Ольга Лукас

Тринадцатая редакция. Напиток богов

Обратите внимание на то, что «Тринадцатая редакция» — это серия книг. И лучше всего читать её в таком порядке:

1. «Тринадцатая редакция»

2. «Тринадцатая редакция. Найти и исполнить»

3. «Тринадцатая редакция. Модель событий»

4. «Тринадцатая редакция. Напиток богов».

Продолжение следует…

«Тринадцатая редакция» в этих наших интернетах:

ЖЖ — http://13-redakcia.livejournal.com/

ВКонтакт — http://vk.com/redakcia

Twitter — http://twitter.com/#!/13_redakcia

За несколько дней до…

Когда Алиса была маленькой, родители часто отправляли её к дедушке в Санкт-Петербург. Тогда ещё Ленинград. Имя изменилось, а город остался прежним. Вот странно. Алису по-прежнему зовут Алиса, но по сравнению с этим городом она изменилась настолько, что впору брать себе имя КПДЖ469058 и принимать марсианское гражданство.

Даже трамваи остались такими же, какими она их запомнила: грохочут по рельсам, дребезжат стеклами, и вслед за стеклами трамваев дребезжат стекла домов и, должно быть, сервизы в застекленных горках, и стёкла самих горок тоже позвякивают, и хрустальные люстры подпевают им тоненько-тоненько, и от этой многоголосой переклички стекла и хрусталя кажется, что сам город едет куда-то по невидимым рельсам, прокладывает маршрут из сегодняшнего дня в завтрашний. А может быть, это едет у города крыша. А может, и не у города.

Дедушка любил ездить на трамваях. В кармане у него всегда была пачка талончиков, которые надо было вкладывать в компостер, похожий на редкозубую металлическую пасть. Пасть прокусывала в билетах аккуратные круглые дырочки, и Алисе всегда — ну, почти всегда — выпадал «счастливый билет». Тогда ей казалось, что «счастливый билет» — это норма, в порядке вещей. Если ты едешь в ленинградском трамвае, то тебе непременно выпадет «счастливый билет». Только много позже она поняла, что дедушка нарочно копил такие билеты к её приезду и ловко вкладывал между обычными «несчастливыми» талонами, вытаскивая очередной «подарок судьбы» как бы случайно.

Трамваи были самыми подневольными механическими животными в этом городе. Алиса составила целую таблицу свобод и несвобод колёсных и моторных существ. Например, частный автомобиль мог ехать туда, куда ему заблагорассудится, а автобус уже слушался маршрута. Хотя ему ничего, вроде бы, не мешало свернуть немного в сторону. Автобус подчинялся только расписанию, а троллейбус был привязан рогами к электрическим проводам. Даже когда он поворачивал туда, куда нужно, провода на всякий случай били его электрическим током — чтоб знал, что ему будет, если убежит с трассы. Но хуже всех было трамваю. Рога его томились в плену у проводов, а колёса были закованы в узкие колеи рельсов. Тут уж не сбежишь в сторону от когда-то проложенного маршрута, не скроешься от своей судьбы.

Из этой стройной таблицы выпадали поезда: пригородные и дальнего следования. Уж они-то никогда не были пленниками человека. Наоборот — пленником поезда становился сам человек, решившийся на далёкое путешествие. Ведь стоило ему сделать что-то не так — и его могли высадить в метель и буран на маленькой платформе в степи. Вокруг — ни души, только волки воют. И когда поезд скроется, станет понятно: это никакая не степь, а другая планета. И выбраться отсюда не поможет даже другой поезд — потому что не ходят здесь поезда, только космолёты летают: приземляется один, раз в сто лет, из него выходит бригада ремонтников, поправляет никому не нужные рельсы и шпалы, подновляет платформу — и поскорее покидает это неприветливое, пустынное небесное тело.

Алиса проводила взглядом знакомый питерский трамвай, оставшийся далеко позади. Автомобиль по-прежнему был самым свободным из подневольных механических животных большого города, а водитель, которого она наняла, умел уходить из-под шаха, именуемого пробкой, и избегать мата — вечного дорожного затора — с ловкостью опытного гроссмейстера.

Можно целый день разъезжать по этому городу — особенно по набережным! — и не надоест. Но ради такого развлечения Алиса не стала бы покидать Москву: там тоже есть и набережные, и автомобили. И пробки. Алиса знает сто тридцать три сравнительно весёлых способа убить время в пробке. Когда-нибудь напишет об этом книгу. Когда времени будет побольше.

Зачем она на самом деле сюда вернулась? А вот об этом она никогда не напишет — даже в свой блог.

Было такое сказочное время, когда дедушка любил только одну Алису и привозил её на трамвае в выдуманный им самим Музей городских историй. Летом ли, зимой ли, ранним утром или на закате дня, Музей этот был загадочным и чуть зловещим, необъяснимым, как памятник давно исчезнувшей цивилизации, и притягательным, как фильм «Детям до 16». Ни одна Пещера Ужаса с ним бы не сравнилась.

Находился этот Музей… Да он где угодно мог находиться. Были бы в меру мрачные, в меру проходные дворы — у дедушки всегда была наготове жуткая или смешная история.

Алиса и дедушка вступали под тёмные гулкие своды, проходили через пахнущий плесенью и кошками подъезд, выбирались на воздух и оказывались пленниками замка: двора без единой арки. Дверь за спиной со стуком захлопывалась. Алиса зажмуривалась, вертелась вокруг своей оси, раскинув руки, а когда открывала глаза — не понимала, с какой стороны они вошли в этот двор, и тут ей становилось по-настоящему страшно. Алиса и дедушка измеряли двор шагами, прикидывая, не будет ли им слишком тесно в этой камере. Находили, что будет тесно, и очень скоро. И начинали планировать побег. Алиса подбегала к двери, которая, как ей казалось, привела их сюда, распахивала её — но не видела сквозного прохода. Только щербатые высокие ступеньки уходили вверх, в темноту. Следующая дверь. Следующая. Страх — всамделишный, ледяной, а не газированный — сковывал движения. Пути назад не было.

«Такой эффект. Внутрь можно войти, а наружу — уже нельзя. Придётся нам куковать тут вечно», — говорил дедушка.

«Как же жители попадают домой с улицы?» — испуганно спрашивала Алиса.

«Они влезают через окошко первого этажа, с той стороны дома. Поэтому всегда носят с собой приставную лестницу. Вот ты берёшь с собой приставную лестницу, когда выходишь из дома?»

«Не беру. А если постучать по подоконнику — нам спустят лестницу?»

«Нет. Они скажут — уходите, как пришли, а не то мы спустим собаку».

Наконец, дверь, ведущая в ещё один сумрачный двор — находилась. Там уже поджидала новая история. В этом дворе свершилось кровавое убийство — из мести, конечно. Имени мстителя, так же, как имени жертвы дедушка не помнил — давно это было. Но двор ничего не забыл: стоило войти в подворотню и крикнуть, даже совсем тихо — и стены возвращали, усилив многократно, последний крик человека, умершего здесь не своей смертью.

В следующем дворе, как фикус в цветочном горшке, теснился огромный дуб, а может быть и ясень. Казалось, что скоро дерево поднимется над крышами, заполнит собой всё пространство двора, но не прекратит расти, а остановится только, когда опутает корнями весь мир. Про это дерево дедушка рассказывал разное. То будто бы на его ветках жила такая умная белка, которая таскала записки от одного жильца, жившего на самом верхнем этаже, к местному дворнику, который жил почти в подвале. Это была очень тайная переписка, и хитрая белка ни разу не попалась со своей важной депешей. То выяснялось, что белка была скорее не белкой, а котом, просто с очень пушистым хвостом. Кот никому не прислуживал, зато умел мяукать третью часть фортепианной сонаты Шопена, известную также как Похоронный марш, аккурат за три дня до того, как кому-то в этом дворе предстояло умереть. То дедушка бил себя по лбу и говорил: «Не было кота, не было белки, это вообще в другом районе случилось. А поспорил как-то один заезжий цирковой гимнаст с местным о том, кто из них выносливее. И не нашли они ничего лучше, чем повиснуть вверх ногами на этом самом дереве, где-то на уровне второго этажа, чтоб не мешать жильцам ходить внизу. Один-то повисел-повисел, потом увидел в окне красивую девушку, залез к ней, и стали они жить долго и счастливо. А второй был упрямый. Девять суток висел, пока за ним на „Скорой“ не приехали. Но он от помощи отказался. Полежал немного под деревом, встал на ноги, сказал, что понял всё — и ушел. И из гимнастов, и вообще из города. Пешком ушел. Больше его никто не видел».

Алиса всегда хотела спросить — ел ли этот гимнаст что-нибудь, пока висел? И — самое главное — ходил ли он в туалет? Но из тесной кадки с легендарным деревом дедушка уже вёл её за руку в другой двор, где белыми розами благоухал крошечный садик. В самом центре садика стоял мраморный памятник какой-то девочке, по виду — не старше самой Алисы. Дедушка говорил, что девочка эта в блокадную зиму пошла искать пропавшего брата, и не нашла, а только сама замёрзла. Жители дома похоронили её прямо во дворе, а после войны памятник поставили — очень уж она хорошая была. А брат нашелся через два дня. И до сих пор живёт в этом дворе, за цветами ухаживает. Тогда-то Алиса и поняла, что все беды с девочками происходят именно из-за братьев.

Но самый главный двор дедушка припасал напоследок. Они попадали в него всякий раз по-разному, и Алиса никогда не могла угадать, когда же вместо очередного крошечного дворика перед ними раскинутся вольные просторы. Казалось, что этот двор путешествует по городу, как плавучий остров, сегодня он тут, завтра — там. И нет у него постоянного адреса, а дедушка, как опытный мореход, чувствует подошвами течения, которые прибивают непоседливый двор к берегу то одного, то другого района.

В центре плавучего двора стоял двухэтажный заброшенный домик. Штукатурка на нём обвалилась, на крыше росли какие-то сорняки. Дедушка подводил Алису к домику, и они по очереди заглядывали внутрь сквозь разбитое окно. Осторожно-осторожно, чтобы не потревожить Мёртвого Хозяина. «Знаешь ли, Алиса, что говорят про этого Мёртвого Хозяина?» «Знаю. Ты сто раз рассказывал. Но расскажи ещё, пожалуйста!»

Но однажды… однажды они всё-таки его потревожили. Всего одно мгновение Алиса видела это бледное лицо. То ли солнце осветило дальний угол заставленного всякой рухлядью помещения, то ли само лицо светилось в темноте. Красивое мужское лицо, бледное, как мел, спокойное, как маска.

Дедушка ничего не заметил, и, кажется, это был их последний поход в «Музей городских историй». Потому что потом все сказки — и ужасные, и прекрасные — закончились. Началась совсем не сказочная реальность. Родители подарили Алисе братика, не спрашивая её мнения, назначили дочь «старшей», велели «стать взрослой и самостоятельной», «быть во всём примером» — и так далее…

С появлением братика отменились почему-то и поездки к дедушке. Он сам начал навещать их. И, конечно, как и все взрослые, полюбил внука — ведь тот же был мальчишкой! Ему, решил дедушка, будет куда интереснее слушать истории про Мёртвого Хозяина Дом, про гимнаста, который всё понял, и про памятник в крошечном розовом саду. Даже квартиру свою дедушка завещал не ей, Алисе, а братцу Денису, который ни с кем и никогда не пытался быть милым.

Ну и пусть. Алиса любила дедушку не ради квартиры, а просто любила. И теперь ей нужно только найти плавучий двор из детства и ещё раз собственными глазами увидеть Мёртвого Хозяина Дом. Может быть, тот бледный мужчина, который глядел из окна, всё ещё ждёт её? Не зря же он ей тогда показался.

«Эх, дедушка, дедушка. Разгадка наверняка была у нас в руках. Но мы слишком спешили на трамвай, чтобы успеть к обеду».

— Время к обеду, — не отрываясь от дороги, произнёс водитель. — Тут есть тихая траттория неподалёку, её очень хвалят. Останавливаемся?

— Если хвалят, да ещё и тихая, то вообще волшебно. И поменьше бы рож любопытных.

День первый

Лето поселилось в каждой трещине асфальта, в каждом уголке, никогда не видевшем солнца, в каждом человеке. С утра до вечера все окна в Доме Мёртвого Хозяина были раскрыты настежь, да и двери в кабинетах старались не затворять. Сквозняк гулял по коридору, сдувал бумаги со стола Шурика и утаскивал их на подпись шефу. Выуживал из-под дивана в приёмной потерянные ещё в начале весны, но всё ещё очень важные документы. По-своему укладывал непослушную шевелюру Виталика, так что к вечеру он был похож то ли на героя анимэ, то ли на модного бездельника, несколько часов кряду потратившего на построение сложной причёски. Швырял в окно комья тополиного пуха и давал Наташе законный повод выбраться из-за конторки и навести порядок.

Страшно подумать, что сотрудники Тринадцатой редакции были бы лишены всех этих радостей, не будь коммерческий директор Константин Петрович Рублёв таким законченным скупердяем. Сначала он вычислил, что кондиционеры потребляют слишком много электроэнергии — так, что летом придётся платить за электричество в два раза больше, чем зимой, а это унизительно. А затем рассказал коллегам такую страшную историю о микробах размером с воробья, которые гнездятся в любом кондиционере и только и ждут наступления темноты, чтобы вцепиться в чьё-нибудь беззащитное горло, что и сам в неё поверил.

Так что электроэнергию в Доме Мёртвого Хозяина этим летом экономили.

Местные дворники тоже экономили энергию: сидели под навесом возле дворницкой, рассказывали друг другу сказки на языке, понятном всем дворникам мира, позволяя двору жить своей жизнью.

Двор всегда жил, как хотел, а теперь, почувствовав поддержку со стороны, и вовсе разошелся. Дом Мёртвого Хозяина зарос травой и кустарником, как Робинзон, ещё не собравший из подручных материалов электробритву — бородой. Вокруг всего особняка Тринадцатой редакции пробивались сквозь асфальт кусты шиповника. На стенах, в незаметных трещинах и выбоинах, покачивались ромашки и одуванчики. Крыша была покрыта сплошным ковром клевера особой четырёхлистной породы, а у некоторых рекордсменов было пять и даже шесть листков.

Константин Петрович каждую неделю докладывал шефу о беспорядочном прорастании растений в ненадлежащих местах и предлагал принять меры, но видел в глазах начальства лишь радость отменно напроказничавшего и не пойманного с поличным хулигана. Так что коммерческому директору оставалось только смириться с непорядком. Смириться-то он смирился, но всё же выпросил у соседей старую газонокосилку и спрятал её в подвале — на тот случай, если шеф всё-таки наиграется и даст указание обрить несчастное здание.

Как и подобает самому организованному человеку в мире, чьей-то злобной насмешливой волей заброшенному в этот абсурдный балаган, Константин Петрович пришел на работу за десять минут до положенного срока.

— У меня в кабинете такой бардак, как будто там потопталась толпа Виталиков. И два маленьких Шурика, — заявил коммерческий директор, выходя в приёмную, чтобы выпить стакан превосходной холодной воды. Любимец публики, кофейный автомат, умеющий творить чудеса, был временно позабыт. Летняя жара вывела на первый план кулер.

— Это ветер, это просто ветер. Вы забыли закрыть окно на выходные, и дверь в кабинет тоже не закрыли, — пояснила Наташа.

— Не люблю лето, — заявил Константин Петрович, — мне кажется, что однажды летом я умру. Жара, духота, все уехали в отпуск. Из крана на кухне капает вода. Люди расслабились, разоделись, как на курорт. Никакого порядка. Никакой дисциплины. Хаос, анархия, смерть.

— А зима?

— Зима — это жизнь. Логика падающих на землю совершенных ледяных кристаллов. Бодрящий мороз. Короткий световой день, не дающий расслабиться и потратить зря хотя бы секунду.

— Помнится, зимой вы говорили совсем другое.

— Что же?

— Что снегопад — это непорядок. Что не должны молекулы льда валиться на голову прохожим без всякой логики, и что человеку с высшим экономическим образованием скакать в темноте по сугробам — унизительно.

— Надо же. Не помню, — пожал плечами Константин Петрович и нацедил себе ещё один стакан воды.

День только начинался, но жара уже вступала в свои права, прогоняла с улиц праздных гуляк, расставляла всех по местам не хуже въедливого Цианида.

Дом Мёртвого Хозяина, видимо, не очень любил такую погоду. Во всяком случае, внутри у него сохранялась приятная прохлада. А в подвале и вовсе можно было замёрзнуть.

Вращая глазами, из своей каморки рядом с душевой прибрёл Гумир. Видимо, ночь он провёл за компьютером, замёрз и закутался в первую подвернувшуюся под руку тёплую вещь. Это было махровое полотенце интенсивно-желтого цвета с изображением резвящихся котят, утят, крольчат и каких-то ещё неизвестных науке милых пушистых крошек.

— Как француз под Москвой, — поприветствовал его Константин Петрович. — У кого покрывало спёр?

— Там валялось, — неопределённо махнул рукой компьютерный гений, и добавил тоскливо:

— Только французов твоих, вроде, одним холодом под Москвой морили. А меня ещё и голодом.

Наташа заглянула в свой тайник в ящике стола, но обнаружила там только записку:

«Нас срочно на хавчик пробило, мы всё отсюда съели. Вернём с процентами.

Твои Гусевы.

P.S. Почему — вы, когда это мы?

Твои Гусемы!»

Хлопнула входная дверь, и в приёмную ворвался Лёва. В руках у него была большая коробка, на лице — непривычно умиротворённое выражение.

— Здорово всем, кому пирога свежего? — гаркнул он и бережно опустил свою ношу на диван. Затем, не дожидаясь ответа, принялся сбрасывать с журнального столика всё лишнее и ненужное. Потом сорвал с Гумира полотенце, тщательно протёр им стол, вытряхнул из левого рукава скатерть, из правого — острый длинный нож, поставил коробку на чудесно преобразившийся столик и жестом фокусника поднял крышку. Под крышкой дышал и жил, испуская превосходный аромат, свежайший мясной пирог.

— М-м-м! — зажмурился Константин Петрович. Он, кстати, сегодня не завтракал. Как знал, как знал!

— Вот ты какой, оказывается! — с завистью протянула Наташа. — У меня так не получается. Расскажешь, как делал?

— Да оно само, ваще-то, — смущённо признался Лёва. — Вчера вечером, значит. Сижу дома, смотрю в окно — там уроды какие-то ходят. Злят — но не бесят. Раздражают — но не настолько, чтобы пойти и действовать. Муторно на душе и непонятно. Ну, я пробежался по квартире, поорал немного, чтоб разобраться в себе. Хэви-металл врубил, думал, соседи придут ругаться — так нет. Все на дачах, в отпусках. Надувную боксёрскую грушу я ещё на той неделе с ноги убил. И как-то незаметно получилось, что я тесто замесил. Помял его, погонял по кадке, чтоб ему мало не показалось. Скалкой его как следует раскатал: пусть своё место знает. Потом взял нож, наточил. В холодильнике было мясо. Не удержался я, изрубил его мелко. Ту т вроде полегчало. Стою, смотрю — что со всем этим делать? Видимо, пирог. Кушайте, значит.

Лёва смущённо поглядел на всех по очереди — мол, не подумайте, что я такой хороший, это чистая случайность — и стал делить пирог на восемнадцать равных частей.

Достали четыре тарелки. Присели на диван. Предались незапланированному чревоугодию. Тут, конечно, идиллии пришел конец, потому что явился Виталик. Ладно бы молча явился — так он тут же начал общаться со всеми разом, а когда ты ешь вкусный пирог, а с тобой хочет общаться Виталик — лучше пирог на какое-то время отложить.

— Запылившийся в долгом походе рыцарь желает отведать кофе! — объявил нарушитель покоя. Виталик был единственным, кто сохранял верность кофейному автомату. И тот в благодарность творил для него такой дивный напиток, что даже сам иногда жалел, что не может его попробовать.

— А Лёва пирог сварганил, — с нажимом сказал Гумир. — Не забывает меня. Кормит.

— А что это моё полотенце тут делает? — не замечая упрёка, спросил Виталик, приподнимая за один край ярко-желтое недоразумение с котятами и утятами.

— Будешь? — указывая ножом в сторону пирога, спросил Лёва.

— Я-то? Нет, не буду. Спасибо.

— Заболел? — удивился Константин Петрович. — Ты когда в последний раз от дармовой еды отказывался?

— Тогда же, когда и ты, — не спасовал Виталик, — но теперь — всё. Вероника сказала: растолстеешь — выгоню.

— Она тебя до сих пор не выгнала? — с сомнением спросил коммерческий директор. Когда-то давно, на первом курсе, суровая и прекрасная Вероника любила его, а он этого не понял. А теперь — кто бы мог подумать — снизошла до этого … до этого Виталика. Как-то унизительно оказаться в одной компании с таким человеком.

— Да садись, не кипеши, — хлопнул по спинке дивана Лёва. — Не выгонит тебя никто. Она пошутила.

— Да? — Виталик сцапал чашку с кофе, отпил немного, зажмурился, сделал несколько прыжков в сторону журнального столика, потом замер на месте в позе задумчивой цапли. — А вдруг не пошутила?

— Она что, вообще не шутит? — удивилась Наташа.

— Шутит, — поёжился Виталик, — но редко, на моё счастье.

— Да будь мужиком, алё! Ешь давай! Твоя Вероника даже не узнает ничего, — подзадоривал Лёва.

— Узнает! Она меня на весах взвешивает, — не поддался на соблазн Виталик. — Вы как хотите, а я лучше пойду к себе, подальше от…

— Иди, иди. Пока тебе есть чем заняться — иди, — милостиво кивнул Константин Петрович.

— А что такое? — навострил уши Виталик.

Константин Петрович элегантным движением отодвинул пустую тарелку. Установил защиту, словно повязал на шею белую накрахмаленную салфетку. И выложил карты на стол:

— Мне тут Маша на выходных написала… — непроизвольно зажмурился, вспоминая её чудесное письмо. — Так вот. Их новый шеф, Жан, считает, что Техники скоро вовсе не будут нужны. Компьютерные технологии шагнули вперёд. Разведчику останется только принести контакт, а специальная программа сама всё просчитает.

Оглядел всех, наслаждаясь эффектом. Снял защиту. И невозмутимо принялся за пирог.

— Ну вот, тем более, — спокойно сказал Виталик, — уволите вы меня, стану я иждивенцем. А если Вероника меня выгонит, то кто меня станет содержать? Жан? Или вы с Машей? Что-то я сомневаюсь.

— Да не уволим, — смилостивился коммерческий директор, — найдём уж какую-никакую работу. Будешь у Наташи с Лёвой на подхвате. Ну, или пол подметать — а то уборщица уже второй месяц требует повышения зарплаты.

— О, благодарю вас, благородные и добрые господа, что сжалились над сиротинушкой! — поклонился Виталик. И застонал:

— Проклятые выходные! Чёртовы ролики! Ролики — и вообще коньки — это моё больное место. Вернее, я весь теперь — одно сплошное больное место. Ну, пойду, поползу на своё рабочее место. Пока вы наслаждаетесь тут жизненными благами.

— Ты совсем не изменился после встречи с Вероникой, — неодобрительно сказала ему вслед Наташа.

— Это значит, что всё складывается как надо, — обернулся Виталик. — Когда совместная жизнь меняет людей, то разве ж это жизнь? Это какая-то бесконечная и мучительная пластическая операция души.

* * *

Если Дом Мёртвого Хозяина регулировал свою температуру лучше любого устройства климат-контроля, то недостроенное здание на окраине Санкт-Петербурга, в котором помещались некоторые не самые секретные шемоборские лаборатории, похвастаться таким умением не могло. Особенно тяжко приходилось запертому в одиночной подвальной камере Дмитрию Маркину.

Ни сквозняка, ни ветерка. От жары потрескалась даже кафельная плитка на полу в туалете. Душевую закрыли, и оттуда по ночам слышится неприятный клёкот. Вода из крана льётся тёплая и ржавая. Пить её можно только закрыв глаза.

Невидимая стена в коридоре надёжно охраняет выход. Раз в день, ранним утром, Эрикссон убирает её и позволяет пленнику выйти на поверхность и подышать настоящим воздухом. Наверное, можно было бы убежать, воспользовавшись моментом. Но спустя час необъяснимая сила загоняет несчастного обратно в камеру.

Но сегодня не было даже прогулки. Ковыряя ложкой безвкусную серую кашу, Дмитрий Олегович представлял блестящие подносы, фарфоровую посуду, витающий над тарелками аромат жареного мяса, сдобренного приправами. «Скатерть белая залита вином». Да, в сущности, сгодился бы и портвейн, чтобы горло промочить.

Эрикссон возник в углу камеры неожиданно, как всегда, но бывший ученик успел краем глаза заметить какое-то движение, и, обернувшись, увидел, что образ учителя складывается у него на глазах из маленьких разноцветных точек. Последний мазок плюхнулся на рукав — и Ингвар как будто ожил, превратился из голографического изображения в почти настоящего человека.

Казалось, что жара утомила даже мёртвого шемобора: во всяком случае, задания, которые он давал своему подмастерью в последнее время, с каждым разом становились всё однообразнее и скучнее.

— Ну что. Очередной талантливый, но непокорный коллега двинул кони? — ухмыльнулся Дмитрий Олегович, и бодро отодвинул тарелку в сторону. — И мне нужно придумать, как сделать его посмертное существование максимально невыносимым?

— Хорош мерзавец, — сказал куда-то в сторону Эрикссон, — сам отделался лёгким испугом и пожизненной каторгой, а с каким удовольствием обрекает на адские муки тех, кто провинился меньше, чем он сам!

— Начальник, а за что прогулка-то отменилась? — строптиво спросил пленник. — Я вроде хорошо злодействовал.

— Моя бы воля — я бы тебе и завтраки с ужинами отменил. Но, — Эрикссон поднял глаза вверх, — те, кто стоит выше меня, полагают, что так ты быстро скопытишься. А прогулка не отменилась, нет. Она у тебя нынче долгой выйдет.

Следует напомнить, что зелёные хвосты — тайный шемоборский отдел по борьбе с должностными преступлениями — не только занимаются измышлением наказаний для провинившихся сотрудников, но и предотвращают то, что пока ещё можно предотвратить.

— Дельце пустяковое, — сказал Эрикссон, — не надорвёшься. Угодил в ловушку один блистательный работник — не чета тебе, злобному завистливому мальчишке, подбросившему отраву своему учителю. Блистательного работника надо выручать. Это сделаешь ты.

— А что ж это он, такой изумруд яхонтовый, угодил в ловушку, из которой даже я его смогу вытащить? Я у вас вроде бы хожу в неудачниках и двоечниках. Или ветер переменился?

— Не переменился! — оборвал Эрикссон. — Он — внутри ловушки. Ты будешь — снаружи. И ты, мой друг, никогда, никогда в такую ловушку не попадёшь. Но не потому, что ты умнее. Ум тут вообще ни при чём.

— А что причём?

— Сердце причём. У тебя его нет. Вернее, есть, но ты им не пользуешься.

— Шемоборчик втюрился? — ухмыльнулся Дмитрий Олегович. — Бедный зайка. Ему отказали, да? И он, весь такой с разбитым сердцем, не может толком работать? И я должен объяснить бедолажечке…

— Если бы ему отказали! Если бы! Наоборот! Наш бедный коллега угодил в ловушку, имя которой — иллюзия счастливой семейной жизни, — делая ударение на каждом слове, почти прокаркал Эрикссон. — Он увяз в этой иллюзии, и сам старательно её поддерживает.

— Ну и пусть поддерживает, если такой дурак. Лишь бы работал.

— Так в том-то и дело, дружок, в том-то и дело. Он не работает. Вернее, работает — но на себя, а не на нас. Уже пятерых носителей упустил. Почём зря занимает квадрат! Ведь остальные кураторы видят его и ребят своих туда не посылают. И только мы с тобой знаем правду.

— Да? И что мне делать с этой правдой? Влюблённые логических доводов не приемлют. Скрутить парня и силой отвезти на другой край света? Или прикончить его возлю…

— Напоминаю, — казённым голосом прогнусавил Эрикссон, — что функционируя в интересах второй ступени, ты не имеешь права причинять материальный вред живым людям.

Дмитрий Олегович почувствовал, как нагревается охранная цепочка у него на шее.

— Твоя задача — выкопать из земли талант нашего заблудшего коллеги. Уж что-что, а разрушать чужие иллюзии ты умеешь. Ну, что расселся? Собирайся, раб!

— Скажите, а в тех местах, ну, куда вы меня отправляете на долгосрочную прогулку — там так же жарко, как здесь? Или, может быть, в этих благословенных землях иногда идут дожди? Или даже снега?

— Ага. А также случаются цунами, землетрясения и падения с неба кусков раскалённой лавы.

— И как некоторые в таких условиях умудряются сохранять свои иллюзии? Значит, вертолёт уже подан и стоит у дверей? Я готов.

— Вертолё-от ему. Гонять ещё из-за тебя ценную технику. Далеко ехать не придётся. Остановишь на шоссе маршрутку — через полчаса будешь на месте. Устроишься где-нибудь — тогда и получишь дальнейшие указания.

— За что ж вы так Петербург-то ненавидите? — покачал головой бывший ученик.

— Это ты его ненавидишь. А я успел полюбить. Вот и тебе подыскиваю задания рядом.

— У Джорджа можно поселиться? Или обязательно нужно найти клоповник с тараканами и мокрицами, чтобы осознать всю свою ничтожность?

— Я мог бы поймать тебя на слове и сказать — ищи клоповник. Но мне важно, чтобы ты справился с задачей. Мне это очень важно. Поэтому, так и быть, селись у своего Хозяина Места. Заодно будет, где от мунговских Бойцов укрыться.

Дмитрий Олегович вспомнил последнюю встречу с грозными старушками Гусевыми. Что-то с каждым разом ему всё труднее и труднее от них ускользнуть. Как бы на этот раз не влипнуть. Ай, ладно. Он вскочил на ноги. Лишь бы вырваться на свободу, а там — вокзал, багажный вагон, Владивосток, Япония, Аляска…

— Я тебя везде найду, — осклабился Эрикссон. — Постой, постой… Ты что, собрался ехать в город в пижаме?

Дмитрий Олегович взглянул на себя и зажмурился. Когда сидишь несколько месяцев взаперти, как-то перестаёшь обращать внимание на такие мелочи, как приличная одежда. Единственный свой выходной костюм — уже не слишком белую рубашку и порядком истрепавшиеся джинсы — он как раз перед завтраком выстирал, потому что вода из-под крана в туалете полилась вдруг не ржавая, а вполне прозрачная, и пленник решил не упускать редкую возможность.

— У вас тут на верхних этажах найдётся, должно быть, средство для сушки одежды? — заискивающе спросил он.

— У нас вся одежда, равно как и верхние этажи, соткана из иллюзий. Мы и сушим её исключительно силой мысли. Сядь на место, неудачник.

— Послушайте, послушайте, нет! — топнул ногой Дмитрий Олегович. — Я могу и в пижаме. То есть, я вполне… Если вдуматься…

— Я, наверное, не рассказывал тебе, — улыбнулся Эрикссон, — забыл. Неподалёку от шоссе, чуть севернее от нас, располагается один элитный сумасшедший дом. Не успеешь проголосовать на обочине, как тебя вернут в крепкие объятия психиатрической бригады.

— Я готов рискнуть. Правда, я всё им объясню. Только, пожалуйста, не лишайте меня возможности вырваться из этого ада хотя бы на несколько дней! — воскликнул Дмитрий Олегович. И прикусил язык: теперь-то учитель нарочно оставит его догнивать в этом чулане.

— Слушай, а ты сейчас, на одно такое маленькое мгновение, даже на человека стал похож. Успокойся, задание денёк подождёт. Оно подождёт ещё пару недель, прежде чем нужно будет переходить к более серьёзным мерам. Но ты всё-таки не трать время зря. Сиди, обдумывай операцию. Завтра подъём в шесть утра и выступление в сторону населённого пункта, для конспирации именуемого Северная столица.

— А почему в шесть утра?

— Потому что гуманизм мне не присущ. Ещё вопросы будут?

Эрикссон сложил на груди руки и в последний раз окинул взглядом бывшего ученика, как бы размышляя — не отобрать ли у него едва забрезживший шанс вырваться на свободу? А потом исчез так же, как появился. Кривая его ухмылка немного повисела в воздухе — затем пропала и она.

* * *

Небывалое дело — за пятнадцать минут до начала летучки в кабинете Даниила Юрьевича сидело всё сознательное население Тринадцатой редакции, а самого шефа ещё не было. Не было и Шурика. Впрочем, на последнего особенно никто и не рассчитывал: в воскресенье вечером он только-только должен был вернуться из отпуска, и в данный момент наверняка спал и видел во сне узкие средневековые улочки старых европейских городов.

В кабинете было вполне прохладно, но никто не спешил закрывать окно. На широком подоконнике сидели сёстры Гусевы и доедали пирог.

— Вкуснотища! — с набитым ртом сказала Галина. — К слову о вкусном. Слыхали? Автор «Краткой истории ядов» — отравился!

— Насмерть? — вздрогнула Наташа.

— Да нет, конечно, — успокоила Галина. — Салат несвежий купил в магазине, на презентацию сегодня не придёт. А вот в прошлом году автор «Истории огнестрельного оружия» насмерть повесился.

— Странно, что не застрелился, — не удержался от комментария Виталик.

— Ага, вот, кстати, о тебе, — вынырнул из папки с документами Константин Петрович. — Ты на прошлой неделе что в книжном натворил?

— Я не творил. Я Лёву подменял. Он зашивался, ну и отправил меня на презентацию с автором кроссвордов. Чтоб дедуле было не скучно сидеть там и представлять своё очередное творение.

— Он-то сидел. А вот ты почему бегал? Схватил микрофон и носился с ним по магазину! Очевидцы свидетельствуют: ты преграждал дорогу покупателям и выкрикивал: «Купите кроссворд! Это лучшее средство от смерти!!!!» Люди перепугались, решили, что началось ограбление.

— Я просто имел в виду, что они умрут от скуки, если не будут кроссворды разгадывать. А что?

— А то, что они со страху чуть не умерли! Впервые с таким сталкиваюсь. Несмотря на то, что в магазине были проданы все кроссворды нашего автора, и даже парочка из тех, что завалялись с 1978 года под столом у завхоза, магазинщики попросили никогда больше тебя не присылать!

Виталик шмыгнул носом.

— Ничего, — хищно улыбнулся Цианид, — через две недели под Сестрорецком открывается этнический базар. Мы тебя забросим туда с ящиком книг и микрофоном. Выбираться будешь сам. Что не продашь — потащишь на себе обратно. Понял?

— Понял, понял. Разберёмся с этим через две недели, — беспечно махнул рукой Виталик.

В конце концов, если уж он все кроссворды распродал, распродаст и книги. Ну, в крайнем случае, можно сжульничать и попросить Веронику, чтобы нашла его в тёмном лесу под Сестрорецком, голодного, несчастного, сидящего на двух коробках непроданных книг, и отвезла домой. А он тогда весь месяц будет посуду мыть вне очереди.

— И чтобы все сдали отчёты! Слышите! Виталик, Лёва — отчёты за февраль! — не унимался Цианид.

— У нас же июнь на дворе, — удивлённо пробормотала Наташа.

— За какой хоть февраль, касатик? За прошедший или будущий? — поинтересовалась с подоконника Галина Гусева.

— За май, конечно, — поправился Константин Петрович. — У нас июнь на дворе, а мы за май не отчитались.

— Я тогда напишу в отчёте, что я писал отчёт! — пригрозил Виталик. — Это же часа два времени! А то с меня спросят потом — что я в эти часы делал…

— На этой, как всегда оптимистичной ноте, предлагаю и начать, — бодро произнёс Даниил Юрьевич, входя в свой кабинет. — Как отрадно видеть вас в полном… почти полном составе.

— Дети мои, сегодня у вас инспекция из РОНО, — объявил Кастор, вплывая в помещение вслед за шефом. — Ведите себя прилично. Кто хочет плюнуть в соседа жеваной бумажкой — поднимает руку и спрашивает моего разрешения. Я не разрешу, но сам с удовольствием плюну.

Последним вошел Трофим Парфёнович. «Дети», не сговариваясь, повскакали с мест и вытянулись по стойке «смирно». Даже сёстры Гусевы скатились с подоконника, как два теннисных мячика.

— Вольно, — махнул рукой «верховный экзекутор».

Мунги бесшумно опустились на свои места, уставились в пол и постарались дышать тише. Когда на летучке появляется Кастор — можно готовиться к крупным неприятностям. Теперь, вероятно, следует ожидать катастрофы вселенского масштаба. Во всяком случае, разговор вряд ли пойдёт о повышении зарплаты.

Даниил Юрьевич невозмутимо сел на своё место, включил компьютер, раскрыл ежедневник и начал что-то зачёркивать и переправлять.

Трофим Парфёнович отошел в самый дальний угол и прислонился к стене. Если бы перепуганные сотрудники Тринадцатой редакции осмелились обратить на него взоры, их бы удивила неестественность его «расслабленной» позы: затылок и пятки плотно прижаты к стене, при этом одно колено согнуто, как по команде «вольно», которую он сам отдал оробевшим крошкам.

Кастор несколько раз прошелся по кабинету, сурово зыркнул на Виталика, осмелившегося поднять глаза от пола, покружил немного хищной птицей, остановился за спиной у Константина Петровича и так стоял почти целую минуту. Надо отдать должное выдержке коммерческого директора: он не упал на пол, не стал каяться в растратах, не вскочил с места. Он даже не пошевелился. Только едва слышно вздохнул с облегчением, когда Кастор снова принялся мерить шагами кабинет.

Постепенно страх отступил: секунда сменяла секунду, а ничего не менялось. Трофим Парфёнович укоренился в дальнем углу и не подавал признаков жизни. Даниил Юрьевич продолжал расписывать ручку в своём ежедневнике. Кастор молча ходил туда-сюда, с любопытством рассматривая притихших подопечных.

Ему нравилось наблюдать за людьми, за тем, как год от года они меняются, за качествами, которые остаются неизменными, а, значит, составляют суть человеческой природы. По сравнению с прочим «неживым начальством», Кастор всегда вёл себя очень по-человечески. Он и при жизни обладал отменными актёрскими способностями, а сейчас, когда примерить другой костюм или маску можно было с помощью одной лишь силы мысли, его талант расцвел. Он давно уже на самом деле не испытывал никаких человеческих чувств и эмоций — с тех пор, как умер. Но умел изобразить их очень достоверно. Что никогда не удавалось, например, шефу Тринадцатой редакции: тот был ещё недостаточно мёртв для того, чтобы с такой лёгкостью корчить из себя живого.

За дверью раздался громкий шепот, затем она распахнулась настежь, и на пороге возник Шурик.

— Та-ак! — повернулся на воображаемых каблуках Кастор.

— Здравствуйте! — робко улыбнулся долгожданный гость.

— Добро пожаловать, — сделал гостеприимный жест Кастор. — Ну, Костя, спросите у него, спросите, как вы один умеете, то, что вам так хочется у него спросить.

— Почему ты опоздал на этот раз? — монументально воздвигся Константин Петрович.

— Да на углу движение такое… — Шурик махнул рукой куда-то вбок, в сторону воображаемого угла. Он уже начал понимать, что Кастор и Трофим Парфёнович, рассерженные его систематическими опозданиями, прибыли сюда, чтобы принять самые жестокие меры, но по инерции продолжал оправдываться. — Ну, все же знаете. Большое очень движение. Я торчал там полчаса, наверное. Ждал, пока меня пропустит кто-нибудь.

— А потом пришла какая-то добрая бабушка и перевела тебя через дорогу? — подсказал Константин Петрович.

— Да нет, я сам. Сам. Зажмурился и перебежал. Надо там «зебру» нарисовать. В помощь пешеходам.

— Надо осла там нарисовать! — сверкнул очками коммерческий директор. — В назидание кое-кому! Как можно так наплевательски относиться к терпению окружающих? Когда ты научишься управлять своим временем? Посмотри! Посмотри на всех этих людей. Они сидят тут и ждут только тебя!

— Ладно врать-то, — перебил его Кастор и посторонился, широким взмахом руки приглашая Шурика занять своё место. — Люди сидят тут и ждут совсем другого: когда мы с Трошей проголодаемся и начнём их заживо кушать.

— Управлять своим временем вам пока ещё невозможно, — прогудел из глубины кабинета Трофим Парфёнович, — вот третья ступень не имеет таких проблем. Они производят времени ровно столько, сколько им нужно.

— Как это — производят? — навострил уши Константин Петрович.

— Это нельзя объяснить. Можно только почувствовать, — отрезал Кастор. — Ну, начинайте уже свою летучку. Обсуждайте разные мелкие смешные дела, а мы пока понаблюдаем за вами.

Он удалился в тень, отскоблил от стены Трофима Парфёновича, и вот уже грозные верховные боссы сидят неподвижно на скамеечке возле дальней стены. Совсем как практиканты, которых Константин Петрович время от времени где-то находит, нагружает работой, пишет в награду отменную характеристику и, разумеется, не платит за их честный труд ни копейки. Практиканты, как ни странно, остаются довольны. Останутся ли довольны эти двое?

Как ни в чём не бывало, Даниил Юрьевич поднялся с места и присел на угол своего рабочего стола.

— Ну, как Краков? — весело спросил он у Шурика.

— Прага! Я в Прагу ездил! — гордо ответил тот.

— Да ну? Разве? А почему мы предупреждали коллег из Кракова? — удивился шеф.

— Там… — Шурик поглядел по сторонам. Ему явно не хотелось обсуждать этот вопрос здесь и сейчас. — Я перепутал названия. Они такие похожие! Понимаете. Краков — и Прага.

Две недели назад Шурик вместе с друзьями отправился в автомобильное путешествие по Европе. Через Прибалтику и Польшу — в Чехию, где они ездили по старинным городам, ели, пили, гуляли, после чего отправились в обратный путь тем же маршрутом.

Если мунг по какой-то причине покидает свой район и отправляется туда, где его никто не знает, начальство заранее предупреждает работающую там команду о том, что всё в порядке, скоро здесь будет ещё один наш человек, и это — не шемобор, не извольте его сразу на куски резать, разрешите слово молвить.

Перед отпуском Шурик так заработался, что перепутал города и страны. В Кракове его так и не дождались. Зато пражские Бойцы, не готовые к приезду гостей, сразу взяли след чужака и загнали Шурика в угол в одном чудесном прохладном дворике, где он в тишине и покое вкушал пиво. Но стоило только Бойцам взглянуть в чистые глаза предполагаемого противника, как они сразу поняли, что это существо шемобором быть не может. В итоге Шурик даже немного помог чешским коллегам — несмотря на то, что объяснялись они друг с другом преимущественно знаками. Но обо всём этом Шурик хотел рассказать шефу отдельно, после, и только наедине.

Когда смех затих, Даниил Юрьевич откашлялся и продолжал:

— Хорошо, что ты вернулся, Саша. Потому что мы для тебя уже дело придумали. Константин Петрович сейчас расскажет.

В присутствии мунгов второй ступени необязательно устанавливать защиту: она сама накрывает любое помещение, в котором они материализовались. Но коммерческий директор дерзновенно попытался проконтролировать ситуацию пуще, чем она того требовала — и тут же увяз в каком-то потустороннем киселе. Как будто одна секунда его жизни растянулась на целую минуту, а сил в слабом его и несовершенном теле хватало только на эту секунду.

Когда Кастор (а это наверняка был он) вернул наглецу свободу, ответственный Константин Петрович, чуть сбавив обороты, ввёл Шурика в курс дела, которым тому предстояло заняться.

Несколько лет назад одному человеку понадобилось собрать в школу своего сына. Человек этот был ответственным и любящим родителем, и долго не мог найти ранец, подходящий его ребёнку по всем параметрам. Так и не нашел — сам придумал и сделал то, что нужно. Вскоре все ученики в классе уже ходили с такими ранцами. А через полгода заботливый родитель открыл небольшое предприятие по пошиву ранцев. Даже грант получил, как молодой предприниматель, внедряющий прогрессивное и новое.

На радостях ранцев было пошито много, а спрос на них упал. Потому что ранец, конечно, это дело хорошее. Но не особо модное. А летом, когда все дети на каникулах, ранцев никто вообще покупать не хочет. И вот, как ни грустно, всё идёт к тому, что фирма очень скоро обанкротится. Но есть среди сотрудников — тех, что делают эти чудо-ранцы — один неравнодушный человек. Настолько неравнодушный, что желание во что бы то ни стало сохранить фирму, в которой ему, видимо, очень хорошо работается, стало для него самым главным и самым важным. И превратилось в обыкновенное выполнимое заветное желание.

— Какой хороший человек, — сказал Шурик. — Только я-то что? Это же дела бизнеса. Цифры, факты — по твоей части.

— Я пытался сделать хоть что-то, — помолчав, признался Константин Петрович, — но проект убыточный, как ни крути. Тогда мы подумали и решили передать его тебе.

— Ну, спасибо вам, ребята. За обыкновенное невыполнимое задание, — раскланялся Шурик.

— Пожалуйста! — хором сказали Виталик, Лёва и сёстры Гусевы. А потом гнусно так захихикали.

— Не расслабляемся, идём дальше, — пригасил веселье Даниил Юрьевич. — Пришло распоряжение из Москвы. Чистая формальность. Наше подразделение должно высказать соображения относительно того, какую книгу выдвинуть на главную литературную премию года.

— Никакую не надо! — вскочила с места Марина Гусева. — Бойцы считают, что это неспортивно! Как будто объявлена олимпиада, на которую приехали разные спортсмены: футболисты там, гимнасты, биатлонисты, борцы сумо, пловцы, прыгуны, один скалолаз и детская команда по регби. Они соревновались целую неделю без устали. А в итоге медаль получил только один человек. Потому что его выбрало жюри.

— Никто даже не приезжал соревноваться, — возразил Денис.

— Люди вообще думали, что они занимаются спортом каждый на своём поле.

— И вдруг из-за кустов выскакивает жюри: «Стоять, бояться, вас снимает скрытая камера!!!» И выбирает кого-то одного, — закончила Марина. Денис согласно кивнул.

— Вот и нам с вами надо выбрать кого-то одного. Я же говорю — это простая формальность, — спокойно сказал Даниил Юрьевич.

— Давайте быстро закончим с этим вопросом и перейдём к другим. Ну? Три-четыре!

Лёва выкрикнул имя своего кандидата. Наташа предложила троих на выбор. Денис отказался от участия в голосовании. Сёстры Гусевы поинтересовались, нельзя ли оказать на жюри премии силовое давление. Виталик, как всегда, голосовал за Йозефа Бржижковского. Константин Петрович посоветовал ориентироваться на рейтинги продаж.

Мунги как будто забыли о том, что сегодня у них — не самая обычная летучка. Расслабились. Казалось, даже Даниил Юрьевич перестал замечать грозных гостей. И вот, когда книга была выбрана и назначена, и Шурика посадили за компьютер шефа, чтобы он побыстрее написал обоснование выбора от имени и по поручению коллектива Тринадцатой редакции, в этот самый момент Кастор встал со скамейки запасных, откашлялся и объявил:

— Ну а теперь, наверное, пора переходить к делу. Делу, ради которого все вы появились на этот свет.

Умеет он привлечь и удержать внимание, ничего не скажешь. Письмо с обоснованием выбора оборвалось на полуслове, да так и полетело по электронной почте в Москву.

Кастор неторопливо приблизился к столу Даниила Юрьевича и присел на противоположный угол. Так они и сидели друг напротив друга, как два резных украшения: шеф питерских мунгов и его бывший знакомый. Симметрию нарушил Трофим Парфёнович, принявший, как всегда, неестественную непринуждённую позу: на этот раз он облокотился правым плечом о стену, голову склонил на левое плечо и так застыл.

— Вина за то, что вы сейчас услышите — это только моя вина, — разделяя слова, сказал он.

По спинам пробежал холодок. Волосы встали дыбом. Очки зашевелились на переносицах. Глаза наполнились слезами. Было понятно, что команду, как минимум, распустят. Как минимум. После такого минимума никакой максимум не страшен.

— То есть, не воспринимайте эту ситуацию как наказание, — перевёл Кастор, — вы тут ни при чём. Просто так фишка легла.

— В вашем городе назначена встреча мунгов третей ступени, — продолжал Трофим Парфёнович, — традиционная встреча. К которой нужно подготовить коктейли.

Сотрудники Тринадцатой редакции прижались друг к другу. Кажется, коктейли собираются готовить из них. И то верно — какие ещё коктейли станет пить третья ступень?

— Дикие вы какие-то. Они же не обременены полтью, как и мы, — напомнил Кастор и для наглядности пощёлкал себя указательным пальцем по лбу. Раздался сухой треск, потом металлический звон, потом скрежет, переходящий в тихий шелест.

— А из чего же тогда будет состоять этот пикник на обочине? — не удержался Виталик.

— Стругацкие, — сказал Трофим Парфёнович. — Это очень хорошо. Я недавно перечитывал.

— Но мы не будем превращать этот город в Зону, так уж и быть, уговорили, — снова перевёл Кастор. — Третья ступень пьёт эмоции. Чистые, сильные, без примесей. Есть список ингредиентов, утверждённый и опробованный. Ваша задача — найти людей. И привести их туда, где состоится встреча.

— И что там с ними будет? — спросил Лёва.

— Ничего не будет. Придут, угостят своими эмоциями наших гостей, забудут обо всём и уйдут. И будут жить дальше. Долго и счастливо, ну или кому как повезёт, — пожал плечами Кастор. Его, кажется, совсем не интересовала судьба будущих «ингредиентов».

— Встреча состоится в эту пятницу, в двенадцать часов дня, когда Солнце остановится на небе и изменит свой путь… — торжественно произнёс Трофим Парфёнович.

Услыхав такой прогноз, даже бесстрашные сёстры Гусевы прижались друг к другу, как продрогшие сиротки.

— Спокойно, без паники, — Кастор простёр пухленькую длань над перепуганными мунгами. — Это явление известно с давних времён, происходит каждый год в одно и то же время и называется «Летнее солнцестояние». Раз в тридцать лет третья ступень выбирает город для встречи, чтобы почтить его своим визитом в день середины лета, а первая ступень, сбиваясь с ног, ищет ингредиенты.

Мунги притихли. Замолчал и Кастор — но перед внутренним взором каждого, кто находился в кабинете, как собственные его воспоминания, проносились волшебные видения.

Во всех старых городах есть места, где всегда тихо. Причём как-то внезапно тихо. Даже автомобили проезжают там бесшумно, и реже, чем на соседних улицах. Ты вступаешь в зону тишины и сам начинаешь шагать беззвучно. Сворачиваешь с людного туристического маршрута чуть в сторону и оказываешься в живописном месте, пустом и тихом. Любуешься застывшим молчанием, идёшь дальше. И вдруг кто-то словно прибавляет звук у приёмника, транслирующего программу «стандартный городской шум». Всё, ты покинул царство тишины.

В таких заповедных местах в прежние времена уже происходили встречи третей ступени. Случается так: солнце достигает наивысшей точки, невидимые мунги третьей ступени собираются в условленном месте, ощупывают неосязаемыми пальцами эмоции живых людей, и всё вокруг замирает, любуется их танцем. Потом третья ступень растворяется в бесконечности, и природа отмирает. Но ненадолго: несколько часов спустя она понимает, что больше не может жить так, как прежде. И место это навсегда становится зоной покоя.

— Бывает место силы. А это, значит, будет место слабости? — задумчиво протянул Денис.

— Это будет место, в котором невозможны душевные бури! — ответил Трофим Парфёнович.

— А куда… где состоится эта встреча, на которой мы будем исполнять роль официантов? — перешел к делу Константин Петрович.

Кастор ловко перепрыгнул через стол Даниила Юрьевича, пощёлкал по клавишам, повернул монитор компьютера лицом к публике и указал нужную точку на карте города.

— Вот здесь всё будет. Улица Мичуринская. Пространство между домом 17 и домом 11.

— А что там? — спросила Наташа.

— Ничего, — ответил Кастор. — Детская площадка какая-то скучная. Двор как двор. Но после визита третьей ступени это место волшебным образом преобразится. А если вы не справитесь с задачей — всё равно преобразится. Но не волшебным образом, а самым что ни на есть ужасным. Кто-то уже вспоминал пикник на обочине. Будет вам пикничок, мало не покажется!

— Так надо же скорее бежать, искать эмоции… — вскочил Виталик. — В смысле, людей. Люди любые подойдут? У нас, знаете, вот соседи наверху — такие эмоциональные! Кричат, как будто за крики им приплачивают! Вот я бы этих соседей, например…

Кастор беззвучно щёлкнул пальцами, и Виталик на время утратил голос.

— Так будет лучше, — пояснил он. Затем запустил руку за шиворот обомлевшему безмолвному Технику и вытащил небольшой приборчик из тёмного матового материала, по форме похожий на сканер, какими в супермаркетах считывают штрих-код.

— Во какая прогрессивная штуковина, — с гордостью сказал он, взвесив «сканер» в руках. Потом поманил пальцем Лёву, который сидел к нему ближе всех, вручил ему неизвестный предмет, указал на Шурика и скомандовал:

— Направляй на него и жми на кнопку! По моей команде — пли!

Лёва опустил оружие.

— Ну жми, жми! — нетерпеливо повторил Кастор. — Это безопасно. Если бы я хотел устранить кого-то из ваших, выбрал бы более простой способ. Ну? Огонь!

Как под гипнозом, словно против собственной воли, Лёва навёл «сканер» на Шурика. Нажал на кнопку ватным негнущимся пальцем. Никакого выстрела не последовало. Шурик даже не вздрогнул, словно ничего не почувствовал.

Кастор забрал сканер у Лёвы и продемонстрировал его всем и каждому. На небольшом, пять на пять сантиметров, матовом экране проступал жемчужно-белый квадрат.

— Белый — абсолютная душевная гармония, все эмоции на своих местах. Для коктейля — не подходит. Но жить будет, — расшифровал Кастор. — Вы только что просмотрели наглядный агитационный ролик о пользе летнего отдыха. Теперь вернёмся к нашему делу. Для удобства каждая нужная нам эмоция имеет свой цвет. Смотрите и запоминайте. Вопросы задавать можно.

Он вернул Виталику дар речи, достал из кармана кусок картона размером с книжную закладку, расчерченный на семь равных квадратов, выкрашенных в разные цвета, и продолжал:

— У нашего коктейля — семь нот. Семь нот — легко запомнить. Радуга — легко представить. Не перепутайте. Не повторяйтесь. Не пытайтесь подогнать результат. Ищите только чистые эмоции. Красный — страсть. Оранжевый — радость. Желтый — ярость. Зеленый — тоска. Голубой — тяжелая грусть, безысходность. Синий — страх. Фиолетовый — тщеславие.

— Разве тщеславие — это эмоция? — переспросил Даниил Юрьевич, пока остальные с благоговением ждали продолжения лекции.

— Вообще-то не совсем, — ответил Кастор, — это смесь страсти и страха, в абсолютно равных пропорциях. Но без него никак не обойтись.

— А второго такого приборчика у вас нет? — с надеждой спросил Виталик. — А то вдруг наткнёшься случайно на нужную эмоцию — а проверить её нечем. У нас, например, соседи…

— Одного — достаточно, — отрезал Кастор. — Мы не множим сущности без нужды. Уверяю вас, найти то, что требуется, гораздо проще, чем вам сейчас кажется. Достаточно встать в солнечный день на людном перекрёстке, и к вечеру у вас будет полный улов. Ну, может быть, без одной эмоции.

— Я слышу эмоции, — решительно сказал Денис. — Вернее, нет, я слышу желания. Но эмоции — от них невозможно укрыться. Они всегда там, где много людей. Быть может, я смог бы поучаствовать в поисках наравне с … с вашим прибором?

— Достойные слова. Благородный порыв. Но нам нужны не просто эмоции, — покачал головой Кастор, — нам нужны чистые эмоции. А отличить одно от другого сможет только это устройство.

— А зачем третьей ступени весь этот ёрш из страстей и страхов? — вдруг спросила Галина Гусева.

— Они работают с живыми людьми, — напомнил Трофим Парфёнович, — но сами уже давно… как бы сказать… забыли свои ощущения.

— При таком раскладе, — пояснил Кастор, — очень легко превратиться из бесстрастного золотого будды в железобетонного бюрократа. И организовать и вам, и нам, и носителям такие именины сердца, что мало не покажется.

— И что будет, когда они… ну, это… попьют свои коктейли? — осторожно поинтересовалась Марина.

— Они соприкоснутся с тем, что давно забыли. С эмоциями. Настоящими, концентрированными, людскими эмоциями. И снова начнут понимать нюансы, очень важные для живых, но совершенно бессмысленные для мёртвых.

— А вы там тоже будете, на этом фуршете? — брякнул Виталик.

— А нам хватает наших верных мунгов! — глаза Кастора метнули маленькие шаровые молнии, а сам он плотоядно облизнулся длинным раздвоенным языком. — Думаете, почему я так часто к вам захаживаю? Чтобы откусывать от каждого по кусочку!

— А как же Трофим Парфёнович? Вы же у нас редкий гость, — храбро спросила Галина.

— За него не беспокойтесь, он обычно питается мунгами из других городов, — ухмыльнулся Кастор.

— Трофим Парфёнович, а в чём ваша вина? — осторожно спросила Наташа. — В самом начале вы сказали, что это ваша вина… А я так и не поняла — в чём?

Все прижали уши. Кто бы мог подумать, что самый бестактный вопрос задаст не Виталик или Лёва, существа без царя в голове, а умненькая и сдержанная Наташа!

— Я слишком хвалил вас, — немного помолчав, сказал «верховный экзекутор», — за дело. Но необдуманно и опрометчиво. Мои похвалы сыграли решающую роль в этом вопросе. Третья ступень выбирала между Барселоной, Санкт-Петербургом, Акапулько и Дели. Я поспешил отозваться о вас в превосходной степени. И выбор пал на вашу команду.

— А теперь я попросил бы всех, незаслуженно расхваленных, покинуть этот кабинет и занялся делом! — объявил Кастор. Взмахнул руками, как дирижер. И первым исчез — просто перестал быть видимым.

Мунги вскочили с мест и поспешили к выходу, как стадо антилоп, опаздывающих на водопой. Впереди мчался Лёва, держа перед собой сканер эмоций на вытянутых руках, как кубок.

Трофим Парфёнович перевёл взгляд на Даниила Юрьевича, и тот удалился вслед за остальными.

— А ты — останься, — услышал Виталик. И, как в страшном сне, медленно повернулся спиной к спасительному выходу. Прошмыгнули мимо сёстры Гусевы с остатками пирога. И дверь захлопнулась с тяжелым стуком, как крышка гроба.

* * *

С первого дня работы в Тринадцатой редакции Виталик боялся Трофима Парфёновича. Даже не его самого — его проницательности. От этого существа ничего нельзя было скрыть. В том числе и полную никчёмность маленького глупого Техника, вообразившего, что из него когда-нибудь выйдет толк. Хорошо было успокаивать себя тем, что Трофим Парфёнович — ну, он же большой начальник, ему некогда заниматься разными скучными мелочами, вроде разоблачения самозванцев. Но, как видно, время пришло.

Приказ остаться пригвоздил Виталика к земле. Эх, надо было оттолкнуть Дениса с Шуриком и выскочить из кабинета, притворившись, что ничего не слышал. Но разве от Трофима Парфёновича убежишь?

В ожидании разоблачения самозванец покорно сел на «скамейку практикантов», превратившуюся в «скамью подсудимых».

«Верховный экзекутор» постоял немного возле стола переговоров, без всякого выражения взглянул на брошенные как попало стулья — те тут же выстроились в ряд вдоль стенки, затем одним неуловимым движением преодолел расстояние до «скамейки практикантов». Уселся на пол, сложил ноги в совершенно противоестественный лотос, руки скрестил на груди не менее причудливым образом и снизу вверх, не мигая, уставился на Виталика.

Эта игра в гляделки могла затянуться надолго: мунги второй ступени не чувствуют течения времени, потому что течёт оно не сквозь них, а где-то рядом, а Виталик, хоть и ощущал кожей каждую секунду, боялся пошевелиться и тем привлечь к себе внимание: ведь покуда они так сидят, сохраняется хрупкое равновесие. Например, Техник до сих пор жив.

«Думаете, почему я так часто к вам захаживаю? Чтобы откусывать от каждого по кусочку!» — прозвучал в голове голос Кастора.

Виталик немного расслабился: «Фиг его знает, когда он шутит, а когда нет. Может, они и в самом деле нами потихоньку питаются? Сейчас этот удав заглотит кусок моей жизненной энергии, или что они там жрут из нас, и отчалит. Да, наверное, так и есть. То есть, не такой уж я и бесполезный, да? Меня можно есть и не отравиться».

Когда Техник окончательно расслабился и даже ухмыльнулся свей чуть нагловатой ассиметричной улыбкой, Трофим Парфёнович, видимо, решил, что можно приступать к допросу и, не разжимая губ, спросил:

— Ну и кто же ты?

— Я — ваш верный мунг! — брякнул в ответ «подсудимый».

— Кем ты был до этого?

— Да никем я не был. Учеником маляра, вот кем.

— Кем ты был на самом деле?

— Просто чуваком… Сам не знаю, за что меня взяли.

— Откуда ты знаешь, что тебя взяли?

— Ну, я же здесь. Пока ещё.

— Что ты знаешь о своих целях? Для чего тебя взяли?

— А что, мы разве не желания исполняем? Это тоже прикрытие такое?

Трофим Парфёнович замолчал. Лицо его не выражало ничего, и понять, чем вызвано это молчание, было совершенно невозможно. Но Виталику показалось, что разговор зашел в тупик.

— Когда ты в первый раз увидел такой сон? — помолчав немного, «верховный экзекутор» решил подойти с другой стороны.

— Какой сон? — растерялся Виталик. — Мы, что ли, спим все? А настоящая жизнь где-то не здесь? А как проснуться, я проснуться в настоящее хочу!

Трофим Парфёнович расплёл руки и достал из воздуха, словно бы сняв с невидимой полки, пачку листков, исписанных неразборчивым Виталикиным почерком.

— Вот твои отчёты по «соннику». Как часто ты видишь такие сны?

Техник дрожащей рукой принял бумажки и уставился на них, как Гамлет на череп бедного Йорика.

Иногда старшие товарищи ставят на мунгах первой ступени опыты. На обычных простых людях тестировать некоторые препараты негуманно, а мунги — они как будто нарочно для этого созданы. Благородные, ответственные, да к тому же знают достаточно для того, чтобы видеть мир немного не так, как остальные. Отчего бы им не принести себя иной раз в жертву во имя счастья грядущих поколений? Первая ступень, несмотря на всю свою сознательность, может быть, и отказалась бы от роли жертвы, только её мнением никто не интересуется. Когда надо что-то испытать, скажем, на сотрудниках Тринадцатой редакции, Кастор без предупреждения появляется на летучке, ставит перед общественностью задачу, и удаляется.

Разумеется, опыты, которым подвергаются безответные мунги первой ступени — как правило, безобидны, полезны, а порой и приятны. Но опытами они от этого быть не перестают.

Так, например, два месяца назад на десятке мунговских ячеек, расположенных в разных часовых поясах, начали испытывать новое средство под кодовым названием «сонник».

«Сонник» — это такой ответ мунгов второй ступени на пока ещё невыполнимое, но страстное желание огромной части жителей Земли. Если эксперименты на живых мунгах однажды закончатся без потерь, «сонник» подкинут какой-нибудь корпорации, и он будет пущен в массовое производство.

«Сонник» по виду похож на маленький — размером с ноготь большого пальца — клочок влажной салфетки. Этот клочок следует проглотить — и поскорее ложиться спать. Действует «сонник» просто: через пять минут подопытный уже спит крепким сном, даже если спать он совсем не хотел, а через час, два или три (по собственному выбору) он легко просыпается по звонку будильника и чувствует себя так, будто проспал восемь часов в хорошо проветренном помещении. Вот только использовать это средство чаще, чем раз в неделю, не рекомендуется. Иначе с каждым преждевременным приёмом оно будет терять силу, пока не превратится в простое снотворное.

Подопытным мунгам выдали по три листочка «сонника» на месяц, объяснили, как он действует, и велели подробно описывать всё: свои сны, ощущения, самочувствие. Шурик больше всех обрадовался такому подарку: это означало, что хотя бы три раза в месяц он сможет и выспаться, и прийти на работу вовремя. Отказался от участия в эксперименте только Денис: соблюдение режима было важнее, чем даже самый безопасный опыт со временем.

— А это… повторите вопрос ещё раз? — рассмотрев листочки со своими отчетами, робко сказал Виталик. — Что я не так сделал?

— Как часто ты видишь такие сны?

Подсудимый попытался тянуть время и сделал вид, что внимательно вчитывается в свои каракули, чтобы лучше понять, о чём идёт речь. Трофим Парфёнович молчал и ждал. И вдруг время потекло сквозь Виталика с невероятной и даже неестественной скоростью. Хлынуло сплошным потоком. Оно ввинчивалось в макушку, стремительно проносилось по всему телу, вытекало из пяток и пропадало навсегда, навсегда. Минуты, секунды захлебнулись в этом водовороте, часы исчезали бесследно, а поток всё ширился, ещё немного, и вся жизнь утечёт в песок…

— Не убивайте меня, пожалуйста! — не выдержал Виталик, и попытался сунуть в руку Трофиму Парфёновичу измятые листки с отчетом, словно это была взятка. — Я это всё придумал из головы, этого не было, и никому это не снилось!!! Честное слово, ничего этого не было ни на самом деле, ни во сне. Просто я отдал свои «сонники» Циа… Константину Петровичу, а он за это меня премии не лишил.

— Подойди к телефону и позови его сюда, — приказал Трофим Парфёнович.

Виталик, пошатываясь, поднялся с места и почувствовал, что время снова течет сквозь него привычной тоненькой струйкой.

Он подошел к телефону. Набрал внутренний номер коммерческого директора, мысленно заклиная его оказаться не на месте и избежать страшной пытки утекающим временем, но тот, к сожалению, ответил сразу.

— Трофим Парфёнович просит зайти в кабинет шефа. Насчёт сонника. Ну, того, который мы… — Виталик хотел сказать что-то ещё, но трубка выскользнула из его руки и аккуратно упала на рычаг. А сам Витклик рухнул в кресло Даниила Юрьевича и постарался слиться с обивкой.

Константин Петрович с папкой под мышкой вошел в кабинет шефа, остановился возле двери и с интересом оглядел живописную композицию: Трофим Парфёнович в позе продвинутого йога сидит перед пустой скамейкой, а Виталик забрался в кресло Даниила Юрьевича, подобрал ноги, обхватил руками коленки, вжал голову в плечи и при этом очень выразительно молчит.

— Я уже здесь, — оценив обстановку, сообщил коммерческий директор.

Трофим Парфёнович вышел из астрала, поднялся на ноги и приблизился к новому фигуранту дела. Опережая его вопрос, Цианид достал из папки несколько листов, отпечатанных на принтере.

— Это мои отчёты по «соннику». Нелегальному. Вероятно, вам стало известно о нашем… небольшом соглашении?

— Почему вы сразу не сдали эти отчёты? К чему обман? — Трофим Парфёнович потряс исписанными виталиковыми листочками. — Судя по этим описаниям, по ночам в мозг нашего сотрудника проникает какая-то неизвестная сила. Мне велели выяснить: является ли это следствием использования «сонника», или же на вашего Техника была совершена психическая атака извне? Или, быть может, он давно уже не человек, а что-то среднее между компьютерным вирусом и вирусом гриппа?

— Хм, — задумался Константин Петрович, — а это многое объясняет в его поведении.

— Никто мой мозг не хакал! — обрёл дар речи Виталик. — Я просто там, где надо писать про свои сны, тупо описывал фильмы про «Чужого». А что, это важно тоже? То, что мне снится? Я думал, это никто не читает. А что делать, если кому-то и вправду «Чужой» снится?

— Для чего тебе понадобился дополнительный «сонник»? — не слушая оправданий Техника, «верховный экзекутор» переключился на Константина Петровича.

— Ну… понимаете… Ко мне в гости… на три дня… приезжала из Парижа Маша… Я не мог тратить время на работу и на сон, когда она рядом. Работой пожертвовать было невозможно. Тогда я отменил сон.

— В следующий раз я лично разрешаю тебе отменить работу. Кажется, я зря хвалил вашу команду. Срывать эксперимент по такому незначительному поводу — недопустимо. Если каждый получил три листка «сонника» — это означает то, что каждый должен отчитаться за три своих «сонника» сам. Или вернуть излишки. Но не передавать препарат другому. И — тем более — не выдумывать отчёт.

— Я думаю, он по привычке, а не по злому умыслу, — попытался вступиться за Виталика Константин Петрович. — Он отчёты за месяц тоже наполовину выдумывает, потому что моментально забывает о том, что сделано.

— Выдумка — это просто выдумка, — припечатал Трофим Парфёнович. — Теперь, когда она раскрыта, её легко удалить из дальнейших расчетов. А вот твой поступок…

Верховный мунг наконец-то соизволил взять бумаги из рук благородного рыцаря, пожертвовавшего сном ради свидания с прекрасной дамой.

— Вы отстраняете нас от эксперимента? — ровным голосом спросил рыцарь. — Я сорвал его?

— Нет. Эксперимент признан успешным. «Сонник» отправляется на доработку. Если даже мунги, рискуя своим здоровьем, нарушают правила и принимают опасный малоизученный препарат два дня подряд — чего ожидать от остальных людей? А без нормального сна нельзя никак. И по твоему отчету это видно.

— Я готов понести наказание за то, что нарушил правила.

— Тогда наказывать придётся слишком многих. Не нашлось ни одной команды, в которой не было бы таких нарушителей. Один Разведчик выкупил у своих все «сонники». Между прочим, за деньги. И только для того, чтобы не спать целую неделю и принять участие в чемпионате по игре… Какой-то массовой игре с компьютером.

— И что теперь с этим лихим геймером? — не удержался Виталик.

— Остановили. Отстранили от эксперимента. Спасли. Третий день отдыхает в барокамере. Однако он честно сдал отчёт о своём состоянии. Нигде больше не нашлось такого человека, который передал бы свою порцию «сонника» другому, а потом выдумал отчет от первого слова до последнего!

Виталик самодовольно улыбнулся.

— Сейчас наступили очень гуманные времена. Очень. Лет сто назад тебя, не разбираясь, просто отправили бы на переплавку.

Техник тут же перестал улыбаться и прикрыл лицо руками, демонстрируя крайнюю степень раскаяния.

Трофим Парфёнович сложил отчеты нерадивых мунгов пополам, ещё раз пополам, потом ещё раз. Коммерческий директор с интересом наблюдал за его манипуляциями: с каждым разом объём отчета уменьшался, уменьшался, уменьшался, и вот уже бумажный прямоугольник исчез совсем. Через мгновение исчез и сам Трофим Парфёнович.

Виталик тут же спрыгнул с кресла, натянул кеды, подбежал к Константину Петровичу и пожал ему обе руки.

— Я теперь всегда буду писать в отчётах только правду! — воскликнул он. — Прости, что сдал тебя этому дракону. Ну, ты же знаешь их…

— Ты меня тоже прости, — пожал ему руки в ответ Константин Петрович. — Это я тебя подвёл. Ты только не рассказывай Веронике, ладно? А то она будет надо мной смеяться.

— Ты тоже ей не рассказывай. А то она будет за меня переживать…

— Переживать? — Константин Петрович перестал пожимать руки сообщника и присел за стол. Виталик плюхнулся рядом и быстро заговорил:

— Понимаешь, с нею я чувствую себя как на экзамене у Снежной королевы — как будто меня вызвали к доске, а я забыл, как пишется слово «вечность» — причём забыл сразу все буквы.

— А она, небось, чувствует себя как Снегурочка, которой обязательно нужно перепрыгнуть через костёр. А костёр трещит без умолку, сосредоточиться не даёт.

— Какой там трещит. Молчу без умолку… Вот пошли мы в ресторан… Хороший такой. И всё там было очень круто. Только ей тарелку не подогрели. Или наоборот — перегрели. И она сказала об этом официанту таким тоном, что он чуть на колени не упал! Серьёзно. Я говорю — да ладно, это действительно так важно, что ли? А она посмотрела на меня ещё холоднее, чем на официанта, и говорит: «Важно».

— Ну и что?

— Ну и всё. Молчала весь вечер. И я тоже.

— Подумаешь, помолчали. Зато хорошо провели вечер. А официанта следовало наказать.

— Как?

— Я бы чаевых просто не оставил, и всё!

— Тогда бы она сказала: «Милый, тебе не хватает денег? Рублёв опять самоутверждается за твой счет и лишил тебя без премии? Давай, сегодня заплачу я».

— Это ж надо, какое тебе счастье досталось. Совершенно незаслуженное.

— Заслуженное. Просто не по возрасту. Я должен был долгие годы искать, ошибаться, влипать, обламываться и потом найти. Его. Счастье, то есть. Вероника вот искала… Кого-то… И нашелся я. А мне так повезло, что я нашел её сразу. Сразу, в тот же день, когда понял, что ищу. И вот теперь я должен взрослеть быстрее, чем расту. Ну, ты понимаешь.

— Нет, не понимаю. Зачем опережать события?

— Не опережать. Просто не отставать. За ней надо бежать быстро-быстро.

— Да ничего не надо. Надо просто поверить в своё счастье. Ты его уже получил. Волей слепого случая.

— Я верю. Но если я расслаблюсь, то моё счастье превратится в привычку. Уж лучше я буду бежать.

* * *

Минувшей зимой Денис заманил своих коллег в спортзал, на показательные бесплатные занятия для корпоративных клиентов. Показательными в итоге оказались выступления сотрудников Тринадцатой редакции, прочие посетители даже решили, что приехал цирк или съёмочная киногруппа из Америки. Первым делом Лёва сорвал резьбу с двух силовых тренажеров. Потом сёстры Гусевы вломились на тренировку по вольной борьбе и скрутили тренера двойным узлом. Тем временем Шурик с Виталиком весело бегали наперегонки по одной на двоих беговой дорожке, после чего им пришлось наперегонки ползти в медпункт. Константин Петрович отказался переодеваться при подчинённых и проник в тренажерный зал в рабочем костюме, где зацепился галстуком за какую-то деталь штанги и чудом избежал удушения. А Наташа просто пришла на занятия по танцевальной аэробике в бальном платье. Денис смотрел на коллег одновременно и с ужасом, и с восхищением. Только Даниил Юрьевич оказался на высоте: он открыл для себя бассейн.

Его тело, конечно, было всего лишь иллюзией, пусть и хорошо наведённой (на взгляд некоторых посетительниц бассейна — даже слишком хорошо), но удовольствие от плаванья он получил неподдельное. Когда-то в детстве он, вместе с другими детьми, купался в лесном озере на даче, но вода была холодная, вдобавок его почему-то стали топить, и он ушел домой одинокий, никем не понятый, всеми обиженный, и с тех пор слышать ничего не желал о купании. И вот — благодаря Денису и его настойчивости, у шефа Тринадцатой редакции появилось хобби.

Но вчера вечером какие-то роковые стрелочники изменили расписание и назначили в бассейне внеплановые занятия по аквааэробике. И тогда Даниил Юрьевич решил ознакомиться с другими залами.

Он нафантазировал себе элегантный спортивный костюм, вышел из раздевалки в зал кардиотренировок, сел на свободный велотренажер — в детстве у него был велосипед, и на нём было так здорово ехать через лес совсем одному! Даниил Юрьевич крутил педали всё быстрее и быстрее, не обращая внимания на тревожный писк аппарата.

Подбежал тренер. Объявил, что тренажер неисправен и попросил пересесть на другой.

Даниил Юрьевич сел на соседний тренажер и вновь погрузился в воспоминания детства. Итак, узкая тропинка в лесу, которая вьётся, вьётся, пока, наконец, не приводит…

Снова писк. Снова тренер.

— Бред какой-то, — пробормотал он себе под нос, — вроде всё работает… У вас же не может совсем не быть пульса?

Даниил Юрьевич затерялся в толпе и покинул зал. У него был ультрамодный спортивный костюм — вернее, иллюзия костюма. У него была спортивная фигура — иллюзия такой фигуры. Но иллюзию сердцебиения он создать не мог.

Казалось бы — досадный, но мелкий недочёт. Но Кастор как-то прознал об этом, и сразу после летучки вытащил своего старинного приятеля на серьёзный разговор за пределами обитаемого мира. Приводим его тут с незначительными сокращениями, в понятном живым людям формате.

— Земля полнится удивительными слухами! — объявил Кастор. — Угадай, какими? Ладно, сам скажу. Итак, вообрази себе. Спортивный зал, полный тренажеров. Бесполезные велосипеды, на которых никуда не уедешь, напичканные электроникой, проверяющей пульс, количество километров, которые мог бы проехать спортсмен, выбери он колымагу с колёсами, и так далее. На один такой велосипед садится один такой некто. Некто садится, и пульса у него нет. Казалось бы — это проблема велосипеда: тонкая и бесполезная техника так часто ломается! А вот как бы ни так! Некто садится на второй велосипед — и повторяется та же самая история. Пульса-то у него нет, отсутствует, не нужен ему этот пульс! Внимательный наблюдатель, юноша проворный и любопытный, садится по очереди на оба этих бесполезных велосипеда, и что видит он? Пульс определяется. Всё работает. А человек без пульса — просто исчез. Испарился.

Наш юноша пылок и наделён богатым воображением. Он приходит домой и пишет в своём блоге: «Камрады, я сегодня в спортзале зомбака видел. Пульса у него не было, но он ходил, и говорил, и крутил педали. Они уже среди нас. Крепите оборону!»

— Где он это пишет? — переспросил Даниил Юрьевич.

— В таком месте, где все желающие могут прочитать.

— На стене спортзала?

— В Интернете!

Даниил Юрьевич затосковал: он уже научился создавать в компьютере папки, проверять электронную почту и отвечать на письма. Но бескрайние поля вольного Интернета были для него землями тёмными, неизведанными. Зачем Интернет, когда есть настоящая жизнь, ещё одна, дополнительная, подаренная ему непонятно за какие заслуги!

— На наше счастье, камрады отписали пытливому отроку много банальностей: «Не читай перед обедом это, не смотри перед сном то, не играй в такие-то игры, не пей такое, не кури сякое». Так, что он уже сам начал сомневаться. А мог бы попасться более въедливый тип. И что тогда? Провал гарантирован. Роспуск команды почти неизбежен. Ради чего? Ради пустого каприза, воспоминания из жизни, которой уже нет? Я ли не твердил тебе, я ли не втолковывал: внедрённый наблюдатель не имеет права на ошибку! Он должен быть достаточно живым для того, чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений. Ведь не ходишь же ты в сауну при этом вашем бассейне — потому что всем известно, что мёртвые не потеют!

— Я просто не люблю сауну. Но мне кажется, ты преувеличиваешь масштабы трагедии. Даже если бы пытливый отрок оказался занудой, мои ребята смогли бы решить эту проблему. Распустили бы контрсплетни.

— Смогли бы, не спорю. Только давай не будем создавать им дополнительные трудности. У них сейчас по плану — коктейли в день летнего солнцестояния. По счастью, хотя бы проблема с «сонником» решена. И слушай — не позорь мои воображаемые седины. Разберись уже в Интернете. Блог заведи для начала, живой журнал какой-нибудь. И будешь совсем как настоящий. Неужели не знаешь — «Если тебя нет в Интернете — значит, тебя нет!»

— Чепуха какая-то. Тем более что нас — по людским меркам — действительно нет. Это ты сам сейчас придумал — про Интернет?

— Нет, придумал не я. Это Стив Джобс сказал. Может и чепуха, — легко согласился Кастор, — Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша…» Или это не я говорил? И не ему? Но блог всё равно заведи. Проверю недели через две. При отсутствии результата буду страшен во гневе. Всё, ты свободен, возвращайся на грешную Землю.

Даниил Юрьевич послушно материализовался на своём рабочем месте. Виталика в кабинете уже не было. Возле стола сидел только Константин Петрович и перепроверял принесённые на подпись документы.

— А, вы уже вернулись, — сказал он спокойным тоном, — вот, подпишите, пожалуйста, счета.

И шеф, не глядя, подмахнул нужные бумаги. Потом, прищурившись, спросил:

— Любезный зам, есть ли у тебя блог?

«Любезный зам» — это что-то новенькое.

— Ну… вообще есть. Но я на работе ни-ни!

— Сможешь объяснить мне, как это работает?

— Мне Маша вообще-то объяснила…

— Понятно. Найди мне такую Машу. Чем скорее, тем лучше. Ещё есть вопросы? Ну? По глазам вижу, что есть.

— По делу — нет никаких.

— Когда бы знать, что есть «по делу», а что — нет. Кто бы мог подумать, что Интернет…

Последнюю фразу шеф сказал куда-то в сторону, так, что заместитель её и не расслышал даже.

— Хотелось бы мне знать, — чуть помедлив, признался Константин Петрович, — как вы там… — взгляд, обращенный в небеса, вернее, к потолку, — общаетесь с Кастором? Как это происходит?

Сам он представлял, что шеф, удалившись для разговора с неосязаемым начальством, попадает в белый-белый, белоснежный зал для переговоров. Дневной свет заполняет этот зал. Длинные столы из прозрачного пластика тянутся, сколько хватает глаз. Вместо стен пульсируют плазменные панели, на которых можно видеть всю жизнь земную, а также подземную и подводную.

— Действительно хочешь узнать? — почти шепотом спросил Даниил Юрьевич.

Константин Петрович кивнул. И понял — нет никаких залов, столов и плазменных панелей. Нет вообще ничего такого, что можно увидеть и потрогать. За что можно зацепиться — взглядом ли, рукой ли, сознанием ли. Но в этом неосязаемом пространстве каждый подключен к каждому. Для того чтобы выйти на переговоры с Кастором, Даниилу Юрьевичу достаточно просто перестать наделять себя воображаемой телесностью — и он уже вместе со всеми, в общем информационном поле. Он чувствует и думает синхронно с теми, кто готов думать и чувствовать синхронно с ним.

Коммерческий директор посмотрел на шефа — тот не проронил ни слова. Просто передал ему — не то мысли, не то образы, не то просто знание.

— Вот так примерно это и происходит, — пояснил Даниил Юрьевич.

— И я так могу?

— Можешь. Но пока что тебе мешает тело. Тело — самая высококачественная защита в мире. Оно не позволяет ощущать мысли других. Но стоит только отпустить эту защиту… Представь, как удобно. Ты просыпаешься утром и сразу соединяешься со всеми людьми. Слышишь их мысли, понимаешь их желания.

Константин Петрович представил себе такое дивное утро. Он просыпается. Где-то в Париже скучает Маша (а обещала, между прочим, не скучать!) Шурик ещё не ложился (зачитался очередной рукописью или только что со свидания вернулся, придумывает отговорку). Виталик проснулся — но только для того, чтобы перевести будильник на два часа вперёд. Вероника укоризненно глядит на него. Она-то не только проснулась, но уже приняла душ и приготовила завтрак. Но главное: теперь, когда все подключены ко всем, она точно знает, сколько человек на самом деле в подчинении у этого неудачника Рублёва, какова его зарплата и функции в компании! И не только она — все бывшие однокурсники об этом знают! И дрожит информационное пространство от их дружного хохота.

— Зачем вы всё это мне рассказали? — «неудачник Рублёв» помотал головой, чтобы отогнать неприятное видение.

— Ты единственный из нашей банды не попытаешься отпустить своё тело и хотя бы одним глазком взглянуть на мир второй ступени. Ты держишь свою личную защиту так же крепко, как нашу общую. И даже чуть крепче.

— Но как же вы смогли передать мне мысли? Если я так крепко держу личную защиту?

— Ты бесконечно доверяешь мне.

Константин Петрович собрал документы и аккуратно сложил их в папку. Потом произнёс:

— Как просто было бы жить, если бы не эта иерархия. Первая ступень, вторая, третья. Почему сразу нельзя родиться всезнающим, всеумеющим, вместо того, чтобы топать куда-то вверх, да ещё и неизвестно куда и неизвестно сколько?

— Рождённый всемогущим ничего не станет делать. Ограничится самой малостью. Он же всемогущий. Он же может абсолютно всё. Тогда зачем проверять границы своих возможностей или кому-то что-то доказывать?

— Ну как же? Если они у тебя есть — опробуй их!

— Так они есть с этого момента и теперь уже навсегда. Зачем спешить? Можно опробовать их завтра, или лет через пятьсот.

— А… э… то есть, он у нас не только всемогущий, но ещё и бессмертный?

— Все мы бессмертные, сейчас не об этом речь. Для того чтобы человек зашевелился и начал что-то делать, его надо ограничить. Причём хорошенько так, оставив мало-мало лазеек для проявления себя.

— Антиутопией попахивает.

— Очень попахивает. Ну, а как ещё заставить человека развиваться? Попробуй поманипулировать всемогущим — да он рассмеётся тебе в лицо, усядется в позу лотоса и отчалит в нирвану. А если ты знаешь свой потолок — то ты будешь стараться пробить его головой.

— Значит, нас держат на коротком поводке для нашего же блага… Ну-ну, — покачал головой Константин Петрович. — Может быть, кого-то по-другому не мотивируешь на дальнейшие достижения. Но я — не такой.

— Такой, такой. Нужно целую жизнь прожить на коротком поводке, чтобы понять — ты точно такой же. Мир исследуют постепенно. Сначала — манежик, потом — комната, потом — квартира. Потом ты выходишь во двор, затем — узнаёшь район, город, страну, материк. И вот уже тебе открыт целый мир. Но если ты шагнёшь в этот мир прямо из манежика — то не уйдёшь дальше собственного двора. И при этом — вот что поразительно — будешь считать себя великим путешественником.

* * *

— Ну чо, клюшенция, нарушим трудовую дисциплинку? На разведку прошвырнёмся? — подначивала Марину Гусеву старшая сестра.

— Можно вечерком, да.

— Вечерком не можно. Вечерком я футбол смотреть буду. Сейчас пошли. Что, трусишь? Дрейфишь, да? Боишься, что Костя отработками загоняет?

— Кого я боюсь? Я — боюсь? Никого я не боюсь.

— Ну и чего тогда сидишь, пошли на эту Мичуринскую. Посмотрим, какие яблочки там созрели.

Галина Гусева рассуждала так: мунги второй ступени, конечно, ребята очень продвинутые. Во всяких там нематериальных знаниях и потусторонних умениях. Только вот в человеческой сути они уже разбираются слабо. Назначили, например, место для коктейлей — а хорошо ли это место для живых? Не тесно ли там, не грязно ли, не огорожено ли оно, наконец, забором с колючей проволокой, по которой пущен ток? А даже если забора нет — вдруг двор слишком оживлённый, или старушки на лавочках чересчур бдительные? Не так-то легко семерых посторонних людей притащить туда, не знаю куда. Да не просто так — людей, а людей, обуреваемых самыми разными эмоциями. Ну, страсть и радость, положим, сами прибегут, стоит их только поманить нужным калачом. А ну как страх — испугается? Ярость — взъярится? Тоска — затоскует, печаль — опечалится, а тщеславие фыркнет и скажет — не пойду на детскую площадку! Я уже взрослое, большое тщеславие!

Несмотря на то, что уже не первую неделю в городе стояла жара, упрямые Бойцы продолжали ходить по улицам в пальто. А что делать, если к его подкладке так удобно крепить всевозможные смертоносные орудия! А попробуй, заткни топор, или даже просто мясницкий нож за пояс шелкового платья в крупный цветочек. Не поймут. Люди стали такими непонятливыми.

Улица Мичуринская, а в особенности — место встречи, не произвели на сестёр Гусевых никакого впечатления: ни хорошего, ни плохого. Скамейки, качели, песочница. Возле песочницы стоит усталая мамаша и уговаривает младенца проявить сознательность и пойти домой обедать. Младенец увлечённо хоронит пластмассовую лягушку, прочее его не интересует. Остальные дети и их бабушки-мамушки-нянюшки, должно быть, спеклись под летним солнцем и уже сидят дома, хлебают холодный суп или жуют салат из свежих овощей.

Не обнаружив ничего подозрительного или хотя бы интересного, Бойцы для порядка решили обойти окрестные дворы, и даже заглянули на соседние улицы: Малую Посадскую, Куйбышева и Конный переулок. Везде было одинаково жарко и дремотно. Из открытых окон доносился звон посуды, струился джаз, детский голос с упоением пересказывал своими словами страшилку про Чёрную простыню.

— Вот скажи, зачем мы сюда в такую жару попёрлись? — спросила у сестры Галина.

— Так кому-то дисциплинку очень нарушить хотелось. А вечером — футбол.

— А правда, футбол-то ведь — только вечером! Так почему бы благородным доннам прямо сейчас не забухать во-он на той скамеечке?

Инспектируя соседние улицы, старушки сразу заметили нужный магазин и теперь, не теряя времени, поспешили к нему.

Кто посмеет упрекнуть двух интеллигентных бабулек, попивающих на детской площадке крепкое пиво из горла? А то, что вместо открывашки они используют топор — так мало ли, что на жаре примерещится? Может, и старушек никаких нет. И пива. И площадки детской. А есть пустырь, заросший чертополохом и крапивой, и на пустыре этом ровно в полночь появляется тёмная фигура, которая только и ждёт запоздалого прохожего, чтобы спросить у него: «Слышь, чувак, где тут ближайший мост на ту сторону, и во сколько его разводят?» Но то в полночь.

Может быть, в полночь жизнь в этом районе и вправду кипит, но сейчас решительно некому было упрекать двух интеллигентных бабулек. Упрямый младенец всё-таки похоронил свою игрушку и отправился домой, на радость опаздывающей на любимый сериал маме. Прочие дети пока не заявляли о себе. На дальней скамейке — не той, которую оккупировали сёстры Гусевы, а на низкой и неудобной, с ногами сидел длинноволосый парень неопределённого возраста. Нет, если бы он не уткнулся подбородком в колени, не обхватил эти самые колени руками, не завесил лицо длинной светлой чёлкой, его возраст ещё как-то можно было бы определить.

— Тебе не кажется, что от того клиента тухлятиной разит? — указывая на него горлышком опустевшей бутылки, спросила Марина.

— Не, это кто угодно, только не наш клиент.

Солнце продолжало припекать. Допив пиво, Галина Гусева вытянула из-за пазухи бутылку рябины на коньяке.

— Откуда она там? — удивлённо спросила сестра.

— Завалялась. Случайно. Я тесак-то на прошлой неделе совсем затупила. Точильщику снесла, а петелька от него свободная простаивает. Для бутылочки в самый раз.

Отхлебнув по глотку и из этой бутылочки, Бойцы с тоской поглядели по сторонам, с сомнением — на длинноволосого парня на дальней скамейке, и вдруг обнаружили, что негодник сидит почти что в тени раскидистого клёна, тогда как бабушки вынуждены жариться на солнце.

— А ну-ка, подвинься, милок, уступи место старшим! — дребезжащим голоском произнесла Галина.

Парень молча сдвинулся на край скамейки.

— Ай-ай-ай, грязными ногами на чистое сидение! Куда только милиция смотрит! — вступила Марина. — Ещё двигайся.

Не дожидаясь реакции, она толкнула беднягу так, что чуть не спихнула его со скамейки.

Парень выставил вперёд одну ногу, чтобы удержать равновесие, потом снова вернулся в прежнее положение.

— Прикурить бы дал старушкам, чем так сидеть, — скомандовала Галина.

Не меняя позы, только высвободив руку, незнакомец пошарил по карманам, вытащил пачку сигарет, зажигалку, и положил рядом с собой. Марина Гусева вцепилась в них, как порочный третьеклассник, собирающийся показать плохим старшим ребятам свою лихость.

— И за стаканами сбегал бы! — наседала Галина.

Рябина на коньяке уже стояла на скамейке.

Длинноволосый подцепил ногой свой рюкзак, валявшийся на земле, выудил из него упаковку прозрачных пластиковых стаканчиков, поставил рядом с собой и спросил:

— Вам хватит, или ещё принести-сбегать?

— Вот не хамил бы ты бабушке! — беззлобно пнула его в плечо Галина.

На этот раз парень не удержал равновесие и шлёпнулся на землю. Но падение как будто слегка взбодрило его, так, что он встрепенулся, довольно бойко схватил свою зажигалку и поднёс Марине огоньку.

— Гадость же куришь. Лёгкие же посадишь! — закашлялась та после первой же затяжки.

— Ты совсем на старости одурела! Это ж не трава, а табачище! — всплеснула руками Галина. — А ну сплюнь! Дениски на тебя нет!

— Интересные бабки, — поцокал языком длинноволосый. — Ну, наливайте, что ли, и мне. Меня Алексей зовут. Не Лёха, не Лёша. Полным именем.

— А меня Василиса! — для конспирации сказала Галина.

— А меня — Дафна! — вторила Марина.

Тень над скамейкой Алексея сгущалась. А может быть, это собирались на небе облака — во второй половине дня обещали небольшой дождь.

Через полчаса Марина вспомнила, что и она, в свою очередь, отнесла в починку маленькую ручную дрель на батарейках, а потом решила, что петле пустовать грех, так, что на скамейке появилась вторая бутылка рябиновки, а длинноволосый Алексей размяк и пустился в откровения.

Он хотел снимать кино. Он всегда хотел снимать кино. Он его даже снимал — работал младшим помощником оператора на сериале «Проститутка, жена банкира». Пока окончательно не затошнило.

— А здесь чего делаешь? — спросила его Галина.

— Сижу, не видите? Вот вы пришли — пью с вами.

— Живёшь, что ли, рядом? — уточнила Марина.

— Нет, живу у Финляндского. Просто пришел сюда. А что, нельзя?

— Да можно. А там у вас, у Финляндского, посидеть совсем негде? — с сомнением протянула Галина.

— Там меня знают все с детства. Ну, родился я там. Только выйдешь — начинается: «Лёша, а что это ты не на работе? Неужели уволили?» «Лёха, когда новый сезон „Жены банкира“ будет?» «Алексеич, ты теперь крутой киношный перец, старых друзей, конечно, не замечаешь, но одолжи сотку без отдачи». Ну и всё в таком же духе. А я не хочу разговаривать. Я хочу тухнуть.

Бойцы принюхались.

— Ты не тухлый. И даже вполне живой, — сказала Марина.

— Вот тут нюхни, бабуля, — сказал Алексей и постучал себя по макушке согнутым пальцем, — рыба гниёт с головы.

— Какая ж ты рыба? Ты человек, — удивилась Галина.

— Допустим, я по гороскопу рыба. Рыба и ещё крыса. Нормальное сочетание?

— Крыса, говоришь? — хлопнула его по плечу Марина. — А то-то я смотрю, больно ты парень хороший, а чего нюни распустил — непонятно. Да знаешь, сколько ты ещё фильмов снимешь? Все проститутки и банкиры от зависти полопаются.

— Мне не надо, чтоб они лопались. Меня вообще их мнение не волнует. Знаете, чего я сделать мечтаю? Такое документальное кино крупным планом, ручной камерой. Гиперрелизм, короче. Ну, вы понимаете. Собрать человек пять-семь, типичных, людей с улицы таких, и посадить — да хоть вот на эту скамейку. Чтоб они говорили, перебивая друг друга. Знаете, такой срез жизни мгновенный. Не постановочный. Я потом смонтирую. Уже придумал, как это должно быть. Ту т самое главное — смонтировать. Чтоб как в жизни и даже отчётливее.

Алексей вскочил с места, залпом допил рябиновку, потом снова опустился на скамейку, обхватил руками колени, завесил глаза чёлкой.

— И чего опять сел? — сварливо спросила Марина. — Чего тут трудного? Вон идёт мужик по улице, вот мы сидим.

— Вы… Вы — да, но вас двое. А к мужику тому я не пойду, это здешний домоуправ. Он сразу меня за грудки схватит и трясти начнёт: а есть право на съёмку? А удостоверяющий это документ? А почему в нашем дворе?

— А почему, кстати, в нашем дворе? — ввернула Галина.

— Да пофиг, в каком, лишь бы не там, где меня все знают. А тут и скамейка хорошая, нетипичная. Длинная и узкая. Много народу можно посадить, но без особых удобств. Надо, чтоб они не откидывались на спинку, иначе разговора не получится. Пусть испытывают дискомфорт — и по ассоциации вспоминают какие-то события, и говорят, говорят, говорят.

— Ну, и что мешает? — спросила Марина. — Неужели в большом городе так трудно найти подходящих персонажей?

— Трудно. Я полтора с лишком года искал своих героев. Сначала всем нравится идея, а потом вдруг вылезают разные подводные камни. Один просит деньги. Другой хочет, чтоб ему текст заранее написали, а там вся суть в импровизации. Третий боится опозориться. Четвёртый — артист, будет играть роль «я не играю, я так живу», ничего нет хуже. Пятому время не подходит, у десятого свои идеи. А главное — ну, кому оно нужно? Зачем это всё?

— А тебе — зачем? — строго спросила Марина.

— Потому что я хочу. И могу. Только ведь тоска всё и скука смертная. Если я сделаю этот фильм — оно всё равно никому не надо. А если не сделаю — так оно обратно никому не надо. Ничего никому не надо, что бы ты ни делал.

— Так бы и пырнула зануду ножиком! — не выдержала Галина.

— Пырни, попробуй, — был ответ.

Старушка легонечко уколола собеседника чем-то острым. Алексей отскочил в сторону, глядя на неё осоловело. «Совсем спеклась старая!» — читалось в его глазах.

— Ну, я пошел, — подхватывая рюкзак, объявил он, — было приятно, и всё такое.

— Упустили! — махнула рукой Марина. — Эх, не свезло. Как думаешь, есть у него какое-то желание или это пустой трёп? Я в этих делах ничего не смыслю. Лёву бы сюда. Да поздно, вон как сиганул резво.

— Не хнычь, клюшенция. Пока одна рука колола — другая контакт в карман бросала. Придём на базу — разберёмся, что за крыса из семейства рыб нам такая попалась.

* * *

Василий, потомственный ленинградский шофёр, знал город не хуже, чем Алисин дедушка. Но даже он про Мёртвого Хозяина Дом ничего не слышал. «Вы, барышня, путаете с „Записками из Мёртвого дома“, — сухо сказал он, — что простительно. При ваших внешних данных. А Мёртвый дом далеко-о отсюда. Ехать, ехать, не доехать. В Тюмени. Это такой город есть в России — слыхали?». «Острог был не в Тюмени. В Омске», — поправила Алиса. «Да нет, в Тюмени, точно. Не могу же я ошибаться!»

«И правда, в Омске, — сказал Василий на следующий день, — я проверил».

После этого он согласился считать Алису условно разумной, а Мёртвого Хозяина Дом — условно существующим.

За несколько дней выработался своеобразный порядок действий: Василий показывал на карте место, в котором мог бы располагаться таинственный двор, привозил туда Алису, позволял ей в одиночку углубиться в лабиринты и закоулки, а сам ждал в условленном месте.

Дворы Васильевского острова походили на порталы в иные миры. В них было больше фантастического, чем реального, и казалось, что здесь никто никогда не умирал, а только улетал на другие планеты. Если бы Алисе потребовалось срочно убежать из этого мира в какой-нибудь соседний, лучше лазейки было бы не придумать. Но её вполне устраивал этот. Именно в этом мире, как в стоге сена, затерялась иголка, в которую нужно вдеть путеводную нить, которая, в свою очередь, выведет к Дому Мёртвого Хозяина. Вот только Дом — и есть сама иголка, и чтобы вдеть в неё нить — иголку нужно сначала найти.

Дворы Петроградской стороны напоминали зеркальные коридоры. Шагнув в один, можно было бесконечно прыгать из отражения в отражение, всё уменьшаясь и уменьшаясь, всё дальше уходя в зеленоватую глубину стекла. Здесь не было никаких историй — лишь отражения историй, отблески солнечных лучей в окнах, эхо шагов, то бегущее следом, то поджидающее где-то впереди, за углом.

Дворы Коломны были высокомерны, как пожилые училки, злоупотребляющие макияжем. Здесь не было места нелепым, противоречивым сказкам, каждый раз начинающимся по-разному. Всё было выверено и выправлено. Даже граффити на стенах.

И всё это было не то.

— Опять мимо? — спрашивал Василий, распахивая перед Алисой дверцу автомобиля.

— Угу.

— Ну, хотя бы вспомните номер трамвая? Возьмём схему тогдашнего маршрута, проверим все остановки, и так найдём нужный двор.

— Не помню я номеров. Мне вообще казалось, что мы садимся на первый попавшийся трамвай, но приезжаем куда надо. А один раз трамваи стояли. Наверное, не было электричества, или случилась авария. Представляете — десятки пустых трамваев, один за одним. Красные и желтые. С дверцей-гармошкой и дверцей-купе. Вы помните такие ребристые, будто пластмассовые трамваи с дверцей-купе?

— И что же вы делали, когда трамваи встали?

— Дедушка сказал: «О, нам повезло. Музей трамваев сам к нам приехал, не надо до него добираться через непроходимые леса и болота». Мы шли, и почему-то шли по проезжей части. У некоторых трамваев были открыты все двери, и мы входили внутрь, проходили вагон насквозь и выходили на улицу. А потом спустились в метро и всё равно поехали искать Дом Мёртвого Хозяина.

— На метро? И вы приехали туда на метро?

— Да… Вы знаете, я совершенно об этом забыла.

— И что это была за станция? Помните?

— Сейчас, подождите. Когда мы приехали, дедушка сказал, что эту станцию назвали в честь его дочери, то есть, моей мамы. Её девичья фамилия — Владимирская. И я тоже взяла эту фамилию. В честь дедушки. Ну, и в честь мамы. Теперь скажите, есть такое метро — «Владимирская»? Мне кажется, это шутка. Так не может называться метро.

— Может, — с облегчением выдохнул Василий. — Вы не представляете, как вы сейчас упростили нашу задачу.

Было решено, что Алиса спустится в метро, затем поднимется вверх по эскалатору — и тогда она, может быть, вспомнит дорогу.

Небольшое затруднение вызвала покупка жетонов: Василий очень давно не был в метро, Алиса — тоже. Они стояли перед кассой, пытаясь понять, сколько денег надо заплатить и что при этом сказать кассиру, пока какой-то добрый иностранец не объяснил им, что к чему.

Василий остался ждать на улице, Алиса храбро шагнула на ступеньку эскалатора. Она смотрела под ноги, стараясь не отвлекаться на рекламные щиты и объявления (в её детстве их не было), и пыталась представить, что она — это она и есть, только гораздо младше. И рядом с нею, ступенькой ниже, стоит дедушка.

Итак, вот они спустились, проехали на поезде до нужной станции (всё это произошло в одно мгновение — Алиса просто перешла на эскалатор, идущий вверх), и теперь уже рукой подать до Мёртвого Хозяина Дома.

Внезапно на соседнем эскалаторе началась какая-то весёлая суета.

— Эй, эй! Смотри, смотри!

Послышались щелчки фотоаппаратов, замелькали вспышки. Алиса вздрогнула, вынырнула из своих воспоминаний, вернулась в настоящее и огляделась по сторонам.

По правую руку висела реклама женского журнала, обложку которого украшала её фотография. Полгода прошло, неужели не могли плакат сменить? Как будто других обложек нет.

Люди, ехавшие вниз, улыбались Алисе, махали руками, фотографировали её на фоне плаката — словно она заняла первое место на какой-нибудь важной олимпиаде и теперь с победой возвращается домой. Алиса улыбалась в ответ — если уж тебя угораздило стать знаменитостью, и тебя фотографируют люди, постарайся выглядеть приветливо.

Выйдя на поверхность, она с огорчением признала, что маленькая девочка, которая вместе с дедушкой шагала навстречу очередному чуду, исчезла, и её место заняла привычная взрослая Алиса.

— Вы вспомнили? — Василий поджидал её у входа.

— Ни черта. Ну, допустим — туда. Хотя мне кажется, что этой улицы тогда вообще не было. Я либо вернусь сюда, либо позвоню оттуда, куда приду, и вы меня подхватите.

Алиса достала из сумочки тёмные очки и запоздало укрылась за ними, но это ничего не меняло. Её выдернули в реальность, в действительность, в настоящее время женского рода единственного числа.

Дворы, в которых она оказалась на этот раз, нельзя было объединить по общему признаку, и Алису это раздражало. Так легко и просто налепить клеймо: тут иные миры, тут зеркальные коридоры, тут чопорная история культуры. Здесь же — ну самые обычные дворы, в которых живут обычные современные люди. Вот антенна, вот офис с пластиковыми окнами. Здесь автомобили стоят в четыре ряда. Окно открыто, кто-то смотрит новости. Алиса ускорила шаг: ей хотелось убежать от этой скучной, пресной современности обратно в детство.

— Ай! — воскликнула она. Когда вбегаешь под своды сумрачной арки, надо смотреть под ноги, а не то каблук застрянет в трещине асфальта.

Чуть помедлив, эхо отозвалось на этот вскрик густым тяжелым стоном.

Алиса ускорила шаг. Вот огромное старое дерево: не дуб и не ясень, а клён. Зато на его ветвях сидят сразу три кота с очень пушистыми хвостами. Ещё один двор. Мраморный ангелочек в окружении розовых кустов. А если не поворачивать в следующий двор, а пройти между домами?

Алиса уже почти бежала: как будто за ней гнались те люди с фотоаппаратами. Она двигалась вперёд по наитию, чувствуя если не знакомый запах, то нечто, напоминавшее тот прежний дух детства — пока не уткнулась носом в решетку. Бдительные жильцы решили оградить свой двор от посторонних.

— Ну уж нет! — сжала зубы Алиса и набрала на кодовом замке первую пришедшую в голову комбинацию цифр. Замок щёлкнул, и калитка открылась. Алиса не знала, что эта чудесная дверца распахивается перед всяким, кто не побоится нажать хотя бы на одну кнопку. Ей показалось, что это знак.

Она вбежала во двор, слишком просторный, непонятно как оказавшийся здесь, словно принесённый течением из другой части города.

Хорошо, что на ней тёмные очки — кажется, она плачет, и тушь наверняка размазалась.

— Ай! — снова воскликнула она. Эхо ничего не вернуло ей взамен. — Простите!

Так спешила навстречу любимой истории, которую нашла, сама нашла, что налетела второпях на какого-то парня.

Парень взглянул через плечо, как бы раздумывая, прощать или не прощать.

И тут реальность вновь оттолкнула сказку. Кажется, уже насовсем.

Никакие очки, никакая маскировка не скроют от проницательного взгляда младшего брата.

— Алиса? Почему ты не предупредила меня о том, что приедешь?

— Привет. А почему я должна отчитываться?

— Нет, ты не должна отчитываться. Но я бы встретил тебя, и потом…

— Да-да, это очень хорошо. А сейчас — две минуты. Ты молчишь две минуты, меня не дёргаешь, и потом мы делаем вид, что ты меня встретил, и дальше делай, что хочешь.

— Как скажешь.

— Вот и волшебно.

Алиса зажмурилась. Раскинула руки и стала вертеться вокруг своей оси, хватаясь за ветер. Потом остановилась и открыла глаза. Он стоял перед ней, он ждал её. Мёртвого Хозяина Дом — ещё более настоящий, чем тогда.

Он стал как будто ниже: врос в асфальт? Или выросла сама Алиса? Но чья-то рука вставила стёкла, покрыла крышу черепицей. Кто-то посадил вьющиеся растения, оплетающие фасад. Кто-то выкрасил дверь и повесил на неё домофон.

Алиса подошла к стене и погладила её рукой. Теплая и шершавая, как шкура какого-нибудь древнего ящера. И дышит? Нет, показалось. Интересно, а где окно, в которое они с дедушкой заглянули, когда тайна этого дома чуть не открылась перед ними?

Даже тысяча Денисов не испортит радость от этой встречи. Вот только было бы лучше прийти сюда завтра — уже без него. Потому что — ну это же младший брат. Он же ровно через две минуты, ни секундой раньше, подойдёт к ней и скажет: «А теперь идём, я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось». Как будто она балбесина малолетняя, которая то и дело влипает в неприятности!

Денис и в самом деле подошел через две минуты и сказал:

— Тебе нравится? Хочешь зайти внутрь?

— Хочу!

Он подошел к двери, нажал на кнопку домофона. Раздалось шипение, словно старую пластинку поставили.

— Наташа, со мной гость.

— Стартую! — хихикнула невидимая Наташа, и дверь открылась.

— Твоя тёлочка тут живёт? — спросила Алиса.

— Да я же здесь работаю, — ответил Денис, — тебе ведь родители адрес дали?

Родители! Родители и не знают, что она здесь. Думают — уехала с очередным случайным знакомым куда-нибудь в Мексику.

Дом замер, как будто прислушиваясь к незнакомым шагам. Брат и сестра поднялись по лестнице на второй этаж, вошли в просторную, захламлённую, но уютную залу.

— Дениска, ну ты бы хоть ключи не забывал. Надоело мне всех вас впускать по десять раз на дню, — крикнула из-за конторки у стены милая девушка (видимо, Наташа).

— Я не забываю ключи. Просто со мною гость. Я счёл необходимым предупредить.

Девушка поглядела с интересом. Потом — с узнаванием. Потом — с восторгом.

— Это — моя старшая сестра, Алиса, — тяжело вздохнув, сказал Денис, — как многим известно. Она здесь в качестве моего гостя и моей сестры. Мы сейчас пойдём ко мне. Когда Шурик вернётся — предупреди его.

Денис прошел залу по диагонали и распахнул дверь, жестом приглашая Алису войти.

Они оказались в коридоре, похожем на таинственную тропу, ведущую к пещере с драгоценностями. Но в конце пути обнаружилось обычное офисное помещение. Денис уступил сестре кресло, себе подвинул стул.

— Ты что, действительно здесь работаешь? В Доме Мёртвого Хозяина? А что тут у вас вообще? — поинтересовалась Алиса. Она не стала садиться, подошла к окну и выглянула на улицу. Ну да, тот самый двор. Как необычно смотреть на него чуть сверху.

— Откуда ты знаешь про Мёртвого Хозяина? — строго спросил Денис.

— Думаешь, дедушка только тебе рассказывал?

— Дедушка? О чём тебе рассказывал дедушка?

— О Мёртвом Хозяине. О том, что он умер, но продолжает жить в этом доме. Ну, вспоминай. И о том, что никто никогда не должен тревожить его покой. А мы тревожим.

— Я знаю эту байку. Но от дедушки её не слышал. Неужели он интересовался такими несерьёзными вещами?

Алиса мысленно показала брату-зазнайке язык. Дедушка знал, кому рассказать эту сказку. «Байка», надо же. Но занудный мальчишка попался очень кстати: сам не зная о том, каким сокровищем владеет, он привёл её сюда. А уж она не будет зевать.

Родители говорили, что Денис работает в филиале московского издательства. Наверное, кто-то купил этот дом, отремонтировал и сдал под офис. И раз Мёртвый Хозяин не воспротивился этому — значит, ему нравится такое положение вещей. А раз оно ему нравится — значит, он где-то рядом.

— Надо же, ты работаешь в самом центре Гримпенской трясины, — сказала Алиса, возвращаясь к столу.

— Где?

— Ну, в центре болота как бы. Господи, да что же ты тугой такой. Ну, болото. На болоте — город. А тут — его центр.

— Это я понял. Я не понял, где смеяться надо.

Не найдя, что ответить, Алиса достала из сумочки телефон и позвонила Василию, чтобы сообщить: искомое найдено и теперь она задержится тут, возможно, надолго.

— Зачем было искать, просто позвонила бы мне, я бы тебя встретил, — заметил брат.

Он, видимо, воображает, что она нарочно примчалась, чтобы увидеть его величество!

— Жить будешь у меня, — продолжал Денис. — Никаких гостиниц. И вообще, тебе пора браться за ум. О тебе постоянно пишут в журналах.

— А о тебе пишут?

— Разумеется, нет!

— А может, это тебе пора браться за ум? Чтобы о тебе, наконец, стали писать в журналах?

— Займись каким-нибудь делом, — не обращая внимания на насмешку, гнул своё Денис. — Неужели тебе не противно порхать вместе с этими пустоголовыми куклами? Ты же всегда была умной. Что тебе мешает заняться делом?

— Делом? При такой внешности у меня нет никаких шансов.

— В смысле? — не совсем понял Денис. Ему всегда казалось, что даже по самым строгим меркам его старшая сестра — настоящая красавица.

— Можно быть хоть Софьей Ковалевской, но никто в это не поверит. Можно выиграть шахматный турнир с самым умным компьютером в мире — скажут, что он влюбился и поддавался.

— Поэтому ты забросила шахматы?

— Да. Девчонки боялись со мной играть, потому что я их всех обставляла, а мальчишки поддавались, потому что идиоты, потому что думали, что они мне так понравятся.

— Я думал, тебе надоели шахматы. Я бы не стал поддаваться.

— Я сама не поняла. А потом забыла. А теперь я сама как шахматный компьютер. Приходится следовать программе и ходить по клеточкам. Журналисты уверены, что я живу для того, чтобы у них была работа. Они не понимают, что я просто так живу. Я не могу как ты, мне всегда надо быть среди людей. Но только, пожалуйста, уберите камеры.

— Если не знаешь, чем заняться — займись чем угодно.

— Я пробовала. Но в этих наших Интернетах тут же появляется баннер: «Дочь знаменитых родителей всех шокировала!» Чем я кого шокировала? Тем, что не пляшу голая на стойке бара с коктейлем за тысячу евро в руке, а пошла на курсы веб-дизайнеров, чтобы хоть чему-то научиться?

— А научилась хоть чему-то? — с сомнением спросил Денис.

— Ну да. Хотя училась только я, а остальные отирались вокруг, чтобы было, о чём рассказывать в компании. Поэтому меня попросили уйти, чтоб не мешать работе группы. Преподаватель был готов заниматься со мной отдельно, за тройную плату. Но об этом узнала его жена…

— А женщину-преподавателя ты найти не пробовала?

— Нашла. Только она начинала каждое занятие с телеги на тему «Ну, конечно, с такой внешностью вам совсем необязательно понимать это, это и это, поэтому давайте займёмся чем-нибудь попроще». А мне неинтересно попроще. Мне интересно — понимать.

Алиса сама не ожидала, что скажет такое, и притихла. Брат тоже молчал. Кажется, до него начало доходить.

Тишину нарушил звонок телефона, который вывел Дениса из замешательства.

— Здравствуйте, издательство «Мегабук», — сказал он в трубку.

— Ты, значит, свободен? — раздался голос Константина Петровича. — Быстро к шефу! Ему нужно срочно завести личный блог.

— Я не уверен…

«…в том, что могу быть достаточно компетентен в этом вопросе», — проглотил окончание фразы Денис.

Короткие гудки. Цианид дал задание — остальное его не касается.

Денис не любит эти командирские нотки, не любит манеру коммерческого директора отрывать человека от дела для выполнения незначительного задания «по приказу шефа». Все знают, что Даниил Юрьевич не требует к себе такого подобострастного отношения. Но у Кости это желание угодить начальству, видимо, в подкорке сидит.

— А я тебе дело нашел, — взглянув на Алису, сказал Денис. — Поможешь нашему шефу завести блог?

— А он симпатичный? Сколько ему лет, например? Женат, холост, разведён?

— Я думаю, когда ты его увидишь, все вопросы отпадут сами собой.

— Что, любая женщина в мире мечтала бы ему отдаться? — насмешливо поинтересовалась Алиса. Денис вспыхнул, нахмурился, но не смог ничего сказать в ответ. Сестра с невыносимой тоской поглядела на брата и продолжала:

— Это цитата, ты должен был узнать её и включиться в игру. Ты такой ужасно скучный, что в одном помещении с тобой мне становится тяжело дышать. Ладно, рассказывай, где найти вашего волшебного шефа. Может, он не такой нудота.

* * *

Убедившись в том, что Алиса наконец-то нашла Мёртвый дом без хозяина, или как она там его называла, Василий решил навестить небольшую кофейню, в которой он давненько не появлялся. Она тут как раз неподалёку. Время есть — можно и «Пепси» выпить, и людей посмотреть, и о себе напомнить.

Припарковавшись в соседнем дворе, он вышел на улицу, с удовольствием потянулся, отметил, что на небе появились облака, а это значит, что сегодняшняя ночь, возможно, будет не такой душной, как вчерашняя, и направился к знакомой двери. Как всегда, на грифельной доске у входа красовалась очередная наивная завлекалочка, нацарапанная печатными, чуть неровными буквами. На этот раз там значилось, что «Павел уже печёт огромный шоколадный торт, которого хватит на всех, ждём вас вечером».

Василий только ухмыльнулся: подобные рекламные потуги на него лично не действуют, о нет. Хотя за тортом вечером надо заехать.

Он улыбнулся ещё шире, когда обнаружил, что за барной стойкой снова стоит Она — девушка, которая вечно всё делает не так, как надо, по-русски говорит неправильно, и всегда очень смешно реагирует, когда ей указывают на ошибки. День, определённо, задался.

Местный охранник, носивший на груди бэйдж с надписью «Костыль» и напоминавший своими манерами скорее мелкого вымогателя, чем секьюрити, ленивой походкой вразвалочку подошел к Василию и процедил сквозь зубы:

— Гражда-анин, напоминаю, у вас уже три предупреждения, — он выкинул вверх три пальца. — После четвёртого вам придётся па-акинуть заведение. По воздуху.

— А что же, мне уже нельзя попить прохладительных напитков? Я вообще только вошел. К тому же, я обещал хозяину не разговаривать с этой дамой, пока нога моя не покинет территорию его заведения. Кстати, она тоже обещала помалкивать.

— Ладно. Проходите.

Анна-Лиза стояла за барной стойкой, наслаждаясь безмятежным покоем послеобеденного времени, и протирала чистой тряпицей и без того идеально блестящие чашки. И вдруг!!!

— Семь человек бегите сюда меня держать! Опять энергичный вампир пришлялся! — закричала она на весь зал. Немногочисленные посетители вздрогнули, но тут же вернулись к своим делам — они хорошо знали Анну-Лизу. Костыль тоже не побежал её удерживать, а лишь помахал рукой, сложив колечком большой и указательный палец — мол, всё ОК, всё под контролем.

Василий медленно подошел к витрине со сладостями и придирчиво стал рассматривать пирожные, торты и прочий десерт. На лице его при этом отражалось страдание пополам с сомнением.

Шум за окном утих, солнце скрылось за облаками. Сидевший в углу молодой человек с ноутбуком перестал стучать по клавишам. Дама с томиком стихов, помешивавшая ложечкой чай, замерла. Подружки — брюнетка и блондинка — с одинаковым пирсингом и одинаковыми брекетами на зубах — смолкли разом. Даже диджей радиостанции, находившейся за много километров от «Феи-кофеи», что-то почувствовал и на всякий случай сменил бодрый хит сезона на вечную классику.

Наконец, Василий сделал выбор и указал пальцем сначала на сэндвич с мясным салатом, потом — на бутылку «Пепси-колы».

Анна-Лиза выбила чек и показала клиенту сумму. Тот полез в задний карман джинсов за бумажником. Прекрасная барменша немного расслабилась, поправила причёску и, насвистывая себе под нос классическую мелодию, которую передавали по радио, принялась раскладывать на подносе приборы.

Василий положил деньги на прилавок, барственным жестом показав, что сдачи не надо. А потом, используя весь отпущенный ему природой актёрский талант, изобразил, что на голове Анны-Лизы нет поварского колпака или косынки, и поэтому волосы целыми пучками летят в еду, в напитки, и вообще разлетаются во все стороны. Анна-Лиза показала в ответ, как голова капризного посетителя отлетает в сторону, и летит, летит, летит…

Василий подхватил поднос и, страшно довольный этой пантомимой, сел напротив барной стойки, чтобы лучше видеть эту девушку и тем самым ещё больше её изводить.

Вообще-то Анна-Лиза не собиралась работать в кафе. Старшие братья хором твердили, что ей очень повезёт, если её возьмут посудомойкой на заправочную станцию, а если за барную стойку пустят — то, считай, она вытянула счастливый билет, но сама она знала, что всё будет по-другому. И всё было по-другому. Пока однажды утром она не проснулась рядом с человеком, от которого ей почему-то не захотелось уезжать в тот же день. И на следующий день тоже. И ещё через неделю. И через месяц.

Этот человек, этот Йоран, не пытался удерживать её, и это её держало. Он ничего от неё не требовал — и она стала требовательной к себе. Он никогда ни о чём не просил — и получал больше, чем мог бы пожелать.

Под крышей у Хозяина Места каждый находит, вернее, воображает, будто он нашел то, что ему нужно. Анна-Лиза увидела в «Фее-кофее» настоящую дружную семью, которой у неё никогда не было. Большая семья у неё была, это правда. Но дружной её назвать было нельзя.

Поскольку все в «семействе Йорана» были заняты делом, Анна-Лиза — именно потому, что никто не требовал от неё этого — предложила свою помощь. Сначала она попробовала подменять Костыля: ей приглянулась форма охранника, очень похожая на военную. Дубинку ей выдавать отказались, и она прицепила на пояс мужской складной чёрный зонтик. Но драк в «Фее кофее» не было, и она быстро заскучала.

Тогда она стала подменять бармена в самое малолюдное время. Вскоре у неё, как и у Джорджа, появились свои поклонники и поклонницы. Всё было хорошо до тех пор, пока в кафе не зашел Василий. Анна-Лиза, надо признать, сразу пленила его своим очаровательным несовершенством. Сколько в ней было непосредственной дикости! В первый же день он не удержался от того, чтобы подчеркнуть особенно пленительные детали:

— Вы говорите с ужасными ошибками, вам нельзя работать с клиентами. А «Пепси» вы открываете неправильно, надо с другой стороны. А ещё у вас такие духи, что они отбивают аромат пирожных.

— Вы недовольный? Идите есть в других местах, — пожала плечами Анна-Лиза.

— Я очень довольный и я не хочу идти в другие места. Я хочу, чтобы в этом месте стало ещё лучше. Вот, например, вы должны были молча выслушать мои претензии и постараться в следующий раз их учесть.

— Следующий раз будет без меня! — отрезала Анна-Лиза. Что-то сдерживало её: при других обстоятельствах она давно бы уже вылила за шиворот капризному зануде бутылку «Пепси-колы» — пусть умоется.

Когда вредный дядька отобедал и вышел на улицу, она выскочила следом и догнала его. Василий обернулся:

— Хотите принести свои извинения за недостаточно квалифицированный сервис? Я вас уже простил.

Анна-Лиза молча замахнулась и услышала:

— Вы неправильно держите руку. Дать пощёчину так, чтобы в ушах зазвенело, можно, только если кисть не напряжена.

Анна-Лиза с интересом посмотрела на свою кисть и махнула рукой.

— Звените ушами где-нибудь без меня! — отрезала она.

— Кстати, если бы вы не пренебрегали курсами русского языка, то эта фраза звучала бы…

Но Анна-Лиза уже захлопнула за собою дверь кафе.

На следующий день Василий в то же самое время стоял перед барной стойкой. Увидев его, Анна-Лиза развернулась, попросила Джорджа заменить её кем-нибудь хотя бы на неделю, и заявила, что придумает себе какое-нибудь другое занятие.

Через пару дней во двор со стороны служебного входа в «Фею-кофею» въехало чудовище: ярко-розовый джип, по которому в разные стороны бежали чёрные поджарые олени на тонких злых копытцах. Из чудовища выпрыгнула Анна-Лиза в изумрудно-зелёной тунике с золотым поясом и в розовых туфлях под цвет джипа, с сумочкой в тон.

— Что это за..? — проморгавшись, спросил Джордж.

— Это — новый тюнинг! — гордо отвечала хозяйка расписного автомобиля.

— Унесите тюнинг!

— Это будет доставляющая служба! У нас ведь должна быть доставляющая служба товаров! Я буду возницей. Смотри, как это нам подходит: розовый — радостный цвет детства. А оленей все любят, и сразу думают про Санта-Клауса.

— Про Сатан-Клауса они подумают, когда увидят твоих адских оленей.

— В этом даже больший стиль!

— Я так не думаю, — коротко ответил Джордж и удалился в служебные помещения.

Через день он согласился сесть в стильный автомобиль с олешками.

Через неделю придумал, как можно организовать службу доставки.

В конечном итоге эта идея стала ещё одной фишкой заведения: при всей маневренности и быстроходности своего четырёхколёсного друга, Анна-Лиза не могла объехать за день более двенадцати мест, а заранее сделать заказ было нельзя. Таким образом, некоторые фанаты даже специально вставали в шесть утра только для того, чтобы успеть назначить свидание с розовым джипом.

Заказы с сайта снимал Джордж. Каким-то образом он успевал теперь ещё и это.

Служба доставки стала для Анны-Лизы маленьким уголком вседозволенности. Она нарушала правила движения так цинично, что её ни разу не оштрафовали. Она неслась по ночному шоссе, чтобы доставить горячий пирог на вечеринку в Лисий Нос. Она знала все объездные пути, и её автомобиль видели в самых разных уголках города. Иногда она чувствовала след носителя, и тогда её воля раздваивалась: хотелось отправить джип на автопилоте отвозить заказ, а самой выйти и отправиться по следу этого, с виду ничем не приметного человека. Но ведь носитель никуда не денется, зато заказ может остыть. И она мчалась дальше.

Василий допил «Пепси-колу» и жестом потребовал ещё одну бутылочку.

Анна-Лиза считала минуты до конца своей смены: ей хотелось поскорее избавиться от общества неприятного посетителя. «Только заговори, выкройку из твоего черепа сделаю!» — свирепо думала она. Но, как назло, негодяй чувствовал границы, за которыми его поджидала опасность, и никогда их не переходил.

Сгущавшиеся было тучи рассеялись. Диджей на радио вновь поставил весёлую танцевальную музыку. Молодой человек с ноутбуком бойко застучал по клавишам. Дама с томиком стихов отмерла, перевернула страницу и слегка передвинула стул. Девушки с пирсингом и брекетами разом вспомнили что-то интересное и застрекотали пуще прежнего. За окном промчался мотоцикл со встроенной аудиосистемой.

Анна-Лиза обернулась — рядом с ней стоял Джордж. Как он умеет так бесшумно подкрадываться?

— Надо же, твой главный поклонник пришел, — сказал он, указывая взглядом на Василия. — Думал, он перестанет тебя доставать после того, как вам запретили друг с другом разговаривать.

— Он и не разговаривает словами. Но достаёт движениями и лицом!

— Придётся его разочаровать. Пришел заказ от наших любимых рекламщиков. У них какой-то мозговой штурм, они опять будут сидеть до ночи, и им нужна целая гора еды. Ребята собрали уже, ты отвезёшь? Я подменю тебя, пока наши девчонки не вернутся с обеда.

«Любимые рекламщики» заказывали много, платили щедро, и все сбегались на кухню, когда приезжала Анна-Лиза. Очень её любили, а некоторые фразы за ней даже записывали.

Она вышла во двор через летнюю веранду, погрузила коробки и бумажные пакеты на заднее сидение, села за руль и вдруг обернулась.

Следом за ней, со стаканом «Пепси» в руке, бежал Василий и кричал:

— Кто ж так паркуется, а? А как вы разворачиваться собираетесь, вы же крыло так снесёте! А пристегнуться ремнём безопасности не хотите ли?

Анна-Лиза газанула и, ловко миновав узкое место, дворами уехала прочь.

За спиной у Василия материализовался Костыль.

— Последнее предупреждение, дядя, — страшным хриплым голосом сказал он. — Ща полетишь.

— Молодой человек, фильтровали бы вы свой базар! — надменно отвечал Василий. — В данный момент ни одна из двух моих ног не находится на территории вашего заведения. Это — свободная территория, и я могу говорить, кому хочу и что хочу.

Костыль скрипнул зубами и скрылся в помещении. Василий залпом допил «Пепси», сел на веранде и достал из кармана электронную книгу: в ожидании Алисы можно было немного расслабиться и перечитать «Политику» Аристотеля.

* * *

Не дожидаясь помощников, Даниил Юрьевич решил сам разобраться в Интернете. Нашел Яндекс — это была страница, установленная по умолчанию. С помощью Яндекса нашел Google. Потом с помощью Google — ещё раз нашел Яндекс. Повторил операцию. В сущности, ничего ведь сложного. Опять Яндекс. Опять Google.

Дверь в кабинет отворилась. Вошла незнакомка, пахнущая духами и помадами. Очень странно. Заговорённая дверь открывается только перед тем, кто скажет волшебное слово — «пожалуйста», или, допустим, «будьте любезны, уважаемая дверь». Обычные люди к дверям относятся без всякого почтения. Только разве что агенты по недвижимости вежливы и предупредительны с домами куда больше, чем с людьми.

— Здравствуйте! Какой всё-таки отличный дом! — улыбнулась незнакомка.

Ну, точно. Агент по недвижимости. Не было в этом никаких сомнений. Давненько они не захаживали сюда.

— Здравствуйте, — ответил Даниил Юрьевич, — дом отличный. Но это ничего не меняет. Я сразу вас признал, едва вы только вошли.

— Да, люди меня часто узнают, — призналась агентша. — Ремонт у вас шикарный, но всё очень сдержанно, очень в северном стиле. Особенно здесь, в этом кабинете. В других помещениях не так.

— В других?

— Ну да. Я же сначала я обошла всё здание, прежде чем к вам идти. Это ведь старинный дом, ужасно милый. Я так рада, что он сохранился. Знаете, мне казалось, что дедушка его придумал.

«Зачем я всё это говорю? Как курица провинциальная — про дедушку своего вспомнила!» — тут же одёрнула себя незнакомка.

«Дедушка придумал? Значит, какой-то мерзопакостный дедушка решил мой дом купить?» — пронеслось в сознании хозяина.

Оказалось, что никуда не ушло это ощущение беспомощной ярости, которое связывало шефа Тринадцатой редакции с миром живых. Он снова, как тогда, уже почти сто лет назад, схватился за грудь и глухим, тягучим голосом спросил:

— Кто вам позволил без приглашения врываться в чужой дом? Я сейчас же… сейчас…

Он поднялся из-за стола — суровый и холодный. На его лице не отражалось ничего, это было ещё страшнее.

— Да нет, вы что, я же не с улицы вдруг пришла! — отпрыгнула агентша. — Действительно, глупо, вы могли подумать — раз Владимирская, то может так — хоба — дверь ногой открыть. Но вы не верьте тому, что пишут про меня в Интернете! Одна треть врёт за деньги, другая треть — выдумывает от души, а третья треть… Нет, ну я, конечно, не мать Тереза.

— Я перестал вас понимать, когда вы так затараторили, — опускаясь на своё место, признался шеф, — а в Интернете про вас я ничего не читал. Это могу гарантировать.

— Ну точно, Денис же сказал… Да, вы меня правильно узнали, я — Алиса Владимирская. Мерзкое сладострастное чудовище, олицетворение всех самых жутких пороков общества потребления.

— А! Так вы — старшая сестра Дениса, — вдруг понял шеф. — Я вас совсем не так представлял по его рассказам. Знаете, я вас вообще сначала принял за агента по продаже недвижимости.

— Как мило! Я люблю, когда меня не узнают, — Алиса подошла поближе. — А вышло так, что брату позвонил какой-то здешний промежуточный начальник и сказал, что вам нужен блог. Я предложила свою помощь… вы ведь не возражаете, если я буду вашим проводником в Матрицу?

— Ох, Костя, — покачал головой Даниил Юрьевич, — ну, если вас это действительно не затруднит, тогда прошу, присаживайтесь на моё место. Я сейчас принесу себе ещё один стул.

Шеф Тринадцатой редакции проворно поднялся на ноги. Алиса окинула его взглядом так, что Мёртвый Хозяин на какое-то мгновение почувствовал себя недвижимостью, которую пришли оценивать, но тут же прогнал это ощущение.

Алиса уверенно уселась за стол, придвинула к себе клавиатуру и деловито спросила:

— Для чего вам нужен блог? Первое — это цель.

— Цель? Ну, а какие бывают цели? — растерялся шеф. За стулом он так и не пошел, замер за плечом у компьютерно-грамотной девы, вдыхая ароматы её духов и шелков.

— Например: вы хотите посвятить этот блог культурному памятнику. Дому Мёртвого Хозяина.

— При чём тут опять Дом?

— Ну, не сердитесь на меня. Просто вы наверняка знаете о нём какие-нибудь истории, и я подумала… А в Интернете вообще ничего найти нельзя, кроме одной легенды, которую все пересказывают своими словами.

— Боюсь, мне нечего добавить к этой легенде. А блог я хочу посвятить своему начальнику, который считает, что я отстал от жизни.

— Невозможно отстать от жизни, если ты живой, — как бы между прочим заметила Алиса. — Только мёртвые отстают от жизни.

«Если бы шемоборы были такими же наивными и прямолинейными, как эта собирательница городского фольклора, Костя бы вдвое сократил жалование наших Бойцов», — подумал Даниил Юрьевич. Давненько никто не захаживал сюда в надежде раскрыть тайну его Дома: журналистам эта тема быстро надоела — всё, что было можно из неё выжать, они и так выжали, а школьники обленись, и вместо того, чтобы разведывать и вынюхивать, качают рефераты прямо из Интернета.

Получается, что даже ленивые школьники понимают в Интернете больше, чем легендарный Мёртвый Хозяин, шеф одной из лучших мунговских команд? Какой позор.

— Если вы не знаете, зачем вам нужен блог и что вы будете там писать, то предложу вам создать страницу на Фэйсбуке. Тогда ваш начальник увидит, что вы — человек продвинутый, и дело будет сделано. Смотрите, это очень просто, — прервала молчание Алиса.

Даниил Юрьевич пробормотал «Ну… э-э-э…», и барышня, приняв это мычание за знак согласия, бойко зашелестела клавишами. Мёртвый Хозяин после первого же клика перестал ориентироваться в происходящем и только покорно отвечал на вопросы.

— Пароль… — тараторила Алиса, — так, я пароль запишу здесь и приклею к клавиатуре, с обратной стороны. Как разберётесь с этим всем — обязательно смените его.

— Сколько же всего надо знать, чтобы разбираться в этой бессмысленной игрушке?

— Да чего тут знать? Тут ничего такого знать не надо, — пожала плечами Алиса.

— И ведь мало знать, надо ещё понимать, — проговорил шеф и по привычке присел на край стола. Девушка была милой и совсем не опасной. А что Домом интересуется — так это ей только в плюс. Просто удивительно: но Мёртвому Хозяину вдруг захотелось произвести впечатление на эту живую красавицу.

— Знать и понимать — разные вещи, — он стал развивать свою мысль. — Можно знать, как действует стиральная машина, но не понимать, почему она так действует. Можно знать, что жизнь тебе дана для радости, но не понимать, как можно радоваться, если на душе скребут кошки.

— Чтобы всё понимать, надо больше читать, да ведь? — осторожно спросила Алиса, поглядывая на стопки книг на столе.

— Читать вообще не надо, — сделал неожиданный вывод Даниил Юрьевич. — В смысле, надо, чтобы получить знания. Знания как багаж — вроде «Волга впадает в Каспийское море», и знания как направление, в котором следует мыслить, вроде «Жизнь дана для созиданий и стремлений». Но для того, чтобы понимать, надо перестать читать, перестать заполнять голову знаниями, отвлечься, посмотреть в окно и задуматься.

— Ну, конечно! Надо не только читать, но и думать! — тут же перестроилась Алиса.

— Думать тоже бесполезно. Для того, кто хочет понимать. Мозг не принимает участия в понимании, он лишь подготавливает почву, а затем — временно самоустраняется, чтобы человек сам — не опираясь, как на костыль, на собственный мозг, не держась за книгу, как за мамкину юбку, понял наконец-то, о чём он читал, о чём он думал. Понял то, что он давно знает.

— А если человек понял то, чего он не знает? — с сомнением спросила Алиса.

— Ну, тогда берегись. Знание всегда приходит вместе с пониманием, но никогда — наоборот. Человек, получивший знание в довесок к пониманию, начнёт бегать кругами, впаривая окружающим своё знание, раздражаясь от их бестолковости. Ведь даже если они согласятся знать то же, что знает он, они будут всего лишь знать. А он уже понимает. Но это ему придётся понять отдельно.

— А вы… интересный мужчина, — протянула Алиса, и тут же удивлённо вскрикнула, указывая пальцем в монитор:

— Ой, посмотрите, посмотрите, вы знаете этих людей? Мы только-только создали страницу, а они вас уже нашли! Или это спамеры?

Даниил Юрьевич уставился в монитор. Кастор. Трофим Парфёнович. Прислали запросы на добавление в друзья.

— Знаю их, — кивнул шеф.

— Тогда добавляем. Кстати, мы можем тогда ещё добавить…

Даниил Юрьевич временно отключил внешний слух и прислушался к своим ощущениям. Непривычно и невозможно. Интересно, как же тогда живые мужчины реагируют на эту… на эту сестру Дениса?

Если шефу Тринадцатой редакции действительно что-то интересно — то Дом, как может, помогает ему утолить любопытство.

За дверью раздалось кряхтение, сопение, бормотание, шипение и, наконец, на пороге появился Виталик.

Приложив руку к виску, он оттарабанил:

— По заданию заместителя руководителя питерского филиала издательства Мегабук рядовой Петров прибыл, чтобы сделать блог.

— Хорошо, конечно, что Костя у нас такой ответственный, — поморщился Даниил Юрьевич, — но иногда хочется обмотать ответственность вокруг его шеи и привязать к потолочной балке в приёмной. И покрепче узелок затянуть.

— А вы опоздали, — повела ресницами Алиса. — Я уже всё сделала. Нас даже в друзья добавляют. Вот так.

Виталик поправил очки и заносчиво взглянул на незнакомку. И сразу же лишился дара речи, а заодно и остатков разума.

Из последовавшей за этим пантомимы можно было понять примерно следующее: ангел небесный спустился на грешную землю и своим чистым сиянием ослепил жалких грешников (особенно Виталика). Теперь грешникам только и остаётся, что уповать на милость ангела — может быть, он позволит облобызать следы своих ног? А может быть, и не только следы?

— Не паясничай, — приказал Даниил Юрьевич. — Вот, лучше посмотри, какая у меня теперь игрушка появилась… Боюсь, разбираться будем всей командой.

— Да я научу вас, научу. Не нужно тут ничего понимать, достаточно просто знать! — заверила Алиса. Виталик открыл рот, закрыл рот, сделал несколько шагов к столу шефа. Алиса, чтобы добить его окончательно, поднялась из кресла и профланировала по кабинету.

— Позвольте, сударыня, ручку вам поцеловать… Позвольте ножку… — провожая её взглядом, промямлил Техник.

— Ножку вот этого стола разве, — повела плечом Алиса и отвернулась от настырного обожателя, сделав вид, что её больше интересует содержимое старинного книжного шкафа.

Прямо ей в глаза смотрел бледный мужчина, которого они с дедушкой видели очень давно. Тот самый, которого она тогда приняла за Мёртвого Хозяина. Но постойте, это же… гипсовый бюст?

— Кто это? — срывающимся голосом спросила Алиса, указывая на бледного незнакомца.

— Да, там всё от прежних хозяев осталось, — не видя предмета разговора, брякнул Виталик.

— Я знаю! — резко ответила Алиса. — Но кто это? Кто этот человек?

— Это я. В молодости. Подарок друга-художника, — сказал Даниил Юрьевич.

— Какие мужчины были… ещё совсем недавно… жаль… — Алиса провела пальцем по холодной белой щеке.

Виталик отмер и сделал несколько шагов в её сторону.

Алиса продолжала ощупывать бюст: очертила пальцем линию губ и дотронулась до аккуратной мочки уха, наполовину скрытой гипсовыми кудрями.

— Не заставляйте меня сожалеть о том, чего уже не исправить, — вздохнул Даниил Юрьевич.

Виталик, подкравшийся уже совсем близко к Алисе, услышав это, присвистнул от неожиданности. И тут к нему вновь вернулся дар красноречия.

— Вы меня извините, — обращаясь не то к шефу, не то к его гостье, произнёс он, — но если я что-нибудь в чём-нибудь понимаю, то это — Аполлон Бельведерский. В смысле — его голова… Копия головы… Копия, которая, в свою очередь, скопирована с другой копии. Я как-то рисовал копию с копии этой копии, когда сидел однажды на летучке. Во-он там. Оттуда было очень хорошо видно, и тень так славно падала, а я как раз хотел научиться лучше работать с тенью.

Алиса отдёрнула руку от нежного гипсового ушка.

— Такую интригу испортил, — расстроился шеф. — Ну да, Аполлон, копия. И что? Может быть, в молодости я был похож на Аполлона?

— Ну что ж, я вижу, тут все во всём хорошо разбираются очень. Моя помощь не нужна, я вижу, — сказала Алиса, резко отворачиваясь от шкафа. — Всего хорошего, господин Аполлон. Мальчик, а у тебя нет никаких шансов.

Заговорённая дверь распахнулась, словно её придерживал опытный швейцар. Потом бесшумно закрылась.

— Ну, мальчик, доигрался? И зачем было корчить из себя деревенского дурачка? — усмехнулся шеф.

— Ох, Даниил Юрьевич, — обхватив себя за плечи, сказал Виталик, — ох, блин… Если бы у меня был хоть один шанс, хоть воттакусенький… и она взялась за меня всерьёз… я бы не устоял. Только не говорите Веронике… пожалуйста.

— У меня вот, кажется, шанс был. Жаль, возможности ограничены. Подумать только, я принял её за агента по недвижимости и даже хотел уронить ей на голову балку.

* * *

Алиса ворвалась в кабинет Дениса. Следом бежали старушки Гусевы.

Никчёмный брат, совсем забыл о сестре! Отправил её к шефу делать блог, а сам сел писать за Шурика очередной отчет и увлёкся! И сестра, конечно, сразу во что-то вляпалась.

— Глаза тебе вырву, яйца Фаберже на их место поставлю! — крикнула Галина Гусева, ловко вспрыгивая на стол Шурика. Поскользнулась на черновиках, документах, обёртках от шоколада, чайных пакетиках, каких-то крошках, дисках без опознавательных знаков — как ковбой на слишком скользкой барной стойке в салуне, — но удержалась на ногах. Тем временем Марина заблокировала входную дверь при помощи стеллажа с книгами.

Алиса заметалась в замкнутом пространстве. Галина прыгнула на неё сверху, как молодая голодная рысь, но добыча чудом ускользнула из её смертоносных объятий, и старушка впилась зубами не в загривок своей жертвы, а в спинку кресла.

— Жагрыжу вшеравно! — отплёвываясь, пообещала старушка.

— Денисушка, паяльника у тебя не найдётся ли? — весело спросила Марина, бросаясь на помощь сестре.

Не раздумывая, Денис встал между сестрой и её преследовательницами, хотя прекрасно понимал, что нарушает сейчас сразу два правила техники безопасности. Первое: не становись между Бойцами и их жертвой. Второе: не поворачивайся спиной к сестрице Алисе.

— Парень, алё, ты чего вытворяешь? — зло спросила Галина. Марина молча сделала несколько шагов вперёд.

Алиса обняла брата за плечи, прижалась к его спине, словно стараясь спрятаться, а лучше слиться с ним, стать одним целым, и так спастись.

Денис сложил руки в примиряющем жесте. Потом прижал пальцы к вискам: он не был готов к столь внезапной вспышке эмоций, она застала его врасплох, и на какое-то мгновение лишила сил и желания жить дальше.

— Может быть, объясните, в чём дело? — спокойно спросил он, мысленно окружая себя десятиэтажным железобетонным забором с колючей проволокой наверху, с четырьмя бойницами по четырём сторонам света, с меткими стрелками, день и ночь сидящими в этих бойницах.

— Старомордые! — выкрикнула Галина. — Эта будущая мертвячка сказала, что мы — старомордые!

— И из-за этого вся физкультура? — осторожно выглядывая из-за плеча брата, спросила Алиса. — Мы десять минут бегали по коридорам, чтобы выяснить, что вам не понравился мой комплимент?

— Алис, старомордые — это не комплимент, а обидно, — заметил Денис.

— Старомодные! Я сказала — старо-МОДНЫЕ! Какое соблюдение стиля, какое попадание в образ!!! Это такой шик — для тех, кто понимает. Но, видимо, никто здесь этого не понимает.

— Конечно, шик, — ухмыльнулась Галина. — Шикарно побегали, да? Ну, мы побежали дальше.

Марина молча и почти молниеносно навела порядок на столе у Шурика — даже пыль с монитора смахнула. Её сестра легко отодвинула в сторону стеллаж, освобождая проход.

— Ну, как провела время? — едва заметно улыбнулся Денис, когда дверь за боевыми бабками захлопнулась.

— Волшебно! — призналась Алиса, легко опускаясь на слегка надкусанный Шуриков стул и приглаживая волосы. — Блог вашему шефу сделала. Теперь он всё знает и ничего не понимает. Но потом пришел какой-то припадочный мальчик в очках, лохматый такой, и начал отвратительно и неумело заигрывать.

— Знаешь, мне кажется, что наш Виталик несколько… не в себе, — поделился давними опасениями Денис.

— Да дурдом по нему плачет! Точно тебе говорю. Потом я пошла искать тебя, но нашла какого-то приятного дядю. На нём дорогой костюм, но носит он его так, будто на распродаже брал. Вы, говорит, записаны? Я говорю — а без записи можно? Он — да, можно, запишитесь у секретаря. Даже заинтриговал. Я пошла искать его секретаря. Захожу в следующий кабинет. Там какой-то парнишка сидит. Невысокий такой, но видно, что ого-го. И что-то печатает. Увидел меня, обрадовался, показывает книгу и говорит: «Что вы об этом думаете?» Ты же знаешь, как я не люблю всякую беллетристику. Ну, неудобно так говорить, я полистала. Говорю — по-моему, интересная. А он отвечает: «Спасибо, вы мне очень помогли!» Я спрашиваю: «Чем же я вам так помогла?» А он: «Да у меня для пресс-релиза не хватало забойной фразы для подзаголовка. Теперь будет. Такая, значит: „Алиса Владимирская: „По-моему, это интересная книга““. Здорово получилось, а?» Папарацци! Я от него выскочила, пока он меня фотографировать не начал, и как раз попала к этим весёлым бабулькам. Дальше ты знаешь.

Алиса внезапно замолчала и посмотрела на входную дверь, словно опасаясь, что кровожадные старомодные дамы придут за ней снова. Но на пороге стоял всего лишь Шурик с тарелкой пирогов.

— Здорово, что нас трое! — воскликнул он, — А то представляете, Лёва с утра пирог принёс, а меня-то не было. Но Наташа — святой человек, припрятала для меня немножко. Но как-то не рассчитала мои возможности. Четыре куска я как-нибудь съем, но тут вот больше…

— Побегала, калории посгоняла — можно и по пирогам вдарить, — кивнула Алиса.

— Все такие спортивные, ну а я — так, — смущённо улыбнулся Шурик и, словно не замечая порядка, воцарившегося его на столе, поставил перед Алисой тарелку с пирогами.

— Какой вы волшебный. Обычно говорят: какие там калории? Куда вам, барышня, худеть?

— Я же не диетолог. Я не могу такое сказать.

— Вы не просто волшебный! Вы ангел! Неужели вы здесь работаете? А кем?

— Волшебным ангелом, видимо, — совсем засмущался Шурик.

— Это мой начальник. Александр… — наконец-то вклинился в разговор Денис. — Моя сестра, Алиса.

— Ангел! Твой начальник — ангел!

— Вы, наверное, нашего шефа не видели, — сказал Шурик.

— Да я как-то не спешу. Ведь если вы — ангел, то кто ваш шеф — совершенно понятно.

— Кто? — хором спросили Шурик и Денис — им показалось, что они невольно выдали тайну Даниила Юрьевича.

— Над ангелами только один начальник, — ответила Алиса, с жалостью посмотрев на этих недогадливых парней. — Бог.

— А, ну да, — расслабились недогадливые парни.

— А вы думали, я скажу — Мёртвый Хозяин? — Алиса внимательно посмотрела сначала на одного, потом на другого. Ни один мускул не дрогнул на лице мунгов. — Да видела, видела я вашего шефа. Кстати… можно мне на секундочку залезть в Интернет, надо кое-что проверить.

Шурик протянул руку и нажал на пробел. Тихо зажужжал под столом системный блок.

— Прошу.

Алиса взяла с тарелки пирог, откусила кусочек, положила на место и открыла Википедию.

Чтобы не мешать ей, Шурик отошел к Денису, — обсудить с ним текущие дела. Он уже почти закончил рассказывать о том, как проник на территорию фирмы, делающей нерентабельные рюкзаки, дошел до кульминации — и тут Алиса вскрикнула, словно сёстры Гусевы нашли-таки паяльник, тихо прокрались в кабинет и уже привязывают её к стулу.

Молодые люди поспешили на помощь. По чисто прибранному столу не ползали скорпионы, из клавиатуры не сочился яд Лернейской Гидры, мышь не превратилась в тарантула, а на мониторе обнаружилась не Чёрная Метка, не тревожно мигающая табличка с надписью «Матрица выполнила недопустимую операцию и сейчас всё свернётся!», а всего лишь чёрно-белая фотография какой-то античной статуи.

Шурик пригляделся повнимательнее и удивлённо произнёс:

— О, у Даниил Юрьеча этот дядя в кабинете стоит, в шкафу.

— Этого дядю вообще-то зовут Аполлон. Фамилия — Бельведерский, — фыркнул Денис.

— А… ммм. Буду знать, — кивнул Шурик и заговорщицки улыбнулся Алисе. Она непроизвольно ответила ему такой же улыбкой.

— Не беда, если ты не знала, кто это. Ну, и ты тоже, — попытался спасти ситуацию Денис.

— Да, не беда, не беда, — закивал Шурик.

— Десять лет, — не слушая их, проговорила Алиса, — или даже больше? Ну, даже пусть десять. Мечтать и грезить! О встрече! С гипсовым! Давно мёртвым! Мужиком! Который! К тому же! Ещё и копия с копии!!!

От стыда и огорчения она вновь вгрызлась в пирог.

Шурик последовал её примеру.

— Не надо расстраиваться, — прожевав и проглотив за раз половину пирога, сказал он. — Когда я был маленький, меня зимой водили гулять в Катькин садик. И я всё ждал, что эта девочка, Катя — непременно в меховой шапке с помпонами, в белых сапожках, в настоящих взрослых перчатках, а не в варежках на резинке — однажды придёт, и мы с ней познакомимся. Но Катька всё не шла. Наверное, у неё были другие дела. Так мы и не встретились. А потом я узнал, что садик-то назван в честь Екатерины Великой. Даже, вернее, в честь её памятника, который стоит там в самом центре.

— Смешно, — без улыбки ответила Алиса.

— Правда, правда. Хотите, покажу вам этот садик? Тут недалеко.

— А, пойдём, — вдруг махнула рукой Алиса. — Я даже могу ненадолго притвориться, что меня зовут Катька. Сейчас, только отпущу своего шофёра.

* * *

«Вот ведь как получается, — думал Виталик. — Сделал кто-то статую, с неё вылепили копию. Потом, может быть, ещё одну. Потом кто-то поленился копировать всю статую и слепил только копию головы. А я сидел-сидел, и срисовал эту голову. Потом отсканировал и где-то выложил. Файл с изображением скопировали на диск. Потом — на флэшку. Потом принесли в копи-центр и распечатали. Повесили на стену. Кому-то понравилось, он сфотографировал копию моего рисунка. Потом пришел домой, перенёс фотографию из фотоаппарата на жесткий диск, открыл изображение и стал его срисовывать. То есть, опять-таки, копировать. Чтобы размножить на ксероксе, например… Вряд ли кто-нибудь вспомнит про изначальную статую, которая, к тому же, не дожила до наших дней».

Виталик вернулся в свой кабинет, чтобы разделаться, наконец, с отчетом и провести ревизию в ящике с контактами.

Контакт — маленький кусочек меди, который Разведчик должен ловко подбросить носителю желания. Или неловко. Главное — чтобы тот не заметил его и не выбросил сразу. Контакт, как паззл, состоит из двух частей, настроенных на общую волну. Одна навсегда исчезает вместе с носителем, вторую Разведчик отдаёт Технику, на расшифровку. Новые контакты заказывают в часовой мастерской, а потом Виталик заряжает их попарно, чтобы они стали единым целым.

Как-то раз Кастор сказал, что современные мунги получили величайший дар, который они используют всего на два процента. Ну, или чуть больше. Примерно, как люди используют свой мозг. Контакт, при всей своей кажущейся простоте, содержит массу информации о носителе желания, к которому его прикрепили. Просто нужно чётко сформулировать задачу: что ты хочешь узнать. По сути дела, контакт — это резервная копия всей информации о человеке.

«Копия всей информации, — мысленно повторил Виталик. — Вообще всей. Копия человека практически. Со всеми его желаниями, со всеми эмоциями…Эмоции — это тот мусор, который я счищаю с контакта в первую очередь, они только мешают. А если не счищать их, а считывать?»

Бодрой походкой свежеоткопанного зомби, спешащего на зов колдуна, Техник двинулся в кабинет Лёвы — кажется, именно там должен быть сканер эмоций. Разведчика на месте не было, на подоконнике в банке из-под монпансье тлела сигарета, в распахнутое настежь окно осторожно заглядывали вьющиеся растения, а ценный потусторонний аппарат, существующий в единственном экземпляре, покачивался на краю стола. Непонятно, как он ещё не упал.

Не раздумывая, Виталик цапнул его — ведь у него сканер эмоций будет в большей безопасности — и вернулся к себе.

Для того чтобы начать конструировать новую модель трактора, а сделать в итоге космический корабль, надо поверить в то, что трактор способен преодолеть земное притяжение.

С этим у Виталика был полный порядок: поверить в невозможное ему удавалось легко, сложнее обстояло с претворением невозможных планов в жизнь.

Он покрутил в руках сканер эмоций в поисках подсказки. Вроде бы, утром он был монолитным, без щелей и прорезей. Техник поскрёб раструб — ничего. Пощёлкал ногтем по рукоятке, и был вознагражден — открылась маленькая дверца, а за этой дверцей обнаружилась замочная скважина — то есть, разъём, в который можно было что-нибудь воткнуть.

В шкафу у Техника хранилась целая уйма шнуров, шнурков, штекеров, переходников и подзарядок от неизвестных или давно забытых устройств. Очень скоро нашелся подходящий — с помощью которого сканер эмоций удалось подсоединить к компьютеру.

— Надо же! — пробормотал Техник, когда его компьютер обнаружил устройство и предложил установить драйверы. К услугам Виталика были все драйверы мира, нужно было только понять, какие подходят к этому аппарату, не имеющему аналогов в мире.

— Ты зачем фен в компьютер воткнул? — раздался за спиной знакомый ворчливый голос.

Это значит, пока он колдовал над устройством, Гумир проснулся (или отвлёкся от работы — с его режимом сна разобраться было решительно невозможно) и решил прогуляться по прохладному коридору в поисках пропитания.

— Это не фен. Смотри-ка, подходят. Я установил драйверы от фотоаппарата и от медицинского сканера — знаешь, которым внутренние органы просвечивают? И оно, кажется, заработало. Ну-ка, встань вот сюда.

— Пожрать у тебя ничего нет?

— Пожрать? Да ну, некогда. Ну, стой и замри.

Гумир закатил глаза, высунул язык, но всё же встал туда, куда его просили и замер на месте.

Виталик мысленно сосчитал до трёх, навёл на Гумира сканер эмоций, зажмурился и нажал на кнопку.

Потом посмотрел на мониторчик.

Вместо цветного квадрата на блестящей поверхности высветилось слово «ERROR».

— Облом! — перевёл на русский язык Гумир. — Теперь жрать пойдём, да?

— Нет, нет, подожди, этого не может быть. Если он так… а тогда… Ой, я сломал его?

Виталик в ужасе отсоединил ценное устройство от компьютера и «выстрелил» из него себе в висок. Потом взглянул на мониторчик. Всё работает. Появившийся на мониторе квадрат состоял как будто из множества разноцветных пикселей. «Это потому, что я очень многогранная личность!» — самодовольно подумал Виталик.

— А зачем к компу подсоединял, если всё и так работает? — наблюдая за его действиями, спросил Гумир.

— Чтобы сканировать не человека, а копию.

— Новая модель сканера? Уважаю. Ну, так ты меня зачем сканируешь? Возьми вот хоть книжку, вон ту, что ли, на ней картинка какая яркая.

— Так, стой, а я сейчас, — заметался Техник. Сунул руку в нижний ящик стола, вытащил пенопластовый патронташ с готовыми к работе контактами, достал один, половину положил себе в карман, другую — на стол. Потом последовательно подсоединил к компьютеру сканер эмоций и устройство для считывания контактов. Вставил в устройство оставшуюся половину контакта. Снова досчитал до трёх, зажмурился, направил сканер на устройство для считывания, нажал кнопку. Открыл левый глаз и с опаской взглянул на мониторчик. И увидел уже знакомый квадрат, состоящий из множества цветных пикселей!

— Бинго! — возопил он. Достал одну половинку контакта из кармана, другую — из устройства для считывания. Положил на стол, рядом с монитором, чтобы потом перезарядить и использовать заново.

— Я так понимаю, что ужинать здесь не будут, — констатировал Гумир. — Ну, ладно, пойду, пошарю в холодильнике. Он вышел в коридор. А Виталик уже энергично кричал в телефонную трубку:

— Наташа! Алё, Наташа? Ты на месте ещё? Супер. Можешь ко мне всех позвать? И сама приходи обязательно. О-о-о, я вам такое покажу!

Первым в кабинет Виталика ворвался Лёва.

— Спёрли сканер! И я даже знаю, кто! — шепотом сказал он. — Тут днём шлялась эта порочная звезда гламура, Алиса Владимирская. Стопудово её рук дело. Откуда она вообще здесь взялась?

— Это моя сестра, — на пороге появился Денис. — Если у тебя есть к ней какие-то претензии, я готов ответить.

— Да она сканер у нас свистнула, сестра эта! — выпалил Лёва.

— Без паники. Сканер у меня, — успокоил его Виталик. — Я настраивал кое-что.

— Он что же, сломаться уже успел? — перепугался Лёва.

— Наоборот — заработал!

— Заработал? Сколько? — в кабинет, потирая руки, вошел Константин Петрович.

— Да не денег. Давай, заходи, ты нам очень нужен. Тут дело такое — на тыщу баксов! — поторопил его Виталик.

Коммерческий директор самодовольно ухмыльнулся — ничего без него не решат — и установил защиту.

Вбежали сёстры Гусевы, за ними впорхнула Наташа. В дальнем углу обнаружился Даниил Юрьевич. Должно быть, у Кастора перенял эту манеру внезапно появляться на глазах у сотрудников с таким видом, будто он давно уже тут сидит и за всеми наблюдает.

Лишних стульев в кабинете у Виталика не было, поэтому все столпились у него за спиной.

— И в темпе давай, нам некогда. Сегодня наша очередь ходить по городу с пестиком и отстреливать эмоции! — скомандовала Галина.

— Это как раз именно то, ради чего я вас позвал! — объявил Виталик. — Свершилось открытие. Не без моего участия. Некоторые скептики утверждали сегодня утром, что вскоре Техники не будут нужны. Потому что умные компьютеры сами смогут считывать желания с контактов. Всё это так. Но умные компьютеры, как показывает практика, считывают только то, что умеют. А для того, чтобы научить их новым фокусам, по-прежнему нужны старые добрые Техники.

— Короче, — приказала Галина.

— Короче, считайте, что у каждого из нас теперь есть эта штуковина, — Виталик со значением указал на сканер эмоций. — Я его синхронизировал с устройством для считывания контактов.

— Ещё короче и по-русски, — потребовала Галина.

— Распознать эмоцию теперь так же легко, как найти носителя желания. Хлоп — контакт подбросил. Цоп — мне его принёс. Щёлк — я подсоединил устройства одно к другому — и мы видим результат.

— А теперь — подлиннее, — помотала головой Марина.

— Лучше покажи, как это действует, — подсказал Даниил Юрьевич. — На всех присутствующих покажи.

Техник достал патронташ с чистыми контактами и оделил ими коллег (за исключением, разумеется, шефа). Затем продемонстрировал результат. В самом деле, цвет, отражавшийся на мониторчике сканера, когда его направляли на человека, полностью соответствовал цвету, который считывался с контакта.

Хотя «цветами» это назвать было сложно. Если смешать вместе много чистых, ярких оттенков — в результате получится грязно-бурое пятно. Так у большинства обычных людей, не находящихся во власти какой-то одной, особо сильной эмоции, общий фон получается мутным. Чем больше разнообразных чувств и ощущений умеет испытывать человек — тем невзрачнее получается «цветная фотография» его эмоций. У Наташи, например, вообще вышла «грязь болотная, весенняя, до начала брачного периода у местных жаб». Цвет Константина Петровича был серый, с лёгким оттенком фиолетового. Галина и Марина Гусевы продемонстрировали одинаковый результат: грязно-размыто-оранжевый. Сам Виталик ещё раз порадовал коллег калейдоскопом пикселей, про Шурика все помнили, что он олицетворяет собой душевную гармонию, Денис предположил, что у него выйдет цвет бедра испуганной нимфы, но получился бледно-зелёный, почти белый. Такое, знаете, душевное спокойствие с некоторым намёком на тоску.

— Так, у нас ещё Лёва остался необстрелянный, — сказал Виталик, собирая у коллег контакты, — Хотя, в принципе, и так понятно, что оно работает. Ну чего, стрелять в тебя?

— Давай, попробуй, — пожал плечами Разведчик, встал напротив Виталика и поднял руки вверх.

— Ух, ты! — воскликнула Наташа.

— Надо же, какой желтенький! — хихикнула Марина. — Цыплёночек ты наш.

Лёва достал из кармана рубашки схему коктейльных эмоций.

— Вот, граждане, — бодро сказал он, выкладывая на стол картонку с цветными квадратами, — один у нас уже есть. Знакомьтесь. Меня зовут Чистая ярость.

Константин Петрович постарался незаметно отойти от него подальше и встал с противоположной стороны стола.

— Ну, всё. Прощай, разведка, — помахала ручкой Галина. — Сожрут тебя добрые светлые силы. А твоё место в строю займём мы!

— Да ладно. Да вы что! Что вы такое говорите? — воскликнула Наташа.

— Займём-займём! — подтвердила Марина. — Мы сегодня уже начали работу. Обнаружили одного мальчика с желанием. На-ко, Техник, проверь, хорошего мы тебе мальчика нашли?

Старушка выудила из кармана крошечный медный прямоугольник и отдала его Виталику.

— Так, стоп. Откуда у вас контакты? — строго спросил шеф.

— А мы вот у него в карты выиграли, — указала на Лёву Галина. — Когда у него деньги кончились, он предложил контактами расплатиться.

— Врут же, — хмуро ответил Лёва, — я сам им дал несколько. На всякий случай. Такой, вроде этого.

— Вот дурак, всему его учи. Зачем сразу раскололся, надо было их помучить! — покачала головой Галина.

Пока они препирались, Виталик расшифровал контакт, а заодно — новое развлечение — проверил его на эмоции.

— Поздравляю всех! — крикнул он. — Это у нас никакой не носитель. Это тоска! Зеленющая, как абсент, тоска высшей марки.

— Надо же, абсент. А мы его рябиновкой поили, — расстроилась Марина.

— А от чего тоскует наша тоска? — заинтересовался Виталик.

— Да кино он хочет снять, — отмахнулась Галина. — Какое-то шибко авторское. Наверное, даже чёрно-белое. Или чёрно-бело-зелёное.

По очереди припоминая подробности, старушки в деталях рассказали о своей встрече с тоской.

— А что, если… — Наташа подняла руку, и когда на неё обратили внимание, заговорила быстро-быстро, чтобы не успели перебить. — Вы говорите — он хочет снимать обычных людей. А если наши эмоции — и будут такими людьми? Собрать их всех вместе, пригласить его с видеокамерой. А? Ведь в кино все хотят сниматься. А если оно авторское, то артистам совсем не обязательно иметь красивую внешность…

— Точно, — поддержал Виталик. — Для альтернативного кино как раз чем красота альтернативнее, тем лучше. Раньше как говорили — он может без грима в фильмах ужасов сниматься. А теперь говорят — он может без грима сниматься в эпизодических ролях у Киры Муратовой. И это значит одно и то же. Но второе звучит не так обидно.

— Давайте только не отклоняться от темы, — напомнил о своём присутствии Даниил Юрьевич. — Кино — хорошая идея. К тому же, других у нас вроде бы нет. А? Или есть? Виталик? Константин? Денис? Что, единогласно? Так тому и быть, значит. Только подумайте хорошенько. Радость, тщеславие и даже страсть, допустим, проглотят наживку. А вот страх?

— Приложим все усилия, — козырнул Константин Петрович. — Главное, что ярость мы вырастили в собственном коллективе.

Лёва криво ухмыльнулся. С момента оглашения результата его не покидала смутная тревога. Допустим, его ярость выпьют большие начальники с третьей ступени. А вдруг без остатка? А он что же будет? Кем он станет после этого? Кем-то другим, не собою? Маленьким и слабым?

— Одно хорошо. Когда мы соберём остальных товарищей ингредиентов, то будет, кому за ними присматривать, — весело сказал он и посмотрел на часы. — Ну, вы как хотите, а мне надо сейчас в Москву звонить, отчитываться о проделанной работе.

Его никто не задерживал. Понятно же, что после такой новости человеку надо побыть одному.

— А не странно ли, что эта тоска заранее оказалась на месте будущей встречи? — спросил Денис.

— Может, и странно. А что не странно в этой истории? — задумчиво сказал Константин Петрович. — Не странно, что какие-то мертвецы средневековые в день летнего солнцестояния собираются, чтобы выпить эмоции сегодняшних живых людей? И мне отчего-то кажется, что тоски в этом городе — даже слишком много. Хватит на несколько сотен коктейльных вечеринок для третьей ступени.

— Давай, давай, принижай ценность нашей находки, — прошипела Галина.

— Ни в коем случае. Я даже не буду вспоминать о том, что вы отправились на разведку в рабочее время, не предупредив меня по всей форме.

— Костя, мы все ценим твой юмор, — вмешался Даниил Юрьевич. — Но ты в последнее время слишком часто повторяешься. А вы… ищите всё же ярость!

— Зачем ресурс тратить? — не выдержал практичный Цианид. — Она же у нас это… в своём коллективе выросла.

— Я не знаю. Вы не знаете. Никто не знает, что случается с человеком после того, как будут выпиты его эмоции, — отрезал шеф и вышел в коридор. За дверью стоял несчастный Гумир. Он протянул жалобно:

— Пока вы тут совещаетесь, вода в кулере — ёк. А пить уже тоже охота. А жрать — так и вообще.

День второй

С утра зарядил дождь. Наташа сидела за конторкой и слушала его шорох, напоминавший шум прибоя. Константин Петрович устроился на диване: отогревался горячим чаем, листал утреннюю корреспонденцию. Шелеста газеты не было слышно за ровным шумом дождя, и Наташе показалось, что она в приёмной совсем одна, или даже не в приёмной, а на берегу моря, такого моря, о котором не знают туристы, и только местные жители приходят сюда на рассвете, чтобы поприветствовать друг друга…

— Здорово, камрады! — вернул в реальный мир голос Лёвы. — Погода — класс! Я думал, гром и молния будет, но гром громыхнул как-то вяло, неуверенно как-то — и всё.

— Чаю хочешь, буревестник? — спросила у него Наташа. — Зонтик вон там, в углу поставь, пожалуйста.

— Представляете, я сегодня вселенское хамло, — стаскивая с себя мокрые кроссовки, признался Лёва. — Впервые за три года не поздоровался с соседкой! Просто не узнал её. Во-первых, она в дождевике была. А во-вторых — я её никогда без собачки не видел. Я по этой собачке, можно сказать, её и узнавал. Ну, мало ли тёток по лестнице шляется, а моя соседка из них — только одна, потому что с собачкой.

— А соседка что? — спросила Наташа.

— Соседка обиделась, конечно. Я ещё возьми и ляпни — ой, это же вы, а почему без пёсика? А она мне в ответ с таким знаешь интеллигентским сарказмом — вы, значит, молодой человек, всё это время здоровались не со мной, а с Мефисто? Зря старались — он глухой с рождения.

— Глухой с рождения Мефисто! — с восхищением повторил Константин Петрович. — Какой хоть породы собака? Случайно не пудель чёрной масти?

— Да я разбираюсь, думаешь? Но точно не пудель. Они мелкие и в кудряшках. А это какая-то адская помесь лайки, добермана, овчарки и водолаза. Но больше всего похож на водолаза.

— У него четыре глаза? — брякнул Виталик, появляясь в приёмной. — А кто похож-то?

— Ты сам сейчас на водолаза похож. Только к зеркалу не подходи, а то оно испугается и убежит, — поприветствовал его Лёва, и шагнул в коридор.

На Виталике была ветровка с капюшоном, скрывавшим почти всё лицо: только залитые дождём очки поблёскивали. Встряхнувшись, как собака после купания, и получив замечание от Наташи, он повесил куртку на вешалку и жалобным голосом сказал:

— Добрая госпожа, найдётся ли у вас кофе для промокшего до костей путника?

Наташа молча указала на кофейный автомат.

— Слушай, путник, а что это ты так промок? — строго спросил у него Константин Петрович, отвлекаясь от утренней почты.

— Ну так дождь на улице. Он такой, знаешь, мокрый.

Но коммерческий директор был не настроен шутить. Выставил защиту и продолжил допрос:

— А с чего вдруг у нас дождь пошел? Ты, наверное, Веронику чем-то огорчил, злодей?

— Чуть что — сразу я. Нет, не я. Знаешь, бывают такие дни, когда женщине хочется погрустить. И тогда лучше всего оставить её на какое-то время в покое.

— Великий психолог! — хмыкнул Константин Петрович.

— На вас, товарищ генерал, фиг угодишь. Я зато на работу пришел рано. У меня просто не было выбора, — пробурчал Виталик, колдуя над кофейным автоматом. — Когда тебе в голову мечут посуду, лучше ретироваться по-быстрому.

— Нет, правда, что ты натворил? — спросила Наташа. — Мы никому не скажем.

— Никому! — подтвердил Константин Петрович и даже с дивана встал — так ему стало интересно.

— Да у неё на той неделе ноут стал тормозить сильно. Я посмотрел — а там оба диска под завязку забиты. Она же хозяйственная, ничего никогда не удаляет. Даже корзину не чистит. Странно, что мусор два раза в день выносить заставляет. Ну, так вот, я говорю — давай удалим всё, что тебе не нужно. А она: «Если так посмотреть, мне там ничего не нужно. Делай, как знаешь». Ну, я забэкапил все документы, тяжелое файло прибил и стёр какие-то упражнения по какой-то йоге. Там архив тыщу лет валялся, даже нераспакованный. И вот сегодня утром она решила эти упражнения распаковать… Потому что по гороскопу йогов, или я не знаю, как у них это называется, сегодня самый подходящий день, чтобы начать это… практику.

— И ты, конечно, йогу не сохранил? — не сдержав злорадной ухмылки, спросил Цианид.

— Зачем сохранять то, чем не пользуются? Экологичнее выкинуть, ну вот я и выкинул. Да скачаю я ей эту байду с торрентов, найду и скачаю, не вопрос.

— Только дома, понял? — с нажимом сказал Константин Петрович. — А то за перерасход трафика в конце месяца всё вычту с тебя.

— Господи, я забыл, с кем я разговариваю. Тут планета на грани всемирного потопа, а ему лишь бы копейку лишнюю сэкономить.

— За состояние планеты и за погоду в частности у нас отвечаешь ты. Перед тобой поставлена задача беречь Веронику от нервных потрясений. И как ты с этой задачей справляешься? По-моему, отвратительно! — отчеканил коммерческий директор.

— Виталичек, ну потерпи до следующего апреля, а? — умоляюще попросила Наташа.

— Да, до апреля продержись, — присоединился к ней Константин Петрович, — а потом уже это будет необязательно.

— Что — необязательно? Кому? — замер Виталик.

— Тебе, — пояснил коммерческий директор, — необязательно выполнять все её прихоти. Будешь свободен, как раньше. Девушки, друзья, попойки.

— Какие попойки? Куда ты меня толкаешь?? Зачем мне ещё какие-то девушки?

— Так у тебя что, всё серьёзно с ней, по-настоящему? — поправил очки Константин Петрович. — Не потому, что это надо для дела?

— Костя, мне иногда кажется, что ты — с другой планеты вообще.

— Иногда?

— А иногда не кажется. Иногда я уверен в этом, — отрезал Виталик, и скрылся в коридоре, прихватив с собой чашку кофе.

— Истерик, — пожал плечами коммерческий директор. — Один раз получил тарелкой по голове — и устраивает сцены. Так, Наташа, я, кажется, ещё полчаса назад просил соединить меня с финансовым отделом в Москве!!! И что? И как? И почему это до сих пор не сделано?! Занято — это не результат! Это — отсутствие результата!!!

* * *

«Эрикссон нарочно наколдовал этот дождь!» — думал Дмитрий Олегович, шагая по лужам в сторону «Феи-кофеи». Он уже поверил в то, что учитель его обладает абсолютным могуществом, и с мелочностью, достойной живого человека, использует это могущество против своего недостойного ученика.

Зонтик рабу, конечно же, не полагался.

«Что мне мешало поехать ещё вчера, не дожидаясь, пока одежда высохнет? Тот же результат, и даже лучше — под палящем солнцем в мокром даже приятно!»

Дождь начал утихать, но поднялся сильный ветер.

Несчастный бродяга кое-как добрался до Обводного канала — и замер перед дверью кофейни. «Нет уж, в таком виде я в этом сладеньком конфеточном царстве не покажусь».

Развернулся, шагнул во двор. «А вот Джордж вытерпит, он и не такое видел».

— Заходи, Димсу, обсушись о полотенце и встань за очередью в душ, — приветствовала его Анна-Лиза.

Пока гость обтекал у дверей, она уже барабанила кулаком в дверь ванной комнаты и кричала:

— К нам приехал Димсу! На нём очень плохое лицо! Нет, не тухлое! Да не яйцо! Лицо! Димсу на пороге стоит! Весь влажный, почти без лица!

Нечего сказать, радушный приём.

Анна-Лиза носилась по квартире, распоряжаясь, как у себя дома. Э, да она, кажется, и была у себя дома.

Джордж царственно выплыл из ванной, кутаясь в кургузый махровый халат, и принялся корчить из себя отца семейства, хозяина дома и владельца кафе — прямо тошнило от его благостной самоуверенности.

Дмитрий Олегович почувствовал что-то, похожее на обиду: это его друг! Это его подруга! Он их познакомил! И где благодарности? И почему его задвигают в этом доме на второй план, а не чествуют, как героя?

Гость сидел на кухонном диване, закутавшись в слишком просторный халат, который ему выдали вместе с комплектом банных принадлежностей, и пил кофе, а хозяева метались по кухне, как ошалевшие чайки, жонглировали утварью и только им понятными фразами и готовили завтрак.

— Не командуй, Йоран, ты не у себя на кухне!

— Я-то как раз у себя на кухне!

— Там, внизу твоя кухня. А тут — наша!

— Там, внизу, Елена Васильевна. С ней не раскомандуешься.

— Тогда где ты научился привычке командовать на кухне? Вместо этого зачисти лук! У меня на него слёзы! Так, а ты Димсу, чего тут глазами вылупился? Найдём дело и под твою душу.

— Эй-эй, полегче. Я всё-таки дорогой гость, — напомнил Дмитрий Олегович. — Мне трудиться не полагается.

— Тогда скучай. А нам не скучно.

— Как можно скучать, глядя на вас, мои дорогие?

Кулинарное безумие продолжалось, но гостя в этот хоровод уже не приглашали.

За завтраком Джордж заикнулся было о том, чтобы поселить друга на кухне, на этом самом диване, как и в прошлый раз, но шемобор понял, что он не выдержит.

— Очень вас люблю, дети мои. Настолько, насколько я вообще могу кого-то любить. Но, боюсь, что дня через три я возьму вон тот нож и любовно перережу вам глотки. Я человек, совершенно не приспособленный для семейной жизни.

— Закладом бьюсь — ты просто не встретил кого-то, кто подойдёт тебе для семьи! — воскликнула Анна-Лиза. — Йоран, давай устроим его счастливым?

— Разве можно настолько ненавидеть даже самую гадкую женщину, чтобы пожелать ей подобной участи? — удивился Дмитрий Олегович.

— Женщины бывают разные, — мельком взглянув на Анну-Лизу, заметил Джордж. — Для человека, абсолютно не приспособленного к семейной жизни, есть только один шанс обзавестись семьёй: встретить такого же точно человека. Они сойдутся просто из чувства противоречия. Ну, и родство душ сыграет роль.

— Что же за семья у них получится, а, как ты полагаешь? — ухмыльнулся его друг.

— Может быть, очень даже хорошая. Ведь в семье главное — что?

— Быт? — с содроганием предположил Дмитрий Олегович.

— В одной ведь школе учились, а какое пещерное видение ситуации! Главное — это семейные ценности. Ну, деньги там всякие, дети, акции, недвижимость. Или — свобода. А у кого всего этого нету, тем, конечно, остаётся быт.

— О какой свободе может идти речь? Брак — это узаконенное и одобренное цивилизованным обществом рабовладение. Человеку в паспорт ставят штамп о том, что отныне он принадлежит другому человеку — и точка! — разошелся шемобор — даже щёки раскраснелись.

— Другому тоже штампуют! — вставила Анна-Лиза.

— Но кто-то из двоих всё равно будет сильнее и докажет, что хозяин именно он. А даже если при жизни они договорятся быть свободными, то после смерти одного другому достанется всё, что создал умерший! — не сдавался гость.

— А если он создал долги? — парировала собеседница.

— О чём вы говорите, послушайте друг друга! — схватился за голову Джордж. — Долги, штампы, ценности… Оставшемуся остаются только воспоминания — вместо живого, любимого человека.

Шемоборы переглянулись и притихли. Через некоторое время Анна-Лиза вскочила на ноги, объявив, что ей смертельно необходимо спуститься в кафе и принять пару заказов — и старые друзья остались одни.

— Наверное, мы действительно сведём тебя с ума, — прервал молчание Джордж. — С тех пор, как она поселилась у меня, соседка каждый день спрашивает, что это за интересную итальянскую комедию я вчера смотрел, и почему не сказал ей, она ведь так любит итальянские комедии. А это не комедия. Это мы так разговариваем. В начале лета соседка уехала на дачу. Ключи мне оставила, чтобы я поливал у неё цветы. Думаю, цветы тебе можно доверить. Раскладушку поставим, в покое оставим.

— Да ты поэт!

— Погоди. Я серьёзно. Раскладушка хорошая, не продавленная. Как соскучишься — заходи к нам. А мы к тебе лезть не станем. Я же понимаю.

— Какая глупая соседка. Нашла, кому ключ оставлять.

— Что поделать. Она доверяет только мне.

— А ты, значит, доверяешь только мне.

— Нет, не доверяю. Но мне важнее устроить тебя так, чтобы тебе было удобно, а не сохранить доверие соседки.

— Знаю я этих старух. Они везде натягивают ниточки, незаметные глазу, чтобы проверить, не нарушал ли ты границы их частной собственности. При помощи невидимых засечек замеряют уровень кетчупа в бутылке и зубной пасты в тюбике.

— Ну ладно, ты преувеличиваешь.

— Я? Я преуменьшаю. Когда я уехал в Москву — снимал комнаты у таких старух. Чего только от них не натерпелся! Одна уверяла, что я вытираю ноги о дверной коврик дольше, чем нужно! И коврик от этого протирается! А если я вытирал ноги не так тщательно — ругалась, что из-за меня в квартире грязища, и тараканы ползут по стенам! А тараканы в этой халупе обосновались ещё при царе Горохе.

— Неужели ты не мог найти что-нибудь получше?

— За те смешные деньги, которыми я располагал, моё тараканье гнездо было раем небесным.

— Я думал, тебе родители помогали.

— Они хотели. Но я отказался.

— Почему?

— Я не хотел впасть в зависимость. Не хотел стать таким, как ты.

— А сейчас не боишься? Не боишься впасть в зависимость, например, от меня?

— Я теперь поумнел и от помощи не отказываюсь. К тому же, ты точно знаешь, что не дождёшься от меня благодарности. Это развязывает мне руки.

— Ну, держи, неблагодарный, — Джордж протянул ему ключи.

— Спасибо, — машинально поблагодарил его друг.

Соседская квартира словно сохранилась в нетронутом виде с начала восьмидесятых. Даже воздух был какой-то — ленивый и спокойный.

Стараясь не задеть невидимые лазерные лучи, прорезающие коридор, и не попасть в неразличимый обычным глазом капкан, шемобор босиком прошлёпал на кухню. Здесь пахло прелой картошкой и почему-то — духами «Красная Москва».

Дмитрий Олегович огляделся по сторонам: кружевные занавески и фиалки на окнах, на полках — эмалированные кастрюли и крупа в жестяных банках, пол — желто-зеленая шахматная доска. Ничего, жить можно. Зато Анна-Лиза не будет донимать.

Он осторожно отодвинул от кухонного стола табурет и присел.

Итак, спасибо доброму другу, теперь есть, где посидеть в тишине и подумать над задачей. Очень скоро где-нибудь в углу материализуется Эрикссон, назовёт имя и координаты нарушителя. Но уже сейчас можно прикинуть, как решить эту задачку. Спасибо всё тому же дорогому другу за удачный пример.

Да, вот так и выглядит, должно быть, тот самый бедолага, который предпочёл семейный уют своему призванию. Тоже, наверное, шастает по квартире с благостной рожей, не понимая, как глупо он выглядит со стороны. А какая-нибудь ловкая Анна-Лиза день и ночь держит его на коротком поводке — чтоб не сбежал обратно в шемоборы.

А ведь Анна-Лиза и сама… как бы это сказать… слегка пренебрегает своим предназначением.

Шемобор мысленно подставил «сестрёнку» на место жертвы, Джорджа — на место коварного пленителя — и стиснул зубы. Марионетки, незнакомцы, поиграть судьбами которых было интересно и увлекательно — это ведь только марионетки, это всего лишь игра — обрели имена, стали живыми людьми. Зато сам Дмитрий Олегович стал куклой в руках своего учителя.

— Какой удивительно недогадливый раб мне попался! — проворчал Эрикссон. Он уже стоял возле окна, сложив руки на груди, и сверлил взглядом ученика. — Я думал, ты всё поймёшь, едва только их увидишь.

— Да я старался на них не смотреть! Гадость такая — счастливые селяне справляют медовый месяц.

— Тем легче тебе будет вернуть нашу девочку обратно. Да кому это и поручать, как не тебе? Я бы взялся сам — но по твоей милости не могу. Ничего я уже не могу. Я воспитывал её. Защищал. Я ждал, когда она вырастет в самого безупречного шемобора. Кода мы познакомились, она была ребёнком. А я уже тогда не был юным. А теперь я… мёртвый. Совсем мёртвый. А она стала самым безупречным шемобором. И тратит свой талант на эту заурядность, на этого Хозяина Места.

— А разве я не безупречный? И на что я трачу свой талант?

— Тебе не нужно было учиться, ты всё умел с самого начала. Потому что ты гений. И мой раб. Хватит рассиживаться, раб, иди и сделай так, чтобы Анна-Лиза не дурила. Иначе за дело возьмутся наверху. И всем будет плохо. И ей, и нам с тобой. И твоему приятелю, вот уж кого не жалко. Хозяин Места, знай своё место! Больно хороша она для него.

— Н-да? А по-моему, это он для неё слишком хорош. У него, по крайней мере, высшее образование есть.

— Словом, ты понял. Они друг другу — не пара!

— Я отказываюсь от этого задания.

— Рабам слова не давали. Невольникам в отказ уходить не разрешали, — рявкнул Эрикссон.

Кажется, учитель в самом деле рассержен? Возможно ли такое? Дмитрий Олегович умолк. Ну да, его мнение никого не интересует. Зато жив остался. Интересно, сколько ещё лет он будет батрачить на этого чёрта злобного?

Он не знал, что учитель давно его простил и держит при себе для того, чтобы всё же научить тому, чему следует. Слишком быстро ловкий Дима Маркин отравил его — не успел ума-разума набраться.

Мунг, шемобор и простой обычный человек, переходя на вторую ступень, то есть, покидая своё бренное физическое тело, оставляет в этом мире всё, потому что там, впереди, его ждёт кое-что поинтереснее. Ну а тому, кто не может отказаться — пусть даже от самой малости — придётся метаться между мирами, нигде не чувствуя себя на своём месте.

Ингвар задумался — а что же по-прежнему удерживает его здесь? Он простил ученика, в самом деле простил, не держит на него зла, более того, желает ему только добра, оттого и не отпускает от себя, охранным амулетом даже снабдил, от греха. Потому что знает — стоит только тому, беззащитному, выйти на улицы ненавистного родного города — как Бойцы Гусевы настигнут его. Обязательно настигнут.

Но забота об ученике, пусть даже таком непокорном, не может приковать к этому миру опытного шемобора второй ступени.

Однако, каков Йоран! Эрикссон ведь нарочно его обездвижил, своей волей сделал Хозяином Места — чтобы тот не таскался больше за Анной-Лизой. А он, этот кондитер, вместо того, чтобы печь булки с кремом и варить кофе с кардамоном, привязал её к себе, отобрал у неё свободу.

Силы всех миров, какие только ни есть! Вы видите, что не для неё такая жизнь. Она должна стремительно перемещаться с места на место, покорять города и тут же забывать о них, совершать немыслимые сделки, любоваться собой каждое мгновение — не зная о том, что где-то рядом с ней, всегда рядом, находится учитель. И любуется ею так же, как она сама — если не с большим упоением.

* * *

Константин Петрович Рублёв славится тем, что он ни минуты зря не истратит. Если он сидит за рабочим столом — значит, делом занят, это же понятно.

Вот и на этот раз он снова был занят делом. Личным делом. В разгар рабочего дня, в самом начале рабочей недели, отодвинув в сторону ежедневник, планировщик заданий и гроссбух, этот страж трудовой дисциплины перечитывал электронные письма от любимой девушки.

Вот сегодняшнее письмо. Пришло только что, можно перечитать его раза три, и потом, в середине дня, написать ответ, смакуя каждое слово. Не потому, что нечего сказать. А потому что так приятно продлевать эти мгновения. Иллюзия общения.

«Я подумала, что если бы про нас тобой нас снимали фильм — это был бы очень хороший фильм, — писала Маша. — Мы — герои очень хорошего фильма. Но это не значит, что нам в этом фильме хорошо. Зато зрителям интересно, правда? И они захотят смотреть этот фильм снова и снова. А значит — перерождение следует».

Она всё ещё в Париже. И до осени нет никаких шансов на то, что вернётся. Самоуверенный Жан провалил очередной экзамен и доказал, что не может он ещё и защиту держать, не в человеческих силах тащить столько возов и тележек разом. И Маша нашла нового ученика.

Константин Петрович, обладающий незаурядными бюрократическими способностями, очень быстро доказал товарищам со второй ступени, что ему просто необходимо контролировать процесс и периодически наезжать в Париж с проверками. После этого он умудрился доказать французскому посольству, что ему, как потомку пострадавших от наполеоновского нашествия, полагается мульти-виза. Он даже смог убедить самого себя в том, что не все выходные следует посвящать дополнительной работе, можно расслабиться и слетать в гости к Маше.

— Использование рабочего инструмента в личных целях — ухмыльнулся Лёва, когда услышал эту историю из уст самого Константина Петровича.

— Какого ещё инструмента? — не понял тот.

— Твоего крючкотворского занудства!

— Чем критиковать вышестоящего, лучше вспомни, кто добился троекратной оплаты твоего труда в майские праздники, — «крючкотворный зануда» вовремя проглотил эпитет «рабского» перед словом «труда».

— А куда тебе было деваться? — самодовольно спросил Разведчик. — Ты же хотел, чтобы тут царил мир, труд, май, а не война, загул, ноябрь.

Быть рядом потому, что так сложились обстоятельства: ну, живём мы в одном городе, работаем в одной организации, интересы у нас общие — как тут рядом не быть — это одно. А быть рядом, потому что виза, паспорт, белый самолёт, такси, номер в гостинице, и завтра вечером снова на самолёт — совсем другое.

Вчерашние письма. «Сегодня я весь день не скучала, — писала Маша, — даже когда Жан усвистал вечером к своим друзьям в клуб, и я шла домой пешком. И даже когда лягу спать, я не заскучаю».

«А я, — отвечал Константин Петрович, — не скучал только сегодня утром, когда жарил яичницу (она, кстати, подгорела). Потом пришел на службу, и тут мне уже не дали скучать. В смысле — не скучать. Я сейчас тоже скучать не успеваю, потому что дописываю письмо и надо закончить отчёт для Москвы, будь она неладна».

Они заключили соглашение: не скучать. Строго запрещается также грустить и жалеть себя. Кто проиграет — тот платит в общую кассу оговоренную сумму.

Общую кассу придумал Константин Петрович. А Маша придумала, что эти деньги следует тратить исключительно на совместные увеселения.

Любая встреча уже была увеселением. Прогулка по городу вдвоём — праздником. В последний раз, гуляя по Парижу без карты и без цели, они вышли к роскошному готическому собору. Константин Петрович так и подумал про себя: «Роскошный готический собор». Как пишут в путеводителях. Пока Маша не пояснила, что это — знаменитый Нотр-Дам де Пари. Почему-то он представляла его как чёткий графический рисунок на картонной обложке книги, прочитанной в детстве. Настоящий собор на рисунок совсем не походил: слишком он был открыточный, слишком здешний, слишком туристический, слишком привязанный к звукам и запахам современного Парижа. Турист задрал голову. Где-то наверху загорелся огонёк. Уж не вернулась ли в свою келью душа Клода Фролло, чтобы продолжить поиски философского камня? Но огонёк мало походил на отблески пламени, раздуваемого кузнечными мехами, он тоже был слишком здешним, слишком сегодняшним, к тому же, перемещался по тёмному небу. Скорее всего, это был самолёт, или спутник, или тарелка с инопланетянами. Константин Петрович, как загипнотизированный, пошел за этим небесным огоньком, не выпуская Машину руку. Вскоре собор остался далеко позади. А через некоторое время у Маши зазвонил телефон. «Это Жан, — со смехом сказала она. — Выспросил, где мы, велел стоять на месте и не двигаться. Они с друзьями подкупили водителя фуры и устроили в фургоне вечеринку. Мы приглашены, за нами сейчас заедут прямо сюда!»

Письма, письма, письма. В письме всего не напишешь — слишком мало в алфавите букв, а в словаре — слов. Для того чтобы написать — надо сформулировать, понять. А понимание часто рождается из общего молчания. Но как научиться вместе молчать с помощью электронной почты?

По вечерам, глядя в окно, в светлый сумрак белой ночи, Константин Петрович грустил, злился, ревновал. Целый рой мыслей, прежде не знакомых ему, кружил над головой. Коммерческий директор собирал в кулак волю и отдавал себе приказ не поддаваться чувствам. Но пока приказ находился на рассмотрении в голове, чувство уже успевало заявить о себе, опустошить его и уступить место другому чувству, отменять которое надо было новым приказом из головы.

Почта воскресного вечера. Самое трудное — отдать себе приказ выключить компьютер и отойти ко сну, потому что завтра — новая рабочая неделя.

«Будь собой. Хватит „казаться лучше“ — такой ты гораздо хуже», — писала Маша в ответ на какую-то его жалобу.

«Надоело быть собой. Хочу быть с тобой!» — написал и тут же стёр Константин Петрович.

Да невозможно так жить — с оглядкой на то, что могло быть, на то, что вполне ещё может быть — если чувства не перегорят от разлуки.

Он вскочил с места, приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Никого.

Вышел в приёмную — опять удача! Наташа, видимо, у сестёр Гусевых — помогает обзванивать клиентов.

Схватил зонтик, надел уличные штиблеты, выбежал во двор. Дождь почти прошел, он моросил ровно так, как надо для того, чтобы охладить одну слишком горячую голову.

Просто широко шагать и дышать влажным свежим воздухом. Спасибо Веронике за то, что у неё такой скверный характер — жара сейчас была бы вдвойне невыносима!

Дворами на Невский, и снова дворами — прочь от Невского. Туда, где нет никаких воспоминаний. Но сложно спрятаться от воспоминаний в родном городе, иногда они выпрыгивают из-за угла, совсем забытые. Знакомый двор, знакомые скамейки — ничуть не изменились за десять лет. С кем тогда Костя сидел здесь, чьё сердце пытался завоевать? Кажется, так и не завоевал — не вспомнить ни имени, ни лица, ни подробностей, помнит только, как он размахивал руками, пытаясь произвести впечатление.

«Если ты ничего не производишь — производи хотя бы впечатление!» — таково было правило, которому следовали теперь его товарищи по учебе. Когда-то они хотели перевернуть мир, создать маленькое экономическое чудо. Много маленьких экономических чудес. Но ближе всех к чудесам продвинулся он. Тот самый занудный зубрила Рублёв, который не верил ни в какие чудеса.

Константин Петрович ещё раз глубоко вздохнул и понял, что можно возвращаться обратно: сердце снова подчиняется приказам из головы, общее равновесие установлено, и так будет до самого вечера — пока Маша не придёт с работы и не напишет очередное письмо.

Он хотел уже было повернуть назад, но вдруг заметил, что невольно преследует какого-то человека, который, должно быть, тоже выбежал на улицу, чтобы остудить голову.

Человек, не глядя по сторонам, перешел по диагонали переулок. Ещё не понимая, зачем он это делает, Константин Петрович последовал за ним.

«Может быть, у меня открывается дар Разведчика? — подумал он. — Почему бы и нет? Защиту я держать умею, с желаниями иногда очень ловко управляюсь, даже с носителем общий язык могу найти. Пришла пора овладевать новым умением!»

В кармане пиджака лежал конвертик с парой контактов — Виталик вчера раздал их всем.

Не замечая преследователя, человек продолжал бездумно шагать вперёд. Углубился во дворы. Один двор, третий, четвёртый — он шел, не зная дороги, просто шел. И, в конце концов, завёл своего преследователя в тупик. Двор, в котором он оказался, не имел других путей наружу. Константин Петрович затаился в подворотне и стал наблюдать из своего укрытия.

Человек дёрнул ручку двери, ведущей в подъезд — заперто. Дёрнул другую. Четвёртая поддалась. Константин Петрович последовал за ним по лестнице — теперь уже совсем не понимая, что он делает. Может быть, этот человек знает, куда идёт, просто вид у него такой — расхлябанный. Вот будет красиво, если он вообще возвращается домой — просто принял какой-нибудь дряни, и плохо соображает, где его дом. Может быть, он всю ночь гулял, а тут новоявленный Разведчик свалился на его голову!

Лифта в доме не было. Человек взбирался по крутым высоким ступенькам чёрного хода всё выше и выше. Константин Петрович бесшумно следовал за ним. Хотя он мог бы топать, грохотать и стрелять из пистолета: преследуемому было не до него.

Миновав последний, пятый этаж, незнакомец пошел выше, к чердаку. Поднялся по лестнице. Распахнул дверцу, закрытую на хлипкий крючок.

Константин Петрович двигался за ним.

Они выбрались на чердак, оборудованный, как курительная комната: два старых, невероятно обтрепавшихся кресла, пара табуретов, садовая скамейка. Две пепельницы. Незнакомец прошел мимо, даже не глядя на всё это добро, потом неуверенно открыл чердачное окошко, вылез на приступочку, по ступенькам спустился вниз. Константин Петрович не рискнул последовать его примеру: после дождя это было безрассудством! Выглянул в окно — красота! Начнёшь понимать Карлсона, который жил на крыше. Мир с крыши видится лаконичным и правильным, как рабочий стол хорошего руководителя. Омытые дождём жестяные крыши. Кое-где — антенны. Трубы. Некоторые дома чуть выше других — можно разглядеть окна верхних этажей. Шпиль. Башенка. Непонятная конструкция, исписанная граффити. Подъёмные краны вдали. И небо — очень много неба над головой. Оно не далеко, не близко, оно ровно там, где должно быть небо. Дождливое, задумавшееся о чём-то, питерское небо.

Константин Петрович поискал глазами человека, который подарил ему всю эту красоту и нахмурился: человек не глядел по сторонам, он уставился вниз, высматривая что-то. Как будто страдал особой формой дальнозоркости и для того, чтобы найти мелочь, потерянную во дворе, ему нужно было смотреть с крыши.

Вот он словно нашел то, что искал, подошел к краю, совсем близко, отвёл руки назад, как пловец, готовый броситься в воду по первому выстрелу судьи — и отступил на пару шагов назад.

Что в таких случаях делают? В фильмах, которые смотрел Константин Петрович, внизу тут же появлялись полицейские, пожарные и психологи. Пожарные натягивали батут, полицейские сидели в машинах и переговаривались по рации, психологи по очереди несли в мегафон какую-то умиротворяющую чепуху.

Человек сделал ещё один шаг назад, резко обернулся — и увидел постороннего наблюдателя. Константин Петрович выглядывал в чердачное окно, как кассир на маленьком полустанке. «Вам куда билет? До станции „Дно?“»

— Интересно? — безучастно спросил незнакомец.

— Идите сюда и помогите мне попасть наружу. Я боюсь упасть!

— Я тоже боюсь упасть. А то бы я уже! — ответил человек. Но ослушаться приказа коммерческого директора Тринадцатой редакции не посмел и, сделав несколько шагов назад, поднялся по ступенькам, как в обратной перемотке.

Он протянул руку и помог Константину Петровичу выбраться на приступочку. Оказалось, это совсем не трудно. Только вот брюки потом придётся в химчистку сдавать, но что уж, раньше надо было думать. К перилам была проволокой приверчена консервная банка, полная окурков. Ну просто дом отдыха для курящих!

Константин Петрович крепко ухватил незнакомца за руку, словно в самом деле боясь упасть.

— Ну? Почему не на работе? Что за вид? — строго спросил он. Надо же, сработало. Запинаясь и глотая слова, человек начал оправдываться. Совсем как Шурик — неумело и бесхитростно.

Сообразив, что не на того напал, незнакомец вдруг посмотрел в глаза собеседнику и признался в ошибке. Действительно, очень серьёзной. Всего-то один раз впопыхах не перепроверил очень важный расчет — и его работодатель не только потерпел убытки, но ещё и крепко опозорился перед конкурентами.

— Да, я читал сегодня утром, — припомнил Константин Петрович, — и сделал для себя выводы. Нельзя такую ответственность вешать на одного человека. Даже за мной иногда перепроверяют в московском офисе, и я не обижаюсь.

— За мной не проверяли — экономили на человекочасах. Сам виноват. Не надо было соглашаться. Теперь меня в этой стране нигде на работу не примут. Моё имя внесено во все чёрные списки.

— Да ещё чего! Где-то да примут. Или можно уехать в другую страну, начать жизнь заново. Это сложно, но не безнадёжно.

— Вся жизнь — под знаком ошибки. А я так надеялся, что сейчас всё закончится. Я уже теперь не смогу. Не смогу прыгнуть.

— Если сейчас всё закончится, то эта ошибка будет самым сильным воспоминанием. Ошибка — и конец. Ты уже никогда её не исправишь.

— Как же тут исправить? Она уже свершилась.

— Жизнь человеческая — если её преднамеренно не укорачивать — очень длинная штука. Поможет время. Через три года ошибка потеряет контуры, через пять — расплывётся, как облако, через десять — улетит за горизонт. Когда жизнь закончится, это будет один из миллиона эпизодов. Если жизнь закончится сейчас — это будет главный эпизод.

— Какое мне дело до того, что будет, когда жизнь закончится?

— Она не закончится. Она просто поменяет форму. Неужели ты думаешь, что от ошибки можно прыгнуть на пять этажей вниз?

— Ну, куда-то же можно от неё прыгнуть?

— Прыгнуть нельзя. Можно отойти. По одному лилипутскому шагу в день. А теперь нам нужно спуститься, уйти отсюда. Тебя просто уволили, пусть с позором — но не посадили в тюрьму, не оштрафовали на сумму, которой у тебя нет.

— Оштрафовали на ту, которая у меня была, — криво ухмыльнулся человек.

— У тебя есть деньги?

— Да, осталось немного.

— Тебе хочется чего-то — больше всего на свете? — напрямик спросил Константин Петрович.

— Нет.

— Желание какое-нибудь есть?

— Жизнь на две недели назад повернуть. Или вообще на работу туда не устраиваться. А лучше не рождаться.

— Это не желание, это — отсутствие желания. Ну-ка, соберитесь!

Незнакомец посмотрел на Константина Петровича. Перед ним стоял какой-то чужой дядька, тыкал и командовал. А кто ему дал право командовать, интересно?

— Вы хотели уйти отсюда? Давайте уйдём.

— Ты не будешь больше прыгать? — спросил Константин Петрович, когда они спускались вниз.

— Не знаю, как вам, а мне не так-то просто собраться и решиться. Зачем только вы дали мне эту надежду? Время, другая страна…Тьфу.

— Знаешь, — Константин Петрович остановился на лестнице, между третьим и четвёртым этажом, взял собеседника за руки, и почти прошептал ему в лицо, — надежда — главный экспонат любого музея пыток. Так приятно осознавать, что теперь ещё кто-то запутался в этих ржавых цепях.

Человек вырвался и побежал по лестнице вниз: сумасшедший! Его преследовал сумасшедший! Да и сам он был сумасшедшим — тоже ещё выдумал: прыгать с крыши, на радость всем жильцам этого двора, а особенно дворнику.

Константин Петрович по-голливудски улыбнулся стене, на которой чёрной губной помадой было выведено «Колякин — прохвост!».

Контакт был подброшен, миссия выполнена. Новый Разведчик народился на свет!

* * *

Алиса и Шурик вышли из метро. Дождь и не думал заканчиваться. Шурик галантно раскрыл зонтик над головой прекрасной дамы и, продолжая рассказывать историю, начатую ещё на эскалаторе, по привычке жестикулировал обеими руками. А заодно и зонтиком.

— Саша, я вымокла вся из-за тебя. Дай сюда зонтик! — приказала Алиса.

Теперь зонтик несла она. Шурику пришлось слегка ссутулиться и наклонить голову, зато теперь он мог жестикулировать свободнее.

— Неудобно так идти? — через некоторое время спросила Алиса, пытаясь поднять зонтик как можно выше.

— Наоборот, очень удобно. И сухо! А то я почему-то всегда умудряюсь промокнуть, даже под зонтом. Особенно, если иду с кем-то вдвоём.

Конечной целью прогулки под дождём была «Фея-кофея». Шурик частенько бегал сюда полакомиться сладостями в рабочее время, и даже запомнил все дворы, помогавшие сократить путь. Но на этот раз решил не рисковать и выбрал пусть более длинную, но зато прямую дорогу — не заблудишься.

— Ну что, Катя… ой, то есть, Алиса… Вот мы и пришли, — сказал он, указывая на лесенку, ведущую в подвал.

— Не парься, я никогда не обижаюсь, если меня называют чужим именем. Тем более, что я пока ещё Катя — ты не забыл? После завтрака заклятье рассеется и я — снова Алиса.

Вчера она заявила, что Шурику непременно надо познакомиться с девочкой Катей, которую он придумал и напрасно прождал всё детство. Тогда, мол, освободится масса созидательной энергии, и всё такое прочее. Шурик не спорил. Поэтому первым делом они заехали в Гостиный двор, купили там парик, платье, туфли и украшения — такие, какие, по мнению Шурика, должна была носить Катя. Потом Алиса быстро переоделась в примерочной и велела Василию отвезти их в Катькин садик.

Затем Шурик, как часовой, встал рядом с памятником Екатерине II. Очень скоро он почувствовал себя идиотом, над которым жестоко посмеялась светская красавица. Ишь, чего захотел! Ишь, на кого позарился! Он понимал, что зря стоит тут, как забытый в засаде пионер, но с места не трогался. В конце концов, если над ним посмеялись, и он дурак — то над ним уже посмеялись, и он уже дурак, ничего не изменится от того, что он снимется с места. А если всё-таки Алиса передумает и вернётся — каким же он будет дураком, если её не дождётся!

Ждать пришлось около получаса: чтобы всё было достоверно, Катя-Алиса немного посидела в машине, и только потом вышла. Василий, мысленно поставив неутешительный диагноз и своей пассажирке, и её новому знакомому, и заодно себе самому — за то, что ввязался в этот идиотизм — поехал в гостиницу, чтобы отвезти мешок с одеждой. Одно его радовало — до завтрашнего утра он был свободен.

— Привет. Меня зовут Катя, а это мой садик. И я буду Катей до завтрака, — объявила Алиса, протягивая Шурику руку. — Давно меня ждёшь?

— Да лет семнадцать уже. Поехали ко мне?

С утра зарядил дождь, и Шурик предложил прекратить игру и вызвать машину, чтобы не промокнуть, но Катя-Алиса напомнила про заклятье. Раз договорились, что она до завтрака будет Катей — значит, так тому и быть. Хорошо, что у Алисы с Шуриком был почти одинаковый размер одежды — и поверх платья она надела его длинный тёплый свитер.

В «Фее-кофее» было тепло и уютно — как и должно быть там, где ищут спасения вымокшие и замёрзшие прохожие. Возле входа появилась стойка для зонтов.

Костыль, дежуривший у входа, окинул Алису оценивающим взглядом и мысленно поставил ей пятёрку. Потом критически оглядел её спутника и исправил пятёрку на четвёрку с плюсом.

Шурик плюхнулся на своё любимое место в углу, даже не спросив, где бы хотела сесть его спутница, но ей было всё равно. С интересом оглядывая роспись на стенах, Алиса поняла, что ей тут уже нравится.

— Ну, что, Катя. Как тебе поездка в метро? — спросил Шурик.

— Впечатляет. Просто какая-то репетиция загробной жизни. И что, ты каждый день так?

— Несколько раз в день.

— Убиться можно. Тебе, наверное, умирать не страшно.

Шурик не нашелся с ответом, и Алиса продолжала:

— Конечно, не страшно. Знаешь, если каждый день принимать небольшую дозу яда и постепенно её увеличивать, то можно не бояться отравления. А если каждый день спускаться под землю, то можно не бояться, что тебя однажды закопают туда навсегда.

— Вообще-то я хочу, чтобы меня кремировали. Значит, мне в огонь надо каждый день заходить?

— Я бы тебе порекомендовала начать курить.

— Залы для курящих там и там, — материализовался рядом со столиком официант, — и на веранде ещё курить можно.

— Мы не об этом, — мотнула головой Алиса и открыла меню.

— Только что приготовили сырный пирог! — с интонациями заговорщика сказал официант.

— А медовые ушки есть? А ракушки со сливками? А клубничные кольца? — забросал его вопросами Шурик.

Катя-Алиса решила во всём довериться своему спутнику и позволила ему сделать заказ за двоих.

— Ты очень лёгкий человек. Но с тобой, мне кажется, не легко, — задумчиво сказал Шурик, когда официант отошел.

— Я не лёгкая, я свободная. А всё потому, что очень рано поняла: нет того, единственного, которого надо искать. Единственной — тоже нет. Самый главный единственный для каждого человека — это он сам, остальные — массовка.

— Не массовка мы. Такие же люди, как и ты.

— Не придирайся к словам. Но что-то единственное, что надо искать за пределами себя, всё же должно быть. Я вот подумала: может быть, место проживания? Ну, в смысле город. Может быть, кто-то думает, что он ищет для себя особенного человека, а на самом деле он ищет город, в котором — бабах! — все люди для него будут особенными. И вообще всё вокруг.

— Не задумывался. Но что-то в этом есть.

— Только как понять, что это — тот самый город? Вдруг мне нравится, допустим, здесь, я остаюсь, а надо было отъехать ещё километров на двести — и это было бы стопудовое попадание в цель?

— Я думаю, свой город можно узнать так: в нём с тобой происходят чудеса.

— В смысле? Глюки ловишь?

— В более широком смысле. Например, когда на мгновение кажется, что всё это тебе снится.

— Ну, тоже скажешь. Со мной такие чудеса происходят везде. Во всех городах, во всех странах.

— Значит чудо — это ты.

— Да? И что мне делать с этим обалденным знанием?

— А раньше ты что делала?

— Что делала? Жила себе и жила.

— Ну, так продолжай в том же духе.

— Спасибо за разрешение. Значит, ничего не меняется? Ну, когда узнаёшь ответ на свой вопрос?

— Меняется. Теперь это не просто ты. Это ты, знающая ответ на свой вопрос.

— Умный? А ты когда спишь один и не можешь уснуть — о чём думаешь?

— О том, что под кроватью, определённо, кто-то есть, — смущённо признался Шурик.

— Конечно, кто-то есть! Там твои соседи, этажом ниже! А я начинаю считать всех своих бывших. Разбираю их на категории. Сначала по именам. Потом по возрасту. По месту проживания. Много разных категорий можно придумать, а у меня обширная база.

— И в какие категории попаду я?

— Ты не попадаешь в категории. Тебя я и так запомню.

— Ты ведь не влюбилась в меня, правда? — с тревогой спросил Шурик. — Ты обещала, что не влюбишься!

— Да нет, конечно. Всё по-честному.

— Надо же, в кои-то веки говорю с девушкой на одном языке. Обычно для вас «всё по-честному» означает — «а теперь женись или будь моим официальным парнем».

На столе появились сырный пирог, медовые ушки и клубничные кольца. Алиса с ужасом поглядела на эту пирамиду, но Шурик быстро подвинул к себе большую часть сладостей, и она успокоилась.

— Я вот подумала: всё же жалко, что никто никогда не откроет такую контору, которая искала бы работу для нас, — сказала Алиса, прожевав первый кусочек пирога.

— Для нас с тобой? — переспросил Шурик, отправляя в рот последнее клубничное кольцо.

— Для таких, как я. Для людей, которым не нужно зарабатывать на жизнь, а скучать — скучно. Хэдхантеры наоборот. Которые за огромные деньги находят клиенту работу его мечты. Где он, может быть, не получит ни копейки или получит именно что копейки. И при этом будет вкалывать от зари до зари.

— Так открой такую фирму сама.

— Я не хочу никому помогать. Не хочу искать работу дурам, которые тут же решат, что это модно. Я хочу, чтобы искали работу мне. Долго выбирали. Консультировались со специалистами по подбору работы именно для меня. И наконец — выбрали то, что нужно… Что такое? Что случилось?

— Работа, — сдавленным голосом сказал Шурик. — Забыл о ней вообще. Кажется, с тобой я смог побыть тем, кем всю жизнь мечтал. Человеком без целей и планов, который просыпается только для того, чтобы жить.

— Со мною ты побыл мной, — ответила Алиса. — Спасибо. Ты подарил мне взамен кусочек обычной жизни. Катя будет о тебе вспоминать.

— А ты подарила мне Катю. Хотя Алиса мне тоже нравится.

— Зато Катя — только твоя. А Алису знают все. Знаешь, хоть завтрак ещё не кончился, но я нарушу всё-таки правила и сниму Катин парик. Он очень промок и противный.

— А я пойду по правилам и поскачу на работу. Деньги оставляю тут…

— Перестань. Катя и Шурик убегут из кафе, не заплатив. А потом придёт Алиса Владимирская и заплатит за них. И даже не заметит этого.

Шурик сорвался с места, помахал рукой сначала Кате, потом Алисе и выбежал из кафе. Потом вернулся за зонтом, снова помахал рукой и убежал — на этот раз окончательно.

Алиса удалилась в туалетную комнату и сняла парик. Причёска, конечно, сильно пострадала, ну и наплевать. Может быть, кто-то из папарацци это увидит, и её наконец-то с позором исключат из икон стиля. Это будет волшебно.

Она вернулась на своё место. Костыль посмотрел на неё ещё раз и снизил оценку до четвёрки с минусом.

Алиса позвонила Василию. Тот обещал приехать через сорок минут, а узнав, где именно завтракает его клиентка, почти демонически захохотал и сказал, что уложится в полчаса.

На соседнем столе лежали меню и журнал, оставленный кем-то из посетителей. В ожидании машины Алиса решила заказать что-нибудь ещё, а заодно ознакомиться с последними сплетнями.

Джордж выглянул в зал: всё спокойно, всем тепло. Анна-Лиза поехала развозить заказы, Маркин наслаждается одиночеством в квартире не подозревающей о таком повороте событий милой старушки. А вот в углу сидит незнакомая лохматая девушка и, кажется, не знает, что выбрать. Непорядок.

Джордж подошел к Алисе, которая задумчиво переводила взгляд с меню на журнал и обратно. Не успел Хозяин Места предложить ей свою помощь, как она поглядела на него в упор и задумчиво произнесла:

— Так вот ты какая — вкусная шоколадная конфетка. Да, действительно, конфетка. Не знаю только — вкусная ли?

Джорджа не удивило такое обращение. Некоторые посетительницы были тайно в него влюблены, причём влюблённость эта заканчивалась, стоило им только выйти за пределы кафе. Они рассказывали про этот феномен своим подругам, те приходили, чтобы засвидетельствовать — любить тут некого и не за что — убеждались в своей правоте, и уходили, довольные. Но потом приходили снова и снова. Вместе с другими подругами. И так без конца.

— Спасибо, — сказал Джордж, — мне только кажется, что вы предпочитаете шоколаду алкоголь.

— Я нисколько не пьяная. А ты разве не видел этого? — удивлённо спросила Алиса, подвигая к нему журнал.

Джордж присел на стул, без интереса взглянул на страницу, а потом уставился на неё, как будто пытаясь испепелить взглядом.

Алиса забрала у него журнал и с выражением прочитала:

— «Апельсины от осины или не яблочко от не яблони. Хит-парад самых сумасбродных отпрысков знаменитых личностей».

— Пожалуйста, не надо, — попросил Джордж.

— Ну, я просто хочу прочитать это вслух. Но я тихо. Слушай: «Кто бы мог подумать, что на верблюжьей колючке может вырасти такая вкусная шоколадная конфетка. Наш корреспондент попробовал кофе и сладости в маленькой частной кофейне сына Александра Соколова, и теперь там обедает вся редакция!» Конфетка, — повторила Алиса. — Это ты — конфетка.

— Спасибо, понял. И давно это вышло?

Алиса взглянула на обложку:

— На той неделе ещё.

— Тогда понятно, почему к нам в последнее время идут какие-то упыри.

— Упыри? И я тоже упырь? — обрадовалась Алиса.

— Нет, вы не упырь. И вы очень правильно сделали, что показали мне эту мерзость.

Джордж, поморщившись, придвинул к себе журнал и ещё раз перечитал заметку про «шоколадную конфетку». Вот откуда такая фамильярность? Если вам здесь действительно нравится — ну уважайте хоть немного хозяина. Потом с отвращением перевернул страницу. Внимательно поглядел на Алису и сказал:

— А тут ведь есть продолжение. Не менее интересное. Номинация «Орхидея на берёзе». Послушайте, вам понравится! «На честной и трудолюбивой берёзе, воспетой поэтами, дающей древесину, кору, веники, розги и даже берёзовый сок, вырос экзотический, хотя и необычайно привлекательный паразит…»

Алиса выхватила журнал у него из рук.

— Сволочи! Когда уже им про меня писать-то надоест?

— Зато про меня в таких журналах никогда ещё не писали. Как вы с этим боретесь? Я не хочу, чтобы моё кафе превратилось в проходной двор.

— Ноутбук есть? — немного подумав, спросила Алиса.

— Да, конечно. Принести?

Когда Джордж вернулся с ноутбуком, Алиса уже успела набросать на салфетке план действий.

— Это по-гречески? — с уважением спросил Джордж, глядя на буквы незнакомого алфавита.

— По-жречески. У меня оптическая дисграфия. Пишу одни буквы навыворот, другие обыкновенно. С самого детства. Причём, читаю и печатаю без проблем. Сейчас мы напишем в моём сверхпопулярном среди упырей обоих полов блоге, что лучшая в этом городе кондитерская… подумай пока, где дают самую гнусную отраву. Пусть упыри питаются в упырятнике!

После небольшой реконструкции Мутного дома, который всё-таки решено было не сносить, господин Огибин организовал в нём очередной фастфуд. Джордж не смог вспомнить ничего более отвратительного и гадкого — хотя и пытался.

— Тааак… Значит, напишем… Как этот журнальчик называется? Кранты журнальчику. Я отомщу за нас, братец конфетка.

Она быстро-быстро стучала по клавишам и что-то бормотала себе под нос. Джордж сидел напротив и скептически улыбался.

— Всё, крысолов сделал своё дело, — закрывая крышку ноутбука, сказала Алиса, — и упыри, повинуясь чарующим звукам моей флейты, уже топают навстречу своей гибели.

— Вот, значит, как это работает, — протянул Джордж. — Такое же враньё, как везде. А ты когда-нибудь пишешь в своём блоге правду?

— Теперь — почти никогда, — призналась Алиса. — Однажды вечером тридцатого декабря у меня было волшебно лирическое настроение, и я решила написать что-нибудь про Новый год. В тот раз я писала только правду. И упомянула — мельком, вскользь — что в новогоднюю ночь я ещё ни разу не занималась сексом с любимым человеком.

— Это очень грустная правда. Ведь вы такая красивая, — сказал Джордж.

— Грустная. Когда я написала её, на меня обиделись все те люди, с которыми я когда-либо занималась сексом в Новогоднюю ночь. А их немало оказалось. Столько ненужных обид из-за одной случайно вырвавшейся правдивой фразы. Очень печально, что люди такие… Слушай, конфетка, а как тебя зовут?

— Джордж.

— Джорджио? Как Армани? — Алиса произнесла «Джорджио» почти как «Джёрджьио», мягко, и очень нежно.

— Ну, пусть Джорджио.

— Волшебно, Джорджио. А теперь за то, что я спасла тебя от нашествия упырей, принеси мне что-нибудь попить. Несладкое, крепкое и без пузырьков.

— Чёрный кофе без сахара?

— Надо же. Угадал.

* * *

Петляя проходными дворами, чтобы срезать путь, Шурик на ходу придумывал оправдание. Оправданий не было. Дождь прекратился, но тень Константина Петровича, требующего написать дюжину объяснительных записок, заслоняла внутренний небосклон.

Шурик задумался, машинально свернул не туда, пробежал по инерции ещё немного — и… Правильно, заблудился.

Где эта улица, где этот дом?

— Простите, а вы не знаете, где… — обратился он к грузной гражданке с сумкой-тележкой. Из сумки торчали рыбий хвост и лук-порей.

— Где — что? — недовольно переспросила гражданка.

«Где я?» — обречённо подумал Шурик.

— Как отсюда выйти к…

Куда выйти? Туда или обратно?

— Где здесь ближайшая улица? — наконец, нашелся он.

— Какая улица?

— Да любая!

— А ну пошел, наркоман, а то сдам тебя в отделение!

Шурик отпрыгнул на несколько шагов назад и решил вернуться обратно по своим собственным следам. Следов, к сожалению, видно не было, но он, кажется, огибал эту трансформаторную будку, потом миновал калитку и, наконец… Тупик.

В тупике рабочие разгружали тележку с цементом.

— Простите, а как… — крикнул Шурик. «Как? Как? Как?» повторило за ним эхо. С крыши сорвалась ворона и передразнила эхо: «Кар! Кар! Кар!»

«Как я сюда попал?» — подумал Шурик.

Рабочий, стоявший чуть поодаль от остальных — видимо, бригадир — подошел к нему поближе, улыбнулся широко-широко, пожал руку. В руке приятно зашуршала купюра.

— Нормально! — улыбнулся бригадир.

— Да нет, вы меня не так поняли, — разглядывая взятку, промямлил Шурик.

Бригадир улыбнулся чуть менее лучезарно — и добавил купюру покрупнее.

— Благодарю вас, — сказал Шурик и попытался вернуть деньги.

— Нормально, нормально! — закивал бригадир, жестом показывая, что теперь лучше бы удалиться.

Шурик сунул деньги в карман, побежал обратно, миновал калитку, обогнул трансформаторную будку и оказался там, где он уже был.

Огляделся по сторонам и проклял собственное легкомыслие. Ведь Денис давно уже предлагает установить ему на мобильный телефон GPS-навигатор со специальной функцией «тревога», разработанный специально для старичков, склонных к потере памяти. Нажмёшь сложную комбинацию цифр «*123» — и у Дениса раздастся звонок. И он приедет и спасёт своего непутёвого начальника.

Шурик ругнулся, и тут только заметил во дворе ещё одну арку, скрытую лифтом. Повернул, выбежал в новый двор. Опять не то, но, по крайней мере, не тупик.

Двор был крошечный, размером с гараж. Выходившие во двор немногочисленные окна поражали разнообразием форм: словно каждый жилец вырубил, выпилил, вырезал, выковырял окошко в соответствии со своим вкусом. К брандмауэру была пристроена металлическая лестница высотой в два этажа. Лестница никуда не вела. На верхней площадке сидело человеческое существо в чёрном балахоне, похожее на обиженную нимфу.

— Простите, а где… А где я нахожусь? — крикнул Шурик.

— В заднице! — отозвалась нимфа.

— Да? А как отсюда выбраться?

— Никак. Весь мир — это одна большая круглая задница. Когда ты помрёшь — вылетишь из неё во вселенский унитаз.

— Спасибо за информацию. А всё-таки — как мне из этого двора выйти?

— Вон слева арка. Справа арка.

— Да нет. Мне надо выйти совсем.

— Чтобы выйти совсем — надо, чтобы сначала тебе выписали рецепт. Приходишь в районную поликлинику и говоришь, что спать не можешь. Только ври убедительно, а то пропишут фуфло, настойку валерьянки на пустырнике. Потом идёшь, значит, в аптеку, покупаешь снотворное…

— Тётенька… Девушка… Я заблудился, понимаете?

— Все мы заблудились. А может быть, нам только кажется, что мы заблудились? Каждый мечтал о прямом пути, а попал на боковую тропинку? Когда ты бежал солнечным морозным днём из школы домой, и там ждали тебя обед и книжка «Три мушкетёра» — ты был настоящим, верно? Ты действительно был настоящим, а весь мир казался нарисованным, как картинка в хорошей детской книжке. Толстые снегири размером с индюка приветливо чирикали на ветках. Снеговики, похожие на неваляшек, махали тебе рукой. А сейчас? Мир стал настоящим, зато ты сам — какой-то левый. Как будто тебя сфотографировали на мобильный телефон, а оригинал стёрли.

— А вы… здесь неподалёку живёте, да? — спросил Шурик и подошел к подножью лестницы.

— Это разве жизнь? — вздохнула нимфа и перегруппировалась. Из-под чёрного балахона мелькнул носок серебристой туфельки. На руке звякнули браслеты.

— А если бы в вашей жизни что-то можно было изменить, то что? — осторожно спросил Шурик, поднимаясь на несколько ступеней вверх.

Нимфа задумалась, приложила к высокому лбу длинные тонкие пальцы.

— Ничего существенного, — ответила она, подумав. — По мелочам что-нибудь стоило бы. Но я бы всё равно пропала. Менять надо меня, и менять по-крупному. Но тогда это уже буду не я. Значит — ничего не исправить.

— Если нечего исправлять — значит, в вашей жизни всё было правильно? — подкинул наводящий вопрос Шурик и поднялся ещё на пару ступеней.

— Умный очень? — вздохнула нимфа. — Наверное, всё удачно складывается, да? Я вас, таких удачливых, просто обожаю! Вы, наверное, думаете, что у вас всё так хорошо, потому что вы всё делаете правильно?

— Мы? — обернулся Шурик и спустился на одну ступеньку назад. — И много нас?

— А вот обломись! — не слушая его, продолжала нимфа. — Тебе просто повезло. Так фишка легла, понимаешь? И поэтому ты не имеешь права учить меня, как надо жить.

— Да я сам не знаю, как надо. Как же я кого-то научу? — удивился Шурик, решительно преодолел оставшиеся семь ступеней и присел на корточки рядом с нимфой.

— Вот то-то и оно, что все, кто лезут учительствовать — сами ничего не знают. А смысл жизни в том, что никакого смысла в жизни нет. Ты десять лет живёшь ради одного человека, отказываешься от карьеры, от своего призвания. Я ведь балетом занималась, танцевала почти профессионально. Вместо этого пошла на работу, в жилконтору, тут рядом. Ведь он же гений, его надо поддерживать.

— Помочь вам поддерживать гения?

— Помогли уже. Пока я концы с концами сводила, он, оказывается, с каким-то галерейщиком в Дюссельдорфе переписывался. Ему понадобилось обновление. Иначе — смерть и творческий кризис. Резко сменить всё: жанр, страну, меня. Он уехал и начал жизнь заново. А то я как камень у него на шее — его слова. Достала своей заботой. Я поменяла свою жизнь на заботу. Которая никому не была нужна. И теперь мне не надо ни о ком заботиться. И жизни нет.

— Но жизнь ваша осталась с вами, — напомнил Шурик, — она никуда не уезжала!

— Да что ты говоришь? Тебе когда-нибудь выпускали всю кровь из жил? Наполняли их взамен водою?

— Нет.

— Потому тебе не понять. Я бы прыгнула с моста. Но прыгать с моста так же бессмысленно, как и не прыгать с моста. Так зачем прилагать лишние усилия? Теперь я могу только сидеть. Дома, у окна. Или тут, под окном. Видишь, на третьем этаже окно открыто? Это моё. С работы ушла. Деньги кончились.

— Вот, — Шурик достал из кармана купюры, которые сунул ему бригадир из соседнего двора. — Вот, я нашел тут, рядом. Вам нужнее. Только выведите меня, пожалуйста, на какую-нибудь улицу.

Нимфа помусолила бумажки, поглядела каждую на просвет.

— Ладно. За такие деньги я, так и быть, подниму задницу и немного поработаю экскурсоводом.

Они спустились вниз. Два поворота в правильную сторону — и Шурик уже стоит на знакомой улице. Только пройти наискосок — и вот тебе, пожалуйста, просторный двор, Тринадцатая редакция, родные, милые лица.

— Улица, — сказала нимфа и удалилась, позвякивая браслетами. Шурик был рад, что случайные деньги достались тому, кому они и в самом деле нужны. А вместе с деньгами он подсунул и контакт.

Правильно заметил Денис — слишком сильные эмоции не дают услышать ни одно желание. Наверное, они и от человека его собственные желания заслоняют. Оттого печальной нимфе и кажется, что в жилах у неё течёт вода, а не кровь.

* * *

Сканер эмоций стал новой любимой игрушкой сотрудников Тринадцатой редакции. Не успел Виталик разобраться с текущими делами, как в его кабинет, подталкивая друг друга локотками, вплыли сёстры Гусевы.

— Сокол наш ясный, а мы к тебе с уловом! — пропела Галина.

Ясный сокол недоверчиво посмотрел на Бойцов, но ничего не сказал.

И даже когда старушки вывалили на стол груду контактов — тоже промолчал. И только после того, как выяснилось, что все двенадцать маленьких медных датчиков не содержат вообще никакой полезной информации — взорвался.

— Вы издеваетесь, да? Это всё-таки денег стоит, это не игрушки вообще. Извели кучу материала — ради чего? Ради чего, скажите?

— У-у-у, какой он скучный стал, — расстроилась Марина, — парень, расслабься. Тебя что, Цианид покусал?

— Надо, надо расслабляться — факт! — подтвердила Галина. — Заставлять себя надо! А не сумеешь сам — мы заставим! Вот мы вчера вечером знаешь как хорошо расслабились? Отвал башки вообще! Курнули — и пошли на метро кататься. А там такие люди! Такие странные все! Ну, ты не заметил, а мы, уходя, горсть контактов зацепили. Всем странным подкинули! Только контакты вдруг закончились, а нами заинтересовался охранник станции. Гонялся за нами, гонялся, пока мы не устали играть в прятки. Тогда мы поклялись друг другу всю неделю вести здоровый образ жизни. И охранник исчез. А мы домой пошли.

— Вы не делайте такого больше, пожалуйста, — сгребая истраченные контакты в ящик стола, попросил Виталик. — То есть, курите на здоровье, пейте, людей убивайте. Но оборудование портить завязывайте, ага?

— Копеечной медяшки пожалел для своих боевых товарищей! — попеняла Технику Марина. — Ужо мы припомним тебе!

— А может, прямо сейчас и припомним? — поигрывая ножичком, ухмыльнулась Галина.

Но счастливая звезда хранила Виталика, и кровожадным планам не суждено было исполниться. Постучав в дверь и, кажется, вытерев ноги о несуществующий половик, в кабинет вошел Денис.

— Извините, если я помешал. У меня вопрос. По делу.

— Вот — смотрите, учитесь! — указал на Дениса Виталик. — Человек пришел по делу, и всё равно извиняется! А вы…

— Мы когда по делу к тебе придём, чтоб голову отчекрыжить — тоже извинимся, — посулила Галина, зачехляя убойный инструмент.

Виталик глубоко вздохнул, ударил пальцем о палец, выставляя защиту, и с надеждой взглянул на Дениса: мол, ну ты-то хоть что умное скажи.

— Я посмотрел на того парня, как ты и просил, — немного помолчав, заговорил Денис, — послушал его желание.

— Ну, говори, говори! — подпрыгнул Техник.

— Желание такое: «Хочу, чтобы она поскорей меня бросила».

— Кто? — спросила Галина.

— Девушка. С которой он, наверное, живёт, — неуверенно предположил Денис.

— Но ведь он же твердил мне, что любит её, ценит, не может без неё, жизни не мыслит, — припомнил Виталик.

— Может быть, он только так говорит? Но хочет, чтобы она его бросила? — предположил Денис.

— Наверное, чувачок боится, что его бросят. И думает об этом постоянно, — вмешалась Марина. — И постепенно мысль «Она меня бросает» стала навязчивой идеей и приобрела силу желания.

— Точно, так бывает. Он сам себе враг, — согласился Виталик. — Что делать будем?

— Я не большой специалист в этих делах, — опустил глаза Денис, — но если человек настолько… как бы это сказать… сдвинут на другом. То его надо освободить. Пусть она его бросит. Только… вот как сделать это технически?

— О, с этим проблем не будет! — воскликнул Виталик. — Ломать — не строить! Я с ним за этот месяц скорешился. Давал какие-то элементарные советы, которые ему пригодились. Он мне доверяет. Скажу, чтоб твердил своей девушке по несколько раз на дню: «Я так боюсь, что ты меня бросишь!» И двух недель не пройдёт, как она от него сбежит!

— Как глупо устроены люди, — пожал плечами Денис.

— Устроены мы как надо, — возразил Виталик, — только тот, кто нас обустраивал — гораздо умнее. Ему таких глупостей, на которые мы способны, не придумать даже с жуткого похмелья. Вот он глядит, наверное, на нас и дивится — что мы сейчас ещё удумаем?

Марина демонстративно зевнула. Галина привалилась к стенке, подложила ладошки под щёку и показательно захрапела. Но Техник уже вырулил на свою любимую тему и, размахивая руками, продолжал:

— А вот, например, когда влюбишься — начинаешь делать всё неправильно. Чтобы не оставить себе шансов на взаимность. Не специально — просто слабому организму хочется съесть всё, что поставили на стол, если он голоден, выпить трёхлитровую банку воды, если его мучает жажда или заснуть на целые сутки, если он неделю не высыпался. А в случае, когда появляется подходящий объект для любви — за одну неделю сжечь всё эмоциональное топливо, каким можно было бы отапливаться вдвоём в течение нескольких лет.

— Вот тоже проблема! — «проснулась» Галина. — Сжег эмоциональное топливо — расслабься, отдохни, и всё восстановится!

Виталик посмотрел в окно. Дождь прошел, но небо было затянуто облаками, и невозможно было поверить, что где-то сейчас изнывают от жары целые города и страны, чахнут и вянут растения, торговки обмахиваются газетами и веерами, туристы натягивают солнечные очки и панамы, работают во всю мощь кондиционеры, на ура расходятся прохладительные напитки с тройной порцией льда…

— Так вот где теперь ошивается вся шатия-братия! — потирая руки, в кабинет Виталика зашел Константин Петрович. — Филиал приёмной открыть решили? А кто так защиту ставит? Сними сейчас же, не позорься. Смотри, как надо. Чувствуешь разницу?

— Чувствую. Ты пришел мастер-класс провести? — устало спросил Техник.

— Да! А ещё контакт принёс. Решил помочь Лёве с Наташей.

Сёстры Гусевы переглянулись и подмигнули друг другу.

Виталик молча взялся за дело: видимо, сегодня все празднуют Всемирный День Разведчика. Как могут, так и празднуют.

— Вообще никаких желаний, — просматривая результат, удивлённо сказал он. — Ну так, чисто на уровне «хорошо было бы», но это не наш клиент. Откуда ты это взял?

— А на эмоции теперь проверь! — приказал коммерческий директор.

— А! Понял, — Виталик потянулся к сканеру эмоций. — Нет, не понял. Опять мимо. Сам смотри.

Виталик указал пальцем на мониторчик сканера, на серо-лиловый, с белёсыми разводами, квадрат.

— Так ты, наверное, сломал! Ты всё испортил! Из-за твоих манипуляций теперь не работает ничего! — скрестив на груди руки, прошипел Цианид.

— Точно! — ввернула Галина. — Мы ему целую кучу контактов приволокли — и всё мимо! Так не бывает!

— Подождите, но разве хоть кто-то из вас — Разведчик? — вмешался Денис, но его не слушали.

— Дармоед!! Халтурщик!! Ничего нельзя доверить — всё сломает! — гремел Константин Петрович.

— А ещё извиняться нас заставлял!! Да ты сам перед нами сейчас извинишься! — напирали сёстры Гусевы.

— Ага, конечно. Непременно, — Виталик, сохраняя остатки самообладания, держал круговую оборону. Но когда к Константину Петровичу присоединяются Бойцы — справиться с ними невозможно. Даже если на твоей стороне безмолвный и правильный Денис. Кровопролития он не допустит, и то хорошо — но пока дело не дошло до драки, будет спокойно стоять и слушать, как ни за что ни про что Техника поливают грязью.

И только появление Шурика спасло ситуацию.

— Привет, — улыбнулся он, — а я вот, кажется, эмоцию нашел.

— Ненавижу вас всех! — закричал Виталик, но контакт у него взял.

— Саша, а ты на часы смотрел перед выходом из дома? — ласково спросил Константин Петрович.

— Но я же вот эмоцию…

— Ничего не выйдет. Виталик сломал прибор. Так что доказательств у тебя нет, а опоздание — есть.

— Оба-на… — протянул Виталик, и даже поскрёб ногтем мониторчик сканера. — Грусть. Такая грусть, что мне самому грустно стало. Шурик, ты гений и спасительный ангел. А вам, неудачники, я имею сказать, что ничего не ломал!

— Так это ты его на эмоции настроил, а с желаний — сбил! — заметил вредный Константин Петрович.

— Шурик, у тебя с собой датчик какой-нибудь есть рабочий? — спросил Виталик.

— Ну, только который про ранцы. Надо?

— Давай! Чисто чтоб не было наездов не по делу.

Техник вставил контакт в гнездо. Пощёлкал по клавишам. И продемонстрировал общественности распечатку.

— Вот! Что и требовалось доказать. Всё работает. Всё отлажено. Просто не надо браться не за своё дело. Особенно в слишком весёлом состоянии сознания.

— Ну, ты, — вяло возмутилась Галина, но сестра дёрнула её за рукав, указывая взглядом на Цианида — мол, не при нём же такие вещи обсуждать!

— Но как же так, — протянул Константин Петрович, — ведь человек не просто так мне встретился. У него были эмоции. Или желания. Он с крыши чуть не спрыгнул, да я не дал. Не бывает же, чтобы с крыши прыгали просто так?

— Просто так — не прыгают! — со знанием дела, будто он по три раза на дню сам прыгал с крыши, ответил Виталик. — Но желания и эмоции тут ни при чём. И если люди ведут себя странно — это ещё не значит ничего. Может быть, они по жизни странные!

— То есть, я не стал Разведчиком? И вообще тупо истратил контакт? — дошло до коммерческого директора. Он начал задыхаться. Ослабил узел галстука, впился пальцами в запястье, силясь нащупать пульс.

— Костя. Ты, может быть, жизнь человеку спас, — тихо сказал Шурик.

Не помогло. Не услышал. Не захотел слышать. Упал на стул и медленно начал угасать.

— Перевожу с человеческого на цианидовский! — сжалился Виталик. — Ты сэкономил целую чью-то жизнь! А жизнь человека стоит дороже, чем контакт.

— Да… Ну… Наверное, — поднялся со стула Константин Петрович. — Но контактами разбрасываться было необязательно! Не нужны были такие жертвы для спасения этой жизни.

— Хорошо работаем, — подвёл итог Виталик. — У нас уже есть ярость, грусть и тоска. Давайте по позитивчику теперь вдарим, а?

— Вот, а мы о чём! — встрепенулась Галина, но сестра снова остановила её.

— Я так и не понял, чем грусть отличается от тоски, — признался Денис. — Зачем их разделили?

— Грусть — это горе, — пояснил Шурик. — Самый близкий человек предал — это беда, и это объективно очень плохо. А тоска — это скука. Скука на пустом месте. «Ах, что-то мне ничего не хочется, уговаривайте меня все». При одинаковых внешних проявлениях внутри всё совершенно по-разному. Грусть нуждается в помощи, в любой человеческой помощи извне. А тоске нужен смысл. И смысл она должна найти сама.

— Ну, с грустью и тоской ещё понятно, понятно даже, как их вытащить на общую сходку, — пробормотал Виталик. — А вот страх меня страшит. Испугается же и не пойдёт на контакт.

— Надо думать. Надо продумывать подходы! — сжал кулаки Константин Петрович и снял защиту.

В кабинет заглянула Наташа.

— Ребят, есть у кого-нибудь знакомый психолог, который работает со страхами?

— С кем? — переспросил Виталик.

— Страх! Чувство такое. Подруга подруги звонит. Выручать надо. Повспоминайте, ага?

— У нас есть прибор. Который отлично работает с этим чувством! — сказала Галина, указывая на сканер эмоций.

— Шурик! — скомандовал Константин Петрович.

— Я!

— Возьми у Наташи координаты и свяжись с клиентом!

— Почему я-то?

— Ну, какие психологи из остальных? Сам посмотри на нас.

* * *

Ранней весной, когда только-только растаял снег, Джордж с Еленой Васильевной задумались о летней веранде. Которую завести очень хотелось, но было решительно негде устраивать. Тротуар оказался слишком узок, а двор много лет назад превратился в свалку, все жильцы пробегали его, закрыв глаза, и уж конечно никто не стал бы сидеть и наслаждаться кулинарными шедеврами, любуясь столь сомнительным видом. «Не будет толка с наших людей, пока им по голове не надавать. Надо их штрафовать и расстреливать. Сначала — расстреливать, потом — штрафовать. Тогда будет толк!» — ярилась Елена Васильевна. Джордж поклялся, что веранду он всё равно сделает — хоть на крыше. Но легче пообещать, чем сделать.

Когда пять тысяч вариантов обустройства веранды были придуманы и отвергнуты, помощь неожиданно пришла оттуда, откуда никто её не ждал. Товарищ Костыль, начальник охраны «Феи кофеи», а некогда — боевая единица партии «Народный покой», вышел во двор размяться и подышать свежим воздухом — и вдруг под ноги ему прикатилась пустая пивная бутылка. Не прошло и минуты, как неосмотрительный метатель стеклянной тары уже разгребал кучи мусора во дворе, радуясь, что дёшево отделался. Следующей жертвой Костыля стал владелец автомобиля, парковавшийся на газоне. Потом под раздачу попал лентяй, швырявший мусор во двор прямо из окна собственной кухни. Очень убедительно и почти без применения силы засидевшийся без хорошей драки начальник охраны объяснил и другим несознательным гражданам, что порядок во дворе надо соблюдать, а если кто не понимает — можно выйти и перетереть на этот счет.

Поняли все — и очень быстро. Не пришлось никого ни расстреливать, ни штрафовать. Двор остался прежним, но при этом изменился почти волшебным образом: обшарпанные стены выглядели теперь не жалко, а благородно и таинственно. Чистенькие автомобили стояли рядком возле глухой стены, расписанной яркими граффити. Спустились с крыш и живописно разлеглись на солнце рыжие и полосатые коты. Когда из двора изгнали последнее воспоминание о царившей здесь разрухе, оказалось, что в нём предостаточно места и для веранды, и для прогулок. А бывший газон, прежде напоминавший площадку для боёв в грязи, Елена Васильевна превратила в маленький огородик. Поставила там парники и выращивала зелень для салатов.

Когда отдохнувший в чужой квартире Дмитрий Олегович спустился вниз, на разведку, Джордж тут же схватил его за руку, увлёк во двор и с гордостью продемонстрировал и веранду, и парники.

— Здорово мы придумали, правда?

— Ценность этих витаминов сомнительна, — хмыкнул шемобор, оглядев огород. — Но — зато из центра Петербурга. Культурненько. По случаю родился дивный слоган: «Интеллигентные овощи для интеллигентных овощей». Берите даром.

— Да ладно, видел бы ты, каким этот двор был раньше!

— Может быть, тебе дачу завести? Картошку сажать, туалет красить? Я тебя не узнаю. Усадьба, приусадебное хозяйство, а как же идеалы революции? Всё забыто?

— Общая революция невозможна. И не каждому революция нужна. И не каждый её переживёт. Революцию надо совершать внутри себя, для себя одного. И не пытаться захватить власть в голове у соседа. Пусть у него будет своя революция. Или — не будет.

— Мещанские отговорки. А баррикады тем временем ржавеют.

— Счастливым людям не нужны баррикады. Нам нечего доказывать другим.

— Не бывает счастливых людей. Бывают люди, которые думают, что они счастливы. А они просто трусливо закрывают глаза на очевидное. Ты решил, что всё просто? Ты любишь её, она любит тебя, в парнике травка зеленеет, над уютненькой верандой солнышко блестит? Так не бывает. Обязательно есть подвох. Может быть, ты о нём не знаешь, но он — есть. Может, Анна-Лиза что-то от тебя скрывает?

— Если что скрывает, то мне это не интересно. Подвох только в том, что все ищут подвоха. Окружают двоих счастливых — и тычут в них пальцами. Придумывают подвохи. Ведь очень сложно поверить, что двое встретили друг друга, и им больше никто не нужен. Гораздо проще найти или придумать подвох. Подвох — как оправдание собственного одиночества. Пожалуйста, придумывай подвохи, если именно это делает тебя счастливым.

Впервые за много лет Дмитрий Олегович не нашел, что ответить. Последнее слово осталось за Джорджем, а тот, даже не заметив своей победы, вернулся обратно в обеденный зал.

«Ну что же, тогда поглядим на Анну-Лизу!» — подумал шемобор. Задача, которую поставил перед ним Эрикссон, становилась сложнее, а оттого — интереснее.

Анна-Лиза с Еленой Васильевной упаковывали на кухне заказы.

— Эх, Елизавета, если бы ты была моей дочерью! — вздыхала великая кулинарка.

— Зачем бы я ей была?

— Я бы себя тогда человеком чувствовала. Гордилась бы тобой. Я и так тобой горжусь, моя девочка. Ты не то, что моя малахольная Машка. Машину водишь. Мужика в ежовых рукавицах держишь.

— Я держу Йорана ёжиковой варежкой, — повторила Анна-Лиза. — Тётя Лина, а в этом салате есть майонез?

— Ещё чего! — вдруг рассердилась «тётя Лина». — На моей кухне — никакого майонеза! И называй меня по имени и отчеству: Елена Васильевна! Я тебя старше. И моя должность выше!

— Елена-Василий, — чтобы не обижать её, послушно выговорила Анна-Лиза. — В моей голове не разместить, почему принадлежность своему отцу вы, русские, вспоминаете в таком возрасте, когда перестаёте ему принадлежать?

— Так принято. Взрослых называют по имени и отчеству.

— Но почему не в детстве, когда ты только слабый и больше никто? В детстве так важно, чтобы знали: вот кто отец, он ответит за этого ребёнка.

— Зачем в детстве такое уважение — по имени-отчеству называть? Дети не понимают ничего. У вас в Финляндии, видно, всё не как у людей.

— Здравствуйте, дамы, позвольте вмешаться, — в служебное помещение вошел Дмитрий Олегович. — Могу засвидетельствовать, что у людей в Финляндии всё совсем, как у людей. Но Анна-Лиза — не человек. Она — высшее существо!

— Насмешливость разрешено проявлять в других местах!

— Что ты, что ты. Я пришел проявить восторженность! Только что посмотрел на нашего Джорджа, и пришел засвидетельствовать тебе почтение. Как ты его вышколила — совсем другой человек! Огородик, садик, усадебка! И больше никаких стремлений, никаких идеалов.

— Не баламуть воду! — прикрикнула Елена Васильевна. — А то сейчас картошку чистить посажу. А лучше помоги ей отнести заказы в машину.

Когда пакеты с аппетитным содержимым были разложены на заднем сидении, Дмитрий Олегович поинтересовался, нельзя ли ему покататься вместе со «старшей сестрёнкой», не противоречит ли это правилам, установленным строгим хозяином Джорджем? Анна-Лиза заявила, что правила в своём джипе устанавливает она сама, и Димсу вполне может прокатиться с нею.

— Узнаю твою изумительную манеру водить! А не тесно в одном городе? Ведь я помню, какую скорость ты можешь развить на шоссе, ночью, когда никто тебя не сдерживает.

— Все ночи и шоссе этого города лежат у моих ног.

— Да-да, конечно. Но что-то подсказывает мне, что по ночам у тебя есть другие дела. О, смотри! В соседней машине, на заднем сидении. Как похож на носителя желания, скажи? А, нет, показалось. Тут как с носителями вообще? Ты всех переловила, небось? Как же я тебе завидую! Как только несчастный завязавший алкоголик может завидовать молодому гусару, купающему в шампанском своего коня! Знаешь, главный совет, который я могу тебе дать: никогда не убивай своего учителя… Впрочем, тебе это не грозит, я его уже… Нет, ну смотри, точно носитель! Вон, вон, переходит дорогу! Тебе-то хорошо, ты можешь хватать их в любой момент. Хватать и хватать. А я сижу в подвале, не вижу солнца, не вижу жизни. А ты, наверное, сотни две договоров заключила, пока я под замком сидел.

— Я заключила самый важный договор. Между мной и собой. Никогда не держать тайну в неведении от Йорана.

— Ты что, прямо так пафосно поклялась ему в этом? Он, наверное, лужицей у твоих ног растёкся — бедняга очень любит подобные дикие пошлости.

— Я поклялась этим только себе!

— То есть, сделала это втайне от нашего дорогого Джорджа? Как нелогично. Ты поклялась не иметь от него никаких тайн — и вот, пожалуйста — тайна! Теперь у тебя есть только два выхода: поскорее рассказать ему обо всём или забыть о клятве. Как добрый друг и психолог, освобождаю тебя от этих цепей. Всё, с этого момента — тебе снова можно иметь тайны от кого угодно. Свобода, моя милая.

— То, что считается тайной — решаю здесь только я.

— Ну, тогда скажи, почему маленькое хобби, приносящее прибыль, нужно считать тайной? Тебе же хочется подарить милому Йорану какой-нибудь дурацкий сувенир? Посудомоечную машину нового поколения? Турку с турбоподогревом? Специи со вкусом и запахом эйфории? Или что там нынче ценится у кофейных дел мастеров?

— Из этого подарка вырастет слишком много вопросов. И придётся давать на них нечестные ответы. Я знаю, что мне станет душно жить после первой же неправды.

— А не душно тратить всю себя на чужое дело?

— Йоран — не чужой.

— Конечно-конечно. Он — не чужой. Но вся эта кофейно-кулинарная романтика с верандой и огородом — не твоё дело. Только его. И ты прислуживаешь ему. Развозишь заказы, как простой курьер. Подозреваю, что бесплатно. А? Ну? Я прав? Как хорошо устроились наши хозяева. Я имею в виду — Эрикссон и Джордж. Обзавелись бесплатной рабочей силой, бесправной и безответной. И вот ты помогаешь Джорджу в деле всей его жизни, а как же твоё, твоё собственное дело?

— Моё дело — это Йоран. А всё остальное — не твоё дело, — отчеканила Анна-Лиза, останавливая автомобиль. — А теперь подними этот кулёк и отнеси в пятый этаж.

— Нет, моя милая. Прислуживать Джорджу — твоя привилегия. А я подожду тебя здесь, в машине.

* * *

«Ну вот, вроде бы и всё», — подумала Алиса, усаживаясь в автомобиль.

Да, всё. Она разгадала загадку Мёртвого Хозяина и даже сама побывала в его доме. Она пообщалась с братцем Денисом. Она избавила от нашествия упырей симпатичного владельца кафе и завела страницу на Фэйсбуке человеку, которому эта страница вряд ли понадобится. Она помогла очаровательному Шурику познакомиться с выдуманной им самим девушкой Катей… И она всё ещё расхаживает в его одежде!

Заехав в гостиницу и переодевшись из Кати обратно в Алису, она упаковала шуриков свитер в фирменный гостиничный пакет и велела Василию вновь отвезти себя к Дому Мёртвого Хозяина.

На этот раз она не плутала по закоулкам, а шагала уверенно, точно зная, где ей нужно оказаться. И сказки детства, словно почувствовав себя лишними, скрылись в других дворах. Алиса напрасно распаляла воображение, представляя на месте особнячка Тринадцатой редакции то дымящуюся воронку, то небоскрёб до неба, то голографическую пагоду, то видавший виды космолёт, весь в заклёпках и следах от ударов метеоритов, то древние развалины, покрытые таинственными рунами. Дом стоял, как стоял. Это был он — но куда подевалось всё мистическое, тревожное, загадочное, что было с ним связано?

Дверь распахнулась, и Алиса снова оказалась в чудесном месте, столько раз снившемся ей. Она не могла сказать точно, что здесь было родом из её снов, что — из фантазий наяву, а что она просто запомнила вчера, но дом выглядел давно знакомым, родным, вовсе не таинственным и даже немножко скучным. Нет, не скучным — усталым. Алиса замерла на последней ступеньке, наслаждаясь точностью формулировки. Дом, казалось, тоже замер — и, вроде бы, перестал быть таким уж усталым.

Когда Алиса вошла в приёмную, ей почудилось, что тайна и сказка здесь всё-таки остались — вот сейчас тайна спряталась за диваном, а сказка глядит на неё с верхней полки стеллажа. Раз — и юркая тайна скрылась за плинтусом. Бред какой-то. И галлюцинации. Что добавляет в кофе этот Джорджио?

Алиса огляделась — не заметил ли кто, что она зелёных человечков по углам высматривает? Вроде бы, нет. Наташа поприветствовала гостью и предложила ей присесть, потому что у Шурика сейчас важный разговор.

Алиса оценивающе оглядела её и одобрительно кивнула:

— Платье Сары Джессики Паркер. Это о’кей.

— Нет. Это платье моей подруги Светы. Она мне поносить дала!

— Брать у подруги платье — это не о’кей. Если ты хорошая подруга, ты будешь из вежливости стараться выглядеть в чужом платье хуже, чем настоящая владелица, и потеряешь уверенность в себе. А если ты плохая подруга и будешь стараться перещеголять хозяйку платья — потеряешь подругу.

— А ты часто теряла подруг?

— Я часто раздавала свои платья направо, налево. Многим так хочется, до сих пор хочется быть мною. Овцы в искусственных львиных шкурах. Целые стада одинаковых овец, думающих, что они зарычат — стоит им только иначе одеться. Зачем этот маскарад? Зачем им быть ещё и мною, если они уже кем-то родились на этот свет?

— Я думаю, им хочется быть тобой, потому что тебе никогда не отказывают.

— Конечно, отказывают. Но уже не так часто. Потому что я научилась видеть, к кому подходить не надо.

— Не надо? Тебе? Не верю. Как тебе отказать можно?

— Ты рассуждаешь с женской позиции. А бывают такие волшебные лузеры, которые только и ждут неудачи. Ну, посмотри на меня. Я же наверняка посмеюсь и брошу. А некоторые боятся услышать отказ, и потому сами отказывают за секунду до того, как ты скажешь им «да». А у других разгар бурного романа, им не до сторонних похождений.

— Нет, не понимаю. Неужели тебе — тебе! — отказывали? Прямым текстом говорили «нет»?

— Конечно, прямым. Я же была маленькая и глупая, не понимала по-другому. Но зато я очень быстро усвоила, что «нет» — это просто «нет».

— Ага. «Нет» — это обидно.

— Это не обидно. «Нет» означает «нет». Не «ты неудачница», не «ты некрасивая», не «ты недостойна любви вообще». Просто нет. Не здесь, не сейчас, не с этим человеком. «Нет» — это не про тебя. Это — про текущую ситуацию и про намерение собеседника.

— Но ведь кому-то говорят «да».

— Говорят. Но «да» — это просто «да». Не «ты лучше всех». Не «ты самая красивая». Не «только ты достойна любви, а остальные пусть заржавеют от невостребованности». Просто да. Констатация факта. Что здесь и сейчас данный парень не против приударить за тобой. Или позволить тебе приударить за собой.

— Ну, хорошо, а как ты сама говоришь «нет»? Я так боюсь обидеть человека, что начинаю его просто избегать. А это не всегда удаётся.

— Хочешь быть хорошей девочкой? Не хочешь сделать ближнему бо-бо?

— Угу.

— Но ведь хорошие девочки не врут. Они решительно говорят «нет» — так, чтобы не было сомнений. Ну-ка, потренируемся. Я — это он, — Алиса скрестила руки на груди, выставила вперёд подбородок и нахмурила брови. — Слышь, ты меня любишь?

— Нет! — твёрдо ответила Наташа.

— Волшебно, — ухмыльнулась Алиса и снова стала собой. — А теперь я — это я. Ты меня любишь?

— Нет.

— Ответ достойный. Комментариев не требует. Когда кто-то говорит «я тебя люблю» — это может значить вообще что угодно. Но «я тебя не люблю» означает именно это.

— Ты не оби… — начала было Наташа. Потом махнула рукой и засмеялась.

Через некоторое время в приёмную заглянул Шурик.

— Я поговорил. Про насчёт страхов, — не замечая Алису, начал он.

— Тебя ждут, — остановила его Наташа.

— Ох! Катя… Алиса, — Шурик заметался, как попавший в силки перепел. — Мы же договорились…

— Я тебе свитер привезла. Вдруг он тебе дорог. Ну, и с братом попрощаться надо. Наверное, уеду сегодня.

— А, уезжаешь. Хорошо, — кивнул Шурик, — пошли тогда к нам. Денис скоро вернётся.

В кабинете царил полумрак: жалюзи на окне были опущены, горела только лампа на столе у Шурика, и Алиса решила, что это был такой хитрый трюк — заманить её в отдельное, пустое помещение.

Но тут Шурик включил верхний свет и указал в угол, где на нескольких сдвинутых вместе стульях стояли ранцы.

— В поход собрался? Маловаты для похода твои рюкзачки, — заметила Алиса.

— Тебе нравится?

Алиса подошла поближе, взяла в руки один ранец, пощупала, поскребла ногтём.

Пока она исследовала материал, Шурик, не вдаваясь в потусторонние детали, рассказал о трагедии фирмы, которая делает эти симпатичные вещицы.

— Это рынок. Это жизнь. Кто-то всегда разоряется. Пусть шьют другое что-нибудь — грелки на чайник!

— Там производство заточено именно под ранцы, и материалы, и мастера… И хорошо же выходит у них.

— Что ты предлагаешь? Денег на то, чтобы перепрофилировать эту лавочку, у меня нет.

— Да нет-нет, конечно, нет. У меня есть идея получше. Видишь, есть такое мнение, будто ты — икона стиля.

— Как я только не боролась с этим мнением!

— Штампы всегда утомляют. Но на этот раз штамп сыграет нам на руку! Что, если вышеупомянутая икона появится на какой-нибудь модной тусовке с одним из этих ранцев, а? Кто-то захочет себе такой же. И, наверное, много кто. Хозяину останется только продавать и продавать свой товар модникам!

— Да, факт. За мной любую чушь повторят. Видел зонтик-градусник?

— Такой длинный, да? В чехле с нарисованными делениями? Чтоб под мышкой носить?

— Его, его. Это я придумала. Сама расписала свой старый любимый зонтик-трость акриловыми красками, взяла его под мышку, на шею намотала огромный шарф и пошла на какую-то вечерину. Просто без задней мысли, чтоб людей повеселить. Так на следующий же день по Тверской стаи фиф с такими зонтами рассекали!

— У нас тоже рассекали. Весной к нам заходили Наташины подружки. Я думал — флэшмоб у них. На шее — шарф. Под мышкой — здоровенный градусник, я не сразу и сообразил, что это зонт. Тем более что над головой у каждой был второй, дополнительный зонт.

— Вот! Ты меня понимаешь! Когда я про маразм со вторым зонтом узнала, мне захотелось просто кричать в голос! Во время дождя зонт всё же надо использовать как зонт, а не как модный аксессуар. И так у них во всём!!! Короче, я согласна побегать с ранчиком. А тебе что с этого будет?

— Просто хорошим людям помогу. У нас ведь тоже малый бизнес, — Шурик обвёл рукой кабинет. — Типа, солидарность.

— Хулиганство в благотворительных целях. Ну-ну. Так я стану совсем ангелом. Как ты.

Алиса ещё раз пощупала ранец. Закинула его за спину. Прошлась по кабинету, словно по подиуму.

— Зачем ангелам крылья? — спросила она сама себя. — Ведь не для того же, чтоб летать. Летают они с помощью силы мысли. Но если ангел идёт в толпе и о чём-то задумался, то крылья ему совершенно необходимы. Чтобы вовремя отбить нож, готовый вот-вот вонзиться в спину. Но в крыльях есть свой минус: ангелы не могут носить за спиной ранец… Надеюсь, после этой истории меня выкинут из икон стиля и оставят, наконец, в покое. И тогда я отращу крылья и стану ангелом.

* * *

Лёва выскочил в приёмную, нагло посмотрел в глаза плакату, запрещающему курить, вытянул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и…

— Вы не могли бы всё-таки здесь не портить атмосферу? — дружелюбно поинтересовался незнакомый женский голос.

Лёва задрал голову вверх и увидел на потолке маленькую трещину. Возможно, голос звучал оттуда.

— Ау, — сказал он трещине. — Ку-ку.

— Ау, — отозвался голос. — Я тут, на диване. А вы всё же не курите, пожалуйста. Даже если ку-ку.

Лёва крутанулся на пятке. За журнальным столиком сидела Вероника и листала книгу в мягкой обложке. На полу чуть поодаль стоял крупный полиэтиленовый пакет.

— Курю вот! — зачем-то объявил Лёва.

— Это вы зря, — участливо сказала Вероника. — Особенно — здесь. Я слышала, у вас такой неприятный исполнительный директор. Я ему наябедничаю, и он вас оштрафует.

Лёва впился зубами в фильтр, сверкнул очами и выбежал на лестницу. В ту же минуту из коридора в приёмную заглянул Константин Петрович и хищно принюхался.

— А кто это у нас тут … — вкрадчиво начал он, но, увидев Веронику, сразу как-то стушевался и просвистел сквозь зубы:

— Здрасссссте…

— Привет, Костя. Представляешь, какие-то люди стояли под окном и курили.

— Окно… закрыто… — дрожащей рукой указал коммерческий директор. — Дождь потому что шел. Чтобы не залило…

— Так надо же его открыть. Пусть запах табака поскорее выветрится.

Константин Петрович послушно двинулся исполнять приказ.

— В этом году удивительно пристойное лето, — продолжала Вероника. — Если бы я устанавливала погоду, то именно такой бы её и оставила.

Окно с грохотом распахнулось, впуская в приёмную вечернюю свежесть омытого дождём летнего двора.

— Совсем другое дело! — потянулась Вероника. — Вообще, рекомендую тебе отпустить всех по домам, а самому прогуляться по улицам. Такое блаженство. И очень способствует улучшению цвета лица.

— А я с прошлого месяца закаляюсь! — решил похвастаться Константин Петрович. — Принимаю по утрам холодный душ!

— Воду отключили? — с сочувствием спросила Вероника.

— Счетчик на воду поставили!

— Кстати, об экономии, — Вероника ткнула пальцем в книгу, которую листала незадолго до того. — На запятых экономить всё же не стоит. У вас тут запятой не хватает.

— Одной?

— Я не знаю. Только начала читать. Страница тридцать шесть, пятая строка снизу.

— Если одной — не страшно. Допустимая погрешность корректуры — пять процентов.

— Странно слышать фразу «допустимая погрешность» из уст такого перфекциониста, как ты. Но, может быть, я тебя отвлекаю? Ты не обращай на меня внимания, я просто жду, когда освободится мой любимый человек. Работаете сверхурочно — и допускаете погрешности.

Коммерческий директор подошел к журнальному столику, но не посмел сесть на диван рядом с Вероникой, и стоял перед ней, не зная, куда девать руки.

— Странно слышать выражение «любимый человек» применительно к Виталику, — сказал он. — Особенно — от тебя. Он такое трепло необязательное.

— Парадокс, правда? Трепло необязательное работает, не покладая рук, а трудолюбивый титан Костя тем временем ведёт светские беседы ни о чём. Но если совсем откровенно… Я очень люблю, когда Виталик что-нибудь рассказывает. У него хорошо получается. Не скучно. А когда он молчит, мне неуютно, и даже холодно. На днях мы ходили в ресторан. Мне что-то не так подали, я велела официанту исправить ошибку, и он с задачей справился. А Виталик так расстроился за меня, что молчал весь вечер. Я тоже молчала, и не знала, как его утешить.

— А дома, скажи, дома он тоже не затыкается?

— Что значит — не затыкается? Я не ставлю перед собою цель его заткнуть!

— А по выходным? Ты готова слушать его целый день?

— Давай-ка вместе попробуем припомнить хотя бы один полноценный выходной, когда вы не выдёргивали его из постели своими бесконечными заданиями!

— А в постели он тоже трещит, не умолкая?

— А скажи, стены в этом помещении давно красили?

— Ну ладно, ладно, извини. Это не моё дело. Не знаю, как вырвалось…Мир? Вот и славно. Слушай, не подкинешь меня до Обводного? Тут недалеко, я много места не займу.

— Не получится, — мягко улыбнулась Вероника, — на переднем сидении у меня сидит Виталик. А на заднем — все его гаджеты.

Константин Петрович покосился на полиэтиленовый пакет, стоявший у ног Вероники, и замолчал. Вероника вновь углубилась в книгу.

Через несколько минут (Вероника продолжала читать, Цианид, стоя возле Наташиной конторки, перебирал какие-то счета) в приёмную, как счастливый спаниель, вернувшийся с прогулки с новой игрушкой в зубах, ворвался Виталик. Глаза его сияли, волосы стояли дыбом, очки блестели и улыбался он не своей обычной кривой полуухмылкой, какую Константин Петрович регулярно лицезрел на летучках, а по-настоящему радостно и, можно сказать, до ушей.

Увидев Веронику, он заулыбался пуще прежнего, вытащил из-за спины букет («Потратил на него половину зарплаты» — тут же сосчитал в уме коммерческий директор) и сделал несколько шагов по направлению к дивану. И только тут заметил, что они в приёмной не одни.

— Ой, я же ведомость зарплатную на столе у Даниила Юрьевича оставил! — пронзительно вскрикнул Константин Петрович и опрометью бросился к кабинету шефа. Капризная заговорённая дверь распахнулась перед ним сама. И сама же захлопнулась, пропустив его внутрь.

Убедившись в том, что зловредный Цианид удалился, Виталик сделал ещё несколько шагов вперёд и неуклюже положил букет на журнальный столик перед Вероникой.

— И как это прикажешь понимать? Ты что-то натворил? — поинтересовалась она и отложила книгу.

— Просто… Это тебе, — глядя чуть вбок, произнёс Техник. — Потому что сегодня утром я был как дурак.

— Да? Тогда я сегодня утром была — как два дурака, — резюмировала Вероника и достала из пакета плоскую сумку с изображением двух пляшущих человечков. — Заказывала к твоему дню рождения, но груз долго стоял на таможне. Так что на тебе просто так, в довесок.

— Теренс и Филипп!!! Сумка с Теренсом и Филиппом!!! — завопил Виталик.

— Привезли с опозданием в полторы недели. Носи свой Саус-Парк, только, пожалуйста, больше так не кричи, даже от радости.

— Больше не буду кричать! — приплясывая в обнимку с сумкой, пообещал Техник. — Просто рядом с тобой я схожу с ума.

— Я тоже. Но давай всё-таки будем сходить с ума более благоразумно.

* * *

Алиса — это дуновение чумы с аравийским ураганом в придачу. Алиса — самый новый фильм Альмадовара. Алиса — страстный латиноамериканский танец. Румба или пасадобль — Денис видел его мельком, и не запомнил названия. Черноволосые женщины с решительными лицами, с плотно сжатыми губами, накрашенными алой помадой, наступают, притопывая каблуками, щёлкая кастаньетами. Окружают, прожигают взглядом. Разрывают силой своих чувств, не прикасаются, просто глядят навылет, на разрыв, наотмашь. Закутаться в плед, в шарф, в одеяло, в плащ-палатку, убежать в горы, под воду с капитаном Немо, на северный полюс, на южный, в леса Амазонки. Спать на камнях, на горячем песке, на выскобленной добела палубе, на глиняном полу. Мёрзнуть, голодать, испытывать жажду. Сражаться и погибать. Загореть до черноты, поседеть до белизны, потерять всех друзей и найти несметный клад. И отдать этот клад, не раздумывая, кому угодно — лишь бы быть подальше от сестрицы Алисы.

Зачем он только пригласил её сюда, в дедушкину квартиру? Здесь всё ей не так: почему газовая горелка в ванной комнате? Где джакузи? Как, неужели занавески надо задёргивать руками? А кондиционера почему нет? Что это за комбикорм в холодильнике? А почему бы не заказать на дом нормальной еды?

Алиса сидела за журнальным столиком и лениво ловила вилкой каких-то морских гадов. Денис устроился на диване и пытался читать. Но фразы путались, буквы плясали перед глазами, мысль ускользала — а ведь это была важная мысль, нельзя было читать дальше, не усвоив её.

— Не понимаю я тебя, Дениска, и не пойму никогда! — отодвигая тарелку, объявила Алиса.

Денис не выносил, когда его называли «Дениской» — и сестра это отлично знала. Она вообще знала много забавных способов вывести его из себя. В детстве каждый разговор заканчивался тем, что Денис грубо обрывал её ядовитое щебетание и уходил прочь, а Алиса громко сетовала на невежу-братца, только и умеющего, что хамить старшим.

— Что именно ты не понимаешь? — искусственно и слегка затравленно улыбаясь, спросил он. — Я отвечу.

— Ты сам этого не понимаешь — как же ты ответишь. Вообще, не судьба мне узнать тебя поближе. Ты ведь мой брат.

— И что же в этом такого? Мне казалось, что родственники, напротив…

— Любого человека понимаешь лучше всего утром. Когда просыпаешься с ним рядом. Потом, правда, забываешь почти всё, но главное — оно остаётся. А с братьями рекомендуется спать только после того, как в мире исчерпаются все прочие мужские ресурсы.

— Если хочешь, я поставлю себе раскладушку в твоей комнате, и утром мы проснёмся рядом.

— Какой же ты… — не найдя подходящего слова, Алиса уткнулась в журнал, который зачем-то прихватила с собой.

Денис вновь углубился в чтение, с грехом пополам одолел страницу, переварил, перешел к следующей, но присутствие Алисы отвлекало его. Для общения с сестрой он мобилизовал все силы — и их не оставалось больше ни на что. Он ощущал себя маленькой неприступной осаждённой крепостью, окруженной врагами со всех сторон, сколько видит глаз. Крепость не возьмут, если защитники будут бдительны. Но врагов так много, что бдительность им придётся проявлять до конца дней своих.

Алиса не могла долго молчать, ей нужны были собеседники. Она вскочила с места, подбежала к брату и швырнула журнал на диван.

— Ты посмотри, у неё уже рот не закрывается, а её на обложках печатают! Не стыдно?

— Если для гармонии с миром ей нужно, чтобы не закрывался рот — её право.

— А мне для гармонии с миром нужно, чтобы рот закрывался! Или чтобы её тут не было.

— Тогда, — Денис поднялся с места, подошел к письменному столу и достал из ящика стола ножницы и карандаш, — ты можешь отрезать обложку — и её тут не будет. Или заштриховать вот тут и получится, что рот закрыт.

— А голова у тебя иногда варит! — одобрительно кивнула Алиса и удалилась к журнальному столику — редактировать и корректировать фото по своему усмотрению.

Денис смог прочитать ещё несколько страниц.

— Ты должен ценить мою сестринскую любовь, а не книжки читать, как будто меня тут нет! — снова дала о себе знать Алиса, когда журнал ей окончательно наскучил. — Я, между прочим, завтра весь день буду занята, буду порхать с приёма на приём, с вечеринки на вечеринку. Но сегодня я вся в твоём распоряжении. Заметь, я не поехала никуда сегодня вечером. Хотя в этом городе достаточно интересных мужчин, и все такие незнакомые!

— Ты могла бы уже остановиться. Выбрать кого-то одного.

— Могла бы. Только кого? Как-то совсем не вырисовывается идеал.

— Но ты знаешь, чего хочешь?

— Та «я», которая живёт инстинктами — знает. А та, которая наблюдает за этими инстинктами из недр своей головы и пытается расшифровать… вернее, зашифровать их в слова и фразы — нет.

Денис с уважением поглядел на сестру: так вот, значит, что делает он, как Читатель: расшифровывает чужие инстинкты, которые почему-то умеет видеть. Он расслабился и позволил себе прочитать её желание.

— Кажется, я понимаю, — сказал он через некоторое время. — Тебе, как хорошей книге, нужен не просто внимательный читатель. Тебе нужен читатель-ценитель, который сумеет не просто прочесть тебя, но и понять, насколько ты бесценна.

— Ну, надо же! Из тебя бы получился отличный читатель. Жаль, что ты мой брат… Хотя…

— Меня не привлекают бестселлеры.

— Они никого не привлекают.

— Но почему же. Твои мужчины… По-своему они все любят тебя.

— Все любят меня по-своему! А я хочу, чтоб любили по-моему! Дедушка говорил, что никто не будет меня любить так, как он. И дедушка прав. Был прав. Никто.

— Это вполне логично.

— Что? Никто больше не может меня, меня любить так, как любил дедушка?

— Никто не повторит отпечатков твоих пальцев. Дедушка любил тебя так, как мог любить дедушка. Тот футболист любил тебя так, как мог любить он. Я люблю тебя так, как могу любить я.

— Ты? Меня?

— Как брат. Как брат и как умею. И каждый любит тебя так, как может и умеет только он один.

— А как насчёт тебя, а? Тебя кто-нибудь любит? А ты кого-нибудь? А девочки у тебя были уже? Ну, скажи, сколько!

Это было как в детстве, когда она загоняла его в угол и пытала слишком откровенными вопросами, и он чувствовал, что ей совсем не важен ответ, ей важно властвовать над ним, беззащитным, смущённым, здесь и сейчас.

— Так что, были? — не отставала Алиса.

Отрицательный жест.

— Они тебе не нравятся, что ли?

Презрительный взгляд сквозь ресницы.

— Ага, ты их боишься.

— Я их не боюсь, понятно? Просто вдруг она окажется такой, как ты?

— Она? То есть, существует некая загадочная «Она»! О-очень интересно!

Загадочная «она» существовала. Существовала уже несколько месяцев — кажется, с того самого дня, как наступила запоздалая, но настоящая весна.

Вернее, «она» существовала ещё раньше. Гуляла во дворе со своим сеттером, танцевала, что-то напевала. Слышно было только эхо её странных песен, когда она проходила под аркой, отделявшей её крошечный заасфальтированный дворик от просторного двора, на который обращены были окна дедушкиной квартиры.

Денис знал всё о распорядке, вернее, беспорядке её прогулок с собакой: она могла опоздать на час, могла выйти раньше, могла появиться вечером в компании неприятных девиц, могла застыть на месте, могла залезть на горку и скатываться на попе, могла вскочить с ногами на детские качели и раскачиваться, вызывая гнев старух (до Дениса доносились их резкие окрики, похожие на звуки выстрелов).

Как-то раз старухи решили прогнать со двора нарушительницу порядка, но тут, откуда ни возьмись, налетели сёстры Гусевы, и была такая баталия, для описания которой не хватит ни слов, ни красок.

У незнакомки были трёхцветные волосы: белая прядь, рыжая прядь, красная прядь, и снова, и снова, и снова. Денис выверил эти цвета и использовал их в оформлении рабочего стола на домашнем компьютере. Он мог, не просыпаясь, назвать цвета, входившие в эту трёхцветную радугу, он знал, что в числе благородных предков её сеттера, скорее всего, значится какой-то проворный дворовый пёс.

Но имени её он не знал. Он сидел у окна и смотрел, смотрел, смотрел.

— Отлично! У тебя уже три темы для разговора есть. О собаках, о самых колхозно-пролетарских средствах для окраски волос и о том, как важно придерживаться распорядка дня, — подвела итог Алиса.

Денис посмотрел на сестру с ненавистью: как он мог, как он мог рассказать ей о том, о чём боялся говорить даже себе?

Но Алиса не смеялась. Даже не улыбалась.

— Пожалуйста, не упусти её, — тихо сказала она и погладила брата по плечу. — Представь, что через меня с тобой говорит твой ангел-хранитель, или в кого ты там веришь? Представь, что Достоевский с тобой через меня говорит. Он говорит тебе: хватит трусить! Встань и иди вперёд!

— Встаю и иду. Мне пора спать, — ответил Денис, поднимаясь на ноги. — В твоей комнате чистое бельё. Если хочешь, можешь посидеть здесь. Утром не отвлекай меня, пока я не сделаю зарядку.

День третий

Очень долго — может быть, лет до восемнадцати — Алиса верила в то, что вся её нынешняя жизнь ей просто снится. Это сон такой, длинный и нескладный. А однажды она проснётся на своей кровати в дедушкиной квартире. Ей будет три года, или пять. В окно будет светить солнце. Она посмотрит на высокий потолок с лепниной и загадает — куда сегодня идти. И только после этого закричит: «Дедуля-а-а! Подъё-о-ом!»

Алиса проснулась на своей кровати в дедушкиной квартире. В окно светило солнце — ну, правильно, ведь занавески надо задёргивать руками, а она поленилась. Она посмотрела на высокий потолок с лепниной и вспомнила, что сегодня ей предстоит закинуть за плечи ранец и обойти несколько вечеринок, коктейлей и показов.

А если к ранцу соответствующий костюм соорудить? С лёгким намёком на японскую школьницу, но легчайшим, тончайшим таким?

Алиса благоразумно перевезла вчера к брату весь гардероб из гостиницы. Теперь, разложив на кровати платья, блузки, брюки и топики, расставив в два ряда туфли, она выбирала, комбинировала, фантазировала. Тут придётся немного подшить, ещё понадобятся толстые шерстяные гетры, у Дениса наверняка найдётся что-то подобное.

Нет, всё-таки не зря её выбрали иконой стиля. Костюм был безупречен. Ранец идеально вписывался в цветовую гамму. Следовало дополнить картину макияжем — но это уже пред выходом.

Алиса вышла из душа с полотенцем на голове. Денис топал в своей комнате — видимо, действительно делал зарядку. Она высушила волосы перед огромным — метра два в высоту — зеркалом в старинной раме, покрутилась перед ним так и этак, пошла на кухню, заварила чай, нашла в холодильнике йогурт и уселась у окна в комнате с камином.

Когда Денис, довольный и бодрый после зарядки и водных процедур, вышел к ней, ему показалось, что сестра всю ночь так и просидела у окна.

— А твоя любовь уже пасёт свою собачку! — крикнула она.

— Ты со вчерашнего вечера ждала меня, чтобы сообщить об этом?

— Делать мне больше нечего. О, гляди-ка! Мимо проходят старшие парни, засмотрелись на девушку. Конечно! На такую причёску не всякий панк решится. Но парням, похоже, понравилось.

— Меня не интересует, что происходит за окном.

— А я не тебе. Я сама с собой говорю. Это моя утренняя гимнастика. Ой, гляди-ка, её собачка проявляет интерес к бультерьеру. А хозяин бультерьера очень даже ничего, кстати.

— Так скорее беги за ним, пока не ушел.

— Ушел уже. Ха, а девчонка твоя неуклюжая упала, лежит, не может встать. Ногу сломала. А может и шею свернула.

Денис бросился к окну. Девушка с разноцветными волосами, раскинув руки в стороны, шагала по бортику песочницы. Её собачка бегала поодаль.

— Зачем ты врёшь? — разозлился Денис.

— С тебя пример беру. Ты же тоже врёшь. И не кому-нибудь — себе.

— Тебе-то что?

— Женская солидарность. Очень странное чувство. Проявляется непостижимым образом. Ну, посмотри на это дитя природы! На что она в жизни может рассчитывать? Даже говорить не о чем. А тут у неё есть такой шанс. Один на миллион. Тебе что, слабо дать девочке шанс?

Брат молча отошел от окна в глубину комнаты. Алиса снова что-то сказала — на этот раз про платье, в котором лично она бы не решилась выйти ночью погулять на необитаемом острове, а некоторые вполне при свете дня в центре города рассекают.

Денис не выдержал и выбежал из квартиры, побежал вниз по лестнице. Теперь уже никогда, никогда-никогда он не сможет сидеть у окна и смотреть на неё. Между ними будут стоять сестрица Алиса и её идиотские замечания.

Он вышел на улицу. День обещал быть солнечным, жарким, но сейчас ещё было раннее утро, и большую часть двора скрывала тень дома.

Денис огляделся в поисках девушки и сначала не увидел её: наверное, ушла.

Он прошел вдоль площадки, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Откуда-то сверху раздался окрик:

— Эй, дай руку!

Денис вздрогнул, посмотрел наверх. С дерева на него глядела обладательница трёхцветной шевелюры. Сидела в развилке ветвей и явно не знала, как спуститься.

Денис помог ей вернуться на землю.

— Вот спасибо, ты прямо как по заказу тут. Тебя как зовут? — приплясывая, спросила она.

— Денис.

— А меня Дереза. Только не смей козой обзываться!

Денис и не думал обзываться. Он вообще ещё ничего не успел подумать. Дереза схватила его за рукав и потащила к качелям.

— Давай, давай, сейчас раскачаемся и «солнце» сделаем, ага? У меня одной не получается.

Они забрались на качели. Денис обратил внимание на то, что конструкция просто не позволяет сделать «солнце» — видимо, во избежание травм. Но не стал ничего говорить, и лишь молча следовал курсом, проложенным новой знакомой.

— Так вот, ты спрашиваешь, почему я Дереза? — перекрывая шум ветра, закричала она. — Понимаешь, это имя придумал мне один человек. Который помог мне завести в Интернете дневник. Мне очень надо было дневник, понимаешь? А этот человек хотел, чтоб я там называлась только Дереза, и точка. И я согласилась. Потом оказалось, что это плохой человек. Короче, я хочу поскорее его забыть.

— Чтобы забыть человека, не начать ли с того, чтобы отказаться от придуманного им прозвища?

— Вот ещё, буду я отказываться. Сам забудется, как миленький. Что-то качели нам попались тормозные. Слезаем?

Денис ухватился рукой за опору, чтобы поскорее остановить конструкцию, но Дереза выскочила чуть ли не на полном ходу.

Прибежала её собачка.

— Ануцыц, знакомься, это Денис. Он наш друг.

Собачка скептически поглядела на Дениса и вновь убежала по своим делам.

— Меня старухи здешние ругают, что у меня кобелина без поводка. Кобелина, ты представляешь! Такой крошечный умилительный зверёк. Тут, правда, есть две зачетных бабки, такие, хорошие, совсем не старые, хоть и старушки.

Денис догадался, что она говорит о сёстрах Гусевых.

— Слушай, а ты петь умеешь? — перескочила на новую тему Дереза.

Не дожидаясь ответа, она пропела начало песни «Summer time».

Где-то на верхнем этаже с лязгом распахнулось окно.

— Очень здорово. Я так петь не умею, — сказал Денис и уставился на мыски своих кроссовок.

— Да я тоже петь не умею. Вообще не знаю, что я умею, а что не умею. Я училась на художественном весь год, а сейчас забила на экзамены. Ну, нафиг, я рисую лучше всех в группе, чего я буду напрягаться? Я теперь хожу к преподавателю вокала и ещё на сольфеджио.

— Хочешь создать свою группу?

— Группу не получится. Со мной люди не уживаются. Побежали до того дерева, кто быстрее! — неожиданно предложила Дереза.

И они побежали. Денис мог бы поддаться, но не поддался. Ему казалось, что поддаться — это проявить неуважение. Но его новая знакомая так не считала.

— Так не честно!!! Я на каблуках!!! А ты в кроссовках!

— Да какие там каблуки? — удивился Денис, взглянув на смешные тупоносые туфли своей спутницы.

— Раз я девочка — значит, на мне каблуки. Ой, смотри, Ануцыц за кошкой погнался! Бежим спасать бедную кошечку!

Они спасли Ануцыца из когтей бедной кошечки. Оказалось, что он и в самом деле метис — поместь сеттера с каким-то дворовым бобиком.

— Его, прикинь, хотели усыпить, но я его выкупила. Ну, то есть, не я, а мои родители, но я их очень просила! У нас тогда уже был попугай, рыбки и две морские свинки, но нельзя же было бросить Ануцыца на произвол судьбы?

— А у тебя есть братья или сёстры?

— Нету. Родители говорят, что меня им хватает за глаза и за уши.

— Действительно. Для того чтобы картина мира была полной и завершенной — в ней не хватает только тебя.

— Ух, ты! Поэт прямо! — Дереза достала из кармана мобильный, взглянула на часы, — Караул, погибаю!!! Я сегодня на бесплатное показательное занятие по танго записалась. Если не приду, будет очень тупо с моей стороны. А надо ещё переодеться и в Интернет выглянуть! Ты ведь здесь живёшь, да?

— Живу.

— Давай после полдника железно здесь сегодня встретимся, ага?

— После полдника — это во сколько? Здесь — это где?

— Ну, здесь где-нибудь, после полдника. Не знаю, во сколько! — Дереза крикнула уже издалека. — Ты жди только меня!

Ануцыц побежал за ней следом.

Денис опустился на бортик песочницы и посмотрел вверх, на своё окно. Сестра Алиса при полном параде стояла на подоконнике и держала большие пальцы вверх. И куда только смотрели папарацци?

* * *

У Наташи была одна, но страшная тайна. Она скрывала её от всех — даже от Даниила Юрьевича. Потому что тайна была не только страшной, но ещё и постыдной. Если кто-то из коллег узнает — то всё. Позор неминуемый, и дружить с нею никто больше не станет.

Ну, очень ужасная тайна. Никого поблизости нет? Никто не подслушает? Словом… Наташа весной завалила экзамен по экономике, и осенью её ждёт пересдача. Вот стыдобища-то, верно? Так думала Наташа.

Рано-рано утром, закутавшись, как в плащ, в предрассветный туман, она выходила на улицу, садилась на лавочку возле дома напротив и целый час зубрила какой-нибудь билет. Внимательно читала конспект или учебник, шевелила губами, будто пережевывая каждое слово.

Но сегодня Наташа немного проспала — и потому учила очередной параграф уже в метро. И надо же было случиться такому, что именно в этот день она встретила Надю.

Надя была вся в белом. Всегда. Даже если на ней были коричневые босоножки и кремовое летнее платье — Надя всё равно была в белом. И она всякий раз так снисходительно глядела на Наташу!

— Всё учишься? — усмехнулась Надя, собирая возле глаз морщинки. Она полагала, что от этого взгляд становится ещё более мудрым и грустным.

Надя нигде не училась, хотя любила припомнить фамилии известных лекторов, которых она слушала, и названия предметов, которые она изучала. Изучала, слушала — может быть. Но дальше дело не заходило. Зачем? Надя была умнее и лучше всех этих человекообразных букашек, ползущих по карьерной лестнице.

— Ты-то чего так рано встала? — удивилась Наташа.

— У меня свои с бессонницею счеты! — отвечала Надя. — Работаешь всё там же, или ушла?

Надя была старшей сестрой одной из Наташиных подружек. Они познакомились пять или шесть лет назад — и Надя словно бы сделала мгновенный фотоснимок, с которым планировала сверяться всю жизнь. Наташа росла, умнела, взрослела — но только не для Нади. Для неё она всегда была слишком юной, слишком несмышлёной — как в день их первого знакомства. Надя возвышалась над неразумным человечеством, несовершенным и бестолковым. И особенно она возвышалась над Наташей — вернее, над той уже давно не существующей девочкой, которую она увидела много лет назад.

— Всё там же работаю, ага, — кивнула Наташа.

— Референтом или повысили тебя? — проницательно и мудро улыбнулась Надя.

— Ну… вообще референтом, но…

— Я так и думала, что шансов там нет никаких.

Сейчас в это поверить невозможно, но раньше Надя работала в Тринадцатой редакции.

Эта странная барышня появилась в приёмной после того, как Константин Петрович в десятый раз поставил вопрос ребром и заявил, что офису нужен референт, любой, хотя бы приходящий. У Нади были все шансы со временем научиться неплохо держать защиту и стать если не вторым Константином Петровичем (такое невозможно), то хотя бы его надёжным дублёром. Она об этом ничего не знала (Даниил Юрьевич решил, что не стоит сразу вываливать ей на голову такую информацию) и предположила, что в ближайшем будущем её ждёт необыкновенно скучная и унылая работа. Всё случилось по воле её — работа и впрямь оказалась однообразной, скучной, рутинной. Начальство было несовершенно, да к тому же ещё смело требовать от неё чего-то.

Приёмная — в те времена больше напоминавшая склад ненужных вещей и хранилище неразобранных документов — раздражала Надю особенно. К счастью, можно было спрятаться за конторкой и читать какую-нибудь книгу. Если бы ещё не постоянные паломничества коллег к кофейному автомату! Надя записывала, кто сколько раз прошел мимо и отвлёк её от чтения, и потом докладывала об этом вышестоящему начальству. Да-да, Надя регулярно жаловалась на всех Константину Петровичу, а на самого Константина Петровича — Даниилу Юрьевичу. Знай она о существовании Трофима Парфёновича — писала бы ему кляузы на шефа.

Устав от Надиного внутреннего сопротивления жизни, накрывавшего приёмную, словно вывернутый наизнанку защитный колпак, сёстры Гусевы вступили в сговор с Виталиком и организовали в подвале комнату отдыха. Ту самую, в которой впоследствии поселился Гумир. Комната отдыха раздражала Константина Петровича своей анархической и нерабочей обстановкой, но он не вмешивался: заставлять живых людей отдыхать рядом с Надей было бесчеловечно, это понимал даже он.

К счастью, неуживчивая барышня регулярно опаздывала на работу, ещё чаще уходила домой раньше, чем следовало, но её призрак (весь в белом) витал над помещением даже тогда, когда сама она его покидала, поэтому приёмная очень быстро превратилась в заброшенный пустырь. Через пустырь были протоптаны две тропинки: от входной двери к двери, ведущей в коридор и от двери, ведущей в коридор, к кабинету шефа. Тропинки от входной двери до кабинета шефа не наблюдалось — Даниил Юрьевич проходил к себе сквозь стену, чтобы не выслушивать в очередной раз Надины жалобы на жизнь, судьбу и коллег.

— А не погнать ли нам её в шею? — как-то раз напрямик поинтересовался Лёва. Дело было вечером, Надя уже давно ушла домой, а остальные сотрудники Тринадцатой редакции робко выбрались в приёмную.

— Давайте подождём! — вступился Шурик. — Она просто никому не доверяет, но когда поймёт, какие мы замечательные люди, всё пройдёт само собой.

— Замеча-ательные, — протянул Константин Петрович. — Знаешь, что она мне про тебя сегодня рассказала?

— Ну? — расцвёл Шурик (он был уверен, что она рассказала о нём что-то хорошее).

— Только на ухо! — блеснул очками Константин Петрович и нашептал ему такое, что бедный Шурик сперва покраснел, потом побелел, а потом просто пал духом.

— Давайте, давайте швырнём её за борт! Она мне сразу не понравилась! — высунулся из-за кофейного автомата Виталик.

— Ну, ещё бы, — ухмыльнулась Марина, — тебе, поди, никто прямо с порога не говорил: «Не рассчитывайте, что между нами могут возникнуть какие-либо отношения, кроме деловых».

— Во-во, — кивнул Виталик. — Я, главное, не успел понять, нужны мне от неё какие-то отношения или нет, а она сразу — бац по лбу шлагбаумом.

Этот разговор был не первым и, возможно, мог бы оказаться не последним, если бы Надя не решила на следующий день немного отдохнуть от однообразной работы и несовершенных коллег. Себе на замену она прислала подругу младшей сестры — маленькую глупую Наташу, для которой такое времяпрепровождение было в самый раз. Наташе в самом деле было интересно поработать на настоящей работе, хотя бы один день, на пробу, она сама, если честно, напросилась, а Надя не стала возражать: пускай детка поиграется.

Играться детка начала с того, что навела порядок в заброшенной приёмной. К приходу Константина Петровича помещение уже приобрело вид жилой и уютный.

— Ой, здравствуйте, а я вместо Нади, она сегодня заболела! — прямо с порога заявила коммерческому директору Наташа и так улыбнулась, что этот суровый мужчина вообразил, будто девочка влюбилась в него с первого взгляда. Он потом ещё долго тешил себя этой иллюзией, пока не узнал, что Наташа улыбается так абсолютно всем. Но к тому времени она уже была полноправным участником команды, а Константин Петрович успел накрепко поверить в то, что он достоин любви.

Следующей жертвой Наташиной улыбки стал Лёва. Он тоже решил, что девочка влюбилась в него с первого взгляда, и не нашел ничего умнее, чем влюбиться в ответ.

Зато Шурик, в которого Наташа и вправду влюбилась, разумеется, ничего не понял. Потом, конечно, понял. Впрочем, это уже в прошлом, и, несмотря на свой короткий и сумасшедший роман, Шурик с Наташей теперь — самые лучшие друзья.

Когда чудесная Надина помощница поднялась с рабочего места и ушла, Константин Петрович обнаружил, что она без подготовки выполнила двойную норму работы, и это если не считать того, что девочка привела в человеческий вид приёмную, на которую махнула рукой даже уборщица. Кроме того, он сам весь день спокойно работал — нужные документы и корреспонденция возникали на его рабочем столе по первому требованию, и никто не просился к нему на приём, чтобы пожаловаться на лихих Марину и Галину, неаккуратного Шурика, грубого Лёву, и так далее, и так далее.

Константин Петрович взвесил все «за» и «против», и решительно постучал в дверь кабинета Даниила Юрьевича. Дверь открылась. А внутри уже собрались на стихийный митинг все прочие сотрудники питерского филиала.

— Да-ёшь На-та-шу! На-дю до-лой! — скандировали они.

— Отличная идея, — улыбнулся Даниил Юрьевич. — Давайте оставим эту девочку, раз она всем пришлась по душе. Тем более что со временем из неё может получиться неплохая Разведчица.

Это была ложь — никакая Разведчица из той Наташи получиться не могла. Но общая убеждённость в том, что у девочки есть талант, сотворила чудеса — и Наташа стала тем, кем она стала. «Ты чудовище, Даниил, — заметил Кастор, — ты делаешь мунгов из нормальных людей. Хорошо, что я мунг, да к тому же — мёртвый, иначе бы держался от тебя подальше!»

Что до Нади, то она с радостью покинула стены Тринадцатой редакции. Её талант никуда не делся. Но она по-прежнему ничего о нём не знает, и он продолжает спать.

— Я так и думала, что шансов там нет никаких, — сказала эта Надя. Талант всхрапнул во сне, как всхрапывает на стыке рельсов задремавший на неразобранной нижней полке упившийся пивом пассажир, и перевернулся на другой бок.

— А ты где сейчас? — спросила Наташа.

Надя запахнулась в воображаемый белый плащ и, собрав в углах глаз мудрые морщинки, молвила:

— Ну, где здесь и сейчас можно устроиться думающему человеку?

— В Академии Наук где-нибудь?

— Дура! Нигде!

— Ты не работаешь? Не хочешь работать?

— Конечно, хочу. Тебе выходить уже? Давай пройдёмся вместе, я еду в центр, чтобы почувствовать биение сердца этого города.

Наташа вышла из вагона. До начала рабочего дня было ещё минут двадцать: вот и отлично, она как раз выслушает Надю, отправит её чувствовать биение сердца города, а сама не опоздает на работу.

— Ты спрашиваешь, хочу ли я работать? — продолжала Надя уже на эскалаторе. — Да, представь себе, хочу. Я готова всю себя отдавать работе. Хочу работу, семью, творчество. Хочу водить автомобиль и кататься на горных лыжах. Хочу получить всё то, чего я заслуживаю по праву.

— Сразу?

— Что — сразу?

— Хочешь сразу получить всё это?

— Конечно, сразу. Надоело детали паззла собирать, знаешь ли. Не мой стиль. То одно найдёшь, то другое. Невозможно жить в убожестве — и заниматься возвышенным. И невозможно жить в роскоши — и ради этого обслуживать интересы людей, лишенных мозга. Впрочем, что я тебе рассказываю…

«У тебя ведь тоже нет мозга!» — мысленно продолжила её фразу Наташа. Но не обиделась, а осторожно спросила:

— Но ведь иметь хоть что-то — лучше, чем не иметь вообще ничего?

— Маленькое «хоть что-то», которое выросло на пустом поле сплошного «ничего», меня не устраивает. От этого жалкого кустика поле кажется ещё более пустым. А когда оно совсем пустое — в этом есть даже некий вызов.

— Вызов?

— Ну да. Когда человек, достойный всего на свете, довольствуется пустым полем — это многое говорит о здоровье общества.

— Кому говорит?

— Обществу, конечно.

— А вдруг общество не знает, что перед ним человек — достойный всего на свете? Вдруг оно думает, что он достоин того, что имеет?

— Это ещё больше говорит о здоровье общества!

— Кому говорит? — почти закричала Наташа.

— Будущим поколениям.

— Но в будущем нас не будет. Мы здесь, в настоящем. Не обидно засунуть свою жизнь в капсулу и закопать во дворе — авось будущие поколения откопают и всё поймут? А что они поймут, ты знаешь? Вдруг они решат, что общество было здорово, а больна — ты?

— Найдутся, найдутся и в будущем люди с мозгами. А может быть, и в настоящем, кто знает. Я слишком давно поставила свою жизнь на кон, чтобы выходить из игры. И я буду кидать кости бесконечно долго — пока не выпадет выигрыш. Тот, которого я заслуживаю.

— Но даже игральная кость не пытается прижаться к столу всеми гранями разом. Она падает на одну грань, и ей этого достаточно.

— Может быть, недостаточно. Ты её спрашивала? — заломила бровь Надя.

— Может быть. Но она так устроена, что способна лежать только на одной грани. Или на боку.

— Или закатиться в угол, и второй гранью подпирать стену.

— Но не всеми шестью сразу. А люди пытаются. Пытаются достигнуть успеха во всех областях, прижаться к полу всеми гранями. И когда ценой невероятных усилий им удаётся перевернуться с одной плоскости на другую — испытывают боль относительно того, что они утратили. И уже не видят ценности в том, что приобрели.

— Я не игральная кость! — воскликнула Надя, запахнулась в свой воображаемый белый плащ и, не попрощавшись, шагнула в переулок.

— Игральная, игральная. Если ты сама не играешь — то жизнь будет играть тобой, — сказала ей вслед Наташа.

Страх. И страсть. Только сейчас она поняла, что имел в виду Кастор. Тщеславие — это смесь страсти и страха, в равных пропорциях. В случае с Надей страсть — это желание быть кем-то более значительным, чем она есть на самом деле. Страсть, приправленная страхом, что на самом деле она куда меньше, чем ей представляется.

Наташа поспешила на работу. Датчик она подбросила собеседнице ещё на эскалаторе: почти наверняка ей удалось обнаружить ещё один ингредиент коктейля.

Вот, правда, билет выучить так и не удалось.

* * *

Что-то яркое, нестерпимо-жгучее светило прямо в глаза, и некуда было скрыться, некуда спрятаться. Диван, на котором устроился на ночлег Дмитрий Маркин, стоял напротив окна. Из-за неплотно задёрнутых штор пробивалось солнце. И не просто пробивалось. Оно словно бы раздвигало эти ветхие шторы лучами, чтобы побольнее ужалить беззащитного человека.

Беззащитный человек застонал и умчался в ванную комнату, полутёмную, тесную, и сейчас почти такую же уютную, как его милая тюремная камера в подвале.

Но весь день прятаться под прохладным душем (хоть это и заманчивая перспектива) — невозможно. Особенно, если за пределами этого благословенного уголка тебя ждёт задачка, решить которую и увлекательно, и необходимо.

Только бы не сдохнуть от жары и совсем не ослепнуть от этого солнца.

Перебежками перемещаясь по квартире, скрываясь от солнечных лучей, поджидавших его там и сям, Дмитрий Олегович собрался, привёл себя в порядок и шагнул на прохладную, сырую, истинно питерскую лестничную площадку. Как не хотелось выходить на улицу, в банный пар жаркого летнего дня! Мимо с деловитым жужжанием пролетел комар. Милый, милый комар, ты не зря выбрал это прекрасное местечко, брат-кровопийца, подожди, я с тобой!

Люди устроены несовершенно. Все их взаимоотношения с погодой — это одно сплошное страдание. Взять лето, которого жители северных широт ждут целый год. Ну, иногда летом выдаются удачные дни: небо затянуто тучами, ветра совсем нет, дождь поливает соседние области, температура воздуха не превышает двадцать градусов по Цельсию, и причин для страдания нет. Но обычное, стандартное лето — оно же мучительно, как китайская пытка. Жара, раскалённый асфальт и такой же воздух. Одежда прилипает к телу. Лицо обгорает. Глазам больно даже за стёклами солнцезащитных очков. Кондиционеры дарят замогильную прохладу, выкачивают холодный воздух из параллельных миров, не предназначенных для жизни. Голова гудит, словно в ней помещается крошечный стадион, на котором проходит чемпионат крошечного мира по крошечному футболу. Но вот лето проходит, и наступает осень. Да, случается осенью насладиться природой сполна: последние тёплые деньки, не дождливые, чуть приправленные солнцем, позволяющие безнаказанно месить ногами листья на бульварах, не отвлекающие человека от него самого. Такую осень можно даже полюбить — но её сменяет другая пора, словно по ошибке носящая то же самое имя — осень. Идут дожди, дороги раскисают. Ветер швыряет в лицо пригоршни влаги, ветер воцаряется в мире, срывает листья с деревьев, шляпы с голов, плакаты с афишных тумб, срывает планы, разрывает отношения. Утопая по колено в грязи, по маковку в депрессии, люди ждут зимы с её снегопадами и праздниками. Наступает зима — и дарит несколько не слишком морозных, не слишком солнечных и в меру снежных дней. Воздух становится чистым и свежим, как будто холод пришел прямиком из Антарктиды, из тех её областей, куда ещё не успела ступить нога человека. Но вскоре снега становится слишком много, холод усиливается, и снова ветер, и нервные, точечные оттепели, которые превращают тротуары в ледяные катки и свисают сосульками с крыш. Скорей бы весна — молятся люди. И приходит весна, и ветер усиливается, и снова дождь, и слякоть, и солнце в глаза, и перепады температуры, и снегопады, и ливни, и наводнения — словом, всё то, что досаждало человеку целый год, объединяется против него, и без того ослабленного проказами матушки-зимы. Скорей бы лето — рвёт на себе волосы человек. А лето — вот оно, без прикрас. Плавится асфальт, плавится кожа, ближе к полудню расплавится мозг. Вечером расплавленные люди, автомобили и здания мутной рекой утекут в канализацию, где их разольют по новым формам, остудят за ночь, а утром вновь отправят на переплавку.

Дмитрий Олегович решительно вышел на улицу, зажмурился, прикрыл глаза рукой, преодолел полосу солнечных препятствий и почти наощупь спустился по лестнице в подвал под вывеской «Фея-кофея».

Внутри было совсем не жарко, и солнце как-то умудрялось не светить в глаза, а деликатно освещать помещение, ровно и приятно. На веранде во дворе сохранилось некое подобие утренней прохлады. Здесь он и решил позавтракать, тем более что вид на природу открывался просто идиллический. Анна-Лиза, разодетая, как на приём к английской королеве, с огромной лейкой в руках, расписанной, верно, тем же безумным мастером, что покрывал её джип граффити с оленями, бродила по огородику и напевала что-то себе под нос.

Вскоре она присоединилась к «младшему братишке».

— Ну что, наследственность взяла своё? Девочка из деревни возвращается к земле? — поприветствовал он её.

— Сам в землю смотри не вернись, — беззлобно отвечала Анна-Лиза. — Ты сегодня слишком ранний. Неудобно спалось? Тогда снова будь нашим гостем.

— Нет-нет, спалось мне удобно. А окна я вечером закрашу и занавешу, и завтра высплюсь за два дня сразу. Когда уже встал, и солнце светит, и ты впустил в себя жизнь — можно не торопиться в землю. Но если долго лежать в постели, укрывшись с головой одеялом, солнце и жизнь до тебя не доберутся.

— Как в могиле.

— Иногда необходимо посмотреть на себя из могилы и всё спокойно переоценить. Причина, по которой ты всё-таки вылезешь из могилы — в данном случае, из-под одеяла — и есть главное дело твоей жизни. По крайней мере, на ближайшие несколько часов.

— И что у тебя за дело ближайших часов?

— Помочь тебе, моя милая.

— Я не пущу тебя за свой руль. Даже и не питайся такой надеждой.

— Развози заказы сама, тут я тебе не конкурент. Но я вижу — а со стороны виднее, не спорь со мной, — что ты опять опередила меня, вышла на новый уровень развития и уже готова воспитать ученика. А я не готов, и даже не чувствую такой потребности. Вот я и хочу — пока господин Эрикссон не прервал мой сладчайший отдых и не швырнул меня вновь в темницу — попроситься к тебе в подмастерья. Ты будешь ученика воспитывать, а я со стороны стану тихо-тихо наблюдать и, может быть, пойму, что со мной не так.

— Я не собираюсь обременяться учениками. И во мне нет величия, чтобы незнакомый пошел за мной, забыв себя самого и все свои вопросы.

— Величия в тебе столько, что ты весь город можешь за собой увести. Вопрос в другом — надо найти достойного ученика. Но за этим дело не станет. Как опытный человековед, я приведу тебе подходящую заготовку.

— Я отвечаю — нет. Посмотри со стороны на себя самого, уж не тебе ли чувства велят найти ученика? А ты просто боишься и хочешь сесть в укрытие за моей спиной. Ведь ученики часто бывают смертоносны.

— Таких уродов, как я, земля, по счастью, рожает раз в сто лет. Так что нам достанутся хорошие, покладистые ученики. Тебе — чуть пораньше, мне — немного погодя. Подумай, это может быть забавнее, чем развозить по городу еду. Ведь ученика воспитывать — это не договоры подписывать. Тут никакой тайны не будет. Ты скажешь нашему славному другу, что нашла ученика и хочешь передать ему свои умения. Поскольку тебе самой эти умения больше не нужны. Ты ведь до самой смерти собираешься батрачить на доброго господина Йорана?

Словно откликаясь на зов, «добрый господин Йоран» появился на веранде.

— Дим, привет, нормально спалось? О’кей. А ты всё полила? Гуд. Потом подменишь меня? Заказов пока мало, можно не спешить.

И деловито удалился обратно в помещение.

— Начальник. Командир. Капитан корабля. Сердце радуется, когда я вижу, в какого энергичного парня превратился мой старый дружище. Стоит только найти дело всей своей жизни — и считай, что ты выиграл у неба вечную батарейку. А как насчёт тебя? Куда пропала твоя батарейка?

— Моя батарейка только что была здесь.

— Если твоя батарейка — Йоран, то что-то не слишком он был с тобой нежен.

— Даже гениальный художник не может постоянно рисовать, но он гениальный, даже когда спит. Влюблённый не может постоянно показывать любовь, но он любит, даже если просто прошел мимо, — торжественно ответила Анна-Лиза и поднялась из-за стола.

Дмитрий Олегович с тоской поглядел ей вслед. Бесполезно с нею состязаться — она точно знает, как всё должно быть. А он сомневается. Сомнение проиграет уверенности, сомнение — это всегда маленький шаг назад. Конечно, Эрикссон прав, и её надо освободить от этой зависимости и выпустить на просторы большого мира из клетки, которую соорудил для неё Хозяин Места. Но что, если Джордж и Анна-Лиза каждый день принимают наркотик под названием «любовь», который меняет восприятие и превращает зависимость во что-то такое сладостное, необъяснимое словами, доступное только в ощущениях?

«Любовь — это вопрос веры. Они верят, что у них — любовь, и она у них есть. Я не верю — и вижу что угодно, но только не любовь. А что, если мир вообще стоит на вере? Кто-то верит в то, что солнышко светит — ах, хорошо! — и ему хорошо. Кто-то верит в то, что за этим поворотом плещется океан. И — о чудо! — ныряет в свой океан, когда ему пожелается. Чем доверчивее человек — тем легче ему живётся. Или сложнее. Зависит от того, кто воспользуется его легковерием в своих интересах. Я готов поверить, я очень хочу поверить хоть во что-то, так проще жить. Но всё вокруг, стоит повнимательнее к нему присмотреться — не выдерживает никакой критики. Чем больше я о чём-то думаю — тем меньше в это верю. Но как поверить в то, о чём не думаешь? Зачем во что-то верить, если даже думать об этом не хочется? Как люди умудряются избежать такой ловушки?»

Дмитрий Олегович не успел додумать эту мысль. Солнечный луч скользнул на веранду и без предупреждения ударил ему в глаза. Шемобор вскочил, пересел на стул, который только что занимала Анна-Лиза, показал врагу спину — но в тот же самый миг этот, а может быть, уже другой луч, отразившись от стеклянно-зеркальной витрины с чашечками и блюдцами, поразил его снова.

* * *

Утро выдалось жарким, а день и вовсе обещал побить температурные рекорды десятилетия, но в приёмной было прохладно, дышалось легко. Сквозь распахнутое окно врывался горячий влажный воздух и тут же спохватывался: что ж это я, где это видано, чтобы питерский воздух был таким горячим? И остывал.

Вбежал в приёмную разгоряченный Лёва, вдохнул целебного прохладного воздуха и тоже остыл. Подошел к кулеру, нацедил себе стакан ледяной воды, выпил залпом и, повернувшись к Наташе, объявил:

— Работать в нашем Мегабуке так же хорошо, как страдать склерозом!

— Это почему?

— Каждый день узнаёшь что-то новое. Например, вечером у нас будет проездом сам Мистер Бестселлер.

— Сам? Он же во Франции живёт…

— Живёт. Но у него хватило фантазии поехать на отдых в Карелию. Что-то он там для новой книги хочет найти. Едет зачем-то через Питер. Про это прознали наши боссы в Москве. Не удивлюсь, если писателя заложил собственный родной переводчик. Страшная контора этот наш Мегабук. Ну, а ты же знаешь ихние правила: «Мы из этой кошечки выжмем всё». Позвонили маэстро, предложили встретить его здесь и развлечь между самолётом и поездом. Встречает водитель, а развлекать буду я. В книжном магазине. Публика уже бежит занимать места, сверкая пятками. Марина с Галиной с вечера ругаются и отгружают бестселлеры тоннами.

Словно почувствовав, что разговор зашел о них, в приёмную, пританцовывая, зашли сёстры Гусевы.

— Мы не ругаемся! — сказала Галина. — Мы произносим магические заклинания для увеличения прибыли.

— Уж больно непечатные у вас заклинания, — покачал головой Лёва.

— Милок, если заклинания печатать во всех бесплатных газетах — они силу потеряют! Всё, расслабься. Мы за сегодняшнее утро отгрузили трёхмесячную норму. И теперь нам нужен отдых. И Техник на закуску! — подытожила Марина.

— А Виталик как раз здесь, у Даниила Юрьевича, — сказала Наташа. — Бродит, будто потерял что-то.

— Шеф разве на месте? — удивился Лёва.

— Нет. И шефа нет, и прибор пропал, — вместо Наташи ответил Виталик, выходя в приёмную.

— Какой ещё прибор? — не поняла Галина.

— Сканер. Который цветные квадратики показывает. Я вчера нарочно его туда отнёс, чтоб целее был. А он исчез.

— Та-да-да-дам… — пропел Лёва. — Ну, колитесь, кто последний был в кабинете шефа?

— Когда я уходил, туда Цианид зарулил, — припомнил Виталик. — Но там ведь и Даниил Юрьевич тоже был. Он бы не позволил…

— А когда я туда заходил, там уже никого не было, — сказал Лёва.

— Где — там? Когда? — мотнул головой Виталик.

— В кабинете шефа. Вечером.

— А ты там что забыл? — подозрительно спросила Марина.

— А мне же, блин, как всегда надо было совершить подвиг, несовместимый с жизнью. Записать аудиоролик для книжного магазина. О том, что наш великий автор бестселлеров только сегодня выступит только здесь. Запасайтесь терпением, в очереди за автографами придётся стоять целую вечность. Ну и так далее. А у шефа лучшая акустика во всём здании.

— А что, разве у нас нет бюджета на студию и актёра? — удивилась Наташа.

— Бюджет есть. Только он в Москве. Выписать-то его выписали. А переведут на той неделе. Ну, а вы сами знаете, каково просить у Цианида денег под честное слово. Я попросил-попросил, да и пошел сам всё записал.

— Стало быть, последним в кабинете шефа был ты, — резюмировала Галина Гусева и стала медленно закатывать рукава кацавейки.

— И в творческом запале прибор куда-то подевал! — добавила Марина.

— Да нет же! Нет! Не трогал я его! Я вообще не знаю, где он лежал. Записал ролик, скинул на диск и в магазин повёз.

Сёстры Гусевы пружинящим шагом приближались к Лёве.

Тот огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого, но на глаза ему попалась только старая, свёрнутая в рулон газета.

Словно отмахиваясь от мушиного роя, Лёва стал вращать вокруг себя этот бесполезный предмет. Галина хмыкнула, метнула нож. Подрубленная на корню газета рухнула к Лёвиным ногам.

— Да подождите, не убивайте вы его, мы же не всех ещё опросили! — бросился на подмогу Виталик. Но Марина лёгким и точным движением отшвырнула его в сторону.

— Сейчас мы тебя будем пытать! — облизнулась Галина, подступая к Разведчику. — Вспомнишь всё, что позабыл! И даже то, чего не знал.

Лёва пригладил волосы, задрал вверх подбородок и принял боевую стойку: так просто он не сдастся, не на того напали.

— Да погодите драться, давайте шефа дождёмся! — крикнула Наташа.

Галина зыркнула на неё так, что Разведчице захотелось забиться в щель между ксероксом и факсом.

В довершение ко всему из коридора в приёмную заглянул Константин Петрович. Вид у него был смущённый и немного встревоженный.

Поманив пальцем Виталика, с картинным кряхтением и стонами поднимавшегося с пола, он почти прошептал:

— Поможешь мне разобраться с одной штуковиной?

— Погоди ты. У нас прибор пропал, — отмахнулся от него Виталик.

Наступившую тишину нарушал лишь негромкий, но жутковатый звук — это Галина Гусева точила боевой топор.

— Какой прибор? — строго спросил Константин Петрович.

— Для коктейлей который.

— Да он у меня. Пойдём, пойдём, поможешь мне.

— Ребзо, отбой тревоги! — крикнул Виталик. — Сканер у Цианида!

Марина зависла в прыжке и плавно опустилась на пол. Галина выпустила из рук топор и точильный камень. В одно мгновение старушки перегруппировались и окружили коммерческого директора.

— Всё под контролем! — пытаясь сохранять спокойствие, отвечал тот. — Занимайтесь каждый своим делом. А мы займёмся своим.

— Ну во-от! — жалобно протянула Марина и стала похожа на трёхлетнего ребёнка, которому не дали распотрошить любимую игрушку. — А мы уже настроились на жестокую пытку… Может, Костю в воспитательных целях пару раз ножиком пырнём?

— Опять одно и то же — «ножиком», «пырнём», — отстранил их Цианид. — Уже давно не смешно. Самим-то не надоело?

— Не-а! — хором сказали старушки. Но пырять его ножом не стали.

— А всё-таки — зачем ты взял прибор? — напомнил Лёва.

Константин Петрович, стараясь сохранять величественный вид, признался, что решил воспользоваться сканером в личных целях. Очень ему захотелось выяснить, из каких эмоций состоит Машина мама, Елена Васильевна. Из соображений не столько исследовательских, сколько практических. Ведь если он будет знать, какие эмоции имеют над нею наибольшую власть — то сможет лавировать, и, глядишь, она перестанет при каждой встрече называть его «подлецом» и «проходимцем». Это, вообще-то, очень обидно, да к тому же не имеет никакого отношения к действительности.

Поскольку проверка эмоционального фона Машиной матушки не относилась к основным служебным обязанностям, Константин Петрович решил воспользоваться прибором втайне, подключив его к своему компьютеру. Он же видел, как это делает Виталик. А тот ничего особенного не делал. Воткнул, нажал, запустил.

Константин Петрович пришел на работу раньше всех. Прокрался в кабинет шефа, вынул сканер из ящика стола. Подключил к своему компьютеру. Не сработало. Выключил компьютер, отключил сканер. Включил компьютер, подсоединил прибор. Тот же результат. Снова всё отключил. Направил сканер на себя. То ли чтобы застрелиться, то ли чтобы перепроверить свой эмоциональный фон. А лучше — уровень умственного развития. Сканер не заработал и на этот раз. Ну не сломался же он?

Лёва выслушал эту трагическую историю, презрительно кхекнул и ушел к себе — готовиться к встрече с французским маэстро.

Константин Петрович, а следом за ним сёстры Гусевы, Наташа и Виталик гуськом побрели в кабинет коммерческого директора, откуда, уже в обратном порядке, двинулись к Технику.

Виталик взял в руки сканер, сдул несуществующие пылинки, протёр мониторчик специальной салфеткой, подключил прибор к своему компьютеру. Прищурился, нажал на корпусе какую-то совсем неприметную кнопку — и всё снова заработало.

— Передай своему сердечному другу Жану, что Техники будут нужны всегда.

— Да-да, я уже понял, что без вас никуда, — признал Цианид. — Ну, давай скорее посмотрим, что тут у нас.

Виталик изъял датчики у Наташи, сестёр Гусевых и Константина Петровича, велел всем отойти в сторону и углубился в работу. Через несколько минут он отключил сканер и объявил:

— Мы постепенно собираем наш паззл — и это ура, товарищи. Первый приз достаётся Наташе. Она обнаружила тщеславие такого удивительного фиолетового оттенка, какой я видел только… да нет, такого я не видел даже в изменённом состоянии. Итого — счет четыре-три в нашу пользу. Марине и Галине я хочу дать добрый совет. Если будете подбрасывать людям, которые едут рядом с вами в метро, не контакты, а горелые спички — ничего не изменится. Вам весело, а мне меньше работы.

— Что, ни один из двенадцати — не подходит? — расстроилась Галина.

— Нет.

— А если им не спички, а фантики подбрасывать? — спросила Марина.

— Тоже годится, — кивнул Виталик.

— А петарды?

— Нормалёк.

— А вишнёвые косто…

— Так, а что там с Еленой Васильевной? — напомнил Константин Петрович.

— О, это впечатляющий ёрш. Такую серо-буро-малиновую дрянь я тоже вижу впервые. Это не ингредиент для коктейля, а вполне самостоятельный напиток. Причём состав его не смог бы описать и сам Венедикт Ерофеев.

— А каких эмоций там всё-таки больше?

— Эмоций каких? Отрицательных. Не пей эту жижу, если жизнь и рассудок тебе дороги.

— То-то у меня после общения с Еленой Васильевной всегда бывает такое как бы похмелье, — констатировал Цианид.

Жаль, конечно, что она и впредь будет называть его «подлецом» и «проходимцем». Но он сделал всё, чтобы это предотвратить. Остаётся смириться и поскорее перейти к делам, результат которых действительно зависит от его действий.

* * *

— Тс-с, тихо, тихо! Не напугайте его!

— Его? Кого — его? Я ведь к девушке пришел.

— Тихо, не кричите так на всю лестницу — услышат. Заходите в дом. Мы Леночку попросили, Мишенькину подругу. Чтоб она позвонила куда-нибудь и вызвала вас. Стойте, не натрясите микробов. Я сейчас принесу вам тапки и веник.

Хозяйка в вечернем макияже и доисторическом домашнем халате удалилась в темноту. Шурик остался в полутёмной прихожей. «Саша, Саша, какой из тебя психолог?» — снова подумал он.

Потенциальный ингредиент под кодовым названием «Страх» проживал в знаменитом доме политкаторжан неподалёку от станции метро «Горьковская». Шурик бывал здесь, этажом ниже, в далёком детстве, вместе с братом. Брату очень нужно было переписать новые песни группы «Аквариум», чтобы понравиться какой-то девочке. Песен ему переписать не удалось — к магнитофону была большая очередь, но он, кажется, познакомился здесь с другой девочкой. Шурик не помнит деталей — ему дали старый хозяйский самокат и разрешили кататься по длинным-предлинным коридорам. Коридоры нужны были политкаторжанам для того, чтобы ходить по ним, гремя цепями. Но в тот день ни один каторжанин в цепях Шурику так и не встретился, а больше брат его с собой не брал.

Конечно, память детства сыграла злую шутку: от метро он пошел не в ту сторону, заблудился, очутился на набережной. Но карта, заботливо распечатанная Наташей, всё-таки вывела к цели.

— Вот, — сказала хозяйка, появляясь из темноты с веником и шлепанцами, — как следует обметитесь и ступайте туда, где видите — свет виднеется?

Свет пробивался из-под плотных занавесок, скрывавших дверной проём.

Шурик пошуршал в темноте веником, перепрыгнул в шлепанцы, которые были на три размера больше, чем надо, и пошел на свет.

— Кто чужого пустил? — раздалось из темноты стариковское уханье. — Чужой, Нина, там чужой!

— Спите, деда, спите. Это к Мишеньке.

— Окна не распахивайте так! Уходишь из комнаты — окна закрывай! Залезут с крыши! — послышалось с другой стороны.

— Тише, тише, услышат ведь соседи! — шептал третий голос.

Шурик решительно откинул тёмную ткань и оказался в сумрачной полупустой комнате, освещённой большой хирургической лампой. По левую руку располагались мойка, плита, кухонные шкафы и прочая утварь. По правую — стоял голый продавленный диван да дешевый компьютерный стол, за которым, уткнувшись в ноутбук, сидел «пациент».

Окно было завешено такой же тёмной плотной тканью (Шурик признал в ней театральный занавес), что и вход. Рядом с диваном находилась крашеная белой масляной краской дверь, ведущая, должно быть, в соседнюю комнату.

— Здравствуйте, — тихим, ласковым голосом сказал Шурик. По его мнению, именно так следовало разговаривать с пугливыми пациентами.

Но пациент всё равно испугался, нервно прижался к спинке стула и уставился на посетителя.

— Можно, я присяду? Меня Лена пригласила, — ещё тише, ещё ласковее произнёс Шурик.

— Комета, — отвечал Мишенька, — летит к Земле. Упадёт в океан, и волны смоют всю Европу и большую часть Америки. А потом начнутся грабежи и пожары.

— Ужас, — сказал Шурик. Он как раз — в промежутках между поисками ингредиентов для коктейля — редактировал книгу «Сто самых страшных несбывшихся предсказаний» и мог бы рассказать ещё и не такое.

Не дожидаясь разрешения, Шурик сел на диван.

— Ну вот! — снова уткнувшись в компьютер, сказал хозяин комнаты. — Пока мы разговаривали, в Перми маршрутка перевернулась. Есть жертвы.

— Тихо, тихо! — в комнату снова заглянула женщина, открывавшая дверь в квартиру. — Я только возьму лекарство и тут же уйду. Не буду вам мешать.

Она раскрыла холодильник, долго перебирала в нём что-то, переставляла с места на место. Наконец, достала пузырёк с йодом и удалилась.

— А почему у вас занавес вместо двери в комнату? — спросил Шурик.

— А вдруг загорится?

— Что загорится?

— Ну, мало ли. Всё загорится. А дверь заклинит.

— Так занавес загорится быстрее, чем дверь.

— Да? Надо сказать дедушке. Нет, ну вы посмотрите только. В Египте взорвалось. Непонятно что, но наверняка есть жертвы.

— Вы работаете редактором новостного сайта? — догадался Шурик.

— Я? Нет… Я не работаю. Очень страшно сейчас работать: кризис, инфляция. Вдруг уволят. Зарплату не будут платить.

— Значит, ничего не делаете? Гуляете в своё удовольствие?

— Ну да, гуляете. На улицах знаете как сейчас?

— Знаю. Жарковато, но если в тень спрятаться — то довольно приятно.

— Я не об этом. Хотя от жары может случиться солнечный удар. Но знаете ли вы, как выросла преступность за последний квартал?

— Выросла? Большая совсем стала? Может, возьмётся тогда за ум и перестанет быть преступностью?

— Ай-яй-яй! В Торонто из окна небоскрёба упал телевизор — прямо на голову туристам!

— Знаете, меня ведь сюда пригласили, чтобы работать с вашими страхами, — напомнил Шурик, — и даже обещали за это заплатить.

Он запоздало спохватился — про оплату следовало сразу же поговорить с женщиной, которая открывала дверь. Теперь она может заподозрить в нём непрофессионала. А судя по общим настроениям в квартире, от подозрения до вызова наряда полиции пройдёт не более десяти минут.

Но Мишенька успокоил его — деньги будут, столько, сколько положено по таксе. Он уже выяснил в Интернете, сколько стоит обычный приём. Деньги у него есть — он сдаёт свою комнату (кивок в сторону запертой двери, крашеной масляной краской). Сам поэтому живёт на кухне, ну это даже и хорошо. Слышно, как люди по коридору ходят, разговаривают. Не так страшно.

— А что страшного в том, что люди перестанут ходить по коридору?

— А вдруг все умерли? Они же у меня старенькие. Знаете, не очень-то весело оказаться рядом с покойниками.

Шурик вспомнил Кастора. Ну, отчего же — с ним иногда очень даже весело бывает. Мысли о начальстве вернули его к цели посещения: убедиться в том, что страх — действительно страх, и прикрепить к нему для верности датчик. Или не тратить датчика, если страх окажется слишком храбрым.

Тут сомнений быть не могло — всю квартиру следовало погрузить в машину скорой помощи и отвезти на встречу с третьей ступенью.

Страхом дышало всё — интересно, каково приходится человеку, который живёт за крашеной масляной краской дверью? Должно быть, он очень храбрый. Или бесчувственный.

Шурик прислушался к себе — а ему-то страшно тут? Все шуршат, боятся сами и пугают друг друга. Занавес тревожно колышется. Но всеобщая напуганность была такой гротескной, нелепой, что даже сверхчувствительный к чужим эмоциям Шурик не поддался общим настроениям.

Для того чтобы прикрепить к клиенту датчик, следовало выманить его из убежища, ограниченного стенами и компьютерным столиком.

— Значит, на улицу вы не выходите вовсе? — снова спросил Шурик.

— Иногда выхожу. С Леной. Это моя подруга. Мы с ней по Интернету познакомились, она ко мне приходит.

— И вы гуляете по набережной?

— Нет, нет, по набережной — не гуляем.

— Но тут же рядом совсем! Живи я здесь — только и делал бы, что по набережной гулял. А домик Петра! А Петропавловская крепость! Памятник «Стерегущему»! Крейсер «Аврора»!

— Нет, нет. Далеко уходить нельзя — надо за новостями следить. А у меня радиоприёмник сломался.

— А зачем вы следите за новостями?

— Чтоб неожиданностей не было. Если знаешь, к чему готовиться — то можно спастись.

Шурик резко встал с дивана. Отдёрнул занавес, закрывавший окно. Вышел на середину кухни, прошелся в туре вальса с невидимой партнёршей. Подтанцевал к мойке, включил воду. Сунул голову под кран. Выключил воду, протанцевал — на этот раз в жгучих латиноамериканских ритмах — к столику оторопевшего Мишеньки. Наклонился над ноутбуком, отключил питание, не обращая внимания на негодующий писк хозяина. Отодвинул столик (тот был на колёсиках, очень лёгкий). Выдернул перепуганного молодого человека в центр кухни.

— Ну как, очень страшно?

— Почему вы это сделали? У меня там окна были открыты, с новостями, с почтой.

— Я спрашиваю — страшно?

— Нет.

— А ведь я вёл себя неожиданно. Во всяком случае, мне так кажется.

Шурик потряс мокрой шевелюрой.

— Это такая новая терапия, да? — догадался Мишенька, стирая с лица капли.

— Да! Лечение мокрыми брызгами! — Шурик ещё раз встряхнул головой. — Но для того, чтобы закрепить эффект, надо немедленно — слышите, пациент — немедленно! — выйти на набережную. Живо одевайтесь и идёмте. Только там вы начнёте путь… эээ… к освобождению от страха.

Датчик уже лежал в кармане у Мишеньки, но Шурик не мог остановиться:

— Пять недель я буду приходить к вам или звонить по телефону! И все эти пять недель я буду лечить вас неожиданностью! И вы будете слушаться. Да, Михаил? Будете?

— Буду. Вы отвернитесь, я джинсы переодену.

— И никаких новостей по Интернету! Слышите? Только фильмы, которые я посоветую. Ну, ещё иногда можно будет музыку слушать. Я скажу, что надо скачать. Вы переодевайтесь, я список составлю.

Можно же хоть раз в жизни, хоть один-единственный раз воспользоваться служебным положением в корыстных целях? Дома у Шурика Интернет слабенький, и связь всё время обрывается. На работе Цианид следит за перерасходом трафика, налетает как коршун, едва только кто-то из подчинённых задумает скачать что-нибудь для себя лично. А накачать новых фильмов и музык так хочется! Так пусть это сделает Мишенька, и сам заодно порадуется.

— Вот список того, что нужно будет посмотреть и послушать на этой неделе! — распорядился Шурик, протягивая Мишеньке исписанный листок. — Приду в следующий раз — проверю! А теперь — на набережную! Смелее!

Пациент вышел в коридор, ступая осторожно, как по гнилым доскам.

— Нина! Кто у тебя там чужой ходит всё время? — крикнул из своей комнаты старик.

— Тише! Кругом соседи!

— Да закройте же окно! Залезут с крыши!

Шурик и Мишенька вышли в длинный коридор. Дверь мягко закрылась за ними, сам собой защёлкнулся замок. Навстречу шагал, гремя цепями, политкаторжанин в кожаной куртке с заклёпками. Байкер, должно быть. Мишенька приветливо поздоровался с ним и ничуть не испугался.

* * *

Солнце прогнало Дмитрия Олеговича с веранды, но не удовлетворилось тем, что он забился в самый дальний угол в самом тёмном зале, и то и дело подпускало к его столику пучок солнечных лучей. Лучи приближались, наступали, и, казалось, нет никакого от них спасения — а потом они обходили его стороной, как будто брезгуя таким обществом.

Можно было подняться наверх, в квартиру пенсионерки-дачницы, оставившей ключи недостойному доверия Хозяину Места. Но шемобора словно удерживали в зале какие-то силы. Он, почти невидимый в своём тёмном углу, следил за каждым движением Анны-Лизы, за каждой улыбкой Джорджа, то появлявшихся в зале, то исчезавших. Он искал доказательств тому, что они — не пара. Или тому, что они — пара. Нужна была определённость, ясность. Без ясности его мозг отказывался просчитывать варианты. Но эти двое, казалось, сговорились измучить его неизвестностью.

Шли минуты, бежали секунды. Мерно шагали часы. Каждая упущенная минута — как капля холодной воды на темя. Каждый час — как раскалённое клеймо. И уйти нельзя, и сделать ничего невозможно.

Дмитрий Олегович попал в паутину, которую сам же и сплёл. А может быть, закутался в кокон, из которого очень скоро вылетит прекрасная бабочка. Непременно ядовитая, но прежде всего — прекрасная. Уж она-то, эта бабочка, справится с пустячной задачей, которую поставил перед ней учитель.

Эрикссон возник рядом и старательно скопировал озабоченное выражение лица своего ученика.

— Думай, и не смей отступаться. А не то я тебя в должности понижу.

— Отпустите на волю?

— Перепродам в рабство мунгам-каннибалам. Ох, как же глупо ты выглядишь.

— Я уже понял.

— Нет, до этого ты выглядел просто нелепо. А сейчас на тебя уже начинают поглядывать с подозрением. Ты же разговариваешь сам с собой. Меня эти люди не видят — незачем им на меня глазеть. А ты у всех на виду — и разговариваешь с пустым стулом напротив.

Дмитрий Олегович повернулся к стене и сделал вид, что разговаривает теперь с нею:

— С распространением телефонных гарнитур никого уже не удивляют граждане, разговаривающие как бы сами с собой. Может быть, я не сумасшедший, а веду деловые переговоры.

Эрикссон протянул руку, цепко взял его двумя пальцами за подбородок и — даром, что невидимый, да ещё и мёртвый — повернул лицом к себе.

— Сумасшедший, к тому же невоспитанный. Где были мои глаза, когда я тебя вербовал? На меня смотри!

Ученик освободился от холодных мёртвых пальцев — должно быть, в этот момент он был похож на человека, пытающегося отклеить воображаемую накладную бороду.

Солнце сделало новый обманный ход, едва не плеснув ему в глаза пригоршню яркого света. Дмитрий Олегович отпрянул к спинке стула, не отводя, впрочем, взгляда от учителя, и мысленно посмотрел на себя со стороны — только сумасшедший будет вести деловые переговоры по телефону в такой день, в таком месте. Он подозвал официанта и попросил принести шахматы. Человек, играющий в шахматы сам с собою, разговаривающий с этими шахматами, в «Фее-кофее» будет смотреться органично и естественно.

Ингвар охотно включился в игру и даже подвигал фигуры на своей половине доски. Но дельных советов дать не смог — казалось, Анна-Лиза поставила в тупик и его. Вывод, к которому пришли оба — и учитель, и ученик, — был таков: от упрямой девчонки отступиться и взяться за Хозяина Места.

Эрикссон исчез, солнце перебралось в другую часть зала. Дмитрий Олегович машинально перемещал фигуры на доске, за себя и за противника. У Ингвара не было никаких шансов на победу.

Сумасшедший с шахматами не должен был привлекать внимания, однако его заметили.

— Ну, как результат? Кто победил? — спросил вкрадчивый женский голос.

— Я победил.

— Почему-то я в этом не сомневалась, — ответила собеседница и поставила на свободный стул школьный ранец.

Дмитрий Олегович поднял глаза. Рядом с ним стояла героиня светских скандалов, икона стиля и законодательница мод — Алиса Владимирская.

Всякий раз, увидев её портрет на обложке журнала или услышав упоминание об этой персоне, он морщился и уходил в себя. Когда-то давно он увидел в ней носителя желания и во что бы то ни стало решил добиться подписания договора. Ошибка, едва не стоившая ему жизни.

Она, конечно, не узнала его — в прошлый раз он явился ей в маскарадном костюме Доктора Психеоса. Впрочем, он и сейчас похож на психа — на психа, играющего в шахматы с воображаемым мёртвым учителем.

Но Алиса сама чувствовала себя сегодня немного сумасшедшей: она уже взбудоражила модную публику на утреннем показе мод, а также в двух ресторанах и на одном закрытом фуршете. Её ранец попал в объективы десятков телекамер, сотен фотоаппаратов. И вот, по пути на очередную вечеринку, она попросила водителя остановиться рядом с «Феей-кофеей». Зачем? Может быть, просто отдохнуть — ещё в прошлый раз она почувствовала, как легко здесь дышится. А может быть, она снова захотела увидеть Джорджио?

Но хозяина видно не было, и она, окинув публику оценивающим взглядом, выбрала одинокого шахматиста, спрятавшегося в дальнем углу.

— Сыграем? — спросила Алиса, указывая на доску. И, не дожидаясь ответа, села напротив.

— Какая ставка? — лениво спросил Дмитрий Олегович, расставляя фигуры.

— Если выиграю я — я выиграю. Если выиграешь ты — можно придумать способ романтически поразвлечься.

— Не готов, — шемобор потянулся к доске, чтоб смешать фигуры, но в последний момент его руки замерли и опустились на стол.

— Если не готов — ты всегда можешь поддаться в самый последний момент.

— А ты поддаёшься?

— Довольно часто. Но моим противникам это не помогает. Я и сейчас могу поддаться, если хочешь. Ты интересный.

— Нет уж, если играть — то играть честно.

— Честно? Тогда у тебя не будет никаких шансов. Мужчины слабее женщин. Надо быть с вами снисходительной.

— Какая прелесть.

— Это не прелесть, это реальность! Но мужчины сами виноваты. Не нынешние, а прошлые. Они слишком долго убеждали женщин в том, что они — второй сорт. А женщина так устроена, что ей приятно верить мужчине. И вот она старалась, старалась изо всех сил быть лучше, ещё лучше, и ещё. Чтобы стать мужчине ровней. Ведь он — как ей казалось — очень страдал от того, что вынужден терпеть рядом с собою второй сорт. И вот наступил такой момент, когда все женщины, сколько их ни есть, даже самые старые старухи, даже самые свеженькие младенчики, стали настолько лучше мужчин, что те уже не могут этого не признать. И женщина, веками копившая силу, внезапно поверила в себя. А сила, помноженная на веру — это такая страшная сила! Так что мужчины сразу оказались в отстающих. Но им это пошло на пользу — они ведь тоже начали развиваться.

— Тогда тем более не поддавайся. Пускай я буду развиваться.

— Мне кажется, ты и так развиваешься. Потому что тебе это нравится, а не потому, что женщины всего мира стоят на трибунах и кричат: «Вперёд! Становись лучше!» Кстати, тебя как зовут?

— Дмитрий.

— Волшебно. А меня — Алиса. Но ты же узнал, правда? Только вида не подаёшь, потому что воспитанный.

— К слову о воспитании. А почему мы сразу перешли на «ты»? Так теперь модно?

— Мне показалось, что мы с одной планеты. И не нужно разводить церемонии. Ну, начали?

Разыграли очерёдность ходов. Алисе достались белые, она ходила первой.

Игроки молча передвигали фигуры. Время шло неумолимо, но Дмитрию Олеговичу уже не казалось, что он растрачивает его зря. Эта Алиса была совсем не похожа на девочку, за которой погнался молодой неопытный шемобор. И уж тем более она не была похожа на образ, растиражированный модными журналами. Она была — как будто сама по себе, вне чужих представлений о собственной персоне. Даже дурацкий школьный ранец был рядом с ней уместен.

Он сразу понял, что поддаваться не надо, и почти уже готов был к проигрышу, как вдруг Алиса допустила две незначительных ошибки. Кажется, она не воспринимала противника всерьёз. Шемобор занёс руку над фигурой — вот сейчас он делает ход сюда, она отступает, и — мат. Но в последний момент он передвинул другую фигуру. И на следующем ходу сам получил мат.

— Ты поддался. Ты думаешь, я обижусь, если проиграю? Многие так думают. Ну и сами дураки, надо внимательно слушать правила. Тогда я поеду дальше.

— Мы ведь сыграем ещё?

— При случае. Играть можно сколько угодно раз, ставки те же. Впервые играю с мужчиной, которого интересует не выигрыш, а сама игра.

— Впервые играю с девушкой, которая умеет выигрывать. Выиграть красиво — большое искусство. Я видел не так много людей, овладевших им в совершенстве. И ни одной девушки. Ты — лучшая в мире девушка. И тебе в противники нужен лучший в мире мужчина.

— Лучшей в мире девушке нужен мужчина, который идеально подходит для лучшей в мире девушки, только и всего. Подумай об этом.

Алиса легко поднялась со стула, подхватила ранец. Вновь окинула публику оценивающим взглядом. Обернулась, помахала проигравшему кончиками пальцев. И выпорхнула на улицу, в плавильный котёл июньского дня.

* * *

Константин Петрович вошел в кабинет шефа, бесшумно притворил дверь.

Даниил Юрьевич разговаривал по телефону.

— Пишите, — сказал он в трубку.

Повисла пауза, видимо, на том конце ему развёрнуто отвечали.

— Несите, — ответил через некоторое время шеф.

Снова пауза. Собеседник был многословен, Даниил Юрьевич — лаконичен.

— Звоните, — произнёс он, повесил трубку и повернулся к заместителю. — Начинающие авторы такие ушлые стали — просят соединить со мной, и не менее. Молодой человек, очень бойкий. Предлагал нам серию романов с продолжением, которые будут иметь невероятный успех.

Константин Петрович присел на стул рядом со столом шефа и, поправив очки, заметил:

— Это мы уже много раз слышали. Можно ли взглянуть на образцы его работ?

— Изволь, — Даниил Юрьевич повернул монитор к своему заместителю. Константин Петрович прищурился и прочитал вслух:

— «На влажной апрельской земле в позе сфинкса лежала бродячая собака». Ну… Хорошо, а что дальше?

— А дальше — только за предоплату. Молодой человек написал эту строчку и думает, что сможет написать и другие. Но ему важно знать — имеет ли смысл его работа? Он хочет гарантий. Он хочет заключить договор. И аванс вперёд, потому что ему будет не на что жить, коли он уволится и станет писать для нас про бродячую собаку на апрельской земле. Пригрозил, что отнесёт свои работы нашим прямым конкурентам, если я огорчу его отказом.

— Я его понимаю. Без гарантий я бы тоже не стал работать.

— Это слова коммерческого директора. Но мне только что звонил писатель. Писатель, возможно, неплохой, который хочет просчитать все риски прежде, чем браться за перо.

— Нормальное желание.

— Для коммерческого директора, повторюсь. Или — для руководителя издательского филиала. Для нас с тобой — совершенно нормальное. Но писатель — другое дело. Иная игра, иные правила. Всегда — риск, всегда — неоправданный. Проблемы не с той, так с другой стороны. Но люди, люди! Если в прежние, не столь отдалённые от сегодняшнего дня, времена писатель прикидывал, так ли уж велик ли его роман, чтобы идти из-за него на Голгофу — и тут никто его не осудит, то сейчас опасаются поступиться даже самым малым. Боятся остаться без отдыха в Турции и последней модели айфона. И остаются в итоге с нереализованным замыслом. Перед смертью будут листать на айфоне фотографии из Турции и высчитывать: а не продешевили? Может, хотя бы один замысел стоило реализовать? Кстати, о замыслах. Мы принимаем предложение, которое нам вчера по факсу прислали? Ты ведь по этому вопросу зашел?

— Да. Надо принимать. Я просчитал все варианты — даже при худшем раскладе мы остаёмся в выигрыше. Но меня смущает их генеральный.

— Вот он как раз не должен тебя смущать. Его нет.

— Как нет? Он умер?

— Это я умер. А его просто нет. Фирма зарегистрирована на несуществующего человека. Я у Кастора спросил, он перепроверил. Такого нет, и никогда не было.

— Тогда хорошо. Тогда наши шансы растут.

— Ну, стало быть, иди, составляй обоснование для Москвы, я подпишу.

Константин Петрович продолжал сидеть на стуле.

— Что-то ещё?

Он замялся, потом выставил защиту и признался:

— Тут получается, что у Шурика эта история с ранцами складывается удачно — ну, помните, мы смотрели и поняли, что ничего там не сделаешь. А он вот исхитрился как-то… Но ведь я сделал точные расчеты. Значит, я ошибся? Это унизительно.

— Ты ни в чём не ошибся, расчеты были верны. Но ты же знаешь — Шурик никогда ничего не высчитывает, и иногда это помогает ему добиваться того, во что никто не верит. В этом он прав.

— Если он прав — значит, я неправ?

— Правда — это не уравнение, в котором икс — обязательно квадратный корень тройки, помноженной на четыре восьмых.

Константин Петрович замер, пытаясь сосчитать в уме, потом вытащил из кармана калькулятор.

— Думаешь, я тебе формулу вычисления правды сдал? Как бы ни так. Правду нельзя определить опытным путём, иначе бы существовала специальная наука — правдология. Её бы преподавали в школах, по ней бы сдавали экзамены. Правда одного человека может быть похожа на правду другого человека — но только на первый взгляд. Например, ты говоришь: этот стул — зелёный. И я с тобой согласен. Но ты имеешь в виду, что стул не должен быть зелёным, это некрасиво, просто даже неприлично. А я полагаю, что зеленые стулья ничем не хуже прочих, а этот вот конкретный — даже существенно их лучше. Если мы обменялись мнением только по поводу цвета стула — у нас с тобой одна правда на двоих. Но если копнуть глубже — всё, поссоримся.

— А как оно на самом деле? Зелёный стул — хорошо или плохо?

— Давай спросим у стула?

Коммерческий директор подпрыгнул и повернулся лицом к стулу, ожидая увидеть на спинке вырезанную физиономию, которая внезапно оживёт, но этого не произошло.

— У стула — своя правда, — сказал шеф, как о чём-то совершенно обыкновенном. — Но нам это не поможет, скорее помешает. Мы с тобой видим этот стул со стороны, он же судит о себе, глядя изнутри.

Константин Петрович осторожно сел на место, готовый в любой момент подпрыгнуть и бежать прочь, если стул, глядя изнутри себя, начнёт судить слишком резко и противоречиво.

— Как же понять, кто прав? — помолчав, спросил он.

— Зачем тебе?

— Тогда я буду знать правду.

— И что это даст?

— Осознание того, что я владею правдой. И возможность действовать по правде.

— Правда — самая непостоянная величина.

— Но в данный-то момент? В чём она заключается?

— С точки зрения стула?

— С вашей точки зрения!

— Ты хочешь, чтобы кто-то — например, я — пришел и решил за тебя, что правда, что неправда, почему звёзды частые высыпают на небе каждую ночь, почему солнце красное восходит на восходе, а заходит на закате, а не наоборот?

— Я хочу, чтобы вы объяснили — кто прав в данной ситуации. Я или Шурик? Я готов смириться с поражением. Но мне необходимо знать его причину!

— А-а-а, так тебе не нужна правда! Так бы и сказал. Ты просто хочешь стать хорошим, самым лучшим. Или, если не удастся стать хорошим сегодня — то хотя бы выведать, как стать им завтра и навсегда.

— А кто не хочет стать хорошим? — строптиво повёл плечом коммерческий директор.

— Тот, кто уже хороший. Костя, ты уже хороший. Такой хороший, что если ты именно в этом вопросе окажешься неправ, то на твоём безупречно сидящем нимбе не появится ни пятнышка.

Константин Петрович потянулся к голове, чтобы ощупать нимб. Потом стряхнул наваждение, и вместо нимба поправил очки.

— Такая правда мне нравится! — улыбнулся он.

— Тогда иди к себе, пиши обоснование в Москву.

Даниил Юрьевич достал из ящика стола папку с документами и углубился в чтение. Разговор был окончен.

* * *

Весь день Денис ощущал, как реальность ускользает от него. Со стороны, конечно, этого нельзя было заметить: он последовательно выполнял всё намеченное, вежливо отвечал на вопросы коллег, помог Шурику отодвинуть стол, чтобы достать завалившуюся за него визитку, а заодно — четыре ручки, прошлогодний ежедневник и видеокассету с фильмом «Даун-Хаус», принадлежащую неизвестно кому.

Но какая-то важная и очень значительная часть Дениса — возможно, та самая, что помогает ему прочитывать чужие желания — была далеко от офиса Тринадцатой редакции, она находилась во дворе, на детской площадке и переживала снова и снова встречу с девочкой с трёхцветными волосами. Называть её «Дереза» — даже мысленно — Денис не решался. Пока она — просто девочка с трёхцветными волосами, это героиня второго плана. Но стоит дать ей имя — и всё. Она станет главной. А как можно позволить такому человеку стать главным? Ведь в мире тогда воцарится хаос!

Вот, к примеру, что означает странное время «после полдника»? Денис заглянул в Википедию и убедился в том, что даже статьи такой не существует — «полдник». Да и все упоминания этого слова относились не к конкретному временному отрезку, а к списку блюд, которые следует подавать на полдник школьникам, младенцам, больным в санаториях, и так далее.

Денис окончательно запутался и решил обратиться за помощью к Наташе. Одна девушка легко объяснит то, что имела в виду другая — подумал он.

— После полдника? Ну, это значит — часов в пять, — не задумываясь, ответила Наташа.

— А почему бы тогда не сказать — встретимся в пять часов?

— Чтобы иметь путь к отступлению. Если опоздаешь. Или повод поворчать — если придёшь пораньше.

— Но зачем эти сложности? Если можно назначить точное время, удобное всем?

— У тебя ведь не деловое свидание. А личное, — улыбнулась Наташа.

— Я бы…

— А любовь не назначает точного времени. Она падает на тебя с крыши внезапно, как ловчая сеть. И ты барахтаешься в ней. И время уже не имеет значения.

Как ни странно, такое объяснение вполне удовлетворило Дениса.

Ровно в пять часов, минута в минуту, он сидел на скамейке под своим окном, возле детской песочницы и читал Жюль Верна.

Солнце нагрело скамейку и ушло дальше. Тень накрывала весь двор, воздух был тёплый и свежий, как только что испечённый крендель. Деревья лениво переговаривались в вышине, едва шелестя листьями.

Никогда ещё Денис не вносил в свой ежедневник таких противоречивых и неконкретных записей. «С 17:00 до 20:00. Сидеть во дворе и читать книгу. Если придёт — по обстоятельствам».

Он не написал «Если придёт Дереза», не написал даже «Если она придёт» — из какой-то внутренней робости. Это бы выглядело так, словно… словно между ними уже проскочила искра и отношения неизбежны. Но это не так. Они просто познакомились и договорились о встрече. Ничего особенного.

— У-у-у, привет! — раздалось где-то над ухом. — А вот и я! И я как раз вовремя!

Дереза перепрыгнула скамейку и встала напротив Дениса, руки в боки.

Денис посмотрел на часы.

— Значит, «после полдника» — это без четверти шесть?

— Сколько? Ещё шести нет? А я думала — полпятого. Ну, ты же уже здесь. Значит, я вовремя. Чего читаешь? Интересно?

— Очень интересно.

— А, Жюль Верн. Ну да, раньше умели писать интересные книги. А сейчас всё сплошная нудятина. Я лучше кино посмотрю.

— Почему же, сейчас выходят интересные книги. Просто о них не принято говорить. Современному культурному человеку очень стыдно читать интересную книгу. Книги возведены в статус «высокого искусства». Если тебе книгу читать интересно, если сюжет захватывает — то ты уже не оттачиваешь интеллект, а получаешь удовольствие. «Не ври себе, — говорит читателю внутренний голос, — пойди, посмотри блокбастер!» Иногда до смешного доходит: люди читают книги неинтересные и при этом не несущие особых смыслов. А интересные книги со смыслом остаются в стороне. Ведь они же — интересные! А интересность — это ловушка. Она захлопнется за твоей спиной и не выпустит, пока не дочитаешь книгу до конца.

— Ты такой умный. А мне танго не понравилось совсем. Партнёр совсем отмороженный достался. Тренер ему кричит: «Больше страсти, или я принесу плётку!» А он мне: «Сегодня вечером „Зенит“ играет, как думаешь, с каким счетом он выиграет?» А я ему: «Да продует твой никчёмный „Зенит“!» О, сколько было страсти!

— А где твой пёсик?

— Ануцыц? С ним папина очередь гулять. Он вечером любит бродить и отдыхать от всех. И от работы, и от меня. Ну, пошли и мы шляться? Давай дворами до Плуталова, потом по Бармалеева, через Подрезова и на Подковырова. А в Матвеевском садике посидим, отдохнём.

— А ты не заплутаешь? — спросил Денис, убрал в сумку книгу и достал карту города, чтобы проверить маршрут.

— Не заплутаю! И Бармалей на бумере нас не подрежет! А не то мы его так подковырнём — своих не узнает! Со мной ты в безопасности.

Шагая рядом с ней, Денис слышал в воздухе непрерывное гудение. Гудение становилось то чуть слышным, неразличимым, то довольно громким, как магнитола в автомобиле слабослышащего водителя. В такие моменты Денису хотелось убежать куда-нибудь на край света и, зацепившись за этот край, повиснуть на руках, и отжиматься, пока хватит сил.

«Хочу причёску как у Леди Гаги; пусть Денис возьмёт меня за руку; вот бы мне летать, как этот воробей, я бы на крышу залезла, вон на ту, или лучше на этот эркер, хоть он и обвалится скоро; хочу петь, как Алина Орлова; дали бы мне кучу денег, чтоб до конца жизни хватило; сейчас бы выпить кофе с вот такой шапкой пены; хочу сниматься в кино; хочу, чтоб немножко дождик покрапал; хочу, чтобы здесь не было этого уродского дома и можно было пройти напрямик, а не в обход…»

Обычно Денис не слышал чужих сиюминутных хотений. В последнее время он научился глушить даже выполнимые заветные желания — после того, как чётко осознавал, чего же хочет носитель. Но Дерезу он заглушать не хотел — или, вернее, не мог. Находясь рядом с нею, он впитывал её кожей, чувствовал каждым нервным окончанием, и это наполняло его мир светом, цветом и звуком. Даже если звук превращался в гудение бесконечных суетных «хочу». Денис слушал эти «хочу», сжимал кулаки, но терпел и не выставлял защиту. Потому что зачем тогда жить, если огораживаться от такого чудесного создания природы стеной из ментальных практик?

* * *

Дмитрий Олегович всё ещё сидел за столиком в углу, и передвигал на доске шахматные фигуры, когда перед ним словно из-под земли вырос Джордж с двухлитровой бутылью в руках, и жестами и мимикой дал понять, что традиции нарушать не следует.

Они крадучись выбрались из кафе через чёрный ход, как в школе, когда тайком бегали курить через спортзал, пока физрук не изловил их и не заставил отжиматься от пола пятьдесят раз. Ни один, ни другой с задачей тогда не справились. И вынуждены были каждую большую перемену приходить сюда и отжиматься — до тех пор, пока норматив не был сдан. Ха, если бы после этого Дима и Жора бросили курить! Как бы ни так! Они нашли другой тайный путь на волю, и никто им был не указ.

Сейчас, поднявшись по лестнице, они, не сговариваясь, свернули к квартире доверчивой старушки, оставившей ключи вероломному соседу.

— Боишься, что Анна-Лиза нас застукает? Застукает скалкой? По голове? — ухмыльнулся шемобор.

— Да нет, что ты. Она вообще уехала заказы развозить. Просто… давай для разнообразия тут посидим? Если ты не возражаешь?

— Совершенно не возражаю. А что мы будем дегустировать на этот раз? Очередную настойку на понтах с хреном?

— Да ну, простую грушевую. Лёгкий вариант для жаркой погоды.

— Ага, лёгкий вариант. И поэтому два литра — а то вдруг не опьянеем?

Они вошли в духоту нагретой солнцем квартиры. Крашеный деревянный пол был тёплым, можно ходить босиком. В комнате обнаружились тропики. Зато на кухне царили приятная сырость и прохлада: дом был построен так, что окно кухни находилось в небольшой стенной нише, буквально в метре от окна лестничной клетки. Это было не очень комфортно с точки зрения соблюдения неприкосновенности личного пространства: если шторы не задёрнуты, любой может увидеть, как ты поутру, ещё не проснувшись, жаришь яичницу, или бродишь вечером в одних трусах в поисках снотворного, которое должно быть где-то в ящике стола. Но пусть эти проблемы волнуют хозяйку квартиры. Сейчас такое устройство дома позволяло двум друзьям чувствовать себя в кухне вполне комфортно — как в каком-нибудь пивном подвальчике, расположенном на узкой средневековой улице.

— Ты с чего вдруг про шахматы вспомнил? — спросил Джордж, по-хозяйски доставая из старенького буфета пожелтевшие лафитники.

— Да так. Очень интересная девушка заходила. Предложила сыграть партию. Ставка — она сама. Если бы я победил, то…

— Но ты проиграл.

— Я поддался.

— И она назвала тебя, конечно, слабоумным слабаком?

— Нет. Она сказала — впервые играю с мужчиной, которого интересует сама игра.

— А тебя правда интересует только игра? — с сомнением спросил Джордж, разливая по рюмкам «простую грушевую настойку». В самом деле, запахло грушей.

— Теперь не уверен, — пригубив, признался шемобор.

— Тогда зачем поддался? У тебя же — вон — хата свободная. А она тебе понравилась…

— И даже не просто понравилась. Она права — мы с одной планеты. Поэтому выиграть её у неё в шахматы было бы слишком просто.

— Зачем обязательно всё усложнять?

— Лучше сначала усложнить, чем потом оказаться в ловушке. Не хочу повторять твоих ошибок.

— Ошибок? Каких ошибок?

— Анна-Лиза — венец творения. Она слишком хороша для тебя, и ты это сам знаешь. Она тоже это знает, но пока что не прислушивается к себе. И ты думаешь, что так будет всегда. Но однажды ей надоест — и ты будешь неприятно удивлён тем, что последует за её прозрением.

— В какой древнегреческой трагедии ты почерпнул этот сюжет?

— В какой бы ни почерпнул. А чтоб трагедия не случилась с тобой — советую потихоньку начать отдаляться от Анны-Лизы. Сантиметр за сантиметром. Чтобы потом, когда грянет гром — не сгинуть под лавиной, которая сойдёт на тебя с горы. А она непременно сойдёт, это вопрос времени. Чем дальше ты в этот момент будешь от Анны-Лизы — в эмоциональном смысле, — тем больше у тебя шансов спастись. Подожди, не надувайся так. Спастись самому — и спасти отношения! Которые можно будет через какое-то время восстановить, если хотя бы один из вас будет сохранять холодный и трезвый рассудок. На неё я не надеюсь. А вот ты способен. Поверь, мне нравится то, что с вами произошло. И я бы хотел и впредь приезжать в гости к довольным и счастливым людям, своим старым друзьям.

И так далее, и так далее. И ещё три вагона искусного вранья, способного посеять сомнение в душе даже очень уверенного в себе человека.

— Ты освободился от родительской власти и сохранил со своей семьёй хорошие отношения — молодец! — вскочил со своего места Дмитрий Олегович и воздел к потолку рюмку, так, словно собрался произнести тост. — Теперь ты на новом уровне, и задача усложняется. Ты попал в плен. В плен дома, который никогда не отпустит тебя живым. В плен отношений. В плен своего представления об этих отношениях. И о том, каким должен быть хозяин небольшого легендарного кафе — ты же веришь, что лет через двадцать здесь всё порастёт легендами, шагу нельзя будет шагнуть, чтобы в легенду не вляпаться? И старички будут говорить: о да, да, я был здесь с самого начала, а теперь уже не то.

— Ты что-то путаешь. Я — свободен. А вот ты работаешь на своего бывшего босса из Швеции. Так и не отпустил тебя этот гад?

— Так и не отпустил. Дал вот только немного свежего воздуха глотнуть. Сдохну я в его подвале. А ты — ты ещё можешь разорвать свои цепи! Ведь абсолютной свободы тебе не видать всё равно. Ты — как и я, как любой человек — помещён в тюрьму, именуемую тело. Эта тюрьма возможна только на планете Земля — пока не доказано, что остальные планеты тоже «обитаемы». «Обитаемы» — это значит, застроены тюрьмами, вышками, заборами с колючей проволокой. По-настоящему свободный дух переносится с планеты на планету, и тело не сковывает его, не стреноживает, не держит на месте. Спасибо тебе, тело. Спасибо тебе, планета Земля.

Шемобор плюхнулся на табуретку и одним глотком опустошил свою рюмку.

— «Весь мир — тюрьма! И превосходная!» — с иронической патетикой процитировал Джордж, подливая грушевой настойки. — От древнегреческой трагедии мы переходим к театру Шекспира.

— И ничего смешного! Думаешь, Шекспир гений потому, что много чего написал? Ничего подобного. Если вчитаться в его пьесы — найдёшь ключи к самым неприступным дверям. Попробуй как-нибудь.

— Непременно. Ну, допустим, мир — тюрьма, тело — одиночная камера, и что, и как ты планируешь жить дальше? Побег? Или досрочное освобождение за примерное поведение?

— Побег невозможен. Вернут и новый срок припаяют. И с поведением всё сложно. Мы же живём в тюрьме, мы родились в тюрьме, мы существуем по тюремным законам. И то, что нам здесь кажется «примерным поведением» — на воле может стать дополнительным отягчающим обстоятельством.

— Ну, не знаю. Есть же стандартный набор: не убий, не укради, — задумчиво протянул Джордж.

— А если убийство — единственно возможный способ освободить своих товарищей досрочно? Пожертвовать собою, но других выпустить?

— В маньяки пойдёшь?

— Никуда я не пойду. С моей тюремной логикой. Остаётся только смотреть сквозь зарешеченное окошко и надеяться, что не попадёшь в карцер.

Повисло молчание. Джордж поднялся с места, потянулся, подошел к окну и поглядел сквозь него: о чём думали строители, когда возводили это здание? Зачем окна посажены так близко, почему они уставились друг на друга, не мигая?

— Ну, а как твои отношения с Питером? — спросил он, возвращаясь к столу. — Что-нибудь новое появилось, или по-прежнему продолжаешь его ненавидеть?

— Ненависть — неправильное слово. Страх зайти слишком далеко и сойти с ума — вот как это называется. В этом городе, только в нём, я вижу — почти наяву — своё не случившееся. Мгновение, кадр — я на кухне в родительской квартире. Вспышка — я жду кого-то возле памятника Кутузову у Казанского собора. Ещё кадр — я паркуюсь рядом со Смольным. И точно знаю: всё это действительно могло быть со мной. При ином жизненном раскладе, но ровно в этот самый момент. Город без предупреждения швыряет меня в эту альтернативную реальность и тут же вытаскивает назад.

— Дежавю навыворот, — подсказал Джордж.

Дмитрий Олегович достал из кармана ручку, нацарапал на бумажной салфетке слово «дежавю» и прочитал задом наперёд:

— Юважед. Доктор, у меня — юважед. Что мне делать, доктор?

— Вы совершенно здоровы, больной. Могу прописать вам ещё рюмочку — и побольше оптимизма.

— Не люблю оптимистов. Не понимаю. Они не знают чего-то такого, что знаю я. Чего-то очень важного про эту жизнь. Уроки жизни они не воспринимают. Думают — это не урок, это просто стечение событий. Им повезло. Я не просил об этом знании. Но я не понимаю, что из того, что я знаю, мне надо забыть, чтобы стать оптимистом. Я бы забыл. Я умею забывать.

— А может быть, наоборот — оптимисты знают что-то, чего не знаешь ты?

— Этого я не знаю.

Бутылка подходила к концу. Джордж доходил до нужной кондиции. Теперь следовало оставить его наедине с мыслями о том, что он недостоин Анны-Лизы.

— Я, пожалуй, пойду, прогуляюсь, — медленно, словно стараясь казаться трезвее, чем он есть на самом деле, проговорил Дмитрий Олегович. — Летом приятно ходить по городу, причём, всё равно по какому. Везде что-то растёт, что-то пробивается сквозь асфальт.

— Надо же! Тебе всё-таки не чужда любовь к жизни.

— Ну да. Я иду, гляжу вокруг и явственно вижу картину разрушения, проступающую под внешним благополучием. Я представляю, что двадцать или тридцать лет назад все люди вымерли. Здесь или вообще везде. И растения, которые пока ещё робко пробиваются сквозь асфальт, уже разрушают стены домов. Папоротники разрастаются в квартирах, питаясь соками бывших хозяев планеты. Весь мусор цивилизации засыпан толстым слоем пыли, почти погребён под буйной растительностью. И тишина. Даже птицы молчат — боятся, что с ними случится то же, что с людьми. Только шумят кроны высоких деревьев.

— Все, значит, умерли, а ты остался?

— И я умер тоже.

* * *

Поезд, который должен был отвезти любознательного француза в карельские леса, в край озёр и берёз, отходил в час ночи. Когда Лёва, оставив писателя в машине, под присмотром сестёр Гусевых, заглянул в книжный магазин, он понял, что в Карелию автор сегодня не уедет. Если, конечно, не рискнёт обидеть отказом добрую половину поклонников, явившихся за автографом.

Но отступать было поздно. И Лёва скомандовал своему войску «Вперёд!»

Марина с Галиной шли первыми, прокладывая в толпе дорогу. По левую и правую руку от оглушенного криками, ослеплённого вспышками и совершенно потерявшегося француза шагали местные охранники. Замыкал шествие Лёва. Дойдя до сцены, перегруппировались. Охранники и сёстры Гусевы остались внизу, чтобы сдерживать людей, а Лёва с писателем взобрались на сцену. Здесь уже полчаса, изнывая от скуки, поджидал их переводчик.

Писатель сел за столик, обречённо посмотрел в зал и сказал:

— Дорогие русские читатели, я очень тронут таким приёмом. Но я писал два года без перерыва, с утра до ночи, без выходных. Пожалуйста, отпустите меня сегодня на поезд. Я так хочу отдохнуть!

Переводчик утирал слёзы, когда транслировал публике это заявление.

Читатели перехватили поудобнее заранее купленные книги, которые должен был украсить автограф мастера, и приготовились к бою. В задних рядах началось волнение. Кто-то подбивал к бунту. «Сжечь магазин, если автографов нам не даст!» «Да что магазин — поезд давайте захватим, чтоб он не уехал!» «А может, сразу на Зимний двинемся, по Невскому, громя по дороге суши-бары и винные лавки?»

— Давайте считаться с пожеланием человека, благодаря которому все мы здесь собрались! — гаркнул Лёва.

Бунтовщики в последних рядах не унимались.

«Это что за карапет? Чего это он командует?»

— В новой книге я обязательно напишу о том, как мне понравился ваш город, — робко сказал писатель, чтобы разрядить обстановку. — Сегодня мне показали памятник Чижику. Я бросал в него монетки, ни разу не попал. Ещё я видел памятник Пушкину и Достоевскому, и ел пельмени с берёзовым соком.

— Вы Пушкина с Достоевским уважаете? — крикнул в толпу Лёва, после того, как переводчик отложил микрофон. — Два шага назад, быстро!

«Мы сейчас из тебя Чижика-Пыжика сделаем!» — ответили из первых рядов.

В Лёву полетели десятикопеечные монеты и даже рубли. Он уворачивался от них, думая при этом, что Костя Цианид, окажись он на его месте, переловил бы все монетки налету. Зубами. Как пули.

Поток пожертвований быстро иссяк. «Потом всё подберу! — пообещал себе Лёва — И отдам первому попавшемуся нищему!»

— Я вижу, что у многих из вас в руках моя предпоследняя книга. Я тоже люблю её больше всего. Недавно мне написали из Голливуда и попросили дать её для экранизации. Я отказался. Я хочу, чтобы мой главный роман экранизировали во Франции, — вновь попытался усмирить толпу писатель. Но сделал только хуже. Публика взревела и кинулась на штурм.

— А ну тихо стоять и слушать меня! — заслонив собой столик, на сцену вскочила Галина Гусева. Марина встала за спиной у француза. В руке у неё был нож для разделки мяса.

Ряды читателей смешались. Задние ещё по инерции рвались вперёд, но передние уже поняли, что шутки кончились — и отступали.

— Сейчас мы мирно, чтобы не позорить нашу культурную столицу, встанем в очередь, — поигрывая невесть откуда взявшимся обрезком трубы, объявила Галина. — Получил автограф — отвалил, дал место следующему. Хочешь фотографироваться — фотографируйся, автографа не получишь. У каждого — ровно минута. У меня есть песочные часы. Я буду следить. И тогда все всё успеют. Устраивает вас такой расклад?

— Да-а, — вразнобой ответили читатели.

— Вот ты, — Галина указала обрезком трубы на мальчика в больших квадратных очках, — будешь первым. Всем строиться. Первый пошел! Второй пошел!

Француз глубоко вздохнул, расчехлил ручку и начал подписывать книги. Ну, ничего. Завтра в это же самое время он будет лежать под сосной, на берегу озера, покусывая травинку. Сосредоточиться на этой травинке. Собраться. Главное, что он теперь успеет на поезд.

Галина подгоняла замешкавшихся. Марина следила за тем, чтобы каждому досталось немного внимания автора. Переводчик, не прекращая говорить, отработанным движением достал из внутреннего кармана пиджака флягу, отпил хороший глоток, поделился с Лёвой.

Читатели слились в одну массу, шевелящуюся, щёлкающую аппаратами, протягивающую писателю подарки или книги для подписи.

— Полезай на сцену, чего застыл? Клади книгу. Следующий приготовился! — мерно, словно метроном, повторяла Галина.

— Куда две книжки суёшь? Какому ещё другу? Вот сам бы пусть и приходил! А ну, шмакодявка, убрала губы в карман! Я тебе дам — целоваться! Это человек, а не плюшевая игрушка, не надо его тискать! — покрикивала Марина.

Писатель, как автомат, подписывал книги, улыбался смущённой, усталой улыбкой, фотографировался со всеми желающими. Хороший парень. Лёва вспомнил Йозефа Бржижковского — страшно представить, какой он поднял бы шум, если бы на него такие толпы навалились. Впрочем, таких толп он никогда ещё не собирал и вряд ли когда-нибудь соберёт — не массовый он автор, хоть и популярный.

Казалось, что налаженный Бойцами механизм не даст сбоев: читатели смирились с тем, что каждому достанется не больше минуты драгоценного писательского внимания и не роптали. Даже бунтовщики из последних рядов утихли. Впрочем, они умудрились как-то просочиться в начало очереди и уже бродили по магазину, прижимая к груди книги с драгоценным автографом.

Какой-то полноватый парень в серой футболке и синих джинсах протянул писателю не книгу, а распечатку текста на трёх листках — видимо, рассказ.

— Подпишите каждый листок внизу, — сказал он по-французски.

Писатель устал, он в самом деле два года работал почти без отдыха, и потому уже не понимал, в какой он стране и в каком городе, что подписывает и кому, на каком языке и с какой целью. Договор, говорите? В трёх экземплярах? Да пожалуйста. Только отпустите меня отсюда, я так хочу отдохнуть от всех, в том числе и от ваших восторженных физиономий!

Лёва сначала не понял, что его так встревожило. А когда понял — коршуном налетел на полноватого парня, вырвал бумаги у него из рук, сделал знак переводчику, что всё под контролем, схватил собирателя автографов за шкирку и уволок в подсобное помещение.

— Вы чего дерётесь? — хмуро спросил парень, поправляя воротник футболки.

— Ты что ему подсунул? — рявкнул Лёва и уставился на бумажки.

«Договор купли-продажи души» — значилось в заголовке.

— Что-о? — подпрыгнул Разведчик.

— Лёв, всё нормаль? — заглянула в подсобку сотрудница магазина. — Помощь нужна?

— Позови сюда моих бабулек. И вместо каждой по три охранника на сцену.

— Серьёзное что-то? Охрану, может, предупредить? — встревожилась девушка.

— Да мы разберёмся, тут это… Промышленный шпионаж.

— Писателя у вас перекупить хотят? Берегите его, у нас благодаря ему сегодня продажи, как в предновогоднюю неделю.

К приходу Бойцов парень в серой футболке понял, что дела его плохи, и был готов на всё.

— Ваш клиент, — указал на него Лёва. — Посмотрите, что он писателю дал на подпись!

— «Договор купли-продажи…» — начала читать Галина, и передала бумаги сестре. — Что это за фуфло? Чувак, это что вообще такое, я тебя спрашиваю?

— Ну это просто так… Это я так…

— Мочить гада, и без всяких разговоров. Надо же, какой наглый! — прыгал Лёва.

— Обожди, — остановила его Марина. — Это просто бумажки. Настоящий договор выглядит совсем не так.

— Какой настоящий? — выпучил глаза парень.

— Ты на кого работаешь? — осадила его Галина.

— Ни на кого. Я так, сам по себе. Играю, понимаете? Игра у нас. По книге одной. Надо договор подписать, ну что вам, жалко, что ли? Неужели вы думаете, что я и вправду у него душу покупаю? Вы что, в такой бред верите?

— Так ты в этот бред не веришь, но всё равно в него играешь? — грозно сдвинула брови Марина.

— Так то — игра. А то всерьёз. Схватил, чуть футболку дорогостоящую не порвал. У вашего мальчика как вообще с головой?

— Нормально. Получше, чем у некоторых, — отрезала Марина.

— Мы тоже играем, — справившись с яростью, ответил Лёва. — В персонажей книги. Которые ловят таких персонажей, как ты.

— И мы тебя обыграли, — констатировала Галина, разрывая лжедоговор на мелкие кусочки. — Свободен.

День четвертый

Денис напрасно ждал Дерезу на детской площадке под своим окном — должно быть, сегодня она выбрала другой маршрут. Она ведь и не обещала, что придёт сюда утром. Вчера, когда прощались в Михайловском садике, Дереза предложила встретиться «там же, где вчера, тогда же, что и вчера». Но часов у неё не было, и она даже не удосужилась спросить, сколько сейчас времени, поэтому Денис смутно догадывался, что ему снова придётся её ждать.

И всё же он надеялся увидеть её утром — хотя бы мельком.

Сестрица Алиса вернулась вчера глубоко заполночь и долго ещё с грохотом переставляла в коридоре свои туфли — с полки для обуви на полку для шляп. Видимо, погуляла она хорошо. Денис не стал её будить, только оставил в гостиной записку и запасной ключ.

Надо было отлипнуть от скамейки и идти на работу. Но он всё сидел.

Мимо прошла чета неопределённо-пожилого возраста.

— Настроение всё сбиваешь! Надо говорить — будет! — закричала вдруг женщина, когда они поравнялись с Денисом.

— Будет. Будет. Будет. Что — будет? — насмешливо спросил мужчина.

— Что будет — то будет! — отвечала его спутница.

Эта фраза вывела Дениса из состояния оцепенения. «Что будет — то будет», — подумал он и вскочил на ноги.

Вчера, перед тем, как они окончательно распрощались, Денис подбросил Дерезе в карман датчик. Это было почти преступление: он собирался использовать служебную информацию в личных целях. Никаким заветным желанием от Дерезы и не пахнет — каждое мгновение у неё появляются мимолётные, ничего не значащие желания, которые тут же исчезают, уступая дорогу новым. Но расшифровка данных с контакта позволит Денису узнать места, в которых чаще всего бывает Дереза. В этом же нет ничего дурного — знать, где в тот или иной момент времени можно встретить девушку, которая тебе нравится?

Денис долго не решался постучаться к Виталику. Пока план остаётся только планом, от него можно отказаться — и никто об этом не узнает, даже Кастор. Но как только он начнёт претворять его в жизнь — отступать уже будет некуда. Интересно, какое предусмотрено наказание за шпионаж подобного рода?

С другой стороны — он может сейчас отложить датчик, заняться своими делами, а по вечерам выслеживать Дерезу, и составить график всех её маршрутов. Результат будет тот же самый. Но зачем тратить уйму времени на то, что можно выяснить гораздо проще?

Рассуждая так, Денис поднялся из-за стола, аккуратно разложил документы, задвинул стул и вышел в коридор. Прислонился лбом к прохладной стене. Ещё раз обдумал все «за» и «против». И вдруг ему показалось, всего лишь на миг, что кто-то гладит его по голове. Денис вздрогнул и огляделся по сторонам. Никого рядом не было. Только по стене коридора прошла и скрылась за поворотом радужная рябь. А может — почудилось?

Денис приободрился и зашагал к кабинету Техника.

Виталик как всегда пытался справиться с несколькими делами разом: доводил до ума рекламный плакат, жевал бутерброд и ругался с Лёвой по телефону. Лёва был уже где-то поблизости, и с угрожающей скоростью приближался. К его приходу плакат должен быть готов, и точка.

— Вишь — барин велел, и холоп хоть надвое порвись! — сказал Денису Виталик, — Только не говори, что у тебя тоже ко мне какое-то важное дело.

— Мне не срочно. Я зайду потом, — сказал Денис. Может быть, судьба даёт ему шанс одуматься, не совершать непоправимого?

— Да ладно, что у тебя там? — отправляя в рот последний кусок бутерброда, спросил Техник.

— Датчик.

— Для коктейля или обычный?

— Обычный.

— Слушай, а ты сам не разберешься? Давай я тебе запущу всё, ты поглядишь, ага? — затараторил хозяин кабинета, и в самом деле начал запускать какие-то программы, — А я пока побегу распечатаю в приёмной плакат на А3 и швырну в рожу этому паразиту. Буду стоять у дверей и ждать. Только он войдёт, а я ему — шварк плакатом в лицо. Да? Ты одобряешь?

— Одобряю.

— Ну, кул. Датчик суй сюда, остальное поймёшь по ходу.

Техник развернул окно с плакатом, нажал кнопку «печать» и умчался.

Денис осторожно опустился на стул перед компьютером. Поместил датчик в специальное «гнездо», подсоединённое к компьютеру через USB-разъём. Нажал кнопку F5.

Перед ним развернулась радужная карта — все сиюминутные желания и хотения Дерезы были нанесены на неё в виде маленьких разноцветных точек. Результат — в этом Денис не сомневался с самого начала — был отрицательный. Заветных желаний тут не было и в помине. С маршрутами и географическими точками, в которых, заранее приготовившись, можно было случайно встретить Дерезу, тоже всё выглядело разрозненно и неконкретно.

Стоило огород городить ради того, чтобы узнать, что встретить Дерезу в течение дня с наибольшей вероятностью можно утром, на детской площадке, где они и познакомились.

Он закрыл программу, и даже не стал сохранять результаты. Поставил локти на стол и тут же отдёрнул их — край стола был липким, как будто на него поочередно пролили пиво, сок и сладкий чай. Денис огляделся по сторонам в поисках тряпки, или чего-то, что могло её заменить, и обнаружил, что сканер эмоций со вчерашнего дня подключен к компьютеру — видимо, Виталик больше не доверяет даже кабинету шефа. Тряпки нигде не было. За окном прошелестели шаги. Хлопнула дверь приёмной, сотрясая весь дом. Раздался приглушенный стенами Лёвин рык — видимо, Виталик выполнил свою угрозу и швырнул плакат ему в лицо.

Денис задумчиво повертел в руках сканер эмоций, направил на датчик, нажал кнопку.

Мониторчик осветился тёплым, солнечным, оранжевым. И Денис понял, что знал это с самого начала. Знал, когда подбрасывал датчик. Знал, когда шел к Виталику. Знал.

Дереза — это не просто его радость. Это радость вообще. В абсолютном её значении. Так она выглядит — выпущенная на волю, лишенная границ, рамок и предрассудков — радость.

И эту радость надо отдать третьей ступени. Чтобы… Что — чтобы? Он даже не знает, что с ней будет потом. Лёва бахвалится, грозится затопить своей яростью всё тридевятое измерение, но даже в его глазах иногда плещется страх перед неизвестностью. Но Лёва — мунг, Лёва — Разведчик, он сильный, он — парень. Он — ярость, в конце концов. Если отобрать у Лёвы всю его ярость (в приёмной раздался новый рык, потом — глухой удар)… Да, всем будет только лучше. Но если отнять у Дерезы её радость? Это значит — отнять радость у Дениса. У того, кто только-только узнал, какова она — настоящая радость. И вот завтра всё кончится. Завтра, в двенадцать часов.

И это он тоже знал с самого начала. С первого дня, когда увидел Дерезу. И когда Алиса насмехалась над его нерешительностью — знал. И когда он первый раз посмотрел в глаза девочке с трёхцветными волосами, помогая ей спуститься с дерева — знал. И когда они вчера шагали дворами от улицы к улице — знал.

Вбежал, потирая плечо, Виталик.

— Зверюга, — крикнул он в коридор и захлопнул дверь. Навалился на неё всем телом. Убедился в том, что Лёва не ломится внутрь, дабы довершить расправу, отдышался, присел у стены и уставился в пол.

— Ну, удалось что-нибудь поймать? — через некоторое время спросил он у Дениса и ударил пальцем о палец.

— Не… Я ошибся, прости. Не дотягивает желание до заветного.

— Да ладно, чего прости. Бывает. А какое желание? — вскочил на ноги Виталик.

— Ну, так. Чтобы… чтобы один дом не заслонял сквозной проход.

— Неее, такими делами мы не занимаемся. Нет и нет. Ну и хорошо, что он не подходит. А пока я Лёву дожидался, на меня Цианид набрёл. Сказал — а ты знаешь, кто отвечает за то, чтобы у нас были найдены все ингредиенты коктейля? Я сказал — все мы отвечаем. «Все мы, — ухмыльнулся гад, — но ты — больше всех». Понимаешь, в последний момент просто взял и назначил крайнего. Так же нельзя! А тут ещё Лёва с его этой яростью. А завтра в двенадцать — час икс. А у нас ни страсти, ни радости — и полный набор негатива. Я вот думаю — если мы Лёву в расход пускаем — поделом ему, конечно, не будет на людей с утра кидаться… Но, может, мне принять чего-нибудь веселящего? Авось за радость сойду.

— А можно так? — с надеждой спросил Денис. — Можно притвориться радостью?

— Э-э-э… Изучил технику, теперь решил от меня избавиться?

— Я для дела. Хочешь — я сам приму?

— Я понимаю. Не знаю, — покачал головой Виталик. — Сейчас побегу на улицу — буду к людям датчики лепить. Ко всем подряд. Ну а что, что ещё делать? Я — крайний, да.

Виталик обхватил себя руками за предплечья и начал мерить комнату шагами. Денис воспользовался моментом, отключил «гнездо», вытащил контакт и положил его в карман. Он никому не отдаст свою радость.

Уходя, Денис оглянулся. Техник шарил по ящикам стола — видимо, в самом деле искал «что-нибудь веселящее». А может быть, просто собирал все свободные датчики.

* * *

Алиса проснулась после полудня, как и подобает настоящей светской особе. Но вместо того, чтобы испить бодрящего нектара из смеси экзотических фруктов и биологически активных добавок, ну или хотя бы сделать маску для лица, устраняющую не только последствия вчерашних излишеств и злоупотреблений, но и морщины, прыщи, неровности кожи, а также меняющую разрез глаз в соответствии с текущим эталоном красоты — она первым делом залезла в Интернет. Словно самый обычный человек, слегка перебравший вчера вечером, и с волнением изучающий, как его вызывающее поведение отразилось в блогах.

И вообще, интересно же, что пишут про неё и про ранцы. Ну, то есть про ранцы, конечно. Хорошо, ладно, что пишут про неё — тоже интересно. А вам не интересно, что ли? Просто о вас столько не пишут.

На третьей странице поисковика Алиса сломалась и пошла завтракать. В холодильнике у братца, конечно, были только очень полезные продукты — и ни одного вкусного. Велев Василию через двадцать минут ждать её около дома, она быстро собралась, нанесла макияж и в последний момент снова прихватила вчерашний ранец: хуже не будет, а вдруг её ещё кто-нибудь увидит и оценит?

Дом Мёртвого Хозяина уже не казался таинственным или загадочным. Он постепенно становился родным, знакомым. Причём под этой крышей Алису совершенно не смущали «исторические» воспоминания, внезапно ставшие и её воспоминаниями тоже: казалось, только так и должно быть. Окошко над входной дверью сейчас выглядит лучше, чем три года назад, когда его помыли в последний раз. А на этой стене весной 1905 года выступала влага, сочилась, как кровь. И ничего нельзя было поделать — три весны подряд это продолжалось, а потом как-то само исправилось. А в прошлом году, когда ошкуривали перила, стёрли надпись, вырезанную в 1980-х кем-то из завсегдатаев Сайгона. Не боялись Мёртвого Хозяина настоящие рокеры — ну, или просто он их очень ценил.

Алиса поднялась на второй этаж (когда-то этой двери здесь не было) и вошла в приёмную (некогда — большой просторный зал, который теперь перегородили шкафами и фанерными стенами). Присела на диван (у дивана была своя история, но он не пожелал её рассказывать) и стала дожидаться Шурика.

Вскоре он вбежал в приёмную, и на лбу у него была аптечная резинка — Цианид считал, что это устройство усиливает кровообращение и улучшает мозговую деятельность.

— Ну? — спросила Алиса и хлопнула ладонью по гладкой поверхности ранца. — Мы их сделали?

— М-м-м…. — протянул Шурик и сел рядом с ней на диван.

— Мы их не сделали?

— М-м-м… — снова замялся её собеседник.

— Я всё испортила?

— М-м-м… Извини, сейчас с мыслями соберусь. Смотри: люди увидели на тебе ранец и решили, что это — модно. На этом этапе мы всех сделали. Люди пошли в магазин, а самые запасливые полезли на антресоли. И тут мы просчитались. Никто ведь не знает, что ранцы надо покупать именно у нашего клиента.

— Но у него ведь покупают?

— Покупают. И сейчас он уже раздаёт долги и протирает сейф от пыли и паутины. Но мы сейчас с Костей… Ну, вернее, это Костя, а я рядом стоял… Короче, он высчитал, что уже к осени рынок первоначально насытится. То есть — все, кому нужен ранец, им обзаведутся. И торговля пойдёт на спад. Да к тому же появятся дешевые китайские аналоги.

— Которые развалятся через два месяца!

— Да. Но целых два месяца с ними можно будет ходить. А потом — вдруг мода переменится? Что-то мы не учли изначально. А теперь уже поздно говорить людям, что они должны покупать ранцы только у нашего человека. Надо подать им знак… Но как? Хотя… ты же можешь написать в своём блоге, куда именно надо идти за ранцами!

— Написала уже. Большой пост, вчера ещё. И где ранец взяла — упомянула.

— Значит, они не поняли! Ты напиши ещё раз, большими буквами, капслоком. Цветом выдели. Ну, чтоб все заметили.

— Фу, — Алиса поморщилась, — даже представлять не хочется. Это же убого и безвкусно.

— А кто-то, кажется, хотел выглядеть безвкусно и покинуть сборную команду икон стиля…

— Выглядеть я хотела странно. Чтобы никто повторять не рискнул. А то, что ты мне предлагаешь — разноцветный капслок крупным кеглем, да ещё и реклама какая-то сомнительная — это против всех правил ведения блогов.

— Какие правила? Это же твой блог.

— Любой, даже самый популярный блог на 90 % состоит из читателей. Мне нравится, что меня читают десятки тысяч. И я уважаю эти десятки. Но я не могу каждому читателю сказать — привет, я тебя уважаю. Поэтому я соблюдаю правила сетевого этикета. И этим как бы говорю людям: привет, я вас уважаю.

— Да, так ты свою популярность не подточишь никогда! И все будут брать с тебя пример.

— Может быть. Но если с меня берут пример — пусть лучше будут странными, чем вульгарными. Вульгарной стать очень просто. Достаточно один раз написать объявление крупным кеглем, красными буквами. А что — один раз, не считается. Но всё считается! После этого уже очень легко надеть леопардовые леггинсы и выйти в них на улицу. А там и до преступления недалеко… И потом — поверь мне. Те, кто кинулись сегодня по магазинам и раскупают ранцы всех сортов — не вчитываются в написанное. Они смотрят на мои фотографии и прикидывают, что сделать, чтобы выглядеть так же, или даже лучше — за меньшие деньги. Обязательно за меньшие. И чтобы потом шепотом сказать самым близким, по-настоящему близким подругам: «Ха-ха, ты думаешь, я заплатила за это пятьсот евро? Рублей, моя милая, рублей! Только — тссс! Ты же понимаешь!»

Приоткрылась дверь, и в приёмную просочился придавленный ответственностью Виталик. В одной руке у него был сканер эмоций, больше похожий на сломанный фен, в другой — записная книжка. За левым ухом — гелевая ручка. В глазах — тоска.

— Я посижу тут на Наташином стульчике и весь постепенно умру, — тихо сказал он. — Не обращайте на меня внимания, будто я уже умер.

Он положил сканер рядом с собой, как пистолет, достал из-за уха ручку, раскрыл записную книжку и начал что-то чиркать — завещание писал, должно быть.

— Давай ещё раз проанализируем, — сказала Шурику Алиса и поставила ранец на журнальный столик. — Чем наш кандидат выгодно отличается от других? Кроме качества?

— Качество — это самое главное! — вставил Шурик.

— Согласна. Но когда надо срочно прибарахлиться по моде — не до качества. Хватают первый попавшийся товар, чтобы хоть на пару часов опередить соседа, который — вот дурак-то — заботится о качестве. Да когда он найдёт этот свой качественный товар — мода изменится, надо будет искать другой. И на что мне качественный ранец, который можно носить десять лет? Через десять лет он устареет настолько, что в нём будет не стыдно разве что картошку от грядки до садового домика таскать. И то — только в самых отдалённых и диких уголках.

Оба замолчали. Слышен был только скрип гелевой ручки.

Как обидно, когда план, продуманный, казалось бы, до самых мелочей, проваливается из-за маленького просчета. Когда всё, что было сделано — сделано зря. Когда побеждает не тот, кто достоин, а тот, кто громче кричит о том, что он достоин.

В приёмную вбежал Лёва. Окинул взглядом все полки, заглянул даже под кофейный автомат, потом для верности ещё спросил:

— Никто молескин не видел? Вчера у меня на столе был, и пропал. А мы его сегодня должны вручить победителю конкурса. Костя меня удавит.

— А какой из себя молескин? — спросил Шурик.

— Да самый обычный, оранжевый такой. На резиночке. Тоже оранжевой. Ну, видел его?

Послышался шорох — Виталик, о котором, как он и просил, забыли, будто он уже умер, видимо, решил умереть по-настоящему, и сполз под стул.

Лёва метнулся к нему. Схватил со стола оранжевый молескин, в котором злополучный Техник уже успел что-то нарисовать.

— Нашлась пропажа? — спросила Алиса.

— Нашлась, — прохрипел Лёва, листая страницы. — Мало того, что этот упырь испортил приз, так он ещё нарисовал на вас карикатуру.

— На меня? — переспросила Алиса. — А ну-ка, поглядим.

Лёва швырнул молескин на журнальный столик.

Пока Шурик с Алисой выдумывали новые планы продвижения ранцев, Виталик умудрился сделать несколько шаржей, нарисованных словно одним росчерком. Ему удалось подметить характерные движения, поворот головы, взмах изящной руки.

— Хорошо, я упырь, я всё испортил, — выбираясь из-за Наташиной конторки, пробормотал Техник. — Нет мне прощения. Бей меня, терзай меня. Зови Цианида, пусть мне очи выклюет.

Он снял очки, положил их рядом с факсовым аппаратом, сделал шаг вперёд, как пионер-герой, которому не страшны вражеские пули.

— А здорово вышло! Мне нравится! — воскликнула Алиса. — Не надо обижать художника.

Лёва замер.

— Ну, хочешь — я вместо этого дурацкого молескина отдам самое дорогое. Свою сумку с Саус Парком? — спросил Виталик, помещая очки обратно на нос.

— Это на которой Теренс и Филипп нарисованы? — с сомнением спросил Лёва. — Тут совсем другая аудитория, не поймут.

Алиса и Шурик посмотрели друг на друга.

— Рисунки, — сказал Шурик.

— На ранцах, — добавила Алиса.

— Это и будет нужный знак!

— Но должны быть такие рисунки, которые… — Алиса пощёлкала пальцами, огляделась по сторонам, её взгляд снова упал на молескин, открытый на странице с шаржами. — Вот такие.

Шурик схватил ранец, перевернул его, указал на пластиковое окошечко, в которое, по задумке производителя, можно было поместить визитную карточку ученика или какую-нибудь милую картинку.

— А здесь им самое место. Мне с самого начала показалось — чего-то не хватает. Теперь идеально. Надо только размножить рисунок. Чтобы не очень дорого и солидно.

— У нас с одной типографией есть договор, они быстро и дешево сделают, — включился Лёва. — Только нашему Энди Уорхолу всё же придётся купить за свои деньги новый молескин.

— А зачем покупать? Теперь эти рисунки станут трендом! — воскликнула Алиса. — Раз уж вы использовали в своём пресс-релизе мои слова, то моё изображение в подарочном молескине будет вполне уместно. Последовательность и логика. Хотите, автограф нарисую?

Она подошла к Лёве, дотронулась до его плеча.

— Хотите?

Лёва вздрогнул.

— Ну, всё же хорошо, правда? — спросила она и посмотрела на него в упор. — Всё устроилось как нельзя лучше? Верно ведь?

Лёва сделал малюсенький шаг назад.

Виталик молча взял с конторки сканер эмоций и жестом профессионального киллера направил на Алису. Нажал на кнопку. Экранчик озарился алым, глубоким, тревожным цветом.

— Это страсть, господа! — выдохнул Техник. — Это самая настоящая страсть!

Алиса посмотрела на него искоса, но промолчала. Воспользовавшись моментом, Лёва отступил ещё на шаг.

— А вот, кстати, — нашелся Шурик. — Один наш — ну, не то, чтобы знакомый, но более-менее приятель — наладился завтра снять не то короткометражный фильм, не то клип. И ему нужны разные типажи — люди, которые естественно держатся перед камерой.

— И вы хотите отправить меня ещё и туда? — без энтузиазма спросила Алиса. — А сами-то пойдёте?

— Я пойду, — сказал Лёва и сделал ещё один шаг назад.

— Хм… — Алиса зажмурилась. — Волшебно. Тогда вы, ребята, займитесь ранцами, а мы удалимся и обсудим планы на завтра. Обсудим ведь?

— Обсудим! — храбро ответил Лёва. — Только здесь. В этом помещении.

Алиса разочарованно вздохнула и взглянула на потолок. Двадцать лет назад прямо над её головой была дыра. Дыра была и в крыше, маленькая такая щель, и дождь, снег и ветер старались сделать её больше, ещё больше, чтобы проникнуть в дом, захватить его полностью. Но что-то им мешало.

— Ладно. Обсудим здесь, — сказала она и на миг увидела натёртый до блеска паркет, белый-белый снег за окнами и рождественскую ёлку на месте кофейного автомата.

* * *

Даниил Юрьевич вышел из своего кабинета и решительно шагнул к Наташиной конторке.

Храбрая Разведчица плакала, сидя на рабочем месте, уткнувшись лицом в скрещенные на столике кисти рук. Плакала тихо, едва слышно. Тихонечко всхлипывала, вздрагивала, пыталась укрыться защитным колпаком, чтобы никто не увидел её слабой и несчастной, но защита улетала, вырывалась, и невозможно было её удержать.

Шеф осторожно погладил Наташу по плечу. Всхлипывания усилились. Он положил ладонь ей на затылок и выставил защиту. Наташа подняла голову, прикрыла руками заплаканные глаза, но Даниил Юрьевич смотрел на неё без осуждения, без обидной жалости, вообще без какой-либо оценки. Как будто она каждый день так рыдает. Как будто это входит в её должностные обязанности.

— Я сейчас на улицу выходила, к метро, курьера встретить, — быстро заговорила она, — а там, возле Владимирского собора, нищие стоят. И около рынка Кузнечного сидят нищие. Столько несчастных людей! И не поможешь им. Начнёшь помогать одному — но всех не охватишь. И мне так стыдно стало. За то, что я живу. Что я молодая. Что я работаю и зарабатываю. Что мне хорошо и радостно. Так стыдно, до слёз.

— Стыдом и слезами ты никому не поможешь, — спокойно ответил шеф. — Не надо плакать. Эти нищие плачут за тебя. Плачут, чтобы ты могла смеяться. Мир несправедлив в мелочах, но в нём всегда соблюдается равновесие. Потому что весь мир, и все люди — это один организм, хоть и трудно в такое поверить, глядя вокруг.

Наташа шмыгнула носом и огляделась.

— Нет, тут у нас всё так, что я верю, — сказала она и осторожно промокнула глаза салфеткой.

— У нас — так. Мы — слуги равновесия. Мы исполняем желания, чтобы радости в мире было не меньше, чем горя. Но мы сами тоже должны радоваться. Так радуйся, если тебе хорошо, и не стыдись этого. Ты думаешь, что стыдом и слезами покажешь богатство своей души? А мир думает: «Так, она недостойна этого, вот, сама говорит — я этого недостойна. Заберём у неё радость и отдадим другому». Не смотри на меня так — твою радость отдадут не нищему, которого ты пожалела, а случайному человеку. Может быть, даже и не очень хорошему. В мире соблюдается равновесие: он даёт тебе то, что ты хочешь, и отбирает то, чему ты сопротивляешься. Но ты — человек, который лучше всего приспособлен для радости. Так радуйся же. Этому факту, и всему, что тебя окружает, и каждому дню, и даже моей постылой физиономии.

— Радости? Кто говорит о радости? — в приёмную просочился Виталик. Никакая защита не могла остановить его теперь, когда коварный Цианид повесил на него ответственность за операцию «Напиток богов».

Наташа поспешно достала пудреницу, чтобы скрыть следы слёз.

Шеф заслонил её и повернулся к Технику.

— Может, тебе стоит уже заняться делом, а не шататься по коридору бледным призраком? Привидение в этом доме уже есть, и оно прекрасно справляется со своими обязанностями без помощи со стороны. Случилось что-то непоправимое?

— Ну да. Дедлайн подкрался незаметно. Вчера ещё было не время, сегодня уже не успеваем, а завтра — опоздаем. А ещё не хватает одной детали.

— А с остальными деталями, значит, всё в порядке? Каждый будет в нужном месте в нужное время и не передумает в последний момент?

Виталик присел так, словно на него с потолка обрушился небольшой снежный сугроб.

— А вы думали, что достаточно найти нужных людей, пришпилить к ним ваши чёрные метки и спокойно ждать, что их благородия высокое начальство сами будут бегать по городу по указанным адресам?

В самом деле, никто и не позаботился о том, чтобы собрать все ингредиенты в одном месте. Разве только Шурик предупредил Алису, да Лёва знает, где ему следует быть, да сёстры Гусевы целую неделю готовят «тоску» к тому, что завтра он наконец-то снимет фильм, которым давно грезил.

Даниил Юрьевич без особого сострадания поглядел на Виталика и скрылся в своём кабинете. Наташа окончательно пришла в себя и поспешно созвала всех в приёмную.

Пришли довольные Шурик и Лёва: они не только договорились с типографией о том, что первая партия картинок для привлечения внимания к нужным ранцам будет готова уже вечером, но и спровадили на очередной светский раут Алису, повесив на неё внезапно ставший модным аксессуар, украшенный виталиковым художеством.

Приплясывая, явились Марина и Галина: благодаря визиту французского писателя, они перевыполнили план по отгрузкам на три месяца вперёд, и теперь, теоретически, могли посвятить время самым приятным развлечениям и отдыху. Судя по озорному блеску глаз опасных бабулек, отдыхать и развлекаться они начали с самого утра.

Молчаливой тенью проскользнул в приёмную Денис. Вбежал, сверкая очками, неистовый Константин Петрович.

— Ничего нельзя никому доверить! — закричал он, резко выставляя защиту над приёмной так, что у всех слегка заложило уши. — Теперь убедился в этом сам, на горьком примере. Семь раз проверь — один раз доверь!

— Да ладно, все делали, что могли, — попробовал успокоить его Шурик.

— Ага. Вот с тебя и начнём. У тебя два ингредиента. Что думаешь, как планируешь их доставить на место?

— Ну, Мишенька придёт сам, повинуясь мне, своему психологу. Мы с ним очень хорошо погуляли по набережной. Он убедился в том, что выходить из дома в светлое время суток совсем безопасно. А грусть… думаю, она сидит там же, где сидела. Надо только найти эту улицу, этот дом и этот двор.

— Справишься? — с сомнением спросил Константин Петрович.

Шурик уставился в пол. Хотел бы он верить, что справится. Но он уже не помнил, с какой стороны расположен тот двор, который, в свою очередь, выводит на неизвестную улицу, через которую лежит путь к нужной точке пространства.

— У тебя датчик, — напомнил Виталик. — Там координаты все записаны. Я распечатаю и на карте отмечу. А как ты её приманишь?

— Денег предложу заработать. Ей деньги очень нужны.

— А деньги где возьмёшь? Я тебе ни копейки из казённых средств не выделю!!! — предупредил Цианид.

— А деньги Мишенька заплатит. За излечение от страхов. Мне как-то и неудобно у него деньги брать — я ж никакой не психолог на самом деле. К тому же, лечить его третья ступень будет. Если будет… А сам я вообще ничего не сделал, просто поговорил с ним. Ну, а тут — на доброе дело.

— Вот, пример вам всем! Перешел на самоокупаемость! — расчувствовался коммерческий директор и пожал Шурику руку. Долго тряс, чуть не оторвал. Отошел в сторону. Снова вернулся, сжал героя дня в объятиях и пылко воскликнул:

— Молодец! А если какие излишки денег у тебя ещё будут, ты не стесняйся, неси сюда. Я им живо благородное применение придумаю!

— Хе-хе-хе! — не удержалась Марина.

Коршуном Цианид подлетел к Бойцам:

— А вы что?

— Всё готово, босс. Парень наточил микрофон и зарядил камеру боевыми патронами… — отрапортовала Галина.

Константин Петрович принюхался, покачал головой, но промолчал: не к чему было придраться, сёстры Гусевы перевыполнили план по всем статьям, а уж как они себя за это вознаграждают — не его дело. Всё-таки не рабовладельческий строй.

— Ну, а я сам приду! — напомнил Лёва. — И страсть под ручку приведу.

— Нашли страсть? — обрадовался Цианид. — Где, когда?

— Да тут прямо, на этом самом месте! — ухмыльнулся Лёва. — Она у нас всю неделю толпилась. Никогда бы не подумал, что из одной звезды гламура можно извлечь столько пользы.

Обычно внимательный Денис не услышал, не понял этой фразы — хотя в другой раз он бы вступился за сестру и потребовал, чтобы её оставили в покое. Но сейчас все его мысли занимала Дереза. И датчик, который лежал в кармане и становился с каждой минутой всё тяжелее и тяжелее.

— Ну, так у нас почти всё готово, зря переживали, — позволил себе слегка улыбнуться Константин Петрович и, поворачиваясь к Наташе, почти весело спросил:

— А ты как думаешь тщеславие заманить?

— Я уже придумала. Тут совсем легко, это ж Надя! Она как узнает, что там Алиса Владимирская будет — сама прибежит! В кино сняться, со знаменитостью рядом посидеть — да она ещё приплатит за это!

— Пускай, пускай приплачивает, — потёр руки Цианид. — Я вижу, что мои слова находят отклик в некоторых сердцах. Ну что ж, мы молодцы. Давайте теперь поднапряжемся и не облажаемся в час икс. Каждый знает, что он делает. Как говорится — вперёд и с песнями.

— Есть только один момент, — напомнил Лёва. — Крайне безрадостная у нас выходит история.

— В каком смысле? — нахмурился Константин Петрович.

— Радость так и не нашли.

— Неужели в нашем городе совсем нет радости? — расстроился Цианид.

— Всё у нас есть! — заступился за город Виталик. — Просто мы кого привыкли искать? Носителей. Носители всегда какие? Тревожные, нервные, грустные. Даже тщеславные. Ну, пускай страстные. А радостных носителей не бывает. У радостного все желания исполняются сами собой, или он о них забывает. Мы этих людей не видим, просто не замечаем. Проходим мимо.

— Та-ак, — Константин Петрович весь подобрался, весь превратился в мозг, в электрический разряд, в стальной нерв. — А ну, поднимите руку, кто ещё не весь «сонник» израсходовал? Надо же. Лес рук. Это я один такой неэкономный, что ли? Ну, отлично. Идёте сегодня все по ночным клубам — и без радости не возвращаетесь. Билеты, так и быть, оплачу. Тому, кто первым приведёт радость и принесёт товарный чек, чтобы всё оформить официально.

— Петрович, ну ты не обалдел ли? — вскочила с места Галина. — А если не найдём? Какие мы все на утро будем после клубов? Кто клиентов на место потащит? Давай-ка вот сам по тусам и прохлаждайся. Ты ведь никого не нашел, на тебе и ответственности никакой.

Константин Петрович отступил назад, тяжело дыша. В самом деле. Вышло так, что он один оказался в отстающих. Ни одного ингредиента для коктейля не нашел. Вот Шурик — двоих обнаружил. Лёва — собою пожертвовать готов. Наташа — изловила тщеславие. Виталик — придумал полезное устройство, облегчившее всем жизнь. Сёстры Гусевы — выдумали повод собрать ингредиенты вместе. Все, все отличились, и только он… Или, может быть, кто-то ещё оказался в неудачниках? Коммерческий директор оглядел притихших коллег. А, ну конечно, ещё Денис. Чуть легче, когда ты не один опростоволосился. Но чуть-чуть. Самую малость.

Кажется, в этот момент Денис тоже почувствовал себя самым никчёмным работником.

— Не надо в клуб, — сказал он и сделал шаг вперёд на свинцовых подгибающихся ногах. — Я нашел радость. Я её приведу. Обещаю.

Константин Петрович сжал кулаки, снял защиту и вихрем вылетел из приёмной. Сёстры Гусевы, словно только того и ждали, шмыгнули к двери на лестницу, на ходу расчехляя кисеты и доставая из многочисленных карманов маленькие медные трубки, зажигалки и прочую курительную снасть.

Лёва поглядел на часы, подобрался, как тигр перед прыжком, и умчался к себе — пора было ехать в книжный магазин, вручать победителю оранжевый молескин с бонусными рисунками внутри — авось, прокатит.

Денис приказал своим стеклянным, оловянным, деревянным ногам шагать прочь, в коридор, в туалет, там можно лбом к холодной стенке прислониться, и никто не увидит.

Шурик и Виталик, не сговариваясь, направились к кофейному автомату. Работа не ждёт. Но всё же немножко подождёт.

— Бедный Константин Петрович! — сказала Наташа, когда они остались в приёмной втроём. — Как истосковался весь! Почему влюблённые так часто должны терпеть разлуку?

— Думаешь, он от разлуки с Машей лютует? Раньше ведь такой же был! — напомнил Шурик.

— Раньше он срывался оттого, что не знал любви и был совсем один. Теперь оттого, что она далеко. Но за что их так? За что разлучили?

— А дело в том, — отходя к стенке с чашечкой кофе, объявил Виталик, — дело всё в том, что сверху за счастливой парой наблюдать скучно. Они смотрят друг на друга, и всё с полувзгляда секут. За руки держатся, молча, а как только остаются наедине — прыгают в кроватку. Или сидят голубками на жердочке и воркуют, нелепо так, неинтересно. То ли дело — скандальная пара! Они и поругаются, и подерутся, и помирятся — и так десять раз на дню! И глядеть на них весело.

— Вам с Вероникой, значит, весело? — невинным голосом спросил Шурик.

— Ох, не говори, прямо оборжаться. Представляешь, вчера у меня резинка на трусах лопнула. Прошу прощения за столь интимную подробность, — спохватился он, поворачиваясь к Наташе. — Ну, я уже начал, так доскажу. Лопнула она, и я, чтоб не париться по такому поводу, приклеил труселя к пузу скотчем. И забыл. А вечером поплатился. И получил бесплатный сеанс эпиляции.

— Бедняжка! — воскликнула Наташа.

— Вот! В тебе, в смысле, твоими устами говорит добрая русская женщина!

— А что говорит своими устами злая русская женщина? — поинтересовался Шурик.

— А Вероника сказала: «Что ж ты сразу степплером-то не воспользовался? Получился бы миленький пирсинг».

Шурик с Наташей не смогли удержаться от смеха.

— Вот! И вам весело! Мы с Вероникой — весёлая пара, смешная. А разве этот конченый зануда Цианид и застенчивая дама его сердца способны отчебучить что-нибудь похожее? Нет. Вот и томятся в разлуке — так за ними наблюдать интереснее. Как я и сказал в самом начале. Верьте мне, люди.

* * *

Обозреватели светской жизни, все, сколько их было в этом городе — от ведущей телепрограммы на «Пятом канале» до владелицы крошечного блога с двумя сотнями подписчиков, — окружили Алису, стараясь откусить от неё побольше эксклюзива. Ей было совсем не жалко, интересные вопросы позволяли ей узнать о себе что-то новое — сама она не умела задавать их себе, а жаль. Но неожиданные вопросы быстро кончились, а повторять одно и то же давно наскучило. Когда повторяешься и твердишь заученные, избитые фразы, можно упустить то важное, что понял о себе только что, благодаря вопросам интересным.

Схватив под руку обалдевшего от счастья молодого официанта, Алиса сделала круг почёта и, убедившись, что её обновлённый ранец попал во все объективы, поспешила удалиться. Она бежала по мраморным ступеням дворца, в котором проходил модный показ, теряя туфли, как Золушка, но Василий, по счастью, не превратился в крысу, а его автомобиль — в тыкву, и они умчались прочь, к тишине и покою. Водитель скептически улыбнулся, когда она велела везти себя к «Фее-кофее», но промолчал.

Вчерашняя партия в шахматы не давала покоя. Это была интересная игра с достойным противником, и было в этой игре что-то от совсем другой игры, но какой, какой же?

Алиса шагнула в зал, огляделась по сторонам. Милые молодые люди разыгрывали очерёдность ходов в настольной игре с карточками и фишками. Надменные офисные дамы — должно быть, начальницы среднего звена — попивали кофе, свысока поглядывая на юношу и девушку с дредами, устроившихся возле окна.

На веранде по случаю жары и безветрия было безлюдно, только старушка в вязаной красной кофте, с голубыми, почти прозрачными газами, сидела в уголке и гоняла чаи, блаженно глядя перед собой. В другом зале тоже сидели какие-то незнакомые люди. Да с чего она вообще взяла, что встретит здесь этого человека? И зачем думать о нём, если кругом столько приятных незнакомых лиц. Вот взять, хотя бы… Но взять для примера было некого. Алиса покрутилась на месте, присела за столик, достала из ранца ноутбук — а зачем нужны такие большие ранцы, если не для полезных вещей? — и решила ознакомиться с первыми результатами сегодняшнего выхода в свет.

С фотографий, сделанных в одно время и в одном помещении, на неё глядели самые разные лица. Это всё была она, но не настоящая, а отраженная в глазах и объективах разных фотографов. Но кому-то всё же удалось увидеть её подлинное лицо — к сожалению, качество фотографии подкачало, удачный кадр явно был сделан случайно, мобильным телефоном.

— Здравствуйте. Забыл сказать спасибо за то, что вы, подобно крысолову, увели отсюда всех ненужных.

Как тихо подкрался к ней хозяин кафе!

Алиса захлопнула ноутбук — пусть там нет никаких секретов, но это — её частная территория.

— По-моему, благодарность имела место, — сказала она и сама удивилась канцелярской неестественности этой фразы. Убрала ноутбук в ранец.

Джордж на минуту исчез, потом вернулся с двумя высокими стаканами, присел напротив.

Алиса посмотрела на него — она, кажется, хотела встретить здесь кого-то другого? Но вот только кого? И был ли этот «кто-то», или померещился ей?

Может быть, она выдумала и партию в шахматы, и правила игры, и сами шахматные фигуры, может быть, ничего такого не существует на свете. А есть только столик, пара стульев, апельсиново-мятный коктейль и два человеческих существа, глядящих друг на друга, как в первый день творения.

Вокруг был космос, ничто, пустота, даже больше, чем пустота — чёрная дыра, и посреди антиматерии этой дыры вдруг возникла материя, осознавшая себя материя, материя, тянущаяся к другой материи, как к единственному шансу уцелеть, не слиться с пустотой, не приумножить её, навсегда исчезая из реальности.

В зал входили, выходили. За окном, в летнем мареве полдня, в хлопьях тополиного пуха, двигались фигуры людей, скользили силуэты автомобилей. Звуки запаздывали. Всё происходило как будто на плоском плазменном экране, не здесь, не рядом с ними.

Кто эти люди из картона, бродящие среди декораций? Зачем они нужны, если не могут быть живыми? Но если долго, не мигая, смотреть друг другу в глаза, разгорится такой огонь, который поглотит всё ненужное, картонно-фанерное, ветер поднимется и унесёт декорации, а потом всё закончится, и они, двое настоящих, живых, тоже станут картонными манекенами среди декораций, и забудут, каково это — быть живыми. Но пока у них впереди — целая жизнь. И самые сладостные мгновения этой жизни.

— Что мы будем делать — прямо сейчас? — тихо спросила Алиса.

— Я тоже об этом думаю.

Мыльный радужный пузырь окружает их, дыхание становится общим, ещё ничего не произошло, но всё уже произошло.

— Как хорошо, что можно не играть, — сказала Алиса.

Он провёл рукой по её волосам. Мыльный пузырь подёрнулся матовой плёнкой, сквозь которую они не видели ничего вокруг. Но ещё успевали понять, что этого пузыря, этой ширмы не существует для окружающих, и нужно собраться с силами, опуститься ненадолго на землю, взглянуть на мир трезво и найти уголок, где не будет картонных зрителей, вообразивших себя живыми актёрами, а будет только безмолвие океана в первый день творения, и два человека, самых первых человека, не знающих слова «грех», но уже познавших его сладость.

Они одновременно поднялись на ноги, словно невидимая сила подбросила их вверх. Как на американских горках, помчались куда-то вперёд, а вокруг мелькали стены, стулья, посетители, посуда, внутренние помещения, выход во двор, лестница наверх, ключ в замке.

Щелчок — дверь открылась. Шелест шагов — они вошли внутрь. Щелчок — дверь захлопнулась. Теперь есть только здесь и сейчас. А всё, что будет после — будет уже после.

* * *

Недолго Константин Петрович просидел в своём кабинете, переживая поражение. Да, на этот раз справились без него. Но разве это так уж плохо? При хорошем руководстве работает команда, а начальник только задаёт направление. Так, кажется, пишут в умных книгах.

Чтобы окончательно успокоиться, он перепроверил несколько прошлогодних отчётов, подшил их в папку, и сразу, не откладывая, решил отнести в приёмную и поставить на место.

Кроме Наташи там никого не было — да и Наташи, можно сказать, не было тоже: самым задушевным голосом она разговаривала по телефону, как можно было понять по обрывкам фраз — с тщеславной Надей.

На цыпочках, чтобы не помешать ей, коммерческий директор прокрался к стеллажу, поставил папку на нужную полку и собирался было вернуться к себе, но тут дверь на лестницу открылась, и в приёмной появился Гумир.

— А что это вы ещё не спите? — потягиваясь и ещё жмурясь спросонок, спросил он.

— Добрый день, — с нажимом поздоровался Константин Петрович. — Мы не спим, потому что ещё день.

— Чё-то я рано сегодня подорвался. Ну… не спите. Ладно.

— Объясни-ка мне, дружок, почему ты никогда ни с кем не здороваешься? — задушевным голосом спросил Цианид.

— Да вот… одичал. И с меня социальная шелуха осыпалась, — ответил Гумир. — Нужная и ненужная.

— Что социальное?

— Шелуха. До двадцати лет, или чуть меньше — как повезёт — обрастаешь социальной шелухой, потом ещё лет пять-десять наслаждаешься её шелестом, а дальше — опять, как повезёт — можешь заняться тюнингом этой жизненно важной штуковины. Или ещё пару слоёв шелухи нарастить. А можешь начать постепенно от неё избавляться.

— Сколько ненужных действий! Может быть, не стоило отращивать эту шелуху вовсе?

— Значит, нельзя! Без шелухи в школе в момент скушают. Так-то ещё побрезгуют: да ну, очищать его, а там, может быть, ещё и сердцевина гнилая, больше мороки — плюнут, и пойдут. А без шелухи точно — капец.

— Не знаю, у меня никакой шелухи не было, и нет. И съесть меня никто не пытался — ни в школе, ни потом. Ну, а как ты понял, что на тебе именно шелуха? Что она не часть тебя, и от неё можно избавиться?

— Посиди несколько недель в моём подвале, попытайся найти малюсенькую ошибку, из-за которой вся система глючит и переустанавливает сама себя — сразу поймёшь, где ты начинаешься, а где заканчиваешься.

— Весьма полезный подвал. Может быть, будем сдавать его в аренду? Такая, знаешь, психотерапевтическая практика. Посиди в подвале, всё про себя пойми и заплати за это… Эммм… Ну, для начала сделаем почасовую оплату.

Константин Петрович достал из кармана записную книжку и быстро прикинул, какую выгоду можно извлечь из этого предприятия, но Гумир резко оборвал его:

— Для практик ищите себе другой подвал. Мой мне ещё пригодится.

— Не забывай только, что этот подвал — не твой, а собственность издательства. Ты живёшь в нём благодаря нашей доброте. Кстати, ты не голоден?

— Спасибо. Я сыт по горло вашей добротой. А вообще, в подвале я или где ещё — неважно. Живу-то я всё равно под рубашкой у города. Ближе к сердцу, дальше от обычных людей. Там тепло и любовь. Но мало кто туда попадает. И там невозможно жить колонией, или даже просто парой. Рубашка у города не резиновая, она должна хорошо на нём сидеть. Там, под рубашкой, забываешь о социальных условностях. И когда вылезаешь наружу, на белый свет, на лацкан пиджака, к остальным, они видят снежного человека. Так что ему остаётся только юркнуть обратно под рубашку. Одомашненным нет пути обратно в стаю.

— «В стаю», надо же! — покачал головой Константин Петрович. — Легко тебе, конечно, говорить про жизнь одному. Ты же особенный. Ни в ком не нуждаешься. Ни за кого не отвечаешь. Никого не любишь и никогда не любил.

— Любил, — серьёзно ответил Гумир, — свою жену.

— Так ты женат?

— Был. Однажды она сказала: если любишь меня, найди работу, на которой тебе будут платить в два раза больше. А я не мог сменить работу — тогда бы у меня не оставалось времени на мой проект.

— Ты уже тогда писал свою… Ну, эту, альтернативу?

— Да. От тех набросков давно уже ничего не осталось.

— И ты сменил работу?

— Нет. Мы развелись.

— А говоришь, любил.

— Любил, — ответил Гумир, — очень крепко. Но для любви нужны двое. Когда два человека испытывают друг к другу чувства не одинаковой мощности, то требуются дополнительные усилия, чтобы они держались вместе. Усилия со стороны того, кто чувствует крепче. А он и так весь изъеден чувствами… А потом я понял, что вообще нельзя очень сильно любить. Вернее, можно очень сильно любить, если тебе очень сильно любится. Но не надо подавать вида. Надо любить легко и радостно, даже если у тебя внутри клокочет раскалённая лава.

— Иначе что будет? — скептически спросил Константин Петрович.

— Иначе объект любви от тебя отшатнётся. Он просто испугается, что ты любишь его сильнее, чем он сам любит себя.

— А что в этом плохого? Ну, любит тебя кто-то сильно, и что? Какой тебе от этого убыток?

— Любой человек в первую очередь принадлежит себе. А когда очень сильно любишь, хочется, чтобы объект любви принадлежал тебе даже больше, чем самому себе. А рабство у нас вроде как отменили.

— Да-а, — помолчав, протянул Константин Петрович, — голова у тебя, конечно, интересно работает. Слушай, ну можно хоть я в твоём подвале посижу немножко? За полцены, как свой? Вдруг тоже что-нибудь такое выдумаю.

— Да причём тут подвал? Сиди хоть на чердаке. Только мне кажется, что я сначала начал кое-что понимать, и потом только полез в подвал. А не наоборот. Ну, ладно, вы, может, и не спите ещё, а я жрать буду, раз проснулся, — неожиданно завершил беседу Гумир и направился в сторону кухни.

Константин Петрович остался стоять возле стеллажа, потрясённый этим разговором.

Наташа повесила трубку и подняла вверх большой палец левой руки, что означало — дело сделано, Надя посетит коктейльную вечеринку третьей ступени.

В приёмную заглянул Виталик. Огляделся, немного покрутился на месте, словно заметая следы, затем поставил локти на Наташину конторку и проникновенным голосом сказал:

— Удачно, друзья, что вы тут. Есть сложное дельце, о котором надо пошептаться с боевыми товарищами. Но не со всеми разом.

Константин Петрович отмер, подошел поближе и на всякий случай установил защиту.

— Это по нашему завтрашнему вопросу? — строго спросил он.

— Нет. Это по давнему вопросу, с которым я запарился совсем. Не понимаю, что сделать с носителем.

— Прежде всего, ответь себе на вопрос: чего он хочет? — с интонациями заслуженного учителя России сказал Константин Петрович.

— Это ответил уже. Он хочет жить, — отвечал Виталик.

— Болен неизлечимо?

— Здоров, как конь.

— Так пусть живёт.

— А он думает, что не живёт.

— Как это?

— А так! Он считает, что не чувствует вкуса жизни. Считает, что его при рождении обделили, недодали чего-то. Но не пытается ничего изменить. Потому что на самом деле всё у него хорошо. Даже отлично. Просто он такой… Ну, даже слова нет, какой.

— Неблагодарный? — подсказал Константин Петрович.

— Не. Неблагодарный получает всякие блага, не говорит за них спасибо, но хоть наслаждается ими. А этот получает блага, но и не наслаждается, и спасибо не говорит.

— Я, я знаю, что ему нужно! — вдруг воскликнула Наташа. — Скажи, как его найти — я всё сделаю!

— Тебе нельзя, — покачал головой Константин Петрович. — Ты — Разведчик. Он — носитель. А принимая во внимание твою реакцию на этих ребят…

— Отлично! Я разозлюсь до нужного градуса и выскажу ему всё. Так, как он заслуживает! Адрес! Быстро!

— Наташечка, успокойся, погоди злиться, носитель ещё далеко, — сказал Виталик.

— Я знаю, что далеко. Но я уже готовлюсь к встрече с ним. Не живёт он, надо же! Почему моя парализованная бабушка благодарит небо за каждый новый день и старается прожить его так, чтобы именно прожить — а здоровый мужик ноет и сопли на кулак наматывает?

— Наташа, Наташа, что с твоей бабушкой? Мы ведь не знали! Тебе помочь надо? — засуетился Константин Петрович.

— Не надо помогать, мы справляемся. Я это не для того сказала, чтобы вы все кинулись меня жалеть. Просто мне заранее надо начать злиться! И не смотрите на меня с таким ужасом! Я знаю, что сказать этому парню, чтобы его желание исполнилось сразу, на месте!

Наташа выбежала из-за своей конторки, прекрасная и грозная, как богиня мщения. Глаза её пылали, щёки разрумянились. Константин Петрович и Виталик отступили в сторону, любуясь и не смея становиться у неё на пути.

— Адрес… Вот адрес. Он тут работает, а по правде сказать, часто сидит во дворе и балду попинывает, — спохватился Виталик, догнав её уже у выхода на лестницу. — Ты, когда подойдёшь, сразу его узнаешь, потому что…

Дверь за ними захлопнулась.

Из кухни вышел Гумир. В руках у него был сэндвич, собранный из подручных материалов. Константин Петрович тяжело вздохнул, заприметив в этой конструкции хлеб и майонез, которые купил себе домой, на ужин, но стерпел. Снял защиту и светски поинтересовался, скоро ли великий гений продемонстрирует народу очередную исправленную и усовершенствованную версию своей системы и когда уже можно будет на этом деле слегка подзаработать.

— Ещё нескоро, — жизнерадостно сообщил Гумир. — Я отдал всё на коллективную доработку. Сотни добровольцев со всего мира теперь этим занимаются. Ну, то есть, общая идея всё равно у меня в голове, но без помощи совсем никак.

— Ты, значит, руководитель проекта?

— Какой ещё руководитель? Такой же, как все, исполнитель.

— То есть, тебе даже славы не достанется?

— А нафига она?

— А ради чего ты всё это затеял?

— Чтоб у людей была альтернатива глючной «Винде», конечно.

— А тебе-то что с этого будет?

— А мне с этого будет то, что я живу. И не зря живу. Это самое важное. И вы тоже живёте не зря. Вы мне жрать даёте. В идеале, каждого, кто что-то такое делает, ну, типа, художника, писателя, мастера дзен — должна защищать какая-нибудь контора. Знаешь, как в зоопарке — этого слона кормит банк такой-то. В зоопарк я не хочу. Но если люди смогут спокойно качать фильмы, зная, что режиссёра и актёров кормит банк такой-то — в мире будет лучше и чище. Ведь тем, кто не зря живёт — нам же надо совсем немного. Тока чтоб копыта не откинуть и спать всегда в постели, а не на вокзале.

* * *

Заказов с утра было очень мало, и Анна-Лиза развезла их за два часа. Казалось, что люди — не все, сколько их есть в городе, но очень и очень многие, готовятся к какому-то важному событию. Вот только к какому? Юханнус здесь праздновать не принято, про день национального флага Финляндии вообще никто не слышал. Однако в воздухе ощущалось нетерпеливое ожидание, на улицах было немноголюдно. День был самый обыкновенный — в меру солнечный, в меру тёплый. Налетал ветерок, затихал ветерок. Воздух замирал, густел. Летел тополиный пух. Возле обувного магазина, в трёх домах от «Феи-кофеи», стоял охранник и поливал из шланга асфальт, стараясь не уронить ни капли драгоценной влаги на чужую территорию. От тёмного прямоугольника разбегались в разные стороны мокрые следы.

Анна-Лиза ещё раз убедилась в том, что новых заказов не поступало, и встала за стойку, подменив бармена. Случаются такие дни, когда каждый посетитель — как интересная книга. Читай его, да гляди по сторонам, потому что страницы шелестят, новые книги прибывают, истории не заканчиваются, перетекают одна в другую, как узоры в калейдоскопе.

Но на этот раз Анне-Лизе досталась не книга, и даже не дамский глянцевый журнал, а просто чёрт знает что. В меру томная дева, с отпечатком исполнимого, но очень скучного желания на челе, решила пожаловаться на свою горькую судьбу. Эти носители как будто нарочно выслеживают отошедшего от дел шемобора, выжидают момент, когда она встанет за стойку — и ну рассказывать о своих желаниях, во всех подробностях! Иногда искушение плюнуть на собственные принципы и взяться за клиента всерьёз бывает слишком велико. Но не сейчас.

— Короче, ну понятно, да, что муж мне изменяет? — страшным шепотом сказала обладательница скучного желания. — Тут, кстати, курят?

— Вот же кружочком нарисовано, что курить можно.

— А я не поняла. Обычно в кружочках рисуют, что курить нельзя. Тогда дайте пепельницу, пока я тут жду. А, нет, не надо. Даже курить не могу, как подумаю, что этот кобеляка налево бегает!

— Гоните его шваброй помоечной, — ответила Анна-Лиза и стала тряпочкой полировать и без того идеально чистую стойку. Скучный носитель, неинтересный носитель, уйди, сгинь, пропади!

— Не могу прогнать. Я ведь живу у него!

— Тогда себя прогони!

— Уйти, да? Он, небось, только того и ждёт. А жить я на что буду? Соображаешь?

— Да, жить тебе не за что.

— А я о чём! А он, паразит, всё так обставил, будто его к больному вызывают. Среди ночи, конечно! Это всё его любовницы! Любовницы!!!

— Больные? — Анна-Лиза сразу прониклась сочувствием к бедным девушкам.

— Кто, эти твари? Здоровые! Здоровущие! Здоровее меня. А он, гад, всегда потом с подарками домой приходит. Грехи замаливает. И дорогие подарки — где только деньги берёт на них?

— Излеченцы дают? — предположила Анна-Лиза.

— Вот и он так говорит. Но я что-то в сомнениях. Вот зачем любовницы будут давать ему деньги? Наоборот, они должны из него деньги тянуть.

— А ты их видела?

— Что видела? Деньги?

— Любовниц!

— Ну, ты совсем, что ли? Кто же родной жене любовниц станет показывать?

— Может, их нет?

— Смеёшься? У всех есть! И у твоего тоже есть. В вещах его покопайся. Эсэмэски почитай.

— А ты копаешь и читаешь? — Анна-Лиза брезгливо, одним пальчиком, подвинула посетительнице чашку кофе.

— Конечно! Но он, подлый, шифруется — все эсэмэски только от пациентов. Но я ещё поймаю его с поличным. И ты, подруга, тоже клювом не щёлкай. Вот ты знаешь точно, где сейчас твой? С кем он?

Посетительница залпом и явно без удовольствия выпила кофе, достала сигарету, тут же убрала её в портсигар и умчалась.

Анна-Лиза вздохнула было с облегчением, и повернулась к следующему клиенту.

Ещё того не легче! Перед барной стойкой стоял, мерзко улыбаясь, её лютый поклонник, энергетический вампир, человек, которому даже запретили с ней разговаривать под страхом изгнания из «Феи-кофеи».

Анна-Лиза сложила руки на груди и взглянула на надоедалу с таким видом, словно говорила: «Кофе нет, не было и не будет, и вообще, гражданин, это — зеленная лавка!»

«А мне и не нужно вашего невкусного кофе, от него в голове шумит, — жестами показал Василий. — Дайте мне вон ту бутылочку „Пепси-колы“. Да побольше льда, льда не жалейте. А теперь соломинку! Вот неумеха!»

Анна-Лиза поставила на поднос стакан со льдом, откупорила бутылочку, положила на салфетку соломинку, выбила чек и пододвинула посетителю.

«Возьмите, заплатите и проваливайте!» — читалось в её глазах.

«Волосы бы надо заколоть, а лучше платок на голову! С прорезями для глаз! И декольте прикрыть!» — расплатившись, указал Василий и уселся за свободный столик, очень неудобный, стоящий на самом проходе. Зато прямо напротив Анны-Лизы.

Нет, ну это невозможно. Так и будет сидеть, корчить рожи и отравлять ей существование. Не судьба ей сегодня поглазеть на интересных людей. Хорошо, что бармен вернулся. Анна-Лиза выбралась из-за барной стойки и поскорее перешла в соседний зал — может, хоть там удастся отдохнуть?

Посетителей почти не было и здесь. Только за дальним столом сидел Йоран с какой-то незнакомой девушкой. В этом не было ничего удивительного: к нему часто заходили старые друзья, а иногда он сам подсаживался к человеку, потому что тоже любил чужие интересные истории. На этот раз, видно, ему попалась особенно интересная история: он не заметил, как Анна-Лиза вошла в зал, он смотрел на собеседницу во все глаза. И смотрел так, как не смотрят на людей. А только на пламя, пожирающее дом, в котором ты провёл лучшие годы. Или на океанскую волну, которая вот-вот накроет твой корабль.

Анна-Лиза замешкалась: ей хотелось подойти поближе и тоже услышать интересную историю, которую незнакомая посетительница рассказывает Хозяину Места. Но вдруг та собьется, застесняется и замолчит?

Джордж не замечал её, хотя она стояла прямо напротив, прислонившись к стене. А потом случилось невероятное — он погладил незнакомку по голове. И выглядело это так естественно и непринуждённо, и так уместно.

Анна-Лиза отлипла от стены, попятилась назад и тихо вышла в главный зал.

«В тесном помещении задом наперёд ходить не принято! Особенно таким неуклюжим людям! Можно своротить все столы!» — подал знак Василий. Но Анна-Лиза даже не заметила его. Она вышла через веранду во двор. Джип ждал её. Безумные олешки бежали навстречу друг другу. Анна-Лиза села за руль и поехала куда-то вперёд, в неизвестность.

Никто и никогда не гладил её по голове. Разве только мама, в далёком детстве. Но мужчины — никогда. Боялись. Они целовали ей руки, падали к её ногам, а чаще просто восхищались на расстоянии. Они могли дразнить её, как Василий, могли соревноваться с ней, как Димсу, но никто и никогда — даже учитель Эрикссон — не догадался просто погладить.

Она ведь такая сильная и решительная. Такая самостоятельная и непробиваемая. Хищных кошек не гладят — откусят руку. А если хищным кошкам тоже хочется, чтобы их погладили — как не хищных кошек?

На самом деле все кошки — хищники. Просто некоторым удалось ловко заморочить людям голову.

Она промчалась через центр, выехала на Большой проспект Васильевского острова, свернула на незнакомую улицу и очутилась среди индустриальных построек начала века. Припарковалась у тротуара, вышла из автомобиля и замерла.

На какое-то мгновение город раскинулся перед ней как огромная карта, на которой тут и там мелькали огоньки: это были носители желаний. Видение исчезло, но это было неважно. Она запомнила, что ближайший носитель находится совсем рядом, за распахнутыми настежь зелёными воротами.

Забытое ощущение — подкрадываться к ни о чём не подозревающей жертве. Словно у тебя за плечами длинный плащ, и его развевает ветер. А может быть, это не плащ, а крылья. И в любой момент можно взлететь. А может быть, ты уже летишь. И всегда летаешь, просто привыкла к этому и не обращаешь внимания.

В кончиках пальцев возникло знакомое покалывание, словно она опустила руки в чан с газировкой. Анна-Лиза вошла в ворота, никто её не остановил. Поднялся было с земли извалявшийся в пыли пёс, но вдруг заскулил жалобно и убежал вглубь двора. Пройдя ещё немного вперёд, она увидела небольшой переулочек, повернула в него и обнаружила искомое.

Стена из красного кирпича, там и сям подлатанная и подштукатуренная, простая деревянная скамейка. На скамейке, прижавшись к стене спиной, нежится носитель желания.

Анна-Лиза подошла совсем близко. Э, нет, он вовсе не нежится. Он страдает и мучается, с чего бы только?

— Здесь можно сесть и восхищаться природой? — спросила она строго.

Природы вокруг было, конечно, хоть отбавляй: тополь с обрубленными ветками, упрямо зеленеющий, назло палачам, в углу — крошечный пятачок земли, заросший травой, засыпанный стружками и окурками, да серый кот, дремлющий в тени гаража.

— Чем, ну вот чем тут можно восхищаться? — патетически воскликнул носитель. — А так — садитесь, конечно.

Она присела.

— Жизнь! — Анна-Лиза обвела рукой весь видимый со скамейки мир. — Вот что восхищает!

— Хотел бы я жить! — вздохнул носитель. — Вон, видите — бельё на окне висит. Там жизнь. А вон там — человек в окне курит. Это тоже жизнь. Собака вдалеке залаяла — даже это жизнь. Все живут, а я нет. Я только наблюдаю.

— Тебе платят за твоё наблюдение?

— В каком смысле — платят? А, нет… Платят мне за работу, не бей лежачего называется.

— Ты боксёр без правил?

— Я лузер по всем правилам. Я постоянно что-то пробую. И всё не то. Нету вкуса у моей жизни.

— А какой он — вкус у жизни?

— Вкусный!.. Да не знаю, какой. Но не такой. Мне уже двадцать восемь, скоро пятьдесят. Хочется пожить напоследок. Я уже и к психологам ходил, и на тренинги, в церкви даже был. Никто не знает, какая она — жизнь. Так и умру, не пожив.

— У меня найдётся помощь. Но для этого чертовски нужен принтер. Есть у тебя?

— Да, конечно. Тут, на втором этаже, у нас в офисе. Целых два принтера.

Анна-Лиза поднялась с места. Носитель вскочил и побежал впереди, указывая дорогу.

Они обошли кирпичную стену и оказались перед деревянной дверью, рядом с которой висели таблички с названиями фирм. Поднялись по лестнице со стёртыми ступенями, такой обветшалой и запущенной, словно её построили на сто лет раньше, чем само здание. Прошли по тёмному коридору с единственной, мигающей у дальней стены лампой дневного света, вошли в довольно светлое, недавно отремонтированное, но бестолково обставленное помещение.

Анна-Лиза по-хозяйски плюхнулась за стол, открыла на чужом компьютере свою почту, скачала образец договора, внесла кое-какие изменения, носитель сам вбил свои данные и нажал на кнопку «печать».

Не глядя, подписал все три экземпляра. Анна-Лиза просмотрела их. Убедившись, что всё сделано как надо, бесцеремонно взяла со стола папку, вытряхнула счета на оплату неизвестно чего и убрала в неё драгоценную добычу.

— Ну. И что теперь? — словно очнувшись от гипноза, спросил носитель.

— Теперь — слушай мою откровенность. Пока ты живой — ты живёшь. Всё, что у тебя вокруг — это жизнь. Ты думаешь, у тебя что-то есть другое? Машина, работа, любовь? Ошибка! У тебя ничего нет, кроме как твоей жизни! Если ты живой — ты не можешь не жить. Тебе наврали, что у твоей жизни нет вкуса. Найди того, кто тебе наврал — он хотел продать тебе дорогое и ненужное. Когда мне хотят продать дорогое и ненужное — всегда говорят, что от него у моей жизни появится вкус. Когда говорят, что кто-то живёт полной жизнью, а кто-то неполной — врут. Все живут жизнь целиком, всегда, потому что нельзя дезертировать из жизни и остаться живым. Ты придумал про того, который курит в окне. Он живёт живее, чем ты? Враньё ложное! Он смотрит на тебя и думает то же самое. Завязывай нытьё и живи дальше. После смерти сочетаемся.

— То есть всё это, всё это вокруг — жизнь? — залепетал носитель. — И можно вообще ничего не менять, и всё равно будешь жить?

— Будешь.

— Можно рубиться в игры и нифига не делать?

— Можно. Я разрешаю.

— Пить пиво с пацанами и не заводить семью?

— Конечно.

— И всё равно считается, что я живу по-настоящему?

— Да! Кончились сомнения или будут ещё вопросы?

Носитель посмотрел по сторонам. Пошевелил пальцами. Высунулся в окно по пояс и завопил:

— Я ЖИВУУУУУУУУУУ!

Желание столкнуть его вниз было очень велико. Но Анна-Лиза сдержалась.

Она спустилась вниз, прошла по переулку в противоположном направлении, нашла телефонный автомат и отзвонилась куратору. Тот невозмутимо принял отчёт — как будто она не пропадала на несколько месяцев. Как будто только вчера звонила ему.

Обмахиваясь договором, она дошла до автомобиля, села, включила кондиционер. Ощущение было такое, будто она долго-долго болела, так долго, что уже привыкла к тупой ноющей боли. И вдруг боль выключили. И она почувствовала, каково это — просто жить изо всей силы.

Анна-Лиза немного посидела, не трогаясь с места, чтобы вновь привыкнуть к этому ощущению. Как могла она его забыть? Как могла отказаться от него?

Розовый джип, разрисованный чёрными олешками, медленно скользил по улице. Навстречу ему, сжав кулаки, шагала симпатичная, но слишком суровая девушка.

— Жить — хорошее занятие! — высунувшись из окна, крикнула ей Анна-Лиза. Девушка напряженно улыбнулась и кивнула — мол, я знаю, что хорошее, только в данный момент у меня дела.

Анна-Лиза засмеялась, включила радио — по салону заструился джаз — и снова поехала, не зная куда, на этот раз просто для удовольствия.

Дойдя до ворот, из которых несколько минут назад вышла Анна-Лиза с тремя экземплярами договора в руках, суровая девушка — а это была Наташа — сверилась с адресом, который дал ей Виталик, старательно нахмурилась и шагнула внутрь. Пыльный пёс заскулил ещё жалобнее и, прикрыв лапами голову, уполз куда-то в кучу строительного мусора.

Наташа прошла по переулку, дошла до щербатой кирпичной стены. На скамейке сидело олицетворение гармонии пополам с беспечностью, и попивало пиво.

Разведчица остановилась. Злость, которую она так тщательно копила и культивировала всю дорогу, испарялась, уходила.

— Вы из этого офиса? — строго спросила она у олицетворения гармонии.

— Да, красавица.

— Тут у вас мужик такой работает. Вечно всем недовольный. Жизнью он не живёт, понимаете ли! Он мне очень нужен.

— А, так это я. Прыгай ко мне на колени, милая. Я ждал тебя всю жизнь и ещё вот столечко дюймов вечности.

— Да нет. Ты доволен жизнью. И прекрасно проживёшь без меня дальше.

— Ну и ладно, — не расстроился носитель и отхлебнул пивка. — Жизнь такая разная штука! Как хорошо, что нашелся человек, который мне это объяснил!

Наташа подошла к нему поближе и не почувствовал даже и тени раздражения.

«Кажется, кто-то опередил меня и сказал нашему клиенту те самые слова, которые я несла ему от самого офиса. Ну что ж. Приберегу их для кого-нибудь другого», — философски подумала она, развернулась и зашагала обратно.

* * *

Денис сидел на бортике детской песочницы. На его опрятные джинсы налипло уже немало песчинок, но он этого даже не замечал. Дереза обещалась быть здесь — но когда? Может быть, она совсем не придёт? Это было бы хорошо. Нет, нет, это было бы совсем нехорошо. Как он мог, как решился отдать её — им? Это словно и не он был, всё случилось в одно мгновение. Как будто Кастор невидимой рукой подтолкнул его и нашептал роковые слова: «Я нашел радость. Я её приведу. Обещаю».

Дереза прибежала — в оранжевом платье с зелёными оборками, в полосатых носочках, в тупоносых сандалиях. Трёхцветные волосы растрёпаны. Позади трусит Ануцыц и ворчит на ходу: наверное, ему хотелось бы посидеть в тени кустов сирени или поболтать с другими собаками на площадке. Но ненормальная хозяйка тащит и тащит его вперёд. И он, как верный пёс, не может оставить её одну: пропадёт ведь.

Денис и Ануцыц обменялись грустными, понимающими взглядами.

— Привет, а у меня тебе кое-что! — пропела Дереза и вытащила из кармана жестяной брелок в виде красного солнца с желтыми и оранжевыми протуберанцами. — Теперь он тебя всегда будет греть! Я привезла его из Испании два года назад, но не знала ещё, что для тебя.

— Спасибо, — растерянно проговорил Денис, рассматривая подарок, — очень здорово. А у меня для тебя ничего нет.

— А, потом что-нибудь подаришь! Вставай, пошли гулять. Давай сегодня по Каменноостровскому махнём?

Она думала о нём. Она сделала ему подарок. А он? Что он подарит ей взамен? Встречу с голодными монстрами третьей ступени, которые превратят её в самую обычную, скучную девчонку, каких много вокруг?

— А почему Аннунциата с тобой? Ты говорила, что по вечерам папа с ней гуляет? — спросил Денис, глядя несколько в сторону. Мысли его были далеко — они перенеслись в завтрашний день, на другую детскую площадку.

— Мою собаку зовут Ануцыц! И он — мужского пола! А папа ведь не наёмный собачий пастух, верно? Могут и у него быть другие дела!

Она взмахнула поводком, собака брызнула в сторону, и вот уже поводок превратился в скакалку, и Дереза прыгает через неё — и с разбега, и на месте, и двумя ногами вместе, и всё это — не прекращая двигаться вперёд и весело щебетать.

Денис прислушался к своим ощущениям: просто удивительно, как она умудряется болтать и при этом думать о чём-то постороннем: так и фонтанирует крошечными сиюминутными мечтами, навсегда улетающими в высокое безоблачное небо.

— А хорошо было бы найти заброшенный подземный переход и устроить там штаб! — крикнула Дереза, схватила Дениса за руку и побежала через улицу. Ануцыц припустил за ними.

Дереза не переставала говорить — даже когда бежала или прыгала через импровизированную скакалку. Денис молчал и только поддакивал. С чего начать? И как сказать то, что он должен ей сказать?

— Ой, смотри, смотри, как здорово! — Дереза вырвала его из раздумий и подтащила к двери обычного подъезда. — Ну, читай же, читай!

— «Найден аквариум с золотой рыбкой. Обращайтесь в 18 квартиру», — послушно прочитал Денис.

— Интересно, как эта рыбка убежала из дома? Да ещё и прихватила с собой аквариум? Ануцыц! Стой! Стой, стрелять буду!!!!

Дереза в самом деле выхватила из кармана маленький водяной пистолет и сделала предупредительный выстрел в воздух. Пёс, направивший было лапы в незнакомый двор, покорно замер и позволил надеть на себя поводок.

— Представляешь, а мне сегодня опять запретили ходить в гости к Ольке с пятого этажа. Потому что она на меня плохо влияет. Это она мне волосы помогла выкрасить, а ещё мы с ней такой косплей придумали, что всех порвёт просто. Ей родители, кстати, тоже запретили меня в дом пускать, так что теперь мы будем дружить тайно. Скажи — зыкота! А вообще ты заметил, что родителям никогда не нравятся друзья их детей? Потому что на родное чадо они смотрят через очки с большим плюсом! Оно же уникальное и лучше всех. А на друзей родного чада родители просто так смотрят, обычными глазами. Докажешь?

— Я бы и рад доказать это утверждение. Но у меня никогда не было друзей. Вот, только ты сейчас, — ответил Денис.

— А мы, значит, друзья — и всё?

Дереза спустила собаку с поводка, Ануцыц на радостях побежал в очередной запретный дворик, хозяйка умчалась следом.

Денис стоял на месте и пытался проанализировать её слова. Хотела ли она намекнуть на что-то? И если да, то не следовало ли ему поцеловать её в ответ?

Дереза вернулась — с собакой на привязи, с новыми идеями и целым веером мечтаний.

— Мои родители — хоть я и люблю их безумно — всё же сущие жевуны! — объявила она.

— Что-что? — удивлённо переспросил Денис.

— А, ты ж не знаешь. Я делю людей на три категории: жевуны, Пушкины и Макиавелли.

— Ты, конечно, Пушкин?

— Конечно! Пушкины — это те, кто что-нибудь создаёт. Даже если я сейчас ничего не создаю — музыку, например, или картины, или вкусную еду, — я всё равно Пушкин. Потому что моя цель — созидание. Макиавелли ничего не создают. Они только упорядочивают то, что создали Пушкины. И распределяют это между собой и между жевунами. А ещё Макиавелли руководят Пушкиными, ну и жевунами, конечно.

— Что же выпадает на долю жевунов?

— А, это просто люди. Их на самом деле больше всего. Но без них было бы очень кисло. Жевуны восхищаются Пушкиными и слушаются Макиавеллей. Ради них всё и создано. Я думаю, не так уж и плохо быть жевуном. Ну-ка, подержи, — Дереза внезапно передала ему поводок, а сама полезла на очередное дерево. Денис намотал поводок на руку и привычно встал внизу, чтобы в случае чего поймать её.

Теория показалась ему любопытной, и он крепко задумался, примеряя определения Дерезы к знакомым людям. Всё было ясно только с Гумиром, Константином Петровичем и ещё, конечно, шефом. Гумир — настоящий Пушкин. Он жизнь готов положить (и положит) на свою операционную систему, которую создаёт из ничего. Цианид и Даниил Юрьевич — Макиавелли. Они всеми руководят, и их слушаются. А вот что с остальными? Виталик, наверное, тоже Пушкин. Всё же он создаёт не только проблемы. Шурик? Совсем не Макиавелли. И вряд ли Пушкин. Но назвать его потребителем, то есть жевуном — совершенно невозможно. Алиса? Она, наверное, всё же Макиавелли. Она ловко руководит умами гламурных девушек, видящих в ней икону стиля. А может быть, Пушкин? Она же и создаёт этот стиль. А сёстры Гусевы? А сам Денис?

Когда Дереза слезла с дерева, он попытался задать ей наводящие вопросы, но ей эта идея уже не была интересна. «Не будь жевуном! Не слушайся чужих теорий! Создай что-нибудь сам!» — отмахнулась она.

Они вышли на Каменноостровский. Ануцыц превратился в образцового пса: шагал рядом, в ногу, не пытаясь дёрнуться в сторону или запутать поводок.

— Давай ты меня сфотаешь на мой мобильный в телефонной будке? Я потом в фотошопе отфотошоплю как будто это старинное фото, ага? — загорелась идеей Дереза.

В ближайшей телефонной будке не было аппарата, зато там обнаружился человек, закутанный в пёстрое индийское покрывало. Человек играл на губной гармошке и притоптывал в такт ногами, обутыми в диковинные шлёпанцы. Дереза подпела ему и немного потанцевала.

В следующей будке телефон был. А рядом сидел нищий с картонкой «Ничего не придумать, помогите просто так». Дереза выгребла из карманов всю мелочь и высыпала ему в шляпу.

— Я всегда, когда иду по улице, замечаю и подбираю монетки! — пояснила она. — О, вот, кстати, десять копеек! И потом отдаю всё, что нашла, тому, кому надо. Это как бы не я, как бы сам город через меня делает доброе дело. Понимаешь?

— Давай я тебя тут сфотографирую, — напомнил Денис, указывая на телефонную будку.

— Да ну, я передумала, — махнула рукой Дереза.

Возле светофора на Австрийской площади стоял высокий молодой человек демонической внешности и играл на фаготе. Деньги ему были не нужны — казалось, музыкант любуется собой, и для этого нарочно встал напротив зеркальной витрины, чтобы видеть своё отражение. Он, так и быть, позволял окружающим глядеть и любоваться тоже. Дереза замерла в восхищении.

«Какая готичная няшечка! Мне бы такого! — подумала она. — Хочу научиться играть на какой-нибудь флейте. Хочу домашнего лимонада».

Денис вздрогнул. Вот, значит, какие парни ей нравятся? Ну, конечно. Она ведь яркая. И ей нужен кто-то яркий.

Дереза уже успела подумать о том, что она хочет собственный вертолёт с пилотом, хочет прямо сейчас покататься на коньках, хочет пройтись на ходулях по узкой средневековой улочке.

Денис потуже обмотал поводок вокруг руки, сжал кулак. Кисть побелела. Ануцыц рванулся в сторону, поводок оцарапал кожу. Денис ослабил натяжение, осмотрел свежие ссадины на руке. Пусть, пусть.

Дереза ничего не заметила, зато, проходя мимо витрины, захотела платье в клетку и до пола, посмотреть новую серию чего-то непроизносимого и чтобы Олька написала ей фанфик.

Они миновали площадь, нарцисс-музыкант остался далеко позади, Дереза подбрасывала монетку и ловила, а потом попыталась подстрелить её из водяного пистолета, но ничего не вышло. Денис молча шагал рядом и чувствовал себя обманутым, преданным, брошенным и осмеянным.

— Кстати, — сказал он, — у меня ведь тоже есть для тебя подарок.

Дереза застыла посреди тротуара, зажмурила глаза и протянула вперёд обе руки.

— Нематериальный, — ответил Денис, не сбавляя шаг и свернул на Кронверкский.

Дереза разочарованно отмерла и побежала за ним.

Мимо прогрохотал трамвай.

— Ты ведь хочешь сняться в кино, правда? — спросил Денис, когда вокруг стало потише.

— Да-а-а-а-а-а! — закричала Дереза так пронзительно, что в Александровском парке вороны сорвались с деревьев и с тревожным карканьем полетели в сторону Чёрной речки.

— Тогда слушай…

Он подробно рассказал ей, где и когда надо быть. Не удовлетворившись этим, достал из сумки блокнот и нарисовал схему. Потом подумал ещё и предложил встретиться утром и отвести её за руку на нужное место.

— Ты думаешь, я совсем дурочка, если веду себя, как совсем дурочка? — засмеялась Дереза. — Лучше скажи, что тебе тоже охота в кино сняться.

— Мне? Нет. У меня нет таланта.

— У тебя есть талант быть собой!

К сожалению, этого недостаточно. Никому не интересен просто человек. Надо, чтобы у него был демонический пронзительный взгляд, продуманный костюм с лёгким намёком на готику, длинные волосы и необычный музыкальный инструмент.

Да, он решился. Пусть она пойдёт на встречу с третьей ступенью и станет обыкновенной. Обыкновенное тянется к обыкновенному. Может быть, тогда она увидит, оценит его? А он — он её не бросит. Даже если она перестанет ему нравиться. Он всегда будет рядом.

— Тарантино сделал обманный ход и уже нападает на тебя! — выросла перед ним Дереза. Водяной пистолетик уткнулся ему прямо в лоб. Но воды не осталось. Только одна капля сползла по щеке. Денис отодвинул руку с пистолетом, резко провёл по лицу ладонью, стирая влажный след.

— Наверное, пора идти домой. Твои родители будут волноваться, — сказал он.

Ануцыц тревожно поглядел на него, затем отпрыгнул в сторону и прижался к ногам своей хозяйки.

* * *

Весь день Дмитрий Олегович просидел взаперти. По собственной воле, а не потому, что Эрикссон велел. Эрикссон, кстати, велел ему совсем другое — вырвать Анну-Лизу из лап Хозяина Места, но вот об этом шемобор как раз не думал.

Он выбрался в магазин, щурясь от ненавистного солнца, купил какой-то снеди (спасибо Джорджу за то, что ссудил ему пару тысяч рублей) и вернулся обратно под сумрачные своды старого питерского дома. Принял прохладный душ. Прошелся по квартире в одних трусах, размахивая руками. Нашел в книжном шкафу собрание сочинений Козьмы Пруткова — в детстве у него была точно такая же книга. Расстелил на полу на кухне — как в самом прохладном помещении — широкую махровую простыню, которую хозяйка бережно хранила в шкафу. Налил в кувшин холодной газированной воды, выдавил туда лимон, швырнул упаковку льда. Повалился на махровую простыню и, прихлёбывая, стал перелистывать страницы.

Очнулся, когда почувствовал, что замерзает. Отложил книгу. Вскочил на ноги, потянулся, хрустнув суставами. Поставил на кухонный стол давно опустевший кувшин. Посмотрел на часы и покачал головой: день прошел, а он и не заметил. И ещё бы день так провести. И ещё. И целый месяц, или даже год. Чтобы еда была какая-никакая, и прохлада, и сумерки, и книги не иссякали, и никто не появлялся без предупреждения в углу и не требовал пойти и придумать очередному бессмысленному нарушителю очередное бессмысленное наказание.

Хотелось есть, но разогревать магазинные полуфабрикаты было лень. Тем более что хозяйка квартиры не озаботилась покупкой микроволновой печи, а газовая плита не внушала доверия, да и старые чугунные сковороды, не знакомые с таким явлением прогресса, как тефлоновое покрытие, слегка смущали. Подгорит ведь всё к чёртовой матери, снаружи подгорит, а внутри не разогреется.

Дмитрий Олегович вошел в комнату, служившую ему спальней. Нагретый солнцем воздух (опять не задёрнул занавески!) неприятно контрастировал с прохладной сыростью кухни. Шемобор натянул джинсы и рубашку, вздрогнув от прикосновения горячей шершавой ткани к прохладной коже.

Перед тем, как выйти из квартиры, он посмотрел в глазок — наверняка хозяйка всегда так поступала. А может быть, она периодически глядела в глазок просто так, без всякой цели, в надежде увидеть что-нибудь интересное.

Изображение, слегка скруглённое по бокам, представляло собой часть лестничной площадки и дверь в квартиру напротив. Дверь открылась. Вышел Джордж, поправляя руками влажные, словно только что вымытые волосы. Следом за ним выпорхнула Алиса Владимирская. Он закрыл дверь, что-то сказал ей. Она улыбнулась и помотала головой. Он улыбнулся в ответ. Наклонился и прикоснулся губами к её губам. А потом — словно между ними пролегла трещина. Они направились к лестнице, и каждый был теперь сам по себе, хотя можно было поклясться, что когда они вышли из квартиры, их словно окружал невидимый кокон. А может быть, всё дело в том, что глазок так устроен и скругляет углы изображения.

«Если хочешь быть красивым, поступи в гусары», — зачем-то вспомнил афоризм Пруткова слегка ошарашенный увиденным шемобор.

Хлопнула внизу дверь. Дмитрий Олегович отпрянул от глазка. Поскорее бежать из этой квартиры, а то как бы у него не возник старушечий чепец на голове, хлопчатобумажные гетры на ногах, ревматизм в пояснице, прострел в коленке и воспоминания о восьмидесяти трёх давно минувших годах на сладкое.

Он спустился вниз, добежал до «Феи-кофеи», прячась от солнечных лучей в тени дома. Алисы нигде не было. Джордж стоял к нему спиной, облокотившись о стойку, и о чём-то разговаривал с барменом.

— Ужин и на пару слов, — бросил шемобор, проходя мимо, и направился к своему любимому столику. Народу было не очень много: вечерние завсегдатаи ещё не подошли, случайные дневные посетители уже уходили.

Джордж подошел через некоторое время. От него пахло шампунем, каким-то одеколоном и чёрт знает ещё чем — удовольствием, что ли?

— Скоро принесут ужин. Ты ведь не откажешься от лазаньи? — спросил он, усаживаясь за стол.

— Ты слыхал когда-нибудь о такой вещи, как дверной глазок? — напрямик спросил у друга шемобор.

— Без загадок, если можно.

— А если без загадок, то имей в виду, что твоя дверь отлично просматривается из квартиры, в которой ты меня разместил. И старушка-соседка, может статься, ведёт счёт твоим победам.

— Неправда. Сегодня — особенный случай! — вскинулся Джордж.

Помолчали.

— Очень смешно наблюдать за влюблённым, — возобновил разговор Дмитрий Олегович.

— Мы не влюблённые, — встряхнул волосами Джордж, — просто… проводили вместе время.

— Я не о вас. Я о себе. За вами было не особенно интересно наблюдать. Такие отношения мне наскучили ещё десять лет назад.

Дмитрий Олегович в самом деле наблюдал за собой — со стороны и изнутри. Было тепло, тревожно и весело. В нём звучала гамма прежде незнакомых чувств. Как будто Алиса была ключом, а он сам — дверью, которая долго-долго была на замке, и вот наконец открылась, из помещения выветрился затхлый пыльный воздух, и его овевает свежий морской бриз, ну, и так далее.

Джордж внимательно посмотрел на своего друга — он как будто снял трагическую маску, которую носил с первого дня их знакомства, а может быть, и раньше: уголки губ, вечно опущенные вниз, разгладились, отчего презрительно-насмешливая ухмылка исчезла, уступив место какой-то удивлённой гримасе. Выражением лица Димка очень напоминал похмельного Вустера в исполнении Хью Лори, впервые познакомившегося со своим великолепным дворецким Дживсом.

— Тебя пыльным мешком никто из-за угла не стукнул? — предупредительно спросил хозяин.

Его друг неопределённо пожал плечами.

— Вы в шахматы-то хоть играли или сразу перешли к делу? — спросил чуть погодя Дмитрий Олегович.

Джордж ещё раз внимательно посмотрел на него — и, кажется, понял, в чём дело.

— Ты только не подумай, что это месть. Во-первых, я не знал, что ты…Что это она…

— А чего ты сразу оправдываешься? Какая ещё месть? По-моему, у нас настолько разные вкусы, что никогда раньше… Погоди, ты что, до сих пор помнишь ту историю с Катей Солнышком?

В десятом классе Джордж влюбился в девчонку, учившуюся классом младше. И, конечно, немедленно поделился этой информацией с другом. Героиню его грёз все звали Катя Солнышко, и она так и не узнала о его чувствах. Друг, разумеется, поднял его на смех. Зато летом, когда Соколовы на месяц уехали отдыхать во Францию, Димка шутки ради закрутил с Солнышком роман. Добился полной и окончательной победы, но когда Джордж вернулся, этот роман закончился.

«Нет, ну в самом деле, надо же мне было чем-то заняться, пока тебя нет? — спокойно объяснял другу Маркин. — А ты мне все уши своей Катей прожужжал. Ничего особенного. На пару раз годится. Но не больше. И самое главное — никогда не вози девчонок на острова в ЦПКО. Кажется, что вы выбрали безлюдный остров, на который можно попасть только на лодке. Лодка надёжно закреплена, расстелен под кустом плед, начинаются первые несмелые ласки. И вдруг, откуда ни возьмись, на поляну бегут дети, их родители, бабушки и дедушки, решившие устроить под вашим кустом пикник! Приходится поспешно одеваться, прыгать в лодку и искать новый остров. А там — муравейник!»

— Я про Катю не забывал, — прервал молчание Джордж, — мы с тобой из-за этой истории несколько лет не разговаривали.

— Нет, погоди. Ты разобиделся на меня месяца через три после этого, из-за твоих принципов.

— Это было из-за Солнышка. Мне пришлось выждать время, чтобы ты не подумал, что из-за неё.

— Тогда зачем было ссориться? Ссорятся для того, чтобы показать козлу, какой он козёл и в чём он неправ. Ссора — это воспитательный элемент. Ты наказываешь человека, лишая его своего общества. Если человек дорожит тобой — он поймёт, что больше так поступать не надо. В моём случае, впрочем, ты бы ничего не добился. Может, не стоило вообще ссориться?

— Стоило. Я не мог больше тебе доверять.

— А до этого мог? Серьёзно? Я сам себе в те годы не мог доверять. У меня же башка была напрочь простреленная. Так что, серьёзно, всё из-за неё?

— Да.

— Но почему ты с ней-то так ничего и не предпринял?

— Ей я тоже не мог доверять.

— Но почему? Она-то даже не знала о твоих чувствах!

— Если она предпочла тебя — то о каком доверии могла идти речь?

— Сделал бы пару шагов ей навстречу — глядишь, предпочла бы и тебя. Особенно после того, как я её так вероломно бросил.

— Да сейчас-то я понимаю. Кто бы мне тогда объяснил. Я её, кстати, недавно нашел на Фэйсбуке. Живёт с мужем в Израиле. Четверо детей. Четверо, ты понимаешь? Четыре маленьких киндера! У девчонки, которая училась на класс младше нас. Просто удивительно.

— Офигеть, это значит, мы несколько лет не разговаривали только потому, что я залез под какую-то юбку? И что, ты думаешь, что теперь я так же затаю зло, и сначала буду делать вид, что всё в порядке, а потом встану молча и уйду, хлопнув дверью? Хренушки. Так просто ты от меня не отделаешься.

— Прости. Это правда было как… И я ведь не знал, что это она… что с ней ты играл в шахматы.

— Прекрати оправдываться. Надоел.

— Не прекращу, — упрямо сказал Джордж. — Понимаешь, друг должен чуть быстрее шевелить мозгами. Он должен понимать без слов. Должен…

— Да ничего ты мне не должен! Мы не на войне. И мы не в разведке. И не вдвоём против всего мира. Друг может и то, и это, и тридесятое. Другу простительны слабости. Он всё равно остаётся другом.

Джордж вновь пригладил рукой почти высохшие волосы.

«А если бы Маркин — с Анной-Лизой?» — вкрадчиво спросил у него внутренний голос.

«Да нет же, они не могли бы, и это другое!» — отмахнулся он.

«А если бы всё-таки он с ней, а?» — не унимался внутренний голос.

«Не простил бы», — подумал Джордж.

— Ты бы не простил, а я простил, — как бы отвечая на незаданный вопрос, спокойно ответил Дмитрий Олегович.

— Да, а я бы тебя не простил, — с нажимом повторил Джордж.

— Отлично. Приберегу эту возможность на случай, если мне понадобится навсегда избавиться от такого надоедалы, как ты.

«Навсегда». Джордж пошатнулся под тяжестью этого слова. И понял — простил бы. Не сразу. Но — простил.

«А её? Её простил бы?» — ухмыльнулся внутренний голос.

«Это другое. Совсем другое».

«И всё же?» — настаивал встроенный мучитель.

«В ту же секунду. Сразу же. Не задумываясь», — понял Джордж.

— Значит, и тебе нечего волноваться, — прокомментировал Дмитрий Олегович.

— Я вслух думаю, что ли?

— Нет. Думаешь ты про себя. Но поскольку в мыслительном процессе участвует всё твоё лицо, и даже руки — ты так вывихнешь суставы, и мне придётся тебе их вправлять, а это болезненная процедура. Так вот. Если хочешь сохранить свои мысли в тайне от меня — думай в тёмном изолированном помещении. И пальцы не ломай. Они-то уж совершенно ни при чём.

— Весь я причём.

Джордж прикоснулся к губам кончиками пальцев и прикрыл глаза. Потом стряхнул наваждение и поднялся с места.

* * *

Денис бродил по улицам, словно находясь в противофазе с городом. Куда бы он ни шел — навстречу ему бежали, шли, лениво прогуливались люди, околдованные белыми ночами. Внутренние часы показывали одиннадцать вечера, но казалось, что кто-то остановил течение времени ещё в шесть, чтобы продлить самые сладостные мгновения жизни — после окончания рабочего дня и до отхода ко сну.

Денис не любил несвоевременного ажиотажа, и в эти часы считал город предателем. Такой строгий, расчерченный по линейке господин — и вытворяет невесть что, гуляет всю ночь, не жалея себя и своих жителей.

Белая ночь — пятое время суток, известное только жителям избранных широт. Это кофе с молоком, коньяком и мороженым, да ещё с бенгальским огнём, воткнутым в чашку. Утренняя прохлада смешивается с вечерней томностью, ночные страхи разбегаются по дворам, подгоняемые дневными заботами, и всё это закручивается, переплетается, запутывается, опутывает и одурманивает. Туристы, художники, бизнесмены, домохозяйки, студенты, выпускники школ, цирковые артисты, чиновники, булочники, дворники, футбольные болельщики, панки-лимитчики, уличные музыканты, готы, косплееры, клубные тусовщики, балтийские матросы, люди, не попадающие ни в одну из существующих классификаций, и другие, и иные, и ещё вот такие — все они, будто повинуясь звуку волшебной дудочки, идут к Неве. Но не затем, чтобы погрузиться в её воды, а для того только, чтобы стоять на набережной — всю ночь, или сколько хватит сил, или переходить от одного моста к другому, или сидеть на Марсовом поле в кружок, играя в «мафию», или залезть на одну из не запертых ещё крыш — и встречать рассвет. Какой рассвет, когда закат отменили?

Мчатся автомобили, велосипеды и скутеры, заблудившийся троллейбус распихивает их рогами. Все хотят успеть пересечь свой мост. Ведь скоро часы пробьют урочный час, и волшебные ларцы раскроются, один за другим. И каждый человек окажется в той сказке, которую сам для себя выбрал. В лёгкой кружевной фантасмагории Петроградской стороны или в графическом реализме Достоевской, в призрачной, не лишенной абсурда, балладе Васильевского острова или в поучительной скучной пьесе Выборгской стороны.

Цвета поблекли, словно на старой фотографии, но запахи усилились, и звуки стали глубже. Белая ночь распространяет свои чары на всех — даже на тех, кто в них не верит. Проходя под чужими окнами, Денис слышал, как на втором этаже мерно постукивает нож о разделочную доску, как на третьем кто-то выходит в Интернет с помощью допотопного телефонного модема, как на четвёртом скрипит в коридоре паркет, а на пятом выкипает на кухне чайник, да так свистит, будто воображает себя радиоприёмником, поймавшим далёкие позывные космических кораблей инопланетного флота.

Денис поднимался по лестнице, а навстречу ему бежали, словно на венецианский карнавал, разнаряженные, расфуфыренные соседи.

— Сегодня самая короткая ночь! Поздравляем вас, поздравляем! — слышалось там и тут.

Нашли, чему радоваться. Ночи должны быть одинаковой длины, чтобы человек мог нормально выспаться. Чтобы его не терзали мысли, которые нельзя оставить на том берегу.

Денис вошел в квартиру. Алиса ещё не возвращалась или затаилась в своей комнате. Всё равно, пусть живёт, как хочет. С собой самим бы разобраться. Он рухнул на кровать. Накрылся одеялом, вытянул ноги. Закрыл глаза. Да нет, он всё сделал правильно. Третья ступень или не третья — но это же мунги! Мунги не причиняют людям зла. Всё будет хорошо.

С этой мыслью Денис уснул.

Он проснулся от того, что под окнами несколько опьянённых белой ночью футбольных фанатов тестировали на окрестных жителях новые кричалки. Они очень старались — должно быть, слышно их было во всём квартале. Через некоторое время послышался голос Галины Гусевой. Её кричалки были менее складными, но больше соответствовали времени суток.

Бойцы. Бойцы способны причинять людям зло. Пусть даже это не просто люди, а враги, шемоборы. Но Бойцы — мунги, и при этом они убивают. А Кастор так и не сказал, кем были прежде эти боги третьей ступени. Может быть, как раз Бойцами. Может быть, так они подавляют в себе жажду убийства. Встречаются раз в сто лет на «коктейлях» и выпивают из людей жизни. Подумаешь, семь человек. А может быть, выпив всю их кровь, они сразу принимают жертв в особый отряд жрецов.

Кричалки за окном стихли — у обеих сторон, вероятно, иссякла фантазия.

Денис провалился в сон.

Прошла целая эпоха. Он проснулся, хотя на улице на этот раз было тихо. Его разбудил звук упавшего предмета. Должно быть, зонтик — он положил его на край полки для обуви, чтобы освободить место для вещей сестрицы Алисы.

Алиса. Алиса — единственная девушка, которую он знает достаточно хорошо. Но другие — не такие. Не нужно всех равнять. Он поспешил, он сглупил и обрёк самого главного человека в своей жизни на неизвестность. Пускай Дереза то и дело говорит ерунду. Но что будет, если она больше никогда не скажет ему никакой ерунды?

Он снова уснул. Прошло четыре столетия.

За окном скрежетало железо: вывозили помойные баки. Денис вскочил на ноги. Вчерашний день остался в далёком прошлом. Между вчерашней прогулкой и настоящим моментом в молчании застыли тысячелетия. Тысячелетия одиночества. Так было и раньше. И так будет всегда. Вот только раньше он не знал, что бывает по-другому. Теперь — знает.

Внизу хлопнула дверь. Жильцы дома возвращались с прогулки и негромко пели «Что тебе снится, крейсер „Аврора“, в час, когда утро встаёт над Невой?», пристукивая по перилам в такт тросточками и зонтиками.

День пятый

Денис вышел на кухню. День смешался с ночью, на дворе было то ли раннее утро, то ли поздний вечер, какого дня — завтрашнего? Прошлого? Того, что наступит лет через сто? Внутренние часы разладились и перескакивали с деления на деление. Денис чувствовал себя то стариком, то младенцем, то подростком, то зрелым мужчиной. И все эти разные Денисы не знали, как исправить ошибку, допущенную вчера.

У него была целая ночь, город нарочно смешал краски. Этот строгий господин в цилиндре плясал и повесничал, чтобы отвлечь на себя всё внимание, чтобы дать Денису ещё один шанс. Надо было пойти на поиски другой радости — на набережных полно весёлых людей. И, наверное, ещё не поздно. Не все разошлись — самые радостные до сих пор купаются в фонтанах и повязывают шарфики львам и сфинксам.

Надо только найти Дерезу и убедить её никуда не ходить. Упросить, уговорить. Остановить. Но как?

— Я не могу проявить слабость! Я мужчина! — в отчаянье подумал Денис, да так громко, что произнёс это вслух.

— Конечно, мужчина. У тебя в широких штанинах — неопровержимое доказательство этого факта. Уверяю — никто не отберёт у тебя этот документ, даже если ты проявишь слабость или немножко поплачешь.

В дверях кухни стояла Алиса в прозрачном халатике.

Денис отшатнулся от неё, как от пламени костра. Выбежал из кухни. Сделал гимнастику, принял душ, позавтракал. Собрался и вышел на улицу. Он дождётся Дерезу здесь, на скамейке, и никуда не отпустит.

Внутренние часы постепенно приходили в норму. Наступило утро, настоящее утреннее утро, какое всегда приходит даже вслед за самой тёмной ночью. А потом прибежала Дереза. В красном комбинезоне и бело-синей полосатой футболке с капюшоном, напоминающим колпак Буратино. Ануцыц нёс в зубах маленький зелёный мячик.

— Мы приготовили для тебя сюрприз! — объявила Дереза. — Ну-ка, пёсик мой! Покажем Денису класс!

Она помчалась в сторону дома, в котором жил Денис. «Если войдёт в подъезд — запру её на чердаке или в подвале, и не выпущу до тех пор, пока третья ступень не уберётся в своё логово!» — подумал он.

Но Дереза остановилась, не доходя до двери. Сюрприз заключался в том, что брошенный ею мячик ударялся о стену дома, затем отскакивал от асфальта, и хозяйка с собачкой ловко перепрыгивали через него.

— Я думаю, нам надо в цирке выступать! — самодовольно заявила она и тут же задела мячик ногой, так что тот отлетел в сторону. Денис поймал и поднёс снаряд. Он не знал, как перейти к самой главной и важной теме, но Дереза сама перепрыгнула от мыслей о цирке к тому, как гениально она сыграет главную роль в гениальном фильме.

Денис перехватил инициативу, стал объяснять, что роль не будет главной. А фильм вряд ли признают гениальным. Потом словно вспомнил, что роль достаточно обидная, и Дерезу загримируют под страшненького домовёнка, и всей её красоты не будет видно. Потом — что на съемочной площадке будут стрелять настоящими патронами, а артист, которому дадут оружие — известный пьяница, он уже пять дней в запое на почве несчастной любви — так что есть все шансы, что перестреляет массовку. И ничего ему не будет, потому что он пользуется высоким покровительством. Зато массовка — вернее, те, кто уцелеет — будет платить штраф за поведение, повлекшее за собой стрельбу, ранения и смертельный исход.

— Я и не думала, что будет так интересно! — воскликнула Дереза. — Подумаешь — пули! Подумаешь — пристрелят. Зато я попаду в телевизор. А тот, кто однажды попал в телевизор — будет жить вечно.

* * *

Давно, ещё чуть ли не в первую неделю после открытия «Феи-кофеи», Джордж решил, что в белые ночи — хотя бы несколько дней, хотя бы для пробы — кофейня будет работать круглосуточно. Официанты загодя расписали график, Костыль вызвал для подкрепления старых товарищей.

Четверо бывших бойцов давно забытой партии «Народный покой» сидели за столиком у входа и резались в карты. Уходя, Елена Васильевна надела на каждого бумажную треуголку. Оглядела их ещё раз. «Всё равно, конечно, бандиты, но хоть немножко карнавальные!» — объявила она.

Ни сам Хозяин Места, ни Анна-Лиза не собирались выходить работать ночью. Ночам, особенно белым, можно придумать более интересное применение.

Но стрелки часов приближались к полуночи, а оба они находили себе всё новые и новые занятия в зале. Потому что пока они не наедине — ещё можно подумать, прикинуть и взвесить: стоит ли рассказывать о том, что произошло?

После подписания договора Анна-Лиза колесила по городу, не чувствуя земли, не замечая дорожных знаков и светофоров (как в аварию не попала и не сбила никого — непонятно). Но постепенно эйфория сменилась тревогой. Что же это получилось? Она, Анна-Лиза, сначала дала себе слово не иметь от Джорджа никаких тайн — а потом переступила через это слово. Будь это что иное — да пусть хоть случайное свидание на стороне — можно легко признаться, но встреча с носителем — это совсем не свидание.

А ведь Эрикссон предупреждал, что у шемобора не может быть настоящей семьи. Два шемобора не поделят носителя, а если шемобор вздумает всерьёз связаться с обычным человеком, то отлучки, тайные телефонные разговоры, неожиданное появление крупных денежных сумм вызовут массу вопросов, и тогда придётся врать, а каждая крошечная ложь разъедает отношения медленно, но необратимо.

В свою очередь, Джордж полностью освободился из того прозрачного кокона, в который угодили они с Алисой, и задавал себе бессмысленные и бесполезные вопросы, вроде «Как можно было так легко поддаться?», «Догадался ли кто-то, кроме Маркина?» и главный: «Рассказывать или не рассказывать?» Оба варианта были нехороши. Рассказать — значит причинить боль, а заодно и посеять недоверие. Не рассказать — заложить в своём доме бомбу замедленного действия. Рано или поздно всё откроется, и бомба взорвётся. А если не взорвётся — ничем не лучше. Он каждый день будет ждать этого взрыва.

В конце концов, Джордж решил не рассказывать. Он — виновник. Ему и страдать. Причём тут Анна-Лиза, у которой никогда не было и не будет от него никаких тайн?

Двери распахнулись, компания студентов, переодетых пиратами и портовыми шлюхами, ввалилась в зал. Потребовали рому, потребовали сигар. Захотели шоколада и много кофе. Рассказали, как брали на абордаж мосты и всё-таки сумели попасть на этот берег.

Зашел выпить пива Пётр I в компании молодых людей, одетых в дорогие деловые костюмы.

— Хорошо ты, царь-батюшка, бояр своих выдрессировал! Совсем стали на немцев похожи! — крикнули из-за пиратского столика.

— Worüber sprechen Sie?[1] — переспросил один из спутников царя.

«Фея-кофея» располагалась чуть вдалеке от прогулочных маршрутов, но усталый сонный путник видел огонёк ещё издали, даже с противоположного берега, и брёл к нему.

Зашли пять девочек в разноцветных париках и одна абсолютно лысая. Разноцветные девочки заказали разноцветных коктейлей, а их лысая подруга — простой негазированной воды.

Спустилась выпить наливки старушка с верхнего этажа.

— Мучает меня, дружок, бессонница, а по телевизору как всегда нечего смотреть! — пожаловалась она Джорджу.

Заходили по двое, иногда — по одному, но чаще — компаниями. Компании заполняли собой все залы — хохот, крики, визг метались под сводами. Фонарь над дверью горел ярко, но верхний свет чуть приглушили, и внутри было так же таинственно и сумрачно, как снаружи. Пары, не замечая никого вокруг, делали заказ и растворялись в полумраке. Одиночки сидели по углам и мрачно наблюдали за чужой радостью. Но постепенно оттаивали и они. Краем глаза Джордж заметил, что один прибился к компании пиратов и удалился с ними, распевая разгульные песни, другой — робко присел за столик к такому же точно одиночке, и его не прогнали. Пару раз «карнавальные бандиты» Костыля отрывались от «дурака» и выдворяли случайно заглянувших на огонёк буянов, которым пора было идти баиньки.

Под утро стало прохладно, и полуночники забегали просто так, погреться. Ночные официанты зевали. Бодрились только Джордж и Анна-Лиза. Последние гуляки расходились по домам, приличные граждане ещё не проснулись, а эти двое, схватив на кухне тряпки, кинулись вытирать пыль. Они столкнулись возле столика, стоявшего в сумеречной нише в стене.

— Ты не устала? — с фальшивой бодростью в голосе спросил Джордж. И тут же стал сам себе противен.

— Есть тема для переговоров, — решительно сказала Анна-Лиза.

«Маркин выдал!» — пронеслось в голове у Джорджа. Он тут же пожалел, что сразу во всём не признался, что всю ночь прятался за спины пиратов, Петра I и одиноких посетителей.

Они присели. Сумерки сгустились — говорят, что так бывает перед самым рассветом.

— Я держу от тебя секрет, — сказала Анна-Лиза. — От него у меня вся шея каменная!

— У меня тоже! — воскликнул Джордж и, глядя на кончик своего носа, стал торопливо рассказывать о постигшем его безумии. Он жалеет, о, как он жалеет, но сделанного не вернуть, и так далее, и так далее. Всё.

Затих, замолчал. Уставился в стол, ожидая бури.

— Иногда повезёт каждый день есть пирожные, так даже думаешь, что их едят все. Тогда надо пойти поесть гнилой картошки, — ухмыльнулась Анна-Лиза.

— Теперь между нами будет стоять эта… картошка? — осторожно спросил Джордж.

— Главное, что между нами не будет стоять тайна. Ты придумал, что я хочу видеть тебя собственным? Ты придумал. Я хочу видеть тебя — и это всё. Мне не нужна твоя верность. Мне нужна твоя любовь.

— Прости, — почти прошептал Джордж. И повторил. — Прости.

— Я не требую от тебя безупречности, я сама не без упрёка. И я не могу тебе рассказать так, как рассказал мне ты. У меня есть работа. Всегда есть. Даже когда я её не делаю. Когда не делаю — она болит у меня на душе. Когда делаю — тогда я не зря! Но это тайна семи печатников. Если скажу — тебя убьют, меня убьют, и после смерти с нами будут очень плохо обращаться.

Её глаза сверкали так же, как при первой встрече. Так же, как тогда, в Хельсинки. И чуть позже, когда они втроём поселились в этом кафе.

Потом этот блеск исчез — Джорджу казалось, что он просто привык к нему (и потому решил поесть гнилой картошки?). Но нет. Видно, работа — наверняка незаконная, но какая разница, если она её любит! — добавляет ей того огня, которого так не хватает ему самому.

Джордж вспомнил, как упрашивал загадочного господина Эрикссона не убивать Димку на месте, а взять его в рабство. Дело-то и в самом деле не шуточное. Анна-Лиза — коллега Маркина, он так её с самого начала и представил. Может быть, они шпионы? Или сотрудники разведки под прикрытием? Но не бывает разведчиков и шпионов с такой яркой внешностью, как у Анны-Лизы. Должно быть, они ученые, которые готовят открытие, способное перевернуть мир. Может быть — не совсем легальное открытие. Ну и пусть, ну и пусть. Зато это делает их жизнь осмысленной.

— Ты решила, что я хочу запереть тебя в тереме, не выпускать на волю, не позволять заниматься любимым делом? — спросил Джордж.

— Я хотела всё своё отдавать тебе.

— А в результате отказалась от чего-то своего и просто выкинула его? Ни себе, ни мне, а чужому дяде!

— Я боялась, что над нами разверзнется тайна.

— Но тайна была. Ты отказывалась от чего-то в мою пользу и делала это в тайне от меня. И кто знает. Кто знает, что скрепляет отношения? Может быть, именно тайна. Я слышал одну версию сказки о Синей Бороде. Он действительно уезжал и оставлял каждой жене связку с ключами от замка. Когда он возвращался, жена глядела на него влюблёнными глазами: у него была тайна! Он был окружен ореолом неизвестности. И им было так хорошо! А потом он снова уезжал, и снова разгорался огонь любопытства. Но каждая жена, в надежде лучше узнать Синюю Бороду, рано или поздно спускалась вниз и открывала дверь. Но в запретном помещении ничего не было. Пустой темный маленький каменный закуток, поросший плесенью. Узнав об этом, жена долго сидела в своей комнате. А когда Синяя Борода возвращался — уже не бежала его встречать. Он всё понимал. И между ними больше не было любви. И он отсылал жену обратно, вместе с приданым, которое было при ней, и с несколькими подарками на память. С последней женой Синей Бороды всё было так же. Он уже был достаточно зрелый муж, она — совсем юная девушка. Он дал ей связку ключей и уехал. История катилась по старой, налаженной колее. Однажды девушка взяла свечу и спустилась вниз, в запретную комнату. Она обнаружила, что там ничего нет. Но это только на первый взгляд. Она обошла весь закуток, простукивая стены. В одной стене, кажется, звук был более глухой, чем в прочих. Молодая жена улыбнулась: у её мужа есть тайна, заветный клад в стене. И она знает об этом, но ни за что не скажет ему, чтобы он не расстроился. Она закрыла дверь, поднялась в свою комнату и весь день танцевала, напевая себе под нос какой-то менуэт. Когда Синяя Борода вернулся, жена встречала его, как прежде. Но он увидел в ней перемену. Теперь в ней горел огонь, которого он прежде не замечал в других девушках. Тогда он понял, что такое любовь. Любовь — это тайна возлюбленного, которая никогда не причинит любящему никакого вреда. И Синяя Борода влюбился в свою молодую жену по-настоящему, и жили они долго и счастливо, и у каждого из них была своя тайна.

— Это хорошая сказка, — поднимаясь из-за стола, сказала Анна-Лиза, — и теперь мы снова сможем спать.

* * *

Константин Петрович расщедрился и разрешил всем участникам операции «Напиток богов» не являться с утра на работу. Никто и не явился — он один сидел в пустом доме и спокойно расписывал планы на ближайший квартал. По коридорам гулял ветер, но в распахнутую дверь кабинета коммерческого директора врываться не спешил. За окном было так тихо, как будто все люди ещё ночью собрались и пешком ушли в другое полушарие. В соседнем дворе каркала ворона. Раздумчиво, медленно, словно взвешивая каждый звук. Константин Петрович вставлял в файл одни строки, удалял другие. Картина будущего благоденствия вырисовывалась, вытанцовывалась буквально из ничего. Час назад перед ним была пустынная, безжизненная таблица. Теперь он населил её планами и цифрами, а поверх этих скучных цифр и скупых фраз ему уже виделись яркие картины свершений, побед, удач и прибыльных сделок…

Тем временем будущие герои фильма, они же — ингредиенты коктейля, приближались к месту событий.

Наташа вела за ручку тщеславную Надю и повторяла одну и ту же грустную легенду о том, как её, Наташу, умницу и красавицу, не взяли в кино, потому что она-де не подходит, а когда сказали, кто подойдёт — тут она про Надю и вспомнила. Надя мудро усмехалась и глядела свысока на всех встречных.

Шурик умудрился отличиться и здесь. «Кино? Почему бы не сняться на прощание. Я сама доберусь. Пешком пойду, заодно прогуляюсь», — сказала ему вчера печальная нимфа. Поскольку пугливый Мишенька жил неподалёку от места «съёмок», Шурик расслабился, забежал за своим «пациентом» за полчаса до полудня, а потом — да, а потом он заблудился. «Наверное, нам не надо идти на эту встречу! — сказал Мишенька. — Мы уже заблудились. А дальше будет ещё хуже!» И всё бы пропало, всё бы непременно пропало, если бы вдруг из-за угла не выплыл знакомый чёрный балахон, не звякнули серебряные браслеты.

— Я же сказала, что доберусь сама, — устало взглянула на Шурика печальная нимфа. — Зачем ты меня выслеживал?

— Доберёшься, доберёшься! И нас заодно доберёшь! — радостно закивал Шурик. — Мы не выслеживали, мы заблудились.

При виде незнакомой красивой женщины, вида очень подозрительного и даже опасного, Мишенька спрятался за спину своего терапевта. Но нимфа не обратила на него внимания и пошла вперёд.

Дереза примчалась раньше всех. К счастью, у неё в рюкзаке завалялись спицы и моток зелёных ниток, и она принялась вязать качелям шарфик — для красоты.

Денис, почти не таясь, встал возле соседнего дома. Он следовал за ней всю дорогу, но она так ни разу не обернулась.

Алиса и Лёва приехали сами.

За ночь вокруг детской площадки, которую выбрала для очередного собрания третья ступень, возвели ограду. Но кодовых замков поставить не успели и даже калитку не повесили.

Будущие звёзды экспериментального кино собрались и поглядывали друг на друга с интересом и недоверием. Одна только Алиса сидела на дальней скамейке и искала в Интернете упоминания о своей персоне. Надя и Дереза смотрели на неё с восхищением, Мишенька — с тревогой. Печальная нимфа, казалось, вовсе её не узнала, или искусно делала вид. Все ждали главное действующее лицо — человека с видеокамерой.

Непредвиденная решетка вокруг площадки почему-то кардинальным образом изменила настроение Алексея.

— Была свобода, раздолбайство было, — пробормотал он и поскрёб ногтём железо. — Я шел сюда как на свободу. А теперь — снова рамки, снова запреты.

— Так не запрещает тебе никто и ничего. Делай, что хочешь, — ласково улыбнулась Марина Гусева. От этого дружелюбного оскала молодого человека бросило в дрожь. Не обращая внимания на будущих героев своего фильма, он прошелся по площадке взад-вперёд, словно заключённый, измеряющий шагами новую камеру. С досадой пнул ногой решетку.

— А ну, не бузи! — одёрнула его Галина. — Смотри, какую красивую штучку специально к нашему приходу поставили — художественная ковка! А могли бы сетку с колючей проволокой натянуть. А тут — гляди-ка! — почти как настоящее искусство.

— В этом городе возведение заборов и преград давно превратилось в искусство! — зло сказал Алексей. — Решетка Летнего сада! Твоих оград узор чугунный! Ах, как красивы, как затейливы прутья на нашем окне в Европу! Так красивы, что наружу не выбраться! Да ну, к чёрту, не буду я ничего снимать. Кому это надо? Сидите и любуйтесь своими заборами.

Галина и Марина беспомощно поглядели друг на друга. Алексей поправил на плече кофр, в котором лежала вся его аппаратура, развернулся и сделал несколько шагов назад.

— А ну-ка, эй! — раздалось у него за спиной.

— Ну что там ещё? — обернулся Алексей. Перед ним стоял Лёва. Со стороны показалось, что старый приятель встретил старого приятеля и по-дружески ткнул его кулачком в живот. На самом деле ударил Лёва всерьёз.

— Ты чего, чувак, опух? — отдышавшись, простонал Алексей.

— А ты, чувак, чего? Пришел работать — работай. Люди собрались, ждут тебя, а ты корчишь из себя непризнанного Тарковского.

— Кого? Да кто тебе дал право такие фамилии с такими интонациями произносить? Мне вообще уже ничего делать не хочется! Всё вдохновение сбил! Сейчас уйду домой и буду там лежать в холодной ванне и пить коньяк!

Лёве нечего было на это возразить. И тогда он подошел к Алексею вплотную и укусил его в предплечье. Вцепился, как бультерьер, всё сильнее сжимая зубы.

— Буду, буду снимать! Уйди, тварь бешеная!

Лёва разжал челюсти и отпрыгнул, отплёвываясь.

— Господи, как люди в телевизор попасть хотят! — задрав рукав футболки, Алексей отстранённо рассматривал кровоподтёк на своей руке. — На всё готовы, вплоть до убийства! Ну что тебе эти пять минут славы, а? Тем более что кино, я, может, только на Ютубе и выложу! Может, его никуда больше не возьмут! Нет, надо художнику травму сперва причинить!

— Бедный окровавленный мастер! — гадким голосом сказал Лёва. — Вот когда сделаешь свой фильм — будешь называться художником, мастером, кем хочешь. А пока что ты…

Он не договорил, только сплюнул и отошел в сторону.

Алексей, поглядывая на него искоса, вернулся на площадку.

— А вот и наш знаменитый режиссёр! — сказала Галина Гусева и несколько раз хлопнула в ладоши, требуя аплодисментов. Герои поприветствовали знаменитого режиссёра.

— Алексей, — вдохновенно врала старушка, — выпустил уже пять картин, собравших мировые награды на таких культовых фестивалях, как «Золотой мандарин» в Пекине, «Золотой апельсин» в Марокко, «Золотой утконос» в Мельбурне, «Золотой… э… ключик» в… Каргополе… Ну и так далее, и так далее — всем вам хорошо знакомы культовые работы культового мастера.

— Она врёт, — тихо сказал Мишенька на ухо Шурику. — Нет таких фестивалей в природе. Это какая-то афера.

— Это такой психологический приём, — так же шепотом пояснил тот. — Среди людей, собравшихся на этот тренинг, есть те, кому обязательно нужны регалии и звания, даже несуществующие.

— Да, это очень солидные фестивали, не для всех! — веско сказала Наташе Надя. — Их вкусам следует доверять.

Алексей присел на качели и настраивал камеру. Он забыл о своей минутной слабости и уже видел кадры, которые ему только ещё предстояло снять.

Алиса захлопнула ноутбук и, повернувшись к Лёве, сказала:

— Представляешь, я опять забыла главное правило.

— Какое?

— Ляпнешь какую-нибудь глупость, и её непременно вынесут в заголовок статьи!

Лёва развёл руками — мол, что ж тут сделаешь, сами мучаемся.

Надя приторно улыбнулась и подсела поближе к знаменитости. А Дереза спросила напрямик:

— А что за глупость-то?

— Думаю, ты легко можешь представить. Даже если это будет не та же самая глупость — то очень похожая.

Надя угодливо хихикнула.

— Провожающих попрошу покинуть вагон… В смысле, сопровождающие, родственники и прочие друзья артистов — удалитесь, пожалуйста, с нашей площадки! — скомандовала Марина.

Наташа посмотрела на часы — без пяти. Все на месте. Подхватив Шурика под руку, она удалилась с ним в сторону удобного наблюдательного пункта, который облюбовал Денис.

— Вы что-нибудь там почувствовали? — с тревогой спросил тот, отлепляясь от стены. — Они уже здесь?

— Вообще никаких ощущений. Я даже забыла о том, ради чего всё это, — призналась Наташа.

Шурик молча покачал головой.

— Так, стоп, а что здесь делает моя сестра? — строго спросил Денис.

— Спохватился. Твоя сестра — это ярко выраженная, концентрированная страсть! — торжественно объявил Шурик. Таким тоном, будто он сам вдохнул в неё всю эту страсть, а затем ярко её концентрировал.

— Ну, это очень многое объясняет, — мрачно усмехнулся Денис.

Сёстры Гусевы заняли скамейку за пределами огороженной детской площадки, чтобы отгонять любопытных.

Но любопытных не было. По улице проехал автомобиль, почти бесшумно, и исчез за поворотом — словно растворился в тумане, хотя никакого тумана не было. Небо затянуло тучами, как будто солнце решило занять наивысшую точку над горизонтом без свидетелей.

Подул ветер, зашелестели листья. Алексей вздрогнул, словно очнувшись от сна, и обратился к своим героям. Он поблагодарил их за то, что они решили принять участие в съёмках. Объяснил, чего добивается.

На скамейке, которая всегда должна быть в центре кадра, помещались только четверо. Поэтому герои должны постоянно меняться местами. Что-то сказал, встал, отошел, уступил место, увидел, что место освободилось — садишься, и так далее. Бесконечное движение. Непрекращающийся разговор. Если один говорит — его не перебивают. Но можно и нужно задавать вопросы.

Девушки уселись на скамейку. Лёва и Мишенька, как джентльмены, встали поодаль.

— А если я скажу что-нибудь не то? — запоздало испугался Мишенька.

— Я это вырежу! — пообещал Алексей.

— А на какую тему говорить? Ничего не понятно, что делать-то! — недовольным тоном сказала Надя.

— А по-моему, как раз очень здорово. Здорово, здорово придумано! — воскликнула Дереза.

Печальная нимфа достала из внутреннего кармана своего балахона купюры, которые вручил ей Шурик. Пересчитала. Неужели и вправду в кино за такую ерунду платят сейчас такие деньги?

— Ладно, давай начнём уже, а по ходу разберёмся, — махнул рукой нетерпеливый Лёва.

— Так начали уже, — спокойно сказал Алексей. — Съёмка идёт две минуты двенадцать секунд… тринадцать… четырнадцать… ну и так далее.

Все вздрогнули, напряглись и замерли в неестественных позах. Надя начала поправлять воротник платья. Дереза — сложила руки на коленях и вытянула шею. Грусть пригладила рукой причёску, волосы зацепились за браслеты, и пока Алиса и Дереза распутывали её, общие робость и напряжение исчезли. Надя что-то спросила, Лёва с Мишенькой подошли поближе.

Алексей держал в руках камеру и наводил то на одну группу беседующих, то на другую. Всё происходило как бы само собой, по-настоящему свободно и даже лучше, чем он предполагал. Что за молодцы его новые подружки Гусевы! Вот они понимают, как надо обращаться с художником — не то, что этот шмендрик кусачий!

Он смотрел в окошко камеры и видел жизнь. Жизнь настоящую, бурную, пенящуюся, жизнь, которой ему так не хватало.

— Ты перескакиваешь с одного на другое! Хватаешься за всё подряд! А может быть, у тебя нет совсем никакого таланта! — наседала на Дерезу Надя.

— Это не беда, если нет зерна! — весело ответила та. — Главное — не забывать возделывать свой садик. Даже если нет зерна — у меня под окнами будет симпатичный ухоженный газон, а не заброшенный пустырь. А если в почву всё же упало зерно, то вырастет прекрасная роза!

— Именно роза? — насмешливо спросила Надя.

— Вырастет прекрасное что угодно! А если не ухаживать — то ничего не вырастет, будет пустырь с битыми бутылками! Роза, бедная, может и проклюнется даже там, но будет корявая, как чертополох!

— А сейчас модно, чтобы розы были корявые, как чертополох, — вмешалась печальная нимфа и вздохнула о чём-то своём.

— Что значит наше мимолётное «сейчас» и тем более «модно» для космоса, для вечности? — с пафосом воскликнула Дереза. — Пусть каждый растит, чего хочет. А лично я для букета вечности выращу прямую, ровную розу!

— А если всё же нет зерна? — зловредно напомнила Надя.

— Тогда на старости лет порадуюсь тому, какой ухоженный газон у меня получился! Будет, о чём вспомнить, вместо того, чтобы жалеть о несбывшемся! — не растерялась Дереза.

— Девочка, ты живёшь мечтами. Ты хоть понимаешь это? — снова вмешалась Грусть.

— Понимаю. Я живу! Мечтами или чем ещё, но — живу! — воскликнула Дереза и вскочила с места, потянулась, подпрыгнула и повисла на ветке дерева.

Алексей перевёл камеру на молчаливого Мишеньку, который занял её место. Какая молодец эта девчонка, а он, взрослый мужик, повёл себя, как избалованный первоклассник. Хотел отказаться и уйти, хлопнув калиткой. Которую, к тому же, ещё не повесили. Как хорошо, что он не сдавался и всё совершенствовал и совершенствовал свои умения, хотя на работе им несколько лет не находилось применения.

— Да что ты заладил — «Страшно, страшно, страшно!» Тебе всё страшно? А что тебе не страшно? — тем временем тормошила Мишеньку Надя.

— Не знаю. Страх всегда идёт за мной. Но когда я говорю о нём — он исчезает. А больше всего я боюсь неожиданностей. Что случится что-то, чего я не могу предугадать.

— Ты боишься чуда! — догадалась Алиса. — Чудо — это то, чего ты не можешь предугадать. Оно всегда происходит неожиданно.

— Но чудо — это же хорошо, а не страшно, — вмешалась Надя.

— Да. Но для того, кто к нему не готов, чудо — ужасное испытание, — безжалостно ответила Алиса. — По правде говоря, чудо — это очень страшно. Вдруг табуретка заговорит? Такого не бывает. Значит, ты спятил. А это страшно. Это значит, что у тебя теперь нет границ и тормозов. Пришел на болото за стрелой, а там — говорящая лягушка. Только осмыслил это, а лягушка превратилась в царевну. Метла просвистела мимо. Сапоги-скороходы пробежали. Какой-то хмырь возник из ниоткуда прямо в твоей комнате, снял шапку-невидимку, поздоровался, раскланялся, надел шапку и снова исчез. Это всё очень страшно, если столкнуться с этим в нашей реальности. А другой реальности у нас нет. Никто не перенесёт тебя в сказку, где чудеса — в порядке вещей, чтобы ты не боялся чуда. Потому что даже в сказках чудеса — совсем не в порядке вещей, иначе бы они были не чудесами, а рутиной.

Мишенька слушал её, обхватив себя руками за плечи, словно стараясь вывернуться наизнанку, сложиться пополам, занимать меньше места или вовсе исчезнуть.

— Но в твоей жизни не будет никаких чудес, — успокоила его Алиса. — Для того, чтобы увидеть чудо, нужно быть к нему готовым. Готовым к чуду и готовым поверить в чудо. А страх спасает тебя от этой готовности.

Мишенька поднялся на ноги и, пошатываясь, отошел в сторону. Его место тут же занял Лёва.

— Хорошо, что среди нас Алиса, правда? — сказал он. — Мы сразу вокруг неё все скучковались. Боремся за её внимание. Да?

— Все борются, — кивнула Алиса, — я всем нужна. Ага. Как статусная вещь. Смотрите, мужики, она со мной. Обратите внимание, нашу презентацию посетила она. Слушайте, что она сказала по нашему поводу. Не будет меня — найдут другую такую же умную дуру на эту роль. А на самом деле, как уникальная человеческая единица я никому не нужна.

— Я тоже, — признался Лёва. — И что, разве это проблема?

— Зато если ты кому-то понадобишься — то понадобишься именно ты.

— А вдруг кому-то понадобишься именно ты?

— Да не поверю я. И вот это уже проблема, — наигранно улыбнулась Алиса и отошла в сторону.

На освободившееся место тут же плюхнулась Дереза.

— А я… — начала было она, но Надя больно пихнула её локтём.

— Я тоже никому не нужна, — заговорила Грусть, и тишина вокруг стала почти осязаемой. — Сначала мне было от этого очень тяжело. А потом даже стало нравиться. Такое неправильное, мрачное, тяжелое наслаждение. Когда хуже некуда — точно знаешь, что по крайней мере, ничего худшего уже не случится. Что бы ни случилось — всё будет лучше, чем теперь.

— Ну, что-то хорошее случилось уже? — улыбнулась ей Дереза.

Но Грусть посмотрела на неё так, что эта искренняя улыбка сразу померкла.

— Нет пока. Но я опустилась на дно, на самое дно, и скоро дотронусь до него пятками, чтобы оттолкнуться и всплыть вверх.

— Не рассчитывай особо на это, — вмешался Лёва. — Если дно попадётся илистое — ты увязнешь в нём, вместо того, чтобы оттолкнуться. И не всплывёшь уже никогда.

Грусть вздрогнула, поднялась с места и словно стала чуточку выше. Посмотрела на свои ноги — не увязли ещё в иле? Сделала несколько шагов в сторону. Вернулась Алиса.

— Ты извини за нескромный вопрос, — повернулась к ней Надя, — но я читала… Не подумай, что я читаю такое, просто в руки попалось. Ну, что у тебя было… С этим футболистом.

— Ну, было когда-то.

— А почему же он, гад, на тебе не женился?

— О, милая. Если бы все честные люди, как честные люди, женились на мне, то наша страна давно бы уже стала одной больной семьёй.

— А дети у тебя есть? — спросила Дереза.

— Детей нет. Кто-то цветёт ради плодов. А кто-то — ради самих цветов.

— Доктор Фрейд с интересом смотрит на нас с небес! — ввернула Надя.

— А почему ты думаешь, что он — на небесах? — спросила Дереза. — По-твоему, он был такой хороший?

— Все на небесах! — уверенно ответила Надя. — Сначала нас пугают раем и адом, чтоб хорошо себя вели. Кто-то верит. А потом всех, не разбираясь, отправляют на небо. Думаешь, там кому-то охота разбираться? Да и какая разница — все померли уже, больше не нагрешат. Даже на небе.

— Но это же абсурд! — не удержалась Алиса.

— Не любите абсурд? — удивилась Надя.

— Как можно? Не любить абсурд — это значит не любить жизнь. Я люблю абсурд, — отвечала Алиса.

Надя встала, и на краешек скамейки присел Мишенька.

— Люди слишком много думают о смерти, — неожиданно заговорил он, — даже когда она далеко. И слишком мало — о старости. Даже если она уже близко. А ведь многим для того, чтобы встретить смерть, придётся пережить старость.

— Ну, придётся и придётся, — пожал плечами Лёва, — что теперь, уже и о смерти нельзя подумать?

— Надо думать о жизни. О будущем. Обеспечить себе безбедную старость. Надо копить деньги…

— На старость если что и стоит копить — так это воспоминания! — перебил его Лёва. — Ощущения дороже денег. То, что было, у тебя не отнимет никто. В будущем не останется ничего, кроме воспоминаний. А воспоминания — это твоё настоящее. То, что ты делаешь сейчас.

— А сейчас он всего боится, — подытожила Алиса.

— Нет, — вдруг сказал Мишенька, — я не боюсь.

— Ты же говорил — страх, страх, страх!

— Да, я так говорил. И страх был. Всю жизнь, сколько себя помню. Но сейчас что-то случилось. Как будто положил на полку газету, потянулся за ней — нет газеты. И полки нет. А там, где висела полка — сад с соловьями и лилиями… Глупо сказал, да?

— Сад, сад, — подойдя к ним поближе, повторила печальная нимфа. Впрочем, печальной она уже не казалась.

Тучи разошлись, словно кто-то одним движением отдёрнул занавес. Распахнулись окна в доме напротив, послышались голоса. Проехал автомобиль, оглушил рэп-композицией «А я буду идти, потому что это моя жизнь, и так суждено, и другого нет пути». Пришли настоящие местные старушки, уличили сестёр Гусевых в том, что те «не с этого дома» и отбили у них скамейку.

— Снято, — сказал Алексей и выключил камеру. — Всем спасибо. Запишите мне в блокнот свои какие-нибудь координаты. Когда будет всё готово… ну, или мало ли… я с вами свяжусь.

Он аккуратно убрал камеру. Потом подошел к Лёве и сказал:

— Тебе отдельное спасибо.

— За что спасибо-то?

— А вот за это! — и Алексей ударил его в живот.

Лёва молча стерпел удар. Потом сжал кулак. Будущий знаменитый режиссёр захотел свернуться в клубочек и укатиться отсюда куда-нибудь в Тридевятое царство, но страшный кулачище рубанул воздух в десятке сантиметров от его лица.

— Смотри, как надо руку держать, когда бьёшь, — миролюбиво пояснил Лёва. — А то вывихнешь сустав, камеру потом таскать не сможешь.

* * *

Съёмки закончились. Третья ступень — если она действительно была здесь — покинула поле боя. Люди, ещё минуту назад действовавшие, словно по заранее намеченному сценарию, рассыпались по детской площадке, как забытые под дождём игрушки.

Алексей огляделся по сторонам в поисках своих подружек Гусевых, которые подарили ему этот пленительный шанс. Старушек нигде не было — видно, прогнали их противные местные бабки. А как на него теперь смотрят! И шепчутся, словно обсуждают меж собой, какой глазик молодцу выклевать сначала — левый или правый?

Молодец отвернулся — и увидел нечто невесомое, нежное, фарфоровое и шелковое. Что-то такое, что не должно ногами ступать по земле, а должно ездить в карете или паланкине. Что-то нездешнее. Когда он смотрел на это чудо через окошко камеры — видел общую картину, весь фильм целиком, и не выделял деталей. Теперь же деталь сидела перед ним на скамейке и с детским любопытством наблюдала за вороной, которая вздумала потягаться силами с крупной добычей: обглоданной, но, видно, всё равно лакомой костью размером чуть более чем в половину самой вороны.

Алексей присел рядом. С чего начинать? Обычно он начинал очень издалека, так что до сути доходил через год после того, как начинал встречаться с девушкой, и тут-то выяснялось, что сама девушка ничего подобного не испытывает, и если бы ей сказали раньше, она бы и связываться с ним не стала. Поэтому теперь он начал с правды:

— Какая вы красивая!

Чудесное создание оторвалось от созерцания вороньих кульбитов и перевело взгляд на режиссёра.

— Да брось ты, — глухим, чуть хрипловатым голосом сказала она. — Я тебя на десять лет старше.

И поднялась с места. Звякнули серебряные браслеты.

— Красивая, красивая! А как двигаетесь! — с отчаянной храбростью воскликнул Алексей.

— Ну, хватит уже, — без раздражения отвечало чудесное создание.

Алексей вскочил на ноги и встал перед ней, глядя в глаза.

— Можно я посвящу вам… что-нибудь?

— Посвящали уже, — и глаза стали огромными и холодными, как две необитаемых вселенные.

— Вам не понравилось? — осторожно спросил Алексей. Если он не угадает нужный код — эта бомба взорвётся в его руках.

— А тебе бы понравилось? Зарабатываешь деньги, хозяйство на себе тянешь — а тебе за это раз в год картину посвящают. А потом выясняется, что её посвятили не только тебе. Но и той, которая приходила позировать. Пока ты работала.

— А хотите… Хотите я устроюсь на работу — и посвящу это вам?

— Не нужны мне такие жертвы.

— Это не жертва. Мне знакомый хорошую работу предложил.

— Тогда соглашайся. Работай на своей хорошей работе. Причём здесь я?

— Притом, что когда я увидел вас, то понял, что я хочу эту работу. Потому что хочу делиться всеми успехами и неудачами на ней — с вами.

Где-то в глубине двух холодных необитаемых вселенных вспыхнуло разом несколько новых солнц.

— Такого мне ещё никогда не посвящали.

Она хотела посоветоваться с грустью, которую всегда таскала за собой на плечах, но грусть словно обрела самостоятельность. Не исчезла — просто улетела, или ушла, или уползла, на время или навсегда.

— Для вида я должна подумать хотя бы пару дней. Но имей в виду, что это только для вида. Я согласна.

Бомба была обезврежена.

* * *

Наташа, Шурик и Денис всё это время не покидали свой наблюдательный пункт. Они, если говорить прямо, чувствовали себя полными идиотами: люди там, на площадке, переходят с места на место, человек с камерой это фиксирует, всё обыденно и просто. Вроде бы никто не падает на землю, обессиленный, обескровленный. И Лёва не подаёт условных знаков. А вдруг вся эта история с третьей ступенью — просто выдумка? Злая шутка Кастора? Третью ступень не потрогать рукой, не увидеть, не почувствовать — если она того не пожелает. А если мунги сами что-то напутали? Или Виталик не так настроил сканер эмоций? Или у кого-то настроение поменялось, и всё смазалось? Что будет тогда?

Они не делились друг с другом переживаниями — каждый понимал, что это бессмысленно. Правды никто не знает, а тревожатся все. Хоть бы что-то произошло, а то господа ингредиенты безответственно разбрелись по площадке, и каждый ушел в себя.

Первой к исстрадавшимся в неизвестности мунгам подошла Надя.

— Шурик, привет, — дружелюбно сказала она, потом немного задумалась и продолжала. — А, так это всё-таки Лёва был? А я подумала — он, не он. Мог бы признаться, я не кусаюсь. Наташ, я не понимаю, почему тебя-то не взяли? Там ничего такого особенного делать не надо было. Говори что хочешь, любую чушь из головы… Ну, ты не подумай, что я в том смысле, что ты всё время чушь говоришь. Я тоже чушь говорила. Думала — сейчас как выдам великую мудрость. А перед камерой все мысли из головы улетели, я сидела и только всем поддакивала. Знаете, народ, я всю жизнь думала, что мне в кино надо сниматься. Чтобы все увидели, какая я необыкновенная. Ну вот, снялась. И ещё в самом начале почувствовала, что я обыкновенная. Нормальная даже. Такое облегчение! Ведь если ты — обыкновенный, тебе можно делать обыкновенные вещи. А в мире очень много обыкновенных вещей, и делать их легко. И они приносят обыкновенное удовольствие. Какого чёрта я себя удовольствия лишаю?

Надя замолчала, поглядела на своих собеседников.

— Но вы меня не понимаете, — вдруг догадалась она. — Не такие уж вы и обыкновенные. Теперь понятно, почему я с вами не сработалась. А я думала — что всё совсем наоборот.

Надя повернулась спиной к бывшим коллегам и легко зашагала в сторону метро.

— Кажется, она перестала себя переоценивать! — заметила Наташа.

— И научилась ценить, — добавил Шурик.

Из-за угла выехал автомобиль и остановился рядом с детской площадкой. Старухи поднялись со своей скамейки, чтобы получше разглядеть нахала, вздумавшего травить бензином пожилых беззащитных женщин. Алиса, которая в этот момент о чём-то разговаривала с Дерезой, помахала ей рукой, села в автомобиль и послала старухам воздушный поцелуй из открытого окна. Машина умчалась, а бабки ещё долго обсуждали и саму Алису (которую, конечно же, узнали), и её многочисленные скандальные романы, и её родителей, наверняка заработавших деньги неправедным путём, и зажравшуюся Москву вообще, и современный мир в целом.

Шурик дёрнулся было, когда печальная нимфа направилась в противоположном от метро направлении под ручку с Алексеем, но понял, что этим двоим вряд ли сейчас нужна нянька.

Подошел Мишенька. Рассыпался в благодарностях за то, что его привели на такой полезный психологический тренинг (казалось, он не очень верит в то, что это были съёмки фильма), и попросил у своего терапевта разрешения погулять по городу в одиночестве. Слишком много мыслей в голове. Все их надо внимательно изучить и каталогизировать.

Он даже не подумал о том, как страшно будет оказаться в незнакомом районе, среди недобрых людей. Что он может заблудиться, подвернуть ногу. Что у него может разрядиться мобильный телефон. Что он взял с собой недостаточно денег. Но всё же достаточно для того, чтобы из-за этих денег на него напали разбойники.

Миша не стал бесстрашным. Предложи ему кто-то возглавить поход на северный полюс — он постарался бы отказаться от этого предложения как можно скорее. Но Санкт-Петербург даже зимой не имеет ничего общего с северным полюсом. А уж летом тем более. Отчего бы не погулять?

— Эх, зря меня Костя похвалил. Вряд ли этот парень и впредь захочет отстёгивать мне деньги за психотерапевтические услуги, — глядя ему вслед, констатировал Шурик.

— Можно подумать, ты не рад этому, — удивилась Наташа.

— Я-то рад. А вот Цианид…

Но тут перед ними возник Лёва, и все трое набросились на него с вопросами.

— Ну как? Что почувствовал? Как здоровье? Как настроение?

— Да не знаю. Может, не было ничего? Я даже забыл, что у нас тут старшие товарищи пировали. А вдруг я им по вкусу не пришелся? Или своих они не едят? Или мы напутали чего? Ладно. Если что не так — найдут способ наказать, чего об этом сейчас думать. Может, сходим для разнообразия на работу? Гусевы давно уже туда ломанулись. Сейчас расскажут там всё шефу, и слава достанется им одним.

— Только сперва поедим, — быстро сказал Шурик.

— Ну, а как же без этого?

Денис сделал вид, что уходит вместе со всеми, пошаркал ногами за спиной у коллег, а когда они свернули за угол — вернулся.

Тем временем бдительные старухи обнаружили, что им некого больше обсуждать, и направили всё внимание на Дерезу, которая мирно качалась на качелях. Видимо, они всё же сумели доказать ей, что качели предназначены только для детишек, и только с этого двора, потому что Дереза изящно спрыгнула на землю, отвесила старушкам поклон и побежала прочь. Денис поспешил ей навстречу.

— О, ты тут? — закричала она и обняла его одной рукой. — Ты видел мой успех? Триумф, я бы даже сказала! Спорим, я больше всех была в кадре? А?

— Да, наверное, — растерянно ответил он. Дереза ничуть не изменилась.

— А ещё меня Алиса Владимирская обещала зафрендить, прикинь? Кстати, серебряные браслеты — это не такой уж прошлый век, что думаешь? Мне пойдут браслеты? Смотри, я вот так буду идти, а они — дзинь-дзинь, — Дереза показала, как она будет ходить, чтобы браслеты позвякивали при каждом шаге. — И главное, я поняла, что мне надо заниматься актёрским мастерством! Танго и пение — от-ме-ня-ют-ся!

Денис шагал рядом с ней, а она говорила, говорила и говорила. Но он больше не слышал гула голосов в своей голове: все мимолётные желания Дереза озвучивала — а те, которые не успевала озвучить, просто отпускала. И только один раз он услышал то, что она так и не решилась проговорить вслух: «Хочу, чтобы Денис сидел рядом со мной на премьере этого фильма. Если фильм когда-нибудь покажут. Нет, ну а чего, пусть показывают!»

* * *

Анна-Лиза часто видела сон, в котором она безнадёжно куда-то опоздала. Мир сна был серый и пыльный. Она просыпалась, выбегала на улицу в ночной рубашке, спускалась под землю, шла по бесконечным коридорам, поднималась по лестницам. Ещё можно было успеть, туда, куда она опоздала — если найти дверь в потайной ход, в котором то ли само время замедлилось, то ли спрятана ракета, которая умеет обгонять время. Но никаких признаков этой двери найти было нельзя, и постепенно Анне-Лизе становилось всё равно — успеет она или нет. Она просто брела по коридорам и лестницам пыльного мира и ничего не искала.

Она снова увидела этот сон, но сил досмотреть его до конца не было, и она проснулась. Вскочила с кровати, посмотрела на часы. Десять минут второго! Ночи? Дня? В щель между плотными шторами пробивается свет, но дневной это свет или ночной — непонятно. Какой день, какой месяц, какая это страна? Куда она так спешила и теперь безнадёжно опоздала?

Постепенно воспоминания о реальности вернулись к ней. Кадр за кадром, слово за словом. Полупрозрачное фиолетовое платье в ярко-красных разводах висело на распахнутой дверце шкафа. Возле входной двери валялись бесплатные газеты, которые два дня назад вытащили из почтового ящика, но так и не пристроили к делу. На кухонном столе лежала одинокая чайная ложка. К холодильнику двумя магнитами была прикреплена записка, информировавшая её о том, что Джордж проснулся, полюбовался спящей красавицей, не стал её будить и спустился вниз. Пыльный серый сон отступил и затаился.

Анна-Лиза вернулась в комнату, достала вчерашний договор, погладила пальцем неразборчивую подпись клиента. Значит, она всё-таки успела? Почему же сердце так бьётся?

Она приняла душ, нанесла на веки самые синие тени, подвела губы самой алой помадой, облачилась в новое платье, достала туфельки на длинных тонких каблуках, обвитых золочёными змейками, полюбовалась своим отражением — и отправилась в кафе.

* * *

Алиса устроилась на заднем сидении автомобиля и наконец-то смогла прислушаться к своим ощущениям. Ощущения двоились. Сначала ей показалось, что мир стал меньше. Или больше? Или мир не изменился, а она выросла? Или уменьшилась. Как будто ешь суп из двух половинок волшебного гриба. Или волшебный гриб съел тебя и переваривает, постепенно заменяя своими клетками клетки твоего тела.

От этих непривычных утонченных переживаний её отвлёк голос Василия:

— Просто напоминаю, ничего личного. Мы сейчас едем без всякого маршрута. Потому что вы как бы его не задавали, а я не лезу с вопросами. Но сейчас надо определиться — мы туда или сюда, потому что либо здесь в пробку встанем, либо там в аварию попадём. Кто платит, тот и принимает решение.

— Василий, примите сейчас решение за меня. Я вам потом заплачу за это отдельно, — сказала Алиса.

Водитель выразительно фыркнул. Фырк получился и презрительный, и аристократичный разом — было понятно, что Василий часами репетировал его дома, может быть, даже перед видеокамерой.

Алиса попыталась восстановить подробности сегодняшнего утра. Она не ела и не пила ничего подозрительного. Если не считать съёмок фильма, то не случилось вообще ничего выходящего за рамки. Можно, конечно, вообразить, что их облучали. Это была никакая не камера, а инопланетный излучатель, и сегодня ночью все герои фильма улетят прямиком на Марс. Ага, и очнутся в сумасшедшем доме на Пряжке.

— Я принял решение выпить немного «Пепси», — снова отвлёк её Василий.

Алиса вздрогнула — автомобиль остановился в незнакомом дворе, рядом — пустая веранда какого-то кафе, а вот и прекрасно. Посидеть здесь, в тишине — наверное, самый лучший выход.

Ставший вдруг неимоверно тактичным Василий придержал перед ней дверцу и доверительно шепнул, что посидит внутри помещения, и будет готов везти её куда угодно по первому же требованию.

Алиса заняла столик с видом на теплицу, которая создавала очень милое впечатление: словно ты сидишь в ресторанчике в предместье старинного французского городка, и скоро тебе принесут из подвала пыльную бутылку белого вина местного производства.

На веранду выглянули три девочки с одинаковыми причёсками, в разноцветных платьях схожего покроя. От природы девочки были не очень похожи друг на друга, но делали всё возможное, чтобы посторонние принимали их за тройняшек.

— Нет, ну тут какой-то не осознавший себя вид, — оглядев веранду, постановила самая высокая тройняшка.

— Да, да, не осознавший! — подтвердили две других.

Они дружно повернулись на 180 градусов и засеменили обратно. За спиной у каждой висел ранец с портретом Алисы. Как хорошо, что тройняшки были так увлечены друг другом, что не заметили оригинал.

На столике стояла картонная пирамидка, извещавшая о том, что в заведении есть бесплатный Wi-Fi. Алиса вспомнила, что оставила ноутбук в автомобиле, хотела было позвонить Василию и попросить принести ей его, но не нашла в себе сил даже на это. Почувствовала себя слабой, никчёмной. Что она умеет? Отбери у неё популярность, отбери родительские деньги, брось в незнакомую страну, в чужой город — что будет с ней? Куда она пойдёт?

Наверное, когда-то давно то же самое почувствовал Джорджио — потому и открыл это кафе. Окажись он в чужой стране — долго горевать не будет. Пойдёт и наймётся барменом в ближайшую кофейню. Потом проявит таланты. Станет главным менеджером. А потом и совладельцем бизнеса. Да, он точно не пропадёт. А что будет с Алисой? Куда делся её неуёмный аппетит, её желание узнавать и быть узнанной?

На веранду вышел охранник с выправкой главного на районе хулигана. Потянулся до хруста, оценил обстановку, нашел её спокойной и удалился. В прошлый раз Алиса обратила на него внимание и сделала себе заметку, что с этим парнем при случае стоит познакомиться поближе. Вот он, случай. Неужели это она, она так думала? Бред и паноптикум. Нет, в самом деле?

Появился очередной посетитель — вернее, посетительница. Увидела Алису. Посмотрела как-то слишком пристально. И двинулась прямо на неё.

* * *

Анна-Лиза вошла в кафе, предвкушая встречу с чашкой кофе и двумя свежими круассанами. Но вместо этого встретилась глазами со своим сумасшедшим поклонником, тем самым, которому запретили с ней разговаривать. Спасительного Джорджа поблизости не было.

Поклонник взглянул на часы, потом на неё, потом снова на часы. Что он хотел выразить с помощью этой нехитрой пантомимы — осталось загадкой. Аппетит пропал, но Анна-Лиза не теряла надежды найти его на веранде, на свежем воздухе и в тишине.

Она сразу узнала девушку, которую Йоран гладил по голове. Что-то в ней появилось такое, чего вчера не было. Как будто тогда она сидела, укутавшись в шаль, а теперь шали нет в помине, и видно, что она скрывала дорогие золотые украшения.

Алиса была не расположена к беседе, но её мнение тут никого не интересовало.

— Девочка, хочешь я научу тебя плохому? — весело спросила у неё яркая незнакомка.

— Чему плохому ты можешь научить меня? Как сделать отвратительный макияж в домашних условиях? — отмахнулась Алиса.

И пусть убирается прочь, что бы она ни имела в виду. Но убираться её собеседница не спешила.

— Ты видела в жизни странные явления, как будто ум заблудился за разум? — серьёзным тоном, словно речь шла о жизни и смерти, спросила она и уселась напротив.

Алиса посмотрела на неё — наверное, подвыпившая с самого утра иностранная туристка, которая, к тому же, отбилась от своих. Общительная туристка. Как некстати!

— Заблудились. Навсегда заблудились и ум мой, и разум. И жизнь моя — странное явление, — нараспев отвечала Алиса. Пусть приставучая иностранка перестанет допекать безобидную городскую сумасшедшую!

— Конечно, она ведь жизнь, а не элемент из таблицы, вот и странная, — не отставала иностранка — должно быть, сама с изрядным приветом. — Но ты видела что-нибудь особым образом? Вещи с изнанки и противосторонние миры?

— Нет. Хотя недавно один дом как будто показал мне свою историю, — почему-то вспомнила Алиса.

— Ты видела какой-то дом и сейчас, и в разное время?

— Ну, что-то вроде.

Анна-Лиза вспомнила слова учителя Эрикссона. Он был прав, когда говорил, что у шемобора не может быть семьи. Единственный, кому позволяется разделять с ним путь, а иногда — стол и кров, — это ученик.

— Учить тебя придётся долго. Зато потом мы пожмём друг другу лавры!

— Не надо меня ничему учить. Сегодня я забыла больше плохого, чем ты когда-либо узнаешь.

— Мне с тобой по-китайски церемониться некогда, — близко-близко наклонилась к ней собеседница. — То, о чём ты сейчас подумала — такое невинное, такое хорошее. Да ты это и без меня умеешь. А я тебя по-настоящему плохому научу. Сейчас наступает самый главный момент в твоей жизни. Я предлагаю тебе стать моим учеником. Если соглашаешься, будет разговор дальше. А если нет — тогда я ничего не забыла в этом городе.

— Кроме меня в этом городе некого учить, что ли?

— Не вижу никого достойного.

— Неожиданно волшебный комплимент. Ну, спасибо. А если я обману? Сначала пообещаю, а потом соскочу? А долго надо учиться? Это не слишком примитивно? Может быть, я это давно умею? Это розыгрыш со скрытой камерой, да? Или тебе просто нужны деньги?

— Один вопрос. Только один, а потом принимайся за решение.

— А если бы тебе такое предложили, ты бы какой вопрос задала?

— А мне предложили. И я спросила: «Вы что, думаете, будто я рыбу ловить не умею?» А Ингвар ответил: «Невозможно научить ловить рыбу, с этим умением надо родиться».

— Яснее не стало. Я не хочу ловить рыбу. Это уныло и очень скучно, к тому же, мне не хочется мучить рыб! А спроси теперь у меня что-нибудь?

— Ты долго будешь смешивать моё время с песком и упираться? — устало спросила Анна-Лиза и медленно поднялась с места. Сейчас она уйдёт, и вместе с ней уйдёт возможность стать кем-то другим. Или хотя бы попытаться.

— Я согласна, — быстро сказала Алиса и тоже встала. — На крови надо клясться? Или достаточно договор о намерении подмахнуть?

— Договора будут потом. Много, — улыбнулась Анна-Лиза и ударила пальцем о палец. Отошла немного назад и залюбовалась своей находкой. Перед ней во всём блеске своего будущего могущества предстал новый шемобор. Лишь на миг в самом начале пути учителю удаётся увидеть, каких высот достигнет его новый ученик, но этого бывает достаточно. Пройдёт несколько лет — и даже Димсу подавится завистью и перегрызёт себе локти, когда увидит, кем стала эта девочка!

Алиса прикоснулась к щекам кончиками пальцев. Она тоже почувствовала блеск своего будущего могущества, но не поняла, что это было.

— Я ничего не понимаю. А я люблю всё понимать. Поэтому рассказывай по порядку, — почти приказала она.

— Теперь сворачивать с лавочки поздно, а значит у нас с тобой масса времени, — повествовательным тоном начала Анна-Лиза. — Для начала забей себе в нос, что есть мунги, а есть — шемоборы…

* * *

Денис проводил Дерезу до дверей её дома и приехал на работу в полной уверенности, что его уже ждёт разъярённый Константин Петрович и штраф за опоздание, исчисляющийся в четырёхзначной сумме. Но вышло так, что он опередил и сестёр Гусевых, и Шурика с Лёвой и Наташей. Традиционная пятничная летучка началась почти в три часа, все ждали Виталика, который ни в каких важных операциях не участвовал, а просто воспользовался случаем, решил немного позагорать на крыше, и забыл обо всём.

Когда Цианид обагрил клыки кровью нерасторопного Техника, когда все расселись в «летучешной», согласно желанию своей левой пятки, когда обязательные шутки были пошучены, шеф постучал пальцем по плафону своей настольной лампы. Звук вышел гулкий и тягучий, словно плафон был из меди, а палец Даниила Юрьевича — из чугуна.

— Саша, ты опять сделал невозможное. Честно, мы все думали, что эта контора, которая делает ранцы, прогорит, и нет ей спасения. Но дела у них пошли в гору, и носитель успокоился.

— Да я-то что? Это всё Алиса. А потом ещё Виталик. И Лёва тоже. Ну и Константин Петрович, хотя он делал расчеты и говорил, что ничего не полу… — затараторил Шурик.

— Это всё ты, Саша. Ты поверил в невозможное — это не очень просто, даже для тебя. А когда ты веришь в невозможное, то окружающие верят тебе — и для них это совсем легко. Ну-ка, вставай, мы тебя чествовать будем.

Шурик поднялся с места и уставился в пол. Остальные закричали, заулюлюкали, захлопали в ладоши; Галина восклицала «Браво! Бис!», Виталик вопил «Аффтор, пиши ещё!», Наташа включила на мобильном телефоне мелодию «Happy birthday to you!», Лёва притоптывал в такт ногами так, что тряслись стены, и сам дом, казалось, тоже участвовал в этой бурной овации.

На стене за спиной у шефа появилась тень. Тень удлинилась, потемнела, отделилась от плоскости и тоже стала хлопать в ладоши, широко расставляя руки. Потом выбралась в центр комнаты, обрела объём и цвет и превратилась в Кастора. Он немного подирижировал этим безумным оркестром, а потом сделал руками завершающий жест — и от веселья не осталось и следа. Шурик рухнул на своё место, в телефоне у Наташи внезапно сел аккумулятор, а остальные почувствовали себя примерно как на визите у стоматолога, который заглянул к вам в рот и подзывает ассистента фразой «Ты видал когда-нибудь такую забавную штуку? Как думаешь, с этим можно что-то сделать?»

— Работаете? — спросил Кастор. — А я вам помешаю. Раньше, при жизни, я ненавидел гадов, которые приходили и мешали работать. И что же? Теперь таким гадом стал я. Но вы не должны меня ненавидеть. Вы должны меня бояться. К тому же, в подобном климате невозможно не то, что ненавидеть или там работать — даже полноценно отдыхать. Смотрите — у вас на улице такая жара, что даже я вот-вот вспотею. В наше время такого не было! Виталик, в глаза мне смотри. Так, хорошо. Значит, вот этот медовый месяц — заканчиваем. Понял?

— Но… — Виталик затрепыхался, как пришпиленный к доске мотылёк.

— Ладно. Мне кажется, что сегодня ты обгорел, и вместо романтического уик-энда, который ты предвкушаешь, тебя ждёт не мене романтическое обмазывание сметаной и кремом от ожогов, а также постельный режим — но совсем не того рода, который ты предвкушал всю неделю.

— Я не обго… ой! — Виталик вздрогнул от прикосновения футболки к внезапно покрасневшей и словно бы истончившейся коже, передвинулся на краешек стула и грустно сказал:

— Эх, начальник, начальник. Теперь все точно зажарятся. Особенно много тепла Вероника вырабатывает именно тогда, когда ей выпадает шанс как следует позаботиться о ком-нибудь больненьком и несчастненьком. А мне… мне так нравится, когда обо мне заботятся… Что она начинает заботиться ещё интенсивнее…

— Теперь понятно, почему ты в последнее время так часто травмируешься, — констатировал шеф.

— Ну, люди мои, а теперь перейдём к главной теме нашей конференции, — объявил Кастор. И люди, забывшие было про стоматолога и его ассистента, вновь похолодели и прижались к спинкам стульев (все, кроме Виталика).

— Я восхищаюсь вами! — тем временем, продолжал Кастор. — Вы действительно — лучшие из лучших.

Если он так говорит — значит, не станет испепелять на месте, и то радость. Но, наверное, расслабляться рано, и следует ждать нового задания, ещё более сложного, чем только что исполненное.

— Мы сделали всё правильно? — озвучил общие надежды Константин Петрович.

— И-мен-но! Вы всё сделали правильно. А знаете, что творили ваши предшественники? Другие мунги, которым выпадала величайшая честь — добыть ингредиенты для коктейлей третьей ступени? Они обязательно кого-нибудь не приводили. И подсовывали вместо него обычно одного из своих, а то и просто постороннего человека, с виду напоминающего нужную часть коктейля.

— И что же? — не удержалась Наташа.

— Да ничего. Вторая ступень видела это, но покрывала своих. Всем же понятно, что найти семь ингредиентов за несколько дней — немыслимо. Спасибо, что хоть больше половины собрали.

— А третьи как на это реагировали? — спросила Марина.

— А третья ступень ничего не понимала. Они думали, что снова погрузились в мир человеческих эмоций, что опять, как и при жизни, понимают людей. Даже жалели эти маленькие, измученные эмоциями комочки плоти — насколько это возможно при полном отсутствии в их арсенале такого явления, как «жалость». И вроде бы всё проходило гладко, мунги второй ступени отирали несуществующий пот с несуществующего лба, хвалили и награждали первую ступень. Но понимали при этом прекрасно, что там, где у третьих должно было возобновиться понимание радости, или тщеславия, или страсти — зияла пустота.

— Третьи думали, что понимают — но не понимали, — задумчиво повторил Даниил Юрьевич. — Я не знал об этом.

— Да это не секретная информация. Просто ты представить не мог, что такое возможно, и не получал подтверждения.

— А какое чувство найти всего труднее? — спросил Денис.

— По-разному. В разных местах, в разное время. Вот, тридцать лет назад наши люди с Ямайки тоску у себя не углядели.

— Мы бы с ними поделились, — сказал щедрый Константин Петрович, — у нас тоски хватает! Много тоски нам попадалось — выбирай любую.

— То-то и оно. Теперь тоски много, а третья ступень не понимает эту тоску — не попробовала её на вкус и позабыла. Там, где и вы, и даже я можем её обнаружить — для них была пустота, отсутствие эмоции. У людей были проблемы — но эти проблемы как бы не считались серьёзными. Постепенно отношение третьей ступени передалось всем живущим в мире. Вспомните, как сейчас принято относиться к тоскующим? «Возьми себя в руки, тряпка! Есть проблемы — решай их. Нет проблем — не ной!» Но это так по-человечески — ныть, оплакивая то, что не случилось и не случится уже никогда. Не все проблемы можно решить. Немного поныть, оплакивая несбывшееся — так естественно. Оплакать, похоронить и идти дальше. А не стремиться к невозможному и недостижимому, ломая себя и свою жизнь. Человек не всемогущ. Даже мунги справляются не с каждым желанием.

Кастор был необычайно серьёзен. Торжественно-серьёзен.

— Да что такое «тоска»? — вдруг невпопад брякнул Константин Петрович. — Это же просто лень душевная! Нормальному человеку некогда тосковать — работать надо!

— Тоска — это ощущение неправильности хода вещей, — спокойно отвечал Кастор. — Это объективное бессилие перед реальностью. С душевной ленью не имеет ничего общего — душа там как раз всегда при деле.

— А что будет теперь, когда наконец-то собраны все ингредиенты? — спросил Денис.

— Теперь третья ступень видит картину мира — вернее, картину человеческих переживаний — такой, какая она есть. Чистой и без примесей. Сейчас вам трудно в это поверить, но эмоции — первое, что стирается из памяти. Можно припомнить физическую боль — но не сердечную.

— То есть, большая часть того, что мы считаем жизнью — вообще не имеет смысла? Ведь эмоции — это как будто и есть вкус жизни, — растерянно протянул Шурик.

— Если бы они не имели смысла, вряд ли стоило бы городить этот огород с коктейлями. Считайте, что это расплата. Не для вас расплата, пугливые мои голуби. Для нас. А более всего — для них, для третьей ступени. Нельзя получить что-то, не отказавшись от чего-то взамен. Сейчас третья ступень могла бы завидовать вам — если бы не отказалась от возможности чувствовать зависть.

— То есть мы в какой-то степени… могущественнее? — спросил Виталик.

— Не могущественнее. Если хочешь, мы с тобой можем ненадолго удалиться, и я тебе это быстро докажу. Что, не хочешь? Да расслабься, не так уж сильно ты и обгорел.

Виталик почувствовал, как лёгкий ветерок обдувает его кожу, и прикосновение футболки уже не причиняет боли, но к спинке стула прижиматься не спешил.

— Попробуйте понять, что на каждом этапе мы, если угодно, учимся чему-то очень интенсивно. Чтобы на следующем забыть эту дисциплину навсегда. Эмоции — это уникальное качество, которым обладают живые. Сила людей — в их слабости. А эмоции — это одно из самых слабых мест. Постарайтесь использовать его не только себе во вред, как это обычно бывает, но и во благо. Такая возможность есть. Даже у безысходной грусти, не говоря уже о радости и страсти. В эмоции заложена сила, но управлять ею сложнее, чем необъезженным скакуном. Направьте этот поток в дело, не распыляйте бездумно и себя, и свою силу.

— А что случилось с людьми, которых… Ну, с ингредиентами, — озвучила общий вопрос Наташа. — Они как будто изменились. Но не изменились.

— Люди, конечно, измениться не могли, — прохаживаясь по кабинету, сказал Кастор. — Если взять, например, Лёву и навести на него сканер эмоций. А ну-ка… берём Лёву.

Лёва поднялся с места.

— А где у нас сканер?

— У меня, — ответил Виталик, — только пока я буду бегать, вы всё интересное успеете рассказать.

— Ладно, сиди, — Кастор посмотрел в левый верхний угол кабинета. Все проследили за его взглядом, но ничего не увидели.

— А вот же он! — сказал Кастор, указывая на стол. Там, в самом центре, на сложенном вчетверо полотенце с котятами, утятами и крольчатами, уже лежал сканер эмоций. Тот же самый или точная копия — никто проверять не побежал.

Кастор направил на Лёву этот потусторонний пистолет. Нажал на курок. Продемонстрировал всем результат. Желтый, тот же самый пронзительный желтый цвет.

— Я злой и страшный серый волк. Аминь! — без интонаций сказал Лёва и почему-то сложил на груди руки в приветственном индийском жесте.

— На примере подопытного — подопытный, можешь сесть, и не разыгрывай из себя благостного просветлённого, я тебя насквозь вижу. Так вон, на примере этого кролика — очень яростного кролика — мы можем видеть, что ничего принципиально нового с ним не произошло. У него, так же, как и у всех прочих фигурантов дела, наблюдались излишки определённой эмоции. Существенные излишки. Такие, которые мешают жить и отбирают очень много сил. С помощью третьей ступени эти излишки слегка поредели. Но суть каждого человека осталась при нём. Так что вашего неуравновешенного мальчика по-прежнему можно разозлить — вот только причина должна быть более значительная, чем, например, косой взгляд в кабаке.

— Они убили Лёву! — патетически воскликнул Виталик.

— Сволочи! — глумливо подхватили сёстры Гусевы.

Лёва взглянул на всех троих как на копошащихся в банке жуков.

— Значит, моя сестрица Алиса по-прежнему будет вести себя… плохо? — спросил Денис.

Он был рад… или не очень рад. На одной чаше весов — честь семьи, которая, как бы он к этому ни относился — не пустой звук. На другой — его личная, частная, персональная радость.

— О, Алиса! — припомнил Кастор. — Глядя на неё, я даже пожалел…

— Я тоже, — признался Даниил Юрьевич.

— Нельзя получить что-то, не отказавшись от чего-то взамен, — напомнил Шурик.

— Да-да, умница, садись, пять, — не глядя на него и обращаясь скорее к шефу, сказал Кастор. — Хотя теоретически, жалость — это слишком человеческое чувство. Мы всё ещё слишком человеки. И поэтому, дорогие мои детишечки, мы всё ещё с вами.

* * *

Камера наружного наблюдения, оказавшаяся в самом центре торнадо в штате Массачусетс, увидела и передала людям картину буйства стихии. Сначала мимо неё проносились испуганные птицы, потом куски жести, потом столб воды вознёсся ввысь и прошагал совсем рядом, как великан, который не желает зла букашкам, попавшим ему под ноги, и даже не подозревает об их существовании. Всё привычное, стабильное, такое вечное и прочное рушилось, а камеру словно накрыл небесный колпак — она не пострадала.

Джордж посочувствовал всем страдальцам этого мира, убедился, что заказов на сегодня нет, отключил ноутбук и вернулся к делам.

В неподвижном воздухе застыл жар. Он поднимался от асфальта и стен домов, от крыш и скамеек, он был повсюду. Листья деревьев то перешептывались еле слышно, то начинали шелестеть, и тогда, как лисица по кромке шоссе, пробегал прохладный ветерок, и становилось легче дышать. Город ждал грозы, хотя бессердечные синоптики уверяли, что она пройдёт стороной.

И вдруг, вопреки всем прогнозам, мощный циклон Анна-Лиза пронёсся по «Фее-кофее», умчался на верхние этажи и спустился вниз с чемоданом и саквояжем. Подобно камере наблюдения, Джордж послушно фиксировал все её передвижения.

Циклон поднял с мест посетителей, закружил по залу Елену Васильевну, Костыля, официантов, бармена. Где-то почти вне поля зрения маячила Алиса — то появлялась, то исчезала, давала дельные советы и почему-то поторапливала. Камера наблюдения наблюдала и не вмешивалась.

Внезапно Джордж понял, что он может остановить стихию. Только и нужно выйти в чисто поле, встать перед ней — можно даже не падать на колени — и сказать: «Не уезжай. Я без тебя не могу». И она не уедет. Но если остановить её так, она потеряет какую-то важную часть себя, ту самую, которая сводит его с ума, кружит голову. И — вот парадокс — тогда, хоть она и будет по-прежнему с ним, но он останется без неё. Так уж лучше знать, что она, настоящая, есть где-то на Земле, чем видеть каждый день рядом её бледное отражение и знать, что той, которой она была когда-то, больше нет совсем.

Джорджу был отвратителен этот всё понимающий мудрец, засевший в его голове. Куда проще быть эгоистичным идиотом, вцепиться двумя руками в то, что, по твоему мнению, принадлежит только тебе, грызть любого, кто покусится на него, рычать, когтями землю рыть, потерять человеческий облик — но выйти победителем.

Хотя тот, кто встанет на пути торнадо, победителем из него не выйдет. Вылетит, как тряпичная кукла, пролетит немного по воздуху и шмякнется на землю в неестественной позе.

К тому же, он без неё сможет. Ему будет тяжело, особенно поначалу, но он сможет и переможет.

Наконец, Анна-Лиза подошла к нему сама. Карусель остановилась — а может быть, Джордж на некоторое время оказался в центре циклона, а всё вокруг по-прежнему вращалось, гудело и летело, и только он был в безопасности.

— Что тебе подарить на разлуку? — помолчав, спросила она.

— На прощание. Подари мне на прощание надежду.

— Я подарю тебе слово, что вернусь. Мы с тобой уже вымазались одним миром — я обязательно вернусь.

Камера наблюдения зафиксировала и это.

Потом Анна-Лиза уехала. По всему пути её следования объявили штормовое предупреждение.

Откуда-то возник Маркин, и снова, как было уже много раз до, и много раз после ещё будет — кухня, распахнутое окно, в которое невозбранно влетают комары, мухи, тополиный пух, звуки, усиленные эхом двора-колодца, запахи жареной картошки, тушеной рыбы и чего-то очень домашнего, с мясом, перцем и рисом…

Джордж вспомнил, как несколько недель назад они с Анной-Лизой почти засветло вернулись из клуба и завалились спать. Анна-Лиза сразу уснула, повернувшись к нему лицом, а он не спал, но боялся пошевелиться и нарушить её сон, и только смотрел на её круглое загорелое плечо, покрытое крошечными блёстками, которыми их щедро осыпали в клубе. С наступлением утра в комнате стало совсем светло. Блестки отражали солнечный свет, и на какое-то мгновение, подобное вечности, Джорджу показалось, что плечо Анны-Лизы — это небесный свод, а блёстки на нём — это звёзды, и стоит только протянуть руку, чтобы эти звёзды упали в твою ладонь. Тогда не зевай и загадывай желание. Но Джордж не шелохнулся. Он не хотел будить Анну-Лизу. Потом он, кажется, заснул, а проснувшись, забыл обо всём — о звёздах, о небесном своде, и даже о клубной вечеринке. А теперь зачем-то вспомнил.

И это воспоминание, вместе с другими, вместе с забытыми второпях вещами, вместе с запахами, ещё не выветрившимися из шкафа, вместе с гулкой тишиной одиноких вечеров останется с ним надолго.

— А я не останусь, — прервал молчание его друг.

— Что? — очнулся Джордж.

— Ты спросил — какие у меня планы, а я говорю, что не останусь. Она ведь уехала.

— Анна-Лиза?

— Что? Она тоже уехала? А, да, они вместе уехали.

Старые друзья даже не пили, полная бутыль стояла перед ними на столе и была поводом посидеть и подумать о своём.

— Когда она была рядом, — нарушил молчание шемобор, — город не имел надо мной своей обычной власти. Это был просто город. Город как город.

— Опять город во всём виноват!

— Этот город — яд. Она — противоядие.

— Этот город — ты.

— Этот город — я, — послушно повторил Дмитрий Олегович, — она — противоя. Пришло мне время принять хорошую порцию противоя. Пришло, и тут же ушло.

— Мне кажется, ты любишь не её. А себя на её фоне. Как турист, который фотографируется на фоне достопримечательности. Он плевал на достопримечательность, на самом деле.

— Он плевал не только на достопримечательность. Но ещё и на то, что по этому поводу думает случайный прохожий, которому позволили нажать на кнопку фотоаппарата. Сделал кадр? Умница, свободен, — и шемобор махнул рукой, будто отгоняя комара.

— Люди не меняются. Ты не меняешься, — покачал головой Джордж.

— Пусть превратится в мраморную статую в бочке с раствором формалина тот, кто утверждает, что люди не меняются. Люди меняются. Каждую секунду, каждое мгновение. Я уже почти не знаю того человека, который начал эту фразу. Когда-то он, кажется, был мною, а теперь он исчез, исчез навсегда. Алиса, с которой я познакомился на какой-то отвратительной скотской вечеринке, и Алиса, которую я видел вчера — разные люди из разных миров. Вся надежда на время. Пройдёт день, месяц — и я стану чем-то другим, она станет чем-то другим. И я с удивлением вспомню, что непритворно замирал, вообразив, что слышу её шаги. И тебе я тоже советую подождать. А чтобы ожидание не казалось тягостным — гляди по сторонам.

— Не знаю, как ты, а мы с Анной-Лизой меняемся в одном направлении. Или даже по направлению друг к другу.

— Ну, и меняйся себе на здоровье. Когда-нибудь она снова приедет. Или в ней был весь смысл твоей жизни? Тогда ищи другой смысл.

— Смысл? Нет, смысл остался. Но кому нужен смысл без самой жизни?

* * *

Джордж задремал на кухонном диванчике. Дмитрий Олегович подсунул ему под голову свёрнутое в несколько раз кухонное полотенце. Прикрыл окно, задёрнул занавески. Произнёс заклинание, отгоняющее комаров. Нет, сам он в силу этого заклинания не верил, потому что придумал его только что. Но захотелось как-то поддержать друга.

Задание зелёных хвостов выполнено — Анна-Лиза вернулась в недружную шемоборскую семью. Алиса уехала, а значит, и ему нечего делать в этом городе.

Он положил на стол ключи от соседской квартиры, выключил свет, захлопнул за собой входную дверь и вышел на улицу. Город, как счастливый жених, готовился встретить свою самую белую ночь. Мятежные матросы, дружелюбные хиппи, счастливые студенты, их несчастные преподаватели, невольники офисов, какие-то люди без отличительных признаков, москвичи, приехавшие только что и сверяющиеся со списком мест, которые, по мнению журнала «Афиша», следует посетить в белые ночи, и другие, и прочие заполняли улицы, вливались в толпу, перекрывшую Невский. Дмитрий Олегович зашагал навстречу этой толпе, вскочил в последнюю маршрутку — он был в салоне один, все остальные ехали в центр, а не обратно — и без пробок и приключений добрался до своей тюрьмы.

На обочине возле вечной стройки, которую шемоборы использовали как небольшую промежуточную базу, голосовали молодые люди.

— Разворачивай, шеф, в город опоздаем! Белые ночи пропустим! — кричали они, вгружаясь в маршрутку. Водитель лихо развернулся на пустом шоссе и отправился в обратный путь.

— Харон нашел подработку, — пробормотал ему вслед Дмитрий Олегович и, не оглядываясь, подошел к знакомому забору, отодвинул нужную секцию и шагнул внутрь.

На зелёной лужайке перед вечным долгостроем, на перевёрнутом вверх дном алюминиевом ведре, сидел Эрикссон. В зубах у него была травинка, и он её покусывал.

Для того чтобы проникнуть на территорию через прореху в заборе, Дмитрий Олегович вынужден был пригнуться, поэтому выглядело всё так, будто он поклонился учителю. Тот переместил травинку в левый угол рта, и строго спросил:

— Ну?

— Вот, — развёл руками ученик.

— Знаю, знаю, — фирменным своим сварливым тоном отвечал Эрикссон, — молодец. Вызволил собрата-шемобора из тенёт Хозяина Места. Выполнил сложное задание. В награду можешь немного попастись тут, на травке.

— На этот раз я ничего не сделал. И похвалы для меня унизительны.

— Ты-то? Да ты сделал больше, чем мог. Ты запустил процесс. До твоего появления ситуация в этом милом гнёздышке была стабильной, и оттого — безвыходной. Но тут появился ты. Сам по себе ты не мог пошатнуть эту стабильность, хотя и пытался.

— И вы это знали?

— Я это знал. Тебе не нужно было действовать. Достаточно было просто быть там. И ты был. Ты сдался и сел играть в шахматы сам с собой. Попал в плен стабильности, потому что когда играешь сам с собой, то ты одновременно и проиграешь, и выиграешь, вне зависимости от того, каков будет результат.

— Возможна ещё ничья.

— Ну, это полная стабильность. Но при всей стабильности процесса ты был точкой тревоги, тем минусом, для нейтрализации которого система искала любой плюс. Так устроены владения Хозяина Места. Это сложнейшее уравнение, а ещё это трясина. Трясина выбрала для тебя некую девушку Икс. Трясина думала, что ты будешь играть по правилам — но трясина тебя не знает. А я — знаю. Поэтому девушка ушла ни с чем, стабильность не наладилась. Девушка пришла снова и, не увидев тебя, обратила внимание на Хозяина Места. Такова его участь — в нём каждый вычисляет то неизвестное, которое ему нужно. Трясина угодила в собственную ловушку. Она затянула в свои сети девушку, которой невозможно отказать. Но ты, повторюсь, не играешь по правилам. И ради этого готов пойти на невозможное. Чего нельзя сказать о нашем Хозяине Места — он попался. А потом их увидела Анна-Лиза.

Эрикссон замолчал, словно единственной целью миссии Дмитрия Олеговича было создание некой двусмысленной ситуации, в которой Анна-Лиза застаёт Джорджа.

— Я не знал, что она их видела.

— Ничего особенного она, впрочем, не увидела. И не стала делать никаких выводов. О, Анна-Лиза, единственный здравый человек в вашем сборище обормотов. Силы, которые можно было швырнуть в топку ревности или обиды, она истратила на то, что у неё всегда получалось отлично. Она выбралась из трясины, нашла носителя и подписала договор. Теперь она на свободе. А тебя ожидает уютная одноместная камера со всеми удобствами. И новые невыполнимые задания.

В камере и в самом деле было уютно. И совсем не жарко, хотя, может быть, так показалось после недели пребывания в плавящемся от жары городе. Учитель изъявил готовность выдать новые задания сразу, а ученик не возражал. Хотелось сделать что-то самому, доказать, что он не только камень, о который запнётся любая стабильность.

— Пока ты прохлаждался, появился ещё один клиент. Потом ознакомишься с его делом, но вводные таковы: наш герой посвятил всего себя работе, только и думал о ней, думал и в свободное время, и во сне. И вместо сна. И вот, на исходе третьей бессонной ночи, вывел теорию. Из которой следовало, что только те желания имеют право на существование, которые исполняются сами. Набрал учеников — сразу трёх потенциально неплохих работников, начал внушать им это — вместо того, чтобы учить шемоборскому ремеслу. И несколько лет протянул, вовлекая в свою ересь молодёжь. Теперь вот отправился на повышение и ждёт кары. Которую ты и придумаешь ему, со свойственным тебе человеколюбием.

— А ученики его что?

— С молодыми, по счастью, удалось разобраться миром: шемоборами они, конечно, не станут, но и вредное учение далее уже не понесут. Все, кроме одного. Его взяли в свою команду какие-то бестолковые мунги — пусть он их поучит… Но вообще наш клиент в чём-то прав. Мир устроен так, чтобы желания в нём исполнялись. И у носителей всё для этого есть. Но у них слишком много свободы выбора, чем дальше — тем больше. И они используют эту свободу на то, чтобы ничего не делать.

— И тогда приходят добрые мунги и делают всё за них.

— Все мы слишком добрые. Быть шемобором, быть мунгом — это работать для мира подпоркой. Он должен сам расти, цвести и так далее. А он почему-то на бок кренится. И тогда садовники подвязывают его к рейкам. А рейки — это мы.

— Я думал, что пришел бабло заколачивать, а я, оказывается, мир поддерживаю?

— Сейчас — ни то, ни другое, — ухмыльнулся Эрикссон. — Сейчас ты бесплатно ослишь… мнэ… ишачишь на меня, любимого.

— Вам не идёт эта ужасная манера Анны нашей Лизы коверкать русские идиомы.

— Знаешь, я сегодня добрый, а когда-нибудь могу случайно быть злой, — покладисто сообщил Эрикссон. — Я ведь умею говорить некоторые слова так, чтобы они сбывались наяву. И станешь ты у меня ишачить, как миленький, а я тебя буду кормить овсом и сеном.

— Хорошо, я понял. Нужно придумать наказание для этого… мыслителя.

Дмитрий Олегович повалился на койку прямо в верхней одежде.

Эрикссон посмотрел на него с тоской: может, пора отпускать парня? А то сам в каземат вернулся, сам в камеру заточился, не перечит старшим, послушный такой стал. Как бы совсем не потерял хватку.

* * *

Алиса всегда думала, что её стихия — это огонь. Что сама она — часть огня, пылающего глубоко-глубоко в недрах земли и вырвавшегося на поверхность. Но сейчас она чувствовала себя скорее наблюдателем, который глядит на пламя. Огонь по-прежнему был её стихией, но теперь она могла уже не подкармливать его собою каждую минуту. Додумать мысль ей не дали — Анна-Лиза седлала коней.

Алиса словно глядела на себя немного со стороны, как в зеркало. Та, другая Алиса, которая знала, что надо делать, расплатилась с Василием и оставила ему щедрые чаевые. Помогла Анне-Лизе перепаковать саквояж. Обняла Джорджио, едва прикоснувшись щекой к щеке (словно случайно дотронулась до стены холодной подземной пещеры). Села в джип, окраской напоминающий сон импрессиониста, перепутавшего снотворное с LCD. Попросила свернуть на Петроградскую сторону, чтобы заехать за вещами к Денису.

Брат был дома, читал у окна, не включая свет.

— Так, а почему это ты не на прогулке с разноцветной девочкой и её собачкой? — строго спросила Алиса.

— Должна же Дереза хоть изредка появляться дома? — ответил Денис, откладывая в сторону книгу. — Сейчас она поужинает с родителями, позвонит мне, и мы пойдём гулять.

Собирая туфли, сумочки и духи, разбросанные по всей квартире, Алиса вспомнила дедушку. Он был бы рад за неё, потому что всегда говорил, что лучше ухнуть с головой в неизвестность, чем обрести известность и потерять голову. И тут словно что-то щёлкнуло — та Алиса, которая уже несколько часов была наблюдателем и та, которая точно знала, что делает, снова стали одним целым.

— Тебе не кажется, что я спятила? — осторожно спросила она у брата.

Тот внимательно посмотрел на неё. Ненадолго задумался — вопрос не показался ему шуткой. И, наконец, вынес вердикт:

— Нет. Это раньше ты была немного ненормальная. А теперь всё прошло.

— Волшебно! Если бы я только раньше знала, какое это сумасшедшее удовольствие — быть нормальной!

Алиса обняла его. Но не как брата. Скорее, как единомышленника. Вернее, как инопланетянина, который почему-то понимает её лучше, чем соседи по родной планете.

Проводив сестру, Денис вернулся к своей книге, но не успел дочитать страницу, как в прихожей раздался звонок.

Денис поднялся на ноги, распахнул дверь, думая, что это Алиса вернулась за какими-то вещами, забытыми второпях — и тут же отпрыгнул в сторону.

В квартиру по-пластунски вползли сёстры Гусевы с длинными ножами в зубах. Принюхались. Прислушались. Обменялись тайными знаками.

— Фукфыфие! — невнятно прошептала Марина, потом выплюнула нож и повторила:

— В укрытие!

Вскочила на ноги и, обхватив Дениса за плечи, как спасённого заложника, толкнула его в темноту уборной.

Досчитав до десяти, Денис вышел на волю. Бойцы прочёсывали квартиру, с гиканьем распахивали дверцы шкафов, перевернули круглый стол в гостиной, сорвали с окна занавески и укутались в них, точно в маскировочные плащи.

— Завязывать надо, — оглядев разрушения, постановил Денис.

Галина Гусева поправила на плечах занавеску, то есть, простите, маскировочный плащ и завязала края у горла.

— Я сказала — в укрытие! — скомандовала Марина и рубанула воздух ножом, как Чапаев — шашкой.

— С вредными привычками — завязывать, — уточнил Денис.

— Какие привычки, когда у тебя тут шемоборы! То есть, враги! — вскинулась Галина.

— Да нет тут никого!

— Ну, мы видим уже, что нет, — смирилась с поражением ужасная старушка. — Хотя, постой. Что ты скрываешь на антресолях?

— Ничего. Можете проверить — там пусто. Весь хлам я вынес на помойку. А нужные вещи храню в шкафах — их достаточно в этой квартире. И даже если вы сломаете ещё парочку — их всё равно будет достаточно.

— Значит…. — ненадолго задумалась Марина, — значит, мы можем хранить на твоих антресолях часть нашего хлама?

— Да, но где же шемоборы? — капризно спросила Галина. — Ведь все косвенные признаки указывают, что они были здесь… А в этом шкафу тоже пусто?

— Пусто, пусто, — распахивая дверцу, ответил Денис.

— Тогда мы зимнюю одежду в него перетащим! — воскликнула Марина.

Бойцы отшвырнули ненужные уже занавески, заткнули за пояс ножи, станцевали какую-то жуткую помесь ламбады с леткой-енкой, хлопнули ладонью о ладонь и побежали переносить вещи, пока добрый сосед не передумал.

Тем временем шемоборы были уже далеко.

Трамваи, троллейбусы, автобусы расступались, пропуская их вперёд. Автомобили жались к обочине. Джип Анны-Лизы был самым свободным городским механическим животным. Что там правила движения? Казалось, он не подчиняется даже закону всемирного тяготения.

Анна-Лиза увозила Алису подальше от больших городов, в которых всегда есть опасность встретить мунговских бойцов. Опытному шемобору такое только в радость. Но теперь она отвечает за беспомощного ученика и не имеет права рисковать.

Алиса сидела рядом, крутила головой и совершенно не представляла, во что ввязалась. Понимала одно: настоящее интересное дело, точно по её мерке, о котором она так мечтала — найдено.

— Сегодня Мидсоммар, — вдруг вспомнила Анна-Лиза. — Голос древнего поверья звучит так, что девушка должна вернуться спать с цветами семи видов. Если положить их под подушку, в сон придёт будущий жених.

— Как интересно! А у нас, кажется, только через костёр прыгают и цветок папоротника ищут. Хотя, по-моему, даже цветок ищут не у нас, — припомнила Алиса. — А если цветы не под подушку положить, а в вазу поставить? А если не цветы? А давай остановимся возле супермаркета и соберём семь напитков разных цветов? Положим их в бардачок, и будем пить всю ночь до утра.

— Тогда нам приснится страх и ненависть в Лас-Вегасе.

— А если мы ограничимся безалкогольными напитками?

Следом за джипом Анны-Лизы ехал Василий. Он отмечал все её ошибки, но, выполняя по правилам очередной поворот на оживлённой развязке Выборгского шоссе, отстал, потерял её из виду и вынужден был вернуться назад.

Он был самым лучшим, идеальным водителем. Как можно было променять его на человека, который нарушает все правила?

Разгоряченные белой ночью горожане перекрыли Невский. «Вот люди! В такое время спать надо, а не на демонстрации ходить!» — сплюнул Василий, и тут увидел сбоку возможный вариант объезда. Хотя по правилам туда поворачивать было нельзя. Но он почему-то всё равно повернул. А потом снова нарушил правила и ещё раз повернул туда, куда поворачивать было строго запрещено. И вместо того, чтобы ехать домой, спать, отправился в «Фею-кофею».

Примечания

1

Что вы говорите? (нем.)

Content

Ольга Лукас
Тринадцатая редакция. Напиток богов

За несколько дней до…

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

Примечания