что он говорил?

- Спрашиваешь! Конечно… - прошептала Лена. - Но разве такое возможно?

Вместо ответа Юля достала из кармана джинсов две бумажки и протянула их Лене.

- Что это? – вопросительно посмотрела на них та.

- Железнодорожные билеты. Стаса и Людмилы.

- Их что… уже выгоняют за… аморальное поведение?! – обхватила ладонями вмиг запылавшие щеки Лена.

- Какие же мы становимся непонятливыми, когда влюбляемся! Причем я это не только о тебе, но и о себе самой! – с горечью усмехнулась Юля и насильно всунула билеты в руку Лены: - Это их билеты сюда. Читай дату…

- Ну, двадцать седьмое июня… - пробежав глазами по верхней строчке, кивнула та.

- А теперь посмотри на номера вагонов.

- Вагон номер один… вагон номер пятнадцать… Ты хочешь сказать, что…

- Я? – возмутилась Юля. - Да это сами факты говорят за себя, что они ехали в первом и пятнадцатом, то есть, в разных вагонах, причем, в первом и последнем вагонах! И правду говорил твой Стас, а не те, кому было выгодно оболгать его, одна - чтобы получить его, а другой - тебя!

До Лены, наконец дошло… Она вся ожила, просияла… Затем поцеловала фотографию отца Тихона, потом чмокнула в щеку Юлю и растерянно прошептала:

- Спасибо Тебе, Господи! Спасибо, батюшка Тихон! И тебе Юлечка, спасибо! Только… как же я теперь к нему подойду? Ведь я же его так обидела! Сказавшему правду – не поверила…

- А вот этого… - картинно развела руками Юля. – Даже я, знающая почти все, не знаю!

Глава пятая

Коварство без любви

1

- Да что на мне - креста, что ли, нет? – с обидой возразил князь Илья.

Три дня. Много это или мало?..

В порубе было сыро и мрачно. На то он и поруб, а не княжеская светлица! В расположенное под самым высоким потолком крошечное оконце едва прибивались острые солнечные лучи. Да и те, розовея, угасали почти на глазах…

Князь Илья сидел на волчьей шкуре, брошенной прямо на глиняный пол и думал свою нелегкую думку. Рука почему-то не болела, только тупо ныла, почти не напоминая о себе и не мешая мыслить.

Первым делом надо было успокоиться, собраться с силами и что-то придумать. Не первый раз он попадал в подобное положение. Бывали случаи и похуже, когда на все про все было всего час, а то и того меньше… А тут- целых три дня и две ночи!

Поруб был крепкий и ладный. Еще бы, сам Мономах, который всегда лично следил за всем, что делалось по его приказу, возводил этот терем и, конечно же, позаботился о надежности помещения не только друзей, но и врагов. Можно было даже не простукивать стены, чтобы убедиться, что в них нет слабых мест для побега. Оконце тоже такое, что в него даже самая тощая собака не пролезет. Да и будь оно шире, все равно, как ни тянись, не дотянуться до него…

За бревенчатой стеной переговаривалась наружная стража. Громче всех был слышен голос воеводы. У двери на лавке расположился охранник - высокий, с нескладными руками детина. Такой обнимет и даже не почувствуешь, как душа выйдет из тела… Увидев вошедшего воеводу, он вскочил и преданно посмотрел на него. Воевода осмотрел поруб, приказал охраннику зажечь толстую свечу на небольшом выступе у стены и велел заходить кузнецу.

Тот, привычно пригнувшись, чтобы не удариться головой о дверной выступ, подошел к пленнику и тяжелым молотом стал приковывать его ножную цепь к массивному, позеленевшему от времени, бронзовому кольцу, торчавшему из стены.

Как только эта работа была закончена, воевода сам - раз, другой, дернул цепь и, убедившись в ее прочности, грозно предупредил охранника:

- Глаз с него не спускать! Смотри, отвечаешь головой!

- Со мной не забалует! – уверенно заявил тот и почему-то незаметно для начальника подмигнул пленнику.

Воевода вышел, вошел холоп, принявшийся растапливать печь. Раб, а туда же, нахмурился князь Илья, заметив, как тот, то и дело оглядываясь на него, мстительно-радостно щерил два-три оставшихся, словно на память о прежней свободной жизни, зуба…

Затем пришла пожилая женщина и, молча, не глядя, словно цепному псу, сунула перед ним миску с едой. Князь заглянул в нее и, увидев простую похлебку – отодвинул миску. Разве такое ели сейчас на пиру гости нового смоленского князя в праздничном тереме?

Да и не до еды было ему теперь. Взявшую раскаленный металл руку вдруг начало так разрывать от боли, что к горлу подкатила тошнота.

Тем более, надо было что-то придумывать…

«Три дня… три дня…» - только и думал лихорадочно князь Илья.

Даже странно как-то было: целых три дня без погонь за кем-то или от кого-то, без постоянной суеты, когда нет ни минуты, чтобы подумать о себе, потому что всегда надо было не думать – а делать!

Одно было ясно: самому, с больной рукой и прикованному к стене, отсюда не выбраться.

Но… почему подмигнул охранник? По известной привычке физически очень сильных людей быть снисходительными к более слабым? Зная, что все равно им не справиться с ними! Или…

Князь Илья покосился на дружинника, но тот сделал вид или действительно не заметил его вопросительного взгляда.

Тогда князь стал думать о том, что в тереме не только его враги. Чей-то ведь голос он слышал в свою защиту. Более того, он даже предложил выйти вместо него на поединок с этим, похожим на матерого кабана, глыбой князем Борисом! Только чей?..

Так и не вспомнив, князь Илья переключился на мысли о том, что его друзья-соратники должны уже знать и наверняка знают, где он. Не зря отослал он своего слугу в самом начале бегства от князя Бориса. Тот наверняка передал его людям все, что случилось с ним. А он нужен им, ох, как нужен! Изгнанные своими бывшими князьями за провинности дружинники, ночные тати, да просто лихие люди, просто как в воздухе нуждались в нем. Хоть и изгой, а все-таки – князь! Улыбнись такому удача и сложись обстоятельства, такой и до Киевского стола дойти может. А может, и даже до более сильного теперь – Владимирского…

Конечно, ни осадой града, ни какой-либо другой силой, князя Мстислава им не одолеть. Но ловкости, коварства и хитрости этим людям не занимать!

Дверь открылась, и огонь свечи рванулся приветливо ввысь и вперед.

Князь Илья тоже поднял голову, но, увидел стоявшего на пороге игумена, только еще ниже опустил ее.

В руках игумена были крест и Евангелие.

- Исповедаться будешь? – подходя, спросил он.

Князь Илья подумал и отрицательно покачал головой:

- Нет. Живу не хуже других князей. Так что не в чем мне каяться!

- Святым, что ли стал? – вскинул мохнатую бровь игумен. – Может, мне тогда позвать богомаза и велеть ему с тебя иконы писать? У нас на Руси как раз своих святых для почитания еще маловато!

Князь Илья усмехнулся: уж больно неудачное время место выбрал игумен для шуток, взглянул на него и вдруг с любопытством сощурился:

- Что-то мне твой облик больно знаком, отче… Мы что, где-то уже встречались с тобой?…

- Да, и не единожды! - подтвердил тот. – Один раз, когда ты учинил самый настоящий разбой в моем монастыре. За то, что тебе не дали вдосталь еды. Все забрал. Оставил братию помирать с голоду.

- Не знаю… не помню… - подумав, покачал головой пленник. – А второй раз?

Игумен еще строже посмотрел на него:

- А второй и паки, и паки - третий и четвертый - когда я давал тебе для целования крест в знак того, что ты сдержишь слово, данное своим братьям. Но ты, как всегда, еще не успели обсохнуть уста твои, коими ты целовал крест в знак искреннего дружества, тут же брался за свое… То есть нарушал клятву и перед Богом, и перед людьми!

Эти случаи князь Илья помнил. Не все, конечно, но так – в общих чертах… Он искоса поглядел на игумена и подумал: а не ошеломить ли его, подозвав поближе, якобы согласившись на исповедь хотя бы кулаком здоровой руки? А что потом? Тут как тут подбежит охранник. Здоровый, конечно, детина. Но можно превратить из недруга в друга цепь и придушить его ею. Нет, не пойдет… Цепь-то ведь снова сразу станет врагом, да еще злей прежнего. Вроде, и свобода на пороге, а не уйти. Не кузнеца же звать тогда в самом деле… Да и внешней охраны не считано… И потом грех-то какой - поднять руку на священника…Тут уж ничем на Страшном Божьем суде, который ждет его после сегодняшнего, не оправдаешься…

- Не о том думаешь! – прервал рассуждения голос игумена, и князь Илья даже вздрогнул, словно тот и впрямь сумел прочитать его мысли.

Но игумен имел в виду совсем иное.

- Над тобой Божий суд сейчас совершается, а ты все о своем, человеческом… укоризненно проговорил он. - В народе говорят, пока гром не грянет, мужик не перекрестится…

- Я князь… - с вызовом напомнил пленник.

- Хорошо, князь не перекрестится! – охотно поправился игумен и высоко поднял крест. – Но ведь тут уж не то, что гром, топор палача – молнией – над твоей шеей сверкает! А ты так и хочешь уйти нераскаянным? После того, как лгал, предавал, убивал… Жег православные храмы… Наводил на Русь полчища поганых половцев… А сколько русских людей загубил: и не только телесно, но и духовно, отправив их в полон к иноверным?

Князь Илья промолчал, не зная, что и ответить-то на это, потому как все, что слышал, действительно было, и игумен внимательно посмотрел на него.

- Да что ж ты, не русский, что ли? – с болью в голосе вопросил он, и сам же ответил: - Русский! Знавал я твоего деда. И батюшку твоего знал. Вместе с твоей матушкой – Царствие им Небесное! Православные были люди, богобоязненные! Жаль только, достанется им теперь там за такого вот сына…

Игумен широко перекрестился, поминая родителей князя, и вздохнул:

- В том-то и корень твоей вины, а точнее беды, что ты не ищешь, как делают это русские люди, по Заповеди Христовой прежде всего Царствия Божия, а уж потом всего остального. А норовишь все делать наоборот!

- А почему же тогда Господь так рано отнял у меня родителей, что мне выпала доля изгоя? Тогда б мне и не пришлось творить всего этого, как ты говоришь, зла! - выпалил свою самую главную обиду князь и в ответ услышал невозмутимо-спокойное:

- Значит, так надобно было!

- Надобно? – изумился князь. - Но кому?!

- В первую очередь тебе самому! Ибо таков, значит, был о тебе Божий промысел, такова воля Господа, заботящегося в первую очередь о твоем вечном спасении!

Игумен кивнул на стены и тихо сказал:

- Ты посмотри, сколько бед и несправедливости творится вокруг! Каких только лишений и страданий не перенес русский народ! А все живет! Рожает детей! Паки и паки отстраивается после войн, пожаров и моров. Спроси меня, почему, и я отвечу: потому и терпит русская душа все находящие на нее скорби, что живет не этим скоротечным и суетным веком, а думой о вечном, чая воскресения мертвых и жизни будущего века! А ты живешь, прости, словно нехристь какой-то!

- Да что на мне - креста, что ли, нет? – с обидой возразил князь, рывком распахивая ворот рубахи.

- Крест-то, как я гляжу, есть! – кивнул игумен. - Да только, что от него тебе толку, если ты даже не помнишь о нем! И даже наоборот, ежедневно и ежечасно распинаешь находящегося на своей груди Господа. Запомни мои слова, князь, которые я скажу тебе напоследок. Хоть, может это уже и поздно… Если бы ты предал свою слабую человеческую волю во всемогущую десницу Господню, тогда и жизнь бы твоя шла совсем по-иному, и не сидел бы ты сейчас здесь, с гордым видом, даже на краю адской пропасти!

Не говоря больше не слова, игумен вышел, унося с собой крест. Евангелие же он оставил возле свечи, бережно положив его на заботливо подстеленный под него белый плат.

Князь Илья остался в каком несвойственном для него состоянии задумчивости и нежелания думать, как выйти из очередного опасного положения. Усилием воли он попытался заставить себя снова решать, как ему быть…

И вдруг услышал голос охранника.

- Сейчас меня сменит напарник, – глухо, не глядя на него, проговорил он. – Так вот… ты постарайся не уснуть. Я слышал, как князь Борис много серебряных гривен ему предлагал, чтобы он задушил тебя. Но он даже от них отказался. Сказал, что у него к тебе свои счеты имеются…

В поруб вошел не очень высокий и не так чтобы широкий плечах воин. Но судя по всему, очень проворный и ловкий. Он сел на лавку, которую, освободил первый охранник, снова незаметно подмигнувший князю, и с недоброй усмешкой, молча стал смотреть на пленника.

Медленно потянулось время.

Руку разрывало от боли. Очень хотелось спать. Но князь Илья заставлял себя час за часом сидел с открытыми глазами, глядя на огонек свечи, чувствуя на себе неотрывный взгляд второго охранника. И все думал, думал: так мало это или много - три дня? Всего целых три дня…

2

- Нет-нет! – испуганно замахал руками Молчацкий.

Молчацкий читал повесть так быстро, что Стас вскоре безнадежно отстал от него и почти перестал следить за тектом. Его сосед за столом не читал, а просто сглатывал страницы. И только теперь Стас понял, как трудно было Ване с Леной успевать за ним. Мысль о Лене сразу омрачила ему настроение, но он взял себя в руки и не стал гадать, что же все-таки с ней случилось, надеясь, что все как-то уладится само собой.

К тому же Молчацкий закончил чтение и с нескрываемым интересом посмотрел на него:

- Ну и как же вы собираетесь ставить все это?

- Очень просто! – невозмутимо пожал плечами Стас. – Размножу текст, распределим роли. А потом возьмем да поставим!

- Как! Сами?! – в голосе Молчацкого прорвался самый искренний ужас услышанному.

- А что тут такого? Многие из наших студентов – участники институтского драмкружка. Я тоже принимал участие в школьном спектакле… Между прочим, мы поначалу даже «Дань Мономаха» собирались поставить!

- Институтский драмкружок!.. Школьный спектакль!.. «Дань Мономаха»!.. – Молчацкий картинно вскинул руки: - Я даже не знаю, какой бы известный театр решился бы взяться за ее постановку, и поверьте, совсем не потому, что в моде сейчас несколько совсем иные направления…. Но и «Божий суд», поверьте мне, тоже весьма не прост! Вы даже не представляете, насколько, несмотря на, казалось бы, внешнюю легкость, благодаря интересному сюжету, сложна эта повесть для постановки. Одно дело ее прочитать и переделать в пьесу и совсем другое поставить! Некоторые места здесь трудны даже очень опытным коллективам! – в конце концов воскликнул он.

- Какие конкретно? – попросил уточнить несколько озадаченный Стас.

- Вот это, - почти мгновенно нашел нужное место Молчацкий - Или это… или вот… Ну, а уж про это я вообще промолчу! – принялся листать он дальше, и Стас вдруг понял, что он не просто отбывал номер или набивал себе цену, делая вид, что читает, но и основательно вник в каждую деталь будущей пьесы.

Более того, он окончательно убедился, что Молчацкий говорит то, что подсказывает ему его, судя по всему, богатый профессиональный опыт. И только тут до Стаса дошло, за какое серьезное дело ему предстоит браться. Вся беззаботность и легкомыслие мигом слетели с него.

- И что же вы нам предлагаете делать? – уже растерянно спросил он.

- А вот это уже совсем другой разговор!

Молчацкий уже строго посмотрел на Стаса и сказал:

- Во-первых, распределим обязанности. Вы - руководитель, я - режиссер.

- Хорошо, - согласился Стас.

- Во-вторых, никакой самодеятельности! Я съезжу в областной театр и, пользуясь своими связями, уговорю приехать сюда всю труппу, - пообещал он, чему сразу же воспротивился Стас.

- Нет! - решительно заявил он. – Мы пообещали местным жителям поставить эту драму своими силами, значит, своими силами и поставим!

- Ладно, пойдем друг другу навстречу! – снова немного подумав, согласился Молчацкий. - Но трех-четырех самых известных и любимых всей страной актеров из Москвы я все-таки приглашу. Это придаст особый интерес и авторитет постановке. Ведь, как я понимаю, на праздник съедутся люди из области и района! И, поверьте мне, работать рядом с известнейшими актерами на одной площадке самодеятельным артистам будет необычайно приятно и полезно, более того, они просто невольно станут подтягиваться к ним даже на профессиональном уровне. Это - как пение тех, кто даже не умеет петь, при умелом запевале!

- Отлично, согласен! – кивнул Стас, которого даже обрадовало такое неожиданно приятное предложение.

- Далее, – продолжил Молчацкий. - все, что только можно сократить и упростить в тексте – безжалостно вырежем!

- А вот это никак нельзя! - покачал головой Стас. – От этого может пострадать общий замысел и вообще гармония всей пьесы!

Верно! – впервые с интересом посмотрел на него Молчацкий. – А вы, молодой человек, как я погляжу, правильно мыслите!

- Меня, между прочим, Станиславом зовут… - напомнил Стас.

- Я… помню… - после некоторого замешательства, кивнул Молчацкий и смущенно кашлянул. – И… пользуясь случаем, хотел бы попросить прощения у вас за все, что было связано с этим домом… - Он обвел головой комнату, а затем сделал рукой широкий круговой жест. – И за все то, что чуть не случилось со всей Покровкой, во многом и по моей вине…

- Бог простит! – от всей души произнес обычную в таких случаях фразу Стас.

- Спасибо! – с чувством кивнул Молчацкий, и с нехарактерной ему сбивчивостью, попытался объяснить: - Я ведь и помочь вам со спектаклем вызвался, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед местными жителями…

- И чтобы они забрали назад свои исковые заявления против вас? – прпямо уточнил Стас и тот - честность за честность, не отводя взгляда, ответил:

- Ну, если, по правда и совести, то - не без этого!

Стас удовлетворенно кивнул и сказал:

- Тогда можно вам дать небольшой совет в связи с этим?

- Конечно! Иной совет бывает ценнее всякого золота!

- Вот именно золото я и имею в виду!

- Нет-нет! Что вы! – испуганно замахал руками Молчацкий. - Ни о какой плате мне не может идти и речи! Наоборот, все дорожные расходы на дорогу и за игру приглашенным актерам, а также приобретение необходимых материалов и реквизита – я беру исключительно на себя!

- Вы меня неправильно поняли! – улыбнулся ему Стас, впервые испытывая чувство приязни к этому человеку. – Я… о вашем амулете.

- Об этой бритве? – удивился Молчацкий.

- Понимаете… как бы вам сказать… – старательно подбирая слова, чтобы не обидеть человека, - именно она отталкивает от вас многих людей в Покровке. Вы намного были бы им ближе, если бы у вас на груди был крест. Да и сам крест защитил бы вас от любой напасти, в том числе и от судебной!

На этот раз Молчацкий молчал так долго, что Стас даже испугался, что он, неправильно истолковав его слова, сейчас встанет и просто уйдет. Но все оказалось наоборот. Он неожиданно, не жалея цепочки, сорвал с себя лезвие-амулет и, как об уже окончательно решенном деле, заявил:

- Сегодня же зайду в храм и куплю самый что ни на есть дорогой золотой крест!

- Да разве же от качества металла зависит его сила? – засмеялся Стас. – Кстати, эта возможность может представиться вам прямо сейчас!

Молчацкий с недоумением посмотрел на него, и Стас объяснил:

- Сейчас мы с вами как раз будем проходить мимо храма. Приближается время обеда, после которого нам с вами предстоит нелегкая работа - распределять роли между желающими принять участие в спектакле студентами. А ими, поверьте, будут все!

3

Стас имел дело с настоящим профессионалом…

Пока Молчацкий долго рассматривал крестики на планшете, который достала ему с прилавка Наталья Васильевна, Стас смотрел на кольца с надписями «Спаси и сохрани» и «Господи, помилуй мя, грешнаго!». Он хотел уже купить себе одно, но вдруг вспомнил про Лену и решил, что когда она успокоится, а он не сомневался, что все непременно устроится к лучшему, то купит сразу два кольца – одно ей, другое себе. И они, надев их, дадут друг слово дальше всегда быть верными и верить друг другу.

Наконец, Молчацкий выбрал крест – средний между золотым и латунным – серебряный, но очень большой, заметный, сделанный по старинному образцу. Затем, купив к нему массивную, серебряную цепочку, надел, перекрестился, поклонился перед образами и, выйдя из храма, благодарно кивнул Стасу.

- Значит, так, можно и не убирать ничего из текста! - сказал он, будто они продолжали разговор, прерванный дома перед компьютером, и Стас понял, что даже все это время он не переставал думать о драме. – Мы просто пустим некоторые наиболее сложные места пересказом. Технически это возможно. В конце концов, можно ввести роль летописца, который одновременно будет проговаривать весь этот текст и разъяснять зрителям некоторые исторические детали! Ну, и по совместительству сделаем его нашим суфлером!

- Эх, жаль наш Даниил в больницу попал! – вздохнул Стас. – Вот бы кто смог нас действительно здесь выручить.

- А кто он? - заинтересовался Молчацкий.

- Студент с феноменальной памятью. С первого раза целые энциклопедии запоминает.

- Действительно как раз то, что нам нужно: готовый суфлер и летописец! Может, успеет до спектакля выписаться?

- Дай-то Бог! – неопределенно пожал плечами Стас. - И потом неизвестно пока, что с его памятью будет. Ведь его вчера так оглушили, что он теперь совсем ничего не помнит.

- А этот вы про тот случай с плитой… - сразу нахмурился Молчацкий. – Действительно, неприятное дело… Уже и ко мне подходили. Интересовались, где я был вчера ночью… – Он перехватил скорее уверенный в том, что тут все в порядке, чем вопросительный взгляд Стаса и ответил: - Да нет, тут все в порядке! В районной гостинице с раннего вечера почти до утра с дежурной, как говорится, «за жизнь» проговорили. Многие, подходя за ключами, меня видели... Однако мы отвлеклись от главного! – мотнул он головой, словно отгоняя неприятные мысли, и опять приступил к разговору о драме: - Перед тем, как мы начнем работать со студентами, должен предупредить, что, как режиссер я вправе выбрать для себя любую роль. И, с вашего позволения, уже выбрал!

- И какую же именно? – ревниво уточнил Стас.

- Не беспокойтесь, не самого князя Илью! – засмеялся Молчацкий. - Ведь его, конечно же, хотели бы сыграть именно вы, не так ли?

Стас невольно отвел глаза, словно его поймали на чем-то не очень дозволенном.

- Я не думал еще, но… да! – неожиданно для самого себя признался он.

К счастью он имел дело с настоящим профессионалом.

Молчацкий, приотступив на шаг, осмотрел его с ног до головы и, пробормотав: «А что? Возраст почти такой же, рост подходящий, плечи тоже, глаза светлые, голубые, лицо чистое, благородное… бороду и усы приклеим…» - вынес, наконец, свой приговор: - В принципе, я – только за!

- Но ведь вы пригласите известных актеров, а тут – главная роль!.. – понимая, что раз Молчацкий назвал его лицо благородным, то и поступки должны соответствовать этому, высказал серьезный аргумент против себя Стас и к своему облегчению услышал:

- Не беспокойтесь! Для них тоже найдется работа! Они у нас будут играть Мстислава Храброго, князя Бориса, княгиню, охранников…

- Охранников?! - изумился Стас.

- А вы как думали? – в свою очередь не меньше его удивился Молчацкий. – От двух этих персонажей во многом будет зависеть вся драматургия и живость спектакля! А что, у вас был на примете кто-то другой?

- Да… - со вздохом признался Стас. - Одного из них очень хотел сыграть мой друг Ваня. Поверьте, это настоящий современный богатырь, крепкий, спортивный, кулаки – как кувалды! – с жаром принялся убеждать он.

Но, увы – он имел дело с настоящим профессионалом!

- Что делать! Искусство требует жертв! – беспомощно развел руками Молчацкий и, лишний раз подтверждая, сколь внимательно он изучил повесть, успокаивающе сказал: - А для вашего, как вы говорите сильного и спортивного друга, мы подыщем другую роль…

- Может, молодого князя Мстислава Мстиславовича?

Молчацкий опять отрицательно покачал головой:

- Эту роль я предложил бы Никите, или, как вы зовете его, Нику. Он, кажется, как раз отдыхает сейчас в Покровке!

- Да он, как будущий бизнесмен вечно занят или уже играет роль, что занят вечно! – безнадежно махнул рукой Стас.

Но Молчацкий был иного мнения.

- Ничего, для такого дела найдет время! – убежденно ответил он и, подумав, сказал: А для вашего друга Вани, я думаю, есть очень подходящий персонаж: дружинник из внешней охраны. Он появляется, правда всего один раз, почти в самом финале, но зато очень ловким приемом валит на землю попытавшегося убить князя Илью охранника…

- Ну… раз приемом - я думаю он согласится! – кивнул Стас, хотя толком не знал даже о чем шла речь, так как сам еще не дочитал пьесу до конца, и с любопытством покосился на Молчацкого: - А какую роль вы уже выбрали для себя?

- Игумена! – не задумываясь, ответил тот. – И надеюсь сыграть так, чтобы его голос звучал в сердцах зрителей до самого конца спектакля. И… даже после!

Начав, по сути дела на ходу отбор актеров, они продолжили его сразу же, войдя на территорию раскопок, потому что обед уже кончился, и студенты, едва не воспользовавшись начавшейся жарой и разрешением Владимира Всеволодовича, чуть было не убежали не речку – купаться.

Узнав, зачем пришли Стас и Молчацкий, они сразу же обступили их и стали предлагать себя для просмотра. А весть о том, что будут приглашены самые что ни есть звезды российского кинематографа, заставила принять в нем участие даже тех, кто вообще не думал участвовать в спектакле!

Исключение составили лишь Владимир Всеволодович, который лишь изредка проходил мимо группы студентов, и вообще не отходивший ни на шаг от своей палатки завхоз.

К счастью, персонажей было много, правда, одни с широким простором деятельности, а у других всего на одно-два слова. Но особо обиженных не было, и предварительная запись закончилась в каких-нибудь полчаса.

Заминка произошла только с подбором студентки на роль Гориславы. Больше всего для нее подходила Людмила. Но Молчацкий неожиданно заколебался. Знакомо уже бормоча: «Конечно, стать… красота, порода – все присутствует… И светловолоса, хотя и крашеная… - он осмотрел ее и покачал головой: - Но, понимаете, хотелось бы чего-то немного другого…»

Сама Людмила не сомневалась, что роль Гориславы, тем более что князем Ильей – ее женихом - будет Стас, должна играть именно она. У нее были для этого испытанные средства, которыми она смогла бы легко воздействовать на Молчацкого, но… ведь тут рядом был все тот же Стас…

И тем не менее, она рискнула. Приняла профессионально-вызывающую позу и предложила:

- А может, что касается женских ролей, так лучше провести пробы на пляже?

Но Молчацкий, видимо, был тертый калач в подобных делах.

- Да нет, - сразу же отрицательно покачал он головой. – Пьеса как раз о том периоде в нашей истории, когда не обнаженность и распущенность, я разумеется, имею в виду не вас, а стыдливость и целомудрие были украшением руской девушки. Более того, это было вполне обычным, даже всеобщим делом. В некоторых семьях, живших в теремах, бывало, что брат ни разу не видел сестру вплоть до достижения той совершеннолетия!

Проходивший как раз в этот момент мимо Владимир Всеволодович прислушался и спросил у Молчацкого:

- Простите, вы в каком вузе оканчивали исторический факультет?

- Да нет, я учился театральном! – вежливо поклонившись, ответил тот и как о само собой разумеющемся объяснил: - Просто режиссер, если он действительно режиссер, должен знать все о той эпохе, в рамках которой происходит его пьеса. Поэтому я очень просил бы вас разрешить мне потрогать хотя бы несколько из найденных вами предметов древней Руси и немного расспросить вас о некоторых деталях того времени… В частности, одежды, обычаев, интерьера…

Владимир Всеволодович согласно кивнул и, с уважением посмотрев на Молчацкого, продолжил свой обход территории раскопок.

Наступил последний, решающий момент подбора актеров.

Молчацкий уже открыл рот, чтобы вынести свое окончательное решение… возможно он уже был готов сообщить, что на роль Гориславы пригласит одну из очень известных актрис… но тут вдруг раздался – Стас просто обомлел от неожиданного счастья – голос Лены.

- А я не подойду для роли невесты князя Ильи?

Стас оглянулся и увидел Лену, стоявшую чуть поодаль, вместе с пришедшей с ней Юлей. Говоря, она смотрела не на режиссера, а на него, и виновато улыбалась…

Молчацкий тоже посмотрел на девушку и снова забормотал: «Почти тот же рост, тоже светловолоса, правда, естественно… но – более хрупка, к тому же, у нее коса, и еще что-то такое, неуловимое, исконно русское…»

Не слушая, что он там говорит, Стас подошел вплотную к Молчацкому и тихо, но властно предупредил:

- Гориславу должна играть только она. Это мое единственное условие… как руководителя!

Молчацкий понимающе посмотрел на него и шепнул: «Зря вы мне это сказали, только бы сохранили за собой право на это условие… Я бы и сам  выбрал на роль Гориславы именно ее!»

А вслух сказал:

- Простите, как вас по имени?

- Лена! – охотно представилась девушка.

- И голос тоже чистый, певучий! – в последний раз пробормотал Молчацкий и строго предупредил: - Вот что, Лена, с этого дня привыкайте, чтобы потом не ошибиться во время игры, что вас зовут - Горислава!

- Гореслава! – по своему, тут же повторила Лена.

- Не Горислава, а Горислава! – строго поправил ее Молчацкий. – Хотя, в вашей поправке, несомненно, есть здравый смысл.

- Простите! А как же я? - растерянно посмотрела на него Людмила.

- Увы! – виновато развел руками Молчацкий. - К сожалению, даже великих актеров нередко не утверждали на пробах. Будете на крайний случай дублером! – успокаивающе добавил он и, как заправский режиссер, уже всем объявил: - Все, подбор актеров окончен. Всем - спасибо!

- Ну, а теперь на речку! – радостно закричали студенты и, налегая друг на друга, принялись дружно перелазить через канаты на дорогу. Стас и Лена, не сговариваясь, взялись за руки и, ни о чем не говоря, и так все обоим было ясно, бросились вместе с ними – купаться.

4

Людмила гневно взглянула на Александра, но тут же опустила глаза…

Александр, которого утвердили на роль суфлера и летописца, подошел к Людмиле, которая, как пораженная молнией, продолжала стоять на своем месте.

- А ты что с ними не пошел? У тебя вроде как с ними теперь общая радость есть! – увидев его, с нескрываемой завистью спросила она.

- Успею еще разделить! – отмахнулся от удалявшихся студентов Александр. – Просто у меня к тебе небольшой разговор…

- Если ты насчет возобновления наших отношений, то предупреждаю сразу: об этом не может быть даже речи!

- Взаимно! – охотно поддержал ее Александр. – Тем более, что у нас теперь прямо противоположные интересы. И в связи с этим я и пришел к тебе, как говорится, не просто так, а с пакетом деловых предложений!

- Что-то я никакого пакета у тебя в руках не вижу!

- А он звуковой!

- Ну, тогда говори!

Александр подошел к Людмиле почти вплотную и сказал:

- Дело касается Лены, к которой у меня, сразу предупреждаю, только спортивный интерес, и Стаса, твой интерес к которому меня совершенно не касается!

Людмила гневно взглянула на Александра, но тут же опустила глаза и тот, поняв, что можно говорить дальше, продолжил:

- Видишь ли… У нас по отдельности ничего не получилось. Значит, нам надо объединить свои усилия! И в итоге получить то, что каждый хочет, но не может!

- Надеюсь, все это - без подлости?

- Фи! Какого ты обо мне мнения!

- Только такого ты заслуживаешь! Ведь я же тебя знаю, как облупленного! – усмехнулась Людмила. - Вернее, еще не лупленного, как следует. С самого детства. Иначе ты был бы совсем другим!

- Ладно, обойдемся без лирики! – поморщился Александр. – И перейдем сразу к делу.

- Согласна! И что же ты предлагаешь?

- Так – небольшое коварство без любви!

- Почему без любви? – по-своему поняла его слова Людмила. - Может, у меня к нему чувство! И вообще…

- Да видел я, с каким ты чувством смотрела на этого режиссера! – остановил ее Александр. - О таком только на рекламных банковских плакатах только пишут: «Любовь по расчету!» И оставь ты кому-нибудь другому эти свои красивые слова! Думаешь, я ничего не понимаю? Тебе Станислав нужен тактически - как любимчик Владимира Всеволодовича, а стратегически, как блестящая партия для замужества. Еще бы, сын светила-академика, сам в не столь отдаленном будущем, тоже академик, опять же квартира в Москве, а то и дворец под Санкт-Петербургом…

- Может быть, ты и прав, я и сама вчера так же думала! – не став спорить, задумчиво сказала Людмила. – А вот сегодня уже не знаю… Ну да ладно! – оборвала она себя. – Говори, что я должна сделать!

- Ничего особенного! Всего лишь сфотографироваться, только в точности так, как я прикажу!

- Надеюсь, раздеваться для этого мне не придется? – с вызовом уточнила Людмила.

- Нет, скорее, даже наоборот! Это мне, пожалуй, для большей наглядности придется сбросить с себя футболку.

- Хватит говорить загадками, говори толком: что от меня требуется! – взорвалась Людмила.

Александр успокаивающе кивнул ей и таинственно понизил голос:

- Всего-навсего надеть на пляже кофточку Лены, пока она купается с твоим Стасом, и… поцеловаться со мной! Разумеется, так, чтобы не видно было твоего лица! А все остальное – уже мои проблемы!

- Ох, и подлый ты, Шурка! – сразу все поняв, только и покачала головой Людмила. - Даже после одного разговора с тобой руки помыть тянет!

Александр оценивающе посмотрел на нее, решая, что ему сейчас выгоднее: обидеться или сделать вид, что не обратил внимания на явную грубость и выбрал последнее:

- Сделаем дело, а потом помоемся! – махнув рукой, решил он. - И чего на руки мелочиться – всё сразу! И оба!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Одолень-трава

Глава первая

Коси коса, пока роса…

1

Закончилось все разом. Ужасно. Нелепо...

Князь Илья сидел, чуть раскачиваясь, словно баюкая прижатую к груди больную руку.

Новая мысль не давала ему покоя.

Как же все так могло случиться? Ведь начиналось все так хорошо…

Когда ему исполнилось ровно три года, как и положено, над ним был совершен обряд сажания на коня.

Все это было известно ему со слов матери и теперь трудно было отделить, то, что слышал от нее, от того, что действительно помнил сам.

Вначале его, в княжеском красном плаще, сапожках, с маленьким мечом на боку вывели на крыльцо терема. Показали бесчисленным гостям, среди которых были многие князья, в том числе и князь Владимир. Его жена, княгиня, держала на руках совсем недавно родившуюся дочь – Гориславу…. А затем крепкие руки отца, взметнув над землей, посадили его на самого смирного, низкорослого конька, который, конечно, показался ему тогда конем-великаном, на котором ездили сказочные богатыри…

После этого праздника начались будни, хорошо известные каждому княжичу. Приставленные к нему дружинники учили его умению владеть любым оружием, своим и врагов: мечом, саблей, копьем, стрельбе из лука. Целыми часами заставляли стоять с тяжелым камнем на вытянутой руке. Слезы мешались на его лице с потом, но он терпеливо выдерживал это испытание. Знал, что все это нужно для того, чтобы потом он мог справиться с самым тугим луком и послать стрелу на целый перестрел, а то и дальше, как это иногда показывал для примера отец. Седой воевода, сопровождая его по лесам и полям, учил его без ошибок находить нужные пути и дороги. Он рассказывал о боях, в которых участвовал сам, объяснял, как правильно начинать и вести бой, где ставить засады и что делать, если противник окажется сильней или слабее тебя…

А потом опять – бои на деревянных мечах с ровесниками, и ненавистный камень на вытянутой руке

Лишь однажды он не выдержал и, вконец обессилев, признался отцу, что больше не может.

Тот обнял его и отирая грубой ладонью его лицо, сказал памятные слова:

- Чем горше пот, тем слаще плод! Единственное, чем я могу помочь тебе – это не жалеть тебя сейчас.

- Как это? - Не сразу понял он еще детским своим разумом и услышал в ответ жестокое:

- Пожалеть – значит, убить. Причем, возможно, в самом же первом бою. Ведь тогда телохранители будут только с боков защищать тебя, а впереди будет враг. Нацеленные на тебя копья, занесенные над головой сабли, мечи. Летящие прямо в грудь стрелы…

Отец помолчал и, обводя рукой град с теремами и церквами на верху горы, небольшие избушки в низине, свою дружину, которая, дожидаясь князя, отдыхала на мягкой траве, добавил:

- Кроме того, отвечая за жизнь дружинников и за судьбу своего княжества, ты должен не только первым идти в бой, но и уметь выигрывать целые войны! А это значит, знать все тонкости их. Так что не мной придумана эта учеба, княжич, не мне ее и отменять! Так учил меня мой отец, твой дед, а его, в свою очередь – его отец… Такова уж нелегкая судьба князя! Готовься измлада к ней. Это только со стороны, в красных плащах, впереди дружины, мы кажемся самыми счастливыми людьми на земле!

- А разве это не так? – помнится, с изумлением спросил и не помнится, чтобы услышал тогда ответа…

Детство сменило отрочество. Будь у отца еще хоть одно княжество, как, например, у Всеволода Ярославича, он бы тоже отправил его, как тот своего тринадцатилетнего сына Мономаха княжить им. Но такого княжества у него не было. Зато был давний друг, более могущественный князь - Владимир, у которого дочь Горислава подросла настолько, что можно было обручать ее с Ильей.

Самого обручения Илья почти не запомнил. Но Горислава полюбилась ему с первого же взгляда. К их будущему счастью, как казалось тогда, взаимно.

Потом были редкие тайные свидания, память о которых целыми месяцами согревала его потом.

А в перерывах – уже боевые мечи и сабли, бешеные скачки на взмыленных конях, первый настоящий бой, в котором все было так, как говорил отец. И даже после него – снова учеба… учеба…

Закончилось все это разом. Ужасно. Нелепо...

В тот теплый летний месяц внезапно занедужилось и так стало душно в тереме деду, что он повелел поставить на берегу реки для себя палатку и там медленно приходил в себя. Отец, отпустив большую часть дружины к великому князю, затеявшему новую войну, в которой принял участие и князь Владимир, остался в своем граде. А сам Илья, воспользовавшись случаем, ради нескольких минут встречи с любимой помчался в его княжество…

Он уже скакал со свидания, молодой, крепкий, счастливый. Улыбаясь, вспоминал ее слова, улыбку, глаза… как вдруг к нему подъехал окровавленный гонец, который, сползая с седла, сообщил, что дома – беда. На палатку деда, узнав, что тот находится вне спасительных крепостных стен, внезапно напал давно зарившийся на его княжество сосед. Его дружинники подрубили палатку, отчего дед задохнулся под ней. А отец… отец с небольшим отрядом, узнав об этом, бросился из града на выручку, да только сам лежит теперь до смерти исколотый копьями, изрезанный нашим же, русским мечом…

Поначалу Илья не понял до конца всех тех изменений, которые произошли в его судьбе. Горе от потери отца и деда затмили все остальные мысли. Во время отпевания, похорон он не замечал каких-то особенно сочувственных взглядов и значения некоторых сказанных в его адрес слов.

И только потом, когда на вопрос, почему князь Владимир не привез с собой Гориславу, тот отвел в сторону глаза и каким-то чужим голосом сказал, что Горислава теперь не сможет с ним видеться, он вдруг понял, что с ним случилось самое страшное, что может произойти в юности с любым рюриковичем. Лишившись деда, он еще мог стать владетельным князем после отца. Но так как погиб, не успев взойти на стол, и тот, он по закону лишался всякого права на княжество. То есть, становился изгоем.

Несколько раз князь Владимир пытался уговорить великого князя выделить Илье хоть маленький град, но тот неизменно отвечал, что бессилен перед законом, данным самим Ярославом Мудрым.

И началась для Ильи долгая полоса скитаний и борьбы с сомнительной надеждой, а если честно, то безо всякой надежды на счастливый случай, который снова поможет ему сделаться законным князем…

Наконец, к нему обратился с обещанием серьезной поддержки, решивший породниться или хотя бы войти в союз с князем Владимиром, разумеется, как только настанет для этого подходящий момент, Борис Давидович.

Тогда-то и произошло их первое и последнее, после того, как он стал изгоем, свидание с Гориславой.

Они стояли на берегу пруда, в котором было много одолень-травы. Ее белые кувшинки с зелеными сердечками могли радовать своей красотой кого угодно, только не их.

Стоял июль, макушка лета. И плакучие ивы роняли частые слезы в воду, слушая их негромкий разговор.

- Ну так что? – в который раз спрашивал он у нее и в который раз слышал один и тот же ответ:

- Я согласна!

- Может, все-таки передумаешь?

- Нет! Я готова бежать с тобой хоть на край света! Ты и в рубище нищего будешь мне так же люб, как и в княжеском плаще…

- Княжеский плащ… Что ты можешь понимать в этом. Ради него я… я… - он оборвал себя на полуслове и снова спросил: - Итак, ты согласна?

- Да! Да!

Князь Илья осторожно обнял девушку, и та сделала попытку высвободиться из его рук:

- Боязно обниматься… Грех!

- Бежать на край свет не страшно, а обниматься с любимым - грех? Ничего, мы все-таки обручены! – успокоил ее он и, сам отстранившись, вздохнул: - И потом, как знать, может, я это в последний раз обнял тебя. Время сейчас такое, да и судьба моя такова, что в любой момент все может оборваться единым разом…

- Ты говоришь такие страшные слова и так мрачен сегодня…

- Меня сделали таким…

- Я знаю это. И все бы отдала, чтобы еще хоть раз снова увидеть твою улыбку. Я все готова для этого сделать… - прошептала Горислава.

- Тогда, едем? – уже окончательно спросил князь Илья.

- Прямо сейчас? – с готовностью посмотрела на него девушка, но он, приостанавливая ее порыв, покачал головой:

- Нет, как только даст знак один человек, обещавший мне помочь вернуть этот княжеский плащ…

Борис Давидович, все лето и осень выгадывавший, где и с кем ему выгодней быть, вспомнил о нем, точнее о союзе с князем Владимиром, только зимой. И Горислава сразу отозвалась на зов своего любимого. Поехала с ним. Ничего не понимая, перешла в руки Бориса Давидовича, который лишь посмеявшись над князем Ильей, вместо обещанной помощи, выгнал его вон из своего терема. Казалось бы, князя Илью должна была ослепить ярость от такого коварства и обмана обидчика. Но вместо этого он, наоборот, словно прозрел и, содрогнувшись от того, что едва не потерял, попытался выкрасть Гориславу, но неудачно, и князь Борис, едва ли не со всей дружиной, бросился за ним следом.

Полутьма поруба стала сгущаться на глазах. Князь Мстислав прищурил глаза, чтобы от боли и стыда не видеть света даже от свечки…

…Продолжая думать о той погоне, он вдруг зримо вспомнил совсем другую, давнюю - от самого князя Андрея Суздальского, который, вроде, никогда за ним не гонялся, всегда поручая это другим... И почему-то уже была не зима, а лето…

Впереди было огромное болото, со спасительным за ним лесом, которое он в спешке принял за луг, и где сразу стал увязать сам и убегавшие с ним люди.

Огонек свечи неожиданно превратился в высокое солнце, которое ему уже никогда не суждено было увидеть…

Какие-то люди, ноги которых почему-то не увязали в трясине, бросились к нему на помощь. Среди них были его дед, отец, мать…

«Странно! – с удивлением подумалось князю. – Оказывается, они живы?! Для чего же тогда я так страдал, только зря считаясь изгоем?!»

Он хотел радостно крикнуть им, что здесь, что видит их, но вязкая тина уже плотно залепляла ему рот и даже нос. Хрипя, задыхаясь, он дернулся и, разом приходя в себя от дикой боли в руке, открыл глаза.

Над ним, зажимая ему рот и нос тряпицей, склонялся охранник.

Князь тут же понял, что происходит. Только обожженная рука спасла его, приведя в чувство… Он собрал все свои силы и ударил кулаком по голове никак уже не ожидавшего сопротивления от полузадушенного князя, дружинника. Затем хлестнул по нему цепью, как можно дальше оттолкнул его от себя ногами и обессиленно прижался спиной к стене.

Несколько мгновений они сидели молча, тяжело дыша, и с ненавистью глядя друг на друга.

- Все равно я тебя порешу!.. - наконец прошептал охранник!

- За что? – не понял князь Илья и услышал в ответ не оставлявшее ни малейших сомнений, что тот сделает все, чтобы сдержать свое слово:

- Ты отнял у меня все! После того, как ты навел на мой город поганых половцев, да и сам прошелся по нему со своими головорезами не лучше их, я лишился отца и матери. Они заживо сгорели в моем родном доме. А жену и детей – навсегда увели на длинном аркане в полон… И где они теперь? Хорошо если стали рабами в православном Царьграде… Хоть в Божий храм разрешат иногда сходить и веру родную сохранят. А ну, как попали к туркам или арабам?..

Князь Илья, слушая охранника, с каждым словом все ниже и ниже опускал голову.

В другой раз он не сумел бы так близко принять к сердцу слов о чужой боли. Но тут так свежи были воспоминания от несправедливости своей собственной судьбы, что он вдруг, неожиданно для самого себя, понял этого, едва не убившего его человека. Точно так же, как у него самого отняли в жизни все самое дорогое и главное, так же и он полностью обездолил его.

Можно, конечно, было возразить, что его вынудили встать на такую дорогу. Но стало ли бы тому от этого легче?

И ничего не ответив, он снова стал смотреть огонек свечи, которая всего минуту назад уже казалась ему последним светом в его жизни…

2

Стас был на вершине блаженства.

Река, обтекающая широким изгибом зеленое поле с леском, встретила пришедшую к ней в гости молодежь ослепительно синей, манящей улыбкой.

Студенты, высоко задирая ноги, дружно вбежали в нее, заплыли на самую середину и так резвились там, что, казалось, даже вода вскипала вокруг них.

Стас, Лена и Ваня держались особняком, на мелководье, где вода едва доходила до шеи. К ним подплыла было Юля, но несмотря на то, что Лена обращалась с ней, как с близкой подругой, вскоре почувствовала себя лишней и отплыла к остальным.

Пару раз Лена попыталась объясниться и попросить у Стаса прощения, но тот тоном компьютерщика с доброй улыбкой останавливал ее:

- Много текста!

И они говорили обо всем, что угодно, кроме того что случилось, даже темы исчезновения плиты и всего, что связано с этим не касались. Слишком светло, красиво и радостно было вокруг, чтобы хоть чем-то, хоть на время омрачать себе настроение.

- А этот Молчацкий, вроде, как даже совсем ничего! – когда заговорили о будущей постановке, заметила Лена.

- Ах, так! – притворно возмутился Стас и потянул к ее шее свои руки. - Да молилась ли ты перед купаньем, Дездемона?!

- Теперь ты ревнуешь? – засмеялась Лена и вдруг серьезно попросила: - Не надо, никогда и ни к кому меня не ревнуй. Я ведь больше в духовном смысле… Ведь главное не то, каким он был, а каким стал!

- Верно! – согласился Ваня, нырнул и, вынырнув, закончил: - Отец Михаил так и говорит: нужно ненавидеть не самого человека, а грех, который в нем! Это между прочим, и к тебе относится, Ленка!

- Гореслава! – строго поправила его та.

- Что? – от недоумения даже перестал вытряхивать воду из уха Ваня.

- Я не Лена, а – Гореслава, правда… Илья? – обратилась она за помощью к Стасу и ойкнула: - Ой, нет, уж лучше оставайся Стасиком! А то все какое-то сразу чужое…

- Смотри, только на сцене его так не назови! – с усмешкой Ваня. - А то представляю себе, что будет со зрителями! И особенно с любителем, чтобы в истории было все точно Владимиром Всеволодовичем, когда он вдруг услышит: - О, князь мой, Станислав!

- А что – были и Станиславы князьями! – возразил Стас. - Например, брат Ярослава Мудрого - Станислав Владимирович – двоюродный дед Мономаха! Правда, это почти единственное исключение. Обычно: Святославы, Ростиславы, Мстиславы, Изяславы… Из женских имен: Предслава, Сбыслава…

- Ой, Стасик, какой же ты у меня умный! – любуясь парнем, с восхищением покачала головой Лена. – Самый умный на свете!

- А я – самый сильный! – слегка ревнуя, заявил Ваня.

- А – я самая счастливая!…

- И самое главное – все мы – вместе! – подытожил Стас.

Он был на вершине блаженства.

Ваня, и особенно Лена тоже, действительно, счастливы. Одного только не хватало им – глубины.

Ваня и так, и эдак проплывал, мимо друга, подныривал под него, и все время просил удалиться от берега.

Но Стас каждый раз отказывался плыть с ним туда, где глубже.

- Ты что плавать не умеешь? – наконец, спросил у него Ваня, и Лена засмеялась: - Надо же, такой умный, сильный, красивый, а плавать не можешь!

- Почему – умею! Просто у меня дыхания почему-то не хватает!

- Это все потому, что тебя плавать на глубине никто не учил! – резонно заметил Ваня.

- А где было учить? В Москву-реку что ли с моста бросать?

Стас окунулся с головой в воду и блаженно выдохнул:

- Мне и тут хорошо! Вода – великая сила! Будто все десять лет учебы с меня сходит, со всеми ненужными теперь геометриями, алгебрами, физикой, химией…

Он, наверное, перечислил бы все предметы, не касающиеся его гуманитарного будущего, если бы не Лена.

- Ой, Стасик! – неожиданно вскричала она, отталкивая Стаса. - Ой, подожди, ой, уходи скорей с этого места!

- Что такое? Что случилось? – забеспокоились разом Ваня со Стасом, но Лена полусерьезно, полусмеясь, только отмахнулась от них:

- Да я нырну тут, чтобы в меня хоть что-нибудь из всего этого вошло! Пока не отнесло течением!

Девушка и правда нырнула и почти минуту продержалась под водой.

- И правда, русалка! – с восхищением прошептал Стас.

- Да, только - какое тут течение… - охотно согласившись с другом, с сожалением возразил сестре Ваня. - И глубина тоже – совсем детская!

Он просительно посмотрел на Стаса:

- Давай все-таки на середину реки, а?

- Ага! Так я тебе и поплыл! – усмехнулся тот. - Чтобы ты меня на глубине плавать учить начал?

- Да нет! – горячо принялся убеждать друга Ваня. - Ты просто на спину ложись, а мы с Ленкой тебя, как дельфины понесем!

- Давай, Стасик! – вынырнув и, узнав в чем дело, поддержала брата Лена.

И тот, предавая себя, точнее ложась на их руки, стал глядеть в ослепительно-синюю высь, уже не понимая, где небо, а где река…. Да и какая разница была для него в тот момент, где что было на самом деле…

3

- Да что я тебе, йог, что ли? – возмутилась Людмила…

- Ну, наконец-то они уплыли! А то я уж думал, все дело сорвется!

Александр, жестом увлекая за собой Людмилу, выскочил из-за кустов и подбежал к разложенной вокруг пенька одежды друзей.

- Давай! Давай! – сбрасывая с себя футболку, торопил он.

Людмила нехотя взяла кофточку Лены и оглянулась;

- Может, все же не будем, а? – робко предложила она.

- Поздно! Шампанское уже разлито, икра роздана – надевай!

- Никогда в жизни чужой одежды на себя не надевала! Даже в магазинах новую брезгую мерить!…

Людмила, морщась, причем не столько от брезгливости, сколько от прилагаемых усилий, надела кофточку Лены, которая оказалась явно тесна ей, и потянулась за юбкой.

- Слушай, - прошептала она. – Я же ведь в нее не влезу!

- Не влезешь сама – силой затолкаю!

- Ну ладно… ладно… Знаю, я какой ты мастер юбки надевать… Скорее наоборот!

Людмила кое-как натянула на себя юбку Лены и пожаловалась:

- Все равно не застегивается…

- А этого и не нужно! Ты же ведь не на званую вечеринку идешь! Садись быстрее на пень! – приказал Александр своей сообщнице.

- Я бы и рада! Но… как?! – показывая на юбку, простонала та. - Она же ведь по всем швам трещит!

- А ты потихоньку! Выдохни из себя побольше воздуха… Прижми живот к позвоночнику… Вот, вот, молодец!

- Не смеши – лопнет! – попросила Людмила, кое-как села и вдруг недоуменно посмотрела на Александра:

- Погоди, а кто нас фотографировать будет?

- Ах, ты… все учел, одного лишь не предусмотрел! - ругнулся тот и растерянно огляделся вокруг: - Студентов не попросишь, нам знакомые свидетели никак не нужны. Да и далековато они сейчас! А-а! Вот, кто нам может помочь! - вдруг увидел он стоявшего у своей иномарки Ника. Тот призывно махал руками никак не замечавшим его Стасу, Ване и Лене.

Александр торопливо подбежал к нему и попросил:

- Простите, вы не могли бы меня сфотографировать с моей девушкой?

Он протянул Нику фотоаппарат, и тот нехотя согласился:

- Ладно, только недолго. Показывай, на что тут нажимать!

- Вот сюда! – дотронулся пальцем до кнопки Александр и с превосходством посмотрел на парня: – Что, никогда цифровым фотоаппаратом не пользовались?

- Таким – нет! – одними губами усмехнулся Ник и для наглядности расчехлил свой: - Я, видишь ли, как-то к другим привык!

Александр даже губу закусил: это была настоящая профессиональная цифровая фотокамера, стоившая, в десять, если не в сто раз дороже предмета его гордости перед сокурсниками.

Он быстро пробежал к пню, мгновенно рассчитав нужный ракурс, показал Нику, куда нужно становиться и, обнимая Людмилу, зашептал:

- Голову, голову за меня прячь! У нее же коса, да и лица у вас разные. Главное, чтобы светлых волос было немного видно, и как можно больше утят на кофточке ему покажи!

- Да что я тебе, йог, что ли? – возмутилась Людмила, но благодаря своему спортивному телу выполнила все указания Александра, который, наконец, обнял ее и слегка прижался к губам.

- Ну, все, что ли? – нетерпеливо спросил Ник.

- Да! – в один голос прокричала Людмила и Александр.

- Тогда все! Готово!

- Спасибо!

Александр оглянулся и вдруг заметил, что Ник наставил на них свой фотоаппарат.

- А это вы зачем? – опешил он.

- Как зачем? Такая красивая пара!..

Ник, усмехнувшись, щелкнул еще раз, потом, когда Людмила с облегчением распрямилась, и стало видно ее лицо, еще, и добавил:

- Это уже – мне на память! И в качестве платы за оказанную услугу!

Он вернул фотоаппарат Александру, помахал руками так и не увидевшим его друзьям, сел в машину и, как всегда прямо с места с бешеной скоростью рванулся вперед.

4

- Да… дела! - покрутил головой ошеломленный Ваня.

- Кто трогал мою кофточку? – шутливым тоном мишутки из известной сказки, пропищала Лена, добегая до своей одежды.

- Кто не трогал мои джинсы? – тоном медведицы поддержал ее игру Стас.

- А кто меня не побоится тронуть? – баском медведя папы, докончил Ваня, падая на песок.

- Странно, но я действительно ее так никогда не складываю! – уже серьезно, с недоумением посмотрела на Стаса Лена. – И юбка совсем не так лежит!..

- Да мало ли – может, ветром с пенька сдуло, вот кто-то и позаботился! – предположил тот.

Лена пожала плечами и уложила свою одежду по-своему.

- Главное – все ценные вещи целы! Значит, тревога ложная и можно спокойно отдохнуть! – проверив карманы, подвел итог разговору Ваня.

Стас лег на теплый песок, подгреб его себе побольше под грудь, и, дождавшись, пока друзья удобно примостятся рядом, торжественно начал:

- Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам преприятнейшее известие!

- Знаем-знаем! – лениво махнула рукой Лена – К нам едет ревизор!

- А вот и не угадала! Никто к нам не едет! – улыбнулся ей Стас. - Я просто хочу, наконец, объяснить вам, почему приехал таким, что ты, Ваня назвал меня малосольным, а ты, Лена, все время видела мрачным.

Стас оглядел своих друзей и, наслаждаясь тем, что, наконец-то, я него появилась возможность поговорить с ними от главном, начал:

- Все дело в том, что после того, как я сдал последний экзамен, и наступило, наконец, реально то время, когда нужно было уже не делать выбор, а подавать документы в институт, я вдруг задумался…

Стас несколько мгновений помолчал и, глядя на студентов, которые продолжали резвиться в реке, сказал:

- Казалось бы, все давно уже было решено. История – и никаких вопросов.

- Конечно! А что, разве… - удивленно начал Ваня, но Стас жестом остановил его:

- Вот и я тоже думал, что никаких «разве» нет, и не может быть. Но тут меня просто начало разрывать между наукой и литературой, если точнее – поэзией. Честно скажу, снова стал писать стихи, … их даже опубликовали сразу несколько журналов…

- А что же ты мне сразу их не прислал? – ахнула от огорчения Лена.

- Видишь ли… с виноватой улыбкой посмотрел на нее Стас. - Они ведь были не о любви, хотя, конечно же, мысленно посвящались тебе и ты, так сказать, была их незримой музой…

- А о чем же? – не понял Ваня.

- Это были – баллады. Такие маленькие исторические рассказы в стихах… Я писал их, а сам готовился к экзаменам на исторический факультет. И это мне тоже нравилось не меньше, но… и не больше! Все кончилось тем, что я приехал сюда, даже не решив, как мне быть, и оставив все документы дома…

- Как! Ты даже еще не сдал документов?! – уставился на него Ваня.

- Да разве это главное? Времени еще более, чем достаточно! – успокоил его Стас. - Тут важно было семь раз отмерить, прежде чем резать. Вот я и мерил, то есть ходил мрачным и малосольным… И вдруг, когда, помните, мы читали драму и ты, Ваня, сказал, что понял из нее историю лучше, чем из всех учебников, и даже попросил у меня серьезную ученую книгу…

- Наш Ваня?! Ученую книгу?! – с нескрываемым изумлением уставилась на брата Лена.

- Было дело! - кивнул ей тот, строгим взглядом прося не перебивать Стаса.

Но Стаса уже невозможно было сбить с мысли.

- Тогда меня словно осенило, чему я должен посвятить свою жизнь, и по какому пути направляться!

Стас посмотрел на недоуменно моргавшего Ваню, на начавшую уже догадываться обо всем Лену и подытожил:

- По пути популяризации нашей родной истории, как у нас в стране, так и за рубежом. Популяризация, - пояснил он Ване, - происходит от латинского слова популюс, то есть народ!

- Ну, и… каким же ты образом ты собираешься это делать?

- Теперь уже знаю точно. Я буду поступать в литературный институт, чтобы научиться писать об истории России увлекательные, правдивые художественные книги. Причем, такие, чтобы их читали у нас и в других странах, ставили по ним кинофильмы… Разумеется, чтобы все это не было, как говорит Владимир Всеволодович, стилизацией под старину, или просто профанацией, мне одновременно или чуть позже придется поступать и на исторический. Правда, скорее всего, уже заочно.

- Да… дела! - покрутил головой ошеломленный Ваня - А Владимир Всеволодович уже знает?

- Нет, я хотел сообщить ему об этом, но это было как раз в день похищения плиты, и он сказал, что не время и не место пока для разговоров на эту тему.

- И ко мне ты подходил в том день, а я тебя…

Лена стукнула кулачком о песок и умоляюще посмотрела на Стаса:

- Стасик, прости! Я ведь сама, если разобраться, виновата перед тобой, причем еще больше… - начала она, но тут Ваня потянул Стаса за локоть, и тот не дослушал вторую половину фразы: - …ты мне можно сказать, как к самому близкому человеку самое наболевшее пришел открывать, а я…я…

Ваня даже не успел задать изумивший его вопрос, как это можно учиться сразу в двух институтах, когда и от одного-то голова может не выдержать, как Лена неожиданно громко заплакала.

- Да что это с тобой? – удивился он.

Стас тоже потянулся к девушке, желая успокоить ее, но та, всхлипывая и повторяя: «Виновата! Виновата, и нет мне прощения!» – бросилась умывать лицо к речке.

Когда Лена, успокоенная, казалось, самой рекой, снова радостная и счастливая вернулась к парням, к ним подошел Александр.

- Может, пойдем, скопируем плиту на твой компьютер? - предложил он Стасу. Тот с готовностью поднялся, но вдруг посмотрел на Лену и отрицательно покачал головой:

- Слушай, давай как-нибудь в другой раз! У нас тут еще кое-какие дела есть!

- Ну ладно, как знаешь, - почему-то с разочарованием в голосе отозвался Александр и, не настаивая больше, отошел в сторону.

Дела? Какие еще дела?.. – вопросительно посмотрела на Стаса Лена, и тот, загадочно улыбаясь, ответил:

- А вот пошли и узнаешь!

5

- Да! Да! – подался вперед Стас.

В храме, как это обычно бывает после полуденного времени, когда в этот день нет служб, было тихо, пустынно, горело всего две свечи.

Стас подвел Лену с Ваней к иконной лавке и попросил Наталью Васильевну показать планшет с ювелирными украшениями.

- Опять крестик пришли выбирать? – приветливо улыбнулась она, но Стас, неожиданно смутившись, пробормотал:

- Да нет… на этот раз – кольца!

Ваня и Лена недоуменно посмотрели на него, а Наталья Васильевна понимающе кивнула:

- Правильно, вот эти колечки с надписями молитв очень хорошо защищают человека от всякой напасти и даже помогают во время болезни! По себе это знаю!

В это время из алтаря вышел отец Михаил. Он был в простом черном подряснике, с серебряным иерейским крестом.

Стас первым подошел к нему под благословение и робко спросил:

- Батюшка, можно мне задать вам один вопрос?

- Да хоть два! – охотно согласился отец Михаил. – Только сначала ответь: школу окончил?

- Да! – бодро кивнул Стас.

- И по какому же поприщу решил пойти?

- Буду поступать в литературный институт, или, если не получится, просто на филологический, чтобы научиться грамотно писать книги.

- Так, - видя, что Стас сказал еще не все, подбодрил его священник. И тот продолжил:

- Попробую параллельно с этим поступить и на исторический факультет, чтобы в итоге писать исторические художественные книги. Понимаете, такие интересные, увлекательные, в которых вся правда о нашем прошлом.

Стас поднял глаза на священника и еще больше приободрился.

- То есть, понимаете, купит человек, далекий и от истории России, и который в храм-то, увы, пока еще не зайдет, такую книгу… - увлекаясь сам все больше и больше, заговорил он, - Начнет читать ее, зачитается, а там - в самом остром ключе, чтобы не оторваться: и о нашей истории, и о вере, без которой просто бессмысленно рассматривать эту историю, и вообще обо всем том духовно-нравственно ценном, чем жили наши предки, и что мы сейчас просто катастрофически теряем!

- Та-ак! – уже с нескрываемым интересом смотрел на Стаса отец Михаил.

Тот неожиданно смутился – не слишком ли много дерзает взять на себя - и пробормотал:

- Глядишь, после этого он уже и к настоящим, историческим и богословским книгам потянется…

- Да, благое дело! - покачал головой отец Михаил и покачал головой: - Однако, нелегкий крест ты себе выбрал. Достанется тебе за это от врагов и видимых и невидимых. Но – Господь не даст в обиду тебя. Обязательно защитит.

- Так вы… благословляете?

- Бог благословит! – священник перекрестил подставленные Стасом ладони, и тот, поцеловав ему руку, наконец, сказал:

- Батюшка! А… со скольких лет можно венчаться?

Отец Михаил недоуменно посмотрел на Стаса, потом заметил стоявшую в сторонке с братом Лену, сразу все понял и улыбнулся:

- Конечно, в таком деле, которое выбрал ты, тебе будет нужна благочестивая и верная подруга жизни, но пока что тебе рано еще думать об этом!

- Да нет, я сам все понимаю! У нас обоих впереди учеба, и вообще…Но я хотел бы купить ей и себе по колечку и чтобы вы благословили нас на их ношение. Ну… чтобы мы как бы уже немного соединились и соблюдали верность друг другу во всем.

Отец Михаил на минуту задумался, что-то решил для себя и испытующе посмотрел на Стаса:

- А у вас действительно все так серьезно?

Стас кивнул и, не отводя глаз, прямо сказал:

- Более чем!

- Понятно! – священник еще немного подумал и вдруг окликнул: - Лена, а ну-ка подойди сюда!

- Да, батюшка! – подбежав, привычно благословилась девушка.

- Ну-ка ответь мне, любишь ли ты сего отрока?

Ожидавшая любого вопроса, кроме этого, Лена опешила, но тут же взяла себя в руки и прошептала:

- Да, батюшка…

- И готова любить и быть верной ему до венчания? А после венчания друг друга тяготы носити и тако исполнити Закон Христов?

- Конечно!

- А ты, Вячеслав?

- Да! Да! – подался вперед Стас.

- Ну тогда… Хотя в таком возрасте это делается сейчас в виде очень редких исключений… канонически мне не возбраняется обручить вас! – объявил отец Михаил.

- Как! Прямо сейчас?! – в один голос радостно воскликнули Лена и Стас.

- Ну, прямо так уж и сейчас! – приподнимая руку, остановил их  отец Михаил и, видя, как просияли лица у Стаса и Лены, предупредил: - Это, конечно, еще не венчание. Но накладывает на обоих из вас очень серьезные обязанности и ответственность. Вплоть до того, что если вы вдруг не захотите венчаться, то это будет приравнено к церковному разводу со всеми вытекающими последствиями! Поэтому я дам вам  несколько дней обо всем серьезно подумать. И, скажем, дней через пятнадцать-двадцать…

- Перед юбилеем! – умоляюще подсказала Лена.

- Хорошо, накануне юбилея села, после службы, милости прошу! – согласился священник.

- А кольца можно купить прямо сейчас? – боясь, что и тут тоже получит отсрочку, осторожно спросил Стас.

- Ну, а почему бы и нет?– улыбнулся отец Максим, и в нем вдруг стал виден когда-то задорный, не привыкший лезть за острым словцом в карман, парень Макс - А то вдруг, по вашему примеру, вся молодежь ринется в храм и все их раскупит?

И, еще раз благословив Стаса и Лену, вышел из храма.

Стас с Леной вне себя от радости, кинулись к Ване и вдруг увидели, что тот не один, а с Ритой и Ником.

- Наконец-то я вас нашел! – с легким упреком выговорил им Ник.

- Не ты, а я! – возразила стоявшая рядом с ним Рита.

- Ну, хорошо - мы! - согласился Ник.

Он с удивлением посмотрел на кофточку с утятами на Лене, но, зная, что в храме не принято разговаривать о праздном, промолчал. Тем более то, что он услышал от Стаса с Леной, заставило его мигом позабыть о какой-то кофточке.

- Как это обручаться? Ну, вы даете! – только и покрутил он головой. – Ведь жизнь же еще только начинается!..

Рита была прямо противоположного мнения.

- Молодцы! – с чувством одобрила она такое решение и с легкой завистью вздохнула: – И когда же?

- Через целых две недели! – пожаловалась ей Лена и кивнула на планшет с украшениями: - А пока вот только кольца можно сейчас подобрать…

Стас мысленно подсчитал, сколько у него денег и стал просить не знавшую, как и угодить им Наталью Васильевну показать самые недорогие серебряные кольца.

- Разбогатеем, сразу золотые купим! – пообещал он Лене, но та решительно возразила:

- Да разве же это главное?!

Она склонилась над планшетом, но тот вдруг неожиданно перед самым ее носом взмыл вверх и перекочевал в руки Ника и Риты.

- Минутку! – попросили те, отошли в сторону, немного посовещались и, вернувшись, сделали заказ Наталье Васильевне:

- Пожалуйста, вот эти два очаровательных золотых колечка для молодых!

- Пока что для юных! – поправила его Рита. – Ведь это же еще не венчание, а обручение!

- Ну да! – согласился Ник.

- Да ты что, нарочно что ли выбрал самые дорогие?.. - попытался отвести его в сторону Стас, чтобы объяснить, что у него нет денег на такие кольца, и в ответ услышал:

- А тебя это и не касается! Это наш вам с Риткой подарок. Только не забудьте нас свидетелями на венчание!

- На обручение! – с упреком поправила его Рита.

- Вот я и говорю – на это самое обручение пригласить!

Удивляясь, что будто специально в храме закупили такие редкие по красоте кольца, все они вышли на улицу.

- Ну, а теперь - кого куда подбросить? – деловито спросил Ник.

- Ой, мне же ужин студентам давно готовить надо! – ужаснулась Лена. – Они ведь такими голодными с речки заявятся!

- А меня наверняка уже Владимир Всеволодович ждет не дождется! – вздохнул Ваня. - С миноискателем, считай, я один умею работать.

- Значит, на место старого пруда! – подытожил Ник и взглянул на Стаса: - А тебе куда?

- А мне домой! – вздохнул тот. – Надо готовить текст для раздачи тем, кого утвердили на роли, самому не хуже Молчацкого разобраться в будущей пьесе-повести, одним словом – возвращаться к «Божьему суду»!

6

Одно было у него оправдание…

Утром второго охранника сменил первый. Вместе с ним пришел раб-холоп, который стал протапливать печь.

Воин приблизился к пленнику и шепнул:

- Тут подходил ко мне один… назвался твоим другом! Деньги немалые сулил, чтобы я устроил тебе побег. Да только как устроишь его? За дверью – еще два кольца охраны!

Охранник помолчал и со вздохом добавил:

- Предлагал с вами потом уйти. Да ведь я не то, что мой сменщик, эта голь перекатная. У меня жена, дети… - сказал он и подмигнул: - А крепко ты моего сменщика отделал!

- Что, уже и пожаловаться успел? – усмехнулся князь Илья.

- Да нет, и так видно! Но со мной ты можешь и отдохнуть. Кто-кто, а уж я в обиду тебя не дам! Только и ты потом, если даст Бог, все обойдется, не забудь обойти меня своими щедротами. Ну, а если не обойдется, хоть кольчугу да шлем тогда на память о себе подари!

Князь Илья согласно кивнул и растянулся на полу во весь рост.

Теперь можно было и поспать, чтобы потом, собравшись с силами придумать что-то. А может и даже сделать! Но сон, как назло не шел к нему. И всякие мысли одолевали…

«У каждого своя правда… – думал он. - У игумена - своя. У Мстислава своя. У князя Бориса своя, хотя его правда больше похожа на кривду! И у охранника, чуть было не убившего, - своя! И у меня тоже своя! Да даже вот у этого холопа, видно, и то она есть…»

Он покосился на все так же злорадно посматривавшего на него раба и не выдержал:

- Ну, а ты что на меня все так смотришь? Или я тоже тебе чем досадил, холоп?

- Досадил?!

Раб обжег пленника взглядом, в котором одновременно смешались ненависть, злоба и боль и свистящим голосом проговорил:

- Да до тебя никто не смел называть меня холопом! Я не о нынешнем дне, а о том, что было два года назад. Я был тогда гончаром и делал такие кувшины, что их ценили в самом Киеве! А некоторые купцы уверяли, что клеймо мое видели даже в Царьграде! Но ты однажды волком налетел на мою мастерскую, вихрем смешал всю мою жизнь, и, даже ни разу не поглядев на меня, приказал уводить в полон. Да что там меня – всю мою семью, всех соседей, весь град… И вот с тех пор я – холоп, раб. Как же мне после всего этого глядеть на тебя?

Князь Илья не нашел, что ответить на все это, и отвернувшись к стене, просто сделал вид, что спит.

Дверь хлопнула раз… другой…

Ушедшего холопа сменила принесшая еду женщина. Она принялась убираться в порубе, снимать паутину с углов, смахивать с икон пыль легким перышком пыль… И при этом тихо-тихо напевая:

Ах, весна, весна девичья,

Песней утренней зари

Ты придешь, и по обычаю,

Выйдут в поле косари.

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Князь Илья положил кулак под щеку, чтобы лучше было слышать, но то, что было в песне дальше, чуть не заставило закрыть ладонью и второй ухо!

Ах, ты лето, лето бабье, - продолжала женщина, -

Ты пришло, да вот беда -

Половчанин срезал саблей

Мое счастье навсегда.

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Женщина немного помолчала, словно глотая вместе со слезами свое горе, и опять запела:

Ах, ты осень, темны ночки,

Слезы звездные не трать:

Вырастут за зиму дочки,

И начнется все опять!

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Князь Илья, не выдержав, резко повернулся и хрипло спросил:

- Что… и тут тоже я виноват?…

- Нет! – медленно покачала головой женщина. – Ты же ведь сам слышал – половцы…

- Но ведь и я приводил их на Русь! – пленник, забывшись, стукнул себя обожженной рукой в грудь и, застонав от боли, услышал:

- Не кори себя понапрасну. Тех привел с собой совсем другой князь. Добрый, хороший. Он пытался остановить поганых, не дать им совершить насилие в нашей веси. Но они кричали: «Мы умираем за Русь, но полон – наша добыча!» Муж мой вступился за меня, и они его – саблями, саблями…

Обхватив лицо ладонями, женщина выскочила из поруба.

- Баба! – с пренебрежением махнул ей рукой вслед охранник. – Чего с них взять? Ты бы все-таки хоть немного поспал, князь. Силы-то тебе еще могут понадобиться!

Князь Илья понимающе кивнул, но чем крепче он закрывал глаза, тем все дальше и дальше убегал от него сон. А вместо него наоборот слышались боевые крики… ржание коней… звон оружия… свист стрел… клятвенные братские обещания и проклятья обманутых им людей… Виделся дым, огонь… И вереницы, вереницы уводимых в полон людей: женщин, детей, мужчин… Ему даже вдруг на миг показалось, что он вспомнил лицо нынешнего холопа, тогда еще полнолицего, румяного ремесленника из богатой веси. Или то только пригрезилось?

Чем дольше вспоминал он все это, тем горше становилось ему. И уже не столько рука, столько душа разрывалась от боли. За себя и за то, что он сделал другим.

Одно было у него оправдание. Единственное, но неоспоримое. Все, что он делал – творили почти все другие князья. И Ярослав Мудрый, и Всеслав Брячиславович, и Святополк Изяславович, и Юрий Долгорукий, не говоря уже о Борисе Давидовиче и ему подобных…… Даже Мстислав Храбрый, как ни был любим народом, а тоже имел темное пятно на своем, казалось бы, безупречном щите: хаживал в сводном войске Андрея Суздальского на Новгород, где стрелой был пронзен выставленный защитниками крепости лик Пресвятой Богородицы, чей гнев навел на огромную рать неведомый страх и заставил ее в беспорядке бежать…

Успокоенный этим, князь Илья начал уже засыпать, как дверь поруба вдруг распахнулась, внося клубы морозного пара. Огонь свечи беспорядочно заметался, словно ища, где укрыться. Пленник поднял голову, и увидел, что в поруб вошли два старших дружинника. Следом за ними появился кузнец. Он сбил оковы князя Ильи с бронзового кольца, и один из дружинников кратко сказал пленнику:

- Идем?

- Куда? – не понял князь Илья и услышал в ответ еще более нетерпеливое:

- Поторапливайся! Там увидишь!..

Глава вторая

Однолюбы

1

- Браво! – захлопал Молчацкий.

Стас с Молчацким вот уже третий час, споря едва ли над каждой страницей, сидели перед компьютером, до изнеможения упрощая текст так, чтобы его можно было поставить при минимуме времени на репетиции, в основном самодеятельными артистами, и чтобы при этом не пострадала сама пьеса.

Лена готовила на кухне ужин. Она громко учила наизусть свою роль:

- Я готова бежать с тобой хоть на край света! Ты и в рубище нищего будешь мне так же люб, как и в княжеском плаще…

- Лена, Лена! Больше чувства в голосе! Ты же ведь не в магазин собираешься пойти с подругой, а с любимым – на край света! – время от времени просил ее Молчацкий и, в конце концов, не выдержав, крикнул: - И вообще, придавай, пожалуйста, значение каждому слову!

- Это вы… мне?! – вбежав, изумленно уставилась на него Лена.

- Тебе, тебе! – глядя в сторону, чтобы Молчацкий не видел, как он смеется, подтвердил Стас. Кто-кто, а уж он прекрасно знал, с каким трепетом и пониманием относилась Лена к каждому слову!

Но, оказалось, Молчацкий имел в виду совсем другое.

- Сядь! – приказал он, и тут же остановил с облегчением упавшую на кровать, донельзя уставшую девушку. – Встань и снова сядь – но уже как воспитанная с детства княжна, дочь одного из самых влиятельных князей Руси! Во-от, совсем другое дело! – одобрил он, видя, как Лена не чопорно, а привычно-грациозно присела на самый краешек кровати. – А теперь, представь, что тебе надо оставлять родной терем, в котором тебя воспитывали так, что и родной брат не мог тебя видеть до совершеннолетия! Что ты должна ринуться очертя голову вместе со своим любимым неизвестно как и куда! Вопреки воле сурового князя отца! Наперекор, так сказать, мнению всего света! Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Лена, согласно кивнув, тут же подбежала к Стасу, приняла позу благородной, княжны и совершенно не так, как на кухне, а горячо, искренне проговорила:

- Я готова бежать с тобой хоть на край света! Ты и в рубище нищего будешь мне так же люб, как и в княжеском плаще…

- Отлично! - прошептал Молчацкий и знаком заторопил Стаса произносить свою реплику. Но того и не надо было подстегивать…

- Княжеский плащ… Что ты можешь понимать в этом? – подделываясь под голос князя Ильи с неожиданной для самого себя болью спросил он. - Ради него я… я… - он оборвал себя на полуслове и, словно от ответа зависела вся его дальнейшая жизнь, посмотрел на Лену: - Итак… ты согласна?

- Да! Да! – всем телом подалась к нему та, и Стас на вполне законном основании – ведь так было написано в ремарке, обнял девушку.

- Боязно обниматься… Грех! – тут же снова совершенно искренне сделала попытку высвободиться Лена.

- Браво! – захлопал в ладоши Молчацкий. - Ребята, да вы просто прирожденные актеры! И, поверьте моему богатому опыту – невероятно подходите друг другу, причем не только на сцене, но и в жизни!

Вместе со Стасом он снова принялся за работу. Опять замелькали страницы, возобновились споры. Разногласия не было лишь в том, что зиму хочешь, не хочешь, придется переделывать в лето, а декорации должны быть самыми лучшими и красивыми. В тереме обязательно должен стоять трон, лавки и конечно, на самом видном месте – плита с мозаикой. Ну, а если к тому времени ее не удастся найти, ее точная копия. Не в мраморе, конечно, но большая цветная фотография мозаики на картоне, а еще лучше, на древесной плите. Неожиданно Стас вспомнил, что нужны еще русские мечи, копья, щиты, половецкие сабли, княжеский плащ, воинские доспехи, накладные усы, бороды. Молчацкий пообещал лично, как можно быстрей решить эту проблему, и даже собрался тут же кому-то звонить. Но тут в дом один за другим начали приходить паломники, побывавшие на могилке отца Тихона. Выплакавшие там свое горе, высказав свои проблемы и просьбы, все они, как один, были какими-то просветленными, притихшими… Чувствовалось, что в каждом была, вновь ожившая, хотя еще вчера, казалось, уже безвозвратно умершей, надежда.

Лена собрала на стол и предложила помолиться перед началом ужина.

К удивлению Стаса, Молчацкий пел «Отче наш» и остальные молитвы со всеми наравне.

- Приходилось играть роль верующего человека? – осторожно спросил он, садясь рядом с ним, и в ответ услышал совершенно неожиданное:

- Почему роль? В свое время я знал наизусть все утренние и вечерние молитвы, ходил в храм, регулярно исповедовался, причащался. Но потом учеба, репетиции, премьеры, вечные театральные дрязги, одним словом, жизнь богемы – сначала отвлекли, а потом и затянули в себя так, как, наверное, ни одно болото в мире!

- Ох, - вздохнула сидевшая напротив, судя по одежде, весьма состоятельная женщина, - Все наша беда в том, что мы живем, забывая завет Господа: ищите прежде Царства Небесного, а все остальное приложится вам…

- Да, - поддержали ее остальные паломники. – Ищем прежде как раз то, что приложится…

- А в итоге не получаем ни того, ни другого…

После ужина Молчацкий, попрощавшись – со Стасом крепким рукопожатием, а Лене поцеловав руку, ушел. Паломники в родительской комнате стали вычитать последование ко святому причащению перед завтрашней службой.

Лена осталась на кухне убирать и мыть посуду. Стас, помогая, присоединился к ней.

Но Лена только махнула на него рукой.

- Иди уж к своему компьютеру! – разрешила она и вздохнула: – Конечно, тебя с самого начала следовало бы приучать к работе по дому. Но, чтобы у тебя было больше свободного времени сначала на учебу, а потом на науки и книги, так уж и быть, я всегда все буду делать сама!

Стас благодарно кивнул ей, направился в сою комнату и вдруг остановился.

- На учебу?.. – недоуменно переспросил он. – Ты что… хочешь сказать, что мы поженимся еще во время моей учебы?!

- А как же? – удивленно посмотрела на него девушка. – Кончу школу и сразу же под венцы! Или ты думаешь, мы выдержим дольше?

Она опустила голову и, делая вид, что старательно моет тарелку, призналась:

- Я уже и так не знаю, что буду делать, когда ты снова уедешь. Раньше дни считала, а теперь, наверное, уже секундочки буду…

-- Да разве ж я против? – обнял ее за плечи Стас, но Лена ловко вывернулась и погрозила ему пальчиком: - Это тебе уже не сцена!

- Да я что… я ничего… - пробормотал Стас, отходя в сторону.

- Ну вот уже и обиделся, надулся как маленький! – засмеялась Лена и вдруг спросила: А ты родителям своим хоть уже сообщил об этом?

- Ой! – спохватился Стас и тут же при ней набрал номер телефона отца.

На все вопросы папы он бодро отвечал: что у него все нормально, нормально и вообще все нормально.

Так продолжалось до тех пор, пока трубку у отца не выхватила мама:

- Стасик! – встревоженно сказала она. – Я тут убиралась и случайно увидела твою папку с документами.

- Ты что? – на этот послышался уже голос отца. – Забыл отнести их в институт?

- Нет! Я…- Стас помедлил и, понимая, что придется очень долго объяснять свое новое решение родителям, и неизвестно еще как они к нему отнесутся, кратко сказал: - Приеду и сразу же сдам. Времени еще целый воз и даже обоз! Я, собственно, - подмигнул он Лене, - по другому вопросу звоню.

- Да? – приготовился слушать отец.

- Включи, пожалуйста, общую конференц-связь, чтобы и мама слышала.

- Включит, слышит!

- Тогда подставь, пожалуйста, поближе к ней стул! – попросил Стас, и Лена покрутила пальчиком у виска: нашел, мол, время для глупых шуток – они же и так волнуются!

И действительно тут же послышался встревоженный голос мамы:

- А что, что-то случилось? Ты заболел? Переутомился после учебы?

- Да нет, наоборот! – засмеялся Стас и, принимая серьезный вид, сказал: - Все дело в том, что мы с Леной, ну помните – это сестра Вани… решили обручиться!

- Что?! – послышалось одновременно два вскрика.

- Кажется, села! – шепнул Лене Стас и громко объяснил: - Да вы не волнуйтесь, это еще не венчание!

- Вы что – расписываетесь?! – простонала мама.

- Да нет! Расписывают в ЗАГСЕ, где дают всего лишь один месяц на размышление, а тут – нужно ждать несколько лет! – терпеливо объяснил Стас. – Мы просто наденем пока кольца и дадим друг другу слово верности и любви! И блюсти себя до венчания и официальной росписи!

- А-а, ну это совсем другое дело, Леночка – славная девочка! – сразу же успокоилась мама, и папа добавил:

- В конце концов, это даже оградит тебя от всяких возможных увлечений, которые могут отвлечь от серьезной учебы!

- Сережа, Лена же может слышать! – послышался укоризненный голос мамы.

- Ну и пусть! – невозмутимо ответил ей отец и заговорил громче: – И если слышит, то пусть еще и знает, что у нашего Стаса в роду, что по моей линии, и мой отец, дед, прадед, что по линии мамы – все всегда были однолюбами!

2

Ваня сделал таинственное лицо и прошептал…

- Не успел Стас снова приняться за работу, как входная дверь вдруг хлопнула так, словно в нее выстрелили из пращи.

- Через мгновение в комнате появился Ваня.

Ты представляешь… - с порога закричал он, но Стас, останавливая его, прижал палец к губам.

- Помнится, ты говорил, что даже ангел молитве не мешает, а сам что творишь? – кивая на молившихся паломников, с упреком покачал он головой.

Ваня,согласно закивав, вдруг увидел, что вся комната Стаса усеяна листами пьесы, и даже забыл с чем пришел.

- Слушай, - с невольным уважением к Стасу спросил он. - А ты не знаешь, охранника, которого я должен уложить приемом, каскадер будет играть или из кто из студентов?

- Ни тот, ни другой… - улыбнулся в ответ Стас. – Молчацкий сказал, что на эту роль он уже пригласил одного из известных актеров!

- Жаль… - искренне огорчился Ваня. – Каскадера я бы так от души швырнул на землю, что все б только ахнули! А так, значит, придется только обозначать бросок, да еще и подстраховывать его, чтоб не убился…

- Ты, кажется, хотел о чем-то сказать! – напомнил ему Стас.

- А! Ну да! – снова оживился Ваня. - Представляешь, подходит ко мне сейчас, кто бы ты думал?.. Ни за что не догадаешься – антиквар! И знаешь, что предлагал?

- Что?

Ваня сделал таинственное лицо и прошептал:

- Чтобы я организовал ему на пару часов церковный грузовик. Как бы попросил ее для своих нужд, а передал ему. Гарантирует в целости и сохранности вернуть в срок. В залог дает перстень с бриллиантом, а за услугу – целую тысячу долларов!

- Ну и что же ты? – уставился на него Стас.

- Как это что? – даже обиделся Ваня. - Разумеется, отказался! Пусть скажет еще спасибо, что не отделал, как ханского сына!

Стас метнул на него раздосадованный взгляд:

- Вот глупец!

- Это еще почему? – оторопел Ваня.

- Да разве ты сам не понимаешь? Единственная машина, которую не проверяют на дорогах – это церковный грузовик! Они же ведь плиту хотели на нем вывезти!

- Да это я и без тебя сразу понял…

- Что понял?! - простонал Стас. – Плита, считай, была уже в наших руках, а ты…

- М-да… - обескураженно почесал затылок Ваня. – А ведь и правда, надо было бы подыграть им. Слушай! – вдруг ухватил он за локоть Стаса. – А может, мне позвонить ему и сказать, что я согласен?

- Поздно! – отрицательно покачал головой тот. – Наверняка догадается, что это тебе или кто из наших, или даже милиция посоветовала…

- Да… Он тертый калач, из осторожных… Иначе давно бы сидел не в своей антикварной лавке, а там, где ему положено…

Стас походил по комнате и успокаивающе заметил донельзя огорченному Ване:

- И, тем не менее, нет худа без добра! Раз они собираются вывозить плиту, то это может означать только одно: что она где-то еще здесь, рядом! И пока не пропала для науки!

- Вот и я говорю, конечно! - сразу же оживился Ваня. Он хотел предложить свой план немедленных силовых действий, но тут на голоса в комнате Стаса, вошла Лена. Узнав в чем дело, она заволновалась:

- Надо немедленно сообщить об этом Владимиру Всеволодовичу! Хоть этим порадовать его!

- Конечно! Сейчас я забираю Ленку, и по пути домой мы обязательно забежим на площадку.

- Как… разве она уже уходит? – расстроился Стас. – Может, пусть еще чуть побудет, и я провожу ее?

- Да куда тебе провожать? Вот у тебя сколько работы – кивнул на листки Ваня. – А самой ей никак невозможно. Я как сейчас к тебе шел, гляжу – возле дома этот студент, ну, который летописца играть будет, ошивается…

- Александр? – поморщилась Лена.

- А ты что, знаешь его?

- Да было дело! Пообщались один раз, но я его так отшила, что теперь он вряд ли ко мне и подойти осмелится!

- Тем не менее, береженого – Бог бережет! – наставительно поднял указательный палец Ваня, и вскоре увел Лену домой.

Оставшись один, Стас снова подсел к компьютеру, нашел нужную страницу…

Паломники тихо переговаривались за стеной. Он невольно прислушался к их голосам:

- Да, не просто даются эти паломнические поездки! Особенно, если разболтаешь о них заранее! Сплошные преграды, одни искушения!

- А что вообще легкого на духовном пути?

- Как в храм начнешь ходить, особенно первые разы – и тебе душно, и тебе тошно… Все, кажется все тебя толкают, всё раздражает, мешает, так и хочется поскорей убежать!

- Ага, и главное, кажется, что только зря стоишь, время теряешь.

- А то еще певчих и батюшку начнешь торопить: быстрее пойте, скорее читай!… А выйдешь на улицу, вроде сразу и идти некуда…

- Вражья работа! Они же нас незримой сетью опутали, своими рабами сделали, а в храме все эти путы рвутся, человек освобождаться начинает…

- Да, но зато когда эти путы хоть немного ослабнут, как сразу на душе хорошо становится…

Стас еще немного послушал, согласно кивнул – через все это он уже прошел и сам, да и чего греха таить – продолжает еще проходить до сих пор, и украдкой зевнув, принялся за изучение текста…

3

- Так то же князья! – снова повторил князь Мстислав.

Князь Илья вышел из поруба и с непривычки закашлялся от крепкого морозного воздуха. Да, и правда, видать, стало удаляться солнце от тяжких людских грехов…

Осмотревшись, он увидел, что плахи во дворе нигде не было видно. Значит, вывели его не на казнь.

Может, Борис Давидович успел снестись с князем Михаилом, и Мстислав получил приказ немедленно отправить его во Владимир? Но даже великий князь не во власти сделать этого, пока не будет решения Божьего суда. Да и не успели бы гонцы Бориса Давидовича за столь короткое время проскакать туда и обратно. А если бы даже и крылья были у их коней, все равно, насколько было известно князю Илье, князь Михаил, в отличие от Мстислава, не любил принимать быстрых решений…

Дружинники провели пленника по двору, приказали подняться по крыльцу в терем и только у дверей гридницы остановились, пропуская его вперед.

Он вошел и увидел стоявшего перед мозаикой с райскими кущами князя Мстислава.

- Вот сколько смотрю на нее, столько не могу понять… - словно продолжая только что прерванный разговор с князем Ильей, сказал тот, – точнее, наоборот, начинаю понимать слова псалмопевца Давида: «Вскую шаташася языцы, и люди поучишася тщетным?»1

Князь Мстислав посмотрел на недоуменно взглянувшего на него князя Илью и продолжил:

- Все суетимся, воюем, стараемся укрепиться на земле так, будто будем жить на ней вечно. И это - когда нам Богом уготовано такое, что, как говорится, ни ухо не слышало, ни глаз не видел!

- Но ведь и земные блага для чего-то дал людям Господь? – осторожно возразил князь Илья.

- Дал, - согласно кивнул Мстислав. – Но только, чтобы они навечно не отгородили человека неприступной стеной от этого!

Он кивнул на мозаику и, направляясь к окну, знаком пригласил князя Илью следовать за собой.

- Я приказал позвать тебе к себе, потому что у меня есть разговор, – задумчиво произнес он. - Твой отец однажды оказал мне неоценимую услугу. Можно сказать, спас мне жизнь. Я не успел отплатить ему тем же. Был слишком далеко от вашего княжества, когда на него напали… Так вот хочу отдать свой долг если не отцу, так его сыну!

Князь Илья с надеждой вопросительно взглянул на Мстислава, но тот сразу предупредил:

- Разумеется, в пределах закона и моей власти! Решения Божьего суда я отменить, разумеется, не в силах. Но не отдать тебя Борису Давидовичу и самому договориться о твоей дальнейшей судьбе с Владимирским князем – это еще в моих силах.

- И он вернет мне стол отца?

- Ну что ты будешь с ним делать? – с огорчением развел руками Мстислав. – Голова на ниточке держится, а он все туда же! Ну как можно вернуть стол князю изгою в обход лествицы, которую утвердил Яррослав Мудрый?

- Однако ей не гнушались пренебрегать Всеволод Олегович, Изяслав Мстиславович… - начал было перечислять князь Илья, но Мстислав решительным жестом остановил его:

- Так то ж князья!

Мстислав испытующе оглядел пленника и укоризненно покачал головой:

- Сохрани тебе жизнь, так ведь ты опять возьмешься за старое! Снова начнешь грабить, жечь, толпами угонять русских людей в полон, а, поймавшись, давать крестные клятвы и тут же нарушать их…

Князь Илья смело выдержал взгляд Мстислава и с вызовом уточнил:

- А разве, считай, все без исключения княжившие прежде и нынешние князья - не творили и не творят того же?

- Так то же князья! – снова повторил Мстислав.

- А мне, стало быть, выходит нельзя этого лишь потому, что я в одночасье лишился отца и деда? – возмутился князь Илья и услышал в ответ твердое:

- Да!

- Но я ведь хочу всего лишь вернуть себе хотя бы частицу принадлежавшей мне по наследству чести и звания! – призвав на помощь весь свой дар убеждения, боль, мольбу, немое напоминание о долге Мстислава перед его отцом, попытался объяснить князь Илья.

Но князь Мстислав был непреклонен.

- И думать о том забудь! – сурово сказал тот. – На то нет твоего права - ни по закону, ни по правде, ни по совести!

Князь Илья, понимая, что все уже решено и сказано, причем лет за сто до этого, все-таки поднял на него глаза и, с последней надеждой спросил:

- И никак… ничего… никогда уже не исправить?

Князь Мстислав отрицательно покачал головой и сказал только одно, но жестокое, словно смертельный удар копьем, слово:

- Нет.

Они долго простояли молча и, наконец, Мстислав уже другим, более мягким, и даже будто бы виноватым голосом напомнил:

- И все-таки я хотел бы выполнить свой долг перед твоим отцом.

- Между прочим, все знают меня, как Илью, а он дал мне самое что ни на есть княжеское мое имя – Рюрик! – горько усмехнулся князь Илья.

- Надо же… - с сожалением покачал головой Мстислав и уже просительно посмотрел на него: - Так что я могу для тебя сделать?

Князь Илья равнодушно пожал плечами и, сквозь туман в голове, сам не зная почему, ответил:

- Да ничего мне не надо. Разве что… дозволь приходить ко мне в поруб всем, кто только захочет?

- Да разве тебе неведомо, сколько тут желающих убить тебя еще до приговоора Божьего суда? – удивился Мстислав и испытующе посмотрел на пленника: - Или…бежать собрался?

- А хоть бы и бежать! – усмехнулся тот, только теперь вспоминая слова охранника о том, что примчались друзья, готовые помочь ему совершить побег, и знакомый голос, который собирался выручить его, выйдя на поединок с князем Борисом.

- Ну что ж… Будь по-твоему! - подумав, решил князь Мстислав. – Сам Христос благословляет посещение узников, в темницах сидящих. Только не обессудь, если я еще больше усилю охрану поруба!

И знаком приказал старшим дружинника увести пленника.

4

Горислава замерла с уже протянутой к шнурку с печатью рукой…

С тяжелым сердцем князь Илья возвращался обратно в темницу.

Он был подавлен беседой с князем Мстиславом. Скажи ему то же самое Борис Давидович, князь Михаил, да любой другой из князей – он бы пропустил их слова мимо ушей. А тут, словно землю вдруг выбило из-под ног… Князь Мстислав – слов на ветер не бросает. За ним за самим, как за крепостной стеной: и закон, и правда, и совесть. Причем, не только его, но и всей Руси… Не зря его так любили и уважали в народе.

Князь Илья тяжело опустился на свое место в порубе и обхватил голову обеими руками. Боль в руке даже радовала его: с ней было легче переносить такую жестокую обиду судьбы…

Последнее, на что он надеялся и оправдывал себя все эти годы и, особенно в эти дни и даже часы Божьего суда – оказалось всего лишь жалким, пустым самообманом. И… как же теперь жить?

Появившийся в порубе воевода что-то тихо сказал охраннику, показывая глазами на дверь, на меч и на князя Илью. Тот понимающе кивнул, вытянулся во весь свой богатырский рост перед ушедшим воеводой и уже куда более весело подмигнул пленнику.

На этот раз князь Илья даже не обратил на это внимания. Совсем иное занимало его думы.

Как же теперь жить-то дальше? И главное – чем?…

Он поднял голову, увидел продолжавшее лежать у свечи Евангелие и раскрыв его, прочитал:

«Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе, и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть.»

Князь Илья удивился, как вдруг по-иному прозвучали эти настолько знакомые, что он давно уже перестал вникать в их глубинный смысл, слова. Сердце само рванулось к ним. Но разум продолжал оставаться на месте.

«Легко сказать – стать смиренным и кротким в этом коварном, не знающем пощады мире! - покачал головой он, и тут же, устыдившись, оборвал себя на полумысли: - Хотя - Христос сам подал пример нам этому, взойдя, вместо того, чтобы стать царем всех царей и обладать сокровищами всего света, на страшный голгофский Крест…»

Дверь поруба неожиданно скрипнула и отворилась.

- Вот и первый гость! – усмехнулся князь Илья, поднял голову и остолбенел.

На пороге стояла… Горислава. Румяная с мороза. Красивая. В ушах – серьги. На пальцах перстни – подарки батюшки с матушкой и… как он сразу заметил – их обручальное колечко…

А в руках… в руках у нее был узелок. Охранник увидев его, требовательным знаком велел развязать и показать, что там, очевидно, чтобы убедиться нет ли в нем ядовитого зелья.

Горислава подошла к нему, что-то шепнула, отдала, и тот сразу отвернулся к стене и сделал вид, что все, что произойдет дальше, его совершенно не касается.

А Горислава, с так и не развязанным узелком, направилась прямо к князю.

Если бы он был повнимательней, то сразу б заметил, что на одном из пальцев девушки не доставало самого дорогого перстня, доставшегося ей в наследство от еще прабабушки, бывшей великой княгиней…

Да и до того ли было ему сейчас?.. Действия охранника он просто отнес к заслуге своей потерянной навсегда невесты, своей кротостью и чистотой умевшей укрощать самые злобные сердца…

Князь Илья повернулся к ней, цепь зазвенела, и он горько усмехнулся, кивая на нее:

- Вот где довелось нам с тобой встретиться!..

- Но я ведь же обещала, что пойду за тобой хоть на край света. А это – всего лишь смоленское княжество! – напомнила, подсаживаясь к нему, Горислава и прошептала: - Любый мой!

- Как! Ты… прощаешь меня? – недоверчиво посмотрел на нее князь Илья.

- Да как же я могу таить обиду на человека, который, после Бога, для меня роднее всех людей на земле? Дороже батюшки… дороже матушки… - не скрывая своей любви, ответила Горислава.

Помогая себе зубами, она быстро развязала узелок и стала выкладывать рядом с открытым Евангелием крошечные баночки и горшочки…

- Что это? – покосился на них князь.

- Целебные, просто чудодейственные мази! - прошептала в ответ Горислава. – Конечно, надо было сразу помазать ими твои ожоги, но, давшая мне их травница, сказала, что, быть может, еще не поздно…

- Оставь это… - отстраняя от себя здоровой рукой снадобья, покачал головой князь. - Поздно… Все уже поздно! Да и чтобы снять повязку – печать придется ломать…

- Ничего не поздно, любый! – настойчиво принялась открывать баночки Горислава. – И с печатью все уже договорено. После меня сюда придет Мстислав Мстиславович и сделает новую!

- Вот как? – изумился князь Илья. – Да чем же ты прельстить-то его смогла, что он даже Бога не побоялся?!

- Как чем? Своей любовью конечно – к тебе! – зардевшись, поспешно уточнила Горислава. - Он в любви толк понимает, и жену свою так любит, что у них, наверное, будут самые счастливые на земле дети!1

Князь Илья согласно кивнул и сказал:

- Так вот, чтобы это было действительно так, унеси все это обратно. Я не хочу отплачивать князю за такое благородство немалыми неприятностями! Узнав про то, что он осмелился вмешаться в суд Божий, такой строгий ревнитель закона, как князь Мстислав Храбрый, может просто-напросто лишить его наследства!

Горислава замерла с уже протянутой к шнурку с печатью рукой и предложила:

- Давай хоть тогда помажем ее прямо через полотно!

- Нет! – тоже решительно отказался князь. - Это сразу будет заметно…

- Какой же ты у меня упрямый! – вздохнула Горислава.

Князь Илья виновато пожал плечами и сказал первое, что пришло ему в голову:

- А может, я просто Божьего суда хочу?

- Да разве ты не понимаешь, чем он закончится?

- Конечно, тем, что и заслужил!

Горислава собрала в узелок горшочки, баночки и с упреком спросила:

- А обо мне ты подумал?

- А чего мне о тебе думать? Я и так… никогда не забывал тебя! – с трудом выговаривая слова, проговорил пленник. - Не беспокойся, о твоем возвращении к батюшке я позабочусь даже отсюда!

- Благодарствую…

- Да было б за что…

Они помолчали, словно завороженные, глядя, как догорает свеча. И когда она стала гаснуть, Горислава, вздрогнув, зажгла от нее запасную, лежавшую рядом и искоса посмотрела на следившего за каждым ее движением князем.

- Ты давеча спрашивал, прощаю ли я тебя? – спросила она и тут же ответила: - Так вот я прощаю тебе, князь. И то, что ты увез меня от батюшки, и, что чуть было не отдал под венец нелюбому. Не бойся, я никогда не стану женой Бориса Давидовича. И вообще любого другого князя. Я так решила: если с тобой что случится… словом, если не не будет больше тебя на земле, то… уйду в монастырь. И там буду молиться о твоей душе и оплакивать свою горькую долю… Ну а теперь, князь… - поднимаясь, вдруг чужим тоном сказала она.

Пленник поднял глаза и поразился той перемене, которая произошла в ней. Перед ним стояла не любимая, готовая пойти ради него на все девушка, а воспитанная в строгости и помнившая свое достоинство и честь княжна.

- Я все простила тебе и… прощай! – сказала она и, не оглядываясь, вышла из поруба.

Глава третья

Ложный след

1

Стас изо всех сил взял себя в руки и, как можно спокойней, сказал…

Увидев еще издали, около места раскопок, милицейскую машину, церковный грузовик, омоновцев и целую толпу народа, Стас ахнул: «Неужели нашли?» и невольно прибавил шагу.

Первым ему встретился завхоз. Впервые, наверное, отойдя от своей палатки за последние дни, он стоял за канатами и жадно курил:

- Попался, голубчик! – кивая в сторону площадки, радостно сообщил он. – Теперь хоть, не опасаясь этих ворюг, по-человечески покурить можно, в магазин за продуктами выйти…

- Кто? – обрывая его, первым делом спросил Стас и услышал в ответ насмешливое:

- Кто же еще? Дружок твой ненаглядный. Иди-иди, сам увидишь!

- Что?! Ваня? Но… ведь он в то время был вместе со мной! Это и Ленка подтвердить может!

Стас бросился на площадку и к своему облегчению сразу нашел глазами своего друга. Ваня сам спешил к нему навстречу, очевидно, чтобы поделиться последними новостями.

В ожидании его, Стас огляделся и – час от часу не легче! – увидел стоявшего перед следователем и участковым старшиной…Молчацкого.

- Ну дела! – переводя дух, сразу же сообщил Ваня. – Представляешь, Молчацкого в городе взяли! По подозрению в хищении плиты! Как же теперь спектакль-то, моя роль с ловким приемчиком, а?…

- Да погоди со своей ролью! Ты может толком объяснить, в чем дело!

- Я могу! - вмешалась разговор, как всегда вовремя оказавшаяся рядом Юля. – Сегодня утром в райцентре арестовали храмовую машину, в которой находился Молчацкий. Теперь его подозревают в том, что он уже вывез или еще только собирался еще вывезти на ней нашу плиту!

- Не может быть… - прошептал Стас.

- И я тоже уверена – не может! – согласилась Юля. - Но вы же сами видите, его уже повели!

Студенты принялись расступаться, молча пропуская милиционеров, уводящего к машине Молчацкого Он шел с опущенной головой. Стараясь не смотреть в сторону переговаривавшихся за канатами людей. На руках его поблескивали наручники.

- Ну нет! Я так этого не оставлю! – возмутился, срываясь с места, Стас.

- Стой! – попытался остановить его за рукав Ваня.

Но Стаса было уже не удержать.

- Подождите, постойте! – догнав милиционеров с Молчацким, выкрикнул он. - Куда вы его ведете?

- Куда следует! Отойди, только тебя здесь еще не хватало! – попытался остановить его участковый, но следователь неожиданно знаком остановил его и с интересом посмотрел на Стаса:

- А вы, собственно, кто такой будете?

- Я? – на мгновение опешил Стас.

- Ну не я же! – усмехнулся следователь и требовательно протянул ладонь: - Ваши документы?

- Паспорт дома! – махнул рукой в сторону своей улицы Стас. – Я могу принести его хоть сейчас. Но меня и так каждый здесь знает!

Следователь бросил вопросительный взгляд на участкового и тот подтверждающе кивнул.

- И что же вы хотите сказать следствию? – заученным тоном уточнил он.

- Только одно! Что этот человек, - Стас кивнул на Молчацкого. – Совершенно не виноват! Здесь просто какое-то недоразумение…

- Ну да! – усмехнулся следователь. - По недоразумению он взял напрокат единственную машину, которая не проверяется у нас на дорогах, заметьте, грузовую, затем, шутки ради закупил на целую преступную группировку бороды и усы, потом случайно при нем оказалась большая сумма денег, полученная им неизвестно от кого и за что…

- Но ведь я же сказал вам уже, – устало напомнил Молчацкий. - Это мои личные деньги, с моего личного счета в банке, которые я снял для того, чтобы купить то, что необходимо для спектакля! Ведь это же все можно проверить!

- Проверим! - с угрозой пообещал следователь и с усмешкой сказал участковому: - Раньше говорили «Идем на дело», а теперь это называется «спектаклем!»

- А почему вы, собственно говоря, ему не верите? – возмутился Стас, уже догадавшийся, что тут произошло на самом деле.

Следователь еще более внимательно посмотрел на него:

- Ты хочешь сказать, что он говорит правду?

- Да, и готов был свидетелем!

- А соучастником или даже обвиняемым стать не боишься?

Стас вдруг скорее почувствовав, чем увидев, что плечо к плечу с ним встали Лена и Ваня, изо всех сил взял себя в руки и как можно спокойней, сказал:

- Во-первых, говорите мне вы! Я же вам не тыкаю? Во-вторых, я являюсь руководителем… то есть помощником руководителя раскопок - по организации юбилея в селе Покровское!

Про юбилей знаю! – кивнул следователь. - Получили соответствующие указания обеспечить порядок. Ну и что с того? Что ты… вы хотите этим сказать?

Стас чуть приметным, но явно уважающим себя кивком принял поправку и ответил:

- А то, что Молчацкий является в свою очередь, моим заместителем. Он - режиссер-постановщик спектакля о временах древней Руси. И вчера вечером я поручил ему срочно, потому что времени до постановки осталось не так уж много, достать в области или райцентре, меня не касается где, костюмы, подходящие декорации и весь необходимый реквизит.

Стас говорил, и видел перед собой не меняющее выражение лицо следователя, не подбадривающего кивавшего ему участкового, не вскинувшего на него глаза Молчацкого, а - крест на его груди. Невольно вспомнились слова прозорливого старца отца Тихона, который еще при жизни сказал ему: «Столько веков прошло, а Христос на нем – всё живой! И как это только люди этого не замечают?» И этот крест, эти слова, словно укрепляли его, и делали сильнее следователя и милиционеров.

- Так что поездка в райцентр с делом похищения плиты никак не связана, - наконец закончил: - И все это сделано по моему распоряжению!

- Простите, по моему распоряжению! – послышался голос подошедшего Владимира Всеволодовича. – Это ведь я велел, чтобы все строго соответствовало исторической действительности! А так как во времена Древней Руси и князья, и дружинники, и смерды носили бороды, то вот он и закупил их, на, как вы изволили выразиться, преступную группировку! Которая на самом деле является – нашей театральной студенческой труппой!

- И все мы готовы ехать с вами свидетелями! – выкрикнула Лена,

- Да, как один! – дружно поддержали ее студенты.

- Ах, вот оно в чем дело!..

Следователь одними глазами приказал снять наручники и хмуро спросил с облегчением потершего запястья Молчацкого:

- Ну что же вы… Грамотный человек. Артист можно сказать…Сами не могли как следует все объяснить?

- А вы, простите, как следует, спрашивали? – с болью в голосе спросил тот и зябко передернул плечами. - Налетели, скрутили! Хорошо, я еще театральные мечи и половецкие сабли не успел получить… А то бы вы меня за хранение холодное оружия сюда и везти не стали!

- Ты поговори-поговори! – снова стал строгим следователь. - И так под одним делом ходишь… Смотри, как бы второе к нему не приклеилось!

- Не приклеится! Закон парности только в археологии бывает! – подал голос Стас.

- Какое еще закон? – услышав знакомое слово, насторожился следователь, и, прочитав во взгляде Стаса насмешку, а во взглядах студентов и окружавшего канаты народа – радость от того, что справедливость хоть здесь восторжествовала, приказал участковому:

- Ладно! Поехали! Нечего нам пока здесь больше делать…

2

- Вот видите, все сходится! – воскликнул Стас.

Воспользовавшись тем, что Владимир Всеволодович с Валентином пошли уточнять порядок сегодняшних работ, студенты взволнованно обсуждали происшедшее.

- Странно, почему они вдруг остановили храмовую машину? – вдруг недоуменно спросил кто-то. – Ведь никогда же не останавливали!

- Им явно кто-то сообщил! – уверенно предположила Юля. Только… я вот не знаю, кто... И зачем?..

- Зато я знаю! – вдруг сказал Стас и, посмотрев на ждущих от него объяснений студентов, понизил голос: – Антиквар.

- Но зачем?

- Чтобы повести следствие по ложному следу и выиграть время!

- Антиквар? – как-то не сразу откликнулся, услышав знакомое слово Молчацкий. - Это тот, что работает в райцентре в магазине «Старинные вещи»? – уточнил он Стаса и встретив кивок, задумчиво проговорил: - Он действительно подходил ко мне вчера и просил оказать небольшую услугу – попросить через вас, Станислав, церковную машину. Буквально на пару часов. И обещал за это приличное вознаграждение!

- А вы? – послышалось сразу несколько поторапливавших, какого-то явно заторможенного Молчацкого, голосов.

- Что я… - снова помедлив, ответил тот. – Разумеется, отказался… Понимаете, меня почему-то сразу насторожила сумма вознаграждения за такой пустяк – две тысячи долларов. Как-то больше похоже на взятку!

Молчацкий еще помолчал и сказал:

- Но, собственно, этот антиквар-то и подал мне мысль, попросить в храме эту машину – но исключительно в наших театральных интересах!

- Вот видите, все сходится! – воскликнул Стас. - И главное – что они еще не успели вывезти плиту, и она наверняка где-то по-прежнему рядом!

- Ага, в палатке у нашего завхоза! – усмехнулся Ваня, показывая на завхоза, который снова, с видом телохранителя римского императора, стоял у своей палатки. И все, засмеявшись, пошли по своим делам.

Ваня с миноискателем - на раскоп номер два, куда послал его, очевидно, решивший начать сворачивать работы на месте бывшего пруда Владимир Всеволодович.

Лена – на кухню.

Молчацкий, которому, и правда, стало немного нехорошо после всех этих потрясений – в медпункт, за чем-нибудь успокоительным..

А Стас – домой - к пьесе. Не замечая, что, шепнув Людмиле: «Ну, наконец-то он, вроде, теперь один!» за ним тенью, скользнул Александр…

3

- Нет! – даже не слушая, сразу отказался князь Илья.

Еще тягостней стало на душе князя Ильи. Холодно. Сиротливо. Одиноко.

Не с охранником же было говорить ему о своей боли!

К счастью, почти сразу же после ухода Гориславы, в порубе появился молодой князь. Ладный, красивый, он, подойдя, положил ему на плечо руку и одобрительно кивнул на раскрытое Евангелие.

- Читаешь? Это хорошо! Значит, сам Бог рядом с тобой! – он посмотрел на удивленно взглянувшего на него князя Илью и пояснил: - Святые отцы пишут, что когда читаешь что-нибудь светское, то словно бы говоришь с тем, кто написал его, а когда Евангелие – то Сам Господь говорит с тобою!

Он жестом выслал из поруба охранника, и когда тот закрыл за собой дверь, с доброй улыбкой сказал:

- Я так и знал, что ты откажешься. Просто у нее не было никакой иной надежды, и я не мог отказать ей.

Князь Илья благодарно кивнул.

- Но ты не думай, что мы с отцом так просто отдадим тебя Борису Давидовичу! У нас хватит сил, чтобы противостоять даже князю Михаилу, если ему удастся уговорить его! – с жаром начал Мстислав Мстиславович. – Даже если… - он кивнул на обвязанную руку пленника и вдруг запнулся.

Князь Илья сразу все понял, и сам пошел навстречу благородному князю:

- Не если, а - когда Бог покажет всем, что я виноват, - поправил он и спокойно продолжил. – То твой отец, по закону, просто обязан будет казнить меня.

- Но он может смягчить приговор! – возразил Мстислав Мстиславович.

- А ненавидящие меня смоляне? А любящий, чтобы все было по правде и совести народ? – напомнил ему пленник. - Ведь об этом узнает вся Русь! Ты подумал, какая недобрая молва сразу пойдет о известном своей справедливостью, славнейшим из всех князей? И чтобы он из-за такого как я… - запнулся теперь уже он, и Мстислав Мстиславович, опять-таки с жаром начал:

- Но…

- Нет! – даже не слушая, сразу отказался князь Илья. На глаза ему попалось Евангелие, и он обрадовался его неожиданной подсказке: – Пусть все будет так, как должно быть. Я хочу Божьего суда!

Второй раз уже произнес он эти слова и первый раз вдруг подумал: а, может, и правда, это действительно именно то, что он хочет?

Мстислав Мстиславович с уважением посмотрел на князя Илью и тот, видя, что перед ним человек, которому со спокойным сердцем можно доверить самое дорогое, сказал:

- Об одном только хочу тебя попросить!

- Сделаю все, что только в моих силах! – клятвенно прижал ладони к груди молодой князь

Князь Илья с незаметным вздохом посмотрел на дверь, за которой навсегда ушла из его жизни любимая, и попросил:

- Отвези Гориславу домой. Сам. Лично. И упроси отца написать такое письмо, чтобы примирить ее со своим батюшкой…

Мстислав Мстиславович понимающе кивнул и вдруг с деланным огорчением развел руками:

- А вот этого я как раз не буду: ни просить, ни делать!

- Почему? – думая, что ослышался, переспросил князь Илья.

Молодой князь загадочно улыбнулся и уже совсем по-дружески потеребил за плечо вконец растерявшегося пленника:

- Да потому что князь Владимир сам едет сюда. Зачем моему отцу зря писать письма, тратить свинец на печати, если можно передать твою Гориславу прямо из рук в руки?

Он оглянулся на дверь и с таинственным видом шепнул:

- Кстати, князь Владимир едет сюда не только ради дочери. У него очень серьезный разговор с отцом. Требуется едва ли не вся наша дружина! Поэтому я думаю, он с радостью согласится выполнить то, о чем ты просишь. Тем более что он сам очень любит свою дочь!

Разговор двух князей был окончен.

Мстислав Мстиславович крепко пожал здоровую руку князю Илье. Потоптался на месте и вдруг сказал:

- У меня тоже могла быть к тебе одна просьба… Но, теперь, как вижу, она ни к чему!

- И все же – какая? – вопросительно посмотрел на него пленник.

Мстислав Мстиславович как-то виновато посмотрел на него и ответил:

- Обменяться нательными крестами, чтобы нам с тобой сделаться братьями. Но… ведь мы же и без этого с тобой братья, верно?

Вместо ответа князь Илья встал, вытянул руки и обнял своего благородного и мужественного гостя. Плечи его вздрагивали.

И долго еще, даже после того, как Мстислав Мстиславович вышел, он еще не мог распрямить свой вдох…

4

Князь Илья торопливо кивнул, впился глазами в друга…

Медленно потянулось время.

Первого охранника сменил второй. Он сел у дверей и, уже почти не глядя на князя Илью, засапожным ножиком стал вырезать из чурки фигурку какого-то зверя.

Гостей больше не было. Да и кому было навещать его? Разве что только его людям, которые уже пытались организовать побег с помощью первого охранника. Но они почему-то не торопились. И как ни странно, пленник был даже рад этому.

Неожиданно ему вдруг стало все равно: убьет ли его этот охранник или нет. Хотелось, конечно, узнать приговор Божьего суда. Но – какая разница – свершится он прямо сейчас или завтра?… И князь Илья, закрыв глаза, лег, задремал и очнулся только от того самого, поразившего его в тереме своей знакомостью голоса:

- Ну, здрав будь, что ли, князь…

Князь Илья приподнявшись на локте, всмотрелся в вошедшего в поруб нового гостя и, увидев приветливо улыбающегося мужчину лет тридцати с открытым, честным лицом, изумленно прошептал:

- Радим… Ты?!

- Как видишь!

Князь Илья сел и облегченно потер рукой лоб:

- Так вот чей голос я слышал в гриднице князя Мстислава… А то все гадал, никак не мог вспомнить…

- Немудрено, уже год, как не виделись…

Пленник покачал головой – надо же, как время быстро летит, и набросился с жадными расспросами на присевшего рядом Радима:

- Как ты? Где ты? И вообще, откуда прознал, что я тут?

- Какая тебе разница? – равнодушно пожал плечами тот. - Главное, что я здесь. Не хватало бы мне еще оставлять своего друга одного в беде, в окружении стольких врагов!

- И это после того, как я бросил тебя в бою?! – с виною во взоре посмотрел на него князь Илья и услышал в ответ примирительное:

- Но до этого - сколько раз, стоя спина к спине, мы отбивались с тобой от целых вражьих отрядов?

- Но в тот раз ведь - предал! – напомнил князь Илья.

Радим без осуждения посмотрел на него и напомнил:

- Ты забыл добавить, что был тогда ранен!

- Да какая разница? – возмутился князь Илья. - Это же я затеял то дело, я неверно повел бой, и первым же вышел из него.

- Ну, положим, не вышел, а тебя вынесли! Впрочем, как потом и меня… С тою лишь разницей что тебя друзья, а меня враги!

Радим потер плечо, очевидно вспоминая полученную в том бою рану, и с упреком заметил:

- Целый год не виделись… Нам что, о чем-то другом, более приятном, поговорить нечего?

- Нет, погоди! – упрямо не согласился пленник и испытующе спросил: - И что же, ты так-таки действительно вышел бы вместо на меня на поединок с князем Борисом?

- Ну да! – слегка удивленный вопросом, кивнул Радим.

- Против этого закованного в латы кабана, которого и без доспехов-то никакая стрела и меч не возьмет? У которого нет ни одного слабого места?!

Радим спокойно пожал плечами и, не задумываясь, ответил:

- Так ведь это же - Божий суд! Тут уже от нашей воли и желания ничего не зависит. Вспомни, как Давид победил великана Голиафа!

Князь Илья торопливо кивнул, мол, помню, и впился глазами в друга:

- И у тебя что – была надежда в нем победить?

- Не большая, если честно, как другу, но да… Конечно!

- А если бы не было этой надежды?

- Ну, если бы я был уверен в том, что ты полностью виноват, то, конечно же, нет! – уверенно ответил Радим и зябко передернул плечами: - Самоубийство – непростительный грех!

- Так что же – ты хочешь сказать, что за мной есть хоть какая-то правда?! - почти выкрикнул князь Илья, не замечая, что охранник давно уже прислушивается к каждому слову их беседы.

- Как бы тебе сказать… - задумался вслух Радим. - Обиженные тобой люди видят в тебе только зло, которое ты им сделал. Но мне, как твоему другу, нередко доводилось подмечать совсем иное.…

- Например?

- Я помню, как ты, не жалея своей жизни, кстати, и нашей тоже, при первой же возможности, отбивал у половцев всего лишь час назад отданный им полон… Как не задумываясь,откликался на отчаянный зов погибавших в несправедливых войнах братьев. Как спас однажды из огня, горевшую в подожженном твоими же воинами доме, мать с ребенком… Так что к ожогам, я думаю, тебе совсем не привыкать!

- Надо же, я совсем забыл про это… - пробормотал никак не ожидавший услышать хоть слово в свою защиту пленник.

- Главное, что Господь помнит! – показал глазами на Евангелие Радим. - Он никогда не забывает даже мельчайшего человеческого добра. Потому что его так трудно, а порой просто невозможно сделать в этом преисполненном зла мире!

Радим помолчал и, покосившись на сделавшего вид, что старательно достругивает фигурку медведя охранника тихо сказал:

- Я пришел, не только для того, чтобы повидаться и ободрить тебя.

- Но и предложить, как в наши былые годы – план какого-нибудь дерзкого побега? – понимающе взглянув на него, подхватил князь Илья и не успел еще решить, что ответит на такое предложение друга, как тот вдруг сказал:

- Нет. Скорее, наоборот. Предостеречь.

Радим выдержал удивленный взгляд пленника и пояснил:

- В граде я видел несколько человек, с которыми ты был связан в последнее время. Они наверняка предложит тебе такой план. И он вполне может быть осуществимым. Но я твой друг и должен сказать. Не слушай их. Они не доведут тебя до добра. А зла тебе и без того хватило…

Но… - попытался возразить князь Илья и почувствовал, как на его плечо тяжело легла ладонь друга.

- Над тобой совершается Божий суд, – поднимаясь, сказал тот. - И, каким бы ни был приговор, прими его, как из руки Господней. Ну, а теперь - не говорю тебе: «Прощай!», говорю: «До встречи!». Не здесь, так там! – кивнул он головой туда, где над сводами поруба было небо. - Собственно, вот и все, что я хотел сказать и тем более, сделать.

Обняв на прощание друга, Радим вышел.

Почти тут же за дверью послышался голос первого охранника, заговорившего с внешней стражей. Второй охранник встал с лавки и перед тем как уйти, неожиданно бросил князю Илье свою законченную работу: лохматого, поднявшегося на задние лапы медведя.

Тот посмотрел на него и растерянно посмотрел в спину уходящего воина.

Очень искусная работа. Но главное – морда у этого, готового к нападению матерого зверя была… доброй.

5

Стас оглянулся и беспомощно посмотрел на Александра…

«Нет, ну так совершенно невозможно работать!» - услышав стук в дверь, возмутился, погруженный в работу Стас.

- Открыто! – крикнул он, но стук повторился, и ему пришлось вставать и идти самому открывать дверь.

Ожидавший встретить на крыльце кого-нибудь из паломников, он вдруг увидел перед собой как-то неловко переминавшегося с ноги на ногу Александра.

Приветливая улыбка сползла с его лица. Этот студент был неприятен ему. Но гость – есть гость и он, как можно вежливей кивнув ему, показал головой на вход:

- Входи, не заперто!

- Никак не могу привыкнуть, что в деревне люди не запирают двери! – прыгая через ступеньку, пожаловался Александр. - Я, собственно, на минутку, только скопировать, наконец, эту плиту.

- Жаль, вчера не пришел, - проводя его в свою комнату, - вслух пожалел Стас.

- Да у тебя народ был, не хотелось мешать!

- Ну и зря, - повторил Стас. - А то бы я еще вчера отдал Молчацкому диск.

- Зачем?

- Так мы ведь решили сделать точную копию плиты для спектакля!

- Тогда наоборот хорошо, что не пришел! – доставая из чехла фотокамеру, заметил Александр и зябко передернул плечами: - Представляю, чтобы тогда было, если бы у него еще и эту копию нашли!

- Ну и что? Глядишь, сразу бы все и выяснилось!

- А до этого?

Александр криво усмехнулся и, передразнивая голоса оперативников из телевизионных сериалов, прокричал: - Всем лежать! Лицом в асфальт! – Хотя… - задумчиво произнес он. – После этого ему и грима для избитого половцами беглеца не понадобилось бы!..

- Ладно! – остановил его Стас. – Давай сюда свою технику.

- А может, я сам? – осторожно предложил Александр.

- Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходят! – остановил его Стас, сам подключил телефон Александра к своему компьютеру, совместил их, настроил и сказал:

- Ну, а теперь показывай, где у тебя там плита?

Александр умело поработал с кнопками чужого компьютера, и на экране один за другим показались три снимка плиты.

- Есть, скопировано! – кивнул ему Стас, но тут Александр, словно по инерции, показал еще один кадр, и он вдруг прищурился: - Погоди! А это еще… что такое?

- А! – с деланным равнодушием махнул рукой Александр. – Не обращай внимания! Это так - личное…

Но Стас опытным взглядом компьютерщика успел разглядеть в мелькнувшем кадре что-то такое, что заставило его вздрогнуть, и пробормотал:

- Постой-постой! Это твое личное, кажется, и меня касается…

- Да не надо тебе говорят! – Александр сделал попытку отключить фотоаппарат, но как-то не очень настойчиво, и Стас без труда вернулся к заинтересовавшему его кадру.

Вернулся и замер. На экране любимого компьютера – в этот момент он был готов просто разбить его вдребезги - появилась фотография… целующихся Лены и Александра! Сомнений не было: ее светлые волосы, ее юбка, а главное – ее кофточка с очаровательными утятами…

Стас оглянулся и беспомощно посмотрел на Александра…

- Я же говорил, не следует тебе этого видеть… - уже решительно забирая свой фотоаппарат, словно извиняясь, пробормотал он. - Тем более у вас с ней серьезно. А у меня это с ней еще до твоего приезда сюда было!

- Что это? Что именно - было? – растерянно переспросил Стас и услышал тихое, но громче самого страшного удара грома слово:

- Как это что? Всё!

Александр недоуменно – мол, как это взрослый парень может не понимать таких очевидных вещей - посмотрел на Стаса и продолжил:

- Она, конечно, как обычно бывает, после этого, сразу в слезы, в упреки…Зачем, мол, ты это со мной сделал? Дескать, я другого, то есть тебя люблю. А это все так – солнце, небо, река, одним словом – затмение… И с тех пор просто видеть меня не может! Говорит, еще раз подойдешь, так просто убью!..

- Иди… - деревянными губами остановил его Стас.

- Что? – осекся Александр.

- Уходи… – повторил Стас. - Потому что я тоже сейчас не могу тебя видеть. Не могу и не хочу.

- Ну, ладно… Прости, конечно, я все понимаю…Тогда я и правда пошел! – почти на цыпочках направился к двери Александр и уже с порога, разрешая, наконец своему лицу проявить всю свою радость, крикнул: - А дверь-то на всякий случай все-таки закрывай! Бери пример с нашего завхоза!

6

- Ч-что? – только и смогла переспросить Лена.

« Так вот, что она имела в виду, когда говорила, что у нее было с Александром только разок! – мучительно размышлял Стас, бредя к Молчацкому с лазерным диском в руке. В медпункте того уже не оказалось. Мама Лены и Вани сказала, что после укола он пошел к студентам, и Стас, вздохнув, покорно пошел туда.

Никогда еще дорога от дома до бывшего пруда дорога не казалась ему такой долгой. Казалось, что ноги просто идут в обратном направлении.

Но мысли упрямо бежали вперед.

- «До чего же все глупо, бессмысленно и… невозвратно! И родителям уже позвонил… – вспомнив о вчерашнем звонке, с сокрушением покачал головой он. - И не того жаль, что позвонил, а их жалко. Будут теперь расстраиваться из-за меня, еще посчитают несамостоятельным и опрометчивым. И правильно посчитают!»

Впереди, показались храм и огороженная канатами площадка. Пора было принимать какое-то решение.

«Ладно, нужно быть великодушным! – решил для себя он и вздохнул. – Ведь Ленка, если разобраться - что с нее взять?.. Девчонка еще совсем, а тут красавец, спортсмен, настоящий Дон Жуан! Трудно было устоять против такого… Она, конечно хорошая, милая, славная… Но после этого мне уже ничего не надо! Ей, конечно, ни слова о том, что видел! Придумаю по ходу дела, что сказать… Но отношения надо разорвать, не медля, раз и навсегда. Плох тот хирург, который, как говорит отец, режет по кусочкам, жалея больного… Все. Решено. Только нужно все сделать как можно быстрее, чтобы не тянуть с этим делом…»

Стас резко прибавил шаг, и теперь уже дорога, наоборот, показалась ему как никогда короткой.

На площадке он быстро нашел Молчацкого и передал ему диск с фотографиями плиты.

- Стасик, что ты так долго, я уже вся просто изождалась! – радостно бросилась к нему Лена и осеклась, увидев его лицо: - Ой, а что это с тобою опять? Что-нибудь дома не так? Или… в Москве?

- Все нормально! – через силу ответил Стас, отвел Лену на шаг и, стараясь смотреть в сторону, каким-то чужим голосом сказал: - Вот что… Я тут подумал… И понял, что не смогу простить тебя. Ну, ты сама знаешь, за что! Так что, как говорится, прости и прощай…

Лена, опешив, смотрела на него. Губы ее еще продолжали улыбаться, но глаза уже наполнялись ужасом.

- Ч-что? – только и смогла переспросить она.

- Помнишь, на речке ты говорила, что виновата передо мной? – напомнил Стас. - Ну вот теперь оба и будем искупать твою вину!

- Да-да… Конечно, ты вправе поступить так, – пролепетала, начиная все понимать Лена и с робкой надеждой, посмотрела на Стаса: - Но разве из-за одного только случая можно вот так вот взять и разрушить все?

- Для кого, может, это и случай, а для кого… - Стас резко оборвал себя на полуслове и сказал: - А кольца нужно теперь будет вернуть Рите с Ником. Так сказать, за ненадобностью…

- Хорошо, я отдам… - покорно согласилась Лена и прошептала: - Так мне и надо!

- Ну, вот и договорились! – кивнул ей Стас и обратился к Молчацкому:

- У меня к вам просьба…

- Приказывай, командир! – видя, что со Стасом творится что-то неладное, тихо сказал тот.

- Я… не смогу теперь играть вместе с Леной, - с трудом выговаривая слова, сказал ему Стас. - Поэтому прошу роль Гориславы передать Людмиле! Или меня освободить от роли князя Ильи…

- Вот так номер! Вы меня ставите, как режиссера, просто в безвыходное положение! Другого князя Илью, я, конечно же, не найду, да и искать не стану! Но и Лена, как никто другой подходил на эту роль, и потом… - Молчацкий посмотрел на Стаса, на кусавшую, чтобы не расплакаться тут же, при них, Лену и осторожно спросил: - Может, у вас все наладится, и вы все-таки передумаете?

Стас с горечью усмехнулся и отрицательно покачал головой:

- Решение, как говорится окончательно и обжалованию не подлежит!

- Ну и пусть! Ну и ладно! – выкрикнула в отчаянии Лена. Она бросилась бежать, но вдруг обернулась и прокричала - Только роль эту я все равно буду учить! Всем назло! Вернее, на добро! И вообще с этой секунды ни одного слова не буду больше переиначивать!

7

- Ты что, с ума сошла?! – закричал Александр…

Александр, хорошо знавший по опыту, что раненное девичье сердце особенно податливо к сочувствию и ласке, подошел к хлопотавшей, у костра, Лене и спросил:

- Тепло ль тебе, девица, тепло ль тебе красная?

Лена промолчала.

Истолковав это, как многообещающий знак, Александр подошел поближе, заглянул в кастрюли и поинтересовался:

- О нас-то, как я погляжу, ты заботишься, а вот утята твои кормлены?

- Не твое дело! – всхлипнула Лена, и две ее большие слезинки упали в котел с супом.

- Смотри, опять суп пересолишь! – попробовал пошутить Александр.

- Не твое дело! – повторила Лена, будто позабыла все другие слова.

- Как это не мое? – деланно изумился Александр. - Ведь и мне же его есть! И вообще, - переходя на доверительный тон, принялся уговаривать он: - Не стоит тебе из-за него так расстраиваться! Да разве стоит он твоих слез?! От такой девушки разве отказываются? И тем более, от таких утят! – потянулся он рукой к кофточке Лены.

- Отойди, - хмуро предупредила его та, - а не то как огрею!..

- Что? Согрею?! – сделал вид, что ослышался Александр.

Обычно его шутки безотказно действовали на, казалось бы, самые неприступные сердца. Но Лена даже не улыбнулась.

Это только подстегнуло уязвленного таким равнодушием Александра к более решительным действиям.

- Ну хорошо, не хочешь ты, так давай я тебя пожалею, согрею! – предложил он, но едва приблизился к девушке, недвусмысленно протягивая к ней руки, как та и правда что есть сил ударила его тяжелым, еще бабушкиным, не то что современным – половником.

- Ты что, с ума сошла?! – закричал Александр и испуганно замолчал, увидев опять над собой все тот же половник.

- Уйди, сказала, пока не добавила! – срывающимся от злобы голосом выпалила Лена и предупредила: - А если еще хоть раз подойдешь, так брату скажу, тогда этот удар тебе поцелуем покажется!

- Вот тебе и «ути-ути»…

Александр, прижимая ко лбу платок, вернулся на рабочее место, подсел к сидевшей со страницами драмы на коленях Людмиле и попросил дать ему зеркальце.

- Держи! – достав из сумочки пудреницу, раскрыла ее та. – Для такого дела не жалко…

- Да-а… - сокрушенно покачал головой Александр, разглядывая свой лоб. – Ну и место для раскопок выбрал этот Владимир Всеволодович… А еще академик! Даже простого медного екатерининского пятака нет, чтобы к синяку приложить…Придется мне теперь летописца в клобуке схимника играть, и то низко голову опустив…

- Крепко досталось! – посмотрев на него, согласилась Людмила и приказала: – А ну постреляй немного глазами!

- - Как это?

- Да будет тебе кокетничать, словно не умеешь – вправо влево ими поводи!

Александр выполнил ее требование.

- Не больно? – заботливо спросила Людмила.

- Вроде бы, нет!

- Мутит?

- Тоже нет! – отрицательно покачал головой Александр.

- Значит, и сотрясения нет. До свадьбы заживет! – успокоила его Людмила. Но ее слова произвели на парня самое противоположное действие.

- Тьфу-тьфу тебе на язык! – испуганно замахал он на нее руками. - Уж лучше с синяком ходить, чем в самом расцвете молодых лет в ЗАГС!

- Как хорошо, что мы с тобой расстались! – вместо того, чтобы улыбнуться шутке, неожиданно вздохнула девушка. – Ведь у нас с тобой совершенно разные взгляды на жизнь! И жизнь поэтому смотрит на нас совершенно по разному…

- Да, и иногда, прямо скажем, косо смотрит…. Как, например, на меня сегодня во время разговора с этой сумасшедшей!

Он исподлобья посмотрел на девушку и спросил:

- А у тебя как со Стасом?

- Пока никак! – спокойно ответила та и усмехнулась: - Прежде, чем лезть в печку, надо хотя бы дождаться, чтобы она остыла!

Они посидели, помолчали, и правда, словно совершенно разные люди, и, наконец, Александр не скрывая разочарования и легкой зависти спросил:

- Ну, и что мы имеем в итоге? Я – всего один лишь этот синяк. Ты-то хоть роль себе получила!

- Лучше бы я ее не получала! – вздохнула Людмила и, не глядя, бросила в сумочку текст: - Вот у кого, действительно, сейчас и глаза болят, и мутит, так это у меня! Чувствую себя, словно в чужой одежде… Напрасно мы все это с тобой затеяли. Видно, не зря говорят в народе: на чужом несчастье своего счастья не выстроить!

8

- Как это? – не понял купец и взмолился…

Князь Илья снова лег и стал думать о том, как порою неожиданно все изменяется в жизни. Белое вдруг становится черным. Черное – белым… А иногда даже всеми цветами радуги. Правда, это уже не для него… С ним такое уже однажды случилось, только – наоборот. Когда все цветное и светлое в одночасье сделалось темным…

Первый охранник все время порывался ему что-то сказать, но удерживал себя и только с нетерпением поглядывал на дверь.

Наконец она открылась, но, судя по выражению на лице охранника, пришел совсем не тот, кого он ждал.

На пороге стоял невысокий полный мужчина, по лицу и одежде купец. Так оно и оказалось.

- Вот, - перекрестясь на икону, сказал он, назвавшись купцом Диомедом. - Должок тебе, князь, принес! Точнее, из уважения к его величине, правильнее сказать – долг!

- Какой еще долг? – не понял князь Илья.

- Как! Ты не помнишь?!

Купец мелкими шагами просеменил к нему и принялся объяснять:

- Три года назад я вез товар из Тмутаракани. Хороший товар. Дорогой. Настолько дорогой и хороший, что на него позарились лихие люди, следившие за мной от самого торжища и напавшие по дороге. Товар они отобрали. Меня уже хотели убить. Но, к счастью, ты тогда проезжал мимо. И, хотя твой отряд был куда меньше, разогнал их и приказал своим людям не трогать ничего из моих товаров, а самого меня отпустил с Богом. Вот я тогда и дал тебе слово, что десять процентов с прибыли от тех товаров – будут твои.

- Ну и что?

- Как что! Как что?! – опешил купец. - Дела-то мои пошли в гору! Товар продался с прибытком, тот прибыток дало новый, тот еще, еще… Словом накопилась такая сумма, что и назвать-то страшно… - словно в подтверждение своих слов, он оглянуся и зашептал:  Сегодня я случайно увидел во дворе терема человека, который тогда был с тобой. Радимом его зовут. Он сказал мне, что ты тут, и вот я сразу здесь. А золото и серебро ты можешь получить по первому же твоему желанию!

- Да зачем мне они? – равнодушно пожал плечами князь Илья.

Охранник многозначительно кашлянул и отчаянными знаками принялся показывать пленнику, что не гоже отказываться от денег. Пригодятся, мол, пригодятся!.. Но тот только отмахнулся от него и устало сказал купцу:

- Оставь их себе…

- Как это? – не понял купец и взмолился. – Я русский купец, и никогда не присваивал себе чужого! И потом, князь, ты обо мне хоть подумай! Каждый шаг человекам неведом. А уж решение Божьего суда и подавно! Мало ли что с тобой будет завтра… И что мне, тогда всю жизнь – с такой тяжестью, как не отданный долг на душе ходить?!

- Ну так раздай на помин моей души, кому только сможешь…

- Раздам-раздам! И по монастырям, и на храмы! – часто-часто закивал купец. – Только… еще много останется!

- Даже не знаю, что тогда еще и придумать… - растерялся пленник.

В поруб вошел холоп и принялся растапливать печь. Он уже не насмехался и вообще даже ни разу не оглянулся на пленника.

Зато князь Илья посмотрел на него и, неожиданно поняв, что надо делать, спросил купца:

- А… раба выкупить на свободу там хватит?

- Да хоть десять… двадцать рабов!

- Тогда… - князь приблизил лицо к подавшемуся к нему с готовностью купцу и показал глазами на холопа: - Выкупи и освободи его! А потом, когда будешь в разных городах, попробуй отыскать его близких и тоже помоги им… Только сделай все как-то поосторожнее, чтобы он от радости вдруг не умер…

- Хорошо!

Купец, понимающе улыбнувшись, подошел к рабу и спросил:

- Ты чей будешь, холоп?

- Лавочника Микулы.

А, знаю! – кивнул купец и, обернувшись к князю, сказал: - Это один из моих здешних должников! Тем проще будет управить все дело! – И, уже обращаясь к рабу, приказал: - Сходи-ка к нему и скажи, что купец Диомед его кличет. Да чтоб потарапливался!

Раб сорвался с места и исчез за дверью. Не прошло и пяти минут, как в порубе, вслед за холопом, появился задыхавшийся от быстрой ходьбы лавочник.

- Вот что! – показывая пальцем на раба, сказал ему Диомед. – Я забираю у тебя этого раба, так уж и быть, благодари князя, за – тройную цену! Спишешь эту сумму с общего долга!

Счастливый лавочник, ничего не понимая, принялся кланяться князю, купцу…

- Подожди! – остановил его князь и спросил:

- Есть у вас какая-нибудь выставленная на продажу гончарная мастерская?

- Да! – не задумываясь, ответил лавочник. – И не какая не будь, а столь хорошая, что никто до сих пор не может купить ее… Слишком уж дорога!

«Хватит на нее?» - немым взглядом спросил у купца пленник и, встретив кивок, сказал лавочнику:

- Мы покупаем ее!

После этого он знаком подозвал к себе не осмелившегося даже присеть перед печкой холопа и спросил:

- Ну, а ты что стоишь? Свободен!

-Как это… я же печку еще не протопил! – не понял тот, но князь, пряча в усах улыбку, отрезал:

- Вообще свободен! Закончишь протапливать и уходи. В свою гончарную мастерскую! Твой бывший хозяин покажет тебе, где она… Ну, а если Диомеду удастся разыскать твоих близких, то и готовься встречать и их!

Услышав это, освобожденный холоп только теперь понял, что произошло. Он изменился в лице, повалился в ноги князю, но тот, гремя цепями, приподнял его и развернул в сторону Евангелия и иконы:

- Не меня! Вот Кого благодарить надо!

9

Мысль о возможной свободе, словно хмельной мед ударила в голову князя…

Купец с лавочником ушли. После них, то и дело, пока топил печь, оглядывавшийся на князя – но разве теперь так как прежде?! – освобожденный раб, у которого, оказалось, есть даже имя – Чудин.

Князь Илья проводил его просветлевшим взглядом и вздохнул полной грудью.

Как-то вдруг легко, тепло сделалось на душе. И рука перестала даже ныть. Ну, что касается ее, то князь был убежден, что тут не обошлось без помощи Гориславы. Даже прикосновение ее пальцев оказалось целебнее всех снадобий и притирок. А что касалось души… Она словно испытывала сейчас то, что испытывал сейчас этот– Чудин.

«Эх, сколько времени потерял, сколько добра бы смог сделать!» - с запоздалым сожалением неожиданно подумал князь, и вдруг за стеной поруба раздались новые голоса.

- Ну, наконец-то! – услышав их, выдохнул с облегчением охранник.

- Кто там еще? – повернул к нему голову князь.

- Твои друзья!

Дверь распахнулась, и в поруб вошли действительно хорошо знакомые князю Илье люди. Один смуглый, другой, наоборот, круглолицый и бледный, как полная луна. Это были его помощники, с которыми он в последний год, собрав большой конный отряд из выгнанных за различные провинности князьями дружинников, да и просто ночных татей со всех больших дорог, прошелся едва не по всей Руси и столько бед натворил в смоленской земле. Не побоялись, что, узнав их, смоляне посчитаются с ними без всякого суда!.. Видно, и правда, нужен, ох как нужен он им.

Вошедшие тем временем привыкли после яркого солнечного света к полутьме, нашли глазами князя и обрадованно загомонили:

- Слава, Тебе, Господи!

- Успели!

- Не гневите Бога суетными словами! – строго остановил их князь Илья. - Говорите, лучше сразу - с чем пожаловали!

- Ох, ох! Сразу видно, что князь! – притворно передернул, будто от страха, плечами смуглый и с одобрением посмотрел на пленника: - Именно такой нам и нужен! Но и ты тоже, куда без таких, как мы? Братьям-то своим ты не больно-то, как мы видим, нужен!

Князь Илья метнул на говорившего гневный взгляд, и тот, несмотря на то, что пленник был прикован к стене, невольно попятился и уже, как сильному слабый, сказал:

- За тобой мы, князь! Все искали пути-выходы для тебя отсюда, да только все они перекрыты. Ты даже догадаться не сможешь, кто нам решил помочь в этом почти безнадежном деле!

Князь Илья метнул на него недовольный взгляд, мол, не тяни, говори толком, и тот сразу ответил:

- Князь Борис!

- Борис Давидович? – удивленно переспросил пленник, и второй его помощник с жаром подтвердил:

- Да! Он! Когда мы уже совсем отчаялись, то удалось через его людей выйти на него самого. И он сказал, что совсем не хотел твоей погибели и готов исправить свою вину. Больше того, после всего, он заключит с нами союз и когда понадобится, будет призывать наш отряд под свои стяги!

- Свою же, самую большую охрану, что за воротами, он снимет, - включился в разговор смуглый, - И даже пообещал выделить несколько дружинников, чтобы они помогли нам провести тебя через двор.

- Звучит, конечно, правдоподобно. Князю Борису кстати любая дружина, тем более такая боевая, как наша. И с князем Мстиславом у него кажется, дружбы не получилось. Но… - князь Илья испытующе посмотрел на помощников: - А вы не подумали, что князь Борис только посмеется над вами и, получив меня, выгонит вас вон? Или даже отдаст на растерзанье смолянам? – он усмехнулся и пояснил: - Зачем ему весь я? Ему вполне достаточно и одной моей головы, чтобы отвезти ее во Владимир и заслужить дружбу князя Михаила!

Но помощники князя были не так просты.

- И то мы учли! – перебивая друг друга, принялись убеждать они.

- Как ни хитер князь Борис, а мы все же хитрее!

- Так мы и передали тебя ему!

- Сразу же, как только выйдем за ворота, сядем на поджидающих нас свежих коней и – ищи ветра в поле.

- А волка в лесу!

- Допустим… - согласился князь Илья. Неожиданная мысль о возможной свободе, словно хмельной мед ударила ему в голову: - Но ведь до ворот надо еще дойти…

- И тут все учтено! – снова взялись за свое помощники.

- Каждая мелочь!

- С этим твоим охранником уже все договорено.

- Наши люди, если что, легко справятся кинжалами в бок с дружинниками князя Бориса.

- Все сделаем ночью!

- Не рано, но и не поздно – когда все уже будут спать, а охрана решит, что ты окончательно смирился со своей участью и – ха-ха! - ждешь этого Божьего суда!

Последние слова слегка отрезвили князя и он, делая над собой небольшое усилие, спросил:

- А может, я и правда хочу его?

- Кого это – его?.. - не понял смуглый помощник

- Но ты же сам сказал только – Божьего суда!

- Да ладно тебе! – не поверил тот и принялся говорить о том, как вырос их отряд, какие крепкие богатыри появились к нем. С такими они его не то, что в какой малом городе, - над самим Киевом а то и Владимиром княжить поставят!

Слушая его, князь представил себе, как снова садится на коня, как только ветер свистит в ушах, а потом опять - звон мечей, крики воинов, свист стрел… И, как знать, может, и Гориславу удастся тогда вернуть?..

«А что? Заманчиво было бы, конечно, согласиться с ними, и, испытав еще раз судьбу, начать все сначала! – вдруг всерьез стал задумываться он, но его же собственная мысль, которая, вроде уже проскользнула и помчалась дальше, как дикий конь, вдруг остановилась и вернулась к нему.

«Испытать? Судьбу? – вдруг подумал он. – А разве она не испытывается уже сейчас самим Богом?»

Князь Илья еще несколько минут, уже не слыша, о чем продолжают говорить помощники, помолчал и, наконец, спросил:

- Все сказали?

- Да вроде бы да! – обрывая себя на полуслове, кивнул смуглый и замер, в ожидании похвалы и дальнейших указаний.

Но пленник сказал совсем не то, что тот ожидал услышать.

- Ну, а раз так, - сделал вид, что зевает в кулак князь. – То и разговор наш закончен. И теперь – уходите!

- Что? – в недоумении заморгал помощник с бледным лицом.

- Я сказал, ступайте прочь! Я… хочу спать и никуда не пойду.

Помощники переглянулись, поскребли пальцами затылки и, наконец, тот, что с бледным лицом, обреченно махнул рукой:

- Э-э, да что с ним без толку говорить? Видать, крепко отделали кистенями люди князя Бориса его голову…

- Пошли, пока нас и правда тут не признали! Что мы, другого князя-изгоя себе не найдем? – согласился с ним смуглый и напоследок с ухмылкой сказал пленнику: - А ты оставайся и жди своего Божьего суда, коли так хочешь!

Оглядываясь на всякий случай - вдруг в последний момент их князь передумает, помощники, не спеша, прошли к двери, долго-долго открывали ее, но закрыли уже зло и решительно.

Охранник с недоумением покосился на князя.

А тот, не обращая на него никакого внимания, уткнулся лицом в волчью шкуру и прошептал:

- Нет, и в этом неправда ваша, бывшие мои дружки-приятели… Я не просто его просто хочу, а – жажду!

Глава четвертая

Правда и кривда

1

Спор готов был зайти в тупик…

Дни летели, как стрелы. Словно опытный стрелок без передышки доставал их из колчана-тула и одну за другой точно пускал их в цель.

Сегодня нужно было пройти до конца первый акт пьесы.

Завтра – второй.

Послезавтра - третий…

И все это, не прекращая работ, в основном на раскопах под номерами один и два, поисков плиты небольшой группой специально отряженных для этого студентов.

И опять – репетиции, репетиции…

Молчацкий порой проявлял на них просто чудеса изобретательности. Так, когда Стас поинтересовался, а как же он будет доставать из огня – ведь костер-то будет настоящий – раскаленный кусок железа, тот сказал, что и это технически он устроит. Правда, добавил он, хоть это железо он и сделает бутафорским, Стасу все равно придется потерпеть. И может, немного обжечься. Но такова уж судьба артиста – искусство требует жертв!

Иногда на репетициях появлялся Владимир Всеволодович, и каждое его замечание, хоть и отнимало немало времени, но превращалось в настоящий праздник новых знаний и настоящих открытий.

Например, когда кто-нибудь кричал: «Ставьте сюда лавку!», академик останавливал его и спрашивал:

- А вы что, вместе со всем домом, собственно, лавку переносить собираетесь?

Встретив недоуменный взгляд, он объяснял, что лавка в русской избе всегда неподвижно укреплялась вдоль стены.

Вокруг сразу собирались актеры, подбегали другие студенты, и Владимир Всеволодович начинал объяснять:

- Иное дело скамейка! Вот у нее действительно есть ножки, и ее можно передвигать! А теперь их стали путать, и бывает, что герой какого-нибудь исторического, простите, бестселлера сев на лавку, встает со скамьи!

Студенты смеялись, Стас мотал это себе на приклеенный ус, а Владимир Всеволодович продолжал:

- Между прочим, по тому месту, которое определял хозяин пришедшему гостю, можно было определить, как он к нему относится. Если с пренебрежением – то вот тебе скамья, или, как теперь говорят, скамейка. Ну, а если с почтением, уважительно, то, пожалуйста, на лавку!

Та же судьба касалась ключей, замков, домашней утвари и особенно того, что осталось от воинского оружия…

Если же кто называл футляр для хранения стрел колчаном, то Владимир Всеволодович был просто в праведном гневе:

- Как вы можете, ставя драму о временах конца одиннадцатого века, употреблять татарское слово «колчан», которое, к тому же, вообще впервые появляется в письменных источниках 1589 года?! В древней Руси стрелы всегда носили в «туле»!

И тут начинался долгий разговор о самом луке, тетитиве, стрелах…

Оказывалось, что в древней Руси существовала даже такая мера длины, как «стрелище» или «перестрел».

- В том же одиннадцатом веке ее определяли по принципу «Яко муж дострелит»! – пояснял академик и на вопросы, какова же была дальность стрельбы, охотно отвечал: - Если говорить просто о дальности, то она достигала порой полукилометра, а то и больше. Что касается, стрельбы на поражение, то рекорд принадлежит английскому королю Генриху Восьмому – 220 метров. Рядовые же его подданные стреляли намного скромнее, чуть больше 90 метров. Зато на Востоке даже заурядные стрелки вели прицельную стрельбу на 150 метров.

- А мы? – ревниво принялись уточнять студенты.

Тут Владимир Всеволодович довольно усмехался и, словно спохватившись, отвечал:

- А разве я забыл сказать, что «перестрел», а это именно стрельба на поражение – равен 225 метрам!

- То есть то, что у кого-то было рекордом, для нас являлось нормой? – дружно радовались студенты. - Знай наших!

- Да и сами луки наши русские мастера изготавливали не хуже, если не лучше, чем в других странах. В летописи 1444 года прямо говорится, что из-за великого мороза татары не могли воспользоваться своими луками. А наши же воины, как ни в чем не бывало, стреляли в своих врагов. И вообще, тетиву берегли, как зеницу ока. Натягивали ее только непосредственно перед боем, берегли от сырости, а во время сильного дождя даже речи не могло быть о стрельбе! Известен случай, причем, не один, когда войско терпело поражение из-за того, что тетивы размокали так, что невозможно становилось стрелять…

Когда же речь заходила о стрелах, то тут вообще академик мог говорить до вечера. О том, что они были самыми разными – и на рыцаря в броне, и на легковооруженного воина, и на его коня, а чтобы сразу определить, какая стрела нужна в данном случае, их оперение окрашивали в разный цвет…

- Или кто скажет мне, - вдруг сам, хитро улыбаясь, спрашивал Владимир Всеволодович: боевые топоры у нас были легче, чем обычные бытовые, или тяжелее?

- Конечно тяжелее! – даже удивляясь наивности такого вопроса, рубил с плеча Ваня, и в ответ слышалось:

- А вот и нет! Боевые топорики были небольшими и легкими, даже летописец говорит о них: «топоры легки!» Это для лесоруба нужен тяжелый топор, чтобы удар был сокрушительной силы, а такой тяжелый топор дает противнику возможность увернуться и поразить тебя, скажем, копьем или саблей…

Тут беседа без перехода переходила на мечи, копья, палицы, кистени, которые во времена Мономаха были грозным боевым оружием, и лишь после стали непременным атрибутом разбойников-татей.

Наконец Молчацкий не выдерживал, хлопал в ладоши, объявляя конец антракта. Репетиции возобновлялись. Но… Владимир Всеволодович опять слышал какую-нибудь историческую неточность, и все начиналось сначала…

Особенно взволновался он, когда узнал, что Молчацкий хотел, чтобы князь и дружинники во время всей постановки появлялись на сцене в доспехах.

- Да вы понимаете, что это только в кино воины того времени везде и всюду ходят в кольчугах и латах! – горячо стал доказывать академик. - А на самом деле доспехи возили в обозах и надевали только непосредственно перед самим сражением. Бывали случаи, что неприятель благородно ожидал, когда его враг, так сказать, экипируется прямо у него на виду!

- Но, Владимир Всеволодович… ведь так же гораздо интереснее и колоритней, чем просто в портах и рубахах! – разве что не стонал, пытаясь доказать свое режиссер, но в ответ слышалось непреклонное:

- Нет, нет и нет! То, что вы предлагаете, это – вопиющее нарушение исторической правды!

Спор готов был зайти в тупик, но, к счастью, у Молчацкого вовремя нашелся, как оказалось, неоспоримый аргумент.

- Ну, а если дружина такого князя, как Борис Давидович у ворот, и сам он  со своими людьми находится в городе? – спросил он.

- Это, в виде исключения, конечно, допустимо, - подумав, согласился, наконец, академик. – И даже, пожалуй, так оно и должно быть на самом деле! Ведь князь Борис хитрый враг, а уж если он рядом, то надо все время быть настороже!

К началу второй недели репетиций многие уже сроднились с пьесой, и, употребляя наряду с современными – древние слова, жили одновременно, сразу как бы в двух разных эпохах.

За приглашенных и давших согласие приехать на генеральную репетицию известных актеров, играл Молчацкий. Он все реже подделываясь под Станиславского останавливал студентов и кричал им: «Не верю!..» Благодаря его стараниям у всех все начало получаться. Кроме, казалось бы, тех, у кого не должно было быть никаких проблем – Людмилы и Стаса… Людмила старательно выполняла все, чего требовал от нее режиссер. Стас тоже соблюдал все мельчайшие исторические детали, научился искусно делать свой голос старше, но, как ни старался заботливо и нежно относиться к своей любимой невесте - ничего из этого у него не получалось.

Наконец, Молчацкий, не выдержав, остановил однажды репетицию, отозвал Стаса в сторонку и сказал:

- У вас с Людмилой две главные роли, а вы играете, простите, как… манекены! Запорем же весь спектакль! – Он помолчал и просительно посмотрел на Стаса: - Может… вернем на сцену Елену?

- Нет… - даже не думая, упрямо замотал тот головой. – Об этом не может быть даже речи!

- Ну тогда постарайся увидеть в Людмиле Гориславу! – попросил Молчацкий. - И у вас, поверь, сразу же все получится!

- Хорошо! – вздохнув, пообещал Стас и невольно покосился в сторону как всегда хлопотавший на кухне Лены.

Виделись они теперь с ней только во время обеда. Ужин для паломников приносила ее мама или брат.

Ваня не раз пытался выяснить, в чем дело, начинал горячо защищать сестру, рассказывая, как она ждала его, как отвадила всех местных ухажеров, как целых пять дней бегала встречать поезд, прежде чем Стас дал сообщение о своем приезде…

Стас каждый раз отмалчивался или уводил разговор в сторону.

И у них с Леной оставались только недолгие мгновения, когда она во время обеда передавала ему миску с супом, которая каждый раз дрожала над столом, и неизвестно еще по чьей вине больше – ее или Стаса…

Сама Лена словно закаменела и ни с кем не общалась. Да и к ней стали относиться с какой-то прохладцей. Даже Юля и та, процедив однажды с презрением: «Святоша!», больше не подходила к ней. Да у нее особо и не было времени подходить. Новостей становилось все больше – Владимир Всеволодович обзванивал, приглашая все новые коллективы, из многих городов уже сами звонили желающие приехать на юбилей, а надо же было узнать все!

Так пролетела одна неделя… замелькала вторая…

И все это продолжалось до тех пор, пока не случился маленький казус, имевший такие большие последствия, что Владимир Всеволодович слег в медпункт, а студенты все, как один, отправились на поиски плиты.

2

Стас растерянно взглянул на академика и ужаснулся…

Произошло это так.

Сделав в райцентре копию плиты такой, что издалека ее невозможно было отличить от настоящей – даже все выщерблины были на месте, Молчацкий установил ее на прежнем месте и куда-то ушел по своим делам.

Кто-то из студентов, увидев плиту, ахнул «Мозаика нашлась!», оказавшаяся поблизости Юля моментально разнесла эту весть по всем участку. И тут раздались такие громкие крики, что, услышав их, Владимир Всеволодович тут же выбежал из своей палатки, а завхоз, наоборот, нырнул в свою. Но если завхоз вышел с явно облегченным лицом оттого, что у него ничего не пропало, то академик, подойдя к плите, всмотрелся в нее, схватился за сердце и стал медленно оседать на землю. Хорошо, что рядом были поддержавшие его студенты, и быстро приехала вызванная по мобильному телефону машина скорой помощи.

Ложиться в больницу накануне юбилея Владимир Всеволодович наотрез отказался и согласился лечь, и то на денек, в медпункт. Сопровождать его вместе с врачом, на правах сына известного кардиолога, поехал и Стас.

В медпункте Владимиру Всеволодовичу сделали укол, и ему сразу стало немного полегче. Сунувшегося было в палату с извинениями Молчацкого медсестра выставила вон, чтобы еще раз не потревожить больного, а сама ушла готовить капельницу. Один он оставаться не захотел, и поэтому попросил Стаса посидеть с ним.

Они поговорили о том, о сем, что не касалось волнующего и тревожного, и, наконец, Стас, вдруг вспомнив, сказал:

- А, между прочим, вы лежите на том же самом месте, на котором отец Тихон лежал!

- Да? - как будто даже обрадовался Владимир Всеволодович. – То-то я смотрю, как-то легко и спокойно на этой койке, и мне становится все легче и легче!

Вошедшая медсестра поставила капельницу, попросила Стаса сообщить ей, когда будет заканчиваться раствор, и когда они опять остались одни, академик неожиданно сказал:

- Ну, а теперь говори, что ты там хотел мне сказать о своих учебных планах?

Стас испуганно посмотрел на больного: ведь то, что он собирался сказать, могло расстроить его куда больше, чем появление ни в чем не виноватого Молчацкого. И он, показывая глазами на капельницу, осторожно ответил словами самого же Владимира Всеволодовича:

- Да стоит ли сейчас об этом сейчас? Сами видите – не время и не место для этого!

- Почему? – удивился тот. – Долго залеживаться я здесь не собираюсь. Перед юбилеем и во время него, нам уже будет не до разговоров. Так что - самое время и самое место! Вопрос-то, как я понимаю, серьезный?

- Да… - опустив голову, прошептал Стас.

- Ну тогда не тяни, говори, пока не закончилась эта клепсидра! – кивнул он на пузырек, называя его словно водяные часы в античности.

- Хорошо…

Стараясь, сделать это как можно осторожнее и тактичней Стас рассказал все, что уже поведал Ване с Леной и с виноватым видом: «повинную голову и меч не сечет», выдохнул:

- Вот…

- Да, действительно неожиданное и очень серьезное решение! – внимательно выслушав, согласился Владимир Всеволодович и закрыл глаза.

Стас растерянно взглянул на него и ужаснулся: неужели это действительно его так огорчило, что… Он уже собирался помчаться к медсестре, но, снова посмотрев на больного, не поверил своим глазам.

Владимир Всеволодович улыбался! И, как ни странно, глядя на него с пониманием и – сомнений не было – полным одобрением!

- Хорошее дело ты задумал! – с каким-то особенно глубоким чувством, произнес он. – Важное. Но и – трудное! Я сам в свое время мечтал об этом. И Вася… отец Тихон, - поправился он, погладив край койки, - тоже… Но, к сожалению, у меня таланта на это не хватило, а у него – времени… Надеюсь, ты сделаешь то, что не удалось нам. А я со своей стороны всячески буду содействовать тебе в этом! И не улыбайся ты, словно князь, получивший желанный удел! - остановил он просиявшего Стаса. - Я же ведь не только в деле получения необходимых для этого исторических знаний помогать тебе буду, но и критикой, причем, самой суровой!

Когда пузырек-«клепсидра» закончилась, медсестра сказала Стасу, что больному нужно теперь поспать,  и у входной двери, на его вопрос, что ему сказать студентам о состоянии Владимира Всеволодовича, ответила:

- Приступ миновал. Ему бы сейчас, конечно, положительных эмоций побольше! Но… откуда их взять, пока не нашлась настоящая ваша плита?!

3

Людмила оглянулась и увидела сидевшего позади на земле Стаса…

Узнав от Стаса о последних словах медсестры, студенты все, как один, направились к оставшемуся за старшего Валентина и потребовали немедленно предоставить им выходной день.

- Зачем? – удивился тот. – Погода сегодня явно не для купания. Скорее, сгорите все, чем загорите! К тому же по области передавали, что со дня на день ожидается штормовое предупреждение. Не лучше порадовать Владимира Всеволодовича какой-нибудь новой удачной находкой?

- Да что может быть лучше плиты, которая пока еще явно где-то поблизости? – удивился Стас, и студенты принялись дружно скандировать:

- Мы требуем выходной!

- Вы-ход-ной!

- Вы-ход-ной!

- Хорошо, наследники Емельяна Пугачева, потомки Степана Разина, последователи Ивана Болотникова и прочих бунтарей, берите! – сдаваясь, поднял руки Валентин и попросил: - Но с условием, что честно скажете, что вы надумали? Все-таки я в ответе за вас!

- Мы хотим посвятить весь этот день поискам нашей плиты! – послышались в ответ голоса.

- В деревне уже все дома и сараи обыскали – нигде нет!

- Надо искать в лесу!

- Отец говорил, что видел там свежие следы внедорожника! – подтвердил Ваня.

- Ладно, давайте поищем! Так бы сразу и сказали… – даже слегка обидевшись, охотно согласился Валентин, но предупредил: - Только надо разбиться на группы по три человека, чтобы не потеряться в лесу и еще больше не огорчить Владимира Всеволодовича!

Не желая терять ни минуты, студенты сразу принялись разбиваться по трое.

Стас, естественно, подошел к Ване. Они огляделись в поисках подходящего третьего, и тут перед ними возникла Людмила.

- Возьмите меня! – попросила она и, виновато улыбаясь, пояснила свою просьбу: – Нам со Стасом надо привыкать друг к другу, чтобы естественней играть на сцене мужа с женой!

Против этого трудно было что-нибудь возразить. Стас молча пожал плечами, а Ваня буркнул:

- Только сапоги резиновые обуй!

- Зачем? – удивилась Людмила, показывая свои легкие, красивые кроссовки. – В них же удобнее!

- В лесу змей полно! – объяснил Ваня. – А в это аномальное лето, газеты пишут, что у них какой-то особенно злой, чуть ли не смертельный яд! Так что делай, что тебе говорят, и догоняй нас!

Они со Стасом перепрыгнули через канаты и направились по дороге.

Людмила растерянно посмотрела им вслед и махнула рукой:

- А! Змей бояться в лес не ходить!

И побежала за парнями, то ли боясь, что отстав, уже не найдет их в лесу, но, скорее всего ей просто хотелось выглядеть перед Стасом нарядно, а не в каких-то нелепых деревенских сапогах…

Она догнала быстро идущих друзей и пошла с ними наравне легким пружинистым шагом. Ваня, посмотрев на нее, хмыкнул, но ничего не сказал.

Стас вообще не обратил внимания на Людмилу, тем более что сразу за селом они сошли на тропинку, ведущую через поле, к темной полоске леса.

Сам лес начался с высокой густой травы. Дальше шел кустарник и редкие высокие деревья.

Ваня уверенно вел за собой Стаса и Людмилу одному ему известными тропками, через папоротник, через канавы, все более и более частые деревья и, наконец, выйдя на опушку, где проходила старая заброшенная дорога, сказал:

- Вот эти следы…

- И где же ее тут искать? – беспомощно огляделась вокруг Людмила.

Стас тоже посмотрел направо, налево: да разве, и правда, здесь можно что-то найти?

И только Ваня привычно нырнул в чащобу, побыл, словно на реке под водой, минуту-другую и вышел с беспомощно разведенными руками:

- Нет, они наверняка дальше проехали. А тут со времен войны точно никого не было…

- Со времен войны?! - удивленно уставилась на него Людмила.

- Не веришь, сама посмотри!

- А что, и посмотрю!

Девушка вызывающе вскинула голову и так решительно ринулась через кустарник, и лесную чащу, что Ваня и Стас едва успевали за ней.

- Правее, левее! - только и успевал подсказывать ей Ваня. – Так держать!

- Есть так держать! – тоном молодцеватого моряка отозвалась Людмила и вдруг в растерянности остановилась:

- Ой, что это?…

Стас догнал ее и увидел старый, полуобрушившийся блиндаж. Рядом с ним валялись ржавые гильзы от снарядов. Чернел искореженный котелок… Лежала пробитая прямо там, где должна была прикрывать лоб, наша, русская каска… Через отверстие густо пробивалась трава…

- Здесь был один из штабных пунктов нашей дивизии, сосредотачивавшейся в этом лесу в конце октября сорок третьего года для крупного наступления! – кивнув на блиндаж, объяснил Ваня. – Там дальше – КП. Но вместо него – братская могила. Прямое попадание авиабомбы. Ну, а еще дальше, где шли уже сами бои, лучше вообще не ходить. Там было такое яростное сражение, что, как мне кажется, они полностью истребили друг друга…

- Да, это уже вам не просто ошеломить… - покачала головой Людмила. – Прав был Владимир Всеволодович, когда говорил, что наши времена по своей жестокости и падению нравов не идут ни в какое сравнение со временем наших предков.

- А ведь солдатам, что до сих пор лежат там, было немногим больше, чем сейчас нам! – заметил Ваня, и Стас, словно близкое эхо, отозвался: - А воевавшим во времена Владимира Мономаха – еще и меньше!

- Ну что, все-таки попробуем поискать здесь? – предложила Людмила.

Они разошлись в разные стороны и, держась в нескольких десятках шагов друг от друга, принялись осматривать давно уже не видевшую человека лесную землю. Ваня уже собрался предложить пройти дальше, куда наверняка проехал внедорожник, как вдруг раздался болезненный вскрик Людмилы:

- Ой!

- Что случилось?! – в один голос встревоженно крикнули Стас с Ваней и услышали:

- Меня что-то укусило!

- Этого нам еще только не хватало…

Ваня, перепрыгивая через сваленные деревья и канавы, бросился к растерянно стоявшей около трухлявого пня девушке и увидел узкий черный ручеек, струящийся от нее вдаль, к густой траве.

- Гадюка!… - с отвращением прошептал он и крикнул: - А ну давай, показывай ногу!

Людмила, сев, послушно приподняла штанину брюк и приспустила носок.

- Так и есть… - внимательно изучив следы укуса, с досадой проговорил Ваня. – Ее укус. Говорил же тебе - резиновые сапоги обуй!

Людмила с ужасом посмотрела на него:

- Ой, мальчики… Что же теперь со мной будет?!

- Во-первых, не паникуй! А во-вторых…

Он достал из кармана зажигалку, высек язычок пламени и поднес его к ноге Людмилы.

- Что ты собираешься делать? – воскликнула та, отдергивая ногу.

- Как что? Прижечь, пока не поздно!

- И изуродовать ногу?!

- Сам дурак, среди дураков живу, но такой дуры еще не видел! - забормотал Ваня. – Ведь подохнешь же!

- Да уж лучше умереть, чем потом всю жизнь ходить с изуродованной ногой! – возмутилась девушка и дунула на зажигалку, гася огонек.

- Поговори мне еще!

Ваня снова чиркнул кремнем, но Стас неожиданно остановил его.

- Отойди! – велел он и, опустившись перед Людмилой на колени, приказал:

- Давай сюда свою ногу!

- А ты мне ее тоже поджигать не будешь? – всхлипнула та.

- Нет, как сын врача, я знаю более гуманные методы оказания первой помощи при укусах ядовитых змей.

- Ну тогда на…

Людмила вытянула ногу, Стас потянулся к ней лицом, и Ваня дернул его за плечо:

- Что ты собираешься делать?

- Что-что… Высосать как можно быстрее этот яд! - оглянувшись, ответил ему Стас и усмехнулся: - Ничего, мне можно! Все-таки как-никак «жена»…

Он припал губами к ноге Людмилы и, не зная, как это толком делается, принялся изо всех сил высасывать из ранки кровь.

- Выплевывай чаще! – посоветовал ему Ваня, но Стас только отмахнулся, не учи, мол, ученого.

Потом он и правда делал все так, как сказал друг, с каждым разом все чаще и чаще выплевывая отравленную кровь и, наконец, откинувшись, обессиленно заявил:

- Все! А то так и до костного мозга дойти можно!

- Спасибо, Стасик… - чуть слышно прошептала Людмила.

- «Спасибом» не отделаешься, человек, можно сказать, жизнью своей ради тебя рисковал! – оборвал ее Ваня и заботливо спросил друга:

- Всю выплюнул?

- Если бы… - поморщившись, признался ему Стас. – Первый, как назло самый большой  глоток, когда тебе отвечал, проглотил… случайно…

- Что?! - с ужасом посмотрел на него Ваня. - Ты хоть сам понимаешь, что сказал?

- Да будем надеяться, что обойдется…

- Какое надеяться?! Скорее домой!!!

Ваня зашагал впереди, задавая самый быстрый темп хода, и все равно постоянно оборачивался и торопил Стаса, который шел под руку, помогая прихрамывающей Людмиле.

- Стас… - вдруг окликнула парня девушка.

- Ну чего еще? – проворчал тот.

- Я должна признаться тебе…

- Тоже нашла время…

- Я не в любви. А скорее, наоборот…

- У тебя бред, что ли?

- Какой там бред! Если бы не ты, может, и бредила уже. И ничего бы тебе не сказала. А впрочем, нет, все равно бы призналась! Не сегодня, так завтра!

Она помолчала несколько шагов и, словно выдавливая из себя каждое слово, проговорила:

- Ты… на Ленку зря плохо подумал… Она ни в чем перед тобой не виновата! – и, не давая Стасу сказать ни слова, продолжила: - Это все мы с Александром подстроили. Пока вы купались, я надела ее кофточку, и мы попросили какого-то парня сфотографировать нас, будто мы – то есть Ленка и Шурка – целуемся. Ну, а дальше все для Александра было уже делом техники! Ну чего ты молчишь? Зачем еще помогаешь мне? Брось меня!

Стас повернул к ней бледное лицо. Казалось, у него уже не было сил радоваться такой прекрасной новости. И сказал:

- Знаешь… во время карфагенской войны один римский консул вернул… подвергая смертельной опасности, весь свой флот, чтобы спасти задержавшегося на берегу легионера. Взял его на борт корабля… а потом приказал повесить на мачте за нарушение дисциплины. Так и я… Доведу до безопасного места, а там убью!

Людмила вырвала свою руку и пошла, говоря, то с самой собой, то со Стасом:

- И убей! И правильно сделаешь! Я еще и не того заслуживаю. И роль Гиты Лене, пожалуйста, обязательно верни! Обещаешь?

Не услышав ответа, девушка подняла голову и вдруг увидела, что идет уже одна. Она оглянулась и увидела сидевшего позади на земле Стаса.

- Стас! Стасик! Что с тобой?! бросилась к нему она и закричала: - Ваня – ему плохо!

Ваня в несколько шагов добежал до друга и обеспокоенно уточнил::

- Что с тобой?

- Не могу больше… - прошептал Стас. – Знобит. Живот болит… И мутит, будто отравы наелся…

Лицо его было бледным, на лбу показались и стали набухать прямо на глазах капли холодного пота.

Ваня подставил ему плечо и, подбадривая, заторопил:

- Ничего-ничего! Идем, дорогой, идем, милый! Надо как можно скорей выйти на дорогу! А там нас до медпункта мигом подбросят…

Стас, с трудом перебирая ногами, послушно пошел рядом, но с каждым шагом он шел все медленнее, медленнее и, наконец, тяжело опустился на траву.

- Все больше не могу…

Ваня склонился над ним, вытер платком с лица пот, захотел послушать, как бьется его сердце, и вдруг с ужасом почувствовал, что по всему телу друга пробегают судороги…

- Ничего, Стасик, все обойдется! Все будет хорошо, слышишь меня? – умоляюще закричал он.

Стас не отозвался…

Тогда Ваня взвалил его на спину и понес на спине.

Вслед за ним, всхлипывая и размазывая по щекам грязные слезы, брела хромающая Людмила…

4

- Илья… - протягивая назад руку, в отчаянии простонала Горислава.

Прошло совсем немного времени после ухода «друзей» пленника, и дверь снова решительно распахнулась.

«Ну, если это опять они заявились…» - нахмурился князь Илья. Он невольно сжал в кулаки пальцы обеих рук, забывая даже, что одна из них больная и тут же бессильно разжал их.

В поруб вошла… Горислава.

- Ты?.. – не веря своим глазам, радостно вскричал он.

Но та, словно не обращая на него внимания, сразу прошла к охраннику и стала о чем-то договариваться с ним. Охранник сначала замахал на нее руками, но потом вдруг согласно кивнул и, заслонив могучей спиной княжну, стал принимать от нее что-то…

Долго стояла возле него Горислава… Но, наконец, подошла к князю и незнакомым ему деловито-взволнованным тоном ответила:

- Как видишь…

- Что-то случилось? Уже приехал твой батюшка и гневается на тебя? –не на шутку встревожился князь.

- При чем тут я? – отмахнулась Горислава и зашептала: - К тебе вот-вот должны прийти люди. Они предложат тебе побег…

- А-а, вот ты о чем! – сразу успокоился пленник. – Так они уже были!

- И.. что же ответил им ты?

- Да ничего не ответил. Просто взял, да и выгнал!

- Слава Тебе, Господи! Услышал молитву мою! Отвел беду от любимого!.. – Горислава с благодарностью взглянула на икону, перекрестилась и вновь перевела глаза на князя: - Собирайся с силами, сейчас побежишь вместе со мной!

- Да ты что? Я же ведь только что отказался от побега!

- Ты отказался потому, что они предлагали тебе побег во зло, а я – во имя добра и любви! Для твоего же спасения!

Князь Илья отрицательно покачал головой, и Горислава прижавшись лицом к его перевязанной руке, зашептала:

- Пойми, этой ночи тебе не пережить! Так говорят уже все! А Борис Давидович тот вовсе не скрывает этого! Князь Мстислав обещал поставить снаружи поруба самых лучших дружинников. Но все равно неспокойно моей душе…

Она подняла лицо и торопливо принялась говорить:

- Ты погоди, не отрицай, только дослушай меня до конца! Я уже обо всем договорилась с твоим охранником. Он согласен! Ты легонько, чтобы не до смерти, оглушишь его кулаком, переоденешься в мою одежду, на мне ее сейчас столько, что на обоих хватит… И мы с тобой незаметно выйдем из поруба, а там и за ворота терема!

Князь Илья на мгновенье задумался. С одной стороны, ему не хотелось огорчать любимую отказом, но с другой – он обязан был отказаться. Но что, как сказать ей? И такой выход, к счастью, нашелся.

- А цепь? – напомнил, кивнув на свои ноги, князь.

Но Гориславу не так просто было сбить с толку.

- А я и об этом подумала! – тут же сказала она. - Охранник сейчас приведет кузнеца, и тот освободит тебя от оков…

- Да ты что, звона ведь будет – на всю округу! – попытался остановить ее князь и снова услышал уверенное:

- И об этом я не забыла! Охранник, будто похваляясь своей удалью, предложит игровой поединок на целую золотую монету с двумя внешними стражниками. Они, чтобы согреться и заработать, конечно же, согласятся. И за звоном мечей никто не услышит ударов молота!

- Надо же, как у тебя все складно! - только и смог подивиться князь Илья. – И чем это ты моего охранника так заворожила, что он на все согласился?

- Так он же ведь же не задаром, Илюшенька! – опустив глаза, прошептала Горислава.

Князь Илья внимательно посмотрел на нее и только тут заметил, что в ушах княжны не сверкают сапфиры, а на пальцах не горят смарагды и жемчуга.

- Ах, вот оно что… - сразу все понял он, в гневе оглянулся и, увидев, что в порубе они только одни, хрипло спросил: - Где он?

- Да ведь я тебе объяснила! Уже за кузнецом побежал!

- Вернется, - сквозь зубы процедил князь Илья. – Убью.

- Нет, Илюшенька, я договорилась, что ты ударишь его только не до смерти! – думая лишь о своем, попросила княжна и, торопясь, сбросила с себя шубу. Под ней оказалась другая. Сбросила и ее. Под ней уже был сарафан.

Горислава взялась за подол, подняла его, чтобы снять с себя женскую одежду и отдать ее любимому… Но тут дверь поруба вновь распахнулась, и раздался разъяренный рев князя Бориса:

- Ах, вот оно что?! Бесстыжая!!!

Князь Борис схватил за руку Гориславу и потащил к двери.

- Пусть все видят, какая-сякая ты есть на самом деле! Тогда меня ни твой отец, ни какой другой князь не посмеет упрекнуть за то, что я отказался брать тебя в жены!

- Илья… - протягивая руку назад, в отчаянии простонала Горислава.

- Горислава… - эхом отозвался князь и закричал: - Немедленно отпусти ее, негодяй!

Что было сил, он рванулся вслед за Борисом Давидовичем и, упиравшейся Гориславой… Но цепь натянулась и, как он ни старался, ни бился, не позволяла ему даже на перст двинуться дальше.

- Оставь ее! Мерзавец!! Подлец!.. – хрипел он, не прекращая своих отчаянных попыток помочь любимой.

- Кричи-кричи! Все равно скоро умолкнешь навеки! – оглянувшись, прорычал ему князь Борис и, рванув своей мощной рукой вконец обессилевшую девушку, выволок ее вон из поруба.

Князь Илья с минуту простоял, не зная, что ему делать дальше, а затем рухнул на пол и ударил по полу обоими кулаками, даже не почувствовав боли в обожженной руке.

5

- Отче! – звеня цепями, рванулся Илья навстречу игумену.

Немного придя в себя, князь Илья даже представить себе не мог, что он скажет обобравшему Гориславу и предавшему его воину. Но к счастью, в поруб вошел сменивший его второй охранник.

Войдя, он сразу же принялся что-то искать, заглядывая под лавку и во все углы.

- И ты потерял что-то? – наконец, не выдержал князь.

- Да… - пробормотал охранник, вороша сено, которым был застлан пол.

- Не этого ли медведя? – кивнул на лежавшую рядом с собой деревянную фигурку князь и услышал:

- Нет – нож. Небольшой такой, засапожный. Ты случайно не видел его?

- Да куда ж я могу уйти из своего угла? – мрачно усмехнулся князь Илья.

- И то верно… - согласно кивнул охранник. - Ничего не понимаю! Вчера только был. Куда он мог запропаститься…

- Ничего, получишь жалованье, новый себе купишь!

- Новый? – Охранник резко разогнулся и в его голосе неожиданно послышалась боль: – Да где я теперь второй-то такой найду? Ведь это же не простой нож. Мне его - жена подарила. Это единственное что у меня от нее осталось. Там даже ее метка на память есть, в виде сердечка…

Он спросил вошедшую в поруб женщину, не видела ли та, убираясь, где засапожного ножа. Но она тоже не знала где он. Сказав, что последний раз видела его, когда воин вырезал фигурку медведя, она подошла к пленнику посмотрела на нетронутый хлеб, похлебку, заглянула в кувшин и покачала головой:

- Так и не ел, не пил ничего с самого утра! Боишься – отравим? Зря!

Женщина заменила миску на новую и сказала:

- В городе теперь о тебе люди совсем по-другому говорят. Во всем осуждают тех, кто сбивал тебя с истинного пути. Одного из них, бледного такого, как смерть, узнали, так он еле сбежал! Потом опять же твой друг Радим немало чего хорошего о тебе людям рассказал. А после того, как ты холопа на волю освободил и снова его человеком сделал, так многие уже стали раскаиваться, что думали о тебе плохо. Да и потом, у нас на Руси всегда принимают сторону слабого и обиженного. А с тобой же вон – как несправедливо обошелся князь Борис…

Услышав про главного своего врага, пленник дернулся и зазвенел цепью.

- За Гориславу досадно? - понимающе посмотрела на него женщина. - И это тоже напрасно! Ничего с ней худого не сделалось.

- Как это? – недоверчиво посмотрел на нее князь Илья.

- А вот так! Кривда она как ни сильна, а правда - все равно сильнее! Когда князь Борис ее из поруба на всенародный срам за собой потащил, по счастью, Мстислав Мстиславович со своими дружинниками поблизости оказался. Ну, как князь ни силен, те мигом его скрутили. Гориславу молодой князь отправил к своей жене, а Бориса Давидовича – да не ко сну будет помянут! - предупредил, что тому не бывать живым, если он не оставит Гориславу в покое! Еще он пригрозил, что не простит ему, коли и с тобой что случится, но… в ответ на это князь Борис только зубами проскрежетал. Ох, и люто зол он на тебя, ох и зол!

Князь Илья благодарно посмотрел на женщину и, глядя на огонь свечи, стал думать свою нелегкую думу.

В том, что его завтра ждет казнь, он не сомневался. Была, правда совсем небольшая надежда, что князю Мстиславу удастся отложить ее на два-три дня. Но в таком случае уж лучше бы сразу!

Пленник пошевелился, меняя позу. Цепи снова зазвенели, и он вдруг подумал о том, что вот даже эти цепи могут держать так, что не только небесного, а и самого дорогого земного достать не можешь…

Вспомнив о небесном, он взял Евангелие, полистал, выборочно читая, несколько страниц и вдруг застыл глазами на вдруг поразивших его строчках:

«Аминь бо глаголю вам: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех.»1

Эти слова тоже хорошо были знакомы ему. Но на этот раз его поразило в них то, что… куда же пойдет его душа, с таким множеством неразрешенных грехов?! Завтра, перед началом Божьего суда он вправе позвать игумена, исповедаться и очистить свою душу перед смертью. Ну, а если князю Борису удастся этой ночью совершить задуманное?

Князь Илья покосился на переставшего искать свой нож и сидевшего на лавке с потерянным видом охранника. А что если это вдруг сделает он, и прямо сейчас?.. Да нет, вроде, его отношение к нему тоже поменялось в лучшую сторону. А может, это притворство, чтобы никто ничего не смог заподозрить? Нет, нельзя было рисковать вечностью!

И он сказал заканчивавшей вместо освобожденного раба протапливать печь женщине:

- Ты можешь выполнить мою последнюю просьбу?

Женщина выпрямилась и вдруг с вызовом уперла в бока кулаки:

- С чего это вдруг - последнюю? Или ты уже за Бога решил вершить человеческие судьбы, будь она даже твоей собственной? – она взглянула на не знавшего, что и ответить ей князя и уже мягче сказала: - Ну ладно, говори, что надобно! Все для тебя сделаю!

Князь Илья благодарно кивнул ей и, с несвойственной для него торопливостью, проговорил:

- Тогда сходи… нет, сбегай к отцу игумену. Скажи ему, что я прошу… нет, умоляю его поскорее прийти исповедывать и… если благословит – причастить меня!

- Ой! – радостно всплеснула руками женщина. – Да ради этого… да для такого я не то что бежать – я птицей лететь готова!

Бросив все у печи, она, даже не накидывая полушубка, выскочила из поруба.

Секунды казались князю Илье часами.

Игумена все не было. Он стал неотрывно глядеть на икону и, как было давным-давно, когда с отцом и дедом они после говения ходили в церковь на исповедь и причастие, стал припоминать свои грехи. Их было столько, что он даже испугался, что забудет большую часть из них, когда придет игумен. А того все не было, не было… Как будто сам Господь давал ему возможность вспоминать все новые и новые грехи.

Наконец, со словами: «Идет!» - вбежала женщина и тут же исчезла опять…

Зато в порубе появился тот, кого уже отчаялся ждать пленник. С крестом и… как сразу со вздохом облегчения заметил Илья, с мешочком на груди – в котором находилась Дарохранительница…

- Отче! – звеня цепями, рванулся навстречу к нему Илья.

- Вижу, все вижу и… радуюсь! - ответствовал ему тот и, глазами приказав охраннику оставить поруб, дабы не мешать таинству, неспешно подошел к пленнику.

Все дальнейшее для князя Ильи происходило, словно в каком-то тумане. Главное для него было не забыть ни одного греха, который навсегда мог встать между ним и Богом. Еще он боялся, что игумен устанет и скажет: «Все, достаточно, хватит!» или того еще хуже «Изыди, от меня, да разве такое прощается?!» Но тот терпеливо молчал, то ли качая, то ли кивая своей большой лохматой головой. И исповедь продолжалась…

Охранник мерз с внешней стражей за закрытой дверью поруба уже час, второй… На смену ему пришел первый охранник, а князь Илья все перечислял и перечислял все те злые дела, которые успел натворить за свои неполных двадцать лет…

Выслушав пленника до конца, игумен выждал еще немного, затем поднял над его головой епитрахиль, но тут же опустил ее и уточнил, а всех ли людей на земле простил князь Илья.

- Да! – кивнул ему тот.

- Даже… князя Бориса Давидовича? – с небольшим сомнением в голосе уточнил игумен.

- Да, да! – искренне прощая предавшего его самого и едва не оскорбившего его невесту человека ради того, чтобы Господь отпустил и ему все то зло, которое он только что перечислил, - убежденно повторил пленник. – Он ведь и сам не ведает, что творит!

- Тогда преклони свою голову перед Богом.

Стоявший на коленях князь Илья, покорно выполнив повеление игумена, замер в томительном ожидании…

На этот раз несколько секунд показались ему уже вечностью.

Наконец на голову долгожданно легла епитрахиль, и послышались знакомые с детства, но на этот вызвавшие у него невольные рыдания слова:

- Прощаются и отпускаются…

После исповеди игумен причастил князя Илью и каким-то незнакомым, прерывающимся голосом сказал:

- Много мне довелось исповедывать за свою жизнь людей. Но лишь сегодня я первый раз вдруг почувствовал, что даже ад содрогнулся от услышанного, и возопил от того, что не смог удержать уже, казалось бы, ставшею его собственностью жертву, а весь рай наоборот возликовал от того, что Господь простил даже такого кающегося грешника, как ты!

Князь Илья взглянул на игумена и увидел, что глаза того так переполнены слезами, что они давно уже катятся по щекам, запутываясь в густой бороде и сияя там яркими, в свете свечи бриллиантами…

И только тут понял, почему прерывался у него голос…

Бережно придерживая висевшую на груди Дарохранительницу, игумен вышел из поруба. Его тут же сменил первый охранник.

Смущенно покашливая, он сел на лавку, в готовности выслушать самые грозные и обидные слова.

Но князь Илья даже не обратил на него внимания. Не только князь Борис, но и этот, также являвшийся лишь орудием невидимых темных сил человек, был прощен им.

Умиротворенный и счастливый, он закрыл глаза, и первый раз за последнее время уснул легко и спокойно…

6

В наступившей тьме что-то хрустнуло, прохрипело….

Князь Илья спал так сладко и безмятежно, как спят, наверное, только дети. И еще, как говорят, люди с чистой совестью.

Сквозь сон он слышал, как несколько раз хлопала, открываясь и закрываясь, дверь. То ли кто из людей воеводы приходил проверять, все в порядке, то ли сменялись охранники…

Ему вновь приснился луг, который в прошлый раз оказался болотом. Только теперь за ним не было никакой погони. И земля под ногой была твердой, надежной. Тропинка вела к пруду, в котором плавала одолень-трава. Не было здесь лишь Гориславы. Он принялся звать ее, бегать по берегу, как вдруг какая-то неподъемная, злобно сопящая тяжесть вдруг навалилось на него и, каким крепким был его сон, он сразу же понял - что не во сне…

Спасла князя лишь выработанная за годы скитаний, ночевок у костров, когда в любую минуту может подкрасться враг, сидения в таких вот порубах, где не раз пытались предательским ударом оборвать ему жизнь, привычка молниеносно приходить себя в миг опасности.

Как ни крепко он спал, тело само напряглось, а руки вытянулись, отталкивая напавшего на него врага. Но тот был гораздо сильнее и к тому же вооружен. Князь почувствовал, как-то острое укололо его шею и стало входить под кожу. Все свои силы он направил именно туда.

«Эх… дотянуться бы до цепей!» - мелькнула вдруг мысль, но это его единственное оружие было сейчас недосягаемо для него…

Гордость никогда не позволяла князю звать на помощь, даже если против него в бою было сразу несколько человек. Зная это, около него всегда находилось несколько верных воинов. И, тем не менее, несколько раз эта привычка, характерная для многих рюриковичей, чудом не погубила князя. Вот и сейчас, помня о внешней страже, он молча отбивался от врага, даже чувствуя, что уже уходят последние силы.

К тому же, он получил от Господа прощение всех своих грехов, прегрешений. Причастился святых Христовых Таин. И мог сейчас уйти из жизни. Но жажда узнать приговор Божьего суда вдруг оказалась выше честолюбия, и он прокричал:

- Помогите! На помощь…

Никак не ожидав этого от своей сонной жертвы, напавший тут же принялся зажимать ему рот ладонью

Но было уже поздно.

Князь Мстислав действительно поставил во внешней охране самых лучших своих дружинников.

Двое из них сразу вбежали в поруб, один начал оттаскивать князя, а второй обхватил сзади напавшего на пленника человека, ловким приемом взметнул над землей и ударил о пол.

И без того слабый огонек свечи испуганно рванулся и погас от широких и быстрых движений.

В наступившей тьме что-то хрустнуло, прохрипело….

Воин попробовал зажечь свечу. Но другой, не выпуская спасенного князя из своих крепких рук, приказал:

- Ничего пока здесь не трогать! Быстро за князем. Он приказал звать его в любое время ночи, если что здесь случилось!

- А зачем теперь звать? Ничего уже не случилось! – оставляя в покое свечу, густым басом недовольно пробормотал дружинник, но все-таки вышел из поруба.

Дверь вскоре снова распахнулась, и в темноте раздался встревоженный голос князя Мстислава:

- Ну, что тут у вас? Свет бы зажгли, что ли…

- Сейчас, сейчас, княже! – послышался знакомый уже пленнику густой бас и после быстрых уверенных звуков кресала в порубе стало светло от ярко загоревшейся свечи.

Первое, что увидел Илья - это взволнованное лицо князя Мстислава. Из-за его плеча выглядывал Мстислав Мстиславович, воевода, второй охранник…

- Живой! – увидев пленника, с облегчением выдохнул князь Мстислав и кивнул в сторону нападавшего:

- А… это – кто?

Дружинник богатырского роста ногой перевернул лежавшего лицом вниз на полу человека, и все увидели, что это был – первый охранник.

Он злобными, немигающими глазами смотрел прямо перед собой.

- Как ты посмел?! – бросился к нему воевода, приподнял его, но голова охранника как-то неестественно и безвольно упала набок.

- Поздно… - виновато пробормотал богатырь и высвободил из пальцев убитого им воина маленький засапожный нож. – Вот чем пытался убить он князя. Хороший нож, такой не погнется даже о кольчугу, не то, что о голую грудь… И еще заговоренный, видать – вон, на нем даже сердечко есть…

- Сердечко?! – бросился к нему второй охранник и растерянно посмотрел на князя Мстислава. – Так ведь это же – мой нож! Все его знают!..

- Вот именно, что все! – усмехнулся Мстислав. – На то он и рассчитывал, чтобы потом всю вину свалить на тебя!

- Но зачем ему понадобилось убивать князя? – с недоумением спросил воевода.

- А вот это мы сейчас и узнаем! – кивнул ему князь Мстислав и приказал: - Обыскать его!

Второй охранник, хмурясь, похлопал по бокам, по груди мертвого сменщика и вынул большой, тяжелый кожаный кошель.

- Вот! - протянул он его Мстиславу.

Князь брезгливо взял кошель и усмехнулся:

- Знакомая вещь… Такими кошелями царьградской работы у нас расплачивается один только князь Борис. Ну, и во сколько же он оценил твою жизнь, князь Илья?

Мстислав высыпал содержимое кошеля на столик, и тут все с изумлением увидели, что кроме серебряных гривен и золотых византийских монет, тут – перстни, серьги и ожерелье, которые все видели на княжне Гориславе…

- Князь, - дернулся, звеня оковами, пленник. – Горислава тут ни при чем.

- Знаю, догадывался… - мрачно кивнул ему Мстислав и покачал головой, глядя на сына: – Она все твоей княгиньюшке рассказала. Но они почему-то это в секрете решили держать. А напрасно. Иначе бы я сразу принял надлежащие меры, и не случилось всего этого. А так…

Князь минуту подумал и принял решение:

- Этого, - показал он пальцем на мертвого охранника, - как убитого во время совершения смертного греха, а стало быть, не покаявшегося, сегодня же закопать, как собаку. За пределами кладбища. Камешки и колечки вернуть княжне. А деньги – отдать вдове и сиротам убитого. Не князю же Борису же возвращать их в самом-то деле! А им они теперь, ой, как сгодятся!

Воевода, дружинники, Мстислав Мстиславович вышли.

В порубе остались трое: князь Мстислав, второй охранник и князь Илья.

Охранник, стоя у лавки, то и дело поглядывал на столь дорогой для себя потерянный и вновь обретенный нож.

А князь Мстислав посмотрел на лежавшего перед ним пленника и пожелал:

- Ну а ты отдыхай. И я от всего сердца тебе говорю - дай Бог, чтобы это была не последняя ночь в твоей жизни!

Глава пятая

После набега

1

- Так вот оно что… - разом все поняла Лена.

Лена сидела у готового обеда и тщетно ждала возвращения студентов.

Первой появилась Юля.

Она, как всегда, знала все. И хотела пройти мимо с неприступным видом. Но на этот раз ей очень хотелось есть, и чувство голода пересилило ревность и возникшую после того, как она узнала о связи Лены с Александром, неприязнь к неожиданно новой сопернице.

- Наливай! – уселась она за стол и, уплетая за обе щеки суп, принялась рассказывать:

- Ищут, ищут, ищут… Да только пока все без толку. Вот сейчас доем и опять побегу…

- Парит-то как… Как бы на грозу не повернуло! – с тревогой показала на безоблачное еще небо Лена. - Ты бы хоть ребят предупредила…

- Старики говорят, давно у них кости так не ломило… – согласно кивнула Юля, допивая компот. - Наверное, настоящий ураган будет!

Она наелась, и теперь ревность без труда взяла в ее душе верх. К нему даже добавилось чувство мести…

- А твой, между прочим, вместе с братом и Людмилой ушел… - вставая, перед уходом сообщила она: то есть сделала то, что, как слышала Лена, называл Владимир Всеволодович «скифской стрелой».

Была такая привычка у давних врагов славян - скифов. Даже смертельно раненые, и потерпевшие поражение они пускали-таки напоследок в противника отравленную стрелу...

- С Людмилой, так с Людмилой…Что теперь поделаешь… – опустилась на скамейку Лена и вздохнула: - Надо было верить любимому человеку. Или, по крайней мере, хотя бы выслушать его до конца… Это даже ежику и даже большому ежу – дикобразу понятно! Но Ванька-то… - покачала она головой. - Как он мог согласиться ее с собой взять? Ведь все же - родной брат!

Размышляя так, она сидела, глядя в землю, чертила на ней прутиком «точку-точку, запятую, минус, рожицу кривую», но рожицы, почему-то получались правильными и все, как одна - грустными. Тогда она решила нарисовать солнце, которое никогда не бывает грустным, но вдруг услышала над собой знакомый голос.

- Не понял, а где народ?

Лена подняла голову и увидела стоявшего перед ней Ника.

- А-а… - это ты? - через силу улыбнулась ему она.

- Потравила что ли всех? – видя, что Леной не совсем все в порядке, попытался развеселить ее шуткой Ник.

- Всех не всех, но с меня и одного вполне хватит!

- Ладно, хватит хандрить!

Ник тоже попросил дать ему поесть и, похвалив суп, задумался:

- По счету за обед ты не возьмешь, чаевых тем более… А так привык расплачиваться за все за границей, что, уйдя не отблагодарив – словно голым по селу пойду. А хочешь, я тебе весь мир покажу? – вдруг предложил он.

- Весь мир? – недоверчиво покосилась на него лена. – Как это?!

- Очень просто!

Ник расчехлил свой фотоаппарат и стал показывать яркие, цветные снимки.

- Вот это Афины… Это Рим… Это Испания, Бразилия, Аргентина…

- Красиво… - восхищенно покачала головой Лена. – И ты везде был? Все это видел?!

- Быть-то был, но видел чаще уже потом, так же как и ты, благодаря фотоаппарату! – усмехнулся в ответ Ник и продолжил: А вот это Австралия, видишь – кенгуру!

- Ой, с кенгуренком!

- А ты как думала? У меня все всегда в полном комплекте! Даже ваша Покровка есть!

- Правда?! Покажи! – попросила Лена, и теперь сама стала называть: - Ой, наш храм! Да какой красивый… колокольня… могилка отца Тихона… Молодец, не забыл… бросила она одобрительный взгляд на Ника. – Лес, поле, речка! Ой… а это что… то есть кто?

Она показала пальцем на целующуюся на пеньке парочку.

- Да так, одни влюбленные студенты! – отмахнулся Ник. - Попросили заснять меня на свой фотоаппарат. Ну, а я зачем-то и на свой продублировал. Просто стереть после забыл… Но ничего, сейчас мы это дело исправим!

- Погоди, Ник… - умоляюще попросила Лена и забормотала. – Или я уже схожу с ума… или вообще ничего не понимаю… Тебе не кажется все это странным?

- Странным? Что?..

Ник внимательно посмотрел на снимок, потом на Лену, сравнил кофточки и принялся озадаченно скрести пальцами свой затылок:

- Постой-постой! Вроде, как это ты… Но – ведь там точно была другая!

- Ник… - беспомощно взглянула на него Лена, и тот вдруг радостно хлопнул в ладоши:

- Подожди! Я же ведь, кажется, их еще пару раз щелкнул!

Он нажал на кнопку, показывая один кадр, второй, и Лена увидела на экранчике, как от Александра отделяется и поворачивает к ней свое лицо… Людмила!

В ее кофточке… в ее юбке…

- Так вот оно что… - разом все поняла она. - Бедный Стасик! Мой бедный умный Стасик! Что же пришлось ему пережить?!

Она хотела тут же броситься  в лес, найти Стаса и рассказать, как ловко обвели его вокруг пальца Людмила с Александром. Но тут снова появилась задыхавшаяся от быстрого бега Юля.

- Что, успела предупредить всех о грозе, и они возвращаются на обед? – нехотя приостановилась Лена, со вздохом понимая, что теперь ей сначала придется разогревать суп.

Но Юля, едва переведя дыхание, сазу набросилась на нее:

- Какая гроза?! Какой обед?! Там твоего Стаса змея укусила!

- Как укусила?.. – в ужасе прижала к щекам ладошки Лена.

- Как-как… Говорят, до смерти!

2

Вместо ответа князь Мстислав лишь отрицательно покачал головой…

Князь Илья вышел из поруба, весь в белом, в накинутом на плечи темном тулупе, с горевшей свечой в здоровой руке. Подняв лицо, он посмотрел на яркое зимнее солнце и огляделся…

В центре двора на троне сидел строгий, недоступный, не то что вчера – дорогой персидский ковер под ногами - князь Мстислав. Справа от него стоял белый конь под седлом, украшенный яркой попоной. Слева – плаха, с воткнутым в нее топором.

«Ну вот и все…» - понял князь.

Перекрестившись на маковки церкви с золочеными крестами, он отдал свечу подбежавшей женщине, которая прислуживала ему в порубе, и прошел на середину двора.

Здесь он низко поклонился князю Мстиславу, затем на все четыре стороны - честному народу. Не приметив нигде Гориславы, подумал, что правильно она сделала, что не пришла, и, одним движением сбросив с плеч полушубок, протянул обвязанную руку тиуну.

Заполнивший двор терема народ разом подался вперед.

Иностранные гости, что-то лопоча между собою, с жадным любопытством ждали, что произойдет дальше.

Тем временем тиун тщательно проверил целостность печати, громко объявил:

- Не тронута!

И, сам сорвав печать, принялся медленно разбинтовывать руку.

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как падает с заснеженной ели на твердый наст промерзший, сухой снег…

А тиун все не торопился…

- Да что оно там медлит? – даже возмутился Мстислав Мстиславович.

Наконец, тиун, высвободил ладонь, всмотрелся в нее, поднес ближе к глазам и, вместо того, чтобы во всеуслышанье сообщить приговор, вдруг пораженно прошептал:

- Чисто…

- Чисто… - эхом отозвалась ближе всех находившаяся с продолжавшей гореть свечой женщина.

- Чисто! – радостно крикнул вчерашний раб, а теперь гончар, Чудин.

И, из в уст в уста, по толпе понеслось:

- Чисто!

- Чисто?!

- Чисто!!!

- Как это чисто?! – перекрывая всех, раздался возмущенный голос Бориса Давидовича.

Расталкивая всех, он грозным, тяжелым шагом направился к князю Илье, но тут как тут перед ним встали два дружинника. Это были те самые воины, что спасли князя Илью в порубе ночью. Выставив перед собой копья, они нацелили их острия прямо на князя Давида.

- А ну, осади! Прочь с моего пути! - проревел Борис Давидович, хватаясь обеими руками за копья и силясь отвести их от своей груди. Лицо его побагровело от натуги. Но богатыри стояли еще тверже.

- Чисто!

- Чисто!

- Чисто! – снова радостно загомонили в народе.

Князь Мстислав, встал с трона, не торопясь, подошел к нему и тоже со всех сторон осмотрел руку и негромко, но так, что услышали все сказал:

- Божий суд свершился. Князь Рюрик-Илья – неповинен!

Услышав это, люди принялись истово креститься. Многие начали вставать на колени и кричать князю Илье, что просят у него прощения, за то, что думали о нем плохо…

Сам же князь растерянно смотрел на свою ладонь, действительно, чистую, без единой язвинки и следов ожога.

К нему подбежал Мстислав Мстиславович и затряс в своей руке эту ладонь, поздравляя его. Молодая княгиньюшка бросилась в терем, сообщать неслыханную радость Гориславе…

Только иностранцы были разочарованы тем, что, побывав на Руси, так и не увидели настоящей русской казни.

Да Борис Давидович подошел к Мстиславу и недовольно сказал:

- Отдай мне его, князь… Это мой пленник!

- Не могу! – в ответ на это развел руками князь Мстислав и показал глазами на храм: - Сам Господь простил его!

- Князь! с нескрываемой угрозой не отступал князь Борис. – Отдай мне моего обидчика!

Вместо ответа князь Мстислав лишь отрицательно покачал головой и с усмешкой сказал:

- Не трать времени на уговоры, князь. Если я не ошибаюсь, ты торопишься во Владимир?

А что мне еще остается делать? - огрызнулся князь Борис. – Ты сам вынуждаешь меня ехать с жалобой теперь уже на тебя к великому князю! А я ведь приехал сюда, чтобы искать дружбы с тобой!

- Для чего? – испытующе посмотрел на него Мстислав.

Привыкший к прямоте только в бою, а во всем остальном умевший лишь хитрить да обманывать, выгадывая свое, Борис Давидович только заморгал. И князь Мстислав сам стал отвечать за него:

- Для того, чтобы заручившись поддержкой двух таких сильных дружин, как моя и моего сына, снова притеснять слабых, совершать набеги на беззащитные веси и даже сильные города, продолжать раздирать Русь?

- Но ведь так поступают все! – возразил Борис Давидович. - Андрей Суздальский однажды так разорил даже великий Киев!

Он широко раскрыл рот, чтобы привести в пример и других князей, которые немало зла причинили русской земле.

Но князь Мстислав сурово остановил его.

- Ты мне князя Андрея не тронь! – предупредил он. – Тебе хорошо ведомо, что я сам не особо жаловал его. И поносил, бывало, всяческими словами. Но ты не смей! Забыл, как пресмыкался перед ним, покуда он был жив и в силе? А теперь что, смелым, гляжу, стал, когда он сделался прахом?

- Однако перед тем как ему самому стать этим прахом, он много кого и чего превратил в этот прах!! – злобно огрызнулся Борис Давидович.

Не то, говоришь, князь! Не так! – поморщился князь Мстислав. - Да, князь Андрей сделал много зла, но и добра сотворил он немало! Сколько храмов построил! Обратил в христианство целый суздальский край! Ввел на Руси столь любимый теперь праздник Покрова Пресвятой Богородицы! Неужели ты думаешь, что Пречистая доверила бы это дело тому Андрею, о котором ты говоришь? Нет, князь Борис! Все то наносное, все нашептывания видимых и невидимых врагов, все худое, что он сделал в своей жизни, князь Андрей омыл собственной кровью, отстрадал насильственной смертью и с самым главным, что успел нажить в своей душе, налегке отправился к Богу! Народ, соборный разум которого обмануть невозможно, раньше нас, имевших к князю личные счеты, почувствовал это! Он еще при жизни называл его Боголюбивым или Боголюбским, а после смерти горько оплакал его - вот о чем надобно помнить и говорить!

Борис Давидович, нехотя выслушав эти слова, стал было вновь доказывать свое. Но князь Мстислав словно читал его потаенные мысли, и он не успевал уворачиваться от них.

Кончилось все тем, что Борис Давидович только раздосадованно махнул рукой и велел своим дружинникам уезжать вместе с ним со двора, при этом что-то шепнув им, показывая глазами на князя Илью.

- С князем Михаилом ему меня не рассорить, – с усмешкой глядя ему вослед, уверенно сказал Мстислав своему сыну. - Скорее он сам рассорится с ним из-за этого! А вот что касается тебя, князь Илья…

3

- Только не уходи! – вдруг испугался Стас.

Стас с закрытыми глазами лежал на той самой койке, где лежал когда-то отец Тихон, а потом – сказавший, что ему незачем больше разлеживаться тут, Владимир Всеволодович, от его руки наверх светлым ручейком убегала трубочка капельницы, возвращавшая ему жизнь и, закрыв глаза, шептал:

Князь от князя живет, особится.

Время горше полынь-травы.

Год за годом - междоусобица

Век за веком «Иду на вы!»

То не солнце к закату клонится,

Не от ягод багровый склон:

В чистом поле рубится конница -

Русский стяг с обеих сторон!..

Слабость русская – сила вражия:

Богатырь лежит бездыхан,

А из дикого заовражия

Подымается Бату-хан.

О дву-конь он идет, торопится,

Избегая лесов, болот…

И роняет междоусобица

Из-под сабли кровавый плод!

Даже с закрытыми глазами чувствовалось, что за окном – быстро темнело. Неужели так время быстро пошло? А собственно, так оно и идет - день за днем… Век за веком…

Теперь Владимир Всеволодович сидел у его койки и молча следил за капельницей.

Дверь тихонько открылась. Закрылась… Стас почувствовал какое-то новое движение рядом. Но открывать глаза не хотелось. В том времени ему было лучше…

И тут робкий голос: «Стасик…», сразу вернул его в сегодняшний день, лучше и счастливее которого для него теперь не было и не могло быть!

Он мгновенно открыл глаза и вместо Владимира Всеволодовича увидел сидевшую возле его койки… Ленку!

- Ты?! – только и смог прошептать он.

- Я, Стасик, я…- утирая слезы, закивала Лена.

- Только не уходи! – вдруг испугался он и услышал:

- Да куда же я теперь от тебя уйду? Даже если ты сам гнать будешь…

- Ты это… взволнованно зашевелился Стас, но Лена нежно положила ладошку на его руку. - Прости меня, за то, что я тебе нет поверил…

- Да забыто уже все, забыто! Главное, ты поскорей выздоравливай! Ведь совсем скоро – спектакль, и вообще…

- Хорошо… Горислава! – с улыбкой кивнул ей Стас.

- Что? – испуганно взглянула на него Лена, подумав, что у Стаса начался бред, но тут же все поняла и ответила словами пьесы:

Слава Тебе, Господи! Услышал молитву мою! Отвел беду от любимого!..

По пьесе, в отличие от самой повести, в этом месте следовал введенный Молчацким, совсем невинный, как он объяснил, поцелуй, и они смущенно замолчали.

За дверью сразу послышались голоса медсестры и академика.

- Да, - сокрушенно вздыхая, говорил Владимир Всеволодович. – Я думал времена коварного обольстителя Дон Жуана, погубившего Дездемону Яго, матери Гамлета давно миновали, а оказывается, нет – они и сегодня живут и продолжают творить зло!

- Бедная девочка! Я уже начала всерьез опасаться за нее. Да и Стасику тоже досталось! – вторила ему медсестра. – Хотя, конечно, мог бы сначала и поговорить с ней, расспросить обо всем…

- Ничего, он свое уже получил за то, что любимой девушке не поверил! – остановил ее академик. - А этим, - с такой угрозой в голосе пообещал он, что Лена со Стасом даже переглянулись. – Я такой зачет в зачетку их жизни поставлю – чтобы навсегда эту историю запомнили!

Владимир Всеволодович с медсестрой замолчали, и теперь у Стаса с Леной снова нашлись слова:

- А что за стихотворение ты шептал, когда я только вошла? Честно говоря, сначала я решила, что у тебя бред…

- «Междоусобица»...

- Почитай?..

- Хорошо! – с радостью согласился Стас, готовый исполнить любую просьбу, любое желание любимой девушки, но в последний момент вдруг передумал:

- Но только лучше другое… Называется: «После набега». Ладно?

Лена согласно – она тоже все, что угодно готова была сделать для Стаса, кивнула, и тот начал:

Пахнет избами горелыми,

Горько от печаль-туги:

Снова огненными стрелами

Одождили Русь враги.

То ль монголы, то ли половцы -

Шлем и латы до колен…

Пали в сече добры молодцы,

Верных жен погнали в плен.

Что не выжжено – изрублено.

Полетел по миру слух:

Все в Руси навек погублено,

Угасает русский дух!

Но из ям, где воды алые,

Из кустов, из лебеды

Выползают дети малые,

Спрятанные от беды.

Долго маму безответную,

Плача, детвора зовет…

В этом плаче песнь победную

Мир услышал: «Русь живет!»

- «Русь живет», здорово! – повторив, восторженно прошептала Лена.

За окном стало совсем темно.

Вошедшая медсестра посмотрела на дочь, взглядом спросила, как Стас, и, увидев одобрительный кивок, сняла капельницу. Но при этом предупредила, что хоть, к счастью, все и обошлось, но ему еще нужно лежать, как минимум до вечера.

- А уже и так вечер! – кивая на окно, усмехнулся Стас: Как говорится: «За окошком вечер, за окошком – ветер!»

- Ну, раз шутишь, и за Есенина взялся, то значит, и правда, можно скоро вставать! – улыбнулась ему медсестра и пробормотала. – Только не многовато ли стихов за последнее время? Хотя… когда твой отец – обращаясь уже Лене мечтательно вздохнула она, - ко мне женихался и тоже стихи читал, я словно бы над землей поднималась… Но сейчас, кажется уже и я заговорить ими готова…

И, громко продекламировав: «Будет буря, мы поспорим!» – она со словами: - «А на улице и правда, такое… такое сейчас творится. Пойду посмотрю!» - вышла.

Стас с Леной, не зная, что и сказать, долго-долго смотрели на закрытую дверь. Слов больше не была. Была только щемящее ощущение счастья и переполнявшая душу нежность, которая заставила их, не сговариваясь, потянуться друг к другу… Словно вечный миг продолжалось это движение, но, наконец, губы их встретились, приоткрылись… И в тот же миг за окном вспыхнула невероятно яркая молния, а потом раздался страшный, оглушительный раскат грома.

- Ничего себе поцелуй… - с трудом отрываясь от губ девушки, смущенно пробормотал Стас.

- И почему на свадьбах кричат всегда горько? – провела ладошкой по лбу, словно бы опьяневшая Лена - Это же так сладко! - Одно слово - мёдпункт

- А обещала, что больше не будешь слова ломать – не зная, что и говорить-то положено в подобных случаях, помнил ей Стас.

- Ничего сейчас можно! Ведь это же у меня – первый раз в жизни…

- Думаешь у меня второй?

- Правда?!

- Ну ведь мы же с тобой обещали всегда правду друг другу говорить. А после обручения и вовсе обязаны будем.

- Правду… всегда… обручение… - эхом отозвалась Лена. – Как же я люблю тебя, Стасик!

- Думаешь, я тебя не люблю? – тоже эхом откликнулся тот.

А за окном ревело, трещало… с грохотом повалилась, наверное, лет сто, не меньше, выдерживавшая грозы и сильные ветры, огромная липа…

- Вот это ураган! – с восхищением показал на окно Стас, - Смотри, что творится!

Но Лена даже не посмотрела в ту сторону.

- Ну и пусть! С тобой мне ничего не страшно…- шептала она, положив голову на плечо Стаса, и тот свободной рукой гладил ее мягкие золотистые волосы…

4

- Где?! – в один голос вскричала Лена и Стас.

Едва на улице закончился один ураган, как почти сразу же начался новый.

Причем, прямо в палате медпункта, и в образе Вани.

Влетев, словно вихрь в дверь, он оглядел умиротворенных Лену со Стасом и закричал:

- Лежите, сидите тут! А на площадке такое сейчас творится!!

- Да знаем мы все! – лениво отмахнулась от него Лена. – Мамка уже говорила. Да и сами мы не слепые!

- Да, ураган! – подтвердил Стас.

- Какой ураган? И что вы тут можете знать?! Даже задохнулся от возмущения Ваня. - Плита наша нашлась!

- Как нашлась! – мигом сел Стас.

- Где?! - обрадованно уточнила Лена.

- А вот и не скажу! - сделав вид, что обиделся, принялся торговаться Ваня. - А самим вам вовек не догадаться!

- В лесу? – предположил Стас и услышал в ответ торжествующее:

- Не-а!

- В Покровке? – спросила Лена.

- Теплее, - одобрил Ваня. - Но пока что еще не совсем горячо!

- В чьих-нибудь огородах?

- Холодно! Холодно! – сделал вид, что совсем замерз Ваня.

- Да говори, не томи! – не выдержал Стас. - А то вот сейчас как встану…

- Да ладно уж! – махнул на него рукой Ваня. – Видел я сегодня, какой ты «ходок». Думал, что и донести-то тебя не сумею!

- Ты? – не поверил, глядя на его широкие плечи, Стас.

- Да не из-за себя, я троих таких выдержу – за тебя боялся! А тут гляжу – ожил, да еще угрожаешь!

- Мы угрожаем! – приподнимаясь, уточнила Лена.

- А-а… Ну тогда ладно!..

Ваня попытался выдержать долгую театральную паузу – единственное, как он понял из всего услышанного от Молчацкого ценное качество в игре актера, но не смог и тут же выпалил:

- В палатке завхоза.

- Где?! – в один голос вскричала Лена и Стас.

- В палатке завхоза! Медленно выговаривая каждое слово, с удовольствием повторил Ваня.

- Как это?.. – недоуменно заморгал Стас.

А вот так! – развел руками его друг и, помогая себе жестами, принялся объяснять: - Ураган ка-ак налетел на площадку… Ка-ак сорвал брезентовый полог над обеденным столом, словно бумажного голубя... А потом р-раз на палатку завхоза, да всей мощью – и унес ее! А там – глядим, и глазам своим не верим – спальные мешки, всякие крупы, инвентарь и…плита!

- Вот это да… - покрутил головой Стас. – Надо же, как все хитро придумали!

- Ага! – подтвердил Ваня. – Спрятали там, где ее никто и не догадался искать! Но теперь все: милиция сразу приехала. Завхоз дает показания. Не зря он со дня пропажи от палатки ни на шаг не отходил, а в последнее время нервничал все больше и больше. Понимал ведь, что скоро лагерь снимать надо, а плиту никак не удается увезти… Да, и еще оказалось, что похищение произошло так незаметно из-за того, что пост дежурного покинул Александр!

- Так это и так известно! – напомнил ему Стас. – Его Владимир Всеволодович к сторожу посылал.

- Посылал, но, как выяснилось, уже после! Оказывается, он еще до этого куда-то на целых два часа отлучался! Вот бандиты незаметно подкрались к Даньке, оглушили его и перенесли плиту в палатке завхоза, где просто закрыли ее мешками с крупой…

- Да, действительно новости… - восторженно посмотрел на Лену Стас и вдруг с сожалением вздохнул: - Плиту теперь, после такого, конечно же, сразу заберут?

- Почему? – удивился Ваня. - Владимир Всеволодович уговорил следователя два дня подождать! Только теперь около нее все время будет находиться омоновец с автоматом.

- Даже во время спектакля? – недоуменно уставился на друга Стас.

- Не переживай, уже и этот вопрос решен! – успокоил его тот. - На время спектакля он будет одет в форму дружинника. Представляешь, древний дружинник в современном бронежилете! – засмеялся Ваня. - Пусть даже и под боевыми доспехами! Ну, а теперь все, я побежал на площадку! Да, думаю, и вы тут долго не выдержите! Даже, оставаясь одни…

Ваня с понимающей улыбкой вышел из палаты, но тут же, постучав, приоткрыл дверь и крикнул:

- Да! Чуть не забыл сказать! А еще Данька вернулся! Совсем здоровый!

5

Жизнь на площадке потекла своим чередом…

- Даниил быстро пролистал несколько десятков страниц текста пьесы и молча вернул их Молчацкому.

- Что, не успеть выучить до начала спектакля?! – огорченно воскликнул тот.

- Почему? - удивленно пожал плечами студент. – Я уже все запомнил.

Режиссер, не веря, задал несколько вопросу Даниилу и, услышав в ответ целые монологи и диалоги, только руками развел:

- Тебе только на передачу «Как выиграть миллион» ездить!

- Да уж ездил!.. – почему-то неохотно отозвался Даниил.

- И как? Полмиллиона, конечно же, выиграл? – с интересом спросил Молчацкий, но Даниил безнадежно махнул рукой и под общий хохот студентов, очевидно хорошо знавших эту историю, объяснил:

- Завалился на первом же вопросе! Вроде смешной и легкий. Что-то там про современные песни, а я и не знал. Так уж моя голова устроена – всякая безполезная информация просто не задерживается в ней…

- Бесполезная! – громко уточнила Лена, и все снова засмеялись.

- Все! Все! Конец антракта! – обрывая смех, замахал руками Молчацкий и, уже серьезно обращаясь к Даниилу, сказал:

- Ну тогда мне только остается объяснить вам, как вести себя во время той или иной сцены… Итак будете одновременно и летописцем, и суфлером и, если так можно выразиться, диктором…

Даниил понимающе кивал, а бывший летописец и суфлер Александр стоял перед вызвавшим его Владимиром Всеволодовичем, который, наводя после урагана порядок на рабочем столе, долгое время делал вид, что не замечал его, и, наконец, словно выполняя невероятно тягостную обязанность, сказал:

- Будьте добры вашу зачетку.

- Пожалуйста!… - ожидавший услышать все, что угодно, кроме этого, протянул тоненькую книжицу академику Александр и робко спросил. – А… когда теперь приходить пересдать зачет?

- Ко мне никогда! – отрезал академик. – Зачетку получите в деканате. Только я весьма сомневаюсь, что вы снова сможете увидеть ее, ибо приложу все свои усилия и даже авторитет, чтобы вы никогда не стали историком. Хотя, конечно, если сами не купите где-нибудь в переходе метро диплом, и не станете подобно иным лжеисторикам сочинять те мифы о нашей истории, за которые хорошо платят те, которые живут вне законов правды и совести. Прощайте. Лично я вас больше не задерживаю.

- Зато у меня есть к вам несколько вопросов! – вступил в беседу дожидавшийся своей очереди следователь и повел опустившего голову Александра к милицейской машине.

Жизнь на площадке потекла своим чередом.

Студенты, обступив Даниила, расспрашивали его, как у того с головой.

- Да ничего, вроде даже как утрамбовалось все лучше! – в ответ только смеялся тот.

Лена готовила ужин. Стас, как мог, помогал ей.

К Молчацкому один за другим приходили за советами студенты. Он внимательно выслушивал каждого и, в который раз, учил одному и тому же.

Последней подошла к режиссеру Людмила.

Она протянула свой текст и молча, не говоря ни слова, ушла. На этот раз походка ее была уже не столь вызывающей и красивой. Но это отнюдь не испортило ее. Скорее, даже наоборот…

6

Мстислав подошел к князю Илье, и вывел из-за его спины Гориславу…

Князь Мстислав подозвал князя Илью, которого обнимали уже воевода, дружинники и даже простые люди, поближе и спросил:

- Ну, а ты… Как собираешься жить дальше?

Князь Илья посмотрел на князя, оглянулся на ждущего его белого коня под седлом и неопределенно пожал плечами.

- Там, за воротами, наверняка устроил на тебя засаду князь Борис! – напомнил ему Мстислав.

- Убегу! – уверенно ответил князь Илья.

- И что, опять возьмешься за старое? Ведь за воротами не только люди Бориса Давидовича, но и твои бывшие друзья…

Князь Илья промолчал. На честный вопрос ему хотелось дать и честный ответ. Тем более в такой чистый, спасительный для него миг. Но он не знал что сказать, потому что не ведал своей будущей жизни, а не ведал ее, так как не знал, чем станет жить, если рядом с ним не будет Гориславы…

Но князь Мстислав по-своему расценил эту его заминку.

- Вот уж, как говорится, сколько волка ни корми, а тот все в лес смотрит! – огорченно развел он руками.

- Да нет, князь! Я… – решительно начал князь Илья… и тут из терема выбежала Горислава.

Птицей спорхнув с крыльца, она подбежала к князю Илье, задыхаясь, спросила:

- Это… правда?

И, не стесняясь народа, принялась целовать ладонь, которую вместо ответа показал ей князь. Потом подняла счастливые глаза на любимого. Тот обнял ее, беспомощно пожал плечами и немного смущенно признался:

- Вот, собственно, то, о чем я и хотел сказать тебе князь…

- Надо же! – только и смог подивиться Мстислав. - То что не сумели сделать мы – сильные мужчины, могущественные князья, удалось – вот этой хрупкой княжне!

- Любовь! – объяснила, вставая рядом Мстиславом Мстиславовичем молодая княгиня. - Против ее силы  ничто не устоит!

- Любовь – любовью, а что мне теперь мне-то делать? – неожиданно подойдя к князю Мстиславу, спросил кузнец.

- Что… Опять суд? – поморщился тот.

- Да нет! Я про железо…

- Какое еще железо?!

- Ну то, которое я отдавал на Божий суд… Ведь оно теперь, вроде, как свято!

- Ах, железо…

Князь Мстислав неожиданно с хитринкой посмотрел на князя Илью, на Гориславу и что-то прошептал кузнецу.

Тот понимающе кивнул и, несмотря на огромный свой рост и большой вес, быстро-быстро, почти бегом, заторопился к своей кузнице, откуда вскоре послышались звонкие удары молота о наковальню.

Князь Мстислав стоял рядом с Гориславой, которая снова заботливо набросив на него тулуп, стояла теперь тесно прижимаясь к его плечу.

- Ты хоть подумала, на что жить-то мы будем? – посмотрел на нее князь Илья, и тут увидел купца, который красноречиво очерчивал руками круг, словно показывая этим большой кошель и говоря: мол, и на это хватит!

- А как же твой батюшка? – с сомнением в голосе уточнил князь Илья.

- А это уже оставь решать мне! - вместо Гориславы ответил ему князь Мстислав и показал на въезжавшую в ворота дружину.

Впереди нее ехал красивый князь с благородным лицом.

- Батюшка!.. – ахнула Горислава и испуганно юркнула за спину князя Ильи.

- Вот тебе и вся любовь! – засмеялся Мстислав Мстиславлович, но молодая княгиньюшка строго посмотрела на него:

- Не пустоши! Посмотрим, что дальше будет!

А дальше было вот что.

Звон молота в кузнице становился все тоньше, тоньше…

Князь Владимир, крепко обнявшись с князем Мстиславом, сказал, что у них нет времени даже для разговора. Дорог каждый миг. И выступать надо немедленно.

- Наши дружины уже готовы, - кивая на Мстислава Мстиславовича, тут же отозвался князь Мстислав и, скрывая улыбку, сказал: - Осталось решить одно только маленькое, но очень большое дело!

- Какое еще дело? – нахмурился князь Владимир.

Мстислав подошел к князю Илье, и вывел из-за его спины Гориславу.

Князь Владимир одновременно с радостью и гневом взглянул на нее.

А Мстислав тем временем взял руку Гориславы, вложил ее в чудом спасенную ладонь князя Ильи и вопросительно посмотрел на князя Владимира:

- Что ты на это скажешь?

- Да я… да она… он… - с возмущением начал было князь, но Мстислав, опережая его возражения, предупредил:

- Ты же сам сказал, что нам торопиться надо! По дороге все узнаешь. А пока поверь на слово своему старому другу и союзнику – что они ни в чем не повинны!

- Да я то что… - проворчал князь Владимир. - Мне лишь бы она была счастлива! Но разве с таким будешь? – кивнул он на князя Илью.

- Теперь будет! – ответил ему Мстислав, подозвал игумена, что-то сказал ему… Тот, покосившись на отца Гориславы, спросил:

- А родительское благословение?

- Будет! – успокоил его князь Мстислав.

- А… кольца?

- И кольца тоже принесем, иди, готовь им венцы!

Игумен отправился в церковь, а князь Мстислав поглядел на князя Илью и одному лишь ему сказал:

- После венчания поедете вместе с нами. На такое войско, как три наши дружины, как ни зол, не осмелится напасть князь Борис, И твои бывшие дружки тоже не рискнут подъехать, чтобы поговорить с тобою. Ну, а как только доедем до безопасного места, на время вам придется уехать. Может, в Царьград, может, к Галицию. Там переждете, пока все здесь уляжется и позабудется. А потом… Да что загадывать – а уж там – как Бог подаст!

Звон в кузнице стал совсем тонким. Наконец, совсем прекратился, во двор терема еще более быстрым шагом вернулся кузнец. Он подбежал к князю Мстиславу и протянул два обручальных кольца.

- Вот, княже, готовы! Только они еще горячие!

- Ну, князю Илье к этому не привыкать! - кивая поочередно на князя Илью и Гориславу, усмехнулся Мстислав. - А Горислава – пусть привыкает!

Князь Илья посмотрел на счастливую Гориславу, на глядевшего на него сурово, но уже без гнева, князя Владимира, на князя Мстислава, на кольца в его руке…

И тут все вдруг впервые увидели, какая красивая у него улыбка.

Последний раз он так улыбался за минуту до того, как пришла весть, после которой долгие годы ему казалось, что счастливая жизнь закончилось для него навсегда.

А оказывается – все еще только начиналось!

7

- Ну а теперь иди, твой выход! – подтолкнул академик Стаса…

Стас стоял рядом с Владимиром Всеволодовичем, ожидая своего первого выхода на сцену.

Трудно было узнать в украшенном декорациями месте вчера еще перекопанную яму и тем более, когда-то бывший на этом месте пруд.

Рядом с плитой стояли два высоких, широкоплечих воина. Настоящие русские богатыри! Под искусственными кольчугами у них были бронежилеты. За спинами, прикрытыми плащами, как шепнул Стасу Ваня – автоматы.

Вчера вечером здесь прошла генеральная репетиция, на которую, как ни старались провести ее тайно, собрались жители не только всей Покровки, но и даже окрестных сел.

Известнейшие и любимые всей страной актеры вблизи оказались самыми обыкновенными и простыми людьми. И удивительно добрыми. Они подсказывали не только тихо словами, но и при помощи глаз, так что у всех самодеятельных артистов все получалось почти с первого раза.

Стас, Лена, Ваня, Даниил и даже Молчацкий – наутро ходили по селу героями.

Жители Покровки смотрели на него теперь совсем по-другому. Как всегда все знавшая Юля сказала, что уже даже пошли разговоры, мол не такой уж, видать, это и плохой человек, коли смог сыграть так, что слезу из них выжал, и сговорились сообща забрать все свои заявления против него. А приехавший из Москвы главный режиссер очень известного театра, тот и вовсе пригласил Молчацкого в свою труппу.

Но самым главным было то, сказал Владимир Всеволодович. Его мнения, зная, насколько придирчив их академик к любым нарушениям исторической действительности, студенты ожидали, как приговора. Но оно неожиданно оказалось очень даже мягким и даже… лестным.

- Ну что ж, весьма… весьма! – помолчав, сказал, после всего увиденного, Владимир Всеволодович. – Если не правдоподобно, то вполне подобно правде. Конечно, образ князя Ильи – вымышленный и собирательный. Такого князя история не знает. Впрочем, как и Бориса Давидовича. Хотя и тех, и других немало было в древней Руси. Думается, автор специально придумал для князя-изгоя имя, которое ассоциируется у нас с богатырем Ильей Муромцем. Для чего? – словно на лекции спросил он, и сам же ответил: - чтобы подчеркнуть, что он тоже совершил подвиг – и, познав свой грех, покаявшись и победив свое непомерное честолюбие, что вообще отличало большинство князей, явился так сказать – духовным богатырем!

Утром, после литургии и началом праздника отец Михаил обручил Стаса с Леной.

И теперь, перед началом спектакля Стас больше всего боялся того, что Владимир Всеволодович, заметив на его руке обручальное кольцо, заставит немедленно снять его, чтобы не нарушать исторической правды.

Но академик сразу согласился с этим и даже сказал:

- А что, в этом, кажется, даже что-то есть! Какая-то связь времен. Тем более что по пьесе вы ведь тоже обручены! Пусть это будет небольшая, но прочная ниточка, соединяющая то давнее время с нашим. Ниточка любви. Я думаю, отец Тихон был бы очень рад этому!

- Был бы? – недоуменно взглянул на него Стас.

- Ах, да-да! – виновато улыбнулся Владимир Всеволодович. – Правильно, учи старого академика, что не только история не признает сослагательного наклонения! Конечно же, он тоже все видит, слышит и радуется вместе с нами!

И кивнул на площадку, где все было готово к началу спектакля. На зрителей, уже начавших настойчиво хлопать, требуя выхода актеров.

- Да и как тут не радоваться? Будто пришли в себя, как это бывало не раз после набега, неважно кого именно: скифов, сарматов, печенегов, половцев, золотоордынцев, тевтонцев, ляхов, галлов с двенадцатью, как говорили тогда, языками… А, да мало ли их всех было?.. – Владимир Всеволодович вытер платком проступившие на глазах слезы: - Главное, что хоть здесь, хоть на три часа - снова жизнь по закону и совести, чистота нравов, честные купцы, чистые глаза, живая вера, покаяние, все то, чем так сильны и славны были наши великие предки… Чем жива и будет жить еще наша Русь! И вообще, тебе не кажется, что есть что-то символичное в том, у нас была украдена, а потом возвращена именно мозаика райских кущей?

Он увидел подбежавшую к Стасу Лену и улыбнулся ей:

- Ладно, успеем еще поговорить обо всем этом!

И подтолкнул Стаса:

- Ну а теперь иди, твой выход!

- Ни пуха, ни пера! – пробегая мимо, пожелал кое-как добравшийся до третьего курса студент, игравший роль одного из воинов князя Бориса. Но всегда добрый, вежливый, необычайно интеллигентный Владимир Всеволодович вдруг так свирепо посмотрел на него, что тот невольно попятился и едва не уронил тяжелый, хоть и бутафорский меч…

А Владимир Всеволодович опять улыбнулся и затем – Стасу, Лене, Ване, месту, где когда-то стоял княжеский терем, а теперь была сцена; столпившимся вокруг нее толпам зрителей и – благо преподавательского опыта охватывать большие аудитории у него было более чем достаточно, - району, области, из которых приехало множество народа, и, наконец, всей России, пожелал:

- С Богом!

Евгений Санин ПРИЛОЖЕНИЕ

ДАНЬ МОНОМАХА

Историческая драма

Конец XI века. Гридница княжеского терема, по которой из угла в угол задумчиво ходит переяславльский князь Мономах. Ночь. Горящие свечи. Слева в полутьме – пустой трон. Справа, в освещенном углу – сидящий за столиком летописец.

Летописец пишет, словно бы сам диктуя себе.

Летописец:

- Шаги… безмолвные шаги…

Не спится князю Мономаху.

Враги… кругом одни враги…

И трон отца похож на плаху!

Князья – отныне не друзья

И более того, не братья.

Вчера друзья, теперь князья,

Забывшие тепло объятья.

По вотчинным своим углам

Сидят, медведями в берлогах.

Но те хоть спят. А эти – срам! –

Как тати на больших дорогах!

Всё б им – мехов, шелков, монет,

Да чтоб казна не оскудела.

И никому заботы нет

До общего, святого дела!..

Того гляди, покатит с плеч

Глава Руси, закрывши веки,

И преломится русский меч

Под саблей половца навеки.

Огонь свечи рванулся ввысь

От ледяного духновенья…

Мономах:

- Кто здесь: друг?.. недруг?.. отзовись!

Голос воеводы Ратибора:

- Я, Ратибор…

Мономах:

- Входи без промедленья!

Ратибор входит, молча снимает с себя шлем, крестится на большую, в золоченом окладе, икону, кладет на лавку ножны с мечом и выпивает полный ковш воды.

Мономах:

- Ну, что молчишь – опять набег?

Ратибор:

- Да нет, покуда без набега.

Но скоро будет – выпал снег.

Мономах

(с горькой усмешкой):

- Так и живем: от снега и до снега! Летописец

(поднимая голову):

- То было время двух невзгод:

Междоусобиц беспрестанных

И, как итог, за годом год

Набегов половцев поганых.

Князь Всеволод, внушавший страх,

Устав от жизненной дороги,

У Мономаха на руках

Ушел в небесные чертоги.

Просили люди сына: «Стань

Великим князем нам без права!»

Но он послушно отдал дань

И честь закону Ярослава.

А тот гласил, что главный стол

По старшинству да переходит

К тем, кто летами обошел

Того, кто их да не обходит!

И старшим стал – брат Святополк.

Но правил он так неумело,

Что всюду рыскал, аки волк,

Степняк, ища добычу смело.

Горели села и поля,

Плыл дым… И покрывалась прахом

Святая русская земля,

Объятая огнем и страхом.

Плач уводимых жен в полон

Сменил былые песнопенья.

Над Русью встал великий стон –

И где… откуда ждать спасенья?..

Мономах неожиданно с силой ударяет кулаком по скамье так, что летописец роняет перо, а воевода смотрит на него с удивлением.

Мономах:

- Доколе это будем мы терпеть!

А, Ратибор?

Ратибор:

- И я о том, доколе?

Мономах

(словно не слыша его):

- Того нельзя, и этого не сметь,

Русь – словно градом выбитое поле!

Ратибор:

-Да, только вместо града, княже, смерть!

Но все, как говорится, в Божьей воле!

Мономах:

- Ты Бога всуе не зови!

И страха из меня не выжать.

Когда в слезах всё и в крови,

Нам поначалу нужно выжить.

А уж потом…

Ратибор

(вопросительно, поторапливая князя):

- Потом?..

Мономах

(глядя в темное, покрытое слюдой окно, мечтательно):

- Потом -

Собрать всю Русь, да и всей силой

Пойдем на Степь!

Ратибор:

- Пойму с трудом…

В Степь? Сами?! Господи, помилуй…

Мономах:

- Дивлюсь тебе я, Ратибор,

Как бой – с тобою не сравняться:

Смел, быстр, а только разговор,

Так сразу начинаешь мяться…

Ратибор

(нехотя, оправдываясь):

- Да я не против, но туда

Не хаживала Русь лет двести!

Мономах

(хлопая его по плечу):

- Ну, значит, будет нам тогда

Тем более с тобою чести!

Мономах отходит к иконе и с надеждой смотрит на нее.

Мономах:

- Но это всё, увы, пока

Мечта… И дай, Господь, нам милость,

Чтобы она не чрез века

А… поскорей осуществилась!

Ратибор

(в сторону):

- Всегда невозмутим и ровен,

Вдруг лавку бьёт – и я ему дивлюсь.

Но если дело так дойдет до бревен,

Тогда за терем я не поручусь!

Но молится-то как: ни слов, ни вздоха,

А весь он там, и слышит его Бог!

И, как сейчас бы ни было нам плохо,

Не верю я, чтоб Бог нам не помог!

(Мономаху)

- Да я хоть завтра, то есть, нынче в бой!

В Степь – значит, в Степь, без разговоров пряных.

Я – русич, и пожертвую собой,

Лишь бы скорее перебить поганых!

За дверью неожиданно слышится топот, крики: «Стой!», «Куда?!», затем шум борьбы и жалобный стон.

Мономах:

- С ума сошли – побудят же детей!

Нашли, когда и где повеселиться…

Ратибор

(виновато):

- Охрана – трое молодых людей.

(повышая тон и растирая на ходу кулак)

Сейчас у них постарше будут лица!

Ратибор выходит, и за дверью слышится его грозный голос:

Голос Ратибора:

- Что тут еще? И это еще кто?

1-й молодой голос:

- Да вот, вбежал и ну ломиться в терем!

2-й молодой голос:

- Мы думали, это из наших кто…

3-й молодой голос:

- А это раб – глазам своим не верим!

Голос Ратибора:

- И я не верю собственным глазам -

Какой-то раб навел на гридней страху!

А ну-ка, дайте, я займусь им сам…

Кто ты? Куда?! Зачем?!!

Слабый, сдавленный голос:

- Я – к Мономаху…

Ратибор возвращается, вталкивая перед собой в гридницу худого, изможденного человека. На шее у того – обрывок грязной веревки, на драном половецком халате следы запекшейся крови.

Ратибор:

- Вот, княже, говорит, прости, к тебе!

А кто, зачем – пока не отвечает…

Прикажешь попытать его в избе?

Мономах

(пряча в бороде улыбку):

- Ну кто же сразу так гостей встречает?

(оглядывает пленника)

По лику – не степняк…

Ратибор:

- По силе тоже!

Что, князь Владимир, будем делать с ним?

Беглец

(падая на колени, радостно):

- Ты князь Владимир? Слава Тебе, Боже!

Ратибор

(окончательно убеждаясь):

- И речью можно приравнять к своим!

Мономах

(с сочувствием пленнику):

- Да, вижу, нелегка была дорога!

Переяславльский? Мой? От половца беглец?

Беглец

(путаясь в словах):

- Нет, то есть да… Беглец! Но, ради Бога!

Дайте воды! Иначе мне конец…

Ратибор зачерпывает ковшом из кадки воду и подает его пленнику. Тот с жадностью припадает к нему.

Мономах

(беглецу - дождавшись, пока он напьется):

- Ну, говори! Зачем тебе я нужен?

(затем - Ратибору)

- А ты потом скажи, да и проверь,

Что б дали ему, что одеть и ужин…

Ратибор

(с усмешкой кивая на окно):

- Какой там ужин – завтрак уж теперь!

Беглец

(кланяясь, вздрагивает, как от резкой боли):

- Великий князь…

Мономах

(строго):

- Пока что не великий!

Беглец

(виновато прикладывая руки к груди и болезненно морщась):

-Прости раба за это, не губя!

Что мог я знать в Степи: забитый, дикий…

Так величают половцы тебя!

Я шел сказать – эти степные тати

Идут сюда на мирный договор.

Мономах:

- Как… Ханы? Сами?! Это очень кстати!

Ты недоволен этим, Ратибор?

Ратибор:

- Я понимаю с половцем сближенье,

Когда лишь звон оружия кругом.

По мне – так лучше горькое сраженье,

Чем сладкое братанье со врагом!

Мономах

(тихо, одному Ратибору):

- Негоже воеводу, как мальчишку,

Учить мне, но подумай, рассуди:

Получим время мы на передышку,

И силу наберем…

Ратибор:

- Но…

Мономах

(не желая слушать возражений):

- Погоди!

Нам это время – золота дороже,

Милее ласки любящей жены!

Мир, Ратибор, и никакой войны!..

Беглец

(пошатнувшись):

- О, Боже…

Мономах

(с участием)

- Устал, трудясь для князя и страны.

Давненько сердце не было так радо!

За весть такую – щедро награжу!

Беглец:

- Твоей награды мне уже не надо…

Послушай, князь, что дальше я скажу!

Позволь мне сесть…

(садится на лавку)

Мономах и Ратибор недоуменно переглядываются.

Беглец:

- Идут сюда два хана!

Нет – лучше лечь…

(ложится)

Кидан и с ним – Итларь!..

Ратибор

(присвистнув):

- Такая сила – с миром?! Очень странно…

Беглец:

- По их словам, за выкупом, как встарь.

Ратибор

(передразнивая):

- «Как встарь»! Не покраснели даже!

«За выкупом» на Русь? Два наглеца!

Да я… да мы… Ты это слышишь, княже?

Мономах

(внимательно глядя на беглеца):

- Постой, дай-ка дослушать до конца!

Беглец

(через силу поднимается и кратко и быстро, словно боясь, не успеть):

- Я бежал, князь

Быстро, как мог

Через кровь, грязь…

Видит Сам Бог!

Среди гор-рек

Долго, с трудом,

Не сомкнув век,

Брел я потом.

Под волков вой,

Днем и во мгле,

Полз по чужой -

К отчей земле!

Я прошел путь,

Богом храним,

Чтоб сказать суть –

Ты не верь им!

Их слова – мёд,

А дела – яд.

Я сказал всё!

Гаснет мой взгляд…

Ратибор:

- Ай, молодец! Хоть ты не воин справный,

И я тебя, пожалуй, отличу:

За то тебе и ужин будет славный,

И волчий полушубок по плечу!

Ратибор хлопает беглеца по плечу, и тот снова падает на лавку, уже не вставая.

Мономах:

- Постой хвалить! Пусть лучше скажет

Как самым лучшим из друзей,

И еще лучше нам докажет:

А не подсыл ли он князей?

Ратибор:

- Каких князей?

Мономах:

- Каких угодно!

Всем им не выгодно, чтоб мы

Могли прийти в себя свободно

За время нынешней зимы!

(обращаясь к беглецу)

Смотри, на пытку ведь отправлю!

Да так, чтоб зайцем задрожал.

Ты моему Переяславлю

Действительно принадлежал?

Я это все могу проверить

Предупреждаю наперед!

Беглец

(с горечью усмехаясь):

В такой момент мне можно верить!

Из-под Чернигова мой род…

Мономах:

- Я так и знал! Земля Олега!

Узнав про мир, он тот же час

Придумал хитрый план «побега».

Чтоб с половцем рассорить нас!

Летописец

(поднимая, наконец, перо и продолжая писать):

- Олег Черниговский… Красавец и герой

Был баловнем судьбы, того не зная,

Что солнце его сядет за горой,

Тепло и свет навеки отнимая.

И брат двоюродный, и самый лучший друг,

Лишившись разом и отца и права

На собственный удел, Олег стал вдруг

Изгоем, по закону Ярослава.

Немало слез и горя приведет

На Русь вслед за собою Святославич,

И потому в историю войдет

Сей Святослава сын – как Гориславич…

Мономах

(продолжая):

- Олег-Олег… Никак неймется

Как видно, брату моему.

То он разбоями займется,

То – этим, судя по всему…

Рассорив нас со степняками,

Он обессилит нас вконец,

Придет и голыми руками

Возьмет Переяславль…

Ратибор:

- Наглец!

Беглец

(обращаясь то к Мономаху, то к Ратибору):

- Князь Мономах…ты, воевода!

Всех тех, кто знал меня, спроси:

Ведь я же – для всего народа!

Для нашей матушки-Руси!..

Я не подсыл! Как волчья стая,

Когда мороз придавит снег,

Взяв дань, пойдут, стыда не зная,

Два хана все равно в набег!

Мономах:

- Докажешь чем, что все неложно?

Ратибор:

- Да, чем?

Беглец:

- Свидетельства во мне -

Они упрятаны надежно!

Молю вас, этим ханам не…

Перекрестившись бессильными руками, пленник умирает…

Мономах и воевода набожно крестятся.

Мономах:

- Вот и отмучился бедняга…

В храм отнести сегодня ж днем!

Ратибор:

- Вроде бы раб, а ум, отвага -

Недюжинные были в нем!

Мономах

(задумчиво):

- Кто знал, кем был он до полона:

Монахом? Смердом? Кузнецом?..

Я не расслышал из-за стона –

Что он сказал перед концом?

Ратибор

(охотно):

- Что все равно обманут ханы!

Мономах

(морщась):

- Нет, позже – речь его была

О доказательстве…

Ратибор

(склоняясь над умершим):

- Есть – раны!

(показывает обломок стрелы)

- И половецкая стрела!

Мономах:

- Гляди, уже поверил прочно!

А ведь подумать бы пора б:

Что может знать, да еще точно,

О ханских планах русский раб?

Ратибор:

- Но ты же сам сказал, возможно,

Он был монахом, кузнецом…

Мономах

(торопливо):

- Иль смердом! Верить ему сложно.

Ратибор

(с надеждой):

- А может быть, он был купцом?

Мономах

(машет рукой, давая понять, что разговор окончен):

- А! Что теперь? Конечно, скверно

Так говорить, когда он стих,

Но, думаю, что и, наверно,

Не будет ханов никаких!

Ратибор

(глядя на пленника):

- Вот так живешь, ешь, пьешь, воюешь…

И вдруг – пожалуй на ответ

За то, о чем и в ус не дуешь,

Покуда мнишь, что смерти нет…

Мономах

(задумчиво):

- И одинаково ведь спросят:

Будь раб ты или господин!

Иди… И пусть его уносят!

А я побуду тут один!

Мономах опять остается один, но уже не ходит, а стоит посередине гридницы, между троном и летописцем.

Мономах

(как бы продолжая разговор с Ратибором):

- Нет, половцу не поклонясь,

Русь не спасти нам от разброда!

Ты – воевода. Я же – князь,

Ответственный за жизнь народа!

И должен я любой ценой -

Ковать мечи, латать кольчуги,

И для дружин – да не одной! -

Собрать мужчин со всей округи.

Мне нужен мир. Не после, а сейчас.

Сейчас, пока что еще можно

Объединить разъединенных нас,

Хоть это тоже невозможно…

Мой мир – это не золотой кумир,

Тельцом стоящий предо мною.

Мне нужен мир… мир…мир…мир…мир!

Любым путем! Любой ценою!

Мономах смотрит на дверь, на окно, словно опасаясь, что кто-то может услышать самые потаенные его мысли.

Мономах

(понизив голос):

- Я больше обрету, чем потеряю,

И в этот час, когда все видят сны,

Я, Мономах, монахом повторяю:

Мне нужен мир… (после долгой паузы) для будущей войны!

Мономах снова начинает ходить и останавливается неподалеку от быстро пишущего летописца.

Мономах:

- Я просто виду не давал…

Конечно, раб тот что-то ведал:

Быть может, яства подавал,

А хан сказал, когда обедал…

Или молва по той стране

Прошла тайком, а он решился

Один – один! – прийти ко мне

Сказать, чтоб я посторожился…

И, если раб тот не солгал,

Мне мир сулить те ханы станут,

Которого я так желал!

А после… все равно обманут!

Уж голова идет кругом.

Пора пойти вздремнуть бы, что ли

Работы много нынче днем

А завтра и того поболе!

По совести и правде суд!

Вершить я людям своим буду

Летописец

(вставая и подходя к князю):

- Ты звал меня?

Мономах

(оглядываясь):

- Я? Нет! Кто тут?

А-а… это ты…

Летописец:

- Да, как и всюду!

Мономах:

Все пишешь, отче?

Летописец:

- Все пишу!

Мономах:

- И до всего тебе есть дело -

Как я хожу, дышу, грешу?..

Признайся честно: надоело?

Летописец:

- Да нет! Отвечу, без похвал,

Чтоб не отнять венцов небесных,

Всегда, я с радостью писал

О всех делах твоих полезных!

Мономах:

- И что же, скажем, сделал я,

Иль сделать не успел, сегодня?

Мономах направляется к столику, но летописец преграждает ему путь.

Летописец:

- Нельзя. То тайна не твоя.

Мономах:

- Как не моя? А чья?!

Летописец:

- Господня!

Мономах:

- С ума сошел! Ведь я же – князь!

Летописец:

(невозмутимо):

- Я знаю.

Мономах:

- Но тогда – как смеешь?

Летописец:

- Дана мне власть! И буквиц вязь

Моих прочесть ты не сумеешь!

Мономах:

- Ну, хорошо… Я не терплю

Коварства, трусости и фальши.

Но тех, кто помнит долг – люблю!

Даю добро творить им дальше.

Ты только вот что мне скажи

Да честно, как у аналоя…

Летописец:

- Уста мои не терпят лжи,

Глаголь, себя не беспокоя!

Мономах:

- Допустим, в чем-то я не прав,

Так что же, все про то пусть знают?

И в хартии твоей средь слав

Моих былых, о том читают?

Летописец:

- Н-не думаю…Пока что ты

Все делал право и достойно.

И, эти исписав листы,

Я чувствовал себя спокойно…

Мономах:

- А коль что сделаю не так,

Переписать потом ты сможешь?

Летописец:

- Нет.

Мономах:

- А велю?

Летописец:

- Нельзя никак!

Мономах:

- Так значит, просто уничтожишь?

Летописец:

- Нет, княже, нет – я не могу!

Да и что сделал ты худого

Ты - милость даже ко врагу

Оказывавший, право слово?

Мономах:

- Ну, скажем, людям не помог,

Иль злом за зло воздал сторицей…

Летописец

(качая головой):

- То может вычеркнуть лишь Бог,

По милости Своей велицей!

Мономах:

- Ни изменить, ни даже сжечь,

Что в жизни сделал я беспечно…

Ну, хорошо – дела. А речь?

Мои слова?

Летописец

(жестко, отрезая):

- И то навечно!

Дверь, скрипнув, приотворяется.

Мономах

(с сожалением, разводя руками):

- Потом продолжим разговор!

Видать, пора для дел настала –

Пришел с докладом Ратибор…

Дверь открывается, входит Гита.

Мономах:

- Ты? Почему не спишь?

Гита

(с заметным акцентом):

- Уж встала!

Летописец возвращается за столик и, перебирая листы, отыскивает нужное место.

Летописец:

- Гита – английская принцесса,

Дочь Гаральда, что пал в бою,

Когда кровавая завеса

Закрыла всё в ее краю.

Жена и друг незаменимый,

Мать сыновей и дочерей,

Пряма, умна, и муж любимый,

Бывало, всем делился с ней…

Гита:

- Всю ночь я плохо провела,

И мысли были неспокойны.

Мне снилось, я тебя ждала,

И всюду – войны, войны, войны…

А после - крики наяву… Или во сне?

Скажи на милость!

Мономах:

- Скажу-скажу… Иди ко мне!

(обнимая жену):

Тебе – пригрезилось, приснилось!

Видать, болела голова,

Вот и попритчилось усталой…

Гита:

- Какие трудные слова!

Но я запомню их, пожалуй…

Летописец продолжает, пользуясь тем, что супруги замолчали – Мономах думая о своем, а Гита, запоминая незнакомые слова, шевелит губами.

Летописец:

- Приятных первых отношений

Им не испортили года,

И радости, и скорбь лишений

Здесь были общими всегда.

Союз с такой женой прекрасен,

И это - ясного ясней!

С одним лишь князь был не согласен -

Что был во всем согласен с ней!»

Мономах:

- Что дети?

Гита

(потягиваясь и зевая):

- Спят! Так сладко-сладко…

Мономах:

- И ты еще поспи пойди!

Гита:

- Утро! Не будет же порядка…

Мономах:

- Тогда скорее их буди!

Гита:

- Да пусть поспят… Совсем немножко!

Наш Святослав вчера упал -

Я это видела в окошко.

Как бы теперь не захромал!

Мономах:

- Не захромает, иль забыла,

То, что его, как и меня

Судьба впервые посадила

Уже в три года на коня!

Гита

(жалобно):

- Да ведь ему одиннадцати нет!

Да и Мстислава не жалел ты тоже…

Мономах:

- Я князем стал в двенадцать лет!

А дед мой – и того моложе!

Гита:

- Да-да, я помню, кто твой дед!

Ты – царский внук, и, Боже правый,

Наследник всех его побед,

В тебе – частица римской славы!

Мономах:

- Я русич! И сказал тебе сейчас

О князе - Ярославе Мудром!

Ну, чем твои ромеи лучше нас?

Гита:

(пытаясь остановить мужа):

- К чему такие речи утром?

Мономах:

- Что грамотны они, так что ж?

И мы читать-писать умеем.

Их град красив? И наш на их похож.

Они храбры. Мы тоже не бледнеем!

У них история? Немало лет и нам!

И если перейти к победам, -

Мы щит прибили к их вратам

Чтоб вечно помнили об этом!

А наши русские купцы?

Они так честно всё считают,

Что с ними всей земли концы

Иметь дела предпочитают!

Гита:

- В моей далекой стороне

Я слышала про вашу честность.

Но Рим Второй, доверься мне,

Имеет большую известность!

Мономах:

- Я лишь отчасти согласиться рад.

Да, Рим столицей мира был, не спорю,

Но заменивший его золотой Царьград

Нас лучше разве тем, что ближе к морю!

Стоит, гордясь собою сотни лет.

И тут, я подхожу к итогу:

Где есть гордыня – места Богу нет.

А на Руси всегда есть место Богу!

Друг друга травят ядом, жен сквернят,

Их клятвам верить невозможно,

И ведь святыми себя мнят,

Живя напыщенно и ложно!

Без жалости лишают глаз

Своих врагов, не видя сами,

Что сами-то они как раз

Слепые – с целыми глазами!

У нас же и законов нет

Против насилий, отравлений.

И знаешь почему? Ответ:

У нас нет этих преступлений!

По правде и по совести живем,

Который век, Отчизну поднимая,

Причем, не чьим-то, а - своим трудом!

Гита:

- Да-да, я разумею, понимая!

Лишь одного я не могу понять,

Хотя об этом говорить без толку…

Как без борьбы ты мог отдать

Великий стол князь-Святополку?!

Мономах:

- Чтоб не было меж братьями войны,

Я сделал всё, как надо, по закону

И целовал на этом крест, икону -

Для блага и спокойствия страны!

(подбирая слова)

Как бы сказать, чтоб ты понять смогла…

Гита

(перебивая):

- Мне говорил Олег, я не забыла:

Теперь ты - с силой без великого стола,

А у него – великий стол без силы!

Мономах:

- Пусть это так! Но Русь моя

Жива, хоть и полна слезами,

И больше жизни жажду я:

Пойти на половца с князьями!

(с жаром)

Покуда русский род не вымер,

Нам бы вернуть былую честь…

Гита

(прижимаясь к мужу):

- Ох, и мечтатель ты, Владимир,

Мономах

(слегка обижаясь):

- Не обессудь – какой уж есть!

Гита

(покрывая его лицо поцелуями):

- И я люблю тебя за то

Что, по Руси не правя тризну,

Ты любишь, как другой никто

Ох, слово трудное – Отчизну!

Мономах:

- Она и для тебя теперь

Своей отныне стала тоже!

И для меня она, поверь,

С тобой роднее и дороже!

Гита

(качая головой):

- О, сколько пролила я слез

К ней привыкая через слезы…

Летом – жара, зимой – мороз,

И - эти странные березы…

Потом гляжу – здесь знают в моде толк

И в книгах смыслят, буквы разбирая.

И Русь за дверью – не медведь и волк,

А красота – от края и до края!

Сначала полюбила я весну,

Потом уже скучать стала о лете,

И, наконец, березы белизну

Я толком рассмотрела на рассвете…

Мономах

(смеясь):

- Вот, что писала тетушка моя,

Нам из из Парижа – Анна Ярославна:

В какую глухомань попала я!

То Франция! А дальше – и подавно!

Гита:

- Да, много городов, рек, гор, полей!

Но, пусть не обижаются все страны,

А Русь твоя, и правда, всех милей…

Раздается стук в дверь, и появляется взволнованный гридень.

Мономах:

- Что там еще?

Гридень:

- Там половцы князь! Ханы!..

Та же самая гридница. Только теперь освещен трон и затемнен угол с летописцем. Около трона, в ожидании выхода Мономаха, стоят: Архиепископ, Ратибор с сыном Олбегом и три вооруженных гридня. Вдоль стены – старшие дружинники и бояре.

Летописец выходит из своего угла и с деловым видом направляется к трону. В руках у него грамота – свиток, со свисающей на шнурке печатью.

Летописец

(объясняя на ходу):

- Наутро, в предрассветный час

К Переяславлю – не с дарами! -

Пришли две рати и тотчас

Покрыли всё вокруг шатрами.

Два знамени: одно – змея,

Другое – злая волчья морда,

Своей угрозы не тая,

Взметнулись над равниной гордо!

Сначала в град вошли послы:

Не губы – шрамы после пыток!

Дерзки, грубы, надменны, злы,

Они вручили этот свиток!

Летописец отдает грамоту Ратибору и возвращается на свое место.

Летописец

(продолжая):

- Не руки у послов – клешни!

«Что хочешь – мира или брани?»

Князь выбрал мир, и тут они

Потребовали крупной дани.

Съедала дань всё, что с трудом

Собрали тиуны с народа!

Князь заклинал: умом, стыдом…

За меч хватался воевода…

О, дипломатии узлы –

Слова одни – иные планы!

Ушли надменные послы,

И, наконец, явились ханы…

Входят - хан Кидан и хан Итларь с сыном.За ними – их слуги.

Бояре:

- Сколько же ханов?

- Только два!

- Идут… Вот не было печали!

- Ага! Не лопнули едва,

Когда их тут провеличали!

- А молодой – сын Итларя?

- С чего ты взял?

- Больно похожи!

- Да ну тебя - болтаешь зря -

У всех одни и те же рожи!

Ратибор

(сыну - показывая глазами на хана Кидана):

- Гляди, какие сапоги!

Такие точно видел, вроде,

Когда разбили нас враги,

Я на погибшем воеводе!

Олбег

(кивая, в свою очередь, на сына Итларя):

- Вид – словно он непобедим!

Немало уже наших, видно,

Он погубил. Сразиться б с ним!

Ратибор:

- Ты это брось! Нельзя!

Олбег:

- Обидно…

Хан Кидан и хан Итларь с сыном идут так, словно у себя дома, и останавливаются посередине гридницы. Их окружение остается около двери.

Хан Кидан:

- Тепло живет великий князь!

Хан Итларь:

- Мне тоже нравится, не скрою.

И я, обратно возвратясь,

Себе такой дворец построю!

Сын Итларя

(озираясь, отцу):

- А это кто? А это что?

Итларь:

- Трон, русский поп, иконы!

Сын Итларя:

- Зачем?

Итларь

(важно):

- Я знаю только то -

Что перед ними бьют поклоны!

Сын Итларя

(показывая на большую икону):

- Ай, сколько золота на ней -

На сто монет, наверно, хватит!

А украшений и камней

На век и тем, кто много тратит!

Отец! Пусть князь ее отдаст!

Или давай скорей с ним биться!

Хан Итларь:

- Я знаю, ты на все горазд,

Но… погляди на эти лица!

Ты осмотрись по сторонам:

Для них иконы, крест, молитвы

Дороже жизни, ну, а нам

Решить бы надо все без битвы!

(понижая голос)

Хоть Мономах и слаб сейчас,

Но если вдруг войны коснется,

Тогда немногие из нас –

Едва ли треть домой вернется!..

Входит Мономах, с ним Гита и два сына – Изяслав (15 лет) и Святослав (10 лет).

Мономах с женой садятся на троне, сыновья встают рядом.

Мономах

(с подчеркнутым участием – ханам):

- Не труден ли, не долог был ваш путь?

Хан Кидан

(высокомерно):

- Быстрей орла и легче паутины!

Мономах:

- Надеюсь, ветер дул не прямо в грудь?

Ратибор – сыну:

- Скорей бы он подул им прямо в спины!

Мономах:

- Путь между нами - через три реки!

Как выдержали переправу кони?

Хан Итларь:

- Спасибо - кони сыты и легки,

Хан Кидан:

- И, как всегда, готовы для погони!

Ратибор - сыну:

- Для бегства лучше б их приберегли!

Сын Ратибора

(продолжая глядеть на ханского сына):

- Силён, привык и к почестям, и к славам!..

Мономах:

- Давно ль уже снега на Степь легли?

Хан Кидан

(с недвусмысленной угрозой):

- Они и здесь уже лежат, как саван!

Летописец:

- Вопросы и ответы без конца…

Уж так заведено, когда к особам

С Востока обращаются. С крыльца

Встречают их с участие особым!

А половцы – особенный народ:

Пришли они с далекого востока,

Но кто они, и что у них за род,

Не ведомо для слуха и для ока!

Плечами широки, в ногах кривы,

Лицом – белы, глазами чуть раскосы

И, цветом самой спелой половы,

Все, кроме стариков, русоволосы.

Кочуют с лошадями по степям.

Жилища их – одни кибитки-вежи.

Ни городов, ни книг, еда – из ям…

Одно можно сказать – пока невежи!

Беседа столь пространною была,

Что, видно, даже ханам надоела,

Они спросили князя – как дела?

И, наконец-то все дошли до дела…

Хан Итларь

(вкрадчиво):

- Мы, князь, пришли к тебе с добром.

Хан Кидан

(грубо):

- И справедливым предложеньем!

Хан Итларь:

- Зачем нам разорять твой дом

И подданных по всем селеньям?

Ратибор:

- Вот наглецы!

Мономах

(сквозь зубы - Ратибору):

- Терпи, молчи…

(трем гридням)

И остальные все терпите!

Да не сжимайте так мечи!

(ханам)

И что же вы от нас хотите?

Хан Итларь:

- Как, ты не понял, князь, послов,

Тебя готовивших к ответу?

Мономах:

- Я только слышал много слов!

Хан Кидан

(теряя терпение):

- И грамоту не видел?

Мономах

(беря из рук Ратибора грамоту):

- Эту?

(явно иронизируя)

Читал, коль было мне дано!

Всё ясно, в некоторых смыслах,

И даже справедливо, но -

Здесь явная ошибка в числах!

Хан Итларь:

- Ошибка?

(притворно вздыхает)

За нее б сейчас

Казнил я казнью самой злою!

Да, кто писал, сбежал от нас…

Хан Кидан:

- В спине с отравленной стрелою!

Мономах с Ратибором многозначительно переглядываются.

Мономах

(мучительно размышляя):

- Дань или брань?

Ратибор:

- И дань и брань!

Мономах:

- Как меч с двумя его боками…

Брань или дань?

Ратибор:

- И брань, и дань -

Без твердости со степняками!

Мономах

(после тяжелого молчания):

- А коль не дам?

Хан Кидан:

- То не взыщи:

Тогда тебя мы одолеем,

Переяславль возьмем на щит,

И никого не пожалеем!

Хан Итларь

(примирительно):

- Князь, дай нам дань, и мы уйдем!

Мономах

(не сразу, решившись):

- Ну, ладно, дам… Но нужно время,

Чтоб всё собрать!

Хан Кидан

(нехотя):

- Мы подождем!

Хан Итларь

(с радостью):

- Здесь хорошо, это – не в бремя!

(потирая ладони)

Осталось мелочи решить.

Я, в удовольствии немалом,

В Переяславле буду жить,

А хан Кидан – за вашим валом!

Как тетива, нет – как канат

Он будет ждать меня с ордою!

А с ним поедет аманат!

Вот этого (показывает на Святослава) возьмет с собою!

Гита:

- А что такое а-ма-нат?

Мономах

(успокаивающе):

- Это обычай соблюдаем:

Когда они у нас гостят,

И мы к ним гостя посылаем!

Поверь, обычные дела!

Все делают всегда так, лада!

Гита:

- Я, кажется, все поняла.

Меня обманывать не надо!

Наш сын – заложник! Боже мой!

Мономах

(успокаивающе кладя ей ладонь на руку):

- Да не волнуйся, ради Бога

Побудет он у них немного,

И сразу… тотчас же домой!

Гита

(высвобождая руку):

- Вот следствие всего того,

Что отказался ты от трона.

Когда на голове корона -

То не боятся ничего!

Мономах:

- Я понимаю, мой ответ

Немилосерден и ужасен,

Но выбора иного нет…

Гита

(пытаясь остановить его):

- Владимир!

Мономах

(обращаясь к ханам):

- Ладно, я… согласен!

Хан Итларь:

- Давно бы так, великий князь!

А то тянули в час по капле…

Целуй на этом крест, клянясь!

А мы целуем наши сабли!

Архиепископ протягивает Мономаху крест. Тот, не спеша, прикладывается к нему. Ханы целуют свою сабли.

Мономах:

- Ну, вот и мир!

Ратибор

(отворачиваясь):

- Мир!

Сын Итларя

(с недоумением):

- Мир?

Хан Итларь

(довольно):

- Мир!

Хан Кидан

(ворча):

- Мир…

Олбег

(словно ненароком толкая плечом ханского сына):

- Стоит, как пень… Прошу прощенья!

Сын Итларя хочет тут же отомстить обидчику, но внимание всех привлекает Мономах.

Мономах:

- Теперь, пожалуйте на пир -

Вас ждет большое угощенье!

Все та же гридница. На этот раз затемнены и трон, и столик летописца. В центре столы с пирующими.

Хан Кидан:

- Светло живет великий князь!

Хан Итларь:

- Мне тоже нравится, не скрою.

И я, обратно возвратясь,

Такой же пир себе устрою!

Старец гусляр поет песню:

Я на небо, я на небо, я на небо посмотрю.

И увижу, и увижу в небе раннюю зарю!

А по небу, из былого,

Словно за строкой строка,

Выплывают расписные,

Выплывают облака…

Я на небо, я на небо, я на небо посмотрю.

И увижу, и увижу в небе раннюю зарю!

А на небе вспыхнул сурик –

Это мчится на рыси

Править Русью храбрый Рюрик,

Самый первый князь Руси!

Я на небо, я на небо, я на небо посмотрю.

И увижу, и увижу в небе раннюю зарю!

А на небе, из-за брега,

Солнце золотом горит,

Словно вещего Олега

На вратах Царьграда – щит!

Я на небо, я на небо, я на небо посмотрю.

И увижу, и увижу в небе раннюю зарю!

А по небу из былого,

Словно за строкой строка,

Выплывают расписные,

Выплывают облака!..

Хан Кидан:

- Ах, как живет великий князь!..

Хан Итларь:

- Уютно, весело, красиво!

И я обратно возвратясь,

Сварю себе такое пиво!

Хан Кидан

(насмешливо):

- Твой повар сварит, хан Итларь

Такое, что скорей отравит!

И кто тебе, мой государь,

У нас такой дворец поставит?

Хан Итларь:

- Да те же сами мастера,

Что делают все Мономаху,

Давно их в Степь вести пора,

И там нагнать побольше страху!

Сын Итларя

(не переставая жевать огромный кусок мяса):

- А я так думаю, отец,

Зачем нам пиво делать где-то

И строить где-нибудь дворец…

Не проще ли забрать все это?

Итларь:

- Ай, молодец! Умнее нас -

Остаться с теремом на месте!!

(поднимая указательный палец)

То, что придумал ты сейчас,

Потом додумаем мы вместе!

Половцы смеются.

Ратибор

(на ухо Мономаху):

- Покуда ханы в нашей власти,

Покуда б все им есть да пить,

И войско их не ждет напасти!

Вот взять бы всех - да перебить!

Мономах

(вздрагивая):

- Что – крест нарушить?.. Клятвопреступленье?!

Забыл, с кем водишь разговор!

Ратибор:

- Кабы забыл, то б слушал пенье,

А так продолжу…

Мономах:

- Ратибор!

Хоть столько лет мы вместе прошагали.

Я – Мономах! И я не потерплю,

Чтобы мои друзья мне предлагали

Такую мерзость даже во хмелю!

Ратибор:

- Я трезв, и пил одну лишь воду,

Чтоб разум был, как чистая вода.

Прошу тебя – послушай воеводу,

Как это раньше делал ты всегда!

Молю тебя, и хочешь - на колени,

Я встану, только ханы не поймут…

Но если мы с тобою выйдем в сени…

Мономах:

- Не надо. Ладно. Говори и тут…

Ратибор

(с облегчением переведя дух):

- Он – не солгал… О ком я понимаешь?

Мономах, приветливо показывая кубок пьющему Итларю, слегка наклоняет голову.

Ратибор

(кивая на ханов):

- Они ж - солгут! Ты понял я о ком?

А коли так, и сам, конечно, знаешь,

Что честно нам нельзя со степняком!

Мономах медленно выпивает полный кубок и устремляет на Ратибора отяжелевший  взгляд.

Мономах:

- Ты знаешь, я противник лжи, наветам

Мой меч, подобно светлому лучу,

Упрям, но прям! И ничего об этом

Я больше даже слышать не хочу!

Ратибор, пожав плечами, оставляет Мономаха в покое.

Гита

(наклоняясь к мужу):

- Я слышала часть разговора,

Но поняла о чем тут спор.

Не слушай, лад мой, Ратибора -

Погубит сына Ратибор!

Мономах:

- Как ты могла так обо мне

Подумать, и сказать к тому же?!

Негоже собственной жене

Так худо помышлять о муже!

Неожиданно рядом слышатся громкие крики и начинается возня. Перегибаясь через стол, схватываются между собой сидевшие напротив ханский сын и Олбег. На пол летят кувшины и миски с блюдами.

Мономах:

- Что там еще за драка зря,

С такой недружественной злостью?

Ратибор:

- Да сын мой - сына Итларя

Задел случайно, плюнув костью!

Мономах:

- И велика ли эта кость?

О, Господи, дай мне терпенье!..

Ратибор:

- Да нет, от курочки! Но гость

Почел ее за оскорбленье!

Мономах

(вставая):

- Конечно, богатырь не инок!

Понятно то и малышу…

(смеясь, показывает на могучего ханского сына)

Драки не быть! Но поединок -

Чтоб не до крови – разрешу!

Гридни быстро освобождают в центре место, и, обнажившись до пояса, два богатыря начинают борьбу.

Дружинники и половцы

(стараясь перекричать друг друга):

- Так! Так его!

- Бей русского под дых!

- Держись, Олбег, бывает и больнее!

- Ударь еще! Не оставляй в живых!

- Дави его сильней!

- Еще сильнее!!

- Поставь ему синяк, чтобы как днем

Он видел ночью…

- Эй, поганый!

Что делаешь - нечестный ведь прием!

- У половцев все честно!

- Окаянный!

- У вас и чести-то ведь нет в Степи!

- Жми, жми его!

- Да он неодолимый!

- Еще, еще немного потерпи!

- Вот так! Вот так!

- Хватай его, родимый!

Олбег, изловчившись, неожиданно подхватывает ханского сына и вертит у себя на плечах. Затем еще немного приподнимает и с силой бросает на пол.

Дружинники:

- Как он его!

- Вот сила у Олбега!

Итларь

(склоняясь над сыном, подбадривая):

- Все хорошо! Ты воин, ничего!…

(подзывая слугу)

Вези его скорей в дом князь-Олега.

Там - лекарь грек, он вылечит его!

Ратибор

(Мономаху):

- Не надо княже, хмурить брови!

Он сделал все, как ты сказал!

Ведь на змееныше – нет крови!

Мономах:

- Уйди! Пока не приказал…

Слуги выносят ханского сына. Мономах хочет сказать что-то Итларю, но тот не желает даже слушать его.

Итларь:

- Всё! Кончен пир! Мы сыты солью-хлебом!

(Мономаху)

И если ты не дашь нам завтра дань,

То я клянусь змеей, землей и небом,

Мы послезавтра – начинаем брань!

Гридница. Слуги убирают столы и лавки после пира. Мономах, Гита и княжич Святослав. Врывается Ратибор.

Ратибор:

- Князь, поспеши: торопит хан Кидан!

Мономах:

- Так дай еще вина в дорогу хану!

(сыну)

Поворотись, не стой, как истукан…

Плащ, шапка, меч, сапожки – всё по сану!

Гита:

- То – худшая из всех твоих затей!

Мономах:

- Ну что ты, моя лада, в слезы сразу?

Мы провожали ведь уже детей!

Гита:

- Да, как князей, но так – еще ни разу!

(поправляя на сыне одежду)

Я помню до сих пор, как уезжал

Наш первенец Мстислав в ваш Новагород.

Но разве – посмотри! – он так дрожал?

Мономах:

- Так то ведь летом было, а не в холод!

(сыну)

С тобой поедет десять человек.

Гита:

- Десяток гридней – против рати целой!

Мономах

(жене, но явно успокаивая сына):

- Больше не надо – он же не навек,

Притом, одиннадцатый – самый смелый!

(сыну)

Ну, что в дорогу мне сказать тебе?

Крепись, мужайся, ничего не бойся

И привыкай ко княжеской судьбе…

В дверях появляется Ратибор, но Мономах резким знаком удаляет его, не давая раскрыть и рта.

Мономах

(Ратибору):

- Да что же это делается? Скройся!

Гита:

- С ребенком даже не дают проститься!

(засовывая в карман сына деньги):

Вот тебе десять золотых монет -

В дороге может всякое случиться…

Ты правда не боишься сильно?

Святослав:

- Нет…

Гита

(оглядываясь на недовольно кашлянувшего мужа):

- Я это просто так… на всякий случай,

И на меня сердито не смотри!

Мономах:

- Ты понапрасну княжича не мучай,

А лучше дело… дело говори!

Гита

(с недоумением):

- Какое еще может быть тут дело?

Мономах

- Тогда я сам напутствую его!

(сыну, строго):

- Веди себя достойно, твердо, смело,

А главное – не бойся ничего!

Княжич согласно и быстро кивает, незаметно кулаком утирая нос.

Мономах

(сыну):

- Ну вот, я все сказал. И – Бог с тобою!

Дай я тебя теперь благословлю

Вот так… так…так… отцовскую рукою!

Мономах осеняет сына большим крестом и только после этого целует в голову.

Мономах:

- И вытри слезы. Знаешь – не люблю!

В дверях снова появляется Ратибор и, похлопав по рукоятке меча, красноречивыми жестами показывает, что хан Кидан больше не будет ждать.

Мономах

(Гите):

- Ну, что стоишь и ждешь беспечно?

Благословляй же сына, мать!

Гита:

- Что?.. А?.. Да-да, конечно!

(торопливо, вперемешку с частыми поцелуями, крестя сына):

Я плохо стала понимать…

Мономах, Гита и Святослав выходят.

Как только слуги выносят последний стол, в гриднице появляются Ратибор и Олбег.

Ратибор

(Олбегу - выгнав остававшихся слуг):

- Отряд готов?

Олбег:

- Да, если что – не медля!

Ратибор

(хмуро):

- Вот это «если что» - страшней огня!

И как он не поймет, что это не для -

Его, его детей, жены, меня?!

(после короткого раздумья):

Что наши торки?

Олбег:

- Согласились тоже!

Ратибор:

- То – хорошо. Аж отлегло в груди!

На половцев они точь-в-точь похожи…

Ты им одежду степняков найди!

Олбег:

- Уже достал!

Ратибор:

- А что изба-истобка?

Олбег:

- Как ты велел, сказал я мастерам!

Ратибор:

- Добавь, чтоб крышу сделали торопко!

(усмехнувшись)

- То есть, не сделали… Скажи, проверю сам!

(опять немного подумав)

Пока что все… Как главное услышим,

По моему сигналу и начнем!

Пошли!

Ратибор с сыном уходят. Вошедшие слуги начинают гасить свечи.

Летописец:

- И это тоже мы запишем -

Как темные дела творятся днем…

Входят расстроенные Мономах и Гита. В гриднице темно. Горит только один канделябр с тремя зажженными свечами. Они останавливаются около него.

Мономах:

- Вот и уехали. Ты успокойся, лада!

Гита:

- Прошу меня не трогать! Как ты мог?

Мономах:

- Не буду, хорошо…Так было надо!

Гита:

- Все надо…надо…надо… О, мой Бог!

Гита:

- Ведь он – мой сын!

Мономах:

- Мой, между прочим, тоже!

Гита:

- Тем более! Так шел к моим рукам,

Так ласков был, а ты его, о Боже,

Отдал на растерзанье степнякам!

Мономах:

- Да ничего, поверь мне, не случится!

Гита:

- Как ничего? И как спокойно ждать?

Ты что, не видел этих ханов лица?

Я б и раба им не решилась дать!

Нельзя играть так мальчика судьбою!

Всё это, князь, сведет меня с ума…

Мономах:

- Ну, раз уж мы на титулы с тобою,

Княгиня, ты должна понять сама!

Во-первых, он не мальчик, а мужчина -

Ему не к лику кружевная вязь!

Он воин, и на это есть причина,

Ты видела ее сегодня…

Гита:

- Князь!

Мономах

(не давая ей говорить):

- Второе есть. Он – княжич. Это значит

Вести дружину за собою в бой,

Когда охрана по бокам лишь скачет,

И только враг бывает пред тобой!

Вот почему мы сызмальства их учим

Скакать, стрелять, рубить, колоть и бить…

Ты все твердила, что напрасно мучим!

А мы – любя! Чтоб позже не сгубить…

Мономах подходит к двери, подзывает гридня и, сказав ему что-то, возвращается.

Мономах:

- О чем я, бишь?..

Гита:

- О гибели детей!

Мономах:

- Тогда о третьем, и последнем -

О половцах…

Гита:

- Что, говорят, едят живых людей?

Мономах:

- Не надо верить глупым бредням!

Да, половцы, чего таить греха,

Действительно, сырое мясо ели,

Но – лошади, барана, петуха!

А с нами научились – подглядели,

Как надо жарить, парить и варить

Причем, готовят так искусно…

Гита:

- Ты пробовал?!

Мономах:

- Да, что греха таить,

На их пирах, и это - очень вкусно!

Иное дело, что они сильны.

И, рати наши, разметав по полю,

Теперь непобедимы и вольны

Нам диктовать свою чужую волю!

Хотел я подготовиться к войне,

Да не успел – такою злою данью

Они сейчас скрутили руки мне

Так, что не пошевелишь даже дланью!

(с горечью)

Ни средств, ни сил… Я подвожу итог:

Князь Мономах – как связанная птица!

Гита:

- И кто же нам тогда поможет?

Мономах:

- Бог!

Гита:

- А что же делать нам теперь?

Мономах:

- Молиться!

Гита:

- Ты думаешь, что мало я молюсь?

Или иконы меньше почитаю?

Гита подходит к большой иконе, кладет перед ней земной поклон и с вызовом оглядывается на мужа.

Мономах

(помогая ей встать):

- Гляжу я на тебе и всё дивлюсь,

А без обиды как сказать – не знаю!..

Гита:

- Скажи, как есть!

Мономах:

- Ну, ладно, не тая,

Скажу: ты призываешь Бога,

Его, по сути, не зовя,

И не пуская до порога!

Гита:

- Я? Не зовя! Как это?

О, мой Бог!

(спохватывается и прислушивается к себе)

Мономах:

- Вот видишь, ты опять сказала всуе!

И хочешь, чтобы Он тебе помог?

Что толку в хладном поцелуе?!

Нет – нужно пред иконой и крестом

Молиться горячо и непрестанно…

Гита

(задумчиво):

- Ты учишь так, хоть с Господом Христом

Вы позже познакомились! Как странно…

Мономах:

- Ну, это как сказать! Святой Андрей

Над нашей Русью крест большой поставил,

Когда у вас, в далекости своей,

Еще и царь, наверное, не правил!

Гита:

- У нас – король! И, князь мой, о, мой Бог,

Какая разница – кто раньше или позже?

Но почему у вас другой пирог,

Хотя одни и те же дрожжи?

Я помню то, как во дворце отца,

На встречах, на балах и на приемах -

Всё люди, люди, люди без конца…

И много было среди них знакомых.

И на приемах, встречах и балах

Они – и все это прекрасно знали,

О Боге говорили на словах,

А на делах – вторично распинали!

Мономах хочет что-то сказать, но теперь Гита не дает ему этого сделать.

Гита:

- Гляжу на вас и не могу понять…

Прости – в худом не ведаете меры,

И в то же время не могу объять

Умом всю силу вашей веры.

Воюете… Грызня, как князь умрет…

Мономах:

- Но – каемся! И в этом наша святость,

За что Господь нам, по молитвам льет

На горечь грешных ран святую сладость!

Гита:

- Да-да, про святость, я не скрою

Уже слыхала: там и тут,

С насмешкой Русь, зовут святою

А вас – святошами зовут!

Мономах:

- В том, что кому-то кажется потешным,

Я ничего смешного не нашел!

Христос, ответь мне, разве не ко грешным,

Чтоб сделать их святыми, в мир пришел?

И от Христа, хоть мы не без греха -

И спор наш не ко времени и месту -

Не оторвать нас, как от жениха

На доброй свадьбе – верную невесту!

Для нас Христос – всему Глава.

А там нас жалуй, иль не жалуй!

Гита:

- Какие важные слова!

И я запомню их, пожалуй…

Мономах:

- Вот я – когда бы не был Мономахом,

В иные, еще юные года,

То стал бы чернецом!

Гита

(глядя на него во все глаза):

- Монахом?!

Мономах:

- И был бы рад тому!

Гита

(ревниво):

- Сейчас?

Мономах

(успокаивающе):

- Тогда!

Гита

(качая головой):

- Такой живой и крепкой веры

Нигде, наверно, нет теперь!

Я вижу, вы – не лицемеры!

Мономах:

- А кто тебе мешает? Верь!

Я, князь, и дело мое – битва,

Где жизнь кладется для людей,

А матери дана молитва

Особой силы – за детей!

Она, когда беда настанет,

Хоть эта помощь не видна,

Их даже из огня достанет,

И вытащит с морского дна!

В слепой степи среди метели

Под градом стрел, под свист мечей,

Дано вам – только б захотели

Спасать молитвою детей!

Слуги бесшумно вносят большой стол, лавки. Один из них вопросительно смотрит на Мономаха, князь согласно кивает, и слуга начинает зажигать остальные свечи.

В гриднице постепенно становится всё светлее.

Мономах

(заканчивая разговор):

- Храненье Божие – надежнее людского!

Гита:

- Я верила, что успокоишь ты меня

Словами, обещаньем, но… такого -

Поверь, никак не ожидала я…

Мономах:

- И что теперь, как очи ясны стали,

Про ханов, сына можешь мне сказать?

Гита

(послушно):

- Они сейчас нам выбора не дали,

А сами мы его не можем взять!

Мой лад, ты, сделал все, как надо

Мне не в чем тебя больше упрекнуть!

Я складно говорю?

Мономах

(обнимая жену):

- Ты клад мой, лада!

И сына, верь мне, я смогу вернуть!

Гита:

- Ну, вот и помирилась с мужем!

А то – нельзя, нельзя, нельзя…

Мономах

(в шутку):

- И нам нельзя, мы тоже – служим!

Гита:

- Ох, эти мне князья, князья!

(прижимаясь к мужу):

Ах, Рюрика варяжье семя…

Мономах

(обиженно отстраняясь):

- Что ты! Он был славянский балт!

Гита:

- А это что еще за племя?

И что это за шум и гвалт?

Двери приоткрывается, показывается голова гридня.

Мономах

(гридню):

- Что, все уже на месте?

Гридень:

- Точно!

Мономах

(Гите):

- Это - дружинники и Ратибор.

Он попросил собрать их срочно

На очень важный разговор.

Гита:

- Да-да, я, разумея, понимаю!

И к Божьей Матери пойду, молясь…

Она ведь тоже Мать и знаю

Поймет меня, (целуя Мономаха) мой лад, мой муж, мой князь!

Гридница освещена в самом центре. На лавках за длинным столом сидят старшие дружинники. Ждут Мономаха.

Ратибор:

- Такое в жизни только раз бывает!

1-й дружинник:

- Да, если всем пойти за вал…

2-дружинник:

- С мечами, ночью…

3-й дружинник:

- Кто-то забывает

Что князь - крест с клятвой целовал!

Мономах появляется в двери и, знаками велев гридню и тем, кто его заметил, молчать, слушает.

Ратибор:

- Что крест?! Да будь я Мономахом,

То, позабыв про Божий страх

Все разрешил единым махом…

Мономах кашляет, и Ратибор осекается на полуслове.

Мономах:

- Вот и молчи, раз ты не Мономах…

Дружинники встают и приветствуют князя. Тот проходит на свое место, не глядя на Ратибора.

Ратибор:

- Князь!..

Мономах:

- Говори, но с толком!

Ратибор:

- А без толку – что толковать?

Снестись бы нам со Святополком,

Чтобы прислал побольше рать.

(разводя руки широко в сторону и сводя их в кольцо)

Они – оттуда – мы с порога

Окружим ханов и тогда,

Когда появится подмога…

Мономах

(перебивая):

- Ты все сказал?

Ратибор

(сникая):

- Пока что да…

В гридницу входит гридень. Он передает грамоту летописцу, и тот вручает ее князю. Мономах срывает печать, разворачивает свиток и швыряет грамоту на пол. Дружинники встревоженно переглядываются.

Ратибор

(снова вставая):

- Покуда половец не вытер

Сапог о знамя наших слав…

Мономах:

- Молчи!!

Летописец

(поднимая грамоту):

- Ты сердишься, Юпитер?

Мономах:

- Да-да, я знаю – я не прав…

(уже спокойно, обводя глазами сидящих)

- Ну, что еще могу сейчас сказать вам,

Мои соратники и старые друзья?

Я уж послал с гонцами письма братьям…

1-й дружинник:

- И что тебе ответили князья?

Мономах:

- Как сговорились все! Ответ, к несчастью.

От них, как сами видели, един.

И перед половецкою напастью -

Переяславль останется один…

(перечисляя)

Чернигов, Киев с братом Святополком,

Смоленск – не в помощь…

2-й дружинник:

- А Тмутаракань?

Ратибор:

- Я был там воеводой, знаю с толком:

Они людей к нам не пошлют на брань!

Мономах:

- Итак, друзья, князья нам не подмога.

Кто в них поверил, тот весьма блажен…

3-й дружинник:

- Тогда у нас надежда лишь на Бога,

Самих себя и крепость наших стен!

Ратибор:

- Ну, хорошо, осаду, словно вьюгу

Мы с вами переждем, а что потом?

Ведь выместит всю злобу на округу

За это половец, и выжжет все кругом!

На люд – какими глянем мы глазами?

Как дань платить – так тут же тиуны!

А как дошло до тягостной войны

То защищайтесь, как хотите, сами?!

(Мономаху)

Уж то-то люди вспомнят про тебя!

И про всех нас, когда их на арканах

Потащат в Степь, безжалостно губя,

Подумают не лучше, чем о ханах!

Мономах:

- Ты что-то нынче дерзок воевода!

То Мономахом себя мнишь…

Дружинники смеются, пряча смех в бороды и кулаки.

Мономах

(продолжая):

- То от лица всего народа

Уже как будто говоришь!

Ратибор:

- Я князю Всеволоду был еще полезен!

С ним охраняя наши рубежи…

Мономах:

- То помню и ценю, но будь любезен,

После всего, что молвил ты, скажи:

Мономах медленно поднимается и устремляет тяжелый взгляд на Ратибора.

Мономах:

- Я ль все не делал для Руси,

Опасностям идя навстречу?

Чего не делал я, спроси,

И вряд ли я тебе отвечу!

И нет ответа моего

Не потому, что молча делал,

А потому, что нет того,

Чего б я для нее не сделал!

(дружинникам)

Ни разу еще солнце на постели

Не заставало до сих пор меня

В жару, дожди, туман, мороз, метели

Я не сходил неделями с коня!

Я Русь трудами и боями строя,

Готовя ее к будущей судьбе,

Ни днем, ни ночью не давал покоя

Ни вам…

1-й дружинник:

- То – так…

Мономах:

- Ни самому себе!

И, даже вам всецело доверяя,

Я верил лишь своим ушам, глазам,

Разъезды и дозоры проверяя,

В пути и перед боем – сам… сам… сам!

(кивая на икону)

Сколько я битв провел непобедимо,

Известно только Богу одному!

1-й дружинник:

- И это так!

2-й дружинник:

- Доподлинно вестимо!

3-й дружинник:

- Мы, княже, все свидетели тому!

Мономах:

- А сколько сёл возвёл и городов?

Названий их не перечесть, наверно!

Я жизнь за Русь был положить готов!..

3-й дружинник:

-И мы с тобой!

1-й дружинник:

- И это тоже верно!

Мономах:

- И что же я в итоге заслужил?

Упреки – да от имени народа!

(картинно кланяясь Ратибору)

Спасибо, воевода, удружил!..

Ратибор

(тоже кланяется):

- Пожалуйста, пока я воевода…

(выдержав взгляд Мономаха)

Прошу тебя, и ты меня спроси

Зачем я так жестоко начинаю?

И я тебе отвечу: для Руси!

Иную выгоду, клянусь, не знаю!

Дай, князь, мне слово молвить до конца,

Не гневайся…

Мономах

(махнув рукой):

- Да уж не негодую!

Ратибор:

- А там, как хочешь: хоть спускай с крыльца,

Хоть прикажи рубить главу седую!

(оглаживая бороду)

- Я давеча на пире говорил…

Мономах:

- Как! Ты опять про то, что клятву рушить?

Я ведь тебя за это укорил!

(перехватывая взгляд Ратибора)

Ну, ладно-ладно! Обещал дослушать…

Ратибор:

- Я, князь, дружинникам уже сказал,

Чтоб время драгоценное не тратить,

Что, хоть степняк нас клятвой и связал,

А нам добром – никак нельзя с ним ладить!

И здесь, не тратя попусту речей,

Скажу лишь, да никто пусть не дивится:

Есть план - он весь готов до мелочей

И может в эту ночь осуществиться!

Осталось только получить приказ –

Тому, кому ты это, князь, поручишь…

Мономах

(разводя руками):

- А вот его-то, Ратибор, как раз

Ты от меня вовеки не получишь!

Ратибор:

- Прости, но я еще не все сказал!

(показывая рукой на икону)

Что ханы тут – не милость ли Господня?

И, если бы ты все же приказал,

Мы одолели б их уже сегодня!

Во-первых, сберегли бы этим дань,

Которая нужна нам для иного,

А во-вторых, ты только на шатры их глянь –

Мы перебили б половца так много,

Что возвратили бы былую честь,

Да и добыча бы была немалой.

И, в-третьих…

Мономах

(насмешливо вскинув бровь):

- Что, еще и третье есть?!

Ратибор:

- Да, и важнее первых двух, пожалуй!

(утерев пот со лба)

Змея Итларь и этот волк Кидан

Среди своих имеют уваженье.

За гибель их весь половецкий стан

Придет в необычайное движенье!

Все ханы, дружно в рать объединясь,

И даже, что вдали живут, кочуя,

Пойдут на Русь большой войною, князь,

Пусть не из мести, а добычу чуя!

Мономах:

- Вот видишь? Ты запутался вконец!

1-й дружинник:

- Довольно!

2-й дружинник:

- Хватит!

З-й дружинник:

- Слушать надоело!

Дружинники:

- Наш воевода высек сам себя!

- Глупец!

- Заканчивай!

Ратибор:

(с хитринкой во взгляде)

- Да в том-то все и дело!

Когда мы этих ханов перебьем…

(перехватывая взгляд Мономаха)

Ну, если мы их перебьем, допустим,

То, не волнуйтесь, остальных в наш дом,

А дом наш – Русь, мы половцев не пустим!

Дружинники:

- Да нас порубят в первые же дни!

- И до чего же Ратибор упрямист!

- Ты что забыл, что мы совсем одни?

Ратибор:

- Зачем? Я помню. Да, одни – покамест!

(значительно поднимая указательный палец)

Я утверждать, конечно, не берусь,

Но мню – что половец тогда всей силой,

Пойдет, без исключенья, на всю Русь,

На все уделы!

1-й дружинник:

- Господи, помилуй!

Ратибор:

- Орлу степному – что один журавль

При виде пролетающего клина?

Вот так и ханам: что Переяславль,

Что Киев, что Чернигов – все едино!

Перед такою общею судьбой,

Наши князья про распри позабудут

И, вмиг объединившись меж собой,

Пойти на Степь с тобой, князь, рады будут!

Мономах

(вздрагивая):

- Как ты сказал? На Степь? Пойти?..

1-й дружинник:

- Да нам туда лет сто иль двести,

Спроси любого, нет пути!

Ратибор

(тоном Мономаха):

- Так, значит, будет больше чести!

Гляжу на вас я и дивлюсь:

Сильны, храбры, деретесь круто,

А как на Степь пойти за Русь,

Так стало страшно почему-то?

(снова переходя на свой тон, уговаривая):

А так, пока нас там не ждут,

Пойдем, всей Русью, да с врагом сразимся,

И - что нам еще долго думать тут -

Со славой и добычей возвратимся!

Дружинники:

- Вот он о чем! Я понял, наконец,

Куда он клонит так умело!

- Ну голова же у него!..

- Мудрец!

Ратибор:

- Все, я закончил. Вот в чем суть и дело!

1-й дружинник:

- А в этом есть ведь, кажется, немалый толк!..

2-й дружинник:

- Прав всеконечно воевода!

3-й дружинник:

- Поднимется Олег и Святополк…

2-й дружинник:

- И князь смоленский много даст народа!

Дружинники:

- Ай, воевода!

- Эдаким устам

- Да мед бы пить!

- Хоть горько мажет -

Да сладко есть!

- Тихо вы там!

- Послушаем, что князь нам скажет…

Мономах

(решительно вставая):

- Я не нарушу мирный договор!

Пока я князь, то это – в моей воле.

Всё, Ратибор, закончен разговор!

И никого я не держу здесь боле!

Гридница. Все освещено. Темным пятном выделяется лишь окно, за которым– ночь. Мономах продолжает сидеть за столом один.

Мономах:

- Как будто мои мысли прочитал,

И тайные желания проведал…

Сказал про то, о чем я не мечтал,

Что сам себе – и то всё не поведал!

Ах, Ратибор, ах, Ратибор!

Послал же Бог мне воеводу:

Затеяв этот разговор,

Он взбаламутил всё, как воду…

Мономах встает и подойдя к окну, всматривается в него…

Мономах:

- Вот и зима берет разбег…

А это что там так кружится?

(всматриваясь)

Последний лист на первый снег,

С березы сорванный, ложится!

(после молчания, задумчиво)

Кружит, кружит последняя листва…

А может, это не листва, а годы?

И вскоре, по законам естества,

Настанет время зимней непогоды?..

Оплачут меня горестно дожди,

Завоет вьюга, наметая замять…

И этот крест, что на моей груди,

Земля наденет – обо мне на память!..

А что потом?

Мономах смотрит на летописца, но тот делает вид, что старательно пишет.

Мономах:

- Меня, с одним крестом,

Что нынче, дышит, любит и страдает

Не за вчера иль завтра… что потом

За этот день навеки ожидает?

Мономах смотрит на летописца, но тот по-прежнему молчит.

Мономах:

- Допустим, клятву не нарушу.

Уедут ханы. А потом?

Я успокою свою душу,

Но загорится все кругом!

Нарушу клятву – загорится,

Тогда уже моя душа…

Дать свято ханам удалиться,

Или своих спасать, греша?..

Мономах начинает ходить по гриднице.

Мономах:

- И так не хорошо, и этак худо…

Как ни крути, выходит все равно:

Нет – я убийца. Да – иуда.

И третьего ответа не дано!

Полсотни битв, а то и боле,

Провел, но нет страшней – сего!

Там все понятно в чистом поле.

А тут неясно ничего!

(размышляя вслух)

Как берега, не знающие встреч,

Как стороны различные монеты, -

Всё в жизни – обоюдоострый меч,

И все мы им безжалостно задеты!

В полной тишине слышится тихая грустная песня. Мономах идет на звук, открывает дверь и знаком подзывает гридня.

Мономах:

- Поешь?

Гридень

(виновато):

- Пою! Прости, князь, иногда…

Спать хочешь – очень укрепляет!

Мономах

(желчно):

- И я бы тоже пел – только всегда!

Да княжий сан не позволяет…

Гридень:

- А если вслух не передать

Того, что в сердце, то, быть может,

Петь про себя?

Мономах

(делая вид, что не понимает):

- О! Про меня, видать,

Теперь такие песни сложат!..

Мономах снова идет к окну, но на полпути останавливается и подзывает гридня.

Мономах:

- Что наши люди сообщают?

Гридень:

- Что ханы, хоть и врозь…

(осекается)

Мономах

(невесело усмехаясь):

- Пой, пой!

Гридень:

- Но одинаково вещают…

Прости, смеются над тобой,

Занять твой терем обещают,

И наше всё забрать с собой!

Мономах:

- Что Ратибор?

Гридень:

- Со стен не сходит -

Следит, что делает их рать!

Мономах:

- И что же?

Гридень:

- Словно тени бродит

И, видно, скоро ляжет спать.

Мономах:

- Иди! Нет, стой! А… тут, что люди -

От стариков до отрочат?

Небось, весь дом, как улей - в гуде?

Хулят? Жалеют?

Гридень:

- Нет. Молчат…

Мономах отпускает гридня и обращается к летописцу.

Мономах:

- И ты молчишь?

Летописец

(не переставая писать):

- Я? Никогда!

Мономах:

- Молчишь, и вижу – осуждаешь!

(властно, указывая на трон)

Поди сюда и сядь – туда!

Ну как? Что чувствуешь? Желаешь?

Летописец послушно откладывает перо и садится на трон.

Летописец:

- Хороший стул – удобно и просторно…

Конечно, не чета он моему,

Но думаю, что если сесть повторно -

Привыкнуть в жизни можно ко всему!

Мономах:

- На этом, как ты говоришь, удобном,

Просторном «стуле» думают о том,

Что лучше бы сидеть на месте лобном,

Уже под занесенным топором!

И я сейчас, в смятении великом,

Решенье должен принимать один!

Один! Один!..

(показывая на икону Спаса Нерукотворного)

Вот перед этим ликом…

Я – князь и раб!.. Слуга и господин…

(подходя к летописцу)

А может, правда вызвать воеводу

И сделать красным этот первым снег,

Чтобы потом его всему народу

Не окропить в предательский набег?

Летописец:

- То как еще сказать…

Мономах:

- Как? Только прямо!

Летописец:

- А криво, князь мой, я и не смогу!

Мое перо ты знаешь сам, упрямо,

И пишет только ровную строку!

Мономах:

- Не в правилах моих, ты это знаешь

Просить кого-то дважды, но спрошу:

Ты… вызов воеводы – понимаешь?

Скажи, я жду…

Летописец возвращается на свое место и отыскивает в рукописи нужную строку.

Летописец:

- Сначала устрашу!

Твой внук…

Мономах:

- Мстислава первенец?

Летописец:

- Неважно!

То будет много-много лет потом…

Воюя много, честно и отважно,

Однажды примирится со врагом.

Мономах:

- С Олегом?

Летописец:

- Нет! Его уже не будет…

А князь тот поцелует крест тогда,

Да скоро свою клятву позабудет,

И завоюет внука города!

(показывая издалека развернутый свиток)

Твой внук посла отправил, чтоб напомнил!

И, хоть без должной чести был прием,

Посол все, как положено, исполнил,

Но князь был тверд в решении своем.

Сказал, что он не видит в том кручины -

Ведь крест, он засмеялся, был так мал…

И в тот же день, без видимой причины,

Здоровый, сильный - бездыханным пал…

(сворачивая свиток)

Вот как порой наказывает клятва.

Тех, кто нарушил свой завет…

Каков посев – такая жатва!

Ну, как тебе такой ответ?

Мономах:

- Да, устрашил!

Летописец:

- Теперь о добром будем.

Как говорят – кто ранил, исцелит!

Такого нет греха, который людям

Господь за покаянье не простит!

Мономах:

- Да, ранил и спасительным бальзамом

Помазал рану. Только зря учил:

Для самого себя ведь в главном самом

Ответа я, увы, не получил!

И есть ли он – единственный на свете,

Надежный, как удар мечом, ответ,

Который разрешит сомненья эти?

Быть может, есть. Да времени уж нет!

(отходя от летописца)

Как нитка мысль: свяжу – и тут же рвется!

И снова я вяжу ее, спеша!

О, как моя душа сейчас мятется!

Постой, я говорю – душа?.. Душа?!

(радостно)

Архиепископ – вот кто мне поможет!

Дана им власть вязать и разрешать

Здесь, на земле все то, что после может

Небесному в итоге помешать!

Мономах хлопает в ладоши, и появляется гридень.

Мономах:

- А… ты – опять? Все не дождешься смены?

Терпи! Все нынче терпят на Руси!

Сходи к владыке…

(в ответ на встревоженный взгляд охранника)

Да не стащат стены!

И, если он не спит, то пригласи!

Гридень мнется, но убегает.

Мономах:

- Ну вот и все… На сердце полегчало.

Я должен получить теперь ответ

И положить какое то начало,

Пока не положил его рассвет!

Владыко – старец, знаю верно.

Ему чужда и ложь, и лесть,

И он сейчас нелицемерно

Ответит мне все так, как есть…

Входит архиепископ.

Мономах подходит к нему и, слегка склоняя голову, привычно подставляет ладони под благословение.

Мономах:

- Благослови, владыко!

Архиепископ привычно начинает осенять князя крестным знамением, но вдруг рука его приостанавливается.

Архиепископ:

- И на что же?

Мне, князь, сейчас тебя благословлять:

Идешь ли ты еще на свое ложе

Или встаешь, чтоб дело исправлять?

Мономах:

- Что сон? Одно лишь времени лишенье!

Его я после смерти утолю!..

Благослови… на верное решенье!

Архиепископ

(благословляя):

- Ну что ж, на это я благословлю!

Мономах:

- Святый владыко, как мне быть:

Не медли, я молю, с ответом

Душу спасти иль погубить,

Других людей сгубив при этом?

Архиепископ:

- Молился я в ночной тиши,

Была тиха моя молитва…

Хотя… для мира и души

Молитва – это тоже битва!

Мономах:

- Да-да, конечно, но сейчас

Не время для бесед духовных.

Сейчас возможность есть у нас

Русь от врагов избавить кровных!

Архиепископ

(показывая большую серебряную монету):

- Вот, посмотри-ка на монету,

Что к нам завез купец-араб.

Когда-то тетрадрахму эту

Послушно изготовил раб.

Потом она пошла по миру:

Эллада, Персия, Тунис,

Где, поклоняясь, как кумиру,

Ей торговали и клялись…

Смотри: над профилем Афины

Коринфский шлем в те годы смял

Удар до самой середины –

Знак недоверчивых менял.

Сначала серебро блистало,

Потом стемнело, словно сад,

И, наконец, она устало

Легла в заветный чей-то клад.

Как быстротечно мир устроен!

Давно повержены во прах

Купец и царь, поэт и воин,

Ее державшие в руках.

Теперь вот я, ленив, беспечен,

Иду по тропке бытия,

Не понимая, что не вечен,

Как были все они, и я!..

Мономах

(недовольно):

- К чему всё то? Прости, мне недосужно!

Скажи, пока что время есть у нас -

Как быть с врагом?

Архиепископ:

- Я то к тому, что нужно

О вечности заботиться – сейчас!

Ведь после войн, болезней, моров, слухов

Поверь мне, князь, настанет, наконец,

И – благорастворение воздУхов,

И – благосостояние сердец…

Мономах

(в сторону):

- Не слышит, что ль? Я знал, что он порой

Юродствует и иногда чудачит.

Но чтобы здесь, сейчас, передо мной…

(вслух)

И что сие, владыко, это значит?

Архиепископ:

- То, что тогда – не в силах и представить…

Тогда… тогда – захватывает дух…

Мы, люди, будем Бога вечно славить

За эту горсть сегодняшних укрух!

Как крошки хлебные, Он эти дни и ночи

Любя, нам подает, чтоб мы могли

Заботиться, пока отверсты очи,

И о душе, и для родной земли.

(устало прислоняясь к стене, но бодро)

Полезно милостыню дать убогим:

Сироткам, вдовам от щедрот своих.

(с особой значимостью)

Но выше нет заслуги перед Богом -

Как жизнь свою отдать за жизнь других!

Архиепископ блаженно закрывает глаза и умолкает.

Мономах:

- Да он совсем меня не слышит!

И от него не слышно слов…

Может, преставился? Нет – дышит…

Ты что, владыко, нездоров?

Архиепископ

(открывая глаза):

- Я шел к тебе – шаги считал!

Мономах:

-Зачем?..

Архиепископ:

- Затем, что мне придется

За каждый шаг – велик иль мал,

Держать ответ…

(садясь)

Прости, устал…

(поднимая перст)

Ведь он там – в Небе отдается!

Мономах:

- Да это мне, хоть забываю,

И так известно самому.

Но здесь… сейчас… не понимаю, -

Ты это все – к чему?

Архиепископ

(поднимаясь, с неожиданной силой в голосе):

- Над крестной клятвою твоей –

Для этого я здесь, не так ли? -

Не властен я – архиерей,

Что с бородою не из пакли!

В Царьграде я видал давно

Таких. Развяжут, не бледнея,

И крестной клятвы узы. Но –

Ответ за то еще страшнее!

Архиепископ подходит к аналою в углу, перед иконами, на котором лежат Евангелие и Крест.

Архиепископ

(глядя на крест):

- Он на кресте уж тыщу лет,

И всё живой… Как то не видят?!

(Мономаху)

Мои слова и мой ответ

Тебя, надеюсь, не обидят?

Мономах

(сдержанно):

- Ну, что ты… Нет!

Архиепископ:

- Тогда пойду -

Считать шаги, что были прежде

И что, даст Бог, еще пройду

В пути – ко сбыточной надежде!

Архиепископ, поддерживаемый под руку Мономахом, медленно идет к двери, где князь передает его гридню. Летописец ему вслед:

Летописец

(ему вслед):

Один, в безмолвии ночном,

Перебирая зерна четок,

Он мог бы спутать явь со сном,

Когда б ход мыслей не был четок.

Ему не нужно ничего:

Среди дождей, морозов, зноя, -

Подобна келия его

Ковчегу праведного Ноя.

В соседней келии монах

Давно отбил свои поклоны

А он, с молитвой на устах,

Глядит на древние иконы.

Весь мир, уставши от грехов,

Спит до рассвета, забывая,

Про пенье третьих петухов…

А он, себя окаивая

И спать ресницам не веля,

Всю ночь стоит у аналоя,

Молясь, чтоб стала вся земля

Ковчегом праведного Ноя!

Мономах

(тяжело опускаясь на скамью):

- Он мне сказал и все, и ничего…

В спокойный час я, как земля сухая,

Впитал бы жадно все слова его,

Ни одного из них не упуская.

Но этот час тяжел, как никогда.

Сейчас меня преследует иное:

Как о небесном думать мне тогда,

Когда зависит от меня земное?!

Вся тяжесть снова на моих плечах.

И надо… надо принимать решенье.

Ведь сила князя не в словах -

В его делах и их свершенье.

Что я могу народу дать,

Дав ханам улететь, как птицам:

Осиротив – потом подать

Сиротам, нищим и вдовицам?!

Коварство Итларя… Кидана взгляд…

Прав беглый раб – такие не отстанут.

(вспоминая)

«Слова их мед…

Дела их яд…»

Обманут ханы нас, обманут!

(летописцу)

А если мы обманем их,

Как предлагает воевода?

(летописец отворачивается, и Мономах – сам себе)

То не от слов, а дел моих

Спасется множество народа!

Не будет литься кровь рекой,

Не содрогнется Русь от стона,

И не потянется строкой -

Позорной – в Степи нить полона!

Прав Ратибор – там выгода видна,

А тут (стучит по груди) ее никто не видит.

А может… у нее здесь нет и дна?

Войти – войдет, и только в Небе выйдет?..

Пора, пора уже давать ответ…

Не льет вода под камень залежалый!

Итак – итог? Скорее, да, чем нет…

Да-да, скорее «да», пожалуй!

(после раздумья, уже более решительно)

И, если там княжь гридь уж возвратился…

Его за воеводой я пошлю…

Мономах хлопает в ладоши – раз, другой. Собирается хлопнуть в третий, как дверь отворяется, но, вместо гридня входит Гита.

Гита:

- Ты все еще в трудах?

Мономах:

- Да, припозднился…

Гита:

- Идем со мной, тебя я покормлю!

Мономах отрицательно качает головой. Гита подсаживается рядом.

Гита:

- Почти не ешь, совсем не спишь…

Не отдохнешь от дел рабочих.

Мой лад! Себя ты не щадишь

Мономах:

- Себя-то я как раз щажу, а прочих…

Гита:

- Один, охрану отпустил!

Ну, как же можно без охраны?

Мономах:

- А меч на что?

Гита:

- То - мало сил,

А всюду эти ханы, ханы…

(глядя на мужа)

Ты у меня совсем устал!

А я все сына вспоминаю:

Каким он был, каким он стал,

И обнимаю, обнимаю…

Я знаю, что нельзя так, но -

Ты только не изволь сердиться -

Хочу спросить уже давно:

Когда наш мальчик возвратится?

Мономах:

- Как только все у нас начнется…

Гита

(встревожено):

- Что все?!

Мономах:

- Ну… скажем, дань мы соберем,

Так сразу он к нам и вернется.

Я думаю, уж скоро…

Гита:

- Днем?

Мономах:

- Не могут злого сделать ханы

Такому сыну моему:

Ведь на него, с рожденья, планы –

Особые!

Гита:

- Но почему?

Мономах:

- Он носит имя Святослава,

Который двести лет назад

Ходил на Степь. И честь, и слава

Ему покорны были…

Гита:

- Лад!

Мороз крепчает! Шубу надо

Ему бы передать туда…

Мономах:

- Дадим и шубу, моя лада -

Когда вернется он сюда!

Гита:

-Я верю слову Мономаха!

Ведь ты - не ханы и князья,

Которым ничего без страха,

Все знают, доверять нельзя!

Гита уходит.

Мономах

(вслед жене):

- Что с нею будет, если Святослава

Нам не удастся вызволить? Вина

Тогда на мне, и как отрава,

Испортит нашу жизнь она!

Да и князья – пойдут ли вместе

На Степь под знаменем моим.

Или останутся на месте,

В надежде выстоять самим?

(с горькой усмешкой)

Олег с великою охотой

Напишет сразу всем о том,

Что Мономах наделал с ротой,

Которую скрепил крестом!

Кто после этого со мною

Общаться станет, не боясь,

Что с клятвой сделав так одною,

Их тоже не обманет князь?

Да, риск и здесь, причем, немалый…

И, может, лучше нет, чем да?

(смотрит на летописца, но тот молчит, и тогда – опять себе)

Да-да, скорее, нет, пожалуй…

Но если нет – опять беда!

Допустим, даже ханы эти,

Взяв дань, бескровно в Степь уйдут.

Так вслед за ними, словно сети,

Другие будут тут, как тут!

Придут, как там им дань покажут,

И, позабыв вчерашний страх,

Назавтра явятся и скажут:

«Плати и нам, князь Мономах!»

А чем платить? Уж нечем будет -

Все, что собрали – отдадим!

И, если так нам Бог рассудит,

Собой платить придется им…

Нет времени на размышленье,

И тут и там видна беда,

И надо принимать решенье.

Так как же быть: нет или да?

Да или нет? Два эти слова

Опять, как обоюдоострый меч!

И я в недоуменье снова -

Которому идти навстречь?..

За дверью вновь слышится тихая, протяжная песня. Мономах хлопает в ладоши и подзывает к себе вошедшего гридня.

Мономах:

- И снова ты! Незаменимый прямо!

Устал?

Гридень:

- Нет, князь!

Мономах:

- Поди сходи к жене!

Гридень отрицательно мотает головой.

Мономах:

- Ведь прикажу, коли такой упрямый!

Гридень:

- А то, хоть ты и князь, не сможешь мне!

Мономах:

- Как это так? Мне говорить такое…

Да и, смотрю, во взоре без вины!

Гридень:

- Вина, князь, есть, но то – совсем другое…

Мономах:

- Что именно?

Гридень:

- Нет у меня жены!

Пока с тобой за ханами гонялись,

Они вошли в мою родную весь…

И там над ней сначала надругались,

(показывая на сердце)

А после… после саблею – вот здесь.

Мономах:

- А дети что - они, надеюсь, живы?

Гридень

(с горечью, усмехаясь):

- А это лучше половца спроси…

Он моих чад рабами, для наживы,

Угнал подальше от святой Руси…

И где они теперь: в Степи? в Царьграде?..

Небось, уже забыли, как их звать.

И мне осталось только Христа ради

Теперь за них – убогим подавать…

Мономах:

- А мать с отцом?

Гридень:

- Сжег половец их в храме

Со всеми теми, кто не мог идти…

Что еще делать им со стариками?

Одна помеха и расход в пути!

(одним движением смахивая слезы)

Так что мне дома, при огне лучины

Сам понимаешь, одному невмочь…

А слезы лить негоже для мужчины.

Вот и дежурю в тереме всю ночь!

Мономах:

- Ты вот что… Спой!

Гридень:

- Как! Здесь?

Мономах:

- А что смущает?

(показывая на летописца и самого себя)

Ведь при народе – малом, но честном!

Сам же сказал, что песня помогает.

И может… не в одной борьбе со сном?

Гридень поет песню о половецком набеге:

От березы до березы

Шли в полон, роняя слезы,

Подгоняемы плетьми,

Жены русские с детьми.

Дым пожарищ, как туман,

Да летает черный вран…

От рябины до рябины

По полям лежат мужчины.

И не ягоды рябин

Зреют на груди мужчин…

Дым пожарищ, как туман,

Да летает черный вран…

От рябины до березы

То ли росы, то ли слезы

Матери родной земли:

Снова половцы прошли…

Дым пожарищ, как туман,

Да летает черный вран…

Мономах:

- Вот он народ: его рыданья,

Печаль-туга и боль-беда,

Да что там – вопль до содроганья!

А я тут – да иль нет?.. Да! Да!!

(решительно)

Когда в реке не знают броду,

В нее с обрыва – и плывут!

(уже окончательно - гридню)

Зови скорее воеводу!

Одна нога чтоб там, другая…

Гридень

(радостно):

- Уже тут!

Гридень выбегает и почти тут же в гридницу входит воевода.

Мономах:

- А говорили, ты со стен не сходишь!

Ратибор:

- Ну, почему же? Иногда схожу.

Мономах:

- Как время только-то на все находишь?

Садись. И я с тобою посижу!

Ратибор:

- Звал меня, князь?

Мономах:

- Да, велю сядь!

И на слов вязь

Время не трать…

Недосуг нам

Тратить свой час

Знаю и сам

Все без прикрас.

Половца стан

Ждет мою месть…

Что там за план

У тебя есть?

Ратибор:

- Волка – по-волчьи надо бить:

Раз! И стрела чтоб в нем торчала!

Мономах:

- Но там – мой сын! Как с этим быть?

Ратибор:

- Мы его выкрадем сначала!

Есть торки. Вид и речь у них -

Не отличишь от ханов даже!

И в половецком – за своих

Они сойдут для сонной стражи!

Мономах:

- На всякий случай, пусть возьмут

Для сына шубу и пусть скажут,

Коль что, мы к княжичу, мол, тут

И эту шубу им покажут!

Ратибор:

- Добро. Они пройдут к шатрам,

И, тихо перебив охрану,

Уходят с княжичем, а там

И мы нагрянем в гости к хану!

Затем всех прочих перебьем,

Никто, поверь, и не проснется!

Ну, а потом, сегодня днем

Мой сын за Итларя возьмется.

Мономах:

- Да, не напрасно чин свой носишь…

Придумал много ты всего!

А много ли на подготовку просишь?

Вот-вот заря…

Ратибор:

- Да ничего!

(торопливо)

Готовы торки, рать готова

Нельзя, ты прав, нам ждать зари!

Ждут одного лишь только слова…

Приказа князя…

Мономах

(пожимая плечами):

- Так бери!

Ратибор

(немедленно поднимаясь):

- Князь, ты пока что и не чаешь,

Что начинается…

Мономах:

- Постой!

За Святослава отвечаешь

Передо мною - головой!

Ратибор уходит быстрым, решительным шагом.

Мономах:

- Стрела умчалась с тетивы…

Да так, чтоб не остановили!

Ну, что Кидан? Иду на вы!

Как мои предки говорили!

Мономах смотрит на летописца, но тот отворачивается.

Мономах:

- Конечно, было бы достойно

В глаза сказать…

(после молчания - гридню)

Жене не говори!

Пусть хоть она поспит спокойно…

Хотя б до утренней зари!

Гридень выходит.

Мономах

(летописцу):

- А ты пиши, что не жалея жизни…

Да что там жизнь, добуквенно пиши:

Князь Мономах сегодня для Отчизны

Не пожалел и собственной души!

Летописец пишет. Мономах в ожидании опускает голову на руки…

Летописец:

- То было время и добра, и зла,

Как, впрочем, всякое другое время.

Короткий мир и войны без числа,

Тепло любви и ненависти бремя.

Всё так же, как века тому назад

И как опять спустя века, повсюду –

В одних местах был словно райский сад,

В других – несладко приходилось люду.

Все также, жизнью дорожа своей,

Болели, торговали, покупали,

Мирились, ссорились, лелеяли детей,

Ходили, ели, бодрствовали, спали….

Как всякие другие времена,

И это время думало, что вечно.

А годы шли, как за волной волна,

За горизонтом тая быстротечно…

Мономах

(слыша стук в дверь):

- Без стука заходи – велю!

Гридень:

- Ух, разыгралась непогода!

Мономах:

- И не тяни, я не люблю!

Что сообщает воевода?

Гридень:

- Всё, торки вышли из ворот

И подползают шито-крыто,

Чтобы потом наоборот

Среди шатров пойти открыто!

Летописец продолжает писать, Мономах – сидеть в томительном ожидании.

Летописец:

- То было время и добра, и зла,

Как впрочем, всякое другое время,

И сеяло в потомков без числа

Оно и злое, и благое семя…

Умней живущие ли тех, кто прежде жил,

Или глупее тех, кто позже будет -

Ответа нет. И я бы не решил

Давать его – грядущее рассудит!

Оно, в себя все прошлое впитав,

Однажды даст на всё ответ конечный…

Тогда услышит прав или не прав

И этот век, жестокий и беспечный…

Гридень

(с порога):

- Все, княже, началась резня -

Такое там сейчас творится!..

Эх, жаль, ты не пустил меня,

Чтоб мог я местью насладиться…

(показывая на окно)

Мечи неслышные стучат,

Летит град стрел на волчью стаю…

Мономах

(обрывая):

- Что Святослав?

Гридень:

- Пока молчат...

Мономах:

- Молчат, молчат…

Гридень:

- Схожу, узнаю!

Гридень выходит. Мономах распахивает окно. Свеча перед иконой гаснет. Он зажигает ее, но она гаснет опять… Снова зажигает…

Мономах:

- Как лик Христа сегодня строг…

И свечка что-то угасает…

А может, это жертву Бог -

Уже мою не принимает?

Дверь открывается, и свечи гаснут в третий раз. Мономах оборачивается и видит вошедшую Гиту.

Гита:

- Что был за шум? Кто приходил?

Мономах:

- Был Ратибор…

Гита:

- Что ему надо?

Мономах:

- Да так – не спится… Разбудил

Тебя, сбегая вниз, он, лада?

Гита:

- И хорошо, что топал он!

Ему я благодарна даже –

Прогнал такое ужасный сон,

Что до сих пор мне дурно…

Летописец

(предостерегающе - на распахнутое окно):

- Княже!..

Мономах поспешно закрывает окно.

Гита:

(зябко передергивая плечами)

- Я задремала, от всего устав,

И мне приснился, представляешь,

Не Святослав, а Изяслав,

Которого ты княжить отправляешь.

Совсем один – и поле без конца…

Одна береза рядом, как невеста.

Он отправляет к нам с тобой гонца,

А тот коня никак не сдвинет с места...

Дверь распахивается, и в гридницу без стука врывается гридень.

Гридень:

- Князь, наши люди донесли…

Гита:

- Что донесли? Что ты скрываешь?

Мономах

(незаметно показывая гридню кулак):

- Что сыну – шубу отнесли!

Сама ж просила, понимаешь…

Гридень

(ликуя):

- Что шуба, князь?! Уже идут!!!

Я лишь опередил немного,

Чтобы сказать, что он уж тут…

Гита:

- Кто он – скажите, ради Бога!

Гридень:

- Да он же, он – наш Святослав!

(выбегая и тут же возвращаясь с одетым в огромную шубу княжичем)

Мономах:

- И правда – он!

(Гите)

Ну что, довольна?

Гита

(бросаясь к сыну):

- Мой мальчик! Слава Богу! Слав…

(осекаясь на полуслове, принимается ощупывать княжича)

Ты цел? Здоров? Нигде не больно?

(оглядываясь на Мономаха)

- Ай, лад! Ай, князь, не обманул!

Не верила ведь – до его прихода…

Мономах:

- Сказал верну – вот и вернул!

(замечая вошедшего Ратибора)

- Ну что, спасибо, воевода!

Мономах сам подходит к Ратибору и крепко пожимает ему руку.

Мономах:

- Всё сделал?

Ратибор:

- Всё, как говорили!

Мономах:

- А что ж так долго ты молчал?

Ратибор:

- Так ведь не мед мы с ханом пили…

Молчал – зато не подкачал!

Мономах:

- То так! То верно!

(Гите)

Хватит, право,

С немилосердием таким

Мне портить лаской Святослава!

Иди! А мы поговорим!

Счастливая Гита с сыном уходит. Мономах с Ратибором садятся на лавку.

Мономах:

- Теперь остался хан Итларь…

Ратибор:

- Ну, со змеей – и мы, как змеи!

Не ускользнет и эта тварь

От нас, заверить тебя смею!

Мономах:

- Дать бы вина им, Ратибор,

Покрепче, из германской бочки!

Ратибор:

- Уж дал – чтоб помутней был взор

У них после тяжелой ночки!

Мономах:

- Ну, а изба – не подведет?

Ратибор:

- Так дело не в избе, а в крыше!

Пусть только он в нее войдет,

И тут, как тут – на хана свыше…

Все остальное Ратибор досказывает согласно кивающему Мономаху на ухо. Воевода уходит. Мономах опять сидит на лавке, подперев голову рукой. Судя по светлеющему окну, наступает рассвет, который сменяет солнечное утро.

Вошедшие слуги гасят свечи.

Мономах:

- Вот и закончился рассвет.

Как никогда он долог ныне,

А Ратибора нет и нет…

Летописец

(кивая на дверь, за которой слышатся громкие шаги):

- Да вон он, легок на помине!

Ратибор:

- Ну, вот и всё: нет волка и змеи,

И войска их, как не бывало!

Мономах:

- Потери?

Ратибор:

- Волосы мои…

(в ответ на недоуменный взгляд Мономаха)

- Седых их за ночь много стало!

Мономах подходит к воеводе и крепко обнимает его.

Мономах

(летописцу):

- Пиши князьям…

Летописец:

- Что?

Мономах:

- Всем - одно и то же:

Что я изветом ханов истребил,

И степь теперь пойдет на нас…

Гита

(входя):

- О, Боже!

Мономах:

- И чтоб здесь каждый скоро с войском был!

Да и еще! Олегу – вставь особо:

Пусть уничтожит сына Итларя,

Чтоб за отца не мстил до гроба,

И мы не лили крови зря!

(гридню)

Поедешь к брату Святополку,

Дашь грамоту ему, и там,

Чтобы побольше было толку,

Доскажешь все, что видел сам!

(замечая жену)

А я, чтоб ты вновь не серчала,

Пойду немного отдохну,

Позавтракаю для начала,

И после - править суд начну!

Ярко освещенную гридницу заполняет народ: ремесленники, купцы, смерды… Они постепенно заслоняют пишущего летописца. Все ждут Мономаха.

Летописец:

- Наутро воеводы хитрый план

Исполнен был. Пишу про то, как слышал.

Вошел с людьми в избу-истобку хан,

И сам он из нее – уже не вышел!

Столы ломились от различных блюд,

Стояли, подбоченясь, в ряд кувшины…

И к ним рванулся хан и его люд,

Давя друг друга и гася лучины.

Расселись шумно, только смех вокруг,

И, ничего не видя и не слыша,

Запировали весело, как вдруг

Над головами их разверзлась крыша!

И вместо неба – с луками в руках

Сын Ратибора с меткими стрелками.

Вскочили половцы: «Эй! Ай! Ох… Ах!»

Прикрылись, кто кувшином, кто руками…

Пропела звонко первая стрела,

Вонзаясь прямо в сердце хана злого,

За ней вторая… третья… И пошла

Охота до последнего живого!

Кричали люди ввысь: «Всё! Перестань!»

Метались люди: «Хватит, пощадите!..»

А вниз ответом: «Вы хотели дань?

Так вот она вам! Нате! Получите!»

Всё реже были крики, и когда,

Уж ничего не видя и не слыша,

Итларь с людьми умолкнул навсегда,

Открылась дверь и затворилась крыша…

Как мне сказали, так и говорю.

Но только даже в этот век суровый,

Еще рассветную зарю

Я не видал такой багровой…

Последний прибывший на княжий суд человек заслоняет летописца, и он умолкает. Появляется Мономах. Он энергичен и радостен. Вместе с ним – его сын Изяслав.

Народ

(приветствуя князя):

- Кормилец наш!

- Отец родной!

- Ты спас всю Русь от ханской тризны!

- Мы все с тобой душой одной!

- Нам за тебя не жалко жизни!..

Тиун

(кланяясь Мономаху):

- До нужд народа снизойди!

Чтоб не было вражды и мести,

Послушай, князь, и рассуди

Всех их по совести и чести!

Мономах

(оглядывая пришедших, благодушно):

- Я суд свой отложил на пару дней.

Но думаю от этого решенья

Мои не станут менее верней

И более неправедны прошенья!

Меня держали срочные дела,

Которые и вас касались тоже.

Ну, а теперь, когда пора пришла,

(крестясь на икону)

Благослови меня на суд сей, Боже!

С кого начнем?

Тиун

(подталкивая вперед двух крестьян-смердов):

- Да вот, хотя бы с них!

Мономах:

- В чем суть?

Истец

(показывая на ответчика):

- Прошу я на него управу,

В который раз он на полях моих

Наводит сильную потраву!

Мономах:

- Вина доказана?

Тиун:

- Вполне!

Давно уж нет меж ними мира!

Мономах:

- Тогда осталось только мне

Сказать, какою будет вира!

(подзывая летописца)

- Пиши!

Тиун

(подсказывая):

- Пять кун в казну и три ногаты -

(показывая на истца)

Истцу!

Мономах:

- Быть посему за вред!

Истец

(ворча, но с довольным лицом):

- Не хватит и для ткани на заплаты…

Но будет теперь в страхе мой сосед!

Мономах

(летописцу):

- Ты все молчишь! По совести и праву,

Быть может, я не прав. Но ты представь -

Какую б ханы навели потраву?!

Им только волю дай, или… в живых оставь!

В дверях показывается Ратибор. Увидев в гриднице толпу народа, он недовольно качает головой. Мономах, заметив его, огорченно разводит руками, мол, сам видишь – дела… Ратибор показывает на свой меч и доспехи, дескать, пойду, проверю пока, как готовится оружие к предстоящему походу, и выходит. Суд продолжается.

Тиун выводит нового истца и связанного по рукам и ногам ответчика.

Мономах:

- Кто он такой, и почему так связан?

Тиун:

- Это разбойник, князь, - тать коневой!

Он своровал коней, и я обязан

Такого тебе выдать головой!

Мономах:

- Да, это не какая-то потрава.

Закон гласит, и с ним согласен я!

(ответчику, строго)

Лишаешься имущества и права,

И вольности…

Ответчик:

- Князь, пощади меня!..

Ответчик, падая на колени, ползет к Мономаху, но гридни останавливают его.

Мономах

(летописцу):

- Смотри, смотри, как страшно быть рабом!

И за вину, заметь. А так безвинно,

Оставь я ханов, стали бы кругом

Рабами все! Все, начиная с сына!

(народу)

- Доволен ли таким решеньем люд?

Народ:

- Да, слава Богу!

- И тебе, князь, слава!

Победивший истец

(восторженно):

- У князя Мономаха – скорый суд!

Побежденный ответчик

(злобно):

- И скорая, жестокая расправа!

Тиун

(выводя могучего мужчину, по виду и одежде кузнеца):

- Вот – тать его хотел пограбить крепко,

Но он его, на том поймав, скрутил

(кузнецу)

И нет, чтоб тут же – голова, как репка! -

А на рассвете молотом убил!

Мономах:

- Не молотом, а кулаком, наверно!

Таких ручищ не видел отродясь…

Какая вира?

Тиун:

- Дело его скверно!

Двенадцать гривен за убийство, князь!

Кузнец

(не веря собственным ушам):

- Что – вы меня подвергли вире,

Хоть он грабитель, а не я?

Да есть ли справедливость в мире…

За что так судите меня?!

Летописец

(тихо Мономаху):

- Князь…

Мономах:

- Что тебе?

Летописец:

- Хочу я до ответа

И приговора твоего

Спросить: а не напомнила ли эта

Тебе расправа ничего?..

Мономах:

- Мне?

Летописец:

- Да – шатры…изба… летели

На ханов стрелы, их губя!

Они же тоже ведь хотели

Ограбить, кажется, тебя?

Мономах:

- Ну, ты сравнил! И больше в душу

Ко мне не лезь! Пиши, что говорят!

(кузнецу)

- Всё! Я Закона не нарушу!

Кузнец:

- Но, князь! Ведь я не виноват…

Тиун:

- Иди-иди! С такими-то руками

Ты эту виру выправишь вполне!

Мономах:

- А хочешь – так в бою со степняками,

Если в дружину перейдешь ко мне!

Кузнец с радостью соглашается. Мономах тоже доволен, что это дело разрешилось как нельзя лучше. Он улыбается. Тем временем, тиун выводит вперед двух купцов.

Тиун:

- Вот, князь, еще. Тут – клятвопреступленье!

Мономах

(вздрагивая):

- Что?

Тиун

(показывая на ответчика):

- Этот вот поклялся на кресте,

Взяв долг на корабля приобретенье…

Истец:

- И мне не возвращает деньги те!

Ответчик:

- Так утонул корабль со всем товаром!

И я продал пустой амбар и дом,

Чтоб за товар отдать, почти что даром…

Мономах:

- Но ты ведь клялся Господом Христом!

Летописец

(показывая, что не успел записать):

- Князь, повтори последние слова!

Мономах:

- Изволь: «но ты же ведь поклялся»…

Летописец:

- А дальше? Что-то слышу я едва…

Поклялся – кем? Ты что-то, князь, замялся…

Истец

(призывая всех в свидетели):

- Он крест мне целовал на том!

Он клялся, что отдаст – Христом!

А нынче – сожаленья просит?

Да как земля такого носит!

Народ

(волнуясь):

- Такого, князь, нельзя прощать!

- Сначала крест пусть свой покажет!

- Он хуже, чем последний тать!

- Не ты – так Бог его накажет!

Мономах переводит глаза с одного кричащего на другого, услышав последние слова, отшатывается, словно они были адресованы ему и, опуская голову, уходит в свои мысли…

Тиун

(Мономаху – с одной стороны):

- Не слушай, князь, ты больше их -

Язык народа слишком длинен!

Летописец

(с другой):

- Как станешь ты судить других

За то, в чем сам теперь повинен?

Тиун

(указывая на ответчика):

- Тут дело ясное: он – вор!

Кончаем с этим – и к иному!

Мономах привстает, чтобы огласить свое решение.

Летописец:

- Ну, и какой твой приговор

За тот же самый грех – другому?

Мономах снова тяжело опускается на трон.

Тиун

(народу):

- Не спал наш князь совсем три ночи,

И вот, как видно, занемог…

Народ:

- Да, вид усталый!

- Потемнели очи!

Мономах

(подзывая Изяслава):

- Я сына попрошу, чтоб мне помог…

(народу)

Он мелкие дела вам все управит

Не здесь, а на пороге, у крыльца…

Надеюсь, снисхождение проявит…

(сыну)

Иди, суди, не подведи отца!

Изяслав, подбоченясь, жестами приказывает тиуну, чтобы поскорее выводил народ во двор.

Мономах

(Изяславу):

- Тебя на днях я отправляю…

Изяслав

(с готовностью хватаясь за рукоять меча):

- В Муром?

Мономах:

- В Ростов! Ты княжить навыкай:

Старайся быть ни радостным, ни хмурым,

Все слушай, ничего не упускай!

К народу относиться надо

Всегда и строго, и любя.

Ступай и помни: он – как чадо!

Изяслав:

- А ты?

Мономах:

- А мне… пора судить себя!

Гридница. Мономах на троне и летописец за своим столиком. На столе – прочитанные письма от князей.

Мономах:

- Ну что, доволен? Отобрал покой

В тот час, когда легко и без сомненья

С горячим сердцем, твердою рукой

Мне нужно принимать свои решенья?

Когда, казалось бы, иди, верши

Все то, о чем вчера и не мечталось,

Я должен здесь сидеть один, в тиши

И размышлять: что вдруг со мною сталось?

(вставая и подходя к окну)

Всю радость – как рукой сняло!

Все силы, как запорошило…

Снег… снег… как там все замело,

Так тут, напротив, – только обнажило!

Мне мнится, что пролил чужую кровь

Я из своей мучительнейшей раны…

Летописец:

- Да, князь, отныне вновь и вновь

Тебя лишать покоя будут ханы!

Мономах:

- Тебя я для чего приблизил?

Чтоб ты мне – правду говорил!

Летописец:

- Я и сказал…

Мономах:

- Нет, ты меня унизил -

С купцом-преступником сравнил!

Летописец:

- С клятвопреступником!

Мономах:

- Молчи, упрямый!

Язык тебе отрезать приказать?

Летописец:

- Но, князь, ведь крест же – тот же самый           !..

Мономах

(возвращаясь на трон, после молчания):

- Утешил, нечего сказать…

Забудем спор. Тебе я доверяю.

Но, сам не зная, что со мной уже,

Я, Мономах, монахом повторяю:

Мне нужен мир… мир… в собственной душе!

(подходя к летописцу)

И вот, пока ты не поставил точку,

Позволь из хартии твоей

Мне вычеркнуть одну лишь строчку…

Летописец

(показывая):

- Вот эту?

Мономах:

- Да! И пожирней!

Летописец прячет за спину руку с хартией.

Мономах:

- Я ничего не пожалею!

Мехов и золотых монет

Получишь – горы!

Летописец:

-Я не смею…

Мономах:

- Полкняжества в придачу!

Летописец:

- Нет!

Мономах:

- А не отдашь – заставлю силой,

И твоей кровью зачеркну!

Летописец:

- Как ханов?

Мономах

(со стоном):

- Господи, помилуй!

(обращая взгляд на икону)

- Сам прикажи ему!..

(требовательно протягивая перед летописцу руку)

- А ну…

Дверь открывается. Входит довольно потирающий руки Ратибор.

Ратибор:

- Я давеча пришел, а тут – смотрю

Стоит несметная толпа народа!

(видя, что Мономах не слышит его, повторяет)

Толпа стоит народа, говорю…

Мономах:

- Так за него и страждем, воевода!

Ратибор

(подхватывая):

- Еще и повоюем за народ!..

(летописцу)

Готовь побольше перьев и бумаги,

Чтобы достойно описать поход,

Исполненный победы и отваги!

Летописец

(кланяясь):

- Все сделаю, как ты велишь!

Ратибор:

- Люблю монахов, между прочим,

За послушанье, этот - вишь!

Какой смиренный!

Мономах

(ворчит):

- Даже очень!

Ратибор

(подходя к столу и перебирая письма):

- То хорошо, что всех ты отпустил!

Гляжу, уже ответы появились?

Все больше, больше, больше наших сил!

Как они сразу все зашевелились!

Дверь открывается и входит гонец. Он передает грамоту Мономаху, тот читает ее и кладет на стол.

Ратибор:

- Гонцы, гонцы, смотрю я, без конца!

Спешили, видно, без ночлега…

Мономах:

- От Святополка только нет гонца,

Да… от мятежного Олега.

Мономах и воевода перебирают свитки, и обсуждают между собой каждое письмо.

Летописец:

- Есть в памяти у каждого страница,

Которую бы нам хотелось сжечь.

Она порой в ночи кошмаром снится,

А утром не дает расправить плеч.

(глядя на Мономаха)

Да, у кого-то это только строчка,

А у иного – неподъемный том.

Когда ж конец всему поставит точка,

То будет поздно вспоминать о том,

Что было нам дано благое время,

Когда, упавши перед Богом ниц,

Могли мы снять безжалостное бремя

Своих постыдно-горестных страниц…

Ратибор

(показывая одно из писем):

- Вот этим к нам – день-два лишь ходу!

Пойду, теперь бы надо нам успеть

Все приготовить к их приходу…

Мономах:

- Постой! Ты… вот что мне ответь!

(заглядывая в глаза Ратибору)

После того, как крест твой князь нарушил,

Пойдешь ли ты с ним, как и прежде в бой?

Ратибор:

- Да ты и впрямь, как будто занедужил!

Ну что ты, княже, делаешь с собой?

Да все мы ежедневно, ежечасно

Не нарушаем разве крест, греша?

Ты с ханами хоть это не напрасно!

А так – зря гибнет вечная душа…

Мономах:

- Ну, успокоил…

Ратибор:

- Ради Бога!

Не мне описывать круги,

Когда прямая есть дорога!

Мономах

(задумчиво):

- Вот он зачем считал шаги…

Ратибор:

- Кто? Чьи?

Мономах:

- Да так… Владыка!

Ратибор

(качая головой):

- Себя ты больше не вини,

А вместо дел сейчас, пойди-ка

Приляг, пожалуй, отдохни!

Ратибор уходит.

Мономах

(ему вслед):

- Да, повезло на воеводу,

Такого больше не сыскать,

Ни мне, ни моему народу!

А как сумел он подсказать…

Как вовремя сказал про вечность!

Что слава и довольство перед ней?

Земное все – такая быстротечность

И только там – навек, с душой своей!

(летописцу)

Чем нам гордиться – юностью? Пройдет!

Красой – увянет! Слава – позабудет!

Все мимолетно, все от нас уйдет,

И главное – что вечно будет?..

(отходит от стола)

Живем, забыв, что вечность ожидает,

Себя и не стараясь побороть,

А на груди у нас – за нас страдает

Всеведущий, всеслышащий Господь…

(подходя к иконе Спаса Нерукотворного)

Вот так и я, живу и забываю,

О чем бы надо помнить самому,

Что каждый миг я клятву нарушаю,

Которую я дал – Ему, Ему!

(опускаясь на колени)

Господи, прости меня за то,

Что поклоны, как перед кумиром,

Бил я перед этим грешным миром,

Как не бил, наверное, никто…

И за то благодарю Тебя,

Что, не осуждая даже взглядом,

Ты стоял со мной все это время рядом,

Как никто другой меня любя!

(поднимаясь)

Ну, вот и легче стало на душе...

Хотя с колен и трудно мне подняться…

Так и стоял бы… но вполне уже

Могу я снова за дела приняться!

(направляясь к трону и с полпути снова глядя на икону)

И хоть на свете нет греха такого,

Чтоб не простил вселюбящий нас Бог,

Теперь за совершенье дела злого

Я сам себя простить бы только смог…

Входит Гита.

Гита

(бросаясь к мужу):

- Мне сообщили, князь, ты заболел!

Что лекарь был, и что-то обнаружил…

Мономах:

- Да что тут обнаружишь, кроме дел?

А что болел… Так я уж отнедужил!

Гита:

- Там все толпятся, у дверей стоят…

Дай, думаю, пойду, скорей проверю!

И хоть ты крест нарушил, говорят,

(Мономах отшатывается, как от удара)

Я все равно, поверь мне, тебе верю!

Мономах:

- Кто там стоит, войти ко мне не смея?

Гита:

- Все те – с кем ты общаешься всегда!

Сказать короче: от архиерея

И до гонца…

Мономах

(летописцу):

Зови их всех сюда!!

В гридницу заходят: Архиепископ, дружинники, бояре. Они обступают Мономаха, спрашивая того о здоровье. Гридень-гонец отдает грамоту летописцу, и тот внимательно проверяет целостность свинцовой печати. Последний врывается Ратибор.

Ратибор:

- Что, есть гонец от Святополка?

(летописцу)

Ну что ты с грамотой своей,

Как с ниткой тонкою иголка…

Срывай печать! Читай скорей!..

Все разом умолкают, обращая взоры на летописца.

Летописец

(читает):

- «Ну, коли так уж получилось,

И раз уж выхода иного нет,

Да будет с нами Божья милость,

Идем на Степь. Вот мой ответ.»

Мономах в облегчении откидывается на спинку трона и тут же выпрямляется.

1-й дружинник:

- Идем на Степь!

Ратибор:

- Под стягом Мономаха…

2-й дружинник:

- Идем на Степь!

Ратибор:

- …мы соберем в один кулак

Всю Русь! И со всего размаха…

Дружинники

(обнимаясь и заглушая его):

- На Степь!

- На Степь!!

- На Степь!!!

Архиепископ

(благословляя всех):

- Да будет так!

Ратибор

(Мономаху):

- Ну что стоишь ты соляным столпом?

Сбылась мечта – твоя, и вот – народа!

Смотри, какое счастье-то кругом!..

Мономах:

- Да-да, я это вижу, воевода!

(отходя в сторону)

Теперь я точно знаю, что со мною.

Как яркий свет мрак ночи осветил…

Мечта сбылась. Да – но какой ценою?

Я сердцем дань ей заплатил!

(обводя взглядом стены, ликующих людей)

Пройдут года, не будет и обломков

От этих стен. И будет что – Бог весть…

Я оставляю всё на суд потомков…

(летописцу)

А ты оставь там все, как оно есть!..

Мономах подходит к аналою с крестом  и один стоит перед ним.

Летописец

(читая):

- Придет за ратью рать, и вскоре

Под звон доспехов, крики воевод,

Руси на радость, половцам на горе,

Пойдут дружины в доблестный поход!

В походе том не будет лишь Олега,

Он не отдаст и сына Итларя,

И сам, страшнее ханского набега,

Начнет войну, кровь проливая зря…

Погибнет в той войне, воюя Муром,

Князь Изяслав, в расцвете юных лет,

За что Олег, растерянный и хмурый,

Пред строгими князьями даст ответ…

Затем (не без участья Святополка)

Свои ж ослепят князя Василька…

И вновь и вновь, облавою на волка,

Пойдут на Степь все русские войска.

(откладывая рукопись)

… Но вот последней крови капля

Прольется с первым солнечным лучом,

И преломится под прямым мечом

Кривая вражеская сабля!

Закончатся для нас тогда

Все эти годы бед, страданий, страха

И Русь прославит навсегда

Великий подвиг Мономаха!

(обводя глазами гридницу, ликующих людей, Мономаха…)

… Но это будет все потом, потом…

А ныне, в шуме столь великом,

Стоял с растерянным лицом

Перед святым небесным ликом

Во страхе князь, не знавший страха.

И застилала образа

Святая грешная слеза

От взора князя Мономаха!

1 Драма «Дань Мономаха» помещена в конце этой книги в качестве Приложения, как подарок автора и издательства – читателю.

1 Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное? (псалом Давида 2, 1)

1 От этого брака у князя Мстислава Мстиславича родится дочь, которая выйдет замуж за князя Ярослава Федоровича, отца Александра Невского.

1 Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе. (Мф.18,18).

Content

Евгений Санин Мы - до нас