Морвуд Питер

Иван-Царевич

ПОСВЯЩАЮ МАМЕ!

И — КАК ВСЕГДА — ДИАНЕ

(БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ ПО ПОВОДУ ЕЕ КОМИКСОВ НА ТЕМУ ЭТОЙ КНИГИ)

С благодарностью: отзывчивым сотрудникам славянской редакции «Коллетс Букшоп» (Лондон) Диане Дэвис и ее лазерному принтеру и особенно Тиму Рондоманскому за его доброжелательную помощь в исправлении ужасных ляпов в русском языке!

Спасибо, Тимофейчик, превосходный переводчик!

N.B.: Я не пытался воспроизводить звуки разговорного русского языка, а просто передавал кириллицу латинскими буквами при помощи стандартных таблиц транслитерации. Все невыловленные ошибки в «произношении» следует отнести на мой счет.

Действующие лица:

Хорловцы — жители Хорлова.

Александр Андреевич Хорлов — царь Хорлова.

Людмила Ивановна — царица, его жена.

Катерина Александровна — царевна, старшая дочь (Катя, Катюша, Катенька).

Лизавета Александровна — царевна, средняя дочь (Лиза, Лизок, Лизанька).

Елена Александровна — царевна, младшая дочь (Лена, Леночка, Ленушка).

Иван Александрович — царевич и наследник (Ваня, Ванюша, Иванушка).

Дмитрий Васильевич Стрельцин — главный управитель, первый министр Хорловского царства, а также придворный мудрец.

Петр Михайлович Акимов — хорловской гвардии капитан.

Левон Попович Волхов — митрополит Хорловский.

Волшебники:

Финист Чародеевич Сокол — князь Высоких Гор (Феник).

Василий Чародеевич Орел — князь Широких Степей (Вася).

Михаил Чародеевич Ворон — князь Темного Леса (Миша).

Марья Моревна — Прекраснейшая из Царевен всея Руси.

Баба-Яга — ведьма с железными зубами.

Кощей Бессмертный — чернокнижник.

Глава 1

О ЦАРЕ АЛЕКСАНДРЕ И ЕГО ДЕТЯХ.

Стольный град Хорлов на поверку никакой не град, а терем посередь него и теремом-то не назовешь. Но так уж исстари повелось, что, подобно прочим столицам прочих удельных княжеств Великой Руси, именуют эти стены кремлевскими. Возводились они для обороны Хорлова, а не за ради того, чтоб грозить войною окрестным землям да держать в покорности посад, чему служат обыкновенно мрачные стены больших крепостных городов.

В хорловском кремле царят мир и благолепие, что не мешает ему выглядеть внушительно. Ограда так высока и неприступна, что посягнуть на нее впору лишь очень дерзкому ворогу, тронная зала едва ль не всех на Руси богаче, сады славятся своею пышностью. Может, сады и не больно велики, но обихожены отменно — словом, сам Бог велел молодому боярину и красной девице погулять на вольном воздухе, потолковать, а то и поспорить.

— Что бы, Ваня, уста твои ни молвили, у меня на все один сказ — «нет и нет». Иной раз и сказала бы «да», а глянешь на тебя — язык не поворачивается. Как по-твоему, отчего нет промеж нас ладу?

Царевна Катерина поглядела на брата, не ожидая, впрочем, вразумительного ответа. После отца они с Иваном в царстве главные люди: он — царевич, наследник, она — старшая дочь. Ей жених нужен, царевне под стать, ему тоже пора о продолжении царского рода подумать. Но сия мысль не шибко их прельщает, особливо царевну Катерину.

Иван-царевич промолчал, оправдывая ожидания сестрицы. Много ими говорено-переговорено, а все без толку. Льют из пустого в порожнее, хоть бы раз, хоть напоказ, к согласью пришли. Поначалу опасался Иван, что выберет сестра мужа из его многочисленной питейной братии, а посему расстарался внушить ей неприязнь ко всем землякам мало-мальски знатного роду, в чем весьма преуспел.

Катерина упорно отвергала искателей руки ее и говаривала при всяком удобном случае, что жить в Хорлове нипочем не останется. Иван теперь и сам не рад, что отвратил ее от замужества. Повернул бы вспять, да поздно: своенравна, вольнодумна стала Катерина.

Брат и сестра хорошо сознают, что пиры, на коих царевнам надлежит мужей себе избрать, а ему — суженую, давно пора прекратить, иначе в казне скоро не останется серебра на приданое одной царевне, не то что трем. А в тереме как раз идет пир горой.

Оттого и удалилась царевна из тронной залы в сад, а Иван последовал за нею.

Уж скоро час гуляют они по кремлевским кущам, разговоры-споры ведут. На дворе лето, вечер тих и приятен, пчелы на цветках жужжат, в зеленой листве птицы заливаются. Но вся эта зелень и лепота об одном напоминают царевичу: пять месяцев минуло с тех пор, как призвал его к себе царь-отец для сурьезной беседы, а воз и ныне там, да вдобавок разоренье на носу.

Далекий громовой рокот отвлек его от невеселых мыслей. Глянул Иван-царевич на небо поверх садовой ограды. Выходит, не только разоренье грозит Хорлову, еще и свинцовые тучи, подбитые молниями, набухшие дождем, собираются на востоке. Вспыхнет небесная стрела — и чудятся облака зловещими, будто из червленой меди отлиты. А гром ей вослед все ближе, раскатистей.

— Глянь-ка, — всполошилась Катя, — никак гроза идет!

— Не иначе, — подтвердил Иван. — Только нам с тобою иной грозы опасаться надобно.

— А ты вспомни, братец, кто женихов моих отваживал, вспомни! — В голосе царевны не слыхать печали — одна досада на братнины упреки да на свое давешнее послушание. — К слову сказать, и твою помолвку митрополит Хорловский, кажись, оглашать не торопится.

— Не встревай не в свое дело!

— Ах, не в свое! Али нашему престолу наследник не надобен? Аль казну нашу пополнить не пора?

— Не будь Левон таким старым да твердолобым...

— Митрополит Левон — не забывай!

— Даст он забыть, как же! Я хотел сказать «попом» — не более.

— Ой ли?

— Вот те крест! — Иван обругал себя за длинный язык и тряхнул кудрями, сердясь более на себя, чем на Катю. — Ладно, давай мириться. Что было, то прошло.

Катерина искоса глянула на брата и вдруг помягчела: девичье сердце отходчиво.

— Коли прошло, что ж волком смотришь?

— Ну уж, волком!.. Мысли одолевают, все же я царский сын.

— А про старика ты прав: зажился он на белом свете.

— Не руби сплеча. Просто запамятовал, что и сам когда-то молод был. Иное дело — батюшка. Вот он никогда ученью моему не препятствовал.

Как только стукнуло Ивану пять лет, митрополит Левон во всеуслышанье объявил, что не допустит, чтоб молодой царевич колдовству обучался. Упрямый старец запретил бы даже самую безобидную ворожбу, кабы не понимал, что без этого народу не выжить На Руси от веку, еще до крещенья, волшебство было в ходу — не черная магия, конечно, а бытовые, повседневные чудеса. Многие, к примеру, могли огонь запалить без трута, а кто поискусней — так и без дров.

Поначалу-то попы как пошли ладаном кадить, да крестные знамения творить, да всякую тварь святой водою кропить! Митрополит Новгородский, говорят, благословил целую заводь на Волхове и что ни день посылал туда архимандритов с бочками, с ведрами. Но вскорости поулеглися страсти, поостыли горячие головы даже средь новгородского духовенства. А тут и ноябрь наступил, река застыла, и сами собой убедились попы, что вреда в бытовом колдовстве на копейку На Пасху, окруженный иконами, окропленный до чиханья святою водой, митрополит самолично зажег в соборе лампаду с помощью чародейского огня и признал всенародно, что колдовство и впрямь безобидно, тем паче пропущенное через святую душу. Теперь семь потов с тебя не сойдет и пальцы в кровь не сотрешь, покуда трут займется.

Особь статья — митрополит Левон... Иван-царевич, как все прочие хорловские малолетки благородных кровей, выучился читать и колдовать вопреки его упорному неодобрению. Мальцом изрядно от него натерпелся, покамест не вошел в юношескую силу и дерзость, а уж с той поры поплевывал на митрополичьи укоры... Как минул ему шестнадцатый годок, понял Иван-царевич, в чем загвоздка. Иные, допустим, читать не умеют, оттого что буквы у них в слова не складываются, а Левон Попович не мог постичь ворожбу умом своим. Читать-то он с грехом пополам выучился (иначе как обедни служить, как распевать вместе с церковным хором шестичастную ораторию?), но связи меж искрою и пламенем, меж луком и тетивою уразуметь не мог. А когда чего-то сам одолеть не можешь — известное дело, другим завидуешь.

— Любопытно узнать, о чем наш митрополит с Господом Богом шепчется, — с усмешкой проговорил Иван.

И позабыл о сказанном, едва слепящая молния отбросила на траву темную тень его. Гром, уж не отдаленный, не вкрадчивый, раскатился прямо над головами брата и сестры, грозные отголоски его отозвалися у самого западного горизонта.

Иван-царевич запрокинул голову и уставился в летнее небо: поди ж ты, только что синим было и вдруг свинцом подернулось.

— Ровно кто нас предостерегает, — вымолвил он, глядя, как первые крупные капли темнят алый кафтан и серебрят меховую опушку.

— Ты, Ванюша, до пиров не охотник, ну так и стой тут, а я в терем вернусь. — Она пощупала его кафтан, уже подмокший на плече. — Только гляди, бархат, он ведь долго сохнет, а соболь, как влагой пропитается, уж больно вонюч.

— Что верно, то верно, — рассмеялся Иван. — Пойдем... Я тебя по дороге прикрывать буду.

Начал он бубнить, да кряхтеть, да притоптывать. Дождь не перестал — для этого много силушки надобно, не ровен час и в грязь от натуги свалишься,однако падающие капли отскакивали от вытянутых его пальцев, точно держал он над головой круглую столешницу чистейшего хрусталя. А другой рукой взял Катю под локоток и повел по траве с поспешностью, какую дозволяли царское достоинство и длинные юбки.

— Коли желаешь, продолжим наш спор в тепле да уюте. Катерина тряхнула головой, и будто жемчуг посыпался с ее кокошника: слишком высок, никак не дотянуться до маковки слабосильной Ивановой ворожбе.

— Не желаю! Сто раз говорено-переговорено, тошно мне от споров этих!

— Ну и ладно. — Он отворил дверь, пропустил сестру в терем, сам впрыгнул за нею, дабы не попасть в буйный вихрь выпущенных на свободу капель, и только потом убрал чары. — Вот выучусь на чародея — ни одной лужи на полу не будет. Царевич отряхнулся и поглядел на Катю, — Одно мне любопытно...

— Любопытно, так спрашивай. Но ежели твой вопрос не по нраву мне придется, ответа не получишь.

— Осмотрительности твоей позавидовать можно... Скажи мне, Катюша, каков должен быть молодец, чтоб ты за него замуж пошла?

Не успел он слова свои вымолвить, как разверзлися хляби небесные, едва весь Хорлов не затопили. Сквозь открытую дверь Катерина смотрела на танец прытких капель, слушала шум дождя, бульканье воды, вмиг заполнившей канавы. Вновь сверкнула молния, поделив мир на черное и белое, загрохотал гром до земной дрожи, заходили ходуном стены царского терема.

— За кого пошла бы?.. — тихо и мечтательно откликнулась царевна. — Да за первого встречного пойду, ежели полюблю его всем сердцем, как матушка батюшку нашего полюбила.

Во вспышке молнии снова сверкнули алмазами дождевые капли на Катином кокошнике. Иван вдруг застыл, будто громом пораженный.

Крыша терема раскололась точно посередине. Царевич бросился было к сестре, хотел заслонить ее от падающих обломков, но сверху ничего не посыпалось — ни камушка, ни щепочки. Потолок распахнулся, словно дверь, иль занавес, иль шатер, и влетел внутрь озаренный грозовым сиянием сокол. Грянулся он оземь, да так, что мог бы и пол проломить, и кости свои с ним вместе. Ан нет, ничего такого, лишь новая вспышка света, только не белого, а сапфирно-голубого, как небо, с которого враз все тучи сбежали.

Свет заклубился вкруг сокола, и показался он огненным брату с сестрою. Вдругорядь грянулся он об пол, потом в третий раз и оборотился добрым молодцем в кафтане, серебром шитом и украшенном заместо меховой опушки соколиными перьями. Очи стальной голубизны устремились на Катерину-царевну, будто, кроме нее, никого боле на свете не было. На шум стража набежала — в горнице яблоку упасть негде, а он все глаз с нее не сводит. Иван и Катя тоже на него глядят, глазам своим не веря, но как не верить, когда вот он тут, и дыра в потолке зияет, открывая взору небесный свод.

Иван встал подле сестры, дабы оборонить ее в случае нужды, хотя, кроме охотничьего ножа за поясом, иного оружья при нем не было. Он выхватил его из ножен, едва сокол принял облик человечий, и теперь держал на вытянутой руке как меч. Даже радовался в душе, что не меч это — с мечом не скроешь, как дрожит рука.

— Беги скорей за батюшкой-царем! — приказал он ближнему челядинцу.

Минуты не прошло, как собралась в горнице вся знать, пировавшая в тронной зале. Царь Александр с Людмилой-царицей на зов запыхавшегося гонца поспешили выйти из башни, куда удалились, чтобы не видеть, как гости дорогие опустошают кремлевские кладовые да погреба. Явился и главный управитель Дмитрий Васильевич Стрельцин. То ли буря его всполошила, то ли колдовское прозренье вид мчащегося во весь опор первого министра был едва ль не страннее свалившегося с неба сокола. Гвардии капитан Акимов тоже не оплошал, хоть за ним и не посылали, — прибыл в латах, да в шеломе, да при мече, с коим расставался, лишь когда почивать изволил. А для понаехавших женихов, угощавшихся царскими яствами, и места не осталось, однако самые любопытные протиснулись-таки в дверь. Все обратили взор сперва к добру молодцу, потом к разверстой крыше, и только главный управитель вперился в потолок, удрученно прикинул, во что встанет починка, и в сердцах выругался, перекрыв зычным басом своим стоявший в горнице гомон.

Наконец Иван убрал нож, выступил вперед и отвесил низкий поклон, как положено радушному хозяину

Гость, оказывая уважение царевичу, поклонился еще ниже.

— Здравствуй, Иван-царевич, — промолвил он с улыбкою. — Бывал я у тебя гостем, а теперь сватом пожаловал. Хочу посватать за себя сестру твою, Катерину-царевну.

Иван быстро оправился от изумления.

— Что до сватовства, сударь мой, это вы уж с ней решайте, а после милости просим к батюшке моему царю. — Он слегка сдвинул брови. — Лицо твое мне будто знакомо, то ли и вправду на пиру тебя видал, да ведь пиров у нас не счесть, всех разве упомнишь? К тому ж... — он указал на поломанную крышу, — прежде-то ты, я-чай, иначе к нам являлся, не то бы я уж не запамятовал.

— Являлся иначе, а теперь вот эдак явился.

— И кто ж такой будешь?! — раздался за спиной Ивана грозный рык.

Царь Александр опешил малость и минуту-другую раздумывал, то ль ему гневаться на дочь, что ввела его в новые расходы, то ль диво дивное созерцать, а теперь опомнился и продолжил допрос:

— Какого роду-званья?

Молодец улыбнулся еще шире. От соколиных очей его и впрямь ничто не могло укрыться, сразу подметил он в царских речах иной вопрос: а достанет ли у будущего зятя серебра на починку крыши? Иван тож об этом догадался — ему ль не знать батюшку родимого?

— Ваше Величество, — молвил незнакомец и поклонился ниже прежнего, — я князь Высоких Гор Финист Чародеевич по прозванью Сокол. А выкуп за невесту уж в сундуках ваших. Я бы взял вашу дочь в жены, ежели она согласна.

— Посыльного в казну! — распорядился царь. — Не сочти за обиду, Финист Ясный Сокол, Чародеев сын и князь Высоких Гор, однако ж надобно проверить, что там за выкуп, ибо звание твое весьма сумнительно. Дмитрий Василич, ты об таком званье слыхал?

— В реестр бы глянуть... — начал главный управитель, но умолк под повелительным жестом царя.

— И так день и ночь над реестрами корпишь. Нет уж, давай наизусть.

— Не слыхал я про такое званье, царь-надежа. А не то б добрый молодец всенепременно был среди гостей наших. — В голосе управителя слышалась насмешка. — Вон и царевич не упомнит, что видал его прежде в Хорлове.

— Ну, князь, — оборотился царь к Финисту, — что скажешь?

— Ничего не скажу, Ваше Величество. Обождите, покуда посыльный ваш из казны не воротится. А на вольном свете много всякого, что в реестрах не прописано.

— И то правда, обождем.

Тишина повисла под кремлевскими сводами, никто не решался голос подать. Только царица взяла тихонько мужа за локоть и указала на старшую дочь: прими, дескать, в расчет кое-что помимо выкупа и званья.

На миг у царя дыхание перехватило, потом едва приметная усмешка прошла под усами. Взор, каким царевна пожирала Финиста, он уже видал у женщины: в точности так же смотрела на него Катенькина мать с первой их встречи.

В очах царицы Людмилы и поныне светится любовь, которая не померкла с годами, а лишь сделалась нежнее, привычней. Не пряча боле улыбку, сказал он себе, что нечего ждать возвращения посыльного, но тот уже влетел в горницу, едва переводя дух.

— Ваше Величество, там казначеи считают и взвешивают прибыток. Навскидку двадцать пудов в казне прибавилось! Царь слегка наклонил голову.

— Двадцать пудов серебра — это уж больно щедро, князь Финист. Вздумай, к примеру, я давать за дочкой приданое, пожалуй, не собрал бы столько. Ведь ежели по старинке...

— Нет, Ваше Величество, — перебил посыльный, не видя предостерегающих знаков Стрельцина, — не серебра — злата. Цельных двадцать пудов!

Над головами их, словно крышка табакерки, сомкнулся сводчатый потолок. Впервые в жизни увидел Иван-царевич, как отец утратил царское достоинство. Царь Александр открыл рот, как рыба, и так же беззвучно закрыл. Даже Дмитрий Васильевич не нашелся, что сказать. Чародейство чародейству рознь, от этаких чудес поневоле рот разинешь.

Знать, в сказках, что Ивану сызмальства мамки да няньки сказывали, не всё блажь да безделица. Глядя на выпученные глаза и отвисшие челюсти, не утерпел царевич, рассмеялся от души. И отнюдь не пополненье царской казны так его порадовало, а удачная шутка князя. Финист Ясный Сокол ему вослед захохотал, а там и остальные за животы взялись.

Одна Катя в полный голос не смеялась. Лишь робкая улыбка озарила девичье лицо, ровно вся душа на нем сияла.

Митрополит Левон самолично свершил брачный обряд — даже оглашенья ждать не стали, уж больно стосковался стольный град Хорлов по свадебным колоколам. Правда, поартачился малость владыка, не без того. Пробурчал что-то насчет сомнительного происхожденья жениха и еще более сомнительного способа починки крыши, одним словом, высказался Левон не в духе христианской терпимости и всепрощения.

Но царь Александр так его отбрил, что митрополит после венчанья удалился к себе в опочивальню и пропустил великолепное зрелище, когда Катерина-царевна отбыла с нареченным в богатой колеснице литого серебра, запряженной серыми рысаками (колесница во мнении хорловского владыки была столь же сомнительна, сколь и явление жениха с его богатым выкупом).

Минуло тому полгода. Уж посеребрили окна зимние морозы, подле крепостных стен сугробы по шею намело. В зимнюю пору народ все больше по избам сидит, особливо под вечер, когда волки воют за околицей, а озорник Иван-царевич мечет с крепостных стен снежками в островерхие шлемы продрогших сторожевых.

С утра ему озорничать недосуг: наукам обучается. Три часа истории, три государственному праву, а под конец на вопросы отвечает. Тысяча и одна заповедь для царского сына!.. Нынче еле удержался, чтоб не зевнуть в лицо Дмитрию Васильевичу, главному управителю, первому министру, придворному чародею да вдобавок наставнику при наследном царевиче. Подивиться можно тому терпенью, с каким Стрельцин науку в Ивановы мозги вкладывает. Недаром говорят: капля камень долбит. Все одно и то же, одно и то же — ничего за полвека в своих знаньях обновить не удосужился. А ученик рано иль поздно усваивает его наставления из одной надежды поскорей отделаться.

Иван давно уж наизусть выучил, Как Надлежит Цареву Сыну Печься о Благе Государства. Вступив в Законный Брак, Должен Он Обеспечить Наследника Трону, Явив Тем Самым Отцу Наилучшее Доказательство Сыновнего Почтения, а Народу Пример Царского Величия. Слова эти Стрельцин выводил с заглавных букв (видно, текла в нем греко-византийская кровь, разбавленная мочой и ледяной водою) и повторял по три раза на день, пока не возникли у Ивана опасения, что вольготной жизни его приходит конец.

А тут еще посыльный их подтвердил: явился и пригласил царевича в тронную залу.

Тронная зала хорловского кремля отстроена и отделана была сто лет назад с явным намереньем внушить священный трепет всем сюда входящим. В пышности убранства зодчие и богомазы себя превзошли. На полу мозаика, изображающая деяния святых и героев. Искусно расписанный сценами войн и охоты сводчатый потолок подпирают колонны, облицованные мрамором да усеянные каменьями самоцветными. В зале свободно поместятся тысячи две народу, а удобство только одно (его, к слову сказать, по всей Руси в избытке) — холод. Лишь когда зала переполнена, можно тут чуток согреться, но Даже в летнюю теплынь от стен веет прохладою, а уж в зимнюю стужу зуб на зуб не попадает.

Вот и сейчас Иван-царевич, отвесив почтительный поклон, поспешил к двум печам, что по обе стороны престола. Царь Александр красовался в зимнем венце, мехом подбитом, и в длинном кумачовом кафтане с горностаевою оторочкой. Подле него притулился к печи главный управитель Стрельцин. Вид у обоих был необычайно торжественный.

— Сын мой единственный... — начал царь тоном, присущим разве что святым да многодетным родителям, — тебе скоро двадцать стукнет, а мне шестьдесят пять. Думаешь ли продолжать род наш?

Отцовская прямота застигла Ивана врасплох. Он ожидал долгих предисловий, на которые Стрельцин большой мастак, и думал за это время подготовить возражения либо оправдания — смотря как дело обернется. Но такая постановка вопроса напомнила ему грабли, забытые в густой садовой траве: он наступил на них ненароком и, ясное дело, получил по лбу. Вот так и отец с порога его огорошил.

— Так ведь... — пролепетал Иван и умолк, не имея иных доводов.

— Так я и думал, — удрученно покачал головой царь. — Все на том же месте. Вот и давай детям волю! Что ж теперь, прикажешь сватовством заниматься? Коль надо, займусь.

Царь исподлобья глянул на первого министра. В голубых глазах мелькнула усмешка и тут же спряталась в бороду, как лиса в нору.

— Дмитрий Василич меня уверяет, что, мол, никому из великих князей в ум не придет посягнуть на царство наше захудалое.

Иван кивнул.

— Правда, в последнее время кой-что переменилось.

— Князь Юрий! — выдохнул царевич. Отец хлопнул в ладоши.

— Славно, славно! И тебя хвалю, Дмитрий Васильевич! Все же что-то из мудрых твоих речей в его памяти застряло.

Иван скривился, что лишь при очень большом желании можно было принять за улыбку. Он не мог без отвращения вспоминать о «мудрых речах» Стрельцина и уже подумывал вдолбить себе в голову всю науку с помощью невинной ворожбы. Да главный управитель, он же придворный чародей, отсоветовал. Чары, говорит, частица памяти, и ежели с их помощью что-то запоминать, такая путаница в голове образуется, что сотни книг перероешь, покуда вспомнишь, какой нынче день. Иван подумал, что в этом чары водке подобны, однако почел за лучшее промолчать: ежели Стрельцин чем и славился в Хорлове, так не чувством юмора.

— Верные твои слова, сынок, — продолжал царь Александр. — Великий князь Киевский Юрий Владимирович. Но отчего не помянул ты Бориса, князя новгородского, и брата его Павла?

— Потому что новгородские князья против ворога нипочем не выступят, будь он хоть сам Мангую Темир из Золотой Орды. Не выступят из одного страха, что, покуда один ведет войско, другой захватит его трон и скипетр. — Иван помолчал и вдруг лукаво улыбнулся, даже не подозревая, что улыбка эта впервые показала царю, как вырос его младший сын. — А Юрий, он сам по себе. Все трое давно зарятся на наши земли, но только князь киевский дерзнет покинуть свой кремль, чтобы посягнуть на них.

Истинная правда, хотя и малоутешительная. Открещиваться от нее себе дороже. Хочешь не хочешь, а царство надо оборонить от ненасытного Юрия. Ведь он жаждет прибрать Хорлов к рукам не по закону, то бишь взяв в жены одну из царских дочерей на выданье, а силою. Могущественный правитель никогда не упустит возможности оттягать себе лишний кусок и присовокупить к своим обширным владениям, тем паче — ежели не сопряжено это с чрезмерными расходами.

А появись у Ивана сын, князь Юрий поневоле призадумался бы посягать на трон с обеспеченным правом наследования. Как расценят подобные действия в иных вольных княжествах Святой Руси?.. Вот именно, этого никто не потерпит, все князья скопом ополчатся против Юрия, а Киев ныне уже не так силен, чтоб со всеми тягаться.

— Да-а, — поежился Иван, — видно, и впрямь пора невесту искать.

Молодым боярышням хорловским нрав царевича известен. Ни одна его покамест не присушила, хоть и не чурался он женского общества. Видать, не в Хорлове Иванова суженая. А коли так, надобно снова казной трясти, собирать со всего света невест на смотрины.

— Царь-надежа, — словно прочтя его мысли, заговорил Дмитрий Васильевич Стрельцин, — по моему разуменью, надо зараз и царевичу выбирать жену, и мужьев царевнам. Оно дешевле обойдется. Не двух, а трех зайцев убьем.

Иван приподнял одну бровь. Первый министр дело говорит: не так богат Хорлов, чтоб каждому царскому дитяти отдельный пир на весь мир закатывать. Однако много воли берет главный управитель. Мало того что все его думки угадывает, так еще и масла в огонь подливает.

— Ты, Дмитрий Василич, завсегда подаешь нам пример мудрости и многоопытности, — заметил он сухо. — Благодарствуй.

Стрельцин послужил верой и правдой двум царям, даст Бог, послужит и третьему. А посему вмиг понял, что надобно откланяться, дважды просить себя не заставил. Опершись на посох, отвесил глубокий поклон, седая борода веником по полу прошлась, да и заковылял прочь. Дверь тронной залы хлопнула чуть громче обыкновенного.

Царь Александр сурово приподнял бровь и тут же сообразил, что сын невольно копирует все его жесты. Есть в кремле его портрет в молодые лета, когда сам он был царевичем, старшим сыном царя Андрея, так Ивану в тот портрет можно как в зерцало глядеться: те же васильковые глаза, те же льняные волосы — знать, не остыла еще в жилах династии хорловской варяжья кровь.

— Яблоко от яблони, — усмехнулся царь и, заметя недоумение сына, подмигнул заговорщицки. — В твои годы, Ванюша, я тоже Стрельцина не жаловал. Мнилось мне, что отроду был он таким мудрым стариком. Ты видал когда, чтоб он смеялся?

— Да он, батюшка, пополам треснет, ежели засмеется. Иван подошел к низкому столику в изножье трона, взял тяжелый кубок персидского хрусталя, плеснул туда красного вина. Вино сие, поди, еще римляне пивали, а ныне свершило оно столь же дальний поход, каковыми прославили себя легионеры древней империи. За высокую цену куплено и привезено с холмов Тосканы сюда, в леса березовые да сосновые, в коих могла б затеряться без следа вся земля италийская. Всмотрелся Иван-царевич в рубиновую глубь и подумал: ежели вино странствовать может, почему и мне по белу свету не побродить, покуда не пригвоздит меня долг государственный навечно к родной земле?

— Ась, батюшка? — спохватился он, услыхав, что царь слово молвил.

— Цельный день, говорю, будешь на вино глядеть али все же дашь отцу напиться?

Винным цветом вспыхнули щеки и уши у Ивана. Наполняя второй кубок, едва не расплескал вино.

Царь Александр принял кубок из рук сына и взглядом подобрал каплю, готовую упасть на скатерть.

— Что ж, Ваня, постранствуй, коли охота.

Иван встрепенулся: выходит, отец научился читать чужие мысли, а своих не показывать никому. И немудрено — столько лет стоит человек у власти. В народе про него говорят, что может он перекричать Киевскую Русь, перехитрить крымского хана и переглядеть кота.

Но Иван не собирался целый день играть с отцом в гляделки. Он нетерпеливо ждал, когда же царь Александр к делу приступит.

— Помнится, когда ты мальцом был, все сказки любил слушать да былины про богатырей.

— Да и сам богатырем стать хотел, — подхватил царевич. — Мечтал счастья поискать и прославиться.

— А заместо этого в терему сидишь да зубришь азы управленья государством... Поезжай, Ванюша, попытай счастья. Но помни: странствия твои будут дольше и трудней, чем тебе мечталось. Не раз покаешься, что не остался дома на печи. Участь твоя мне целиком неведома, кое-что мглою покрыто. Но делать нечего: от судьбы все одно не уйдешь.

Иван залпом осушил кубок. Может, оно и к лучшему, что царь не умеет провидеть будущее. Не след человеку знать, как и когда окончит он дни свои.

— Покуда молод и свободен, самое время людей посмотреть и себя показать. За тем и позвал я тебя. Дмитрий Васильевич прав: пора о долге подумать. Долгов на твои век хватит, этот, доложу тебе, самый приятный.

— Проповедей о долге наслушался я и от Стрельцина.

— Что правда, то правда, но сия проповедь древней нашего главного управителя. Как ни люби дочерей, всякий властелин желает наследство сыну оставить.

В голосе отца слышалась усталость. И то верно, ежели у царя одни дочери, судьба династии всегда под вопросом. Как поженились Александр и Людмила, пять лет не могли дитя сотворить — все умирали в младенчестве. Первой выжила Катерина — не иначе смерть просто не захотела с нею связываться. После на свет появились Лизавета и Елена. Царь Александр уж начал опасаться, что не будет у него наследника мужеска пола, придется вверить царство супругу старшей царевны. Между тем Катерина с трех лет выказала нрав дерзкий и своевольный, чего сыну можно пожелать, но не дочери. В душе царь вовсе не завидовал смельчаку, что возьмет ее в жены.

Впоследствии Лизавета и Елена явили себя Катиными сестрами не только по крови, но и по духу. Чем к ним свататься, уж лучше татар воевать в азиатских степях — так полагали многие бояре.

Недаром столь желанным было в хорловском кремле рождение царевича.

— Что молчишь, сынок? — Царь откинулся на высокую спинку трона и забарабанил пальцами по орлиным головам, украшавшим подлокотники.

— Не знаю, батюшка, что и сказать.

— То-то. Не ищи, Ванюша, бед на свою голову, не то голове и с плеч недолго слететь. Ныне головы наши в цене — кто на них только не рыпается! И Киев, и Новгород, и татары, и рыцари тевтонские.

— Не тревожься, отец, уж невесту я себе как-нибудь найду. Царь невесело усмехнулся в бороду:

— Найти — полдела. Надобно еще удержать ее.

Глава 2

О ТОМ, КАК ЦАРЕВНЫ НАШЛИ СЕБЕ ЖЕНИХОВ ПО СЕРДЦУ.

Дни летят за днями, часы за часами, вот уж лето минуло, попадали с дерев листья в саду, устлали землю пурпурно-золотым ковром.

После свадьбы старшей сестрицы царевны Лизавета и Елена что ни день в сад идут гулять. Вдруг да и к ним слетит суженый-ряженый с высот небесных. Но катится время невозвратное, а женихов нет как нет. Стали царевны задумываться: может, не ловить журавля в небе, выйти за княжеского иль хоть за боярского сына. По крайности, митрополит Левон перестанет коситься на дочерей царевых да осенять себя всякий раз крестным знамением.

Клонилось солнце к закату, холодать стало. Елена в терем пошла, а Лизавета все мешкает, ворошит сапожками жухлую листву. Чу, шаги близехонько!.. Вскинулась царевна, зарделася, но, увидав брата, опять понурилась.

— Гляди-кося, как сестрица моя умеет людей привечать!

А царевна и ответом его не удостоила. Гуляют, в молчанку играют, лишь осенняя листва, ровно пергамент, под ногами хрустит. Наконец Иван и говорит:

— Холодает, однако. Пар изо рта идет. Шла бы в терем, Лизанька, не ровен час, простудишься.

Молчит царевна, слова клещами не вытянешь, а вытянешь — сам не рад будешь. Вздохнул царевич: как ни строптива, а жаль ее, мается девка понапрасну.

— Ступай, сестрица, вишь, на небе ни облачка. Едва ль по такой погоде Чародеев сын покажется. А ты, поди, озябла, ночи-то холодные стали.

— Сам и ступай! — буркнула Лизавета.

— Ах ты, непочетница! — осердился Иван. — Не пойдешь добром, поволоку силой.

— А в пруду искупаться не желаешь?

Купаньем в пруду нередко пугают сестрицы Ивана, а иной раз и выполнят свою угрозу. Но прежде очи у них озорно блестели, а ныне все больше исподлобья смотрят, ровно точит их изнутри какая хворь. Но вдруг скользнула Лизавета взглядом через плечо Ивана и встрепенулась враз.

— Ни облачка, говоришь?..

Насторожился царевич, оборачивается: глядь, по закатному небу лоскут летит, не на облако похожий, а скорей на сумеречного нетопыря, только нетопырь тот в остатних лучах бронзою посверкивает, громом грохочет.

— Видать, и ты дождалась того, о чем и не заикалась вслух. Лиза смущенно улыбнулась.

— Зря, что ль, на бабкиных сказках выросли?

А из облака уж молнии сыплются, и гром ураганом ревет. Испугалась Лизавета, зябко плечами повела, и прочел Иван в мыслях ее древнюю мудрость житейскую: «Не проси чуда, как бы не пожалеть потом».

Да и ему, признаться, не по себе стало. С тех пор как объявился в Хорлове Финист Ясный Сокол, разом стерлися границы привычного мира. А что этот новый мир сулит — никому не ведомо, добро бы только превращенье птицы в молодца.

Правда, нынче Иван — как чувствовал — вооружился получше, чем в прошлый раз. У пояса шашка висит, это тебе не охотничий нож. Хоть нет в ней увесистости славного русского меча, однако гвардии капитан Акимов жалует такое оружие, подчас предпочитая его всем прочим.

Лизавета вздрогнула, услыхав в воздухе свист стального клинка. С шашкой в руке младший брат разом стал взрослее, серьезнее. Гляди-ка, усмехнулась царевна, очи-то сверкают, ровно тот клинок. Пожалуй что, с Ванюшей шутки плохи.

— Ступай в дом!

Сказал как отрезал. Такой приказной голос никакого царя не опозорит. Во всяком случае, Лиза и не подумала ослушаться — тотчас взошла в палаты и кликнула стражу.

А Иван глаз не сводил с подлетающего облака. Хорошо хоть, сестру отослал, негоже ей показывать, что на душе у него творится. Ежели Сокол к дереву да камню почтенья не поимел, едва ли стальной клинок станет преградой новому чародею. Иван трижды перекрестился, ком в горле сглотнул и тотчас услышал, как бряцают оружием гвардейцы Акимова, выходя из палат и строясь в боевом порядке. Сердце с бешеной быстротою отсчитывало секунды.

Пучок молний сорвался с облака — не бело-голубых, для летних гроз привычных, а почти что красных, цвета раскаленной меди. Гром крепчал, летя на крылах ветра. Иван-царевич ухватился обеими руками за шашку и, расставив пошире ноги, чтоб не сдуло, приготовился к худшему.

И недаром. Ветвистое копье молнии вырвалось из самой сердцевины облака, пролетело над головой царевича, ударило в крышу терема да рассыпалось искрами. Двери распахнулись, в освещенном проеме возникли черные тени стражников. Усмехнулся Иван. Куда им со своими шашками против этакой силищи!.. Убрав оружие в ножны, он последовал за сестрою.

Как и в прошлый раз, крыша раскололась надвое, но обломков на полу не видать, только листьев намело ветром. А посреди горницы огненный столп бушует — горит, да не палит. И в вихре том узрели все, онемев, медноперого орла.

Грянулся орел оземь, и случилось диво дивное, хотя уже виданное: огонь потух, а птица оборотилась добрым молодцом в красном кафтане, да с золотым шитьем, да с опушкою из орлиных перьев.

Уставился молодец на Лизавету светло-карими очами, а та его приветила, как после долгой разлуки. Стоя в толпе гвардейцев, подал Иван знак послать немедля за царем, а сам кашлянул негромко, привлекая внимание к своей особе. Князь-орел (он еще и слова не вымолвил, а уж всем ясно, что князь) едва заметно Лизе кивнул, как бы говоря: «Погоди, душа моя!» — и низко поклонился царевичу.

— Будь здоров, Иван-царевич, на множество лет. Прежде я гостем ходил, а теперь пришел сватом. Хочу сестрицу твою, царевну Лизавету, посватать.

Иван поклонился в ответ.

— На то ее воля, сударь, не моя. Да и с отцом объясниться надобно.

— Объяснимся, как не объясниться, — раздался голос из дверей в царские покои. — Но прежде, мил человек, назови свое имя-званье.

Молодец отвесил поклон царю хорловскому.

— Василий Чародеевич меня кличут, Орлом прозывают, а званье — князь Широких Степей. Не отдадите ль за меня, Ваше Величество, среднюю дочь вашу?

— Ну что ж, князь Широких Степей, коли люб ты Лизаньке, так я ее не неволю.

У царевны от робости язык отнялся. Да и к чему слова? Подала она руку князю, и надел он ей на безымянный палец кольцо обручальное, с мизинца своего снятое.

— Не в обиду будь сказано, царская милость, — продолжал Орел, — выкуп за невесту уже в сундуках ваших.

Не успел царь и глазом моргнуть, как прибежал посыльный. Хоть и запыхался, а лицо сияет.

— Царь-надежа! В сундуках еще злата прибавилось! Двадцать пудовых слитков!

И едва он это вымолвил, крыша сошлась без шуму и пыли и стала опять как новая.

— Довольно ли? — спросил князь Широких Степей. Царь Александр чуток помедлил для пущей важности.

— Вполне. Небось тебе князь Финист уж сказывал, что довольно.

Как в прошлый раз, митрополит Левон не удержался от брюзгливых речей: мол, не нуждаются подобные женихи в венчании по христианскому обряду, а казна царская в золоте их поганом не нуждается. Но снизошел-таки — облачился в епитрахиль да митру и проследовал в главный собор, дабы освятить брак.

Владыку малость утешило то, что сей жених, подобно брату своему Финисту, не шарахался, как от чумы, от православных молитв, святой воды, тройного крестного знамения. Может, этот князь, равно как и третий, что неминуемо воспоследует (Бог, как известно, Троицу любит), не столь уж плохая партия, подумалось вдруг Левону. Потому и не пошел он почивать опосля венчания, а вместе со всеми смотрел, как Лизавета и ее нареченный умчались в колеснице, запряженной булаными рысаками. Откуда взялась на паперти та колесница — Бог ее ведает. Многоопытный священнослужитель и спрашивать про то не стал — вот что значит современные веянья.

Иван-царевич одним глазом глядел вослед молодым, другим косился на Дмитрия Васильевича Стрельцина. Смутное подозрение ворохнулось в душе его, и решился он потолковать начистоту с придворным чародеем, как только застанет его не в ипостаси главного управителя иль первого министра.

И тут нам надобно вернуться назад. Прежде чем царевич иль царевны остановят на ком-либо свой выбор, надлежало главному управителю очертить круг бояр и прочей знати, из коих выбирать должно. На принятие сего решенья не день ушел и не два. По истечении же десяти суток Стрельцин представил царю надлежащий реестр.

Царь Александр понимал, конечно, что выдать замуж трех дочерей и сына женить — не фунт изюму, но ему и во сне не снилось, сколь трудна окажется задача, да и главный мудрец его не упредил. А сам он думал: вот задам пир на весь мир, авось там все и сладится.

Меж тем Дмитрий Васильевич полистал мудреные книги, взял перо с пергаментом и начал заносить в реестр всех, кто по титулу и званью, древности рода и размерам казны годится в жены и в мужья царевым отпрыскам. Реестр получился обескураживающе кратким. По тому иль иному пункту большинство добрых молодцев и красных девиц туда не попало.

Как глянул Иван в тот реестр, так от расстройства налил себе чашу сбитня да всю ее вмиг и выхлебал. Не худо бы Дмитрию Васильевичу почаще напяливать колпак придворного чародея, а то больно уж бедное у него воображение.

А Катерина с ее дерзким нравом и вовсе бунт учинила.

— Вот что, Дмитрий Василич, кажись, нам батюшка обещал свободу выбора. А тут у тебя какая свобода — всего-то два десятка имен!

Голос царевны, равно как и улыбка тонко очерченных губ, поражали обманчивой мягкостью. Для Ивана то были упреждающие знаки, и он, прихватив чашу и жбан со сбитнем, решил отойти на заранее подготовленные позиции, как выразился бы гвардии капитан Акимов. Но взгляд сестры наколол его, ровно жучка на булавку.

— Ты куда это собрался?

Царевны с малых лет заботились о том, чтобы братец Ванюша завсегда знал свое место, и умели, когда надобно, осадить его одним словцом, а то и взглядом.

— А что, Катюш? — отвечал он с притворной беззаботностью, которая не обманула даже его самого.

Захотелось ему вдруг очутиться за одним из кремлевских бастионов, где и переждать готовую грянуть бурю.

А главный управитель и ухом не повел. Знать, до того заели его государственные дела, что порастерял он былую сметливость, позабыл про девиз Катерины — «Еду-еду — не свищу, а наеду — не спущу».

— Многомилостивый придворный мудрец, главный управитель и первый министр хорловского двора, — пропела она елейным голоском и устремила на Дмитрия Васильевича такой взгляд, что убеленный сединами вельможа не чаял, как живу остаться.

Значенье этого взгляда Иван истолковал бы так: что это тут за вошь в шляпе мне указывает? Он вцепился в деревянное сиденье стула, моля Бога, чтобы и у Стрельцина хватило ума последовать его примеру. Единственный раз, когда Катя назвала брата полным титулом («Иван-царевич, сын царя хорловского»), дело кончилось тем, что он бултыхнулся в озеро и после долго вычесывал из кудрей водоросли, мальков и лягушачью икру, а вдобавок зверски простудился.

Тот случай запомнился ему из далекого детства, а ныне царская дочь подросла, теперь она девица на выданье, стало быть, еще и не на такое способна.

— Наперед запомни: я не мужичка, а старшая дочь государя твоего, и не тебе меня на путь истинный наставлять!.. — Катерина перевела дух, а Иван и вовсе дышать позабыл. — Охолони маленько! Что до писанины твоей... — царевна схватила со стола свиток и стиснула его так, будто держала за горло самого главного управителя, — так забирай ее, нам она без надобности!

Тщательно составленный реестр покатился по столу (казалось, вслед за ним вот-вот и голова первого министра покатится) и тут же рассыпался в мелкие клочки. Чьих уж рук дело было — Катиных иль самого Стрельцина, — да только каждый клочок вспыхнул оранжевым пламенем и закружился паленым лепестком розы над головою Дмитрия Васильевича.

Царевна круто повернулась и пошла прочь, а главный управитель остался стоять столбом.

— Да-а, с очумелой бабой оглядка нужна, — вымолвил он, почти не разжимая губ. (Этим уменьем Стрельцин особливо славился: вроде бы слова выходят, а у кого — Бог весть. Но, вестимо, и не уменье тому виною, а усы да длинная седая борода.)

Иван ухмыльнулся и расправил плечи, а Стрельцин обошел вкруг стола и сел насупротив. Чтобы чем-то себя занять, царевич отпил из чаши большой глоток сбитня. Лучше бы сейчас водки испить иль на худой конец квасу ядреного, а разведенное медовое варево с пряностями едва ли придаст ему храбрости перед сурьезным разговором с главным управителем.

— Так уж и с очумелой! Обидел ты ее, прогневил — это да. Прогневить сестриц моих любезных не велик труд. Нрав ихний я давно изучил и стараюсь не сердить их попусту — одному против трех не выстоять. Но «очумелые» — это ты, однако, хватил. Брату не гоже такое слушать о родных сестрах.

Стрельцин сверкнул на него глазом.

— Верно, не гоже. Но из песни слова не выкинешь. На это Ивану ничего не оставалось, как небрежно и удивленно приподнять бровь. Подглядев эту привычку у батюшки, а позднее у гвардии капитана Акимова, он день-деньской упражнялся перед зеркалом, едва тик не нажил, покамест не одолел тонкую науку. За бровью последовало слово, бьющее не в бровь, а в глаз (так мог выговаривать один отец):

— Объяснись.

Взор Стрельцина выразил не виданное доселе почтение. Ежели царевич говорит царю подобно, стало быть, и поступить может по-царски. Среди предков Ивана такие государи числятся, что не только Дмитрий Васильевич, а и богатырь иной с лица бы спал.

Прежде чем ответить, поклонился главный управитель в пояс.

— Одно у меня объясненье, царевич, — деньги. Выкуп за невесту. Небось помнишь из наших занятий: ежели дочь царская иль боярская замуж идет, ее жених обязан представить доказательство того, что сможет содержать жену, иными словами, реестр всего накопленного, унаследованного и награбленного. А к тому еще преподнесть отцу невесты иль ее семье богатый дар.

— Помню, Дмитрий Василич, я-то помню! — поспешно перебил Иван. — А ты вот помнишь ли, что не далее как вчера мне об сем толковал?

— Не далее?

— Не далее. И незачем повторяться.

— Воля твоя, царевич...

Заглянув в стоящий на столе кувшин, Иван обнаружил, что в нем еще сбитень остался, еле теплый, правда: пергаментный вихрь задул под ним спиртовку. Иван хотел было снова ее разжечь, да раздумал: еще от прошлого колдовства мозоли на пальцах не зажили.

— Отведай-ка лучше сбитня. Разговор-то у нас, я чай, будет долгий, так не грех и подкрепиться.

— Благодарствую, царевич.

Иван с сомнением поглядел на первого министра. Может, все же велеть чего покрепче? Для водки, пожалуй, поздновато. Поразмыслив, он кликнул челядинца:

— Меду нам, да поживей!

Им тотчас подали кувшин меду (Иван величал его «сбитень для взрослых»). Он налил до краев себе и Стрельцину. Царевич в молодые свои лета успел к горячительному привыкнуть — недаром дружбу водил с гвардии капитаном Акимовым, а вот какие откровения последуют от главного управителя после третьей иль четвертой чаши, можно было только гадать.

Достойнейший вояка Акимов имел на сей предмет свои взгляды. К примеру, говаривал он не раз, что, ежели царь перепьет на пиру всю местную знать, а заодно и послов иноземных, тогда и в прочих делах ни перед кем не оплошает. Во мнении капитана Акимова, кубок есть оружье не хуже меча, стрелы иль дружины. С ведома царя-батюшки он обучил Ивана пить столь же изрядно, сколь мечом владеть, поелику то и другое может быть в равной мере опасно иль полезно, смотря по тому, как с этим управляться.

От Акимова узнал Иван, что на каждый стакан водки надобно выпивать воды впятеро, а на каждый кубок вина — втрое. И челядь должна знать, когда поднесть господину воды заместо спиртного, да так, чтоб остальные гости ничего не заподозрили. Но покамест Иван здоровьем был крепок и перепивал всех собутыльников, не соблюдая подобных предосторожностей. Глядя на золотистую жидкость в чаше, чувствуя, как терпкий запах меда щекочет ноздри, он сразу повеселел и даже примирился на время с унылым своим существованием.

— Ну что, нальем глаза-то? — бросил он вызов главному управителю и залпом осушил чашу.

К немалому его удивленью, Дмитрий Васильевич от него не отстал, хоть и был сорока годами старше. Скажи кто Ивану, что этот старый сморчок столь охоч до горячительного, он бы только в лицо ему рассмеялся. А тут, видя, как седовласый, седобородый старец опрокидывает чашу за чашей и под стол валиться не думает, испытал к нему некоторое уважение.

— Итак, — продолжал Иван, опомнившись, — в старые времена был обычай давать выкуп за невесту. Ныне же, напротив, отцу невесты сундуки отворять приходится, верно?

— То-то и оно! Приданое жениху за невестой дают. А вашему батюшке трижды мошною трясти придется.

— Чертовщина! — выпалил Иван, позабыв о приличиях.

— Точно так, Ваше Высочество. Хорлов не шибко богат, три дочери....

— ...есть три дочери, никуда не денешься. Иль, может, тебе лучше с батюшкой да с матушкой об сем потолковать?.. — В голосе Ивана прорезалась злость не по летам, буйный молодецкий нрав запросился наружу.

— Боже упаси, царевич! — спохватился Стрельцин. — Родители твои уж высказали мне на сей счет весьма здравые суждения. Но воз и ныне там: из казны три приданых убудет, а прибудет всего одно. Арифметика простая, выгоды никакой. Так и по миру пойти недолго.

— К чему тогда такие строгости в твоем реестре, Дмитрий Васильевич? Отчего ты внес лишь высочайших особ?

— То есть как? — Голос главного управителя выдал крайнее недоумение. — В жилах сестер твоих течет царская кровь. Можно ли, чтобы какой-то...

— Мужик?..

— Лицо неподобающего звания, — не растерялся Стрельцин, — претендовало на руку царевны? И то сказать, Катерина столь опрометчива, что, пожалуй, и за безродного пойдет, чтобы жить после да мучиться.

Иван покачал головой, хлебнул еще меду, затем наполнил чашу родниковой водицей.

— Ну, не совсем, поди, она без ума. Однако ты прав — опрометчивость в ней есть. И как не быть, коли до тебя только отчаянные да опрометчивые достучаться могут?

— Как скажешь, царевич.

— Ну вот заладил: «Как скажешь, царевич!», «Воля твоя, царевич!». А сам-то никогда опрометчив не бываешь? Свои-то страсти есть у тебя?

— Есть, царевич. У меня страсть к порядку, к разуму, к покою. Ежели взялся что делать, делай как положено. Вот в чем страсть моя.

— К примеру, выдай замуж царевен как положено, как положено царевича жени, невзирая на обещанье, всем нам батюшкою данное?

Стрельцин открыл было рот для ответа, да запнулся, как будто перечитывая его в уме, чтобы он прозвучал более пристойно для юношеских ушей. Иван нетерпеливо прищелкнул пальцами: щелчок вышел сухой и слишком резкий в тишине раздумий главного управителя.

— Ну не тяни! Слово даю не гневаться.

— Во-первых, некие были б счастливы получить приглашенье на царский пир.

— И кто ж такие? — невинно вопросил Иван. — Сородичи твои?

Стрельцин и глазом не моргнул.

— Сотоварищи, — отозвался он с достоинством. — Многое умеют, не токмо сундуки наполнять.

Либо чародеи, либо татары, подумал Иван, но смолчал.

— Ну так внеси их в реестр моею волей.

— Благодарствуй, царевич.

— Не благодари, покуда «во-вторых» не сказал.

— Во-вторых, царевич, батюшка твой, давая вам обещание, намерение имел доброе, но не государственное. Для государственной пользы нипочем нельзя дозволять царскому отпрыску жениться али замуж выходить по своей воле. Не было и не будет для монарших особ сей благодати. А кто ее взыскует, тому далече странствовать надобно.

Иван пристально поглядел на Стрельцина. Что кроется за странными его речами? Не припомнит он, чтобы главный управитель пускался в туманные рассужденья без основательной причины.

— Скажем, батюшке твоему по молодости незачем было брать в расчет притязанья великого князя Киевского. А тебе придется. Да и все его чада в браке должны первым делом искать союзников престолу, иначе в один прекрасный день князь Юрий протянет свою длань, сграбастает нас в кулак и не будет более на свете Хорловского царства. Удельного княжества, и того не будет.

— А ну как протянет он свою длань, да с култышкой и останется, — тихо, но грозно вымолвил Иван.

Он ожидал, что Стрельцин вновь утомит его до смерти бесконечными речами о государственном долге, но, к вящему удивлению царевича, первый министр ни словом не возразил, видать, сумел Дмитрий Васильевич излить страсть свою до последней капли, освободив место медовухе.

— Ладно, — не получив ответа, продолжал Иван, — я твой резон понял: пойми и ты мой. По-твоему выходит: чем беднее государь, тем ничтожней у него союзники. Но ведь и приданого они поменьше возьмут. — Он поморщился своим словам: такие не царскому сыну говорить вместно, а гостю торговому. — Да к тому ж поместья низшей знати — они тут, близ Хорлова, а твои могучие союзники где? Так что включай и мелкопоместных в свой реестр, сие и выгоде государственной послужит, и уважению батюшкиного слова.

Стрельцин кивнул и поднялся. Приветственным движеньем воздел наполненную чашу, осушил ее и принялся собирать со стола свои пергамента.

— Здраво рассуждаешь, царевич. Я доложу Царскому Величеству об измышленьях его наследника.

Иван смотрел вслед главному управителю и дивился его походке, в коей угодливость ящерицы причудливо сочеталась с гордой статью государственного мужа. Дверь тихонько скрипнула, а Иван Александрович остался глядеть в полупустой кубок. Вот напасть, запамятовал спросить, кого Стрельцин в сотоварищах держит!

И только на трезвую голову осознал он, что вечор натворил, и защемило у него головушку.

Главный управитель не назвал ему ни единого имени Да и надо ль называть, какие там чародеи, какие татары — все они друзья его, веселые собутыльники, не раз охотился он с ними в темных сосновых лесах, а после гулял до утра на постоялом дворе, под сенью кремлевских стен...

Но в зятья себе никого бы из них не взял.

Новый реестр подтвердил все Ивановы опасенья. Сергей Степанов, Павел Жуковский, Николай Федоров — никого не забыл Стрельцин. А царевич, прочтя знакомые имена, опять за голову схватился.

Нет, сотрапезники его, конечно, не совсем пропащие, однако митрополит Левон при одном помине об них неласково брови супит. И немудрено: они ведь не царских кровей и в простоте своей не ведают, что дозволительное на холостяцкой пирушке, где вина текут рекой, никак недопустимо в хорловских палатах, особливо же для тех, кто прочит себя в мужья сестрам его.

А ежели припомнят эти пьянчуги и лоботрясы кое-что из свода правил приличья (он им известен лишь понаслышке, книг-то они отродясь не читывали), то и вовсе на шутов станут похожи. К примеру, Сашке Левоновичу, первому в округе сквернослову, гладкие речи да надушенная борода идут как корове седло. Вот недавно побился он об заклад на штоф водки, что лед, коим подернулась выгребная яма позади постоялого двора, выдержит его семипудовую тушу...

Одно утешение: пир можно будет задать лишь на масленой неделе, перед прощеным воскресеньем. Митрополит Хорловский Левон Попович Волхов к старости хоть и помягчел маленько, но нипочем не позволит пировать во время поста.

А до масленицы Иван уж позаботится открыть царевнам глаза. Будь кто иной на их месте, ему б и часу хватило, но чтобы внушить его нравным сестрицам подобающие взгляды на любовь и супружество, не токмо Рождественского, но и Великого поста мало покажется.

В приступе хандры, временами одолевающей всякого россиянина, Ивану пришла мысль о том, что с них, пожалуй, станется пробить толщу льда, сковавшую хорловское озеро, да и сбросить в полынью брата, коль не по душе придутся им речи его.

Глава 3

О ТОМ, КАК ЦАРЕВНЫ МУЖЕЙ СЕБЕ СЫСКАЛИ.

Приглашенья на пир перед постом развезли резвые тройки по всем дорогам вдоль и поперек замерзших рек. Весь Днепр объездили, на север аж до Двины добралися, на юг до Днестра, на запад до Припяти, на восток до верховьев Волги.

Всех, кто в супружество годен, пригласил царь, никого не забыл. Пожаловали в Хорлов и хан татарский Мангую Темир, и князья Олег да Александр Ярославичи, хотя промеж них давно шла рознь. С митрополитом Левоном было оговорено, что пир начнется поутру в понедельник, перед зольной средою, с тем чтоб соблюсти и пятницу для мусульман, и субботу для евреев, чтоб никаких нареканий не было от гостей, коих Бог им пошлет. Старый владыка пошумел, правда, насчет всяких иноверцев, однако ж из государственных соображений принужден был уступить.

Ивана же, как было сказано, больше заботили не иноверцы, а клика добрых друзей и собутыльников, ныне умытых, принаряженных и причесанных по такому случаю. В том, что сестрицы не выберут в мужья ни прибывших князей, ни татар (хотя чего греха таить — брак Мангую Темира с Катериной-царевной на долгие годы упрочил бы мир на Святой Руси), сомнений у него не было, зато весьма опасался Иван насчет тех, кого в здравом уме и твердой памяти к лошадям бы не подпустил, не то что к сестрам. Да, не к добру потребовал он кувшин меду!

Именитых гостей усадили в тронной зале согласно достоинству. Каждому мнилось, что должен он сидеть к царевнам поближе, и возникло немало споров да потасовок на потеху честному люду. Лишь Ивану не до смеху было. Сжав под столом кулаки, глядел он на забияк, в коих с трудом узнавал своих собутыльников. Одежа-то на них богатая (чего не сделаешь, чтоб царевнам приглянуться), а в остальном как были невежами, так и остались. Да может, оно и к лучшему: пущай царевны своими очами убедятся, что он их не обманывал.

Сей пир, ежели не считать его смотринами, ничем не отличался от прочих пиров на масленице. В былые времена митрополит Левон копья ломал, чтоб не подавали к столу ни мяса, ни спиртного, а ныне уразумел-таки, что хоть каждую снежинку в решето собери, зиму все одно не удержишь. Прежний царь Андрей был до застолий весьма охоч и соглашался держать Великий пост лишь в ожидании нового пира на Пасху. А царь Александр в отца пошел и хлебосольством своим славился.

Перед началом трапезы митрополит прочел благодарственный молебен, а церковный хор пропел гимн. Затем внесли с морозу соломенное чучело, все в инее да в сосульках, и поставили от огня подале. Царь встал, самолично налил в кубок чистого спирту пополам с лампадным маслом и выплеснул на чучело. А после запалили его — не колдовским способом (в подобных случаях сие не дозволялось), а головней. Мерзлая солома занялася быстро, горела весело, и вскоре осталась в красном углу лишь горстка золы с пляшущими в ней огоньками. По зале разнесся аромат ладана, а царь Александр наполнил новый кубок водкою.

— Конец зиме! — провозгласил он и метнул осушенный кубок в огонь, где остатние капли спирта вспыхнули голубоватым пламенем.

Тут все начали чокаться, да выпивать, да посуду бить. Град осколков посыпался на очаги тронной залы, и уж тогда пошел сурьезный пир: подали чугуны со щами, да с борщом, да с ухою, да с грибной солянкою. На больших подносах несла челядь вынутые из печи хлебы, да клецки, да гречневую кашу для тех, кто любит хлебать погуще. Один Иван ни вкусу, ни навару не чувствовал и мыслями витал далече. А глазом все ж таки косил на дальний стол, где Пашка с Николаем уже затеялись кидать друг в дружку хлебными катышками.

— Знать, потому ты и пригласил их, Ваня, — шепнула ему царица-мать, славившаяся красотою, умом и кротким нравом, но уж если молвит слово укора, всякому не по себе делается.

— Нет, матушка, — покаянно отозвался Иван-царевич, — по недомыслию своему пригласил.

Царица улыбнулась, глядя на захмелевших гостей.

— А Дмитрий-то Василич с новым своим реестром, видно, шутку над нами сыграть задумал. Едва ль он не знал, что приятели твои манерам не обучены — на то и мудрец, чтобы все ведать.

Иван уткнулся в миску, думая, смеяться ему иль гневаться. Где это видано этакие шутки над царевым сыном шутить, — да больно уж ловко расставил главный управитель ему капкан: и прицепиться не к чему. Усмехнулся Иван и только тут заметил, как щи наваристы — до дна выхлебал и добавка спросил.

В тронной зале царило праздничное многоцветье, весь мир облачился в длиннополые кафтаны из парчи да бархата, богатым шитьем изукрашенные, каменьями самоцветными усыпанные. Боярские шапки с меховою опушкой одна другой краше, правда, многие их уж поснимали — кабы в борще не искупать. Евреи с мусульманами обрядились в нарядные бурнусы, и даже коренастый, широкогрудый Мангую Темир расстарался — завязал волосы в четыре хвоста и рожу умыл по такому случаю. Но сколь ни мой, запах жира и конского пота из татарина ничем не вытравишь. А на себя напялил халат дорогого персидского шелку, явно не честными торгами добытого.

Чугуны со щами уступили место рыбе, курятине, дичи всех сортов, кровяной колбасе с тимьяном, гречневой каше с огурцами солеными и капустой, голубцам, говяжьим оковалкам со сметаною и хреном да нежнейшей свинине — празднику души для тех, кому Бог ее вкушать не запрещает.

Средь мусульман, как водится, разгорелся спор. Не из-за мяса (мясо-то все было кошерное), а из-за вин, что к нему подавали. Напитков царь Александр распорядился запасти на всякий вкус — тут тебе и пиво, и квас, и вино, и настой березовый, и меды, и, само собой, водка, и кумыс для татар, и более безобидные напитки — пахта, сбитень да новый чай с Востока. Спор вышел не от скудости выбора, а из-за толкования Корана — то ли высечен он на каменных скрижалях, как утверждали старики, то ли допускает в особых случаях некоторые отклонения, за что ратовали молодые. Одни уверяли, что пророк Магомет строго-настрого запретил всякое спиртное, другие же били себя в грудь, что запрет сей касаем только до виноградных напитков.

Иван прислушивался к спору с любопытством юноши, коему покамест довелось странствовать лишь по страницам книг. Мусульмане, прибывшие из разных частей Арабского халифата, все как один говорили по-русски, хоть и ломали его изрядно. Царевич понимал в их речах все — иль, по крайности, то, что расслышать мог, ведь и прочим гостям, заморившим червячка, враз пришла охота почесать языками. Расправившись с мясом, он тщательно вытер ложку, вилку и нож да убрал их в мешочек у пояса. После чего встал из-за стола. Многие последовали его примеру, дабы способней было вести беседы. Но ни один из приглашенных не набрался еще смелости к царевнам подступиться. Иван налил себе вина и сам пошел к сестрам, которые, сидя в уголку, судачили о лицах мужеска пола.

— Мне вот этот по нраву, — говорила Елена, игриво, будто под мухой, указуя ложкой на кого-то из гостей.

Иван знал наверное, что сестра хмельного в рот не берет и отроду нраву была сурового. Потому сразу проследил взглядом за ложкой и слегка нахмурился: молодец, удостоенный ее внимания, сидел в обществе местных гуляк, но бледный лик его царевичу был не знаком. Поймав взор царского сына, встал он и низко поклонился. Не сводя очей с незнакомца, Иван ответил тем же, за что и получил несколько тычков в бок от царевны Елены.

— Не пристало тебе на молодцов пялиться. Займись лучше девицами!

— Как найду себе предмет, так и займусь, — ответствовал он с усмешкою. — А кто ж это в черном-то?

— Почем я знаю? — зарделась Ленушка и стала шарить по столу в поисках реестра женихов.

Но пергамент уже держала в своих цепких пальчиках Катерина.

— Михаил Ворон, — прочла она, сдвинув брови. — Прибыл с двумя братьями-князьями... Титул-то указан, а про поместья ни словечка. Да и в книгах Стрельцина они вроде не прописаны.

Она бросила пергамент на стол, вперила в брата очи, точь-в-точь как у того, кто открыл пир. Старшая дочь царя, до сих пор ходившая в девках, недолюбливала подобные сборища и завела обычай слишком рано их покидать.

— Веселишься?

— А то как же! Отведай-ка рябчика с брусникою — во рту тает!

Три сестрицы разом на него глянули, и в очах у них появился знакомый блеск, напомнивший Ивану ледяную воду озера.

— Уже отведала. Мог бы и помягче быть. Вот завтра с поваров стружку-то сниму.

— Кнутом, я полагаю?

— По мере надобности. Дело-то нешутейное...

— Окромя тебя, никто не жаловался. (Надо бы все же поостеречься, иначе купанья в проруби не миновать!) Ладно, поговорим об ином... Ты выбор-то уж сделала?

Средняя, Лизавета, окинула взором Ивановых собутыльников и хмыкнула в кулак, что отнюдь не пристало царевне.

— Матушка говорит, будто ты их всех созвал. Верно ль? Иван натянуто улыбнулся.

— Вроде того... Ну так что, Катюша?

— А ничего!.. Был один, в серо-голубом кафтане... да что-то я его больше не вижу.

— А прочие, стало быть, не по нраву? Даже кривоногий Темир?

— Зато тебе, Ванюша, видать, по нраву зимнее купанье, — улыбнулась ему Елена такой сладчайшей улыбкой, будто стекла в варенье подмешала.

Иван сел на угол стола и хлебнул вина для храбрости, понимая, что это уж было последнее предупреждение.

Еленка обычно и не грозится: угрозы у Кати внушительней выходят — благо повыше она да покрепче, — а младшая без предупрежденья действует, потому Иван отодвинул подале от греха стоявшую пред ней на столе миску с творогом.

— Зря ты это, — заметила Лизанька. — Тебе на шапку аккурат украшений не хватает.

— Да сверху бы миндалем присыпать, — добавила Катерина, катая в ладонях заморские орешки. (Бог с ними, с украшеньями, подумал Иван, без глазу б не остаться!)

— Я так мыслю, что и у Сергей Степаныча надежды нет в нашу семью войти?

— Избави Бог! — воскликнула Лиза. — Но ты, поди, об его достоинствах больше нашего ведаешь.

— Ведаю, что скрывать. Да, боюсь, достоинства его не для девичьих ушей.

— Отчего ж не послушать, братец? — Катя высыпала орешки на стол и мечтательно подперла подбородок ладонями (девиц хлебом не корми — дай сплетнями насладиться). — Поведай нам, неученым, покуда не пришла тебе пора в озере купаться.

— Хвастать больно горазд! — выпалил Иван. Сестрицы захлопали глазищами.

— И только-то? — удивилась Катерина.

— Об чем хвастать? — полюбопытствовала Лизавета.

— Начал, так договаривай! — потребовала Елена.

— Об том, сколько выпить может.

— Нашел, об чем хвастать! — фыркнула Катя. — Может, нам с ним потягаться?

Иван краешком глаза увидал, как Сергей, Николай и Павел откупорили новую бутылку.

— Ну-ну! — понукала Лизавета. — Чай, об том, что, сколь ни выпьет, все на ногах держится?

— Не скажи. Иной раз и подносить ему случается.

— Что подносить? — насторожились сестры.

— А уж это что придется — таз али шапку двухаршинную. Да не единожды,неумолимо уточнил Иван и при виде их лиц широко ухмыльнулся. — Ну, пойду к гостям. Про Николая с Павлушей, уж не обессудьте, расскажу другим разом...

— Ты что это, сынок, вековухами сестриц сделать надумал?! Царь Александр в сердцах вышагивал от окна к трону. Сей путь проделал он уж раз триста, ожидаючи студеным утром Ивана-царевича. Царевич смолчал, ибо понял, что батюшка и не ждет от него ответа.

— Ведаешь ли, во что нам обошелся пир намедни, а?!

Так я тебе скажу: в пять пудов серебра — ты и сам столько не весишь!.. Промежду прочим, тех пяти пудов хватило б на приданое одной из твоих сестер, кабы не промотали впустую их! Благодарствую, Иван Александрыч! Низкий поклон тебе!

Царь явно не желал слушать возражений, но Иван все же решил попытать счастья:

— Государь... Батюшка...

Серебристая грива взметнулась вкруг царской главы.

— Покуда это дело миром не решится, запрещаю тебе величать меня батюшкой! Мы теперь не скоро забудем, как ты всех нас в дураках оставил!

У Ивана пересохло в глотке, слова не шли с языка. Как гласят летописи, царский гнев на сыновей в былые времена порой выходил из берегов и для последних хорошим не кончался, как ни каялись после отцы.

— Ваше Величество, пущай они приятели мои, но, Богом клянусь, ни одного из них не пожелали б вы в зятья.

— Да я, олух ты этакой, не о приятелях твоих пекусь, хоть и не возьму в толк, для чего их на пир позвали. Но прочие-то гости!.. Ведь это твои речи, охальник, настроили сестер на такой лад! Кажного князя, кажного боярина, прости Господи, языками изъязвили! Поди-ка сыщи мужьев таким строптивицам! Царь Александр побарабанил пальцами по высокой спинке трона, тяжело опустился на бархатные подушки и стал рассеянно поигрывать жезлом, отчего сын поневоле держался поодаль.

— Князь Олег Ярославич больно тучен! Князь Александр Ярославич больно щупл! Константин-богатырь больно высок, а Мстислав Михалыч ростом не вышел! Борису Ростиславичу бороду бы сбрить, хотя всякому ведомо, что не переживет он сего позору! У Рюрика Юрьевича, сына боярского, напротив, рожа больно гладка, а куда ж ему, бедному, деваться, коль он тебя на два годочка помоложе, вот бороды и не отрастил!

Слушая гневливые речи отца, Иван заливался жарким румянцем — впору залу отапливать Теперь уж не перечь царю, внушал он себе, не то потом во всю жизнь грехов не замолишь.

— Так сам выбери им женихов, — осторожно вымолвил он, не спуская глаз с царского жезла. — А заодно и мне невесту.

— Нарушить слово данное — таков твой совет!

— Коли нужда заставит...

Иван повторил любимую присказку отца, надеясь, что он ему на то не попеняет, однако же заскрежетал вдруг жезл об пол, а царевич мигом отскочил да бежать навострился.

— Так-то! — кивнул Александр Андреевич. — Оно, пожалуй, и дойдет до этого.

Но по лицу его было видать, что гроза миновала, осталось лишь легкое недовольство, хотя и его умные люди предпочитали стороной обходить. Царь откинулся на троне, разгладил усы большим и указательным пальцем, чтоб не висели, а закручивались серебристыми витками над верхней губою.

— Скажи-ка, Иван-царевич, не заприметил ли ты средь наших гостей кого достойного? Не из тех, что на царевен позарились, а из тех, что за ради дружбы к нам явились?

— Купцы жидовские, — ответил не раздумывая Иван, — да торговцы из халифата. А еще татары кривоногие в халатах, что с убиенных сняты. Да двое... нет, кажись, трое молодцов, незнакомых мне. Князьями нареклись, да только сам Стрельцин не ведает, в каких владеньях те князья обретаются. Ну и, ясное дело, князья великие, коим на наше царство...

— Остерегись, Иван! — Царь сурово глянул из-под мохнатых бровей и выбил частую дробь на подлокотнике престола. — Остерегись! Не время шутки шутить, клянусь Васильем Блаженным! А за приметливость хвалю. И верно, торговцы, да не из Хазарского халифату.

— Откуда же?

— Сам знаешь — из Киева да Новгорода. Аль из Новгорода да Киева. Прибыли поглядеть, как мы престолонаследие обеспечиваем да приданое копим. И на том тебе спасибо, что не донесут они великим князьям ничего утешительного!

— Ежели те соглядатаи все еще в стенах града, — процедил Иван, — так разыскать их, поснимать головы с плеч, просолить-прокоптить да и послать тем, кто приказал им тут вынюхивать. Обиды мы никому не хотим, но пущай знают, что за нами доглядывать не след.

От слов сих у царя едва язык не отнялся. И ведь не шутейно говорит молодец. То ль не по себе ему сделалось после отцовской выволочки, то ль еще какая заноза в сердце застряла — поди разбери нынешнюю молодежь! Надобно челяди наказать, чтоб глаз не спускала с царевича. И уродится же дитя с этакой буйной головушкой!

— Однажды по неразумию мы уж чуть было не сотворили подобное. Но пойми ты: великие князья того от нас и ждут. Давненько губы-то раскатали на Хорлов — не так, чтоб честным пирком да за свадебку, а силой покорить нас думают. Юрий да Михайловичи не промешкают снарядить против нас войско, ежели мы станем им посылать копченые головы их челядинцев. Ты, сынок, хорохорься, да знай: для вызова сила надобна, а у нас ее нету, даже заручись мы подспорьем Золотой Орды.

— А ты не желаешь с татарами якшаться?

— Упаси Бог! — скривился Царь. — Но князь Юрий и Борис с Павлом новгородские про то не ведают. С чего, думаешь, наслали они сюда своих соглядатаев?.. Чтобы про всякую мелочь им докладывали. И те им донесут: видали, дескать, на православном пиру хана Мангую Темира, и сидел он со мною за одним столом, аки союзник.

— Так это все Стрельцин удумал?

— Он. А что с того?

— Да так. Любопытствую, верно ль угадал. Узнаю повадку первого министра.

Царевич вспомнил не краткую свою беседу с Дмитрием Васильевичем. Какую же выгоду видит для себя Стрельцин в союзе с Золотой Ордой, может, он лишь для виду с Темиром дружбу решил свесть?

Великий пост выдержали, как подобает добрым христианам. Настал светлый праздник Пасхи. Куличей напекли с изюмом да орехами, из свежего масла овечек налепили, пасху на сливках заквасили да заложили в форму со святыми крестами по бокам.

Ну и за пирами, конечно, дело не стало, новые женихи понаехали. А толку-то не боле, чем в пиру на масленице. Много серебра перевел царь Александр, а дело не подвигается — и детей не обженил, и в долги влез.

На сей раз великие князья Киева и Новгорода сами явились — наушников посылать не стали. Да на месте и проведали, что от соседей да от хана подспорья Хорловскому царству нету никакого, так что ежели и встретят они отпор притязаньям своим, то лишь друг от друга. Вот тогда-то всему честному люду Хорлова стало ясней ясного: грозы надвигаются, только что неведомо, с какой стороны первого удара ожидать...

Но грозы не торопились, ежели не считать тех двух, что унесли с собою старших дочерей царя. Часы складывались в дни, дни — в недели. Вот уж и первый снежок укрыл пушистой пеленою цветы, травы и осеннюю листву. И побелел весь кремлевский сад.

Елена уж и не помнила, когда гуляла последний раз с сестрами в том саду и мечтала с ними вместе о дивном явленье суженого. Но иной раз долгими зимними вечерами, под уютный треск поленьев в русской печи, нет-нет да и затеплится в ее душе надежда. Потому ходила Ленушка всякий день прибранная, да разодетая, да нарумяненная, насколько позволяли заведенные царем строгие порядки.

Иван-царевич был доволен, что свадебная суета сия до поры до времени его стороной обошла. Но знал: едва сбудут с рук Елену, и до него черед дойдет. Оттого каждый миг старался так прожить, будто он последний в вольном его житье.

И он-таки наступил, правда, не днем, а к ночи ближе, когда взнузданный метелью ветер Сварога стонал под застрехами да силился сдуть позолоту с купольных луковок. Все царское семейство собралось в малой приемной зале, где стены для тепла были деревом обшиты и увешаны коврами, не упускавшими жар от большой печи. Царица с Еленою сидели за рукодельем под тихий наигрыш гусляров и сказ былинника о Добрыне Никитиче. Иван, к стыду своему, проиграл отцу в шахматы. Начал было вновь расставлять фигуры в надежде отыграться, как вдруг невесть откуда всю доску снегом замело.

Поглядел царь-батюшка на эту порошу, перевел взор на Ивана и ухмыльнулся в бороду (царевич решил поначалу, что в насмешку за то, как ловко в шахматы его обставил), а потом и вопрошает:

— Ленушка, ты как там нонче, пригожа ай нет? Ответом ему стали грохот упавшего столика для рукоделья да приглушенная брань, коей царевны успели обучиться с той поры, как появился у них младший брат.

А наверху, словно падающий снег, крыша разошлася и в проем на обындевевших крыльях спустился ворон, черный, как ночь за окном. Грянулся он об пол, полыхнуло пламя, опалив золотом распростертые черные крылья. Грянулся другой раз и третий, да так, что огонь до самой дыры в потолке взметнулся. Переведя дух, увидали все, как птица оборотилась пригожим молодцем. Одет он был в черные шелка да парчу, расшитую тончайшей серебряной нитью, отчего чернота еще черней казалась, а заместо меховой опушки у ворота да на рукавах красовались вороньи перья.

Сокол быстроглаз, Орел силен, а этот сразу видать — мудрец. Темные глаза на бледном лике обежали залу и остановились на Елене-царевне. Улыбнулся молодец, подбоченился. Засим последовали поклоны родне, Ивану последнему. Низко поклонился, но с достоинством, как одна особа благородных кровей кланяется другой.

— Будь здоров на многие лета, Иван-царевич. Бывал я у тебя гостем, а ныне сватом явился. Желаю посватать сестру твою, Елену-царевну.

— Бывай и ты здоров, Михаил Ворон. Из троих братьев я тебя одного запомнил. А что до просьбы твоей, — он сделал приличествующий кивок в сторону царя, — так вот он, наш батюшка, с ним и толкуй... Да и у сестры не грех спросить.

Хотя чего там спрашивать?.. Очи Елены убедили всех в том, что ее слово уж сказано. И Михаил обратился прямо к царю:

— Ваше Царское Величество, я — Михаил Чародеевич Ворон, князь Темного Леса. Прошу дозволенья взять в жены дочь вашу, ежели, конечно, я ей люб.

Царь Александр с улыбкою протянул ему руку.

— Ну что же, князь Темного Леса, я ее не неволю. Будьте счастливы, дети мои!

— Как счастливы братья твои с моими сестрами, — подхватил Иван и, желая опередить главного управителя, прибавил со вздохом: — Один я бобылем остался.

Князь Темного Леса лукаво глянул на него и хотел было что-то сказать, но дверь внезапно растворилась, и на пороге вырос взопревший, невзирая на зимнюю стужу, челядинец. Иван-царевич, будто в отместку, и ему не дал рта раскрыть.

— Двадцать пудов золотом, так?

— Так, Ваше Высочество, — с низким поклоном ответил тот.

И, как прежде, бесшумно сомкнулся потолок терема, а Иван, усмехаясь, начал стряхивать снег с шахматной доски.

От митрополита Левона не последовало на сей раз никаких возражений — ни изустных, ни безмолвных. Видно, пообвыкся уже с чудесами, что так зачастили в Хорлов.

— Один раз чудо, другой — случай, третий — привычка, — изрек он. — Посему, царь-надежа, я тебе не супротивник.

После венчанья умчалась Елена-царевна со своим Вороном по белу снегу в санях, запряженных резвою тройкой вороных. Да не одни кони, а и сани, и оглобли, и дуга — все было черное. Лишь позвякивали под дугою серебряные бубенцы.

Иван не ошибся в своих догадках: на следующий же день главный управитель Стрельцин представил царю с царицей реестр девиц, из коих надлежало царскому сыну выбрать себе жену. Нрав у Ивана был не столь крут, как у старшей его сестры, но как пробежал он глазами тот реестр, так едва Катиному примеру не последовал — не швырнул свиток Стрельцину в лицо...

Такой долгой зимы на памяти его еще не бывало. Но запомнилась она не метелями, а бесконечной вереницею женщин, набивавшихся ему в жены. И все они белокурые и рыжие, черные и серо-буро-малиновые — в одном схожи были: видели в нем не мужа, не друга милого, а сына царского, титул да корону.

Пуще всех усердствовала Настасья Федоровна Соловьева.

В роду Соловьевых девичьи красы дородностью мерили, а уж этим она взяла. Иван давно примирился с тем, что не судил ему Господь богатырского росту. Дорос он до двух с половиной аршин — не более, посему иметь жену, что возвышалась бы над ним, ровно каланча, да вдобавок намного вширь превзошла, будучи в обхват с обеденный стол, не было пределом его мечтаний.

Ох, и досталось бедному Ивану! Что бы ни думал он про невест, однако царскому сыну приличья соблюдать следует. А чтоб, не обидев, увернуться от жарких объятий Настасьи, большое искусство надобно. Отец ее, боярин Федор Соловьев, — один из первых приближенных царя, нанести обиду его дочери было б не только неосмотрительно, неучтиво, но и опасно. С другой стороны, Настасье Федоровне и впрямь следовало мужчиною родиться: любое проявление нежных чувств ее грозило ему переломом ребер.

Посему решил Иван отделываться письмами и неожиданно открыл в себе склонность к сочинительству. В письмах к Настасье, посланных с нарочным из кремля в родовое поместье Соловьевых, открывался такой полет воображения, что не во всяком романе прочтешь. Правда, батюшка ее положил конец этой переписке, когда ему по недосмотру подали одно письмо. Боярин оказался человеком более рассудительным, нежели Иван его числил, и мигом смекнул, что царского сына донельзя утомили Настасьины знаки внимания. Ей-то все блажь, а терпенье царевича и лопнуть может. Чего доброго, еще царю нажалуется. И надумал Федор Соловьев перебраться со всем семейством в суздальское свое именье. Иван вздохнул с невыразимым облегчением и до тех пор махал платком тройкам Соловьевых с дозорной башни, покуда те из виду не скрылись, А потом пошел да с великой радости напился.

Зиме конец пришел, снег стаял, с оттепелью налетели, как саранча, новые невесты. Это уж после того, как царевича вдругорядь вызвали в тронную залу держать ответ.

— Сей уж был промеж нас разговор в прошлом годе, — начал царь Александр. Да нет, уж поболе года минуло — помнится, когда я впервые высказал тебе мою царскую волю, еще снег лежал. Ну вот, сынок, сестрицы твои, слава Богу, пристроены. А как же нам с престолонаследием-то быть?

— Я думал, батюшка, все как-нибудь образуется. Ты ведь сам говорил...

— Говорить-то говорил, да ведь на выкупы за царевен, что казну нашу пополнили, войска великого все одно не соберешь. Юрий, князь Киевский, и иже с ним, прослышав, что дела наши поправились, решили малость повременить с набегом. Но, как увидят, что войска у нас нету и в помине, что ты до сей поры холостой ходишь и наследником не пахнет, так вновь примутся зубы точить.

— Стало быть, силой женить меня хочешь? — усмехнулся Иван. — Аль я ошибся?

— Ошибся не ошибся, однако нонче силу мою на четверых делить без надобности. Одному тебе она достанется.

— Да, не так сладко быть единственным чадом, как мнилося мне.

— Верно подмечено. Да и отцом единственного чада быть не сладко. Может, нам обоим что присоветуешь?

— Надумал я, батюшка, прежде чем остепениться, по белу свету постранствовать. Съезжу погощу у Кати, да у Лизы, да у Лены. Погляжу, каково оно на деле — женату быть.

Царь кивнул согласно и с трудом удержал смех, вспомнив оказию с Настасьей Федоровной.

— Дело говоришь. Я уж примечал, как ты все на горизонт посматриваешь. Бывает, нальешь вина в кубок, а в мыслях держишь увидеть края, откуда оно к нам прибыло. И то, ежели простая бочка может в столь дальнюю дорогу отправиться, отчего же сие царскому сыну заказано? Съезди, проведай сестер, а воротишься — берись за ум, готовься к будущему царствованью, понял?

— Как не понять... — Царевич нахмурился, не решаясь высказать до конца, что у него на душе.

— Ну, чего замолчал? Говори, чай, не укушу...

— Один хочу ехать.

— Как один?! Чтоб царский сын да без свиты по свету мотался?.. Не бывать этому!

— Я помню, батюшка, что я царский сын. Да ведь ты сам велишь мне за ум браться. Я уж не мальчик, дозволь мне хоть раз в жизни богатырем себя почувствовать, свою дорогу на земле проторить.

— Ну, не знаю, — проворчал царь в бороду. — Не пристало царевичу одному ездить, как бродяге-разбойнику.

Они еще долго препирались, но Иван чуял нутром, что одержит верх, да и по опыту знал: ежели начал царь ворчать в бороду, значит, всенепременно уступит, какая бы блажь ни пришла драгоценным чадам его.

Глава 4

О ТОМ, КАК ИВАН ПО БЕЛУ СВЕТУ МОТАЛСЯ, УМА-РАЗУМА НАБИРАЛСЯ.

В путь, какой замыслил себе Иван-царевич, опрометью не пускаются. Надобно хорошенько приготовиться. Перво-наперво свел он лучшего своего коня Бурку к местному кузнецу подковать да запасных подков спроворить: во широкой степи кузнецов поди сыщи.

После велел он заменить на луке тетиву, заточить да спрямить стрелы, а про запас моток шелковой бечевки да кусок пчелиного воску взял. У кремлевских оружейников заострил меч да шашку. Тяжелый меч подвесил сбоку от седла, под коленом, а шашку справа к поясу прицепил, дабы уравновесила колчан и лук на левом плече.

Кольчуги надевать не стал, но, уступив мольбам царицы-матери, повесил за спину круглый щит. В седельный мешок положил несколько чистых рубах, шмат вяленого мяса, круг копченой колбасы, каравай ржаного хлеба да две фляги одна с квасом, другая с пивом. Ну вот, пожалуй что, и ехать можно.

Главный управитель Стрельцин, ходивший гоголем с тех пор, как объявился в кремле Финист Ясный Сокол, снабдил Ивана рекомендательными письмами к монахам всех монастырей, что по дороге встретятся. И откуда проведал, в какую сторону царевич путь держит?.. На все расспросы старец седовласый только усмехался в бороду. Мать не утерпела — пролила горючую слезу, оттого что все птенцы из гнезда поразлетелись. Царь-батюшка дал серебра в пояс зашить, крепко обнял да благословил в дальнюю дорогу.

Карты, чтобы до сестер добраться, у Ивана не было, и никто ему не обсказал, как ехать, но авось, думал он, чары не подведут, хоть и несильные, а так, ломота небольшая промеж бровей — точь-в-точь когда утром заспишься долгонько. Вот странно: вроде бы невидимый поводырь из-за плеча тебе указывает — направо-налево. Голоса не слыхать, будто ум твой или совесть подает знаки, без коих не обойдешься в жизни. А может, чутье подсказывает: езжай, мол, туда, эта дорога неверная. Хорошую службу сослужило ему чутье, когда странствовал он по белу свету. Обороняло от топей болотных, от чащоб непроходимых, выводило на ровную дорогу по холмам иль по лесу.

Но скоро холмы да березовые рощи окрест Хорлова кончились, и выехал Иван в широкую степь. На гребне последнего холма спешился, оборотился в последний раз на родимую сторонушку, оглядел бескрайний простор на много верст и устремил взор к востоку. Перед ним до самого горизонта шуршал и колыхался ковыль. Глаз у Ивана зоркий, не хуже, чем у Финиста Ясна Сокола, а ничего, кроме ковыля, не разглядел, потому и разглядеть-то было нечего. Ни деревца, ни зверушки, ни избушки. Только синее небо раскинулось над головой, а где оно с землею сходится — не видать, все дымкой серой подернуто. Потрепал Иван по шее Бурку, вспрыгнул в седло и направил коня на восток, к той безбрежной степи, к той сероватой дымке.

Ехал он день, и другой, и третий и уверялся, что зренье-то обманчиво: не так уж пустынна степь оказалась, как с первого погляду: то заяц порскнет из-под копыт, то вспугнутая птица мелькнет перед глазами, а то и голос человечий услышишь.

По большей части охотники — нелюдимые, в обветшалой, потрепанной одежонке, с настороженными очами, ровно у затравленной ими дичи. То и знай косятся на его меч, на лук да на щит, покуда не удостоверятся, что путник зла им не желает. Не один ужин разделил он в степи с охотниками, и все почитай с оглядкой садились по другую сторону костра. Далеко не каждый набирался храбрости с Иваном словом перемолвиться, да и говорили все больше о ловушках, капканах, о ценах на шкуры, о том, как редко встретишь по нынешним временам честного торговца пушниною.

Потом охотники стали попадаться реже и реже, зато волков Иван повидал поболе, чем за всю жизнь, и возблагодарил судьбу за то, что пустился в путь в такое время года, когда волкам есть чем поживиться, окромя проезжих царевичей. Со дня на день ожидал он приметить издали один из тех монастырей, что наобещал ему Стрельцин, но какое там — кругом степь да степь, разбойников и тех не видать. Да и с чего разбойникам забираться в этакую глухомань? Волков и зайцев не больно пограбишь, с охотников тоже спрос невелик. Чудилось Ивану, что даже птицы в небе над ним посмеиваются, а после и они с волками куда-то подевались, как вымерли.

Сколько дней он проехал, не видя ни единой живой души, — Иван уж со счету сбился. Но вот различили очи его в клубящемся тумане, середь голой степи высокие палаты с оградою, сложенной из серого камня, крытые голубой черепицею.

Натянул он поводья, привстал на стременах и спустя миг пришпорил коня. Покамест скакал, все щурился — уж не привиделись ли ему те палаты. Ни посада вкруг них не было, ни дорог, к ним ведущих, — высятся величаво и одиноко, ровно с неба упали. Иван уж догадался, чьи это владения, и подумывал с усмешкой, отыщет ли в ограде въездные ворота иль по примеру хозяина крышу ломать придется. Правда, крыльев нет у него, да и верхом на крышу взбираться непривычно.

К счастью, ворота все-таки сыскались — тесовые, крашенные в голубой цвет, подбитые серебряными гвоздями. А возле ворот росла высокая белоствольная береза. Сей дворец был первой постройкою, что попалась Ивану с той поры, как покинул он Хорлов, да и растений повыше ковыля давненько не встречал, оттого помешкал малость — полюбоваться тем и другим. И вдруг заметил, что сидит на верхушке березы сокол, на него пялится.

Иван-царевич махнул ему рукою, радуясь, что попал наконец по назначенью. Очи сокола безошибочно ему подсказали: не просто степной это хищник, выглядывающий беззащитного суслика. И впрямь, расправил сокол крылья, слетел вниз и трижды грянулся оземь, покуда не оборотился добрым молодцем.

— Добро пожаловать, шурин, — приветствовал его Финист. — Как живешь-можешь?

— Все бы ничего, — ответил Иван, спешиваясь, — кабы цельный свет не вздумал меня женить.

Финист рассмеялся, похлопал его по плечу. Тем временем набежала челядь, чтоб обиходить Иванова коня. Вслед за хозяином пошел он в палаты. А тут и Катерина слетела по широким ступеням, кинулась на шею, засыпала вопросами о житье-бытье, о батюшке с матушкой, о сестрицах милых.

Да, подумал Иван-царевич, замужество ей на пользу: во весь разговор ни разу не помянула об озере со студеной водою, за одно это надобно мужу ее спасибо сказать. Правда, разговору, как такового, и не было: Катерина задавала вопрос за вопросом, а он и слова не успевал вставить. Наконец Сокол вырвал его из сестриных объятий и повел сперва в башню, где уж была приготовлена опочивальня для дорогого гостя, а после в баньку.

После стольких дней в седле одежа на Иване, сколь ни полоскал он ее в студеных речках, так пропылилась и задубела от пота, что могла б своим ходом обратно в Хорлов идти. Да и тело внутри этой одежи ничуть не лучше. К тому же борода, которую он дома холил да лелеял, а она все не лезла, на воле разрослась аж до лицевой чесотки. Словом, при мысли о горячей воде да о крепком паре потеплело на душе у Ивана.

— Пропотей хорошенько, шурин. Я сейчас парку-то поддам.

Финист сел на лавку, возле чана с кипящей водою, зачерпнул оттуда ковшом, плеснул на раскаленные докрасна камни. Сидя нагишом в парной, они уж не были князем да царевичем, а как два мальца брызгали друг в друга водою да смеялись до икоты, наслаждаясь достоинствами русской бани.

— Поддай хорошенько, — кивнул Иван, почесывая бороденку. — Мне щетину пропарить надобно, а то никакая бритва ее не возьмет. Вот уж воистину,хмыкнул он, — былинные богатыри горя не знали. По каким дорогам ни езживали, каких побед ни одерживали, а борода все волосок к волоску — нипочем гордой стати их не нарушит.

— Знаешь, почему? Богатыри хорошо платили своим летописцам, чтоб те их не опорочили. — Финист полил камни из ковша, и помещенье сразу наполнилось густым туманом.

Иван блаженно вздохнул и откинулся на щелевой лавке, чувствуя, как горячий пар снимает ломоту в натруженном теле, добирается до притомленных костей. До чего ж хорошо на часок позабыть о государственных нуждах, о престолонаследии, о Стрельцине с его реестрами, о женщинах, что метят в царицы после смерти его батюшки. Одно худо: забыл он предупредить Финиста, чтоб не морочил его наставленьями.

— А задавал ли ты себе когда-нибудь, братец Иванушка, вопрос, коим сестриц донимал, когда они в девках были?

Царевич приоткрыл один глаз, но ничего не увидал, кроме клубов пара, и пробормотал дремотно:

— Какой такой вопрос?

— Кого бы в жены взял, будь на то твоя воля? Катя мне сказывала, как ты ее пытал перед моим появленьем.

— Нет, не задавал. Да и думать об этом неохота.

— Неохота? А чего ж тогда мотаешься по белу свету? Здоровье поправить?

Хотя за туманом не видать лица зятюшки, Иван по голосу понял, что милая сестрица успела обучить мужа своим уловкам. Вмиг очухавшись, вскочил царевич с полка и пристально вгляделся в облака пара, вслушался в шипенье воды.

— Ну будет, будет! Положи ковш-то! Ему в ответ дерево об дерево стукнуло, и князь Финист со смехом окатил Ивана с головы до ног.

— Ладно, шурин, продолжим наш разговор за ужином да за стаканом доброго вина.

Но Иван не успокоился, покамест не услыхал, как зять улегся на лавку.

— Ведь ежели мы с тобой до чего договоримся без Катиного ведома, так она, пожалуй, нас обоих в крепостной ров сбросит.

Смыл Иван грязь, соскреб щетину с лица, соснул часок-другой на мягкой перине и теперь, одетый, как подобает царскому сыну, восседал на почетном месте в большой зале княжеских палат. Перед ним стол уставлен был яствами да винами, коих вкусил он вволю под ласковыми взглядами сестрицы и зятя. Ел, пил да нахваливал.

Едва утолили голод и пришел черед беседе, указал Иван на потолки сводчатые, богато расписанные, на ковры бухарские, на челядь, что сновала туда-сюда с подносами чистого серебра. Помимо тех, что он уже отведал, появились на столе цыплята табака из Грузии, копченая семга из Сибири и другие кушанья из самых разных мест.

— То ли притомила меня дорога, — сказал Иван, — то ль я и впрямь олух, но вот в толк никак не возьму... отчего нету в степи ни единой дороги, что к твоему княжеству ведет. Да и, к слову сказать, гор здесь тож не наблюдается, ни высоких, никаких — одна степь ковыльная. Ежели ты над высокими горами княжишь, куда ж ты их подевал?

Финист откинулся на стуле и лукаво подмигнул жене.

— У нас, у князей, свои секреты. Скажу тебе лишь, что торгую я строительным камнем. Теперь многим гранит да мрамор занадобились.

— И всего-то? Уж больно прост секрет. — В глазах Ивана тоже лукавинка блеснула: мол, не на дурака напали. — Не видал я, что ль, как ты птицей-соколом оборачиваешься? А он мне про камень толкует!

— Да чего ж тебе еще, голубчик? — встряла Катерина. — Мы вольные птицы летим, куда хотим и когда хотим. Но

Феник мой, хоть и Чародеев сын, а по сю пору такого секрета не выдумал, как расходные книги без моего участья в порядке содержать... Ну, коль речь зашла о секретах, открой-ка мне, что за нужда тебя из дому родного гонит: дело пытаешь аль от дела лытаешь?

Насупился Иван, плечами повел, как отец, да и заговорил. Все им выплеснул — и про Стрельцина с его реестрами, и про боярышень, коим дело только до его титула да казны, и про то, как надоело ему слышать изо дня в день: женись да женись, абы на ком, продолжи династию, обеспечь спокойствие государству!

Супружеская чета взирала на него сочувственно, ни муж, ни жена не прерывали — дали ему всласть выговориться, душу излить. А как умолк он, Катя с Финистом переглянулась и молвила:

— Мы уж и то догадали. Я сама это изведала, да тебе вчетверо хуже досталося... Посему, покамест почивал ты, мы с Феником ладком все обговорили и сами невесту тебе подобрали — да не из тех, что приискал этот сухой сучок Дмитрий Васильевич. Но ты не торопись: Василий с Лизою да Михаил с Леною тоже тебя в гости дожидают. Сперва у них побывай, а уж опосля за женою поедешь.

Улыбнулся Иван, приподнял левую бровь. Сестрица с детства властною была, и Финист не смог от нее кротости добиться, хотя и Чародеев сын.

— Эвон ты как — жена, невеста, будто дело уже решенное! Скажи хоть, кто она есть — избранница ваша, а то как бы не обознаться, когда за ней поеду.

— Не обознаешься, — заверил Финист. — Верь мне, сразу поймешь.

— Можно ль не признать Марью Моревну Прекрасную Царевну? — удивилась Катерина.

— Прекраснейшую из Царевен всея Руси!

Иван так очи и вылупил. Имя это он слыхал прежде, да не от Стрельцина, не от сватий, а от гвардии капитана Акимова. Помянул он об ней к слову: мол, царевна капитанов себе не нанимает, сама войском командует. Акимов этого не одобрял — и не потому, что не гоже бабе в мужские дела лезть — таких тонкостей был он чужд, — а потому, что не пристало государыне за подданных стараться. Ведь ежели каждый правитель заберет себе в голову военачальником быть, куда же гвардии капитанам деваться?

О красоте царевны помину не было — Акимов не мастак девичьи красы разбирать. Иван бы уж запомнил, кабы он хоть слово молвил про наружность Марьи Моревны. Да и то сказать, не больно ль пышно она себя величает: Прекраснейшая из Царевен всея Руси?

— Может, и мне наречься Мудрейшим из Царевичей? — не сдержал он насмешки.Да, боюсь, никто не поверит.

Дрогнули Катины губы, но не дала она сорваться вольному словцу, объяснила по-доброму:

— Ее люди так величают — не сама. Она-то себя попросту кличет — Марьей Моревною.

— Родитель ее, царство небесное, — добавил Финист Ясный Сокол и перекрестился, как принято на Руси, — чародеем был, как и мой батюшка. Оба добро творили, оба дар свои детям передали. Марье Моревне иных званий не надобно, опричь тех, с коими на свет народилась. А коли подвигами своими заслужила она и прочие — то не ее вина.

— Вот оно что, — вымолвил Иван и завел речь о другом.

Три дня прогостил он у сестры Кати да у мужа ее Финиста Ясна Сокола, три светлых дня да три покойных ночи, на четвертый решил, что пора и честь знать. Оседлал он верного своего Бурку, проверил сбрую с оружьем да и распрощался с хозяевами.

— Оборони тебя Бог, братец! — сказали они в один голос. А Финист Ясный Сокол подошел к нему поближе и взялся рукой за повод.

— Слышь-ка, Иван, — молвил он тихо, чтоб Катя не услыхала, — оставь мне кой-что на память, а я тебе взамен добрый совет дам.

— Проси, чего хочешь, а за совет спасибо, — отвечал царевич.

— Мы тебя цельный год не видали, и кто знает, когда опять свидимся. Оставь-ка нам свой ножик серебряный, будем на него смотреть, тебя вспоминать.

Удивился Иван-царевич, но расспрашивать не стал — много ль толку в улыбках да уклончивых ответах? Вытащил он из сумы ножик, без слов зятю протянул. Финист взамен дал ему золотой нож и на жену оглянулся — не видала ли.

— А совет таков: стерегись Кощея Бессмертного. Ну, поезжай с Богом.

Отступил на шаг, хлестнул Иванова коня плеткою, и махали они ему от ворот, покуда он из виду не скрылся.

Долго ль, коротко ехал Иван на восток, к вечеру до деревни добрался. Народ высыпал на улицу подивиться на странника заезжего. По одеже вроде мужики — в домотканых штанах да в лаптях с онучами, а избы не крестьянские, из серого камня сложены — этаким в Хорлове иной болярин позавидует. На всех воротах лик сокола, крашенный голубой и серебряной краскою.

Переночевал Иван в доме старосты, наговорился вдосталь с незнакомыми людьми. Это тебе не охотники, пугливые да нелюдимые, а сытые, крепкие хозяева, домам своим под стать. Рассказывали ему про господина ихнего, Финиста Ясна Сокола, да про красавицу жену, что привез он с дальней сторонушки. Иван только посмеивался, имени своего не открывал. Зато уж вестями из дальних краев их побаловал — пусть и не первой свежести, да им все одно в диковинку. А по большей части сам слушал и вынес из их речей, что живется им хорошо и привирать без надобности. Но, само собой, не разрешили простые эти крестьяне всех загадок, над коими он голову ломал.

— Князь наш — добрый государь, — уверяли они. — Видал, каки дома нам выстроил?

— Так сам и выстроил? Своими руками? Мужик рассмеялся:

— Как Бог свят! Взял да и выстроил. Ему дом выстроить — что мне лампаду зажечь.

И в доказательство чуть сдвинул брови. Фитиль в лампаде вмиг зашипел, заискрился, и на конце его вспыхнуло ярко-желтое пламя. А мужик выругался шепотом да пососал обожженные пальцы.

— Ясно дело, у Финиста Сокола оно лучшей выходит, — пробасил он с усмешкою и плеснул квасу себе в кружку.

Девять дён ехал царевич на восток, а ночи в деревнях ночевал, благо попадались они теперь на каждом шагу — только из одной выедет, вдали уж другая виднеется. За гостеприимство платил по-прежнему — вестями да байками об иных краях.

Вензеля на воротах сменяться стали: соколы уступили место орлам, да и разговоры иные пошли — не про гранит да мрамор, а про торговлю кожами, да мехами, да скотом. И настал день, когда завиделись в туманной дали другие палаты, из красного камня сложенные, золотистой черепицею крытые. Враз Иван смекнул, кто в них живет. Крепостные врата были крашены густой киноварью и подбиты гвоздями червонного золота, а перед ними рос могучий дуб. Присмотрелся Иван-царевич и на верхних ветвях увидал орла. Отвечая на приветствие шурина, тот слетел вниз, грянулся трижды оземь и обернулся князем Василием.

— Бывай здоров, Иван-царевич! — От братского объятия у Ивана аж кости хрустнули. — Бог тебя благослови!

— Новыми ребрами, — отозвался царевич, весь красный, ровно князюшкин кафтан.

Зашелся Орел басистым хохотом, от полноты чувств шурина промеж лопаток вдарил, да так, что едва дух из него не вышиб. Покамест царевич прокашлялся, коня его уж на конюшню свели. А в палатах каменных поджидала их Лизавета. Кинулась она брату на шею, и ежели Катя от мужа гладкие речи переняла, то Лиза у своего обниматься научилась, тоже чуть кости не переломала. Зато достало у ней терпенья отложить расспросы на вечер, когда Иван, как водится, косточки в бане пропарит да отоспится с дороги.

— Она-то, Марья Моревна, не токмо собою хороша, — молвил Василий, — но и умом, и характером, и силой богатырской взяла,

Иван-царевич опять поднял бровь. При одном упоминанье о богатырской силе ломота в костях пошла — не смотри, что в бане парился.

— Хороша, ровно солнышко красное! — подхватила царевна Лизавета.Прекраснейшая из Царевен всея Руси!

— Окромя, конечно, присутствующих, — любезно заметил Иван, хотя крепостной ров все же в голове держал.

— Шутки вздумал шутить?! — осерчала Лиза. Своих сестер Иван получше знал, нежели мужья их, и не помнил, чтоб какая из них не растаяла от похвалы. А тут Лизавета сама объявляет, что Марья Моревна всех прочих девиц превзошла красою, да еще сердится, когда ее с такой писаной красавицей равняют. Может, и впрямь стоит поглядеть на эту царевну. За ужином был он задумчив и молчалив не по обычаю, и унынье не слетело с него, покамест не приклонил он голову на подушку да не заснул. Но Лиза с Василием не обижались — напротив, переглядывались да пересмеивались, глядя в затуманенные его глаза.

Назавтра отдохнул он, повеселел и стал прежним Иваном. Три дни у средней сестры прогостил, а когда на четвертый седлал коня в конюшне, подошел к нему Василий и попросил на память серебряную вилку. Иван отдал вилку безропотно, получил взамен золотую и пытливо глянул зятю в глаза.

— Теперь, поди, станешь, как Финист, предостерегать меня супротив Кощея Бессмертного? И тоже безо всяких объяснений?

— Угадал, — ответил Василий.

Привычная бесшабашная веселость вдруг покинула Орла, за одно это к словам его стоило прислушаться.

— Но коли объяснений требуешь — объясню Брат не мог — жена рядом была, к чему ее пужать без надобности? Да у тебя и память-то коротка.

Да, подумал царевич, этому все известно. Его забывчивость с малолетства была притчей во языцех, сестры частенько его поддразнивали, когда не могли придумать колкостей пообиднее. А у Чародеевых сыновей свои секреты, видно, могут братья издали переговариваться.

— И чего ж ей пужаться?

— Кощея, — не помедлив, отвечал Василий. — Финист ведь не сказывал тебе, что он колдун.

— Так и ты колдун иль, по крайности, сын колдуна. А коли вашим россказням верить, то и Марья Моревна этой породы. Спасибо за совет, Вася, но я уж с тремя колдунами породнился, и они мне четвертую сватают, мне ль бояться Кощея Бессмертного? Вдруг да и он мне каким боком родня?

Орел брезгливо скривил губы.

— Упаси Господи! Он чернокнижник, вампир. Никто в здравом уме не пожелал бы с ним породниться!

Ничего Иван не ответил, а пошел скорей из темной конюшни на солнышко. От слов зятя по спине мороз побежал, ровно ледяной водой его окатили. Бредни, конечно, посмеяться б над ними за стаканом доброго вина, а все ж не по себе...

Вспомнилось Ивану, как разошлась крыша над головою, как заплясало на полу терема бесовское пламя. Еще год назад отогнал бы он такие думы, подобно тени, набежавшей на солнце. Год назад колдовство да черная магия были для него лишь словами из книжек. Но ведь в книжках можно написать и «кровь», и «смерть», от этого они не исчезнут вдруг на земле.

Тяжелая рука князя Василия ободряюще опустилась на его плечо, и царевич тряхнул кудрями. Как пловец порой вытрясает воду из уха, так и он хотел вытрясти из головы всю нечисть. Ясный теплый день разогнал тоску, отогрел душу, и царевич опять оборотился к зятю с веселой улыбкою.

— Да я и в мыслях не держу с ним родниться. Мне и встречаться-то с ним незачем, раз на то пошло. Вы с Лизою немало порассказали мне о Марье Моревне, так что будет о чем подумать в дороге... Ежели, конечно, не шутейный был разговор.

— А ты погоди, сам увидишь. Ну пойдем, попрощаешься с Лизанькой да в путь-дорогу. А то Миша с Леной уж заждалися.

Ишь-ты, ему еще ехать да ехать, а про него уж знают и заждалися. Видно, и впрямь время иначе мыслится, когда можешь летать как птица. Иван усмехнулся и похлопал по холке своего коня. Добрый конь Бурка, хоть и летать не умеет.

Он держал все время на восток, высматривая деревни в бескрайной ковыльной степи. И вдруг наехал не на деревню, а на один из монастырей, помянутых Стрельциным. Главный управитель погрешил против истины, сказав, что монастырь простой, рубленый. Стены и святые врата были красиво оштукатурены и покрашены, да и наружное убранство простым не назовешь. Главная церковь хоть и строена из дерева, но резьба-то уж больно причудлива, луковки куполов сверкают свежею позолотой, и низкое закатное солнце в них отражается. Разиня рот, как деревенщина, долго глядел Иван-царевич на сие великолепие. Налюбовавшись всласть, осенил себя крестным знамением и пошел игумена искать.

Не хотелось ему уезжать из этого монастыря. Не так уж далеки монахи от мирской жизни, а до новостей еще более охочи, нежели крестьяне.

Обласкали его в святых пределах, накормили, обогрели. О зятьях услыхал он одно хорошее, даже чародейство монахи в вину им не ставили. Причину сему он уяснил, когда повел его игумен осматривать церковь. Куда ни кинь взор, везде изображенья сокола, орла и ворона — то на иконных окладах, то на резных столбах, обложенных золотым листом, изукрашенных каменьями самоцветными. Оказалось, всех троих братьев в той церкви крестили, и хоть игумен заверил его, что слыхом не слыхал ни о каком Стрельцине, однако же Иван и прежде подозревал, что женихи сестрицам не совсем с неба свалились, а теперь утвердился в своих догадках.

А что перепало с того главному управителю — Бог ведает...

— Почта, Ваше Царское Величество.

Царь Александр полистал письма и поднял глаза на Стрельцина. Пергаментные свитки с вензелями да гербами, все честь по чести. Прибыли издалека, да уж больно скоро, словно бы в насмешку над временем.

— И как тебе это удается, Дмитрий Василич? Стрельцин скромно опустил глаза долу.

— Ну ладно, этот вопрос снимаю. Ответь на другой: зачем?

На сей раз первый министр и главный мудрец не стал глаза прятать.

— Как зачем, царь-надежа? Чтоб царство оберегать да обо всем сведенья иметь. Знание — сила, сила — спокойствие, так-то.

Царь кивнул.

— Ну а сына моего твое знанье убережет? Стрельцин помедлил.

— Чего не знаю, того не знаю, светлейший. По крайности, будем в курсе.

А Иван все ехал и ехал на восток. Лишь на одиннадцатый день пути увидал долгожданные палаты с крепостной оградою. Черные все, от черепичной крыши и до последнего камня стен, а широкие врата подбиты гвоздями черненого железа и выкрашены свежей угольно-черной краскою. У ворот высокая черноствольная сосна стоит, а на вершине сидит ворон и глаз с усталого путника не спускает.

Иван осадил Бурку, но не рассмеялся и рукою не махнул: в торжественной тишине это показалось неуместным. Потому соскользнул он с коня и чинно поклонился в пояс. А ворон расправил над ним черные крылья и бесшумно слетел вниз. Грянулся трижды оземь и предстал ему красавцем, с ног до головы одетым в черное. Поглядев на Ивана мудрыми очами, поклонился он ответно.

— Будь здоров на множество лет, шурин, — молвил Михаил Ворон. — Оборони тебя Бог от всякого зла.

Царевич перекрестился благочестиво и только тогда позволил себе улыбнуться.

— Покуда оборонял, коль не считать мух да комаров.

— Неужто боле в пути никто не донимал? Стало быть, мой средний братец ныне поумерил свою радость при встречах с роднёю, а старший бросил ради забавы окатывать людей в бане ледяною водой?

Тут уж Иван не сдержал звонкого смеха.

— Не то чтоб поумерил, не то чтоб совсем бросил, но это пережить можно. Видно, правду бают, что мудрый человек все про своих братьев ведает.

— Правду, — подтвердил Ворон. — А еще мудрей тот, кто все ведает про сестер своих. Пойдем же в палаты, покуда Ленушка не истомилась ожиданьем да не сбросила нас обоих в крепостной ров. — Он небрежно кивнул на черную стоячую воду, солнечными бликами подсвеченную. — Тут по моему веленью недавно все вычистили да свежей рыбы напустили, но проверять, хорошо ль моя челядь приказы исполняет, не больно-то мне охота.

Ежели Катерина-царевна выучилась у мужа любезному обхождению, Лизавета заразилась его веселостью, то младшая сестра (Иван понял это с первой минуты) переняла мудрое спокойствие Ворона. Она поджидала гостя в темной горнице размером поболе, чем тронная зала царя Александра в Хорлове, в кресле с высокою спинкой, которое, конечно, троном не было, но становилось таковым от гордой ее посадки. Иван от того кресла глаз оторвать не мог.

Резного эбенового дерева, изукрашено старинным китайским серебром и костью с бивней древнего мамонта, чьи останки до сих пор находят на заснеженных восточных равнинах. Мудрецы говорят, что в незапамятные времена, когда на земле было теплее и уютнее, населяли ее мамонты. А теперь повымерли, оставив людям свои бивни на память... Но Ивану лучше всякого мудреца было известно, что с наступленьем холодов не перевелись чудеса на этой земле.

— Возмужал, окреп, — молвила Елена-царевна, не трогаясь с места. — Дальние странствия тебе на пользу. В бытность мою в Хорлове юнцом безбородым ходил, а ныне мужчину пред собой вижу.

Она соизволила наконец подняться, шурша серебристо-черным шелком платья, и еще с минуту молча оглядывала брата. И вдруг, отбросив прочь горделивое достоинство, кинулась к нему, повисла на шее. А когда выпустила из сестринских объятий, заученная холодность вернулась к ней, то и дело борясь со счастливой улыбкою. Вот приложила руку к нежной щечке, зарумянившейся от соприкосновения с Ивановой десятидневной щетиною.

— И безбородым отнюдь не назовешь. Да, вырос мой маленький братец. Сестры уж докладывали, а мне не терпелось самой удостовериться. Выходит, правы были. Да и я права: странствия тебе пристали, Иванушка. — Потерла Елена оцарапанную щеку, и снова заиграла на устах ее с детства знакомая усмешка. — А борода нет. Сбрей-ка ее да в баню. От тебя взмыленным конем пахнет.

— И немытым братцем? Эти речи мы уж слыхали. Иван низко поклонился, но озорной ухмылки не сдержал — той самой ухмылки, что некогда так сердила сестриц, уверявших, будто с нею брат становится похож на самую глупую борзую с царской псарни.

— И не говори... — Елена оперлась подбородком на сцепленные пальцы.Сколько воды утечет, сколько снегу выпадет, а все ж есть на земле кое-что неизменное.

Будучи столь решительно поставлен на место, Иван-царевич удалился в баню.

Немало восхищался он богатством двух других князьев, однако не шло оно ни в какое сравнение с той роскошью, коей окружили себя Михаил с Еленою. Тут и речи не могло быть о том, чтобы пыль в глаза пустить. Богатство на черно-серебряном фоне еще заметней, царевич тоже вроде не лыком шит, а все не мог на него надивиться. То и дело выкатывал голубые глаза на разные диковинки и тут же, увидев глупое свое отраженье в сверкающей полированной поверхности, напускал на себя равнодушие. Но его уловки не одурачили ни сестру, ни Ворона, ни челядь, ни его самого, хоть никто, конечно, виду не подавал.

За первым ужином Елена и муж ее толковали с Иваном лишь о делах семейных, видно, решили дать ему небольшой роздых, прежде чем приниматься за наставления, начатые Соколом и Орлом. Царевич это понял, оттого-то время до второго вечера, коего ожидал он с некой опаскою, пролетело слишком скоро.

Единственное утешенье: Елена не в пример Катерине и Лизавете в нотациях не больно понаторела. Нет в ней и той язвительности, коей обладают сполна старшие сестры, — и на том спасибо. Зато недостатки сии восполняла Лена размеренною речью и усвоенными от мужа истинами, такими порой мудреными, что Иван не всегда и понимал толком, об чем речь. Он словно бы вновь перенесся в классную комнату, пред тусклые очи главного управителя. Только тут пришлось ему вдвое тяжелей, ибо при всем желании не мог он выпестовать в себе неприязнь к сестре, а без этого заслона оставалось только сидеть, сложа руки на коленях, и внимать с превеликим усердием.

Правда, ощущал он поддержку в той притворно бесстрастной маске, какую надел на себя князь Михаил Ворон. Видать, и его порой утомляет красноречие дражайшей супруги. Но вдруг на Ленином вопросе оба разом встрепенулись.

— Ну, и что вы себе думаете?

Вопрос касаться мог до всего, что было говорено за последние четверть часа, и ни Михаил, ни Иван не могли поручиться, что ответят правильно. Они переглянулись, и мелькнуло в мозгу у них одно и то же виденье: крепостной ров, доверху наполненный неприветливо темной водою.

Иван-царевич наконец придумал, как выйти из положения, не обидев сестры (слава Богу, на своей шкуре изведал, что Елена очень обидчива). Он поднял стакан свой и сквозь вино поглядел на одну из свечей, горящих в центре стола.

— Думаю, вино отменно. И цвет хорош, и аромат. Не иначе, издалека прибыло, как я сам.

Воцарилась зловещая тишина. Елена поглядела сперва на брата, потом на мужа и опять на брата, который вздумал шутить над нею. Лица у царевича и князя были невинные, точно у агнцев божиих, но царевна слишком хорошо изучила обоих, чтоб эта невинность могла сбить ее с толку.

— Поостерегитесь оба!

Иван так старался глядеть ей прямо в очи, что едва не окосел. К тому же хранил благоразумное молчание до тех пор, пока не соизволила Елена пригубить вина и улыбнуться.

— Иными словами, я стала похожа на главного управителя. Этот кого хочешь усыпит. А вы хоть и не слушали, все-таки не захрапели, и на том спасибо.

Теперь можно было откашляться да промочить горло, что Иван и сделал.

— Все мысли твои Лиза в дюжину слов уложила. Но мне приятно видеть, что хотя бы одна из моих сестер за словом в карман не полезет.

Еще несколько минут Елена распространялась о том, что думает о людях вообще и о младших братьях в частности. И под конец добавила, что Иван, должно по забывчивости, полагает, будто подобные замечания ему с рук сойдут. Князь Михаил заторопился успокаивать разгневанную супругу, в чем, благодарение Господу, преуспел. Выпили они мировую — один раз, другой, потом вино все вышло, и челядь с легким сердцем отправилась за новыми флягами.

Да и разговор, словно невзначай, в новое русло влился. Елена и Михаил вдруг посмотрели на Ивана сузившимися глазами, ровно в гляделки поиграть надумали. Ему не впервой было сносить такие взоры, потому он достойно выдержал испытание и не менее достойно на него ответил, недаром же выпало ему быть наследником человека, который кота переглядит.

Елена обнаружила вдруг что-то интересное на столе, что до князя Ворона, то, ежели Иван мог переглядеть домашнего кота, этот переглядел бы и отлитого в бронзе тигра. Наконец царевич отвел взгляд и шумно выдохнул, будто сбросил с плеч тяжкую ношу. Лишь тогда Михаил откинулся на стуле, плеснул себе вина и одобрительно заметил:

— А ты молодчина!

Увидал Иван на лбу зятя поблескивающие в пламени свечей бусины пота и растаял от этой похвалы.

— Так ты уж слыхал о Марье Моревне Прекрасной Царевне? — продолжал князь.

— Как не слыхать! — ухмыльнулся Иван. — Ежели не раззадорила она пока моего аппетиту... сие звучало бы непристойно по отношению к девице столь благородных кровей... то уж любопытство разжечь сумела. Лизанька говорит: хороша, ровно солнышко красное. А также взяла и умом, и характером, и силой богатырскою.

— И богатством, — добавил Михаил, — что для отца твоего немаловажно, ибо подвластны ей обширные земли да великое войско. И чарами, о чем я и мои братья прежде всего помянули бы.

— Ну да, колдунова дочь! — вспомнил Иван. — Мне Василий сказывал.

— Он тебе довольно всего наговорил.

Царевич опять уставился на зятя, но не было в его взоре прежней холодности, а, напротив, нетерпенье и досада: устал человек от недомолвок, соскучился по прямым ответам, истомился от любезного обхожденья!

— А ты что прибавишь? Али надобно тебя пытать перед Богом, да перед людьми, да перед женою?

— Цыц, Ванюшка! — прикрикнула Елена. — Не охальничай!

— Нет, любушка, не охальничает он, — нимало не смутившись, возразил Ворон.Его понять можно. Ведь он по сю пору не слыхал от нас ничего, окромя туманных намеков да наставлений. Тут и святой терпенье потеряет, а Иван-царевич, как я знаю по твоим рассказам, далеко не святой.

— Не столь грешен, сколь от чужих грехов натерпелся, — едко заметил Иван.Ты не увиливай, Михаил Чародеевич, я ответа жду. Иль прикажи не лезть в чужие дела.

— И прикажу, — согласился Ворон. — В чужие дела не лезь! Тон его был добродушен, но черные очи гневно сверкнули, видно, не привык князь к дерзостям, особливо в своей зале да за своим столом. Иван с испугом подумал, что, сам того не желая, злоупотребил хозяйским гостеприимством, и, дабы исправить оплошность, поднял кубок во здравие Михаила и Елены. Осушил его до дна и предоставил события их естественному течению.

— Но ты, я чай, уж понял, что Марья Моревна как раз дело твое.

— С чего бы это?

— Да с того, что знаю я ее. И льщу себя надеждою, что и тебя знаю. Даром, что ль, ты странствовать пустился? Иван ошарашенно перевел взгляд с зятя на сестру.

— Да мне хотелось малость развеяться, отдохнуть от сватовства, коим пропахли все палаты хорловские. А выходит, оно, сватовство это ненавистное, скачет за мной по пятам.

— Мы не сватаем, Ваня, — примирительно сказала Елена. — Просто хотим встречу тебе устроить с нареченною. А там уж сам решай.

— Вона как? И ежели она мне не понравится?..

— Поедешь дальше своей дорогой.

— А что самой Марье Моревне обо всем этом ведомо? Елена глянула на мужа. Тот лишь плечами повел.

— Да вроде ничего. И я тому рад. Все наши хлопоты были только с одной стороны, иначе чем мы лучше Стрельцина с его реестрами?

— И на том спасибо! — Иван поболтал вином в кубке, поглядел, как взволновалась рубиновая гладь. — Так где ж я ее встречу?

— Где-нибудь, — ответил Ворон загадкою.

— Будто не знаешь!

— Никто из нас коротко не знаком с Прекрасною Царевной, за ней поди-ка уследи! Да и не из тех она, чтоб за собой догляд терпеть. Умный человек не навлечет почем зря ее гнева.

Покамест Иван раздумывал над его словами, князь откупорил новую флягу, разлил по кубкам да кликнул челядинцу, чтобы пряников медовых принес. Царевич рассеянно раскрошил один по всему столу, медовые крошки прилипли к пальцам, так что противно стало кубок держать.

— Ну, все обдумал? — спросила Елена (она внимательно следила за участью медового пряника и втихомолку посмеивалась).

— Аж голова пухнет!

Иван долго вытирал салфеткою липкие руки, но ничего не достиг и, решив отбросить приличия, облизал пальцы, а сестра, видя это, завела глаза под лоб и хихикнула.

Иван пробурчал, что у него иное на уме — не медовые пряники и не Марья Моревна, — и стал выполаскивать вином изо рта проклятую сладость. Ежели б ужину этому надобно было подобрать названье, он бы его нарек ужином раздумий да игры в гляделки. Вот и теперь, готовясь объявить о том, что на уме у него, смерил он сестрицу и зятя долгим взглядом, дабы не упустить перемены в их лицах. А после медленно вытер той же салфеткой серебряную свою ложку, повертел ее и одним щелчком послал через стол Михаилу. Затем выбрал золотую ложку из столового прибора и положил в мешок, подвязанный в поясу.

— Свою на память вам оставляю, — отчеканил он. — Не пора ли мне наказ дать, чтоб стерегся Кощея Бессмертного.

Иван думал их удивить, но так... Лицо Елены мертвенно побелело на фоне черного платья, и она трижды истово перекрестилась. Никогда еще не видал он сестры в таком испуге и теперь в душе каялся, что не повел этот разговор наедине с князем. У Михаила же Ворона ни один мускул в лице не дрогнул, лишь зрачки странно расширились, отчего глаза превратились в два черных бездонных омута, в глубине которых отражалось недвижное пламя свечей.

— С огнем играешь, братец Ваня, — вымолвил Ворон замогильным голосом. — Как говорится, не буди лиха, пока оно тихо. Осторожность никому еще не повредила.

Иван уже и винился, и страшился, и за глупость себя корил, но оправдываться не к лицу царскому сыну.

— Мы с Финистом да с Василием имя это поминали, однако ни один из них рассудка не лишался.

— Они не живут от него в девяти днях пути! Румянец мало-помалу возвращался на лицо Елены, а с ним и надменная холодность, которую усмотрел у нее Иван при первой встрече и которую Ленушка потом отставила, вспомнив, что она не только жена могучего чародея, но и сестра хорловского царевича. Должно, холодность эта служила ей заместо щита, должно, не хотела она брату показывать, что и сильных мира сего страхи посещают. И он себе поклялся впредь не тревожить ее понапрасну.

— В девяти днях, говорят, а то и ближе, — повторила она. — Не хотелось нам в столь опасное место палаты переносить, но коль уж ты направился в эту сторону...

Иван отметил две важные вещи в мудреных словах сестры. Во-первых (такая догадка ему уже приходила), палаты троих братьев не привязаны к одному месту, а могут перенестись в любое по желанью Сокола, Орла иль Ворона. А во-вторых, местонахожденье Кощея Бессмертного по той иль иной причине ни одному из них наверное не известно.

— Говорят или вправду?

— Бог его ведает, — отвечал Михаил. — Мы про старого хрыча давненько не слыхали. Но ежели не слышно волчьего воя, сие не значит, что в лесу волки не водятся. Так что поостерегись поминать его имя, по крайности до той поры, покуда не изведаешь, какую беду на себя накликаешь.

— Чернокнижник... — выговорил Иван, не давая разговору опять раствориться в туманностях. — Так мне Василий сказывал, нешто ошибся?

— Нет, не ошибся, а не всю правду открыл. — Князь Ворон сцепил пальцы в замок и с минуту задумчиво глядел на них. — Кощей смерти не подвластен. В нем все зло, смекаешь?.. Не просто зло, как в злых людях, но источник этого зла. Он злодей, как ты человек... — Михаил расплел пальцы и открытой ладонью смущенно пригладил иссиня-черные вороньи перья, украшавшие его кафтан. — Зло его неистребимо, запомни это, Ванюша, крепко запомни. От Ленушки я слышал, что память твоя всегда коротка была, но я тебе по-доброму советую не забывать слова, которые сам же повторил: «Стерегись Кощея Бессмертного».

Даже колкое замечание касательно его памяти не смогло зацепить Ивана, ибо вдруг почудилось ему, что и огонь в печи не такой жаркий, как прежде, и свечи на так весело горят. Содрогнулся он всем телом, а когда перешла беседа на более приятные материи, стал слишком часто кубки опрокидывать, позабыв совет гвардии капитана Акимова разбавлять вино и водку водою.

Как добрался до постели — не помнил. Не осталось для этой памяти места в бедной его головушке, как не осталось места для всякой связной мысли. Тупая боль наполнила ее от висков до затылка, и мнилось, будто мозг раскаленными угольями прилип к глазницам. Отправился он в нужник поблевать, и сделалось ему чуток легче. Попил водицы, еще опростался и вроде пришел в себя, к жизни, можно сказать, вернулся, хоть был момент, что и ворочаться-то не хотелось. Но лишь после того, как хорошенько отпарился в бане, лишь тогда с решимостью, достойной лучшего применения, сказал себе, что рано еще мерку на домовину снимать.

— Да, Иван Александрович, — заметил ему Ворон, войдя в полумрак опочивальни, — как жена моя словам цену знает, так ты питью, откуда б оно ни прибыло.

Иван скривил рот от неприятных воспоминаний и тут же ополоснул его водой, дабы избавиться от скверного привкуса.

— Ну да ладно, пьянчуга, — смягчился зять и плеснул ему чистейшей жидкости из серебряной фляжки в серебряную пробочку, — опохмеляйся и будь здоров!

Мутным глазом глянул Иван на пробочку с водкою и головой затряс. А все ж таки выпил до капли прописанное лекарство, ежели и не как настоящий молодец, но как тот, кто им станет, едва хмель пройдет.

— Никогда во веки веков! — вымолвил он с дрожью в голосе, коей не смог растопить ядреный пар бани.

— Ага, до другого раза!

Иван осердился б на такую насмешку, да сил не было. Только вдругорядь головой потряс, опорожнил еще одну пробочку и тихонько откинулся на прохладные подушки.

— Коль умру, похороните по-христиански, — прохрипел он и смежил веки.Никаких других разов знать не хочу!

Михаил усмехнулся, ровно птица по лику крылом махнула, и хоть мимолетна была эта усмешка, Иван даже в тяжелом похмелье ее заметил. А дорогой его зятюшка размышлял тем временем, что сказала бы Прекраснейшая из Царевен всея Руси, кабы увидела кандидата в гроб, коего уготовила ей судьба в мужья. Мысль так его позабавила, что едва не рассмеялся он в голос, но за ради родственных чувств удержал себя. Подвинул Ворон флягу с водкою к Ивану поближе, дабы не перетруждался шурин за ней тянуться и пошел докладывать Елене-царевне, что, несмотря на упорное сопротивленье, брат ее меньшой еще жив.

Иван-царевич посмотрел ему вслед, снова закрыл глаза и тоже попытался убедить себя в этом.

Глава 5

О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ВСТРЕТИЛ БЫВШЕГО СОБУТЫЛЬНИКА, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО.

К моменту своего отъезда Иван вполне очухался, иначе сестра Елена нипочем бы его не отпустила. В последнее утро и она и зять шибко вкруг него суетились — Ленушка с милой заботливостью старшей сестры, а Михаил, по обыкновению, спокойно и размеренно, так что это и суетой-то не назовешь, ежели не знать князя. От вниманья Ивана не ускользнуло то, что Ворон велел челяди заново заточить шашку его и меч.

— Дурное предчувствие? — поинтересовался царевич.

— Простая предосторожность, — ответил князь. Положил он руку на серебряную рукоять шашки и вытащил ее из ножен, повертел так и эдак, любуясь игрой света на отполированном искривленном лезвии. Потом четко рассчитанным движеньем убрал в ножны. Шашка, присвистнув, загромыхала в серебряных ножнах, и Ворон передал ее Ивану.

— Теперь все в порядке, руку только не порань. Царевич лукаво усмехнулся и прицепил оружье к поясу, проверив, чтобы висело оно как надо, загнутым острием вверх, а не вниз, как турецкий ятаган.

— До сих пор не поранил, — откликнулся он, — а все потому, что добрых советов слушаюсь.

— Слушайся и дальше, — кивнул зять. — Здоровей будешь. Он вытащил огромный меч из-под потника с правой стороны Иванова седла, придирчиво осмотрел лезвие и рукоять, потом дважды рассек мечом воздух и остался доволен.

— Старый, но добрый.

Странные, однако, мненья у этого Ворона. Сам он всегда считал меч слишком громоздким и возил его за собой только по одной причине: меч был реликвией хорловской династии со времен варяга Рюрика.

— Этот? — Одним-единственным словом умел он выразить все свои чувства.

— Этот самый. Видишь, на лезвии написано «itxmcRii»?

— А я-то думал, как их прочесть, — для виду заинтересовался Иван. Латинские буквы разбирать так и не выучился. Всё будто наши, перевернутые.

Князь тряхнул головой то ли отчаянно, то ли удрученно, а может, отгоняя легкую досаду на шурина, с таким небрежением относящегося к семейным реликвиям.

— Меч гораздо древнее. И не латинские это буквы, а старшие руны.

Царевич, продолжая укладывать седельный мешок, поднял одну бровь.

— Ну и что?

— А то, что меч выковали варяги, когда Руси еще в помине не было.

В глазах Ивана сверкнула смешинка, но он ее загасил, чтобы в рот не попала. Он не разделял чрезмерного почтения к воинским реликвиям, но горьким опытом был научен не перечить людям, которые его питают. Вот Михаил и гвардии капитан Акимов не надышатся на остро заточенную сталь, а он видит в ней лишь средство сечь людскую плоть, наносить кровавые раны. Никогда он мечи не жаловал. Луки и копья хоть для охоты годятся, топором деревья рубят, дома строят, ножом разделывают мясо для пропитания или вырезывают на дереве всяческие украшения. А меч из всех прочих орудий предназначен лишь для того, чтоб убивать себе подобных, даже тупые, усыпанные драгоценными каменьями державные мечи служат напоминанием о том, что могут совершить их более скромные собратья, когда державе надобно укрепить свою власть. При всех своих мечтаньях стать богатырем Иван втайне радовался тому, что до сих пор доводилось ему только обнажать меч в гневе или страхе, но ни разу он не пустил его в ход.

— Дай Бог им обоим подольше в ножнах оставаться, — пожелал Ворон, возвращая меч на место, и царевич подумал, что его тайные мысли слишком явно читаются на лице. — Ежели повезет, не понадобится тебе оружье в твоих странствиях.

— Аль его улыбка не оружье? — пошутила Елена-царевна, выступая из тяжелых двустворчатых врат.

Она сошла по черным базальтовым ступеням, опустила руки брату на плечи и глянула на него точь-в-точь тем взором, каким ее муж глядел на остро заточенные мечи. Что уж она разглядела в очах Ивана — никому не ведомо, но осталась довольна, обняла крепко брата и трижды по-русски расцеловала.

— Бог с тобою, береги себя и нас не забывай.

Иван подмигнул ей, как сестре, поклонился в пояс, как владычице, восседающей на черном троне в черной зале черных палат. Поклонился также властительному супругу ее, ведь он не просто любезный друг Миша, веселый собутыльник и добрый советчик, но и Михаил Чародеевич Ворон, князь Темного Леса, могучий волшебник и мудрец.

Супружеская чета долго стояла у ворот, провожая взором удаляющегося всадника, да и он все оглядывался на них, покуда черные фигуры не слились с чернотою внушительных крепостных стен. А когда оглянулся в последний раз, так резко натянул поводья, что Бурку едва не повалил.

В дальней дали, где стояли только что палаты Ворона, теперь клубился дым большого пожарища, но не шел столбом к небу, а стелился вдоль туманного горизонта раскинутыми крылами огромной птицы — черного ворона. Глядел Иван, не веря глазам своим, на то, как отделилось облако от тумана и, убыстряя лет, умчалось на юго-запад. Вместе с ним пропали и палаты князя Михаила.

А Иван двинулся далее, на восток. Поначалу послал несколько крепких словечек в адрес зятя Ворона — мог бы по-родственному и подбросить шурина к заветной цели, коли так легок на подъем. Но скоро остыл и сам же над своим гневом посмеялся. Хорош богатырь: штаны на печи просиживает, а его с удобствами доставляют к месту подвига!.. Вдобавок Ивану с палатами Ворона не по пути.

Отсмеялся и вновь начал проклятьями сыпать — в степи дождь пошел. Хорошо еще, что время распутицы не настало. Дождик мелко кропил Ивана, не переходя в проливной, покуда вся одежа на нем не отсырела, а после выглянуло солнышко и принялось парить — час от часу не легче!

То ли Всевышний играл над ним шутки, то ли мать-сыра земля оправдывала свое прозвание, но только на другой день дождь зарядил снова. И на третий. Теперь уж не только одежа, но и конь его, и сбруя, и провиант, и оружье так отсырели, будто он как был верхами, так и искупался в Днепре (иль в Волге, она поближе будет, но не менее полноводная).

Сил на то, чтоб сдерживать хляби своими чарами, у Ивана Александровича уже недоставало, запас бранных слов тоже исчерпался. Казалось, от этого дождя и мозги его отсырели, он лишь то и дело повторял себе под нос:

— Проклятье, ну и вонючая погодка! — и стряхивал каплю с носа.

Бурка, промокший до костей, выразил свое согласие прочувствованным хрипом.

Натянул Иван повод, дважды чихнул и высморкался. Капля опять висела на кончике носа, будто утвердив на него свои права. Да, погодка вонючая в полном смысле слова. Он учуял, что откуда-то смердит так, что аж тошно становится. Но не от него и не от коня. От Бурки шел запах, как от любого скакуна благородных кровей, вымытого под дождем. Сам же он только сегодня с утра искупался в чистом ручье. Ни воздух, ни вода не казались ему чересчур холодными, пока он не разделся донага, а после ничто уже не имело значенья. Дождь опять полил, и зубы Ивана после купанья стали выбивать частую дробь, но довольство чистотою телесной осталось.

Вдруг издали расслышал он звон копыт.

Всадники вырвались из дождя, как стрелы Перуна. Было их десятеро — обычный татарский арбан, — и понял царевич, что спасаться бегством поздно, а меряться силами бесполезно. Шашка запуталась в складках дорожного плаща, меча он долго нащупать не мог — видно, соскользнул куда-то под промокшим насквозь потником. И только вынул наполовину меч из ножен, глядь — шесть татарских стрел на него нацелились, три копья метят аккурат в каплю на носу, кривой турецкий ятаган грозно поблескивает совсем рядом с его шеей.

Но хуже всего — десять косоглазых рож с висячими усами повернулись к нему и скалятся, а вонища такая по всей степи идет, что хоть топор вешай. Напоенный дождем воздух тих, но татары и их нечесаные кони скачут с подветренной стороны, давая царевичу вкусить всю прелесть своей пресловутой нечистоплотности. Однако теперь не время нос морщить. Всадники неотрывно глядят на него, и ухмылки их становятся все шире, оттого что он со звоном вкладывает меч обратно в ножны.

Пуще всех веселился татарин с ятаганом, смех у него был какой-то лающий. Он неприятно шморгнул носом и сказал на ломаном, но вполне понятном русском языке.

— Фу, степь чистый был, теперь русский дух пришел.

Несмотря на смертный ужас, Иван удивился: как они могут что-либо учуять, кроме собственной вони? На смену этой мысли тут же подоспела другая: именно такого отклика ждут они от него, чтобы прибить на месте. А в третий раз подумал: да зачем им предлог, когда они и так на мясо его порубить могут. Будь они отрядом наступающего войска, он был бы уже покойник и меча б не успел коснуться, выбили бы его из седла стрелы.

А эти медлят чего-то...

В голове шло лихорадочное коловращенье, вот бы ему так же быстро соображать, когда в шахматы с отцом сражался. Правда, тут не резным королем из слоновой кости — подороже расплачиваться придется. Татары все еще держат его на острие луков и копий. Стало быть, надобно как-то им ответить, может, и раздумают убивать?.. Но чем ползать на брюхе перед этими свиньями, он лучше сам себе глотку перережет. А они за угодничество еще скорей его прикончат, ведь ни один татарин из Золотой Орды не станет уважать труса. Сердце бешено колотилось в груди, как еще татары не услыхали да не позаботились его утихомирить? Благо, капли дождя, стекающие с опушенной мехом шапки, скрывают ледяной пот на лбу.

Иван отвесил им поклон, но не лебезя, а с достоинством, потом поднял голову и улыбнулся открыто и приветливо, как мог. Сбитые с толку татары переглянулись и перевели раскосые глаза на десятника, а тот хоть тоже смутился, но получше сумел это скрыть.

— Привет тебе, багатур! — Иван постарался произнести это слово как можно отчетливей (скажи он «богатырь», кривой ятаган тотчас вонзился бы ему в глотку). — И вам, волки азиатские, чей нюх так остер, что учуял Русь на столько верст. — Он перевел дух, потому как дальнейшие слова решали, жить ему иль не жить на белом свете. — Особливо же при том, что дохи и шапки ваши из блохастых русских овец сшиты и воняет от них еще пуще, чем от меня.

Воцарилась жуткая тишина, покамест багатур переваривал услышанное и переводил его на свой язык. Иван прикидывал, сумеет ли быстро выхватить меч, чтоб дорого продать свою жизнь, ежели дело обернется к худшему. Коли удастся, кое-кто из этой своры уж точно пожалеет, что встретил его на своем пути. Но прикидывал лишь в уме: покуда есть выбор, лучше с места не трогаться.

И тут оглушил его хор лающего татарского смеха.

— Ты кто, русский невежа? — Гортанный голос десятника оборвал смех, ровно свечу загасил.

Избежав смерти один раз, вновь очутился Иван перед выбором: сказать правду, что явно не сулит ему ничего доброго, иль солгать и быть уличенным. Странно, что татары, считающие обман своим оружьем, такое значенье придают честности своих врагов. Нет, чтобы просто убить врага — так им надобно уличить его во лжи!

Наконец решил он, что все же вправе полагаться на неприкосновенность царского рода, и на сей раз ограничился гордым наклоном головы, который бы сделал честь самому хану.

— Иван Александрович, царевич Хорловский! Татарин одобрительно поцокал языком и перевел ответ. Иван немедля увидал в косых глазах блеск золота и серебра, потому ничуть не удивился следующим словам десятника.

— Карашо, князь Руси, будешь у нас гость. Потом решать, что с тобой делать.

Он пролаял несколько слов на татарском наречии, и всадники тут же убрали стрелы в колчаны, закинули луки за плечи. Двое татар с копьями стали по обеим сторонам Ивана и уперли острия ему в подмышки. Даже сквозь толстый кафтан ощутил он колотье в боках.

— Так поедешь! — приказал татарин и подчеркнул, в чем, по мненью Ивана, не было никакой надобности: — А то на аркан тащить.

Царевич глянул через оба плеча на длинные копья, на плоские бесстрастные лица, пожал плечами, насколько позволяли острые наконечники, и кивнул.

«Бок» — лагерь татар — растянулся по степи на целую версту. Огромные табуны, охраняемые приземистыми стражами на столь же приземистых конях, насчитывали по три лошади на каждого всадника, а то и поболе. И каждому полагалась отдельная юрта — круглая палатка черного войлока. Татарин жил там один, либо с семейством, либо с пленными — как пожелает.

Двое стражей не спускали с него глаз, кабы не дотянулся до оружья, и даже чуть приподняли на копьях над седлом, так что ехал он, привстав на стременах и широко раскинув руки, будто птичьи крыла.

Из подмышек его сочились тонкие струйки крови, стекая с кончиков пальцев. То, что не стонал и не кричал он, на копья вздернутый, быть может, спасло его от худшей участи. Не раз предупреждал учеников своих гвардии капитан Акимов: ежели возьмут тебя в полон татары — не кричи, не то они уж непременно захотят проверить, сможешь ли ты кричать еще громче. Иван позабыл капитанову науку, подобно всему, что не имело к его бытию прямого касательства, а вот теперь припомнил, особливо когда, вывернув руки, поволокли его над седлом да еще похваливать стали за выносливость. А Иван подумал себе: едва ль руки сломаны, просто вывихнуты, стало быть, ни к чему и шум подымать.

Спасибо кафтану да толстому плащу — он почти не чувствовал боли. От дождя не смогли предохранить, зато от тяжких ран уберегли: наверняка поранился легче, нежели когда на семнадцатом году впервые взял в руки бритву. Небось и кровь бы уж не сочилась, не падали б рубиновые капли на обглоданную конями траву, кабы не резвый аллюр Бурки.

Но давленье на подмышки все усиливалось, в ушах звон стоял от кличей татарских, посему Иван молил Бога, чтобы пытка поскорей кончилась.

Едва мысль оформилась в голове, как его отпустили, да так внезапно, что плюхнулся он в седло, больно ушиб копчик, и вырвалось у него словцо, какие всякому христианину пристало сдерживать, а не токмо плененному.

— Шутник, однако! — произнес на чистом русском хриплый голос, почудившийся знакомым.

Шутник иль нет, но повторяться Иван не стал. Ток крови постепенно возвращался в затекшее тело, и мнилось, будто кто на полном скаку бреет ему подмышки тупым топором. Бог с ними, с царапинами, много хуже, что мышцы онемели, теперь на несколько дней как пить дать превратится в пугало огородное.

Он проморгался, разгоняя перед глазами кроваво-красные круги, и увидал пред собой скуластую, косоглазую рожу, одна в одну со всеми остальными, что явились ему в сей злосчастный день, и все ж чем-то странно знакомую. Память ненадежная не подвела его на сей раз. Ивану частенько случалось вести долгие беседы с человеком и впрямую к нему не обращаться, поелику имени припомнить не мог. А тут, против ожиданий, не только лицо, но даже имя в мозгу отпечаталось...

Хан Золотой Орды Мангую Темир!

Татарин был одним из высоких гостей на первом, наиболее пышном и наименее успешном для сватовства хорловском пиру. Пригласил его царь Александр скорее из политических соображений, ибо никому, включая самих татар, не хватило бы ума надеяться, что одна из царских дочек предпочтет его большеглазым и белолицым христианам. Мангую был ему нужен, дабы показать неким белолицым и большеглазым, что царь хорловский имеет друзей не только среди христиан, стало быть, никому, кто осмелится бросить царю вызов, это даром не пройдет. Татарский хан понял его побужденья, как понимал, что восход солнца возвещает утро, а дождь является предвестником сырости, однако же приличия соблюл помылся и принарядился ради праздника.

Теперь он был в том же шелковом халате, видно, с того раза так его и не менял. Как бы в подтверждение его догадки, пахнуло в воздухе немытым телом. Халат персидский надел хан поверх чешуйчатой кольчуги, на нем теперь виднелось множество прорех и красно-бурых пятен засохшей крови. Кровь, несомненно, имела прямое отношение к Мангую Темиру, однако же, как справедливо подозревал Иван, вряд ли являлась его собственной.

В отличие от той, коей пропитались его рукава. Царевич услыхал, как треснул на нем кафтан, когда кланялся Мангую Темиру над лукой седла, по счастью, довольно высокой, а то бы нипочем не удержаться ему на хребте Бурки. Наверно, все же много крови потерял он — шибко голова кружится. Недаром Темир кликнул своих людей, и те, возникнув из ниоткуда, ссадили его с седла.

Покамест волокли в юрту, слышал он гортанные выкрики: видно, те, кто взяли его в полон, гневались, что добыча из рук уплывает, а Мангую Темир отвечал им по-русски:

— Скоты! Кто вам дозволил так обращаться с пленным?.. Смелость его испытать хотели? А ежели б после вашего испытанья не за что стало выкуп запрашивать?.. Вай! Прочь с глаз моих, покуда не лишился Великий Хан десятерых слуг!

Вослед за дробным топотом копыт воцарилась тишина, и царевич впал в полудрему, затмившую любопытство. Чьи-то пальцы схватили его за подбородок, поддерживая безвольно свесившуюся голову, повернули ее так и эдак, потом выпустили.

— Мы ведь с тобой знакомы, русский, нет? — вновь услыхал он голос Мангую Темира. — Ты из Хорлова. Царский сын. Помню-помню. В прошлом годе ты мне все вина в кубок подливал. А теперь глянь-ка на себя!

Иван возрадовался, что нету в степном лагере зерцал немецкого стекла. Коли уж татарину вид его не понравился, значит, не далеко ушел он от покойника. Колотье под мышками не проходило. Сдерживая стоны, призвал Иван на помощь все свое достоинство.

— Да чего глядеть? Удовольствие, думаю, не великое. Хан хрипло рассмеялся и ударил в ладоши. Оба звука болью отдались в черепе Ивана, но одной меньше, одной больше — не все ль равно? Зазвенела новая цепь команд, и где-то меж сном и явью осознал он, что внесли его во тьму юрты.

Никогда не мечталось ему побывать в хоромах татарских, но теперь он от слабости и против них не возражал. Юрта, куда поместили его, принадлежала, видать, самому ильхану, ибо размером была поболе, чем остальные в лагере, к тому ж на колеса поставлена, чтоб не разбирать, покамест лагерь кочует на другую стоянку. Посему внутреннее убранство не носило временного отпечатка, а было удобным на грани роскоши.

Его опустили на мягкие подушки. Появился старый татарин с кожаным мешком, почему-то напомнившим Ивану сундучок лекаря. Догадка его подтвердилась, когда старик, наклонив голову, изрек:

— Юки, врач.

Он осмотрел царевича, перебинтовал руки и грудь с быстротой и ловкостью, предполагавшей немалый опыт в обращении с колотыми ранами.

Либо Юки — главный лекарь их войска, либо личный врач самого Мангую. Во время перевязки он бубнил что-то себе под нос, и никакие расспросы Ивана не находили отклика: верно, «врач» — единственное русское слово в его запасе. По тону догадался Иван, что старик, в согласии с мненьем ильхана, недоволен действиями татарского дозора. Лекарь он лекарь и есть: даже когда неприятеля пользует, сердится на тех, кто заставил его заняться своей работою.

Видя, что продолжать разговор со старым Юки бессмысленно, Иван откинулся на подушки и не издал ни единого стона, пока врач накладывал повязки. В конце лечения он почувствовал себя настолько лучше, что даже запротестовал, когда поднесли ему пиалу кумыса, настоянного на горьких травах. Но с Юки не так-то просто было сладить. Отказ пациента он воспринял как вызов своей непререкаемой власти и, несмотря на отсутствие общего языка, дал царевичу понять, что лекарство можно и через воронку влить, но уж тогда придется царскому сыну расстаться со своим гордым достоинством.

Иван поразмыслил минуту-другую, потом, улыбнувшись, взял пиалу и осушил ее залпом.

Что уж там было в этой пиале, помимо кобыльего молока?.. Да только от питья его тотчас сморил сон. Когда вновь открыл он глаза (будто одно мгновенье промелькнуло), за полуприкрытым пологом юрты пламенело закатное солнце, а серого пасмурного полдня и след простыл. Иван похлопал ресницами, облизал пересохшие губы. Во рту ощущалось послевкусие кумыса, и хоть он никогда не питал слабости к этому кисловатому напитку, однако надобно признать, что кумыс очень бодрит.

Как всякого человека, очутившегося в незнакомом месте, одолело его любопытство. Он было начал обследовать юрту, но прервал свое занятье из опасения, что его застигнут за воровским промыслом, и уселся на подушки подумать, как быть дальше.

Из краткого обыска заключил он, что ильхан с небольшой своей ордою тысячи в три конников не подчиняется приказам Великого Хана, а кочует самостоятельно, как простой разбойник.

От гвардии капитана Акимова, а также из летописей почерпнул он кое-какие полезные сведения о татарах. К примеру, было ему известно, что в походы они берут женщин и детей, с тем чтобы сразу обживать захваченные земли. А в этой юрте не обнаружилось ни женской одежи, ни побрякушек, окромя тех, что были ценными трофеями. Из чего явствовало, что ильхан Мангую Темир слишком высоко занесся, коли дерзнул употребить три минганана ханских воинов для личного обогащенья. Великий Хан наверняка не ведает о такой дерзости. А ведь ильхану, поди, известно не хуже летописцев, смакующих кровавые подробности, каковы наказания в Золотой Орде: помимо суровости и жестокости, они весьма долги и мучительны.

Кто-то хлопнул пологом юрты, на миг впустив в нее теплый солнечный луч. Свет был уже не розовый, но оранжевый и заполнил весь обращенный к югу проем. Вошедший был достаточно высок для татарина. Он пригнулся под пологом и начал оглядываться по сторонам, будто ожидал застать Ивана где угодно, только не на ложе. Но ежели это и удивило высокого татарина, то виду он не подал. Лишь приветственно сложил руки на уровне лица и отбарабанил по-русски, явно затвердив речь наизусть и не понимая, что говорит:

— Вставай, Иван рус Хорлов, ильхан Мангую Темир, посланник Великий Хан Одегей, зовет за свой стол.

Благодаря хлопотам старика Юки Иван настолько окреп, что нашел в себе силы рассердиться. Какой-то степной разбойник смеет отдавать ему, царскому сыну, приказания, да еще с нарочным, который и поклониться-то по-людски не умеет. Однако, учитывая рост и полное вооружение татарина, Иван рассудил, что с него и таких знаков уважения довольно. Могли ведь и к хвостам коней привязать, а они подлечили да еще на ужин приглашают!

Правда, конские хвосты наверняка еще впереди, коли царь Александр заартачится и не пожелает платить выкуп за пленного сына. Ильхан как раз из тех, кто не усомнится поддержать славу о жестокости своего народа, отправив царю в дар ухо либо палец драгоценного сынка. Содрогнулся Иван и попытался выкинуть из головы подобные мысли. Правда, в этом не помог ему вид двух татар, что перед самой юртой сносили головы дюжине овец. С таким же успехом они и ему голову снесут — можно не сомневаться. Хоть и удостоверился царевич, что мясо на столе ильхана будет свежее, но аппетиту ему сие не прибавило.

Новая юрта оказалась такой же просторной, как жилище Темира, а то и больше, потому что предметы обихода сдвинули тут на одну сторону иль расставили вдоль стен, освободив тем самым пространство для трапезы. Обстановка была нехитрая: подушки для сидения и низкие столы, а верней, простые доски, положенные на ящики, хотя и накрытые кричащими, но очень дорогими тканями — от ковров ручной работы из мусульманских стран до тончайших шелков из далекого Китая. Золотые нити мягко посверкивали при свете множества свечей. Ни один подсвечник по виду не повторял другого. Да и вообще, каждый предмет в этом черном шатре отличался от прочих либо формой, либо возрастом, либо происхожденьем.

У Ивана-царевича волосы дыбом встали, как подумал, сколько царств, империй, городов и деревень разграблено, дабы свезти все это сюда. Цена такой роскоши измерялась не золотом иль серебром, но реками пролитой человеческой крови.

— У-у, наш русский гость! Проходи, садись с нами. Ешь и пей вволю!

Ильхан Мангую Темир сделал ему знак рукой с зажатым в ней кубком. К облегчению царевича, кубок был простой, вытесанный из дерева, а не облитый серебром череп, какой он ожидал увидеть. На столе не было черепов, а под столом пленников, что поддерживают его спинами (слыхал Иван и про такой татарский обычай). Кажись, ужин обещает пройти мирно, когда б не мысль об участи прежних владельцев ценностей, столь небрежно разбросанных повсюду, да о других, не столь мирных трапезах.

За столами восседают тридцать три татарских чина — командиры тысяч, сотен, десятков. Все в надраенных кольчугах, каждая чешуйка отражает пламя свечей, как зерцало, а поверх кольчуг слепящие многоцветьем халаты. Все закаленные косоглазые воины, коварнее котов, бесстрастнее абака, жуткие в своем величье...

Ежели не считать запаха, что разит от них. Он зачеркивает величье и оставляет одну только жуть. Иван-царевич твердил себе, что он лишь гость, но быть гостем Божьего Бича[1] означало, что тебя терпят здесь из милости, и милость эта в любой момент может смениться гневом.

В юрте, обращенной к югу, он сел по правую руку Мангую Темира и тут же вспомнил одну полезную истину из множества усвоенных от гвардии капитана Акимова: не присуще человеку долго мучиться страхами — либо оправдаются, либо пройдут. Вот и теперь, видя, что татары вроде не думают насилие к нему применять (раны залечили, в юрту лучшую определили, за стол с собой посадили), царевич заметно приободрился и решил: дают — бери.

Знал он и правила беседы с татарами: никогда не спрашивай их, откуда, куда, сколько, а уж тем более — когда. Оттого-то беседа и не клеилась, сами хозяева словами перебрасывались неохотно и, казалось, обдумывали каждое слово, прежде чем вымолвить. Причина тому проста: ни один из них, кроме, пожалуй, ильхана, не знал, много ль понимает Иван из их языка. Как ты пред ними ни притворяйся, что сидишь чурбан чурбаном, но для таких умудренных обманщиков разница между словом и делом, что расстоянье от солнца до луны.

Из всех лишь Мангую Темир уделял внимание гостю, да и то разговор шел о материях второстепенных, а именно: достоинства Иванова коня, лечение доктора Юки и — что уж совсем странно, как-то по-русски — жалобы на ненастную погоду. Еще говорили о еде, когда рот не был занят этой самой едой, и царевич втайне радовался, что может похвалить ее от души.

Да, мясо несчастных, заколотых на его глазах овец понравилось ему на вкус. Подавали его во всех видах — и жареное, и тушеное, и вареное, и даже сырое. Последнее нарезали тонкими ломтиками, а к нему поставили чан с острым ароматным соусом. Из чана торчала труба, так что соус как бы образовывал вкруг нее крепостной ров с булькающей жидкостью. В трубу насыпали тлеющих угольев, и соус медленно томился на них. Облюбуешь кусочек — накалывай на вертел, жарь в трубе до нужной кондиции, макай в соус и ешь с овощами иль рисом, как тебе по вкусу.

К этому блюду татары придумали игру: у кого ломоть мяса с вертела соскользнет, тому пить по чаше кумыса за здоровье каждого сотрапезника.

Веселье в юрте пошло без удержу. Иван не стал своего позору дожидаться, спросил разрешенья удалиться, сославшись на боль в груди и слабость. Те, кто понял, что он сказал, смерили его презрительными взглядами: куда, дескать, недоростку русскому до татар, до второго Бича Божьего! А Иван даже бровью не повел, хоть одному Богу известно, чего ему это стоило.

Ильхан Мангую отвел глаза от девяти полных до краев пиал с кумысом и в тот же миг уронил кус баранины в глубь шипящего чана.

— Решился я, Иван-царевич... — проговорил он заплетающимся языком, ибо утерянный кусок был уже не первым, — тебя отпустить. Я русских знаю, непокорный народ. Ну, приставлю к тебе стражу — все равно ведь либо сбежишь, либо убит будешь, а я так и так в проигрыше останусь. У меня каждый человек на счету, не могу я людей на твою охрану отвлекать. Так что волен ты ехать на все четыре стороны... — Узкие глаза Темира чуть расширились, и он зычно рыгнул. — Хоть завтра. А нынче остался бы все же: вон сколько еще не допито-не доедено.

Иван низко поклонился. И как не быть благодарным, когда, словно пудовую ношу, сбросил он с плеч думы о побеге. И все ж недоставало ему легкости, чтоб вновь нагружаться кумысом да бараниной.

— Благодарствую, ильхан, — молвил он учтиво. — Не обессудь — ноги не держат... Желаю тебе и твоим людям доброй ночи и ясной головы с утра.

Мангую опрокинул шестую пиалу.

— И тебе того же, царский сын. Живи, покуда снова к нам не попал. А то, может, и решимся — пойдем ордой на твой Хорлов.

Взрыв хриплого смеха огласил юрту. По выраженью плоских лиц понял царевич: не угроза это — злая пьяная шутка — и потому счел возможным тоже хохотнуть. Затем удалился в отведенную ему юрту, лег и лежал недвижимо, покуда силы не начали возвращаться в бренное тело.

Наутро проснулся он с привкусом кислого молока во рту, что сразу напомнило ему о застолье ильхана. Снаружи еще клубилась желтовато-серая дымка, предвещающая рассвет, однако лагерь был уже на ногах — не иначе снимаются татары с места. Юрты как по волшебству исчезали в маленьких мешках: сперва войлочное покрытие сворачивалось в тугую скатку, затем складывался плетеный каркас. Ивана никто не потревожил в эту ночь — ни владелец юрты, ни стража, ни сны, ни даже расслышанный сквозь дрему топот копыт: он лишь приподнял голову, убедился, что вставать еще не пора, и снова заснул.

А конь-то, видно, недаром прискакал, от его топота и пошла в лагере суматоха. Первые отряды уже тянулись на восток — десятками, по татарскому обычаю. Увидал Иван упряжку в две дюжины быков, верно, для того, чтобы тащить юрту на колесах, и начал одеваться с той поспешностью, какую могли позволить занемевшие суставы и шум в голове. Кафтан его был изрезан в клочья либо самим ильханом, либо по его наущенью, а на груде лохмотьев лежал новый, из алого бархата, с опушкою из черно-бурой лисицы, расшитый толстой, но мягкой на ощупь золотою нитью.

В новом облачении выскочил Иван из юрты, как раз когда быки стронули ее с места, и принялся с любопытством наблюдать за неуклюжими движеньями. Да так засмотрелся, что не заметил, как подвели ему коня.

Подвел тот самый десятник-багатур, что захватил его вчера в полон. Плоское лицо ничего не выражало, но в глазах-щелках горела ненависть: мало того, что отпускают пленника без выкупа, хоть бы проклятьем наградили в дорогу! Иван попросту улыбнулся, когда тот швырнул ему поводья.

— Как на Хорлов приду, — не отказал себе татарин в удовольствии напутствовать Ивана, — сам тебя на кол посажу. — Развернул коня и умчался, вздымая пыль.

Но более никто в лагере татар не удостоил его и взглядом. Мангую Темира что-то не видать. Небось уже скачет по степи да молит своего бога, чтоб конский галоп отдавался потише в отяжелевшей голове.

Иван-царевич стоял и глядел до тех пор, пока не разобрали все юрты и последний отряд всадников не устремился навстречу восходу. Затем трижды перекрестился и прочел благодарственную молитву по случаю счастливого избавленья. Стреножив Бурку, дабы не ускакал без седока, порылся Иван в седельном мешке, нашел скатку с постелью и завалился спать на смятой траве.

Проснулся он, когда совсем уж рассвело, и почувствовал, что на свежем воздухе лучше отдохнул, чем за всю ночь в душной юрте. До завтра он решил не продолжать путь: соседство татар его не устраивало, пусть подальше отъедут. Какой бы приказ ни привез им ночной вершник, он не желает участвовать в его исполнении. Однако день безделья — пропащий день, а их у него не так уж много осталось. Еще год назад он и думать не думал, что время станет его подпирать. А теперь прозрел, особливо после недавнего приключенья: покуда не предоставит он хорловскому престолу законного наследника, нету у него в запасе лишних дней.

День, хоть и праздный, минул скорей, чем он ожидал. Да и не совсем праздный: нашел-таки Иван, чем себя занять, объехал верхом весь татарский бок, проверил, так ли он велик, как поначалу ему казалось, и потратил на то не один час. Чудно, непривычно ехать не в одну сторону, а еще чудней очутиться в том месте, откуда начал. Делать боле было нечего и смотреть не на что. Татары увезли с собой все до последней булавки, до гребешка, ножа сломанного и того не оставили.

Когда наконец пустился он в путь по следу татарской конницы, то ехал не торопясь. Однова в жизни довольно быть поднятым на копья. Но несмотря на осторожность и даже робость, подъехал Иван к новому становищу Мангую Темира быстрей и внезапней, чем хотел.

Еще издали увидал он дымки, вьющиеся над унылой степью. Странные дымки для костров больно густые, а до пожарища не дотянули. Екнуло сердце у Ивана и пожалел он впервые, что не последовал совету матушки. Ведь говорила сердешная: наденешь кольчугу, так она тебе и не пригодится!

Осадив Бурку, перевел он дух и сказал себе, что уж на сей раз Господь Бог посылает ему настоящее испытание. На всяк случай приготовил меч и шашку, лук со стрелами да ослабил щит, привязанный за спиною. А заместо плетки взял в руки палицу, отвязав ее от седельной луки. Потом дал себе время поразмыслить, как быть дальше. Выбор не то чтоб велик: ехать вперед, на месте остаться иль поворотить вспять. Вперед боязно, стоять глупо, но меньше всего хотелось труса праздновать. Вздохнул Иван-царевич глубоко, так что в горле запершило, да и поехал навстречу судьбе.

Легкий ветерок, гулявший над степью, вдруг утих, ровно мать-сыра земля дыханье затаила. Лишь нарушали тишину стук подков да сердце Ивана, ухающее им в такт. Палица на ремне, вкруг запястья обмотанном, всей тяжестью к земле тянула. Может, через минуту-другую в ход ее пустить придется. Старые сказки учили терпенью и доброте к людям, но ни один богатырь не отказался еще от доброй битвы. Знать бы, что детские мечты о подвигах ему поперек горла станут!

Конский топот оглушил его. Царевич прикрылся щитом, занес палицу и содрогнулся, глядя на усеянное шипами навершие.

Пятеро татар подскакали к нему на диком галопе, он успел обменяться с ними двумя-тремя ударами, и они исчезли, как не бывали.

Бурка попятился, взвился на дыбы, загарцевал на задних ногах: не терпится чалому в битву, тогда как хозяин всеми силами тщится ее избежать. Иван осадил коня на четыре ноги, оглянулся: всадники уж далеко. Чудеса творятся на вольном свете: пятеро татар встретили в степи одного русского и пустились наутек, отбиваясь лишь для того, чтоб дорогу себе расчистить! В краткий миг стычки успел Иван разглядеть слепой ужас в узких глазах. Ему тоже не улыбалось встретиться с тем, кто нагнал на них такого страху, ведь известно, что татары трепещут пред Великим Ханом, пред громом небесным и боле ни перед кем.

Но давши слово, держись: решил вперед ехать, так отступать не след, что бы тебя там ни ожидало. А как встретишь врага лицом к лицу и увидишь, что тебе с ним не совладать, тогда и беги вслед за татарами.

Степь, черным дымом подернутая, уже не была такой пустой и плоской, как ранее. Повсюду камни, обломки, насыпи, рвы, будто великан какой в одночасье всю ее перекопал. Теперь тут сколь угодно мест для укрытья и засады. Царевич почувствовал знакомую тяжесть в груди, и сердце затрепетало пойманной птицею. Татар поблизости не видно, а ему все ж ясней ясного, что едет он прямо в расставленный силок. Вдруг всхрапнул конь, заупрямился. И царевич не стал его за то винить, как увидал впереди всю орду Мангую Темира — три тысячи убитых татар.

Никакие то не рвы и не камни, а мертвые тела. Лежат, ровно пахари на поле отдыхают. Иван вертел головой, пораженный не меньше своего неподвижно застывшего коня. А колосья на поле том — не что иное, как бессчетные стрелы с ярко раскрашенными наконечниками. Ими-то да еще ногтями умирающих и перепахана скрозь земля, обильно кровью политая. А дым идет от обгоревшего каркаса юрты на колесах. Стелется над степью, напоенный дурманным запахом горящего конского волоса. Вот тебе и памятник множеству спаленных городов.

При виде жуткого сего зрелища Иван почувствовал...

Да ничего он не почувствовал.

Никогда прежде не видал он смерти, даже средь близких и друзей. Не присутствовал и на казнях, что устраивались в царстве отца крайне редко, лишь в назидание. Оно конечно, татары — исконные враги Руси, но хоть о Мангую Темире, зарубленном на полном скаку, мог бы пожалеть, ведь хан оказался к нему беспричинно добр, иль о смерти лекаря Юки, только вечор врачевавшего его раны... Но три тысячи!.. Этакое разве умом охватишь?

Да уж, подумал он, коль убивать, так тысячами. Тогда никто и убийцей не назовет.

Но ведь и впрямь не убийство это, а кровавая битва, о каких былины слагают при дворе царей и князьев. В крестьянских-то сказках ни слова о них не сказано, а отчего?.. Ведь ежели мечом рубануть, кровь, она у всех красная, и у князя, и у мужика. Хоть лица знатного роду и не желают этого признать, а мужиков, однако, в солдаты отдают.

Он сглотнул ком в горле, к носу платок прижал и возблагодарил Бога — Отца ли, Сына, Святого ли Духа — за то, что сразу направил его вослед татарам. Худо б ему пришлось, кабы подъехал суток через двое, когда сюда слетятся мухи да воронье да набегут волки на непогребенную мертвечину.

Кто ж это был?.. Невысказанная мысль гремела в мозгу, будто игральная кость в стакане. Кто ж так разложил трехтысячную орду в открытой схватке?.. Друг ли, враг ли, стоит ли встречаться с ним?

— Кто ж это был? — повторил он вслух.

Бурка прядал ушами — какой еще с коня спрос? Иван-царевич приподнялся на стременах и прокричал на все мертвое поле:

— Коли есть тут жив человек — отзовись, кто побил Мангую Темира и все войско татарское!

Никто ему не отозвался, только острый наконечник копья ткнулся в плечо и кровь заледенела в жилах. Вытянул Иван вперед пустые руки и лишь тогда посмел оглянуться. Десять богатырей позади стояли — мечи наголо, копья наперевес, стрелы на тетиве.

Старший отсалютовал ему копьем да и наставил острие в шею, пониже подбородка.

— Все это войско побила государыня наша, Марья Моревна Прекрасная Царевна. Сейчас мы тебя пред светлые очи представим.

— Ну валяйте, — отвечал Иван и царственным жестом отвел упертый в горло наконечник.

Эх, братцы мои, мысленно обратился он к Соколу, Орлу и Ворону, сказывали вы мне, что встречусь я с этой царевною, да не сказывали где, и когда, и как!..

Глава 6

О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ВСТРЕТИЛСЯ С МАРЬЕЙ МОРЕВНОЮ, И О ТОМ, ЧТО УЗНАЛ ОБ УШАХ ДА КЛЮЧАХ.

Взяв под уздцы Иванова коня, воины повели его не скрозь поле битвы, а в обход, чему он был несказанно благодарен, ибо насмотрелся предостаточно. На поле выходили ратники, собирали стрелы, сабли и прочее орудие — татарам оно теперь без надобности. Небось и раненых добивают, подумал Иван и содрогнулся от мысли своей, но, приглядясь, понял, что и добивать-то некого. От урагана стрел, что обрушился на татарскую рать, остались на поле одни мертвецы.

— Знатно побилась ваша государыня, — заметил он капитану стражи.

Седовласый воин глянул на Ивана, и легкая усмешка тронула губы его. И прочел царевич в той усмешке, что немало пленных перевидал на своем веку старый ратник, и все желали подольститься к победителям.

— Каков супротивник, такова и битва. Ни один государь не попустит посягательства на свои земли.

— Да, но три тысячи татар...

— Так точно. — Ему, видать, странно показалось, что кто-то сомневается в доблести Марьи Моревны. — Было три тысячи.

Иван решил оставить этот разговор. Пожалуй, тут его никто не поймет. Под такой стражей он чувствовал себя уютней, нежели в татарском окружении: эти, по крайности, не подымают его на копья. Он старательно отводил глаза от трупов, но великие усилья нужны, чтоб не глядеть, на что идут некоторые лучники, дабы вызволить свои стрелы.

Гораздо более приятное зрелище представлял собою военный лагерь из белых полотняных шатров. Но необычным было его местоположение. Гвардии капитан Акимов, выказав изрядное упорство, сумел-таки втолковать ему кое-что о правилах ведения войны, о фураже, провианте, диспозиции войска и обозов на марше. Нудное ученье: Иван предпочитал описания витязей в сверкающих доспехах да гордых скакунов, что ржут, прядают ушами, трясут гривою, не думая о том, кто чешет ее и холит, и никогда никого не лягают и не кусают, разве врагов. Мало что засело в голове у него из той науки, но одно усвоил он крепко: лагерь и поле битвы должны отстоять далеко друг от друга, с тем чтобы вражий дозор ненароком не прорвался к нему и не оставил войско без продовольствия, свежих коней и ночлега. А белые шатры с золочеными наконечниками, гордо выставленные на самом краю поля были знаком либо неосмотрительности и незнания правил войны (хотя очи его лицезрели обратное), либо надменного презренья к сим правилам и уверенности в собственном превосходстве (тоже едва ли, ведь лагерь вдвое меньше татарского бока), либо такой предусмотрительности со стороны Марьи Моревны в подготовке своих баталий, что ни о каких вражьих дозорах и речи быть не могло.

Судя по тому, что сталось с татарским войском, именно в третьем и состояла истинная причина.

Ивана подвели к шатру поболе и покраше остальных, и покамест капитан ходил докладывать, царевич порядком оробел. Бахромчатые украшенья шатра сияли золотом, флаг из чистейшего шелка трепетал свежими красками, будто волны Окиян-моря.

Вышел из шатра челядинец с золотым кубком, подал Ивану-царевичу напиться, в кубке том не кумыс, не квас, а пиво золотистое, какое, верно, еще варяги, предки его, на застольях своих пивали. Ничто, как пиво, не утоляет жажды, не снимает усталости. И подивился Иван тому, что выполнили его желанье невысказанное. Поднял он кубок и, обращаясь к шатру, провозгласил:

— Твое здоровье, Марья Моревна, Прекраснейшая из Царевен всея Руси! — А после поднес кубок к губам, залпом осушил его и вернул слуге.

Из шатра послышался смех, удар в ладоши, и Марья Моревна предстала ему во всей своей красе.

Иван враз дышать позабыл, кровь бросилась из сердца прямо в голову, загрохотала в висках бесовскими барабанами. Ежели и подпал он под колдовские чары, то не было никакой охоты от них освобождаться. Марья Моревна улыбалась ему, стражники смешливо переглядывались, но не до обид было теперь Ивану-царевичу.

То, что сказывали ему про Марью Моревну, и рядом с правдою не стояло.

Она, без сомненья, Прекраснейшая из Царевен всея Руси, но нет таких слов ни в одном языке, что могли б воспеть красу ее. Она как драгоценная икона из серебра и злата, алмазов и сапфиров. Нет, скорей как небо и снега матушки-Руси. Коса, которую во время битвы, наверное, прячет она под шелом, теперь выпущена и покоится на вороненой стали доспехов, сверкая золотом полуденного солнца. Девичья кожа не обветрилась в ратных делах, лишь чуть позолотило ее солнце своим свежим румянцем. Очи вместили всю глубь синего моря, и горят в них искорки снегов российских. И хоть высока она и статна и поступь у ней горделивая, царская, а улыбнется — и тает величье это перед теплом желанной и любимой женщины.

Глянул на нее Иван-царевич и понял, что погиб.

Дружинники ее были с Иваном весьма обходительны, но Марья Моревна, видя наставленные на него копья, сурово сдвинула брови и промолвила:

— Этот человек — не мой пленник.

— Твой, царевна. — Иван низко поклонился ей с седла. — Краса твоя в полон меня взяла, сразила, как никакие копья и мечи сразить не смогут.

— Будь здоров и богат на множество лет, царевич, — улыбнулась Марья Моревна на льстивые его речи. —Далеко ль путь держишь? И что тебя гонит — воля аль неволя?

Усмехнулся Иван, вскинул голову, дабы краса Марьина глаза не застила, и ответил со свойственной ему дерзостью:

-Добрый витязь, прекраснейшая, против воли с места не тронется.

— Рада слышать. — Всевидящие серо-голубые глаза пристально его разглядывали (недаром говорят, она колдунова дочь). — Ну, коли спешки нет, оставайся, вкуси со мною хлеб-соль.

Прекрасная царевна, видно, осталась довольна осмотром, а об Иване и говорить нечего — тут и дочерью колдуна не надо быть, чтоб понять, как он очарован.

— Заходи в шатер, — добавила она сладкозвучным голосом, — гостем будешь.

Покуда был Иван гостем в шатре Прекрасной Царевны, никто их не беспокоил: сразу смекнули все в лагере, что многое обговорить им надобно. Гостевал он два дня и две ночи, а уж сумел ли за то время отдохнуть — то его с Марьей Моревной дело.

А как увидали доблестные ратники вновь свою государыню, вмиг поняли, что очарована она не меньше Ивана-царевича. Да и сама царевна с этим признаньем не помедлила — призвала духовника и велела тотчас по возвращенье в палаты спроворить брачный обряд подобающей пышности. После чего объявила своим воинам, что поход против татар подошел к концу. Правда, многие остались при мнении, что не столь благодаря победе над ордой Мангую Темира, сколь оттого, что государыня нашла себе более душевное занятие.

С тех пор как Марья Моревна унаследовала отцовский жезл и владения, духовником ее стал протодиакон Сергей Стригунов. В исправлении сей нелегкой должности утешался он тем, что, как известно, ни сама государыня, ни покойный отец ее никогда не употребили своих чар во зло. Потому-то всякую волю ее исполнял он с должным усердием, а нынешнюю и с большой охотою исполнил. Протодиакон был мудр и уважал царевну как за смелый нрав, так и за то, что при ней можно не опасаться за свою голову, и никогда не читал ей нравоучений о выгоде той или иной партии, о благоразумии той или иной военной кампании. Его порадовало решение государыни остепениться, хотя в том, что отныне станет Марья Моревна доброй женою и матерью, он изрядно сомневался, в чем опять-таки выказал немалую свою мудрость.

С наирезвейшими тройками были разосланы приглашенья на брачный пир, а допрежь всего Ивановой родне в Хорлов, а также сестрам его со мужьями (тут Марье Моревне пришлось потрудиться, покуда разузнала, где они ныне обретаются). Не столь любезные послания отправлены были великим князьям Новгородским и Киевскому: в них наряду с приглашеньем содержался намек поумерить свою жадность до чужих земель.

Свадьбу сыграли на славу. Невеста недаром именовалася Прекраснейшею из Царевен всея Руси — на пиру почитай вся Русь и побывала. Великие князья новгородские Борис и Павел Михайловичи явились бок о бок на белых конях. У каждого опаска была оставлять брата без присмотру, да и пировать в одиночку в этакой компании неуютно.

За одним столом с ними сидел великий князь Юрий Владимирович. Всю дорогу от самого Киева думал да гадал он, что ж за жену обрел себе наследник хорловский. Про Марью Моревну, богатырку, предводительницу огромной рати, всякий слыхал, но полагали, что это больше сплетни досужие, к тому ж наверняка она девка-перестарок, которую и в жены-то никто не берет, вот и повелела распускать слухи о своей красе и доблести — авось какой завалящий муженек и сыщется.

А на поверку иначе вышло. Царь Александр с Людмилой-царицею и главным управителем Стрельциным прибыл в тот же день, что и дочери его с мужьями. Долго не смолкали меж их разговоры и смех, порой сквозь слезы. Царь не мог налюбоваться на невестку, а одним глазом косил на рать ее могучую, что раскинулась лагерем на лугу позади царевнина терема. Стоило же Марье Моревне отлучиться, бежал к окну да тянул за собой Дмитрия Васильевича и вместе втихомолку потешались они над скрежетом зубовным князя Киевского.

В памяти Ивана свадебные торжества расплылись одним ярким пятном. Бессчетные благословенья и пожелания, аромат свечей и ладана, посверк золотых кадил, сладкие песнопения, воспаряющие под купол церкви, и чистый дискант иеромонаха Нафанаила, и густой, забирающий за живое бас архимандрита Владимира. Но крепче всего запомнились Ивану теплая рука Марьи Моревны и непривычная дрожь в голосе воительницы, когда отвечала она «Да». И глаза щипало не только от ладана, и холодило пальцы тяжелое кольцо червонного золота — еще от прабабки осталось, а отец привез его из Хорлова и вручил Ивану, радуясь, что наконец-то нашлось ему применение. Теперь оно сияет на пальце Марьи Моревны, она же взамен надела ему свое, фамильное.

Остальное проходило так же, как на недавних сестриных свадьбах, с тем только отличием, что не они, а Иван удалился в разгар веселья и на сей раз он был не источником, а предметом тех грубоватых шуток, коими принято на Руси осыпать молодых.

И не видал Иван, как истощились шутки и смех, еда и питье, не для него они были предназначены. Ему с Марьей Моревною уготованы были полумрак опочивальни, чаша со свадебным напитком, тишь, нарушаемая жарким дыханьем, и сладкий сон в объятиях друг друга.

Марья Моревна взлетела по ступеням терема, задержалась наверху, чтобы снять латные рукавицы и шлем, растворила широкие двустворчатые двери, кивком ответив на поклоны стражников, и взошла к мужу.

Иван-царевич разглядывал карты в библиотеке — проследил по ним свой путь из Хорлова и убедился, что либо составители были пьяны в дым и в картах напутали, либо он должен был провести много больше дней в седле Бурки. Правда, по дороге заезжал он к зятьям-чародеям, чьи палаты недели на месте не постоят, так что, может, и зря грешит он на картографов. Лишь только дверь распахнулась, Иван рывком поднялся — обнять жену.

И угораздило же его влюбиться в одночасье!.. Или чьи-то чары тому виною? Да нет, скорее следует он семейному обычаю, ведь и Катя, и Лиза, и Лена, и сам батюшка признали своих суженых с первого взгляда и ни разу в том не усомнились. И он, видно, такой же однолюб: уж три месяца женат, а каждое утро просыпается и не верит своему счастию.

Он крепко поцеловал жену и, только выпустив из объятий, с удивленьем заметил доспехи ее и меч. Протянул руку и погладил тонкую, искусно сплетенную кольчугу.

— Хороша кольчужка, да не на женский стан. — Иван помолчал немного и задал жене вопрос, который уж давно занимал его, да недосуг было спросить: — С чего, скажи ты мне, Прекрасная Царевна сама войско свое водит, а не поручит это дело мужчине? Ведь сколько славных воинов ныне отпущены со службы императора византийского.

— Они за мзду служат, а я... я свой долг понимаю перед людьми да перед батюшкой, царство ему небесное. — Марья Моревна перекрестилась. — Он земли свои, народ свой на меня оставил, посему не кто-нибудь, а я сама защищать и оберегать их должна... — Улыбкою она смягчила свой чересчур торжественный тон.Ну, ответила я на вопрос?

— Наполовину.

Марья Моревна со стоном закатила глаза, и пальцы нежно зарылись в золотистые кудри мужа. А он, обнимая ее одной рукою, другой налил ей березовицы. Марья задумчиво пригубила, не сводя с него глаз. Потом отставила чашу, подошла к двери и заперла ее на ключ.

— Помоги-ка мне, Иванушка, снять это неженское облачение, а уж потом, коли захочешь, спрашивай.

Прошло довольно много времени, прежде чем Иван отпер дверь и, облокотившись на нее, вымолвил:

— Так что насчет моего вопроса? Марья Моревна зашнуровала рубаху из оленьих шкур, что надевала под кольчугу, и вздернула бровь.

— Знала я, что и в этом ты будешь настойчив. — Она села, закинула ноги в сапогах на низкий столик. — Так ведь ты и задал мне его только наполовину.

— А где ты воинскому делу обучалась?

— Кой-чему у отца, да и учителя у меня были знатные — из Византии, да из халифатов, да из татарского ханства.

Царевич недоверчиво покачал головой, но сомнений своих вслух высказать не посмел.

— Ладно, душа моя, не серчай. Спрос — не грех. Марья Моревна залпом допила остатки березовицы.

— Аль я не вижу, что расспросы еще не окончены? Где-то в славной твоей головушке засело коварное «но». Иван захохотал, даже в ладоши прихлопнул.

— Ай да женушка! Ай да умница! Ну догадлива! А с чего это, скажи, батюшке твоему вздумалось обучать дочь ратному ремеслу?

— Матушка моя умерла, произведя меня на свет, а отец был не из тех, что вдругорядь женятся. Сказывал, был, дескать, счастлив с одной женою, как не заслужил того, посему не опорочит ее память изменою. Так и остался без наследника. А когда я малость подросла, то выучилась у него и царством править, и войском командовать, как ни один мужчина. Почему бы нет? Кажись, жена у тебя не дура бесталанная.

— Куда там! — подтвердил Иван, вспомнив, какая участь постигла татарскую орду. — И с кем теперь драться надумала, коль цельными днями ученья проводишь?

— От тебя не скроешься, — усмехнулась Марья Моревна. — Думаю закончить дело, начатое в день, когда мы встретились.

— Опять татары?

— Все то же войско Темирово. Ты и сам подметил, что набеги их не завоевательские, а разбойничьи. Иван-царевич кивнул согласно.

— Так вот, прав ты был. Ильхан полтумена себе оттягал, пять тыщ татар. Три я побила, и знаю, где две остатние. Не нынче завтрева тут будут. И уж тогда... — Марья Моревна сжала кулаки, — тогда я сполна отплачу за милости, моим городам оказанные.

— И этих убьешь?

— Что ж еще с ворогом-то делать?

— За три месяца пять тыщ убитыми?!

У Ивана дрогнул голос. Что б ни сотворила женушка, любовь его к ней никогда не иссякнет. Да и права она, ежели поразмыслить. Дай татарам волю, они камня на камне тут не оставят. А как узнает Великий Хан, что сталось с ордой Мангую Темира, сто раз подумает, прежде чем вновь посылать войска на Русь.

Так уговаривал себя Иван, силясь позабыть о кровавом побоище, коему стал свидетелем.

— Я с тобой! — выпалил он.

Марья Моревна отказно головой помотала. Иван выпустил воздух через ноздри и про себя выругался, сознавая незавидное свое положение. Положа руку на сердце, никакой он не богатырь, и в резне участвовать ему поперек горла. Однако ж куда это годится: баба воюет, а мужик на печи сидит!

— Свет мой, Иванушка, — увещевала Марья Моревна, — думаешь, не знаю, что тебя гложет? Знаю. Но встретились мы с тобою, когда начала я эту рать, и чует мое сердце: когда окончу ее, потеряю тебя.

Она коснулась руки его дрожащей — не от холода и страха, а от гнева и гордости: ему легче умереть, чем прослыть трусом.

— Предчувствия эти у меня от батюшки покойного, он тоже все наперед знал и никогда не обманывался. Давай условимся, друг сердешный: на сей раз ты останешься тут, подале от очумелых коней да шальных стрел, — так мне спокойней будет. А в другой раз ты войско поведешь, а я останусь в терему тебя поджидать да на пяльцах вышивать. Улыбнулся Иван, да невесела улыбка вышла.

— Ладно, уговор. Но я вышивать не стану — не жди.

— Что ты, Ванюша, — рассмеялась Марья Моревна. — Твое дело царством править, за порядком надзирать. Будь хозяином, одна только просьба...

— Слушаю.

— Покамест это мой народ, не твой. Коли будешь править по-доброму, станет он и твоим. Мы с тобой полюбили друг дружку, оттого что судьба такая, а любовь народа заслужить надобно.

— Иль я с кем из твоих людей недобрым был? — удивился Иван.

— Нет, этого не скажу. Но ведь ты и не правил до сих пор один-то.

Царевич насупился, угадав истинную причину жениных наставлений.

— Речи Федора Константиновича повторяешь? Он тебя надоумил?

— Он. — Потянулась Марья Моревна к щеке, по которой медленно разливался гневный румянец, и стерла гнев поцелуями. — Слыхала я, как он толковал на свадебном пиру с Дмитрий Василичем. Поди-ка, главные управители повсюду одинаковы, а?

— Да уж, по всему видать, — скривился Иван. Марья Моревна сняла с пояса тяжелую связку ключей ото всех дверей и окон своего кремля.

— На-ка, теперь ты поноси.

Иван взял свинцовое кольцо и едва не уронил.

— Бог мой! И этакую тяжесть ты повсюду таскаешь?!

— Да нет. На что ж тогда челядь? Ты, главное, приказы отдавай им не унижая. А ключи бери только те, в коих у тебя самого нужда случится, связку же предоставь главному управителю.

— Откуда же мне знать, в каких нужда случится?

— Он тебе все скажет.

— А вдруг еще какой занадобится?

— Не занадобится. — Марья Моревна не скрывала усмешки.

— Отчего? — Он взвесил связку на ладони и тоже хмыкнул. — Ну да, на что ж тогда челядь?

— Молодец, быстро усвоил!

При всем своем величии Марья Моревна пошутить умела, за то Иван ее еще больше любил. Он подвесил ключи к поясу и, комично перегнувшись на один бок, последовал за ней во двор, где уже стояли навытяжку воины.

Бородатые ратники грянули громовое «ура», когда Иван на виду у всех трижды расцеловал свою царственную супругу, водрузил шелом ей на голову и подсадил в седло.

— Добрый путь, — вымолвил он тихо.

— Счастливо оставаться, — отвечала она.

Остальное было им ясно и без слов. Прекраснейшая из Царевен всея Руси пришпорила коня и повела свое войско на битву.

Наконец-то понял Иван-царевич, зачем главный управитель Стрельцин так долго и упорно вбивал ему в голову нудную науку управленья государством. Начитавшись в детстве былин да сказок, полагал он, что цари только и делают, что баклуши бьют да пребывают в славе и величии, а о том, что надобно для поддержания сего величия, сей славы, ничего не ведал.

Теперь же пришлось в памяти порыться и науку ту вспомнить.

В первую ночь, как уехала Марья Моревна, думал он, что и не уснет один на широком ложе. А уснул, будто оглушенный дубинкою, после того как полистал книги амбарные, порылся в пергаментах да обсудил с главным управителем насущные дела. За цельный день скачки по широким степям и то так не уставал, наутро постельничий едва его добудился. Вот ведь незадача, сколько себя помнит, всегда просыпался на заре, разве кроме тех случаев, когда вино, водка иль пиво занимали место упомянутой дубинки. Он припомнил изможденный вид отца и Стрельцина, когда вставали они из-за стола с бумагами, и сказал себе, что Марья Моревна переоценила его способности, доверив ему бремя таких забот.

Несколько минут пролежал Иван в полудреме, глядя, как солнечные блики играют на лепном потолке, радуясь погожему дню и досадуя, что не оставят его в покое до полудня, а то и до вечера. Потом издал короткий звук (не в столь ранний час он мог бы сойти за усмешку) и отправился в баню, дабы привести себя в чувство горячим паром вперемежку с ледяной водою.

А когда приступил к делам, оказалось, бремя уже не так гнетет. То, что вечор именовал он каторгою, нынче стало просто тяжелой работой. И писцы, и казначеи довольны остались: заместо того, чтоб все по сто раз объяснять царевичу, могли они своим делом заняться. В голове у Ивана мало-помалу прояснялось — благодарение Господу Богу и Стрельцину. Он-то и надеяться не смел, что так скоро одолеет эти премудрости. Хотя радоваться, конечно, было рано: покамест он лишь перебирался через реку не вплавь, а медленно передвигая ногами по дну. Но и то уж хорошо, что брод отыскал...

Проснулся Иван-царевич на широком просторе супружеского ложа и вспомнил, как во сне все тянулась рука к теплу любимой и как натыкалась на пустоту. Блаженно потянувшись, он спросил себя, откуда сие блаженство? И нашел ему две причины. Во-первых, проснулся он сам на рассвете, впервые за всю неделю постельничий Олег Павлович не тряс его за плечо и не кричал в ухо. Во-вторых, ежели гонцы, прибывшие вечор, не обманули, то нынче к вечеру следует ожидать Марью Моревну с победою.

Хотя едва ль первая причина обрадовала б Ивана, кабы не было второй. Труды дневные начались, как всегда, но главный управитель сразу подметил, что мысли царевича витают далече от барщины и оброка, об коих он ему толковал. Посему, в пятый раз выскоблив начертанное Ивановой рукою и присыпав пергамент серебристым песочком, Федор Константинович предложил ему выйти на воздух да выветрить из головушки чернильный дух.

Иван смерил управителя тем взглядом, который не раз опробовал на Стрельцине: дескать, на сей раз прощаю тебя за малостию проступка, но вперед не изволь забываться. И на том, сочтя мученья свои оконченными, гордо удалился.

Следуя разумному совету Федора, он погулял по кремлевскому саду, где холодный ветер грозил скорым дождем, и пыль амбарных книг оставила в душе досадное воспоминанье пополам с чувством вины. Но, хоть и корила его совесть забвением долга, все ж не настолько, чтобы поспешил он вернуться в палаты. Да и подозрение у него было небезосновательное, что Федор Константинович без него лучше с делами управится.

Можно было и другое какое занятье себе найти в ожидании Марьи Моревны. Пора бы разобраться, к примеру, с князем киевским, да с князьями новгородскими, да с прочими супостатами, что не только на Хорлов зубы точат, но и на всю Святую Русь. Вычертить новые карты, навести фортификацию, поборы увеличить... Да что-то обленился нынче Иван, государственные помыслы в голову нейдут... Иль, скажем, полистать волшебные книги — вон их сколько в библиотеке, читай — не хочу! Но и тут без мудрого наставничества Марьи Моревны дело не больно подвигается. Словом, нет у него никакого желанья мозги трудить, а помыслы все об одном: скорей бы прижать к груди любимую женушку. Вот воротится, надобно б им съездить родню навестить — шутка сказать, три месяца не видались! С отцом и матерью это просто: благодарение Богу, Хорлов как стоял от веку на одном месте, так и стоит. А вот где нынче милые сестрицы со своими благоверными — кто их ведает. А может, оно и к лучшему, усмехнулся Иван, порыскают с Марьей Моревною по белу свету, поразвеются — это тебе не татар воевать. Он устремил взор на северо-запад — не завиднелись ли вдалеке хоругви возвращающейся рати, — хотя ожидал ее часа через четыре, не ранее. Нет, ничего не видать и не слыхать ничего, лишь ковыль степной под ветром волнуется, да ближний посад гомонит, да из березовой рощи, что раскинулась к северу, холодом тянет, знать, ранняя зима будет. Иван простыл на ветру в одной шелковой рубахе. Зимой, бывало, как мужик, в расстегнутом тулупе хаживал, а тут без привычки зубами застучал и взбежал по ближней лестнице в терем.

Кажись, он сюда не забредал еще. В сенях тепло, он постоял, отдышался маленько. Ишь, сердце-то стучит перед жданной встречею — и не заметил, как до костей продрог. Надо будет Марье Моревне рассказать — то-то позабавится. Будто наяву, видел он, как жена с улыбкою принимает у него ключи (нынче утром он забрал всю связку у главного управителя).

Перебирал он те ключи и думал, каково-то теперь ей в железном ее облачении. Сам он доспехов не любил, надевал только в крайней надобности, да и то по теплой погоде. Поглядев направо-налево, он прикинул, каким путем ближе пройти в свои покои. Надо будет выбрать время да обойти все палаты, чтоб не плутать более.

По узкой лесенке спустился он в подземный коридор — авось куда-нибудь да и выведет. Шел, шел, а конца не видно. Надо ж таким дурнем быть, в трех соснах заплутал! Кабы по верху шел, миновал бы и кремль, и посад, и до березовой рощи добрался.

Иван уж подумывал поворотить вспять и войти в терем со знакомого входа. Но тогда на кой ляд он столько шагал по этому подземелью?.. По правую руку приметил он какие-то двери, может, хоть одна выведет на задворки кремля? Подошел к ближней, взялся за ручку. Рядом из трещины в стене стекала струйка воды в подставленную деревянную бадейку.

Дверь оказалась заперта.

— Вот черт!

Едва запястье себе не вывихнул — думал, дверь так сразу и распахнется. Ворча под нос, уставился Иван на замочную скважину, проржавевшую от времени.

Отчего Марья Моревна за три месяца так и не удосужилась показать ему всех владений? Неужто таит от него что-то?.. Любопытство одолело Ивана. Но одно дело, когда дверь не заперта, а тут поди-ка подергай каждую — вовсе без рук останешься. И впрямь лучше назад воротиться. Он оглянулся на освещенный лучинами коридор и в сердцах снова помянул черта. От быстрой ходьбы он малость разогрелся, а теперь заметил, что изо рта пар валит — небось не теплей тут, чем снаружи.

Другая дверь тоже заперта, и третья. На молодца дрожь напала — то ль от холоду, то ли от разладу с самим собою. Скорей бы отсюда выбраться, растопить печь и под веселый треск поленьев дождаться своей любушки.

Но, видно, далече еще до этой благодати, ведь последняя дверь тоже заперта накрепко. Он пнул ее ногою, больше для очистки совести, плюнул и пошел прочь.

И тотчас как вкопанный стал, услыхав за спиной негромкий звук — откуда б ему взяться в темном каменном подземелье? На негнущихся ногах обернулся царевич. Сердце в груди колотилось так сильно, будто снова попался в полон к дозорным Темира...

Тихо вроде. Вода и та перестала стучать в бадейку.

Но что-то все же слышали уши его, какой-то звук посторонний... Переменчива, однако, природа человеческая: теперь уж мечтал он не о теплой печи, а о страже, о мече иль хоть о ножике. Но ничего такого при нем не было.

Лишь связка ключей, тяжелая, почитай, как его палица. Не без труда отцепил он от пояса связку и подбросил ее на ладони. По всему подземелью звонкий гул пошел. Что и говорить, ключи, да кольцо, да цепь — этаким оружьем и насмерть прибить недолго. Едва стих звон, ухо царевича снова уловило тот первый, непонятный звук.

Никак всхлипывает кто?..

Еще пуще затрясся Иван, разом предстали ему виденья, одно другого страшней. Увидал он мысленным взором тысячи трупов, лежащих в степи, ровно скошенная трава, услыхал неумолимый голос Марьи Моревны, дочери всемогущего чародея: «Что ж еще с ворогом-то делать?»

Не иначе и за этой дверью плачет один из лютых ворогов ее.

Поглядел Иван на запоры да на засовы, коими была та дверь обложена. В душе его совесть с жалостью боролась, страх — с любопытством. И хоть не давал он обещанья не отпирать запертых дверей (а кабы и давал, иные честней нарушить, нежели соблюсти), но чуяло его сердце: не одобрит жена этого поступка. Как же быть-то? Взять да и мимо чужой беды пройти?.. Не тот у него характер. Закрыл Иван глаза, пошептал молитву — авось легче станет. Не помогла молитва. И начал он ключ подбирать.

Кто б мог подумать, что ключ так скоро отыщется!.. Торопливыми пальцами вставил его в скважину. Ржавый замок хоть со скрипом, но подался. Иван мигом сбросил засовы, осталось отпереть саму дверь. И тут его сомненье взяло. Последний шаг, и пути назад уж не будет.

Сквозь дубовую дверь еще один жалобный стон прорвался, и царевич больше не мешкал: рванул на себя ручку и дверь отворил. Изнутри холодом повеяло. Сняв со стены лучину, заглянул он в дверь. Сперва увидал только тьму кромешную да собственную неверную тень в огоньке чадящей лучины. Но скоро глаза привыкли ко мраку, что-то всколыхнулось в сердце его, в голову точно пчелиный рой напустили... Висел пред ним прикованный к стене узник.

Маленький, дряхлый старикашка, кожа да кости, да нос торчит, словно клинок. На этаком теле и блохе поживиться нечем. Седая голова на грудь свесилась, усы ниже подбородка обвисли, борода аж до колен стелется. И прикован тот старец двенадцатью цепями (по две на запястьях, по две на лодыжках, две на поясе да две на шее) к железному крюку, вбитому в потолочную балку. И замкнуты те цепи на большой замок поболе головы узника.

Иван глядел, не веря глазам своим, до тех пор, покуда гул в голове не стал нестерпим. С тем, что Марья Моревна, подобно зятьям его, не совсем такова, какою кажется, он давно смирился, да и к тому, что она правит царством-государством да войны ведет, начал помаленьку привыкать, но мыслимое ль дело человека замуровать заживо! Ежели станет отпираться: мол, ни об чем не ведала, отец полонил старика еще при жизни, а ей строго-настрого наказал ничего в подземелье не трогать, — какой же дурак в это поверит? Столько лет нипочем не выжил бы узник — помер бы с голоду и жажды... А может, здесь за каждой дверью людей понапихано?

Старец вдруг приподнял голову и открыл глаза; они слезились в свете лучины. Вгляделся узник в дверной проем, хотя Иван-царевич был уверен, что пока видят очи его лишь яркое пламя, озарившее темницу.

— Сжалься, мил человек! — взмолился он слабым, дрожащим голосом. —Яви милосердие, дай напиться. Почитай, цельных десять лет ни милосердия, ни глотка водицы, знать, скоро от жажды помру!

До какого ж бессердечия дойти надобно, чтоб на такие отчаянные мольбы да не откликнуться! Ужо будет ему о чем потолковать с Марьей Моревною, как она домой возвернется!.. Взгляд его упал на полную до краев бадейку с водой. Вина б ему теперь, да где ж его взять, а вода тут, под рукою, и вроде чистая, для утоленья жажды сойдет. Но из чего он пить-то станет? Никакого сосуда, окромя этой самой бадейки, в узилище не нашлося. Делать нечего, поднял Иван бадейку, отлил малость, чтоб не расплескать, и поднес к губам узника.

Тот осушил бадью одним махом. У Ивана в голове еще пуще зазвенело, он было убрал бадейку, но несчастный старик уставился на нее, как на животворящий крест.

— Мало! — выдохнул он. — Жажда моя столь велика, что не утолить ее одним ведром. Сделай милость, поднеси еще!

Наполнил Иван второй раз ведро и подал висящему на цепях. Тот опять выпил все до капли и еще попросил:

— Одно-единое — тогда в прежнюю силу войду! И впрямь, хоть вода у него по бороде текла, старик изрядно взбодрился. Воистину приятно творить добро такой малостью. Поднеся узнику третью бадейку, он с довольной улыбкою глядел, как тот смакует каждую каплю. Выхлебав всю воду, старик дух перевел.

— Вот и воротилась ко мне былая силушка. Благодарствуй, Иван-царевич.

Бадейка выпала из рук, едва услыхал Иван свое имя. На языке вертелся вопрос, но в голове и так прояснилось, понял он, что натворил.

— Желаешь знать, кто я таков и откуда имя твое мне ведомо? — Голос у старика был уж не жалобный, а холодный, как зима. — Узнай, царевич, мое имя, тогда и поймешь. Прозывают меня Кощеем Бессмертным!

Распрямился он, невзирая на удерживающие оковы, потом они и впрямь перестали его удерживать, ибо повел плечами, встряхнул руками, притопнул ногами да и сбросил железа, будто веревки подгнившие. А как стих звон цепей на каменном полу, Кощей Бессмертный пригладил бороду и улыбнулся одними губами.

Иван опомнился, кинулся вон, захлопнул дверь и навесил на нее все замки и засовы, какие найти смог. Потом привалился к стене, запыхавшись. Но сердце остановилось в груди, когда почуял он запах гари и каленого железа. На глазах его все засовы да петли дверные раскалились докрасна, потом добела, потом будто восковые сделались и потекли огненным потоком, оставляя на дереве черные подпалины. Рухнула дверь дубовая.

Кощей прошествовал по ней, как по мосту меж своим узилищем и белым светом, а едва прошел, тесовый дуб почернел весь и в прах рассыпался.

— Еще раз благодарствуй, Иван-царевич! — Кощей Бессмертный полыхнул на него глазами из-под мохнатых бровей. — Спаситель ты мой! Трижды давал ты мне напиться, за то трижды прощу тебе посягательства на меня. Хотел обратно в темнице запереть — это раз. В другой раз подымешь на меня — не жить уж тебе тогда на белом свете. Не попадайся боле на моем пути, ежели голову на плечах имеешь. — Смех Кощея напомнил Ивану скрежет ледяных глыб на вскрывшейся реке. Марью Моревну ты навеки потерял. Отец ейный отнял у меня свободу на девять лет. Тебе бы столько не выжить в этом подземелье... Прощай!

И пошел старик прочь по долгому коридору. Иван пропустил мимо ушей угрозы его. Мог ли стоять сложа руки, когда чернокнижник хочет отнять у него Марью Моревну да еще Бог весть какого зла натворить может. Ах, напасть, меча при нем нету! Ну да ничего, придумаем что-нибудь.

Кощей даже не оглянулся, видать, решил, что не заслуживает Иван его вниманья. И царевич скользнул в темницу и вышел оттуда, повесив на руку деревянную бадейку. Настиг он злодея, размахнулся хорошенько да как вдарит Кощея сзади по черепу. Бадейка разлетелась в щепы, а чернокнижник распростерся на полу замертво.

Но вдруг перекатился и ухватил Ивана за рубаху.

— Ты что, олух, не понял, как меня зовут? Не трать сил понапрасну. Немало жизней загубил я, чтоб бессмертным стать, так что убить меня никто не сможет пробовали буйны головы и поумней тебя. Сказано, забудь про Марью Моревну. Теперь я запру ее в крепости до первого полнолуния. А уж после станет она моей на веки вечные, покуда сам я не решу ее отпустить. Но к тому времени тебя, Иван-царевич, давно в живых не будет. Найди себе другую жену и радуйся.

Он отпихнул Ивана с дороги, будто камешек какой. Тот с размаху так об стену и шмякнулся.

Откуда ни возьмись налетел ураган, все лучины погасли вмиг. А ураган тот подхватил Кощея Бессмертного и вдаль умчался. Лишь рев его долго еще стоял в ушах царевича.

Долго ль пролежал он в беспамятстве — не ведал Иван. А как очнулся, заметил, что камни такие же холодные и лучины так же чадят, как в тот миг, когда он вошел со света в мрачное подземелье. На миг зажмурился он в надежде, что страшный сон ему привиделся.

Но то не сон был, о чем ясно говорили петли дверные, да засовы, да цепи разорванные на полу. Жмурься не жмурься, хоть глаза себе выколи, а от того, что по собственной глупости сотворил, не отгородишься.

Из опыта знал Иван, что старая пословица «Терпи, с каждым разом лучше будет» лжива насквозь. Дважды хотел он подняться, дважды падал опять. Бадейка долго жить приказала, потому пришлось набрать воды в пригоршни. Плеснул он себе в лицо, но легче не стало, только рубаху залил.

С превеликим трудом оклемавшись, двинулся Иван тем же путем, что к беде его привел. Как ни жутко во мраке подземелья, еще страшней узнать, что тебя на свету ждет.

А ждали его худые вести.

Придворная челядь с ног сбилась, его разыскивая, потому как четверть часа назад прибыли в кремль два гонца. Стало быть, не так уж долго он в бесчувствии провалялся. Видом своим всех он переполошил, а в тронной зале переполох только усилился, как узнали прислужники, что уж не о здравии царевича теперь печалиться надобно, а обо всем царстве.

Посыльные, заикаясь, доложили о том, чего сами хорошенько не поняли, да Ивану и не требовались объяснения. Из доклада явствовавало, что войско Марьи Моревны вновь одержало победу над татарами. Лишь малая часть супостатов с поля битвы ушла, да и тем, окромя везенья да резвости коней, бахвалиться нечем. А русская победоносная конница повернула восвояси. Но тут гром грянул с ясного неба. Все разом потемнело, никто ахнуть не успел, как налетевший ураган выхватил из седла Марью Моревну и унес неведомо куда, хоть ехала она в окруженье доблестных своих воинов. Один из них и приказал им галопом скакать в кремль к царевичу.

А Иван и сам не ведал, как ему теперь быть. Знал только, что беду эту сам накликал и боле винить некого. Отпустил он гонцов и целый час неотрывно в стену глядел. То и дело входили на цыпочках прислужники, да не смели слова молвить, прочтя на челе его думу горькую. Он же никого не замечал, кроме одних и тех же видений: вот руки его теребят связку с ключами, вот бадейку берут и выпускают на волю Кощея Бессмертного. А скоро и виденья пропали, слезами затуманенные...

Наконец вышел Иван-царевич на крепостной вал, где с утра высматривал жену, а теперь ждал, когда на небе месяц покажется. Закатное солнце светило обманчиво. Ледяной ветер к ночи разгулялся, и царевич натянул на себя овчинный тулуп. Стража остерегалась к нему приближаться: коль человек так одет, да так глядит, да луны дожидается, лучше его не трогать — будь он крестьянин иль царский сын, все едино.

Устремил он взгляд к горизонту и все тщился припомнить, была ли прошлой ночью луна. Неужто новолунье уже настало ему на погибель? Иль Кощей так над людьми потешается, давая им перед смертью месяц несбыточной надежды?

Часовой крикнул что-то с верхнего бастиона, правда, слов не разобрал Иван — ветром их унесло. Да и кому теперь надобны слова?..

Из облачных ножен, закатным багрянцем подсвеченных, показался наконец месяц, кривой, сверкающий, словно лезвие татарского ятагана. И душа Иванова с тем месяцем вынырнула из беспросветного отчаянья. Опять застучала в ушах кровь, и по облачку пара возле губ понял он, что до сих пор задерживал дыханье. Стало быть, три недели есть у него на поиски Марьи Моревны — менее, чем надеялся он, более, чем опасался. Не помня себя, побежал Иван в библиотеку.

За час перерыл ее вверх дном, ища старинные карты, и уяснил, к досаде своей, что не только все палаты, но даже любимое место — библиотека — для него темный лес. Марья Моревна и светлой памяти отец ее собрали знатную коллекцию книг, манускриптов, пергаментов — всего, в чем писаное слово хранится. Книги на полках в три ряда стоят — поди-ка отыщи, что тебе надобно! Увязнув в них едва ль не по колено, Иван окончательно из терпенья вышел. Уронил кипу перевязанных бечевой манускриптов, и рассыпались они по листочку, точно листопад осенний. А Иван достал одну из немногих знакомых ему книжиц.

То была первая прочтенная им колдовская книга Марьи Моревны. Самая что ни есть простая для пониманья человеком, не сведущим в колдовстве и стесненным во времени. Нашел раздел «Обнаруженье пропажи», трактующий, как отыскать затерянный ключ, кошель иль, к примеру, книгу в развороченной библиотеке. Выстроил в уме магическое заклинанье и повторил его вслух. Как пошли книги да свитки по дубовым полкам гулять — светопреставленье! Но Иван и ухом не повел.

В голове зашумело, будто кто ему по носу смазал. Из одной ноздри кровь хлынула прямо на старинную книжицу. Поделом тебе, не берись колдовать, коль не умеешь! Спасибо, разума не решился. Едва перестали искры из глаз сыпаться и зренье прояснилось, понял Иван, как близок был к тому, чтоб раскроить себе череп столь небрежной магией. Первое правило чародея — семь раз отмерь, один отрежь, а ежели забудешь его, против тебя же чары твои и обратятся.

Посопел носом Иван, поискал, чем бы утереть закапанные страницы, и увидал, что в этом нет нужды: кровь сама собой исчезла. С почтеньем и опаскою закрыл он книгу и отложил в сторону.

Чары его произвели на полках немалый беспорядок, истинно далекий от магического. Он стал торопливо подбирать книги с полу и относить на стол, попутно смахивая с них пыль рукавом.

По местам их и без него расставят — на что ж тогда челядь?..

Еще час с гаком пролетел, покуда не нашел Иван того, что искал,потрепанного свитка с вычерченной картою. Видать, чертил ее такой же умелец в своем деле, как он в колдовстве, а может, сия карта не для чужих глаз, а так, для памяти, и главные сведенья чертивший в голове хранил. А головы той уж на свете нет, потому надписи сделаны той же рукою, что и на прочих пергаментах. Руку Марьюшкина отца Иван уже умел распознавать.

Глупо было надеяться, что кто-то прочертит для него весь путь к логову Кощея Бессмертного, но, сравнив набросок с настоящими картами, понял Иван, что верна его догадка. Конечно, там не было черным по белому написано: «Здесь живет Кощей Бессмертный», — к тому ж по каким-то своим резонам писал отец Марьи Моревны варяжскими рунами. Но там и сям примечал глаз Ивана странные значки, тогда как на других картах ничего примечательного в тех местах не было.

Хватит с него и такой указки — поехал же он в гости к сестрицам, не имея ни карт, ни столь веской причины. Зятья бы сейчас весьма ему помогли, однако рассчитывать на то, что палаты их на закате там же окажутся, где и на рассвете, все одно что полагаться на слово Кощея Бессмертного. Потому решил Иван-царевич времени даром не терять, а закатал все карты в свиток и отправился из библиотеки прямо на конюшню.

Жилище чернокнижника признал Иван с первого погляду. Не палаты, а крепость с зубчатыми стенами, выстроенная на холме средь густого леса. Окрест, куда ни глянь, запустенье царит — кому по нраву эдакое соседство, в здравом уме человек и близко к проклятому месту не подойдет!

А сам-то он в своем ли уме?..

Да, Иван и не загадывал, что так легко отыщет цель своих скитаний. Помогли ему в том старые карты, а еще более чутье. То самое чутье, что некогда привело его прямо к палатам зятьев, невзирая на великую способность их к перемещениям. Но подъехать незамеченным к злодейской берлоге — это уж было превыше всех ожиданий, такое лишь святой простоте под силу.

Прислонился он к дереву и подумал было лечь наземь да ползком ползти, ведь Кощеева крепость так и пялится на него зловещим своим оком. Вот вроде и хоронится он в глухой чащобе, а ровно на ладони. Другой бы на месте чернокнижника, напротив, лес-то расчистил на сто саженей окрест, а этот, вишь, понимает свою неуязвимость, знает, что ни у кого не хватит ни дерзости, ни глупости приблизиться к его жилищу. Иван потрепал по морде верного коня и с усмешкой подумал, за какого он скорей сойдет — за дерзкого иль за глупого.

Полчаса минуло, покамест недвижно стоял он под соснами, вдыхая смолистый их аромат. За это время успел мысленно обшарить все закоулки Кощеевых покоев и так устал от трудов праведных, ровно семь верст на карачках прополз. Но даром труды не пропали: он с точностью удостоверился, что в крепости никого нет, кроме его полоненной жены. Может, Кощей и бессмертный, но жилище его, не в пример хозяину, будто вымерло. Не блестят клинки часовых на бастионах, не выезжает никто из черных ворот, птица и та не пролетит над мрачным логовом.

Добрый знак, подумал Иван, однако же странно.

Дневной свет стал сумеречным, а он все мешкал, все глядел, как неспешно тянутся за солнцем длинные тени.

План был прост: пробраться в крепость под прикрытием тьмы, перескочить чрез высокую ограду и спасти свою Марью Моревну.

Ежели не спасет — грош ему цена!

Копыта Бурки слишком звонко цокали по мощеному подворью, хоть и обмотал он их лоскутами от трех разорванных рубах. Так громко, что впору оглохнуть. Небось меньше было б шуму, зачни он колотить палицею в крепостные ворота. А палица-то в руке, и перевязи меча с шашкою ослабил он на всяк случай. Не худо б еще стрелу в лук заправить, да руки заняты.

Конь беспокойно всхрапывал, прядал ушами и закатывал глаза под лоб нет-нет да и сверкнут белки в свете тонкого месяца. Как не посочувствовать Бурке, когда у него у самого со страху зуб на зуб не попадает?.. Может, не такой уж он трус, коль хватило ему смелости в этом себе признаться, да что толку?..

Воистину обитель Кощеева навела бы страх на храбрейшего из витязей. Добро бы просто грозен был вид этой крепости, так нет — веяло от нее невиданной доселе злобою.

Черными великанами нависли над ним купола. Шпили, точно когтистые пальцы, к звездам тянутся, дабы сграбастать их наперекор самому Создателю. Черные окна, подсвеченные коварным блеском месяца, походят на пустые глазницы черепа. Полукруглые арки чудятся зияющими провалами ртов, застывших в крике, а решетки, коими они забраны, вызывают в памяти оскаленные зубы убиенных татар, что предстали ему не далее как три месяца назад на поле битвы. Живое олицетворенье смерти, как ни странно это звучит, подумал Иван, а вслух вымолвил:

— Нет никого, и слава Богу.

Нет, он не дошел еще до того, чтоб самому с собой разговаривать, просто человечья речь должна была успокоить Бурку. Впрочем, хозяин его не меньше нуждался в успокоении. Больно уж легко дался ему сей подвиг, ежели, конечно, он состоится...

Опасливо прокрался он по гладким, словно врытые в землю черепа, камням и соскользнул с седла. Кабы не цокот копыт, стояла б на подворье тишь, как в моги...

— Нет, нет, Боже избави!.. — задушил свою мысль Иван-царевич.

Недаром говорил ему Ворон: «Не буди лихо, пока оно тихо». Кто знает, не разбудил ли он уже это лихо?.. Сколь раз ему пришлось каяться в своей глупости, не худо бы впредь и поостеречься.

Но благие намеренья развеялись как дым, едва увидал он на пороге Марью Моревну с фонарем — выглянула, сердешная, проверить, что там за шум. Тут уж всю Иванову мудрость как рукой сняло. Рванулся он через двор, дабы заключить жену в объятья, назвать всеми на свете ласковыми именами, и услышал нежный ее голосок:

— Ох, Ваня, что ж ты слово-то свое нарушил? Отпрянул царевич от укора горького, ровно по щеке она его хлестнула, а нежности в голоске ее и вовсе не было, аккурат он годился одергивать ратников, что плохо держат строй. Развел Иван руками, открыл было рот, да не шли с языка оправданья. Коль не лгать, оправдываться ему нечем, а солгать ей в такой миг — лучше язык себе вырвать.

— Виноват, Марья Моревна, прости, —тихо проронил он. — Повинную голову меч не сечет. Но простишь аль нет, в этом поганом месте нипочем тебя не оставлю.

Марья Моревна поглядела на мужа, не зная, смеяться ей иль плакать. Но не заплакала и не засмеялась, лишь молча подала ему руку, и подсадил он ее в седло коня, а сам позади вспрыгнул. Долго они ехали, ни слова не проронив, а когда Марья Моревна вновь заговорила, в голосе ее проснулась былая нежность:

— Хоть ты Иван-дурак, но не сменяю я тебя на Мудрейшего из Царевичей всея Руси.

Глава 7

О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ СПАС МАРЬЮ МОРЕВНУ ОТ КОЩЕЯ БЕССМЕРТНОГО И КАК ТОТ ВЫРАЗИЛ СВОЕ НЕУДОВОЛЬСТВИЕ.

Полонив Марью Моревну, пустился Кощей Бессмертный по белу свету творить свои премерзкие дела. Где ни проезживал — всюду кровь лил да страх наводил. Но едва Иван-царевич с женою покинули мрачные пределы Кощеева царства, как начал конь спотыкаться под чернокнижником.

Споткнулся раз, споткнулся другой, а на третий сбросил хозяина с седла. Встал злодей, отряхнулся и давай нахлестывать кнутом вороного.

— Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься?! Аль позабыл, как надобно Кощея Бессмертного по свету возить?

Гневно всхрапнул конь от побоев да ругани, вовсе не заслуженной, выпустил пар из ноздрей, ударил в землю железными подковами потяжелей да поострей, чем палица иного богатыря, и молвил человечьим голосом:

— Я-то не позабыл. А ты никак позабыл, Кощеюшка, чего тебе стоило раздобыть этакого коня.

— Кощей Бессмертный отпустил поводья, заткнул за пояс окровавленную плеть.

— Отчего же, помню, как три дни пас бесовский ваш табун, как устерег его да выбрал себе самого резвого.

Вороной свесил голову, притушил огненный блеск в глазах.

— Вот и я помню, как гулял когда-то на воле и как в неволю попал.

— Куда денешься, коль мы с тобой об заклад побились да ты проиграл.Взялся Кощей за луку, вставил ногу в стремя и, невзирая на седины, по-молодецки легко вскочил на коня. — Чего ж тебя ноги не держат? Али чуешь какую невзгоду?

— Чую русский дух там, где русского духу слыхом не слыхано, видом не видано. Иван-царевич выкрал Марью Моревну и теперь поспешает к окраинам твоих владений.

— Ах, так-перетак! — взъярился Кощей, выдернул из-за пояса плетку и рассек воздух с таким треском, будто дерево заломал. Затем похлопал по холке вороного. — Дурак-то наш героем себя мнит! Что скажешь, верный мой конь? Нагоним беглецов аль нет?

— Нагоним, — молвил конь, поеживаясь от хозяйской ласки. — Можно льну посеять, подождать, пока вырастет, сжать-смолотить да счесать-спрясть и полотна наткать, платье сшить, до дыр износить да тогда в догонь ехать — и то поспеем.

— Ну, гляди, ежели не нагоним! — пригрозил Кощей Бессмертный и всадил шпоры коню под бока.

Иван-царевич с Марьей Моревною поспешали так споро, как только могли, чтоб шуму не наделать, и так бесшумно, как только могли на полном скаку. Большей частью молчали — все прислушивались, нет ли за ними погони. Лишь удостоверясь, что все спокойно, умерил Иван галоп своего скакуна и спрыгнул наземь отряхнуть комья грязи с ног его.

Поехали они дальше, уже не так быстро — к чему понапрасну животину гнать, притомился, поди, конь с двумя-то седоками на спине. По-доброму надо было б спешиться, дать ему роздых, да, не ровен час, доброта им боком выйдет. До Кощеевой крепости рукой подать, а конь, хоть и усталый, все скорей бежит, чем двое пеших. Не верилось Ивану, что Кощей спустит ему такую выходку.

Лишь когда выехали они на опушку леса, решил он, что настала пора словом перемолвиться. Знал, что нелегок тот разговор будет, но делать нечего: вопросов накопилось множество, да и по голосу ее стосковался, пусть уж корит, только б услыхать его вновь. Но Марья Моревна, против ожиданий, не его теперь корила, а себя.

— Надобно было тебя предварить о силе его и о слабости. Хотя, видит Бог, первая поболе второй будет. Ты мне вот что скажи, Иванушка, не наказывал ли тебе кто стеречься Кощея Бессмертного.

Усмехнулся Иван, а Марья Моревна все без слов поняла и легонько сжала руку его.

— Что ж я, неразумная, не растолковала тебе, как батюшка его изловил да в темницу заточил.

— Отчего ж только заточил, а не... — Иван запнулся, снова вспомнив Мишину присказку. — Отчего не расправился с ним, как ты с Мангую Темиром?

Уж на что отец его, царь Александр, мягкосерд, а и то не оставил бы Кощея в живых. Из любого заточенья вырваться можно, как ни крепки оковы да запоры. Все это напрямик выложил ей Иван и вознагражден был за прямоту серебристым смехом под стать лунному свету, серебрившему коня и обоих всадников.

— Отчего не расправился? — переспросила она. — Али ты, ясноглазый мой, не понял прозвища Кощеева? Его ведь не шутки ради Бессмертным нарекли, сей титул он по такому же праву носит, что и ты — званье царевича. Смекаешь, отчего нет у него в крепости ни кованых врат, ни засовов, ни стражи? Ведь я по тем палатам вольно гуляла, да и ты беспрепятственно туда взошел. Отчего это все?.. Оттого, милый мой, что у Кощея в запасе вечность, чтоб выследить вора и воротить беглянку. Правда, самой бы мне оттуда не выбраться: он меня околдовал. Да еще забавлялся. «Проверим, — говорит, — достанет ли мужу твоему смелости да безрассудства, чтоб и далее тебя любить».

— Так он все знает? — обронил Иван.

— Теперь уж наверняка. Эта погоня ему вроде игры, в коей сам он устанавливает и сам нарушает правила. Потому как знает: нет у меня батюшкиной силы и без книг его волшебных не засадить мне его обратно в темницу. А книги так далеки, что непременно успеет он настичь нас прежде, чем я до них доберусь. Все это знает злодей да с нами тешится!

— Так убей его! — выкрикнул Иван.

— Ты слышишь, Ваня, да не слушаешь! — досадливо отмахнулась Марья Моревна. — Бессмертен он, бессмертен, пойми! Ведь чернокнижник — не человек. Оттого не убить его ни человеку, ни оружью, человеком сработанному. — Она содрогнулась всем телом и добавила отрывисто: — Никому на свете это не под силу. Богом клянусь, я пыталась!

Наконец до Ивана дошло. Не будь Кощей сильней всех на свете, разве осмелился б похитить прекрасную богатырку на виду у всего ее войска? Такого Прекраснейшая из Царевен всея Руси никому бы не спустила. Бессмертен иль нет уж она бы превратила его бессмертие в муку вечную.

— Он предлагал батюшке замириться, но ценой того мира должна была стать моя рука. А отец ответил, что за все блага земные не пожертвует счастием родимой дочери, не отдаст на поруганье мешку с костями, коему только и надобно, что два аршина земли да резной камень сверху, девицу во сто крат его моложе.

Иван присвистнул сквозь зубы. Коли отец без опаски плевал в лицо бессмертному чернокнижнику, немудрено, что дочь громит полчища татарские.

— А дальше?

— Кощей двинул на нас войско. Впервые поняла я, что в ратном искусстве батюшка не уступит римским полководцам. Одним словом, рать поганая была разбита, а сам Кощей в цепи закован. Но сколькими жизнями за то заплачено — и не счесть... Убить чернокнижника отец не мог, потому запер в темнице и все остатние годы, Богом отпущенные, положил на то, чтоб разузнать, в чем его погибель. Да не успел — преставился от лихорадки. А мне наказывал перед смертью никогда не отпирать дверь темницы...

Иван спешился, ссадил с коня Марью Моревну и до тех пор целовал очи ее и волосы, покуда не осушил горючих слез.

— Я держала его взаперти, ровно крысу в норе, — всхлипывала она. — Авось, думаю, подохнет. Что и говорить, не много чести. Узников положено хоть иногда выпускать на свет Божий...

— Ну, выпустила, и что бы вышло? — спросил Иван и сам же ответил: — А то, что и вышло, только не по твоей, а по моей глупости.

— Зато руки мои чисты были бы!

Иван-царевич с благоговеньем поднес к губам эти руки.

— Для меня чище твоих рук на свете нет. Будет, любушка, не трать слез на злодея, который их не заслуживает. Ты, что смогла, сделала, а чужую вину исправлять — не твоя печаль.

— Ну-ну, вини себя, нам обоим легче станет! — Марья Моревна обратила к мужу заплаканное лицо и смахнула рукавом слезы. — Дурачина! Да на тебе и вовсе вины никакой нет.

— Как это нет? А кто ж отпер дверь, кто дал ему напиться?!

— Дурачина! — повторила она и ласково потрепала его по щеке. —Да ведь ты один во всем царстве не знал про зло, запертое в темнице. Один ни сном ни духом не ведал, что старика морят заживо... Кстати, когда отпер ты дверь, не слыхал ли звона в ушах, будто пчелиный рой в них влетел?

Иван кивнул, чувствуя дрожь беспричинную.

— Ну так вот. С той минуты, Ваня, ты лишь волю его исполнял. Кощей сам себя освободил, а ты был игрушкой в руках его.

Как услыхал Иван эти слова, вся кровь ему в лицо бросилась. Он, царев сын, игрушка в чужих руках, и за то Кощей Бессмертный еще благодарить его должен?! Не будь рядом Марьи Моревны — она хоть и сама войском командует, а все ж таки жена его и благородных кровей, — извергнул бы он поток брани, коей немало наслышался от гвардии капитана Акимова. Но заместо брани лишь кулаки стиснул да зубами заскрежетал.

— Ох, попадись он мне, уж я ему все скажу, что об нем думаю!

Взревел тут ураганный ветер и топот копыт с собою принес. Протянулась рука холодная, костлявая да и выхватила Марью Моревну из мужниных объятий, а вслед за тем тонкий голос проскрипел:

— Что ж, Иван-царевич, говори, а мы послушаем.

В неверном свете месяца явилось ему жуткое виденье: сидит Кощей Бессмертный на черном коне, положил Марью Моревну поперек седла и смеется. Конские бока рубцами кровавыми исполосованы — это Кощей в бешеной скачке плетью да шпорами турецкими его охаживал. Черная морда вся в клочьях белой пены, а глаза багровым пламенем горят, будто наковальня кузнеца.

— Дважды предупреждал я тебя, Иван-царевич, — втолковывал ему Кощей Бессмертный, накручивая на палец окровавленную плеть. —Думал, третьего не понадобится. Ну, попомни, это уж последний! — И со всего размаху огрел его плеткою.

Иван-царевич вылетел из седла и грохнулся оземь. Студеная кровь черного коня хлестнула его по лицу и согрелася, с его кровью смешавшись. И хоть света не взвидел он от огненной боли да раскаленной добела ярости, все ж с трудом поднялся на ноги и вытащил из ножен меч.

— А это зачем? — удивился Кощей и локтями, как на стол, на спину Марьи Моревны оперся.

— Это для костлявой твоей шеи, чернокнижник! — проговорил Иван тихо (в крике всего гнева не выплеснешь). — Слезай, биться будем.

Кощей Бессмертный пригладил бороду, ощерился, и клыки его в лунном свете могильными камнями блеснули.

— Мне ли биться с тобой, Иван-царевич? Это вы, люди, смертны, а я не человек. Потому на меч твой и на угрозы мне — тьфу да растереть!

Одним прыжком прорвался Иван сквозь кровавую пелену, застившую очи. Меч свистнул в воздухе, и ударил царевич с такою силою, что пальцы от натуги занемели, слезы из глаз брызнули, а по хрусту костей догадался он, что в цель попал.

В цель-то попал, да цели не достиг. Приподнял Кощей Марью Моревну за волосы — пусть, мол, полюбуется на дела мужа. Иванов меч пришелся аккурат в то место, где шея с плечом сходится, и рассек туловище до пояса. Рукоять серебряная медалью на груди красовалась. Ухватился за нее Кощей костлявыми пальцами да и вытащил меч из тела, ровно из ножен. А смех его ни на миг не смолкал.

— Ну что, Иван-царевич, убедился наконец али еще попробуешь? — Кощей бросил ему под ноги не запятнанный кровью меч.

Глянул Иван сперва на сверкающее лезвие, потом на рану, им нанесенную (она и не кровоточила ничуть, лишь порванная рубаха след ее обозначила), и понял: ежели теперь к мечу потянется — смерть ему. Медленно опустился он на колени и голову склонил.

— Вот и ладно, — одобрил Кощей Бессмертный. — А то уж наскучили мне игры эти. Ступай своей дорогой, царский сын, да забудь про Марью Моревну. Лучше о своей душе помолись. Вперед предупреждать не стану. — Развернулся он, дал шпоры коню и был таков.

Лишь когда топот конский растворился в ночной тиши, упал царевич ничком на землю. Случись о ту пору в лесу прохожий-проезжий, подумал бы: спит добрый молодец в лохмотьях царских иль плачет с горя. А Иван не спал и не плакал, лишь обнимал руками мать-сыру землю, будто друга своего сердечного. И задержись подольше тот прохожий-проезжий, увидал бы, как встает молодец, глядит на острие меча, и такая улыбка кривит уста его, какой добрым молодцам улыбаться не пристало. Завидя ее, осенил бы себя путник крестным знамением да поспешил прочь, радуясь, что не ему та улыбка назначена.

Налетели с севера ветры буйные, нагнали на Русь-матушку холоду сибирского. Иван-царевич окоченел в изодранном кафтане, но с места не сошел. Опять хоронился он в густом лесу, на подступах к темному царству Кощееву, где томится прекрасная Марья Моревна. Хоронился, следил, выжидал своего часу.

Все как в прошлый раз, только над головой уж не месяц, а полная луна светит. Ничто не шелохнется, окромя травы, ветром причесанной, никто не дохнет, окромя самого Ивана.

Вроде не углядел он, чтоб Кощей выезжал из крепости, но и духу его там не чуялось. Куда ж он подевался?..

Царевич покрепче стиснул рукоять шашки, той самой, что взял он с собой в дорогу, однако иной. А тяжелый кладенец, что сослужил ему плохую службу, вроде и передавался от отца к сыну в хорловской династии, но опять-таки другим стал. Теперь от них веет смертию, чего прежде не бывало. Запах тот щекочет ноздри Ивану и душу бередит. Смешалися в нем цветы, да травы, да снадобья всякие, а к ним еще добавился дух гнилостный.

Все свое серебро извел Иван, чтоб добыть ядовитое зелье, умастившее лезвия обоих мечей. Но и за все золото мира не купишь чести, коей пришлось ему поступиться. Прежде ни за какие сокровища не взял бы в руки отравленного меча... Но сделанного не воротишь.

Часы летят, ровно ветер по широкой степи, а ведь ни у Ивана, ни у Марьи Моревны часу лишнего в запасе нет. Поспешал он и все твердил в уме слова Кощея Бессмертного:

«Забудь про Марью Моревну. Лучше о душе своей помолись». Но каким ни назови Ивана-царевича — беззаботным, безрассудным, беспамятным, безмозглым,трусом он отродясь не бывал. Будь у него час до того, как луна взойдет во тьме ночной, вестимо, и поехал бы в другую сторону разыскивать своих зятьев, сыновей Чародеевых, звать их на подмогу. Но времени у него нету. А есть лишь свои доморощенные чары да в придачу храбрость, любовью подхлестнутая. Оттого и последовал совету чернокнижника — помолился и осенил себя трижды крестным знамением в надежде, что не подведет оно, как никогда не подводило богатырей русских, убережет его от кровавой бездны. Для верности разыскал он попа в Богом забытой деревушке и, перепугав насмерть, вымолил у него исповедь и святое причастие. Тот, поди, и не понял толком, какие грехи отпустил.

Затем отправился он к сельскому кузнецу и заказал ему ворот железный. Старуха, Кузнецова мать, подавая Ивану сей ворот на вытянутых руках, тихо молвила:

— Да оборонит он тебя во имя твоей матушки. Дай Бог, моему сыночку никогда такой не понадобится.

Разуму вопреки Иван понадеялся, что этого благословенья с него довольно. День медленно клонился к вечеру, а как смерклось, Иван-царевич сказал себе, что мешкать боле нечего. Ежели Кощей поблизости, тем лучше, а коль далече отъехал, чему быть, того все одно не миновать. С Божьей помощью успеет Марья Моревна добраться до своих волшебных книг, тогда кровавой схватки вовсе избежать удастся. Отвязал он Буркин повод от дерева и поехал выручать жену свою.

В крепости было пусто, лишь эхо необмотанных копыт разносилось от стены к стене. Иван сообразил, что, ежели в первый раз Кощей его не проморгал, так и незачем трудиться, топот приглушать. Новые подковы грохотали громом, когда въезжал он под крепостную ограду. И, не прячась более под сенью ее, он спрыгнул с седла, взял в одну руку палицу, в другую меч отравленный и пошел Марью Моревну искать.

Отыскал в башне высокой, где, согласно сказкам, и должны содержаться пленные царевны. Сидя у окошка, ждала она, когда покажется мил друг, чтоб спасти ее, и молилась в душе, что не сделает он более подобной глупости, потому как на сей раз Кощей Бессмертный непременно выполнит угрозу свою.

Когда Иван ступил через порог, она поднялась, точно во сне, приникла к нему, дрожа от страха, и тут же учуяла смертный дух, хоть меч и шашка оставались в ножнах.

— Свет Иванушка, — прошептала она, — это что ж ты затеял, дурачок мой милый?

— Заклятое зелье у ведьмы купил, — признался он с неохотою. — Спросил самое сильное средство против житейской злобы, она мне и дала... Убьет оно Кощея поделом ему, повергнет в беспамятство — тоже неплохо: авось успеем добраться до твоих чародейских книг.

— Да ведь он сразу прознает, как только мы покинем эти стены, — возразила Марья Моревна.

— Вот и славно: пущай нагонит, найдет боле, чем ожидал. — Иван тронул рукоять шашки, и новая волна ядовитого духа разлилась по горнице.

— Да хватит ли твоего яду на этакого злодея?

— Там видно будет, голубушка. Пока я одно знаю: ежели мы тут промешкаем, то биться мне с ним на его земле. А отъедем подале, тогда уж я буду место выбирать — все надежнее.

— Надеешься?

Иван взял жену за белы руки.

— Молюсь. Что мне еще остается?

Поспешили они вниз по винтовой лестнице, стараясь потише ступать. Хоть и не видать в крепости ни души, сие не значит, что за ними догляду нет. На подворье дожидал их верный Бурка.

Марья Моревна погладила чалого по морде, а он в ладонь ей дыхнул.

— Кощеев конь никогда не ласкается, хоть и говорит человечьим голосом,заметила она.

— Неужто говорит?! — поразился Иван.

— Говорит, — откликнулась она и, помолчав, прибавила: — И говорит, и чует, ежели замышляется что супротив его хозяина.

— Как в ворота въедешь, так сразу и чует?

— Нет, как выедешь да увезешь с собой то, что он своим почитает.

— Вот оно что... — Иван подсадил в седло Марью Моревну. — Ну и Бог с ним, пущай чует.

Он пришпорил коня и галопом умчался из ненавистной крепости.

Тут черный Кощеев конь и пошел спотыкаться.

Плеть завизжала в воздухе, ровно комар, и вытянул ею Кощей своего одра промеж спины.

— Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Тот, бедный, и хрипел, и пятился, грозя сбросить седока, и головою тряс, ровно под дождем, и летели с него капли, только не дождевые, а кровавые.

Наконец притомился Кощей, опустил плетку.

— Коли предварить меня об чем хочешь, на то язык у тебя есть, отчего ж сам себя под плеть подставляешь?

— Так уж моему племени на роду написано, — отвечал конь, — спотыкаться, коли пропажу чуешь. Не моя в том вина, Кощей Смерти Тощей, что всякий раз, как я споткнуся, ты брякнуться можешь.

Подумал Кощей, подумал: дело ведь говорит скотина, а все ж огрел его плеткой еще разок, чтобы наперед не забывался. Утер хорошенько кровь с перевитых ремней да и говорит:

— Выходит, Иван-царевич еще глупей оказался, чем я думал?

— Выходит, ежели ты под этим разумеешь, что нагрянул он в твои палаты. Чую русский дух там, где русского духу быть не должно. Опять выкрал Иван-царевич Марью Моревну и увез.

— А можно ль их догнать?

Тряхнул добрый конь головой и покосился красным глазом на хозяина.

— Можно ячменю насеять, подождать, пока вырастет, сжать-смолотить, пива наварить, допьяну напиться, до отвалу выспаться, да тогда в догонь ехать — и то поспеем.

Засмеялся Кощей, стеганул коня по крупу: нечего подневольному забываться да над хозяином насмехаться.

— И на что глупой такой животине речь дадена?

А после спрятал плетку и заместо нее саблю вытащил.

Иван-царевич уж знал, что за гром с ясного неба грянул. Натянул он поводья, застопорил Бурку да и спрыгнул с высокого седла. А на лету успел выхватить из ножен и кривую шашку, и меч богатырский. Вдругорядь Кощею не застичь его врасплох.

Марья Моревна отстегнула от седла тяжелую палицу и тоже изготовилась биться, а другою рукой коня оглаживала, чтоб не шарахался.

Долго после грома тишина стояла, лишь ветер завывал в степи, рвал с них одежу да швырял в глаза пучки жухлой травы. Иван-царевич навесил на руку щит свой круглый и в который раз пожалел, что не поддался уговорам Людмилы-царицы, матушки своей любезной, да не взял с собой в странствия кованую кольчугу. Правда, теперь на нем ворот железный, но в кольчуге, ясно дело, было б ему способнее.

Наконец Кощей Бессмертный выехал к ним из вечернего сумрака.

Кривая сабля в руке его — не меч булатный, не казачья шашка, а тесак мясницкий, разве что величиной поболе. Но поигрывал он тяжелым этим тесаком, ровно своею плеткою. Первый удар отразил Иван, скрестив пред собой меч и шашку, однако ж не устоял — упал на колена, и руки мелкой дрожью затряслися.

Кощей рывком осадил коня, и, едва тот, всхрапнув да зарывшись копытами в сыру землю, остановился, глянул чернокнижник на добра молодца. Но глядел не как честный воин глядит на соперника, а как садовник на мошку надоедную.

— Слазь, Кощей, — заговорил Иван-царевич, — сойди на землю, давай силою померимся.

— Да какая твоя сила! — засмеялся колдун. — Вон руки-то ходуном ходят.

Вспыхнул Иван от этакой насмешки, ведь не со страху руки дрожали, а от натуги.

— Живого дрожь пробирает, — ответствовал он, — зато мертвый смирно лежит. Слезай, Бессмертный, быть тебе упокойником.

Кощей проворно соскочил с коня.

— Что правда, то правда, мертвые смирно лежат. Но и живой не дрогнет, коли смерти не убоится. Иди ко мне, храбрец, я твою дрожь навеки уйму.

— Нашему бы теляти да волка поймати, — усмехнулся царевич. — Опосля бахвалиться будешь.

Скакнул Иван вперед, ровно серый волк из чащи, да ни у одного серого волка отродясь клыков таких не бывало. И угодил Кощей Бессмертный аккурат промеж двух мечей, и врубились они в тело его, и принял он в себя довольно яду, чтоб отравить всю орду татарскую. Завертелся, задергался да и затих.

— Ан вышло! — тихо, как бы про себя, вымолвил Иван.

То ли яд поразил Кощея, то ль заклятье — никому не ведомо да и знать не надобно.

Смерил царевич взглядом костлявое тело, на земле распростертое, и только головой покачал. Никогда прежде ни рубить, ни казнить ему не доводилося и, даст Бог, не доведется более. Отнять жизнь легче легкого, поди вороти ее потом! А потому стал он на колена и осенил крестным знаменьем сперва себя, затем Кощея Бессмертного, завещая Богу душу его в надежде, что примет он ее, как принял, говорят, даже черную душу Иуды

«Да убоится всяк пламени адова, — внушал ему владыка Левон Попович, — но коли милость Господня так велика, что и предела не имеет, стало быть, в аду шаром покати».

Покосился Иван на Марью Моревну да на черного Кощеева одра, так исхлестанного плетью да исколотого шпорами, что чудом в остов не превратился.

— Ах ты, бедняга! — пожалел его царевич и погладил по взмыленной морде.

Мог тот говорить человечьим голосом иль нет, порой и человеку, и зверю никаких слов не надобно, одного вздоха довольно. Взял Иван его под уздцы, а конь как взвейся на дыбы, лишь передние копыта в воздухе замелькали. Увернулся Иван от копыт, но не испугался — понял, что вороной только грозится, а топтать не станет.

Лицо Марьи Моревны было бледно, а голос тверд:

— Он с хозяином остаться хочет. Предоставь его судьбе аль волкам лесным.

Иван расслышал в голосе жены ту же беспощадность, что подвигла ее взмахом руки положить пять тысяч татар. Теперь в голосе этом не одна беспощадность была, а и мстительность. И впрямь, могла ль она жалеть коня, дважды в неволю ее увозившего?

— Воля твоя, — пожал плечами царевич.

— Мечи не забудь.

Иван поглядел на свое оружье, пригвоздившее к земле труп Кощея, и качнул головой.

— Пущай тут остаются.

— Воля твоя, — повторила Марья Моревна его слова и привязала палицу к седлу Бурки. — Садись, мешкать недосуг.

Издали донесся заунывный вой, и оба коня уши навострили.

— Вот и гости на ужин спешат, — добавила Марья Моревна. Посмотрел Иван на закаченные в ужасе глаза вороного и упрямо сжал губы.

— Нет, не брошу его тут Немой аль говорящий, а все ж заслужил лучшей участи, нежели достаться волкам на съедение. Слышь, Марьюшка, ежели тебе на него глядеть противно, так я потом сбрую с него сыму да выпущу на волю, дай только вывести из волчьего леса.

Он опять взял под уздцы коня, и тот на сей раз не попятился. Но вдруг сзади раздался тонкий голос:

— Хочешь такого коня, добудь себе сам, а моего не трожь.

Иван застыл на месте, не желая оборачиваться на Марьин сдавленный вскрик. Никак не чаял он тот голос еще услышать, даже в самых темных снах, а тут наяву услыхал. И ни с кем его не спутаешь, ведь он принадлежал тому, чью жизнь только что оборвал Иван своею рукою, чью душу предоставил на милость Божию. Тому, кто пал первой его жертвой.

Собравшись с духом, оборотился он.

Кощей Бессмертный взирал на него поверх скрещенных мечей. Жгучую ненависть и то было б легче снести, чем это бесстрастное любопытство, полоснувшее Ивана, как бритвой. Чернокнижник медленно поднялся, скованный длиною и весом вонзенного в него оружия. Добрых пол-аршина пригвоздили его к земле, однако высвободился он из ядовитых стальных объятий и встал во весь рост.

— Возьми, — молвил он, вынимая меч и шашку из бескровного своего тела, — они твои.

Небрежно брошенные наземь клинки звякнули друг о друга и сверкнули в сумеречном свете. Ни кровиночки на них не было, ни пятнышка от менее благородных субстанций. Стало быть, яд, покрывавший лезвия, весь в Кощея ушел, но лишь на краткое время поверг его на землю и вреда большого не причинил.

Глянул Иван-царевич на мечи и вмиг узрел в них погибель свою.

Глянул на Кощея Бессмертного и узрел погибель в лице, с коего сбежала усмешка.

Наконец, глянул на Марью Моревну и в очах ее узрел единственную свою надежду.

Ворот на шее стал излишним весом, лежащие у ног мечи — ненужными железяками, хоть и надобно бы в руки их взять перед смертью: пусть поминающие его скажут, что почил он с оружьем в руке. Много раз читывал он сие речение в былинах, и теперь подумалось, что для почивших мало в нем утешения, он до сей поры и не ведал, как мало.

Когда еще в Хорлове присутствовал при свершении правосудия, то немало дивился, с каким легким сердцем осужденные на смерть принимают ее. Но в те разы никогда не хватало ему духу досмотреть казнь до конца, а ныне...

А ныне он все понял.

Ежели ничего тебе не остается, никакой надежды, ни единого средства избавления, тогда оным становится достоинство твое. И смерть сама мнится тебе пристанищем, к коему бросаешься не иначе как очертя голову.

«Восславим Господа за то, — припомнилась еще одна мудрость былинная, — что судил Он смерть нам в конце, а не в начале жизни».

Иван нагнулся проворно и стиснул пальцами рукоять шашки, а выпрямившись, нацелил острие в ухмылку, прятавшуюся в бороде Кощеевой. Вороненая сталь холодила и оттягивала руку его.

Потом услыхал он крик Марьи Моревны, вовсе не из тех, что привычно было ему слышать из уст своей царственной супруги. Что-то просвистало, прозвенело в воздухе, сталь врубилась в сталь, и боле ничего он не слышал — провалился в черноту.

Кощей Бессмертный потряс руками, словно чуял в них колотье. Лезвие кривой сабли его ушло целиком в землю, лишь резная рукоять как ни в чем не бывало торчала из стального ворота и шеи, которую тот призван был защитить.

— Так-то, царевич, — заключил чернокнижник. — Близок ты был, оченно близок, а не достиг.

Иван-царевич лежал на земле у ног его, разрубленный надвое — острая сабля отделила голову от тела. И крови-то пролилось немного совсем. Часть впиталась в алый, отороченным соболем кафтан, несколько брызг запеклося в льняных кудрях. Остальную приняла в себя мать-сыра земля, испустив облачко пара в прохладный вечерний воздух.

Сквозь этот напоенный горьким запахом пар удивленно взирали широко открытые голубые глаза: должно, и после кончины недоумевал царевич, как он мог положиться на столь неверную защиту, на железный ворот. Кощеева сабля взрезала его, словно пергамент.

Кощей Бессмертный постоял, поглядел на лежащие поврозь тело и голову, размежеванные не только лезвием сабли, но и пол-аршином земли русской, а еще той дальней далью, что отделяет жизнь от смерти, потом поднял глаза.

Марья Моревна бездвижно сидела подле чалого коня и сжимала в руке ненужную палицу. Конь топтался и раздувал ноздри, а Марья Моревна впилась зубами в костяшки пальцев, столь убитая горем, словно до нее не бывало вдов на Руси. Видит Бог, когда набегали татары с Востока да германцы с Запада, немало русских баб овдовело, да и впредь им это не заказано.

Кощей выдернул саблю, вытер ее пальцами и спрятал в ножны из человечьей кожи. А после заговорил, не глядя на слезы, тихо катившиеся по вдовьим щекам.

— Ну что, Марья Моревна, дорога к моим палатам тебе известная. Ступай туда и сиди в отведенных тебе покоях.

— А коль ослушаюсь? Мне тоже голову снесешь?

— Отсечь голову Прекраснейшей из Царевен всея Руси? — осклабился Кощей.Как можно? Нет, Марья Моревна, это уж слишком, к тому ж тогда ты едва ль упомнила б, как я в гневе поступаю со всяким татем.

— Пошто ж отсылаешь, коль мне от тебя все одно не сбежать?

— До чего все-таки женский род ваш неразумен! Отсылаю я тебя, чтоб не увидала ты полную силу моего гнева. Но можешь и оставаться, дело твое.

Отвязал Кощей топор, притороченный к седлу израненного коня, вновь достал саблю из ножен и потряс ими перед глазами у Марьи Моревны.

— Гляди, последний раз предлагаю уехать. Откажешься, так будешь до конца смотреть.

Увидала Марья Моревна топор да саблю, поняла, что далее последует, и только головушку свесила.

— Делай свое черное дело, Кощей. Но помни: до конца дней моих стану я сравнивать тебя с моим покойным мужем, и всякий раз не в твою пользу.

Потом распрямилась гордо и уставилась прямо перед собою, видя Ивана-царевича, каким он остался в памяти ее — веселым да смелым, дерзким да упрямым.

Долго трудился Кощей топором да саблею, покуда не осталась от Ивана лишь груда мяса да костей, поблескивающих в свете тонкого месяца. Отер убивец пот со лба, отвязал от седла бочонок с пивом и осушил его до дна, утоляя жажду. А после затолкал туда скорбные останки царевича, и притом без молитв, которые тот по доброте душевной прочел над его трупом. С плевком да проклятьем бросил он тот бочонок в быструю речку, что несла свои воды в Азовское море, и повлек рыдающую Марью Моревну обратно в черные свои палаты.

Почитай, уж три месяца не имели сестры вестей от Ивана-царевича. А последнее письмецо поведало им о том, что они и без того знали: писать братец не мастак, и лишь такая основательная причина, как чрезмерное внимание Настасьи Федоровны Соловьевой к его особе, могла подвигнуть его на столь адский труд. Финист, Василий да Михаил, сыновья Чародеевы, чего уж только не измышляли, чтоб объяснить женам долгое сие молчание. И то сказать, судили да рядили они, до писем ли тому, кто женился на Прекраснейшей из Царевен всея Руси. Да и сыскать их почте нелегко, ведь то и знай адрес меняют.

На такие рассужденья Катерина, да Лизавета, да Елена отвечали презрительной насмешкою. Мол, смена адресов не мешает им регулярно переписываться с царем и царицей хорловскими, отчего ж братнины письма не доходят? И, возражая мужьям, все, как одна, многозначительно поглядывали на крепостной ров с темною водою. И так им уши прожужжали, что пришлось втихомолку открыть сундучки заветные, дабы удостовериться...

Ох, лучше б им вовек их не открывать!

Ежели помните, попросили братья Ивана-царевича оставить им серебряные памятки. Когда оставлял, были они памятками, и только. А ныне живым укором стали.

В тех частях света, где живут еретики, где вместо церковно-славянского попы проповедуют на латыни, именуют черненое серебро memento mori — «помни о смерти». Каждому в свой срок предупрежденье сие приходит. Так и серебряные ложка, вилка и ножик, Иваном оставленные, теперь почернели.

Михаил Воронов, князь Темного Леса, неотрывно глядел на ложку Ивана-царевича. Помнится, была блестящая, будто звездочка темной ночью, а ныне могильной чернотой покрылася.

Всю ночь просидел Ворон над волшебными книгами, искал в них судьбу шурина. Ничего не сказали ему книги, окромя того, что и так явно было.

Вдруг грянул гром средь ясного неба, и вот уже братец Василий сидит по ту сторону заваленного книгами стола, а ноги по молодецкой привычке на стол возложил.

— Книги эти, — молвил Михаил с укоризною, высвобождая их из-под братниных сапог, — гораздо старше тебя.

— И нудней не в пример!

Фыркнул Орел, глядя на кожаные переплеты. Потом всплеснул руками, будто крыльями, и вытащил из сумы почернелую серебряную вилку.

— С Иваном беда!

— Нету боле Ивана, — уточнил Ворон. — А Кощей Бессмертный вновь гуляет на воле.

Князь Василий сорвал с головы меховую шапку и осенил себя крестным знамением.

— Ах, юнец несмышленый! — воскликнул он, хоть был Иван всего-то четырьмя годами его моложе. — Ведь сам, поди, и выпустил злодея, верно угадал?

Михаил вновь за книги принялся.

— Коротка память у Ванюши. Да где ж это видано — смертью карать за одну забывчивость?.. Я, Вася, так мыслю: дождемся Феника да полетим дело исправлять.

— И где ж шатается ясной ночкой наш востроглазый братец?

— Да по моей просьбе глаза-то и навострил.

— Кого ищет?

— Ивана. — Темные очи Михаила Воронова сверкнули в золотистом свете лампады, и добавил он с горечью: — Иль то, что Кощей Бессмертный от него оставил.

Василий содрогнулся при этих словах.

— Ну довольно, Миша. Душу-то не трави!

— Ладно, не буду. — Ворон посмеялся над чувствительностью своего дюжего братца. — Только ведь, когда Феник отыщет Ивановы останки, тащить их тебе придется. Ты ж из нас троих самый сильный, ежели желудок твой в покое оставить.

— Ах, как смешно! — Князь Василий опасливо указал перстом на одну из книг. — А ты что делать станешь? Книжки читать?

Михаил и не подумал обидеться, лишь кивнул согласно.

— Это уж кому что лучше дается. Хотя мне от моего дела тож радости не много.

— Еще бы! Колдовство до добра не доводит.

— Кому ты говоришь! Чего доброго, чернокнижие еще в привычку войдет, как потом избавишься? Да делать нечего — Иван мне как родной.

— Небось Кощей поначалу тоже хотел как лучше.

— Скажешь тоже! Какое там «лучше», коль он душу дьяволу продал?

— А мы чем занимаемся?

Князь Михаил Ворон долго не отвечал, все глядел в книгу, где среди прочего сказано, как смерть вспять повернуть. Несмотря на умудренность в колдовских делах, содрогался он при одной мысли о такой темной ворожбе и знай осенял себя животворящим крестом.

Наконец, видно найдя то, что надобно, он тихо повторил:

— Будем ждать от Феника вестей.

Долго ль, коротко длилось ожидание, но вот разошелся потолок терема — и предстал братьям Финист Ясный Сокол. Лицо его осунулось, волосы слиплись от морской соли, но взгляд светел был и остер, как всегда. Порылся он в поясном мешке и выложил на стол почернелый серебряный ножик.

— Много верст пролетел я над морем, над сушею и, мнится, нашел наконец то, что нам нужно. — С этими словами он уселся, взял кубок с вином да промочил саднящее горло.

Братья дали ему дух перевести, потом Василий Орел подался вперед и спросил:

— И чего ж ты эдакого нашел?

— Бочка по морю Азовскому плывет. В соколином обличье опустился я на нее, шибко тяжела оказалась. Не сумел я ее на брег вытащить, так до сей поры и гоняют ее волны.

— А ты уверен, что там Ванюшино тело? — спросил Ворон. Финист угрюмо глянул на брата.

— Телом едва ли это назовешь. Кощей Бессмертный — жестокий враг.

— Да-а. — Ворон отодвинул от себя все книги, кроме одной. — Так я и думал. Отдохни маленько, Финист Чародеевич, да и в путь опять сбирайся. Проводишь Васю к той бочке. А ты, Василий, уж расстарайся — в небо ее подыми аль на землю выкати. Но живота своего ради не вскрывай, не смотри, что там.

— Нашел дурака! Да меня мутит от одной мысли, что там может быть опосля столь долгого плаванья!

— Там брат наш Ванюша! — одернул его Финист Ясный Сокол. — Изволь об нем с почтеньем отзываться. Не знаю, как для кого, а для меня память его священна!

Василий заметно смутился, но Финист глядел уж не на него, а на Ворона.

— Из твоих слов, Миша, надобно понимать, что ты с нами не полетишь. И далеко ль собрался? Скоро ль воротишься?

Вместо ответа князь Михаил взял черную свою книгу и сунул в мешок поясной.

— Вытащите бочку и подле нее ждите. Я не промешкаю. Хоть дорога моя и неблизкая, к западу от солнца, к востоку от луны...

Встал он из-за стола, раскинул руки — и вот уже взмыл к потолку ворон, хлопая крыльями, что чернее ночи. Один миг — и нету его.

Обещался Михаил не промешкать, а ждать его долгонько пришлось. На студеном ветру сидели братья возле бочки. Неприметная на вид бочка, разве что побелела вся от соленых вод Азовского моря. Но дух от нее такой шел, что не больно-то им весело было в такой компании.

Василий все на нее косился, а потом, уж в третий раз, с тех пор как сменил орлиное обличье на человеческое, пошел к морю руки ополоснуть. Финист Ясный Сокол, сидя на песке, жевал травинку и насмешливо поглядывал на брата.

— Что ж ты, Вася, ноги-то не моешь? Ты ведь не крыльями ее тащил.

— Нишкни! — гневно зыркнул на него князь Орел. — Тебе ее тащить и вовсе не пришлося, так что сиди да помалкивай! — Он потер песком руки и дочиста вымыл их соленой водою.

Зорким взглядом из-под длинных ресниц озирал Сокол морскую гладь. Василий не совсем прав в своем укоре, ведь не кто иной, как Финист, первым нашел бочку средь волн и первым учуял трупное зловоние. Такой маленький бочонок не может столько весить, разве что те, которые матросы берут с собою в плаванье, а они чем наполнены? Рубленою солониной!..

Долго глядел Финист Ясный Сокол на бочку, потом вдруг выплюнул травинку изо рта, будто лишь теперь ощутив ее гадкий привкус, и отодвинулся подале.

Тут гром отдаленный раскатился, и в короткой вспышке молнии возник из ниоткуда Ворон с двумя каменными флягами в руках.

Финист помахал ему рукою, а Василий резко выпрямился да шапку в волны и уронил. Поспешно подхватив ее, он пробурчал:

— Взял забаву как вор подкрадываться!

Михаил одарил рослого брата лукавой усмешкою, глядя, как тот отряхивает шапку, ставшую похожей на промокшего зверька.

— А ты хотел, чтоб я на крылах бури примчался? По крайности, отвлек тебя от невеселых дум твоих.

Василий покосился на бочонок и стал еще яростней шапку выжимать. Дело свое он с честью исполнил, а второй раз попадаться на острый как бритва язычок брата Михаила охоты не было. Вася, несмотря на рост и силу богатырскую, простая душа. Нахлобучил он мокрую шапку на голову, как ни выжимал, с нее все капало.

— К западу от солнца, к востоку от луны... — повторил Финист сказанные при прощании слова. — Что же ты, Миша, там нашел?

— А вот что... — Михаил поднял кверху фляги. — Мертвую и живую воду.

— Ну? Как же ты их добыл? — удивился Финист.

Михаил смерил взглядом Василия в мокрой шапке и загадочно улыбнулся.

— Да уж вот, подкрался!

Василий стряхнул с носа каплю, поглядел на меньшого брата и ничего не сказал, хотя все мысли на лице были написаны.

А Финист рассмеялся и опять рукой махнул.

— Теперь Мишин черед пришел дело делать. Тебе, Василий, едва ль на то глядеть захочется. Да и мне, признаться, тоже.

Повернулся он и резво зашагал к дальним дюнам, прочь от Михаила и от бочонка.

Василий проводил глазами старшего брата, потом перевел их на Михаила, усердно трудившегося над крышкой бочонка. А как отскочила крышка, не утерпел-таки, заглянул. Вылезли глаза его из орбит, зажал он рот руками и бегом припустил за Финистом.

Михаил Чародеевич Ворон распрямился полюбоваться делом рук своих. Пять часов старался он без устали, ползал на коленях по сырому колкому песку, чтоб собрать по кускам тело зятя — жилочка к жилочке, мускул к мускулу, — благодаря Всевышнего за то, что Ванюша не видит, не чувствует трудов сих тяжких. Лишь под самый конец терпенья ему не хватило — прибег к ворожбе, не то запутался б совсем в этих кусках. И вот, Иван Александрович, царевич Хорловский, лежит пред ним в чем мать родила, и все тело его саблею да топором порубано. И еще возносил Ворон хвалы Господу, Творцу нашему, за то, что чернокнижник оказался столь мстителен и не оставил ни единой части врага своего на сырой земле. А ну как недосчитался б Иван пальца либо почки, легкого либо сердца?! Чего греха таить — головы мог бы лишиться, имей Бессмертный обыкновение брать себе такие трофеи.

Окровавленные лохмотья одежи лежали на груди Ивана, а искромсанный железный ворот вновь опоясывал шею его. Долго вертел Михаил так и эдак искореженные куски железа, покуда не сложил, как было, а про себя все клял этого дурака — лезет очертя голову в самое пекло, нет чтоб спросить, посоветоваться с умными людьми!

К примеру, с мужьями сестриными...

Вновь опустился на колена борон, моля Бога, чтоб явил милосердие к балбесу, чья доброта злом обернулась, и для него самого прежде всех. Окончив молитвы, откупорил он первую каменную флягу, осенил Ивана и себя крестным знамением и окропил чистейшей мертвой водою обезображенный труп. С головы до пят окропил, потом от плеча к плечу.

— Крещу тебя и сам крещусь, будь снова целым во славу Божию! — твердил он, опустошая флягу.

Затаил он дыханье, когда серебристая дымка окутала Ивановы останки, ровно туман в сумерках. И не надо бы глядеть, да не мог отвести очей зачарованных при виде того, как исчезают багровые шрамы на коже, как благодаря искусной ворожбе его делается тело целехонько, как одевается оно в полотно, да в бархат, да в шелка, да в меха, словно б никогда и не заносил над ним Кощей топора своего.

Покамест надежды сбываются. Теперь осталось окропить зятя живою водой. Отчего бы и ей не исполнить все его чаянья, как мертвая исполнила? Поднес Ворон к глазам вторую флягу, будто мог видеть сквозь камень и прочесть в воде, не напрасны ль труды его. Весь взопрел, покуда вытащил тугую пробку, и повеяло на него пряным земным духом. Может ли навредить человеку запах полевых цветов, да зеленеющего ковыля степного, да животворного дождя? Ворон еще раз перекрестился и, помолясь, начал кропить Ивана живой водой.

Черна была вода и так холодна, что пар из фляги шел. Брызнул на руки, на ноги, повыше сердца да промеж бровей, тут вода вся и вышла.

Но ничего не стряслось.

Уставился Михаил, князь Темного Леса, на флягу, и едва не сорвалось с уст его такое словцо, какие добрым христианам вовек произносить заказано.

Да не успел, благодаренье Богу, потому открыл Иван-царевич очи и зевнул, точно пробудившись от долгого сладкого сна.

— Мать моя, — вымолвил он, — шея-то как болит, аж в голове отдается!

Михаил хотел обнять дорогого зятя, сказать ему, что все дурное позади, что вырвал он его из ледяных объятий смерти, но, услыхав такие речи, откинулся на прибрежный песок соленого Азовского моря и хохотал, покуда челюсти не свело.

Глава 8

О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ПРИИСКАЛ СЕБЕ РЕЗВОГО КОНЯ.

— Мертвый? — переспросил Иван. — Как так — мертвый? Он уже успел словом перемолвиться с Михаилом, когда вернулись Финист и Василий. Братья вмиг смекнули, что он ни сном, ни духом не помнит, как очутился на берегу в окруженье зятьев. Три сына Чародеевых обступили его в надежде, что он им все обскажет, а он нес всякую околесицу — видать, еще не в себе был. Тер занемевшую шею, сыпал проклятьями. Они изо всех сил удерживали смех, да как тут удержишь, когда он с каждым разом такое отмочит, что поневоле за живот хватаешься. Самое страшное уж было позади, и братья пришли в доброе расположенье духа, какое бывает после обильных возлияний.

А Ворона дурацкая смешливость братьев забавляла не менее, чем тех неведенье бедного Ивана.

— Мертвый, Ваня, мертвый. Да и то сказать, затруднительно в живых остаться опосля того, как башку тебе снесут.

Иван-царевич глаза выпучил — не иначе, шутят над ним зятья. Он окончательно в том утвердился, увидав, что Финист с Васильем усердно рты рукой прикрывают. Михаил, однако, и бровью не повел.

— Насмешки строить вздумали! Да на мне был железный ворот, который ни один меч...

— Он и теперь на тебе, — нетерпеливо перебил князь Темного Леса. — Разуй глаза-то, прежде чем дураком себя выставлять.

Что-то страшное расслышал он в голосе зятя, оттого, несмотря на боль в шее, не захотелось боле Ивану до нее дотрагиваться. А когда рука все ж нащупала рубец на железном вороте, побелел царевич, будто пена морская, что плескалась позади них, и опять стал похож на мертвеца, каким был, покуда Ворон не окропил его живой водою.

Глянул он на зятьев невидящим взором и ничего не сказал, а с трудом поднялся на ноги и медленно побрел по берегу, шелестя высохшею травой под ногами. Братья двинулись было за ним, да отстали, повинуясь знаку Михаила. Долго ждали они, но вот Иван вернулся, только ворот уж не украшал его шею, но нес его царевич двумя пальцами, будто змею ядовитую. Рассеченные половинки звякали друг о друга, как звон погребальный, ежели не учитывать, что на сей раз покойник из гроба восстал и пошел прочь с погоста.

— Хоть разум велит, а не верится, — прохрипел он, тараща глаза на ворот горькое напоминанье обо всем, что с ним сталося. — Неужто я был покойником? Неужто Кощей меня убил?

— А мы тебя воскресили, чтоб ты с ним расквитался, — добавил Василий, позабыв про то, как животом маялся, и обретя всегдашнюю свою веселость. — Чтоб той же монетой ему отплатил.

— Так, да не так, Вася, — возразил Финист Ясный Сокол. — Кто ж его теперь пустит в темное Кощеево царство? Ведь нету у него иной защиты, чем возвращенная жизнь? А ну Кощей опять ее отымет? Нам ли не знать, как он это умеет!

— И верно, — согласился Орел. — Ты, Ванюша, мог бы многих бед избежать, кабы разум имел и наперед к нам обратился.

— Золотые слова! — кивнул Финист.

— Никакого «наперед» у меня не было! — отрезал Иван. — Кощей мне сам сказал, что опосля нового месяца уж не будет спасенья Марье Моревне, навеки останется она его пленницей. Жена моя до сих пор там, а вы мне о разуме талдычите!

Чародеи смущенно переглянулись. Михаил головешкой чертил какие-то фигуры на песке — вроде ничего не значащие фигуры, но, как поглядишь на них, боязно делается и либо сразу взор отводишь, либо уж боле не оторвешься. Иван сумел отвести и встретился со спокойным взглядом зятя.

— Не кипятись, Иванушка, — вымолвил Ворон. — Никто тебе не предлагает бросить Марью Моревну в беде. Ты побереги свой гнев да свою гордость до той поры, пока мы не придумаем, что дале делать. Вчера полнолунье было, так что уж на разговор-то времени у нас хватит.

Разговор длился по малой мере час. Сперва князья долго расспрашивали Ивана, потом стали промеж собой совещаться. Ивану казалось, однако, что ни Финист, ни Василий, ни даже мудрый Михаил не видят и не понимают, в чем загвоздка. Иначе хоть один из них сказал бы, где таится погибель Кощея. По-ихнему выходило, что его надобно снова в подземелье запереть, но как это сделать, опять-таки никто не обмолвился.

Неловко было Ивану-царевичу признаваться в том, что не мыслит он иного пути, кроме убийства. Но когда поделился он своей мыслью с зятьями, те лишь посмеялись над его щепетильностью.

— Да в своем ли ты уме, Ваня?! — воскликнул Финист. — Старый хрыч тебе голову снес! Отплатить ему тем же было б только справедливо, но как этого достичь, чтоб он заново не воскрес?

— Ну спасибо, зятюшка, утешил! — осердился Иван. — Что толку в твоих мудрых речах, коль у меня все одно руки связаны?

Василий посмеялся над оплошавшим Финистом. А Михаил сидел свесив голову и теребил головешку в руках, покуда всю не раскрошил.

— Тут ты прав, Иванушка. Уж не помню, сказывал я вам али нет, что, ежели и смогу набрать еще две фляги воды из колодцев, что к западу от солнца и к востоку от луны, так не для Ивана-царевича. Дважды воскрешать одного человека ни одному чародею не дозволено. Ежели Ивана опять убьют, навсегда он мертвым останется!

Сего пророчества, подтвержденного угрюмым взглядом князя Михаила, было довольно, чтоб на корню обрубить смех братьев.

— Так что нам делать? — Василий сжал в бессильной ярости огромные, как молоты, кулачища. — Средство-то есть какое?

— Нам делать нечего, — отвечал Ворон. — А совет отчего не подать? В этом, сдается мне, мы уже к согласью пришли.

— Да скорей спор промеж нас вышел, нежели согласье, — возразил Василий.

А Финист Ясный Сокол в сердцах ладонью хлопнул по сырому песку.

— Согласье али спор — все одно, была бы польза! Говори, Миша!

— Ежели сумеет Иван раздобыть коня резвей, чем у Кощея Бессмертного, то от погони спасется.

— И только-то? — Князь Василий смерил брата презрительным взглядом.Хороша помощь, нечего сказать! Стоило из-за этого битый час глотки драть! Где ж он раздобудет этакого коня?.. И совет хорош: заместо того, чтоб навовсе с Кощеем расправиться, советуем, как ему половчей пятки смазать! — Сорвал Орел с головы промокшую шапку и выбросил в море, что, по разуму-то, давно сделать следовало. — Да чем такой совет, лучше никакого!

— Остальное жена ему доскажет, — промолвил Финист, не повышая голоса, и тем пресек спор, готовый разгореться с новой силою.

— Кощей много лет провел в подземелье у Марьи Моревны, — продолжал Финист.Я так мыслю: он ее в неволю взял не столь из мести, сколь потому, что знает она, как его в подземелье воротить. Что, ежели ее знанье и есть то оружие, коего страшится Кощей?

— Он за нами в догонь шибко торопился, — вымолвил Иван, собирая мысли воедино. — Дважды это было, и оба раза конь его, бедняга, до крови был исхлестан — так хозяин его погонял. Я было подумал, жестокость свою показывает, а на поверку...

— А на поверку не жестокость, а страх? — закончил Михаил. — Страх перед тем, что с ним станется, ежели не споймает он Марью Моревну, смекаете?

— Я давно смекнул, — сказал Иван. — Про жену свою, Марью Моревну, да про чары из книг отца ее. — Он дотронулся до шеи и легонько кашлянул. — А Кощей Бессмертный еще на одну мыслишку меня навел... Согласен с вами, братцы, пора за дело браться.

Князья Чародеевичи переглянулись, думая о том, чья догадка больше всех пользы принесла. Иван же проворно вскочил на ноги, отряхнул с одежи песок и добавил:

— А главное — пора мне свидеться с любушкой моей.

В крепости Кощеевой, с тех пор как видал он ее в последний раз, ничто не переменилось. Такая же мрачная, такая же темная, такая ж запустелая. Но, памятуя о том, чем ныне рискует, оставил Иван Бурку с его звонкими копытами в лесу, а сам во двор на цыпочках прокрался. Князья не только его воскресили, но и верного коня, а выспрашивать, как они это сделали, не было у Ивана времени.

Приостановился он, руки к вискам прижал. Голова ровно чугунная, и позавидовал царевич зятьям, что те могут напрягать ум без видимых усилий. Марья Моревна как-то объясняла ему, что для этого надобно, однако таким непонятным языком, что у Ивана в мозгу еще больше помутилось. Ежели сравнивать ворожбу с чтением, то, наверно, сродни она монашеской тайнописи. Жена и зятья разбирают ее без труда, а он по складам, и то с грехом пополам.

Хотя вроде бы чего проще: навостри ум да проверь издали, дома Кощей иль нет. А голова раскалывается, спасибо, на сей раз уберегся — кровь из носу не потекла. Кабы в дому был, защипало б у Ивана пальцы, будто схватил, не подумавши, головешку, из огня выпавшую, иль кусок железа в кузне.

Теперь же пальцы не щиплет: в палатах Кощея холодно и безопасно.

И все ж Иван держал наготове саблю — остро заточенную, с серебряной рукоятью и накладками, но без казацкой гарды. Ее подарил ему Василий Орел без слов, но с таким крепким объятьем, что у Ивана дух перехватило, а из глаз искры посыпались.

Сабля мало ему поможет в схватке с хозяином крепости, но Иван решил остеречься против иных опасностей, что могли поджидать его на темном этом подворье. В уме рисовалась вооруженная стража в тяжелых доспехах. Ведь он уже дважды вторгался во вражьи пределы, на месте Кощея и простой мужик позаботился бы о том, чтоб устеречь свое добро от воров.

Но нет, ворота настежь распахнуты, стражи не видать, по всему судя, один он в царстве каменном. В несколько прыжков достиг Иван знакомого коридора, и тут вдруг осенило его, отчего Кощей не стал оборонять свое жилище. Озарение пришло так внезапно, что ноги подкосились и сполз он по стене на холодный пол.

Смех клокотал внутри, грудь судорожно вздымалась. Не всякому вору дано постичь, отчего так легок доступ к добыче, а лишь тому, кто попался да жизнью за то заплатил.

Смех и трясучка прошли так же внезапно, как появились. Иван подтолкнул свое тело кверху, покуда ноги вновь не стали ему опорою, несколько раз вздохнул глубоко, удостоверясь, что владеет собою, и прошмыгнул к винтовой лестнице, поднимавшейся в самую высокую башню крепости.

Где и нашел свою Марью Моревну.

Поначалу она отказывалась верить глазам — думала, Кощей послал ей новое испытание. Но Иван приблизился и заключил ее в кольцо ласковых своих рук. Тогда всякие сомненья отступили пред твердой верой в то, что муж ее возлюбленный чудом воскрес. И был смех, и были слезы, и было долгое молчанье.

И были после подробные рассказы обо всем, что с ним приключилося. Марья Моревна слушала, кивала, опять став спокойной и мудрой дочерью волшебника.

— Стало быть, князья думают, что Кощей меня боится? — Она сверкнула на Ивана очами. — Ну, и правильно делает.

Очень даже правильно. Не случись всего этого, я бы просто воротила его в темницу да жить оставила. Теперь же отыму у него то, что хотел он отнять у тебя. Не токмо жизни решится, но и гореть ему вечно в пламени адском!

— А как?

— В батюшкиных книгах, Ваня, много ответов на этот вопрос. Я бы к ним и не притронулась до того, как он... как покарал он тебя смертию. Но отныне держись, Кощей! Уж я все в них повычитаю. Но прежде, мил дружок, — виновато улыбнулась она, будто просила у него луну с неба, — прежде надобно до них добраться.

Прекрасные черты Марьина лица, звуки ее тихого голоса вселили в Ивана страх, какого не могли вселить громовые проклятья Кощея Бессмертного. Теми же словами грозился Василий Орел, но ведь он мужчина, богатырь, а Марья Моревна хрупкая женщина, что делает угрозы ее еще страшней. В этот миг понял Иван, что нипочем не сменяет свою смертную долю на Кощеево бессмертие — ни за какое счастье на свете, ни за какие райские кущи!

— Да, Миша мне сказывал, что надобно коня добыть резвей, чем у него,ответил он после недолгого молчания. — А где они водятся, те кони, он и сам не знает... Так иль иначе, придется мне, любушка, еще ненадолго тебя тут оставить.

— Да я и надеяться не смела вновь тебя увидать. Потому езжай себе спокойно, а я ждать буду. Ведь ежели ты меня увезешь, вороной дьявол опять все ему доложит, и недалече мы убежим. А мне, Ванюша, второй раз тебя терять никак нельзя — не перенесу я этого.

В голосе Марьи Моревны вовсе не было нежности, напротив, одна стальная твердость. Иван сразу смекнул, о чем она толкует, и содрогнулся, чего с ним не было даже пред лицом собственной погибели. Высока башня Кощеевой крепости, а подворье камнем вымощено. Он со страху очи зажмурил. Но Марья Моревна ласково погладила его по щеке, улыбнулась ободряюще.

— Ну что, свет мой, может, на прощанье наказ какой дашь?

Иван-царевич встряхнулся, тоже сложил губы в беззаботную улыбку.

— Будь умна и верна, будь мудра и добра. А как вернется Кощей домой, держи для него питье наготове.

Процокали копыта внизу под башнею. Выглянула Марья Моревна в окно и увидала, как чернокнижник промчался по широкому подворью и осадил коня. Завел его на конюшню, расседлал, дал напиться, подбросил сена в ясли, но острых удил из пасти не вытащил, потому как вороной скорей бы сдох, чем дал вновь надеть на себя удила.

Она прислушалась к голосам, доносившимся снизу, и на лице ее заиграла коварная улыбка. Кощей, как всегда, спрашивал у коня, не приключилось ли чего за время его отлучки. Вороной отвечал хозяину, да ответы были неполные. Явствовало из них, что Марья Моревна в башне у себя, но о том, что Иван-царевич, жив-здоровехонек, во внутренних ее покоях спрятан, умолчал конь. И вновь улыбнулась она, только уже без всякого коварства, как поняла причину умолчанья. Кощей жесток, Иван добр — вот и вся причина.

Достала Прекраснейшая из Царевен всея Руси флягу с водкою из поставца, вынула пробку и в огонь бросила, покамест ее тюремщик по лестнице взбирался.

Бухнула дверь горницы, едва с петель не слетела, и вошел Кощей Бессмертный.

Марья Моревна сперва налила чарку, потом полыхнула на него очами.

— Ах ты, мужик, дубина неотесанная! Нешто так входят к царственным особам, да еще вдовым?! — С этими словами плеснула она водкою ему в лицо.

Кощей взмахом руки остановил летящие брызги, а те, что все-таки достигли цели, с бороды утер.

— Чую русский дух! — проскрипел он и обшарил взглядом горницу.

Марья Моревна засмеялась недобро, наполнила вновь чарку и будто ненароком себе на руку и на пол пролила. Остатнее же опрокинула одним махом.

— Чуешь, стало быть? У страха глаза велики. Боишься мужа моего, хоть сам же убил его! Так вот, Кощей Бессмертный, то не русский дух, то страх твой, что сырою землей пропитался.

Подняла она дрожащей рукой налитую чарку, да снова расплескала.

— Много ль выпила нынче? — спросил Кощей, оглядываясь в поисках пробки, но не находя ее.

— Мало! — отрезала она. — Бочки не хватит, чтоб горе мое залить. — Марья Моревна плеснула было водкою в Кощея, но тот загодя пригнулся, и захохотала она диким, зловещим смехом, от которого у всякого смертного волосы б дыбом встали, — Садись, выпей со мной, старый хрыч, да поведай, каково было в миру, когда я еще горя не знала. — Она взмахнула фляжкою, и спирт, чистый, как мертвая вода, окропил богатые ковры терема. — А после, глядишь, и я тебе поведаю, как мне в счастии жилося.

Кощей и не подумал гневаться, ведь его пленница, как ни строптива, все ж остается Прекраснейшей из Царевен всея Руси, и ни тюрьма, ни водка не в силах ее у него отнять. Черный вдовий плат с головы сбился, сверкнула коса червонным золотом. Вдобавок Марья Моревна вроде примирилась со своею горькой долей ругается, насмешничает, пьет по-русски. И Кощей силился не отстать опрокидывал чарку за чаркой, а то, чего доброго, крепкого бабьего кулака отведаешь.

Не приметил чернокнижник аметистов ни на дне Марьиной чарки, ни в перстне, который повернула она камнем вниз, ни тем паче в медальоне, рядом с крестом на грудь повешенном. Мудрейшие написали в своих книгах, что аметист уберегает от хмеля, и кому-кому, а Марье Моревне это было известно. Но береженого Бог бережет: стоило Кощею отвернуться, она выплескивала водку в окно иль в кадки с цветами, что были расставлены по всей ее монашеской келье, а коли выплеснуть не получалось — трясла рукой да смеялась, так что порой ни капли в чарке не оставляла. Марья Моревна верила в чудодейственные свойства аметиста, но и здравым смыслом не пренебрегала.

Допили они всю водку, принялись за вино, за ядреный квас, за пиво, потом за кумыс, отыскавшийся в каком-то бурдюке винного погреба. И Кощей Бессмертный, хоть ни железо, ни яд, ни огонь его не брали, нагрузился зельно. Отчего не выпить на радостях? Злейший враг его на куски разрублен и пущен рыбам на корм. Вторая врагиня заперта в башне и не помышляет, как видно, о мщенье, а даже пьет с ним за одним столом да смешные байки рассказывает. А главное — имя Кощея Бессмертного наводит, как прежде, ужас на честной люд. То и дело закрывал чернокнижник глаза да задремывал, а как очнется, пред ним уж налитая чарка стоит. Не замечал он в хмельном угаре, что Марья Моревна свою через раз наполняет. Смеялся в ответ на ее речи, бубнил себе под нос, покуда не заснул мертвецким сном.

Марья Моревна достала со дна чарки аметист и подмигнула ему, как сообщнику. То ли камень ей помог, то ли хитрость, однако после пятичасовых возлияний она крепко на ногах держалась, разве что пред глазами туман стелился.

Поглядела на Кощея Бессмертного, что разлегся на скамье да пускал пузыри с каждым протяжным храпом, и рука зачесалась рукоять ножа стиснуть. Но знала она, что без толку ему глотку резать — все одно воскреснет. Вздохнула Марья Моревна с горечью:

— На что не пойдешь ради милого!

Иван-царевич, спрятанный в дубовом комоде, отчетливо расслышал ее слова и усмехнулся. Задумка Марьи Моревны удалась — лучше некуда. И в доказательство сего сама она вскоре пред ним предстала.

— Ну что, выведала?

— Выведала, как не выведать... Ступай первым делом на конюшню. Возьмешь его плетку, что к седлу привязана, и езжай на восток. Доедешь до Огненной реки...

Иван хотел было что-что спросить, но под взором жены прикусил язык.

— Неужто после всего у муженька еще вопросы имеются? Учти, Ваня, время безобидной домашней ворожбы для тебя прошло, с тех пор как Финист Ясный Сокол посватал старшую твою сестру. Бабкины сказки забудь и слушай хорошенько. Как доедешь до реки, махни трижды плетью на правую сторону, и вырастет пред тобой мост. По мосту проедешь — махни трижды на левую сторону и продолжай путь. После сам поймешь, куда тебе надобно. Делай, что велю, и больно-то не мешкай. Двенадцать ночей мне осталось, чтобы покинуть царство Кощеево. Двенадцать с нынешней вместе.

Иван не проронил более ни слова. А как закончила Марья Моревна свой сказ, раскинул руки и заглянул ей в очи, где впервые увидал искру страха, сверкнувшую во тьме, что акулий плавник лунною ночью.

— Все сам да сам! — буркнул царевич. — Аль язык отсохнет сказать, куда мне ехать?

Обвила Марья Моревна руками его шею, как обнимают, когда на смерть отпускают. В очах ее стояли слезы горючие. Утирая их, она молвила:

— Чтоб добыть коня резвее Кощеева, надобно три дни и три ночи пасти табун Бабы-Яги.

Напоследок трижды поцеловала его Марья Моревна. — Возвращайся живехонек и верни мне мои поцелуи. И проворно, пока слезы не пролилися, поворотилась и вышла вон.

Прокрался Иван-царевич на конюшню, еле жив от страха. Хоть и пьян Кощей, да надолго ли — кто знает, раз и смерть сама над ним не властна. Яд его не свалил, а что такое хмель, как не тот же яд?..

На конюшне было темно, хоть глаз выколи, и он похвалил себя, что догадался захватить свечу из терема. Зажег ее да сам шарахнулся от полыхнувшего в глаза света. Черный Кощеев конь шелестел соломой в яслях и сверлил царевича темным немигающим взором. Иван разом припомнил, что конь умеет говорить по-человечьи и может тревогу поднять. Но конь молчал, и подумалось Ивану, что в глазах его ума поболе будет, чем у иных людей в Хорлове. Сердце поуспокоилось, и он робко погладил коня по морде.

— Тихо! — шепнул. — Спи себе.

— Высплюсь я потом, Иван-царевич, когда уедешь, — отвечал конь.

Хоть Иван повидал на своем веку всяких чудес, а все ж на месте так и подскочил. Одно дело, когда знаешь, что зверь по-твоему балакает, другое услыхать из его уст знакомые слова, да вдобавок сказанные таким зычным голосом, какого у людей не бывает. Глянул вороной на Ивана и, видя его изумленье, раздул ноздри да весело ощерился. Надо ж, конь — и улыбается!

— Ежели за тем пришел, о чем я думаю, то она вон там. Иван двинулся туда, куда мотнул конь своей огромной головою, и нашел на приступке седло. Пощупав гладкую кожу, содрогнулся, ибо зародилось у него подозрение, откуда та кожа взялась. Потом отвязал от седла Кощееву плеть, а для виду заменил ее другой, снятой со стены. Плеть, в отличие от седла, показалась ему обыкновенной, так что он пошел на всякий случай показать ее коню. Черный конь уши прижал и снова оскалился.

— Не сумлевайся, Иван-царевич, та самая. Я ее по запаху чую — сколь уж раз на своей шкуре отведал.

— Виданное ли дело так стегать животину! — вознегодовал Иван, записав на счет Кощея Бессмертного и это зло. Туго скрутив плеть, он пропустил ее под кушак. — А ежели плеть ему занадобится — что тогда?

— Возвращайся поскорей, авось и не дознается, — молвил конь. — А и дознается — не велика беда. К Бабе-Яге он уж боле ни ногой. Я бы многое тебе порассказать мог, да боюсь, опрометчив станешь. Уж лучше дуй на воду, береженого Бог бережет.

— Ax, черногривый, вот бы всем русским князьям да такого советчика! Поди, не дерзнули бы впредь идти войной друг на друга. И все же, что будет, коли пропажа откроется?

— Не иначе, опасаешься, что я ему доложу? Подумай хорошенько да погляди на спину мою, этой самой плеткой располосованную, а тогда и спрашивай, ежели что неясно.

— Но мне-то отчего помогать вздумал?

— Оттого и вздумал, что прежде не слыхал я вовек ласкового слова. Жеребенком в табуне у Бабы-Яги бегал, а стал жеребцом — вот Кощею служу. Да и жена твоя на меня в обиде — помог ведь залучить ее в неволю. Так скажи: кто из них стал бы говорить со мной ласково, окромя тебя, что пожалел тело мое израненное да не захотел отдать волкам на съедение?

Ничего не ответил Иван, только поклонился низко доброму коню и поспешил прочь из конюшни к той коновязи, где оставил своего Бурку.

Долго ль, коротко ехал он, а уж стал позабывать про свой страх, пережитый во владеньях чернокнижника. А белый свет будто переменился. Под копытами Бурки стелилась уж не зеленая степь, а сплошное пепелище. Что может более походить на берега Огненной реки?.. Однако ж самой реки что-то не видать — ни огненной, ни тем паче простой: сама мысль о воде в этой пепельной пустыне святотатством кажется.

«Держи все время на восток», — наказывала ему Марья Моревна. Он и держал, хоть солнышко закаялось светить со мглистого неба. Небо и земля, конь и всадник — все одного цвета. Бурка всегда серый был, а Иван, как въехал на пепелище, вмиг сделался ему под стать. Остановил он коня, осмотрелся — а смотреть-то некуда, немудрено, ежели в мареве этом ненароком взял не на восток, а на север иль на юг. Понюхал Иван засушливый бездвижный воздух и сразу понял, что не сбился с пути. Издалече тянуло дымом, и на золисто-сером горизонте мелькали какие-то сполохи. Но царевич не обрадовался, не пустил коня в галоп — кому охота на всем скаку в полымя нырять? В странном мире, где близкое далеко, а далекое — близко, того и жди подвоха. Потому спрыгнул он с седла и повел Бурку в поводу, так они бок о бок и подбирались к огненной пляске на горизонте.

И наконец очутились на берегу.

Огненная река протекала в ею самой проложенном каменистом русле и змеилась посередь пустыни, взору невидимая, покуда не окажешься на краю бушующей бездны.

Иначе рисовалась Ивану в мыслях та река: он думал увидать что-то вроде печи с языками пламени и пылающими головешками. Но языков было немного, и все какого-то призрачно-белого цвета, а головешек и вовсе не было. Огненное теченье походило скорей на жидкий мед, лишь обдавало жаром, впрямь как из печи. Он прислушался к треску, доносившемуся будто из-под самой земли. Потом утер слезящиеся глаза, и, несмотря на жар, ледяная стужа сковала все его существо. Коли случится упасть в эти «волны», так до берега уж не доплывешь, и никакая вода тебе не поможет, ни живая, ни мертвая.

Попятился Иван, глянул на плеть в руке. Простое деревянное кнутовище в кожаной оплетке да прикрепленные к нему скрученные бычьи жилы. Бьет она больно (Иван-царевич и Кощеев конь испробовали это на своей шкуре), да уж оченно неказиста на вид, чтоб Огненную реку перекрыть. Ладно, попытка не пытка: не признавать же свое поражение, когда ты почти у цели! Что тебе стоит трижды плеткой махнуть, а коли ничего не случится и в дураках останешься, то кто это видит, окромя Бурки? Он никому не скажет, не говорящий ведь. Бурка беспокойно прядал ушами от нестерпимого жара и глухого зловещею рокота Огненной реки. Иван похлопал верного коня по холке, подняв тучу пыли. Река больно широка — ни одному коню не перепрыгнуть. Он покрепче стиснул плеть, подумал, не надо ль произнесть заклинание какое, но положился на судьбу и трижды махнул направо...

Челюсть у него так и отвисла.

Перед ним через всю Огненную реку протянулся огромный каменный мост с высокими перилами. С первым взмахом плетки он едва покачивался в воздухе, но остальные два укрепили его намертво. Иван-царевич откашлялся, думая, что бы такое сказать, потом решил ничего не говорить. Бурка опять ушами повел, чем выразил больше, нежели смог бы Иван словами.

— Согласен с тобой, друг сердешный, — усмехнулся царевич.

Хотя мост по виду весьма прочен и запросто выдержит конного и пешего, Иван не отважился на коня садиться, а повел Бурку за собой. Верхами, не дай Бог, еще сверзишься туда, откуда никому нет возврата. Шел медленно, сторожко и обрадовался, как достиг противоположного берега.

Там он переложил в левую руку плеть Кощееву и взмахнул ею трижды. Мост пропал, как и не бывало. Иван уже скрутил было плеть да хотел засунуть ее за кушак, но вдруг нахмурился. Переложил плеть в правую руку и махнул один раз для пробы. Неясные очертанья начали средь огня проглядывать. Вон он, мост, и вроде нерушимо стоит — как бы проверить? Иван пошарил вокруг себя глазами в поисках камушка иль ветки, но ничего не увидал, кроме вездесущего пепла. Тогда порылся он в котомке и вытащил зачерствелую краюху ржаного хлеба. Убедившись, что еды ему хватит на остатний путь, Иван швырнул краюху на середину моста.

Она подпрыгнула, да так и осталась там лежать. Такого царевич не ожидал. С сомнением покосился он на плетку, потом вновь на краюху, и тут с уст его сорвалось проклятье: хлеб сквозь камень провалился и полетел в огонь. В реке он заметил лишь небольшую желтую вспышку. Интересно, какая вспышка полыхнула бы, провались туда он вместе с конем. Поди, не много больше. Свое открытие приберег он про запас, а теперь запихнул поглубже плеть за пояс и медленно поехал прочь от реки, держа все время на восток.

Едва отъехал маленько, все кругом опять переменилось. Пепел уступил наконец место траве, и мир снова оделся в зелень. Но степью тут и не пахло: вдоль дороги росли густые кусты да деревья. И какие деревья!.. Береза и сосна, липа и клен — все вперемежку. Хоть не до того было Ивану, однако ж такое смешенье растительности его озадачило. Он то и дело придерживал коня, чтобы полюбоваться лесом после унылого степного однообразия и выжженной пустыни, прислушаться к нежному перешептыванью листвы и хвои, подышать ароматом смолы и терпкой живицы. Воистину живительное зрелище, особливо после Кощеева терема с его смертным духом и огромных просторов, покрытых пеплом, на коих вовек ничего не родится. Предаваясь приятным думам о жареве, что приготовит себе из сушеного мяса, лежащего в котомке, Иван выбросил обе ноги из стремени и полуобернулся, чтоб соскочить вниз.

Но тут Бурка испуганно шарахнулся, и он — брык на землю. Хорошо, не ушибся — упал на мягкий мох и кучи сосновых игл, скопившихся под деревьями за многие зимы. На этой упругой подстилке Иван подпрыгнул, как на жесткой перине, и только тогда понял, что так испугало Бурку, который не шарахался ни от Кощея Бессмертного, ни от Огненной реки. Для коня вылезший из кустов бурый медведь угроза пострашнее.

Огромный зверь двинулся на них, а Бурка галопом понесся прочь, преследуемый по пятам голодным мишкой. Иван голосил им вслед в надежде напугать медведя иль поворотить коня, да все без толку. Топот копыт и треск примятых кустов стихли вдали, и царевич остался наедине с шорохами лесными... да урчаньем в пустом брюхе, что, как и у медведя, проснулось в предвкушенье пищи. Но теперь то были мечты, столь же пустые, как и само брюхо, ведь конь умчался вместе с Ивановым луком, и колчаном, и одеялом, и, конечно, котомкой с запасами снеди и воды.

Из всего имущества остались ему только сабля да Кощеева плетка, а с ними и не поохотишься толком. Кряхтя и бурча себе под нос, Иван поднялся на ноги, стряхнул с одежи сосновые иголки и поплелся на восток.

Воду он отыскал без труда: родников было в лесу великое множество, но голод водой не утолить, особливо ежели день к вечеру клонится. Раз нет у него орудий для охоты, решил он пробавляться растительной пищей. Но легко сказать, труднее сделать. Горько сетуя на измену коня, припоминал он жития былинных героев. Те с легкостью кормились травами, плодами да кореньями, а ему, как на грех, ничего съедобного не попадалось: ягоды отошли, плоды не поспели, а те, что поспели, съедены лесным зверьем да птицею, коли они тут водятся.

Лес переходил в глухую чащобу, все меньше встречалось дубов да берез, все больше сосен да елей. А хвойный лес — не смешанный, тут все иглами усеяно, вот на земле ничего и не растет, нечем утробу набить. Иной раз на поваленных стволах встречались грибы, но все больше перезрелые, водянистые, на них и глядеть-то не хотелось, не то что есть. Как стемнело, он, памятуя про медведя, забрался на дерево, умостился, как мог, в развилке ветвей — тут никакой хищник его не достанет. Жестко, неудобно, зато надежно, как-нибудь уж дотянет до утра. Помолясь Богу о том, чтоб медведь иль кабан, коих в избытке в лесах русских, не догадались потрясти ствол да подрыть корни, натянул он повыше меховой воротник, нахлобучил поглубже шапку и забылся беспокойным сном.

Проснулся Иван-царевич с двумя тяжелыми думами: первая — что никогда еще не бывал столь голоден, и вторая — что спинной хребет его так скрючился, будто шея с крестцом соединилася. Втрое больше времени ему потребовалось, чтоб освободиться от цепких древесных объятий, нежели чтобы в них попасть. Выругался б, да устал сто раз одно и то же твердить. К тому ж и выспался он куда как худо.

Напился Иван водицы из ближнего ручья — от студеной воды в зубах заныло,ополоснул рот, лицо, руки, покуда сон с себя не согнал. Мысль о ягодах, да орехах, да кореньях, коими заманивают легковерных бабкины сказки, его покинула. В таком густом лесу, поди-ка, другая еда найдется, а сабля, слава Богу, при нем, чтоб ее добыть. Ну добудет, а после?.. Татары, как известно, едят сырое мясо, рубят его мелко-мелко, сдабривают разными пряностями, да соленьями, да яйцами... И тут, услыхав хлопанье крыльев, он задрал голову.

Говорят, сырые яйца полезны для здоровья. Кто пробовал, тому видней... Другие, напротив, уверяют, что яйца надобно непременно варить иль жарить, не то и захворать недолго. Но не было у него ни огнива, ни посуды, ни времени для стряпни. А желудок тем не менее заявлял свои требования столь чувствительно, что Иван готов был послать к черту здравый смысл, коли тот встал между ним и утоленьем голода. Сбросив толстый кафтан и саблю с перевязью, полез он опять на дерево.

Перед глазами взметнулся вихрь — то потревоженная птица вылетела из гнезда, хлопая крыльями, нацелив клюв и гортанно крича. Иван чуть прикрыл глаза от перьев, сыплющихся на голову, и полез дальше. Он уже видел в прищуре гнездо, что прилепилось меж двух ветвей, точь-в-точь как сам он прошлой ночью, и даже мнилось ему, что видит он недовысиженные яйца. Подбираясь к гнезду, мечтал об одном: чтоб не были те яйца готовы проклюнуться. Может, древние римляне и ели множество странных кушаний, но ему завтрак из нерожденных птенцов не по вкусу.

Вдруг вернулась птица-мать. Он зажмурился, ожидая, что станет она когтить ему голову иль глаз выклюет, но та вдруг уселась на его указательный перст, накрепко вцепившись в него острыми коготками. И он, открыв глаза, удивленно уставился на нее. Птичка немногим крупней дрозда, но такие угольно-черные глаза видал он только у малиновок, а темно-коричневое оперение скрашивал желтый хохолок, что посверкивал золотом, когда птица трясла хвостом и крылышками.

Заглянул Иван в глазки-бусинки и прочел в них больше, нежели можно было ждать от обыкновенной птицы. Вот такой ум светился в глазах Кощеева коня, отчего зародилось у Ивана подозрение, что птица наделена тем же волшебным даром.

И он не ошибся.

— Иван-царевич! — пропищала птичка. — Смилуйся, пощади моих нерожденных детушек!

Привалился Иван к шершавому стволу, обхватил его покрепче коленями да вдобавок рукой обнял, не то полетел бы вниз, как эта птица. Пускай он ждал такого исхода, а все же вздрогнул, услыхав, как птица говорит по-человечески (три говорящие птицы, что приходились ему зятьями, в счет не идут, ведь нельзя же в самом деле причислять их к обычным лесным пернатым). А у этой голос вроде и птичий, словно бы кто для забавы обучил ее выговаривать человеческие слова, хотя тому, что не она сказала, так просто не выучишься.

— Сударыня птица, — отвечал он как можно вежливее, — невдомек мне, откуда вам имя мое известно, да и заботы нет, ведь я уж два дня маковой росинки во рту не держал.

Птица повернула к нему сперва один глаз, потом другой.

— Ты дольше без пищи проживешь, нежели дети мои, коль они тебе в пищу пойдут.

Умно подмечено, спору нет, думал Иван, однако мудрыми речами сыт не будешь. Он опять покосился на гнездо. Птица запищала, захлопала крыльями, ровно змею хотела отвлечь. Он, конечно, не помедлил бы слопать яйца, не будь ее рядом, но поглощать детей у матери на глазах не решился.

— Бог с тобою! — проворчал он и стал слезать с дерева. Птица вилась над ним, благодарила и благословляла, Иван уж устал от ее писка. В довершенье она уселась ему на плечо и в ухо клюнула.

— Ты спрашиваешь, откуль мне имя твое известно?.. Иван-царевич — имя знаменитое. И за доброту твою отплачу, когда менее всего ожидать будешь.

Зашелестев крыльями, она исчезла в гнезде: и так слишком долго оставались яйца без материнского тепла.

Иван долго глядел вверх, почесывая в затылке. Наконец поднял с земли кафтан да перевязь и дале на восток тронулся.

Шел он, шел, вдруг увидал под кустом спящего волчонка. Гладкий волчонок, откормленный. Годится в пищу, скажем, китайцам, что расселились меж Белой и Золотой Ордой — по слухам, очень уважают они собачье мясо. С голодухи Иван-царевич тоже отведал бы: сумеет огонь развести — хорошо, а нет — и сырым не побрезгует. Волчонок, будто почуяв мысли его, заворочался и сладко зевнул. А после перекатился на жирненькое брюшко да и засопел опять. Притаился Иван в густой траве и тихонько вытащил саблю.

— Пощади, Иван-царевич, моего детеныша, — раздался над ухом тягучий голос, и огромная лапа опустилась на саблю, вдавив ее в зеленый мох.

Иван саблю выпустил, отполз подальше и лишь потом глаза поднял.

Русские волки серые числятся средь самых крупных в мире, не иначе в далекие времена приходились они сродни слонам и бивни имели. Высунутый язык волчицы алым ковром стелется, в глазах желто-зеленых утонуть впору, ежели острые клыки не помешают тебе туда глянуть.

— Доброго дня вам, сударыня волчица, — вежливо приветствовал ее Иван.

— Здравствуй, Иван-царевич, — отвечала волчица все тем же низким, тягучим голосом. — Оголодал, поди.

— Как волк, с вашего дозволения.

— И всего-то два дня не ел? — усмехнулась волчица, обнажив белоснежные клыки. — Попробуй середь зимы неделями ничего не есть, окромя снега и льда, вот когда с волком сравняешься. А покамест желудок твой царский просто-напросто опустел маленько.

— Да знаю...

— Нет, не знаешь, и дай тебе Бог никогда не узнать. — Она повернула клыкастую морду к волчонку, потом на саблю покосилась. — Так помилуешь сына моего?

— А что мне остается? — осмелел Иван, видя, что клыки страшные глотке его не угрожают.

Волчица, прищурясь, наблюдала, как осторожно высвободил он саблю и в ножны спрятал.

— Ну отчего ж, — возразила она. — Ты можешь убить и съесть нас обоих, ежели мы прежде не съедим тебя.

— Да что-то аппетит пропал.

— Зато разум возвернулся.

Волчица, мигом очутившись подле него, потерлась о колено — точь-в-точь хорловские охотничьи псы, и лишь сознанье, что говорит она по-человечьи, да свирепые клыки удержали Ивана от того, чтоб почесать ей промеж ушей.

Она поглядела на него исподлобья, грозный волчий оскал становился все шире и добродушнее.

— У меня, Иван-царевич, аккурат за левым ухом чешется. Иван тоже осклабился, хоть не имел таких клыков, и начал почесывать там, куда она указала.

— Тебе бы при посольстве служить аль учить лис хитрости. Волчица заурчала от удовольствия.

— Да учили, у кого ж им еще учиться? Токмо лисы, как ни хитры, все дурами останутся. Грех на них время тратить.

— А как насчет посольских приказов? Небось для этого человеком быть надобно?

— Святая простота! — Волчица сверкнула на него глазами, и на миг почудилось Ивану, что разлеглась перед ним женщина длинноволосая с колдовскими глазами. — Вы, люди, все ищете волков в людском обличье, а людей в шкуре волчьей и не замечаете. А нам иной раз приятно овец попасти заместо того, чтоб задирать их.

Под ногами что-то ворохнулось. Посмотрел Иван: а то волчонок проснулся да и подставил ему брюшко. Засмеялся царевич, поскреб мягкую шерстку. Будь его родительница за тридевять земель, а не дыши ему в затылок, и то б не поднялась рука на славную такую тварь.

— Не в обычае нашем добро без отплаты оставлять, — молвила волчица. — За то, что пощадил моего детеныша, окажу тебе услугу, когда менее всего ожидать будешь. А покуда прощай.

Они с волчонком скрылись в кустах, а Иван лег на спину, почесал свое голодное брюхо да пожелал, чтоб следующий, кого он себе в пищу наметит, не нашел заступника с человечьим голосом.

То ли пожелал не в добрый час, то ли не шибко настойчиво, но третий случай едва не положил конец его терзаньям: и голоду, и жизни самой. Заговори она раньше, все бы обошлось, заговори позже, горько бы потом Иван покаялся, зато голод бы утолил.

Однако пчела так нежданно зажужжала в ухо, что Иван-царевич, уже подбиравшийся к улью, за сук зацепился да и повис в воздухе.

— Не трожжжжь, Иван, меду! Пожжжалей жжжизнь нашу! К человеческим речам зверья в шкуре да птицы в перьях он худо-бедно притерпелся. А тут шутка сказать — насекомое!

Сидел он на земле, растирал ушибленный локоть и ругался с такой цветистостью, что сделала бы честь самому гвардии капитану Акимову. Менее всего на свете хотелось ему видеть на своем колене золотистую пчелу, ведь она и послужила причиною досадной его промашки.

— Благодарствую, Иван-царевич, что не причинил вреда моим детушкам,прожужжала она, приплясывая на месте.

Иван глядел на нее и ничего не понимал из-за боли в локте и головокружения. Наконец откинулся на мох и даже не больно-то удивился, когда пчела уселась ему на нос.

— Отплачу тебе за твою доброту, Иван-царевич. Настанет день, и я пригожжжуся.

От ее жужжанья и плясок нос у Ивана стал подергиваться, а сам он едва не окосел.

— Матка-пчела, — собравшись с духом, обратился он к ней, — а не можешь ли теперь пригодиться да сказать, чем бы червячка заморить?

— Легче легкого, — отвечала пчела и взмыла в воздух. Иван воспользовался случаем и нос почесал. Пчела все приплясывала над ним, указывая крылышками на восток.

— Пройдешь еще малость и увидишь поляну средь лесной чащи. Там тебя и попотчуют. Но гляди, за ради жжжизни и души своей не ешь мяса!

Пчела еще немного покружила над головой, а потом скрылась в улье, оставив его наедине с больной рукой и пустым животом.

С облегченьем узрел он в глуши лесной поляну, да не знал, сколь недолгим будет это облегчение. В детстве он и его сестрицы немало наслушались про Бабу-Ягу с железными зубами да про ее избушку на курьих ножках, но хорошо слушать сказочника, приглашенного развлекать боярское собрание, да греться у печи с потрескивающими поленьями, да попивать парное молочко из глиняной кружки. И, лишь увидав ее своими глазами, почуяв запах ее, понял он, что сказочники о многом умалчивали.

Да обо всем, почитай.

На первый погляд не было ничего примечательного в той поляне. Кругла, ровно щит, частоколом обнесена, а посередь нее избушка. Но присмотрелся он получше, и волосы дыбом стали.

Поляну не то что расчистили вырубкой, а будто огромной крышкой сверху придавили, покуда вся растительность на ней не вымерла. Трава вся желтая, с гнильцой — такую и голодный зверь щипать побрезгует. А зловонье, повисшее в теплом воздухе, и козла бы сблевать заставило.

Догадался Иван, что вонь от частокола идет. То, что сперва показалось ему выбеленными солнцем балясинами, было не чем иным, как обглоданными человечьими костями. Но смрад, от них исходящий, говорил о том, что обглоданы они отнюдь не дочиста: рядом со следами железных зубов усматривал Иван засохшие жилы и кишки.

Привлеченный вороньим карканьем, поднял он глаза и разглядел на костях головы.

Одни уже превратились в черепа цвета слоновой кости, иссушенные ветрами, опаленные солнцем. Другие, видать, совсем недавно вздеты, им еще далеко до чистого оскала, потому и вьются над ними тучи мошкары да воронья. Как же много этих голов, батюшки светы! Почитай, на каждой балясине висит. Иван с ужасом выдохнул и отвернулся.

Но тут вспомнил про Марью Моревну, что томится в царстве Кощеевом. И век ей томиться, ежели не добудет он коня да не вызволит ее оттуда. Ради нее на все Иван был готов, но как не страшиться подобной смерти? Никакие чары зятя Ворона не смогли б оживить остов, не только по костям разобранный, но и обглоданный дочиста. Тряхнул Иван головою и повернул вспять от вонючей поляны. Правда, он обязался трое суток табун Бабы-Яги пасти, но едва ль будет большой урон чести его, ежели он просто выкрадет коня у чудовища, в этаком поганом месте обитающего.

— Много мудрых думок являлось тебе, Иван-царевич, — произнес голос у него за спиной. — Но эта все прочие перещеголяла.

Иван подскочил на месте и обеими руками за саблю ухватился. И тут заметил, что избушка на длинных чешуйчатых ногах невиданно огромной курицы стоит уже не посередь поляны, а подле забора. Бывало, посмеивался он над бабкиными сказками — и кому взбредет поставить избу на столь хлипкие ноги! Но в этих ничего смешного нету: они, пожалуй, выше человека верхами, и шпоры и когти на них, что остро заточенные косы.

Баба-Яга стояла в дверях, держа за волосы чью-то отрубленную голову.

— За конями приходят, — объяснила она Ивану. — Кто и работает, да из рук вон плохо. А больше крадут, но тож не умеют. И тем и другим одна дорога — на кол!.. Вира!

Избушка приподнялась на цыпочки, и Баба-Яга насадила голову на кость с таким хрустом, будто кто яблоко ногой раздавил. Иван-царевич не удержался вздрогнул.

— Майна! — приказала Баба-Яга.

Избушка опускалась все ниже, ниже, покудова не стала обыкновенной избою. Баба-Яга же проскрипела, любуясь делом рук своих:

— Хорош, ох, хорош! — И, глянув на Ивана, добавила: — А ты еще краше.

Чего никак не скажешь про нее самое. Одежа на ней была крестьянская, да и к дверному косяку прислонилась, совсем как деревенская кумушка, но на вид страшней всякого кошмара.

Взлохмаченные космы белы как снег, но не тот, что едва выпал, а тот, что полежал с неделю на главной улице. И как людей на улице той видимо-невидимо, так и вшей у Бабы-Яги в волосах. Вся косая, кривая, горбатая, а дух от нее идет пуще, чем от забора. Нос крючком изогнулся до безгубого рта, искривленного усмешкою.

— Да ты, пожалуй, краше всех. — Она протянула костлявую руку и потрепала Ивана по щеке. — Сахарный мой!

Обнажившиеся зубы серо-стального цвета местами проржавели — видать, и впрямь из железа Ивану не хотелось думать о том, откуда взялась на зубах ржавчина, — да и чего тут думать: железо солью разъедаемо, а соли в человечьей крови да в мясе предостаточно.

— Ну, что привело столь лакомый кусочек в убогое мое жилище?

Иван собрал в кулак всю остатнюю храбрость.

— Да вот... пришел коня заработать.

— Неужто? — удивилась Баба-Яга. — Тогда с утрева и начнешь пасти, ноне уж поздно. Ночевать на конюшне будешь, заодно и с лошадьми пообвыкнешься. Но вижу я... да и слышу, сказать по чести, что неохота тебе на голодный желудок спать ложиться.

Иван зарделся, а Баба-Яга повернулась и взошла в избу. Он боролся с желаньем бежать отсюда прочь, когда она появилась на пороге с чугунком и мискою в руках. В чугунке была дымящаяся каша, а в миске мясо и черный хлеб.

— Ешь и ложись почивать. Да не бойся, ничего с тобой не сделается, покуда не оплошаешь.

Иван поглядел на еду и рассыпался в благодарностях, будто она ему царский ужин предлагала.

— Не благодари, — засмеялась Баба-Яга. — Я боле для себя стараюсь — мне постное мясо не по вкусу.

Она снова скрылась в избушке и дверь затворила.

А он пошел к длинному низкому сараю на другом краю поляны. Там разместился табун прекрасных кобылиц, и все поглядели на него с любопытством, ежели лошадь способна его выразить. Иван-царевич тоже их обсмотрел, прикидывая, какую выбрать. Потом уселся на пол и за еду принялся.

Хлеб оказался свежий, душистый — сглонул и не заметил как. Мясо хорошо прожарено и пахнет вкусно, но, памятуя о частоколе вокруг избушки, он и без предостережения матки-пчелы не стал бы его трогать. Выкопал ямку в углу конюшни да и ссыпал туда все без остатку. Прежде чем на покой отправиться, угостился как следует кашею, а после долго лежал, глядя в темноту, и содрогался при мысли о том, что сулит ему грядущий день.

Глава 9

ПРО ТО, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ПАС ТАБУН БАБЫ-ЯГИ В КРАЮ, ЧТО ЗА ОГНЕННОЙ РЕКОЮ.

Кощей Бессмертный желал смерти.

Нет, то не было истинное желание, как у тех, кто дошел до последнего краю, однако, упившись вдрызг в компании Марьи Моревны, наутро проснулся чернокнижник с такой гудящей башкою, будто сам Илья-Пророк раскатывал в ней на огненной своей колеснице. В желудке тоже круговерть поднялась, а изо рта шел такой дух, словно расположилась там лагерем орда татарская. Да, думал он, уж лучше смерть, чем эдак, у покойников по крайности похмелья не бывает. Все утро прособирался ехать по своим делам, да так и не нашел в себе сил с постели подняться. Даже ставней не отворил, дабы лучи солнца не прожгли новых дыр в пылающем черепе.

Марья Моревна только усугубила его хворь, ибо вместо того, чтобы ползать, как он, на карачках, светла и весела поднялася. Да еще и распевать вздумала.

Она и впрямь Прекраснейшая из Царевен всея Руси, но не всегда красота лица сочетается с красотою голоса. Может, от рожденья и было у ней красивое сопрано, однако никто не обучил ее, как убрать из голоса стальные ноты, а то, что приходилось ей отдавать приказы своему войску, перекрикивая грохот битвы, не добавило ему сладкозвучия. И все ж пела она знатно: где уменья недоставало, возмещала громкостью.

Поначалу голос тот доносился из саду, где решила она прогуляться, ворон пораспугать. И то спасибо, что ветер подхватывал да уносил прочь песню ее.

Но вот услыхал Кощей, как хлопнула она одной дверью, другой, шествуя к себе в покои, и от каждого удара (на крепость рук Марье Моревне жаловаться не приходилось) он за голову хватался.

А запершись вновь в башне своей, не перестала она петь, и к тому приплясывать начала, так стуча каблуками красных сапожек по изразцовым полам, что эхо во всех закутках отдавалося.

Стеная, перекатился Кощей на скорбный свой живот и навалил поверх головы груду подушек.

Иван-царевич проснулся задолго до Бабы-Яги. Невзирая на ее заверенья в том, что ничего с ним не сделается, покамест не оплошает, ему как-то не спалось в таком соседстве. Вцепившись в рукоять сабли, провел он беспокойную ночь и усвоил еще одну истину, в старых сказках не упомянутую. Их герои всегда спали богатырским сном и пробуждались бодрыми, а он мало что разбитым встал, но и мозоли стер на ладони. Сел Иван на соломенной своей подстилке, растирая занемевшие руки и чувствуя, как весь табун Бабы-Яги с насмешкою на него уставился.

Он мигом вспомнил о Кощеевой плетке: помимо своих волшебных свойств, она и сама по себе хороша. Кобылы, словно угадав его мысли, зубы оскалили, то ли в издевку, то ли чтоб показать, что зубы их желтые, как у всего рода лошадиного, гораздо острей и клыкастей, чем у прочих.

Посмотрел Иван на те зубы, и хоть они были не из железа, как в мышеловке, что служила Бабе-Яге заместо рта, а все ж наводили на мысль, что кобылицы эти питаются не одной травою да сеном. Неужто кони-людоеды не только в былинах встречаются? Таких пасти, пожалуй, потрудней будет, чем он рассчитывал, хорошо, что у него в придачу к плетке есть еще и сабля.

Тут Баба-Яга загремела дверью конюшни. То ль будила, то ль показывала свое недовольство тем, что не застала его спящим, — Иван угадать не смог. Но в чем был твердо уверен: есть на свете более приятные для зрелища человеческого пробуждения, чем лик Бабы-Яги. Для нее утро мудреней вечера не стало — так же страшна, как вечор. Вытягиваясь пред нею по струнке, нарочно выставил Иван саблю напоказ.

Глянула Баба-Яга на саблю, потом на него и ухмыльнулась. Он опять едва не зажмурился при виде страшных зубов.

— Нет, Иван-царевич, в энтом деле сабля тебе ни к чему. А не устережешь коней моих — она тебе и подавно без надобности будет. В любом разе не сгодится, так не лучше ль оставить ее тут, от греха подале?

В ответ усмехнулся Иван недобро. Да и то сказать, с какой стати ему пред ней расшаркиваться? Она не помедлит при случае убить его да съесть, а он вознамерился нипочем не дать ей такого случая. Потому звякнул он саблею в ножнах и отвечал:

— Благодарствуй за совет, бабушка, только лучше уж она при мне останется. Сию саблю получил я в подарок от зятьев моих, так они мне строго-настрого наказывали не расставаться с ней ни днем ни ночью.

Видя, что хитрость не удалась, Баба-Яга ухмылку спрятала.

— Вольному воля! Токмо гляди, как бы сабля помехою тебе не стала, когда будешь за табуном бегать.

— Бегать? — изумился Иван. — Не слыхивал я, чтоб табунщики пешими бегали. Верхами-то способней. Какого оседлать прикажешь?

Со старшими так разговаривать не положено, как бы ни были они из себя противны. Марье Моревне не удалось дознаться от Кощея, каким манером добыл он своего коня, но Иван справедливо полагал, что не ласками да сказками.

Баба-Яга глянула на него из-под нависших седых бровей и так плотно сжала безгубый рот, что он и вовсе исчез, а крючковатый нос уперся аккурат в развилку поросшего колючей щетиною подбородка.

— Непочетник ты, Иван-царевич, доложу тебе. Боюсь, как бы острый твой язычок глотку тебе не перерезал!

— А ты не бойся, бабушка, — отвечал Иван, нисколько не смутясь новою угрозой. — Слыхала, поди, как в народе говорят: с волками жить, по-волчьи выть.

Он тут же вспомнил волчицу, которую в лесу встретил, и подумал: как ни опасен, ни угрюм серый волк, все ж его общество предпочтительней этого. От волчицы, по крайности, так не воняло.

Ежели бы сейчас надобно было что-нибудь запалить, искр, что из глаз Бабы-Яги посыпалися, вполне б на то хватило. Во взгляде ее прочел себе Иван самую страшную кару.

— Коль у нас на пословицы дело пошло, так есть еще одна: в собачьей своре лай не лай, а хвост поджимай.

— Поджимай не поджимай, ты ко мне едва ль подобреешь. Уж лучше я стану выть да клыки показывать.

— Погоди, Иван-царевич, скоро взвоешь, — пригрозила Баба-Яга, скрежеща железными зубами. — Истинно говорю, взвоешь!

— Ну будет! — В голосе Ивана не осталось и намека на почтительность. Он гордо подбоченился, как подобает царскому сыну перед простой мужичкою.Говори, какого коня взять.

— Выбирай сам. — Она указала на кобылиц, что, навострив уши, следили за обменом любезностями. — Мои условья просты, так просты, что и тебе труда не составит их запомнить. Табунщиком тебе служить не круглый год, а всего три дни. И кажный день на закате весь табун должен быть на конюшне. Весь, до последней клячонки. Иначе тебе головы не сносить, а мне будет чем на ужин полакомиться.

Ивану этого можно было не повторять, он уж видел, каким частоколом обнесено ее подворье. Правда, слово — еще не дело, но отчего-то — оттого ль, что во взгляде Бабы-Яги надежда сверкнула, иль оттого, что изо рта слюнки потекли, — холод пробежал у него по спине, а внутри все узлом завязалося.

Выбрал он себе кобылицу посмирней (жеребец-то в табуне всего один был), хотя царскому сыну и положено на самом резвом ездить. Верховой езде, как и военному делу, обучал его гвардии капитан Акимов, у которого отец был из донских казаков, а мать из кубанских — прямо скажем, в аду закаленный союз, ведь казаки никого с таким рвением не воюют, как друг дружку.

Иван от родителей знал, что Петр Михайлович Акимов с пеленок усвоил правила борьбы за выживанье — дома-то беспрестанная война шла. А ездить в седле выучили его другие родичи, не столь воинственные. Известно, что казак может на всем скакать, что о четырех ногах, но также ведает он, каких коней лучше остерегаться. Среди таковых надобно числить и единственного жеребца в табуне, главного над кобылами. Не раз предупреждал Ивана Акимов, что с жеребцами вообще хлопот не оберешься, а единственный жеребец Бабы-Яги на вид хоть и умен, сразу видать, норовист. Потому на сей случай кобыла верней будет.

На стене конюшни были во множестве развешаны седла, сбруя да плетки. Иван выбрал самую крепкую сбрую, ведь и от тихой кобылы из табуна Бабы-Яги хорошего ждать не приходится. А плетку брать не стал: ни одна из тех плеток с нагайкой Кощея поспорить не могла.

К его удивленью, выбранная им кобыла безропотно приняла и сбрую, и удила, и седло тяжелое. Иван остался ею доволен, хоть этого и не показывал. Было у него подозрение, что, ежели и упасет он весь табун в теченье трех дней, Баба-Яга все одно так просто его не выпустит, непременно пакость какую измыслит.

Более всего надеялся он на плетку, в которую намертво впитался запах крови коня Кощеева. Поди, эти кобылицы тоже ее отведали. Коли чернокнижник своего коня сечет нещадно, что о чужих говорить?

Стиснул Иван коленями крутые бока откормленной кобылицы, выпростал плеть из-за пояса и глянул сверху вниз на старуху.

— На каком выгоне пасти прикажешь?

— На дальнем лугу, — отвечала Баба-Яга. — Езжай тропкой до другой поляны, за ней тот луг и есть. — Она распахнула двери конюшни, и табун с громким ржанием высыпал на волю. — Помни, Иван-царевич, мое предостереженье. Ежели хоть одну потеряешь, быть твоей голове украшеньем моего садика.

Иван не озаботился ответить: занят был тем, что пересчитывал коней, коих надобно устеречь. Те резвились вкруг конюшни, и забора, и самой избушки на курьих ножках. Насчитал он не более двух десятков. С его кобылой двадцать одна. Сжав Кощееву плетку, он про себя решил, что дело трудное, но выполнимое.

— Держи. — Баба-Яга сунула ему в руки что-то завернутое в тряпицу. — Это тебе еда на весь день.

Иван взял сверток с некоторым сомнением: навряд ли Баба-Яга чересчур расщедрилась, но разворачивать при ней не посмел, и она сама доложила:

— Тут хлеб, творог и кумысу бутыль. Коли с татарами пировал, то знаешь, каков он на вкус. Самое что ни на есть питье для табунщика... Мяса я не поклала, раз ты им брезгуешь. Да и запас у меня весь вышел, а как пополню, тебе уж не придется его отведать.

Иван понял намек и так глянул на нее с седла, что для этакого взгляда низкорослая кобылка, пожалуй, не подходила. Чтоб так смотреть, богатырский конь надобен, да шелом с забралом, да тяжелая палица в руке, вот тогда б он сумел хорошенько проучить ее за подобные насмешки.

А теперь просто глаза прикрыл, дабы гнев свой остудить.

— Вижу, как злобствуешь, Иван-царевич, энта вражда навеки промеж нас останется.

В ответ он осенил себя крестом и услыхал змеиное шипенье да скрежет железный — Баба-Яга зубы точит.

Он не улыбнулся маленькой своей победе, улыбки теперь не к месту. Крестное знаменье — знак торжества света над тьмою, но Ивановой заслуги в том нету. Еще полсотни лет тому, во времена Господина Великого Новгорода, он растопырил бы пятерню символом солнца, присущим Стрибогу, богу неба всевидящего, и Дажьбогу, богу солнца, и Сварожичу, богу земного огня, а коли достало б смелости, так и нацеленное копье бы изобразил в память о грозном Перуне, покровителе дружины киевской. А лет триста вспять, среди предков своих викингов, показал бы молот рыжебородого Тора-громовержца иль глаз один прикрыл, восславляя мудрого Одина, повелителя славы бранной, чьи муки во имя блага людского длились не три дня, а девять и не уступали по тяжести испытаниям самого Иисуса Христа.

Иван содрогнулся от непрошеных мыслей. Куда лежит мой путь после смерти? думал он. В рай ли, к Иисусу, иль в заоблачные выси, иль в чертоги древних богов? Как всякого смертного, загробная жизнь страшила Ивана, однако блаженство или муки, рай или ад ожидают его там, никакой вечности ему не надобно без Марьи Моревны. И накатила на него вдали от милой да вблизи от угрозы смертной извечная русская тоска, от коей одно спасенье — водка.

Марья Моревна остановилась у жбана с водой, потерла виски, выпила один за другим три ковша воды. Вовсе не была она столь весела и беззаботна, как полагал Кощей, но скорей умерла бы со стыда, чем призналась в этом. Аметисты, что носила она на себе и опустила в чарку, произнеся над ними необходимые заклинанья, сделали свое дело (все же не так худо пришлось, как болезному чернокнижнику), но более всего благодарить надобно свою природную сметливость да ловкие руки, пролившие добрую толику питья.

Благополучно спровадив Ивана за Огненную реку к Бабе-Яге, Марья Моревна то и знай прикладывалась к чистой водице. За краткое время умудрилась вывести из себя выпитую накануне отраву. Она сознавала, что люди ее пьют лишь для того, чтоб нагнать туману в голову да отрешиться от горьких мыслей. Опорожнив довольно ковшей, она заставила себя поесть, хотя вся суть ее бунтовала против этого. Будучи предводительницей войска великого, Марья Моревна хорошо усвоила простое искусство себя соблюдать: первое — вода, второе — еда, третье — сон. Потому легла она в постель, гоня прочь тревогу за Ивана — тревогой делу не поможешь, — и крепко заснула.

А наутро принялась отвлекать Кощея Бессмертного, показывая ему всячески, что хоть и взял он ее в полон, однако не обрадуется такой пленнице. Чем долее промучается головною болью, тем скорей забудет, как задавала она ему вопросы, которые вроде бы и без надобности скорбной вдове, и как он ей отвечал. А что будет, ежели Кощей все припомнит, — про то Марья Моревна силилась не думать.

Едва достигнув упомянутого луга, обрел Иван еще одно средство от своей тоски, ибо на столько сторон разлетелись все кобылы и жеребец, сколько было их в табуне. Кобыла под ним взвилась на задние ноги. Сейчас опрокинется на спину вместе со мной, подумал Иван, а потому выхватил из-за пояса Кощееву плетку и вытянул кобылу вдоль крупа. В жестокости не мог он соперничать с чернокнижником и не рассек до крови бархатистую шкуру, но кобыле его наука показалась укусом Огромнейшего из Слепней всея Руси, и она решила не довершать своего падения.

Передние копыта слишком сильно ударили в землю, правда, для Ивана это было едва ль не манною небесной, ведь он избегнул более крупных неприятностей. А кобыла свернула голову назад, чтоб на седока полюбоваться. В глазах ее мелькали огненные сполохи, но Иван-царевич, ранее глядевший в раскаленные, как наковальня, очи вороного, на сем пламени и рук бы не погрел. Сложил он вдвое двухаршинную плетку и в ответ на взгляд кобылицы нарочито громко поскрипел перевитыми ремнями. Говорящая она иль нет, но по-русски не хуже его разумеет в этом можно не сумлеваться.

— Не балуй, — строго предупредил ее Иван, — не то хуже будет.

Лошадь шумно всхрапнула, оскалилась и обрызгала красные сапоги Ивана зеленой от травяной жвачки слюной. Поглядел он на перепачканные сапоги и подумал: ничего, нынче не время для щегольства.

— Ну вот, вижу, мы друг дружку поняли. Теперь давай-ка за табуном в догонь. Да гляди, не отлынивай, а то я тебя плеткой так отлыню — свету не взвидишь.

Он раскрутил плетку и прищелкнул ею по земле, снеся верхушки луговых трав. Обычный конь испугался бы, а эта кобыла только покосилась недоверчиво. Не по душе ему было, как она показывает верхние зубы, сразу вспомнилась Баба-Яга.

— А вздумаешь кусаться, без головы останешься. И свободной рукой он выхватил из ножен саблю. Тут уж кобылка взяла с места в карьер, да так резво, что новоиспеченный табунщик нарадоваться не мог.

Табун рассыпался по широкому лугу и по лесной опушке. Но Ивану боле не пришлось прибегать к плетке, потому как его кобылка хорошо запомнила урок и стремглав носилась вдоль и поперек пастбища, сбивая в кучу своих товарок. Царевич же правил ею с ловкостью татарина иль казака — словом, прирожденного наездника.

Только к полудню удалось ему собрать всех. Жеребец, как видно, решил подтвердить званье вожака и вдруг попер на Ивана, обнажив зубы, не уступавшие волчьим клыкам. Царевич подпустил его поближе и, натянув поводья, ринулся во весь опор ему наперерез. Жеребец прижал уши, зажмурился и пролетел мимо, но Иван успел на скаку оттянуть его плеткой повыше хвоста, оставив след, который, пожалуй, и в неделю не заживет.

— Что, скушал? — спросил он приплясывающего на месте жеребца и добавил еще для острастки.

Вороной, набычась и сверкая очами, глядел на него.

— Да, красавец, не хотелось мне тебя стегать, но помяни мое слово, твои раны заживут быстрей, чем зажили б мои, кабы стоптал ты меня копытами. Так что вперед сам думай, как себя вести.

Долго они играли в гляделки, на лугу затишье наступило: кобылицы ждали, чем окончится поединок. Иван и жеребец стояли не шелохнувшись, даже в такой малости не желая уступить... Наконец конь выпустил пар из раздутых ноздрей, повесил голову и принялся траву щипать. А табунщик постоял еще малость, не давая себе послабленья. Сердце никак не унималось, и недаром, ведь жеребец чуть не сделал из него что-то вроде рубленой баранины, какую в Золотой Орде едят. Тогда, ежели б и довелось ему предстать пред очи Марьи Моревны, то лишь в виде «царевича по-татарски».

То-то б жене понравился!.. От этой мысли Иван от души рассмеялся — впервые с тех пор, как в здешние края попал.

Не успела еще улыбка сойти с лица, как его кобылица начала пятиться, потом вдруг взбрыкнула, и он полетел наземь вместе с седлом. Ноги-то по-прежнему в стременах, да только нет промеж них лошадиного крупа. Упал Иван на шелковую мураву, увидел над собою небо, рассыпавшееся по-зимнему яркими звездами, и стал средь них кататься. В голове осталась только одна мысль — о лошадиных зубах и копытах. Однако никто на него не напал. Кобылы сгрудились в некотором отдалении, премного довольные его оплошностью. Падать с коня ему не впервой, некоторые озорники вроде пропавшего Бурки такие фокусы очень уважают, но эти...

Эти подавно, ведь они из табуна Бабы-Яги, и ум у них человечий, и язык есть, ежели говорить вздумается. А и не вздумается — все по глазам прочесть недолго. Вот он и прочел: кобылицы радуются не столь тому, что кобыла его сбросила, сколь тому, чем обернется для них его паденье. А обернется оно ввечеру более сытным ужином.

У Ивана все нутро узлом сдавило, точь-в-точь как тогда, когда Кощей Бессмертный бросил ему под ноги меч и шашку да заставил за ними нагнуться. Но чернокнижник, по крайности, не вынуждал его денно и нощно тревожиться о своей участи — враз добил, а от кобылиц Бабы-Яги состраданья ждать так же глупо, как уповать на летнее тепло средь зимней стужи.

Иванова кобыла стояла ближе всех и скалилась шире, нежели остальные. Потом выплюнула из пасти жвачку и что было сил головой тряхнула, разом освободившись от недоуздка и удил. Глянул Иван на стремена, опутавшие ноги его, перевел глаза на кобылу.

— Могла б и раньше догадаться! — задохнулся он от ярости.

— Могла бы, — согласилась кобыла, впервые подав человечий голос. — Да тебя хотелось потешить, Иван-царевич. Ты, чай, думал, что обуздал нас. Бедняга! Думал, легкое это дело, ан промашку дал. За нее жизнью и поплатишься. Прощай покуда, вечером свидимся, когда тебя на мясцо искрошат да нам в сенцо подмешают.

Иван шагнул было вперед, да в стременах запутался и шмякнулся оземь во весь рост. Покамест сапоги снимешь, много времени утечет, и кобылы это знают. Аж замутило его — так бы и кинулся за ними да переловил голыми руками всех до единой! Вытащив саблю, обрубил он стремена и отшвырнул седло. Но тут же спохватился — толку-то что? Где человеку, хоть и не стреноженному, за конями угнаться? А кобылицы подняли хвосты трубой да затрусили мелкой рысью, не трудясь перейти на галоп. Весь луг огласился насмешливым ржаньем. Вскоре оно стихнет вдалеке.

Он вынул тряпицу с едой, развернул ее. Взял краюху ржаного хлеба и, держа его на вытянутой руке, двинулся за табуном. Лошади смотрели, пока не подошел он совсем близко, и тогда бросились врассыпную.

Иван еще раз попробовал их подманить — не вышло. Он весь дрожал от ненависти и страха перед тем, что ждет его на исходе дня. Времени оставалось мало, и он чувствовал себя приговоренным, который слышит, как за стенами его узилища плотники сбивают помост для виселицы. Безумные надежды проносились в голове: что, ежели обежать луг с другой стороны и врасплох их захватить? Или же добраться своим ходом до Огненной реки, воздвигнуть мост с помощью Кощеевой плетки и поминай как звали? Иль, может, проползти украдкой в избушку на поляне да и пришибить Бабу-Ягу, покамест она его не пришибла?

А не лучше ль сразу луну с неба достать?

Иван выбросил хлеб и опрометью кинулся к своей низкорослой кобылке. Та шарахнулась в сторону, он едва не столкнулся с подоспевшим жеребцом и снова оземь грянулся. Кобылица же треклятая остановилась и как ни в чем не бывало смякала ржаную краюху. Потом втоптала крохи в землю и с достоинством удалилась.

Иван уткнулся лицом в общипанную траву. От усталости не чувствовал он уже ни гнева, ни страха. А вот голод давал себя знать. Про вчерашние хлеб и кашу он успел позабыть, и до боли жаль было краюхи, съеденной кобылою. Творог и кумыс остались где-то далеко на лугу: ежели и отыщет, они уж вряд ли пригодятся. Ничего теперь не ждет его впереди, кроме сознания, что все труды пропали даром и не видать ему вовек своей Марьи Моревны. Бессильные слезы выступили на глазах его. Смахнул он их и закрыл глаза, моля Бога лишь о том, чтоб Яга его не будила, когда пожалует за его головою.

Царь Александр до скрежета зубовного трудился над сводом хорловских законов, когда отворилась дверь и вбежал Дмитрий Васильевич. Царь от неожиданности выронил перо и заляпал плоды двухчасовых трудов своих, но это был пустяк по сравнению с тем, что предстало очам его...

Главный управитель — да бегом!

— Дмитрий Василич, ты, часом, не захворал? — Более Александру Андреевичу ничего в голову не пришло, правда, как сорвалось это у него с языка, тотчас он понял, что слово — не воробей.

Стрельцин лишь головой потряс — ему было не до царевых глупостей. В руках он держал письмо — скомканный, заляпанный пергаментный свиток, такой и главному управителю в руки брать зазорно, не то что царю подносить. Как сие случилось, что Стрельцин достоинство свое уронил, — царь хорловский и догадки строить боялся. Потому налил он вина в кубок и протянул главному управителю, заметив при этом, что руки его предательски дрожат.

— Царевича нашего едва не убили! — выпалил Дмитрий Васильевич.

Царь Александр ухватился за слово «едва», ровно утопающий за соломинку, страшась в душе, как бы соломинка та не промокла да на дно не пошла.

— Так он жив? — выдавил из себя царь. — Ранен, что ль?.. Кто посмел?

Стрельцин отложил мятое письмо, взял предложенный кубок и осушил его залпом.

— Жив, царь-надежа. Жив-здоров. А кто посмел — не знаю, могу лишь гадать... Кому смерть наследника хорловского выгодна?

Округлившимися от страха глазами глядел царь на главного своего советника. Потом сорвался с места, распахнул дверь и кликнул гвардии капитана Акимова.

Иван пробудился, когда уж вечерело. Кафтан его промок от росы. Солнце меркло на небосводе, но голова его покуда оставалась на плечах. Провел он руками от шеи до макушки, дабы удостовериться, и нашел еще кое-что, окромя шапки. Что-то маленькое, мохнатое переползло на его руку, задержалось на подаренном Марьей Моревною обручальном кольце и облюбовало себе место на ногте безымянного пальца. Он догадывался, что это могло быть, и не ошибся. Матка-пчела ухватилась за палец и взирала на него глазищами, занимавшими полголовы.

— Здравствуй, Иван-царевич, — прожужжала она тем самым голоском, что захватил Ивана врасплох на дереве. — Я ль не говорила, что еще пригожжжуся?

Он был еще спросонья, иначе не сорвались бы с уст неразумные слова:

— Да чем ты можешь мне...

Пчела оглянулась вокруг и самодовольно пошевелила усиками. Иван тоже осмотрелся, но ничего не увидал: на зеленой траве не пасется ни единой лошади. Закрыл Иван-царевич глаза, сердце ухнуло куда-то вниз и забилось часто-часто. И представилось вдруг, будто стоит он на помосте перед виселицею, а гонец вручает палачу приказ о помиловании. Поначалу он не слыхал, что говорит ему пчела, лишь с третьего раза дошел до него желанный ответ на вопрос, коего задать он не решился.

— Все кобылицы и жеребец Бабы-Яги, моим войском покусанные, на конюшню поспешают.

Иван вылупил глаза на пчелу и осенил сперва себя, потом свою спасительницу священным знаком другого Спасителя.

— Спасибо тебе, матушка. Такой помощи был я не вправе ждать. Ты мне жизнь возвернула.

В ответе золотистой пчелы расслышал Иван царственное величие:

— Коли на то пошло, жизнью твоей плачу я за жизнь детей моих, за пищу народа моего. — Она расправила крылышки и заплясала в воздухе пред его лицом.А ты бы поспешил в избушку, Иван-царевич, табунщику за табуном вослед идти пристало.

С этими словами исчезла пчела.

Пристало иль нет, а Иван еще посидел на росистой траве, не в силах опомниться, дрожь в коленях унять. Кто бы мог подумать, что насекомое, хоть и говорящее, спасет ему жизнь! Едва унялась дрожь, начал Иван хохотать. Как безумный, по траве катался, за бока хватался. Ну точь-в-точь зятюшка Михаил Ворон после его неуместной жалобы на боль в шее. Подумав об том задним умом, нашел Иван, что оба случая весьма схожи. Наконец уселся снова, обругав себя дураком.

Итак, список чудес пополнился еще одним. Как ни безумствуй, а надобно признать, что это не сон, не бред, что чудеса не только в сказках бывают, уж коли слыхал своими ушами, что звери, и птицы, и... да, и насекомые говорят с тобою человечьим голосом.

Однако до сих пор ему не верилось в иное чудо... Неужто за каждое доброе деяние и впрямь тебе воздается? Неужто все так просто в мире? Стало быть, нечего бояться Бабы-Яги и ее табуна, стало быть, и зверь, и птица со временем придут ему на помощь?..

А ну как нет?.. Тогда положит он свою голову на порог избушки на курьих ножках и пальцем не шевельнет, чтоб защитить себя. На все воля Божья, решил Иван и поднялся. Отряхнул, как мог, вымокший в росе, зазелененный травою кафтан и смело двинулся к жилищу Бабы-Яги.

Слова пчелы оказались правдой: на дальнем краю луга увидал он табун, возглавляемый жеребцом. Вишь, как далеко забралися, даже сна его не потревожили! Иван ухмыльнулся, глядя, как поспешают лошади домой, а навстречу им сама Баба-Яга выползла — стоит на тропинке чернее тучи и костерит почем зря свой табун.

— Пчелы?! Каки-таки пчелы? Вам что было приказано? До заката домой не ворочаться, а вы? Поджали хвосты да про каких-то пчел мне болтаете!

— Как было не воротиться? Налетело со всего свету пчел видимо-невидимо и давай нас жалить до крови!

Послышался звонкий удар — не иначе Баба-Яга учила кобылицу за дерзость.

— Говори, да не заговаривайся! Завтрева держитесь от луга подале, ступайте к лесному озеру да и схоронитесь в камышах. Коли опять пчелы налетят, ныряйте под воду — вам ли не знать, как летом от всякой гнуси спасаться?

А Ивану-царевичу только того и надобно. И ухом не поведя, следовал он своей дорогою. Ступал неторопливо и, кажись, один на всей поляне сохранял благодушие. Трудно сказать, кто поглядел на него с большей злобою — Баба-Яга иль ее кобылицы. Старая ведьма кровью налилась от крику, а лошади запыхались и распухли все — видать, знатно покусали их пчелы.

— Вечер добрый, бабушка, — вежливо поздоровался Иван. — Как видишь, весь твой табун целехонек, так что один день я отслужил.

Он распахнул пред нею дверь конюшни, но Баба-Яга прочь пошла, буркнув напоследок:

— Не хвались прежде времени — еще два дни осталось. Меня тебе не провести.

— И в мыслях того не имел. Служу тебе по чести да надеюсь, ты за работу мою честно мне отплатишь.

Надеяться не грех, думал он, жуя черный хлеб под недобрыми взглядами кобылиц. Ежели вчера ночью в их очах было озорство одно, то теперь сверкала в них ненависть, подогретая болью от пчелиных укусов. Смекнул Иван, что назавтра надобно ему быть вдвойне осмотрительным, коли не желает попасть к Бабе-Яге на ужин. Когда наконец он свернулся на соломе, то под одну руку саблю положил, под другую — Кощееву нагайку. Перед сном подумалось ему, что последняя на кобылиц даже больший страх наводит.

День прошел, ночь миновала, а Кощей Бессмертный все не вставал со своего ложа. От яду, коим пытался отравить его Иван, он не в пример быстрее очухался. А тут сам себя потравил, своей охотою, намешав в желудке столько горячительного, что в крови и в мозгу по сю пору бурленье происходит.

Марья Моревна не только красна да весела, еще и заботлива стала — потчует его хлебом да щами, опохмелиться подносит лошадиными дозами, отчего он по новой спать заваливается. А ей того и надобно. Сама-то уже вполне поправилась и следит за ним недреманным оком. Едва ослабеют стоны, так она поболе водки в кубок нальет, сама станет подле кровати и каблучком притопывает, покуда он все не выхлебает. Долго на этом, ясное дело, не продержишься, однако всякое средство хорошо, покуда действует и дает Ивану-царевичу драгоценные часы отсрочки.

Длинная скрученная веревка висела на крюке за дверью конюшни, и едва Иван встал утром да размял малость затекшую от неудобного лежанья спину, первым делом нарезал из той веревки тугих пут, чтоб лошадей стреножить. Узлы на путах были каждый с его кулак, а меж ими длинные петли, чтоб лошадям способно передвигаться было. На лугу щипли себе траву, сколь хошь, но сбежать — ни-ни.

Самое трудное — надеть эти путы, ведь надобно к лошади подойти либо с той стороны, что лягается, либо с той, что кусается. Но и с этим он худо-бедно справился, слава тебе Господи, уж не тот голубоглазый малолеток, что покинул Хорлов и пустился по свету приключений на свою голову искать. Жизнь его научила: чтоб уцелеть в приключеньях этих, будь хитрее врагов своих. Потому он такие узлы и сделал — на вид неказистые, а с секретом. Стоит лошади пуститься вскачь, узел петлю затягивает и не пускает. Надел каждой лошади петлю на одну ногу, а другая петля на полу лежала, и лошади сами поневоле в нее наступали, попадаясь в ловушку.

Обхитрил-таки их Иван — всех кобылиц и жеребца стреножил. Вдобавок успел до того, как Баба-Яга соизволила пробудиться. Растворила она двери конюшни да так и застыла, рот разиня: табун не бежит, а прыгает, заячьему племени подобно.

— Кобылы твои вечор норов показали, — объяснил Иван, — вот я и решил поумерить его маленько.

— Ишь ты! — покачала головой Баба-Яга, вручая ему тряпицу с хлебом и творогом. — Умен больно, Иван-царевич. Гляди, в народе говорят: длиннее ум, короче век.

— От судьбы все одно не уйдешь. Бывает, и ум короток, и век недолог,заметил Иван, вспомнив, сколько раз собственная глупость подводила его к роковой черте. — Ты уж поверь на слово.

Баба-Яга показала ему в ухмылке страшные свои зубы, но промолчала и воротилась в избушку на курьих ножках, чтобы прохрапеть на печи до обеда иль до ужина — как придется.

Проводил ее взглядом Иван-царевич и погнал кобылиц по лесной тропе к пастбищу. На сей раз решил он не доверяться даже тишайшей кобылке и остался пешим. Да и не велика морока поспевать за таким неуклюжим табуном, медленно ковыляющим по лесу и то ржаньем, то храпом выражающим свое недовольство. Спасибо, что хоть не человечьим голосом: Ивану вовсе не улыбалось слушать, что о нем думают кобылы. Лишь изредка то у одной, то у другой сорвется ядреное русское словцо, и недаром: больно много поганого видали и едали они на своем веку, чтоб изысканной речи обучиться.

Вдруг одна кобыла как припустит галопом по тропинке — только он ее и видал.

У Ивана кровь оледенела. Должно, не доглядел за кобылою — дал ей уйти без пут, не то б она в землю мордою ковырнулась при первой же попытке к бегству. Обогнал табун, забежал вперед посмотреть, в чем загадка. Да о разгадку сам же и споткнулся: путы его с узлами величиной в кулак посреди тропки валялись, изжеванные до мочала. Слишком поздно вспомнил Иван про зубы этих лошадушек.

Тут зубы-то возле самого лица его и клацнули — это жеребец предупреждал его, чтоб не становился более на пути. Остальные кобылицы у него на глазах преспокойно дожевывали свои веревки. Те, у кого передние ноги были стреножены, освободились сами и принялись помогать кобылам со связанными задними ногами. Одним словом, все утренние его труды пропали втуне — и получасу не прошло, как весь табун на волю вырвался. Теперь уж не стали они насмешничать — сразу припустили галопом, забросав своего табунщика летящими из-под копыт комьями земли.

Когда исчез табун, воцарилась глубокая тишина, да такая, что слышал царевич, как сердце в груди стучит. Он пытался унять стук и прислушаться, не спешит ли кто ему на помощь. Но нет: ни топота копыт, ни пения птиц, ни жужжанья насекомых. Так и стоял Иван на лесной тропинке, гнетущая тишина к земле его придавила. В другое время душа бы радовалась тишине, да благодати, да солнцу, что льет лучи свои сквозь ветви дерев, золотя мириады пылинок. Случалось ему иной раз пережить в хорловском соборе мгновенья тихих раздумий и погружения в себя. Но теперь его раздумья тихими не назовешь. Вопросы оглушили его, как гром небесный, а главный из них прост донельзя в своей жестокости: жить... или не жить?

Как ни напрягал он слух, даже отдаленно не достигали ушей его ни гомон птичий, ни вой волчий, ни назойливое жужжанье пчел среди цветов. Обретенная было уверенность начала понемногу отступать, и на смену ей вползал в душу липкий страх. Ежели ошибся он и не всегда на свете за добро добром воздается, значит, в этой гробовой тишине и впрямь до могилы недалече.

Правда, в его случае и на могилу уповать не приходится — только на шест частокола.

Предаваясь печали, сидел Иван на пне у края луга и смотрел на розовеющее закатное небо так пристально, как глядят на острие разящего меча. Пробовал соснуть на солнышке, но вчерашней усталости как не бывало, и в томительной надежде на спасенье сон к нему не шел.

Когда солнце готово было скатиться за верхушки дерев и протянуть к нему длинные пальцы вечерних теней, очнулся он от тревожной дремы в полном одиночестве. Ни птиц, ни зверей, ни пчел и уж конечно ни кобылиц, коих пора вести в конюшню на поляне. Тогда-то и решил он дорого продать Бабе-Яге свою голову. Облюбовал себе местечко поближе к деревьям, так чтобы нельзя было захватить его с тылу, достал из поясного мешка оселок и принялся точить саблю в ожидании того, что Бог ему пошлет.

Солнце неумолимо продолжало свой путь к горизонту, а он все натачивал оружие. Сабля и без того была остра, а теперь серебром сверкала в закатных лучах — бриться можно. Да чего там бриться! Северный ветер можно середь зимы разогнать, снега, им нанесенные, растопить. Но разрубит ли она Бабу-Ягу — вот вопрос. Впрочем, судя по небесному багрянцу, ответ себя ждать не заставит.

И вдруг зашелестели крылышки по вечерней прохладе, и маленькие коготки вцепились в Иваново запястье, царапая кожу... Она, коричневая птичка с желтым хохолком, похожим на царский венец! Вертит головкой туда-сюда, глядя на него глазками-бусинками.

— Иван-царевич! — Птичка слегка поклонилась ему. — Я ль не обещалась тебе помочь, когда менее всего ожидать будешь?

Иван так шумно выдохнул, что едва не сдул птичку.

— Верно, благороднейшая из пернатых. Я теперь одного жду: когда Баба-Яга за моей башкой пожалует. Раз уж ты собралась мне помочь, не могла ль это пораньше сделать?

— Нет, не могла. Ежели б мое войско днем загнало кобылиц на конюшню, Баба-Яга опять бы свой табун пастись послала, а тебя — его стеречь. Я обязана тебе лишь одною услугою. Да не забудь: еще день впереди. Али хочешь назавтра без помощи остаться и забор Бабы-Яги головой своей украсить?

— Ox! — вымолвил Иван, сообразив, что здесь все рассчитано, как на поле битвы, что помощь к нему приходит не раньше и не позже, чем потребно.Благодарствую, прости меня, дурака!

С плеч будто ноша огромная свалилась. Теперь уж он был уверен, что завтра защитит его могучая лапа серой волчицы.

Птичка глядела на него неотрывно, словно читая мысли и не одобряя их. Вот так же в далеком прошлом глядели на него иной раз батюшка и главный управитель Стрельцин. Потом птица тряхнула крылышками, взлетела и повисла в воздухе, точно маленький коршун.

— На помощь надейся, а сам не плошай, — заметила она не без яду. — Ты не первый, кто тщился одолеть Бабу-Ягу единой верой в правоту своего дела. А вишь, как неладно у них вышло. Так что, ежели любишь свою Марью Моревну, ступай скорей в избушку на курьих ножках, держи ухо востро, а нос-то особливо не задирай.

Птичка покружила над ним и улетела. Может, и обманул Ивана слух, но почудилось ему, что она смеется.

Зато Баба-Яга о смехе и не помышляла. Когда с тропинки лесной донеслась до него отборная брань, он остановился и по совету птички навострил уши. Кобылицы вняли наказу Бабы-Яги и кинулись в озеро, что за лесом, но там настигли их не пчелы, а туча птиц. Как глубоко ни ныряли они, не удалось им увернуться от острых твердых клювов. Уйдут под воду, выплывут воздуху глотнуть, а клювы тут как тут. В конце концов оказались лошади перед выбором: плыть, покуда глаза им не выклюют, пойти на дно иль домой бежать. Ясное дело, они выбрали третье. Позабавился Иван от души, но на подступах к поляне усмешку спрятал. Перед тем как войти в конюшню, еще помешкал, чтобы послушать, какой наказ даст

Баба-Яга своему табуну на завтра.

— Вижу, вижу, — бушевала она, — пчелы вас покусали, птицы поклевали, одного не вижу, отчего вы домой воротились раньше положенного. Когда пчелы вас жалили, надо было к озеру бечь, а от птиц в чаще спасаться. Так вот, завтрева чтоб ни на луг ни ногой, ни на озеро! В лесу хоронитесь, и чтоб до заката духу вашего тут не было! Мне нужна голова Ивана-царевича, и я ее заполучу, не сойти мне с этого места! Уж он мне за все заплатит, окаянный! — Баба-Яга так раскипятилась, что перешла на визг — аж на лугу слыхать.

Ивана посмешила ярость ее бессильная, ведь в лесной чаще кобылы аккурат на волков и напорются. Однако на последних словах Бабы-Яги улыбка Иванова скисла. Лишь теперь понял он, что имела в виду птичка, говоря, что Бабу-Ягу не так-то легко провести, у ней у самой уловок на всех заготовлено. Иван перевел дух, силясь казаться спокойней, чем был, и заглянул в дверь конюшни.

Перво-наперво на глаза ему попались лошади — во что же они превратились, сердешные! Прежнего величия как не бывало. От вчерашних укусов опухли все, а нынешние так головы и морды обезобразили, ровно в ежевичных зарослях их вываляли. Да и Баба-Яга не лучше — от злобы сизая стала, космы дыбом торчат. Иван, не замечая перемен к худшему в ее внешности и той жгучей ненависти, что она выплеснула на него из налитых кровью глаз, почтительно ей поклонился.

— Здорово, бабушка Яга. Как видишь, все лошади твои в стойлах, а мне до желанной награды всего денек остался.

Баба-Яга благоразумно промолчала, только зубы стиснула, и в темноте конюшни искры из них полетели. Пронеслась она мимо него, дверью громыхнула, но обошлась без единого проклятия. И на том спасибо, потому как знал Иван, что уж ежели зачнет она ругаться, так на этом не остановится. То ли еще завтра будет.

Кобылы не спускали с него глаз, когда он сел на перевернутое ведро, чтоб съесть обычный свой ужин — хлеб да творог. Краем глаза Иван подметил, что глядят они уже без вчерашней ненависти, в глазах появилось нечто похожее на уважение. Таким взглядом, бывало, одаривали кони гвардии капитана Акимова, как обучит он норовистого малолетка под седлом ходить. Такой взгляд появляется у коня, когда устал он бороться с неизбежностью и решил, что покориться хозяину все ж будет верней. Вот так теперь глядели на него кобылицы Бабы-Яги. Иван бы остерегся поворачиваться к ним спиною, особливо к жеребцу, но возьмись он пасти их не три дня, а более, вестимо, на исходе четвертого станут они покорны, как овечки.

А может, напротив, рассвирепеют да втопчут его в луговую траву — места мокрого не останется. Ну нет, трех дней с него за глаза хватит. Доел Иван ужин, напился водицы и лег почивать. Лошади его зауважали, чего не скажешь о хозяйке их, потому на всяк случай саблю он из рук не выпускал.

Выстроенные при свете факелов хорловские полки имели вид грозный и внушительный. Царь Александр надеялся, что враг это заметит, только б определил Дмитрий Васильевич, кто враг: Киев иль Новгород, Новгород иль Киев. Имена эти звенели набатом в голове царя, а ответа на вопрос все не было. Будь у него сил поболе, имей он уверенность в союзниках, так вовсе не задавался б таким вопросом, а пошел войной на обоих да и сокрушил их. И был бы ответ много проще, кабы надобно решить, кого прежде сокрушить. Ясно кого — кто первый на пути попадется.

Но что, ежели ни Павел и Борис, князья новгородские, ни Юрий, князь киевский, не повинны в нападении на сына его, что тогда?..

Да ничего, сокрушить их — и вся недолга. Довольно уж он терпел в сердце своем эту занозу.

Мечты, мечты!.. С таким-то войском, с такими чарами мог он лишь глядеть, как смыкают ряды ратники его, да ждать, когда же Стрельцин соизволит ответить, кто есть истинный враг.

— Ай ничего не удумал нынче? — изумилась Баба-Яга. — Что ж ты, Иван-царевич, себя не показал?

— Вперед уж показывать не стану, бабушка. Своя голова дороже.

Баба-Яга нахмурилась при виде такой уверенности, и он прикусил язык, чтоб лишнего не сболтнуть. Сколько раз ему приходилось каяться в болтливости, а теперь, у последней черты, надобно совсем без ума быть, чтоб ради красного словца все себе испоганить. Молча взял он из рук Бабы-Яги тряпицу с надоевшими хлебом и творогом и пошел на луг следом за кобылицами. Интересно, думал он по дороге, едят ли волки творог? Лисицы вроде не брезгуют.

Хоть и ждал он этого, стремительность, с какой кобылицы устремились за жеребцом в лесную чащу, его обескуражила. Чувствуя, что Баба-Яга глядит ему в спину с порога своей избушки, он разыграл для нее целое представленье: бегал взад-вперед, махал руками, кричал, потом пустился в бесполезную погоню. В ушах отдавался надтреснутый смех: Бабе-Яге явно понравился его балаган. Бежал он что было сил, покуда не удостоверился, что она его боле не видит. Тогда перешел на шаг, а вскоре остановился и сел перекусить.

День тянулся медленней, чем ему хотелось, прежде-то время, взнузданное страхом, быстрей бежало. Однако весь страх не прошел, затаился где-то в дальнем уголке души. И более всего страшило то, что нарушит Баба-Яга обещанье, три дня назад данное, и по своей охоте нипочем с кобылицей не расстанется.

Коль не захочет она выполнить уговор, так непременно убить его попытается. А в этом случае сабля верней службу ему сослужит сейчас, когда старая карга храпит на печи, нежели вечером. Но отогнал Иван эту мысль, как все три дня отгонял. Отогнал по причине, над которой Кощей Бессмертный и Баба-Яга только потешились бы, да и Марья Моревна, к слову сказать, насмешливо приподняла бы бровь. Но Иван стоял на своем: убивать на холодный рассудок, хоть и злодея,не победа, а поражение. Иное дело, когда обороняешься.

Холодный нос ткнулся ему в руку, и тягучий голос прорычал:

— Не хочешь творогу, Иван-царевич, так мне отдай. Со страху он едва на дерево не взлетел. А как отдышался да высказал про себя все речи, какие вслух говорить не пристало при волках, что человечий язык разумеют, то отдал тряпицу с творогом волчихе. Она его мигом сглотнула, однако не утратила при этом достоинства.

— Я и не ведал, что волки творог любят, — заметил он, когда волчица окончила трапезу. Облизнулась она и отвечала:

— Кто любит — кто нет. Я не больно люблю, но какая-никакая, а пища, без нее не проживешь. Для русского волка — все пища, что угрызть можно... Ну, будет языком-то чесать. Помнишь, я тебе обещалась на помощь прийти, когда и ожидать не будешь? Вот пришла отблагодарить за детеныша моего.

— А лошадушки где?

— На конюшню поспешают, да так, будто смерть сама за ними гонится. Хотя на сей раз нет...

— На сей раз?..

Волчица сверкнула на него желто-зелеными глазами и белоснежные зубы оскалила.

— Конина — тоже еда, Иван-царевич, добрая еда. Но на сей раз мы от нее откажемся. — Она поглядела на краюшку неба, виднеющуюся меж дерев. — Ну ступай, требуй своего коня, ты его честно заслужил. Да только послушай моего совета: нынче ночью глаз не смыкай, понял?

И, не сказав более ни слова, волчица скрылась в кустах.

Зато Баба-Яга никуда не скрылась. Неторопливо шагая лесом к жуткому забору, издали слышал Иван вопли и ругань. Правда, ничего нового из них не почерпнул.

Взойдя на конюшню, он, как всегда вежливо, поприветствовал старую хрычовку и справился о самочувствии лошадей. Они были все взмыленные, дико вращали глазами, но ни на что не жаловались, хоть некоторых и покусали малость за щетки. При виде Ивана все бочком-бочком разбрелись по яслям, будто он сам волк, а не человек, подчиняющий себе и птиц, и зверей, и насекомых.

— Знатно ты их вышколил, — встретила его Баба-Яга (голос ее был приветливей, чем он ожидал). — Ну что с тобой поделаешь, выбирай себе завтра поутру хорошего аль худого.

Она даже на улыбку расщедрилась, ежели слово такое уместно в применении к ее образине. Иван подумал бы, что ведьма смирилась со своим поражением, когда б не зло, витающее в воздухе, точно запах кипящего уксуса. Улыбка Бабы-Яги столь же неверна, как лед весенней порою, недаром волчица его предостерегала. Иван себе наказал глаз не смыкать ночью — благо, при здешних порядках это нетрудно. Даже когда Баба-Яга вышла из конюшни, он остался начеку, будто натянутая тетива.

Ужин ждал его под ведром, как обычно. Опять хлеб и творог, а к ним куриная ножка. Поглядел на еду и снова прикрыл. Хлебом и творогом он сыт на всю оставшуюся жизнь, а мяса под крышею Бабы-Яги и подавно в рот не возьмет.

Лучше уж поголодать напоследок.

Так и сидел впотьмах, опершись подбородком на рукоять сабли, а по теням и бликам, что метались в избушке, понимал, что не один он нынче бодрствует. Но Баба-Яга за день отоспалась, он же лишь самую малость соснул в лесу. Более всего настораживали Ивана звуки варева бурлящего. Свою доверчивость он оставил в прошлом, когда без оглядки верил в доброту всех людей. Теперь же, когда навидался злобы, порою бывал так же осмотрителен, как его любимая жена. Вполне в характере Бабы-Яги притвориться побежденной, отдать ему коня, а после заполучить его назад какой-нибудь бесовской уловкой. Содрогнулся он при мысли о том, что она ему уготовила, и посулил себе, покуда у нее гостюет, ни крошки, ни капли в рот не брать — будь то вино, чтобы вспрыснуть проводы, иль хлеб да творог в дорогу, будь они неладны.

Но курятина...

Он опять приподнял ведро, прикрывавшее пищу. Пахнет вкусно. «Не ешь мяса», — предостерегала его пчела. Он все думал, что она о человечине, но ведь это и так понятно, к чему предупреждать? Нет, не просто так положила ему Баба-Яга эту аппетитную ножку. Иван принюхался, и волосы у него дыбом встали. Ничего он не ведал о зельях и ядах, окромя того, коим обмазал оружье свое перед схваткой с Кощеем Бессмертным. Но теперь он знал наверное: курятину положила ему злодейка не чтоб накормить, а чтоб усыпить его.

Так усыпить, чтоб он боле не проснулся.

Глянул он в раскрытую дверь конюшни на избушку: что ж там такое варится ведьмино зелье иль каша в чугунке?

— Проголодалась бабулька, — послышался тихий тягучий голос.

Волчица оперлась передними лапами на окошко. Во тьме сверкали зеленые глаза. Лошади зашевелились, но заржать ни одна не посмела.

— Поспешай, Иван-царевич, коль рассвет хочешь увидать.

— Она что, отравить меня надумала?

— Добро бы только отравить... Так будешь выбираться отсюда иль разговоры станем разговаривать?

Не успела волчица спрыгнуть с окна, а Иван уж выскочил из конюшни.

— Она дозволила мне взять коня. Какого брать-то?.. Он помертвел, услыхав в ночной тиши знакомый звук. Кто-то нож точит. Что ж ему делать-то? Еще минута, и он кинулся бы отсюда прочь в любую сторону, кроме верной.

— Иль подождать, а? Присоветуй что-нибудь, — попросил он с отчаяньем в голосе.

Волчица впилась зубами в рукав его кафтана и прогундосила:

— Дождешься!.. Ступай за мной!

Она привела его на зады конюшни, куда он еще не заглядывал. Вдруг за кучей навоза разглядел он какой-то свет и в испуге выхватил саблю из ножен.

— Ох, не за ту руку схватила! — прорычала волчица, выпустив рукав.Спрячь, покуда не проткнул кого!

Ивану хватило ума убрать саблю в ножны и рассмотреть во тьме то, чего он так напугался.

Жеребенок!..

Огромные глаза, грива и хвост все в колтунах, тонкие ноги во все стороны разъезжаются. Совсем плохонький, но по стати видно: вырастет из него добрый конь.

— Ну, что скажешь?

Иван фыркнул, не подумавши, но тут же осадил себя под укоризненным взглядом жеребенка.

— Ты погоди, сгоряча не решай, — молвила волчица. — Слыхал небось, что в народе говорят: гнездо сокола не всегда чисто, а из червей бабочки выводятся.

— А седло? — без лишних возражений спросил Иван.

— Тебе ль меня про седло спрашивать? Кто из нас три ночи на конюшне спал?

Ругая себя дураком, притащил Иван то самое седло, которое в первый день на каурую кобылку возложил. К нему Баба-Яга уже приладила новые стремена взамен им перерезанных. А к седлу принес он подходящую сбрую. Жеребенок был еще невыезженный, но послушно позволил оседлать себя. Едва же достал царевич из-за пояса нагайку, тот прижал уши и оскалился. Хоть и было темно, успел Иван разглядеть, что зубы у него обыкновенные, а не клыки, как у прочих лошадей-людоедов. Он похлопал жеребчика по шее, как Бурку пропащего, и тихо сказал:

— Плетка не про тебя, а про хозяйку твою.

— Ты что ж, теперь стегать ее намылился аль погодишь маленько? — теряя терпение, спросила волчица. — Еще миг промешкаешь — пойдешь ей на ужин, попомни мои слова. Но уж я этого дожидать не стану. Я тебе сгодилась, а как ты моею помощью распорядишься — дело твое.

Спустя миг Иван остался наедине с жеребенком. Посмотрели они друг на друга, прислушались к ножовому лязгу да бульканью варева, доносящимся из избушки на курьих ножках.

— А ведь права волчица, — сказал Иван нетвердым голосом.

Не ведал он, говорящий ли жеребенок, да и не думал об этом. Главная забота его теперь — уносить поскорей ноги куда угодно, лишь бы от Бабы-Яги подалее. Вскочил он в седло и тронул поводья.

И ощутил под собой ураган в обличье лошадином. Едва успел пригнуться в седле, как жеребчик быстрее звенящей стрелы пролетел поляну, не сбавив ходу, перескочил забор из человечьих костей и понесся лесною тропкой к Огненной реке.

Хорловская армия была на марше, и вел ее царь Александр. Наконец-то враг опознан, правда, лишь самому царю да его первому министру имя ведомо. И не князь это Киевский, не князья Новгородские, а сам Кощей Бессмертный.

Стрельцин принес сию весть уж не бегом. Напротив, тащился, как смертник, на лобное место бредущий. Царь Александр недоумевал, покуда главный управитель не представил ему объяснений, и, к вящему ужасу Дмитрия Васильевича, известие нимало не обескуражило царя.

— Что с того, что Кощей? Бивали этого Кощея прежде, и тем же оружием. Войском... — он указал на ряды ратников, опиравшихся на высокие щиты, — да волшебством. — При этом он хлопнул по плечу Дмитрия Васильевича.

Тому почудилось, будто нанес ему первый пробный удар палач. Залопотал Стрельцин что-то невнятное, все тщился объяснить, кто таков Кощей Бессмертный, но царь либо не мог, либо не хотел понять, на кого войной идет.

Сглотнул Стрельцин горькую слюну и поежился в тяжелых доспехах, надетых по настоянью повелителя. Он-то мечтал умереть в своей постели, как подобает министру, а оно вон как повернулось. Выпал случай отличиться, будь он неладен!.. Но вдруг мудрая мысль его осенила, и он чуть скривил губы, усмехаясь. Ведь, чтоб осадить Кощееву крепость, надобно прежде найти ее, а ежели они заплутают...

Погрузившись в раздумья, он не сразу приметил трех птиц, что опустились на землю прямо перед царским конем. Сверкнула молния — и вот уже три князя-чародея кланяются тестю, предлагают помощь и сопровождение. Увидел их Дмитрий Васильевич и с лица спал, ибо смерть, для министра необычная, вновь перед ним замаячила.

В тот самый миг, когда Иван-царевич на украденном жеребенке подъехал к границам владений Бабы-Яги, ее избушка переступила на курьих своих ножках раз, другой, третий, да так резво, что котел с кипящей водою свалился с припечка и обварил ноги хозяйке. Враз поняла Баба-Яга, что стряслось, а кабы и не поняла, удаляющийся стук копыт навел бы ее на такую мысль непременно. С гортанным криком — на треть от боли, на две от злобы да аппетиту испорченного заметалась она по избушке, как только позволили ей обваренные, в кои-то веки чистые ноги.

Хоть и владела Баба-Яга табуном, вскормленным человечьей плотью, но сама верховой ездой не увлекалась. Лошади пугали ее, тем более — лошади-людоеды. К тому же ни одна кобыла на свете — будь она в здравом уме — Бабу-Ягу не свезет. Потому оседлала она железную ступу и так стала нахлестывать ее пестиком, что звон поднялся, будто от адской колокольни. Задрожала ступа, завертелась на месте и поскакала по избе не хуже резвого коня. А Баба-Яга пестом все пуще погоняет, помелом след заметает.

Близ Огненной реки попридержал Иван жеребенка. Он до сих пор не мог опомниться после бешеной скачки. Кто бы мог ожидать этакой резвости от паршивого малолетка? За минуту покрывал он столько верст, сколько Бурке и за час не одолеть. Но, хоть в ушах гудело от посвиста ветра, все ж не настолько он оглох, чтоб не расслышать за собой шума погони. Кто его нагоняет — он не знал, однако догадался, что погоня эта не сулит ничего доброго ни ему, ни жеребчику.

Как и в первый раз, полыхнуло пламя реки посреди серой пустыни. Жеребенок попятился, а Иван его не удерживал: кто ж в огонь по своей охоте полезет? Оглянувшись через плечо на облако пыли, стремительно приближающееся к нему, достал он из-за пояса плетку и взмахнул ею раз, другой, третий. И вырос пред ними мост, сперва на огненный мираж похожий, потом крепкий и надежный.

— Недурственно, — промолвил жеребенок, так удивив Ивана, что он едва не позабыл про Бабу-Ягу. А говорящий недоросток ушами поводил и невозмутимо добавил: — Что ж, поскачем, хозяин, мешкать не след.

Иван уже привык к советам, поданным братьями меньшими. Кивнул он, спешился да повел жеребчика через мост.

На той стороне оглянулся, прикрыл на миг очи, да не от огня и жара, а решенье принимая, и дважды плеткою взмахнул. А после заткнул ее за пояс и вытащил саблю. Заточенное острие сверкнуло багрянцем в отблесках речного пожара.

Баба-Яга, громыхая, подскакала к реке и, осадив ступу, недоверчиво, как истая обманщица, воззрилась на Ивана-царевича, что безмятежно стоял на другом берегу. Внизу рокотала Огненная река, белым своим пламенем смахивая на волосы и бороду Ивана.

И тут увидала Баба-Яга своего паршивого жеребенка. Сперва-то она его не приметила, потому как был он присыпан пеплом, как и все остальное во мглистой этой пустыне. Но едва узрела, испустила хриплый вопль и начала колотить пестом в железную ступу. Ступа сорвалась с места, перелетела аккурат на середину моста, а он возьми и обломись.

Баба-Яга истошно вопила, покуда не достигла огненных волн. Там крики ее и смолкли. Махнул Иван плеткою в третий раз, и моста как не бывало. Тогда засунул он плетку за кушак, поворотился спиной к Огненной реке и лицом к земле-матушке и похлопал по холке жеребчика.

Ну вот, одно дело и кончено. Теперь пора Кощею Бессмертному вновь услыхать про Ивана-царевича.

Глава 10

ЧЕМ ДЕЛО КОНЧИЛОСЬ.

Каждое утро ходила Марья Моревна в конюшню поглядеть на седло с привязанной к нему подложной плеткою. Три дня миновало, потом четыре, пять, а плетка все не та. Из пьяных речей Кощея уяснила она, что путь к Бабе-Яге и служба у ней займет от силы пять дней: день туда, день обратно и три табун пасти. Ежели, конечно, все гладко сойдет. А ежели нет...

Марья Моревна губу закусила. Как ни сильны были ее чары, но запертая здесь, в глуши, не могла она знать про медведя, что Иванова коня спугнул, оттого пришлось царевичу целый день пешим идти. А раз не ведала, не могла и подавить свой страх.

Весь день места себе не находила, даже позабыла про свой план отравления Кощеевой жизни, дала ему передышку невольную. Да и ночью глаз не сомкнула. Лишь утром поняла, что вечера оно мудреней.

Об Иване-царевиче по-прежнему ни слуху ни духу. Ежели черный Кощеев конь что и ведал, то уст не разомкнул — только глянул на нее из стойла и продолжал сено жевать. Но плетка, свисавшая с Кощеева седла, оказалась не тою, что видела она каждое утро. Дотронулась Марья Моревна до нее, и от простой сыромятной кожи кольнуло пальцы силой могутной, а ноздри защекотал запах крови и насилия.

Марья Моревна аж вскрикнула от радости. Зато Иван не радовался, что опять проник он в крепость, аки вор, и второй раз пришлось ему без жены убираться. Еще более досадовал он на то, что не удалось даже одним глазком на нее глянуть: предчувствие сказало ему, что хозяин дома. А вновь обретенный конь Ивана-царевича не вошел еще в ту силу, чтобы встретиться с ворогом один на один.

Оттого поворотился он спиной к царству Кощееву, лицом к утреннему солнышку и проскакал на резвом жеребчике много верст к юго-востоку, покуда не выехал на раздольные зеленые луга тихого Дона. Именно там, по увереньям гвардии капитана Акимова, водятся лучшие на Руси кони, и это мнение разделяли казаки Дона, Кубани и Терека — все знатные коневоды.

Иван глядел, как жеребенок плещется в реке и катается по шелковой траве прибрежной, смывая и оттирая грязь да колтуны, коими запаршивел за много дней в навозной куче. Глядел и понимал, что никогда еще столь могутный конь не щипал сочные травы придонские, но покамест, кроме него, никому это не ведомо. Сперва надобно коня взлелеять-выхолить. Воды и травы тут в достатке, да вот скребница осталась в мешке под седлом Бурки, который, от медведя спасаясь, добежал, поди, сердешный, до самой Сибири.

Случилось Ивану столкнуться с отрядом запорожских казаков, промышлявших раздорами с братьями своими черноморскими. К ним и обратился Иван с просьбой продать кое-какую утварь, дабы коня обиходить. Поглядели казаки на жеребеночка — не присвоить ли себе, — но, встретя взор Ивана, столько натерпевшегося и от людей, и от зверей, да приметя саблю его острую, решили не связываться.

Распри с черкесами — это что, забава. Ну, вынесешь из них шрам-другой да сотню баек для баб, а этот россиянин так зыркает холодным голубым глазом да так за саблю держится, что с ним, поди-ка, не до забав будет. Так рассудили казаки, и дали ему целый набор щеток да скребниц, и платы никакой не взяли, разве что напросились на костре его ужин себе сготовить, а жеребчику дозволить порезвиться с их кобылицами на лугу.

Иван дозволил, хотя весьма сомневался, что конь его уже вошел в ту пору, когда кобылицами интересуются. Однако же ошибся он и, лишь увидав игры его на лугу, признал, что жеребчик растет не по дням, а по часам.

Казаки тоже им восхищались: дать бы ему побегать на воле, покуда какой-нибудь умник не сообразит мзду взимать за улучшение конной породы. На что и царевич, и конь его ответили такими широкими ухмылками, что даже бравые казаки смутились и поспешили продолжить путь к берегам Черного моря, где мечи звенят и стрелы свистят, а все безопасней, чем в этакой странной компании.

Оставшись один, Иван уселся на берегу Дона, кидал камушки в воду и следил за жеребенком, щиплющим луговую траву. Даже сейчас в этом неуклюжем голенастом существе виделась гордая стать лучшего коня на свете. Иван отмыл его, отскреб, и черная шкура отливала теперь алмазным блеском, напоминая по окраске сородича его, Кощеева жеребца, — тот разве помощней да в холке пошире. Иван все удивлялся, как это Баба-Яга такого коня в навоз выкинула. Можно, конечно, и самого жеребчика спросить, но царевичу, несмотря на виданное и слыханное в скитаньях по свету, как-то неловко было заговаривать со своим собственным конем — для этого чарку-другую водки опрокинуть надобно. А жеребенок после нескольких слов, брошенных возле моста через Огненную реку, тоже помалкивал. Любопытство, что ни день, снедало Ивана, и наконец не совладал он с ним, рискуя дураком себя выказать:

— Поведай-ка, отчего ты в такую немилость к своей бывшей хозяйке впал, что она в навозе тебя держала?

— Не хотел мяса человечьего есть, — пробасил жеребенок. — Не по вкусу мне оно, да и зубы не те.

Опять подивился Иван тому, что с конем разговоры ведет, и подумал, как бы отнесся к такой возможности еще год назад. Ну да ладно, что было, то быльем поросло.

— Да, зубы, аккурат как у того коня, что Кощею Бессмертному служит.

— Так он брат мой старший.

Жеребенок опустил голову и принялся вновь траву щипать. А Иван травинку жевал и думал: вот смеху-то — меня возит жеребец одной крови с конем смертельного врага, так что вроде и породнились.

— А ты обгонишь его?

Жеребенок удивленно вскинул голову.

— Кощея?

Видал Иван медведей, что плясали на потеху людям, и кобылиц-насмешниц на конюшне у Бабы-Яги, но такого весельчака не встречал еще.

— Нет, — хохотнул он, — брата своего. Жеребчик заржал по-конски, не по-человечьи.

— Обгоню, хозяин. Дай только подрасти.

— Черт! — Иван в сердцах выплюнул травинку в реку, и улыбку мигом смело с лица. — Сколь же мне ждать — покуда жена моя навечно в плену у него не останется?

— Семь дней, — отвечал жеребенок. — Аль ты не знал?

— Семь дней, — глухо откликнулся Иван, и кровь похолодела в жилах его.Знай же, друг сердечный, луна уж на ущербе... Ежели к закату седьмого дня, к ночи новолунья не вызволю я... то есть мы... из неволи Марью Моревну, то быть ей навсегда пленницей Кощея Бессмертного иль до той поры, покуда сам он освободить ее не пожелает.

— Сказано, семь дней, хозяин, — упрямо повторил жеребенок и с еще большим рвеньем травою занялся.

Царевич выбрал себе новый стебелек. Да, был ты, Иван, дураком, видать, до гробовой доски им и останешься. Одно дело не задавать слишком много вопросов, и совсем иное — удержаться от вопроса, когда уже знаешь на него ответ.

А не удержишься, стало быть, разум твой и здравый смысл манатки упаковали да в дальний путь отбыли. Ежели конь говорит на чистейшем русском языке и ветер обгоняет, что толку пытать его, как сумеет он совершить то иль иное, к примеру вырасти за семь дней? Так что оставь свое недоверье, Иван, дабы ума не решиться.

Вот и жевал он травинку, глядел на жеребчика да дни считал.

В память об утраченном Бурке, чье имя вычитал из старых сказок, решил Иван назвать черного жеребчика вторым из былинных имен — Сивкою. С той поры, как Сивка искупался в тихих водах Дона, вся парша с него слезла. А как напитался сочной травою придонской, то и в тело вошел под стать длиннющим ногам. Словом, через неделю был он уж не голенастый жеребенок, а черный как смоль жеребец полутора саженей высотою. Поглядел на него Иван и кивнул одобрительно:

— Сгодишься.

Он провел беспокойную ночь и задолго до рассвета был уж на ногах. Успел увидать, как сгинул с небосклона последний шматок старой луны, растворился в сиянье восходящего солнца. Нынче луны уж не будет. И времени у него не осталось.

Седло, скраденное на конюшне у Бабы-Яги, еще подходило Сивке, но едва-едва: подпруги в натяг сошлись на широкой груди его. Поглядел Иван на тяжелое копыто, украшавшее длинную, мускулистую ногу, и заметил:

— Не грех бы тебя подковать.

Сивка потряс копытом в воздухе, потом в землю его вонзил.

— На излишества времени у нас нету, хозяин, — отвечал конь глубоким, басистым, как нижний регистр церковного органа, голосом. — Да и мошна твоя что-то не больно звенит, как послушаешь.

Конь дважды переступил по траве, отчего у Ивана в ногах загудело. Не копыта, а молоты кузнечные, и столь же грозное оружье.

— К тому ж, — добавил Сивка, — охота мне еще малость побегать вольготно по земле-матушке.

— Воля твоя.

Задрал Иван ногу, коленом в подбородок уперся, чтоб до стремени достать, да все напрасно. Сивка вымахал до размеров тех боевых коней, что франкских рыцарей возят, куда до него низкорослым российским лошадям! Потому так просто не всякий на него влезет. Особливо же Иван, в котором росту два с половиной аршина, ежели брать в зачет каблуки красных сапог. Даже привстань он на цыпочки, через Сивкину спину никак не заглянет. Оттого и забрался на коня татарским иль казацким манером: рукой на луку оперся, подпрыгнул и заскочил в седло. А потом сказал Сивке на ухо:

— Ну, поехали, порезвимся.

Разбежался конь да и перемахнул разом на ту сторону широкого Дона. Пролетая в воздухе на самом прекрасном коне, коего белый свет видывал, Иван привстал на стременах, вытащил саблю из ножен и вытянул ее прямо к солнцу, так что искры алмазные с острия посыпались. Любушка избавленья ждет. Враг до сей поры не повержен. Откинул Иван голову и рассмеялся, ибо впервые ощутил себя тем, кем доселе во снах лишь видел... Богатырем и героем.

Гуляла Марья Моревна по стенам крепости Кощеевой, глядела, как быстро катится солнце по закатному небу. И вдруг достиг ее слуха топот копыт, задолго до того, как всадник в раздольной степи показался. От этого топота гул в голове пошел — это у ней-то, которой доводилось встречать татарскую орду на марше! И наконец увидала она коня.

Подумала сперва, что Кощей ворочается с поганых своих дел, однако его конь, весь избитый-исхлестанный, никогда так величаво не выступал. Да и не в обычае Кощея в красный кафтан с соболиной опушкою облачаться да в шапку, из-под которой льняные кудри выбиваются. Вцепилась Прекрасная Царевна одной рукой в холодный камень, глаза прикрыла и шепнула тихонько заветное имя вслух-то и произнесть было боязно.

А когда вновь глаза открыла — глядь, внизу на подворье, оседлав коня богатырского, сам Иван-царевич сидит, и сабля в руке его лунным светом сияет, а сам он смотрит на нее да улыбается.

И крикнул Иван голосом, от коего звон набатный в крепости поднялся:

— Едем, любушка, и пусть Кощей нагонит нас, коли сможет!

Подхватилась Марья Моревна, птицею слетела вниз по лестнице. Выбежала в ворота тесовые и не чаяла, как очутилась в кольце ласковых мужниных рук. Обыкновенно богатырки, да многих войн победительницы, да многих земель повелительницы девичьих слез не льют. Но сердце у ней рвалось надвое. Не она ль видала своего милого на куски разрубленным, а после воротился он к ней жив-здоровехонек. Не она ль послала его на смерть, такую лютую, какую он, дитя неразумное, и во сне не видывал, так царевич и ее обманул. Оттого уткнулась Прекраснейшая из Царевен всея Руси в соболиный мех и выплакала все слезы непролитые, и, плача, смеялась от счастья.

— Дозвольте слово молвить, хозяева, — прервал конь упоенных супругов.Солнце садится, посему не сможете вы воспеть вашу любовь лучше, как ежели покинете скорей это место проклятое.

Встрепенулась Марья Моревна и поняла, что с ними черный Иванов конь беседует. А жеребец поглядел на нее ласково да и говорит Ивану:

— Теперь, хозяин, понятно мне твое нетерпенье: такой красавицы во всем свете поискать — другой не найти! Но ежели Кощей до срока воротится али тьма вас тут застигнет, придется голубке твоей без тебя свой век вековать.

— Мудрость твоя, Сивушка, под стать силе твоей, — сказал Иван и помог Марье Моревне в седле получше устроиться. — Верен совет: здесь нам боле делать нечего.

Обнял он жену одной рукой, а другой тронул поводья. А верный конь его пустился вскачь, обгоняя солнце, к горизонту клонившееся. И в тот же миг задрожала под ними земля, затряслися стены крепости, ходуном заходили. Сивка споткнулся об камень, но устоял. Собрался он с духом да и перемахнул высокую стену, прыгнул вдругорядь — широкий ров крепостной позади остался. Слилися воедино земля и небо, и рокот громовый, точно дыханье великана, сотрясал все окрест. Заржал конь богатырский, чуя, что жизнь Ивана и Марьи Моревны на волоске висит, и припустил галопом резвее прежнего.

Коса Марьи Моревны растрепалась, по лицу хлещет, а она откинулась в объятиях мужа и со счастливым смехом глядела, как проплывает мимо спет белый. Потом оглянулась и сказала, перекрикивая посвист ветра:

— Уж теперь-то Кощей знает. Усмехнулся Иван:

— Он знает, что ветер дуст, пущай попробует его догнать. Позади уж не видать было мрачной крепости, лишь черная гора высилась на фоне темнеющего неба. Ежели б они помешкали и пригляделись хорошенько, то увидали бы, что от крепостных стен осталась груда камешков, слетевших с конского хвоста.

А в это самое время проезжал Кощей Бессмертный по развалинам горящей деревни тридесятого царства, и вдруг споткнулся под ним добрый конь. Уцепился чернокнижник за летящую по ветру гриву, дернул ее со всей мочи, а про плетку от удивленья и позабыл.

Остановил он коня, принюхался и говорит:

— Нет. Не верю.

Конь вороной затряс головою от боли, раздул огненные ноздри.

— А ты поверь, Кощей Беззаботный. Поверь, как ни во что другое в подлунном мире не веришь. Чую русский дух в мрачной крепости, там, где русского духу быть не должно. Ни один человек на всем белом свете на это не дерзнет, стало быть, Иван-царевич приезжал и опять выкрал у тебя Марью Моревну.

— Врешь, кляча несытая! — взвизгнул Кощей Бессмертный и на сей раз так огрел жеребца плеткою, что кровь конская на сапоги ему брызнула. — Я Ивана-царевича зарубил! Нету его в живых!

Конь вороной не взвился на дыбы, не попятился, а снес град ударов, будто укусы комариные. Лишь оглянулся на своего мучителя, и в очах адское пламя горело.

— Тебя теперь не Кощеем Бессмертным, а Кощеем Безмозглым звать станут. Ты его убил, да раньше он тебя. Но ежели он тебя убил, так мне, верно, привиделась шкура моя, тобою располосованная?

— Та-ак, — протянул Кощей, умерив по необходимости гнев свой. — Стало быть, убивал, да не убил. Ладно, в другой раз промашки не дам.

Конь промолчал, что насторожило чернокнижника.

— Ты чего? Неужто не нагоним?

— Авось нагоним, — сказал вороной.

Кощей Бессмертный выругался и так саданул коня кулаком промеж ушей, что едва тот не упал и хозяина не сбросил.

— Авось?! Да как твой язык поганый повернулся слово такое молвить? Аль прежде не настигали мы его без труда?

— Прежде он на обыкновенном коне скакал, а теперь под ним брат мой меньшой.

— Вона как! Но ведь он двойную ношу везет, а я один! Ты знаешь, я неверных слуг не жалую, равно как и тех, кто моим врагам пособляет. Когда нынче дело сделаем, перво-наперво заведу себе другого жеребца, дабы понимал, что значит Кощея прогневать, а после прикажу конины себе на ужин зажарить. Но-о, пошел! крикнул он, вонзив коню в бока турецкие шпоры. — Пошевеливайся!

— Берегись, Иван-царевич, — молвил Сивка. — Кощей уж близко.

Переглянулся Иван с Марьей Моревною и посмотрел назад через плечо. Покамест никого не видать, но знал он, что Сивка обманывать не станет.

— Что ж ты не ушел от него? Ведь ты резвей его коня бегаешь.

— Он одного везет, а я двоих, — отвечал Сивка.

— Вдобавок он своего коня плеткой нахлестывает, — тихо вставила Марья Моревна. Иван обжег ее взглядом.

— Я — не он, — прошептал тихо, чтобы конь не услышал, — и друга своего бить не стану, когда он за меня голову кладет.

— Думает, что кладет, — возразила она. — Зови его хоть другом, хоть братом, однако ж конники не токмо за ради лиходейства плетки да шпоры носят.

Иван-царевич хотел сказать слова, в коих после покаялся б, но тут конь его прыгнул в сторону, едва седоков не скинув.

В тот же миг просвистала сабля возле Ивановой шеи.

Кощей Бессмертный покачнулся в седле, едва удержался от силы нанесенного удара, что миновал цель только благодаря тому, что Иванов конь без посыла вбок дернулся. Занес он опять саблю свою кривую, да не поспел ударить — Иванова сабля прямо в грудь ему вошла.

Кашлянул Кощей — и выскочила сабля из груди без единого кровавого пятнышка. Кашлянул другой раз — и рана глубокая вмиг заросла. Потом ухмыльнулся в лицо Ивану, размахивая мечом у него перед глазами и черной завистью завидуя лицу этому, морщинами не изборожденному, глазам этим, от времени не потускневшим, злобою не налитым.

С острой сабли искры сыпались, и гудела она, ровно колокол церковный, возвещающий муки адовы. У Ивана силы иссякли, да и уклоняться от ударов нельзя, ведь впереди Марья Моревна сидит, а под ним верный конь, пригнись он, ненароком подставит под удар тех, без кого жизни своей не мыслит.

И вдруг раздался страшный треск, будто земля раскололась, — это ударил Сивка в нее копытами, и хоть Кощей мчался во весь опор, но понемногу стал отставать, покуда не стал мелкой черной точкою средь пыли, поднятой Сивкиными копытами. Затем треск повторился, и Кощей вовсе пропал. Поглядел Иван-царевич назад, потом вперед и только тогда понял, в чем дело, как увидал поводья в руках жены. Выхватил он поводья и, еще б чуток, отходил ими свою разлюбезную, как она Сивку отходила.

Марья Моревна не испугалась, не осердилась, лишь глянула на него в упор.

— Делай, что задумал. Я своим битьем и тебе, и коню твоему уж все доказала. А ты своим докажешь, что жив еще.

Не повисни над ними угроза от сабли турецкой, сошел бы Иван с коня и вразумил бы умницу жену словами доходчивыми. Но Кощей был где-то там, не прекращал погони, а если и поотстал, так в том заслуга не чья-нибудь, а Марьи Моревны. Опустил он поводья, употребив их по прямому назначенью.

Но этого оказалось недостаточно. Сивка опять сбавил шаг, и вскоре донесся до них грохот копыт. Послал Иван Кощею сердечное проклятье и снова схватился за саблю. Острие затупилось — жаль, без толку. Но делать нечего, иного оружья нет у него, кроме резвых мыслей, ум пронизывающих.

— Надо его остановить иль хоть задержать, — процедил он сквозь зубы. — Знать бы — как.

Сивка, поспешавший споро, как может конь без подбадриванья плетки, повернул к нему угольно-черную морду.

— Из царства Кощеева я тебя вывез. Здесь ты на русской земле, а дома и стены помогают. Схватки тебе не избежать, но об этом помни и место себе такое выбирай, чтоб тебе выгодно было, а ему нет.

— Об том я позабочусь, — встряла Марья Моревна. — Я эту науку от отца своего постигла, а значит, мне равных во всем свете нету.

Положила она руку на повод, и конь тотчас замедлил бег, чтоб ей было способнее озирать окрестности. Степную полосу они миновали, теперь пошли холмы да перелески.

— Вон там.

Место, что она указала, оказалось лощинкою, дождями намытой. Но со всех сторон обступал ее колючий кустарник, будто бы кто нарочно его насадил для прикрытия.

— И как я не догадалась лук из терема захватить! — посетовала Марья Моревна. — Для стрелка в засаде лучше места не сыскать.

Иван покачал головой. Коли уж меч отравленный ничем Кощею повредить не мог, то обыкновенная стрела и подавно.

— Я было подумал, — ответил он, помогая жене спешиться, — но времени решил попусту не тратить ни на стрелы, ни на мечи, ни на отраву.

— Но ведь тогда он сотворит с тобою то, что прежде сотворил! — воскликнула Марья Моревна. — На куски разрубит, вновь меня вдовою сделает, а уж этого я, Ванюша, в другой раз не снесу. — Она прислушалась к отдаленному топоту копыт.Сядем-ка снова в седло да скорей к нашему терему. Единственная надежа — книги мои.

— Нет, голубушка. Кощею того и надобно, чтоб я от него бегал. Надоело мне по его указке жить.

Поглядела на мужа Марья Моревна, и страх на лице ее сменился проблеском надежды. Мало того — она даже усмехнулась.

— Сдается мне, давно ты не по его указке живешь. Говори, что надумал, Иван-царевич!

Он наклонился с седла и крепко поцеловал Марью Моревну в губы.

— Это раз. Остальное сама увидишь. — Он указал мечом на другую лощинку, чуть подалее. — Вон туда ступай, а то ведь и мне тебя терять неохота.

Она рассмеялась. Топот становился все слышней, а Марье Моревне слишком часто доводилось видеть конные поединки, чтоб она сейчас мужа ослушалась. Пешему промеж копыт путаться не след — вмиг стопчут. Но прежде дотянулась она до его пояса и вытащила оттуда маленький клинок. Иван проследил за ее рукою, и страх мелькнул в глазах его.

— Я тебя и раньше предупреждала, — твердо сказала Марья Моревна. — Коли жить, так вместе, коль умирать, так тож. Ежели тебе сыра земля суждена, и я не стану боле Кощеевой пленницей.

С ближнего холма пыль столбом повалила, и на гребне его показался Кощей. Марья Моревна умно выбрала место для нападения: чернокнижнику был только один путь — мимо лощинки, а Иван мог сбоку ударить.

Кощей Бессмертный и его конь ожидали увидеть тыл супротивника, и боковой удар застиг их врасплох. Иван до боли в коленях сдавил конские бока, и Сивка наскочил на старшего брата. В тот единый миг, что промчались они мимо Кощея, для Ивана весь мир перестал существовать, кроме лезвия острой сабли да цели, в какую то лезвие метило.

И нашла сабля свою цель — у Ивана аж рука заныла. Увидал он, как валится с коня супостат, ровно мешок с костями.

Брякнулся Кощей наземь и застыл бездвижно. Иван же, поворотив Сивку и держа наготове меч, стоял и ожидал, что дальше будет.

А было вот что... По телу чернокнижника судорога пробежала, потом поднялся он на колени, слепил руками куски расколотого черепа — точь-в-точь как иные шапку на голове поправляют, — от Иванова удара на лбу у него остался лишь небольшой багровый след. Наклонился он, подобрал саблю, махнул ею Ивану.

— Слезай, пешими биться будем! — крикнул чернокнижник, вставая. — Покажи мне смелость русского своего сердца!

При виде старика, что за много веков отразил все удары богатырские, Ивана мороз до костей пробрал. Сколько мыслей теснилось в голове его, сколько хитростей военных, но все они померкли, когда супротивник с такою легкостью прибрал на место выпущенные мозги, ровно причесался.

— Смелость ты уже видал, старый хрыч! — ответил он. — И сердце русское видал, когда я в прошлый раз твои условья принял. Теперь моя очередь указывать.

Кощей пробурчал что-то себе в бороду и, будто нож, перебросил из одной руки в другую саблю свою турецкую.

— Ты уж лучше беги что есть мочи, Иван-царевич... Хотя и это навряд ли тебе поможет. Все одно ты покойник.

— Был я и покойником, ан видишь, воскрес. А ты, хоть могила тебе не уготована, все одно живой труп. — Иван направил саблю промеж горящих глаз Кощея. — И ежели мнится тебе, что побегу я, жизнь свою спасаючи, а жену тебе оставлю...

Чернокнижник ждал продолженья сих дерзких слов, но Иван вдруг дал посыл коню и на всем скаку отсек врагу десницу по самое плечо.

— ...то не надейся! — закончил Иван, перебросил ногу через луку, проворно спрыгнул с коня и подхватил отсеченную руку.

Оглушенный Кощей и глазом не успел моргнуть. Пальцы левой руки, потянувшиеся было за потерей, сомкнулись в пустоте.

А Иван едва не выронил Кощееву руку. И оттого, что тяжела была, к земле тянула, и от небывалого ощущенья, что держит он не теплую плоть человеческую, но мертвый узловатый сучок. Однако пальцы когтистые все еще сжимали кривую саблю, точно смерть свою — косу.

Кощей Бессмертный, видать, тоже так подумал, ибо начал пятиться от Ивана, злобно пожирая его глазами. Чернокнижник не человек, сказала как-то Марья Моревна. Оттого не убить его ни человеку, ни оружью, человеком сработанному.

Но теперь Иван держал саблю, зажатую нечеловеческой рукой самого Кощея.

— Не надо, Ваня! — дико вскрикнула Марья Моревна, но, увидав, что Кощей пятится, умолкла.

Надолго воцарилась тишина, лишь судорожным дыханьем нарушаемая. Потом раздался утробный голос вороного Сивки:

— Братец, пошто этому стервятнику служишь? Чем ты ему обязан, кроме побоев? — Сивка уставился в рубиновые глаза своего сородича, потом глянул на Кощея, и в очах его вспыхнул такой же огонь. — Брось его здесь. Пойдем с нами искать чары, которые положат конец жизни его растреклятой!

Кощеев конь попятился, всхрапнул, но хозяин успел полоснуть его длинной плеткою, оставив на морде глубокий багровый след. Засмеялся чернокнижник, ударил в землю кнутовищем, разбрызгав кровь по земле.

— Дурак ты! Нипочем он меня не бросит. А служит он оттого, что любит меня и боится! Оттого, что знает, какая доля его ждет, ежели службу нести откажется.

Он отвлекся, чего Ивану и было надобно. Не успел Кощей опомниться, как увидал острие собственной сабли, воткнутое прямо ему под ребра. Иван-царевич направлял эту саблю, но рукоять ее все еще стискивали пальцы Кощея, точно он сам себя проткнул.

— Не от руки человеческой, — тихо проронил Иван и выпустил кривое оружие.

Чернокнижник уставился сперва на него, потом на саблю, потом в никуда под лоб глаза его закатилися. Кровь хлынула горлом, заструилась по бороде, и повалился Кощей наземь.

Настороженно прищурясь, смотрел царевич на бездыханное тело. Наконец повернулся и подсадил Марью Моревну в седло. Скорей бы домой, это место смертью отравлено, и не терпелось Ивану его покинуть. Кощея он оставит в дар ненасытным стервятникам, каким был сам покойник. Нет у него лопаты, чтоб вырыть могилу чернокнижнику, нету и охоты подобную честь ему оказывать.

— Отчего крикнула? — спросил он Марью Моревну.

— Страшно стало...

У Ивана брови под лоб взлетели: до сей поры не было такого слова в женином словаре.

— Страшно? Тебе?!

— Да. Страшно стало от твоей задумки невиданной. Ты сам-то хоть сознавал, как она опасна?

— Не боле, чем прочие... И вышло ведь.

— Я много лет про то думала, но тебе не сказывала, прости, Ванюша. Книги моей догадки не подтвердили, а к тому ж... — она стыдливо потупилась, — я слишком его боялась, чтобы попробовать.

Лицо Ивана осветилось улыбкою.

— Ну и будет об этом. Всему конец. — Он повернулся к жеребцу Кощея. — И побоям тоже — обещаю тебе.

Но вдруг услыхал он какой-то шорох за спиною. Рванулся туда, схватившись за саблю, но умом понимал, что уж поздно. Кощей уселся на земле и приладил руку на место, как рукавицу натянул.

— Слышать ты слышишь, Иван-царевич, — проговорил он голосом, что холодней камня могильного, однако в нем звучала убежденность палача, который берется за топор, — да плохо слушаешь. Ну, проткнул ты меня моею рукой — что из того? Направлял-то ее не я, а ты. Мог бы с таким же успехом и сам взять саблю эту дурацкую... — Он поднялся, наставил оружие на Ивана. — Обрыдло мне все. Зажился ты на этом свете.

Сзади зазвенели копыта, Иван почувствовал, как чья-то рука уцепила его за ворот вместе с клоком волос и проволокла по земле чуть назад, чтоб успел он вскочить в седло Сивки позади Марьи Моревны. Они уже лощинку миновали, когда раздался крик опомнившегося Кощея. Сейчас он снова пустится за ними в догонь.

— И что теперь? — вымолвила Марья Моревна, голосом своим сдавленным испугав Ивана едва ль не больше, чем вид живого и невредимого Кощея.

Он потряс головой, не в силах избавиться от наваждения: страшный труп снова и снова собирает себя по кускам. Наверно, это зрелище будет его преследовать до гробовой доски.

— Он издох, — как в бреду, шептал Иван. — Должен был издохнуть! Я убил его, как Бог свят! Как Бог свят!

В забытьи он слишком сильно дернул поводья и тут же виновато похлопал Сивку по шее: прости, мол, ежели что. Потом решительно сжал коленями бока жеребца.

— Давай-ка шибче, — сказал Иван, старательно убирая из голоса дрожь дурных предчувствий. — Авось успеем в терем допрежь Кощея.

Марья Моревна лишь беспомощно плечами повела. А Иван, как себя ни уговаривал, все ж не смог поднять руку на верного друга своего. Чем он тогда Кощея лучше?

— Поди-ка сюда, царевич, — произнес вдруг над ухом вкрадчивый голос.

Марья Моревна ахнула и замахнулась ножом. Но ледяные пальцы схватили Ивана за плечо и сдернули с коня. Он упал на зеленый куст, скатился с него на землю, спасибо хоть шею себе не свернул, а ушибы — шут с ними.

Кощей Бессмертный осадил коня на всем скаку, неторопливо спешился, выдернул из шеи нож, вонзенный Марьей Моревною, но саблю свою доставать не стал. Видно, приберег для Ивана кой-чего поинтереснее.

— Опять не слушаешь, Иван-царевич. Сказано тебе: поди сюда.

Он вцепился в Ивана своими пальцами, такими длинными, что могли они держать человеческую голову, как яблоко, и швырнул его через поляну, ровно кутенка.

— Не туда! Вот сюда!

И повторил свою шутку.

Снова, и снова, и снова.

Прекраснейшая из Царевен всея Руси глядела, онемев от ужаса. По обе стороны от нее застыли два коня вороных, два брата родных, только один холеный, обихоженный, другой израненный, окровавленный. Других свидетелей не было. Даже вороны держались подальше от Кощея Бессмертного, покамест он со своими жертвами расправлялся.

— Ну, доставай свою саблю, красавчик! — Чернокнижник слизнул с пальцев Иванову кровь и ухмыльнулся. — Снеси мне голову, коли посмеешь да сумеешь.

Иван приподнялся, опершись на кулаки, и глянул на своего мучителя. Кровь струилась изо рта его, из носа, из ушей, один глаз так распух, что он им света белого не видел.

— Не сумею, — выдавил он из себя. Кощей хрипло засмеялся. Но тут же оборвал смех, видя что Иван тоже отвечает ему кривой усмешкою.

— Не сумею, — повторил он. — Не дотянусь никак. Подойди-ка поближе.

— Куда уж ближе? Забавы кончены. — Кощей вытащил наконец саблю и поднес ее к губам царевича. — Боле не будет тебе воскрешенья. Прощайся с белым светом.

В ответ Иван выплюнул сгусток крови ему на сапог.

— Ишь, храбрец какой! — удивился чернокнижник. — Жаль, некому про тебя былины слагать.

Он занес для удара саблю, и вдруг разнесся окрест чей-то голос — не Марьи Моревны и не Ивана-царевича.

— Слышь, Кощей Бессмертный, а братец-то мой прав: ничем я тебе не обязан, кроме вот этого...

И разбежались два коня на обе стороны. Не люди и не послушное оружье, ибо оружье нечем им держать. Но каждый поднял одно копыто и ударил, будто молотом по наковальне. А промеж двух копыт очутилась голова Кощеева. И лопнула она, как спелый арбуз, — одна борода осталась.

Чернокнижник постоял, покуда не разверзлись на теле его все раны, что прежде вреда ему не причиняли, а после без шуму и треску рассыпался на части.

Иван-царевич поднялся, не веря глазам своим. Больно уж внезапно и чисто сработано, быть не может, чтоб окончательно. Стиснув пальцами серебряную рукоять меча, ждал он продолженья. Но Марья Моревна мягко тронула его за руку и заставила вложить саблю в ножны.

— Все, Ванюша, — сказала она, заботливо утирая кровь с лица его. — Теперь можно и восвояси. Глянул на нее Иван и кивнул.

— Хорошо бы, да не все. Дело доделать надо.

Посмотрела она, посмотрела, как собирает он ветки да сучья для костра, потом принялась ему помогать.

Покидали они в тот костер останки Кощея Бессмертного, а сами сели поодаль поглядеть да все подбрасывали дров в огонь — а ну как останется от злодея что-нибудь, кроме самого мелкого пепла. Вечерело. Ветер тихо шептался с листами и с травою, а когда подернулось солнце розовой дымкою, обернулся ревущим ураганом, развеял тот пепел без следа и стих в одночасье.

Взял Иван-царевич Марью Моревну за белы рученьки, заглянул ей в очи, легонько, едва касаясь (губы-то разбиты), поцеловал в лоб, в обе щеки, потом в уста сахарные.

— Привез и возвращаю, — напомнил он ей сказанные при прощанье слова. — Вот теперь можно и восвояси.

Но вдруг с приглушенным проклятьем опять вырвал из ножен саблю. Марья Моревна уставилась на него, потом на кострище — неужто из пепла возродился? Но нет — лишь тонкий дымок еще вился над землею. Теперь и она разобрала то, что достигло ушей ее мужа в вечерней тиши.

Мерный топот армии на марше.

Размахивая саблею, взбежал Иван на холм, над поляною нависший. Вид его был грозен, хоть и едва ль он смог бы чем его подтвердить. Постоял на гребне, озаренный последними лучами, вглядываясь в дали неоглядные, а потом как завопит:

— Шибче надо было ногами-то перебирать! Опоздали!

В сопровождении всей рати царства Хорловского отправились Иван-царевич с Марьей Моревною домой — она на Кощеевом коне, он на своем Сивке. Ехали шагом, чтобы пешие ратники за ними поспевали, чтоб песня их веселая слух ласкала.

— Истинно, Ваше Величество, есть на свете лучшие забавы, чем попусту в поход идти, — заметил гвардии капитан Акимов.

Два дня спустя достигли они терема Прекрасной Царевны, а там, к Иванову облегченью, застали Бурку. Жив-здоров, правда, изрядно медведем помят. Нашел-таки дорогу домой, прибежал в родную конюшню. Встретил он хозяев с несказанной радостью — чего еще бессловесному животному остается? Как уж он выбрался из краев Бабы-Яги, как пересек Огненную реку — никому узнать не довелось, да никто и не выспрашивал. Но Иван-царевич рассудил, что быстрые ноги, храброе сердце и тоска по дому где хочешь проведут.

Поправив дела по хозяйству, опять в дорогу снарядились — к Ивановой родне. Сперва к сестрицам да к зятьям, после в Хорлов, к родителям любезным, к царю Александру да к царице Людмиле. Всюду встречали их как самых дорогих гостей. Погостили они, попировали и поехали в свое царство. Стали жить-поживать, добра наживать, а как понаедут в гости Катерина со своим Соколом, Лизавета с Орлом иль Елена с Вороном — то и вино да медок попивать. Не за ради пьянства, за ради веселья. А коль переберут когда — так спросу с них нет.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Выдь на волю в день летний, погляди на песок прибрежный. Выдь осенью, полюбуйся на листья опавшие. Зимою выдь, на поземку глянь. Вишь, как песчинки, да листочки, да снежинки кружатся в воздухе — сходятся-расходятся. Может, ветер их гонит, а может, и неупокоенный дух Кощея Бессмертного мечется по свету, тщится из пепла восстать. Но ты не кручинься, когда дело к ночи идет: ничего у него покамест не вышло.

Однако ж...

1

Прозвище Аттилы, предводителя гуннов.

Content

Морвуд Питер
Иван-Царевич

Глава 1 О ЦАРЕ АЛЕКСАНДРЕ И ЕГО ДЕТЯХ.

Глава 2 О ТОМ, КАК ЦАРЕВНЫ НАШЛИ СЕБЕ ЖЕНИХОВ ПО СЕРДЦУ.

Глава 3 О ТОМ, КАК ЦАРЕВНЫ МУЖЕЙ СЕБЕ СЫСКАЛИ.

Глава 4 О ТОМ, КАК ИВАН ПО БЕЛУ СВЕТУ МОТАЛСЯ, УМА-РАЗУМА НАБИРАЛСЯ.

Глава 5 О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ВСТРЕТИЛ БЫВШЕГО СОБУТЫЛЬНИКА, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО.

Глава 6 О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ВСТРЕТИЛСЯ С МАРЬЕЙ МОРЕВНОЮ, И О ТОМ, ЧТО УЗНАЛ ОБ УШАХ ДА КЛЮЧАХ.

Глава 7 О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ СПАС МАРЬЮ МОРЕВНУ ОТ КОЩЕЯ БЕССМЕРТНОГО И КАК ТОТ ВЫРАЗИЛ СВОЕ НЕУДОВОЛЬСТВИЕ.

Глава 8 О ТОМ, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ПРИИСКАЛ СЕБЕ РЕЗВОГО КОНЯ.

Глава 9 ПРО ТО, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ПАС ТАБУН БАБЫ-ЯГИ В КРАЮ, ЧТО ЗА ОГНЕННОЙ РЕКОЮ.

Глава 10 ЧЕМ ДЕЛО КОНЧИЛОСЬ.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1