Антон Чиж

Безжалостный Орфей

Светлой памяти моего отца

Том I

Треснувшие плиты глухо отражали шаги. Сводчатые потолки в заплесневелой известке разносили эхо до небес. Темноту стремительно рассекал высокий господин. Шаг его был так скор, что за полами пальто клубился водоворот октябрьского морозца, захваченного с улиц и не успевшего пасть снежком в сенях. Макушкой не доставал этот господин до потолков, но в арках, невесть зачем деливших прямой коридор на равные ниши, пригибался, чтобы не посадить с размаху шишку.

Черты лица скрывала чернота. Но легко было распознать человека крепкого сложения и неудержимого характера. Такого, что и в мороз обойдется без шапки, и шарфы презирает. Будто внутренний жар столь крепко жжет, что никаким катаклизмам не заставить этого человека кутаться. Стоит отметить, что господин сжимал в руке желтый чемоданчик, который, несмотря на быстроту шага, летел, не шелохнувшись, как по ниточке.

В стенах безнадежно осели мутные сладковатые запахи гниения и хлорки. Но и эти ароматы робко отступали под напором нового, окружавшего господина плотным облаком, пропитавшего пальто и костюм. Казалось, и старая известка теперь пахнет вызывающе дерзко, чем-то имбирно-пиратским или, по меньшей мере, возбуждающим фантазии о тропических морях и дебрях Южной Америки.

Стремительный гость не обращал внимания на окружавшую убогость, словно бывал здесь не раз. И что делать в захудалом месте тому, у кого в галстуке поблескивает брильянт заколки, пиджак моден и свеж, а на пальце нескромно топорщится перстенек?

Тьма уперлась в керосиновую лампу, огонек в которой тлел ровно настолько, чтобы человек мог разглядеть контур облезлой двери с табличкой «Вход воспрещен». У таблички отгрызли левый угол. Господин не церемонясь рванул створку, так что в кулаке остался кусок металлической ручки, и вошел, а вернее сказать — ворвался в помещение, которое сразу показалось тесноватым. Хотя комната была не так уж мала. Потолок терялся в высоте, а кафельной плитки, покрывавшей стены, хватило бы на то, чтобы выложить ею бассейн.

Не тратя слов на приветствия, господин с порога заявил:

— Что это значит?

Вопрос был задан таким особо спокойным тоном, что распознать прямую и явную угрозу, вплоть до расправы кулаками, не составило труда. Любой, кому был бы задан этот вопрос, предпочел бы его не слышать. Уж слишком отчетливо гость воплощал собой сдерживаемую ярость. Однако на месте «любого» оказался человек не робкой, а внушительной комплекции, которую подчеркивал белый халат, туго затянутый на груди и в талии холщовыми лямками. Он неторопливо стянул резиновую перчатку, затем другую, при этом не пасуя под прожигающим взглядом, а сдерживая его, как зарвавшегося коня.

— В чем, собственно, дело? — спросил он.

Гость потряс бумажным комком, стиснутым в кулаке дохлым птенчиком:

— Это я вас спрашиваю: что это вот значит?

— Не имею чести знать.

— Ах ты… — начал было грозный господин, но удержался за ниточку приличий, — …что еще за субъект такой нашелся? Кто таков?

«Владелец» кафельной комнаты представился доктором Епифанцевым и в свой черед пожелал узнать, с кем имеет честь свести столь приятное знакомство. Обрушился шквал чинов и научных регалий, завершившийся именем, которое гремело по всей столице. Если не по всей, то по Департаменту полиции наверняка. На доктора явление знаменитости не произвело впечатления. Даже с места не сдвинулся, не подбежал ручку пожать и даже бровью не повел. Напротив, излишне равнодушно спросил:

— Очень приятно. Так все-таки, что вам надо?

Под ноги полетел бумажный шарик. Епифанцев не поленился нагнуться, расправил, взглянул, положил замученный листик на металлический стол, который располагался в удобной близости, и сказал:

— Здесь все изложено верно. Не понимаю вашего беспокойства.

— Беспокойства? О каком беспокойстве речь! Я в бешенстве, если угодно!

— Желаете капель успокоительных?

— Шуточки оставить для ваших адъюнктов! Кто составил этот бред?! Кто посмел?!

— Не бред, а заключение. Составлено мною лично. Прошу аккуратнее со словами. Здесь не полицейский участок.

— Смеете заявить, что не самый тяжелый случай отравления привел к такому фатальному результату? Так прикажете понимать? Как такое возможно?!

— Если бы господин эксперт потрудился прочесть от начала до конца, то, безусловно, обнаружил бы очевидную причину. Там все написано… — Доктор протянул документ.

Господин двинулся слишком решительно, чтобы истолковать это движение как вспыхнувший интерес, и оказался слишком близко для вежливого общения. Епифанцев не удостоил напор и легким сомнением, выказав поразительное хладнокровие.

— Требую, именно требую, чтобы мне предоставили тело для осмотра!

— Прошу простить, но это невозможно, — сказал доктор.

— Почему?

— Прошу извинить, не положено.

— Вот как? Это мне не положено?.. Мне?! Да вы… Да я вас… Да знаете, что…

— Да, знаю. Знаю, что обязан исполнять приказ Врачебно-санитарного комитета Министерства внутренних дел, в коллегии которого вы имеете честь состоять, от 13 марта нынешнего, 1895 года, где четко и строго прописаны меры по недопущению распространения опасных эпидемий. Вам не хуже, чем мне, известно, что полагается делать при возникновении столь серьезной угрозы.

То ли прохладность кафельных стен, то ли строгость приказа или стойкость доктора остудили взыгравший характер. Важный господин ослабил напор и начал уговаривать совсем иначе, по-дружески, как коллегу, применил неподражаемую улыбку, пока наконец не опустился до интонаций скромного просителя.

— Дайте хоть взглянуть… — чуть не жалобно попросил он.

— Никак невозможно. Даже приближаться нельзя. Вы же сами понимаете, как ученый. Недопустимый риск. Прошу извинить, мне пора… — И гостю указали, куда ему следует отправиться.

* * *

Среди колонн, подпиравших свод парадного холла Александровской больницы, терялся худощавый юноша, закутанный в шинель гражданского кроя с поднятым воротником, который упирался в фуражку, натянутую до ушей. На сквозняках огромной больницы молодой человек продрог до озноба. Заметив массивную фигуру в расстегнутом пальто, выплывшую из глубин больницы, припустил со всех ног.

— Ох, ну как там дела? — спросил он, отчаянно шмыгая носом. — Родиону Георгиевичу лучше? Как самочувствие? Видели его? А мне можно? Я быстренько сбегаю… А то совсем околел, оставили меня, так нечестно…

Опустив чемоданчик, господин раскурил сигарку, от дыма которой вздрогнули даже статуи, и тихо сказал:

— Кончено…

— Что «кончено»? — Молодой человек явно не уяснил, почему вместо добрых или хотя бы обнадеживающих вестей его пугают тревожными загадками. — Аполлон Григорьевич, лечение помогло? Когда его выписывают? Как у него дела? Настроение и вообще…

— Это трудно… Я бы хотел… Не знаю, как вам сказать.

— Да как есть, так и скажите…

— Наверно, это правильно. Лучше сразу. Так вот… — Господин осекся, словно собираясь с силами, и наконец сказал: — Ванзарова больше нет. Простите меня, Коля, что должен вам это сказать. Так все глупо вышло. И вас совсем не стоило бы… А пропади все пропадом. Вы уже не мальчик, чтобы сопли вытирать. Будьте сильным и мужественным. Пришла пора взрослеть, коллега. Родиона Георгиевича больше нет. Все. Простите.

Младший чиновник полиции Николя Гривцов считал себя образом мужества и в некотором роде рыцарства, что бывает в ранней юности со всеми. Но известие застало врасплох. Он старался, но никак не мог понять, в чем же состоит шутка великого и ужасного Лебедева, в чем ее смысл. И когда она кончится.

Шутка упрямо торчала, разрастаясь и становясь той самой правдой, что нельзя ни обойти, ни спрятать, а только принять ее во всей бессмысленной простоте. Была она столь внезапной и чудовищной, что сознание Коли не могло и не желало принять ее, защищаясь непониманием, уговаривая, что это лишь наваждение, внезапный сон или помутнение чувств.

В дальнем углу охнула старуха, которой не нашлось угла в общей палате, вдалеке проскрежетала каталка, тишина вернулась к мраморным колоннам.

Аполлон Григорьевич не стал утешать, а только выпускал клубы дыма, ядреный дух которого Николя перестал различать. По щеке предательски скатилась слезинка. Изо всех сил он старался быть мужественным. Но сил не хватало.

Том II

Колокольчик звал.

…И окружающий мир замер, мягко вздрогнув, словно подернулся зыбью. В нем извивались, струясь и волнуясь, улицы, лица, дома, тротуары, как отражения в ртутном зеркале. Длилось это не дольше мгновения, яркого и глубокого. А когда вернулись прежние обличия, когда свет и тьма разделились, когда твердь под ногами окрепла, властный зов потянул за собой. Он шутил и ласкал, шептал и обманывал. Не было мочи ослушаться. Хрустальным звоном манил и манил. А потом взмыл до пронзительного свиста.

…И на пике, на пронзительной ноте подступила тишина, глухой ватой окутывая и поглощая до последнего ноготка, до озноба, до кровинки. Целиком и навсегда.

…Жарко, очень жарко, нечем дышать. Это оттого, что опять печку натопили, забыли, что нельзя столько дров бросать, вот и раскалили докрасна. К ней, наверно, прикоснуться боязно, сразу ожжет. Да вон и дверца распахнулась, а из нее горящие угли так и сыпятся, так и сыпятся, уже весь пол залит, словно лавой. Хорошо, что не жгутся. Только жарко. Отчего же никого нет? И куда все подевались? Ведь так и дому сгореть недолго. Но что же никто жара не слышит? А дыма нет, вот и жара не замечают.

Как все-таки душно. Хоть бы окно открыли. О, да они нараспашку, вон и занавески отдернуты, а там ясное небо и птица пролетела, совсем лето настало. Зачем же так топить? Хорошо бы прилечь у печи, но нет, идти надо, зовет кто-то. Ноги не слушаются, тонут, словно в вязкой глине, как на сельской дороге после дождя, сразу не совладаешь. Вроде торопишься, а так и не сойти с места. Надо, надо спешить, а то ведь не успеется.

Там, в дальней комнате, ждет. И окликнуть нельзя, чтобы помогли, потому что теперь уже поздно, все спать легли или не проснулись засветло. Только бы пятки отодрать от половиц, вот ведь, как клеем намазаны. И жар давит, так и прет, так и прет из всех щелей.

Вот уж другая комната. Темно, ничего не разглядеть. Почему же света не принесли? Свечей жалеют. И опять никого. Что же за обман такой? Печки здесь нет, а все жаром пышет. Почему же пусто, куда все подевались? Не может в доме так пусто быть.

Зовет, зовет. Она зовет. Как хорошо улыбается. Как славно, как сладко. Зовет к себе. Скорее, скорее. Ветер играет складками юбки. Широкие рукава платья шевелятся ласково. Надо выдраться из клея. Вот уже и руки протянула. Какая она красивая, какая нежная и чистая. Скорее к ней. Коснуться и прижаться, чтобы не отпускать никогда. Еще немного, и липкие цепи падут. Она ждет и зовет. Еще немного, еще надо постараться. Да что же так жарко! Лишь протянуть пальцы, коснуться ее плеча, ее волос, блузы. Еще усилие… Еще… К тебе… Совсем близко… Это я… Я иду к тебе…

…Сон отпускал. Сразу и до конца. Словно ничего и не было. Оставался страх и пот. Тяжелое дыхание и промокшая сорочка.

Но было что-то еще, что всегда доставлял этот сон. Или не сон, а наваждение, волшебный изворот сознания, недоступный докторишкам. Да какая разница, как назвать. От него оставалась не только усталость пережитого, не только радость, что все прошло бесследно, и никто не заметил, и не надо отвечать на тревожные вопросы и подозрительные взгляды, не надо благодарить и отказывать в помощи посторонним. Было нечто куда более важное, самое потаенное, что пряталось за муками, как зернышко золота в куче угля.

Оно легонько подмигивало, будто намекало на скромную тайну, уже известную, но все еще упорно отрицаемую. Оно щекотало до приятной веселости во всем теле, обещая просветление счастьем. И было это нечто такое, в чем и признаться нельзя, потому как — невозможное, необъяснимое, стыдное и бесконечно истовое. Настоящая тайна только для себя. Была эта тайна о самом нестерпимом удовольствии, какое способно испытать человеческое существо. Какое не описать, не объяснить, а только пережить в счастливом мучении.

И забыть нельзя, пригубив лишь раз. Как вино отменной выдержки. Да что там, крепче и слаще любого вина. Нет, нету в этом зыбком мире такого вина, чтобы сравнилось силой, чтобы ударяло в голову, пронзало душу. Сколько не пей, не напьешься допьяна. Только и остается, что ждать другого раза, когда настанет дикий и волшебный миг, ради которого, быть может, стоит теперь жить.

И он непременно вернется. Ведь это суждено. Тем, кто отмечен на страдание и счастье. Незнакомого всем иным.

Обещанного избранным.

Что ж…

* * *

Иван барахтался счастливой мухой в бочке меда. Так упоительно хорошо, так мучительно сладостно, что если бы настала сейчас вечность, то провел ее здесь без остатка. Чего еще желать, когда все наслаждения, о которых мечтал, случились, и длились не жалкие земные минуты, а растягивались бесконечной резиной. Ни конца им ни краю. Если бы не проклятый гвоздь. Иван хотел было не замечать, но куда там. Влез и торчал гнилой занозой, свербя, расширяясь и разрастаясь, пока не пробил облака. Волшебный туман лопнул грязными брызгами. Иван очнулся.

В темноте, разрезанной пятном дверного проема, виднелись штабеля полотняных тюков, плетеных корзин, рулоны бумаги, бархатные занавески, горы ваз и вазочек, античных и бронзовых статуй, рухлядь и хозяйственный хлам, среди которого метлы с лопатой. Иван нашел себя свернувшимся калачиком, плечо уютно подпирало бок мешка. На этом уют закончился.

Приказчик Терлецкий молчал, но такой был у него неприятный и тяжелый взгляд, что любого подымет быстрее полковой трубы.

— Изволите отдыхать, месье Казаров? — спросил он.

Иван сделал вид, что еще не совсем разлепил веки.

— Известно ли вам, который теперь час?

Это было Ивану категорически неизвестно. Собственных часов у него теперь не осталось. В магазин пришел еще засветло, как полагается. И всего-то заглянул в кладовку. Расслабился в тепле, пристроился на минуточку, и вот, пожалуйста.

— Обязаны были доставить заказ в надлежащий час. Разве не знаете?

Знал Иван, еще как знал. С вечера сам управляющий предупредил, что клиент важный, а потому прихоть исполнить надо в точности. Сказано: свежайшими, только что срезанными, так чтобы утренняя роса не опала.

— Вам, Казаров, что было приказано? — продолжил Терлецкий удивительно приятным образом. — Вам было приказано ровно в восемь доставить заказ по известному адресу. Что же мы видим? А мы видим, что пробило половину десятого, а наш милый Казаров и глаз продрать не изволит!

Полная катастрофа! Проспать два часа! Если бы его мучитель знал, сколько сил Иван отдал ночью, сколько нервов потратил. Но разве объяснишь этому наглаженному субъекту всю глубину страданий, разве раскроешь душу. Ему бы только перед хозяином выслужиться да у клиентов чаевые зарабатывать. Жуткая личность.

— Извольте немедленно привести себя в надлежащий вид!

Поднявшись под взглядом палача, Иван отряхнул брюки и сюртук. Строгий жест указал на сбившийся галстук и прилипшие к нему соринки. Придрался к пыли на ботинках и складках сорочки.

Оглядев результат, Терлецкий выразил глубокое неудовольствие:

— Порочите честное имя нашей фирмы. Даже посыльный должен выглядеть так, чтобы все знали, где он служит. Надеюсь, запомните.

Нерадивый посыльный давно вызубрил строгие правила. Но если бы все исполняли законы да правила, что бы за жизнь началась? Одни мучения. Честное слово…

— Если подобное повторится, будете уволены. Чтобы через четверть часа заказ был доставлен. Лично проверю.

Пробурчав извинения, Иван отправился в «холодную», где среди брусков льда хранился нежный товар. Посылка возвышалась шуршащим облаком над массивной вазой. Складки упаковочной бумаги строили рожицы и нагло дразнились. Подхватив массивную ношу, скрывшую Ивана до макушки, он выбрался на Большую Морскую улицу. Путь неблизкий. Но извозчика не предложили. Спасибо, хоть Терлецкий дверь придержал. Оставалось нестись на своих двоих.

Пятый день февраля 1896 года выдался на удивление теплым и слякотным, впрочем, как и вся предыдущая неделя. В этом году весна явно спешила в столицу до Великого поста. Улицы превратились в снежное болото, лениво разметаемое дворниками. На главном проспекте столицы было почище. Пока Иван добрался до Невского, насквозь промочил лаковые ботинки, которые носил зимой ради фирменного шика.

Посылка притягивала внимание. Дамы провожали ее завистливыми взглядами, гадая, кто же эта счастливица, получающая по утрам такие подарки. Быть может, актриса или юная принцесса. Мужчины напротив, хмурились и недовольно качали котелками, прикидывая, во сколько обходится подобное баловство и кто может вот так запросто себе это позволить. Этот интерес Казарову был совершенно безразличен. Не замечая славы, он старался не споткнуться и не свалиться в грязь. За посылкой ничего не было видно, приходилось ступать почти наугад.

Запыхавшись так, что пар валил изо рта, Иван добрался до угла Литейного проспекта и Бассейной улицы. Значительный дом всем видом подчеркивал солидность. В меблированных комнатах «Дворянское гнездо» селилась чистая публика, с большим достатком и прочным положением. Тут проживали те, кто не успел обзавестись собственным особнячком или просторной квартиркой, но жить в доходном доме считал ниже своего достоинства. К постояльцам относились со всем возможным почтением, какое не встретишь и в отеле, стараясь не докучать и предоставляя свободу жить как хочется.

Кивнув швейцару, торчавшему на углу, Иван вошел в отдельное парадное с Бассейной улицы, поднялся на второй этаж, кое-как переложил груз из руки в руку и дотянулся до электрического звонка. В дом было подведено электричество. Колокольчик позвал хозяев. Но посыльному никто не открыл.

Выждав приличное время, Казаров крутанул ручку двери.

Ответа не дождался. Зато дверь была не заперта. Потянуло жилым духом. В другой фирме, не столь знаменитой, посыльный оставил бы ношу у швейцара и счел свою миссию выполненной. Подумать о таком святотатстве Иван не рискнул. Наверняка погонят взашей. Оставалось одно средство. Нарушив строжайшие правила этикета, он самолично приоткрыл дверь, влез в щель и наглым образом крикнул:

— Доброе утро, презент доставлен! Позвольте войти?

Быть может, Иван и не решился бы на такое разнузданное поведение. Но сегодня деваться было некуда, и так проштрафился. Да и вообще: за что ругать человека, который доставил такой подарок? Должны встретить и принять.

В маленькой прихожей горел свет. На вешалке — уличная одежда и головные уборы, на положенном месте стояла обувь, зонтики теснились кучкой. Из кухни тянуло подгоревшим кофе и пережженным молоком. Белые створки прикрывали вход в гостиную. (Иван прикинул, что за ними гостиная.)

— Прошу простить! — нарочито громко выкрикнул он.

Молчание. Заснули, что ли? По всем признакам, хозяева дома. Торчать посреди порога с ношей неудобно. Но и без спроса войти непозволительно. Это уж совсем из ряда вон.

Возвращаться в магазин с грузом? Лучше сразу искать новое место. Сунуть швейцару? Незнакомы, так, здоровались, и только. Что же делать?

Казаров окончательно нашел положение свое безвыходным. И потому решился. Перешагнув порог, он кашлянул зычно, сообщив, что прибыла посылка. Дом выслушал. Но обитатели не явились.

Собрав остатки решимости в один кулак, другим Иван вежливо постучался. Из гостиной не откликнулись. Наверняка заснули.

Ничего не осталось, как идти до конца. Раз зашел так далеко. Казаров мужественно открыл дверь, пропуская вперед роскошную ношу. Чтоб было ясно, кто врывается таким бесцеремонным образом. В гостиной было тепло и душно. Пахло необычной смесью дорогих духов и чем-то еще, что Иван не мог узнать, немного приторно сладковатым. Стоя под защитой бумаги, он ждал: вот сейчас его окликнут, удивятся и захлопают в ладоши.

Маятник отмерял тишину.

Пребывать в глупейшем положении бесконечно Иван не мог. Надо сложить посылку на самом видном месте и поскорее удалиться. Пусть Терлецкий сам разбирается с капризами заказчика. Только бы найти место, где оставить чужое добро.

И Казаров опустил ношу верхом вниз, что делать категорически запрещалось.

Гостиная открылась во всей красе.

Иван моргнул, надеясь, что спит в кладовке, и это ему только кажется. Потом моргнул еще раз. И еще… Наваждение не исчезало. Руки стали ватными, пальцы ослабели, драгоценная посылка выскользнула, упав на ковер.

Казаров не хотел смотреть. Но не мог оторваться. Словно погружаясь в гипнотический сон.

И сны проходят… Что-то подхватило его и швырнуло в реальный мир. Иван вздрогнул. Он слепо попятился, ткнулся спиной в косяк, отпрянул в панике, вывалился спиной в прихожую, заметался, как в западне, налетел на входную дверь, распахнув ее, оказался на светлой лестнице, и только тут из него вырвался протяжный и жалобный стон, как из лопнувшего шарика. Споткнувшись, он чудом не скатился по лестнице, рискуя сломать шею. Обняв ступеньку, Казаров завыл по-бабьи.

На этажах распахивались двери. Вылезали соседи, подталкиваемые любопытством. Швейцар, забросив парадный вход, прибежал разузнать о безобразии. Из непорядка он обнаружил недавнего гостя ползущим по лестнице ящеркой и будто бы не в себе.

Посыльный оглох, ослеп и орал отчаянно.

Из дневника Юлички Прокофьевой

Писано февраля 5-го числа, ближе к полудню.

Снился дурной сон. Ничего не поняла. Только помню: так неприятно стало, будто ножом по тарелке. Наверное, все после его разговоров. Он стал таким несносным. Все сидит задумчивый. И порой так посмотрит, что мурашки по коже. Я напомнила обещание свозить меня в Ниццу весной. Он сказал, что это еще не скоро и надо все обдумать. Меня так угнетает его дурное настроение! Мне хочется петь, веселиться, а мы даже не можем выйти вместе. Ну что это такое. И теперь еще его дурное настроение. Это ни на что не похоже. Сделала ему выговор. Он посмотрел и сказал, что надо быть менее легкомысленной. Это я легкомысленная? О, как мужчины бывают порой глупы. Я обожаю его, не могу дождаться, а Он говорит мне о легкомыслии! Что за странность! Нет, все-таки я его растормошила, и Он заулыбался. Стал таким, как прежде. И что с ним происходит? Ничего не говорит, как это противно. Заказала ему новое платье. Он обещал исполнить. Такой славный, что просто сил нет! Хочется обнимать и тискать. Пойду в Пассаж. Там обещали новую коллекцию в шляпном салоне мадам Десанж. Не забыть записаться на завивку к Ж.

* * *

В прихожей было тесно. А всего-то три господина в штатском и один в мундире штабс-капитана. На нем задержимся чуть дольше. Роскошные бакенбарды его переходили в не менее роскошные усы, отчего видом напоминал он подстриженного фокстерьера. Кроткий взгляд и общая округлость форм говорили скорее о мягкости характера, если не добродушии. И откуда взяться таким качествам в участковом приставе?

Действительно, хозяин 1-го Литейного участка был натурой ласковой, насколько позволяет полицейская служба. Подчиненные не столько его боялись, сколько уважали, за глаза называя Бубликом, что неплохо ладило с фамилией Ощевский-Круглик, какая досталась ему от родителя. Роберт Онуфриевич смотрел на мелкие недочеты снисходительно, сильно не гонял и всегда старался быть мудрым или, на худой конец, справедливым начальником. Среди своих он держался непринужденно, смеясь на шутки, но не переходя опасную грань панибратства.

Нынче у господ полицейских было прекрасное настроение. Обменивались остротами, сплетничали, при этом не делая малейшей попытки заняться прямыми обязанностями, хоть протокол составить. Дисциплинированный Бублик взирал на безделье с отеческим умилением.

Как вдруг городовой, топтавшийся на лестничной клетке, принял стойку «смирно» и отдал честь. На пороге возник господин, заслонивший свет. Разговоры, как по команде, стихли, чиновники присмирели и взирали на него с некоторой опаской. Пристав широко улыбнулся, гостеприимно распахнул объятья, насколько хватило места, и провозгласил:

— Ну наконец-то. Какая радость! А мы вас только и ждем, дорогой вы мой!

Настрой гостя не сулил теплой встречи. Был он чем-то раздражен или раздосадован и, кажется, искал, на ком бы сорвать свое раздражение. При величественной фигуре и мощном сложении это могло кончиться довольно скверно.

Дружелюбие пристава одолело. Грозный господин поставил у двери чемоданчик желтой кожи, извлек коробку монпансье «Ландринъ» и швырнул в пасть пригоршню конфеток.

— Не вижу повода для радостей. День омерзительный, — сказал он сквозь такой хруст леденцов, будто крошил хворост.

Чиновникам была неведома причина огорчений. А дело в том, что лучший криминалист, краса и гордость Департамента полиции, непререкаемый авторитет в научных методах сыска и просто яркая до ослепления личность, коллежский советник Лебедев принужден был заниматься низким делом участкового эксперта. В обычные дни, если Лебедев выезжал на преступление — оно того заслуживало. А так, по всякой мелочи беспокоить светило не рискнул бы ни один пристав столицы. Хитрый Бублик прознал, что знаменитости выпал жребий дежурить по департаменту. Чем и воспользовался.

— А мы тут ничего не трогали, ни к чему не прикасались и даже старались не дышать лишний раз, — сказал он с видом невинного младенца. — Не натоптали и пылинки не тронули. Все, как вы любите… и требуете.

Лебедев оценил такое старание и закинул в рот еще леденцов:

— Всегда знал, что вы, Роберт Онуфриевич, толковый полицейский, да.

Бублик скромно потупился, а чиновники преисполнились важности комплимента. Редкого полицейского светило награждало так ласково, а все больше: «бездельник», «тупица» и «проходимец».

— Давайте скорее, нечего мое время гробить, еще в департамент ехать, — сказал Аполлон Григорьевич, исчерпав на сегодня запас добродушия.

— Дело совсем пустяковое, — заторопился Бублик. — Кристально ясно, только вас ждали, чтобы, значить, официально занести в протокол.

— Что же вам так ясно? — строго спросили с пристава.

— Юная особа изволила на себя руки наложить.

— Приятная неожиданность. Почему решили, что самоубийство?

— Извольте сами взглянуть… — Бублик сделал краткое движение подбородком, как муху отгонял. Чиновники вжались в стены, освобождая проход. Но криминалист указал на бумажный куль, из которого торчали кончики побегов:

— Это откуда взялось?

— Посыльный обронил, он и тело обнаружил. Букет лежал на проходе в гостиную, так мы сюда переложили, чтоб вам не мешать.

Лебедев не стал придираться к нарушению расположения улик. Чего зря хорошего человека расстраивать, дело-то пустяковое. Ну переложили. Какая разница, где букет валяется. Самоубийство ведь.

Пристав подмигнул, и перед криминалистом распахнулась гостиная во всей красе. Обстановка уютного женского дома с мягкой мебелью в цветочек, статуями, вазами, ковриками и картинками по стенам интересовала мало. Взгляд неудержимо притягивало иное.

С правой стороны два окна, прикрытые шторами. По другую — дверь в глубины квартиры. Напротив прихожей — стена, увешанная портретами смутно знакомых личностей. Ряд картин прерывался парочкой бронзовых бра, между которыми оставалось достаточно места для картины. Именно той, что аккуратно поставили на пол. Портрет юнца в локонах и старинном сюртуке. Вместо него висело совсем не то, что полагается вешать на стены.

Стройная барышня в модном платье свесила холеные ручки. Из-под юбки выглядывали голые ножки, побелевшие и жалкие. Росту самого среднего, даже чуть ниже, но фигурка приятная, с чувством, и сама, наверно, симпатичная. Лицо скрывали волосы, свисавшие плотным занавесом. Шею неестественно перетягивал плетеный шнур. Другой конец его держался на картинном крюке. В гостиной горела люстра, бра пылали матовыми факелами. Висящая девушка казалась удивительно хороша и на своем месте. Как часть убранства комнаты.

— Такая красота, снимать жаль, — сказал Бублик, пытаясь заглянуть в лицо Лебедеву: прочувствовал великий криминалист пронзительную красоту момента? Страшную, но все же красоту.

Аполлон Григорьевич не был склонен баловать чувство прекрасного вообще, а в этой ситуации тем более. Рассматривая жертву, он перестал жевать:

— Поясните, с чего взяли, что это самоубийство.

На всякий случай Бублик оглянулся на чиновников за поддержкой. Те поддержали.

— Но ведь все же само собой очевидно…

— Очевидное не всегда вероятное. Покажите записку.

Пристав искренно удивился:

— Какую записку?

— Ту, что барышня написала, прежде чем руки наложить. С чего вдруг в петлю полезла. Кто виноват. Кого она ни в чем не винит. И тому подобное.

— Эх, Аполлон Григорьевич, не хуже меня знаете, что предсмертные записки только в романах пишут. А в жизни… — Бублик печально вздохнул. — Не спала всю ночь, случился нервный надрыв, схватила веревку, что под руку попалась, и конец. Жалко дурёху, молодая еще, глупая. Одни любови на уме. Какие там записки.

— Выходит, в гостиной осмотр провели.

Пристав несколько смутился:

— Сами понимаете… Обязаны были… Правила требуют… Вдруг еще жива…

— Пустяки. Обождите там… — Лебедев взмахнул чемоданчиком, словно поставил жирную точку. Бублик не стал испытывать судьбу. Отступил и дверь притворил. Только щелку оставил, чтобы наслаждаться работой истинного профессионала.

За могучей спиной подробности не увидеть. Роберт Онуфриевич как ни старался, так и не смог понять, что же ищет великий человек. Лебедев внимательно осмотрел пол под жертвой, что-то делал с ее руками, изучил стену за ее спиной и лишь тогда раздвинул волосы. Издалека приставу были неясны черты, вроде личико довольно смазливое. Приподнявшись на носках, криминалист осмотрел шнур, на котором повисла несчастная, зачем-то пошел к окну и там что-то вынюхивал. Вернувшись к чемоданчику, достал термометр и замерил температуру тела. После чего не угомонился, побродил по комнате, внимательно глядя на пол, заглянул под тахту и особо тщательно осмотрел поднос с чайником, чашкой и крохотными канапе. Закончив церемонию, он через дверную щель поманил пристава.

Пристав не мелочился, изображая невинность, а честно выскочил из укрытия. Он предвкушал, как оформит самоубийство без лишней канители.

— Ну как, Аполлон Григорьевич, убедились?

— Почти наверняка.

— Вот видите… Вот и славно… Ну, мы тогда быстренько… С вас только подпись…

— Ее повесили мертвой.

Бублику показалось, что ослышался. Он переспросил.

— Судя по температуре тела, она умерла примерно три-четыре часа назад, — отчеканил Лебедев. — После чего ее повесили на крюке от картины. Шнур был срезан вот с того ламбрекена. Видите, левая штора висит прямо. Чем было совершено убийство, сказать не могу, нужен осмотр. Нож и огнестрельное оружие можете исключить.

— Как убийство… — пробормотал пристав, в глазах которого в пух и прах разлеталось такое милое дело, а не то чтобы ножи с револьверами исключать. Выходило, что на участок вешалось тяжкое преступление. Так ведь его раскрывать потребуется!

— Но, может быть… — все-таки попытался спастись Бублик.

— Нет, Роберт Онуфриевич, не может, — припечатали его. — Человеческое тело очень живуче. Сопротивляется гибели как может. Если бы барышня полезла в петлю сама, на полу остались бы непроизвольные следы ужина. С этим ничего не поделать. Спасаясь от удушья, она царапала бы стену и ломала ногти. На обоях никаких следов, ногти целы. На шее и лице нет характерных для асфиксии признаков. Далее…

— Но позвольте хоть…

— Чтобы забраться на такую высоту, нужен стул или табурет. Если бы сама повесилась, мебель валялась бы под ногами. Но ее нет. Далее… Шнур аккуратно срезан. Где ножницы или нож? Или в последние мгновения жизни она наводила порядок? Нет, острые предметы валялись бы тут, на ковре. Но их нет.

— Это ужасно, — сказал Бублик, думая о своем.

— Это естественно, — поправили его. — Куда делся главный свидетель?

— Убежал, пока мы добрались. Швейцар говорит, такой крик поднял, весь дом переполошил. Да что с него взять, обычный посыльный.

— В котором часу приходил?

— Значит, так… Швейцар заявился в половине, туда-сюда, выходит, около десяти. А что такое?

— Ерунда… — сказал Лебедев и вдруг нахмурился. — Постойте, вы говорили, что букет валялся в гостиной?

— Лично подбирал.

— Это меняет дело.

— Вот и чудесно! Значит, оформляем самоубийство…

— Значит, посыльному кто-то открыл или…

— Не мучьте, в конце концов!

— С кем барышня квартиру снимала?

— По домовой книге одна жила. Ну?!

— Тогда все ясно.

— Аполлон Григорьевич, пожалейте…

— Не пожалею, а помогу: дверь уже была открыта. Посыльный вошел сам. Цветы надо было вручить. А почему дверь была открыта…

— Почему? — механически повторил Бублик.

— Потому что открытой ее оставил убийца. Самоубийце не до того было бы.

— А может, барышня подумала: умрет, а дверь закрыта, ломать придется… Нехорошо.

— Не заставляйте переменить о вас мнение. Вы же умный человек.

Приставу лесть была приятна. Но что делать с проклятым убийством? Как с ним справиться? Такая неприятность, честное слово. И ведь так хорошо начиналось…

— Аполлон Григорьевич, а если мы тихонько…

— Коллега, не будите во мне… — Лебедев не решил, какое именно чудовище не надо будить в нем, и закусил леденцами.

Все, конец. Бублик сдался. Ничего не поделать, составляй протокол и заводи дело.

— Что же здесь случилось? — с нескрываемой печалью спросил он.

— Умное и тонкое шулерство, — ответил Лебедев, подхватив чемоданчик. — Тело доставляйте в участок, вскоре к вам загляну. Веселее, пристав. Вдруг вам попалось интересное преступление…

Такая перспектива не радовала. Бублик был всего лишь обычный полицейский. Зачем ему интересные дела? Только обуза, честное слово…

* * *

Трактирщик Макарьев дело открыл недавно. На Моховой трактиров немного, прибыток будет. Надо клиента привлечь. А потому фужеры протирал тщательно, чтобы слепили фальшивым блеском. Не пробило одиннадцати, когда дверь чуть не слетела с петель, впуская раннего клиента. Срывающимся голосом он потребовал графин кваса и плюхнулся за ближайший столик. С виду ухоженный, если не сказать франтоватый, одет чисто, явно не с похмелья. Только лицо раскраснелось, как от мороза, и в глазах нечто придурковатое. Отчего не обслужить, каждый гость на вес золота. Макарьев крикнул половому.

Перед юношей появился запотевший штоф и граненый бокал. Он налил до края и жадно выпил не отрываясь. Опрокинул второй, а за ним и третий. И тут же потребовал еще. Макарьев не возражал, наверняка при деньгах.

Странный посетитель разделался с новым штофом так же стремительно и приказал подать новый. Трактирщик имел на людей опытный глаз, иначе нельзя. Но вот этого молодчика раскусить не мог: что случилось и отчего такая жажда человека мучает. Таинственная загадка, одним словом. Не найдя подходящего объяснения, Макарьев стал подглядывать.

Иван отодвинул бокал. Больше пить он не мог. Но мука не отпускала. Беспричинная жажда накинулась, когда выскочил из того дома. Принялась терзать, и погасить ее не было сил. Он вливал в себя, как в бездонный горшок, но напиться не получалось. И только сейчас чуть полегчало. В горле булькало, живот распирало, но Казаров обрел себя в общих чертах. Главное было не вспоминать о том, что осталось там, позади. Иван попробовал думать о чем-то приятном и легком. Но обнаружил, что на ум приходит только пробуждение в каморке.

А что было до этого? Где провел ночь? Он попытался разыскать хоть какие-то ниточки, что связывали с недавним прошлым, но вместо них зияла пустота. Тогда он лихорадочно стал копаться в памяти. Обнаружились жалкие остатки. Какие-то случайные моменты, отдельные, разрозненные, будто не с ним происходившие события. Чем дальше пробирался он в воспоминания, тем четче они становились. Стоило вернуться на день или два назад, да хоть на неделю, как в голове все путалось и погружалось в мутный туман. Казаров просто не мог вспомнить, что делал последние дни. Его проклятье — провалы в памяти, которое победил силой воли и такими жертвами, — вернулось. Снова будет терзать и мучить. Да что же это…

Он стал обшаривать одежду, чтобы найти какие-то следы. В кармане пальто что-то тяжелое. Оказалось — перочинный ножик с прочным острым лезвием, которое пряталось в кожаный чехольчик. Ножик был крупнее, чем надо для зачистки перьев и карандашей. Откуда и зачем взялся, Иван совершенно не мог вспомнить.

Находку отодвинул подальше, на другой край стола. Что же еще при нем? Нашлись оплаченные счета, какие-то кривые записки, разобрать которые было невозможно, немного мелочи и бумажных денег. И еще много одинаковых скомканных бумажек желтого цвета. Казаров развернул одну. Дешевый билет в увеселительное заведение от конца января. И другой такой же, и все прочие.

Что ему делать в театре? Он не мог вспомнить.

Липкий страх, что в этот раз потерял, бесследно забыл свою жизнь, подступил к горлу. Опять жажда раздирает. Надо немедленно напиться.

Графин бился горлышком о бокал. Иван долил кое-как и опрокинул в рот. Жидкость провалилась, встала в горле и ринулась обратно. Спазм свернул узлом. Все, что организм принял, бурным потоком обрушил на струганые доски.

Макарьев так и застыл с полотенцем.

Ивану полегчало. Он резко и отчетливо вспомнил, почему и зачем ходил в театр. А дальше? Что было этой ночью? Было очень важно вспомнить, где и как провел ночные часы, пока не уснул в кладовке. Ведь что-то там было такое, чем-то был занят, раз так устал. И для чего у него появился нож? Это не его, никогда у себя такого не видел.

Ничего не вспомнить. Какое это счастье — иметь воспоминания. Порой они важнее снов. Без них не бываешь целым.

Да и жил ли вовсе? А был ли мальчик Иван? Он не знал. Не помнил. Гаже всего вместо родных воспоминаний перед глазами вставала она — висящая в ярком свете. И не хотела уходить.

Зачем ему досталась эта пытка? Что он ей сделал плохого? И не знал ее вовсе. Так, видел только. Пусть отстанет, пусть сгинет с глаз. Кыш, кыш, уходи! Надо выжить эту мерзость. Надо выяснить, где же был до рассвета. Немедленно, прямо сейчас. Надо бежать.

Швырнув смятые ассигнации на стол, Иван выскочил из трактира.

Крикнуть вслед: «Стой, гаденыш!» Макарьев не успел. Оставалось горестно признать: не все тайны человеческого характера изучил. Вот, например, этот пакостник в приличном костюме так и остался для трактирщика неприятной загадкой.

Прямо сказать — грязной загадочкой.

* * *

Упитанный чиновник трусил робким кузнечиком. Сжимая бланки с грифом Департамента полиции, он бубнил томно и плаксиво:

— Да как же так… Разве ж это допустимо… Мне же потом достанется… Начальство знает, зачем дежурства назначать… Вот извольте, депеша из Первого Выборгского, просят прислать… Да и Второй Казанский вас требует… Что же мне делать, когда вас только желают… Как сговорились сегодня… Ну господин Лебедев, ваше превосходительство… Так ведь нельзя… Вам ничего, а мне попадет… Вы же теперь дежурным назначены… Ну возьмите заявочку, что вам стоит… Да вот хоть в Третий Литейный загляните, здесь же рядом… Мы же канцелярия, обязаны принимать… Ну хоть одну… Ох, что будет?..

Под музыку жалобных стонов господин хладнокровно одолел мраморную лестницу, прошел длинный коридор, полный одинаковых дверей с медными табличками, свернул за угол, взбежал по узкой лестнице, крутыми витками взмывающей на третий этаж, и притормозил перед створками, на которых виднелась потертая табличка «Лебедев А.Г.». Как у всех великих — без мелких подробностей.

Дежурный изрядно запыхался, но продолжал жаловаться и ныть. Потеряв всякую надежду добиться своего, отступить уже не мог. Подгоняли ужасы мелкого чиновника — выговор и лишение премиальных. Потому готов был просить и канючить хоть до обеда. На плечо ему легла тяжкая десница. Чиновник, и так нетвердый в ногах, маленько присел.

— Друг ли ты мне, Ануфрий? — спросили у него. — Друг ли до последнего вздоха?

Чиновник с удовольствием заковал бы такого друга в кандалы, но вынужден был согласно кивнуть.

— Раз друг, уясни: ты спишь, и я тебе только снюсь. На самом деле меня нет. Я видение, сон, миф. Вот уже растворяюсь дымкой в твоих фантазиях. И знаешь, лучше спится без синяков и тяжких увечий. Чего доброго, с лестницы свалишься. Подумай об этом, Ануфрий. Согласен? Вот и молодец. Крепче спишь на службе — быстрее получишь повышение… Какая досада, что я не вернулся с вызова.

Слава Аполлона Григорьевича с некоторых пор работала на него. Он так долго создавал вокруг своей фигуры ореол кровожадного варвара, что в это поверили. Рассказывали истории, как однажды Лебедев выкинул в Мойку городового, что смел ему перечить. Другие клялись, что лично видели, как он отхлестал по щекам пристава. А кое-кто уверял, что в своей лаборатории он растворил в серной кислоте коллежского секретаря, который посмел ему возражать. Никто не рискнул проверить, сколько правды в этих ужасах. Даже высокое начальство, не склонное к суевериям, лишний раз старалось не беспокоить великого. Что было исключительно удобно. Кроме неуемного поглощения радостей жизни, остальные двадцать три часа в сутки Лебедев посвящал науке и криминалистике. Для чего приспособил кабинет.

Мало кому повезло побывать здесь. А кто побывал, возвращались с невероятными историями про пещеру ужасов. Говорили, что тут собрано столько всего, что, если вынуть из шкафов, ящиков и куч, сваленных на полу, гора вырастет выше Департамента полиции. А запах какой стоит!

Доля правды в этом была. Лебедев страдал манией или профессиональным недугом: он не выбрасывал ничего, что попалось ему при расследованиях. Сама собой копилась наглядная история преступлений за последние двадцать лет. Но кроме научного музея человеческих зверств, тут располагалась лаборатория, в которой со всем удобством можно было исследовать все, что пожелаешь: хоть следы пролитого вина, хоть отрезанную голову. Причем всеми доступными и даже недоступными приборами и методиками. Что и говорить, настоящий рай для любого мальчишки от семи до семидесяти лет.

Небрежно скинув пальто на кипу химических журналов, прижатых чьим-то черепом и чучелом крысы, Аполлон Григорьевич извлек из чемоданчика пробирки, плотно укупоренные пробками. Внутри темнели разноцветные жидкости, как на подбор неаппетитного вида. Рассматривая их на свет, Лебедев плотоядно облизнулся, что означало высшую степень интереса.

Предстояло решить мелкую задачку: какой опыт провести первым. Практика указывала, что вначале требуется установить самые простые, то есть распространенные, яды. Чаще всего их находят в крови и выделениях жертв. Время и усилия лучше всего потратить на них. Но этот случай вносил маленькую поправку: на теле барышни и вокруг не нашлось ничего, что указывало на мышьяк, цианид калия или сенильную кислоту. Наверняка применялось что-то другое. На это намекал своеобразный аромат, исходивший от одной из пробирок.

Нюхнув, Лебедев посопел, сравнил с ароматом из другой пробирки и, кажется, остался доволен. Вывод напрашивался простой и необычный. Но согласиться вот так, с ходу, было неправильно.

Кроме непомерного собрания рухляди, Лебедев владел богатством не менее ценным, а именно опытом и интуицией. Что часто определяло исход дела. Вот и сейчас он покопался в накопленных знаниях, спросил самого себя, на чем бы остановиться, и наконец сделал ставку. Порой, в интересных случаях, Аполлон Григорьевич спорил сам с собой. Что было удобно: он всегда оставался в выигрыше. В этот раз спор шел на… Но это уж слишком личное. Вернемся к науке.

Из необъятных запасов он вытащил бутыль фосфорной кислоты, склянку чистого алкоголя, смешал с веществом из пробирки, развел паровую баню — и занялся любимым делом средневековых алхимиков — перегонкой. Усевшись напротив стеклянного змеевика, Лебедев принялся жевать леденцы, убивая время.

Ожидание было вознаграждено. Вскоре на стеклянных трубках начали проступать тяжелые, бесцветные маслянистые капли. Дальнейших опытов не требовалось. Все было кристально ясно. Хотя невероятно.

Казалось бы, пари проиграно и победитель должен предаться веселью. Но проявлений радости, доступных простому смертному, не последовало. Он швырнул опустевшую коробку монпансье, могучим ударом каблука растоптав ее и превратив в лепешку, и глубоко задумался. Что продолжалось считаные секунды. Могучие натуры не способны долго пребывать в покое.

Сорвавшись с места, Лебедев отодвинул занавеску, пробитую жжеными дырками, как мишень в тире. За бесполезным куском тряпки обнаружился крайне полезный ящик. Стоит заметить, что личные телефонные аппараты в столице появились у избранных. А для общего доступа — один на весь участок.

Покрутив ручку и гаркнув в черный амбушюр четыре цифры, отчего барышня на коммутаторе сползла в легком обмороке, Лебедев притоптывал в нетерпении, пока на том конце не ответили. Он кратко поздоровался и потребовал аудиенции. Прямо сейчас.

* * *

В полицейской службе полковник Вендорф больше всего ценил обеды. Первую половину служебного дня он прикидывал, что и где будет вкушать. А вторую с грустью вспоминал минувшие закуски и горячее. Лишь надежда, что завтра будет новый день и новый обед, примиряла его с суровой реальностью.

Нельзя сказать, что Оскар Игнатьевич был особый гастроном или тонкий ценитель кулинарии. Ему было так хорошо и спокойно за столом, накрытым чистой скатертью, на которой поблескивали черенки серебряных вилок, а бокалы подмигивали хрусталем, что прочее казалось серым и скучным.

Обладая властью над одной четвертью всех полицейских участков столицы, полицеймейстер 1-го отделения пользовался этой властью затем, чтобы его как можно меньше беспокоили подчиненные, а наоборот, доставляли поводы для победных рапортов у губернатора и министерского начальства. Внешне приятный характер его не переставал поражать чудесами: предоставляя делам в участках течь, как им вздумается, Вендорф умудрялся быть у начальства на отличном счету. Более того, имел репутацию деятельного служаки. Не зря все-таки угощал обедами нужных людей.

Вот и сейчас пребывал он в сладкой неге, поглядывая на минутную стрелку. Оставалось совсем немного до счастливого мгновения, когда можно покинуть кабинет, оставив адъютанту поручение его не искать. Однако насладиться счастливым мигом обеденного часа было не суждено. В кабинет решительно ворвался господин с желтым чемоданчиком. Дверь за ним адъютант затворил с явным облегчением.

Оскар Игнатьевич изобразил все радушие, на какое был способен на пустой желудок:

— Вот и чудесно! Как раз вовремя. Отобедаете со мной?

Надо сказать, что полицеймейстер предпочитал не просто обеды, а обеды в приятной компании. Что может быть приятнее компании великого криминалиста?

— В другой раз, — ответил Лебедев, не заботясь о дипломатии.

Вендорф искренно огорчился, но печаль смела минутная стрелка. Совсем скоро перерыв.

— Отложим часика на два или на завтра? — спросил полковник.

— Никак невозможно. Дело срочное.

— Вот как? И что же такое… А! Знаю-знаю! — обрадовался Вендорф. — От вас наверняка потребовали нести дежурство по городу. Я прав?

— Вернулся с места происшествия, — сказал Лебедев.

— Неужели согласились дежурить? — неприлично удивился полицеймейстер. — Что ж, похвально. А я думал, вы того… Ни за что… Кто ж вас посмеет запрячь… Какой вы молодец. Надо вам похвалу в приказе объявить.

— Могу изложить факты?

— Конечно, голубчик. Только учтите, у меня вот-вот… — Гостю указали на часы, на которых до обеда оставались считаные деления.

— Ничего, я успею.

Вендорф вздохнул и принял расслабленную позу, всем видом показывал, что будет слушать только потому, что деваться ему некуда.

— В меблированных комнатах «Дворянское гнездо» обнаружено тело барышни, примерно двадцати двух — двадцати трех лет, — сказал Лебедев. — Повесилась на картинном крюке.

— Самоубийство? И что в этом такого? Этим созданиям только дай волю, они все перевешаются от несчастной любви. Что вы хотите: женщины и нервы ведут непримиримую борьбу друг с другом — кто кого раньше съест. На этом все?

— Нет, не все. В доме не обнаружено следов взлома или насильственного проникновения. На теле нет огнестрельных или ножевых ранений, а также следов борьбы.

— Откуда им взяться, если она сама на себя руки наложила?

— Ее повесили мертвой.

— Как? — скорее не понял, чем захотел узнать подробности Вендорф. Осталось-то всего одно деление на циферблате.

— Предварительно отравив.

— Мышьяк?

— Хлороформ, — сказал Лебедев.

С первыми мгновениями перерыва, улетевшими навсегда, Вендорф потерял изрядную часть дружелюбия.

— Разве хлороформом можно убить? — спросил он. — Это же что-то вроде эфира, применяется хирургами для наркоза. Легкий дурман, глубокий сон и пробуждение.

— Убить можно йодом. И хлороформом — проще некуда. Стоит превысить дозу. Кроме врачей, об этом мало кто знает. В теле же, которое осмотрел и взял пробы, доза превышена многократно. Бедняжка нашпигована хлороформом, как гусь яблоками.

Случайный намек окончательно вывел полковника из равновесия.

— Позвольте, — резко сказал он. — С чего вам далось это тело? В чьем ведении расследование?

— Первый Литейный, но…

— Вот пусть Буб… то есть Ощевский-Круглик и разбирается. Ваш совет он, безусловно, выслушает и примет с благодарностью. Но я-то тут при чем?

— Пристав не горит желанием заниматься этим делом.

— Отчего же?

— Упрямо считает самоубийством.

Вендорф заинтересовался:

— Вот видите! А вы спешите. Может, старик прав. Может, ваш анализ ошибочен? Может, так и есть? Чего проще: барышня наглоталась хлороформа и в петлю полезла. Всякое бывает.

— Это совершенно невозможно… — сказал Лебедев и безжалостно вывалил кучу неприятных фактов: и крюк висит высоко, и при наркозе она шагу бы не ступила, и, главное, нет никаких следов удушения. — Бедняжку красиво повесили вместо картины, — закончил он.

— И что желаете от меня?

— Необходимо, чтобы расследованием занялся самый толковый чиновник полиции. Сам таких не знаю. Но на ваше усмотрение. Это крайне необходимо. Со своей стороны окажу ему всяческое содействие.

— Прямо не узнаю вас, голубчик, — сказал Вендорф. — С чего такая инициатива?

— Преступление задумано умно, а совершено отменно. Такого чистого исполнения давненько не встречал. Скажу больше: если бы случайно не приехал и не увидел сам, пристав списал бы на самоубийство. И концы в воду. Подобное мастерство меня сильно тревожит.

— Чем же?

— Убийца поддастся соблазну провернуть такой фокус еще разок. Буду рад ошибиться, но следует ожидать новых жертв.

— Как ее фамилия? — спросил полковник. — Кто родители? Из какой семьи?

Лебедев вздохнул, но ответил честно:

— Пристав наверняка знает…

— Ну вот видите: даже фамилией ее не поинтересовались.

— Мне не до того было.

— Говорите, в «Дворянском гнезде» проживает одинокая молодая барышня? Так-так… Значит, вот что скажу вам, дорогой Аполлон Григорьевич: выкиньте из головы эту историю и позвольте Буб… то есть приставу делать свое дело. Невелика птица.

— Что значит невелика? — возмутился Лебедев. — Убита молодая женщина. И ее смерть пытались выдать за самоубийство. Разве мало?

— Голубчик, при всем вашем таланте в некоторых вещах вы исключительно наивны. Неужели не поняли, кто она?

— Курсистка какая-нибудь, актриса…

— Скорее всего, дорогая проститутка, в лучшем случае содержанка. Родителей нет, семьи нет. Талантов нет. Желания трудиться честно — нет. Но есть смазливое личико. Вот и промышляет своим телом. Вы правы, новые жертвы будут. Рано или поздно все они этим и кончают. Нечего тут расследовать.

— Не согласен. Вот если бы Ванзаров…

— Нет больше никакого Ванзарова. Нет и никогда не будет. Забудьте!

От милого любителя обедов не осталось и огрызка. Оскар Игнатьевич явил другое лицо, тайное и до крайности жесткое. Если не сказать безжалостное.

— Считайте это дружеским советом, господин коллежский советник, — добавил он и тут же переменился: — А все-таки не желаете ли отобедать? Сегодня супчик обещают отличнейший. Нечего дуться, соглашайтесь…

— Благодарю, я сыт довольно, — сказал Лебедев, подхватив чемоданчик, и ушел от греха подальше. В этот миг, дай ему волю, он, пожалуй, в самом деле растворил бы Вендорфа в Мойке. Но если так реагировать на каждую глупость начальства, то в России начальства не останется. В нашей империи надо выдержку иметь.

Подобные рассуждения или сырой воздух Большой Морской улицы пригасили кипение страстей. Выскочив из казенного здания, Лебедев огляделся, словно ища поддержки. Вокруг текла обычная жизнь. Прохожие перепрыгивали лужи. Пролетки обдавали их фонтанами из-под колес. В знаменитом цветочном магазине обновляли витрину. Городовой топтался на углу, грозя кому-то кулаком. Жизнь шла своим чередом. И не было ей дела до какой-то барышни на картинном крюке.

Но кто-то же должен восстановить справедливость. Хоть какой-нибудь завалящий рыцарь без страха и упрека. Аполлон Григорьевич пришел к печальному выводу: на примете имелся только один кандидат в рыцари. Да и то, честно говоря, не кандидат, а так, одно название.

Но выбора не осталось.

* * *

Николя мечтал стать сыщиком с первых страниц. Мятые книжицы по пять копеек в ярких обложках, что валялись на уличных прилавках грудами, стали его учебниками жизни. Учителя были что надо: Ник Картер, Рокамболь, сам Лекок, не говоря о мистере Холмсе. Уроки их были столь интересны, что Николя рисковал остаться в гимназии на второй год. Алгебра с географией казались скучнейшей пыткой по сравнению с охотой на злодеев. Он так спешил влиться в ряды великих сыщиков, что подал прошение в столичную полицию. Юношу, к удивлению, приняли. И, несмотря на слезы матушки, присвоили самый низший чин — коллежского регистратора.

Придя во 2-й Литейный участок, Гривцов рассчитывал, что с его-то опытом ему сразу поручат важнейшие преступления. Но оказалось, что ничего важнее пьяной драки или кражи кошелька у купчихи не имеется. Зато молодого начали гонять в хвост и в гриву, кому как нравилось. Коле поручали бегать в лавку за чернилами, за табаком и сахаром, относить почту, приносить почту, менять мелочь, ну и прочие выдумки чиновных коллег. Гениального сыщика держали мальчиком на побегушках. И никаких перспектив.

А еще Коле крепко не повезло. Его зачислили в друзья личности, которая вызвала у всего участка лютую ненависть, а у пристава Бранденбурга при одном упоминании фамилии Ванзаров начиналась икота. Стоило высокому покровительству закончиться, как мальчику припомнили все. Жизнь Коли превратилась в сущую каторгу. Нет, на каторге веселее. Там срок отсидишь и выйдешь вольным человеком. А тут… В общем, Гривцов серьезно подумывал об отставке и тихой жизни обывателя. Тем более на матушку свалились внезапное наследство и домик в Нижнем.

Мысль эта как раз сейчас разгуливала в юной голове, потому что ничего другого там не было. Сидя перед стопкой дел, которые ему поручили переписать начисто и подшить, Коля отупел настолько, что меланхолично жевал угол лацкана. Еще немного, и сюртук был бы съеден до пуговиц. Но тут из дальнего конца приемной части крикнули, чтобы Гривцов явился к приставу. Немедленно. Коля покорно выбрался из-за стола и отправился на второй этаж.

Полковник глядел так, словно перед ним не живой чиновник, а пустое место. Но вместо придирок и замечаний насчет умственных способностей сообщил, что получена депеша из Департамента полиции. Коллежского регистратора предписано направить для исполнения особых поручений. Что он делает с превеликой охотой. Редкое счастье сбыть с рук захудалый товар.

— Вам надлежит явиться по адресу: угол Невского проспекта с Караванной улицей, первый этаж. Это все. Не задерживаю, — сказал пристав и углубился в газету.

Благодарить Коля не счел нужным. Спустившись в приемную часть, он не заметил группу коллег, живо обсуждавших новость, накинул пальто и с невозмутимым видом оставил поле боя. Удивился Коля, когда добрался до места назначения. Оказалось, что вызвали его не в министерский дом, а в кондитерскую. Заведение г-жи Сокольской он прекрасно изучил в части булочек с кремом и горячего шоколада. Может, ошибка? Надо было у пристава переспросить. А теперь что делать? Какое отношение Департамент полиции имеет к булочкам? Разрешить загадку можно было только одним способом.

Интерьер украшали узкие зеркала и талии симпатичных дам, рассевшихся парочками или в одиночку. Среди тонкого изящества виднелась широкоплечая громада, под которой витой стульчик жалобно пищал. Настроение Коли взмыло вверх, и не раздумывая он бросился со всех ног.

Игнорируя восторги, Лебедев пододвинул стопку эклеров с чашкой ароматного шоколада. И заставил съесть. Сам же грыз леденцы с таким грохотом, что официанты тревожно оглядывалась: кажется, в их заведении сухари не подают. Дождавшись, когда юный организм насытится глюкозой, Аполлон Григорьевич спросил:

— Ну, как вам служится в участке, мой юный и непутевый друг?

С набитым ртом Коля принялся жаловаться на беды полицейской жизни. Но это Лебедева не интересовало. Нетерпеливо отмахнувшись, он сказал:

— Не хотите применить свои таланты на поприще сыска?

Что за вопрос! Коля чуть эклером не подавился. Да он… Да ему… Да только дай!

— Рано радуетесь. Мне нужен помощник, который займется трудными розысками. Сам я, как понимаете, до этого опуститься не могу. Но вот направить вас в помощь участку — запросто. Бублик только рад будет, что с него груз сняли.

— Я готов! — выдохнул Коля так рьяно, что ошметки пирожного испачкали пиджак.

Меланхолично стряхнув их, Лебедев сказал:

— Ваша задача — рыть. Мне нужны факты. Думать вам не придется, это я на себя возьму. Да вы и не умеете. А вот замечать любую мелочь и влезать в любую щель — потребую.

— Угу! — ответили ему.

— Николя, жуйте, что ли, здесь же дамы, а вы как поросенок угваздались.

Гривцов смутился и привел себя в приличный вид.

— Когда начинать? — спросил он, стряхивая кусочек крема на колени.

— Не хотите узнать, что за дело?

— Нет… То есть очень хочу. А что за дело?

Аполлон Григорьевич призвал себя к мудрости: горячность еще не значит глупость. Мальчик скоро подрастет и успокоится. А с такой рьяностью, пожалуй, что-нибудь да раскопает. Коля слушал внимательно, не перебивая и схватывая на лету. Что вселяло надежду.

— Дело непростое, может преподнести пакостный сюрпризец, — закончил Лебедев и заметил, как помрачнел его юный друг. — В чем дело, Гривцов? Не по Сеньке шапка оказалась? Трусите? Уже назад в участок захотелось, к бумагам и кляксам? Если желаете меня разочаровать — не тяните.

— Не знаю, справлюсь ли… — печально, по-взрослому сказал Коля. — Я, конечно, приложу все усилия, но…

— Какие могут быть «но», когда я с вами?

— Родиона Георгиевича теперь нет… Как же мы без него?

Мальчишка настолько искренне наивен, что обижаться на него чистый грех. Лебедев медленно вздохнул и сказал:

— Эта потеря невосполнима. Уже три месяца прошло, до сих пор в себя прийти не могу. Как кусок души отрезали. Поверьте: поимка убийцы будет лучшей памятью Ванзарову. Мы его будем помнить всегда, но раны затянутся. Как ни горько, жить слезами воспоминаний нельзя. Вам еще много чего предстоит сделать. Да и мне, быть может. Пора взрослеть, друг мой. Надо доказать этому индюку Вендорфу, что умный человек… двое умных мужчин могут любую загадку сковырнуть.

Решительно утерев рот, Коля свернул салфетку, сел прямо и сказал:

— Я готов. Можете на меня рассчитывать. Приказывайте, Аполлон Григорьевич.

Лебедев не страдал пороком умиления. И все же что-то такое теплое, что бывает у родителя, когда птенчик впервые сбрасывает пух и машет крылышками, шевельнулось в душе криминалиста. Спуску «бабьим соплям» он не дал. Напротив, строго нахмурился.

— В первую очередь разобраться, кто такая, — сказал он. — Подробности биографии и прочие знакомые. Найдите зацепку, за что могли на крюк подвесить. Выпотрошите ее грязное белье до последней нитки. Ищите и вынюхивайте любую грязь. Ничего не бойтесь, в случае чего валите на меня. Найдем убийцу — с меня горка эклеров.

— Не сомневайтесь: найдем в два счета! К вечеру поймаем и скрутим!

* * *

Да что же это такое! Уже четвертый час ожиданий. Крохотные часики нырнули в ридикюль, махнув хвостом золотой цепочки. Их хозяйка пнула носком сапожка фонарный столб. Будто он был причиной ее досады. Столб дрогнул, но выстоял.

Дама не просто сердилась, дама сгорала от бешенства. Она проголодалась, замерзла, устала, промочила ноги и — самое ужасное — ощущала себя в глупейшем положении. Что для солидной дамы крупных форм злее горчицы. Да и несолидной — не лучше.

Ко всем бедам, на нее подозрительно косился городовой. Дородная фигура невольно привлекала внимание. Жакет с меховой оторочкой, юбка английской шерсти, заколка с рубином и модная шляпка с перышком говорили о благонадежности не хуже паспорта. На коварную бомбистку или проститутку в поисках клиентов она нисколько не смахивала, особенно объемом талии. Но что подумать постовому, когда упитанная особа без видимых причин бродит взад и вперед по Литейному проспекту, косясь на приличный дом? Только и подумать: непорядок какой-то намечается. Вот именно.

Замученная дама отлично знала, как ее прогулки выглядят со стороны. Но что предпринять — решительно не представляла себе. И от полной растерянности закипала. Не в характере Серафимы Павловны, женщины вдумчивой, крепкой телом и духом, достигшей разумных лет, совершать лихорадочные поступки. Нельзя было соглашаться на эту авантюру, какие бы высокие принципы за этим ни стояли. Ведь предупреждала, уговаривала, все без толку. Надо было самой думать. Так легко поначалу показалось, шло как по маслу. И не страшно совсем. Даже некоторый азарт появился: гулять, словно надета шапка-невидимка. Вроде нового развлечения. Отчего же сегодня пошло наперекосяк? Где эта мерзавка застряла? Как посмела не выйти в положенный час? Никакого представления о приличиях. Куда это годится: все дни как по часам, а сегодня и носу не показывает. А время уходит. Уже темнеет.

Мысленно прокляв игру, в которую ввязалась, и всех, кто ей в этом помог, Серафима Павловна перебежала проспект, заставив хвататься за вожжи случайных извозчиков. К швейцару, топтавшемуся у подъезда, украшенного витой резьбой, она обратилась исключительно строгим тоном:

— Любезный, ты тут… э-ммм… служишь?

Швейцар Медников в меру почтительно приподнял край фуражки с золотым околышем, оценив мощь фигуры и крепость в плечах.

— Всех постояльцев знаешь?

Медников солидно хмыкнул, давая понять, что не обязан первой встречной отчитываться о своих достоинствах. Мало ли всяких сомнительных личностей по проспекту шатается. Даже солидного вида. И вообще покой жильцов — его забота. За них он горой. Не зря чаевые получает.

— Барышня из третьего номера дома пребывает?

Суровость швейцара достигла трагических высот. Он насупился и смотрел исподлобья, словно готов был грудью встать перед неприятелем:

— А вам какое дело? О жильцах справок не даем. Нечего тут вынюхивать… Шли бы вы, мадам, подобру, а то городового кликну…

Знакомство с полицией явно не входило в планы. Серафима Павловна поспешно раскрыла сумочку, порылась в глубинах и представила веский аргумент. Медников принял его так ловко и стремительно, что самый тренированный взгляд не заметил бы, как в шитом золотом кармане исчез серебряный рубль.

— Так ведь они-с того-с… — перешел он на интимно-свойский шепоток.

— Что «того»? — раздраженно не поняла дама.

Медников многозначительно крякнул и эдак страшно глаза выпучил, наподобие раздавленной лягушки. Он старался не нарушить дружескую просьбу пристава: «чтоб ни одна живая душа не узнала, иначе тебе, Мишка, лично язык болтливый вырву».

Серафима Павловна проявила печальное непонимание.

— Любезный, выражайся яснее! — приказала она.

Что было делать? Серебро давило карман, а возмездие маячило где-то в неизвестности. И Медников поддался слабости.

— Нашли ее сегодня поутру, уже холодной, — зашептал он. — Полиции набежало — страшное дело. Сам пристав прибыли-с. Осматривали все, записывали. Потом какая-то важная шишка явилась, слышал: чуть не из Департамента полиции. Наши все из участка по струнке ходили. Такие вот дела творятся…

— Она что — умерла? — спросила Серафима Павловна слегка изменившимся голосом.

— А то как же… Говорят, руки на себя наложила… — Швейцар подмигнул, зачем-то обернулся, словно могли подслушать, и приблизился к даме интимно: —…но дело куда похлеще будет… Так-то вот!

— Что еще? — совсем уж растерянно спросила она.

— Это все маскировка, пристав приказал туману напустить, чтоб газетчики не пронюхали. Не желает его благородие за статейки в разделе приключений отдуваться перед начальством. Вот и подметает тщательно. А по правде сказать, убили ее жестко и беспощадно. Мучили долго, значит, а потом повесили. Такие страсти творятся, что и на улицу показаться боязно! Так-то вот, мадам.

— Как это… Не может быть… Уже… — начала Серафима Павловна, но вовремя осеклась. Достала из сумочки все, что сумела поймать, и сунула в умело подставленную ладошку. — Вот что, любезный, меня здесь не было, и я ничего не спрашивала. И ты меня никогда не видел… Накрепко забудь обо мне.

Швейцар поклялся хранить ее тайну как свою, не выдав и под страшной пыткой. Даже если пристав ласково спросит.

Дама с распахнутой сумочкой нырнула в толпу, расталкивая локтем случайных прохожих. Над серыми спинами удалялось гордое перышко шляпки.

* * *

Разница между человеком и собакой заключается в том, что собака не стесняется подчиняться привычкам. Человек же делает вид, что свободен и независим, и вообще вертит хвостом, как ему вздумается. Порой незримый хозяин отпускает поводок, чтоб человек порезвился на воле. Но стоит ему дернуть, как двуногий покорно бежит за хозяином.

Аполлон Григорьевич, при всем уме и таланте, так привык, что если дело принимал чиновник полиции, ему оставалось ждать, когда принесут дичь. То есть вещественные улики для исследований. И хоть понимал он, что большой удачей будет, если Гривцов дров не наломает или шею себе не свернет, но привычка поборола гения. Отправив юного чиновника на розыски, Лебедев душевно расслабился, настроение его улучшилось и потребовало приятно провести время. Про дежурство в департаменте он честно и окончательно позабыл. Для увеселительных заведений было еще рановато. И Лебедев отправился туда, где его настроение всегда обретало зримые формы.

В тихом закутке Гагаринской улицы располагался «Салон мужских причесок Монфлери». Место это сулило мужчине скорое преображение из земного существа в воплощение мечт всех барышень. Цены здесь были бешеные. Что бы ни захотелось улучшить мужчине в своем обличье (хотя куда уж лучше, и так идеал!), скажем, усы подзавить, побриться до румяного блеска или уложить височки, да просто одеколоном побрызгать, все обходилось ни много ни мало, а в целый червонец. Сумму, за которую в любой парикмахерской за углом и брили, и стригли не покладая ножниц весь месяц. Так что случайных посетителей здесь не бывало. А если заглядывал несчастный, то бежал без оглядки. Славу Монфлери хладнокровно переводил в деньги. И никто не жаловался, хоть в салоне помещалось всего два кресла. Счастьем было стать постоянным клиентом.

Атмосфера благоухала пудрами. Простыни ломились от крахмальной чистоты, пена росла взбитыми сливками, зеркала горели, а инструменты сверкали не хуже зеркал. Главным сокровищем салона был сам Монфлери. Стриг и брил он, как виртуозный дирижер. Господин незнатного роста в черных кудрях ворковал, как голубь, погружая клиента в приятный гипноз куаферской болтовни, какая не менялась столетия, со времен Фигаро и мэтра Легро.[1] Сюда приходили, пав духом в борьбе со служебными и семейными неурядицами. А с кресла вставали отдохнувшими, с таким прекрасным настроением и отражением в зеркале, что к червонцу частенько добавляли другой. Но это позволял себе не каждый, а кто денег не считал. Чаще всего — скромные государственные чиновники.

Криминалист открыл дверь салона и вошел как к себе домой. С должным грохотом стекол под визг дверного колокольчика. Снеся ледяной порыв, опрокинувший вазочку с гвоздичкой, маэстро охнул от восторга:

— Мой бог! Кого я вижу! Восторг и упоение! Месье Лебедефф!

Восторгался он по-русски на удивление чисто, словно с детства обучен кричать не «Вив ля Франс!», а все больше «Боже, царя храни!».

— Вот думаю, дай загляну в ваш милый уголок, давненько что-то не заглядывал, — сказал Лебедев, метким броском отправляя пальто на вешалку, желтый чемоданчик — аккуратно под нее, после чего задумчиво погладил щеку. — Пора уж побриться, наверное.

Со вчерашнего утра щетина не успела окрепнуть. Но правила салонного этикета следовало блюсти. Визит клиента для Монфлери всегда был долгожданным счастьем. Полагалось подыгрывать. Нет, никто не заставлял и не приказывал, как-то само собой выходило, что клиенты делали то, что приятно хозяину.

— Но каков ужас! — Монфлери буквально схватился за сердце. — Григорий Иванович вот уже ожидает, а в руки Анри я вас ни за что не доверю. Нет, не просите меня, Анри, я слишком дорожу месье Лебедефф. Да вы и так изрядно заняты Иваном Васильевичем. Нет, не просите меня, Анри!

Второй мастер — существо с внешностью рисованного мужчины из журнала мод — и не думал просить такой чести. Он поклонился, не отрываясь от лысеющего затылка, над которым бабочкой порхали его ножницы. Владелец затылка, тот самый Иван Васильевич, с трудом повернул шею, стянутую простыней, поздоровался и сказал, что очень рад. Лебедев ответил тем же.

Монфлери буквально зашелся от страданий, не зная, как справиться с таким горем: долгожданный гость пришел, а очередь занята. Криминалист, приятно убаюканный напором, уже хотел успокоить, что обождет, но тут газета, висевшая над креслом, пала, открыв господина в строгом костюме.

— Здравствуйте, Аполлон Григорьевич, доставьте удовольствие вас пропустить. Мне совершенно не к спеху. Располагайтесь… — И господин вернулся к депешам «Санкт-петербургских ведомостей».

— Благодарю, Григорий Иванович, — просто ответил Лебедев, усаживаясь в кресло.

Источая любезность, Монфлери затянул клиента в белый кокон. Голова криминалиста превратилась в вишенку над горой сахара. Не прошло мгновения, как вокруг нее распушилась белая пена. Удовольствия начались.

Монфлери взмахнул узкой молнией и нанес нежный удар по облакам, легким дуновением коснувшись щек.

— Что у вас слышно новенького? — Опытный куафер не лез со своими разговорами, а галантно предлагал клиенту излить душу. А для чего еще нужны постоянные парикмахеры! Не стричься же, в самом деле.

— У нас одни новости: яды, улики, трупы, — сказал Лебедев, чувствуя, как блаженство растекается от щек к телу.

— Какой кошмар! Невероятно! — так искренно ужаснулся Монфлери, будто и вправду слышал это впервые. — Какая тяжкая у вас служба! Неужели опять что-то случилось?

— У нас всегда что-то случается.

— Это ужасно. Как пали нравы. Люди готовы убивать друг друга за такие пустяки, как деньги или месть. Разве деньги могут сделать нас счастливее? Я вот, например, искренно презираю деньги, это так, бумага и металл. Но разве и месть не есть самое тяжкое наказание мстителю? Не правда ли?

— Бывает всякое… — Лебедев погружался в теплый сон, ласкающий и нежный. Не поддержать воркование куафера было в высшей степени не комильфо. — Вот, например, сегодня…

— Да, да! И что же случилось?

— В меблированных комнатах на Бассейной нашли мертвую барышню.

— О, мой бог! Как ее убили?

— Этого вам не могу сказать, тайна следствия. Убийство коварное и умное. Лишь намекну: фальшивое самоубийство.

— Невероятно! Молода?

— Не старше двадцати трех лет…

— Прелесть! В этом возрасте дамы в самом расцвете, как распустившийся бутон ароматного персика в Провансе! — Монфлери воздушно поцеловал кончики ножниц. — Блондинка?

— Брюнетка…

— Хорошенькая?

— Миленькая, но не в моем вкусе.

— Убийство женщины!.. Как ужасно и как понятно. Предсказуемо…

— Неужели? — Лебедев даже глаза приоткрыл.

— Конечно! — сказал Монфлери. — Если убита молоденькая барышня, наверняка дело ручек другой барышни. Уж поверьте мне…

— Много встречали убитых барышень?

— О, вы шутник, господин Лебедефф! Нет, Монфлери всего лишь знает жизнь, он знает женщин. Нет страшнее хищника, чем женщина, оскорбленная ревностью. Она способна на все, чтобы защитить свое гнездо, свой очаг. Они хитры и коварны в своей мести. Умны, как змеи, беспощадны, как драконы. И потому Монфлери никогда не прикоснется к женским прическам! Поверьте мне…

— Обещаю обдумать ваши слова…

— И не пожалеете! Ищите женщину, и вы всегда найдете преступника. Во мне французская кровь, а сколько ее пролили ревнивые и преступные женщины… О да!.. За что же с ней поступили так жестоко?

— Это выясняет следствие.

— Как любопытно! Кто же сыщик? Наверно — вы? Я угадал? Признавайтесь!

— Вот еще, не хватало сыском заниматься, — сказал Лебедев, борясь со сладкой зевотой. — Следствие в надежных руках. Поручил его лучшему ученику великого Ванзарова.

— А кто такой этот Ванзаров? — удивился Монфлери. — Никогда не слышал.

— Он сторонился дешевой популярности. Сама скромность. Лучший сыщик столицы, а может, и России.

— Так приводите его к нам! Что же прячете такой талант!

— К сожалению, это невозможно… Он погиб, исполняя служебный долг.

— Такая потеря!

— Невосполнимая. Но ученик должен превзойти учителя. Скоро, если уже не сегодня, убийца будет изобличен и пойман. — Кажется, Аполлон Григорьевич и сам в это поверил. Так ему было хорошо.

— Это прелестно! — сказал Монфлери, совершив последний взмах и глядя в зеркало на свое произведение. — Горячий компресс, мон шер, — это то, что сейчас нужно.

Шелковые щеки не возражали предаться сладкой пытке. Принесли полотенца, нагретые ровно настолько, чтобы не обжигать, а холить кожу теплом и ароматом ванили с мятой. И Лебедев погрузился в них.

Сквозь волны блаженства Аполлон Григорьевич слышал, как сосед отказался от укладки, сославшись, что слишком торопится. Судя по вздохам, Монфлери был опечален, что Анри не смог вознести драгоценного клиента на высоту удовольствий и тот уходит не совсем идеальным. Приличия требовали сказать «до свидания» знакомому, но жар полотенец был так хорош, что не было человеческих сил оторваться от него. И Лебедев остался в жаркой темноте.

* * *

Роберт Онуфриевич не мог поверить такому счастью. Откуда ни возьмись свалился спаситель. Хоть росту в спасителе от силы два с половиной аршина, молоко с губ обсохло на днях, да и чин самый пустяшный, но теперь есть на кого взвалить обузу. Мальчишка на вид — желторотый птенчик, но раз от Лебедева прислан, значит, есть за что. А приглядишься: и смышленый, и напористый, и хваткий. Как появился, так и затребовал дело. Сердце пристава невольно умилялось стараниям юноши. Его-то родное дитятко схожих лет утруждало себя лошадьми на скачках да актрисками в театрах. А этот — трудяга, вон как принялся.

Бублик предоставил карьере великого сыщика двигаться без помех.

Первое время Коля ожидал, что сейчас его погонят в лавку, но чиновники 1-го Литейного вели себя уважительно, а дежурный принес чай, да еще с сахаром. Гривцов покраснел, кое-как пробормотав благодарность. И за бумажки взялся со всем старанием.

В них было не так уж и много дельного. Жертва — Саблина Мария Ивановна, двадцати шести лет, из мещанского сословия. Зимой 1893 года приехала из Вологды на заработки. Паспорта не имела, но разрешение на проживание в столице было выправлено как полагается. В домовой книге «Дворянского гнезда» была зарегистрирована чуть меньше девяти месяцев назад. Где проживала до этого — ничего не сообщалось. Но установить это полиции по силам, только времени отнимет. По словам владельца меблированных комнат, платила исправно и в срок. Источник ее доходов следствие установить не успело. К делу только прилагалась справка: среди билетных[2] Саблина не числится. Никаких жалоб от соседей на нее не поступало. Из ближних лавок брала чай, кофе и сладости. Как видно, кормилась не дома.

Швейцар показал: парадное отдельное, располагается за углом дома, на Бассейной, он все время у главного входа на проспекте. Около половины десятого прибежал посыльный с огромным букетом. Не прошло и пяти минут, как раздались жуткие вопли. Швейцар застал посыльного сползающим по ступенькам, дверь в квартиру распахнута. Показания редких соседей сводились к простым выводам: никто ничего не видел, Саблину почти не знали, она ни с кем не общалась. А гостей ее не знали и подавно.

Далее шли описание места преступления и снимки, которые успел сделать фотограф полицейского резерва. Коля мужественно рассматривал тело, висящее среди бра, и портрет, снятый на полу, убеждая себя, что привык к виду человеческой плоти. И, набравшись духу, стянул снимок, чтобы предъявить уличенному убийце. Он оставил у дежурного записку для пристава, где просил, чтоб его не ждали, помахал милым чиновникам и отправился в меблированные комнаты. С непременным желанием выйти на след преступника.

Но его ожидало внезапное препятствие.

Окинув взглядом существо в пальтишке и стоптанных ботинках, лепетавшее вздор, Медников прикидывал: сразу дать подзатыльник или обойтись щелбаном. Сопливый шпиндель с налету задает вопросы, какие и полиция не смела. Наверняка репортеришка вынюхивает. Пропечатает статейку — хозяин голову снимет.

— Иди-ка отсюда, пока цел, — сказал он, метко сплевывая у самых ног мальчишки.

Мальчишка не растерялся, не подался в бега, а потряс зеленой книжечкой Департамента полиции:

— Чиновник для особых поручений Гривцов, извольте отвечать! Или вызову в участок, там разговор другой будет…

Коле стоило гигантских, всех имевшихся у него усилий, чтобы голос не дрожал. Но он все равно дрожал. Впрочем, Медникову хватило. Приняв строгое положение спины, он целиком проникся помощью следствию.

— Вспоминайте, кто приходил утром, — потребовали от него.

Вспоминать было нечего. Медников встал на посту как обычно — около восьми. Но пост его находился здесь, у парадного входа. А за тем парадным следить не обязан. Жильцы этого не требуют. Даже наоборот. Так что проходивших мимо него готов указать, а что творилось за углом — извините.

— Что можете сказать о барышне Саблиной?

Что тут сказать? Барышня как барышня. Вежливая, всегда здоровалась первой. Жила тихо, незаметно. Переехала чуть меньше года назад. Особых гостей у нее не бывало. Поначалу частенько ходила куда-то с папочкой на тесемках. Но потом перестала. Одевалась хорошо, наряды часто меняла. Иногда к ней посыльный прибегал с цветами. Но от кого — неизвестно. Постоянных гостей швейцар не мог припомнить, наверное, они не хотели быть узнанными. Мало ли к кому человек идет, ему спрашивать не положено.

Получив столь важные сведения, Коля потребовал отвести его на место преступления для личного осмотра. Там уж наверняка найдет зацепку. Но Медников встал насмерть: дверь опечатана, а к гербовой печати не притронется и никому не советует. Пристав повесил, пусть сам и рвет. И свернуть швейцара было невозможно.

Оставалось приберечь силы для будущих побед. Поднявшись на второй этаж, Коля уткнулся в дверь, перечеркнутую грозной бумажкой. Напротив была такая же дверь из лакированного дуба. На долгий звонок открыла горничная в чистейшем переднике с шаловливыми глазками. С первого взгляда гость ей понравился. И усики такие трогательные: крохотные, только пробились. Она сладко улыбнулась и спросила:

— Чего вам, мальчик?

Дав петуха от волнения, мальчик объявил себя представителем власти. Чем окончательно покорил Марусю: такой молоденький, а уже «для особых поручений». Было Марусе что ему поручить. Перед взором пронеслись захватывающие картины, как она выскакивает из горничных за будущего министра полиции или что там происходит в женских мечтах. В общем, Коле были очень и очень рады. Пригласили на кухню, благо хозяева отправились с визитом, и готовы были ответить на любые вопросы. Какие ему захочется. Например, свободно ли сердце Маруси.

Гривцов и не думал задавать дурацкие вопросы. Про умные не забыть бы. Словно шагая по шаткому мостику, держась и качаясь, он спросил о соседке. Хоть Марусе это не понравилось, но уговаривать себя не заставила.

Саблина жила одна. Но ее навещал некий господин. Маруся видела его только со спины, да и то в замочную скважину, одет хорошо, чисто. Других подробностей о таинственном госте не нашлось. От общений с горничной барышня Саблина уклонялась, хотя была не лучше ее. И по возрасту ровесницы. Маруся выведала, что до переезда в «Дворянское гнездо» та давала уроки музыки и еще немного после. Видно, вытянула счастливый билет и недостатка уже не знала. Наряды стала менять не глядя. И вовсе здороваться перестала. Заносчивая, возгордилась. С соседями не общалась. Такая важная, что ты! Не подойдешь.

— Кто сегодня утром приходил к ней? — спросил Коля, ожидая описания убийцы.

Как ни хотела Маруся помочь хорошенькому чиновнику, но не могла. Выбежала из квартиры, только когда посыльный заорал как резаный. С утра дел невпроворот. То на кухню, то в спальню хозяйки, то одно принеси, то другое достань. Некогда и в замочную скважину заглянуть.

— А постоянный гость когда приходил?

Маруся призналась, что видела его от силы раза три. И только со спины. Но все больше по утрам бывал. Довольно рано.

— В последние дни Саблина была печальна или испугана?

Куда там! Так прямо цвела, что сил нет. Одно расстройство для честной горничной. Только успевала наряды менять. Вчера вот доставили новое платье и шляпный короб.

— Кто мог желать ей гибели?

Тут уж Маруся развернулась. Расписала барышню в таких красках, что Коля смекнул: показания свидетеля портил мелкий недостаток — лютая женская зависть. Верить ей нельзя. Что ж получается: преступника вот так запросто не поймать? Даже толкового следа не нашел. И что делать дальше, было решительно неясно. Обещание «найти в два счета» таяло как февральский снег. Внезапно оно растаяло совсем, и Коля оказался посреди пустыни. Им овладела растерянность, переходящая в мелкий, противный страх: а вдруг ничего не получится? Вдруг это дело ему не по зубам? Вдруг он не великий сыщик, а так — бумажки перебирать?

Опечаленный и глубоко мрачный Николя простился и сбежал. А Маруся провожала его мечтательным взглядом.

Выскочив на Литейный, Гривцов заметил край золоченой фуражки, что скрылась за углом дома. Швейцар не горел желанием продолжать знакомство с полицией.

Задрав голову, словно коварный преступник спрятался на карнизе, Коля почувствовал себя маленьким и беззащитным под громадой нависавшего здания. Ужасно захотелось, чтобы его приободрили или хоть подзатыльник для храбрости отвесили. Кругом спешили прохожие, счастливо равнодушные к чужим бедам. Даже городовой будто нарочно отвернулся. Одинокий и несчастный мальчишка спрятал нос в воротник пальто, а озябшие руки в карманы и поплелся в сторону Фонтанки. Ведь совсем недавно был в шаге от победы, хоть и воображаемой. У колеса фортуны тормозов нет, не знаешь, куда занесет. В расстроенных чувствах Коля не заметил, как на другой стороне проспекта остановилась пролетка с крытым верхом.

* * *

Кому придет в голову обращать внимание на обыкновенную пролетку? Только пассажир кутался в шерстяное одеяло уж больно старательно, словно прятался от случайных глаз. Лицо скрывали пушистая шапка и густой мех воротника. Извозчик покорно ждал, как приказали. Слегка покосившись, он приметил, что пассажир уставился на большой дом на углу Бассейной улицы. В вечерних сумерках смешались каменные детали, только ярко горели стекла парадного входа, светлые пятнышки в окнах указывали, кто дома.

От бестолкового сидения извозчика пробрал озноб. Как вдруг пассажир окликнул бойкого паренька в драной курточке и рабочей фуражке, пробегавшего мимо. Шкет запрыгнул на подножку и получил какие-то наставления. Извозчик ничего не разобрал, но звон мелочи учуял. Мальчишка соскочил и пулей метнулся к Бассейной.

— Долго еще, барин? — поворотился извозчик.

— Тебе-то что? Стой и жди.

— Так это… Мороз же, и того… Лошадь мерзнет… Добавить бы не мешало…

— Добавлю, добавлю, — зло отмахнулся пассажир, следя за темной улицей.

Сопливый разведчик вынырнул из темноты так шустро, словно из нее и был рожден. Он запыхался, дышал тяжело, говорил громко и отрывисто:

— Нету… ее… совсем… теперь… дверь… опечатана…

— Куда она делась? — уже не таясь, спросил господин под одеялом.

— Так… это… померла… сегодня… поутру…

— Как это умерла?

— Того… совсем…

— Врешь!

— Чей-то… врешь… не-а… обижаешь… барин…

— Откуда узнал?

— Так… это ее… она… повесилась… швейцар сказал…

Пассажир швырнул на тротуар серебряный рубль и закричал на извозчика:

— Пошел! Пошел! Гони!

Мальчишка кинулся за добычей, теряя фуражку. Взвизгнул кнут, лошадь тронула, и пролетка растворилась в подступающей ночи.

* * *

От стены отделилась худосочная фигура. И хоть фигура рта не раскрыла, но вид ее говорил о такой печали, скорби и тоске. Настроение Аполлона Григорьевича распрощалось с радостью, что полыхала на бритых щечках, предчувствуя, как беспощадно испортит его никчемный мальчишка.

И зачем только доверился! Ведь с первого взгляда ясно: бестолковая личность. Вот если бы Ванзаров… Лебедев нахмурился и отправился прочь, забыв помахать швейцару Департамента полиции — тихому старичку-отставнику, что ласково кивал каждому входившему.

Гривцова никто не позвал за собой. Глядя в спину человеку, стремительно поднимавшемуся по мраморной лестнице, Коля издал немой вопль о помощи, но никто-никто не услышал и даже не обернулся. Оставалось втянуть голову в плечи и плестись следом. Как побитой собачонке, которую хозяин выгнал из дома за глупость и визгливый лай.

Протиснувшись сквозь дверную щель, Коля наткнулся на взгляд, не предвещавший ничего хорошего. Великий криминалист восседал на химическом столе и яростно грыз леденцы. От одного этого звука сводило зубы, а мысли блуждали.

— Где же удаль и победные знамена? Оставили в гардеробе?

Коле хотелось ответить умно и строго, но в голову лезли обрывки невыученных уроков. Хоть бы какое крылатое выражение на ум прилетело. Так ведь нет, порхали где-то в отдалении.

— Где колонны скрученных и разоблаченных убийц, сдавшихся на милость победителя? Где торжество справедливости, обещанной к вечеру? Где фанфары?

Провалиться бы сквозь землю. Есть у него хоть капля жалости? Сам-то вон какой расфуфыренный, а кое-кто рыскал в холоде и голоде. Эти и прочие жалостливые мысли посещали юную голову. Коля хмуро, но стойко сносил все, только фуражку безжалостно теребил.

Не умея долго злиться, а тем более глумиться над поверженным, Аполлон Григорьевич смягчился и съехал в другую крайность: ему стало жаль несносного мальчишку и стыдно, что повел себя как тупой пристав. Он приказал снять пальто, греться, лопать монпансье, другой еды все равно нет. Сам же развел чай, добавив капельку янтарной жидкости с запахом дубовой бочки.

Коля отхлебывал обжигающий напиток сопя, виновато и печально. Но рта открыть не посмел.

— Подведем итог вашего розыска, — наконец сказал Лебедев. — Какие сведения, толковые или бесполезные, раздобыли о жизни и смерти барышни Саблиной?

— Откуда вы… — начал Коля, но сообразил, что никто не мешал криминалисту заглянуть в ту же папку. — Она давала уроки музыки.

— Ах, вот оно как…

— Что такое? — насторожился Гривцов, ожидая чего угодно, даже самого худшего: вдруг ему назовут имя убийцы.

— Все не мог вспомнить, что за физиономии у нее там по стенам развешаны. Знакомы, а вспомнить не могу. А это Брамсы-Шмамсы всякие… Что ж, неплохо.

Щепотка похвалы способна на чудеса. Коля приободрился и тихо сказал:

— Кажется, я знаю, кто ее убил.

— Вот как? Изложите версию. — Лебедев был чрезвычайно серьезен и внимателен.

— Из показаний свидетелей можно точно установить: у нее был постоянный любовник.

Коля ждал, какое это произведет впечатление. Аполлон Григорьевич закинул в рот конфетку, давая понять, что за интересным началом должно последовать зажигательное продолжение.

— Описание: хорошо одетый мужчина среднего роста.

— Это многое объясняет, — сказал Лебедев.

Коля не заметил подвоха и ринулся отчаянно:

— Горничная видела его со спины, поэтому лица не замечала, а швейцар не уверен, что бывало одно и то же лицо. Но главное другое: он всегда приходил по утрам. А что это значит?

— Очень интересно узнать…

— Это значит, что он и убил.

От столь блестящего вывода Лебедев слегка растерялся. Всегда трудно одолеть внезапную глупость. Криминалист и с этим справился. Раздавив челюстями порцию конфеток, он сказал:

— Итак, мой энергичный, но недалекий коллега, рассмотрим ваше предположение. Любовник, который может приходить когда угодно и делать с Саблиной что угодно, хоть мышьяком пирожное посыпать, хоть ножик в сердце воткнуть, хоть подушкой задавить, выбирает странный и неудобный путь: травит ее хлороформом, а затем вешает вместо картины. Для чего такое развлечение? Знаете ответ?

Коля так яростно задумался, что на лбу выступил пот, и сказал:

— Нет. А вы знаете?

— И я не знаю, — честно признался Лебедев. Только не упомянул, что темнота эта его сильно раздражает. Острый ум, привыкший разрезать улики, болтался в ней, как огрызок леденца в пустой коробке.

— Тогда все ясно! — вдруг выпалил Коля.

Ему предложили не стесняться.

— Саблину убила женщина! — торжествующе заявил он.

— Почему так думаете? — с неподдельным интересом спросил Лебедев. А вдруг мальчишка-то кое-что соображает?

— Ну как же, это очевидно! Ее повесили в назидание всем любовницам, чтобы не разрушали семьи. Это как знак, как предостережение. Жена ее любовника явилась рано утром, чтобы застать их вдвоем и покончить всех разом. Но чудо спасло ее мужа. Он опоздал или его что-то задержало. И тогда она решила разделаться с любовницей, раздавить змею. С собой у нее был заготовлен хлороформ, она давно готовилась, обманом заставила Саблину выпить и уже мертвую повесила, чтобы муж ее ужаснулся. Он увидел, ужаснулся и бежал. Просто его никто не заметил.

От такой тирады Коля едва не задохнулся. Сиял счастливым и ясным светом.

Его наградили заслуженными аплодисментами.

— Никогда не слышал подобной чуши, — сказал Лебедев, брезгливо вытирая ладони о коленку. — Гривцов, вы поставили рекорд глупости за единицу времени. Надеюсь, его никто не побьет.

— Но почему… — начал Коля.

— Потому! Вы в полиции служите, а не криминальные романчики сочиняете. Оставьте эту честь всяким чижикам литературным… Предположим, что ваш бред имеет основания и убивала женщина. Хотите сказать, что несчастная жена сразу нашла квартиру любовницы и не попалась на глаза швейцару? Ни до убийства, ни после?

— Могла заранее выведать…

— А муж ее, соблазнитель, увидел тело и так тихо вышел из квартиры, что даже дверь прикрыл?

— Может быть…

— Нет, не может. Вы мало видали людей, что попадали в такой переплет. Он бы так просто не ушел. Уж поверьте, следов бы оставил малоприятных. Кстати, верните снимок, что из дела утянули…

Коля послушно расстался с картонкой.

— И чтобы в последний раз такое было, — сказал Лебедев. — Что в дело попало, там и пропало. Ладно… Главный вопрос: почему ваша убийца использовала хлороформ?

— Может, сестра милосердия…

— У сестры милосердия знаний, как убить надежно и легко, больше, чем у вас.

— У мужа украла…

— А у него откуда?

— Доктор… Врач… Хирург…

— Допустим. Как она заставила жертву принять хлороформ?

— Ну, смешала с чем-то, с вином…

— Саблина не пила, в желудке нет следов. На вкус хлороформ чудовищная гадость. Но дело не в этом: его заставили вдыхать. Каким образом?

— Связала и не давала дышать, то есть хлороформом в нос тыкала…

— Как это представляете? Нет никаких следов веревок или наручников. Жертва принимала яд совершенно спокойно. И что тогда получается?

— Тогда… Тогда я не знаю, что и подумать, — обреченно сказал Коля.

— Вот именно! — Лебедев многозначительно поднял палец, хотел добавить: «И я не знаю», но постеснялся.

В кабинете повисла тишина. В этот миг криминалист и юный чиновник, не сговариваясь, подумали об одном и том же…

— Вот если бы с нами Родион Георгиевич… — проговорился Николя.

Саданув кулаком по столу, отчего лабораторные склянки весело подпрыгнули, Лебедев рявкнул:

— Хватит сопли распускать! Или беретесь завтра за ум, или мы расписываемся в собственном бессилии. Ваш выбор, Гривцов!

— Сделаю все, что смогу…

— Слыхали пустые обещания, да. Этого мало. Надо найти хоть какую-то зацепку. А для этого землю носом рыть. Зубами вцепиться. Кровавые страсти — забыть. Только факты и ничего, кроме фактов. Мы же договорились, кто у нас ищет, а кто думает.

— Все понял: не думать, искать, зубами грызть… — Коля невольно клацнул, как голодный волчонок.

— Вот и хорошо, на сегодня служба окончена. И никаких «к вечеру преступник будет пойман». Впереди долгая и кропотливая работа…

— Слушаюсь…

— Марш домой!

Подхватив фуражку, гений сыска вылетел быстрее мысли из пещеры ужасов. Ну или как там, в дешевых романчиках, описывают.

Открыв новую жестянку, Лебедев в задумчивости покатал языком мятный леденец. Над мальчишкой легко было одержать верх. Но что делать с собственными мыслями?

Аполлон Григорьевич и под пыткой не признался бы, что ему куда хуже Гривцова. Привыкнув в своем деле не знать поражений, он вдруг понял, что не знает, как связывать разрозненные факты и делать выводы буквально из пустоты. Словно задали математическую задачку, в которой были одни неизвестные. А ответ подсмотреть не дают. И хотя с точными науками у криминалиста был полный порядок, но эта задачка манила в такие темные дали, где заблудиться и пропасть ничего не стоило. Неприятное предчувствие, что его ожидает одно только фиаско, все отчетливее напоминало о себе. Не только фиаско, но и жертвы, появление которых он не в силах предотвратить.

Настроение окончательно испортилось. Требовалось хоть чем-нибудь его развеять. Час для этого как раз подходящий.

* * *

Зима — время аптек. Люди простужаются, болеют, кашляют, ходят за микстурами и порошками, только успевай взвешивать. За один день провизор Маковецкий отпустил столько лекарств, сколько за летнюю неделю. И каждый больной норовил еще получить бесплатный совет. Пить ли горячую водку от простуды? Помогают ли капли «датского короля» от насморка или только от нервов? Надо ли жевать листок алоэ, чтобы при простуде аппетит поднялся? И прочую дикую чушь, рожденную справочниками и пособиями домашних советов, где среди рецептов пирогов и толкования сновидений молодых хозяек учили лечить хвори подручными средствами. А болели в основном барышни и дамы.

Под вечер Маковецкий насытился общением с женским полом настолько, что мечтал о той минуте, когда сможет залечь с томиком Шопенгауэра и отключиться от этой трещащей, требующей и самонадеянной суеты. Он хотел скорее оказаться дома с чашкой чая и баранками.

Дверь опять хлопнула. Перед провизором предстала скромная барышня, закутанная в платок. От большой застенчивости она говорила в нос, и провизор не сразу понял, что ей надо. А когда разобрал, не стал допытываться, для каких целей понадобился хлороформ. Ну, узнала от подруг какое-то совершенное средство от насморка, каким, очевидно, болела, пусть им и лечится. Раз у нас не верят в торжество науки и медицины, а верят шарлатанам и подругам. Что, в общем, одно и то же.

Маковецкий выдал пузырек темного стекла, получил помятую купюру, словно из кармана нищенки, и отсчитал сдачу. Скромная барышня тут же испарилась. И то хорошо, что не надо языком молоть.

На этом тяготы не кончились. В аптеку заглянуло еще одно неземное создание. Хотя и не такое уж неземное. Прямо сказать — крепкого телесного сложения. Созданию потребовалась кислота. Причем соляная. Здесь не химическая лавка, следовало ответить. Но провизор так устал от бесконечных объяснений и по опыту знал, что такие вот — самые приставучие. Он полез в закрома под прилавком и вытащил бутыль, полную наполовину. Маковецкий с тоской представил, как придется отливать опасную жидкость. И на это можно пойти, чтоб только отвязались. Однако барышня взяла всю целиком. Чем пролила целебный бальзам на израненную душу провизора.

* * *

Театр «Неметти» делил Офицерскую улицу с Мариинским театром. Публику они делили соответственно. Кто хотел насладиться надрывом голосовых связок под оглушающий гром оркестра — брел в Императорскую оперу. Те же, кто считал искусство отличным поводом выпить и закусить, со свистом летели в бывший еврейский театр, за строптивость обращенный в кафешантан. Злободневную драму, а тем более пьески с политическим душком начисто вымели с подмостков. На смену пьескам пришли юмористические куплеты, оригинальные номера, фокусники и все то, что так любит отдыхающая публика, особенно цыганские хоры и надрывный романс.

Особая притягательность театра таилась в зимнем ресторане. Выбирать в нем предлагалось между водкой и шампанским, из закусок — соленые огурцы с пирожным, скатерти нечистые, а цены обнаглевшие. Все равно в зале было не протолкнуться. Секрет популярности был прост: за столики позволялось усаживать артисток. Только что дива тронула душу романсом со сцены, и вот уж ее можно было и тронуть самому, и угостить, и наворотить кучу комплиментов. А дальше как пойдет. Продолжение зависело исключительно от способностей поклонников. Здесь вам не публичный дом, а храм искусства. В храме весь вечер играл оркестр за дымкой папиросного дыма, что создавало волнующую атмосферу. Было в ней и тонкое обаяние, и наивность, и дружеская сердечность. Как от такого отказаться.

Аполлон Григорьевич приехал в разгар разврата. Представление перевалило за середину. Добрая часть исполнительниц уже сидела за столиками, а с улицы посторонних не пускали. Дорогим гостям всегда найдется место. Заняв столик, который придерживали для почетных гостей, Лебедев кивнул официанту, что означало «бутылку шампанского с пирожными», и принялся за леденцы. Под грохот скрипок его хруст присмирел. Кругом бурлило веселье. В основном пили за прекрасных, волшебных, обворожительных и просто чудесных дам. Гремели бокалы, разрумяненные щечки подставлялись для скромных поцелуев. Пока скромных. В общем, обычный вечер у «Неметти».

Уже пора бы веселью проникнуть ему в душу и взорваться праздничным конфетти. Но, против обыкновения, Лебедев скучал, лениво кивая знакомым лицам. Не забирало его веселье, и все тут. Непривычно для себя он стал хмуриться и даже не притронулся к шампанскому, из горлышка которого шел дымок. Саднящая тоска впилась занозой под сердце. Он не понимал, отчего настроение стремительно портится на этом празднике жизни. Отчего ему стало противно буйное веселье и господа навеселе. Отчего вдруг захотелось обозлиться на первого встречного и, чего доброго, устроить потасовку. Все было сегодня не так и все раздражало. Хоть бросай и беги. Но Лебедев обязан был ждать.

Отвлекло незначительное происшествие. Посреди зала задержалась дама с открытыми плечами, и не только плечами. Откуда она появилась, Лебедев не заметил. Но, заметив ее, глаз было не отвести. Черное платье с переливом и тяжелое колье лишь подчеркивали блеск, который шел от нее. Она повела головой, словно проверяя, как действует обаяние. Не нашлось ни одного мужского взгляда, который не последовал бы за ней. Почуяв власть, она лениво повела плечиком. Было в этом движении столько животной, необузданной похоти, такой жар она распускала, что мозги начали плавиться. Еще немного, и поклонники, забыв про актрис, бросились бы к источнику наслаждений. Но тут появился юный джентльмен, облитый фраком, цинично обнял даму за талию и увлек за собой. В зале словно потемнело. Господа за столиками вернулись к доступному развлечению.

— Шею не выверни, — ласково сказали над самым ухом.

Лебедев подскочил несколько поспешно и расправил объятья. Поцеловать ему не дали ни ручку, ни щечку, ни плечико. Дама села как могла далеко, обнимая большой букет, и отказалась от шампанского:

— Время зря не теряете, Аполлон Григорьевич…

— Да о чем ты, Тошенька? Я тебя заждался, весь день бегаю как угорелый, представляешь, назначили дежурным по городу, с одного происшествия на другое! Три кражи и пять трупов! Устал как собака. Чуть не уснул тут сидя. Так соскучился, так ждал встречи, и вдруг такая холодность! За что, мой свет?

Излияния криминалиста были приняты. Хотя им не поверили. Слишком умна была женщина, которая пела у «Неметти». Пела лирические куплеты. Звездочка не первой величины, Антонина Лазурская, как сообщала о ней афиша, прекрасно знала, что мужчины всегда врут. А когда не врут, то все равно говорят неправду. Держать их надо в строгости, тогда они становятся шелковыми и послушными. Если, конечно, красота и прочие формы позволяют их держать в строгости. Этим богатством природа щедро оделила Антонину. Даже слишком щедро. Некоторая полноватость талии и пухлость личика не давали протиснуться на самый верх пьедестала красавиц. Но и тем, что имела, Антонина пользовалась умело. Говоря в рифму.

Лебедев торопливо налил шампанского, извинился, что опоздал на ее выход, прибыл без цветов, и спросил, как прошло представление. Пригубив, Антонина капризным тоном заявила, что желает ужинать в ресторане. По счастью, ее желание совпало с желанием Лебедева. Быть может, в другом месте тоска отпустит.

Они поехали к «Палкину». Ужин затянулся допоздна. Антонина простила, расцвела и защебетала. На Лебедева обрушили все сплетни закулисной жизни: кто, кому, про кого и что сказал, кто кому перебежал дорогу и кто подлизывается к режиссеру. Большая часть имен ни о чем не говорила, но Аполлон Григорьевич слушал с глубоким интересом на лице. С каждой минутой он ощущал, как все эти россказни ему глубоко безразличны и даже противны. Совсем не имеют отношения к его мыслям и делам. Как будто из другого мира. Бросить бы канарейку да поехать в родной кабинет, заняться наукой. О подобном фокусе нечего и мечтать: хандра пройдет, но Антонина не простит. И Лебедев мужественно терпел.

Антонина была неисчерпаема. Помахивая бедрышком погибшего рябчика, она не умолкая рассказывала, как актриса М. нашла себе нового любовника, актриса Н. порвала со старым, актриса К. погибла от любви, актриса Л. забеременела и теперь ее гонят со сцены, актриса Е. спивается и, кажется, ее тоже отчислят, а вот ее, скорее всего, пригласят в новое представление, что начнут репетировать завтра. В общем, набор новостей, без которых ужин был бы намного приятнее, а мир чище. Но и это Лебедев выдержал.

Уже за полночь они вышли на Невский проспект. Он растолкал дремавшего поблизости извозчика. По пустым улицам их вихрем доставили на Офицерскую, где Антонина снимала квартиру поближе к театру, а Аполлон Григорьевич намеревался встретить очередное утро. От усталости или нескончаемой болтовни тоска его немного заглохла. Что было не так уж плохо. Другое казалось странным.

Весь вечер у «Неметти», затем у «Палкина» и при возвращении на квартиру у него не проходило совершенно нелепое чувство, будто за ним следят. Словно какая-то фигура неотступно держится в тени, но всегда рядом. На улице он оглянулся. Как и следовало ожидать, Офицерская была пустынна. Вдалеке маячил городовой. Однако что-то такое витало в воздухе. Словно еле заметное электрическое напряжение.

Следить за ним? Это было настолько невозможно, бессмысленно и глупо, что надо счесть расстройством бокового зрения. Или ошибкой нервов. Кому придет в голову шпионить за самим Лебедевым? Сама мысль, что за гением криминалистики посмеет кто-то филерить, была столь смехотворна и бессмысленна, что ее следовало немедленно прогнать с насмешками. Что Лебедев благополучно и проделал.

Облачившись в домашний халат, он подошел к окну и заглянул в щелочку шторы. Офицерская, погруженная в февральскую темень, мирно дремала. На тротуарах гуляли ночные тени. Лишь в дальней подворотне будто кто-то прятался. Лебедеву показалось, что тень смотрит на него. Легкий холодок тронул бесстрашное сердце. Аполлон Григорьевич тут же разозлился, обозвав себя последними словами за то, что поддался подобной чепухе, и занялся более приятными обязанностями, чем высматривать тени в ночи.

* * *

Жажда звала. Звала за собой и требовала слушать ее голос. Это было наяву, и оттого голос ее звучал громче. Нельзя было заткнуть уши. Жажда кричала сквозь пальцы, и каждый палец кричал о ней. Сколько ни затыкай, все равно не помогает. Перекричать нельзя. Начнешь, так кричишь ее голосом. Жажда проникла и напитала каждую ямочку кожи. Она стала самой кожей, и не стало ничего кроме нее. Она шептала, болтала, трезвонила на все голоса, и голосов этих был легион. Некуда от них деться.

Каждый из них был по-своему хитер. Один, ласковый, уговаривал и шутил. Другой обвинял и требовал, как может только судья. А третий приводил разумные доводы и объяснял, что все равно, сколько ни пытайся, конец один будет. И конец этот известен. Ради чего же тогда муки принимать? Все одно сил человеческих на это не хватит. Некуда тебе деться.

Иногда голоса начинали спорить друг с другом, и тогда поднимался гвалт со свистом и воем, в котором не разобрать слов. Словно гудящее облако окутывало и поглощало собой. А потом все затихало, и жажда спрашивала робко: ну же? Как же? Когда же? Тебя ждет то самое наслаждение, какого боишься, но так жаждешь. Я — наслаждение. Я — жажда твоя. Испей меня. Скорей же, скорей!

И не желала ждать и терпеть. Она не верила на слово и только сильнее приникала горячим телом, обнимая, душа и терзая. Ни мороз, ни слякоть, ни ветер не остужали ее. Она смотрела из каждого угла, из каждого темного закоулка и звала. Голосов становилось все больше, они возвращались и кричали хором. Как может звать только жажда. Некуда от нее деться.

А может, это сон? И вот сейчас проснуться — и все кончится? И жажда отстанет. Я сплю? Сплю ли я? Я ли сплю? Или это жажда спит, и я ей снюсь. Ответь, жажда. Не отвечает. Зовет. Вот ведь противная, сладкая, липкая. Что с тобой поделать…

* * *

Платон Макарович собрался откушать утреннего чайку. Уютно подоткнув шелковый халат, он развалился в глубоком кресле и поднес чашечку тонкого фарфора к шершавым ноздрям, чтобы насладиться ароматом мяты, до которого был страстный охотник. Но на лестничной площадке что-то грохнуло, как выстрел, затем раздалась барабанная дробь, под резкие крики, смысл которых приглушала стена. Платон Макарович оценил свежее пятно, которое посадил с испугу на халат, оставил чаепитие и отправился как был, в халате, выяснять, что за безобразие. Второй день в их доме творится какое-то сумасшествие.

Солидный постоялец, не сняв цепочки, приоткрыл створку. В проеме виднелась худосочная фигура в расстегнутом пальтишке, которая со всей молодецкой дури ломила кулаком в дверь. Молодой человек надрывно кричал:

— Немедленно откройте! Я кому сказал, сейчас вернусь с городовым и дверь вынесем! Открывать! Полиция! Кхе-ха-ха…

От натуги юноша раскраснелся, усики встали торчком, а в глазах светилась такая решимость, что Платон Макарович, хоть и был мужчина в чем-то героический, счел за лучшее не вмешиваться.

Почтенная соседка, Амалия Францевна, сдалась, замок щелкнул. Юноша рванул на себя и чуть не вынес даму, которая не отпустила ручку.

— Требую отвечать по существу! — не сбавляя напора, наседал он. — Что знаете? Кого видели? Когда? Где? Любые сведения!

Дама схватилась за грудь, перетянутую шалью, и, как перед расстрелом, прижалась к собственным дверям:

— О мой бог! Все вам сказала… Я ничего не знаю, не видела ее вовсе… Оставьте меня в покое!

— Ах, вот как? Скрытничать? Ну хорошо, вызовем других свидетелей. — И юный герой, как видно потеряв всякий страх, развернулся к соседней квартире. — Эй, кто там прячется, выходите сюда! Вас полиция требует.

Платон Макарович успел захлопнуть раньше, накинул цепочку и побежал в спальню, прятаться в подушках. Сквозь пух было слышно, как к нему ломятся и кричат что-то грозное. Платон Макарович закрыл глаза и приготовился к худшему. Но вдруг все стихло.

Неизвестно, чем кончился бы визит разъяренного юноши, если бы на выручку не подоспел домовладелец Ардамонов. Возвышаясь над скандалистом на две головы, он потребовал объяснений, по какому праву дом разносят на мелкие щепочки. Юноша предъявил книжечку Департамента полиции, заявил, что «для особых поручений», которые заключаются в том, чтобы выяснить любые подробности жизни и смерти госпожи Саблиной. Оценив подергивающуюся губу и лихорадочный блеск в глазах, нервный румянец и срывающийся голос, но более всего цветущий возраст чиновника, Ардамонов приятно улыбнулся, изъявил всяческую покорность властям и готов был отвечать и за себя и за каждого из жильцов, тем самым предлагая капитуляцию и мирные переговоры.

И очень вовремя. Еще немного, и Коля лопнул бы от натуги. Всю ночь он не спал, накручивая себя, не позавтракал и бросился добывать улики любой ценой. Но не рассчитал и растратил весь запал на Амалию Францевну. Сил осталось на донышке. Господин Ардамонов предложил отпустить невинную даму, которая ничего не знала. Коля неохотно согласился, Амалия Францевна упорхнула с большим облегчением и слезами. Он потребовал сведения, не сходя с этого места. Домовладелец не возражал. И пересказал то, что Коля читал в показаниях.

— Но хоть что-то знаете о знакомых Саблиной? — спросил он.

— У нас не принято шпионить за постояльцами. Мы слишком дорожим своей репутацией.

— Квартиру эту она сама сняла?

— Именно так. Платила в срок, никаких жалоб от соседей. Вначале немного играла на пианино, но вскоре прекратила.

— К ней ходил постоянный… гость. Кто его может описать? Откуда он? Что за человек?

— Поймите, господин чиновник для особых поручений, у нас приличный дом. Здесь не принято подсматривать в замочную скважину и совать нос в чужую жизнь. И это устраивает всех. Больше, чем я, вам никто не скажет. Умоляю вас, не мучьте моих постояльцев, они уважаемые и законопослушные люди. Да вы и сами видите со своей проницательностью, что это правда…

Коля солидно кивнул. Проницательность у него, конечно, мощная. Но ведь получается: без толку скандал устроил. Такая досада. И никаких новых сведений. Господин Ардамонов, видя, что полиция растеряла боевой пыл, предложил пройти к нему в гости. Коля сухо отказался. Он просил, если вдруг кто-то что-то вспомнит, немедленно дать знать ему в участок. Ардамонов поклялся, что именно так и будет. И лично проводил такого важного гостя до выхода. На всякий случай. Николя был так занят мыслями, что не заметил восхищенного взгляда Маруси, прятавшейся за дверью. Весь скандал она наблюдала из-за перил, не высовываясь, но проникаясь мыслью: надо выходить за этого героя замуж, явно министром будет.

Под ласковым взглядом Ардамонова Коля свернул за угол на Литейный и наткнулся на швейцара, который так усиленно подмигивал, что не заметить было невозможно. Оглянувшись по сторонам, Медников сквозь зубы процедил важное сообщение и тут же отпрянул, словно с языка у него не слетело ничего, а сам он только и занят, что рассматривает на той стороне лужу. Поддерживая секретность, Коля нарочито отвернулся и сделал такой равнодушный вид, словно ему и дела нет до всяких швейцаров. Но в душе ликовал. Не зря все-таки столько сил потратил. Все-таки нашел кое-что. Протоколом не оформлено, но Лебедев протокола не спросит, ему убийцу подавай.

В приподнятом настроении Коля не поленился обойти окрестные лавки. Везде пришлось тыкать зеленую книжечку, объясняя приказчикам, что некормленый подросток с жидкими усишками — ответственное лицо. Уж больно не походило оно на лицо чиновника полиции. Холености нет, не говоря о сознании собственной власти. К тому же Коля вынужден был на пальцах объяснять, кого он разыскивает. Снимок-то у Лебедева остался. Приказчики задумчиво чесали в бороде, за ухом, в затылках, с трудом, но вспоминали барышню и в один голос уверяли: бывала у них редко, брала еды как для птички, а последних месяца два вовсе пропала.

Теперь совесть его была чиста. Он сделал все, что мог. Надо бы найти тех, кому Саблина давала уроки музыки, но где их найдешь? Не в газете же объявление давать. Размышляя над этой закавыкой, Николя отправился к себе в участок. И вовсе не потому, что соскучился по поручениям старших коллег. Он считал, что в новом статусе от этого избавлен навсегда. Дело в том, что в участке была крайне необходимая сейчас вещь — телефонный аппарат.

Приемное отделение встретило чиновника тишиной. Только коллежский регистратор Штейн, позевывая, читал утренний выпуск «Ведомостей». Оглянувшись на Колю, он не соизволил поздороваться и тут же вернулся к газете. Такой прием не был в новинку. Коля не обиделся, только спросил:

— Куда это все подевались?

— Вам-то что… — глядя в статью, сказал Штейн. — Вы же теперь к департаменту причислены. Так сказать, элита… Хо-хо…

— Странно все же. Одиннадцатый час — и никого.

— А вы угадайте причину.

— На происшествие выехали?

— Какой умный мальчик, далеко пойдете, Гривцов, если шею не сломаете. — Страница с хрустом перевернулась.

— Скажите, что вам, жалко… — попросил Коля.

— Нет, не жалко. Особенно для вас. Сообщили, что барышня какая-то повесилась, так наши специально поехали взглянуть на такую красоту. Довольны? Или желаете присоединиться? Поверьте на слово: не советую. Господин пристав лично поехал, а видеть вас лишний раз он нисколько не желает… Хо-хо…

— Где это случилось?

— Хотите рискнуть? Ну как хотите, герой вы бесстрашный… Гостиница «Центральная». Адрес сказать или сами знаете?

Коля неразборчиво поблагодарил и сделал то, что и собирался: воспользовался телефонным аппаратом, что висел лакированным ящиком.

* * *

Господа в прихожей приятно убивали время. Никто не спешил в участок, назад к конторской пыли и скучным документам. На месте происшествия было куда интересней. И вот почему. По всем инструкциям составлять протокол и заниматься осмотром позволялось до полного выяснения обстоятельств. То есть сколько душе угодно. В этот раз их душам было угодно оставаться подольше. Удачное происшествие: обстоятельства ясны, как новый червонец, и описывать особо нечего. Значит, служебный день проходит в занимательных разговорах. До обеда наверняка хватит. Тем более самовар с чаем принесли, сахар и конфеты. Мило и славно. Сам пристав здесь и разделяет общее настроение легкого бездельничанья. Не все же трудиться, надо и честь знать.

Дружеская атмосфера была разрушена самым неприличным образом. Вспугнув городового, в прихожей появился высокий господин с желтым чемоданчиком. Милое жужжание разговоров оборвалось как отрезанное, свежий чай застыл в чашечках, а сам пристав Бранденбург удивленно поднял бровь:

— Аполлон Григорьевич? Чему обязан столь приятным визитом?

— Заезжал в гости к старому знакомому. Известный анатом, здесь остановился. Вдруг вижу: городовые, участок прибыл. Думаю, может, помощь требуется дружеская. Заглянул на огонек, — сказал Лебедев, посматривая на дверь. Чиновник как будто нарочно загораживал гостиную.

— Сердечно тронут таким усердием, но вашему гению тут делать решительно нечего. — И пристав одарил усатой улыбкой. — В гости со служебным чемоданчиком ходите?

— Мало ли что, вдруг пригодится. Так что тут случилось?

— Не стоит вашего беспокойства. Сущая мелочь, пустяк, бытовая драма. Никакого преступления. Все уже описали, ждем только фотографа.

— Ах, вот как… Позвольте взглянуть, раз уж оказался так удачно и случайно.

— Зачем вам утруждать себя, вот Иван Тимофеевич внешний осмотр провел. Так ведь?

Криминалист участка, он же участковый доктор, хмыкнул с некоторым вызовом. Меньше всего хотелось, чтобы его выводы проверял светило и гений. Вдруг ошибся, вдруг чего не заметил. Позора не обобраться. Иван Тимофеевич готов был стеной встать, но не подпустить к своей жертве чужака. Прочие чиновники с затаенным интересом наблюдали, чем закончится дуэль их пристава со звездой.

Звезда между тем не имела настроения вязнуть в светских беседах. Он попросил пристава в коридор на минуточку. Отослав городового подальше, Лебедев слегка прижал подполковника к стенке и сказал:

— Дражайший друг мой, Адольф Александрович, мне дела нет до ваших делишек и нос совать в них не имею охоты. Говорю для того, чтоб между нами установилось быстрое понимание. Согласны?

Пристав задушенно хрипнул.

— Вот и чудесно, — сказал Лебедев, не ослабляя хватки. — Предлагаю маленький спор. Отказаться нельзя. Играть будем по-честному. Проиграю — меня не увидите. Но если, не сходя с этого места, расскажу, что прячете за дверью, — мешать не будете.

Бранденбург согласно сожмурился. Захват ослаб, он вздохнул с облегчением. Все-таки рука у Аполлона Григорьевича тяжелая, силы не рассчитывает.

— Барышня примерно двадцати трех лет. С виду милая и симпатичная, брюнетка. Повешена на каком-то крюке, быть может от картины. В качестве веревки использовали шнур, отрезанный от шторы. Следов борьбы или насилия над ней нет. Руки не связаны, ран или порезов нет, ногти не обломаны. При этом следов испражнений, какие бывают при самоубийстве, дражайший Иван Тимофеевич не нашел. Он же померил температуру тела и определил, что барышня скончалась часа четыре назад. То есть примерно в девять утра. Предсмертной записки не нашли, но опыт ваш подсказывает, что в случае нервного припадка, в результате которого барышня наложила на себя руки, ей было бы не до записок. Я прав?

Адольф Александрович, конечно, слышал о способностях Лебедева. Но чтобы убедиться на собственном горьком опыте! Такого пристав никому бы не пожелал. Он попал в трудную ситуацию: согласиться и пустить — значит упасть в глазах своих чиновников. Но и не пускать нельзя. Все-таки спор и честь…

— Вы ошиблись, — сказал пристав и нарочно затянул паузу.

Лебедев упрямо ждал.

— Она блондинка.

— Остальное точно?

Пристав выразительно промолчал.

— Мне необходимо осмотреть тело и взять пробы, — сказал Лебедев.

— Но зачем вам это, Аполлон Григорьевич? Дело-то пустяковое, очевидно.

— Вы удивились, если б узнали, сколько очевидных дел с моей помощью превратились в неочевидные.

— Допустим, вы правы и каким-то волшебным способом угадали. Что хотите найти?

— Не так уж много: найти убийцу, — твердо сказал Лебедев.

Пристав искренне не понял и спросил:

— При чем тут убийца? Какой убийца?

— Мог бы второй раз поспорить, но подожду результатов исследования. Оно несложное. Поверьте на слово: ее отравили и повесили уже мертвой.

— Неужели?

— На сомнения остается одна тысячная процента. Если вас это успокоит.

— Что же мне делать? — печально спросил Бранденбург.

— Поступим так…

Чиновники шепотом обсуждали возмутительное поведение зазнавшихся знаменитостей. Ходят по участкам как к себе домой. Особенно возмущался Иван Тимофеевич, хотя и говорил тише всех, прикрываясь чашкой. Дверь открылась, и пристав, широко улыбаясь, сказал:

— Какой вы шутник, Аполлон Григорьевич! Что же сразу не сказали, что это господин полицеймейстер вас лично прислал. Ну и разыграли вы нас! Прошу, прошу…

Сыграл Бранденбург так мастерски, как боролся за свою честь. Чиновники поверили: надо же, верховная власть бдит, не спуская глаз. Чашки были немедленно спрятаны, а дорогого гостя встречали улыбками. За ним отправился только пристав, страшной гримасой припечатав к месту шелохнувшихся чиновников.

Гостиную украшали платья. Весь женский гардероб выкинули из шкафа и побросали где придется. Наряды заняли даже кресла, диванчик и софу. Но обыском тут не пахло. Раскрытые чемоданы указывали, что хозяйка собиралась в путь. Теперь уж последний.

Осмотрев стены, Лебедев нашел пустой крюк, рядом с которым из стены рос бронзовый подсвечник на пять рожков.

— Положили на ковер, — словно оправдываясь перед суровым взглядом, сказал пристав. — Мы же думали, что… Да и чего бедняжке висеть. Фотографу так удобней.

Лебедев не стал упрекать, что место преступления окончательно испорчено, и подошел к телу. Шнур еще сдавливал горло, отчего голова была неестественно скособочена. Раскрытые глаза смотрели прямо и спокойно, но волосы разметались в беспорядке. Чуть пухлое, кукольное личико застыло с открытым ртом, пухлые губки, должно быть, умели шептать приятные словечки и дарить блаженство. Барышня была несколько простовата, но вызывающе симпатична. На таких оглядываются на улице и свистят вслед. И вообще… Она лежала прямо, вытянув руки по швам. Как солдатик. Из огромного выбора одежды девушка напоследок надела простое домашнее платье с глухим воротом. Из-под края юбки высовывался острый носок домашней туфли. Другая осталась у стены, рядом с подсвечником.

Осмотрев тело, насколько позволяло платье, Лебедев спросил, кто нашел.

— Портниха. Заказали платья подшить, причем не позже десяти. Прибегает она, стучит, никто не открывает. Вошла и чуть в обморок не грохнулась. Мы с нее показания сняли, но пока здесь оставили, сидит внизу, слезы льет. Такая чувствительная.

— А это откуда? — Лебедев указал на роскошный букет роз, украшавший белую вазу.

— Посыльный был раным-рано. Принес, отдал и ушел. Половой видел, как барышня за ним закрывала.

— Как ее зовут? Откуда и когда прибыла? Чем занималась?

— Ну, вы уже совсем за следствие взялись, — обиженно сказал Бранденбург. Но перечить не посмел.

Зинаида Ивановна Лукина поселилась в «Центральной» примерно три месяца назад. Разрешение на пребывание в столице выправлено как полагается, выдано в позапрошлом году. Прибыла из Ярославля на заработки, давала частные уроки. О чем и сообщила в гостевой книге. По приезде имела всего один чемодан. Но за последний месяц здесь побывали посыльные из самых дорогих и модных магазинов столицы. Долгов перед гостиницей не делала, платила за месяц вперед.

— Рубликов сто пятьдесят, не меньше, обходилось, — сказал полицмейстер. — Уж не знаю, какие уроки надо давать, чтоб подобный номер содержать.

— Чистописания или русского языка, — ответил Лебедев, рассматривая мраморный бюстик кого-то из великих писателей, которых позволял себе путать. Да и чего их запоминать: все равно для криминалистики никакой пользы. Одно название: преступления и наказания. Только зря время потратил, полная чушь. С точки зрения эксперта.

— Откуда узнали? — не унимался Бранденбург.

— У нее на подушечках пальцев въевшиеся следы чернил. Учительница…

Пристав головой покачал, сокрушенный такой прозорливостью.

— Поступим так, Адольф Александрович. Тело к себе забираете, я через часик-другой загляну, покопаюсь в нем. Иван Тимофеевич не будет возражать? Чудесно. А портниху плачущую ко мне в департамент пришлите. Допросить хочу. Не возражаете?

И хотел бы подполковник возразить, да уж теперь не мог.

* * *

Екатерина Семеновна не справлялась с нервами. Чем ближе подходила, разумно отпустив извозчика за несколько кварталов, тем сильней нарастала в ней паника. Не помогали аргументы и слова, которыми она сначала помогала другим, а затем применяла для себя. Не действовали высокие соображения, ради которых решилась на поступок. Ничего не помогало. Ноги буквально отказывались ее слушаться. Кое-как переступая через ухабы сырого снега, она вдруг не смогла сделать и шага. Напала такая слабость, что высокая и сильная женщина, с волевым подбородком и крепкой, крестьянской костью, вынуждена была остановиться и держалась за стену, как истеричная курсистка.

Кто-то из добрых прохожих предложил помощь, она только отмахнулась. Сердобольная дама спросила, не крикнуть ли городового, чтобы тот поймал извозчика, и отвезти домой. Как ни странно, поминание городового помогло. Из упрямства, помноженного на страх, Екатерина Семеновна оттолкнулась от стены, поблагодарила, заявив, что ей лучше. И даже сделала несколько показательных шагов. Но тут сердце, до сих пор громко стучавшее в груди, принялось колошматить в ушах, так что дама слегка оглохла. Звуки улицы слились в однообразный гам, она испугалась, что сейчас упадет в обморок. Этого категорически нельзя было допустить.

Больно прикусив губу, Екатерина Семеновна глубоко вздохнула, постояла, будто осматривая проспект, и заставила себя двинуться. Если сейчас не закончить начатое, в другой раз точно не пойдет. И никто не сможет убедить в обратном. Сейчас или никогда. Только бы не задохнуться. В прохладный, ветреный день было так жарко, что ее лицо казалось цвета вареной моркови, так что каждый прохожий в удивлении оборачивался. А быть может, никто и не смотрел в ее сторону, просто расшалившиеся нервы.

Отвлекая себя мыслями, она шаг за шагом приближалась к намеченной цели.

Показались парадные двери. Как ни тяжко было Екатерине Семеновне, но сильный характер помог не изменить привычкам. Природная способность подмечать в людях и окружающих странности и несуразности, над которыми она потом долго потешалась, указала, что рядом со швейцаром стоят двое городовых. Совершив не одну прогулку мимо этих дверей, Екатерина Семеновна прекрасно знала, что ближайший пост находится далеко впереди, на углу Невского. А что ему тут делать? Да еще и напарника подозвал. К чему бы тут постовым объявиться?

Разрешить эту загадку она не успела. Оба городовых как по команде обратили на нее свои взоры. Настала минута, от которой зависело все. Или неторопливо пойдет дальше и потом весь остаток жизни будет проклинать себя за трусость, или… Или идти до конца. Времени для размышлений не осталось. Дама в меховой накидке, поколебавшись, все-таки повернула к дверям и взглянула на швейцара. Тот, увлеченный болтовней с постовыми, пропустил, что дама ожидает, когда ей откроют дверь. Городовой, заметив неловкость, подпихнул локтем. Швейцар очнулся, сорвал фуражку и бросился к двери. Городовые посторонилась.

Ее никто не подозревает. Никто не знает, что она собирается делать! А ведь минуту назад казалось, что вся улица пальцем на нее показывает. Все это пустые страхи. С таким величавым видом никто и подумать не смеет, на что она решилась. И никогда не узнают. Маленькая победа вернула силы. И хоть сердечко не желало умерить бешеный бег, Екатерина Семеновна ощутила куда больше уверенности и даже капельку отваги. Как у прыгуна в бездну. Надо только сделать шаг, а там будь что будет.

Не без труда одолев мраморную лестницу, дама оказалась на третьем этаже. Эта часть гостиницы была ей знакома. Она точно знала, куда направляться. И опять удача улыбнулась ей. Обычно кто-то попадается на пути, постояльцы или половые. Но сейчас, когда особенно было нужно, она была совершенно одна.

Екатерина Семеновна приободрила себя армейской командой и повернула в левый коридор. Дверь, в которую ей предстоит постучать, находится за первым поворотом. Осталось совсем немного, чтобы кончить дело. Она ощупала сумочку: массивная склянка темного стекла с притертой крышкой была на месте. Чтобы ее достать, надо щелкнуть замочком. Крышка хоть и плотно сидит, но выходит легко. Дернуть — и готово. Сколько раз дома проверяла. Но это дома. Предстоит проделать весь фокус тут, где могут оказаться посторонние глаза.

Шаги заглушал пушистый ковер. Она проваливалась в мягкий ворс, как в песок. Екатерина Семеновна обогнула поворот и сразу поняла, что происходит нечто странное. К углу прислонился какой-то мальчишка в захудалом пальто. Он недобрым, каким-то полицейским взглядом окинул солидную даму буквально с ног до головы, как снимают портрет или раздевают, и отвернулся. Но и такую дерзость она спустила. Все ее внимание было приковано к группе людей у заветной двери, распахнутой настежь. Ничем особым они не отличались от обычных посетителей. Но почему рядом с ними стоит городовой? И что тут делает господин в мундире пехотного подполковника? В отличие от многих женщин Екатерина Семеновна отличала чины и даже рода войск. Наметанным взглядом она определила, что офицер давно распрощался с армией. Что он делает среди штатских?

В глубинах комнаты что-то ярко вспыхнуло, словно взорвался фейерверк. И эта вспышка осветила правду. Ну конечно: переведен в полицию, с сохранением чина и разрешением носить армейский мундир. Пристав, не меньше.

И еще мальчишка этот наглый уставился сверлящим взглядом. Нельзя же оставаться на месте, начнут спрашивать, чего доброго, заглянут в сумочку. А этого нельзя допустить. Надо спасаться. Повернуть назад — значит вызвать подозрения. Остается идти вперед. И тут Екатерина Семеновна поняла, что дальше этой двери коридор не исследовала. Она толком не знает, есть ли там поворот и сможет ли уйти. А если там тупик, что тогда? Тогда остается последний выход. Попытать счастья и сделать вид, что стучишься в номер. Может, ей опять повезет и дверь не откроют. Изобразить сожаление и уйти.

На нее поглядывали господа у двери. Удача, как видно, в этот день играла на ее стороне. Пробежали санитары с носилками, все внимание досталось им.

Екатерина Семеновна на негнущихся ногах двинулась вперед. Проходя мимо номера, невольно обернулась. Что поделать, женское любопытство сильнее страха. Внутри было полно мужчин, спина пристава загораживала обзор, но она успела заметить, как что-то белое кладут на носилки. Остальное подсказало воображение. Теперь Екатерина Семеновна думала только об одном: есть ли в конце коридора спасительный поворот или придется выручаться хитростью. Она шла, не понимая, есть впереди угол или кажется. Как вдруг, прямо из стены, так ей показалось, возник половой, на ходу поклонился и побежал дальше. Впереди была свобода.

Завернув за угол, Екатерина Семеновна прижалась к стене отдышаться. Она слушала, как оттуда, от страшной двери доносились громкие голоса, которые требовали нести ровней, пристав отдавал невнятные указания. Но все это ее не касалось. Она счастливо выпорхнула из западни, готовой вот-вот захлопнуться. Склянка в сумочке перестала казаться гирей.

Екатерина Семеновна нашла зеркало, как нарочно вделанное в стену, оправила шляпку и, никем не замеченная, покинула гостиницу «Центральная». Выйдя на свежий воздух, она вполне овладела собой. После пережитых страхов ей срочно надо подкрепить силы чашкой горячего шоколада.

Простая и ясная мысль испортила настроение. Екатерина Семеновна вдруг подумала: что же это получается? И еще: кто же это успел? А затем: да каким же образом? Ответов у нее решительно не нашлось.

* * *

Такого поворота событий Коля никак не ожидал. Это он сообразил, сложил в уме, высчитал и сделал правильный вывод. Это он вызвал Аполлона Григорьевича. И что в благодарность? Мало того, что приказали не высовываться, с этой неприятностью он как-то справился. Встречаться лишний раз с господином Бранденбургом удовольствие не самое приятное. Но ведь ему ничего не объяснили! И выслушать не пожелали! Лебедев на ходу буркнул, что встретятся позже, и был таков. Даже не счел нужным узнать важнейший факт, который его коллега добыл практически в бою с домовладельцем. Вот благодарность за все усилия!

Коля еще верил в справедливость жизни и потому переживал мелкие неурядицы искренне и глубоко. Он так обиделся, что решил вообще бросить расследование. Но тут же ему стало стыдно за данное слово. А быть может, и память о Ванзарове, которым он себя мерил, не позволила отступить. Он счел за лучшее, не дожидаясь протоколов, разнюхать сам. Очень уж не хотелось идти на поклон к приставу, терпеть насмешки и колкости.

Помня общение с хозяином «Дворянского гнезда», Гривцов счел за лучшее не беспокоить владельца гостиницы понапрасну. Коридорные и половые — то, что надо. Коля искренне верил, что природная простота и обаяние позволяют ему общаться с народом по душам. Что поделать, кто из нас не ошибался в юности.

Умело затаившись от пристава и чиновников, покидавших место преступления, Гривцов остался полновластным хозяином гостиницы. А потому, недолго думая, остановил первого попавшегося полового. Как бывает с новичками в карты — сорвал банк.

Митенька, как представился половой, оказался не только обаятельным и разговорчивым, но и крайне осведомленным. Барышню из 37-го нумера знал «что свои пять пальцев». Зиночка, как фамильярно ее назвал, была простая и мила, никогда не чуралась прислуги. Говорила, что сама из простых, выучилась на учительницу и теперь зарабатывает честно хлеб. Митенька уверял, что она не жалела чаевых и всегда благодарила: хоть за самовар, хоть за почищенные ботиночки. В общем, в глазах прислуги была идеальной постоялицей.

Набравшись суровости настоящего сыщика, Коля спросил:

— Откуда у нее средства оплачивать такой номер?

Митенька искренно смутился:

— Таких вопросов, господин хороший, мы не задаем-с.

— Она занималась проституцией? — взлетев к вершинам строгости, спросил Николя и слегка покраснел.

— И думать нечего! У нас с этим строго. Чуть бы заметили, так сразу на порог указали. И не посмотрели бы, что платит аккуратно. Сразу бы за порог, — повторил Митенька, как видно, сильно переживая за моральную чистоту жильцов.

— А кто к этой… как ее… ну, жертве…

— Лукиной, — вовремя подсказали забывчивой полиции.

— Да, именно, Лукиной, кто к ней постоянно приходил? Были постоянные посетители?

Вопрос привел Митеньку в замешательство.

— Так ведь у нас, изволите видеть — гостиница, отель некоторым образом, и не из последних в столице. Не «Европейская» или «Париж» какие-нибудь, конечно, но марку держим-с. Отели затем и надобны, чтобы в гости ходить.

Очевидно, половой не располагал точными сведениями о гостях Зинаиды.

— А, позвольте! — вдруг оживился он. — Так ведь на самом деле приметил!

— Кто он? — сдерживая волнение, спросил Коля.

— Не он, а она. Барыня такая степенная. Высокая и в плечах крепкая. Одевается в меха, собой очень строгая, как генеральша, ей богу.

— И что она?

— Один раз спросила, где, значит, Зиночка проживают. А потом на глаза попадалась. Вот и сегодня была.

— Она? Когда?! — чуть не выкрикнул Коля.

— Так вот, с четверть часа как, может, с ней и разминулись…

Не надо было копаться в глубинах памяти, чтобы вспомнить даму, которая как-то странно, словно в болезни, шла по коридору. Она сразу чем-то не понравилась и вызвала подозрения. Надо было ее арестовать и допросить. Быть может, уже давала бы признательное показание. Но ничего, еще попадется. Коля ее хорошенько запомнил.

— Она сегодня один раз приходила? — спросил он.

— Не могу знать. Видел ее, как доложил-с.

— Кто утром к Лукиной приходил?

— Так ведь посыльный из цветочной лавки с букетом, как заведено: с утра пораньше.

— Часто цветы доставлялись?

— Частенько.

— Больше никого?

— Портниха. Она и шум подняла. А так более никого… Может, и был кто, конечно. Хозяйство большое, все время бегаешь как угорелый.

— Кто, думаете, мог убить Лукину?

У Митеньки стали округляться глаза. Коля понял, что сболтнул лишнее. По официальной версии, барышня совершила самоубийство. Он быстро поправился и повторил вопрос.

— Такое горе, — печально сказал Митенька. — Не знаем, что и подумать. Хорошая была барышня, добрая и простая. Зачем в петлю полезла? Всегда веселая была. Несчастная любовь, не иначе.

— Может, рассказывала, в каких домах уроки давала?

— Нет, об этом меж нами разговоров не было.

— А знакомые, подруги?

— Так ведь Танечка Мамрина, — обрадовался Митенька. — Конечно! Они же вместе уроки давали. Зиночка по словесности, а Танечка по математике. Большие подруги.

— Не знаете, как найти эту Мамрину?

— Чего там знать, вон газетку откройте… — Митенька указал на свежий выпуск «Петербургского листка». — Они-с объявления печатали. Наверняка найдете.

Коля налетел голодным соколом. Схватив газету, от усердия чуть не разорвал ее пополам. Рубрика объявлений была на месте. Стоило пробежать по ровным квадратикам, которые предлагали услуги модисток, кухарок и гувернанток, как он наткнулся на предложение частных уроков математики. Заинтересованных господ просили обращаться к Татьяне Мамриной на Караванную улицу. Вот оно! Крохотная зацепка, которую желал Лебедев, была у него в руках.

Коля с головой ушел в смакование первой победы и не замечал поначалу Митеньку, который выжидающе и ласково смотрел на юного полицейского. Но так проникновенно смотрел, что рука Гривцова сама собой полезла в карман за мятым рублем. Заначка на пирожные пала в жертву сыска.

— Премного благодарны-с, — сухо сказал Митенька, привыкший к благодарностям более существенным, и удалился с гордо поднятой головой.

А Коля подумал, что его опыта общения с народом явно не достаточно. Это каким же надо быть ловкачом, чтобы у полицейского при исполнении вытянуть чаевые. И за что? За помощь следствию!

Николя искренно позавидовал мастерству полового. Таким фокусам ему только учиться и учиться. Ну ничего, главное — улика найдена. Уж она-то стоит и рубля, и несъеденного пирожного.

* * *

Из потока пролеток, запрудивших Литейный проспект, вынырнула новенькая, с поднятым фартуком. Ничем особым она не отличалась. Извозчик, самый обыкновенный «ванька», поддергивал вожжи серой лошаденки, месившей копытами сырую грязь, и лениво протискивался к тротуару. На облучке, прямо над задними колесами, держались дорожные чемоданы, стянутые толстыми ремнями. Как видно, прямо с поезда прибыли в гостиницу.

Швейцар Михайлов интересовался гостем на предмет чаевых. Господин в дорогом пальто вылез из-под фартука и замер на подножке, будто осматриваясь. Михайлов заметил строгую выправку спины и особое выражение лица, в котором, как в зеркале, отражалась привычка командовать. Он уже взялся за козырек фуражки, чтобы с почтением встретить и заняться чемоданами, но господин, не посмотрев в его сторону, легким прыжком соскочил с пролетки и направился к витрине посудного магазина. Швейцар никогда не видел, чтоб мужчина так интересовался фарфором, чтобы с дороги бросить чемоданы и пялиться на чайнички да чашечки.

— Вишь оно как… — сказал Михайлов, указывая на оригинального субъекта.

Городовой, уставший от ожидания, нахмурился и заметил:

— Из Москвы, по всему видать, у них там все чудные. Одно слово: Масква.

Странный господин между тем настолько увлекся посудой, что не обращал внимания на воззвания извозчика, так и эдак пытавшегося привлечь к себе внимание. Он незаметно косился на городового, стараясь понять, о чем говорят.

Внезапно городовой подтянулся, а швейцар почтительно открыл дверь, пропуская двух господ в одинаковых черных пальто.

— Ерохин, свободен, — отдал команду один из них.

Городовой козырнул и с явным облегчением отправился куда подальше.

Господа наслаждались свежим, хоть и сырым воздухом. Другой только взглянул на швейцара, и этого хватило, чтобы Михайлов с почтением оставил их, скрывшись за дверями.

— Что об этом думаете, коллега? — спросил чиновник Ляликов, разглаживая перчатки.

— Все это женские нервы. Тонкие, как паутина, вот и рвутся по пустякам, — ответил чиновник Котурский. — Посудите сами: чего ей не хватало? Жила как сыр в масле. И наряды, и деньги, и жилье вполне блестящее. Такая хорошенькая. Надо было на себя руки наложить. А еще бывшая учительница. И смех и грех.

Господин сдвинулся к краю витрины и напряженно вслушивался.

— Сколько вышло бы такую куколку содержать, — сказал Ляликов и подмигнул. — Не меньше трехсот, а то и пяти сотен в месяц, как думаете? Вы бы себе позволили?

— Она, конечно, аппетитная булочка, только не стоит таких жертв, — ответил Котурский. — Любовница для статуса нужна, чтоб подчеркнуть возможности и авторитет. А нам, скромным чиновникам, чтобы развлечься, такие жертвы приносить не следует, не так ли, коллега?

Господа прекрасно поняли друг друга и обменялись ухмылками.

— Все-таки отчего в петлю полезла? — будто сам себя спросил Ляликов.

— Тысяча причин, и все глупейшие. Да вот, пожалуйста: благодетель ее бросить решил. Требовательна стала излишне или надоела. А может, нашел кого посимпатичней. Вот барышня и не снесла такой обиды. Раз — и в петлю с отчаяния.

— Как думаете, найдут его?

— Благодетеля? Да, следовало бы его расспросить. Раз уж в дело этот влез, обязательно найдут.

— И чего бы нашей звезде до таких низов опускаться?

— От большого ума, — сказал Котурский и презрительно усмехнулся. — Ему ведь надо показать, мол, вот я каков: вы тут все копаетесь, а я явился, и раз — все раскрыто! Гений, одним словом.

— Все же больше надеюсь, что наш правильное распоряжение дал, — осторожно сказал Ляликов.

— И что самое важное: надежное. Прибудет ее благодетель, чтоб забрать подарочки драгоценные или другие вещички, тут ему и предложат пройти в участок. Пристав умеет силки расставить.

— Да, Адольф Александрович — светлая голова.

— Он еще этому перехваленному нос утрет, вот увидите.

— Не сомневаюсь! — сказал Ляликов и вдруг добавил: — Тело-то к нам в участок приказано доставить. Чего вдруг?

Котурский не ответил, а слегка толкнул коллегу, указывая на странного господина, который старательно делал вид, что не подслушивает их разговор. Даже спиной повернулся.

— Эй, господин… Милейший… Я к вам обращаюсь… Да, да, к вам… — строго сказал Котурский. — Какой-то интерес к нам имеете? Чем-то можем помочь?

Господин изобразил непонимание, но, пойманный врасплох, не справился со смущением.

— Нет, что вы, господа, я так… Шел мимо, засмотрелся… — начал он и сбился.

— Вот и идите себе мимо… — настоятельно посоветовал Ляликов.

Хоть господин имел представительный вид, но не посмел ослушаться. Сдержанно поклонившись, чуть прикоснувшись к шляпе, как честь отдают, он резко повернулся и пошел на другую сторону проспекта, уворачиваясь от пролеток. Его «ванька» так и остался сидеть с открытым ртом.

Странный господин постарался смешаться с толпой. Убедившись, что полицейские потеряли к нему всякий интерес, остановился и принялся всматриваться в окна гостиницы. Он сразу определил нужные. Это было нетрудно. На третьем этаже — единственные, что распахнуты настежь. Шторы раздернуты, горит свет. В номере было заметно движение, как будто хозяйничали чужие и посторонние. Пробежала горничная, на ходу вытряхивая в окно какую-то белую тряпку. В воображении господина она предстала флагом капитуляции.

На той стороне проспекта остался «ванька», беспомощно озиравшийся в поисках пассажира. И все чемоданы. Господин возвращаться не стал. Словно забыв, куда ему надо, шарахнулся в одну сторону, потом резко повернул в другую и наконец, совладав с растерянностью, быстрым шагом отправился к Невскому. Шел он слишком быстро для обычного прохожего. Можно сказать: бежал без оглядки. На него порою оглядывались. Но взгляды посторонних он не замечал.

* * *

Иногда бывает, что из двух зол надо выбирать наихудшее. К такому выбору подталкивала ситуация. Аполлон Григорьевич очень спешил и получил результаты исследования впечатляюще быстро. Что с ними делать — предстояло решать не менее быстро. В глубине души он ценил и даже умилялся попыткам Коли стать великим сыщиком. Но иллюзии, питаемые вчера, окончательно рассеялись. Мальчика, конечно, обижать не стоит, пусть бегает в свое удовольствие. Но надеяться, что он раскроет эти убийства, — преступная наивность. Именно преступная. Нельзя тратить время и рисковать человеческими жизнями. Опасность более чем реальна. А раскрыть Гривцов может только глубины своей глупости. Не тот талант, конечно. Вот если бы Ванзаров… Эх, да что теперь…

Как ни тягостно было Аполлону Григорьевичу, но он переборол характер. И отправился на Большую Морскую. Зная привычки Вендорфа, рассчитал заявиться в тот момент, когда полицеймейстер особенно беззащитен. То есть перед обедом. Именно в эти золотые минуты, остающиеся до главного церемониала, у Вендорфа можно выпросить все что угодно. Полковник согласится, чтобы отстали и не сорвали традиционное наслаждение. Главное — фактор внезапности.

Не став телефонировать и проситься на прием, в котором могли отказать, Лебедев заявился в канцелярию, когда оставалось без четверти до обеда. Адъютант растерялся и не успел встать заслоном господину с желтым чемоданчиком. Дружелюбно помахав, он толкнул дверь и без спросу проник в кабинет.

Оскар Игнатьевич как раз полировал ногти, когда на пороге возник незваный гость. Все-таки он криво улыбнулся и сообщил, как рад, но с внутренним содроганием отметил, что времени осталось в обрез.

— Долго не задержу, — пообещал Лебедев, садясь напротив. — Знаю вашу занятость. Только неотложное дело заставило вторгаться к вам. Не в обиде?

Вендорф изобразил в воздухе некий знак, который можно было расценить и как «ни в коем случае, всегда рад!» и как «разве от вас отвяжешься, пиявка криминальная!». Как кому нравится. Лебедев выбрал первый вариант, еще раз поблагодарил, явно испытывая нервы полковника, и сказал:

— Поздравляю.

Оскар Игнатьевич не знал за собой никакой победы и потому насторожился.

— Случилось то, что обещал, — пояснили полковнику. Но и это не рассеяло тьмы. Он явно не понимал, куда его затягивают.

— Еще одна барышня наложила на себя руки, — сказал Лебедев напрямик.

— Фу ты… — Полковник чуть не произнес крепкое словцо. А уж он-то готовился к худшему. К чему? Да мало ли худшего может быть в хозяйстве полицеймейстера. — Стоило об этом беспокоиться…

— Барышня двадцати пяти лет, Зинаида Лукина, проживала в номере «Центральной». Повешена рано утром. Предварительно отравлена хлороформом.

— И что такого?

— Как я предупреждал, преступник не остановился на первой жертве. Продолжает убивать невинных барышень. С этим надо…

— Так уж и невинных? — перебил Вендорф.

— Никаких провинностей перед законом за ними не числится.

— Сколько стоит номер в «Центральной»? Рубликов сто пятьдесят, а то и двести. И кем была эта…

— Лукина… Учительница словесности.

— Вот именно! — полковник внушительно поднял палец. — На какие шиши? А я вам отвечу…

— Помню ваше мнение о любовницах и их участи, — теперь уже влез Лебедев. — Если один случай еще можно списать на игру чувств, то здесь совсем другое. Их душат, как кур. Расчетливо, цинично и чисто. Опять это убийство готовы были списать на нервный срыв.

— А как вы о нем узнали?

— Сообщили.

— Интересно, кто же это постарался… — Вендорф строго кашлянул, поглядывая на часы. — Наш разговор затягивается, не перенести ли его на другое время?

— Прошу объявить общую тревогу по городу. Или хоть по отделению.

Оскар Игнатьевич не ожидал такого лихого оборота.

— Зачем? — сдержанно спросил он.

— У нас нет Ванзарова, который мог бы распутать этот клубок. Значит, надо брать не качеством, а количеством. Поднять всех, поднять филеров и участки. Поднять сыскную полицию. Если понадобится — жандармов. Рыть и рыть. И тогда мы сможем…

— Нет, не сможем! — Вендорф выпрямился в кресле. — Общую тревогу поднять! Хорошенькое дело. Ради чего? Бомбистов, не дай бог, ищем? Ограблен центральный банк? Вовсе нет. Какие-то проститутки наложили на себя руки. И господин Лебедев призывает бить во все колокола. Отлично!

— Они не проститутки.

— Какая разница! Да поймите же, как на это посмотрит начальство. А посмотрят строго. Вы что, не знаете, какая нынче политическая ситуация? Весной ожидаем коронацию нового императора. А в столице барышни начинают вешаться. Как это могут представить мерзкие газетенки? Дескать, барышни выражают свой протест новому монарху и самодержавию! Вот как могут повернуть. Еще заграничные пачкуны это дело раздуют: ой, сюси-пуси, ой, полицейское государство, ой, душители свободы! Что, не знаете?

— Но ведь их убили…

— Никто не будет разбираться в ваших хлороформах. Скажут: политический демарш, вызов молодых и свободных личностей против прогнившей тирании. А вы хотите всеобщую тревогу поднять. Да после этого меня… то есть нас, взашей погонят. Так-то вот…

Лебедев молчал, как будто сокрушенный аргументами. Политическая целесообразность кого хочешь с ног свалит. Не только великого криминалиста.

Видя безоговорочную победу, Оскар Игнатьевич смягчился и почти ласково сказал:

— Бросьте вы это дело, лучше уж приставы запишут их самоубийцами. Так всем будет лучше. Поверьте, Аполлон Григорьевич. Вы же знаете, как я к вам расположен… Да вот хотите, пойдем со мной отобедать. Там и мысли грустные развеем. Ну, право, пойдемте… Мне приятно будет. И вы взбодритесь…

Внешне Лебедев смирился. Он не стал бурно вскакивать, метать громы и молнии, а, напротив, поглаживая чемоданчик, очень тихо сказал:

— Как вам будет угодно.

— Ну вот и чудесно! — Вендорф поднялся, протягивая холеную ладонь. — Рад, что нашел в вас разумного человека.

Аполлон Григорьевич пожал начальственную руку, вежливо отказался от обеда, уже простившись и пожелав приятного аппетита, вдруг повернулся:

— Обязан предупредить. В ближайшие дни, быть может завтра, ожидайте новых трупов. Разумеется, самоубийства. Честь имею…

Криминалист вышел, оставив полковника в тягостном недоумении: и почему талантливые люди так не приспособлены к тонкостям государственной службы? Буквально рвут невидимые нити, что держат систему. Отчего в природе такой парадокс?

Не найдя ответа, которого, быть может, и нет вовсе, Оскар Игнатьевич нашел успокоение от забот в отличном обеде.

Из дневника Юлички Прокофьевой

Писано февраля 6-го числа, к вечеру

Прошлась по магазинам. Было весело. Купила себе всякой ерунды, отправила на извозчике. Как это мило — тратить деньги, не думая, что тебе не хватит до жалованья. Женщина не должна думать о деньгах, это я положительно поняла. День был чудесный, почти весенний. Во мне все пело. Чуть не пустилась в пляс на улице, вот была бы потеха. Наверное, меня бы забрали в полицию как сумасшедшую. От меня исходит солнце. Я это вижу. Чувствую, как мужчины оборачиваются мне вслед. Чувствую их взгляды на спине. Теперь они все увидели, какова я. Они оценили, да поздно. Я не позволяю себе кокетничать, хотя очень хочется. Прямо веселье так и брызжет. Кажется, задохнусь от счастья и радости. Так чудесно жить. Только чтобы Он не был так мрачен, как последнее время. Как подумаю, сразу настроение портится. Все Он своей мрачностью мне портит. Вот уже казаться стало невесть что. Шла по Пассажу, и вдруг такое чувство, что за мной следят. Не знаю, откуда эта глупость. Быть может, от нервов. Я все оглядывалась, но за мной никого. Не буду ему рассказывать. Или на смех поднимет, или запретит выходить. А я не могу без воздуха, без солнца, пусть зимнего, и без… Да, без магазинов. И мне не стыдно! Я достаточно страдала, чтобы теперь получать радость! Потом в другой раз оглядывалась на улице — никого. Верно, показалось. Но было неприятно. Словно костью подавилась. Надо напомнить ему о Ницце. Скоро весна!

* * *

В музеях Тося Казакова не бывала, а Кунсткамеру обходила стороной. Да и некогда ей по вернисажам шастать. Жизнь ее не сказать чтобы полна разнообразия: нить, иголки да булавки; трудишься, не разгибая спины, от зари до зари, чтобы сдать платье вовремя. Такая вот грубая материя на подложке красоты. Так что на всю жизнь теперь хватит впечатлений. Портниха, хоть и была напугана до слез, озиралась с любопытством. Никогда еще не приходилось ей видеть такого невообразимого беспорядка среди обилия страшных, ужасных, потных и просто отвратительных вещей.

Тося вжалась в табуретку, боясь шелохнуться. Но испуг не помешал подсматривать за статным мужчиной с интересными усами. И весь он был такой интересный, что Тосино сердечко приятно вспыхивало, как вспыхивает любое женское сердечко при виде образца мужественности и строгой мужской красоты.

Между тем образец этих достоинств прилагал немалые усилия, чтоб оттянуть начало допроса. Аполлон Григорьевич переставлял банки, переливал глицерин из одной емкости в другую, после чего со строгим видом стал копаться в пожелтевших протоколах, никому, кроме него, не нужных.

Приказав доставить к себе свидетеля, он искренне думал, что допросить легче легкого. Но оказалось, что язык буквально не способен исторгнуть первый вопрос. Лебедев пробурчал что-то невнятное и занялся срочными делами.

Он был уверен, что умеет общаться с женщинами. В его классификации они делились на два вида. Живых он соблазнял и очаровывал. Этот вид делился на два подвида: трезвые, с которыми полагалось плести языком и шутить, и нетрезвые, с которыми было весело и легко. Но чаще он имел дело со вторым типом женщин — неживыми. С ними тоже было просто: исследуй и потроши сколько хочешь. Возразить ничего не могли.

Но что делать с живым свидетелем? Резать ее бесполезно, кому она интересна. А допрашивать толково — поди пойми, с какого конца заходить. И как это у Ванзарова получалось вроде бы само собой, так и текло.

Потянув время сколько возможно, Аполлон Григорьевич пришел к неутешительному выводу: надо применять сильные средства. Достав с полки мензурку, налил в нее коньяку и предложил гостье, сопроводив обворожительной улыбкой и вежливым обращением:

— Прошу вас, мадам.

Тося буквально остолбенела. Мало того, что ей улыбался такой мужчина, поигрывая усами, отчего у нее в животе стало щекотно, так еще и угощает. А говорили, в полиции по мордам бьют и палки об спину ломают. Верь после этого сплетням. Хоть Тося была девушка непьющая, но мензурку опрокинула до дна. Чтобы, значит, этот красавец ничего дурного не подумал. Она тоже обращение понимает.

На закуску Лебедев предложил леденцы. Тося взяла один, манерно засунула под язычок и глупо хихикнула. Теплота кабинета с коньяком рисовали вокруг головы мужчины радостное свечение, и сам он стал таким милым и вкусным, что вот взяла бы и тиснула.

Выждав, пока коньяк подействует, и найдя тому видимые подтверждения, Лебедев ласково спросил:

— Дорогая моя, расскажите мне, что вы делали сегодня утром.

Ух, ма! Да была бы Тосина воля, она этому красавчику всю жизнь свою рассказала, вот, может, такого только и ждала. А что утром? Пришла как обычно. Зинка потребовала, чтоб пораньше явилась. Вот она к десяти часам уже и была на месте. И такого страху натерпелась, что сказать нельзя.

Чтобы разговор не свернул с нужной дороги, Лебедев подлил еще. Тося не отказалась, и ей стало исключительно хорошо. Душу отпустило, страх прошел, и она готова была говорить хоть до утра. С таким мужчиной — на все что угодно.

— Давно знакомы с госпожой Лукиной? — спросил мужчина ее мечты.

С Зинкой-то? Тоже мне госпожа! Да госпожа эта еще год назад прибегала старое платье перелицовывать и материю самую простую выбирала. Без изысков. А когда ей подвезло, тут уж началось. Зинка-то сначала пробовала в дорогие салоны заглядывать, но там с ней знаться не особо захотели. Дескать, клиентки не любят, когда барышни сомнительной репутации обшиваются. Ну, Зинка переживала недолго, а позвала старую подругу. Только теперь уже материю заказывала самую дорогую, а модели — чтобы из последнего французского журнала. Прямо завалила работой. Ей же в удовольствие показать: видишь, какая я стала, все позволить могу. А ты как была портнихой, так и останешься вовек. Ох, не понять вам, господин хороший, это все бабское. В общем, шила я на нее, обшивала со всех сторон. Считай, каждую неделю новое платье. Только вот платила подружка драгоценная плохо, жадной стала.

— Что же за билет такой счастливый вытащила Зинаида?

Тося даже рассмеялась. Ох уж эти мужчины, такие наивные. Что же это вы, не понимаете разве? Друга сердешного нашла, он ей все счастье и устроил. Номер снял, наряды, украшения — все он. Повезло, одним словом.

— А где они познакомились? Вспомните, любезная…

Да разве Тосе такое расскажут? Раздобыла подружка драгоценная золото свое и не поделилась. Ничего не рассказывала, все в тайне держала. Обо всем болтали, а тут как отрезало. Зинка рот на замке держала. Да и понятно отчего.

— Отчего же, дорогая?

Эх, мужчины! Ничего-то вы в жизни не понимаете, ничего-то не видите дальше своего носа, за который бы вас так и водила. Да потому что у любовника ее наверняка семья имеется, и жена законная, и положение, и богатство. Откуда же столько деньжищ взялось бы.

— Барышни обычно держат фото любимого человека. Зинаида показывала?

Тося обрадовалась: не знаете вы женского сердца, мужчины. Если что скрыть захочет, никогда не догадаетесь. Вот и Зинка так же: никогда и ничего. И снимков никаких не держала в помине. Зачем же ей на фотки дурацкие счастье променять? Умная была, понимала. Раз уж стала содержанкой, живи по правилам. Чего доброго, кто-то увидит, передаст знакомым — и пошло. До супруги дойдет, скандалы начнутся. А когда мужчину перед выбором ставят — или семья, или любовь, он понятно чем пожертвует. Все вы такие.

— Имени его не называла?

Вот до чего же непонятливый красавчик попался! Чего бы это Зинке тайну раскрывать. Все при себе держала.

— Где они проводили время?

Фу, как у вас тут жарко, хоть леденец съем. О чем это вы? Ах, да… Зинка не говорила, но я так поняла, что время-то они в номере проводили. А так чтоб выехать или пойти куда-то вместе, хахаль не желал. Уж так она его просила — он ни в какую. Секрет соблюдал. Но Зинка на хитрость пошла и уговорила его в Москву прокатиться, где их никто не знает. И ведь согласился! Зинка как раз сегодня вечером на поезд собиралась, меня вот заставила новое платье шить. Чтоб, значить, по Белокаменной в нарядах сверкать. Ох, дурища… Зачем только в петлю полезла…

— Действительно, зачем? Кто-то мог ей помочь?

Да кто же в таком деле поможет, эх, красавчик! Видно, загрызло Зинку положение — ни то ни сё, не жена, а так — подстилка для развлечений. Ударило в голову, она и руки на себя наложила. Мы, барышни, такие ранимые, нам бы только, чтоб любили и приласкали хоть когда… А получаем… А тут…

Тося залилась горькими слезами, оплакивая несложившуюся женскую судьбу свою и прочих подружек. Лебедев уже собрался налить успокоительное, но дверь распахнулась. На пороге стоял Коля, восторженный и слегка обезумевший: фуражка набок, пальто распахнуто.

— Есть зацепка! — сказал он таким страшным шепотом, что Тося перестала плакать.

* * *

Столица отряхивала зиму, как нахохленный воробей снег. Улицы еще полны темного снега, витрины не чищены, пролетки грязны, но каждая сосулька торопила весну. Весна — ранняя и долгожданная, подмигивала лужами и шумела стаями воронья над площадями и парками.

Казаров шел по Невскому и старался не смотреть на людей. Поднял воротник, словно искал в нем защиту. Он перебирал в памяти часы с днями и находил частые дыры. Что-то затягивалось, что-то оставалось в лохмотьях. Надо было как-то собрать, выстроить и заключить остатки в стальной обруч, чтобы больше не разбегалось. Но где же взять такой обруч, чтоб удержал сны и воспоминания.

В какой-то миг Ивану показалось, что он спит. И все это: проспект, стылая весна, и он сам в пальтишке — только снится ему или он сам часть чьего-то сна, в который попал и не может выбраться. Он прогнал тень, что мешала ему помнить.

Кажется, жар? Не простудился ли? Только этого еще не хватало. Нельзя простужаться. Нет, показалось. Щеки от ветра разгорелись. Теперь он забыл, куда шел? Ах, да… Надо возвращаться на службу. Сегодня сделал все, что обещал. Это помнил и никогда не путал. За это надо держаться, иначе совсем пропадешь. Что еще остается? Что-то важное было…

Казаров стоял на перекрестке и смотрел себе под ноги. Его задевали локтями в толчее, но все это было не важно. Он вспомнил, что сегодня надо сделать главное, надо успеть то, что никогда не было сном, а стало его жизнью, его смыслом и самой ее целью. Это же так просто, как же он мог забыть! Вот что надо непременно успеть. Сколько там, на башенных часах? Еще успеет. Еще не поздно. Надо только не опоздать. Старые дыры нельзя латать. Пусть будут новые воспоминания.

Он расправил воротник, отряхнул брюки от уличных брызг, догнал конный империал, что плелся по Невскому черепашьим шагом, и прыгнул на подножку. Все-таки быстрее, чем пешком. Теперь Казаров спешил. Он точно знал, что должен сделать.

* * *

Барышня хладнокровно разбирала учебники. Как будто не было полиции. Полиция же помалкивала, переглядываясь, и не решалась приступить к допросу. Быть может, смущала обстановка. Меньше всего эта комнатка напоминала обитель девушки. Железная кровать с худым одеялом, узкий шкаф, стол в чернильных пятнах, старый маятник, два шатких стула и стопка книг по математике. Ни занавесок, ни зеркал, ни тех милых безделушек, что создают исключительно женский уют. Спартанская обстановка намекала гостям: здесь вам не рады, спрашивайте и убирайтесь.

Да и сама барышня словно закована в броню. По серому платьицу с глухим воротом, туго зачесанным волосам и бледному цвету кожи трудно угадать возраст. Морщин еще нет, но уже старуха. Ни эмоций, ни интереса к жизни. И вся она какая-то серая. Кто же в такое может влюбиться? Размышления Коли были прерваны бесцеремонно.

— Я жду, господа, — сказала Татьяна таким бесцветным тоном, будто спрашивала урок у заядлых двоечников.

Лебедев изобразил страшную гримасу, предоставив юному коллеге разбираться самому. Одного допроса в день вполне достаточно. И так пришлось сдавать размякшее тело на поруки дежурному чиновнику.

— Позвольте, госпожа Мамрина… — начал Коля, но что-то сдавило горло.

Татьяна равнодушно ждала, пока юноша откашляется и прохрипит.

— Когда вы познакомились с барышней Лукиной? — наконец выдавил он.

— Мы не знакомились. Мы приехали вместе на заработки, — последовал точный и бесполезный ответ. Как и вся математика.

— Жили с Лукиной вместе?

— Снимали комнату.

— Когда Зинаида от вас съехала?

— Сто двадцать шесть дней назад.

Аполлон Григорьевич невольно свистнул от восхищения. Его удостоили таким пронизывающим взглядом, что он пробурчал извинения. И не рискнул вынуть леденцы.

— Почему вы разъехались? — спросил Коля, словно бросаясь в атаку.

— У Зинаиды началась другая жизнь, — бесстрастно ответила Татьяна, но все-таки добавила: — Ваши вопросы, господа, очень интересны. Но уже прошло десять с половиной минут, а вы так и не объяснили цель вашего визита.

Коля обратился за помощью к старшему. Великий криминалист сделал вид, что внимательно изучает небо в окошке. Дескать, сам нашел, сам привел, вот и выкручивайся как хочешь. И Коля выкрутился:

— Госпожа Лукина найдена сегодня мертвой в номере гостиницы.

Ничто не дрогнуло в сером лице. Татьяна заложила учебник бумажкой, поместила в стопку и лишь тогда спросила:

— Что с ней случилось?

— А вы как полагаете?

— Я полагаю, господин полицейский, что ее убили.

— Очень интересно, — вставил Лебедев. — Откуда такая уверенность?

— Жизнь, которую Зинаида себе выбрала, должна была кончиться такой смертью, — сказала Татьяна.

— Нам очень важны любые ваши наблюдения, — поспешил Николя.

— Это не наблюдения, это факты, — осадили мальчишку. — Мы приехали в столицу, чтобы учить детей, зарабатывая на хлеб. Хлеб учителя черствый и тяжкий, но это честный хлеб. Зинаида всегда им брезговала. У нее только и было разговоров, что в столице можно хорошо выйти замуж и без приданого. Для меня такие мысли неприемлемы. Мы часто спорили. Я всегда отстаивала свою точку зрения. Но Зинаиду было не остановить. Однажды она заявила, что сделала великое открытие. Я спросила, что же это за открытие. Она сказала, что только теперь узнала: назначение женщины — любовь и удовольствия любви. Важнее этого для женщины не может быть ничего. И эта любовь может приносить много денег. Я сказала, что это психология проститутки. На что Зинаида засмеялась и ответила: лучше быть сытой проституткой, чем голодным учителем. На этом наше общение прекратилось. А через неделю Зинаида съехала.

— Что же тут указывает на убийство? — спросил Коля.

— Погоня за большими деньгами заканчивается плохо. Она хотела получить все, а получила гибель. Именно так Зинаида должна была закончить. Это расплата за беспринципность. Иного окончания этой формулы быть не могло.

— А вы знаете, кого именно нашла ваша подруга?

— Она мне не подруга, — сказала Татьяна так, словно ставила двойку. — Не знаю и не желаю знать, кому она продалась. Какой-то столичный негодяй, расфуфыренный и самодовольный.

Аполлон Григорьевич невольно оправил пиджак, чтобы не быть расфуфыренным, и принял самое строгое выражение лица. Целиком пристойного человека.

— Ни разу его не видели? — из последней надежды спросил Гривцов. — Хоть издали?

— Мне некогда шпионить, мне надо давать уроки. Каждый день. Очередной урок у меня должен начаться через тридцать семь минут. На дорогу следует отложить двадцать девять минут. Делайте вывод, господа.

И полиция сделала. Лебедев заторопился к выходу, а Коля все еще надеялся, что с таким трудом добытая улика не пропадет окончательно. Он медлил, лихорадочно подыскивая вопрос, который поможет делу.

— Кроме вас, у Лукиной были подруги, которые вам известны?

— Меня это не интересовало. Я могу опоздать…

— Зинаида когда-нибудь говорила про некую Марию Саблину?

— Первый раз слышу.

— Зинаиду отравили сильным ядом, а потом повесили, как куклу, на стену, — вдруг сказал Коля. — И бросили в пустом номере. Ее нашли только через три часа, да и то случайно. Так бы висела, медленно сгнивая. Вам ее не жаль?

Мамрина сложила стопку тетрадей в потертую сумочку:

— Мне очень жаль.

— Неужели вам нечего вспомнить, чтобы помочь найти убийцу вашей подруги?

— Все, что я знала, уже сказано… Хотя… — Татьяна остановилась. — В какой гостинице она проживала?

— В «Центральной»…

— Вещи ее находятся в номере?

У Коли вспыхнула искра надежды:

— Все на месте. Что вас интересует?

— Ее учебники. Я бы забрала. Зинаиде они теперь без надобности, а мне пригодятся. Кто-то же должен читать детям словесность.

* * *

Над тарелкой возвышалась горка шоколадных эклеров. Коля, сложив руки наподобие Наполеона Бонапарта перед Ватерлоо, смотрел на них с выражением мрачной издевки, словно испытывая, сколько у него хватит сил.

Аполлон Григорьевич не мешал трагедии сладкоежки и вызывающе хрустел леденцами. Он понимал, что в душе мальчишки творится полный раздрай и она полна сомнений. В этот раз старший товарищ не мог шутить или подтрунивать. В своей душе он наблюдал не меньше миллиона терзаний.

Если оценить хладнокровным разумом, что более всего и требовалось сейчас, ничего ужасного или непоправимого не произошло. Ничем его научная честь не задета, никакого отношения к раскрытию двух мнимых самоубийств он не имеет. И все, начиная от полицеймейстера до приставов, будут только рады, если он забудет и отстанет от них со своими выводами. Дела тихонько полежат в ящиках и будут благополучно забыты. Так что самое разумное, с точки зрения чиновника, а ведь он, как ни крути, коллежский советник, превратить две мелкие неудачи в одну большую удачу для своей карьеры. Вендорф не забудет служебного послушания. А новые жертвы… Ну что жертвы. Не эти, так другие. Какая, в сущности, разница?

Но так уж странно устроен характер Аполлона Григорьевича, что не мог он на брошенный вызов отвернуться, сделав вид, что ничего и не было. Это было бы предательством… Чего? Он и сам не знал. Только чувствовал это так же верно, как знал действие всех ядов. Человек рационального склада ума, он не был подвержен случайным эмоциям. И если что-то его цепляло, он не сдавался до тех пор, пока Лебедев не брал верх.

Эти случаи зацепили дальше некуда. Умный и находчивый преступник гуляет безнаказанным, а у него нет сил… Да что там: нет у него Ванзарова, который бы нашел способ, как остановить убийства. А есть только вот этот… Коля, мальчик хороший и в чем-то сообразительный, но в лидеры не годится. Достиг своего потолка. Помощник из него бесценный. Только рулить некому. Пора игру в «юные сыщики» потихоньку сворачивать. Иногда надо и проигрывать. Тысячи полицейских и не с таким камнем на сердце живут, и ничего, в ус не дуют. Подумаешь, сдался на милость убийцы. Этому просто повезло. Пока еще. Все равно попадется, не в этот раз, так в другой. Никуда не денется. Девочек, конечно, жалко… Но сыска, как и науки, без жертв не бывает.

Уговаривая себя подобным образом, Лебедев совсем успокоился, во всяком случае, он так решил. Теперь осталось кончить дело так, чтобы у мальчишки не осталось незаживающей раны. Ну или почти не осталось. Про свои раны Лебедев предпочитал не думать.

— Не переживайте, Николя, — сказал он непривычно мягко. — Сделали все, что могли. Настоящий молодец. Очевидно, в этот раз нам придется отступить. Впереди еще много всего будет. Отыграемся.

Не меняя позы полководца, Коля тихо сказал:

— Как бы сейчас поступил Родион Георгиевич?

Этот вопрос не давал покоя. Аполлон Григорьевич раздавил невинную конфетку, отчего вздрогнул нежный официант, и сказал:

— Ванзаров стал бы думать. И задавать простые вопросы.

— Что нам мешает это повторить?

Детский вопрос застал врасплох. Хоть Лебедев четко распределил роли: кто ищет, а кто думает, но какое разделение, когда оба на волоске висят. И он сделал то, чего никогда бы не сделал еще вчера: позволил Коле развить свое мнение.

— Постараюсь скопировать его манеру… — сказал Гривцов, смутившись. — Извините, я не то…

— Ладно вам, не тяните.

— Спасибо… Итак, имеем двух мертвых барышень. Что между ними общего?

— Одна брюнетка, другая блондинка.

— Аполлон Григорьевич!

— Возраст примерно до двадцати пяти лет, хорошенькие, я бы сказал — симпатичные. Приехали из провинциальных городов. Учительницы… Намекаете, что кто-то так ненавидел гимназию, что теперь расправляется с учительницами? Не все были двоечниками, как вы, Николя.

— Мы сбились с простых вопросов, — одернули великого криминалиста, и он не нашелся чем огрызнуться. Действительно сбились. Лебедеву стало интересно, чем это кончится. Уж больно сосредоточенное лицо стало у Коли. Как будто собрал в кулак все извилины. Даже покраснел маленько.

— Извините, коллега, — сказал Аполлон Григорьевич. — Продолжайте…

— Что еще общего в барышнях?

— Содержанки недешевые…

— А в телесном, так сказать, плане?

— Не девственницы.

— Ну, Аполлон Григорьевич!

— Строгости у вас, коллега, и пошутить не даете… Правильно, так и надо. Я бы сказал, что комплекцией довольно схожи. Пухленькие, среднего роста.

— Сколько примерно весят?

— Не взвешивал. Не меньше пяти пудов[3] живого веса. Точнее, уже мертвого.

— Их взвешивали… То есть вешали уже мертвыми?

— Можете не сомневаться.

— Слышал, что мертвое тело еще тяжелее поднять, чем такое же живое…

Лебедев не ответил, но жевать перестал.

— Хотите сказать, что…. — начал он.

— Именно: нужна сила, чтобы их поднять и подвесить!

— Это еще ни о чем не говорит, любой мужчина средней комплекции, ну чуть крупнее вас, с этим справится. Да и вы бы справились. Хотя веревку еще закрепить надо. Может быть…

— Вот! — с тихим торжеством сказал Коля.

Искорка надежды, даже не искорка, а так, легкая тень промелькнула в душе. А ведь мальчишка не так глуп, как кажется. Вдруг чудо случится, и на самом деле нащупает ниточку. Надо помочь…

— У вас получается крупный, сильный мужчина, который может дотянуться до крюков, — сказал Аполлон Григорьевич. — И при этом совершенно невидимый.

— Разве мы определили, что был мужчина?

И этот детский вопрос поверг криминалиста в некоторую задумчивость.

— Что хотите сказать? — спросил он.

Коля не выдержал и заторопился, так хотелось ему скорее преподнести сюрприз:

— Я когда утром опрашивал свидетелей в «Дворянском гнезде», швейцар сказал, что вчера про Саблину двое спрашивали. Ближе к вечеру господин приезжал, остался в пролетке, мальчишку вместо себя послал. Но швейцар его заметил. А вот днем, почти сразу после полиции, приходила дама. И не простая. Швейцар описал ее как толстую громадину. Денег ему дала, чтобы он про нее забыл. Понимаете?

— Нет, — подыграл Лебедев.

— Ну, господин — это понятно: любовник приезжал. Что-то заподозрил, испугался и остался в пролетке, гонца вместо себя послал, а дама… Сегодня в гостинице я за углом стоял, чтобы не попасться на глаза приставу. И вдруг появляется дама. Смотрю на нее: что-то не так. Явно нервничает, так нервничает, что еле идет, сумочку теребит. Но вида представительного, в мехах. А сама — ростом с гренадера, высокая, крепкая. Заметила, что в номере полиция, и сделала вид, что ее не касается. Прошла мимо. Я обежал этаж и стал ждать. И знаете что? Она сразу спустилась по другой лестнице. Дама эта в номер к Лукиной шла, да только полиция ее спугнула. Но ее я хорошо запомнил, смогу опознать.

— Вы полагаете…

— Да я уверен! Хотя описания швейцара и той, что я видел, разнятся, но вы же знаете, как свидетели путаются в деталях. Главное, и в «Дворянское гнездо», и в «Центральную» приходила очень крупная дама. Бывают такие совпадения? Думаю, нет. Это была она…

Как радостно было, что мальчишка раскопал настоящую ниточку, требовалось проверить ее на прочность.

— Хотите сказать, что именно она — убийца? — спросил Лебедев.

— Не сомневаюсь! Приходила, чтобы проверить, все ли удалось. А вернее, ее тянуло на место преступления. Как любого убийцу. Интересно же.

— Я бы мог привести десяток аргументов, которые в пух и прах разобьют вашу теорию, но… Не буду этого делать. Допустим, вы правы. И вы вычислили убийцу… Да не прыгайте так, Гривцов, я только начал считать вас за серьезного человека… И нечего дуться… Итак, очень крупная дама появляется не в тех местах, где бы следовало, и не тогда, когда следует. Сделаем допущение, что именно она знает медицину и действие хлороформа, как это ни дико. Вероятно, ее что-то связывает с жертвами. Остается простой вопрос: что?

— Не знаю, — обреченно сказал Коля. — Но если представить, что…

— Стоп! Не нарушайте правила. Не будем фантазировать. Можно предположить, что она… Что ей…

Лебедев иссяк. Коля не смел нарушить торжественное молчание, пропитанное работой мысли.

— Вот что, коллега, — сказал Аполлон Григорьевич. — Что-то мы с вами упустили, какую-то деталь. Надо завтра вернуться и еще раз проверить места преступлений. Без этого наш логический домик рушится в прах. Ешьте эклеры…

Уговаривать не пришлось. От умственного труда в Коле разыгрался волчий аппетит. Горка пирожных растаяла как дым. Лебедев не без удовольствия наблюдал, как ребенок уплетает за обе щеки. Здоровый, молодой организм, все отдал сыску. Может, и будет из него толк. Посмотрим…

Как ни рвался Гривцов прямо сейчас нагрянуть в номер Лукиной или квартиру Саблиной, но ему было приказано отправляться домой, набираться сил на завтра. Сам же Аполлон Григорьевич расхотел ехать к развлечениям. Поздно, уже и представление кончилось. Опять только слушать упреки. Он неторопливо отправился к себе в департамент.

* * *

В здании на Фонтанке огни были потушены. Его встретил все тот же старичок-отставник, дружелюбно отдав честь. Лебедев как раз собирался и ему отдать долг вежливости, расспросив ветерана о здоровье. Но тот сунул клочок бумаги.

— Велено вам передать лично в руки, — сказал швейцар.

Лебедев развернул. Торопливым резким почерком было написано:

«Прочь с дороги! Не смейте приближаться. Берегитесь, или последствия будут ужасны».

— Кто принес? — спросил он.

Оказалось, какой-то молодой человек, закрывшись воротником, сунул и убежал. Похож на студента или приказчика, в темноте не разобрать. Аполлон Григорьевич поблагодарил за службу. И только у себя в кабинете дал волю бешенству, швырнув скомканную записку, а затем расколошматив лабораторные колбы, которые под руку попали.

А он еще подумывал отступить! Вот теперь уже точно обратной дороги нет. Мосты сожжены. Угрожать ему, Лебедеву? Да он лично перероет всю столицу сверху донизу. Еще пожалеют, что с ним связались!

Аполлон Григорьевич долго ходил по кабинету, выпуская пар и порой поглядывая в окошко. Тени, что следили за ним вчера, растворились. Набережная Фонтанки была тиха и пустынна. Редкие огни фонарей вырывали у ночи островки мостовой.

Заняться опытами или размышлениями, как планировал, он уже не мог. Нервное возбуждение требовало выхода. Лебедев поймал извозчика и поехал на Офицерскую. Там его примут в любой час.

* * *

Сны актрис — тайна, в которую не следует заглядывать. Вот, например, спит мирная барышня, которая со сцены поет лирические куплеты о весне, вечной любви и прочих томных страданиях. На первый взгляд — нет более мирного существа. И личико розово-миленькое, и реснички эдак трогательно вздрагивают. И храпит вполне музыкально. Но стоит волшебным образом открыть дверку в ее сновидения, как тут же захлопнете. Такое там творится, что и не передать. Кровь режиссеров хлещет ручьями, а головы соперниц-актрис падают как спелые яблоки. Вся ненависть и зависть, что в театре прячется за улыбками и поцелуйчиками, во сне обретает истинное лицо. Во снах актриса расправляется со всеми, кто лучше ее. И только она получает все главные роли. И весь восторг публики — ее. И стоит она одна на краю сцены, вся в крови подружек и цветах поклонников. Счастливая и гордая.

Нечто такое, приятно волнующее, снилось Антонине. Лицо ее было ангельски спокойно. Краешки губ чему-то улыбались. Сладостный покой продлился недолго. В сновидения ворвался пронзительный треск колокольчика. Звонили так, словно дом объят пламенем и последних жильцов пытаются спасти от неминуемой поджарки. Антонина приняла было трезвон за праздничные фанфары и стала кланяться, не покидая сна. Но тут чем-то тяжелым жахнули в сцену и принялись разносить в мелкие щепки.

Антонина подскочила на кровати. Нет, не приснилось. Действительно стучат. На часах жуткая рань. Кому это взбрело в голову устроить тревогу? Она посмотрела на спину, занимавшую полкровати. Сердечный друг безмятежно сопел под одеялом и даже не пошевелился. Придется ей, слабой женщине, принимать удар на себя.

Запахнувшись тонким халатиком, Антонина прошлепала босыми ногами к двери и откинула цепочку. В проеме показалось испуганное лицо молодого офицера в серой шинели и мерлушковой шапке.

— Прошу простить за беспокойство… — тяжело дыша, словно после забега, проговорил офицер. — Могу ли… ох… видеть… господина коллежского советника?

Спросонья Антонина не поняла, какого коллежского, да еще советника, у нее ищут. Не надо ей советников, лучше помогите карьерой и деньгами.

— Господин Лебедев… У вас ли… Извините… Могу ли… Срочно требуется…

Офицера смущал чрезвычайно легкий наряд дамы, от которого он старался держать глаза подальше. Оценив воспитанность, Антонина откинула цепочку и предложила войти в прихожую. Ротмистр, а именно такой чин носил нарочный, чуть шею не вывернул, стараясь не смотреть на обнаженную спину. Вернее, на ту часть спины, что волнующе изгибалась под волнами прозрачной материи. Даже не проснувшись, настоящая актриса не упустит шанс испробовать на зрителях все формы своего обаяния. Вернее сказать — округлости. Зрителю представление доставило удовольствие. За что наступила немедленная расплата.

В прихожей появился господин на две головы выше, запахивающий халат явно не по размеру. Настроение его не сулило ничего хорошего гостю. Вырванный из сна, он смотрел на ротмистра сквозь липкий прищур, словно примеривался, прибить сразу или подождать, что скажет. Ротмистр вытянулся по стойке «смирно» и козырнул.

— Извините, что в такой час. Приказ господина полковника — достать хоть из-под земли… Я уж в департаменте был, сказали: с вечера уехали. На Гороховую к вам отправился. Там сказали, что уж неделю как…

Аполлону Григорьевичу вовсе не понравилось, что его частная жизнь была изучена так детально. Не говоря о том, что он безобразно проспал, его отвратительно грубо разбудили, и вообще все было хуже некуда. Недоброе утро, однако. Нахмурившись тучей, он спросил:

— Ну?

Адъютант протянул конверт без подписи, криво заклеенный:

— Велено передать и ждать вас… Так я уж там в пролетке дожидаюсь… Но просили очень поторопиться… — Офицер подкинул ладонь к шапке и выскользнул в дверную щель.

От двери тянуло холодом. Не замечая морозного дуновения, Лебедев остался где стоял, разорвал конверт, беззаботно уронил на пол и развернул записку. Твердая рука полицеймейстера вывела несколько строчек.

Антонина неторопливо вела гребнем по спутанным волосам, когда из прихожей раздался звериный рык с такими отборными выражениями, каких актрисе не приходилось ни слышать от извозчиков, ни читать в пьесах Шекспира. Гребень застыл в локонах.

В спальню ворвался какой-то неизвестный мужчина, которого Антонина не видывала. Не было в нем шарма и обаяния, не было вежливости и даже вальяжности. Вместо милого и покорного существа между шкафом и креслом носился рычащий монстр, извергавший проклятия на чьи-то головы, кое-как попадавший в одежду и чуть не заехавший по лицу актрисы рукавом пиджака. От ужаса и удивления Антонина застыла на пуфике и только смотрела широко раскрытыми глазами.

А это чудовище не обращало на нее ни капли внимания! Не переставая сыпать мерзкими словечками, сумасшедший накинул на шею петлю галстука и выбежал в прихожую. Там он с грохотом что-то уронил, быть может, вешалку, добавил пригоршню проклятий и с хрустом что-то сломал.

Антонина вздрогнула от хлопка двери.

Ее оставили одну. Только топот удалившихся ног. Даже не простился, не поцеловал в щечку и не пожелал хорошего дня! И этому человеку она отдала все лучшее, что имела, то есть себя. Как она могла быть такой слепой? Ведь ему она совсем не нужна. Не нужно ее искусство. А цветы и улыбки — все обман. Он показал себя с истинной стороны. Тот еще Аполлон. Нет, это ему дорого обойдется. Просить на коленях будет о прощении. Еще надо подумать: простить или выгнать прочь. Таких, как он, сколько угодно. Невелика потеря. Любой готов ей служить. И чего выбрала этого ненормального? Разве усы… Но не в усах же счастье! И ведь даже в щечку не чмокнул, подлец!

Барышни не прощают, когда их предпочитают делам службы.

Особенно с утра пораньше.

* * *

Подобных выходок Аполлон Григорьевич не позволял себе со студенческих лет, когда швырнул в замшелого преподавателя горелкой Бунзена. Служба в полиции приучила к равнодушию. В крайнем случае — обратить глупости в шутку, и все. Но в это утро его буквально сорвало с катушек. Глупость была столь очевидна, а последствия столь печальны, что наработанный цинизм не совладал. И плотину, давно сдерживаемую, прорвало.

Чтобы не сорваться на безвинных людях, Лебедев ехал молча, крепко стиснув зубы. Он старался не думать, что же теперь делать. А про Антонину вовсе забыл. Вот ведь как. Несчастный ротмистр, устроившись на козлах, всей спиной ощущал, какая скала гнева нависает над ним, и боялся пошевелиться.

Полицейская пролетка на всем скаку повернула с Невского и замерла у гостиницы «Европейская». Адъютант спрыгнул так торопливо, словно ехал на гвозде, и, стараясь лишний раз не заглядывать в страшное лицо, указывал дорогу.

Поднялись на второй этаж. Тут, как водится, располагались только самые дорогие номера. Но постояльцев не было видно. Зато весь коридор был забит городовыми и чиновниками 1-го Казанского участка. Лебедеву беззвучно уступали дорогу и официально приветствовали. Он лишь молча кивал знакомым.

Вендорфа предупредили о появлении значительной особы. Полковник выбежал сам. Был он непривычно растерянный, какой-то взлохмаченный и словно неумытый. Как собачка, потерявшая хозяина.

— Уж так ждем вас… — пробормотал он.

— Я предупреждал? — вместо «здрасьте» проговорил отчетливым шепотом Лебедев.

— Аполлон Григорьевич…

— Нет, я вас пре-ду-пре-ждал?!!

— Ну хорошо, после, сейчас не до этих счетов…

— Ах, не до этих?!! Но я вас предупреждал?!!

Чиновники и городовые старательно отвернулись, чтобы не оскорбить начальство, которому доставалось на орехи.

— Господин Лебедев, прошу вас! Случай чудовищный! Это такая семья… Такое влияние имеют… Надо браться со всех сил.

Аполлон Григорьевич хотел бы высказать все, что думает о глухоте начальства вообще и кое-кого в частности, но вместо связной тирады из него вырвалось все то же «я вас предупреждал». В конце концов, этого было достаточно. Да и гроза Вендорфа уже достаточно освежила. Поставив на гостиничный ковер желтый чемоданчик, Лебедев нащупал в кармане жестянку, хрустнул леденцами и сказал:

— Хорошо, что теперь вам надо «браться»…

— Все что хотите! Кого укажете, вызовем, — опережая неизбежный вопрос, заторопился Вендорф. — Я уже и сыскную вызвал. Сам Вощинин приехать не мог, он в Москве, но дельного чиновника пришлют: Раковский, коллежский секретарь, слышали, наверно?

— И слышать не желаю. Что произошло?

— Может, пойдете, сами взглянете?

— Я и так знаю, что там увижу. Как нашли, когда?

— Господин Лесников! — крикнул Вендорф.

Из номера вышел господин среднего роста в мундире капитана с тщательно прилизанным пробором.

— Вот чиновник участка, ведет дело…

Лебедев молча воззрился на бывшего армейского, попавшего в полицию. При способностях и дельном уме пехотные офицеры в полицию не переводились. Или напился, или проворовался, или солдата избил до полусмерти. Начальство дело замяло, с условием перевода в полицию. Масса достоинств читалась на сонном лице.

— Чего ждем? Докладывайте, — приказал Вендорф.

Лесников словно очнулся и зачитал по составленному протоколу: около восьми было обнаружено тело. Дверь в номер была открыта. Жертву нашла мать, которая заехала с ранним визитом.

— Это все? — спросил Лебедев.

Капитан почесал щеку и сказал:

— Пока еще протокол составляем…

— Аполлон Григорьевич, да вы сами взгляните, я приказал ничего не трогать…

Вендорф уже и сам был не рад, что вызвал такого дельного чиновника. Подхватив криминалиста под локоток, чуть не насильно повел его в номер. Лебедев довольно резко высвободил руку и вошел первым.

Номер высшего класса обставлен мягкой мебелью в модный цветочек, с потолка свешивалась бронзовая люстра в хрустальных льдинках, а стены обильно украшали копии малых голландцев, с изобилием амстердамских рынков.

— Уже поторопились снять? — спросил Лебедев, не найдя тела на привычном крюке.

— Прикасаться не смели. Находится на должном месте. — Вендорф указал на диванчик с высокой спинкой.

Лебедев подошел к месту.

На персидском ковре, среди язычков и завитушек, лежало тело, ноги были поджаты, а руки неестественно вывернуты. Лицо уткнулось в шерстяной ворс, густо пропитанный желтовато-бурой жижей.

— Кто это? — спросил Аполлон Григорьевич, ожидая увидеть совсем другое.

— Так это же Дмитрий Юнусов! Единственный сын князя Юнусова! Древнейшая аристократическая фамилия! Триста лет на службе трону. Герб и прочее. Поступил на дипломатическую службу, проявил отличные способности и заслужил похвалу начальства! Надежда и гордость престарелых родителей! Такая трагедия! Единственный сын! Последний стебелек древнего рода! Прошу вас, сделайте все, что можно! Надо найти и покарать убийцу.

— Подумаешь, юноша совершил самоубийство… Нервы и фантазии. С кем не бывает. Почему вдруг решили, что это убийство?

Вендорф сделал вид, что не понял намека.

— Этого не может быть! — уверенно сказал он. — Блестящий молодой человек, жизнерадостный. Еще вчера заезжал к родителям и делился своими планами. Впереди прекрасная карьера и служба в нашей миссии в Англии. Ему подыскали прекрасную невесту. Какое тут самоубийство…

— Может, невеста не понравилась?

— Аполлон Григорьевич, не время для шуток! Надо что-то делать. Я должен… Мы обязаны найти убийцу хотя бы ради честного имени семьи. Нельзя, чтобы такое пятно легло на древний род.

— Конечно, древний род. Это не какие-то безвестные учительницы-содержанки.

— Господин Лебедев… — Голос Оскара Игнатьевича приобрел стальной накал. — Я не милости прошу, а исполнить ваш служебный долг. Не тратьте время, приступайте. Вдруг убийцу еще можно задержать по свежим следам. Найдите их…

И полковник величаво удалился, предоставив криминалисту поле деятельности.

Не страх перед начальством, а профессиональный долг принуждал. Стараясь не тревожить тело, Лебедев осмотрел голову, шею и руки. Точно сказать пока нельзя, но, кажется, к хлороформу подмешали еще что-то. Это надо выяснять не здесь.

Оставив жертву в покое, Аполлон Григорьевич прошелся по комнате, убеждая сам себя, что ищет следы. Но предметов и деталей он не замечал. Внезапно напало такое отчаяние, такая беспомощность с печалью пополам, что сильный духом мужчина был в шаге от того, чтобы пустить слезу. Ничего не мог поделать с собой. Какие тут улики искать.

Требовалась краткая передышка, чтобы собраться с мыслями. И себя заодно.

* * *

Лебедев сбежал. Бросил на ходу, что вернется через четверть часа, и не дал Вендорфу рта открыть. Побродив по гостинице, он завернул в новомодное заведение, именуемое баром. Подобное место в столице имелось только в ресторане «Медведь». И в «Европейской». Официант за стойкой, или как его теперь называть, сверкал крахмально-белым кителем, излучая само радушие. Он спросил, чего господин желает отведать, есть ликеры, хорошие вина, отличные виски и даже чудо чудес — смеси разных напитков, именуемые «коктейль». Официант произнес это слово в два ударения: «кок» и «тейль», следуя модному правилу.

Лебедев потребовал водки. На лице официанта мелькнула досада, сразу же обратившись благодарной улыбкой. Аполлон Григорьевич не знал, напьется или просто оглушит себя рюмкой-другой. Он знал только, что надо залить тоску нестерпимую. Иначе наделает глупостей. Может, Вендорфу физиономию начистить. Да мало ли что… Хорошо хоть Гривцов не видит, в какую тряпку превратился великолепный друг.

Официант поставил серебряное блюдце, на котором виднелся хрустальный наперсток, пожелал приятного аппетита и отошел. Увидя запотевшую рюмку, Аполлон Григорьевич заглянул к себе в душу и понял, что пить не сможет. И напиться не сможет. И что теперь делать, решительно непонятно.

Позади кто-то вежливо кашлянул.

Лебедев ответил не глядя:

— Передайте полковнику, что скоро буду. Потерпит, ничего не случится.

— Прошу простить… — сказал нежный голосок. — Это неприлично, но не смогла удержаться… Вы тот самый знаменитый Лебедев?

С неприличным восторгом смотрела барышня скромного вида, по одежде приезжая. Как все-таки далеко шагнула его слава. В другой день Аполлон Григорьевич распустил бы хвост и не отпустил эту малышку без приятного знакомства. Но сегодня хотелось одного: чтобы его оставили в покое. Не надо ни женщин, ни улыбок, ни радости, когда на душе мгла и скрежет зубовный. Он пробурчал что-то невнятное.

— О, я так рада! — залепетала провинциалка. — Позвольте ваш автограф! Я покажу его маман, она будет счастлива. А племянники — просто в восторге!

Ему протянули карандаш. Лебедев не глядя оставил на каком-то клочке замысловатую закорючку. И демонстративно отвернулся. Пусть думает что хочет.

Спиной он ощутил легкое дуновение, словно кто-то подошел. Или барышня взмахнула шалью. Ему все равно, пусть его оставят в покое, напиться не дадут по-человечески. Лебедев демонстративно взялся за рюмку. Но кто-то произнес у него за спиной:

— И этот человек учил не ставить подпись не глядя…

Том III

Из дневника Юлички Прокофьевой

Писано февраля 7-го числа, поутру

Это было ужасно. Не могла заснуть всю ночь. Пила капли, но ничего не помогает. Вчера пришел Он, сказал, что надо опасаться. Оказывается, завелся в городе какой-то сумасшедший, что убивает девушек. Вешает их и душит. Это такой кошмар! Как можно убить девушку! Он совсем испуган, говорит, чтобы не смела выходить из дома, открывала только ему. Или посыльным из магазина. Он все будет приносить, пока убийцу не поймают. Говорит, что власти нарочно скрывают убийцу, чтобы не поднялась паника. Все-таки скоро коронация. Он добился своего. Напугал так, что не нахожу себе места. Как представлю всю эту картину… Нет, невозможно! Только не меня. Я буду сидеть под замком сколько угодно, раз так. Пусть весна проходит, пусть что угодно, но болтаться на веревке — никогда. Он сильно встревожен, никогда его таким не видела. Как он меня любит! Понимаю, что это глупо, но в его страхе я вижу столько заботы и нежности, что, пожалуй, даже рада этому. Даже в магазины не хочется. Все думаю о нем. Это так мило! Не могу высказать, как его люблю. Он такой смешной становится, когда говорит строгие вещи. Прямо еле сдерживаюсь. Хочется его поцеловать. Но нельзя, подумает, что я дурочка. Все выслушала. И обещала носу не показывать. Он, уходя, еще раз предупредил, что опасность нешуточная. И вот я не спала ночь. Хорошо, хоть мечты, как мы поедем в Ниццу, скрашивали мне бессонницу. Сейчас закончу эти строчки и лягу соснуть. Солнце в окно бьет, что может случиться. Он меня любит, и это главное! Как хорошо! Ах, если бы не этот гадкий страх. Но теперь я уже не боюсь.

* * *

Лебедев решил, что от нервов свихнулся, потому что к водке не прикасался. Далее: что еще не проснулся, и все это ему только снится, и вот сейчас Антонина растолкает его, и все закончится. И даже что надышался где-то веселящего газа, и вот ему мерещатся галлюцинации. Любые иные доводы рациональное сознание допускать отказывалось. Нельзя же верить в призраки и привидения. Это неприлично, в самом деле.

Аполлон Григорьевич зажмурился до искр перед глазами и отчаянно помотал головой. Открыв глаза, обнаружил все то же и на том же месте.

Призрак, явившись ясным днем, не думал растаять. Напротив, улыбался в усы. Как ни дико, но пора поверить в чудо. Ничего другого Лебедеву не оставалось. Он проглотил ком в горле и хрипло спросил:

— Ты?

— Можно потрогать, — ответил призрак, протягивая руку.

— Как? — только выдохнул Лебедев.

— Это долгий разговор… Здравствуйте, Аполлон Григорьевич!

Призрака схватили в охапку и сдавили в таких яростных объятиях, что он чуть не задохнулся. Лебедев прижимал его со страстью молодой любовницы и шептал:

— Дорогой ты мой! Дорогой! Вернулся! О господи… Я знал! Я чувствовал!

Мужчины на то и сильный пол, что самый высокий порыв умеют закончить быстро и без лишних слов. Они троекратно расцеловались. Лебедев незаметно смахнул слезу, чего не бывало. Все-таки нервы шалят.

— Дай хоть насмотреться на тебя… — сказал он и поправился с улыбкой: — На вас, дорогой мой Родион Георгиевич… Глазам не верю…

Действительно, это был Ванзаров. Чуть исхудавший и бледный, но все-таки Ванзаров. Лебедев рассматривал дорогие черты, узнавая и не узнавая старого друга. Вороненые усы были на месте, хитрый огонек в глазах — все тот же. Но появилось в нем что-то новое, неуловимое, словно перепрыгнул какой-то важный рубеж и теперь обрел новые возможности и опыт, которого ему не хватало. Так не взрослеют, так обретают знания, которые даются тяжело, но стоят бесценно. Быть может, вся дальнейшая жизнь есть только плата за накопленное богатство.

— Не могу понять, в чем дело… — сказал Лебедев, приглядываясь и так до конца не уяснив случившуюся перемену. — Анатомически все тот же, только похудел.

— Это есть, — согласился Родион. — Немного сбавил вес.

— Негодяй! Хитрец! И жулик! — выпалил Аполлон Григорьевич и, чтоб не выпить водки, закинул в рот леденцы. — Я же чуть с горя не спился! Я же чуть больницу по камням не разнес! Я же над вашей могилой слезы проливал!

— И могила, и крест на Серафимовском, все как полагается. Иначе нельзя.

— О змей коварный! О дракон безжалостный! Тоже мне, Орфей нашелся!

— Рад, что вы овладели собой.

— Куда там овладел, — сказал Лебедев, жадно хрустя конфетками. — Чуть с ума не сошел. Не говоря уже о Гривцове. Хорошо хоть ему сходить не с чего… Но как все устроили? Зачем?

— Живому человеку умереть так, чтобы никто не задавал вопросы, пара пустяков. Я вам расскажу, как это делается, может пригодиться. Обо мне еще успеем поговорить. Может, займемся вашими бедами?

Аполлон Григорьевич коварно прищурился:

— Это какими же?

— Во всяком случае, ваша новая любовь к разряду бед не относится. Решили завести семью? Это похвально.

Родиону строго погрозили пальцем, у которого ноготь был разъеден химикатами:

— Ай, как нехорошо. Только с того света, и уже сплетни слушаете.

— Негде было сплетни слушать, — сказал Ванзаров. — Я только ночным поездом приехал, здесь остановился. Квартирка моя на Садовой улице, наверное, уже сдана.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Откуда узнали про… Про даму моего сердца?

— Во-первых, от вас не пахнет вашими незабываемыми сигарками. И вы жуете леденцы. Зачем? Чтобы не думать о курении. Кто мог отучить вас от сигарок? Только божественное создание, вам небезразличное. Даже министр внутренних дел спасовал.

— Как хорошо, что вы вернулись! — с облегчением сказал Лебедев. — Как без вас…

— Кто посмел вогнать в тоску? — напомнил Родион.

— Это вы по лицу моему все поняли?

— Как всегда — цветущее.

— Что вы мне, как барышне, комплименты отвешиваете? Участковых заметили?

— Водка раньше полудня — признак печали.

Забыв про обещание вернуться, Аполлон Григорьевич начал рассказывать. Нет, он не рассказывал, а докладывал — четко, ясно и по существу. Не придумывая и не украшая. Как это и было всегда. Рассказывал тому, кто во всем разберется и найдет нужные ниточки. И даже сам выводы делать не рискнул.

Ванзаров слушал внимательно, не перебивая, лишь подергивал кончик уса. Кажется, ему было интересно. Лебедев особенно старался подчеркнуть необычность и ловкость совершенных убийств.

— Наверху уже третья жертва? — спросил Родион.

— И Вендорф всех на уши поднял. Раньше надо было…

— Осмотрим место преступления, — сказал Ванзаров и пошел уверенно к лестнице, словно за этим появился.

Бросив серебро на стойку, Лебедев не без удовольствия пристроился в хвост.

* * *

Родион вежливо поздоровался. Пристав 1-го Казанского, господин Бриженгоф, прижался к стеночке, чтобы не упасть. Чувствительный такой мужчина попался, а еще коллежский советник. Впрочем, смельчаков среди чиновников полиции не нашлось. На появление давно умершего Ванзарова господа реагировали по-разному, но все без исключения реагировали. Кто-то выронил чашку с недопитым чаем, кто-то заехал локтем по бесценной вазе, самые отважные спрятались за спину товарищей, а чиновник Лесников тонким смешком заржал, хоть и служил в пехоте. Что говорить о чиновниках, когда суровые городовые буквально побелели на глазах, что на фоне черных шинелей выглядело довольно контрастно. В общем, немая сцена удалась.

Аполлон Григорьевич с хищным и мстительным торжеством наблюдал за их страданиями, тайно надеясь, что кто-то хлопнется в обморок. Но его не порадовали. Всего лишь за сердце один схватился, а другой выбежал, чтобы подышать свежим ветерком.

Ванзаров с непроницаемым лицом приближался к Вендорфу, который разглядывал гостиную. Лебедев плотоядно потирал ручки (образно говоря), ожидая, как нервный полковник вот сейчас вскрикнет или охнет с испуга. Полковник резво обернулся:

— А, Ванзаров! Очень кстати, вы-то нам и нужны…

Как ни в чем не бывало! И тут Аполлону Григорьевичу открылась истина во всей паскудности: старый лис все знал, виду не показал и провел его, как младенца на веревочке. Ай да любитель обедов! Хоть Лебедев был обижен, но оценил мастерство маскировки. И ведь виду не подал, что знает правду.

Полковник поздоровался с Родионом так, словно простились вчера.

— Вас уже ввели в курс дела? — торопливо начал он. — Я могу надеяться? Ничего, что с поезда? Если что нужно — обращайтесь напрямую. Для вас теперь все возможно. Вы меня понимаете… Только раскройте это дело! Честь семьи! Князья Юнусовы! Три века на службе престолу…

И тому подобное. Родион терпеливо выслушал и спросил разрешения пройти. Вендорф лично раскрыл перед ним двери, пропустил криминалиста и не поленился захлопнуть за ними, чтобы ничто не мешало талантам. Даже сыскная полиция, прибывшая с опозданием.

Лебедев позволил себе задержаться у порога, предоставляя развернуться давно оплаканному другу. Родион начал не с тела, все так же лежавшего на ковре, а с письменного стола. Осмотрев ящики, планшет для письма и чернильный прибор, он перебрал листки, лежавшие тонкой стопкой. Один украшали одинаковые закорючки чьей-то подписи. Этот листок был сложен и спрятан в карман пальто. После чего Родион полез под стол, пошуршал и достал обрывок с тонкой синей линией.

— Аполлон Григорьевич, не определите, что это?

Наконец-то ему дали заниматься своим делом! Лебедев извлек из желтого чемоданчика лупу, посопел над клочком и заявил: остаток банковской книжки. Какого именно банка — неизвестно. Их на Монетном дворе печатают, все одинаковые. Банки только печать ставят.

Родион кивнул, словно именно этого ожидал, и спросил:

— Те барышни записок не оставили?

— Это одна из ошибок убийцы.

— Но не в этот раз. — Ванзаров протянул лист, исписанный торопливым почерком.

Лебедев жадно схватил. В предсмертной записке молодой князь Юнусов просил никого не винить в своей смерти, он не может поступить по-другому, потому что дело касается чести. Он всех прощает.

— Где нашли? — спросил криминалист, вертя листок со всех сторон.

— На столе на самом видном месте лежал. Его рука?

— Определит экспертиза почерка… Но сомневаться трудно.

— Во всяком случае, подпись его.

— А вы откуда знаете?

— У меня в кармане ее образцы. Я пока займусь спальней…

Ванзаров пошел к постели, которая виднелась в открытом проеме. Провел по одеялу, глянул на подушки и вернулся в гостиную. И опять обошел тело стороной. Теперь его заинтересовал шкаф. Открыв створку, он что-то рассматривал, подвигал вешалки и бережно закрыл. После чего прямиком направился к столику с перевернутыми бокалами, понюхал и вернул на место. Но и этого показалось мало. Родион подошел к окну, осмотрел подоконник, открытую форточку и только тогда присел над телом и с особым вниманием изучил брюки.

— Аполлон Григорьевич, обыщите его карманы.

Просьбу Лебедев исполнил с радостью. Хоть друг его изменился внешне, похудев, возмужав и заматерев (именно это слово не мог подыскать Лебедев), но привычки остались прежними. Не любил Родион касаться трупов, и все тут. Не беда, для этого и нужны криминалисты.

Из вывернутых карманов появились смятый платок и горсть мелочи.

— Портсигара нет? — спросил Родион.

— Разве он курил?

— Не слышите запах от пиджака? И я не слышу. Но под столом свежий окурок валяется. Прибрать не успели — значит, его.

Лебедев только крякнул от удовольствия. Началось дело как надо!

— Что скажете об этом? — Ванзаров издалека указал на палец левой руки с еле заметным следом.

— Перстень или печатка, что тут сомневаться.

— А причина смерти Юнусова вам известна?

Отвыкнув от резвых скачков, Лебедев замешкался, но ответил твердо: по всем внешним признакам, применен хлороформ.

— Почему? — тут же последовал простой вопрос.

— На теле нет никаких признаков удушения, нет и следов применения мышьяка или прочих доступных ядов. В комнате нет никакой пищи, в которую могли подсыпать или влить другой яд. Все это я наблюдал последние дни.

— Но ведь там барышни, а здесь здоровый, физически крепкий юноша.

— Да какая разница! — сказал Лебедев и услышал словно эхо Вендорфа. — Я хотел сказать, что действие хлороформа от пола не зависит. Барышни могли умирать быстрее, вот и все.

— Почему же его не повесили, как тех?

— Это надо у убийцы спросить. Я думаю, элементарно не хватило сил. Вон какой здоровый князь… Был.

— Когда наступила смерть?

— Ориентировочно между четвертым и пятым часом ночи.

— Как же его заставили нюхать хлороформ?

— Этот вопрос для меня пока открыт, — признался Аполлон Григорьевич, слегка утомившись от допроса.

Но Родион и не думал останавливаться:

— Что за рвотная масса на ковре?

— Обычное дело: выпил, закусил, от действия хлороформа началась рвота. Такое часто на операциях случалось. Поэтому пациентов перестали привязывать к столу, пока не заснут, многие задыхались. Обычная реакция организма.

Кажется, справка удовлетворила. Ванзаров подошел к двери и попросил чиновника, ведшего протокол. В гостиную вытолкали Лесникова. Чиновник явно робел.

— Зачем форточку открыли? — последовал строгий вопрос.

Лесников совсем смутился:

— Так ведь запашок уже…

— Пригласите коридорного.

Чиновник с облегчением выскочил. Лебедев подумал, что с возвращением Родион изменился куда сильнее, чем показалось в первую минуту радости. К новому стилю еще надо привыкать. Да какая разница! Главное — жив и здоров. Мозги с логикой на месте, вон как чешет.

Пока Аполлон Григорьевич предавался размышлениям, была найдена и доставлена свежая жертва. Коридорный с веселой фамилией Походилко бегал глазками и нервно теребил отворот пиджака.

— Господин Юнусов снял этот номер вчера утром, — сказал ему Родион.

— Точно так-с. Ближе к обеду.

— Он вернулся вечером после полуночи.

— На часы не смотрел-с, но поздно уж было.

— С ним была дама.

— Это невозможно-с. Дамы по ночам у нас не положены.

— Но господин Юнусов был с другом.

— Да, они-с были с другом, — повторил Походилко.

— Друг был в глухом плаще и цилиндре?

— Точно так-с. Только со спины и видел.

— Заказов из номера к вам не поступало.

— Точно так-с.

— Крайне признателен, вы свободны.

Коридорный Походилко поклонился и был таков. А Лебедев ощутил холодок… Нет, не страха, а полной растерянности перед новыми способностями друга.

— Может, и убийц барышень укажете? — без шутки спросил он.

Ванзаров искренно удивился:

— Каким образом?

— Уж не знаю… Может, обладаете нечеловеческой прозорливостью. Может, вас наградили ею в мире мертвых. Вон как шпарите. А только с поезда. Откуда знали про распорядок Юнусова?

— Все же у вас на виду, — сказал Родион. — Постель застелена, как горничная только стелет, и конфетка на подушке не тронута. Значит, Юнусов в нее не ложился. Вернулся поздно — потому что не снял вечерний костюм.

— А про плащ и даму откуда узнали?

— В шкафу из одежды — его шуба и плащ глухой. Зачем в феврале плащ? Чтобы под ним кого-то прятать. Знаменитая студенческая шутка: провести в гостиницу даму под плащом и цилиндром. Не приходилось пробовать?

— Но почему именно дама?

— Разве не слышите стойкий аромат духов?

— Я как курить перестал, запахи не различаю, — признался Лебедев. — Ну, про заказ понятно: столик пустой.

— Они принесли бутылку шампанского. В бокалах остался запах. А вот то, что бутылки нет и бокалы тщательно вытерты, наводит на особое размышление.

— Не жадничайте, поделитесь с другом, который так страдал от вашей кончины…

— Надо найти, где Юнусов проводил вчерашний вечер, — сказал Родион и вышел в прихожую.

Лебедев приберег вопросы и сомнения до лучших времен. Все-таки человек с того света, устал, наверно.

А Вендорф вцепился в него мертвой хваткой.

— Ну, что удалось найти? — спрашивал он, глядя в глаза.

— Это не самоубийство, без сомнения, ему помогли, — сказал Родион.

— Слава богу! Честь семьи не пострадает… Да куда вы уже?

— Нам с Аполлоном Григорьевичем здесь делать больше нечего, — отвечал на ходу Ванзаров, прихватив ничего не понимающего криминалиста и утаскивая за собой. — Надо срочно проверить несколько версий.

— Но вы мне обещаете? — крикнул полковник вдогонку. — Убийца будет найден?

— Никаких сомнений, — ответило долгое эхо с лестницы.

Вендорф с гордым видом, будто это он лично напал на след, обернулся к молчаливой толпе чиновников:

— Так-то вот, господа!

Заметив понурые лица, которых не радовало явление мертвого сыщика, добавил:

— Прошу заканчивать осмотр и составлять протоколы. Ваши обязанности никто не отменял. Тело юноши доставить в медицинскую участка. Не ждем! За дело, господа, за дело…

Дельный господин Раковский, прибывший от сыскной полиции, с ироническим видом наблюдал за происходящим, демонстративно надел шляпу и сказал:

— Тут без меня есть кому разбираться, — и с гордой улыбочкой вышел вон.

* * *

Он уводил прочь от Невского. Мимо площади с трамвайным кольцом и музея императора Александра III. Ванзаров шел не быстрым, но уверенным шагом, не оглядываясь по сторонам, словно имел определенную цель. Аполлон Григорьевич поглядывал на него, стараясь угадать, что творится в этой загадочной голове и какой еще сюрприз она приготовила. На лице Родиона не отражалось никаких чувств, усы все такого же вороненого отлива летели по ветру, а непокорная челка выбивалась из-под края шляпы.

Лебедев старался нащупать точный рецепт, что же изменилось в старом друге, но приходил к выводу, что «заматерел» Родион лишь отчасти. Скорее он выглядит усталым и глубоко печальным юношей, что взвалил на себя груз не по силам. Под глазами залегли тени, и, кажется, появились ранние морщинки. Впрочем, заметные только придирчивому взгляду. Барышням подобная мужественность, несомненно, придется по вкусу. За это не стоит опасаться.

— Где же вас носило три месяца, друг мой? — аккуратно спросил Лебедев.

— Когда-нибудь расскажу. Только не спрашивайте когда.

— А рецепт вашего бессмертия?

— Это пара пустяков, — Родион улыбнулся, как прежде: наивно и светло.

— В логику по-прежнему верите?

— Это палочка-выручалочка. Куда без нее. Только одной логики маловато.

— Что же еще откопали в загробном царстве?

Родион хитро подмигнул и сказал:

— Что вы все обо мне да обо мне. Лучше скажите, для чего вам надо раскрыть убийства барышень.

— Не раскрыть, а не допустить новых. Не люблю, когда женщин, в общем невинных с точки зрения закона, режут, как кур на бойне. Считайте это личной неприязнью.

— Полагаете, юношу Юнусова отравили хлороформом?

— Вы мне верите? — с нажимом спросил Аполлон Григорьевич.

— Вам — верю. Но все равно прошу проверить. Не затруднит?

— О, какой вы! Ну, хорошо, получите все, что пожелаете. Сделаю вам подарок к возвращению. Так и быть. Потрачу зря время и химикаты. Кому какое дело до забот и трудов старика Лебедева. Кому он нужен. Конечно, мы теперь Орфеи, нам все по силам…

— Аполлон Григорьевич, как я скучал по вашему ворчанию! — сказал Родион так искренне, что у Лебедева растаяли обиды и сомнения. Для виду он тяжко вздохнул и сказал:

— Как думаете искать тройного убийцу? На Юнусове она допустила ошибку.

— Почему его не повесили? — спросил Ванзаров, пропуская мимо ушей неинтересный вопрос, прямо как раньше.

— Не справилась, силенок не хватило. Или крюка надежного не нашла.

— Почему же шнур от шторы не отрезан?

Лебедев не понял смысла вопроса.

— Представим себе действия убийцы: каким-то образом Юнусов накачан хлороформом. Номер убийца не знает и действует в простой последовательности: отрезать шнур, завязать на шее, подвесить на крюк. Иначе ведь тяжелое тело не затащить. С крюком понятно: висят картины. А шнур? Все на месте. Почему?

— Может, кто-то ее спугнул…

— Поздней ночью в номере, в который прислуга войти не посмеет?

— Ну не знаю! — фыркнул Лебедев. — Не смогла поднять. И бросила как есть.

— Говорили, что подозрения по последним двум убийствам падают на женщину или двух женщин, крупных форм, внешне довольно сильных.

— Это не я, это Гривцов теорию вывел.

— Как же крупная женщина могла не справиться с Юнусовым?

— Ну, значит, не смогла!

— А хлороформом отравила…

— Не сомневайтесь.

— Тем самым нарушив свою, в чем-то необходимую, логику преступления.

— Женщины! Никакой последовательности, один сумбур.

— Какой смысл видите в убийстве барышень Саблиной и Лукиной?

— Смысла — не вижу. Одна лишь ненависть, которой дали выход.

— Зачем их повесили?

— Вот на этот вопрос, дорогой коллега, найдите ответ! А мы, скромные криминалисты, можем только в потрохах жертв копаться. Хотелось бы этим не заниматься.

— Постараюсь, — согласился Родион и тут же спросил: — Юнусова нашла мать. Лукину — портниха, которую вы лично допрашивали. А где свидетель по Саблиной?

Аполлон Григорьевич встал как вкопанный и хлопнул себя по прекрасному лбу:

— Вот бестолочь! А я-то думал: что упустил? Срочно едем в 1-й Литейный!

— Так вот же он, — с невинной улыбкой сказал Ванзаров, указывая на вывеску.

Лебедев так и не понял: чистая случайность или его заранее вели сюда.

Ох, Родион, Родион…

* * *

Роберт Онуфриевич был приставом не из робкого десятка, а из очень боевого, несмотря на мягкий характер. Но и он незаметно перекрестился, когда в кабинет вошел недавно как почивший чиновник полиции. Если бы за ним не возвышался сам Лебедев, пристав, чего доброго, заорал бы: «Изыди!» или сиганул в окно, благо невысоко, второй этаж, а во дворе сугроб не успел растаять. Столь экстравагантные поступки не потребовались.

Родион признался, что не призрак, и крепко пожал ладонь Бублика, слегка напряженную.

— Мы к вам за помощью. Разрешите небольшой вопрос? — поинтересовался он.

Бублик не возражал, но на всякий случай прижался к спинке кресла.

— Пятого февраля вы завели дело об убийстве барышни Саблиной, — сказал Родион.

Пристав смущенно кашлянул и поправил:

— О самоубийстве… И собственно, закрыто оно уже. И это, понимаете… Ну, сами понимаете, господа… — Добрейший Бублик глазки потупил. Так ему было неуютно под карающим взглядом Лебедева. Что поделать: он мелкая пешка, как начальство прикажет, так и поступит. И закон, и справедливость, и возмездие тихонько отойдут в сторонку.

— Но вы помните тех, кого опрашивали по делу? — ласково спросил Родион.

— Отчего же! Как же не помнить. Все показания как полагается.

— Позвольте взглянуть на показания посыльного.

— Какого посыльного? — насторожился Бублик.

— Из цветочной лавки. Того, что тело обнаружил…

Пристав опять изобразил саму полицейскую невинность:

— Так ведь не застали его, ушел прежде, чем…

Следовало понимать: его не допрашивали и даже не знают, кто он.

— Эх, Роберт Онуфриевич, думал, хоть вы… А вы… — Лебедев угрожающе пыхтел.

Родион вежливо поблагодарил и чуть не силой вытолкал криминалиста из участка. Только скандала с приставом не хватало. На улице, когда Аполлон Григорьевич остыл, он спросил адрес «Дворянского гнезда».

— Сам отведу, — ответил Лебедев. — Нечего скрытничать.

— Вам разве не надо на службу в департамент?

— Да ну их, устал от дураков разнообразного масштаба…

— Кстати, заметил, что за нами слежка? — улыбнулся Родион.

Действительно, за углом дома спряталась подозрительно худая тень.

— Ничего, пусть побегает. Ума наберется… Ну пошли, чего встали, тут рядом…

И Лебедев решительно взмахнул чемоданчиком.

* * *

Медников безмятежно наблюдал за сосулькой. Его крайне занимал вопрос: ежели эта глыба вся целиком свалится, пробьет козырек лавки колониальных товаров или застрянет? А ежели не пробьет, соскочит с крыши кому-нибудь на голову или пронесет? А вдруг по лошади вмажет, что с пролеткой стоит? Или какое другое происшествие усочинит? Вот ведь любопытно! Находясь в безопасном отдалении, швейцар готов был делать ставку на коварную льдину. От этого развлечения его отвлек приятный голос:

— Любезный, вы здесь служите?

Молодой человек плотного сложения с пышными усами смотрел в упор, но без нахальства. Медников степенно поклонился.

— Госпожу Саблину из третьего номера знаете?

Швейцар принял самый строгий вид, готовясь ответить грозно: «Кто такие, чтобы вопросы задавать?», но тут заметил высокого господина с желтым чемоданчиком. Того важного, из самого Департамента полиции. Медников совершил в лице переворот к почтительности и вежливо ответил:

— Как не знать, ваше благородие. Так ведь…

— Да-да, мы знаем, что ее убили.

Такая прямота сразила швейцара. Как мог, он придерживался версии пристава о скучном самоубийстве. Разве знакомым немного намекнул. Дескать… Ну, не важно.

— Утром в день убийства к ней посыльный прибегал с букетом.

— Было дело, — согласился Медников.

— Знаете его? Из какой лавки?

Швейцар уже открыл рот, чтобы уважить господ из полиции, но тут, к ужасу своему, понял, что в лицо-то парнишку знает, а как зовут и откуда — никогда не спрашивал. Вот ведь незадача! Что же теперь делать? Молчать или выкручиваться? Вон как этот глазами-то буравит.

— Надо понимать: лично с ним незнакомы, — сказал Ванзаров. — И откуда цветочки — тоже. Букеты часто доставлялись?

— Бывало… Так ведь я тут стою, а та парадная уж сама собой…

— После того как тело вынесли, закрывали квартиру вы.

— А кому же еще?

— Укажите барышню, которой подарили подобранный букет.

Медников не знал, что и подумать. Ведь аккуратно вынес, и пристав не заметил. Откуда же этот, усатый, прознал? И что теперь за это будет? Узнает домовладелец — погонят ведь в шею и спасибо за беспорочную службу не скажут. Вот попал-то на ровном месте! И чего сунулся? Прямо как наваждение: рука сама к такой красоте потянулась. Вот теперь отольется ему…

— Не стоит беспокоиться, мы никому не скажем, — доверительно обещал Родион. — Ваша дама сердца тут ни при чем. Нам надо осмотреть букет. И оставим ее в покое.

Горестно вздохнув, швейцар назвал адрес. И показал направление: тут сразу, за поворотом Бассейной. Второй подвал от угла.

Через два шага Лебедев догнал Ванзарова. Все-таки шаги у него куда значительней.

— Каким образом? — спросил он.

— Немного колдовства, не иначе…

— Сейчас узнаете силу моего колдовства…

— Аполлон Григорьевич, все же очевидно. Вы описывали огромный красивый букет. Швейцар закрывает квартиру, видит цветы. Что он думает? Наверняка: все равно погибнут. Следующая мысль: отчего бы не сделать роскошный подарок даме сердца. Все очевидно.

— Откуда узнали про его барышню?

— Здоровый сильный мужчина, видный и усатый, на пальце нет обручального кольца. Какой из этого вывод?

— М-да, очевидно… — сказал Аполлон Григорьевич, невольно посмотрев на свой безымянный.

Они шли быстро.

В некотором отдалении следовала жутко таинственная тень.

* * *

С раннего утра Анфиса стояла у корыта. Как назло, свалилось столько работы, что и спину не разогнуть. Дородная деваха, приехавшая из Костромской губернии, могла трудиться от зари и до зари, усталости не чуя. Но и она нынче упарилась. Гора постельного белья стояла нетронутой, а ей накидали три сетки с мужскими сорочками, сетку с дамским бельем и еще скатертей штук пять. И все надо к завтрашнему. Хоть ночь работай. И никому дела нет, как она устала, от корыта головы не поднять.

Жалуясь на судьбу, Анфиса драила наволочку об стиральную доску. Как вдруг из жаркого пара выступили две фигуры. Анфиса стряхнула мыльные руки и приняла грозный вид. Если еще навалят стирки — ни за что не возьмет. Ни за какие деньги. Как бы ни просили. Присмотревшись, она приметила чемоданчик кожаный и пустые руки в перчатках. Никаких мешков с грязным бельем.

Господа выглядели солидно, одеты чисто. Забавно, что разного роста.

Тот, что пониже, улыбнулся всеми усами и сказал:

— Слышали, вам, Анфиса, дружок ваш из «Гнезда» редкий подарочек преподнес.

Голос у молодого, как определила Анфиса, был приятный, как медовый. Так и заползал в женскую душу.

— Так мы с приятелем поспорили: сколько в нем цветочков — двадцать или тридцать?

Анфиса даже улыбнулась: экими глупостями господа балуются. Что ж, ей не жалко. Такую красоту Мишка притащил, все товарки обзавидовались. А где взял, не ее дело. Анфиса с гордым видом указала на подарок, что пристроила в большое ведро.

— Ба! Дак здесь не меньше полусотни! — восхитился молодой.

А то как же! Мишка дрянь не подарит. Даже если и украл.

— А позвольте узнать, где бумажечки от букета? — спросил Родион.

— На что вам? — спросила Анфиса.

— Только одним глазком взглянем и назад отдадим. Очень любопытно!

Молодой господин был столь мил и чуток глуповат, что Анфиса сжалилась. Обтерев руки о фартук, залезла на верхнюю полку и достала бережно сложенную бумажку. Но из рук драгоценность не выпустила. Мало ли что.

Девушку понять можно: такая прелесть. По белому полю шли золотые волны, разделенные хитро сплетенным вензелем, в котором буковка «R» змейкой оплетала «S», а между ними завивался «&».

— Цветочная лавка довольно известная.

— Еще как! — буркнул Лебедев. — Пойдемте, а то как в бане. Упарился уже.

И господа растаяли в облаках пара. Так что Анфисе почудилось, будто их и не было вовсе. Зато коварная тень не отставала от них и на улице.

* * *

Юличка проснулась в самом скверном расположении духа. Сны беспокойные, бок покалывал, во рту от вчерашнего вина остался неприятный осадок. Но куда сильнее беспокоили разговоры о каком-то типе, что убивает невинных барышень. Она никак не могла отделаться от чувства, будто теперь и до нее доберутся. И хоть Он говорил, что страхи неуместны, главное — не открывать никому чужому, Юличка всю ночь проворочалась от беспокойных мыслей.

Ее жизнь только что обрела такие замечательные качества, о каких она и мечтать не могла. Юличка наслаждалась отличной квартирой, шкафом, полным новых, нарядных платьев, дорогими украшениями и духами. Всего этого она так жадно хотела, и вот получила полной пригоршней.

Неужели найдется кто-то, кто отнимет у нее все это вместе с жизнью?

Она ведь никому зла не делала. Она милая, добрая и приветливая. Кто может поднять руку на такую очаровательную барышню? Это каким надо быть злодеем. Это даже помыслить невозможно. Надо совсем не иметь сердца, чтобы желать убить ее, всю такую прекрасную.

Да и как это мерзко — убивать. Он говорил, что барышень вешали. И откуда только узнал? Юличка невольно притронулась к горлу. Фу, как гадко! Она стала трясти пальцами, будто налипла грязь. Мамаша всегда говорила: не показывай на себе, плохая примета. Юличка в приметы не особо верила, но живо вообразила, как будет болтаться и голые ноги торчат. Мерзость!

В той, прошлой жизни, что навсегда закончилась, она имела дело с разной грязью и кровью и не боялась ничего. Но это все касалось других людей, не ее. Когда же она представила себя в петле, и как потом будут вынимать ее холодную, окоченевшую, и как пьяный доктор будет вскрывать на железном столе… О нет! Все эти картины, которые она много раз видела, теперь показались особенно ужасными. Потому что угрожали приятному уюту жизни.

Соскочив с кровати, Юличка накинула прозрачный пеньюар и решила, что ни за что не позволит себя убить. Будет драться изо всех сил, еще пожалеют, что на нее покусились. Он тоже хорош — напугал, и в кусты. Нет чтобы предложить поехать с ней в Ниццу или Париж пораньше, пока злодея не поймают. Все они, мужчины…

Размышления были прерваны звонком. Казавшимся резким и настойчивым. Словно колокольчик из бронзового стал чугунным.

Юличка поежилась, как от озноба. Кто бы это мог быть? Он не может, слишком рано. Кто же это? Звонок повторился.

На цыпочках она подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Откройте, барышня, вам посылка.

* * *

Цветочный магазин «Ремпен и сыновья» знаменит не только на всю Большую Морскую улицу. Вся столица знает, что здесь самые свежие цветы из загородных оранжерей, самые умелые составители букетов и самые заоблачные цены. Зато букет «от Ремпена» говорил девушке о самых серьезных намерениях. Просто так не будешь деньги выбрасывать, если намерения несерьезные. Впрочем, знаменитые букеты дарились не только будущим невестам. Их принимали любовницы, а также жены, сестры и дочки, бабушки и тетушки, просто супруги влиятельных чиновников. Букет «от Ремпена» значил куда больше слов. Это был символ исключительного отношения. Куда уж тут мелочиться.

С недавних пор Аполлон Григорьевич и сам заказывал здесь «растения», как он ласково называл вязанки исключительных роз. А потому счел за лучшее держаться за спиной Ванзарова, чуть-чуть скрывая лицо. Мало ли, какие вопросы вдруг вылезут по глупости: «Что-то вы нас забыли?» или: «Вам как обычно-с — тридцать алых?» Ну и тому подобное. Красней потом как роза.

Приказчик Терлецкий умел поддержать честь постоянных клиентов. Лебедева встретил ровно такой кивок, как и совершенно незнакомое лицо с воронеными усами.

— Чем могу служить, господа? — спросил он так доверительно, словно гостям здесь позволялось требовать, что угодно, хоть «взвесте-ка нам фунт ананасов», хоть «налейте водки!».

Угадав мечту приказчика исполнить любой каприз, молодое усатое лицо спросило:

— Вечером четвертого февраля был сделан заказ: доставить букет утром пятого.

— У нас постоянно заказы, всех не упомнишь, — ответил приказчик.

— Букет очень большой, на пятьдесят роз плюс оформление. Доставка в меблированные комнаты «Дворянское гнездо». Угол Литейного и Бассейной улицы.

Лицо Терлецкого хранило маску приятного равнодушия.

— Возможно. Так что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы назвали заказчика этого букета, — сказал Родион, улыбаясь приятнейшим образом. — Он ваш постоянный и ценный заказчик, скорее всего, отпускаете ему в кредит. Меня интересует его фамилия, и только.

— Это невозможно, — в ответ улыбнулся Терлецкий. — Мы не раскрываем имен своих клиентов. Наша репутация превыше всего.

Стало приятно, что о нем так заботятся. Лебедев перестал отворачиваться и глядеть в воротник пальто. Но Ванзаров был иного мнения.

— Вынужден просить нарушить ваше правило, — сказал он. — От вашей репутации не убудет. Об этом никто не узнает.

— Невозможно, — последовал спокойный ответ.

— В таком случае ваш хозяин получит официальную повестку явиться для дачи объяснений в сыскную полицию. Вдруг там, совершенно случайно, окажутся репортеры, которых такая новость порадует: Ремпена на допрос вызвали.

— Так что же вы сразу не сказали, что из полиции!

Терлецкий стал сама любезность, хотя куда уж больше.

— Этот заказ был сделан господином Основиным, — заявил он, глядя ласково и нежно. — Наш постоянный заказчик.

— Неужто Иван Васильевич? — не удержался Лебедев.

Приказчик целомудренно прикрыл глаза.

— Ваш добрый знакомый? — шепнул Родион. — Кто таков?

— Да какой там добрый, так, здороваемся при встрече. Статский советник, служит в Министерстве просвещения. Инспектирует столичные гимназии и прочее…

— Инспектор дарит роскошные букеты? Неплохо, как видно, дела в народном просвещении пошли.

Лебедев только плечами пожал. Человек умеет жить, что поделать, не всем так везет на государственной службе. Некоторые из крови и трупов не вылазят.

— Что-нибудь еще? — спросил Терлецкий, изо всех сил стараясь не слушать чужой разговор.

— Где найти посыльного, что букет доставил?

Как ни хотелось приказчику показывать темные пятна на светлой репутации фирмы, но с полицией не поспоришь. Ванзарова проводили в кладовку и указали на молодого человека, свернувшегося калачиком. Он спал прямо в пальто, сдвинув на глаза помятую шляпу. И сам был помят до неприличия.

— Мы его совсем увольнять собираемся, — словно оправдываясь, сказал Терлецкий.

— Пьет?

— В том-то и дело, что нет. Совсем обезумел. Скажу по секрету: как тот букет доставил, так и пропал до вечера. Думали — не вернется. Но вчера под утро явился — в образцовом виде. Отправил с заказом. Отнес и пропал на полдня. Потом явился, взял срочный заказ — и не дождались. Сегодня утром чуть свет приходит, наглаженный, чистый. Я ему доставку выдал. Приказал туда и сразу назад. Так он часа четыре где-то шатался и явился в таком виде. Давно надо было выгнать. Жалко дурака. Но если такое поведение повторится, жалость не остановит.

Приказчик ожидал от сыскной полиции вердикта: правильно поступил или как.

— Всегда он… — начал Ванзаров. — Как звать?

— Казаров, Иван. Отчество не знаем…

— Всегда Казаров был такой странный?

— Как вам сказать… — Терлецкий замялся. — Раньше только жалованье на цветы тратил. Хозяин запретил. Думали, приторговывает. Так ведь нет! И все молчком.

— Подождите в салоне… — попросил Родион и, как только Терлецкий вышел, громко сказал: — Казаров, проснитесь!

Иван вздрогнул, приподнял шляпу и, слепо моргая, уставился на незнакомую фигуру, видневшуюся черным силуэтом.

— Чего вам? — пробормотал он.

— Чего так барышни повешенной испугался?

Казаров вжался в мешки, на которых спал:

— Кто вы? Что вам надо? Оставьте меня…

Для посыльного юноша разговаривал слишком правильным и чистым языком.

— Я не причиню вам зла, — сказал Родион. — Если нужно — помогу. Расскажите, что вы видели.

— Ничего не помню… Забыть все… Весь ужас… Пожалуйста, оставьте меня…

Обделав кое-какие делишки с Терлецким, пока никто не видел, Аполлон Григорьевич заглянул в кладовку:

— Это что за цветок завядший?

Юноша вскочил и закричал:

— Оставьте меня! Не прикасайтесь! Это жестоко! — Он кинулся в проем и выбежал из магазина.

— Экие нежные посыльные стали… — сказал Лебедев, отправляя леденец на зуб. — Что это с ним?

— Что-то нервное, — ответил Родион. — Букет успели заказать? Все в порядке? Значит, делать в цветочном царстве больше нечего.

Лебедев сделал вид, что не расслышал, но про себя подумал: это что же такое творится? На спине у него глаза, что ли, выросли? Прямо глаз да глаз теперь нужен за Родионом.

Выйдя на Большую Морскую, Ванзаров, недолго думая, крикнул ближайшему фонарю:

— Николя, выходите! Хватит в филеров играть.

От столба отделилась загадочная тень и, красная от волнения, уставилась на Ванзарова. Коля глядел с робким обожанием, но слова выдавить не мог. Как на первом свидании.

— Рад, что хоть вы не сомневаетесь в моей живости, то есть что живой я… — сказал Родион, натягивая перчатки. — К вам поручение, Гривцов. Отправляетесь в 1-й Казанский, изучаете дело и разузнаете, где жертва провела вчера вечер. Если пристав станет мешать, валите на меня. Марш вперед!

Холодом встречи с кумиром Коля был сражен до глубины рыцарского сердца. После слез, горестей и переживаний получить официальный привет. И ни слова утешения! Быть может, в чем-то провинился? Неужели на него обиделись за то, что немного филерил? Он так обрадовался, что и не знал, как подойти. Как все это жестоко, честное слово.

Не разобравшись в причинах, Коля твердо понял, что «особые поручения» с него благополучно слетели и он вернулся к почетному чину «мальчика на побегушках». А потому пробурчал: «Слушаюсь!» и побежал выполнять.

— Мне что прикажете? — спросил Лебедев, помахивая чемоданчиком. — Не изволите, ваше благородие, за чем-нибудь сбегать? А то я мигом.

— Вас я очень попрошу все-таки проверить, чем был отравлен Юнусов.

— А вот не хочу! — радостно сообщил Аполлон Григорьевич.

Родион несколько удивился:

— Это почему же?

— Я вас насквозь вижу! Меня выставите, а сами вот сейчас Основина разыскивать отправитесь, справки наводить и прочее. Это время займет, хлопоты. А я могу в два счета его добыть. Потому что в лицо знаю. И министерство тут под боком. И как раз обеденный час заканчивается. Какой из этого логический вывод?

— Вы кого угодно уговорите, — сказал Ванзаров, подталкивая в нагрудный карман криминалиста квитанцию от букета. — Без вас как… Как без вас, Аполлон Григорьевич!

* * *

Она прислушалась. За дверью было тихо. Кругом соседи, дворник во дворе шатается, день ясный, а вот захотят убить, и пикнуть не успеешь. Придушат, зарежут, повесят. И никто не поможет. Так страшно, что хоть полицию в окно кричи.

А может, ушли?

Юличка приложила ушко к замочной скважине. С лестницы тянуло сквозняком. Ушко застыло. Она старалась дышать тише, но сердце колотилось так, что весь дом, наверное, слышал.

— Откроете, что ли? Чего за дверью стоять, — сказал мужской голос, показавшийся Юличке коварным и страшным.

— Что вам надо? — чуть слышно сказала она.

— Так это вам надо. Посылка вам.

— Оставьте у порога… Я потом возьму.

— Невозможно. Ваша подпись требуется, что доставка произведена.

— Я не одета… Уходите.

— Эх, чтоб… Ладно, подожду, одевайтесь. Только побыстрее.

— Уходите! — вдруг вскрикнула Юличка, и сама не ожидала, что выйдет так жалостливо и трусливо. — Немедленно уходите! Я полицию засвищу…

— Вот тебе раз! Зачем полиция? Посылка вам…

— Уходите! Уходите! Уходите! — повторяла она, как заклинание.

— Барышня, не дурите. Откройте, мне только подпись…

От вяжущего страха сил не осталось. Еще немного, и упадет прямо здесь, у порога. И этот за дверью не уходит. И помощи ждать неоткуда. И жизнь ее теперь кончилась окончательно.

Юличка вцепилась холодными пальцами в пеньюар, раздирая хрупкую материю, и закричала отчаянно, словно отгоняя безнадежный ужас, что поглотил ее. Она кричала, пока хватало дыхания. Откуда-то взялось новое. Она кричала без остановки.

Захлопали двери, послышались голоса соседей.

— Да вот, барышня дурит… Ей посылка, а она страсти изображает, — сказал страшный голос.

Крик оборвался. Она тяжело дышала и не могла вдохнуть содранным горлом.

Кто-то спросил:

— Может, ей дурно?

— От такого визга точно дурно будет, — сказал все тот же голос.

Трясущимися пальцами Юличка скинула цепочку и повернула замок.

Соседи в тревоге заглядывали к ней. Перед ними стоял невысокий паренек в форме почтальона с коробкой, зашитой в рогожу. Он протянул бандероль (как видно, матушка прислала):

— Распишитесь вот тут и кричите на здоровье.

Юличка заметила, что мужчины с интересом разглядывают легкий наряд. Она запахнулась, чиркнула карандашом, вырвала из рук коробку и захлопнула дверь, забыв дать почтальону на чай. Какой стыд! И так глупо выглядеть перед соседями. Вот до чего доводят необоснованные страхи. Все эта нервозность женская.

* * *

Министерство народного просвещения смыкалось с Министерством внутренних дел. Так что воочию можно убедиться, как забота о народном образовании перетекала в надзор за порядком. А то ведь чем больше народ знает, тем больше хочет, шалит и вообще ведет себя как ему вздумается. Совсем в темноте народ держать тоже не полагается, дураков у нас и во власти достаточно, зачем же дураками управлять. Во всем надо сохранять баланс: немного поучили — немного приструнили. И наоборот. Того глядишь, лет через сто выберемся к светлому будущему.

Господа, что неусыпно пеклись о народном знании и его послушании, как раз оторвались от борщей и котлет. Неторопливыми кучками они возвращались на свои места, чтоб, значит, с утроенной обедом силой «пектись» и «не пущать».

В толпе одинаковых пальто с золотыми веточками на отворотах Лебедев приметил знакомого, замахал и приложил все усилия, чтобы господин соизволил вынырнуть из потока чиновников. Он тепло поздоровался с ним за руку.

Статскому советнику не было еще и сорока, но лысина красила гладкое от морщин чело. Строгое и в то же время справедливое выражение лица говорило, что хозяин его привык инспектировать и наблюдать всеобщее послушание. Другими достоинствами лицо не отличалось и было столько же обычным, сколько и расплывчатым. Не поймать характер. Ростом Иван Васильевич не вышел выше Ванзарова, но должность его приподнимала чуток над землей, так что грудь выпирала воздушным шариком.

Лебедев представил доброго знакомого из сыскной, намекнув, что у него есть несколько вопросов. Сам же предусмотрительно отступил в сторонку.

Иван Васильевич придирчиво, как он осматривал гимназии, осмотрел Родиона и остался доволен.

— Очень хорошо, молодой человек, что отдали себя государственной службе. Похвально, — сказал он, источая запах обеда. — Так что вас интересует?

— Ваша любовница, — сказал Родион.

Из шарика выпустили воздух. Иван Васильевич пригнулся, словно над ним пролетела палка, вздрогнул и трусливо оглянулся по сторонам.

— Я не понимаю… Что… Как… Это не ко мне… Каким образом… — залепетал он.

— Мы расследуем смерть госпожи Саблиной. Необходимо кое-что выяснить. У вас.

— Господа, но не здесь же… Не сейчас… Нас могут услышать… Тише, прошу вас…

— Желаете вызов повесткой в участок или здесь и сейчас поговорим? — ласково спросил Родион.

Аполлон Григорьевич старательно делал вид, что тут ни при чем и вообще занят разглядыванием бюста Ломоносова, что воткнули посреди клумбы.

Основин поник и смирился.

— Что вы хотели знать? — тихо спросил он.

— Откуда узнали о смерти Саблиной?

— Весь день было какое-то странное чувство, что случилась беда… Сам не знаю.

— Решили поехать и проверить. Но из пролетки не вышли, а послали уличного мальчишку узнать, — сказал Родион так уверенно, словно был там.

— Ничего не скроешь, — вздохнул Иван Васильевич. — Так вы же все знаете…

— Почему сами не пошли?

— Боязно стало. Тем более час неурочный, могли заметить. Там еще швейцар торчал.

— Иными словами, барышню Саблину посещали рано утром, в одно и то же время?

— У меня ведь служба… А так скажешь, что инспекция назначена, и свободен…

— Посещения регулярные: понедельник, среда, пятница.

— Я бы сказал: вторник, четверг, суббота…

— Воскресенье посвящали семье. Умно, — похвалил Ванзаров. — Кому был известен этот распорядок?

— Да что вы! — Иван Васильевич даже встрепенулся. — Уж я так следил, чтобы ни одна душа не вынюхала… У меня же семья, положение…

— Ваша супруга была в курсе этой интрижки?

Основин натянул фуражку поглубже:

— Избави бог!

— Она у вас женщина крупная, с характером, может и скалкой прибить.

— Откуда знаете? — в тревоге спросил инспектор гимназий, оплот нравственности.

— Это очевидно, — объяснили ему. — Когда и где вы познакомились?

— С супругой?!

— С Марией Саблиной. Ваш семейный роман следствие мало интересует.

— С год назад… — Основин будто уплывал в воспоминаниях. — От скуки пошел на какой-то концерт классический, и вдруг вижу… Она. Неописуемая, волшебная, чудесная… Я смотрю на нее, она на меня смотрит, и ничего сказать не можем… Просто волшебство какое-то… Она была так прекрасна, какой бывает женщина только в мечтах…

Родион покосился на Лебедева, спрашивая одними глазами: «Неужто так хороша?» Аполлон Григорьевич, конечно, подслушивал. В ответ сделал мимический знак: «Да ничего особенного, самая обыкновенная деваха, смазливая». Ну не так конкретно, но общий смысл Ванзаров уловил.

— Любили Саблину искренне и глубоко, — сказал он.

— Это не любовь… У меня словно кусок из моего страдающего сердца вырвали… Огромное, тихое, несравненное счастье… Ничего теперь не хочу…

— Мария любила развлечения?

— Машенька любила музыку… Хотела стать пианисткой, а стала учительницей музыки.

— Часто появлялись с ней в увеселительных заведениях?

— Очень редко… Понимаете, мне так тяжело! Я ведь даже выговориться ни с кем не могу. Зачем она так со мной поступила? За что? Зачем разрушила наше счастье этим безумным поступком? Как могла убить себя? Что за трагедия…

— Не было никаких предпосылок? Не хотели ее бросить?

— О чем вы! Накануне Маша была весела, смеялась, шутила, обсуждала, как мы поедем…

— Договаривайте, здесь все свои.

— Честно говоря… — Иван Васильевич запнулся, чтобы вытереть глаза. — Не мог я ее все время взаперти держать… Обманул я вас, вечером пятого обещал отвезти Машу на загородный концерт, там знакомых моих точно не будет. Она обрадовалась, платье купила. И вот чувствую, что творится что-то дурное, весь день сам не свой… Потом увидел окна темные… Ну, дальше вы знаете.

— Спасибо за откровенность, — сказал Родион.

— Да что там… Прямо напасть какая-то…

— Иван Васильевич, сейчас прошу ответить совершенно искренне…

— Конечно, конечно… Я готов.

— У кого еще из ваших знакомых такая напасть случилась? У кого любовница руки на себя наложила?

Основин посмотрел на Лебедева, словно ища поддержки. Но знакомый его усердно не понимал намеки. Даже не замечал. Опять его интересовал мраморный Ломоносов. И с чего вдруг такая любовь к скульптуре?

— Так ведь у Петра Афоновича… Тоже… Несчастье…

— Это полковник Милягин, что ли? — сболтнул Лебедев, но развить тему ему не дали.

— Что слышали о смерти госпожи Лукиной? — спросил Родион.

— Я не знаю, кто это… — Иван Васильевич шмыгнул носом… — Ах, вы про… Нет, у нас не принято посвящать знакомых в имена… подруг.

— Только господина Милягина постигло несчастье?

— К сожалению, нет… С неделю тому у Пигварского тоже… произошло…

— У Леонида Самойловича? — опять влез Лебедев. — Вот уж не знал.

— Он не стал широко об этом оповещать…

— А кто была… дама этого Пигварского — учительница?

— Кажется, актриса или певичка, какая разница… Господа, прошу простить, но время вышло… Меня уже хватились… Если больше не могу быть вам полезен…

Иван Васильевич отвесил сдержанный поклон и торопливо ушел под крыло народного просвещения. Оставив своего приятеля в крайнем смущении.

— Какие, однако, странные у вас друзья, — сказал Родион.

— Не друзья они мне! — ответил Лебедев. — Вы мне друг, а эти… Так, приятели, видимся то там, то сям, иногда выпиваем, болтаем на всякие пустые темы.

— Не знали, что у них есть любовницы?

— Конечно, знал! Кто же это скрывать станет. Но я понятия не имел, что убили именно их любовниц.

— Допускаю, — согласился Ванзаров. — Обычная бытовая слепота. Не видим, что происходит под носом, не слышим, не замечаем. Сколько у вас любвеобильных друзей?

— Десятка два наберется, я популярная личность, — сказал Аполлон Григорьевич, принимаясь за конфетки. — Вот и Пигварский молчал как рыба. При мне, во всяком случае.

— Широкая перспектива для убийств открывается. Кто таков ваш друг Пигварский?

— Не друг он мне. Служащий городской думы, что-то такое по канализации или по ассенизации, не помню.

— Что ж, похвально. Чем ближе к дерьму, тем сытнее должность.

— Да, да… — в задумчивости проговорил Лебедев и вдруг пробормотал: — Да что же я!.. Ах я, старый, тупой болван! Ах я, набитый чурбан! Ах я, пристав отставной! Ах я…

Войдя в раж, Аполлон Григорьевич крыл себя такими оборотами, что повторить их ни одна строчка не возьмется.

Ванзаров вежливо не спорил, ожидая, чем кончится. Порыв кончился так же внезапно, как вспыхнул.

— Поехали, сейчас выясним, что за актриска с собой покончила… — заторопился Лебедев. — Пошевеливайтесь, чего застыли!.. Ничего без меня сделать не можете!

Он яростно свистнул извозчика, мирно дремавшего под министерским порогом.

Родион покорно уселся в пролетку.

* * *

Все получалось как по взмаху волшебной палочки. Пристав Бризенгоф беззвучно выдал дело и даже столик для работы. Никто Колю не трогал, не донимал дурацкими вопросами и не требовал доказать, «по какому праву». Словно над ним незримо витала тень Ванзарова, отпугивавшая злые силы.

Выяснив, кого надо искать, юный чиновник отправился в «Европейскую». И здесь удача была к нему благосклонна. Коля еще с утра запасся у матушки рублишками, и теперь они были очень кстати. Не надеясь на свое знание психологии народа, он начинал разговор, как опытный человек. То есть подкладывал в ладошку рублик, обещая тихим голосом другой в случае важных сведений.

И о чудо, сведения посыпались как из рога изобилия.

Швейцар указал, что молодой князь приехал поутру и оставил за собой номер. А потом уже вернулся за полночь, с кем-то, кто укрывался плащом. Швейцару было ясно, что это маскарад, но щедрые чаевые (догадался Коля) помогли «другу» войти без помех. Когда выходил «друг» и как он выглядел без плаща, страж ворот не знал. Может, и видел выходившую даму, да сколько их за ночь и утро было. Всех не упомнишь. Колю отправили к половому.

Половой Митенька (да что же они все на одно лицо!), ловко приняв мзду, стал словоохотлив не в меру. Подтвердил, когда князь первый раз вошел в номер и с кем вошел. А вот когда из номера выходили — не знает. Он, конечно же, спросил у его светлости, не желает ли чего, вина, шампанского или каких прочих съедобных развлечений, но ему отказали.

Коля спросил, а не слышал, о чем разговор вел Юнусов с «другом». Конечно же, Митенька слышал, на то и половой, чтобы все знать. Говорили, как чудно провели время и как завтра непременно туда же поедут. Митенька был так остер на ухо, что запомнил название места, где князю с «другом» было так хорошо. Сведения были столь полны и откровенны, что не требовалось даже обращаться к коридорному Походилко. А ведь он не прочь был помочь полиции практически бескорыстно. Но — не судьба. Коля уже сбегал по лестнице.

Не прошло и пары часов, как юный Гривцов нашел все, что мудрые чиновники 1-го Казанского так и не смогли установить. В самом деле, трудно это, не вылезая из участка.

Окрыленный удачей и легкой победой, Николя отправился исследовать место, где князь был счастлив и, самое главное, жив. Убедив себя, что за такое самовольство Ванзаров точно не осудит. Все же логично и по делу.

* * *

Роль Антонине не давалась. Слова никак не лезли в голову, и это ничтожество — режиссер Засурский придирается по пустякам. Строит из себя великого творца, а посмотреть — ноль и бездарь. Всех достоинств, что пьет с владельцем театра и актрис молоденьких ему подсовывает. А еще эти прихвостни смотрят с издевкой, как ей плохо, радуются чуть не в глаза, потом будут обсуждать по углам и кулисам. О, какой гнилой кошмар этот театр!

Она старалась понять, что же от нее требует это ничтожество, беспомощно улыбалась, согласно кивала и повторяла снова. Снова режиссер был недоволен, и она в глубине знала, что откровенно фальшивит, хотя куда уж более фальшивой истории, чем трагедия при испанском дворе. Взялись ставить Кальдерона, а превратили в балаган. И кому нужна эта безумная пьеска «Жизнь есть сон». Провал гарантирован, надо отказываться.

И хоть про Кальдерона Антонина узнала неделю назад, когда ее назначили на роль, но уже считала, что в этом театре это ничтожество эту классику поставить не сможет. Она не забыла, как была счастлива, что ей, певичке куплетов, вдруг поручили серьезную роль. И не просто роль, а в стихах, да еще и молодого принца. Как это волшебно — сыграть мужчину. Волшебство кончилось. Громоздкие стихи не желают влезать в ее мозги. Она совершенно не понимает, как играть.

Антонина была на грани истерики. Другой половиной актерской души, не занятой ролью (актерские души, как известно науке, имеют два лица), выстраивала месть тому, кто был причиной ее провала. Кто испортил ей настроение с самого утра. Ох, как она на нем отыграется. Цветочками не отделается. Пусть только появится, узнает всю силу слабой женской натуры!

Ничтожество, устав бороться с бездарной актриской, объявил перерыв и, схватившись за голову, выскочил за кулисы. Антонина осталась на сцене, чтобы бороться с подступающими слезами. И вдруг, как это бывает в театре и сказках, в первом ряду пустого зала она приметила фигуру, которую невозможно проглядеть. Фигура кралась к авансцене. За ней следовал молодой человек средней упитанности с роскошными усами. Их Антона отметила особо. Между тем ее личный враг и будущая жертва, мерзко улыбаясь, делал знаки, чтобы душенька спустилась в зал. Антонина вздернула брови, не понимая, что от нее хочет этот совершенно посторонний мужчина. Как только его пропустили в зал?

Актерская шайка, заметив гостей и соблюдая приличия, вспорхнула и отправилась за ничтожеством, как видно, перемывать косточки несчастной Антонине. А этот незнакомый ей господин нагло подзывал к себе.

— Что вам угодно? — спросила она строго, а эхо разнесло ее слова по пустому залу.

— Антонина Павловна, помните меня? Я Лебедев, из Департамента полиции, — сказал Аполлон Григорьевич. Он, конечно, обрадовался, что его умница так ловко и с ходу подыграла. Но было в ее игре что-то уж больно натуральное. Даже слишком правдивое. Как будто… Блеснула догадка: он вспомнил бурное пробуждение и все понял. Предстоит парочка не самых легких дней. Что не стерпишь от горячей любви.

— Ах, да-да… кажется, припоминаю… — сказала его любовь отменно ледяным тоном. — Что вам угодно? Я занята, у нас репетиция…

— Позвольте представить моего коллегу, господина Ванзарова. Из сыскной полиции.

Антонина что-то такое помнила, как какой-то Ванзаров героически погиб, исполняя службу. Но этот стоял живой и здоровый, к тому же выглядел так мило, что если б ее сердечко не было занято, ну пока еще занято, она бы поддалась слабости, и кто знает… Уж больно вкрадчиво и сладко поглядывал этот юноша, так что невольно стало тепло где-то под сердцем. Антонина забыла про обиду и сошла по приставной лесенке, отказавшись от протянутой руки мерзкой личности. У нее мгновенно созрел план, как воткнуть дюжину иголок в его самолюбие.

Актриса протянула руку для поцелуя.

— Очень приятно, господин Ванзаров, мы не могли где-то встречаться?

Юноша легко наклонился, чуть коснувшись губами ее пальцев, очаровательно улыбнулся и сказал:

— Я бы запомнил такую встречу навсегда.

Ах, как хорошо! Негодник уж надуваться начал, сейчас запыхтит и конфетки начнет трескать. Ну ничего, будет знать! И это только начало.

— Антонина Павловна, позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал негодяй глухим и печальным голосом.

Переживает! Как мило.

— Я вас слушаю… — сказала Антонина, глядя только в голубые глаза юноши. А ведь правда, хорош. Есть в нем что-то такое, какая-то загадка, какую любой женщине так хочется разгадать ну или покопаться в ней.

— В вашем театре не так давно, не более недели назад, произошел несчастный случай.

Антонина нахмурилась: совсем не такие беседы ей хотелось вести с юношей. Да и не было ничего, разве только рабочий сцены пьяным свалился в оркестровую яму. В чем тут интерес сыскной полиции?

Видя ее замешательство, Родион пояснил:

— Речь идет о самоубийстве некой актрисы.

— Ах, это… — Антонина даже платочком махнула, который приготовила для слез. — Ужасная трагедия. Так жалко Ольгу.

— Как ее фамилия?

— Кербель… Ольга Кербель.

— Сценический псевдоним или по паспорту?

Вопрос застал врасплох. Антонину не интересовало, у кого что написано в паспорте. Показать незнание перед молодым человеком было невозможно. Она задумалась, незаметно поглядывая на чудовище. Чудовище покорно сопело и топталось, не зная, куда деть руки с чемоданчиком. Будет в следующий раз думать…

— Имя точно настоящее, — решила она.

— Крайне признателен, — Родион светски поклонился. — Где проживала госпожа Кербель, в какой части города?

— Кажется, снимала номер в «Эрмитаже».

— Вы нам очень помогли. Могу ли еще обеспокоить вас?

— Конечно, конечно, сколько угодно! — Антонина одарила юношу одной из самых сладостных улыбок. Ей так нравилось, как Аполлоша пыхтит. Того гляди, лопнет. Бедный малыш, даже жалко стало.

— Что заставило госпожу Кербель полезть в петлю?

— О, это такая история! — Актриса промокнула сухие глаза платочком. — Она полюбила молодого человека, и молодой человек полюбил ее. Но они не могли пожениться, потому что он происходил из аристократической фамилии, а она — простая актриса. И вот однажды она приняла сильное снотворное и глубоко заснула. У молодого человека были ключи от ее квартиры, он вошел, увидел ее спящую, не услышал ее дыхания и решил, что она покончила с собой. Он закричал в отчаянии и бросился вон. Купил яду в аптеке и покончил с собой. А Ольга проснулась от сна и стала его ждать. Он все не приходил много дней. И тогда она отправилась к нему домой. И узнала, что ее любви больше нет. Она страшно закричала на всю улицу, вернулась в номер, сказала слова любви и прощания и что она идет к нему. С этими словами она накинула на себя петлю и повесилась, покончив с собой… Ужасная история.

— Но позвольте, откуда же… — начал Лебедев.

— Действительно, какой ужас! — перебил Родион, спасая друга от худших кар. — Кто был ее любовник?

— Разве о таких вещах говорят? — удивилась Антонина.

— Но ведь в театре все про всех известно…

— Ольга… Она была такая скрытная во всем, что касалось ее личной жизни.

— Но любовник был?

— Это невозможно скрыть: новые платья чуть не каждый день, украшения, она щебетала как птичка. И такая трагедия.

Лебедева наградили многозначительным взглядом: вот как некоторые относятся к своим подругам. Не то что дрянной букет и бутылка шампанского… Мученик воспитания тяжко вздохнул.

— Ваши сведения бесценны, — сказал Родион и еще раз поклонился.

— Ах, я вспомнила одну мелочь!

— Любая мелочь может быть бесценна.

— Ольга жаловалась, что за ней следят. Все ей казалось, что кто-то ее преследует.

— Она называла, кто именно?

— У нас, актрис, так сильно развита фантазия. Порой мы выдумываем всякие небылицы. Ну кому она была нужна, чтобы преследовать? Не звезда вовсе, и поклонников у нее не было. Так, жалкий букет за представление, не больше. Не стоит слишком серьезно относиться к этим страхам.

Антонина кокетливо улыбнулась, дала ему ручку для поцелуя, не дала руку тому противному, сама поднялась на сцену и, стоя в огнях рампы, сказала:

— Приходите к нам на спектакль…

— Благодарю! — хором ответили мужчины.

Выйдя в пустое фойе, Лебедев вытер вспотевший лоб, фыркнул, как загнанный конь, и принялся за конфетки.

— Такая женщина стоила принесенных в жертву сигарок, — сказал Родион. — Видно, сильно вы провинились.

Аполлон Григорьевич только охнул. Ну что тут скажешь! Вздорная актриска, и все.

— Какую же ахинею она несла! — возмутился он.

— Совсем не ахинея. Нам исполнили в вольном пересказе «Ромео и Джульетту». По-моему, очень мило. Как раз в расчете на умственные способности чиновника полиции. Наверняка она Джульетту играла. Так ведь? Все логично…

— Да она просто набитая ду… — Лебедев запнулся на полуслове и резко сменил тему: — Что думаете про слежку? Это серьезно?

— Антонина Павловна ясно сказала: у актрис богатая фантазия.

— Вот и хорошо. Не будем верить бабьей болтовне. Куда теперь?

— Гостиница «Эрмитаж» к какому участку принадлежит?

— Кажется, к 3-му Литейному.

— Съездите к ним, барышня Кербель наверняка во льду хранится. Скорее всего, пристав дело закрыл. Проверьте ее на предмет хлороформа. И фото возьмите. Потом обязательно к Юнусову.

— Гоните… — печально сказал Аполлон Григорьевич.

— Не гоню, это крайне важно. Вечером встречаемся у меня в участке. Договорились?

— Только за выкуп.

— Что поделать: грабьте, дорогой друг.

— Признавайтесь: что за барышня мне… меня… муню… Тьфу ты, меню для автографа подсунула? Кто она такая?

— Так, ерунда, — легкомысленно махнул Ванзаров. — Обаял селянку для пользы дела. Бескорыстный помощник сыскной полиции.

— Ох вы и… — начал Лебедев, но так и не нашел приличного слова для такого случая. А «жулик» — явно маловато.

* * *

Коля не пожалел последнего рубля. Переплатил пятикратно, как лихой гусар. Извозчик подивился, с чего это мальчишка деньгами швыряет, вроде трезвый и без барышни. Но обещал домчать стрелой.

Лошаденка тащилась по февральской распутице, как хватало ее силенок. Колеса проваливались в ямы, скакали на ледяных ухабах и скрипели отчаянным воем. И хоть «ванька» грозно махал кнутом и подгонял кобылку, быстрее не получалось. От такой езды Коля весь извелся. Сначала он сидел на диванчике. Потом стал подпрыгивать и глядеть вперед, словно от этого лошадь побежит шибче.

Пролетка завернула на Офицерскую улицу, он не вытерпел и вскочил на подножку. Когда же приземистое здание показалось за три квартала, спрыгнул и побежал. Извозчик только усмехнулся. Экий нетерпеливый пассажир.

В такой час театр закрыт наглухо. Гривцов обошел здание вокруг, но все двери были заперты. Он подергал парадные, за стеклами которых виднелась чернота, нашел облезлую и глухую и еще какие-то широкие амбарные ворота. Войти незваному гостю не дали.

Столкнувшись с препятствием, которое было не по силам — не ломать же двери, — Коля счел, что его миссия выполнена. Театр на месте, до вечера никуда не денется. А вечером все детали похождения юного князя узнает и Ванзарову доложит. Вот уж удивится Родион Георгиевич его прыти.

Только успел Коля додумать эту приятную мысль, как увидел зрелище, потрясшее его до глубин юной души. Парадные ворота театра сами собой открылись, а из них вышли Ванзаров с Лебедевым. Простившись, каждый из них сел в свою пролетку. И разъехались в разные стороны.

Это что же получается? Это получается, что Ванзаров все разузнал. И зачем тогда было давать поручение? Ни во что его не ставит, не доверяет. Только для вида дал задание, чтобы отослать. И вот пожалуйста, сам уже все разнюхал.

Коля подумал, а не плюнуть ли на все и не вернуться к себе в участок. Там хоть доверяют за папиросами сбегать. В довершение горьких размышлений его толкнули, не извинившись. Какой-то посыльный спешил с букетом, укутанным в белую бумагу с золотыми волнами. Он затарабанил в стекла, и парадная дверь отворилась.

Николя окончательно пал духом. Только гора шоколадных пирожных могла спасти. Вывеска кондитерской манила издалека.

* * *

Семь этажей «Эрмитажа» возвышались над самым оживленным перекрестком Невского проспекта. Напротив — Николаевский вокзал, с толпой извозчиков и приезжих. Рядом — Знаменская церковь, всегда полная народа. Гостиница занимала выгодное место на пересечении множества потоков. Имела репутацию недорогого, но чистого заведения.

Портье Аникин в наглаженном пиджаке поклонился и спросил, чего желает гость, прибывший налегке, без чемоданов.

— Неделю назад в одном из номеров покончила с собой барышня. Она могла быть записана под фамилией Кербель, — сказал гость, приятно щурясь в усы.

Аникин помедлил, оценивая визитера на предмет, имеет он право задавать такие вопросы или пронырливый репортер. И пришел к выводу, что молодой господин — персона официальная, коллежский секретарь, не меньше. Глаз-то наметанный, столько народу проходит.

— Совершенно верно. Третий этаж, нумер двадцать семь.

— Кому-то сдали?

— Если бы… — Портье вздохнул. — Теперь уж долго пустым простоит. Как узнают, что в нем барышня повесилась, ни за что не поселятся. И пристав приказал еще три недели не отпирать.

— Вещи на месте?

— Ничего не трогали, пылинки не смахнули.

Гость сказал, что ему необходимо осмотреть номер, и представился чиновником полиции. Мог бы и не говорить. Аникин и так понял, что важная шишка. Он провел на третий этаж, открыл ключом номер и отошел в сторонку.

Повеяло затхлым, сладковатым духом, к которому примешивался кислый душок сгнивших цветов. Родион постарался не дышать носом.

Обстановка была не тронута, даже шторы задернуты. На левой — сиротливо болтался ламбрекен. К пыли действительно не прикасались.

Он включил электрический свет. В желтоватом освещении красная обивка мебели казалась насыщенной засохшей кровью. Номер не из лучших, но для актрисы без громкой славы вполне сносный. Ваза с завядшим букетом на приметном месте. Бумагу с вензелем «R&S» не сняли, а только освободили цветы.

Место, где ее нашли, было отмечено пустым крюком. Картина из сельской жизни итальянских крестьян, которая висела до барышни, была поставлена в угол. До крюка ей самой не дотянуться. Родион поднял руку и еле достал кончиком среднего пальца. Но вот табурета или стула, с которого Ольга могла добраться, не оказалось. Зато домашняя туфля с узким носиком лежала где упала.

На толстом ворсе ковра еще виднелся примятый след. Словно что-то тяжелое волоком тянули к стене. Ванзаров нашел угол, с которого след был виден отчетливо. Начинался от кушетки с витой спинкой. Под ней, кроме пыли и мелкого мусора, нашлась другая туфля. А вот на обивке, почти у края, оказалась небольшая полоса, словно от ожога ткани. Родион поскоблил ногтем: гарь легко отслоилась и растерлась в пыль. Сгоревшие нитки. Вытерев руки, он подошел к крохотной конторке.

Чернильница высохла до дна. Перья покрылись ржавым налетом. А среди бумажного беспорядка счетов, квитанций и старых билетов на городскую конку лежало незаконченное письмо.

К адресату Ольга обращалась: «Дорогая Маша!» Почерк неуверенный, детский, но разборчивый. Актриса сообщала последние театральные сплетни, жаловалась на коллег, особенно на мерзкую выскочку Лазурскую, которая неизвестно что о себе думает, и прочие женские глупости. В конце письма шла жалоба, что в последнее время она стала бояться преследований. Ей все кажется, что за ней кто-то ходит и следит. Застать следящего не смогла, но только его чувствует и потому сильно волнуется, кто бы это мог быть. Далее шла фраза: «Друг мой надо мной смеется и называет иллюзией женских нервов. Но я-то знаю, что за мной следят. Ты не представляешь, как это неприятно. Я положительно стала бояться одна выходить из театра после представления…» На этом письмо обрывалось.

На хлипкой жардиньерке[4] Ольга устроила вернисаж. Барышня очень любила сниматься. Она принимала самые эффектные позы и смотрела вдаль томно и задумчиво. Как актриса с неудавшейся судьбой. Снимки были разные, разных ролей и костюмов. Но среди них не нашлось ни одной мужской фотографии. Ее «друг» не пожелал оставить любимой свое изображение. Какой предусмотрительный мужчина. Выбранный портрет отправился в карман.

Поблизости оказалась шкатулка фигурной эмали. В ювелирных тонкостях Родион разбирался слабо. На его взгляд, украшений для дорогой любовницы было преступно мало. Несколько колечек, скромное колье да мелкие сережки. Не особо-то Ольгу баловали.

Он занялся шкафом. Но и здесь изобилия нарядов не нашлось. Десяток платьев, три шляпных коробки, короткая шубка и несколько стоптанных туфелек. Любовь не сделала ее богаче. Антонина-то расписала. И как после этого верить актрисам?

Столь сложным вопросом Родион не стал себя мучить. Увидел достаточно. Спустившись к портье, он спросил, кто нашел жертву.

— Горничная постучалась убирать, потом ее каплями отпаивали, — сказал Аникин.

— Утром кто-то к ней поднимался?

— Посыльный от Ремпена прибегал. Может, кто еще был, мне не докладывают. Вон сколько народа приезжего. Не уследишь…

* * *

В кафе Сокольской было не принято глазеть по сторонам. Собеседница за столиком имела право делить внимание только с шоколадной чашкой. Да и то тихим и приличным полушепотом. Чтобы не мешать другим столикам. Никто этому не учил, никто не обязывал, но у настоящих завсегдатаев так было принято. И считалось хорошим тоном. Случайные посетители вели себя как им вздумается. Пришли и ушли, какой с них спрос. Свои — служили шоколаду. И тихой беседе под терпкие глотки.

Дама, зашедшая в кафе, знала традиции. Она заказала чашечку, села скромно в сторонке и стала ждать. Подали порцию со взбитыми сливками и стаканом воды. Она поблагодарила официанта и опустила глаза. Быть может, она рассматривала волнующуюся пенку, что еще испускала последний вздох пузырьков? Или вдыхала ароматы корицы? Кто знает, что было у нее на уме.

Дама вдруг резко встала, нарушила тишину, жужжащую приличным разговором, бросила на столик купюру и быстро вышла. Она знала, что вслед ей устремлены удивленные взгляды, но поделать ничего не могла. Остаться здесь и пить шоколад, будто ничего не случилось? Или дождаться? Нет, это было выше ее сил. Она пришла с четкой целью и знала наверняка, что стоит подождать, и они встретятся…

Но что дальше? Что она скажет? Как посмотрит в глаза? О чем будут говорить?

Все это было слишком тяжело и горько, чтобы залить эту горечь горячим шоколадом. Екатерина Семеновна торопливо скрылась в сумерках зимнего дня.

* * *

Аполлон Григорьевич исполнил поручение честно. Заехал в 3-й Литейный участок, навел ужас на пристава Сыхру, который понять не мог, какое тело требует великий криминалист, а потом переполошился, что в закрытом деле начали копаться из самого Департамента полиции. Ничего толком не объясняя, Лебедев взял пробы из остывшего тела Кербель, забрал из тонюсенькой папки дела снимок жертвы и хлопнул дверью. Капитан Сыхра не знал, что и подумать: то ли ревизия министерская, то ли гений совсем дурит.

Зато в 1-м Казанском к визиту были готовы. Изъяв у Юнусова пробы и даже спасибо участку не сказав, Аполлон Григорьевич добрался до своего кабинета.

Механически-быстро он провел исследование тела девушки. Хотя материал был старый и времени со смерти прошло немало, результат оказался предсказуем. Лебедев усмехнулся, предчувствуя, как торжественно предъявит недоверчивому коллеге неоспоримые выводы. Будет знать, как ставить под сомнение честное слово Лебедева. И вообще, характер его изрядно попортился после возвращения с того света. Секретничает, фокусы показывает и вообще стал дерзким и решительным. Тот еще Орфей!

Но как на него смотрела Антонина! Если бы это был не Ванзаров, уже бы схватил красавчика в охапку и так хорошенько… Ревновать к Родиону так же глупо, как к невинному младенцу. А вдруг там…

Криминалиста посетила мысль, которую он повертел так и эдак, но ходу ей не дал. Все-таки Ванзаров его друг, какой бы жулик он ни был. И без него было так плохо, что уж лучше с ним живым мучиться, чем без него. И вообще, его жизнь — это его жизнь. Нечего в нее нос совать любопытный. Он же не Антонина…

Развлекая себя подобными размышлениями, Лебедев между тем прогнал кровь Юнусова через стеклянный змеевик. Он так ждал результата, что поначалу не мог понять, отчего его нет. Аполлон Григорьевич присмотрелся к перегонному аппарату и не увидел крохотную капельку. Результат на хлороформ был почти нулевой.

Это было настолько невероятно, что он провел тест второй раз, а затем поставил третий опыт. Не веря глазам своим, повторил эксперимент с пробой Кербель. Там было все как полагается. Значит, с методикой все в порядке. И он ничего не напутал.

Или все-таки совершил ошибку? Столько лет ни разу не ошибался, и вдруг… Это выходит за любые рамки. Так быть не могло. Но это случилось. Что делать? Надо исправлять ошибки. Особенно ошибку гения.

Сосредоточенно и строго Лебедев взялся за кровь Юнусова.

* * *

Слухи бегут резво. 4-й Казанский участок присмирел, изготовившись к явлению почившего. Стол вычистили от пыли и мусора, который скидывали на него, и даже переставили удобней к свету. Чиновники Редер и Матько обменялись мнением, что и виду не покажут, словно ничего и не было. А чиновник Кручинский заявил, что он о чем-то таком догадывался. Наверняка господин Ванзаров был на особом задании и теперь заслужил особую благодарность начальства. Чему он искренно рад. Не менее рады этому обстоятельству оказались и Редер с Матько.

Один только Савелий Игнатьевич не радовался. Не то чтобы мертвый Ванзаров нравился ему куда больше живого. Хотя не без этого, конечно. Хитрость заключалась в том, что пристав «забыл» снять с довольствия штатную единицу. Для всех мертвый Ванзаров по бумагам чудесно получал жалованье. Как выкрутиться из этой ситуации, подполковник не знал. Не совать же негоднику жалованье за три месяца отлучки? Вот ведь беда. А как хорошо было: целых сто рублей ежемесячно из воздуха капало. То есть с мертвой души. Теперь вот разбирайся. Пристав, именуемый коллегами Желудем, решил пока на глаза не показываться. Может, как-то уляжется.

Ванзаров вошел в участок как в отчий дом. И хоть не всегда ему тут сладко приходилось, но хорошо знакомый запах и знакомые лица навели на лирическое настроение. Просто и без лишних слов он поздоровался с чиновниками, которые слегка вздрагивали от его прикосновений, поблагодарил за чистый стол и сел за работу. Как ни в чем не бывало.

В империи так повелось, что чиновников держали на учете не хуже крепостных. Каждый шаг их карьеры, чины, награды, отличия, переводы и даже семейный статус государство отмечало и заносило в особые справочники по министерствам. Словно боялось, что подчиненные люди могут разбежаться. Хотя куда служивому из России деться, страна-то маловата будет, негде спрятаться. Да и где еще в обитаемом мире найти чиновнику такую благодать и укромные места. Ну, да ладно…

Родион обложился стопками министерских ежегодников. Он изучал последние десять лет. Но никаких связей между коллежским советником Основиным, полковником Милягиным и чиновником Пигварским найти не удалось. Каждый из них шел по лестнице чинов и назначений самостоятельно и независимо. Что тоже результат.

Изучение затянулось. Около семи, когда коллеги попрощались, а пристав проскользнул тенью, Родион остался один. Если не считать дежурного городового, отдыхавшего с чаем на лавке.

Ровно в семь дверь распахнулась. Лебедев протолкнул Колю, слегка упиравшегося.

— Привел вам красавца, — сказал он, легким тычком отправляя юного сыщика на стул. — Идти не желал. Характер показывает.

— Да кому я нужен, — с горечью сказал Коля. — И так уже раньше меня успели.

Родион посмотрел на обиженную личность внимательно:

— Очевидно, князь Юнусов последний вечер у «Неметти» проводил?

— Ну вот, все знаете, пойду я…

— Николя, вы раздобыли ценные сведения, но сделали неправильные выводы. Вы заметили наверняка, как мы с Аполлоном Григорьевичем вышли из театра? Но это не значит, что я знал про Юнусова. Это вы про него узнали. Не спешите судить об очевидном, не торопитесь с выводами.

— Правда не знали? — недоверчиво спросил Гривцов.

— Чистая и кристальная. Молодец, быстро разобрался. Садитесь, вы нам нужны.

Слова эти легли на страдающую Колину душу как фунт шоколада. Нет, как два фунта шоколада! Не меньше…

— Ваши предположения подтвердились? — спросил Родион.

Лебедев открыл новую жестянку с леденцами, закрыл и спрятал в карман:

— С Кербель — без сомнений.

— А Юнусова отравили чем-то другим.

— Уж не знаю, какими силами прозрели… — Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул, — …но хлороформа в нем совсем мало, небольшие следы. А цианида калия — сколько угодно. От души всыпали, не пожалели.

— Следовало ожидать.

— Вот как? Может, и записку с угрозами объясните?

— Какую записку? — спросил Родион.

— Вчера в департамент подкинули. Угрожают. Если не брошу это дело, будет мне совсем яман.[5]

— Угрожают вам?

Лебедев даже обиделся:

— А что, мне и угрожать нельзя? Если не вылезаю из лаборатории, то уже не человек?

— Но это же совершенно бессмысленно… Извините. Покажите записку.

— У меня ее нет… И не надо так смотреть! Я как получил, в сердцах швырнул под стол. Сегодня все обыскал — нету. Мыши утащили.

Это было невероятно! Лебедев, который хранил всякую ерунду от давно прошедших дел, жадина и скопидом, потерял важнейшую улику, касавшуюся его лично. Поверить в это было невозможно. Но мрачная физиономия криминалиста надежды не оставляла.

Коля боялся шелохнуться.

— Пусть только попробуют еще раз, руки повыдергиваю!

— Пришлют другую, не выбрасывайте, — попросил Родион. — Оставьте мне.

Аполлон Григорьевич пригрозил незримым врагам жуткими карами и добавил:

— Кругом одни негодяи. И этот гладкий Иван Васильевич врал как сивый мерин.

— Конечно, врал.

— Вы же с ним не знакомы?

— Когда мужчина так высокопарно говорит о своей любви, «куске» сердца и прочее, скорее всего, он жутко устал. Именно от этой любви. И то сказать: напряженный ритм, три свидания в неделю. Не молодой уже человек. Врал и выкручивался на ходу.

— Ну, вам виднее. Я не про то… Это я рассказал ему про Саблину… — признался Лебедев.

— С какой стати?

— Не так чтобы сказал впрямую, обмолвился про трагический случай. Он выводы сделал. Прямо вскочил с кресла.

— В ресторане общались?

— В салоне мужских причесок Монфлери. Зашел освежиться, и вот…

— Кто еще это слышал?

— Да все слышали, кто был…

— Но взволновался только Основин, — сказал Родион. — Инспектор с тонкой душевной организацией… Это мило… Фотографии принесли?

На стол легли три фото мертвых граций.

Ванзаров сдвинул их, рассмотрел и сказал:

— Надо нам поторопиться. Николя, завтра выясните все про актрису Ольгу Кербель. Она проживала в «Эрмитаже». Последние дни перед убийством замечала за собой слежку. Надо разобраться, кто мог за ней следить.

— Постараюсь, — сказал Коля, оглушенный новым заданием. Это, получается, искать того, не знаю кого? Это с какого же бока браться… Вот уж новость…

— Аполлон Григорьевич, вас прошу разобраться со своими друзьями.

— Что значит: разобраться? Кровь у них взять или попытать легонько до смерти?

— Выяснить, не появилась ли у кого-то из их подруг мания преследования.

— А с Юнусовым что делать?

— Там все просто, не будем тратить на это силы… — Родион встал. — Простите, у меня глаза слипаются, пойду в гостиницу.

И Ванзаров ушел как ни в чем не бывало.

Коля в некотором сомнении глянул на Лебедева — дескать, одному ему показалось или…

— Я, конечно, понимаю, он оттуда вернулся, устал, но… — сказал Коля, тщательно подбирая интонацию, — …так и будем бегать на посылках, как думаете?

— Ну уж дудки этому Орфею! — сквозь зубы проговорил великий криминалист.

* * *

Антонина ждала. Ждала в начале представления, ждала перед своим номером. И даже после финала не теряла надежды. Она так хотела увидеть своего Аполлошу. Так хотела услышать слова раскаяния и прощения. Она бы, конечно, помучила его, но потом простила бы. И у них снова стало бы все чудесно и хорошо. Сердце актрисы отходчиво и много может вместить любви, если с ним правильно обращаются.

Но Лебедев не появился. Не пришел, когда он был так нужен. Когда она страсть как хотела его увидеть. Страсть так и кипела в ней.

Антонина стояла в театральном ресторане, держа дурацкий букет, и старалась отыскать в сигаретном дыму знакомый силуэт. Ничего выдающегося, как Аполлон, ей не попалось.

И тогда Антонина обиделась. Той самой черной женской обидой, которая не прощает и взывает к отчаянной, бессмысленной мести. В этот миг она возненавидела Лебедева с такой силой, что сама испугалась. Как бы не отравить сгоряча.

Нервно поправив прическу и взяв себя в руки, Антонина осмотрелась. Сейчас ей был нужен хоть один заинтересованный мужской взгляд. Он нашелся тут же.

Высокий господин, правда, не такой высокий, как Лебедев, с приятными усами (ну не такими приятными), улыбался, не отводя от нее взгляд. Антонина благосклонно ответила. Господин подскочил, попросил ручку для поцелуя у блестящей актрисы, осыпал комплиментами и посадил за свой столик.

Антонина ощутила, что проваливается в сладкий дурман. Быть может, потом станет стыдно, но сейчас ей все равно. Раз он так поступил с ней, то и она свободна проводить время с кем вздумает.

Не прошло и часу, как ей предложили продолжить в более приятном месте. Антонина не возражала, ей уже было все равно, тонуть так весело.

У приятного господина оказался свой выезд. Она уселась на мягкий диванчик кареты и постаралась выкинуть из головы все чувства, что назло возвращались. Забыть, забыть, только веселье! Новый знакомый обещал незабываемые развлечения.

Карета неслась по пустому городу. Антонина смеялась и пила шампанское, откуда-то взявшееся. В сладком дурмане только одно тревожило: все ей казалось, будто кто-то за ней следил. Это была полная глупость, но все же Антонина не могла отвязаться от странного чувства. При этом она была уверена: Аполлон не опустится так низко, чтобы послать за ней своих филеров.

Антонина прижалась к надежному мужскому плечу и забыла обо всем.

* * *

Жажда отступила. Было спокойно и тепло. Слушать звуки засыпающего города. Слушать ветер, стучащий ставнями. И не страдать.

Так хорошо, когда не надо бороться. Когда голоса молчат. Уснули они, что ли?

Эй, вы уснули?

Молчат. А может, их никогда и не было. Может, все это приснилось. Жизнь ведь сон. И все мы чьи-то сновидения. И все это приснилось. И голоса, только обрывки снов. Вот сейчас можно дразнить их сколько хочешь, а они и слова не скажут. Куда им, их ведь нет.

Теперь все будет по-другому, теперь все кончилось. И никогда не вернется. И все забудется и уйдет в глухие воспоминания. Их можно засунуть в чулан, пусть там пропадают. Теперь все будет хорошо.

Как легко. Как просто.

Что это?

Вроде колокольчик звякнул. Нет, не может быть. Это за стеной или на улице ямщик с бубенцами проехал.

Тихо?

Конечно, тихо… Вот и послышалось, вот и нет ничего. Вот и хорошо…

Что?

Нет… Нет… Я тебя не слышу. Уйди… Ты только сон…

Оставьте меня…

Нет… Опять…

* * *

Екатерина Семеновна рвалась из дома. Но назло себе находила занятия. Перебрала фотографии, которые давно пора было вставить в рамки. Перестелила постели. Вытерла подоконники и оправила шторы. Вышла на кухню и бесцельно погремела кастрюлями. Мелкие хлопоты, которые стали частью ее натуры, маленькими радостями налаженного семейного быта, всегда успокаивали и поднимали настроение. Но сегодня, сколько ни терла чашки, ни бралась за метелку с совком, все только раздражало. Становилось хуже. Она не находила себе места. Занятия для рук не освобождали мысли от вопроса, что стучался в висках и заставлял учащенно биться сердце.

Паника разжигала веселый огонек. Ей казалось, что уже все знают и каждый подозрительно смотрит, осуждающе и презрительно. Даже горничная прятала глаза, словно обо всем догадывалась. Екатерина Семеновна накричала на нее, чего никогда не позволяла, и выгнала гулять с младшей дочкой, приказав раньше обеда не возвращаться. Она надеялась, что одиночество и покой дома развеют ее страх. Но тишина с тикающими часами словно дразнила и шептала: вот-вот-вот все раскроется, тебя схватят и отправят в Сибирь. С тишиной нельзя было спорить.

Екатерина Семеновна зажала уши, зажмурилась и приказала себе прекратить панику. Такого с ней никогда не случалось. Жизнь ее с давних пор текла, как тихая речка в благоустроенном русле. Выйдя замуж чуть позже обычного — в двадцать один год, — она принесла в семью не столь уж солидное, но существенное приданое. И всегда пеклась об одном: чтобы ее супруг мог спокойно и уверенно продвигаться по карьерной лестнице. И вот уже к тридцати восьми годам он коллежский советник, твердое положение, виды на продвижение и солидный достаток в доме. Старшая дочь уехала в Москву к родственникам, где вскоре должна выгодно выйти замуж. Младшая, всеобщая любимица, ее радость, растет умной и красивой девочкой. Нечего больше желать. И если бы не случившееся, Екатерина Семеновна могла считать себя вполне счастливой женщиной.

Теперь устроенный мирок сдует ураганом от одной ее глупости. От слабости, которой поддалась. А ведь надо было не слушать никого, закрыть глаза и перетерпеть. И все бы кончилось. И все бы пошло как прежде. А теперь как прежде у нее уже не будет. Не знала, не имела опыта, вот и попалась. Слишком спокойной и мирной была ее жизнь. Казалось, что дурное случается с кем угодно, только не с ней.

Побродив по комнатам, она поняла, что больше не может оставаться одна. Иначе наделает глупостей: в окно выбросится или мышьяка наглотается. В какой-то миг Екатерине Семеновне показалось, что это единственный выход. Покончить все разом, чтобы позора не сносить. Это искушение она отложила на самый крайний случай. Если совсем припрет. Нельзя оставить дочку без матери. А вдруг все еще образуется. Вдруг страх исчезнет, и она вздохнет с облегчением.

Екатерина Семеновна накинула меховую накидку, пристроила шляпу и открыла дверь. В проеме стоял молодой человек и смотрел прямо на нее. От неожиданности дама попятилась, что при ее комплекции было трудно. Она сильно стукнулась спиной о косяк. Незнакомец смотрел прямо, не мигая. Было в его голубых глазах что-то такое, что буравчиком ввинчивалось в сердце и вынимало душу. Словно уже знал все и только пришел, чтобы получить признание и тут же надеть кандалы. Скорее всего, этих ужасов во взгляде гостя не было и все это Екатерина Семеновна навыдумывала. Необъяснимым женским чутьем она поняла, что этот юноша пришел за ней, пришел из полиции, и теперь начинается самое страшное. Приближается медленно и неотвратимо, как нож во сне, от которого некуда бежать.

Дама совершенно пала духом. Горячая волна паники окатила до самых пяток, так что щеки пошли пунцовыми пятнами. Безвольно заплетаясь языком, она проговорила:

— Что… Кто… Кого вам надо… Нет… Зачем…

Юноша представился и попросил разрешения войти. Екатерина Семеновна отступила назад, посторонилась, словно уже не была хозяйкой в доме и с ней могли делать все, что угодно. Гость не спешил надевать кандалы. Прикрыв дверь за собой, он снял шляпу и только смотрел с интересом. У нее промелькнула мысль: вот ведь изучают, как кролика, сейчас резать будут. От этого накатила такая слабость, что Екатерина Семеновна схватилась за спинку стула и присела. Забыв даже пригласить страшного гостя в дом.

— Вам нездоровится? — мягко и ласково спросил он. — Мне зайти позже или вызвать вас в участок?

— Нет, зачем же… Все хорошо… Я здорова… Немного душно… — Екатерина Семеновна плотнее закуталась в накидку. Ее бил озноб.

— Постараюсь долго не задерживать, госпожа Основина. Что вы делали ранним утром 5 февраля?

— Это не я… Я не помню… — кое-как проговорила она.

— Совсем недавно. Всего лишь третьего дня, позавчера. Сегодня только восьмое началось.

Екатерина Семеновна вдруг поняла, что ее спрашивают совсем не о том, что так пугало и заставило сильную женщину превратиться в безвольную тряпку.

— Ах да… Конечно… Позавчера… Я была… Дома с дочкой и горничной. Проводила мужа на службу, какие-то дела домашние… А что, собственно, стряслось? — наконец спросила она то, что должна была с самого начала. — Почему эти вопросы?

Молодой человек не счел нужным быть джентльменом и не ответил на вопрос дамы, а, напротив, спросил о своем:

— Вчера, 7 февраля, что делали с восьми до десяти утра?

— Каждый день замужней женщины посвящен семье и мужу. То же и делала…

— А после десяти утра?

— Пошла на прогулку… По магазинам… По лавкам…

— Какие магазины интересовали вас в гостинице «Центральная»?

Вот оно, начинается. Сердце Екатерины Семеновны упало в пропасть, подпрыгнуло и забилось в бешеном ритме. Язык заплетался. Она облизнулась и пролепетала:

— А?.. Что… Какая гостиница… Не понимаю вас…

— Если желаете, устроим очную ставку. Вас видел чиновник полиции в коридоре гостиницы. Вас видели служащие. Для суда этого будет достаточно. Что вы там делали?

Страшное слово прозвучало. Справиться с ним сил уже не осталось. Стало все безразлично, пусть делают что хотят.

— Приехала старая подруга… — сказала она. — Зашла навестить… Проведать.

— В каком номере проживает подруга?

— А… Как же… В двадцать первом…

— Такого номера на третьем этаже нет. Что вы там делали?

— Ошиблась… Запуталась… Искала…

— Когда узнали о смерти любовницы вашего мужа?

Сердце Екатерины Семеновны замерло окончательно. Из него вылетел жалобный звук:

— Что-о?..

— Повторю.

Молодой человек так приятно улыбнулся, что у нее закружилось перед глазами.

— Когда узнали, что барышня Мария Саблина внезапно умерла в меблированных комнатах «Дворянское гнездо»?

Смысл сказанного наконец предстал во всей красе. Екатерине Семеновне показалось, что теперь уж сама проваливается вместе со стулом в пропасть, и она схватилась руками за спинку. С этой новостью справиться она не могла. Во всяком случае, под этим ласковым взглядом.

— Простите… Мне дурно… Я не могу… — кое-как выговорила она.

Родион вежливо поклонился. Не палач все же над слабыми женщинами.

— Долго не задержу, — пообещал он. — У вашего мужа есть друзья?

— Да… Кажется… Конечно, есть…

— Дружите семьями?

— По службе мужа… Бываем на приемах… Именины… Празднества…

— Наверняка знакомы с их супругами.

— Отчасти… Не всех далеко, нет… Что вы…

— Конечно, не всех. С тем, кого знаете, наверняка ведете беседы в своем кругу.

— А?.. Да… Несомненно…

— С кем обсуждаете любовниц ваших мужей?

Екатерина Семеновна подумала, что пытка никогда не закончится. И лучше бы наелась мышьяка, чем все это терпеть. Ведь если бы юноша спрашивал как-то обходительно, она бы знала, как ответить. А вот так, в лоб! Разве так можно со слабой женщиной? И путает все время… Что он там спросил?

— Молодой человек, что вы себе позволяете?.. Я все же дама… Замужняя женщина… Мой супруг — чистейший человек… Он знаете, что… Он в этом министерстве, в этом служит, как его… В народном просвещения, да… Кристальная репутация… На счету у начальства, коллежский советник, а вы такие вопросы… Разве можно об этом… То есть что за чушь…

— Я не подвергаю сомнению репутацию вашего мужа. Вопрос в другом: обсуждаете с подругами любовников ваших мужей?

— О нет… Да что же это… Какое мучение… У меня голова сейчас взорвется… Пожалуйста, оставьте меня…

— Таким образом, можно сделать вывод, что в узком кругу эта тема поднимается. Ничего страшного в разговорах нет. За разговоры у нас не наказывают. Во всяком случае, о любовницах мужей. Не стоит так волноваться. Госпоже Милягиной уже сообщили, что любовница ее мужа мертва?

Екатерина Семеновна закрыла лицо ручками в зимних перчатках и стала вздрагивать, изображая немое рыдание. Ей было так плохо, что ничего более толкового придумать не смогла. Женскую слабость, которую презирала, теперь призвала на помощь.

— О, какая чудовищная пытка…

— Госпожа Милягина уже знала об этом и без вас? Успели обменяться новостями?

— Я не… Я не знаю никакую Милягину…

— Вот как? — Отчего-то Ванзаров не удивился. — А госпожу Пигварскую?

— Не знаю…

— Госпожу Кербель?

— Что за вздор… Какая Кербель…

— А госпожу Лебедеву?

— Не знаю я никакой Лебедевой! Что за глупость.

— Зинаиду Лукину наверняка знаете…

Дама ответила тем, что плечи ее стали вздрагивать совсем ненатурально.

— Прошу простить, что доставил вам столько неприятных минут… — сказал Родион с проникновенной мягкостью, — но этого требовало расследование. Я полностью убедился в вашей искренности. И теперь, когда вижу, насколько вы честная и неподкупная, позвольте один неприличный вопрос… Что бы сделали, если бы узнали, что у вашего мужа, господина Основина, инспектора Министерства просвещения, коллежского советника, чиновника, уважаемого начальством и любимого семьей, есть любовница, для которой он снял квартиру и которую посещает регулярно? Я говорю исключительно о предположении… Что бы вы сделали с этой барышней?

Женщина перестала изображать рыдания, отерла сухие глаза:

— Зачем об этом спрашивать?

— Мне надо знать, с точки зрения психологической, на что может такая сильная женщина, как вы, мать семейства, решиться, когда наверняка узнает о любовнице.

— Молодой человек… Вы тут душу из меня вынимали… Издевались и мучили, а теперь требуете откровенности? И вам не стыдно?

— У меня есть серьезное оправдание.

— Только не говорите о чести полиции! Знаем мы, какая у полиции честь. За червонец продается…

— Не могу благодарить за столь приятное мнение. Но оправдание мое конкретного толка: три мертвые барышни. Я готов на все, чтобы этот список закрыть навсегда.

Страшный гость показался таким искренним, что Екатерина Семеновна невольно и не желая того прониклась к нему доверием. Как ни глупо это в ее положении.

— Задушила бы собственными руками, — сказала она.

Нельзя было не поверить. Широкие плечи и крепкие руки не только скалкой огреть, на многое способны.

— Крайне признателен за честность, — сказал Ванзаров. — Ваш муж в свободное от семьи и службы время посещает какой-то клуб? Чаще всего — по субботам.

— Да, ездит…

— Он говорил, да я что-то подзабыл. Английский, кажется?

— Нет, Охотничий, на Вознесенском.

— Ну конечно, как я мог забыть! Охотничий. — Родион поклонился и закрыл за собой дверь.

Госпожа Основина осталась на стуле. Хоть кандалы на нее не надели и в участок не сволокли, но лучше не стало. Собственный страх стал привычным, как зубная боль. Теперь к нему примешалось новое чувство удивления и растерянности: откуда могли взяться целых три мертвые барышни? Как это понимать?

Екатерина Семеновна поняла, что этот вопрос так и останется с ней. И хочется, и страшно спросить у тех, кто оказался смелее и решительнее.

Но как же смогли решиться?

Немыслимо и невозможно.

* * *

За окном тускнело простуженное февральское солнце. А в кабинете нависли свинцовые тучи, из которых полыхали молнии и гремел гром. Аполлон Григорьевич исполинскими шагами мерил лабораторию, перешагивая через кучи улик и вещественных доказательств. В столь ранний час настроение ему испортила вовсе не женщина. Хоть Антонина не пожелала открыть, и он несолоно хлебавши вернулся к себе на Гороховую. Такая житейская мелочь не стоила внимания великого криминалиста. Мало ли какую глупость может выкинуть женщина. Он был уверен, что женская глупость — неотъемлемая часть их обаяния. Антонины — во всяком случае.

Иное распирало его грудь и подстегивало характер. Он никак не мог решиться на поступок, который не позволил бы себе никогда. Но обстоятельства сложились таким образом, что… В общем, Аполлон Григорьевич отчаянно дрался с сомнениями.

За битвой титанов наблюдал один зритель. Коля, пристроившись в уголочке, угощался чаем, не смея рта открыть, следя, как его наставник изображает из себя маятник. Колино воображение рисовало совершенно безумные картины. То Лебедев казался ему предводителем рыцарей, сидящим на горячем коне, что рвет удила. То вдруг разогретым самоваром, что пышет жаром. То вдруг воздушным шаром, раздувающимся от натуги. Картинки менялись быстро, Лебедев пыхтел все яростней, и Коля ждал, с некоторой тревогой, чем все это кончится.

Наконец Лебедев прервал метания, посмотрел в окно, словно заряжаясь энергией солнца, резко развернулся и саданул кулаком о лабораторный стол, давно привыкший к фокусам хозяина.

— Гривцов! — рявкнул он так неожиданно, что Коля поперхнулся чаем и облил пиджак. — Настал час, когда мы встали перед окончательным выбором.

— Кха-кхе-кхо… — согласился Коля, утирая набежавшие слезы счастливого удушья.

— Нам пора принять решение! — грохотал Лебедев.

— Да! А какое?

— Мы видим, а мы это несомненно видим, что наш обожаемый друг слегка повредился в уме на том свете и на этом совершает непоправимую ошибку. Так?

Коля дипломатично промолчал. Аполлон Григорьевич решил, что молчание — знак согласия, и продолжил:

— Он не хочет замечать очевидное. Запутывается в неочевидном, ошибочном.

И эту мысль Николя счел за лучшее не комментировать.

— Мне, с моим фантастическим опытом, да и с вашим тоже, совершенно ясно, где искать убийцу. Так?

— Я, Аполлон Григорьевич, считаю…

— Молодец! Вот и вы, Гривцов, уже считать научились. Поэтому нам предстоит решить, не сходя вот с этого места, что делать: покориться его приказаниям, потерять время, потратить усилия и в результате оказаться у разбитой реторты, или кто там разбит бывает, или…

— Или… — отозвался Коля.

— …или быстро и красиво поймать убийцу.

— Давайте его поймаем, конечно!

— Не «его», а «ее»…

— Так это вообще пара пустяков!

— Поймав ее, мы тем самым окажем нашему другу, не окрепшему головой, дружескую помощь, от которой он не сможет отказаться. И, быть может, даже поблагодарит. На это я не рассчитываю…

— Так давайте ловить скорей!

— Николя, дело это непростое, сопряжено с риском и требует личного самопожертвования.

Коля пристроил подстаканник к чьему-то черепу, отряхнул пиджак от сырости и заявил:

— Располагайте мной как пожелаете.

Как ни занят был мрачными мыслями Аполлон Григорьевич, но рвение тронуло.

— Не думайте, что говорю для красного словца: поймать убийцу будет очень опасно. Придется рисковать жизнью.

— Служба у нас такая…

— Это ваше обдуманное и окончательное решение?

— И не сверну с него.

— Спасибо, коллега… — Лебедев протянул ладонь, в которую Коля немедленно вцепился пожатием. — Я знал, что могу положиться только на вас. Нас осталось двое… Нет, нас уже двое! И мы вдвое сильнее целого департамента. Не говоря уже о сыскной полиции. И пусть кое-кому будет стыдно. Команды идиотские раздавать — это пожалуйста. А прислушаться к голосу разума, так ни за что.

— Да! — от души согласился Коля. — Приказал: сыщите, кто следил за какой-то актрисой. А как его сыскать?

— Ничего, преподнесем ему отличный подарок.

— Вот-вот, преподнесем. А как? Засаду устроим или следить надо? Только прикажите…

— Нет, тут хитрее надо. Тут такую историю закрутим, такие силки расставим, что деваться будет некуда, — сказал Аполлон Григорьевич, накидывая пальто. — Эх, мне бы самому, да нельзя, каждая собака знает, все поймут…

— Я безусловно справлюсь! А что надо делать? Где силки ставить?

— Для начала преобразим вас до неузнаваемости.

— Ух ты! — обрадовался Коля, не попадая в рукава. — Как настоящего шпиона?

— Лучше, Гривцов, значительно лучше. Шпионы вам и в подметки не годятся…

Чтобы не лопнуть от счастья, Коля стал чрезвычайно строг и серьезен. Не каждому выпадает такая удача — смертельно опасное приключение.

* * *

Уж так хотел Медников помочь сыскной полиции, что из ливреи чуть не выскочил от старания. Но все-таки трусил. Этому господину просто бумажку сорвать. А с него потом, если что случится, сначала пристав голову сорвет, а затем домовладелец. У швейцара одна голова, чтоб ее дважды рубить. Вот и подумаешь: стоит своя голова того, чтоб услужить приятному господину? И ведь чаевых не дождешься за все старания.

— Может, расписочку изволите? — спросил Медников, оттягивая неприятный момент.

— Изволю, — легко согласился юный чиновник.

— Как бы нам это… того… все же…

— Свалите все на меня. Скажите: Ванзаров распорядился. К вам никаких претензий.

— Ох, как это…

— Смелее, Михаил, рвите!

Швейцар снял фуражку, основательно перекрестился и сдернул бумажку. Гром не поразил, молния не ударила, и мир не покачнулся. Совершив такое святотатство своими руками, Медников глянул на ладони: вдруг появилась печать греха несмываемая. Шутка ли, официальную печать сорвать. Швейцар, который ничего не боялся, кроме пристава, засунул преступную руку поглубже в золоченый карман.

— Ключ у вас, открывайте.

Не попадая в щель, Медников торопливо тыкал, все еще переживая поступок. Нет, точно голову снимут. И этот красавчик не поможет… Все пропало…

Думая тяжкую думу, швейцар нарочно терзал дверь. Родиону надоело бесполезное ожидание, он попросил отойти в сторону, быстро щелкнул замком и приказал подождать на лестничной площадке. Можно было и не говорить. В эту квартиру Медников ни ногой.

За два дня успел настояться дух. В прихожей ничего не трогали. Уличная одежда, обувь и зонтики остались на месте. А вот дверь в гостиную была широко распахнута. Как видно, не закрыли после санитаров. Недалеко от порога скрутился подсохший листик, отмечая место, где посыльный уронил букет. Родион прошел внутрь.

Жилище Марии Саблиной указывало на ее вкусы: портреты великих композиторов вместо предков или родственников. Немецкое пианино в дальнем углу. Стопка нот на витой консоли для ваз. Обстановка говорила не только о хорошем вкусе барышни, мебель новая и модная, но и о больших возможностях покровителя. Стоило все это нескольких жалований министерского инспектора. Ничего не скажешь, умеет основательно жить господин Основин. Квартиру любовницы обставил так, что не стыдно друзьям показать. А уж сыскной полиции тем более.

Штора, не сдерживаемая шнуром, свешивалась вольно. Родион лишь проверил срез: чисто и ровно, как острым ножом. И повернулся к мебели.

Что-то было не в порядке. В правильном расположении вещей ощущался некоторый сбой. Быть может, кресла были не на месте? Вместо того чтобы занимать диспозицию справа или слева от дивана, одно из них самовольно встало посредине ковра, а другое пристроилось рядом, но чуть сзади. Словно кому-то из гостей захотелось сесть посредине комнаты напротив искусственного камина. Для чего кресла поставили таким игривым образом, было неизвестно. Плотный ковер не оставил следов. Даже от ножек не было вмятин.

Родион проверил пол, но, к сожалению, не нашлось мелких соринок. Саблина блюла чистоту. И обивка кресел тоже не была ничем испачкана. Лишь на том, что держалось сзади, виднелось пятнышко. От него оставался черный след на пальце. Происхождение его могло быть самого бытового свойства. Нельзя же за всем уследить.

Ванзаров обратился к картинам.

Портрет Моцарта сиротливо жался к стене. И хоть гений улыбался, было видно, что ему неуютно, хочется на свой крюк. Железная загогулина торчала из стены знаком вопроса. Чтобы подвесить на нем тело, надо перекинуть веревку, подтянуть и закрепить. Судя по фотографии, что сделали под руководством пристава Бублика, висела барышня чрезвычайно аккуратно и красиво. Как произведение особого искусства. Как будто ее нарочно пристраивали в такое неудобное место. Куда проще снять крайнюю картину, там бра не мешают. Зачем же здесь? Неужели для лучшего освещения?

Он нагнулся и поискал на полу. Паркет блестел лаком. На нем был еле заметен тонкий светлый волос. Родион поднял его. Волосок послушно свернулся калачиком. Улика несущественная. Скорее всего — с головы жертвы. А если убийца обронил? Сможет ли Аполлон Григорьевич доказать? Хватит ли его знаний? В любом случае трогать его нельзя. Необходимо правильно оформить протокол. Ванзаров уложил находку на место. Пусть полежит, никуда не денется.

Среди безделушек, что наполняли дом, не нашлось фотографий. И здесь соблюдалась полная анонимность. Сама Саблина, как видно, не любила сниматься. Все-таки серьезная барышня, учительница музыки. Дневника не вела, писем не оставила. Неизвестно, были у нее страхи о неясном преследователе или только у неудачной актрисы.

Пришел черед гардероба. Возможностей господина Основина хватило на то, чтобы обеспечить барышне, прямо сказать, роскошный выбор. Платья вечерние, для прогулки, летние, зимние и даже для дальнего путешествия с трудом умещались в шкафу. В спальне он нашел трюмо, заставленное флакончиками духов и коробочками, в которых сверкали настоящие камни и жемчужные украшения. Барышня Саблина получила жизнь, о какой не могла мечтать простая учительница. При этом счастливо не задумывалась, сколько все это стоит. Иван Васильевич должен был понять, что перегнул палку. Дурман любви прошел, а счета остались. И немаленькие. В конце концов, Министерство народного просвещения не золотые рудники. Средства могли иссякнуть. И что тогда?

Покровитель оказывается в сложном положении. Барышня только вошла во вкус, требует все больше и больше. А еще семья и обязанности. Как вырваться из этой западни? Вряд ли Иван Васильевич вот так возьмет и расскажет. У него удобная и непробиваемая позиция: такое горе случилось, ничего не помню.

Траты оказались слишком тяжелым бременем для семьи. Родным дочкам не хватает, тем более приданое надо готовить. Быть может, кто-то сильнее инспектора духом взялся решить эту проблему одним махом. И очень тщательно подчистил следы. Чтобы намека не осталось. Испарились вместе с хлороформом. Как точно: утренние посещения, когда соседи спят и даже горничные не подглядывают, а швейцар не покидает главного входа. Умно придумано. Всего лишь знать распорядок.

Из прихожей донеслось кряхтение швейцара. Нельзя бесконечно испытывать терпение народа. Чего доброго. сообщит приставу о самовольном посещении места преступления. Чего Ванзарову не очень-то хотелось. Все-таки ради дела допустил отчаянное самовольство.

* * *

Бегать по портным времени нет. Пока примерка, пока подгонка, там шовчик, тут стежок — так неделя и пролетит. Дорога каждая минута. Для того и придуманы магазины готового платья, чтобы нетерпеливых господ одеть сразу. Пусть сидит не так блестяще, зато быстро и носяще. Говоря в рифму.

Аполлон Григорьевич сразу поехал с Гривцовым в универсальный магазин Гвардейского экономического общества — первый супермаркет во всей империи, что возвышался над Большой Конюшенной улицей средневековым замком. Мужской отдел встретил стройными рядами пиджаков всех оттенков черного цвета. Величавый приказчик, с пенсне на носу, спросил, что господам угодно, таким почтительным тоном, словно мечтал узнать, не наследник ли трона затрапезного графства почтил своим визитом. Лебедев вытолкнул Колю, который как-то сразу присмирел и рассматривал грязь на ботинках задумчиво и в чем-то философски. Приказчику была поставлена трудная задача: превратить сопливое недоразумение в исключительно модного, хоть и юного джентльмена. С ног до головы.

Царственным жестом Гривцова пригласили в примерочную. Коля пошел как на эшафот, с гордо поднятой головой. И тут началось.

Младшие приказчики накинулись саранчой. Один натягивал рубашку, другой застегивал ворот, третий подтягивал штанину, а сам верховный приказчик разглаживал спинку. Погружение в мужскую моду далось нелегко. Коля так привык к своей растянутой сорочке и поношенному пиджачку, что задыхался, сопел и не мог головой повести в тугом воротничке. А тут еще на ноги нацепили тугие колодки в форме лаковых ботинок.

Занавес отдернули. Аполлон Григорьевич, от волнения и безделья сжевав всю коробку монпансье, только ахнул. Перед ним красовался стройный, модный и цветущий господин из высшего общества. Настоящий джентльмен, судя по костюму. Поверить в чудо мешала взъерошенная шевелюра и слегка безумный взгляд, которым юный лорд шарил по сторонам. Николя дергал головой, словно пытался заглянуть себе за спину.

— Пусть орел на себя полюбуется, — приказал Лебедев.

Слегка поддерживая с трудом идущее тело, приказчики подвели к зеркалу во весь рост. На всякий случай Коля зажмурился, наконец набрался смелости и открыл глаза. То, что увидел, было настолько прекрасно, что на мгновение он ослеп. Именно таким Коля представлял себя в сладких снах: на светских раутах после вручения ордена за поимку коварных злодеев или на торжественном приеме, где его — сыщика с всемирной славой, встречали рукоплескания. Коля понравился себе настолько, что еще немного — и повторил бы судьбу Нарцисса, влюбившись в собственное отражение.

Случиться трагедии не позволил Лебедев.

— Конечно, не первый сорт, фигурой не вышли, но для наших целей сойдет, — сказал он. — Ничего, годится, жених.[6]

Холодный душ пришелся кстати. Коля покраснел, хотя и так, кажется, вся кровь, что кипела в его юном организме, прилила к щекам.

— Зря смущаетесь, коллега. Вам теперь смущения не по карману. Как самочувствие? Пульс нормальный? Голова не кружится от успехов?

— Душно немного, — пожаловался Коля.

— Это с непривычки, скоро пройдет, — сказал Лебедев и обратился к кудеснику мужских костюмов: — Сколько видел всяких ловкачей, но ваше искусство неподражаемо. Заверните этого мальчишку, я покупаю. Также десяток сорочек, платки носовые, пальтишко со шляпой боевой, ну всякое такое, сами понимаете. Пару чемоданов получше, чтоб все это наследство затолкать. И отправьте… Давайте-ка в отель «Франция».

Приказчик величественно поклонился и отошел исполнять.

Лебедев отцепил золотые часы и закрепил их на Колиной жилетке. Снял перстень, потребовал безымянный палец и нацепил на него. Перстень был чуть великоват и заваливался. Завершающим штрихом воткнул брильянтовую булавку в галстук. Словно отец передавал сыну семейные реликвии. Томные приказчики умилились такому сугубо мужскому ритуалу.

— Царапину на часах обнаружу… — ласково сказал Лебедев, — уши вырву с корнем.

— Уф… — только и прохрипел юный лорд Гривцов.

— В целом — достойно. На вашем примере приходится поверить жулику Дарвину. Действительно, из макаки можно сделать человека… Отдаленно похожего на человека. Богатого, но человека.

— Ну все, я готов, — кое-как прохрипел Коля.

— Готов он! Видали! Нет, коллега, до кондиции еще далеко.

— Что еще-то?

— Стричься, что же еще!

Подойдя к кассе, Аполлон Григорьевич прикрыл кошелек. Чтобы любопытный юнец не заметил, во что обошлось его преображение. Для такого дела денег не жалко. Куда их еще девать? Не все же букеты дарить.

* * *

Настоящих охотников в Охотничьем клубе не видели давненько. И хоть стены здесь украшали трупы несчастных животных, которых убили, отрубили голову, набили стружкой и повесили со стеклянными глазами, настоящих героев лесов и прерий здесь не бывало. Вернее, их приглашали, как большую диковинку, слушали их лекции, запоминали приключения, чтобы потом пересказывать наивным барышням и дальним родственникам.

В обычный день в Охотничьем клубе собирались те, кому хочется убить не зверей, а время. Охотой на эту редкую птицу были заняты все, прибывавшие сюда с утра до ужина. В основном при помощи сигар, изрядной выпивки и раскатывания русской пирамиды. Против такого оружия ни один бы зверь не возражал. Впрочем, и время тоже. День в клубе пролетал так незаметно, что назавтра непременно хотелось вернуться. И так всю вечность. Как во сне.

Дух здесь царил гостеприимный, простой и веселый. В члены можно было попасть, заглянув на огонек. Если на госте была приличная одежда, от него пахло хорошими сигарами и коньяком, его немедленно принимали на испытательный срок. А уж если знакомый приводил — без всяких разговоров сразу в члены.

Распорядитель окинул гостя в строгом костюме доброжелательным взглядом и спросил, чего он желает. Молодой человек желал видеть полковника Милягина. Ему предложили пройти без всяких церемоний, но гость просил вызвать сюда. Что распорядитель выполнил с охотой и улыбкой. Какие все-таки славные порядки у этих охотников.

Массивные двери резного дуба выпустили добротного господина. Только выправка спины указала бывшего военного. Господин старался быть беззаботным, игриво крутя сигарой, но во взгляде его металась тревога. Он нервно озирался, словно ожидал, что из-за угла накинется тигр или чего похуже. Вместо дикого зверя к нему подошел улыбчивый юнец, как определил полковник, и, вздернув усы, сказал:

— Вам поклон от Ивана Васильевича.

Юноша выглядел чрезвычайно глупо и безопасно, так что Милягин только фыркнул:

— Поклон? От Основина? Ну, спасибо, конечно… Обратно ему передам, когда сегодня на обеде увижу. Два часа, наверное, потерпит без моего поклона. А вы кто будете?

Полковник игриво подмигнул: дескать, не желаете в ряды вольных охотников затесаться? Но глаза его были печальны, лицо покрывала серая маска, совсем не такая, как у покорителей прерий. Сам он казался напуганной птичкой, хоть ростом выше Родиона.

— Чиновник для особых поручений Ванзаров, — сказал юноша и добавил: — Сыскная полиция.

Петр Афонович незаметно подался назад, словно хотел убежать, но, вспомнив, что все-таки полковник от инфантерии, хоть в отставке, остался как был. Только сигара вздрогнула.

— Очень приятно, — сказал он без всякого чувства. — Чему обязан?

— Как узнали о смерти любовницы?

Юноша смотрел таким чистым голубым взглядом, что ожидать от него подобного вопроса было немыслимо. Полковник и не ожидал. А потому смутился, растерялся и забыл, как командовал батальоном. Подхватив мальчишку под локоть, оттащил в сторону и сказал:

— Прошу вас, тише, нас могут услышать.

Как будто среди охотников мертвая любовница считалась верхом неприличия. Родион, незнакомый с обычаями клуба, упрямо повторил вопрос. Милягин загрустил, кинул сигару в первую попавшуюся вазу и предложил сесть, благо кресла были под боком. Вернее, под ними. Родион не возражал. Устроившись так, чтобы ничье ухо, кроме чиновника полиции, его не слышало, полковник спросил:

— Проверяете?

Ванзаров многозначительно кивнул.

— Ну и глупо, — добродушно сказал грустный полковник. — Я же понял, что ваши меня заметили. Беги — не беги, все равно попался бы. Только чемоданы зря потерял.

— Нехорошо убегать и оставлять чемоданы у извозчика. Он жалобу на вас подал, — не моргнув глазом сказал Родион. — Так как же узнали?

— Ох, ну зачем вы… Все же ясно: полиция у гостиницы, господа эти во весь голос обсуждали… Да и в окна посмотрел… Чего тут не угадать. Чувство у меня было какое-то тревожное…

— Разве полковники от инфантерии имеют право на чувства?

— Имеют, имеют… Тем более… — Он замялся. — Зинаида последнее время жаловалась, что за ней следят.

Полковник уставился на юного чиновника как на редкую птицу, которую недурно было бы подстрелить и в чучело обратить:

— А вы откуда знаете?

— Кажется, тревога у вас появилась под влиянием друзей. Буквально мор какой-то на любовниц случился…

— Вы и это знаете? — Милягин перешел на шепот заговорщика. Или охотника в кустах. Кто разберет. — Да уж, прямо напасть какая-то…

— Давайте вспомним по порядку, — предложил Родион. — Началось с того, что подруга господина Пигварского, актриса Кербель, наложила на себя руки.

— Да уж… Леонид Самойлович так переживал… Вы и это знаете?

— Далее: госпожа Саблина, сердечный друг члена Охотничьего клуба и заодно инспектора по делам народного просвещения господина Основина…

— Ох-хо-хо, на Иване Васильевиче прямо лица не было, как это рассказывал.

— Когда рассказывал?

— Так это же… Позавчера пришел в клуб, весь печальный.

— После чего настал черед госпожи Лукиной.

— Ой, не могу… Какой ужас…

— Больше никого не пропустили?

— Еще не хватало… И так не знаешь, что и думать. Стало страшно жить.

— Как раз это меня интересует, — сказал Родион. — Что думаете о столь печальной последовательности?

Петр Афонович для усиления мыслей уткнулся лбом в кулак и сказал:

— Ума не приложу! Какая-то дикая загадка. В армии с таким не имел дела…

— Попробуем ее разгадать. Ваша жена знала о барышне Лукиной?

— Серафима Павловна?! О Зиночке?! Даже страшно представить, что бы началось… Она же у меня ух, настоящая полковничиха. — Милягин продемонстрировал объем настоящей жены офицера. — Уж мне-то голову точно открутила бы.

— Вы уверены?

— Полная маскировка и конспирация. Зиночка у меня умница… Все понимала. Мы на людях вместе не показывались. Бывал у нее рано по утрам, когда подозрений никаких. И обслуга в гостинице сонная. Прямо как шпионы жили… Ничего Серафима Павловна не знала.

— Ваша супруга знакома с госпожой Пигварской и Основиной?

— Чего бы им не быть знакомыми… Встречаются, шоколад пьют… Жены, одним словом. Наш тыл и опора.

— Собирались в путешествие?

— Зиночка все это… Упрашивала хоть куда-то вместе съездить. Ну, поддался… Взял билеты в Москву, думал, в «Славянском базаре» поселимся. Она обрадовалась, чемоданы бросилась собирать…

— Что супруге сказали?

— Встреча однополчан… Дело нехитрое.

— Последние дня два за ней не замечали чего-то странного?

— За Зиночкой?

— Я спросил о Серафиме Павловне, — поправил Родион.

— В общем, нет. Немного разве нервная стала… На прислугу кричала, сынишка подзатыльники получил… Но это у нее бывает. Женское, знаете ли…

— Серафима Павловна разнервничалась с 5 февраля.

— Так точно… А до этого все было тихо и мирно.

— Как думаете, она знает о смерти Зинаиды Лукиной?

Полковник только махнул:

— Как же она о смерти ее знать могла, ежели она ее не знала?

Умственное напряжение было столько велико, что Петру Афоновичу ужасно захотелось затянуться. Он вынул спички, но вспомнил, что сигары остались в дебрях клуба. Пришлось облизнуться.

— Вернемся к вашей подруге, — довольно бесцеремонно сказал Родион. — Что именно узнали про ее гибель?

— Так ведь… — Петр Афонович замялся. — Руки на себя наложила. Как ваши говорили…

— Более ничего?

— Честно говоря, в подробности не хотелось вдаваться.

— Что вам Аполлон Григорьевич рассказал?

— Лебедев? — полковник натурально удивился. — Он-то тут при чем? Уж его-то оставьте в покое, милейший человек, только сигарки жуткие курит. Его из-за этого в клуб не приняли. Сказали: или членство, или сигарки. Так ведь он гордый какой…

— Вы боевой офицер, прошли турецкую кампанию. Ранение в ногу. Были на волосок от гибели. Вас нельзя мерить меркой штатского человека…

— Нет, нельзя. При штурме Шипки такого насмотрелся, а был всего лишь ротмистром, как вы… На всю жизнь хватило…

— Все же меня удивляет…

— Что именно, господин полицейский?

— Почему так спокойно приняли ее самоубийство.

Петр Афонович смотрел в пол, скрестив пальцы, и поигрывал желваками. Того гляди гаркнет на всю полковую мощь. Но он, напротив, тихо сказал:

— Что же теперь… Не изменить ничего. Зину не вернуть. Прикажете волосы на себе рвать? Так у меня один сын студент, другой гимназию не окончил. С Зиной было чудесно, но у меня семья… Долг, в своем роде.

— Лукина не говорила, что боится чего-то?

— А ведь я же забыл! — Полковник шлепнул себя по боевой коленке. — Точно ведь Зинка все мне рассказывала, что за ней следят. Я посмеялся и успокоил.

— Прочитали ей полевой устав?

— Говорю: революционные книжки не печатаешь — значит, филеры за тобой не ходят.

— За барышней Лукиной филерского наблюдения не было. Она же запрещенную литературу не преподавала?

— Нет, только русскую… Деткам… Бедная моя Зинка…

— Что же госпожа Лукина? Помогло ваше успокоение?

— Что она… Женщины, вы знаете. Выдумают себе страхов и носятся с ними, как солдат с патронной сумкой. Глупости все это.

— Когда начались ее страхи?

— Буду я всякий вздор запоминать! Недели две тому или нет…

— Зинаида не требовала от вас чего-то большего? — спросил Родион.

— Это чего же?

— Скажем, чтобы целиком посвятили себя ей.

— Развод? Об этом не могло быть и речи! Мы сразу об этом условились. Да и не такая она была, моя Зиночка…

— Вспомните, где познакомились с ней.

— Что тут вспоминать… Все перед глазами. Супруга моя вздумала для младшенького репетитора нанять, подтянуть по языку. Залезла в газету, вычитала объявление. Вот Зиночка и пришла. Я как увидел… Но виду не подал, ушел в другую комнату.

— Сколько уроки продолжались?

— Нисколько. Серафиме Павловне что-то не понравилось, она у меня крутого нрава, так и выставила вон. Я же армейскую смекалку применил, объявление нашел, ну, в общем, понимаете… Тут у нас и закрутилось… Хороша же была моя Зиночка… Жаль, что все так кончилось.

Неторопливо поискав во внутреннем кармане, Ванзаров извлек тонкую стопочку снимков, переложил по порядку и показал верхний:

— Что-нибудь видите необычное?

Снимок был полицейский. Барышню сняли лежащей на ковре, от головы идет шнур. Петр Афонович нахмурился:

— Ах бедная, что натворила… И ведь так готовилась к поездке, прическу новую сделала… Позвольте, так это она в петлю?

Родион тут же убрал снимок:

— Если бы я спросил вас, кто мог убить Лукину, что бы сказали?

— А то бы и сказал… — Кулаки Милягина начали сжиматься когтями коршуна. — Попадись мне такой молодчик, не ушел бы целым…

— Можете указать на кого-то конкретного?

— А? Что… Нет… — Гнев быстро рассеивался, полковник размяк. — О чем я… Кому Зина могла мешать? Глупости. Все от нервов. Показалось что-то, вот и по глупости полезла в петлю… Бедная….

Юный чиновник поблагодарил за важные сведения, а какие именно — Милягин понять не мог, и стал прощаться. Выдержав крепкое рукопожатие армейского, он сказал:

— Хотите совет?

— Что же, если дельный, не откажусь…

— Не верьте в наивность женщин. Супруги знают куда больше, чем вам хотелось бы…

Полковник пребывал в растерянности. Быть может, что-то вроде мысли посетило его крепкую голову: как странно устроена жизнь, никогда не знаешь — ты ли идешь на охоту или охота идет на тебя. Сумрачно все в этом мире. Только сны бродят.

* * *

В обеденный час салон пустовал. Чтобы время не пропадало, Монфлери развлекался взбучкой. Устроившись в парикмахерском кресле, он полировал ногти и учил жизни.

— Что нужно для успеха, Анри? — говорил он под взвизгивание пилочки. — Вам надо усвоить простые правила, юноша. Люди любят, чтобы за ними повторяли их слова и восхищались их остроумием. Ничто так не заставит полюбить вас, как вечная готовность посмеяться над их глупостями. Люди безнадежно глупы и потому ценят, когда их считают умными. Что может быть важнее в нашем ремесле, чем казаться глупее клиента. Это залог успеха. Вы меня поняли?

Анри, занятый взбиванием челки, ответил невразумительно.

— О мой бог! Вам это не грозит! Станьте для них носовым платком, в который они вытрут слезы и сопли. Они будут рассказывать вам глупые шутки и платить за это звонкой монетой. Погрузите их в приятный сон, они не захотят с вами расстаться. Людская глупость обеспечит куском хлеба на всю жизнь. Они будут лететь к вам как мухи на мед. В любой день и час.

В подтверждение слов дверной колокольчик чуть не вырвали с корнем. Ворвался ураган с ледяным шквалом. Еще не успел Лебедев втолкнуть напарника внутрь салона, как Монфлери, быстрее сквозняка, встречал его с объятиями.

— Кого я вижу! Какое счастье! Месье Лебедефф! Это изумительно! Как я соскучился! А кто это с вами? Скорее представьте меня вашему чудесному спутнику!

От напора любезностей Гривцов окончательно растерялся и стоял как гимназист, не выучивший урок. Это состояние великий сыщик (в скором будущем) знал отлично. Не зря чуть на второй год не остался.

— Вот, господин Монфлери, привел к вам дикаря, — сказал Лебедев, прихлопывая чудесного спутника по плечу. — Используйте все свое мастерство, чтобы из этого медведя сделать хоть что-то путное. Чтобы дамы не отводили глаз.

— О, зачем же «что-нибудь»! Молодой человек — как алмаз, которому недостает огранки! Монфлери знает толк в необработанных алмазах! Как зовут этот нераскрывшийся бутон?

— Поздоровайтесь, месье Гривцов. — И нераскрывшийся бутон получил между ребер хороший тычок.

Коля пошатнулся, но пробурчал что-то похожее на «здрсте». И этого было довольно. Монфлери пришел в полный восторг, взмахом полотенца прогнал Анри с глаз долой и усадил необработанный алмаз в кресло. Взлетело белое покрывало, павшее, как первый снег. Шею туго скрутила петля. В зеркале напротив Коля увидел растерянного мальчишку цвета вареной морковки. Монфлери неудержимо болтал, носясь вокруг не хуже перепуганной ласточки. Коля вдруг осознал, что быть шпионом совсем не так просто, как это получалось у его любимых героев. Еще ничего не сделал, а уже столько вытерпел. Что же дальше будет? Надо думать о том, какой он сильный, ловкий, умелый, как проведет коварного убийцу и сам Ванзаров пожмет ему руку от восторга. И потом, быть может, его наградят и представят к следующему чину. Не все же сидеть в самом низу чиновничьей лестницы.

Приятные мысли клубились и сгущались. Над ним летали ножницы, мягкие пальцы парикмахера незаметно массировали темечко, Монфлери журчал ручейком, и от этого однообразного круговорота Коля провалился в легкий сон, из которого замечал смутные тени и размытые пятна. То ему казалось, что парадом идут дамы в бальных платьях, то пролетела вдалеке тень, похожая на дракона, то рассыпалась гора монпансье, то…

С шеи так резко сдернули простыню, словно гонец отменил казнь через повешение. Коля очнулся и увидел перед собой…

Сначала он поверил, что человек в зеркале имеет к нему родственное отношение. Тонкий красавчик с аккуратными височками и романтичным локоном, выбившимся на лоб, был так чудовищно сладок, что хотелось прополоскать рот. Гривцову стало стыдно, что родился на свет. Надо было девятнадцать лет мучиться учебой и маменькиными попреками, а потом страдать в участке, чтобы получить вот это? Что скажут Ник Картер и сам мистер Холмс, когда увидят этот нарумяненный позор? Хорошо хоть не увидят. А вот если бы его гимназические товарищи увидали, во что его жизнь превратила, синяком под глазом не отделаться. После такого ему бы руки не подали и дразнили бы «фантиком» и «леденцом» или того хуже, о чем думать не хочется. На что приходится идти ради торжества справедливости! Только ради этого безнадежного дела Гривцов согласился терпеть модный приговор, вынесенный ему.

— А ничего, хорош, решительно хорош, стервец! — сказал Лебедев, придирчиво и внимательно осмотрев Колю со всех сторон. — Настоящая наживка для барышень. Как думаете, Огюст?

Монфлери поцеловал кончики пальцев:

— Был бы я барышней, влюбился до скончания века! Я же говорил — брильянт!

— Что ж, должен признать: вы не великий мастер, вы уже волшебник.

— О, невозможно, мон шер! Вы мне льстите…

Обмен любезностями пошел на второй круг. А Коля, привыкнув к отражению, стал менее строг к себе. И даже в глубине души стал себе нравиться. Теперь уж решительно и навсегда.

* * *

Полковник сделал комплимент. Серафима Павловна была незабываемо обильна. Природа так щедро одарила ее, что Ванзаров, не самый тонкий в столичной полиции, наконец ощутил себя стройным и поджарым. На фоне госпожи полковничихи любая дама понимала, что ей нечего бояться лишнего пирожного или булочки с кремом. Хуже точно не будет. И не то чтобы госпожа Милягина раздалась вширь неприличным образом. Ее приземистая фигура, словно линза, увеличивала формы выше и ниже талии.

Она пользовалась бешеным успехом у солдатиков. И не потому, что была добросердечна к служивым. В армии женщина как курочка в волчьей стае. В смысле разжигания аппетита. Когда по плацу проплывала приветливая капитанша, потом майорша, а вскоре и полковничиха, настроение рот поднималось до патриотической высоты. Тут уж они и маршировать готовы, и на штурм идти. Неприятеля, конечно. В общем, такая женщина и в бой поведет, и обогреет. Редкой бесценной нужности женщина. Особенно в домашнем хозяйстве настоящего офицера. Всегда прикроет от забот. А теперь Серафима Павловна надежно закрывала своим телом проем. Если бы Ванзаров решил проскочить, затея кончилась бы крахом. Застрял и не вылез. Он и не думал действовать силой.

Его удерживали испуганные глаза женщины, наверное еще не старой, но все отдавшей семье и детям. Когда-то в эти глаза можно было влюбиться. Но нельзя же любить только глаза. Ничего больше у нее не осталось. Даже на полицейской фотографии Зиночка Лукина, мертвая, выигрывала с разгромным счетом.

Родион отогнал неправильные мысли и назвал себя.

— Полиция? — тревожно переспросила Серафима Павловна, хотя прекрасно поняла, что за гость пожаловал. — Чего вам?

— Требуется задать несколько вопросов.

— Не знаю ничего, я жена полковника Милягина… Его спрашивайте… Уходите. — И она потянула дверь на себя. Ботинок уперся и не позволил захлопнуть створку перед носом сыскной полиции.

— Вам придется ответить, — сказал невежливый юноша.

Серафима Павловна насупилась и пробурчала:

— Ну, чего еще?

— Полицию интересует молодая барышня, которой вы… — сказал Родион так громко и медленно, чтобы соседи успели прильнуть к замочным скважинам, а госпожа Милягина успела это осознать.

— Что же на лестнице стоять… Проходите… Милости просим… — Она оказалась на редкость сообразительной.

Родиона провели в маленькую гостиную, хранившую следы женской заботы. Полковнику в этих салфеточках, подушечках и статуэточках жилось как поросенку: сытно, но страшно. Было от чего сбежать в Охотничий клуб.

Хозяйка тщательно прикрыла обе двери, ведущие в комнаты, из которых раздавалось шевеление неведомой жизни. Гостю предложили кресло, такое чистенькое и ухоженное, что страшно помять. Сыскная полиция не испугалась, плюхнулась и бесцеремонно положила ногу на ногу, чтобы всем было ясно, кто тут хозяин. Серафима Павловна смотрела на беспардонность юнца с материнской кротостью, но каждая секунда тишины отдавалась в висках тикающей болью.

— Чего вам? — сказала она так, будто говорила совсем иное: «Зачем вы меня мучаете, разве не видите, какая я домашняя и славная, разве полиции есть дело до такой обаятельной пышки, как я?» Но полиции было дело.

— Простите, если испугал, — начал Родион. — Я не желал этого. Буду с вами откровенен и надеюсь на взаимность.

Серафима Павловна не ответила и даже не моргнула. Смотрела на него покорным, давно потухшим взглядом.

— Знаете, что самое трудное в полицейской службе?

Ему не ответили, и он продолжил:

— Самое трудное — это филерить. Филеров учат года три, как не попадаться на глаза, как оставаться невидимым рядом с человеком. Как делать так, чтобы объект не чувствовал твоего взгляда. Мы не знаем, что способны ощутить чужой взгляд. Только поворачиваемся, будто что-то толкнуло. Это сила прямого взгляда. Филеров учат даже смотреть правильно. Следить за человеком — очень сложно.

— К чему мне это рассказываете, господин…

— Ванзаров… Я обещал вам прямой разговор, как с женой офицера. И потому хочу вас спросить: что делали у «Дворянского гнезда» днем 5 февраля?

Милягина метнулась к правой двери, приоткрыла и крикнула командным тоном:

— Клава, Феденьку немедленно гулять!

Послышались протестующие капризы.

— Я кому сказала: гулять? — таким тоном произнесла Серафима Павловна, что Родион невольно вспомнил детство. Хорошо, что он не знал военной дисциплины. Кто командует в доме и жизни полковника Милягина, не вызывало сомнений.

Мадам села, разгладила юбку и выждала, пока не хлопнула входная дверь.

— Продал-таки служивый… — сказала без всякой злобы.

— Каждый дорожит своим местом как может.

— И как же меня нашли?

— Серафима Павловна, позвольте мне задавать вопросы, — напомнил Родион. — Так что вас привело к меблированным комнатам?

— Вот и я думаю: что я там забыла…

— Поделитесь со мной вашими размышлениями.

— Вы такой молодой… — Она запнулась. — А уже людей допрашиваете. Разве можете понять, что… Что такое жить только семьей и ничего не видеть вокруг. Всю себя отдавать, чтобы муж любимый ни в чем не знал недостатка, а только заслуживал чины…

— Я понимаю…

— Нет, молодой человек, не понимаете. Вы — мужчина. И этим все сказано. Потому не сможете понять. Мне скоро тридцать девять, я уже почти старуха в вашем, мужском понимании… И у меня ничего не осталось. Вот сыночка второго выращу, поставлю на ноги, и там уж внуков нянчить. Все, кончилась жизнь. И не было ее вовсе… Понимает он, видали, каков герой! Эх вы, для особых поручений! Нашли тоже кому поручения доверять… Птенчик желторотый…

— Вам знакома барышня Мария Саблина?

— Впервые слышу. И знать не хочу.

— Но ведь за ней вы филерили.

— Вот еще! У меня и времени нет всякими глупостями заниматься. Весь дом на мне, Клавка, дура, только тарелки бить умеет.

— Зачем же спрашивали про Саблину у швейцара?

— Про кого спрашивала? Ни про кого я не спрашивала…

— Отпираться глупо, он свидетель и может показать…

— Вот пусть и покажет! — Серафима Павловна только чуток возвысила голос, и это показалось окриком: — А я ему в глаза посмотрю, и тогда увидим, кто правду говорит!

Пожалуй, такой эксперимент может закончиться обмороком. И вовсе не госпожи Милягиной. Родион терпеливо перевел дух и спросил:

— Вы знакомы с госпожой Основиной?

— Не имею чести.

— Фамилия Пигварская вам о чем-нибудь говорит?

— Не представлены… Долго еще? Мне прибираться пора.

— Мы не на допросе, и я не хочу, чтобы вы подумали, что…

— Опять на искренность давить станете? Ну, валяйте…

— Как прикажете. Где вы были утром 6 февраля?

Милягина что-то прикинула и сказала:

— Шестое — это когда было?.. Сегодня, значит, восьмое… А, позавчера. Совсем дура стала… Как обычно: Феденьку в гимназию отвела и за покупками. Весь дом на мне. Больше некому…

— У вашего мужа есть любовница? — спросил Родион.

— Наверно, есть, тот еще кобель. Махни юбкой, побежит хвост задрав. Это у вас, мужчин, сорок лет — седина в бороду…

— Много у него было романов?

— Считала я их, что ли? Вот еще занятие.

— Что бы вы сделали, если бы вам в руки попалась любовница полковника?

— Что бы сделала… — мечтательно улыбнулась Серафима Павловна. — Волосенки бы ей повыщипывала да за уши оттаскала. А дальше уж как пошло бы. Характер у меня тяжелый и рука крепкая, могу и зашибить, молодой человек.

— Позвольте кое-что показать вам, — сказал Родион и вынул снимки. — Не удивляйтесь, это полицейские фотографии, снятые на месте преступления. Лица выглядят немного неестественно, но так всегда бывает. Взгляните…

Он разложил веером фотографии.

Рука женщины, которая коня остановит, если мужу понадобится, вздрогнула. Серафима Павловна напряженно смотрела, не шевелясь. Ей очень хотелось зажмуриться, чтобы не видеть весь этот ужас, веревок на шее, неестественно раскрытых глаз. Но она не могла оторваться.

Родион ждал.

Наконец она шевельнулась и спросила:

— Что с ними? — Голос глухой, ни командной, ни властной силы не осталось. Усталая, испуганная женщина.

— Они убиты. Одна за другой, — ответил Родион. — Кого-нибудь узнаете?

— Нет… Нет… уберите.

— Может быть, вот эту… — палец указал на Лукину.

— Не знаю ее! — жалобно вскрикнула Милягина. — Не мучьте, уберите!

Ванзаров не стал испытывать женские нервы. Он собрал карточки и сказал:

— Как странно устроена ваша память, барышня Лукина давала у вас уроки.

— Не помню… Не знаю… Я слабая женщина, дом на мне…

— Жаль, что не помните. — Родион встал и оправил смятый пиджак. — Если бы память вас не подвела, можно было бы спасти еще одну жизнь.

— Чью жизнь?

— Еще не знаю. Но вы могли бы помочь. Надумаете — дайте знать в участок.

* * *

Чемоданы ожидали у портье. Половой доставил их в номер, получил причитаемое и пожелал приятного отдыха. Лебедев, не раздеваясь, плюхнулся на диванчик. Мебель нервно охнула. Он достал жестянку «Ландринъ», хрустнул леденцами и спросил:

— Как рассчитываете ловить убийцу?

Коля небрежно снял пальто, прошелся по мягкому ворсу цветастого ковра, приятно утопая каблуками, словно в густом лугу, и принял гордую осанку:

— Надо дать жару…

— Я вам такого жару дам, что вмиг дурь вылетит… — сказал Лебедев, хрустя так, будто перемалывал Колины косточки. — Чтоб думать забыли про «жар». Ни капли шампанского. Не вздумайте баловаться сигарами, у вас и без них вид глупейший… То есть барышням нравится…

— Но почему?..

— Без почему. Или даете самое твердое и безупречное слово выполнять все, что я говорю, или немедленно отправляетесь домой. Это не шутки и не забава. Вам убийцу надо на себя вытянуть. Голова должна быть ясной и чистой, у вас и так нервы будут на пределе. Я жду…

У него были планы на ловлю, теперь от них ничего не осталось. Да, что же так не везет гениальным сыщикам. Что за жизнь у них такая тяжелая.

— Даю, — обреченно сказал Коля.

— Вы кто будете? — спросил Аполлон Григорьевич, словно они только что познакомились.

— Как кто… — Коля замешкался. — Ну, богатый господин, князь или граф…

— Графа с князем сразу в помойку. Посмотрите на себя: у вас же пять поколений мещанских родственников на лбу нарисованы.

— Тогда наследник… Какой-нибудь богатый.

— Какой именно? Конкретно, биография, подробности.

— Купец, может быть… — сказал Коля и вдруг загорелся: — А давайте буду наследником золотых рудников в Манчжурии!

Лебедев брезгливо поморщился:

— Классику цитируете. Опять за Ванзаровым повторяете. Ладно, это может быть. Скажем, приехали из Иркутска прожигать жизнь…

— А можно еще и брильянтовые рудники? — с тихой надеждой спросил Коля. Он так много читал про алмазные копи и отважных искателей брильянтов, что грех было терять шанс к ним прикоснуться.

— Золотых шахт достаточно, — сказал Лебедев строго. — Как держать себя будете?

— Как-нибудь вот так… — Коля изобразил обнаглевшего мальчишку, хватившего бокал шампанского, отчего ставшего развязным и глупым.

Аполлон Григорьевич с досады швырнул горсть леденцов. Конфетки, что попали на паркет, запрыгали с веселым звоном. Но криминалисту было невесело.

— Вам надо стать не зазнавшимся гимназистом, которому отец выдал сотню на разгул и первую проститутку. Вы еще застесняйтесь мне тут!.. Повадка должна быть, повадка!

— Как это? — растерянно спросил Николя. Он воображал, что наследник золотых рудников должен быть веселым и бесшабашным. Столько денег в кармане, чего же не веселиться.

— Поймите, коллега, вам надо роль сыграть, точно и без помарок. Сразу. Второго спектакля не будет. Что понять надо? Понять надо главное: для вас все окружающие — мусор, песок, который сыпется у вас между пальцев. Все купить можете, ни в чем отказу нет. Вам ли опускаться до всякого сброда? Да вы их с потрохами купите. У каждого на лбу своя цена нарисована. Словно в лавку приходите, где все выложено. Бери, что хочешь — женщин, друзей. Вот что вложить надо!

Как видно, театр потерял в Лебедеве гениального режиссера. Давно кипело и вот теперь вырвалось. Или долгое общение с актрисой каким-то необыкновенным образом проникло ему в кровь. Словно театральный яд и зараза просочились в крепкий рациональный ум из болтовни Антонины. Кто его знает…

— Ничего не просить, все сами принесут, и еще на полусогнутых, — продолжал он. — Вы — хозяин жизни, и держите ее за горло. В каждом движении, во всей походке, в каждом взгляде должно быть презрение к жалким людишкам. Правильно дышать — лениво и медленно. Правильно двигаться. Одной половиной головы стать обнаглевшим негодяем, а другой — запоминать и анализировать. Сможете?

Коля сидел пораженный открывшейся бездной. Как ее перепрыгнуть? Хватит ли сил? Он стал думать и примерять на себя. Одежка была не по росту. И нет такого портного, чтобы подогнал уверенность духа и нужные мысли. Что остается? Самому справляться. И отступить — совсем позор.

— Я постараюсь, — сказал он.

Ответ Лебедеву понравился. Кажется, мальчишку проняло до печенок, взялся за голову, может, и получится. Хотя кто его знает, как там сложится. Эх, ему бы пойти. Да нельзя. Тут же прилетят дружки, каждая собака знает. Только на мальчишку надежда.

— Запомните главное: ваша задача понять, кто перед вами. Там народ веселый, могут запросто к столу подойти знакомиться. Постарайтесь мужчин не задевать отказом, как-нибудь вывернитесь, но особое внимание к барышням.

— Это ясно…

— Что вам ясно, коллега! — вскричал Лебедев. — Вам ничего не ясно. Вам здесь, на ковре, все ясно. А там… Вы для местных девиц как кусок торта с кремом. Каждая будет мечтать откусить. У вас глаза разбегутся. Надо, чтобы среди всего этого сора нашли единственный, наш брильянт.

— Как же… — проговорил Коля и запнулся.

— Вот! Начинаете думать. Это полезно. Все девицы будут предлагать себя, как товар разной степени ценности. И лишь одна будет на вас охотиться. Как почувствуете себя кроликом перед удавом — это она.

— Почему именно она?

— Больно рисковая жулябия.[7] Сама подъедет.

— Буду знать, — очень серьезно сказал Коля и невольно представил эту страшную и коварную женщину, не женщину — кобру прямо-таки.

Жалко честного и старательного мальчишку, который взвалил дело не по силам. Лебедев прекрасно видел, что никакие прически, костюмы и кольца не сделают из бывшего гимназиста сибирского миллионщика. Дух не тот, оборот не тот, все не то. Одна надежда, что барышня, заметив фальшь, решит, что мальчик слишком легкая добыча, растерялся в столице и сам идет в руки. Только на такой выверт можно рассчитывать. Подсунуть хищнику такую очевидную наживку, что ему захочется ее проглотить одним махом. Только на это весь расчет. Только «наживка» знать об этом не должна. Ему и так несладко.

— Времени у вас, коллега, до восьми вечера, — сказал Лебедев, поднимаясь. — Заеду в четверть девятого. Обдумайте, примерьте на себя, попробуйте хоть перед зеркалом наиграть. Сильно не старайтесь, все равно не получится. Главное, точно определить ее, единственную и неповторимую. И главное: полное спокойствие. Если что, я буду через дорогу.

Аполлон Григорьевич поскорее вышел. Чтобы окончательно не запутаться в нехороших предчувствиях.

Оставшись один, Коля первым делом осмотрел новые драгоценности. Но, устыдившись мальчишества, взялся за размышления. Надо было найти зацепку, за которую вытянет из себя наследника золотых рудников. Искать надо глубоко, в бездонных недрах характера. Актерам на это порой не хватает месяцев. У Николя времени до вечера. На то он чиновник полиции, великий сыщик, чтобы справляться с любыми трудностями.

* * *

Визит полиции нервирует обслугу. А частые визиты выводят из равновесия. Ну как тут зарабатывать на хлеб, когда являются господа чиновники? Вроде бы вопросы задают о пустяках. Но кто знает, что у них на уме. Может, это хитрая проверка. А на самом деле подкапываются, чтобы схватить за руку и засадить за решетку. От таких мыслей натруженные ладони начинали нервно потеть и холодеть.

Коридорный Мамаев спрятал руку за спину. Новый визит полиции был ему, прямо сказать, поперек горла. Они-с, конечно, даром предвидения не обладают и не могут знать, что в пиджаке коридорного кое-какие бумажки из чужого кошелька. Но ведь страху не прикажешь. А вдруг уже донесли? И этот, с воронеными усами, так смотрит, будто все ему известно. Только держись, чтобы сдуру не покаяться в грехах!

Мамаев, как мог искренне, улыбнулся неприятному гостю и спросил «чего изволите». Гость изволили получить сведения о даме. Описал ее как даму обширных форм, роста чуть ниже среднего, строгого, но мягкого выражения лица, возраста ближе к сорока. Скорее всего, прогуливалась по коридору мимо номера. Могла дать на чай, чтобы про ее визит забыли, особенно вчера утром.

Если бы дама совершила столь благородный поступок, Мамаев бы от всей души ее забыл. Как назло, никого похожего, особенно вчера рано утром, на глаза ему не попадалось. Тогда юноша шевельнул усами и пожелал узнать: как часто в номере бывал господин высокого роста, армейской выправки и скрытных манер. Быть может, тоже угощал рубликом за забывчивость. Скажем, не появлялся ли он, совсем случайно, тоже рано, тоже утром и опять-таки вчера.

И этого ценного господина Мамаев не замечал. Про себя же подумал: надо быть внимательней с постояльцами. Это сколько же протекло мимо пальцев! Он ощутил приятную тяжесть монет и невольно потер вспотевшие ладони.

Между тем господин полицейский о чем-то задумался. Коридорный не хотел мешать такому занятию и спросил позволения удалиться.

— Откройте номер, — приказали ему.

Желая отделаться от въедливого гостя, Мамаев достал связку и, забыв про строгие инструкции пристава «не пускать никого», гостеприимно распахнул дверь.

Раскрытые чемоданы и разбросанные платья на тех же местах, где их оставили. Цветы источали пряный аромат. В электрическом свете комната казалась вздорной старухой, вывернувшей грязные пожитки. Шторы заправили, но отрезанный ламбрекен болтался сиротливым хвостиком.

Родион не спешил с осмотром. Захотелось уловить первое впечатление.

Гнездышко Зинаиды Лукиной даже близко не походило на пряничный домик госпожи Милягиной. Если уставшее сердце полковника хотело оторваться от быта и окунуться в мир любовной романтики, легкости и блеска, это ему предоставили полной чашей. За его счет, разумеется. Хоть номер был казенный и обои не переклеивали, Зинаиде удалось мелкими деталями создать волнующе-соблазнительную атмосферу. Так мог выглядеть салон дорогой парижской содержанки или недешевой петербургской кабинетной.[8] Откуда у скромной учительницы из Ярославля такие навыки — теперь останется загадкой.

Судя по чемоданам, полковник Милягин не жалел денег на наряды. Каждый из них как будто служил укором блеклым и скромным платьям Серафимы Павловны. Зинаида предпочитала яркие, сочные и веселые расцветки светло-голубых и розовых тонов. В этом полковник ее целиком поддерживал. Количество платьев, готовых к поездке, вызывало невольный вопрос: как долго затянулась бы встреча однополчан? Уж месяц, не меньше. Или Зинаиде пришлось бы менять наряды три раза в день.

Беспорядок сборов перемешал мебель. Кресло и стулья с резными спинками стояли в художественном беспорядке. Родион тщательно осмотрел каждый, приподнимая платья с софы, диванчика и кресла. Но свежих отметин или следов не нашлось.

На стене торчал подсвечник на пять рожков. Второй, снятый с крюка, положили на пол. Рядом с ним лежала остроносая туфля. Родион нагнулся к самым половицам. Черный волосок, а за ним и другие извивались змейками. Когда ее вешали, ослабшая прядь могла упасть. Наверняка не убийца оставил их.

Отряхнув колени, Родион занялся личными вещами. В новой жизни Зинаида совсем отказалась от русского языка. Ни в гостиной, ни в спальне не нашлось даже клочка, написанного ее рукой. Зато под кроватью возвышалась стопка учебников и тетрадок. На самой верхней, по чистописанию, было накарябано: «Фэдр Мельягин». Сын полковника представлял непаханое поле для учебы. Редкий ребенок сумеет сделать четыре ошибки в своем имени. Наверно, за эту надпись Зинаиду уволили. Какая мать будет терпеть учительницу, пропустившую три ошибки на титульном листе тетрадки. И вовсе не за то, что отец двоечника бросал страстные взгляды на молоденькую. Конечно же, нет! Как ни стыдно такое подумать. Ну да…

Осмотрев богатый выбор флакончиков и пудр у зеркала, а также клубок цепочек и ожерелий в шкатулке, Ванзаров вернулся к крюку. Было в нем что-то странное, что не давалось сразу. Какая-то неправильная деталь, что дразнила и манила разгадать ее. Он представил, как висело тело. Рядом подсвечник. Свечи новые, но верхушка оплавлена, фитилек обуглен. Их зажигали ненадолго. И аккуратно погасили. Зачем? Даже если утром зажечь свет, на это никто не обратит внимания. С улицы вообще никому дела нет, что там, в окнах «Центральной», творится. У половых и коридорных полно других забот, кроме как следить за светом. Для чего свечи зажгли и погасили? И куда делись обгоревшие спички? Лукина не курила. Папирос или коробков с серными спичками в номере нет.

Родион оглянулся. Лакированный паркет не оставил следов. Между чемоданами был заметен узкий проход, который заканчивался стенкой и крюком. Он прошел по нему до противоположного конца. И еще раз проверил стул.

Неясно только одно: как барышню заставили накачаться хлороформом так, что она не оказала даже слабого сопротивления. Никаких, даже мельчайших, следов борьбы нет. Раннего гостя впустили как своего. Кто же этот близкий друг? Или подруга?

Ответов было много, но каждый из них обладал маленьким недостатком: всего лишь предположение. Никаких доказательств. Ни один из ответов не подсказывал, как избежать следующей жертвы. Ванзаров был твердо уверен, что к этому все идет.

Прав Аполлон Григорьевич, уж слишком чисто работает убийца. Не оставляет следов. Что тут сделать? Не поднимать же всю полицию. Быть может, воспользоваться именем князя Юнусова? Дескать, требуется всеобщая тревога, иначе убийцу юноши не найти. И под этим прикрытием… И что? Поставить по филеру рядом с каждой любовницей?

Прикинув последствия, Родион отказался от соблазнительного обмана ради высокой цели. Сетью убийцу не поймать. Нужна тонкая наживка.

* * *

Оркестр гремел скрипками, трубы выдували фальшь. В сигаретном тумане никому до этого не было дела. Гости отдавались веселью. Было начало вечера.

Ленивой походкой в зал зашел молодой человек откровенно модного вида. Как будто спрыгнул с картинки журнала. Завитки его волос лежали особо изысканным образом. Лицо выражало ленивую презрительность, а заколка галстука поражала неприличным брильянтом. Перстень с тяжелым камнем и массивная цепочка на жилетке довершали оглушительный вид. Он оглядел ресторан, как осматривают сборище черни, недовольно хмыкнул и поманил официанта. Просить не пришлось. Сам собой возник лучший столик, то есть в первом ряду перед оркестром. На нем — ведерко с шампанским и хрустальный бокал.

Юноша небрежно закинул ногу на ногу и демонстративно швырнул червонец. Официант переломился в поклоне, пожелал приятного вечера и готов был явиться по мановению мизинца.

На юношу посматривали со всех столиков. Откровенно наглый богач в столь юном возрасте привлекал внимание. Его обсуждали и осуждали, завидовали и спрашивали: «Кто такой?» Молодой человек был новым лицом. Из постоянных гостей его никто не знал, но тут же выдумывал разные небылицы. Многие с ним желали познакомиться, но надменный вид и стиснутые губы отбивали желание. Чего доброго, позора не оберешься. Особое желание разгадать загадку мучило барышень. Женщины вообще падки на блеск брильянтов. А от этого юнца блеск исходил нестерпимый. Ему посылали томные, несмелые, откровенные и даже вызывающие улыбки. Его же взгляд небрежно проскакивал мимо. Словно обычными женщинами пресытился. Такой нежный возраст, а устал от жизни.

Между тем богач и прожигатель жизни вынул платок и промокнул лоб. Внимательный взгляд заметил бы, что воздушную материю он сжимает излишне сильно, словно не хочет показать дрожь в пальцах. Но кто бы посмел изучать его пристально или распознал, что вместо лиц он видит размытые пятна? Так действовало нервное возбуждение.

Положив руку на стол, он нашел ей занятие хрустальной ножкой бокала. Другая пряталась в кармане, чтобы впиться всей пятерней в лодыжку.

Он еще раз изучил зал, со всем равнодушием, на какое был сейчас способен, и уставился на оркестр. Там двигались разноцветные тени. Зрение не желало слушаться. Самое тяжелое — непредсказуемое ожидание. Пригубив бокал так, чтобы не хлебнуть шампанского, медленно и глубоко вздохнул, успокаивая нервы. «Надо терпеть и ждать», — сказал он себе. Быть может, сколько еще вечеров предстоит. Все хорошо, все идет как надо. Кажется, впечатление удалось. Осталось дождаться результата.

Оркестр отыграл номер и взял перерыв. Голоса стали громче, смех и звон сменили музыку. Он натужно зевнул. Что-то блеснуло с краю.

Откуда-то возникла дама в платье, отливающем блеском черных брильянтов. Она с интересом разглядывала юнца.

— Мы с вами не знакомы? — спросила она так заманчиво и уверенно, словно иначе и быть не могло.

Николя медленно и цинично осмотрел фигурку, волнующую изгибом упругих форм, которые вдруг разобрал отчетливо:

— Я бы вас запомнил.

Комплимент даме понравился, она улыбнулась таинственно и маняще. А может, показалось в сигаретной дымке.

— Так что же мешает это сделать теперь! — сказала она.

Николя подвинул соседний стул, даже не привстав. Как настоящий хамоватый барин. Дама не обиделась, а скользнула на самый краешек. Так чтобы изгиб полуоткрытой спины выгодно смотрелся. Из дыма соткался официант с другим бокалом, горкой пирожных и вазой невесть откуда взявшихся фруктов. Как видно, держали для особых гостей. Коля не думал заказывать столько. Он благосклонно кивнул, дескать, угадано верно, и наградил усердие другим червонцем.

Дама подняла бокал:

— За что выпьем, прекрасный незнакомец?

— За вас, прекрасная незнакомка, — ответил Коля, отгоняя мысль о пирожных. Не время сейчас для пирожных, не едят миллионщики пирожных, разве только с золотым песком.

Она опускала глаза, следя над краем бокала. Коля помнил, чего нельзя делать, но вынужден был пропустить большой глоток.

— Откуда вы, кто вы? — спросила дама, положив обнаженную руку в опасной близости от его пятерни.

— Из Иркутска, приехал осмотреть столицу, — сказал Коля, стаскивая пальцы со стола. — Николя Гривцов… А вы?

— Зовите меня Искра.

Действительно, в зрачках ее словно искорка блеснула. Такая, что…

Коля медленно и лениво перевел дух.

— Чем занимаетесь в Иркутске, Николя?

— Скука, тоска. Негде весело время провести…

— У вас собственное дело? — Она повела плечами.

Миллион солнечных иголок вонзились ему в глаза, жар открытого лифа обдал щеки.

— Не то чтобы дело… — Коля оторвался от горячего зрелища, сохранив присутствие духа. — Так, бездельничаю, жду наследства… Надеюсь хоть в столице тысчонок десять просадить. У нас, поверьте, совершенно негде…

Искра наивно и чисто улыбнулась:

— Как это скучно ждать наследства, наверное. Есть ради чего тратить самые лучшие годы юности?

— Не так чтобы очень… Ну, рудники золотые в Манчжурии, заводики всякие, пароход на Ангаре, леса там разные кедровые, еще кое-какие угольные шахты, так — всего понемножку. Скукота…

— Деньги не должны мешать радоваться жизни.

— Что поделать, никуда не денешься, надо нести эту ношу. — Коля изобразил тяжкий вздох хронически богатого человека. Хорошо его матушка не видит.

— Вам надо познать счастье, — сказала Искра и протянула ладонь: — Дайте мне руку…

Коля подчинился. Она повернула его кисть к свету, что-то изучая на коже. При этом невольно сжала тонкими пальчиками его ладонь. Гривцов ощутил удар тока, словно его засунули в розетку.

— Никогда не видела таких удивительных линий, — сказала она в задумчивости. — Знаете, что вам суждено?

Коля в общих чертах представлял свою карьеру до чина тайного советника.

— Вам суждена безумная страстная любовь, которая перевернет всю вашу жизнь… — пояснили ему. — Я уже завидую этой счастливице!

Надо что-то делать, буквально спасаться из западни! Коля убрал руку и наполнил бокалы:

— Быть может, я нашел ее.

Искра посмотрела сквозь шампанское, как сквозь волшебное стекло:

— У вас в Сибири все такие горячие?

— Мы умеем оценить редкий брильянт с первого взгляда.

— Вот как? — Она звякнула о край Колиного бокала и сделала большой глоток. — Что ж, все в руках судьбы… У меня появилась идея. Хотите, покажу столицу такой, какой никогда не увидите?

— К вашим услугам.

— Тогда встретимся завтрашним вечером здесь.

— Как прикажете. Может, за вами заехать?

— Увидимся здесь…

— Но почему? Я взял выезд, поедем в любое место.

— Начнем здесь. Считайте это моим маленьким капризом.

— Ну, извольте… Хотя тут не очень-то…

— Дайте мне слово, что завтра встретимся здесь!

«Слово сыщика!» — чуть не ляпнул Коля, но вовремя исправил «сыщика» на «джентльмена».

— Ждите меня с нетерпением, мой славный Николя. — Искра поднялась, молниеносно коснулась его рта разгоряченно-мягкими губками и пропала в толчее. От нее остался след манящих искорок. Да и те растаяли в душной атмосфере.

Сгоняя легкое одурение, Коля потер виски.

Испытание потребовало значительно большего. Буквально мобилизации всех его сил. На такое он, признаться, не рассчитывал. Но обратно не повернуть. Главное сделано: рыбка заглотила наживку. Вот оно! Осталось подсечь. Лишь бы денег у Лебедева хватило. А не хватит — так он свои добавит. Ради такого дела ничего не жалко. Только бы не оплошать завтра, не испортить игру. Интересно, сколько его на веревочке будут водить? Хорошо бы дня два, не больше. Терпение ведь не железное, и так чуть было не проговорился.

Поразмыслив, Коля все же нашел, что держался молодцом и потому заслуживает маленькое поощрение. Наплевав на статус миллионера, он принялся за пирожные. В конце концов, наследник золотых рудников и не такое может себе позволить. Не пропадать же добру!

В трактире Горюнова, за два квартала отсюда, Аполлон Григорьевич терпеливо сносил загул ремесленников, сам же пил чай и трескал леденцы. Подмога держалась трезвой.

* * *

4-й Казанский участок встречал утро в напряженной тишине. Не было привычной болтовни за чашкой чая, пристав не распекал городовых, даже участковый доктор Синельников не показывался из медицинской. Чиновники Редер и Матько боялись нос поднять от бумаг. А коллежский секретарь Кручинский всей головой нырнул в давно закрытое дело. Только шорох перьев да осторожный скрип сапог нарушали священную тишину. Такого старания участок не видел никогда. Хуже, чем перед приемом высокого начальства. Каждый так усердно старался заниматься хоть каким-то делом, чтобы не смотреть в дальний угол. И все равно, как назло подмывало. Нет-нет, да и покосятся: как там этот, недавно как покойный…

А этот словно не замечал, какой порядок воцарился в присутственном месте. Сидя за своим столом, оказавшимся вдруг таким уютным, если не сказать родным, Родион занимался делом, которое ненавидел от души, но поручить его было некому. Он писал запросы. Коллежскому секретарю Ванзарову требовалось получить сведения у паспортного стола: когда и где пребывали в столице барышни Кербель, Саблина и Лукина.

Закончив трудное дело и перемазав пальцы чернилами, Родион с ненавистью посмотрел на чистые бланки. Так отвык он от священной волокиты русского чиновничества. Как просто: спросил — получил ответ. Нет, надо, чтоб официальным образом, по почте или с курьером, да еще под грифом участка, да еще с печатью… О, какой ад! И всего-то надо узнать: не было ли в последнее время снято со счетов нескольких господ внезапно крупной суммы. Все они на службе государства, ныне или в отставке, и жалованья с пенсией хранились в соответствующем банке. Все на виду, так сказать.

Закончить столь интересное занятие было не суждено. В участок свежим ветром ворвался Лебедев, который грыз леденцы с веселым треском. Аполлон Григорьевич водрузил желтый чемоданчик прямо на бланки и озорно подмигнул:

— Как успехи, Орфей вы наш сыскной?

— Ищем, — кротко ответил Родион, безжалостно втыкая ручку в чернильницу.

— Ну конечно! Вы же у нас сыщик. Хоть и не любите это слово. Ищите, ищите…

— Удалось выполнить мою просьбу?

— Это какую? — спросил Лебедев, аппетитно хрустнув леденцом. — Ах да, страхи вздорных барышень… Нет, коллега, не успел, столько дел, руки пока не дошли. Но вы не переживайте, это не понадобится.

— Гривцов добился поразительных успехов?

— Что-то вроде того. Осталось совсем недолго, день или два.

Ванзаров вытащил из-под сундучка безнадежно смятый лист и тщательно расправил.

— Втравили романтического мальчишку в авантюру? — спросил он.

— Как могли такое подумать! Чтобы я?.. Чтобы втравил?.. Это вообще не мое дело, вы сыском занимаетесь. А мы так, тут ковырнем, там надрежем.

— Аполлон Григорьевич, прошу отнестись серьезно. Не вздумайте сделать из Гривцова наживку. Это плохо кончится.

Лебедев с досады выплюнул леденец, не заботясь о приличиях:

— С чего взяли?

— Это можно прочесть по вашим глазам, — ответил Родион.

— Ничего вы там читать не можете… И вообще я же сказал: все будет хорошо. Надо подождать.

— Повторю: копать в деле князя Юнусова — бесполезно. Там все кристально ясно.

— Не надо мне повторять, я еще не выжил из ума.

— Куда делся ваш перстень, позвольте узнать?

Криминалист выдержал удар с блеском, только закусил свежей конфеткой:

— Это, как его… Отдал ювелиру камень отшлифовать.

— А часы сегодня дома забыли? — спросил Родион.

— При чем тут часы? Ну, сломались, отдал в починку, через три дня вернут…

— Позвольте узнать: ваша заколка для галстука с брильянтом случайно не попала к антиквару?

— О, как замучил! Цела и невредима. Что мне ее, на службу надевать?!

— Не хочу вас обидеть…

— И так уже обидели, дальше некуда!

— …но не стоит играть жизнью почти еще ребенка.

— Никем я не играю! — крикнул Лебедев так, что чиновники пуще зарылись в бумаги. — Была бы охота грех на душу брать.

— Крайне признателен. Я вам верю… Надо опросить как можно больше ваших друзей. Кто еще, кроме господина Пигварского, может быть в этом списке?

— Всех не сосчитать… — Аполлон Григорьевич принялся загибать пальцы, бормоча под нос. — Человек пятнадцать наберется, не меньше.

— Вот и займитесь. Если, конечно, нет более важных дел.

Ванзарову погрозили пальцем:

— О, какая ехидна! Жулик, и есть жулик. Вот чего добились за вчерашний день без моей неоценимой помощи?

— Узнал возможного убийцу, — сказал Родион.

От неожиданности Лебедев перестал жевать:

— Вот даже как. И кто же это?

— Фамилию назвать не могу. Зато понимаю, кто им не мог быть.

— Ах, это… — Лебедев расцвел благодушной улыбкой. — Игры логики. Что ж, результат, можно сказать, приблизительный. А можно и нулевой.

— Какой есть. Могу попросить о помощи?

Родиону распахнули широчайшие объятия:

— Давно бы так! Сколько угодно! Просите чего хотите.

— Где располагается салон Монфлери?

— Располагается в конце Гагаринской улицы, но соваться туда бесполезно.

— Просто хотел подстричься, освежиться, так сказать…

— Знаем мы вас, освежительных! — Лебедев погрозил все тем же мощным пальцем. — Разнюхать что-то хотите. Но ничего не выйдет. Без моей помощи, конечно.

— Салон глубоко секретный?

— Нет, даже вывеска имеется. Но зайдете с улицы, вами и заниматься не станут. Вернее, назовут цену в пятьдесят или сто рублей.

— Это неразумно дорого для стрижки.

— Не то слово. Лично мне она обходится в червонец.

— Но это просто грабеж! — оскорбился чиновник полиции.

— Такую цену могут предложить только постоянным клиентам. Или новым, которых приводит постоянный клиент. Все строго. Ну так как, пригодится вам еще старик Лебедев?

Родиону было ужасно жалко десяти рублей. С тех пор как вернулся издалека, жалованье ему выплатить не успели, а своих денег оставалось в обрез.

Аполлон Григорьевич широким жестом хлопнул по плечу:

— Ладно, угощаю на первый раз. В два часа и без опозданий. Месье Монфлери не терпит опозданий.

— Парадный мундир надевать? — скромно спросил Родион.

— И шпагу пристегните. Все-таки в священный храм куаферного искусства приглашены.

— Если не заржавела — обязательно пристегну…

— Как же мне вас не хватало, дорогой вы мой! — вскричал Аполлон Григорьевич, но от бурного выражения чувств удержался. Только спросил: — Как собираетесь убить время?

— Буду искать убийцу. Других развлечений нет.

— Молодец! А мне можно с вами?

— Был бы рад, но боюсь, что дама может испугаться такого количества блестящих мужчин из полиции.

— Что за дама? — спросил Лебедев с явным интересом.

— Жена одного из ваших знакомых.

— Смотрите там, не особо перья распускайте. И не опаздывать, как договорились!

Смахнув чемоданчиком стопку бланков, Лебедев покинул участок, чрезвычайно довольный собой.

* * *

Коля погибал от скуки. Он испробовал все развлечения, какие можно найти в номере дорогого отеля. Заказал себе завтрак. Приказал почистить обувь и костюм. Повисел на подоконнике, разглядывая набережную реки Мойки. Покидал подушки в потолок. Повалялся вверх ногами на всех креслах и диване. Измерил шагами длину и ширину гостиной. Затем провел измерения при помощи растянутых пальцев. Испробовал кидание бумажным шариком в фарфоровую вазу. Попинал шарик по паркету. На этом развлечения кончились. Осталось только валяться и смотреть в потолок. Ну не спать же. Даже представить сложно, как тяжело дается безделье.

И вдруг светлая мысль осенила его юную голову. Почему бы ему не пройтись в новом облике по Невскому проспекту? Проветрится, а заодно тренировка перед вечерним боем. Отработать на живых людях повадки наследника рудников. Взгляд ленивый, манеры деспотичные, осанка вызывающая. Ну и все в таком роде. Он ведь не просто будет гулять, а оттачивать мастерство перевоплощения. Искра — дама с тонким чутьем. Только дай слабину — сразу смотает удочки. Тренировка и еще раз тренировка!

Не теряя драгоценного времени, он тщательно оделся, взбил новые кудри, нацепил золотые побрякушки и был готов.

Выход из гостиницы получился как нельзя лучше. Швейцар не только распахнул парадную дверь, но и сник в глубоком поклоне. Коля сунул ему трешку. Как принято у миллионеров. Он пошел к Невскому, купаясь в женских взглядах. Как все-таки мало надо, чтобы замухрышка в ношеном пальто стал притягивать их внимание. О женщины… Бросаетесь на блеск и мишуру! И не замечаете истинных достоинств. Ну ладно…

Коля лениво переставлял до блеска начищенные ботинки, высокомерно вертел головой и всячески изображал презрение к серой толпе. Солнце слепило глаза, он не разбирал лиц, только силуэты. Вдруг что-то впилось в плечо и впечатало в мостовую. Он чуть не грохнулся спиной. За подобное поведение с важной персоной полагается немедленное возмездие. Гривцов развернулся, занеся язык для гневного слова, как язык его застрял в горле.

Пристав Бранденбург стоял перед ним, уперев руку в бок.

— Вот, значит, как, прохлаждаемся, — сказал Адольф Александрович.

От звука этого голоса нахлынули горькие воспоминания. Наследник рудников ощутил предательскую слабость в животе.

— Я… Это… — пропищал он.

— Службу прогуливаем, в участок вторые сутки не являемся. А все почему? А потому, что господин Гривцов изволят прогуливаться на солнышке… Чудесно…

— Это… значит… задание… — кое-как выдавил Коля.

— У вас задание бездельничать? Так теперь называется «предоставить для особых поручений»? Такие у вас особые поручения — на солнышке нежиться?

Приставу явно не давало покоя весеннее светило. Коля хотел объяснить, что это совсем не то, что можно подумать. Он на ответственном задании, можно сказать — рискует жизнью. И даже сейчас напрягает все силы, чтобы войти в образ. Но из горла раздался жалкий хрип. Наследник буквально потерял голос от расстройства.

— Вам и сказать нечего? — обрадовался пристав. — Каков герой! Молчать будете в другом месте. А у меня разговор с такими господами короток — за ушко и на солнышко!

Железная лапа сжала ухо и вздернула. Коля взвизгнул, вырвался что было сил и бросился наутек.

Роскошный наследник несся, не разбирая дороги, толкая прохожих. На него оборачивались и высказывали замечания о дурном воспитании. Но ему было все равно. Он не оглядывался, преследует Бранденбург или отстал. Какая теперь разница.

Ухо жгло раскаленным углем, на глаза навернулись слезы. Хуже всего был позор, в который его окунули, как паршивого котенка в лужу. Это же надо: чиновника полиции прилюдно оттаскали за ухо. Чего доброго в газетах опишут: занятный случай на проспекте — пристав оттаскал за ухо барчука. Будет смеху. Лишь бы никто не видел. Лишь бы пронесло. Этого Бранденбургу никогда не забудет. И не простит. Между ними — кровная месть и кровавое ухо.

Коля влетел в отель, чуть не вышибив дверь, швейцар еле успел отскочить, и закрылся в номере.

Честь растоптана, надо спасать ухо. Где это видано: наследник миллионов — а ухо красное! Полная катастрофа.

* * *

Елена Михайловна гордилась своей фигуркой. Такой миниатюрной и стройной женщины она нигде не встречала. Во всяком случае, в обществе, в которое она входила с мужем. Не самое аристократическое, но все люди с положением, умеющие ценить женскую красоту. Так вот. Она имела твердую репутацию самой изящной из супруг. Это изящество не испортили ни рождение двух очаровательных малышей, ни семейные хлопоты, ни домашние заботы. Она сохранила юную талию, и бедра ее до сих пор вызывали восхищение. Елена Михайловна прекрасно знала, какой огонек блестел в мужском взгляде, когда она в облегающем, по моде, платье входила в гостиную или бальную залу. Этот взгляд, тревожащий и волнующий, был ей приятен и даже необходим. Этого взгляда она ждала и от каждого мужчины как подтверждение, что и в тридцать лет свежа и стройна.

Однако молодой человек, вызывающе симпатичный, особенно в части вороненых усов, не думал выразить хозяйке ничтожный комплимент. В голубых глазах его Елена Михайловна не нашла ни восхищения, ни задора, ни соблазна. Он смотрел так… Она не могла объяснить, что было в этом взгляде. Как будто юноша видел ее насквозь, до самых глухих закутков души, при этом не сомневался в своем превосходстве. Было еще в этом взгляде что-то совсем уж циничное, но Елена Михайловна не разобрала, что именно, и только обиделась проявленным невниманием. Она взглянула в зеркало — может, с одеждой непорядок. Нет, новое платье с нежным отливом сидело отлично. И фигуру ничто не портило.

Елена Михайловна успокоилась, решив, что юноша подслеповат или совершенный чурбан, раз его не тронула такая красота. Когда же узнала, что гость из полиции, даже обрадовалась. Вот в чем дело! Ну конечно, у них там, в полиции, нет приличных мужчин, одни олухи. И все-таки не похож он на законченного дикаря. Есть в нем что-то притягательное, словно искорки вспыхивают. Она посчитала, что молодой человек заслуживает ласки. И предложила ему садиться.

Пока его разглядывали, Ванзаров успел оценить потуги хозяйки на аристократический стиль. Потуги были серьезные, бронза и портьеры на нужных местах. Но вот легкость настоящего стиля пока не давалась. Ничего, и это придет к ее детям. Если, конечно, отец семейства на скромной должности поддержит достаток.

— Прошу простить за беспокойство… — сказал он, поигрывая усами. — Занимаемся проверкой одного дела. Потребуется задать некоторые вопросы. Без протокола, разумеется.

Изящную даму совершенно не волновал приход полиции и дело, за которым пришли. Она предложила чаю. Сама безмятежность, да и только.

— Вам знакомы госпожи Основина или Милягина?

— Конечно, знакомы… Мы что-то вроде подруг. — Елена Михайловна похлопала ресницами, густыми и длинными. — Они очаровательны. Несмотря на различия и кое-какие сложности, мило проводим время. В конце концов, мы — женщины, супруги. У всех нас дети, нам есть о чем поговорить. Идем в кафе, пьем шоколад, угощаемся пирожными. Вам, мужчинам, не понять этих мирных радостей.

— Откройте секрет: что за сложности такие у дам? Возраст вам не помеха.

— Извольте. Екатерина Семеновна…

— Основина? Дама высокого и крепкого сложения? — вставил Родион.

— Если говорить так откровенно… Она слишком все принимает близко к сердцу. Слишком нервная и, я бы сказала, истеричная натура. Может разрыдаться из-за любого пустяка. Вечно ее гложут страхи, вечно переживает за карьеру мужа и что его обойдут с очередным чином. Темы ее разговоров печально однообразны…

— Любопытно… А госпожа Милягина?

— Серафима Павловна… Такая… — Дама подыскивала дипломатичный эпитет. — Такая толстушка, настоящая полковничиха, командир. Совершенно не умеет спорить. Все должно быть по ее. Иногда даже грубости допускает. Совершенно вздорный характер. И мужа своего под каблуком держит. И детей — в ежовых рукавицах. Диктатор в юбке. Даже мною порой берется руководить. Это так забавно.

— Когда последний раз виделись все вместе?

— Наверное, с неделю назад. А это так важно?

— В своих беседах вы касаетесь деликатных тем?

Елена Михайловна удивленно подняла бровки:

— Это каких же?

— Скажем, любовницы ваших мужей.

— Вы уверены, что имеете право задавать такой вопрос даме?

— Иначе не стал бы вас беспокоить, — ответил Родион.

— Раз таковы наши законы… Не скрою: Катя и Серафима частенько жаловались, что их благоверные то и дело смотрят налево.

— Какие предлагались методы воспитания?

— О чем вы! — Елена Михайловна очаровательно, как умела, улыбнулась. — Как мы можем воспитывать наших мужей? Мы же от них во всем зависим. Тем более дети…

— Значит, к любовнице вашего мужа вы относитесь с терпимостью.

Она погладила юбку и ответила без намека на кокетство:

— Мой супруг отдает все силы и средства нашей семье. Ему чуть больше тридцати, молодой мужчина, страсти кипят. На некоторые вещи умная жена смотрит снисходительно или не замечает их вовсе.

— Знаете эту барышню?

— Вот еще! Не в дом же ее приглашать.

— Но вы ее видели. Видели их вместе.

Госпожа Пигварская не удержалась от вздоха:

— Это было случайно. На Невском… Я приложила много усилий, чтобы Леонид Самойлович об этом не узнал. Он чудесно заботится обо мне и нашей семье. Надо уметь прощать чужие слабости. Я всего лишь слабая женщина.

В гостиную, откуда ни возьмись, влетела зимняя муха. Одурев от раннего пробуждения, жирная, как шмель, она металась от окна к двери. Елена Михайловна извинилась, взяла с ближнего кресла клубок пряжи, прицелилась и бросила. Удар был такой силы, что муха пала на ковер, сраженная клубком. Хозяйка не поленилась встать, раздавила шелковым носочком бьющееся на спине насекомое, кружевным платочком собрала останки и выбросила его в форточку. Сев на диванчик, она улыбнулась игриво-невинной улыбкой, словно приглашая продолжить допрос.

Спокойствие хрупкой женщины было поразительным. Куда более поразительно — равнодушие к расспросам полиции.

— Позвольте небольшую историю… — сказал Родион, рассматривая пальчики, запятнавшие себя убийством мухи. — Надеюсь, она останется исключительно между нами.

— Можете не сомневаться.

— Крайне признателен. За последние несколько дней полиция обнаружила трех барышень, которые были убиты хладнокровно. Так случилось, что две из них — любовницы господина Основина и Милягина.

Елена Михайловна не отвела прекрасных глаз:

— И вы полагаете, что Катя и Серафима имеют к этому отношение?

Для скромной домохозяйки она соображала слишком шустро. Если опять не сказать — поразительно.

— А как вы полагаете? — спросил он.

— Чего ждете от меня, господин Ванзаров?

— Всего лишь опровержения. Как от подруги.

Она задумалась о чем-то, Родион не тревожил.

— Это было, наверное, до Нового года… — вдруг сказала она. — Ну конечно, тогда еще был снегопад. Мы сидели в нашем кафе, пили самый лучший в столице шоколад, и вдруг Катя…

— Основина?

— …да-да, сказала, что больше не может терпеть, как из нее делают дуру. Так и сказала. Серафима поддержала и сказала, что у нее давно руки чешутся. Не пора ли что-то делать с мерзавками. Я, конечно, потребовала прекратить подобные разговоры, но их было не остановить. Катя стала вслух фантазировать, что бы она сделала с… ну, с той барышней. А Серафима ей только поддакивала и подсказывала, как бы она расправилась. Они сошлись на том, что их следует крепко наказать. Так, чтобы не могли портить ничью жизнь…

— Чем же кончилось это совещание?

— Ничем. Мы разошлись… Но эта тема нет-нет, да и проскальзывала между ними. Как будто Катя с Серафимой о чем-то договорились и при мне стесняются обсуждать детали. Я делала вид, что не понимаю. Они объясняли все шуткой.

— Когда было назначено наказание?

— Ах, да поймите: при мне разговор заходил урывками и намеками. Будто уже все решено и осталось подождать подходящего момента.

— Он настал.

— Как? — Госпожа Пигварская вдруг поглупела.

— Их убили, — пояснил Родион.

— Нет, нет… Это невозможно. Чтобы Катя или Серафима своими руками…

— Для этого не надо пачкать свои ручки.

— Да поймите же: женщину не надо убивать, чтобы испортить ей жизнь. Достаточно отнять ее красоту. Навсегда… Вот это будет наказание.

Ванзаров показательно задумался, как будто перед ним раскрыли истину во всей наготе.

— Пожалуй, вы правы… — сказал он, выдержав паузу. — Но как быть с вашей… простите, с любовницей вашего мужа?

— А что с ней? — опять не поняла Елена Михайловна.

— Она в числе трех. Ее убили первой.

— Я не имею к этому никакого отношения… — быстро сказала она.

— Не сомневаюсь. У кого из ваших подруг медицинское образование?

— Кажется, у Кати… — Пигварская помедлила. — Нет, у Серафимы Павловны, точно! Она же была медсестрой. В госпитале с Милягиным познакомилась, когда он был простым ротмистром. Частенько рассказывала, каким был недотепой. А вырастила из него настоящего полковника.

— Она была знакома с хирургией?

— Ассистировала при операциях. Помогала вытаскивать осколок из ноги Милягина.

— Сильная женщина.

— О, вы не знаете насколько! Она телом расползлась, совсем за собой не следит, но кулак у нее совершенно мужицкий.

— Когда-нибудь слышали о Марии Саблиной?

— Ни разу… А кто это?

— У вас гувернантка?

— И не одна. — Заботливая мать не скрывала гордости. — У моих крошек есть все, что только можно представить. Это такое счастье для матери.

— У вас такой свежий цвет лица. Сразу заметно: много времени посвящаете прогулкам.

— Да что вы! — Она была польщена. — Только с детьми и выхожу. Сейчас и гулять-то можно только по утрам, пока светло.

— Быть может, знакомы: Зинаида Лукина или Ольга Кербель?

— Ничем не могу помочь… Право, уже так много времени. Мне пора кормить моих малышей…

Легким движением Ванзаров вынул снимки и развернул.

— Не узнаете, кто из них… — спросил он.

Елена Михайловна сморщила носик, сощурилась, что выдало ранние проблемы со зрением и упорное нежелание носить очки.

— Какие неприятные снимки… — сказала она.

— Полицейская фотография с места преступления. Так кто?

— Кажется, она…

Пальчик госпожи Пигварской указывал на Марию Саблину. Это было чрезвычайно интересно. Но тут гувернантка ввела в гостиную детей — девочки-погодки трех и четырех лет. Они бросились на мать и повисли на ней. И она растворилась в детях. Взгляд ее стал нежным и застенчивым. Хрупкая женщина давала понять, что посторонним следует иметь такт и проваливать как можно скорее.

Полиция не посмела отравлять семейный рай.

* * *

Аполлон Григорьевич рассматривал несчастье с профессиональным интересом:

— Повторили подвиг барона Мюнхгаузена? За неимением косички использовали ухо? Похвально. В ваши годы я тоже питал нездоровую страсть к экспериментам. Только все больше с порохом и ядами.

Коля прикрывал пострадавший орган ладошкой.

Чего только с ним не делал! И мокрое полотенце прикладывал, и лед приказал принести, даже растительным маслом растирал. Ничего не помогало. Ухо горело бордовым цветом и распухало. Боль еще можно было терпеть, но вот стыд…

— Стало быть, одно к одному, — сказал Лебедев и потряс жестянкой монпансье, словно собирался бросить кости. — Игры заканчиваем, на этом все.

— Как все?! — ошалело спросил Коля.

— Как и не было. Сдавайте мой реквизит и выметайтесь домой. Костюм и прическу можете оставить себе. Утешительным призом.

Николя кусал губу и часто-часто моргал, чтобы совсем не разреветься:

— Это из-за… из-за моей раны?

— Из-за драного уха тоже. Ну посмотрите на себя: какой вы наследник? Гном драный, да и только.

— Это нечестно! — сказал Коля с таким бесконечным отчаянием, что и Лебедева проняло. Великий криминалист отбросил конфеты и сказал:

— Мы с вами не в штосс режемся, чтобы о честности говорить. Вы по малолетству не думаете. Но мне такое счастье непозволительно. Это не игра в шпионов и разбойников. Дело касается жизни. Вашей жизни. Я не могу рисковать таким бесполезным, но все же живым существом. Ванзаров меня живьем съест. И кровь выпьет, как вампир. Он теперь все может.

— Если я не приду, она поймет и исчезнет.

— Никуда она не денется… — пробурчал Лебедев, который думал примерно так же. — Ну, сбежит от «Неметти», появится в другом месте. Выследим, поймаем и допросим. И без вашей помощи. Настоящие профессионалы возьмутся. Хоть Курочкин, например. Отличный филер.

— Она слишком умная… Я… хорошо ее понял. Искра почувствует угрозу и сбежит.

— Дальше России не убежит, везде найдем.

Аполлону Григорьевичу явно не хватало уверенности. Он это и сам знал. Коля обострившимся чутьем напал на слабину:

— Значит, вы отпустите убийцу, на которой четыре жертвы? Что ж… Вам виднее, у вас опыт. Только она приедет в Москву или Нижний и там опять развернется. Сколько надо жертв, чтобы ее там остановить? Ни вас, ни Ванзарова туда не позовут. Спишут на самоубийство… И все…

Коля тяжело дышал. Вложив в тираду все силы, он забыл про боль. Разгоряченный мальчишка с красным ухом выглядел так умилительно героически, что Аполлон Григорьевич не выдержал:

— И что предлагаете вы?

— Я пойду сегодня на свидание к ней…

— Это исключено.

— Ну пожалуйста, ну давайте рассуждать логически… Можно?

— Валяйте, коллега.

— В «Неметти», среди народа, она сможет меня убить?

Лебедев промолчал.

— Вот! — оживился Коля. — А сегодня у нас только первое свидание. Я же еще как следует в нее не влюблен, как она считает. Ей надо, чтобы наследник поглубже заглотнул наживку. Понимаете? А мы тем временем сами ее подсечем. Я уже совсем в роль вошел. Так легко дается быть хамом, не поверите…

— Верю. Допустим, вы правы и сегодня она будет вас окучивать, как капусту с денежными лепестками…

— Так точно!

— Подождите, Гривцов, со своим энтузиазмом. Значит, какая ее цель? Убедиться, что у вас денег куры не клюют. Вчера она только пыль в глаза пустила. А сегодня должна вас как следует околдовать. Чтобы потом… Но это будет потом.

— И я о том же! Сегодня — совершенно безопасно. А там посмотрим. Ну пожалуйста, Аполлон Григорьевич… Ну последний разочек! Столько денег уже угрохали…

— Сегодня безопасно, говорите… — сказал Лебедев в задумчивости. — Еще разочек, говорите… Последний… А там видно будет…

— Ну так же! Вам и дожидаться в трактире не надо. Искра наверняка хвостом вильнет. Я сам справлюсь. Ведь первое свидание! Ну пожалуйста…

Уговоры были столь искренни, а порыв так горяч, что Лебедев сдался. Жалко стало бросать, раз затеяли. Он еще раз предупредил, что сегодня идут на дело в последний раз. Никаких попыток поймать убийцу с поличным не предпринимать. Напустить туману и выйти из игры. Шампанского не глотать, за словами и манерами следить, денег не жалеть. Каждую секунду быть начеку и помнить, что имеет дело не с женщиной, а с ядовитой коброй. Безжалостной отравительницей.

Коля со всем соглашался безропотно. При каждой возможности клялся, что лучше его сыграть золотопромышленника никто не сможет. И только в последний раз. И ни глотка шампанского. И постоянная бдительность.

— Только мне нужна ваша помощь, — сказал он совершенно удрученно.

— Что еще?

— Спасите мое ухо…

Лебедев фыркнул и полез в волшебный чемоданчик. Надо же привести наследника в товарный вид. А то, чего доброго, убийца рискует умереть от смеха. И как тогда торжествовать справедливости?

* * *

Приказчик относился к любви как мужик к старой кляче. То есть давно забыл, кто его кормит, а только бранил, не жалея сил. Терлецкий искренно считал любовь отъявленной глупостью, которую к своей жизни близко не подпустит. Брак он заключил по расчету: жена принесла приданое, деньги были отданы в рост. Так же выбрал место службы. Не зная привязанности ни к чему, Терлецкий готов был торговать чем угодно: хоть пенькой, хоть столовым серебром. Подвернулся счастливый случай. Он прикинул, что торговать цветами — не бочки ворочать. Легко и выгодно. Надо иметь хорошие манеры и каждому клиенту улыбаться. Что далось ему на удивление легко: кто не умеет любить, тому все безразлично. Привередливость клиентов он сносил с милой улыбкой, что так нравилась владельцу.

Магазин рос в доходах, и Терлецкий вместе с ним. Он не задумывался, что своим благополучием обязан тому, что искренне презирает, — разнообразнейшим причинам любви. Терлецкий лишь замечал, что выручка в этом году отличная. Февраль — месяц для цветов трудный. Святки давно прошли, а Пасха и Красная Горка со свадебным переполохом еще не скоро. Но любовь, не думая о правилах, превратила столичных жителей в клиентов «Ремпена». В неурочный месяц всему городу понадобились букеты. Терлецкий не задумывался над причинами, а складывал костяшки на деревянных счетах. Оформляя дорогой букет, он гордился собой: какие глупости устраивают другие мужчины. Не то что он.

Закрыв еще один безумный заказ, гора роз в кольце пальмовых ветвей, Терлецкий подумал: как приятно жить за счет чужих глупостей. Он бы себе такую дурь никогда не позволил. Подарил жене свадебный букет — и хватит. Деньги надо экономить, раз они так тяжело даются, а не разбрасываться на траву да цветочки. В доме следует расти деньгам, а не цветам. Прямо как у него. От этих приятных мыслей отвлек дверной колокольчик.

Терлецкий нацепил дежурную улыбку. И очень вовремя. Гость оказался из тех редких личностей, что вызывали в правильном характере неосознанное чувство хаоса и разрушения. Словно нелогичная, вздорная сила, для которой ничего не значат выгода, деньги и порядок, то есть истинные ценности обывателей. Увидев его лишь раз, другого Терлецкий не желал. Но что поделать, приказчику приказано улыбаться.

— Что вам угодно? — спросил он так нежно, как и любого клиента.

В этот раз гостю была угодна полнейшая глупость: ознакомиться с журналом доставки букетов. Терлецкий хотел вежливо отказать, но добродушный взгляд напомнил: из него вынут все, что пожелают. Он извлек конторскую книгу, в которой отмечалось исполнение всех заказов. Малоприятный господин изучал строчки, написанные ровным и правильным почерком, перелистнул назад, снова вернулся и ткнул пальцем в 5 февраля:

— Здесь указано, что доставка в «Дворянское гнездо» должна быть «как можно раньше». Это в котором же часу?

— Не позже восьми утра… — ответил Терлецкий и пояснил: — Пока розы еще свежи.

— Заказ был выполнен в срок?

Приказчик знаменитой фирмы с безупречной репутацией оказался в трудном положении: и запятнать нельзя, и соврать опасно.

— К сожалению, доставка была задержана до девяти утра, — сказал он. — Уверяю вас, букет оказался по адресу не позже половины десятого. Мы готовы были компенсировать неудобство. Но жалоб не поступало.

— Розы не успели подвезти? — спросил Родион.

— У нас это невозможно. Посыльный натурально проспал.

— Нервный юноша Казаров любит поспать?

Терлецкий счел, что ему и магазину будет выгоднее отделаться от лентяя при помощи полиции. И отступных платить не надо.

— Иван вообще странный, — сказал он, доверительно улыбаясь. — То ходит как сонная муха, то вдруг просыпается бурная деятельность. Берет все заказы, носится по городу как угорелый. Очень подозрительный тип. Мы уж сами хотели ему на дверь показать, но жалко юношу, думали: образумится. Но видно, не судьба…

— Давно Казаров так носится?

— Как вам сказать… Я особо не слежу. Быть может, месяц или два… Перепады настроения. Как женщина.

— Сколько он здесь служит?

— С полгода без малого.

— А раньше такое с ним случалось?

— Нет, раньше соблюдал дисциплину. Был примерным, можно сказать…

— Цветы ему запретили покупать тоже месяца два назад?

— Возможно… — ответил Терлецкий уклончиво и решил пошутить: — Я не веду этому учет.

— Как Казаров попал к вам в магазин?

— Самым обычным образом. Дали объявление на место, пришел он. Вид пристойный, на жалованье согласился, отчего не взять.

— Могу поспорить: его выгнали из университета, — сказал Ванзаров, приятно распушая усы. — Любовная история? Страсти? Измены?

— Вы правы… Отчислили с медицинского. Куда еще пойти недоучившемуся студенту? Он пришел к нам. Вот только причины отчисления не раскрывал. Я не настаивал. Лишь бы дело знал.

— Студент-медик стал посыльным?

— Сам бы не поверил! Скажу по секрету: Иван — личность оригинальная. Рта не открывает, все молчком. Думает о чем-то. В грезах пребывает. С нами не общается. Только поздоровается. Или в кладовке сидит, или по заказам бегает. Даже не знаем, где угол снимает. Друзей его никогда не видели, все время в одиночестве.

— Неужели совсем нет ни друзей, ни знакомых?

— Кажется, упоминал про дружка в городской управе, и только. Когда ему цветы покупать запретили, пригрозил: дескать, у него знакомства в градоначальстве. Но кто же в такую глупость поверит?!

— Разумно, — согласился Родион. — Хлороформ в хозяйстве держите?

Маска добродетели подернулась трещиной:

— Зачем нам хлороформ?!

— Чтобы цветы сохранять.

— У нас лед и проверенные средства.

— Казаров опять в кладовке спит?

И этот поворот Терлецкий успешно одолел.

— Представьте, привел себя в порядок, — сказал он, несколько смущаясь, словно в этом была его вина. — А то последнее время являлся в таком виде, что хуже дворника. Пальто в грязи, сам весь измятый, да и попахивало от него дурным душком. Я строго пригрозил: или берет себя в руки — или вон отсюда. Видимо, внял голосу разума. Боится потерять место.

— Похвально. Где его найти?

— Отправился с очередным заказом… Будет с минуты на минуту, если опять не пропадет… А вот и он…

Колокольчик обрадовал нежным звоном.

Казаров изменился в лучшую сторону. Пальто было вычищено, воротничок держался накрахмаленным блеском, галстук ровно и строго повязан. Лицо знаменитой фирмы, не иначе. Заметив Ванзарова, он подался назад, но дверь за ним уже закрылась. Иван остался на месте.

— Позвольте нам пройтись… — сказал Родион, указывая на посыльного.

Терлецкий был рад избавиться от обоих.

Ванзаров, вежливо, но крепко прихватив локоть Казарова, вывел его на улицу. И взял так, словно они давние друзья, прогуливаются вместе. Иван не оказывал сопротивления. Не пытался бежать. Не рвался на свободу. Покорно шел рядом, глядя перед собой. Даже пальто не застегнул.

— Вам стало лучше?

— Да, — ответил Иван.

— Что за недуг вас мучит? В прошлый раз были в таком нервном состоянии.

— Со мной такое бывает.

— Вы, как медик, знаете свой диагноз?

Иван покосился на спутника:

— Уже донесли… Да, я знаю свой диагноз.

— У меня есть друг, который хорошо разбирается в таких вопросах… — сказал Родион.

— Ваш друг не поможет. У меня случаются провалы в памяти. Внезапно.

— Не помните, где были всю ночь.

— Да.

— Только ночи забываются?

— И дни. Целые недели. Месяцы.

— Но потом память возвращается.

— Частично.

— Помните адреса, по которым бывали?

— Иногда.

— Могу напомнить. Скажем, 6 февраля утром вы прибыли в гостиницу «Центральная».

— Возможно.

— А 1 февраля — в гостиницу «Эрмитаж».

— Наверное.

— 5 февраля вам полагалось букет доставить в «Дворянское гнездо».

— Я знаю.

— Почему опоздали?

— Проспал…

— Все заказы ранние, на восемь часов.

— Обычное дело.

— Кому букеты отдавали?

— Я не помню.

— Как же вы без часов: посыльный должен следить за временем.

— У меня их больше… — Казаров запнулся. — У меня их теперь нет.

— Не помните, где потеряли?

— Нет.

— Могу помочь. — Ванзаров улыбнулся на опасливый взгляд. С такого расстояния синие круги у Ивана под глазами заметны. Хотя и припудрены. Лицо усталое, почти изможденное.

— Как поможете? — наконец спросил Казаров.

— Скажу, где они сейчас.

— Вы не сможете.

— Нет ничего проще: часы в ломбарде. Заложены, чтобы иметь свободные деньги. Видите, я о вас много чего знаю.

— Вы ничего не знаете.

— Цветы где теперь покупаете?

— Нигде.

— Там же и ботинки стоптали?

— Я посыльный. Мне полагается.

Родион остановился и выпустил его руку:

— В прошлый раз вам не до того было. Могу теперь спросить?

Казаров стоял, опустив руки, ко всему безразличный. Вид его словно говорил: «Делайте, что хотите, мне все равно».

— Чего так испугались в «Дворянском гнезде»? Утро светлое, барышня без внешних дефектов. Отчего такая истерика?

— Я очень испугался, — ответил Иван.

— Чего именно?

— Мне надо идти. Меня ждут. Извините.

Казаров еле заметно кивнул и направился к магазину. Он шел, как бумажный солдатик, который боится шевельнуться — упадет и не встанет. Родион ждал, пока за ним закрылась стеклянная дверь в изгибах цветов, а Терлецкий выглянул и тут же отпрянул. Жаль, что букеты в витринах скрывают нутро магазина.

* * *

Криминалистика сгубила заодно и великого актера. В Лебедеве дремал, но порой просыпался провинциальный трагик, любитель шумных эффектов. Он потребовал полной свободы. Родион не возражал.

В окна салона он наблюдал, как Аполлон Григорьевич зашвырнул шляпу на вешалку, туда же отправил пальто и привлек всеобщее внимание широким жестом. Звуки улицы мешали разобрать, о чем он говорит, но все четыре мужских головы были повернуты к нему. Ножницы в руках мастеров замерли, клиенты в кульках белых простыней, не шелохнувшись, внимали. Лебедев рассказывал о чем-то, яростно жестикулируя, и довел зрителей до высшей точки напряжения. Тогда бросился к двери, широко распахнул, запустив поток холода, и провозгласил:

— Прошу!

Родион вошел, скромно потупился и снял шляпу.

— Ванзаров! — восторженно провозгласил Лебедев.

Господин в белом сюртучке с бабочкой на шее и черными кудряшками зашелся от восторга:

— О мой бог! Какой поворот! Тот, кого считали погибшим — жив и невредим. Это история в духе Монте-Кристо! Роскошно! Великолепно! Фантастически! Я буду рассказывать ее всем, чтобы каждый знал о таком беспримерном поступке! Самопожертвование! Таинственное исчезновение! Слезы друзей! Надежды больше нет! Колесо судьбы делает поворот. Но что это! О чудо, герой возвращается! Как это по-французски! Великолепно, господин Ванзаров. Позвольте назвать вас своим другом! Это такая честь для скромного куафера! Сам Ванзаров оказал честь моему скромному салону! Монфлери запомнит этот день навсегда! Прошу вас, будьте как дома… Какие роскошные усы! Сразу виден стиль!..

Поток речей лился неудержимо. Ему представили томного юношу Анри, который источал скромное обожание, а также личных друзей, чужих здесь не бывает, Огюста Монфлери. В дальнем кресле брился господин Серов. Григория Ивановича рекомендовали как чиновника, подающего самые большие надежды. Весь в белой пене, он моргнул приветливо. В кресле самого Монфлери оказался господин Дудкин, совладелец кредитной конторы. Огюст перечислял его достоинства, а ножницы носились, как стрижи над гнездом, если можно назвать гнездом скромную шевелюру тридцатилетнего мужчины. Перед Ванзаровым рассыпались в извинениях, что придется немного подождать. Но эту провинность было обещано искупить. И так далее…

Родион не успел рта открыть. Коварный Лебедев наслаждался. На такое стоило посмотреть: чиновник сыскной полиции терпеливо ждет, когда ему позволят слово вставить. Называется, получил, что хотел. Тебя ведь предупреждали.

Огюст и не думал затихнуть. Новый клиент вскрыл нескончаемые ресурсы болтовни.

— Вот все говорят — Андреев! — заявил он, хотя никто в салоне не произнес этой фамилии. — А что такое Андреев?[9] Так я скажу вам, господа: раздутое ничтожество, и только. В салоне у него, говорят, отдельный мастер для завивки, отдельный для стрижки, и даже особый для каких-то особых целей. А сам-то он чем занят? Прически выдумывает! На самом деле — открыл новый журнал из Парижа и украл оттуда. Ничего сам не может выдумать оригинального. Уже и ножницы забыл как держать ваш хваленый Андреев. Дутая фигура. Миф, сон. Туман. Дунь — и нет его. Ничего не останется, никто и не вспомнит о нем. Нет, мастерство должно быть в твоих руках, иначе оно превращается в пустую славу. Что слава — дым!

— Андреев делает женские прически, — все-таки вставил Родион.

Монфлери засмеялся так презрительно, как умеет только истинный француз, с оттенком легкого сожаления над глупым вопросом, но такого сожаления, что не обидит друга:

— Женские прически! Да предложи мне мешок золота… — Он оглянулся, словно ожидая, что мешок уже несут. — …и я откажусь от этого мешка! Чтобы Монфлери прикоснулся к женским прическам? Никогда! Вы слышите, никогда этому не бывать!

— Вы не любите женщин? — опять влез Родион.

— Монфлери не любит женщин? Монфлери преклоняется перед женщиной! Но он никогда не прикоснется к их прическам. Что такое женская прическа? Торжество пошлости, бантики, завитушки, локоны. Как гора чепухи и чудовищной глупости! Чтобы сделать женскую прическу, не надо быть мастером. Любой цирюльник справится. А попробуйте сотворить мужскую прическу! Сколько надо такта, тонкости и глазомера, чтобы сотворить мужскую прическу. Тут бантиком не скроешь отсутствие таланта. Волосок к волоску должен лежать. Женская прическа — обтесанный булыжник. Мужская — тонко ограненный алмаз. Женская — взрыв хаоса. Мужская — торжество порядка и гармонии. Вот вам пример. На днях наш друг Лебедефф привел своего приятеля. Мальчик скромный, но милый. Вроде ничего особенного. Немного простоват. Ножницы Монфлери сделали из него настоящего красавца и героя! Аристократа и модника! Вот что такое мужская прическа!

Аполлона Григорьевича сильно заинтересовала утренняя газета. Настолько углубился в чтение, что закрылся ею, как занавесом. Даже страницы забыл перелистывать. Беспокоить друга неудобными вопросами Родион не стал.

— Неужели в столице нет хороших мастеров женских причесок? — спросил он. — Скажем, в Литейной части.

Монфлери печально и презрительно улыбнулся в зеркало. В хрустальном отражении улыбка его была особо утонченной:

— Не бывает мастеров женской прически! Мастера бывают только в мужской стрижке. Да и то на весь Петербург один. Господ, что называют себя парикмахерами и делают женские прически, я знать не желаю. Это не парикмахеры. Они не имеют ничего общего с высоким искусством куафера! Это ремесленники, маляры, а не художники. Мне незачем их знать. Я руки им не подам. Так и знайте! И не пытайтесь меня убедить!

Такое бесполезное дело не стоило усилий. Ванзаров вдруг вспомнил, что забыл про чрезвычайно важную встречу. Время пролетело так приятно и незаметно, а он на часы не взглянул. Под удивленными взглядами Лебедева и причитаниями Монфлери Родион накинул пальто и взялся за шляпу:

— Прошу простить мою рассеянность! У вас чудесный салон. Обязательно вернусь на днях, если позволите. Как раз щетина отрастет. Всего доброго, господа.

Он выскочил, плотно закрыв дверь, словно за ним ожидалась погоня. Дойдя до угла, Родион сбавил шаг, неторопливо прогуливаясь и высматривая извозчика.

— Господин Ванзаров! — окликнули его.

Идеально выбритый господин спешил прямо к нему. Догнал и улыбнулся:

— Позвольте познакомиться лично. — Он протянул руку. — Мы с вами, кажется, ровесники. Можно без отчества?

Родион не возражал.

— Наш Монфлери — большой оригинал. Ему прощают некоторые странности. Он милый и по-своему занимательный, — сказал Григорий. — Вас интересуют мастера дамских причесок?

— Вам они знакомы?

— По служебной необходимости. Тружусь в торговой комиссии, выдаем лицензии лавкам, парикмахерским, трактирам и прочее.

— А я подумал, что вам известны маленькие секреты супруги.

Григорий оценил шутку и назвал двух самых популярных мастеров в Литейной части: господин Жос и господин Давос. Ни одна дама в округе не может пройти мимо этих заманчивых мест. Родион уточнил адреса, поблагодарил и спросил:

— Монфлери неплохо знаете?

— Уже года три к его салону приписан, — ответил Григорий.

— Найдется у вас время, чтобы рассказать подробнее о вашем замечательном друге?

— С удовольствием! Только таких друзей, как я, у Монфлери, наверное, полгорода.

— Он всегда столь…

— Болтлив? — Гриша подмигнул. — Перед вами устроил показательное выступление. Обычно он все больше слушает и переживает за беды клиентов. Чем заслужил всеобщую любовь. Кстати, знаю отличное место для ужина. Тут поблизости, на Моховой улице, трактир открылся, позвольте пригласить!

Ванзаров извинился за то, что вынужден прервать столь интересную беседу, уточнил место встречи и обещал быть непременно.

* * *

Леонид Самойлович приложил все усилия и добился своего. Теперь у него был крохотный, но свой кабинет. Прочие чиновники сидели в общем присутствии. А это значит, чужие глаза и уши следят за каждым вздохом. Лишнего слова не скажешь, не то что нужного посетителя принять. Теперь наслаждайся жизнью, не боясь, что кто-то узнает и донесет начальству. Хотя с начальством господин Пигварский находился в дружеских, то есть деловых отношениях, но зачем лишний раз пробуждать лихо. Пусть спит тихо.

Для счастья у него было все, что надо: стол, кресло, лампа с зеленым абажуром и даже самоварчик для чая. Но счастьем в кабинете не пахло. Леонид Самойлович сидел мрачный, уставившись в окно, а не в бумаги, что лежали неразобранной стопкой.

Дверь отворилась без стука. Он нахмурился, чтобы строго указать нарушителю приличий, но грозные слова остались на языке. Он растерянно пробормотал:

— Что ты здесь делаешь?

Дама затворила дверь и села на стул, предназначенный для просителей.

— Ты не рад мне, Леонид? — спросила она.

— Нет, конечно, рад… Так неожиданно… Ты никогда… Что-то случилось?

— Разве может еще что-то случиться? Я опять чего-то не знаю?

— Что ты… Конечно… Прости…

— Не стоит, ты прав. У нас случилась большая неприятность. Сегодня к нам приходил сыщик.

— Какой сыщик? — не понял Леонид Самойлович и тут же закусил губу.

— Чиновник сыскной полиции, если так тебе яснее. Некий Ванзаров. Случайно не твой приятель?

Миниатюрная дама рядом с лысеющим господином плотного сложения казалась особенно хрупкой. Но хрупкость эта обладала редкой силой. Елена Михайловна смотрела на мужа, как хозяин на провинившегося пса. И каждый знал отведенную роль.

— Зачем он приходил? — Чиновник внезапно охрип.

— А ты как думаешь? Напряги воображение…

— О господи… Опять…

— Нет, Леонид, в этот раз «не опять». Теперь все только начинается. Я хорошо поняла этого господина: юнец на вид простоват, но иметь с ним дело я бы не рискнула. Съест и не подавится. Тебе с ним не тягаться.

Самообладание Пигварского растаяло, как мороженое в жару.

— Что же делать? — придушенным шепотом вскрикнул он.

— Трезво взглянем на вещи, — предложила Елена Михайловна так, что отказа быть не могло. — Я тебе верю. Я обязана это делать, потому что я твоя жена. Но как посмотрит следствие?

— Но ведь дело закрыто!

— Если новый следователь задает вопросы, значит, его открыли вновь. Это хуже всего. Стали проверять и искать виноватых. Ты чиновник и лучше меня знаешь, что бывает, когда начинают проверку закрытых дел.

— О боже!

— Причитаниями делу не поможешь, Леонид. Пришла пора действовать.

Леонид Самойлович превратился в одну большую лужу.

— Что же делать? — повторил он.

— Ты должен думать о семье. Ради семьи ты должен сделать все.

— Конечно, Леночка, я готов… Приказывай.

— Ты должен уехать, скрыться. Пусть следствие идет без тебя. Авось найдут кого-нибудь. Твой отъезд всегда можно объяснить болезнью родственников или чем-то еще, не важно. Главное исчезнуть…

— Когда мне…

— Немедленно. Беги в банк, сними немного денег — и сразу на вокзал. Садись на первый поезд до Вологды, там отсидишься у тетки. Вещи тебе пришлю.

— Но как же так…

— Напиши прошение о срочном отпуске без содержания, я передам твоему начальнику. Надо действовать прямо сейчас… Помни о семье. И все образуется.

— Хорошо… Конечно… Я все сделаю… Раз я виноват… — Пигварский схватил перо, лихорадочно набросал прошение и отдал жене.

— Я останусь здесь, подожду… — сказала она, суша чернила легкими взмахами. — Нас не должны видеть вместе. Торопись…

Леонид Самойлович сорвался с места, подхватил пальто, хотел обнять жену, но строгий взгляд не позволил, и выскочил из кабинета. Он удачно проскользнул мимо присутствия, никто его не окликнул, и сбежал по лестнице. В воображении вставали страшные картины, как его везут в кандалах и цепях. Дверь манила свободой. Пигварский был в шаге от нее, когда его окликнули.

Чиновник замер на бегу.

— Куда-то спешите? — спросили его.

Незнакомый молодой человек смотрел с особым интересом, в котором мерещились и цепи, и кандалы. Пигварский понял все и сразу, похолодел до самых пяток и не нашелся что ответить.

— Так куда вы торопились?

«Все, теперь все кончено. Скрутят и повезут в тюрьму. Всему конец». Пигварский тонул среди страха, но не мог слова промолвить.

— Быть может, собираетесь удрать? Так это зря. Россия — страна маленькая. Везде сыщут. Забыл представиться, чиновник для особых поручений от сыскной полиции Ванзаров…

— Очень… очень… приятно… — кое-как выдавил он.

— У меня к вам несколько вопросов. Первый: почему решили скрыться? В чем причина?

— Я не… Я не скрыться, с чего взяли… Я так, подышать…

— Во время службы? И вам позволяют? Ну, раз такие свободные порядки, не будем тратить ваше время. Вы же торопились по важному делу, не так ли? Позвольте угадать ваше важное дело…

Пигварский издал неопределенный звук.

— Бежать вы решили оттого, что не находите себе места. Так вас потрясло событие, случившееся 1 февраля. Как обычно, утром заглянули в гостиницу «Эрмитаж». Постучали в номер, но дверь была открыта. И вы вошли. Что же увидели?

Леонид Самойлович закрыл глаза ладонью, словно зажгли яркую лампочку.

— Барышня Ольга Кербель висела вместо подсвечника. Даже не стали проверять, жива ли она. Так испугались, что бросились наутек. Думали только об одном: как бы вас не заметили. В суете большой гостиницы затеряться нетрудно. Неужели заранее место выбрали?

— Я не убивал ее… — проговорил Пигварский.

— Почему решили, что ее убили? Разве она не могла совершить самоубийство?

— Это невозможно… У Ольги… у нее… В тот день у нее была назначена премьера номера. Она готовилась…

— Почему убежали? Почему не вызвали полицию?

— Как бы я объяснил, что делаю рано утром в номере актрисы? У меня семья, положение… И потом эти расспросы… Подозрения… Нельзя, невозможно… Наша связь должна была остаться в тайне.

— Но друзьям рассказали.

— Это другое… Надо было кому-то излить душу. Что я еще мог сделать?

— Кому рассказывали о вашей любовнице?

Пигварский скривился, как от укуса пчелы:

— Как вы прямолинейны… В своему кругу я не делал из этого тайны.

— Свой круг — это кто? — спросил Родион.

— Приятели… друзья…

— Мне нужны их фамилии.

— Они тут ни при чем.

— Именно поэтому необходимо их знать…

С некоторым трудом прозвучали фамилии Милягина и Основина. Других он не мог вспомнить.

— Все эти дни, что провели в печали о погибшей Ольге Кербель, наверняка думали, кто же мог ее убить, — сказал Ванзаров. — К каким выводам пришли?

— Это чудовищно и бессмысленно… Ольга никому и никогда не делала зла… Она была простодушна, как птичка.

— Успели заметить в ней что-то необычное?

— Кажется, нет, платье накануне купила, волосы распущены, как утром ходила… Нет, не могу вспоминать. Такой ужас!

— Отчего же все-таки сейчас решили бежать?

Леонид Самойлович собирался с ответом, как вдруг наверху лестницы появилась миниатюрная дама. Она слишком поздно заметила двух мужчин и сделала попытку исчезнуть. Родион весело замахал ей, призывая не делать глупостей. Елена Михайловна спустилась и без страха посмотрела ему в лицо.

— Как трогательно, — сказал Ванзаров. — Приносите мужу обед на службу? Супчик и котлетки?

Ответом его не удостоили. Зато супруга одарили таким взглядом, что и Родиона обдало холодом.

— Молчание на троих довольно утомительно, — сказал он. — У меня нет более вопросов.

— Что же мне делать? — растерянно спросил Пигварский, попав меж двух огней: любящей жены и сыскной полиции.

— Возвращайтесь на службу и служите обществу честно, насколько сможете. — Родион обратился к даме: — А вы, госпожа Пигварская, более не выходите из дома. Считайте себя под домашним арестом. За вами будет установлено филерское наблюдение. Не пытайтесь его обмануть.

Ванзаров одарил счастливых супругов самой приятной из улыбок и оставил их ворковать о насущном.

* * *

Госпожа Основина не могла совладать с дрожью. Получив безобидную записку, она занервничала и не находила себе места. Пока наконец не пробил час. Екатерина Семеновна так боялась опоздать, что прибежала на пятнадцать минут раньше. Она заняла самый дальний столик в заведении, заказала шоколад и стала осматривать зал. В вечерний час посетителей было не так много, несколько пар в разных концах зала. Внимание Екатерины Семеновны невольно привлекла фигура у окна. В желтом свете было трудно разобрать, показалось что-то знакомое.

Основина вглядывалась в обширные формы силуэта и вдруг поняла, что это не кто иная, как госпожа Милягина. Причем Серафима Павловна удивлена не меньше и вовсе не рада случайной встрече с подругой.

Екатерина Семеновна отвела глаза и стала рассматривать пленку на горячем шоколаде. В записке было точно указано: «Только мы вдвоем, важно, чтобы никто не узнал». Получается, что секретная встреча раскрыта и нет смысла ждать. Надо встать и уйти, сделав вид, что никого не заметила. И встречу отложить.

Она глотком выпила крохотную чашку, совсем не ощутив вкуса, а только ошпарив рот, бросила на тарелочку мелочь и, пряча глаза, выбежала из кафе.

Серафима Павловна проводила подругу недобрым взглядом. Только собственная неповторимость не позволила ей броситься в погоню, поймать за шкирку и выведать, чего тут понадобилось подруге. Госпожа полковничиха устала ждать. Прошло больше часа, как ей назначили встречу. Она потратила столько сил, чтобы выбраться, чтобы доехать на извозчике и занять удобное место. Уходить было тяжко. Она все еще надеялась, что тот, кто назначил встречу, придет, ну задержали срочные дела. Милягина смотрела то в окно, то на дверь. И дверь открылась. На пороге стоял совсем не тот, кого ждала. Даже совсем не тот! Встречаться с этим господином Серафима Павловна категорически не желала. И отвернулась к окну.

Не заметить даму в полупустом кафе невозможно. Неприятный господин прямиком направился к ней.

— Какая неожиданная, но приятная встреча! — весело проговорил он. — Позвольте присесть.

Милягина не желала не только видеть его, но и близко находиться.

— Чего надо? Идите отсюда… Вас не звали. Шпионить вздумали?

— Честное слово — случайность! — Мерзкий юнец даже посмел руку к сердцу приложить. — Не ожидал, но очень рад, что исполнились мои предположения.

Все-таки границу приличий он не переступал, стоял перед ней как миленький, чуть не по стойке «смирно». Даму разобрало любопытство, что за предположения может делать этот прыщ.

— Опять со своими глупостями? — пробурчала она. — Это какие же?

— Во-первых, что самый лучший шоколад в столице подают у Сокольской. Я ничего не забыл и не перепутал.

— Велико умение!

— Куда больше радует, что исполнилось другое предположение. Хотите знать, какое?

— Шел бы ты, милый, своей дорогой… И что за глупости нафантазировал?

— Не фантазировал, а сделал логический вывод. Шаткий, но, как видите, правильный, — сказал Родион, светясь, как начищенный рубль. — А вот ваши ожидания напрасны: Пигварская не придет.

Серафима Павловна не ожидала, что мальчишка угадает, зачем она потеряла столько времени, и сболтнула:

— Это почему еще?

— Елена Михайловна отныне под домашним арестом. Пока домашним.

— А в цепи не заковал?

— В цепи не заковал. Но филеров приставил, — сказал Родион, даже не покраснев. А ведь она ему в матери годится. Ну почти годится.

— Какой шустрый… От меня чего надо?

— Можете спасти свою подругу.

— Филеров твоих палкой угостить?

— Расскажите, что затеяли, а я обещаю обойтись без протокола.

Госпожа полковничиха взглянула в наглую усатую физиономию. И не таких голубчиков она обламывала. И не такие перед ней навытяжку стояли. Может одной левой придушить его. Но было в этом негодном мальчишке что-то такое искреннее и беззлобное, что Серафима Павловна обессилела. Как мать перед шалостями дитяти. Не могла его шугануть как следует, и все тут.

— Нечего мне вам рассказывать. Все это наши бабьи делишки. Не суйтесь в них, нет там ничего путного.

Родион не стал спорить, а вынул известные снимки и положил на столик.

— Этих барышень сначала отравили, а затем повесили. Им не было и двадцати пяти. Разве они заслужили такую смерть?

Серафима Павловна насмотрелась разного. Картинки с мертвыми барышнями вовсе не тронули.

— Значит, заслужили свое…

— Вам их не жалко? Вы же сестра милосердия…

— Что за глупость, сударь мой! В жизни к лазаретам не подходила. Не люблю всех этих запахов. И не положено офицерской жене. Плохо ищете. Перепутали меня с Катей…

— С госпожой Основиной?

— Именно… Госпожой. Та еще госпожа… Только истерики закатывать. Катя в юности курсы медицинских сестер окончила. Но до госпиталя не добралась. Замуж вышла.

— Это разумно, — сказал Родион, словно отвечая не даме, а своим мыслям. — Сами расскажете, что с барышнями решили сделать, или помочь?

— А иди-ка ты… — И Серафима Павловна употребила крепкое солдатское словечко. В ее устах оно звучало как полковая музыка. Родион не обиделся. Собрал снимки и сказал:

— Потерпите, скоро все закончится.

Милягина посмотрела на него долгим и тяжелым взглядом:

— Все вы, мужики, одинаковы. Что старый, что малый. Животные вы гнусные. Привыкли, что вам можно все, весь мир ради вас вертится. А нам оставили только ждать вашей милости, как манны небесной. Любишь человека, все ему отдаешь, живешь ради него, детей ему чудесных родила, а он заводит себе молоденькую дрянь, которая вытягивает из него деньги моих детей. И ты уже ничего не можешь поделать, кроме как молчать и плакать. Потому что старая и толстая… Уходите, я ничего вам больше не скажу… Это мое последнее слово.

Родион тщательно поклонился:

— Вы сказали все. Больше мне ничего не надо.

Коренастый силуэт растворился в вечерней мгле за окном. Серафима Павловна поднесла к губам чашечку, но шоколад застыл окончательно. И сильная женщина расплакалась. Тело сотрясалось, а слезинки, молодые и звонкие, капали в черное озеро чашки. Только слезы остались у нее прежними.

* * *

Вечер пришел как спасение. Весь день Коля ходил по номеру раненым тигром, прижимая комок ваты к уху. Он думал только об одном: как справится сегодня. Тысячи мыслей проносились перед ним. То казалось ему, что коварная обольстительница будет обвивать чарами и ему придется быть холодным и сдержанным. То он представлял, как бокал за бокалом будет пить и не запьянеет, как бы тяжело ни пришлось. Коля даже представил, как будет танцевать, если Искра захочет. Танцы никогда ему не давались. Но сегодня он покажет, на что способен. Разгоняясь в мечтах, он дошел до того, что уже выносил Искре приговор в суде и срывал аплодисменты публики. Но тут часы пробили восемь, и Коля понял, что пора.

Лебедев сотворил обыкновенное чудо: от красноты не осталось и следа, ушная раковина обрела естественный вид. Тщательно, как на последний бой, Гривцов оделся, трижды проверил себя со всех сторон перед зеркалом и пошел за извозчиком.

«Неметти» празднично кипел. Оркестр веселил публику. Публика предавалась утехам. Юному богачу предоставили выгодное место. Уже два официанта почли за честь прислуживать. Объявилось традиционное ведерко с дымящимся горлышком, фрукты и даже конфеты. Для особого гостя меню расширили чрезвычайно. Коля не пожалел разноцветных бумажек.

Сегодня он был собран и оценил обстановку не мутным, а четким взглядом. С прошлого вечера мало что изменилось, вроде бы те же гости на тех же местах. Взгляд его обострился необычайно, он примечал всякие мелочи. Вот барышня, обнимая свежий букет, насильно смеялась над шуткой приятного господина с дорогим перстнем. Ее лицо показалось смутно знакомым, кажется, актриса или певичка. Здесь таких много. Еще отточенный взгляд заметил, что за этой парочкой следит кто-то третий. Вернее, Коля решил, что за ними наблюдают. Он видел лишь повернутый затылок. Среди всеобщего движения был он вызывающе неподвижен, как восклицательный знак, чем обращал на себя внимание. Наверное, обманутый соперник или несчастный любовник. Трудно быть несчастным среди такого угара.

Найдя хоть кого-то, кому было невесело, Коля приободрился. У него задача куда проще: не страдать от неверной любви, а завлечь в сети преступницу. Только не пропустить миг, когда она появится. Внимательно следить за залом, насколько позволяет стул. Коля старался незаметно оглядываться, но натыкался на заинтересованные лица. Он еще был чужим. Его рассматривали как диковинку. Николя пропускал манящие глазки и даже откровенные подмигивания. Барышни были не прочь познакомиться с богатым и хорошеньким юношей. Он был занят другим.

И все-таки тщательный обзор подвел. Коля так старательно вглядывался в даль, что не заметил происходящего под носом. Повеяло сладким ароматом, чьи-то пальчики легли на шею, и в самое сердце ему прошептали:

— Ты ждал меня?

Теплые губки нежно схватили за мочку, ее носик прижался к узкой впадинке, что идет от уха в шею. Колю обдало кипятком изнутри. Он нашел в себе силы дернуться, оставив на болевшем ухе след зубок.

— Ты опоздала, — сказал он как мог равнодушно.

Искра переливалась зеленым цветом, словно змея, ползущая сквозь листву. Вырез ее лифа вызывающе глубок, а руки все время жили в магическом водовороте. Коля с трудом понял, что она оправляет сумочку, съезжавшую с локтя. Так была хороша.

Вторая битва будет труднее.

Только теперь он это понял. А ведь прав был Лебедев. Не по зубам ему сражение с обжигающей красотой. Как бы в самом деле не сгореть. Коля понукал и пинал себя, но спокойствие давалось трудно. Куда труднее бесконечных дней в участке.

— Я обещала сюрприз, разве ты не счастлив? — говорила она, пока рука ее ползла к его бокалу. Коля успел убрать пальцы.

— Не вижу никакого сюрприза, — сказал он.

— Будет, дорогой, обязательно будет… Не надо торопиться. У нас все впереди. Или ты уже дуешься? Может быть, мне уйти?

— Нет, останьтесь, — торопливо сказал Коля и тут же понял, что делать этого не следовало. Нельзя проявить свой интерес. Его должны завоевать, а не наоборот. Теперь все сорвется. Она встанет и уйдет. И все закончится.

Искра не заметила крохотной ошибки. Она улыбнулась:

— Шампанское совсем согреется.

Николя вынул бутылку, обмотанную белой салфеткой, налил даме и себе. Потом долил. И еще немножко добавил. И только тогда понял, что миллионеры так себя не ведут. Они не жалеют шампанское, а льют через край. Не учили его этому в гимназии. Вот и срезался. Пряча досаду в улыбке, Коля поднял бокал:

— За что пьем сегодня?

— Как всегда: за любовь! — Искра пригубила, неотрывно глядя ему в глаза.

Коля постарался выдержать взгляд. И в самом деле кобра.

* * *

Куафер удивленно поднял ровные бровки. Уж не заблудился ли юноша? На вывеске ясно написано: салон женских причесок. Что же ему тут надо? Посторонним мужчинам делать здесь нечего. В женском салоне, как в гареме, только один господин — прекрасный и неподражаемый господин Давос. Посетительниц сегодня он не ожидал, но выставить залетного гостя намеревался без церемоний. Мало кто по улицам шляется. Может, у него в голове глупости, потом позора не оберешься. И хоть мастер оценил вороненые усы и молодчик не выглядел любителем неприятностей, Илья Ильич нахмурился, указывая на дверь:

— Прошу покинуть салон, молодой человек. Здесь вам не место. Надо такт иметь.

Гость не придал значения пальцу, указывающему на дверь, и сказал:

— Долго не задержу. Позвольте показать несколько снимков, быть может, узнаете своих клиенток. — И он как ни в чем не бывало полез в карман.

Илья Ильич задохнулся от такой наглости. Отложив ножницы, которые протирал спиртом, двинулся на незнакомца, намереваясь вывести его за шиворот. Надо сказать, что куафер, несмотря на года, имел спортивное сложение и сильные руки, развитые ежедневной зарядкой с гирями. Крепкие, словно литые пальцы лишний раз доказывали, что парикмахер похож на хирурга. Один режет снаружи, а другой внутри. Один «вжиг», другой — «чик». Тот волос, этот — аппендикс. Сила их объединяет.

Однако вывести наглеца не удалось. Он показал зеленую книжечку и представился от сыскной полиции. Давос присмирел. Несмотря на импозантный вид и развитые связи в разных сферах общества, преимущественно высоких, ссориться с полицией было ни к чему. Да и юноша вполне милым показался как-то вдруг.

— Чего изволите? — совсем другим тоном спросил Илья Ильич.

Ему показали три снимка. Очки надевать не потребовалось. Острота глаз орлиная. Иначе нельзя: промахнулся — локон долой. А то и ухо. Клиент расстроится.

Он тщательно, как и все, что делал руками, перебрал карточки, возвращаясь и проверяя свою память, и наконец указал одну:

— Вот эту барышню имел честь завивать. Правда, один раз.

— Когда это было? — спросил Родион.

— Ну… э-ммм… — Мастер задумался. — Она пока не стала моей постоянной клиенткой, даже имени ее не помню, то ли Оксана, то ли Катерина, имя такое странное…

— Ольга Кербель, — подсказали ему.

— О, вы правы!.. Так вот, эта госпожа Кербель была у меня… Была у меня… Да, сразу после Святок, ну конечно. Такая кудрявенькая, завивку просила а-ля Мария-Антуанетта сделать. Ко мне просто так не попасть, нужна рекомендация, вы понимаете, так ее привела одна из моих любимых клиенток…

Родион понимающе кивнул: без рекомендаций локоны уже не так завьются.

— Ее рекомендовала госпожа Пигварская, — сказал он.

— Обычно на такие вопросы я не отвечаю, но вам скажу. Антонина Павловна Лазурская привела. В театре «Неметти» выступает. Замечательный голос, знаете ее?

— Не имею чести, — ответил Родион.

— Вам надо обязательно с ней познакомиться. Чудо, а не женщина.

— Не сомневаюсь. Госпожа Кербель к вам более не записывалась?

Давос опять задумался. Память — единственное, что не пригодилось парикмахеру.

— Конечно! Она же была записана на начало месяца, — сказал он.

— Но не пришла. Не затруднит проверить записи? Скажем с первого числа?

Илья Ильич послушно вынул из нагрудного кармана записную книжечку размером с коробок, перелистнул и щелкнул пальцем по странице:

— Вы правы! Именно на первое записана. И ведь не пришла. Обычно после таких фокусов отказываю, но тут… Рекомендации Антонины Павловны…

— Что скажете о прическах барышень?

— Каких? — Память куафера совсем подвела. — Ах, ваших… Да не прически вовсе. Так, пригладили волосы. Домашний уход.

— А правда, что ваш коллега Монфлери так не любит, буквально ненавидит женские прически? — вдруг спросил Родион.

Давос подмигнул:

— Такой уж Огюст, со странностями. Мы ему прощаем разные глупости, что болтает. Так пострадал.

— А что случилось?

— Я, признаться, слышал только отдаленные слухи, да и было это давно…

— Это так любопытно…

Илья Ильич страдал одним пороком: он любил сплетни. Весь день, находясь в женском обществе, наверчивая на хорошенькие головки цветочки с завитушками, он так проникся духом болтовни, что не мог без нее жить. Сплетни стали его натурой. Стоило лишь помочь сорваться им с языка.

— Говорят, в семье у них произошла история какая-то дурная, — с аппетитом начал Давос. — Говорят, разразилась страшная драма вокруг любви и верности. Якобы отец его зарезал любовника своей жены на глазах детей и потом сам застрелился. Но это дело давнее. Забытое совсем. Только старики и помнят.

— Кто о нем может рассказать?

— Поспрашивайте Семена Ивановича, общался с семейством.

— Жоса? Обязательно. Привет от вас передать?

Илья Ильич расцвел добродушием:

— И привет, и поклон. Повидаться не можем. Дела! Заботы! Клиентки! Забыл уже, когда с ним последний раз бутылочку вина распивали.

— Можете на меня положиться, — пообещал Родион. — Позвольте нескромный вопрос. У вас и Монфлери французские фамилии, но говорите без малейшего акцента. Как вам удалось выучить язык в совершенстве?

Куафер уставился в дальний угол:

— Все мы осколки великой армии Наполеона. Прадеды наши были подлинными французами, осели после плена и занялись стрижками. Деды уже обрусели. Отцы почти не помнили корней. А у нас осталась только фамилия. Кому дамы скорее бесценные локоны доверят: Иванову или Давосу? Вот именно. Лучше любой рекламы.

В том углу виднелся запыленный портрет Бонапарта. Он смотрел в будущее сурово и задумчиво, словно предчувствуя крах своей армии в снегах России и превращение бравых солдат в нежных куаферов. От этих мыслей чело его покрыли ранние морщины. Но подстрижен император был хорошо. Одним словом — французы.

* * *

Коля следил тщательно. И не заметил, когда это случилось. Вдруг, именно вдруг, на ровном месте, ему стало необычайно весело. Захотелось радоваться жизни, буянить и предаваться разгулу. Вокруг было так хорошо, так ослепительно красива была барышня рядом с ним. Так чего же ждать! Оставить мрачные мысли и наслаждаться юностью, которой так мало отпущено. И он — молодой и богатый, заслуживает всего. Целого мира. Нет, целого мира мало. Он сам возьмет все, что захочет, ни в чем запрета нет!

Николя ударял по коленке, ловя такт музыки, размахивал бокалом и даже подпевал. Когда же оркестр прошел последнюю ноту, жахнул хрусталь об пол, чем вызвал восторг дамы.

— О, какой ты дикарь! — восторженно закричала она. — Настоящий сибирский медведь! Мой медвежонок!

И Коля ощутил себя медведем: огромным и страшным зверем, царем лесов, перед которым никто не устоит. Он выпятил грудь и упер руки в боки.

— Проси чего хочешь! — потребовал он. — Чего душа желает!

Какая-то частичка его, не поддавшись обману, дергала и кричала, чтобы он одумался и пришел в себя. Нельзя забываться рядом с ядовитой змеей. Нельзя быть таким беспечным. Глупый, перепивший мальчишка, ты потерял голову! Остановись, опомнись! Ради чего ты здесь? Это же позор! Ты проиграл, даже не начав сражение! Что ты делаешь!

Но как часто бывает с каждым из нас, таких умных и умудренных жизненным опытом, Коля отмахнулся от надоедливой занозы и прошипел сквозь зубы:

— Пшла, пшла…

Искра вскочила и закружилась:

— Хочу веселья! Хочу безумства! Хочу задыхаться от счастья!

Счастью мешал столик. Николя одним махом опрокинул дурацкую мебель. Грохот ведра с шампанским и прочими фруктами заглушил оркестр. Вокруг стали показывать пальцем, но ему дела нет до жалких людишек. Он красовался перед ней, волшебной и обольстительной.

Подбежали официанты. Вмиг столик был на месте. С новым ведерком и бутылкой.

Искра потребовала шампанского. Коля широкой струей, обливая и ее, кое-как попал в бокал, но бутыль не выпустил.

— За любовь! — крикнул он и запрокинул горлышко. Шипящая пена ударила в лицо, обожгла глаза, намочила пиджак и рубашку. Разлетающиеся брызги он ловил ртом. Вот так пьют настоящие миллионеры.

Весь мокрый, Коля швырнул пустую бутылку и пьяно осклабился:

— Вот как можем! Все нипочем!

— Ты дикарь! Ты мой великолепный дикарь!

В глазах ее был восторг. И этого было достаточно. Внезапно силы куда-то делись, словно испарились с пузырьками шампанского. Голова пошла кругом, замутило, и Коля нащупал стул. Сел, тяжело дыша. Искра присела перед ним, обняла его липкие, мокрые руки:

— Поедем отсюда, мой герой. Я покажу тебе настоящее счастье…

— Поедем… Кататься… Душно мне… Человек!

Появился официант, готовый на все. Коля приказал найти извозчика и бросил на столик сколько нашарил в кармане. Сметя бумажки, официант исчез, обещая исполнить сию минуту.

— Хочешь меня поцеловать? — спросила она.

Гривцов издал булькающий звук, что поднимался от самого живота:

— Разрешаю!

Искра повела кончиком тонкого алого языка и впилась, остро покусывая.

Николя ощутил ее вкус.

Губы ее источали яд.

И яд был сладок, как виноград.

И был он как мед грехопадения.

Коля отравился сполна.

И пропал окончательно.

* * *

Трактирщик прислуживал лично. Нельзя, чтобы половой неловким движением обидел такого гостя. Такого гостя на руках носить, пылинки сдувать и выполнять любой каприз, не хуже вздорной барышни. Макарьев самолично проверил, чтобы на бокалах не оказалось ни пятнышка, тарелки светились чистотой, а скатерть улыбалась крахмальными углами. Но и этого было мало. Не пожалел он из личных, еще нетронутых запасов такое вино, что и не в каждый праздник пить, расстарался, чтоб закуски были наисвежайшие, рыбка плакала янтарным соком, от мяса восходил туман, а соленья от одного вида хотелось укусить. Подача была на заоблачном уровне. Все равно Макарьев с тревогой посматривал из-за буфета: всем ли довольны, не желают ли чего-с, чтобы по первому движению, намеку на желание, тени желания успеть, угадать и ублажить. Трактирщик волновался, переставлял фужеры и в который раз шипел на запуганных половых, чтобы обо всем забыли и стерегли только самый важный стол. Чтобы тарелки сами собой исчезали, а бокалы наполнялись до краев.

Григорий поднял бокал:

— За приятное знакомство.

Отказывать неловко. Ванзаров и так ощущал себя в странной ситуации. Надо было назначать в участке. Там все-таки проще. А тут — почти незнакомый человек угощает обедом. Как себя вести? Он сдержанно пригубил. Вино было изумительным, просто роскошным. Наверняка коллекционного года. И потому наслаждаться им было непозволительно. Хоть и глупость, и наивность, как угодно, но нельзя, вызвав человека на допрос, пусть формальный, объедаться за его счет и поглощать вина непомерной цены. Что подумают о сыскной полиции вообще и ее чести в частности? Какая досада, что нельзя себя вести как нормальный обыватель, обычный человек. Но какой вкус! Какой аромат…

Родион мужественно отодвинул бокал подальше

— Вино не понравилось? — спросил Григорий и даже принюхался к бокалу.

У Макарьева сжалось сердце: не нравится угощение. Неужели вино скисло? Надо было водку подавать.

— Вино отличное, — сказал Родион. — Служба еще не кончена, не положено.

— О, да вы строгих правил. Очень приятно встретить такого человека ваших лет. Но один бокал не помеха службе. Не отказывайте себе в маленьком удовольствии.

— В другой раз. Позвольте…

— А, я понял! — Серов тщательно промокнул губы и бросил салфетку. Материя исчезла, и на ее месте возникла свежая. — Нас угощает лично трактирщик. Считайте, что вы у него в гостях.

— С чего бы такая щедрость?

— Не каждому удается получить такое выгодное место и трактир с лицензией на торговлю винами. Это ведь чего-то стоит? Не так ли? — Григорий подмигнул. — Так что, прошу вас, угощайтесь… Вы ничего себе не положили. Пожалейте хоть трактирщика, он сейчас в обморок грохнется.

Родион подальше отодвинул бокал и не прикоснулся к тарелке:

— Крайне признателен, но сегодня уже обедал.

У Макарьева потемнело в глазах: дружок-то гостя дорогого совсем не ест. Что-то не понравилось. Совсем погибель… Не продлят лицензию, конец пришел. И зачем только свалился на его голову! Вот господин Серов — и ест с аппетитом, и похвалит. Хоть растраты, а приятно.

Трактирщику незнакомо было слово «принципы», и как трудно порой держаться их. Белой вороной выглядишь, полным дураком, когда всем можно, а ты себе запрещаешь. Зачем же отказываться, когда так проще жить? И ведь не взятку предлагают, а так — приятное развлечение. Чего же брезговать? Не мог Родион прикоснуться к дармовой жратве, и все тут. Как ни дурманили запахи голодный желудок, как ни глотал слюнки, но кусок в горло не шел. В голову лезла полная чушь про рабство и оброк, про взятки и умеющих жить чиновников, про совесть и честь. И пока эта чушь стояла перед глазами, он предпочел голодать. И хотел бы, но не мог порадовать несчастного трактирщика.

Между тем Серов не отказывал себе ни в чем. Сытно навалил на тарелку и принялся за холодные закуски.

— Что можете рассказать о Монфлери? — спросил Родион. — Привычки, вкусы, слабости.

— Слабости обычные… — Серов поднял бокал и отпил до половины. — Свое дело Огюст унаследовал от отца. Была самая затрапезная парикмахерская. Но энергия и талант общения сделали его салон жемчужиной столицы. Говорят, его вызывают в такие сферы, о которых можно только молчать. Безумно любит славу и деньги. Жутко ревнует к любому намеку на чужую популярность. Держит в ежовых рукавицах второго мастера, этого Анри. Кстати сказать, создание редкой глупости и скудоумия. Хорошенькая оболочка без мозгов. Как кукла. Безропотно смотрит в рот хозяину, сносит все его нападки, счастлив тем, что имеет, и не мечтает о большем. Впрочем, сильная личность с Огюстом не ужилась бы. Он выживает их тут же. Помню, был у него талантливый мальчик-парикмахер, который умел так стричь, что одно загляденье. И что вы думаете? Огюст его затравил придирками, все было не так. Мальчик уехал в Москву, и, я слышал, считается восходящей звездой у самого Андреева. На его место был взят туповатый Анри.

— Господин Монфлери агрессивно настроен против женщин.

— Не обращайте внимания. Это его вечная песня. Рекламный трюк, не больше. Он любит женщин не менее, чем мы с вами. Надеюсь, вы любите женщин?

— У него есть любовница?

— У кого ее нет?!

— А у вас?

Григорий отодвинул тарелку, она растаяла. Чистейшая возникла на ее месте.

— А вы как думаете?

— Вам по силам содержать двух женщин. И платить по червонцу Монфлери.

— Благодарю за комплимент. Да, вы правы. Жена — это прекрасно. Но без любовницы в столице теперь не обойтись.

— Почему? — спросил Родион, упустивший за три месяца много нового.

— Любовница — такой же атрибут успешного мужчины, как чин, собственный дом и счастливая семья. Любовница показывает всем, что ты мужчина в самом простом биологическом и животном смысле. Любовница — это наследие животного мира, в котором мужчина был самец и охотник. Охота окончилась, но перья охотника остались — на шляпе любовницы. Любовница ничуть не менее важный атрибут мужчины, чем звезды, чины и регалии. А для чиновника — тем более. Во-первых, начальство одобряет маленькие шалости и прощает подчиненным то, чем само не брезгует. Значит, чиновник, имеющий любовницу, сразу на хорошем счету. Лишний шанс для карьеры. А во-вторых, для чего трудиться, зарабатывать средства, если не спускать их на игру чувств? Жена обеспечена, дом полной чашей. Куда же деньги тратить? А любовнице сколько ни дай — все мало будет. Очень удобно.

— Это полезный урок, — сказал Ванзаров. — Запомню его крепко.

— Воспользуйтесь моим советом, и сразу поймете, как изменится отношение окружающих. Ваших коллег и начальства.

— Любовниц не принято скрывать у Монфлери?

— Чего же скрывать, когда все свои! О чем еще беседовать в кресле парикмахера, как не о женщинах! Служба и так всем надоела. Не о женах и детях же, в самом деле! Приятно беседовать о самом приятном, что есть в жизни мужчины.

— Кстати, о женах. Что за история была в семействе Монфлери?

Григорий выразил непонимание.

— История со смертью родителей Огюста, — пояснил Родион. — Говорят, какая-то драма случилась. Правда, давно.

— Вот странно… Огюст на этот счет никогда не вел разговоров.

— Неужели?

— Да я от вас об этом узнал. Что за драма? Можно узнать подробности?

В чиновнике загорелся неподдельный интерес.

— У ваших друзей случился мор любовниц, — сказал Родион.

Григорий старался понять: шутка это или надо отнестись серьезно. Вороненые усы юноши мешали воспринимать известие с должной строгостью.

— Что-то такое случилось у Леонида Самойловича, — наконец согласился он.

— От Пигварского узнали?

— Не уверен… В салоне был разговор.

— Когда?

— Разве такую ерунду можно запомнить! На днях, разумеется.

— Такая же неприятность случилась с барышнями Основина и Милягина.

— Неужели? — Серов выказал крайний интерес. — Надо же! А я ничего об этом не слышал. Они между собой шушукались, но вот так, в открытую речи не было. Что с ними случилось?

— Их убили, — сказал Родион.

— Это же надо, и Лебедев молчал! Такие новости. И в газетах ведь ничего не было.

— Счастливая случайность… — Ванзаров вынул снимки: — Быть может, что-то скажете…

Отложив вилку, Григорий отряхнул пальцы, словно боялся запачкать драгоценность, и взял картонки. Смотрел на каждый снимок подолгу и бережно, словно боялся испортить, подкладывал снизу.

— Какие они страшные, снятые так… — наконец сказал он и вернул.

— Полицейская фотография не красит. — Родион спрятал в карман. — Вы их при жизни не видели?

— Нет… Это неприлично. Одно дело разговоры, а другое… У нас не принято вторгаться в чужие дела.

— За последние дни ваша любовница не испытывала чувства страха?

Чиновник торговой комиссии даже бокал поставил:

— Страха? По какой причине?

— Например, жаловалась на преследование, слежку или что-то иное.

— Ничего подобного!

Трактирщик не знал, что делать. Этот даже к закускам не прикоснулся! Хоть бы тарелку об пол шарахнул, все легче, а то сидит, как гусь надутый. И как его разберешь, усатого прыща, что у него на уме. Опять Макарьев столкнулся с загадкой человеческого характера. То ли дело господин Серов! Любо-дорого: прейскурант на гладком лбу написан. Плати, и будешь счастлив. Вот все бы так. Не зная, чем унять нервную дрожь, трактирщик занялся посудой в буфете. Фарфор сталкивался и глухо позвякивал, задевая ложки. Подстаканники терлись мельхиоровыми боками. Но и это не помогало. Макарьев махнул половым, замученным и встревоженным, завести музыку. К механическому пианино кинулись двое, один крутанул ручку, другой отжал педаль. Полилась мелодия простуженного клавесина. Пиликающая жалобой по нервам. Оскорбительная для филармонии, но душевная для трактира.

— Кто из ваших знакомых обладает медицинскими знаниями?

Серов только развел руками, точнее говоря — вилкой и ножом:

— Ничего об этом не знаю. А позвольте теперь вас спросить?

— Попробуйте, — сказал Родион. Не так сказал, как приглашают отведать редкий напиток. Скорее как испробовать силу.

Серов поднял бокал, опять волшебным образом полный:

— Хочу выпить за ваше здоровье!

Ванзаров не возражал. Чиновник запрокинул голову и сделал глоток. Что-то пошло не так. Он закашлял, захрипел, выронил бокал и кое-как успел выдохнуть в салфетку. На другом конце проявилось багровое пятнышко. Серов кашлял натужно, со свистом, отчаянно. Все замерли. Половые остолбенели, трактирщик застыл с чайником, а Родион просто растерялся. Приступ был таким сильным, что Григорий задыхался. Буквально упал на скатерть. Еще бы минута промедления, и… Но Ванзаров очнулся. Подскочил и сильно, целясь вверх, ударил между лопаток. Серов гавкнул и стал мелко-мелко дышать, словно из него выбили пробку.

Ожили половые, засуетились, побежали за водой и чистыми салфетками. Но всего этого было не нужно. Серов, красный от натуги, со слезящимися глазами, отмахнулся от них. Хрипло поблагодарив Ванзарова, извинился, что вынужден оставить, и, чуть шатаясь, пошел за угол. Салфетка, скомканная в горсть, осталась на столе. Макарьев, тряся губой, с которой тянулась слюна, побежал, чтобы быть хоть чем-нибудь нужным или полезным. На Ванзарова больше никто не обращал внимания. Он тихонько встал, забрал пальто и вышел на темную Моховую.

Сыскная полиция спасла еще одну жизнь, а приводить в чувство не ее забота.

* * *

Аполлон Григорьевич сидел на венском стульчике ровно. От него исходило такое напряжение, что хоть лампочку зажигай. От причесанной шевелюры отскакивали искры. Ток пробегал по пиджаку, по осанке спины и даже по желтому чемоданчику, мирно стоявшему в ногах. Даже коробка монпансье, казалось, искрила короткими разрядами. Время для шуток неподходящее.

Родион сел за свой столик и спросил:

— Что случилось?

Ему бросили надорванный конверт. Наискосок нарочно кривая надпись: «Лебедеву лично в руки». В конверте краткая полоска, оторванная от листа писчей бумаги. Записка сообщала: «Не смейте продолжать! Или случится непоправимое!»

Слова, как нарочно, плясали бешеными молниями, словно писали при шторме или падая с крыши. Понять характер человека в этих каракулях невозможно. Буквы так тщательно портили, так умело размазывали в разные стороны, что обезьяна написала бы ловчей.

— Когда пришло?

Лебедев занимался мирными опытами у себя в кабинете. Заглянул дежурный чиновник: внизу для коллежского советника оставлена записка. Он спустился. Старичок-отставник вручил конверт. Сказал, что приходил какой-то господин в штатском пальто, лицо шляпой прикрывал. Просил передать личную корреспонденцию.

— Ведь как точно рассчитано… — Лебедев клацнул зубами не хуже старого пса. — Знают ведь, что у нас письма можно на входе вручать. И этот дурень, швейцар, нет чтобы задержать разговорами, еще пожелал доброго вечера. Ох, попался бы мне в руки этот почтальон!

— Что бы с ним сделали? В серной кислоте растворили?

— Уж не знаю, что бы сделал. Но душу отвел бы точно. Надолго запомнил бы.

— Первая записка была в таком же духе?

— Нет, мне посылали воздушный поцелуй!

— Не сомневаюсь, — сказал Родион, шевельнув усами. — А теперь говорите, что произошло. Не думаю, что из-за такой ерунды, как угроза вашей жизни, приехали в такой час.

Лебедев открыл жестянку, потряс леденцами с шумом морской гальки, прихлопнул крышку и тихо сказал:

— Я ошибся. Вы были правы.

— Это я и так знаю. В чем именно?

— Она не могла написать эту, ну и ту записку тоже…

— Она — это кто? — спросил Родион.

— Искра, кто же еще.

— Чья любовница? В моем списке она не значится…

— Та, с кем Юнусов проводил последний вечер в «Неметти»! — раздраженно пояснил Аполлон Григорьевич. — Его убийца.

— Почему же не могла написать? Наверняка грамоте обучена.

— Потому что она… Потому что с ней… Короче говоря, Искра тут ни при чем.

— Тогда что же вас так беспокоит?

Лебедев сунул в карман коробку, ответившую звуком прибоя.

— Тревожно мне что-то. Не ошибся ли я во второй раз? — признался он.

Во взгляде великого криминалиста появилась непривычная тень жалостливого и провинившегося гимназиста. Что было не так уж весело. Если не сказать тревожно.

— Вы отправили Гривцова к ней? — медленно проговорил Родион.

— Не то чтобы отправил… Столько трудов, она вчера клюнула, сегодня у них первое свидание… Я же четко сказал: шампанское не пить, следить за собой… Вчера вот сидел в ближайшем трактире… Сегодня вроде бы нечего опасаться, тем более я четко приказал: в последний раз. — Хуже всего, что Лебедев мямлил и катал слова, как леденцы, и вдруг совсем размяк: — Это Николя меня уговорил… Я не хотел его отпускать, почти запретил… Ухо ему вылечил…

— В «Неметти»?

— Где же еще… — Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул.

— Как же могли рискнуть жизнью мальчишки?!

— Я бы сам пошел, да там каждая собака меня знает… А тут надо было миллионщика сыграть… Ну и он…

— Понимаете, что послали его на верную смерть?!

— Ну, уж… тоже… Не надо так… Первое свидание, что она, дура, что ли…

Не слушая больше липких оправданий, Ванзаров кинулся в дежурную часть. Парочка городовых подремывала после дежурства. От громового раската они подскочили с лавок, не понимая, тыкали глазищами. Родион в другой раз гаркнул тревогу. Постовые очнулись и бросились в конюшню. Он побежал за ними, и торопил, когда запрягали, и выводил полицейскую пролетку. Лебедев молча терся поблизости.

Родион прыгнул первым и приказал нестись что есть мочи.

* * *

Вечер догорал. Уставший оркестр мучил последние такты, торопясь к финальной ноте и домой. Гости, что продолжили вечер в других заведениях, оставили залитые столы и забытые бокалы. Официанты ленились, ожидая, когда публика удалится, чтобы убрать разом. Даже папиросный дым устал, истончаясь в зыбкое марево. За столиками остались упорные. Которым некуда деться. Или возможности не рассчитали. Но и они досиживали по необходимости.

Из гардероба донесся шорох, словно волокли по сухому песку жесть. Официанты сбились стайкой напуганных птичек, ожидавших грозовую тучу. Загремели кованые подковы. Под шаркающий звук ножен в зал вошел юный господин с двумя городовыми. За ними поднималась сумрачная фигура с желтым чемоданчиком. Официанты старательно кивали знакомому лицу, но оно не удостоило их внимания.

Головы обернулись на вошедших. Меньше всего они походили на опоздавших гостей. Молодой человек в строгом пальто осматривал зал цепким придирчивым взглядом, от которого хотелось залезть под стол. Он не двигался и только водил головой, как лучом прожектора. Под лучом этим никто не смел шевельнуться. Дамы и недопитые бокалы замерли. Замерли и господа. Только инструменты не могли остановиться. Скрипки и медь надрывались отчаянно.

Оркестр выдохся. Зал притих. Было слышно, как за проемом скребется гардеробщик, а случайная капля сорвалась на тарелку. Все чего-то ждали.

— Их нет, — тихо сказал Ванзаров. — Что дальше?

Городовые переглядывались, не понимая, зачем их оторвали от сладкой усталости.

Лебедев поманил знакомого официанта. Тот подбежал с готовностью.

— Вчера и сегодня здесь новенький был, такой, в завитушках, молодой и щедрый…

— Так точно-с, были-с. Вон за тем столиком у эстрады изволили сидеть.

— И дама с ним в открытом платье?

Официант кивнул в знак того, что не оспорит, но более — ни слова. Сплетни — это мерзко и недостойно.

— Куда делись?

— Изволили столик опрокинуть, шампанского три бутылки заказать, одну на себя от радости вылили-с…

— Я спросил: куда они делись?

— Приказали извозчика и уехали-с… — Официант не знал, чему больше удивиться: наивности вопроса или мрачному тону, каким он был задан.

— Куда отправились, не сказали?

Это осталось совершенно неизвестно официанту.

Аполлон Григорьевич подошел близко и схватился за пуговицу ванзаровского пальто:

— Уехали, говорят…

— Я слышал, — ответил Родион, сдерживая голос.

— Он мальчик хороший, славный, умный, наш Николя… Я ему точные инструкции дал… Ни капли не пить…

— Выполнил в точности: бутыль на себя опрокинул.

— Это он в роль вошел. — Лебедев словно заискивал за непутевого сыночка перед директором гимназии. — Такой умный мальчик, находчивый, я в него верю…

— Представляете, что теперь делать?

Этого вопроса Лебедев старался избегать. Отменный ум и эрудиция ничего не могли противопоставить такому простому вопросу. А потому, поджав хвост, спрятались под лавку. Оставив своего хозяина в глухой растерянности. Он сам не знал, что теперь делать.

— Обойдется… Первое свидание… Что она может… Только наживку заглотнуть…

Звучало это настолько беспомощно, что Лебедев и сам не верил.

— Куда она могла повезти Гривцова?

И на это нечего было ответить. Лебедев осматривал закопченный потолок.

— То есть вы оставили Гривцова совершенно одного? — перевел это молчание Родион. — И филера не приставили, чтобы потихоньку присматривал за мальчишкой? Даже Курочкина не позвали на помощь?

Мысль была настолько проста и очевидна, что Аполлон Григорьевич потерял дар оправданий. Он был раздавлен собственным легкомыслием. Надо же было совершить такую ошибку на ровном месте! И это после стольких лет побед и свершений! Вина была столь нестерпима, а совершенная глупость столь очевидна, что от них некуда деться. Лебедев оказался прижатым к стене, от которой невозможно увильнуть. От безнадежности своего положения он стал медленно закипать. Щеки побагровели, кулаки сжались. Заметив перемену, городовые отодвинулись подальше.

Только Ванзаров не замечал, до чего довел друга. Он смотрел куда-то в пространство, словно забыл, где находится.

— Поселили Гривцова в дорогой гостинице? — вдруг спросил он.

С Лебедева словно сняли груз. Он выдохнул и почти наивно спросил:

— А как догадались?

Хоть было не место и не время, Родион сказал:

— Слишком тщательно умеете находить улики. Значит, так же тщательно их прячете. Какой юный наследник без своего номера в роскошном отеле. В «Европейской» она уже была. Что выбрали: «Франция» или «Англия»?

— «Франция», — признался Лебедев. — Почему решили, что юный наследник?

— Кого еще из Гривцова сделать? Не офицера же гвардии. Ваша заколка, часы и цепочка плюс какие-нибудь золотые шахты Маньчжурии. И готов наследник… Сколько шансов, что они поехали во «Францию»?

— Я не знаю, — признался Аполлон Григорьевич. — Не домой же к матушке наследник повезет… Такой хороший мальчик… Пятьдесят на пятьдесят…

— Больше, значительно больше…

Родион заспешил к выходу. Городовые с Лебедевым устремились за ним. Их провожали удивленные взгляды усталых гостей. И чего только полиции было надо? Вроде не облава на бланкеток. Воров здесь не бывает. Так чего приходили? Вошли как привидения, постояли, пошушукались и убежали. Далека еще от идеала наша полиция, да.

* * *

Лебедев приложился к створке. В номере было тихо. Но из-под щели пробивалась полоска света. Там кто-то был. Он прикоснулся к ручке, как к раскаленной кочерге, нежно и трепетно. Дверь от легчайшего нажима поддалась. Запереть забыли.

Родион одними глазами дал команду на изготовку. Городовые застыли пружиной.

— Что бы там ни было, дайте слово держать себя в руках, — прошептал он. — Нам нужен живой убийца.

Аполлон Григорьевич только моргнул, словно подписал дарственную на свою душу. И без дальнейших колебаний рванул створку.

Коля лежал на ковре, запрокинув голову. Руки, раскинутые широко, хотели обнять всех, кто переживал за него. Глаза закатились, тяжелый свист вырывался из раскрывшегося рта.

Барышня была рассержена. Она копалась в чемоданах и не находила того, что искала. Выкидывала рубашки и нижнее белье. Она была очень занята. И заметила слишком поздно. На нее летело что-то огромное, с искаженным лицом. Словно в тягучем сне, она увидела все ясно и медленно. Над тем, что было человеком, а не падающей колонной, висел огромный шар, налившийся красным. Шар несся высоко и почему-то опережал человека. Чем ближе он становился, тем яснее в нем проступали налитые костяшки и стиснутые промежутки пальцев. Грубые мужские волоски на фалангах. Кулак неумолимо приближался. Она ощутила вкус крови, что сейчас хлынет, и хруст навсегда поломанного носа. От неизбежного страха она закричала тонко и протяжно, как раненая птица, что рвется из силков.

— Не сметь! — разнесся чей-то голос, показавшийся раскатом грома.

Кулак падал на ее такое красивое и ухоженное личико, и сейчас от него останется жидкая каша. Он приближается. Ничто его не остановит. Искра зажмурилась. Она ощутила порыв ветра, что пронесся мимо лица, и услышала, как проломилась спинка кресла, отлетев в стену.

Кричала она искренне и отчаянно.

Сокрушив стул, Лебедев стоял, широко расставив ноги и дыша загнанным бизоном:

— Все равно убью, — прорычал он.

Не разжимать век. В темноте не так страшно. Последний воздух выходил из легких, надо вдохнуть. Она боялась пошевелиться. Как будто от этого зависело, останется лицо невредимым или нет.

— Подойдите сюда! — позвал все тот же голос.

Искра ощутила, как что-то большое, словно скала, отодвинулось. В закрытых веках посветлело. И она приоткрыла один глаз.

Стоя на коленях, Лебедев щупал пульс, заглядывал в зрачки и трогал лоб.

— По-моему, дрыхнет без задних ног, — сказал Родион.

Аполлон Григорьевич не мог поверить в такое чудо. Коля, испускавший последний вздох, всего лишь протяжно храпел. Был он и без чувств, и без памяти. Потому что спал глубоким сном юного организма, принявшего сверх всякой меры. Пиджак и рубашку разукрасили сырые пятна. От Коли пахло, как от извозчика после праздника. Но в остальном казался целым и здоровым.

— Вот негодник, — с неизмеримой лаской сказал Лебедев и бережно положил руку спящего мальчишки на ковер. — Даже не наблевал…

— У него отменный учитель, — сказал Родион. — Мальчик хороший. Послушный. В точности исполнил, что велели. Будет что вспомнить официантам.

Лебедев так обрадовался Коле в живом виде, что пропустил камешек мимо ушей. Живой — остальное не важно.

И она вполне оправилась. Села на ковер, обхватив колени, с интересом разглядывая чуть полноватого юношу, что спас ее от неминуемого кошмара. Искра расчехлила оружие, готовясь к главной битве. Это будет похуже летящего кулака. Звериным чутьем она поняла, что домашнего вида юнец куда опасней того, высоченного. Чему и улыбалась.

Родион подошел осмотреть разбросанные вещи. Подготовка проведена основательно. Даже кальсоны наследнику закупил. Полная достоверность.

— Не нашли золотых слитков или ассигнаций? Опять не повезло? — спросил он, приятно улыбаясь барышне. Такая женщина заслуживала тонкого обращения. Голые руки, обнимавшие юбку, горевшую зелеными искрами, казались нежными и хрупкими. Невинными и безгрешными. Как и должны быть у настоящей кобры.

— Не понимаю, о чем вы? — Она беззащитно похлопала ресницами.

— Наследник маньчжурских рудников оказался нищ.

— Ах, я не понимаю, что вы такое говорите, господин полицейский.

— Хорошо, что нам не надо представляться.

Подошел Лебедев, окатил барышню потухающей ненавистью и выставил на ладони бутылочку темного стекла:

— Все, попалась, — сказал он буднично. — Хлороформ у нее в ридикюле.

Искра сочла нужным похлопать ресницами. Вся такая невинная.

* * *

Улица отдалась зябкому сну. С крыш капало. Дул промозглый ветер, теплый и колючий. Под ногами хлюпало снежное месиво. Иван был счастлив. Провалы памяти, что пугали и отнимали силы, не возвращались. Терлецкий был ласков и даже похвалил за чистый вид. Самое главное — в душе Ивана наконец наступили мир и затишье. Он понял, что напрасно все дни, что помнил, и, наверно, еще больше те, что забыл, так мучил себя. Когда все так просто и естественно.

Теперь, когда он точно узнал, что должен делать, ему стало хорошо и даже радостно. Оказывается, так просто обрести покой в душе: принять решение, с которого нельзя свернуть. Казаров точно знал, что с этого решения свернуть нельзя. Он себе этого не позволит. И все останется в прошлом. Не будет гадкого магазина с мерзким, до самых печенок, запахом роз, которые он люто ненавидел. Не будет Терлецкого с его уроками и дисциплиной. Не будет страданий.

А что же будет?

А что будет, то и будет. Быть может, одно нескончаемое наслаждение. Или ничего не будет. Какая разница. Зачем об этом думать? Еще начнешь размышлять, перебирать, как раньше, того глядишь, духу не хватит. Теперь надо крепко за себя держаться. Осталось совсем немного.

От этих мыслей, от того, что он умеет быть сильным и спокойным, Казарову стало светло и спокойно. Он поднял воротник, засунул руки в карманы и побрел в сторону дома, где снимал угол.

Мимо пронеслась бешеная пролетка, кони били копытами с такой яростью, что брызги полетели ему в спину. Иван не обернулся и даже кулаком не погрозил. Какие это, в сущности, мелочи — брызги снега. Перед тем решением, что он принял, все казалось мелким и несущественным.

Он прикинул, что успеет поспать, наверное, часов пять. Теперь он не боялся засыпать. И утром снова в магазин. Обязательно нужно, чтобы внешне все оставалось как прежде. Чтобы никто не догадался. Особенно Терлецкий. Ивану казалось это особенно важным.

* * *

В полицейском участке она держалась раскованно. Скинула полушубок, выставив беззащитно-прекрасные плечи, закинула ногу на ногу. Из-под юбки высунул носик острый ботиночек. В подбородок уткнулся указательный пальчик, локоток вызывающе устроился на колене. Искра открыто и призывно рассматривала молодого чиновника. Вороненые усы ей всегда нравились. А в этом было еще что-то, что занимало. Хотелось забыть о профессии и познакомиться с ним поближе. Но, видно, не в этой жизни. Сзади пыхтело чудовище, что чудом не сломало ей нос. Этот господин был неинтересен. Таких она видывала. Городовые и вовсе отошли в смущении.

Искра не скрытничала. Назвала свою фамилию, отказалась от чести бланкетки и подтвердила, что проживает в столице на законных основаниях. Вела себя так, словно не она на допросе. А совсем наоборот.

— Почему меня задержали, господин Ванзаров? — спросила она томно. — Разве проводить вечер с мужчиной — преступление? Разве за любовь наказывают?

— Проводить — нет. Пытаться убить, отравив хлороформом, и обобрать — безусловно.

— Считаете меня воровкой? Посмотрите на меня. Одно платье стоит больше, чем все одежонки того бедного мальчика. Да, он мне понравился, угостил шампанским, повез к себе. Но на пороге силы его оставили. При чем тут я? Что я у него украла? Предъявите же.

Лебедев, ходивший как маятник, нагло засмеялся.

— Ишь какая! — добавил он и захрустел конфетами.

Его не удостоили и взглядом. Искра подалась к Родиону:

— Разве не видите, что совершили ошибку и задержали невинного человека? — сказала она. — Но я готова простить. Я готова простить вам…

— Крайне признателен. — Родион слегка поклонился, хотя за канцелярским столом много не накланяешься, того гляди лоб расшибешь. — Вы задержаны по подозрению в убийстве.

— Да, я убивала, — сказала она с наигранным вызовом. — Я убивала мужские сердца. Многих покинула с разбитыми и печальными. Но исключительно с живыми сердцами.

— Вы подозреваетесь в убийстве барышень: Ольги Кербель, Марии Саблиной и Зинаиды Лукиной, — буднично, как чиновник, отчитал Родион. — С чем и будете задержаны до выяснения всех обстоятельств или дачи признательных показаний. Желаете сделать признательное показание?

Искра убрала пальчик и прислонилась к спинке стула. Что-то не понравилась ей игра, совсем не про то зашел разговор. Не зря опасалась молодого.

— Что за чушь, — ответила она уверенно. — Знать не знаю никаких барышень. Меня интересуют мужчины, а не какие-то облезлые курицы.

— Факты говорят обратное.

— Какие факты! — Искра впервые повысила голос. — Нет у вас ничего.

Родион подвинул склянку темного стекла:

— Этот хлороформ был обнаружен в вашей сумочке. При помощи него привели в бессознательное состояние чиновника полиции Гривцова, который выполнял особо секретное поручение… Прошу не перебивать… С помощью этого же хлороформа вами были отравлены все названные барышни. Результаты экспертизы это подтверждают, все верно, Аполлон Григорьевич?

— Как в аптеке, — ответил Лебедев сквозь леденцы.

Женщина в змеиной коже сразу поняла, что на шее затягивается петля. Крепко и основательно. Юнец оказался куда хуже, чем хотелось. Просто змей какой-то.

— Не травила я никаких девиц, — сказала она. — Да и вашего клоуна тронуть не успела. На руках еле дотащила. И хлороформ не нужен.

— Это будете рассказывать присяжным, — пообещал Родион так сухо, словно был бездушным чинушей. — Наше дело маленькое: найти факты, записать в дело, снять показания. Убийца найден, а там пусть прокурор разбирается. Можете облегчить участь исповедью и признанием. Три убийства — тяжкое преступление. Но наказание может выйти не столь суровым. Десять лет каторги редкий мужик вынесет. А вы… Ну, да мое дело маленькое.

— Что за дичь! — Искра вскочила, но лапа криминалиста впечатала ее в стул. — Отпустите! Вы мне плечо сломаете! Я не понимаю, про каких барышень тут говорят!

— Не понимаете? Что вы делали утром 1 февраля?

— Не помню… Спала.

— А утром 5 февраля? Или шестого? Тоже — спали?

От хищной красотки не осталось и перышка. Растерянная, напуганная женщина закуталась в накидку. Теперь ей было по-настоящему страшно.

— Объясните, что надо от меня?

— Нам нужна правда, госпожа Завадская, — сказал Родион. — Чтобы сомнений не осталось, хочу пояснить кое-что. Мы найдем на каждый день по свидетелю, который покажет: именно вы заходили первого числа в отель «Эрмитаж», пятого — в меблированные комнаты «Дворянское гнездо», а шестого оказались в гостинице «Центральная». И каждый покажет уверенно на вас. Закончит дело этот пузырек. Итого — за трех барышень десять лет.

— Я ничего этого не делала.

— Но я могу вам помочь…

Родион ждал.

Искра старалась соображать и взвешивать, но страх мешал, путая мысли.

— Что вы хотите? — тихо сказала она, сдавшись на милость симпатичного мужчины.

— Так и быть, сниму с вас подозрения в убийстве барышень. Но за это даете признательное показание в убийстве князя Юнусова. Всего лишь одна жертва и три года каторги. Обмен стоит того.

— Я не убивала его, зачем мне это!

— Вам была нужна его чековая книжка. Но дело не выгорело. Утром князя Юнусова нашли мертвым в номере «Европейской». Хотя он прикрывал вас мужским плащом, прислуга заметила и сможет опознать. Наверняка.

— Не убивала я его! — в отчаянии воскликнула Искра. — Налила немного хлороформа в платок, заставила его нюхать аромат моих духов, но и только. Он уснул на диване, я еще на бок его положила, чтобы не задохнулся от рвоты.

— Такая забота. Но если не вы убили Юнусова, почему на следующий день опять пошли в «Неметти»? Вы были уверены, что князь мертв и не сможет вас изобличить.

— Да не стал бы он позориться! — Искра дернула подбородком, словно ей досталось кулаком. — Ну, хорошо, это был риск, мой риск! Это был вынужденный шаг. Денег почти не осталось, и я решилась еще раз попробовать в «Неметти». И тут как раз этот… Я его сразу раскусила, «наследника». Думала, сынок купеческий развлекается. Все равно при деньгах…

— Готовы изложить это в собственных показаниях?

— А чтоб тебя… Зухер[10] несчастный! Давай бумагу…

Маскарад кончился. Блестки пали. Искра открыла личико. И хоть было оно сильно не в духе, но зато настоящее: сильная, умная и решительная воровка. Только удача не подфартила. Всякое бывает в карьере легендарных воров. Искра наверняка далеко пойдет. С такими данными — успех обеспечен. Если не нарвется на нож. Воровской мир конкурентов-одиночек не жалует. Везде должен быть свой порядок. Пока же она водила пером, часто макая в чернильницу и сопя.

Чтобы не спугнуть, Родион отошел в сторону.

— Только что ее из петли вынули, — тихо сказал Лебедев.

Ванзаров кивнул.

— Жалко стало красотку?

— Это чувство ни при чем. Она не убивала Юнусова.

— Ах, вот как… А кто же?

— Потом объясню, там все просто, шептаться неудобно…

Признание было готово. Искра накинула полушубок, как побежденный, но не сдавшийся полководец накидывает шинель перед пленом. Она подмигнула красавчику, что провел ее:

— Эх, жаль, что так встретились, была бы моя воля…

— Раз так мудро поступили, что описали, как было дело, прошу вернуть перстень, золотые часы и брильянтовую заколку, что одолжили у наследника золотых рудников. Не хочется обыскивать даму. Вернуть можете вот этому господину…

Искра усмехнулась, поставила ножку на стол чиновника, медленно и высоко подняла юбку, так что показалась аппетитная часть ножки в черных кружевах, дернула потайной мешок и швырнула в руки Лебедеву.

— Для хороших людей ничего не жалко, — сказала она и зевнула.

— Крайне признателен. Портсигар и перстень князя Юнусова, полагаю, найдем в вашей квартире. Не могли вы вчера их заложить.

Ему ответили загадочной улыбкой.

— Позвольте дружеский вопрос?

— Дружеский? Ну, давай, умник…

— Где делали прическу?

Искра блеснула глазами не хуже кобры:

— Чтоб я кого-то к своей голове подпустила? Да не в жисть… Только сама. Своими, вот этими умелыми ручками. Все, веди в камеру. Спать хочу.

Она отправилась, покачивая бедрами. Городовой покорно шел следом и не мог оторваться от плавных движений, как завороженный. Из коридора, что вел в тюремную часть, донеслось:

Очи черные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные…

Лебедев хмыкнул:

— Вот ведь язва. Но вы ловко ее. И Гривцов все же молодец, пошел на героическую смерть. Я один сплоховал. Эх, вот она, старость. Глупею. Теперь на вас вся надежда.

— Не подлизывайтесь, — сказал Родион, устало разваливаясь на стуле. — Колю спасли не ваши инструкции, а его дурь. Что бывает только в России. Шампанское свернуло ему мозги, Искре пришлось о нем заботиться. Невероятно, но факт. Да и рисковал он вашими драгоценностями.

— Значит, все-таки она не убивала Юнусова?

— Конечно, нет. Обчистила карманы и безымянный палец. За что и задержана.

— Думаете, барышень не трогала?

— Ее специальность — богатые и глупые мужчины. Отличная приманка. Отличное тело. Отличный экземпляр. Зачем такие способности тратить на девиц? Нелогично.

— Верно. Хотя про записку я и сам догадался: не могла она… Кто ее подкинул, не знаете?

— Скоро узнаем…

Лебедев решительно взялся за чемоданчик:

— Раз виноват кругом… Поехали к вам, в «Европейскую», там этот новомодный бар еще открыт. Зальем вину. — И метким плевком отправил леденцы на пол участка.

Выбора Родиону не оставили.

* * *

Официант вертел полотенцем в бокале, чтобы не заснуть. Хоть теперь его гордо именовали «бармен», лучше не стало. Уж полночь близится, а бармена все нет-нет, да и дернут по какой-то ерунде. То им водки, то опять водки, то еще водки. Хоть бы кто заказал коктейль. Не понимают господа, что водку в трактире пить положено. А здесь — наслаждаться симфонией ароматов в одном бокале. Так ведь нет же! Что за народ у нас, честное слово. Никакой европейской чувственности. Третью рюмку уже засадил, и снова мало. Кивнув господину за стойкой, официант подал новую на серебряном блюдце и демонстративно отвернулся.

Аполлон Григорьевич метким броском осушил рюмку. Он не мог опьянеть. Легкий, расслабляющий дурман, который так был нужен, потерялся в закоулках трудного вечера. Голова его была слишком ясной, и в ней вертелись свежие картинки.

— Я на каторгу не соглашался! — вдруг сказал он, отправил коробку монпансье в кадку с пальмой, вынул заветную сигарку, жадно раскурил, от души затянулся и выпустил густой дым. Бармен схватился за нос, словно пострадал в уличной драке, и бросил на произвол судьбы и бар, и стойку. С него было достаточно.

— А-а-ах, родимая… Как же я по тебе соскучился… Вот она, сила, не то что эти сопли разноцветные жевать.

Ванзаров ощутил знакомый дух во всей его неописуемой гадости, но возражать было нельзя. Такой уж вечер выдался.

— С Гривцовым все нормально? — спросил он.

— Что с ним будет! Организм молодой, крепкий. К утру проспится. Доставили его на руках городового Самсонова, как на перине, да. Передали из рук в руки матери, как павшего греческого воина — на щите. На Самсонова орать бесполезно, ему все едино. А вот я искренне рад, что не попался под горячую руку его матушки. Не люблю женских истерик по всяким пустякам. Наделал Николя дел. Отличился, нечего сказать.

В ответ на пронзающий взгляд Аполлон Григорьевич поправился:

— Ну, все мы хороши…

— Не мы, а вы, — поправил Родион. — Мало того, что пыль мне в глаза пускали, так не увидели очевидных фактов. Точнее — не захотели их видеть. Сделали вид, что ослепли на один глаз. Это же очевидно: три убийства барышень не имеют никакого отношения к Юнусову. И хлороформ тут ни при чем. Как и госпожа Завадская.

— Как же поняли, что у князя юного случилось?

— Это так просто и очевидно, что сейчас нет сил объяснять.

— Искру тоже отпустите?

— Оформим мелкую кражу. Получит свои три месяца. Что еще с ней делать? Такую лихую барышню исправлять — бесполезно, пугать — глупо. Вы мне лучше скажите… — Родион посмотрел сквозь полную рюмку на буфет. Разноцветные этикетки пузырились в линзе. — Часто встречали, чтобы использовали сразу два способа убийства: отравление и повешение?

Лебедев втянул струю дыма и выпустил краешком губы:

— Думал об этом… В тех делах, что проходили через мои руки, такого не было. И по статистике ничего похожего не припомню. Отдельные отравления хлороформом — сколько угодно. Про повешение и говорить нечего. Чаще всего убийство так скрывают.

— Тогда зачем их вешали?

— Это только пристав Бублик знает.

— Как же он считает?

— Говорит: для красоты. — Лебедев подмигнул: дескать, не теряйте бдительности, не зря этому учил. Сигара наконец добралась до проглоченных стопок, стало легко и свободно.

Ванзаров покрутил мысль вместе с рюмкой.

— Как рабочая гипотеза подходит. Только ей не хватает какой-то важной детали. Попробуем найти. В снимках не заметили ничего странного?

— Аппетитные, хоть и мертвые барышни. — Аполлон Григорьевич зычно икнул. — На любой вкус: хошь — блондинка, хошь — брюнетка. А любишь рыженьких — ни в чем себе не отказывай.

— Тупик, — согласился Родион. — Вернемся назад. Как совершить два преступления над одним телом?

— Намекаете, что их… — Лебедев развел пальцы знаком «V».

— По-моему, очевидно.

— Один держал, другой хлороформом заливал. Вдвоем и тело вешать легче…

— Не только. Не забывайте, что за барышнями следили. Одному — крайне утомительно.

— Фигаро здесь, Фигаро там, да!

— Как вы сказали?

— Это не я сказал, это Россини…[11] Что вы так взволновались? Прямо стойку сделали. Ух! Усищи торчат! Жуть прямо. Хорошо, что барышни не видят, так бы и попадали у ваших ног.

— Нет, вы тут ни при чем… — ответил Родион. — К Монфлери давно ходите?

— Достаточно, чтобы стать драгоценным клиентом.

— Не знаете, что за драма случилась в его семье?

— Что за драма? — переспросил Лебедев.

— Это я вас спрашиваю. Давно, лет двадцать назад. Может быть, помните дело?

Аполлон Григорьевич отвесил поклон до самой стойки, пепел сигары освежил мраморную доску:

— Благодарю, дорогой друг. Понимаю, что меня в старики зачислили, и не перечу тому. Но чтобы так… Двадцать лет назад еще реформа не случилась, я еще гимназию не окончил! Тут еще старик Путилин вовсю хозяйничал. А он: «Помните дело»? Нет, не помню! И вообще знать не желаю, раз вы такой грубиян. Сидите как сыч, а я один за вас должен отдуваться, то есть отпиваться…

К буфету вернулся несчастный официант. Закрывая нос надушенным платочком, он гордо нес свою муку.

— Эй, половой… — ласково позвал Лебедев.

— Я бармен! — гордо ответили ему.

— Не важно… Водки, мэн… бар… Тыр-пыр…

Несчастный официант полез за свежей рюмкой.

— Так что вы там про Фигаро? — напомнил размякший и вконец подобревший Аполлон.

— Фигаро тут ни при чем…

— Жаль. А хотите ради вас арию спою?! Мне не жалко! Для поднятия духа!

— В другой раз, — ответил Родион.

— Арию не хотите? Ладно… Я вот ради вас опять курить начал, так что мне теперь кое-куда… Но это: т-сссс, большая тайна, вход воспрещен, ну и пусть себе катится со своими конфетками… Так о чем я? Ах… да… Я ради вас — на все готов. А вы, Ванзаров, жулик и шулер. Так и не сказали, где пропадали на том свете и зачем. Нет, ну вот скажите?

— Придет время — обязательно расскажу. За вами, Аполлон Григорьевич, должок.

Лебедев опрокинул рюмку, как вздохнул, и затянулся сигарой, тлевшей у пальцев:

— Долги надо отдавать. Долг — дело чести. Что я задолжал?

— Завтра проверьте, кто из ваших друзей жаловался на страхи любовниц. А на сегодня желаю вам спокойной ночи…

Родион спрыгнул с барного стула, на котором было высоко и неудобно, и твердо отправился спать. Лебедев посмотрел ему вслед, закинул в себя оставленную другом рюмку, широким жестом расплатился и, к великому облегчению бармена, отправился вон.

Шагая по темным улицам и махая бессонным городовым, он напевал бравурный мотивчик, приговаривая:

— Жулик, да… Но какой умница…

* * *

Каждое утро начиналось одинаково. Из накрахмаленных салфеток вынимались щипцы и щипчики, ножницы и ноженки, пинцеты, щеточки и расчески. Даже бритва в кожаном чехле хранилась ночью в свежей материи. Чтобы пылинка не смела прикоснуться. Семен Иванович относился к инструменту с трепетом влюбленного. Он холил металл до зеркального блеска, а каждый зубчик расчески протирал ваткой, смоченной в спирте. В щетках, коими разглаживались волосы перед завивкой, даже великий криминалист не обнаружил бы чужого волоска. Каждая мелочь в салоне гордилась чистотой и пребывала в строгом порядке. Флаконы с духами и баночки с пудрами стояли строгими, навсегда определенными рядами, а рабочие ножницы на кожаном фартуке были выложены по линейке.

Семен Иванович довел совершенство до такой степени, что салон превратился в хрустальную игрушку, хрупкую и нежную. И сам он был сродни фарфоровой статуэтке. Седина в отточенных усиках и чистенькие морщинки казались изыском самого мастера, какой по первому желанию исправит и вновь станет молодым да чернявым. Привычка угождать клиентам отложила несмываемую печать доброжелательности. Мягкое, всегда улыбчивое выражение не сходило с его лица. Он никогда не совершал резких поступков, сильно не смеялся и бурно не возмущался, не кричал и не рыдал, воспитал в себе ровный и гладкий характер, как фарфор. Что нравилось всем. Его хотелось погладить, как симпатичную куклу. Некоторые барышни, не избежав соблазна, тыкали его пальчиком и даже щипали за локоток. Семен Иванович относился к любым проделкам с неизбежной мягкостью и только щурился в приятной улыбке.

Судя по записи, которую Семен Иванович прекрасно помнил, но еще раз проверил, ближайшая клиентка ожидалась через час. Салон готов принимать гостей хоть сейчас. Чтобы не тревожить наведенный порядок, Семен Иванович аккуратно сел на краешек дивана, сложил руки на коленях, как прилежный школьник, зажмурился и стал ждать. Шло время, Семену Ивановичу было хорошо и спокойно сидеть вот так, в уютной тишине своего салона, где каждую вещь он знал на своем месте, и во всем его маленьком мире чистота и порядок. Куафер наслаждался покоем, не бездельем и ленью, а покоем в самом чистом смысле, когда не надо волноваться и тревожиться. Потому что сейчас будет как завтра и как было вчера.

Он услышал, как хлопнула дверь и колокольчик радостно взвизгнул. Семен Иванович знал, что для клиентки слишком рано. Не разжимая глаз, он ожидал, что гостья спросит, и он ласково пояснит: требуется предварительная запись. Если дама окажется настойчивой и будет требовать причесать, или подзавить локон, или прочую глупость, какую можно сделать, по ее мнению, за пять минут, ей мягко откажут. Нельзя ради вздорной прихоти нарушать порядок.

Дама нарочно громко кашлянула:

— Прошу прощения, господин Жос?

У нее оказался приятный, но мужской голос. Семен Иванович нехотя вынырнул из спокойной темноты. На его чистом, только что натертом полу стоял молодой господин, который не счел нужным вытереть ноги. Калошами, по молодости, брезговал. С улицы занес снежные разводы. Придется опять браться за швабру. Извиняли невоспитанность гостя вороненые усы отменного качества.

Семен Иванович милосердно простил грубое вторжение и со смиренной улыбкой спросил, что приятному юноше угодно.

Приятный юноша сообщил, что он не просто гость, а гость из сыскной полиции, и к тому же для особых поручений. На лице парикмахера эта новость не вызвала даже дрожи ресниц. Семен Иванович был само законопослушание. Он не счел нужным встать с диванчика. Молодой человек подошел сам.

— Взгляните на эти снимки. — Он раскинул веером три фотографии. — Не затруднит указать ваших клиенток?

Глаза Семена Ивановича были в таком же порядке, как и инструменты. Для куафера ясный взгляд важнее остроты лезвия. Лезвие наточить можно, а ясность взгляда надо беречь. Причем не только на прически. Жос презирал очки и не позволял себе щуриться.

— Конечно, две из них мои постоянные клиентки.

— Будьте добры указать точно.

Мизинчик с полированным ноготком нацелился на первый, затем на третий снимок.

— Помните их имена и фамилии?

Какой наивный юноша. Если бы пришел не из полиции, с ним следовало попрощаться. Семен Иванович помнил все, что ему было нужно.

— Вот эта Машенька Саблина, а это Зиночка Лукина.

— Давно стали вашими клиентками?

— Чуть меньше года назад.

— Когда видели их в последний раз? Проверьте по книге записей.

Вопросы юноши были скучны. Конечно, Семен Иванович мог изобразить забывчивость и потянуть время, полистав страницы. Но время истекало, а ему пол протирать. Скорей бы отвязаться.

— Машенька была записана на пятое февраля, а Зиночка — на шестое.

— Они не пришли. Не откажете им от салона?

Жос покорно улыбнулся:

— Барышням надо прощать маленькие капризы. Иначе они уйдут к другому мастеру.

— Что бы сказали об их прическах?

— Это нельзя назвать прической, молодой человек. Они всего лишь распустили и разгладили волосы.

— Какие у вас интересные щипцы! — сказал Родион с неподражаемой наивностью. — Для чего они?

«Полиция, полиция, когда же ты поумнеешь!» — подумал Семен Иванович, но выразил исключительное добродушие:

— Эти щипцы предназначены для горячей завивки. Иначе называемые марсельскими, по имени их изобретателя, господина Марселя, если вам угодно.

— Кстати, вам привет от Ильи Ильича.

— От Давоса?! — Господин парикмахер источал ровную душевную теплоту. — Как это мило. Мы так давно не виделись. И от меня ему большой поклон.

Семен Иванович выразительно посмотрел на маятник. Украдено столько бесценных минут утреннего покоя.

— Господин Ванзаров, если ничем более не могу быть полезен вам…

— Вы дружили с семейством Монфлери?

Вопрос был столь неожиданным, что Жос потерял на мгновение отточенное добродушие. Хуже того: растерялся и не знал, что ответить сразу. Замешательство не продлилось долго.

— Это было слишком давно, — сказал он.

— Меня интересует трагедия, что произошла в их семействе.

Таких моментов Семен Иванович старательно избегал. Ужасно, когда в упроченный мирок врывается необузданная сила. Потом долго и трудно приходишь в себя. Неприятно, как расческа с чужими волосами.

— К сожалению, ничем не смогу вам помочь.

— Не помните, что случилось?

— Прошло больше двадцати лет. Прошлое для меня в тумане. И я не хочу его ворошить.

— Как странно. Трагические происшествия помнят куда отчетливее радостных. Плохое не забывается.

— Ко мне это не относится.

— Как звали господина Монфлери, вы помните?

Семен Иванович поколебался, но ответил:

— Жан.

— А его супругу?

— Кажется… Ядвига или Зося.

— Какая у нее была девичья фамилия?

— Что-то польское. Она из поляков.

— Для меня исключительная загадка: что же могло случиться в благополучном семействе такого, о чем вы не хотите вспоминать?

Гость становился несносным. Семен Иванович сдерживался от негодования, что случалось крайне редко. Его спокойствие подверглось серьезному испытанию. Он медленно закрыл глаза, чтобы оградить себя от неприятностей, и ответил:

— Это было так давно, что деталей я не помню.

— А в целом?

— Они… погибли.

— Муж и жена?

— Прошу вас, оставим эту тему.

— Можно сделать вывод, что они трагически погибли?

— Если вам угодно.

— Что стало с детьми?

— Были отданы на воспитание родственникам. Огюст по достижении совершеннолетия наследовал дело отца. И добился больших успехов.

— Вы с ним общаетесь?

— Я бы с удовольствием. Огюст сторонится. Быть может, не хочет напоминаний о прошлом в моем лице. Это все, что я могу вам сказать.

— А что стало с другими детьми?

— Гражина вышла замуж и уехала в Варшаву. Про судьбу младшего мне ничего не известно.

— Но имя наверняка не забыли.

— Кажется… Теодор.

— Для чего используете хлороформ?

Господин Жос терпеливо улыбался:

— Я не использую хлороформ, с чего вы взяли?

— Но как-то же он применяется в парикмахерском искусстве.

— Раньше кое-кто чистил ножницы, но от этого быстро отказались. Есть куда более простые и безопасные средства. Чтобы голова не болела потом.

Гладкий старичок оказался на удивление твердым. Куда прочнее преданий семейства Монфлери. Следовало с ним повозиться подольше, но Родиона манила занятная вещица на стене. Просить ее бесполезно. Старик упрется и не отдаст. Из жадности или вредности. Очень вредный старикашка, в сущности.

Ванзаров оглянулся в тревоге:

— Вы только посмотрите, что делается! Семен Иванович, хулиганы вашу вывеску ломают, зовите городового.

С неожиданной прытью Жос побежал к дверям и высунулся. Вывеска мирно и чисто сверкала на всю улицу. И никаких разбойников. Кажется, сегодня его терпению досталось редкое испытание.

Семен Иванович собрался высказать гневное замечание и вообще намекнуть, что подобные шуточки недостойны полиции, но молодой человек смотрел глубоко наивными глазами:

— Ой, простите, мне показалось, что безобразие совершают.

Он наговорил вежливых глупостей, быстро попрощался и выскочил из салона. На полу осталась черная лужица. Семен Иванович печально вздохнул и осмотрелся. Оказалось, что его маленький и уютный мирок пострадал куда больше. На стене, где висели портреты дам в модных прическах, зияло пустое место. Одной фотографии не хватало. Жос испугался не того, что пропал старый снимок. Тревожило, что исчез именно этот снимок.

* * *

Затерявшись в толпе Невского проспекта, Ванзаров извлек краденое. На него смотрела молодая женщина с чуть пухловатыми щеками, неброской красоты, но гордого и независимого вида. На черно-белом портрете не узнать живой цвет волос. Скорее всего — темненькая, брюнетка. Причесана просто, волосы завернуты в тугой локон, который прилегал к голове свернутым крылом. Никаких украшений, даже серег нет. Платье строгое, с высоким воротом, закрывающим горло. Снимок сделан в 1875 году, судя по надписи. Мутность старой фотографии не мешала разглядеть много интересного в ее лице.

Родион вовремя спрятал снимок. Иначе фонарному столбу был бы нанесен большой вред. Обогнув препятствие, сыщик ускорил шаг, чтобы попасть в участок как можно скорей.

У дверей стояла полицейская пролетка. Городовой не слезал с козел. Незнакомый чиновник замахал и бросился навстречу:

— Господин Ванзаров, меня за вами послали. Господин Лебедев просил явиться, как только сможете…

Бесполезно задавать вопрос «что случилось?». Залезая на подножку, Родион только спросил:

— Где?

— В меблированных комнатах Петроковкина, — сказал чиновник, устраиваясь рядом с кучером, он же городовой, и добавил на всякий случай: — На улице Жуковского.

Адрес известный. Дом находился в ведении 1-го Литейного участка. Недалеко от «Дворянского гнезда».

Пристава было не узнать. Роберт Онуфриевич ходил из угла в угол, заложив руки за спину, и мрачно зыркал на своих чиновников, не смевших не то что шутить, и рта раскрыть. Бублик балансировал между гневом и отчаянием. Такого в его участке давненько не случалось. Чтобы за неделю два происшествия со смертельным исходом — и припомнить нельзя. Что с этим делать, было решительно непонятно. Первый случай кое-как удалось замять, даже тот дерзкий мальчишка про него забыл. Но нынче попал, так попал. Деваться некуда.

Больше всего пристава злило, что на своей территории опять оказался на вторых ролях. Честно говоря — на ролях прислуги. Опять распоряжается господин из Департамента полиции, да еще приказы отдает высоким именем Вендорфа. Против такого нечего возразить. Бублик выполнил все, что от него потребовали: вывел чиновников в прихожую, закрыл двери в комнату и задержал свидетеля, хоть свидетель не мог убежать. Но все это словно из-под палки. Господина Лебедева уважал, но всему же есть предел. Опять указания раздает. И кто только догадался сообщить ему. С этим умником он отдельно разберется.

Аполлон Григорьевич с полным безразличием курил сигару, выпуская дым на лестницу. Желтый чемоданчик был при нем. Торопливые шаги по ступенькам оторвали от созерцания обоев. Лебедев затушил окурок о случайную вазу и воспрянул.

Городовой посторонился. Ванзаров оказался в прихожей. Первым делом он поздоровался с приставом. Всегда милый Бублик буркнул что-то сквозь зубы и отвернулся. Господа участковые чиновники нестройно закивали.

— Еще одна? — спросил он, снизив голос.

— Скоро узнаете. — Лебедев подмигнул и громко сказал: — Роберт Онуфриевич, введите в курс дела господина чиновника для особых поручений.

— Семерчук, доложить! — прорычал пристав.

Из ряда шагнул вперед чиновник невысокого роста и чина, откровенно робея. Он с трепетом раскрыл папку заведенного дела.

Около девяти утра в снимаемую квартиру постучалась прачка. Ей никто не открыл. Она заметила, что дверь не заперта, и вошла. Уж больно не хотелось приходить во второй раз. Вскоре от ее криков была разбужена вся лестница. Прибежал швейцар, заглянул в квартиру и сразу кинулся за полицией. Прачке стало дурно, сидит в дворницкой, ее отпаивают каплями.

— Та самая, подружка швейцара из «Дворянского гнезда». — Лебедев многозначительно нахмурился. — Помните ее?

Родион помнил.

Швейцар показал, что около восьми утра приходил посыльный из магазина цветов. Пробыл недолго и сразу ушел. Других гостей не заметил. К жиличке обычно приходил один и тот же господин, но прятал лицо под шляпой и даже не здоровался. Вот и вчера был. Соседи по площадке никого не заметили и ничего не слышали. Кроме криков прачки.

Семерчук закрыл дело и ждал в тревоге. Не оплошал ли. Родион поблагодарил.

— А теперь маленький сюрприз. — Аполлон Григорьевич подхватил под локоть и подвел к двери. Он гостеприимно распахнул створку, пропуская вперед.

В комнате хорошая, но недорогая мебель. Обстановка не отличалась богатством или модными новинками. Обычное жилище с некоторым достатком. В помещении сильный цветочный дух от множества домашних растений в горшках. Молодая пальма развесила лапищи около изразцовой печи. Шторы темно-зеленого плюша украшали окна высокими волнами. Одна штора висела совершенно прямо. В стене напротив входных дверей торчал массивный крюк. Морской пейзаж, снятый с него, стоял на полу.

Из-под ножки дивана виднелись голые ступни. Родион обошел вокруг.

На паркете скрючилась девушка в домашнем платье. Волосы соломенного оттенка разметались в беспорядке широкими кольцами. Руки вывернула неудобно. Шея перекосилась так, что подбородок задирался торчком.

Ванзаров отвернулся. Смотреть на это зрелище было мучительно. Такого зверства еще не попадалось.

— Ну, прозорливый Орфей наш, как подарочек? — Лебедев был в приподнятом настроении. — Сможете раскусить, что здесь произошло?

— Шнур нашли? — спросил Родион, повернувшись спиной к телу. Так было легче и запах крови казался слабее.

— Лежит, в двух шагах. — Палец криминалиста нацелился на картину. — Отрезан, как положено. Нож, бритва или ножницы.

— Кто она такая?

— Вы не увиливайте от вопроса… По домовой книге, некая Юлия Прокофьева. Въехала сюда полгода назад.

— Чья любовница?

— Понятия не имею. Никогда не видел. А теперь и узнать невозможно… Так что тут стряслось, как думаете?

— Известно, чем зарабатывала на жизнь? — вместо ответа спросил Родион.

— Об этом сведений нет. Какая-нибудь учительница. Хоть рисования.

— Она была сестрой милосердия.

Аполлон Григорьевич всем видом выразил недоверие:

— С чего вдруг решили? Загрубелые подушечки пальцев еще ни о чем не говорят.

— Она узнала запах эфира. Испугалась. Попыталась спастись. Может быть, оказала сопротивление. Убийца растерялся и… Чем это ее?

— Чтобы устроить из лица подобную кровавую кашу, нужно что-то вроде тупого ножа, отвертки, топорика для колки льда или подобного… — Лебедев нарисовал в воздухе острый конус и полез в карман. — Вот вам приз за сообразительность.

Родион взял бутылочку темного стекла. От нее шел неприятный, давящий запах.

— Где лежала?

— Закатилась под диван. Осталось понять, как ее заставили нюхать хлороформ.

— Это не так важно, — сказал Родион, возвращая улику. — Сейчас важнее другое…

— Чья любовница?

— Убийце сорвали его план. И при этом… Могли остаться следы.

— Очень вероятно, — согласился Лебедев. — Свежие царапины на лице или руках. Как любая женщина, она защищалась ногтями.

Ванзаров заставил себя обернуться.

— Аполлон Григорьевич, может, ошибаюсь, но почему так мало брызг на полу? Если били острым предметом по лицу, кругом должны остаться брызги. Но лужа только под головой, как она упала.

— Расчетливый, подстелил что-то заранее, — неуверенно ответил криминалист. Этот факт его тоже смущал. Но объяснения не находилось.

Родион вернулся к диванчику и провел по обивке. Ладонь была чиста.

— Что ищете? — встревожился Лебедев, беспокоясь о репутации, и так подмоченной.

— Нет, ничего. Я осмотрюсь.

Он подошел к дамской конторке. Альбом в сафьяновом переплете занимал почти всю столешницу.

— Госпожа Прокофьева находилась на содержании вашего знакомого, господина Дудникова.

Лебедев сразу же подошел:

— Это как же узнали?

— Трудно предположить, что барышня по доброй воле будет зачитываться такой занимательной книгой.

Буквы гордо топорщились золотом: «10 лет кредитного общества Дудников, Каравайкин и партнеры». Юбилейный альбом на добрую память сотрудникам и важным клиентам. Издано в этом году. Бумага не затасканная.

— Ах ты, ёшь… — как всегда изящно, выразился Аполлон Григорьевич.

Родион не стал делать того, что ему советовали, а открыл обложку. Под ней хранились две маленькие фотографии, снятые в ателье Смирнова. Дородный господин, завсегдатай салона Монфлери, смотрел вдаль, как положено. И пухленькая симпатичная барышня в мелких завитушках улыбалась чему-то известному ей одной.

— Господин Дудников неосторожен, — сказал Ванзаров. — Забыл, что с негатива можно сделать несколько отпечатков. Любящему сердцу трудно без портрета любимого. Вот и выпросила копию.

Оба снимка перекочевали из альбома в карман сыскной полиции. Под ним пряталась толстая тетрадка в муаровом переплете. Родион полистал страницы.

— Госпожу Прокофьеву беспокоил страх преследования, — сказал он.

— Теперь уже все равно. Не описала своего филера?

Ничего похожего в сумбурных записях не нашлось. Ванзаров сунул дневник на место и подошел к вазе, в которой распускался пук роз, окутанных бумагой с золотыми вензелями.

— Опять от Ремпена? — спросил Лебедев. — Роскошный подарок.

— От кого же еще ждать. Считайте мою вчерашнюю просьбу отмененной. Не тратьте время.

— Ага, стыдно старика Лебедева гонять, как мальчишку.

— Нет. После этого убийства не имеет смысла.

— Вот как? А прачку допрашивать будете?

— Незачем. Надо торопиться. Может быть, счет пошел на минуты.

— Ну, уж вы тоже не горячитесь… А куда собрались?

— Постараюсь понять убийцу, — сказал Родион, натягивая перчатки. — Через час встречаемся у Монфлери. Ждите на улице в сторонке, чтобы вас не заметили из салона.

Он тут же вышел, оставив Лебедева в полном недоумении.

В комнату заглянул растерянный Бублик. Только что мимо него пролетел Ванзаров, ничего не объясняя. И как теперь поступать? Искать убийцу или подождать, пока другие справятся? Ничего не известно. Вот эта неизвестность больше всего донимала Роберта Онуфриевича. Увидев мрачного криминалиста, не думавшего помогать следствию, а застегивавшего пальто, пристав совершенно пал духом.

И за что на его участок такое наказание?

* * *

Кредитная контора зря время не тратила. Клерки зарабатывали себе и акционерам на спокойную старость. Выдавались кредиты, подписывались чеки, открывались чековые книжки, велись переговоры с будущими клиентами и доставлялись в хранилища стопки ассигнаций. Среди деловой суеты Ванзаров кое-как нашел клерка, который согласился проводить к председателю правления. Родион признался, что ему не было назначено, отказался сообщать, по какому вопросу, но просил передать: вопрос срочнейший и наиважнейший. По иному не стал бы беспокоить. Заинтригованный клерк убежал и вскоре вернулся, приглашая на второй этаж.

Прикрыв пасьянс бухгалтерской ведомостью, Николай Иванович старался показать, как занят и буквально вырывает бесценную минуту. На гладком лице начавшего лысеть мужчины читалось усталое раздражение. В самом деле: еще обеда не было, а просители уже надоедают. Он взглянул на Ванзарова и не узнал его. И потому позволил себе ледяную вежливость. Ему напомнили о встрече у Монфлери. Николай Иванович не придал этому большого значения и не потрудился вспомнить, где служит юноша с пошлыми, на его вкус, усами. Все так же подчеркнуто холодно он спросил, чего угодно.

— Мне угодно поговорить о госпоже Прокофьевой, — сказал Родион.

Этой минуты Николай Иванович давно опасался. Заявятся на службу и будут шантажировать. Припрут к стене, и деваться некуда.

— Вы кто? — спросил он испуганно.

— Сыскная полиция, чиновник для особых поручений.

Ах да, ну конечно! Дудников вспомнил восторженное лепетание Монфлери и басни этого глупого Лебедева. От сердца отлегло, денег с него точно не потребует. Но другая тревога возникла сама собой.

— Что с Юлией? — спросил он и не узнал своего голоса. Всегда такой уверенный и вальяжный баритон дал предательскую осечку.

— Почему решили, что с ней что-то случилось?

— Но ведь вы из полиции… И к тому же… Я могу быть с вами совершенно откровенен, по-дружески?

— Протоколов не ведем. — Родион показал руки, чистые от бумажек. И когда они успели стать друзьями?

Николай Иванович тут же предложил садиться, сбегал поплотнее закрыть дверь и узнал, не желает ли гость коньяку или сигар. Гость ничего не желал.

— Тут такое дело… Ну понимаете, между нами… — Дудников жестикулировал холеными ручками, будто тесто перемешивал. — В последнее время Юличка стала совершенно несносна. Твердит про какие-то страхи, сны зловещие и тому подобное.

— Что-нибудь более материальное ее пугает? Например, ей кажется, что за ней следят.

— Вы правы! — Дудников даже хлопнул по столу. Гроссбух съехал, обнажив разложенные карты. — Вот что значит полиция! Что об этом думаете?

— Думать об этом поздно. Сегодня утром госпожу Прокофьеву нашли убитой в номере, который вы снимали у Петроковкина.

Надо было подождать, пока новость дойдет до сознания банкира. Родион ждал.

Николай Иванович открыл было рот, нервно потер лоб и только тогда проговорил:

— Как?

— Вас интересуют подробности? Они довольно неприятны.

— Как это возможно… — Он схватился за голову и уперся локтями в край стола. — Боже мой! Что же это… Как же я… Я же просил быть осторожной… Какой ужас…

— Дошли слухи о судьбе некоторых барышень?

— Что?.. Ах да… Петя и полковник плакались, я предупреждал Юлю как мог, но, видно, не слушала…

— Что советовали госпоже Прокофьевой?

— Да что там советовать! — Дудников закрылся ладонями. — Просил никому не открывать, кроме меня, без нужды не выходить… Все без толку, ох, барышни-барышни…

— Сейчас важно вспомнить: Юлия рассказывала что-то конкретное о слежке? Она видела того, кто за ней следит? Может, описывала? Мужчина, женщина, юноша… Любые подробности.

— Что? — Николай Иванович с трудом понимал, что ему говорят. — Нет… Не знаю… Может и говорила, но я не слушал… Почему они никогда не слушают советов? Почему думают, что самые умные? И вот результат…

— Она была сестрой милосердия?

— Вы и это знаете… Да, окончила курсы, хотела служить в хирургии… У нее был талант к лечению. Как положит руки на голову, любая боль проходила. И уже говорю о ней в прошедшем времени! Немыслимо… Чудовищно… Кто ее убийца?

— Это и я хотел бы знать, — сказал Родион. — Ваша супруга знала об этой интрижке?

— Как возможно! У меня дети… Я бы ни за что не посмел так оскорбить Нину Петровну.

— Сколько ей?

— Двадцать два… Цветущая, нежная, веселая, взбалмошная…

— Я спросил о вашей супруге.

— Ах, это… — Дудников скривился. — Тридцать пять…

— Она поддерживает отношения с госпожой Пигварской?

— Нет, только мы с Леней… Леонидом Самойловичем общаемся.

— В салоне Монфлери?

— И там тоже…

— Николай Иванович, подумайте, кто мог знать о вашей связи? Это очень важно.

Дудников растер лицо, так чтобы не заметна была влага на глазах.

— От своих я секрета не делал… Сами понимаете: мужская компания, разговоры… Но дальше имени дело не шло. Так у нас было принято. Про других — ничего не знаю толком.

— В разговорах упоминали, где сняли ей квартиру?

— Так далеко я не заходил.

— Визиты к Прокофьевой были регулярными? В основном по утрам?

— У меня служба, семья… Как-то надо планировать… Юличка не обижалась, она все понимала.

— Сегодня планировали устроить маленький праздник. Поездка в загородный ресторан?

Николай Иванович сквозь страдания выказал удивление:

— С чего взяли?

— Букет с утра прислали роскошный.

— Какой букет?

— От Ремпена.

— Вот еще глупость! У нее от цветов в комнату было не войти. Никаких букетов Юле не дарил… Во всяком случае, сегодня.

Родион поднялся слишком быстро. Дудников замешкался, но тоже встал.

— Что же теперь делать? — спросил он.

— Жить, как жили прежде. — Ванзаров бросил на стол маленький снимок. — Наверное, не знали, что это фото Прокофьева припрятала. Считайте это подарком от нее. Чтобы вас лишний раз не таскали в участок.

Глаза Николая Ивановича сами подернулись сыростью, он засопел, губа, украшенная холеными усами, задрожала:

— Я могу… что-нибудь сделать… для вас…

— Только одно: никому не рассказывайте о нашей встрече. Во всяком случае, в ближайшие два дня. Гибель барышни Прокофьевой вам придется переживать в одиночестве. Никому ни ползвука. Вы меня поняли?

Дудников согласно кивнул. Слеза слетела на лацкан и растворилась в шерстяной материи.

— Найдите убийцу, — попросил он срывающимся голосом.

Родион ничего не обещал. Он молча поклонился и закрыл за собой дверь. Кажется, успешный банкир не совладал с рыданиями. Или просто послышалось.

* * *

Терлецкий едва не опозорился бранным словом. Тренированная добродетель не выдержала. Сколько можно! Опять этот неприятный юнец. И ведь все уже вынюхал, так снова явился. Приказчик натянул улыбку, дырявую от натуги.

— Рад вас видеть, — кое-как проговорил он.

— Господин Дудников кому вчера доставку цветов заказал?

Тон вопроса не терпел отказа, проволочек или пустых раздумий. Однако Терлецкий задумался.

— Фамилия знакомая, но не из наших постоянных клиентов, — ответил он.

— Логично, — согласился Ванзаров, словно этого ответа и ждал. — Прошу открыть книгу заказов…

Терлецкий попытался защитить честь своей блестящей памяти, но с него потребовали книгу. Что ж, извольте. Приказчик вынул святая святых магазина — список доставок.

— Кто заказал букет в меблированные комнаты Петроковкина сегодня на восемь утра?

Палец поводил по строчкам и уткнулся.

— Господин Хеленский, — доложил приказчик.

— Крайне признателен… Теперь проверяем заказы на тридцать первое января в «Эрмитаж»… Четвертое января в «Дворянское гнездо»… И пятого в гостиницу «Центральная»…

Страницы летали, палец находил нужную строчку. Один и тот же щедрый господин дарил букеты разным барышням.

— Что ж вы сказали, что доставку на пятое господин Основин заказал? — еле сдержался Ванзаров. — Как посмели так легкомысленно поступить?

Вопрос казался столь пугающим, такие жуткие последствия для карьеры в цветах и доходного места службы расцвели, что Терлецкий не смог выдавить и звука.

— Я жду, — напомнил Родион.

— Но позвольте…

— Нет, не позволю. Слишком дорого обошлась ваша забывчивость.

— Разве преступление дарить женщине цветы? Кто угодно может подарить. В чем тут претензия…

— В том, что вы, не посмотрев запись, ляпнули первое, что пришло на ум. Основин часто заказывал букеты в «Дворянское гнедо», вот и решили: зачем проверять, и так понятно. В тот день заказчик был совсем другой. Знаете, что полагается за введение следствия в заблуждение?

У Терлецкого язык и губы пересохли.

— Господин… полицейский… ваше высоко… ваше превосходитель… Не погубите… Я ведь не со зла, ну правда, так был уверен… Прошу вас… поймите… У меня жена, детки… Кормить надо… Не губите…

Тоскливо и противно. Захотелось вымыть руки. Из-за одного напыщенного дурака потеряно столько времени. Нет, это не Терлецкий, это кое-кто другой заслуживает хорошего тумака. Как мог не проверить?!

— Можете искупить вину, указав адрес господина Хеленского, — строго сказал Родион.

— Откуда же нам знать! — Терлецкий теребил страницу. — Нам не докладывают адресов клиентов… Да мы и не спрашиваем. Цветами торгуем, а не оружием…

— Опишите его внешность.

— Да как же можно… Видел его один раз, месяца два назад…

— Как он выглядел?

— Обыкновенно. Господин прилично одетый, средних лет, среднего возраста, приятный в общении… Ничего примечательного.

— Как заказы делает?

— Посыльного с деньгами присылал.

— Что за посыльный?

— Да кто их знает! — в отчаянии вскрикнул Терлецкий. — Обычные посыльные, все на одно лицо.

Родион набрался смелости и, надеясь на чудо, спросил:

— Часто цветы заказывает?

— На утро — изредка… Последние три раза.

— Он что же, еще и на другое время заказы делает?!

— Что в этом такого?

Кажется, начиналось самое худшее. Сколько еще барышень висит по квартирам и номерам отелей? Не хочется думать.

— В какие дни? Адреса? Быстро! — Родион пугал не приказчика, а свой страх.

— Довольно часто… Адрес один: театр «Неметти».

— Кому именно?

— Нет фамилии… Так и приказывает: в «Неметти». Видно, они там знают.

— Заказы доблестный Казаров исполняет?

— Само собой. — Терлецкий перевел дух. — Трудолюбивый стал… Вот и сегодня с утра бегал… Потом другой взял, говорит: хочу трудиться… Скоро за следующим вернется…

— На завтра господин Хеленский сделал заказ?

Приказчик для верности перевернул лист и провел по всем строчкам. Заказа не было.

— Сегодня в «Неметти» будет посылка?

И ее не было. Не так уж и плохо. Появилась небольшая фора.

— Слушайте, господин Терлецкий, и тщательно запоминайте. Как только Хеленский пришлет очередного посыльного, берите записку с адресом и со всех ног бегите ко мне в 4-й Казанский участок. И не дай вам бог задержаться где-нибудь. Если меня нет, оставите сообщение: куда и когда. А посыльного задержите любой ценой, хоть веревками вяжите.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Терлецкий. — С букетом что прикажете делать?

— Каким букетом?

— Который заказан будет…

— Доставлять в целости и сохранности.

— Слушаюсь… Казарова не желаете обождать? Я вам креслице предоставлю, чаек-с или чего покрепче…

— Передайте от меня Ивану привет, — сказал Ванзаров.

Он хотел было в отместку шибануть дверью. Но створка шла плавно и нежно, как жизнь растений. Или приказчика Терлецкого до сего дня.

* * *

Аполлон Григорьевич изъявил замерзшее радушие. Тело его не боялось холода, а душа согревалась крепчайшей сигаркой, от облака которой сворачивали в сторону прохожие, а извозчики погоняли лошадей. Но бесцельная прогулка по мокрому снегу кого хочешь заморозит. На тротуаре виднелась ровная дорожка, протоптанная могучим шагом.

Он демонстративно вынул часы и сказал:

— Наверное, спешат? Господин Ванзаров всегда приходит вовремя. Особенно если назначил встречу бедному старику, оставленному погибать на морозе.

— Слышали когда-нибудь фамилию Хеленский? — спросил Ванзаров, не замечая попреков.

Лебедев задумчиво выпустил дым, от которого шарахнулся на лету голубь.

— Впервые слышу, — торжественно сообщил он. — А кто это?

— Некий господин, кто присылал нашим барышням цветы в день их убийства.

Сигара полетела в снежную лужу. Лебедев совершенно забыл про обиды и опоздание. На лице его расцвела чистая улыбка восхищения.

— Вы нашли убийцу?

— Радоваться рано. Скорее всего, это псевдоним. Миф. Призрак. Кто будет называть свою фамилию в таких делах? Чтобы отправить даме букет, не нужен паспорт. Под этой фамилией может оказаться кто угодно.

— Цветочник видел его?

— Приказчик видел. Описывает как половину мужчин столицы. Например, я похож.

— Очень может быть…

— Крайне признателен. У меня алиби.

— Ах да. Какая досада… — Лебедев шмыгнул носом, кажется, и его пробрало февральским ознобом. — Что дальше прикажете?

— Я пойду один, — сказал Родион.

— А мне снег месить?

— Ждите поблизости.

— Сколько ждать? Какой будет сигнал? Запустите три красных ракеты?

— Если что-то пойдет не так, не забудьте сбегать за городовым.

Лебедев только подивился: и откуда такие наглецы берутся? Неужели его на том свете обучили? Вопрос этот так и повис в сыром воздухе. Криминалист поднял воротник, не хуже филера, и принялся за свежую сигарку.

Бывают дни, когда самый жизнерадостный характер погружается в мрачную тоску. И вроде бы нет внешних причин, все идет как обычно, вот только тянет что-то внутри и хочется бросить все, уйти куда глаза глядят или наделать непоправимых глупостей, о которых потом придется жалеть. Подобный сумрачный настрой владел Огюстом. Час назад он выгнал Анри, чтобы не мешался под ногами, и сейчас раздумывал, что бы сделать такое ужасное.

Звякнул колокольчик. В салон бодро вошел молодой человек, которого Огюст сразу узнал. Лицо было новое, приятно усатое и, самое главное, — не успевшее надоесть куаферу одними и теми же жалобами. Монфлери приободрился и выпустил фейерверк приветствий. Он готов был показать чудеса своего мастерства, какие пожелает славный молодой господин.

Ванзаров пожелал бриться.

Его усадили в кресло на высоких ножках, которое приняло тело в упругие объятья. Монфлери взмахнул белым крылом, Родиона окутал саван. На шее затянулась тугая петля, чтобы никакая капля не испачкала воротник рубашки. Взбивая мыльную пену, Огюст старался угадать: любит молодой человек сам поговорить или надо развлекать его болтовней.

— Как поживаете? — осторожно спросил он. С вопроса этого можно повернуть куда угодно. Как клиент пожелает.

— Занимаюсь расследованием убийств, — сказал Родион, крутя шеей, которую сдавило плотное кольцо.

— О! Как мило! Кого же убили? — Огюст мазком художника нанес сноп пены и быстрым движением превратил его в бороду деда Мороза.

— В вашем салоне бывает некий господин Хеленский?

Бритва выскользнула из кожаных ножен, взлетела, нырнула по толстому ремню, чтобы снять мельчайшие неровности, и замерла. Блестящее лезвие нависло над шеей.

— Не имел чести, — ответил Монфлери.

Могло показаться, что веселый парикмахер чуть-чуть помрачнел, или так падал свет на его лицо, откладывая тени на глазах. Родион видел отражение с бритвой, застывшей в руке.

— Что ж, приступим, господин Ванзаров…

Монфлери чиркнул бритвой. Родион ничего не почувствовал. Так нежен и точен был взмах. Облачко пены осталось на лезвии. Резким броском она отправилась в раковину. Куафер был не очень расположен к разговору.

— Расследую убийство трех барышень, — сказал Родион, следя за отражением бритвы. — Точнее, уже четырех. Сегодня утром нашли новую жертву. Правда, ей пришлось несколько хуже. С остальными расправились тоже довольно жестоко. Сначала отравили, а затем повесили. Последней разбили лицо.

Монфлери лишь кивнул. Губы его были стиснуты. Бритва коснулась горла и пошла вверх, к скулам. Родион чувствовал натянутый край лезвия.

— Каждая из них была любовницей ваших гостей.

Лезвие двигалось быстро.

— Что вы говорите…

— Господин Основин, Пигварский и прочие часто рассказывали о своих барышнях.

Отточенный край шел по тонкой коже.

— Кресло парикмахера — исповедальня, — сказал Огюст безразлично. — Здесь все говорят обо всем. Всегда так было.

— Что интересно: перед смертью барышням посылали букет цветов от Ремпена.

— Вы только подумайте…

Бритва перелетела на левую сторону, пронзила пену и тронула нежным касанием.

— У них были длинные волосы, — сказал Родион.

— Женская прическа — это отвратительно.

— Они висели мертвыми на картинных крюках.

— Господин Ванзаров что-то хочет у меня спросить?

Острейший нож нырнул в белые хлопья и замер, изготовившись.

— Что случилось с вашими родителями? Какая трагедия произошла в вашей семье?

Бритва не шелохнулась. Монфлери смотрел через зеркало, как будто прятался в отражении.

— Что означает ваш вопрос?

— Ровно то, что спросил: как погибли ваши родители?

— Прошу простить, но это не ваше дело.

— Теперь уже мое. Давайте закончим с бритьем…

Лезвие ожило, стремительно собирая пену и оставляя за собой просеки чистой кожи.

— Я хотел бы забыть об этом, — сказал Монфлери. — Слишком тяжелые воспоминания.

— Все же я настаиваю.

Нож двигался быстро, чуть касаясь кожи и задевая волоски.

— Это была ужасная трагедия… — Огюст начал тихо. — Мы были совсем детьми. Мне только исполнилось шестнадцать. Отец сошел с ума, убил мать и покончил с собой. Безумство ревности.

— Как это произошло?

— Я не знаю… Нам ничего не говорили. Только сказали, что родителей больше нет. Меня взял к себе дядя.

— Кто занимался вашим братом и сестрой?

— У вас неверные сведения, господин Ванзаров. У меня была только сестра. Ее забрала тетка по линии матери в Варшаву. С тех пор мы не виделись. Мне надо было спасать наследство… — Монфлери разрезал бритвой воздух, очищая от пены. — Все это требовало столько сил и времени, что я забыл о страшных воспоминаниях. Если бы не вы, они бы никогда не вернулись. Но почему у вас такой интерес? При чем тут моя семья…

Остался сиротливый кустик пены. Ванзаров нетерпеливо дернул щекой, кустик шевельнулся. Бритва немедленно смахнула и его. В отражении на Родиона глядел идеально румяный субъект. Прямо хоть на вывеску.

— Используете хлороформ в салоне? — спросил он.

— О! Это секрет. — Монфлери изучил побритое отражение и остался доволен. — Но вам я скажу. Отец оставил рецепт идеально чистых зеркал. Смешать хлороформ со спиртом и еще кое-чем, третий ингредиент — секрет. Можно использовать эфир. Но я привык к хлороформу. И вот результат.

Результат сверкал. И в нем сверкал Родион.

— Горячий компресс?

Родион не возражал. Он погрузился в жаркую тьму полотенца. Пахло мятой и ванилью, кожа благодарно нежилась. Непередаваемое наслаждение. Монфлери держал крепко.

— Это чудесно, — сказал Родион, когда открылся белый свет, а кожа приятно нежилась теплом. — Позвольте один снимок.

Он полез в карман, но оказалось, что белая простыня не позволяет вытянуть руки. Ванзаров барахтался, как пойманный карась, шею душили завязки. Он попросил освободить. Монфлери дернул узел, белый кокон пал.

— Знаете эту женщину? — Родион показал снимок в отражении.

— Впервые вижу. — Огюст отвернулся, занявшись бритвой. — Желаете одеколон? Есть свежий сорт прямо из Парижа…

Не дождавшись согласия, он нырнул в глубины салона.

Родион легонько спрыгнул с высокого кресла и невольно глянул в зеркало. Хорош, красавец, выбрит, как огурец. В витрину заглядывал вконец продрогший Лебедев. Ему показали: терпение и только терпение. Аполлон Григорьевич пожелал много всякого добра побритым личностям. Но от окна скрылся.

Куафер вернулся с массивным флаконом.

— О, как жаль, уже уходите, — сказал он.

— Господин Монфлери, что вас так печалит? Может быть, могу чем-то помочь?

— Ах, молодой человек… Если б знали, как трудно бывает с женщинами. Какую бездну терпения надо иметь. Они стоят так дорого и так мало дают взамен. Как бы их ни любил.

— Что случилось? Поверьте, это может быть очень важно.

Огюст не привык открывать душу встречному юнцу. Но было в его взгляде что-то такое притягательное, словно отблеск бескорыстной доброты, что куафер неожиданно сказал:

— В последнее время она так изменилась.

— Стала обидчива, словно чего-то боится?

Порой мужчинам не надо лишних слов, чтобы понять, кого обсуждают. И так все понятно.

— Вы прозорливы… Все это объясняется возрастом. Когда женщине под тридцать, каждый день рождения она воспринимает как личную трагедию.

— День рождения сегодня, — уточнил Родион.

— Догадливы не по годам.

— Послали букет цветов.

— Это самое малое, чего ожидает дама в такой трудный день…

— Букет от Ремпена…

— Меньшего она не простит…

— Адрес! Где живет! — выкрикнул Родион. — Дело касается ее жизни и смерти.

Монфлери охнул. Флакон выскользнул. Салон накрыл взрыв аромата.

* * *

По дороге Ванзаров прихватил городовых, топтавшихся на своих постах. Четыре кованых каблука подняли на лестнице такой грохот, что двери понемногу открывались. Любопытные соседи выглядывали в щелочки.

Они вбежали на третий этаж. Родион дернул за шнурок. За дверями охнул колокольчик. Дальше — тишина. Он позвонил в другой и сразу третий раз и стал трезвонить не переставая. Напрасно.

— Госпожа Анюкова выходила из дома? — спросил Родион.

Дворник запыхался, но ответил:

— Вроде бы еще нет…

— У нее гости были?

— Так ведь это… Посыльный с букетом прибегал…

— Еще кто?

— Господин какой-то с большим саквояжем…

— Видел его раньше?

Дворник почесал облезлую шапку:

— Чего-то не припомню…

— Есть ключи запасные?

— Как не быть… Полагается… Квартиры сдаем, доходный дом все-таки…

— Открывай! — приказал Родион.

Из-под замызганного фартука появилась связка на широком кольце. Дворник неторопливо выбрал ключ и примерился к замочной скважине.

— Кажется, там возня какая-то… — сказал Лебедев.

Действительно, замок щелкнул с той стороны, створка отворилась. На пороге стояла высокая дама с прямыми и слишком резкими чертами лица. Голова ее была усеяна папильотками, как елка игрушками, а с шеи свешивалась длинная простыня.

Статую, вырубленную наполовину, лучше не видеть. Барышню, не дошедшую до стадии красоты, — тем более. Нет более жалкого зрелища, чем красота в черновике. Это не бутон, в котором виден цветок. Это несуразное существо, вызывающее неловкость. Так устроен мир. Несправедливо, но что поделать.

Мужчины как по команде отвели глаза. Даже дворник потупился. Их окатили взглядом горгоны Медузы, который обращал в камень. Если не вовремя взглянуть.

— В чем дело? — спросили Родиона таким тоном, что и городовым захотелось провалиться сквозь лестницу.

Кому-то надо было отдуваться. Все знали, кому именно.

— Госпожа Анюкова? — спросил Ванзаров, принимая удар и защищаясь лишь усами.

— Кто вы такой?

— Сыскная полиция, чиновник для особых поручений…

— И что хотите, чиновник?

Желания Родиона теперь не имели смысла. Любовница жива и здорова. Хотя жутко злилась. Но от этого не умирают.

— Кто у вас в гостях? — спросил он со всей отвагой.

— Это вас не касается… — Анюкова стала закрывать, но створка уперлась в ботинок.

— Мы расследуем убийство. Прошу разрешения увидеть вашего гостя. Пройду только я один.

Родион прекрасно знал, что не имеет права врываться в частное жилище. В этом деле полиция была сильно ограничена. Без разрешения прокурора такие фокусы лучше не исполнять. Оставалась маленькая надежда, что Анюкова об этом не догадывается.

Дама пребывала в той стадии раздражения, когда чем хуже, тем лучше. Она оттолкнула двери и с саркастической улыбкой заявила:

— Прошу…

Родион отважно переступил порог. Лебедев с городовыми только шеи вытянули, чтобы заглянуть внутрь. Но в темной прихожей ничего не разобрать.

Он разложил инструменты стройным порядком. За ножницами следовали расчески, дальше заколки, в самом конце столика на спиртовке грелись завивочные щипцы. Он ждал клиентку в обычном расположении духа, разглядывая себя в круглое зеркало, что упиралось в венский стул. Домашний вариант салона.

— Какая приятная неожиданность, — сказал Ванзаров, заглянув в гостиную.

Настроение Жоса сразу и резко испортилось. Семен Иванович скривил вынужденную улыбку.

— Что здесь делаете? — спросили его.

— Завивку. Разве это преступление?

— Вовсе нет. Не представляете, как я рад вас видеть.

— Благодарю за честь.

— Никакой чести. То есть благодарностей. Лучше вы, чем… — Родион не стал договаривать и свернул на другое: — Не вспомнили давнишнюю историю?

— Никак нет, — ответил Жос.

— Мне кажется, я знаю, почему ваша память так однобока.

— Не извольте беспокоиться.

— Никаких беспокойств. Двадцать лет назад вы были мужчиной в полном расцвете. Следы былой красоты до сих пор заметны. Ничто не мешало вам устроить роман с женой друга. Разве не так?

— Не обязан ни в чем оправдываться… Тем более перед вами. — Семен Иванович демонстративно отвернулся.

— Оправдания не требуются.

— Вот и хорошо. Всего вам доброго.

— И вам хочу пожелать успешной завивки… — Родион даже поклонился. — Только один вопрос позвольте. Отчего же Монфлери так не любит женские прически?

Господин Жос не ответил, а только скрестил руки на груди. Прямо император Наполеон.

— Удовлетворили любопытство?

Взгляд барышни Анюковой обрел нечто похожее на гнев легендарной Медузы. Родион не стал испытывать судьбу. Когда дверь закрылась за ним с отменным грохотом, подошел к Лебедеву и тихо, так чтобы слышал только друг, сказал:

— Я совершил ошибку.

Аполлон Григорьевич похлопал по плечу, желая утешить:

— С кем не бывает…

— Нет, не бывает. Расчет был верный. Но оказался неверным.

— Нечего сказать, такой театр устроили…

— Что вы сказали? — Ванзаров схватил железной хваткой его локоть.

— Монфлери вас точно не пустит после такого… — проговорил Лебедев, осторожно отводя руку.

— Театр. И письмо с угрозами. Где живет ваша… Антонина?

— На Офицерской. Вам-то зачем?

— Она может быть в такой час дома?

— В такой час Антонина Павловна только пробуждаются. Не собираетесь же вы…

Родион сдержался и сказал:

— Оставляю решение за вами. Можем пойти по своим делам. Или поедем проверить.

— Почему вдруг Антонина? — Аполлон Григорьевич сердился не на шутку. — С чего вы взяли?

— Утром у него сорвалось. Сейчас он — голодный дракон. Ему нужна жертва.

— Чего рты раззявили? — гаркнул Лебедев на городовых. — Бегом!

И первым кинулся вниз по лестнице.

* * *

Звонок не отвечал. Аполлон Григорьевич оглянулся. Всегда уверенное выражение его лица сменилось жалким и каким-то напуганным. Совершенно не похожим на великого криминалиста. И вообще ни на что не похожим. Даже городовые переглянулись.

— Что делать-то? — спросил он, словно у Ванзарова искал защиты.

— Есть шанс, что ушла на прогулку?

— Антонина раньше часу дня и носу не покажет.

— Посылаем к дворнику за ключами или ломом…

— Нет, стойте… — Лебедев стал рыться в карманах. — Хоть последнее время между нами кошка пробежала, но ключи остались у меня… Вот они…

Он вставил английский ключик, помедлил, словно собираясь с духом, и прокрутил три раза. Родион предоставил ему право войти первым.

Лебедев оставил чемоданчик у порога и словно нырнул в ледяную прорубь.

Началось ожидание. И тут же закончилось. Из глубин долетел отчаянный крик:

— Сюда! Скорей!

Родион вбежал в гостиную и наткнулся на удивительное зрелище. Лебедев держал на руке женское тело, другой хлестал по щекам и приговаривал:

— Ну же… Ну же… Давай…

Опоздали. С горя криминалист маленько тронулся умом.

— Аполлон Григорьевич, что вы делаете? — осторожно спросил Родион.

— Она жива, дыхание есть и пульс, глубокий обморок, а скорее всего — сон, ее накачали хлороформом… Принесите мой чемоданчик… Ёш вашу…

Городовой кинулся выполнять. Второго Родион отправил на осмотр квартиры. Сам встал на коленях рядом.

— Чем помочь?

Лебедев переложил ему Антонину, приказал держать голову высоко и разорвал ночную сорочку. Родион отвернулся. Как любой истинный джентльмен.

Аполлон Григорьевич применил все мастерство и содержимое чемоданчика. Вскоре Антонина приоткрыла веки и посмотрела мутным взглядом. Лебедев тормошил ее, целовал и громко задавал вопросы, но актриса плыла в дурмане, язык еле ворочался. Ее переложили на диван. Лебедев посчитал, что опасность миновала, но отходить нельзя еще часов шесть. Раньше все равно ничего сказать не сможет.

— Пусть только проснется, пусть только расскажет, кто это сделал… Я его… — Страшный кулак грозил неизвестному врагу.

— Не беспокойте Антонину Павловну, пусть придет в себя, — сказал Родион.

— Спасибо, друг вы мой дорогой. Дважды спасибо, что спасли ее. Теперь я ваш должник навеки.

— Аполлон Григорьевич, вы слишком разнервничались, мелете чепуху. Спасли ее вы, а мне следовало раньше понять.

— Не скромничайте…

— Была бы охота. Теперь почти все ясно. Хотя не так уж и просто.

— Тогда я с ней пока посижу…

Родион занялся тем, чем и должен был: осмотром места неслучившегося преступления. Все было очевидно. Пузырек с запахом хлороформа закатился под кресло. Свежий букет от Ремпена валялся в углу. Подвявшие — украшали вазы. Городовой доложил, что в комнатах пусто, а дверь на черную лестницу — настежь. Убийца тривиально сбежал, услышав звонки в дверь. И не успел закончить дело. Все было как полагается. Только одна деталь не вписывалась в правильную картину. Родион отложил ее в карман. Баночке с мышьяком там будет самое место.

Антонина Павловна дышала ровно, на щеках появился румянец. Она глубоко и мирно спала. Сделав уколы, Лебедев обтирал ее лицо бинтом, пахнущим едко и остро. Он был поглощен целиком.

— Отвлеку вас на секундочку, — прошептал Родион, словно боялся разбудить.

— Все что угодно… И говорите в голос, только лучше.

— Какие букеты дарили?

— Антонина розы любила… И любит, — строго добавил он. — А что такое?

— Пустяки. — Ванзаров невинно улыбнулся.

После таких потрясений не стоило обращать внимание Лебедева на букеты лилий, что украшали квартиру актрисы. Мало ли что. Занят исцелением — пусть не отвлекается.

— Могу быть чем-то полезен? — спросил Аполлон Григорьевич, не отрываясь от исцеления.

— Это всегда в ваших силах.

— Приказывайте!

— Только попрошу. Одолжите мне фотографию Антонины Павловны. Только не в роли, а обычный салонный снимок. Найдется?

Лебедеву очень хотелось узнать, для чего понадобился портрет. Но чувство благодарности наложило печать. Он сходил в спальню, вернулся со снимком, который очень любил.

— Это поможет найти убийцу? — сказал он, протягивая карточку.

— Не сомневайтесь.

— Определили, кто это?

— Скажем так: совершенно очевидно, каким образом барышень одуряли хлороформом.

— А с повешением?

— Здесь тоже довольно логично выходит, — уклончиво ответил Родион.

— Бедная моя Тошка! — воскликнул Аполлон Григорьевич. — Если бы опоздали, висела сейчас… Где бы повесили?.. Ну, хоть там, вместо этого подсвечника… Удобно и хорошо…

Место для трупа Лебедев выбрал удачное. Лучше не придумаешь. Оставалось только полностью согласиться с его выбором. Зачем раньше времени смущать друга разнообразием вариантов.

* * *

От обеда остались воспоминания. Чиновники торговой комиссии трудились не покладая перьев который час. И служебному дню скоро конец. Бумаги шуршали, наводились справки, подшивались прошения, заверялись копии. Деловая суета кипела за каждым столом. И кто бы сказал, что чиновник не умеет трудиться? Вон как трудятся, дым столбом. Нигде не заметить бюрократии. Ну разве предложат наивному просителю собрать десяток подписей, сотню справок да заверить ворох прошений. И все. А так — никакой волокиты.

Коллежский секретарь Серов размял пальцы и взялся за прошение, которое надо было протолкнуть без всякой очереди, быстро и сразу. Бывают такие волшебные прошения. Он так углубился в работу, что не заметил гостя. Что-то большое заслонило свет.

Григорий скривил губы.

— Позвольте… — начал он недовольно, но, разглядев, кто перед ним, обрадовался: — Ванзаров! Вот это сюрприз! Очень рад! Как меня нашли?.. Ах да, полиции все известно.

Они обменялись рукопожатием. Родиону предложили стул, протертый просителями. Других в присутствии не бывает.

— Куда же из трактира делись? — спросил Григорий с легкой интонацией обиды, потирая чистые и гладкие руки, какие должны быть у настоящего чиновника. — Возвращаюсь, а вас нет. Трактирщик чуть не умер с испугу. Пришлось ему на чай оставить.

— Возникли срочные дела. — Родион вынул толстую пачку снимков. — Буквально на минуточку заглянул…

— Ну зачем же на минуточку! Мне так приятно! Пойдемте чаю выпьем?

— …с одной маленькой просьбой.

— Сколько угодно.

— Помните, показывал вам снимки?

— Да-да, конечно… Несчастные барышни.

— Прошу взглянуть еще раз. Быть может, что-то заметите новое, необычное или на первый раз упущенное. — Он протянул стопку, перевернув обратной стороной. — Не спешите, смотрите внимательно. Ненужные под низ складывайте.

Григорий взял колоду и стал разглядывать верхний снимок. Повертев головой, словно от угла зрения что-то менялось, пожал плечами и перешел к следующему. Этот был изучен тщательно. Как и последующий. Третий по счету поднес к свету и пристально посмотрел. Убрав его, взглянул на новую фотографию и спрятал вниз. Следующую, самую маленькую, поскоблил ногтем, но и только. Последнюю подержал перед собой и отложил в конец стопки. Сверху оказалась первая фотография. Он вернул все.

— Ну как? — спросил Родион, проявляя тревожный интерес. — Что-нибудь нашли?

Григорий задумчиво катал шарик из обрывка, сплющил и спрятал в карман.

— К сожалению, они мне не знакомы, — наконец сказал он.

— И никогда их не видели?

— Не имел чести.

— Может, что-то знаете об этой даме? — Родион выставил портрет.

— Какая-то старая фотография. Никогда ее не видел.

— Жаль. — Снимки спрятались в пиджак. — Кстати, о вашем друге Монфлери. Когда он салон открывает?

— Когда как. То Анри отпирает в девять, а Огюст появляется не раньше одиннадцати. То наоборот. Как ему настроение подскажет. Большой оригинал.

— Это вы их избаловали! — Родион шутливо погрозил пальцем. — Червонец за стрижку! С ума сойти. Кстати, сегодня двух барышень убили. Одной лицо в кровавое месиво превратили. А другую мы спасли.

— Какой ужас! Но хорошо, что спасли. Кто они?

— Лицо разбили любовнице Дудникова из кредитной конторы. Да вы знаете…

— Николая Ивановича? Знакомы, у Огюста часто видимся. Кто же другая?

— Господина Лебедева дама сердца.

— Ну, уж это… — Григорий даже задохнулся от возмущения. — Если Аполлон Григорьевич пострадал, я прямо не знаю, что и говорить… Надо найти преступника.

— Обязательно, — сказал Родион, вставая. — Если что-то вспомните об этих барышнях, дайте знать. И еще: поспрашивайте об истории семейства Монфлери.

— Сделаю все, что смогу, — обещал Григорий, подавая руку. — Приглашаю отужинать. Открылось новое заведение. Меня приглашают, а я — вас.

— В следующий раз — обязательно.

Выйдя из комиссии, Ванзаров взглянул на башенные часы городской думы. Еще можно успеть. И он отправился в Публичную библиотеку. Куда же еще идти, если хочешь разворошить прошлое.

Он просидел за книгами полчаса. Этого оказалось достаточно. Поймав извозчика, Родион приказал в Мучной переулок, к своему участку. Ему понадобились срочные справки. И сыщику порой без справок никуда.

Том IV

— Ну наконец-то! — воскликнул Оскар Игнатьевич, распахивая отеческие объятия.

Сейчас в мире не было человека счастливее его. Долгие три дня ожидания, томления, постоянных телефонирований в участок, посылания записок и нарочных подошли к концу. За эти часы полковник перетерпел такую муку, что одно явление усатого юнца всколыхнуло в его солдатской душе бурю чувств, кое-где переходящих в непозволительную нежность. Он был уверен, что теперь все благополучно разрешится. Полицейское чутье шептало, что прибыли добрые вести, которыми нужно не только насладиться, но и преподнести во всем блеске. Кому следует.

Ванзаров вытерпел бурю начальственных восторгов, пожимание за плечи и прочий вздор. Он не сопротивлялся, когда его подвели к удобному креслу, что стояли в интимном уголке кабинета, не возражал против коньяка, который по русскому обычаю был налит в водочные рюмки, и выразил полное удобство своего расположения.

Вендорф, как суетливая матушка, встречающая жениха, побегал вокруг кресла, гаркнул адъютанту, что его нет ни для кого, и плюхнулся в кресло напротив.

— Жду с томленьем упования! — игриво высказался полковник.

— Дело о смерти господина Юнусова раскрыто.

— Слава богу! Я в вас не сомневался. Кто убийца?

— Позвольте начать не с личности преступника, а деталей.

— Как вам будет угодно! — счастливо согласился Вендорф. Попроси у него сейчас Аляску обратно, он бы и это разрешил. — Только давайте, Родион Георгиевич, не сухо, как в протоколе, а как вы умеете, с огоньком, с искоркой!

— Есть с огоньком, с искоркой, — ответил Ванзаров. — Тогда начну с описания места преступления. Хотя вы его видели.

— Как приятно это слышать! Будто криминальный роман разворачивается.

— Когда я осмотрел номер, — начал Родион, — мне показались странными некоторые детали. Во-первых, листок, исписанный автографами Юнусова. Для чего ему руку тренировать? Логичный вывод — отрабатывал подпись для важных документов. Но его служба в дипломатическом корпусе только начиналась. Никаких документов подписывать ему пока по чину не полагалось. Тогда зачем такое мальчишество? Логичный ответ — для банка. Юнусов накануне открыл чековую книжку. Именно для визирования чеков ему было необходимо отработать подпись. Что он и сделал.

— Бедный мальчик! — воскликнул полковник, как слезливая старуха. — Ну, продолжайте, не буду мешать.

— Чековой книжки в номере не обнаружилось. Вместо нее на полу лежал корешок с обрывками голубого цвета. Остатки той самой чековой книжки. С оборванной обложкой и вырванными листами. Для чего? Очевидно, кому-то было нужно затруднить насколько возможно розыск банка, выдавшего чековую. А раз так, то это подтверждает, что Юнусов открыл совершенно новый счет, о котором его родные не знали. Для чего? Чтобы этим счетом мог пользоваться кто-то другой. Кто же? Тот, кто получил его подпись на всех чеках. Или на одном, а остальные прихватил, чтобы надежнее замести следы.

— Замечательно! — не выдержал полковник. Восторг его равно относился и к силе логики, и к выдумке преступника. Все эти качества Вендорф оценил. — Молчу-молчу, продолжайте.

— Стала понятна цель преступника, — сказал Родион. — Не убийство князя по каким-то личным мотивам, а получение его денег. И мелкая кража золотого портсигара с перстнем. Забегая вперед, должен сказать, что план сорвался. Счет князь открыл, но денег на нем не было. Причина мне неизвестна.

— Это проще простого! Отец его, князь Юнусов, по секрету мне сообщил, что придержал перевод средств на счет сына. Все-таки молодой человек легкомысленно относился к деньгам…

— Это целиком подтверждает поведение преступника. Вернее — преступницы, — поправился Родион. — На следующее утро она пришла в банк, предъявила чек и обнаружила, что денег на нем нет. Для нее это стало большой неожиданностью. Настолько большой, что она решилась на дерзкий поступок в тот же вечер.

— Какой?

— К расследованию это не относится.

— Как скажете! — мирно согласился Вендорф. — Как же она заставила его подписать?

— Юнусов вместе с дамой вернулся из театра «Неметти» в прекрасном расположении духа. Рядом с ним обворожительная женщина, в которую он без памяти влюбился. Каждое ее слово было для него законом. Она просто попросила подписать чеки. Не вполне владея собой, князь подмахнул бумажки. А дальше случилось неожиданное…

— Ну что же вы, не останавливайтесь!

— Вы же пожелали с искрой?

— Хорошо-хорошо, умолкаю.

— Так вот… Дама вместо утех дала ему понюхать платок с хлороформом. В таком состоянии Юнусов мог бы его и выпить. Но ей надо было, чтобы князь отключился. Она рисковала: хлороформ в смеси с шампанским может стать убийственным. Но ей повезло. Князь отключился. Она забрала ценную мелочь. Путь был свободен. В номер она вошла в плаще, не особо скрываясь, главное, чтобы лица не видели. А из номера вышла в своем привычном наряде. Шутка, которую разыграл Юнусов, наверняка была предложена ею.

— Но князь все-таки умер от хлороформа и шампанского. Бедный мальчик! Семья три века служила трону! И такая незавидная смерть! Бедные родители.

— Юнусов умер от цианида калия, которого в его желудке обнаружено сверх всякой меры, — сказал Родион.

— Позвольте, но в номере не было никакой аптечной емкости! — удивился Вендорф.

— Конечно, не было. Юнусов очнулся под утро, голова раскалывалась от боли, он вспомнил, что совершил. Особенно подписание чеков. Следов Искры…

— Кого?

— Барышню зовут Искра Завадская, — пояснил Ванзаров. — Следов Искры не было. Как и чековой книжки и перстня. Юнусов понял, что опозорен. У него остался один выход. Он скинул пиджак, сел за столик, написал прощальное письмо, открыл пузырек с цианидом калия, высыпал его содержимое в рот, выбросил в форточку, захлопнул ее, что подтвердили прибывшие чиновники, успел дойти до дивана, но сесть в достойную позу не успел, рухнул на ковер.

Вендорф сидел, словно проглотил перечницу.

— Как узнали про форточку? — наконец проговорил он.

— Окна в отеле высокие, сами видели. Чтобы достать до форточки, надо встать на подоконник коленями. На брюках Юнусова был мел, как и на подоконнике. Зачем ему вставать на подоконник коленками? Чтобы открыть форточку. Но форточка была закрыта. Значит, он что-то выбросил на Михайловскую улицу и закрыл ее, чтобы не оставить следа. В номере не нашли пузырька из-под яда. Почему? Потому что тем же утром дворники на Михайловской смели осколки в мусор. Юнусов совершил благородный поступок. Он счел невозможным после такой ошибки жить. Но и оставить позорные следы самоубийства для него было немыслимо. Это в честном и гордом характере юного князя. Главное, чтобы честь семьи не пострадала.

Родион открыто и честно смотрел на полковника. Он ждал, когда простая и удобная версия дойдет до его сознания. Вендорф не подвел. Вскочил и заходил по кабинету, словно принимая важнейшее решение. Наконец остановился и сказал:

— Какой молодец! Своей смертью смыл позор с семьи. Это героический поступок. Бедный мальчик! Но какова сила воли! Сила духа!

— Три века служения трону, — напомнил Ванзаров.

— Именно так! Это снимает с семьи позорное пятно. Честь князей Юнусовых не пострадала. Это главное!

— Только я не знаю, где Юнусов достал цианид калия.

— Это ерунда, — отмахнулся полковник. — Матушка его рассказала мне, что просила достать что-нибудь от грызунов. Старый особняк, крысы совсем одолели. Мальчик должен был принести на следующий день этот яд. Но не успел… Истинный герой.

— Что делать с Завадской? — спросил Родион.

— Выгнать из камеры, и чтоб духу ее в столице не было.

— Кражу портсигара с перстнем оформлять?

— Изъять, чтобы я вернул родителям, и гнать в шею! Незачем такую фамилию кражей марать!

— Слушаюсь. Передам ваше распоряжение приставу.

Вендорф снова поймал роскошное настроение.

— Ну, Родион Георгиевич, выручили! Знаю, что вас в скором времени ожидает первый орден за службу… Там. Кстати, не намекнете, чем занимались?

— Не могу, это не моя тайна.

— Понимаю и целиком одобряю! Не зря вас рекомендовали… Но от моей благодарности не откажетесь?

Родион не отказался. С него потребовали просить все, что в силах выполнить полицеймейстер, как будто он служил золотой рыбкой. И немедленно.

— Чтобы поймать Завадскую, один чиновник проявил исключительное мужество и рисковал собственной жизнью, — сказал Родион скромно и тактично.

— Кто таков? Почему не знаю героя?

— Коллежский регистратор Гривцов, совсем мальчик. Служит во 2-м Литейном участке. У него не сложились отношения с приставом, так нельзя ли перевести его под крыло более мудрого наставника.

— Кого желаете! — широким жестом предложил Вендорф.

— Ему бы подошел 1-й Литейный участок.

— Прекрасно! Бублик… пардон, Роберт Онуфриевич милейший человек. Считайте, что ваш протеже уже там. Да и я про него не забуду. Люблю толковых юношей… Ну, а вам-то что надо, загадочный вы наш?

Ванзаров встал, чтобы просьба выглядела солидно:

— В часы, свободные от расследования дела князя, я установил убийцу барышень-содержанок. Вам о них Лебедев докладывал. Когда возьмем преступника, прошу дать указания приставам 1-го, 2-го и 3-го Литейных участков открыть дела, которые были ошибочно закрыты по квалификации «самоубийство».

Оскар Игнатьевич только вздохнул, лелея отеческую гордость: какие все-таки орлы служат под его крылом. Какие подвиги совершают. Ничего для таких не жалко. Лишь бы обедать не мешали.

* * *

В этот раз Терлецкий не стал дожидаться беды, а побежал открывать сам. Он кланялся и называл Ванзарова «ваше высокоблагородие»,[12] вознеся мальчишку на пару служебных ступенек. Но и это не помогло. Его строго спросили:

— Опять вчера наврали?

Такой грех за приказчиком не числился. Он стал клясться, что чист перед полицией, как слеза младенца.

— Покажите книгу заказов.

Многострадальная тетрадь легла на прилавок. Родион лично прошелся по каждой строчке. Этого показалось мало, он спросил:

— Бывает, что заказ не попадает в запись?

— Это невозможно! — заверил Терлецкий. — Мы солидная фирма, строгость и порядок.

— Не было вчера устного заказа на Офицерскую улицу?

— Никак нет. Подобного заказа ни от кого не поступало.

— В этот раз вам поверю. Но учтите…

Продолжать не имело смысла. Приказчик и так проникся до глубокого озноба. Вместо ненужных угроз Родион сказал:

— Мне потребуется ваша помощь…

— Все, что пожелаете!

Он кратко рассказал, что пожелает. Приказчик тщательно записывал, уточняя мельчайшие детали. Проверив каждое слово, Терлецкий расплылся улыбкой:

— И разумеется, за счет заведения!

Родион вынул потертый кошелек.

— Сколько с меня? — строго спросил он, вернее, приказал.

Терлецкий потупился, как барышня, и чуть слышно пробормотал: «Двадцать пять-с». На прилавок легли два червонца, последние, больше в кошельке не было.

— Пятерку завтра занесу, — сказал Родион.

— Не стоит беспокоиться. При первом заказе новому клиенту полагается скидка! — заторопился Терлецкий. Так утомился он общением с полицией, что решил выложить кровных пять рублей. Чтоб не иметь счастья встречаться вновь — цена приемлемая. — Все выполним исключительно точно. Лично прослежу-с… И если вдруг записка от господина того придет, сразу дам знать.

На языке вертелось предупредить приказчика, что грядет скандал с клиентами, но Родион решил не портить вдруг вспыхнувшую дружбу. Беды Терлецкого — цветочки. А ягодки предстоит собирать сыскной полиции.

* * *

Они сидели за разными столиками и принципиально смотрели в разные стороны. Ванзарову потребовался весь природный дипломатизм до последней капли, чтобы согнать всех за один. Женщины подчинились молча, но всем видом показывали, что подчиняются грубой, беспардонной, отвратительной мужской воле. И тому подобное. Когда все расселись, а чашки с шоколадом оказались в правильных частях столика, Родион сказал:

— Я пригласил вас, дамы, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

На него уставились три пары глаз. Испуганные, злые и очень ядовитые. Никто не оценил иронию.

— Всего лишь побеседуем, — смял он неудачную шутку. — Вам интересно знать, что же случилось за последние две недели. Не так ли, госпожа Основина, Милягина и, конечно же, госпожа Пигварская?

Юнца обдали презрением. Как из бочки окатили. Впрочем, Родион не заметил.

— Пейте шоколад, такие истории надо слушать, попивая ароматный напиток…

Никто не притронулся к чашкам. Дамы выражали полный бойкот мужскому деспотизму.

— Тогда не будем тратить время, — сказал Родион, отставляя свою чашку. — Как-то раз, зимним деньком, в этом кафе собрались три барышни. Хотя это неверное слово: уважаемые замужние дамы, матери и хозяйки своего дома. Их объединял не только шоколад, но и общие напасти. Мужья отбились от рук и завели любовниц. Не каких-то мелких, для интрижки, а основательных, с арендованными квартирами и номерами. Хоть мужья никогда бы не рискнули семьей и карьерой, но женам от этого было не легче. Тогда одна из них, самая умная, предложила план мщения. Надо выследить мерзких разлучниц, узнать, где они живут, их распорядок дня, а затем прийти, когда никто не ожидает, и плеснуть в лицо… ну, скажем, серной кислотой.

— Соляной, — поправила Основина и тут же испугалась выскочившего слова.

— Крайне признателен. — Ванзаров принял поправку. — Соляной тоже неплохо. Главное — молодость и красота будут уничтожены. Останутся ужасные шрамы и уродства. Чтобы совершить месть и при этом не попасть под подозрения, был разработан простой и хитроумный план. Каждая будет следить за любовницей чужого мужа. И над ней исполнят женский приговор. На день чужого преступления будет незыблемое алиби. Что касается чужих любовниц — кто найдет здесь связь? План казался исключительно простым. Следить за выбранными жертвами было несложно. Но вмешался случай…

— Какой случай? — опять не выдержала Основина и была наказана взглядами подруг. Ох уж эти женские переглядки.

— Случай, какой предвидеть было невозможно. Любовница господина Пигварского была найдена мертвой. Да так удачно, что сам Леонид Самойлович вляпался в это по самые уши. Ему не повезло прийти в неурочный день. Такой случай нельзя было упускать. И вы, госпожа Пигварская, его не упустили. Потому что вы заварили всю эту кашу. Для начала решили опробовать на любовницах чужих мужей, как все пройдет. А потом уже заняться своей барышней…

— Вы не сможете ничего доказать, — сказала Елена Михайловна.

— Я рассказываю историю под шоколад, — сказал Родион. — Обладая волей и характером в хрупком теле, вы сразу переиграли комбинации. Пусть подруги охотятся. А вы сохраните смерть Ольги Кербель от них в тайне. Муж, покаявшись вам, оказался в западне. Но события стали отклоняться от вашего плана все дальше. Госпожа Милягина обнаружила, что любовница Ивана Васильевича Основина мертва. На следующий день уже госпожа Основина обнаружила в гостинице «Центральная», что сердечный друг полковника Милягина тоже мертва. Что подумали уважаемые дамы? Что кто-то из них начал действовать. Что им оставалось? Только спросить совета у госпожи Пигварской как самой умной из них. И они спросили. Елена Михайловна обещала помочь каждой, но сама думала, что теперь родного муженька можно подсунуть под эти убийства. Тут я помог, придя с расспросами. Госпожа Пигварская решила действовать, не откладывая. Она пришла к супругу прямо на службу и застращала возможным арестом. От долгого страха Леонид Самойлович совсем потерял голову, что ему сделать несложно, и решил удариться в бега. Но по счастливой случайности был остановлен сыскной полицией. Какова была цель госпожи Пигварской? Проста и неприхотлива: отправить мужа на каторгу, а самой законно получить и свободу, и все его состояние.

— Елена, как ты могла! — в изумлении проговорила Основина.

— Я все объясню потом… Без этого господина, — огрызнулась Елена Михайловна. — Лучше держите рот на замке.

Из складок Милягиной вылетел утробный звук, который сошел бы за смех.

— Ох, Ленка, ох, шельма, всех провела, и я, как дура, поверила, — добавила она.

— Так что же дальше? — опять спросила супруга инспектора народного просвещения. До чего любопытная дама.

Ванзаров изобразил глубокую невинность:

— Что дальше?

— Кто же их… всех… — Екатерина Семеновна никак не могла произнести страшное слово.

— Кто убил всех барышень? — переспросил Родион, глотком опустошил чашечку и добавил: — Шоколад у Сокольской действительно отменный.

Он поклонился и быстро вышел. За ним увязался какой-то мальчишка в хлипком пальто. Парочка быстро исчезла из виду изумленных и растерянных дам.

— Ну узнали все что хотели? — спросил Коля с тяжким вздохом. Возвращение из шкуры наследника миллионов давалось нелегко. Под глазами красовались отличные синяки.

— Только благодаря вашим стараниям, — сказал Родион, протягивая руку. — Спасибо, что обегали и собрали этих обманутых женщин.

Коля долго тряс ладонь и не отпускал, так ему было хорошо и приятно.

— И второго дня, в «Неметти», вели себя как настоящий герой. — Ванзаров мягко освободился от крепких пальцев мальчишки. — Это настоящий подвиг. Я горжусь вами, коллега.

— Сплоховал я, — сказал Николя с интонацией прожженного ветерана. — Сплоховал и опростоволосился.

— Шампанское на грудь и порушенный столик — мелкие издержки. Только ваша глу… Глубокая находчивость позволила достоверно сыграть роль. Искра попала в капкан.

— Сгубила меня шальная женская красота, прямо мозги вон вынесла, — сказал мальчик неподражаемо мрачно. — Ума и рассудка лишился начисто.

Усы спрятали улыбку. Ванзаров не стал утешать. Если б Гривцов знал! Порой красота и не такие натуры сгибает в бараний рог. Не все истории годятся для неокрепшего сознания. Кое о чем лучше промолчать.

Коля заметно расхорохорился. Возрожденная энергия разлеталась брызгами.

— Что теперь? Куда прикажете?

— А теперь, Николя, начинается самое важное, — сказал Родион. — Ошибиться нельзя. Второго шанса не будет. На вас вся надежда.

Гривцов принял наставления и поклялся умереть, но выполнить. Теперь его опыту можно доверять. Ничего другого все равно не осталось.

* * *

Это было чудовищно. Неслыханно. Оскорбительно. И невероятно. Но выбора не оставили. Скрестив руки на груди, по примеру великого императора его деда, Огюст позволил вытворять все, что этим господам вздумается. Он демонстрировал полное равнодушие к беспорядку и хозяйничанью непрошеных гостей. Пусть пока порезвятся. Пусть потешатся. Монфлери никогда не забывали нанесенных оскорблений. Дед его дрался на дуэлях. Отец — дрался на кулаках и чем придется. А он… Он не посрамит фамильную честь. Так отомстит этим господам, что горько пожалеют о своем поступке. Но будет поздно. Монфлери непреклонен. На коленях стоять будут, умолять будут, но Монфлери не удостоит их и плевка.

Мрачные мысли куафера бродили улыбкой тонкого сарказма. Замечать тонкие движения души было некому. Лебедев распоряжался в салоне, как в участке. Указывал, как и куда встать, перестраивал и покрикивал. Господа выражали тихую покорность произволу. И по первому требованию меняли диспозицию.

Наконец картина была закончена. У края зеркала стояли два Анри. Один живой, другой в отражении. Оба они с брезгливым равнодушием взирали на происходящее, но вели себя с достоинством, то есть замерли и старались не дышать. Рядом с ним в кресле разместился самый высокий из присутствующих — полковник Милягин. Он улыбался, но получалось криво. В кресло перед ним засунули господина Основина, как самого низенького. Около полковника встал банкир Дудников. Монфлери оставили в покое. Он так и замер, прислонившись спиной к зеркалу.

Аполлон Григорьевич остался доволен разгромом.

— Ну как? — спросил он.

— Лучше не придумать, — сказал Родион, который не вмешивался и как будто нарочно встал спиной ко входу. — Будьте добры спрятаться в подсобку.

— Но, может, я… — Лебедев попытался протестовать. Ему быстро объяснили, где сейчас место криминалистики. В кладовке прекрасно слышно, но появление его персоны нежелательно. Всему свое время. Курить запрещается. Подхватив чемоданчик, Аполлон Григорьевич протолкнулся сквозь знакомых и скрылся с глаз.

В салоне было тесно и душно, но такая атмосфера была на руку. Ванзаров терпеливо ожидал, когда напряжение дойдет до нужного градуса. Господа не знали, как себя вести, осторожно переглядывались. Но рта не раскрывали. Тишина стояла такая, что было слышно, как Лебедев фырчит в кладовке. Напряжение, страх, непонимание и презрение, у каждого свое, нарастали мыльной пеной. И вот-вот готовы взорваться скандалом.

— Я пригласил вас, господа, — неожиданно резко сказал Родион, — чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: убийца совсем рядом.

Вторая попытка потерпела фиаско. Господа не смогли оценить тонкость шутки. Слишком волновались. Только подозрительно косились на соседа. Придется оставить классику в покое. Своими словами…

— Всех нас интересует вопрос: кто перебил ваших любовниц, как кур в курятнике, — сказал Родион и пожалел. Заготовленная фраза прозвучала не к месту. Вызывающей и оскорбительной. Он справился со смущением и продолжил: — Самый простой вариант: вы так устали от двойной жизни и капризов барышень, что решили от них избавиться. Что мешает так думать? Во-первых, способ убийства. Он слишком изощренный. У него нет очевидного логического объяснения. А это значит, что искать надо где-то в другом месте.

— Так мы можем идти? — робко спросил Основин.

— Разве вам не интересно узнать, кто убийца? Начнем с вас, Иван Васильевич.

— Ой, не надо… — прошептал Основин.

— У госпожи Саблиной какие волосы?

— Вьющиеся… Кудряшки такие милые, черненькие, — ответил инспектор.

— Признателен… Что у вас, Петр Афонович?

Милягин растерянно оглянулся:

— Так ведь эти… локоны, завивались от природы… — ответил он.

— А у Юлички они большими кольцами падали, — вставил банкир Дудников.

— Это важное замечание, — согласился Родион. — Теперь вопрос к вам, господин Монфлери…

— Ко мне не может быть вопросов, после того, что вы устроили у… известной вам дамы! — Огюст жег язвительностью.

Родион не задымился и даже не извинился.

— Вопрос к вам, — повторил он. — Для чего вон те щипцы с длинными концами?

— О мой бог! Завивать локоны, для чего же еще!

— Нагреваете их на спиртовке, не так ли?

— Будет этому конец или нет! — Огюст возвел очи к небу, словно ища поддержки у Наполеона, который взирал на потомка своего солдата с небес. Император помалкивал. Как видно, не хотел в другой раз связываться с русским медведем. Ну пусть не медведем, но медвежонком — точно.

— Этими щипцами можно не только завивать, но и распрямлять волосы?

— Это варварский способ! Искусство Монфлери никогда не будет опозорено им! — воскликнул Огюст. — Это жалкий удел господ от дамских причесок!

— Благодарю за урок. Теперь главный вопрос. Господин полковник, в утро вашего отъезда присылали Зинаиде Лукиной букет цветов?

— Конечно… Иногда… Зиночка любила, чтоб… — Милягин никак не мог поймать слова. — Ей ни в чем не отказывал. Но зачем же цветы перед дорогой?

— Вполне логично, — согласился Родион. — Букет с собой не возьмешь, а оставить такую красоту жалко. С вами, господин Дудников, этот вопрос мы прояснили. Осталось, Иван Васильевич, у вас узнать. Вечером пятого февраля, насколько помню, собирались с Марией Саблиной в загородный ресторан. А утром — букет?

— Не было такого, — твердо ответил Основин. — В другие дни довольно часто, но в тот не было особого повода. И так вся в подарках. Девать некуда. Простите…

— Что и следовало ожидать. — Ванзаров заметно оживился. — Осталось совсем немного, выяснить, кто убийца.

Звякнул колокольчик. Холод занес в душный салон свежего гостя. Господин невысокого роста в тонком пальто и лакированных ботинках держал на весу куль белой бумаги. Родион даже не обернулся.

— Добрый день, господа. Букет от «Ремпен и сыновья», кому вручить?

Мужчины переглядывались в некотором смущении. Огюст заволновался. Ему показалось, что кто-то из почитателей решил просто так, от чистого сердца, порадовать мастера. Как бы это было сейчас кстати! Чтобы показать этому наглецу, как ценят и обожают Монфлери. Гордость куафера не позволяла принять безымянный подарок.

— Господин Казаров… — громко сказал Родион.

Иван вздрогнул и оглянулся. Лицо его просвечивало землистым оттенком, словно не спал которые сутки. Глаза ввалились. В них мерцал нездоровый блеск.

— Ах, это вы… — сказал он растерянно и переложил букет, словно щит. — Что вам угодно?

— Взгляните на этих господ. — Ванзаров предложил на выбор всех, кто был в салоне. — Кого знаете лично? Кто ваш приятель или знакомый?

Света было достаточно. Казаров осмотрел каждого, от Монфлери до Милягина, и легонько пожал плечами.

— Никого не знаю, — сказал он.

— Внимательно посмотрели? Не стесняйтесь, здесь все свои…

— Нечего мне стесняться, не знаю их…

— Признателен, — сказал Родион и отступил от двери, которую ненароком прикрывал.

— А что с букетом делать? — спросил Иван, мучаясь с неудобной посылкой.

— Приказчик ошибся адресом. Вернитесь в салон, вам укажут правильный… — И Родион вежливо распахнул дверь.

Казаров помедлил, но спорить не стал. Вернуться в салон труда не составит. Сегодня случилось настоящее чудо. Терлецкий предоставил ему пролетку. Иван даже поверить не мог. После стольких страданий, после того, как возненавидел себя, прошел через такие мучения, и вдруг — такое приятное событие. Как награда за то, что, наделав ошибок, удержался. Пусть у него в душе все выгорело, ни сил, ни слез не осталось, но этот маленький сюрприз дарил надежду. Даже мелкое недоразумение с адресом не испортило настроения.

Иван с приятным чувством забрался на диванчик. Молчаливый извозчик с широкой спиной тронул вожжи. Как будто знал, куда ехать. Пролетка плелась медленно, колеса еле-еле крутились в снежной каше, но Ивану было все равно. Впервые Терлецкий ошибся, и теперь виноват он. Это так приятно.

Проследив, что Казаров уселся в пролетку, Родион обратился к публике.

— На этом нашу приятную встречу можно считать оконченной.

— Как это? — испугался Милягин.

— Позвольте… — сказал Основин.

— Что такое? — не понял банкир Дудников.

Монфлери промолчал, иронически улыбаясь. Его черед придет позже. Только Анри равнодушно переглянулся с отражением и оправил сбившийся волосок.

— В чем дело? — спросил Родион, невинно поводя усами.

— Но кто же… — начал Милягин.

Основин только крякнул, а Дудников четко сказал:

— Кто убийца, в самом деле?

— Ах, это, — словно от скучнейшей истории, отмахнулся Ванзаров. — Это так просто, что и говорить нечего. Аполлон Григорьевич, выходите из засады.

Лебедев, красный от духоты и обиды, выбрался с чемоданчиком и без лишних слов отправился на улицу, где первым делом раскурил сигарку и вдохнул отравленный воздух полной грудью. Так было хорошо после тесной кладовки.

Родион попрощался со всеми разом и плотно затворил дверь.

— Нашли? — спросил он.

— Вы не только жулик, но и мучитель стариков-криминалистов, — ответил Лебедев, жадно попыхивая сигаркой. — На месте ваша склянка, почти полная. Если хлороформ из нее брали, то не больше пипетки. У меня для вас маленький сюрприз.

— Узнали, что случилось в семействе Монфлери двадцать один год назад?

Аполлон Григорьевич затянулся от души.

— Уж не знаю как…

— Полезно иногда заглянуть в Публичную библиотеку, полистать «Всеподданнейший отчет градоначальства», — сказал Родион. — Занимательное чтение. Не хуже криминального романа. Нам пора. Надо заканчивать историю.

* * *

— Кто из них?

— Вы опять угадали, — ответил Коля, словно смущаясь.

— Угадывание тут ни при чем, — поправил Ванзаров. — Все видели?

— Вот как вас вижу. — Николя для чего-то выставил руку. — Только чуть подальше.

— Не тяните, Гривцов. Времени в обрез…

— Все как сказали. Посыльный подходит, букет вручает. Тот говорит: «Это что такое? Зачем принес?» Посыльный ему: «Тебе приказано доставить». Этот стал букет вертеть, записку искать. Говорит посыльному: «Иди отсюда, чтобы больше тебя здесь не видел». Но букет оставил.

— Что посыльный?

— Сел в пролетку, такой довольный, поехал сами знаете куда…

— Узнали его?

— Тот самый. Когда к «Неметти» ходил, толкнул меня. Хотел ему ответить как полагается, но на службе нельзя. — Коля решительно вытер нос.

— Гривцов, вы справились отлично, — сказал Родион и обратился к Лебедеву, за которым держались городовые: — Ждите здесь. Если что… Сами знаете.

Он быстро поднялся по лестнице.

Коля направился следом, но его дернули за шкирку.

— Сказано здесь, значит, здесь, — пояснил Лебедев, встряхивая юного чиновника, как котенка. — Терпение, коллега — добродетель сыщика.

Николя не ответил, только надулся ужасно. И пальто одернул.

— Нам приказано ждать развязки этой драмы. Вот и ждите.

* * *

Чиновник занят важными бумагами. Не сразу замечает посетителя.

Посетитель садится перед ним.

Ванзаров. Ничего, что без приглашения?

Чиновник. Какие могут быть приглашения! Всегда вам рады…

Ванзаров. Какой роскошный букет у вас. От Ремпена! Кто же так балует?

Чиновник. Да так, друзья.

Ванзаров. Не догадываетесь, кто прислал?

Чиновник. Есть несколько предположений.

Ванзаров. Позвольте, угадаю.

Чиновник. Неужели? Очень интересно.

Ванзаров. Букет от четырех барышень — Ольги Кербель, Марии Саблиной, Зинаиды Лукиной и Юлии Прокофьевой. Сами они не смогли, так я от их имени прислал. Вам понравилось?

Чиновник. Не понимаю, о чем вы.

Ванзаров. Могли бы поиграть в «кошки-мышки», но я предлагаю пари. Если скажу, что лежит у вас в левом кармане сюртука, не станете запираться. Ваша пьеса и так подошла к финалу.

Чиновник молчит. Молчит Ванзаров. Пауза затягивается.

* * *

У Сокольской было привольно. Столики тосковали по гостям. Обслуживал один официант. Перед Колей громоздилась вазочка пирожных и чашка шоколада. Родион взял и себе обжигающий напиток, который веселит душу слякотным февралем. За неимением водки Лебедев согласился на ликер.

— Все равно не понимаю, как вы его раскусили, — сказал он, поигрывая опасной сигаркой.

— Начнем с простого, — ответил Родион. — Как их заставляли нюхать хлороформ.

— Ничего себе, простенький вопросик!

— Да уж, — согласился Коля, расправляясь с пирожным.

— Восстановим ход событий, — продолжил Ванзаров. — Рано утром раздается звонок, барышня получает роскошный букет. Не спрашивает от кого — и так ясно. Она, безусловно, счастлива. Какая женщина откажется от букета от Ремпена.

— От любого они не откажутся, — вставил Аполлон Григорьевич. — Я их натуру знаю. Пардон…

— Она в прекрасном настроении. Не проходит и десяти минут, как новый звонок. На пороге приятный господин, который представляется куафером. Он говорит, что его специально заказал господин или Основин, или Милягин, или Дудников. Барышня, конечно, польщена. Ее любимый сегодня в ударе. Мало цветов, так еще такой подарок — личный парикмахер. Барышня приглашает гостя войти. Садится на стул или диванчик, на нее накидывают простыню, что закрывает до самых пят, завязывают вокруг шеи. Господин предлагает ароматический компресс для лица. Монфлери после бритья предлагал горячее полотенце. Это так приятно. Барышни знают, что не каждый парикмахер проник в тонкости обхождения с женской кожей, и с радостью соглашаются. Им дают толстое полотенце, пропитанное…

— Хлороформом! — не выдержал Лебедев. — Вот же идиотизм!

— Наоборот: придумано умно и просто, — поправил Родион. — Барышни сами держат у лица полотенце, вдыхают, им хорошо, они засыпают. Остается только доливать хлороформ до полной остановки сердца и дыхания. Пока же господин парикмахер занят делом: отрезает шнур, освобождает крюк. Когда барышня затихает, он приступает к главному. Щипцы на спиртовке разогреты, и он аккуратно выпрямляет ее завитушки. Разглаживает волосы, делая их совершенно прямыми. Помните, говорил, что у Саблиной лицо было закрыто?

Лебедев кивнул.

— Дальше все просто. На шею накидывают петлю из шнура, волокут и подвешивают на крюк. После чего этот господин устраивается напротив и смотрит.

Коля даже жевать перестал:

— Но как догадались?

— Это не догадка, Николя, это выводы, — ответил Родион. — У всех барышень были кудряшки. Их находили с прямыми волосами. Парикмахеры считали, что волосы просто расчесаны. На самом деле это и была прическа. Свободная домашняя прическа.

— Ничего не понял, — заявил Лебедев. — Где факты?

— На полу я нашел опавшие волоски. Почему они упали, когда вешали аккуратно? Потому что их причесывали, наводили окончательный блеск. На диване и креслах были странные ожоги, я долго не мог понять от чего. Но когда увидел щипцы для завивки, все стало ясно. Щипцы применяли в обратном направлении: чтобы сделать волосы прямыми. Это было очень важно.

— Допустим. А с чего решили, что им накидывали большую простыню?

— Помните, что у Юлии Прокофьевой было мало крови? Это самое простое объяснение. Все брызги упали на простыню. Она же предохранила убийцу от ее ногтей. Сам пробовал выбраться из парикмахерской упаковки — ничего не получается. Барахтаешься, как рыба в сетях. Прокофьева узнала запах хлороформа, испугалась и попыталась спастись. Она начала сопротивляться. И разрушила весь ритуал. Господин пришел в бешенство, стал бить ее по лицу тем, что под руку попало. Щипцами.

— С Прокофьевой ясно, — сказал Лебедев. — Но почему их надо было так сложно убивать? Зачем усыплять и вешать?

— Это было самое трудное. — Родион отпил остывающий шоколад. — Я не мог найти четкой причины, пока не наткнулся на это…

На стол легла фотография 1875 года.

— Кто это? — спросил Коля.

— Главная причина четырех смертей. Напомните, Аполлон Григорьевич, что случилось в семействе Монфлери.

— Мне старик-швейцар, что у нас в департаменте сидит, рассказал, — пояснил Лебедев. — Оказывается, те времена хорошо помнит… Так вот. Господин Монфлери застукал свою жену с любовником. И так ему это не понравилось, что выхватил жену из постели еще спящей и потащил вешать в гостиную. Так ему стало обидно. Повесил на картинном крюке. Но как увидел дело рук своих, еще больше расстроился и отравился. Судить было некого, детей отдали родственникам. Любовника не нашли.

— Почти уверен: ныне милый старичок Жос, — подсказал Родион.

— Все, что помнил наш швейцар.

— Нет, не все. Страсть госпожи Монфлери, в девичестве Хеленская, через столько лет аукнулась.

— Хотите сказать, что это месть?

— Не месть, а незаживающая рана, которую пытались лечить, — сказал Ванзаров. — Нашему герою в 1875 году было четыре годика. Висящая мать, с распущенными волосами, словно заснувшая, врезалась в память. Все четыре раза он повторял ритуал: дарил жертве цветы, самый лучший букет, как знак уважения и признательности, после чего усыплял их, выпрямлял волосы и вешал на крюк. Он смотрел на жертву, и боль отпускала. До следующего раза. Быть может, испытывал своеобразное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Каков фантазер, — с долей восхищения сказал Лебедев.

— Тихий, скромный человек, женился, имеет достаток и положение, завел любовницу. Внутри у него спит дракон, который иногда просыпается. Тогда дракон требует пищи. Дракон питается детскими воспоминаниями. Его мучает жажда. Чтобы его утихомирить, нужна жертва. Все происходит во сне, в больном сознании. Но кровь и жертвы — настоящие.

— Как же его нашли? Ведь Монфлери тщательно скрывал, что у него есть брат.

— Не только он. Родственники постарались, чтобы ребенок забыл о пережитом кошмаре. Дали ему свою фамилию, дали православное имя и постарались, чтобы он навсегда забыл о семье. Он и забыл. Но фамильные черты никуда не денешь. Посмотрите на фотографию его матери…

Лебедев присмотрелся к старому снимку, Коля заглядывал ему через плечо.

— Да, есть общее с… Огюстом, — согласился он. — Монфлери узнал братца?

— Я бы сильно удивился, если бы братья не узнали друг друга. Не зря врал мне, что у него нет брата.

— Вот как! — Лебедев вздохнул. — Вам все равно, а меня Огюст теперь на порог не пустит. Или заломит сто рублей за стрижку. Ладно, не жалко…

— Брат Огюста настолько не скрывал свои намерения, вернее, не понимал, что он убийца, что делал заказы у Ремпена под девичьей фамилией своей матери, — сказал Родион.

— Но как его нашли? Какая же тут изощренная логика должна быть!

— Да! — согласился Коля.

Ванзаров нагло улыбнулся:

— Никакой логики, только справки. Было два кандидата. У одного биография видна с детства. Другой — усыновлен, сменил фамилию и веру. К тому же господин Хеленский в столице не зарегистрирован, фамилия редкая, польская.

— Как же этот ваш отмороженный выбирал жертв? Почему так не повезло моим приятелям? Почему на меня охотился?

— С вами, Аполлон Григорьевич, отдельная история, — сказал Ванзаров. — Только он не отмороженный, а глубоко больной человек. С вывернутым представлением о себе. По сути — невиновный в той беде, что исказила его детскую психику. Огюст отделался ненавистью к женским прическам. Его брату повезло меньше. А барышень ему помогали искать ваши приятели. Сидя у Монфлери, они хвастались любовницами. Надо было слушать внимательно, наверняка называли адреса снятых квартир. Дальше оставалось проследить их жизненные привычки. И выбрать день, когда прислать букет.

— Хотите сказать, чиновник бегал по улицам, как филер?

— Для этого и нужен приятель Казаров. У посыльного сколько угодно времени бродить по улицам. Наверняка ему платил какие-то деньги, Казаров же все время нуждался — такие расходы на букеты, даже часы заложил. К тому же оказывал Казарову небольшую услугу. Когда Ивану отказались продавать букеты у Ремпена, он попросил приятеля, и тот заказывал от своего имени. И для своих барышень, и для Казарова. Господин Хеленский очень любил дарить букеты. А Иван разносил.

— Как выяснили, что посыльный слежкой занимался?

— Его страх. Почему Казаров так испугался, когда увидел тело Саблиной? Потому что следил за ней. И вдруг — она повешена. Всякое можно подумать.

— Но почему же его дружка никто не видел?

— Особенность бытового зрения, — сказал Родион. — Обычный господин с обычным саквояжем растворяется в памяти. Даже приказчик Терлецкий его не запомнил. Кто заметит такого в гостиничной суете? В «Дворянском гнезде» и того лучше — отдельный вход. А вот с Прокофьевой немного повезло.

Лебедев отшвырнул сигару и сказал:

— Что же получается, нам теперь раскапывать горы удушенных барышень? Сколько же он успел? С другой стороны, я знаю статистику. Даже если оформляли самоубийствами, в Петербурге столько не наберется. Чем же дракон питался?

* * *

Чиновник. Хорошо, я согласен.

Ванзаров. В левом кармане у вас горелая спичка. Положили ее, когда зажигали подсвечник в номере гостиницы «Центральная». Заметил у вас эту маленькую привычку: прятать в карман всякие мелочи.

Чиновник. Что ж, слово надо держать. Так даже лучше. Позвольте вопрос: кто вам открыл?

Ванзаров. Портрет вашей матери.

Чиновник. Но ведь сходства маловато.

Ванзаров. Конечно, господин Монфлери, позвольте вас так называть. Не Хеленский же?

Чиновник. Не стоит.

Ванзаров. Когда сунул вам стопку снимков, вы долго и тщательно разглядывали своих жертв. А снимок матери быстро убрали, словно испугались.

Чиновник. Умно.

Ванзаров. Обнаружили его в салоне Жоса?

Чиновник. Как-то в декабре заглянул к нему, и вдруг вижу — она. Такая красивая… Со мной что-то случилось. Вам не понять, каково это. Мне надо было ее видеть, как тогда… А еще этот колокольчик, эти голоса, что шепчутся. Хорошо, что ничего не слышите, а у меня теперь мозг разрывается. Как когтями рвут. Словно живу и сплю. Сам себя боюсь…

Ванзаров. В трактире случился приступ?

Чиновник. Еле убежать успел. А то бы совсем пропал. Да и так пропал. Если бы не это фото.

Ванзаров. Опишите ваш… недуг.

Чиновник. Зачем? А впрочем… Как хотите… Если вам так любопытно. Это начинается неожиданно. Совсем не там, где надо. Приходится спешить, чтобы спрятаться в укромном месте. Как вам описать это состояние?.. Словно окружающий мир замер, мягко вздрогнув, подернулся зыбью. В нем извиваются, струясь и волнуясь, улицы, лица, дома, тротуары, как отражения в ртутном зеркале, перемешиваясь мазками и пятнами. Длится это не дольше мгновения, яркого и глубокого. А когда возвращаются прежние обличья, когда свет и тьма разделяются, когда твердь под ногами встает тяготением, властный зов тянет за собой. Шутит и ласкает, шепчет и обманывает. Нет мочи ослушаться его. Хрустальным звоном манит. А потом взмывает до пронзительного свиста. И на пике, на пронзительной ноте подступает тишина, ватной глухотой окутывает и поглощает до последнего ноготка, до озноба, до кровинки. Целиком и навсегда. Вам этого не понять…

Ванзаров. Спасение одно: послать цветы и увидеть мать, как тогда.

Чиновник не отвечает, трет виски и часто дышит.

Ванзаров. Саквояж с принадлежностями при вас?

Чиновник швыряет кожаный баул. Ванзаров вынимает окровавленную простыню и парикмахерские щипцы в бурых пятнах. Слышен слабый запах хлороформа.

Чиновник. Полотенце и прочее там найдете… Говорите: спасение! Что вы знаете о спасении? Разве сможете понять, что, кроме муки, я таким наслаждением владел, какого вам никогда не понять.

Ванзаров. Расскажите.

Чиновник (с горечью). Расскажите! Это не рассказать, это пережить надо. Чтобы всеми чувствами испытать сладкий миг, когда она засыпает в твоих руках. А потом зовет за собой. Куда вам, среднему человечку, подняться до таких высот! Это удел и кара только нас, избранных. Нет наслаждения на земле сильнее моего страдания. После такого ни на жену, ни на прочих женщин смотреть не хочется… А знаете, что мне наибольшее удовольствие доставляло?

Ванзаров. Даже представить не могу.

Чиновник. Играть с вами, подманивать и отпускать. Словно мышку на веревочке дергать. Жаль, мало поиграли…

* * *

— Понимаю, что господин пострадал в детстве, — сказал Аполлон Григорьевич. — Но какого рожна мне было записки слать? Что, совсем слабоумный?

— Фа, зафем?! — согласился Коля, дожевывая эклер.

Пришлось долго прочищать горло, чтобы скрыть смущение.

— Может, в другой раз? — спросил Родион с невинным видом.

— Нет уж, не выкручивайтесь! — потребовал Лебедев. — Говорите прямо, как есть.

— Хорошо. Вы неправильно прочитали записки. Вам приказывали отказаться не от расследования убийств.

— А от чего же?

— От Антонины… Извините, коллега. Казаров был безумно и безнадежно влюблен в актрису Лазурскую. Тратил все жалованье на букеты для нее. Но Антонина Павловна не обращала на мальчишку никакого внимания. Зачем, когда рядом гений криминалистики. Жизнь Ивана стала адом. Весь день он филерил за барышнями, а вечером бежал в театр и дарил дорогущие букеты. Ночь напролет стоял под ее окнами на Офицерской. Но его попросту не замечали. Тогда Иван принял решение отделаться от вас… Страшными записками… Не так смешно, как печально. Когда и это не помогло, решился на последний шаг. Купил хлороформа для нее и мышьяк для себя. Стащил букет, который должен был доставить по другому адресу, и отправился на квартиру Антонины. Он мечтал, что они умрут, как Ромео и Джульетта. Подозреваю, что в этой роли Антонина Павловна произвела на него неизгладимое впечатление. Ему почти удалось. Дама погрузилась в сон. Но убить себя Ивану духа не хватило. Тут подоспели ваши звонки в дверь. И он сбежал по черной лестнице.

Аполлон Григорьевич не показывал виду.

— Все к лучшему, — сказал он. — Это-то как разнюхали? Антонина молчала, сколько ее ни теребил.

— Букеты, — ответил Родион. — Вы дарили ей розы, Иван предпочитал лилии.

— А она предпочла нам третьего.

— Вот как? Не знал.

— Я тоже. Когда Антонина пришла в себя, заявила: кровавых трагедий ей хватает на сцене. А в жизни хочется семейного уюта и благополучия. В общем… Я вернул ключи.

— Извините…

— Вы тут ни при чем. Сам виноват. Какой из меня муж и отец. Так даже лучше…

Рюмка с ликером привычно исчезла в пасти криминалиста.

— Я, конечно, понимаю… — Он мощно втянул ноздрями ванильный воздух кафе. — Вам, Родион Георгиевич, жаль этого полудурочного душителя. Но как же мой противник и кровный враг? Как же мое разрушенное счастье? Неужели этому хорьку простили? Это уж чересчур…

— Возможно, суд учтет его болезнь и провалы в памяти. Но Казаров совершил покушение на убийство и будет за это отвечать, — сказал Родион. — Наш доблестный Гривцов позаботился. Городового в кучера переодел, пролетку полицейскую предоставил к самому магазину Ремпена. Везде присматривал. А как Иван букет вручил кому следовало, так его на этой пролетке и повезли. Прямо в 3-й Казанский участок. По месту совершения нападения. Устраивает вас такой финал?

Коля жадно поглощал пирожные и смотрел во все глаза. Такого напряженного представления ему не доводилось видеть даже в театре. Он не замечал, что неприлично чавкает.

— Гривцов, что ж вы, почти герой, а позорите честь полиции, — сказал Родион, устав от аппетитных звуков. — Что о сыскной полиции подумают? Подумают, что в ней служат невоспитанные джентльмены.

Стараясь проглотить скорее, Николя подавился окончательно, схватился за чашку, обжег губу и уронил ее на стол.

— Ну разве можно поменять этот цирк… — Лебедев ткнул сигарой в измазанного шоколадом задыхающегося мальчишку, — …на семейный балаган? Да никогда!

И легким замахом шлепнул по спине.

Коля влетел в край стола и выдохнул застрявший кусок.

— Пстите… — еле слышно проговорил он, сгорая от стыда.

Родион сбил щелчком кусок булки, павший на пиджак:

— Не тушуйтесь, Гривцов. В каждом из нас сидит дракон.

— Что за дракон?

— У каждого — свой. Лучше его не будить. Справиться тяжко.

— В вас точно змей хитрости завелся, — сказал Лебедев, наслаждаясь Колиными слезами вперемешку с шоколадом. — Признавайтесь, как на тот свет затесались. Мы с Гривцовым никому не скажем. Верно, Николя?

Коля, и так еле живой, утирая слезы, пытался что-то сказать, но только открывал рот. Словно рыбка, выброшенная шоколадной бурей.

— Проще некуда, — ответил Родион. — Было объявлено, что Ванзаров заразился скоротечной холерой. Отчего и скончался. Похоронили закрытый пустой ящик. Поставили крест. Братец мой обо всем позаботился. Матушку на время отправили в Саратов к сестре, чтобы расспросами и соболезнованиями не мучили. Чиновник Ванзаров исчез с этого света.

— Где появился? Не скрытничайте, это неприлично перед нами!

— Да уж, — еле слышно сказал Коля.

Ванзаров отдал салют шоколадной чашкой:

— За то, чтобы драконы наши спали, а мы пробудились.

— Вы мне зубы не заговаривайте, да…

— Расскажу обязательно. Когда-нибудь.

Родион подозвал официанта и заказал еще по горячему шоколаду. Отличное средство от снов и печалей. Порой убаюкивает и дракона. Если он не слишком распушил хвост. С драконом никогда не знаешь, то ли он тебя водит за нос, то ли ты его. Никак не понять, где кончаешься ты и начинается хвост твоего дракона. Или наоборот.

Об этом Ванзаров не мог сказать наверняка. Логика тут бессильна. Только и остается шоколад.

* * *

Роль не зубрилась. Антонина мучила сложенную тетрадку, но слова не хотели лезть в мозги. Тогда решила насильно их запихнуть.

Она раскрыла где пришлось и прочла:

СЕХИСМУНДО

И спит обласканный успехом.

И обделенный — видит сон.

И грезит тот, кто оскорбляет.

И грезит тот, кто оскорблен.

И каждый видит сон о жизни

И о своем текущем дне,

Хотя никто не понимает,

Что существует он во сне.

И снится мне, что здесь цепями

В темнице я обременен,

Как снилось, будто в лучшем месте

Я, вольный, видел лучший сон.

Что жизнь? Безумие, ошибка.

Что жизнь? Обманность пелены.

И лучший миг есть заблужденье,

Раз жизнь есть только сновиденье,

А сновиденья только сны.[13]

Ну и как это запомнить? В чем тут смысл? Где хоть какая-то зацепка? Нет, надо заканчивать с этой дурацкой классикой. То ли дело романсы, понятно и душевно.

Антонина швырнула тетрадку под стол и решила этим вечером отказаться от роли загадочного принца Сехисмундо, которому приснилась его жизнь. Куда лучше ей удается роль обольстительной женщины. Даже играть не надо.

Симпатичный зритель с каретой совсем заждался под окнами.

Примечания

1

Придворный куафер Людовика XV, основатель Академии парикмахерского искусства.

2

Проститутка, имеющая регистрацию Врачебно-санитарного комитета. Имела право легально заниматься промыслом на улицах. Получала желтую книжечку — билет, в котором отмечались даты врачебного осмотра.

3

Пуд — 16 килограммов.

4

Этажерка для комнатных цветов и прочей растительности в горшках.

5

«Будет плохо» — на воровском жаргоне.

6

Лебедев имеет в виду жаргонное обозначение жертвы обмана на языке воров.

7

«Отчаянная воровка» — на воровском жаргоне.

8

Кабинетные — зарегистрированные проститутки, работавшие не на улице, а на съемных квартирах или в отдельных кабинетах при ресторанах, банях и т. д.

9

Андреев Иван Андреевич — знаменитый русский парикмахер, держал салон в Москве на Кузнечном мосту, победитель парижских конкурсов причесок, обладатель Бриллиантовых академических пальм, Большой золотой медали и звания профессора парикмахерского искусства.

10

Сыщик на воровском жаргоне.

11

Как ни жаль, но Аполлон путается в классической опере.

12

Чину коллежского секретаря полагается обращение «ваше благородие».

13

Перевод Константина Бальмонта.

Content

Антон Чиж
Безжалостный Орфей

Том I

Том II

Том III

Том IV

Примечания