Евгений Санин

Чудо - из чудес

Евгений Георгиевич Санин

ЧУДО – ИЗ ЧУДЕС (Тайна рубинового креста – 5)

роман для юношества

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Меч обоюдоострый

Глава первая

СЛОВО И ДЕЛО

1

— И вам не жалко отдавать… это сокровище?! — только и смог пролепетать Стас.

Стас Теплов смотрел на читавшего рукопись очередной начатой им книги Владимира Всеволодовича так, словно от ее оценки зависела вся его будущая жизнь.

И дело было не в том, что он, студент одновременно — третьего курса очного филологического и второго — вечернего исторического факультетов, сдавал или пересдавал сейчас экзамен.

Во-первых, он не стоял, а сидел перед известным своей справедливой строгостью академиком.

Во-вторых, находился не в университете, а в его домашнем кабинете, больше напоминавшем исторический музей.

И, наконец, на столе были не экзаменационные билеты, а две старинные (XVII век!) тончайшие фарфоровые чашки с чаем и блюдо (по преданию, из Царского сервиза) с нарезанными кусками торта.

Заканчивая читать очередную страницу, Владимир Всеволодович съедал маленький кусочек торта, запивал его глотком чая и морщился все больше и больше.

Стас, боявшийся поначалу даже пошелохнуться, на всякий случай попробовал и то и другое.

Увы, так и есть!

Чай, как всегда, у Владимира Всеволодовича был отменным. Торт удивительно вкусный, не магазинный, а, как говорят в деревне, — свойский! Значит, все дело снова было в его работе.

И он не ошибся.

Владимир Всеволодович уважительно, как он привык относиться к любой, кем бы то ни было проделанной работе, сложил листы, тщательно завязал тесемки папки. И, выполняя свое золотое правило сначала отметить то лучшее, что смог найти, а уж потом подвергнуть критике все остальное, начал с первого:

— Знание того, о чем ты пишешь, превыше всяких похвал. Это я тебе как историк говорю. Цель книги, как всегда, тоже весьма важная и актуальная. Я бы даже сказал, благая. Главней которой нет и не может быть ничего. Смысл жизни! Но исполнение, Вячеслав… исполнение…

Стас недовольно покосился на Владимира Всеволодовича и вздохнул. Даже в этом слове он был верен себе. Любой другой бы теперь сказал: «реализация»…

А Владимир Всеволодович, как всегда, старался употреблять только родные, русские, порой даже древнерусские слова… И называл всегда Стаса исключительно так, как он именовался по церковным святцам.

Исчерпав тем самым все положительное, что нашел в более чем двухстах опечатанных через один интервал страницах, он приступил ко второй части:

— В отличие от стихотворений, которые ты пишешь уже вполне профессионально, и не побоюсь этого слова — талантливо, проза у тебя заметно хромает. Причем, прости, сразу на обе ноги! Слог местами то такой витиеватый, что приходится возвращаться к началу фразы, чтобы понять ее смысл. То, наоборот, вялый и скучный. Сухой, как пустыня. А где ясность мысли? Точное воплощение ее в слове? Мускулистость фразы? Новые свежие образы? Вместо них на каждой странице — неподъемные, как тяжеловесные кони, предложения, поросшие мхом словесные обороты…

— Где? Какие конкретно? — принялся ревниво уточнять Стас.

В душе он понимал, что академик прав, но авторское упрямство не позволяло ему так сразу сдаться, согласившись с этим.

К счастью, Владимир Всеволодович был на редкость опытным и терпеливым педагогом.

— Какие именно? — переспросил он и снова — так же неторопливо и тщательно — раскрыл папку. — Изволь! Вот: тут у тебя «земля уходит из-под ног», здесь «мир рушится», там — «солнце меркнет перед его потухшим взором»… Продолжать?

— Не надо! — вздохнув, безнадежно махнул рукой Стас. — Я и сам понимаю, что все не то и не так. А сделать ничего не могу. Когда в уме проигрываю очередные главы, то все выходит так образно, складно, сочно! Не хуже, чем у классиков! А как сяду писать, то сразу словно исчезает куда-то…

— Может, не о том думаешь? — предположил Владимир Всеволодович и подмигнул: — Или не о той? Все-таки — Елена у тебя такая красавица и так давно уже вдалеке…

— Да нет! Думаю я как раз о том! — убежденно возразил Стас. — Ограждаю себя от всего, что только может помешать цельности мысли! А Ленка… — он даже улыбнулся наивности академика: — Она у меня крепка, как каменный век и надежна, как китайская стена!

— Вот видишь, можешь ведь образно мыслить! Хотя в данном случае и несколько грубовато… — заметил Владимир Всеволодович и уточнил: — А на диктофон записывать — пробовал?

— Сколько раз!.. — с горечью усмехнулся Стас. — Купил себе самый дорогой и удобный. Да вот беда. Я как только его в руку возьму или просто перед собой положу, так сразу становлюсь словно первокурсник на первом экзамене… Двух слов связать не могу… Хорошо хоть в этом диктофоне есть еще одна функция, то есть, простите, возможность — музыку слушать. Вот и слушаю, пока еду на учебу в метро. Не пропадать же добру!

— М-мда… Способностей у тебя — хоть отбавляй… И желания стать настоящим писателем не занимать…

Владимир Всеволодович побарабанил пальцами по столу и изучающе посмотрел на Стаса:

— А может, прав был Тургенев, утверждая, что прозаиком нельзя стать до тридцати лет, и тебе просто не хватает жизненного опыта? Так сказать, школы жизни! Горький, например, в народ пошел и не то чтобы школу — целый университет, как он сам говорил, окончил!

— Вы что, тоже предлагаете мне — бросить учебу, пересесть с метро на электричку и поехать в народ? — с насмешкой осведомился Стас.

— Нет, конечно! — не принимая иронии, остановил его академик. — Сейчас совсем другое время. Благодаря телевизору даже ребенок знает теперь обо всем, что происходит в мире. Увы, как правило, не понимая, что такое хорошо, а что такое плохо! Потому что сами родители зачастую не знают этого! — Он еще немного подумал и уже уверенно сделал окончательный вывод: — Мне кажется, вся твоя беда в том, что ты, уже обладая достаточной информацией, сам еще мало что испытал в жизни. Но это как раз дело наживное. И поправимое. Куда печальнее, когда в писатели рвутся, не имея на то Божьего дара… Или, что еще хуже, употребляя этот талант во зло. Создавая книги и сценарии для фильмов, в которых грех возводится в степень добродетели. Так что я просто уверен — у тебя всё еще впереди!

Расценив последние слова Владимира Всеволодовича, что пора уходить, Стас поднялся, но тот вдруг ахнул:

— Постой, я, кажется, знаю, что делать!

Он знаком велел Стасу сесть и, как бы размышляя сам с собой, задумчиво продолжил:

— Видишь ли, мне за час до твоего прихода отец Тихон приснился. А может, и не приснился…

Стас с недоумением посмотрел на академика, и тот неопределенно развел руками:

— Сам не могу понять! Я после работы прилег отдохнуть на минутку. А тут — он: серьезный такой, строгий. В монашеской одежде, с рубиновым крестом на груди.

«Отдай, — говорит, — Вячеславу то, что я тебе дал, когда ты ко мне первый раз в монастырь приезжал…»

— А у меня такое тогда в жизни было… — припоминая, вздохнул академик. — На душе — сумятица, в институте самые настоящие гонения, в семье беда за бедой, одно слово — скорби!

Владимир Всеволодович решительно поднялся со своего массивного кожаного (из кабинета царского министра!) кресла.

Стас думал, что он направится к полкам со своими древностями.

Но он пошел в противоположную сторону кабинета, где в святом углу висели иконы с лампадкой, а на столе под ними лежал большой старинный крест, Евангелие в инкрустированном драгоценными камнями окладе и маленькая серебряная коробочка.

Перекрестившись, он бережно взял ее. Затем кивком подозвал к себе Стаса, раскрыл и сказал:

— Видишь? Это — крест-мощевик с частицей мощей святого апостола!

— Какого?! — с благоговением глядя на небольшой, сразу бросающийся в глаза своей толщиной крестик, уточнил Стас. Ему стало не по себе, что перед ним святые мощи человека, который являлся очевидцем того, что описано в Евангелии, собственными глазами видел Христа, следовал за Ним, слушал Его проповеди, был свидетелем бесчисленного множества совершенных Им исцелений и чудес и самое главное видел Его — Воскресшим!

Академик, для которого, казалось, уже не было ни одной тайны в истории, на этот раз вместо как всегда точного, исчерпывающего ответа только беспомощно пожал плечами:

— Вот этого никто уже нам не скажет. Может, из числа двенадцати ближайших учеников Христа, а, может, и семидесяти апостолов. Начало, выгравированное несколько веков назад, еще можно как-то прочесть: «Святые мощи апостола…». Затем вроде бы как проглядывается заглавная буква «А». А дальше, очевидно, вконец истерли, истово чистя табличку к праздникам. Мне почему-то всегда хотелось, чтобы это были мощи святого апостола Андрея Первозванного. Но вполне возможно, что они — Анании, Архипа, Агава или одного из других апостолов, имя которого начинается с буквы «А» Если, конечно, это действительно «А». Одно могу сказать точно. В любом случае, это святые мощи одного из апостолов. И отец Тихон велел мне передать их — тебе!

— Мне?! — не поверил Стас.

— Да, и при этом добавил: «Это его укрепит и поможет!»

Владимир Всеволодович протянул коробочку Стасу и предупредил:

— Держать ее надо в святом уголке. Сам мощевик надевать только в дорогу и в случае опасности или сильных искушений. Ну и, разумеется, жить чисто, безгрешно. А если вдруг сделал что не так, согрешил, то безотлагательно — каяться! И скорее на исповедь в церковь! Святые очень внимательно следят за каждой частицей своих мощей. И очень помогают тем, кто с благоговением относится к ним…

— И вам не жалко отдавать… это сокровище?! — только и смог пролепетать Стас, не отводя загоревшихся глаз от коробочки.

— Жалко, не жалко, но раз отец Тихон сказал… Точнее, велел! — Владимир Всеволодович сам надел на него крест-мощевик и улыбнулся: — К тому же, я верю в древнюю восточную мудрость, облеченную поэтом в словесную формулу: «Что ты спрятал, то пропало, что ты отдал, то — твое!» Ну, а теперь можешь идти!

Забыв на радостях про лифт, Стас сбежал по ступенькам с восьмого этажа на первый и выскочил на улицу в полной уверенности, что теперь-то у него наверняка все получится в самом лучшем виде!

Еще бы!

Такая благодатная помощь!

Самого апостола…

«Постой-постой — помощь… апостола… — даже приостановился он. — Так вот о ком надо писать! Или хотя бы пока обдумывать то, что когда-нибудь да будет написано по-человечески!»

Стас даже засмеялся от такого удивительного открытия.

Пусть он не знает, мощи какого именно апостола находятся в кресте на его груди. Так это, как ни странно, даже лучше. Конечно, он будет строжайше соблюдать сделанное задолго до него очевидцами и святыми людьми жизнеописание апостолов. Но все равно — писать художественную книгу (а он хотел написать именно роман, чтобы читатели на доступном, понятном для них языке получили возможность узнать о самом Главном в жизни!) с участием в ней апостола — это такая величайшая ответственность! А так можно сделать собирательный образ! Ну, разве что, может, вспомнив слова Владимира Всеволодовича, подумал Стас — на основе Андрея Первозванного…

Он шел по тротуару, ехал на троллейбусе, мчался в метро…

Прохожие, попутчики невольно обращали внимание на высокого, красивого молодого человека с задумчивым лицом и даже не представляли, насколько далеко он был сейчас в своих мыслях от них, от Москвы и вообще от родного и близкого им двадцать первого века…

2

Беглец воспаленным взором обвел склонившиеся над ним лица.

…Стояла ветреная, дождливая майская ночь 59-го года — самое удобное время для  темных дел и, наоборот, побегов от них, которыми был так богат этот год, как, впрочем, и весь первый век первого тысячелетия нашей эры.

Небо было укутано аспидно-черной пеленой туч, сквозь которую отчаянно рвалась на волю круглая, как истертый мельничный жернов, луна. Когда ей удавалось сделать это, можно было различить очертания утеса над морем и силуэт одномачтового парусника, матросы которого, воровато оглядываясь, спешно сгружали в лодки мешки и бочонки.

— Быстрее! Быстрее! — торопили они.

— Не гоните, сами торопимся! — огрызались на лодках.

— Трезубец Посейдона вам в глотку! Куда товар положили?

— Не тебе же на голову!

— Ты как разговариваешь с капитаном?!

— Ай!..

— Марш в воду за мешком! И без него не выныривай!

— Скорее, скорее!..

— Всё, последняя лодка!

Опасная работа подходила к концу, когда на берегу послышалось хриплое дыхание бегущего человека, топот копыт и крики настигающих его людей.

Луна на мгновение выхватила из темноты бегущего сквозь заросли кустарника мужчину в рваном хитоне. Погони еще не было видно, но чувствовалось, что она вот-вот настигнет беглеца.

Снова наступила темнота. Затем луна опять вырвалась из плена и, заливая расплавленным серебром округу, сняла завесу ночи с парусника, с заметавшегося на краю утеса мужчины и вылетевших из-за деревьев всадников. Их было двое, судя по одежде и небольшим крепким лошадям — скифы. Один с острой седой бородой, другой помоложе.

— Уйдет, уйдет! — в отчаянии закричал он.

Бородатый привычно потянул из-за спины лук, порылся в колчане, выбирая стрелу, и прицелился.

— Ну, что ты медлишь? Стреляй!.. — не выдержал молодой.

Тонко пропела тетива.

Черная стрела медленно перечеркнула белое пятно луны, и раздалось сытое чмоканье наконечника, нашедшего свою жертву.

Одновременно послышались болезненный стон, одобрительный возглас молодого скифа и команда на паруснике:

— Поднять якорь!

Не раздумывая больше, беглец, прямо с торчащей из спины стрелой, бросился со скалы в море, вынырнул и поплыл к кораблю.

Скифы, не сговариваясь, пустили лошадей вскачь и остановились на самом краю обрыва.

— Эх, ушел!.. — с досадой воскликнул молодой.

Стрелявший хмуро усмехнулся:

— Да, в царство теней!

И, точно подтверждая правоту его слов, снова наступила полутьма, в которой заметались быстрые, уродливые тени от деревьев, туч, скал...

Молодой скиф с суеверным ужасом покосился на них и вопросительно взглянул на спутника.

— Я пустил стрелу с черным пером! — объяснил тот.

— А, ну тогда мы можем спокойно ехать обратно!..

Скифы развернули своих лошадей и снова скрылись в кустарнике.

Тем временем беглец, отчаянно работая руками, успел доплыть до парусника в тот самый момент, когда якорь уже показался из воды. Он ухватился за него, вместе с ним поднялся до края борта и только собрался позвать на помощь, как вдруг что-то наверху насторожило его, заставив отказаться от своего намерения.

На палубе звучали короткие, хриплые команды капитана. Хлопали паруса. Судно быстро набирало ход.

Вспомнив о стреле, беглец крепко зажал ее в кулаке, стиснул зубы и рывком дернул из раны. Стрела поддалась подозрительно легко… Несколько мгновений беглец тупо глядел на оперенный тростник без наконечника. Поняв, наконец, что тот остался в теле, он нахмурился и, что было сил, потянулся рукой назад. Однако все его отчаянные попытки достать наконечник оказались тщетными...

Тогда беглец накрепко поясом привязал себя к якорю. Взглядом, который выдавал в нем опытного моряка, попробовал определить курс корабля по небу. Но тучи окончательно закрыли луну вместе с редкими звездами.

И наступила полная темнота…

…которую сменило яркое солнечное утро. На небе не было ни тени вчерашней непогоды. Парусник, подгоняемый попутным ветром, легко и быстро рассекал ослепительно-синюю гладь.

— Человек на якоре! — раздался вдруг звонкий юношеский крик.

Его оборвал хриплый со сна голос капитана:

— Ох-ох-ох!.. Юнга, ко мне! Это еще что за команда? Надо говорить: человек за бортом... за бортом... за бортом!

Каждое слово капитан для вразумления сопровождал увесистой затрещиной.

— Да знаю я, что правильно — за бортом! — держась за затылок, оправдывался юнга. — Но разве я виноват, что этот — на якоре?..

— Где?! — Капитан подошел к борту, наклонился и озадаченно крякнул.

Внизу, действительно, висел привязанный морским узлом к якорю человек. Голова его бессильно падала на грудь. Его качало из стороны в сторону, и если бы не пояс, он давно бы упал с якоря в волны.

Удивлению капитана не было границ:

— Поднять человека... тьфу, якорь! — не замечая мстительной ухмылки юнги, скомандовал он.

Матросы, недоуменно переговариваясь, осторожно подняли якорь на палубу, отвязали беглеца и уложили перед капитанским помостом.

— Ба! Клянусь трезубцем Посейдона! Да ведь это — Сизиф! — наклоняясь над ним, в изумлении воскликнул капитан.

При упоминании этого имени один из работающих на палубе матросов, судя по лицу и одежде — эллин, разогнулся и бросил быстрый, цепкий взгляд на лежавшего. Другой, в сарматских штанах и лицом варвара, с неподдельным изумлением уточнил:

— Тот самый, которого ваши боги заставили поднимать на гору камень, что все время падает?

— Нет, то вечный узник Аида! — ответил ему капитан. — А это — капитан Сизиф. Его так прозвали за чудовищное невезение. Никто даже не знает, как его и звать на самом деле. То ли Александр, то ли Кассандр... Он строит один за другим корабли и, словно какой-то рок тяготеет над ним, каждый раз лишается их. То шторм, то за долги... Эй, Сизиф, что случилось с тобой на этот раз? — встряхнул он за плечи беглеца.

Послышался громкий протяжный стон.

Беглец открыл глаза и воспаленным взором обвел склонившиеся над ним лица.

— Карнеад... Ты?! Хвала богам! — с облегчением выдохнул он. — А я думал, опять пираты!..

— Ох-ох-ох! Какие же мы пираты? Так — всего лишь перевозим грузы, хозяева которых почему-то не хотят, чтобы об этом знали власти! Надеюсь… ты не выдашь нас?

— Что ты, дружище! Я ведь и сам порой занимаюсь тем же! Точнее, занимался... Всё! Больше опять не на чем. Моя несчастная «Артемида», лучшая в Аполлонии триера, ограбленная и сожженная, покоится теперь на морском дне!

— Ты что, действительно, повстречался с пиратами? — болезненно сморщился Карнеад, и матрос-эллин с еще большим интересом посмотрел на беглеца.

— Да, Карнеад!.. — капитан Сизиф, несмотря на острую боль, порывисто ухватил капитана за руку: — Уже больше месяца прошло, а я до сих пор не могу прийти в себя от того кошмара… Они неожиданно вылетели на нас из-за мыса…

— Эх-эх-эх! Можешь не продолжать — дело известное! Тех, кто сопротивлялся — перебили, остальных взяли в рабство, товары себе, а судно — морю? Одного не могу понять — как тебе удалось бежать? Они ведь строго следят за своими пленниками. Боятся, чтобы никто не проболтался о них!

— Они и меня пытались остановить. Сначала погоней. А потом вон, видишь? — со стоном кивнул себе за спину беглец. — Стрелой!

— Так ты ранен?!

— Да... И кажется не на шутку!

Карнеад с сочувствием тронул беглеца за плечо и подбадривающе улыбнулся:

— Ничего, к счастью, у меня есть человек, который кое-что смыслит во врачевании. Не Гиппократ, конечно, и даже не врач, но все же... эй, Янус!

— Здесь я! — охотно отозвался тот самый матрос-эллин, который так интересовался капитаном Сизифом.

— Ну-ка, окажи помощь моему старому другу! Клянусь Посейдоном, за это я даром доставлю тебя в Афины, хотя ты и отработал проезд только до Синопы…

— …Синопы?..

При упоминании портового города Понтийского царства, капитан Сизиф сделал попытку привстать и что-то сказать. Но Карнеад остановил его и приказал Янусу поторапливаться. Тот понимающе кивнул, достал из походной сумки кинжал и стал накаливать его на жаровне, где варилась бобовая похлебка для матросов.

Капитан Сизиф следил за каждым его движением расширяющимися от предчувствия предстоящей боли глазами.

— Я готов! — сказал, наконец, ему Янус. — А ты?

— Да! — стискивая зубы, ответил капитан Сизиф. — Начинай…

По знаку Карнеада матросы перевернули беглеца на живот и тут же уселись сверху, крепко прижимая его к палубе.

Янус, склонившись, быстро сделал надрез ране, ставшей за ночь красным бугром, просунул в нее пальцы и, вцепившись ногтями в металл, выдернул наконечник. От нестерпимой боли капитан Сизиф закричал и потерял сознание.

Янус внимательно осмотрел длинный, толщиной в палец наконечник, с заусенцем, который не позволил капитану Сизифу вытащить его из тела, и с отвращением, словно змею, бросил за борт.

— Скифский! — хмуро сообщил он Карнеаду, показывая взглядом, что остальное хотел бы досказать наедине.

Однако пришедший в себя капитан Сизиф не позволил ему сделать этого.

— Отравленный? — чуть слышным шепотом спросил он и так властно посмотрел на Януса, что тот невольно кивнул в ответ.

— И… сколько же мне, по-твоему, осталось жить?

— Сизиф, дружище! — умоляюще остановил его Карнеад, незаметно показывая Янусу кулак. — Ты проживешь еще пятьдесят, нет — сто лет!.. Построишь, наконец, самую красивую и большую триеру на всем Эвксинском Понте...[1]

— Ну? — не слушая его, потребовал честного ответа от эллина беглец. — Неделю? Пять дней?.. Три?..

Янус неопределенно пожал плечами, показывая глазами на небо: мол, на все теперь воля богов.

Голос капитана Сизифа дрогнул:

— Значит, поездка в родную Аполлонию мне уже не по плечам, точнее, не по плечу! — с горечью пошутил он. — Но Синопу... ты ведь туда идешь, Карнеад? Синопу еще навестить успею. Слушай, дружище!.. — он попросил капитана склониться над ним ниже, ниже, еще — вот так, к самым губам. — Ты говоришь, как я сумел убежать от пиратов?.. Так вот!.. Один бы я, и правда, от них не ушел. Мне помог купец, которого я вез на своей «Артемиде»... Рискуя собой, он отвлек охрану и дал мне возможность уйти… Лакон его имя! Я дал ему слово найти в Синопе его сыновей и передать им записку, чтобы они как можно скорее выкупили его!..

Карнеад жестом приказал отойти всем, кроме Януса, который, делая вид, что хлопочет над раненым, на самом деле прислушивался к каждому его слову.

— Они щедро заплатят тебе, только помоги мне добраться до них, — уговаривал беглец. — Да и Лакон озолотит всякого, кто поможет ему выйти на свободу. Он поклялся в этом всеми небесными и подземными богами! Я сам готов подтвердить каждое его слово. Проклятые пираты бросили нас под землю нагревать воду для городских бань. Это настоящий земной аид! За один глоток чистого воздуха там можно отдать все состояние!

— Ах-ах-ах… я бы лично, с радостью отвел бы тебя! Но… сам понимаешь, с моим товаром мне никак нельзя задерживаться в Синопе… — огорченно покачал головой Карнеад. — Даже не знаю, чем и помочь тебе…

— Может быть, мне пойти с ним? — вкрадчиво предложил Янус. — Синопу я знаю, как свою собственную ладонь, помогу быстро отыскать нужный дом!

— А что? Прекрасная мысль! — обрадовался Карнеад и знаком велел Янусу дожидаться ответа в стороне. — Как, Сизиф, возьмешь себе в провожатые лекаря?

— А кто он? Могу ли я на него положиться?

— Да так — один из тех, кто ищет удачи во всех концах римского мира! Я взял его по рекомендации надежного человека. А кто он и откуда... — Карнеад неопределенно развел руками: — То знают лишь боги да он сам!

— Мне кажется, я где-то уже видел его... — поморщился капитан Сизиф. — И не в самой приятной гавани моей памяти! Он случайно не из людей пиратов? Тех, что шпионят на них во всех крупных портах!

— Ох-ох-ох! После того как ты попал к пиратам, они теперь всюду мерещатся тебе! Смотри сам. Так это или иначе, он — единственный человек, которого я могу отпустить с корабля...

— Ладно... Мне не выбирать — я согласен!

— Вот и хорошо! Эй, Янус! — Карнеад пальцем поманил к себе просиявшего эллина и, развязав кожаный кошель, достал из него несколько серебряных монет. — Вот тебе одна, даже две драхмы за услугу. А это — чтобы мой друг ни в чем не нуждался в пути! И помни, мое обещание доставить тебя в Афины остается в силе, когда и где бы ты ни попросил об этом!..

3

— Ничего не понимаю… — пробормотал Стас.

Вернувшись домой, Стас, не снимая куртки, прямо в обуви, как угорелый, чуть не сбивая мамину гордость — стоявшую в прихожей, сделанную под античную, расписную амфору — промчался через коридор…

Ворвался в свою комнату.

— Стасик, что с тобой? Что-то случилось? — сунулась было за ним не на шутку встревоженная мама.

Но он только захлопнул дверь перед ее лицом.

— Потом! — чтобы не спугнуть все то, что так живо представлялось ему по дороге, только и смог крикнуть он.

Затем с разбега плюхнулся в кресло. Включил компьютер. И пока тот оживал, попытался сразу начать наговаривать на диктофон…

Но…

Опять получалось совсем не то и не так…

«Эх, мама, мама… — с досадой подумал он. — Все-таки успела отвлечь!»

Теперь уже можно было не торопиться.

Воспользовавшись отсутствием отца, считавшего, что здоровое сердце нужно беречь смолоду, он прошел на кухню и заварил себе большой бокал крепчайшего кофе.

— Это еще что такое? — войдя на запах, ахнула мама.

— Не такое, а такой — кофе мужского рода! — попытался отделаться шуткой Стас.

Но не тут-то было.

— Теперь, говорят, его можно называть по-всякому. Дай попробовать! — не терпящим возражений тоном велела мама и, сделав глоток, сморщилась так, что Владимиру Всеволодовичу и не снилось! — Ты с ума сошел! От такого даже у бразильцев могут начаться судороги. А ты и без того так перезанимался, что тебе, наоборот, нужно пить успокаивающее!

Мама решительно направилась к холодильнику и достала пакет молока.

— Давай разбавлю! Ты что забыл, что папа запретил тебе пить такой?

— Да что он может понимать в литературном труде? — возмутился Стас. — Между прочим, Бальзак написал так много книг только благодаря тому, что выпил десять тысяч чашек крепкого кофе.

— И умер, между прочим, в пятьдесят лет только потому, что выпил десять тысяч чашек кофе! — не уступила мама и требовательно протянула руку к бокалу: — Не знаю, как насчет литературы, но в сердцах твой отец толк понимает! Или ты с академиком-кардиологом будешь спорить?

— Нет! — вздохнул Стас. — Мне и разговора с историком-академиком хватило...

Продолжать спор было лишь бесполезной тратой времени. Если отцу или Владимиру Всеволодовичу еще можно было что-нибудь возразить или хотя бы спросить причину критики или отказа, то мама, когда дело касалось здоровья сына, не позволяла сделать и этого. Ни ему, ни кому бы то ни было другому.

Прекрасно знавший это, Стас покорно отдал бокал и охнул, увидев, что мама, вылив едва ли не половину содержимого себе в чашку, почти добела развела его кофе молоком.

— Эх, мама, мама!.. — с упреком воскликнул он и, направляясь к себе, предупредил: — Я работаю! Мне не мешайте!

— А у меня и без того дел хватает! — берясь за свою чашку, привычно отозвалась мама.

— И папе тоже скажи, когда придет, что я занят! — обиженно добавил Стас и услышал в ответ:

— А ему тем более некогда будет!

Отпивая на ходу из бокала кофе, который, словно в утешение, стал теперь вкусным, Стас еще плотнее закрыл за собой дверь и сел за стол.

Положив — с глаз долой! — в ящик диктофон, он пододвинул к себе пачку чистой бумаги — побольше.

Выбрал из канцелярского стаканчика самую надежную, которая не заедает на полуслове, гелевую авторучку.

И принялся на работу.

Первый абзац, черкая и перечеркивая, он написал от руки. Затем отпечатал его на компьютере и, постепенно увлекшись, дошел до конца страницы…

Теперь можно было просмотреть сделанное в печатном варианте.

Едва дождавшись, когда лист выползет из принтера, Стас схватил его и принялся жадно читать.

— Да что же это такое делается?.. — простонал он уже на третьем абзаце, на всякий случай дочитал страницу и, скомкав до боли в пальцах, швырнул на пол…

Тут и опытного взгляда Владимира Всеволодовича не требовалось, чтобы понять, что все, как и прежде, вышло либо витиевато, либо сухо, либо вообще никак!

— Не то! Совсем не то!.. — простонал Стас и, упав на диван, прикрыл глаза, чтобы снова представить то, о чем так хотел написать…

4

Ресницы беглеца вздрогнули, глаза широко распахнулись…

...По узким улочкам Синопы, медленно удаляясь от порта, брели два человека: капитан Сизиф и поддерживающий его Янус.

— Найми повозку! Я больше не могу идти... — слышался болезненный стон капитана Сизифа и уклончивый голос Януса:

— Успеем! Успеем!

— Проклятье! Ты лекарь или мучитель?!

— Успеем...

— О, боги! Знал бы Карнеад, кого дает мне в помощь! Постой! Мы с тобой случайно не виделись раньше?

— Эвксинский Понт не так и велик, а ты плаваешь по нему столько лет, что немудрено встретить кого-нибудь дважды!

— О, боги!.. Силы оставляют меня! Слушай и запоминай... Если я не дойду, а, похоже, что это так... ты должен на словах передать сыновьям Лакона, что они должны сделать, чтобы спасти, а не погубить отца... Пираты — народ осторожный... при малейшем подозрении они скорее убьют пленника, чем возьмут выкуп!

— Говори-говори…

— Ты так и не ответил мне, знакомы ли мы… А, впрочем, это уже не имеет значения... Запомни и передай: в записке — план... Место, где находятся деньги для выкупа Лакона...

— Давай ее скорее сюда!

— Нет! Пока я жив, она будет у меня…

— Хорошо, хорошо, как скажешь… Идем!

— Погоди, это еще не всё!

— Как не всё?

— Я не сказал главного — всё остальное свое богатство Лакон спрятал в другом месте.

— Гм-м… Остальное? Богатство?!

— Да, несметное… Он покажет его сыновьям, только когда вернется из плена! Передай им, что их отец находится в Неаполе... Неапо... Неа…

— Каком именно: испанском? Италийском? Скифском? — принялся уточнять Янус, но капитан Сизиф уже не слышал его. Остановив, наконец, повозку, Янус уложил в нее беглеца и засмеялся: — А впрочем, это я и без тебя знаю! Конечно же, в скифском, раз мы подобрали тебя у берегов Боспора! Эй, возница, вперед!

— С радостью, господин, но — куда?

— Да, действительно… — пробормотал Янус и потянулся к капитану Сизифу за запиской.

Но тот из последних сил оттолкнул его руку и, показав одному вознице нацарапанный на клочке папируса адрес, прошептал:

— Скорее…

Это последнее приказание капитана Сизифа было только на руку Янусу.

Увидев, что дорогу впереди преградила толпа людей, яростно избивавших лежащего на мостовой человека, он даже нахмурился, что ему мешают как можно быстрее достичь желанной цели.

— Ну что там еще? — недовольно вскричал он.

— Кажется, это надолго! — останавливая повозку, заметил возница: — Схожу, узнаю, в чем там дело…

Оставшись наедине с капитаном Сизифом, Янус тронул его руку и, глядя в уже бессильные, но всё еще понимающие глаза, сказал:

— Вот теперь я могу сказать, где ты мог видеть меня и точно ответить на твой вчерашний вопрос: сколько тебе осталось жить. Две-три минуты, Лисандр!

Ресницы беглеца вздрогнули, глаза широко распахнулись, но язык больше не повиновался ему…

— Ты удивлен, что я знаю твое настоящее имя? А кому же, как не мне, помнить его? Ведь это я лишил тебя его, первым назвав тебя капитаном Сизифом! Десять, нет, двенадцать лет тому назад! Да-да, я — тот самый юнга, которому ты приказал дать за это двадцать плетей! Это потом я понял, что ты был добр ко мне. Тот же Карнеад просто убил бы меня за насмешку! Но тогда я не знал этого и решил отомстить тебе. Я украл у твоего пассажира кошель с золотом и бежал где-то у берегов Херсонеса. Помнишь тот случай? А-а, помнишь! Еще бы: за это у тебя по суду отобрали твой очередной корабль! Где и кем только я не был с тех пор! Юнгой, матросом, рулевым, даже… наводчиком у пиратов! Ты не ошибся, я и теперь на службе у них! И Карнеад пусть благодарит богов, что отправил меня с тобой, иначе бы уже сегодня сам стал их жертвой!

Капитан Сизиф дернулся, захрипел, и Янус торопливо продолжил:

— Подслушав твой разговор с ним, я сразу понял, что судьба посылает мне мой шанс. Ты, наверное, думал, что я просто мелкий мошенник, который решил присвоить две-три жалкие драхмы, которые дал тебе, чтобы ты не нуждался ни в чем, Карнеад?? Мелко плаваешь, капитан! Я специально выколачивал из тебя последние силы, чтобы самому доставить записку! И, разумеется, внимательно слушал тебя при этом! Честно говоря, сначала я думал завладеть только выкупом. Но едва ты сказал, что Лакон запрятал все свои сокровища в другом месте, я понял, что надо… Тс-сс! А вот этого я не скажу тебе даже… — Янус провел пальцами по застывшим глазам капитана Сизифа и, закрывая их, докончил: — …мертвому!

За этим занятием и застал его возвратившийся возница.

— Всё, господин, уже заканчивают! — сообщил он, садясь в повозку. — Сейчас поедем!

— Кого это они? — поинтересовался Янус, кивая на толпу и окровавленного человека.

— Иудейского пророка, по-нашему — оракула!

— Чего же он такого напророчествовал, что так бьют? — зябко поежился Янус.

— Представь себе, вечное счастье, если мы уверуем в его Бога, и вечное горе, если не сделаем этого! — усмехнулся возница. — Так ему и надо, нечего народ от наших богов отвращать!

Толпа понемногу рассеялась. На площади остались только горестно склонившиеся над умирающим люди. Вместе с возницей Янус уложил рядом с ним тело капитана Сизифа. Он попросил похоронить заодно и этого несчастного, не без труда завладел запиской, которую тот до конца крепко сжимал в кулаке. И, быстро вернувшись, запрыгнул в повозку.

— Куда теперь? — вопросительно посмотрел на него возница.

— Куда ехали, только скорее! — ответил Янус и, развернув записку, вслух прочитал: — «Третий дом от храма Диониса, с воротами, на которых изображен сидящий на молниях орел»...

5

— Куда ты! — попытался остановить сына Сергей Сергеевич.

И куда только девается все увиденное? Проносится, словно по небу метеор, но там хоть желание успеть загадать можно. Разбивается, как наполненный вкуснейшей родниковой водой кувшин. Но и после того остаются хотя бы жалкие черепки. А тут…

Несколько раз вскакивавший с дивана и пытавшийся писать Стас задумался, куда бы зашвырнуть очередную скомканную страницу — весь пол уже был от них словно в снежках — как дверь вдруг открылась и на пороге появился загадочно улыбающийся отец.

— Я же просил маму предупредить тебя, что я занят! — увидев его, поморщился Стас.

Но Сергей Сергеевич и не думал уходить.

— Она так и сказала! Но сегодня у меня особенный случай! — заявил он и в ответ на вопросительный взгляд сына торжественным тоном объяснил: — Я пришел пригласить тебя на футбол!

— Какой еще футбол?

— Ты что — совсем обо всем забыл со своей учебой? Сегодня же матч века: Россия-Англия! Такое – раз в жизни бывает!

— Что? — Стас с недоумением посмотрел на отца. — Но ведь на него же невозможно попасть! Люди целую ночь стояли в очереди, чтобы купить билеты!..

Сергей Сергеевич невозмутимо пожал плечами и опустил руку в карман.

— Я, конечно, всю эту ночь провел дома, — сразу предупредил он. — Но, что касается билетов, то, пожалуйста, они — вот!

И действительно помахал двумя яркими длинными бумажками.

— Откуда?! — глядя на них, ошеломленно спросил Стас.

— К счастью, среди моих пациентов есть не только известные политики, нотариусы и артисты, но и скромные труженики касс на футбольных стадионах! — явно довольный произведенным эффектом, улыбнулся Сергей Сергеевич.

— Ну ты даешь… — только и покачал головой Стас.

— Так идем или нет? — хоть и прекрасно знал, каким будет ответ, уточнил отец.

— Конечно! — обрадованно крикнул Стас и тут же замялся: — Но ведь сегодня суббота, скоро – всенощная…

— Да? — озадаченно переспросил отец. — А я об этом даже и не подумал… Точнее, — забыл! И что же теперь будем делать?

— И думать нечего! Идите! — вступила в разговор мама. — Ребенку нужно отдохнуть! Ваш храм никуда от вас не уйдет. Всенощная и в следующую субботу будет. А такой футбол, как вы сами говорите, бывает раз в жизни!

— Ну так что? — вопросительно посмотрел на сына Сергей Сергеевич.

И тот, подумав, махнул рукой:

— Идем!

— Тогда у тебя на все про все — пять минут!

Стас, бросив себе прямо под ноги скомканную страницу, вскочил, быстро оделся и выбежал в коридор. Здесь его уже ждал отец.

Мама на радостях, что сын наконец-то хоть раз за целый месяц отдохнет от своей учебы, пообещала встретить их любимыми оладышками со сметаной.

Провожаемые ею так, словно они сами будут играть за сборную страны, отец с сыном вышли на лестничную площадку.

Лифт, как по заказу, оказался свободен и, более того, стоял прямо на их этаже. Они вошли в него и поехали вниз.

И тут Стас вдруг вспомнил, что на нем — святые мощи… Сразу же в памяти возникли прочитанные в одной книге слова святого Оптинского старца, преподобного Варсонофия, который еще в начале двадцатого века говорил своему ученику, что в мире появилась новая игра — футбол. Он называл ее греховной, потому что она будет разжигать страсти огромных толп людей и даже целых народов… На это, правда, Стасу удалось найти оправдание, что посещение сегодняшнего матча — есть проявление патриотизма к России, родной стране.

Но после этого он живо представил, как ревет, действительно, словно беснуясь, стадион, что вытворяют фанаты, вспомнил, какие слова можно услышать, если наши футболисты бьют мимо ворот или судья не назначил очевидный одиннадцатиметровый штрафной удар… И, когда они уже были на первом этаже, попросил:

— Подожди… Я сейчас!

— Куда ты! — попытался остановить сына Сергей Сергеевич. — Опаздываем…

Но тот уже нажал на кнопку своего этажа…

Чтобы не тратить время на поиски ключа, он принялся трезвонить в дверь, и как только она открылась, снова, в чем был, промчался мимо мамы в свою комнату.

— Стасик, ты что-то забыл? — только и понеслось ему в след.

— Нет, к счастью, наоборот… — пробормотал Стас и, сняв с себя крест-мощевик, бережно положил в коробочку.

«Это — мой первый и последний компромисс!» — крестясь и кланяясь перед ней, торопливо шепнул он святому.

Или, как сказал бы Владимир Всеволодович, соглашение, а может, даже и сделка со своей совестью.

— Стасик! — попыталась остановить его мама, когда он бежал обратно к двери. — Я уберусь в твоей комнате?

— Не надо! — решительно отказался взявшийся уже за ручку двери Стас.

— Но у тебя там совсем замусорено!

— Я потом сам уберу и… просмотрю все еще раз! Вдруг в том мусоре хоть какая ценная мысль отыщется?.. — умоляюще глядя на маму, попросил Стас.

И с этими словами выскочил из квартиры.

6

— А обо мне ты подумала?! — закричал в трубку Стас.

Домой Стас с отцом возвращались довольные, возбужденные, шумно обсуждая подробности прошедшего матча.

— Нет, а ты помнишь, как наши вышли вперед? Какой был удар, а? — на весь подъезд раздавался голос Стаса. — Жаль на стадионе, как по телевизору, повтора не бывает!

— Но и нам гол красивый забили! — справедливости ради, отметил соперников Сергей Сергеевич.

Стас снисходительно согласился:

— Да в общем-то ничего… Но самым красивым было в нем знаешь что?

— Что?

— То, что он был первым и последним!

Отец расхохотался.

А Стас неожиданно приостановился и наморщил лоб.

— Ты чего? — не понял Сергей Сергеевич.

— Да так… — пробормотал Стас.

Он точно помнил, что совсем недавно произнес вслух или подумал про себя эту самую фразу. Причем, не совсем в выгодном для себя свете. Но когда?.. Где?.. У Владимира Всеволодовича? Да, вроде бы, нет… По дороге от него домой? Опять не похоже… На футболе?..

— А, ладно! — махнул он рукой, догоняя отца. — Потом вспомню…

И они с отцом, снова с удовольствием вспоминая подробности матча, уже вдвоем стали смеяться так, что встретившая их мама с удовольствием посмотрела на сына.

Она даже не стала ругаться, что папа вместо вешалки положил шапку прямо на ее любимую амфору!

— Ну, наконец-то на человека стал похож! — радостно говорила она. — А то прямо почернел весь со своей учебой… Развеялся, отдохнул, посвежел… Любо-дорого посмотреть!

— Да что я — видела бы ты, как наши сегодня играли! — замахал руками Стас, но мама жестом остановила его:

— Да смотрела я по телевизору ваш футбол! Надеялась, может, хоть вас увижу. А там только все шайбу по полю гоняли!

— Не шайбу, а мяч! — строго поправил Сергей Сергеевич.

— А почему когда вы перед телевизором болеете, то кричите: «Шайбу! Шайбу!»? — осталась при своем мнении мама.

Отец с сыном переглянулись, и Сергей Сергеевич, безнадежно махнув рукой, снова обратился к сыну:

— Давно я не видел, чтобы наша сборная играла так самоотверженно!

— А я вообще первый раз такой ее видел! — подхватил тот. — Проигрывала и все равно выиграла!

— А это все потому, что вы за нее болели! — дождавшись своей очереди, сказала мама и протянула сыну конверт: — Вот тебе за это награда!

— Что это? — вопросительно посмотрел на него Стас.

— Письмо! Кажется, от твоей Лены…

— Давненько она меня своими письмами не баловала! — обрадовался Стас. — А почему кажется?

— Да обратный адрес и имя Лены, а почерк какой-то странный — вроде ее и вроде бы нет… — пожала плечами мама.

Стас собрался тут же прочитать письмо, но мама заторопила его и мужа мыть руки и скорее садиться ужинать.

Только сев за стол, Стас распечатал письмо и, увидев машинописные буквы, вслух удивился:

— Странно! Первый раз не от руки пишет…

Улыбаясь в предвкушении хоть от такого — письменного — разговора с Леной, он жадно пробежал по письму глазами, и вдруг улыбка стала медленно сползать с его побледневшего лица.

— Что-то случилось? — встревоженно взглянула на него мама.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Стас, перечитал письмо, собрался скомкать его, но, посмотрев на чистый пол, пробормотал: — Ладно… Хватит и того, что я у себя в комнате намусорил!

— Подожди! Как это ладно? — набросилась на сына с вопросами мама. — Что она тебе написала?

— Да ничего особенного… — через силу криво усмехнулся тот. — Пишет, что выходит замуж, и вообще, чтобы я навсегда забыл ее…

— Лена?! — не поверила мама.

— Вот, сама посмотри… — протянул ей листок Стас.

Мама, надев очки, быстро прочитала письмо, передала его отцу и ободряюще посмотрела на сына:

— Ты только не торопись так сразу отчаиваться! Может, это еще и не Лена его написала!

— Как это не Лена? — недоуменно переспросил Стас.

— Во-первых, почерк мне сразу подозрительным показался. Во-вторых, письмо напечатано на компьютере. Так кто угодно и что угодно может подделать!

— Но — кто? Зачем?

— Это тебе незачем! Простота ты моя душевная! Разве мало всяких завистников да интриганов? — со вздохом посмотрела на сына мама и, опережая его новый вопрос, тут же объяснила: — Может, кто-то захотел рассорить вас с Леной. Чтобы самому жениться на ней! Или, наоборот, за тебя выйти замуж! Ты что, фильмы про подобные козни не видел? Книг не читал?

— Да что гадать? Не проще ли взять да позвонить ей? — остановил ее Сергей Сергеевич.

Стас посмотрел на него и отрицательно покачал головой:

— Бесполезно. Я уже целую неделю ей звоню. Не отвечает. Ни на звонки, ни на смски.

— А ты все же попробуй!

— Попробуй-попробуй! — поддержала мама отца.

Стас сходил за телефоном, набрал номер Лены и недовольно сказал родителям:

— Я же говорю, без толку!

И замолчал, услышав тихий голос любимой девушки.

— Здравствуй, Стасик…

— Ленка! Привет! Ты что так долго молчала?! — радостно отозвался Стас. — Слушай, мне тут кто-то якобы от тебя какое-то странное письмо прислал… — весело начал Стас и осекся.

— Это не якобы и не кто-то, — еще тише послышалось в трубке. — Это я его написала…

— Т-ты?..

Стас, ничего не понимая, ошеломленно поглядел на родителей, те с еще большей тревогой — на него…

— Узнай у нее толком, что случилось! — попыталась подсказать мама, но Сергей Сергеевич жестом остановил ее, мол, не мешай, парень уже взрослый, сам разберется!

Стас попытался собраться с мыслями, но они еще больше, чем в работе над прозой, разбегались, и он только спросил:

— Но… почему?

— В письме все сказано… — совсем тихо ответила Лена. — Мне нечего больше добавить. Все, Стасик. Я освобождаю тебя от данного мне при нашем обручении слова. И, пожалуйста, не звони мне больше. Мне будет больно слышать твой голос…

— Тебе — да! А обо мне ты подумала?! — закричал в трубку Стас и услышал в ответ уже совсем едва различимое и как бы лишенное жизни:

— Как раз о тебе-то я и подумала в первую очередь. Ведь люблю, и любить буду я только тебя. Но быть с тобой уже не смогу. Если можешь, прости. И — прощай…

Стас посмотрел на умолкший телефон и сжал его в кулаке так, что в нем что-то хрустнуло.

Нет, не прав был Владимир Всеволодович, говоря, что он использовал давно устаревшие фразы. История повторялась, только теперь не на бумаге, а в жизни. Но… как иначе можно было сейчас описать его состояние?

Мир действительно рушился.

Пусть не солнце, но ослепительная — отец, как хирург, любил яркий свет — люстра меркла перед потухшим взором

И земля уходила из-под его ног…

Он медленно поднялся из-за стола.

— Стасик! — попыталась остановить его мама. — Ну не стоит так переживать из-за этого! Ты еще только начинаешь жить. Конечно, Леночка — очень хорошая девушка. Но, поверь, тебе еще столько других встретится на пути! Еще лучше!

— Других мне не надо! — замахав руками, выкрикнул Стас. — Запомни — эта любовь у меня — в первый и последний раз!

И осекся.

«Стоп! Опять эта фраза!»

И, кажется, он вспомнил откуда…

Опережая все дальнейшие утешения, предложения и прочие бесполезные теперь разговоры, Стас протестующе поднял руку и теперь сам еле слышно сказал:

— Я потом… позже поужинаю. А пока побуду немного у себя. Если можно — один… Ладно?..

7

— Мыслефон?! — ошеломленно переспросил Сергей Сергеевич.

Вернувшись в комнату, Стас достал из коробочки крест-мощевик и виновато прошептал:

— Прости за то, что сегодня я так легко дал эту уступку себе и пошел на футбол. Но обещаю, что она точно была первая и последняя!

Невидимый святой молчал.

Но на душе неожиданно стало легче.

По крайней мере, теперь можно было хотя бы выпрямить вдох.

Мысли продолжали крутиться вокруг полученного письма.

Этого страшного грома посреди ясного неба!

«Эх, Ленка, Ленка! Что ж ты наделала…»

«Ничего, — сжав кулаки покрепче, решил Стас. — Сейчас я заставлю себя не унывать даже от такого! Ибо уныние — это тоже грех!»

За дверью все громче и громче слышался шепот родителей.

— Сережа, ему надо помочь: утешить, объяснить, успокоить!

— Ты сама успокойся сначала! Иди, прими сердечные капли!

— Нет, я лучше пойду к нему!

— Не нужно. Ты только все испортишь! Я сам!..

Сергей Сергеевич осторожно вошел в комнату и посмотрел на сына.

Стас сидел перед включенным компьютером с таким видом, будто и не получал никакого письма от Лены.

Сергей Сергеевич опустился на диван и тоже, словно ничего не случилось, завел разговор совсем о другом.

— Знакомая картина! — кивнул он на усыпанный бумажными комками пол. — Когда я писал диссертации, у меня тоже так было в кабинете. С одной только разницей, что листки были вырванными из тетрадей!

— Так значит, это у меня генетически? — одними губами усмехнулся Стас.

Его голос был совершенно спокойным. Таким спокойным, что отец с тревогой посмотрел на него, но взял себя в руки и тоже спокойно сказал:

— Да, особенно если брать во внимание генофонд всего человечества!

Сергей Сергеевич с удовлетворением заметил, что в глазах его сына появился интерес и с воодушевлением продолжил:

— Дело в том, что мысленный идеал всегда расходится с его словесной реализацией…

«Исполнением…» — вспомнив Владимира Всеволодовича, мысленно поправил отца Стас и действительно с интересом стал слушать дальше.

— Все писатели, художники, музыканты стремятся к этому идеалу. — Но он недостижим никогда. К нему можно только приблизиться. Отсюда и муки творчества. Постоянная неудовлетворенность самим собой. Долгие годы труда. И все равно этот вечный разрыв между словом и делом остается непреодолимым…

Услышав это, Стас невольно нахмурился.

Сергей Сергеевич решил, что он неосторожно напомнил сыну о слове, от которого освободила его невеста и, сердясь на себя, кашлянул в кулак:

— Ты вот что… ты сильно не переживай! — как-то виновато попросил он.

— О чем ты? — недоуменно взглянул на него Стас, думавший на самом деле о недостижимости этого разрыва.

— Как это о чем? Точнее, о ком… О Лене!

— А-а… — будто припоминая что-то давно забытое, кивнул Стас и пожал плечами: — А что тут переживать? Собственно, ничего особенного не случилось. Я все равно не хотел, чтобы у нас было все быстро. Ей надо учиться. Мне еще — тоже. Причем, много и срочно!

— Так ты вроде и так учишься… — озадаченный последними словами сына, напомнил отец.

— Да нет, я решил на будущий год поступать еще в один институт! — нетерпеливым голосом перебил Стас.

— В какой?! Надеюсь, в родственный твоим факультетам? В какой-нибудь историко-архивный?..

— Нет, наоборот — в технический. Точнее, связанный с электроникой! — твердо ответил Стас и, видя, как меняется лицо отца, поспешил успокоить его: — Не беспокойся — заочно!

— Как это не беспокойся?! Совмещать учебу на двух гуманитарных факультетах с техническим… — Сергей Сергеевич взглянул на сына, как, наверное, смотрел на самых трудных своих пациентов, и покачал головой: — Боюсь, такого не выдержит даже такая светлая голова, как твоя! Зачем тебе это?

— Понимаешь… — Стас кивнул на замусоренный пол и, старательно подбирая слова, чтобы было понятней, объяснил: — Я решил избавить человечество от мук творчества.

— Что?!

— Ну, как бы это тебе понятнее объяснить. Коротко говоря — изобрести прибор, который смог бы записывать мысли человека. Назовем его условно — мыслефон.

— Мыслефон?! — ошеломленно переспросил Сергей Сергеевич. — Но ведь это же невозможно!

— Когда-то и диктофон, да что там — вообще запись человеческой речи казалась невозможной. Однако вот ведь — изобрели!

Стас кивнул на диктофон и победно взглянул на отца.

— Да ты хоть представляешь, какие знания потребуются для этого?! — уже с нескрываемой тревогой воскликнул тот. — Тут мало электроники и вообще всех технических наук! Нужно еще знать, как устроен и работает человеческий мозг!

— Значит, поступлю и в медицинский! — как о само собой разумеющемся невозмутимо сказал Стас.

— Все учеба, учеба, а жить когда? Тебе ведь нужно будет создавать семью, обзаводиться детьми!

— Зачем? — снова равнодушно пожал плечами Стас. — Я ведь теперь никогда не женюсь. Как говорится, все, что ни делается — все к лучшему. Семья была бы мне только помехой на пути к такой цели. А так, спасибо Ленке, теперь как следует выучусь, изобрету мыслефон и первый же воспользуюсь им!

Видя, что сейчас переубедить сына нет никакой возможности, Сергей Сергеевич поднялся с дивана, неопределенно пожал плечами и вышел из комнаты.

Стас резко повернулся к компьютеру. Задача была поставлена. Надо было начинать ее выполнение прямо сейчас. Он с детства не привык откладывать серьезных дел на потом.

Но тут за дверью снова послышались голоса родителей:

— Ну… как он там?

— Все нормально. Переживает, но держится молодцом!

— Сережа, ты что-то утаиваешь от меня…

— Да ничего я не утаиваю! Просто он решил поступать еще в один институт…

— О, Господи!

— Наверное, для того, чтобы забыться… Он же ведь весь в меня — однолюб!

Стас только головой покачал, услышав эти слова отца. В самую точку, в самую боль сердца попал — вот уж поистине кардиолог!

Неожиданно ему чуть ли не до слез стало жалко родителей. Нужно было прекращать хоть их мучения. Он решительным движением выключил компьютер, вышел из комнаты и, потирая ладони, как можно непринужденней сказал:

— А вот — и я! Надеюсь, мои любимые оладышки еще не остыли?..

Глава вторая

ЛИК И ЛИЦА

1

— Прежде всего мы должны спасать отца! — с укором напомнил брату Ахилл.

...За воротами с гордо восседающим на молниях римским орлом слышалась громкая перебранка.

Ахилл, стройный мужчина лет тридцати, в римской тунике, на правах старшего брата распекал одетого в греческую одежду двадцатилетнего Юния, который еле держался на ногах после ночной пирушки.

На голове младшего брата красовался съехавший набок увядший фиалковый венок. На груди пробка от амфоры — шутливая награда друзей за удачную шутку или какую-нибудь отчаянную выходку. За поясом была заткнута фригийская шапка. Рядом с ним стояла красивая юная флейтистка из таверны. Юний прихватил ее с пира и теперь пытался провести в дом.

Из двери выглядывала жена Ахилла, отгоняющая спать двоих детишек. Чуть поодаль стояли раб и рабыня.

— Погоди, вот вернется патер, и я расскажу ему все! — пересыпая эллинскую речь латынью, грозил Ахилл.

— Что все? А что я такого сделал? — нарочито изумлялся Юний, жестами призывая в свидетели своей невиновности небо, деревья, флейтистку...

— Слышишь, Ирида, он еще спрашивает! — оборачиваясь, в свою очередь, к жене, возмущался Ахилл: — Три дня назад, во время своей очередной вакханалии, ты с дружками вывалил из повозки торговца рыбой!..

— Вот была потеха! — захохотал Юний и, вставляя в пику брату в речь варварские слова, принялся объяснять флейтистке: — Этот торговец напоминал акулу, гонявшуюся по мостовой за кефалью!

— Вчера учинил драку в таверне!..

— Да разве же это драка? Мы даже одной амфоры не разбили. И носы у всех целы!..

— А сегодня...

— Что сегодня? — с вызовом уточнил Юний.

— Я даже слов подобрать не могу, чтобы назвать твой поступок... Ты осмелился привести в наш дом — о, боги! — в наш достойнейший, благочестивый дом продажную женщину!

— А что здесь такого? Может, я жениться на ней хочу! Да! Жениться! Верно, Юлия? — спросил Юний, приобнимая флейтистку.

— Элия!.. — осторожно поправила та, с изумлением глядя на него.

— Элия? — удивленно переспросил Ахилл. — Почему Элия?! Ведь она не римлянка!

— Я... — пыталась что-то объяснить флейтистка, но Юний остановил ее.

— Какая тебе разница, кто она! — закричал он на брата. — Ведь это я женюсь на ней, а не ты!

— Ты? — не поверил Ахилл, до которого только теперь стал доходить смысл услышанного.

— Да, я!

— На ней?! Сын одного из самых богатых и уважаемых людей Понта, брат чиновника Синопы, сам имеющий римское гражданство — на какой-то флейтистке?!

— Элия, слыхала, кто я? — приосанившись, уточнил у девушки Юний.

— Да... господин!

— И как, согласна выйти за такого?

— Юний, не сходи с ума! — закричал Ахилл.

— Сейчас! Немедленно! — явно издеваясь над братом, заторопил Элию Юний.

— Остановись, безумец! Мало тебе, что ты навек погубишь свое имя, так еще и лишишься наследства!

— А тебе-то что? Ты ведь, кажется, только и мечтаешь об этом!

— Ты, наконец, опозоришь меня с отцом!

— Вот оно — главное! — торжествующе поднял палец Юний.

— Да! Главное! Почему я должен страдать из-за того, что у меня сумасбродный брат? Вот уж поистине, кого Юпитер хочет погубить, того в первую очередь лишает разума!

— Это тебя Зевс лишил его, раз ты уже даже наших богов называешь римскими именами!

— Скажите, пожалуйста! — театрально развел руками Ахилл. — Можно подумать, что это говорит человек, который верит в богов! Да я уже десять лет не видел тебя молящимся! От тебя исходит одно только зло! Ну, скажи, для чего ты живешь, что хорошего говорят о тебе люди? А что скажут потомки? «Помни о смерти!» — напоминают нам римляне, а ты?

— А мне больше по душе наше эллинское: «Лови момент!» Или еще лучше мое собственное: «Помни о жизни!» Я жить люблю! И не хочу даже слышать о смерти... О сером душном Аиде, который ждет всех после жизни!.. Я есть, пить, веселиться, танцевать хочу! Вот я чего жажду от жизни... И чего никогда не поймешь ты! Напялил римскую одежду и корчишь из себя добропорядочного квирита! А знаешь, как зовут тебя за глаза в Синопе? «Римская подстилка»!

— Замолчи!..

— О! Да ты никак в гневе? Или забыл, что римляне говорят: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав»?

— Не смей произносить имена римских богов! Не пачкай их своими губами! В тебе нет ничего святого! Элия, я считаю своим долгом предупредить тебя, что это — страшный человек! Он может без зазрения совести солгать, украсть, предать...

— Ударить! — подсказал, сжимая пальцы в кулак, Юний.

— И угодить за это в тюрьму! — быстро, с угрозой предупредил Ахилл.

Юний кинул быстрый взгляд на его жену, на рабов и, понимая, что вокруг слишком много свидетелей, решил окончательно отомстить брату через флейтистку:

— Ну, Элия, решайся: да или нет?

— Да, Юний... Да! — веря и не веря происходящему, прошептала та.

— Тогда скорее в ближайший храм, разбудим жрецов, поднимем друзей и...

Требовательные удары колотушкой в калитку заставили обоих братьев умолкнуть на полуслове.

— Хвала богам, отец! — с облегчением выдохнул Ахилл. — На этот раз мне не придется даже жаловаться! Он сам все увидит и лишит тебя наследства. А то и вовсе выгонит из дома. Эй, Фраат!

Он приказал идущему мимо с ведром рабу открыть ворота, но вместо ожидаемого всеми Лакона во двор вошел… Янус.

— Я от вашего отца! — высоко поднимая руку, показал он братьям клочок папируса. — Он просил передать вам письмо и обещал, что вы щедро наградите меня за это!

— Хорошо, будет тебе награда! — пообещал Ахилл.

— Независимо от того, добрая это весть или плохая? — уточнил Янус, не торопясь расставаться с запиской.

— Да! — теряя терпение, проворчал Ахилл. — Клянусь Юпитером, будет, хотя я уже вижу, что новость не из тех, при которой пляшут от радости. Говори прямо: он жив?

— Жив, только с ним случилось большое несчастье!

Грохот за его спиной заставил Януса мгновенно оглянуться. Но это всего лишь раб, лицо которого стало таким, словно это с ним, а не с господином произошла беда, выронил из рук ведро.

Янус с облегчением выпрямился и торопливо докончил:

— Он попал в плен к пиратам и молит как можно скорее выкупить его!

— В плен?.. К пиратам?.. А ты сам — видел отца? — обходя вокруг Януса, недоверчиво уточнил Юний.

— Н-нет... — сникая под его подозрительным взглядом, уже не так уже уверенно пробормотал Янус. — Эту записку мне передал капитан, который вез его на своем корабле. Ему с помощью вашего отца удалось сбежать. Он сам бы пришел к вам... но варвары ранили его отравленной стрелой. Я сам лечил его, вот этими самыми руками! Клянусь Асклепием... Эскулапом! — обращаясь поочередно к одетым в эллинскую и римскую одежду братьям, принялся заверять он. — Перед смертью он дал мне эту записку и сказал, что тот, кто доставит ее вам, получит щедрую награ...

— Еще одно слово о награде, и ты вообще не получишь ее! — предупредил Ахилл, вырывая записку и впиваясь в нее глазами.

— Ахилл! — восторженно зашептал Юний, заглядывая через плечо брата. — Это же план, где находится сокровищница отца... Гляди, прямо за нашим домом, в старом...

— Тс-сс! — предостерегающе прижал палец к губам Ахилл, показывая глазами, что они не одни.

— Молчу-молчу! — спохватился Юний и, радостно приплясывая, запел: — Теперь мы с тобой — богачи!

— Теперь мы прежде всего должны спасать отца! — с укором напомнил Ахилл, но, поразмыслив, решил: — Однако, для его выкупа нужны деньги, и поэтому мы сейчас же отправимся за ними! Ты что, так и пойдешь в тайник со своей флейтисткой?

— Ах, да! — вспомнил про девушку Юний и, не глядя ей в глаза, забормотал: — Видишь ли, Юлия...

— Я — Элия!

— Да-да... Понимаешь, дорогая Элия, мне сейчас не до свадьбы! Нам срочно нужно выручать отца!

— Я все слышала... Поверь, как никто другой, я желаю вам скорее найти его! — порывисто прижала ладони к груди Элия.

— Вот видишь, ты сама все понимаешь! — взяв за плечи, подтолкнул ее к воротам Юний. — Приходи как-нибудь потом!

— Завтра? — с надеждой обернулась Элия.

— Не знаю... Может, через неделю. Или через год!.. Как только вернусь!

— И тогда мы... поженимся?

— Конечно, обязательно! Клянусь Зевсом, Афиной и этим, как там его... Гименеем!

— Я верю тебе, — серьезно сказала Элия. — Спасай отца! Это — самое главное, что может быть в жизни. А за меня не беспокойся — теперь я, конечно, уйду из таверны и обязательно дождусь тебя!

После ухода флейтистки братья, сверяясь с запиской, ушли за дом, к старому сараю и вскоре вернулись явно озадаченными.

— Мы нашли всего лишь один золотой слиток! — недоуменно глядя на Януса, сказал Ахилл.

— Даже — слиточек! — поправил его Юний.

— А где же все остальное?

— Разве я не сказал? — притворно спохватился Янус. — Капитан велел передать, что место, где находится всё богатство, Лакон покажет вам только после того, как вернется из плена!

— А если он не вернется? — не без тревоги задумался вслух Ахилл.

— Тогда ты и сам лишишься наследства! — захохотал Юний, но тут же спохватился и испуганно заморгал: — Постой-постой, это что же, тогда и я стану, выходит, нищим?..

— Почему это станешь? Ты уже стал им! Мы стали! А все ты! Это из-за тебя отец не сообщил даже мне, где спрятал свою сокровищницу! О, боги! Что же нам теперь делать?

— Как что? Ты ведь сам сказал — спасать отца!

— Без тебя знаю! — оборвал брата Ахилл и вопросительно посмотрел на Януса: — Где он сейчас?

— Капитан сказал — в Неаполе!

— Я понимаю, что не в Риме! В каком именно?

— Н-не знаю... — изображая на лице самое неподдельное сожаление, пожал плечами Янус. — Он не успел сказать мне этого!

— Как?! Почему?

— Умер...

— Проклятье! — вырвалось у Ахилла. — Ведь этих Неаполей — десятки!

— Если не сотни! — уточнил Юний.

— Да... — подтвердил Янус. — Почти каждое большое поселение поначалу носит название Новый Город, то есть — Неаполь!

— Вспомни хорошенько, может, капитан намекал, в каком? Неаполь есть в Италии, в Скифии, в Малой Азии!.. — принялся подсказывать Ахилл.

— Где вы хоть подобрали его? — встрял в разговор Юний.

Янус исподлобья оглядел братьев, словно определяя, с кем из них лучше иметь дело, и уклончиво ответил:

— Откуда мне знать?.. Меня подозвали к нему, когда мы уже шли к Синопе!

— А до этого где были?

— Да где только мы не были...

— И у берегов Италии тоже? — с особой настойчивостью уточнил Ахилл.

— Что ты пристал к нему со своей Италией? — возмутился Юний. — Так бы прямо и сказал, что хочешь воспользоваться удобным случаем и посетить свой любимый Рим!

Ахилл гневно взглянул на младшего брата. Перебранка между ними готова была разгореться с новой силой. Но тут в разговор вмешалась жена Ахилла:

— Послушай, Ахилл...

— Чего тебе, Ирида? — недовольно взглянул на нее Ахилл.

— А почему бы вам не сходить в порт и не расспросить тех моряков, которые поднимали этого капитана на борт?

— Поздно! — безнадежно замахал руками рукой Янус. — Их корабль сразу же ушел в Афины!

— Прости, господин! А может, тогда обратиться за помощью к иудейскому пророку? — робко предложила рабыня. — Люди говорят, что он знает все и видит даже через моря и горы!

— И это уже не получится! — отрицательно покачал головой Янус. — Этого оракула только что забили камнями. Клянусь Митрой, я своими глазами видел его умирающим!

— Но ведь не умершим! Может, еще успеем, а? — с надеждой посмотрел на брата Юний, и тот, наверное, первый раз в жизни согласился с ним:

— Да... Пожалуй, это единственный шанс узнать, где находится наш несчастный отец!

— А... как же моя награда?! — видя, что братья собираются уходить, осторожно напомнил о себе старшему Янус. — О, похожий в профиль на Ромула, а в фас — на Рэма, достопочтенный квирит!

Эти лестные сравнения смягчили лицо нахмурившегося было Ахилла.

— Благодари Юпитера, что я его именем пообещал ее тебе! Иначе бы ты не получил за лишенную самого главного весть даже обола! — важно сказал он и пошел в дом за деньгами.

Как только за ним закрылась дверь, Юний неожиданно сорвался с места и побежал в старый сарай. Он вернулся как раз в тот момент, когда Ахилл показался на пороге. Красноречивым жестом Юний предупредил подавшегося было вперед раба, что оторвет ему голову, если тот скажет хоть слово. Затем поправил пояс, под которым вместо фригийской шапки было припрятано что-то тяжелое, и, словно ни в чем не бывало, взглянул на брата.

— На, держи! — с видом, будто дает целый талант, вручил тот несколько мелких медных монет Янусу.

— И это — все?! — опешил эллин, глядя на них.

— Пока да! — отрезал Ахилл. — Но ты можешь идти с нами. И если вспомнишь по дороге что-нибудь важное, получишь в три, в пять, в десять раз больше!

Янус с презрением встряхнул на ладони монеты, не глядя, бросил их в тощий кошель и, мстительно усмехнувшись, кинулся догонять братьев, быстро уходящих навстречу восходящему солнцу...

2

Апостол поднял руку, и оба брата остановились на полуслове…

То же самое солнце, высоко поднявшись над морем, каким-то особенным, неземным светом заливало лицо повернувшегося к востоку апостола, делая его похожим на иконный лик.

Целый и невредимый, он возлежал у костра. Неподалеку группами вокруг костров расположились его многочисленные ученики. Судя по их разговорам, такое чудесное возвращение к жизни и исцеление апостола происходило уже не в первый раз.

Пламя костра трепетало, как живое, и апостол видел другой костер... прикрытую верблюжьей шкурой худощавую фигуру Иоанна Крестителя... слышал его голос: «Вот агнец Божий». Затем костер рванул к небу, и раздался другой, до сладкой боли в груди, родной голос: «Если Меня гнали — будут гнать и вас, если Мое слово соблюдали — будут соблюдать и ваше». Наконец, костер стал мрачным, дымным, и послышались злобные крики: «Распни, распни Его!»...

Апостол обвел взглядом костры своих учеников, прищурился. Костры вдруг начали уменьшаться, становясь похожими на огненные языки, которые сходили на головы апостолов, как это было в Сионской горнице, при сошествии Святого Духа...

Вспоминая, как они бросали потом жребий, где кому проповедовать Благую Весть, апостол достал спрятанную на груди полоску из шкурки белой овцы и бережно развернул ее. За каждой надписью перед ним зримо вставало то место, где он уже побывал, и что там происходило...

Сирия, Малая Азия, Эфес, Синопа… Потом — Вифиния. И повсюду — великое множество людей… Больные, слепые, хромые, одержимые нечистыми духами, а главное, пребывающие во тьме язычества и не слышавшие еще слова Истины, они припадали к его ногам и со слезами просили:

«Служитель Божий! Помоги! Исцели нас!..»

Злые же духи наоборот, стенали, вопили на все голоса:

«Горе нам! Ученик галилеянина пришел изгонять нас!»

И он шел от города к городу, из страны в страну, исцеляя больных, изгоняя злых духов из людей и их капищ, неся повсюду Благую Весть о Христе и крестя уверовавших в Него…

Идя по южному берегу Понта Эвксинского, он узнал, что язычники схватили проповедовавшего в Синопе апостола Матфея и бросили в темницу, намереваясь наутро казнить его.

Не мешкая, он направился в Синопу. Массивные, окованные бронзой ворота города, по обыкновению, были уже заперты на ночь. Подойдя к ним, он сотворил молитву, именем Христа требуя, чтобы они открылись, и они отворились сами собой. Привратник и стража в ужасе, с немым изумлением глядели ему вослед. Он шел, и сами собой открывались перед ним многочисленные двери тюрьмы. Спали, без помощи тюремного кузнеца, оковы с рук и ног апостола Матфея. Он шел с ним через тюремный двор, и вокруг них все так же сами собой распахивались двери камер, разлетались решетки и расковывались узники этой тюрьмы…

Из города они вышли в окружении освобожденных им людей. Несколько дней он поучал их, а когда кто-то пытался восхвалять его, объяснил, что это не он, но сила Божия освободила их, и тоже крестил во имя Отца и Сына и Святого Духа...

Потом была Вифиния, южные города Понтийского царства, Малая Азия…

Здесь, в крупном торговом городе Эфесе Сам Христос явился к нему и указал дальнейший путь, сказав: «Спеши опять в Вифинию. Не бойся. Я странствую с тобой. Еще и земля скифова ожидает тебя!»

Дорожный посох в руке, сума на плече, в окружении учеников, он тут же отправился в неблизкий путь и снова в Вифинии просвещал людей Словом Истины.

Многие, получив исцеления, покаялись и приняли крещение. Но еще больше людей уверовало во Христа после того, как ему удалось обратить к Богу восьмерых разбойников...

...Он шел к их пещере, а испуганные вифинцы кричали:

— Возьми с собой хотя бы отряд воинов!

— Эти разбойники не люди, а звери в обличии людей!

— Они не пощадят тебя!

— Их главаря не зря прозвали Хароном! Сам перевозчик душ в подземное царство, наверное, не отправил в Аид столько душ, сколько он!

Тогда он дал знак ученикам оставаться на месте, и один пошел к пещере, из которой выскочили и окружили его одетые в звериные шкуры разбойники.

— О, люди! — обратился он к ним и услышал в ответ дикий хохот:

— Харон, ты слышишь, он назвал нас — людьми!

— Наверное, он не знает, кто мы!

— Сейчас узнает! — вытаскивая кинжал, хмуро пообещал косматый главарь.

— Люди! — с болью в голосе и состраданием повторил он, глядя на потерявших человеческий облик разбойников. — Зачем вы убиваете других людей и похищаете чужое имущество? Бог одарил вас здоровьем и мужеством — разве для этого? Нет! Он сделал вас красивыми и сильными, чтобы вы сами трудились, любили жен, растили детей и ни в чем не нуждались! Удалитесь же от своих дел и нечистых помыслов, вернитесь в свои дома, покайтесь и начните новую, благочестивую жизнь, чтобы приобрести милость Божию и благосклонность царей и правителей!

— Замолчи! — раздались срывающиеся голоса.

— Не трави душу!

— Нет нам прощения ни от людей, ни от богов!..

— Прощение есть теперь всем! — с улыбкой возразил он. — После того как Бог сошел на землю и, воскреснув из мертвых, вознесся на небо, для всех кающихся грешников открылись на небесах райские обители!

— Где это сошел на землю Бог? — недоуменно стали переглядываться разбойники.

— Разве такое может быть?

— Когда?

— В Иудее, совсем недавно — всего несколько лет назад! — Апостол подсел к тлеющему у входа костру, давая понять, что готов к долгому разговору. — И знаете, кто первым вошел в него?

Апостол замолчал, вопросительно глядя на разбойников, и те наперебой принялись угадывать:

— Царь Крез?1

— Александр Македонский?

— Римский цезарь?

— Харон, а ты что скажешь?

— Что я, дельфийский оракул, чтобы гадать? — проворчал главарь, замахиваясь мечом.

Апостол спокойно посмотрел на него и сказал всем:

— Нет, первым человеком, который вошел в рай, был не царь, не праведник, а такой же, как и вы, разбойник, только покаявшийся в содеянном зле и признавший Богом — Иисуса Христа...

— Кого-о?!

— Харон, погоди, опусти меч!

— Убить его мы всегда успеем!

— Пусть говорит, Харон!..

— ...Харон! — возвращая апостола в сегодняшний день, раздался рядом громкий голос. — Тут к учителю два синопца! Говорят, у них срочное дело. Один вроде из знатных…

— Для учителя все равны! Подождут!

Апостол поднял глаза на бывшего главаря разбойников, от страшного прошлого которого осталась одна эта кличка да грубый голос. Затем бережно свернул записку и спрятал ее на груди…

...После того, как близ Никеи, в пустыне он, силою Божией, совершил еще одно чудо — сокрушил идола, в котором обитали злые духи, сотни вифинцев устремились к нему и, окружив, сказали:

— Истинно ты друг и ученик самого Бога! Он говорит твоими устами!.. Оставайся с нами! Живи у нас...

— Нет! — беря посох, отказался тогда он. — И другим городам, по примеру своего Учителя, должен я нести Слово Божие. А вам на прощание говорю то же, что заповедал нам, Своим ученикам, Иисус Христос: «Любите друг друга!». Да, любите друг друга так, как Он возлюбил нас!

Там, в Вифинии, на месте бывшего капища он водрузил первый каменный крест. Кресты... кресты... Сколько таких крестов поставил он после этого — сразу и не припомнить...

После этого было далекое путешествие в Иерусалим. Затем опять дорога на север: Антиохия, Галатия, Понт.

И вот теперь — Синопа… Во время второго ее посещения его встретили здесь совсем не так, как в Вифинии... Озверевшая толпа, подстрекаемая местными иудеями и жрецами, которые смотрели на него с нескрываемой ненавистью, извлекла его из дома и потащила по улицам, избивая, забрасывая камнями. Не принявшие Благую Весть синопцы оставили его умирать, но Господь вновь явился к нему и, исцелив, сказал: «Встань, избранник Мой. Я — с тобою!»…

…Солнце нырнуло в набежавшую на небо тучу, и лик апостола сделался лицом обычного человека. Только очень усталого, но все равно смотревшего на все вокруг с какой-то особенной, все понимающей и доброй улыбкой…

Янус, как вкопанный, остался стоять на том самом месте, где увидел апостола. Он никак не мог поверить в то, что тот — жив.

Братья же, увидев его, радостно переглянулись и принялись узнавать, как бы им поскорей поговорить с оракулом.

Несмотря на то, что дело их, как они горячо заверяли, было крайне важным и не терпело отлагательства, это оказалось не так-то просто.

Здесь было не меньше тысячи человек!

И все жаждали подойти к апостолу.

Повсюду только и было разговоров о чудесах. Этого апостол избавил от мучительной болезни, которую двадцать лет не могли исцелить доктора. Того, о котором и не скажешь, что еще вчера он был расслабленным, сделал опять ходячим. Тому вернул зрение. Этому — слух. А одного моряка и вовсе воскресил из мертвых!

Вокруг этого воскрешенного собралась целая толпа, откуда доносились восторженные восклицания, что, оказывается, достаточно просто положить рядом с апостолом мертвого, чтобы тот ожил!

И у него тоже было свое дело к апостолу…

Тем не менее, братьям удалось почти невозможное. Ахилл, используя свой начальственный голос, говоря всем, что является членом Совета Синопы, хотя на самом деле был всего лишь курьером, а Юний — пронырливость, они сумели пробиться к Харону, от которого во многом зависело, кому и когда можно подойти к апостолу.

Дождавшись, когда учитель свернул и опять спрятал на груди полоску со жребием, он подвел к нему братьев.

— Что вам надобно? — встретил их приветливым взглядом апостол, и те, пересыпая свою речь хвалебными словами, принялись спрашивать о своем отце:

— Его звать Лакон!

— Он купец из Синопы! Его захватили пираты!

— И теперь насильно держат в плену!

— Ты, говорят, видишь через моря и горы, скажи нам, где он?

— Ты можешь помочь нам?

— Помочь вам может только один Бог, — терпеливо выслушав просителей, ответил апостол.

— Какой именно? — обрадовался Ахилл. — Назови только имя, и мы принесем ему любую жертву! Это, конечно, Юпитер?

— Зевс? — по-эллински уточнил Юний.

Апостол отрицательно покачал головой.

— Нет?.. — слегка удивился Ахилл. — Тогда — Меркурий?

— Гермес?

— Минерва?

— Афина?

— Исида? Митра? Сарапис?

— Остановитесь, безумцы! Мы, как последователи распятого и Воскресшего Иисуса Христа, полностью отвергаем их! — грозным шепотом остановил братьев Харон.

— На свете есть только один истинный Бог, — принялись подсказывать остальные ученики.

— И наш учитель призывает всех верить в Него одного!

— Как это — в одного? — растерянно заморгал Юний.

— У римлян — у одних только дверей целых три бога! — с вызовом добавил Ахилл.

Апостол посмотрел на братьев проницательным взглядом, затем поднял глаза к небу и, наконец, согласно склонив голову, предложил:

— Идите со мной, и я приведу вас к Отцу.

Ахилл и Юний, перебивая друг друга, стали объяснять, что им нужно только узнать, в каком именно Неаполе находится их отец, а дальше они сами… Но апостол, глядя на них, как на малых детей, терпеливо повторил:

— Идите со мной!

— Но у нас нет времени! — теряя терпение, начал горячиться Ахилл. — Нам нужно скорее спасать отца! Мы сами поплывем на лучшей триреме...

— Триере! — перевел, по привычке, римское слово на греческий Юний.

— Помчимся на самых быстрых лошадях!..

— Побежим, если надо, бегом!

— Мы щедро заплатим тебе за это! — звонко встряхнул кошелем Ахилл. — Только скажи, куда нам плыть?..

— Или ехать!

— В Малую Азию? Хотя, что отец забыл там! А, может, в… Италию?

— В Грецию?

Братья умоляюще посмотрели на апостола, но тот в третий раз сказал им:

— Идите со мной, и я приведу вас к Отцу!

— Да он даже не слышит нас! — возмутился Ахилл.

— Нас? Тебя! — оборвал его Юний. — Ну что ты пристал к нему со своей Италией? Разве туда собирался отец?

— Отец? Да тебе наплевать на него! Тебе лишь бы добраться до его денег!..

— А тебе — до своего Рима! Ты спишь и видишь себя римлянином! На воротах дома и то их орла нарисовал!

— Замолчи!

— Ты и меня ненавидишь за то, что я ношу римское имя! А ты — Ахилл! Как будто я виноват, что ты родился до того, как отец купил римское гражданство, а я — после…

Спор братьев, начатый, судя по всему, задолго до этого дня, готов был разгореться с новой силой. Позабыв, зачем пришли сюда, не обращая внимания на апостола, они уже готовы были броситься с кулаками друг на друга. И, если бы Ахилл не сохранял из последних сил видимость порядочности и достоинства, так бы оно и случилось.

Неожиданно апостол поднял руку, и оба брата остановились на полуслове, будто налетели на невидимую преграду.

— Мир вам! — ласково сказал он и с легкой укоризной покачал головой. — Зачем ссориться из-за суетного? И чем тебе, Ахилл, не нравится твое имя?

— Потому что оно — эллинское! — выкрикнул Юний.

Ахилл в знак согласия молча наклонил голову.

— Я понимаю, что не римское! — чуть приметно улыбнулся апостол. — Кстати, что оно означает?

Один из учеников, бородатый эллин, по виду бывший философ, подошел к апостолу и сказал:

— Это имя носил великий герой Троянской войны, который был почти неуязвим для врага!

— Почти? — с одобрением уточнил апостол, услышав именно то, что хотел услышать. По его взгляду было видно, что ему известна эта воспетая Гомером история, хотя иудеи и не изучают мифологию язычников-греков.

Бывший философ кивнул:

— Да, мать Ахилла, желая сделать сына неуязвимым для врагов и бессмертным, натирала его тело амброзией и держала за пятку над огнем. Благодаря этому Ахилл сделался крепче любой брони, но его пятка так и осталась обычной, человеческой. В нее и угодила отравленная стрела, убившая героя. С тех пор у нас, если видят в ком уязвимое место, так и говорят — ахиллесова пята!

— И правильно говорят! — задумчиво произнес апостол. — Такая пята, к сожалению, есть у людей не только в Элладе. Она существует во всем мире. Имя ей — грех. Если человек не освободится от него за время жизни, то смерть, как стрелок, не знающий промаха, пустит свою стрелу в эту пяту и обретет человека на вечные страдания! Ты ведь не хочешь этого? — глядя на Ахилла, спросил апостол.

— Может, мои слова покажутся тебе дерзостью, — вспыхнул тот и надменно усмехнулся: — но лично у меня нет ахиллесовой пяты, хоть я и Ахилл!

— Если бы это было так…

Апостол внимательно посмотрел на него и жестом подозвал к себе.

— Несмотря на всю твою внешнюю порядочность и правоту, на самом деле ты… — вздохнув, сказал он и, к величайшему неудовольствию Юния, договорил все остальное Ахиллу на самое ухо.

Ахилл, покраснев, отшатнулся и с негодованием посмотрел на апостола.

— Да-да, — с отеческой улыбкой подтвердил тот. — И если ты пойдешь со мной, то хоть и не станешь богатым римским всадником, зато спасешь самое ценное, что может быть у человека — свою бессмертную душу. А если все же отправишься в Рим…

— Я как раз и собираюсь сделать это! — воскликнул Ахилл и, мечтательно прошептав: — «Всадник… богатство… Рим…», — закричал Янусу: — Эй ты! Ну что, вспомнил?

— Да, Ромул! Конечно, Рэм! — торопливо кивнул тот и, подбежав, стал что-то горячо объяснять, помогая себе жестами.

— Наставник! — уточнив у Харона, как следует обращаться к апостолу, с усмешкой осведомился Юний. — Так, значит, даже и у нашего безупречного Ахилла есть ахиллесова пята?

Ахилл, не прекращая слушать Януса, бросил полный негодования взгляд на младшего брата. Тот, как ни в чем не бывало, продолжал:

— А у меня?

— Да ты весь пока — сплошная ахиллесова пята! — с ласковым сожалением вздохнул апостол.

Однако Юний остался доволен и даже горд этим ответом. Его лицо выражало радость от того, что он пусть хоть в плохом, да превзошел брата!

Тем временем Ахилл закончил разговор с Янусом и во всеуслышанье объявил:

— Хвала богам! Теперь я и без помощи оракула знаю, где находится мой отец!

— Где? — мгновенно забывая о вражде с братом, подался к нему Юний.

— Как я и предполагал — в Италии! — важно сказал Ахилл. — Янус вспомнил, что они были там.

— Они что, попали в Италию, минуя Малую Азию, где тоже есть Неаполь? Или перепрыгнули через Элладу и Македонию, где этих Неаполей больше, чем рыбы в море?

Не удостоив его даже взглядом, Ахилл невозмутимо продолжил:

— В любом случае, оказавшись в Италии, я, если и не найду там отца, поеду в Рим, попрошусь на прием к Нерону… — он многозначительно поднял палец. — И подам лично императору жалобу на то, что вопреки римскому закону в рабстве находится гражданин великого Рима!

— Станет тебя слушать сам император! — недоверчиво покачал головой Юний.

— Да! Я уверен в этом! — без тени сомнения отрезал Ахилл. — Нерон, несмотря на молодой возраст, уже показал себя образцом справедливости и милосердия! Говорят, он даже плачет, когда ему приносят на утверждение смертные приговоры, и отказывается подписывать их!

— Погоди, Ахилл! — попытался остановить его апостол. — В Риме сейчас — великие потрясения. Кровавые перемены. И Нерон уже совсем не такой, каким ты его себе представляешь…

— Нет, я не могу больше оставаться здесь ни минуты! — возмущенно воскликнул Ахилл. — Слышать такие слова — значит, самому быть соучастником оскорбления императорского величества!

Он обвел глазами стоящих рядом с апостолом людей и решительно заявил:

— Я немедленно отправляюсь в Рим! К Нерону!

— А я остаюсь здесь! С… наставником! — как всегда принял противоположное брату решение Юний.

— Делай, как знаешь. Отныне я тебе не советчик!

— Это еще почему?

— Потому, что у меня нет больше брата!

— А у меня его никогда и не было! — не остался в долгу Юний. — Желаю тебе кривой дороги и встречного ветра!

— Прощай! — больше не глядя на него, бросил Ахилл и, поклонившись с подчеркнутой вежливостью всем остальным, направился в город.

— А как же мои деньги? — закричал Янус, бросаясь за ним вслед. — Достойный квирит, неужели ты обманешь меня?

— Я? Обману?! — Ахилл приостановился и достал свой кошель... — Вот, держи!

Не желая терять достоинства перед таким большим количеством людей, Ахилл на этот раз щедро отсыпал из кошеля целую пригоршню, правда, еще более мелких, медных монет.

Янус с готовностью подставил под них ладони, но те неожиданно посыпались сквозь дрогнувшие пальцы на землю.

Он вдруг увидел, что Харон подвел к апостолу нового просителя — того самого воскресшего моряка, которого до сих пор скрывала толпа.

Янус ошеломленно смотрел на него и не знал, верить ли ему собственным глазам.

Это был… капитан Сизиф!

Живой и невредимый, знавший теперь о нем все, — капитан Сизиф…

Только тут до него окончательно дошел смысл слов, что, оказывается, достаточно положить рядом с апостолом умершего человека, чтобы тот воскрес!

К счастью для Януса, капитану Сизифу было сейчас совсем не до того, чтобы смотреть по сторонам.

Он уже стоял перед самим апостолом.

— Что тебе надобно? — спросил у него тот. Он смотрел на нового просителя таким же приветливым и участливым взглядом. Чувствовалось, что ко всем людям, не взирая на чины и достаток, апостол относится одинаково.

Капитан Сизиф уважительно поклонился, оглянулся на подбадривающе кивнувшего ему Харона и сказал:

— Триеру! Это такой большой корабль с тремя рядами гребцов. Всю жизнь, сколько помню себя, я мечтаю о ней! Я отказывал себе во всем, не стал заводить семью, строил небольшие суда, чтобы, заработав на них, купить, наконец, триеру... Но проклятые шторма, мели, а теперь вот пираты, как рок, тяготеют надо мной! Помоги... Я знаю, ты можешь! Твои ученики сказали мне, что твоя молитва доходит до богов...

— До Бога! — громким шепотом поправил его Харон.

— Да-да, до Бога! — спохватился капитан Сизиф. — Что они...

— Он! — повысил голос бывший разбойник.

— Прости, что Он, твой Бог, — снова согласно кивнул капитан Сизиф, — делает все по твоей просьбе... Поэтому я умоляю тебя — попроси, чтобы Он дал мне триеру!..

— Хорошо! — подумав, ответил апостол. — Иди со мной, и ты получишь то, что желаешь.

— Это... правда?

— Да, у тебя будет самая быстрая, не боящаяся ни шторма, ни мели, ни пиратов — самая лучшая и надежная в мире триера!

— Хвала богам... я хотел сказать — твоему Богу! — воскликнул просиявший капитан Сизиф. — И я буду ее капитаном? Триерархом?!

— Нет, у нее уже есть капитан. Тот, Кто доведет этот корабль, со всеми его пассажирами, до Вечной пристани!

— О-о!.. — разочарованно протянул капитан Сизиф. — Благодарю тебя, но мне нужен мой, собственный корабль… Я сам хочу быть его капитаном! А у тебя нет другой триеры? — осторожно спросил он. — Пусть не такой быстрой и лучшей! Мне бы... Я...

— Зачем тебе другая, если есть эта? — удивился апостол.

— Как ты не понимаешь? Потому, что я хочу, чтобы она слушалась только меня, чтобы управлял ею только я, чтобы это была моя, понимаешь, только моя триера!

— Но ведь она может погибнуть в шторм!

— Конечно!

— Налететь на камни!

— Да!

— Попасть к пиратам!

— Да, да! Но все-таки это будет — моя триера! И я непременно построю ее!

Голос капитана Сизифа налился непреклонной силой, казалось, что он уже видел перед собой только свой вожделенный корабль:

— И я непременно построю ее! Клянусь Небом и Землей, я немедленно отправлюсь в Аполлонию…

— Идем со мной! — попробовал образумить его апостол, но капитан Сизиф, словно одержимый порывом к немедленным действиям, уже не слышал его.

— Нет-нет, скорей в порт! Я начну все с начала! — горячечно бормотал он.

— Значит, нам все равно по пути! — положил ему руку на плечо апостол и, видя протестующий взгляд капитана Сизифа, с улыбкой уточнил: — Пока хотя бы до порта!

3

— Обойти все Неаполи?! — посмотрел на Юния, как на безумного, Янус.

— До порта! Постой-постой, а дальше? Неужели я и, правда, должен идти с ним?..

Юний переступил с ноги на ногу и нахмурился. Весь его вид выражал крайнюю степень растерянности. Только теперь он понял все трудности предстоящего ему дела. Да, золотой слиток, чтобы выкупить отца был с ним — он приятно оттягивал пояс, напоминая о себе. Но… толку-то от него, если он не знает даже в какой стороне этот Неаполь!

Юнию казалось, что он стоит посреди бескрайнего моря, не видя нигде спасительного берега…

Лишь два человека на свете могли сейчас помочь ему: этот оракул, обещавший привести их с братом к отцу, и — Янус. Первого Юний отверг сразу, он вообще мало доверял жрецам и оракулам. А что касается Януса… Не зря ведь Ахилл надеялся, что тот что-нибудь вспомнит. Лукавый эллин вспомнил, конечно, то, что хотел старший брат. А вдруг он знает, но почему-то скрывает, что-то еще?

Размышляя так, Юний даже не замечал, что Янус сам, в свою очередь, решая, как быть, глядел то на уходившего прочь Ахилла, то на переминавшегося с ноги на ногу его младшего брата.

Стараясь держаться подальше от капитана Сизифа, он прислушался к разговорам, задал несколько вопросов и, узнав, что апостол должен посетить даже Скифию, решительным шагом направился к погруженному в раздумья Юнию. Он сделал свой выбор.

— Ты?.. Как говорится, на ловца и зверь… —  ахнул, увидев его, Юний, но тут же, скрывая свою радость, нарочито нахмурился: —  Зачем ты помог моему бывшему братцу?

— А почему было не помочь? — с усмешкой пожал плечами Янус. — Он так хотел в Рим и, кстати, неплохо заплатил за это! И потом, между прочим, отправляя его в Италию, я больше помогал тебе, чем ему!

— Мне?!

— А ты сам посуди! Во-первых, он больше тебе не соперник, а, во-вторых, теперь ты всегда можешь сказать отцу, что вместо того, чтобы спасать его, твой брат...

— Бывший брат! — напомнил Юний.

— Да-да, бывший! — охотно кивнул Янус. — Этот помешанный на всем римском — ха-ха! — квирит бросился в Рим! Тогда ты один, и никто другой, будешь наследником Лакона!

— А что? Ве-ерно! — оглядывая Януса с ног до головы, согласился Юний. — Только для этого нужно сначала найти его!

— И… как ты намереваешься это сделать?

— Да вот пока еще не решил, — как можно небрежнее, словно речь шла о прогулке по набережной Синопы, ответил Юний и махнул рукой в сторону апостола. — То ли, и правда, пойти с ним, то ли самому обойти все Неаполи…

— Все Неаполи?! — посмотрел на него, как на безумного, Янус. — Да на это у тебя уйдет полжизни! Зачем тебе гора золота на старости лет? И разве выдержит столько времени в рабстве твой несчастный отец?..

— Пожалуй, это так… — искренне вздохнул Юний и, снова лукавя, осторожно сказал: — Но вот, если бы ты…

— Что? — с готовностью подался вперед Янус.

— Сократил список этих Неаполей, вспомнив все те места, где вы были за последние дни, я бы, так уж и быть, выделил тебе небольшую частицу этой золотой горы! Думаю, она не помешала бы тебе именно сейчас, в те годы, когда особенно хочется пить, есть и веселиться.

— И какая же будет эта частичка? — облизнул губы Янус.

— Ты вспомни сначала, а там поговорим!

Янус испытующе посмотрел на Юния и, уловив в его глазах что-то настораживавшее, уклончиво повел плечами.

— Я конечно могу… То есть, попробую! Но сам понимаешь: частые шторма, тяжелая работа, постоянный страх перед пиратами… До того ли было мне — простому матросу, мимо каких мы шли берегов?

— И что же мне тогда делать?

— Как что? — ни мгновения не раздумывая, отозвался Янус. — Идти с этим оракулом. Пока идти, — видя, как вытягивается лицо Юния, быстро уточнил он. — В любом случае ты ничего не теряешь. Он же пообещал тебе найти отца. А это — великий жрец! Я сам — клянусь всеми небесными и подземными богами! — видел, как он воскресил мертвого.

Янус сказал это так искренне, что Юний, имевший как любой часто лгущий человек особенное чутье на ложь, не найдя ее ни в тоне, ни во взгляде эллина, озадаченно хмыкнул:

—- Так ты, значит, советуешь мне идти с ним?

— Да! И... взять меня с собой...

— А ты по пути будешь вспоминать?

— Конечно!

— Но… что же я с ними буду делать? — кивая на апостола с учениками, нахмурился Юний. — Молиться я не люблю. Работать не умею!

— И не надо! — поспешил успокоить его Янус. — Положись во всем на меня!

— Да? — недоверчиво уточнил Юний. — А жить на что будем?

— А вот! — доставая кошелек, подбросил его на ладони Янус. — Для начала хватит, а там я что-то придумаю!

— Ну, что ж, — оживился при виде денег Юний. — Пожалуй, в твоих словах что-то есть... Одному мне, и правда, будет тут скучновато... А вдвоем… — он тоже искренне, согласно махнул рукой, и в глазах Януса промелькнуло торжество. — Всё веселей!

Тем временем апостол поднялся с земли, и длинная вереница людей направилась в сторону порта Синопы.

Даже легкий и светлый дым от костра, по которому с шипением барабанили капли начавшегося дождя, казалось, стремился за ними вослед...

4

— А как же я? Мы?.. — показала на вбежавших в дом детей Ирида.

...Другой дым, чадящий и горький, был и в доме купца Лакона. Он шел от домашнего очага, около которого хлопотала Ирида. Ее глаза застилали слезы, она морщилась от дыма, и робкий огонек в печи казался ей радугой.

Услышав знакомые шаги, Ирида оглянулась и увидела вошедшего в дом Ахилла.

— Что-то никак не разгорается сегодня очаг… — пожаловалась она. — Видно, мы чем-то прогневали наших богов!..

— Да-да, очевидно…

Ахилл принялся ходить по комнате, не зная, как сказать жене о принятом им решении.

С одной стороны, для мужчины, главы семейства это было простым и обычным делом. Многие, по долгу службы или зарабатывая на жизнь, годами находились вдали. Но с другой, он знал, насколько этот отъезд радует его, настолько он огорчит Ириду.

Пять лет прожили они вместе. Женился он на ней по воле отца, который, даже не спрашивая его согласия, привез четырнадцатилетнюю девушку, младшую дочь своего умершего друга — небогатого купца из Эфеса. Когда Ахилл увидел ее, то первым делом испытал чувство жалости к этому хрупкому существу с большими печальными глазами. Шли годы, родились дети — теперь уже четырехлетний сын и двухлетняя дочь, он по-своему полюбил Ириду, из чувства долга, как он считал, чем даже гордился, а та жалость так и осталась в сердце.

Она-то и не давала ему сразу сообщить ей свою новость.

Ахилл, наконец, остановился у окна и, не оборачиваясь, позвал:

— Ирида!

— Да?

— Вот что, Ирида! Мы… нашли этого пророка! — опять не найдя в себе сил сказать все, снова начал издалека Ахилл. — Только он совсем не такой великий оракул, как все говорят. Представляешь, он не сказал нам ничего определенного!

— Как жалко! Совсем ничего?

— Ну, почти ничего. Предлагал пойти с ним, обещал помочь отыскать отца. Но как, скажи, мог я довериться пророку, который на прямой вопрос, где именно наш отец, не дал даже туманного, как это принято у оракулов, ответа? К тому же у него — ты только представь себе — один только Бог!

— Как! Всего один?! — удивилась Ирида.

— Увы! — развел руками Ахилл. — А когда он начал еще и поносить римского цезаря, я посчитал за лучшее скорей удалиться от него. Хвала Юпитеру, что мы живем не во времена Тиберия или Калигулы, а при Нероне, когда не преследуют за оскорбление императорского величества. Иначе бы мне не сносить головы даже за то, что я слушал такие крамольные речи!

— А как же Юний?

— А-а… этот? Там!.. — неопределенно махнул рукой Ахилл. — Остался с пророком. Ты же знаешь, он всегда все делает мне назло! Да! И прошу тебя, Ирида, никогда больше не упоминай при мне его имя!

— Вы что, опять разругались?

— Да, и на этот раз, кажется, навсегда!

— О, Афина! — воскликнула Ирида. — Что же теперь с ним будет?!

— А это уже его дело! Мне сейчас нужно спасать отца!

— Но как ты теперь найдешь его? Ведь пророк ничего не сказал вам!

— Пророк — да! — усмехнулся Ахилл и сделал значительное лицо. — Зато Янус вспомнил все! Да если бы и не вспомнил, я все равно бы… я… одним словом, Ирида, я еду в Италию, в Рим, к императору Нерону!

— Ты? Так далеко?.. К-когда?!

— Не медля!

— И… надолго?

— Пока не знаю. Может, на месяц, может, на год. Или даже на годы…

— А как же я? Мы?.. — показав на вбежавших в дом детей, прижала пальцы к губам Ирида.

— А вы остаетесь в Синопе, — сказав, наконец, главное, с облегчением выдохнул Ахилл и уже строго предупредил: — Будете ждать меня здесь! Я оставляю вам все деньги, что у меня есть, и расписки должников. Они обеспечат вас в случае нужды, если не деньгами, то едой и одеждой. А сам — на случай, если придется выкупать отца, — возьму золотой слиток!

С этими словами Ахилл вышел и вскоре вернулся, потрясая тряпицей:

— Где он? Кто посмел?!

— О чем ты? — не без тревоги уточнила Ирида, и Ахилл, позвав в дом рабов, закричал:

— Еще утром в эту тряпку было завернуто отцовское золото! Где оно?

— Да я его и в глаза не видела! Я даже тайник не знаю где!.. — клятвенно прижала к груди руки рабыня.

— Я тоже! — покачала головой Ирида

— Это Юний. Он взял! — глухо подал голос Фраат.

— Откуда это тебе известно?

— Я сам видел…

— Что же ты сразу мне не сказал?!

— Как же… скажешь при нем! — с горечью усмехнулся раб. — Он мне голову обещал оторвать! И оторвал бы! С него станется!.. Он у меня даже пекулий украл, который я собирал, чтобы выкупиться на свободу. Две горсти серебра и меди. А тут шутка ли — целый слиток золота!

— На что же ты выкупишь теперь отца? — с ужасом взглянула на мужа Ирида.

— А это ты спроси у того, кого так жалеешь! — с горькой усмешкой посоветовал тот и приказал Фраату: — Бегом на утес, что около порта, и приведи сюда этого…

— Юния! — тихо подсказала рабу Ирида.

— Да! — нехотя кивнул Ахилл. — И предупреди, чтобы он немедленно вернул золото, иначе я посажу его в тюрьму! Так и скажи — упеку и буду держать до возвращения отца или до тех пор, пока не поумнеет! Власти на это у меня хватит! Что стоишь? Беги, а то я сам оторву тебе голову!

— Вот она, господская благодарность! — пробормотал раб, выходя из дома вместе с рабыней. — Угодишь Юнию — жди наказания от Ахилла, сделаешь доброе Ахиллу — накажет Юний… О, боги! Скорей бы, и правда, вернулся Лакон! Узнав, что его сын украл у меня пекулий, он обещал отпустить меня на свободу. Поклялся дать вольную после этой поездки, а сам… Я чуть рассудка не лишился, когда услыхал, что с ним случилось!

— Что делать? Такова наша рабская доля. Мы рабы, они — господа… — вздохнула, провожая его сочувственным взглядом, пожилая женщина, в отличие от Фраата, потерявшего свободу в зрелом возрасте, с рождения не знавшая ничего, кроме рабства.

И низко поклонилась Ахиллу, который, велев Ириде, чтобы она собирала его в дорогу, вышел из дома и пошел к центру Синопы, где располагалось здание городского магистрата…

Глава третья

НЕОЖИДАННОЕ РЕШЕНИЕ

1

Мама подбежала к сыну и ахнула…

Стас лежал с закрытыми глазами, силясь вспомнить, как это иногда бывало с ним с детства, что же произошло вчера, из-за чего он уснул только под утро.

Что-то очень и очень важное…

Если не самое главное в жизни.

Но… что?!

Ах, да!

Ленка…

И — мыслефон!

Он застонал.

То ли от непонятно откуда взявшейся боли во всем теле.

Но скорее всего от другой — которая сильнее всякой физической.

Стас с трудом приоткрыл тяжелые, как это всегда бывает, когда болен или не доспишь, веки.

Отвел взгляд от фотокарточки Лены, которую специально поставил на полке так, чтобы сразу же видеть ее утром.

Как говорил его друг Ваня, всякий раз, когда он приезжает в Покровское, начинаются чудеса и тайны.

Но теперь все.

Тайна открылась.

Хотя, честно говоря, то, что вдруг стряслось, для него до сих пор загадка.

И чудеса кончились…

«Как только встану, сразу же уберу ее в стол! А то и вовсе порву и выброшу…»

— Стасик! Ты еще спишь?! — прервал эти мысли недоуменный голос вошедшей в комнату мамы. — На учебу же опоздаешь!

Послышался звук раздвигаемых штор.

В лицо неприятно ударил даже слабый свет начинающегося зимнего рассвета.

— Закрой! — болезненно сморщился он. — Глаза режет…

— Что с тобой? — сразу встревожилась мама.

Она подбежала к сыну.

Пощупала его лоб и ахнула:

— Да ты же горишь весь! Сережа! — закричала она. — Ты еще не ушел?

— Ушел! — послышалось из прихожей.

— Оставь свои глупые шутки! — возмутилась мама. — Никуда твоя клиника без тебя не денется. Иди скорее сюда. Стасик, кажется, заболел…

Сергей Сергеевич, как уже был — в дубленке и шапке, склонился над Стасом.

Тоже тронул тыльной стороной ладони его лоб.

— Да. Температура высокая. Не меньше 39, 5! Ну-ка, ну-ка… — забормотал он.

Велел сыну открыть рот, показать горло.

Затем осмотрел глаза.

Измерил давление.

С прищуренными глазами изучил пульс.

Достав из сумки стетоскоп, внимательно прослушал сердце.

И наконец, спросил:

— Где-то болит?

— Нет, — прислушавшись к себе, каким-то незнакомым, равнодушным, словно у робота, голосом честно сказал Стас. — Просто ничего не хочется делать. И как-то всего ломает.

— Грипп? — с ужасом посмотрела на отца мама.

— Не похоже, — с сомнением покачал головой тот. — Тут больше сердечное.

— Что — инфаркт?!

Мама побледнела так, что ей самой впору было вызывать неотложку.

— Да нет, — поспешил успокоить ее Сергей Сергеевич. — Просто нервная реакция на вчерашний стресс. А про сердце это я так — образно…

— Скорее, безобразно, как сказала бы Леночка! — накинулась на него мама и охнула: — Ой, прости, Стасик, я не хотела тебе лишний раз напоминать про нее.

— А если серьезно, — поглядев на часы и всем видом показывая, что опаздывает, остановил ее отец.

Сходил к себе в кабинет и принес лекарства.

— Эту таблетку дашь ему выпить прямо сейчас, капсулы — по одной, до еды, через каждые четыре часа, — тоном врача велел он маме, а Стасу еще более строгим голосом, ну, прямо, совсем, как в детстве, приказал: — А ты лежи! Сегодня — никаких университетов и институтов! До вечера из комнаты никуда. Разумеется, кроме мест, так сказать, общественного пользования. Никаких компьютеров, телевизоров и прочих увеселительных мероприятий!

— Книги-то хоть читать мож…? — жалобно начал Стас и услыхал в ответ

— …но!

Была у них с отцом такая шутка — заканчивать друг за друга слова.

Однако на этот раз тон Сергея Сергеевича был категоричным:

— Только художественные! И то одну. Лучше всего про курочку Рябу. А там поглядим, что нам с тобой делать дальше!

2

— Мама, — сказал Стас. — Зачем ты это сделала?

Когда-то, где-то что-то удивительно похожее на это уже было.

Но где?

Когда?

Ах, да, в Покровском!

Когда это село было еще просто деревней Покровкой![2]

Ему было тогда лет двенадцать, не больше.

И, помнится, за то, что серьезно ослушался папу — пошел с Ваней и Ленкой на рыбалку через глубокий запретный котлован, который вдруг рухнул, и он едва не погиб — тоже последовало наказание.

Целая неделя взаперти дома!

Неделя, конечно — не один день.

Правда, и ему уже не двенадцать лет, а двадцать.

Но то действительно было справедливое наказание.

Как говорится, за дело.

А тут — за что?

Почему?..

Время от времени в комнату входила мама.

Делала приятные прохладные примочки из смоченного носового платка на лоб.

Стас с закрытыми глазами безошибочно определял, что она делала.

Вот — вытирает пыль на столе, старательно обходя тряпкой клавиатуру компьютера и лежащие на нем бумаги.

Знает, что сын не любит этого.

Вот — поставила аккуратней книги на полке.

А это еще что такое?

Один из звуков заставил его насторожиться.

— Мам, — сказал Стас. — Зачем ты это сделала?

— Что? — делая вид, что не понимает его, уточнила мама.

— Будто сама не знаешь… Убрала фотокарточку Лены.

— Ну и что? Она еще не того заслуживает!

— А то, что это мое личное дело. Надо будет — сам уберу. Кстати, что я и хотел сделать, как только встану! Но — сам. Понимаешь? Сам!

— Тогда, считай, что я тебе только помогла!

— Нет, — упрямо возразил Стас. — Есть вещи, в которых мне не нужны помощники. И даже советчики.

— Но ведь я же — твоя мама! Разве мы с папой тебе зла желаем?

Начатый разговор готов был перерасти в бесконечный давнишний спор.

Стас понял это и, желая перевести тему в другое русло, попросил:

— Дай мне лучше почитать!

— Вот это хорошо, отвлечет тебя от всяких ненужных мыслей. Но только одну книгу! — предупредила мама. — Какую?

— Курочку Рябу! — буркнул Стас.

— У тебя что — бред?

— С чего бы это? Ты разве не слышала, что папа сказал?

— Да разве его понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно? Кстати, как в последнее время — и тебя! Где я тебе сейчас ее возьму?

— А в моих детских вещах. Ты же ведь их все сохранила! А, впрочем, не надо. Я ее и так наизусть помню. Значит, так… Жили-были дед да баба!

— Стасик! — повысила голос, догадавшись, наконец, в чем дело, мама. — Не уводи разговор в сторону. Я давно хотела тебе сказать, что Леночка, конечно, хорошая и славная девочка…

— И была у них курочка Ряба…

— Но она тебе — не пара!

— Вот снесла курочка яичко. Не простое яичко — золотое!

— Ты у меня умный, сам должен все понимать. Два высших образования. Можно сказать, без пяти минут писатель. Причем, не каких-то там бесталанных книг — а настоящих исторических романов! Это не я — Владимир Всеволодович так папе сказал. Интересы у тебя самые разносторонние, в которых даже я не разбираюсь — от античных монет до компьютерных программ. Ну, о чем вы будете с ней разговаривать? Разве что, и правда, о том, как куры в деревне несутся?

— Дед бил-бил — не разбил! Баба била-била — не разбила! — упрямо, как заведенный, все громче и громче твердил Стас.

Но и мама не уступала.

— Не понимаю, о чем она только думала? На что надеялась? И мать ей вовремя не подсказала. Дерево-то надо рубить по себе! Я ей — маме, разумеется, не дочери, хоть папа твой и возражал, даже намекнула по телефону, не сейчас, конечно, и не подумай, что все из-за того звонка — давно уже, с год назад. Прости, но это был мой долг по отношению и к тебе, и к Лене. А что? Испортила бы только жизнь вам обоим. Через полгода, самое большое — год, как теперь говорят, разбежались бы. А ну как бы дети пошли?

— Мышка бежала, хвостиком махнула…

Стас, впервые услышав, что мама, оказывается, проявила инициативу и звонила маме Лены, хотел было возмутиться. Но мысленно махнул на все рукой. Какая теперь разница?

И только сказал:

— Яичко упало и… разбилось!

— Так что, как говорится, что Бог ни делает — все к лучшему! — слегка ободренная тем, что все обошлось, как нельзя лучше: и правду, наконец, сказала, и сын, кажется, не обиделся — уверенно подытожила мама.

— Да, вот видишь, и ты в кои-то веки про Бога вспомнила! — чуть отвлекаясь от сказки, заметил Стас.

— А что — и вспомнила! Еще и в ваш с папой храм схожу — свечку поставлю. Что все оно так — само собой — получилось!

— Дед плачет… баба плачет…

В детстве при этих словах Стас всегда плакал и сам.

Вот и теперь горло у него перехватило.

По щеке, щекоча, поползла слеза.

Нужно было говорить, что курочка Ряба стала утешать стариков, обещать им снести новое яичко, уже не золотое — простое.

Но он не мог…

— Стасик… — вдруг послышалось над самым его лицом. — Ты что — плачешь? Вот дрянь, до чего довела парня…

Стас медленно открыл глаза.

И такой молчаливый, переполненный болью упрек был в его взгляде, что та не выдержала и успокаивающе зачастила:

— Все-все! Ухожу! Я попозже приду… Ладно? Примочку на лоб поменяю. Но только ты, если что — сразу зови!

Мама ушла, плотно закрыв дверь.

И о чем-то принялась разговаривать по телефону с папой.

Громко включив телевизор, чтобы Стас не мог расслышать ни слова.

Впрочем, могла и не стараться.

Он и без того знал, о чем они говорят.

Точнее, о ком.

Да и стены их новой квартиры, не то что в прежней, или в том же доме в Покровке.

Абсолютная звукоизоляция!

Теперь у папы, как и положено академику, не квартира, а настоящий дворец, и к ней — роскошная дача с соснами во дворе, дорогая машина с шофером…

А во всем остальном — да, все точно так, как было когда-то в Покровке.

Где навсегда осталась его — не его Ленка.

Что с ней…

Как она?..

Подумалось вдруг ему.

Неужели все это не сон, от которого можно проснуться, а действительно — самая страшная и непоправимая правда?..

3

— Господи! Да что же это такое делается? — взмолился Стас.

Что бы дальше ни делал Стас.

О чем бы не думал…

Все мысли, в конце концов, сходились на Лене.

На подоконник, с морозной стороны окна, села и, словно пытаясь развеселить его, смешно склонила головку с бусинками глаз синичка.

Лена с детства называла таких — зеленичками.

«И правда, — приглядевшись, согласился Стас. — Она больше зеленая, чем синяя. И почему это не увидели те, кто называл ее, а разглядела одна только Ленка?..»

Из его любимой художественной книги, которую он уже всерьез попросил маму подать ему с полки, едва он развернул ее, выпал сухой кленовый листок.

Когда они с Леной перед самым его последним отъездом чуть больше года назад, держась за руки, прогуливались по осенней дорожке, он был большой и красивый.

Красный.

С золотою каймой.

Лена подняла его и протянула Стасу:

— На вот тебе — на замять!

— Что-что? — переспросил он.

— Ну, какой же ты у меня еще непонятливый — на память! — улыбнулась ему Лена. — Посмотришь на него холодной зимой, глядишь, и согреет, как траву под наметенным сугробом снег.

Он попросил тогда что-нибудь и написать на нем.

Лена, подумав, согласилась.

Попросила авторучку, которая, как у будущего писателя, вместе с блокнотом всегда была у него в кармане.

Бережно вывела несколько букв между нежными прожилками, то и дело с ласковой улыбкой поглядывая на Стаса.

Затем вложила листок в блокнот.

И, взяв с него честное слово, что он прочитает написанное, лишь вернувшись в Москву, отдала...

Как же ему не терпелось узнать, что там было!

И еще, когда они были рядом, в Покровском…

И уже в поезде, где его с первой минуты поедом начало есть острое чувство разлуки…

Но вот, наконец, оказавшись дома, сославшись на срочные дела, он первым делом ринулся в свою комнату, раскрыл блокнот.

И увидел, что на листке было написано одно лишь совсем маленькое, но показавшееся ему больше всей Москвы и даже Вселенной слово:

«Люблю!»

— Господи! Да что же это такое делается? — взмолился Стас, поднимая глаза к висевшей в углу комнаты (он и красный уголок-то оборудовал у себя, как у Вани с Леной в их доме!), своей любимой иконе Нерукотворного Спаса.

Он с силой захлопнул книгу.

Долго-долго смотрел на икону.

Постепенно успокаиваясь.

Приходя в себя.

И вдруг совершенно неожиданно понял.

«Постой-постой… Если я без Ленки не могу, причем, всего-навсего одну только временную жизнь… то как же тогда без Того, с Кем душа после крещения обручена навечно?!»

До этого Стас лишь теоретически знал, что душа создана для того, чтобы после смерти всегда быть рядом с бесконечно любящим ее Богом.

То есть, для вечного блаженства.

А без Него, если человек грешил (ну, кто из нас без греха?), но не каялся — то его душу ждет такая нестерпимая мука, которая, собственно, и есть самый, что ни на есть, настоящий ад!

И теперь, пусть отдаленно — ибо, как он читал в духовных книгах, любая земная мука не идет ни в какое сравнение с небесной — он понял, каково это может быть на самом деле!

«Хоть за это спасибо Ленке! — снова, как оказалось, с еще не остывшей горечью усмехнулся он и, недовольно покачав головой, мысленно  приказал самому себе: — И все. Я говорю — все! Больше ни одного слова, ни единой мысли о ней. Вето!»

Как будущий историк, Стас хорошо знал неумолимо властное значение этого слова.

В Древнем Риме, разумеется, пока он был настоящей республикой, какие бы споры ни возникали вокруг пусть даже самого важного вопроса, и сколько бы голосов за него ни подали патриции, если это не устраивало плебеев, поднимался их представитель — народный трибун и говорил:

«Вето».

И закон не проходил.

Трибуна можно было запугать.

Подкупить.

Лишить жизни, что порой и случалось.

Но вето нарушить не мог никто.

Так вот, отныне и он (история с этим коротким властным словом повторялась спустя двадцать веков!), чтобы не мучиться, не страдать, даром теряя время, а делать дело, изобрести, наконец, этот самый мыслефон, раз и навсегда отрежет ее из замяти.

То есть — вот ведь как привязалось! — памяти…

«Вето!»

4

Стас взял телефон, о котором почему-то забыли и папа и мама…

Приняв решение, Стас решил, не мешкая ни секунды, заняться созданием мыслефона.

Этим он преследовал сразу три цели.

Не думать о Лене и выполнять вето.

Помочь людям, точнее, всему человечеству.

И, наконец, — самому себе — написать так и рвущуюся из головы, но никак не перекладывавшуюся на лист бумаги книгу.

Мама про мыслефон, к счастью, пока еще ничего не знала и не могла ему помешать в этом.

А папа…

В конце концов, он ничего о нем не сказал.

А то, что не запрещено, значит — можно!

Только с чего вот начать?..

В детстве, когда он собрался однажды в отместку всем и вся изобрести глобальный компьютерный вирус, все было куда проще

Нарисовал схему — и мечтай, сколько угодно.

А тут уже — взрослая реальность.

И он понимал, что чертеж прибора, который может уместиться и в спичечную коробку и оказаться размером больше всей его комнаты, это уже самый последний и второстепенный этап работы.

Форма выйдет из содержания.

Главное — придумать сам принцип.

И пока ясно только одно.

Идея должна быть до смешного проста и необычна.

Иначе бы до нее давным-давно бы додумались.

Основных слагаемых предполагаемой работы, как понимал Стас, было три: медицинские знания, компьютерная часть дела и… финансовые средства.

С медициной до поры до времени нужно было потерпеть.

Хотя и тут можно было вместо потери времени на институт изучить все экстерном, пользуясь знаниями папиных сотрудников.

А вот по компьютерной части ему мог бы прямо сейчас помочь давний знакомый хакер, который когда-то научил Стаса без особого риска пополнять телефонный счет.

Так он однажды и сделал в Покровке.

Первый и последний раз в жизни.

Уже много лет назад.

Когда пытался изобрести тот самый вирус…

В чем потом покаялся на исповеди и восполнил тот счет, с которого взял чужие деньги — вчетверо.

С тех пор хакер часто звонил ему, все хотел, чтобы Стас с его быстрым и нестандартным умом, о котором еще отец Тихон говорил отцу: «Ваш сын может стать или великим ученым или гениальным преступником», сделался его компаньоном.

Да в последнее время что-то молчит.

Забыл, наверное.

Ну ничего.

Сейчас он сам о себе напомнит.

Только тут ухо нужно держать востро.

Точнее, язык.

И не сказать ничего лишнего.

Даже намеком.

Ведь кто-кто, а этот хакер действительно — гений.

Ему ничего не стоит снять деньги с банковских счетов. И за такую идею, как мыслефон, он может сам ухватиться!

Стас взял телефон, о котором почему-то забыли и папа и мама.

Принялся искать нужный номер.

И тут же, на букве «Б» наткнулся на Ленкин.

Фамилия-то у нее была — Будко.

«Стоп! — остановил он себя. — Вето!»

Следом был Ванин номер…

Точнее, несколько номеров.

Один — домашний.

Второй — армейский, где он, служа в горячей, «горящей», как всегда с тревогой говорила Лена (да вето же! вето!!!), не так давно получил ранение.

Третий — с которого он сначала слабым, а затем бодрым и даже счастливым голосом звонил из военного госпиталя.

И вот тут Стас немного слукавил.

«На Ленке — вето. Но на Ване его нет…» — принялся размышлять он.

На самом деле главная цель была, конечно, хотя бы через Ваню узнать — что же это вдруг стряслось в Покровском.

Тая это от самого себя, Стас продолжал:

«Ванька — мой друг. К тому же глубоко верующий, воцерковленный человек. И его духовный совет в начале такого большого дела, конечно, не будет лишним. И если сейчас я…»

Не в силах сдерживать себя дальше, он набрал Ванин номер.

— Вань! — хотел, как всегда, привычно крикнуть он в трубку, едва произошло соединение.

Но вдруг вместо его баска послышался… веселый, с надменными нотками голос девушки.

— Вам кого?

— Ваню, — слегка растерявшись, пробормотал Стас. Посмотрел на высветившийся набранный номер: да нет, все верно. И на всякий случай спросил: — Я что — ошибся номером?

— Да нет, все правильно, это его телефон. Только сейчас он очень занят!

Голос девушки сопровождал почти заглушавший его фон: музыка, смех, чьи-то радостные возгласы, крики.

— Но он мне очень нужен…

И услышал в ответ уже резковатое:

— Он много кому сейчас нужен: радио, телевидение, газеты… Понимать, молодой человек, нужно, кому вы звоните!

— Но я его друг, — осторожно возразил Стас и уточнил. — А он что, разве уже не в госпитале?

— Нет, конечно!

— А где же?

— На свадьбе!

— На чьей?

— Говорите друг, а сами не знаете… — колко усмехнулась над Стасом девушка. — Ну ладно, я ему на всякий случай скажу, и он, если сочтет это нужным, сам вам потом перезвонит. Как вас-то хоть ему представить?

— Стасик… Стас из Покровки! — сникая почему-то перед таким тоном, поправился Стас.

— А-а, из той самой! Деревенский, значит? — в голосе девушки прозвучало нескрываемое пренебрежение.

— Почему? — удивился Стас. — Я из Москвы.

— А что ж тогда говорите — из Покровки? — уже более дружелюбно начала девушка, но тут — Ваня… точно по голосу Ваня! — позвал ее, и она отключила телефон.

— Ничего не понимаю… — пожал плечами Стас.

Но размышлять до звонка Вани, что и как, было бесполезно.

И он позвонил хакеру.

Здесь тоже откликнулся женский — но уже пожилой и грустный голос.

Это была мама гениального компьютерщика.

От нее он узнал, что тот уже полтора года сидит в тюрьме.

И сидеть ему еще долго-долго.

До самой, как она сказала, ее смерти…

После этого он позвонил еще одному другу, с которым судьба свела его в Покровке — Нику.

Хоть тот отозвался сам.

Но голос его, как и положено, наверное, сыну миллиардера и самому теперь чрезвычайно богатому человеку, был кратко-нетерпеливым.

Хотя он был и рад звонку Стаса, но тут же, чуть ли не на вы, сказал, что очень занят. А когда тот едва заикнулся про мыслефон, сразу же оборвал его:

— Это не телефонный разговор. Тем более со мной, где все номера прослушиваются конкурентами. Идея, как я понял, достаточно нова и абсурдна для того, чтобы в нее можно было вложить большие деньги. Как только найдется подходящий повод, я вырвусь к тебе на пару деньков. И мы с тобой обсудим все предметно и обстоятельно. А теперь — всех благ!

Да, непросто и с неожиданной перспективой, еще даже не начинаясь, пошла работа над мыслефоном…

«Эх, сейчас бы его изобрести! — машинально глядя на фотокарточку Лены, вздохнул Стас. — Тогда бы я сразу узнал, о чем ты там думала и думаешь…»

Спохватившись, он вспомнил про вето.

Поглядел на обручальное кольцо.

Но снимать его не стал.

В конце концов, это подарок еще одного друга — богатого Ника, и на нем выгравирована молитва.

А вот фотокарточку….

Он встал.

Прошел к полке.

Стараясь не глядеть в глаза Лены, взял снимок, вложил его рядом с кленовым листом в книгу, которую очень любил читать во время еды и когда уставал, чтобы развеяться.

Заложил ее за книжный ряд, чтобы не было даже видно.

С горечью усмехнулся:

«Некогда теперь отдыхать!»

Затем надел на себя крест-мощевик.

Мысленно попросив святого апостола (имя его, Господи, Ты веси!) помочь ему в разговоре с Богом, снова лег.

Долго смотрел на икону Спаса.

И вдруг подумал:

«А ведь без тебя, Господи, все пусто и бесполезно... Абсолютно все на свете теряет всякий смысл. Потому что без Тебя бы заканчивалась эта жизнь. С любыми ее радостями и приобретениями. А так, с Тобой — она только лишь начинается. Приобретая новый, вот уж действительно счастливый в высшей степени, то есть, блаженный, преисполненный совершенно новым значением — смысл! И отсюда вывод: прожить ее нужно так, чтобы потом всегда быть с Тобой! И жить — вечно!!!»

Потрясенный таким простым и при этом самым великим за всю историю человечества открытием, которое должен сделать за время жизни каждый, Стас смахнул выступившие невольно на глазах слезы.

И уже шепотом добавил:

— Господи, прости Ленку, если она предала меня. А мне помоги забыть ее… Впрочем, — добавил он, как всегда когда просил о земном — так научил его еще Ваня. — Не как я хочу. Но да будет на все святая Твоя воля!

5

Стас смотрел на стоявшую в углу его комнаты амфору…

День тянулся необычайно медленно.

Если бы секундная стрелка на круглых настенных часах не бежала вокруг циферблата, то можно было бы подумать, что время просто остановилось.

Обычно дни для Стаса неслись с немыслимой быстротой.

Все было у него расписано по часам и минутам.

Учеба.

Работа — благодаря Владимиру Всеволодовичу он устроился по вечерам работать консультантом по античным монетам в престижный антикварный магазин на Старом Арбате.

Обдумывание и пусть тщетные, но упорные до упрямства попытки написания книг.

Консультации по поводу их рукописей у того же Владимира Всеволодовича…

А тут — словно остановился на ходу.

И к тому же вдобавок потерял что-то.

Очень дорогое и важное.

Ленка уже не в счет — на ней вето.

Зато все остальное: стопки учебных пособий и энциклопедических словарей на столе, небольшая подборка в бархатном планшете своих монет и целая россыпь у микроскопа и аптекарских весов — чужих, взятых для изучения их подлинности и ценности на дом…

Все это тоже было сейчас для него недоступно.

Хорошо, хоть не навсегда, как с… (вето! вето!), а — временно!

Стас лежал в непривычном для него состоянии.

Даже не зная, что ему теперь делать.

Обычно жизнь его текла следующим порядком.

Подъем по будильнику.

Если засиживался далеко за полночь, то приходилось ставить его в пустую кастрюлю.

Затем контрастный — от почти кипятка до ледяного — душ.

Для бодрости и, как говорил папа, что, правда, оспаривала всегда и во всем переживавшая за сына мама, для укрепления сосудов.

После этого, как бы он не спешил и как бы ни звала сначала позавтракать мама — утреннее молитвенное правило.

Когда-то это казалось ему лишним, обременительным и даже ненужным занятием, которое безукоснительно ежедневно порекомендовал совершать ему священник.

Стас было воспротивился:

— И так совершенно некогда, а тут два раза в сутки по полчаса из жизни вычеркивать!

— Почему это вычеркивать? — даже удивился всегда и всюду успевавший несмотря на еще большую, чем у Стаса, загруженность священник. — Такие мысли могут быть только от маловерия и отсутствия личного опыта. Господь все восполнит, причем, воздаст сторицей за, казалось бы, зря потраченное время. Не верите — попробуйте сами!

Стас попробовал.

И действительно, всякий раз, когда не забывал совершать утреннее и вечернее правило, все дела устраивались словно сами собой.

Всюду он успевал.

Все делал.

Сначала в школе, потом сразу в университете и институте.

И учился, и отдыхал, и подрабатывал.

Еще и в олимпиадах участвовал.

И книги пытался писать!

Видя это, к нему все чаще стал присоединяться отец.

Утром ему, действительно, пока было некогда.

Зато вечернее правило они — по каламбуру отца — последнее время, как правило, совершали вместе.

А вот мама, как ее ни уговаривали — ни в какую.

Она по-прежнему была убеждена, что все эти молитвы лишь пустая трата времени.

Что ей некогда заниматься ими.

И не хотела даже попробовать.

Тогда они с отцом стали просто молиться за нее.

Надеясь, что сам Господь лучше управит в этом…

А священник между тем терпеливо учил Стаса идти еще дальше.

Молиться уже постоянно.

— Да мне же тексты, даты, события заучивать надо — какая тут молитва? — удивился Стас.

— А вы делайте все ради Христа и постоянно, что бы ни делали, помня, что Господь всегда рядом. Это уже и есть молитва! То есть, живите с Богом, как это и полагается каждому православному человеку. А то ведь некоторые покрестятся и думают, что все — духовная часть жизни на этом для них закончена. Нет, все только еще начинается! И уж, конечно, нужно сразу взывать к Господу о помощи во всех трудных и скорбных обстоятельствах! А то — далеко ли так до уныния?

Вспомнив об этом и то, что уныние является смертным грехом, в чем придется теперь каяться на исповеди, Стас помолился.

И — словно какой-то лежавший у сердца и мешавший до этого даже дышать кирпич из груди выпал!

Утро уже прошло.

До вечера было еще далеко.

Стас смотрел на стоявшую в углу на подставке из толстой стальной проволоки большую остродонную глиняную амфору.

Она была простая, красноглиняная.

Почти вся склеенная из осколков.

Без рисунков и даже орнаментов.

Но зато — четвертый-третий век до Рождества Христова!

Подарок Владимира Всеволодовича на его двадцатилетие.

Сколько раз мама предлагала поменять ее на одну из двух ярко расписанных современными художниками амфор.

Ту поставить сюда, а эту сдать в антикварный магазин или просто вынести на помойку.

Но Стас, не переносивший ничего неподлинного и поддельного, и имевший на все это какое-то особое, трудно объяснимое чутье, благодаря которому его сразу же стали ценить в магазине даже опытные антиквары, категорически отказался.

Он бы наоборот те две амфоры с удовольствием выбросил из дома.

Но — они были предметом особенной гордости мамы.

Она подговорила двух состоятельных работников клиники подарить их на недавний юбилей мужа.

Сам Сергей Сергеевич, правда, остался к ним равнодушным.

Он больше по-детски радовался подносимым ему картинам-шаржам, роскошным бокалам с дарственными надписями и особенно авторучкам.

Которые потом передарил Стасу.

А мама специально поставила амфоры — одну в прихожей, где всякому новому гостю говорила, что ее сын пишет романы на античную тему.

А вторую — в гостиной.

Чтобы продолжать начатую беседу.

Мол, если простой писатель пишет одну книгу, то исторический — целых три, а тот, кто отважится создать роман об античном периоде, почему их не так много в мировой литературе, и вовсе — все десять!

Пустые, никчемные вещи!

И беспредметные пока разговоры!

То ли дело, эта амфора.

И людям послужила.

И ему вот теперь помогла в минуты вынужденного безделья вновь, как и тогда в Покровской, когда он, наказанный отцом, впервые задумался о смысле жизни, вспомнить о самом главном.

Сколько же протянулось месяцев, лет и веков с тех времен, когда ее старательно изготовил скудельник, а затем пользовались многие, возможно, даже не одно поколение, люди?

Рабы и господа…

Купцы и воины…

Быть может, даже поэты!

Целая вечность и всего лишь миг…

«А ведь до сих пор души всех их, без единого исключения, живы! — вдруг подумалось Стасу. — И… где они, что с ними теперь?»

Ушедшими из жизни, так и не дождавшись прихода Христа.

Несмотря на все свои искания, старания, войны, землетрясения, болезни, скорби и муки…

Какое же это все-таки счастье, что он родился в иное, наше, то есть, от Рождества Христова — время!

6

Сергей Сергеевич наклонился к сыну и, понижая голос, сказал…

Сергей Сергеевич вернулся с работы как никогда рано.

Стас с удивлением посмотрел на часы.

Быстро сунул под подушку телефон.

Под мышку — термометр.

И по звукам стал определять, что происходит в прихожей.

Вот отец чмокнул в щеку маму.

Разулся.

Вот он, судя по недовольному ворчанию мамы, снова набросил на амфору свою шапку.

«Хоть какая-то от нее польза!» — невольно улыбнулся Стас.

Затем, как всегда, тщательно помыл руки в ванной.

И наконец, вошел к сыну.

— Ну-с, как тут у нас? — нарочито бодрым голосом с порога спросил он.

Стас протянул термометр.

— Да я и так вижу, что лучше! — улыбнулся отец, но, взяв термометр, нахмурился: — Это еще что такое? Час от часу не легче…

— Что там? Что?! — чуть ли не подпрыгивая, встревоженно принялась заглядывать ему через плечо мама.

— 35, 3! Ты долго его держал? — обращаясь к Стасу, спросил он.

— Да минуты три, а то и все пять — пока ты ко мне собирался!

— Значит, температура немного больше, но все равно маловато. Налицо явный упадок сил. Хотя, нет худа без добра, это лишь подтверждает диагноз — нервный стресс. Или, как сказала бы Лена — нервный встряс!

— Сережа! — с упреком взглянула на мужа мама.

— А что тут такого? — удивился тот. — Дело молодое. Поругались — помирятся!

— Да мы и не ругались даже! — напомнил Стас.

— Тем более!

Сергей Сергеевич, как и утром, внимательно осмотрел, прослушал Стаса и удовлетворенно — это для затаившей от волнения дыхание мамы сейчас было самое главное, почему она и не стала продолжать настаивать на своем — сделал окончательный вывод:

— Кризис миновал, и дело явно пошло на поправку!

— Слава Богу! — с облегчением выдохнула мама.

— Причем — во всех направлениях! — показывая на нее глазами, подмигнул сыну отец.

И велел маме заварить свежего, горячего чая.

И дать его сыну вместо всех таблеток.

А ему — вместо молока, как это делается на вредном производстве.

Мама радостно вышла.

А Сергей Сергеевич, дождавшись, когда закроется за ней дверь, уже серьезно спросил:

— Ну что, брат, переживаешь, конеч…

Он ждал, что Стас, поддерживая их давнюю игру, закончит за него слово и, сказав «но», продолжит уже свой разговор о наболевшем, а он, чем сможет, утешит, поможет ему.

Но Стас только молча пожал плечами.

— Что, Лена так больше и не звонила? — с искренним огорчением покачал головой отец. — Я ведь не случайно у тебя телефон не стал забирать…

— О чем это ты? — словно не понимая, уточнил Стас.

— Как о чем… о вашей размолвке с Леной!

— А это — кто? — как можно небрежней спросил Стас.

— Брось шутить!

— А я серьезно!

— Тем более…

Сергей Сергеевич посмотрел на сына, затем на опустевшую без фотографии полку и вздохнул:

— Так вот оно в чем дело… Мама, что ли уже здесь преуспела?

— Почему мама? — возразил Стас. — Мы и сами с усами!

— Скорее, эта шутка твоя с бородой!

Сергей Сергеевич наклонился к сыну и, понижая голос, сказал:

— Пока мамы нет, я вот что тебе скажу. Это мой долг и перед тобой, и перед Леной, лучше которой, как я убежден, тебе никогда и нигде не найти. За любовь надо бороться!

Стас с удивлением взглянул на отца.

До чего же они похожие с мамой.

Даже некоторые слова у них одни и те же.

И — разные!

— Ты же ведь весь в меня, — словно бы уговаривая, продолжал отец. — И мы с тобой — однолюбы! Ты хоть что-нибудь сделал для того, чтобы спасти свое счастье?

— Ну… попробовал все разузнать через Ваню, — признался Стас.

— И что?

— Да его даже к телефону не подозвали!

— Что — рана открылась? Точнее, раны! — обеспокоился — теперь уже о Ване — как никто другой чуткий и сострадательный к чужой боли Сергей Сергеевич.

— Нет, просто он, видать, на чьей-то свадьбе гуляет.

— Надеюсь, не на своей? Рановато еще ему после такого ранения — шутка ли, на гранату, чтобы других спасти, лег — прыгать и бегать.

— Да нет, он бы предупредил! Единственное, что я узнал — из госпиталя его выписали.

— Ну, тогда до своей свадьбы, тем более, все заживет! — сразу успокоился Сергей Сергеевич и снова вернулся к главной теме. — Допустим, ты не станешь сейчас бороться… отвлечешься другими делами… может, даже запретишь себе думать о ней… потом женишься. Но — полностью счастлив уже не будешь. Мне, например, очень повезло с мамой. Но я знаю и одного человека, у которого есть все: слава, почет, деньги — а личного счастья, как ни крути, нет!

«Постой-постой… — вдруг промелькнуло в голове Стаса. — Отец в последние годы очень сдружился с Владимиром Всеволодовичем… Ходит к нему в гости… В кабинете у того, прямо над рабочим столом, висит фотография Насти — жены его друга, отца Тихона, до того, как он стал старцем-монахом… Владимир Всеволодович никогда не был женат — до самой смерти старенькой матери так и коротал с ней холостяцкую жизнь… И теперь живет один... А это значит…

И он спросил:

— Ты это… про Владимира Всеволодовича?

Отец слегка замялся и, не желая ни лгать, ни отвечать прямо, сказал:

— Как говорили в древности — ты сказал.

Стас с некоторым удивлением посмотрел на отца.

Вот что значит общение с историком!

Ведь мало кто знает, что этот словесный оборот на Древнем Востоке, который, кстати, упомянут и в ответе Иисуса Христа — Понтию Пилату, означал весьма осторожный, но утвердительный ответ.

То есть, в переводе на наш современный язык это звучало бы:

«Да, это так!»

Судя по позвякивающим звукам из-за двери, мама уже налила им чай и теперь размешивала в бокалах сахар.

Мужу — пять ложек.

Мозг академика должен получать достаточную поддержку.

Стасу пока три.

Сергей Сергеевич тоже заметил это.

И, виновато покашляв, сказал:

— Ты только вот что… Маме о том, что я тебе сейчас сказал, не говори.

Стас невольно покраснел.

Был у него в детстве случай.

Когда он перед тем, как на несколько дней сбежать от обиды из дома под новогоднюю ночь, сгоряча выдал секрет отца, который доверил ему спрятать деньги, что копил маме на шубу.[3]

Вот ведь как в жизни бывает…

Стоит один раз подвести, и доверие после этого может быть подорвано надолго.

Если не навсегда.

Но по отцу было видно, что это он напомнил не из-за того, что когда-то между ними было. С его незлобивым и быстро отходчивым характером он наверняка уже все забыл.

А предупредил сына, просто не желая обострять отношений с женой.

Он радостно встретил ее, входящую с подносом.

Заботливо взял его у нее.

Поставил на стол.

И, потирая ладони, словно ни в чем не бывало, сказал:

— Ладно, попьем чайку и будем вставать на молитву!

— Как — опять? — возмутилась мама. — Да ты же ведь сам говорил, что ребенку лежать надо!

— Правильно, пусть этот «ребенок» лежит, нечего ему во время молитвы о ногах, как бы не упасть, думать! — выделяя нескрываемой иронией слово «ребенок», охотно согласился отец. — Сегодня я по молитвослову читать буду. Господь ведь что сказал человеку — дай мне не ноги, а сердце!

И, не давая маме возразить, добавил:

— Ты думаешь, это я пилюлями да таблеткой его сегодня вылечил? Или других своих пациентов? Да мы, врачи, если хочешь знать, только помогаем больным. А лечит — сам Бог!

7

Владимир Всеволодович, словно впервые видя, поглядел на Стаса…

На следующий день Сергей Сергеевич, к явному недовольству мамы, разрешил сыну немного пройтись, развеяться.

Но только не в университет или институт.

Даже в магазин и то не стоит.

— А к Владимиру Всеволодовичу мож… — осторожно спросил Стас.

— …«но»! – охотно подхватил отец. — Только не надолго.

Впрочем, он мог бы и не напоминать об этом.

У постоянно занятого работой Владимира Всеволодовича и так долго не засидишься!

К тому же, он не любил, чтобы к нему ходили просто так, без серьезного повода.

Стас озадаченно почесал затылок.

Что делать?..

Нести на литературно-историческую консультацию в этот раз ему было совершенно нечего.

Роман в прошлый день не то чтобы не писался.

Но даже не обдумывался.

Правда, у него скопилось много книг, которые он брал из огромной библиотеки Владимира Всеволодовича.

А еще… были две магазинные монеты, которые он вот уже несколько вечеров никак не мог точно определить.

На одной, совсем дешевой, круговая надпись не уместилась при чекане. Можно было атрибутировать ее, как рядовой антониниан правителя Галлии Постума. Либо принять за монету другого провинциального императора — Викторина. И выставить, как это просил сделать клиент, за копейки. Но что-то мешало так сразу это сделать. Уж слишком портрет относительно молодого императора не походил на солидного, длиннобородого старика Постума или, как правило, насмешливого Викторина.

Другая монета — огромный, прекрасно сохранившийся сестерций Нерона — наоборот, была очень дорогой.

Но… явно вырезанной и отчеканенной не в античные времена.

И в то же время, судя по крепкой, тонкой, абсолютно подлинной патине, не современной подделкой.

— Вот! — обрадовался он, найдя действительно серьезный повод.

И уже через полчаса был в кабинете академика.

Поздоровавшись с гостем, Владимир Всеволодович первым делом красноречиво посмотрел на старинные — с густым мелодичным боем — часы.

Это означало, что у Стаса было пять, максимум десять минут.

Но, присмотревшись к нему, спросил:

— У тебя что-то случилось?

— Нет-нет, — поспешил ответить Стас.

Быстро положил на нижнюю ступеньку лестницы около переполненных полок книги, помня, что хозяин сам любит расставлять их по своим местам.

Затем показал монеты.

Высказал свои сомнения.

— Да, — разглядывая первую под большим увеличительным стеклом с подсветкой, сразу сказал Владимир Всеволодович. — Ты прав. Это никакой не Постум и тем более не Викторин.

— А кто же тогда?

— Император Марий. Он был выбран взбунтовавшимся войском, убившим Постума за то, что тот не позволил им грабить захваченный город. И знаешь, почему? Только потому, что носил имя Марк Аврелий Марий. То есть, напоминал всем золотой век императора-философа Марка Аврелия и знаменитого, жившего еще раньше, сначала народного трибуна, а затем консула и полководца Гая Мария. Безусловно, суеверные воины посчитали все это счастливым предзнаменованием. Увы, лично Марию оно не принесло никакого счастья! Он правил всего три дня. И был убит, к чему склоняется большинство историков, по каким-то личным причинам. Видишь, грубоватое лицо простолюдина, небольшая курчавая бородка и курносый, совсем не римский нос. Да, это определенно Марий. Безусловно, дорогая монета. И я бы посоветовал, договорившись по-джентельменски с ее владельцем, приобрести её в свое личное пользование. Другого такого случая, учитывая большую редкость этой монеты, может не представиться за всю жизнь.

Вторая монета, действительно, оказалась поддельной.

Но — несколько веков назад.

Так называемый падуанец — от названия города, где была сделана.

Что, однако, не делало ее от этого дешевле.

Тем не менее, Владимир Всеволодович с пренебрежением вернул ее Стасу.

Он тоже не любил любых подделок и, пусть даже отлично сделанных, копий.

Вся консультация заняла не больше пяти минут.

Но Владимир Всеволодович уже явно не торопился.

— И все-таки у тебя что-то произошло! — настойчиво повторил он.

И так вопросительно посмотрел на Стаса, что тот решил пожертвовать полуправдой. К тому же, Владимир Всеволодович, с его знаниями и умом, мог дать дельный совет.

— Да вот, мыслефон хочу изучить, — сказал он. — А он никак не дается.

— Что-что? — переспросил Владимир Всеволодович.

— Мыслефон, — обведя руками воображаемый небольшой предмет, пояснил Стас. — Это такой прибор, который смог бы передавать, например, звуковым способом, а то и прямо на бумагу — мысли. Ну, как диктофон, только сложнее…

— Час от часу не легче!

Владимир Всеволодович медленно опустился в кресло.

Словно впервые видя, оглядел Стаса с головы до ног.

И обратно.

— Ты хоть понимаешь, что это аналог вечному двигателю, то есть то, что не может быть изобретено никогда? — наконец, спросил он.

— Ну почему? — возразил Стас. — Всякое большое изобретение, как правило, проходит три стадии. Первая: такого не может быть никогда. Вторая: в этом что-то есть. И третья: так было всегда!

— Да, — согласился Владимир Всеволодович. — Но всему есть предел, положенный для человека Богом. Поэтому вечный двигатель, несмотря на все попытки, так и не изобретен. Но дело даже не в этом. И не в том, что с этической точки зрения такой прибор просто неприемлем! Мыслить может только разумная душа. Ты что — хочешь возомнить себя богом и создать такую душу?! То есть, поработать в том, где могут помочь только темные силы?..

— Зачем? — даже испугался никак не ожидавший такого поворота Стас. — Я только хочу считывать свои мысли.

— А другие — захотят знать чужие! Об этом ты хоть подумал?

— Нет…

— А надо бы! — упрекнул всегда деликатный академик. — Ну зачем тебе это все нужно?

— Как это зачем? Чтобы стать, наконец, писателем. Ну, и это потом, как минимум, Нобелевская премия, всемирная известность.

«Чтоб Ленка знала, кого потеряла!» — мысленно добавил он то, что было, пожалуй, еще главнее.

Но, к счастью, у Владимира Всеволодовича не было мыслефона, и он не мог узнать этого.

Поэтому только со вздохом покачал головой:

— Ох, уж это тщеславие… тщеславие…

И вдруг хитро посмотрел на Стаса:

— А знаешь, что мне помогло однажды избавиться от него раз и навсегда?

Не дожидаясь ответа, он взял со своего письменного стола, над которым висел портрет Насти, тонкую, очень острую полоску из камня, похожую на лезвие ножа, только без рукоятки, и протянул Стасу.

— Что это? — тоном экзаменатора спросил он.

— Ножевидная пластинка. Мезолит либо ранний неолит. Возраст не менее семи-восьми тысяч лет. Место находки, судя по материалу и обработке — район Оки, — уверенно ответил Стас, которому встречались подобные предметы, только гораздо худшего качества изготовления, во время раскопок неподалеку от Коломны.

— Правильно. Садись, пять! — одобрил Владимир Всеволодович и, когда тот сел на старинный резной стул, продолжил: — Ее подарил мне один мой знакомый, впрочем, и отчасти твой тоже. Не будем называть его имя. Хватит и того, что оно известно всему миру. Так вот, когда я одно время начал превозноситься и чаще подобающего говорить «я» да «я», он дал мне эту пластинку, рассказав, как она помогла избавиться ему от этого «я».

— Как? — заинтересовавшись, рывком подался вперед Стас.

— Осторожней! — предупредил Владимир Всеволодович. — Этот стул прослужил людям триста лет и послужит еще сто, а то и двести, если на нем так не будут вертеться!

И продолжил:

— Видишь, как искусно и гармонично сделана эта, казалось бы, простая пластинка. Во-первых, изящно. Во-вторых, необычайно красиво. И, в-третьих, максимально удобно для работы. Использована каждая природная выщерблинка или наоборот, выступ. Безусловно, изготовил ее гениальный мастер. И его имя наверняка гремело на всю округу. А как звали его, ты, случайно, не знаешь?

— Откуда? — с удивлением во все глаза уставился на академика Стас. — Да и разве это — возможно?!

— Вот и тот мой знакомый, а вслед за ним и я, подумали. Пройдет тысяча… пять… десять тысяч лет. Наконец, если даст Господь, миллион. И точно также и о нас, несмотря на всю нашу сегодняшнюю известность, никто не узнает. Так стоит ли, скажи мне, после этого хоть чем-то тщеславиться в этой жизни?

— Нет, — подумав, согласно кивнул Стас.

— Вот так и ты. Забудь об этом мыслефоне. Не уподобляйся тому, тоже наверняка талантливому, но мало что соображающему мастеру, который вместо того, чтобы сделать что-то действительно полезное и нужное людям, высунув, наверное, от старания язык, вырезал поддельный сестерций Нерона. И потом…

Владимир Всеволодович встал, прошел к своим полкам и принес маленькую, изрядно потертую, медную монетку.

Положил ее на стол перед Стасом.

Тот посмотрел на нее и с удивлением взглянул на академика.

Это была одна российская копейка 1903 года.

Пожалуй, самая распространенная и не имевшая никакой цены даже среди начинающих нумизматов монета.

То есть, цена у нее, конечно, как и всем предметам старины, была, но, по нынешним временам, — тоже копейки!

Да и то, тем более в таком состоянии, никто не возьмет!

Тем не менее, Владимир Всеволодович почему-то бережно взял ее и задумчиво сказал:

— Видишь дату? В этот год в России произошло великое духовное событие: был канонизирован преподобный Серафим Саровский. В его прославлении участвовал весь народ, начиная с Государя и заканчивая простолюдином. А сколько чудес было явлено в это время! Какая благодать сошла к нам с Небес! И, заметь, — перевернув монетку оборотной стороной, продолжил академик. — В этот же самый год создается партия большевиков, которая через четырнадцать лет сделает из великого государства бедную страну и поведет самую настоящую богоборческую войну. Один год — и два столь полярных события…

Владимир Всеволодович положил копейку на стол.

— Это всего лишь один пример того, что наша жизнь и все в ней — обоюдоострый меч. И таких примеров — тысячи, миллионы… Взять тот же хирургический скальпель. Им можно вырезать злокачественную опухоль, либо выйти с целью грабежа на большую дорогу и убить человека. Так и твой мыслефон. Возможно, он и нужен был бы в судебной практике, как более совершенный детектор лжи. Но им вполне могут воспользоваться и преступники.

А что будет со словом? Каждый тогда, независимо есть у него талант или нет, порядочный он человек или, мягко говоря, наоборот, сможет стать писателем и выдавать человечеству свои материализованные на бумаге мысли. И так сейчас уже не знаешь, что творится на книжных полках магазинов. Классика — этот водораздел между истинно ценным в человеческой культуре и низкосортным, пошлым, словно плотина еле-еле выдерживает этот страшный напор. А что будет тогда? Грязевой поток! Сель! Всеобщее засорение умов! Нет, безусловно, будут и достойные, а может, и достойнейшие произведения, но…

Слушая такое, Стас только удрученно качал головой.

А Владимир Всеволодович продолжал:

— Настоящий писатель испокон веков был хранителем истинных культурных ценностей своей страны, всего человечества. Не случайно бытовала пословица: «Государство, которое убивает поэтов, обречено на вырождение!» Ведь человек, создающий книги, трепетно даже сказать, является служителем в храме слова! И, как признавались многие из них, это хоть и приятный, но прежде всего — каторжный труд!   Когда исследователи творчества великого Гоголя познакомились с его черновиками, то были просто потрясены. Первые варианты оказались слабее сочинений школьников-двоечников. Но переделывая их вновь и вновь — на десятый раз, Гоголь довел их до образца совершенства во всей русской словесности!

А знаешь, как работал Жюль Верн? — Владимир Всеволодович посмотрел на Стаса и, увидев, что тот отрицательно покачал головой, сам же ответил: — Сначала он все из своих — заметь, почти сотни! — больших романов писал простым карандашом. Потом тщательно редактировал при помощи того же карандаша и резинки. И, наконец, обводил каждую букву чернильным пером!

Я вообще считаю благословенным то время, когда писатели работали гусиными перьями. А еще лучше — высекали свои книги на камне. Вот тогда действительно не было ни единого лишнего слова! А ты — мыслефон…

Настенные часы громко и выразительно отстучали семь раз.

Владимир Всеволодович спохватился и выразительно посмотрел на них.

Стас поднялся.

Попрощался.

И когда Владимир Всеволодович в третий раз спросил:

— Так у тебя точно ничего не случилось?

Вздохнув, направился к выходу.

— Ну, тогда передавай привет Лене! — крикнул ему вдогонку хозяин.

Стас, словно налетев на невидимую преграду, остановился.

Медленно обернулся.

И беспомощно посмотрел на Владимира Всеволодовича.

Так конец встречи стал ее новым началом.

— Вы что поругались? — спросил Владимир Всеволодович, когда Стас, по его жесту, снова осторожно присел на самый краешек стула.

— Да вроде как нет. Но — расстались! И судя по всему навсегда…

— Ты что, чем-то обидел ее?

— Нет… — решительно замотал головой Стас.

— Тогда в чем же дело?

— Если бы я сам знал…

— Тогда тем более это надо выяснить, — возмутился Владимир Всеволодович. — Причем здесь и немедленно! Чтобы только зря не мучились ни ты, ни эта славная девушка!

— Не могу, — развел руками Стас. — Она не возьмет трубку, как только увидит мой номер…

— Ну что ж, тогда позвоню я! — решительно сказал Владимир Всеволодович, взял свой телефон и, перехватив недоуменный взгляд Стаса, усмехнулся: — Думаешь, один ты такой особенный, что только у тебя ее номер есть? Нет, брат, она и мне время от времени позванивала, все спрашивала, как ты. Да вот только в последнее время, и правда, как-то нехорошо замолчала.

— Алло! — нажав нужные кнопки, сказал он. — Это — Елена Будко? Точно Будко? Я не ошибся? Ну, здравствуй, Леночка! Здравствуй, моя славная! Да-да, он самый. Владимир Всеволодович. Как говорится, собственной персоной. Что? Стас? Д-да… И он тоже здесь!

Стас что было сил вцепился пальцами в ребро стула…

— Не буду, не буду! — между тем упрашивающе заговорил академик.

И он понял, что Лена сразу предупредила, что не станет разговаривать, не то что когда ему вдруг передадут трубку, но даже и вообще, если речь будет идти о нем.

Где-то бесконечно далеко, едва различимо слышался ее голос.

И даже от этого Стас был уже счастлив…

А Владимир Всеволодович, тем временем, продолжал разговор.

— Как там живет-поживает село Покровское? Что, опять хотят все скупить? Мало им что ли того случая, когда его однажды едва не превратили в озеро?![4] Не сдавайтесь! Слышишь, поднимай всех, но не сдавайтесь! Понадобится — вызывай. Сам приеду. Стаса вон прихвачу. Все-все, прости, больше не буду! Действительно, нам и без этого есть о чем с тобой поговорить.

Сказав это, Владимир Всеволодович неожиданно замолчал.

И в трубке тоже молчали.

Наконец, он нашелся:

— А погода-то у вас как? Солнце? Мороз? А у нас, представляешь, наоборот: снег и слякоть… Ну, а чем ты сейчас занимаешься? Так… так… Очень хорошо! И главное — душеполезно! Ты даже не представляешь, как меня порадовала своими ответами! Ну, а теперь — до свидания! Надеюсь, до скорого!

Владимир Всеволодович бросил на диван телефон и утер платком со лба пот.

— Уф-ф! — выдохнул он. — Наверное, из меня получился бы неплохой разведчик. Хотя… каждый историк — это своего рода разведчик. Или, если он намеренно искажает факты — шпион в своем отечестве! Одним словом, я все узнал.

Он заговорщицки подмигнул Стасу и многозначительно поднял указательный палец:

— Во-первых, она точно не замужем. По крайней мере, фамилию не меняла! Во-вторых, никаких серьезных отношений ни с кем у нее нет. Иначе бы ее не допустили петь на клиросе. Отец Михаил — строгий батюшка. Вроде, как здорова. Ваню из армии ждут. Тебя по-прежнему любит. Сначала обрадовалась, а потом чуть не заплакала, когда я сказал, что ты рядом. Явно переживает. Одно только мне не понятно. Ее фраза: хорошо, что у нее неплохой от природы слух и она может обходиться без нот. Ты не знаешь, что это значит?

— Нет… — растерянно пожал плечами Стас. — Она как-то обмолвилась, что не может читать письма, которые я посылал ей по электронной почте — что-то с глазами. Просила присылать обычные. Но то было месяца три назад… Наверняка мама давно уже ее вылечила!

Они долго сидели молча.

Пока часы еще раз не напомнили о себе старинным боем.

И Стас, уже без напоминания, ушел от Владимира Всеволодовича.

На улице действительно было ветрено и снежно.

Хотя под ногами так и хлюпала вода.

Отчего становилось еще более грустно.

Прав, ох, как прав был папа.

Что нужно бороться за свою любовь.

Да и Владимир Всеволодович тоже.

Говоря, что хватит мучиться и ему, и Ленке.

Но что… что он мог изменить?!

8

— Это еще почему? — опешил Ваня.

Оттепель, как это и положено для конца января, вскоре сменили морозы.

Сухие.

И в то же время не жгучие.

Самые, что ни на есть, приятные — десятиградусные!

Не только в Покровском, но и в Москве ярко засияло солнце.

Защебетали на все голоса птицы.

Деревья стали пушистыми, светлыми.

Снег заискрился, заиграл красками, словно усеянный мельчайшими бриллиантами, каждый из которых огранил самый искусный на земле мастер.

Прохожие на улицах распрямили плечи.

На лицах появились улыбки.

Трудно было не заметить всего этого великолепия.

Не восторгаться им.

И только, казалось, одному Стасу было не до красот.

Университет — институт — магазин — дом…

Дом — магазин — институт — университет…

Чтобы забыться, он каждую минуту что-то делал.

Машинально ел…

Пил…

Разговаривал с кем-то.

Только уже не по поводу мыслефона.

После беседы с Владимиром Всеволодовичем интерес к новой идее сразу пропал и даже название так и не родившегося прибора изменилось в стиле Лены — на категоричное: «мысли — вон!».

«В смысле — вон!» — как пошел еще дальше обрадованный решением сына Сергей Сергеевич.

Вето на думы о Лене Стас тоже снял буквально на следующий же день.

За невозможностью его выполнить.

И фото, к великому недовольству мамы и новому, правду, уже молчаливому одобрению отца, вернул на прежнее место.

Толку-то прятать его, когда она и так все время перед глазами!

Несколько раз он набирал Ваню.

Но тот почему-то молчал.

Не выдержав, отправил шутливое, в стиле их обычных разговоров, смс-сообщение:

«Смотри, после чужой свадьбы сам не женись!»

После чего телефон друга, как сообщал об этом вежливый женский голос, вообще либо отключился, либо попал в недоступную для связи зону.

И опять институт сменял университет…

Магазин — дом…

Потом начались каникулы.

Когда совсем некуда стало себя девать.

К тому же и магазин из-за того, что один из отделов, несмотря на запрет принимать старинные предметы от черных археологов, внезапно закрылся на строгий учет.

Тогда Стас — почти не разгибаясь в течение двух дней — старательно выпилил детским лобзиком из лишней полочки в стенке красивую рамку.

Вставил в нее фотокарточку Лены.

Навел у себя полный — стерильный — как с удовлетворением отметил зашедший к нему вечером на партию в шахматы, хотя, конечно, был, как всегда весь в работе, папа.

И когда уже не осталось никаких дел в его комнате, Стас начал пылесосить во всей квартире и даже — к великой тревоге мамы, следившей за каждым движением тряпки по современным лицам древних людей, — вытирать пыль с ее любимых ваз.

Так продолжалось до тех пор, пока мама однажды утром за общим завтраком с хитрой улыбкой не спросила:

— Стасик, а какое сегодня число?

— Не знаю… двадцать третье… или двадцать четвертое… кажется, января… — равнодушно пожал плечами Стас. — Какая, собственно, разница?

— А такая, — явно клоня к чему-то своему, не отставала мама. — Что — двадцать пятое!

— И ты совершенно прав — января! — с сочувствием взглянув на сына, вздохнул отец.

— Ну и что? — вяло подковыривая вилкой кусок любимого сыра, безрадостно усмехнулся Стас.

Мама отобрала у него сыр, положила на заботливо намазанный маслом кусок хлеба.

Сделала такой же бутерброд папе.

Подала обоим и торжественно объявила:

— А то, что это — студенческий праздник, Татьянин день!

— Ну, во-первых, начнем с того, что это день, когда Церковь чтит память святой мученицы Татианы, — поправил Стас и, любивший во всем, что касается истории, точности, добавил, — пострадавшей за веру в Христа при в общем-то терпимо и даже благосклонно, чего не скажешь о его окружении, относившемся к христианам — императоре Александре Севере. Это уже потом, когда в 18-м веке в России появился первый университет, а именно после того, как в 1755 году императрицей Елизаветой Петровной был подписан указ о его открытии, по дню, когда он был основан, то есть святой мученицы Татианы, и стали называть праздник студентов. Тогда ведь у нас вообще многие события связывали со святыми. И вели по ним счет времени даже больше, чем по обычному светскому календарю. Например…

В другой раз мама с удовольствием выслушала бы Стаса до конца — сразу видно, так и говорил ее восторженный взгляд, что это речь будущего автора исторических романов!

Но сейчас у нее был иной интерес.

И она перебила сына:

— В университете и институте будут студенческие вечеринки. Куда пойдешь? — спросила она и, словно дело было уже решено, мечтательно вздохнула: — Лично я выбрала бы университет!

— А лично я никуда не пойду!

— Нет, пойдешь! – повысила голос мама.

— Не надо давить на парня! — попросил ее отец.

— Как ты не понимаешь? — наклонившись к нему, зашептала мама. — Мальчику нужно развеяться. Он же весь почернел от тоски! И вообще — клин клином вышибается!

Хорошо, что Стас был полностью углублен в свои мысли, да и с детства был отучен отцом вслушиваться в чужие разговоры.

Хотя, по примеру мамы, иногда делал это…

Но сейчас ему было просто не до того.

Зато Сергей Сергеевич возмутился сразу за двоих:

— Да ты хоть понимаешь, что говоришь? — не зашептал — зашипел он.

— А что я такого сказала? — удивилась мама. — В университете девушки его уровня. Многие — дети добившихся высоких постов и положения в обществе родителей. То есть, еще и нашего круга. В общем, так, — решительно поднимаясь, сказала она сыну. — Я тебе сейчас все подготовлю: выглажу лучший костюм, рубашку, достану папин галстук-бабочку, в котором он получал государственную премию, ботинки до блеска начищу. Хотя у меня сегодня давление… А там смотри сам. Жаль или не жаль тебе мать после таких трудов…

Сергей Сергеевич хотел остановить ее.

Будучи человеком, готовым отдать людям последнее, собрался даже сказать, что это, собственно, его любимый галстук, в котором он надеется получить еще не одну премию!

Но мама, всем видом подчеркивая, что не желает больше никого слушать, уже направилась к платяному шкафу.

Весь день она старательно гладила утюгом костюм, да не одну, а сразу несколько — на выбор для сына! — рубашки.

Чистила, хотя всегда говорила, что у нее от пахучего черного крема аллергия, обувь.

Разве что только пылинки не сдувала!

Но зато за пару часов до начала студенческой вечеринки все было готово.

Стас, всегда жалевший маму и не желавший огорчать хоть ее, оделся, обулся во все это…

И когда до выхода из дома оставалось всего-навсего несколько минут…

И он, по давней русской традиции, уже в прихожей осторожно — Стасик, не помни брюки! — присел перед дорогой…

В его комнате внезапно раздался телефонный звонок.

— Ванька?! — ворвавшись к себе, даже не поверил своим глазам, посмотрев, от кого звонок, Стас.

Но это был, действительно, он — его друг.

Только… голос какой-то другой.

Важный.

Солидный.

Будто он повзрослел лет на двадцать, а то и больше, за каких-то полмесяца, пока они не общались по телефону.

Говорил Ваня, словно рапортовал, то и дело вставляя армейские слова.

Все у него прекрасно.

По штатному расписанию.

Настроение бодрое.

Почему не звонил? Был занят…

— По службе, ваше благоогородие? — с насмешкой уточнил Стас.

Тут Ваня слегка замялся.

И сказав, что потом все расскажет, добавил, что звонит с вокзала, так как следует гражданским эшелоном в населенный пункт Покровское, представляться по случаю окончания срочной службы родителям и сестре.

— Кстати, Ленке-то что передать? — наконец, нормальным человеческим тоном спросил он. — Чмокнуть что ли от тебя в щечку?

И тут уже Стас, разом сникнув, как робот ответил:

— Если не хочешь ей испортить радость от встречи, то лучше вообще не говори, что звонил мне.

— Это еще почему? — опешил Ваня.

— А потому что она больше меня ни слышать, ни видеть не хочет!

— Чего-о? Это еще с какой стати?!

— Я и сам бы хотел это знать…

— Во новости! — становясь прежним Ванькой, протянул друг. — Ну я ей покажу!

— Да не надо ей ничего показывать… Она и сама не меньше меня переживает, — попросил Стас, уже жалея, что поддержал этот разговор.

Но Ваня, словно был на гарнизонном плацу, прикрикнул:

— Отставить! А ну-ка подожди немного…

Голос его отдалился.

И тут…

Стас явно услышал еще один, другой — женский голос.

Той девушки, которая разговаривала с ним со свадьбы.

Она что-то возражала Ване.

Но тот и ее мигом поставил на место.

— Разговорчики в строю! Это мой друг, и этим все сказано!

И его голос снова стал близким.

— Значит, так, — решительно заявил он. — Принимаю командование на себя! Все финрасходы тоже. От тебя только требуется собрать вещмешок, то есть сумку, и продиктовать данные твоего паспорта.

В голосе Вани появилось что-то такое неумолимо властное, с нотками жестче любого металла, что Стас не мог противиться: даром, что не служил в армии, а чуть было невольно не встал по стойке «смирно».

Пожав плечами, он достал из нагрудного кармана куртки паспорт.

Продиктовал серию и номер.

Кем и когда выдан.

Потом, как зачем-то потребовал Ваня, адрес своего дома…

Маршрут, по которому удобней подъехать к нему.

И только после этого он, наконец, спросил:

— Зачем тебе все это?

— А затем, — торжествуя, ответил ему Ваня, — что сейчас мы купим тебе билет. И ты поедешь с нами — в Покровку!

— Что?! Я? — ужаснулся Стас, только теперь соображая, что ему еще приказано и собирать сумку. — Да ты хоть понимаешь, что говоришь? Никогда! Ни за что! Почему это ты за меня все решаешь? И вообще, кто это — мы? — придя окончательно в себя, с вызовом уточнил он.

И услышал после того, как Ванин голос снова о чем-то переговорил с женским:

— У вас теперь дом, оказывается, совсем недалеко от вокзала?

— Ну да, почти в самом в центре…

— Тогда потерпи немного! И сам все скоро узнаешь! Как и положено настоящему другу — первым!

— Стой! Погоди! — закричал Стас.

— Все, конец связи! — жестко отозвался Ваня.

Отключил свой телефон.

И не отзывался ни на какие вызовы друга.

Выдержка его тоже оказалась железной.

Однако и Стасу терпения было не занимать.

Он снова и снова набирал Ваню.

И вдруг, остановившись, будто натолкнувшись на что-то, ахнул:

— Постой-постой! А ведь в его предложении что-то есть! Я ведь действительно больше всего на свете хотел, но только не знал — как, к ней поехать…

9

— Так значит, это была… твоя свадьба? — опешил Стас.

Узнав, что Стас собирается ехать в Покровское, мама страшно разволновалась.

И теперь, судя по всему, у нее действительно поднялось давление.

Но, как сказал, измерив его, Сергей Сергеевич, это не от перемены погоды, а на стресс, поэтому быстро пройдет.

Мама обожгла его рассерженным взглядом — не мог подыграть ей, наоборот, сгустив вокруг ее состояния тучи — и слабым голосом, лежа на диване, принялась отговаривать сына.

Но тот лишь молча собирал свою сумку.

Положил, как всегда, авторучки, блокноты.

Но, поразмыслив, вынул их.

И — тут кстати пришел на выручку часто бывавший в командировках папа — бросил в нее принесенные им зубную щетку, пасту, мыло, футболку, нательное белье, носки…

— Стасик! — стонала мама. — Если уж без этого никак нельзя, то хоть покушать с собой возьми…

— Зачем? Ванька сказал — все обеспечит! — прокричал в открытую дверь соседней комнаты Стас.

Добавил еще в сумку купленный с самой первой зарплаты очень дорогой диктофон со встроенным в него музыкальным плеером.

Если все сложится удачно, подарит его Ленке.

Да и даже, если нет, все равно ей оставит.

При поддержке папы сумка вскоре заполнилась почти до предела.

На самый верх он положил тогда, сняв со своей полки, две небольшие, но в рамках и под стеклом, иконы.

Которые, помимо всего, были привезены верующими друзьями-сокурсниками со Святой Земли.

Одну с Богородицей — маме Вани с Леной.

И другую, на которой был изображен Николай Чудотворец — их отцу.

Как напоминание о том, что этот святой, как когда-то и ему, помог освободиться из тюрьмы невинно посаженным в нее воеводам.

Чтобы Будко-старший после этого больше не пил и почаще молился.

— Ну вот, кажется все! — шумно выдохнул он.

Снова присел, теперь уже на дальнюю дорожку: вдруг у Вани не будет времени ждать его?

Стал припоминать — для этого, собственно, русские люди и придумали такую традицию, а вовсе не из-за, как это стали считать потом, суеверия — не забыл ли чего еще…

И тут в прихожей раздался тихий и мелодичный — мама не любила громких звуков, да и не хотела, чтобы мужа и сына отвлекали от их важной писательской и научной работы — звонок.

— А вот и Ваня! — вскакивая, радостно прокричал Стас.

Открыл дверь.

Бросился вперед, чтобы обнять друга.

И в полной растерянности отступил на шаг.

Увидев перед собой сначала длинную норковую шубку.

Затем модную, такую же гладко-пушистую меховую шапку.

И, наконец, красивое, покрытое тонким дорогим макияжем лицо.

Ваня был… не один.

Вместе с ним вошла…

— Вот, знакомьтесь, — сказал Ваня. — Это — Вика. Моя жена!

Ваня за время службы в армии стал таким высоким — плечистым он и до этого был — что даже в их большой прихожей сразу сделалось тесновато

— Так значит, это была… твоя свадьба? — ошеломленно взглянул на него Стас.

— А то чья же? — приосанился Ваня.

Расстегнул пуговицы на шинели.

— Звезда Героя! — ахнул Стас. — Что — настоящая?!

— А то! — как можно небрежнее сказал Ваня, на самом деле еще больше приоткрывая китель.

— Так ты, стало быть, теперь у нас — Герой России?! Ну тогда поздравляю, поздравляю вдвойне!!!

— После, после поздравишь! — остановил его Ваня.

— И мы присоединяемся! — в один голос сказали отец с мамой.

— Спасибо! — вежливо поклонился им Ваня.

— Раньше ты всегда говорил: спаси Господи! — шепнул ему Стас. — Чего это вдруг с тобой?

— И это потом объясню! Некогда нам. Давай быстрей собираться!

— Так я, вроде, и так уже готов.

— Вот это по-нашему!

Ваня придирчиво оглядел Стаса.

И остался доволен.

— Молодец. Форма одежды — ПВ.

— Что-что? — не понял Стас.

— Ну, по-нашему, парадно-выходная. Есть еще ПШ, ХБ, — деловито стал перечислять Ваня.

— БУ! — подсказал тоже успевший немного послужить Сергей Сергеевич и уже сам объяснил жене: — Бывшая в употреблении.

Та лишь отмахнулась от мужа и, по-своему, посмотрела на сына:

— Стасик, может, тебе в дорогу что попроще одеть?

— Да ладно, и так пойдет, — оглядывая себя в зеркало, забормотал Стас. — Хотя… Чего-то и правда тут не хватает… Ага! Вспомнил! — обрадовался он и начал сдергивать с шеи галстук-бабочку.

— Ты что? — попытался остановить его Ваня. — Разве забыл, что Ленка очень любит бабочек…

— Да, этот галстук вам очень к лицу! — подтвердила Виктория и с легкой завистью вздохнула: — В таком виде она с вами сразу в ЗАГС пойдет!

— Ой!.. — послышался сдавленный голос мамы.

— Да погоди ты! Вы еще Ленку не знаете… — остановил их Стас. — И потом я это совсем по другому поводу.

И убежал в свою комнату.

— Красивая у вас ваза! — заполняя неловкую паузу, со светской ловкостью похвалила Виктория, гладя рукой в лайковой перчатке мамину гордость.

Чем сразу же расположила к себе маму.

«Видишь, какая жена нужна нашему сыну! — красноречиво показала она глазами умевшему понимать ее и без слов мужу на Викторию. — Воспитанная, умная, образованная!»

Она сначала, косясь на Звезду Вани, быстро перечислила основные правительственные и ученые награды своего мужа, затем переключилась на Стаса и стала рассказывать, что обычные писатели пишут одну книгу, исторические — три, а которые, как например ее сын, отваживаются на исторические романы…

Но тут вернулся Стас.

С крестом-мощевиком в руке.

До этого он предусмотрительно снял его с себя, приготовившись идти в университет.

Грех ведь идти с такой святыней на увеселительное мероприятие!

Но теперь было можно.

И даже нужно…

— Подержи! — попросил он Ваню, расстегивая пуговицы на рубашке.

— Мощевик! Неужели настоящий? — теперь уже, в свою очередь, не поверил тот.

— Да, у Владимира Всеволодовича не бывает подделок. К тому же его ему отец Тихон когда-то подарил.

— Надо же… — с еще большим уважением покачал головой Ваня. — А мощи в нем — чьи?

— Не знаю. Судя по надписи — одного из апостолов. Может быть, даже Андрея Первозванного!

— Вот это да! Дашь потом и мне поносить? — Ваня снял шапку, перекрестился и с благоговением поцеловал крест.

— А что это? — отвлекаясь от нового разговора с мамой, что по возвращении она непременно познакомит ее сына со своими подругами, среди которых тоже есть дочери генералов, заинтересовалась Виктория.

— Святые мощи, — протянул перед ней крест-мощевик Ваня. — Приложись к ним и ты!

— То есть, тут, что — человеческие кости?! — отшатнулась Виктория и брезгливо передернула плечами. — Фи! Да не буду я не то чтобы целовать, но даже и трогать их!

Ваня виновато посмотрел на друга и, возвращая крест, дал понять глазами, что его жена пока далека от веры.

Очень далека.

Как и они когда-то.

Особенно Стас.

И с ней еще нужно очень много работать в плане духовного роста.

«Понимаешь?»

«Да!»

Они тоже умели хорошо понимать друг друга.

Надев крест-мощевик, Стас согласно кивнул Ване.

Крепко пожал руку отцу, ободряюще хлопнувшему его по плечу...

Обнял всхлипнувшую мать.

Которой уже искренне: «Рада, очень рада была познакомиться с вами и с вашим супругом! Я даже и не знала, что он — академик и ученый такого масштаба!» — ворковала Виктория.

И вышел вслед за Ваней с женою, пославшей на прощанье воздушный поцелуй его матери.

Дверь захлопнулась.

Родители остались одни.

— Вот тебе, мать, и Татьянин день! — только и нашел что сказать, тщетно стараясь скрыть свою радость, Сергей Сергеевич.

Но этой неудачной шуткой он только еще усугубил положение.

— Да что вы совсем дуру-то из меня делаете? — возмутилась мама. — Считаете, что я не знаю, что так говорится не про Татьянин, а Юрьев день, с отмены которого на Руси началось крепостное право? Нет, дорогой, знаю! А вы… вы… Вот и идите в него!

10

— А где же твой пулемет или взвод солдат? — спросил у Вани Стас.

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

То ли это так сердце стучит…

То ли вагонные колеса на рельсовых стыках…

Стас лежал на верхней полке.

В одном купе с другом и его молодой женой.

Звезда Героя Вани удивительно помогла им еще на перроне.

Проводница сама вызвалась помочь им.

Но ей и не пришлось этого делать.

Едва Ваня снял шинель, как ехавшие с ними пассажиры наперебой принялись предлагать поменяться своим местом со Стасом, чтобы тот ехал вместе со своим другом.

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Поездка была желанной и… страшной.

Теперь Стасу становилось не по себе от одной только мысли, что Ваня мог не позвонить ему перед отъездом или не принять волевое — на другое он бы просто не поддался! — решение взять его с собой.

Ничего не скажешь — настоящий друг!

Но… что скажет Лена?!

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Внизу после ужина с необычайно вкусным чаем, принесенным проводницей, и долгого разговора перешептывались Ваня с Викторией.

— Что ж ты сразу мне не сказал ничего про то, что у тебя такой друг и его родители? — доносилось до Стаса.

— А что бы это изменило? Стас — мой друг и этим все сказано.

— Ну, знаешь, друзья бывают разные. Например, друзья-собутыльники. Друзья-охотники… рыболовы… И, наконец, — достойные друзья!

— Да будет тебе! Завтра у нас непростой день.

— Помню, помню…

— Ты, главное, только, когда все начнется, не забудь, что ты за моей спиной — как за каменной стеной!

Услышав это, Стас улыбнулся.

Чудны̀е.

Как, наверное, и положено молодоженам.

Все так и заглядывались на них.

И когда они втроем стояли в коридоре, пока их попутчик переодевался.

И, прямо не отрывая глаз, проходя мимо купе.

Видная пара!

«Завидная!» — как, наверное, поправила бы его Лена.

Хотя…

Если положить руку на сердце, Стас не очень-то одобрял выбор друга.

Знал он таких девочек — генеральских и министерских дочек и по институту, и по университету.

Даже по магазину знал.

Когда они приносили сдавать фамильные драгоценности.

Встречались среди них и настоящие.

Скромные.

Чистые.

Только случайно узнавали про таких, что отец, оказывается — олигарх или известнейший в стране человек.

Но в основном…

Все разговоры — о мальчиках, высокой моде, океаническом отдыхе на коралловых островах, да о золоте-бриллиантах!

Вот и на Виктории сейчас, хоть и собралась в дорогу, колье с сережками не иначе как 18-го века.

С настоящими бриллиантами.

Стоимость — даже опытнейший антиквар, хозяин их магазина, вряд ли с первого взгляда сумел бы оценить с точностью до тысячи долларов.

Он даже, когда она пошла мыть руки, спросил у Вани:

— А где же твой пулемет или взвод солдат?

— Зачем? — не понял тот.

— Ну, чтобы охранять все это, — показал он на брошенные Викторией прямо на столик драгоценности.

— А это, по-твоему, для чего? — удивился Ваня, показывая сначала на Звезду Героя, что светилась на аккуратно повешенном им на плечиках кителе, а потом, для убедительности и свои огромные — все в багровых рубцах-шрамах — кулаки.

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Потом вернулась Виктория.

Она стала расспрашивать Стаса о творческих планах, действительно ли он уже пишет свой исторический роман.

Он честно ответил, что да, хотел бы.

Но…

Однако его даже не слушали.

Викторию интересовало только:

— А сколько ему за него заплатят? Когда он выйдет книгой… Или по нему поставят культовый фильм… И какие премии положены за такие вещи? Правда, что даже Нобелевская?

Словом, судя по всему, она была одной из тех…

Хотя… хотя… в каждом правиле бывают исключения.

В том числе, и счастливые!

«Будем, надеяться, — решил Стас, — что в данном случае это именно так!»

К тому же, после того как Виктория напомнила ему о забытом вконец романе, он решил, что самое лучшее для него сейчас — это с головой углубиться в него.

Чтобы уйти от томительных мыслей, как там у них с Ленкой еще обернется.

И вскоре так отвлекся…

Что даже пожалел, что у него, и правда, нет мыслефона, чтобы записывать все это…

Тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук…

Глава четвертая

ГОРДИЕВЫ УЗЛЫ

1

Глава Совета взял Ахилла под локоть и повел в сторону…

Войдя в здание Совета, Ахилл сразу же направился к его главе. Он застал его в большой зале, где собрались самые влиятельные люди города. Все были чем-то сильно взволнованы и яростно спорили. На столе перед ними лежал развернутый лист пергамента с императорской печатью и готовый к отправлению ответ, скрепленный печатью Синопы.

— Почему сразу я? — во весь голос возмущался пожилой чиновник. — Я всего три месяца назад был в Риме!

— А я и того меньше! — кричал другой, совсем недавно ставший городским магистратом.

— А я — вообще болен!.. — поймав на себе вопросительный взгляд главы Совета, замахал перед собой руками третий.

Приход Ахилла прервал этот спор. Он вкратце объяснил Совету суть дела и попросил отпустить в Рим, для подачи прошения лично императору Нерону.

— В Рим?

— К императору?! — оживились за столом.

— Ахилл, тебя прислали к нам сами боги! — воскликнул глава Совета, и чиновники стали радостно переглядываться. — Ты даже не представляешь, как вовремя ты пришел! Конечно, мы разделяем твое горе, сочувствуем горячо любимому нами Лакону! И поможем тебе, но… и ты тоже должен выполнить поручение Совета!

— Я? Любое! — с готовностью согласился Ахилл.

— Прекрасно! — потер ладони глава Совета. — Тогда мы оплатим тебе дорогу, все дорожные издержки, и ты поедешь в Рим не просителем и даже не курьером, а — послом Синопы!

— Я? Послом?!

— Да, Ахилл! И передашь это приветственное послание нашему богоравному цезарю!

— Хорошо! С радостью! Но, насколько я помню, день рождения Нерона уже прошел! — вопросительно взглянул на него Ахилл. — Неужели он осчастливил Римский мир каким-нибудь новым великим событием?

— Видишь ли, дорогой Ахилл…

Глава Совета взял его под локоть и повел в сторону, говоря на ходу:

— События действительно произошли. И весьма значительные. Но… не совсем пока понятные для нас…

— В Риме что-то случилось? Произошла смена цезарей?! — побледнел обрадовавшийся было Ахилл.

— Нет-нет! Да не будет так! Дело в том, наш дорогой Ахилл, что… гм-мм… кх-х!.. — то и дело откашливаясь, принялся объяснять глава Совета. — Нам только что сообщили, что Агриппина, мать Нерона, пыталась организовать заговор!

— Что? — недоуменно переспросил Ахилл.

— Но, хвала богам, цезарь опередил ее!

— Хвала богам…

— Говорят, он усыпил ее бдительность и посадил на корабль, который был специально построен так, чтобы разрушиться прямо посреди моря! Корабль утонул, но Агриппине удалось вплавь добраться до берега! К счастью, цезарь сумел разыскать ее и казнить! Одним словом, в столице Римского мира произошли великие, кровавые события!

— Как ты сказал — великие?.. Кровавые?.. — приостановился от неожиданности Ахилл.

— Да, и что бы там на самом деле ни было, — повел его обратно к столу глава Совета, — мы получили послание, что Агриппина мертва, а цезарь — жив. Мнения в Риме, как на словах сообщил гонец, самые противоречивые, но у нас одно: поздравить императора со счастливым избавлением от смертельной опасности! Однако, что это с тобой, Ахилл? Ты вдруг так побледнел… Тебе плохо? Или ты… тоже решил отказаться?

— Нет… Я еду! — качнул головой, стряхивая с себя внезапное оцепенение, Ахилл. — Позволь только один вопрос… Когда вы узнали об этом?!

— Сегодня! Только что… Едва успели собрать Совет, прийти к общему решению о своей верности цезарю и написать это приветственное послание! Теперь, желая действовать лично, а не через гонца, стали решать, кого отправлять с ним в Рим…

— А еще кто-нибудь в Синопе мог знать о происшедшем?

— Кроме меня — никто! Во всем Понте! — раздался уверенный голос сидящего в углу императорского курьера. — Я мчался, соперничая с ветром, и сразу же из порта прибыл сюда. А что?

— Нет, ничего… — одними губами улыбнулся Ахилл и деловито осведомился у главы Совета: — Так, значит, я могу взять это послание и отправляться в Рим?

— Конечно, конечно!

— Прямо сейчас?

— Разумеется! Все документы уже готовы, осталось лишь вписать твое имя и получить деньги!

Глава Совета кивком головы подозвал к столу каллиграфа. Тот аккуратно вывел на листе самого лучшего, какой только нашелся, пергамента имя Ахилла, и глава Совета протянул подорожный документ вместе с посланием Ахиллу. Тот, приняв его, в свою очередь, поклонился главе Совета, затем чиновникам и, выпрямив спину куда больше обычного, — как посланец Синопы в Рим — вышел из залы…

2

Однако в комнату вошел не Юний, а … Элия.

Войдя в дом, Ахилл, лицо которого так и сияло от гордости, хотел первым делом позвать Ириду и рассказать обо всем, и даже кое-что показать, но его встретил уже успевший вернуться Фраат.

— Ну? — забывая о своем намерении, быстро спросил он, и раб, виновато разводя руками, уныло ответил:

— Его нет…

— Кого его? Или чего его? Говори толком!

— Юния… и золота — того и другого! Юний ушел в порт и, как мне сказали, наверняка уже сел на какой-нибудь корабль.

Радостное лицо Ахилла исказилось от гнева.

— Это было его последним шансом остаться моим братом! — процедил он сквозь зубы и строго предупредил всех: — Если за время моего отсутствия он появится здесь, то передайте, чтобы теперь он больше всего на свете боялся встречи со мной!

— Но на что ты теперь поедешь? — вскинула на мужа полные тревоги глаза Ирида.

— А вот на что! И с чем! — с гордостью показал ей большой кошель и свиток Ахилл. — Сами боги говорят мне этим, что я выбрал правильный путь! Одно только непонятно: как же он узнал о том, что было известно одному гонцу из Рима?.. — чуть слышно пробормотал он.

— Кто — он? О чем? — попыталась уточнить Ирида, со страхом глядя то на свитки, то — на мужа, но тут послышался робкий стук в дверь.

— Юний! Хвала богам!.. — радостно воскликнула она, направляясь к двери.

— Много чести! — одернул ее Ахилл. — Фраат, открой ему!

Ворча, раб направился открывать дверь, и Ахилл, глядя на жену, благодушно махнул рукой:

— Ладно, так уж и быть! Раз он одумался и принес золото, я… прощаю его!

Однако в комнату вошел не Юний, а … Элия.

— Ты?! — угрожающе сдвинул брови Ахилл. — Да… как ты посмела?!

— Но Юний… он разрешил… — пятясь, пробормотала Элия. — Он сказал, чтобы я приходила сюда и ждала его!

— Юний здесь больше никто! — чеканя каждое слово, отрезал Ахилл. — Запомни это раз и навсегда, как там тебя…

— Элия!..

— Вот именно, Элия! Элия? Постой… почему — Элия?!

— Ты что, забыл меня? Я сегодня утром была здесь! — напомнила танцовщица.

— Я помню и хотел тогда еще спросить — почему у тебя римское имя? Или ты не знаешь запрета чужестранцам носить родовые римские имена?

— Но я не чужестранка… мне можно! Я – римлянка!

— Ты?! Ха-ха! Слышишь, Ирида? — засмеялся Ахилл. — Эдак, всякий может назвать себя квиритом или матроной! А известно ли тебе, — надвигаясь на Элию, с угрозой проговорил он, — что, согласно эдикту божественного императора Клавдия, всякому, кто ложно выдает себя за римского гражданина, рубят голову на Эсквилинском поле?

— Но я не всякая! Я — римлянка! Клянусь Ромой, это правда! — неожиданно осмелев, топнула ногой Элия. — У меня и документ есть! Мой отец — Тит Элий! Он носит золотое кольцо на пальце!

— Кольцо? Так он — всадник? Поздравляю тебя — это второе, после сенаторов, по значимости сословие в Риме! И, конечно, меняет дело… — сразу смягчился Ахилл. — Теперь я просто счастлив, что успел предупредить тебя, что представляет из себя этот твой ветреный избранник. Остальное, надеюсь, о нем доскажет тебе Ирида. А мне, прости, некогда. Я спешу! Между прочим, в наш Рим!

Он повернулся к жене и, велев рабыне вывести к воротам детей, а Фраату взять его дорожные вещи, сказал ей:

— А теперь пойдем, поглядишь, на чем я поеду!

У ворот стояла роскошная повозка с крытым верхом, которую выделил Ахиллу Совет, чтобы придать этим особую честь послу Синопы к самому цезарю.

Ирида изумленно посмотрела на нее, на Ахилла и прошептала:

— Какая красивая! Ты поедешь на ней до самого Рима?

— Сколько живу, не перестаю удивляться твоей наивности! — с недовольством покачал головой Ахилл. — Ну, сама подумай: как можно добраться до Италии в повозке? Ведь это — через несколько морей?

Видя, что его жена и без этого едва удерживает себя от слез, он привлек ее к себе и примирительно сказал:

— Нет, я на ней только до порта. А там — на первый же, подобающий моему званию корабль!

Ахилл, чтобы не разрывать долгим прощанием сердце Ириде, наскоро попрощался с ней, чуть дольше — с детьми, и, приказав Фраату, сев рядом с возницей, сопровождать его, с засиявшим вновь лицом отправился в порт, над которым проливала дождь тяжелая туча.

Повозка, уносящая Ахилла, исчезла из глаз Ириды задолго до того, как достигнуть первого поворота. Виной тому были застлавшие взор слезы.

С трудом удерживая себя, чтобы не разрыдаться при детях, она повела их в дом и потерянным голосом спросила идущую с ней Элию:

— Так ты действительно римлянка?

— Да! – улыбнулась ей та. — Правда, только наполовину!

— Как это?

— Мой отец — знатный римлянин, а мама — родом из Персии… Она была вместе с отцом, когда тот служил где-то в Колхиде… Когда мне было всего три года, наша семья поехала в Рим. Отец с войском впереди, мы — следом. Думали, едем к своему счастью, но боги судили иначе. В Синопе мама неожиданно заболела и… умерла! Это случилось в той самой гостинице, где я с тех пор живу и… работаю флейтисткой!

— Бедная девочка! — обнимая Элию, вздохнула Ирида. — А что же отец? Почему он оставил тебя одну, в Синопе?

— Я ведь говорила, он был со своим войском.

— Тогда почему не разыскал тебя потом?

— Потому что его самого отправили в ссылку при цезаре Калигуле! Это все, что удалось разузнать о нем. Так что от всего римского во мне только имя, кусочек папируса, говорящий, что я римлянка, единственное воспоминание об отце — золотое кольцо на его пальце, да вот эта булла! — показала бронзовый амулетик на шее Элия. — Такие буллы римляне надевают детям при рождении. После наступления совершеннолетия их относят в храм, где посвящают богам, но свою я храню. Она необычная, видишь — в виде дельфина! Это единственная вещь, по которой может узнать меня отец. Я ведь до сих пор жду его! И из Синопы не уезжала ни разу, боясь разминуться с ним. Ему ведь легче меня найти, чем мне его, правда?.. И Юний еще вернется ко мне, да?

Элия, всхлипнув, с надеждой взглянула на Ириду. Та – с жалостью — на Элию.

— Смотри, смотри — радуга! — глядя куда-то за плечо Элии, вдруг прошептала Ирида. — Или это у меня всё от слез?

— Где? Где?..

— Да вон, над портом!

— Ой, радуга, да какая красивая! — радостно обняла Ириду Элия. — Это — очень хороший знак для твоего Ахилла. И… для моего Юния… — чуть слышно добавила она, не зная, что тот тем временем шел рядом со своим новым приятелем далеко позади группы апостола, даже не замечая этой радуги.

3

Янус предостерегающе поднес палец к губам…

А радуга росла, росла — превращаясь в огромный разноцветный мост, раскинувшийся над всем морем. По небу плыли тяжелые, с ослепительными от яркого солнца боками, облака.

Гроза только что прошла, и апостол с учениками вступил на мостовую порта, словно специально перед ним щедро омытую и очищенную от грязи дождем.

Гавань встретила их непривычной — после неспешной ходьбы и благочестивых разговоров — суетой, руганью, разноязычным шумом. Здесь полным ходом шла погрузка и разгрузка судов.

Повсюду были видны: сгибающиеся под тяжестью бочек, корзин и тюков рабы, которых поторапливали грозными окриками и ударами плетей надсмотрщики... торгующиеся с капитанами о перевозке товаров купцы... путешественники-философы, на одного из которых — киника, судя по лохмотьям одежды и откровенно наглому поведению — засмотревшись, налетел Юний... С воплем: «Будь проклята эта Синопа, со всеми ее жителями и гостями!» — тот неожиданно замахнулся на него сучковатой палкой, и если бы Янус не перехватил его руку, то неизвестно, чем бы закончилась для Юния эта встреча.

Встретилась им и группа светлобородых фракийцев в штанах — варварской одежде, с точки зрения эллинов, которую не преминул выразить с презрением, вслух Янус.

Увидели они даже римского сенатора, которого под охраной трех вооруженных легионеров, с почтительными поклонами сопровождал сам начальник порта.

— Плохо, что в твоем порту нет ни одного судна с нашей Капитолийской волчицей на вымпеле! — донесся до них ворчливый голос римлянина. — Придется мне, за неимением римских трирем, выбирать из всего этого зла — меньшее! Вот это! — показал он пальцем на триеру с фигурой Афины Паллады на акростолии.

— «Палладу»? — побледнел начальник порта и сбивчиво забормотал: — Да, конечно, это самая достойная для тебя триера из всех стоящих здесь, но...

— Но?! — неприятно изумился сенатор, явно не привыкший к тому, чтобы ему возражали в провинциях.

— Она никак не может выйти сегодня в море... Нанятый на нее капитан где-то задерживается! — виновато принялся объяснять начальник порта.

— Так поторопи его! Или ты предлагаешь мне самому заняться этим? Пойти лично, вместо отдыха, после дел государственной важности, по тавернам в поисках твоего капитана? Перенести заседание сената в связи с моим опозданием?! Отложить мой доклад цезарю?!

— Нет, что ты! Что ты!..

— Тогда чтобы через три, нет — через два часа «Паллада» вышла из порта! Хоть сам выводи ее в море!

— Да-да, конечно!..

Перепуганный начальник порта сорвался с места и, опережая сенатора, со всех ног бросился к «Палладе».

Поравнявшись с ней, группа учеников апостола услышала его отчаянный разговор с владельцем триеры:

— Убил! Зарезал! Утопил!.. К тебе на борт сенатор идет... Одно его слово, и мы оба гребцы на галерах... А у тебя капитана нет! Где он?!

— Откуда мне знать?.. Может, уже в Гераклее, а может, и дальше!

— Что?! В какой Гераклее?..

— В Понтийской... На «Кентавре» заболел капитан, ему предложили вдвое больше, вот он и ушел с ними ночью. Если б я его смог достать, я бы сам его зарезал и утопил! У меня ведь — скоропортящийся товар! Маний, скажи!

— Да! — едва не плача, подтвердил невысокий, полный купец, но начальник порта даже не заметил его.

— Самый скоропортящийся товар в моем порту — это ты! — закричал он владельцу «Паллады». — И я, клянусь Посейдоном, докажу тебе это, если ты задержишься хоть на минуту. Делай, что хочешь: сам переманивай теперь капитана или становись на его помост, но чтоб через два часа... нет — через час духа твоей «Паллады» не было в Синопе!..

Закончив разговор этой, как ему показалось, достаточной угрозой, начальник порта, утирая пот, направился обратно к сенатору.

Владельцу «Паллады» не оставалось ничего другого, как, в свою очередь, подозвать помощника-келевста, дать ему кошель и всего час, даже полчаса времени...

— О, боги, что же теперь будет, если он не найдет капитана? — донесся до удаляющейся группы учеников его причитающий голос. — Я ведь в открытом море даже востока от запада отличить не сумею...

— Что будет с моим товаром?.. — вторил ему Маний.

Продолжая следовать за апостолом на почтительном удалении, Янус тоном знатока объяснял Юнию преимущества одних и недостатки других стоявших в гавани кораблей.

— Эй! Янус… — вдруг окликнули его четверо прилично одетых мужчин, с грубыми, не соответствующими такой одежде лицами:

Косясь на Юния, они зашептали:

— Куда это ты пропал?

— Мы тут без тебя такую триеру облюбовали!

— Пальчики оближешь!

— Идем с нами!

Янус предостерегающе поднес к губам палец и отрицательно покачал головой. Мужчины недоуменно переглянулись и, оглядываясь, пошли к «Палладе».

— Кто это? — полюбопытствовал Юний.

— Так... давние приятели! — нехотя усмехнулся Янус. — Раньше мне было с ними по пути, но теперь!.. — Он обнял Юния одной рукой, другой пренебрежительно махнул им вослед и, уже совсем, как давнего друга, повел в сторону апостола с учениками, которые остановились, наконец, в тени платанов, окаймляющих гавань...

Здесь было решено подождать, пока удастся найти корабль, хозяин которого согласился бы за небольшую плату взять их к себе на борт.

Харон с помощником, на плече которого был ящичек с пожертвованными монетами, отделился от группы и направился к стоящим у причала кораблям.

Ждать, так ждать — Юнию было все равно. Но Януса явно тревожило то, что капитан Сизиф все еще находился рядом с апостолом.

— Эй, Орфей! — остановил он одного из учеников, который, громко напевая, проходил мимо. — А что, капитан Сизиф уже не торопится в свою Аполлонию?

— Нет! — засмеялся тот. — Еще немного, и он вообще останется с нами!

— Как это — вообще?!

— А вот так! Он уже согласился плыть с учителем до Гераклеи!

— Нет... только не это! — встревоженно покачал головой Янус.

Тут он заметил, что Харон ударил по рукам с владельцем «Паллады», на которую по трапу поднималось четверо его знакомых, и нахмурился еще больше:

— О, боги! Час от часу не легче...

— Что ты там бормочешь? — не понял Юний.

— Да так... ничего! Прямо какой-то Гордиев узел получается!

Юний покосился по сторонам и, не видя ничего похожего на знаменитый узел1, с усмешкой посоветовал:

— Так разруби его! Одним ударом — как Александр Македонский!

— Разрубить? Одним ударом? — рассеянно переспросил Янус, и его лицо озарила блаженная улыбка. — Эврика, Архимед! Только так, как говорят римляне, можно убить в одном лесу двух вепрей!

— Терпеть не могу всего римского… — поморщился Юний. — Переведи!

— Ну — одним ударом убить двух зайцев! — охотно выполнил его просьбу Янус. — И, клянусь костылем Вулкана, — заверил он, — именно это я сейчас и сделаю!

Оставив недоуменно пожавшего плечами Юния, он быстрым шагом направился к «Палладе».

— Скажи, Геракл… — подойдя к Харону, по своему обыкновению давать всем звучные прозвища, весело начал он, но бывший разбойник резко оборвал его.

— Я — Харон, и буду носить это имя до смерти в память о своих страшных грехах! — заявил он, гневно глядя на Януса.

- Конечно, Харон! Ответь мне, Харон, - заискивающе зачастил Янус, — вашему учителю все равно, на каком корабле добираться до Гераклеи?

— Да…

— Тогда прошу... умоляю тебя, откажись от своей затеи везти его на «Палладе»!

— Но почему? Это самая красивая во всем порту триера, совсем еще новая. Или, по-твоему, наш учитель менее достоин плыть на ней, чем римский сенатор?

- И цена самая подходящая, можно сказать, полцены! - вмешался в разговор ученик с ящичком.

— Даже треть! - усмехнулся Харон. — Один недостаток — капитана еще нет. Но мы можем и подождать!

— Ждать?! И это когда вашему учителю нужно обойти половину Ойкумены и обратить в свою веру как можно больше людей! — возмутился Янус. — И это еще не все! Как ты верно заметил, Харон, корабль — совсем новый, его мачта сверкает как копье Афины Паллады! Но, поверь моему морскому опыту, он отправляется в дальнее плавание в первый раз. Подумай, можем ли мы рисковать жизнью наставника, не зная, как он поведет себя на большой воде? К тому же, такой ветер вслед за тучами может нагнать сильный шторм! И, наконец, а вдруг владелец «Паллады», и правда, сам встанет на капитанский помост?

— Пожалуй, ты прав! — подумав, согласился Харон. — Но только уже поздно…

— Мы уже заплатили ему! — кивая на владельца «Паллады», объяснил ученик с ящичком.

— Это нетрудно исправить! — клятвенно прижав ладонь к груди, заверил Янус. — Клянусь посохом Асклепия... клянусь вашим Богом! — перехватив недовольный взгляд Харона, быстро поправился он. — Мне ничего не стоит получить обратно деньги — он даже будет счастлив вернуть их нам!

— Счастлив? Вернуть?! — не поверил Харон.

— Ты только разреши! А я уж договорюсь взять нас на другое судно, по той же цене! В случае чего, отработаю недостаток сам — матросом или даже гребцом.

— Ну что ж, попробуй! — пожал плечами Харон, и Янус — Юний хорошо видел это издали — тут же перешел к владельцу «Паллады», возле которого стоял с виновато разведенными руками пришедший без капитана келевст.

Поначалу хозяин триеры отмахивался от Януса. Но затем вдруг всплеснул руками и стал часто-часто кивать ему. Закончив говорить, Янус требовательно протянул ладонь. Получив деньги, он спрятал несколько монет в складки одежды, и указал на стоящего около апостола — капитана Сизифа. Владелец «Паллады» увидел его и, вне себя от радости, порывисто обнял Януса...

4

— Вот, теперь порядок! — довольно заметил Юний, подходя к борту.

… который вскоре, как и обещал Харону, быстро нашел подходящий корабль со сговорчивым, хотя и хмурым капитаном.

— Самый худший рейс за всю мою жизнь! — проворчал он, принимая деньги. — Через четверть часа отплытие — и ни одного выгодного пассажира! Ну ладно, хоть это, чем вообще ничего!

Матросы здесь тоже были, под стать капитану, хмурые, грубые. А пассажиры — в отличие от пассажиров «Паллады» — все больше варвары. Тем не менее, Харон, осмотрев триеру, остался доволен и, хлопнув Януса по плечу, сообщил апостолу, что они поплывут на судне под названием «Амфитрида».

После этого начался отбор тех, кто поплывет вместе с апостолом. В числе немногих счастливчиков оказались и Юний с Янусом. Янус — за оказанную помощь, а Юний, как приглашенный самим апостолом.

Как ни умоляли Харона оставляемые на берегу взять с собою и их, тот был неумолим.

— Идите берегом, догоните нас в Вифинии, — отрезал тот. — Денег у нас — только на питание. Да и то, самое скудное!

— Слыхал? — подтолкнул Юния локтем Янус. — Оказывается с едой-питьем у них не густо. Стой здесь, я сейчас!

Оставив Юния, он бросился к торговцам вином и съестными припасами в дорогу.

Юний скучающим взглядом стал осматриваться вокруг. Внезапно глаза его припоминающе сощурились. Он увидел подошедшего к «Амфитриде» философа-киника, того самого, который чуть было не ударил его недавно.

— И меня! Меня возьмите с собой, я — ваш, я тоже не верю в великое множество богов, в которых верит весь мир! — жалобно принялся уговаривать тот Харона. Однако бывший разбойник так глянул на него, что киник испуганно отпрянул и перешел к капитану:

— Клянусь Зевсом, у тебя прекрасный корабль, прекрасная команда, боги дали тебе в этой жизни все, а мне посмотри – ничего! – показал он огромный пустой мешок. — Всю жизнь я мечтал побывать в Синопе, посетить родину великого Диогена. Тридцать лет ожиданий — и какое разочарование! Я прибыл, наконец, сюда, но — о, неблагодарный город! Его жители даже не знают, кто такой Диоген! Я надеялся, что мне тут дадут на жизнь, помогут открыть школу киников, но мало того, что меня выгнали отсюда, так еще и не положили в мою суму даже куска лепешки!

— В такую суму вся Синопа уместится! — усмехнулся капитан «Амфитриды». — Пошел прочь! Твое присутствие отгоняет от меня достойных пассажиров.

— Да твоя жалкая посудина сама отгоняет их своим видом! — огрызнулся тот и, проходя мимо ухмылявшегося Юния, снова замахнулся палкой, решив выместить теперь на нем всю свою злобу за отказавших ему людей.

Юний уклонился, и хотя палка прошла мимо, решил все же отомстить обидчику. Он нагнулся в поисках, чем бы запустить в него. Однако на мостовой не было не то что камня, но даже огрызка смоквы. Очевидно, начальник порта велел выдраить ее, как палубу корабля, в честь прибытия римского сенатора.

Вдали тоже не было ничего подходящего. Зато рядом остановились носильщики с тяжелыми кожаными мешками. Их хозяин прошел к капитану «Амфитриды» и принялся торговаться с ним, прося взять его товар не в трюм, а прямо на палубу, лишь бы подешевле.

— Вот скряга! — принялись возмущаться носильщики.

— Чтоб ты не доплыл даже до Гераклеи!

— Чтоб твоя соль превратилась в песок!

Юний с любопытством посмотрел на них и спросил:

— О чем бунт?

— Да вон, — с досадой отозвались те, показывая на купца. — Обещал щедро заплатить, а сам под видом, что мы просыпали его груз, грозит теперь не заплатить ничего!

— А что в мешках-то?

— Что-что… каменная соль!

— Соль говорите? Да еще и в камнях? — переспросил Юний, покосился на остановившегося около соседнего судна киника, и вдруг хитро прищурился: — А хотите и свое получить, да еще и в прибытке остаться?

— Как это? — подались к нему носильщики.

— Подскажи!

— Все очень просто! Чтоб на вас зря нет наговаривали, вы, и правда, отсыпьте себе побольше соли!

— Ну да! — разочаровались носильщики.

— Он сразу заметит! Охрану вызовет.

— Да и куда отсыпать?…

Юний показал пальцем на киника:

— Вон того, с пустой сумой видите? Он мечтает попасть на «Амфитриду».

— Ну и что?

— А то, что предложите ему попасть на корабль в мешке. Соль в суму, его — в мешок. И, как говорит мой друг, убьете одним выстрелом двух вепрей!

Носильщики оказались на редкость понятливыми.

Один из них подбежал к кинику и быстро договорился с ним. Трое других своими широкими спинами заслонили мешок от хозяина, и не прошло минуты, как туго набитая сума киника оказалась в руках тут же удалившегося с ней носильщика, а киник — в мешке.

— Дождешься темноты и вылезешь! Мы веревку без узла затянули! — шепотом сказали ему носильщики и понесли мешки следом за сторговавшимся, наконец, с капитаном хозяином.

В это время вернулся с продуктами и кувшином вина Янус. Вместе с Юнием они тоже поднялись на борт «Амфитриды».

Здесь Юний проводил взглядом сошедших на мостовую носильщиков и насмешливо крикнул торговцу:

— Эй, ты, гляди, у тебя мешок плохо завязан! Или ты море решил подсолить?

Хозяин соли взглянул на мешки, ахнул и крепко-накрепко завязал тот, на котором не оказалось узла.

— Вот, теперь порядок! — довольно заметил Юний, подходя к борту.

— Благодари богов, что я уговорил Харона плыть на ней, а не на «Палладе»! — прошептал Янус, вставая рядом с ним.

— Да, я заметил! — кивнул тот. — С кораблем, который носит имя богини морей, супруги самого Посейдона, или, как сказал бы мой бывший братец — Нептуна, не может случиться ничего худого!

— Дело совсем не в этом!

— А в чем?

— Как бы это тебе объяснить... «Паллада» — обречена!

— Как! Почему?

— На ее борту, среди пассажиров — люди береговых пиратов, отчаянные головорезы... Уж поверь мне. Они подобьют команду на бунт или просто сами захватят корабль!

— Но зачем? Это же триера, а не чужой кошель! Разве ее положишь в карман?

— В карман — нет! Но в какую-нибудь свою тайную бухту — да! Пиратам, судя по всему, понадобился новый корабль, вот они и облюбовали «Палладу». Захватят ее, приведут к себе, поменяют фигуру Афины на скульптуру какого-нибудь злого бога — и горе тем кораблям, которые попадутся им на пути!

Тем временем к «Амфитриде» подошел апостол с учениками. У самого трапа их нагнал капитан Сизиф.

— Благодарю тебя за молитвы! Произошло чудо — я снова капитан! — с сияющим лицом обратился он к апостолу и показал рукой на «Палладу». — Пусть это пока и не моя триера, но посмотри — какая красавица! Только что с верфи! Мне обещано тройное жалованье, если я через час выведу ее в море! Прости, мне нужно спешить. Еще раз — благодарю... благодарю тебя!

— Надо сообщить ему о пиратах! — шепнул Янусу Юний.

— Зачем? Погоди! — пытался удержать его тот, но Юний, отмахнувшись, прокричал:

— Эй ты, Сизиф!..

— Капитан Сизиф! — строго поправил Сизиф. — Чего тебе?

— Да так… ничего! Счастливого плавания! — сникая, махнул ему рукой обидевшийся Юний. И тут в числе новых пассажиров «Паллады» вдруг заметил поднимавшегося по трапу… Ахилла.

Так оба брата оказались каждый на своем корабле. Но, если обреченное, по словам Януса, судно только еще готовилось к выходу из гавани, то «Амфитрида» сразу же начала отходить от причала.

— Малый ход! — звучали на ней команды.

— Налечь на весла!

— Гляди! Гляди! — толкнул Юния Янус. — Твой брат! На «Палладе»! Вот кого действительно надо предупредить!..

Юний бросил презрительный взгляд на Ахилла, потом ленивый — на Януса, и отрезал:

— Не надо! У меня нет больше брата. Да если б и был… — Он длинно сплюнул в воду и усмехнулся. — Я бы не поторопился говорить ему об опасности! Мне бы теперь только быстрей добраться до сокровищ отца. А уж там…

— Уж там!.. — подхватил Янус, думая о своем…

Но Юний уже не слышал его. Он мечтательно смотрел вперед, и море, словно слыша его, широко раскрывало навстречу ему свои необъятные, после тесной гавани, объятья…

Глава пятая

НЕВИДАННЫЙ ШТОРМ

1

Римлянин выпил и требовательно протянул перед собой пустой кубок.

… Через час то же самое море — Эвксинский (т.е. Гостеприимный) Понт, как называли его в древности, открылось, наконец, во всей своей величавой красоте и перед Ахиллом.

С трудом дождавшись выхода «Паллады» из порта Синопы, он стоял у борта, любуясь волнами, крутыми, с блестящими, как у дельфинов, спинами, и упивался мыслями, что едет в желанный Рим, причем не простым просителем, а важным должностным лицом.

— Это ты посланник Синопы в Рим? — вдруг раздалось у него над самым ухом.

Ахилл вздрогнул — не хватало еще, чтобы и тут читали его мысли — быстро оглянулся и увидел стоявшего позади капитана Сизифа.

— Да, это я! — слегка наклонил он голову, всем своим видом выражая крайнее недовольство.

— Прости! — примирительно улыбнулся капитан. — Столько новых лиц представили мне сегодня — рулевые, келевсты, матросы, что немудрено не запомнить даже такого достопочтенного человека, как ты! А это — твой раб? — кивнул он на сидевшего чуть поодаль на корточках Фраата. Ахилл в последний момент прихватил его с собой на корабль вместе с дорожными сумками.

— Да, я решил, что он пригодится мне в пути. Можешь держать его где угодно, хоть в трюме, и даже, в случае необходимости, использовать в качестве гребца!

Ахилл показал глазами на потных невольников со следами ударов бичом на голых спинах, которые, несмотря на то, что судно идет под парусами, под мерные хлопки келевста тянули и тянули на себя неподъемно тяжелые весла.

— Пусть он лучше прислуживает тебе, чтобы ты не терпел никаких неудобств до самого Рима! — с благодарностью отказался от предложения капитан Сизиф. — Дорога долгая, трудная, да сгладит ее перед тобой Нептун. А сейчас тебя приглашает к себе на беседу сенатор Мурена!

— Сенатор? Меня? — не поверил Ахилл.

— Ну, не меня же!

— Куда?!

— В мою каюту! — вздохнул капитан, лишившийся места для ночного отдыха, и гостеприимным жестом пригласил Ахилла следовать за собой.

— А… кто он? — с трудом удерживая равновесие, поинтересовался  на ходу Ахилл.

— То ли посол, то ли проконсул… В любом случае — очень важная птица! Нет, скорее рыба — он, и правда, чем-то похож на мурену, — пошутил капитан Сизиф, но, поймав укоризненный взгляд Ахилла, перешел на деловой тон: — Говорят, в Синопе он был проездом. Ездил по личному указанию Нерона на переговоры с парфянами. Кажется, по поводу спора из-за Армении… Видишь трех воинов? Это его охрана.

У входа в капитанскую каюту Ахилл нерешительно остановился и посмотрел на Сизифа…

— Полный вперед! — успокаивающе улыбнулся тот и коротко представил его возлежащему за столиком с трехрожковым светильником и кувшином вина сенатору: — Вот он!

— Ахилл! — салютуя по-римски, назвал себя синопец.

— Сенатор Мурена! — скрипучим голосом представился римлянин и цепкими глазами осмотрел Ахилла с головы до ног. — Юпитер-громовержец! Да ты, оказывается, вовсе не варварский посол, от которого я лишь хотел узнать последние новости, а кажется, даже наш?

— Да, отец-сенатор, я имею римское гражданство, и всегда считал себя римлянином!

— Что же ты тогда стоишь? Располагайся! — полудвижением указательного пальца пригласил Ахилла к столику сенатор. Каждое слово он произносил, точно пробуя его на вес. — Наливай и пей! А то я уж думал, мне придется скучать одному до самого Рима… Триерарху все время некогда почтить беседой римского сенатора…

— Мне и сейчас надо идти — дела!.. — нетерпеливо переминаясь у двери с ноги на ногу, виновато пожал плечами капитан Сизиф.

— Понимаю. Иди! — движением подбородка отпустил его сенатор. — Твои хлопоты — это наше спокойствие, верно, как там тебя? Ахилл?

Ахилл, отрываясь от кубка, согласно кивнул.

— Ахилл… Ахилл… — поморщился Мурена. — Красивое, я бы сказал, даже героическое имя, но уж слишком оно варварское, неподобающее для римского гражданина! Скорее — даже кличка для какого-нибудь гладиатора или актера.

Ахилл, поперхнувшись, закашлялся.

— Однако, это вполне поправимо! — поняв его состояние, успокаивающе заметил сенатор. — Если тебе посчастливится, то тебя усыновит какой-нибудь всадник, а, может быть, даже сенатор. И будешь ты, Ахилл, уже не Ахилл, а, скажем, Аквилий или Лициниан! Да помогут тебе в этом боги! Ну, за здоровье Нерона?

— За здоровье цезаря! — бросив благодарный взгляд на сенатора, торопливо поднялся Ахилл.

Римлянин выпил и требовательно протянул перед собой пустой кубок:

— И — за здоровье его матери — Агриппины!

— Его матери Агриппи… ны… но, сенатор… Ведь она же… Ее…

Кувшин в руках Ахилла накренился, и он даже не сразу заметил, что вино льется мимо.

Сенатор бросил на него внимательный взгляд:

— Кажется, я не ошибся, приглашая тебя к себе. Новости действительно есть! Ну, давай, рассказывай!

— Что?

— Что произошло с Агриппиной!

— Да я и сам толком не знаю… — замялся Ахилл.

— А ну…

Мурена всем телом подался вперед и принялся задавать короткие, как на допросе, вопросы:

— …говори толком, если не хочешь, чтобы я приказал своим воинам скормить тебя акулам! В Риме что-то случилось?

— Да!

— Что ты везешь туда?

— Послание, отец- сенатор!

— Что в нем?

— Насколько мне известно — приветствие цезарю Нерону по случаю избавления от смертельной опасности!

— Та-ак… И что же это за опасность? Ну?!

Ахилл съежился под острым взглядом Мурены и рассказал то, что слышал в здании Совета. Показал запечатанное послание.

— А ты, оказывается, смелый человек, Ахилл, и не даром носишь свое имя! — глядя на него, медленно покачал головой сенатор.

— Я?!

— Конечно, если взялся за такое поручение!

— Но я… хотел только съездить заодно в Рим, чтобы подать жалобу цезарю…

— Заодно ты теперь можешь потерять только голову! Какую еще жалобу?

Ахилл сделал глоток вина, чтобы оживить пересохшее горло и поведал сенатору все, что случилось с отцом. Тот уже менее внимательно выслушал его и усмехнулся:

— Да… Не зря так обрадовались в вашем Совете твоему приходу. Ведь это послание — обоюдоострый меч. Хорошо, если дело обстоит так, как передал императорский курьер. А если это курьер не августа, а августы? Если всё наоборот и победила Агриппина, а не ее сын?

— Агрип-пина?..

— Да! И это — только ее проверка Синопы на верность? Что тогда? В таком случае самый жадный ростовщик не даст за твою голову даже обола!

— О, боги! — побледнел Ахилл.

— Но к счастью, судя по всему, гонец сказал правду... — задумчиво продолжал Мурена. — Иначе — свидетель Марс! — самые стойкие стоики… даже сам Сенека… не говорили об этом с таким спокойствием, как я!

— Прости, отец-сенатор, но — почему?

— Да потому, что возьми верх в их смертельной схватке Агриппина, я бы тоже погиб — ведь я в свое время встал на сторону Нерона. И, как теперь, кажется, выяснилось, правильно сделал!

— А ты уверен, что все это действительно так?

— Абсолютно! Этого и следовало ожидать. Только кто бы мог подумать, что всё произойдет так скоро и неожиданно!

— Ты что, правда, ничего не знал об этом?

— Откуда? — удивленно пожал плечами сенатор. — В Каппадокию, где я был последнее время, такие новости попадают месяц-другой спустя! Удивляюсь, как еще в Синопе так быстро все стало известно…

— Как же он тогда узнал?.. — задумчиво глядя на огоньки светильников, покачал головой Ахилл.

— Кто? — метнул на него подозрительный взгляд сенатор.

— Да так… один оракул! Все хочу забыть его лицо, взгляд, голос — и не могу! — беспомощно улыбнулся Ахилл.

— Какой еще оракул? Чей?

— Да я сам толком не понял… Знаю, что он верит только в одного-единственного Бога. И поклоняется распятому иудеями и, как они уверяют, представляешь — воскресшему Иисусу Христу. Мой негодный ни на что брат Юний отправился с ним, в надежде отыскать отца…

— А-а, — припоминая что-то, протянул Мурена. — Слышал я об этой секте. И должен тебе сказать, что мне жаль твоего брата, каким бы он ни был.

— Почему?

— А потому что он влип в скверную историю! Я не только слышал, но и видел этих людей. Кстати, в сирийской Антиохии их так и называют — христианами. С виду ничего плохого не скажешь. Скорее, наоборот — сама чистота и благопристойность. Но на своих службах творят, говорят, такое, что даже повторять не хочется. А главное — категорически, даже под страхом смерти отказываются приносить жертвы гению императора и нашим богам. А это уже вопиющее нарушение всех римских законов. И самое страшное преступление. Так что, если твой брат задержится с ними и попадет под их влияние, а это, увы, случается очень со многими, то, как и они, станет для государства — неблагонадежным человеком! И, следовательно, кончит свою жизнь где-нибудь в тюрьме, в лучшем случае, под топором палача.

Мурена сам наполнил свой кубок и поднял его:

— А теперь давай пить! Так, чтобы тебе забыть своего оракула и брата. А мне — как страшный сон свою ссылку и отправившую меня в нее Агриппину… Что может помочь в этом лучше, чем это славное фалернское? Тем более в такой на редкость хмурый, дождливый вечер!..

— Может, принести вам игральные кости? — предложил вошедший, чтобы узнать, не нужно ли что сенатору и послу, капитан Сизиф.

— Ты что, не знаешь, что игра в кости запрещена в Риме законом? — возмущенно накинулся на него Ахилл.

— Но мы ведь не в Риме, а в море… И потом — все играют! — пробормотал Сизиф, снова отправляясь на палубу.

— А ведь он прав, — проводив его взглядом, заметил Мурена.

— В чем? — не понял Ахилл.

— Мы действительно в море, — сенатор показал глазами на дверь, за которой шумели волны, и хитро прищурился: — И даже сам божественный Август частенько играл в кости, правда, в домашнем кругу…

— Сам Август? — ахнул Ахилл. — Тогда может, и нам скоротать время за этой игрой?

— Нет! — поморщился, отказываясь, сенатор.

— Ты что, совсем не любишь играть?

— Почему? Люблю. Но только не костями!

— А чем же?

— Людьми!

— Людь…ми?!

— Да, и поверь, это — лучшие игральные кости на свете! А если найти среди них такую, чтобы всегда ложилась на нужную мне сторону, то я мог бы выиграть любую партию!..

Сенатор залпом осушил свой кубок до дна и мечтательным взглядом уставился на дверь, за которой все громче и громче барабанил по палубе снова начавшийся дождь…

2

— Тс-сс, это — тайна! — приложил палец к губам Янус.

…Тот же самый дождь стучал и по палубе «Амфитриды», плывущей навстречу быстро надвигавшейся ночи.

Корабль шел под одними парусами.

Рабы-гребцы по команде келевста убрали весла. Они закрыли скалмы-щитки и, тяжело привалившись друг к другу, уронив головы на руки, запрокинувшись навзничь, спали прямо на своих местах.

Судно поскрипывало всем своим старым корпусом. Казалось, оно было готово развалиться даже от такого небольшого волнения моря.

С первыми каплями дождя апостол с учениками ушли с кормы и расположились на деревянных скамьях под кожаным пологом на носу судна. Занявшие здесь первыми места фракийцы с видимой неохотой потеснились и теперь бросали на них косые хмурые взгляды.

Юний с Янусом сидели прямо на палубе, у края полога, откуда хорошо было видно и тех, и других. Тайком они поочередно прикладывались к маленькой амфоре с вином и, довольно перемигиваясь, доставали из сумы колбасу, сыр и сладкие пирожки.

Апостол, разделив куда более скромную трапезу с учениками, вел теперь с ними неторопливую беседу, из которой Юний не понял ни слова. Да он особенно и не прислушивался. Мало что ли он видел всяких жрецов, и ни от одного из них не узнал ничего путного. Что нового мог сказать ему этот?

Еще более скудным был ужин фракийцев, состоявший из одной лепешки на пятерых крепких, здоровых мужчин. Янус, понимавший их речь, прислушался и шепнул, что это — лесорубы. Отправившись на заработки в Понт, они не нашли для себя работы ни под Синопой, ни в Амисе, и теперь все надежды возлагали на пробковые леса близ Гераклеи, в Вифинии… Самый молодой из них стоял у борта и молился. Это был сын верховного жреца, по имени Теон.

Под пологом было еще несколько хорошо одетых и, видно, хорошо пообедавших еще дома пассажиров. Они сидели в сторонке и о чем-то переговаривались, искоса бросая на апостола недоброжелательные взгляды. Янус, приглядевшись к ним, заметил, что где-то уже видел их, причем совсем недавно, но никак не мог вспомнить, где…

Дождь усиливался и, наконец, хлынул так, что даже Теон, наскоро закончив молитвы, бегом вернулся к своим соплеменникам.

На открытой палубе оставался один лишь торговец солью, который, бегая вокруг заблестевших мешков, громко сокрушался, что решил перевозить их на палубе.

Несколько раз он пытался уговорить капитана перенести свой товар в трюм, предлагал вдвое, втрое большую цену. Но тот с озабоченным видом проходил мимо и, наконец, посоветовал молить богов, чтобы не начался шторм, во время которого как бы эти мешки вообще не пришлось сбрасывать за борт в качестве балласта.

При этих словах один из мешков шевельнулся, и по губам Юния скользнула змеиная улыбка.

— Эй, ты, давай сюда свои мешки! — крикнул он.

— Зачем? Нам и самим места мало! — попытался остановить его Янус, но Юний лишь отмахнулся и даже сам помог незадачливому торговцу затащить мешки на сухое место под полог.

— Спасибо тебе, добрый юноша! — принялся благодарить тот. — Может, хоть так что-то удастся спасти…

— Не за что! — не дослушав, хмыкнул Юний. — Мне просто надоело сидеть на голой палубе! На твоих мешках нам с другом будет куда удобнее!

С этими словами он бесцеремонно забрался на мешок, в котором прятался киник, и жестом пригласил Януса последовать его примеру.

Тот сел на соседний мешок, но вскоре заерзал и сполз вниз.

— Эти соляные камни, все равно, что спина дикобраза! — болезненно морщась, заметил он. — И как ты только сидишь на них?

— Как на троносе самого Зевса! — отозвался Юний. — Тут не только мягко — еще и тепло! А будет неудобно — возьму, да и правда, выкину его за борт, как ненужный балласт! — с угрозой в голосе пообещал он и, укладываясь, словно на клине-лежанке во время званного ужина, поинтересовался: — Что, вспомнил?

— Я?.. — недоуменно переспросил Янус и вдруг хлопнул себя кулаком по лбу: — Ах, да, конечно!

— Ну, наконец-то! — с облегчением выдохнул Юний.

Он выжидательно посмотрел на Януса, но тот вместо того, чтобы ответить, со словами: «Сейчас, сейчас…» принялся рыться в суме и, наконец, протянул румяный пирожок.

— Что это? – недоуменно уставился на него Юний.

— Как что — пирожок… Совсем забыл про него!

— Да ты что издеваешься надо мной?

Юний схватил пирожок и, широко размахнувшись, бросил за борт.

— Ты мне про Неаполь давай! Вспомнил?

— А… вон ты о чем! Пока еще нет!.. — виновато вздохнул Янус, старательно пряча в глазах усмешку.

— Ну, хорошо… — нехотя согласился Юний. — Не можешь вспомнить про Неаполь, скажи хоть, как назывался ваш корабль? Как имя его капитана? Как? — видя, что Янус отрицательно качает головой. — Ты и это не помнишь?

— Не помню, потому, что не знаю! Если бы я обращал внимание на названия всех кораблей, куда нанимался, и как звать их капитанов, у меня бы, наверное, не осталось в голове места даже для собственного имени!

— Ладно, допустим, — снова кивнул Юний. — Тогда как звали того, что доставил от отца записку

— Почему? Этого знаю — Лисандр! — неожиданно ответил Янус и честно посмотрел прямо в глаза Юнию, не отводя взгляда. — Он тоже, между прочим, был капитаном триеры. Пока их не захватили пираты!

— Капитаном, говоришь? — поверил ему Юний и, видя проходившего мимо капитана «Амфитриды», спросил: — Эй, наварх! Ты знаешь всех капитанов на Понте Эвксинском?

— Конечно! — приостановился тот.

— И триерарха Лисандра тоже?

— Лисандра? Хм-м… — наморщил лоб капитан и решительно заявил: — Нет, такого триерарха на наше море нет!

— Ты что, не веришь? — с искренней обидой шепнул Янус.

— Да нет! — с досадой отмахнулся от него Юний. — Просто хотел проверить, откуда он мог нести эту записку. И как теперь становится ясно, кажется издалека…

— Вот видишь, мудрено ли мне сразу вспомнить про все Неаполи? — подхватил Янус и вздохнул: — А пирожок ты зря выкинул. Таких всего два было... — Он снова порылся в суме и протянул оставшийся пирожок: — Вот второй, держи!

Юний машинально взял пирожок и, надкусив, удивился:

— Вкусно!

— Еще бы — с козьим сыром, на меду — настоящий эллинский. Я ведь обещал о тебе заботиться. Мы же — друзья!

— Ну да, конечно! — не переставая жевать, кивнул Юний и поинтересовался: — Тебя как хоть зовут, друг?

— Меня? Янус! — охотно отозвался Янус.

— Как-как? Поперхнулся Юний и с упреком взглянул на спутника: — Всем ты хорош, но… имя! Я-то понятно — меня отец назвал Юнием, как гражданина Рима. А вот почему ты, эллин, носишь имя римского бога?

— Это не имя! — поспешил успокоить Юния Янус.

— А что же?

— Всего лишь морская кличка. Юнгой я был марсовым, следил за морем. Надо было смотреть и назад и вперед. Вот и прозвали. А вообще-то я — Эвдем. Это наше родовое имя, в честь предка, — пояснил Янус и приосанился. – Он был большим человеком при дворе царей Пергама, а после того, как Пергам стал римской провинцией, и сам царем. Правда, совсем небольшого царства где-то на краю Ойкумены и совсем недолго. Но все же — царем!

— Меня тоже должны были назвать в честь предка, который тоже был в Пергаме и тоже на Эв… Как там его – Эвкр… Эвт… Эвб… — Юний, припоминая, зашевелил губами, но вскоре махнул рукой: — А-а! Какая разница? Правда, отец сказал, что мне надо будет назвать так сына, Ахилл ведь никогда не даст своему эллинское имя! Но… зачем отягощать себя женою, детьми? Верно?

Юний отпил из амфоры и протянул ее Янусу:

— Надо же, как все повторяется: может, и наши предки тоже знали когда-то друг друга!

— Да, и дружили! — подхватил Янус.

— Или наоборот… — усмехнулся Юний и, видя, что Янус, лишь пригубив, возвращает амфору, с несвойственной для него настойчивостью стал предлагать: — Ты пей, пей и главное — вспоминай!

— Думаешь, это так просто? Столько рейсов… Горное масло для светильников с Кавказа — в Иллирию, из Иллирии шерсть в Массилию, оттуда вино — в Сирию, откуда пряности Востока на Сицилию…

— А что вы возили в последний раз? — осторожно спросил Юний.

— Тс-сс, это — тайна! — приложил палец к губам Янус.

— Которую ты не откроешь даже своему лучшему другу?

— Я бы с радостью, но — сам не знаю! Клянусь молнией Зевса! — приложил к груди ладонь Янус. - Все было в мешках и бочонках.

— Почему такая секретность?

— Контрабанда…

— А-а… — разочарованно протянул Юний, понимая, что его ловкая попытка выведать у Януса, где они были последний раз, не увенчалась успехом.

Несмотря на то, что Янус, похоже, говорил правду, он чувствовал, что тот явно что-то не договаривает, и решил пойти на новую хитрость: подпоить своего нового друга.

Но Янус был начеку. Он только делал вид, что пьет, то и дело возвращая амфору Юнию, и в итоге тот сам пьянел прямо на глазах.

А непогода все усиливалась. Ветер порывами налетал на паруса, гудел, запутываясь в снастях. Волны росли, вздымая парусник все выше, некоторые уже дотягивались до борта, и тогда палубу захлестывало водой и с моря, и с неба.

Словно не замечая непогоду, ученики слушали апостола. К ним приблизились сидевшие поодаль пассажиры и, один за другим принялись задавать вопросы. Их поначалу деланно любознательные лица и коварный тон становились все более злобными, и, наконец, Янус воскликнул:

— Узнал! Это же те самые люди, которые били его в Синопе!

Юний, оторвавшись от амфоры, поглядел в сторону апостола. Он как раз отвечал на вопрос Харона о том, каким было самое первое чудо, которое сотворил Иисус Христос. Рассказ о том, как в небольшом городке Каны простая вода была претворена в прекрасное вино, живо заинтересовал Юния.

— Слыхал? — протягивая амфору Янусу, воскликнул он. — Вот бы и нам сюда такое же чудо! Чтобы вся эта вода — дождь, море — стали вином. Представляешь?

— Лично мне хватило бы и одной амфоры, — вздохнул Янус, убеждаясь, что вина у них осталось совсем на донышке. — Хотя, ты прав, это действительно полезное чудо, на котором можно было бы неплохо заработать!

Прислушивавшиеся к беседе фракийцы тоже выразили одобрение словам апостола. Только их чувствами двигала не корысть, а восхищение перед таким чудом.

Увидев это, Теон нахмурился, что-то гневно выговорил своим землякам и велел одному из них принести морской воды. Пока тот забрасывал предназначенное для умывания ведро за борт и нес его, он помолился перед небольшим бронзовым идолом, который поднял над головой. Затем, не поморщившись, под восторженные возгласы фракийцев сделал из принесенного ведра несколько глотков и победно оглянулся на апостола.

— Он что — тоже сделал из морской воды вино?! — ахнул Юний.

— Да нет! — отмахнулся Янус. — Вовсе это не вино. И даже не чудо. Я как-то слышал про это… Но вижу — впервые! Эти жрецы каким-то образом умеют пить морскую воду так же, как пресную!

— Да ну! — как ни был пьян, не потерял еще способность к рассуждению Юний. — А если эти варвары сами попробуют, что в ведре?

— Не попробуют. И другим не дадут. Она для них теперь священна. На ней запрет, вето, как говорят римляне!

— Тоже мне чудо… — возмутился Юний. Он встал и, качаясь, громко объявил: — Вот я сейчас покажу настоящее чудо! Я… превращу соль в человека! Вот смотрите — раз… два…

Юний развязал веревку, открыл мешок и, что было сил, пнул его ногой:

— Три!

Из мешка, выкарабкавшись на четвереньках, на палубе появился покрытый белой пылью человек.

— Воды, ради всех земных и небесных богов — дайте воды! — прохрипел он и, увидев ведро в руках Теона, бросился к нему…

Изумленные таким появлением фракийцы не успели помешать кинику. Он сделал жадный глоток, не в силах остановиться — второй, третий… Затем лицо его перекосилось, и он дико завопил:

— Проклятье! И тут соль…

Фракийцы в недоумении уставились на Теона.

Тот принялся молиться всем своим богам, требуя наказания всем виновным в таком святотатстве…

Капитан набросился на торговца солью, обвиняя его в том, что он пытался бесплатно провезти в мешке пассажира. Торговец — на несчастного киника…

— Ты что, знал, что в этом мешке человек? — в недоумении тихо спросил Янус.

— Конечно! — вконец заплетающимся языком подтвердил Юний. — Не будет в другой раз замахиваться на меня! Да и удобнее так было!

— Не завидую я ему! — зябко повел плечами Янус и с любопытством посмотрел на Юния — Слушай, а ты хоть раз кого в жизни, кроме отца, пожалел?

— Я? Нет! — мотая головой, честно признался тот. — Мне и отец-то нужен только, чтоб добраться до его сокровищ… И вообще что ты ко мне пристал? Что ты меня так качаешь? Ты лучше скажи, ты вспомнил?

— Что?

— А я уж и сам забыл! — беспомощно взглянул на него Юний и повалился на мешок, даже не замечая, что тот без киника стал колючим и жестким…

—Ты что, нашел время спать! — закричал Янус, но мощный рев ветра заглушил его слова. Под порывами разбушевавшегося урагана было уже трудно устоять. Засверкали молнии. Загрохотал гром.

Мимо пробежал не на шутку встревоженный капитан. Сложив ладони рупором, он крикнул, чтобы все были наготове — надвигается страшный шторм…

— Да, — нахмурился Янус. — Немало я видал всяких штормов, но этот... Эй, Юний, держись! — окликнул он и увидел, что молодой синопец уже спит в обнимку с пустой амфорой.

Юний спал и не чувствовал, как цепко держал его Янус, прижимая к себе…

Не видел, как ветер страшным ударом снес паруса… как застыл у мачты с топором в руках матрос, готовый по первому знаку капитана срубить ее, чтобы спасти судно... как заметались фракийцы — земледельцы и скотоводы, не умеющие даже плавать…

И уж тем более не слышал, как апостол сказал своим ученикам:

— Не бойтесь! Однажды мы тоже попали в сильный шторм и едва не утонули! Но Христос, укротив море и ветер, спас нас от верной смерти! А затем сказал, что дела, которые Он делал и мы сможем соделать, если призовем на помощь Его имя!

С этими словами апостол поднялся со своего места и молитвенно воздел руки к небу.

Ветер силился сбить его с ног... заливающие корабль волны — смыть за борт, где вздымались огромные водяные горы... Но апостол стоял, высоко вздымая свой жезл в виде креста. Новый порыв ветра отнес в сторону его слова, и только по выражению его лица можно было догадаться, что он что-то приказывает ветру и морю.

И вдруг... наступила тишина.

Прошла минута… другая… Ветер утих. Море стало ровным и гладким. Небо прояснилось. Шторма словно и не бывало!

Ученики обступили апостола и принялись благодарить его за уже не чаянное спасение.

Враждебно настроенные к апостолу пассажиры выглядели теперь растерянно, а некоторые из них даже присоединились к его ученикам.

Янус тщетно тряс спящего Юния, чтобы сообщить ему радостную весть, что они спасены.

Фракийцы о чем-то расспрашивали угрюмо молчащего Теона.

… И только триерарх, стоя на своем капитанском помосте, глядел на укрощенные волны и никак не мог понять, что за неведомая сила остановила уже погубивший было его корабль невиданный шторм…

3

— Это бунт! — тяжело дыша, прохрипел капитан Сизиф.

…С не меньшим изумлением смотрел на эти же волны и капитан Сизиф.

— Ничего не понимаю! – сказал он, заходя в свою каюту, где сидели его захмелевшие гости, которые вели себя, как хозяева. – Двадцать лет плаваю по морям, но ни разу не видел, чтобы шторм, похожий на разъяренного льва, в мгновение ока превратился в ласковую кошку!

— Выпей — и всё поймешь! — посоветовал Мурена, наполняя третий кубок.

— Истина в вине! — подтвердил, протягивая его капитану Сизифу, Ахилл.

— Пожалуй, это единственное, что мне остается! — не задумываясь, согласился тот. — Тем более, я теперь уже не нужен на палубе. Ветер не сильный, попутный, курс до Византия рулевой знает не хуже меня… Так что можно смело и передохнуть. За что пьем?

Сенатор с пьяной готовностью поднял кубок:

— За Нерона и Агриппину… точнее, за ее тень, мы уже выпили. Эрго…

— Следовательно! — шепотом перевел капитану Ахилл.

— …теперь можно пить за все, что угодно!

— Тогда, может, и правда, за истину, которую предлагает утопить в кубке Ахилл? — спросил капитан Сизиф.

— Истина… истина! — проворчал сенатор. — Хотел бы я видеть человека, который знает, что это такое! Сенека, учивший меня философии, и тот не смог объяснить… Да если б и объяснил, я б не поверил — на словах у него одна истина, а на делах… Истина… истина! Философы говорят одно, жрецы другое… А истина, по-моему, в том, что… нет никакой истины! — сделав таинственное лицо, сообщил он и захохотал: — Вот истина так истина, за нее я и выпью!

Все трое надолго приложились к кубкам.

Пока они пили, на палубе послышался невнятный шум, топот, чей-то короткий вскрик, стоны и — снова быстрые шаги…

Капитан Сизиф собрался встать, чтобы узнать, в чем дело, но сенатор властно положил руку на его плечо:

— Отдыхай! Или твой келевст уже не в состоянии без капитана наказать нерадивых гребцов?

— И то правда! — откинулся поудобнее капитан Сизиф. — Судно новое, команда как на подбор, пассажиры тоже на удивление хорошие! Да еще дополнительная охрана благодаря тебе. Пожалуй, за все мои плавания у меня не было возможности так отдохнуть!

Он допил до дна кубок, и через минуту раздалось его легкое похрапывание.

А еще через минуту дверь с грохотом распахнулась, и в каюту влетел перепуганный купец Маний.

— Там… там!.. — беспомощно залепетал он, показывая пальцем назад. — Помогите!!

— Что случилось? Говори толком! — мгновенно вскочив, ухватил его за халат на груди капитан Сизиф.

— Несколько твоих пассажиров оказались разбойниками! По знаку главаря они вытащили из сумок кинжалы и сейчас захватывают корабль! Вернее, уже захватили…

— А моя охрана? Мои воины! — не понял Мурена.

— О, господин! — только сейчас замечая сенатора, поклонился Маний. — Их они зарезали в первую очередь. Потом – прикончили оказавшего им сопротивление келевста и теперь… теперь направляются сюда! Спасите меня! Спрячьте куда-нибудь!..

Оттолкнув купца, капитан Сизиф бросился на палубу, но тут же возвратился обратно, едва успев закрыть дверь на засов из крепкого бруса.

— Это бунт! — тяжело дыша, прохрипел он, и в то же мгновение в дверь с наружной стороны стали ломиться и яростно стучать в нее кулаками переодетые в мирных пассажиров пираты.

Не добившись своего, они посовещались и выставили у капитанской каюты охранника.

— Пусть сидят! — донесся их хохот.

— Целей довезем до места!

— А мы повеселимся, как следует!

— Может, выкурим их оттуда?

Купец обессиленно опустился на пол:

— Все погибло! И зачем я повез свой товар морем?.. Говорили мне знающие люди: Маний, отправляйся по суше! Так нет же…

— А ну, Маний, или как там тебя! — встряхнул его за плечи капитан Сизиф. — Говори толком и без истерик: сколько их?

— Трое! Нет – четверо… А может, и пятеро!..

— Кто-нибудь из команды примкнул к ним?

— Да… Два или три матроса, второй келевст, один рулевой и вроде бы юнга!

— Мерзавцы! А остальные?

— Тех, кто сопротивлялся, — убили. Сдавшихся — связали и бросили на корме!

— Гребцов расковали?

— Нет… Поставили все паруса и заставляют их грести как можно быстрее!

— Все ясно… — помрачнел капитан Сизиф. — Они спешат увести «Палладу» в свою гавань!

— И нет никакого выхода? — деловито осведомился сенатор.

— Ну почему, есть, но… Например, если б триера вдруг потеряла ход, тогда бы они стали беспомощней рыб, выброшенных на берег. Но как это сделать, сидя в каюте?

— Значит, выхода нет! — подытожил Мурена.

— О, боги! — всхлипнул купец.

— Может, попытаться провести переговоры? — неуверенно предложил Ахилл.

— С ними?! — безнадежно манул рукой Маний.

— А что — предложить выкуп… Поторговаться, пообещать все, что они запросят!

— Маний прав, — с сомнением покачал головой капитан Сизиф. — Я хорошо знаю пиратов. Они не согласятся даже на золотые горы! Такие свидетели, как римский сенатор, посол Синопы, да и я, слишком опасны для них!

— Но я не хочу гибнуть из-за вас! — попятился к выходу Маний.

Улучив момент, когда капитан Сизиф повернулся к сенатору, он бросился к двери и откинул засов…

— Стой! Куда, негодяй?.. — закричал триерарх, бросаясь за ним, но было уже  поздно: купец исчез в темноте.

— Не убивайте! Сдаюсь!.. — послышался его удаляющийся крик.

Капитан Сизиф едва успел снова задвинуть засов, а Ахилл — с изумлением заметить, что выставленный пиратами охранник – его раб Фраат.

— Хвала богам, мы опять пока в безопасности! — с облегчением выдохнул капитан Сизиф. — Такую дверь можно проломить только тараном! А откуда ему взяться на «Палладе»? Разве что эти негодяи захотят использовать в качестве тарана мачту? Мачту? Мачту… мачту… — вдруг с какой-то отчаянной надеждой повторил он, но, подумав, с сожалением покачал головой: — Нет, до нее нам отсюда не добраться!..

— Что ты там бормочешь? — возмутился Мурена. — Давайте вместе думать, как выбраться из этого скверного положения!

— А что думать? — с горечью усмехнулся капитан Сизиф. — Путь к спасению только один, но, увы, он отрезан!

— И все же, — настаивая, вопросительно посмотрел на него сенатор, — какой именно?

- Нужно каким-то образом лишить судно мачты и уговорить гребцов перестать грести! Тогда «Паллада» потеряет ход, и при виде любого корабля бунтовщики поспешат убраться отсюда на шлюпке!

— Да, план хорош. Но, увы, это недостижимая для нас мечта, — согласно наклонил голову сенатор. — Мы даже не знаем того, что творится наверху!

— Последнее – поправимо. Нас сторожит мой раб, и я могу спросить у него! – кивнул на дверь Ахилл.

— О! Это уже что-то! — обрадованно воскликнул капитан Сизиф. — Так спроси!

— Фраат! — подбегая к двери, негромко позвал Ахилл. — Ты слышишь? Ты… узнаешь меня?

— Да… господин! — послышалось в ответ.

— Как там на палубе? Что делают бунтовщики?

— Пьют, господин! Они расставили часовыми матросов, приказали рулевому не смыкать глаз, а сами на радостях пируют!

— Спроси, что они собираются делать с нами! — шепнул Ахиллу сенатор, и тот, слово в слово, передал этот вопрос рабу.

— Прости, господин, они хотят поджарить вас! — ответил раб. — И если бы не боялись спалить корабль, то давно бы уже развели здесь дымный костер!

— Спроси еще, они пообещали свободу гребцам? — спросил капитан Сизиф.

Ахилл спросил.

— Нет, господин! — ответил Фраат.

— А почему они поставили тебя охранять нас? — уже от себя задал вопрос Ахилл.

— Так кто же будет лучше стеречь своего господина, чем его бывший раб? — раздалось в ответ удивленное.

— Значит… ты предал меня?!

— Как можно, господин! Я ведь с детства рос в твоем доме… Всегда служил вам… Твой отец даже обещал мне за это свободу!

— Хорошо, хорошо, я верю, слышишь, верю тебе, Фраат! Больше того, даю слово, что если мы выберемся отсюда живыми, я лично освобожу тебя!

— О, господин!..

— Немедленно!!

— О, о!.. Я сделаю всё, что ты прикажешь!

— А может, нам предложить свободу и всем гребцам? — спросил капитан Сизиф.

— Хорошая мысль! — одобрил сенатор. — За свободу рабы пойдут на все. Тем более что тут надо не работать, а наоборот — ничего не делать!

— Ты слышишь, Фраат? — спросил Ахилл.

— Да…

— Тогда иди скорее к гребцам и пообещай им свободу от имени самого римского сенатора!

Прошло несколько мгновений томительного ожидания, прежде чем послышался  ответ раба:

— Прости, господин, но они отказываются верить сенатору!

— Что-о? Да как они смеют?! — багровея, возмутился Мурена. — Рабы! Чернь!!!

— Погоди! — остановил его капитан Сизиф и сам громко спросил раба: — А чего же они хотят?

— Они хотят, чтобы свободу пообещал им ты, потому что тебя они знают и доверяют тебе!

Капитан Сизиф вопросительно посмотрел на сенатора:

— У меня нет денег, чтобы выкупить их! Я — нищ, разорен, даже имя у меня — и то чужое… единственное, что у меня еще осталось, — так это мое честное слово…

— Так давай же его скорее! — заторопил сенатор.

— Ты… сам выкупишь их?

— Разумеется! Что — жизнь сенатора великого Рима не стоит нескольких десятков тысяч сестерциев?

— Тогда я спокоен! — кивнул триерарх и, отчеканивая каждое слово, сказал Фраату: — Передай им, что я, капитан Сизиф, выкуплю всех их на свободу, если они поддержат нас!

И вновь наступило томительное ожидание, которое прервал голос раба.

— Они согласны, только просят расковать их, иначе пираты прирежут каждого за отказ работать! — сообщил он. — Они даже готовы сами схватиться с ними!

— Что они могут без оружия против этих вооруженных головорезов? — поморщился сенатор. — Нет, пока мачта цела, наша прекрасная затея с гребцами обречена на провал…

— Фраат, ветер есть? — подумав, спросил раба триерарх.

— Да, и крепчает!..

— К сожалению, ты прав! — услышав ответ, сказал капитан Сизиф сенатору. — Нужно сначала срубить мачту!

Он задумчиво посмотрел на дверь, потом — на Ахилла:

— Твой раб… сможет сделать это?

— Фраат… — медленно начал Ахилл.

— Я слышал… я… попробую!..

— Топор на случай особенно сильного шторма находится рядом с мачтой, в ящике! — принялся объяснять капитан Сизиф. — Только руби быстро, слышишь, как можно быстрей — и бегом к нам, иначе...

— Иначе — вместо мачты отлетит моя голова! — горько усмехнулся раб, и его слова стали удаляться и совсем смолкли.

Прошла минута, вторая... протянулась третья...

— Выведал наши планы и побежал к пиратам! — наконец, не выдержав, злобно усмехнулся Мурена. — Разве можно верить этим рабам...

Не успел он договорить, как на палубе со стороны мачты раздались частые удары металла о дерево.

— Ну, ну!.. — умоляюще стал торопить невидимого раба капитан Сизиф. — Давай, родной... Еще! Еще! Так!..

К ударам топора вскоре примешались яростные крики и быстрые шаги бегущих по палубе людей. Затем послышался звон металла, ругань, стон и... грохот падающей мачты, рухнувшей, судя по громкому всплеску воды, прямо в море.

— Успел! — обрадованно воскликнул капитан Сизиф. — А?! Ну, что теперь скажешь? Ведь успел!

— Да, — невозмутимо кивнул Мурена. — А что тут такого? Он раб, и как раб обязан был выполнить приказ своего господина!

— Славный Фраат! — дрогнувшим голосом вымолвил Ахилл. — Когда я был ребенком, он носил меня на руках, и, сколько я его помню, мечтал о свободе! А теперь...

— Теперь я не хотел бы оказаться на его месте! — зябко повел плечами Мурена. Но, как говорится, у каждого своя судьба!

Шум на палубе постепенно затих, и капитан Сизиф задумчиво проговорил:

— Полдела сделано. Однако теперь кому-то из нас надо идти расковывать гребцов!

— И что ты предлагаешь? — вызывающе усмехнулся сенатор — Уж не мне ли отправиться к ним с поклоном?

— Тебе нельзя, тут же разорвут на куски! — без тени улыбки ответил капитан Сизиф. — Мне — тоже нет смысла, они не подпустят меня к гребцам, — добавил он и выжидательно поглядел на Ахилла.

— Ты что, хочешь сказать, что… — отступая, побледнел тот.

— Да, — кивнул ему триерарх. — Идти придется тебе!

— Тем более что они, кажется, и вправду решили поджарить нас! — нюхая воздух, мрачно заметил сенатор.

— Но... что я должен делать? — растерянно уточнил Ахилл.

— Как что — бежать! — показал на дверь капитан Сизиф. — Если отсюда сбежал один, почему бы это не сделать другому?

— Но они могут убить меня, как… посла Синопы!

— А ты соври, что никакой ты не посол, а только выполняешь просьбу передать пакет! Обещай выкуп, сотрудничество с ними — все что угодно! И как только они поверят тебе, скорее освобождай гребцов! Вот этими ключами! — протянул Ахиллу тяжелую связку ключей капитан Сизиф.

Тот спрятал ее под одежду и со слабой надеждой, что ему разрешат остаться, уточнил:

— А если они не поверят?

— А ты сделай так, чтоб поверили! — строго сказал сенатор. — Если, конечно, хочешь жить.

— Но… вдруг они  свяжут меня?..

— Все равно — другого выхода у нас нет! Иди... — легонько подтолкнул Ахилла Сизиф. — И помни, если ты опоздаешь, мы задохнемся!

Ахилл посмотрел на капитана, на сенатора, который делал ему напутственный знак рукой — куда только девались его полудвижения пальцем! Затем закашлялся — и потому что так было нужно и потому, что дым уже действительно щипал горло, и нарочито громко крича: «Пустите меня! Я не хочу сгореть вместе с вами!» — выскочил из приоткрытой капитаном Сизифом двери.

Все дальнейшее происходило с ним как в быстром, кошмарном сне... Пираты окружили его, стали замахиваться кинжалами, угрожать... К счастью, Маний остановил их и поручился за Ахилла, пообещав, что он тоже будет работать на них. После этого пираты оставили синопца в покое. Они так были ослеплены местью капитану, по приказу которого, как они догадались, была срублена мачта, что не стали даже обыскивать его.

— Как хорошо, что ты теперь с нами! — радостно говорил Маний, обнимая Ахилла. — Эти бунтовщики — пираты. Им нужны люди с такой внешностью, чтобы входить в доверие к капитанам кораблей! Ты очень даже подходишь для этого! О!.. Я всю жизнь мечтал стать богатым, ездил даже в Египет грабить пирамиды, но никогда и не думал, что можно зарабатывать столько, сколько у них!

Захлебываясь, он стал говорить, сколько пираты пообещали ему с каждого захваченного корабля, смеялся над своими недавними страхами за скоропортящийся товар, потому что это сущий пустяк по сравнению с новыми заработками... А Ахилл, оглядываясь на дверь в капитанскую каюту, перед которой горел поливаемый водой, чтобы больше чадил, костер из дерева и тряпья, только и ждал, чтобы избавиться от Мания.

Вскоре ему это удалось. Купца зачем-то позвали к себе пираты. Двигаясь незаметно вдоль борта, Ахилл направился к скамьям гребцов. Подойдя к ним, он дрожащими пальцами раскрыл общий замок, передал связку ключей ближайшему рабу, и не прошло минуты, как лавина полуголых потных людей, с криками: «Свобода! Свобода! Капитан Сизиф!» — пронеслась по судну, сметая все на своем пути, и распахнула дверь капитанской каюты...

4

— Спасает лишь Бог! — весомо поправил говорившего апостол.

...Широко была открыта дверь капитанской каюты и на «Амфитриде».

Триерарх, выйдя из нее лишь проверить, как дела на палубе, казалось, забыл про сон и отдых после тяжелой ночи. Узнав от келевста, по чьим молитвам был спасен корабль, он подошел к апостолу со словами благодарности, но так увлекся шедшей там беседой, что уже больше часа находился среди его окружения.

Чудесное спасение изменило и отношение фракийцев к апостолу. Они по-прежнему сидели на своей скамье, но их лица, обращенные в его сторону, уже не были такими суровыми, как в начале плавания. Даже Теон, старательно делая вид, что это его не касается, тоже старался не пропустить ни единого слова. Приблизились к апостолу и его недавние враги, у которых, казалось, иссякли все каверзные вопросы…

Все, кроме работающих гребцов и занятых матросов были здесь.

Лишь Юний с Янусом не принимали участия в этой беседе. Они спали прямо на мокрой палубе, тесно прижавшись друг к другу.

Проснувшийся первым Юний с трудом разлепил глаза, смутно соображая, куда это завела его очередная попойка.

Увидев себя на корабле и вокруг — одно только море, он встряхнул головой, чтобы отогнать это видение. Но затем разглядел апостола, спящего рядом Януса и разом все вспомнил.

«Д-да… — подумалось ему. — Ну и занесло же меня на этот раз!»

Он захотел подняться, но что-то мешало ему. Юний с недоумением огляделся и обнаружил, что привязан собственным поясом к бронзовому кольцу в палубе.

«Он что, боится, что я сбегу от него прямо посреди моря?» — усмехнулся он, покосившись на Януса, и тут же похолодел, вспомнив про золотой слиток, и спешно ощупал себя. Золотой слиток был на месте.

«Хвала богам!» — с облегчением выдохнул он.

С трудом развязав морской узел, Юний накрепко подпоясался, и сел, не зная, что делать дальше.

Хотелось пить и есть. Он машинально открыл опустошенную вчера суму и с приятным изумлением обнаружил, что она снова полна. Правда, не так, как вчера, и в ней не было колбас и аттических пирожков, но зато был сыр с лепешкой и самое главное — в амфоре, пусть хоть и на донышке — снова плескалось вино!

Утолив жажду, Юний принялся есть, от нечего делать слушая то, что говорит апостол.

Апостол рассказывал о своем учителе, называя его то Господом Богом, то Иисусом Христом. А потом поведал притчу о сеятеле, которую слышал от Него самого.

Жадный, как все эллины, до всего нового и любопытного, Юний даже жевать перестал в ожидании услышать что-то необычное. Притча от самого Бога — будет что рассказать потом друзьям! Но, дослушав до конца, он разочарованно пожал плечами: «Ничего не понимаю…» Ну, вышел человек сеять, ну разбросал свои семена, которые разлетелись кто куда. Одни на камни, другие в густую траву, третьи на взрыхленную почву, где проросли и дали урожай. И это всё?!

Да как только можно слушать такое?

Но слушали все. Причем, с самыми серьезными лицами, стараясь не пропустить ни слова.

И это было самое странное.

Непонятное.

И любопытное…

***

...День — вечер — ночь — день...

Мгновениями казались часами...

Капитан, едва освободившись после погрузки-выгрузки в очередном порту, снова подходил к апостолу и слушал, слушал его.

Ночь — день... вечер — утро...

Наконец "Амфитрида" бросила якорь в гавани небольшого городка Византия.

Матросы во главе с капитаном обступили собравшегося сходить на берег апостола.

— Оставайся! — уговаривал его триерарх. — Я буду счастлив повезти тебя с учениками дальше!

Пассажиры, в свою очередь, упрашивали апостола посетить Фракию, чтобы он сказал и их землякам, что приблизилось царствие Божие и нужно покаяться.

— Они даже не станут слушать нас!

— Спаси их!

— Спасает лишь Бог! — весомо поправил говорящего апостол.

— Вот и расскажи им про него! Ведь они даже не знают о Нем!

Апостол задумался, словно прислушиваясь к чему-то.

И, наконец, сказал:

— Хорошо! Только я пойду к вам морским побережьем.

— Я покажу тебе путь! — с готовностью предложил Теон.

— И мы с тобою! — присоединились к нему еще два фракийца.

Остальные, в том числе и немало огорченный этим Садал, торопились домой, к семьям и, посовещавшись, решили продолжить путь морем.

Апостол с ласковой улыбкой попрощался с командой "Амфитриды", независимо от того, раб то был или келевст.

И спустился по трапу.

— Жаль! — глядя ему вслед, вздохнул триерарх и сказал стоявшему рядом рулевому: — Одно лишь утешает меня — что целых три дня и две ночи я имел счастье видеть и слушать этого Божьего человека. Признаюсь тебе, в начале пути я был немало огорчен, что надо заходить в каждый порт, а теперь даже рад этому: иначе вместо трех дней было бы всего полтора... И даже скажу больше, это — самый лучший и богатый рейс в моей жизни!

Он изо всех сил замахал руками апостолу.

И тот ответил капитану легким кивком.

— Глядите, глядите! — вдруг закричал кто-то из учеников, показывая на причалившее судно.

— Да это же "Паллада"!

— О, Боже! Что с нею стало…

— Точней, от нее – осталось…

— Да, потеряла Афина свое копье! — ухмыльнулся Юний.

Но, заметив сошедшего на мостовую порта вместе с римским сенатором и триерархом своего старшего брата, нырнул в толпу учеников.

Янус посчитал за лучшее немедленно последовать вслед за ним.

— Для чего ты вызвал охрану порта? — слышали они надломленный голос капитана Сизифа. — Зачем приказал опять заковать гребцов?! Ты же обещал выкупить их на свободу!

— Да! Ну и что? — с усмешкой отвечал сенатор. — К этому меня вынудили обстоятельства. А теперь, когда все позади, я не вижу необходимости освобождать их! Хватит и того, что один из них уже получил свободу!

— Но ведь он погиб, выручая нас! — поддерживая капитана, осторожно заметил Ахилл.

— Какая разница? — равнодушно пожал плечами сенатор. — Для раба смерть — самая скорая и надежная свобода.

— Так ты, выходит, обманул его? — не веря своим ушам, во все глаза уставился на него Ахилл.

Но сенатор и на это знал, что сказать.

— Почему обманул? — надменно спросил он. — Это была военная хитрость, благодаря которой, кстати, все мы сейчас живы! Сам Божественный Август, между прочим, пообещав в Сицилийской войне свободу тридцати тысячам рабов, если те поддержат его в решающей битве, победив, отказался выполнять обещанное! Что я, по-вашему, достойнее самого Августа? Или богаче его?!

— Но ведь ты обещал... — с легкой растерянностью напомнил Ахилл. — Дал слово сенатора!

— Запомни, — выделяя каждое слово, ответил ему Мурена. — Все римляне, от патриция до последнего плебея, бывают искренними только раз в жизни: когда составляют завещание!

Он гордо вскинул подбородок и направился к стоящей в гавани под римским знаменем (волчица, вскармливающая мальчиков-близнецов) боевой триреме.

Ахилл бросился было за ним, но, понимая, что это теперь бесполезно, остановился.

Было видно, что сенатор сразу забыл о нем, как забывают игроки после игры свои игральные кости.

Даже если они и подарили выигрыш ценою в жизнь.

Капитан Сизиф тоже посмотрел вслед сенатору, потом — удаляющемуся со своими учениками апостолу…

И, прежде чем пойти к начальнику порта с докладом о происшедшем, крикнул гребцам:

— Эй, вы! Слышите ли вы меня?

— Да! — послышались в ответ недружные, угрюмые голоса рабов.

— Слышим...

— Куда мы теперь денемся?..

— Чего тебе еще нужно от нас?

— О боги! Я сам не знаю, что это вдруг со мной... Что-то случилось после того, как меня вернул к жизни этот учитель! — зашептал Ахиллу капитан Сизиф. — Да, я мечтал о триере, но теперь я не смогу строить ее, пока сам не выкуплю на свободу последнего из этих гребцов... Я так хотел сразу взяться за дело. И месяц назад, клянусь Посейдоном, взялся бы, не задумываясь ни о чем и ни о ком! Но теперь, видят боги, — или его Бог? — кивнул он на удаляющегося апостола: — Не могу иначе!..

— Так слушайте же! — снова закричал он рабам. — Я дам вам свободу! Я — капитан Сизиф! Сегодня же я выложу все заработанные за этот рейс деньги за первого из вас! Вы выберете его сами, по жребию. Потом — второго, третьего… И, клянусь Посейдоном, я не успокоюсь, пока не дойду таким образом до пятидесятого!

Крепко пожав руку благородного капитана Сизифа, Ахилл нанял для своих вещей носильщика и отошел от «Паллады».

Он принялся ходить между кораблями, показывая их владельцам подорожную и послание, наконец, договорился с капитаном сицилийского «Аполлона», что тот завтра утром примет его на борт.

И пошел отдыхать подальше от шумной и вороватой гавани — в городскую гостиницу...

По пути от своего временного слуги, который, как и все портовые носильщики, был чрезвычайно словоохотливым и в курсе всех последних новостей, он узнал, что христиане — так называли себя этот апостол и его ученики — за очень короткое время и правда сумели отвратить от богов их предков и обратить в свою веру очень многих людей. И действительно наговорил про них столько всего ужасного до самых настоящих нелепостей, что Ахилл, написав в гостинице письмо жене, попросил, чтобы та рассказала Элии, в какую опасную неприятность попал ее жених. Так что пусть эта римлянка лучше сразу забудет его!

Довольный тем, что сам поступил столь благородно, он зевнул и хотел сразу уснуть.

Но…

Несмотря на то, что в этом месте, и правда, было спокойно и тихо, после всего случившегося сон никак не приходил к нему.

К тому же, то сладко волновали, то тревожили мысли.

Новая, куда более дальняя дорога.

Как примет его Рим?

И самое главное — удастся ли попасть на прием к Нерону?

Ведь от этого зависела не только участь его отца, о которой, впрочем, все меньше и меньше вспоминал Ахилл.

Но и вся его дальнейшая жизнь.

Он все думал…

Думал…

Да так и прободрствовал до самого рассвета

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Зимняя проталина

Глава первая

Встреча

1

Ваня предостерегающе поднес палец к губам…

Не спал всю ночь и Стас.

Вновь и вновь мысленно сочиняя книгу.

Время от времени он отрывался от нее.

Радовался и робел перед предстоящей встречей с Леной.

Переживал — чем же она закончится…

Ведь от этого зависит…

Да, собственно, вся его будущая жизнь!

«Как же все повторяется в этом мире!» — зевая, подумал он на знакомой заснеженной платформе.

Только в отличие от Ахилла дорога у него оставалась совсем короткой.

И если у того была разлука, причем, возможно, уже без надежды на встречу.

То тут, наоборот, предстояла встреча после разлуки, которая, казалось, была уже навсегда.

«Бр-рр! — передернул плечами Стас от всех этих сумбурных мыслей. — Надо было хоть немного заставить себя поспать…»

После бессонной ночи он и правда был уставшим и бледным.

Зато Ваня выглядел бодрым и энергичным.

— Значит, так! — принялся руководить он. — Ставлю боевую задачу в мирных условиях! Конечная цель — село Покровское. Маршрут движения. Если повезет, на подручных средствах, как то: лыжи, снегоход или попутная машина. Калитку открываю — я! Но иду замыкающим. Передо мной — Вика. Первым во двор заходит Стас!

— Да ты что?!

Всю сонливость Стаса, словно порывом ветра сдуло.

— Твои же не знают, что я приехал!

— Думаешь, про нее знают? — кивнул на Викторию Ваня.

— Ты что — хочешь сказать, они ни слухом ни духом, что ты женился?!

— Да, — подтвердил Ваня. — Мы, собственно говоря, первым это дело опробовали на тебе. То есть устроили КШУ — командно-штабные учения, без участия войск.

— Ну и как? — уточнил Стас.

— Да это мы у вас собственно должны спросить! — вступила в разговор Виктория.

Стас пожал плечами:

— Да все нормально. Неожиданно. Конечно, поначалу. А так — красивая пара. Он Герой, она дочь генерала. Нет, Вань, сразу скажу: кому-кому, а вам опасаться совершенно нечего! И некого!

— Ладно, — кивнул Ваня. — Тогда меняем диспозицию. Как всегда, я принимаю огонь на себя. За мной следует Вика. Замыкающий и если что, имеющий хорошие возможности для отступления — да шучу это я, шучу! — Стас!

За этими разговорами они прошли всю платформу.

И перед маленьким зданием станции увидели подручное средство.

Правда, уже отъезжавшую машину.

Заметив молодых людей, водитель — им оказался на три года раньше отслуживший в армии парень из соседней деревни — затормозил.

Вышел из кабины.

Узнал Ваню.

Долго тряс его руку.

Пригласил всех в машину.

И, косясь на Ванину Звезду, с завистью:

— Надо же, как теперь дембеля стали украшаться! У нас  куда проще все было… Что — из консервной банки вырезал?

— Сам ты банка! — усмехнулся Ваня.

Только тут водитель заметил его изуродованные руки.

Внимательней присмотрелся к Звезде.

И ахнул:

— Неужели настоящая?!

— А то? — не без гордости подтвердил Ваня.

— Вот это да! — от неожиданности парень чуть было не съехал в кювет. Но, к счастью, вовремя выровнял машину. — Не бойтесь, я в футбол на воротах стою, реакция, что надо! — И зачастил: — Ну, Ванька, даже не знаю, как и обращаться к тебе теперь… Ну молодец! На всю Россию прославил Покровскую!

— Это еще что! — подала голос довольная Виктория. — Он еще у нас генералом станет. А, может, и маршалом!

— Как это? — не понял водитель и с недоумением покосился на Ваню. — У нас в Кругах тоже начали восстанавливать церковь, так отец Михаил сказал, что священником в ней будет…

Ваня предостерегающе поднес палец к губам.

Водитель, хоть ничего и не понял, мгновенно замолчал.

Реакция у него действительно была отменной.

Только Стас успел заметить это.

А Ваня — то, что оно не укрылось от друга.

Лишь Виктория, любовавшаяся зимней красотой за окном, не обратила на это ни малейшего внимания.

Тем более что почти тут же, перед развилкой, Стас сказал:

— Вань, к отцу Тихону бы сначала зайти. Благословиться! Все же — такое большое дело…

— Инициатива разумная, принимается! — согласно кивнул Ваня и попросил водителя остановить машину.

Они вышли из мягкого тепла на жесткий холод.

— Что, приехали? —  не видя вокруг домов, спросила Виктория.

— Да нет, осталось совсем немного, — слегка виновато объяснил Ваня. — Мы сначала только на кладбище зайдем…

— Куда-а?!

— Ну, на могилку к отцу Тихону. Это старец, который последние дни прожил в Покровском…

— Да вы что?! — возмутилась Виктория. — Перед свадьбой — на кладбище… То какие-то мощи… То могилки… С ума, что ли, сошли? Нет, как хотите, а я лучше вас здесь подожду!

— А не замерзнешь, Викуся? — не без тревоги глядя на жену, спросил Ваня. Виктория была в теплой шубе. Но ее модные сапожки на высоких шпильках явно не были рассчитаны на морозы. — Тебе ведь нельзя…

Виктория посмотрела на видневшиеся впереди среди деревьев оградки с крестами и махнула рукой:

— Ладно уж! Лучше уж здесь замерзнуть, чем там! Но вообще-то, надеюсь, что не успею!..

2

Друзья подошли к могилке старца.

— Вань… - начал было Стас.

Но друг остановил его:

- Молчи, - я и так вижу, что ты кое-что уже понял.

- Да что я должен понимать?

- А то, что все далеко не так, как это кажется. Начиная с того, что Героя ведь мне не за гранату, на которую я лег, дали.

- А за что же?

- Долгая история… Но я постараюсь вкратце… В общем, попал я с тремя ребятами, что остались в живых после боя, в плен.

- Это когда в первый раз от тебя две недели ни слуху ни духу не было?

- Не знаю. Наверное… О том, кто мы на самом деле, на допросе, как нас ни били, разумеется, ни гу-гу. У этих полевых командиров ведь какой порядок: контрактников, десантников и разведку уничтожать прямо на месте. Глядим, вроде поверили. Разместили в какой-то землянке. Сказали, если ислам не примем, в рабы продадут. Мы все, как один – никак нет! - уж лучше рабами! А тут – новые пленные. Водители, которые нас немного знали. Тут они на испуг их и взяли. Прямо перед ними отрезали голову у одного из контрактников. И спрашивают, показывая на нас: кто это? Говорите быстро, а то мы и вас так же прикончим! Те и сказали. Что мы – и десант, и разведка… Не понимаю, почему они сразу нас не прикончили?.. Отложили это дело на завтра. Какой-то большой командир к ним как раз приезжал, хотели его казнью порадовать. Ну, тут – терять было уже нечего, я кое-как за ночь развязался, ребят распутал, и когда боевик сунулся к нам, чтобы нас на казнь выводить, свернул ему голову. Взял его автомат и перебил всех, кто нас там уже ждал. Не меньше десятка. Похватал их оружие, побегал по логовам, да и прикончил остальных. Но кто-то все же успел своим сообщить. Они и ринулись все на нас. Я ребятам приказал уходить, а сам на дерево влез, тельняшку повыше привязал – дал нашим знак: десант в бою. А те не поверили и дали прямо по нам залп. Только, когда я передал по рации боевиков свой номер, убедились, что это действительно свои. А тут уже боевиков, что с тем командиром прибыли да где-то в селе отдыхали, вокруг — тьма. Ну, я и вызвал огонь на себя. А огонь, брат, у нас такой, что после него вокруг только каша из грязи и крови была… А у меня — хоть бы царапина… Не иначе, как отец Михаил, мама, отец, Ленка, ты и, конечно, вот он — батюшка Тихон вымолили. Ну, здравия желаю… здравствуй, батюшка…

— Здравствуйте, отец Тихон…

Друзья подошли к могилке старца.

Поцеловали овальное фото на белом кресте.

Ваня, не в силах остановиться, продолжил свой рассказ.

Уже не только Стасу, но и отцу Тихону, хотя тот, конечно, как прекрасно понимал Ваня, и без этого знал все…

— Бандформирование это оказалось таким крупным и очень долго неуловимым, столько высшему командованию нервов попортило, что мне сразу — Героя. Сам генерал из Москвы приехал Звезду вручать. Я, понятное дело, возгордился. Еще бы — Герой. Генерал лично награду привез! И тут, как тут, слава Тебе, Господи — Божие вразумление. Ехали мы с этим генералом и нарвались на засаду. Не иначе, как кто-то из наших иуд наводку дал. Но ничего, отбились. И, представляешь, — когда и дело казалось уже концом, вдруг граната. Да прямо к ногам генерала. Тот даром, что боевой, но навыки по кабинетам растерял, встал перед ней, как вкопанный. А я еще свежий. Опытный. Оттолкнул я его прямо на камни так, что он полмесяца после в госпитале с сотрясением мозга лежал. Схватил эту гранату, а времени подальше ее бросить уже не осталось. Тут она и рванула. Когда меня к врачам привезли, всего в крови, думали — труп. А оказалось — ни один жизненно важный орган не задет. Хирург, здоровый такой майор, крест на груди, говорит: молись, Герой, Богу, благодари до конца своей жизни. Ведь это просто чудо, что ты остался жив. Сколько я повидал всего, в самом кошмарном сне не увидишь — но такое первый раз вижу!

— Да-а… — покрутил головой Стас.

Ваня помолчал и вздохнул:

— Тот генерал приказал поместить меня к себе в свою двухкомнатную палату. Жены у него нет, так дочка за ним ухаживать приехала.

— Виктория?

— Она… Нехорошо, конечно, подслушивать чужие разговоры. Но я однажды невольно подслушал. Генерал как раз обо мне говорил. Ты, говорит Вике, обрати внимание на этого парня. Это не те шелкоперы и попрыгунчики, которые тебя окружают. Такой не предаст, не бросит, не запьет — после контузии ему даже каплю в рот нельзя брать, если что — защитит. И карьеру я ему, сама понимаешь, какую теперь устрою. Он у меня не то что генералом, через ступеньку от звания к званию прыгая, — маршалом станет! Словом, генерал уехал. А она осталась. Навещая теперь уже меня в той самой элитной палате. Ну и… Когда я разглядел, что она из себя представляет, оказалось, что мы уже ждем ребенка. Генерал нас за три дня расписал. Солдатам срочной службы так можно. Свадьбу сделал. Узнав, что у меня отец, хоть и несправедливо, сидел, а это могло бросить тень на его служебную репутацию, попросил меня половину свадьбы сделать у себя дома, то есть, в ресторане, а половину — в Покровском. Вот мы сюда и приехали…

— Что же ты сразу мне не позвонил, не излил душу? — с болью упрекнул друга Стас. — Глядишь, может, что-нибудь и придумали…

— Стыдно было: женили. Попросту говоря, влип! — виновато развел руками Ваня. — Да и что тут уже придумаешь? Ребенок ведь будет. Душа живая. Грех о чем-то своем жалеть. Да и разводиться мне никак нельзя. Ты же ведь знаешь, что самая моя заветная мечта — отставить! — главная цель моей жизни, это — стать священником. А второбрачных не рукополагают.

— А если сделаться священником через монашество? — осторожно спросил Стас.

И услышал:

— Да какой из меня монах? Живой я слишком для этого, Стасик! Дам во время пострига Богу обеты. Нестяжание — это еще куда ни шло. Я с детства привык к бедности. Послушание тоже выполнимо – к нему я в армии привык. И оно мне, честно скажу – даже нравится! А вот что касается обета целомудрия, то тут гораздо сложнее… А ну, как снова не выдержу?! Не-ет, теперь придется терпеть. Как говорится, стерпится – слюбится… Главное, чтобы Вика пока о том, что я священником хочу быть, не узнала. Она же меня теперь генералом, а то и маршалом только видит! Другой я ей и не нужен!

Ваня опустился на колени перед заснеженным могильным холмиком и, прижавшись к нему лбом, горячо зашептал:

— Батюшка Тихон!.. Помолись Богу!.. Он же ведь всегда тебя слышит!.. НЕ то что меня — грешного… Ты вон уже скольким людям помог! Помоги же теперь и мне. То есть, нам. Умоли Его управить всем так, чтобы всё было, не как я или Вика, а как Он – хочет!

Поднявшись, он стряхнул с колен, затем — длинных пол шинели снег.

И жестом пригласил Стаса последовать его примеру.

Но Стасу и не нужно было ничего советовать.

Он с готовностью занял место Вани.

Тоже припал лицом к могилке отца Тихона.

И — словно не студент филфака и будущий писатель, беспомощно путаясь в словах, просил, просил…

О Лене…

О себе…

Если только это еще возможно — с Леной…

Так же, как и Ваня, все земное он старался предать в волю гораздо лучше знающего, что полезней для нас, Бога…

Он мог так молиться хоть целый день.

Лишь то, что Ваня начал деликатно покашливать за пределами оградки, остановило его.

Он подошел к другу, и тот, снова став боевым сержантом — «сражантом», как называла таких Лена, сказал:

— Поговорили — и будет! А теперь — левое плечо вперед… шагом марш!

— Но… — попытался продолжить на ходу разговор Стас.

И тут уже Ваня сказал, как отрезал:

— Отставить! Р-разговорчики в строю! У меня все равно пути к отступлению отрезаны. Теперь нам о вас с Ленкой думать надо!

3

— Господи, куда я попала? — простонала Виктория.

После посещения отца Тихона Ваня со Стасом шли, словно у них и не было очень серьезных проблем.

Умиротворенные…

Не спеша…

Молча…

И только, заметив вдали Викторию, не сговариваясь, прибавили шагу.

— Ну, наконец-то! — не скрывая своего недовольства, встретила она их упреком.

— Понимаете, — выручая друга, попытался объяснить Стас. — Где мы только что были, время идет совсем по-другому. Там минута — как миг!

— Зато здесь миг — как минута! И даже час! — оборвала его Виктория и с нескрываемой язвительностью посетовала: — Первый раз со мной в жизни такое. Два кавалера, и оба оставили меня одну. И где — у кладбища! В незнакомом месте! На жутком морозе… Ты что, — обращаясь уже к Ване, чуть слышно сказала она, — хочешь, чтобы я снеговика тебе родила?

— Нет, — простодушно отказался Ваня. — У снеговика души нет.

— Тогда — снежного человека?

Виктория, явно окончательно замерзнув, дулась и хмурилась.

— Да ты можешь говорить громче, — слегка виновато остановил ее Ваня. — Стас уже в курсе!

— Ах, вот оно что? — возмутилась Виктория. — Значит, все мои просьбы и твои обещания не говорить никому до времени, пока это само не станет ясно, уже не в счет? Да?!

— Стас мой друг, у нас нет секретов.

— А я тогда кто?

— Ты — жена!

— Стало быть, от меня секреты могут быть?

Виктория явно искала повод поскандалить.

— Тут даже отогреться негде! Ни кафе, ни автозаправки с магазинчиком внутри, даже Макдональдса!

— Храм скоро будет по пути! — осторожно сказал Ваня.

— Вот сам в нем и грейся! А я туда никогда и ни за что — ни ногой!

Виктория шла так стремительно, что только полы шубы разлетались, точно крылья большой хищной птицы.

И не переставала срывать свое зло на муже:

— Ну — долго еще идти?

— С километр-полтора… Не больше!

— Что-о?! Надо было машину не отпускать…

— Викуся, так ведь торопился же человек…

— А я по-твоему кто? Уже и не человек больше? Да?! И вообще… зачем только надо было тащить меня сюда? В эдакую глухомань… Съездил бы сам, повидался со своими, чмок-чмок — и обратно! А тут только идти к ним столько, сколько я и за месяц пешком не хожу!

— Да не переживайте вы так, — попытался хоть как-то исправить положение Стас. — В вашем положении…

— Что — и вы еще надо мной издеваться решили? — взвизгнула Виктория.

— Нет, конечно, простите! Я хотел сказать — в вашем замерзшем положении, — ругая себя за неловкость в подборе слов — но ведь ему тоже было сейчас самому не до себя! — быстро поправился Стас, — даже полезно долго идти. Естественный согрев тела — это самое надежное и безопасное средство, как говорит мой отец. А он, между прочим, врач!

— Господи, куда я попала? — простонала Виктория. — Один — солдафон, другой сын эскулапа! Вот сейчас позвоню папе и скажу, чтобы он прислал за мной вертолет. Самый теплый и быстрый!

Виктория достала из кармана телефон.

И было непонятно — шутит она или говорит всерьез.

Во всяком случае, Ваня, не на шутку встревожившись, тут же проявил решительность.

Отобрал телефон.

Впрочем, Виктория особо и не сопротивлялась.

И, взяв ее за руку, еще более быстрым шагом направился дальше.

Напряжение от приближавшейся встречи нарастало.

Когда они поравнялись с первыми домами на окраине Покровского, нервы не выдержали даже у Вани.

Героем он был для всех.

Сослуживцев.

Репортеров.

Проводницы в вагоне и всех других знакомых и незнакомых людей.

Наконец, страны.

А для своих, домашних…

— Значит, так, — кашлянув, почесал нос он и в третий раз поменял план. — Входим во двор все сразу. Занимаем круговую оборону. А там — действовать каждому самостоятельно, в зависимости от обстановки…

4

Стас не верил своим ушам и глазам…

Эта новая диспозиция Вани потерпела полную неудачу еще до начала намеченного им сражения.

Что там поражение персидского царя от несокрушимой фаланги Александра Македонского!

Или победоносное морское сражение флота Октавиана (будущего Августа) с Марком Антонием и Клеопатрой!

Едва они миновали храм с освещенными окнами — отец Михаил, судя по тому, что в этот день не было большого праздника, проводил службы ежедневно — навстречу им показалось трое идущих по дороге людей.

— Ваня!.. — всмотревшись, каким-то чужим голосом выдавил Стас.

— Вижу, — отозвался тот.

Это были — отец Вани.

Его мама.

И идущая с ней под ручку Лена.

Завидев ее, Стас невольно шагнул за Ваню.

Но, тут же, устыдившись этого, вышел.

— Ваня!

— Ванечка! — послышалось впереди.

Мама, увидев сына, бросилась навстречу ему.

Отец тоже заспешил к Ване с распростертыми для объятья руками.

Но Стас видел только Лену…

Оставшись одна, она, правда, почему-то слегка неуверенно шла прямо на него и… радостно улыбалась!

Неужели все решилось так легко и просто?!

Стас рванулся к Лене.

И тут, когда между ними оставался всего лишь один шаг, она вдруг испуганно ойкнула и… бросилась бежать!

Стас хотел побежать следом за ней.

Но Ваня, на миг отрываясь от родителей, крикнул ему:

— Подожди, дай ей немного прийти в себя. Все равно дальше храма не убежит!

— Ой, какой же ты стал! — удивлялась мама, обнимая сына.

— Богатырь, совсем богатырь! — вторил ей отец.

— Между прочим, — подала голос стоявшая чуть поодаль Виктория. — Он теперь еще и Герой России!

— Правда?! — ахнула Ванина мама и спохватилась. — Ой, простите, а вы кто?

Виктория с самым радушным видом подошла и, не дожидаясь, пока это сделает Ваня, представилась:

— А я его жена!

— Как жена? Какая?

— Законная!

— Вот так номер! — охнул от неожиданности Ванин отец.

— Ваня! — с нескрываемым упреком взглянула на сына его мама. — Что же ты нас заранее-то не предупредил?

Она крепко обняла нежданную невестку, отстранила, взглянула и приветливо улыбнулась:

— Красивая! Как хоть тебя зовут, дочка?

— Виктория! Можно просто Викой… — тоном тихони смиренно отозвалась Ванина жена и, словно заставляя себя, не без труда добавила: — … мама!

— А мы в храм шли, — принялась объяснять Ванина мама. — От Вани-то уже давно ни словечка. Как написал, что в госпиталь попал, но все в порядке и чтобы не волновались, так и замолчал. А как не волноваться? Все сердце изболелось. Вот и решили пойти все вместе, помолиться. Может, и правда, зайдем? Только теперь уже — поблагодарить Господа!

— Конечно-конечно! — охотно подхватила Виктория. — Давайте прямо сейчас и пойдем!

Стас не верил своим ушам и глазам.

Только что недовольная и капризная Виктория была тише воды ниже травы.

Сама благожелательность и учтивость.

И будто бы совсем недавно это были не ее слова, что она ни когда и ни за что — ни ногой в храм!

— Надо же, — удивлялся отец, — еще и до храма дойти не успели, а оно уже все устроилось в лучшем виде! Может, уже и обратно пойдем?

- Отставить разговорчики! – остановил его Ваня. – В колонну по три… ладно – рассыпным строем, в храм, к Богу — шагом марш! Тем более что и Ленка наверняка уже там! Стас вон ждет, не дождется, когда ее по-человечески увидит и поговорит с ней!

Тут Ванина мама взглянула на Стаса, молчаливым кивком ласково поздоровалась с ним.

И вздохнула:

— Ты, Стасик, только, пожалуйста, не обижайся на нее. И не обижай! Ей и так горя хватило…

— А что, собственно, произошло? — чувствуя, как что-то так и оборвалось у него в груди, спросил Стас.

Но все уже направились к храму.

И Ванина мама только сказала:

— Да ты сам все сейчас лучше любых слов увидишь…

5

Главнее Божественной Литургии нет и не может быть ничего на земле.

В храме было тепло и спокойно.

Служба еще не начиналась.

Быстро оглядевшись, Стас с облегчением сразу увидел Лену.

Она стояла спиной перед множеством разложенных на широком певческом аналое книг.

Кроме нее в храме был еще сторож — худощавый бородатый мужчина с пронзительным взглядом.

Он сидел у самого входа так тихо, что Стас его сразу и не заметил.

Да и не до него было.

Зато Ваня, обычно слегка стеснявшийся его — все-таки бывший капитан-афганец, Герой Советского Союза, поздоровался с ним за руку, как с равным, называя по имени: Виктор.

Затем привычно подошел к вешалке.

Предложил Виктории помочь снять шубу.

Но та категорически замотала головой, давая понять, что ей не скоро и в шубе станет жарко.

Тогда Ваня сбросил с себя шинель.

Стас — зимнюю куртку

Повесив ее, как он сразу догадался, потому что больше на вешалке женской верхней одежды не было — рядом с заячьим полушубком Лены.

Услышав позади себя шум, она оглянулась.

И сердце Стаса почему-то сжалось от внезапно нахлынувшей жалости.

Лена была по-старушечьи перевязана крест-накрест серым пуховым платком и в заплатанных валенках.

Вся какая-то тихая.

Неприметная.

Словно, как говорится в подобных случаях, поставила на своей молодой цветущей жизни — крест…

И почему-то в круглых, похожих на старомодные, очках.

Таких толстых, что они больше напоминали линзы.

Заслышав позади себя движение, она оглянулась.

Тоже первым делом нашла глазами Стаса.

И сразу сняла очки.

Отчего лицо её сразу стало знакомым.

Но каким-то совершенно беспомощным.

Неожиданно она нахмурилась.

И, словно сделав над собой усилие, вновь отвернулась и стала листать книги.

«Воздавайте сначала Божие Богу, а затем кесарево Кесарю», — вспомнил Стас.

И мысленно согласился с Леной.

Вот-вот должна была начаться служба.

Главнее Божественной Литургии нет и не может быть ничего на земле.

Так что все остальное — потом.

Но вместо возгласа священника левая дверь алтаря открылась, и из нее вышел отец Михаил.

Если и раньше в нем трудно было признать того самого Макса, который являлся грозой всей округи, то теперь и подавно.

Длинная, окладистая борода…

Добрые мудрые глаза.

- Ну, наконец-то вижу перед собой не мальчика, но мужа! – неторопливо, довольным голосом сказал он подошедшему к нему под благословение Ване.

Сторож подошел, внимательно оглядел Звезду на груди Вани.

И сказал:

- Это значит, такие теперь стали – с Российским флагом? А у меня еще та, с красным…

- Традиционная Российская награда для героев - Георгиевский крест, конечно лучше, но факт от этого не перестает быть фактом! – не в силах молчать от переполнявшей его радости - ведь Лена была совсем-совсем рядом, сказал первое, что пришло ему в голову, Стас.

— Все умничаешь? — впрочем, без тени упрека, благословил и его священник.

«Не глупеть же!» — так и завертелось на языке Стаса, но он благоразумно промолчал.

Храм — не место для шуток!

Отец Михаил огляделся вокруг, вздохнул, очевидно, оттого, что на службе снова было совсем мало людей.

Да, одно дело было восстановить из руин храм.

И совсем другое — начать восстановление человеческих душ.

— Ну, пойдем в алтарь! — кивнул он, наконец, Ване. — Поможешь мне по старой привычке. Надеюсь, не забыл еще, с какой стороны кадило подавать надо?

— Не забыл, но…

Ваня прошептал что-то на ухо священнику, показывая глазами на так и стоявшую в шубе жену.

И испуганно глядя на приоткрытую дверь алтаря, виновато развел руками.

— Да, это, конечно, серьезная причина, — внимательно выслушав, согласился отец Михаил. — Тогда помолись пока до лучших времен здесь.

И обратился к Стасу:

— Ну, иди тогда ты!

— Так ведь я только раз в жизни алтарничал! Уже ничего и не помню! — растерялся Стас.

— Ничего, напомню! — пообещал ему отец Михаил.

И он, несказанно робея, вошел следом за ним в алтарь.

Первым делом, положил, как успел подсказать ему казавшийся необычайно расстроенным Ваня, перед Престолом три земных поклона.

Затем, по благословению отца Михаила, путаясь с непривычки, облачился в белый стихарь.

Выслушал для начала вкратце, а потом, как сказал священник, будут и подробные, по ходу дела, объяснения.

А также, что нельзя и что нужно обязательно делать в алтаре.

Нельзя ни в коем случае дотрагиваться даже широким, как крылья небесной птицы рукавом стихаря до Престола и находящегося слева от него Жертвенника.

И каждый раз, проходя мимо Горнего места — узкого пространства между семисвечником, за которым стоял Престол, и креслом перед запрестольной иконой изображенного во весь рост Спасителя, следовало осенять себя крестным знамением.

Стас запомнил это.

И встал по стойке «смирно» так, что даже Ваня наверняка похвалил бы его за выправку, в ожидании дальнейших указаний.

— Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков! — раздался торжественный возглас.

Вслед за ним из-за отделявшего алтарь от средней части иконостаса[5] послышался самый родной и близкий на свете голос Лены:

— Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Началось чтение третьего часа…

Когда Стасу, пока отец Михаил вынимал частицы из просфор, пришлось читать вслух по двум толстым тетрадям сначала «О здравии», а затем «За упокой» много-много имен живших когда-то в Покровском, в том числе и погибших на войнах, и ныне здравствующих, да только, к сожалению, почему-то не присутствовавших на службе людей…

6

— Мир всем! — протяжно провозгласил отец Михаил.

Стас давно, еще со слов отца Тихона, то есть без малого десять лет назад, когда из руин возрождался этот храм, знал, что алтарь знаменует собой Небо, жилище Самого Господа.

И ему так хотелось, воспользовавшись таким счастливым случаем, помолиться здесь о том, чтобы у них с Леной все снова было, как прежде.

Но…

Оказавшись в этой главнейшей части храма, где совершалось Таинство Евхаристии[6] и которое как бы повторяло собой ту прибранную, устланную, готовую горницу, где состоялась Тайная Вечеря Иисуса Христа и Его учеников, он первые минуты просто потерял себя от волнения.

А потом началась, как оказалось, очень непростая, потому что требовала постоянного внимания и ответственности, работа алтарника.

Нужно было подготовить кадило.

Раскалить на электрической плитке уголь.

Осторожно положить его щипцами на дно кадильницы.

Причем, точно посередине.

Приоткрывая за цепочку, класть на красный древесный уголь несколько кусочков обсыпанного чем-то белым, пахучего ладана.

Из истории Стас знал, что воскурение Богу благовоний было известно в глубокой древности, задолго до появления христианства. Благовонный дым ладана возносит молитвы к Богу, а к нам возвращается как знак благодати Святого Духа.

Но то всё было — в теории.

А теперь прямо на практике…

Он подавал и принимал это кадило, каждый раз целуя руку священника, как руку Самого Христа…

После чего, вешал кадило за маленькое отверстие в цепочке на то и дело ускользающий из-под пальцев крючок семисвечника.

Каждый раз с опаской, как бы оно не упало и его раскаленное содержимое не рассыпалось по ковру…

Кроме этого отец Михаил, спросив, знает ли Стас церковнославянский язык, решил доверить ему чтение Апостола.

Щелкнув застежками, он раскрыл большую тяжелую книгу в металлической желтой обложке с пятью овальными иконочками.

Показал, что и за чем следует читать, заложил нужные страницы широкими белыми лентами из парчи.

Посмотрев на лицо Стаса, поставил еще карандашом галочки.

Объяснил, как выходить, где становиться для чтения, что ответить на его возглас.

И когда Лена запела «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас», благословил на Горнем месте и подбадривающе кивнул:

— Иди!

Стас вышел.

По свежей памяти, прошел по солее, свернул перед открытыми Царскими Вратами, встал перед полукруглым выступом — амвоном.

— Мир всем! — протяжно провозгласил с Горнего места, хорошо видимый в открытых Царских вратах отец Михаил.

— И духови твоему! — громко и внятно, как было велено, отозвался Стас. — Прокимен глас…

Он произнес отмеченный галочкой стих.

Лена его пропела.

Произнес новый стих.

Лена повторила прежний.

А затем все то, что говорил отец Михаил, вдруг вылетело из его головы.

— Вонмем! — растяжно почти пропел священник.

И Стас, холодея, стал лихорадочно вспоминать, как и что правильно говорить дальше.

Он чуть было не сказал совсем простую, но как оказалось, сложнее целых страниц текстов, которые он почти без труда заучивал в университете, фразу — наоборот.

Но хорошо — выручил Ваня.

Подойдя к нему, он прошептал:

«К Римлянам послания святаго апостола Павла чтение!»

Стас повторил.

И перешел к тексту.

Он читал, сам от волнения улавливая лишь отдельные мысли о том, что любящим Бога все содействует ко благу… что не отлучит нас от любви Божией ни скорбь, ни теснота, ни гонение, ни голод или нагота, ни опасность или меч…ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.

Закончил Стас чтение, как это не раз слышал во время служб, когда читали другие, усилением и повышением голоса.

А дальше наверняка бы опять и уже окончательно сбился.

Но Ваня не дал ему сделать это.

И он снова читал показываемые ему другом стихи.

А Лена пела теперь:

— Аллилуия!

Стас закрыл книгу, щелкнул застежками и, благоговейно держа ее перед собой, чуть выше уровня глаз, вернулся в алтарь.

Здесь он какое-то время приходил в себя после, насколько он помнил, испытанного впервые в жизни такого сильного и глубокого волнения.

И даже не запомнил, что именно говорилось в Евангелии.

Потом отец Михаил уже сам долго читал вслух имена о здравии и упокоении.

Услышав по ту сторону иконостаса разговоры и шум, он быстрым шепотом велел Стасу выяснить, что там такое и, если потребуется, призвать к благоговейному поведению в Божьем храме!

Стас вышел и увидел, что Ваня с родителями, склонившись, стоят над бессильно откинувшейся к стене на лавке Викторией.

Жена друга была бледной и даже какой-то зеленоватой.

Поверх дорогого тонкого макияжа на ее лице выступили крупные капли пота.

Но шубы на ней, как отметил еще во время выхода со свечой перед священником Стас, давно уже не было.

Так что перегреться она никак не могла.

— Вике плохо! — прошептал Стасу встревоженный Ваня. — Мама говорит — похоже на токсикоз. А я думаю, что это у нее больше духовное. Такое бывает, когда человек долго не бывает в храме. Или вообще впервые заходит в него. Мы вот что… мы с ней домой пойдем. А вы с Ленкой сами после службы обо всем поговорите и поскорей возвращайтесь!

Стас так бы и сделал.

Но после того как отец Михаил, когда служба закончилась, дав ему прямо в алтаре поцеловать крест, с чувством прочитал двум-трем прихожанам проповедь, из которой только Стас узнал, что в Евангелии говорилось о том, что Иисус вознегодовал на то, что ученики не допускали к Нему детей и сказал им, чтобы те пустили детей приходить к Нему и не препятствовали им, ибо таковых есть Царствие Божие, случилось неожиданное.

Лена снова исчезла.

Несмотря на то, что на вешалке оставался висеть ее полушубок…

7

Стас догнал Лену задолго до развилки, где кончалось село…

— Даже не знаю, что с ней вдруг произошло! — развела руками стоявшая за свечным ящиком женщина. — Приложилась к кресту и — бежать! Я в окно посмотрела. Гляжу — она выскочила из калитки. И — с ее-то глазами, ведь расшибиться о любой угол или дерево может — помчалась сломя голову, но только не в сторону дома. Зачем? Куда?..

— Куда?

Этого Стасу не нужно было долго объяснять.

Он схватил с вешалки полушубок и провожаемый еще более удивленным взглядом женщины быстрым шагом вышел из храма.

Как он и предполагал, Лена торопилась к отцу Тихону.

К счастью, она не успела далеко уйти.

Стас догнал ее задолго до развилки, где кончалось село.

Помог надеть полушубок.

Увидев Стаса, Лена опять быстро сдернула очки и на этот раз положила их в карман.

Походка девушки сразу стала неуверенной и осторожной.

Стас, еще в храме догадавшийся, что у нее что-то случилось со зрением, причем, явно серьезное, решительно взял ее под руку.

Лена не сопротивлялась.

Только как-то еще больше притихла.

Они продолжили путь уже вдвоем.

Дошли до развилки.

Не сговариваясь, свернули в сторону кладбища.

И молча пошли по дороге к нему.

Так, не говоря друг другу ни слова, они дошли до заборчика, ограждавшего могилку отца Тихона.

Стас заботливо открыл заледенелую дверку.

Пропустил Лену.

Она, как совсем недавно они с Ваней, опустилась на колени.

Робко поцеловала фотокарточку отца Тихона, что-то прошептала ему.

Подождала немного, словно прислушиваясь к чему-то.

Затем радостно — как благодарят обычно за что-то очень хорошее — расцеловала фотокарточку.

Вскочила с колен.

Подошла к Стасу.

И обессиленно ткнулась ему лицом в грудь.

Стас обнял ее.

Ничего не было сказано ими за все это время.

И, тем не менее, обоим все было ясно…

8

— Ты не замерзла? — с беспокойством спросил Стас.

Обратно они шли, крепко взявшись за руки и уже без умолку разговаривая…

Разговаривая…

Словно пытались разом наверстать упущенное.

Много ли поговоришь в письмах?

Или по телефону…

И тем более, после такого хоть и недолгого, но страшного молчания!

— Надо же, как все повторяется! — удивился Стас.

— Что все? — тут же заинтересовалась Лена.

— Да мы совсем недавно с Ваней шли по этой дороге…

И объяснил:

— Только с точностью до наоборот.

Туда, в отличие от нас — разговаривая.

Точнее, говорил он, а я больше слушал.

А обратно молча.

— У него что — какие-то проблемы с молодой женой? — не без тревоги в голосе спросила Лена.

Стас не мог выдавать чужих тайн.

Поэтому, зная, что вскоре все само собою раскроется, лишь вздохнул:

— Сама все увидишь…

Сказал.

И осекся на полуслове.

Ну надо же, как неудачно вышло!

Он уже понял, что у Лены что-то случилось с глазами.

И она позвонила ему, чтобы не быть ему в жизни обузой.

«Обязой», как она говорила когда-то в детстве Ване, которого родители обязывали следить за младшей сестрой.

Что для него было немалой обузой.

И вот теперь он так неловко лишний раз напоминать ей о ее болезни…

— Ничего, — почувствовав состояние Стаса, стиснула ему пальцы она. — Я ведь еще слышать могу. А что не увижу, то теперь ты мне будешь рассказывать, правда?

— Конечно! — сглотнув комок в горле, пообещал Стас и без упрека спросил: — Ну почему ты мне сразу все прямо не сказала? И вообще — как это все случилось?.. Если, конечно, не секрет?

— Да какие у меня могут быть от тебя секреты? Тем более теперь…

Лена помолчала, словно взвешивая каждое слово, задумчиво произнесла:

— Не хочу обманывать тебя с самого начала... Это все произошло около года назад, после разговора с моей мамой. Точнее, после ее телефонной беседы с твоей мамой. Она мне сразу ничего не сказала, только несколько дней ходила сама не своя. А потом стала уговаривать оставить тебя. Что, мол, ты птица иного полета. Что тебе со мной будет неинтересно и скучно. Все-таки два высших образования… О чем мы будем с тобой разговаривать?..

— Так вот, значит, откуда ветер подул… — протянул Стас.

— Да, — кивнула Лена и тут же добавила: — Я это потом, все сопоставив, тоже поняла. И, кстати, сразу предупреждаю: я прекрасно понимаю твою маму. И нисколечко не в обиде на нее! Просто она не хочет, чтобы я была в твоей жизни обузой.

— «Обязой!» — поправил Стас.

— Что? — не поняла Лена.

— Ну, так ты называла себя в детстве.

— Так то раньше, Стасик. А теперь детство кончилось. Я впервые в жизни возразила маме. Сказала, что это — мое личное дело. И решила не сдаваться. Побороться за нашу любовь. Я, если, помнишь, словно невзначай спрашивала у тебя, что ты сейчас изучаешь? Какие читаешь книги, учебники? Но этого оказалось мало. Поработала до и после школьных занятий на ферме. Заработала на тарелку-антенну, чтобы был безлимитный интернет. Скачала все твои учебные программы.

— И… — ужаснулся Стас.

— Начала изучать все то, что и ты!

— Сумасшедшая… И это — в выпускном классе?!

— А что мне оставалось делать? Я же ведь люблю тебя, Стасик! Вот училась — днем школьные уроки — я же ведь, как и ты, обязана быть отличницей. Закончила, между прочим, с золотой медалью. А по вечерам и почти до утра занималась по твоим программам. Вот тут и начало падать зрение. Компьютер у нас старенький. Глаза от него и при включенном свете режет. А уж в темноте…

— Как это в темноте?!

— Очень просто. Когда мы с мамой первый раз показались окулисту и мне выписали очки, мама запретила мне работать на компьютере по ночам. Ну, я и выключала для виду свет. Заделывала лоскутами все щелочки в двери, чтобы даже слабый свет не проскальзывал. Опасаясь, что мама сможет заметить с улицы, или соседи подсказать, попросила папу сделать ставни на окно. А то, сказала, я девушка уже взрослая, парни могут подглядывать… Одним словом, не даром я сестра Героя-разведчика — замаскировалась так, что никто и не подозревал! А когда заметили, то оказалось, что уже поздно… Болезнь, как сказали уже в области, зашла слишком далеко. Причем, теперь даже без компьютера будет прогрессировать дальше. И тогда я поняла, что если твоя мама была против меня потому, что тебе может быть скучно со мной, то что же она скажет — и тысячу раз будет права! — узнав, что я еще и инвалид?

— А ты что — еще и на инвалидности?!

— Да, I-й группы.

Лена попыталась высвободить свои пальцы, но на этот раз уже Стас крепко сжал их.

— Ну и что? — словно ничего не случилось, бодро спросил он.

И твердо добавил:

— Теперь я тебя никуда не отпущу.

— Да я и сама не уйду… — чуть слышно прошептала Лена.

Они дошли до того места, где замерзала Виктория.

И Стас с беспокойством спросил:

— Ты не замерзла?

— Что ты! — удивилась Лена. — Наоборот! Мне никогда еще так тепло не было. На всю жизнь согрелась. Особенно сердцем.

— Да-а… — покачал головой Стас. — Я там себе места не находил. А что же тебе тут пришлось пережить?! Бедная ты моя…

— Бедная? — резко повернула лицо к Стасу Лена. И увидел ее огромные, какие-то беспомощные, — но бесконечно радостные глаза.

— Да я, если хочешь знать, самая богатая! Самая счастливая на свете!

Лена немного помолчала, словно наслаждаясь этой минутой, и вдруг, усмехнувшись, спросила:

— А ты что, решил, что у меня и правда кто-то появился?

— Нет, — решительно отказался Стас. — Этого у меня и близко в мыслях не было! Чувствовал только, что тут что-то не то. А что — никак не мог понять.

— Я думала в монастырь пойти, — удовлетворенно кивнув, продолжила Лена. — Да отец Михаил не благословил. Сказал, что пока еще редко при каких женских обителях есть богадельни. Ведь с таким зрением что я могу? Петь там и то не получится. Ноты видеть надо. У нас же легкое, обиходное пение, которому я у старушек научилась. А так, знаешь, как сложно? Я ведь не профессиональная певица. На слух, скажем, знаменный распев не запомню. К тому же батюшка сказал, чтобы я ни в коем случае не падала духом и не отчаивалась. Иначе с таким смертным грехом просто на клирос пускать не будет! «Еще не вечер, — сказал он. — Вот увидишь, будет и на твоей улице праздник!» И вот он наступил, — теснее прижалась к плечу Стаса Лена. — Причем, не просто на улице, но и во всем мире! Представляешь, какой у нас батюшка?

— Да, я это во время службы заметил, — вспомнив отца Михаила в алтаре, согласился Стас. — И после нее — хоть почти никого не было в храме, такую проповедь произнес, с таким жаром… Прямо как тот проповедник в балладе Апухтина.

— Бэда? — с легким удивлением уточнила Лена.

— Точно! — обрадовался Стас. — А я это имя никак не мог вспомнить… Почему и в интернете потом найти…

— Разумеется, не мог, потому что это, прости, стихотворение Якова Полонского, — осторожно поправила Стаса Лена. — А для чего ты его искал?

— Просто один только раз читал, и оно мне очень понравилось. Ведь это — едва ли не самое лучшее, разумеется, если не считать оды «Бог» Державина, что есть в поэзии на духовную тему. Ну, все: теперь, как только до компьютера дорвусь, сразу найду и перечитаю! — радостно пообещал Стас.

— Зачем далеко ходить? — остановила его Лена. — Слушай!

И тихо, спокойно, без всякого надрыва, с каким обычно читают стихи поэтессы, начала:

Был вечер; в одежде, измятой ветрами,                                Пустынной тропою шел Бэда слепой;                               На мальчика он опирался рукой,                               По камням ступая босыми ногами, —                               И было все глухо и дико кругом,                               Одни только сосны росли вековые,                               Одни только скалы торчали седые,                               Косматым и влажным одетые мхом.                                Но мальчик устал; ягод свежих отведать,                               Иль просто слепца он хотел обмануть:                               "Старик! — он сказал, — я пойду отдохнуть;                               А ты, если хочешь, начни проповедать:                               С вершин увидали тебя пастухи...                               Какие-то старцы стоят на дороге...                               Вон жены с детьми! говори им о Боге,                               О Сыне, распятом за наши грехи".                                И старца лицо просияло мгновенно;                               Как ключ, пробивающий каменный слой,                               Из уст его бледных живою волной                               Высокая речь потекла вдохновенно -                               Без веры таких не бывает речей!..                               Казалось — слепцу в славе небо являлось;                               Дрожащая к небу рука поднималась,                               И слезы текли из потухших очей.                                Но вот уж сгорела заря золотая                               И месяца бледный луч в горы проник,                               В ущелье повеяла сырость ночная,                               И вот, проповедуя, слышит старик —                               Зовет его мальчик, смеясь и толкая:                               «Довольно!.. пойдем!.. Никого уже нет!»                               Замолк грустно старец, главой поникая.                               Но только замолк он — от края до края:                               «Аминь!» — ему грянули камни в ответ.

«Да что же это делается… и тут о слепом! — насладившись стихом, вдруг мысленно ахнул Стас и, тут же поправив себя: — Она ведь, пусть плохо, но видит! И еще действительно не вечер!»

Сам, как во время проповеди отец Михаил, он с жаром и, веря в каждое произносимое им слово, принялся говорить:

— У папы столько знакомых академиков, известных профессоров, медицинских светил. В России, за границей! Да и я, если понадобится, переверну весь мир! Поступлю на физико-математический факультет. Окончу медицинский! Изобрету лечебный аппарат для восстановления зрения…

— Да ведь тебе книги писать надо, Стасик! — перебила его Лена. — А не на это время терять!

Но Стас только рукой махнул:

— С книгами у меня все равно ничего не получается!

— У тебя?! — не поверила Лена. — Ты ведь писал такие стихи!

— То стихи. А то проза… Бьюсь, словно рыба о лед головой! И все без толку. А так хоть полезное что-нибудь сделаю. В первую очередь для тебя, а потом и для всех остальных людей!

Стас даже приостановился и таким тоном, словно давая клятву, решительно произнес:

— Так что знай. Я сделаю все возможное и невозможное. Но ты у меня будешь видеть так же, как раньше!!

И Лена, с радостной надеждой взглянув на него, тоже горячо и без тени сомнения сказала:

— Я верю тебе, Стасик! И тоже, чем только смогу — помогу тебе!

Глава вторая

ЧиТэДэ

1

— А что тут думать? — удивилась Виктория.

Если бы зима вдруг превратилась в лето, и это было бы ничто по сравнению с тем, что происходило сейчас со Стасом и Леной!

Скорее, это даже напоминало весну.

С ее теплыми, нежными проталинами.

Ярко-синим, бездонным небом.

Казалось, только тронь — и зазвенят от переполнявшего их счастья подснежниками.

Оглушительным щебетанием птиц.

Несмотря на то, что невесть откуда поднявшийся ветер неожиданно нагнал низкие лохматые тучи, отчего стало пасмурно и повалил густой снег, им по-прежнему казалось, что по-прежнему ярко сияет солнце.

Но, как только они вернулись домой, радостный и вместе с тем тревожный взгляд мамы, недовольное лицо Виктории и раскатистый голос Вани, который с деревянной лопатой стоял посередине прямо на глазах превращавшегося в сугроб двора, быстро вернул их к действительности.

— Все на снег! — увидев входящих в калитку Стаса с сестрой, скомандовал он.

— Что — прямо ложиться? — притворно ужаснулась Лена.

— Нет, это касается только мужчин! — отрезал Ваня. — Ты давай на кухню, вместе с Викой — капусту тушить!

— А она что — горит?

— Кто — капуста?!

— Ну, не Вика же…

Виктория с недоумением — что, у твоей сестры не только со зрением не все в порядке? — показала мужу взглядом на Лену.

Но тот жестом дал понять: нет, все в порядке, потом объясню.

И продолжал.

— Смирна-а!

— Смирна, Ванечка, — остановила его Лена, — это большой город в Малой Азии во времена античности. По преданию, возможно, даже родина Гомера. И уж совсем точно здесь проповедовал святой апостол Павел и проживал ученик Иоанна Богослова и духовный собрат священномученика Игнатия Богоносца, сам принявший мучения за Христа почти через полвека после него — епископ Поликарп Смирнский.

— Я не ошибаюсь, Стасик?

— Нет-нет, что ты! — удивляясь таким тонким познаниям Лены, как во всемирной истории, так и в истории христианства, одобрил Стас.

— Тогда, Ванечка, — подытожила Лена, — пора тебе переходить от этого твоего командирского «смирного» — к «мирному»!

— Почему? — возмутилась Виктория. — Как будущий военный человек пусть даже дома ведет себя, как в строю. Как, например мой папа! — и передразнивая Лену, кивнула не знавшему, кого и слушать, Ване: — Продолжай, Ванечка!

Ваня потер через шапку затылок и снова командным голосом продолжил:

— Ставлю боевую задачу. Я нагружаю тележку. Стас возит. Приказываю убрать весь этот снег от меня и до следующего пня!

Стас с Леной переглянулись и расхохотались.

— Отставить смехи! — прикрикнул на них Ваня.

— Вань, — умоляюще попросил Стас. — Пощади наши уши: слово «смех» употребляется только в единственном числе.

— Разговорчики! У нас так сам НШ говорил!

— Кто? — не понял Стас.

— НШ — это начальник штаба! — шепнула ему Виктория и с укором сказала мужу: — Вань, я сколько уже раз тебя просила — с кого-кого, а с него не следует брать пример. Он ведь только один язык в совершенстве знает, и тот нецензурный. Вот и Стас тебе говорит, что слово смех не бывает во множественном числе!

— А если смеются сразу несколько человек? — упрямо возразил Ваня.

— Ну что ты с таким будешь делать? — вздохнула Виктория.

И вместе с Леной, которой не хотелось даже на несколько минут покидать Стаса, ушла в дом.

Здесь они вдвоем — мама пошла по селу делать лежачим больным уколы — принялись хозяйничать на кухне.

Праздничный ужин, судя по всему, намечался на много человек, и работы было предостаточно.

Лена, поглядев на ногти Виктории, наращенные до размеров, которым, пожалуй, позавидовал бы саблезубый тигр, ожидала, что вся тяжесть ляжет на нее.

Но жена брата неожиданно проявила большое умение и сноровку.

Такие ногти словно и не мешали ей!

Она ловко чистила картошку, резала мясо, крошила лук.

В два счета разделала курицу.

И — Лена всегда перекладывала на маму эту работу, потому что жалела живую рыбу — крупных, в полторы Ваниных ладони, карасей.

— Хорошенькие! — даже залюбовалась она ими. — Что — с рыбного рынка?

— Вроде того, — улыбнулась наивности этого вопроса — ну разве в селе может быть такой рынок? — Лена. — Прямо из речки!

— А ну да, конечно, — сообразив, что сказала глупость, нахмурилась Виктория и, желая продолжить светскую беседу, спросила: — Их что — сачками у вас ловят?

— Можно и без очков, — ответила по своему обыкновению Лена. — Сетью. Как это делает наш сосед. Только ты при папе этого не скажи.

— Почему?

— А он у нас по должности сам ловит тех, кто ими ловит!

— Ох, Ленка, я уже не понимаю, где ты шутишь. А когда говоришь всерьез! — покачала головой Виктория.

— Тогда я тебя предупреждать буду! — пообещала Лена. — Вот сейчас скажу на полном серьезе: Ваньке удивительно повезло.

— Потому что я — генеральская дочка? — как о само собой разумеющемся уточнила Виктория.

— Нет, при чем тут это… Я к тому — что теперь у него такая хозяйка! Мне бы так, чтобы радовать Стасика… — вздохнула она и с уважением посмотрела на принявшуюся, почти не глядя, тонко и ровно нарезать огурцы жену брата. — И где ты так ловко научилась готовить?

— Жизнь заставила! — с горечью усмехнулась Виктория. — Мама-то у меня умерла, когда я была еще совсем маленькой… А папа больше всего на свете любит вкусно поесть! Вот, чтобы в доме не завелось второй мамы — чего уже больше всего на свете боялась я — мне и пришлось стараться, как только могла…

Лена сочувственно посмотрела на нее.

Хотела спросить, как звали маму, чтобы записать ее в свой помянник.

Но тут на кухню ввалился Ваня.

Он зачерпнул из ведра полный ковш воды.

И, шумно отдуваясь, принялся пить.

— Надо же, часы где-то посеял… — с досадой сказал он.

— Вон они, на подоконнике — полить? — с готовностью отозвалась Лена. И с беспокойством спросила: — Ты там Стасика не загнал совсем с непривычки?

— Да он сам сейчас кого хочешь загонит! Мы с ним, пока работали, так решили: будем две свадьбы одновременно играть!

— Ну, с первой все ясно. А на вторую у меня хоть согласия спросили? — поинтересовалась Лена.

— А ты что не согласна?! — опешил Ваня.

— Почему? Обеими руками — за!

— Тогда для чего же спрашиваешь?

— А для порядка!

— И из уважения к женскому полу! — добавила Виктория.

— Да ну вас! Спелись, как я погляжу! — отмахнулся Ваня. — А мы головы ломаем, как все это чисто технически сделать?

— Что — места разве на всех не хватит? — удивилась Лена.

— Места будет более чем достаточно! — важно пообещал Ваня. — Мы ведь Ника пригласили!

— Что, Ник приедет?! — обрадовалась Лена. И пояснила Виктории: — Это тоже наш друг, сын одного очень богатого человека, может быть, даже — олигарха, который сам теперь занимается большим бизнесом.

— Таким большим, что сначала даже ехать не хотел. Некогда, говорит. Но когда узнал, что будет сразу две свадьбы, немедленно согласился. Поговорил с мамой, спросил для чего-то у нас со Стасом данные наших, паспортов, потом, Ленка, записал все твои габариты, то есть, прости рост и размер, вплоть до головного для свадебной формы одежды. Я у мамы спросил и передал. Хотел и с нас с тобой мерки снять, но я сказал, что ты настояла, чтобы я был в военном, а у тебя свадебное платье и так есть. Причем такое, что закачаешься, все-таки отец — генерал! Да, еще он сказал, что арендует для такого случая самый большой коттедж, тот, что министру принадлежал, а потом перешел к его внучке Рите. Кстати, он вместе с ней и прилетит. Она как раз этот коттедж продавать собирается, что ли…

Эта новость понравилась Лене меньше.

Когда-то Рита проявляла интерес к ее Стасу, и хотя получила полный равнодушный отказ, если не ранка, то маленькая заноза в сердце осталась.

И еще болезненное сомнение.

Все-таки у нее появился серьезный недостаток.

А Рита уже тогда была на загляденье.

— Гляжу, вы там время даром не теряете, — стараясь не подавать виду, заметила она. — А чего же тогда не получается?

— Самое главное: как тебя по-быстрому выдать замуж за Стаса, ведь он не солдат-срочник, чтобы вас можно было расписать в три дня!

— Я больше недели здесь не выдержу! — мгновенно становясь совсем чужой, предупредила Виктория.

— Вот видишь… — кивнул на нее Ваня.

— Ничего, — уверенно сказала Лена. — Стасик изучит по интернету все законы и что-нибудь придумает.

Ваня, согласно кивнул.

Добавил, что тоже подумает.

И вышел.

— А что тут думать? — удивилась Виктория. — Твоя мама, насколько я поняла, в ФАПе работает?

— Да: в фельдшерско-акушерском пункте.

— Ну так пусть сделает тебе справку!

— Зачем? Я и так на инвалидности.

— Вот наивная! Другую — что ты в положении.

— Да ты что?! — возмутилась Лена. — Я ведь целовалась только раз в жизни! И — сразу такое?!!

— Но ведь это же только формально. Так же как и у меня.

— Нет, — категорически отказалась Лена. — Я не хочу, чтобы наши семейные отношения со Стасиком с самого начала строились даже на капле лжи.

— Нет, ну ты совсем ненормальная! Да как же теперь в жизни без этого?

— А вот так! — твердо ответила Лена. — Жизнь ведь она — что поле. Только один сеет рожь. А другой — ложь! И когда начинает жать урожай, то никак не может понять — почему у него все наперекосяк: семья разрушилась, дети болеют, сплошные неудачи и скорби. А что удивляться? Что посеешь, то и пожнешь! Покаяться бы — да не просто на словах, а делом. То есть, солгал — так хоть после остановись! Но люди часто даже в мыслях бояться признаваться себе в этом. Предпочитают забывать, на каком фундаменте попытались когда-то построить свое счастье. Куда легче все валить потом на других!

Она хотела продолжить.

Но тут вдруг… до нее дошел смысл других слов Виктории.

— Погоди! — с недоумением сказала она. — А почему у тебя это — формально? Ты что, разве не ждешь ребенка?

— Ну… в прямом смысле нет, — поморщившись от досады, что, кажется, проговорилась — да еще кому, этой, она и слово-то подобрала не сразу — святоше? — проворчала Виктория. — Хотя по законам природы он и должен быть!

— Ничего не понимаю… — пробормотала Лена.

— А чего тут понимать? Мы с Ваней еще не пожили в свое удовольствие. И ребенок нам будет только помехой. Слу-ушай! — вдруг протянула Виктория. — А твоя мама мне не поможет?

— Что?! — вздрогнула, как от удара, уже все начинавшая понимать Лена.

Судя по всему, эта красивая молодая женщина забеременела лишь для того, чтобы женить на себе ее Ваню!

И теперь, как это становилось все более очевидным, собиралась избавиться от сделавшего свое дело ребенка.

Лена открыла форточку, потому что ей внезапно стало нечем дышать.

Всю возникшую было симпатию и жалость к Виктории, с детства росшей без материнской ласки, словно сквозняком, загулявшим по кухне, унесло во двор, на жестокий мороз.

«Бедный Ванечка! Он же так любит детей…»

А Виктория совершенно невозмутимо, словно речь шла о только что разделанных ею карасях, и даже как будто торгуясь, продолжала:

— Ну — аборт сделать! Тогда, глядишь, я еще на несколько дней смогу задержаться. Какая разница, где время терять? Тем более что по-свойски всегда лучше сделают!

— Да моя мама ни разу в жизни аборты не делала! Ни сама, ни другим! Грех ведь это. Страшный грех! — с негодованием воскликнула Лена. — Наоборот, она отговаривала от этого всех. И, к счастью, у нее это всегда получалось. Ведь ребенок, который в тебе, это не просто зародыш, а уже такой же, как и мы, только совсем еще беспомощный и полностью зависящий от нас живой человек. Который, между прочим, как это уже неоспоримо доказала наука, слышит и понимает — все. В том числе и то, что ты сейчас сказала!

— Ну, ладно, хватит! Лично меня уже не отговорить! — отмахиваясь от Лены, усмехнулась Виктория. — Ни твоей маме, ни, тем более, тебе!

Видно было, что она уже пожалела о своей излишней откровенности.

Один лишь страх перед тем, что Ваня раньше намеченного ею плана узнает обо всем, а ведь его нужно хорошо подготовить или просто обмануть — мол, выкидыш был, пожалей, милый! — остановил ее от того, чтобы высказать все, что она думает.

— Ты только Ване пока об этом не проговорись, — попросила она и не без угрозы в голосе добавила: — А то сама потом пожалеешь! Мне ведь в Москве еще надо будет твоего Стаса от своих, ох каких броских и липучих, подруг защищать! Ну так как — договорились?

— Хорошо, Ване я ничего не скажу, — отчетливо выделяя имя брата и оставляя таким образом для себя честную возможность поделиться этой ужасной новостью со Стасом, который и здесь может быть что-то придумает, пообещала Лена.

Между ней и Викторией сразу словно выросла крепостная стена.

Причем, непреодолимая с обеих сторон.

И они, больше не разговаривая ни о чем и не глядя друг на друга, продолжили — каждая свою — работу…

2

— Ну ты даешь… — только и покачал головой Стас.

Пока Стас с Ваней, а Лена с Викторией занимались делами, Будко-старший истопил баню.

Вопреки издавна установленному обычаю, что первыми парятся всегда мужчины, это право деликатно уступили Виктории.

Все-таки генеральская дочка.

Да и сразу видно — брезгливая ко всему деревенскому.

Но та сказала, что не переносит сильного жара.

И поэтому пойдет, когда все основательно поостынет.

Если можно — одна.

Или, в крайнем случае — со своей свекровью, которую она снова не без труда назвала мамой.

Первыми пошли в нее париться Ваня и Стас.

Перед уходом Стас снял с себя крест-мощевик и бережно положил его на полочку в святом уголке.

Попросил Лену затеплить лампадку.

— Стасик, — удивленно спросила она, не сразу увидев, что это не совсем обычный, толстый, состоящий из двух створок, крест. — Откуда он у тебя?!

Стас только собрался ответить, как Ваня принялся объяснять за него:

— Это — старинный крест со святыми мощами апостола. Скорее всего, Андрея Первозванного. Между прочим, принадлежавший отцу Тихону. Он его Владимиру Всеволодовичу в трудный момент жизни подарил, а тот уже — Стасу. Стасик мне даже пообещал поносить его дать!

— Да ты что?! — с легкой завистью вздохнула Лена и робко попросила. — А мне можно к нему хотя бы приложиться?

И просияла, услышав в ответ:

— Конечно! Не можно, а просто — нужно! И не только приложиться, но и носить, когда только захочешь, ну… как только почувствуешь в этом необходимость! Ведь у нас с тобой теперь все — общее!

Под насмешливо-брезгливым взглядом Виктории Стас, Ваня и Лена по очереди благоговейно поцеловали мощевик.

Помолились.

И уже после этого друзья отправились в баню.

Увидев изуродованное шрамами тело Вани — то, что было у него на руках, оказалось только цветочками! — Стас содрогнулся.

Мало того, что в каждом из них таилось столько перенесенной его другом жестокой боли.

Так ведь возьми почти любой из этих осколков, особенно на груди и спине, на несколько миллиметров вправо или влево, и…

«Вот они — материальные подтверждения наших молитв о ближних!» — подумалось вдруг Стасу.

А вслух он сказал:

— Страшно было, Вань?

— Поначалу нет — некогда было бояться. Генерала нужно было спасать. А после, когда он меня, всего обливающегося кровью, на коленях в машине вез, да уже в операционной все это выковыривать собирались. Ну, до того, как наркоз подействовал — да! Еще как! — выливая на большие раскаленные камни умело настоянную отцом на лесных травах воду, признался тот.

И блаженно сощурился:

— Ох, всю службу мечтал об этом мгновении!

Стас молчал.

Не мешал наслаждаться другу.

Тот привычно плескал ковшик за ковшиком на камни.

Которые тут же, прямо на глазах, становились сухими.

Похлестал березовым веником Стаса.

Затем себя.

Собрался попариться еще.

Однако после нового добавленного ковшика задышал часто, трудно и, с удивлением прислушиваясь к себе, сказал:

— Надо же… совсем отвык париться.

— А я и вовсе не привыкал! — отозвался Стас, подозревая, что один из осколков, видать, прошел совсем рядом с легкими.

Или… сердцем.

И как жаль, что он не попросил отца хотя бы накоротке осмотреть Ваню.

Ведь тот уже по одному пульсу лучше всякой ЭКГ мог бы определить, что у него и как…

И дать им с собою лекарств…

— Уф-ф! — так резко, что Стас даже вздрогнул, выдохнул Ваня, разом беря себя в руки и предложил:

— Тогда что — пошли, и правда, как говорит Ленка, ложиться на снег?

— Так ведь холодно там и… увидят!

— Холода ты даже не почувствуешь! А чтобы увидеть — так сейчас там такой снег идет, а от нас пар повалит, что мы словно разведчики в маскхалатах будем. И потом — сугроб ведь прямо у баньки! Тебе как: приказать, чтоб полегче было, или вытолкнуть, как нас — инструктор, когда мы первый раз с парашютом прыгали?

— Нет, я сам… — вздохнул Стас.

И, набрав для решимости полную грудь воздуха, то ли не желая отставать от друга-Героя, а скорее, понимая, что тот от него сам не отстанет, выскочил вслед за ним из баньки.

Сугроб, в который они бросились один за другим, и правда, оказался совсем не холодным.

Только поначалу чуть обжигающим.

А потом — приятно терпимым!

И уже только затем начинал понемногу становиться морозным.

Повизгивая, они принялись забрасывать друг другу снегом особенно чувствительные к холоду спины.

— Ванька! — послышался с крыльца дома встревоженный крик выскочившей на эти звуки Лены. — Ты чего это удумал? Стасика моего холодом уморить? Он же ведь городской — застудится!

— И мне тоже полумуж-инвалид не нужен! — в полушутку, полувсерьез добавила узнавшая, судя по всему, в чем дело, Виктория.

— Ничего не поделаешь, пошли обратно! — развел руками Ваня. — Как говорил наш НШ, когда его распекали свыше, в том числе и мой теперешний тесть: — что за командир, над которым тоже нет командира?

Потом они сидели в тускло освещенном маленьким оконцем предбаннике.

Пили чай, остро пахнущий смородиной, малиной и еще чем-то, неуловимо напоминающим запах лесной чащи…

— Листья брусники! — сразу определил Ваня. — Постарался отец, она ведь от нас верст за сто только растет! У нас только клюква.

— Злюква! — улыбнулся Стас.

— Что? — не понял Ваня.

— Ленка ее так в детстве называла…

— Да, выросла сестренка. Не успел оглянуться, а уже — жена!

— Пока что невеста, — поправил Стас.

— Какая разница? Все равно вам потерпеть совсем немного осталось.

— Вы-то уже венчаны, а мы пока нет! — упрекнул Стас. — Так что тебе легко говорить…

— Это еще неизвестно, кому легче… — вздохнул Ваня.

— Ты что? — уставился на него Стас. — Хочешь сказать, что вы… еще не венчались?!

Ваня в ответ лишь засопел.

— Что молчишь? — заторопил его Стас.

И он нехотя ответил:

— Да только расписаны. Я бы и рад, но она…

Изумлению и огорчению Стаса не было границ:

— Почему?!

Ваня засопел еще сильнее.

И Стас услышал еще более страшную новость:

— А потому что Викуся у меня не крещенная.

— Что?! Как это?

— А вот так! Говорит, в детстве бабушка хотела, но это могло испортить всю карьеру отцу. Потом бабушка умерла, и об этом просто забыли. Я вот все надеюсь, что она на ваш пример посмотрит, и тоже захочет. И принять святое крещение, и венчаться! То есть, стать нашим, по-настоящему русским — какой же русский без Православия?! — а не чужим человеком!

— Ну ты даешь… — покачал головой Стас, и только тут до него дошло: — Так вот почему отец Михаил не благословил тебе входить в алтарь!

— Да я и сам отказался туда идти! Хоть и законный, по светским понятиям, брак. А с духовной точки зрения, как ни крути — блуд!

— Ну так уговори ее!

— Думаешь, не пробовал? И слышать не хочет! Говорит, пока сама искренне в Бога не поверю, то ни за что не крещусь! Не хочу, говорит, лицемерить хотя бы в таком важном деле!

— Так ведь это же самый настоящий порочный круг! Вера — дар Божий! Она только по благодати может прийти, а благодать подается во время церковных таинств… То есть, тому, кто ходит в храм и выполняет то, что положено православному человеку!

— Это мы с тобой понимаем. А попробуй ей объяснить!

— А что — и попробую! — пообещал Стас.

Ваня с надеждой взглянул на Стаса:

— Слушай, а, и правда, поговори с ней! Я и Ленку к этому подключу! Только вы это… особо не налегайте на нее! Она это не переносит. Говорите больше намеками и поучительными историями.

— Да не идут у меня эти назидательные книги!.. — болезненно сморщился Стас.

— Ну, тогда — стихами! Знаешь, как их в перерыве между боями мои солдаты слушали?! У меня у самого, бывало, слезы сами собой текли. Может, и из нее хоть слезинка выдавится…

— Ладно, подготовлю для нее подборку и потихоньку начну!

— Давай-давай! Только — не потихоньку. Уж очень я в алтарь поскорее войти хочу! — обрадовался Ваня. — Еще отца Михаила на свадьбу пригласим, он с ней поговорит. У него слово с властью! А то ведь она до чего додумалась? Назвала себя однажды как там его — антирелигиозным… или, не помню точно, арелигиозным человеком. И бравирует с тех пор этим. А что — есть какая-то разница?

— Да, — кивнул Стас. — Антирелигиозный человек — это противник, зачастую, просто яростный враг веры. А арелигиозный — относящийся к ней безразлично и равнодушно.

— Час от часу не легче, не знаешь, что и хуже.

— И то и другое, Вань, плохо! От ненависти до любви, говорят — один шаг. А вот с равнодушием куда тяжелей бороться.

— Нечего сказать — утешил…

— Ранивший исцелит, как говорили древние, — процитировал Стас. — Поэтому — не будем отчаиваться! А лучше прямо сегодня начнем, как говорят святые — сеять семя, Господь и взрастит!

— Когда? Я же и в семинарию поступать хочу… — простонал Ваня.

Стас с сочувствием посмотрел на него.

Но чем он еще мог помочь?

И только честно — как друг другу — сказал:

— А это уж как Богу будет угодно!

3

— Ой, Стасик! Ты и правда гений! — воскликнула Лена.

— Стас! Ты свою Ленку видел?

— Нет, а что?

— Пойди посмотри! — посоветовал Ваня и, хмыкнув: — Вот уж кому действительно нужен пулемет или рота спецназа, чтобы охранять такую! — вышел из своей комнаты, где Стас, скучая без Лены, писал на вырванном из ее тетрадки листке — стихотворение.

Недоумевая, Стас вошел в зал, где мама в ожидании гостей накрывала на стол.

Сразу увидел Лену.

И…

Да, умей он даже поладить с прозой, у него все равно не нашлось бы слов, чтобы описать то, что увидел.

После бани румяная свежая Лена надела свое лучшее платье.

Перетянула пояском тонкую талию.

Что особенно подчеркивало ее стройную — чемпионка мира по художественной гимнастике позавидует! — девичью фигуру.

И дополняла все это роскошная длинная коса…

А главное — глаза: огромные, красивые, в которых так и светилось счастье.

Даже Виктория, несмотря на казавшиеся париком из-за частых перекрашиваний короткие волосы привыкшая считать себя самой эффектной и красивой в любой компании, недовольно поджала ярко накрашенные губы.

Что только лишний раз подтверждало, насколько хороша была Лена!

Увидев, что Лена без очков, Стас тут же подошел к ней, взял за руку и отвел в сторону.

Пока гостей еще не было, у них нашлось время, чтобы поговорить.

Лена рассказала Стасу то, что слышала от Виктории.

Тот, в свою очередь, передал их разговор с Ваней и его просьбу.

— А, ну тогда все понятно! — заметила Лена и огорчилась. — Зря я ему тогда нагрубила…

— Когда?

— Да еще когда в баню шла!

И Лена, словно спектакль в двух лицах, пересказала свою словесную перепалку с братом.

Ваня ей:

«Ну, как тебе моя Викуся?»

А она возьми да спроси:

«Ты кого это привез?»

«Как кого? Жену!»

«А… жену… ну-ну!»

«А чем это она тебе не нравится?» — сразу насторожился Ваня.

И Лена ответила:

«Только одним. Что тебе придется теперь с ней жить!»

— Зря, — с сожалением повторила Лена.

И только тут заметила в руке Стаса тетрадный листок, который он забыл оставить в Ваниной комнате.

— Что это? — заинтересовалась она.

— Да так… — равнодушно махнул рукой Стас.

— И все же! — потребовала Лена. — Запомни: мне бесконечно дорого и интересно абсолютно все, что касается тебя!

Она сама взяла листок, бережно прижала его к груди.

Отчего у Стаса стало необычайно тепло на сердце.

Затем, поднося буквы почти вплотную к глазам, начала чуть слышно читать:

«Сея секунд семя…»

Сердце Стаса на этот раз так и зашлось от жалости…

— Погоди! — попросил он.

Быстро сбегал к своей сумке, достал всегда лежавшую в ней для работы с монетами большую круглую линзу и, вернувшись, протянул ее Лене:

— Попробуй, может, так лучше получится?

— Ой, Стасик! Ты и правда гений! — только взглянув через увеличительное стекло на текст, воскликнула Лена. — Даже еще не начав создавать свой прибор, уже избавил меня от больших неудобств и даже мучений!

— Каких? — не понял Стас.

— Ну, хотя бы, что не всегда нужно носить очки. Теперь для меня это очень важно! — ответила Лена и покраснела.

Желая скрыть, что проговорилась о том, что стыдится ходить перед Стасом в очках, она наклонилась над листком.

Быстро прочитала стихотворение.

Узнала по нескольким словам на обороте, написанным собственным почерком, свой листок.

И с недоумением взглянула на Стаса:

— Это ты только сегодня написал?

— Ну да, — подтвердил Стас.

— А говорил, что у тебя ничего не получается!

— Так то я о прозе. А стихи еще кое-как идут…

— Ничего себе кое-как! — возмутилась Лена. — Ты что забыл, что поэзия — это высшая форма организации человеческой речи? То есть она намного сложнее и выше любой прозы! А тут у тебя — очень даже профессионально, образно, в интересном и необычном размере и ритме. Богатая, как было разве что только в классическом XIX веке и почти утраченная потом, тем же Блоком, рифма. Затем, очень украшает строку и придает ей особое настроение и дополнительную экспрессию аллитерация, например, вот здесь, где ты часто повторяешь букву «с», усиливая ее в следующей строке более звучной «з». Одним словом — поэтично. И — как нельзя лучше подходит для начала духовного разговора. Словно бы приглашает к нему даже такого бесконечно далекого от веры человека, как Вику!

Стас слушал и не переставал удивляться.

Эта когда-то маленькая смешная девочка, умевшая удивительно мило переиначивать слова, а теперь совсем взрослая девушка временами просто поражала его своей рассудительностью и знаниями.

Сначала она поставила его, лучшего студента курса, на место с Апухтиным, который на самом деле оказался Полонским и с балладой «Проповедник Бэда».

Он даже название ее позабыл, а она знала наизусть.

Теперь вот рассуждает так, как заправский студент выпускного курса филфака на коллоквиуме по разбору современной поэзии…

Да, было что сказать теперь маме!

Если бы только не одно но…

Эта новая напасть.

Проблема Лены со зрением…

Отчего он и отделывался пока в общении с родителями — одними короткими смсками, что все нормально… нормально и вообще все в порядке!

4

— Вы что… отказываете мне?! — пролепетал Стас.

После этого у Стаса был разговор с родителями Лены.

Как и полагается, он торжественно и с чувством попросил у них руку их дочери.

Обещая, со своей стороны, любить и беречь ее.

Отец с радостью согласился:

— Вон как Ленка вся сразу от одного только твоего приезда ожила! Так вся и светится!

А мама вздохнула:

— Ты хоть понимаешь, Стасик, какую ответственность и ношу берешь на себя? Лучшего мужа для своей дочери, конечно, мы и не желать не можем, но…

— Вы что… отказываете мне?! — пролепетал Стас, никак не ожидавший встретить препятствие и где — в самом конце пути, там, где, казалось, его никак не должно было быть!

Ну ладно — его родители.

Особенно мама.

Ее еще придется уговаривать.

Но, чтобы Ленкина мама отказала им в благословении…

А без него ведь ему, как православному человеку, никак нельзя…

Да и не будь он православным, все равно без родительского благословения не было бы никакого счастья.

Отчего так часто горько страдают потом, сами не понимая — почему, своевольные семьи.

Как говорится, незнание законов не освобождает от ответственности перед ними…

Взглянув на донельзя огорченное лицо Стаса, мама Лены мягко взяла его за руку и успокаивающе улыбнулась:

— Ну что ты, Стасик! Мы вовсе тебе не отказываем! Просто обязаны предупредить…

— Поставить в известность, — почел за нужное вставить и свое родительское слово Будко-старший.

— Да, — подтвердила мама. — Лена серьезно больна. Она теперь инвалид. Причем, первой группы, когда за человеком требуется уход, и даже государство оплачивает, скажем, бесплатный проезд сопровождающему такого в поезде… А тебе ведь еще надо учиться.

— Ну и что? — возразил Стас. — Буду совмещать приятное с полезным!

— Ты думаешь, это будет так просто? — покачала головой мама Лены. — Часть времени теперь тебе придется жертвовать на то, чтобы помогать своей жене. Она ведь даже готовит и то с трудом — сколько уже раз серьезно резала себе пальцы и обжигалась у плитки… Ни читать, ни писать она уже не может. А если и читает, то потом мучается от сильнейшей головной боли… Ходить должна с тросточкой. Быть на постоянном учете у окулиста. А это значит, тебе придется часто водить ее в больницу. Есть еще и более серьезные проблемы, которые могут возникнуть, когда вы решите завести детей. Но о них я пока даже не хочу говорить, чтобы не портить вам праздника. Страшно… Да и надеюсь, что твоему папе с его связями в медицинском мире удастся хоть немного помочь ей… Хотя бы остановить прогрессирование этой болезни. Вот, собственно, то, что было нашим долгом сказать тебе.

Стас понимающе кивнул и сказал:

— Ну что ж, откровенность за откровенность! Если честно, то я не собирался так быстро жениться на Лене. Хотел сначала окончить хотя бы университет. Устроиться на настоящую работу. Но после того как она тогда позвонила мне, и я едва не потерял ее… я понял, что без нее не смогу не то чтобы учиться и работать, но даже жить! Вот поэтому я здесь и не уеду отсюда без нее. Если вы, конечно, благословите нас…

Дверь в комнату отворилась и, налетая на угол стоявшего у входа шкафа, вбежала Лена.

Со стоном потирая коленку, она подняла голову, сильно прищурилась и, увидев Стаса с родителями, беседовавшими о чем-то явно серьезном, испугалась:

— Ой, я не помешала?

— Нет, скорее, наоборот! — жестом поторопил ее заходить Будко-старший.

И, видя, что дочь этого не заметила, сам подошел к ней, взял за руку и подвел к Стасу.

А мама сказала:

— Вот, твой Стасик просит у нас отдать тебя ему в жены. И нашего родительского благословения!

— Так ведь мы же обручены! — удивилась Лена.

— Все верно, — согласилась ее мама. — Но то, так сказать, был подготовительный шаг, после которого вам было дано немалое время все хорошенько обдумать и подготовиться. А это уже окончательный и бесповоротный. Ведь Христос говорит: того, что Бог соединит, человек да не разлучает. Сама-то ты как — согласна?

— Я-а?! — с готовностью начала Лена и вдруг хитро улыбнулась: — А мне Стасик пока еще никакого предложения не делал!

— Разве?! — удивился Стас. — Вот поэты пошли!..

Он согнал с лица улыбку.

Сделался невероятно серьезным и искренним.

Встал перед Леной на одно колено и протянул правую руку:

— Предлагаю тебе свою руку и сердце. Согласна ли ты выйти за меня замуж?

— Да… — прошептала Лена, вкладывая свою шершавую от домашних работ ладошку в не по-мужски мягкую, непривычную ни к какому труду, кроме умственного, ладонь Стаса. — Да! Да!!!

— Ну вот все и решилось, — улыбнулась мама Лены. — Мы, разумеется, чем сможем, будем вам помогать! Посылочки присылать.

— Деньгами! — добавил Будко-старший.

— Зачем? — удивился Стас.

— Ну, вдруг комнату снимать придется?

— Зачем?! — повторил Стас. — У нас же есть пятикомнатная квартира!

— Ну, мало ли что в жизни бывает, — вздохнула мама Лены. — Проблема живущих совместно родителей и детей стара, как мир. Поэтому дети часто хотят жить отдельно…

— На этот случай есть наша старая двухкомнатная квартира, с холодильником, мебелью, стиральной машиной, — сказал Стас. — Она нотариально, в день моего совершеннолетия, оформлена на меня. Правда, мы ее сейчас сдаем. Но ничего, попрошу квартирантов съехать!

— А жить тогда, если вдруг отделитесь — на что? — подал голос Будко-старший.

Стас и на это ответил уверенно и спокойно:

— У меня есть работа. Консультантом в большом антикварном магазине. Плюс свой сайт, по которому я продаю античные монеты. Конечно, деньги лопатой не гребу. Но на жизнь нам с Ленкой на первых порах более чем достаточно. Надо будет больше — еще что-то придумаю!

— Видишь, мать, значит, отдаем нашу дочь серьезному и уже способному обеспечить ее человеку! Хотя мы все равно будем им помогать! Хотят они того или нет! — сказал Будко-старший.

— Да, — подтвердила мама Лены. — Сейчас мы благословляем вас…

Родители по очереди торжественно перекрестили и поцеловали детей.

— А потом, в храме, как положено, подарим икону!

— Ну а пока, можете немного отдохнуть и посекретничать перед ужином! — подмигнул дочери отец и, снова видя, что она не заметила этого, вздохнул и показал жестом жене, что теперь им лучше всего уйти.

Оставшись наедине со Стасом, Лена радостно, но не без тревоги сказала:

— Ну вот, слава Богу, с моими все решено. А что твои скажут? Без их благословения я тоже не согласна!

— Ничего, — уверенно успокоил ее Стас. — Уговорю. Да они, собственно, и не должны быть против.

— Все равно я твою маму боюсь… — поежилась Лена.

— А мы ей пока ничего и говорить не будем!

— Так она ж сразу по моим очкам все поймет!

— Не поймет. Мы с вокзала первым делом заедем в оптику и закажем тебе модные, на половину твоего лица — очки. Такие, что и разобрать будет нельзя, что они с большими диоптриями.

— А денег-то хватит? — засомневалась Лена.

— Конечно! — засмеялся Стас и принялся доставать деньги, которые лежали у него в карманах.

Вместе с ними на пол выпал и диктофон.

— А это что? — увидев его, заинтересовалась Лена.

— Да так — диктофон! — махнул на него рукой Стас. — Купил в надежде книгу на него надиктовывать. Да только ничего не вышло!

— Почему?

— Понимаешь, пока обдумываю — в голове все четко и ясно: прямо целыми главами. Половина книги уже готова. А как только его к губам подношу, так сразу все забывается. Самый лучший ведь выбирал. Теперь одна только от него может быть польза — музыку слушать. Ведь он наполовину плеер.

— А сколько он записать может? — не обращая внимания на последние слова Стаса, уточнила Лена.

— У-у, часов сорок в режиме улучшенной записи, — протянул Стас. — А если послабее поставить, то чуть ли не на все сто!

— То есть на твою книгу хватило бы? — для чего-то упорно продолжала допытываться Лена.

— На пять таких книг! А если время от времени, сведя на бумагу текст, очищать память, то и на все сто! Только толку-то от всего этого…

— А знаешь что, подари его мне! — вдруг попросила Лена.

— Зачем?

— А… музыку слушать! Церковные хоры… классику… Особенно длинными московскими вечерами, когда ты будешь пропадать в своем университете! Ты же мне поможешь все это в него закачать?

— Конечно! Бери! — обрадовался Стас. — Тем более, это очень даже символично! Ведь в день нашего знакомства ты так просила дать тебе хотя бы подержать плеер, смешно называя его «блеером», потому что он, как тебе казалось, блеял, словно коза у вашей соседки!

— Надо же, совсем не помню… — с сожалением покачала головой Лена. — Маленькая была, глупая…

— Зато вон теперь какая миленькая и умная! — ласково посмотрел на нее Стас и шутливо спросил. — А ты мне что на свадьбу подаришь?

И услышал в ответ:

— А я уже тебе и так себя подарила. Всю, без остатка! Нет — и… еще один подарок будет за мной. Только не спрашивай пока, какой… Я еще сама не уверена, что смогу сделать его, но очень, очень надеюсь на это!

5

— Леночка, пожалей Ваню! — вступилась за сына мама.

Ужин Ваня сразу назвал военно-семейным советом.

Сокращенно — ВСС.

Семейным — потому что на нем остались только одни родители и дети.

Все те, кто приходил поглядеть на Ваню и поздравить его с возвращением и… женитьбой, почти тут же деликатно удалялись, ссылаясь на срочные и неотлагательные дела.

Понимали, что отцу с матерью в первый вечер хотелось побывать наедине с сыном и, тем более, его неожиданной женой.

А военным Ваня назвал ужин, так как на нем решались стратегические задачи (СЗ) предстоящей свадьбы, от которых уже будет зависеть определение тактических задач (ТЗ).

То есть количество приглашенных.

И их поименный состав.

Что касается его с Викой — тут проблем не было.

Играй свадьбу — хоть завтра!

Другое дело — Стас с Леной.

— Докладываю! — подыгрывая другу, шутливо привстал Стас, пока Лена накладывала ему полную тарелку всяких вкусностей. — Я тут немного поискал в вашем интернете… И обнаружил, что обязательный месячный срок перед росписью в ЗАГСе сокращается в случае, если невеста, так сказать, в положении и представляет соответствующую справку…

— Это нам еще рано! — категорически заявила Лена.

— Естественно, — кивнул Стас и продолжил: — Далее. Если жених — солдат срочной службы и в краткосрочном отпуске.

— Я бы тебе дал свой военный билет, но… — неуклюже пошутил было Ваня, но осекся под уколовшим его взглядом жены.

— Одним словом, второй пункт тоже не подходит, — подытожил Стас. — Остается одно…

— Начать ужинать! — подхватила Будко-старшая. — И уже за едой продолжать разговор! Ничего крепкого, как я понимаю, пить сегодня никто не будет: папа свою жизненную норму уже выпил, Ване нельзя. Стасик…

— А Стасик чем хуже? — удивилась Лена. — Ему можно, но… не нужно!

— Тогда — приятного всем аппетита! — пожелала всем ее мама.

И гости-хозяева — с морозца да после бани — принялись воздавать честь тому, чем до отказа был заставлен стол.

— Ум-мм! — первым похвалил куриный суп Ваня. — Вкусно-то как! Одного только не хватает… Викуся, дай мне ХСМ!

— Чего? ГСМ?! — поперхнулась Лена. — Ты что — в армии бензин пить научился?!

— Да не ГСМ, а ХСМ — хлеба с маслом он просит! — с сожалением посмотрела на нее Виктория.

И протянула мужу кусок хлеба и масленку.

Лена отобрала у нее их, сама аккуратно намазала бутерброд маслом и протянула его брату.

— Ешь, Ванечка! А мне… Вика, дай, пожалуйста, ПСК, а ты, Вань, Стасику — ПСП!

— Чего-о? — в один голос уточнили Ваня с Викторией.

— Вот непонятливые! — удивилась Лена. — Я же на вашем языке прошу: дайте мне пирожок с капустой, а Стасику — с повидлом!

— А-а, — протянул Ваня. — Так бы и говорила!

А Лена не унималась.

Только и слышалось:

— Дайте ЛС…КДК… МГДС…

— Ломтик сыра… кусок докторской колбасы… маринованных грибов для Стаса, то есть для меня, — переводил мгновенно понимавший ее Стас.

— Все! Хватит! — сдаваясь, наконец, поднял обе руки Ваня. — Мне в казарме и на плацу все это надоело, что, прикажете еще и дома выслушивать?

— Да, Леночка, пожалей Ваню! — вступилась за сына мама.

— Хорошо, больше не буду, — кивнула та, но все же, не удержавшись, с хитринкой в глазах добавила: — Чи-Тэ-Дэ!

— Чего? — снова не понял Ваня.

И Лена победно объяснила:

— Что и требовалось доказать!

6

— А это не будет ложью? — насторожилась Лена.

Ужин продолжался.

Только, благодаря стараниям Лены, превратился из военного совета в обычный мирный, хотя и действительно очень важный разговор.

— Так что ты, Стасик, начал про ПТ, я хотел сказать, пункт третий говорить? — поправился, перехватив насмешливый взгляд сестры, Ваня.

— То, что еще быстро могут расписать тех, кто должен срочно ехать за границу, — ответил ему Стас и вдруг забормотал: — Постой-постой… как же я сразу не догадался… у меня как раз есть вызов на студенческую олимпиаду в Англию… открытая виза, и если мы предъявим все это в ЗАГС… ах ты, — с досадой воскликнул он. — У меня ведь загранпаспорт и вызов дома остались…

— Так пусть твои родители привезут! — сказал Ваня.

Стас отрицательно покачал головой:

— Во-первых, их нужно сначала подготовить, потом все рассказать, объяснить, пригласить.

А это — время…

— Которого у нас нет! — поддакнула Виктория.

— Викуся, к сожалению, права… — вздохнув, согласился Ваня.

— А что если к Григорию Ивановичу за помощью обратиться? — подал голос Будко-старший.

— Да чем может помочь староста храма? — безнадежно махнул рукой Стас.

— О-о! — протянула Лена. — Так ты еще самой интересной новости не знаешь! Григорий Иванович ведь уже не живет в Покровском!

— Как это? — ахнул Стас. — Он что — в райцентр переехал?

— Бери выше! — подал голос Будко-старший. — В областной. И большой человек там теперь!

— Неужели секретарем архиерея стал?

— Нет, он у нас — губернатор!

— Что?!

Лицо Стаса вытянулось.

Причем не столько удивленно.

Сколько от разочарования.

Помнится, бывший чиновник высокого ранга Григорий Иванович, его сосед по приобретенному родителями под дачу деревенского, а потом, когда в Покровке восстановилась церковь — сельского дома, говорил, что ни за что не променяет теперь бесценный дар обретенной веры на любую — даже президентскую власть.

И вот — пожалуйста…

Не устоял даже такой, казалось бы, уже несокрушимый никакими жизненными соблазнами человек!

— Он не хотел! — заметив, как изменился Стас, принялась заступаться за Григория Ивановича Лена. — Но народ его упросил. Наши, православные люди. Надоел сплошной беспредел. В конце концов, отец Михаил благословил его, и он согласился.

— Ну… тогда можно попросить его дать указание заведующей ЗАГСом, чтобы она приняла наше заявление, а документы мы представим в день росписи! — мгновенно сообразил Стас.

— А это не будет ложью? — насторожилась Лена.

— Да ты что — все документы настоящие, разница лишь в том, завтра мы их подадим или на три дня позже. Нас, конечно, без взятки и слушать не станут. (Но на взятку Лена не пойдет). А вот губернатору не откажут!

— Голова-а! — с уважением посмотрел на Стаса Ваня. — Наш НШ, прости, Ленка, начальник штаба — просто младший сержант по сравнению с тобою! — и, обращаясь уже к сестре, добавил: — Даже я тебе говорю: это пустая формальность!

— Ну тогда я согласна! Только, Стасик, чтобы все было по-честному, ты обязательно должен будешь съездить на эту олимпиаду и выиграть ее! — предупредила Лена.

— Во чудные! — покачала головой Виктория. — Да вы же знаете, какая дорогая Москва, с такими претензиями вы в ней и трех дней не проживете!

— Конечно, трех — не проживем. Потому что гораздо больше собираемся, правда, Стасик? — сказала Лена и, доставая телефон, спросила:

— Давай позвоним губернатору?

— Губернатору?! — во все глаза уставилась на нее Виктория.

— А что тут такого? — удивилась Лена. Попросила Стаса помочь ей найти нужное имя и нажала зеленую кнопку. — Григорий Иванович? Да я, я… Причем, не одна! Представляете, Стасик приехал! Мы с ним, наконец, распишемся и повенчаемся. И я рада, что вы рады!

Лена коротко передала Григорию Ивановичу их нужду, дала отбой и сказала:

— Попросил подождать три минуты.

Ровно через три минуты телефон Лены заиграл известную мелодию «Я тебя никогда не забуду!»

— Слава Богу, все будет сделано даже не в три, а в два дня! — выслушав Григория Ивановича, радостно сообщила она. — Завтра мы со Стасиком подаем заявление. Роспись назначена прямо на эту субботу. Значит, венчание — я думаю, уж кто-кто, а отец Михаил не откажет нам в этом — в воскресенье! И обе свадьбы, как мы и хотели, сыграем в этот же день!

7

Стас положил ладонь на вздрагивавшие плечи друга…

После того, как был определен круг гостей…

А в него вошли — родители Стаса, с которыми он пообещал договориться сегодня же вечером.

Сам Григорий Иванович.

Ник.

Рита.

Все, кто только пожелает из своих, Покровских.

И даже соседских Кругов.

Владимир Всеволодович.

И даже известный театральный режиссер и актер Молчацкий, который, узнав из звонка Стаса обо всем, сразу согласился быть тамадой на свадьбе…

Мама подала чай с тортом.

И все решили немного передохнуть от обсужденных дел.

Ваня незаметно подмигнул Стасу с сестрой.

«Мол, выручайте!»

Лена, разумеется, этого не увидела.

Тогда Стас наклонился к ее уху.

Что-то шепнул.

И она, выждав небольшую паузу, сказала:

— Стасик, ты почитал бы нам что-нибудь из своих стихов… А то ведь мы тебя только по телевизору — со сцены Кремлевского Дворца и видим!

— А Викуся вообще еще ни разу не слышала! — поддакнул Ваня.

— Как? — изумилась Виктория, невольно обращаясь к Стасу на «вы». — Вы на таком уровне выступаете? Так устройте нам поэтический вечер!

И с самым живым интересом приготовилась слушать.

Стас, несмотря на то, что все предлагали ему читать сидя, поднялся из-за стола и ровным, слегка задумчивым голосом начал:

Сея секунд семя,

Стрелка ползет по кругу,

Следом за ней — подруга.

Вот и прошёл час.

Знаешь, за это время

Можно сходить к другу,

Или предать друга,

Даже — увы! — не раз.

Сея часов семя,

Стрелки идут в дорогу.

Бесконечна дорога,

Хоть и краток завод.

Знаешь, за это время

Можно прийти к Богу,

Или забыть Бога...

Вот и прошёл год!

Сеют годов семя

Стрелки в жару-стужу,

Через моря-сушу —

Так вот пройдёт век.

Знаешь, за это время

Можно сгубить душу,

Или спасти душу

Вечную — и навек!

— Как красиво… — прошептала Виктория. — Вроде стихотворение и в то же время — словно бы — песня!

— А смысл-то какой! — подтвердила, начиная клонить к главному, Лена. — Что жизнь нам дана для того, чтобы пройдя по этой временной, как и все на ней, земле, быть потом вечно на Небесах!

— Ну, это еще как сказать! — возразила Виктория. — Ведь оттуда же никто не возвращался!

— Почему? — удивился Стас. — Тому есть множество свидетельств, начиная с Евангелия! Со слов Самого Христа! А сколько сейчас издано и переиздано книг, в которых масса рассказов очевидцев и самих возвратившихся к жизни после смерти людей, причем, подтвержденных авторитетными учеными, медиками. А главное: с деталями, которые невозможно придумать, и переданные языком всех сословий, от крестьян до князей, который, это я заявляю вам, как филолог, просто невозможно подделать!

Виктория открыто зевнула.

И заметивший это Ваня быстро попросил:

— Стасик! А почитай балладу про молоденького майора!

— Да! — сразу оживилась Виктория.

— Когда я воевал, это было самое любимое наше стихотворение!

Стас собрался выполнить просьбу друга.

Но передумал.

— Ты сам почитаешь его Вике! — сказал он. — Его без труда можно найти в интернете[7]. А я лучше почитаю то, что написал, пока ты там воевал…

И, не дожидаясь согласия друга, чуть громче и выразительней, чем предыдущее стихотворение, принялся читать:

Как трудно, встав, идти под пули,

Когда вся жизнь лишь началась,

И в Омске, Томске или Туле

Тебя невеста заждалась!

Упасть бы, долг забыв солдата,

Зарыться в землю и молчать…

Но там, куда ведут, — ребята,

Которых надо выручать.

Над головою — как обрили! —

Промчался трассера пунктир:

Война, что б там ни говорили!

А дома — выходной и… мир.

Весь город спит, хоть спать негоже,

Когда звонят колокола…

Колокола?! О, Боже, Боже!

Дай добежать мне до угла!..

Стас оглядел сидевших за столом…

Ваня, тяжело опираясь локтями о стол, крепко зажал лицо своими изуродованными ладонями.

Его мама, не с силах сдержать себя, плакала.

Отец трудно глотал слюну.

Лена застыла, словно боясь дышать.

Даже Виктория и та на миг стала сама собой — чуть отклонившись назад, она смотрела на Стаса притихшая и открытая…

А тот продолжал:

За углом — дом.

А в дому том:

Гильзы от автомата

И… распятое тело солдата.

На груди крест

Из родных мест.

Руки-ноги прибиты.

Но глаза голубые открыты.

«Потерпи, брат!»

Только солдат

Прошептал: «Не снимайте!

Так и уйти мне дайте…»

«Шок! — сказал док[8]. —

Бредит браток!

А ну, осторожно, ребята,

Давайте снимать солдата!»

А в ответ: «Нет,

Это не бред!

Мне хорошо, поверьте,

Здесь нет ни боя, ни смерти!

Я ведь с креста

Вижу Христа!»

Хотел врач укол поставить,

Но ротный сказал: «Отставить!..»

Стас сделал новую паузу.

И положил ладонь на вздрагивавшие плечи друга…

Как трудно жизнь переосмыслить

В водовороте городов:

Ведь веру цифрой не исчислить,

Не испытать рассудком слов.

От Бога, словно озаренье,

Она приходит к нам сама,

Внезапно всякое сомненье

Прогнав из сердца и ума.

Она приходит, словно милость

В болезни, скорби, тесноте,

Или, как это вдруг случилось —

С тем самым парнем на кресте.

Его друзья, вернувшись с боя,

Направились в походный храм

И вместе с ротным до отбоя

Все, как один, молились там.

— Надо же, почти как у нас… — с трудом вымолвил Ваня.

— А это и написано на основе подлинного случая, — подтвердил Стас.

После этого все долго молчали.

И, наконец, Виктория спросила:

— А вы что, читаете только свое?

— Нет, не только! – ответил Стас.

— И все — обязательно связанное с духовным? Разве нельзя без этого?

— Нет, — решительно сказал Стас. Если мы уж заговорили на поэтическом языке, то моя позиция выражена следующими словами:

Взирая на жизненную панораму,

Я прихожу к такому итогу:

Что за дорога, если она не ведет к храму?

Что за слово, если оно не ведет к Богу?..

— Ой, только не надо! — поморщилась Виктория. — Ведь договорились, что отдохнем. А сами… Можно о чем-то просто мирском и житейском? Разве мало других тем? Ну есть же что-то другое в жизни — тоже важное и насущное?

— Есть!

Стас переглянулся с Леной.

Оба они разом поняли, что больше такой возможности может уже не представиться.

Кивнули друг другу.

И Стас сказал:

— Пожалуйста. Стихотворение называется «Поздняя встреча»…

— Вот это совсем другое! Многообещающее название. Прямо как в бульварном романе! — одобрила Виктория.

— Давай! — подбадривающе погладила руку Стаса Лена.

И тот — эта баллада всегда давалась ему с немалым трудом, обычно горло то и дело перехватывало во время ее чтения — начал:

Жил-был малыш по имени — раб Божий.

Не шевелясь, не открывая век,

Еще на человека не похожий,

Но чувствуя уже, как человек.

Он слышал всё, что рядом говорится

О горестях и о своей судьбе,

И так хотел скорей пошевелиться,

Чтобы напомнить маме о себе!

А мама шла куда-то торопливо.

И он, всецело доверяясь ей,

Всё торопил ее нетерпеливо:

Скорее, мамочка, пожалуйста, скорей!

Он ждал с надеждой, что прогулка эта

Ему откроет то, как мир хорош.

Но вместо долгожданного рассвета

Увидел страшный медицинский нож…

Застигнутый, как пойманная птица,

Он закричал бы, если бы умел…

И первый раз сумел пошевелиться —

Все то, что в этой жизни он успел…

И он летел: ведь смерти нет на свете!

И утешало бедного одно:

Что с мамой на одном для всех Рассвете

Он встретится однажды все равно!

Она его с виной непоправимой

Тогда прижмёт с раскаяньем к себе…

И тут уж он расскажет ей, родимой,

О горестях и о своей судьбе…

Стас с Леной ожидали, что Виктория сейчас зарыдает или, в крайнем случае, бросится вон из комнаты.

Чтобы, по своей гордыни, сделать это так, чтобы никто не видел.

Но она словно ни в чем не бывало, правда, слегка озадаченно, дослушала до конца и с удовольствием принялась есть торт, запивая его успевшим остыть чаем.

Изредка бросая в сторону Лены косые взгляды.

Ваня тоже с недоумением посмотрел на Стаса: зачем такое стихотворение? Тем более при беременной, то есть очень ранимой женщине. Мало ли что ли у тебя других — о храме и вере?

Стас только лишь головой покачал.

Ну Ваня ладно…

Он ничего не знает.

А вот Виктория…

И, неотрывно глядя прямо на нее, он прочитал самое короткое за весь этот вечер, но, пожалуй, ничем не менее важное и большое, чем другие, стихотворение:

Как мы наивны и беспечны,

Всё кажется, что будем вечны.

Да, вечны. Но такая вечность —

Лишь наказанье за беспечность!

8

Стас вошел в свою комнату и тяжело опустился на диван.

После ужина все еще допоздна посидели, поговорили, но — пора и честь знать! — Стас в сопровождении Вани с Леной отправился к себе домой.

Виктория, которую Лена уже называла, разумеется, за глаза, чтобы не обиделась, «Викуксей», сказала, что устала и, как ни приглашал ее Ваня прогуляться перед сном на свежем воздухе, наотрез отказалась.

— А я не хочу-у! Мне это не нра-равится! — только и слышалось капризное из приоткрытой двери в Ванину комнату.

Стас вспомнил свое давнее: «А мне все равно!»

Без которого он просто не мог жить.

Подумав, что и тут история повторяется.

Так что со временем, как знать, есть все основания, что Вика изменится благодаря Ване, и еще далеко не все потеряно!

Но пока, на этот раз они пошли втроем.

Дом, который лет десять назад родители Стаса купили под дачу, был совсем рядом.

Всего две-три минуты небыстрым шагом.

Но Стас с Леной, не в силах расстаться, предложили Ване пойти вокруг села.

Тот, понимая их и в то же время стремившийся к молодой жене, немного помявшись, вынужден был согласиться.

Все-таки друг — есть друг.

Стас с Леной, не обращая внимания на то, что Ваня постоянно поторапливал их, шли, еле-еле передвигая ноги.

Иногда останавливаясь под фонарями.

Разговаривая…

Разговаривая…

Словно пытаясь наверстать упущенное.

И с каждым шагом идя все медленнее.

Но, как ни длись любая дорожка, закончилась и эта.

Трое давних друзей к великому облегчению выполнившего долг Вани, в конце концов, встали перед небольшим деревянным домом, обнесенным старым, покосившимся забором.

— Его я тебе, если не в этот приезд, то в следующий обязательно подправлю! — на радостях пообещал Ваня. — А дом — ничего! Вполне еще хороший!

— Да, что бы ты понимал! Это не просто хороший, а самый лучший дом на земле! — воскликнула Лена. — Правда, Стасик?!

— Еще бы! — согласился он.

Ведь благодаря этому дому они и познакомились, когда ему с Ваней было по двенадцать лет, а Лене и того меньше.

Чуть больше восьми…

Как все-таки, хоть это и банально звучит для будущего писателя — одно оправдание, пишущего на исторические темы — быстро летит время!

В доме горело одно окно.

Стас вопросительно посмотрел на Лену.

— С тех пор, как ты разрешил сделать этот дом гостиницей для паломников к могилке отца Тихона, он почти никогда не бывает пуст, — объяснила она. — И, как я ни старалась, многое в нем изменилось. Да ты сам все сейчас увидишь.

— А мы пойдем, даже входить не будем! — добавил Ваня.

— Но надо же все-таки предупредить, что хозяин приехал! — так и не в силах расстаться со Стасом, умоляюще попросила Лена.

Но терпение Вани иссякло окончательно.

— Это не КПП, в смысле, не контрольно-пропускной пункт, вход сюда всем открыт! — уже командирским голосом сказал он. — В крайнем случае, подумают, что он тоже паломник!

— Ну да, конечно, как же — Викукся заждалась! — нахмурилась Лена.

— Я, между прочим, тоже! — напомнил Ваня.

Лене только и осталось, что горько вздохнуть.

Она тоже хорошо понимала брата.

Незаметно от него она быстро поцеловала Стаса в щеку и теперь уже под руку с братом, то и дело оглядываясь, хотя, конечно, и не могла видеть своего любимого, пошла по самой короткой дороге.

Стас проводил их долгим — пока они не скрылись за поворотом — взглядом и вошел в дом.

Бросил на знакомую вешалку вязаную шапочку.

Повесил куртку.

Огляделся…

В коридоре и на кухне все оставалось почти по-прежнему.

Даже запахи были теми же.

Зато в родительской комнате…

Он даже не узнал ее, открыв туда дверь.

В ней — не иначе, как со всего села сюда собрали — стояло так, что почти не было прохода, не меньше трех диванов и пяти старых деревенских кроватей.

На одной из них сидел худощавый высокий мужчина, читавший книгу.

Увидев Стаса, он встал, вежливо поздоровался и, заметив, что тот собирается пройти дальше, сказал:

— Простите. Там — комната хозяина дома, и ее, как мне сказала девушка в очках, которая меня сюда вчера определила, разрешается занимать только, когда больше нигде нет места!

— А я и есть хозяин! — улыбнулся Стас. — Бывший, конечно.

И виновато добавил:

— Просто пошел туда по старой привычке. Да и хочется, честно говоря, взглянуть, как там…

— А, ну тогда, конечно, конечно! Я ведь не знал — простите! — еще раз извинился паломник.

— Да ничего страшного… — пробормотал Стас.

Только теперь он почувствовал, как устал…

Вошел к себе.

Не включая света, тяжело опустился на кровать.

Собрался сразу раздеться и лечь.

И…

Так и подскочил от радостного гортанного крика, идущего откуда-то со стороны окна:

«Добр-рое утр-р-ро!»

— Ой, простите! — извинился Стас.

Вернулся к выключателю.

Зажег свет.

Странно: никого.

«Добр-р-ое утр-ро!» — снова поприветствовал его тот же голос.

И только тут Стас увидел сидевшую на карнизе маленькую черную ворону.

Или большого грача.

Он не очень хорошо разбирался в орнитологии.

Но благодаря логике быстро сообразил: грачи прилетают весной.

Картина еще такая есть: грачи прилетели.

До весны еще далеко.

И значит, это — ворона.

Только какая-то странная.

И, вроде бы, как немного горбатая.

«Добр-рое утр-р-ро!» — уже словно слегка разочарованно в третий раз сказала ворона.

— Так вечер вроде уже, и даже ночь! — усмехнулся Стас. — Залетела, что ли, сюда по ошибке? Ну, давай я тебя выпущу!

Он открыл окно, в который сразу рванулся морозный воздух, но ворона и не думала воспользоваться его предложением.

Наоборот, подалась еще дальше к углу.

Стас подошел ближе и увидел, что на подоконнике лежала пустая миска и банка из-под консервов, на дне которой была вода.

— Ах, вот оно что, — понял он. — Да ты, стало быть, домашняя? Или, как правильнее будет сказать — ручная! И, наверное, хочешь есть и пить? Не беда, сейчас принесем!

Он прошел в родительскую комнату.

Спросил у паломника, нет ли здесь на кухне чего-нибудь съестного.

Нет, не для него.

А для птицы.

Да не синички — вороны!

Тот дал ему хлеба и рыбы.

Стас накрошил все это в миску.

Наполнил банку водой.

И, принеся в свою комнату, поставил на подоконник.

Ворона тут же подлетела к нему.

Еду она демонстративно обошла стороной.

Зато пила долго и жадно.

Тогда Стас сам взял кусочек рыбы и протянул ей:

— На, ешь!

Но ворона решительно отвернулась от еды и снова взлетела на карниз.

— Ишь ты какая — гордая! — покачал головой Стас. — Ну ничего, проголодаешься, сама все склюешь!

Он снова хотел выключить свет.

Но передумал и огляделся вокруг.

Да, права была Ленка: если к столу и кровати тут ничего не добавилось, то стены, действительно, благодаря усердию паломников стало не узнать.

Все они были завешаны большими и маленькими иконами, вырезками из журналов с изображением монастырей, церквей и портретами старцев…

С текстами молитв…

— Когда-то под ними, — усмехнулся Стас, — висели следы моих поисков смысла жизни.

После того, как впервые придя к ним знакомиться, бывший крупный чиновник на пенсии, ближайший сосед Григорий Иванович сказал, что главное в жизни — это власть, Стас вырезал — откуда только смог — фотографии президентов, генералов и других людей, обладающих этой властью.

Тоже стал вырабатывать ее в себе.

И, по-своему, разве что не молился на них…

Следующий гость — дядя Андрей, огромный мужчина, работавший на бойне, а затем ставший жалким инвалидом после инсульта, убедил Стаса, что нет ничего лучше, чем вкусно есть и наслаждаться всеми благами жизни. От чего его, и как впоследствии не напрасно, всячески пытался отговорить отец. Но дядя Андрей и слушать тогда не захотел, за что потом и расплатился здоровьем.

Новых вырезок беседа с ним не прибавила, но направление мысли Стаса тогда несколько изменилось.

Затем здесь побывал олигарх Игорь Игоревич — отец Ника, бывшего тогда безнадежным наркоманом, которому не смогли помочь миллионы и миллиарды отца, и которого избавил от этой смертельной зависимости своею дерзновенной к Богу молитвой и любовью отец Тихон.

После отъезда Игоря Игоревича на стене появились вырезки из газет с курсами доллара и других валют, интервью с известными бизнесменами.

А Стас решил, что все вместе: власть, деньги и развлечения с удовольствиями и составляют настоящий смысл жизни.

Все это неожиданно перечеркнул директор местной школы Юрий Цезаревич. Бывший тогда яростным атеистом — это потом, едва не погибнув жуткой смертью, он обрел веру — он уверенно заявил, что смысл жизни заключается в том, чтобы ставить после себя благодарную память потомкам.

Как, например, великие поэты, писатели, ученые, актеры…

Или — просто скромно воспитавшие детей, проложившие новую дорогу, посадившие деревце люди…

Стас тщетно пытался выведать, а каково же тогда всем им самим после смерти жить в этой памяти?

Чувствуют ли они хоть что-то?

Сам он тогда панически боялся смерти, даже затыкал себе уши, чтобы не слышать своих мыслей о ней…

Но тут, под влиянием Юрия Цезаревича, она властно напомнила о себе: и все эти только что вожделенные — власть, слава, деньги сразу потускнели, стали бессмысленными и никчемными.

Ибо всё когда-то, стань ты хоть диктатором всей земли и самым богатым человеком на свете, должна была перечеркнуть смерть.

Поэтому этот заданный вопрос был для него самым главным.

Можно сказать, последней надеждой.

И важнее его не было ничего на свете!

Но вразумительного ответа от поспешившего переменить тему разговора Юрия Цезаревича на это не последовало.

Зато, на всякий случай, на стене появились портреты Пушкина, Циолковского, маршала Жукова, Юрия Гагарина, отца медицины Гиппократа (которого он переделал из изображения скульптурного бюста какого-то римского императора) или… наоборот — уже и не вспомнить…

А, впрочем, почему это не вспомнить?

Стас согнал морщинки на лбу, напрягая память.

Да, точно — это действительно было наоборот!

Как и вообще все тогда в его жизни…

Он вырезал из отцовской научной книги портрет Гиппократа и подписал под ним: «Император Деций».

Уж кто-кто, а римский император стал для него практическим образцом смысла жизни: ведь он имел для этого все: власть над целым миром, огромные деньги и возможность полностью жить в свое удовольствие. Ну, и разумеется, полную известность как тогда, так и на все последующие века. И даже тысячелетия.

А имя Деций Стас написал — потому что, как раз в то время читал о нем.

Велевший в наказанье сидеть ему в этой комнате и думать, как жить дальше, отец разрешил из всех развлечений оставить одну большую толстую тетрадь, в которой учительским почерком была написана историческая повесть отца Тихона «Приди и виждь» [9].

Он писал ее, когда еще не был старцем-монахом, а работал учителем истории в школе.

И в ней очень живо описывалось, как императорский курьер этого самого Деция развозил на корабле по провинциям эдикт о начале кровавого гонения на христиан.

Желая спасти своего сына Криспа, который верил в Христа, он взял юношу с собой. Во время морского путешествия тот познакомился с девушкой Златой. Кстати, по легкомыслию, купленной им, вместе с ее отцом и братом и вскоре освобожденной, рабыней. Они полюбили друг друга. Но потом, увы, в отличие от них с Леной, вынуждены были расстаться навсегда.

А весь экипаж корабля и его пассажиры (к сожалению, за исключением укоренившегося во зле капитана) благодаря тому, что на нем плыл пресвитер Нектарий, стал христианским. Просвещенные светом Истины люди, боясь, погибнув, так и низвергнуться навсегда на дно ада, приняли крещение во время страшного шторма…

Та книга на многое открыла тогда глаза Стасу.

И, как знать, не с тех ли пор в нем зародилась (значительно позже проросшая, словно зерно) мысль и самому писать исторические книги?

Не просто, чтобы люди читали их для полезной любознательности или праздного любопытства, а — с духовной пользой!

Как знать…

Во всяком случае, именно тогда он начал писать стихи…

И как хорошо, что паломники навсегда заклеили на стене всё то, чем он жил и к чему стремился, по своему незнанию, раньше.

Стас невольно улыбнулся, вспомнив недавние слова Лены, и покачал головой.

Маленький был, глупый.

Плохо, когда большие и умные продолжают жить так, словно кроме этой временной земной жизни не существует Небесной Вечности!

Рвутся изо всех сил к власти, славе, большим деньгам.

Даже не думая, что все-все-все земное когда-нибудь закончится для всех — без единого исключения!

Лично у него в голове — слава Богу! — от всех тех ложных смыслов жизни и следа теперь не осталось.

Как, к счастью, и в самом сердце…

Временное уступило место Вечному.

И земное сменило Небесное.

Потому что ответ на тот вопрос, главный вопрос — как и чем жить?! — правда, не сразу, но все же был им получен.

Здесь, в Покровском, когда село еще было деревней и называлось Покровкой.

И дал ему его — отец Тихон![10]

9

— Три дня... до чего?! — только и смогла вымолвить мама.

Громкий звон колоколов — таким теперь был звонок в его телефоне — оторвал Стаса от этих мыслей.

Ворона тут же подлетела к нему, однако почему-то, сделав круг, вернулась на место.

«Не иначе как Лена позвонила — уже успела соскучиться…» — обрадовался он, но это, судя по номеру, были родители.

Причем, так поздно…

«Ах, ты! — спохватился он. — Я же ведь так и не позвонил им! Хорошо, хоть они сами догадались!»

— А вот и я! — подключившись, как можно бодрее сказал он.

И сразу услышал встревоженный голос мамы.

— Стасик, почему ты молчишь? А если и звонишь, то совсем коротко и непонятно. Мы уже тут все изволновались!

— Стасик, лично я знаю, что все у тебя отлично, — послышался голос папы, который, к явному неудовольствию мамы не преминул крикнуть это так, чтобы услышал сын. — Причем, без всяких «но»!

Стас улыбнулся.

Такая поддержка была ему сейчас как нельзя кстати.

Ведь предстояло сказать родителям самое главное.

И он, собравшись с мыслями, начал издалека:

— Мама, во-первых, давай сразу поставим все точки над «и». Лена звонила тогда только для того, чтобы избавить меня от обязанностей по отношению к ней, так как я должен учиться и еще обустроиться в жизни.

— Правильно, молодец! Умница девочка. Значит, ты приедешь один? — тут же спросила мама.

— Погоди, — приостановил ее Стас. — Есть еще второе. Благодаря твоему звонку ее маме по ночам она успела изучить все то, что сейчас прохожу я. И в университете, и в институте. Представляешь? Причем, не поверхностно, дилетантски, а очень обстоятельно и глубоко. Так, что иной раз даже меня за пояс затыкает. Поэтому мне с ней теперь скучно не будет!

— То есть, ты хочешь сказать, что ваша дружба — продолжится?! — сразу упал мамин голос.

— Не дружба — любовь! Давай называть вещи своими именами, — попросил Стас.

И услышал:

— Но я, надеюсь, ты хоть ведешь себя достаточно благоразумно и не торопишься углублять ваши отношения, прости, эту свою… любовь?

— Нет, конечно, у нас еще целых два дня!

— Два дня... до чего?! — только и смогла вымолвить мама.

— А вот это уже третье, — перешел к самому главному Стас и весь внутренне напрягся. — Завтра утром мы с Леной подаем заявление в ЗАГС. В субботу — роспись, а в воскресенье — венчание.

— Что-о-о?! Вы с ума сошли!!! И почему вдруг такая спешка?.. — в голосе мамы зазвучала подозрительность. — Ты что — решил покрыть ее грех?

— Какай еще грех? — не понял Стас.

— Ну как будто сам не знаешь. Девчата сейчас сплошь и рядом так делают. С одним гуляют, а за другого замуж выходят и детей ему, словно кукушка, подкидывают! Не хватало нам еще чужих внуков воспитывать! А тебе неизвестно за кого алименты всю жизнь платить!

— Мама, мама! — возмутился Стас. — Какая кукушка? Какой другой?! Ты что забыла, о ком говоришь — это же Ленка! И у нас с ней — уже все решено. Окончательно и бесповоротно!

— Сережа… я не могу… — послышался в телефонной трубке жалобный стон мамы. — Они расписываются и венчаются! Да еще так скоропостижно… Поговори с ним! Останови его! Образумь!

Стас переложил мокрую от собственного пота трубку к другому уху и услышал голос отца:

— Ну что, сынок, можно тебя поздравить?

— Не меня, а нас. А еще лучше — благословить! Родители Лены уже благословили нас на венчание.

— Ну что ж, и мы благословляем. Разумеется, пока заочно.

— А я никогда и ни за что не… — раздался приблизившийся голос мамы.

Но папа, судя по всему, зажал трубку ладонью, сказал ей что-то и продолжил:

— И она никуда не денется! Вы нас-то хоть приглашаете?

— А как же, конечно!

Стас на радостях даже про давнюю игру слов с отцом забыл.

И тот был так рад за сына, что не вспомнил.

— И когда же к вам приезжать? — только и уточнил он.

— А я уже говорил маме. Если можно, в субботу в райцентр — на роспись. А нет — то прямо в Покровское, на венчание в воскресенье.

— В субботу, пожалуй, мне будет несколько сложновато… — задумался вслух Сергей Сергеевич.

— Ну, пап, — умоляюще протянул Стас и, как нельзя кстати вспомнив про документы, воскликнул: — Ой, я же еще вот что чуть было не забыл! Тебе обязательно нужно до начала росписи подвезти или передать поездом мой загранпаспорт и приглашение на олимпиаду. Они у меня в рабочем столе. Иначе нас могут просто не расписать. Ведь все сделано под честное слово Григория Ивановича, он теперь губернатор! — для веса добавил и эту подробность Стас. — Пап, это обязатель…

— Но…

— И без всяких «но»! — вовремя вспомнил их давнюю, всегда сближавшую друг с другом игру Стас.

Это окончательно решило дело.

— Ладно, — согласился отец. — Хоть раз в жизни пусть мои заместители подменят своего главного.

И, несмотря на то, что мама говорила ему о чем-то и, кажется, даже пыталась вырвать трубку, коротко сказал:

— Ждите!

И дал отбой.

10

«Постой-постой…» — остановил себя Стас.

Чтобы не было никаких поводов для отказов и возвратов обещаний — хотя этого никогда не случалось в его отношениях с отцом, но… мама есть мама, Стас поскорее отключил телефон.

Хотелось, конечно, тут же позвонить и порадовать Лену.

Сообщить о том, что благословение на их брак получено.

Но — предосторожность превыше всего.

Тем более, в таком важном деле.

Счастье так переполняло Стаса, что он хотел хоть с кем-то поделиться им.

Ворона больше не обращала на него никакого внимания.

И он, выйдя из комнаты, с радостью увидел, что паломник еще не спал.

Они понемногу разговорились.

И тут Стас с удивлением узнал, что это был тот самый мужчина, который несколько лет назад исцелился от смертельной гангрены ноги, приложив к ней брение — то есть смесь земли с оттаявшим снегом с могилки отца Тихона.[11]

Костыли, которые он за ненадобностью оставил здесь, бывший тогда старостой храма Григорий Иванович оставил, чтобы поставить потом в церковном музее, как реликвию. И память о совершенном чуде.

— Вот теперь приехал поблагодарить батюшку. А, кроме того, взять еще земельки для своей старенькой мамы — у нее катаракта глаз. И вообще для всех, кому она вдруг может понадобиться! — сказал он, показывая до самого верха наполненную трехлитровую банку.

— А я ведь благодаря вам тогда бывшему министру, его самый высокий коттедж на краю села, тоже смазал ноги брением — он вообще ходить не мог, а после этого — встал. И пошел!

«Постой-постой… — остановил он себя. — Этот мужчина и министр исцелились от брения с могилки отца Тихона… у мамы паломника тоже болезнь глаз, как и у Ленки… Они сами, как сапожники без сапог, живут рядом и даже не подумают, что это ей может помочь. И если я… Ну да, конечно! Прямо сейчас!»

У Стаса откуда вдруг силы взялись. Ведь только что едва не падал от усталости. А тут — словно крылья выросли!

Пробежав на кухню, он схватил стоявшую на столе пустую литровую банку, затем бросился к вешалке и принялся торопливо одеваться.

— Куда вы, время первый час ночи! — удивился паломник.

— Как куда? К отцу Тихону. Тоже хочу брение взять. Для своей — невесты, — с удовольствием выговорил непривычное слово Стас и добавил: — У нас послезавтра венчание. А у нее вот тоже проблемы с глазами.

— Поздравляю! Поздравляю! В смысле, с предстоящим законным христианским браком! А глазам вашей невесты непременно поможет, не сомневайтесь! — с искренней радостью пожелал мужчина и робко сказал: — А мне с вами можно? Так хочется лишний раз побывать у батюшки…

Стас только плечами пожал:

— Да разве же о таком спрашивают?..

Они вышли из дома.

Быстрым шагом дошли до кладбища.

Порой, едва ли не на ощупь, миновали множество темных крестов и засыпанных снегом бугорков.

Скажи Стасу кто в детстве, что он без опаски будет когда-то ходить по кладбищу, да еще ночью — он бы ни за что не поверил.

Но вот, с паломником прошел.

И даже один бы не испугался!

Найдя, наконец, оградку с могилкой, они помолились у креста с фотографией отца Тихона.

Стас — с горячей, как никогда, просьбой помочь Лене вылечить ее глаза — тоже набрал полную банку и еще утрамбовал в ней холодную, в прожилках снега, землю.

История повторялась в третий раз за день.

И каждый раз немного по-разному.

Теперь они говорили и по дороге туда.

И обратно.

О чудесах.

О вере.

— У меня ведь путь сюда начался в Сергиевом Посаде! — сказал вдруг паломник.

Стас вопросительно посмотрел на него, и он объяснил:

— Приехал я однажды туда, еще до того, как случилась беда с ногой и, откровенно говоря, мало укрепившимся в вере человеком. Походил по Лавре. Приложился к мощам преподобного Сергия Радонежского. А потом мне посоветовали съездить в Черниговско-Гефсиманский скит, где находятся мощи преподобного Варнавы Гефсиманского Чудотворца. Слово «чудотворец» так заинтересовало меня, что я сел на автобус, благо это было совсем рядом, и приехал в скит.

Стас едва поспевал за паломником, который шел уверенной, пружинистой походкой здорового человека.

—Там — вот не зря же говорят, что случайностей не бывает! — продолжал тот. — Как раз в пещерный храм спускалась экскурсия. Я пристроился к ней. Постоял в гулком храме, где когда-то была знаменитая на всю Россию чудотворная Черниговско-Гефсиманская икона Пресвятой Богородицы. Походил вместе со всеми по длинным, извилистым коридорам. Подивился узким и крошечным кельям, в которых молились подвижники.

Стас слушал паломника, не спуская с него глаз и бережно прижимая к себе холодную банку с брением для Лены.

— Затем нас завели в немного пошире, но тоже небольшую Иверскую часовню, где тогда была еще открыта крипта-могила старца Варнавы. Она почти до краев была заполнена водой. И послушник, который проводил экскурсию, принялся раздавать эту воду, от которой, как мне сказали, происходят чудеса исцеления, и за которой некоторые приезжали уже далеко не в первый раз. Кто подставлял пластиковые бутыли, кто банки. Некоторым везло — вместе с водой попадались щепочки от гроба преподобного. А у одной старушки с явно больными ногами, как и у меня, ничего не было. Так она возьми, да скажи:

«А ты, сынок, налей мне водичку прямо в валенок! Сил моих больше нет от болей в ногах мучиться…»

На улице мороз больше тридцати…

Бабушке явно за восемьдесят…

Послушник с опаской подошел к ней и вылил из своего полуторалитрового ковша несколько капель.

«Лей, лей всё, до конца!» — потребовала старушка.

И когда послушник выполнил ее просьбу, подставила и вторую ногу.

«И сюда тоже!»

Так, хлюпая, и пошла по крутым ступенькам на мороз…

Паломник перехватил внимательный взгляд Стаса, как-то по-особенному светло улыбнулся ему и сказал:

— А я впервые понял, что такое настоящая крепкая вера. Что помогло мне потом, когда я сам начал терять ногу, и врачи сказали, что вряд ли поможет даже операция, помчаться прямо сюда… — закончил свой рассказ паломник.

Проходя мимо дома друзей, Стас с радостным удивлением увидел, что в комнате Лены горит свет, и попросил спутника возвращаться самому.

А он тут зайдет… на минутку!

Побежал к окну.

Постучал.

Почти тут же выглянула Лена.

Увидев его, торопливо замахала руками: мол, заходи, скорее!

Стас охотно вошел.

И увидел, что, за исключением Вани с Викторией, тут еще не спят.

— Что-то случилось? — встревоженно взглянула на Стаса Лена. — Откуда ты весь такой заснеженный?!

— Вот, — протянул ей банку Стас. — Это тебе подарок, от отца Тихона.

— Ты был на кладбище?!

— Да я хоть на край света пошел бы, чтобы только помочь тебе! А тут — совсем рядом!

Стас вкратце пересказал беседу с паломником и свои мысли.

И попросил:

— Ты только дай земельке сначала оттаять, чтобы не застудить глаза, и намажь их! Да, и еще! Я ведь своим позвонил!

— И что? — заторопила его Лена.

— Папа от имени моих родителей благословил нас…

— Слава Богу!

— И сказал, что они… ну уж он-то, во всяком случае, непременно приедет!

Лена с облегчением выдохнула и принялась торопливо шептать:

— А я Владимира Всеволодовича успела пригласить! Он так радовался за нас, так радовался! И Ник уже летит! А Григорий Иванович — тот вообще сказал, что завтра утром нас повезет в город служебная машина. Он уже дал распоряжение мэру нашего райцентра сделать все в самом лучшем виде. И, на всякий случай, даже лично позвонил заведующей ЗАГСом…

— А я, представляешь, — перебил Стас. — Вхожу в комнату, а мне полной в темноте кто-то вдруг: «Добр-рое утр-р-ро!»

— Ой, да это ж Горбуша!

— Кто?

— Да моя ворона, так сказать, подруга дней моих печальных, — с улыбкой объяснила Лена. — Я совсем забыла тебя предупредить о ней! Ой, — снова спохватилась она. — И даже впервые накормить-напоить забыла.

— Ну, положим, попить она уже попила, причем так, словно через пустыню Гоби перелетела, — успокоил ее Стас. — А вот есть отказалась!

— Так она никогда и не ест без меня, — словно о само собой разумеющемся сказала Лена. — Ну ничего, до завтра потерпит!

— А откуда она у тебя? — спросил Стас, обрадованный тем, что появилась новая тема для разговора, и значит, он еще хоть немного может побыть с Леной.

— Представляешь, — охотно принялась рассказывать она. — Убиралась я однажды в твоей комнате. Открыла окно. И вдруг в него с жалобным криком — влетела ворона. Можно сказать, почти еще вороненок. А мимо — зловещая такая тень коршуна промелькнула. Как он ее из лап упустил — до сих пор понять не могу. Прямо чудо какое-то. Подбежала я к бедняжке. А она — вся такая испуганная, жалкая, перья и голова в крови — в когтях ведь все-таки побывала. В угол подальше забилась. Глазенки сверкают. Улетела бы, да как? Крылышко-то оказалось сломанным. Мы его потом с мамой вправляли и шину, совсем как человеку, накладывали. А она, как человек, терпела. Словно все понимала. Да она и так понимает все. Иногда даже не по себе становится. Папа на нее тогда посмотрел, сказал, что ничего у нас не получится. Но мы ее выходили. Только горб остался. За что мы ее и прозвали Горбушей. И больше она уже не растет. Зато — какой способной оказалась! В туалет, прости, ходит только в одно место. На газетку. Ну и, иногда на улице, когда я ее с собой на колокольню брала — я ведь звонарем до того, как видеть плохо стала, работала. Выучилась говорить «доброе утро» и «добрый вечер». Да только вот беда — путает их постоянно!

— Так научила бы ее говорить «здравствуйте» — вот бы не было никаких ошибок! — с легким превосходством — надо же, до таких очевидных вещей не додумались! — усмехнулся Стас.

— Стасик, ты, конечно, просто гениален! — похвалила Лена и тут же с хитринкой посмотрела на него. — А как же тогда «до свиданья»? Она ведь все равно бы начала путать!

«Да, — покачал головой Стас. — Ленке теперь палец в рот не клади!»

А та продолжала:

— Между прочим, она о нас с тобой все-все знает! Мы коротали с ней, наверное, самые лучшие вечера. Я рассказывала ей о тебе. Какой ты у меня самый лучший. Самый умный. Как мы познакомились[12]. Правда, не скрыла, каким поначалу ты был злым и противным, хотя в душе совсем-совсем не таким[13]. Как мы с тобой спасали Покровку и Ваньку[14]. Как нас чуть было не разлучили[15]. А потом, когда я позвонила тебе и сказала, что у нас все навсегда кончилось, то узнала, что вороны тоже умеют плакать!..

Стас с Леной тяжело помолчали, вспоминая те безнадежно тяжелые для них дни.

И ночи.

Пока Стас не сказал:

— Ничего, теперь она у нас смеяться научиться!

— Ой, Стасик, — вдруг жалобно сказала Лена. — А как же я без нее поеду? И, что еще страшнее — как она останется здесь одна. У меня там хоть ты будешь. А она тут умрет ведь от голода и тоски…

— А мы ее с собою возьмем!

— Правда!? — обрадовалась Лена. — А… как?

— Пока еще сам не знаю. Но обещаю тебе что-нибудь придумать!

Стас вспомнил маму, представил ее реакцию при виде Горбуши в квартире, где, как говорил папа, чище, чем в его операционном кабинете, поежился и прямо на ходу стал решать эту проблему:

— Тут, понимаешь, Горбушу нужно будет обязательно привезти в клетке. Можно, конечно, купить ее в зоомагазине. Но, во-первых, самая большая будет маленькая даже для такой вороны, как Горбуша. А, во-вторых, беда в том, что в магазинах — нет красивых, тем более, изящных клеток… А вот изящество как раз и могло бы привлечь маму. Она так любит прекрасные и оригинальные вещи для квартиры!

— А если дядю Андрея попросить? — задумчиво предложила Лена.

— Что? — не поверил Стас, вспомнив, каким стал после болезни дядя Андрей. Он даже удивился, что тот еще жив.

И уже изумился от того, что узнал дальше.

Оказывается, по молитвам своего друга детства — отца Тихона дядя Андрей стал понемногу поправляться, начал ходить в храм, чуть ли не по два раза в неделю причащаться. И в итоге не просто выздоровел, но работает теперь в кузнице!

— Где?!

— В кузнице! Кузнецом! — подтвердила Лена. — И такие ажурные вещи делает: розы из чугуна и бронзы, с листьями, колючками и даже капельками росы, что первые места на Всероссийских и даже международных соревнованиях получает. Бизнесмены за них огромные деньги платят. И для храма он сколько сделал! Новый металлический забор, чугунные перила перед солеей, бронзовые подсвечники перед всеми иконами, под старину такие — лампады, просто ювелирные по качеству, цепочки к ним. Попросим его — все равно он подарок для нас готовить будет! Так пусть лучше любой розы — я все равно только живые цветы люблю — это будет клетка для Горбуши. Причем, такая, чтобы твоя мама просто бы ахнула!

— Ну, то, что она ахнет, в этом у меня и так нет никаких сомнений… — почесал голову Стас. — Но твоя идея с клеткой дает нам надежду, что это будет — от неожиданной радости!

— А еще Горбуша ни с того ни сего начинает кричать, — вспомнила Лена. — Знаешь, как когда вороны свои базары на деревьях устраивают…. Раньше я думала, что это они разговаривают. А потом из интернета узнала, что, оказывается, кричат от боли при перепаде атмосферного давления. Вдруг Горбуша закричит, и у твоей мамы давление, только человеческое, поднимется?!

— Не поднимется! — заверил Стас. — В нашем новом доме такая звукоизоляция, что совершенно не слышно, что делается в соседней комнате!

— Ну, ты меня совершенно успокоил! — с благодарностью посмотрела на него Лена и пожаловалась: — Ведь я очень боюсь твою маму.…

— А что ее бояться? — удивился Стас. — Она хорошая. Добрая. Только, если, конечно, дело не касается моей учебы, папиной работы и ее любимых вещей и… покоя. Понимаешь, такие цельные и сильные натуры обязательно должны реализовать себя в жизни. Становятся известными врачами, писательницами, скульпторами, политиками. У нее это не получилось. Но, если разобраться, разве не реализовалась она в моем отце? Ведь то, что он академик, медицинское светило, да еще и авторитет для всего мира — это наполовину, если не на две трети — ее заслуга. Да и то, что я был так воспитан, что сразу два образования могу осилить — не ее рук дело? К тому же, до того, как выйти замуж за папу, она работала в библиотеке, где, кстати, они и познакомились. С тех пор у нее просто святое отношение к писателям. И самая большая мечта ее жизни — чтобы я стал настоящим большим писателем. Для этого она делает все, что только в ее силах. Ходит на цыпочках, когда я работаю. Все время покупает мне удобные авторучки, дорогие блокноты…

— Ой, как же и я хочу помогать тебе, Стасик…

— Думаешь, я не хочу? И не только чтоб ты, но и я помогал тебе…

Они бы говорили еще…

Еще…

Но тут вышла мама Лены и с ласковой строгостью сказала:

— Эй, полуночники! Вы не боитесь завтра проспать? А ну-ка все по домам! Успеете еще в жизни наговориться!

Глава третья

Друзья и родственники

1

Все проблемы решались здесь без проблем!

Поехали Стас с Леной подавать заявление, как жених и невеста.

А возвратились домой…

Мужем и женой!

Произошло это так.

Напуганная звонком из области, да еще лично губернатора — сама строгость и недоступность со всеми остальными, разумеется, кроме знакомых, и умеющих хорошо отблагодарить ее за перенесение сроков — заведующая ЗАГСом, не знала, как и угодить Стасу с Леной.

Ко всему прочему, приехавшим еще и на машине с мигалкой!

Она сама, стоя над ними, продиктовала, как правильно заполнить все многочисленные графы.

А на робкий вопрос Стаса — это ничего, что его загранпаспорт и вызов за границу на олимпиаду привезут завтра, только-только отказавшая в приеме заявлений двум парам в связи с совершенно незначительными непорядками в их документах, лишь замахала руками:

— Ой, да хоть через месяц привозите. Это же ведь пустая формальность. А то и вообще можете по почте прислать! Адрес вот, на моей визитке. Вас завтра на какое время лучше поставить?

— Чем раньше, тем лучше! – в один голос выпалили Стас с Леной.

Заведующая ЗАГСом понимающе взглянула на них и улыбнулась:

— Да если бы вы только захотели, я прямо сегодня, сейчас вас и расписала!

Стас с Леной переглянулись.

И, не сговариваясь, один за другим согласно кивнули:

— А что…

— Хотим!

— Как… — никак не ожидавшая от них такой прыти, растерялась заведующая. — Без строгого костюма жениха и свадебного платья невесты?

— А все это будет! — пообещал Стас.

— Потом, на венчании! — подтвердила Лена. — Для нас ведь — оно самое главное!

— Ну тогда, — развела руками заведующая ЗАГСом, и насколько это было возможно, приняла официальный вид. — Прошу выйти в коридор, а когда я вас приглашу, то проходить в актовый зал!

— А свидетели? — уточнил Стас.

Ведь Ваня с Викторией, хоть с вечера и договорились с ними, остались дома. Вика так и не смогла окончательно пробудиться рана утром. Начала ссылаться на то, что ее и без машины мутит. Одним словом, закапризничала. Пришлось Ване остаться — успокаивать ее.

Но и эта проблема решилась здесь без проблем.

— Сейчас найдем! — успокоила Стаса с Леной заведующая.

Она быстро сходила в комнатку, где заполняли заявление скромные и, судя по одежде, малоимущие — скорее всего приехавшие на каникулы — студенты. Без лишних слов приняла от них все бумаги, хотя тоже поначалу возвращала их. И, приведя их с собой, сказала:

— А вот и ваши свидетели! Можете передать Григорию Ивановичу, как мы оперативно умеем работать!

— Обязательно передадим! — пообещал Стас.

И Лена добавила:

— Прямо на свадьбе!

В коридоре, где было множество зеркал, они разговорились со своими случайными свидетелями.

Действительно, это были студенты.

Причем из таких, которым не в состоянии были помогать родители.

Возможно, из семей, которые принято называть неблагополучными.

Оба удивительно воспитанные и  умные.

Как оказалось – учились в Москве.

На литературных переводчиков.

Просто родом были из этих мест.

Да и неудобно было перед знакомыми расписываться в самой простой одежде.

И не отмечая это событие, как их более зажиточные сокурсники.

Они даже не знали, где будет жить после свадьбы.

Квартиру снимать просто недоступно.

Разве что — пока нет детей, и повезет — снимут комнату.

Но скорее всего, год-два каждый так и будет в своем студенческом общежитии.

— Стасик! — шепнула Лена. — А ведь мне после венчания и свадебного вечера платье будет ни к чему…

— Точно! — кивнул Стас. — И мой костюм тоже как раз на этого парня. А мне Ник новый привезет. Или этот ему отдам — какой больше понравится!

— А знаете что… — тут же наперебой стали приглашать они.

— Приезжайте к нам в воскресенье на свадьбу!

— Завтра у нас просто вечеринка. А вот после венчания, это приблизительно в час дня — все будет по-настоящему!

— Вот адрес! — Лена взяла у Стаса всегда бывший при нем блокнот, написала пару строк и протянула девушке вырванную страничку.

— А это вам на такси!

Стас незаметно передал парню деньги.

— Предупреждаем сразу – подарков не надо!

— Вы и так нас выручили, это и будет подарком!

— Ой, спасибо, да мы и на автобусе или на поезде доберемся… — смутились студенты.

— Это не вы, а мы благодарить вас должны! — остановил их Стас и уже строго сказал: — Запомните, как свидетели — вы просто обязаны к нам приехать!

— Да приедем, приедем! — успокоил его парень.

— Спаси Господи! — как всегда — давно уже нигде не была вне храма — поблагодарила его Лена.

Хотела тут же поправиться, сказать привычное и понятное большинству людей: «Спасибо».

Но вдруг услышала:

— Во славу Божию!

— Так вы… наши?! — обрадовалась она.

— А как же? — подтвердил парень. — Православные. В храм ходим. Не часто, правда. Но почти каждое воскресенье стараемся исповедоваться, причащаться… Без Господа ведь пропали бы уже давным-давно. Съела бы нас столица. А если с Богом — разве можно пропасть? И сейчас тоже, хотя, вроде, ну, не на что создавать семью… но не можем мы друг без друга — вот и предали все в Божью волю!

— Со временем и мы обязательно повенчаемся, — мечтательно добавила девушка.

— Почему это со временем? — даже расстроилась — такие ведь хорошие и свои, православные, ребята — Лена.

— Ну, так ведь это же денег каких-то, наверное, стоит. И немалых! — виновато объяснил парень.

— Особенно в Москве…

— А вы вот что, вы у нас в Покровском после росписи повенчайтесь! — решила Лена. — Бесплатно. С отцом Михаилом мы договоримся!

— А я поговорю с заведующей ЗАГСом, чтобы она и вас расписала побыстрее, так что успеете все это сделать до конца каникул! — заявил Стас.

— Вот спасибо! — обрадовались студенты.

— Да разве же за это благодарят? — остановила их Лена. – Как невенчанными жить-то? Ведь роспись и штамп в паспорте, конечно, нужное дело, но еще…

В актовом зале, наверное, как никогда здесь громко, грянул марш Мендельсона.

И она, кивнув на торжественно открываемую перед ними дверь, едва успела докончить:

— …не самое главное!

2

Голос отца мгновенно ожил и набрал силу.

Зная маму, Стас не зря отключал свой телефон.

Когда, после росписи, он подключил его, Сергей Сергеевич виноватым голосом — отец терпеть не мог лжи, словно выполняя тяжелую повинность, сказал:

— Стасик, вы не могли бы с Леной отложить вашу свадьбу, скажем…

— На год! – послышался издалека требовательный голос мамы.

— Хотя бы до следующих каникул… — сократил этот, вымученный из него за прошедшую ночь срок, Сергей Сергеевич.

— А в чем, собственно, дело? — подмигивая Лене, мол, как же хорошо, что все так быстро сложилось, уточнил Стас.

— Да все-таки сейчас зима… Снег… Мороз… Маме ехать тяжеловато… — сам с трудом принялся перечислять отец. — Ты же ведь хорошо знаешь, что у нее давление… Одышка. А так будет уже весна! Вот — она подсказывает — легкое пальто, туфли…

— Но ведь весной у мамы — сезонное недомогание! — резонно напомнил Стас. — И вообще уже поздно...

— Как это? — не понял Сергей Сергеевич.

— Очень просто. Мы с Леной теперь муж и жена — Тепловы!

— Но ведь вы же, насколько мне известно, только заявление поехали подавать!

— Да, это правда, — подтвердил Стас. — Но так уж получилось. Приехали. Написали заявление. Заведующая ЗАГСом пошла нам навстречу. Не отказываться же было? Заодно и расписались!

— Ну, тогда поздравляю! Поздравляю, конечно!!!

Голос отца мгновенно ожил и набрал силу.

«Все, мать, — услышал Стас где-то вдалеке. — Наш сын теперь, как говорится, отрезанный ломоть. Законный муж своей жены!»

— Я так и чувствовала… так и знала!.. — начала причитающим голосом мама.

Но папин голос заглушил ее.

Сергей Сергеевич явно не хотел портить радость молодоженам.

— Тогда мое решение остается в силе! — сказал он. — Завтра не завтра, коль срочность в доставке документов теперь отпала, но в воскресенье обещаю быть непремен…

— … и без всяких «но»! — подхватил Стас.

— Поеду вместе с Владимиром Всеволодовичем. Он тоже, оказывается, приглашен. Ну, а уж мама… — Сергей Сергеевич крепко зажал трубку ладонью и после долгого молчания, судя по всему, он изо всех сил уговаривал ее и надеялся хоть в последний момент сделать это, наконец, сказал: — По состоянию здоровья!

3

Разве от водителя губернатора может хоть что-то укрыться?

Водитель с интересом посматривал в зеркальце на молодую пару, сидевшую, крепко взявшись за руки, на заднем сидении.

Судя по кольцам на правых руках, по счастливо-ошеломленным глазам, да и вообще потому, что он возил их в ЗАГС, они только что стали мужем и женой.

«Кто же они такие, что сам губернатор так печется о них?» — пытался угадать водитель.

Его близкие родственники?

Возможно.

Хоть внешне непохожи, но какое-то неуловимое, скорее всего, внутреннее сходство есть.

Земляки?

Это уже теплее.

Девушку он не раз видел поющей в церковном хоре, когда он привозил Григория Ивановича в Покровское.

И тот первым делом велел везти себя в храм.

Больше того — он, присмотревшись, даже хотел познакомиться с ней.

Причем, надолго, всерьез.

Но та — так обожгла его взглядом, что отпала всякая охота дальнейшего общения…

Ничего не скажешь — повезло этому парню!

Таких верных жен теперь днем с огнем не сыскать…

«А может, причина поездки в нем? — изучающе посмотрев на Стаса, подумал он. — И этот парень — из министерских сынков?»

По виду, не иначе как из Москвы.

И одет соответственно…

Впрочем, этого нового губернатора не просчитаешь!

Для него — что из столицы человек, что из последней деревни…

В отличие от предыдущего, державшего себя, как недоступная позолоченная статуя, он, к великому недовольству охраны, то и дело велит останавливаться в людных местах, чтобы поговорить с народом.

А то вдруг увидит выходящего из магазина жалкого старика с половинкой черного хлеба в руке — на пакет и то не хватило! — и сразу:

«Стоп!»

Зайдет вместе с ним в магазин, выйдут — у того уже полные пакеты в руках.

Попрощается с ним, словно равный, за руку.

Вернется в машину.

И:

«Поехали дальше!»

Только надолго ли?

Ведь столько людей сейчас, сразу видно, еле-еле сводящих концы с концами...

Ну, а когда на трассе — тут и вовсе…

То и дело какую-нибудь старушку, идущую от деревни к деревне, словно его машина — простая попутка, подвезет.

Причем, непременно до самого дома.

Тоже поговорит.

Стараясь это сделать незаметно для него — да только разве может что укрыться от водителя губернатора? — поможет деньгами.

Одно слово: верующий человек.

Не такой, как это частенько в газетах или по телевизору можно теперь видеть.

Мол, раз президент с премьером в храм ходят и крестятся, то и я тоже такой.

У тех это лишь на словах, для показа.

А у него — от души и на деле.

Что кому-кому, а уж ему это было прекрасно известно!

Благодаря примеру губернатора он и сам недавно стал постоянно ходить в храм.

Вот и эта пара — чего зря гадать? — может, тоже самые что ни на есть обычные люди, которым он тоже решил помочь!

4

Стас с хитрой улыбкой чуть подался вперед и сказал…

— Даже не верится, что мы теперь муж и жена!

— Ага! Мне тоже…

— Несколько лет ждал!

— А я еще дольше. Считай, с самого детства!

Стас потянулся к Лене, чтобы поцеловать ее.

Но та, увидев в зеркальце перед лобовым стеклом любопытные глаза водителя, испуганно отстранилась и прошептала:

— Нельзя! Рано еще!

— Как это рано? — удивился Стас. — Мы же ведь в законном браке.

— Перед людьми и государством! А перед Богом? Потерпи, родной, немного еще. Вот повенчаемся, и тогда нам будет можно все!

Лена прижалась к Стасу и доверчиво положила голову ему на плечо.

— Наконец-то я поменяла свою фамилию. Терпеть не могла ее с детства!

— Почему? — удивился Стас.

— А все меня из-за нее в школе «будкой» звали!

— Зря! Я называл бы тебя — «незабудкой»!

— Ну не все же такие поэты, как ты! И фамилия у тебя теплая.

— У нас, — поправил Стас.

— Да, — охотно согласилась Лена. — Мне теперь привыкать и привыкать, что все у нас общее и вообще мы одно целое. Тепловы… Знаешь, — вдруг оживилась она, а я ведь еще года два-три назад училась расписываться по-новому.

— И как — получилось?

— Увидишь, у меня это почти в каждой школьной тетрадке осталось. Понравится — так и буду расписываться! Ну что он все смотрит и смотрит! — снова поймав в зеркальце взгляд водителя, возмутилась она.

— А может, ему холодно в жизни? Вот и решил немного погреться хоть у костра чужого счастья! — заступился за водителя Стас.

— Да нет, он, когда с Григорием Ивановичем к нам приезжал, все хотел со мной познакомиться! Знаешь, как приставал?

— А ты?

Лена приподняла голову, посмотрела прямо в глаза Стаса и просто сказала:

— А ты возьми, да и сам у него спроси!

— А что — и спрошу!

Стас с хитрой улыбкой чуть подался вперед и сказал:

— Молодой человек, простите…

Лена не напряглась.

Как сидела, так и осталась спокойно сидеть.

Впрочем, Стас и не удивился этому.

Он был совершенно уверен в ней.

Просто на радостях захотелось немного пошутить.

К тому же и Лена любит шутки.

Выждав небольшую паузу, он сказал:

— Не забудьте, пожалуйста, предупредить Григория Ивановича, что мы очень ждем его в воскресенье на венчание!

— А он обещал? — уточнил водитель.

— Да, конечно!

— Ну тогда, значит, будет. На моей памяти он никогда еще не нарушал данного слова! – сказал водитель и, переводя взгляд на Лену, спросил: - Скажите, а у вас такой же, как вы, только – свободной - сестренки нет?

— Нет, только брат! — с легким удивлением ответила Лена.

— Жаль, — вздохнул водитель. — А то может быть, хоть ее удалось бы уговорить связать свою жизнь со мной. Ведь таких, как вы, теперь уже не бывает. Разве что в сказках про красивых и верных невест. Ох, и повезло вам, молодой человек! — глядя уже на Стаса с нескрываемой завистью, добавил он. — От всего сердца… от всей души поздравляю вас с такой женой!

«Да, поистине нет в этом мире ничего такого тайного, что не стало бы явным!»

Стас обнял Лену и крепко-крепко прижал ее к себе.

— Что, доверяй, но проверяй? — строго спросила она и демонстративно отстранилась от него.

— Да ты что — я же ведь только в шутку! — испугался, что так неудачно решил повеселиться, Стас.

— Ну тогда и я тоже пошутила! — сразу потеплела голосом Лена, еще крепче прижимаясь к нему.

И Стас, выдохнув с облегчением, подытожил:

— Значит, 1:1 в нашу пользу!

5

― Только вот, кто будет петь? ― озадачился отец Михаил.

Стасу с Леной было так хорошо, что они готовы были ехать по этой дороге, в этой машине — хоть на край света!

Но водитель до обидного быстро домчал их до Покровского.

Первым делом они попросили его — впрочем, он и сам уже повернул в сторону видневшейся колокольни — завезти их в храм.

Здесь они, встав на колени перед иконостасом, поблагодарили Бога, Пресвятую Богородицу, своих Небесных покровителей, Ангелов-Хранителей и всех святых, которые помогли им, не смотря на все сложности и препятствия.

Поставили самую большую свечу.

Затем разыскали в церковном домике отца Михаила.

И — даже уговаривать не пришлось — тот сразу согласился обвенчать их в воскресенье.

Сразу же после службы.

А потом, разумеется, придет и на свадьбу.

Хотя, если честно, признался он, у него были совершенно иные планы на вечер этого дня.

И вообще, как монах, он старается избегать увеселительных мероприятий.

Но для Стаса и Лены…

Тем более что в основном там будут все свои, прихожане.

— Только вот кто будет петь? — озадачился он. — Тебе-то ведь на этот раз будет не до этого!

— А я наших бабушек попрошу! — предложила Лена.

— Ну что ж, — одобрил священник. — Они тебя так любят, что даже те, кто уже полгода с постелей не встают — сбегутся! Конечно, деревенский хор — это не городской, сказали бы мне раньше, я благочинного попросил бы своих соборных певчих прислать. Хотя… в воскресенье он вряд ли бы смог кого выделить! Ну да ладно, все равно так будет немного торжественней.

Он с удовольствием оглядел Стаса, Лену и сказал:

— Значит, не зря я тогда вас все-таки обручил? Ты-то еще ладно, — по-свойски махнул он рукой на Стаса. — А вот Ленка, можно сказать, едва-едва до этого возрастом подходила!

— Ну что вы! Конечно, не зря! — принялись заверять отца Михаила счастливые молодожены. — Спасибо вам за то огромное!

— Это вам спасибо! Не подвели батюшку! Мне же ведь за каждого из вас перед Богом ответ держать! — похвалил священник, и голос его сделался еще строже. — И дальше чтобы продолжали в том же духе: жили в любви, согласии, не ради удобств и наслаждений, как теперь многие… Детей чтоб побольше было! Чтобы их тоже вслед за собой к Богу вели! Чтобы, как говорит святой апостол Павел, друг друга тяготы носили и тако исполнили закон Христов!

После храма Стас и Лена попросили водителя вернуться немного назад, к въезду в село и повернуть на дорогу, ведущую на кладбище.

— К отцу Тихону? — уточнил тот.

— Так вы его знаете?!

— Еще бы! Григорий Иванович каждый раз, когда сюда приезжает, к нему как к живому в гости заходит…

— Так он и есть живой, — удивилась Лена.

— У Бога все живы! — подтвердил Стас.

— Идемте с нами!

— Мы его сначала поблагодарим, а потом все вместе помолимся, чтобы он и вам семейное счастье у Господа вымолил!

Так они все и сделали.

А потом водитель, у которого давно уже, наверное, не было столь хорошего настроения, не выдержав, метров за сто до дома дал такой длинный, беспрерывный гудок, что из калитки выскочил встревоженный Ваня.

—Я думал, авария или случилось что, — крикнул он и накинулся на Стаса с сестрой. — Чего это вы, как будто уже после росписи едете?

— А почему это как? — с насмешкой спросил Стас, обнимая Лену.

И Лена, подыгрывая Стасу, вновь положила ему голову на плечо и улыбнулась с хитринкой:

— Ты ведь, Ваня, у нас разведчик?

— Ну да…

— Значит, должен все-все замечать?

— Конечно!

— И вообще — благоразумный человек!

— А то! — приосанился Ваня.

— Да, раз умный, а два — глупый-глупый! — притворно вздохнула Лена и спросила: — Разве не видишь, что мы в обнимку приехали?

— Ну и что?

— Ой, Ванечка, — с сожалением покачала головой Лена. — Прости, я ошиблась не два, а все три раза!

И только тут до Вани дошло…

— Так вы что… уже? — во все глаза глядя на сестру с другом, не поверил он.

— Так точно! — чтобы Ване было совсем понятно, внятно и по-военному ответил ему Стас. — Разрешите идти?

— Иди… те!!!

Машинально ответил Ваня.

И, опережая молодоженов, чтобы первому сообщить такую сногсшибательную новость, ринулся обратно в дом…

6

— Да… задал нам ваш Ник задачку, — покачала головой мама.

— Поздравляем!

— Поздравляем!

— Совет вам да любовь!

— Счастья, здоровья!

Отец и мама Лены без конца обнимали и целовали молодоженов.

Но больше всех, как оказалось, обрадовалась Вика.

— Вот молодцы, что так оперативно все сделали! — похвалила она. — Теперь нам с Ваней не нужно целый день даром терять! Завтра же давайте сыграем две свадьбы, и мы тут же уедем домой!

— Как это завтра? — нахмурился Ваня. — Ты что — я на росписи сестры и друга, по твоей милости, не был, так еще и их венчание пропустить? Ну, не-ет!

— Для нас главная свадьба — после венчания! И гости завтра только еще съезжаться начнут! — напомнила Лена. — Ник, правда, может уже сегодня нагрянуть. А папа Стасика и Владимир Всеволодович — те только в воскресенье утром будут. И Григорий Иванович тоже!

Разочарованная Виктория ушла в комнату Вани.

А тот, только махнув ей вслед рукой, стал допытываться:

— И как вам только удалось одним ударом решить всю боевую задачу?

— Да это все Божья помощь, авторитет Григория Ивановича, а еще сообразительность Стасика, — принялась объяснять Лена.

— Ну, положим, и твоя тоже! — не преминул вставить Стас.

— Ладно, оба постарались! — согласилась Лена. — И вообще — все было, как нож сквозь масло!

— Кстати, о масле, ножах и прочих продуктах и посуде, — подала, наконец, свой голос и мама. — И зачем только Нику нужно было арендовать целый коттедж! Да еще самый большой… Разве нашего дома мало? Тогда собралось бы, как у всех нормальных людей, человек 30-40. А так ведь все село и окрестности сбегутся. Мало того что на свадьбу, так еще и, как в коттеджах живут, поглядеть! А чем их прикажете кормить-поить? И из чего?

— Ну, мяса, положим, хватит, — вставил свое слово отец. — Я как раз сегодня браконьеров поймал. Кабана центнера на три без лицензии завалили. Шкуру сняли, разделали. Словно бы специально для нас. И я еще его сдать не успел. Так что выкуплю, может, по дружбе даже со скидкой, а мясо возьмем себе.

— Уже легче… — похвалила его мама и продолжила: — Картошка, лук, морковь и свекла на салаты и для гарниров у нас тоже есть. Кур и яйца — по селу пройдем, соберем, у своих так, у чужих — купим, — продолжала мама. То же самое касается всяких соленостей. Торт закажем на хлебокомбинате. Лимонад купим в магазине. А спиртное? Его же прорва нужна будет!

— Водки будет мало! В основном шампанское и легкое вино! — решительно заявила Лена. — Нечего превращать свадьбу в попойку!

— Так не поймут ведь, — вздохнул отец.

— А когда напьются что – больше понимать что ли будут? — усмехнулся Стас.

— Нет, но вспоминать, что мы пожадничали — да! Причем до тех пор, пока стоит Покровское!

— Теперь — рыба, — вспомнила мама.

— Это я тоже беру на себя, — предупредил Будко-старший. — Можно было бы, конечно, и самому разок спромышлять. Той же сетью… Но тут дело святое — не хочется. В рыбхозяйстве хороших карпов куплю.

— Вот видишь, и тут надо платить… Все равно наших денег не хватит. Придется занимать.

— Ну и что? Раз в жизни детей женим!

— И замуж выдаем! — уточнила Лена.

— Отец мой наверняка что-то еще привезет, — добавил, чувствуя себя слегка неловко, Стас.

— Да… задал нам ваш Ник задачку, — покачала головой мама. — Ну да ничего, с Божьей помощью как-нибудь, глядишь, и управимся…

Не успела она договорить это, как послышался звук подъезжавшей к дому тяжелой машины.

Такой, что даже рюмочки в буфете зазвенели.

— Не понял, это что еще за «вводная» на учениях? — выглянув в окно, пробормотал Ваня. — Фура. И — к нам!

Он вышел и вскоре вернулся с двумя одетыми в одинаковые фирменные куртки мужчинами.

— Вот, — самым довольным тоном сказал Ваня. — Как говорится, своевременная огневая поддержка погибающей пехоте — от Ника!

— От Никиты Игоревича! — с уважением поправил мужчина постарше и протянул несколько листов бумаги.

— Что это? — не понял Будко-старший.

— Как что? Список продуктов на две свадьбы!

Мама ребят с недоумением взяла листы и принялась читать вслух:

— Мяса — тонна… Говядина и свинина. Точнее, по тонне и той, и другой! Он что, с ума сошел — куда столько? Сыра пять сортов по — двести пятьдесят килограммов каждый. Колбаса — сырокопченая, сервелат, докторская — полтонны… Икра черная астраханская… икра красная сахалинская… Господи, да тут же на миллионы рублей! И еще — рыба: балык из осетрины… угорь копченный, семга свежая… семга соленая… форель – тоже соленая и свежая… Оливки и маслины гигантские, с косточками и без косточек… Масло сливочное, высший сорт — центнер. Масло подсолнечное, масло оливковое — по полтонны… Майонез — сто упаковок… Столько же кетчупа… Теперь горячительные напитки… Коньяка — Лена, он словно твои мысли прочитал! — всего одна упаковка. Водки и того меньше: три бутылки. Остального тоже понемногу, но зато смотрите какое! Шампанское советское… вино красное, белое, розовое, «Бордо», «Каберне», «Совеньон»… а это я даже и разобрать не могу…

— «Шардоне»… — посмотрев в список, подсказал Стас.

— Надо же! — покачала головой мама и взяла очередной листок. — А это что? Ой! Теперь он будто меня подслушал: вилки, ножи, ложки большие и маленькие, тарелки столовые, десертные, мелкие, чашки, блюдца, салфетки — всего на тысячу персон… Куда столько? А тут еще кофе, чай, жидкий шоколад, сливки, сметана… фрукты… овощи… ананасы… печенья… конфеты… торты…

— Торты будут изготовлены на месте, — уточнил мужчина помладше – Как, впрочем, и все остальное!

— Когда? Кем?! — простонала, не зная радоваться ей или хвататься от всего этого за голову, мама.

— Сегодня приедут три повара из лучших ресторанов Москвы!

— Но где же мы найдем столько холодильников для всего этого?!

— Ничего страшного: на улице — мороз! — напомнил Будко-старший.

— И к тому же — у нас рефрижератор! — предупредил младший и хотел что-то добавить.

Но его остановил старший.

— Остальное вам Никита Игоревич сам все скажет. Тем более что они, кажется, уже подъезжают…

7

— А что тут такого? — пожал плечами Ник.

За окнами, и правда, послышался на этот раз едва различимый, шипящий по снегу, подъезд нескольких легковых машин.

Мягкое захлопывание дверцей.

Раздались требовательные гудки.

И первым на свадьбу прибыл тот, кто, казалось бы, по своей занятости и отдаленности, должен был приехать последним.

Ник долго обнимал и тряс крепкими, волевыми пальцами руки Вани Стаса.

Подмигнул Лене.

Поклонился родителям-Будко.

Затем сразу стал каким-то чужим и холодным.

Подчеркнуто-деловым.

После него к выбежавшим из дома навстречу гостям подошла Рита.

Она стала совсем взрослой женщиной — сразу отметил Стас.

Очень хорошо одетой, ухоженной ни чуть не меньше, чем остававшаяся в доме Виктория.

Но была чем-то очень озабоченная.

Или даже расстроенная.

Позади гостей стояли четыре машины.

Дальше всех — маленькая красная иномарка — дамская.

Судя по всему, принадлежавшая Рите

И перед самым домом — три роскошные черные.

«Мерседес» с тремя престижными «ААА» на номере, как сразу определил, подошедший к нему Ваня, с бронированным корпусом.

И два совершенно одинаковых «Лексуса».

— Ник, — деловым тоном спросил Ваня, кивая на «Мерседес» — а его гранатомет возьмет?

— Не знаю, к счастью, не пробовал. Когда покупал, сказали, любые пули, осколки и даже радиацию выдержит, и, если даже из подствольного гранатомета пальнут, то люди останутся целы, а машине конец.

— А если из станкового?

— Ну тогда… — Ник развел руками и выразительно посмотрел на небо. — Собственно, эту машину я взял совсем недавно, поэтому мало что могу еще сказать о ней…

— А прежнюю куда дел? — поинтересовался Ваня.

— Сыно-ок… — укоризненно одернула его мама.

Но Ник даже не обратил внимания на не совсем деликатный вопрос друга и только улыбнулся:

— А по этому поводу знаешь, какой анекдот про нас есть?

— Какой?

Услышав слово «анекдот», Лена юркнула за Стаса.

— Ленка, не закрывай уши — он приличный! — предупредил ее Ник. — Значит, так. Приходит новый русский в автосалон и просит продать ему машину. Только точно такую, какую покупал неделю назад. «А с прежней что? — спрашивают у него. — Разбилась?» «Да нет!» — говорит. «Просто сломалась?» — «Тоже — нет!» — «Тогда в чем же дело?» — «Да пепельница полностью окурками наполнилась!»

Все, кроме задумчиво рисовавшей острым носиком сапога какие-то фигурки на снегу Риты, посмеялись.

И Стас с удовольствием отметил:

— Как хорошо, что все течет и все изменяется. Раньше ты совсем другие анекдоты рассказывал!

— Да, и какие? — заинтересовался Ник.

— А такие, что сам же и сочинял!

Стас слегка наморщил лоб, припоминая — ведь слышал это лишь раз и так много лет назад — и сказал:

«Ты кто?»

«Я смерть твоя»

«Ну и что?

«Ну и все!»

— Д-да… Скверный анекдот. Хуже всякого неприличного! — нахмурившись, протянул Ник, и вдруг лицо его просветлело. — Мы тут до вас к отцу Тихону заехали. Помолились, конечно… Я, в который раз, поблагодарил его за все. Ведь если бы не он, то… Нет, ребята, — зябко передернув плечами, оборвал он себя. — Все-таки надо жить! И так, чтобы было потом что сказать на Страшном Суде Богу… Если не в свое оправдание, то хотя бы, чтобы иметь право просить о помиловании! И неважно, бедный ты или богатый, сделать для этого за время жизни — всё!

Все согласно помолчали.

— А папа твой как? — вспоминая правила приличия, спросил Будко-старший.

Ник вздохнул:

— Плохо. Лежит.

— Как это? — не понял Стас. — Он же у тебя такой молодой, здоровый…

— Был, — нехотя ответил Ник. — Да купался однажды во время шторма, уж не помню в каком море или океане, и его огромным булыжником — прямо по спине. Перелом позвоночника. Хорошо, что охранник даже в воде его сопровождал, чему отец всегда противился. И, как оказалось, совершенно напрасно. Вынес тот его. И с тех пор — полная парализация. Только глазами говорить теперь может. В смысле, «да», когда закрывает веки, и «нет», если открывает их в ответ на вопрос…

— А ты брением с могилки отца Тихона пробовал ему спину смазывать? — перебил Ника Стас. — Знаешь, как оно многим помогло!

— Конечно! Между прочим, бывший министр Соколов, который благодаря этому брению на ноги встал, подсказал, — с горечью усмехнулся Ник: — Все, что только возможно и невозможно, перепробовали. Но, видно, почему-то оно не всем помогает, и просто у отца такой крест. Как говорится, от тюрьмы да от сумы и вот от внезапных болезней — не зарекаются… Так что теперь я полностью за него… Поэтому, простите, очень долго пробыть здесь не смогу. В воскресенье после свадьбы — сразу назад. Да, — вдруг вспомнил он: — Ленка, все что тебе там надо для свадьбы — фата, платье с этим, как его — шлейфом, как у английской королевы, туфли — это все тебе принесут. Если что вдруг не так, то вместе с поварами приехал портной. Не русский, но тоже ничего. Его модели часто по телевизору показывают. Что касается твоего костюма, Стас, так — то же самое.

Ник повернулся к Рите, чтобы заговорить с ней, судя по всему, об очень серьезном.             Но вдруг что-то вспомнив, сунул руку в карман простенького с виду — и не скажешь, что перед тобой олигарх — пальто.

Достав из него два ключа с брелоками, он протянул их Ване и Стасу:

— Да, а это вам! Чтобы потом не забыть…

— Что это? — не поняли они.

— Как что? — удивился Ник. — У вас ведь, если не ошибаюсь, свадьба?

— Да! — в один голос ответили Ваня, Лена и Стас.

— Так вот вам подарки. Эти два «Лексуса!» А для тебя, Ленка, у меня кое-что особое есть! — шепнул Ник и уже громче добавил: — И для твоей жены, Вань, тоже!

— Ну ты даешь!... — едва не теряя дар речи, пролепетал Ваня.

— А что тут такого? — пожал плечами Ник. — У тебя права, я знаю, есть. Стас выучится. Я для этого ему водителя-инструктора на год арендовал. Вон он, в машине сидит.

— Ну и ну… — только и смог повторить Ваня. — Конечно, я всегда мечтал о машине, но чтобы так сразу и еще такой, что не всякий маршал себе может позволить…

— Да будет тебе! — остановил его Ник. — Как будущему священнику тебе просто необходим хороший внедорожник. А как отцу большого семейства — у матушек ведь всегда много детей — еще и вместительный!

— Ты только при Вике этого не скажи! — испугавшись, сказал Ваня.

Но Ник, уже не слыша его, на этот раз окончательно повернулся к Рите и о чем-то заговорил с ней, то и дело кивая в сторону закрытого соседними домами коттеджного поселка…

8

— Да это же… — начала было Лена.

Проблема Риты заключалась в следующем.

Ник не понижал голоса и особо не скрывал сути разговора.

Так что Стас, который в отличие от Вани, бросившегося опробовать потрясающий подарок, остался здесь вместе с Леной и ее родителями, сразу все понял.

У Риты были какие-то финансовые сложности.

Кто-то давил на нее, держал в состоянии страха и даже паники перед ним.

И она, чтобы отвязаться от этого человека — отец ничем не мог помочь ей, так как сам давно уже скрывался в Англии — вынуждена продать ему коттедж, доставшийся ей в наследство от деда.

Почти в полцены.

А Ник, случайно узнав о том, не хочет допускать такого, по его словам, мародерства.

Вот он и взял Риту с собой на место продажи и теперь допытывался:

— Кто это человек?

— Не скажу! — отчаянно затрясла головой Рита. — Он сказал, если узнает, что я хоть кому-то назвала его имя, то… убьет меня. И я знаю, что он так и сделает!

— Допустим, — спокойно согласился Ник. — И сколько же он «просит» за твой коттедж?

— Ровно столько, сколько я неосторожно у него заняла, чтобы вложить в очень выгодное и беспроигрышное, по его заверению, дело, и как теперь понимаю, не без его же «помощи», прогорела…

— Знакомая история… А скажи — если ты отдашь ему не сам коттедж, а только эту сумму, он отстанет от тебя?

— Да, он так сказал, потому что уверен, что мне ни за что и ни у кого не набрать ее за три дня — ровно такой срок назвал он.

— Гм-мм… Ему что — так нравятся эти места?

— Не знаю, Ник. По-моему, наоборот.

— Перестань говорить загадками, если хочешь, чтобы я помог тебе! — нахмурился Ник.

Рита жалобно посмотрела на него:

— Да я и сама ничего толком не знаю! Просто поняла из его слов, когда он был сильно пьян…

— Пьян? Ты что, была настолько близко знакома с ним?

— Ник!..

— Хорошо-хорошо, не буду, в конце концов это твоя личная жизнь, и такие люди-пауки идут на все, чтобы оплести сетью свою жертву. Продолжай!

— Ну словом, он дал понять, что тут же продаст коттедж за настоящую цену, а на разницу скупит все земельные участки вокруг Покровского и организует на их месте такие предприятия, чтобы людям невозможно стало жить.

— Да это же… — начала было Лена.

Но Стас приложил палец к губам и показал глазами на Риту: молчи, если не хочешь ее погубить.

— То-то здесь ходят недобрые слухи, что кто-то опять хочет то ли затопить нас, то ли выкурить отсюда и предлагает продать участки, которые принадлежат нам после развала совхоза и которых мы в глаза-то не видели, — задумчиво проговорил Будко-старший.

— Но из-за безденежья разве не продашь? — вздохнула мама ребят.

— Да вы что — Григорий Иванович все равно не отдаст Покровку! — выкрикнула Лена.

— Ты еще здесь? — заметив ее, удивился Ник. — Иди скорее свое платье в порядок приводить!

— Ладно! Иду, — засмеялась Лена. — Только схожу сначала Горбушу покормлю… Стасик, ты со мной?

Стас, разумеется, собрался было последовать вместе с Леной.

Но то, что услышал дальше, заставило его отказаться от этого намерения.

— Он сказал, — продолжала Рита, — что это только поможет тем людям, которым Григорий Иванович стоит как кость поперек горла, быстрее свалить его. А дом требует продать вместе со всем, что в нем есть. И особенно почему-то настаивал на коллекции монет деда. Причем, пообещал за них отдельную сумму. Дал их фотографии, предупредив, что будет принимать монеты согласно им. Как еще ухмылялся при этом: доверяй, но проверяй. А я даже не знаю, как ее оценить…

— Ты иди, — сказал Стас Лене. — Мне кажется, я тоже хоть немного могу помочь в этой беде Рите.

Лена согласно кивнула и пошла в дом — собирать обед вороне.

А Стас сказал:

— Я могу посмотреть эту коллекцию?

И в ответ на упрекающий взгляд Ника — мол, хоть здесь ты можешь забыть свое увлечение старинными вещами — добавил:

— Я работаю консультантом по античным монетам в крупном антикварном магазине на Старом Арбате в Москве. И мог бы профессионально произвести оценку. Как положено, с легко проверяемыми — росписью и печатью.

— Что же ты до сих пор молчал? — возмутился Ник, словно Стас был виноват во всех неприятностях Риты, и сказал: — Поехали в коттедж и решим все на месте. Во-первых, нужно определиться, как проводить там свадьбу, завезти продукты, начать готовку. А, во-вторых, у меня нет привычки покупать кота в мешке!

9

— Стас! — словно очнувшись, нетерпеливо показал на часы Ник.

Без Лены Стасу сразу стало скучно и одиноко.

Своя машина — даже «Лексус», вокруг которого сбилась стайка восхищенной местной детворы, парней и взрослых мужчин, которые видели такое только по телевизору, — его особо не интересовала.

Он вообще был равнодушен к машинам.

Поэтому, пока Ник о чем-то еще беседовал с Будко-родителями, забрался в «Мерседес».

И… сразу же узнал его водителя.

Судя по тонкому ремешку от кобуры с пистолетом под распахнутым пальто — по совместительству и — охранника.

Это был тот самый Саша, как говорил когда-то о нем Игорь Игоревич, олимпийский чемпион по чему-то, и которого по его, Стаса, наущению однажды чуть ли не до смерти избил бывший кик-боксер Макс, уже потом ставший отцом Михаилом…

Но ничего — выжил Саша.

По виду еще крепче стал.

Только седина запорошила всю голову.

Стас поздоровался с ним.

И спросил:

— Что, так и не удалось воплотить в жизни свою мечту?

— О чем это вы? — не понял водитель.

— Ну, лет десять назад вы говорили мне на этом самом месте, что хотите собрать первоначальный капитал и завести свое собственное дело!

— А… это ты… вы? — припоминающе сощурившись, узнал в свою очередь Стаса — и Саша. — Надо же, как изменились…

И ответил:

— Да нет, зачем? Насмотрелся я на этих бизнесменов и понял: разве это жизнь? Ни выходных, ни проходных. Огромная ответственность, нечеловеческое напряжение и сплошные нервы. То ли дело моя работа. Сиди себе за баранкой. Ходи вслед за шефом или впереди него да внимательно смотри вокруг. Опыт есть. Пистолет пристрелян. Глаз наметан. Никакого риска.

— Это заслонять его своим телом, если вдруг что — никого риска? — не поверил Стас. — А в живого человека стрелять?

Саша-водитель пожал плечами:

— Первое — что было, то было. И не раз. Но ничего, привыкаешь, как и к любой другой работе. А вот в человека, слава Богу, ни разу не доводилось стрелять. И, дай Бог, чтоб никогда не пришлось!

Тут в машину сел Ник.

Следом за ним Будко-мама.

И — рядом со Стасом — Рита.

Решившая поехать на машине Ника, — с ее красной иномаркой что-то случилось, и над ней хлопотал водитель-инструктор — она машинально кивнула ему, и вдруг глаза ее изменились.

Они дрогнули.

И в них появилось что-то едва уловимо радостное, светлое.

«Тоже узнала», — понял Стас.

Но почему-то Рита не стала говорить ничего…

— На коттеджи! — коротко приказал Ник.

Они без единого слова доехали до красно-кирпичного поселка, окруженного такой же каменной высокой стеной.

Раньше здесь был шлагбаум с большим замком, и в застекленной будке-сторожке днем и ночью находился охранник.

Теперь от этого не осталось ни следа.

Заезжай — не хочу!

Войдя следом за Ритой, отключившей сигнализацию и затем неумело открывшей замки дверей, они оказались в огромном зале.

Здесь все было так, как в то время, когда Стас был в гостях у бывшего министра Соколова.

И лечил ему ноги.

Камин.

Массивные столы и кресла под старину.

На стенах — охотничьи трофеи.

Оскаленные морды медведей…

Рогатых оленей.

Клыкастых кабанов…

Ник быстро прошелся по всему, напоминавшему рыцарский замок, коттеджу.

Отдал распоряжение водителям разгружать продукты и посуду.

А поварам — начать готовить.

Казалось, больше всего его интересует, как будет проходить здесь свадьба.

За каким столом будут сидеть обе пары молодоженов.

Куда его лучше поставить.

Где будет сцена.

Как разместить столы для остальных гостей.

В три ряда или отдельными столиками на 8-10 человек.

На всех, конечно, мебели не хватит, поэтому он попросил Риму обойти соседей и попросить на время недостающие лавки, столы, стулья…

Все расходы, разумеется, он берет на себя.

— Да зачем так много? — попыталась остановить Ника мама ребят. — Из Покровского сюда придут человек двести, самое большее, триста!

— А из Кругов? Других соседних деревень? — напомнил Ник. — Кстати, нужно будет написать большое красочное объявление и повесить его на магазине! К тому же, еще и городские приедут.

— А они-то откуда узнают?!

— Уже оповещены. Я поговорил с Григорием Ивановичем и еще кое с кем. Приедут коллективы художественной самодеятельности. Профессиональные артисты, в том числе и всероссийские знаменитости. Разумеется, никакого рока и попсы — все только наше, пристойное. Так что вы, Валентина Андреевна, беспокойтесь лучше не о том, что много места останется, а что может его не хватить.

Все внимание Ника поглощали хозяйственные заботы, в каждую из которых он вникал с необычайным тщанием.

Однако, при этом не забыл он и о проблеме Риты.

— И сколько же ты должна Градову? — проходя мимо нее, словно между делом, спросил он.

Рита с ужасом взглянула на Ника.

Но тот только рукой махнул:

— Да ладно, не темни, здесь все свои, не выдадут. Так сколько?

— Много, Ник…

— Я не понимаю такого слова, когда речь идет о финансах Денег не может быть много, их может быть только мало! И предпочитаю, когда мне называют конкретные цифры!

— Миллион, — вздохнула Рима. — Долларов, разумеется…

— Ну и жук! — покрутил головой Ник. — Этот дом с участком стоит по меньшей мере вдвое больше.

— А монеты? — вдруг вспомнила Рита. — Вдруг они дороже, чем весь этот коттедж? Дедушка ведь не зря так любил и ценил их.

— А это мы сейчас узнаем, неси их скорее сюда! — распорядился Ник.

Рита сходила в другую комнату и принесла красивый ларец.

Стас сразу узнал его.

— Ник, — тихо сказал он. — Эти монеты собирал для Соколова отец Тихон.

— Понял, — коротко ответил Ник.

— Вот, — объявила Рита, ставя ларец на стол. — К счастью, я предпочла хранить их здесь, в сейфе, чем где-то в другом месте.

— И правильно сделала! — одобрил Ник. — А то нарвалась бы на какого-нибудь хитрого антиквара. А так у нас самый что ни на есть — свой. Ну, Станислав Сергеевич, — что скажете?

Стас щелкнул позолоченной защелкой и достал из ларца бархатные планшеты, в ячейках которых находились монеты.

Рита положила рядом с ним листы с их фотографиями.

Трепетное чувство охватило Стаса при виде больших и маленьких золотых, серебряных и медных кружочков.

Еще бы!

Ведь все эти монеты, так или иначе, были связаны с историей христианства.

Их, будучи еще совершенно неверующим учителем истории, собирал для подарка Соколову на юбилей отец Тихон, тогда просто Василий Иванович Голубев.

И пока собирал их с помощью верного друга Владимира Всеволодовича, да описывал, внимательно и беспристрастно изучая первоисточники — сам уверовал во Христа.

Да так, что потом стал монахом.

И даже Старцем!

— Ну? — нетерпеливо спросил Ник.

— Не торопи… — попросил его Стас.

Он взял из ячейки овальную толстую серебряную монету и показал ее всем:

— Вот — это статер греческого острова Эгины, одна из первых монет на Земле. На ней как вы видите, изображена морская черепаха. Земную стали изображать позднее, но не это сейчас важно, — для большей авторитетности добавил он. — Панцирь надежно защищал такую черепаху почти от всех встречных на суше врагов. Но даже он не мог спасти от орла, который поднимал ее высоко в поднебесье и сбрасывал на острые скалы, чтобы разбить о них панцирь и полакомиться нежным черепашьим мясом… У людей тоже — словно панцирь у черепахи — были: надежные крепости, спасающие от дождя дома, укрывающая от ветра и холода одежда, наконец, острое оружие и крепкие воинские доспехи. Но никто и ничто не могло защитить и их от губительного воздействия невидимых злых сил.

Ник, с интересом хмыкнув, потянулся рукой к монете.

Стас отдал ее ему.

Тот — дальше.

— И вот что интересно! — продолжал Стас. — Безвестный резчик словно олицетворил в этой черепахе изгнанное из рая человечество, которое вынуждено было теперь год за годом, век за веком ползти по земле, в поте и труде добывая себе на насущный хлеб. Болея, скорбя и, наконец, умирая… Так как с первородным грехом в мир вошла — смерть… И сколько еще предстояло идти людям, чтобы пришел, наконец, на помощь к ним Тот, Кто мог бы спасти их (и спас!), словно беспомощную черепаху от безжалостного, парившего над землей орла… Господь обещал стереть главу соблазнившего Адама змия, и то, что придет Спаситель. Даже назвал срок, когда это будет. Об этом нам говорит другая монета с изображением персидского царя Дария, так называемый сикль, — Стас достал из планшета монетку поменьше, — при дворе которого жил пророк Даниил. Именно он за пять с лишним веков назвал время прихода Христа, причем, буквально до года. Это возглашенное им время древние иудеи так и называли Данииловы седьмины. Ждали его больше, чем манны небесной! Однако…

Стас вздохнул и указал на совсем крошечную, в зеленой патине, медную монетку, тем не менее, в виду своей особенной значимости, занимавшую отдельную ячейку.

— … когда Спаситель пришел к ним, они не узнали его. И больше того — распяли на Голгофском Кресте. При Понтии Пилате. Именно в этом году, когда ходила в Иерусалиме эта монета. Видите дату в венке и буквы LIZ, то есть 17 — год правления императора Тиберия. Наверняка ее держали в руках те, кто кричал Пилату «Распни Его, распни» и те, которые слушали Христовы проповеди, исцелялись от множества болезней и потом в итоге последовали за ним до конца…

— Стас! — словно очнувшись, нетерпеливо показал на часы Ник.

Но тот словно не слышал его.

Стараясь даже не притрагиваться к крупной серебряной монете с изображением богатырского профиля, он с упоением продолжал:

— А это — образец одного из тех самых тридцати сребреников, которым могли расплатиться за предательство с Иудой. Тетрадрахма финикийского города Тира. На лицевой стороне аналог Геракла — Мелькарт. На оборотной — орел. Если быть совершенно точным, то их могло быть четыре разных вида. Но этот ученые считают наиболее вероятным. Очевидно, хозяин этой коллекции держал его у себя, чтобы она своим блеском жгла его взгляд…

Давила своею серебряной тяжестью…

Колола своими острыми зазубринами и трещинами, сделанными во время ручной чеканки…

Уязвляла следами ударов и царапинами, которые появились на ней за время хождения по многим городам и странам…

Будила совесть…

Звала к покаянию…

И постоянно напоминала, что, совершая любой грех, мы тоже предаем Христа, а значит, получаем свои сребреники.

Правда, не монетами, как Иуда, а в виде удовольствия или различных земных благ.

Иными словами — современные сребреники Иуды…

Стас немного помолчал, прижав ладонь к груди, пообещал Нику, что будет теперь предельно краток.

Хотя тот уже, задумавшись, и не торопил его.

И стал показывать:

— Вот это — лепта Ирода Великого. Главное ее достоинство в том, что она ходила в Иудее, когда родился Христос. Это — монета римского императора Клавдия, во время которого началась апостольская проповедь. Самое интересное, что она отчеканена в Антиохии, где именно в это время христиан впервые стали называть христианами.

Стас готов был говорить без конца.[16]

И даже Ник уже слушать его, не перебивая.

Но тут не выдержала Рита.

— А где же — денарий Тиберия? — дождавшись очередной паузы, спросила она, все время по ходу рассказа сверявшая образцы монет с их копиями на фотографиях. – Я что-то нигде не вижу его… Вот тут он должен лежать, — показала она на единственную пустую ячейку, — но его почему-то нет…

— А его и не может быть здесь! — усмехнулся Стас.

— Почему? — в один голос спросили Рита и Ник.

— А потому….

Стас опустил руку в нагрудный карман пиджака, достал крепкий прозрачный пакетик, в котором была бумажка, развернул ее и театральным жестом показал небольшую серебряную монету.

— … что он — вот!

— И правда — он самый! — сверившись с листом, так и ахнула Рита. — Но… почему он у тебя? Откуда?!

— Отсюда! — кивнул на ларец Стас и, наконец, объяснил: — Все дело в том, что мне подарил его твой… простите, ваш дед. Ну, в тот вечер, когда он встал с коляски.

— Точно. Он что-то рассказывал мне об этом, но я не придала значения… — сказала Рита и вопросительно посмотрела на Ника:

«Мол, что же теперь делать? Ведь Градов поставил обязательным условием, чтобы этот денарий был в коллекции! А коллекция, в свою очередь, вошла во все то, что отойдет ему с этим домом».

— Стас! — уже деловым тоном сказал Ник. — Во сколько можно оценить эту коллекцию? Я понимаю, что это дело не одной минуты и даже часа. Но — хотя бы приблизительно. Плюс-минус тысяча долларов.

— Хорошо, я попробую… — согласился Стас.

И, благодаря калькулятору в телефоне привычно принялся за дело.

Пока он подсчитывал, в дом вошла Анастасия Семеновна.

Градова…

Затем — Голубева, по фамилии спасавшего её от бывшего мужа Василия Ивановича Голубева, ставшего после отцом Тихоном...

Снова Градова…

И вот теперь, после окончательного избавления от него — сама по себе…

Стас покосился на нее и удивился: она совсем не постарела за это время. Наоборот, похудела и от этого стала словно моложе.

— Вот, — сказала она, — зашла, увидев здесь, наконец, огонек. К тому же, ко мне только что заходили, мебель просили. Берите, конечно, сколько вам надо. А ты, Риточка, что теперь будет здесь жить?

— Да нет, я надеюсь, что сегодня продам этом дом, — призналась Рита.

— Везет тебе. Вот бы и мне свой продать… — со вздохом сказала Анастасия Семеновна.

— Что так? – насторожился Ник.

— Да есть одно серьезное обстоятельство.

Анастасия Семеновна подошла к Нику и что-то прошептала ему на ухо.

— А-а, — с уважением протянул Ник. — Это дело благое. А вы хорошо все обдумали?

Анастасия Семеновна молча кивнула.

— Ну, тогда сейчас же решим и ваш вопрос. Стас! Долго тебя еще ждать?

—Нет, все! — отозвался Стас.

И, показывая цифры на калькуляторе, сказал:

— Все монеты подлинные и отменного качества. Если продавать эту коллекцию оптом и в разумных пределах, то она стоит приблизительно 30, ну, максимум 40 тысяч долларов. Если покупать, то, разумеется, будет дороже.

— Все, достаточно! — остановил его Ник. — Это — капля в море, по сравнению с общей стоимостью.

Он перевел взгляд на Анастасию Семеновну и спросил:

— А вы сколько хотите за свой дом? Он, насколько я помню, у вас раза в полтора меньше этого?

— Да что вы — раза в три. И мне, то есть сыну — я ведь для него все это делаю — вполне достаточно полумиллиона долларов.

— Понял, — кивнул Ник и, поочередно показывая один и три пальца, приказал стоявшему в дверях Саше: — Два моих дипломата сюда.

Саша понимающе кивнул и выбежал из зала.

Вернулся он с двумя кожаными дипломатами.

Один был небольшой, второй гораздо крупнее и толще.

Ник открыл его — он был до отказа заполнен зеленоватыми долларовыми пачками — и сказал:

— Рита, это тебе за твой дом вместе со всем, что в нем. Здесь ровно три миллиона долларов! Можешь не пересчитывать.

— Но это же очень много… — даже отшатнулась после таких слов от дипломата Рита.

— Бери-и! Отдашь миллион… — Ник, чуть было не сказав «Градову», но вовремя вспомнив, что здесь находится Анастасия Семеновна, которая тоже больше всего на земле боится этого страшного человека, уведшего ее в свое время от отца Тихона, проговорил: — … сама знаешь кому. На одну половину оставшегося — будешь жить. На другую можешь открыть свое дело. Но только, прошу, сначала посоветовавшись со мной. Тогда оно будет выгодным и безопасным!

— Спаси тебя Господь… Ник… — только и смогла вымолвить Рита, может, впервые за долгие годы упомянув имя Бога.

— Вот это другое дело, — кивнул ей Ник. — Во славу Божию.

И открыл другой дипломат.

— А это вам, — пододвинул он его Анастасии Семеновне. — Миллион долларов. Все расходы по продаже-покупке — за мой счет!

— Ни-ик! — с укоризной протянула та.

— Все нормально! Будете теперь там за меня молиться! — остановил ее Ник и, с облегчением выдохнув, огляделся по сторонам: — Ну, что там еще? Ах, да, эти монеты… Стас, ты, кажется, больше всех из нас любишь старину. Вот и забирай ее себе! Вместе с ларцом. Как говорили купцы в древности, коня — так с уздечкой!

— Ну, Ник, вот спасибо, вот удружил! — обрадовался — куда больше, чем «Лексусу», Стас, не зная даже, как и благодарить за это друга, и тут только вспомнил: — Спаси Господи!

— Во славу Божию! — серьезно ответил Ник и ему.

Разрешил робко попросившей об этом Рите немедленно уехать в Москву — покупку они оформят потом.

И, услышав какой-то шум за дверью, спросил у Саши:

— Что там еще?

— Да люди пришли — объяснил тот.

— Какие еще люди?

— Хозяева соседних коттеджей. И тоже хотят за любую цену продать их…

— Да что тут эпидемия какая на это, что ли? — удивился Ник.

— С тех пор, как умер Соколов-старший, все здесь пришло в запустение, — объяснила Анастасия Семеновна. — И многие с радостью уехали бы отсюда…

— Да я бы, конечно, их тоже выручил, — сказал на это Ник, но подумал-подумал, да и развел руками. — Только зачем мне весь этот поселок?..

10

― Кар-рашо! ― тут подтвердила ворона.

Миг — Вечность…

Вечность — миг…

Так и пролетел-протянулся этот предсвадебный день.

Стас, отдыхая, лежал на кровати — Горбуша уже перелетела с карниза на ее дальнюю, по-деревенски высокую спинку, и перебирал все его подробности…

С коттеджей все поехали домой, обедать.

— Ну, как тебе твое свадебное платье? — первым делом спросил он у Лены.

— Если бы Горбуша могла разговаривать, то наверняка бы сказала «кар-рсота!», а может, и вообще лишилась дара того, что умеет говорить! — ответила она.

— А Вике как?

— Как-как? Никак!

— То есть?

— А она его еще и не видела! Разве я могла пустить ее на примерку? Я даже маму стесняюсь… И вообще она мне столько «радостей» наговорила… Да нет, я серьезно говорю: ведь если на человека возводят напраслину, осуждают, клевещут, то, я слышала, с него снимается множество грехов. Те люди частично берут их на себя. Отчего после такого не порадоваться за свою душу? Ну и, естественно не помолиться о тех людях, как о своих благодетелях? Даже если они некрещеные и недовольные! — поджала губы Лена.

— И чем же она недовольна? — уточнил он.

— А тем, что мой папа даже не полковник. И вообще сидел… Что мама простая медсестра. К тому же не умеющая, потому что не желающая, делать аборты. Обвинила меня в том, что я выдала ее тайну избавиться от ребенка. А ведь я обещала только Ване ничего не говорить! Про тебя же и речи не было! Жаловалась на то, то ей придется из-за нашего венчания целых полдня лишних торчать (конец цитаты) в Покровском, причем, сидя дома в четырех стенах.

— Она что, завтра не пойдет в храм? — удивился он.

— Нет, конечно. И вообще она недовольна, как мне кажется, — всем! Даже «Лексусом» — потому что у Ника машина лучше. И раз в десять дороже. И еще бронированная. Как будто на нее кто собирается покушаться…

Потом за обедом Ник, который, как оказалось, не упускал ни единой мелочи, поинтересовался у него: что там за полубредовое изобретение он ему предлагал по телефону.

— А-а, мыслефон? — вспомнил Стас и вкратце рассказал идею своего нового изобретения, которое, впрочем, давно уже было ему не интересно. Ведь у него теперь — Ленка!

Однако не успел он досказать этого, как началось самое горячее обсуждение мыслефона.

Виктория была просто в восторге:

— Стас, — воскликнула она, закатывая глаза. — Да это же — как минимум международное признание, огромные деньги и Нобелевская премия. А как максимум — власть над крупным бизнесом и… даже над всем миром!

Ваня тоже поначалу признал идею.

Сказал, что в разведке такой мыслефон очень бы пригодился, чтобы издали, совсем без людских потерь, узнавать все стратегические и тактические замыслы врага.

— Впрочем, — подумав, нахмурился он. — Это же и они тогда будут знать о нас все. Это ж какие тогда будут потери! Не-ет, лучше его вообще тогда не надо!

Будко-старшему прибор очень понравился: с ним было бы легче защищать лес и реку от браконьеров.

Будко-мама сказала, что все это баловство.

И вообще, лучше бы все ели, а то обед стынет.

Лена — «Стасик, ты только не обижайся!», — предупредила она — возмутилась, что такой прибор просто предательство по отношению ко всем влюбленным, так как он будет выносить на свет самые нежные, самые тайные и глубокие чувства… Которые, кроме двоих, не должен знать больше никто!

А итог, словно на совещании директоров своих заводов и фирм, привычно подвел Ник.

— Идея, конечно, хороша: смела, перспективна, оригинальна, — одобрил он и тут же значительно поднял указательный палец. — Но… Господа! Тогда сразу рухнет весь большой бизнес. Никто уже не сможет обмануть друг друга. Абсолютно прозрачно и честно теперь ведь почти никто не работает. И что начнется тогда? Даже в преферанс и то уже не сыграешь! Противник будет знать каждый твой следующий ход! Так что Ваня прав, давай запрячем твою идею подальше в стол, пока ее не нашел кто другой… А то лучше даже черновики сожжем!

— Да я и так ее уже запрятал, забыл, сжег! — сказал, наконец, Стас. — И даже если бы захотел, то изобрести такой прибор не сумел, потому что это просто технически невозможно! Не говоря уж о духовных и моральных аспектах!

Разговор-спор сменило дружное постукивание ложек о дно тарелок.

Все отдали должное кулинарному таланту Будко-старшему, приготовившему, пока они ездили на коттеджи, настоящую рыбацкую — тройную уху.

И только на лице Виктории осталось хитроватое выражение.

Кто-кто, а она не собиралась забывать то, что услышала за этим столом.

Миг — Вечность…

Вечность — миг…

Потом Стас примерил перед сновавшим вокруг него портным свой свадебный костюм.

Он оказался ему точно впору.

Вместе с Леной сходил к дяде Андрею, который, и правда, просто чудесным образом снова превратился в богатыря.

Они заказали ему клетку для Горбуши.

И пошли в дом Стаса.

Был уже вечер.

Паломник уехал, оставив на столе еще баночку с брением — судя по всему, вновь, перед отъездом, ходил на могилку отца Тихона.

Стас с благодарностью положил ее в свою сумку.

Больше в дом сегодня никто не приехал.

И тогда он предложил Лене остаться на ночь, разумеется, в его комнате, а сам ляжет в родительской.

Но та только ужаснулась:

— Да ты что? Представляешь, что подумает обо мне мама?

— А что тут такого? Мы ведь уже муж и жена! — даже слегка обиделся он.

— Но еще не венчаны! — погрозила ему пальчиком Лена и счастливо прищурилась: — Надо же — я твоя жена. А ты мой муж. Прости, Стасик, меня, как поэт и будущий писатель, но ни один самый великий поэт и ни один самый знаменитый писатель не смогли создать слов лучше, чем эти…

— Так почему ты тогда не остаешься? — проворчал он.

И Лена, очевидно, чтобы отвлечь его от этой опасной темы, попросила объяснить ей, как пользоваться диктофоном-плеером, на какие кнопки в случае надобности нажимать.

Он показал.

Хотел вернуться к прежнему разговору.

Но Лена спросила, а как он собирается называть свой будущий исторический роман.

— «Вечный миг», — буркнул Стас.

— Как? — словно плохо слышала, а не видела, переспросила Лена, крутя в руках диктофон.

И он повторил:

— Собственно, это только первая книга из задуманных пяти романов с продолжением о двухсотлетней судьбе потомков главного героя и их поисках Истины. От второго века до Рождества Христова до середины первого века. Она должна называться «Небесный якорь или Апостол». А вся серия, как мне думается — православной эпопеей «Вечный миг!»

— Красивое и емкое название, — одобрила Лена и стала упрашивать приоткрыть ей хоть немного из того, что он уже успел продумать.

Ну, хотя бы самое начало…

Стас пожал плечами и, постепенно увлекаясь, стал рассказывать о благородном неудачнике капитане Сизифе, надменном двуличном Ахилле, ветреном подлеце Юнии, несчастной красавице Элии, ловком, коварном Янусе, мудром, а точнее — боговдохновенном Апостоле…

Конечно, как сразу предупредил он, было бы величайшей дерзостью с его стороны писать о каком-либо конкретном апостоле. Поэтому он нашел выход. Точнее, крест-мощевик подсказал его. Сделать собирательный образ и писать, максимально следуя данным из жизнеописания всех апостолов. Но география и некоторые исторические данные подсказывают, что все-таки главный герой этой книги — ближе всего к Андрею Первозванному…

Пару раз Лена прерывала Стаса.

Зачем-то, извиняясь, просила показать еще раз, как действует плеер и диктофон.

Он машинально объяснял и, увлекаясь все больше, говорил, говорил…

Пока не позвонил телефон Лены.

— Мама! — ахнула она. — Все, я побежала!

И глядя на его лицо, ласково сказала:

— Ничего, завтра доскажешь!

— Завтра некогда будет! — берясь за свою куртку, чтобы проводить Лену, напомнил он.

— Ну, послезавтра, на третий, пятый, десятый день, месяц, год, век! У нас ведь с тобой теперь впереди — целая вечность! Ну что перед ней одна-единственная ночь? Тем более, последняя…

Миг — Вечность…

Вечность — миг…

Проводив Лену, он, чтобы не разговаривать с самим собой, стал беседовать с Горбушей.

Точнее, учить ее новым словам.

И надо же!

Не только они с Ленкой, но, видно, и ворона решила начать новую жизнь.

— Здравствуйте! — внятно, как он считал максимально приближенно к вороньему тону, крикнул он.

И Горбуша с первого же раза, ответив сначала осторожно:

— Кар-р-рствуйте!..

Подумала-подумала и, конечно, не как человек, но уже чисто и четко сказала:

— Здр-р-равствуйте!

— Хорошо! — обрадовался он.

— Кар-рашо! — тут подтвердила ворона.

— Да ты просто — умница! — захлопал в ладоши он. — Ленка-то как удивится! Так… будем учиться дальше. «До свидания» мы благоразумно пропустим, чтобы опять не было путаницы. Давай лучше, как подобает воспитанным воронам, научимся представляться людям! Когда они у тебя спросят, как тебя зовут, то ты должна ответить — Горбуша!

— Кар! Кар! Горбуша! — с третьей попытки выговорила свое имя ворона.

— Правильно! — похвалил Стас. — Теперь закрепим пройденный материал. Итак, как тебя зовут?

Ворона молчала.

— Ну, — шепотом, как умный студент — нерадивому, принялся подсказывать он: — Горбуша… Горбуша!

Тот же результат….

— Ну что же ты! — упрекнул он. — Все даже воронье нужно делать по-человечески. Значит, так. Как тебя зовут? Горбуша! Повтори.

Горбуша не ответила.

— Говорю третий и последний раз, — теряя терпение, требовательно повысил голос Стас. — Как тебя зовут? Горбуша!

Ворона недовольно каркнула, взлетела и снова забралась на карниз.

— Ладно, устала! — понимающе кивнул он.

Тоже встал с кровати.

Выключил свет.

Лег.

И, неожиданно вспомнив, крикнул:

— Прости, Горбуша, я сам забыл тебе представиться! Будем знакомы: Стасик!

— Стасик кар-роший! Стасик кар-сивый! Стасик любимый! – тут же послышалось из темноты.

И после недолгой паузы:

— Алло? Стасик, пр-рости! И — пр-рощай! Пр-рощай! Пр-рощай!

— Так вот оно что… — прошептал Стас, чувствуя, что ему трудно стало дышать и даже закрытые глаза тяжелеют от слез. — Сколько ж тебе, бедной, пришлось перенести здесь!

Он с трудом выровнял дыхание и, отгоняя от себя все плохое, стал думать о хорошем.

И даже — лучшем.

О завтрашнем дне.

Венчании…

Свадьбе…

То есть — о Лене!

Это же надо — его жене…

Сегодня перед людьми.

А завтра — и перед Богом!

Миг — Вечность…

Вечность — миг…

Так и закончился этот, казалось бы, совсем краткий и в то же время бесконечно долгий день!

Глава четвертая

Две свадьбы

1

― Что это? ― остолбенел Стас.

На станцию в ранний предрассветный час отправились тремя машинами.

Впереди, вздымая снежную пыль, мчался мерседес Ника.

За ним — «Лексус» Вани.

И замыкала это роскошное шествие машина Стаса.

Отрабатывая, судя по всему, немалые деньги, водитель-инструктор с самого начала начал было что-то подробно объяснять Стасу.

Но до того ли было ему, сидевшему, как и раньше, на заднем сидении — рука в руке — с Леной!

Поезд на этот раз пришел минута в минуту.

Так что Виктория, не пожелавшая мерзнуть на морозе, зря осталась сидеть в машине.

Она не подошла, даже когда Ваня знаками принялся подзывать ее.

А потом и вовсе скрылась вместе с машиной за усеянными вагонными окнами лентой подошедшего поезда…

Отец, как и предполагал Стас, приехал без мамы.

Как сразу предупредил он — давление…

Лена было расстроилась, что это все из-за нее.

Но Стас, быстро рассудив, что к чему, шепотом успокоил ее.

Учитывая то, что мама, по своему суеверию, боялась наговаривать на себя, у нее, от всех этих новостей и переживаний, наверняка действительно поднялось давление. Но, конечно, не настолько, чтобы это могло вызвать серьезные опасения. Иначе папа просто бы не приехал.

Следом за Сергеем Сергеевичем на перрон вышел Владимир Всеволодович. Он сразу же бросился обнимать и целовать Стаса с Леной и — немного уже сдержанней — Ваню.

Следом за ним появился известный московский театральный режиссер и актер Молчацкий.

— Знакомые места, очей очарованье! — прекрасно поставленным голосом продекламировал он своевольно измененную классику.

И сделал шаг в сторону, давая выйти и бригадиру поезда.

Это был давний знакомый Вани и Стаса, который явился невольным свидетелем спасения Покровки.

А также — произошедшей на этом самом месте стычки оказавшихся временно по разные стороны борьбы за нее друзей…

Вот и сейчас, проехав в одном вагоне с двумя всемирно известными академиками и великим, как он сразу же понял, артистом, увидев в окно на станции три машины, которые и в столице не часто увидишь, а также звезду Героя России, в окружении нескольких орденов, на груди Вани, он только диву давался:

— Да-а… действительно это какое-то особенное место!

— Конечно, ведь здесь же — Покровский храм! — объяснила ему Лена.

— Ну и что? — не понял бригадир поезда.

— А то, — наперебой принялись объяснять ему Лена, Ваня и Стас, к которым не преминул присоединиться и Владимир Всеволодович, — что село это находится под покровом Пресвятой Богородицы!

— И значит, отмаливает всю здешнюю округу!

— Район!

— Область!

— Россию!

— Все, на этот раз вы меня окончательно убедили! — клятвенно прижав ладони к груди, заверил бригадир поезда. — Даю честное железнодорожное слово, что в первый же отпуск я обязательно приеду сюда и поживу в этой, как вы говорили, гостинице для паломников!

— Только хозяйка теперь там будет другая! — улыбнулся ему Стас и показал глазами на прижимавшуюся к его плечу Лену: — Ее мама!

Они попрощались с мужчиной, как старые добрые друзья.

Вот как объединяет даже во время кратких встреч это место!

И помчались в обратный путь.

— Хорошая машина! — похвалил, удобно разместившись на переднем, рядом с продолжавшим объяснять что-то Стасу водителем, сидении Сергей Сергеевич.

— Что, Ник к вам на свадьбу, как в давние времена на тройке, правда, не лошадей, а — железной, приехал? — добавил изъявивший желание тоже ехать со Стасом и Леной Владимир Всеволодович.

— Да нет, это моя! То есть, наша! — виновато перед Леной — «мол, не привык еще!» — поправился Стас.

— Надо же… — изумленно покачал головой отец. — Что — Ник подарил?

— Ну а кто же еще…

— То-то мама обрадуется! У меня, то есть у нас, хоть и неплохая, по ее мнению, машина, но куда ей до этой!

До начала службы оставалось еще более часа.

И поэтому, как было договорено до выезда, Ник направил свою машину к дому Будко.

Высадив у калитки Молчацкого, он велел Лене на время оставить Стаса и, пересев к нему, ехать к портному, чтобы тот помог ей нарядиться в свадебное платье.

— Подожди! — попросил его Сергей Сергеевич и, обращаясь к сыну с невесткой, дрогнувшим голосом сказал: — Давайте, я вас сразу здесь благословлю и подарю вам от нас с мамой подарки. А то потом ведь к вам и не подойти будет!

Стас сразу догадался — это отец сделал из опасения, что по сравнению с «Лексусом» и, кто знает, что там еще надумает Ник, их с мамой подарок покажется гостям слишком бедным, достал из сумки уменьшенную копию той самой амфоры, что стояла в коридоре их московской квартиры, и протянул детям.

— Внутри — конверт, — предупредил он. — На то, что вы сами себе пожелаете!

И Стас теперь понял, что это уже деньги из личных сбережений отца.

Затем Сергей Сергеевич подарил точно такую же амфору обрадовавшемуся Ване с равнодушно принявшей ее Викторией.

И, достав из кармана пальто, протянул еще один конверт Будко-старшему с супругой:

— А это наша доля участия во всех расходах на свадьбу!

— Да что вы! — замахали руками родители Вани и Лены. — Никита все оплатил!

— Ну, тогда это все — тоже детям! Пополам! — решил Сергей Сергеевич. — Ведь они теперь наши, общие!

И так, что абсолютно не возражал Будко-старший и не обиделась бы даже мама — тепло, по-родственному слегка приобнял Будко-маму.

Ник сделал знак Лене, что, мол пора!

Но тут примеру Сергея Сергеевича благоразумно решили последовать и Будко-родители.

Они сбегали в дом и торжественно вынесли… тоже две совершенно одинаковые вещи.

Два блестящих электрических самовара.

— Вот, сказал Будко-старший. — Там внутри тоже конверты!

— Конверт это, конечно, то, что кстати, — с деланной улыбкой принимая подарок, шепнула Виктория Ване. — А вот самовар с амфорой выбросим где-нибудь по дороге. Это теперь не модно! Один — старье, а вторая — сплошное мещанство…

Стаса, который стоял рядом, покоробило от этих слов.

К счастью, Лена не слышала их.

И, наоборот, сказала:

— Стасик, смотри, как здорово! Это наши самые первые семейные вещи! На вазу ты будешь посматривать во время работы над романом об античности. А из самовара мы станем пить и с благодарностью вспоминать Покровку!

Она, наконец, собралась последовать за Ником.

Но тут, потряхивая большим альбомным листом, к Стасу подошел Ваня.

— А вот и мой подарок! — объявил он и, заговорщицки подмигивая Лене, спросил у Стаса: — Ты ведь собираешься написать большую книгу?

— Ну да… — не желая вдаваться в подробности, связанные с непреодолимыми трудностями ее создания, кивнул Стас. — А что?

— А то, что я уже придумал идею ее обложки, — сообщил Ваня и важно добавил. — Между прочим, идея по нынешним временам многого стоит, верно, Ник? Художников-исполнителей и прочих реализаторов хоть пруд пруди, а создателей оригинальных идей раз-два да обчелся… Вот, гляди!

И он развернул перед Ваней лист.

— Что это? — остолбенел Стас, увидев рисунок.

— Как что? — удивился Ваня. — Ленка мне по секрету сказала, что ты собираешься писать книгу под названием «Миг и Вечность». Так вот это — вырезанный из военного журнала, который прихватила Вика — самый что ни на есть настоящий истребитель «Миг». А это — показал он на старательно нарисованное небо со звездами и словно бы удаляющимся земным шаром — Вечность!

— Да… — услышав рядом сдавленный смешок Лены, с трудом удержался, чтобы не расхохотаться, Стас и, как можно серьезнее, сказал: — Действительно… это даже более, чем оригинально!

— Правда? – обрадовался Ваня. — Тогда — дарю!

— Ну, а я тебе…

Стас, кляня себя за то, что не догадался заранее купить свой подарок, достал из нагрудного кармана — тяжелый золотой «паркер» с огромным граненым аметистом, который стоил дороже всего золота, из которого состояла эта, выполненная всего в двухстах экземплярах, в честь юбилея английской королевы, авторучка — и протянул эту, главную премию на литературной олимпиаде в Лондоне, другу.

Тот даже толком не успел и понять, что это такое.

Ее тут же выхватила из его рук и со знанием дела восхищенно принялась разглядывать Виктория…

Особенно заинтересовал ее розово-фиолетовый, блестящий в первых лучах восходящего солнца камень.

Обмен подарками среди своих был закончен.

Лена, наконец, села в «Мерседес» Ника и помчалась одеваться на венчание.

Виктория наотрез отказалась ехать в храм.

«В конце концов, еще и позавтракать надо!»

И ушла в комнату мужа.

Огорченный этим обстоятельством Ваня махнул рукой даже на «Лексус».

Потеряв всю воинскую выправку, он направился вслед за Викой.

Быстро приготовил ей завтрак.

Попытался уговорить ее.

Но все оказалось бесполезно.

И вскоре теперь уже он, поторапливаемый своими родителями, вынужден был пойти к своей машине.

Опаздывать было нельзя.

До начала церковной службы оставались считанные минуты…

2

На какое-то время он даже потерял чувство реального…

В храме — куда Стас в дорогом, строгом костюме вошел вместе со своим, сразу ставшим каким-то другим, отцом; Будко-родителями; одернувшим пиджак, словно офицер китель перед парадом, Владимиром Всеволодовичем; посерьезневшим и ставшим самим собой без всегдашней актерской позы Молчацким, — снова до обидного было немноголюдно.

Правда, на этот раз с ними стало больше на несколько человек.

Да еще на клиросе, как и предполагалось, стояли, опираясь на трости и сидели в ожидании начала службы на стульях, старушки.

Стас, хоть и давно уже приучил себя, как это положено каждому православному человеку, не смотреть по сторонам в храме, в виде исключения, огляделся.

Лены еще не было.

Хотя исповедь должна была вот-вот начаться.

Наконец, дверь распахнулась, придерживая ее, вошел Ник и…

Следом за ним…

Стас даже ахнул, увидев ее в таком роскошном белом платье, с длинным, ползущим по мраморному полу шлейфом, лицо под фатой — Лена!

Вот уж поистине это было чудесное превращение Золушки в принцессу бала!

Все так и залюбовались ею.

Стас подошел к ней.

Лена взяла его под руку.

И они встали перед аналоем.

На звук открытой двери вышел отец Михаил.

Но — без Креста и Евангелия, как это делал всегда, выходя исповедовать прихожан.

Увидев Лену, он с явным одобрением покачал головой.

И дал понять знаком Стасу, что о времени он прекрасно помнит.

Но, как понял уже сам Стас, ожидает кого-то еще.

И точно.

Дверь вскоре снова открылась.

Но на этот раз более шумно.

И…

В храм за почти не изменившимся Григорием Ивановичем — просто бесконечным живым потоком потекли люди.

Сначала — дети…

От трех лет и до юношеского возраста.

Девочки в белых платьицах.

Мальчики в черных костюмах.

— Приютские! Еле-еле успели купить и пошить им все это! — шепнул Ник, вставая позади Стаса.

После детей храм стали заполнять — Стас глазам не поверил — уже взрослые юноши и молодые мужчины в одежде семинаристов.

Десять…

Двадцать…

Сорок…

Не менее пятидесяти человек!

Все они встали на клиросе.

Перед ними — серебряный камертон в руке — бородатый регент с иерейским крестом на груди.

Стас посмотрел на Григория Ивановича, осторожно — в храме не принято здороваться — поклонился ему.

И спросил взглядом:

«Как? Откуда?!»

И тот, улыбнувшись, тоже взглядом, ответил:

«А разве могло быть иначе?»

И тоже встал в самый конец очереди на исповедь.

Наконец, отец Михаил вышел из алтаря с Крестом и Евангелием.

Прошел к алтарю.

Громко прочитал положенные молитвы.

Исповедовал первым Стаса.

Затем, хотя, обычно сначала исповедовали детей, затем мужчин и уж потом девушек и женщин — Лену.

Словно понимая их — ее и Стаса — он не мог сейчас даже на пару минут разлучить их!

Затем исповедовались дети из приюта.

Потом — Сергей Сергеевич.

Владимир Всеволодович.

Ваня — как успел заметить Стас — со слезами на глазах…

Начавший было картинно ударять себя в грудь, но потом смиренно склонивший голову и, в конце концов, опустившийся на колени Молчацкий.

И, последним, уступавший всем очередь — Григорий Иванович.

Один из семинаристов в это время размеренно, на одной ноте — не иначе как будущий монах, подумал Стас — прочитал часы.

Закончив исповедь, отец Михаил снова удалился в алтарь.

И подал из него особенно любимый Стасом возглас:

«Благословено Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков».

— Аминь! — так громко и звучно, что, казалось, с непривычки вздрогнули каменные стены, грянул хор.

— Миром Господу помолимся…

Сама Божественная Литургия пролетела, словно одно мгновение.

С таким усердием отца Михаила…с таким хором, который, из уважения, дал немного попеть и старушкам…

Чувствуя рядом плечо Лены — Стас был вне себя от счастья.

Земного и Небесного.

На какое-то время он даже потерял чувство реального…

Все было так прекрасно.

Жаль только — его мамы не было здесь сейчас.

И Ваня, как ни старался это скрыть на празднике сестры и друга, судя по вздохам, был огорчен отсутствием Вики.

Затем все исповедующиеся, включая сияющего от радости Ваню, причастились.

И после отпуста, почти сразу же, отец Михаил принялся совершать таинство венчания.

Учитывая, что обручение было совершено ранее, оно опять-таки началось с этого, сладостно проникающего до самых таинственных глубин сердца, возгласа:

«Благословено Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков».

Эти слова говорили о том, что то, что будет совершаться сейчас, хотя и происходит на земле, но — превышает всякую земную меру. Потому что любовь — это не только взаимное притяжение, не только ласка, не только любовь друг во друге, но это полнота и торжество жизни, не только земной, но и вечной, небесной.[17]

Затем отец Михаил принялся возносить Богу молитвы.

О том, чтобы благословенны были сочетающиеся друг с другом…

Чтобы их браку благословиться так, как Христос благословил брак в Кане Галилейской…

О том, чтобы им даны были целомудрие и дети…

Чтобы даровалось им все, что будет содействовать их спасению…

После молитв было чтение послания святого апостола Павла к Ефесянам, которое отец Михаил доверил необычайно взволнованному этим и счастливому Ване.

И Евангелия от Иоанна, которое читал уже сам священник.

Венцы над головами Стаса и Лены держали те самые студенты, с которыми они познакомились в ЗАГСе.

Олег и Ирина.

Встав ни свет ни заря, они успели к началу службы.

Заведующая, как с благодарностью успел шепнуть Олег, назначила им роспись на следующей неделе.

А Лена, спросив, нравится ли Ирине это ее платье, сказала, что сразу же после окончания свадьбы — оно перейдет к ней.

А костюм Стаса — его жениху.

Студенты просто не верили услышанному.

После того, что увидели!

Олег, как и положено мужчине, отнесся к таким королевским подаркам более спокойно.

А Ирина то и дело скашивала глаза на Лену.

Позади которой еще две совсем маленькие девочки придерживали ее длинный шлейф платья, недоступного для нее даже в самых смелых мечтах.…

После венчания, когда Сергей Сергеевич и Будко-родители благословили Стаса и Лену свадебными — в бархатных коробках — иконами, отец Михаил произнес неожиданно короткую, но сильную проповедь.

Он сказал, что венчание — это не обряд или модный ритуал, как, к великому сожалению, ошибочно считают теперь многие. А — таинство. При совершении которого Церковь своими священнодействиями и молитвословиями низводит на брачующихся благодать, которая возжигает истинную любовь и помогает мужу и жене преодолеть все трудности и испытания в их совместной жизни, заслужив уже не земные, а небесные венцы.

И добавил:

— Словом, живите так: если один из вас порежет палец, то чтобы другому было больно!

3

― Гор-р-рько! ― во весь голос то и дело кричала Горбуша.

Ник не обманул.

Огромный зал самого большого из коттеджей был заполнен до отказа.

Пришлось даже еще одалживать столы и лавки в Покровском.

Сами жители села, впервые оказавшись в такой роскоши, только ошеломленно качали головами и переговаривались:

— Да… ну и живут же люди!

— Ага! За наш счет!

— Да будет тебе! Не все же богатые нечестно зарабатывают. Да и потом есть такие, что делятся с остальными. Вспомни, как помог восстановить храм отец Ника. И его самого теперь хотя бы возьми. Мало того, что все это организовал, так опять ведь, говорят, Покровку спасает!

— Какая же все-таки бывает в жизни красота…

— Так бы и не уходила отсюда!

— Тише, тише! Молодые идут…

В отличие от дворца ЗАГСа, музыка здесь была живая.

Самый настоящий, столичный камерный квартет.

По команде Молчацкого он заиграл свадебный марш Мендельсона.

И в зал вошли Стас с Леной, шлейф за которой придерживали теперь уже четыре девочки, и Ваня с Викторией.

Молодожены, как подсказал им Молчацкий, поклонились отцу Михаилу, родителям, гостям и чинно сели за уставленный различными деликатесами и богато украшенный пышными розами стол.

Увидев впервые Лену в таком платье, Виктория сразу же так и зашипела на Ваню:

— Ты что, решил опозорить меня?!

— Я? Чем?! — опешил Ваня.

— Почему не заказал и мне такое же платье через своего Ника?

— Так у тебя же есть, и оно тебе очень нравилось на нашей свадьбе. Ты сама говорила, что оно — лучшее в городе, со дня его основания!

— То в городе, а это, наверное — во всем мире. И не у меня… Скорее бы все это кончилось! После свадьбы мы немедленно уезжаем домой! К па-апе! Я сама поведу нашу машину!

— «Лексус?!» — ахнул Ваня. — Да ведь ты же меньше двухсот километров в час не ездишь. А в таком состоянии — и все двести сорок будут! По нашим дорогам?! Подушки безопасности, конечно, спасут нас при аварии на любой скорости, но ведь такую машину разобьешь!

— Тебе машину жалко, а мне главное быстрей уехать отсюда и от такого стыда! — не успокаивалась Виктория.

Неизвестно, чем бы закончилась эта их первая серьезная размолвка, если бы не Молчацкий.

Он взял микрофон.

С чувством и очень красиво сказал все, что положено в самом начале.

Сам, задавая всему торжеству тон, прекрасным голосом, спел знаменитую песню про свадьбу:

«А эта свадьба, свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…»

И начались…

Тосты-поздравления…

Песни, которые пели артисты — причем, такие, кого жители Покровки только по телевизору могли увидать.

Как ни отговаривался по смирению Григорий Иванович — но чин и положение обязывали — ему пришлось поздравлять молодых одним из самых первых.

Сразу же после отца Михаила.

Пожелав им счастья, раздав подарки, он виновато сказал, оказавшись рядом со Стасом:

— Вот, видишь как получилось… Убеждал тебя в одном, а на деле все получилось совсем по-другому. Оказывается, и правда никогда нельзя говорить никогда. Диоклетиан и тот сумел не вернуться к власти. А я…

— Так вы же ведь для людей! И во славу Божию! — напомнил Стас.

И увидел в глазах Григория Ивановича — слезы.

— Вот спасибо, утешил! — благодарно обнял тот Стаса. И, поднимая рюмку с красным вином или соком — трудно было понять, крикнул: — Горько!

Этот первый, законный пред Богом и перед людьми, поцелуй Стас запомнил на всю жизнь.

Как призналась ему потом Лена — и она тоже…

Свадьба продолжалась.

Тосты сменяли тосты…

А затем в зале появилась… Горбуша!

Виной тому был дядя Андрей.

Он принес изготовленную им, представлявшую настоящее произведение искусства, клетку.

Протянул ее Стасу с Леной.

И тут же послышались шутливые голоса:

— Неужели это для невесты?

— Вот это порядок будет в доме, не то, что у нас!

— Нет, — серьезно ответила Лена. — Это не для меня!

— А для кого же?

— Неужели для Стаса?

— И не для моего Стасика. Сейчас сами увидите, для кого!

И попросила Ника с мамой привезти сюда прямо в этой клетке Горбушу.

— Может, не надо? — шепнула ей мама.

— Нет, она была свидетельницей моих горестей, так пусть и порадуется вместе со мной!

Горбуша, увидев столько света и такое множество народа, так растерялась, что поначалу даже не захотела выходить из открытой клетки.

Но потом осмелела и села на удобном резном выступе кресла между Стасом и Леной.

Увидев сверкающие бриллианты на шее Виктории, она зажмурилась от восторга.

Что, к счастью, вовремя заметила Лена.

— Горбуша, — предупредила она. — Если ты хоть один камушек оторвешь, то я тебе все перышки пересчитаю!

— Здр-р-равствуйте! — к бурному восторгу зааплодировавших людей, поклонившись, каркнула ей Горбуша.

— Это еще что такое… Ты научил? — наклонившись к Стасу, удивленно спросила Лена.

— Понимаешь… она — сама! — попытался объяснить Стас.

Но Лена не поверила:

— Ну да, конечно!

— Да честно тебе говорю! Ни с того ни с сего вдруг стала повторять все, что ей скажешь.

— Все-все?

— Ну да! Причем, говорить даже то, что слышала раньше.

— Какой кошмар! — прижав ладони к щекам, ужаснулась Лена.

— Кар-шмар-рр! Кошмар-р-р-р! — тут же радостно подтвердила Горбуша.

— Надо же, еще и ворону на свадьбу принесли! — проворчала Виктория.

— А что тут такого? — удивился Ваня.

— А что хорошего? Ты хоть понимаешь, что это — плохая примета!

— Я ведь тебе сто раз говорил: не верь в приметы, и не будут сбываться! — как только мог мягко сказал Ваня, у которого тоже понемногу начало портиться настроение.

Горбуша, тем временем, освоившись и успев подружиться с некоторыми гостями, уже важно расхаживала по столу.

Почти все предлагали ей сыр.

Но Лена объяснила, что вороны не любят сыра.

— А как же тогда басня Крылова? — изумились гости.

— Ну, это, так сказать, писательский домысел! — авторитетно заявил Владимир Всеволодович.

И Лена со значением сказала Стасу:

— Вот видишь, какая великая ответственность лежит на писателях за каждое написанное ими слово? Так что у тебя все должно быть точнее, чем, как говорится, в аптеке!

— В оптике! — язвительно усмехнулась подслушивавшая разговор Виктория.

Стас впервые за все время свадьбы вздохнул.

То ли по поводу того, что сказала Лена.

Или из-за поведения Виктории.

— А знаете, — к счастью, отвлекая его от грустных мыслей, громко сказал дядя Андрей. — Ведь эти вороны чем-то похожи на нас, людей. Иду я однажды через поле. Гляжу: две вороны летят. Впереди, судя по всему, ворон. А следом за ним — ворона. И все ему: «Кар! Кар! Кар!» Досаждает, одним словом. В конце концов, ворон не выдержал. Оглянулся. И совсем как мужик, которому надоела своим приставанием жена, как гаркнет: «Как-р-р». Та сразу развернулась. И полетела в обратную сторону.

Гости рассмеялись.

А Лена, воспользовавшись тем, что все были отвлечены рассказом, научила говорить Горбушу слово «горько».

Когда гости, увлекшись выступлениями артистов или своими разговорами, долго не призывали их целоваться, она подзывала Горбушу, кормила икрой, которая уж очень ей понравилась, и что-то шептала.

— Гор-р-рько! – во весь голос, к радости Стаса и все возрастающему раздражению Виктории, тут же кричала ворона.

Что охотно подхватывалось всеми.

И обе пары молодых вновь и вновь целовались.

В конце концов, Горбуша уже без всяких напоминаний, забыв про то, что всегда ела только из рук Лены, клевала икру во всех концах стола и кричала «Горько».

Довольно поглядывала на свою счастливую хозяйку.

И тоже была по-своему счастлива.

Одного только не хватало вороне после столь обильной еды.

Газеты.

Без которой ей, воспитанной в строгости Леной, было ну просто никак нельзя…

И тут вдруг увидев, как во время возникшего жаркого спора, один из гостей для большей убедительности своих слов, сбегав к вешалке, принес местную газету и расстелил ее на столе, она ястребом метнулась к ней и…

Виктория даже хмыкнула от удовольствия.

Но злорадствовать, как оказалось, было еще рано.

Едва первый конфуз прошел, Лена смущенно объяснила, в чем дело.

И это привело гостей в новое восхищение необыкновенной вороной.

— Надо же, не только умеет говорить, но еще и воспитанная! — удивилась деревенская соседка Владимира Всеволодовича. — Я свою кошку и то никак к этому приучить не могу, а тут какая-то птица….

— Кошка — дор-рянь! Кошка — др-янь! Кошкар-раул! — взъерошилась, услышав знакомое слово, Горбуша.

И была любимицей, привлекавшей внимание всех столов, до тех пор, пока слово не взял Ник…

После того, как детский хор из приютских детей ну просто ангельскими голосками спел песню про старый забытый храм, что Русь нам оставила, он сказал:

— А я-то не мог понять, зачем мне весь этот поселок. А вот зачем! — он обвел широким движением руки детей. — Для них! Я покупаю его и в присутствии вас, Григорий Иванович, официально заявляю, что отдаю для приюта, куда можете завозить детей-сироток и из трудных семей хоть со всей области! Хотя бы на лето, если из-за школы нельзя зимою. А если останется место, то пару коттеджей можно определить под дома-богадельни для тех, кому негде и не на что жить! Уже на всю их оставшуюся жизнь…

Григорий Иванович только руками развел, показывая, что у него даже слов нет пока, чтобы по достоинству оценить такой щедрый подарок.

А Ник продолжал:

— Все участки, которые остались у жителей Покровского и в других деревнях, я скупаю! По любой цене! Завтра же сюда приедет нотариус, и  мы все оформим.

— Спасибо тебе, сынок! — со всех концов послышались голоса. — Вот выручил, так выручил!

— Выр-ручил! Выр-ручил! — подтвердила Горбуша. — Горько!!!

Стас с Леной — Ваня и Виктория лишь для виду пододвинулись друг к другу — поцеловались.

— Да это вам спасибо! — дождавшись новой паузы, поклонился Ник и, не вдаваясь в подробности, за что он благодарит облагодетельствованных им людей, приказал:

— Саша!

И показал один палец.

Водитель, как всегда, кивнул и вышел.

Пока он ходил, Ник протянул Лене с Викторией давно уже обещанные подарки.

Это были две одинаковые книги.

В обложках из чистого золота.

В которые были вставлены крупные изумруды, топазы и аметисты.

Глаза Виктории вспыхнули еще сильнее, чем у Горбуши, когда та увидела ее бриллианты.

Настроение у нее сразу же поднялось.

Даже не обращая внимания на название, она погладила драгоценные камни и что-то прошептала Ване.

— Да ты что — это же Евангелие! — ужаснулся тот.

— Ну и что? — удивилась Виктория.

Лена же, поцеловав Евангелие, с сожалением увидела, что оно издано мелким шрифтом.

Но не подала виду.

К тому же, ведь можно читать и через увеличительное стекло!

Одарив невест, Ник не забыл и студентов-свидетелей.

Лена со Стасом вкратце рассказали ему об их нелегкой судьбе.

И он, обращаясь к ним, сказал:

— Мне тут сообщили по секрету о том, что на следующей неделе вы тоже станете мужем и женой. Так вот, не имея возможности, в виду своей обычной занятости, я хочу сделать вам подарки прямо сейчас.

И Ник с таинственным видом принялся рыться в карманах своего костюма.

— Неужели забыл? — вдруг растерянно пробормотал он.

— Да что вы!

— Не надо! — принялись успокаивать его Олег с Ириной.

— У нас все есть!

Но это был просто розыгрыш.

— Знаю я, что может быть у студентов — в лучшем случае, угол в семейном общежитии! — усмехнулся Ник.

И, достав, наконец, из бокового кармана связку ключей, протянул их Олегу.

— Что это? — не понял тот.

— Ключи от вашего семейного гнездышка! Я тут недавно по случаю купил трехкомнатную, полностью меблированную квартиру. Правда, не в самом центре Москвы, но, заверяю вас, в очень хорошем районе. Думал, зачем мне она? А надо же — пригодилась! Документы возьмете у моего нотариуса. Он уже получил соответствующие распоряжения, и все остальное лишь дело техники. Вот вам — номер его телефона, а также адрес вашей квартиры.

Ошеломленные студенты переглянулись.

Это была какая-то сказка.

Счастливый сон наяву!

А Ник, достав уже из нагрудного кармана такой толстый, что чуть не лопался, конверт, протянул его теперь Ирине:

— А это вам, как будущей хозяйке. Так сказать, на первое время. Тратьтесь, не экономя! Как только кончатся, я все равно снова наполню его!

Трудно было сказать, кто был более счастлив.

Студенты?

Стас с Леной, при виде их ошеломленных лиц?

Или сам Ник?..

Скорее всего, все вместе!

Тем временем Саша вернулся и протянул еще один дипломат.

Ник взял его и объявил:

— А эти деньги я отдаю на восстановление храма в Кругах. Давай, Ваня, продолжай свое геройство, — кивнул он побледневшему другу. — Поступай скорее в семинарию и становись, наконец, как ты всегда мечтал, священником!

— Что? Попом?! — поперхнулась, откусившая кусок бутерброда с осетриной Виктория.

Ваня попытался остановить Ника…

Отчаянным жестом попросил Молчацкого, чтобы немедленно заиграл оркестр или запели, заглушая Ника своими мощными голосами, обедавшие за большим столом семинаристы.

Но тот лишь беспомощно развел руками.

Мол, что я могу поделать?

И Ник, вручив дипломат вконец растерявшемуся Ване, подбадривающе хлопнул его по плечу:

— А то ведь, как священником станешь, уже этого и не сделаешь! Только под благословение подходить можно будет!

Услышав такое, засмеялись, захлопали в ладоши Стас, Лена, родители Вани и все остальные гости.

Все, кроме Виктории…

4

На весь зал прогремело: «Внимание! Экстренное сообщение!»

Свадьба продолжалась.

Одно поздравление сменяло другое.

Юрий Цезаревич произнес тост, сказав, что семья — это малая родина, которая немыслима без православной веры.

— Вер-ры! Вер-ры! — подтвердила осоловевшая от обильной еда Горбуша.

— Вон, даже вороны это уже понимают! — кивнул Юрий Цезаревич. — А вам, молодые, я желаю прежде всего взаимного терпения, любви, удачи, ну и, конечно, детишек побольше, ведь само слово «семья» происходит от слова «семеро» и семейного счастья!

Чуть позже, когда многие ушли танцевать, обращаясь к Стасу с Леной (Ваня с Викторией в этот момент о чем-то напряженно спорили), он сказал: — А ты давай, пиши, и ты, Лена, помогай ему — учить, точнее, назидать людей тому, от чего мы, грешные, их отучили… Ведь благодаря твоему стихотворению о том, что «Господи, прости за это обманутых учителей», пусть не сразу, но и я задумался о главном. И вот теперь староста вместо Григория Ивановича в нашем храме…

А Григорий Иванович в это время, стоя с Ником в сторонке, благодарил его, благодарил…

— Да, это я должен благодарить всех, на кого потратился здесь! — отвечал Ник. — Честно говоря, я уже устал от этих проклятых денег. Кручусь как белка в колесе. А тратить особо и не на что. Все, что хотел и даже не хотел — уже есть. А тут хоть польза какая-то. И потом — ведь все то, что я потратил — с лихвой вернется мне за эти самые минуты, пока я говорю с вами...

И снова одни тосты сменяли другие.

В общем, все они были похожи, различаясь лишь в деталях.

Так, что Лена даже не выдержала.

И когда кто-то в очередной раз пожелал молодоженам счастья, здоровья, удачи, робко спросила:

— А не только у дачи, но и дома — можно?

Все засмеялись.

Кто не сразу понял шутку, тому объяснили, отчего смех еще больше усилился.

И так продолжалось до тех пор, пока Ваня, устав от разговора с женой, перехватив взгляд Молчацкого, не показал себе пальцем на грудь.

И знаком дал понять, что тоже хотел бы обратиться к гостям.

Виктория хмыкнула и отвернулась.

Зато опытный актер мгновенно понял его.

Поднес микрофон к губам.

И на весь зал прогремело:

—- Внимание! Экстренное сообщение! Слово для очередного тоста предоставляется не кому бы то ни было, а — жениху, точнее, одному из молодоженов, Герою России — Ивану Будко!

Ваня благодарно кивнул Молчацкому и медленно встал.

Вид у него был самым серьезным.

Отчего смех быстро стих.

— Я, конечно, не поэт, как мой друг Стасик, но мой тост будет стихами! — извиняющимся тоном сказал он, показывая глазами на удивленно взглянувшего на него Стаса. — Точнее, стихотворением. Мы его часто читали там, — он мотнул головой в сторону окна, за которым уже было темно. — И я хочу, чтобы вы ценили мирную жизнь здесь. И всех тех, кто ее вам защищает. А главное, желаю, чтобы все вы сами были воины Христовы. В общем, так…

Ваня прокашлялся и, как ни останавливали его мама с женой, наполнил до краев свою рюмку, поднял ее:

Бывает в людях качество одно,

Оно дано нам или не дано:

Когда строчит в горячке пулемет,

Один лежит, другой бежит вперед!

Услышав эти слова, сидевший тихо и неприметно в самом дальнем углу стола церковный сторож Виктор вдруг вздрогнул.

Встал.

Невольно вытянулся по стойке смирно.

Затем быстрым шагом подошел к Ване, положил ему руку на плечо и стал говорить вместе с ним:

И так во всем, и всюду и всегда,

Когда на плечи свалится беда,

Когда за горло жизнь тебя возьмет,

Один лежит, другой бежит вперед!

Они стояли, чем-то похожие на вылитый из суровой бронзы памятник, крепко обнявшись друг с другом, один со Звездой Героя Советского Союза на вылинявшем офицерском кителе, другой — Героя России на солдатской форме, и слезы, не переставая, текли, из их глаз.

В конце концов, Виктор, не выдержав, уткнулся лбом в плечо Вани.

И тот уже один закончил:

Мой первый тост и мой последний тост

За тех, кто поднимался в полный рост!

5

Стас, прикоснувшись своим пальцем к губам Лены, велел ей не шевелиться…

Свадьба пела, сверкала, звенела на все голоса.

Стасу с Леной было радостно, весело от сознания, что все это для них, и они, наконец, навсегда вместе.

Навсегда — потому что даже смерть после венчания теперь не в состоянии разлучить их.

Одно лишь мешало.

Вся эта праздничная суета и непривычный для них шум.

И уж очень им хотелось, хоть ненадолго остаться вдвоем, очень хотелось побыть только вдвоем.

Когда, без страха согрешить, можно было крепко обнять друг друга.

И даже поцеловаться.

То есть, для начала хотя бы научиться этому…

Во время очередного, медленного танца, который Молчацкий почему-то торжественно назвал «Вальсом невесты», они, не сговариваясь, бочком-бочком подплыли к дверям.

Незаметно выскользнули из огромного, многолюдного зала.

Походили по дому, ища тихого уединенного места.

И найдя небольшую темную комнату, вошли в нее.

Осветив ее, как фонарем, экранчиком включенного телефона, Стас подвел Лену к окну.

И в полной темноте, закрыв глаза, приблизился лицом к ее, тоже доверчиво потянувшемуся к нему лицу…

Позабыв обо всем на свете, они даже и не заметили, как крадучись, в эту комнату вошла Виктория.

Очевидно, она тоже хотела уединиться.

Даже от мужа.

Очнулись, вздрогнув, лишь от ее голоса:

— Пап, ты? Здравствуй!

Лена, стыдливо высвободившись из объятий Стаса, хотела дать понять, что Виктория тут не одна, и они сейчас выйдут.

Но дальше вдруг началось такое, что потребовало пойти на нарушение элементарных правил вежливости.

Потому что всерьез и даже страшно касалось Вани.

Что сразу сообразил Стас.

И прикоснувшись своим пальцем к губам Лены, велел ей молчать, не шевелиться…

— Пап! — совершенно незнакомым — жестким и властным голосом — сказала отцу Виктория. Будто она была генералом, а не он. — Срочно пришли за мной самолет. Ах, да, в этой глуши даже аэродрома нет… Ну тогда — вертолет. Да, я хочу немедленно уехать отсюда. Нет, одна. Ничего я опять не капризничаю. Ну и что, что нелетная погода и вертолетчики могут разбиться? На то они и военные, чтобы погибать. А того, что твоя дочь тут погибнуть может — ты не боишься? Да нет, никто мне не угрожает. Наоборот. Пылинки разве что не сдувают. Как это тогда — почему? Со скуки! Тут, оказывается, все — святоши. И этот их земной рай, с их разговорами о Боге, святых, чудесах и вере, для меня — самый что ни на есть ад! А мой рай — с лучшими курортами, ночными барами и дискотеками, разговоры и интересы моих друзей — станет адом для Вани. Ну и что — что у нас должен быть ребенок? Эта проблема вполне решимая! И вообще, если хочешь знать, он не Ваньки! Точнее, не от Ваньки… Как от кого? От старшего лейтенанта Неустроева. Помнишь такого? Ты говорил, что он, под стать своей фамилии, выше полковника, как ему ни помогай, не поднимется! А тут этот Герой подвернулся. И ты еще насоветовал. Вот я на Ваньку все и списала! Как это непорядочно? Все так сейчас делают! И если что — потом со спокойной совестью получают алименты. Нет, ты погоди, не бросай трубку. Я ведь тебе самого главного еще не сказала! Представляешь — оказывается, он даже не собирался становиться офицером! Что? Кем же тогда хотел быть? Ты даже не поверишь — попом! Ну да, священником! Как это — даже еще лучше? Ты что, хочешь, чтобы твоя дочь была попадьей?! С полным подолом детишек мал-мала меньше?! Ну, ты даешь… Может, ты и сам в Бога веришь? Что-о?! Как это с самой службы в Афганистане?.. А чего же тогда столько лет молчал и меня вере не научил? Ах, Бог у тебя в душе! Да лучше бы ты крестик на шее носил и в храм, хоть раз в год захаживал, тогда, может, и я бы об этом задумалась. В общем, так! Если максимум через два, нет — через полтора часа за мной не прилетит твой личный вертолет, он у тебя, ты сам говорил, всепогодный и всегда наготове, я пойду на вокзал пешком. Через поле. В пургу. Прямо в свадебном платье и туфельках! И наверняка замерзну. Ты меня знаешь. Так что — до свидания, папочка, или — прощай!

Вика, коротко грязно выругалась, по-мужски шумно выдохнула и — выскочила из комнаты.

— Ой, Стасик, что же теперь делать?.. — прижав ладони к щекам, испуганно прошептала Лена.

— Одно ясно — Ване сейчас говорить это никак нельзя, — подумав, сказал Стас. — Он ведь после контузии, к тому же, я видел, шампанского пригубил, а пить ему никак нельзя — такое сразу может начаться… Нет, сначала нужно его, как следует, подготовить… А еще лучше вот что! Давай-ка с тобой помолимся. Ты же ведь знаешь, что если двое или трое соберутся во Имя Господне и станут просить о чем угодно, то посреди них будет всегда — Сам Христос! Ну так что — начали?

— Да! — охотно поддержала эту идею Лена. — А кому?

— Святому апостолу, его мощи как раз сейчас на мне, вот они, — сняв с себя, положил на ладонь крест-мощевик Стас. — Нашим и Ванькиному с Викой, ах ты, у нее же, как у некрещеной — их нет, небесным покровителям и Ангелам-хранителям. Всем святым, которые только нас услышат, само собой, отцу Тихону, Пресвятой Богородице, чтобы они умолили Бога управить все, не как Вике, Ване или нам с тобой хочется — а как то угодно Господу! То есть, все предадим в Его святую волю. Ну что мы с тобой можем? А Он может — всё. Пусть не сразу, но зато основательно и — навсегда!

— Да, — согласилась Лена. — Вика ведь сгоряча все это сказала, глядишь, сейчас одумается и перезвонит отцу. Да и он у нее, судя по всему, верующий, порядочный человек. Может, даже сам прилетит, чтобы все это дело уладить. Ты, как всегда, прав. Давай лучше помолимся. И, — поцеловав крест-мощевик, она помогла Стасу надеть его на себя, — пойдем к гостям. А то они нас наверняка уже там заждались!..

6

— Это мой папа прилетел! — торопливо вскочила Виктория.

Гости действительно заждались молодых.

Но если Лена со Стасом пришли сами.

Обнимая друг друга.

То Викторию и Ваню нужно было приводить из разных мест.

Григорий Иванович, призывая всех к тишине и вниманию, постучал столовым ножиком по стоявшему перед ним графину с красным соком.

И как-то по-особенному тепло проговорил:

— Я хочу сказать нечто очень и очень важное!

— Гор-рько! — проснувшись, невпопад подала голос Горбуша.

— Это, безусловно, тоже важно, — кивнул вороне Григорий Иванович после того, как Лена со Стасом поцеловались, а Ваня с Викторией уже даже не встали. — Но тут дело касается нас всех! Я — об отце Тихоне…

В зале сразу без всяких просьб наступила полная тишина.

— Ведь, если разобраться, то именно он свел нас всех здесь сегодня! Совсем других, не тех, какими мы были тогда. А — духовно просветленными, обновленными, нашедшими главный смысл человеческой жизни. Лично у меня такое ощущение, что он сам сейчас присутствует среди нас и — радуется вместе с нами!

«И правда, как же все изменилось здесь после его приезда, — слушая Григория Ивановича, думал Стас. И судя по тому, что Лена крепко-крепко сжала его руку, она думала так же. — Восстановлен храм, и сама Покровка из деревни стала селом. Хотя многие, да и сам он, частенько еще путаются, называя — то, по старинке, Покровкой, то Покровским… И люди изменились так, что многих из них совсем не узнать. Разумеется, в самом лучшем смысле этого слова!»

Григорий Иванович говорил примерно о том же.

Только немного другими словами.

И закончил свое выступление — выступление, а не тост! — подчеркнул он — предложением почтить светлую память отца Тихона вставанием и молитвой.

Которую сам же проникновенно и произнес:

— Упокой, Господи, душу раба Твоего архимандрита Тихона и сотвори ему вечную память!

— Ве-е-ечная па-амять! — торжественно и дружно запели все.

Кто знал и не знал отца Тихона.

Кто умел и не умел молиться.

Ваня, с опаской ожидая бурного возмущения — мол, вы что совсем уже — заупокойная молитва на свадьбе! — покосился на Викторию.

Но та почему-то молчала.

Вместе со всеми встала.

И, опускаясь на место, даже ласково улыбнулась ему.

«Неужели отец Тихон и с ней мне помог?» — мысленно ахнул Ваня.

Но дальше подумать не успел.

Заметив, что Анастасия Семеновна продолжает стоять, как бы прося слово, Григорий Иванович сам сказал:

— Сегодня, дорогие мои, мы прощаемся с прекрасным и добрым человеком. Скрасившим в свое время жизнь отцу Тихону. И который теперь по своей собственной воле тоже, как и он, хочет умереть для земного, чтобы воскреснуть для вечного. Пожалуйста, Настя!

Анастасия Семеновна благодарно кивнула Григорию Ивановичу и обвела людей сверкающими от слез в лучах света глазами:

— Да, — подтвердила она. — Я действительно прощаюсь с вами, с Покровкой и ухожу в монастырь. Где надеюсь сподобиться принятия монашеского пострига. Как мой незабвенный Вася… простите… отец Тихон!

Она поклонилась всем.

И попросила прощения.

Свадьба, хоть уже и не так бурно и шумно, продолжалась.

Она явно начала клониться к завершению, и Григорий Иванович собирался уже отдать распоряжение сторожу Виктору о подготовленном им праздничном фейерверке, как вдруг за окнами послышался приближающийся звук вертолета.

— Военный! — сразу узнал Ваня. — С чего бы? Откуда?!

— Это мой папа прилетел! — торопливо вскочила Виктория.

Ваня тоже поднялся со своего места.

Но Виктория остановила его.

— Не нужно, я сама его встречу! С Ником, а еще лучше — одним только Сашей. Папа хотел, чтобы все было сюрпризом. Который, очень надеюсь, сейчас получится!

Набросив на плечи шубу, она вышла.

И Стас с облегчением выдохнул:

— Как хорошо, что мы не поторопились!

— Да, только бы панику зря подняли! — согласилась Лена. — Представляешь, как бы мы с тобой теперь выглядели, если бы сразу все рассказали?

В ожидании генерала Ник велел официантам подготовить еще одно почетное место.

Они быстро выполнили это распоряжение.

Но могли и не торопиться.

Прошло пятнадцать минут…

Полчаса…

Три четверти часа…

И когда не на шутку забеспокоившийся Ваня уже собрался сам поехать разузнать, в чем дело, дверь распахнулась и вошел донельзя расстроенный Саша.

Оркестр, по знаку Молчацкого, грянувший было старинную песенку «Как хорошо быть генералом…», следом за опустившейся рукой актера, нестройно умолк.

— А где Вика? Где ее папа? — недоуменно спросил Ваня у Саши.

И услышал то, о чем уже успел догадаться Стас.

Разумеется, вместе с Леной.

— Улетела…

— Как это улетела?! — охнул Ваня, на которого страшно стало смотреть.

Лицо его нервно задергалось и пошло багровыми пятнами.

— А вот так, — виновато развел руками охранник. — Сначала попросила заехать к вам домой, вышла с полной сумкой, сказав, что это нужно ей для сюрприза. Села в вертолет. Послала воздушный поцелуй Покровке. И… была такова!

— Ничего не скажешь, удался у нее сюрприз… — сокрушенно покачал головой Григорий Иванович и принялся успокаивать Ваню: — Но ты не переживай, с невестами это бывает! Никуда не денется — вернется еще!

— Да-да, — благодарно взглянул на него тот. — Все же мы с ней в законном браке… ребенка ждем!

И шепнул Лене со Стасом:

— Сына! Точно говорю — УЗИ показало…

Лена со Стасом переглянулись.

Им было что сказать Ване.

Но хватит с него и этого.

К тому же, насколько они поняли, отец Виктории совсем неплохой человек.

Верующий.

Как генерал, должен быть властным.

Может, ему удастся вразумить дочь?

А то она и сама одумается…

Все же таких, как Ваня, теперь днем с огнем не найдешь.

… Чего-чего, а огня вскоре хватило с избытком.

Свадьба закончилась не просто фейерверком, а настоящим салютом.

Бывший офицер-сапер, а ныне церковный сторож — Виктор старался, как только мог.

Все небо светилось, сияло, играло множеством радостных многоцветных огней.

И все равно на душе у многих остался какой-то досадный осадок.

Или, как сказала, отправляясь вместе со Стасом в его дом, временно переставший быть гостиницей для паломников, Лена:

— Досадок…

7

— Чер-рным-чер-р-рно! — подтвердила Горбуша.

Стас с Леной вышли из дома, в который рано утром приехало сразу несколько паломников.

И, как взрослая семейная пара, чинно, под ручку направились по сиявшей алмазной россыпью снегов — на земле, на крышах домов и деревьях — улице.

Миновали колодец.

У которого встретились и поклонились им, как всегда беседовавшие в этом месте, две соседки.

Свернули за угол.

Обнялись.

Счастье переполняло их.

Хотелось делиться им со всеми изредка встречавшимися людьми.

Стас даже сам захотел продолжить рассказ о том, что было с Ахиллом и Юнием дальше.

Но Лена, как ни интересно, судя по радостному восклицанию, ей это было, неожиданно отказалась и попросила его не спешить.

А лучше сделать все в удобной, спокойной обстановке.

Когда они будут уже у него дома, в Москве.

Стас — авторское самолюбие которого в другое время и с другим человеком могло быть задето — охотно согласился.

Для Лены он готов был сделать все.

Причем здесь.

Немедленно.

Но что?!

И не отдавая отчета в том, что делает, он поднял ее на руки и понес.

— Стасик! Стасик! — совсем как маленькая, заверещала Лена, отчаянно барахтая ногами. — Поставь немедленно меня на место! Я ведь не такая и легкая. И потом стыдно — на нас же смотрят!

— Ну и пусть! — посмотрев на безлюдную улицу и вспомнив, что Лена плохо видит, бережно опустил Лену на ноги Стас. И чувствуя, как его сердце просто расплавляется от нежности, смешанной с жалостью, сказал: — Я готов носить тебя так на руках всю нашу жизнь!

— Смотри! — погрозила ему пальчиком Лена. — Мне ведь это может понравиться!

И тут, прищурившись, поняла, что они уже подошли к ее дому, и вздохнула:

— Ой, Ваньке-то каково сейчас… Мы все такие счастливые, а он… он… Я даже вину перед ним чувствую.

— Я тоже… — кивнул Стас.

— Давай тогда не будем показывать перед ним, что нам так хорошо, — предложила Лена.

— Давай…

В дом они вошли такими подчеркнуто строгими и даже на расстоянии друг от друга, что мама с испугом взглянула на них:

— Вы что, тоже что ли поругались?

— Нет, — шепнула ей Лена. — Это мы специально, чтобы Ване не так обидно было.

— Зря! — успокоила ее мама. — Он ведет себя, как настоящий герой. С утра позвонил отцу Вики, потому что сама она на звонки не отвечала. Узнал, что добралась нормально. Успокоился. Потом обсуждал с Ником проект восстановления церкви в Кругах. Сейчас Ник уехал оформлять все купли-продажи. И он…

— Он — это я, что ли?

Прерывая маму, Ваня — авторучка в одной руке, блокнот в другой — сам появился в двери.

По привычке он пожал Стасу руку, а потом вдруг крепко обнял его.

И, отстраняясь, объяснил причину этого своего порыва:

— Были мы с тобой просто друзьями, а теперь еще и родственники!

— ЧиТэДэ! — желая сделать брату приятное, сразу же начала сокращать слова Лена.

— Да ладно тебе! — отмахнулся от нее Ваня. — Мне в армии все эти ПШ, НШ и КПП надоели. Пора переходить на человеческий язык.

Они вошли в большую комнату, где академик-историк на старинном диване, академик-медик в заплатанном кресле — сидели Сергей Сергеевич и Владимир Всеволодович.

— Гор-р-рько! — радостно поприветствовала вошедших сидевшая в клетке Горбуша.

— Хватит! Мы сегодня уже целовались! — остановила ее Лена и удивленно спросила: — А почему она у вас взаперти?

— Чтобы привыкала! — ответила ей мама.

— К чему?!

— К новой жизни! В дороге-то ей придется в клетке сидеть, чтобы не мешать водителю. Да и потом — мало ли к чему?..

Недоуменно пожав плечами, Лена принялась кормить Горбушу.

Стас подошел и сел рядом с отцом.

— У нас с Владимиром Всеволодовичем завтра очень много работы. И поэтому мы решили ехать сразу же после обеда! — сообщил ему тот. — К вечеру будем дома! Мама уже в курсе.

— Стасик!.. — услышав эти последние слова, неожиданно испугалась Лена.

И подозвав к себе Стаса, зашептала:

— Все магазины оптики к этому времени могут будут закрыты! А как же тогда — очки?!

— Ничего страшного, — тут же успокоил молодую жену Стас. — Поздно вечером мама вряд ли что успеет заметить. А прямо с утра мы с тобой отправимся в оптику!

— Все равно я боюсь… — пожаловалась ему Лена. — Прищурюсь по привычке, и она сразу обо всем догадается!

— Ну что ж, и это поправимо! — принял, как обычно, мгновенно решение Стас. — У тебя черные солнцезащитные есть?

— Зачем? Я и без них почти ничего не вижу…

— Тогда пошли в магазин! Купим их. А моей маме скажем, что днем ты их носишь от снежного блеска.

— И это действительно будет похоже на правду! — охотно согласилась Лена. — Сегодня снег так блестел, что у меня все, кроме тебя, было просто черным-черно перед глазами!

— Чер-рным-чер-р-рно! — подтвердила Горбуша.

На том и порешили.

И после короткого завтрака мама побежала в медпункт на срочный вызов.

Ваня с деловым видом сел за стол прорабатывать на бумаге намеченные с Ником задачи.

Горбушу выпустили размять крылья.

Владимир Всеволодович с Сергеем Сергеевичем решили пройтись, осмотреть село.

И заодно зайти в гости к Григорию Ивановичу, который, несмотря на свою губернаторскую занятость, взял пару дней отпуска, чтобы побыть дома.

А Стас с Леной, снова взявшись за руки, отправились в магазин.

8

— Я так и думала… — чуть слышно сказала Анастасия Семеновна.

Дойдя до магазина, молодожены переглянулись.

И, не сговариваясь, молча пошли дальше.

Еще дальше…

До развилки.

Еще…

Еще…

Пока не остановились перед оградкой отца Тихона.

Калитка в ней была открыта.

И к ней подходила, только от могилки, Анастасия Семеновна.

Очевидно, она только что попрощалась перед отъездом в монастырь с отцом Тихоном.

Увидев Стаса с Леной, она быстро вытерла платочком глаза и, невольно меняя печальную улыбку на радостную, приветливо улыбнулась им.

Похвалила за то, что они не только в трудностях, но и в самые счастливые моменты жизни не забывают благодарить Бога и тех, кто своею молитвой помог им обрести это счастье.

И, несомненно, поможет еще.

Пожелала всегда такой же верной, крепкой любви и удачи.

— Причем, не только у дачи, которая, надеюсь, у вас обязательно будет, — уточнила она, ласково глядя на Лену. — Но и в московском доме, где вы теперь будете жить. А тебе, Леночка, я желаю еще терпения и мира с твоей второй мамой. Помни, отношения невестки со свекровью складываются далеко не сразу и не всегда гладко. Поэтому я обещаю тебе молиться в монастыре и об этом!

— Спасибо, — порывисто обняла Анастасию Семеновну Лена и шепнула: — Вы даже не представляете, как это для меня сейчас важно!

Анастасия Семеновна взялась за дверцу ограды.

Собралась уходить.

Но вдруг передумала.

И как-то задумчиво сказала:

— Сегодня ночью мне был какой-то странный звонок… Номер не высветился. Не было сказано ни одного слова, даже дыхания в трубке и то не было слышно. Но он так испугал меня, что я вся словно заледенела…

— Перед уходом в монастырь бывают всякие искушения и мир, а особенно, враг человеческого рода всеми правдами и неправдами пытается остановить людей, идущих спасаться за монастырской оградой! — успокаивающе сказала Лена.

— Я знаю это… И была готова ко всему, — кивнула ей Анастасия Семеновна. — Но этот звонок… Скажите, — прерывая себя на полуслове, вдруг спросила она. — А вы о… Градове давно ничего не слышали?

— Да как вам сказать… — замялся, не зная, что хуже — солгать или напугать и без того не на шутку встревоженного человека, Стас.

— Честно! — побледнев, потребовала Анастасия Семеновна.

— Ну, тогда — слышали! — призналась Лена.

Анастасия Семеновна изо всех сил вцепилась в железные прутья ограды.

— Когда? — не столько сказала, сколько выдохнула она.

— В день перед нашей свадьбой, — ответил ей уже Стас. — Судя по всему, он снова захотел уничтожить Покровку. Но Ник не дал ему. Вы сами слышали, что он пообещал на свадьбе скупить все земельные участки, которые через подставных людей хотел приобрести, судя по всему, именно Градов!

— Я так и думала… — чуть слышно произнесла Анастасия Семеновна. — Это звонил он. Но — я его больше не боюсь, — поднимая голову, уверенно сказала она, и ее голос стал наливаться силой. — Там, куда я сегодня отправляюсь, ему меня уже не достать. Там не будет ни телефона, ни адреса. Даже имя будет другое. Матушке игуменье я обо всем рассказала и обо всем договорилась! А вот что касается Ника… Теперь вся злоба Градова может обрушиться на него. Тем более что Ник снова перешел ему дорогу. И месть таких людей, как он, если только еще есть на земле такие люди, бывает ужасна. От него, как и от того, кого ты, Леночка, назвала врагом рода человеческого, а, если называть вещи своими именами — дьявола, одна лишь защита: молитва! Земные способы тут бессильны. Но все-таки передайте Нику, чтобы он был предельно осторожен и внимателен! А самое главное, чтобы все свое упование и защиту возложил на Бога!

9

Лена с недоумением посмотрела на Стаса.

Анастасия Семеновна ушла.

Оставшись вдвоем, Стас с Леной с двух сторон подошли к заснеженной могилке отца Тихона.

Не сговариваясь, встали на колени и — как бы подчеркивая, что они теперь одно целое, одновременно поцеловали фотокарточку на кресте.

Долго смотрели на нее.

Вспоминая, как общались с ним, когда он еще был живым.

Рассказывал им про чудеса — те же ромашки на лугу, которые они привыкли считать обычными вещами.

Все время говорил о Боге.

О вере.

Да так, что они, тогда еще совсем дети, у которых были свои игры и интересы, не отходили от него ни на шаг.

И понимая, что отец Тихон и сейчас ничуть не хуже видит и слышит их.

Даже когда они молчат.

Вслух и про себя...

По очереди…

И в два голоса разговаривали с ним.

Благодарили.

Просили и дальше не оставлять их.

Помочь Ване.

Анастасии Семеновне.

Нику…

Даже здесь им не хотелось уходить от него.

Как и тогда.

Раньше…

Но пора было возвращаться.

Стас обошел могилу, помог Лене подняться и, видя, как она отчаянно щурится, заботливо спросил:

— Может, еще брение взять?

— Так я ведь только чуть-чуть из той банки, что ты принес, использовала, — ответила Лена. — Да и не во что…

— А банку-то в наши вещи упаковала?!

— Да-да, конечно! Только не банку. Я переложила его в красивую жестяную коробку из-под конфет. Помнишь, которую ты мне присылал бандеролькой в прошлом году?! Берегла ее, складывала туда самые любимые свои безделушки. Как смеялась мама, свое приданое. Но разве могут они сравниться с такой святыней, как земля с могилки батюшки Тихона? К тому же, в ней и не разобьется случайно в дороге!

Они постояли еще немного, понимая, что теперь, возможно, не скоро опять придут сюда.

Поклонились отцу Тихону.

И пошли обратно.

В магазине, не успели они осмотреть прилавок в поисках черных очков, продавщица сообщила, что здесь недавно был Ваня.

— На шикарной такой машине приезжал!

— Наверное, решил нам продукты в дорогу купить! — предположила Лена и деловито сказала: — Стасик, кстати, об этом мы как-то совсем забыли! А что он брал, теть Свет? — уточнила она у продавщицы и вдруг услышала:

— Бутылку водки!

— Что?!

Лена с недоумением посмотрела на Стаса:

— Зачем она ему? Отцу пить нельзя. Ване тоже. Не иначе, как кто-то из соседей, что не был на свадьбе, пришел и потребовал угостить его хотя бы дома. У нас в Покровском это бывает!

— Да-да, — рассеянно ответил Стас, ища взглядом среди расчесок, массажных щеток, лампочек, одеколонов, зубной пасты, противокомарных жидкостей и прочего, что обычно бывает на прилавках в сельмагах, солнцезащитные очки, и, наконец, радостно воскликнул: — Есть! Нашел!

Продавщица принесла им эти, оказавшиеся единственными, очки.

Предупредила, что они с небольшим браком.

Вот здесь, небольшая царапина.

— Ничего страшного! — отмахнулся Стас, хотя царапина эта была целой трещиной. — Они нам и нужны только на один раз!

Затем, по советам Лены, он стал наполнять пакет бутылями с газированной водой, яблоками, бананами, тульскими пряниками и, конечно, конфетами.

Решив, что этого будет вполне достаточно, Лена протянула продавщице деньги и на ее обычное требование дать мелочь, а то у нее нет сдачи, спросила:

— Стасик, у тебя рубля нет?

— Не знаю, посмотри в кармане! — старательно умещая продукты в сумку, сказал он.

— В чужом?! — ужаснулась Лена.

— Теперь у нас все общее! — улыбнулся ей Стас и, услышав, что у него в куртке ничего нет, одни только бумажные деньги, посоветовал поискать в боковом кармане своего пиджака.

— Балуете вы ее уж очень, да еще с самого начала, смотрите — ведь так и привыкнуть может! — хмуро заметила продавщица, которой, судя по всему, не очень дружно и сладко жилось с мужем.

— А может, я только этого и хочу? — не остался в долгу Стас.

— Нашла! — прекращая перепалку, обрадовалась Лена. — Держите, теть Свет.

Продавщица взяла монетку.

Машинально взглянула на нее.

И лицо ее так и перекосилось от злобы.

— Вы чего это мне вместо рубля даете? Пуговицу от джинсов?! — на весь магазин возмутилась она. — Ну ты, Ленка, ладно, полуслепая. Но твой муж… Такие вещи себе позволяет — в мелочах честных людей обманывать! А еще москвич! Сын академика!..

Стас посмотрел на то, что лежало на ладони продавщицы, и оторопел.

Это был — денарий Тиберия!

Который он неосторожно, прямо без пакетика, бросил в карман на всех этих радостях…

— Простите! — бросая сумку, выхватил он у никак не ожидавшей от него этого продавщицы монетку.

Достал из кармана куртки сторублевую бумажку, положил ее, придавливая ладонью, на прилавок.

— Сдачи не надо! — сказал он и, не выдержав, как некогда в подобной ситуации, только в автобусе отец Тихон, когда был еще Василием Ивановичем, добавил: — На эту, как вы сказали, пуговицу половину вашего магазина скупить можно. Если не весь вообще!

И когда они с Леной, провожаемые не знавшей гневаться ли ей дальше или удивляться тому, что услышала, продавщицей, добавил:

— История повторяется!..

Смеясь и то и дело перебивая друг друга, вспоминая все то, что только что произошло в магазине, они дошли до дома.

И в недоумении…

Страхе…

И даже ужасе — застыли на месте.

Перед распахнутыми воротами стоял вдребезги разбитый ломом, который лежал тут же рядом, «Лексус» Вани…

10

— Что она натворила! — простонал Ваня.

— Вань!

— Ты видел, что здешние хулиганы с твоей машиной сделали?!

Лена со Стасом с грохотом распахнули входную дверь.

Ворвались в комнату Вани.

И… застыли на пороге.

Ваня, сгорбившись, как накренившаяся скала, готовая вот-вот рухнуть в подмывшее ее основание бурное море, сидел за столом.

Лицо его снова было в багровых пятнах.

Скулы так и ходили ходуном…

— Это не хулиганы, — с трудом выговаривая каждое слово, возразил он.

— А кто же?

— Я…

— Ты?!

— Ну да, своими руками. А что — нельзя?!

Ваня взял допитую почти до дна бутылку, плеснул из нее немного водки в аквариум и, чокнувшись с ним, приложился к ней.

— Что ты делаешь? — закричала Лена.

- Ну не могу же я пить в одиночку, как алкоголик! – на мгновение отрываясь от горлышка, пьяно пожаловался Ваня.

Стас подбежал к нему и вырвал из рук бутылку.

- Тебе вообще нельзя пить! – напомнил он.

- А жить теперь можно? – поднимая на него глаза, наполненные такой болью, что Стас невольно содрогнулся, спросил Ваня.

— Ванька, ты что, с ума сошел? И это говорит православный человек! — воскликнула Лена.

— Откуда у тебя только такие мысли?! — с укором поддержал ее Стас.

— А вот откуда!

Ваня со злобой подтолкнул рукой лежавший перед ним на столе телефон.

Стас взял его.

И, вспомнив, что Лена плохо видит, сам прочитал вслух смс-сообщение:

«Ребенка больше нет. Ты свободен. Папа сделает развод в три дня без твоего участия. Прощай. Больше уже не твоя Виктория».

— Что она натворила! Погубила живую душу… — простонал Ваня. — Ну хотя бы родила, чтобы его можно было крестить. И отдала мне… Да и священником я теперь уже не смогу быть никогда. Так что всё, дорогие мои друзья и родственники! Жизнь — кончилась…

— И началась пьянка? — гневно перебила его Лена. — Тебе что, мало примера папы? Захотел служить сатане?

Ваня вздрогнул.

Беспомощно посмотрел на Стасу, сестру.

Сильно качнулся.

И багровые пятна прямо на глазах стал ярко-пунцовыми…

— Ой, Ванечка, подожди, Ванечка! Потерпи, родной! — запричитала та. — Сейчас я тебе помогу!

Лена выбежала из комнаты и, вернувшись с полными горстями снега, принялась тереть им лицо и спину брата.

Увидев рубцы на его спине, она сама зябко передернула плечами и всхлипнула:

— Ну что, легче?

Однако такая мера оказалась недостаточной.

К счастью, прибежала мама и дала сыну понюхать нашатырь.

После этого глаза Вани стали приобретать осмысленное выражение.

И он понемногу пришел в себя.

— Ничего еще не потеряно! — принялся успокаивать его Стас. — Да, в священники не рукополагают после развода. Но ведь ты же можешь стать им через монашество?

— Ох, Стасик, я тебе уже говорил раньше и снова повторяю: если бы все это было так просто! — заскрежетал зубами Ваня и с силой стукнул кулаком по столу:

— Пример с Викой это только подтверждает. А ну, как став монахом, опять не сдержусь и согрешу. И что тогда?!

Стас подумал-подумал — стоит ли это говорить при Лене — и все же сказал:

— Если действительно цель твоей жизни стать священником и служить Богу и людям, то ради этого — ты выдержишь все. Тем более что в этом сам Господь будет тебе помогать. Вон я, даже не помышляя о священстве, когда потерял Ленку, и то поставил на всем этом, ну, то есть, личной жизни, крест. Понимаю, что слово — не дело, и всякое в жизни бывает. Но твердо тебе говорю — донес бы его до конца. Из любви к Ленке. А тут ты только представь себе — к самому Богу! Ну разве ради такого не стоит потерпеть и выполнить и этот обет?

Слушая слова Стаса, Лена побледнела и опустила голову.

Ваня поднялся.

Его чуть качнуло.

Но он тут же окончательно взял себя в руки и уже совершенно трезво крепко обнял Стаса:

— Спасибо, друг! Ты сказал то, что мне сейчас больше всего было нужно! И со всеми моими страхами, отчаянием и сомнениями покончено. Все, я сказал — всё! Навсегда!

Ваня решительно отключил телефон.

Взглянул на разложенные листы с проектами по восстановлению храма в Кругах и сокрушенно покачал головой:

— Да… Дел тут невпроворот. С машиной, конечно, я поторопился…

— Ну, если дело только в машине…

Стас взглянул на Лену.

Та, даже не слушая его, радостно закивала.

И он сказал:

— То мы отдаем тебе свою. Они у нас совершенно одинаковые, так что, думаю, ты даже не заметишь потери!

— Да вы что?! — начал было Ваня.

Но Лена, подойдя к нему, прикрыла своей ладошкой ему рот.

А Стас, достав из кармана ключи от машины, протянул их Ване.

— А на чем же вы тогда в Москву-то поедете? — промычал Ваня.

Но и этот вопрос, как бывает всегда, когда дело делается не кесарю, а — Богу, вскоре решился.

Словно бы сам собой.

В селе все быстро становится известным.

В комнате Вани появились вскоре…

Встревоженный Ник.

Почти одновременно с ним — Сергей Сергеевич, Владимир Всеволодович и Григорий Иванович.

С ружьем в руках Будко-старший.

Узнав, что случилось с машиной, губернатор сказал:

— Ты, Иван, мне только заявление напиши, что это сделали, по зависти к богатым людям, какие-то незнакомые тебе вандалы. А в моей власти велеть провести дознание так, чтобы дело сразу закрыли, и тогда тебе выплатят страховку. Иными словами, вернут новую, точно такую же машину.

— Спасибо, Григорий Иванович, — поблагодарил Ваня. — Но машину разбил я. И писать такого заявления не буду. Иначе тут же усыновлюсь сатане и за ложь — разве это не предательство Бога? — только уподоблюсь Иуде, который получил свои тридцать сребреников.

— Ну спасибо, сынок! Ты — настоящий Герой. Воин Христов, — с облегчением вздохнул Григорий Иванович. — Сам устоял. И меня в грех не ввел. Если хочешь, можешь идти на работу в мою администрацию. Я тебя быстро сделаю вице-губернатором или мэром любого города. Там у тебя уже по должности будет машина не хуже!

— Нет, я уж лучше в семинарию, монастырь и — если Господь сподобит, в священники. То есть, иеромонахи, — поправился Ваня и, положив руки на плечи друга и сестры, с улыбкой добавил: — А машина у меня теперь снова есть. Мне свою Стасик с Леной передарили!

— Сынок, а из того, что осталось от твоей бывшей, можно я снегоход сделаю? — услышав это, попросил Будко-старший.

— Снегоход из «Лексуса» за пять миллионов? — с усмешкой покачал головой Ник. — Это круто даже для Покровки!

А всерьез сказал:

— Делайте, конечно! А вы, ребята, молодцы! Правильно поступили, — повернулся он к Стасу с Леной. — Я немедленно куплю вам новую, еще более престижную машину, как только освобожусь…

— Простите, — остановил его Будко-старший, — слово какое-то не самое удачное, оно больше подходит для тех, кто сидел!

— От сумы и от тюрьмы не зарекаются! — напомнила Будко-мама и спохватилась: — Ой, прости, Ник, это я не тебе…

— Да ничего страшного! — беспечно засмеялся Ник. — У меня столько денег, что уже не грозит ни то, ни другое. Даже если бы я сам того пожелал! Тем более, что сейчас мне позвонили и такое вдруг предложили… Представляете, если все сложится так, как обещают, а там все на полном серьезе, и риск, безусловно, как в любом большом деле есть, то я за один раз вдвое умножу свое состояние А это такие возможности помочь людям!

— Ник! — в один голос вскричали Стас с Леной.

Они хотели предупредить его обо всем, что наказала Анастасия Семеновна.

Быть осторожным и крайне осмотрительным.

Рассказать о звонке Градова.

Но тот и слушать не стал.

Ник весь словно закаменел и стал как будто бы одержимым этой новой идеей.

— После, потом! — властно сказал он.

Распорядился, что водитель Саша отвезет их в Москву на «Мерседесе».

А Ваня его самого — в областной город, в аэропорт.

Откуда он немедленно улетает за границу.

Сборы для всех были недолгими.

Тем более что все уже было собрано.

Валентина, прощаясь с дочкой и зятем, попросила их, чтобы они особо не торопились заводить детей.

— Как это? — не поняла Лена.

И тогда мать, отозвав ее в сторону, стала что-то шептать ей на ухо.

— Да ты что? — отшатнулась та. — Не надо мне такое даже советовать! Все эти таблетки и то, о чем ты говоришь, ничем не лучше абортов. Как Бог захочет, так пусть все и будет!

— Сергей Сергеевич! — обращаясь уже к отцу Стаса, умоляюще попросила Будко-мама. — Ну хотя бы глаза ей сначала подлечите! Покажите ее хорошим специалистам. Ей ведь опасно рожать с таким зрением!

— Хорошо-хорошо! — пообещал тот.

Все присели, кто где стоял, на дорожку.

Вспомнили, не забыли ли чего?

И уже через час две машины, правда, вскоре разъехавшись в разные стороны, отправились в путь…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Последняя надежда

Глава первая

«КОШКАРАУЛ!»

1

Мама сама сняла с невестки очки…

Мама открыла не сразу.

Хотя ей несколько раз звонили с дороги, причем, последний — уже перед самым подъездом. И Стас голову готов был отдать на отсечение — она наверняка стояла, прислушиваясь к движению лифта и неотрывно глядя в глазок, поджидая их.

Только после того, как он дважды нажал на кнопку звонка и уже готов был воспользоваться своим ключом, дверь отворилась.

Мама встретила их на пороге радостно-слабым восклицанием:

— Ну, наконец-то!

Голос ее был слабым.

Голова — обмотана полотенцем.

Словно в подтверждение тому, что она действительно больна и поэтому не могла поехать на свадьбу.

— Та-ра-ра-рара — ра-рара — та-рара — рарара! — чтобы сразу снять напряженность, громко заиграл на губах марш Мендельсона Стас.

Мама поодиночке, а не сразу обоих, как соединившихся в одно целое для Бога и для людей, обняла сына с невесткой.

Сначала подчеркнуто-радушно Лену.

А затем уже явно недовольно и обиженно — Стаса.

Все это тоже не ускользнуло от его внимания.

«Главное, чтобы только Лена ничего не заметила!» — подумал он, помогая той снять зимнюю куртку и сразу определяя на вешалке ей место рядом со своей.

Следом за ними в прихожую принялся вносить большие сумки с вещами Лены Саша.

— А папа где? — выглянув наружу, удивилась мама.

— Они вторым заходом поднимаются! — объяснил Стас.

— С каких это пор ты с отцом на вы? Поругаться что ли успели? — встревожилась мама.

— Да нет, — хотя внутри все было сжато от волнения, засмеялся Стас. — Сама все сейчас увидишь! И — оценишь!

Мама увидела клетку, которую торжественно внес перед собой в квартиру папа, и действительно ахнула от восторга:

— Ах, какая прелесть!

— Это дядя Андрей изготовил! Он раньше совсем больным был, а теперь — кузнец мирового уровня! — вставила Лена. — Помните такого?

— Конечно! — кивнула ей мама, хотя по ее тону Стас понял, что никакого дяди Андрея она, конечно, не помнит, да и в этом не было ничего удивительного — столько лет прошло! К тому же, и был он тогда у них в гостях, точнее, на консультации у папы всего лишь несколько минут…

Но дальше голос мамы зазвучал искренне.

Она была тронута до слез, обращаясь к мужу:

— Неужели вы со Стасиком запомнили, что я как-то обмолвилась, что с детства мечтаю иметь говорящего попугая? И решили сделать мне такой сюрприз!

— Да, н-но… — замялся папа.

Мама моментально поняла, что здесь что-то не то.

— Но — что?

— Постойте, — наклонившись к клетке, чтобы лучше было видно, вдруг насторожилась она. — Там, кажется, что-то уже есть…

— Не что-то, а кто-то! — поправила Лена.

— Ворона!.. — разглядев, наконец, бесконечно уставшую от долгой дороги и сидевшую в самом углу Горбушу, охнула мама.

— Как ты и мечтала, говорящая! — тут же добавил Стас.

И обращаясь к Горбуше, умоляюще сказал:

— А ты что молчишь! Ну-ка, давай, как твоя прабабка из басни Крылова, спой, светик, не стыдись! Познакомься скорее с мамой!

Горбуша одним глазом взглянула на стоявшую над клеткой, почему-то сразу не понравившуюся ей женщину и — не огорчать же Стаса! — как он и учил, только сама от волнения все спутав, каркнула:

— Как тебя зовут, Горбуша?

— Вот те раз! Как говорится с больной головы на здоровую! — всерьез, словно на человека, обиделась мама.

— Да это ее так зовут — Горбуша! — попыталась объяснить Лена.

Но мама, разом теряя интерес к клетке, все внимание перенесла на нее:

— А ты почему это в таких черных в очках?

— Понимаете, в Покровском сегодня на солнце снег такой яркий был, что просто ослепнуть можно было! — как они и договорились со Стасом, сбивчиво принялась объяснять Лена.

Но мама и слушать не захотела.

— Давай-давай, снимай! Ночь уже на дворе, — кивая на темные окна, сказала она. — Да и дома у нас не так светло, я не все лампочки включила — а то у самой глаза от давления режет…

И собственноручно сняла с невестки очки.

Лена беспомощно покачнулась.

Ухватилась за Стаса.

И он понял, что отходить от нее теперь нельзя ни на шаг.

Но тут мама, вспомнив о сыне, отвела его в сторону и так, чтобы слышали все, строго спросила:

— Надеюсь, эта ворона не будет летать по нашей квартире?

— Но, мам, ей ведь тоже нельзя все время сидеть в клетке! Иногда она будет летать — у нас в комнате! — заступился за Горбушу Стас.

— А то она может заболеть и умереть! — испуганно подтвердила Лена.

— Да, для ворон гиподинамия еще более губительна, чем для людей! — словно на консилиуме вынес свое заключение папа.

И маме просто некуда было деваться.

— Ну ладно! — нехотя согласилась она и тут же предупредила: — Но убирать перья и весь тот мусор, который будет из-за нее в вашей комнате, будете вы сами!

— Конечно-конечно! — в один голос заверили ее Стас с Леной.

И даже Сергей Сергеевич.

Самое страшное казалось было позади.

И тут…

Позади Стаса раздался страшный грохот.

Он мгновенно оглянулся.

И сразу увидел…

Лежавшую на полу разбитую амфору.

Оставшись без него, Лена, очевидно, когда защищала Горбушу, сделала самостоятельно шаг в сторону мамы.

И — налетела на ее любимую амфору.

— Ой, простите. Я не нарочно! — опускаясь на корточки, принялась собирать она большие осколки.

Стас, как мог, попытался спасти положение.

— Мам! — с деланным восторгом воскликнул он. — Что ни делается — все к лучшему! Я отдам ее на реставрацию, после чего она станет как настоящая старинная, и я, как ты давно хотела, с радостью поставлю ее, наконец, у себя, то есть, у нас… — поправился он, кивая на Лену, — в комнате!

— Ну что ж, спасибо и на этом! — через силу усмехнулась мама.

И, снимая на ходу с головы полотенце, направилась в зал, где, как было видно через приоткрытую дверь, стоял накрытый для угощения стол.

Стас посмотрел на вздохнувшего с пониманием папу.

Затем на едва не плачущую от досады на саму себя Лену и развел руками.

Как бы там ни было — а знакомство, уже в новом качестве родственников — состоялось!

2

Мама готова была уже встать и обнять обоих детей…

После того, что произошло с амфорой, Стас был уверен, что отношения мамы с Леной придется теперь заглаживать и налаживать не один день.

А то и неделю.

Но уже начало ужина показало, что на этот раз, кажется, он, к счастью, ошибся!

Обычно не любившая, когда сын с мужем молятся перед едой, мама или демонстративно начинала есть в это время или старалась подгадать так, чтобы сесть за стол, когда они закончат молитвы.

На этот раз — впервые на памяти Стаса! — она простояла вместе со всеми пока Сергей Сергеевич, Стас и Лена пропели и «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», и все, что православному человеку положено читать перед каждым завтраком, обедом и ужином.

Сергей Сергеевич, подняв бокал, торжественно-официальным тоном назвал сегодняшнее мероприятие филиалом свадьбы, поздравил молодых и крикнул:

— Горько!

Стас — хоть и пора было уже привыкнуть к этому на той, большой свадьбе в Покровском, смущаясь мамы, лишь слегка коснулись губами щеки Лены…

А та и вовсе зарделась.

Видя это, Сергей Сергеевич со словами «Какие наши годы?» наклонился к жене и крепко поцеловал ее.

— Да ладно тебе! Серебряная свадьба на носу, а туда же! — отмахнулась от него та, но стало заметно, как сразу поднялось у нее настроение.

— Горько! — еще громче провозгласил папа.

На этот раз Стас с Леной отважились поцеловаться по-настоящему.

Но тут же из комнаты Стаса раздалось приглушенное:

— Горько! Горько!

— Ой! — спохватилась мама. — Это же ваша Горбуша о себе знак дает! И правда, какая умная! Может, нам стоит занести клетку в зал? Все-таки, теперь она, что там ни говори — тоже член нашей семьи?

Стас стремглав выполнил предложение мамы, поставив клетку на дальнем краю стола.

Горбуша обвела всех и все зорким взглядом и, остановив взгляд на красной икре, восторженно каркнула:

— Добрый вечер!

— Надо же! — подивилась Лена. — Первый раз ничего не перепутала!

Сидевшая напротив невестки мама взяла из тарелки кусок сыра побольше и попросила:

— Леночка! Я пока еще ее боюсь, да и она ко мне пока не привыкла — вдруг клюнет… Дай ей, пожалуйста, от меня это!

Не видя, что именно дает ей свекровь, Лена беспомощно принялась водить перед собой рукой.

— Ой, мам! — тут же пришел ей на выручку Стас. — А ведь вороны не едят сыра! Крылов в своей басне все перепутал!

— Да, — подтвердила Лена. — Я вот и Стасику говорю, что это ему — наглядный пример, как будущему писателю, об ответственности за каждое написанное и тем более изданное им в книге слово!

Мама так заинтересовалась этими словами Лены, что машинально сама стала есть сыр.

А Лена продолжала:

— Если бы вы только знали, какой замечательный исторический роман он сейчас пишет! Про Древнюю Грецию! Про Древний Рим! Да еще и с Благой Вестью, которую нес апостол людям две тысячи лет назад и, значит, через эту книгу несет и сегодня уже — нам. Насколько я знаю, аналогов этому просто нет во всей мировой литературе!

— Эх, если бы он еще и писался! — вздохнул Стас.

Лена успокаивающе погладила его руку и сказала:

— Напишешь! Я для этого все, что только смогу, буду делать! Постараюсь во всем тебе помогать!

Растроганная этим мама была уже готова подойти и поцеловать их обоих.

Но тут Горбуша нетерпеливо напомнила о себе:

— Икар! Икар-р! — громко прокричала она.

— Она что — и про мифических древних героев знает?! — ошеломленно взглянула на ворону мама, еще в детстве приносившая сыну книжечку про Дедала и Икара.

— Нет, — улыбнулась Лена. — Это она у нас икру выклянчивает. И вообще Горбуша любит слова, в которых есть слово «кар».

Лена сидела в теплой вязаной кофте.

Прислонившись плечом к Стасу.

И все равно чувствовалось, что ей холодно.

— Ты случайно не простудилась в дороге? — заметив это, неожиданно встревожилась мама.

— Да нет, просто привыкла к печке, — объяснила Лена. — У нас ведь дома насколько захочешь — настолько и натопишь!

— А тут — насколько дадут! — развел руками Сергей Сергеевич.

Он сам сделал бутерброд с икрой и отнес его Горбуше.

— Горбуша хорошая, — похвалил он. — Ешь!

Горбуша, услышав еще одно знакомое слово, быстро склевав икру, принялась развивать тему:

— Стасик кар-роший… Стасик любимый… — начала она.

— Горбуша! — испуганно прикрикнула на нее Лена. — Хватит, остановись! А то будет тебе кошкараул!

И смущенно пояснила:

— Дальше уже у нее идет только одно мое личное!

Теперь мама готова была даже встать и обнять обоих детей.

Но тут Стас, на несколько мгновений потеряв бдительность, упустил из виду то, что Лена потянулась к бокалу и уронила его…

Близоруко щурясь, она попыталась найти его на столе.

Натолкнулась на большой осколок.

Поранила ладонь…

Сергей Сергеевич сбегал к себе в кабинет, прижег порез и ловко забинтовал Лене руку.

— Простите, — виновато пробормотала она. — Вот неуклюжая! Я не хотела…

— Ничего-ничего! — успокоила ее мама. — Как говорится, к счастью!

Горбуша снова закаркала.

На этот раз как-то трудно, с надрывом.

И мама спросила:

— А теперь она что просит?

Лена пожала плечами и сказала:

— На этот раз ничего. Вороны иногда кричат так — от боли. Они очень тяжело переносят перепады атмосферного давления.

— Бедненькая! — с сочувствием взглянула на Горбушу мама. — Как я ее понимаю!

— Да, вороны чаще умирают не от старости — они вообще, я читала, до ста лет живут — сколько, не выдерживая этих перепадов, — кивнула Лена. — Горбуша, это еще моя мама заметила, чувствует их раньше людей и даже всех метеорологических приборов.

— Сережа, ты слышал? — обрадовалась мама и с упреком сказала детям: — Что же вы сразу-то мне об этом не сказали! Теперь я буду слушать, и как только Горбуша начнет каркать так, как только что, сразу принимать лекарства.

— Лекар-рства! Лекар-р-рства! — услышав новое слово, охотно подхватила быстро пришедшая в себя Горбуша.

Лена взглянула на Стаса: вот видишь, мы боялись, что маме не понравится карканье Горбуши, а оказывается, совсем наоборот.

А мама принялась словно учительница — ученице втолковывать Горбуше, которая охотно вторила ей:

— Картина! Корзина! Картонка!

— Стенокардия! Брадикардия! Корвалол! Валокардин! Карведилол! — поддержал жену Сергей Сергеевич названиями сердечных болезней и лекарств.

Не остался в стороне и Стас.

На радостях, что все так хорошо закончилось, он поддержал эту игру названиями городов древних греков и именами римских императоров:

— Карфаген! Коринф! Карнунт! Каракалла! Кар! Карин!

Так продолжалось до тех пор, пока Лена не разбила фарфоровую чашечку из дорогого китайского сервиза.

Тут уже мама внимательно посмотрела на нее и с неожиданным подозрением спросила:

— Леночка, а что у тебя с глазами?.. Ты что — плохо видишь?!

Стас попытался объяснить маме, что у Лены временные проблемы со зрением и почему.

Но та просяще положила ладонь на его плечо.

Вместо ответа достала из кармана кофты свои очки.

Надела их.

И честно взглянула на маму.

— Да ведь это же — не стекла, а линзы! — ужаснулась та.

— Ты бы сказала еще — телескопы! — нахмурился Стас. — И вообще, Лена почти потеряла зрение, чтобы не только закончить школу с золотой медалью, но и параллельно проходя все, что изучаю я. Чтобы, став моей женой она могла бы говорить со мной на равных. А мне, чтобы не было скучно с ней! И, если хочешь знать, во многом, она имеет знания гораздо глубже моих!

Стас продолжал бы и дальше, но мама, из всего этого уловив только одно, поразившее ее слово, охнула:

— Потеряла?! Сережа… Ты слышал? Нужно срочно что-то делать! Показать ее лучшим специалистам! Ведь у тебя в друзьях и пациентах столько светил-офтальмологов, причем, во всем мире! А то ведь так не Леночке придется помогать Стасику, а ему — ей! А если она вообще ослепнет? Бедная девочка! И… Стасик! Какая учеба? Какое писательство? Ты представляешь, какой начнется тогда кошмар?!

— Кошмар! Кошмар! Кошкараул! — подтвердила Горбуша.

Но мама уже не обращала на нее никакого внимания.

Торжественный и ставший родственно-теплым свадебный ужин испортился сразу и до конца.

Мама быстро допила чай.

Не стала есть даже торт.

И — Бога за подачу земных благ, то есть, в данном случае — ужина, на этот раз благодарили уже только втроем.

Мама под предлогом того, что у нее не только от перепада давления, но и от всего этого разболелась голова, вышла из-за стола раньше…

После молитвы все дружно принялись благодарить ее.

Но — без толку!

Она была явно расстроена и недовольна.

Стас лишь вздохнул, посмотрев на нее.

К сожалению, он все-таки оказался прав.

Не просто…

Ох, и непросто им с Леной будет еще в этом родном его доме!

3

Стас взглянул на Лену и загадочно улыбнулся.

Вечером Лене некогда было особо рассматривать комнату Стаса.

Они сильно устали после дороги.

Да и свадебный ужин в итоге огорчил их.

Лена, как оказалось, замечала всё: пусть не глазами, но по тону и благодаря интуиции, ничуть не хуже Стаса.

Увидев лежавшие на его рабочем столе монеты и разложенные по книжным полкам сувениры из разных стран, где бывал с родителями и сам на олимпиадах Стас, она лишь сказала:

— Ты положи все это лучше подальше. Горбуша любит все то, что мелкое и блестит. Мигом утащит и спрячет где-нибудь. Мы потом, конечно, найдем. Но клюв у нее, сам видишь, какой — поцарапает еще, а то и вовсе испортит!

Стас сгреб в выдвижной ящик стола магазинные монеты, над которыми работал до отъезда в Покровское, а также все, что только могло заинтересовать Горбушу, вплоть до ключей от квартиры.

И выпустил ее из клетки.

С удовольствием полетав немного по комнате, она и тут, не раздумывая, уселась на карниз.

— Вороны всегда выбирают самое высокое место, чтобы лучше видеть добычу, — объяснила Стасу Лена.

Начала было расстегивать пуговицы на кофте.

Но, стесняясь, как Стаса, так и Горбуши, выключила свет.

Утром, когда она проснулась, Стас уже сидел за рабочим столом.

— Надо же — я деревенская, проспала рассвет, а ты, городской, встал раньше меня! — удивилась Лена.

— Мы оба теперь и деревенские, и городские! К тому же в Москве, из-за ее высоток, очень трудно встретить рассвет! — заметил Стас и, сладко позевывая, потянулся: — Я бы тоже еще поспал, да вот, поработать надо немного…

— Неужели книгу писать начал? — обрадовалась Лена.

— Если бы… — мечтательно вздохнул Стас. — Все гораздо прозаичнее и скучнее. Просто мне нужно атрибутировать, проверить на подлинность и отнести сегодня в магазин кое-какие монеты. А то нельзя долго держать рабочий материал дома.

Беря из ящика стола одну монету за другой, он внимательно изучал их под целым набором увеличительных стекол на длинных ручках, некоторые из которых были даже с подсветкой.

Лена тем временем быстро оделась и в очках, на свету, принялась изучать свое новое жилье.

— Надо же, как у тебя все уютно! — приятно удивлялась она. — Каждая вещь на своем месте. Каждая мелочь продумана! И чисто-то как… Мама, небось, пыль вытирает?

— А то кто же?

— Избаловала же она тебя! Ох, а я еще больше, наверное, избалую! — вздохнула Лена и вдруг воскликнула: — Смотри-ка, даже фотокарточка моя здесь... А ну, признавайся, — шутливо приказала она. — Поставил ее, наверное, перед самым отъездом? Или… она у тебя так все время стояла?

— Почему это все время? После того твоего звонка убрал! — не оборачиваясь, отозвался Стас. — Но когда понял, что не смогу без тебя жить, даже если мы и не будем вместе, вернул на место — только уже навсегда!

Лена подбежав к мужу, благодарно поцеловала его в щеку.

Затем достала подаренный им диктофон.

Прикрыла ладошкой, чтобы его не было видно.

И, приготовившись включить в нужный момент, сказала:

— Стасик, ты остановился на том, что Ахилл написал письмо Ириде. Просил передать Элии, что Юний попал в беду. А дальше что было?

— Ой, — поморщился Стас — Давай лучше о чем-нибудь другом!

— Как это? — не поняла Лена.

— А вот так! Я теперь и без книги, и всяких там мыслефонов счастлив!

Огорченная Лена положила диктофон в карман кофты.

Задумалась над тем, как же ей заставить будущего писателя-мужа продолжить пересказывать свой роман.

Но тот весь был в работе.

— У меня теперь есть ты! А все остальное уже не важно… — радостно объяснил Стас и вдруг, обрывая себя на полуслове, пробормотал: — Ничего не понимаю!

— Что-то случилось? — встревожилась Лена.

— Да вот, — с досадой сказал Стас. — Сдал тут один нумизмат подборку александрийских серебряных монет времен императора Клавдия. Они так и называются — александринеры. Так видишь, все монеты по весу, как монеты, а эта — в полтора раза легче, чем должна бы быть по размерам… Ни я, ни Владимир Всеволодович никак не можем точно определить, почему!

— И у тебя от этого могут быть неприятности?

— Да нет! — засмеялся Стас. — Просто мне, как эксперту, нужно аргументировать, почему нужно снижать ее цену. А что, если она вдруг фальшивая, а?

— Новодел? — решила щегольнуть своими познаниями и в нумизматике Лена.

— Нет, подделка еще тех времен, — покачал головой Стас. — Тогда она, наоборот, должна быть гораздо дороже!

— Почему? — не поняла Лена.

И Стас терпеливо принялся объяснять:

— Видишь ли, новоделы тех времен так высоко ценятся, потому что встречаются крайне редко. Во-первых, из-за худшего качества металла большинство из них просто не дошло до наших дней. А, во-вторых, за изготовление их фальшивомонетчику, по закону, во все древние времена заливали горло расплавленным свинцом. И далеко не все отваживались на такое. Иное дело — современные подделки. Тут их изготовители работали без всякого риска. И шли на самые разные хитрости. Например, еще в девятнадцатом-двадцатом веках изготовят какую-нибудь придуманную ими же самими красивую монету в двух-трех экземплярах. Один из них поедет на раскопки какого-нибудь античного города, которые ведет авторитетный ученый и подбросит одну из монет в раскоп. Ее найдут и сразу: «Ах! Ах! Артефакт! Неизвестная монета! В музей ее на самое почетное место. Как-никак — единственный экземпляр в мире!» Затем следует публикация ученого в журнале! И тут…

Стас взглянул на Лену и загадочно улыбнулся:

—… начинается второе действие спектакля! На сцене появляется другой соучастник. Заходит в антикварный магазин, взволнованный, с журналом, где статья, и, показывая вторую монету, заявляет: «Господа! А у меня точно такая же есть! Еще от прадеда, который воевал в тех местах, по наследству досталась!» Сама понимаешь, покупают у него эту монету за баснословную цену, равную целому состоянию. А там, глядишь, и третья «вдруг» появилась. Но это, как правило, уже настораживает ученых, заставляет их внимательней изучить стиль монеты, проверить ее, наконец, на подлинность и — обман раскрывается. Тут же: «Ох! Ох! Скандал!» Но — дело сделано, и денежки уплыли…

Лена, внимательно слушая, продолжала ходить по комнате, трогая едва ли не каждую вещь.

И все думая о своем…

Стас, тем временем, немного помолчал и с нескрываемой неприязнью продолжил:

— Раньше хоть что-то понять можно было. А теперь используются самые современные технологии и даже на престижные аукционы, где опытнейшие эксперты, порой попадают подделки. Представляешь, для того, чтобы добиться легкой коррозии на золотых статерах, стоимость которых может дойти до миллиона долларов, некоторые умельцы кладут на заготовку мелкий песок и только после этого чеканят ее. В итоге — очень серьезный довод в пользу подлинности такой монеты. А для простых нумизматов существует целая массовая индустрия. В одних странах серебряные или медные монеты временно закапывают, прости, в навоз, в других опускают на год-два в мелкой сетке в море. И там они слегка коррозируют, покрываются патиной, одним словом, искусственно состариваются… Словом, кто на что горазд и какая рядом природа. Вот и приходится постоянно быть начеку!

— Что только не делают люди для своей выгоды! — сокрушенно покачала головой Лена. — И даже не понимают, что это — грех!

— А может, просто не хотят понять? Ведь это — не выгодно!

Стас, устав взвешивать сомнительную монету то на весах, то прикидывая на ладони, подкинул ее, подковырнув ногтем большого пальца, как с древних времен играют в орлянку.

Сверкая, она заиграла в воздухе….

И тут Горбуша, не выдержав, стрелой метнулась с карниза вниз и на лету подхватила ее.

— Горбуша, каркараул! — только и успела закричать Лена!

Ворона, совсем как в известной басне, испуганно разинула рот.

Монета упала на паркетный пол.

И — раскололась.

— Ой, Стасик! — прижала ладони к щекам Лена. — Что же теперь будет?

— Да ничего страшного! — засмеялся Стас. — Она не такая уж и дорогая. Была…

Опустившись на колени, он склонился с лупой над монетой.

Затем подозвал Лену и показал на то, что осталось от нее: три осколка да немного серого порошка.

— Вот и конец спору! Зря мы только на фальшивомонетчиков думали, — сказал он. — Одно слово — биллон!

— Что? — уточнила Лена.

— А это когда монета состоит из двух металлов, например, серебра и меди — а александринеры именно такие — то, как говорится, на наш век хватит. А после, со временем на поверхности и внутри начинаются всякие химические процессы, которые разрушают ее. Почему, кстати, корабли никогда не делают из двух металлов! И знаешь, что вдруг я подумал? — спросил Стас и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Это простые бездушные монеты и корабли. А семья? Она ведь тоже как корабль посреди бурного жизненного моря! Только тут соединяются два совершенно разных человека! А это — насколько сложнее! И какое счастье, что в таинстве венчания Господь дает благодать выстоять такой семье и после земных венцов, которые держали над их главами, в итоге получить небесные!

— Но частенько бывает, что разрушаются и венчанные браки! — резонно возразила Лена.

— Да, согласился Стас. — Если венчание было для них лишь модным обрядом. И жили они без веры, не молясь, не постясь, только для себя, в свое удовольствие, не спеша обзаводиться из-за этого детьми, да и не желая носить тягот друг друга, чтобы исполнить закон Христов! Вот видишь, в какое духовное русло завела нас эта бывшая монета! А все благодаря Горбуше! Из которой, оказывается, получился прекрасный эксперт.

— Экспер-рт! Экспер-р-рт! — радостно подтвердила ворона, понявшая, что ей ничего не будет за свою проделку.

— А когда ее тут не было, ты тоже так направлял свою мысль при работе? — спросила Лена.

— Частенько! Хочешь не хочешь, глядя на античные монеты, об этом задумаешься! — кивнул Стас и достал целую пригоршню крупных светлых и темных монет. — Вот, например, еще одна подборка императора Клавдия…

— Тоже александринеры?

— Нет — медные оболы и тетрадрахмы из Антиохии-на Оронте. Между прочим, я особенно люблю это время и этот город.

— Почему? — заинтересовалась Лена.

— А потому что именно при этом императоре и в этом городе христиан впервые стали называть христианами!

Лена уже не для того, чтобы поддержать разговором мужа, а с живым интересом взглянула на разложенные по столу монеты:

— Надо же… Вроде простые кружки из металла, а так могут укреплять в вере!

— Еще как! — подтвердил Стас. — Не случайно ведь отец Тихон уверовал после того, как еще до монашества собирал для министра Соколова монеты, связанные с христианством. Ведь, если разобраться, история — абстрактная наука. А тут можно подержать ее в руках, пощупать!

Стас достал из ящика большую монету и показал ее Лене:

— А это тот самый серебряный рубль, который Ваня нашел в вашем огороде в тот самый день, когда мы познакомились! Помнишь?

Лена, не желая огорчать Стаса отказом, все же отрицательно покачала головой.

— Не нам, не нам, а имени Твоему, — по слогам прочитала она и прищурилась: — Хотя, постой, кажется, что-то припоминаю…

— Ну да! — обрадовался, подсказывая, Стас. — Мы еще у отца Тихона спрашивали, что означает эта надпись. И он сказал, что в то время люди все лучшее посвящали и отдавали Богу. Даже сам император Павел I, которого позже так оклеветала советская история, уступил место, предназначенное для своего портрета — этой благочестивой надписи!

Он положил проверенные монеты в пакетики, а оставшиеся снова вернул в ящик стола.

— Неудобно тебе будет каждый раз так доставать их! — с огорчением заметила Лена, косясь на Горбушу.

— Да и монеты от этого царапаются, — согласился Стас. – Хорошо бы, конечно, класть их в планшетах под толстое стекло. Только знаешь, такое толстое, а не органическое, под которым плохо видно…

— В планшетах? Под стеклом? Постой-постой, но ведь так можно сделать и кое-что другое!.. Гораздо более интересное… — думая о чем-то своем, пробормотала Лена.

— Ты это о чем? — недоуменно взглянул на нее Стас.

— Да так, пока ничего, — спохватившись, махнула рукой та и уже осторожней спросила: — А такие стекла в московских магазинах можно найти?

— В Москве все есть! — усмехнулся Стас. — Только зачем где-то искать — в нашей старой квартире на папином рабочем столе такое лежит…

— Так давай его заберем сюда! — обрадовалась Лена.

— Да ты что?! Ведь это же — на другом конце города…

— Ну и что? Довезем!

— На метро?!

— А что тут такого?

— Да так… Посмотрю я, что ты скажешь, когда хоть разок проедешь, точнее, потолкаешься в нашем метро! — предупредил Стас. — Одна. То есть, только со мной. А тут — со стеклом, высотой в человеческий рост!

— Хорошо, хорошо, ты лучше знаешь! — покорно — хотя по глазам было видно, что она осталась при своем мнении — согласилась Лена. — Но раз уж мы заговорили о метро, скажи, а Красная площадь от вас далеко?

— Вот уж никогда бы не подумал, что она заинтересует тебя, как обычного обывателя, впервые приехавшего в столицу! — удивился Стас.

— Да мне не она, а Иверская часовня, которая стоит перед ней, нужна! — уточнила Лена. — Ведь в прежние века все без исключения, кто приезжал в Москву, в первую очередь шли благословляться на пребывание — а тут, представляешь, проживание! — в ней к Пресвятой Богородице! И молились перед ее Иверской иконой в этой часовне.

— Ну что ж, — охотно согласился Стас. — Я думал сначала зайти в свой антикварный салон, благо он в двух шагах от дома, но…

Тут из-за двери раздался голос мамы, приглашавшей детей завтракать.

И он докончил:

— Идем на кухню. А потом сразу — к Иверской!

Глава вторая

ЗОЛОТАЯ РЫБКА

1

— Какое еще дело? — насторожился Стас.

Завтрак прошел по-семейному —буднично.

С вопросами мамы: «Как Лене спалось на новом месте?», «Не предсказывала ли Горбуша перемены погоды?»

Будто вчера ничего и не случилось.

И только когда все допили чай, она спросила:

— Стасик, ты не забыл, что у тебя послезавтра олимпиада, а ты, Сережа, что Леночку нужно срочно показать глазным врачам?

Все было правильно.

И в голосе мамы слышалась самая искренняя забота.

О сыне.

О Лене, которая принялась заверять, что Стасик непременно выиграет эту олимпиаду!

И Сергей Сергеевич пообещал сегодня же договориться с самыми лучшими специалистами.

И все равно, как сказала бы Лена, это оставило какой-то досадок в душе Стаса.

Трудно было даже понять, почему.

К тому же, когда Сергей Сергеевич предложил подвезти детей на машине, и Стас отказался, ссылаясь на то, что не хочет, чтобы Лена начинала знакомство со столицей с самого неприятного, что только в ней есть — автомобильных пробок, мама заметила, что не подари они свой «Лексус» Ване, то едь они в такой машине, перед ними все только бы расступались!

Сергей Сергеевич, перехватив вопросительный взгляд сына, виновато развел руками.

Ну, проговорился, с кем не бывает!

К тому же, он надеялся, как всегда, на лучшее, что мама только оценит такое благородство сына.

Но…

Все было ясно!

Стас взял деньги на билеты у отца, который считал, что олимпиады — это углубленное продолжение учебы, за которую тот обязался платить до тех пор, пока сын будет учиться.

Лена, как Стас ее ни отговаривал, тоже положила в куртку свой кошелек.

Со вздохом надела совершенно не идущие ей очки.

Новые, красивые было решено заказать сразу же после того, как окулист после тщательного обследования выпишет точный рецепт.

И они, под ручку, как муж и жена, вышли из дома.

Дорога к ближайшей станции метро шла через Старый Арбат.

Эта одна из самых популярных улиц у москвичей и гостей столицы с первого же шага категорически не понравилась Лене.

Она оглушила ее громкой музыкой, идущей со всех сторон, от которой Лена совершенно отвыкла в Покровском и которой, казалось, не замечал, привыкший к такому, Стас.

Тут — безвкусной.

Там — визжащей.

Здесь — вообще слышался какой-то непонятый пустой набор быстро-быстро проговариваемых под надсадно повторяемую мелодию слов…

Неприятно поразила огромным скоплением народа, праздно идущего в нескольких направлениях и образующего самый настоящий людской водоворот, куда сразу втянуло и их со Стасом…

Напугала страшной толчеей, которая едва не разнесла их в разные стороны…

Вначале Лена, по выработанной с детства деревенской привычке, здоровалась с каждым встречным.

Но вскоре сама, без подсказок деликатно выжидавшего Стаса, поняла, что здесь это не принято.

Больше того — неуместно.

Да и невозможно!

Оглушенная, подавленная и растерянная Лена шла, плотно прижавшись к идущему, словно ни в чем не бывало, Стасу.

И только время от времени просила его приостановиться около талантливо играющих на самых различных инструментах уличных музыкантов…

Фокусника с обезьянкой…

Около известного актера, выступавшего на фоне театра перед телевизионной камерой, собралась такая толпа, что им пришлось, уже крепко взявшись за руки, протискиваться сквозь нее.

Особое внимание Лены привлекла одиноко стоявшая в сторонке маленькая девочка-скрипачка, в раскрытом футляре от скрипки которой лежала мелочь и две-три скомканные денежные бумажки.

Судя по цвету — копеечные рублики.

Лена подложила к ним аккуратно развернутую — свою.

Из самых крупных, которые у нее были.

Чтобы это не выглядело просто, как милостыня, она немного послушала, как, даже не оживившись, продолжает водить смычком по струнам девочка.

Дальше людей было поменьше.

Хотя начиналась настоящая ярмарка с большими и маленькими матрешками, ярко расписанными деревянными ложками и балалайками, палехскими шкатулками с изображением храмов и хороводов, всякого рода хохломой — и прочими русскими сувенирами для иностранных туристов.

Включая потертые офицерские и солдатские шапки, кожаные планшеты, пионерские галстуки, гимнастерки, если не  военных, то первых послевоенных лет и даже копии старых буденовок.

Все это совсем не заинтересовало Лену.

Зато около лотка с канцелярскими принадлежностями она придержала Стаса за локоть.

— Тебе что-то здесь нужно? — спросил он и попросил: — Ты только говори, не стесняйся! Я сразу куплю!

— То, что нужно, пока сразу не надо, — как-то неопределенно ответила Лена. — А вот батарейки для дикто… то есть, плеера нужны! — быстро поправившись, сказала она. — И чем больше, тем лучше!

—Хочешь слушать музыку, чтобы не скучать, пока я буду в отъезде? — понимающе улыбнулся Стас.

Лена неопределенно пожала плечами и честно ответила:

— Скучать я и так буду!..

— Хорошо, купим, но только не здесь, а там, где продают настоящие!

— И не сейчас, — торопливо добавила Лена. — Все будем делать только после благословения. Тем более, на такое дело!

— Какое еще дело? — насторожился Стас, заметив, что она закусила губу, и начиная чувствовать, что Лена что-то явно не договаривает.

— Не торопи! Придет время, увидишь, — умоляюще поглядев на него, попросила она. — Я ведь и сама еще не знаю, что у меня получится…

— Хорошо, — слегка недоумевая, согласился Стас.

И почти сразу забыл об этом.

Потому что и так был весь в мыслях о том, в какое агентство им лучше зайти за билетами на самолет, о предстоящей олимпиаде, наконец, — что из столичных достопримечательностей показать Лене в первую очередь после Иверской часовни…

Попросив Лену минуточку подождать, он забежал в стеклянный магазин у станции метро.

И вскоре вышел с тремя огромными красными розами.

— Стасик! — увидев их, обрадовалась Лена, но тут же вздохнула: — Спасибо тебе, конечно. Но ведь я же просила — все только после благословения!

— А это вовсе и не тебе! — продолжая держать цветы у себя, деловито ответил Стас. — Тебе я позже куплю!

— А кому же?! — во все глаза уставилась на него Лена.

И услышав:

— Пресвятой Богородице! Поставим в вазу перед ее чудотворной иконой!

Радостно подхватила мужа под руку.

И продолжила путь по чужой, незнакомой Москве…

2

Стас с пониманием смотрел на жену…

На первую ступеньку эскалатора, ведущую глубоко вниз, Лена ступила с присущей для многих, до этого ни разу не ездивших в метро людей осторожностью.

И даже страхом.

Но, еще теснее прижавшись к Стасу, вскоре ничего, привыкла.

И даже принялась разглядывать проплывающие справа-слева наверх, так и бросающиеся сами в глаза, яркие щиты с рекламой.

Их вид и содержание ей явно не нравились.

Лена слегка нахмурилась.

В вагоне метро, куда они втиснулись и где их уже, наоборот, люди прижали друг к другу, увидев журналы и книги, которые читают сидящие пассажиры, она только покачала головой.

Нахмурилась еще больше.

Прикрыла глаза.

И только легкое шевеление губ выдавало то, что она в это время творила молитву.

Стас с пониманием смотрел на жену.

Что она видела в Покровском, кроме дома и храма?

Особенно после того, как закончила школу.

И теперь, в многолюдной, шумной Москве, где каждый идет словно сам по себе, не замечая другого, с ее постоянным потоком машин, пестротой лиц и одежд, неожиданно пугающим щелканьем то и дело меняющих изображения баннеров, напоминала рыбку, которую выбросили из воды на берег.

«Золотую рыбку!» — улыбнулся Стас, глядя на желтую куртку жены с лисьим воротником.

И уже начиная посматривать на привычную для него Москву ее глазами…

Только в Иверской часовне, хотя та и была совсем небольшой по сравнению с огромным метро, Лена, наверное, снова почувствовала себя рыбкой, брошенной в спасительную воду.

Тем более что им удивительно повезло.

Как раз читался акафист Иверской иконе Пресвятой Богородицы.

Сама икона, большая, удивительно красивая, на которой Божия Матерь была изображена в окружении апостолов, была густо увешана благодарственными приношениями.

Сделанными из серебра и золота — маленькими серебряными ногами — от людей, которые после молитвы перед ней вновь обрели возможность ходить.

Такими же символическими руками — в благодарность за чудесное избавление от болей и неподвижности.

Кольцами, очевидно, за возвращенное семейное счастье.

И, наконец, наручными часами — за продленную, как говорили раньше, на покаяние, жизнь…

Акафист, судя по всему, был хорошо знаком Лене.

— «Радуйся, Благая Вратарница, двери райские верным отверзающая!» — по привычке стала тихонько подпевать она.

Священник, заметив это, кивком пригласил ее подойти ближе и петь громче, вместе с двумя помогавшими ему певчими.

Стас тем временем купил свечи.

Половину отдал Лене.

Половину поставил сам на подсвечниках.

Купил два одинаковых — очень талантливой, тонкой работы — серебряных образка с изображением чудотворной иконы.

Две цепочки.

Себе длинную.

Лене — покороче.

Тоже, с надеждой поглядывая на священника, стал все громче подпевать:

— «Аллилуйя!»

Но его батюшка уже не подзывал.

Поняв, что навыков для церковного пения у него не так достаточно, чтобы вот так сразу подключиться к опытным певчим, Стас смирился.

И, подпевая теперь про себя, молча, так и остался стоять немного в стороне от Лены.

Хотя ему даже несколько минут не хотелось быть без, как оказалось, больше всего на земле согревающего тепла ее плеча...

И он пока даже не представлял, как будет без нее пару дней, причем не в двух-трех шагах, как сейчас, а в сотнях верст — за границей!

После акафиста Лена тоже поставила свои свечи.

Они подошли к чудотворной Иверской иконе.

Положили перед ней по три земных поклона.

Приложились, благословляясь, Лена — на пребывание в Москве и известную только пока ей одной в деталях помощь Стасу в работе над книгой.

А он на продолжение пребывания в столице — уже в качестве главы православной семьи.

— Ну вот и благословились! — с облегчением выдохнула Лена, когда они вышли из часовни.

Радостно взяла у Стаса образок.

Тут же надела его на себя.

И, подхватив мужа под руку, спросила:

— Куда пойдем?

Вместо ответа Стас провел ее на Красную площадь.

Здесь они зашли в Казанский храм.

Помолились в нем, глядя на старинные иконы.

Посмотрели издалека на стоявший в конце площади, казалось бы, маленький и, при этом, необычайно величественный собор Василия Блаженного.

— Тоже, как и у нас, — Покровский! – с гордостью сказала Лена и, не обращая внимания на идущих мимо людей, широко перекрестилась и низко поклонилась, словно резным из разноцветного камня, куполам с крестами.

— Надо же! — удивился Стас. — А я и не знал…

Из всей самой Красной площади Лену заинтересовал лишь один серый камень на всей брусчатке.

На мавзолей она даже смотреть не стала.

Так как он, по ее словам, является по архитектуре точной, только уменьшенной копией Пергамского алтаря, который уже древние христиане называли не иначе как престолом сатаны.

А еще она вычитала, что большевики вмонтировали в этот мавзолей глыбу из этого алтаря.

Как раз в том месте, где фамилия вождя.

Что же касается серого булыжника, то, ступив на него, она посмотрела на Стаса:

— Представляешь, сколько людей прошли по этому месту до нас? До того, как этот камень был намертво уложен здесь. То есть, с двенадцатого века и даже раньше — ведь Москва до того, как ее силой и ценой крови хозяина захватил Юрий Долгорукий, принадлежала боярину Кучкову? И после этого… Теперь вот мы с тобою идем! И самое главное что — куда?.. Лично меня никто и ничто уже не заставит свернуть с этого пути к Богу! А вот они… — с сожалением кивнула она на людской водоворот. — Смогут ли услышать Благую Весть и, даже услышав, сумеют ли дойти до самого главного? Успеют ли, погрязая в своей суете?.. Ведь в земной жизни нет ничего вечного. Колесо истории еще один раз повернется, и по этой площади уже зашагают другие…

— Да, история повторяется, — согласился Стас, в который раз поражаясь вере, глубине знаний и поэтической натуре Лены.

Затем они отправились в ближайший офис авиакомпании.

— Можно было бы, конечно, сделать все через интернет, но раз уж мы здесь… Да и так надежнее! — решил Стас.

Услышав, что он попросил билет только до Лондона, Лена затеребила его за локоть:

— Стасик! А обратно?!

Стас, отсчитывая деньги, невозмутимо ответил:

— Там возьму!

— А почему не здесь?

— Потому что я сам пока не знаю, на какое число брать!

— Как это?..

Расплатившись и спрятав в нагрудный карман куртки паспорт с билетом, Стас успокаивающе улыбнулся вконец растерявшейся Лене.

И, когда они вышли на улицу, объяснил:

— Понимаешь, все дело в том, что олимпиада проходит в несколько этапов. Первый день — обустройство и знакомство с городом. Это я пропускаю, потому что все уже видел и знаю, а главное, чтобы побыть с тобой лишний день. А вот завтра уже — отборочный тур. Победившие в нем восемь человек разыграют на следующий день четвертьфинал. Потом будет полуфинал. И, наконец, финал. То есть, ежедневно по туру. И если я, скажем, вылечу из состава участников завтра, уже послезавтра мы опять будем вместе...

— Ой, Стасик! Только не это… — испугалась Лена.

— Да сам знаю. Представляешь, что мама тогда скажет? — поежился Стас и вздохнул: — Да и, как говорится, за державу будет обидно… Так что придется терпеть и бороться до конца. Но мало ли что может произойти. Если не пройду в следующий тур — то сразу возьму билет и к тебе! Сама-то ты чего больше хочешь?

Лена подумала и, по-детски надув губы, сказала:

— Чтобы ты выиграл олимпиаду и как можно раньше вернулся домой!

— Так не бывает! — засмеялся Стас.

Увидев цветочный киоск, он купил Лене — букет роз.

И спросил:

— Хочешь, каждый день буду покупать тебе по самой красивой розе?

— Хочу, но… — Лена умоляюще взглянула на него. — Вместо этого, как приедешь, лучше рассказывай мне каждый день по главе своей книги! Ой, — спохватилась она. — Стасик, а батарейки?

Стас тут же завел ее в фирменный магазин и со знанием дела выбрал лучшие батарейки.

И те, которые работают в несколько раз дольше обычных.

И аккумуляторные, с зарядным устройством.

Которым вообще почти сносу нет.

Только успевай вовремя заряжать!

После этого он спросил, что они будут делать дальше.

И Лена, помявшись, робко сказала:

— Стасик, у меня к тебе еще одна просьба… Можно?

— Хоть сто! — с готовностью разрешил Стас и стал уточнять: — Хочешь еще в какой-нибудь храм? Или в кафе посидеть?

— Нет, — отказалась Лена. — Все храмы в Москве мы с тобой еще успеем обойти! Как положено: с чувством, толком, расстановкой… А пока давай съездим на вашу старую квартиру!

— Что? — опешил Стас, ожидавший услышать все, что угодно, только не это. — Зачем?!

— А за тем самым стеклом, — объяснила Лена. — Я уже понимаю, что ты прав, и на метро нам его не довезти, но ведь есть же такси, вот — деньги!

Лена достала свой кошелек.

— Убери, чтобы я их больше никогда не видел! — попросил Стас и озадаченно почесал висок: — Съездить, конечно, можно. Но ведь там же сейчас квартиранты…

— А ты позвони им! Вещь-то, если разобраться, ваша!

— Хорошо, — согласился Стас. — Даже если их нет дома, у меня есть ключи. Предупрежу и возьмем. Но учти: тогда нам с тобой придется трястись в троллейбусах и автобусах не меньше двух часов!

— Вот и прекрасно! — обрадовалась Лена. — Заодно и Москву посмотрю!

— Да там смотреть-то особо не на что будет, — предупредил Стас. — Но я тебе могу и про Ахилла с Юнием и Элией по дороге рассказать…

— Нет! — испуганно воскликнула Лена и, сникая под его вопросительным взглядом, улыбнулась: — Потом, ладно? Дома, в тихой уютной обстановке. А то — ведь будет шум, гам, люди вокруг — все впечатление может сразу испортиться. А роман-то мне очень нравится!

Впрочем, она могла и не говорить об этом.

У Стаса все равно ничего бы не получилось с рассказом.

До прежней квартиры они ехали в шумном метро, где и без того сложно было слышать друг друга.

Стас снял с папиного стола довольно-таки тяжелое, объемное стекло.

Завернул его в старую скатерть.

Обвязал бельевыми веревками.

Взял в обе руки, отказавшись от помощи Лены, которой осталось лишь подхватить мужа под локоть.

И дорога с пересадками стала для него такой, что ему было не до Ахилла с Иридой…

Из-за этого, как сказал им один водитель, крупногабаритного стекла — в автобусах и троллейбусах они стояли на задних площадках.

Лена, как ни уговаривал ее Стас посидеть, отдохнуть на свободном месте, стойко делила с ним все трудности пути.

Она, хмурясь, видела, что и здесь люди, за редким исключением, читают пустые книги-боевики и бульварные романы, беззастенчиво рассматривают яркие непристойные журналы; невольно слышала разговоры очередных соседей, исполненные осуждения всего и всех, хвастовства, хамства, открытой пошлости о своих и чужих изменах; смотрела в окно на магазины, огромные серые здания и то и дело с ужасом шептала Стасу:

— Господи, да что же делается в мире! Чем они живут? А это, ты только погляди — магазин «Мир страстей»… «Эгоист»… «Обжорка»… Все словно нарочно наперекор всему тому, что говорится в Евангелии, да что там наперекор — просто как вызов заповедям Христовым! А эти дома–монстры? На Руси никогда не строили зданий выше храма. Наши предки хорошо понимали, что иначе это будет — Вавилонская башня! А тут, прости, — весь город напоминает такую башню…

Когда же она увидела чудовищно огромный, едва ли не стометровый в высоту, памятник Петру Первому на корабле, показавшийся уродливым великаном, то ей просто стало не по себе.

— Стасик, так же нельзя! — уже с болью в голосе простонала она. — Такое ощущение, что это не я, а люди, живущие тут, плохо видят. Точнее, не видят уже ничего! Ты прости… но я не могу больше видеть всего этого. Очевидно, нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к такому. Если это, конечно, возможно!

И с этими словами она сняла очки…

3

— Что ты задумала? — насторожился Стас.

— Вы с ума сошли! — всплеснула руками мама, увидев знакомую ей до каждого пятнышка скатерть, и когда Стас развернул ее — не менее известное стекло. — Зачем вам это старье?!

— А это вам! — вместо ответа протянула ей изрядно помятый букет Лена.

— Спасибо, — принимая подарок, благодарно кивнула мама и, не удержавшись, уточнила: — Небось, тебе Стасик купил! А ты, добрая душа, исправляешь его обычное невнимание к матери?

— Нет! Стасик купил два букета. Но первый мы решили подарить Пресвятой Богородице в Иверской часовне! — возразила Лена и — почувствовала, как Стас благодарно сжал ее локоть.

— Ну хорошо, допустим, — согласилась мама. — Но все же — зачем вам это стекло?!

Не слушая ее, Стас прошел в комнату, приложил стекло к столу и с огорчением подытожил словами из еще черно-белого, но одного из самых любимых своих кинофильмов, про Александра Невского:

— Да… коротка кольчужка!

Маме так хотелось, чтобы ее сын стал писателем, что она даже стол для него заказала намного больше отцовского — профессорского.

— Ничего страшного! Нам ведь главное — середина стола! — успокоила Стаса Лена и объяснила свекрови: — Это нужно для того, чтобы Стасик как можно быстрее начал писать свой роман!

— Да? — усомнилась та. — Но при чем тут стекло?

— А вот увидите!

— Когда? — проворчала мама. — Стасику надо к олимпиаде готовиться, а вы только зря время теряете!

Но голос ее смягчился.

Все-таки писательское будущее сына было для нее гораздо важней очередной олимпиады.

На голове мамы было полотенце.

И Лена, снова надев очки, с самой искренней заботой посочувствовала свекрови:

— Что, опять давление?

— Да нет, — отмахнулась та. — Просто Горбуша кричала, я на всякий случай приняла все меры профилактики, а перепада все нет и нет.

— Так, может, это она нас звала? — предположила Лена, подошла к клетке и сообщила: — Ну, конечно! Опрокинула миску с водой, а пить хочет. «Икар» Икар!» — передразнила она Горбушу . — Вот тебе и икра! Погоди, сейчас налью!

— Икар-р-р! — напившись, принялась клянчить Горбуша.

— Ну, икру я вам сегодня не обещаю. Как говорится, не все коту масленица, — предупредила мама. — Но настоящий борщ и пюре с котлетами сейчас разогрею!

Сразу же после обеда Стас с Леной удалились в свою комнату, и тут Лена погрозила ему пальцем:

— В следующий раз, пожалуйста, давай будем покупать цветы и твоей маме! Причем, в первую очередь — ей! — попросила она. — Нехорошо как-то получилось. Вроде правду сказала, про два букета. А с другой стороны — все равно ложь! То есть, грех. Просто ее не хотелось расстраивать… Она вон как тебя любит, а ты ей, как я поняла, совсем внимания не уделяешь!

После этого, словно проделав необходимую работу, она с облегчением выдохнула, улыбнулась и, наконец, раскрыла секрет, зачем ей так нужно было это стекло.

— Стасик, у тебя белая бумага раза в два-три больше обычного формата есть? — спросила она.

— У меня нет, но у папы, думаю, найдется, — ответил Стас, сходил в кабинет отца и принес лист ватмана.

— Хватит?

— Более чем! — обрадовалась Лена. — Теперь давай краски, фломастеры или, в крайнем случае, цветные гелевые авторучки.

Недоумевая, Стас достал из бокового ящика стола набор авторучек и пару фломастерных выделителей текста.

— Отлично! — похвалила Лена и, нарисовав синим цветом крупный неровный овал, принялась старательно заштриховывать его. — Это у нас будет Черное море, или как его называли в античности — Эвксинский Понт!

— Что ты задумала? — насторожился Стас.

И услышал в ответ загадочное:

— Сейчас все поймешь! А пока загони Горбушу в клетку и доставай все свои монеты!

Стас не без труда подманил куском котлеты мало того, что сытую, так еще и сразу насторожившуюся ворону, наконец, поймал и посадил в ее жилище, тщательно закрыв дверцу на защелку.

Вернувшись к столу, он увидел, что Лена успела уже нарисовать и побережье, покрыв его точками городов с надписями.

— Понтийское царство, Фракия, Синопа, Амис, Гераклея, Истрия, Аполлония, Пантикапей, Херсонес, Византий…. — прочитал он.

— Что стоишь? — продолжая красиво писать названия городов и царств, спросила она. — Давай выкладывай на них свои монеты!

— Зачем?

— Для наглядности!

Стас открыл свой и подаренный Ником ларцы.

Вопросительно взглянул на жену.

Мол, с чего начинать?

И тогда та сама перебрала планшеты и, выбрав небольшую медную монету с изображением бородатого Зевса на одной стороне и орлом, восседающим на молниях на другой, положила ее на слово «Синопа».

— Как! — изумился Стас, прекрасно помня, что на этой монете из-за дефекта при чеканке практически не читается название города. — Ты и… в античной нумизматитке разбираешься?

— Да уж пришлось ее изучить, коль она была так интересна будущему, а теперь нынешнему мужу! Походила в интернете по монетным магазинам, каталогам и аукционам! — усмехнулась Лена.

Таким же образом она безошибочно нашла монеты Пантикапея и Херсонеса и заторопила Стаса:

— Ну что ты на меня так смотришь? Как будто впервые видишь… Помогай!

Стас, ошеломленно качая головой, взял из своего планшета слегка побитый и потертый медный асс Нерона и положил его там, где Лена только что написала слово «Рим».

— А почему не динарий? Он же красивей! — окрыленная восхищением мужа, уже с превосходством кивнула Лена на великолепно сохранившуюся серебряную монетку с характерным круглолицым профилем Нерона.

Она лежала в планшете, принадлежавшем когда-то министру Соколову.

И значит, ее несомненно держал в своих руках, собирая для него коллекцию, отец Тихон.

— Потому что, в отличие, от динария, этот асс наверняка ходил, причем долгое время в Риме!

— На нем что, написано? — с вызовом осведомилась Лена.

Стас невозмутимо пожал плечами:

— Нет, конечно, но дело в том, что сами римляне предпочитали пользоваться в основном медью. А серебро отдавали охочим до его блеска — варварам. То есть, нашим с тобой предкам, жившим, может, где-то на севере Фракии, но, скорее всего, густо населявшим тогда Карпаты.

— Кар-р-рпаты? — встрепенулась уснувшая уже было Горбуша. — Пр-редки?!

— Ну да, и, возможно, твои тоже! — кивнул ей Стас. — Ведь вы же всегда следуете за нами, людьми!

— Надо же, — слегка огорчилась Лена. — В интернете о таких римских привычках не было ни словечка…

— Ничего, век живи — век учись! — посоветовал Стас и улыбнулся. — Не все ж тебе больше меня знать!

Постепенно увлекаясь, он выкладывал одну монету за другой.

Говорил, что эта связана с Юнием, эта — с Элией, эта — с Ахиллом…

— Тут, — положил он на название «Колхида» крошечную, но очень толстую серебряную монетку с рогатой головой барана, словно напоминавшим всем, что именно здесь находилось знаменитое золотое руно, — проходил путь Апостола…

— Давай, Стасик, давай! — поддерживая мужа, шептала Лена, — Это же так интересно…

Еще бы!

Не умолкая, Стас выкладывал маршрут апостольского путешествия драхмами, тетрадрахмами и оболами.

И только, споткнувшись на одной слегка продолговатой медной монете, задумчиво почесал висок:

— А вот тут сложно понять: Аполлония это или Византий… То есть, город, на месте которого, спустя несколько веков, император Константин основал Константинополь и появилось великое православное государство — Византия. Видишь, голова Аполлона с надчеканкой, а на обороте якорь. Буквы полузатерты. Она лет сто, не меньше ходила по агоре и торговым лавкам. У меня когда-то была точно такая же Аполлония. Но Владимир Всеволодович почему-то убежден, что это — именно Византий!

— Тот самый, в гостинице которого остановился Ахилл? — сразу же оживилась Лена.

— Ну да, — подтвердил Стас. — После шторма, бунта и расставания с благородным капитаном Сизифом и коварным сенатором Муреной.

— Тогда пусть это будет Византий!!!

— Согласен! Тем более, что это, скорее всего, соответствует действительности. Да и мне только лучше, — не стал возражать Стас. — Ведь именно здесь Ахилл приказал слуге подать ему лист папируса и письменные принадлежности и на римский манер написал: «Ахилл — своей жене Ириде — привет!»

— Погоди! — умоляюще остановила его Лена. — Я — сейчас!

К счастью, Стас был так занят своими мыслями и монетами, что не даже обратил на это внимания.

Воспользовавшись этим, Лена быстро достала плеер-диктофон.

Как учил Стас, поменяла старую батарейку на новую.

Включила его в режиме диктофонной записи и попросила:

— Ну, а теперь, продолжай!

— А что продолжать…

Стас на несколько мгновений задумался и начал:

— Значит, так, Ахилл написал письмо, закончив его так же, по-римски, неизменным у них пожеланием «Будь здорова!», отдал слуге,  и оно, конечно, не так быстро, как теперь, хотя это еще как сказать, наконец, оказалось в Синопе…

4

Элия не на шутку перепугалась тем, что написал о своем брате Ахилл.

«Ахилл — своей жене Ириде — привет!»

Не умевшая сама читать Ирида, стараясь не пропустить ни слова, слушала, как читает ей письмо от мужа, так и оставшаяся жить в ее доме, Элия.

Она гордилась тем, что Ахилл коротко подружился с самим римским сенатором.

Правда, имя у того какое-то хищное…

Но разве дело в имени?

Главное, чтобы он помог добраться до Нерона и император распорядился немедленно отыскать и освободить несчастного Лакона.

В ужасе прижимала она ладони к щеках, когда речь зашла о шторме и бунте.

Всхлипнула, узнав о гибели Фраата.

А потом пришла очередь Элии.

Она не на шутку перепугалась тем, что написал о своем брате Ахилл.

Первым ее желанием было немедленно броситься вслед за попавшим в беду Юнием.

И — остановить его!

Предупредить об опасности…

Но, с одной стороны, одна мысль хоть на день оставить Синопу, где в это время, как это частенько бывает, словно нарочно — мог появиться разыскивающий ее отец — приводила ее в отчаяние.

Да и Ирида принялась отговаривать ее.

— Даже самые сильные, крепкие мужчины стараются не ходить по нашим дорогам из города в город, я уже не говорю, чтобы в другой царство — поодиночке.

— Почему? — удивилась Элия.

И услышала:

— Боятся! Как ни навел порядок во врем Римском мире еще великий Август, но разбойники да пираты, а то и просто лихие люди остались повсюду. Они промышляют не только грабежом путников, но и похищают самих людей! Продают на отдаленные виллы и в загородные дома, где несчастных заковывают и держат в рабстве у жерновов или на кузницах до самой смерти!

Ирида посмотрела на Элию.

Красивую.

Стройную.

Юную.

Покачала головой и добавила:

— Если уж это творят с мужчинами… То что тогда говорить о молодой женщине, тем более, такой, как ты? Жалко, конечно, Юния. Он ведь мне давно, как брат… Но тебе не остается ничего другого — как только выбросить его из головы. И, судя по письму Ахилла, навсегда!

Элия молча выслушала Ириду.

Ни слова не говоря, ушла спать в комнату Юния.

А наутро, встревоженная тем, что она долго не выходит, Ирида сама вошла к ней, и сдавленно охнула.

В комнате никого не было.

Зато на постели лежала туника Элии и ее отрезанные длинные волосы.

Одежда же Юния и его фригийский колпак — исчезли…

5

Стас не любил работать медленно.

Стас замолчал.

— А дальше? — умоляюще посмотрела на него Лена.

— Дальше мама права — мне действительно нужно немного позаниматься и освежить знания перед олимпиадой, — вздохнул Стас.

Все названия царств и городов на карте-схеме были закрыты монетами.

Некоторые — сразу несколькими!

В руках Стаса оставалась самая главная — динарий кесаря.

— Даже не знаю, куда его положить… — вслух задумался он. — Вроде бы, нужно там, где Рим, но ведь Тиберий в основном жил на Капри…

Лена осторожно взяла из его пальцев денарий.

И уверенно опустила на надпись «Иерусалим».

Где уже лежали медные лепты времен царя Ирода Великого, прокуратора Понтия Пилата, императоров Калигулы, Клавдия, Нерона, монеты воевавших с Иудеей Веспасиана и Тита…

— Точно! — ахнул Стас. — Ведь точно такой динарий фарисеи показывали Христу, искушая Его и пытаясь найти повод для обвинения в призыве не платить подати кесарю и значит, непочтении к суровым римским законам!

С помощью Лены, придумавшей, как без ущерба для сохранности накрыть монеты стеклом, он положил по углам стола четыре планшета.

Стекло, благодаря этому, лежало, совершенно их не касаясь.

— Только не представляю, как ты теперь будешь работать? — понимая шаткость такой конструкции, огорчилась Лена.

Этого она как раз и не успела учесть.

Но Стас тут же успокоил ее.

— А я за рабочим столом только обдумываю темы или делаю небольшие наброски на бумаге. Все основное — за компьютерным!

Словно в подтверждение своих слов, он переехал на кресле с колесиками к своему большому компьютеру и включил его…

Он не любил работать медленно.

На дисплее быстро-быстро замелькали портреты античных и средневековых правителей, ученых, поэтов, изображения древних городов — от первоначальных до нынешних руин.

Лена стояла за его спиной и, судя по тому, что не просила переключаться медленнее, тоже привыкшая к такому темпу, успевала следить за всем.

Время от времени она комментировала увиденное.

Причем, с такими малоизвестными подробностями, что, в конце концов, Стас не выдержал и с улыбкой спросил:

— Слушай, а может, ты вместо меня на олимпиаду поедешь?

— А что, и поехала бы, — без тени смущения заявила Лена и, подумав, вздохнула: — Но только не вместо, а вместе. В смысле, с тобой! Чтобы не так скучать. У тебя ведь олимпиада будет историческая, а у меня…

— Истерическая? — машинально пробормотал Стас, одновременно слушая Лену, и просматривая материал.

— Тьфу ты! Не умеешь переделывать слова — не берись! — посоветовала та и продолжила свою мысль: — Математическая!

— Это еще как? — не понял Стас.

— Очень просто! Буду постоянно считать, сколько осталось до твоего возвращения часов, минут и даже секунд. Глядя на эту карту…

— Кар-рту! Кар-р-рту!!! — дождавшись своего, напомнила о себе Горбуша.

— Вон, на пару с Горбушей! — выпуская ворону из клетки,

Горбуша, разминая крылья, немного полетала по комнату и села на плечо Стаса.

— Надо же, как быстро она к тебе привыкла! — удивилась Лена. — И словно чувствует, что ты завтра улетаешь. Что, Горбуша, может, удержим, не отпустим нашего Стасика, а?

— Стасик кар-р-роший! Стасик любимый! — привычно начала Горбуша.

— Хватит! — остановила ее Лена. — А то он у нас еще загордится. А это такое духовно опасное дело, что… Ой! — вдруг спохватилась она. — Что ж я стою-то? Мне ведь тебя в дорогу готовить надо! Тоже — жена называется…

Она вышла из комнаты, чтобы узнать у мамы, где что лежит у мужа, чтобы собрать его в дорогу.

И почти тут же вернулась.

— Опоздала! — виновато развела она руками. — Твоя мама все уже сделала! Костюм в полной готовности висит на вешалке, рубашки выглажены, галстуки разложены на выбор, все остальное уложено так, как ни в одном магазине не сложат, обувь — и та до блеска начищена!

Глава третья

ЛИШНЯЯ СОБСТВЕННОСТЬ

1

Лена оглядела потерянным взглядом сразу опустевшую комнату...

Лена хотела проводить Стаса до аэропорта.

Но тот отказался.

— В аэропорту ты захочешь проводить меня до самолета, в самолете — до Лондона! — обнимая ее, как можно мягче сказал он. — Нет уж. Оставайся лучше сразу здесь. Тем более, что папе потом нужно на работу.

Последний аргумент подействовал на Лену более отрезвляюще.

К тому же, Сергей Сергеевич, хорошо понимая состояние невестки, пообещал взять ее, когда поедет встречать Стаса.

— Поверь мне, это будет куда веселее! — улыбнулся он.

— Я же ведь не на вечность, а, в самом крайнем случае, всего на четыре дня улетаю! — добавил Стас.

Но лучше бы он это не делал.

— Всего?! — возмутилась Лена. — Это для тебя всего! А для меня — на целых четыре!..

— Ну ладно, ладно — на целых! — торопливо согласился Стас.

— Так ты еще и смеешься?! — обиженно ахнула и без того готовая заплакать Лена.

— Вот и первая размолвка молодых! — заметил папа и обнял их обоих, притягивая друг к другу. — Ничего, так даже легче расставаться!

— Да мы и не думали ссориться. И потом, может, я еще раньше вернусь! — успокаивая Лену, подмигнул Стас. — Прямо завтра!

И снова не рассчитал.

На этот раз он не угодил уже маме.

— Никаких раньше! — строго предупредила она. — Чтобы меньше, чем до финала не доходил! Иначе вся ваша семейная жизнь, чтобы не мешала твоей карьере, будет у меня под строгим контролем!

— Есть! — шутливо вытянулся в струнку Стас. — Ленка, терпи! Оказывается, я еду отстаивать не только честь страны, но и нашу с тобой свободу!

С этими словами он обнял и поцеловал Лену.

Подставил щеку под губы маме.

И Лена, вздохнув, проводила его только до двери…

Затем она вернулась в их комнату.

Надела очки, которые сняла, чтобы Стас помнил ее все эти четыре дня такой, как она есть.

Оглядела потерянным взглядом сразу опустевший стол, стены, диван.

Нашла глазами сидевшую на карнизе ворону…

— Ну что, Горбуша? — всхлипнув, спросила она. — Вот и снова остались мы с тобою одни. Всего на целых четыре дня!

Она опустилась в стоящее перед компьютером кресло.

Пригорюнилась было.

Но тут же решительно встала.

— Нечего раскисать! — вслух велела она себе. — Стасик ведь не едет, а летит! А это — большая разница!

— Стасик кар-роший! — подтвердила Горбуша.

— Не старайся. Больше ты меня не в печаль-тоску не вгонишь! — остановила ее Лена. — Лучше давай подумаем: чем мы с тобой можем помочь Стасику? Охами-вздохами да слезами? Как бы не так!

Она взяла с полки, на которой стояли иконы молитвослов.

Нашла в нем молитвы о путешествующих.

И сказала спорхнувшей к ней на плечо вороне:

— Вот, то единственное, что мы для него теперь можем сделать! Попросить у Бога, чтобы он туда долетел благополучно, и там, чтобы все было хорошо. И вернулся бы назад целым и невредимым.

Лена прямо с вороной на плече — Горбуша уже давно привыкла к такому — опустилась на колени и от всей души принялась читать две совсем коротенькие и третью, чуть больше, то есть всего три небольшие, но такие необходимые каждому путешествующему, молитвы.

Она просила Бога избавить в дороге Стасика, называя того, разумеется по-православному Вячеславом, от всякого зла.

— …Ангела хранителя и наставника посли, — уже не просила, читая по книге с церковнославянскими буквами — молила она, — сохраняюща и избавляюща его от всякого злаго обстояния видимых и невидимых врагов, и ко исполнению заповедей Твоих наставляюща, мирно же и благополучно и здраво препровождающа, и паки цело и безмятежно возвращающа; и даждь ему все благое свое намерение ко благоугождению Твоему благополучно во славу Твою исполнити!

Помолившись затем и своими словами, Лена встала.

— Ну вот, — сказала она. — А теперь займемся делом!

Достала диктофон.

Включила компьютер.

Предусмотрительно — чтобы ее не застали врасплох — надела только на одно ухо наушники.

И только приготовилась печатать то, что, сам того не зная, надиктовал Стас.

Как в дверь осторожно постучали.

Послышалось:

— Не помешаю?

И — вошла мама Стаса…

2

— Какую еще собственность? — насторожилась свекровь.

— Леночка, — ласково начала с порога она, и тут глаза ее округлились: — А что это ты за компьютером делаешь?

Лена поспешно сняла с себя наушники.

Нажала кнопку «Стоп» на диктофоне.

— Да вот… — замялась она, понимая, что до поры до времени никому нельзя выдавать своего секрета. — Я… это…

— А ну-ка, немедленно выключи! — не желая слушать никаких объяснений скомандовала мама Стаса. — Марш из-за компьютерного столика и чтобы больше я тебя за ним не видела! Ты что это — с твоим-то зрением! Мало того, что его посадила. Так теперь совсем хочешь испортить?

— Нет-нет, что вы!

— Твоя мама мне только спасибо за это скажет!

— Да-да, конечно…

Лена послушно выключила компьютер и вопросительно посмотрела на свекровь.

— Что-то я хотела у тебя спросить… — сказала та и потерла висок пальцами. — Нет… Забыла!

По ее виду было заметно, что она сильно нервничает.

Лене было понятно ее волнение.

Она сама переживала за ехавшего в аэропорт Стаса.

— Ладно, вспомню зайду, — махнула рукой свекровь. — Не помешаю?

— Ну, что вы!

Лена вежливо улыбнулась свекрови, и когда та вышла из комнаты, шепнула вороне:

— Вот, Горбуша, нам с тобой нужно быть теперь осторожнее! Будем пока просто сводить текст на бумагу! А там, как Господь подаст… Ведь все равно нужна будет еще редактура, корректура…

— Кар-р-ректура! — охотно подхватила Горбуша.

— Вот именно!

Лена бережно положила на стекло, под которым были монеты, целую стопку бумаги.

Принялась искать авторучку.

Но не успела ее найти, как дверь в комнату снова открылась.

Уже без стука.

— Вспомнила! — сказала, входя свекровь. — Наша ворона каркала или мне это показалось?

— Каркала, — подтвердила Лена. — Но это не на перепад давления. Мы просто с ней разговаривали!

— Слава Богу! — облегченно выдохнула свекровь, садясь на диван. — А я уж подумала… Не хватало еще, чтобы погода резко испортилась. Ведь это может быть опасно во время взлета и посадки!

— Да не переживайте вы так! — попыталась успокоить ее Лена.

Но куда там!

— Как это не переживать? — даже возмутилась она. — Я всегда себе места не нахожу, когда Стасик в воздухе.

— Он пока еще на земле, — резонно возразила Лена.

— Ну все равно скоро взлетит!

Свекровь посмотрела на Лену, увидела перед ней на рабочем столе сына чистую бумагу.

Наушники…

Диктофон…

Но так та ничего не делала, пока не стала ни о чем спрашивать.

А Лена, не заметив этого, прекратила свои поиски и строго спросила Горбушу:

— А ну признавайся, опять личную собственность за лишнюю посчитала?

— Какую еще собственность? — насторожилась свекровь. — О чем это ты?

— Да вот, — с досадой принялась объяснять Лена. — Тут вчера, с вечера, авторучка Стасика лежала. А теперь нет нигде. Не иначе, как Горбуша куда-то спрятала!

— Наградной золотой паркер?! — ахнула свекровь.

Лена испуганно покосилась на нее.

И решив, что если Стас ничего не сказал ей о том, что подарил дорогую авторучку на свадьбу Ване с Викторией, то ей тем более не следует этого делать.

Конечно, это не роскошный «Лексус», но все равно его мама и без того вон как вся взвинчена!

И она честно, собственно, так оно и было, сказала:

— Нет, самую обычную. Просто с блестящим колпачком.

— А зачем она тебе? — с подозрением осведомилась свекровь.

— Так… кое-что хотела бы написать.

— Никаких писать! Это же ведь тоже нагрузка на зрение!

Свекровь подошла к Лена, сама убрала бумагу в ящик стола.

И — как отрезала:

— По крайней мере до тех пор, пока мы не побывали с тобой у профессора-окулиста. И то, даже если он разрешит, я еще подумаю… Он же ведь не в курсе всех наших перспектив!

Она посмотрела на огорченную невестку и слегка смягчилась:

— Ты хоть понимаешь, какую взяла на себя ответственность? Стасик не простой человек. Не каждый способен одновременно учиться в двух вузах, побеждать едва ли не на каждой олимпиаде как у нас, так и за рубежом, и тем более стать писателем. Ему помогать надо, а… не наоборот.

Видно было, что свекрови есть что сказать по этому поводу.

Но она ограничилась одним только этим словом.

Хотя и вложила в него — всё.

— Я все понимаю… я постараюсь… — виновато бормотала, вставляя свои обещания в ее речь бедная Лена.

— Нет, конечно, мы с папой во всем поможем! — почти не слушая ее, продолжала свекровь. — Но ведь мы же не вечны. И что тогда? Поэтому твое зрение нужно не окончательно губить, а — лечить!

С этими словами свекровь снова вышла.

Было ясно, что она возвратится, и не раз, чтобы проверить, чем занимается жена ее сына.

И Лена беспомощно взглянула на ворону:

— Ох, Горбуша, Горбуша! Рухнули все наши планы… Что же нам с тобой теперь делать? А?..

3

В глазах свекрови появились слезы…

Шло время.

А Лена продолжала пребывать в полном бездействии и растерянности.

Она осталась без компьютера и даже простой авторучки.

Можно было, конечно, делать все, как раньше втайне своей от мамы, когда она по ночам изучала вузовские программы.

Но тут была не мама, с которой всегда можно договориться.

А свекровь.

Войдет — и неприятного разговора не избежать.

И главное, что во всем она будет права!

Так как же быть?..

Что делать?..

Главное, Стасику ничего не скажешь.

И посоветоваться не с кем.

С Горбушей?

Но она умеет только поддакивать.

«Подкаркивать!» — грустно усмехнулась Лена.

Мелькнула у нее мысль — с Сергеем Сергеевичем.

Он чем-то расположил к себе и сейчас был единственным человеком, который мог бы помочь.

Но Лена вспомнила, как он проговорился про «Лексус», а может, и не проговорился, а открыто сказал, потому что у них с женой не принято что-либо утаивать друг от друга.

Зачем тогда подводить его?..

К счастью, словно понимая, как ей нелегко, время от времени с дороги в аэропорт звонил Стас.

Он спрашивал: как она?

Как Горбуша?

А что она могла сказать ему…

Больше спрашивала — как он сам.

И он отвечал одно и тоже:

«Едем. Пробки. Но у нас еще есть целых два часа (полтора… час… полчаса…) в запасе, — Мы же ведь в расчете на то, что будет где-нибудь ползти, как вот сейчас, выезжали!»

Стас говорил как всегда ласково, мягко, но — это Лена сразу почувствовала — слегка отстраненно.

Заметно было, что он сам слегка волновался перед полетом и мысленно уже настраивался на олимпиаду.

Все правильно.

Как-никак — едет один от России

Надо поддержать престиж страны!

После того, как Стас позвонил уже из аэропорта, Лена вскочила с дивана и бросилась, в большую комнату, чтобы хоть как-то успокоить его маму.

Дверь в нее была широко открыта, так что не нужно даже стучаться…

— Все в порядке! — с порога радостно доложила она. — Погода отличная. Все рейсы — точно по расписанию. Ни один не задерживают!

— А ты откуда знаешь? — с подозрением спросила свекровь. — В интернет все же заглядывала?!

— Нет, что вы! — испугалась даже одного такого вопроса Лена. — Мне это Стасик сказал. Из аэропорта!

— Ста-асик? Надо же… Раньше он звонил мне!

С одной стороны, свекровь обрадовалась сообщению.

А с другой - в ее голосе явно прозвучали нотки ревности.

Она даже губы поджала от обиды.

— Ой, я сейчас! — сделав вид, что забыла что-то в своей комнате с виноватой улыбкой сказала Лена, вернулась к себе и, набрав номер Стаса, зашептала: — Стасик, маме, если не занят, позвони как можно скорее!

— У вас что — война уже началась? — насторожился Стас.

— Да нет. У нас все смирно!

— Что? Связь плохая…

— Мирно и смирно! — уточнила Лена.

— А-а, теперь понятно! — засмеялся Стас. — А зачем же тогда звонить?

— Ну, скажи, что у тебя все в порядке, настрой боевой, погода летная, рейс не задерживают…

— Так ведь я же тебе все это сказал! — удивился Стас. — Передай ей…

— Да как же ты не понимаешь! — с жаром принялась объяснять Лена. — Раньше ты звонил ей, а теперь одной только мне! Вот она и огорчена этим! Кроме того, знаешь, как она сейчас за тебя переживает? Просто места себе не находит!

— Устал я уже от этих ее переживаний! — вспылил Стас. — Женатый человек, а все должен отчеты давать! Прямо, как маленькая!

— Она не маленькая. Она — мама. И я ее понимаю! — возразила Лена. — И вся ее вина лишь в том, что она просто очень любит тебя, Стасик!

Услыхав знакомое слово, Горбуша спорхнула на плечо Лене и закаркала:

— Стасик кар-р-роший! Стасик любимый!

— Это что, Горбуша? — услышав ее, спросил Стас.

— Она, она!

— Могла бы и соврать!

— Зачем? — удивилась Лена. Я тебе и так правду скажу: Стасик хороший, Стасик любимый. Стасик, позвони, пожалуйста, маме!

— Ну ладно, ладно! — засмеялся Стас. — Уговорили. На пару с Горбушей. Сейчас позвоню!

Лена выждала немного, сколько, по ее подсчетам, мог продолжаться разговор Стаса с мамой и как ни в чем не бывало вошла в комнату, к свекрови.

— Твоя работа? — сразу встретила ее вопросом та, кивая на телефон.

Но голос ее был мягким.

Лена даже не успела ничего ответить, как она сама и ответила:

— Твоя! Спасибо тебе, ты благотворно начинаешь влиять на сына. Я это еще вчера заметила. Когда он впервые в жизни поблагодарил меня за выглаженные рубашки и вычищенную обувь.

В глазах свекрови появились слезы.

— Ну что вы! — подсела к ней, обнимая за плечи, Лена. — Не надо!

— Да это так… не обращай внимания. Нервы!.. — беря себя в руки, через силу выдохнула свекровь. — Теперь не смогу успокоиться до тех пор, пока он не приземлится…

Отвлекая ее, Лена что-то рассказывала ей.

Шутливое — про Горбушу.

Серьезное — про Ваню.

Сокровенное — как они познакомились со Стасом.

Но та почти не слышала ее.

В мыслях она была там — рядом с сыном.

И вся вздрогнула, когда зазвонил телефон Лены.

Стас звонил, уже сидя в самолете.

Коротко поговорив с ним и пожелав мягкой посадки, Лена передала телефон свекрови.

Та с благодарным кивком приняла его и принялась подробно расспрашивать: какое у Стаса место, рядом с иллюминатором или нет, в голове самолета или в самом хвосте, не забыл ли он тщательно пристегнуть ремень перед взлетом…

— Алло! Алло! Стасик! Все, отключился… — наконец, сказала она и по-детски беспомощно взглянула на Лену. — Абонент временно недоступен. Пожалуйста, позвоните позднее — что это значит?!

— Ничего страшного — просто они взлетели! — успокоила свекровь та и перекрестилась, прошептав молитву.

Какое-то время они молчали.

Потом мама Стаса включила было телевизор, но увидев, что показывают новости, где, словно по чьему-то заказу, нагнетающему психоз даже на спокойных людей, всегда подбирались самые горячие и ужасные новости, с суеверным ужасом тут же выключила его.

Посмотрела на круглые настенные часы.

И убедившись по бегущей вокруг циферблата секундной стрелке, что они не остановились, с недоумением спросила:

— Ну я — ладно, годами уже такая. А ты почему совершенно спокойна? Ведь сердце матери не обманешь, я вижу, как ты любишь моего сына и чуть не плакала, когда провожала его! А тут словно он не летит сейчас в небе, а пошел в булочную за хлебом!

— Если так рассуждать, то и по дороге в булочную может что-то случиться! — резонно возразила Лена. — Особенно если она через шоссе, где машины мчатся туда-сюда, вдали от пешеходного перекрестка! А спокойна я потому, что помолилась и все предала в волю Божью!

— Ты что, серьезно веришь во все это?

— Конечно! Если бы не верила, то не была бы сейчас такой спокойной.

Этот аргумент успокаивающе подействовал на свекровь.

Лена же наоборот смутилась.

В ее словах была небольшая неправда.

Честно говоря, сама она все же переживала за своего Стасика.

Что ни говори, а его мама была права: одно дело на земле и совсем другое — в воздухе.

И, чтобы как-то отвлечься, пока та ходила из угла в угол, она снова стала искать выход из отчаянного положения, в которое попала, горя желанием помочь Стасу в написании книги.

Как быть…

Что делать?...

«Как этот что? – вдруг мысленно ахнула она. – Молиться! И все это – тоже предать в Божью волю!»

— Я схожу к себе — лампадку зажгу? — спросила она у свекрови.

— Да-да, — рассеянно ответила та. — Только пожар не устрой!

Сейчас она была согласна на все, что только может помочь ее сыну.

Лена зашла в свою комнату.

Зажгла свечку, при помощи лежавшей рядом с ней красивой зажигалки, удивляясь тому, что Горбуша еще не заметила ее.

Затеплила от свечи лампадку.

И, глядя на икону, взмолилась:

— Господи, Ты знаешь все, что я хочу сделать! И если тебе угодно, чтобы я помогла Стасику написать книгу и чтобы после этого он поверил в свои силы и стал писателем, помоги мне. Так, как это можешь один только Ты! Впрочем, не как я хочу… Но да будет на все воля Твоя!

Так она всегда добавляла, когда просила у Бога не о самом главном, то есть, о спасении души, а о чем-то, хоть и очень важном, но второстепенном — миллионостепенном и даже бесконечностепенном, как когда-то в духовном споре Стаса с Ваней сказала она — земном.

Когда она вернулась в большую комнату, свекровь устало взглянула на нее.

— Это хорошо что ты приехала. Кончилось мое одиночество! — сказала она.

Только не понять было — с радостью или грустью.

4

— Тьфу-тьфу! — с суеверным страхом постучала по краю стола свекровь.

За то время, пока Стас летел, его мама вконец извелась.

Истерзала, как сама призналась, в конце концов, последние нервы и себе, и Лене.

И даже заметно постарела…

Зато как только Стас позвонил и сообщил что самолет приземлился в аэропорту Хитроу, с облегчением выдохнула:

— Слава Богу!

Мгновенно ожила и успокоилась.

«Хоть так — всуе, по привычке, доставшейся ей от предков, даже не думая, что делает, поблагодарила Бога! — с удовлетворением отметила про себя Лена и тут же спохватилась: — Она-то поблагодарила. А я сама? Вот растяпа! Когда что-то очень нужно, просить — прошу. А как дело сделано, разумеется, с Божьей помощью, даже не вспоминаю об этом!»

Она он всей души искренне поблагодарила Бога за то, что он услышал ее молитву, что Стасик долетел благополучно и вообще за все, за все:

«Слава Тебе, Господи!»

Заметив, что у невестки неожиданно заблестели глаза, свекровь, понимая это по-своему, успокаивающе усмехнулась:

— Ну, что ты? Раньше переживать нужно было! Теперь он уже на земле. От Хитроу до Лондона на поезде — рукой подать! Но, честно говоря, эта дорога до него мне самой далась нелегко. Плохо, конечно, когда только один ребенок. С двумя-тремя, говорят, намного спокойнее. Хотя, по моему убеждению, и более хлопотно, — поделилась своими соображениями она и неожиданно спросила: — А вы сколько детей планируете иметь?

— Да разве такое можно планировать? — опешила Лена и, так как сама еще не даже не задумывалась об этом, неопределенно пожала плечами: — Откуда я знаю… Сколько Бог подаст!

— Что ты! Что ты! — замахала на нее руками свекровь. — Это ведь сплошные пеленки, заботы, хлопоты, бессонные ночи… Тогда бедному Стасику и книги некогда будет писать!

— А с другой стороны наоборот — появится лишний стимул для плодотворной работы, чтобы ему написать как можно больше книг, стать богатым и прокормить большую семью! — возразила Лена. — Кстати, само слово семья происходит — от семь «я», то есть, папа, мама и пятеро детей!

— Посмотрю я, что ты после первого запоешь! — усмехнулась свекровь. — Хотя сразу тебя предупреждаю — больше двух ни-ни!

И сказала, что очень хочет есть.

Так у нее всегда бывает после того, как у Стаса или Сергея Сергеевича приземляется самолет.

Лена бросилась было помогать разогревать обед и накрывать на стол, но, не разглядев толком, досыпала в солонку сахар…

И, хоть у свекрови было теперь прекрасное настроение, та, поморщившись, не преминула с мягкой строгостью предупредить:

— Леночка, давай с первого же дня, но раз и навсегда договоримся: готовкой в доме занимаюсь одна только одна я.

— Хорошо, как скажете… — покорно согласилась Лена, любившая готовить и мечтавшая приятно поразить Стаса своим кулинарным мастерством.

— Не обижайся, — заметив это, попросила свекровь. — Просто две хозяйки на кухне — это страшнее, чем два царя на одном троне! Тем более с твоим зрением… Получится, как говорит твоя Горбуша, настоящий кошкараул! Кстати, ты ее сегодня кормила?

— Ой, нет! — спохватилась Лена. — Совсем забыла со Стасиком…

— А говоришь, что, помолясь, уже не переживаешь! — торжествуя, подняла указательный палец свекровь. — Сходи покорми, да лампадку не забудь погасить.

Когда Лена вернулась, она уже сидела за столом, дожидаясь невестку.

И радушным жестом, приглашая ее занять место Стаса, начала есть и закончила свою тему про то, кто хозяин на кухне:

— Пока я справляюсь, к моему, говоря писательским языком, стилю привыкли, а если что — я сама тебя попрошу!

Аппетита эти слова Лене не прибавили.

Но она не подала виду.

И, словно ни в чем не бывало, принялась за еду.

Тем более, что мама Стаса готовила действительно очень вкусно.

— Стасик уже в Лондоне! Даже не верится… — думая вслух о своем, покачала головой Лена.

— Да, — согласилась свекровь и тут же добавила: — Конечно, ему лучше было бы на день раньше приехать. А то теперь придется в спешке обустраиваться и мчаться на отборочный тур.

— Но Стасик говорил, что этот тур — ерунда! — возразила Лена.

— О! Слушай его больше! — остановила ее свекровь. — Это только кажется, что он легкий! А на деле, сама подумай: из нескольких десятков, без малого, сотни, человек, причем, как правило, первых по знаниям в своей стране, после него должно остаться всего только восемь.

— Не беспокойтесь, Стасик будет одним из них! — уверенно заявила Лена.

— Тьфу-тьфу! — с суеверным страхом постучала по краю стола свекровь. — Не сглазь!

— А я не верю ни в какие приметы!

— Как это?!

— А вот так! Это ведь только хитрая уловка лукавого. Чтобы люди доверяли не Богу, а верили во всякую чепуху. Если в приметы не верить – то они и сбываться не будут! Вы попробуйте! Лично я в этом на собственно опыте убедилась!

— А я лично попробую вот это, — сказала свекровь и потянулась к мисочке, где лежали привезенные Леной маринованные грибы.

Не крупные, но и не мелкие, как раз в меру, крепкие — один к одному — маслята.

— Ум-мм! Как вкусно! — похвалила она.

— Папа собирал! — с гордостью заметила Лена.

— А чистить, конечно, пришлось маме?

— Почему? Он у нас сам и чистит. И маринует.

— Надо же!

— Да, он и рыбой, когда привезет занимается, и дичью. Только сохатого или кабана в лесу разделывает. Зимой, конечно…

— А это правда, что он сидел? — вдруг спросила свекровь.

— Да, — не чувствуя легкой напряженности в ее голосе, кивнула Лена. — Но из-за клеветы. Потом его полностью оправдали.

— И — пил?

— Было дело… Но теперь, слава Богу, ни капли!

— А дедушки и бабушки?

— Что дедушки и бабушки? — не поняла Лена.

— Как они?

— А-а… пьяными никогда не видела. А вот бабушка сидела.

Свекровь при этих словах поперхнулась, откашлялась и задумчиво сказала:

— Так это у вас, значит генетически…

Только тут сообразив, что все это спрашивается не просто так, Лена торопливо добавила:

— Так ведь ее посадили — за веру!

— Какая разница… Все равно это откладывает отпечаток на всю жизнь. И, соответственно, на потомство.

— Да она толком и пожить не успела — так и умерла в тюрьме! А детей уже вырастили родственники!

— М-да…. — свекровь так и осталась при своем мнении, причем далеко не из самых лучших. — А почему Ваня у вас так быстро развелся?

— Да это не он, это Вика сама от него сбежала!

— Так просто не сбегают! Тем более, от такого перспективного во всех отношениях — это только подумать — Героя России! — супруга! А ответь-ка мне, дорогая…

Неизвестно, каким был бы следующий вопрос свекрови, потому что, к счастью, ей позвонил муж.

Как поняла из разговора, Лена, Сергей Сергеевич удачно провел первую половину дня, пообедал в столовой, обо всем договорился, засиживаться допоздна на работе не будет, разве что по дороге домой заедет к своему другу.

— Только ненадолго! — предупредила его свекровь и щелкнув крышечкой телефона, сказала: — Завтра поедем с тобой в клинику, сначала сдадим все анализы, проверим твое сердце, а потом — к окулисту. Только во сколько он примет, Сергей Сергеевич сам еще толком не знает. У этих медицинских светил на месяц вперед все расписано по минутам. Но, тем не менее, обещал непременно найти время и принять. Узнаем точно, когда Сергей Сергеевич вернется от вашего со Стасиком знакомого!

— Нашего?! — изумилась Лена.

— Ну да! Историка, который к вам в Покровку раньше да и на свадьбу ездил. Как же его зовут… — наморщила лоб свекровью. — Отчество еще такое трудное, вечно забываю. Ах, да — Владимир Всеволодович!

«Владимир Всеволодович! — услышав такое родное в чужой Москве имя, обрадовано ахнула про себя Лена. Весь неприятный разговор сразу вылетел у нее из головы. — Вот кто мне может помочь! Как же это я сразу о нем не вспомнила?!»

Она с трудом дождалась, когда закончится обед.

И — тем более, что свекровь после него сама стала убирать со стола посуду, заскочила в ванную комнату — помыть руки и слегка охладить после такого трудного разговора ледяной водой лицо и поспешила в свою комнату.

5

— Ну-ка, ну-ка! — оживившись, заторопил Лену академик.

От разговора с Владимиром Всеволодовичем теперь зависело все.

Лена нисколько не сомневалась в том, что он поддержит ее.

Одобрит.

Поможет.

Но важно было правильно объяснить.

Будучи крупным ученым и строгим преподавателем академик любил точные и несбивчивые формулировки.

И теперь уже она принялась ходить из угла в угол, тщательно подумывая свой разговор с ним.

Когда, наконец, она была полностью готова, то решительно взяла телефон.

Собралась найти номер Владимира Всеволодовича.

И… не обнаружила своих очков.

Ни на диване.

Ни на столе.

— Я точно помню, что они были на мне, когда я выходила отсюда и, кажется, когда вернулась сюда… вот очкарик!.. растяпа!.. — бормотала она, помогая себе на ощупь руками и подслеповато взглянула на карниз, где над шторами темнело небольшое размывчатое пятнышко вороны. — Горбуша, признавайся — твоя работа? Если да, то верни, пожалуйста, они тебе все равно не пойдут и не подойдут…

— Карчкар-рик! Кар-стяпа! — вместо ответа прокаркала ворона.

— Правильно, ругай! — одобрила Лена. — В следующий раз буду внимательней! Что, если я оставила их в ванной или — еще хуже — забыла на кухне?

Терять время, пока была одна и, тем более, возвращаться к свекрови Лене не хотелось.

К тому же она была настроена на разговор с Владимиром Всеволодовичем.

Поэтому, поднеся телефон почти вплотную к лицу, она с усилием стала искать его в контактах.

И вздрогнула, когда тот неожиданно зазвонил у нее в руке.

«Стасик? Ему же сейчас некогда!» — машинально подумала Лена.

Изо всех сил прищурившись, взглянула на экран телефона.

И не поверила своим глазам.

Владимир Всеволодович звонил ей — сам!

— Владимир Всеволодович! — даже не дожидаясь, когда тот обратится к ней, обрадовано выпалила она. — Вы? Слава Богу! А я вам только-только собиралась звонить!

— Значит, легок на помине! — сразу почувствовалось, что с улыбкой ответил академик и заботливо спросил. — Ну как ты там? Привыкаешь? Решил вот немного поддержать тебя!

— Спасибо, — растроганно поблагодарила Лена и боясь, что Владимир Всеволодович, проведав ее звонком, сейчас отключит телефон или связь, как это частенько бывало в Покровском прервется, торопливо сказала: — А у меня ведь к вам очень важное дело!

— Да ну?

— Нет, я серьезно!

— Тогда слушаю тебя, говори.

Опять же, судя по голосу, академик убрал с лица улыбку и стал предельно внимательным.

— Стасик хочет стать писателем, для этого у него есть все задатки, но не хватает уверенности в себе и умения, так? — начала Лена.

— Так! — согласился Владимир Всеволодович.

— Он пытался перенести просто прекрасные главы книги, которые рождаются у него в голове на диктофон, но ничего не получилось. Так?

— Та-ак!

— А что если попросить его рассказывать их и незаметно записывать то, что он будет говорить — на диктофон.

— Так-так, ну-ка, ну-ка! — оживившись, заторопил Лену академик.

— А потом все это свести на бумагу и показать ему в виде рукописи! Ему останется только поправить уже готовый текст!

— Прекрасная идея! — воскликнул Владимир Всеволодович. — А… Вячеслав согласится рассказывать? И ты сумеешь сделать это так, чтобы он ничего не заподозрил?

— Так уже рассказал. И я уже записала. Целую первую часть большого исторического романа! — принялась, наконец, за главное Лена.

— Ну ты молодец! — с уважением протянул академик. — Вот уж поистине сестра брата-героя!

— Вы погодите хвалить! — попросила Лена. — Записать-то записала, а сама свести текст не могу!

— Как это?

— А вот так! Мама Стасика запретила мне подходить к компьютеру и брать авторучку. Она в любой момент может войти в комнату. И я боюсь не того, что меня будут ругать, а что об этом до поры до времени узнает Стасик!

— Да, пока он не увидит материального воплощения своих мыслей, после чего сразу сможет обрести уверенность в своих силах, ему ни в коем случае нельзя знать о том, что ты делаешь, — задумчиво подтвердил Владимир Всеволодович. — И я полагаю, что здесь нельзя ограничиваться одной машинописной рукописью. Нужно показывать ему прямо готовую книгу!

— Книгу? — так и ахнула Лена. — Ну, конечно, книгу! Именно книгу! С обложкой. С именем автора. Аннотацией, оглавлением! Как же я сама до этого не додумалась? А это… возможно?

— А почему бы и нет? — удивился академик. — Теперь не те времена, что раньше. Были бы только деньги. Я, безусловно, вложу свою лепту в это весьма благородное и душеполезное дело…

— Деньги? — сразу сообразив, где их можно найти, причем, на книгу в твердом переплете и на любой тираж, перебила Лена. — Деньги это по части Ника. Вы даже не беспокойтесь по этому поводу. Я у него попрошу, и он для Стасика не откажет! Тем более, для такого! Сейчас самое главное — это перенести то, что Стасик уже надиктовал на другой компьютер. Лучше всего — ноутбук, потому что память диктофона, хоть и большая, но не безграничная. А потом постепенно печатать все это… Готовить, как вы сказали, книгу!

— Переносной компьютер у меня есть, — задумчиво сказал Владимир Всеволодович. — Мне его подарили не знающие меня люди на юбилей. Новый, в упаковке, еще даже не распечатанный. Только вот беда. Работать я на нем не умею. И времени совершенно нет. Да и если я буду часто заходить к вам — это может вызвать подозрения у Стаса. Я ведь у вас до этого ни разу не был, а тут вдруг буду являться, да еще под мышкой с этим, как там его…

— Ноутбуком!

— Вот-вот!

— Как же нам тогда быть?

— Даже пока не знаю… — после молчания, признался Владимир Всеволодович. — Студентов своих к тебе подсылать, которые в технике понимают, тоже будет непонятно: как, почему, откуда?

— Что же тогда делать?

— Не знаю, — повторил академик и тут же ободряюще добавил: — Но это не повод для того, чтобы унывать! Будем думать! — твердо пообещал он и, попрощавшись, закончил разговор.

Лена, вздохнув, села за стол и невидяще стала смотреть на свою карту-схему…

Монеты…

Одно было утешение — что она уже не одна.

«Но надо же, — подумала она, — Как быстро все начал устраивать Господь! Только захотела набрать Владимира Всеволодовича, а он — звонит уже сам! Только маловерующим и неверующим людям кажется, что, когда с ними происходит так, то это — случайные совпадения. Нет, у Бога случайностей не бывает. Только бы мы слушали и слышали Его! Бывает, правда, и противоположная крайность. Когда некоторые думают — стоит только помолиться, и Господь сразу подаст просимое! Не-ет, иной раз долго приходится ждать. Порою — годами. Десятилетиями! Как говорил еще до службы Ваня, разумеется, вычитав это в духовной литературе, Господь делает так, научая нас этим настоящей молитве, испытывая терпение и проверяя на деле нашу преданность Ему во всем. А потом вдруг — раз! И подается о чем даже не мечтал! Как со мной, когда я думала, что потеряла Стасика навсегда…

Лена погладила через стекло монеты, которые держал в руках ее Стас, а до него — даже Тихон.

И решила, что тут, видно, делается нужное не только для ее Стасика и для нее дело. Очевидно, оно важно и для многих людей, раз так быстро оказалось услышанным. Поэтому прав Владимир Всеволодович: не нужно унывать. И с остальным как-то все тоже управится.

Как говорил еще Ваня, правда, повторяя уже слова апостола — работающему Богу все споспешествует во благое!

И очки вскоре нашлись!

Их принесла свекровь.

Из ванной комнаты.

И, увидев, что Лена сидит за столом просто так ничего не делая, с удовлетворенным видом пошла в родительскую спальню — отдыхать.

6

Стас позвонил, когда в Москве был уже поздний вечер.

Прошел день.

Наступил вечер.

Лена, не переставая, думала о Стасе.

Пыталась представить неведомую для нее олимпиаду.

Наверное, всё как на выпускном экзамене.

Большая аудитория.

Все сидят, сосредоточенно пишут.

И он тоже.

Уже вернулся Сергей Сергеевич.

А звонка все не было.

— Ну как там наш? — с порога спросил он.

— Пока молчит! — в один голос ответили вышедшие встречать его свекровь и невестка.

— А что вы хотели? Три часа разницы! — напомнил им Сергей Сергеевич и уточнил: — Не в нашу пользу!

— Не накаркай! — испугалась мама Стаса.

Горбуша — то ли услышав знакомое слово, то ли просто напоминая людям о себе, громко каркнула из комнаты в приоткрытую дверь.

— И тебя, кстати, это касается! — строго крикнула она ей.

Они втроем, молча, поужинали.

После этого Сергей Сергеевич сразу ушел к себе в кабинет.

Мама Стаса включила телевизор.

Лена, давно отвыкшая от него, предпочла побыстрей удалиться к себе.

И все ждала…

Ждала…

Стас позвонил, когда в Москве был уже поздний вечер.

И Лена, не зная, что уже и думать, сидела, опустив голову на руки за его рабочим сломом.

— Успел! — первым делом сообщил он.

— И… прошел отборочный тур? — затаив дыхание уточнила Лена.

— Это только завтра будет известно! — ответил Стас и вздохнул: — Честно говоря, примчался, когда все уже началось. Точнее, опоздал на целый час. Хорошо, что еще допустили! Но, вроде бы, на все вопросы ответил правильно.

Стас, как всегда, был уверен в себе.

Но — волновался.

— Устал порядком, — пожаловался он и попросил: — Ты сама маме скажи, что я обустроился и только что вышел с отборочного тура, ладно? Только, разумеется, ничего не говори о моем опоздании. А то начнет расспрашивать, что, да как и — в подробностях!

Услышав это, Лена, сама собиравшаяся было приняться расспрашивать Стаса, вовремя прикусила язык.

К тому же, он, к счастью, попросил:

— Расскажи лучше — как ты? В клинике были?

— Нет, но рентген прошла! — усмехнулась Лена.

— Как это? — не понял Стас.

— У твоей мамы!

— А-а, — протянул Стас. — Все ясно! Может мне, все же позвонить ей и сказать, чтобы она отстала от тебя?

— Ну как ты можешь так о своей маме? — упрекнула его Лена.

— А чего же она тогда…

Чувствовалось, что Стас не только устал, но и сильно нервничает из-за предстоящих результатов отборочного тура.

— Нику звонила — почему-то не отвечает! — перебив мужа, ловко увела разговор в другое русло Лена.

Она действительно несколько раз набирала Ника.

Но телефон его постоянно был отключен или недоступен.

— А он где-то здесь, в Лондоне! — неожиданно сказал Стас.

— Да ну… А ты откуда знаешь? — удивилась Лена. — Неужели встретились в таком большом городе?!

— Нет, просто он сам позвонил мне. Почему-то с другого, совсем незнакомого номера. Просил молитв. Сказал, что затеял такое рискованное дело, что — или пан или пропал!

— Слушай, а может это опять Градов?

— Да кто его знает… Я хотел предупредить. Но ты же ведь знаешь Ника. Чуть что, сразу: некогда, конец связи!

Они еще немного поговорили.

Стас, по его словам, отправился на поданном автобусе в общежитие, где каждому участнику олимпиады была выделен отдельная комната.

Лена — к его маме, рядом с которой уже сидел на диване Сергей Сергеевич.

Сказала все так, как просил Стас, добавив от себя, что он звонил, находясь в дороге да и не хотел беспокоить их так поздно.

— Как будто не знает, что мы не уснем без его звонка! — возмутилась свекровь.

Посоветовала всем скорее ложиться спать, потому, что завтра вставать придется рано.

И напомнила Лене, чтобы та ничего утром не ела и не пила, так как кровь нужно сдавать натощак.

— На тощах! — усмехнулась Лена.

— Что? — переспросила свекровь.

— Да это я так… — чувствуя, что она тоже очень устала за этот день и действительно пора спать, пробормотала Лена.

Пожелала доброй ночи ей…

Сергею Сергеевичу…

Который, судя по одобрительной улыбке, сразу понял ее каламбурную шутку.

И — оценил!

7

— Мой Стасик не такой, — начала было Лена.

Утром Лена проснулась и, достав из-под подушки очки, первым делом отключила в телефоне будильник, который включила на всякий случай.

— Надо же, — удивилась увидев ее в коридоре, свекровь. — Сама поднялась и будить не нужно! Что — по будильнику встала?

— Нет, по привычке! — бодро ответила Лена.

— Вот что значит деревенская закваска! — с одобрением сказала свекровь. — Всегда завидовала тем, кто легко утром встает.

— Это только кажется, что легко! — улыбнулась Лена. — Думаете, там людям спать меньше хочется и очень хочешь рано вставать, особенно зимой? Но никуда не денешься — одним корову нужно доить, у других работа на ферме — надо!

— А как же по телевизору тогда говорят, что в деревнях давно уже всю скотину извели? — недоуменно взглянула на невестку свекровь.

— Да, извели. Мало теперь у кого встретишь корову, хотя раньше чуть ли не в каждом дворе была, кур и то многие теперь заводить не хотят — корма дорогие, — подтвердила Лена. — А привычка, как видите, — осталась!

— Жаль, что Сергей Сергеевич не из деревни… — вздохнула мама Стаса. — Пошла будить его! Планы на утро следующие. Мы с ним — быстро позавтракаем, а ты, прости, немного потерпишь. Но не переживай. Я тебе сухой паек повкуснее в клинику подготовила. Бутерброд с «икаром», колбасу, сыр. Чай с лимоном в маленьком термосе. Как только сдашь кровь — сразу позавтракаешь!

— Спасибо! — растроганно поблагодарила свекровь Лена.

— И тебе тоже! — кивнула та. И перехватив недоуменный взгляд невестки, пояснила: — Наконец-то я хоть от кого-то, то есть, от тебя доброе слово за все свои труды и заботы услышала. А то все давно принимают то, что я делаю, как само собой разумеющееся. И даже не замечают этого! Такова уж наша с тобой неблагодарная женская доля…

— Мой Стасик не такой, — начала было Лена и спохватилась, испугавшись, как бы этими неосторожными словами не вызвала огорчение и ревность у свекрови.

Но та лишь пренебрежительно отмахнулась:

— Это он лишь поначалу! А потом — привыкнет. Как и мой Сережа… Обещал каждый день цветы дарить, а где они? В день рождения и то не всегда про них вспомнит… Нет, конечно, он, и Стасик не забывают после завтрака, обеда и ужина сказать «спасибо». Как будто сами по себе появляются на столе: вкусный борщ, их любимая картошка с котлетами, да даже самый элементарный компот. Благодарят лишь по привычке и потому что положено.

«Как и вы сегодня Бога» — отметила про себя Лена.

Но вслух этого, разумеется говорить не стала.

А свекровь, остановившись на полпути к родительской спальне, продолжала:

— С детства их надо приучать к тому, чтобы они ценили чужой труд. Вот и вы своего будущего ребенка, максимум двоих, прямо с пеленок к этому приучайте! А впрочем, я ведь и сама тоже буду заниматься правильным воспитанием внуков, — вдруг вспомнила она и, перед тем, как отправиться, наконец, будить мужа, весомо добавила: — Имея опыт проб и ошибок с твоим-моим, а точнее сказать — нашим Стасиком!

8

— Смотрите! — воскликнула Лена.

— Леночка, не надо так волноваться! Первый раз, что ли, кровь сдавать и к врачам едешь?

Глаза свекрови в зеркальце заднего пристально обзора смотрели на невестку, не упуская, казалось, ничего.

— Мы найдем для тебя самые тонкие — детские — иголочки! — добавил Сергей Сергеевич. — А медсестры у нас такие, что ты даже не заметишь, как все уже будет сделано!

Лена благодарно кивнула ему.

А свекрови так и  не нашла, что ответить.

Не могла же она сказать ей, что все ее переживания из-за Стаса.

Точнее, результатов отборочного тура, на который он опоздал…

И теперь неизвестно, чем это закончится.

— В Лондоне еще спят… — только и сказала она.

— А в Хабаровске уже перевалило за полдень! — тоже думая о чем-то своем, отозвался Сергей Сергеевич.

— Ты это к чему? — сразу насторожилась свекровь.

— Да так… Симпозиум там скоро. Будут обсуждаться очень важные вопросы. Нужно лететь!

— О, Боже! Еще один путешественник… Пусть хоть сын сначала вернется!

— Это само собой! Я его встречу… мы встретим! — поправился, оглядываясь на Лену, Сергей Сергеевич. — И сразу же полечу!

— Хоть бы передохнуть мне дал! И вообще…

Лена поняла, что разговор принимает не совсем желательный для Сергея Сергеевича оборот, и поспешила ему на помощь.

— Смотрите! — воскликнула она, показывая пальцем на дорогу. — Машин почти нет. А все говорят — пробки… пробки…

— Рано еще, — объяснил Сергей Сергеевич, и Лена уловила в его взгляде понимающую благодарность. — Через полчаса так просто здесь уже не проедешь. Будут не мчаться, как мы сейчас, а ползти.

— Да ну? — не поверила Лена.

— А то и просто стоять! — подтвердила свекровь. — Потому-то мы ни свет ни заря и выехали, чтобы пройти почти через всю Москву, как нож сквозь масло. Как говорится, кто рано встает, тому Бог дает!

Лена хотела возразить, что Господь, в первую очередь, дает людям по вере и по прошению, то есть — молитве.

Но подумав, пока не стала.

Тем более что Сергей Сергеевич остановил машину и, как оказалось, они уже приехали.

Глава четвертая

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

1

Лена с интересом стала осматриваться вокруг…

Клиника оказалась огромным современным зданием со множеством переходов, по которым Сергей Сергеевич уверенно вывел Лену со свекровью к нужному лифту и, поднявшись на седьмой этаж — к кардиологии.

— Который раз уже здесь и все равно сама бы обязательно заблудилась! — то и дело повторяла по дороге свекровь и, оказавшись, к своему немалому облегчению, в отделении мужа, с одобрением сказала: — Хорошо тут у тебя. Солидно!

— Повел бы вас более красивой дорогой, через роскошные холлы с картинами, но нужно спешить! — развел руками Сергей Сергеевич. — Вдруг Кривцов решит принять Лену пораньше? Это ведь такой угорь, что… — он безнадежно махнул рукой и строго предупредил: — Без меня, смотрите, из кардиологии ни на шаг! А то ищи вас потом по всей клинике!

— А Кривцов — это кто? — шепнула свекрови Лена и услышала в ответ почти возмущенное, мол, как можно не знать такое:

— Окулист с мировым именем! Министров и самых богатых людей лечит! Как впрочем, и Сергей Сергеевич.

Тем временем тот подвел их к своему кабинету.

Достав целую связку ключей, долго выбирал нужный.

Наконец, и то с помощью проходившей мимо медсестры, нашел.

Открыл, теперь уже долго крутя его, очевидно, в не совсем исправном замке, дверь.

Завел к себе.

И, попросив минуточку подождать, удалился в смежную комнату.

Свекровь, ворча, что он никак не велит поменять замок, присела на кожаный диван, заваленный целыми стопками с историями болезней.

А Лена с интересом стала осматриваться вокруг.

Она первым делом обратила внимание на то, что в кабинете было несколько больших икон.

И находились они не на той стене, которая за креслом заведующего отделения.

А перед ним, чтобы все время быть перед глазами.

Спаситель…

Пресвятая Богородица…

Святой великомученик и целитель Пантелеимон.

Эти иконы она узнала сразу.

Еще две других были ей незнакомы.

— Пап, — неожиданно для самой себя, да и для свекрови тоже, крикнула она в приоткрытую дверь. — А кто изображен на двух иконах, которые рядом со святым Пантелеимоном?

— Священномученик Игнатий Богоносец и святитель Лука Войно-Ясенецкий! — охотно отозвался Сергей Сергеевич.

— А почему именно они?

— Как почему? Святитель Лука — это тоже врач. Да еще какой! Архиепископ и хирург, с которым считались даже советские безбожные власти. Его очерки по гнойной хирургии спасли жизнь сотням тысяч наших раненых воинов. За что, кстати, ему дали Сталинскую премию. Под конец жизни он совсем ослеп, но до последнего дня продолжал служить Богу и людям! Ну как мне, врачу, не молиться такому святому? А Игнатий Богоносец…

Сергей Сергеевич вышел в белом халате со стетоскопом вокруг шеи.

Высокий.

Стройный.

Разом помолодевший.

Ему все это так шло, что Лена невольно залюбовалась им.

А он, привычно, как судя по всему делал всегда перед началом работы, перекрестившись на иконы, продолжал:

— Когда по приказу императора Траяна этот великий святой был растерзан зверями в римском цирке, то его сердце оказалось нетронутым. Пораженные палачи увидели, что на нем было начертано имя Иисуса Христа. И многие из них, благодаря такому чуду, уверовали в истинного Бога. Поэтому, как кардиолог, имея постоянно дело с человеческими сердцами, я и обращаюсь к нему за помощью.

— Ой, как это разумно! Точнее, благоразумно! — порадовалась Лена и спросила: — А часовня в вашей больнице есть?

— Клинике! — с нескрываемым возмущением поправила ее свекровь, которой явно не по душе были эти разговоры.

Но, судя по всему, когда-то удивительно мягкий и быстро сговорчивый Сергей Сергеевич сумел настоять на своем, не позволяя супруге вторгаться в его личную духовную жизнь.

Точнее, отстоять свое право на нее.

— Есть, есть! — улыбнулся он. — И не просто часовня — храм! Вот туда можно и без моего сопровождения. Это на первом этаже, как раз под нами. Спустишься на том же самом лифте, на котором мы поднялись. А там его тебе всякий покажет! Но сейчас попрошу вас, сударыня, набраться мужества и героизма и следовать за мной в процедурную — на сдачу анализов!

— А в процеумную можно? — с хитринкой уточнила Лена и, перехватив одобрительный взгляд свекра — мол, раз еще шутит, то, стало быть, и подбадривать не нужно, — направилась вслед за ним.

2

— Может, не надо? — испугалась Лена.

После того, как у Лены, действительно, ловко и почти безболезненно взяли кровь из вены и пальца, она прошла ЭКГ.

Сразу после этого — без перерыва на завтрак, как заметил Сергей Сергеевич — другие исследования: лежа на кушетке около компьютера, в котором, отражая работу ее сердца что-то громко и сытно булькало, затем, облепленная датчиками на велосипеде, который никуда не ехал.

Хотя врач, очевидно, имевший дело в основном с больными людьми, с удивлением просил ее крутить педали все быстрее и быстрее.

Наконец, она вернулась в кабинет, где Сергей Сергеевич, удовлетворенно кивая, рассматривал ее кардиограмму.

— Ну, — привычно сказал он. — Раздевайтесь, послушаем, как там наше сердечко!

Лена потянулась пальцами к верхней пуговице кофты и умоляюще взглянула на свекра.

— А впрочем, мне и одного твоего пульса достаточно! — поняв ее природную стыдливость, тем более, не просто перед врачом, а человеком, который видит ее постоянно, отложил стетоскоп Сергей Сергеевич.

Прислушиваясь к тому, что понимал только он, он подержал пальцы на запястье Лены и сказал:

— Сердце натренированное, здоровое! Несмотря на то, что явно волнуешься — абсолютная норма. Все пациенты, которые когда-либо лежали в этом отделении, несказанно позавидовали бы тебе. Да и, честно говоря, мне самому бы такое!

— Зачем? У вас и так золотое сердце! — с благодарной улыбкой остановила его Лена.

— Ну вот, спелись… — проворчала свекровь.

Хотела что-то добавить,

Но тут позвонил телефон.

— Вот спасибо! — поговорив накоротке с, как он называл его, бесценным Владленом Ивановичем, поблагодарил Сергей Сергеевич и сообщил: — Окулист примет ровно в 14.000. Так он и сказал — с тремя нулями. Будто я и без него не знаю, как заняты в нашей клинике заведующие отделениями!

— А зачем же тогда такая точность? — удивилась Лена.

— Как это зачем? — усмехнулась свекровь. — Чтобы Сергей Сергеевич помнил об одолжении, и этот Кривцов, в свою очередь, подослал потом к нему как минимум десяток своих знакомых!

— Тогда, может, не надо? — испугалась Лена.

Сергей Сергеевич жестом показал жене, что могла бы это и не говорить.

А вслух, с нарочитой строгостью, сказал:

— Надо, Лена, надо!

И добавил:

— К тому же, ведь он пришлет страдающих людей, которые нуждаются в моей помощи.

— А нам что прикажешь делать сейчас, целых… — свекровь взглянула на свои маленькие золотые часы. — Четыре часа?! Может, показать ее еще невропатологу, терапевту, лору, хирургам…

— Да я и без них тебе скажу, что наша Леночка совершенно здорова. Молодой возраст, жизнь в сельской местности, полноценное правильное питание. Наследственность не отягощена.

— Ну, это еще как сказать… — покачала головой свекровь, всем своим видом показывая, что хочет дать понять этим. Но от слов удержалась и едко напомнила: — А зрение?

— Ну, разве что с этим у нас имеются пока некоторые проблемки… Пока! — многозначительно поднял указательный палец Сергей Сергеевич. — Которые, я надеюсь, мы с Владленом Ивановичем сумеем быстро и навсегда устранить!

— За определенную мзду! — уточнила свекровь.

— Ну, не без этого, разумеется. Ведь он же у нас — бес-ценный! — на этот раз четко разделяя последнее слово, кивнул Сергей Сергеевич.

— Ой, да делай здесь у себя все, что хочешь! — отмахнулась от него жена. — Только скажи, где нам с Леной это время побыть, причем, так, чтобы у меня была возможность накормить ее.

— Накормить? — переспросил Сергей Сергеевич и с загадочным видом сказал: — Вот что! Сегодня у меня есть возможность создать самые комфортабельные условия для вашего ожидания. И, пожалуй, я с радостью ими воспользуюсь!

Галантным жестом он предложил женщинам выйти из его кабинета первыми, он затем обежал их и, вежливо здороваясь со всеми, повел по своему отделению, где в многоместных палатах под капельницами лежали — некоторые под заботливым контролем родственников — больные.

На застекленном посту дежурной медсестры Сергей Сергеевич взял висевший на большом планшете — в некотором отдалении от остальных — ключ, легко открыл им дверь и пригласил:

— Прошу!

Войдя в палату, Лена с изумлением обошла ее.

Это была не палата, а целые апартаменты!

Надо же: две комнаты, причем вторая, огромная, как холл, с большими пальмами и удобным диваном с креслами, в которых можно утонуть.

И еще — кухня: с плитой, холодильником столом — букетиком цветов в вазочке, приборами и салфетками на нем.

Свекровь тоже, судя по всему, была здесь впервые.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему ты так любишь задерживаться на работе! — с легким подозрением взглянула она на мужа.

— Да будет тебе! — приобнял ее тот и объяснил: — Эта палата предназначена для самых высокопоставленных правительственных чиновников. Но они здесь почти не лежат: предпочитают свои кремлевские клиники с отличным питанием и сервисом. Меня туда только вызывают для консультаций и на консилиумы. Но, тем не менее, здесь за редчайшим исключением, как сейчас, никогда не бывает пусто!

— А кто же тогда в ней лежит? — не поняла Лена.

— Так скажем — люди, которым это по карману! — ответил ей Сергей Сергеевич. — Или, «свои человечки» от нашего главного. Но сегодня, она, словно для вас — к вашим услугам! А мне, извините, пора… Уже 10 часов 000 минут!

3

— И чего же это, интересно, я не расслышала? — удивилась свекровь.

На кухне свекровь деловито развернула свои пакеты, налила из термоса чай и приказала начавшей было отказываться от всего этого Лене:

— Ешь! А то ты мигом превратишься из здоровой сельской жительницы в болезненную москвичку!

Вздохнув, Лена послушно взялась за бутерброды…

Сергей Сергеевич был прав.

Она действительно сильно переживала.

Все ее мысли были там — в Лондоне.

Стасик, наверное, сейчас еще только встает, представляла она.

Может быть, тоже уже завтракает вместе со всеми, пока еще многочисленными участниками олимпиады.

И тоже только и думает о том, каким будет для него результат отборочного тура.

Заботила ее и предстоящая консультация у окулиста.

Точнее, разговор со свекровью после нее.

Потому что, в отличие от лондонских итогов, она еще до начала осмотра у профессора прекрасно знала, чем он закончится…

Конечно, их областную больницу, где она лежала по настоянию своей мамы, никак нельзя сравнить с этой клиникой.

И ее лучшего окулиста — с бесценным Кривцовым.

Но тот врач был по-настоящему безценным, обладающим огромным опытом человеком, состарившимся на своей работе — а он прямо сказал:

«Диагноз твой, дочка, на первую группу инвалидности. И, к моему великому сожалению, по всем врачебным меркам, уверен, любых специалистов — уже до конца твоих дней… Если, конечно, не поможет тебе Господь! Чего я от всей души тебе желаю и о чем, обещаю, буду молиться…»

Да и сердце не обманешь.

Она чувствовала, что со зрением у нее все слишком серьезно…

Позавтракав под неусыпным взглядом свекрови, Лена вместе с ней перешла в уютную комнату, которую она сразу прозвала пальмовой.

Увы, она перестала быть оазисом, как только свекровь увидела телевизор.

Она тут же включила его.

И Лене сразу захотелось бежать как можно дальше от замелькавших на экране кадров.

Куда?

Конечно же, в храм!

Но показывали новости, в которых ведущий сказал всего несколько язвительных — чем-то похожих на укусы — слов в адрес Церкви.

И свекровь не преминула прокомментировать это Лене:

— Вот видишь? Видишь?! Что в вашей церкви творится! Какое безобразие! А вы туда еще ходите!

— И будем ходить! — твердо ответила Лена.

— Да у тебя что, уже и со слухом не все в порядке? Или ты не поняла, что он сказал?

— Почему? Отлично все слышала, — стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри все так и вскипело, ответила Лена. — Даже то, чего не слышали вы!

— И чего же это, интересно, я не расслышала? — удивилась свекровь.

— А голос за кадром!

— Какой еще голос? Чей?!

— Суфлера. А еще и давнего заказчика нападок — от кровавых до таких вот словесных — на Церковь. Если хотите, могу прямо сказать — сатаны! Этот ведущий, который читает по тексту, и журналист, готовивший этот текст — лишь его слепые орудия. Они даже не понимают, что творят! Тявкают, словно жалкие шавки на то, о чем не имеют ни малейшего представления. Потому что если бы имели, ну хоть граммулечку, то ни за что бы не стали делать такого. Побоялись бы. Ведь Бог поругаем не бывает. И за каждое слово им — и не только им, но и тем, кто с одобрением слушал и после повторял все это, — придется понести страшный ответ. Больше того — возмездие. Не здесь, так там!

Лена — она сама удивлялась, и откуда только у нее только такие слова берутся! — с благоговением показала глазами наверх и продолжила:

— Церковь-то нашу создал – Сам Христос! Да так, что, по Его словам, даже врата адовы не одолеют ее. Что уж говорить о жалких потугах телеведущих, журналистов, да и всех тех, кто оплачивает им всю эту страшную, в первую очередь, для них же самих, музыку!

— Но ведь они — правду говорят! — попыталась вставить, несколько озадаченная таким незнакомо-уверенным для нее тоном невестки свекровь. — По справедливости обличают!

— Какую там правду! — отмахнулась Лена. — Да даже если бы оно так и было, ну ведь нет же людей, которые живут и не ошибаются, которые совсем не грешат. Один Христос был безгрешным! И вообще, других за подобное — только хвалят. Называют уважаемыми, предприимчивыми, достойными подражания людьми, чуть ли не героями. А тут за куда более меньшее — просто мешают с грязью! Ищут самый ничтожный повод, зачастую просто выдумывая его, чтобы оклеветать самое высокое, чистое и святое, что только есть на Земле — Христову Церковь! А вы еще говорите о справедливости!..

Сказав все, что думала по этому поводу, Лена поднялась и решительно направилась к выходу из пальмовой комнаты.

— Куда ты? — окликнула ее свекровь.

— В храм! — давая тоном понять, что стояла, стоит и будет стоять на своем, ответила ей Лена.

Уже взялась за ручку двери.

Но тут зазвонил телефон.

— Стасик! — обрадовалась она и, услышав, что Стас говорит с ней по-английски — очевидно, просто забыв перейти с языка, на котором теперь общался с окружавшими его людьми, бойко стала отвечать ему.

Стас рассказал о том, что уже встал, позавтракал и вместе со всеми едет сейчас к месту проведения олимпиады.

По тону голоса — волнуется.

Да так, что даже сразу не заметил, что Лена говорит с ним на английском.

А когда понял, то только несколько секунд ошеломленно помолчал и выдохнул:

— Ну ты даешь!

— Стасик, — сообразив в свою очередь, что неуважительно разговаривать при человеке на языке, который тот, возможно, не понимает, попросила Лена. — Давай лучше на русском! А еще лучше, поговори с мамой сам!

Лена протянула свой телефон свекрови.

Та поговорила с сыном.

И возвращая телефон невестке, изумленно спросила:

— Как… ты еще и английский понимаешь?

— А как же! Я, как только узнала, что Стасик знает его почти в совершенстве, тоже стала изо всех сил изучать его, правда, увы, в отличие от него — без языковой практики!

— Я тоже когда-то мечтала выучить латынь, чтобы иметь возможность лучше помогать Сергею Сергеевичу… — вздохнула свекровь. — Но времени и терпения не хватило. Да и, как выяснилось, это оказалось совсем ненужным. Наша женская доля какова: родить ребенка, максимум двух, причем, один чтобы обязательно был мальчик, то есть, наследник!

— Но ведь вы же сами хотели, чтобы у Стасика была такая жена, с которой ему было бы интересно!

— Теперь другое время!

— Но люди-то всегда одинаковы, — возразила Лена. — И история то и дело повторяется.

— Красиво звучит! Это кто-то из великих сказал?

— Не знаю… Просто Стасик так любит говорить!

— Надо же! — покачала головой свекровь.

Посмотрела на Лену.

И в ее взгляде попеременно — как искорки вспыхивают в костре — было то одобрение, то сожаление.

Почему?

Лена не стала гадать.

И вышла из дорогой палаты…

4

В Лене сестры милосердия сразу признали свою…

Пока лифт спускался на первый этаж, Лена привычно прочитала молитву, которую положено читать каждому православному человеку перед тем, как идти в церковь.

И чтобы дорога, несмотря на все козни лукавого — ведь трудно даже вообразить, сколько препятствий к храму, начиная еще до выхода из дома — управилась.

Из благоговения перед святыней.

И чтобы все, как всегда, было с Богом.

По Богу.

И к Богу!

«Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень по̀йдем. Аз же множеством милости Твоея, Господи, вниду в дом Твой, поклонюся ко храму святому Твоему в страсе Твоем. Господи, настави мя правдою Твоею, враг моих ради исправи пред Тобою путь мой; да без преткновения прославлю Едино Божество, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Молитва заняла всего лишь несколько мгновений.

Несколько мгновений…

Их можно было проехать молча или нервничая по поводу того, что лифт останавливается почти на всех этажах, разговаривая со своими попутчиками: обсуждая последние новости и осуждая других. А можно и с пользой для души — закладывая еще один кирпичик в здание своей Вечности. Как и любой отрезок времени – начиная вот с таких нескольких мгновений, которые то и дело повторяются на каждом нашем шагу, и заканчивая всей жизнью…

Сергей Сергеевич был прав.

У кого бы Лена ни спросила, как пройти к храму, всякий останавливался и охотно объяснял.

Так она, наконец, встала перед, казалось бы, одной из многих — каким нет счета в клинике — дверью.

В кабинеты врачей, процедурные, палаты…

И тем не менее, эта самая обычная с виду дверь вела в необычное.

Возвышающееся над нашим жизненным временем и пространством.

Это был храм.

Над дверью — маленькая иконочка.

Лена сразу узнала ее.

Точно такая же была и у входа в храм областной больницы.

На ней — святые преподобномученицы Великая Княгиня Елизавета и инокиня Варвара.

Лена, как ни ждала звонка от Стаса — но нельзя находиться с включенными телефонами в храме из благоговения перед ним, да и нельзя отвлекать молящихся звуками вызовов, — отключила телефон.

Трижды, как и положено перед тем как войти в храм, перекрестилась, уже с совсем краткими молитвами.

Взялась за ручку двери.

Но та оказалась закрытой…

«Ничего страшного, подожду. Времени еще целых три часа… Лучше побыть у закрытого храма, чем в открытой, пусть самой роскошной, палате, где включен телевизор!» — решила Лена.

Справа и слева от двери были большие информационные стенды.

С фотографиями и, к счастью, напечатанным довольно-таки крупными буквами текстом.

Тем не менее, Лене, чтобы разглядеть все, пришлось чуть ли не вплотную подойти к одному из них.

С центральной фотографии на нее смотрела преисполненными небесной любви и в то же время скорбными глазами, одетая по-монашески, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна.

Супруга Великого Князя Сергия Александровича, взорванного большевистскими террористами так, что одну его руку нашли по другую сторону кремлевской стены на маленькой часовне Спасителя, а сердце — на крыше какого-то здания…

И разбросанные останки которого, вперемешку с кусками одежды и обуви, молча, без крика и слез, Елизавета Феодоровна собирала своими руками…

Потом на этом месте был водружен Крест-памятник.

Который был снесен большевиками 1 мая 1918 года.

Причем вождь мирового пролетариата собственноручно накинул веревку на Крест — на уровне шеи изображенного на Нем Иисуса Христа…

Прочитав, все то, что было на этом стенде, Лена, наконец, поняла, почему большинство храмов в больницах освящены именно во имя этих двух преподобномучениц.

После трагической гибели мужа Великая Княгиня Елизавета Феодоровна оставила придворную жизнь, продала свой дворец и на вырученные деньги устроила больницу, в которой сама помогала страдающим людям и ассистировала хирургам во время операций[18], детский приют и основала Марфо-Мариинскую обитель, где, приняв монашество, стала настоятельницей.

В Москве она постоянно навещала госпитали и богадельни.

И не только в Москве.

Во время эпидемии тифа навестила она приют Серафимо-Дивеевского монастыря.

Как гораздо позднее вспоминала одна Дивеевская монахиня, бывшая тогда пяти-шестилетней девочкой:

На кроватках лежали «десятки детей с остриженными наголо головками, над которыми склонилась смерть. И вдруг открылась дверь — и вошла Она. Это было как солнце. Все Ее руки были заняты кульками и подарками. Не было кровати, на край которой Она не присела. Ее рука легла на каждую лысую головку. Сколько было раздарено конфет и игрушек! Ожили, засияли все грустные глазки. Кажется, после Ее прихода — среди нас уже больше никто не умирал».

А какой она была простоты!

Накануне ее посещения другого приюта маленьких девочек долго и строго наставляли:

— Войдет Великая Княгиня, вы все — хором: «Здравствуйте!» и — целуйте ручки.

На следующий день Елизавета Феодоровна переступила порог и услышала хор детских голосов:

— Здравствуйте — и целуйте ручки!

И все крошки, как одна, выставили свои ручки — для поцелуя. Пряча за улыбками слезы, Великая Княгиня перецеловала — все ручки. Утешила сконфуженную директрису. На следующий день в приют привезли уйму подарков.[19]

Удивительное дело!

Будучи немкой по происхождению, как и ее сестра Государыня Александра Феодоровна, приняв в замужестве Православие, она стала русской по духу.

То есть, истинно православной.

У нее была возможность бежать от красного переворота за границу.[20]

Но она предпочла до конца оставаться на своей новой родине — Святой Руси и принять мученическую кончину от рук ведомых дьяволом палачей.

… В крестьянских телегах их долго везли к заброшенному железному руднику, близ далекого Алапаевска.

Ехали — Великий Князь Сергей Михайлович с верным слугой по фамилии Ремез, Князья Иоанн, Константин и Георгий Константиновичи — сыновья известного всей России духовного поэта, из смирения публиковавшего свои стихотворения под псевдонимом «КР», двадцатилетний Князь Владимир Палей и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна.

Рядом с ней была разделившая все тяготы предварительного заключения инокиня Варвара. Перед казнью ей было приказано, чтобы она оставалась, так как не принадлежит к Царскому роду. Она же, стоя на коленях, под непотребное сквернословие, умоляла оставить ее с Великой Княгиней.

Ее пытались запугать:

«А вы знаете, что ей предстоит? Самые страшные пытки и лютая смерть. Пишите расписку…»

Но она в ответ:

«Давайте, сейчас своей кровью подпишу все, что угодно!»

Перед шахтой, в шестьдесят метров глубиной, стены которой некогда были выложены бревнами, а потом полусгнили и торчали во все стороны, чекисты остановились.

Здесь они жестоко избили узников прикладами, связали и повели к шахте.

Они пели Херувимскую Песнь из Божественной Литургии.

А их сбрасывали в шахту…

Долго потом еще слышалось оттуда святое пение.

И когда два месяца спустя воины Белой армии отбили Алапаевск и извлекли останки мучеников, они были поражены тем, что тело Великой Княгини не было поражено тлением.

Упавшая на выступ на глубине пятнадцати метров, сама изломанная и израненная, рискуя сорваться вниз, она до последнего ухаживала за Князем Иоанном. И перевязала его голову лоскутами из своего апостольника…

До конца помогала умиравшему рядом с ней человеку, как только могла, облегчала его страдания.

Крестьянин, случайно оказавшийся в этих местах, рассказал потом, что слышал, как из черного чрева шахты доносилось святое песнопение.

Они отпели себя заживо…

Медленно, под впечатлением прочитанного, Лена перешла к другому стенду.

И сразу поняла по фотографии архиерея с удивительно добрыми, мудрыми глазами, что он посвящен святителю-исповеднику Луке (Войно-Ясенецкому), икону которого она видела в кабинете Сергея Сергеевича.

Хотя он не был казнен, как многие архиереи того времени — власти вынуждены были ценить его, как искуснейшего хирурга и великого ученого — довелось ему испытать аресты, все ужасы лагерей.

То есть претерпеть мучения за веру.

И стать ее исповедником.

На снимке внизу он был уже, судя всему, совсем ослепшим.

Лежащим на скромной кушетке.

Подложив руку под голову…

«Святой Лука, помоги! — обращаясь к нему, мысленно взмолилась Лена. — Ты ведь сам знаешь, каково быть слепым. И поэтому имеешь особое дерзновение просить Господа о помощи таким, как я… как мы с тобой! Ведь я не ради себя прошу, сама я ради Христа готова все это перенести. А — ради Стасика, чтобы не мешать ему, а наоборот помогать писать книги, которые на доступном и понятном языке будут нести даже далеким от веры людям свет Истины! И… чтобы не огорчать его маму…»

Едва Лена закончила эту, идущую от самого ее сердца молитву, как в коридоре показались две сестры милосердия.

В руках у них были объемные, но легкие сумки.

Они открыли храм.

И когда, переговариваясь, стали выкладывать из них пустые кастрюли, банки и судочки, Лена поняла, что они ходили по палатам, раздавая больным специально приготовленную по их заказам пищу…

В Лене сестры милосердия сразу признали свою.

Поинтересовались — не из родственников ли ее кто здесь лежит.

А то они могут попросить священника, чтобы он прособоровал и причастил его.

Узнав, вкратце — Лена не смогла не поделиться с ними, такими добрыми и отзывчивыми, своей бедой — они тут же вписали ее (и по ее просьбе Стасика, то есть, Вячеслава) в список для особых, сугубых молитв.

Затем Лена вошла в храм.

Приложилась к лежавшей на аналое иконе.

Справа, на Царских Вратах, была большая — в полный рост — икона преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы.

На стене — собор новомучеников и исповедников Российских.

По краям этой иконы — эпизоды казней и мучений, которые им пришлось понести…

Сестры милосердия начали читать акафист святым преподобномученицам.

Лена стала тихонечко подпевать им.

И тут, как и в Иверской часовне, ее подозвали поближе.

Так, что она могла и петь, и молиться.

После акафиста сестры милосердия ушли в другую комнату готовить обед для священника, который скоро должен был вернуться после причащения больных.

Лена осталась одна.

Думала постоять минутку, а затем выйти из храма и подключить телефон, чтобы узнать — не звонил ли Стас.

Но вместо этого снова принялась молиться.

И, как это было с ней всего раз или два, в самые трудные моменты жизни — потеряла ощущение времени и пространства.

Очнулась она от того, что кто-то осторожно тронул ее за локоть.

Оглянулась.

И глазам своим не поверила.

Позади стояла… свекровь.

— Леночка, Стасик волнуется! — с трудом скрывая недовольство, сказала она. — А ты все здесь…

— Ой! — шепотом спохватилась Лена. — У меня же телефон отключен, а я его, глупая, даже не предупредила. Ну — как он там?

— Вышел в четвертьфинал! — тоже невольно переходя на шепот, ответила свекровь.

— Слава Тебе, Господи! — с облегчением выдохнула Лена.

— Сейчас как раз проходит второй тур.

Свекровь огляделась и с удивлением покачала головой:

— А у вас тут, оказывается, и правда, хорошо! Тихо, уютно. И… как-то спокойно, я бы сказала — даже сладостно на сердце!

— Вы бы перекрестились! — посоветовала ей Лена.

— Да я даже не знаю как! — ответила та. — Да и мне, наверное, это не положено.

— Почему?!

— Я же ведь не крещенная!

— Вы?! — ошеломленно посмотрела на свекровь Лена.

И только тут поняла, что она впервые в жизни пришла в храм!

«Надо же, — подумалось ей, — какими удивительными путями ведет Господь каждого человека в церковь. Делая это так вовремя, своевременно, нет, точнее сказать — во благовремении!»

Умиление у свекрови длилось всего несколько мгновений.

После этого ее словно кто начал выталкивать из храма.

Она нервно задвигала плечами.

Оглянулась, ища выход.

И нетерпеливо сказала:

— Пойдем отсюда скорей! Я ведь к тебе по делу!

— Давайте-давайте! — охотно согласилась Лена. — Выйдем и поговорим! А то в храме нельзя разговаривать!

Они вышли в соседнюю комнату, и тут свекровь объяснила причину своего прихода:

— Мне, собственно, нужна не столько ты, сколько твой медицинский полис. Чтобы у Сергея Сергеевича не было лишних неприятностей!

Как выяснилось, в клинике как раз в это время проходила серьезная проверка, и на некоторых врачей за то, что лечили своих людей без оформления или оплаты, завели уголовные дела.

До консультации было еще больше часа.

Лена вспомнила про телевизор в пальмовой комнате, перевела глаза на ведущую в храм дверь и сказала:

— А он у меня в паспорте! В моей сумочке. Вы его сами возьмите и отдайте Сергею Сергеевичу!

— Чтобы я рылась в чужой сумке?! — возмутилась свекровь.

— Да какая ж она чужая? Мы ведь уже свои! — улыбнулась Лена и попросила: — А я можно еще здесь немного побуду?

— Ну хорошо! — пожала плечами свекровь и предупредила: — Только, смотри, на консультацию не опоздай!

Лена с радостью вернулась в храм.

И тут ее словно обожгло.

В паспорте вместе с медицинским полисом была и справка об инвалидности.

«Что я наделала?! Ее невозможно там не заметить!!!»

Первым желанием Лены было немедленно выбежать и помчаться вслед за свекровью.

Но словно кто-то удержал ее от этого.

И она, успокоившись — «В конце концов, это все равно когда-нибудь бы стало известно и на всё — воля Божья!», осталась в храме.

Благодарить Господа за первый успех Стаса, молиться за его второй тур, за то, чтобы после комиссии не было неприятностей у Сергея Сергеевича, о Ване, своих родителях, о том, чтобы крестилась свекровь.

А главное — об их и своем вечном спасении!

5

По глазам свекрови было видно: справку об инвалидности она видела…

Не зря в народе издревле живет поговорка: надежда умирает последней.

Что бы там ни говорил Лене добрый старичок, областной доктор, как бы не предупреждала ее опытная медсестра-мама о том, что такая болезнь глаз неизлечима и, увы, может теперь изменяться только в худшую сторону, а в глубине души она чувствовала — не оставит ее милосердный Господь во мраке на этой, пусть и грешной, но светлой земле…

Надеялась на чудо.

На то, что в этой клинике иные возможности, более современное оборудование, приборы и, как знать, новые лекарства, о которых еще не знают в глубинке.

Поэтому стояла и молилась…

Молилась — да не обидится Стасик, потому что это было намного важнее для них обоих любой олимпиады — в первую очередь об исцелении ее глаз.

И снова ушло время…

Исчезло пространство…

А когда вернулись — то было уже без четверти два!

— Господи, помилуй! — ахнула Лена.

Сдерживая себя, хоть и заторопилась — ибо хорошо знала, что проклят всякий, творящий Божии дела с небрежением, — она благоговейно приложилась к иконе, трижды неспешно перекрестилась с поклонами, вышла из храма.

Подключила телефон.

И тут уже не просто пошла, а побежала по длинному коридору.

Как назло, перед лифтом стояло и сидело в креслах-каталках столько человек, что с первого раза ей вряд ли бы удалось уместиться в него.

Да и опять он, кажется, останавливался на каждом этаже.

Поэтому Лена только махнула на него рукой.

И — благо сердце действительно у нее было крепким, бегом, через ступеньку помчалась на седьмой этаж.

На третьем этаже в кармане кофты зазвонил телефон.

— Стасик! — поднося его к глазам, обрадовалась Лена.

Очевидно, увидев, что Лена подключилась, он тут же набрал ее и первым делом торжественно сообщил:

— Рубикон перейден! Отборочный тур — позади!

— А я уже знаю!

— Мама сказала?

— Да! Я, прости, в храме была. Телефон отключила…

— Вот и хорошо, что была! — одобрил Стас. — Я даже чувствовал, как твоя молитва мне помогала!

— Погоди, — даже приостановилась Лена. — А почему ты звонишь? Ты ведь сейчас на четвертьфинале должен быть!

— Все, он уже закончился! — засмеялся Стас. — Завтра — объявление итогов. Но честно говоря, теперь это не столь важно. Главное для меня было пройти отборочный тур. А дальше, как говорится — дело техники!

Такая самоуверенность насторожила Лену.

Она собралась было предупредить Стаса, как бы тот не был наказан за эту гордыню.

Но тот, опередив ее, принялся расспрашивать, как идет обследование.

Лена, продолжив путь, на ходу отвечала.

Так она миновала четвертый этаж…

Пятый…

Шестой…

А на седьмом стало уже не до серьезных разговоров.

Прямо у выхода из отделения ее поджидала свекровь.

— Ой, Стасик, я потом тебе все расскажу! Ты тоже помолись, мне прямо сейчас к окулисту! — сказала Лена и, отключив телефон, виновато развела руками.

— Мол, делайте со мной, что хотите, но так получилось…

Не говоря ни слова, свекровь лишь красноречиво взглянула на свои часики и недовольно покачала головой.

Она ничего не сказала.

Но по глазам было видно: справку об инвалидности она видела…

Но, судя по всему, еще не успела рассказать о ней Сергею Сергеевичу.

Потому что тот, сам только освободившись, быстрым шагом подойдя к ним, радостно объявил:

— Анализы крови такие, что прямо хоть в космос запускай!

— Ага! С таким зрением… — криво усмехнулась свекровь.

— Ну, это мы еще поглядим! — остановил ее Сергей Сергеевич. — О Кривцове говорят, что он даже статую может сделать зрячей! А тут — живая, здоровая девушка…

И снова повел их по лабиринту клиники.

Когда они подошли к кабинету заведующего глазным отделением, в запасе оставалось целых три минуты.

Плюс еще пять, которые им пришлось подождать, несмотря на точнейшее время вызова.

Не выдержав, Сергей Сергеевич постучал в дверь.

Вошел.

И вскоре из кабинета, в сопровождении элегантно одетого и важного с виду мужчины, вышла очень похожая на него слепая старушка с белой тростью.

Вслед за ними появился Сергей Сергеевич.

Он показал глазами жене на стоящий в холле диван.

И подбадривающе подмигнул Лене:

— Заходи! А я побежал по своим делам!

6

— Неужели все так серьезно? — тревожно взглянула на врача свекровь.

Профессор Кривцов оказался невысоким лысоватым человеком.

Лет пятидесяти.

В почти таких же, как у вошедшей пациентки, похожих на две линзы, только, очевидно, очень дорогих, в золотой оправе, очках…

«Врач, исцели себя сам!» — вдруг вспомнилось Лене.

И она сразу же потеряла доверие к этому специалисту.

Каким бы известным он ни был.

Оглядела кабинет.

Как и положено у окулиста — на стене таблицы с буквами.

На столике у окна — знакомый ящичек с большим набором линз, которые вставляют в круглые пустые очки, проверяя зрение.

И ни одной иконы…

Тем временем Владлен Иванович что-то размашисто дописал в журнале.

Снял очки, которые, как оказалось, нужны ему были только для того, чтобы читать и писать.

И, чуть прищурившись, с лукавой улыбкой посмотрел на Лену:

— Ну что, постреляем немного глазками?

Как и в областной больнице Лена смотрела то на оттопыренный мизинец, то на мочку уха окулиста…

Затем в какой-то незнакомый ей прибор.

Все больше и больше хмурясь, Владлен Иванович принялся водить Лену по другим кабинетам своего отделения.

Один аппарат готов был просто ослепить ее.

Другой — безболезненно, но все равно так и хотелось отвернуться, выпускал из себя прямо в глаза мокрые хлопья…

— Смотреть перед собой! — привычно велел врач.

— Да он же плюется! — пожаловалась Лена.

— Ничего-ничего, раньше гирьки на глаза клали, чтобы определить внутриглазное давление, а теперь — техника!

Лене закапали чем-то глаза, отчего она совсем перестала видеть.

Поддерживающий ее под руку Владлен Иванович и тут с веселой улыбкой успокаивал ее:

— Ничего-ничего! Раньше в Испании знатные дамы каждый день атропин себе в глаза закапывали!

— Зачем? — изумилась Лена.

— Считали, что с большими зрачками они будут просто неотразимыми для своих кавалеров! Как говорится, красота требует жертв!

После всех кабинетов, когда Лена уже не понимала, куда ее ведут и зачем, Владлен Иванович, наконец, сказал:

— Ну, а теперь пойдемте ко мне для оглашения окончательного диагноза.

Они как раз проходили мимо холла.

И, услышав это, свекровь проворно встала с дивана и подошла к ним.

— Я — супруга Сергея Сергеевича, — со значением в голосе представилась она и, с сожалением кивнув на совершенно беспомощную Лену, добавила: — Мать ее мужа! Можно и мне с вами?

— Конечно-конечно! — охотно согласился профессор. — В сопровождении таких дам — хоть на край света!

Свекровь сама взяла Лену под локоть.

Ввела в кабинет заведующего отделением.

И тут всю веселость Владлена Ивановича как рукой сняло.

— Ну что я могу вам сказать… — сев за свой стол, вздохнул он и спросил, — у вас какая группа инвалидности?

— Первая! — ответила вместо замявшейся Лены свекровь.

— Я так и думал, — кивнул врач. — К моему величайшему огорчению — бесспорно заслуженная группа!

— Неужели все так серьезно? — тревожно взглянула на него свекровь.

И Лена услышала с самого начала ожидаемый приговор:

— Более чем. Глаукомы нет. Да и не может пока быть. Молодая еще. Катаракты тоже. А вот что касается сетчатки… Тут, к сожалению, как говорится, медицина уже бессильна!

Владлен Иванович снова вздохнул и торопливо добавил:

— Нет, конечно, я выпишу самые лучшие капли, назначу самое эффективное лечение Но… все это может лишь приостановить и даже остановить прогрессирование болезни. Если, разумеется, больная окажется разумной и будет строжайше выполнять все мои рекомендации.

— А именно? — с готовностью уточнила свекровь.

— Подробно я все напишу и передам Сергею Сергеевичу, — пообещал Владлен Иванович. — А вкратце — это не поднимать никаких тяжестей. Даже кастрюлю с супом! Никаких напряжений, усилий. Никаких резких наклонов. Никаких компьютеров, телевизоров, кинотеатров…

Лена ничего не видела.

И только слышала, как летят на нее, словно тяжелые молнии:

Никаких…

Никаких…

Никаких…

— А главное, это я вам, как молодой женщине, говорю: рожать ни в коем случае, — раздался оглушительный, как это бывает после близкой молнии, гром. — Иначе тут же, слышите, тут же — раз и навсегда — ослепнете!

Всего ожидала подавленная вконец Лена.

Но только не этого…

Об этом она как-то и не подумала…

Она была словно под наркозом после тяжелой операции, когда свекровь, поблагодарив врача, вывела ее из кабинета.

— Это что же, теперь я никогда не буду иметь внуков? — начала было она, но тут же взяв себя в руки, властно предупредила: — Стасику ни слова, это может разволновать его, и он тогда обязательно проиграет олимпиаду. Слышишь, ничего ему сейчас не говори!

Лена покорно опустила голову.

Да и что она могла сказать?

Когда весь мир словно обрушился на нее.

И она пока сама еще ничего не знала…

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

В полный рост

Глава первая

ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

1

— Есть, есть ноутбук! — воскликнула Лена.

Прошло два дня.

За это время Стас успешно вышел в полуфинал.

Затем в финал.

Причем, с каждым разом, становясь все более самоуверенным.

А свекровь сказала Лене не больше десятка слов.

И то, когда к ней приехал водитель-охранник Саша.

— К тебе тот самый водитель, который привез вас в Москву! — постучавшись в комнату, деловым тоном сообщила она.

— Ой, это же от Ника! — обрадовалась Лена.

Неизвестно, чему больше — тому, что свекровь, наконец, заговорила с ней или что Ник откликнулся на ее просьбу.

Сразу же после клиники она, понимая, что лучше все основное сделать до возвращения Стаса, несколько раз набирала его номер.

Но тщетно.

Потом Ник позвонил сам.

Какой-то расстроенный, взвинченный:

— Ты звонила?

— Да, прости, я знаю, что тебе некогда…

— Честно говоря, очень, — вздохнул Ник. — Особенно сейчас! Но друзья есть друзья… Говори!

Лена вкратце объяснила, что хочет помочь Стасу с подготовкой и изданием исторического романа.

— Сколько нужно? — не дослушав, прервал ее Ник.

— Ну, я точно не знаю… — замялась Лена. — Книга будет толстая, хотелось бы, чтобы она была в твердом переплете и вышла солидным тиражом. Тысяч в пять или десять. Наверное, не меньше, чем полмиллиона — рублей, конечно!

— Вряд ли, — сказал, как отрезал Ник. — У меня почти все до копейки ухнуло в новое дело. И если оно не выгорит, а похоже, что к этому и идет, то останусь в таких минусах, что… Ну да ладно, что-нибудь придумаю. Саша сейчас в Москве, перед отлетом ко мне скажу ему, чтобы зашел к вам. А через неделю-другую, если, конечно, к тому времени буду цел, подъеду и сам.

— Стасик мне говорил, что у тебя какие-то проблемы. Неужели все так серьезно?

— Ты даже не представляешь, насколько. Похоже на то, что меня очень сильно подставили.

— Градов? — прямо спросила Лена.

Ник задышал тяжело и часто.

— А ты откуда знаешь?

Лена пересказала разговор с Анастасией Семеновной у могилы отца Тихона.

Ее страх за Ника и просьбу передать, чтобы он теперь был особенно осторожным.

— Честно говоря, я и сам так думал, — задумчиво признался Ник, и голос его стал жестким: — Если это действительно он — убью. Все равно мне терять уже нечего!

— Как это нечего? А душу?! — напомнила Лена.

Ник долго молчал.

Очевидно, в нем шла мучительная борьба с самим собой.

И сказал:

— Ты, Ленка, как всегда, права. Пусть живет!

После этого он быстро закончил разговор.

И вот появился Саша.

Он тоже весь был на взводе.

Словно боевой курок…

Передал, молча, конверт и тут же скрылся.

Вернувшись к себе, Лена развернула конвертик.

В нем было всего десять тысяч рублей.

Огромные для нее деньги.

Но для издания книги задуманным тиражом явно недостаточные.

Видно, у Ника, и правда, дела шли совсем худо…

Расстроенная, она тут же позвонила Владимиру Всеволодовичу.

К ее удивлению, тот совершенно спокойно воспринял такое известие.

— А ты знаешь, больше и не нужно, — сказал он. — Вполне достаточно сделать несколько экземпляров. Все равно, как бы мы ни редактировали текст, Вячеславу наверняка захочется что-нибудь в нем выправить. Одно дело — устный рассказ, и совсем другое, когда он увидит его на бумаге. По готовой книге, кстати, и править ему будет легче. Нам ведь главное, что нужно — чтобы он обрел уверенность в себе, как в писателе. А там будет день, будет и пища. То есть, большие деньги на большие тиражи.

С этим Лена не могла не согласиться.

Только предупредила, что один экземпляр нужно будет обязательно сделать для мамы Стасика.

— Разумно, — поддержал это предложение Владимир Всеволодович и добавил: — Я тут размышлял о том, кто бы мог сводить текст с диктофона на компьютер и распечатывать его. Да так, чтобы Вячеслав ни о чем не догадался. И вдруг вспомнил о тех двух студентах, которые были свидетелями на вашей свадьбе. Они ведь живут в Москве и вполне могли бы помочь тебе, точнее, всем нам!

— Ой, как же я про них-то забыла! — обрадовалась Лена. — Если не смогут они, так, наверняка, у них есть знакомые. Или знакомые знакомых…

— Вот-вот, — подхватил Владимир Всеволодович. — Если что, оплату их работы я возьму на себя!

— Спасибо вам! — растроганно поблагодарила Лена.

Владимир Всеволодович пробормотал, что не за что, и вообще это он должен благодарить ее за участие в таком важном и благородном деле.

Деликатно попрощался — невидимо раскланявшись — с Леной.

И она сразу же позвонила студентам.

Ответил Олег.

Лена стала объяснять ему, что к чему.

— Погоди, — попросил он. — Сейчас я громкую связь включу, чтобы и Иришка наш разговор слышала! Вот так, все, говори!

— Здравствуй, Леночка! — услышала Лена необыкновенно приветливое и так же тепло отозвавшись «Здравствуй, Ирочка!», рассказала все, что хотела.

— Да набрать-то текст несложно. Но на чем? У нас пока даже ноутбука, с которым можно было бы приходить к вам, нет! — виновато заметил Олег.

— Есть, есть ноутбук! — воскликнула Лена. — Совершенно новый. Вам только нужно будет взять его у Владимира Всеволодовича. Это тот самый академик, который был на нашей свадьбе.

— Да неловко как-то! — замялись студенты.

— Все-таки такой известный ученый…

— Что вы! — остановила их Лена. — Ведь это он подсказал мне про вас!

— Тогда так! — принялся на ходу решать Олег. — Мы берем у него этот ноутбук. Устанавливаем на нем все нужные для подготовки книги программы. Затем под самыми разными предлогами приходим к вам в гости. Вы с Иришкой разговорами отвлекаете Стаса. А я незаметно скачиваю с твоего диктофона все то, что он успел на него наговорить. Потом, когда память диктофона заполнится, ты нам звонишь, мы приходим снова — и все повторяем опять! В самом лучшем виде наберем текст. Выправим, как сумеем, ошибки, — уверенно пообещал он и задумался вслух: — А вот кто редактировать будет и возьмется за основательную корректуру?

— Владимир Всеволодович! Он обещал! — уверенно заявила Лена.

— Это — консультант, — резонно возразил Олег. — А тут, раз уж речь о настоящей книге — нужен профессионал!

— Олежек, а та журналистка, которую ты спас, не может помочь? — услышала Лена голос Ирины и спросила:

— Какая журналистка?

— Да есть одна. Работает в центральной газете, — неохотно отозвался Олег. — Только неудобно, как-то к ней обращаться. Будто прошу оказать услуга за услугу…

— Но ведь ты же не для себя будешь просить! — напомнила ему Ирина.

— А в чем, собственно, дело? — вклинилась в их разговор Лена.

— Да шел я однажды по парку, вдруг слышу женский крик — кто-то на помощь зовет, — объяснил Олег. — Я подбежал, а это, оказывается, на нее напали. Парней пять или шесть. Ну я их и отогнал.

— Представляешь, на нож пошел! — вставила Ирина.

— Так ты еще и боксер? – удивилась Лена.

— Нет, что ты!

— Значит, борьбой занимался?

— Да нет же!

— А как же тогда не побоялся и один с ними справился?!

— Так я ведь детдомовский. И — православный человек. Разве можно было проходить мимо?

— Так может, действительно тогда есть смысл ее попросить?

— Даже не знаю… Насколько мне известно, она далека от духовной темы, более того, критикует в своих материалах Церковь.

— Тем более, пусть тогда просвещается! — подала голос Ирина.

— А что, это идея! Я сразу же по приезду в Москву поговорю с ней, — пообещал Олег.

На этом они закончили разговор, который увязал все воедино.

И все-то было бы хорошо.

Если бы не два обстоятельства.

Тревога за Стаса, который даже слушать не хотел Лену, когда та говорила ему, чтобы он не относился так легкомысленно и главное — самонадеянно к финалу.

И то, что свекровь вновь как-то нехорошо и надолго замолчала.

Словно мучительно размышляя, как ей теперь быть.

И никак не находя ответа…

2

— Стойте! Сюда нельзя!!! — испуганно закричала Лена.

Протянулся еще один, последний без Стаса, день.

Лена уже знала, что он взял билет на самый ранний завтрашний рейс.

Радость от предстоящей встречи переполняла ее.

И только мучительное молчание свекрови портило все настроение.

Словно плотину переполняло с той стороны невидимыми тяжелыми волнами.

И, наконец, дамба не выдержала…

Случилось это после того, как вечером Лене позвонил Стас.

По его голосу она сразу поняла: проиграл.

Так оно и было.

— Второе место, — в отчаянии сообщил он и попросил: — Ты скажи сама об этом маме, ладно?

Лена сказала.

— Этого и следовало ожидать! — громко заявила, словно и не ожидавшая ничего другого, свекровь.

— Ну зачем же так? Второе место среди ста двадцати участников, это не так уж и плохо, — заступился за сына Сергей Сергеевич. — А если учесть, что нашего Стаса на олимпиаде в Лондоне обошел англичанин, которому, как известно, и стены помогали — то вообще победа!

— Нет, поражение! И все потому, что голова не тем была занята!

— Правильно, — согласился Сергей Сергеевич. — Стасу давно нужно было дать отдых своей голове. Ты сама же все время мечтала об этом!

— И все равно это провал!

— Кар-вал! Кар-вал! Кар-р-рвалол! — подала через две открытые двери голос Горбуша.

— Вон, ворона и та это прекарсно, тьфу, то есть прекрасно понимает! — кивнула на стену, за которой сидела в клетке Горбуша, свекровь.

Она попросила накапать Сергея Сергеевича сердечных капель.

Демонстративно выпила их.

И обвязала голову полотенцем.

Чтобы не раздражать свекровь своим видом, Лена поспешно вышла из зала.

Тем более что ей нужно было подготовиться к приезду Стаса.

Она набрала в ванной ведро воды.

Нашла половую тряпку.

Но едва направилась в свою комнату, как в коридоре ее остановила свекровь.

— Ты куда?

— Да полы вот хочу помыть…

— Во-первых, паркет не моют. Его натирают! — сухо сказала свекровь и, отбирая ведро, добавила: — А, во-вторых, ты что, забыла о рекомендациях врача? Тебе ведь нельзя поднимать тяжелого!

— Ладно, — покорно согласилась Лена. — Я тогда только пыль протру…

Она принялась за самую легкую уборку.

Но, не заметив, задела лампадку.

И та, упав на пол, перевернулась верх дном.

По паркету начало растекаться большое пятно лампадного масла.

Услышав звон, в комнату вошла свекровь.

— Да что же это делается? — с порога простонала она, решительно направляясь вперед.

— Стойте! Куда?! Сюда нельзя!!! — испуганно закричала Лена.

— Кар! Кар!!! — поддержала ей Горбуша. — Кудкар-рр?!

Но свекровь даже не стала слушать их.

Пытаясь определить, что именно упало с полки ее сына, она с высоко поднятой головой сделала еще несколько шагов.

И, поскользнувшись на масле, отчаянно замахала руками и упала на пол.

— Ушибов, порезов нет? — бросился к ней вошедший на новый шум Сергей Сергеевич.

И… тоже оказался на полу.

— Кошкар-р-раул!!! — захлопала крыльями, что есть сил, Горбуша.

— Это уже слишком! — процедила сквозь зубы свекровь. И, несмотря на то, что ее муж тут же засмеялся и попытался обратить все в шутку, встала и уничтожающе посмотрела на Лену, и без того чувствовавшую себя невероятно беспомощной и еще больше этого — виноватой. — Тебе что — совсем ничего доверять нельзя?

— Простите, — пролепетала Лена и всхлипнула, словно ребенок.

— Ну что ты будешь с такой делать? — обращаясь к Сергею Сергеевичу, показала на нее пальцем свекровь. — Мало того, что почти слепая, так еще и ведет себя, как дитя!

Слезы мгновенно высохли на глазах Лены.

Видно, плотина все эти дни наполнялась и с ее стороны…

— Так утопите меня сразу, как слепого котенка! — потребовала она. — Я ведь и позвонила тогда Стасику, чтобы не быть для него обузой. В тот же день, как только стало известно, что меня ждет…

— Это что же… Выходит все то, что сказал тебе профессор — ты знала заранее?! — ошеломленно взглянула на нее свекровь.

— Конечно, ведь у меня мама — медик!..

— Знала и молчала?! — не слушая, всплеснула руками свекровь. — Больше того — пошла замуж за нашего сына?!

— А что я могла поделать? Я же люблю его!

— Если бы действительно любила, то сидела в своей Покровке и терпела бы до конца!

— Да я и так терпела! — в сердцах воскликнула Лена и безнадежно махнула рукой. — Пока Стасик сам не приехал…

— Стасик кар-роший! Стасик кар-р-сивый! — привычно подтвердила Горбуша.

— Давай-давай перекладывать теперь, как и твоя ворона, с больной головы на здоровую! — язвительно усмехнулась свекровь. — Сережа, ты слышишь?..

— Слышу, — отозвался Сергей Сергеевич. — И вот что думаю. Нет — уверен! Мы, Леночка, сообща справимся с твоей, то есть, нашей общей бедой! В конце концов, на этом Кривцове — ну и дал же Господь такую фамилию глазному врачу! — передернул плечами он, — свет клином не сходится. Я повезу тебя за границу. Подниму на ноги всех тамошних профессоров. Надо будет — соберу консилиум из лучших окулистов мира. И они вернут — слышишь — непременно вернут тебе зрение. И ты родишь нам еще внуков!

— Спасибо… — только и смогла прошептать Лена, кусая, чтобы окончательно не расплакаться, губы.

— За что? — удивился Сергей Сергеевич. — Это — мы тогда спасибо тебе скажем. А сейчас, давайте закончим это никому не нужное выяснение отношений. Вытрем все вместе, дружно с пола масло. И — спать! Завтра в девять утра выезжаем встречать Стаса. Приглашаются все желающие!

3

Лена не просто заплакала, а зашлась в плаче навзрыд.

С вечера, тщательно закрыв дверь и помня, что через стены ничего не слышно, Лена научила Горбушу, как нужно встречать Стаса, когда он войдет в комнату:

«Стасик кар-роший! Стасик ур-р-ра!!!»

Почти всю ночь она проворочалась, торопя время.

С трудом дождалась утра.

Встала ни свет ни заря.

Помолилась, совершив утреннее правило и снова прочитав молитвы о путешествующем Вячеславе.

И, когда все встали, после короткого завтрака отправилась на машине в аэропорт.

Вместе с Сергеем Сергеевичем.

Свекровь категорически отказалась ехать встречать, как давала понять это всем своим видом — проигравшего сына.

С мужем она тоже не разговаривала.

Было похоже на то, что ночью у них произошел серьезный спор.

И Сергей Сергеевич, несмотря ни на что, остался на стороне Стаса с Леной.

— Кстати, чтобы не забыть! — вдруг вспомнил он и, достав из нагрудного кармана свернутый лист бумаги, протянул его Лене.

— Что это? — не поняла та.

— Рецепты, которые просил передать тебе доктор Кривцов. И — не знаю, чем это ты ему так приглянулась — его визитная карточка. С разрешением звонить, если вдруг возникнут вопросы или проблемы.

— Ага! Чтобы потом просто завалить своими пациентами! — сказала, как это пишется в театральных ремарках «в сторону», свекровь.

Первым желанием Лены было прямо на ее глазах порвать визитную карточку.

Но Сергей Сергеевич, угадав это намерение, погрозил пальцем, и ей ничего не оставалось, как сбегать в комнату и положить бумаги в сумочку.

Сидя теперь рядом, на переднем сидении, она благодарно взглянула на свекра.

Тот, поняв это по-своему, подбадривающе улыбнулся: мол, потерпи, уже совсем немного осталось!

Эта поддержка была как нельзя кстати.

Огорчение от того, что было услышано от окулиста, поведение свекрови, волнение за Стаса, который находился сейчас высоко над землей, переполняло Лену.

Дождь, который по тихонько включенному Сергеем Сергеевичем радио синоптики объявили «ледяным», только усиливал его.

Москва была хмурой, серой.

К тому же машина то и дело останавливалась.

Со скоростью медленно идущего пешехода они еле-еле продвигалась вперед.

Потом минуты две-три мчались, словно наверстывая упущенное.

И снова вставали...

То и дело впереди вспыхивал и долго горел красный свет.

Только теперь Лена поняла, что такое настоящие московские пробки.

Хорошо, что времени у них было, как сказал Сергей Сергеевич не воз, а целый обоз!

В одну из таких остановок он, кашлянув, вдруг сказал:

— Леночка, мой отцовский долг перед тобой — ты же ведь называешь уже меня папой — и перед моим сыном обязывает меня сказать тебе следующее.

Лена вся сжалась.

Неужели свекрови удалось-таки не мытьем, так катаньем уговорить мужа, чтобы тот попросил ее навсегда уйти от Стаса?!

«Нет-нет! Он не может нас разлучить!» — не поверила она.

И не ошиблась.

— Кто бы и что бы тебе ни говорил — ни в коем случае не бросай Стаса, — продолжил Сергей Сергеевич. — Не делай этим несчастным ни его, ни себя!

Услышав это, Лена не смогла больше сдерживать себя.

Все напряжение последних дней вырвалось у нее наружу — слезами.

Она не просто заплакала.

А зашлась в плаче навзрыд.

Закрыв лицо руками.

И уткнувшись лбом в самое родное сейчас — после Стаса — надежное мужское плечо…

— Ну, что ты! Что ты? — показалось, даже испугался Сергей Сергеевич. — Встретишь мужа, а у тебя глаза будут на мокром месте и нос с картошку! Я уверен, ты все вытерпишь, все сможешь и обязательно выздоровеешь!

Лена с новой — после того, как ей казалось, потерянной уже навсегда — надеждой взглянула на него.

И смогла выдавить из себя одно только слово:

— Как?

Сергей Сергеевич достал из кармана платок, протянул его Лене и уже без тени улыбки сказал:

— Лично я, когда не знаю, как быть… например, в случае с безнадежно больным пациентом, который очень и очень хочет жить и без конца заглядывает мне в глаза, или в отношениях с другим, бесконечно дорогим для меня человеком…

Сергей Сергеевич не назвал имя, но Лена догадалась, что это — о жене.

И он, убедившись, что она правильно поняла его, продолжил:

— … то просто беру и, как вычитал в одной духовной книге, полностью отпускаю эту ситуацию. Всецело предаю ее в Божью волю. Нет, конечно, я молюсь при этом и делаю все, что в моих силах. Но во всем уповаю уже на Бога! И, хочешь верь, хочешь нет, несколько больных, которым никакая медицина уже не могла помочь, теперь совершенно здоровы! Ну, а в других случаях нужно еще набраться терпения и ждать…

После очередной пробки, просто каким-то чудом не ударив их, мимо промчалась черная машина с тонированными стеклами.

Сзади вся в каких-то зловещих красных огнях.

С нарисованным на стекле драконом.

И номером — в котором были три шестерки и буквы АД.

— Смотрите! — с ужасом показала на нее Лена. — И как они только не боятся ездить с такими номерами?!

— Жить не боятся — вот что страшно! И не только они…

Сергей Сергеевич помолчал и кивнул на бьющий по лобовому стеклу дождь, с которым едва справлялись быстро работающие дворники.

— То ледяной дождь… то лесные пожары с живым, как назвали его экологи, огнем… - с нескрываемой болью в голосе сказал он. — Конечно, можно искать и найти сотни вполне правдоподобных и даже убедительных причин всему этому. И находят ведь. Кроме самой главной. Что все эти экологические бедствия или, как теперь принято говорить, аномальные явления — последствия умножившегося человеческого греха!

— Надо же, — задумчиво проговорила Лена. — Вы так многому сейчас меня научили. Утешили. Объяснили. Словно… старец!

— Ну, спасибо! — на мгновение выпуская руль, уже шутливо развел руками Сергей Сергеевич. — Называй меня уж тогда сразу — дедушкой!

— Да нет, — остановила его Лена. — Я не в смысле возраста, а — в духовном!

— Тем более!

Сергей Сергеевич несогласно покрутил головой.

И, поразмыслив, вновь серьезно сказал:

— Всего несколько лет назад у меня ведь были совсем другие мысли и совершенно иное — увы, как почти у всех, по крайней мере, моих коллег и знакомых — мировоззрение. Но вдруг — хотя я это только теперь понимаю, что не бывает никаких «вдруг», а все идет строго закономерно, по Промыслу Божьему — в моей жизни появился отец Тихон, а затем — Дим Димыч Вихров…

— А это кто? — с некоторой ревностью — разве можно кого-либо ставить рядом с отцом Тихоном? — уточнила Лена.

— Да так — один пациент… Надеюсь, что нас никто сейчас не подслушивает — генерал спецслужб. Поначалу мне пришлось его откачивать, хотя, если честно, шансов не было никаких, а потом, когда он стал приходить в себя, понемногу разговорились. Я же ведь обязан был собрать анамнез и найти, что могло спровоцировать столь обширный инфаркт. Он рассказал. Семейные неурядицы, завершившиеся уходом жены, причем, в тоталитарную секту, наркомания сына. И все это на фоне нескольких трудных, опасных командировок, последняя из которых была особенно примечательна и, как я теперь убежден, спасла ему жизнь.

Он взглянул на ничего не понявшую Лену и объяснил:

— Этот генерал получил задание выяснить, откуда все эти климатические беды — не ведется ли против нас климатическая война? Полгода он провел в Америке, рядом со строжайше засекреченным объектом. Затем, когда начались страшные пожары в России, срочно вернулся. И, под видом журналиста одной из центральных газет, стал искать основные причины этих пожаров.

Сергей Сергеевич ловко вырулил между несколькими, опасно начавшими съезжаться, машинами.

— Он сам опытным путем определял, не могли ли вызвать их оставленные туристами пустые бутылки на мшаниках? Отчего был задержан участковым и отпущен только благодаря своему удостоверению. Гнался за поджигателями — оказалось, что были и такие. Видел и тех, кто подпаливал свои ветхие дома, а заодно и родную деревню, с целью даром получить новое, дорогое жилье. Но все равно — это были причины для локальных, а не разразившихся в таких огромных масштабах, пожаров. Он так бы и не нашел главную, если бы вдруг не узнал, что в Подмосковье вот-вот сгорит мужской монастырь… А это была, сама понимаешь, горячая тема для газеты, в которую он должен был для прикрытия своей основной деятельности предоставить статью… Можно сказать — сенсация!

Сергей Сергеевич прищурился, припоминая:

— Дай Господь памяти, как же называется этот монастырь… Ах, да! Николо-Радовицкий. Срочно вылетев туда на вертолете, Дим Димыч увидел, что село уже эвакуируется. Кстати, это было то самое «Радово», которое описал в своей поэме «Анна Снегина» Сергей Есенин. Он посещал этот монастырь в детстве. Люди в слезах, взяв документы и самое ценное, забирались в уже заведенные автобусы. А монахи…

Новый лихач, опасно виляя дорогой иномаркой, промчался мимо так, что, на всякий случай, пришлось потесниться, пропуская его…

— Монахи, несмотря на то, что пожарные кричали им, что на монастырь со скоростью курьерского поезда идет огненный смерч, по благословению своего игумена, ушли в собор. И там, перед чудотворным образом святителя Николая, принялись читать акафист. И представляешь, огонь остановился — всего в десяти километрах от монастыря! А дальше — больше. Мы ведь с тобой уже договорились, что случайностей не бывает? — спросил Сергей Сергеевич.

Лена согласно кивнула.

И он продолжил:

— Так вот, представляешь, насельником этого монастыря оказался монах — сокурсник Вихрова, тоже бывший военный журналист! Они с трудом узнали друг друга. Все-таки не виделись тридцать лет. А потом этот монах, не сразу, конечно, а после долгого основательного разговора объяснил Дим Димычу, что главную причину этого страшного пожара лета 2010-го года нужно искать не в материальном а — духовном! Что все это — следствие нашего общего греха! Кстати, и эти ледяные дожди, которые пошли в тот год после пожаров, тоже… И вообще они о многом тогда поговорили. Вернувшись домой, генерал узнал об уходе жены, о том, что с сыном — все кончено. Хотел было застрелиться. Но сокурсник во время их долгой беседы вовремя рассказал ему и о том, что бывает после смерти с самоубийцами… Как волевой человек, Дим Димыч справился со своими эмоциями. Но сердце не выдержало. И он оказался у нас в клинике. Как только появилась первая возможность, сразу попросил меня пригласить священника. Исповедовался — то есть, по милости Божьей, освободился от всех отягощавших его душу и тело грехов. Прособоровался. Причастился. И остался жив! Более того — даже никаких следов от инфаркта на электрокардиограмме не осталось. Что для меня явилось лучшим подтверждением всего того, что он мне рассказал[21]…

Сергей Сергеевич помолчал и, словно извиняясь, добавил:

— Ведь одно дело монах, пусть даже такой, как отец Тихон, который и должен говорить о духовном. И совсем другое, такой же, как я — мирской человек. Да еще и на моих глазах — столь великое чудо!

Лена понимала, что сейчас Сергеевич приоткрывает то, что у него в душе.

С женой об этом говорить было нельзя.

Стас постоянно был занят.

Впрочем, как и он сам.

И вот теперь перед ним был слушатель, который понимал его.

И больше того — сам был таким, как он!

То есть, старался жить не сиюминутным, а самым Главным.

И она часто кивала, соглашаясь с Сергеем Сергеевичем.

Не так, как это бывает в вежливых светских беседах, когда лишь делают вид, что поддерживают собеседника, искренне, от всего сердца, поддакивала.

А он уже словно думал, находясь рядом с близким ему по духу человеком, вслух:

— Вот так, благодаря встрече с отцом Тихоном и нашим беседам с генералом Вихровым, во мне все будто перевернулось. И — встало с головы на ноги. Нет, ничего такого сверхъестественного не произошло. Я просто стал регулярно, вечером каждую субботу и в воскресенье с утра ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться. Читать вместе с сыном утреннее и вечернее правило. По силам соблюдать все посты, включая среду и пятницу. И, по благодати Божией, все как-то постепенно, само собой стало меняться. Не только в голове, но и в сердце! Порой, к моему величайшему изумлению, когда я, спустя какое-то время, оглядывался на себя, тогдашнего, то даже не понимал, и как это я мог раньше так неправильно, точнее неправедно — поступать и думать!

— А ведь и я, — подхватила Лена, — иной раз так не хочется идти в храм, да еще и выстаивать целую службу, особенно Великим постом, когда она по несколько часов! И все равно встаешь с теплой постели и идешь по промерзшему селу. Стоишь. Поёшь. Ничего, вроде, такого чудесного в это время не чувствуешь. Только понимаешь, не столько умом, сколько, как вы правильно сказали — сердцем, что без этого никак не спастись… И на следующий день снова встаешь через силу. И идешь… идешь…

— Ты это верно заметила, что идешь, — одобрительно кивнул Сергей Сергеевич. — Главное — куда и к Кому? Ко спасению, к Богу!

За такими разговорами они даже не заметили, как, словно каким-то чудом, дорога перед ними расчистилась.

Светофоры постоянно давали зеленый свет.

И они уже без всякого труда доехали до аэропорта.

Где Лена купила Стасу большую розу на длинном черенке и с нетерпением стала ожидать, когда, наконец, объявят о прибытии его рейса…

4

— Все ясно, следы дрессировки! — усмехнулся Стас.

Всего ожидала Лена от свекрови.

Упреков.

Словесных нападок.

Или, наоборот, ледяного, как дождь над Москвой, молчания.

Даже требования к сыну, после того, что узнала, немедленно развестись с инвалидом-женой.

Всего.

Но только не этого…

Свекровь, словно ни в чем не бывало, радостно поцеловала сына.

Охотно взяла из его рук розу.

Поставила ее в вазу посередине — Лена глазам своим не поверила, но подойдя ближе убедилась, что это действительно так — празднично накрытого стола.

И принялась приветливо разговаривать с мужем, невесткой…

А со Стасом общалась так — словно он занял первое место.

Ни разу не обмолвившись о том, что он — проиграл.

Хотя — еще перед самым отъездом на душе у нее было совершенно иное.

Что же произошло здесь за это время?

Неужели свекровь, без молитвы, без помощи Божьей вдруг разом все поняла?

Или что-то задумала?..

Размышлять об этом сейчас не хотелось.

Лена просто сияла от счастья.

Рядом с ней, после бесконечно короткой разлуки снова был самый дорогой человек на свете, ее защита, ее — муж!

— А вот и наш Стасик! — вводя его в комнату после ужина, радостно проговорила она. — Что нужно сказать, Горбуша?

— Стасик кар-р-стяпа! Стасик позор-р-р! Кошкараул!!! — с готовностью отозвалась та.

— Ой, Стасик! — ужаснулась Лена. — Это не я! Я совсем другому ее учила!

— А кто же? — с недоумением взглянул на нее Стас. — Впрочем, погоди! Давай, не спеша, рассудим. В доме пять живых существ. Тебе я верю. Папа тоже на нашей стороне. Горбуша сама до такого бы никогда не догадалась…

— Горбуша кар-р-рошая! — подтвердила ворона. — Ур-р-ра!!!

— Вот, — согласно кивнул ей Стас и подытожил: — Остается только одно. Точнее — одна!

— Да. Но она — твоя мама! — напомнила Лена. — И ее вполне можно понять…

Она подошла вплотную к клетке и, увидев лежавшую рядом с ней большую красную бисеринку, прошептала:

— Стасик, смотри! Я ее икрой не кормила…

— Икар! Икар! — сразу запрыгав, заволновалась Горбуша.

— Все ясно, следы дрессировки! — подойдя, усмехнулся Стас. — Как говорится, нет ничего тайного, что не стало бы явным!

— Эх, ты, на икру купилась! — с укоризной покачала головой Лена.

— Икар… — уже не так уверенно попросила ворона.

— А кошкараула не хочешь?

— Кар-р! — огрызнулась Горбуша.

И обиженно отвернулась от Лены.

Разговор с ней был закончен.

Зато со Стасиком — только начинался!

5

— Стасик! Неужели ты начнешь писать? — боясь дышать, уточнила Лена.

— Самое обидное, — с досадой сказал Стас, — что я срезался на том, что лучше всего знал! Представляешь, на времени императора Клавдия, который воевал с Британией. У меня ведь сейчас несколько его монет, одна из которых, кстати, рассыпалась на твоих глазах... И вообще я с большой симпатией отношусь к этому императору-историку, очень люблю годы его правления, когда начиналась апостольская проповедь и в Антиохии христиан впервые стали называть христианами. А тут, словно помрачение какое-то нашло. На элементарные вопросы ответить не смог…

— Ой, Стасик, как раз этого я и боялась больше всего! — призналась Лена. - Хотела тебе сразу сказать, что после отборочного тура ты стал очень самонадеянным. Но то одно, то другое… Да и ты все равно не стал бы меня слушать!

— Это верно, я уже в самолете на обратном пути сообразил, что к чему, — вздохнул Стас. — Как говорили древние греки, считавшие жителей малоазийской Фригии тугодумами — поздно становятся умными фригийцы!

— Этих фригийцев еще можно понять! Они ведь до Рождества Христова жили, — возразила Лена. — А вот, если мы что начинаем делать без Бога, надеясь лишь на себя… — она неодобрительно покачала головой и усмехнулась: — Со мной вот что однажды было! Я частенько на службу опаздывала так, что отцу Михаилу даже часы самому приходилось начинать читать. То кур покормить надо, то еще что… И вот однажды — вышла загодя. Иду, радуюсь: «Вот я какая хорошая и правильная — вовремя на службу иду! Вон уже и храм рядом — какая же я умница!» Похвалила себя, и сразу — бац! Прямо в лужу. Колготки порвала, вся перепачкалась. Пока кое-как в порядок себя привела, пришла — а отец Михаил уже шестой час читает…

— Что, читать больше было некому? — возмутился Стас. — Зря, что ли, мы тогда так старались, восстанавливая церковь?!

— В том-то и дело, что нет! — развела руками Лена. — Ваня в армии. Бабушки — хорошо, если хоть петь придут. Да и все равно никто из них толком читать не умеет, — пренебрежительно поджала она губы. — А служба ведь — каждый день!

— Так ты что, кроме ночной учебы, еще и на все службы ходить успевала?

— Конечно. Они ведь и помогли мне все это выдержать!

— А как же школа?!

— Как-как… Отец Михаил специально стал службу на час раньше начинать, чтобы я на первый урок успевала.

— Да, мне бы войти в твою меру веры! — с уважением покачал головой Стас.

— Так походи год-другой ежедневно в церковь — тоже укрепишься! — принимая как должное похвалу, самодовольно посоветовала Лена.

И даже не поняла, что сама повторяет ту же ошибку, какую совсем недавно совершил Стас.

Который, впрочем, тоже этого не заметил…

Он прошел к столу, посмотрел на усеянную монетами карту-схему.

И с готовностью потер ладони.

— А все-таки ты это хорошо придумала! Так и тянет сразу взяться за книгу!

— Стасик! Неужели ты начнешь писать? — боясь дышать, уточнила Лена.

— Нет, — зябко передернул плечами Стас. – Не хочу даже настраиваться — чтобы не расстраиваться! Уж лучше я тебе пока просто буду рассказывать!

— Но ты же устал! Тебе нужно отдохнуть!

— Так для меня это и есть самый лучший отдых. Тем более, что от этой истории, которую можно видеть и к которой можно прикоснуться руками — такое вдохновение вдруг накатило!

Пользуясь тем, что Горбуша пока была в клетке, Стас снял со стола стекло и, взяв монету Синопы, где осталась жена Ахилла, спросил:

— На чем мы остановились? Ах, да! На Ириде, которая не нашла утром Элии. Значит, так…

— Ой, Стасик, погоди, я сейчас! — спохватившись, жалобно попросила Лена.

Достав из кармана кофты диктофон, она незаметно включила его.

И — с самым невинным видом — подсела как можно ближе к Стасу, который стал рассказывать, с какими невероятными трудностями, почти ежеминутно подвергаясь опасности, шла след в след за любимым Элия, постепенно узнавая о словах и делах апостола и убеждаясь, что Юния нужно не только не отрывать от него, а, наоборот, сделать все, чтобы он оставался вместе с ним…

Глава вторая

СЕМЬЮ СЕМЬ…

1

— Стасик кар-роший! Стасик позор-р!! Ур-р-ра! — закаркала Горбуша.

И пошли, посыпались, словно крупные, светлые снежинки с неба, дни.

Вроде бы, все одинаковые.

А присмотришься — разные!

Утром и вечером Лена была счастлива, находись рядом со Стасом.

Затем весь день, не зная куда себя девать, ожидала его.

Он — после университета, института и антикварного магазина — возвращался тоже невероятно соскучившийся.

И каждый раз рассказывал что-нибудь новое.

— Сегодня одна женщина принесла на оценку коллекцию своего умершего мужа-полковника, — сообщил он за ужином в первый же учебно-рабочий день. — Античного материала не было. Но консультант по Российским монетам заболел, и пришлось всем этим заняться мне. Обычное дело. Самое сложное тут не столько определение подлинности и цены монеты, сколько убедить клиента, что она не стоит таких безумных денег, на которые он рассчитывает Доказывая, что на собирание коллекции были затрачены десятилетия, огромные силы и она была бесконечно дорога родственнику. Так и здесь. Спорили мы, спорили со вдовой. И вдруг дошло до рубля Петра Первого, из-за которого у ее мужа могли были такие серьезные неприятности, что его могли уволить в запас еще майором. Я тут же стал расспрашивать подробнее и — представляешь — действительно оказалось, что это был тот самый майор, страсть к монетам у которого была такова, что не имея денег на приобретение этого заветного рубля, он не нашел ничего лучшего, как просто схватить его и броситься к выходу![22]

— Я тоже читала об этом в дневнике отца Тихона, — сказала Лена.

— Потом, как оказалось, ему все же удалось приобрести этот рубль — отдав всю очередную зарплату, из-за чего был страшный скандал с женой и войдя в огромные долги… — добавил то, чего не было в записях старца, Стас.

И она строго нахмурилась.

— Вот как действует на людей страсть! Причем, неважно: монеты это, выпивка, музыка, телевизор, красивая безделушка или роскошный дом, выстроенный и обставленный хозяевами так, словно он будет стоять вечно! Короче говоря — любая вещь или увлечение, которые мы ставим выше Бога.

— Да, — согласился Стас. — Ведь, если разобраться, все, абсолютно все на земле пройдет, как закончилось уже для майора. Как ни любил он этот рубль, — под подушку, жена говорит, клал, но в могилу с собой не смог взять даже его. И с чем предстанет душа перед Богом?

— Бр-рр! — зябко передернула плечами Лена.

Она, с видом превосходства, потому что вольно или невольно уже сумела освободиться от многих пристрастий, хотела продолжить эту тему.

Но Стас, едва войдя после ужина в их комнату, увидел схему с монетами и снова стал пересказывать Лене свою книгу.

Больше часа, к неописуемой радости Лены, продолжалась эта, как она считала, незаметно записываемая на диктофон, история.

На самом деле, Стас давно уже заметил ее старания.

И только одного не мог понять — зачем ей все это.

На память?..

Но спрашивать не стал — надо будет, сама скажет.

На следующий вечер он принес домой две большие тяжелые книги.

— Вот, — выдохнув, положил он их на диван, не рискуя класть на стол. — Смотри, какие бывают монеты!

Лена первый раз в жизни видела такие роскошные издания.

Натуральный кожаный переплет.

Золотой образ страниц.

Глянцевая плотная бумага.

И на каждой странице — великолепные фотографии золотых монет Древнего Рима.

«Вот бы Стасика так издать!»

— Ух ты! С автографом? — с уважением посмотрела она на старательно выведенное в самом начале книги: «Стасу Теплову, с надеждой на скорое «отмщение» историческим романом — от автора!» А кто он?

— Левон Маркарян, — объяснил Стас. — Известный художник и скульптор. А еще — писатель. Нас с ним в клубе нумизматов Владимир Всеволодович познакомил. Между прочим, в свое время он хорошо знал отца Тихона. И несколько монет, — кивнул он на карту схему под стеклом, — от него!

Он полистал книгу и — уж насколько старался в последнее время брать в свою коллекцию монеты только отличного качества (история с отцом Тихоном, который в свое время стал поступать так же — и тут повторялась!), в ней были такие великолепные по стилю и сохранности экземпляры, что оставалось лишь огорошено покачать головой:

— Да-а… После такого материала вообще можно расхотеть собирать монеты. Но. Как сказал тот же Левон — не могу же я все купить и положить в карман! Например — Эйфелеву башню! Ею остается только лишь любоваться!

— Это что — в музее фотографировали? — поинтересовалась Лена.

— Не поверишь — частная коллекция! Собранная, разумеется, не одним поколением. И так как у ее хозяина есть дубликаты, кое-что можно было бы даже приобрести... — вздохнул Стас.

Лена жалостливо посмотрела на него, на большие золотые кружки в книге и с жаром воскликнула:

— Ой, Стасик! Я бы все отдала, чтобы купить тебе хоть одну из таких монет!

— Да ты хоть знаешь, сколько она стоит? — невесело усмехнулся Стас. — Не меньше, а то и больше нашего бывшего «лексуса»!

— А Ник? — услыхав о машине, напомнила Лена. — Может его, как только там все наладится, попросить?

— Не вздумай! — остановил ее Стас. — Я с ним еще раз вчера говорил, не стал уж тебя расстраивать. Судя по всему, там дела совсем плохи… Срочно вылетает в Москву на какую-то важную и, как я понял по его тону, опасную встречу.

Делать нечего — пришлось им, тесно прижавшись плечом друг к другу, только разглядывать великолепные фотографии с изображениями древнеримских императоров и императриц…

На третий день Стас пришел явно чем-то расстроенным, хмурым.

И молча положил на стол… свой золотой паркер!

— Откуда он у тебя? — увидев знакомую авторучку, недоуменно взглянула на него Лена. — Что — Ванька проездом был и даже не удосужился к нам заехать?

Вместо ответа Стас отрицательно покачал головой.

— Неужели… Виктория?!

— Она, — нехотя кивнул Стас.

И рассказал…

Виктория встретила его, когда он, после окончания лекции, спускался по лестнице.

Одетая по последней моде.

Красивая.

На нее так и оглядывались проходившие мимо студенты.

Старавшаяся держаться, как ни в чем не бывало.

— Ты?

— Я…

Она слегка виновато улыбнулась Стасу и протянула подаренную ей с Ваней, в честь свадьбы, авторучку.

— Вот… Это все-таки твоя заслуженная награда. А я кто? Теперь даже не родственница. И, после развода с Ваней, посчитала своим долгом при первой же возможности возвратить ее тебе.

Стас с недоумением пожал плечами и взял подарок обратно.

И тут Виктория сказала то, ради чего она пожертвовала даже авторучкой, которая судя по расстающемуся с ней взгляду, ей очень и очень нравилась.

Она попросила Стаса …дать ей телефон Ника.

— Номер, конечно, дать можно, — ответил Стас. — Разумеется, с разрешения Ника. Но боюсь, что, во-первых, он вряд ли даст на это добро, а, во-вторых, ничем не сможет тебе помочь!

— Почему?

— Потому что у него такие проблемы, что… — Стас подумал-подумал, стоит ли это говорить, и все же сказал: — Словом, кажется, Ник из богатейшего человека превратился в самого обыкновенного! Уже ничем не отличающегося от нас с тобой!

— Надо же… Как мне его жаль! — растерялась Виктория и с новой надеждой взглянула на Стаса: — А как у тебя продвигается работа над мыслефоном?

Стас ответил:

— Никак.

— Жаль! — искренне огорчилась Виктория. — Такая перспективная задумка! — и тут же предложила: — Может, сходим в кафе? И там спокойно, со вкусом поговорим, все обсудим. Я — угощаю! Посидим, как… бывшие родственники. Насколько я понимаю, тебе тоже сейчас не так просто и не до мыслефона! Все-таки, хоть и молодая, но серьезно больная жена…

— У тебя ко мне — все? — с трудом сдерживаясь, чтобы не нагрубить, уточнил Стас.

— Да… — пробормотала никак не ожидавшая и этого поражения Виктория.

— Ну тогда будь здорова! И пожалуйста, даже при последней возможности не приходи сюда больше!

Явно разочарованно — зря только пошла на такую жертву! — Виктория взглянула на золотую авторучку в руках Стаса и, наскоро попрощавшись, ушла.

— Я всю дорогу домой размышлял — рассказывать тебе обо всем этом или нет! — признался, закончив, Стас.

— Так я все равно бы узнала! — улыбнулась ему Лена.

— Каким это образом?

— А авторучка? Ты что — всю жизнь прятал бы ее от меня?

— Надо же, об этом я как-то и не подумал! – явно сетуя на себя за свою недогадливость, покрутил головой Стас.

А Лена обняла его и шепнула на ухо:

— Спасибо тебе, Стасик!

— За что?

— За правду. И дальше прошу — ничего никогда не скрывай от меня. Так же, как и я от тебя!

— Хорошо, ладно, — охотно кивнул Стас.

— Вот какой у нас Стасик, Горбуша! — обращаясь к вороне, похвалилась его Лена.

— Стасик кар-роший! Стасик позор-р!! Ур-р-ра! — отозвалась та.

— Совсем запутали бедную птицу! — засмеялся Стас, доставая из клетки Горбушу и гладя ее. — Она ведь не понимает ничего!

— Она? — возмутилась Лена, отбирая ворону и пуская ее немного полетать. — Да если хочешь знать, она понимает все! И вообще, не только птицы и животные, но даже растения и цветы многое понимают и чувствуют!

Не давая Стасу вставить ни слова, она, совсем как в далеком, их общем, детстве, зачастила:

— Не так давно был проведен такой опыт: ученые установили датчики на цветах. И стали впускать в оранжерею людей. Девять человек, проходя мимо цветов, гладили их, говорили всякие добрые слова. А десятый щипал, обрывал листья, ругал цветы. И что бы ты думал? В каком бы порядке не проходили потом эти люди, на остальных датчики реагировали нормально. А когда входил этот злой, неважно — третьим, пятым, десятым, безошибочно узнавали его и, судя по показаниям приборов, сжимались, словно люди от страха и боли. Да-да, именно боли! Потому что теперь точно доказано, что растения точно так же, как и люди, умеют чувствовать боль. А что же тогда говорить о птицах, рыбах, животных? Одно утешение, что любовь у них — жертвенная. И они с готовностью отдают себя венцу Божьего творения — человеку. Иное дело и тема для особого разговора, как безжалостно ведем себя по отношению ко всему живому мы, эти самые венцы творения?

Лена перевела дух и продолжила:

— А тараканы? Вообще, казалось бы, безмозглые существа! Но вот какую правдивую историю я однажды вычитала о них. Шел один человек по проселочной дороге. Глядит — глазам не верит. Из деревни через нее сплошным потоком тараканы текут! Через три дня вся деревня сгорела. И откуда они только могли это узнать? Больше того, рассказала я про это отцу. А он мне: «Ты, дочка, словно про меня говоришь!» Оказывается, однажды шел он из леса в лес и увидел, что вот так же через тропу из пруда уходят все раки. Через неделю приехали мелиораторы и осушили тот пруд. Видишь, тараканы да раки порою умней нас, людей! Все понимают! Что уж тут говорить о Горбуше?

— Горбуша кар-рошая! Икар! Икар-р! — тут же опустившись на плечо Лены, принялась клянчить ворона.

Стас улыбнулся, глядя то на нее, то на Лену и, перед тем, как отправиться на кухню за икрой, подытожил:

— Как бы там ни было, а неложно, говоря языком наших предков, глаголет священное Писание: «Всякое дыхание да хвалит Господа!»

2

— Вы что, уже поругались? — обрадовалась свекровь.

На четвертый день, в пятницу, пришли Олег с Ириной.

С ноутбуком.

И большими пакетами.

Пакеты они аккуратно сложили в угол.

И тут же принялись подключать переносной компьютер, который уже успели взять у Владимира Всеволодовича и настроить на редакторскую работу.

Они появились как нельзя вовремя.

За полчаса до возвращения Стаса.

И поэтому могли спокойно, без спешки перебросить с диктофона всю звуковую информацию на ноутбук.

Олег проверил ее и похвалил Лену:

— То, что надо! Отлично записано!

Голос Стаса звучал четко и ясно.

Так ясно, что сразу в комнате появилась свекровь и, оглядевшись, с недоумением спросила:

— А где же Стасик?

— Еще не пришел! — мгновенно отключая ноутбук, откликнулась Лена.

— Как это? Я только что слышала его голос!

Можно было, конечно, сказать, что ей это только послышалось.

Но лгать не хотелось.

Тем более в таком важном деле.

И Лена сказала, что это они пробовали, как работает диктофон, на котором был раньше записан разговор со Стасом.

Тем более, что это действительно была проверка.

— Как! — увидев, что Лена стоит рядом с включенным ноутбуком, возмутилась свекровь. — Ты опять за свое?! Тебе же врач категорически запретил телевизор с компьютером!

— Нет-нет! Я больше не буду… — испуганно отошла от Олега Лена.

— Это мы с Иришкой смотрели, а она только слушала! — пришел ей на выручку тот.

— Ну, это еще куда ни шло!

Свекровь успокоилась и любезно — хотя по глазам было заметно, что скромно одетые студенты не очень пришлись ей по вкусу — предложила, до прихода сына, чай или кофе.

Студенты в один голос робко попросили чай.

Лена вызвалась помочь свекрови.

Но та властно остановила ее:

— Занимайся лучше гостями! Не хватало мне еще доставшегося по наследству от бабушки китайского сервиза лишиться!

Свекровь вышла, и Лене осталось только беспомощно развести руками.

— Строго она с тобой! — сочувственно посмотрев на нее, покачал головой Олег.

А Ирина вздохнула:

— И все равно это лучше, чем вообще без свекрови и тещи!

Лена вспомнила, что они детдомовские, и нет у них ни пап, ни мам, ни бабушек с дедушками…

Одна радость, что будут теперь дети.

А у них со Стасиком все еще могло быть наоборот…

Правда, когда она передала ему в первый же день его возвращения из Лондона все, что сказал врач, он успокаивающе сказал:

— Ты только не расстраивайся! Как Бог даст, так и будет!

— Ой, Стасик! — вдруг вспомнила тогда она. — Ведь скоро Великий пост!..

— Точно… — согласился он.

И наутро за завтраком слегка смущенно сказал родителям, что им с Леной в комнату срочно нужен второй диван.

Желательно складной, чтобы не занимал много места.

— Вы что, уже поругались? — обрадовалась свекровь, но тут же взяла себя в руки и деловым тоном хозяйки в доме уточнила: — Зачем он вам?

— Понимаете, скоро Великий Пост, — начала было Лена. — И мы, как православные люди, должны…

— Еще чего! — возмутилась, сразу все поняв, свекровь. — Перво-наперво, вы — люди молодые. И никому ничего не должны. Разумеется, кроме вырастивших вас родителей! Хотя бы добрым к ним словом, благодарностью и вниманием. Сережа, скажи им, как врач, что природа должна брать свое. И что это, в конце концов, может пагубно сказаться на здоровье Стасика! На учебе, творчестве. И — даже его психике! Уж коли на то пошло, то вам тогда вообще лучше жить в разных комнатах!

— Может, в разных городах или даже на континентах? — нахмурился Стас.

Сергей Сергеевич поначалу занял их сторону.

Но спорить с женой перед началом трудного рабочего дня — у него была запланирована сложнейшая операция очередному безнадежно больному пациенту — не стал.

Он только жестом показал Стасу: не переживай, как-нибудь ее уговорим!

— Когда уговорим? — в сердцах спросил Стас, когда они с Леной ушли в свою комнату. — Слушай, а давай часть монет продадим и сами купим?

— Да ты что? Никогда! — испугалась Лена. — Они же помогают тебе обдумывать свою книгу! Я читала, что когда Алексей Николаевич Толстой писал роман «Петр Первый», он весь кабинет заполнил предметами той эпохи. И они помогали ему как бы погружаться в нее…

— Ну хорошо, забудем пока про монеты, — согласился Стас. — Давай помолимся, и, как научил меня папа, предадим все в Божью волю. Если это Ему угодно, то он не оставит нас!

И надо же — не оставил!

Когда Стас пришел домой, Олег с Ириной развернули пакеты и вернули костюм со свадебным платьем.

— Да вы что? — удивился Стас. — Мы же вам их подарили!

— Нет, — решительно отказались они. — Мы так не можем. Воспользовались на роспись и венчание — и все!

Олег с Ириной ушли.

Вошедшая свекровь, увидев их свадебные наряды, всплеснула руками:

— Какая прелесть!

Она взяла костюм, чтобы повесить его в шкаф, и кивнула на платье:

— Ну костюм, ладно — он еще может Стасику пригодиться!

— Например, на выпускные экзамены пойти, на олимпиаду съездить! — торопливо вставил, чтобы Лена не подумала чего другого, Стас.

— Да, — несколько запоздало кивнула, действительно, думавшая о своем свекровь. — А с платьем что будете делать?

— Сегодня же дам объявление в интернет! — ответил Стас. — Продадим. А на полученные деньги купим второй диван!

— Ну, знаете… — вспыхнула свекровь, но возражать на это ей было нечего, и она махнула рукой: — А впрочем, вещь ваша, комната тоже — делайте, что хотите!

И Стас сделал.

Он тут же сфотографировал платье.

Лена помогла составить его описание.

И не прошло и часа, как состоятельные люди просто их засыпали предложениями.

Такими, что уже на следующий день, накануне прощеного воскресенья, после которого, как известно, наступает Великий пост, вежливые рабочие в красивой униформе привезли из одного из лучших в Москве мебельных магазинов прекрасный диван и установили его в комнате молодых православных супругов.

4

Все шло, как обычно и вдруг…

Лена по опыту хорошо знала, что когда начинается Великий Пост — жди искушений.

И относилась к этому с пониманием.

И даже — благодарностью Богу.

Ведь искушения это — что?

Это своего рода экзамен человека на духовную зрелость.

И без них просто нельзя укрепиться в вере.

Это — как дерево лучше укореняется, когда его раскачивает ветер.

Поэтому она была готова к ним.

Но чтобы вдруг — да такое…

Впрочем, поначалу ничего не предвещало ужасного, чего не увидишь даже в самом кошмарном, или как бы сказала Горбуша — кошкараульном — сне...

В прощеное воскресенье Стас, Лена и Сергей Сергеевич сходили на вечернюю службу.

Где вместе со всеми остальными прихожанами попросили у священника и друг у друга прощения.

Свекровь в этот день напекла целую гору толстых ноздреватых блинов.

«Как никак, сегодня — масленица! — сказала она. — Верим мы или не верим, а обычаи предков нужно уважать!»

И предложила их — кто с чем желает!

С маслом.

Сгущенкой.

Сметаной.

Красной икрой.

Каждый, хоть вскоре уже не было сил больше есть, попробовал — и с тем, и с другим.

Одна только Горбуша предпочитала есть одну икру, без блинов.

— Ешь! Ешь! — посмеивался над ней Сергеевич. — Завтра ее уже не увидишь! Не все коту масленица!

— А вороне икра! — поправила свекровь. — Хотя она и будет по-прежнему на столе!

Не обошлось, правда, без небольшого столкновения двух мнений относительно поста.

Между ней и остальными верующими членами семьи.

До этого, осторожно выведав под видом беседы на духовную тему у сына, что пост послабляется для учащихся, путешествующих и больных людей, она каждый раз убеждала: что Стас учится, причем, очень интенсивно, а Сергей Сергеевич много ездит и к тому же у него проблемы с желудком.

Они, впрочем, без особого на то сожаления, вынуждены были с ней соглашаться.

Но теперь, когда привыкшая строго поститься в святую четыренадесятницу и Страстную седьмицу Лена заявила, что не будет вкушать ничего скоромного. И даже с растительным маслом есть только в разрешенные Церковью дни. Стас с Сергеем Сергеевичем сразу перешли на ее сторону.

— Ладно, буду готовить вам все, как скажете! Сухое, невкусное, одним словом, постное, — бросив недовольный взгляд на Лену, нехотя сдалась свекровь, но при этом как-то загадочно усмехнувшись — мол, посмотрим еще, чья возьмет! — предупредила: — Но себе продолжу делать — то, что захочу. Пельмени, оладьи со сметанкой и сгущенным молоком, ту же икру с маслом, котлетки… И не обессудьте, если это будет очень питательным и вкусным!

Вечером Стас с Леной, прочитав, сменяя друг друга, по очереди молитвы и затеплив на всю ночь перед иконами лампаду, легли на разных диванах.

Наутро тоже все шло, как обычно.

Добавили в лампадку масло.

Помолились, прибавляя к обычному утреннему правилу великопостную молитву святого Ефрема Сирина:

«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! (земной поклон)

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми рабу Твоему! (земной поклон)

Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков, аминь.»

Еще один земной поклон.

А затем 12 раз:

«Боже, очисти мя грешнаго» (Лена, разумеется, говорила – «грешную»), с поясными поклонами.

И вновь всю молитву Ефрема Сирина целиком, по окончании которой положили один великий — земной — поклон.

После этого все наскоро позавтракали.

Мама, как и грозилась накануне, похваливая да причмокивая, любимыми оладышками мужа и сына: тонкими, румяными, со свежайшей — не поленилась чуть свет сбегать на рынок! — сметаной.

Лена — одним чаем.

А Сергей Сергеевич с сыном — кофе.

Оба — с постными сухарями.

Лене было полегче — она привыкла поститься и к тому же почти не видела того, что находилось на столе.

Разве что слышала невероятно вкусные и приятные запахи.

А вот им было куда сложнее!

Мало того, что всегда трудно со скоромного сразу переходить на строго постное.

Да еще и такой соблазн совсем рядом!

Только тут привыкшая к тому, что дома, в Покровском, ее все только поддерживали, она постигла, наконец, смысл слов Спасителя, что «и враги человеку домашние его».

Разумеется, когда они не дают, всячески мешают, а то и просто запрещают идти к Богу!

Когда Стас, собираясь в институт, пообещал продолжить вечером пересказ книги, Лена поинтересовалась, и как это ему удается находить такие интересные сюжетные линии и неожиданные повороты в них.

— Все очень просто, — отозвался он. — Ведь для писателя главное — что?

— Что?

— Уметь небанально думать. То есть, иметь нестандартное мышление.

— Как это? — не поняла Лена.

И Стас, хотя мама уже поторапливала его из-за двери, говоря, что Сергей Сергеевич начинает опаздывать, с озорной улыбкой спросил:

— Хочешь узнать прямо сейчас?

— Конечно!

— Тогда отвечай быстро-быстро на мои вопросы: пятью пять…

— Двадцать пять! — с легким недоумением, что все, оказывается, так просто, ответила Лена.

— Отлично! - похвалил ее Стас. — Шестью шесть?

— Тридцать шесть!

— Умница! Семью семь?

— Сорок семь… Ой, сорок девять!

— Вот! — многозначительно поднял палец Стас. — Так мыслит обычный человек. А писатель, в отличие от всех других, во время обдумывания книги и когда уже пишет ее, должен мгновенно принимать оригинальные и единственно верные решения, как на уровне глав, так и отдельных предложений! А то и слов! Понятно?

Лена внимательно выслушала его и пожала плечами:

— Н-не совсем. А сам-то ты, когда тебе задали такой вопрос, как на него ответил?

— Честно?

— Ну мы же договорились, что у нас нет друг от друга никаких секретов!

— Тогда… — притворно вздохнул Стас и признался. — Точно так же, как и ты!

— Вот видишь! Ах ты! — шутливо ударила его ладошкой по спине Лена. — Нестандартный ты мой!

— Почему это только я? Мы! Как говорится, два сапога — пара!

— Не пара — а пора, в смысле — тебе на учебу!

Они рассмеялись.

Да так заразительно, что даже Горбуша изобразила что-то похожее на каркающий смех.

— Ой, пост же — грешно смеяться… — первой спохватилась Лена.

— Ты права, — с трудом останавливая себя, согласился Стас.

И тут им обоим стало совсем не до смеха.

Уже не в связи с Великим постом.

А по другой причине.

В коридоре неожиданно раздался несмолкаемо-настойчивый звонок.

Потом послышались незнакомые мужские голоса.

Дверь в их комнату без стука открылась.

И появившаяся на пороге свекровь испуганно прошептала:

— Там… из милиции!

Стас с Леной недоумением переглянулись.

И правда…

За ее спиной стоял милиционер с большими звездочками на погонах.

И солдат — в бронежилете, с автоматом наперевес…

5

Стас встал впереди Лены с самым воинственным видом…

Первой мыслью Лены было то, что это пришли за ее Стасиком.

Антикварный магазин, как она уже успела понять, со слов свекрови, да и от него самого — дело опасное и рискованное.

Мало ли…

Черные археологи могут что-нибудь из преступно раскопанных ими скифских курганов сдать.

А то даже похищенное из запасников государственных музеев, попасть на прилавок.

К тому же, она была еще под впечатлением тех золотых монет, которые увидела в книгах.

Вдруг они пропали, и Стасик имел к ним какое-то отношение?

Как бы там ни было, она сразу же встала между ним и милиционерами.

Всем своим видом показывая — делайте, что хотите, но своего мужа я вам ни за что не отдам!

Но свекровь вдруг сказала:

— Лена, это к тебе… Точней, за тобой!

— Да, — подтвердил офицер. — Вот повестка. Распишитесь и собирайтесь. Мы должны срочно доставить вас в следственный комитет.

— Но по какому праву? Зачем? — возмутился Стас.

И теперь сам встал впереди Лены.

С еще более воинственным лицом.

— Там объяснят… — привычно усмехнулся милиционер с автоматом.

Но Стас не дал ему продолжить.

— Я отправлюсь вместе с ней! — решительно заявил он. — Без меня она никуда не поедет!

— Но… — замялся слегка растерявшийся от такого напора молодого человека офицер.

— Моя жена — инвалид первой группы по зрению! — перебил и его Стас. — И по закону я вправе сопровождать ее! Государство даже деньги на билет выделяет, чтобы я мог везде ездить с ней!

— К тому же, — подтвердил, узнав, в чем дело, подошедший Сергей Сергеевич, — ей категорически нельзя волноваться! Как профессор медицины я сейчас напишу и передам вашему начальству соответствующую справку. Мало этого — немедленно позвоню в Кремль! В Белый Дом!

— Мой муж академик, который лечит тех, кому подчиняется ваше руководство! — вставила свекровь.

— Да не нужно никаких справок, — поняв, что попал не совсем в обычную семью, примирительно сказал офицер и, уже обращаясь к одной Лене, вежливо объяснил: — Пожалуйста, не беспокойтесь! Вы вызываетесь только в качестве свидетеля, который может оказать неоценимую помощь следствию.

— Какую помощь? В чем? — недоуменно развел руками Сергей Сергеевич.

— В уголовном деле, если желаете знать конкретно: убийстве.

— Кого? Кем?! — ахнул Стас.

И офицер ответил:

— Небезызвестного вашей супруге гражданина США Градова нашим соотечественником, бизнесменом Никитой Игоревичем Безменовым.

Стас отказывался верить своим ушам:

— Ником?!!

— Так вы, что — тоже его знаете? — удивился офицер.

— Конечно! — охотно подтвердил Стас. — Это наш давний приятель. Можно сказать, друг!

— А… Градов?

— Тоже давний, — ответила на этот раз уже Лена. — Но только — смертельный враг!

— Ну, тогда это даже хорошо, что вы сразу решили ехать, — обращаясь к Стасу, сказал офицер. – Когда бы это выяснилось, все равно пришлось бы нам еще раз приезжать за вами и только лишний раз беспокоить ваших родителей!

Он жестом велел милиционеру с автоматом выходить и, прежде чем самому покинуть квартиру, с учтивостью козырнул сначала Сергею Сергеевичу, а затем и всем остальным:

— Машина во дворе! Можете не торопиться, мы подождем…

6

— Ленка! Зачем ты просила у Ника деньги? — не понял Стас.

Следователь принял их в небольшом кабинете.

И радушным жестом пригласил сразу присесть.

То ли офицер доложил ему о том, что у этих свидетелей непростые родители, имеющие связи на самом высоком уровне власти.

А может, он вообще, несмотря на грубую работу, был хорошим, воспитанным человеком.

В любом случае общаться с ним было просто и даже приятно.

У Стаса с первого же взгляда возникло ощущение, что он где-то уже видел его…

Причем, не однажды.

Но где?

В клубе — исключено.

На монеты и тех, с кем он имел дело там, у него была абсолютная память, помогавшая ему во время поисков нужного материала и зачастую многоступенчатых — этому нужно одно, тому другое, третьему третье, вот и своди всех воедино, чтобы получить нужную вещь — обменах.

В антикварном магазине?

Ну разве что он когда приходил к хозяину по какому-нибудь щекотливому вопросу?

Но то могло быть лишь в виде исключения.

А он явно видел его не один раз.

Следователь, у которого была более натренированная — профессиональная — память, и вовсе обращался к нему, как к давнему хорошему знакомому.

Он сразу признался, что дело, хотя с виду очень простое и очевидное, на проверку содержит массу загадок и серьезных вопросов.

Но так как в нем фигурирует убитый гражданин США, сроки самые сжатые.

Как понял Стас, Ник из личного пистолета, после разговора в своей машине, застрелил Градова. Тела убитого не нашли. Его охранники, опасаясь, что их самих обвинят в убийстве или в том, что они не смогли защитить шефа, спрятали его где-то и скрылись. Судя по их зафиксированным телефонным разговорам, Градов убит. Да и анализ крови в машине свидетельствует, что это был именно он.

Ника задержали позже, почти в бессознательном, из-за приема наркотиков, состоянии.

Водитель Александр, очевидно, случайно смертельно раненный из того же оружия во время пальбы, пытался дать какие-то показания в пользу Ника.

Что все это инспирировал Градов.

Но не успел…

Сам Ник, разумеется, арестован.

И теперь твердит только одно: что он совершенно ничего не помнит.

Ни того, что убивал.

Ни того, что не убивал.

Кроме того, что ехал на встречу с Градовым, абсолютно не желая мстить за то, что тот разорил его, а просто поглядеть в ему глаза.

— Лично я готов в это поверить. Но разве с таким частным мнением пойдешь на доклад к руководству? Да еще в таком деле! — развел руками следователь. — Как говорится в этом кабинете, наверное, с момента его основания, факты — упрямая вещь.

— Неужели Нику ничем уже невозможно помочь? — с болью в глазах взглянул на него Стас.

— Чем? — казалось, сам огорченный не меньше него, уточнил следователь. — Даже если его, простите за жаргонное слово, подставили — то сделали это так, что комар носу не подточит! Тем более что он сам не уверен в том, что не убивал...

Он со вздохом посмотрел на стену, и Стас, проследовав за его взглядом, увидел то, чего меньше всего ожидал увидеть в этом кабинете — живописную икону.

На ней был изображен Николай Чудотворец.

Пришедший в самый последний момент на помощь неправедно осужденным воеводам.

И властно положивший ладонь на рукоять меча, останавливая палача…

Только тут Стас вспомнил, где он видел этого следователя.

В его любимом храме на Старом Арбате!

Том самом, который изображен на знаменитой картине «Московский дворик», и почти до неузнаваемости изменившемся с тех давних, еще царских времен…

— Единственное, что у нас есть, — обращаясь уже к Лене, сказал следователь, — это распечатка вашего телефонного разговора с обвиняемым, где вы отговаривали его от желания убить Градова, и где он согласился с вами.

— Да, так оно и было! — кивнула Лена и с готовностью предложила: — И я могу подтвердить это где угодно, на любом суде!

— До этого, думаю, дело не дойдет! — остановил ее следователь. — Это всего лишь телефонный разговор, после которого обвиняемый мог переменить свое решение и осуществить задуманное. Тем более, в вашей беседе замешано то, что вы просили у него немалую сумму денег. Я думаю, что не стоит предавать все это широкой огласке. А против обвиняемого, к сожалению, все улики и никакого алиби. Побеседовали, так как это было необходимо для соблюдения всех формальностей, и все! Тем более что вам, как инвалиду первой группы, противопоказаны любые волнения!

— Ленка! Зачем ты просила у Ника деньги? — с недоумением посмотрел на жену Стас.

— Да просьба была самая безобидная! — успокаивающе улыбнулся ему следователь.

Он потянулся за какой-то бумажкой.

То ли, пропуском на выход.

А может, и распечаткой ее разговора.

И Лена, опасаясь, что сейчас раскроется тайна, которая в первую очередь нужна для самого Стаса — ведь она объяснила по телефону Нику, для чего ей нужны эти деньги, торопливо воскликнула:

— У вас вообще соблюдаются здесь тайны следствия или нет?

— Конечно, соблюдаются!

Лицо следователя сразу стало чужим и недоступным.

— Тогда я не хочу, чтобы мой разговор с Ником был известен еще кому бы то ни было!

— Даже мне?! — изумился Стас.

— А тебе — тем более!

— Но почему?

— Я тебе дома все объясню, — умоляюще положила пальцы на его руку Лена, надеясь, что по дороге успеет придумать что-нибудь правдоподобное…

Стас тут же выдернул руку.

Нахмурился…

— Ну-ну, — остановил их следователь. — Только семейного скандала в этом кабинете еще не было!

И добавил:

— Вам не стоит терять на это силы и время. Особенно сейчас. Если вы действительно хотите помочь своему другу, то срочно наймите толкового адвоката. Воспользуйтесь, наконец, теми связями, которые имеют, ну, вы сами знаете где, ваши родители!

Глава третья

ГОРДИЕВ УЗЕЛ

1

Лена крепилась из последних сил…

Прошел без малого месяц…

Стас никак не мог простить Лене того, что она скрыла, зачем просила у Ника деньги.

И до сих пор не желает признаться!

Сама ведь предложила ничего никогда не скрывать друг от друга.

А тут…

Хотя бы посоветовалась сначала.

Да и пусть даже без совета позвонила.

Но после-то можно сказать!

Что еще за тайны в их, казалось, самой счастливой и крепкой семье?

Он мучился, страдал из-за этого.

Но поделать с собой ничего не мог!

Каждую субботу и воскресенье они ходили в храм.

Исповедовались.

И… не причащались.

Стас, прекрасно зная, что к Чаше ни в коем случае нельзя подходить, если не примирился со всеми и имеешь на душе что-нибудь хотя бы против одного человека. Иначе святое причастие будет не во спасение, а, наоборот, страшным грехом!

А Лена — потому что чувствовала свою, хоть и невольную, но все же вину перед Стасом.

Она крепилась из последних сил.

Несколько раз готова была рассказать обо всем Стасу.

Но, понимая, что эта небольшая победа, в конце концов, неминуемо обернется большим поражением, в последний момент просто каким-то чудом удерживала себя.

Она была растеряна тем, что Стас оказался таким упрямым.

За все это время он ни разу не возвращался к книге.

Ссылался на усталость.

На то, что ему некогда…

Шло время, студенты то и дело звонили, спрашивали, когда приходить за новым текстом.

Радостно сообщили, что им удалось уговорить журналистку заняться редактированием текста и профессиональной корректурой.

А она не знала, что им сказать.

Да и даже, что теперь думать самой — не знала!

Ведь вся ее жертва оказывалась напрасной.

Если разобраться, молчит-то она из-за книги.

А книга — не надиктовывалась!

Прямо какой-то Гордиев узел получился.

Александру Македонскому удалось его разрубить.

Но она-то не великий решительный полководец, обладавший, к тому же большой силой, а слабый простой человек.

В чужом доме.

Где свекровь уже явно предвкушает победу.

А Стас перестал быть защитой и, кажется, даже постепенно начал склоняться на ее сторону…

Оставался Сергей Сергеевич.

Но он почти все время проводил в клинике.

Уезжал и возвращался затемно.

И только лишь подбадривающее улыбался ей: мол, терпи, перемелется — мука будет!

Но пока была не мука̀, а одна му̀ка.

Горбуша — и та отказалась принимать еду и пищу.

На икру, которую по очереди приносили ей то Лена, то Стас —  она даже не смотрела!

Словно ждала, что они одновременно начнут кормить ее, как это бывало раньше!

Замолчала.

И наотрез отказывалась повторять даже свои самые любимые слова.

Врач-ветеринар, добрая опытная старушка, которая пришла по их вызову, внимательно осмотрела птицу.

Порадовалась, что у них всего лишь ворона.

А то на Старом Арбате и в других престижных районах Москвы все больше броненосцы да крокодилы, которые только и норовят, если чуть зазеваешься, откусить руку.

И сказала, что ворона совершенно здорова.

Просто чем-то очень расстроена.

Скорее всего, у нее скрытый сильнейший стресс.

Птицы и домашние животные, объяснила она, так привыкают к людям, что живут с ними одной жизнью — очень близко принимая к своему маленькому сердцу как их радости, так и беды.

Она изучающе посмотрела на отстраненное от молодой красивой жены лицо Стаса и измученные, явно больные, глаза Лены, вздохнула.

И сказала:

— Единственное, что, помимо здорового морального климата в доме, я могу порекомендовать вашей бедной вороне — так это свежий воздух, да чтобы летала побольше! И помнить, что главная причина ее болезни может быть в первую очередь — в вас самих…

Лена так надеялась, что состояние Горбуши смягчит Стаса и разрушит возникшую между ними стену.

Но даже это не помогло им…

2

Свекровь обвела невестку изучающим взглядом…

— Леночка, а тебя не погубит эта Москва?

Лена чуть было не поперхнулась от этих слов.

В кои-то веки она разрешила себе кружочек сухого овсяного печенья.

Такое — маленькое сладкое утешение в Великой пост.

Тем более что печенье, судя по надписи на упаковке, украшенной изображениями храмов, было постное.

Ни яичного порошка в нем, ни даже следов молока.

И день — не среда или пятница.

Хорошо хоть размочить успела его перед тем, как отправить в рот…

А свекровь, с которой она обедала вдвоем и которая до этого несколько раз лишь намекала на то, что в деревне сейчас гораздо лучше, чем в Москве, поведя атаку уже напрямую, продолжала:

— Март — самое тяжелое у нас время даже для совершенно здоровых людей. Начинает таять снег. И весь тот мусор, который, выбрасывая, прятали под ним, начинает гнить и заражать все вокруг. Мы-то, как говорит Сергей Сергеевич…

В это самое мгновение зазвонил телефон, и свекровь со словами: «Легок на помине!» кратко поговорила с мужем.

— Что-то там у него с машиной. Сломалась на полпути. Плетется теперь кое-как в автосервис, — объяснила она и, беря бутерброд с сырокопченой колбасой, продолжила: — Мы имеем иммунитет. А вот тебе каково? Из экологически чистейшей Покровки, где воздух только лечит, а не калечит — да всем этим дышать. Вон — ворона, которая генетически приспособлена к разным помойкам, и то не выдержала! Смотреть на нее больно. Да и ты последнее время вся какая-то вялая, бледная. А какой румяной, веселой выглядела, когда приехала!

До окончательно вывода, то есть предложения Лене хотя бы временно, на этот действительно нездоровый столичный период, съездить в Покровку, оставался всего лишь один шаг.

Но свекровь пока не решилась на него.

И сделала еще один промежуточный ход.

— Хотя бы пост ослабила, что ли!

Лена хотела возразить, что хлеб и вода еще никому не сделали вреда, но тут ей стало так нехорошо, что она даже покачнулась.

— Гляди, до чего себя довела! — всплеснула руками свекровь. — А ну немедленно, давай, ешь колбасу и сыр!

— Нет-нет! — как ни слабы были у нее в этот момент губы, решительно отказалась Лена. — Это у меня иногда бывает. Давление, наверное, резко понизилось…

— Час от часу не легче! — встревожилась свекровь. — Может у тебя это просто — женские дни?

Лена как-то странно посмотрела на нее, будто вспоминая что-то, и неопределенно пожала плечами:

— Да н-нет, кажется…

Свекровь, в свою очередь, обвела изучающим взглядом невестку и, отогнав какие-то свои, судя по изменившемуся выражению лица, испугавшие ее мысли, сказала:

— Ну, тогда от низкого давления первое средство — крепкий кофе. Надеюсь, хоть он в пост не запрещен?

— Нет, — через силу улыбнулась Лена. — Кофе, говорят, вообще первыми научились делать коптские монахи. Они подметили, что козы, которые объедают кофейные кусты, всегда бодры и мало спят. И стали заваривать его зерна, чтобы самим было легче выстаивать долгие ночные службы…

Кофе после очередной наполовину бессонной ночи, когда она проворочалась на диване, переживая из-за их отношений со Стасом, был ей сейчас и правда, как нельзя кстати!

Она захотела пойти заварить его.

Но свекровь, оставив на столе недоеденный бутерброд, как обычно не позволила невестке хозяйничать на кухне даже в таком простом деле.

Встала и пошла все делать сама.

Глядя ей вслед, Лена лишь вздохнула.

Надо же, как может уживаться в человеке прямо противоположное.

Чужая и родная…

Чрезвычайно заботливая и до жестокости неуступчивая…

Особенно, когда речь идет об интересах ее сына, дороже которого не было никого и для самой Лены.

Поэтому и обижаться на нее не было никакой возможности.

Да и разучилась она обижаться.

Давно привыкла к мысли, которую вычитал еще Ваня в духовной книге, что в любой чужой, даже, казалось бы, необоснованной обиде есть пусть крошечная, но все равно доля твоей вины! Значит, вольно или невольно дал повод к ней. Хотя бы одним своим видом…

За этими размышлениями она и не заметила, как свекровь сварила кофе.

Только увидела, как она уже вошла в зал с небольшим подносом, на котором аппетитно курилась характерным кофейным дымком маленькая чашечка.

Лена с благодарной улыбкой потянулась к ней.

И тут…

Такого с ней никогда еще не было.

Ей всегда нравился запах кофе.

Но сейчас от него вдруг повеяло таким неприятным, что ее затошнило, замутило.

К горлу подкатил комок.

И она, не в силах даже извиниться, зажав ладонью рот, вылетела из стола — в ванную комнату.

В зал она вернулась еще более бледной.

Тихо присела за стол.

— Ничего, это бывает при резких перепадах давления. Пей! — не сводя с нее испытующих глаз, протянула ей кофе свекровь

— Нет… не могу… — испуганно затрясла головой Лена. — Простите, если можно, унесите его, пожалуйста, поскорее… Сами!

Свекровь отнесла чашечку на кухню.

Встала напротив Лены.

И осторожно спросила:

— Леночка, а ты случайно немножечко не беременна?

— Не знаю, у меня нет еще в этом опыта, — растерянно отозвалась та. — Но, кажется… да!

— О, Господи! Я так и думала! Только этого еще не хватало…

Свекровь тяжело опустилась на стул.

— У меня тоже было такое на запах. Только не кофе, а мужской туалетной воды и особенно одеколона. Сергей Сергеевич до сих пор помнит. И не пользуется никакими дезодорантами. Ну вот что, — порывисто встала она. — Давай, собирайся!

— Куда? — испугалась Лена.

— В поликлинику, благо, она в соседнем доме, и время приема еще не закончилось. Проверишься. Может, еще ничего и нет…

Давая понять, что это не подлежит обсуждению, свекровь тут же принялась убирать со стола.

— Посуду потом помою! — выходя из кухни, сказала она. — А то сама от волнения ее перебью!

И ушла одеваться в родительскую комнату.

Лене не оставалось ничего иного, как безропотно подчиниться.

— Ох, Горбуша, — входя к себе, вздохнула она. — Вот это новость! И радоваться надо, и… Как бы Стасик теперь совсем меня не возненавидел. Одним словом, как ты говоришь: «Ура! Кошкараул…»

3

Это невозможно было выразить никакими словами…

— Ну что я могу вам сказать… — после экспресс-анализа и осмотра начала врач, с недопустимо страшной, судя по табличке на двери, фамилией для медика — «Смертина», обводя строгими глазами застывших в ожидании свекровь и Лену.

Это была молодая женщина, лет тридцати пяти-сорока.

С миловидным лицом, которое несколько портило волевое, почти мужское выражение.

И очень ухоженными, красивыми пальцами.

— Вы действительно беременны! — привычно сообщила она.

И не понять было по ее тону — радовала она этим свою пациентку или, наоборот, пугала.

Свекровь, вызвавшаяся, как и Стас, сопровождать Лену на основании того, что та является инвалидом по зрению, сдавленно охнула.

И тяжело опустилась на заботливо поднесенную ей пожилой медсестрой-акушеркой табуретку.

Лена же, несмотря на весь трагизм положения, в которое она попадала, невольно заулыбалась, просияла.

Виной тому было совершенно незнакомое ей чувство, которое охватило все ее существо от такой новости.

У нее будет ребенок…

Да что там будет — он уже в ней!

Весь мир, начиная с этого небольшого кабинета, вдруг стал необычайно огромным и, даже при ее слабом, почти нулевом, зрении, налился такими яркими, сочными красками, которых она еще никогда и нигде не видела в жизни!

Это невозможно было выразить никакими словами.

Даже Стасик и тот на какое-то время отошел на второй план.

Для свекрови — увы! — судя по ее обреченному взгляду, все стало черно-белым.

А для врача, наверное, как обычно в ее будничной работе — вообще бесцветным.

— Присаживайтесь! — велела она Лене и принялась равнодушно заполнять ее карточку.

Задавая вопросы с такой настойчивой жесткостью, какую не позволял себе даже оперативник из следственного комитета.

Отвечая, Лена осмотрелась.

В кабинете было два стола.

Один, побольше, перед которым она сидела — для врача и второй, совсем маленький, в углу — медсестры.

Еще в нем стояла кушетка, соединенная разноцветными проводами с компьютером.

В глаза сразу бросилось цветное пятно на столе медсестры.

Лена прищурилась и — да, точно! — это была икона.

Пресвятой Богородицы, державшей на руках Богомладенца.

Который оглядывался на занесенные над Ним орудия будущей крестной казни.

Сама медсестра, перехватив ее растерянный взгляд, подбадривающе кивнула.

И Лене сразу стало как-то спокойнее.

Оказывается, у нее был здесь надежный союзник.

Тем временем, врач записала все, что полагалось в таких случаях.

И тогда свекровь — слово в слово повторив диагноз и предостережение профессора-окулиста — со слабой надеждой спросила:

— Мы с мужем, он, кстати, академик, известный во всем мире кардиохирург, несколько лет ждали, пока я забеременею Стасиком. А тут — так вдруг… сразу… Может, это какая-то ошибка?

— Исключено! — отрезала врач.

Однако — упоминание о враче-академике не прошло мимо ее ушей.

— Но чтобы вас окончательно успокоить, давайте проверим это и на аппаратуре! Ложись! — обращаясь подчеркнуто на «вы» к свекрови и переходя на «ты» с Леной, указала она пальцем на кушетку.

— Зачем? — испугалась та.

— Сделаем УЗИ! Хотя я и так скажу, что там уже есть горошинка!

Медсестра, делая это так, чтобы видно было одной Лене, предостерегающе покачала головой:

«Мол, ни в коем случае!»

Лена, действительно, была не одна в этом кабинете.

— Нет! — решительно отказалась она.

И медсестра одобрительно кивнула.

— Почему? — удивилась, уже включившая аппарат, врач.

— Я не хочу лишний раз облучать своего ребенка, — еще непривычно выговаривая это сладостное слово, объяснила Лена.

— Какого ребенка?! — не поняла врач.

Медсестра сделала было шаг к ним.

Словно желая рвануться на помощь будущей матери.

Но врач, боковым зрением уловив это, резко оглянулась и сурово посмотрела на нее.

Медсестра, вздохнув, сразу вернулась к своему столику и сделала вид, что внимательно перебирает на нем учетные карточки…

Лена снова осталась одна.

Вовремя вспомнив, что рядом с ней Господь, сказавший «Не убий» и, в конце концов, она — сестра брата Героя России, она решила не сдаваться.

Уже собралась до конца доказывать, что в ней никакая сейчас не горошина, а настоящий живой человек.

Слушающий весь этот разговор и прекрасно понимающий все.

Но врач неожиданно не стала спорить.

— А, впрочем, УЗИ уже не имеет никакого значения. Все равно с таким противопоказанием — только, как говорится, сэкономим электроэнергию! И не будем даром терять время!

Она взяла из стопки небольшую бумажку и протянула ее Лене.

— Что это? — не поняла та.

— Направление на аборт. Завтра с утра моя смена. Время для вас самое удобное. Рука у меня, все говорят, легкая. Так что ты почти ничего не почувствуешь!

Рука Лены остановилась на полпути.

И листок с направлением упал на пол.

Лена, чтобы не быть столь неучтивой, наклонилась за ним.

Но тут с нее спали очки.

И она беспомощно принялась шарить руками на скольком линолеумном полу.

— Вот видите, — с жестокой усмешкой заметила врач. — Ну куда тебе, такой, еще рожать? Даже если произойдет чудо, и ты во время родов совсем не ослепнешь с такой слабой сетчаткой, как будешь потом ухаживать за ребенком? Ведь мало его родить. Его пеленать, кормить, купать прогуливать надо!

— А еще ее мужу, моему сыну, учиться надо — в университете и институте, — поддакнула свекровь, поднимая талончик и очки, которые, впрочем, не стала сразу возвращать Лене, отчего та продолжала оставаться совсем беспомощной. — Он ведь у нас готовится стать писателем!

— Тем более! — с еще большим уважением сказала врач и уже больше свекрови, чем Лене добавила: — Очень рада, надеюсь, взаимно полезному для нас знакомству. И, как говорится, — до завтра!

4

Как же не хотелось прямо сейчас уезжать от Стасика!..

Лене бы плакать от счастья.

Но она, всхлипывая от огорчения и обиды, собирала в теперь уже бывшей их со Стасиком комнате, свои вещи.

Клетка с Горбушей, чтобы ворона не видела и не слышала всего этого и не заболела еще больше, уже стояла в прихожей.

Туда же Лена вынесла свой туго набитый рюкзак и теперь добирала остатки одежды в дорожную сумку.

А что ей еще оставалось делать?

Всю дорогу из поликлиники до дома свекровь не отдавала очки.

Словно желая, чтобы она лучше почувствовала свою полную беспомощность и невозможность самостоятельно ухаживать за ребенком.

Вела она невестку окольными путями, отчего вместо двух-трех минут они шли больше получаса.

И все настаивала, настаивала на аборте.

Доказывая, что он необходим, иначе она перечеркнет своим ничем не оправданным упрямством и эгоизмом — да-да, именно эгоизмом, который вы, православные, называете гордыней — все блестящее будущее Стаса и больше того — просто окончательно погубит его!

Перед домом свекровь вернула очки.

И сказала еще более жестко, чем врач:

— В общем, так. Думай обо мне, что хочешь. Но — или ты идешь со мной завтра к врачу. И мы делаем все, что нужно. Или сегодня же вечером, чтобы не терзать сердце себе самой, Стасику и всем нам, отправляйся в свою Покровку. Деньги на дорогу я дам!

Лена, не в силах понять, за что она ее так и вообще почему все столь жестоко, надела очки.

И тут же увидела счастливую маму, которая катила перед собой коляску, то и дело наклоняясь к ребенку и о чем-то ласково говоря с ним.

Слезы, мгновенно выступившие на глазах, теперь уже не позволяли ничего видеть даже в очках…

Если разобраться по справедливости, то свекровь, как сама мать, наполовину была права.

Ослепнув, Лена действительно могла испортить всю жизнь любимому человеку.

Ее сыну.

Но вторая половина — принадлежала одной только ей.

И свекровь не вправе была посягать на нее!

Можно было, конечно, запоздало сокрушаться, что зря она тогда согласилась со Стасом, поддалась на свою слабость, выйдя за него замуж и приехав сюда.

Но, с другой стороны, теперь у нее есть бесценное сокровище — память пусть о недолгих, но наполненных счастьем не то, чтобы месяцах — а неделях и даже днях огромного и ласкового, как безбрежное море в самую лучшую, солнечную погоду, счастья.

Кроме того, она за это время успела помочь Стасу.

Большая часть никак не дававшегося ему романа была надиктована.

Олег с Ириной, при помощи Владимира Всеволодовича, непременно доведут ее до конца.

Издадут в виде первого тома книги.

Что, несомненно, придаст уверенность Стасу и, разрубив его Гордиев узел, сразу сделает настоящим писателем.

И, наконец, и это самое главное — у нее теперь будет ребенок!

Которого она никому, ни за что, никогда не отдаст!

И уж тем более, не погубит…

Но как… как не хотелось прямо сейчас уезжать от Стасика!

И только мысль, что если он куда за меньшее до сих пор не хочет разговаривать с ней, то теперь наверняка, как об этом прямо сказала свекровь, просто возненавидит ее, торопила Лену.

Деньги на дорогу лежали на столе.

Над той самой картой-схемой, которую она составляла с такой радостью и надеждой!..

Свекровь уже вызвала такси.

Удостоверившись, что Лену не переубедить, она сама вызвалась ехать с ней на вокзал, купить билет и посадить на поезд.

И теперь ждала ее, прямо в пальто.

Поторапливая:

— Скорее, скорее!

Словно боясь, что не успеет, так как вот-вот должны были вернуться Сергей Сергеевич и Стас.

И она не ошиблась в своих опасениях.

Когда Лена была уже полностью готова, в прихожей раздался звонок.

Чей — определить было невозможно.

Сергей Сергеевич и Стас были так похожи характерами и многими привычками друг на друга.

Что даже в дверь звонили совершенно одинаково.

Два коротких звонка, как бы подготавливающих, чтобы не напугать хозяйку и третий — уже настойчивее, длиннее…

5

Свекровь не на шутку озадачили эти слова мужа.

Оказалось, что это был… Сергей Сергеевич.

— Леночка! У меня для тебя сюрприз! — прямо с порога радостно сообщил он. — Точнее, вклад в твою словесную копилку! Стасику невероятно повезло, что у него, как у будущего писателя, всегда рядом человек, который так тонко чувствует каждое слово! Сразу подскажет ему, если где-то что-то не так…

— Сережа!.. — попыталась остановить его жена.

Но тот, привычно поцеловав ее в щеку, лишь отмахнулся:

— Погоди! Дай доскажу, пока не забыл!

И уже обращаясь к Лене, продолжил:

— Значит, так! Приехал, точнее, приполз я в автосервис. Говорю мастеру, что мне нужно срочно отремонтировать машину. А он сразу в ответ: «Это ждать надо!» Я объясняю, что некогда мне ждать. Но он как заведенный на все мои просьбы: «Это ждать надо!». Не выдержал я: «Чего ждать?!» А он хитро так посмотрел на меня и, четко выделяя каждую букву, сказал: «Это ж — дать надо!» Только тут до меня дошло, что к чему. Дал я ему, как говорится, «на лапу» и он буквально за пару часов все сделал. Но до чего же богат русский язык! Стоит лишь чуть-чуть поменять порядок слов и даже букв, и…

Только тут Сергей Сергеевич заметил, что Лена не так внимательно, как всегда, слушает его.

И вообще, что-то неладно в доме…

Он огляделся.

Увидел клетку с Горбушей.

Вещи Лены.

Встал между ней и ими.

И спросил:

— А чего это вы сегодня такие? У одной глаза на мокром месте…

Достав белоснежный носовой платок, он сам осторожно вытер слезы на щеках Лены.

Встревоженно оглядел жену:

— У другой и без полотенца на голове сразу видно — давление не ахти. Обе одеты для улицы, хотя мы со Стасом должны прийти… Куда? Что тут случилось?

— То, что и должно было когда-то случиться! — хмуро ответила та.

— А в чем, собственно, дело? — с тревогой уточнил Сергей Сергеевич.

Свекровь покосилась на Лену и с издевкой спросила:

— Сама скажешь или как?

Лена, словно перед тем, как ныряют в воду, набрала в себя побольше воздуха и запинаясь, начала:

— Папа… Сергей Сергеевич… Я… Понимаете, так получилось… Ну, в общем… Даже не знаю, как и сказать…

— Словом, она — беременна! — не выдержала свекровь.

— Фу-фф! — с облегчением выдохнул Сергей Сергеевич. — А я уж подумал, что она сбежать от нас захотела! Ну, поздравляю, дочка! Поздравляю…

— С чем? — перебила его жена. — С неминуемой слепотой?! С тем, что Стасику теперь вместо учебы и писания книг придется всю жизнь ухаживать за ней и ребенком?!! Причем, неизвестно еще, за кем больше!

— Погоди-погоди! — протестующе поднял руку Сергей Сергеевич. — Во-первых, она еще не ослепла. К счастью, Кривцов не Господь Бог, и пока неизвестно, как оно все закончится. А, во-вторых, почему такая спешная эвакуация?

— Потому, что самое лучшее для всех, это Лене сейчас уехать в Покровку. Мы так решили.

— Вы? — пристально посмотрел на жену Сергей Сергеевич.

— Ну я! — отводя взгляд, нехотя призналась та.

— Почему, я тоже, — жалобно вставила Лена.

— Так я тебе и поверил! Благородная твоя душа… — покачал головой Сергей Сергеевич и приказал: — А ну, быстро раздеваться и все вещи по своим местам! Счастье, что вы еще не уехали, и первым пришел я, а не Стас.

— Это еще почему? — с вызовом спросила свекровь, никак не ожидавшая, что муж займет такую решительную позицию против нее.

— А потому что тогда бы ты просто потеряла сына! Он немедленно поехал бы вслед за Леной. И остался бы с ней в Покровском. В лучшем случае, они перебрались бы в нашу старую квартиру!

Свекровь не на шутку озадачили эти слова мужа.

— Но я действительно хотела, как лучше для него и, кстати, для Лены! Взгляни на нее — она же прямо на глазах чахнет в нашей мартовской Москве! А тут еще — ранний токсикоз!

— Все равно, такие дела не решаются скоропалительно и, так сказать, в одностороннем силовом порядке! — остановил ее муж. — По крайней мере, нужно сначала всем посоветоваться, поговорить. Может, и правда, Леночке будет легче переносить беременность в экологически чистом месте, питаясь здоровыми продуктами и, что в ее состоянии немаловажно, под постоянным присмотром медсестры мамы. Но — как отнесется к этому Стас?

— Да он и видеть меня сейчас не может! — всхлипнула Лена.

— А! Не обращай внимания! — отмахнулся теперь уже от нее Сергей Сергеевич. — Если он чего и не может — так это жить без тебя! Поверь. Уж кто-кто, а я знаю своего сына как облупленного. Точней, не лупленного как следует, в свое время…

— Ну хорошо, — согласилась свекровь. — Я не возражаю… Давайте сегодня же вечером проведем семейный совет!

— Где наши с тобой голоса будут лишь совещательными! — предупредил Сергей Сергеевич. – А решать, как быть — им самим!

И отправился снова вниз — расплачиваться с таксистом.

И отвлечь Стаса, пока распаковываются вещи Лены, если он уже на подходе…

6

— Постойте… Я кажется все понял! — воскликнул Стас.

Стас медленно шел с работы домой.

Идти не хотелось.

Пути было всего на 5-7 минут.

Но настроение — хуже не придумаешь.

Усталость от затянувшейся ссоры с Леной, желание простить ее и невозможность это сделать, пересилить себя, вконец измотали его.

И он, сойдя со Старого Арбата, петлял окольными путями.

То удаляясь, то приближаясь к дому.

В антикварном магазине сегодня было на редкость удачное приобретение.

Несколько больших лотов античных и средневековых монет по очень выгодным ценам.

Стас сделал все для того, чтобы клиент, лишь приценившись у них, не отправился в другой магазин, где ему дали бы, безусловно, больше.

Обрадованный владелец магазина тут же выдал ему солидную денежную премию.

И разрешил оставить себе в качестве подарка маленький блестящий денарий Нерона.

Стас разжал кулак, в котором продолжал держать эту монету.

Недоуменно прищурился.

Зачем он его взял?..

Денарий настолько истерт — был в обращении, пожалуй, не меньше ста лет, что только благодаря характерному полному профилю императора можно безошибочно сказать, что это — Нерон.

Он даже хотел выкинуть его.

Но в последний момент передумав, положил в карман.

И без того мусора на тротуаре хватает…

Где-то в лесах и на лугах снег обнажал сейчас нежные, с тончайшим ароматом весны, подснежники.

А здесь из-под разъеденных дождем и нездоровым туманом сугробов вылазили — окурки, обертки из-под мороженого, недоеденные пирожки, пустые пивные бутылки и банки…

На Старом Арбате, который старательно вычищали каждое утро, и то было не по себе от этих гнилостных запахов.

А уж тут…

Стас вернулся на украшенный красивыми фонарями Старый Арбат, с его уличными музыкантами и танцорами, грохотом, музыкой, многолюдьем…

Чтобы как-то убить время стал заходить во все попадающиеся по пути магазины и лавки.

И не переставал думать о Лене…

Он сам не понимал, почему так упрямился, затягивая эту глупую, ни ей, ни ему не нужную, ссору.

Давно уже нужно было сделать первый шаг навстречу, причем, как мужчине — ему.

Ведь Лена, если разобраться по справедливости, и не отступала от него…

Значит, должен подойти к ней именно он.

Но — как?..

Едва он собирался сделать это — тут же появлялась мысль: зачем она скрыла то, что просила у Ника деньги.

И правда, зачем?..

Стас умел мгновенно решать самые сложные и, казалось бы, неразрешаемые задачи.

Как творческие.

Так и жизненные.

То есть, сугубо практичные.

Взять хотя бы сегодняшнего клиента, который и сам до конца не знал, чего хотел…

Но, тут, словно ослепленный обидой, он не мог понять, как оказалось, самого простого!

Это выяснилось, после того, как, зайдя в очередной антикварный магазинчик, он вдруг увидел маленькую бронзовую статуэтку апостола с сумой на левом плече и посохом в правой руке и немедленно позвонил Владимиру Всеволодовичу.

У академика была уже целая подборка таких статуэток, которые полтора-два века назад использовались в качестве удобно умещавшихся в пальцах ручек для печатей.

Они договорились, что Стас купит ее – благодаря премии, денег у него на это хватало.

И он, найдя два-три следа коррозии на плаще и подставке, сумел еще умело договориться о немалой скидке.

Пока Стас расплачивался, Владимир Всеволодович спросил, как там Лена и, по сбивчивому ответу почувствовав, что у них что-то неладно, принялся расспрашивать, в чем дело.

Стас, прикрывая телефон ладонью, потихоньку все объяснил.

— Ну мало ли зачем ей понадобились деньги? — сразу встал на сторону Лены академик.

— Так попросила бы у меня!

— Но ведь ты же сам сказал, что, по словам следователя, это была огромная сумма! — резонно напомнил академик.

— Тем более… — обидчиво начал Стас, и тут его взгляд упал на роскошное издание девятнадцатого века.

Кожаный переплет…

Дорогое тиснение…

Золотой обрез…

Таких теперь уже и не делают!

Разве что только Левон…

«Левон?!»

— Постойте… Я, кажется, понял! — воскликнул он, жестом извиняясь перед вздрогнувшим продавцом за столь бурное проявление эмоции. — Это же все наверняка из-за книги!

— Какой книги? — сразу насторожился Владимир Всеволодович. — Она что — сама тебе рассказала?

— Да нет. Это до меня только сейчас дошло! — объяснил Стас. — Ну да, конечно! Как же я сразу до этого не додумался? Но все равно, — тут же поджал он губы. — Могла бы и посоветоваться перед этим. Чтобы зря не беспокоить Ника, которому и так сейчас самому до себя. Я бы ей сразу сказал, что принципиально не собираю золотые монеты. Ну вы же знаете — потому что практически невозможно определить их стопроцентную подлинность. А для меня самое главное, чтобы монета была настоящей, а не подделкой!

— Самое главное, — перебил его обычно не позволявший себе такого неуважения к собеседнику академик, — чтобы у вас в молодой семье как можно быстрее воцарился мир! И порядок! Чего я от всей души и искренне вам желаю!

Деликатный и щепетильный ко всем мелочам, Владимир Всеволодович первым — что тоже бывало с ним чрезвычайно редко — положил трубку.

Точно давая понять Стасу, что он крайне недоволен им.

Да Стас и так сознавал, что во всем виноват был один только он.

Но это еще больше мешало ему первому подойти к Лене.

Обнять ее.

И сказать:

— Прости…

Ну как это сделать?

Как?..

Обычно, когда у него не было ответа на мучительный вопрос, он первым делом шел в церковь.

Так и сейчас.

Рядом был тот самый храм, который каждый день он видел из окна своего дома.

Тот самый, со старого московского дворика.

Только вместо деревянных изб вокруг него стояли огромные здания, всюду был асфальт, и о курах, свободно разгуливающих на травянистой земле, давно не было никакой речи.

Но храм внутри, судя по какому-то особому, ни с чем не сравнимому ощущению, которое возникало каждый раз, когда Стас переступал его порог, оставался таким же, как и в те — царские времена.

Старым.

Как говорят некоторые верующие люди, особенно бабушки, намоленным.

С большими, темными — сразу видно — древними иконами.

Две из которых «Знамение» Пресвятой Богородицы и святителя Николая Чудотворца увешанные драгоценными дарами-приношениями — были чудотворными.

Стас, трижды перекрестившись у входа в храм и оказавшись внутри него, по давней привычке взял чистые листочки, нарисовал сверху на каждом православный восьмиконечный крест и, согнувшись над столом, принялся заполнять их знакомыми именами.

В первую очередь, это были записки об упокоении отца Тихона и всех известных ему усопших родственников — целых четыре колена!

Два от знал от родителей.

А еще два подсказала приезжавшая изредка в гости из далекой Сибири старенькая мама отца.

Его бабушка.

Верующая, наверное, так — как верили после Крещения Руси все русские люди.

Ну, почти все. (Как говорится, в семье не без урода).

Но все равно — подавляющее большинство.

Ведь не зря же Русь во всех концах земли называли — святой!

Все, отшедшие в иной мир, при всем своем даже самом горячем и отчаянном желании уже не могли помолиться о себе.

И теперь только ждали этого от тех, кому они дали жизнь, выкормили, вырастили, и, счастье их, если приложили еще ко всему этому, как после смерти они ясно поняли, второстепенному, главное — зерна веры.

Которые, дав плод, помогали теперь им — там!

Денег сегодня было предостаточно — и Стас записал всех их, в том числе и проживших свой век сродников Лены, на проскомидию.

Это когда священник до начала Литургии зачитывает по записке имя каждого, вынимая при этом из просфоры частицу.

А после причастия погружает все эти частицы, соединяя их с Телом и Кровью Христовыми.

Стас читал, да не в одной книге, что этого момента души усопших ждут, как величайшего праздника.

Никакой земной день рождения, ни один самый пышный юбилей или самая высокая награда и близко не может сравниться для них с этим!

Затем он под крестом написал уже не «О упокоении», а о «О здравии».

И самым первым вписал имя Лены.

Потом — свое, чтобы даже здесь, не смотря на ссору, не разлучаться с ней.

Отца.

Своей бабушки.

Родителей Вани с Леной.

Самого Вани.

Ника — точнее Никиты…

Владимира — имелось ввиду Всеволодовича, потому что отчество на записках не ставилось.

Зато добавлялось иногда перед именами: «бол», если человек был болен.

«Пут» — если он находился в путешествии.

«Воин» — когда он был на военной службе.

Стас невольно заметил, как заполняет свою записку вставший рядом с ним человек, и понял, что еще можно писать: «закл.»

Заключенный, как сразу понял он.

Этих заключенных был целый столбик.

Стас недоуменно поднял глаза на писавшего.

Они встретились взглядом.

И сразу узнали друг друга.

Это был… тот самый оперативник из следственного кабинета.

Он хотел сказать что-то Стасу.

Но — в храме грешно разговаривать.

И лишь чинно поклонившись, понес отдавать свои записки в иконную лавку.

Стас последовал его примеру.

Затем купил на сдачу, по совету продававшей свечи и иконы матушки, маленький бумажный образок «Феодоровской» иконы Божией Матери, память которой чтилась именно в этот день.

И встал на свое любимое место.

Около иконы святителя Николая.

Ему всегда хорошо и уютно было здесь.

Но сегодня сразу стало не по себе…

Что-то мешало молиться.

Думать о Боге и Вечном.

Да и даже просто стоять!

Что?..

Неужели — эта его размолвка с Леной?

«Ну да, конечно!», — привычно проанализировав ситуацию, вздохнул Стас.

Что тут долго размышлять?

Бог есть — Любовь.

Не та, земная, которая, как правило, только копни ее глубже — эгоистична, из-за чего многие в другом человеке прежде всего любят самого себя, делая его несчастной жертвой такой любви, капризна, ревнива, излишне страстна, коварна, способна на все, только бы добиться своего…

А та, что не требует ничего взамен, все терпит, никогда не заносится, не гордится, не превозносится, не бесчинствует, не осуждает, не помнит никакого зла, наоборот, тут же прощая обидчика и воздавая ему даже за самое страшное зло — добром…

И все, что противится этой Любви, больше того, сеет зло, обиды, не хочет прощать другого — чужеродно Ей.

И в первую очередь здесь, в храме, месте особого присутствия Божьего!

И вот совесть — этот Глас Божий, живущий в каждом человеке, укорял теперь Стаса.

Призывал как можно скорее последовать закону Любви.

Да он бы и сам был рад тому.

Но как…

Как это сделать?

Переступив через себя…

Стас с понуро опущенной головой вышел из храма.

Побрел, куда глаза глядят…

Он собрался было пойти по второму кругу вдоль Старого Арбата.

Но только тут заметил, что уже подошел к самому дому.

И — больше того — у подъезда, словно поджидая его, стоит отец…

7

— Ленка, это что — правда?! — ворвавшись в прихожую, закричал Стас.

Трудно было предположить, что Сергей Сергеевич вышел подышать свежим воздухом.

Его просто не было этим мартовским вечером на Старом Арбате.

Кроме того, он терпеть не мог всей его пестроты и шума, из-за чего несколько раз хотел переехать в другой, более спокойный район.

Но жена была категорически против.

Такое жилье казалось ей достойным и престижным для академика и такого светила медицины, как он.

В итоге Сергей Сергеевич вынужден был ограничиться установкой таких окон, сквозь которые не проникал ни один посторонний шум.

И открывать их, проветривая квартиру, только когда все постепенно стихало, то есть, ночами.

А уж если он вышел и стоит вот так здесь — то дома явно произошло что-то из ряда вон выходящее.

«Не с Леной ли что? Или — с мамой?..» — подумал Стас и даже похолодел от этой мысли.

Но виду не подал, а как шел, так и продолжил идти.

Сергей Сергеевич пожал его вялую руку крепче обычного.

И это только подтверждало, что Стас, кажется, не ошибся.

Но не успел он задать вопрос, как отец опередил его, причем таким тоном, что сразу стало ясно — если и есть новости, то не из разряда страшных:

— Чего это ты бредешь так, словно вчерашний день ищешь? — спросил он.

— Да я и сегодняшний потерял! И вообще… — Стас безнадежно махнул рукой.

— Ну! Ну! — остановил его отец. — Нельзя тебе так раскисать. Тем более, теперь!

— А что — сегодня праздник какой? — огрызнулся Стас.

— Да для всех остальных людей, вроде бы, нет! Пятница, — ответил отец и как-то загадочно улыбнулся: — Но для тебя… Ты ведь все же мужчина. Можно сказать, почти уже сам отец!..

— Что?!

Стас с изумлением взглянул на Сергея Сергеевича.

— Ты что это серьез…

— Да, причем, без всяких «но»!

— Вот это да!

Стас, с трудом попадая магнитным ключом в кружок, едва дождался, когда откроется дверь, и рванулся наверх.

Прыгая через ступеньку.

Через две…

Через три…

— Лифт же есть! — донеслось снизу.

Но он уже был на четвертом этаже!

Ворвался в прихожую.

И с трудом переводя дыхание, уставился на вышедшую из их комнаты Лену:

— Ленка, это что, правда?!

— Что? — на всякий случай уточнила Лена.

— Ну, то что ты, что у тебя, то есть у нас — будет ребенок!

— Да...

— Ну ты даешь! Что же ты раньше-то ничего не сказала?

— Да я сама только сегодня узнала… — веря и не веря тому, что ее Стасик снова стал прежним, прошептала Лена.

А тот, словно между ними и не было многодневного охлаждения, восторженно обнял жену.

Потом испуганно отстранился:

— Ой, с тобой же нельзя, наверное, уже так…

И, подхватив на руки, как был — в обуви и верхней одежде, понес в комнату.

— Стасик, ты с ума сошел! — отчаянно заверещала, болтая в воздухе ногами, Лена. — Отпусти сейчас же!

Но голос ее был счастливым.

Гордиев узел не нужно было ни развязывать.

Ни разрубать мечом.

Он распался сам!

Не нужно было ничего объяснять.

Оправдываться.

Лукавить…

Вышедшая из зала на шум свекровь заглянула к ним в комнату и, слегка нахмурившись от увиденного, официальным тоном сказала:

— Стасик, Лена, быстро приводите себя в порядок. Успокаивайтесь, и прошу вас на ужин, во время которого будет серьезный семейный совет!

— Сейчас, мы только немного пообщаемся! — попросил Стас. — А то целый месяц не разговаривали!

Лена тоже умоляюще посмотрела на свекровь, словно прося не лишать ее такой долгожданной радости.

Стас, не зная куда девать себя от волнения, осторожно усадил Лену на диван, а сам принялся ходить по комнате.

Потом остановился около святого угла.

Перекрестился, беззвучно шевеля губами.

«Благодарит Господа!» — поняла не сводившая с него влюбленных глаз Лена.

И, достав из нагрудного кармана купленный образ Пресвятой Богородицы, прислонил его к иконе Спаса Нерукотворенного.

— Вот… А это мы положим сюда!

— Ой, «Феодоровская»! — радостно всплеснула руками Лена и слегка капризно посмотрела на Стаса. — Ты что же, выходит давно уже все знал? И даже не позвонил?!

— Не-ет, мне только сейчас, у подъезда отец сказал, — покачал головой Стас. — И даже не сказал, а так, слегка намекнул. Чтобы окончательно не выдавать твою тайну. Вдруг ты сама захотела бы мне ее открыть…

— И открыла бы!

— А тогда, собственно, в чем дело? Почему ты вдруг так удивилась? И спрашиваешь об этом!

— Да потому, что перед этой иконой будущие мамы молятся о благополучных родах!

— Надо же… — удивился Стас. — А я знал только то, что ею благословляли на Царство Михаила Федоровича Романова. И с тех пор она была небесной покровительницей этой династии.

— Тогда почему же ты купил ее?

— Все очень просто — ведь сегодня ее день! И матушка в храме посоветовала приобрести.

Стас умолчал в такой торжественный, как он сердцем чувствовал, момент — что на сдачу…

— Господи! — прошептала Лена.

И ее глаза наполнились слезами.

— Что с тобой? — встревожился Стас. — Тебе же нельзя теперь волноваться!

— Глупый! Да как же ты не понимаешь? — подбегая к иконке и целуя, целуя ее, принялась объяснять Лена. — Ведь это чудо! Самое настоящее чудо! Я узнаю о том, что беременна — именно в день Феодоровской иконы. И больше того — она сразу приходит к нам в дом! Ты даже не представляешь, как успокоил меня этим! Теперь мне ничто, никакой семейный совет не страшен! Слышишь — никакой!!!

— Никар-кой! Никар-ркой! — тут же поддержала ее ворона.

— Ой, вон и Горбуша голос подала! — обрадовалась Лена.

— Может, она и есть уже хочет? — с готовностью спросил Стас.

— Икар! Икар-р-р! — согласилась ворона.

— Сейчас, погоди!

Стас сбегал на кухню и вернулся с целой пригоршней красной икры.

Они вместе, тепло прижимаясь плечом к плечу, принялись кормить ею ворону.

Та деликатно, чтобы не обижать никого, поочередно брала лакомство то у одного, то у другого…

И так продолжалось до тех пор, пока у мамы не лопнуло терпение.

Единственное, на что ее еще хватило, так это не прийти самой.

А послать за детьми Сергея Сергеевича.

Который, с улыбкой понаблюдав за тем, чем занимается молодая семья, деликатно заметил, что Горбуша, кажется, уже наелась, если не сказать больше, и теперь не мешало бы подкрепиться и всем остальным!

Глава четвертая

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

1

— Нас — пятеро, — перебила свекровь Лена.

Ужинали, как никогда, тихо-мирно.

Беседуя о чем угодно.

Работе Сергея Сергеевича.

Учебе Стаса.

Предложенном свекровью летнем плане отдыха всей семьей на Канарских островах, который Лена шепотом назвала «летним пленом»…

Выздоровевшей Горбуше, съевшей на радостях ее хозяев всю икру, так что и на стол ничего не осталось подать.

Только не о предстоящем разговоре.

Наконец, когда была допита последняя чашка чая…

И съедена последняя конфета…

Свекровь сказала:

— Ну вот, а теперь давайте поговорим!

Она обвела всех сразу ставшим деловым взглядом и

— Вы хорошо знаете нашу семейную новость. С одной стороны, надо бы радоваться… Леночка не даст мне солгать, я сама говорила ей, что мечтаю иметь одного, а то и двоих внуков: мальчика и девочку. Так?

— Так, — подтвердила Лена.

— Но… вся беда в том, что это было — до нашей консультации у известнейшего окулиста Кривцова…

Стас хмыкнул, услышав такую не подходящую для глазного врача фамилию.

Но промолчал.

— Не вижу ничего смешного! — бросила на него недовольный взгляд мама и продолжила: — Когда он сказал, что Леночке нельзя наклоняться, напрягаться, поднимать ничего даже мало-мальски тяжелого, то есть делать хоть что-то по дому, я смирилась. Леночка мне нравится, лучшей жены — верной, красивой, умной — для сына я не желаю. Да и его любовь к ней для нас с Сергеем Сергеевичем значит очень и очень много. Слава Богу, руки у меня есть, пока жива-здорова, буду помогать вам во всем. А когда Стасик станет большим писателем и разбогатеете — наймете, как теперь говорят, помощницу по хозяйству. Это вообще сейчас престижно и модно…

Никто не возражал, и свекровь повысила голос.

— Даже после того, как профессор заявил, что Леночке категорически противопоказано рожать, иначе она сразу ослепнет, я тоже вынуждена была подчиниться этому горестному обстоятельству. В конце концов, можно взять и чужого ребенка из детского дома…

— Зачем чужого, когда уже есть, то есть, скоро будет свой? — возмутился Стас.

Лена успокаивающе положила ему ладонь на руку и умоляюще показала глазами на свекровь — слушай и не перебивай, она ведь все же твоя мама!

Та, даже не замечая этого, многозначительно помолчала, словно проводя между тем, что сказала и скажет дальше — черту глубиной в пропасть, принялась за самое главное:

— Лена все знала, была, как говорится, в курсе всех дел. И вдруг сегодня выясняется, что она — беременна!

— Мы беременны! — поправил Стас.

— Я серьезно! — нахмурилась мама.

— Я тоже! — с вызовом не уступил Стас.

Собственно, этого и следовало было ожидать.

Готовая к такому развитию событий, его мама решила взять бразды правления в этом доме в свои руки и с металлом в голосе решительно заявила:

— Ну вот что, нас тут четверо, и мы сообща должны решить…

— Нас — пятеро, — перебила свекровь теперь уже Лена.

— Ворона не в счет! — отрезала свекровь. — И уж кому-кому, а тебе со своими вечными шутками, лучше бы сейчас помолчать!

— А я и не о Горбуше! — пожала плечами Лена.

— А о ком же?

— О ребенке!

— Каком ребенке? — накинулась на нее свекровь. — Ведь его же пока нет!

— Почему это нет! Есть! — словно закрывая от любой напасти живущего в ней малыша, бережно положила руки на живот Лена.

— Но ты же сама слышала, как гинеколог сказала, что это пока всего лишь — горошина!

— Какая горошина? Это уже живой, с бьющимся сердцем и, если хотите знать, мыслящий, как и мы, человек! Ну, по размерам пока, конечно, еще человечек…

— Ты хочешь сказать, что он уже — шевелился?! — сразу насторожилась свекровь.

— Нет, разумеется! — вспыхнула Лена. — Всему свое время…

Свекровь, не позволяя никому сказать ни слова, властно посмотрела не нее и — как отрезала:

— Вот за это время ты должна от него избавиться! Всё! Разговор окончен!

2

Стас махнул рукой и …удалился в свою комнату.

Но разговор, как оказалось, только еще начался…

— Нет. Нет. И нет! — низко опустив голову, тихо, но твердо сказала Лена.

И — в подтверждение своей решимости — даже легонько стукнула обоими кулачками по столу.

— То есть, как это — нет?! — изумилась свекровь.

— А вот так — нет и все!

— А о Стасике… о нас ты подумала?

— Да.

Лена подняла глаза и, не столько видя, сколько чувствуя на себе уничтожающий взгляд свекрови, ответила:

— Поэтому, и правда, давайте я лучше уеду!

— Предупреждаю! — подал голос Стас. — Я без нее не останусь.

— И что же ты будешь делать? — насмешливо поинтересовалась у него мама.

— Как что? Тоже возьму билет, соберу вещи, и…

— Нет, — перебила его мать. — Я о том, что ты будешь делать в Покровке — коров пасти? Тебе ведь учиться нужно! И становиться писателем!

— Между прочим, — заметил Стас, — многие великие писатели работали в деревне! И именно там создали то, что мы называем теперь классикой!

Сергей Сергеевич красноречиво показал глазами жене — мол, что я тебе говорил, он уже никак не сможет без Лены.

И та не выдержала:

— Сережа, а ты что молчишь?

— А что я могу сказать? — уже вслух заметил Сергей Сергеевич. — Стас неправ лишь в том, что все те писатели удалялись в деревню уже после учебы и признания!

— Вот! — весомо подняла указательный палец его жена. — Только, пожалуйста, не удаляйся от главной темы! Скажи прямо — ты за аборт или против?

— Прямо, как на консилиуме… — пробормотал Сергей Сергеевич. Машинально одернув рубашку, он стал приподниматься, но вспомнив, что находится дома, сел. И задумчиво произнес: — Что я могу сказать… Мне приходится резать теплые живые тела людей — ради жизни. И поэтому я всегда был против абортов, то есть, когда врач порождает смерть. Какие бы убедительные основания для этого ни были!

— Ты все сказал? — с гневом взглянула на мужа жена.

— Да, — кивнул Сергей Сергеевич.

— А то, что речь идет еще не о человеке, учел?

— Как это не о человеке? — ахнула Лена. — Я ведь вам говорила, что у него уже бьется сердце. Больше того, он слышит сейчас все, что мы тут говорим! И если у нас, действительно, семейный совет, а не военный трибунал, то нужно спрашивать и его мнение!

— Ко-ого?! И вообще, откуда у тебя все эти данные? — набросилась на невестку свекровь.

— Разумеется, не из светских, каким вы привыкли доверять — а из православных книг! — с готовностью ответила Лена.

— Только не нужно и тут приплетать вашего Бога! — морщась, попросила ее свекровь.

— Ох, и надоели мне все эти беспредметно-абстрактные разговоры! — неожиданно возмутился Стас.

И, махнув рукой… удалился в свою комнату.

На лице его матери появилось выражение радости.

С самого начала семейного совета она надеялась на практический ум сына, его умение быстро мыслить и находить единственно верные, самые выгодные для него решения.

И, кажется, не ошиблась в своих расчетах.

Сергей Сергеевич, сам слегка озадаченный поведением сына, молчал.

Не зная, что теперь и сказать…

И тогда всю свою энергию свекровь направила на Лену, которая, слушая ее, все ниже и ниже опускала голову.

Чувство вины переполняло ее.

Давило.

Мешало ровно, без слез, дышать.

Ведь если разобраться, думалось ей, она и только она была причиной всего того, что сейчас происходит в этой, спокойно и мирно жившей до ее появления, семье.

Сергей Сергеевич — молчит.

Стасик и тот бросил…

Оставил одну.

Хотя нет…

Он никогда не делает ничего неспроста!

И не мог так просто отдать ее на растерзание.

Наверняка, молится или что-то срочно придумывает.

Но что…

Что тут можно придумать?!

«Господи, помоги!» — взмолилась она.

И тут в зал ворвался Стас.

— Вот! — явно торжествуя, бросил он на стол несколько только что распечатанных на цветном принтере страниц.

Одни только с текстом.

Другие — с рисунками.

Только теперь Лена поняла, чем все это время занимался ее Стасик: он вошел в интернет, скачал и распечатал все, что ему срочно удалось найти об абортах.

— Что это? — с нескрываемым разочарованием и беспокойством взглянула на сына мама.

— А ты посмотри!

Пожав плечами, она нехотя взяла одну из страниц, бегло пробежала по ней глазами и спросила:

— Ну и что?

— А вот что!

Стас подсел к ней поближе.

И сам, принялся выборочно читать и показывать:

— Вот… известный французский профессор, специалист в области клеточной генетики Парижского Университета Иероним Лежен пишет: «Как все ученые, которые беспристрастно наблюдают биологические явления, я считаю, что человеческое существо начинает свою жизнь с момента оплодотворения. А это значит, что преднамеренное уничтожение зародыша любого — любого, это я уже от себя подчеркиваю! — возраста равносильна убийству человеческого существа!»

— Так вы еще, чего доброго, и в убийцы меня запишете! — через силу усмехнулась свекровь.

— Ты лучше слушай дальше! Никто никуда тебя не записывает, потому что ты просто многого даже не знаешь, — остановил ее Стас. — Это мнение повторяется здесь великими учеными не один раз. А вот эти снимки и результаты исследований говорят, что у зародыша уже в возрасте 18 дней ощутимы удары сердца и начинает действовать обособленная, его собственная система кровообращения. В 50 дней у еще не рожденного ребенка фиксируются мозговые импульсы: маленький человек имеет полностью сформированные внешние и внутренние органы. То есть к двум месяцам у него, хоть он с легкостью поместился бы в скорлупу ореха, есть все: руки, ноги, голова, которую, кстати, раздрабливают, чтобы вытащить при аборте его из тела матери, имеются внутренние органы, мозг, который уже с четвертой недели, а по некоторым данным еще и раньше, обладает самосознанием! Можно даже определить отпечатки его пальцев! Ну, а в три месяца ребенок достигает такого уровня развития, что поворачивает голову, делает различные движения, гримасничает, сжимает кулачок, находит рот и сосет палец! Вот — как на этом снимке! Кстати, он сразу предчувствует угрозу со стороны медицинских инструментов, когда начинается аборт, двигается быстрей и тревожней, сердцебиение учащается со 140 до 200 ударов в минуту, широко раскрывает рот, и мы только не можем слышать его душераздирающего крика… Но увидеть можно. В фильме «Безмолвный крик», где при помощи ультразвуковой киносъемки аборта зафиксированы все эти подробности. Могу через компьютер показать хоть сейчас!

— Нет, только не это! — решительно отказалась свекровь. — А ты, коли такой умный и сообразительный, подскажи, что нам теперь делать? Ведь Лене категорически противопоказано рожать!

— Но еще более категорически нельзя делать аборт! — вместо прямого ответа сказал Стас. — Во-первых, тогда она станет убийцей, и все мы — его соучастниками. А, во-вторых, потом, когда Господь, а я просто уверен в этом, излечит ее глаза — она уже может просто не суметь забеременеть снова, и даже забеременев — родить. Как бы все того уже ни желали! Вот, — показал он еще одну страницу: — Последствия абортов: для матери — большая вероятность летального исхода от прободения матки, ибо, если при аборте начнется кровотечение и под рукой врача не окажется достаточного количества донорской крови — смерть неизбежна, а так же сепсиса, инфарктов…

— То, что касается тяжелейших инфарктов, развившихся во время абортов, подтверждаю, — подал голос Сергей Сергеевич. — У меня в практике были подобные случаи. Несколько молодых, красивых женщин, несмотря на все мои старания, так и не удалось спасти…

— Для детей, — благодарно кивнув ему, продолжил Стас. — Количество мертворожденных детей и преждевременных родов у женщин, сделавших аборты, увеличивается вдвое. Растет число больных, с различными физическими недостатками. Тут есть сноска: в России только 4 процента детей рождаются здоровыми. В этом обвиняют медицину, экологию, но мало кто понимает, что одной из основных причин рождения болезненных, слабых и недоношенных детей являются аборты. Теперь — последствия даже одного аборта для семьи. Это надламывает психическое здоровье женщины и при этом нарушается вся семейная гармония. Вот почему многие семьи вместо того, чтобы им, как предполагалось после избавления от нежелательного ребенка — радоваться и наслаждаться беспроблемной жизнью, сразу перестают быть счастливыми и… распадаются! Ну, а как же мы хотели, если нарушается Божья Заповедь — «Не убий!»?

Стас собрал все страницы в одну стопку и весомо показал их матери.

— Все это так, — согласилась она и тут же возразила: — Но ведь официально же их не запрещают! И делают. Везде! Во всех цивилизованных странах!

— Да, после того, как впервые в мире аборты были узаконены у нас в России ленинским правительством в 1920-м году, — с горечью усмехнулся Стас. — Как говорится, зараза к заразе тут же пристала. Вот тут написано, что нашему примеру вскоре последовали Япония, Швейцария, скандинавские страны — и пошло, и поехало… А до этого, между прочим, в Древней Руси за аборты казнили. И того, кому делали, и кто делал. А в просвещенном девятнадцатом веке женщину отправляли на каторгу.

— Сам Гиппократ, — задумчиво заметил Сергей Сергеевич, — отец современной медицины, призывал своих учеников не делать аборты и включил соответствующий пункт в свою знаменитую клятву.

— Которую, кстати, возможно именно из-за этого пункта запретили большевики! — уточнил Стас.

— И все равно, — не сдавалась его мама. — В чем-то вы меня, конечно, смогли убедить. Но в основном я остаюсь при своем мнении. И ничто, повторяю, кто бы мне что ни говорил — не заставит меня поменять своих убеждений!

Звонок в дверь остановил ее на полуслове.

Она с суеверным страхом оглянулась.

И успокоилась лишь после того, как выскочивший из-за стола Стас не сообщил из прихожей, что это Ангелина Степановна — их соседка с пятого этажа — зашла узнать, не забегал ли к ним ее кот…

3

— Ну как это не переживать! — всхлипнула свекровь.

— Так что же ты ее там держишь? Пригласи скорее зайти! — упрекнула мать сына.

Шепнула Сергею Сергеевичу:

— Некстати, конечно! Но что о нас будут думать люди, тем более в таком элитном доме?

И, поспешив навстречу вошедшей пожилой, очень респектабельной женщине, самым радушным и гостеприимным тоном принялась уговаривать ее посидеть с ними и попить чаю.

Та охотно согласилась.

Приняла из рук хозяйки маленькую старинную чашечку.

С видом знатока одобрительно кивнула.

Затем осмотрелась по сторонам…

И, кажется, осталась менее довольна не самыми дорогими креслами, диваном и стенкой.

Почему-то в этом доме — богатые и известные всей стране — соседи как правило не заходили друг к другу.

У каждого свой круг, куда близко не подпускались чужие, знакомств.

Свои интересы…

Насколько помнили Сергей Сергеевич с супругой, за три года, как они сюда переехали со старой квартиры, эта женщина была здесь впервые.

Первым делом она посетовала на то, что опять сбежал кот.

Он у нее такой непоседа.

Чуть зазеваешься, сразу шмыг из двери — и в чужую!

А там такое натворит…

— Ведь он у меня не простой, а сиамский — еще тех, первых, диких кровей. Сама, если честно, его иногда боюсь… Может, заскочил к вам и теперь ждет, чтобы неожиданно выстрелить? То есть, простите, выскочить? — спросила она.

— Да нет, мы бы сразу заметили! — успокоила ее мама Стаса.

И Лена добавила:

— У нас ведь — Горбуша есть!

— Горбуша это что — домохозяйка?

— Нет, ворона!

— Ну, тогда моего Васьки тут точно нет! — махнула рукой соседка. — Не знаю, как ваша Горбуша, а он бы ее сразу заметил и даже перышек не оставил!

— Не уверен! — с усмешкой подал голос Сергей Сергеевич. — Она у нас в клетке, между прочим, чугунной!

— У-у, вы моего Ваську не знаете! Он бы и клетку открыл! Или прогрыз! — уверенно заявила соседка. — Ну, как говорится, на нет и суда нет. Теперь или соседи позвонят, пожалуются — забирайте его, пока мы не вызвали МЧС, как это уже однажды было, или, когда есть захочет — сам прибежит. Ведь это же — Васька!

— Нехорошо кота человеческим именем называть… — тихо сказала Лена.

И Стас, несмотря на то, что мама делала детям отчаянные знаки не нарушать светских приличий за столом, поддержал ее:

— Да, ведь есть святой Василий Великий, Василий Рязанский Чудотворец и называть так животное — просто неуважение к ним!

Казалось, властная соседка должна была возмутиться.

Но она неожиданно с пониманием отнеслась к этому замечанию.

— Да сама знаю… — призналась она. — У меня ведь зять — генерал-полковник, кстати, большой человек в силовых структурах. Да вы его по телевизору часто видите. А брат его, не поверите, самый что ни на есть смиренный инок, даже — послушник в монастыре. Так вот он то же самое нам говорил. Но мы как-то уже привыкли — Васька да Васька. К тому же на всяких Пушков и Марсиков он просто высокомерно не стал отзываться. Как быть? Вы, Сергей Сергеевич, насколько мне известно, академик. Может, что посоветуете?

— Я даже не знаю, что вам и сказать, это ведь несколько в иной области от того, чем я занимаюсь… — замялся Сергей Сергеевич и с надеждой взглянул на сына: — Стасик, давай, выручай отца!

— А что тут долго думать? — пожал тот плечами. — Насколько я понимаю, нужно что-то созвучное с тем, что уже есть и, учитывая характер вашего кота, значимое. — Василевс! — коротко предложил он и пояснил: — Таким был титул самого Александра Македонского и византийских императоров…

— Какое быстрое и оригинальное решение! — похвалила соседка, но тут же с сомнением поджала губы: — Хотя, насколько мне известно из древней истории, правильно говорить — базилевс!

— А это еще как сказать! — пришла на защиту Стаса Лена. — Раньше принятое сейчас «б» переводили, как «в». То есть библиотека была для наших предков, например, восемнадцатого века — вивлиофика!

— Или Тиберий — Тиверий! — добавил Стас.

— Афины в древности и вовсе произносились, как Атенай!

— Какая образованная молодая семья! — восхитилась соседка. — Чувствуется, что им есть о чем поговорить на понятном обоим языке! И темы для бесед, наверняка, не те, что смотришь в сериалах о молодежи и слышишь теперь от нее на улице!

Она оглядела сидевших за столом, ожидая благодарных и понимающих улыбок, но видя только серьезные лица, сказала:

— Ой, простите, я все о своем, а у вас вижу — что-то случилось?

— Почему это вы так решили? — насторожилась свекровь.

— Да просто сидите, как на поминках…

— Ох, — вздохнула свекровь.

И решив, что такая соседка может стать авторитетным союзником в ее споре, где она явно оставалась в одиночестве, кратко рассказала обо всем происшедшем.

Предусмотрительно умолчав лишь о своей позиции в этом действительно непростом и неоднозначном деле.

Чтобы потом никто не говорил, что она перетянула ее на свою сторону.

И соседка с пониманием тронула ее за руку:

— Да не переживайте вы так!

— Ну как это не переживать! — всхлипнула свекровь.

— А вот так! У меня внучка — ей тоже ведь было запрещено рожать. Язвенный колит. Такие лекарства принимала, что после них, как твердо сказали врачи, однозначно родится урод.

— Ну-ну! — с нетерпением заторопила ее свекровь. — И что дальше?

— Дальше, как и вы, тоже не знали, как быть! Как говорится, слезы, сопли… А тут — как тут Андрюшка. Ну, брат зятя, о котором я вам уже говорила. Как специально приехал на пару дней из монастыря. Документы какие-то оформлять, что ли… В общем, совершенно случайно.

— Случайно ничего не бывает! — вставил Стас.

— Да я и сама это прекрасно понимаю, все-таки жизнь прожила, — кивнула соседка. — Так, к слову пришлось…

— И что же этот брат тестя? — чувствуя, что разговор, кажется, принимает не совсем желательный для нее оборот, упавшим голосом напомнила свекровь.

— Что-что… Он даже объяснять ничего не стал. Ты, говорит, только роди его и сразу вызови батюшку, чтобы он покрестил его. А потом я его сам, вот этим ножом — тут он взял из моего кухонного набора самый большой нож, которым я семгу разделываю, — зарежу! Какая тебе разница — сейчас это врач сделает, или я потом. Зато душа пойдет к Богу, как это и положено для блаженной для него Вечности — крещенной. Вот так и родили…

— И что же, ребенок теперь — урод? — с последней надеждой уточнила свекровь.

— Какое там! — засмеялась соседка. — Глазища — во! Ресницы такие, что бедные девчата вокруг него будут! Ласковый, красивый! А уж умный… Преподаватели, уж на что строгие и требовательные в нашей элитной школе, и то говорят, что он, этот… как его — унтер…

— Вундеркинд! — сразу поняла Лена.

И победно взглянула на свекровь.

На которую после такой ее промашки просто страшно стало смотреть…

4

— Ваше право. Мне не привыкать! — устало кивнула медсестра.

Справедливости ради, нужно сказать, что мама Стаса сумела быстро взять себя в руки.

Потому что буквально столкнувшись в дверях с выходящей, в прихожей появилась — входящая гостья.

Это была та самая медсестра, которую она с Леной видела сегодня в женской консультации.

— У нас сегодня прямо-таки день открытых дверей! — шепнул Лене Стас.

— Ты что разве не понимаешь — Господь их нам посылает! — отозвалась та.

И он виновато вздохнул:

— Понимать-то понимаю, но каждый раз трудно в это поверить!

Приглашенная также к столу оживившейся хозяйкой, которой показалось, что медсестра пришла по поручению врача уговорить-таки, в силу своих служебных обязанностей, Лену прийти завтра утром на аборт, новая гостья равнодушно приняла дорогую чашечку.

Сделав глоток, хотела что-то сказать, но свекровь решила сама прийти к ней на помощь.

— У вас богатый опыт, — с подчеркнутым уважением сказала она и принялась говорить, не позволяя перебить себя: — Помогите же мне убедить моих домашних, что они не правы. Ведь существует масса причин, когда аборт, да, я согласна, при всей его жестокости и бесчеловечности, не только показан, но просто необходим! Например, когда у людей и без того нет средств к существованию, что же это — нищету плодить? Я уж не говорю о тяжелых наследственных болезнях и таких недугах, когда женщина может навсегда подорвать здоровье и стать в тягость другим. Или молодые люди не успели еще закончить учебу, получить профессию, заиметь свое жилье, да хотя бы пожить по-человечески, для себя…

Сказав все, что хотела, причем не только медсестре, но и Сергею Сергеевичу, детям, то есть убивая одним выстрелом двух зайцев, свекровь устремила свой требовательный взгляд на гостью.

— У вас все? — терпеливо спросила та, отставляя недопитую чашку.

— Да-а, — с некоторым недоумением — неужели опять ошиблась? — протянула свекровь.

— Ну тогда я вот что скажу...

Медсестра немного подумала, словно выбирая в своей памяти самое подходящее для данного случая, и для начала призналась:

— Там, в кабинете, я вынуждена была молчать, и так на волоске вишу. А сказать есть что. У меня действительно богатый в этом отношении опыт. Более тридцати лет я борюсь за жизнь каждого приговоренного к смерти в утробе матери ребенка… Честно говоря, искупаю этим, если его, конечно, можно хоть чем-то искупить в жизни, свой давний грех…

И теперь сама не давая хозяйке перебить себя, она продолжила:

— И вам я хотела много сказать. Но думаю, вместо долгих слов лучше привести один лишь короткий, дабы не утомлять вас, да и я устала за день — пример. Однажды на большой всемирной конференции, где известнейшие, знаменитые врачи делилось опытом в проведении абортов, на кафедру вышел один человек. Я не помню его фамилии. Да и какая разница? Главное, что это был человек с большой буквы. Он предложил своим коллегам дать свое заключение в следующей ситуации. Средневековье, когда не было тех средств, которые помогают в экстренных случаях спасти жизнь пациентам. Семья — около десяти человек. У одного из родителей тяжелая степень сифилиса, у другого — острый туберкулез. Все дети больные. Страшная нищета. И вот мать снова беременеет. Как быть? Рожать, или…

— Хм-мм! — задумался вслух, качая головой Сергей Сергеевич. — Случай, действительно, неординарный и на редкость показательный. И какое было окончательное мнение тех врачей?

— Все до одного высказались за аборт.

Медсестра помолчала и добавила:

— И тогда выступающий сказал: «Тем не менее, мать не стала прерывать беременность. И на свет появился… Иоганн Себастьян Бах!»

Фамилия великого музыканта прозвучала в зале, словно выстрел.

— Помнишь, мы ходили с тобой на концерт его органной музыки, и ты не то чтобы прослезилась, как во время романсов Галины Каревой, или плакала, как после симфонии Бетховена — а просто рыдала? — напомнил жене Сергей Сергеевич.

Но та лишь отмахнулась от него и с гневом сказала медсестре:

— Так вот оно что… Я думала, что вы пришли, чтобы была выполнена рекомендация профессора, и Лена осталась зрячей. А вы… вы… Завтра же пойду с жалобой к вашему руководству!

— Ваше право. Мне не привыкать! — устало кивнула медсестра, улыбнулась Лене со Стасом, поклонилась Сергею Сергеевичу. – Свой долг я выполнила. И желаю вам, не смотря ни на что, тоже остаться людьми с большой буквы. И помнить, что какая бы нищета ни была, какие бы ни были противопоказания, желания пожить в свое удовольствие, доучиться и так далее, и тому подобное — сотни отговорок, а Господь никого еще не оставил, кто оставался верным ему до конца. И наоборот — после аборта желавшие пожить еще хоть немного для себя семьи неминуемо разрушаются, учеба почему-то оказывается бесполезной, люди еще больше заболевают, а то и вовсе лишаются жизни. И если честно, беспристрастно разобраться — то ни одну семейную пару ни в какие времена аборт не сделал счастливой! А вот несчастнее — да!

Сергей Сергеевич проводил, как он, с уважением высказался, коллегу до двери.

Щелкнул замок.

И в зале воцарилось гнетущая тишина.

Которую прервала свекровь.

— Единственное, в чем она права, — сказала она, — так это, что всем нам пора идти спать. Завтра договорим!

Не сумев совладать сразу со всеми, она решила применить действенную во многих случаях тактику «разделяй и властвуй».

Сегодня поговорить с мужем, который больше всего на свете не любил, когда у них напрягались отношения.

Затем завтра днем — с Леной.

Надавливая на то, что она может перечеркнуть жизнь ее любимому Стасику.

И, наконец, под видом прогулки по магазинам зайти на работу к сыну и, возвращаясь с ним домой, побеседовать о том, что надо поберечь Лену. Сначала вылечить, ведь на этом Кривцове — и правда, не совсем подходящая фамилия для врача! — свет клином не сошелся. Отец провезет ее по всей Европе, надо — в Америку заедут и поправят лазерами и всем чем можно сетчатку. А уж потом, пожалуйста, можно беременеть и рожать!

После такой подготовительной работы вечером, договорившись не впускать больше никого в дом, — хватит, от этих гостей один только вред! — пока они не примут нужного решения, снова собрать семейный совет.

И довести задуманное до логического конца.

План, по мнению свекрови, был безупречным.

Она уже собралась пожелать всем доброй ночи…

Как вдруг снова раздался звонок.

Только уже не в дверь, а — домашнего телефона.

— Неужели в клинике что-то случилось? У меня как раз там тяжелый случай… — забеспокоился Сергей Сергеевич.

— У тебя всегда тяжелые случаи, и еще ни разу на моей памяти не было легкого! — проворчала свекровь.

— Ничего не поделаешь — кардиология! — развел руками Сергей Сергеевич.

Он взял трубку, как всегда, деловым тоном сказал: «Теплов слушает» и неожиданно заулыбался:

— Мама? Ты?!

— Бабушка! Папина мама — наш человек! — шепотом объяснил Лена Стас, показывая большой палец.

— Как ты себя чувствуешь? — забыв даже поздороваться, снова тоном врача, только с особенными сыновними нотками, первым делом принялся расспрашивать Сергей Сергеевич.

Но, судя по всему, его мама тоже сразу спросила о том, что больше всего заботило ее, и он тут же стал отнекиваться:

— Нет-нет, у нас все в порядке! Чай попили. Скоро ложимся спать. А вот ты почему не спишь? У вас ведь давно уже за полночь… Что?! Сидишь в вагоне? И уже даже едешь?!

— Этого нам еще только не хватало! — чуть слышно простонала свекровь.

Не став дожидаться окончания телефонного разговора, она жестом показала мужу, что передает привет своей свекрови.

И сама отправилась спать.

На этом семейный совет, как она прекрасно понимала, окончательно и бесповоротно был закончен…

5

— Надо же… — с уважением покачала головой Лена.

— Вся беда в том, что профессор, врач гинеколог и, прости, твоя мама подошли ко всему этому — без Бога! — сказала Лена, заходя со Стасом в их комнату. — А даже страшно не то, что сказать, но даже подумать — с кем!

— Да… согласился Стас. — А мы, насколько могли — с Богом. Особенно, эта медсестра! В ней даже что-то монашеское есть, правда?

— Я тоже это заметила, — подтвердила Лена. — Может, выйдет на пенсию и действительно уйдет в монастырь?

— Здравствуйте! Кар-р! Кар-р-р! — радостно встретила их истосковавшаяся в одиночестве Горбуша.

— Привет! — кивнул ей Стас и с сожалением заметил: — И чего бабушка сразу не позвонила? Тогда бы и всего этого разговора не было! Только время даром потеряли!

— Вовсе не даром! И хорошо, что не сразу! — возразила Лена. — Ведь он же в первую очередь был нужен для твоей мамы ! Мы-то, домашние, для нее не авторитет. Сам Господь сказал, что не бывает пророка в чести в своем отечестве. А тут, словно по заказу, приходят другие люди и начинают открывать на многое ей глаза. В том числе и на духовное. Там дальше, глядишь, ниточка и к самому главному потянется…

— Честно говоря, я, хоть и написал балладу на эту тему — бр-рр! — не знал всех этих подробностей!

— Да и я уже на грани была, — призналась Лена. — С одной стороны, твоя мама безусловно не права. А с другой — заботясь о нас — права безусловно… Так ведь, в конце концов, и на своем настоять можно!

— Ну, теперь уже бабушка не даст! Она у нас знаешь какая? — Стас помедлил, подыскивая нужное сравнение. — Кремень!

— Кар-ремень! Кар-р-ремень! — подхватила Горбуша.

— Точно, — выпуская ее из клетки, похвалил Стас. — Вот такими, наверное, были во всем, что касается веры, наши предки. Да приедет — сама увидишь!

— Да я и так уже, как по лучикам от солнца это заметила, — улыбнулась Лена. — И глядя на тебя. И на твоего папу. Он очень многое перенял от нее. Причем, самое главное, что только есть в нашей вере — любовь! Она у него — ну просто во всем проявляется! Только одного не понимаю. Если твоя бабушка такая — то почему тогда она не крестила тебя в детстве?

— Время было такое… — пожал плечами Стас. — Наверное, не хотела папу подводить. Ведь тогда у него за это могли быть серьезные неприятности.

— Ах, Стасик! — не удержалась от восторженного порыва Лена. — В какое же счастливое время мы живем! За веру не расстреливают, не сажают в тюрьмы, не отправляют в психушки. Храмы открыты. Православная литература — есть даже в светских магазинах. Разумеется, если это не псевдодуховные книги, издающиеся без ведома Церкви! Никто никого за крещение детей, венчания, панихиды по усопшим не увольняет с работы!

— Скорее наоборот, повышают в должности! — усмехнулся Стас и посерьезнел. — Но тут, как у любого меча — две стороны. Теперь многие принимают святое крещение, даже не задумываясь над тем, что делают. А так: одни из-за моды. Другие, потому что — а чем это мы хуже остальных? Третьи, я имею в виду чиновников, видя по телевизору, что руководители страны выстаивают службы, крестятся, ездят по монастырям, начинают напоказ выставлять свое благочестие. А ведь когда нет знаний и искренности, а одно лицемерие и тонкий расчет — то при первом удобном случае такие отпадут от веры и даже сами начнут гнать ее. Как это, собственно, и случилось в 1917-м… История-то все время повторяется! И в самом маленьком, и в великом!

Стас обнял Лену и шепнул ей на ухо:

— Кстати, о самом маленьком! Как мы с тобой назовем-то его?

— Ну, если это будет он, то, конечно же, Тихоном!

— В честь отца Тихона? Отлично придумано. Принимается единогласно! А… если она?

— Тогда — Тихоней! — засмеялась Лена и осеклась на полуслове. — Ой, Стасик… А что, если я и правду ослепну? Как же нам жить тогда?

— Ты что — моего папу и свою медсестру плохо слышала? — с нарочитой грубоватостью остановил ее Стас. — Мы ведь покажем тебя лучшим специалистам! Времени, чтобы подлечить твою сетчатку, еще более чем достаточно. Средств и связей — тоже! И потом, ты что забыла про мужчину, который вылечился от гангрены? Про министра Соколова, чудом вставшего с кресла-каталки, несмотря на полный паралич ног? Про чудеса с другими паломниками? Да и даже, если допустить самое нежелательное — все равно Господь не оставит нас! Главное, чтобы мы не оставили Его! Завтра же утром — идем в храм. Поблагодарим Его за то, что он даровал нам возможность иметь ребенка! Знаешь сколько людей, по статистике, вообще лишены ее? За то, что помог сегодня раз и навсегда отстоять право на его жизнь! И вообще — за все и за вся!

Он помолчал и, кивая на полку с научными и художественными книгами по древней истории, добавил:

— Раньше, в той же Византии Патриарх благословлял, осеняя крестным знамением, чрево забеременевших императриц. Без этого будущие наследники не имели, как теперь принято говорить, легитимной основы для власти. Ну, мы с тобой не императоры. Поэтому просто помолимся напрямую Богу и, если удастся, попросим у батюшки благословения!

Зевнув, Стас достал из кармана полученный сегодня в подарок денарий Нерона и небрежно бросил его на стол.

— Ты что? — ахнула Лена. — Горбуша ведь стащит!

— А-а! Такой не жалко, — только и махнул рукой Стас. — Мало того, что он весь истерт чуть ли не до дыр, так и почти ничего не стоит! Как говорится, ненужная в хозяйстве вещь! И держать, вроде бы, незачем и выбросить жалко! Все-таки абсолютно подлинная, в отличие от многих золотых и в отличной сохранности серебряных — античная монета.

Лена, погрозив сразу насторожившейся Горбуше кулачком, взяла монету и прочитала круговую надпись:

— «NERO CAESAR AVGUSTUS». Это что — Нерон?

— Он самый! Судя по каталогам, 64-65 годы первого века.

— Надо же… — с уважением покачала головой Лена. — Представляешь? Этот денарий ходил в то самое время, когда по земле шла апостольская проповедь. Жило самое первое и начиналось второе поколение христиан. Когда принявшие веру в Христа люди больше всего в жизни боялись запятнать грехом светлые крещальные одежды. То есть, в святое время! Быть может его держали в руках те, кого превратил в 64-м году этот Нерон в своих садах в пылающие факелы. Или, по крайней мере, видевшие этих святых мучеников люди! И потом он просто напрямую универсальным образом подходит для твоего… для нашего романа!

— Постой-постой! — остановил ее Стас. — А ведь, кажется, ты права…

Он взял денарий из руки жены и наклонился над схемой, бормоча:

— Только вот куда бы теперь положить его? Ведь он действительно мог быть в любом из этих нужных нам мест!

— А ты перекладывай его время от времени туда, где в это время находятся Апостол, Юний, Элия, Ахилл… — посоветовала Лена.

Стас с изумлением посмотрел на нее:

— Слушай… А ведь это идея! Где же ты раньше была?

— В Покровском!

— Да нет, я серьезно!

Стас оглянулся на просиявшую от радости, что хоть чем-то могла помочь своему любимому, Лену:

— Я искал повсюду, в клубе нумизматов, в своем и других антикварных магазинах… платил бешеные деньги за монеты… закрывал глаза на то, что многие из них не соответствуют времени романа, и только лишь подходят по месту описываемых, точнее, увы, обдумываемых пока событий. До сих пор не могу найти монету греческого города Патры, где как раз в это самое время был казнен апостол Андрей Первозванный и где запланирована финальная сцена книги. А тут вот — пожалуйста! Этой монетой мог быть именно этот денарий! Можно сказать — универсальная вещь! Как говорится, на все случаи жизни!

Сняв стекло, Стас уже бережно положил денарий на то место, где он был отчеканен — на короткое слово «Рим», и с неожиданным воодушевлением сказал:

— Последнее время я говорил тебе все про Юния да про Элию… Давай-ка, я еще немного расскажу тебе про апостола, а потом посмотрим, что делал в это время находившийся совсем рядом с Нероном — Ахилл?

— Как! Прямо сейчас? — обрадовалась Лена, но тут же с тревогой взглянула на Стаса: — Но ведь ты же устал! Учеба, работа. Этот… семейный совет!

— Ничего страшного! — успокоил ее Стас. — Для меня это — лучший отдых. К тому же, я все равно не смогу сейчас остановиться. Благодаря придуманной тобой схеме меня так и тянет в то давнее время!

Он немного помолчал и, слегка прикрыв глаза, начал:

— Значит, так… В то время, когда Элия, наконец, встретилась с Юнием. И не столько он не узнал ее, сколько она его, так разительно он изменился после долгого общения с Апостолом…

— Погоди! — спохватилась Лена и умоляюще посмотрела на Стаса. — Я сейчас… Одну минутку!

Она привычно включила диктофон и, сделав вид, что не расслышала то, что уже было произнесено, попросила:

— Так что ты сказал? Повтори, пожалуйста, еще раз…

Стас охотно повторил — фраза прочно отпечаталась в его памяти, хотя он даже и не заметил этого.

И принялся рассказывать про Ахилла, сенатора Мурену, императора Нерона…

Он говорил час…

Второй…

Готов был не умолкать до утра.

Но тут усталость одолела не его, а… Лену!

Глаза ее, как она ни боролась с тяжелыми ресницами, наконец закрылись.

Диктофон выпал из руки.

И Стасу ничего не оставалось делать, как самому выключить его.

Предусмотрительно положить под подушку, чтобы Лена решила, что это она перед тем, как уснуть, успела спрятать свою звуковую пишущую машинку.

Затем уложить жену поудобнее на диван.

Накрыть одеялом.

И бережно, совсем невесомым движением, погладить по голове…

6

Скучающее лицо Нерона оживилось…

Дорога шла по-над южным берегом Эвксинского Понта.

Многочисленные ученики старались держаться поближе к учителю, который неторопливо рассказывал на ходу, сколько вот таких дорог, только в далекой знойной Палестине, пришлось исходить Спасителю и в каких условиях жить, неся людям Благую Весть о приблизившемся Божием царствии.

Наконец впереди показался небольшой поселок.

Не доходя до него нескольких стадиев, группа остановилась.

Харон с несколькими учениками первым делом вошел в стоящую на перекрестке дорог хижину и вскоре появился, вынося из нее треножник, деревянные изображения богов, глиняные скульптурки...

— Что они делают? Это же — кумирня! — в ужасе воскликнул Юний.

— Вон уже и жители бегут защищать своих богов! — нахмурился Янус, показывая рукой на людей, с дубинами и кольями, а кто и боевыми мечами высыпавших из деревни.            — Как бы и нам с тобой не попало за такие их дела! Может, пока не поздно, отойдем в сторону, а?

Юний согласно кивнул.

Но тут кто-то из местных узнал апостола, и радостно закричал остальным, что это тот самый целитель, что несколько лет назад исцелил его.

Вскоре вся деревня окружила апостола, ведя к нему больных, хромых, увечных, слепых...

Привели к нему и однорукого бесноватого, которого с трудом удерживало несколько крепких мужчин.

— Горе нам! Горе!.. — вопил он диким голосом. — Ученик Галилеянина снова пришел мучить нас!..

Святой апостол, выполняя мольбы бедных крестьян-поморов, помолился и, возлагая на больных руки, прямо на глазах изумленного Юния исцелил их.

Да-да, он точно видел это – здесь не было никакого обмана!

Бесноватый, после того, как и над ним помолился апостол, тоже неожиданно успокоился, попросил держащих мужчин освободить его и стал оглядываться вокруг себя осмысленными глазами.

Тем временем Харон с учениками подошел к апостолу и сообщил, что в ближайшем жилище этого селения у них все готово к началу Богослужения. Апостол поблагодарил его и с несколькими учениками неспешно удалился в эту хижину.

Теон бросился было за ними следом, но дорогу ему преградил Харон:

— А ты куда?

— С вами!

— Туда нельзя!

— Но почему?

— Там — вечеря любви, служба Богу. В ней могут участвовать только верные!

— А что нужно сделать, чтобы тоже стать верными?

— Покаяться! И — креститься!

Теон с друзьями-фракийцами с нетерпением дождались, когда окончится служба. И, как только апостол появился из превращенной в Божий храм хижины, бросился ему прямо в ноги:

— Крести меня, учитель!

— И меня! И меня!.. — умоляюще стали просить остальные фракийцы.

— А ты? — спросил Юния Янус. — Тоже не хочешь вместе с ними?

— С чего бы? — усмехнулся тот, но, впрочем, наблюдал за происходящим с неподдельным интересом. — Хотя... любопытно было бы посмотреть, как это у них делается!

Крещение проходило прямо во впадающей в безбрежное море реке.

Теон вышел из нее радостным.

Вид у него был, словно у человека, не понимающего, что с ним происходит. Он глядел вокруг счастливыми глазами и вдруг вместе с остальными только что крещенными фракийцами начал говорить на чистом элллинском, иудейском и других — незнакомых даже Янусу языках...

— Слушай, а может, в этой реке — вино? — недоуменно прошептал Юний, почерпнул пригоршней воду из реки и недоуменно уставился на друга. — Вода как вода! Почему же они все тогда, словно пьяные? Теон, что это с тобой?

— Со мной — ничего... только неслыханное блаженство, счастье! Дай я обниму тебя, брат мой! — порывисто обнял он Юния и, глядя ему прямо в глаза, неожиданно сказал: — Ты придешь! Ты обязательно придешь к своему Отцу!

Юний недоверчиво оглядывая учеников, случайно встретился глазами с апостолом, и тот с улыбкой объяснил ему:

— Это — действие благодати! Блажен Теон и все мы, сподобившиеся принять святое крещение именно сейчас, когда ее действие столь сильно, что отчетливо ощущается нами. Наступят времена, когда люди почти не будут чувствовать ее, и потому нам сейчас особенно нужно беречь ее в себе!

После крещения прямо на берегу моря ученики развели костер.

На месте прежней кумирни воздвигли большой крест.

— Радуйся, всечестной Крест, устроенный для спасения людей! Радуйся, победоносный крест, сокрушитель силы демонской! — провозгласил апостол.

Ученики, оттесняя поморов, тут же обступили его.

Янус с Юнием уже без опаски снова подошли поближе.

— Ты — наш учитель! — слышались восторженные голоса.

— Ты — был призван Самим Христом!

— Ты — свят!

— Свят один Бог! — строго остановил эти хвалебные эти речи апостол и вдруг с улыбкой спросил: — А знаете, кто был самым первым благовестником, посланным Спасителем на проповедь?

— Ты? — наперебой закричали люди.

— Петр?

— Павел?

— Нет?..

— Тогда кто же?!

Апостол жестом подозвал бывшего бесноватого однорукого мужчину и усадил его рядом с собой.

— Однажды мы пришли с Наставником в Гадаринскую область… — не спеша начал он и рассказал евангельскую историю об исцелении бесноватого[23]

Закончив ее, он обвел взглядом, преисполненным милосердия и любовью, всех без единого исключения окружавших его людей, продолжил:

— …И когда, исцелив этого бесноватого, Христос вошел в лодку, потому что народ страны Гадаринской просил отойти Его от их пределов, исцеленный принялся умолять взять его с Собой. Но Иисус не дозволил ему, а сказал: иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобою Господь, и как помиловал тебя! И пошел этот бывший бесноватый, и начал проповедовать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус, и все дивились. Так что вот кто был первым проповедником!

Пока апостол говорил, мужчины поселка принесли рыбацкие сети — старые, латаные-перелатаные, как и вся их жизнь, и попросили благословить их наловить для дорогих гостей рыбы.

Получив благословение, рыбаки сели в лодки, и к апостолу один за другим стали подступать просители.

Дождался, наконец, своей очереди, и купец Маний.

— Чего тебе надобно? — спросил его, как и всех, апостол.

— Я… — немного робея, ответил тот: — Хочу стать богатым. Очень… очень богатым!

— Что ж, иди со мной, и я приведу тебя к такому богатству, которое не ветшает, не ржавеет… — охотно кивнул апостол.

— К золоту?! — радостно восклицает Маний.

— …и которое не могут, подкопав, украсть воры! — не слушая его, докончил апостол.

— Что же это за богатство, которое не могут похитить воры? — изумился Маний и без долгих раздумий согласился идти с апостолом, к которому подходили все новые и новые люди.

А он, отвечая им, вспоминал что-то далекое, очень дорогое для себя, похожее на то, что делалось сейчас на лодках, и смотрел, как забрасывают в море старенькие сети бедные рыбаки…

***

…В то же самое время из другого — Средиземного, или как называли его в древности — Внутреннего или Нашего моря — появлялись уже другие — позолоченные, из пурпурных и красных веревок сети.

На виду императора Нерона их вытаскивали роскошно разодетые императорские рабы.

Рыбы было совсем не много, но на помощь им бросились, чтобы показать свое рвение, несколько всадников — каждый с золотыми кольцом на указательном пальце, в тоге с узкой красной полоской и даже сенаторы.

Сам император возлежал на прекрасном ложе, под пологом.

Вокруг него стояли угрюмые германцы-телохранители, солдаты преторианской гвардии и разномастная — от вольноотпущенников до наместников провинций — ближайшая свита.

На почтительном отдалении от всего этого находился Ахилл. Он во все глаза смотрел на императора, прижимая к груди послание Совета Синопы, и прислушивался к разговорам вокруг.

Римляне нарочито громко, чтобы слышал благосклонно внимающий им Нерон, восхваляли его.

Но при этом приглушенным шепотом говорили друг другу совершенно противоположное.

— О! Троянский герой? — раздался вдруг над самым ухом Ахилла знакомый голос. — Как там тебя…

Ахилл недоуменно повернул голову и к своему удивлению увидел стоящего рядом сенатора Мурену.

— Ахилл!.. — с вежливым поклоном напомнил он.

— Верно — Ахилл! Я помню, что ты назван в честь героя Троянской войны, но какого именно — хоть убей! — позабыл! Рад тебя видеть, рад!

— Я тоже! Вдвойне! Втройне, клянусь Юпитером!

— Давно в Неаполе?

— Только что прибыл…

— А я уже неделю как здесь! Хожу в героях. Как же — бывший противник Агриппины! Кстати, надеюсь, ты не потерял в дороге послание?

— Как можно? Что ты? Вот оно!

— Очень хорошо! А главное — вовремя! Цезарю сейчас как никогда нужны хорошие новости! Погоди минутку…

Мурена отошел к важному сенатору и стал что-то говорить ему, показывая глазами на Ахилла.

Тот понимающе закивал и быстрыми шагами направился к императору.

Вернувшись, Мурена коротко сказал:

— Как только будет удобный момент, тебя сразу же представят цезарю!

— Хвала богам! Да не знает твое благополучие и счастье — границ! — не знал, как и благодарить сенатора, Ахилл и спросил: — А кто это?

— Кто?

— Ну, тот, с кем ты сейчас разговаривал!

— Согласно республиканским законам, высшее государственное лицо — консул! А на деле — одна лишь броская вывеска. Однажды он имел неосторожность сказать несколько слов против налогового проекта цезаря и теперь не знает, как загладить свою вину. Я бы и помог ему, да как? Казна полупуста. Надежды на огромный клад тирской царицы Дидоны не оправдались… Я предложил ему кое-что, но все это, хоть и одобрено цезарем, лишь полумеры… А надо бы нечто такое… — Мурена пошевелил пальцами, словно игрок, перебирающий кости перед решающим броском… — Такое, чтобы…

— А это кто? — осторожно перебил его Ахилл. — С красивым гребнем на шлеме?

— О-о! Это сам префект претория, то есть, личной гвардии императора — Афраний Бурр!

— А рядом с ним?

— Это — бери еще выше! Учитель цезаря — Сенека. Философ по мысли, купец по делам! Да… Если бы не эти двое, нашего цезаря никто бы уже не смог удержать!..

— А кто во-он тот, который все время шутит, военный?

— Легат Веспасиан. Так — ничего любопытного… Бывший погонщик мулов!

— А это — императрица? — показал глазами Ахилл на красивую, в самой роскошной одежде, женщину.

— Нет, императрица, дочь прежнего, божественного императора Клавдия — Октавия осталась в Риме. А это — Поппея!

Сенатор произнес имя Поппеи так весомо, что Ахиллу сразу стало понятно, что красивая женщина — неофициальная императрица.

— А вон, видишь, худенькая, в розовой тунике? Это — Акта, первая любовь цезаря. Ее привезли в Рим рабыней, но вскоре сделали вольноотпущенницей. Нерон души в ней не чаял, хотел даже жениться, но Агриппина не дала. Несмотра на то, что Акте составили родословную, будто она из рода пергамских царей! Цезарь не стал бороться за свою любовь или просто разлюбил ее… Теперь у Акты только роскошные виллы в Италии и Сардинии, свои рабы… А Нерону затмила сердце Поппея!

Ахилл во все глаза смотрел на Акту, на Поппею, на цезаря…

— Хвала богам, — с чувством сказал он, — здесь говорят о цезаре совершенно без опаски быть преданным суду за нарушение закона об оскорблении императорского величия. А в провинции меня чуть было не наказали за это!

— У тебя были еще приключения? — с удивлением посмотрел на него Мурена.

— Ничего похожего на то, что мы испытали на «Палладе»! Просто один меняла в Эфесе придрался к моим словам: «Что за рожу ты даешь мне на своей монете?». Оказалось — это был портрет Нерона… Благо, я догадался сказать, что если в Риме возобновят действие закона об оскорблении величества, то я сам подам донос на весь Эфес за то, что они так изобразили римского императора!

— Что? Как ты сказал? — неожиданно заинтересовавшись, вцепился жесткими пальцами в локоть Ахилла Мурена. — Ну-ка, повтори!

— Портрет… императора… — не понимая, в чем дело, растерянно перечислил тот. — Если возобновит действие закона…

— Вот оно! — торжествуя, воскликнул сенатор. — Слушай, мальчик, ты, кажется, дарован мне богами для того, чтобы приносить удачу! Во всяком случае, уже второй раз ты выручаешь меня.

— Я? Тебя?

— Да, первый раз, правда, спасая свою шкуру от пиратов. А теперь — даже сам не подозревая этого! Если возобновят действие закона… Прекрасно! Прекрасно! Только не если, а — когда! — знакомо пошевелил пальцами Мурена. — Теперь я знаю, что делать!

Он снова направился к консулу, принялся что-то ему говорить.

Объяснять.

Доказывать.

Тот сначала отрицательно и даже с возмущением стал качать головой, потом, понемногу соображая, задумался и, наконец, начал часто-часто обрадованно кивать.

Заинтересовавшийся всем этим Ахилл с нетерпением дожидался Мурену, чтобы расспросить, в чем же заключается его помощь.

Как вдруг к нему подошел человек в красной одежде.

Шевеля губами, чтобы лучше запомнить, он уточнил его имя, наличие римского гражданства, город, откуда прибыл, и приказал следовать за ним.

Человек в красной одежде вел Ахилла мимо всадников и сенаторов — дальше преторианцев, дальше свиты.

Он остановился прямо перед пологом и сообщил на ухо императору, все, что только узнал об Ахилле.

Скучающее лицо Нерона оживилось.

— Номенклатор сообщил мне, что ты прибыл сюда из Синопы? — приветливо спросил он.

— Да, цезарь! — преклоняя колени, дрогнувшим от волнения голосом ответил Ахилл.

— С посланием?

— О, да! — протянул свиток папируса Ахилл.

Человек в красном взял его из рук синопца и передал императору.

Нерон поднес к глазам лорнет с огромным изумрудом.

Изучил сначала Ахилла.

Потом — послание…

Взгляд его привычно скользил по строчкам и вдруг остановился на имени матери.

Рука с лорнетом невольно опустилась.

Ближайшее окружение почтительно смолкло.

Еще бы!

Император погрузился в раздумья.

Но это были не размышления о государственных делах, а воспоминания.

Только они, в отличие от спокойных и величественных воспоминаний апостола, были, суетны, лихорадочны, трусливы…

…Без малого пять лет назад, когда ему шел семнадцатый год, было объявлено о кончине императора Клавдия.. На ступенях дворца его приветствовали императором, на носилках отнесли в лагерь преторианцев, оттуда, после его обращения к солдатам, — в сенат, а из сената он вышел, осыпанный бесчисленными почестями…

…Матери он доверил все свои общественные и частные дела, и в первый же день правления назначил трибуну телохранителей пароль: «Лучшая мать»…

Он дал ей всё, что только мог дать: на монетах ее изображение стояло рядом с его профилем… греческие города Малой Азии воздавали ей божеские почести, сооружали памятники, ставили статуи в ее честь.

Агриппина давала аудиенции иностранным послам, посылала письменные приказания правителям провинций и подвластным Риму Царям.

Когда он, Нерон, должен был являться официально на публике, она всегда сопровождала его, бывало, что ее несли в носилках, а он, император, шел подле пешком в ее свите.

«Чего ей не хватало еще?..» — поморщился Нерон.

Сенаторы, и те были созываемы на заседания во дворце, так как Агриппина не могла являться в курию, и из другой комнаты, отделенной только занавесью, она слушала их совещания…

Но ей, помимо всего этого, хотелось властвовать над сыном, а он не мог позволить ей этого…

Однажды, в порыве гнева, она стала грозить, что раскроет перед народом преступления, которыми проложила сыну дорогу к престолу, и сказала, что истинный и законный наследник отцовской власти — Британник, которому шел тогда четырнадцатый год…

Британника вскоре удалось отравить.

Яд Лукусты сделал свое дело прямо за императорским столом…

Обедавшее общество несколько минут смотрело в оцепенении на это ужасное происшествие, но он сказал, что смерть Британника произошла от падучей болезни, и приказал продолжать пир…

После того как Агриппина не дала ему развестить с Октавией, чтобы жениться на Поппее, и когда сама Поппея сообщила, что Агриппина хочет лишить его жизни, он решился на крайние меры…

Притворясь почтительным и любящим сыном, он пригласил мать в Байи и заманил на великолепный корабль, который был построен так, что часть его должна была отвалиться и раздавить свинцовым потолком или утопить Агриппину.

Он так нежно обнимал ее, сажая на корабль…

Но план не удался.

Агриппина получила лишь легкую рану, и подплывшая лодка перевезла ее на берег, откуда она перебралась на соседнюю виллу…

О, это была ужасная ночь!

Нерон был в отчаянии.

Помог только случай.

У посланца Агриппины, который примчался сообщить, что императрица жива, был найден под одеждой нож. Тут же было сообщено, что он подослан убить Нерона, а на виллу отправлены надежные люди…

Получив удар палкой по голове, Агриппина раскрыла тело перед мечом центуриона и сказала: «Вонзай сюда, откуда я породила его!».

…Мучимый совестью, он уехал сюда, в Неаполь, откуда послал сенату составленное Сенекой письмо, в котором говорилось, что Агриппина организовала заговор, чтобы убить его, и когда покушение не удалось, лишила себя жизни. Выслушав это письмо, сенат постановил, что во всех храмах должно быть принесено благодарение богам за спасение императора.

И вот, наконец, последовали исполненные преданности ему послания из провинций.

Теперь можно было и возвращаться в Рим…

Уже не задерживаясь больше, император дочитал послание до конца и с ласковой улыбкой попросил Ахилла передать его благодарность жителям Синопы и всего Понта за благонадежность и горячую любовь к своему цезарю.

— Благодарю!.. Благодарим!.. Обязательно передам! — сбивчиво пообещал Ахилл и, волнуясь еще больше, добавил: — У меня к тебе есть и личная просьба, цезарь!

— Ты что?! — тут же обжег его негодующий шепот номенклатора. — Немедленно убирайся отсюда! Или ты не знаешь, что цезарь, даже в урочное время получив жалобу, отвечает на нее только на следующий день, и исключительно в письменном виде!..

Ахилл, видя перед собой вопрошающие глаза Нерона, понимал, что у него, а значит, и у отца, есть шанс сейчас, немедленно, решить это дело, но слова номенклатора, выхваченный боковым взором сенатор Мурена, который всем своим видом говорил: «Ты что, с ума сошел?!» — заставили его, низко кланяясь, отойти назад. За ближайшую свиту… за преторианцев… за толпу сенаторов и всадников. Тем более что к императору подошел консул и с деловым видом начал что-то почтительно предлагать ему.

— Цезарь, а не пора ли нам возобновить закон об оскорблении императорского величества?.. Это даст казне немалый доход… — услышал Ахилл голос консула и ответ Нерона:

— Да-да, ты прав! Это хорошо и главное вовремя придумано! Будем действовать так, чтобы ни у кого ничего не осталось! А что мне нужно, ты знаешь сам!

Пока Ахилл приходил в себя, консул закончил свой разговор с императором и направился к сенатору Мурене.

И снова Ахилл оказался невольным свидетелем чужой беседы.

— Цезарь остался доволен твоим предложением! — говорил сенатору консул.

— Моим? — недоверчиво уточнил тот.

— Ну, нашим! Да, я так и сказал ему — нашим! Теперь нам нужны честолюбивые, жадные, смелые и неглупые люди! Отыщи их! И, коль уж заварил эту кашу, помоги мне расхлебать ее!

— Да где же я так сразу найду их тебе? — вслух удивился Мурена. — Жадных и честолюбивых — хоть пруд пруди. Но, чтобы они были к тому же неглупыми… да еще и смелыми!.. Можно сказать, даже отчаянными… и — преданными нам во всем…

Он с презрительной усмешкой осмотрелся по сторонам и вдруг натолкнулся взглядом на Ахилла.

— А-а, ты еще здесь? Это хорошо, это очень хорошо, мой… мальчик! Ты можешь пригодиться мне и в третий раз! Как только вернемся в Рим, немедленно приходи ко мне!

— А что, цезарь скоро отправляется туда?

— Уже отправляется! — оборвал его Мурена, показывая на вставшего с ложа Нерона и людей, идущих к разукрашенным золотом и драгоценными камнями повозкам и каретам.

Прошло совсем немного времени.

И тысяча мулов тронулась в путь.

Даже копыта этих животных были подкованы серебряными гвоздями…

***

...Грязные копыта старого мула, навьюченного дорожными сумами, месили раскисшую от дождей землю Фракии.

— Да, это не Виа Аппиа — Царица Дорог! — хрипло дыша, ворчал Янус. — Там, — мечтательно щурился он, — от Рима до самой Капуи ни тебе кочек, ни рытвин — едешь, как по бронзовому зеркалу тамошней красавицы! А тут...

Он оглядел гористую, заросшую лесами местность и презрительно сплюнул:

— Одно слово — Фракия!

— И сколько нам еще так шагать, — глядя на апостола, со вздохом согласился Юний. — Сами боги и те, наверное, толком не знают!..

7

Молодые супруги подошли к священнику…

Проснувшись наутро, Лена сначала никак не могла взять в толк — почему это она лежит одетая под одеялом?

Затем, с ласковой улыбкой взглянув на еще спавшего на своем диване мужа, поняла, что это он вчера, уложив, заботливо укрыл ее им.

«И как же это меня угораздило вчера так незаметно уснуть…» — сладко потягиваясь, подумала она.

И вдруг от ужаса подавилась зевком:

«А как же диктофон?!»

Вся задумка помочь Стасу из-за ее усталости и невнимательности мгновенно оказалась под угрозой срыва!

Лишь найдя диктофон у себя под подушкой выключенным, причем так, чтобы случайно не включился, она успокоилась.

«Надо же, совершенно не помню, как его выключала. Вот они — издержки моего нового состояния, или как говорят — известного положения… Надо к нему теперь привыкать! И в следующий раз быть осторожнее».

Она посмотрела, сколько вчера было записано, и не поверила своим глазам.

«Так много?!»

Пора было снова приглашать Олега с Ириной, чтобы они перенесли звуковой текст на переносной компьютер.

— Стасик, — взглянув на часы, тихонько позвала она. — Вставай!

— Ма… ну сегодня же суббота, дай человеку поспать! — по давней привычке заворчал еще не проснувшийся Стас.

— Я пока еще не мама! — уже громче сказала Лена. — Поднимайся, а то в храм опоздаем!

— А-а… Это ты? — тут же открыв глаза, радостно заулыбался Стас и процитировал:

На рыбалку я готов

Встать легко хоть в пять часов!

А как в церковь в семь вставать —

Хоть со мной неси кровать…

Лена нахмурилась и сказала:

— А мне больше нравится у тебя вот это:

Благослови, Господь, меня

На утро нынешнего дня,

На первый миг, на первый вдох,

На день — хорош он или плох.

Благослови еще меня

На все дела в теченье дня,

На каждый час, на каждый шаг,

Чтоб не осилил меня враг,

На перекрестках всех путей,

В лесной глуши, среди людей...

И, наконец, на склоне дня

Благослови на ночь меня!

— Ну что ж, принимается! — охотно согласился Стас. — Тем более, что это, как говорится, как раз в тему. Ведь нам с тобой нужно идти на благословение!

Вскочив, он мигом оделся.

Поцеловал Лену.

— Стасик, можно, сегодня Олег с Ирой к нам в гости придут? — осторожно спросила она.

— Не можно… — шутливо отозвался Стас и, увидев, что у Лены огорченно вытягивается лицо, уже серьезно продолжил: — А нужно! После вчерашнего семейного совета — это более чем кстати! Тебе вообще теперь нужно побольше положительных эмоций. Да и мне они не помешают. Поэтому попроси их, если придут раньше, чтобы дождались меня!

— Стасик, записки нужно еще написать! — деловито напомнила Лена.

— Да я уже вчера все сделал!

— Ой, так меня — ведь теперь надо, как непраздную, писать!

— Как — кого? — не понял Стас.

— Ну, есть больные, путешествующие, заключенные, а те женщины, которые в положении — непраздные! — терпеливо объяснила Лена. — То есть, занятые своим самым главным земным делом!

— Я даже никогда не слышал об этом! И вообще вчера я еще ничего не знал! — покачал головой Стас.

И в храме первым делом подошел к женщине, которой накануне отдал записки.

Он попросил вернуть на время одну из них, чтобы дописать перед именем Елена — слово «непраздная».

Но та сказала, что записки уже унесли в алтарь.

Радостно поздравила Лену и Стаса.

Сказала, что канонически нет такого правила писать перед именами все подробности. Это просто общенародная практика. Каждому хочется, чтобы священник приложил особое старание, видя, что человек, судя по записке — тяжко болен, путешествует, находится в заключении, служит в армии или, как в данном случае — ждет ребенка. То есть, «непраздная» или, как еще иногда пишут, «плодоносящая».

— Господь и так все про всех знает, — с доброй улыбкой успокоила она.

И поторапливающе кивнула:

— А вон как раз батюшка идет! Скажите ему, он и помянет, как следует…

Это было, как нельзя, кстати.

Молодые супруги подошли к священнику.

Тот хорошо знал Стаса, обычно приходившего с Сергеем Сергеевичем, и приветливо взглянул на него.

— Простите, — сказал Стас. — Тут такое дело… Моя супруга ждет ребенка, срок еще совсем небольшой. Но профессор-окулист, осмотрев ее, настаивает на аборте, иначе она неминуемо ослепнет. Все-таки первая группа инвалидности и очень большой риск из-за сетчатки…

Священник сразу стал строгим и недоступным.

— Вы что, хотите, чтобы я благословил вас и вашу супругу на детоубийство? — хмуро спросил он.

— Да нет, что вы, наоборот. Я буду рожать, что бы там ни было! — вступила в разговор Лена.

— Мы просто хотели попросить у вас благословение! — пояснил Стас.

— Ну, это совсем другое дело!

Лицо священника смягчилось, и глаза стали ласковыми.

Он широким крестом благословил, спросив, как ее звать, сначала Лену.

Потом ее живот.

«Ну, совсем, как Патриархи — императриц в Византии!» — только и подивился этому Стас.

Наконец, их обоих.

Не выдержав, даже обнял, властно притягивая друг к другу.

И сказал:

— Я немедленно запишу Вячеслава и непраздную Елену в свой личный синодик и буду ежедневно молиться, чтобы все у вас было благополучно!

— Спаси вас Господи, батюшка! — прослезившись, принялась благодарить Лена.

А Стас уточнил:

— А как ей теперь быть с постом?

— Однозначно — послабляется, — ответил священник. — Кстати, и тебе, как учащемуся, если не ошибаюсь, сразу в двух вузах — тоже. Ну, конечно, не так, как Елене. Но рыбку иногда можно вкусить!

Извинившись, он пошел начинать таинство исповеди.

Лена со Стасом направились за ним следом.

Встали в очередь.

Исповедовались…

Во время службы, после чтения Евангелия, началось чтение записок.

Хор пел совсем тихо.

А священник читал их так громко, что без труда можно было разобрать каждое имя.

— О здравии: Сергия, Валентины, Виктора, Елены, Вячеслава, Иоанна, Никиты, Владимира, Ирины, Олега… — услышал Стас и понял, что это читается его записка.

Следом за ней из алтаря зазвучало:

— Заключенного Андрея, заключенного Стефана, заключенной Тамары, заключенного Никиты…

«Никиты?!»

Стас мгновенно вспомнил оперативника из следственного комитета.

Догадался, что это была его записка.

А раз он вел дело Никиты, то это могло означать лишь одно…

Что Ник — в тюрьме!

Если только у оперативника не было других подследственных с таким именем…

Стас покосился на ничего не заметившую Лену, которая ответила ему благодарным взглядом.

Тоже заметила, когда читалась его записка!

И не забыл ни ее родителей, ни Вани!

Он не стал пока ничего говорить ей.

И не только потому, что в церкви категорически запрещено разговаривать — тут ведь даже ангелы благоговейно трепещут в присутствии Самого Бога, а что уж говорить о грешных людях! — во время службы!

Вдруг, действительно, это не тот Ник?

А ей нельзя было лишний раз волноваться…

8

Стас просиял и воскликнул…

Олег с Ириной пришли в этот раз гораздо раньше — за целых два часа до возвращения Стаса с работы.

Но зато — как вовремя!

Свекровь, поняв, что задачу максимум — освобождение невестки от крайне нежелательного, по ее мнению, ребенка выполнить ей не удалось, решила осуществить хотя бы задачу минимум.

Удалить Лену из Москвы.

Для этого она даже сумела переманить на свою сторону Сергея Сергеевича.

О чем они говорили после семейного совета, можно было только догадываться.

Но, перед тем как уехать на срочный вызов, он, пряча глаза, пробормотал, что сам с удовольствием пожил бы сейчас месяц-другой в деревне и даже завидует Лене, что у нее есть такая возможность.

Затем неожиданно позвонила мама Лены.

Она ничем не выдала то, что с ней до этого обстоятельно переговорила свекровь.

Но грустным голосом спросила: а может, Лене и правда, пока в Москве тяжелый весенний воздух и у нее начался ранний токсикоз, лучше побыть в Покровском? Сказала, что Ваня поступил послушником в тот самый монастырь, где подвизался отец Тихон, готовится поступать в семинарию. Папа почти все время проводит в лесу. И ей с дочкой — ох! — было бы куда веселей…

Наконец, после такой подготовительной работы свекровь сама перешла в решительное наступление.

Заботясь вперемешку — о здоровье Лены с будущим малышом, о том, что у Стаса не за горами сессия, к которой лучше всего готовиться заранее, она убежденно говорила… говорила…

Что первые месяцы беременности (впрочем, как и последние!) очень ответственны, что в Покровском она будет под постоянным присмотром медика-мамы, что со Стасиком они смогут перезваниваться по нескольку раз на день — все расходы они с Сергеем Сергеевичем возьмут на себя!

А рожать, и если Сергею Сергеевичу удастся договориться, на консультации с новыми профессорами-окулистами, она, конечно, приедет в Москву!

Это продолжалось так долго — как говорят в народе, свекровь решила взять не мытьем, так катаньем, — что Лена, внутренне твердо стоявшая на своем, уже не знала, куда себя девать…

И тут пришли ребята.

Беседа сразу прекратилась.

Свекровь демонстративно взялась за пылесос и, громко ворча, что всю генеральную уборку приходится ей делать самой, начала готовить квартиру к приезду мамы Сергея Сергеевича.

Пока Олег переносил с диктофона на ноутбук то, что еще удалось вытянуть из Стаса, Ирина присоединилась к ней.

Почистила на кухне электрическую плиту с духовкой, натерла в зале паркетный пол, помыла двери и окна…

Затем и сам Олег, взяв палас и дорожки, пошел выбивать их на улице так, что было слышно в квартире.

Словно подгадав, когда все будет закончено, появились всегда тяготившиеся домашним трудом Сергей Сергеевич и Стас.

Оба хмурые и явно встревоженные.

Ну — Сергей Сергеевич, тот понятно. Он тут же ушел в свой кабинет и стал давать по телефону указания дежурному врачу.

А вот почему Стас?..

Рассеянно поздоровавшись со студентами, он осторожно обнял жену.

И… молчал.

Словно выполнял свое же пожелание, чтобы отныне ничто не волновало Лену.

Но она и так сразу поняла: что-то случилось.

— Стасик, — шепнула она. — Опять в магазине какая-нибудь монета разбилась?

— Если бы, — мечтательно вздохнул он. — Что какая-то монета, даже самая золотая, по сравнению с судьбой человека?

И, не желая больше тянуть — все равно ведь Лена должна узнать когда-то, нехотя сообщил:

— Ника посадили.

— Как? — ахнули все. — А сколько дали?

И тут же с болью принялись уточнять:

— Пять лет?

— Десять?

— Пятнадцать?!

Стас отрицательно качал головой.

И наконец, с трудом выдавил:

— Пожизненно…

— Как? Откуда это тебе известно?! — в ужасе обхватила ладонями щеки Лена.

Олег с Ириной, не веря услышанному, ошеломленно переглянулись.

Но эмоции — эмоциями.

А с фактами, какими бы они ни были, не поспоришь…

— Я позвонил сегодня Рите, — объяснил Стас. — Она как раз приехала со свидания с ним. И узнал все подробности. Не буду утомлять вас их полным изложением. Скажу только, что, судя по всему, этот Градов рассчитал все лучше самого совершенного компьютера. И то, что Ник приедет на встречу с ним со своим пистолетом. И то, что Ник в юности был стоящим на учете наркоманом. И то, что Ник по телефону обещал застрелить его… Ник говорит, что как в тумане помнит, как в машине на него навалились невесть откуда взявшиеся люди, как они ввели ему в вену дозу, потом выстрелили из его пистолета в Сашу, что потом, кстати, тоже повесили на Ника и… в самого Градова… Он ясно помнит, как тот требовал, чтобы стреляли как можно аккуратней, чтобы не повредить кость, а потом орал от боли. Банальная история. Которая и для сюжета боевика уже не годится. Но все улики — забрызганная кровью Градова машина, исчезновение его самого, явно для следователей телефонные переговоры людей Градова, что тот убит — сошлись на Нике. А его туманные воспоминания к делу не подошьешь… Как бы того ни хотел действительно пытавшийся хоть что-то сделать для Ника оперативник.

— И все равно нужно бороться до последнего. Как за жизнь безнадежно больного человека! — сказал подошедший Сергей Сергеевич, который слышал всю эту историю. — Вот я, увы, сейчас опоздал что-то сделать. А Нику можно еще помочь. Нужно нанять самого лучшего адвоката. Кроме того, у меня есть очень влиятельные в судебных органах люди.

— У соседки — зять генерал-полковник! — подсказала, узнавшая в чем дело, мама Стаса.

— А мы пока будем отправлять ему посылки, то есть передачи, деньги! — добавил Олег.

— У нас еще много осталось от того, что он нам дал! — с готовностью подтвердила Ирина.

Лена с нескрываемой надеждой посмотрела на Стаса: а они что могут сделать для Ника?

Воодушевленный этим взглядом Стас – как это бывало с ним всегда, когда он искал решение в важном вопросе — до выступивших прожилок, напряг лоб.

И забормотал:

— Если допустить… или наоборот, отвергнуть… ну да, конечно!

Он просиял и воскликнул:

— Не нужно никакого адвоката!

— Как это? — удивленно посмотрели на него все.

— Очень просто. Судя по всему, и я уверен, что ни у кого из нас в этом нет никаких сомнений, Ник не убивал Градова. Тот просто, обанкротив его, инсценировал собственное убийство. Поэтому нужно искать не правды в суде — а самого Градова! То есть, надо нанять толкового частного сыщика. И если он найдет этого Градова живым, то все обвинения с Ника отпадут сами собой!

— Стасик, ты — гений! — восторженно покачала головой Лена. — И только теперь я поняла, что значит, нестандартное мышление!

— Да, разумная идея, — согласился Сергей Сергеевич. — И главное, такой сыщик у меня тоже есть. После того, как его удалось не только спасти, но и вернуть к нормальной трудовой деятельности, он обещал, в случае надобности, отложить все, чем бы он ни занимался — и помочь мне!

Сергей Сергеевич взял у Стаса телефон Риты, которая могла бы дать этому сыщику фотографии Градова, его адреса, знакомых и отправился немедленно звонить ему…

За ужином, который помогла приготовить Ирина, Лена, как обычно, положила себе в тарелку всего самого постного.

Заметив это, Стас добавил туда кусок рыбы и сыр.

— Да ты что? — возмутилась Лена. — Я не буду!

— Ах, так? Забыла, что сказал тебе батюшка?

И с этими словами Стас взял из тарелки своей мамы кусок сырокопченой колбасы и отправил его себе в рот.

— Между прочим, это впервые с тех пор, как я тоже строго стал соблюдать посты! — заметил он Лене.

Больше ничего скоромного образцово-показательно есть ему не пришлось.

Лена оценила такой его подвиг.

Настоящей, уже не земной — а небесной любви.

Глаза ее наполнились слезами.

Хотелось, конечно, додержать как всегда до конца Великий Пост.

Но она пересилила себя.

Спросила у Ирины, может, и она тоже поддержит ее?

— Нет, — смущенно отказалась та. — Нам пока еще рано…

И Лена покорно стала одна есть все, что положил ей в тарелку Стас и еще незаметно для ее подслеповатых глаз несколько раз подкладывала свекровь…

Одно утешение и даже награда ждала ее за это.

После того, как Олег с Ириной ушли, а отец с матерью удалились в свою комнату, Стас, не дожидаясь никаких просьб, сам стал рассказывать о том, что было с Юнием и Ахиллом дальше…

9

Ахилл вздохнул и неопределенно пожал плечами.

Апостол, как и любой другой живой человек — тем более уже в пожилом возрасте — часто уставал.

И поэтому короткие привалы были обычным явлением.

Но зато вечером беседы у костра продолжались далеко за полночь…

Как правило, Юний с Янусом предпочитали останавливаться где-нибудь в стороне.

Лучше всего — в деревенских жилищах.

Где было удобнее и сытнее.

Но однажды Юний неожиданно заявил:

— А знаешь, пойду-ка я к ним!

— С чего бы это вдруг? — не понял Янус.

— Да так... спать не хочется! — зевая, ответил Юний.

Спать он как раз хотел, причем так, как никогда в жизни.

Но сам до конца не понимал, что это с ним.

Он подошел к костру как раз в тот момент, когда апостол, в который уже раз начал пересказывать то, что говорил Иисус Христос во время Своей Нагорной проповеди.

И — удивительное дело!

Спать Юнию почему-то сразу же расхотелось…

Подперев щеку ладонью, он лежал на боку, слушал и невидящим взглядом видел бездонный костер и искры... бездонное небо и — звезды... звезды... звезды...

***

...Те же звезды, только через отверстие в потолке атрия роскошного дворца Мурены, видел и Ахилл.

Он возлежал на ложе напротив сенатора Мурены.

На столике перед ним были разные виды вин и фрукты.

Еще два ложа застланы для возможных гостей.

Мурена движением бровей приказал наполнившему кубки рабу удалиться и вопросительно взглянул на неохотно оторвавшего взор от неба синопца.

— Ну? — не дождавшись, что Ахилл начнет разговор первым, сделал он нетерпеливое движение пальцами.

Ахилл вздохнул и неопределенно пожал плечами.

Глаза сенатора начали нехорошо суживаться:

— Третий раз ты приходишь ко мне без ясного и точного ответа на мое предложение! Я тебя предупреждал, что этот день будет последним?

— Да...

— И что же?

Ахилл поднял глаза на сенатора и тут же отвел их: вцепившийся пальцами в ковер на ложе Мурена в этот раз как никогда соответствовал своему имени. Казалось, он готов был броситься на него, словно хищная рыба...

— Я не могу! — наконец выдавил из себя Ахилл и с жаром принялся объяснять: — Не сумею... Доносить на людей — нет-нет, это не по мне!

— А что по тебе? — насмешливо осведомился сенатор. — Жить в нищете?.. Молчи! Из такого рабства, в которое попал твой отец, не возвращаются! Так что же — жить в своей жалкой синопской лачуге, мечтая, без всякой надежды, не то что о сенаторской, но даже о всаднической тунике? А я предлагаю тебе, нет — Римское право предлагает: четвертую часть состояния тех, которых ты обвинишь в нарушении закона об оскорблении императорского величества! Это же сотни тысяч сестерциев, дворцы, загородные виллы, рабы, всадническое кольцо, наконец!

— Мне его уже предлагали, не так давно... — одними губами усмехнулся Ахилл.

— Кто?!

— Да так, один оракул...

— Вот видишь, даже оракул предначертал тебе такую судьбу, а ты гневишь богов! Ну, соглашайся!

— Я бы и рад, но... Это же низко, подло!..

— Да. Подло. И низко, — неожиданно согласился Мурена. — Но, — поднимая кубок, на котором выгравирована волчица, вскормившая Ромула и Рема, добавил: — это смотря с какой стороны поглядеть! Возьмем, к примеру, волков! Скажи мне: угонится ли волк за крепким, здоровым зверем?

— Не думаю!.. — отрицательно покачал головой Ахилл.

— И думать нечего: нет! А догонит, так не возьмет! А за больным и слабым? То-то! Вот он, корень проблемы. Вроде бы гнусная тварь этот волк, но благодаря ему зараза не поползет по лесу. И слабые звери не народят подобного себе хилого потомства! И боятся его все! И сыт он всегда! Понял, к чему я клоню? А если прибавить к этому заботу о благе отечества...

— Да, но...

— Никаких "но"! Если не хочешь быть волком, станешь жертвой!

— Что ты хочешь этим сказать? — вздрогнул, почувствовав в словах сенатора нескрываемую угрозу, Ахилл.

— Всего лишь то, что тогда я вызову городских стражников, которые, как ты, наверное, заметил, дежурят у моего дворца, и... — сенатор допил до дна кубок и, закусив вино виноградиной, докончил: — обвиню тебя самого в оскорблении императорского величества!

— Но я всегда защищал все римское и, клянусь Юпитером, никогда не оскорблял величества римского народа... — с волнением в голосе, протестующе приподнялся с ложа Ахилл.

— А твои слова о Божественном Августе у Византия, помнишь? Когда ты возмутился, что он нарушил слово, данное двадцати тысячам рабов в Сицилийской войне! Мало? Так я велю разыскать одного небезызвестного тебе менялу, и тот подтвердит, что ты назвал рожей портрет ныне здравствующего цезаря. Впрочем, — поджимая губы, остановил сам себя Мурена, — достаточно и первого, чтобы удавка палача или Тарпейская скала навсегда освободили тебя от нищеты и бесполезных мечтаний... Всё, Ахилл! Хайре, то есть прощай, как говаривали твои предки-эллины...

Сенатор потянулся к веревочке на стене, чтобы вызвать слугу.

— Погоди! — вскочил с ложа Ахилл. — Стой!..

— Ты что-то хочешь сказать еще? Что именно? — лениво поинтересовался у него Мурена.

— Только то, что «хайре» у греков означает не только «прощай», но и «здравствуй»... — опуская голову, пробормотал Ахилл.

— Стало быть, ты принимаешь мое предложение?

— Да...

— Что?

— Да! Да. Да...

— Прекрасно, мой мальчик! Я рад за тебя. А теперь слушай меня внимательно! — снова сделался похожим на готовую к броску хищную рыбу Мурена. — Через час... — Он посмотрел на водяные часы-клепсидру и поправился: — Нет, уже через три четверти часа, сюда придут двое. Сенатор и всадник. Это мои давние друзья-кредиторы. Но не о том речь. Оба они богаты, имеют приличные дома, кареты, рабов... Словом, один из них — твой!

— И что я должен делать?

— Ничего особенного. Только слушать и запоминать. А в нужный момент сказать, что такой-то произнес слова, оскорбляющие величество нынешнего императора, а значит, и римского народ!

— А если они не произнесут ничего такого?

— Вряд ли. Они не из тех людей, которые хвалят Нерона и его начинания! А нет — сам подведи их к опасной теме, например, разговором об Агриппине или, — что не может оставить равнодушным ни одного уважающего себя римлянина, — о пристрастии Нерона к публичным выступлениям, к его игре на кифаре в цирке... в общем, сплети сеть из вопросов-веревок и, как только они зазеваются — р-раз! — Ахилл невольно пригнулся от резкого движения сенатора, имитирующего бросок опытного рыбака. — Набрасывай ее на них!

Три четверти часа прошли для Ахилла быстрее минуты. Как ни умоляюще смотрел он на часы, желая как можно дольше оттянуть неприятный момент, риска все быстрее и быстрее бежала от деления к делению и, когда достигла жирной черты, в атриум действительно вошли двое.

Впереди сенатор.

Следом за ним — всадник.

Рабы подвели их к свободным ложам, помогли забраться на них, надели на привычно подставленные головы венки и разлили по кубкам вино.

Мурена представил гостей и Ахилла друг другу.

Имя всадника неожиданно насторожило синопца.

Улучив удобный момент, когда Мурена чем-то отвлекся, он спросил:

— Прости меня, Тит Элий! Я бы хотел задать тебе один вопрос...

— Да? — приветливо поднял тот голову, и краем глаза Ахилл уловил одобрительное выражение на лице Мурены.

Который, как оказалось, не упускал ничего…

— Скажи... ты когда-нибудь был в Колхиде?

— Да, бывал! Во времена императора Клавдия... нет, даже еще раньше — при Калигуле!

— Прости... а не было у тебя тогда жены из Персии и дочери по имени Элия?..

— Жены? И... Элии?! Да это же... клянусь Юпитером... Минервой... всеми богами неба и земли — мои потерянные жена и дочь! Погоди, погоди... Ты что-то знаешь о них?!

— Да, кивнул Ахилл.

— О, боги! — приложил ладонь к сердцу Тит Элий. — Я столько искал их, но Римский мир так велик, что два человека в ней — это даже не иголка в стогу сена! Ну, что ты молчишь? Они... живы?

— Да. То есть, прости, жива одна только Элия. Жена твоя умерла, когда девочке было всего два года.

— А Элия? Дочь?! Ты — видел ее?

— Да, и представь себе, совсем недавно! Она чуть было не вышла замуж за моего... брата.

— И где же она сейчас

— В Синопе! — Ахилл услышал недовольное покашливание Мурены, увидел его пальцы, которыми он показывает, как вяжут сеть, и, сразу мрачнея, прошептал всаднику: — Я... потом тебе все объясню и дам адрес. А пока позволь мне переговорить с отцом-сенатором...

Ахилл, перехватывая взгляд Мурены, показал глазами на гостя-сенатора, как бы говоря: "Это — мой", — и стал мучительно смотреть на начинающее светлеть небо в отверстии атрия, в поисках вопросов, из которых он должен теперь связать свою первую губительную сеть...

Глава пятая

СЛЁЗЫ БОГОРОДИЦЫ

1

Мама Стаса, не зная, что и ответить на это, развела руками…

Прошло без малого полтора месяца.

Сколько событий уместилось за этот, казалось бы, не столь уж и большой отрезок времени!

Началось все с того, что Лена в первый же день сдружилась с бабушкой.

Тоже Еленой.

Только Стефановной.

— И ни в коем случае не Степановной! — как тут же поправляла та всякого, кто пытался переделать ее отчество на не православный лад[24].

Несмотря на преклонный возраст, это оказалась очень обаятельная, строгая и в то же время необычайно ласковая — сама доброта — старушка!

Ее постоянная забота, самое искреннее участие, как нельзя кстати помогли Лене перенести тяжелый период беременности, когда токсикоз становился просто невыносимым.

И порой она даже на несколько мгновений теряла сознание…

А еще бабушка Стаса была удивительной рассказчицей.

Едва она начала рассказывать про свою юность, про детство Сергея Сергеевича, Лене сразу стало понятно, откуда у Стаса весь его писательский дар.

— У нас в роду из поколения в поколение давно уже носят это имя, — сообщила она. — И преподобный Сергий является нашим небесным покровителем. Не буду рассказывать всех тех милостей, которыми он осыпал нас. И когда мы в предвоенные годы умирали от голода. Но, как видишь, остались живы. И когда изба наша горела — да так и не сгорела, хотя выгорело дотла все село. И когда супруг мой вернулся с войны. Ты может, не знаешь, но поначалу ведь против фашистов воевали солдаты, которых отучили верить в Бога. А тут из нашей Сибири, в которой еще сохранялось Православие, да прямо под Москву пошли крепкие воины с нательными крестами. С этого, считай, и взяла начало наша Победа. Так мой Сереженька — а и любила же я его! — мне говорил, его сам преподобный хранил. До самого, что ни есть, Берлина. Правда, недолго он после войны прожил. Врачи сказали, старый осколок артерию перекрыл… Многие потом ко мне сватались. Но я даже и помыслить ни о каком другом муже не могла! Одна,  просто чудом, подняла детей. Тут никакого вечера не хватит, чтобы перечесть все те чудеса и помощь преподобного! Да взять хотя бы эту мою поездку. Молилась дома вечером, как всегда тихо, мирно. И вдруг, как что-то кольнуло в сердце — надо немедленно ехать! Зачем, почему — сама не пойму. Но быстро собралась. А пенсия-то только через три дня! На что билет покупать? Хорошо сосед выручил. Дал взаймы. Леночка, ты загибай пальчик — фамилия-то соседа — Сергеев!

— Надо же! — удивилась такому совпадению Лена.

— Вышла из дома. Сумки тяжелые, сама видела, сколько я привезла всего. Хотелось хоть чем-то утешить в Великий пост. Грибочки, по нашим, сибирским рецептам сделанная черемша, брусника невестке от давления, соления… А годы уже не те. И тут вдруг позади: «Бум-бум-бум!» Шаги, словно кто сваи вколачивают. Я хорошо тот звук запомнила, когда наше село в город превращалось. Смотрю — догоняет меня громадный такой мужчина. На руках наколки. Сразу видно, что сидел, да не раз, человек. Ну все, — думаю, — придется мне ехать к вам налегке! А он: «Ты, мамаша, вещи давай мне, а сама топай рядом! Тебе куда?» «До автобуса, — говорю, — а там — до вокзала…» «О, — говорит, — и мне туда же!» Думаю, успокаивает, чтобы не закричала. Но нет — донес всю мою поклажу до остановки. Затем — на вокзал. У него поезд позже был, так он прямо в вагон все мои вещи занес. И денег наотрез за помощь брать отказался. «Как хоть тогда твое имя? — спрашиваю». А он: «Зачем это тебе, ты, мать, прямо, как на допросе!» «А затем, — говорю, чтобы хоть знать, за кого мне теперь Богу молиться» — «А, ну это можно! — отвечает. — Молитва меня, знаешь, с какого дна проклятущей жизни достала? Можно сказать, она и на свободу выпустила. А теперь, благодаря тебе, глядишь, обратно на зону не даст попасть!» И говорит: «Сергей меня зовут, по-православному — Сергием…»

— Два! — объявила, загибая второй палец Лена.

— Ну, а затем соседка, хоть и ненамного младше, уступила мне нижнюю полку. Антонина Сергеевна.

— Три!

— А дальше — встретил меня в Москве на вокзале, довез на своей машине домой, донес вещи до самой квартиры — мой сынок — Сергей Сергеевич! Четыре, пять! — сама, словно маленькой, загнула четвертый и пятый палец на руке Лены бабушка.

И подмигнула:

— Теперь тебе ясно, что ваш со Стасом сынок тоже должен быть — Сергеем? А то я так против была, чтобы моего внука называли Стасиком. Но невестка тогда бредила театром и слышать ничего не хотела. Настояла, чтобы его назвали в честь режиссера Станиславского…

— Ой, а мы уже решили назвать нашего — Тихоном... — вспомнив, виновато прошептала Лена. — Конечно, если родится мальчик!

Елена Стефановна поначалу огорчилась.

И так как все у нее было от души — искренне обиделась на внуков.

Но когда те, перебивая друг друга, рассказали ей все про отца Тихона, то даже порадовалась:

— Не та мать, что родила и выкормила, а что к Богу привела. Так вот и ваш отец Тихон!

И сразу становясь строгой, предупредила:

— Ну, этот — ладно. Тут даже грех по-иному называть. Но следующего или, в крайнем случае, своего внука, чтобы обязательно назвали Сергием!

Увы!

Ни второй, ни третий профессор, приехавшие из-за границы на какой-то симпозиум, и которых Сергей Сергеевич уговорил осмотреть Лену, категорически не разрешили ей рожать не то чтобы последующих, но даже первого ребенка.

Впрочем, бабушка и слышать их не хотела.

«Рожай! А там, как говаривала моя мама — яко Бог подаст!»

Несмотря на то, что свекровь Лены явно надеялась, что Елена Стефановна уедет после Пасхи, чтобы организовать новый, более подготовленный семейный совет, она продолжала гостить у них.

На Светлое Христово Воскресенье Пасху — вчетвером (мама, разумеется осталась дома) сходили в храм.

Прошли с крестным ходом вокруг храма.

«Воскресение Твое Христе Спасе, ангели поют на Небесех. И нас на земли сподоби — чистым сердцем Тебе славити!»

Лена особенно любила это тихое, проникновенное пение, которое тихо-тихо начинаясь священником в алтаре, перетекает потом в храм и вместе с певчими вырывается наружу, на улицу, где течет, вся в живых огоньках горящих свечей, с каждым годом становящаяся все полноводней, река народа.

Всю ночную службу Сергей Сергеевич со Стасом отстояли, а бабушка с Леной отсидели на лавочках.

Только то и дело они вставали и вместе со всеми на возглас священника:

— Христос воскресе!

Радостно, во весь голос, отвечали:

— Воистину воскресе!

Понимая, что всего в этих нескольких словах заключается вся суть православной веры, все торжество грядущего воскресения верующих во Христа и идущих за ним, как только что шли в крестном ходе, людей… Только вместо огоньков свечей — уже были горящие до конца Богу сердца, а также слова и дела веры!

Потом подошло 1-е мая, после которого, как уже точно считала свекровь, Елена Стефановна должна была уехать.

Но та опять осталась!

Только попросила сына срочно отправить денежный перевод своему соседу.

— Так ведь почта сегодня закрыта! — возмутилась потерявшая уже всякое терпение свекровь.

— Почему? — расстроилась бабушка.

— Потому что праздник!

— Какой еще праздник?

— Бесшабашный! — ответила Лена.

А ее свекровь с вызовом уточнила:

— Весны и труда!

— А почему же тогда никто не работает? — с хитрой улыбкой поинтересовалась Елена Сергеевна.

Мама Стаса, не зная, что и ответить на это, развела руками.

А Лена, осмелев, продолжила:

— Да-да, именно бесшабашный! То есть, шабаш бесов! Как считали наши предки, испокон веков первого мая ведьмы и всякая прочая нечисть собирались в лесах, где хвастались друг перед другом, как они напакостили людям, и, обсуждая, что бы худого сделать им еще! Большевики, как этого и следовало ожидать от богоборческой власти, сразу взяли на вооружение этот «праздник» и тоже в лесах стали организовывать свои «маёвки»!

— Что же ты предлагаешь тогда не праздновать его вообще? Я заметила, ты и на мое поздравление с 8- марта  не ответила… — нахмурилась свекровь.

— А что отвечать, если 8-е марта стоит по колено в крови? — сказал вместо Лены Стас. — Этот международный женский день, установленный по предложению Клары Цеткин, как революционный праздник, приурочен к страшному событию, когда еврейка Эсфирь, будучи женой персидского царя Артаксеркса, добилась от него казни 75.000 «антисемитов» с женами и детьми. А 7-е ноября?

Стас с горечью усмехнулся:

— Это ведь уже десятки миллионов уничтоженных большевиками людей! Искалеченных судеб. Целое море крови, нашей — русской!

— Так ты, чего доброго, и до Нового года доберешься? — поинтересовалась у него явно не готовая к таким основательным — и главное, возразить против которых было трудно, — ответам мама.

— Почему? — пожал плечами Стас. — Новый год — очень даже хороший праздник. Подведение итогов. Благодарность за все сделанное. Построение, разумеется, с Богом новых планов. Но, только если этот Новый год — по старому стилю! Так называемый, Старый Новый год. Который наступает после Рождества Христова. А не в самый разгар рождественского поста, как это стало в России, опять-таки, после прихода большевистской богоборческой власти! И у 23-го февраля — тоже страшный исток. Ведь всех тех, кто отказывался идти в Красную армию, публично, дабы другим не повадно было, вешали посреди села или расстреливали! А что, если по большому счету разобраться, сделала Красная армия? Уничтожила саблями буденовцев да из «анкиных» пулеметов весь цвет нации!

— Послушать тебя, так у нас тогда вообще нет никаких праздников? — возмутилась мама Стаса.

— Зачем же так… — остановил ее он. — Я же ведь уже сказал — Новый год. 9 Мая. Но главные, конечно — Пасха, Рождество Христово, Троица, именины, которые бывают у каждого крещеного человека. А у женщин есть прекрасный «женский день» — день святых жен-мироносиц! На который, кстати, уже ты отказалась отвечать Лене в ответ на ее поздравления! Потом — Покров Пресвятой Богородицы! День, даже два в году — Николая Чудотворца! Да всех замечательных праздников — просто не счесть! Было бы только желание замечать и отмечать их!

— Кстати, — заметила слушавшая с явным удовольствием внука бабушка. — Один из них завтра — святой блаженной матушки Матроны.

И, обращаясь к Сергею Сергеевичу, попросила:

— Сынок, ты не мог бы нас утром отвезти к ее мощам? Я всю жизнь об этом мечтала!

— Да вы знаете, какие толпы народа, как говорят по телевизору, стоят к ней каждый день. А уж в такой — и подавно?! — ужаснулась мама Стаса. — Вам там не меньше десяти часов придется потерять!

Но, как говорится, сказано — сделано!

Десять — не десять… но три часа в очереди они отстояли.

Стояли бы и дольше, но благодаря тому, что Елена Стефановна была старенькая и внезапно упала в обморок Лена, в конце концов, заметивший это священник провел их без очереди.

У маленькой, всей в розах и гвоздиках, раки с мощами святой Матроны все произошло так быстро, что Лена даже разочаровалась.

Она не успела ничего почувствовать и попросить толком.

Охранники торопили, требовали не задерживаться.

Быстро прикладываться к святым мощам и проходить дальше.

И Лена лишь, поцеловав стеклянное окошечко, под которым виднелась под облачением голова святой, попросила:

— Матушка, помоги!

Ей бы, по уму, объяснить все — что да как…

Но нужно было уступать очередь Стасику.

Тому — Сергею Сергеевичу.

А уж ему — всем тем, кто пропустил их и стоял на улице.

Растянувшись плотной очередью в сотни и сотни метров…

Тысячам…

Десяткам тысяч людей.

У каждого из которых также были очень и очень серьезные просьбы и даже мольбы о помощи!

Ожидать которую больше было уже не от кого…

В распахнутых воротах Покровского монастыря — Стас чуть отстал, идя под руку с бабушкой, а Сергей Сергеевич, наоборот, прошел вперед туда, где поставил машину, к Лене неожиданно подошла юродивая.

Одетая не то чтобы в лохмотья, как это видела Лена на картинках в старинных книгах…

Но уж очень необычно — в длинном, до пят, байковом платье из разноцветных лоскутков!

— Ну что, мамаша — еще год потерпеть, а? — с абсолютно серьезными и даже грустными глазами и смеющимся ртом полюбопытствовала она.

— Почему это год? — не поняла Лена и машинально сказала: — У меня уже целых три месяца.. Значит, осталось — немного больше, чем полгода!

— А вот и нет — ровно год! Так велела передать тебе матушка! Запомни ее слова!

— Какая матушка? Почему год? И откуда она вообще узнала, что я непраздная? — принялась допытываться, рассказав все Стасу, Лена. — Неужели это уже так заметно?

— Нет, конечно! — оглядев ее, улыбнулся Стас. — Но ведь она же — юродивая, а им, если они, разумеется, не прикидываются, много открыто Богом! Тем более что все это мы легко можем проверить!

— А как?

— Очень просто!

Стас достал свой мобильный телефон и принялся нажимать на нужные кнопки.

— Сейчас я заведу специальный будильник, и ровно через год, минута в минуту, он… — Стас подумал, какую мелодию выбрать для такого случая и нашел: — … Ударит во все колокола!

2

Ахилл невольно покосился на свои руки, на золото...

Золотые ауреусы щедрым потоком лились на стол перед лицом изумленного Ахилла.

— Вот он — твой первый заработок! — довольным тоном приговаривал сенатор Мурена. — Весь в золоте! А? Ну-ну, не вороти нос! Как гласит римская пословица, сначала ищи деньги, а уж потом — добродетель! Здесь тебе хватит и на всаднический ценз, и чтобы жить на широкую ногу до следующего доноса!

— Жить? После всего этого?! И... как ты сказал — до следующего?! — поднял умоляющие глаза на сенатора Ахилл.

— А ты что — забыл?

Ахилл прикрыл глаза и покачал головой:

— Как бы я хотел уснуть и забыть о том, что было...

— А, проснувшись, опять увидеть эти золотые? — с усмешкой поинтересовался Мурена и придвинулся почти вплотную к лицу Ахилла. — Нет, мой мальчик, так не бывает! Чтобы вкусный овощ вырастить, надо и в грязи покопаться! Да! А то и в навозе! Руками!

Ахилл невольно покосился на свои руки, на золото...

— Так-то, мой мальчик! — успокаивающе похлопал его по плечу сенатор. — Для первого раза ты неплохо сыграл свою роль. Но — только для первого! И потому, что я был рядом. А дальше, особенно когда будешь работать сам, будь осторожнее. Я забыл предупредить тебя, что если кому-нибудь из обвиняемых удастся опровергнуть донос, то тогда уже не ему, а тебе не сносить головы! Хотя Нерон и разрешил верить всякому доносу, все-таки надо соблюдать какие-то меры предосторожности... А то, гляжу, развел слезные разговоры с Титом Элием! Тут надо быть жестким, без тени сентиментальности! А ты — разнюнился! Дочь, видите ли, ему нашел! Да ему теперь до следующего цезаря будет не до дочери!

— Почему?

— Потому что, не дожидаясь суда, он, согласно римскому закону, добровольно удалился в изгнание. И поверь мне, зная, что я слышал про Синопу, будет устраивать пока свои дела где-нибудь в Малой Азии или на Боспоре! Скорее всего — в Херсонесе! Со времен своей последней ссылки он был так осторожен, что все деньги вложил туда, а в Риме оставил столько, что мне его четверти и на неделю не хватит!

— Так это его... ты? — с болью в глазах посмотрел на сенатора Ахилл. — Значит, и ты тоже — доносчик?!

— Не путай меня с собой! — нетерпимым жестом отстранил себя от Ахилла Мурена. — Я делаю это в интересах Римского государства! Для укрепления уже готовой пошатнуться власти! Ибо, если она рухнет, то погребет под собой и меня! Поэтому, если ты косвенно — чтобы одни, видя муки других, прикусили языки и перестали плести заговоры — помогаешь отечеству, то я делаю это прямо!

— Ты хочешь сказать, что Тит Элий — заговорщик? — недоверчиво спросил Ахилл.

— Нет! — поморщился Мурена и нехотя признался: — Я выдал его потому, что он слышал твой разговор с сенатором и сам мог донести на нас! Жаль его, конечно... Я как раз мимо шел, так крики прощающейся с ним жены до сих пор стоят в ушах. Хорошо хоть детей у него от этого брака нет...

— А у сенатора, на которого донес я, — есть?

— Да, пятеро! Теперь им осталось только вспоминать, каким был их отец!

— Был?.. — с ужасом уточнил Ахилл. — Ты хочешь сказать, что он... его...

— Да. Казнили! — невозмутимо подтвердил его страшную догадку Мурена.

— Нет... я больше так не могу! Я не буду!!

— Будешь! Будешь, мой мальчик! И вот тебе имя следующей твоей жертвы! — Мурена прошептал на ухо Ахиллу несколько слов, подбадривающе улыбнулся, сказал, что если все пойдет по его плану, то он даже усыновит Ахилла, чтобы было удобнее продвигать его выше и выше, и удалился.

Ахилл, оставшись один, бессильно опустился на ложе и долго сидел, вспоминая выданного им сенатора, Тита Элия...

Незаметно стемнело.

Словно очнувшись, он принес ящичек и принялся ссыпать в него золото.

И странное дело — на золотых кружках он видел не портрет императора, а лица детей сенатора... его жены... самого сенатора с окровавленной шеей... Они кричали, умоляли о пощаде, пока не исчез в ящичке последний ауреус...

3

В комнате воцарилось молчание…

Через полтора месяца, буквально на следующий день, как у Лены под сердцем впервые зашевелился ребенок, Елена Стефановна уехала.

Словно дождалась своего, известного лишь одной ей срока.

После которого никакой речи об аборте уже не могло быть.

Она прощалась так долго и грустно, что все почему-то сразу поняли, хотя и не хотели в это верить — навсегда.

И в тот же вечер в святом углу замироточила Феодоровская икона Пресвятой Богородицы…

Первым это заметила свекровь.

— Лена, я сколько раз тебе говорила, чтобы ты не протирала пыль на этой полке и не трогала лампадку! — убираясь в комнате детей, проворчала она.

— Да я даже и не подходила к ней… — слегка обиженно отозвалась вставлявшая новые батарейки в диктофон Лена.

— Стасик с детства не привык работать по дому. Ты, говоришь, тоже не брала ничего! А чего же тогда у вас вся икона в масле?

Свекровь с видом явного недовольства тщательно вытерла тряпкой икону.

А вечером… икона снова покрылась маслом!

Причем, капли были такими крупными, что медленно, прямо на изумленных глазах обнаруживших это Стаса и Лены стекали вниз, на полку…

И благоухали тончайшим, не похожим ни на один из земных запахов, ароматом…

— Ленка, смотри — мироточит! — ахнул Стас и, распахивая дверь, закричал: — Мама! Папа! Скорее сюда!

— Что, с Леной опять что? — встревоженно спросила его мама.

— Сердце? — уточнил Сергей Сергеевич.

— Нет — икона… — в один голос ответили Стас с Леной.

Сергей Сергеевич подошел к святому углу.

С благоговением перекрестился.

Но приложиться к чудотворной иконе не посмел.

Свекровь же, встав на стул, осмотрела икону и так, и этак.

И с лукавой усмешкой покосилась на сына:

— Стасик, признавайся! Твоя работа?

— Да ты что?! — возмутился Стас. — Во-первых, это было бы кощунством, а, во-вторых, я ведь гуманитарий, а не химик!

— Но ведь не может картон сам собой производить масло!

— Источать! — поправил Сергей Сергеевич.

— Ну, источать! — поправилась его жена.

Но при этом все же крепко сжала пальцами икону, чтобы проверить, нет ли внутри какого-нибудь хитрого приспособления.

— Осторожней! — воскликнула Лена. — Это же — чудотворная икона!

Свекровь протестующе хмыкнула.

Но икону поставила на место.

И с усмешкой сказала:

— Теперь что только не делают, чтобы обманывать доверчивых людей! Я читала в газетах и видела по телевизору, как изготавливаются всякие хитрые штучки. Например, свечи, которые сами собой гаснут и загораются…

— Ну, положим самые обычные церковные свечи, которые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО гасли и зажигались, я видел на могилке отца Тихона! — уверенно перебил ее Стас.

— Мы видели! — подтвердила Лена.

— А что касается икон… — Стас показал пальцем на толстые книги летописей, занимавшие половину большой книжной полки. — Так они начали мироточить едва ли не с самого начала иконописания! Сведения о том есть чуть ли не в каждой летописи. Византийской и древнерусской.

— Ну, то когда было… — махнула рукой его мама. — Как говорится давно и…

— Ах, давно? — снова не дал ей договорить Стас.

Он подбежал к полке, схватил журнал, быстро нашел нужную страницу и показал маме:

— Смотри!

— Кто это? — не поняла та.

— Наш современник. Зверски убитый в 1997 году Иосиф Муньос. Чилиец испанского происхождения. В руках у него — написанная на Афоне в 1981 году и находившаяся в Монреале, откуда и дополнительное название — Монреальская — чудотворная Иверская икона Пресвятой Богородицы, хранительницей которой он являлся. Он возил ее во многие страны для укрепления в вере и помощи страждущим различными недугами. Так вот, эта икона так обильно источала миро, что к ней едва успевали подносить вату, кусочки которой люди развозили потом по всему миру, в том числе, и в Россию! Я сам, лично видел и держал в руках один из них!

Мама, как правило, безоговорочно доверявшая газетам и журналам, даже если в них печатались явные небылицы, на этом раз проявила сомнение:

— Все это, конечно, необычно и познавательно. Но, все равно — чтобы масло, да еще такое ароматное, выступало само собой на деревянной доске… — недоверчиво покачала головой она.

— Не только на дереве, старинном или новом. Но и на металле, картоне…

- Кар-р-ртоне! — встрепенулась Горбуша.

— Не перебивай! — прикрикнул на нее Стас и убежденно продолжил: — И даже самой простой, журнальной, бумаге!

Он взял другой журнал и показал маме:

— Одна женщина из Санкт-Петербурга — окно ее квартиры выходит прямо на монастырь, где под спудом покоятся мощи святого праведного Иоанна Кронштадтского, — вырезала из журнала понравившееся ей фото иконы Андрея Рублева, на которой был изображен Иисус Христос. Попросила, как положено, священника освятить ее. Повесила на стену. И она — замироточила… Вот, ее фамилия, имя — Галина, адрес. Можешь написать и сама узнать все подробности!

— И в самом этом монастыре на Карповке есть мироточивая икона Иоанна Кронштадтского, — добавил Сергей Сергеевич. — Я сам видел ее, когда был в Санкт-Петербурге на симпозиуме. Не маленькая такая икона… Красивая… Причем, что самое поразительное — некоторые струи масла текли не сверху вниз. А параллельно — вопреки всем законам всемирного тяготения!

— Кстати, а знаете, каков состав этого масла? — спросил Стас и, не дожидаясь догадок, сам же ответил: — Химики сделали анализ и точно установили, что он идентичен человеческим слезам! Представляете — это слезы Пресвятой Богородицы!

— И что же они означают? — спросила его мама.

— Ну… — слегка замялся, чтобы не напугать кого-то, Стас. — Я читал, что обычно это дается людям для укрепления в вере перед какими-нибудь предстоящими искушениями и скорбями.

В комнате воцарилось молчание.

Каждый думал — какими могли быть для них эти скорби и искушения.

Сергей Сергеевич — о своей старенькой маме.

Свекровь — что они для нее уже настали.

Стас — о Лене.

Сама же Лена, словно ей и не грозили великие трудности, совершенно спокойно вставила и свое слово:

— У нас в области живет одна пожилая женщина. Я тоже могу дать ее адрес. Так вот она почти постоянно ежедневно читает акафисты, это такие длинные-длинные молитвы, и у нее мироточит одновременно несколько десятков икон! Больше того, те люди, которые приезжают к ней, ставят рядом с ее иконами свои — и они тоже начинают мироточить! Это нам отец Михаил, который сам у нее был, во время проповеди говорил. А он ни одного лишнего, непроверенного слова никогда не скажет!

Маме уже нечего было возразить на все это.

Тем более что Стас продолжал:

— А еще бывают и кровоточивые иконы! Например, Неугасимая Лампада в соборе Андрея Первозванного города Ставрополя. Это уже не просто большая, а — огромная икона! На ней тонкие красные струи стекают со лба Пресвятой Богородицы, и одна проходит прямо по нимбу Богомладенца. Фотографию, сделанную с этой иконы прямо в соборе, с благословения настоятеля, мне подарил один знакомый паломник по святым местам. На ней даже не совсем качественный блик от освещения, то есть никакой компьютерной обработки! Она у меня давно уже лежит в отдельной папке. Хотите, тоже покажу?

Сергей Сергеевич был не против. Правда, потом, в другой раз, так как очень торопился к себе в кабинет.

Да и с мамы было уже более чем достаточно.

Она только неопределенно махнула рукой.

Пошла из комнаты детей тихая, задумчивая.

Но в дверях оглянулась и, несмотря на то, что на полке в святом углу продолжала стоять источавшая миро и разливавшая благоухание уже по всей квартире икона, упрямо сказала:

— И все равно — это надо еще доказать!

4

Лена была в восторге…

Узнав, что для лучшего развития плода и здоровья будущей матери необходимы частые, долгие прогулки на свежем воздухе, Стас, как только у него начались каникулы, с утра пораньше увозил Лену на метро в Измайловский парк и там, крепко взяв за раку, до изнеможения водил ее по тенистым аллеям.

Что было особенно кстати.

Потому что пришел июль, и люди в каменных джунглях мегаполиса просто изнывали от жары и смога.

Мама предложила детям переехать на дачу, куда с радостью отправлялась вместе с мужем на редкие выходные Сергея Сергеевича.

Но у Стаса была работа, которую он никак не мог оставить, чтобы чувствовать себя взрослым, самостоятельным человеком, способным содержать свою семью, хотя в этом и не было особой необходимости. Сергей Сергеевич по первой просьбе готов был снабдить его любой суммой денег. Но об этом непременно узнала бы мама, чего Стасу больше всего не хотелось…

А ездить от случая к случаю Лена не могла.

Тошнота первых недель беременности исчезла у нее без следа.

Но в машине почему-то появлялась снова.

Одно дело проехать несколько минут.

И другое — три часа.

Когда она, поехав однажды со всеми на дачу, просила останавливаться чуть ли не на каждом километре, наконец, уже не чаяв этого, бледная, полуживая вышла из машины.

И с ужасом два дня, вместо того, чтобы получать на природе положительные эмоции — свекровь во время строительства дачи настояла, чтобы на участке был только дом, большая лужайка, сосны с гамаком и никаких грядок и даже клумб — только и думала, что о дороге обратно!

Однажды, когда они возвращались на лифте после одной из таких прогулок — у Лены уже не было сил подниматься по ступенькам, — вместе с ними ехала молодая мама с большеглазым мальчиком, лет пяти.

Как раз в этот день прошел редкий в этом месяце дождь.

И мальчик был весь перепачкан так, что на его руках, ногах и одежде не было ни одного места без грязи.

Но самым удивительным было то, что при всем этом у него была совершенно чистая, белая панама.

— Ну, на минуту нельзя оставить тебя одного! Чушка, настоящая чушка! — отчитывала его мама.

— Неправда — у чушки есть пятачок и хвостик, а у меня их нет! — оправдывался малыш.

— Вырастут, если будешь еще валяться в грязи! Нет, ну надо же до такой степени выпачкаться! — никак не могла успокоиться мама. — Ты что, на голове, что ли ходил?

И тут мальчик, у которого, очевидно, было обостренное чувство справедливости, показывая, старательно не дотрагиваясь, пальчиком, на свою панаму, с обидой сказал:

— А вот на голове я как раз и не ходил!

Лена, когда они вышли раньше на своем этаже, была в восторге от всего увиденного и услышанного.

— До чего же умный ребенок! — только и качала головой она. — Очевидно, он предусмотрительно снял панаму перед тем, как полезть в лужу. Нет, скорее, судя по его виду, в лужи. И как тонко и точно он отвечал!

— Слушай, — открывая дверь, сказал Стас. — Я давно думал об этом… У тебя самой — прирожденный дар понимать и чувствовать каждое слово. Талант от Бога. И его надо развивать. Давай-ка и поступишь в институт. На лингвиста. Ну и что, что со зрением проблемы? Есть ведь наверняка — аудиопрограммы и учебные пособия для плохо видящих!

— Давай сначала родим и закончим твою книгу… — Лена осеклась на полуслове, поняв, что чуть было не проговорилась, и быстро поправилась: — Ну, то есть дождемся, когда ты напишешь ее. А потом уж займемся и мною!

Уводя разговор подальше от опасной темы, да и ей действительно хотелось говорить об этом, она с затаенной радостью спросила:

— Неужели и у нас будет такой же малыш?

— А как же! — уверенно отозвался Стас и добавил: — Между прочим, это тот самый, о котором рассказывала соседка, что приходила искать кота.

— Которого могло не быть на свете?! — ахнула Лена.

— Вот именно…

Лена долго молчала.

Словно подыскивая самые убедительные слова.

И наконец, вместо этого, просто сказала:

— Вот и ответ на все наши прежние вопросы и споры — живой ответ!

— Да, — согласился Стас. — Для нас-то они, слава Богу, закончились.

И вздохнул:

— А для других?..

Глава шестая

ПУСТАЯ КЛЕТКА

1

Выходные едва не закончились для Горбуши трагически…

И потянулись дни…

Побежали ночи…

С утра до вечера Лена снова ждала, не могла дождаться своего Стасика.

Отношения со свекровью, которая могла теперь только срывать зло на том, что не сделала или сделала не так Лена, обострились настолько, что Стас, однажды случайно оказавшись свидетелем этому, и поняв, почему глаза жены при его возвращениях частенько бывают на мокром месте, в конце концов, не выдержал и сказал:

— Мам, ты, конечно, прости… Но Лену нельзя сейчас волновать. Она ведь ребенка ждет. И если ты не будешь беречь ее нервы, то мы просто вынуждены будем переехать на нашу старую квартиру!

Мама Стаса, конечно же, сразу вспыхнула:

— А ты думаешь, у меня от всего этого нервы в порядке?

Но, так как это оказалось единственным ее разумным оправданием, замолчала.

И после этого весь удар сосредоточила на Горбуше.

Началось с того, что любимое лакомство вороны — икра — было объявлено вредным продуктом.

Как заявила мама, показывая за ужином очерченные красным фломастером строчки и целые абзацы в газетах и журналах, она является повышенным источником холестерина. Кроме того, ее целыми, так называемыми «левыми» партиями, которых почти невозможно отличить от настоящих, изготавливают в антисанитарийных условиях. И вообще, избыточное потребление соли вредно для организма!

— Мама, но ведь на ворон это не распространяется! — попытался было заступиться за Горбушу Стас.

Но какое там!

Мама как отрезала:

— А что, она лучше других в квартире? К тому же, наличие этого вредного продукта в холодильнике, будет, как говорите вы, православные, соблазнять всех. В первую очередь, Лену, которой он особенно противопоказан!

Дальше — больше.

На карканье вороны тоже было наложено вето.

— Делайте, что хотите, хоть завязывайте ей клюв, но чтобы я больше его не слышала! – поставила вторым условием мама Стаса.

Напрасно Лена пыталась объяснять ей, что Горбуша сбросит с себя любую повязку.

— Значит, заклейте лейкопластырем из домашней аптечки или скотчем, которого более чем достаточно у Стаса! — упрямилась свекровь.

— Но ведь она же тогда — задохнется!..

— Она, видите ли, задохнется… А я? Моя голова, давление, нервы… Обо мне вы подумали?

Кончилось все тем, что Стас просто взял с пола коврик и так как звуки, благодаря непроницаемости стен, могли просачиваться только через дверные щели, тщательно закрыл им дверь.

Тогда его мама сделала третье заявление.

Когда Лена со Стасом уходили гулять, чтобы Горбуша непременно оставалась запертой в клетке.

Чтобы не каркнула вблизи двери или — того хуже — случайно не вылетела из их комнаты.

— Да куда она без нас вылетит? Она ведь уже боится тебя! — попытался возразить на это Стас.

Но тоже безуспешно…

К счастью, свекровь продолжала ездить на выходные на дачу.

И это время было для Горбуши настоящим счастьем.

Праздником свободы.

Стас с Леной разрешали ей тогда, чтобы она смогла, как следует, размять крылья, летать по всей квартире.

Но при этом, разумеется, внимательно следили за каждым ее взмахом и посадкой.

Чтобы ворона, по своей неистребимой любви ко всему блестящему не утащила какую-нибудь мамину брошку.

И не слетело куда перышко.

Перья, после того, как уставшую от непривычной нагрузки Горбушу закрывали в клетке, искали потом вдвоем.

Стас своими зоркими глазами.

Причем, сразу находил их.

А Лена — наощупь.

И, как ни старалась, не могла найти ни одного.

Но зато наткнулась в недрах дивана на потерянную мамой во время шитья иголку…

Когда они вытащили ее плоскогубцами — Лена за это время не издала ни единого стона, только слезы так и хлестали из ее глаз, и Стас умело, как и положено сыну врача, обработал ранку, обнаружилась новая напасть.

Когда это успела сделать Горбуша, очевидно, они проследили одну из ее безопасных, на вид, посадок около телевизора, где просто нечего было стащить, но любимые мамины газеты с программами передач были изгажены…

И это — когда до возвращения родителей оставались считанные минуты!

Хорошо, что дом находился на Старом Арбате.

Где можно купить все.

Не только почти столетние буденовки, но и вчерашние газеты.

Стас быстро принес их, обвел то, что отметила мама на испорченных газетах красным цветом.

И только успел положить на их место — новые, как вернулись родители…

Следующие выходные едва не закончились для Горбуши трагически.

Как она попала в стиральную машину — Стас с Леной потом так и не смогли понять.

Очевидно, пока они буквально на мгновение отвлеклись чем-то, Горбуша проскользнула в ванную комнату.

Зубные щетки, паста и — особенно — мыло оставили ее совершенно равнодушной.

Но блестящие, словно бриллианты, пирамидки в барабане…

Их было столько, что пропажи всего одной единственной никто бы и не заметил.

И каждая так маняще сверкала, играла своими многочисленными гранями!

Пользуясь тем, что дверца в стиральную машинку была открыта, Горбуша запрыгнула в нее, попыталась отбить своим крепким, словно зубило, клювом хотя бы одну, а там, может, и две — аппетит даже для ворон приходит во время еды! – упрямую пирамидку.

И, заслышав близкие шаги, затаилась…

А это была Лена.

— Стасик, — крикнула она, — там, кажется, в машинке что-то темное нестиранное лежит!

— Ну так постирай! — отозвался Стас. — Может, это я носки и еще что-нибудь мелкое туда бросил?

Лена больше наощупь, чем глядя, положила порошок, захлопнула дверцу и привычно включила машинку, которая быстро стала наполняться водой…

Затем вернулась в комнату и огляделась:

— А где Горбуша?..

Они посмотрели тут…

Там…

Нет нигде!

Хорошо, что у Стаса в экстренных случаях был не просто быстрый, а молниеносный ум.

— Темное, говоришь? В стиральной машинке?! — переспросил он.

И со всех ног бросился в ванную комнату.

— Ой!.. — сообразив вслед за мужем, что к чему, только и ахнула Лена. — Стасик! Что же теперь будет?!

Горбушу они вытащили из кое-как остановленной стиральной машинки уже едва живой.

С радужными пузырями от порошка, выдувающимися из ее широко разинутого клюва.

Всю какую-то маленькую.

Так как она была совершенно мокрой.

Жалкую…

Еще бы минута — и поминай, как звали!

Если, конечно, можно поминать животных и птиц…

— Горбуша! Ну разве так можно? — причитала Лена, когда Стас почти как тряпку отжимал в ванну ворону.

После этого он собрал в ванне и на полу все до единого перышка.

Но в машинке, на радостях — позабыл посмотреть.

И Лена — проверить.

А зря…

Вернувшаяся с дачи мама, решив постирать, как нарочно в этот день взятое оттуда постельное белье, вошла к детям в комнату, потрясая сразу тремя большими мокрыми перьями.

Она ничего не сказала.

Но в тот же вечер позвонила той самой респектабельной соседке, у которой зять генерал-полковник.

С загадочным видом вышла из квартиры.

И вскоре вернулась.

Не одна.

А с соседкой, на руках у которой, злобно вращая блестящими глазами, сидел… огромный сиамский кот!

— Вот спасибо! Вот выручили! — только и повторяла радостно та.

И объяснила вышедшим в прихожую Стасу и Лене:

— Мне завтра на недельку уехать срочно надо, да вот беда — Василевса не с кем было оставить. Я вашей маме сегодня в лифте пожаловалась и — какая же она у вас отзывчивая! Тут же позвонила и предложила помочь!

— Да что вы, что вы! — с нарочитым равнодушием отмахнулась мама Стаса. — Уверена, что и вы не отказали бы нам, случись какая нужда!

— Конечно-конечно! — пообещала соседка и стала показывать: — Вот — поводок, на котором следует держать Василевса. Еще лучше привязывать его к ножке кровати. Как кормить и все остальные меры техники безопасности, чтобы никто не пострадал, я вашей маме уже объяснила!

Тут она вспомнила про Горбушу и сказала:

— С людьми Василевс еще считается. Понимает, что, в конце концов, они сильнее. Могут и тапком огреть. Правда, я никому не советую этого делать. Месть у него может таиться часами и даже месяцами и потом обрушивается внезапно, чаще всего, когда человек спит. А вот ворону вашу постоянно держите в клетке. Причем, запертой на все замки. Иначе от нее даже перьев не останется…

— Стасик, — испуганно спохватилась Лена. — У нас ведь Горбуша как раз на карнизе сидит…

— Сейчас посажу в клетку… — нехотя проворчал Стас.

Открыл дверь в свою комнату.

И тут, словно дожидаясь своего часа, из-под полога коврика в прихожую с криком «Кошка др-рянь! Коршка-р-раул!!!» стрелой вылетела Горбуша.

Кот, превращаясь в охотящегося льва, мгновенно спрыгнул с рук хозяйки и, высоко подпрыгнув, бросился на нее.

Но не тут-то было!

Горбуша, ловко увернувшись, спикировала на спину кота и яростно принялась долбить своим клювом его — по голове, по шее, спине…

Кот дико взвыл…

Принялся метаться по прихожей.

Пытаясь сбросить с себя птицу, стал кататься по полу, перевернулся на спину.

И Горбуша — тут как тут — оказалась сидящей у него на животе.

Оцепеневшие люди не знали, что и делать.

А Горбуша тем временем уже запрокинула голову для смертельного удара…

И тут Лена, сорвавшись с места, рискуя попасть руками под клюв, отбросила обмякшего кота в сторону и своим телом загородила его от вороны.

Стас, подбежав с другой стороны, цепко схватил Горбушу и унес ее в клетку.

Поднявшийся в этот самый момент домой после того, как поставил машину в гараж, Сергей Сергеевич пришел, как нельзя кстати. Он залил раны Василевса зеленкой. И обмотал всего бинтами так, что его, словно мумию египетского фараона, унесла на руках, ругаясь такими словами, что не в каждой деревне услышишь — куда только вся ее респектабельность делать — плачущая соседка.

Мама, извиняясь, попыталась проследовать за ней следом.

Но услышала только злобное:

— Теперь я понимаю, почему вороны живут по триста лет!

И щелчок замка с силой захлопнутой снаружи двери.

— Ну вот, — с досадой сказала она. — Только-только наладила контакт с человеком, с которым приятно и небесполезно пообщаться и вот… У, крылатое чудовище!

Она с ненавистью посмотрела на видневшуюся через приоткрытую дверь клетку, в которой сидела Горбуша, и только тут до нее дошло:

— Что? Триста лет?!

- Да нет, вороны больше ста лет обычно не живут, — попыталась заступиться за Горбушу Лена.

Но свекрови и этого было много.

— Это что же, получается, она всех нас переживет? — с ужасом прошептала она. — Ну нет…

И, словно кот Василевс, умеющий скрывать свою месть, больше не сказав ни слова, отправилась в зал — принимать лекарства.

Хотя Сергей Сергеевич и убеждал ее не делать этого, потому что, собственно, ничего такого, что могло бы причинить вред ее здоровью, не произошло…

2

— Горбуша! Горбуша! — наперебой принялись звать Стас с Леной…

— Стасик, — сказала Лена, когда они на следующий день, возвращаясь с прогулки, подходили к магазину, в котором мама обычно покупала икру. — Как ты думаешь, Горбуша заслуживает утешения после того, как ее постирали в машинке?

— Ты хочешь сказать, что теперь нужно погладить? — усмехнулся Стас.

— А после нападения на нее кота Василевса? — явно клоня к своему, продолжала Лена.

— Не знаю… — пожал плечами, как всегда думающий о чем-то своем, Стас. — Со стиральной машиной она сама виновата. Никто ее туда не затаскивал силой. Да и кот, справедливости ради, пострадал куда больше, чем она…

— Но нервный встряс у Горбуши все-таки был?

— Ты хочешь сказать — стресс?

— Стресс — это у нас людей. А ее, бедную до сих пор трясет!

— Говори прямо, чего хочешь, ты же ведь знаешь, что я тебе ни в чем не откажу. Тем более для Горбуши, — попросил Стас.

Лене только это и было нужно.

Они как раз поравнялись с магазином, и она кивнула на зазывающе разложенные на оконном прилавке рыбные деликатесы.

Стасу не требовалось объяснять чего-то два раза.

Неважно, словами или, как в этом случае, без слов.

— Понял! — кивнул он.

Они зашли в магазин и, радуясь за Горбушу наверное больше, чем когда она увидит и начнет есть то, что они принесли, вернулись домой с банкой красной икры.

Лена, хотя судя по отсутствию босоножек свекрови и отсутствию из зала телевизионных звуков, дома никого не было, тайком пронесла ее в их комнату.

Стас направился на кухню.

Вернулся с консервным ножом.

— Где банка? — с порога спросил он и услышал растерянное:

— Стасик… А ее нет!

— Кого это нет?

— Горбуши.

— Как это?

— Сама не понимаю…

Стас подошел к клетке, недоуменно потрогал открытую дверцу.

— Я точно помню, как ее закрывал, — уверенно сказал он. — И дверь в нашу комнату, когда мы пришли, была закрыта.

— Ай, да Горбуша! Не иначе, как сама каким-то образом умудрилась открыть клетку изнутри и теперь спряталась, боясь наказания.

— Горбуша!

— Горбуша! — наперебой принялись звать они.

— Выходи, тебе ничего не будет!

— Мы, наоборот, твой любимый «икар» принесли.

Ворона не отзывалась.

Нигде не было слышно ни малейшего шороха.

Стас с Леной заглянули во все углы.

Под стол.

За кресла…

Диваны…

На всякий случай обошли всю квартиру.

Проверили, нет ли ее в стиральной машинке.

Ворона словно под пол провалилась…

— Стасик, — вдруг каким-то нехорошим голосом позвала Лена и показала пальцем на открытое окно.

— Ты хочешь сказать, что она… — начал было Стас, но тут же остановил себя: — Да нет, этого не может быть! Сколько раз у нас было открыто окно, когда она не сидела в клетке, и у нее даже мысли не было улететь. Куда? Она ведь и летать толком не может! И вообще улицы как огня боится. Нет, чтобы Горбуша, сама…

— А если не сама? — чуть слышно спросила Лена.

— Мама? — вопросительно посмотрел на нее Стас.

Вместо ответа Лена только вздохнула.

Они уже научились понимать друг друга с полуслова.

— Ничего, если это даже действительно так, то покружит-покружит по двору, дождется нашего возвращения — она же у нас умная — в конце концов, проголодается и прилетит! — успокоил жену Стас. — А с мамой я обязательно поговорю. Горбушу в обиду тоже не дадим!

— Вот и хорошо! — обрадовалась Лена.

К тому же как раз щелкнул дверной замок, и вернулась свекровь, которая могла что-то знать.

Стас с Леной поспешили с прихожую.

Мама Стаса почему-то была со старой хозяйственной и при этом — совершенно пустой — сумкой.

— Мам, ты Горбушу не видела? — первым делом спросил у нее Стас.

— А что такое? — с деланным удивлением спросила та.

— Да нет ее нигде! — жалобно сказала Лена.

Свекровь вошла в их комнату, огляделась и картинно развела руками:

— Я же вас предупреждала — закрывайте клетку, когда уходите! А тут еще и окно открыто…

— Так ведь закрывали! Во всяком случае, клетку…

— Значит, плохо закрывали! Надо было проверить еще раз!

Что-то в голосе мамы и то, что говоря, она отводила глаза, насторожило Стаса.

Он незаметно выскользнул из комнаты, взял хозяйственную сумку.

И вернулся в зал, куда перешла мама, демонстративно показывая ее дно, в котором лежало… большое воронье перо.

— Ну и что? – не став даже отпираться, с вызовом спросила мама. — Да, я решила избавиться от нее! А сколько уже можно было терпеть все это?

— Вы что… ее выгнали? — с ужасом спросила Лена.

— Положим, не выгнала, а просто выпустила на свободу, на которую она, кстати, тоже имеет полное право! — уточнила свекровь.

— Где? В каком месте? — спросил Стас, в готовности немедленно броситься туда, где была наверняка просто вытряхнута из сумки Горбуша.

Но его мама тяжело опустилась на диван и, потирая висок — видно было, что у нее на самом деле поднялось давление — сказала:

— Не помню! Правда! Простите… Она меня так довела и еще раскаркалась, как никогда, когда вы ушли на прогулку, что я положила ее в сумку, села в метро… Ехала… ехала… Одно только в памяти осталось — по красной ветке. Несколько раз хотела вернуться… Но все же удержала себя и, в конце концов, поднялась наверх. Ну, не помню на какой станции… И только открыла сумку, как она сама улетела. Честно вам говорю — сама!

— Что ты наделала! — возмутился Стас. — Она же ведь совершенно не приспособлена к вольной жизни! Погибнет от голода или ее заклюют свои же. Она ведь среди них сильнее любой белой вороны отличается!

— Ну знаете, если из-за каждой вороны так расстраиваться!..

— Она не каждая! — с болью начала было Лена.

— Погоди, — остановил, взяв ее за руку, Стас.

Увел в их комнату.

Позвонил жильцам, которые снимали их старую квартиру и сказал:

— Все складывается, как нельзя лучше. Если в данной ситуации вообще можно говорить о чем-то хорошем… Словом, квартиранты уже две недели не живут там и хотели даже передать квартиру своим знакомым, но побоялись спросить о том у мамы — она ведь у нас очень щепетильно относится к подбору новых жильцов.

— И что все это значит? — недоуменно взглянула на Стаса Лена.

— Как что? — не понял он. — Только одно: давай собирать вещи!

3

Поистине коса нашла на камень…

— Ну! И чего это вы удумали?

Мама Стаса стояла на пороге детской комнаты, одновременно — растерянно и с негодованием — глядя, как собираются в дорогу Лена и Стас.

— Мы? — приподнял голову Стас. — Ничего!

— Я вижу! И как же вы собираетесь жить одни?

— Очень просто, как многие начинающие семьи!

Разговор шел только между матерью и сыном.

Лена не решалась вмешаться в него.

Да и что ей было сказать?..

— Ты вас с другими не сравнивай, — говорила мать. — Лена ведь ни приготовить, ни убраться не может.

— А я на что? — с вызовом отвечал сын.

— Ты? Да ты сам ничего не умеешь. Потому что привык, что за тебя все всегда делает мама! И потом у тебя столько учебы, столько внутренней работы, чтобы стать, наконец, писателем!

— Между прочим, — заметил Стас, — великий Чехов работал земским врачом — а это ведь приемы больных и постоянные вызовы на дом — и писал. Народный поэт Кольцов был купцом, у которого постоянно была очень ответственная — попробуй обсчитайся хоть на одну денежку — так назывались в его время полкопейки, работа. Гончаров, написавший «Обломова» и другие романы, занимал ответственейшую должность главного цензора Российской Империи. О Генри писал рассказы, которыми ты умиляешься, видя их на телеэкране, между прочим, сидя в тюрьме. Гениальный Достоевский до того, как стать писателем, и вовсе все на каторге делал! Лермонтов был офицером, причем, в действующей армии!

— А Пушкин?

— Что Пушкин? Его… тоже на саранчу посылали!

— Ты меня своими авторитетами в сторону не уводи, — потребовала мама. — Лучше скажи — что вы там есть будете?

— Что-что? То, что приготовим! — беззаботно отозвался Стас, бережно кладя на самый верх уложенных в сумку вещей тщательно завернутую Леной в пакет мироточившую икону Пресвятой Богородицы.

— Как — приготовим? — простонала мама.

И услыхала в ответ:

— Вдвоем!

Стас посмотрел на окончательную сбитую с толку мать и пояснил:

— Лена теоретически — например, будет подсказывать мне, как готовить макароны. А я практически — то есть, их жарить!

— Стасик, — шепнула Лена. — Макароны не жарят. Их — варят!

— Вот, — словно дождавшись своего, торжествующе подняла указательный палец мама. — Что и требовалось доказать!

— Читэдэ… — чуть слышно прошептала Стасу Лена, отходя в сторону, чтобы пропустить вошедшую, явно для обличительного разговора, в комнату свекровь.

Та прошла к дивану, села на него и с вызовом начала:

— Ты что, хочешь сказать, что я одна во всем виновата? А вы, стало быть, ни при чем?

— Почему? — удивленно пожал плечами Стас. — Никогда не бывает стопроцентно правых людей! Доля вины каждого, пусть даже самая ничтожная, есть в любом споре, иначе его просто бы не было! Но если мы сейчас отвлечемся и забудем что-нибудь очень важное, то тогда действительно виновата будешь только ты!

Видя, что сын — невестку она не брала в расчет — настроен как никогда решительно, мама сбавила тон.

— У тебя ведь здесь библиотека, столько учебников, конспектов… — не скрывая своего огорчения, сказала она. — Наконец, компьютер, без которого ты просто не можешь…

— Вся моя библиотека и учебники давно уже умещаются вот здесь, — Стас показал электронную книгу в изящной обложке. — Конспекты и все остальное, что нужно для учебы и работы, папа привезет. А компьютер…

Он с сожалением погладил свой большой компьютер и стал укладывать в портфель старенький ноубтук, с которым еще в ранней юности ездил в Покровское:

— Поработаю пока с ним!

— Пока — это насколько? — с надеждой получить хоть малую определенность, на какое время уезжают дети, уточнила его мама.

Но услышала неуступчивое:

— Пока новый себе не куплю!

Поистине коса нашла на камень, кося под яблоней, от которой, как всем известно, недалеко падают яблоки…

— Стасик, — одернула мужа Лена. — Не смей так грубо разговаривать со своей матерью!

— А чего же она… — обиженно начал Стас, но Лена строго поправила:

— Не она — а мама!

Свекровь взглянула на Лену так, словно только сейчас, впервые увидела ее.

Привстала было, чтобы шагнуть к ней, почувствовав в невестке единственную, пока нет Сергея Сергеевича, поддержку.

Но уже не могла совладать с собой.

— Стасик, учти, эта дверь закрывается только с одной стороны!

— Прекрасно! — отозвался Стас. — Вот сегодня мы её и закроем – с внешней! А ты когда-нибудь нам сама откроешь. Разумеется, когда будешь готова к этому. Да и мы тоже…

— Нет, с тобой совершенно невозможно разговаривать! — вспылила мама.

И — не оглядываясь, вышла из комнаты.

В зале громко взревел телевизор.

Сначала это был звук пикирующего самолета, которого яростно обстреливали зенитки.

Затем какая-то дикая музыка с абракадабрным набором слов…

— Жалко, что все так получилось… — вздохнула Лена.

— Ну, а что мы можем с тобой сделать? — развел руками Стас. — У меня папа — хирург. И поэтому я, наверное, генетически не стал применять терапевтических методов и всяких там помогающих лишь временно таблеток и примочек. Раз — и все! Тем более что это единственный выход, чтобы сберечь ее нервы и чтобы ты родила здорового, крепкого малыша! Пойми, я ведь теперь отвечаю и за тебя, и за него!

— Да все я прекрасно понимаю…

— А раз так, то давай заканчивать наши сборы! Иначе мама может прийти опять и все это может затянуться надолго…

За окном начался дождь.

Вскоре он перешел в настоящий ливень.

Дождевые струи падали косым потоком.

Сверкнула молния.

Прямо над крышей, так, что показалось, присел даже дом, грохнул гром.

— Бедная Горбуша! — ужаснулась Лена. — Ее же сейчас вымочит больше, чем в любой стиральной машине!

— Ничего! Зато без порошка! — успокоил ее Стас.

— Да у вас тут в дожде — вся таблица Менделеева!

— Но, с другой стороны, в Москве много карнизов и крыш, — резонно возразил Стас. — Найдет, где укрыться!

— Ты совсем забыл, что она ведь у нас домашняя — ничего не умеет! — упрекнула его Лена.

— Зато — умная! Посмотрит, как это делают другие вороны и быстро научится.

— А если они не примут ее в свою стаю? Или вообще заклюют ее?

— Не успеют! — уверенно сказал Стас.

— Откуда ты это знаешь? Успокаиваешь меня, да? — через слезы взглянула на него Лена.

Стас привлек ее к себе и объяснил:

— Не успеют — потому что с завтрашнего же дня мы начнем искать ее. Надо будет — пройдем по всем станциям метро, благо, нам известно, по какой линии ехала мама. Красная ветка не такая уж и большая. И быстро найдем нашу Горбушу! А учитывая то, что она сама, зная нашу любовь к ней, будет высматривать нас, то это только удваивает наши шансы на быстрый успех!

Он деловито осмотрел застегнутые на молнии сумки.

Вызвал по телефону такси.

Сообщил, что оно будет у подъезда через пять минут.

И скомандовал:

— Ну, а теперь — присели, как водится, на дорожку!

— К чему все эти языческие приметы? — присаживаясь, однако, на краешек дивана, нахмурилась Лена.

— Да вовсе это не приметы! И, тем более, не языческие! — улыбнулся ей Стас и пояснил: — Это всего-навсего традиция наших предков. Их жизненный опыт. Они всегда присаживались перед дорогой, чтобы, хотя бы в последний момент, вспомнить, не забыли ли чего взять с собой?

4

— Точно! Как же я сразу не догадался? — удивился Стас.

Старую квартиру, конечно, никак нельзя было сравнить с той, что осталась в доме на Старом Арбате.

Прихожая — куда меньше.

Две комнаты смежные, темные, тесные.

Прежняя комната была в полтора раза крупнее их, вместе взятых.

И раз в десять светлее.

Кухня — та и вовсе была совсем крошечная.

Со старой газовой плитой.

Низким окном, с маленькой, к тому же плохо закрывающейся форточкой.

И, тем не менее, Лена была просто счастлива.

— Стасик! — оглядевшись, радостно воскликнула она. — Неужели мы, наконец, одни? И больше никто-никто не будет мешать нам жить?

Не успела она договорить, как над дверью настойчиво затрезвонил звонок.

— Вот те раз… — с досадой посмотрел на него Стас. — Папе еще рано… Мама тоже вряд ли бы помчалась за нами… Кто бы мог это быть?..

— Кто бы ни был, все равно открывать надо, может, помощь нужно кому оказать… — развела руками Лена.

Стас открыл дверь и тут же попятился под натиском наступавшей на него женщины, примерно маминых лет, только толстой и низкой.

Это была их соседка по этажу Ангелина Витальевна — как представил ее Лене Стас.

— С приездом! Ну, и как расположились в старом семейном гнездышке? Ой, Стасик, как же ты повзрослел! Каким представительным стал! И жена у тебя какая красивая! — елейным голосом зачастила она, при этом запечатлевая все, что видела своими зоркими глазами, точно фотоаппарат. — Надолго сюда? В центре Москвы-то для молодых людей ведь намного интересней и престижнее! А одна только радость — парк под боком. Но ведь это для пенсионеров!

Не дослушав до конца ни одного — даже самых кратких! — ответов Стаса, она вышла так же стремительно, как и вошла.

— Вот он — мир, живущий без Бога, — хмуро кивнул ей вслед Стас. — В сердце одно. Все, что угодно: любопытство, зависть, злоба, ненависть, похоть, месть. А на лице — совершенно другое!

— Ну зачем ты так сразу о ней? — попыталась заступиться за соседку Лена.

Но Стас был неумолим.

— Затем, что она, выведав все, что хотела, помчалась теперь докладывать маме, как мы и что у нас на уме! — усмехнулся, кивая ей вслед, Стас.

— Ты так думаешь? — недоверчиво взглянула на него Лена.

— А откуда же она тогда могла сразу узнать, что мы здесь появились? Окна у нее выходят на противоположную от подъезда сторону. Кстати, будь осторожна, — предупредил он, — ни одного громкого слова в маленькой комнате, которая граничит с ее коридором. И тем более в подъезде!

— Думаешь, будет подслушивать?

— Еще бы! Ничего предосудительного, разумеется, она не услышит. Да только чашек ее жалко!

— А при чем тут чашки? — не поняла Лена.

— Ну ты прямо, как детский сад! — покачал головой Стас и объяснил: — Лучше всего подслушивать через стенку, прикладывая к ней чашку. А они, к сожалению, когда стоишь в неудобной позе, согнувшись, да и, если еще услышишь что-то неожиданное, имеют одну удивительную способность — часто биться!

— От других это узнал, или сам таким методом пользовался? — с насмешкой уточнила Лена.

— И узнал, и пользовался! — не стал отпираться Стас. — Детство оно ведь не только любознательно, но и любопытно! Особенно, если хочешь знать, какое тебя ждет наказание…

Он, категорически запрещая Лене помогать ему, сам занес сумки в комнаты.

Распределил:

— Это — спальня, это рабочий кабинет!

В первую очередь — они поставили на полку иконы.

Затеплили перед ними лампадку.

Помолились — по молитвослову и своими словами, чтобы Господь благословил их на пребывание в этом жилище.

И, растегнув сумки, перешучиваясь, принялись распаковывать вещи и раскладывать их на новых местах, каждый раз радостно поражаясь тому, что у них совершенно одинаковые вкусы.

Дойдя до карты схемы с коллекцией монет, Стас озадаченно поскреб пальцами затылок:

— Д-да… А стекло-то на стол мы забыли взять!

— Ты все-таки думаешь, Горбуша еще найдется? — с благодарной надеждой посмотрела на него Лена.

— А куда она денется? — уверенно отозвался Стас и, продолжая думать о своем, пробормотал: — Хотя оно никак не уместилось бы в такси. Но все равно — можно было отрезать от него небольшой кусок. Оргстекло легко пилится… Впрочем, и этот вариант не подошел бы — ведь твоя карта-схема намного больше!

— Так я могла ее перерисовать в меньшем масштабе!

— Точно! Как же я сразу не догадался? — удивился Стас и с нарочитой серьезностью сказал: — Тогда это — явный непорядок в доме!

— Это еще почему? — опешила Лена.

Стас, любуясь, посмотрел на нее и, продолжая скрывать улыбку, ответил:

— А потому что в семье обязательно один должен быть красивым, как, например, ты, а другой — умным. Как я…

— Да, от скромности ты явно не умрешь! — с удивлением глядя на мужа, который в сложнейших ситуациях творил просто чудеса сообразительности, а в некоторых простых случаях просто не видел самого очевидного ответа. И добавила: — Это ты тоже где-то услышал?

— Нет, сам придумал!

— Ну и красивым же ты тогда был, Стасик! — словно в детстве, с легкой ехидцей заметила Лена.

— А?.. Что?.. — отрываясь от своих мыслей, переспросил Стас.

На этот раз тут же все понял.

И расхохотался так, что к нему, тоже как в детстве, правда, тогда вместе с ними был еще Ваня, присоединилась и сама Лена…

5

— А в чем, собственно причина? — не понял Стас.

Вечером приехал Сергей Сергеевич.

Не один.

Вместе с Владимиром Всеволодовичем.

Стас с Леной поначалу подумали, что отец попросил друга помочь перенести их вещи, которых оказалось не так уж и мало.

Но оказалось, что не только.

Как только последний ящик с конспектами Стаса оказался в старой квартире, Сергей Сергеевич с Владимиром Всеволодовичем не стали говорить, что им пора, так как срочно нужно возвращаться по домам.

Наоборот, они с удовольствием приняли приглашение Лены передохнуть и попить чаю.

Стас, опережая жену, чтобы та не поднимала даже чайник, быстро наполнил его водой, поставил на зажженную газовую плиту.

И Лене осталось только заварить чай, добавив к обычному черному — сушеные листья смородины, земляники и черники, которые она привезла из дома.

Поставить в комнате-кабинете чашки.

И разлить его.

Конфетами, достав из портфеля большую красивую коробку, гостей и хозяев обеспечил Сергей Сергеевич.

То есть, как понимающе переглянулись Стас с Леной, это чаепитие было запланировано заранее.

И они не ошиблись.

Когда гости выпили по первой чашке чая, от которого Владимир Всеволодович был просто в восторге, и Лена налила им по второй, Стас осторожно спросил у отца:

— Ну как там? Смягчилась?

— Какое там! — удрученно махнул рукой Сергей Сергеевич. — Скорее, наоборот! Я еще никогда не видел ее такой. Чтобы она и видеть тебя не хотела – этого и в самом страшном сне мне бы не привиделось!

Он, собираясь с мыслями, помолчал, вздохнул и сказал:

— Нехорошо все, конечно, получилось. Но будем надеяться на лучшее.

— Что вся эта мУка перемелется — и мукА будет! — добавил Владимир Всеволодович.

Как ни напряжен был момент ожидания того, каким будет дальнейший разговор, Лена даже захлопала, приветствуя такую игру слов.

— Собственно, — продолжил Сергей Сергеевич, — я убежденный сторонник, чтобы дети жили отдельно от родителей, и в свое время сам поступил именно так же. Но только все это происходило в полном согласии с моей мамой и по общему пониманию с ней и любви!

— А разве с ней можно иначе? — поразилась Лена.

— Нет, конечно. Потому что она — человек верующий. А тут — особый случай. Требующий самого деликатного отношения, — с нескрываемой болью в голосе сказал Сергей Сергеевич и с упреком посмотрел на сына: - Ну ладно отъезд. Но зачем тебе нужно было еще и грубить матери?

— Да я и не грубил вовсе! — начал было тот, но Лена остановила его:

— Грубил-грубил! Забыл, что ли, как я тебя то и дело одергивала?

— Ну было, — огрызнулся Стас. — А зачем она тогда Горбушу выгнала? Вот и передай ей, чтоб оставила себе вместо нас клетку — под говорящего попугая!

— Ну вот видишь? Ты опять за свое! — с упреком покачал головой Сергей Сергеевич. — Не буду я ей этого передавать. Она и так переживает. Только поделать с собой ничего не может. Потому что живет — без Бога! И, как говорится в Святом Писании, сама не ведает, что творит. Но мы-то ведь ведаем!

— А в чем, собственно причина, что она не верит? — не понял Стас. — Ну ладно, во время вашего детства и молодости вера была под запретом и страхом наказания. Но теперь-то? Храмы открыты. Духовной литературы более чем достаточно! Хотя бы у меня в комнате. Только бери да читай! Кто ей виноват?

— Мы! — ответил Сергей Сергеевич и, глядя, как изумленно вытягивается лицо сына, убежденно повторил: — Именно мы!

— Да разве же и ты, и я — мало говорили ей о Боге и вере? Насколько я помню, только это постоянно и делали!

— Говорить мало, — ответил за Сергея Сергеевича Владимир Всеволодович. — Слова назидания и наставления в православной вере, конечно, нужны. И даже необходимы. Потому что за долгие десятилетия богоборческой власти целые поколения были лишены всякой информации об Истине, наоборот, отравлены тлетворным душком — я даже не хочу называть его духом — атеизма, обмануты наглой бесстыдной ложью и в итоге многие теперь не верят только из-за полной духовной безграмотности. Как говорил великий английский мыслитель Бэкон — неверие в Бога происходит исключительно от незнания людей о Нем…

— Так что говорить можно, и даже необходимо, — подхватил Сергей Сергеевич. — Но если при этом, мы учим, что главное для православного человека жить по закону Любви, а сами не соблюдаем его: грешим, гордимся, грубим, мстим, гневаемся, раздражаемся, то получаем прямо противоположный результат: ответное озлобление и, что самое страшное, не желание того, кого мы пытаемся обратить в веру, сделать даже первый шаг. Да что там шаг — шажок к Богу! Который уже не оставит такого человека! Ибо сказал — грядущего ко мне не изжену вон![25]

— Иными словами, — снова взял нить разговора в свои руки Владимир Всеволодович. — Ты ведь, как будущий историк и писатель книг на духовные темы, должен знать, чем больше всего притягивали к вере в Христа язычников первые христиане. Великими подвигами и терпением с Божьей помощью нечеловеческих мук, когда их предавали на казни и пытки по приказам римских императоров? Да. Разумеется. Но не меньше — личным примером. Образом своей жизни. Язычники так поражались их святостью и неукоснительным соблюдением на деле всего, чему они учили других, что затем верили самим словам и становились христианами. Мы, собственно говоря, и приехали, чтобы поговорить с тобой об этом. Помочь тебе непредвзято задуматься над всем, что произошло, и облегчить дальнейшее общение с мамой.

— Но она ведь, как ты говоришь, даже не хочет теперь разговаривать со мной сейчас! — заметил отцу Стас.

— Сейчас — да, вы ведь во многом с ней схожи, — согласился Сергей Сергеевич. – Тут, что ни говори, коса всерьез нашла на камень. Но, если ты, ради Христа, проявишь терпение, понимание и сострадание, как знать, не явится ли это для нее, прекрасно знающей твой вспыльчивый и не так легко прощающий характер, толчком для того, чтобы всерьез, наконец, задуматься о вере? Кстати, после того, как у вас замироточила икона, она тайком брала у меня духовные книги и, чтобы я не видел, изучала их. Я так обрадовался этому! Ведь столько лет терпеливо ждал, что она когда-то, да потянется к самому главному, что только может быть в этой жизни — к духовному. И вот этот конфликт… Нет, я вовсе не одобряю того, что она сделала с Горбушей. И как до этого вела себя с Леной. Но сейчас ей нужно… помочь. И поэтому мы приехали вместе с Владимиром Всеволодовичем, чтобы поговорить с тобой и, прости, Леночка, если в этой беседе что-то касается тебя, то и с тобой тоже…

Лена согласно кивнула.

А Стас, слушавший до этого с низко опущенной, как провинившийся школьник, головой, поднял глаза на отца.

Затем перевел их на Владимира Всеволодовича.

И глухо спросил:

— И что же теперь нам делать?

— А ничего! — в один голос воскликнули Сергей Сергеевич и Владимир Всеволодович.

И по очереди ответили:

— Живите, коль уж перебрались, здесь, потому что переезд обратно и правда пока нежелателен.

— Если мама будет звонить, отвечайте, как и положено любящим, заботливым и благодарным детям.

— А если не будет?

— Ну, тогда, как и все в нашей жизни, предайте в волю Божию и это, ибо Он управит всем в самом лучшем виде!

— И главное — молитесь о ней. Это самое большее, что вы сейчас для нее можете сделать!

— Ну — вот и поговорили, — поднявшись из-за стола, улыбнулся, наконец, как всегда Сергей Сергеевич и заметил сыну: — Между прочим, под этим столом, как говорится, ты когда-то пешком ходил!

— Спасибо за чай, конфеты, — деликатно поблагодарил Владимир Всеволодович.

И тут уже, сказав, что им давным-давно пора по домам, два известных всему миру академика быстро ушли.

Оставшись наедине с Леной, Стас вздохнул и признался:

— Да, серьезным был разговор!

— Так ведь и дело-то не шуточное! — отозвалась она. — Мы ведь до него думали все о себе, да о себе. Только о своих обидах и целях. Тоже мне — православные христиане… А надо было в первую очередь заботиться о других. Я имею в виду — твою маму. О самом главном… ее вечном спасении!

6

— Как же тогда быть? — задумался вслух Стас.

Третий день Лена со Стасом искали Горбушу.

Хотя Измайловский парк находился теперь совсем рядом, они, наоборот, с раннего утра — благо у Стаса начались летние каникулы — садились в метро и все больше и больше удалялись от него.

Переходя на красную ветку, они поднимались на каждой станции и старательно обходили все места, где только могли быть вороны.

В основном это были помойки, маленькие скверики да тыльные стороны столовых и продовольственных магазинов.

Особенно с рыбными и мясными отделами.

Непросто это было делать им, молодым, прилично одетым, да еще и с интеллигентными манерами.

Ведь не расскажешь всякому встречному, поглядывающему на них с легким недоумением, какая благая у них цель!

Стас искал среди ворон Горбушу глазами.

А Лена полагалась только на свой слух.

И на то, что Горбуша, узнав ее, сама бросится к ним.

Когда все ближайшие — со своими слабыми крыльями Горбуша просто не могла далеко улететь! — окрестности станций красной ветки, да не по одному разу, были обследованы.

И когда, вернувшись в очередной раз ни с чем домой, Лена поняла, что пора признаться себе, что ничего у них не вышло, Стас неожиданно сказал:

— Слушай, а ведь мы не там ее ищем!

— Как это? — не поняла Лена.

— Все очень просто, — ответил Стас и принялся объяснять: — Я не раз читал в газетах и журналах, да и по телевизору показывали, как кошки и собаки, украденные или случайно оказавшиеся вдали за сотни и даже тысячи километров, находили свои дома. Очевидно, в голове у них есть какой-то неизвестный науке компас, который помогает им вернуться в родное место!

— Я тоже об этом слышала, и больше того… — начала было Лена, но Стас, не дослушав, перебил ее:

— Поэтому Горбушу — разве она глупее каких-то собак или кошек — нужно искать там, откуда ее увезли! На Старом Арбате! Точнее — около нашего дома!

— Правда! — обрадовалась Лена и тут же замялась: — А… если нас вдруг увидит твоя мама?

— Да, об этом я как-то и не подумал, — почесал висок Стас. – Разговора тогда не избежать. А пока ни она, ни я не готовы к нему.

— Как же тогда быть?

— Как-как…

Стас наморщил лоб.

И, наверное, таким же голосом, как когда-то кричал, бегая по Сиракузам: «Эврика», Архимед, воскликнул:

— Элия!

— Что? — не поняла Лена.

— Нам просто надо переодеться, как она, отправляясь на поиски Юния. — Тебе — в юношу, а мне — в молодую женщину. Тогда мама даже не обратит на нас никакого внимания!

— Ты с ума сошел! — остановила мужа Лена. — В Библии же сказано — проклят всяк, носящий одежду противоположного пола. Нет, я не хочу попасть под проклятье самого Бога! Представляешь — Бога!!! И так со страхом смотрю на женщин, которые постоянно ходят в брюках… А потом удивляются, почему у них все в жизни не так…

— Как же тогда быть? — задумался вслух Стас. — Можно, конечно, взять из чулана и надеть на себя то, что носили мамины родители, разрисовать лица гуашью или сделать грим, купив макияжный набор. Но все это будет сразу заметно… Ведь мы же — не профессиональные актеры.

И тут осенило уже Лену.

- Молчацкий! – коротко сказала она.

- Стас как-то странно посмотрел на нее.

Разом все сразу понял.

Обнял, поцеловал Лену.

Не теряя времени, набрал по телефону нужный номер...

И на следующий день они вышли через черный ход театра, в котором работал актером и режиссером их давний враг, а потом большой друг Молчацкий - стариком и старушкой…

Самое трудное было не запутаться в непривычной одежде, а — удержаться от смеха.

Особенно, если они вдруг посматривали друг на друга.

И когда в метро все уступали им место.

Но только веселье оказалось недолгим.

Нигде возле дома, откуда они переехали, Горбуши тоже не оказалось.

Как ни всматривался повсюду Стас.

И не напрягала слух Лена.

Больше того…

Перед мусоросборником, около большого восточного ресторана, куда Стас всегда выносил мусор, они действительно встретили маму…

Она даже не обратила внимания на замерших у чахлого городского дерева «старика» со «старушкой».

Зато те во все глаза смотрели, как она, выбросив в контейнер один пакет, сунула руку в другой и с грустным видом стала кормить ворон кусками, видно что специально купленного для этого, хлеба и колбасы…

Вороны летали, прыгали вокруг нее.

Но подойти вплотную, несмотря на то, что перед ними было такое лакомство, не решались.

И это еще больше огорчало ее.

Стасу чуть ли не до слез стало жалко такую маму.

Он даже сделал шаг к ней.

Но Лена удержала его за руку…

Потом они снова зашли к Молчацкому.

Чтобы – эх, если бы такое возможно было в жизни! – за пять минут снова стать красивыми и молодыми.

Но того почему-то в театре не оказалось.

И пришлось им возвращаться домой во всем этом гриме.

Не успел Стас достать из неудобного кармана ключ, как дверь слева распахнулась, и из нее, словно нацеленный для удара биллиардный шар, выкатилась толстая соседка.

— А вы это что тут делаете, «молодые люди»? - грозно спросила она.

Лена с испугом – неужели узнала?! – спряталась за Стаса.

Но тот, мгновенно уловив иронию в тоне соседки, не растерялся:

- Да вот, - шамкающим голосом, произнес он. – По объявленьицу пришли… Да! В интернете!

- В каком еще интернете? По какому объявлению? – накатываясь на них, принялась допытываться соседка.

- О том, что молодой интеллигентной семье, ожидающей ребенка, требуются помощники по хозяйству. Вот мы и пришли… помогать!

- Да вас самих кто б только обслужил и в гроб положил! – усмехнулась соседка и скомандовала: - А ну-ка! Быстро отсюда, пока я участкового не вызвала! И чтобы я вас больше здесь никогда не видела!

Напор совсем недавно казавшейся доброй и приветливой женщины был таков, что Лена со Стасом, забыв про свой «возраст», выскочили из подъезда.

И уже без смеха взглянули друг на друга…

- Как же нам теперь домой-то попасть? – растерянно спросила Лена.

- Как-как… Очень просто! Пока она сейчас звонит маме и докладывает ей обо всем, мы сделаем вот что…

С этими словами Стас взял с мокрой после недавнего полива клумбы кусок грязи.

Предварительно чистой рукой достал из кармана ключ.

Затем поманил за собой пальцем Лену.

Как можно тише открыл входную дверь и чуть не летя по воздуху — Лена в точности повторяла его походку — бесшумно поднялся по ступенькам.

На этаже он мигом замазал грязью глазок на соседской двери, затем то же самое сделал со своей.

Быстро открыл ее, впустил первой Лену, прошмыгнул следом за ней сам и выдохнул:

— Ну вот и все!

— Здорово у тебя получилось! — восхищенно сказала Лена и уточнила: — Только зачем ты замазал наш глазок?

Не успел Стас ответить, как яростно затрезвонил звонок.

Помня, что они еще не успели переодеться, Стас приник губами к дверной щели и спросил:

— Кто там?

— Открывайте скорей! - послышался снаружи голос соседки.

— Не можем! Мы — заняты! – подмигивая Лене, отозвался Стас. – А что, собственно говоря, случилось?

— Да тут какие-то авантюристы-старики сначала к вам пытались пролезть, потом мне глаз, то есть дверной глазок, заклеили!

- Да и нам, кажется, тоже! – крикнул Стас. – Я вас совсем не вижу!

- Вот-вот, и я о том же! Вы уж там будьте поосторожнее… Да и я лишний раз пока из квартиры не буду выходить!

Стас взглянул на Лену и с усмешкой кивнул на дверной глазок:

- Теперь поняла, зачем? Чтобы у нее не было к нам никаких лишних вопросов!

— Стасик! — восхищенно покачала головой та. - А ведь на поиски Градова нужно было отправлять не самого лучшего сыщика, — а тебя! Ты бы его сразу нашел!

- Да я, если хочешь знать… начал было Стас и осекся, видя, как внезапно изменилось лицо заглянувшей в комнату Лены.

- Что с тобой? Тебе плохо? – встревожился он.

- Нет… я или сошла с ума или это действительно так, - прошептала она и показала дрожащим пальцем на окно: - Смотри… Горбуша!

Глава седьмая

БЕЛАЯ ВОРОНА

1

Стас, сдвигая брови, продолжил свою игру…

- Горбуша?!

- Ты?!!

Стас в мгновение ока оказался в спальне и рванул на себя оконную раму.

Лена тут же выглянула у него из-за спины.

Увидев двух незнакомых стариков, ворона испуганно отпрянула.

Отлетела.

Села на ветку ближайшего дерева.

Перепорхнула еще дальше…

— Горбушечка, ты куда? – умоляюще протягивая к ней руки, закричала Лена.

— Иди к нам скорее! – позвал Стас.

Ворона обрадованно каркнула.

Очевидно, ее маленькое, верное сердце подсказало, а знакомые голоса окончательно убедили в том, что перед ней действительно самые родные и близкие существа на земле.

И она уже уверенно влетела прямо в окно.

И чуть ли не упала на нетерпеливо подставленные ладони Лены.

Все тельце вороны дрожало от полного изнеможения.

- Горбуша, Горбуша! – гладила ее Лена, роняя на запыленные черные перья частые слезы.

- Вернулась! – счастливо вторил Стас.

И тут его обычный здравый рассудок возобладал над чувствами:

- Но как она могла найти нас? Не умея летать, преодолеть весь этот огромный город?!

— Не умничай! Потом разберемся, — отмахнулась от мужа Лена. — Она ведь голодная, холодная. Что же ты пила? Чем питалась без нас, Горбуша? Стасик, где там у нас красная икра?

— Икар-р… Икар-р-р… — жалостливым голосом прокаркала Горбуша.

- Вот видишь!

- Да она, собственно, и неголодная никогда от нее не отказывалась. И пить у нее все время было что под клювом — дожди шли!

Стас сбегал на кухню, принес ту самую банку, которую они покупали для Горбуши.

Открыл ее.

И они, снова как прежде, принялись по очереди кормить свою любимицу прямо из рук.

— Ну что, Горбуша, красота? — видя, что та понемногу приходит в себя, спросила Лена.

— Кар-рсота! Каркретно! Кур-роды! — охотно подтвердила Горбуша.

— Что-что?! – заморгала Лена. – Горбуша, где ты нахваталась таких слов?

— Скорее всего, она обитала это время где-нибудь около школы, – предположил Стас.

— Точней, около детского сада, иначе бы мы с тобой и не такое еще услышали! — резонно поправила его Лена.

— И все-таки я не могу понять, как она оказалась здесь? — снова принялся за свое Стас. — Ну ладно, у нее нашлись силы, чтобы пролететь с передышками в сквериках детсадов несколько десятков километров. Но она ведь никогда не была здесь! И поэтому в том самом указывающем направление к дому компасе, о котором я говорил, не было, да и быть не могло никаких конечных точек!

— Значит, были! — остановила его Лена. — Я тогда не договорила… Точнее, ты не дал досказать… Одна моя одноклассница с родителями переехала их Покровского в Сибирь. В большой город, причем, ехали туда сами в первый раз! Как там получилось — сама она после рыдала. А кота с собой не взяли! Думали, в машине, а он деликатный у них такой, захотел, наверное, по нужде перед дальней дорогой отбежать. И что бы ты думал. Года через два получаю от нее письмо. Кот вернулся! А чем наша Горбуша хуже кота? Господь им все открывает, за их любовь к нам, а мы об этом даже и не думаем!

— А знаешь, у папы однажды один загадочный случай был. Точнее — таинственный, — задумался вслух Стас. — Он потерял связку своих ключей. Причем, с большим таким - от сейфа, в котором лежали важные и срочные документы.

- Я видела эту связку, - кивнула Лена.

- Как? Где? Сам не помнил. А был в тот день во многих местах. Подъехал к клинике – нет ключей! Пришлось садиться в машину и ехать в обратном направлении, заезжая в магазины. На рынок, где что-то просила купить его мама. И, по его словам, – всю дорогу молился. Господу, Пресвятой Богородице, Архангелу Михаилу, Николаю Чудотворцу и Иоанну воину. Просил их о помощи, как никогда горячо в жизни. Ладно, служебные неприятности из-за взламывания сейфа. Всякие там объяснительные, расследования, выговоры… Человек мог погибнуть — так срочно нужны эти документы. Вот что было самое главное. Так проехал он через весь город. Да! Что еще важно сказать — ливень тогда был. Такой, что всю дорогу «дворники» безостановочно работали! Вернулся он к клинике. Остановил машину. Выскочил, чтобы быстрей слесаря вызывать. Смотрит и глазам своим не верит — под дворниками, на лобовом стекле, лежит связка его ключей.

Стас со значением посмотрел на внимавшую каждому его слову Лену и подытожил:

— Так то ведь бездушные предметы. А тут — живые существа! Конечно, и случай с нашей Горбушей, надо рассматривать в прямой связи с Богом!

— Как и все остальное в нашей жизни!

— Кар-р-рвильно! Кар-р-реально! Кур-роды!

— Ой, — спохватилась Лена. — Мы же с тобой до сих пор в незнакомом ей виде!

Они едва успели переодеться и смыть с себя грим, чтобы и внешне быть узнаваемыми вороной.

Как в прихожей вновь затрезвонил звонок.

— Опять эта соседка! — заглянув в почему-то уже чистый глазок, сообщил Стас и зашептал. — Опять шпионить пришла. Ну, нет, с этим надо как-то кончать! Надо ее отвадить отсюда раз и навсегда!

— Каким образом? — безнадежным тоном спросила Лена.

— Сейчас что-нибудь придумаю! — пообещал Стас.

И с самым радушным видом впустил соседку.

Та вкатилась в прихожую колобком и — Стас оказался прав — маленькими глазами цепко огляделась вокруг.

От нее сильно пахло сердечным лекарством.

Скорее всего, корвалолом или валокордином.

По ней было заметно, что больше всего на свете ей хотелось бы сейчас полежать, но, видать, мама Стаса сумела-таки настоять немедленно сходить и проверить, что делают ее дети.

— Никого больше на этаже из подозрительных не было! — шепотом сообщила она и похвалилась: — Я отмыла у себя и на вашей двери глазки.

— Не следовало этого делать так скоропостижно! — с нарочитой строгостью заметил Стас.

— Он хотел сказать, скоропоспешно! — укоризненным тоном поправила Лена из спальни.

— Но почему?

Стас, сдвигая брови, продолжал свою игру:

— Там могли сохраниться отпечатки пальцев!

— А-а! – понимающе закивала соседка. — Хорошо, в следующий раз учту.

- Кар-рашо! – подтвердила Горбуша.

- Ой, что это у вас? – испугалась соседка и, просеменив по прихожей, заглянула в спальню: - Ворона?! Да еще и говорящая?..

- Тс-сс! – прижал палец к губам Стас. – Не говорите при ней и тем более не думайте про себя ничего лишнего! Это не простая ворона!

- Вы – шутите?

- Какие там шутки! Еще в далекой древности голубей использовали в качестве гонцов на дальние расстояния. А сейчас, вы только посмотрите внимательней, за окном — 21-й век! Новые технологии! Неслыханные возможности!

Соседка, следуя за настоятельным голосом, машинально посмотрела в окно…

Ничего не увидев там, недоуменно взглянула на Стаса.

А тот, как ни в чем не бывало, понизив голос, продолжал:

— Таких ворон с помощью нанотехнологий вывели, разумеется, это строго между нами, соседями, в секретном отделе разведки Генерального Штаба. Просто она бракованная — видите, с горбом, и мне удалось выпросить ее. У меня все-таки друг, ее брат, — кивнул он на Лену, которая закрылась Горбушей, чтобы не было видно ее смеющегося лица, — Герой России, знаменитый разведчик!

Такие детали и обилие знакомых, которые она часто слышала  по телевизору, слов не могли не повлиять на соседку.

А горб на спине Горбуши помог ей окончательно поверить во всю ту ерунду, которую плел Стас.

Одно только смущало ее.

- Ну говорить, это я еще могу понять, ладно. Она может сообщить потом это нашим. Но думать почему нельзя?

— А потому… — Стас сделал многозначительную паузу и сказал то, ради чего он, собственно, все это затеял: — Что она умеет читать мысли! Особенно коварные, злые, одним словом — тайные! Эдакий военно-стратегический мыслефон! А еще знать, что только сделали или еще собираются сделать люди!

— Да ну! — махнула рукой соседка.

— Не верите, давайте проверим все это на деле! – с готовностью предложил Стас.

- Да-да, это будет очень интересно! – с любопытством посмотрела на него соседка.

- Ну-ка, Горбуша, - беря ворону из рук тут же отвернувшейся к окну Лены, потребовал Стас. – Скажи нам, что приняла наша уважаемая гостья перед тем, как зайти к нам? Валидол или валокордин?

— Валокар-р-рдин! — встрепенулась, услышав в одном из слов любимое буквосочетание «кар», Горбуша.

— Не может быть… Не слышала бы собственными ушами — ни за что б не поверила! — прошептала соседка.

— А что ты больше предпочитаешь для этой беседы — комнату или коридор?

— Кар-р-ридор!

— Да это просто какая-то фантастика!!!

Изумлению соседки не было границ.

Стас торжествовал.

Задумка явно удавалась.

— А теперь давайте пойдем дальше, — повысил он голос. — Узнаем, зачем вы пришли к нам! Хорошо, Горбуша!

— Кар-р-рашо!

— Ой! — разом покраснев, вдруг засуетилась соседка. — У меня же ведь суп на плите! В другой раз! Вечером! Завтра! Потом… Вы только, смотрите, без меня ее ни о чем не спрашивайте!

С этими словами она выкатилась из прихожей.

— Зачем ты это сделал? — с трудом отдышавшись, упрекнула Стаса Лена. — Ей ведь и так нехорошо!

— Тем более, не будет лишний раз подвергать себя риску ходить к нам. И тебя не будет ежечасно беспокоить. Да и меня тоже, если… начну все же писать книгу…

— Но ведь она сейчас позвонит твоей маме и сразу поймет, что ты ее обманул, - напомнила Лена.

— Тогда тем более не станет приходить! — убежденно сказал Стас. — Это ведь человек — мира. И значит, ему, в отличие тех, кто стремится к покаянию и духовной жизни, очень трудно переступить через свою гордыню. А тут сама подумай — какой-то мальчишка обвел вокруг пальца! Стыдно!

— Этому мальчишке сам Бендер разве что в подмастерья годится! — покачала головой Лена и добавила: — Помнишь, отец Тихон сказал твоему папе, что из тебя вырастет или великий преступник или великий человек?

— Да, — опустил голову Стас.

— Что да? — напустилась на него Лена. — Не надо нам, православным, ничего великого. А давай-ка, употребляй данные тебе Богом таланты и становись конкретно и реально писателем!

— Каркретно! Кар-реально! — подтвердила Горбуша.

И, вспомнив о ней, Лена со Стасом вновь принялись одновременно гладить ее…

2

— А что я такого сказал? — уточнил Стас.

С появлением в доме Горбуши немедленно возникла проблема.

Как теперь быть с монетами?

Прятать в ящик стола не хотелось, так как Стас уже привык то и дело поглядывать на них.

Оставлять же на столе было опасно: Горбуша и так не могла дождаться момента, чтобы остаться с ними наедине.

Решили оставить все, как было на прежней квартире, но за неимением возможностей, в уменьшенных размерах.

Пользуясь тем, что было лето, Стас принялся немедленно выставлять одно стекло из простых рам.

А Лена на белом листке машинописного формата — рисовать новую карту схему.

— Карандай! — попросила она Стаса, когда тот проходил мимо нее с плоскогубцами и молотком, взятыми в чулане из старого посылочного ящика от бабушки, еще в молодости приспособленного Сергеем Сергеевичем для хранения хозяйственных инструментов.

— Что? — не понял он.

— Вот непонятливый, карандаш дай! – объяснила та.

И Горбуша, уловив в ее тоне укоризненные нотки, подкаркнула:

- Кар-р-рандай! Кур-р-роды!

- Горбуша! – выполнив просьбу жены, вплотную подошел к вороне Стас и недвусмысленно показал сначала плоскогубцы, а потом молоток. – Если ты еще раз скажешь что-то типа того, что сейчас, я тебе такой кошкараул устрою, что мало не покажется!

— Кар-р! – огрызнулась Горбуша и обиженно отвернулась.

- Правильно Горбуша, - поддержала Лена и с упреком сказала: – Птице, на которую последствия вредных слов в отличие от нас, людей, не распространяются, угрожаешь. А сам что говоришь?

— А что я такого сказал? – недоуменно уточнил Стас.

— «Мало не покажется»… «Типа того»… А недавно, я даже ушам своим не поверила — «в принципе» и что еще страшнее — «прикинь»!!

— Да ты что? – изумился Стас.

- Я-то ничего, а вот ты что? Ты же — будущий писатель.

Не отрываясь от своей работы, Лена терпеливо принялась объяснять

- Тебе, наоборот, своим творчеством надо приучать людей к правильной речи. Да какое там! Скорее, уже отучать от всего того, чем так старательно забивают наши бедные головы и засоряют речь.

Поняв, что,неожиданно для самой себя, начав с критики, она завела разговор об очень серьезном, Лена подняла голову.

И поправив упрямую прядь волос, как только могла — ну, наболело уже давно это у нее, для которой любое такое слово все равно, что гвоздем по стеклу! — принялась убеждать:

— Стасик, я и в Покровском об этом догадывалась, а в Москве – в метро, автобусах и на улицах, лишний раз убедилась в этом… Не хочу впадать в грех, осуждать кого-то… Бог им судья! Но против нас идет настоящая культурная, точнее бескультурная война! Делается все, чтобы загубить великий русский язык. А ведь это — родник нации! Его прошлое и настоящее! Все эти со специальными упрощениями слов и преднамеренными ошибками интернетные и смс-переписки, рэпп, бульварные, низкосортные, пошлые словечки и так называемые слова-паразиты уже так основательно замутили, засорили его, что тебе предстоит работа не меньшая, чем Гераклу, очистившему Авгиевы конюшни!

Встав из-за стола, Лена подошла к Стасу, обняла его и, поправляя теперь его, более сговорчивые волосы, проговорила:

— Прости, родной, но кто тебе это скажет, кроме меня? Тебе же ведь еще и интервью придется давать! Представляешь, что будет, если ты сейчас не освободишься от всего этого? И скажешь перед телекамерой на всю Россию, а то и на весь мир: сейчас я реально скажу, типа того, что, всем вам, в принципе, мало не покажется!

Стас засмеялся.

Но затем подумал-подумал.

И со свойственной ему решимостью сказал:

— Все! С этой самой минуты слежу за своим языком! И эту работу мы начинаем прямо сейчас!

Стас захотел прямо по ходу выемки стекла, продолжить рассказывать то, что собирается написать в своем будущем романе.

Но Лена умоляюще отказалась, ссылаясь на то, что не может слушать под визг вытаскиваемых гвоздей, и к тому же это может отвлечь ее от правильного написания городов и царств.

Не считая того, что нужно разложить строго по нужным местам целую гору монет…

На самом деле ей, как всегда, необходимо было незаметно включить диктофон и, подсев как можно ближе к Стасу, чтобы потом Олегу с Ириной легче было сводить текст, производить запись.

Она даже не заметила, что Стас выслушал это с хитрой усмешкой.

То есть явно о чем-то уже догадался.

И только лишний раз убедился в этом…

3

Стас обнаружил слежку совершенно случайно...

Шло время.

Стас каждый день после прогулок по Измайловскому парку — куда они каждый раз брали с собой боявшуюся отлетать далеко от них Горбушу — увлеченно рассказывал Лене об Ахилле, Юнии с Элией.

Книга росла, росла.

Давно уже перешла свою половину…

Ахилла по-прежнему, в известных ему одному целях, все дальше и дальше продвигал сенатор Мурена. Он усыновил его. На время определил в армию. Там Ахилла буквально возненавидел его сосед по строю — Постум, который и так нигде не мог найти справедливости. А тут еще совсем рядом с ним появился простой легионер — любимчик самого легата, которому было дозволено почти все. К счастью, срок службы Постума вышел. И он, так и не найдя в мире справедливости, в конце концов, нашел ее, присоединившись… к апостолу!

Дома у Стаса с Леной тоже произошли приятные изменения.

Горбуша, чему бы поучиться многим из людей, почти сразу отказалась от всех недостойных для человеческого языка, слов.

Соседка, к счастью, и правда больше не тревожила их.

Как и предполагал Стас, его мама объяснила ей, что к чему.

И после этого она стыдилась заходить к ним.

А может, просто обиделась.

Но слежка, тем не менее, не прекращалась.

Очевидно, чтобы ей было хоть что-то докладывать о том, как тут дела.

Стас обнаружил это совершенно случайно.

Когда однажды поздно вечером, когда в квартире соседки горел свет, выносил мусор.

Возвращаясь, по внезапному затемнению в дверном глазке он понял, что она внимательно подсматривает за ним.

Ну смотрит, так смотрит!

Он даже не стал говорить об этом Лене.

Тем более что, как это обычно бывает, ушла одна проблема — пришла другая.

Стас не умел, да и не любил готовить.

А Лене — у нее начался и поздний токсикоз — все труднее было находиться в и без того душной июльской кухне.

Он старательно пользовался ее советами.

Но почему-то все всегда выходило не так…

Выручала приправа — вегетта.

Она придавала вкус пище, и благодаря этому ее можно было есть.

Правда, Лена была категорически против этой приправы, называя ее «вегетта сосудистой дистонией».

Позвонила своей маме с просьбой прислать посылку настоящих — с их огорода! — сушеных приправ.

И пообещала, что как только они ее получат, немедленно очистить квартиру даже от запаха любых искусственных приправ!

Но вот как бывает — иногда одна проблема не только порождает другую, но, наоборот, устраняет ее.

Пока шла посылка, Стас свозил через весь город Лену на консультацию в ту самую, первую, по месту ее регистрации, поликлинику.

И медсестра, узнав их нужду, обещала свою помощь.

Причем, как это выяснилось в тот же день, не только на словах, как это частенько бывает в миру.

Но по-православному.

Ради Христа — во благо ближнего.

То есть на деле…

4

Медсестра одновременно и убирала в комнате, и готовила, и стирала…

Медсестра только вошла — и сразу вся квартира наполнилась каким-то особенным светом, радостью и весельем.

— Забавная у вас соседка! — поздоровавшись еще раз и, несмотря на разницу в возрасте, попросив называть ее просто Зоей, задорно рассмеялась она. — И все-то ей про всех обязательно нужно знать!

— И что — вы ей сказали: кто вы, зачем и откуда? — встревоженно переглянулись Лена со Стасом.

— Да, а что тут такого? — с недоумением посмотрела на них медсестра.

- Ничего, но как бы это не отразилось на вашей основной работе… — осторожно заметил Стас.

Но медсестра на это лишь рукой махнула:

— Ой, да мне столько раз угрожали, столько жаловались, что, честное слово — уже не страшно. Самое главное — что никто и никогда меня не уволит. Была бы врачом, еще было бы чего опасаться. Но в случае со мной — жалобщиков и недовольных хоть пруд пруди, а медсестер тем более с таким стажем, как у меня, не хватает! Уволь — сразу некому станет работать!

Стас вдруг вспомнил соседку в прежнем доме, чей муж был влиятельным человеком в Кремле. К ней мама вряд ли пошла бы без всякого повода. А так, может, после сообщения о приходе на помощь к ним медсестры, к которой у нее и без того имелись свои счеты, уже помчалась, чтобы рассказать, как наказала обидчицу ее Василевса и попросить о маленьком пустячке. Припомнил, как представительно выглядела его мама в больницах, называясь супругой самого академика Теплова, без труда открывая любые двери.

И как-то неспокойно сделалось на душе…

Но он ничего не сказал вслух.

Толку-то?

Все равно — ничего не изменишь…

К тому же, может все это и не так, как он представлял?

Говорил ведь отец, что мама потихоньку читает книги на духовные темы.

Значит, сеет Господь спасительные зерна в ее душе.

Вдруг какое-нибудь уже дало свой первый росток?

И он только с удивлением наблюдал, как все ловко и быстро выходит в руках медсестры.

Она и убирала в комнате, и готовила, и стирала…

Было такое ощущение, что ее одновременно можно было видеть в самых разных местах квартиры!

Сделав все дела за каких-нибудь полтора часа, она хотела сразу уйти, потому что ее где-то на противоположном конце города ждали другие люди.

Но Стас с Леной уговорили ее хотя бы пообедать вместе с ними.

Тем, что она сама приготовила!

Молитвы перед едой медсестра читала по-монашески, на одной ноте.

Крестясь чинно, не спешно.

Ну — прямо монахиня и только!

И все у нее было необычайно вкусно даже без вегетты!

— И как это все так споро у вас получается? — изумилась Лена.

— Да, и вкусно! — налегая на суп, подтвердил Стас. — Вы что, где-нибудь в монастыре научились так готовить?

— Как-нибудь расскажу! — с улыбкой пообещала медсестра. — А сейчас, простите, действительно, тороплюсь.

Жестом попросив Лену со Стасом продолжать обедать, она встала из-за стола, перекрестилась на иконы.

Поклонилась сначала образам, потом — молодым супругам…

— Спаси Господи! — уже, как свою, в один голос поблагодарили они.

И услышали то, что обычно отвечают на это в монастырях и домах, где живут верующие люди, делающие всегда, все и везде ради Христа:

— Во славу Божию!

5

Странным был мамин звонок…

Стас опять оказался прав.

Но только наделялся на лучшее он пока еще рановато…

Соседка, действительно не мешкая, сообщила его маме о появившейся у детей добровольной помощнице.

И та тоже, не откладывая в долгий ящик, позвонила сыну.

Странным был этот звонок…

«Может, вернетесь?» — с робкой надеждой спросила мама у Стаса и тут же поставила жесткое условие — чтобы Лена уезжала в свою Покровку.

Пусть, конечно, приезжает рожать в Москву.

Но после — сразу снова обратно!

Зачем же тогда было говорить приезжайте — во множественном числе?

Видно, сама уже запуталась вконец.

Хорошо, что отец там рядом.

В любой момент может прийти на помощь, поддержать.

Разъяснить, в чем она права, а в чем нет.

Его авторитет для нее еще кое-что значит…

Да и духовные книги на многое могли дать ответ.

Это только кажется, что они случайно оказываются рядом.

Словно специально попадаются под руку, когда перебираешь на полке другие книги…

Ни с того ни с сего дарятся другими людьми…

Находятся, оставленные кем-то на сидении городского транспорта…

Разумеется, не те, сектантские, а с грифом, удостоверяющим, что они разрешены для прочтения Русской Православной Церковью.

И значит, не опасны для мало сведущего в вопросах веры человека, а наоборот — душеполезны.

Или статья на духовную тему оказывается в очень интересной для тебя светской газете…

И ты просто не можешь не прочитать ее…

А то и просто в автобусе или магазине вдруг слышишь удивительный рассказ одного человека другому о чуде, которое произошло с ним…

Нет, Стас даже по собственному опыту знал, что ни одно слово Божие не приходит к нам — так просто!

И благо — если человеку удается удержать его в себе!

Лене он ничего не стал говорить о своем коротком разговоре с мамой.

Зачем лишний раз огорчать ее?

До родов-то осталось: конец лета да начало осени.

И так ей непросто…

К счастью, ее в этот момент не было в комнате.

Она упросила Стаса сама помыть посуду.

И, кажется, делала это на сей раз без единой разбитой тарелки.

А потом и вовсе пришли Олег с Ириной…

6

— Какая еще журналистка? — рассеянно переспросила Лена.

С приходом студентов все было, как всегда.

Ирина начала расспрашивать Стаса о монетах.

А Олег, тем временем, — незаметно переносить звуковую информацию с диктофона на ноутбук.

Только на этот раз его жена чуть было все не испортила.

Лена ужаснулась, когда вдруг услышала:

— У вас все так интересно и увлекательно про Ахилла, Элию и Юния… Одно только жаль.

— Что именно? — сразу нахмурился Стас.

Лена отчаянными знаками стала показывать, чтобы Ирина замолчала и перевела разговор в другое русло.

Но та, не понимая ее, как ни в чем не бывало продолжала:

А то, что все это — придумано!

К счастью, Стас, когда речь заходила о его работе, не замечал лишних подробностей.

Ему бы спросить, а откуда Ирина, собственно, все это знает — но он даже не подумал о том.

И вместо этого стал горячо доказывать, что если у него в книге все не правдоподобно, то подобно правде.

- Вот смотри, - взял он с карты-схемы небольшую монету в зеленоватой патине с красноватыми портретами – римского императора и царя Боспора. – На этом ассарии с одной стороны мало кому известный Аспург, а на другой – упомянутый в Евангелии Тиберий. Время, когда жил, проповедовал, творил чудеса, исцелял, был распят и воскрес Христос! И эта монета вполне могла ходить в те времена, когда в этом самом городе, где она была отчеканена, спустя двадцать пять лет, согласно некоторым источникам, проповедовал апостол Андрей Первозванный. Ну, а кто сопровождал его: Юний, Элия или другие люди — это уже детали! Нерон тоже существовал, и таких, как Ахилл, были десятки и даже тысячи! Главное здесь — в безукоризненной точности соблюсти все то, что сказано в Священном Писании и Предании, на которых основывается вся наша вера!

Не успела Лена с облегчением выдохнуть, видя, что Стас так толком и не понял, что к чему, как Олег принялся рассказывать ей, что журналистка, являясь первой читательницей рукописи, настолько потрясена материалом, что уже отказалась писать в свою газету статьи против Церкви!

— Какая еще журналистка? — рассеянно переспросила Лена.

- Ну, редактор и корректор книги! – напомнил Олег.

- Кар-р-ректор! – тут же подхватила, услыхав незнакомое слово ворона.

- Час от часа не легче! Горбушечка, миленькая, помолчи! – умоляюще попросила ее Лена. – Я тебе лучше завтра твою икар куплю!

- Икар-р-р! Икар-р-р! - охотно согласилась Горбуша.

Это слово было ей намного вкусней и приятней.

Студенты еще немного поговорили с хозяевами.

К радости Лены — уже только о своих делах.

Предстоящей учебе, заботах…

О том, что отправили еще одну посылку для Ника.

И получили от него письмо.

Ник сообщал в нем, что впал было поначалу в страшное уныние, и если бы не храм, в котором он бывает каждую свободную минуту и где уже помогает алтарником, то неизвестно, чем бы все это кончилось…

Когда они ушли, Стас, продолжая держать в руках монету Пантикапея, который в угоду Августу был переименован в Кесарию, сказал:

- А знаешь, эта Ирина, сама того не подозревая, подсказала мне великолепный ход совмещения художественного с духовным, по сути дела, целую главу! Вот, слушай!..

- Стасик, погоди! – как всегда спохватилась Лена.

Стас отвернулся к окну, чтобы не мешать ей.

Но зрению у Лены в последние недели упало настолько, что ей трудно было даже поменять батарейки в диктофоне.

В конце концов, не выдержав, он подошел к ней, сам сменил батарейки и включил диктофон.

- Как! – ахнула, изменяясь в лице, Лена. – Ты что - все знал?..

- Ну, скажем, так – догадывался! – успокоил ее Стас и самодовольно улыбнулся: - Ведь ты давно уже делаешь это для того, чтобы наш малыш, когда вырастет, знал, чем занимались, ожидая его появления на свет, родители? Ну и, чтобы я не забыл, некоторые очень даже интересные подробности, которые могут пригодиться, когда я, наконец, сяду за эту книгу…

И принялся рассказывать о том, что Элия, наконец, встретила уже крестившегося Юния. Она думала, что тот не узнает ее. Но все оказалось наоборот. Он-то сразу узнал. А вот она никак не могла признать в просветленном, чистом и добром юноше того самого ветреного парня, которого и полюбила-то только за то, что он был единственным из всех мужчин, который предложил ей выйти за него замуж!

Услышав от апостола рассказ, как Христос не осудил женщину, взятую в прелюбодеянии, она долго билась на земле в рыданиях. Каялась. Тоже крестилась. Дала клятву никогда больше не нарушать телесной чистоты. И несмотря на то, что ее пытался соблазнить большими деньгами Маний… а затем — Постум, по солдатской привычке силой хотевший овладеть ею —– да не дали Юний и подоспевший к нему на помощь Янус — она сумела сохранить себя.

И вместе с Юнием не поверила собственным ушам, когда апостол благословил их на брак, после которого они стали ждать ребенка…

Около Колхиды, до последнего защищая апостола от разбойников, которых с тайным умыслом навел на безоружных людей Янус, погиб Харон.

Затем апостол с учениками, ставя всюду большие Кресты, дошли до Боспора, где в Херсонесе Элия совершенно случайно встретилась со своим отцом.

Тит Элий готов был осыпать свою единственную дочь золотом.

Соглашался принять в семью даже Юния.

Купил им дом.

Потребовав лишь одного: чтобы они отказались от Христа.

После чего они сразу сбежали.

Вновь присоединились к апостолу.

И тогда, опять-таки не без вмешательства Януса, опальный всадник отправил вслед Элии с ее мужем своих верных людей — шпионов с приказом сделать все, чтобы погубить Юния и вернуть ему дочь…

7

— Юний? — изумленно качая головой, только и смог вымолвить Ахилл.

… В Неаполе Скифском Юний, наконец-то нашел своего отца.

Изнеможденный непосильным трудом в подвалах терм Лакон мечтал уже только лишь об одном.

Хотя бы минуту побыть наверху, на свежем воздухе и взглянуть на солнце, которого не видел столько лет…

Едва взглянув в чистые, светлые глаза Юния, он без всяких сомнений открыл ему тайну, где спрятал сокровища.

И умолял его только об одном: спешить как можно скорее, так как он может не дожить до счастливого дня своего освобождения…

Потрясенный Юний, видя, что отец уже и правда может не прожить столько времени, немедленно бросился к его хозяину и стал просить за неимением выкупа взять в рабство взамен Лакона… самого себя!

Тут же они составили договор, скрепили его подписями свидетелей.

И старика Лакона, к величайшему его счастью и небывалому наслаждению, вывели наверх, где он впервые за несколько лет вдохнул глоток свежего воздуха и увидел свет.

Тем временем Юний, отпросившись ненадолго у своего господина, сообщил обо всем жене.

Он успокоил Элию тем, что у него есть надежный план.

Янус съездит за сокровищами в Синопу и быстро выкупит его из неволи.

Как нарочно, Янус куда-то запропастился, и хозяин, боясь, что Юний исчезнет теперь уже навсегда, едва дождавшись его, сразу повел на рынок и… выставил на камень продажи рабов.

Маний и бывший воин Постум, узнав, в чем дело, твердо пообещали плачущей Элии выкупить ее мужа.

Маний был уверен, что не только на одного, но даже на десяток хороших рабов у него достаточно золотых монет.

— Я тоже сохранил все деньги, которые получил за все время службы и, если у него вдруг не хватит, выкуплю твоего мужа! — как можно мягче своим обычным грубым голосом добавил Постум. – Но только с одним условием!

- Каким ?…- с тревогой вскинула  на него глаза Элия.

- Ты должна успокоиться! Чтобы ваш с Юнием ребенок родился здоровым и крепким!

Элия подошла к Постуму и поцеловала его:

- Спасибо тебе, брат!

По щеке бывшего воина покатилась слеза.

- Что с тобой ? – забеспокоилась Элия.

— Ничего, – отвернувшись, глухо проронил Постум. – просто меня первый раз в жизни сама поцеловала женщина. Причем та, которую я… люблю!..

…А торг уже был в самом разгаре.

Глашатай кричал, на все лады расхваливая Юния.

— Даю две тысячи драхм! – начали предлагать покупатели.

— Две сто!..

— Две пятьсот…

— Три тысячи! – прерывая их, с победным видом помахал над собой тяжелым кожаным кошелем Маний.

Как всегда быстро соображающий Юний был почему-то не спокоен.

Он повсюду искал глазами Януса.

И все больше тревожился, слыша возбужденные голоса то Мания, то Постума:

Три триста!

Три пятьсот!

А тут еще новая напасть…

Неожиданно в торг вступил капитан заморской триеры, которому чем-то приглянулся Юний:

Четыре тысячи! – сложив ладони рупором, зычно прокричал он.

Четыре сто пятьдесят пять! – лихорадочно пересчитав все свои деньги, выкрикнул Постум.

Четыре пятьсот! – не сдавался, очевидно, пошедший уже на принцип, капитан.

Эй! Сложимся? – крикнул Постуму Маний и, получив в ответ радостный кивок, затряс рукой, призывая внимание глашатая: - Пять тысяч! Шесть! Семь!..

Капитан, разводя руками, мол, это какое-то безумие, огорченно отошел в сторону.

И тут вдруг раздался насмешливый голос Януса.

Эй вы! Двадцать пять тысяч! Я покупаю его!..

Гул изумления пронесся по толпе.

Это было не слыханно.

Такое на этой агоре видели первый раз.

Все стали с недоумением оглядываться на появившегося в сопровождении шпионов Тита Элия Януса.

А тот, как ни в чем не бывало, протянул торговцу рабами… золотой слиток.

— Этот раб… твой! — осмотрев слиток и попробовав его на зуб, толкнул Юния к Янусу торговец.

— Слава Богу, что ты успел!.. — с облегчением выдохнул Юний. – Я боялся, что меня выкупит кто-нибудь другой, особенно этот капитан или давно уже домогающиеся Элии Маний с Постумом. И тогда бы мне действительно пришлось бы срочно посылать тебя в Синопу за сокровищами отца…

— Что? Лакон уже сказал тебе, где они? — облизнув губы, быстро спросил Янус.

— Да… — с недоумением посмотрел на него Юний.

— И… где же?! Ну?! Что ты молчишь? Говори, раб!

— Янус, перестань шутить. Не смешно! — попросил Юний друга.

Но с тем словно что-то случилось.

Януса внезапно как подменили.

— А я вовсе не шучу! – с лихорадочным огнем в глазах, говорил он. - Может быть, первый раз за время нашего знакомства! Ты теперь мой раб, и я заставлю тебя сказать, где они!

— Так ты… и правда, серьезно? — разом все поняв, нахмурился Юний. - Так вот оно что… вот ты, значит, зачем… Мало того, что украл у меня слиток… Хотя я до последнего не мог поверить в это. Ибо настоящая любовь не верит даже в самое худшее! А коли так… Ну нет! Ничего у тебя не получится! Ты не учел одного: то, что ты купил римского гражданина! А за это, по римским законам, полагается — смерть! Слушайте все! — снова взбегая на камень продажи, закричал он. — Здесь произошло беззаконие! Только что, на ваших глазах, этот, — он указал пальцем на побледневшего Януса, — купил римского гражданина! То есть — меня! Это вам может доказать без труда совет Синопы, откуда я родом!

—Зачем так далеко ехать — я хоть под пыткой смогу подтвердить это! — заявил Маний.

— И я — ветеран римского цезаря! — протиснувшись сквозь плотные ряды покупателей и зевак, встал рядом с ним Постум.

А вслед за этим, словно слабое дуновение ветра, послышался голос добредшего сюда, узнав, какой ценой сын даровал ему счастье вдохнуть воздух свободы, Лакона:

— И я — его родной отец…

К Янусу тут же подскочили рыночные стражники и связали его.

Но и он, в свою очередь, тоже решил не оставаться в долгу.

— Ах, так? – извиваясь, завопил Янус, с ненавистью глядя на Юния. — Ну так ты тоже не учел главного! Знайте же все, я купил не просто римлянина, а — христианина!

И тут шпионы Тита Элия, дождавшись, наконец, своего часа, громко объявили, что все христиане объявлены преступниками и подлежат немедленной отправке в Рим к самому цезарю

И тогда стражники связали и Юния…

***

… Яркие звезды.

Дорога.

Телега с двумя связанными в ней людьми.

Возница, погоняющий лошадей.

Вооруженные всадники по бокам.

Слышны голоса Юния и Януса.

— Не понимаю, на что ты надеялся?

— Когда, сейчас?

— Нет – с самого начала!

— А что тут понимать? Мой план был прост, как Кносский лабиринт! И роль Ариадны выполнил в нем — капитан Сизиф!

— Капитан Сизиф? Разве ты хорошо знал его?

— О! Так ведь это он был послан к вам от отца! И когда я узнал, что Лакон открыл вам лишь тайник со слитком, а все сокровища спрятал в другом месте, я понял… Да! Я сразу смекнул, что должен с одним из вас добраться до него, выкрасть на месте слиток, и так как тогда не будет на что выкупать Лакона, он отправит сына в Синопу, сказав на этот раз, где все остальное… А уж я выпытал бы это у него любым способом, будь уверен! Так оно, собственно и вышло, да я в самый момент на радостях не утерпел, потерял осторожность – глупец! - поторопился и… погубил все!

— Да… ловкий план!

— Еще бы! Для этого я не открыл вам, в каком именно Неаполе находится ваш отец. Для этого отправил в Рим Ахилла. Для этого пошел с тобой… Поначалу, когда ты стал слушаться учителя, я даже обрадовался, думал, такого теленочка, каким ты стал, я поведу за собой, как на поводке. Но не тут-то было! Учение твоего апостола оказалось сильней меня. Честно говоря, был момент, когда я хотел бросить все. Но после того, как я стал обладателем золотого слитка и особенно после встречи Элии с ее отцом во мне созрел новый план.

Звёзды…

Телега…

Долгое молчание…

И наконец голос Юния:

— Не понимаю… Зачем ты говоришь мне всё это?

— А я и сам не знаю! Рассказываю, и как-то легче становится. Словно камни с души сбрасываю. Тоже, наверное, чему-то научился у апостола! И потом, — кряхтя и ворочаясь, с усмешкой добавил Янус. — Я знаю, что ты никуда не сбежишь и унесёшь мою тайну в могилу. А я…

— Что ты? — после нового долгого молчания спросил Юний, повернулся и с изумлением увидел, что лежал в телеге один!

Янус исчез.

И теперь рядом были — только сонные всадники, клюющий носом возница, тающие звёзды и багровый рассвет, встающего в конце дороги солнца…

***

… Окрасило багровое зарево и окна во дворце Ахилла.

— Неужели я так засиделся, что уже светает? — удивился он, отодвигая лист папируса с очередным недоконченным письмом к Ириде.

Но это был не рассвет.

На улице слышались отчаянные крики и сигналы пожарной тревоги.

Ахилл несколько раз дёрнул шнурок звонка для вызова слуг.

— Где-то пожар? — лениво поинтересовался он у вбежавшего раба. Тот в ужасе ответил:

— Не где-то, господин, а — везде! Горит весь город!

Ахилл выбежал из дворца.

И вместе с другими римлянами принялся метаться по Риму, видя повсюду огонь, дым и смерть.

С трудом ему удалось вырваться из адского пламени и добраться до своей загородной виллы.

Где до него дошел слух, что в то самое время, когда горел Рим, Нерон в одежде артиста с лирой в руках, распевал на балконе своего дворца, судя по всему, тут же, под впечатлением виденного, сочиняемую им песнь о пожаре Трои…

***

…Иную песнь – псаломного гимна – слышал Юний, когда его втолкнули в подземную камеру римской тюрьмы.

Тут же к нему на помощь бросились узники. Эти люди называли его братом, поминали имя Христа. И первый раз за весь долгий путь, полный унижений и притеснений от язычников, он вздохнул с облегчением, оказавшись среди своих.

Прошли недели…

Протянулись месяцы…

Вместе с заключенными — христианами Юний молился Богу. С каждым днем их становилось все больше и больше. Казалось, что после пожара Рима сюда с удвоенной силой собирают всех христиан.

В очередной партии заключенных Юний с радостью узнал однорукого ученика апостола. Того самого, исцеленного от беснования мужчину. От него он узнал последние новости с севера. У Элии родился сын. Которого наконец-то назвали в честь далекого предка Эвбулидом. Его крестил сам учитель, и последний раз однорукий видел его на коленях апостола. Отец Юния выжил, отдышался и тоже теперь путешествует вместе с апостолом. Где-то далеко, в стране гипербореев. Маний при виде скифских курганов чуть было не ударился в старую страсть, но вовремя одумался и снова ходит с ящичком.

Что сталось с апостолом и его учениками дальше однорукий сказать не мог, потому что последний раз был с апостолом на высокой горе у Борисфена-Днепра, где поставив крест, тот освятил эти места и предрек им великую славу. Затем — апостол собирался идти еще дальше на север. Но пошел или нет, он не знал. Потому что его самого похитили степные разбойники. Они продали однорукого вполцены проезжим купцам, а те, узнав, что он христианин, и вовсе бесплатно отдали властям в Херсонесе.

И опять потянулись дни…

Наконец, тюремщики, с уважением ставшие относиться к христианам за их кроткий нрав и смиренное поведение, шепотом сообщили, что не сегодня – завтра все они будут казнены.

Этот слух как нельзя лучше подтвердило появление в тюрьме важной комиссии, которую возглавлял сенатор с удивительно знакомым Юнию лицом…

Ахилл?! – невольно вырвалось у него.

Сенатор обернулся, тоже узнал брата, но быстро ухошел и вернулся уже вечером, в сопровождении всего двух воинов, которых он с факелами оставил стоять у дверей.

— Юний? — удивленно качая головой, только и вымолвил он. — Что ты здесь делаешь? Ведь тебя же… Ведь всех вас завтра…

— Казнят?

— Да…Ну, как тебя угораздило попасть сюда?

— Как-как…как будто сам не знаешь!

Юний, словно ни в чём не бывало, улыбнулся и принялся рассказывать о том, что было с ним после того, как они виделись последний раз. Однорукий ученик поддакивал и изредка вставлял короткие реплики. Ахилл словно не узнавал родного брата, верил и не верил слышанному. И когда Юний рассказал, какой ценой он выкупил отца, то подбежал к нему и, как был — холёный, в белоснежной тоге — порывисто заключил грязного, одетого в окровавлённые, после пыток, лохмотья, брата в объятья.

— Знаешь, — сев рядом, вдруг задумчиво, словно самому себе, признался он. — С тех пор, как мы расстались, ну, помнишь, тогда ещё в Синопе – я чувствую, что неудержимо сползаю в какую-то бездну. С этим Нероном…

— А я, - блаженно прищурился Юний, - словно поднимаюсь к небесам! С апостолом!

— Что, он всё по-прежнему проповедует?

— Да, теперь, вроде как где-то у гипербореев !

— А что Элия ? Ирида писала, что она убежала искать тебя. И как — нашла?

— Отыскала! — с улыбкой кивнул Юний. — Теперь у нас — сын!

— Вот видишь! Что же мне теперь делать с тобой? Будь ты убийцей или вором, я бы освободил тебя в два счета! Но ты — христианин. А все христиане на счету у самого цезаря!

— На все воля Божия!

— Но у тебя жена, сын! И потом — ты ведь такой жизнелюбец! Помнишь, как ты горячо объяснял мне это в Синопе?

— Помню! Но… брат! – Юний положил свои пальцы на ладонь Ахилла. – Я действительно любил и, признаюсь тебе, до сих пор очень люблю жизнь. И жену. И сына. И тебя с отцом! Молчи! Но Бога… Бога я люблю больше! Ведь это Он дал мне эту жизнь, и даст мне ее после смерти снова, только уже навечно! Причем, вместе со мной будут – Элия, сын, отец, и ты, разумеется, если только тоже уверуешь во Христа.

— Да…скажи мне это кто другой… Даже, и ты доказывай мне это с пеной у рта…не зная, каким ты был раньше, я бы просто посмеялся в ответ! — только и покачал головой Ахилл. – Но теперь… Слушая твои слова… Видя тебя…Но главное то, как ты изменился. Знаешь, все эти годы меня мучает вопрос, как твой учитель узнал, что Нерон приказал убить свою мать?.. Откуда он мог знать, что я стану всадником, теперь вот сенатором?.. И, может быть…о, боги! Голова уже кругом! Слушай, а что, если он прав и в остальном – главном?…

Ахилл даже вздрогнул от этой, неожиданной для него мысли.

И услышал:

— Брат! А ты крестись…

— Зачем? – болезненно поморщился Ахилл. — Мне бы раньше послушать его! А теперь — поздно! Все уже поздно…

— Все, кроме этого! Крестись, брат! Это никогда не поздно!

— Эх, Юний, Юний.… Если б ты только знал! Я втянут в такую игру, что… Впрочем, тебе лучше не знать – это опасно для твоей жизни!..

Ахилл посмотрел на горько усмехнувшегося брата, на мрачные своды тюрьмы, на других заключенных и понял всю нелепость своих последних слов.

— Ах, да… Ты же ведь еще здесь! - нахмурился он. – Потерпи немного. Меня-то уж теперь как вывезет колесница Фортуны.… А тебя… тебя я спасу!

— Но, брат! Я вовсе не хочу этого…

—Да-да, освобожу, чего бы мне это не стоило!

Не слушая больше брата, Ахилл выбежал из тюрьмы и направился прямо к Мурене.

— Ты что, с ума сошел! – выслушав его, нахмурился сенатор. – Хочешь, чтобы тебя обвинили в сочувствии к христианам, а то и самого объявили приверженцем Христа?!

— И тем не менее, я все равно освобожу брата! – упрямо стоял на своем Ахилл. – Даже если для этого мне придется самому садиться в тюрьму вместо него! Ну что ты так смотришь на меня? Да,  в тюрьму, как сделал это он, спасая отца!

— Ну ладно, ладно! – нехотя уступил Мурена. – Иди к консулу и попроси его об этом… от моего имени!

От консула Ахилл вышел радостный, со свитком папируса об освобождении Юния.          Однако в тюрьме ему сообщили, что христиан всех до единого уже увели в императорские сады, на казнь.

— На усекновение мечом? — ахнул Ахилл.

— Нет, по только что полученному приказу цезаря из них сделают тысячу живых факелов.

— Что-о?..

— Да, их обвяжут шкурами, обольют смолой и…

Не дослушав, Ахилл погнал что есть мочи рабов, которые несли его на носилках, к садам Нерона и успел как раз к тому моменту, когда привязанных к столбам людей уже собирались поджигать. Он показал префекту претория именной указ. И тот сделал небрежный жест в сторону тысячи завернутых в шкуры христиан. Перед лицом каждого из них, прямо под подбородком, была воткнута острая пика, чтобы он не опустил головы, и цезарь со зрителями могли вволю налюбоваться мучениями.

— Забирай, если найдешь! Только живее — цезарь не будет ждать!

Ахилл сначала шел, с надеждой вглядываясь в запрокинутые к небу лица.

Потом побежал, размахивая свитком и крича, видя вокруг себя сплошные огни:

— Юни-и-ий!!! Ю-ни-и-и-ий!..

Свиток загорелся от одного из горящих людей и сам вспыхнул ярким факелом…

Ахилл бежал, даже не замечая этого, и только боль от ожога заставила его остановиться.

Он обвел близкими к безумию глазами парк, видя наслаждающегося таким зрелищем через лорнет из своего изумруда Нерона, сенаторов, дам, слуг…

Отвернулся от них и застыл перед — двойной аллеей из горящих людей.

Вопреки ожиданию императора и его свиты они не кричали от боли.

Они… пели!

Пели непонятные гимны, славя своего Бога.

И в каждом голосе Ахиллу чудился голос его счастливого несчастного брата…

8

Стас решил, не вызывая скорую помощь, позвонить прямо отцу…

Шло время.

И вот что интересно.

Чем хуже становилось со зрением у Лены, тем больше крепла в ней вера в то, что непременно произойдет чудо: она родит крепкого, здорового ребенка и останется зрячей.

Врач в поликлинике, смягчившаяся в конце концов таким ее упорством и удивленная тем, что Лена так и отказалась узнать, кто у нее родится — мальчик или девочка, сама обрадовано заверяла, что все идет нормально, и роды должны пройти более, чем успешно.

Медсестра Зоя, часто заходившая к ним, тоже была уверенна в этом.

Только профессор Кривцов, к которому еще раз свозил Лену Сергей Сергеевич, сильно нахмурился и строго-настрого предупредил:

— Никаких резких движений головой! Категорически никаких нагрузок! Хотя, — со вздохом развел он руками. – Как избежать всего этого во время родов?.. Остается надеяться, как говорит ваш уважаемый свекр, только на чудо. Но лично я, простите, ни в какие чудеса не верю, потому что собственными глазами не видел еще ни одного!

Да, Кривцов не видел.

Но Лена-то видела и прекрасно знала, что они есть!

К тому же, за нее возносилось столько молитв!

И не только в Покровском и Москве.

Стас через Ново-Афонское подворье заказал сорокоуст о здравии Лены — на Афоне.

Отец Михаил — по своим каналам — попросил священников и монахов молиться о Лене в Иерусалиме, у Гроба Господня, и во всех других великих местах Святой Земли.

Олег с Ириной передали записку с поехавшей – не в командировку, а простой паломницей в Бари журналистку, чтобы и у святых мощей Николая Чудотворца помолились о ней…

В начале последнего месяца вновь начались «головокружения», как называла Лена то, что вокруг нее внезапно начинала кружиться комната со всеми предметами.

И хорошо, если рядом оказывалось кресло или диван.

Иначе приходилось просто осторожно опускаться прямо на пол.

Зоя, у которой были теперь свои ключи от квартиры, застав ее однажды беспомощно сидящей посреди кухни, стала приходить едва ли не каждый день.

Но придя однажды – очень расстроенная, не говоря ни слова, чтобы не расстроить Лену, почему, она затеяла, как всегда сразу несколько дел одновременно.

И почти сразу сама в изнеможении опустилась на кресло, жалуясь на сильную боль в сердце.

Хорошо, Стас был дома.

Он умело проверил пульс у медсестры, которая, наконец, слабым голосом призналась, что это все из-за нервного срыва — сегодня ее все же, несмотря на протесты врача, уволили с работы.

По ритму и наполнению было ясно, что дело серьезное.

И Стас, решив не вызывая скорую помощь, позвонить прямо отцу.

Тот, немедленно послал за Зоей машину и уложил в свою клинику.

Как сказал потом сыну — надолго…

Пришлось Стасу с Леной управляться теперь по дому вдвоем.

И то недолго.

Вскоре все хозяйственные обязанности переложил на себя Стас.

Случилось это после того, как целуя, при возвращении с учебы и работы жену, он услышал, что она болезненно ойкнула:

- Что с тобой? И вообще почему ты такая бледная? – с тревогой спросил он.

- Ничего страшного, небольшое пищеобварение… - попыталась прекратить разговор в самом начале Лена.

Но Стас не унимался:

- С желудком что? Может, я вчера приготовил как-то неправильно?

- Да нет, ты тут совсем ни при чем, - призналась, наконец, Лена. – Это все я виновата. Просто не смогла удержать большую кастрюлю, ну и немножко обварилась…

Стас посмотрел на большое красное пятно, которое затянуло всю левую руку жены от локтя до запястья и покачал головой:

- Ничего себе немножко!

Больше он ничего не сказал.

Только позвонил декану.

Затем хозяину антикварного магазина.

И на следующий день, когда Лена утром с удивлением спросила, почему он не торопится на учебу, словно о само собой разумеющемся сказал:

- Учеба может подождать год, работа – еще дольше, а вот мы не можем ждать больше ни дня!

И объяснил недоуменно взглянувшей на него жене:

- Я взял академический отпуск. И временно уволился с работы!

Он хотел сразу прекратить все возражения, что ему нужно во что бы то ни стало продолжать учебы и сомнения, на что они тогда будет жить…

Но его остановил телефонный звонок.

- Виктория звонила! – после немногословного «да…» «нет…» «конечно!» - сообщил он.

- Кто? – даже не сообразила сразу Лена.

- Ну, Вика! Бывшая жена Ваньки!

- Чего ей еще надо? – нахмурилась Лена.

- Толком и сам не знаю. Но она в больнице. После аварии. Состояние тяжелое. Просит навестить. И, сама понимаешь, отказать в таком деле никак нельзя!

- Да-да, конечно! Я все понимаю…

Лена посмотрела в зеркало на свое лицо, сильно изменившееся к концу беременности и предупредила:

- Но учти, одного я тебя к ней не пущу!

9

- Надо же… - с легким беспокойством сказала Виктория.

Виктория лежала в травматологии.

Как ни странно, не в элитной, что больше подходило для дочери генерала, а четырехместной палате.

Правда, все остальные места были свободны.

Кого-то, судя по аккуратно заправленной постели, выписали.

Кто-то — по измятому одеялу — уехал на каталке на процедуры или просто вышел в холл.

Бледная, без макияжа, с которым Стас и Лена привыкли видеть ее, заметно похудевшая, она одиноко лежала кверху лицом на специально оборудованной кровати.

Ни ноги, ни руки у нее не пострадали.

Но шея и грудь были в гипсовом панцире.

- Вот, что-то там с позвоночником, - поздоровавшись, сообщила она вошедшему первым Стасу. – Слава Богу, не перелом, но какое-то время полежать надо. А ты, - перевела она глаза на вставшую рядом с мужем Лену, - отважилась все-таки, с таким-то зрением?

- Да…

- Сразу видно – сестра Героя России. Причем, неизвестно еще, кто из вас больший. И как – скоро?

- Еще почти целых два месяца!

- Счастливая…

Виктория долго молчала.

Стас огляделся и вдруг заметил, что на груди у нее лежит то самое, подаренное Ником на свадьбе Евангелие.

Только… без драгоценных камней.

- Глупая была, выцарапала! – перехватив его взгляд, объяснила Виктория. – Слава Богу, не успела продать или в перстни вставить. Как только выпишусь, сразу попрошу ювелира вернуть на место!

Она глазами показала Лене, чтобы та садилась в кресло или прямо на край кровати, и усмехнулась:

- Что удивляешься? Я ведь теперь, как и вы – крещенная!

- Да ну?! – радостно – чего давно не было наверное в этой грустной палате - в один голос воскликнули Стас с Леной.

- Нет, конечно, не сразу! Я ведь здесь уже скоро как месяц лежу! – уточнила Виктория. – До этого, то есть, после того, как я сбежала от Вани, была бесшабашная жизнь. Подруги… Знакомые… Шашлыки на дачах… Ночные дискотеки. И вдруг… - она с неостывшим еще в ней ужасом огромными глазами взглянула на Стаса с Леной. – Автокатастрофа! Будь наш с Ваней «Лексус», конечно, все обошлось бы легким испугом. Но была простенькая легкая иномарка…

На какое-то время воцарилось напряженное молчание.

Виктория словно заново переживала все, что с ней произошло.

И то ли радуясь, то ли огорчаясь, усмехнулась:

- Мне-то повезло, ведь мы не вписались в двойной поворот и на бешеной скорости врезались прямо в бетонный столб. А вот все те, что со мной были… Царство теперь им небесное!

Не в силах двинуться всем телом, она с трудом перекрестилась.

Лена помогла удобнее положить ей руку.

И Виктория продолжила.

- Бабушка, которая лежала тут, у окна, с переломом шейки бедра, мужественная такая, хирурги и медсестры просто поражались ее терпению – ни одного стона за все время! Папа первым делом хотел договориться, чтобы меня перевели в одноместную палату. Но, во-первых, заведующий отделением сказал, что таким беспомощным, как я, лучше быть с другими людьми. Чтобы, если что, попросить их о помощи. И, во-вторых, познакомившись с соседкой, я сама, не знаю — почему, не пожелала с ней расставаться. А она, первым делом спросив, крещенными ли были мои погибшие друзья, а я, к счастью, на всех видела крестики, сразу стала поминать их. Как новопреставленных…

Виктория вздохнула, словно не веря, что молодых, красивых, веселых людей уже нет в живых, а может, о чем-то другом и сказала:

- И тогда я впервые подумала, а что если бы вместе с ними погибла и я?

Она, словно снова ища ответа на тот, внезапно возникший у нее вопрос, испытующе посмотрела на гостей:

И если действительно есть душа – а как ей не быть, если в ее существование верили самые умные люди на земле, то куда бы она пошла! Бр-рр! Прямо не по себе стало. Я и так темноты боюсь. А там, говорят – полный мрак и навсегда!

Виктория опять помолчала…

- Дальше – больше. Серафима Серафимовна – имя-то какое! – часами на память читала мне псалмы, отрывки из Евангелия. Я, хоть и с высшим образованием, мало что понимала. А она – как любила говорить о себе: четыре класса с коридором! – мне все растолковывала. Но все равно одной, хоть и очень нужной информации, было мало. Умом я уже начала что-то понимать. Но сердце еще молчало, - пожаловалась Виктория. И глаза ее просветлели: - А тут вдруг однажды пришел причастить ее священник. Отец Григорий. Старенький, седенький батюшка… Глаза – само понимание и Любовь!

Виктория даже улыбнулась, вспоминая священника.

- Он исповедовал, причастил Серафиму Серафимовну. Я, чтобы не слушать о ее грехах попросила медсестру надеть мне наушники на голову, да включить музыку погромче. Поэтому не знаю, о чем говорила со священником насчет меня бабушка, но затем он подошел ко мне. И представляете, поговорил со мной всего пять минут. Торопился кого-то соборовать в другое отделение, - сама удивляясь тому, что рассказывает, едва заметно качнула головой она. - А у меня после этого – целый день слезы из глаз! Вот тогда я впервые в жизни поняла, что такое Божья благодать! После этого я без нее уже не смогла! Как говорится, только тот, кто вкусил мед, знает, что он – сладкий! Словом, узнала у Серафимы Серафимовны его телефон. Позвонила. Полчаса все свое сокровенное и постыдное, никого не стыдясь, выкладывала. И упросила крестить меня. Прямо здесь, в больнице. Он пару раз еще пришел, поговорил со мной… Стасик, как это называется?

- Провел огласительные беседы или проще – огласил!

- Вот-вот. Он так и сказал, - подтвердила Виктория. - И покрестил! Ох, и воды тут было!.. После меня, кстати, еще двое из этой палаты крестились! Правда, как более легкие, уже в больничном храме. После того, как Серафиму Серафимовну выписали домой, папа привез из дома Евангелие. И я попросила так и оставить меня здесь. Думала-думала. И все же решилась вам… Попросить прощения за все. Поблагодарить – потому что некоторые зерна истины посеяли во мне и вы, прости, Стасик, особенно ты, Лена! А еще спросить…

Виктория сделала над собой немалое усилие и прошептала:

- Как там Ваня? Еще не женился?

- Да ты что? – удивилась Лена. – Нет, конечно!

- Слава Богу, - выдохнула с облегчением Виктория. – А то он все-таки такой крепкий, красивый, Герой России! И где только раньше глаза мои были? Как говорится, что имеем, не храним, потерявши – плачем! И что он теперь – по-прежнему в вашей Покровке?

- Нет, этот Герой России уже в монастыре! – поспешно ответил Стас. – Даст Бог, будет еще священником-монахом…

- Надо же… - с легким беспокойством сказала Виктория.

Попыталась привстать, но не смогла.

- И в каком?

- Прости, но этого мы не может тебе сказать, - ответила за двоих Лена.

- Почему?

- Потому что это будет неполезно для вас обоих!

- Понимаешь, как бы тебе это объяснить… - заговорил уже Стас. - Приняв постриг, Ваня умер для мира. За него даже свечку об упокоении поставь – и ему не повредит.

- Но я-то живая! – простонала Виктория. – И как только поднимусь, сама сразу найду, где он… поеду к нему и – уговорю вернуться, то есть принять свою образумившуюся жену. Ведь я знаю, он любит меня!

- Но Бога он любит больше! – подала голос Лена.

- Ну, это мы еще посмотрим! – с вызовом сказала Виктория.

И Стас с Леной поняли, что в ней еще осталось немало от той – прежней, жестокой и взбалмошной дочки генерала…

- Да… - протянула Лена, когда они вышли из больницы. – Нелегко теперь Ваньке придется.

- На гранату и то, наверное, было проще лечь, - согласился Стас. – Тут ведь не просто начнется война за тело, а - за душу. Страшная духовная брань! Мир попытается через Викторию вернуть его себе! Но ничего, будем надеяться, что он выдержит. Старцы, братия, стены монастыря помогут. К тому же, и мы будем горячо за него молиться вдвоем!

- Втроем! – поправила Лена.

И Стас, никогда не любивший, когда его хоть в чем-нибудь поправляли, на этот раз охотно принял это уточнение!

10

После того, как они обособились, Стас рассчитывал теперь только на себя.

До появления на свет ребенка оставалось чуть меньше месяца.

У Лены все чаще и чаще были «головокружения».

И еще больше ухудшилось зрение.

Стас даже боялся теперь далеко отходить от нее.

Разве что пылинки с нее не сдувал.

Но она держалась молодцом.

Ни на миг не теряла надежды, что все в конце концов, с Божьей помощью, будет хорошо.

И то и дело подшучивала над собой.

Увидит изо всех сил в зеркале, как располнела, и сразу:

- Вот слепышка!

В смысле, как объясняла при этом мужу: большая, толстая, да к тому же еще и плохо видящая, пышка.

Запачкается где-нибудь, да не заметит, пока Стас не поможет, и:

- Вот слепчушка!

Но тут уже не нужно было никаких комментариев.

И так все понятно…

Деньги в портмоне Стаса таяли быстрее снега в конце весны.

Но он с радостью продолжал приносить с рынка все самое лучшее.

Овощи, фрукты, дорогой сыр, домашний творог, диетическое парное мясо, деревенские яйца…

Обновил почти весь гардероб Лены.

Для ее новой фигуры понадобился сначала летний сарафан, затем более теплая одежда, включая демисезонное пальто.

- Зачем? – узнав, сколько оно стоит, пыталась остановить его в магазине Лена. – Ведь это же все равно временно! Неужели ты думаешь, что я все время буду такая?

Но Стас и слушать не хотел.

А только знаком показывал - с тайной завистью поглядывавшей на них миловидной, но, видно, так и не сумевшей пока найти свое семейное счастье, -продавщице:

- Заворачивайте! А, впрочем, не надо – мы так прямо в нем и пойдем! Все-таки уже прохладно на улице.

После этого начались траты на будущего малыша.

Пеленки, распашонки, одеяльце, уголок, шапочка…

Коляска…

Обычно ее дарят молодым родителям.

В рабочем коллективе…

В большой семье…

Но после того как они обособились, Стас рассчитывал только на себя.

С друзьями он давно не общался.

Студентам самим бы теперь кто помог…

Несколько раз, правда,  приезжал Сергей Сергеевич.

Он давал сыну деньги.

Немало денег.

Но они тоже быстро куда-то уходили...

И Стас даже обрадовался, когда нашел в чулане разобранную деревянную кроватку, в которой когда-то, будучи младенцем, спал сам.

Он показал ее Лене.

Спросил – собирать эту или лучше купить новую?

- Конечно, оставить старую! В этом даже что-то есть! – сразу одобрила та. – Так сказать – преемственность поколений!

Стас охотно согласился.

Тем более что по нынешним временам, хорошая детская кроватка, да еще и в Москве, стоила недешево.

Но даже эта экономия не помогла.

Пришлось Стасу согласиться с мыслью, что пришла пора расставаться с монетами. Для начала хотя бы с теми, которые он уже «отработал», то есть касавшиеся тех мест, где успел побывать апостол со своими учениками…

Тем более что эту мысль подал ее ни кто иной, как всегда появлявшийся как нельзя вовремя, Владимир Всеволодович.

- Ни в коем случае не сдавай ничего в антикварный магазин и не продавай в клубе нумизматов, - словно почувствовав нужду Стаса, сказал он однажды. – Я готов взять у тебя на время тот монетный материал, который пока тебе не нужен, и возвратить по первому требованию. Но только с одним условием!

Условие это заключалось в том, что Владимир Всеволодович будет расплачиваться за каждую монету.

А где она после этого будет храниться – у него дома или у Стаса – это ему совершенно безразлично.

Захочет выкупить потом – выкупит.

Нет – коллекция перейдет к Владимиру Всеволодовичу.

А он подарит ее в церковный музей.

Безгранично пользоваться великодушием Владимира Всеволодовича Стас, разумеется, не смог.

И поэтому, беря деньги, он с чистой совестью сразу же передавал в небольших прозрачных пакетиках монеты своему старшему другу.

Заметно потеплели отношения и на лестничной площадке.

Соседка, видя, как непросто приходится молодой паре, вновь стала приходить к ним.

Только теперь изредка, деликатно и чуть слышно стуча в дверь.

Если не отзывались – сразу же разворачивалась и уходила.

Оказалось, что в общем-то это была добрая и безотказная женщина.

Одинокая, больная, в чем-то сильно обиженная судьбой.

И очень любившая, когда ее хвалили и уделяли внимание.

Ну, а уж когда что-нибудь дарили, пусть самую что ни на есть безделушку – то радости у нее не было границ!

Она и маме-то Стаса, как выяснилось, обо всем докладывала, потому что не могла никому отказать в просьбе…

Тем более что была тогда уверена, что та совершенно права.

Но, как потом призналась сама – не очень…

- Одна беда, - сказала как-то о соседке Стасу Лена. – То, что она делает все это по-мирски. То есть, не ради Христа, не для будущей жизни.

Что мог на это возразить Стас?

Только молча согласиться.

Ну, похвалят человека здесь, отблагодарят, уделят внимание.

То есть мир воздаст добром за добро – свое.

Он получит здесь свою награду.

И все!

А ведь только дела, ради Христа творимые, имеют значение для вечности.

И вот что было странно: соседка совершенно не верила в Бога. Но зато была чрезмерно суеверна.

- Ну зачем вы заранее все покупаете? – с ужасом спрашивала она, видя разложенные на диване обновки. – Ведь это – плохая примета!

- А мы в них не верим! – уверенно каждый раз отвечала Лена. – И они тогда просто не сбываются!

- И траты у вас лишние! Вот, например,  ленточки голубую и розовую купили, хотя сами еще не знаете, кто у вам будет – девочка или мальчик? – упрекала соседка. - Спрашивается, зачем?

- А затем, - улыбалась, близко-близко поднося к глазам то одну, то другую ленточку, отвечала Лена. - Что одной мы обвяжем одеяло, в котором Стасик будет выносить из роддома нашего ребенка. А другую оставим там и – мало ли кому еще пригодится!

11

Лена на ощупь включила конфорку, чиркнула спичкой…

- Стасик! – неожиданно спросила Лена, когда день начался клониться к концу и молодые супруги начали совещаться, чем бы им сегодня поужинать. – А сегодня какое число?

- Двенадцатое, кажется… - с легкой заминкой пожал плечами Стас. – Нет – тринадцатое!

Уйдя с учебы и работы, как это нередко бывает со всеми людьми, он уже немного потерялся во времени.

Но месяц еще помнил точно.

Поэтому уверенно добавил:

- Октября! А что?

- Да то, что завтра – день Покрова!

- Надо же, совсем мы с тобой закрутились… - только и покачал головой Стас.

- Представляешь, - мечтательно прищурилась Лена. – У нас в Покровском храме сейчас всенощная…

Она поднесла вплотную к глазам телефон, посмотрела на самые крупные, какие только удалось сделать Стасу, цифры электронных часов:

- Отец Михаил как раз, наверное, Евангелие читает. Богородичное зачало. Мое любимое… Нет, у меня все, конечно, любимые, но, сам понимаешь…

Стас, как всегда, все понимал.

Он с необычайной осторожностью обнял Лену и, чуть касаясь губами щеки, поцеловал:

- Ну, с праздником! Я ведь тоже немного из Покровского и тоже всегда особенно чтил его!

- Да, счастливы те мамаши, которым Господь сподобил рожать на этот праздник, обиженно поджала губы Лена. - А у нас с тобой как бы еще на седьмое ноября не выпало.

- Да ты что! Ты уж постарайся родить шестого или восьмого! – улыбнулся Стас.

- Да разве же это от меня зависит? – капризно взглянула на него Лена.

- А знаешь что? – предложил Стас. – Давай отметим этот праздник чем-нибудь вкусненьким! Ты посиди на диване, даже соседке не открывай. А я быстро сбегаю в магазин и принесу чего-нибудь эдакого! Ну – чего тебе больше всего хочется? Торт? Сыру побольше? Яблок?

- Нет! Нет! Нет! – принялась решительно отказываться Лена.

- А чего же тогда? – растерялся Стас.

- Чтобы ты поскорее вернулся!

- Да я и так - одна нога там, а другая уже тут!

- Не торопись, я подожду! – остановила его Лена и вдруг с хитрецой сказала. – Ты же ведь спросил, чего я больше всего хочу? А чуть меньше я хочу – сыра, сочную грушу и твоей любимой сырокопченой колбасы. Торт ни в коем случае не покупай. Лучше возьми банку сгущенки и немного икара.

- Икар! Икар! – громко подтвердила Горбуша.

- Ладно, как скажете, - согласился Стас и выскочил из квартиры.

Оставшись одна, Лена тут же, кряхтя, слезла с дивана и засеменила на кухню

Здесь она, действуя больше на ощупь, взяла из холодильника яйца и кефир.

Достала из стола муку.

Отыскала все самое необходимое.

И быстро приготовила тесто для любимых – чуть толще блинов, но только маленьких по размерам - оладышек Стаса.

Вопреки его строжайшему запрету готовить и тем более подходить к газовой плите, она взяла с полки коробку спичек.

Включила конфорку.

Чиркнула спичкой.

Но та, как это иногда бывает, сломалась, выстрелив загоревшейся половиной на пол.

Лена резко наклонилась, чтобы сразу найти и погасить ее.

И тут…

Газовая плита, стены, полка с металлическими квадратными коробками, на которых было написано «Манка», «Гречка», «Соль», «Чай»[26] поплыли у нее перед глазами.

Пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, Лена дотянулась до спинки стула…

С грохотом уронила его.

И, отчаянно взмахнув руками, всем своим весом упала на пол.

И потеряла сознание…

Из открытой конфорки, наполняя кухню тревожным запахом, вырывался газ.

Окно было закрыто – Стас, опасаясь, как бы Лена не простудилась, открывал форточки только на время, когда ее не было в комнатах…

Горбуша, словно почувствовав беду, примчалась из спальни.

Влетев на кухню, с карканьем «Кошкараул»!» она в испуге заметалась из угла в угол.

Но Лена почему-то не отзывалась.

Тогда она зависла над лежавшей навзничь хозяйкой, маша своими – какой бы она ни была слабой - большими сильными крыльями.

И видя, что ничего не помогает, так сильно, что брызнула кровь, клюнула ее в подбородок.

Глаза Лены мутно приоткрылись.

Лоб настороженно сморщился.

Чего-чего, а обоняния ей было не занимать.

Она разом все вспомнила.

Поняла, какая страшная опасность нависла над ней, над ее ребенком, да вообще всем домом – с его взрослыми и детьми!

И как трудно ей ни было, она подползла к плите, приподнялась, если не в полный рост, то насколько это было возможно, повернула ручку конфорки до полного ее закрытия.

Огляделась.

Добраться до окна она уже не могла.

Да и сил распахнуть его не хватило бы.

Дверь была ближе…

- Горбуша, улетай отсюда скорей! – велела она и, подождав немного, почти ничего не видя, плотно закрыла дверь на кухню.

Набрала Стаса.

И, не успев ничего сказать ему, вскрикнула от новой боли.

И потеряла сознание…

12

- Ленка! – с порога закричал Стас…

Стас как раз рассчитывался с кассиром за покупки, когда зазвонил телефон.

Первой мыслью было: Лена захотела что-то еще — вкус у нее частенько менялся ежеминутно — или решила напомнить, чтобы взял чего-нибудь из кончавшихся у них продуктов.

Например, соль…

Он спросил у нее, что нужно — как раз еще есть время, чтобы купить.

Но Лена не отозвалась

Тогда мелькнула вторая мысль: деньги на телефонном счету кончились.

Хотя — почему?

Он недавно пополнил ее счет так, чтобы она, сколько бы пожелала, могла разговаривать со своей мамой.

И он набрал ее сам.

Может, зарядка внезапно кончилась.

Нет…

Раздались длинные гудки.

Но Лена не отвечала.

В сердце вошла тревога.

Дома явно что-то случилось.

Оставив на кассе и деньги, и продукты, Стас стремглав бросился из магазина.

— Утюг, наверное, выключить забыл! — усмехнулся стоявший с бутылкой водки испитой мужчина вослед ему.

Какое там - утюг!..

Войдя в квартиру, Стас сразу почувствовал сильный запах газа.

Это спасло от того, что он не стал включать в коридоре свет.

Ведь малейшая искра, и…

— Ленка! — с порога закричал он.

Никто не отзывался.

Прямо в грязной обуви — на улице хлестал полудождь-полуснег — Стас вбежал в комнату.

Сразу увидел лежавшую на полу Лену.

Все лицо ее было в крови.

Хотел первым делом броситься к ней.

Но, понимая, что сначала нужно ликвидировать угрозу взрыва, иначе никакая помощь ей уже не поможет, он ворвался на кухню.

Задерживая дыхание, выключил две включенные конфорки — Лена сослепу да после удара вместо того, чтобы закрутить одну, только открыла по ошибке вторую…

«Только бы не рвануло! Только бы не рвануло! Господи, спаси и сохрани!» — молил он про себя, как еще никогда в жизни.

Побежал к окну.

Распахнул его так, что сверху и со всех сторон посыпалась краска…

Отходя, чуть было не наступил на какую-то темную тряпку на полу.

Но вгляделся и…

Что это?

Горбуша?!

— Ты-то откуда здесь?!

Тело вороны было безжизненным.

Стас положил ее на подоконник, головой прямо на свежий воздух — если еще жива, то это самое лучшее место, чтобы отдышаться…

И, снова плотно закрыв дверь на кухне, вернулся к Лене.

Поднял ее на руки, перенес в спальню, где тоже открыл окно.

Сбегав в ванную комнату, где была домашняя аптечка, за перекисью водорода, отер смоченной в нем ваткой лицо.

И увидел на подбородке небольшую, но довольно-таки глубокую колотую ранку, которая снова быстро наполнялась кровью.

— Ленка! Ленка!!! — звал он.

Лена застонала, приоткрыла глаза.

— Больно, — с трудом выдавила из себя она.

— Прости, тут у тебя немного поранено, я нечаянно, — принялся оправдываться Стас, которому в этом момент было бы легче, если бы его резали самого на куски.

И услышал:

— Да это не та боль, Стасик! Вызывай неотложку! Скорее…

В родительном доме, куда доставила скорая Лена, Стас готов был оставаться до конца.

То есть до тех пор, пока она не родит.

Но врач сказал, что случай не из простых — роды преждевременные, после серьезного падения, с потерей сознания, да еще и осложненные болезнью глаз — поэтому все может продолжаться довольно-таки долго.

Самое лучшее, если муж роженицы проявит благоразумие и вернется домой.

Стас так и сделал.

Единственное — упросив, чтобы ему немедленно позвонили, как только все закончится…

И врач сдержал свое слово.

Под утро — то есть когда уже наступил день Покрова Пресвятой Богородицы — он позвонил Стасу и, явно что-то прикрывая, для начала бодрым голосом сказал:

— Поздравляю, папаша! У вас — сын! Роды, вопреки нашим опасениям, прошли удачно. Ребенок родился совершенно здоровым.

— Слава Богу… — прошептал Стас, чувствуя, как слезы подступили к самому его горлу.

И тут услышал, точно удар расколовшего все пространство над ним грома:

— Но жена ваша, простите, — ослепла…

Глава восьмая

СОВРЕМЕННОЕ ЧУДО

1

Стас со страхом ждал вопроса, как там Горбуша?..

Так как ребенок родился недоношенным, и у роженицы были еще какие-то непорядки, кроме полной потери зрения, Лену продержали в роддоме на целых три недели дольше обычного срока.

Каждый день Стас приходил к ней.

Неизменно с большим букетом цветов.

И с тяжелыми объемными пакетами.

Чего только в них не было!

Банки со свежевыжатыми соками…

«Утрешним», как говаривала набожная бабушка-продавщица с рынка, деревенским молоком — от проверенной коровы, которое можно было пить некипяченым.

Термоса с супом…

Судочки с еще теплым пюре и котлетами.

Охлажденная вареная осетрина…

Соседка, как оказалось, до пенсии работала поваром в одном из лучших столичных ресторанов.

И как только узнала, что Лена лишилась зрения, стала готовить так, как сама удивлялась, никогда еще в жизни!

Каждый день что-нибудь новенькое.

И еще, конечно, за баснословную цену, доставала через своего старого знакомого поставщика малосольную севрюжью икру…

Одна банка которой, как признался однажды врач, может заменить все флаконы капельниц, влитых Лене, вместе взятые!

Лена лежала в элитном родильном доме — один звонок Сергея Сергеевича, когда ему по дороге сообщил обо всем Стас,  изменил маршрут скорой помощи и доставил ее сюда.

Поэтому, ему не нужно было, как это бывает в обычных роддомах, делать передачи через приемное отделение…

Долго звать, задрав голову, стоя внизу:

— Лена-а-а!..

Затем, увидев лицо жены в одном из окон на каком-нибудь этаже, кричать, спрашивать, пытаться расслышать ответ и тщетно разглядеть то, что с гордостью показывают ему завернутое в пеленки.

А вполне комфортно посидеть с ней в холле.

Даже зайти в палату,

Посмотреть на своего сына.

Который к величайшему его разочарованию, казался ему почему-то каким-то сморщенным и некрасивым…

О чем он, разумеется, предпочитал умалчивать…

И у которого, несмотря на имя, по словам всегда выходивший из деликатности из палаты соседки, был такой громкий голос, даже бас, что он будил весь роддом!

— Не иначе, как батюшкой будет! — говорили она.

— Тогда уже — протодиаконом! — слыша такое, довольно улыбался Стас.

И выкладывал на стол и в холодильник все, что принес.

Сопровождая пояснения вслух, так как Лена ничего этого не могла видеть…

— Стасик, ну куда мне столько? — постоянно упрекала его она. — Моя соседка, хотя ей тоже много всего приносят, и та уже стонет от всех этих твоих — приношений.

— А моя, то есть наша с тобой, соседка, — упрямо возражал Стас, — говорит, что тебе нужно приносить все только самое свежее!

— Ну ладно, — как-то отрешенно соглашалась Лена. — Хотя денек-другой мог бы и не приносить ничего. Просто посидеть, отдохнуть дома…

Единственное, от чего она не отказывалась, так это от икры.

Наоборот, просила приносить ее как можно чаще.

— Вкусная и, сразу чувствуется, питательная! А главное, полезная для нас с Тишей, — без особой радости — только на словах — замечала она. — До этого я как-то и не понимала ее. Особенно в Покровском. У Горбуши, оказывается, губа не дура…

— Клюв не дурак! — с улыбкой поправлял Стас.

Но Лена почему-то уклонялась от своей любимой игры слов и продолжала на обычном языке:

— Не случайно ей подавай только эту икру!

А все дело в том, что икра-то была другая…

Просто Лена не могла видеть этого: не красная, а — черная.

Вернее, темно серая.

Но точно такая же крупная…

И, не глядя, ее просто невозможно было отличить от красной…

Каждый раз, когда Лена упоминала про Горбушу, Стас внутренне сжимался.

Он со страхом ждал вопроса, как там она?

И наконец, дождался…

К немалому его изумлению, Лена совершенно спокойно выслушала все, что произошло с Горбушей.

И сказала:

— Хочешь верь, хочешь нет, но я видела ее, когда во время родов мне было совсем плохо. Она прилетела ко мне.

Лена немного помолчала, словно обдумывая, стоит ли говорить это, и добавила:

— Только была почему-то белой! А после этого наступила темнота…

2

Сергей Сергеевич первым заметил, что Лена ушла в себя…

В первый же день после родов позвонила мама.

Ни тебе «здравствуй», ни «поздравляю»…

Только спросила:

— Это — правда?

— Да, — со вздохом ответил Стас.

И услышал:

— И как же вы будете теперь втроем?

— Вчетвером! — поправил он.

— Что-о?! — если сидела на диване, но наверняка приподнялась мама.

И Стас тут же поправился:

— Я хотел сказать — с Богом!

После этого они долго-долго молчали.

И так отключили свои телефоны, не сказав больше не единого слова…

Сергей Сергеевич — тот приезжал в роддом, едва только у него выпадало свободное время.

Как всегда, даже если что было не так, радостный и убежденный в лучшем.

Он первым заметил, что Лена как-то нехорошо ушла в себя.

И принялся утешать ее:

— Ты что это надумала унывать?

— А чему радоваться? — с горечью усмехнулась та. — Если я даже своего ребенка теперь никогда не увижу?

— Ну, ну! — попытался остановить ее Сергей Сергеевич. — Как только придешь в себя и выпишешься, я прямо на дом к тебе вызову лучших докторов! Из Европы! Америки! Соберем консилиум. Назначим лечение! Закупим лучшие лукарства! Только не падай духом! Еще не вечер!

Но Лена только ответила на это:

— Да, уже ночь…

И больше не шла на контакт даже с ним.

3

Так вот зачем понадобилась их запасная розовая лента!

Наконец, пришел день, когда Лене разрешили выписываться домой.

Вместе с ребенком.

Бывали случаи, уточнила она на недоумение Стаса, когда недоношенных детей оставляют на какое-то время.

И только, когда они окончательно окрепнут, отдают матери.

— Но слава Богу, — без улыбки пошутила она, — Тиша своим голосом убедил врача, что за него нечего больше опасаться.

Стас собрал и упаковал в пакеты все, что Лена детально перечислила ему накануне вечером по телефону.

Даже розовую ленточку.

Хотя и не понимал — зачем она ему?

У них ведь — сын.

Тихон!

Или, как они уже привыкли называть его — Тиша.

И, значит, по традиции, нужна голубая лента!

Все выяснилось уже в роддоме.

Вместе с Леной выписывалась ее соседка по палате.

Она прошла УЗИ, и вместе с мужем были убеждена, что у них будет сын.

Но родилась… дочка.

Так что пригодилась их запасная ленточка!

Приехавший за невесткой с внуком Сергей Сергеевич, поздравил детей от своего и — жены — имени.

Пошелестел множеством пакетов с подарками.

И передал Стасу тросточку, кивнув на Лену: мол, передашь ей сам, когда она будет в хорошем настроении.

Дома Лена еще кое-как ходила, непривычно держась руками за стены.

Ориентируясь по мебели.

Все это было ей знакомо до наступления слепоты.

А вот, когда нужно было купать сына, вконец растерялась.

И расплакалась.

Пришедшая к ним на помощь соседка тоже не знала, с чего начинать и что делать — у нее у самой никогда не было детей.

Стас тем более…

Хорошо, что, как нельзя кстати, раздался звонок в дверь, и на пороге появилась… выздоровевшая Зоя!

Разумеется, тут не обошлось без участия Сергея Сергеевича, который оформил ее к себе на работу медсестрой в клинику и… тут же отпустил на больничный…

Она быстро сделала все, как надо.

Выкупала, объясняя все на будущее Стасу с соседкой, Тишу.

Запеленала.

Уложила, сразу успокоившегося и уснувшего, в кроватку.

И, накормив всех, убравшись в квартире, легла сама на диване в кабинете Стаса, сказав, что поживет у них несколько дней, пока он не научится делать все сам!

4

Новость была просто потрясающая…

Шло время.

Стас оказался прав.

Где-то в Англии частному сыщику удалось-таки отыскать Градова.

Живого и невредимого.

Несколько десятков его фотографий — точно датированных и привязанных к внешним объективным объектам, например — на фоне афиш и газетных киосков с хорошо видными обложками свежих журналов…

Показания свидетелей…

Наконец, арест самого Градова — сделали свое дело.

Ника сразу выпустили из тюрьмы.

А вот Градова наоборот…

Посадили.

И теперь у него начались серьезные судебные неприятности.

Ладно — оклеветание Ника.

Тут богатому человеку легко можно откупиться.

Но дело касалось убийства.

Расчетливого, холодного, вместе с подельниками, то есть, группового, да еще и предумышленного.

Ведь Сашу-то он убил.

А тот был гражданином России.

И тут — какие бы деньги не вмешались, Градову грозило долгое тюремное заключение.

«И правильно, — поджав губы, сурово сказала Лена. — Как говорится, не рой яму другому — сам в нее попадешь!»

Словом, Градов, на этот раз безопасно для всех, пропал.

А Ник…

Он едва ли не первым делом приехал к Лене со Стасом.

Долго обнимал друга.

С болью смотрел на Лену, на тросточку в ее руке.

С улыбкой — на их сына.

И благодарил…

Благодарил ребят не столько даже за то, что им удалось вызволить его на свободу, сколько, что они помогли выстоять ему и не согнуться в тюрьме.

А остаться стоять в полный рост даже в ней.

— Опыт есть, первоначальный капитал тоже — теперь быстро поднимусь и в финансовом отношении, да еще и вам помогать буду! Про новую машину-то я не забыл! — сказал он и добавил: — А деньги, знаете, кто дал? Ни за что не поверите — бывший начальник Градова Соколов. Ну тот самый, сын министра, для которого собирал коллекцию монет отец Тихон. Видно, этот Градов так насолил в свое время и ему, что он, едва только узнав, что я пострадал из-за него, сразу взял меня в свои заместители и дал большой беспроцентный кредит.

— Ну, — взявшись за ручку двери, сказал он, — а теперь пойду, поблагодарю Олега с Ириной, их и ваши передачи очень поддержали меня. И — к Рите! — весело подмигнул он друзьям, но тут же помрачнел, видя, что этого не замечает Лена, и добавил: — Вот, думаю связать с ней свою жизнь. Как и вы — раз и навсегда!

— А она? — живо спросил Стас.

— Что она? — удивился Ник. — Ритка давно уж не против. Только, говорит, твои большие деньги между нами всегда стояли. Но пока их у меня временно нет, следует воспользоваться таким обстоятельством! Верно?

Стас радостно согласился.

Лена, напротив, как-то отрешенно пожала плечами.

Хотя новость была просто потрясающая.

И действительно можно было только порадоваться за Риту.

Да и за самого Ника.

И тот, с еще большей грустью посмотрев на нее, знаками показал Стасу, что, как только вновь разбогатеет, все сделает, чтобы вернуть ей зрение, ушел.

Так устраивалась еще одна судьба.

Сразу двух людей.

И все-то было бы хорошо.

Да вот беда.

Как говорится, пришла — откуда не ждали.

Шли дни.

Лена все глубже уходила в себя.

Бродила, как-то потерянно постукивая по стенам и мебели по квартире.

Почти постоянно молчала.

Всем была недовольна.

И наконец, ожесточилась так, что однажды прямо спросила у Стаса:

— Слушай! А может, Его вообще нет?

— Кого? — на всякий случай переспросил Стас, хотя по пробежавшему по спине холодку сразу догадался, о чем завела речь Лена.

И услышал в ответ:

— Бога!

5

— Ничего себе испытание! Полная слепота!!!

— Что? И это говоришь — ты?!

— Да. Я.

— Ленка, да ты с ума сошла!

— А может, наоборот?

— Как это — наоборот?!

— Очень просто! Другие вон, живут без веры, без Бога, делают все, что хотят и хоть бы что! А я?

— Что ты?

- Ребенка своего, и то не могу увидеть! Если бы Бог был добрым, то разве Он допустил бы такое?! Отсюда следует только одно: что Он не такой уж и добрый, или… Его вообще нет!

— Ленка! Ленка! Опомнись! Что ты говоришь?

— То, что думаю. И не первый уже день. Сам рассуди. Ты же ведь у нас умный! Я с раннего детства верна Ему. Подружки — на дискотеки, на свидания, а я — в храм. И утром, и вечером! Вокруг все пьют, курят, ругаются, блудят, одним словом — грешат. А я молюсь. Вычитываю правила. Акафисты. Исповедаюсь. Причащаюсь. Часами стою на коленях. Каюсь со слезами в самомалейшем грехе. И что в итоге?

— Леночка…

— Что Леночка? Полная слепота, без всякой надежды на прозрение.

— Погоди! Постой! Ты сама просила рассудить…

— Ну и что?

— А вот что… Что самое легкое в нашей жизни?

— Что?

— Попасть в ад. А что самое тяжелое?

— Ну, судя по тому, что ты сказал — попасть в рай.

— Вот! Цена-то какая! Выше ее ничего на свете нет! Однажды в детстве я прочитал в какой-то книге:

Если б не было печали,

Мы б весну так не встречали.

Только тот и ценит счастье,

Кто изведал все печали!

— Красивые стихи. Ну и что?

— А то, что тут речь о земных, временных радостях и счастье. Путь к которым лежит через житейские скорби. Представь, какие препятствия нужно преодолеть человеку, чтобы достичь Вечных, Небесных!

— Да все это я и так без тебя знаю! Только одного не могу понять — почему все это именно мне?! За что меня Бог — так?!! А, Стасик?..

— Ну откуда я знаю? Может, для того, чтобы испытать твое терпение. Искренность твоей любви к Нему. Крепость веры. Наконец, для еще бо̀льших венцов в Небесном Царстве. Как Он делал это с живущими почти совсем свято — ибо один был только безгрешен – Христос – старцам? И вот первое же серьезное испытание, так сказать, проверка на прочность веры…

- Ничего себе испытание! Полная слепота!!!

- А ты не подумала о том, сколько в этот самый момент людей лежат на операционных столах, сколько раковых больных доживают последние минуты, сколько заключенных томится в тюрьмах?

- Но многие из них страдают за дело! А мне-то, отдавшей Ему себя до конца, все это за что?

- А это уже вопрос не ко мне…

- А к кому же?

- К Богу! От себя я могу сказать лишь одно. Прости. Ты сама прекрасно знаешь, что со стороны всегда все виднее. Мне кажется, ты наступила на те же самые грабли, на которых я срезался я на олимпиаде.

- Ты хочешь сказать…

- Да, ты была излишне самоуверенна в себе. Считала себя уже спасенной, получившей, так сказать, абонемент в Царство Небесное. Еще там, как я только теперь понимаю, на Красной Площади. Когда говорила, что тебя никто и ничто не может оторвать от Бога. Как видишь – может. Но я уверен в том – временно!

- Ах, так! Я еще и виновата в том, что у меня была крепкая вера?

- Леночка, вера – это Божий дар. Сегодня он у человека есть, а завтра, чтобы еще больше его укрепить в ней, Господь может ослабить ее. А то и вовсе лишить на какое-то время. Но это не означает, что нужно сдаваться. Зачем раньше времени опускать руки и впадать в отчаяние и ропот? Почему это ты решила, что навсегда ослепла? У Бога – всего много! Ведь есть, есть – кому как не тебе знать это, мы же вдвоем видели их с тобой! – чудеса!

- Да! Есть! Только, увы, не про мою честь! Я ведь только на них и надеялась! Только упованием на них и жила! А теперь все! Все!! Все!!!

- Но…

- Не перебивай! Да я прекрасно понимаю, что грешна. Маме своей, да и твоей тоже грубила. Отца, когда он выпивал, любя - ненавидела. Было время – осуждала всех, кого не лень. Спасибо, ты, показав дневник отца Тихона, раз и навсегда отучил от этой привычки.[27] Тебя вон как однажды обидела. И, конечно, достойна наказания. Но не до такой же степени! Не так жестоко!!!

- Леночка, ну, значит, у тебя такой крест. Господь никому и никогда не дает его выше сил человека!

- А если у меня уже нет сил нести его?

- Тогда опирайся на мое плечо. Крепче, слышишь!

- Слышу. Спасибо тебе, Стасик. Только если бы еще и… видеть!

6

Сначала на карте схеме стали появляться проталины…

Желая отвлечь Лену от продолжавшего одолевать ее отчаяния и мучительных мыслей, Стас стал чаще пересказывать ей свой роман.

Это действительно помогало.

Окунаясь в события почти двухтысячелетней давности, Лена хоть ненадолго становилась другой.

По-детски восприимчивой.

Доверчивой.

Боящейся пропустить хотя бы одно слово…

Только любой шорох со стороны детской кроватки или призывный голос Тиши, мог отвлечь ее в это время.

К тому же, эти рассказы имели и чисто практическое значение.

Точнее, важное подспорье для поддержания расползавшегося по всем швам семейного бюджета.

Сергей Сергеевич по-прежнему помогал Стасу с Леной.

Но — уже не так как раньше.

Мама ни с того ни с сего затеяла большой ремонт в квартире, да еще и с покупкой дорогой мебели.

И он уже не мог выделять сыну значительную часть своих премий и зарплаты.

Извиняюще улыбаясь, давал совсем немного.

Чего хватало едва на два-три дня…

И неизменно обещал привезти в следующий раз побольше.

О устройстве на работу, хотя хозяин антикварного магазина настойчиво звал вернуться, не было и речи.

Стас был так напуган тем, что произошло с Леной во время его отсутствия, что теперь, опасаясь уже за нее с сыном, если уходил даже в ближайший магазин, просил соседку побыть у них дома.

Мусорное ведро и то он выбегал на улицу выбрасывать, когда приходила она или Зоя.

Денег больше брать было неоткуда.

И на карте схеме сначала стали появляться проталины.

Потом, незаметно, словно невидимой косой выкосило все южное побережье Эвксинского Понта.

Включая Македонию и Фракию…

Опустошительный набег, на который не был способен даже Александр Македонский, был произведен на Северное Причерноморье[28].

В Малой Азии теперь можно было увидеть одни только многочисленные названия городов и царств.

То же самое стало и с Древней Иудеей…

Оставалась самая избранная — некоторые экземпляры на зависть самых крупных музеев мира — часть коллекции.

Отдавать любимые монеты было невероятно жаль.

И Стас, желая спасти их, попытался продать свой мобильный телефон.

Он купил его, как говорится «по случаю» во время его давней поездки на олимпиаду в Испании.

Это было чудо электронной техники, причем, ручной работы.

Из очень дорогих материалов.

Сделанное для заказчика – нового русского, который в последний момент передумал его приобретать, так как он показался ему слишком простым на вид и чересчур сложным в эксплуатации.

Хотя на самом деле — если только изучить и привыкнуть, все в нем было до смешного просто!

А дизайн — самого высокого вкуса.

Многие из сокурсников и знакомых — даже хозяин магазина! — с завистью глядели на этот телефон.

Поражались его возможностям.

Те, что побогаче — предлагали за него любые деньги.

Но тогда они были ему не нужны.

А теперь, когда позарез понадобились —все как один… отказались!

То ли время ушло, и телефон слегка устарел.

То ли успели приобрести себе другие.

Но все равно это было невероятно.

Потому что, в конце концов, Стас отдавал его почти за бесценок.

И все равно не взяли!

Чудеса, да и только!

По-прежнему, словно старые верные друзья, его выручали оставшиеся монеты.

Причем, чем дольше он рассказывал вечером Лене, становящиеся все драматичнее истории про Апостола, Юния, Элию, Януса, Ахилла, тем больше монет наутро становились «отработанными».

И он, пригласив соседку домой, мчался с ними на метро к безотказному Владимиру Всеволодовичу.

А затем – радостный - возвращался домой с полными пакетами продуктов и … погремушками и одеждой для Тиши!

Закончилось это все тем, что однажды на карте схеме осталась лежать лишь пара небольших монет.

Два денария.

Великолепный, в свое время лучший в стране – Тиберия.

И истертый до невозможности, практически не имеющий уже никакой ценности даже для начинающего нумизмата - Нерона.

Но вот что интересно, именно этот денарий и выручал его в последнее время.

Ведь он мог ходить где угодно.

И в Риме, и в Иудее, и в Северном Причерноморье, и в Малой Азии, и в Греции…

И Стас то и дело перемещал его по карте.

До тех пор, пока не остановился на маленьком городке Эллады, между Афинами и Коринфом…

7

Посередине площади высился большой крест…

… Осень — зима — лето…

Снова лето — осень — зима…

Весна каждый раз была такая короткая, что будто ее и не бывало.

Несколько лет прошли для Ахилла, как в каком-то непонятном, то приятном, так что не хочешь проснуться, то в ужасном — скорей бы прийти в себя! — сне.

Теперь у него было все: огромный новый дворец, роскошная вилла за городом, где здоровый и чистый воздух, бесчисленные деньги, десятки, сотни рабов…

И… словно не было ничего.

Без Ириды…

Он даже не ожидал, что она с детьми так много значит для него.

Увы!

Ее по-прежнему категорически не разрешал перевозить из Синопы в Рим Мурена, и единственным для Ахилла утешением были нежные, длинные письма жене…

К тому же последняя встреча с Юнием и такая стойкая готовность к смерти брата, которого он всегда знал, как неисправимого весельчака и жизнелюбца, и сама смерть — никак не давали ему покоя…

А вдруг хотя бы допустить, что он прав?

Не мог же ведь он ни с того, ни с сего оставить любимую жену, сына-младенца и пойти на пытки и такую страшную казнь…

Что-то же за всем этим стояло!

Или… действительно Кто-то?

То есть, его Бог?

Никто в Риме, после гонения на христиан, особенно Мурена, не мог дать ему ответ на этот вопрос…

Да и тому было вовсе не до того.

Как паук он продолжал плести свои сети.

Ставил их, где только мог.

Но главная, как оказалось, была рядом с домом Ахилла.

Однажды сенатор внезапно пришел поздно ночью.

Он тщательно проверил, крепко ли заперты все двери, не подслушивает ли кто из прислуги.

И, даже несмотря на такую предосторожность, прошептал:

— Ну вот, мой мальчик, пришел наконец-то и твой час! Слушай меня внимательно… Дни цезаря сочтены!

— Что? Нерон — болен?!

— Тс-сс! О-о, он больше, чем болен! А впрочем, чего бояться? - перешел на обычный голос Мурена, – Теперь об этом говорят во всеуслышанье все! Даже рабы! Римский народ может простить ему все: казни, гонения, доносчиков, даже то, что, по сплетням, он женился на мальчике Споре и вышел замуж за мужчину. Но никогда не простит того, что их император вышел с кифарой, как жалкий артист на сцену! А теперь, главное – судя по всему, а ты верь, верь моему чутью, власть скоро перейдет к одному из военачальников, к какому-нибудь легату. Ибо слово «император» происходит не от имени Нерон, как думают теперь только глупцы, а от слова «империй», то есть – войско! Ты… внимательно слушаешь меня?

— Да! – недоуменно кивнул Ахилл. — Только не понимаю, причем тут я?

— А при том… — Мурена снова огляделся по сторонам и понизил голос: — Что ты, моя лучшая и теперь, увы, единственная игральная кость! Все остальные, в том числе и зять Корбулона, уничтожены — казнены. Вот я и подумал: почему бы, собственно, тебе не стать этим самым легатом - что ты — хуже какого-то сына погонщика мулов Веспасиана? А потом и…

Последнее слово «императором» Мурена уже не рискнул сказать даже шепотом.

И только предупредил, что завтра должно решиться, если не все, то почти все.

И действительно…

Наутро Ахилл вышел из здания сената и направился к полностью достроенному после пожара огромному Золотому дворцу. Рядом с ним вышагивал сияющий Мурена. Он даже не обращал внимание на то, что люди обращались не нему, а к Ахиллу, поздравляя его — с должностью легата.

— После казни Корбулона — тебе не будет равных! Ты станешь самым великим полководцем! — только и слышались льстивые голоса. — Ты затмишь своей славой Александра Македонского!...

— Погодите, постойте! Это назначение еще не утверждено цезарем! — возражал Ахилл, а довольный Мурена уточнял:

— Мы уже приглашены Нероном в Ахайю, где он дает свои концерты, и надеемся там утвердиться в этой должности! Мой сын, как всегда, скромничает!

— Только смотрите, не усните, когда цезарь будет петь на сцене, а то, говорят, недавно легат Веспасиан едва не лишился за это жизни! — с усмешками посоветовали им из толпы.

В Золотом дворце Ахилл долго смотрел на непомерно огромную статую Нерона, затем ненадолго попрощался с Муреной.

И вернувшись домой, стал, довольно посмеиваясь, повторять на разные лады, точно пробуя на вкус:

— Я — цезарь… Я — цезарь! Я — цезарь? Надо скорее вызывать Ириду! Сколько уже можно слушать Мурену? Хватит быть игральной костью в его руках. Теперь он будет слушаться меня! Все! Немедленно вызываю Ириду с детьми в Рим! Пока она доберется сюда, все, может быть, уже и свершится. И тогда что же, моя Ирида — императрица?! Вот будет для нее неожиданностью! Да…действительно, новость — просто голова кругом идет! И дворец-то уже вроде как мал, хотя еще вчера казался огромным!… Неужели, и правда, императорам впору только Золотые дворцы?

Ахилл собрался дернуть за колокольчик, чтобы вызвать управляющего и дать соответствующие распоряжения.

Но тот сам осторожно постучался в дверь.

И, войдя, протянул золотой поднос с лежащим на нем свитком папируса.

— Вот, господин — письмо! Только что получено из Синопы! Ты велел приносить такие в любое время дня и ночи!…

— Да! Да! Прекрасно, и как нельзя кстати! Сами боги подсказывают мне, что я прав… Давай его скорей! Ну-ка, ну-ка... странно — почерк не Ириды! Что это, разленилась писать? Да и вообще письмо вроде как не от нее. Ну да, от городского совета… Не иначе, как снова просить будут о чем-то! То ли еще будет, когда я стану цезарем?

Самодовольно улыбаясь, Ахилл развернул папирус.

Прочитал первые строки.

И тут улыбка внезапно сползла с его лица.

Он как-то странно, беспомощно взглянул на управляющего.

С ужасом стал читать дальше.

В отчаянии вскрикнул.

Бросил, как будто смертельно ужалившую его змею, свиток на пол…

И принялся в бешенстве топтать его ногами…

В письме глава Совета Синопы извещал уважаемого отца-сенатора, что его жена Ирида вместе с детьми убита грабителями, ожидавшими, по их признанию, найти в его доме несметные богатства. Все преступники пойманы, скрыться удалось только наводчику, по имени Янус…

После этого жизнь продолжалась уже словно в сплошном кошмарном сне.

Хотя внешне все было прекрасно и радостно.

…С калейдоскопической быстротой мелькали вокруг довольного Мурены поля, луга, леса, реки, моря, корабли…

Неизменным оставался только сидящий рядом с ним — то в повозке, то на триреме словно закаменевший Ахилл.

Он не замечал ничего вокруг.

Выше голову, мой мальчик! Скорее, скорее! — торопил возниц и капитанов Мурена. И, обращаясь к Ахиллу, объяснял: — Нерон не прощает тех, кто опаздывает к началу его концертов!

— Опять…опять…опять он был прав! — бормотал Ахилл, глядя на все красоты, словно на пустоту. — Только кто, ну кто мог подумать, что за это проклятое золото будет такая расплата: ее кровью и моими слезами?… Ну, почему… почему… я сразу не послушал его?!

— Кого его? Того самого христианского жреца? И какое еще золото? — хмурился Мурена. — Ну что ты, как голову из-за Ириды потерял? Да, конечно, это несчастье. Горе, от которого заплакал бы сам отец трагедии — Эсхил. Плачу и я. Но… подумай сам — какая бы из нее была императрица? Все равно тебя ждал развод! И женитьба на знатной, достойной для самого цезаря — матроне! Ну, мой мальчик, не унывай! Впереди новая жизнь, о который не может мечтать ни один из смертных! Подыщем тебе другую жену, утешит, забудешься!

— Другую Ириду? Забудусь?!

— Да перестань ты, ради богов! — крикнул, не выдержав в конце концов, Мурена. — Возьми себя в руки! Приведи в порядок мысли, лицо, чувства! Разве я могу рекомендовать Нерону такого легата?… — И снова, обращаясь к капитанам и возницам, торопил: — Скорее, скорее! Опаздываем!…

Они мчались быстрей, чем возница на состязаниях…

И вот уже — Римская провинция Ахайя.

Проезжая в Афины через небольшой город, они увидели, что вся его главная площадь запружена народом.

Посередине площади высился большой крест, к которому был привязан человек.

— Проклятье! Скорее сворачивай, поедем улицами! — скомандовал вознице Мурена, но Ахилл, всмотревшись в распятого, неожиданно попросил остановить повозку, сошел с нее и неверными шагами направился прямо к кресту.

— Куда ты? Опаздываем! Вернись! — закричал ему Мурена, но Ахилл словно не слышал его.

— Что здесь происходит? — спросил он, и жители, видя сенатора, почтительно расступаясь, жалуясь, принялись объяснять:

— Правитель нашего города приказал распять этого Божьего человека. Мы хотим снять его с креста, но он сам просит не делать этого и уже второй день говорит нам о своем Боге!..

Ахилл, пообещав немедленно разобраться, прошел дальше и тут …увидел на кресте того самого Апостола. А рядом — Элию с ребенком, Мания, Постума и… своего отца!

Лакон тоже узнал сына и бросился обнимать его.

— Ну что, Ахилл, —  послышалось сверху.

Ахилл поднял голову и понял, что апостол обращается к нему:

— Теперь ты готов идти со мною к Отцу?

Ахилл с недоумением взглянул на своего родного отца, потом на апостола и, наконец, понял:

— Так вот к какому Отцу ты тогда предлагал мне пойти?

— Идем с нами, Ахилл! — слышал он близкие голоса Элии, Лакона, Мания, Постума.

— Ахилл! Ахилл! — доносился издалека негодующий крик Мурены. — Скорее! Опаздываем!..

Мурена, поднявшись на подножку кареты, красноречивым жестом — ударяя себя ребром ладони по горлу — показывал, что с ними будет, если они опоздают к цезарю.

Ахилл невидяще посмотрел на него, затем на Элию, на отца, на Мания, наконец, на апостола, и неожиданно для самого себя махнул рукой Мурене: «Поезжай, мол, теперь один!»

Сенатор вне себя от ярости захлопнул дверцу. Все его труды, все блестящие планы срывались. Да, Ахилл нужен ему был сейчас, как никогда. Но… жизнь была дороже!          Карета, срываясь с места, быстро исчезла за ближайшим поворотом.

И тут, расталкивая всех, к кресту подбежали двое.

— Где? Где тут апостол? — кричали они.

— Сизиф? — ахнул, узнавая одного из них, Ахилл и, посмотрев на другого, сдвинул брови: — И ты… Янус?

— Капитан Сизиф! — с улыбкой поправил его Сизиф, а Янус, затравленно оглядываясь на Ахилла, быстро, чтобы успеть сказать все, прокричал:

— Учитель! Прости… Я все понял. И — каюсь! У меня нет времени, чтобы рассказать то, что было со мной после Неаполя и особенно после Синопы. Но я словно прозрел и прошу — прости, прости!.. И вы все, если только можно, простите меня! И тогда я…

— Прощаем, прощаем, как и Господь прощает нас, — послышались голоса, которые перекрывал отчаянный крик Ахилла. — Кого? Его?! Негодяй! Мерзавец!..

Он подбежал к Янусу и вонзил ему в грудь кинжал.

— Прости и ты… — умоляюще посмотрел на него Янус, сползая  к его ногам, и, видя хмурый кивок Ахилла, закончил: — Учитель, ради Христа, крести меня. Хотя бы в этой моей крови…

Местные жители из страха перед сенатором молча унесли тело убитого.

— Ну вот, слава Богу, спаслись и Юний, и Ахилл, и Янус, и все те, кого можно было считать уже безнадежно погибшими… — с облегчением выдохнул апостол.

— А теперь — и твоя очередь, учитель! — радостно крикнул капитан Сизиф. — Я наконец-то построил свою триеру! Прибыл в Ахайю, а тут этот мерзавец Янус, которого подвез сюда, наконец, по своему давнему обещанию Карнеад, сообщил, что ты на кресте и надо скорее тебя выручать! И вот я тут. Мой корабль — к твоим услугам! Эй, вы! Слышите вы меня? — зычным голосом прокричал он толпе. — Снимайте же учителя с креста! Скорее! Скорее!! Я увезу его туда, где его никто не найдет!

— Погодите! — властным голосом остановил апостол рванувшихся было к нему на помощь людей. — Или вы не понимаете, что я жажду умереть той же смертью, на кресте, как мой Учитель — Иисус Христос?!..

Пораженные этими словами Ахилл и Маний застыли на месте.

Остановились и все другие.

Перед апостолом остался один капитан Сизиф.

— Подойди ко мне ближе, Ассандр! — сказал апостол.

— Что?.. — вздрогнул капитан Сизиф. — Откуда ты знаешь мое настоящее имя?! Я сам и то уже давно позабыл его!..

— Я знаю и то, что долгожданная триера не принесла тебе радости, хотя ты и боишься признаться себе в этом! — остановил его апостол.

— Да… — согласился Сизиф. — Я даже хотел покончить с собой от отчаяния. И только твои слова о страшной участи, которая ждет самоубийц за гробом, остановили меня, готового было кинуться в морскую бездну.

— Вот видишь!.. А все потому, что не туда… не так ты всю жизнь вкладывал свои силы, Ассандр, не к тому стремился! Ты не надолго переживёшь меня — и что потом? Не на день? Не на год? Навечно! Вспомни же…вспомни, как ты ухватился однажды за якорь корабля, спасаясь от пиратов! — не обращая внимания на еще большее изумление капитана Сизифа, что учитель знает и это, продолжал апостол. — Только тогда речь шла о земной жизни, о временном. А теперь я говорю тебе о небесном и Вечном! Цепляйся же скорее за якорь своего вечного спасения, держись за него крепче, крепче, чем — помнишь? — за тот. Вот он этот якорь перед тобою. Имя ему — КРЕСТ! Теперь-то, я надеюсь, все вы, наконец, поняли, почему везде, где бы мы ни были, всюду стоят кресты?..

Договорив это, апостол уронил голову на грудь.

А капитан Сизиф, не дожидаясь повторного приглашения, подошел вплотную к Кресту, опустился перед ним на колени, крепко, ещё крепче, чем когда-то якорь спасительного корабля, обнял его.

И всем телом прижался к нему так, что никакие силы не смогли бы уже оторвать его от этого спасительного Креста…

8

— Так вот для чего они приходили! — усмехнулся Стас.

— Ну вот и все! — закончил Стас.

— Как это все?! — даже не поняла Лена.

— Ну, будь это художественный фильм, то для полного эффекта можно было бы в конце поставить титры:

«Через год в Испании началось восстание Виндекса. Нерон был низложен сенатом и покончил с собой. Началась гражданская война, по окончании которой новым императором стал Тит Флавий Веспасиан — один из легатов Римской Империи».

— А так книга завершена, увы, правда, только вот в такой форме вольного устного пересказа…

— Вот это да… Я даже и не заметила как! — с удивлением, чего давно с ней не было — ибо она все уже принимала безучастно, покачала головой Лена.

— Я тоже… — признался Стас. — Осталось только переписать все это на диск и красиво оформить его — на память Тише, когда вырастет! Давай сделаю прямо сейчас, — с готовностью предложил он.

Но Лена, испугавшись, попросила:

— Не надо!

— Почему?

— Видишь ли… Когда ты начал диктовать… то есть рассказывать, мне твоя мама запретила подходить к компьютеру. Ты тогда был занят учебой. И я попросила Олега, чтобы он по мере того, как память диктофона заполнялась, перебрасывал с него звуковую информацию на свой ноутбук…

— Так вот для чего они приходили! — усмехнулся Стас. — Конспираторы…

— Да, и для этого тоже! — не стала отпираться Лена.

— Что же — он меньше учебой загружен был?

— Нет, но… просто хотел опробовать свой новый компьютер, который подарил ему Владимир Всеволодович. И потом ты все-таки учишься в двух вузах, а не в одном, и еще у тебя работа!

— Ну ладно, хорошо! — согласился Стас, обрадованный тем, что Лена, кажется, чуть-чуть ожила.

После ужина она даже согласилась выполнить с ним вечернее молитвенное правило.

Чего давно уже не случалось…

Время было позднее.

И хотя Стас остался на кухне мыть посуду, то есть можно было, позвонив, рассказать обо всем друзьям-студентам и Владимиру Всеволодовичу, Лене не хотелось их беспокоить.

И она решила воспользоваться старой мудростью: утро вечера мудренее!

9

Отец Иоанникий со вздохом положил ладонь на голову слепой сестры.

Утром, улучив момент, когда Стас мыл посуду — на этот раз после завтрака — Лена набрала, наконец, номер телефона друзей и сказала:

— Олег! Книга закончена! Приходи с Иришкой, как только сможешь. Надо снять последний звуковой файл и полностью переключиться на издание книги. Мне тебе звонить не просто — Стасик почти все время рядом.  Поэтому сам сообщи обо всем Владимиру Всеволодовичу. Ой, прости — звонят в дверь. Наверное, соседка или Зоя пришла!

Но это была не соседка и не Зоя.

Стас, опередив хотя уже и привычно помогавшую ощупывать себе тростью дорогу, но все же еще медленно продвигавшуюся по квартире Лену, открыл дверь.

И ахнул.

На пороге, в черной расстегнутой куртке — священнический крест на груди — стоял, улыбаясь… Ваня!

— Отец Иоанникий! — сразу предупредил он.

— Так ты уже священник? — изумилась Лена.

— Да, иеромонах! — подтвердил гость.

— И у тебя можно взять благословение, как у священника? — не зная, правда пока, как будет целовать руку Ваньки, но, к счастью, вовремя вспомнив, что он будет целовать не руку друга, и даже отца Иоанникия — а невидимую руку самого Христа, уточнил Стас.

— Не можно, а должно!

Стас с Леной благословились, как положено.

Отец Иоанникий со вздохом положил ладонь на голову слепой сестры.

Но тут же взял себя в руки.

И деловито сказал:

— У вас всего полчаса на сборы!

— Как? Куда?! — в один голос воскликнули Стас с Леной.

— Крестить ребенка!

Только тут молодые супруги вспомнили, что мама, позвонив из Покровского, настойчиво просила не крестить Тишу, пока не приедет Ваня.

И вот он приехал.

Более того, чтобы совершить это вводящее в Вечную жизнь таинство — самому!

— На московском подворье нашего монастыря все уже готово! — тем временем сообщал отец Иоанникий. — Купель, хор. Все, как положено!

— Крестик, тесемочку и все, что нужно для крещения, мы заранее приготовили! — с готовностью вставил Стас.

— Погодите! А крестными кто будет? — остановила их Лена.

— Вот те раз! А вот об этом я как-то и не подумал. Молодой еще, неопытный! — засмеялся гость. — Но, думаю, за этим дело не станет!

И он не ошибся.

Прямо за ним пришла Зоя, которая тут же согласилась стать крестной матерью.

Лена, подумав-подумав, позвонила прямо Владимиру Всеволодовичу и, объяснив суть дела, спросила, не очень ли он сейчас занят.

— Очень, — отозвался тот. — Но ради такого дела… Простите за каламбур — оставляю все свои дела!

И тут же попросил назвать адрес, куда ему выезжать, чтобы не опоздать…

— Ну тогда у нас еще двадцать минут, — командным голосом подытожил отец Иоанникий и робко попросил:. — Дайте же мне, наконец, хоть поглядеть на своего племянника! Тезку нашего приснопамятного отца Тихона…

Тиша сразу признал его за своего.

Так и потянулся к нему ручонками.

Отец Иоанникий, как некое бесценное сокровище, взял его на руки, немного подержал.

Сказал, что успеет еще надержаться во время таинства.

Да и потом.

А сейчас пора собираться.

Зоя умело приготовила малыша в дорогу.

Стас заботливо помог Лене одеться.

И на том самом «Лексусе», который Стас с Леной подарили Ване, несмотря на все московские пробки, они относительно быстро добрались до места.

10

С Леной творилось что-то странное…

Крещение в храме монастырского подворья прошло так, как оно совершалось миллионы и миллионы раз над нашими предками — после того, как Русь крестилась в водах седого Днепра…

Отец Иоанникий все делал с необычайным тщанием.

Не спеша.

Каждое слово, каждое действие строго по совсем еще новенькой книге — требнику.

Монашеский хор пел тоже старательно.

Словом, все прошло, как нельзя лучше.

Небольшая заминка произошла только перед началом таинства.

Сначала из-за московских пробок немного опоздал, по старинке решивший, что быстрей доберется на такси Владимир Всеволодович.

Потом Зоя что-то шепнула отце Иоанникию, показывая на свою одежду — хотя на ней были длинная юбка и строгая кофта.

Но тот успокоил ее.

Как удалось расслышать Лене, словами, что дело спасения монаха или монахини не столько в облачении, сколько в том, чтобы быть им на деле, в душе.

И когда писали записки о здравии, где первым упоминался младенец Тихон, Стас тоже обратил внимание на имена восприемников

Владимир Всеволодович был записан правильно.

А вместо Зои почему-то — стояла…

Евфросиния.

Он заметил, что перед именем есть написанное мелким почерком слово.

Вгляделся внимательней и прочитал:

«Монахиня».

Вот это да!

Стас хотел тут же поделиться этой новостью с Леной, вместе с которой, как это и положено они стояли далеко позади отца Иоанникия, Тиши и его восприемников от купели.

Но с ней творилось что-то странное.

Непонятное…

Она пристально всматривалась куда-то впереди себя — и то ли ужасалась, то ли восторгалась чему-то…

Если не сообщить новость про Зою, то  тогда бы спросить у нее, в чем дело!

Но Стас вовремя прикусил язык.

В храме ведь не то, что говорить — думать о постороннем неблагочестиво для истинно верующего человека!

Ибо здесь совершается самое великое, что только может быть на Земле — Божественная Литургия и приносится бескровная Жертва.

Пусть сейчас не Литургия, когда вообще во время на некоторых моментах, например, при чтении Евангелии, пении Херувимской песни и когда совершается Евхаристический канон — дышать и то страшно!

Но все равно — совершается таинство.

И в храме невидимо присутствует Сам Господь, Пресвятая Богородица, шестокрылатые Херувимы и пламенные Серафимы, которые не смеют даже взглянуть на Бога, а также сонмы ангелов и целые соборы святых.

Мы, за редчайшими исключениями, когда Господь для укрепления в вере человека и для назидания других показывает, что на самом деле происходит в храме, ничего этого не видим…

Но это ведь не означает того, что всего этого нет!

«Вон, Ленка, — покосился на уже искавшую с разочарованным видом по сторонам что-то жену Стас, — не видит сейчас как трижды окунает в купель их сына ее брат-иеромонах.

Но ведь все это же — есть!

И все дело в том, что все мы тоже слепы.

Только — духовно!»

После окончания крещения и всего, что положено после него — воцерковления новокрещенного, то есть внесения его в алтарь, чтение матери молитв сорокового дня и причащения нового члена Церкви Святых Таин Тела и Крови Христа и Бога нашего — отец Иоанникий — ох, как трудно было Стасу с Леной на первых порах не назвать его Ваней! — встал с крестом в руках перед всеми, кто был в храме.

И сказал, обращаясь к мирно посапывающему Тише:

— С днем рождения!

— Ваня… отец Иоанникий, Тише уже скоро полгода! — шепотом напомнила Лена.

Но иеромонах и глазом не повел в ее сторону.

— Да-да, я не оговорился! — сказал он. — Крещение — это духовное рождение человека. Именно с него и начинается христианская, то есть настоящая, ведущая ко спасению жизнь. Горе, когда люди крестятся только потому, что на это сейчас такая мода, а также просто так, на всякий случай, или потому что их уговорили подруги, друзья или родители, а потом — напрочь забывают про все. И живут так, словно они сами или, как в нашем случае, восприемники не отреклись за них от сатаны и не дали Богу обет вести христианский образ жизни. И счастье — если после крещения, то есть, после своего нового — духовного — рождения человек начинает жить церковной жизнью. Ходить в храм, каяться, исповедоваться, причащаться, что в итоге дарует ему возможность достичь того, ради чего, собственно, мы и появились на свет — сподобиться Царствия Небесного и вечно быть с Богом!

Уже в машине, когда все удобно разместились в ней, отец Иоанникий сказал:

— Простите, если что было не так. Ведь это было первое крещение, которое я совершил. И — моя первая проповедь.

11

Лена стала оживать прямо на глазах…

Узнав о крестинах, на торжественный обед, который неугомонная во всем, что касается готовки, соседка превратила в настоящий пир, не то, что примчались, а словно прилетели Рита и Ник.

Стас сразу отметил то, что они стояли в прихожей, держа друг друга за руку.

Словно боясь расстаться даже на мгновенье.

— Я, конечно, уважаю Владимира Всеволодовича, — первым делом сказал Ник, но тут же с легкой обидой добавил: — Только мы с тобой раньше знакомы! Почему ты нас с Ритой не сделал крестными Тиши? Породнились бы!

— Да мы и так с тобой старые друзья! Что может быть роднее? — обнял Ника Стас. — К тому же — тогда вы с Ритой никогда не смогли бы стать мужем и женой.

— Это еще почему?

— А потому что духовное родство выше обычного и после этого вас никто уже не повенчает!

— Ой, нет! — испугались Ник с Ритой.

И теперь даже Лена поняла, что у них, кажется, все сладилось.

Всерьез и надолго.

Дай Бог, чтобы, как и у них со Стасиком — навсегда!

Войдя в зал, Ник увидел отца Иоанникия.

Даже не удивился.

Смиренно подошел.

И тоже привычно благословился у него.

Он вообще сильно изменился за это время, Ник.

Следом за ним благословилась и Рита.

После этого Ник поздоровался с Сергеем Сергеевичем, Владимиром Всеволодовичем, Олегом с Ириной, познакомился с Зоей.

И, наконец, попросив разрешения, подержал на руках виновника торжества, вернул его Зое.

И протянул Стасу толстый конверт.

— Вы получите — когда тоже родите! — предупредил он Олега с Ириной. — Тем более что это с моего первого контракта. Но, надеюсь, Тише хватит здесь на подарок, скажем — на новую кроватку. А вам пока желаю безбедно прожить до моего нового удачного проекта!

В чем-в чем, а в этом Ник оставался прежним!

Относя конверт в кабинет, Стас не утерпел и заглянул в него.

В нем лежали три пачки пятитысячных купюр.

Полтора миллиона рублей…

Он тут же сообщил об этом Лене.

Но та словно не услышала его.

Как-то рассеянно кивнула и словно отсутствующая заняла свое место за большим столом, рядом с мужем.

«Неужели даже крестины сына не помогли?» — с болью подумал Стас.

Владимир Всеволодович сам догадался, что Ник подарил большую сумму и, как показалось, с легким сожалением тихонько спросил:

— Что, будешь теперь забирать свою коллекцию обратно?

Стас подумал и отрицательно покачал головой:

— Нет, отдавайте уж лучше в церковный музей! В вашем храме ежедневно столько паломнических групп. Не денег жалко. А людей, которые мало верят. Или не верят вообще. Которые, как бы это правильнее назвать — духовно слепоглухонемые. Вот! Что может быть страшнее этого? А такой земной материал поможет им наглядно и на ощупь убедиться в Небесном, убедиться, что все это действительно было на нашей земле и — соответственно лишний раз укрепиться в вере.

До начала обеда оставалось еще несколько минут — соседка вносила все новые и новые кушанья.

И Стас, улучив момент, подойдя к отцу Иоанникию, спросил:

— Ну как ты там?

— Слава Богу за все! — коротко ответил он.

— Вика… была?

Отец Иоанникий, совсем как в детстве, с хитрецой в глазах, ответил на этот вопрос вопросом:

— Что там сказал Юлий Цезарь после победы… не помню над кем там: «Пришел… увидел…»

— Не сказал, а написал сенату, — уточнил Стас. — После того как практически без сражения разгромил Фарнака: «Пришел, увидел, победил!»

— Вот так и Вика… Пришла, увидела и… ушла. В смысле, увидела не меня, а — монастырь. Я ведь к ней так и не вышел. Как говорится, себе дороже…

Стас взглянул на своего друга детства и — ну, кто лучше мог знать его? — сразу понял, что эта победа над собой, этот подвиг не выйти из кельи к женщине, которую он продолжал любить, и с которой мир готов был осыпать его всеми благами и удовольствиями, досталась ему намного труднее, чем Цезарю, причем, во всех его многочисленных битвах…

Отец Иоанникий тоже умел понимать Стаса с полуслова, сразу догадался, что от того ничего не укрылось.

И заторопился:

— Давай начинать, а то мне еще на вечернюю службу успеть надо!

Помолившись, все принялись за праздничную трапезу.

И Ник, со знанием дела попробовав одно, другое, изумленно спросил:

— А… кто все это готовил?

— Что, ищешь репетитора для своей будущей жены? — подмигнул ему Стас и показал на зардевшуюся соседку: — Вот! Одна постаралась, пока мы в храме были.

— С духовной точки зрения, конечно, лучше было бы наоборот, чтобы и вы в первую очередь были в храме, а уж потом все остальное! — монашеским тоном заметил отец Иоанникий.

— Ну, не все сразу! — попросила снисхождения соседка. — Я уж и так насмотрелась на Стасика с Леночкой и, глядишь, тоже скоро молиться начну! Крещена-то с детства. Только божественному никто не учил!

— А вы, собственно, где работаете? — снова спросил Ник.

— Да нигде… — пожала плечами соседка. — Перебиваюсь на пенсии. Здоровье ведь уже не то, чтобы не то, чтобы в большом ресторане, но даже в самом маленьком кафе готовить!

— А и не надо ничего готовить, — остановил ее Ник. — Вы — мастер. Причем, выше, чем международного уровня.

— Между прочим, таких мастеров, то есть поваров, которые вкусно готовили, в Древней Спарте сразу казнили! — заметил Стас.

— Да, — подтвердил Владимир Всеволодович. — Поднимали на заснеженную гору Тайгет и сбрасывали ее.

— Не слушайте вы этих ученых! — поморщился Ник, обращаясь к соседке. — Сами-то они вашу стряпню за обе щеки уписывают! А у меня к вам серьезное предложение. Вы — мастер, — повторил он, — а подмастерья всегда найдутся. Я как раз открываю сейчас крупный ресторан и предлагаю вам должность шеф-повара. Сразу предупреждаю — у плиты стоять не нужно. Только ваш опыт и вот такая, как сейчас, еда. Оклад — в три… нет, в пять раз выше, чем в любом подобном заведении. Лечение — в лучших клиниках. Отдых на курортах. Которые сами пожелаете. Это, поверьте, я делаю, не из щедрости, а с тщательно продуманным умыслом — чтобы конкуренты потом не сманили!

— Да я и сама от вас никуда не уйду… — прошептала, утирая платочком слезы, внезапно осчастливленная женщина.

Воспользовавшись тем, что все были отвлечены разговором Ника с их соседкой, Стас наклонился к Лене:

— Что с тобой было в храме?

— Сама не пойму, — шепотом отозвалась та. — Мне показалось… Нет — точно! Что я видела…

— Что-о?!

— Ну, не все, конечно. То есть, не храм, не тебя, не нашего Тишеньку… А только — СВЕТ! Но зато такой, который затмевал все, что только могло быть. Такого я еще не видела никогда в жизни. Даже в детстве, когда, помнишь… Мы спорили, кто дольше сможет посмотреть на стоящее в зените солнце?

Стас не помнил этого, но на всякий случай кивнул.

А Лена, которая все равно не могла видеть этого, с упоением продолжала:

— Жаль, что это продолжалось всего лишь несколько мгновений. А может, часов? Я даже потеряла от этого чувство реальности и времени…

— Слу-ушай, — протянул Стас. — А что если это был тот самый Нетварный Свет, который показал избранным апостолам во время Своего Преображения Христос? О котором писал святой Григорий Палама, говорил боголюбивому Николаю Мотовилову Серафим Саровский и который сподобились видеть лишь единицы? То есть, свет, что ждет тех, кто сподобится этого, после Воскресения?

После того, что видела, и этих слов Лена стала оживать прямо на глазах.

И становиться такой же, как прежде.

Когда же она посетовала, что после того, как соседка уйдет работать к Нику, у Стаса опять начнется вегетта-сосудистая — в смысле, от слова вегетта — пояснила она ничего не понявшим поначалу гостям — дистония, у Стаса перехватило дыхание.

И он увидел, что в его тарелку с супом упала одна… другая… третья слезинки.

От счастья!

— Тише, тише! — послышалось вдруг.

— Что — Тиша? — с тревогой привстала Лена.

— Да нет же, просто отец Иоанникий хочет произнести тост! — с улыбкой остановил ее Владимир Всеволодович. — Говорите, батюшка!

Отец Иоанникий встал.

Налил себе полный бокал красного сока.

(Ничего спиртного, разумеется, с предупреждения Стаса и одобрения иеромонаха на столе не было. Да и кому было пить?..)

И сказал:

— У монахов не принято хвалить друг друга, дабы не отнять те венцы, которые уготовил им за какое-нибудь дело или целый подвиг Господь. Это так сказать, Высшая точка, к которой должны стремиться люди и в миру. Как и ко многому другому, что есть в монашестве, являющемся, как всегда на Руси было известно, полнотой Христианской веры. Но вам, во-первых, в виде исключения, а, во-вторых, потому что ваш подвиг далеко еще не окончен, скажу: а и молодцы ж вы ребята! И ребенка спасли. И себя не потеряли. А ты, Ленка, не унывай, за тебя теперь день и ночь весь наш монастырь молиться будет! Зрение — оно словно любая вещь — как потерялось, так и вернуться может. Была бы на то только воля Господня. И сейчас, в вашу честь поднимая этот бокал, я прочитаю то, что до этого адресовал лишь своим боевым друзьям. А теперь вот вам — воинам Христовым.

И он, поправив на груди священнический крест, сам точно солдат встал по стойке смирно, ровным монашеским, оставляющим людям самим добавлять в текст свои эмоции чтением начал:

Бывает в людях качество одно,

Оно дано нам или не дано:

Когда строчит в горячке пулемет,

Один лежит, другой бежит вперед!

И так во всем, и всюду, и всегда,

Когда на плечи свалится беда,

Когда за горло жизнь тебя возьмет,

Один лежит, другой бежит вперед!

Мой первый тост и мой последний тост

За тех, кто поднимался в полный рост!

12

— Ну а теперь, подставляй лицо! — скомандовал Стас, беря банку с брением.

Закончилась вторая для Лены и первая для ее со Стасом сына московская зима.

Растаял хворый снег.

Понемногу очистились дороги и тротуары.

Все рано зазеленело.

Зацвело.

Миновало «бесшабашное» 1-е мая.

Наступило второе число этого последнего весеннего месяца.

Тиша слегка приболел.

Начал капризничать.

Затемпературил.

Зоя, осмотревшая его накануне вечером, сказала — красное горло.

Как бы не переросло в ангину…

И теперь, как говорила Лена, то и дело отыскивавшая сына по звукам, ползал по комнатам, ища, где что хорошо лежит и напроказничать.

В конце концов, он нашел что-то такое, что Стас, бросив готовку, помчался на крик жены:

— Где ты взял эту «каку»? Выплюнь немедленно эту «каку»!

Ворвавшись в спальню, он увидел такую картину.

Тихон сидел на полу перед раскрытой сумкой, с которой приехала из Покровского Лена.

Перед ним — тоже открытая — лежала банка с землей.

И все его руки и лицо были перемазаны ею.

— Стасик! — со стоном спросила Лена. — Что он еще там отыскал?

— Так ведь это же…

Стас сразу узнал эту банку.

Он бережно поднял ее, поставил на полку в святой угол и, наконец, объяснил:

— Брение с могилки отца Тихона! Святыня, а вовсе никакая не «кака»! Которой ты, кстати, по нашему общему маловерию, так и не помазала свои глаза! А Тишенька сразу нашел и догадался, что нужно делать!

— Уф-ф! — с облегчением выдохнула Лена. — А я уж не знала, что и думать… Решила, что он какой-то старый тайник Горбуши, с какой-нибудь истлевшей рыбой или колбасой, нашел.

Стас, подхватив на руки, умыл в ванной сына.

Сам посмотрел его горло.

Померил температуру.

И довольно усмехнувшись, подытожил:

— ЧиТэДэ!

— Что? — не поняла от еще не прошедшего до конца волнения Лена.

— Что и требовалось доказать! Наш ребенок почти здоров. Горло совершенно нормальное. Только температура еще 37. И то ближе к тридцати шести и девяти…

— Слава Богу! — с облегчением выдохнула Лена и услышала:

— Богу всегда слава! А ты-то чего сидишь?

— А что я должна делать?

— Как что? Немедленно следовать примеру сына…

— Ты хочешь сказать…

— Нет, собираюсь сделать — если ты сама не намажешь себе брением свои глаза!

— Стасик, но ведь нужно сначала хотя бы помолиться…

— Ну вот, наконец-то я слышу слова не человека разумного, а благоразумного! — одобрил Стас.

Он затеплил лампаду.

Они с Леной опустились на колени.

И втроем с Тишей, который, сразу став веселей, похоже скопировал своих родителей, принялись молиться.

О упокоении в Царстве Небесном архимандрита Тихона.

И о том, чтобы он помог Лене.

— Хоть немножечко… — совсем как в детстве, когда старец был еще жив, жалобно попросила она.

— Ну а теперь, подставляй лицо! — скомандовал Стас, беря банку.

— Чтобы я выглядела перед тобой совсем слепчушкой?! — возмутилась Лена.

— Глупая ты моя! — ласково сказал ей Стас. — Чушки в грязи валяются. А это — святыня. И делаем мы все для того, чтобы ты когда-нибудь вообще перестала быть слепой! Ну?..

Покорно вздохнув, Лена невидяще потянулась лицом к Стасу.

Тот, разведя немного земли в крещенской воде, осторожно намазал ею глаза Лены.

— Как приятно, тепло… — блаженно прошептала она.

И вдруг застонала, срываясь на крик:

— Ой, Стасик! Что это?!

— Что? Что такое? — встревожился Стас.

— Печет! Ой, не могу…

— Да это же просто земля на святой воде. Она не может вызывать такую сильную реакцию!

— Я не знаю, что она может. Но лично я не могу больше терпеть! Стасик, оно сейчас совсем выжжет мне глаза! Быстрей вызывай скорую…

— Да чем тут она поможет… — растерялся обычно всегда находивший выход из любого положения выход Стас.

— Визитка! У меня в сумочке — визитка Кривцова! — вспомнила вдруг Лена.

Стас мигом все понял.

Отыскал визитку.

Профессор-окулист, к счастью, находился в клинике.

И даже имел немного свободного времени.

— Немедленно привозите жену! — выслушав Стаса, сказал он. — Я сам не могу понять, в чем там дело. Но с такой сетчаткой, как у нее, не шутят, и все может быть очень даже серьезно!

Стас тут же вызвал такси.

Сбегал к соседке.

Но та, как он и предполагал, была на работе.

Ехать же с полубольным ребенком на руках, да еще и ведя слепую жену, он никак не мог.

Просто бы не управился…

Хорошо, таксист — добрый, пожилой мужчина — оказался понимающим человеком.

Стас, позвонив ему, объяснил, в чем проблема.

И он, поднявшись к ним на этаж, даже отказался брать дополнительно денег за то, что доведет Лену до самого врача…

13

— Мама! — едва услышав родной голос, хрипло сказал Стас.

Стас метался по квартире, не зная, как ему быть.

Чем помочь Лене…

Тиша вскоре уснул в своей кроватке уже совершенно спокойным здоровым сном.

И у него даже мелькнула мысль: а что, если пока он спит, вызвать другое такси и помчаться в клинику?

Перильца кроватки высокие, крепкие — никуда не денется.

Но нет.

Это уж чересчур!

Пришлось брать себя в руки и трезво оценивать ситуацию.

Соседки нет.

Олег с Ириной на учебе.

Владимир Всеволодович?

Да неудобно как-то его отвлекать…

Отец на работе.

Мама?

«А что — это идея! Когда в семье несчастье, никто не должен оставаться в стороне, какие бы обиды на кого ни были!»

Стас впервые за долгие месяцы торопливо набрал номер, который когда-то вызывал по несколько раз на день.

— Мама! — едва услышав родной голос, хрипло сказал он. — Немедленно приезжай!

— А что, что-то случилось?

— Надеюсь, что ничего самого страшного. Я тебе на месте все объясню!

— Хорошо, хорошо, — сразу засуетилась мама.

Судя по всему, она и сама давно уже искала примирения.

Да только повода подходящего не было.

— Сейчас же еду!

«Ну вот, — слегка успокоился Стас. — Хоть что-то, да сделано! Правда, пока она теперь доберется…

Но , к счастью, дожидаться, пока мама приедет из другого конца города ему не пришлось.

Дверной замок вскоре знакомо щелкнул.

И вошла Зоя.

— Зоя! Матушка Евфросиния! — радостно бросился к ней Стас.

— А я вот сегодня пораньше пришла, как давно обещала, фотографии своих деток принесла показать, — начала было она, но, увидев лицо Стаса, только спросила: — Что?

— Да с Ленкой что-то случилось! Точнее, с ее глазами. Срочно увезли в клинику, к профессору Кривцову! — кратко объяснил Стас и попросил: — Вы побудьте пока с Тишей, а я туда, ладно?

— Конечно-конечно! — охотно согласилась Зоя.

Стас тут же вызвал такси и — не дожидаясь, пока ему сообщат о его прибытии, через две, три, четыре ступеньки помчался по лестнице вниз…

14

— Стасик! — бросилась к мужу Лена…

Стас успел как раз вовремя.

Он совсем немного пометался теперь уже перед кабинетом профессора Кривцова, больше всего боясь, что сейчас по коридору на каталке повезут его Лену с окровавленным лицом.

Но дверь вдруг открылась.

Послышался подбадривающий мужской голос:

— Смелее, смелее! Выходите! Чего уж теперь бояться…

И на пороге возникла Лена.

Без тросточки в руке.

Без очков.

И огромными прежними глазами.

— Стасик! — бросилась к нему она и забилась у него на груди в плаче: — Я снова вижу… вижу… вижу!!!

— Ну, ну, — выходя из кабинета, упрекнул ее Кривцов. — Раньше надо было плакать!

Вид у него был таким, что он потерял что-то очень ценное.

И теперь никак не мог найти.

— Так я же от счастья! — всхлипнув, возразила Лена и тыльной стороной ладони принялась вытирать с глаз слезы.

— Что вы делаете? Осторожнее! — в ужасе воскликнул профессор.

Он предостерегающе поднял руку, но подержал ее на весу и лишь махнул ею:

— А впрочем, теперь это уже безразлично! Ваша сетчатка абсолютно здорова. Она — восстановилась без всякого медицинского вмешательства. И я решительно ничего не понимаю. Больше того — просто отказываюсь что-то понимать! Может, наш уважаемый академик Теплов подскажет?

Стас с Леной оглянулись.

И увидели бежавшего к ним так, что только полы белого халата вразлет, Сергея Сергеевича.

— Стасик! Лена! — подбегая, спросил он. — Мне только что позвонили… сообщили… сказали… Это что — правда?!

И, не дожидаясь ответа, потому что по взгляду Лены сразу понял, что она видит его, сам, не сдерживая слез, принялся, тесно прижимая друг к другу, обнимать ошеломленных счастьем детей.

А затем, оставив свое отделение на заместителя — повез их домой…

15

— Кто?! — с полным недоумением взглянула на Зою мама Стаса.

… А дома Зоя развлекала проснувшегося ребенка большими фотографиями, на которых было множество людей.

— Вот это — дядя Сережа! — говорила она. — Это тетя Люда! И это тоже Люда, точнее, Людочка, потому что еще тоже маленькая! Видишь, как бы сказала твоя мама, какая я «однолюдка».

Она даже не услышала, как входная дверь открылась.

И только увидела вошедшую в спальню маму Стаса, у которой сохранился свой старый ключ от этой квартиры.

— Вы?..

— Вы?! — в один голос удивились обе женщины.

— А где…

Мама Стаса хотела спросить — Стасик и Лена.

Но тут ее взгляд упал на внука.

— Ой, — прижав ладонь к щеке, умиленно воскликнула она. — Да ведь это же — вылитый Стасик! Нет — Сергей Сергеевич в детстве. Да и от меня что-то есть. И от Лены…

Тиша, словно почувствовав родную кровь, что-то по-своему залепетал и потянулся ручонками к бабушке.

— Можно? — спросила та у Зои.

— Конечно! Ведь это же — ваш внук!

— Внучок… внучок, — осторожно доставая Тихона из кроватки, заворковала мама Стаса, впервые назвалась медсестре по имени отчеству: Людмила Ильинична. И счастливо вздохнула: — Господи, как же давно я не держала на руках таких малышей… И такой радости лишилась на целых полгода!

Тут вдруг она вспомнила о главной цели своего приезда и с беспокойством спросила:

— А что, собственно, здесь случилось?

Зоя рассказала ей, что знала сама.

И тогда Людмила Ильинична, не на шутку встревожившись, бережно передала внука Зое и набрала номер Стаса.

— Мам, прости, я сразу тебе все не сказал… — виновато начал он.

— Где Лена! — перебила его мать. — С ней все в порядке?

— Да, да! Более чем! Ты даже не представляешь!

— Надеюсь, ты рядом с ней и сопровождаешь ее?

— Да ей теперь никакой провожатый не нужен!

— То есть как это не нужен?

— Мам, прости, батарейка в телефоне садится. Приедем — сама все увидишь! Да, и папе, пожалуйста, сейчас не звони. Он как раз везет нас домой, а на дороге такие пробки, что как бы из офтальмологии в травматологию не попасть!

— Вот так у него всегда! — пожаловалась Зое Людмила Ильинична. — Сплошные тайны!

Зоя предложила ей чаю.

Они сели за стол — Тиша на коленях у бабушки — и Людмила Ильинична, кивая на фотографии, спросила: — Это что, ваши сослуживцы? Или одноклассники со своими детьми?

— Нет, это мои дети!

— То есть? — с полным недоумением взглянула на нее мама Стаса.

— Ну, как бы вам сказать… Вообще-то это довольно-таки длинная и грустная история. Но — со счастливым концом!

— Тем более! Нам все равно еще долго ждать. И чтобы не терзаться всякого рода сомнениями — расскажите! — попросила Людмила Ильинична.

Зоя тяжко вздохнула и не спеша поведала, что когда ей было восемнадцать лет — ну, посчитала себя уже достаточно взрослой, повстречалась с одним мужчиной, забеременела от него и, так как он, в конце концов, ее бросил, вынуждена была сделать криминальный аборт. Осложнение было очень тяжелым. Таким, что уже почти не оставалось шансов выжить, и ей в беспамятстве было видение. Она увидела своего ребенка. Причем, там и таким, что как только пришла в себя, первым делом поехала в один из немногих открытых тогда монастырей. Здесь она рассказала все старцу. И тот, после того, как она прожила рядом со святой обителью, ютясь в углу у одной сварливой, просто несносной по характеру старушки — но таким было непременное условие старца, постриг ее в монахини. Было тогда такое понятие — тайный постриг… И дал при этом послушание: поступить в медицинское училище. Стать акушеркой. И отговаривать от абортов всех идущих к ней в больницу женщин, несмотря ни на что…

— Все теперь ясно… — понимающе кивнула Людмила Ильинична и, вглядевшись, показала пальцем на стоящую в центре Зою в монашеском облачении: — Ой, да вот же вы! Как же вам идет эта одежда! Постойте, погодите… — оборвала она себя на полуслове. — Не хотите ли вы сказать, что все эти люди…

— Да, — подтвердила ее догадку Зоя. — Это те самые дети, которых мне удалось спасти. Ну, конечно, не все! Одни живут далеко на севере, другие на юге… Да где только не живут: здесь, в Москве, в Санкт-Петербурге, в Хабаровске, Киеве, Минске, городах, деревнях… На мой юбилей сумела приехать лишь небольшая часть. Это вот — главный инженер завода. Это — так сказать, новый русский. Кстати, очень помогающий в восстановлении и строительстве новых храмов. Это — домохозяйка, сама мать пятерых детей. А вот это — артист, вы наверняка его часто по телевизору видите!

— Ой, да! — узнала мама Стаса. — Я его так люблю!

— Этот, к сожалению, страдает алкоголизмом, — посетовала Зоя. — Но будем надеяться, что Господь, по нашей общей, соборной молитве, когда-нибудь вразумит его. А это, между прочим, двойняшки! Таня и Тоня. Честно говоря, никто кроме меня, даже родная мать не может их различить, поэтому они и одеты по-разному… Теперь вот и Тишу надо сфотографировать!

— Вы… вы… — голос Людмилы Ильиничны пресекся, и она только махнула рукой.

Мол, вы даже не знаете, кто вы и что сделали!

А когда пришла в себя, огляделась.

Увидела, что везде все чисто, опрятно.

Удивилась, что все в таком идеальном порядке при наличии в квартире вороны без клетки.

И спросила:

— А где, кстати, Горбуша?

Зоя только беспомощно развела руками и рассказала все, как есть.

То есть, как оно было.

— Надо же, погибла, спасая Лену с еще не родившимся сыном, с моим Тишенькой! — горестно покачала головой Людмила Ильинична и, утирая слезы, добавила: — Если бы птицам давали награды, то я дала бы ей не меньше Героя!..

— Слава Богу, что Он видит и ведает все, — сказала на это Зоя. — Я не знаю – какова посмертная участь птиц и зверей, но то, что всякое дыхание хвалит Господа и ни один подвиг во имя Любви, кто бы его не совершил не остается без вечной — а это куда выше любого земного звания — награды — в это я верю без малейших сомнений!

16

— Что это? — не понял Стас.

Дома Лена в первую очередь бросилась к своему сыну.

— Родной мой! Сыночек! Тишенька! Ой, какой же ты хорошенький! Какой же ты миленький! — подхватив его на руки, восторгалась она, никого и ничего, кроме него больше не видя. — Я ведь тебя именно таким и представляла! Даже вот с этой родинкой на височке!

Стас смущенно кашлянул в кулак, решив, что это он плохо отмыл брение с лица Тиши, потому что как-то никогда не замечал в этом месте у него родинку.

Хотя сам имел точно такую.

Когда Лена, наконец, заметив других, передала ему сына и стала здороваться со всеми, он наслюнявил палец, потер им висок Стаса.

И изумился.

Надо же: точно родинка!

Лена обошла квартиру, разглядывая все вокруг.

Увидев стол с пустой картой-схемой — всего две монетки остались! — недоуменно оглянулась на следовавшего по привычке за ней по пятам — ребенка уже успела отобрать Людмила Ильинична — Стаса:

— Стасик! А где все остальные?

— Потом расскажу! — пообещал Стас. — И покажу!

— Успокаиваешь? Я ведь понимаю, что все те обеды, икра, которыми ты баловал меня в роддоме, съели со мной все это…

— Да нет, они — у Владимира Всеволодовича! — умалчивая пока про музей, клятвенно прижал ладони к груди Стас. — Временно!

— Учти! — погрозила ему пальцем Лена. — Я ведь могу прямо сейчас позвонить ему и проверить!

— Зачем только деньги зря тратить? — тут же послышался знакомый голос, и Лена со Стасом увидели академика, которого только что впустил в квартиру Сергей Сергеевич.

Как всегда он был легок на помине.

И в руках у него была — большая, толстая, в кожаном переплете книга.

— Ребята не смогли — у них лекции, так я, старый не утерпел, сам принес! — виновато сказал он, протягивая книгу Стасу.

— Что это? — не понял тот.

— Как что? Твой роман!

— Мой?!

Стас посмотрел на имя и фамилию на обложке, на заголовок, бегло пролистал книгу…

— Пока единственный экземпляр! Так называемый сигнальный. Еле-еле выпросил у директора типографии. Сказал — лично автору! — сообщил ему Владимир Всеволодович.

Стас ошеломленно посмотрел на него.

На книгу…

И тут взгляд его остановился на старательно делающей самый невинный вид Лене…

— Постойте-постойте… Эти просьбы рассказать на диктофон для Тиши…

— Для Тиши — это ты сам придумал, я просто не возражала! — предупредила Лена.

— Постоянные по делу и без дела приходы Олега с Ириной, ваши таинственные разговоры и лица заговорщиков… Так вот оно что… И как же это я сразу обо всем не догадался?!

— Ну, и на старуху иногда бывает проруха! Если хочешь знать, чтобы надежно спрятать какую-нибудь вещь, нужно положить ее на самое видное место! — успокоила его Лена. — Ты просто своим мужским умом построил удобную тебе логическую цепочку, увидел конечную цель и ничего кроме нее уже не замечал! Не одной же мне было тогда быть слепой?

— А в чем, собственно дело? — поинтересовалась привлеченная шумом в кабинете Людмила Ильинична.

Она только что посадила внука в кроватку и вошла к хозяевам и гостям.

— Да вот, — растерянно сказал Стас, протягивая ей книгу. — Мой роман…

— Твоя?! — не поверила Людмила Ильинична. — Что же ты раньше молчал?..

— А я и сам не знал. Это все она! — кивнул он на Лену. — Ее работа!

И по счастливо-ошеломленному лицу сына Людмила Ильинична поняла, что он это делает не для того, чтобы сдружить ее со своей женой, а говорит чистую правду.

Она обняла невестку.

Прошептала:

— Спасибо тебе!

И спросила:

— И какой же тираж?

Лена вздохнула, приготовившись услышать от не переносящего лжи Владимира Всеволодовича честное:

— Пять экземпляров…

И не поверила своим ушам:

— Тридцать тысяч!»

— Что-о?! — заикаясь, переспросила Людмила Ильтинична. — Но ведь это же оч-чень б-большой по нынешним временам тираж! А Ник, который мог бы все это профинансировать — в тюрьме…

— Да его давно уже выпустили за полным отсутствием вины! — сообщал ей Стас.

А Владимир Всеволодович добавил:

— Конечно, теперь он мог бы помочь. Но так решила сама типография. Ее генеральный директор посчитал, что это очень выгодное издание и предложил напечатать книгу за свой счет. На любых условиях Стаса. И, разумеется, после того, как он сделает в ней поправки, какие сочтет необходимыми. Ведь одно дело надиктовка красивым, прикрывающим стилистические пробелы, голосом, и совсем другое — на прямо скажу — безжалостной, обнажающей все недочеты бумаге. Но править — это не писать заново. Только нужно спешить. Сроки поставлены очень жесткие… Я бы сказал даже — жестокие!

Стас на радостях обнял его, потом Лену.

Он собрался обнять и перецеловать всех.

Но тут в боковом кармане его куртки… неожиданно зазвонили колокола.

— Что это? — не понял Стас. — Будильник? С чего бы — в такое время я его никогда не завожу. Тем более, с колокольным звоном…

И тут Лену как осенило:

— Стасик, так ведь сегодня второе мая! Ты что — забыл?!

— А ведь и правда!!!

Перебивая друг друга, они принялись рассказывать о том, как год назад ездили к матушке Матроне, про слова юродивой, как Стас завел будильник, чтобы проверить — сбудутся ли ее слова.

И вот он — зазвонил.

Точней — зазвенел!

Под этот звон они перешли в комнату, где возился со своими погремушками Тиша.

— Вот оно — современное чудо! — впервые высказываясь так в адрес техники, с уважением покачал головой Владимир Всеволодович. — Надо же как Господь все сразу устроил. И Лена прозрела! И книга готова! И Стас незаметно для себя стал писателем. Да-да, не спорьте со мной, молодой человек, — тоже впервые переходя со Стасом на «вы», очевидно, чтобы придать этому еще бо̀льшую весомость заметил он. — Стали! Опыт надиктовки у вас уже есть. Помощница тоже. Так что они теперь здесь так заработают, что в год по роману выпускать станут!

— Нет, — даже испугалась, услышав это, Людмила Ильинична. — Они сегодня же вернутся домой. И я обеспечу Стасику с Леночкой все условия для работы! А не захотят, к нам, так я сама буду ездить сюда. И вообще, действительно, чудо-то какое!..

Стас понял, что вот он, решительный момент, и сказал, вкладывая в свой голос всю давнюю боль за свою неверующую мать, всю заботу о ней, все надежды:

— Мам, ты только на мгновенье представь, а что если Бог действительно есть? Ведь всё уже не просто говорит, а кричит тебе об этом! Мироточивая икона… Чудесное прозрение Лены… Вика, бывшая жена Вани, уж на что и слышать о Нем не хотела… и та после автокатастрофы крестилась! А ты, а?... Ну зачем тебе дожидаться, пока Господь позовет тебя не так мягко, как это Он делает до сих пор, а как ту же Вику?..

Людмила Ильинична взглянула на сына и вздохнула:

— Не надо меня уже пугать. Я и так кое-что уже поняла. И не только сегодня. Я долго уже думаю над всем этим. А все то. Что произошло сейчас — просто последняя капля. И теперь, в ближайшие же дни непременно крещусь! Но с одним… уж простите меня, последним мирским условием…

Она повернулась к Зое и сказала:

— Что вы будете моей крестной матерью!

— Вообще-то крестные матери положены грудным младенцам, — пожала плечами медсестра. — И, если честно,  у меня никогда не было таких взрослых крестников. Но — я согласна! Только в своих молитвах вы должны тогда упоминать меня не как Зою. А как монахиню Евфросинию.

— Потрясающе! — прошептал Стасу Владимиру Всеволодович. — Вот она, готовая тема для твоей новой книги. Зоя в переводе с греческого — «Жизнь». Евфросиния — "Радость, веселье». И, наконец, ребенок спасает от слепоты свою мать, которая не дала погубить своего ребенка!

— Добавьте к этому, что Ленка ослепла, чтобы я прозрел! — сказал Стас. — Стал писателем. И смог, наконец, выдавить из себя последние капли гордыни, эгоизма и лени.

Лена, сразу уловив самонадеянность в тоне Стаса, обеспокоенно заметила:

— Ну, уж, положим, что-то от этого в тебе еще осталось. Хотя бы судя уже по этим твоим словам! Придется, Стасик, нам еще побороться за твою душу!

— Но, я надеюсь, — обнимая Лену, улыбнулась Людмила Ильинична, — что мы найдем мягкие способы, чтобы помочь ему окончательно избавиться от своих недостатков. Правда, дочка?

— Правда… мама… — прошептала Лена.

И тут раздался крик Владимира Всеволодовича

— Смотрите! Смотрите!!!

— Что случилось?! — забеспокоились все.

— Да не случилось, а — происходит! То, что и должно было быть! Мы только и говорим сегодня – чудо, чудо. Да вот же оно — чудо из чудес!

— Тиша! — изумился Стас. — Ты — встал?!

И в самом деле, пока взрослые увлеченно разговаривали, ребенок впервые поднялся на ноги.

Ноги его еще подгибались.

Было видно, что он вот-вот опять упадет.

Чтобы затем снова встать.

Еще несколько раз упасть и встать.

И больше уже не падать.

А идти по жизни — в полный рост.

Как шли в свое время мама Сергея Сергеевича, ее муж, родители Стаса, сам Стас, Лена…

Сначала вот так, в кроватке.

А потом уже на полу, по земле.

В храме…

Его нужно было еще кормить, поить, одевать, учить всему земному и главное — Небесному.

Чтобы он потом, уже сам, как десятки и сотни поколений до него, подрастая, шел ко спасению, приучался жить с Богом здесь на Земле, чтобы не остаться без Него там — на Небесах, молился об уже отшедших и еще живых…

Затем сам учил уже собственных детей всему этому…

А те — своих детей…

И чтобы, как любил повторять Стас Теплов…

История — повторялась!

[1] Так называлось в античности Черное море.

1По преданию, самый богатый человек времен античности.

[2] Село отличается от деревни наличием в нем храма.

[3] Подробнее об этом рассказывается во второй книги серии «Тайна рубинового креста» — «Динарий кесаря.

[4] Об этом повествуется в третьей книге серии «Тайна рубинового креста» — «Белый гонец».

1 По древнегреч. легенде, запутанный узел, которым фригийский царь Гордий прикрепил ярмо к дышлу колесницы. Предсказание оракула гласило, что развязавший этот узел овладеет всей Азией. Александр Македонский, не долго думая, просто разрубил этот узел мечом.

[5] Иконостас — перегородка с установленными на ней в определенном порядке иконами. Он не просто символически отделяет мир Божественный от мира земного, но является еще и образом Небесной Церкви во главе с Господом Иисусом Христом.

[6] Евхаристия — (с греческого) благодарение; приношение бескровной жертвы во время Божественной Литургии.

[7] Это стихотворение называется «Случай в соборе». И его можно найти на сайте www.esanin.ru  в книге «Встреча. Избранное в 2-х томах».

[8] Военврач.

[9] Эту историческую повесть можно прочитать отдельной книгой, а также в первом (полном) издании книги «Тайна рубинового креста».

[10] Подробнее об этом рассказывается в первой книге серии «Тайна рубинового креста» - «Святая- святым!».

[11] Подробнее об этом можно прочитать во второй книге серии «Тайна рубинового креста» — «Динарий кесаря».

[12]Об этом повествуется в первой книге серии «Тайна рубинового креста» — «Святая — святым».

[13] Об этом повествуется во второй книге серии «Тайна рубинового креста» — «Мы — до нас».

[14] Об этом повествуется в третьей книге серии «Тайна рубинового креста» — «Белый гонец».

[15] Об этом повествуется в четвертой книге серии «Тайна рубинового креста» — «Мы — до нас».

[16] Подробнее на эту тему можно прочитать во второй части книги «Живые свечи», которая называется «Века на ладони или история христианства в античных монетах».

[17] Так говорил приснопамятный митрополит Антоний Сурожский.

[18] Сами больные называли ее руки — чудотворными.

[19]  Об этом случае повествует Н.Е.Пестов в книге «Из воспоминаний об основоположниках Марфо-Мариинской обители.

[20] Муж одной женщины, которая лечилась и выздоровела в больнице при Марфо-Мариинской обители, предложил тайно увезти ее из Москвы на санях. На что Великая Княгиня с благодарной улыбкой ответила: «Но сани не смогут вместить всех моих сестер». Осмелюсь добавить к этим словам: «И России».

[21] Более подробно обо всем этом можно будет прочитать в повести «В ЛЕТО 2010…», над которой, с Божьей помощью, планирует работать, после окончания этой книги, автор.

[22] Подробнее об этом — во второй книге серии «Тайна рубинового креста» — «Динарий кесаря».

[23] Читатель с абсолютной точностью и достоверностью, полностью может ознакомиться с ним непосредственно в Святом Евангелии. (Мк. 5, 1-20).

[24] Ее отца, прадеда Стаса звали Стефаном, в честь святого первомученика архидиакона Стефана, до смерти забитого камнями иудеями за исповедование Христа в 38-м году.

[25] Подробнее на эту тему можно прочитать в книге монаха Варнавы (Санина) «Исцеление Вечностью» или в ее сокращенном варианте, документальной повести — «Вера».

[26] Удивительную и душеполезную историю об инженере-изобретателе этих удобных упаковок можно прочитать в документальной повести монаха Варнава «Вера».

[27] Подробнее об этом можно прочитать во 2-й книге Серии книг «Тайна рубинового Креста» монаха Варнавы (Санина) - «Динарий кесаря».

[28] Посланный туда великим завоевателем отряд под командованием Зопириона потерпел сокрушительное поражение.

Content

Евгений Санин Чудо - из чудес