Романовский Валерий Федорович

Белая кость

Памяти друга

В ночь с 10 на 11 ноября  2005 года ушел из жизни замечательный человек, известный подводник — капитан 1 ранга Валерий Федорович Романовский.  Ему исполнилось всего 60! Это непозволительно мало, хотя  и типично для людей, живущих полной жизнью, во имя интересов своей страны, близких и друзей.  Годы, проведенные в море, под водой, в тисках прочного корпуса не проходят даром… Слишком часто сердце работало c перегрузкой.

Потомственный офицер, выпускник старейшего Военно-морского училища имени М.В.Фрунзе (1967), командирских классов  и военно-морской академии (1981) он стал командиром подводной лодки в 27 лет. Затем служил командиром ракетной ПЛ, заместителем командира бригады и, наконец, комбригом лиепайской 22-й бригады подводных лодок. В ту пору наш флот не застаивался в базах. Тренируя подчиненных, комбриг проводил в море не менее 300 суток в году. А география автономных плаваний, межбазовых переходов, учений и стрельб отнюдь не ограничивалась Балтийским морем. Познакомившись в Лиепае, мы подружились с ним в Алжире, куда он, будучи замкомбрига, пригнал в 1983 году очередную лодку («С-7») для местных ВМС…

В жизни Валерий Федорович был ярок, талантлив и чертовски красив. Он обладал потрясающим обаянием, и многие, сталкиваясь с ним, невольно пытались ему подражать, что было  заранее обречено на неуспех. Его отличали врожденное благородство и честь.

Как командир, он был неизменно сдержан и тактичен, однако мог так отчитать нерадивых, что тем становилось во сто крат стыднее, чем если бы на них  кричал начальник-горлопан. Впрочем, было бы нелепым изображать комбрига, а впоследствии начальника факультета ВВМУРЭ им. Попова, эдаким сусальным рубахой-парнем, которого любили все, без исключения. Он отстаивал свое мнение твердо и с таким достоинством, что нажил себе немало врагов. Может быть, именно поэтому и не стал адмиралом. А жаль, в годы испытаний флот нуждается именно в таких людях!

Светлый образ настоящего русского офицера, патриота, преданного друга и заботливого отца навсегда сохранится в наших сердцах. В его смерть просто не верится. Хочется думать, что старый моряк просто ушел в свое самое долгое и дальнее плавание… Впрочем, эпитет «старый» подходит к кому угодно, но только не к  В.Ф. Романовскому.

Мы  благодарны  ему за время, что он провел с нами, и за тот блестящий пример, который неизменно являл собой. А на этой земле остаются его сыновья, масса друзей и  прекрасные рассказы о флотской жизни.

Сергей Апрелев

Санкт-Петербургским литературным фондом имени  В.В. Конецкого подготовлен к выходу в свет сборник подводных историй, авторы которых в прошлом — командиры советских подводных лодок и активные участники «Холодной войны на море». Рассказы одного из них, бывшего лиепайского комбрига, капитана 1 ранга В.Ф. Романовского предлагаются вашему вниманию.

Валерий Федорович Романовский — офицер флота, посвятивший жизнь и службу дизель-электрическим подводным лодкам в период 70–90-х годов, период пика расцвета и начала заката эпохи этого благородного и трудного рода подводных сил.

Позади — служба на Балтике и Севере, многие дальние походы в океан и нескончаемая череда выходов в море при отработке задач боевой подготовки на этих кораблях, длительное время игравших роль станового хребта флота.

Позади — многие тысячи миль плавания в надводном и подводном положениях, тысячи погружений и всплытий, штормà в открытом море, когда дизельные лодки превращаются в «неваляшки», условия службы и быта подводников на дизельных лодках, которые никаким другим кораблям и не снились и нормативной лексикой не описываются. Может быть, именно поэтому в среде подводников так ценится, и так живуч и изощрен юмор, который в этой среде тоже не простой, а «подводный».

Позади — все должностные ступени — от командира  минно-торпедной боевой части до командира подводной лодки, и далее — до командира бригады подводных лодок.

С собой — память о службе, море, подводных лодках, экипажах, товарищах и обстоятельствах, память, которая воскрешает и отдельные яркие эпизоды.

Это — история…

И если деловая, серьезная часть опыта и воспоминаний сегодня вряд ли  востребована, то эпизоды, имеющие окраску «подводного» юмора, срока давности не имеют.

Читайте…

Владимир Поленин

Часть 1. Гардемарины

Челюсти

Роман Ростовский — курсант 2-го курса минно-трального факультета ВВМУ им. М.В.Фрунзе — был расписан и производил приборку на минном дворе училища. Стоял май, утро было чудесное, объект — практически чист. Он мел асфальтовую дорожку тротуара от въездных ворот до крыльца  трапа ведущего в санчасть. Окна санчасти выходили во двор и «грозили» объекту окурками, фантиками и огрызками, которые частенько падали на убираемые  Ромой газон и асфальт. Лежащие в санчасти курсанты порой не сильно утруждали себя походами до туалета, где располагались мусорные урны, предпочитая метать мелкий мусор в форточки.

Внимательный взгляд Ростовского отметил странный предмет, лежавший в кустах у поребрика, напоминавший кость. Рома поднял и рассмотрел находку повнимательнее. Это был действительно фрагмент нижней челюсти человека. Торчащие из гипсового скола кусочки проволоки говорили, что кость в свое время принадлежала учебному черепу-экспонату и, похоже, была выброшена за ненадобностью. Находка была чистенькой, с аккуратным рядом зубов и весьма привлекательной, почти натурального цвета. Недолго думая,  Ростовский сунул находку в карман робы, решив про себя:  «Для хохмы сгодится».

До экзаменационной сессии оставался еще месяц, и учебный процесс шел своим чередом. Как и все учащиеся страны, курсанты до обеда боролись с голодом, а после обеда со сном. Уж так устроен молодой, растущий организм.

Близился обед, есть хотелось очень, мысль о об этом непроизвольно способствовала выделению слюны и желудочного сока. Долгожданный звонок  воспринят аудиторией был с естественным возбуждением. Помывка рук и построение заняли считанные минуты. Предвкушая скорое потребление пищи, курсанты обменивались незатейливыми шутками, весело переговаривались, в пределах дозволенного, в строю, дружно двигаясь к конечной цели — столовой.

В то время курсанты 2-го курса питались в центральном зале столовой, располагаясь по 10 человек за столом.

Определившись с посадочными местами, Ростовский вооружился чумичкой и взялся за раздачу первого. Никто не возражал, так как Роман этим занимался часто. Раскладывал честно, и народ ему доверял. В тот день на первое давали щи с кислой капусты. Разлив по мискам щи и убедившись, что процесс насыщения пошел полным ходом, Ростовский незаметным движением руки извлек из кармана находку и бросил ее в остатки первого. Потом опять взял половник, сделал им пару круговых движений по дну бачка и, как бы недоуменно произнес:

— Мужики здесь еще мослы.

Желание коллектива было безоговорочным и единогласным.

— Мослы!? Мослы делить!

Брошенная в коллектив новость на мгновение остановила жевательные движения присутствующих и приковала  взоры к бачку.

Ростовский, зацепив кость чумичкой, вытащил ее из остатков щей. Воцарившееся молчание подтверждало интерес коллектива. Роман двумя пальцами взял «кость» с которой свисали волокна капусты и на легком удалении приставил ее к  своему лицу, к тому месту, где по идее она должна была бы  располагаться у нормального человека.

Представить выражения лиц присутствующих может только человек с фантазией. Славик Несесян побледнел и мгновение потерял сознание и, если бы не курсант Виктор Яковлев, наверняка загремел бы под стол. Его поддержали и Славка «остался на плаву». Коллективное оцепенение длилось несколько секунд, а потом переросло в хохот и веселье. Привлеченный непонятным оживлением к столу приближался дежурный по факультету. Чтобы не испытывать судьбу, Ростовский резким движением стряхнул в бак капусту и сунул кость обратно в карман робы.

Все  осталось без последствий. А шутка выявила слабинку Славика Несесяна. Ну, а,  как известно, на человеческие слабости в коллективе сильная память. Поэтому прилюдно их желательно не проявлять. А эту как раз и запомнили.

В очередной раз, стоя в камбузном наряде, какие-то чудаки отрезали ухо от головы свиной туши и, положив лилово-волосатый «десерт» на флотское блюдце с якорем и голубой каемкой, накрыв чистой накрахмаленной салфеткой, поставили этот натюрморт рядом с прибором Славика Несесяна.

Но это, дорогой читатель, хохма для другого рассказа.

5 ноября 2003 г.

Червонец для полного счастья

После 4-го курса корабельную практику проходили на Камчатке в 10-й дивизии атомных подводных лодок. Всех распределили по кораблям, а наш на тот момент оказался в море. ПОВЕЗЛО! Практика по личному плану! О таком можно только мечтать! Мужиков на экипажах запрягли по разному: кто занимался документацией «бычков» (командиров боевых частей), кто проводил занятия по специальности, кто делал отчеты по стрельбам, кого замполиты просто пристегнули к своим текущим мероприятиям, а мы, как белые люди: загораем, купаемся, играем в волейбол,— продлеваем сказку только что закончившегося отпуска. Однако вынужденное безделье быстро порождает порочные мысли. Они возникли у нас после похода в лес, где были удачно собраны на жарку отличные грибы. А раз есть закусь, которую невозможно съесть в сухую… Скинулись, наскребли на бутылку. Единственный магазин по продаже спиртного функционировал в Тарье—поселке, расположенном в нескольких километрах от базы. Единственная дорога туда вдоль берега моря была наглухо перекрыта патрулями, вынуждая инициаторов мероприятия  отдать должное деталям. Памятуя о том, что скорей всего возникнет неприятность, ущерб от которой будет наибольшим, думали все долго и крепко. На кону стояла целая бутылка пока еще не купленной водки. И поить ею  какой-то патруль абсолютно не входило в наши планы.

Упрощал задачу тот факт, что выход курсантам из части не возбранялся. Как никак — без пяти минут офицеры. В поход за покупкой готовился дуэт — Вася Коновалов и Олег Парфенов. Чтобы не привлекать внимания патрулей, ни мешка, ни сумки с собой решили не брать. А купленный «пузырь», привязать за горлышко к брючному ремню Василия в районе щиколотки под брюки. Тренировку провели на бутылке с водой. Действительно ширина клешей позволяла реализовать задуманное незаметно. Вариант был утвержден, и группа вышла на дело.

Магазин нашли сразу.  Появление двух молоденьких курсантов вызвал естественный интерес у персонала, состоявшего из двух отнюдь не старых продавщиц. Пока гардемарины приличия ради изучали содержимое витрин, продавщицы оценивали их и, перешептываясь, делились впечатлениями. Сладкоежка Олег пускал слюни, разглядывая россыпи конфет, прекрасно зная, что денег у них с Васькой, хватит только на бутылку водки, однако отказать себе в созерцании приятного, был не в силах. Василий же зря не «пузырил», а молча выбирал главное. Когда витрины были детально изучены, старшая из продавщиц, сиропно улыбаясь, с ноткой сочувствия поинтересовалась:

— Что мальчики, по сладенькому соскучились? Каких конфеток вам свесить?

Василий, в отличие от Олега, хранил степенность.

— Конфетки, мы, пожалуй, возьмем... в следующий раз. А сегодня заверните нам бутылочку водки.

Продавщицы понимающе переглянулись и без лишних слов выполнили просьбу. Народ здесь исконно слыл немногословным и понятливым. Распрощались почти друзьями, пообещав, при случае непременно заглянуть еще. Операцию «подвязка» успешно провели во дворике магазина.

— Ну, как? — спросил, улыбаясь, Олег.

— Что как? По лицу, что ли не видишь, что колени дрожат, от страха? — с безразличием камикадзе парировал Василий. Патрулей они миновали благополучно. На обратном пути Олег пустился в рассуждения.

— Да, Вася, если бы постарались, то возвращались бы не только с водкой...

— Что же ты Олег? Вроде развит не по годам и коммуникабелен?

— Да ты что? Это же баба-Ада из Багдада! Она же, наверное, мамаша с угрожающим количеством детей. Тетка-то вроде и ничего, но мне такую не поднять и не окучить!.

Ликование провели в каюте казармы, и длилось оно сравнительно недолго, но под хорошую закуску. Аппетит, как известно, приходит в период насыщения. «Золотой запас» мгновенно иссяк, словно его и не было. И стал коллектив думать — как же из этого положения выйти покрасивее.

Весной того же года познакомились друзья со студентками мединститута. Пару раз проводили вместе время. Олегу и Сашке Большухину их девушки понравились, а Василий как-то не задумывался серьезно. Больше гулял за компанию. Да и девушка его была не из меда. Работала модельером в ателье. По меркам учащейся публики девушка была состоятельная, при деньгах. Звали ее Галя Волокитина.

И вдруг у Саньки Большухина родилась идея.

— Я тут грешным делом подумал... а давай твоей Галке напишем, пусть червонец вышлет нам на бедность!

— Головой нужно думать, а не грешным делом! Ты чего, обалдел со ста граммов-то? Кто она мне, чтобы ее так просто и нагло на деньги разводить? И вообще Санек, иди ты в... пятку со своими идеями!

Убеждали Ваську и спорили с ним довольно долго и, в конце концов, он, махнув клешней, устало сказал:

— Пишите сами, что хотите. Можете от моего имени. Отвечать все равно будем вместе.

И работа закипела! Сочинение на указанную тему писали сообща, мучительно скрежетали извилинами мозгов. Наши «героические» будни расписывались в полный рост, не жалея красок. Выходило так, что защита морских рубежей Родины в настоящий момент полностью лежит на хрупких плечах нас — курсантов «смертельно» трудно и ответственно до такой степени, что на «кладбище Героев Союза мирного времени» нам уже всю последнюю неделю ставят откровенные прогулы. В конце послания вскользь упомянули, что у Василия вскоре день рождения, который на самом деле был в январе. И, что для полного счастья ему не хватает ее—Галины и… десяти рублей. Прочитав всю эту «голубую муть», Василий серьезно заключил:

— Да, сочинители вы хреновые. Мало того, что она ничего не пришлет, так стыда—не оберешься!

Однако через неделю Василий получил поздравительную телеграмму и перевод аж на 25 рублей. Радости коллектива не было предела. Слух быстро дошел до всей курсантской братии на Камчатке. Встречаясь с Василием, курсанты с других экипажей с завистью спрашивали: «Васька, а правда, что тебе подруга 50 рублей прислала? Здорово!!! И что такое ты ей написал, что она так расщедрилась?»

При этом Василий кивал на Саньку, поясняя: «Вот главный стряпчий. Так что учитесь у него, как надо на чужом горбу в рай въезжать».

А Санька с издевательской улыбкой повторял — «Хорошо, когда большая любовь совпадает с большими деньгами, пацаны!»

После окончания практики возвращались во Владивосток на лайнере «Советский Союз». В каюте был накрыт шикарный стол. Среди изобилия консервов красовалась бутылка коньяка. Спасибо Волокитиной, могли себе позволить! Правда все это великолепие чуть не смыла волна из иллюминатора. Но падавшую бутылку коньяка в отчаянном броске успел поймать и спасти для общества курсант Юрка Давыдов.

Санька же из открытой банки грушевого компота успел выхватить здоровенную грушу и засунуть в рот, а затем минут 20 сидел с этой грушей во рту, потому что не мог ни прожевать ее, ни выплюнуть.

На вопрос Василия: «Ты что, груши любишь?» — он лишь покивал утвердительно головой. А Василий, смеясь, окончательно испортил ему аппетит, добавив — «Не ешь, Санька, много груш, от них запор случается!»

На этой оптимистической ноте и заканчивалась наша практика.

С Волокитиной Василий больше не встречался, но деньги вернул с благодарностью, ведь она оставалась подругой невест его друзей.

25 марта 2004 г.

Кашевары

Окончилась зимняя сессия четвертого курса. Впереди каникулы целых 10 дней.  Друзья  еще  с  нового  набора — курсанты Саша  Большухин,  Олег  Огородников  по  прозвищу  Огород,  Саша  Яковлев — он же Яшка и Вася  Коновалов  решили  задержаться  во  Владивостоке  на  три  дня. Причина  задержки  самая  простая — свадьба  пятого  товарища  — Валеры  Зенюка.  Уже  взяли  билеты  на  самолеты: Коновалов  в  Одессу;  Большухин  в  Челябинск; Огороду  ближе, он  в Хабаровск, Яшка  тоже  летел  к  родителям, он  в  Белгород.

У  Яшкиного  старшего  брата, гражданского  моряка,  квартира  во  Владике  на  Чуркине.  Яшкин  брат  все  время  в  море  пашет, зарабатывает  «боны»,  пока  не  старый. В общем  «хату»  на  эти  три  дня  с  разрешения  Яшки, превратили  в  филиал  курсантской  общаги.  Вариант  во  всех  отношениях  устраивающий  коллектив.  Тем  более  жених  за  сутки  до  свадьбы, обещая  «представиться»  по  факту,  грозился   устроить «мальчишник»  и  пригласил  всю  компанию  к  себе  домой. Ну,  а  на следующий  день — свадьба.  В-общем все  складывалось  так, что вопрос  питания,  при таком  раскладе, не  стоял.

И  вот   приехали  к  Валере,  а  того  нет  дома.  Облом. Предсвадебная   запарка  заставила  его с  будущей  женой   заняться   более  важными  вопросами, о  чем  он,  извиняясь, сообщил   в  оставленной  записке.

Денег  практически  нет, а голод с каждым часом  начал напоминать о себе  все  конкретнее.

После  короткого  совещания  решили  ехать  на  квартиру  Яшкиного  брата.  Как  сказал  Яшка, приедем, осмотримся, поскребем  по  сусекам,  глядишь, до  свадьбы  и  не  помрем.

Приехали,  осмотрели  сусеки, все  обнаруженное  съестное   сложили  на  кухонный  стол.  В  большой  и  явно не бедной  квартире  из  запасов  в наличии оказались:   полиэтиленовый  мешок  разнокалиберных  по размеру,  цвету  и  составу  сухарей, початая  бутылка  уксуса  и  полпакета  гречневой  крупы,  в  которой, чувствовалось,  уже  не  первую  неделю  полноправно  хозяйничали  какие-то  жучки.

Шура  Большухин, оглядев  это  изобилие, взял инициативу в свои  руки. Осмотрев  мешок  с  сухарями, он  объявил  обществу:

— Это НЗ, — и  отставил  его  в  сторону.

Минуту  изучал  качество  содержимого  пакета  гречки, после чего вынес  окончательный вердикт:

— Значит,  Вася, — обратился  он  к  Коновалову, —  собираешь  всю  мелочь  у  кого  какая  есть  и  идешь  в  магазин  за  растительным  маслом. А ты,  Олег,  с  Яшкой   рассыпаете  на  газете  содержимое  пакета  и сортируете. И  чтобы ни одного  жука  в  крупе  не   было.  Ну,  а  я   «добываю» ... мясо!

Последнее слово, внесло явное  оживление, в ряды «голодающих», но, узнав, что  Сашка  собирается ловить уличных голубей  на  лоджии, с сомнением умолкли. На  улице  было  где-то минус 15°С. Заверив сомневающихся, что  дома  в  детстве ему этим  заниматься  приходилось  довольно часто и опыт,  который  «пропить»  практически  невозможно, у него  есть,  «охотник»   побрел  надевать  шинель. Озадаченные  друзья  еще  немного  потоптались, покурили  и  принялись выполнять поручения.

Взяв  в  ванной  большой  таз  и  кусок  бельевой  веревки,   Санька  надел  шинель, опустил и  завязал  уши  у  шапки, закурил  и,  забрав  все  подобранные  приспособления, наконец, выбрался  на  лоджию. Растерев  о  кирпичную  стену  прихваченный  с  собой   сухарь, он раскрошил  его  в  нужном  месте  и  соорудил  ловушку. Тонкий  конец  валявшейся неподалеку   старой  удочки тоже  был  использован в самодельном орудии  «голубиной  смерти». Расположившись  в  старом  кресле,  он  поднял  воротник и, по максимуму  сохраняя  тепло,  продолжал курить. Сигарета,  как  чадящая  свеча  торчала  между опущенных ушей шапки. Держа  конец  веревки, он сипло  бросил  в  пустоту  двора:

— Гули, гули, гули!!!

Через  окно всю эту сцену  внимательно  наблюдал  коллектив. Все-таки   интересно, как  работает  «профи».

— Да, специалиста   видно  сразу!  Чувствую   голубятиной  нас  Шурка  сегодня  «закормит», — на  ноги  сядем, улыбаясь,  произнес  Василий  и  пошел  считать  «конфискованную»  у  коллектива  мелочь.

Время  шло. Голуби  слетались  и  рассаживались на перилах, но в ловушку  на  сухари  пока  не  шли. Вскоре, порядком  задубевший  Сашка, ругаясь и стуча  зубами,  ввалился  в  помещение  погреться.

— Ну что  Санек,  как  охота?  Ты  там  на  лоджии, как  охотник  на  привале   в  зимнем  варианте,  хоть  картину  с  тебя  пиши.

По  жизни спокойный   Сашка,    немного  оттаяв, неспешно  доложил  ситуацию:

— Голуби слетелись  вроде,  но  активности  пока не проявляют. Или сыты, что  зимой  очень сомнительно, или выжидают. У  них там «старший  гарема» прилетел  и  ну толпой  «руководить» — гад. Мороз  на  улице, а он  знай  себе по  очереди  голубок «пашет», ну  прямо  сексуальный  маньяк и какой-то.

— Твое дело охотиться, а не подглядывать! Страдаешь что ли от чужих  сексуальных  извращений?  — поинтересовался  Яшка.

— Нет, я ими наслаждаюсь на морозе! — язвительно парировал Сашка  и  смачно  опустошил  в  платок  содержимое  своего  носа. Отломив для приманки еще  кусочек  сухаря, он закурил  очередную  сигарету и отважно шагнул  в  леденящий холод лоджии...

Очередной этап охоты длился еще дольше. За это время друзья перебрали   крупу и отправили Василия в  магазин за маслом.  Закрывая за ним дверь, Яшка  шутливо  проинструктировал:

— Смотри  Васька без  масла не возвращайся.  Если  будет  большая  очередь, все равно стой.  Помни, что лучше длинная очередь в магазине, чем  короткая  — здесь. А то  жрать  охота, ну  как  из  пулемета!

Убедившись, что все  при деле, Олег — «опытный  кулинар» высыпал  перебранную  крупу в кастрюлю,  залил  холодной водой из-под крана и, опустив в нее  большой  кипятильник, с чувством исполненного долга включил его в розетку.  Через пару минут,  сдержанно  матерясь  дрожащим голосом, в  комнату  ввалился «горе-охотник». На  груди его отпускной  шинели  красовалось  довольно  большое   бело-серо-желтое  жидкое  пятно.  Он  быстро  прошел  в  ванную  комнату  и  стал  там  возиться, пытаясь оттереть  его  тряпкой.  Мужики  с  любопытством   молча  следили  за  происходящим.  Олег  участливо  спросил:

— Чего,  Санек,  нагадили в душу?

Продолжая оттирать пятно, Сашка, уже заметно  раздраженный, посетовал:

— Представляешь,  Олег,  какая  сволочь  этот  «держатель  гарема»!  Мало  того  что,  никому  из  стаи  не  дал лохануться, так  еще  и  нагадил  прямо  на  шинель, сука. Ведь  дворовый  голубь, тупейшая  птица, а  как гад  «срубил»  ситуацию!  Тренированные  они  что ли?   Да, похоже,  накрылась  наша  охота  «медным  тазом».

— Ничего  Санек, воистину  хорошо, что коровы не летают, а то наверняка  завалило бы тебя на хрен. Откапывали бы сейчас — улыбаясь,  подытожил  Яшка.

Как бы  оправдывая Санькину  неудачу, Олег с  умным  видом  проинформировал  присутствующих:

— Я тут  на днях  в  газете  прочел, что  какой-то   чудак-зоолог   вывел  новую  породу  почтовых голубей,  которые  на  большие  расстояния  летают  и точно   прибывают   по  нужному  адресу  и,  думаешь,  несут  почту,  — дудки,  гадят  там  прицельно  и  с  большой  точностью.

Информация   вызвала   всеобщую  улыбку. Яшка,   желая  внести  свою  лепту  в  разрядку  ситуации, заявил:

— А  я тут  недавно  анекдот  слышал, тоже  с  нашей  темой  лепится:

«Зимой  на  ветке  дерева  2  воробья  сидят, мерзнут, жмутся  друг  к другу  и  мечтают. Один  другому  говорит:

— Эх,   серый,  сейчас  бы  червонец  найти!

— А  зачем?  — спросил  другой.

— Так  мы  бы   в  магазине  гречневой  крупы,  пшена  купили  бы. Наклевались бы   всласть!!! Тут  ворона   пролетала,  подслушала  их  разговор  и  говорит:  «Все   дискутируете?! — а  в  соседнем  переулке  лошадь  насрала, можете  вообще  без  горячего  остаться».

Анекдот,   конечно  же,  вызвал  смех,  но смеющиеся, вдруг  все  сразу, почувствовали  неслабый  запах  горелого и поочередно  бросились  на  кухню.  Из  кастрюли,  прямо  через  не  успевшую  даже  нагреться  воду,   клубами   выходил   вонючий  дым. В  процессе  суетливых  метаний   Олег  задел  бутылку  с  уксусом, которая  благополучно  упала  и   разбилась. Зато Яшка  оказался  проворнее  всех.  Он  выхватил  из  кастрюли  и  обесточил  кипятильник. Намертво  облепленный толстым  слоем   гречневой  крупы кипятильник  еще  минут 10 источал  довольно густой  едкий  дым. Похоже,  удача в этот день  была явно не на стороне наших друзей!

Прибывший из магазина Василий был немало удивлен. Конгломерат  запахов  уксуса  и  горелой  гречневой  крупы  вызвал  переполох  во  всей  парадной. Народ  суетился  в  ожидании  пожарников,  которых  поспешил   вызвать  бдительный сосед. Слава  богу,   никто так и  не  приехал, зато в процессе  проветривания  температура  в  квартире  сравнялась с  забортной,  и  все дружно задубели. В нужный  момент Яшка вспомнил, что осталась  пачка заварки. Набрали  чайник  воды, вскипятили  и  заварили  крепкий  чай. Кстати  пришлись  и  сухари НЗ.  Сели  за  столом  в  круг, из  перевернутого  на  стол  мешка  выбирали  «на  вкус» повидавшие  виды,  испытанные  временем   сухари  и, размачивая  их  в  пустом  крепком  чае,  скромно  утоляли  голод.

На  следующий  день  состоялась  Валеркина  свадьба. Все  было  торжественно  и  вкусно.  Стол  ломился  как в песне  Высоцкого: «...потом  еще была  уха  и  заливные  потроха…». Короче  наелись, отвели  душу.  Раздобревший от выпитого и  съеденного Огород, поглядев  на  счастливого Валерку, поинтересовался  у Саньки:

— Ты  не  хочешь   жениться  Саня?  Вот  мне  так  чего-то  вдруг  захотелось!

— Давай,  давай, — отреагировал  спокойно  Санек, — с  твоими   кулинарными  способностями тебе без жены никак нельзя. С таким  настроем тебя в отпуске  какая-нибудь  красотка  быстро охмурит  и  женит  дурака  на себе.

Прилично  принявший  на  грудь  Огород  продолжал  разглагольствовать:

— Да  ты чего, Сань?  Я же свободолюбивый.  Ты  же  знаешь, я  даже  если  женюсь,  все  равно  буду  себя  чувствовать  свободно. Ты же меня знаешь?! — хвастливо  не унимался  Огород.

— Знаю, знаю — миролюбиво  поддакивал  Саша тихим голосом. Если ты вдруг  женишься, то  абсолютно свободно будешь себя чувствовать,  разве что ... в  «семейных  трусах».  На  этом  пьяные дебаты закончились.

Следующим днем  друзья разлетались. В аэропорту  успели попить пивка  и  дать друг другу обещания, что до выпуска  на  флот  дурными  мыслями  о свадьбах  себя  и  окружающих  морочить не будут.  Хватит пока и одной  «жертвы».

19 декабря 2003 г.

«Волк» из Поти

Стажировались мы с Женей Кореньковым на Черном море, в городе Поти на сторожевом корабле «Волк».

Место убогое по сути, но наш народ там и жил, и служил. Делясь впечатлениями о месте своей службы, офицеры без восторга декламировали стихи кого-то из доморощенных стихоплетов: «От не хрен делать на болоте, какой-то хер построил Поти…».

По прибытии на корабль разместили меня в двухместной каюте, где обитали минер, ныне находящийся в очередном отпуске, и начальник РТС.

Начальник РТС, седой капитан-лейтенант лет сорока оказался ярко выраженным «карьеристом», некогда призванным на флот после гражданского ВУЗа. В день нашего знакомства он явился на корабль заполночь, слегка выпивший. Улыбаясь, протянул руку и негромко сказал: «Ты, мичман, зови меня просто Михалыч. Какая уж тут, на фиг, субординация. Через год мне на пенсию».

Раздеваясь ко сну, он извинился за нетрезвый вид, тихо изложив причину употребления спиртного: «Вот, китель новый пошил, обмыть было надо...» Потом лег на койку и практически сразу захрапел. Однако часа в два ночи меня разбудили отборный мат и витиеватая ругань интеллигентного соседа.

Включив для чтения лампочку, расположенную в изголовье, он спугнул стайку небольших серых крыс, камнем упавших вниз откуда-то сверху, с вешалки. Он встал, включил основное освещение и не поверил глазам. Китель, который он повесил на крючок вешалки, был без воротника. Грызуны сожрали всю стойку ворота. Им, очевидно, пришлась по вкусу клеевая основа стойки.

Взбешенный Михалыч объявил своим подчиненным «Большой сбор» И когда те, полусонные, сползлись к его каюте, он, демонстрируя результат крысиного беспредела, голосом крупного военачальника поставил каждому конкретную задачу, объявив всем крысам «газават».

Еще битый час подчиненные несли и устанавливали по всем малодоступным уголкам каюты капканы, петли и разные хитроумные устройства, которыми ушлые матросы зарабатывали себе поощрительные отпуска, отлавливая грызунов.

Под утро я вновь был разбужен, на этот раз сильным металлическим лязгом. Включив освещение, мы увидели, что металлический кожух, прикрывающий идущие вдоль борта кабельные трассы, весом килограммов восемь, бьется о металл палубы с легкостью осеннего листа, а из под него в каюту торчит полуметровый волосатый крысиный хвост, обильно усыпанный мерзкими бородавками. В такт ударам кожуха отчетливо доносилось «поросячье» визжание агонизирующего зверя.

Оперативно подоспевшие матросы извлекли из-под кожуха большой капкан, который сработал, защемив полморды крысиной «маме». Крыса упиралась в него всеми лапами, визжала, заливалась кровью, но освободиться не могла.

Издав победный клич охотника, Михалыч сноровисто привязал к капкану длинный кусок веревки и, держа другой конец в руке, выбросил капкан с крысой в распахнутый иллюминатор.

Послышался всплеск и барахтанье не желающей умирать твари. Тяжесть капкана и вытравленная за борт веревка, как говорят минеры, поставило жертву на заданное углубление «штерто-грузовым» способом.

В то время кораблем командовал капитан 3 ранга Черных, высокий, грузный и лысеющий офицер, с лицом большого обиженного ребенка, вдруг заснувшего с кашей во рту. На всё и на всех он всегда смотрел с откровенной брезгливостью. Это сильно подчеркивали толстые губы, которые он все время кривил в постоянной попытке отсосать языком что-то, застрявшее с обеда между зубов.

А уж пожрать и выпить он любил! Пробу всегда снимал сам, съедая не менее трех-четырех котлет, чем выводил из себя молодого интенданта лейтенанта Прищуру.

Как-то за обедом, в присутствии офицеров штаба бригады, проинструктированный интендантом молодой вестовой подал командиру второе без котлеты, то есть один «голый» гарнир. На вопрос «А где котлета?» тот простодушно объяснил: «Так ведь вы ее, товарищ командир, съели во время снятия пробы».

Тот покраснел и, изобразив гримасу невыносимой боли, как будто ему сделали этой котлетой «контрольный выстрел в желудок», приказал вызвать к нему Прищуру.

С прибытием лейтенанта, щедро брызгая слюной, командир заорал в порыве гнева:

— Лейтенант, вы что, ХУИ закончили? — Обидно намекая на Хабаровское училище интендантов.

— Никак нет, Краснодарское, товарищ командир, — тушуясь от необычного тона, ответил Прищура.

— И какую форму вы носите?

— Военно-морскую, товарищ командир.

— Вот и носите ее с честью и не прикидывайтесь здесь выпускником пехотного училища. — Почему до сих пор не сдали зачеты на ходовую вахту? Где ваш зачетный лист? Отныне все зачеты у вас буду принимать лично! И с понедельника приготовьте свою службу к проверке! Посмотрим, какие у вас недостачи в имуществе и продовольствии!

На послеобеденном построении, по настоятельной просьбе ЗАМа, был проведен митинг личного состава, обличающий звериную сущность империализма. Причиной его проведения послужила информация СМИ о нарушении разведывательным судном США «Пуэбло» территориальных вод Корейской Народно-демократической республики.

Командир и ЗАМ вышли к личному составу, не договорившись, кому из них выступать. Их короткое шушуканье приобрело тон локального конфликта. ЗАМ, разводя в недоумении руками, укоризненно бросил: «Ведь вы же коммунист!». Черных не заставил себя долго ждать: «Ты тоже член партии…». На что Замполит язвительно парировал: «Здесь, на корабле, я ее мозг, прежде всего». Это прозвучало убедительно, и командир был вынужден «держать слово» перед личным составом. Яркое выступление отца-командира захватывало и воодушевляло…

Слова, как бы выдавливаемые из организма, плыли над баком корабля:

— Товарищи матрозы! — лениво, сквозь зубы обратился он к строю. — Каждый из вас за свою службу хочет получить какую-то бзду!

Находившийся позади него ЗАМ встрепенулся, проворно наклонился к его уху и отчаянно зашептал, на ходу исправляя содержание речи: «Не бзду, а мзду, товарищ командир». Тупо посмотрев на ЗАМа, командир продолжил, жуя губами:

— Вот я и говорю, бзду, а империалисты нам не дают съездить в нормальный отпуск по поощрению. Буквально вчера американское судно «Поэблó» нарушило территориальные воды КНДР.

Густо краснеющий ЗАМ опять живо зашептал на ухо командира: «Пуэбло», товарищ командир, «Пуэбло»!

— Вот, я и говорю — «Поэблó», — невозмутимо продолжал тот…

Мы тоже стояли в том строю и по своему балдели как от увиденного, так и услышанного…

Утром следующего дня в соединении сыграли тревогу. Причина оказалась серьезной. На потийский рейд прибыл и стал на якорь эсминец под флагом командующего флотом. На нем действительно прибыл новый командующий Черноморского флота адмирал Сысоев, который вступал в должность.

Уже через полчаса с борта баркаса на пирсе появилась его небольшая коренастая фигура, сопровождаемая группой офицеров штаба. Приняв рапорт командира базы капитана 1 ранга Полищука, командующий направился по причалу в сторону трапа СКР «Волк».

Тремя сутками раньше СКР пришел с плановых артиллерийских стрельб и теперь стоял, ошвартованный кормой на своем штатном месте.

Командир Черных с лилово-розовым лицом поросенка, изрядно помятый и какой-то неухоженный, топтался на юте в надежде, что командующий пройдет мимо в здание штаба бригады. Прошлый вечер он ночевал на корабле и по привычке «усугубил». Приезд командующего застал его врасплох, и теперь вид у него был растерянный, как у пешехода на улице, которому в руки внезапно вставили миноискатель.

Врубаться в происходящее он стал только тогда, когда командующий по-мальчишески быстро поднялся по трапу на борт СКР.

Пытаясь тоже изобразить лихость, по-медвежьи приложив «лапу к уху», командир понес свою несуразную фигуру навстречу командующему.

Окинув его внимательным взглядом и не дав даже раскрыть рта, командующий остановил его вопросом:

— Командир, когда последний раз корабль выполнял артиллерийские стрельбы?

Получив ответ, Сысоев быстрым шагом направился к кормовому орудию, у которого уже топтались незадачливые комендоры.

— Орудие к осмотру, — на ходу скомандовал командующий матросам…

Из открытой казенной части торчал «квач» промасленной ветоши. Внимательно осмотрев 100-милиметровое кормовое орудие, ухватившись за край торчащей из затвора ветоши, он потянул ее на себя. «Квач» подался и выскочил, оголив казенную часть орудийного ствола, из которого вдруг выскочила серая крыса, проворно юркнувшая под башню.

Наблюдавшие это офицеры застыли в ожидании реакции начальника.

Тот еще раз внимательно посмотрел на командира и скрипучим, как несмазанная телега, голосом скомандовал «В кают-компанию!» и направился по правому борту в нос. Грузный Черных, пыхтя, семенил за ним, показывая дорогу. Толпа проверяющих тоже старалась не отстать.

В офицерской кают-компании на кормовой переборке висела на рейках политическая карта СССР, оставленная там замполитом с прошлого понедельника, с политзанятий.

Вошедший командующий, подойдя к ней, молча взявшись за нижнюю рейку, резким движением поднял угол карты.

По переборке с характерным шелестом в разные стороны шустро разбежались потревоженные тараканы. Вконец растерянное лицо командира СКР покрылось крупными каплями холодного пота.

Скрипучим голосом командующий подвел итог своей быстрой, но очень впечатляющей проверке корабля: «Два балла и неделя вам на устранение замечаний».

Еще раз посмотрев на командира, Сысоев «проскрипел», уже для командира базы: «Корабль грязный, и командир похож на использованную клизму. Разберитесь в своем хозяйстве. Через неделю проверю еще раз, окончательно».

Покинув СКР, он сел в баркас и убыл на рейд, где дымил котлами все тот же эсминец.

На подведении итогов в штабе базы капитан 3 ранга Черных, несмотря на предыдущие успехи корабля в море в призовом поиске подводной лодки и на торпедных стрельбах, получил свой первый НСС.

На вопрос «За что такая несправедливость, неясно!», командир базы спокойно ответил ему:

— Чего тут тебе не ясно-то, командир. Раз командующий тебя назвал клизмой, то будь любезен, полезай в жопу!

13 августа 2004 г.

Школа бизнеса

Закончился сбор-поход кораблей Черноморского флота. Корабли — участники мероприятий, по приказанию оперативного дежурного флота встали на якоря на рейде порта Батуми. Подлодке проекта 613 и СКР «Волк» за какие-то заслуги разрешили зайти в порт и ошвартоваться к городскому причалу, где обычно швартуются «белые пароходы». Батуми — не база ВМФ. Это — всего лишь небольшой порт грузового и курортного значения, так что ошвартовались практически в оживленной части города.

Стоял солнечный апрельский день. По причалу гуляли отдыхающие и местная публика, не обремененные делами и заботами, просто желающие поглазеть на корабли. По их реакции было видно, что появление кораблей у причала — событие центральное. Свои-то военные корабли, за исключением нескольких пограничных катеров, в Батуми не базировались, и заходами «военморов» народ не был избалован. А тут — подводная лодка, хоть и не очень современная, зато вполне настоящая…

Народ задерживался пачками, кучковались, рассуждали, словом — интересовались. Над корпусом не совсем ухоженной субмарины витал ореол таинственности, присущий железу, которое скрытно от мирского глаза или, как говорят, «потаенно» плавает под толщей морской воды.

Такое внимание населения особых эмоций у экипажа ПЛ не вызвало. Казалось, что заход в порт никак не повлиял на обычный уклад корабельной жизни. Верхний вахтенный, казалось, дремал, прислонившись на солнышке к теплому железу рубки. Двое трюмных с мичманом во главе копошились в кормовой надстройке, проводя ремонт захлопки. На мостике курил командир. Замполит с двумя офицерами, сидя у выдвижных, о чем-то беседовали.

Может быть, так бы эта идиллия и продолжалась, как вдруг из толпы зевак выдвинулось «лицо» небритой национальности в кепке, по площади похожей на тазик средних размеров. Напоминая чем-то шиферный гвоздь, худой и длинный, это лицо выкрикнуло в сторону мостика:

— Э-э! Командыр, твой подводный лодка атомный?

Мостик ожил, зашевелился, послышались приглушенная речь, смешки.

Командир, встав на порожек мостика, высунувшись по пояс и, выдержав небольшую, но многозначительную паузу, коротко пояснил:

— Нет, дизельная.

Небритая кепка хитро усмехнулась, сверкнув золотом тридцати двух зубов и, как бы для толпы, со знанием обсуждаемого вопроса выдала:

— Значит, командыр, твой подводный лодка плавает мэдлэнно, как черепаха.

Внимательно посмотрев на собеседника и затянувшись сигаретой, командир тихо ответил:

— Не беда, что черепаха медленно ходит, зато быстро прячется.

Народ оживился, проявляя южный темперамент.

Второй вопрос-предложение выдал другой кавказец, в отличие от первого очень толстый при «могучем» росте в метр пятьдесят, с таким же неизменным тазиком на крепкой с виду голове. Отражая солнце золотом рта, он озадачил всех, а особенно командира, незатейливым вопросом:

— Командир, продай подводную лодку, а?

Несколько секунд шла оценка обстановки. Каждый переваривал ситуацию по-своему.

Командир понимал, что за вопросом стоит подвох, а лицом в грязь, как говорится, даже перед серыми обывателями ударять не хотелось.

Присутствующие на мостике офицеры также с интересом следили за ситуацией.

Неспешно затянувшись в очередной раз, командир как бы заинтересованно ответил вопросом на вопрос:

— А сколько дашь?

Почуяв коммерцию, толпа с кавказским темпераментом стала забрасывать советами толстого «покупателя», чтобы тот вдруг не продешевил.

Кавказец, проявляя большой интерес к теме и сев на своего, видать любимого конька, сходу выпалил:

— Командыр, миллион даю!

На дворе был 1969 год, по тем временам эта сумма даже в рублях впечатляла.

— Всего-то миллион!? — как бы теряя интерес к цене и разговору, сказал командир.

— Нет-нет командыр, миллион даю сразу, — поспешил с ответом толстый кавказец, — а еще на миллион,.. — он на мгновение задумался,-  сделаем бизнес.

По тем временам для совкового россиянина слово это было совсем необычное, ну, а уж для военного — к тому же и неприемлемое. Тогда в ходу у народа было понятие «спекуляция». И все знали, что это такое. А тут бизнес, да еще от кого — торгаша базарного.

— Что за бизнес? — недоверчиво бросил явно неискушенный в этом вопросе командир.

— Это просто, командыр. Пустим народ смотреть, билеты продадим, сделаем один рубль — вход, а два рубля — выход. Видишь, как просто? И народ пойдет! Это я тебе говорю! Скажи — гениально придумал, а?!

Толпа слушала его с блеском восторга в южных глазах. Чувствуя, что он произвел нужное впечатление на окружающих его слушателей, кавказец решил закрепить успех, пустившись в малопонятные рассуждения.

— Гениальность, командыр — это не простота, а простая форма и сложное содержание.

Витиеватость, вкупе с горящими глазами, добавляла загадочности нахальному коротышке. Толпа, а главное — командир, начали подозревать, что за плечами специалиста не только десять классов школы, а еще что-то… наверняка незаконченное.

— Видя, что командир начинает терять интерес к теме разговора, кавказец позволил себе снизойти до более наглядных примеров.

— Вах! Командыр, бизнес — это, например, когда мех покупаешь на севере, шубы из него шьешь на юге, продаешь их на западе, а деньги тратишь на востоке. Гениально, да?! Вах!

И тут в беседу плавно вписался замполит, изрядно утомленный  экономической демагогией:

— Послушай дорогой, где такой науке научился? В каком институте?

— Зачем в институте? — недоуменно ответил кавказец. — На рынке, когда мандаринами торгую, мисли умные сами приходят. Вах! Вон там мой сад! — показал он в сторону ближайшей горы. — Не без гордости продолжая, — вон на  той болшой горе!

Окружающие не без интереса уставились на гору, пытаясь рассмотреть мандариновые посадки, что оказалось не так-то просто. Впрочем, никто и не собирался  выяснять — говорил ли торгаш правду, или просто хвастался.

— А что, гора тоже твоя? — с усмешкой спросил зам.

— Нэ-эт, зачем, гора государственная. Сад мой, мандарины мои, — не замечая подначки, серьезно ответил он.

— Ну, раз подводную лодку купить хочешь — значит, торговля идет хорошо?

— Нэ жалуюс!

И, видя, что надежда на успешную сделку ускользает, «эксперт» на всякий случай повторил:

— Ну что, командыр, продашь подводную лодку?

Командир, окрыленный «комиссарской» поддержкой, гордо оглядел окружающих и поставил логическую точку:

— Нет, дорогой, она, как и твоя гора — государственная.

Народ еще какое-то время не расходился, обсуждая реальную цену и возможность приобретения лодки в частную собственность. А командир потом долго вспоминал, как далеко не глупый торговец-самоучка пытался обучить его науке бизнеса. Время бойкой торговли социалистической собственностью еще не подошло. Ею займутся всем миром каких-нибудь 30 лет спустя!

9 ноября 2003 г.

Докование по-японски, загул по-русски

Эту историю поведал нам с Женей Кореньковым старший лейтенант запаса Леня Жуйко. Его, опытного штурмана, с четырехлетним стажем плавания на супертанкерах Одесского пароходства, призвали на трехмесячную стажировку в ВМФ, на корабли. Распределили в город и порт ПОТИ, и попал он с нами на один корабль — СКР «Волк».

Борт корабля мы практически не покидали, ходить было некуда. Периодическое посещение местного кинотеатра и магазинов — в счет, конечно, не шло. Словом, «тоску зеленую» скрашивали себе сами, как могли. В основном — общаясь по вечерам, на посиделках с травлей, за рюмкой коньяка у Лени в каюте.

Рассказчик он был отменный! За годы плавания — сплошные заходы в порты разных стран. Повидал такого, что нам, желторотым мичманам флота Российского, конечно, пока и не снилось.

В общем, слушали мы с Жекой все, развесив уши. Ну, а армянского коньяка в магазине у грузина Гиви было много, и стоил он 4 рубля 12 копеек при цене водки 3 рубля 62 копейки. Согласитесь, что лучше иногда баловать себя хоть и трехзвездочным, но настоящим армянским коньяком. Тогда он еще действительно был настоящим.

Нормальный мужик выпивает хоть и редко, но в трех случаях обязательно: когда плохо — от горя, когда хорошо — от радости, когда все нормально — от скуки. У нас, как раз наблюдался тот самый — третий случай.

В первую нашу встречу вид у Леонида был неважный. Мы даже подумали, что он страдает желудком. А он в то время страдал от своего вынужденного назначения.

Когда приступили к коньяку, он, вежливо поблагодарив, не отказался. Доверительно пояснил нам, что никаких таблеток и лекарств по жизни не принимает и лечится только сугубо народными средствами с использованием спиртного. Узрев нашу заинтересованность сказанным, пояснил:

— Для улучшения пищеварения — пью пиво, при отсутствии аппетита — белое вино, при низком давлении — красное вино, при ангине — водку, при повышенном давлении, как сейчас — коньяк...

— А как насчет воды? — спросил, улыбаясь, Жека.

— Такой болезни у меня еще не было! — тоже улыбаясь, ответил он. — Но при жаре, конечно, люблю минералку.

В этот вечер он поведал нам байку, как в период планового докования их супертанкера он с друзьями пил русскую водку в Японии…

Общеизвестно, что со временем корпус корабля обрастает микроорганизмами, и тот значительно теряет ход. А это — потеря времени и денег соответственно. Доковые камеры в одном из портов Японии позволяли поставить на это плановое мероприятие наше судно. Дело это страшно дорогое, валютное, но соответствующая договоренность была достигнута заранее, и в отведенное судну время мы встали на кильблоки в гигантскую камеру сухого дока.

Глубоко поразили нас японские рабочие, которые по мере понижения уровня воды, не дожидаясь полного осушения камеры дока, как муравьи, облепляли появляющуюся из воды часть корпуса, болтаясь на каких-то немыслимых «беседках», веревках, и работали как заведенные, ловко орудуя скребками, щетками и другими подручными инструментами. Становилось ясно, почему срок дока ограничивался всего лишь неделей.

Как раз в этот день исполнилось сорок лет старшему механику танкера, здоровенному, 120-килограммовому мужику, гордо носившему в экипаже кличку «центнер с яйцами». С одобрения друзей он, выйдя в город, отыскал ресторан с русским названием «Тройка» и зарезервировал столик на четыре персоны. Предварительно сделал обильный заказ, с четырьмя бутылками водки «Столичная» и дюжиной какого-то местного пива.

Судя по вниманию персонала и официантов, их сахарным улыбкам и постоянным поклонам, заказ им пришелся по душе. На деньги механик внимания не обращал. Цена его не смущала. Сорокалетний юбилей он справлял не каждый день.

Придя на корабль, он сделал друзьям официальное приглашение, и в назначенное время помполит, старпом, штурман и сам стармех прибыли в кабак.

«Русский» ресторан всем участникам торжества понравился. Зал был просторный, с высоким сводом, двумя разноэтажными анфиладами. Заказанный столик находился на одной из таких анфилад, на уровне второго этажа. Он как бы нависал над залом и в прямом смысле ломился от бутылок и закусок. С высоты казалось, что зал забит полностью, как в театре при аншлаге.

Два улыбчивых официанта без устали кланяясь в ожидании команды.

Узрев дюжину пива, помполит, истинный любитель этого напитка, мечтательно прогудел на украинском: «Пыво! Дывися хлопцы, ну як в аглицком пабе!

Виновник же торжества, открывая бутылку водки, тихо пробасил:

— Можно, конечно, мужики, пить пиво по-немецки с колбасками, можно, как в английском пабе — с чипсами, можно по-японски — с суши.     А мы любим по-русски, — с ВОДКОЙ!!!

С этими словами он резво разлил всю бутылку по фужерам. Дежурную улыбку не понимающих ни черта официантов словно кто-то украл. Резко изменившись в лицах, они молча уставились на наши фужеры.

Пожелав здоровья виновнику торжества, присутствующие осушили посуду. Крякнув и чем-то закусив, стармех пробасил, беря вторую «Столицу»:

— Ну вот, одна бутылка приказала долго жить! А между первой и второй мужики, муха не должна пролететь!

Открыв вторую бутылку, он, также не спеша, разлил ее в четыре фужера.

Бледные официанты, о чем-то по-своему тихо переговариваясь, топтались в недоумении.

В процессе принятия второго тоста и закуски, друзья не заметили, как стихла игравшая в зале музыка, и пропали вдруг гомон и звон посуды.

Наши друзья продолжали весело переговариваться, оценивая кулинарные изыски заведения.

Когда была разлита третья бутылка, зал вдруг встал и зааплодировал.

Поначалу, друзья должного внимания на зал не обратили. Хлопают себе и ладно. Лишь глянувший вниз помполит протяжно пробасил от удивления: «Ни хрена себе, хлопчики! Приходы, кума, подывиться, як мени гарно!»

Сверху было отлично видно, как стояли и аплодировали им, русским, все присутствовавшие в зале. Взоры всех без исключения были направлены на их стол. И здесь до них дошло. Японцы, хотя и были наслышаны, но сами никогда не видели, как выпивают русские.

Старпом, глядя на это, дал свою оценку: «Надо же! Срываем аплодисменты как залетные артисты! Отлично, знай наших, косоглазые!

Всё выпив и съев, и еще прихватив кое-что с собой, компания часа через два стала покидать заведение. Почти все присутствующие в ресторане посетители дружно сопровождали ее до ворот дока. Бегали вокруг и, непрерывно щелкая фотоаппаратами, пытались сфотографироваться на фоне русских. Восторг был полный, как у полинезийских дикарей во время захода европейского корабля. Самые восторженные из них лепетали знакомые слова: «Русски, водка, хоросё!»

Пресса и знающие люди на следующий день пояснили, что ресторан на нашем «предварительном заказе» сделал себе головокружительную рекламу. Потому-то и был он в тот день переполнен. Да и в последующие дни посещаемость заведения была не менее активной. Народ по инерции жаждал продолжения зрелища. Что значит качественно сделанная реклама!

А в тот день из ресторана сопровождала их толпа местных зевак, в том числе практически все посетители, заключавшие между собой на ошаленную сумму денег главное пари — дойдут русские до ворот дока, или упадут?

Большинство споривших поставило на то, что упадут. Вопрос времени. Ведь страшная доза выпитой водки рано или поздно о себе заявит! А в результате? В результате впечатляющую сумму денег сняли те, что сочли — выстоят!

Нас знать надо! Что русскому — хорошо, то немцу — смерть, а японцу — вообще непостижимо. Все равно, что изобразить квадратный трехчлен, который Чапай на экзамене в академию и вообразить-то не смог…

Домой прибыли благополучно. С прибытием праздник продолжили в каюте стармеха. Водка и пиво лились рекой еще сутки. Но японцы этого уже не увидели. А жаль!

29 марта 2004 г.

Часть 2. Лиепайские сны или главное — люди!

Везение доктора Копытова

В  отделе  кадров  назначение   в  резервный  экипаж    бригады   подводных  лодок  получили  одновременно  минер  Ростовский  и  доктор   Копытов.  От  кадровика  в  казарму  лейтенанты  направлялись  вместе,  заодно  и  познакомились  дорогой.

— Док,  ты   что  окончил?   Уж  больно  мало  на   военного  похож, — доброжелательно  осведомился   Рома.

Аккуратно  подстриженный,  чисто  выбритый  Дима   хоть  и  был  совершенно  в  новом  кителе, брюках  и  ботинках, но  чувствовалось,  что  пошив  далеко  не  индивидуальный и  форма  выдана  ему  из  залежавшихся  обширных  складских  запасов. Да  и  путь  в  Лиепаю  эти  «универсальные» по размеру  предметы  формы  одежды  преодолели  на  нем,  на  Диме. И  путь,  по всей  видимости, был  не очень  комфортным.

Интеллигентное  лицо Димы  внимательно посмотрело на  Романа  и,  нисколько не  смутившись,  улыбнулось.

— Что,  очень  в   глаза   бросается  моя   сугубо  гражданская   суть? Я  Смоленский   Мед  окончил.  В  армию  пошел  на  три  года  по  собственному  желанию. Если  понравится,   возможно,  останусь.  А  вообще  в  роду  у  меня  все  гражданские,   пять   поколений  медиков.  Так  что  военную форму  я  надел  первый».

53-я   казарма,  помнившая    еще  экипажи  первых   «потаенных  судов»  Подплава  Императорского флота  и  героев-подводников  Великой  Отечественной,   после  знойного  июльского  дня  встретила  их  приятной   прохладой,  необычным   мраком  и  устойчивым    запахом  гальюна.  Матрос  на  входе  доходчиво объяснил,  где  располагается  каюта  офицеров  229-го резервного   экипажа.

Повсюду царил  «адмиральский  час».  Казалось, он  вырубил  всех.  В казарме  было  тихо  и  сонно.  Подводники,  возлежа  на  металлических  койках  поверх  синих  флотских  одеял,  мирно переваривали  недавний  обед.  Офицерская  каюта  на  пять  коек,  по  местным  понятиям,  была  стандартной. Пара  видавших  виды шкафов и три тумбочки,  два  письменных  стола  в  центре,  застеленные  навигационными  картами. В дальнем углу  на  «баночке»  ядовито зеленел мощный  сейф,  а  здоровенный  графин  с мутной  водой в окружении  двух  граненых стаканов  красовался  на  нем,  словно  шпиль  на  «высотке».

Всю  эту  мебельную  экзотику  дополняли  развешанные  по  стенам: политическая  карта  СССР,  портреты  членов  Политбюро и стенд  с  фотографиями  сил  вероятного  противника.  На  одном  из  шкафов  красовалась  трехлитровая  стеклянная  банка  с  экзотической  биркой,  оповещающей  присутствующих:  «БАНКА   СБЕРЕГАТЕЛЬНАЯ (пивная)».  Емкость  на  две  трети  была  заполнена   мелочью  и  какими-то бумажками.  Возможно,  «долговыми  расписками». Похоже, «банк»  функционировал  и  жители  каюты,  да  и  не  только,  частенько   пользовались  его  услугами.  Холостяцкая  атмосфера  каюты  «как   топор»   висела  в  воздухе  и  «светила»  нежданным  посетителям  дырками  рваных  носков   четырех отдыхающих  старших  лейтенантов.  «Гусары»  были  разбросаны  по  койкам.  На  одной  из  «банок» валялось   снаряжение  с  кортиком  и  повязка   «рцы».

Шум  входящих  с  людей с чемоданами  приоткрыл  очи   ближайшего  из  них. Вполне осмысленно, указывая  рукой на свободную койку, он пробасил: «Располагайтесь!».

Похоже, сил  у  офицера  хватило лишь на  эту  фразу,  он  снова смежил  очи. Судя  по  погонам,  двое из  четверых  спящих  были  врачами.   Копытов  с  Ростовским  присели  на  свободную  койку  и,  понимающе   переглянувшись,  улыбнулись.  Старлейское   братство   вкушало  «святая  святых»  флота — «адмиральский  час»,  тут  уж  мешать  не  моги…

Вскоре по  трансляции  объявили  построение  на  плацу.  С  коек  поднялись  все  одновременно.  Хозяин  кортика  представился  первым:

— Штурман  экипажа   Погорелов  Леонид.

— А  кто  у  вас  в  экипаже  доктор?  Или  у  вас  у   каждого  свой? — вопросительно  оглядывая  окружающих,  с  любопытством  спросил  у  присутствующих  Дима.

— Да  нет, — немного  смущаясь,  ответил  один  из  докторов. — Мы  просто  воспользовались  гостеприимством  друзей.  А  служим  мы  с  Кешей  в  соседней  бригаде.

— Ну,  а  я  — Макаров   Виктор,   тоже  штурманю  на  соседней  бригаде, — поставил  точку  в  череде  знакомств  последний  старлей, довольно хмурый с виду.

Старый  флотский  принцип: «Если  хочешь  спать  в  уюте,  спи  всегда  в  чужой  каюте»  был по-прежнему актуален.

В  коридоре  послышался  топот  ног, и в каюту залетел какой-то маленький  полный   офицер  с  лицом  старпома,  замашками  строевого  начальника и погонами  капитан-лейтенанта.  Окинув  строгим  взглядом  присутствующих,  он  требовательно  изрек:

— Так,  товарищи офицеры,..  на  построение  не  опаздывать,..  а  у  вас   доктор,  брюки  мятые.  Штанишки  перед  сном   снимать  надо! — после  чего  скрылся  за  дверью  также  стремительно,  как  и  появился.

Офицеры неспешно  продолжали  приводить  себя  в  порядок  и   готовиться  к  построению.  На  «визит»  никто  кроме  Копытова  и   Ростовского  внимания  не  обратил.  За  сказанным  чувствовался  повседневный  дежурный  прикол,  но «зеленый»  Дима  все-таки  поинтересовался:

— Что это  за  пипетка,  которая  претендует  на  роль  клизмы? Неужели  наш  старпом?

— Да,  нет,   это  Володька  Павлов — штурман  с  соседнего  экипажа.  Толковый  офицер  и  большой  юморист  по  жизни, — прокомментировал  ситуацию  Леха  Погорелов,   на  ходу  застегивая  пояс  с  кортиком  и  натягивая  повязку  дежурного.

— Когда  выйдете  на  плац,  я  вам  покажу  ваше  место  в  строю,  там  и  старпому  с  замом   представитесь,  ну,  а  я  побежал  комбрига  встречать, — закончил он, удаляясь.

Личного  состава  в  резервном   экипаже  был  явный  недокомплект,  а  всего  человек  25-30. Характерно,  что  мичмана  были  практически  полностью. Все  пожилые,  бывалые,  опытные.  Как  говорится,   видавшие  службу  не  на  конфетных  фантиках.

Кто  действительно  понравился  Ростовскому,  так  это  старпом  капитан 3  ранга  Орлов.  Добрый  внимательный  взгляд,  негромкий  убедительный  голос. Замполит  же  капитан 3 ранга  Козин — высокий, сухопарый, слегка суетливый,  услышав  фамилию  Копытов   вкрадчиво  поинтересовался  у  Димы:

— Товарищ  лейтенант,  а  кем   вам  приходится  наш   начпо,  не  родственник  случайно?

— Да,  нет, просто  однофамилец…,  раз  уж  он  тоже  Копытов, — ответил  Док.

Старпом   представил   их  экипажу,  и  началась  у  молодых  лейтенантов  офицерская  служба.

Недели  через  полторы  к  начальнику  политотдела  в  кабинет  прибыл  матрос-почтальон,  который  по всем  правилам  «военного  балета»  вручил  ему  извещение  о  том,  что  на  его,  Копытова,  имя  прибыл  груз  из  Смоленска,  который  необходимо  срочно получить.  Начпо  долго изучал  извещение.  Крутил, вертел,  рассматривал  на  свет.  Дымя  «Беломором»  в  тиши  кабинета,  он  усиленно  соображал,  что же это за  груз  и  почему  ему. Ведь  никаких  родственников  в Смоленске у  него сроду не было.

Капитан 1 ранга Копытов  был  на редкость броваст, соперничая в этом с самим Генеральным.  Крепкий  на  вид,  невысокого  роста, внешне он  походил  на  персонаж  детской  сказки,  и  в  народе приобрел  прозвище Леший, ну,  а  подчиненные  за  глаза,  шутя  называли  его  наш  «бровеносец  в  потемках».

Он старательно  насаждал  строевую  и   партийную  дисциплину.  В  качестве  устрашения  любил  и  «шашкой  помахать»  — погрозить  парткомисией,  особенно  над   головами  тех  партийцев,  кто  был  «не дурак  выпить и погулять».

В повседневной жизни нередко докучал подчиненным  офицерам прописными истинами.   Как участник войны гордился своей  военно-политической  карьерой,  благодаря  которой  дошел  от  сопливого  юнги  до  капитана 1 ранга, начальника  политотдела  соединения  подводных  лодок.

Получение  груза  он поручил  своему  заместителю  по  комсомольской  работе.

Сидя   в   кабинете  за  столом,   с  неизменно  дымящейся  папиросой,  без  галстука,  в  свободно  расстегнутой   форменной   рубашке, он  напоминал  потрепанного  каменного льва,   которому  вдруг надоело охранять  вход  в  городскую  библиотеку.  Инструктаж  «комсомольца»   был  недолгим:

— Возьмите мой  газик, съездите и получите груз. Да смотри, Комсомол, мину какую-нибудь  не привези!  Помни,  что в Прибалтике служим,  будь повнимательнее!

Старлей-«комсомолец»  с  фигурой  борца,  а душой  и  глазами — ребенка  недавно  сменил  палубу  подводной лодки  на  паркет  политотдела.  Из  несостоявшихся  механиков  он переквалифицировался  в  комсомольские  работники  и   как  молодой  работник   политотдела  инструктаж  воспринимал  серьезно,  периодически подобострастно кивая  головой  и  всем  своим  видом  демонстрируя   рвение  и  твердую решимость  выполнить  поставленную  задачу  на  «отлично».

Через  полчаса  груз  был  доставлен  и  размещен  в  центре  кабинета.  Это  был  здоровый   холщевый    тюк,  опечатанный  сургучными   печатями  и  фанерной  биркой,  на  которой   незатейливым почерком  было  начертано:       г. Лиепая  в\ч  22921  Копытову.

Начпо  подошел  к  тюку,  присел  и   прокуренным  желтым  пальцем  начал  его ощупывать.     Произнесенные «комсомольцем»  фразы  вдруг  ввели  его  в  оцепенение.

— Товарищ  капитан  1 ранга,  когда  я  его  нёс,  мне  показалось,  что  в нем  периодически  что-то  тикает.

— Как тикает?!  Да  вы  что,  с  ума  сошли? Я  же  вас   предупреждал! Срочно  вызовите  сюда  флагманского  минера   дивизии!

«Комсомолец»  пробкой  вылетел из  кабинета,  выполняя  приказание.

Флагмин  прибыл  незамедлительно.  Узнав  о  «мине»  и  предчувствуя,  что  придется  лично  участвовать  в  выполнении  несвойственной  ему  задачи,  он  выглядел  откровенно  растерянным.  Еще  по  дороге  к  начпо  он  тщетно  пытался  реанимировать  все  знания  по  взрывным  устройствам.

Увидев   флагмина,  начпо  ткнул  пальцем  в  сторону  тюка  и сказал:

— Товарищ  Некрасов,  возможно,  заминировано…  сделайте  что-нибудь!

С получением вводной флагмин окончательно скис. Волна  кутерьмы  тем  временем, рожденная   беготней   по штабу  «комсомольца»  и  вестью  о  том,   что  Лешего  заминировали,   прокатилась  по  кабинетам,  вызвав  среди  офицеров    неадекватную  реакцию.  Кто-то  злорадно  хихикал,  потирая  руки,   кто-то  озабочено охал или  делал  вид,  что озабочен, а кто-то просто ждал  развязки  этой, нежданно посетившей  штаб хохмы.

Докатилась эта «волна» и  до  начальника  отдела  кадров. Сообразив,  что  к  чему,  он  взял  личное  дело  молодого  Копытова  и  направился  к  начпо.  Войдя  в  кабинет,  он застал  незабываемую  сцену.  Тюк  по-прежнему  лежал  на  полу.   «Комсомолец»  на  карачках  ползал  вокруг,  периодически  прикладывая  ухо  к  мешку и  пытаясь  выявить  посторонние  шумы.

Седалищный  нерв  и  воспалившийся  на  днях  геморрой  наводили  начпо  на  тревожную мысль  о  грядущих  приключениях,  скорей  всего, неприятного  характера.  Дымя  папиросой  и  перемещаясь  по  кабинету,  словно маленький паровоз,  он  периодически  командовал:

— Комсомол,  не  сиди  как  муха  на  параше,  а  слушай  и  докладывай,  слушай  и докладывай!  И  не  надо  балетных  поз  и  безумных  глаз! — Продолжал  нервно  заводиться   начпо.

Впрочем,  и  без  того казалось,  что  «комсомолец»  полностью  обратился  в  слух.

В  углу,  мокрый  как  использованный  презерватив,  стоял  флагмин,  нервно  вытирая  непрерывно  потеющую  лысину.

Доклад  начальника  отдела  кадров,   частично  прояснил  обстановку. И  начпо  с  внезапным  азартом  облегчения  заорал  ему:

— Ну,  так,  где же  этот  грёбаный  однофамилец?!  Давайте  его  сюда!

Прибывший  в  штаб  дивизии   по  «высочайшему  вызову»  доктор  Дима  Копытов  не мог не обратить  внимание  на  царящие  там  ажиотаж  и  суету.   Напрашивался  вывод — происходит  что-то  не  вполне  понятное! По  жизни  далеко не  глупый  Дима  сознавал,  что  если  ты  спокоен,  а  вокруг  тебя  в  панике  и  суете бегают  люди,  то,  возможно,  ты  что-то  не  понял  или  не  знаешь.  Интеллигентно  обходя  толпившиеся  кучки  незнакомых  пока  офицеров,  он  пробирался  к  кабинету  начпо.  Приемная  была  пуста.  В  творящейся сумятице обычно  трудно  определить  правых  и  виноватых,  но  выявить  начальника — всегда  просто.  Войдя  в  кабинет,  доктор  постарался  сделать  все,   чтобы  как  можно   больше  походить  на  военного. Представился  и  четко  доложил  о  прибытии.

Деланно  улыбаясь,  начпо  встал  из-за  стола,  на  ходу  вынул  папиросу  и,  подойдя  к  лейтенанту, протянул  руку.

— Приятно  познакомиться  с однофамильцем, — затем, переведя  взгляд  на  груз,  он  спросил, — Это  ваше?

Взглянув  на  мешок,  Дима  ответил  утвердительно:

— Да это мой багаж. В нем  предметы  формы  одежды  и  личные  вещи.

— А  что  же  у  вас  там  тикает?  — спросил  начпо  грозно.

— Будильник,  наверное. Я  его  сунул  в  боковой  карман  парадной  тужурки,   вот  он, видимо,  и  тикает.

— Будильник …? — недоверчиво  переспросил  начпо, — а  показать  его  можете?

— Конечно, могу, — ответил  Дима.

Взяв  протянутые  начальником  ножницы, он  вспорол  мешок  и  начал  шарить  в  тюке.  Офицеры  внимательно  следили  за  его руками.  Поиски  были  недолгими.  Нащупав  нужное,  он  начал  медленно  вынимать  руки.  С  этого момента  присутствующие  следили  за  манипуляциями  Дмитрия,  как  за  руками   акушера,  достающего  помидор  из  трехлитровой  банки.

— Ну,  вы  лейтенант,  даете!  Мало  того,  что  послали  посылку  с  адресом  «на  деревню  дедушке»,  так  еще  с  заведённым  будильником.  А  мы  уж  подумали,  что  здесь  мина.

Присутствующие   вздохнули  с  явным  облегчением.  Только  сейчас  доктор  заметил  улыбающееся  лицо  «комсомольца».  Тот  сиял  как  новенький  рубль.

Отпустив  измученных  офицеров,   начпо  пригласил  Дмитрия  сесть.

— Ну,  раз уж  вы,  лейтенант  Копытов,  прибыли  ко  мне,  давайте  побеседуем.

Первым  встал  вопрос  о партийности. Дмитрий  скромно ответил, что пока еще не член КПСС и  даже не кандидат.

Затем  начпо  поинтересовался  насчет  семейного  положения  и,  узнав,  что  военврач  не женат,  перешел к поспешным  выводам: «Беспартийный  и  холостой!  Наверное,  вино  и  баб  любите?»

Димка,  ничего  не   ответив,  скромно  пожал  плечами.

—  Так,  а  что  больше  любите,  вино  или  женщин? — продолжал  допрос  начпо.

Выдержав  небольшую  паузу,  Дима  скромно,  с  достоинством  ответил:

—  Это  зависит   от  года  выпуска…

Потом  пошли  вопросы:  про  родителей,  про  институт,  про  специализацию.

Начпо  был  поражен,  узнав,  что  Дмитрий  по  специализации — врач-уролог. Не  особенно  разбираясь  в  медицинских  премудростях  и  вспомнив  вдруг  про  свой  обострившийся  геморрой   он,  поерзав  в  кресле,  наконец,  задал главный  вопрос:

— А,  что, товарищ  Копытов,  в  настоящее  время  в  медицине  нового,  к примеру,  по  лечению  геморроя?

Дима  на  мгновение  задумался  и  ответил:

— Нового,  пожалуй, ничего нет. Лечат  по-прежнему,  по-дедовски. И  каким  бы  гениальным  не был  лечащий  врач,  геморрой он все равно будет  лечить  через  задницу.

На  том  и  сошлись.

Задумавшись,  начпо  вытащил  пачку  папирос  и,  любовно  обозвав  их  «палочками  здоровья», вновь закурил. Разговор,  в принципе, был закончен.  Знакомство однофамильцев  состоялось.   Дмитрий,  забрав  свой  мешок,  взвалил  его  на  плечо  и,  как  простой «биндюжник», побрел в казарму, благодаря бога, что, по крайней мере, теперь не надо тащиться за ним на  вокзал, а потом «корячиться» в подплав. Нежданная помощь однофамильца  оказалась, как никогда  кстати.  Служба  начиналась  удачно.

5 февраля 2004 г.

Подкол

Подплав утопал в обильной зелени сирени и каштанов…

Был обычный день недели, который, как всегда, начался с построения на подъем флага и проворачивания. С окончанием «проворота» экипажи снова выползали на пирсы, толпились в курилках, нежились на еще не особенно палящем солнце.

После ставшего уже традиционным перекура, людей разводили по плановым работам. День был погожий, к работе не располагал совершенно и все лениво «тянули лямку», коротая время до обеда. Кто-то грузил боезапас, кто-то продукты, кто-то менял батарею, а еще кто-то занимался покраской корпуса подводной лодки или пирса. Со стороны это общая суета напоминала большой муравейник и называлась повседневной деятельностью кораблей в базе.

Прибытие же на пирсы прямых начальников всегда вносило дополнительную суету в ряды подчиненных. Окрики жаждущих продемонстрировать служебное рвение мичманов и офицеров, руководящих работами, порой сменялись руганью, и недовольными криками начальства, делающего «вливание» нерадивым.

Всю эту картину с высоты верхней палубы плавказармы «Сайма» наблюдал лейтенант Ростовский, заступивший в свой первый наряд дежурным по ПКЗ. Пятипалубная плавказарма была аналогична той, что служила родным домом для курсантов 4-го и 5-го курсов училища, которое он только что окончил. Отличие было лишь в названии. Та именовалась «Вексой» и стояла у набережной Лейтенанта Шмидта, то есть прямо возле училища. Уюту и комфорту, царившему там, завидовали все курсанты. Вот и теперь, ощущая привычные, присущие всем ПКЗ этого проекта запахи пластика, линолеума, краски, лейтенант погрузился в приятные воспоминания о вчерашней курсантской юности…

Время неумолимо тянулось к обеду. Об этом лейтенанту напомнила прилетевшая на запах пищи огромная зеленая муха, которая с первых минут своего появления начала вести себя исключительно нагло. У Романа даже пару раз появлялось желание пристукнуть ее. Но представив, что кто-то увидит ловящего мух офицера, да еще «при исполнении», напрочь погасил мимолетный порыв. «Сама сдохнет, тварь»,  —  решил он про себя.

Внимание Ростовского привлек матрос, проходивший мимо по палубе с неприкуренной сигаретой в уголке рта. Принадлежность его к камбузному наряду не оставляла сомнений. Но сигарета, хотя и не прикуренная, и показное безразличие к молодому лейтенанту, даже дежурному, говорили, что служит он не первый год и успел обнаглеть не хуже, чем та зеленая муха. А этого Ростовский простить не мог.

— Товарищ матрос, стоять! — негромко скомандовал Роман.

Матрос остановился. Взгляд его выражал полнейшее недоумение.

— Почему курите в неположенном месте?

Матрос взял сигарету в пальцы, внимательно посмотрел на нее и с подкупающей улыбкой добродушно вымолвил с явным украинским говором:

— Вона ж нэ горыть, таварыщ лейтенант.

Взгляд при этом был такой плутоватый и деланно добродушный, что Ростовский оценил матроса по-своему: «Трезвый ум хохла, безошибочно подсказывает ему, что пора прикидываться дураком, и он мастерски это делает, значит хитрый, надеется выкрутиться».

Матрос не знал Ростовского и, похоже, видел его впервые. И тут последовал не менее коварный вопрос лейтенанта, напрочь выбивший «хитреца» из колеи:

— Товарищ матрос, а когда вы идете из кубрика в гальюн по малой нужде, вы свой «хрящ любви» тоже в кубрике достаете?

Улыбка хоть и не пропала с лица матроса, но по глазам было видно, что он весьма озадачен. Осознав происходящее, он быстрым, коротким движением сунул сигарету в карман робы и, значительно посерьезнев и подтянувшись, тихо произнес:

— Ясно, товарищ лейтенант. Разрешите идти?

В это время к плавказарме подошли и стали подниматься по трапу пятеро командиров подводных лодок. Ростовский, застыв у трапа, лихо поприветствовал прибывающих. Не обращая ни малейшего внимания на дежурного лейтенанта, командиры, продолжая обсуждать какую-то животрепещущую тему, прошли к внутреннему трапу и стали подниматься на палубу, где располагались каюты «люкс». Роман пока еще никого не знал пофамильно, но в том, что это были командиры, сомневаться не приходилось.

Минут через сорок на борт ПКЗ прибыл дежурный по дивизии капитан 3 ранга Шулика, по прозвищу Кактус. Это был командир ПЛ «С-187», а прозвище среди друзей-командиров он заработал за большой, круглый и лысый череп, покрытый легким белесым пушком.

Приняв от Ростовского доклад, он коротко спросил.

— Лейтенант, а кто-нибудь из командиров лодок на борт поднимался?

— Так точно, товарищ командир, поднимались и сейчас находятся в одной из кают «люкс», — ответил Роман, поймав себя на мысли, что совсем забыл предупредить дежурного по камбузу, а у того наверняка не все готово для снятия пробы.

Но прибывший дежурный по дивизии совершенно не спешил с «пробой». Обращаясь к Ростовскому, Кактус уточнил:

— Карандаш и бумага есть?

— Ручка есть, а бумаги нет, но я запомню, — доложил Роман, считая, что Кактус намерен выдать какие-то замечания по порядку.

— Лейтенант! На всю службу себе заруби! Лучше иметь тупой карандаш и клочок бумаги, чем острую память. Со временем ты это поймешь и оценишь. Записную книжку заведи незамедлительно! Мой тебе совет. А сейчас бери свою ручку, вот тебе лист бумаги, и слушай боевую задачу.

Выйдя на крыло «люксовской» палубы, он определил Ростовскому место нахождения и начал короткий инструктаж несколько ошарашенного Романа:

— Всех, кто будет выпрыгивать из иллюминаторов кают, переписать, а список — мне. Задача ясна?

Задача была предельно ясна, и он даже представил себе картину, как солидные люди покидают каюту через эти большие окна-иллюминаторы. Одно волновало молодого офицера, как он сможет переписать их, если не знает ни одной фамилии. Однако задать этот вопрос Роман постеснялся, резонно подумав: «Будь, что будет!»

Бравый Кактус тем временем уже вышел в коридор и, зычно крикнув в пространство команду «Смирно!», начал по-строевому чеканить шаг по гулкому железу коридорной палубы. Пройдя с десяток шагов, он остановился и хорошо поставленным командирским голосом доложил в пустоту коридора: «Товарищ адмирал! Во время моего дежурства происшествий не случилось! Дежурный по дивизии капитан 3 ранга Шулика!»

Доносившиеся до этого из каюты приглушенные голоса командиров резко смолкли. С минуту стояла тишина. Вдруг иллюминатор отдраили и из него горохом посыпались командиры. Мимо Ростовского они пробегали быстро, неуклюже пригибаясь, тщетно пытаясь не греметь каблуками. Следуя мимо Ростовского, каждый полушепотом пытался у него узнать, где же находится адмирал. Но лейтенант, пораженный всей этой картинкой, только молчал, стоя с разведенными руками и пожимая плечами.

Наверное, со стороны все это выглядело грандиозной хохмой, но Ростовскому еще долго было не до смеха.

Шутка была раскрыта командирами быстро, но реакция у отцов-командиров была в корне различной и не всегда адекватной. Кто-то с удовольствием посмеялся над своей минутной трусостью, а кто-то заимел на Кактуса такой зуб, что еще не один вечер на ПКЗ из его каюты доносились возмущенно-пьяные голоса «пострадавших».

Вывод Ростовского был прост: На флоте подкалывать нужно осторожно, с умом, а реагировать на подколы — с юмором и без зла. А без подколов на флоте не обойтись — подохнешь либо с тоски, либо от перенапряжения!

Место «сомнительно», товарищ командир!

Светлой памяти капитан-лейтенанта В. ПАВЛОВА,

штурмана ПЛ С-188, посвящается

В море выходили практически ежедневно. «Бегали» в ближние от Лиепаи полигоны. Отрабатывали курсовую задачу Л-2. Рано утром играли приготовление и выходили на два―три дня.

После среднего ремонта экипаж продолжал «обживать корпус» в море, создавая привычный подводнику-дизелисту корабельный «комфорт» и оморячиваясь, отрабатывая элементы задачи.

Людей такой распорядок, разумеется, выматывал и, когда лодка вдруг заскакивала в базу, все старались хотя бы на час―два попасть в домашнее тепло. Молодые были, впечатлительные. Некоторые из нас только-только училище закончили. Понять это, я думаю, можно.

Холостяки же спешили в «Черный тюльпан», как называли гостиницу, где они жили. Сообща топили дровами видавший виды чадивший титан, мылись и стирали. Иногда совершенно незатейливо расслаблялись. В эти минуты с удовольствием шла рюмка «шила» на лимонных корочках или на кофе. Очень популярное подводницкое «пойло» того времени.

А утром снова приготовление, снова море, снова — очередной шаг к линейности.

Новый год был уже не за горами. Штатного минера, Диму Гнатюка, отправили в очередной отпуск. Согласно распространенной тогда на флоте поговорке: «вот созрели помидоры — в отпуск двинулись минеры» — не выгорело. И помидоры — давно съедены.

Как говорится — дотянули!

Ну, а так как «корабль без минера, что деревня без дурака», то на этот период на лодку прикомандировали меня, совсем еще зеленого лейтенанта. Заодно и озадачили зачетами на допуск.

Командир, капитан 2 ранга Раздобурдин, был из заслуженных, опытных, пользующихся непререкаемым авторитетом в бригаде и дивизии, офицеров. При первой встрече, оценив меня взглядом, он тихо сказал:

— Надеюсь, лейтенант, зачетные листы у вас есть все. Заведите еще, пожалуйста, и тетрадь по устройству подводной лодки. Зачеты на самостоятельное несение ходовой вахты буду принимать лично.

Больше всего понравился мне офицерский коллектив — дружный, толковый и юморной. Из четырех лейтенантов трое были выпускниками этого года, только из разных училищ.

Особой живостью ума и смекалкой среди офицеров экипажа, выделялся штурман, капитан-лейтенант Володя Павлов. Маленький, толстенький, почти всегда улыбающийся. Умевший красиво пошутить и безобидно разыграть любого, от матроса до офицера включительно.

Окончив училище с «красным дипломом» и являясь лучшим штурманом соединения, он совершенно не рвался к карьере по командной линии. Всегда носил короткие брюки и, зачастую, разного цвета носки. К примеру, черный и синий, а то и коричневый с серым. На смех сослуживцев он, казалось, не реагировал, и вскоре к его чудачествам привыкли даже в штабе.

Зато люди его любили, уважали, и боевая часть у него была лучшей на дивизии.

В то памятное утро приготовление ничем не отличалось от предыдущих. Единственно, по непонятным причинам, опаздывал боцман, мичман Байбаков. Старпом этому факту удивился и выразил штурману свое неудовольствие, приказав разобраться и навести должный порядок.

Минут за 15 до окончания приготовления, наконец, объявился боцман.  Совершенно трезвый, однако с приличным «фонарем» под глазом. Встретив боцмана на мостике, Павлов с наигранным восхищением заметил:

— Сколько же, боцман, на свете вещей, которые нам, уже прямо с утра, могут и делают «хорошо»?!

Подняв голову, тот виновато посмотрел на своего начальника, продемонстрировав тем самым всем присутствующим на мостике свой фиолетово-синий «трофей», и тихо спросил:

— Что вы на меня так смотрите?

— Да вот боцман, очень хочется убедиться, что ты — не вымысел! Я от тебя, старичок, просто… худею!!! — смог спокойно вымолвить штурман. — Старпом, понимаешь ли, кипит, как чайник, того и гляди, с носика закапает, а тебя, как Германа, все нет и нет. Прямо, заждались вконец! Теперь-то уж точно он шкурку нам залупит! У меня-то она дубовая, а вот тебе больно будет! Он как раз сейчас в ударе, «скипидарит» всех подряд! И кто же тебя, старче, так «отоварил»?

— Да, моя «курица», то есть жена. Привыкла, видите ли, что каждый день я дома, пока в заводе-то стояли. Теперь, видите ли, ей наш рабочий график не нравится.

— Ну, а ты что?

— Да вот… пытался объяснить… не получилось…

— Не... получилось...!!! — передразнил его штурман. — Обрыдаться от твоей песни можно! Что же ты за мямля-то у меня такой?! Родился бы уж лучше бабой, ходил бы сейчас беременным и уж точно бы сидел дома! А то, смотри, придем с моря, можешь написать рапорт командиру, что тебе и жене хочется райской жизни.

— Это, в каком смысле?

— В смысле — хрен на коромысле! Райская жизнь — это, когда нет понедельников, дежурств, морей, начальников и всегда сам себе хозяин.

— Ну, уж нет. У меня выслуга еще маленькая.

— Ладно, философ, ты здесь проверь «мостик», а я доложу старпому о тебе, пока командир от оперативного не прибыл. И старайся поменьше светить своим фонарем, — примирительно сказал Володька и стал спускать по трапу в центральный пост свой животик, очень смахивающий на рюкзачок альпиниста.

Уже проверили корпус на герметичность, и старпом принимал доклады об окончании приготовления.

Увидев штурмана, живо поинтересовался про боцмана.

— Так точно, прибыл, товарищ капитан З ранга. Уже проведена воспитательная беседа. У него просто дома с женой не все в порядке.

— Что-то серьезное?

— Да нет, просто его «курица», так он жену называет, снесла яичницу.

— Почему сразу яичницу-то?

— Да накипело!!! — улыбаясь, пояснил Павлов. — Недовольна тем, что каждый день мужик в море. Он же у нее «кентавр»!

— Почему кентавр-то?

— Так, вроде, как и мужик в доме, и скотина в хозяйстве! Привыкла за время ремонта, что он всегда пред очами, ну и выразила свое бабье неудовольствие. Поставила ему «бланш» на всю глазницу. Ввела его в полный адреналин! Так что сейчас, на мостике, мы корректировали его АЖП.

— Какое АЖП? Это еще что за хреновина, штурман? — нервно поинтересовался старпом.

— Да его «активную жизненную позицию». Он все понял.

— Ладно штурман, ты сам с ним разбирайся, я командиру докладывать ничего не буду. Но в следующий раз сядете на гауптвахту вместе. А там комендант быстро откорректирует вам вашу АЖП, мудозвоны.

Уже в море, за обедом в кают-компании, офицеры рассуждали о магнитных бурях и о том, как они влияют на поведение человека и его самочувствие.

— Док! Вот почему, когда у меня все хорошо, то утром болит голова? — спросил штурман у корабельного врача. — Может, тоже магнитные бури?

— Просто пить надо поменьше. А вообще ― нормальный признак. Если голова болит, то значит — она есть! — съязвил врач.

— Ты, эскулап, все обидеть норовишь, да еще как-то прилюдно. Ты лучше бы рассказал офицерам о чем-нибудь прекрасном.

— Что ты имеешь ввиду? — потягивая компот, с недоверием спросил доктор.

— Слушай, врач, у тебя, к примеру, геморрой есть?

— Нет, а что?

— Ну, вот уже и прекрасно! Ведь можешь, когда захочешь! А то все: много пить вредно, курить вредно, пора бросать, товарищи! Агитатор хренов. Что, мальчиков нашел, воспитатель? Или готовишься поставить «галку» в соцобязательствах? Замполит-то как обрадуется! Сам-то сколько раз курить бросал?

Доктор знал веселую натуру штурмана и вел себя уверенно. Он был из Белоруссии — трудный по убеждениям собеседник. Про таких обычно говорят: «Упертый он, его соплей не перешибешь».

— Уже два раза бросал, ну и что? Все равно брошу окончательно. Раз сказал — железно! Никотин очень вреден и ведет к раку — это доказанная истина.

— Ветер тебе в парус! Правильный ты наш! Раз уж ты, док, начал вещать прописные истины, то запомни еще одну: «Если вдруг ты захотел бросить курить, и у тебя ничего не получилось, а потом — бросить пить, и у тебя снова не получилось, а потом — заниматься излишней любовью с женщинами, и у тебя снова ничего не вышло — не переживай! Знай, что от е...ли по пьянке еще ни один курильщик не умер!

Дружный, беззаботный смех офицеров в кают-компании привлек старпома, который вскоре появился и мгновенно озаботил всех делами.

Двухсуточная отработка элементов задачи подходила к концу. Подводная лодка готовилась к всплытию. Уже на перископной глубине почувствовали, что море «горбатое», лодку сильно качало и бросало.

Толстенький штурман с лихо надетыми наушниками, как голубь над яйцекладкой, «ворковал» над картой, быстро вращая ручку радиопеленгатора, и нанося карандашом радиопеленга.

Хоть на вид он и был спокойный, но чувствовалась какая-то озабоченность. Похоже, что-то не «срасталось» с определением места корабля.

В этом месте моря по осени бывали такие «фокусы», и штурмана между собой называли его «гнилой угол». А других технических средств определения места корабля в море на тот период лодка просто не имела.

Еще «на перископе» командир поинтересовался:

— Штурман, прогноз имеете?

— Вам какой, товарищ командир? — не снимая наушников, спросил Павлов.

— А что, у вас большой выбор? — с интересом уточнил командир.

— Могу дать оптимистический, могу пессимистический, могу реальный, но он хуже пессимистического в два раза.

— А что рыбаки дают?

— У них, товарищ командир, видно установилась такая мерзкая погода, что прогноз они уже передают просто «матом».

Поняв бесполезность своего вопроса в этом положении корабля, командир приказал боцману всплывать.

Проходя к трапу, командир автоматически запросил «Штурман, место!?» и, заглянув в рабочую карту, в недоумении задержался. На карте, посередине здоровенного, на полморя треугольника из пеленгов, мягким карандашом был талантливо нарисован внушительных размеров хер, с сопутствующими ему причиндалами.

— Что это?! Что это значит, Павлов?! — возмутился командир.

Сняв наушники и, глядя на командира честными глазами, Володя произнес:

—  Товарищ командир! Место сомнительно!

Командир сам был из штурманов. Сухо сплюнув, он полез на мостик.

Продув балласт и получив «квитанцию» на переданное радио, лодка выходила из полигона.

— Штýрмана наверх! — поступила в центральный команда командира.

Подвижный, как дрессированный медвежонок в цирке, Павлов привычно вынес на мостик свое толстенькое тело.

— Куда предлагаешь идти, флотоводец?

Молча приложив обе ладони, как ветроотбойники с боков, к глазам, Володька всматривался в горизонт. Его можно было выделить только интуитивно, по быстро несущимися в темноте низким облакам и блеклым просветам. Было уже довольно темно, но он продолжал пристально всматриваться в ночь. Так длилось несколько минут.

Вдруг на какой-то миг нижний край одного из них «позолотил» свет фонарей города, и штурман, уверенно протянув руку, выдал:

— Сюда!

Быстро посмотрев в пеленгатор, уточнил:

— Товарищ командир! Приемный буй по пеленгу 275. Сказав это, он буквально скатился в центральный пост.

Где-то через час подводная лодка действительно прошла приемный буй и легла на входные либавские створы.

С приходом в базу на построении экипажу было объявлено, что завтра корабль вместе со штабом бригады идет в море на сдачу задачи Л-2.

Выступая перед экипажем, командир похвалил людей за напряженный труд в море. Указал офицерам на выявленные замечания и приказал:

— Горячку, товарищи, пороть не надо, но указанные замечания к утру устранить. У кого замечаний нет — «добро» на сход, до приготовления.

И ушел к себе в казарму.

Далее всем уже заправлял старпом.

Боцман вопросительно сияя «бланшем», подошел к Павлову.

— Прошу «добро» домой! — переминаясь с ноги на ногу, серьезно спросил он штурмана.

— А ты себя в зеркале-то хоть видел?

— Нет, — тяжело вздохнув, хмуро ответил тот.

— Ну, если ты себя не видишь даже в зеркале, то значит ты — НЕОТРАЗИМ! Ладно, тебе «добро»! Я только тебе сейчас одну книжку дам, и можешь быть свободен. Смотри, завтра не опаздывай. А то старпом сгноит нас на «губе».

— А, что за книжку-то хотите мне дать? — недоуменно спросил боцман.

— «САМОУЧИТЕЛЬ ПО ВЫЖИВАНИЮ СРЕДИ «ПЕРНАТЫХ». Как изучишь — проверю! — весело сказал Володя и расхохотался.

Уже засыпая на казарменной койке и в дреме автоматически анализируя пережитый выход в море, он почему-то вспомнил треп о магнитных бурях, о прогнозе, который их дает.

Если бы бюро прогноза ничего не давало вообще про эти магнитные бури, то, наверное, головы нормальных людей совершенно бы не знали, когда же им болеть…

А бюро прогнозов… ведь тоже… может... ошибается… как неудачник-минер… хоть и один раз..., но... каждый день...

Через пять лет Павлов скоропостижно умер. И стало на земле на одного человека скучнее…

3 мая 2004 года

Грёбаное копыто

Лейтенант Юрка Трофимов, выпускник училища подводного плавания, до училища служил «срочную». При почти двухметровом росте, за годы службы и учебы заматерел, приобрел ладную, физически развитую фигуру, стройность и привлекательность, которую подчеркивала индивидуально пошитая военно-морская форма.

Назначение он получил в Лиепайский подплав на «лягушку» — среднюю дизельную ракетную ПЛ проекта 665.

В казарме по-уставному четко, внятно и коротко представился командиру. Командир, капитан 3 ранга Воробьев, по прозвищу Васька-воробей, внимательно оглядев Трофимова, решил сразу «проверить его на укупорку» и отдал конкретный и нехитрый приказ:

— Лейтенант, наши матросы за камбузом копают яму для хозяйственных нужд части. Старший в группе копателей — мичман Ерков — выпускник школы мичманов, прибыл в экипаж только вчера. Зеленоват он еще, конечно, «годками» командовать. Кстати, ваш будущий подчиненный. Подстрахуйте его. Возглавьте эту работу. И к 17.30 жду вашего доклада об исполнении.

Коротко ответив «есть», лейтенант убыл. Место работ он обнаружил по снятому дерну и брошенным лопатам. Исполнители и мичман на месте отсутствовали.

Время было послеобеденное, солнце жарило нещадно. По инвентарю и предметам рабочего платья только тупой и слепой не определил бы, что разгильдяи просто загорают где-то поблизости. Похоже, перекур у воды перешел в загар с дремотой.

Время летело неумолимо, а у гостиницы на улице Нахимова, с чьей-то легкой руки названной «Черный тюльпан», сидя на чемоданах, Юрку ждала молодая жена. Свободных мест в этом «однозвёздном приюте подводника», естественно не было и в ближайшие полгода не предвиделось. Наплыв молодых лейтенантов «съел» все свободные койки. Нужно было срочно искать хату. Конечно, приказ командира обсуждению не подлежал, но кто бы знал, как он был некстати!

Делать было нечего. Тихо выругавшись, лейтенант снял парадную тужурку, аккуратно повесил на одну из воткнутых в землю лопат. Сверху водрузил фуражку с галстуком. Засучил рукава, вывернул ворот белой рубашки на изнанку и, сунув болтающийся кортик за пояс, взялся за лопату.

Рытье ямы с перекурами уже заняло больше часа. Работа помаленьку подходила к логическому концу, когда на бруствер выброшенной земли, нагловато улыбаясь, выползли три тела с лицами матросов третьего года службы. За ними появился и мичман. Мичманом его пока, конечно, назвать было нельзя. Это был просто маленький, с виду тщедушный человек, с лицом молодого матроса и погонами мичмана. Заглядывая в яму на вспотевшего лицом лейтенанта, «копатели» замерли в вопросительном ожидании. Было очевидно, что все происходящее отлично наблюдалось с места их лежки, но поведение незнакомого офицера и элементарное любопытство с вопросом «а что будет дальше?» подталкивало их к дальнейшему, вполне осознанному пофигизму. Тяжелый взгляд незнакомого «начальника» сбил наглость с их лиц. Дальнейшее поведение лейтенанта ускоренно привело их в меридиан относительной серьезности и заставило внутренне признать в нем начальника, которого надо слушать и уважать.

— Где вы шляетесь... грёбаное копыто? Кто за вас работать будет? — голосом рубщика мясного магазина заорал Юрка. — Что, совсем охренели от солнца? Ну-ка, мухой в яму, клопы вонючие! Рисуйте нужную глубину, а то до конца службы будете здесь изображать братскую могилу... грёбаное копыто! А вы, товарищ мичман, доложите, как руководите вверенным вам личным составом!

Выдав эту воспитательно-унизительную тираду, Трофимов отбросил лопату и с легкостью спортсмена вынес свое внушительное тело на край ямы. Матросы же горохом скатились на дно, поспешно разбирая лопаты. На ходу по виду самый языкастый из матросов, как бы защищая корешей, недовольно бурчал, что они, мол, не «вечные двигатели» и тоже нуждаются в послеобеденном отдыхе, для восстановления положительных эмоций и энергии, которая при копке быстро уходит. А густо краснеющий мичман что-то тихо молол о какой-то демократии и чрезмерной требовательности в отношениях к подчиненным.

Юра весь этот бред слушал недолго. Времени до доклада оставалось минут сорок. И воспитанием «злых годков» с первого же дня заниматься не было никакого желания.

Но, посмотрев на матроса-наглеца, он все-таки подытожил:

— У вас положительные эмоции возникают только, если вам успешно удается на все «положить». Уверен, что когда тебя во флот призывали, вся деревня недели три отдыхала и праздновала от радости. Ну, а если уже в твои двадцать лет энергия быстро уходит из хилого организма, то ты — калека, и тебе не девушек в увольнении целовать, а по утрам взасос электрическую розетку. Ну, а ты, мичман, от этих «вечных двигателей», вернее «вечных тормозов», тоже недалеко ушел. А выглядишь и того хуже, как «красная шапочка» в строю «зеленых беретов». И чему вас только в вашей мичманской школе учат? Неряшлив, побрит плохо, видать в спешке. И вот такого подчиненного мне дает бог!

— Почему в спешке-то? — трогая лицо, недоуменно спросил мичман.

— В спешке — это, когда бреешься и какаешь одновременно, поэтому и получается — плохо выбрит. И запомни, мичман, если и специальность ты не знаешь, то безжалостно буду тебя «бить по розовой попке», да так, что колени распухнут и уши твои лопоухие отвалятся, пока окончательно не поумнеешь и не станешь хорошим специалистом. Да! И пока погоны носишь, мой тебе совет: забудь этот бред о демократии. Это порождает у военных бардак. Не я это придумал. Демократия с элементами требовательности — это все равно, что запор с элементами поноса. Хрень, одним словом. Надеюсь, я ясно выражаюсь?

Мичман молчал и по мере осознания, что перед ним его будущий командир БЧ-2, менял цвет лица с красного — на бледный.

Личный пример лейтенанта, и нешуточная угроза физически мощного человека ускоренно воодушевили суетившихся в яме на «стахановский»труд, да и масштабы уже выкопанного руками решительного офицера — впечатляли.

Наблюдая за продолжением работы, Юрка курил. Еще со срочной он курил много, предпочтительно «Беломор». Вдруг, закашлявшись, перевел дыхание, смачно сплюнул и слегка осевшим недовольным голосом выдал:

— Да! Ну, чувствую, мы с вами наслужимся!.. Грёбаное копыто!

Прозвище вместе с авторитетом прилипло к Юрке сразу, само собой, на всю оставшуюся службу.

Ровно в 17.30 прибыв к командиру, он доложил о выполнении приказания. Оторвавшись от газеты, командир с интересом посмотрел на лейтенанта и распорядился:

— Вам, лейтенант, «добро» на сход. Завтра прибыть к подъему флага. Буду вас представлять экипажу. Идите.

Лейтенант ему понравился.

Казарму Юрка покинул бегом. Гостиницу была через дорогу. Жена ждала там, где он ее оставил три часа назад. Предстоял еще нелегкий поиск ночлега.

22 февраля 2004 г.

Кроха

Штрихи к портрету офицера

Это прозвище капитан 3 ранга Валера Коломиец получил, когда служил в лиепайском подплаве командиром средней ПЛ проекта 613. Его от рождения крупное телосложение абсолютно не соответствовало размерам вверенного корабля. И был он в лодке, как слон в посудной лавке. Как он стал командиром, а главное, каким здоровьем ему это досталось, одному Богу известно.

В море он сильно мучался от качки, а в прочном корпусе откровенно страдал от дефицита обитаемого пространства. Даже свою каюту во втором отсеке он удлинил в районе койки, сделав ящик для ног, который почти метровым «аппендицитом» выдвигался в кают-компанию офицеров. Но эти «мелочи» совершенно не влияли на его безумное желание попасть в академию, стать комбригом и, наконец, адмиралом.

Он не курил. Пил в меру, был подчеркнуто серьезен, любил поучать весь честной народ от матросов до друзей командиров, и поэтому относились к нему и воспринимали, прямо скажем, по-разному. При случае старались подколоть, подшутить, тем более что к юмору он относился неважно. Ну а шутки в свой адрес и прозвище «Кроха» он вообще переносил с трудом, жутко обижаясь. Поэтому сослуживцы либо делали это за глаза, либо с наигранным видом случайности. Общество это очень веселило, а Кроха в бессильной ярости скрежетал зубами и шевелил желваками, что делало его крупное лицо практически лошадиным.

Он не был женат, любил симфоническую музыку и свою морскую форму одежды, особенно черную повседневную тужурку с белой рубашкой. По-обезьяньи волосатые руки, со здоровенными, с  голову пионера, кулаками, на треть длины торчали из рукавов кителя, когда-то на редкость неудачно пошитого. Кремовых рубашек нужного размера ни на одном складе подобрать не могли, поэтому даже в летнюю жару он ходил в тужурке, необычайно ловко подбирая к ней… самые настоящие белые манишки. Где он их «откопал» — неизвестно, но летом и зимой ходил в черной тужурке на голое тело. Ведь манишка закрывала только грудь. Воротничок и манжеты — совершенно автономные детали этого наряда, пристегивались и отстегивались по мере надобности или загрязнения. По сути, для холостяцкой жизни это было удобно, но объяснять окружающим — неловко, а посему тщательно скрывалось.

Своеобразное пристрастие к симфонической музыке также вызывало недоумение, а порой и протесты окружающих. В береговой каюте на тумбочке у койки красовался проигрыватель, а рядом — на свободной «баночке» — стопка фирменных пластинок (штук 50!)   В «адмиральский час» Кроха, лежа на своей койке, позволял себе «расслабиться». Нередко, вызвав дежурного по экипажу и наставительно отчитав его за беспорядок, заставлял слушать музыку вместе с ним. Это вынуждало матросов идти на любые ухищрения, лишь бы уклониться от «эстетической пытки». На стене над койкой висел известный портрет Мусоргского, изображающий его не в лучшие годы жизни, когда он изрядно пил, и на носу и лице композитора четко проступали последствия  возлияний.

Как-то раз комбриг Хромов, проверяя казарму, зашел в каюту Крохи и в очередной раз расстроил его вопросом:

— Что это за алкаш у вас тут висит, товарищ Коломиец?

Озадаченный Кроха, хлопая растерянными глазами, как бы стесняясь, промямлил:

— Это же известный композитор…

— Снимите алкаша, командир, не позорьтесь.

Приказание пришлось выполнить незамедлительно. Хромов два раза не повторял, да и боялся его Кроха просто зоологически.

Помимо симфонической музыки, любил Кроха природу, женщин родного края и… халяву. Из-за последнего пристрастия у него было довольно мало друзей в командирской среде. Командиры, как повелось, жили дружно и по вечерам частенько позволяли себе собраться «за рюмкой чая», но Кроху приглашали редко. И он старался жить своей жизнью.

Женщин предпочитал проверенных, имеющих за плечами опыт семейной жизни, разведенных, бездетных, с жилплощадью. Знакомился с ними в ресторане, благо в Либаве было, как минимум, шесть приличных кабаков. Поначалу «тетки», мгновенно клевавшие на здоровенного молодого военного моряка, таяли в сладких грезах и строили планы. Некоторые, не разобравшись, немедленно предлагали переехать к ним. Однако, познакомившись поближе, большинство из них просило немедленно освободить их от его присутствия. А порой и просто нахально выпроваживали… Одна шутница, мало того, что выгнала, так еще в порыве ярости сделала шорты из его форменных брюк. Под покровом ночи глубоко уязвленный Кроха короткими перебежками, благо, что улицы военного городка были немноголюдны, прибыл в казарму, вызвав нездоровый ажиотаж среди подчиненных и дежурной службы бригады.

Как-то, заступив дежурным по бригаде, Кроха производил обход и проверку кораблей бригады в ночное время. Спустившись в центральный пост одной из ПЛ, он был встречен бдительным молодым вахтенным, который, как и предписывалось инструкцией, отразил сей факт записью в вахтенном журнале: «На подводную лодку прибыл дежурный по бригаде капитан 3 ранга Кроха». Окончив проверку корабля, Коломиец, в свою очередь, решил сделать запись о выявленных замечаниях…

Каково было его возмущение, когда он прочитал запись старательного матроса! Красный от возбуждения, он поднял корабельную вахту во главе с ничего не понимающим лейтенантом — дежурным по кораблю, и битый час проводил «разбор», пытаясь выяснить, «откуда растут ноги» обидного прозвища. Вахта в полном составе понимающе кивала и, активно потея,  с трудом дождалась финала.

Утром командир лодки, пострадавшей от ночного набега Крохи, разбираясь в случившемся, и сам поинтересовался у вахтенного, почему он сделал такую запись. На что получил ответ:

— Товарищ командир, ну все его так зовут. Откуда ж мне знать, что он вовсе не Кроха, а Коломиец. Нам  же его на разводе не представляли.

Командир с доводами согласился, и наказывать никого не стал.

Знакомство

Познакомились мы интересно. Можно сказать, что познакомил нас транспорт, вернее городской автобус №10.

В то время Кроха снимал комнату в городе недалеко от моего дома, и мы встретились на остановке автобуса возле католического собора. Народу была тьма, и поездка грозила стать довольно «веселой». По этому маршруту ходили тогда небольшие автобусы Львовского завода. Посадка на подошедший транспорт носила эвакуационный характер. Кроха стоял у задней двери и галантно пропускал всех вперед. Толпа, благодарно глядя на здоровенного офицера-подводника, весело забиралась в утробу машины. Проходя мимо, я отчетливо услышал, как он сказал мне: «Если хочешь приехать вовремя, садись сразу за мной».

Кивнув, я нацелился ему в кильватер, ожидая удобного момента. Когда последнее  тело, свисая «кормой» наружу, попыталось впихнуть себя внутрь, Кроха пристроился сзади, ухватившись руками за края входной двери. В этот момент словно кто-то одел маску зверя на его добродушное лицо, даже глаза заблестели недобрым блеском. Секунда, мощный толчок, и тело, превратившись в гигантский поршень, начало свое поступательное движение. Выражая  недовольство, все сильнее и сильнее верещали пассажиры.

Но, как говаривали тогда его подчиненные, наш командир, что крокодил, — ходит только в одну сторону. Первые три метра я пролетел за ним, словно в вакууме. За мной ряды смыкались как вода. Движение «поршня», помимо стонов и возгласов недовольства, сопровождалось жутким скрипом стареньких автобусных «шпангоутов». Мне почему-то вспомнился старинный чаплинский фильм. Казалось, что передняя дверь вот-вот не выдержит этого дикого напора и сломается, а автобус, как большой тюбик с горчицей, выплюнет из утробы что-то пожеванно-бесформенное прямо на паперть католического собора.

Кошмар и возмущение витали в атмосфере автобуса еще минут пять. Пассажиры, держась за поручни, висели, балансируя, чтобы удержаться на поворотах и напоминали собой сюжет памятника героическому миноносцу «Стерегущий» в далеком Питере. Во всей композиции не хватало только кингстона, к которому  все должны тянуться. Постепенно осваивая возможные кусочки свободного автобусного пространства, народ принимал все более свободные позы и, наконец, угомонился.

До Подплава  мы  добрались вовремя…

Портрет моряка

Однажды Крохина лодка возвращалась с учений в Северном море…

Проливы проходили в шторм. Шведские и датские паромы с завидной интенсивностью и регулярностью, несмотря на шторм, выполняли свои перевозки, создавая бегущей домой подлодке перманентную помеху. Ну а два катера «сопровождения» следовали буквально «по пятам», готовые в любой момент к любой провокации. В их задачу входил и возможный подъем людей на случай, если кто-то, решив изменить Родине, сиганет  за  борт.

Оценив обстановку, Кроха принял решение — с мостика не сходить. Порядком укачавшись, он скомандовал механику, чтобы на мостик вынесли матрас. Видавший виды, некогда полосатый ватный матрас был доставлен и водружен на рубку поверх опущенных выдвижных устройств. На нем Кроха и возлежал, будто сломанная штормом грот-мачта. Меж разбросанных в разные стороны ног, мокрый и озабоченный, словно суслик при пионерской облаве, торчал из своей штатной ячейки рулевой-сигнальщик.  Кроха, время от времени поднимал голову и, оценив ситуацию, по необходимости через вахтенного офицера отдавал команды на руль и телеграфы. Когда же становилось совсем невмоготу и к «выходу» подступало, он вскакивал во весь свой баскетбольный рост и, как раненный баклан, орал на ветер, периодически изливая наружу серо-зеленые потоки содержимого своего желудка.

Из-за крупных габаритов спускаться в надводный гальюн Крохе было сложно, а в этом состоянии особенно. Поэтому возникавшие за пять часов прохождения проливной зоны естественные малые и большие надобности решались на месте, с высоты мостика и под любопытными объективами разведывательных катеров сопровождения. Малая нужда справлялась неброско, практически незаметно. Ну а на большую… вероятный противник реагировал резким маневром изменения курса и активным сближением. Поначалу, все выглядело так, будто они уклоняются от возможного попадания экскрементов, поскольку занимали правильную позицию по ветру, ведь давно известно, что «ничто так не портит цель, как прямое попадание». Но, глядя на высыпавшую на палубу «супостатов» разношерстную, откровенно ржущую толпу, непрерывно снимавшую происходящее на пленку и глазеющую на «это» через могучую бортовую оптику, не оставалось никаких сомнений — объектом любования является Крохина «корма». Вероятно, каждый из снимавших втайне надеялся, вернувшись на берег, круто преуспеть в бизнесе, втридорога продав какому-нибудь журналу «измученную» походом  задницу командира советской дизельной подлодки.

Можно только представить возможные комментарии очевидцев, так как туалетная бумага, увы, не являлась участницей данного процесса. А ведь это был просто рядовой, маленький эпизод из нелегкой, но полной неожиданностей и «романтики» флотской жизни нашего героя…

Для информации могу сказать читателю, что через два года подобных  мучений Кроха все же поступил в Военно-морскую академию, но по ее окончании на плавающее соединение не попал. Кадровики, досконально изучив офицера, предложили ему должность в штабе Балтийского флота в отделе БП, на которую он, после недолгих уговоров, и согласился.

Рухнула заветная мечта стать комбригом и адмиралом. Не хочется думать, что роковую роль в судьбе нашего героя  сыграл компрометирующий его фотоматериал.

Январь 2004 г.

Фрол

Штрихи к портрету

«В грехах мы все, как цветы в росе,Святых между нами нет...».

Фрол, как его звали друзья на бригаде, слыл личностью неординарной.

Умом большим не отличался, но был на удивление упорен и даже уперт. С виду большой и спокойный, старался служить обдуманно, усердно, исполнительно. По-крестьянски хозяйственный, с замашками опытного снабженца, был прижимист и запаслив. Уже с лейтенантских лет обращал на себя внимание командования бригады своим умением содержать в хорошем состоянии вверенное ему заведование на корабле и берегу. В то время бригадой командовал Н.Е.Хромов, который за мастерское совмещение жесткой требовательности и заботы о подчиненных, заслуженно носил прозвище Дядька. Мимо его пристального внимания такие способности молодого офицера незамечено пройти не могли.

В глаза всем сразу бросалась его физическая развитость, подтянутость и старательность. К тому же не пил «шило» и был в этом, пожалуй, исключением из правил среди всех себе равных.

И служба у Фрола пошла в рост. Может не так быстро, как ему хотелось бы, но на месте не стояла.

Сказать, что он был окончательным трезвенником, конечно нельзя. Ведь служил он не на Луне, а в Либаве, среди друзей-лейтенантов. Правда, от частых дружеских застолий старался уходить. Прежде всего, побаивался жену, которая, зная его скрытые особенности, по-женски давала ему иногда нагоняй почище любого командира подводной лодки.

— Ты что, спортсмен? Или вообще не пьешь? — удивленно спрашивали его друзья.

— Почему? Пью… иногда, — отвечал он.

— Значит, жены боишься? Наверняка сильно ругает, когда поддатый являешься? — старались уточнить товарищи.

— Ну, уж нет… столько-то я не пью, конечно! — смущенно отвечал Фрол, так как этот вопрос, как выстрел, попадал точно в «десятку».

Его трезвость обусловливалась прежде всего контролем со стороны. Самоконтроль мог просто не сработать. И он это знал. Ситуация сродни нахождению человека на болотной трясине. Вроде все хорошо: и солнце светит, и мох зеленеет, и птички поют, а сделал шаг в сторону и — задница!

Так бывает в жизни. Медики об этом знают. Эта невидимая грань называется лишней рюмкой, и порой безрезультатно изучается людьми на протяжении всей жизни.

В тех редких случаях, когда Фрол все же поднимал рюмку не совсем обдуманно, им совершались «подвиги», о которых потом долго говорили в подплаве…

Проводы на классы

Конец лета в Лиепае выдался жарким. Офицеры одного и того же выпуска училища ТОВВМУ, товарищи по жизни, учебе и службе Василий Коновалов и Олег Огородников в этот день были утверждены на учебу.   С первого октября их ждали командирские классы (6-е ВОК ВМФ). Учеба предстояла в Питере, где друзья не были ни разу в жизни. Радость переполняла их!

Правда, Василий через неделю уходил в «автономку», и получалось так, что в очередной раз друзьям предстояла встреча уже на классах, в Ленинграде. Повод решили обмыть сразу. Зачем откладывать на потом то, что можно выпить сегодня. Благо, время и деньги у холостяков имелись.

Отметить факт удачи решили в ресторане дома офицеров, который в народе называли «Казино».

У дома офицеров встретили Володьку Фролова. Тоже выпускника ТОВВМУ. Закончил он училище на три года позже своих погодков и служил на одной из лодок бригады штурманом.

До училища он успел отслужить «срочную». За период учебы в училище, активно занимаясь борьбой и морским многоборьем, достиг поразительных результатов. Стал мастером спорта международного класса и членом сборной СССР по морскому многоборью. Сильно окреп физически. Стал по-медвежьи здоровым. Широкая муаровая лента, сплошь усеянная спортивными наградами, могла соперничать с «брежневским иконостасом» и вызывала белую зависть друзей. Некоторые местные юмористы, рассматривая награды, дружески шутили: «Да, Володька, если тебя вдруг съест большой крокодил, то первые два дня он будет гадить только твоими спортивными наградами!»…

— Фрол, ты как сюда попал? — обрадовался Олег.

— Если серьезно — не целясь! Вот, с первого сентября направляют учиться в университет марксизма-ленинизма. Сегодня здесь собирают всю группу. Нам прочитает вводную лекцию какой-то представитель ЦК Латвии, — важно отвечал он.

— Ну, ты, Вовка, не расслабляйся. Лекция — не эрекция. Ее можно и пропустить, особенно эту. Отметь свою явку у старшего и побыстрее приходи в «Казино». Мы сейчас там столик организуем. Причину банкета доложим позже. Если нет «бабок», не заморачивайся, ничего не надо. Главное, старик, — присутствие…

Через двадцать минут Фрол появился и, глядя на обильный стол, удивленно воскликнул:

— Затейливо же вы отдыхаете, господа офицеры! Вас что, повысили?

Узнав новость, Фрол искренне порадовался за друзей и одновременно расстроился за себя.

В хорошем смысле слова он был карьеристом и считал, что годы срочной службы «тормознули» его карьеру, то есть замедлили ее рост. Ему казалось, что товарищи его обходят по службе. И это было обидно, сильно било по его самолюбию.

С нотками тоски он отметил в очередном тосте:

— Вот вы уже на командиров учиться едете! А я...? Что, интересно, мне светит в будущем?

— Не расстраивайся Фрол! Всем нам в будущем светит одно и тоже — свой собственный памятник. А «железа» на наш век всем хватит! Не переживай!

— Уверен, что еще и на новых проектах лодок послужим, — утешал его Василий.

После посиделок в «Казино» вышли на остановку такси у кафе «Кайя» и стали в небольшую очередь желающих. Но с появлением первой свободной машины поддатый и угрюмый Фрол, как бык на красное, решительно направился к ней. Толпа возмущенно зашумела. В его адрес послышались замечания и насмешки.

Три молодых мужика в гражданке, стоявшие первыми, тоже с явными признаками опьянения, в попытке восстановить справедливость оскорбительно задели его:

— У вас, молодой человек, дурные манеры. Вы что, родились в сарае? — с претензией на интеллигентность, заплетающимся языком выдал один из них.

Лучше бы он этого не говорил! Со словами «Хамить — себе вредить, пацаны!», Фрол за секунду уложил всех троих прямо на остановке такси. Олег с Василием и сообразить-то толком ничего не успели.

На шум и крики толпы сначала раздались трели милицейских свистков, а затем, как джин из бутылки, появился милицейский «воронок».

В «обезьяннике» оказались все вместе: и правые, и виноватые.

Выяснив, что все задержанные — военнослужащие (те трое тоже оказались молодыми мичманами-надводниками из Зимней гавани), милиция быстро отфутболила всех в комендатуру, где их благополучно и определили в камеру.

Размякший Олег, срубленный алкоголем, тут же в камере уснул. Василий же молча сидел, переживал и с грустью думал о том, что накрылась его учеба в Питере «медным тазиком». «Зеленые» мичмана, как овцы в хлеву, жались в углу камеры, бросая тревожные взгляды на Фрола. Они кожей чувствовали, что разговор с ними этот бык еще не закончил.

Быстро отрезвев, Фрол развил бурную деятельность.

— Ну, что насекомые, еще не обгадились? Если не хотите на «губе» десять суток «париться» и таскать по очереди парашу, колитесь быстро на деньги! — призвал он «детей главкома».

Пообщавшись с ними вплотную еще пару минут, он фактически вытряс из них червонец.

Фролов часто дежурил по комендатуре и лично хорошо знал помощника коменданта. Заполучив червонец, он вызвал помощника из кабинета и пошептался с ним минут десять в коридоре, после чего червонец благополучно перекочевал к тому в карман.

Результат не заставил себя ждать. Протокол был изъят и уничтожен, а узники выпущены на свободу в полном составе.

Уже на воле выяснилось, что у мичманов в сумке сохранилась бутылка водки, которую при задержании чудом не обнаружили. Тут же, в ближайшей подворотне, была распита «мировая».

Гестаповские застенки

Прошло немало лет.

«Дядька» Хромов уже стал вице-адмиралом, и успешно командовал эскадрой подводных лодок. Вова Фролов, уже капитан З ранга, стал командиром подводной лодки.

Это было «золотое» время, когда колбаса стоила 2р.20к., а водка — Зр.62к. Колбаса была дефицитом, а водка — нет…

Был погожий воскресный день. И Фролу было по-человечески хорошо!

Отсутствие в тот период жены вынудило его зайти пообедать в ресторан «Юра». В то время про Фрола нельзя было сказать словами классика, что «офицер был настолько беден, что обедал без водки».

Заказ был обильный. По большому счету Фрол себя любил. И конечно, обедал с водкой. Обедал по-купечески, плотно.

Да, слаб человек и в грехопадении немощен! Воистину все, что происходит вне зависимости от наших планов и есть сама жизнь. А произошло в тот день следующее…

Обедая с водкой, Фрол совершенно не заметил, как «загрузился» по самую ватерлинию.

Выйдя из ресторана, Вова начал буянить.

Причиной послужила какая-то насмешка в его адрес со стороны гражданского лица, проходящего у ресторана. Такого Фрол простить никак не мог и сходу «объявил тому замечание» в виде хорошего синяка под правым глазом.

Заварилась каша. Кто-то вызвал комендатуру. Когда прибыл наряд, то «пьяный носорог» уже плохо видел и соображал, но при его силе и весе это была совершенно не его беда. Наряд патрулей вместе с начальником был без труда разбросан Володей по прилегающей улице, как использованная ветошь.

Тогда по тревоге подняли дежурный комендантский взвод. В конце концов буян был связан и доставлен в комендатуру. Там, во избежание дальнейших эксцессов, комендант гарнизона приказал нарушителя приковать наручниками к батарее парового отопления.

В конец утомленный задержанием дежурный по комендатуре, целый капитан-лейтенант, был злой, злой, злой… прямо, как чирей на заднице. Готов был прибить Фрола собственными руками. Но кишка-то была тонка.

Гора мышц в изодранной и измазанной форме, прикованная к батарее, пьяная и ничего толком не соображавшая, бубнила один и тот же вопрос:

— Вы что, из милиции, мужики? А...? Или как?

— Нет, хуже! — злобно, с явной издевкой отвечал дежурный. Мы из ДОМОУПРАВЛЕНИЯ!

На что Фрол с интонацией глубокой безнадежности, тупо пробубнил в батарею:

— Да, кажется, нас капитально взяли за вымя!

И затих в пьяном и тревожном сне, подпирая чугунный радиатор вместе со стеной.

Проспал он недолго. Видно, приснилось ему что-то страшное: не то предстоящий разнос на ковре у Дядьки, не то «пыточная» гестапо, которое занимало здание комендатуры во время войны. Это, конечно, останется тайной, но сон породил новую волну необузданной ярости и мобилизацию титанических сил, настолько мощную, что он с корнем вырвал из системы радиатор и, как библейский Самсон, «разрывающий чугунный баян», неся его перед собой, яростно крушил все двери, стоящие на пути его выхода на свободу.

Присутствующий народ просто онемел, молча провожая его взглядом. Нормальный ум отказывался верить увиденному.

Простые жители Лиепаи еще минут десять с изумлением наблюдали «ужас, летящий на крыльях ночи» в виде изорванного, грязного, куда-то молча бегущего офицера, «бережно» прижимающего к могучей груди здоровенный чугунный радиатор.

Потом его догнал комендантский «ГАЗик», и Фрол окончательно «пал в неравном бою».

Пробуждение в камере было ужасным. Самым ужасным было то, что он ничего  не помнил. Мозг практически ему ничего не рисовал. Апатия глушила все. Он даже не осознавал, что фактически выскочил из своей судьбы, как из трамвая.

— Чего вчера я натворил-то? — спросил Фрол у заглянувшего было в камеру дежурного.

— Хм, неужели не помните? Пятерых убили, четверых изнасиловали и вообще вели себя непринужденно, — уже примирительно, но с той же нотой издевки в голосе ответил тот.

Однако когда в комендатуре узнали, что Фрол — не кто-нибудь, а целый командир подводной лодки, его зауважали и впервые проявили элементы сочувствия. До этого все были убеждены и готовы до зеленых соплей спорить, что задержали «залетного» спецназовца.

Во второй половине дня, приведя себя в элементарный порядок, Фрол предстал перед комэском.

Как он ни старался, вид его все равно напоминал «африканского негра с мороза». На «ковре» у Хромова даже не провинившиеся чувствовали себя не уютно.

«Ну, все, копец! Начинается малиновый звон!!!» — подумал он про себя не без грусти, переступая порог кабинета.

Дядька долго и очень внимательно, молча всматривался в лицо Фролова. Потом медленно подошел и легонько постучал его по исцарапанному лбу.

— Теперь я вижу, Фролов, чем вы открывали двери комендатуры, — тихо сказал он. — Запомните и вдолбите себе в древесину головного мозга. Прежде чем совершить ошибку в следующий раз, подумайте, не является ли она роковой. Дураком, конечно, может быть каждый, но злоупотреблять этим не надо.

Немного помолчав, Дядька с улыбкой, адресованной скорее  присутствующему здесь же начпо, сказал:

— Даже во время оккупации наши партизаны не могли оттуда сбежать, а наш человек смог! Так и быть, за это — прощаю. Но ремонт комендатуры сделать за неделю. Чтобы никаких претензий не было.

Так завершилась эта ужасная эпопея. Подплав еще долго напоминал растревоженный улей, а Фрол «зализывал» раны в ожидании приезда жены. С ее появлением Вовку ждал уже настоящий «разбор полетов».

12 апреля 2002 г.

Знакомство вслепую

Молодой выпускник тихоокеанского военно-морского училища (ТОВВМУ) лейтенант флота Коновалов Василий попал служить на Балтику, на среднюю подводную лодку «С-349».

В Либаву на соединение подплава он прибыл, когда указанный корабль уходил в «автономку». Командир бригады принял решение не допущенного, не принявшего дела и обязанности «зеленого» лейтенанта послать в море, чтобы тот за период плавания сдал все установленные зачеты на допуск и принял дела минного офицера. Тем более, что старшим на поход шел заместитель командира бригады капитан 1 ранга Науменко, известный в народе под прозвищем Чапай.

Свое гордое прозвище Чапай получил прежде всего за боевую лихость в решении задач боевой подготовки кораблем, а позже — и соединением. Внешне, ростом, лицом, мимикой, ужимками и темпераментом он как двоюродный брат походил на известного французского артиста-комика Луи де Фюнеса. По жизни имел три хобби: шахматы, жареные семечки и футбол. К тому же был близким другом командира дивизии.

Он и принял молодого лейтенанта в свои «отеческие объятия».

С отходом ПЛ от пирса началась у Василия настоящая корабельная жизнь. Сутками молодой минер изучал «железо»: трюма, системы, трубопроводы, оборудование, вооружение — одним словом ― устройство корабля и его ТТД. А потом все это с карандашом и бумагой на память сдавал Чапаю, а ночью на мостике «качал» звезды и «решал астрономию».

Короче, «прессовали» его по полной схеме как «драного кота». Василий, сопя и пыхтя, молча принимал удары судьбы.

Видимо, старательность лейтенанта и понравилась Чапаю.

Как-то, беседуя с Василием в ЦП, Чапай хитро пытался выпытать, есть ли у него «волосатая лапа» и женат ли он или холост. Удовлетворившись ответами и пребывая в хорошем расположении духа, не без гордости сказал:

— Когда я начинал свою лейтенантскую карьеру, у меня тоже не было ничего, кроме собственного ума!

— Да, очень многие в наше время начинают с нуля... — скромно ответил Василий.

Внимательно приглядываясь к Василию, хитрый Чапай дал ему свою оценку: «конечно не полный раздолбай, ну, скажем… на грани разумного, то есть нормальный «материал для работы», к тому же не женатый, хороший кандидат в женихи».

Именно тогда он и предложил Коновалову познакомиться с хорошей девушкой. У командира дивизии росла взрослая дочь. Вот он и решил вплотную поучаствовать в устройстве судьбы дочки близкого друга.

Лейтенанту это знакомство было как-то «до лампочки», но каким-то десятым чувством он определил, что в данный момент «вставать в позу» и отказываться нельзя. Немного, для приличия, подумав, он дал согласие.

Попытка первая

После «автономки» подводная лодка, на которой Василий уже стал полноправным минером, заступила в боевое дежурство у 31-го пирса.

В те годы при таком виде боевой деятельности ПЛ сход с корабля на берег личного состава был строго ограничен. Разрешался сход только в период ППО и ПНР по строго регламентированному графику.

И вот тут на 31-й пирс вдруг прибывает Чапай, отдает командиру ПЛ приказание отпустить Коновалова на сутки на берег и вручает несколько одуревшему и уже порядком забывшему свое обещание Василию два билета в ДОФ на какой-то спектакль заезжих артистов. Одновременно инструктирует, что он будет с девушкой, с которой и надо познакомиться. И для полной ясности открывает секрет, что это дочка адмирала, командира нашей дивизии, который, кстати, тоже будет на спектакле.

Оканчивая инструктаж, Чапай, хитро щурясь и потирая руки, как перед веселым застольем, умозаключил скороговоркой:

— Если, лейтенант, будешь слушать дядьку и сделаешь все правильно, жизнь у тебя тогда начнется тяжелая, но красивая… вернее, перспективная… но не долгая!!! — В очередной раз, игриво хихикнув, выдал он. — Настоящий мужик всегда добивается того, что хочет женщина. Ты меня понял, салага?! — и при этом хитро подмигнул.

Потом, посерьезнев, вдруг тихо предупредил:

— Смотри, не вздумай совершить ошибку. Прежде чем ее намеренно совершать, подумай, не окажется ли она роковой.

Василий в дерьмовом настроении «снимается с якоря» и следует в общагу на улице Нахимова, где в холостяцком четырехместном номере у него была койка и хранились личные вещи, а там застает веселую компанию корешей, которые пьют «шило» и под гитару поют любимые песни.

Появление Василия было встречено по-юношески бурно. Не прошло и минуты, как ему в руки был вставлен стакан со слегка мутноватым пойлом. Рассматривая содержимое на свет, Василий задал вполне уместный вопрос:

— Чего пьем? Что за напиток?

— Не сомневайся, пей смело. Минут через десять ощутишь его вплотную. Кисло не покажется! — весело проинформировал его сосед по «конуре».

Слегка понервничавший и заметно уставший Васька после третьего «захода» расслабился настолько, что, забыв основную задачу, сполз, как тающее эскимо с палочки прямо на свою койку. Многозначительно пробормотав удивленному коллективу слова «Эту тему надо переспать!», он смежил очи.

Компания продолжала ликовать в том же духе.

Проспал Василий до вечера и, проснувшись, с ужасом ощутил, что не оправдал чьих-то ожиданий.

Утром Василий отправился получать заслуженный фитиль.

Чапай появился как всегда стремительно. Фуражка развернута по оси головы, кокарда нелепо сияет над правым глазом. Походка шарнирно-семенящая. Все говорило о плохом его настроении.

Ну, все, «шиндец»! Начинается «малиновый звон»! — успел подумать Василий.

Метров за двадцать Чапай заорал наболевший за ночь вопрос:

— Лейтенант, ты знаешь песню «Мама, роди меня обратно»!? Нет? Так выучи, проверю!

Рта Василию открывать он просто не давал, непрерывно орал сам:

— Да, лейтенант, чувствую, местные бабы вчера залюбили тебя до смерти! Так говори правду и не вздумай «подстраиваться под волну»! Откуда вдруг такая безответственность?! Ведь ответственность — это как хвост — или он вырос или нет, а у тебя только жопа вместо ответственности! У вас, молодой человек, дурное воспитание! Вы, случаем, родились не в сарае!?

Вдруг, сделав остановку, он уже спокойно спросил:

— Ну, в чем дело...?

— Да из-за транспорта, товарищ капитан 1 ранга! Вот и опоздал... — безнадежно попытался оправдаться Василий.

Прошла минута. Чапай молчал, обдумывал что-то, размышляя про себя. «Неужели клюнул? Точно, клюнул и поверил, кажется», — радостно подумал Вася. — Ну и славно.

Попытка вторая и последняя

В конце мая следующего года Василий уходил в отпуск. Получает отпускной и берет билет на самолет в Симферополь к родителям.

Дня за два до отлета отлавливает его Чапай и командует:

— Ж Д А Т Ь  в гостинице!

Вечером к гостинице подъехала адмиральская «Волга». Чапай сажает в нее Василия, и они едут в город. Там встречают адмиральскую дочь, и Чапай их знакомит. Скромная, очень даже миловидная девушка по имени Вера.

Втроем попадают в ресторан «Лиепая», где Чапай заказал шампанское, десерт и триста грамм коньяка. Потом, как обычно, начались танцы. Коньяк «уходил» быстро и Чапай с небольшим интервалом еще раза три заказывал по триста грамм.

Последнее, что помнил Василий, это Чапая, предлагающего взять еще бутылку коньяка и завалиться домой к его сестре, которая живет недалеко.

На следующий день Василий проснулся в своей койке в гостинице. Пыльные ботинки мирно стояли под койкой. Сходив по малой нужде, он только сейчас обратил внимание на то, что по всей гостинице сильно пахнет «валерьянкой».

— Что, у кого-то депрессия? — поинтересовался Василий у соседа, входя в номер.

— Да нет. Это заведующая гостиницей местного кота к телевизору приучить пытается. Экспериментаторша хренова!

Плюнув на все, Василий полетел на юг греть пузо. Родители уже ждали его…

После отпуска с Чапаем пути как-то не пересекались. Интенсивная БП, моря, обеспечение в Балтийске…

Где-то в сентябре вместе с другом посетили ресторан «Юра». Недалеко от их стола в банкетном зале давал «отходную» командир дивизии. Он получил назначение к новому месту службы. Скорее всего, с ним были близкие друзья и родственники. Пробежавший вдруг мимо Чапай сделал вид, что не узнал, а может и действительно не узнал Василия. Очевидно, тема себя исчерпала, и он потерял к ней интерес.

На один из танцев девушку, с которой пришел в ресторан Василий, пригласил парень, гулявший в компании адмирала, Василия же пригласила Вера.

— Что же ты, Вася, не позвонил? Ведь обещал. А я так ждала…

Впервые Василия за всю эту авантюру пробили стыд и смущение. Он что-то пытался сказать в свое оправдание, что-то лепетал про тяжесть службы, занятость, отсутствие времени, но никак не поворачивался язык сказать, что он просто не думал и не хотел тогда жениться. Что свобода для лейтенанта на тот период была значительно дороже выгодной женитьбы.

А женился он уже в тридцать лет. И не пожалел об этом.

20 января 2004 г.

Старпомьи мытарства

Старпом Вася Коновалов с одним из лиепайских приятелей — капитан-лейтенантом Димой Глущенко, очередной субботний вечер решили провести в ресторане «Юра». По большому счету, Василий имел на это право. Две недели к ряду его подлодка, «не вынимая», горбатилась в лиепайских полигонах, обеспечивая отработку противолодочных задач силам местной военно—морской базы. Планы наслаивались, как торт-наполеон. Создавалось впечатление, что только «старушка» «С-159»,  как «не заросший пуп земли» способен тащить такую непосильную ношу, при наличии под боком у командования целой бригады точно таких же подводных лодок.

Похоже, опять действовал старый, как мир принцип: «На тебе, боже, что нам негоже…» И гоняли «С-159», как того замурзанного кота.

Лодку в очередной раз вернули в Либаву. Была суббота. Новых планов до понедельника, вроде, не предвиделось, вот и решил Василий помыть экипаж в бане, ну, а вечером — культурно отдохнуть, отужинав в ресторане.

Вернувшись в Подплав самостоятельно, около часа ночи, Василий попросту охренел.  Он  не обнаружил своего корабля. Обход пирсов, и опрос вахты результатов не дал. «С-159» исчезла бесследно, как будто ее похитили инопланетяне.

Не представляясь, он позвонил оперативному дежурному. Тот, не задумываясь, выдал информацию: «Уже, поди, два часа, как эта подводная лодка ушла домой—в Палдиски!»

Командир корабля капитан-лейтенант Некокошев с присущими ему пагубными замашками перманентно страдающего и  вечно озабоченного отца семейства, внешне больше смахивал на обкурившегося «дурью» художника-абстракциониста. Узнав, что все планы базы, наконец-то, закрыты, и его корабль в Лиепае больше ничто не удерживает, кроме... отпущенного им же старпома, командир на радостях чуть не выскочил из своих, давно не глаженых брюк. В очередной раз, мучительно попыхтев, как кролик в разгар брачного периода, над возникшим соблазном немедленного ухода в родную базу, он легко, словно кистью, живописал свой очередной шедевр, название которому дал уже старпом — «УПЛЫЛИ, суки!» Впрочем, в возмущенной голове Василия рождались и более сильные эпитеты, особенно когда он узнал, что, нахально доложив оперативному, что люди все на борту и ПЛ к переходу готова, любимый «командор» предпринял весьма условные меры по оповещению своего боевого заместителя. В кабак был отправлен лейтенант Макаров — корабельный минер, напрочь лишенный даже зачатков настойчивости и упорства, то ли по молодости, то ли от рождения. Не удивительно, что, столкнувшись в дверях ресторана со старым и грозным «монстром» — швейцаром Матвеичем,  лейтенант поспешно ретировался на корабль.

«Старый лис» Матвеич, отрабатывал навыки физиономиста на этом посту с 1939 года и понимал в людях толк, особенно в молодых офицерах, руководствуясь своими, одному ему известными, критериями. Дальше порога он минера не пустил. Робость юноши, не ведавшего подходов к «легенде» лиепайских кабаков, сыграла свою печальную роль.  В зал, к «гусарскому веселью», минер допущен не был, и старпом остался в роковом неведении.

Не особо мучаясь угрызениями совести, командир приказал отдать швартовы, и подлодка быстро растворилась в сумраке теплой летней ночи…

В мучительном недоумении, Василий пребывал недолго. Трезво оценив ситуацию, и решив, перво-наперво это дело «сладко переспать», он отправился на плавмастерскую «ПМ-68», где и обрел вполне приличное место ночлега.

Документов при себе не было. Денег тоже — не густо, всего 10 рублей. Ресторан, значительно иссушил наличность. А выбираться домой надлежало быстро и тихо, не привлекая излишнего внимания.

Встав рано утром, он удачно сел на утренний рижский поезд и к обеду, успешно приобретя железнодорожный билет на Таллин, уже бродил по городу, рассматривая исторические достопримечательности старой Риги.

До поезда оставалось еще несколько часов, а карман приятно согревали целых ... два   рубля. Зайдя в кафе местной фирмы «Дзинтарс», Василий заказал одноименный коктейль— шампанское с черным рижским бальзамом.

Устроившись у небольшой стойки, он неспешно потягивал коричневатый бодрящий напиток и оглядывал присутствующую публику. Изящная винтовая лестница уводила в романтический полумрак подвала, где находился еще один зал. Там, как и в баре, было немноголюдно. У стойки стояли две миловидные девушки, которых развлекал худой, вертлявый и   изрядно поддатый негр, выписывавший перед дамами замысловатые кренделя. Был он какой-то потрепанно-заношенный, к тому же создавалось впечатление, что его глаза находятся на независимой друг от друга подвеске. Возможно от выпитой бурды, а может от природы, они, тем не менее, никак не могли сфокусироваться. Вел он себя, как клоун в шалмане, причем тело двигалось так, будто перед посещением кафе какой-то неведомый чудак, вогнал ему в задницу маленького стального ежа. Как сказали бы сейчас, беднягу откровенно колбасило.  Для нормального человека со стороны, это выглядело необычно и смешно.

«Вот ведь блин, урод! Ни рожи, ни кожи, а нашим бабам — вроде не безразличен! — С долей обиды, подумал про себя Василий.

Стоило ему задуматься о природе женских преференций, как чернокожий Жигало, продолжая корчить рожи и жестикулировать во имя   упрочения близкого контакта с девицами, задел Васькин бокал. Драгоценное содержимое незамедлительно выплеснулось на брюки. Васю это, несомненно, огорчило, поскольку уже первые глотки напитка подсказали, что это именно то, что нужно сейчас его страдающему после вчерашнего, организму.

—Что ж ты, гад, творишь? — растерянно стряхивая жидкость с брюк, сказал Василий.

Волна негодования в его душе, поднималась и ширилась самопроизвольно. Край наступил при попытке вконец одуревшего негра, положить свою потную ладошку на лицо Василия и толкнуть его.  Не исключено, что в душе этот «чебурек» рассчитывал на красивую драку и как продолжение — искрометный секс с пустоголовыми красотками. Однако не срослось…

Точка кипения наступила вдруг.  Раздумывать было некогда и Василий, с размаху, по-простецки, заехал обидчику кулаком прямо в прыщавый лоб. От удара глаза негра на мгновение правильно сфокусировались, что не помешало тело, лишившемуся сознания, кубарем скатиться по лестнице аккурат в нижний зал.

«Пора отступать!», — мгновенно обретя душевное равновесие, заключил  Василий.

Офицер, отставший от корабля, без документов, драка с  иностранцем! За подобный «комплект» проблем мало не дадут! Если заметут, конечно!

По старой Риге он бежал в никуда минут десять, вызывая недоумение прохожих. Конечно, никакой погони не было. Никому он был не нужен, как Неуловимый Джо из популярного тогда анекдота, но ногами продолжал руководить стресс. Блюдя  осторожность, Василий благополучно добрался до вокзала, сел в поезд и наутро был уже в Таллине.

Город-порт Палдиски в ту пору оставался закрытой зоной, и проникнуть туда без документов было весьма проблематично. Доехав на электричке до КПП, где пограничники проверяли документы, Василий, как опытный  разведчик, в обход, пролез сквозь колючую проволоку и, по лесной чаще, двинулся к Подплаву.  По дороге его угораздило попасть в болото, которое, к счастью, удалось форсировать на пределе человеческих сил.

«Не много ли испытаний для простого старпома?» — остервенело кляня судьбу, спросил Вася неизвестно кого. Промок он капитально, замочив даже то место, где спина теряла свое гордое название. Хорошо, что всему наступает логический конец. И выпавшие на долю подводника неземные мытарства, наконец-то закончились. Добравшись до береговой каюты, измученный физически и морально, Вася, рухнул на свою койку и проспал до вечера.

Его появлению утром в понедельник, обрадовались все, и особенно, начавший было волноваться, мудаковатый командир.

7 мая 2004 г.

Марконя

Осенью 1974 года дизельные ракетные подводные лодки 16-ой дивизии совершили межфлотский переход с Севера в Прибалтику и влились в состав БФ. Старейшее ракетное соединение ВМФ прибыло на постоянное «место жительства» в Лиепаю.

Своим неожиданным появлением в водах седой Балтики дивизия внесла ажиотаж: нездоровый—в стан «вероятного противника», и здоровый—в местный быт, исторически тихой Либавы. С этого периода страницы истории соединения подводных лодок на Балтийском море стали значительно ярче и интереснее.

Баллистические ракеты, стоящие в то время на вооружении 629-А проекта, практически накрывали  всю территорию Европы.  Этот факт и мощная «голова», которой они были оснащены, заставляли серьёзно волноваться командование НАТО, вынуждая вероятного противника  постоянно отслеживать подводные лодки и охотиться за ними всеми возможными силами и средствами вплоть до самого окончания «холодной войны».

Говоря о людях, пришедших на кораблях, каждый прибывший офицер и мичман, был личностью интересной, порой даже уникальной, заслуживающей   внимания и если не писательского пера, то, по крайней мере, внимания доброго рассказчика.

Истинные патриоты Севера, привычки, манеру поведения и жизненный уклад которого они впитали «с молоком матери», на новом месте базирования, сразу столкнулись с трудностями. По сути, эти трудности искусственно создавало местное командование и политотдел. Штабам эскадры и Балтийского флота, главком поставил конкретную задачу: «ускоренно вписать общую организацию прибывшего соединения в «балтийские рамки…»

Противясь этому, гордые пришельцы с Севера начали с того, что дружно «отбомбили» местный отдел кадров рапортами с просьбой вернуть их в родные 70-е широты. Но, наблюдая воочию получение «коллегами по цеху» новеньких благоустроенных квартир, постройку личных гаражей  для приобретаемых «жигулей», освоение дачных участков и, наконец, непривычную для них прибалтийскую культуру и цивилизацию, на фоне, далеко не суровой северной природы, они начали путаться в «судорогах сомнений». Эти сомнения усиливали и семейные разборки с постепенно прибывающими из Оленьей губы женами. Уж им-то «неласковые зори Севера», чисто по-человечески, по-бабьи, до чертиков надоели. И эмоции служивых стали заметно стихать. Поток рапортов уменьшился до ручейка.

Очень долго и неохотно, вживаясь в местный микроклимат, «пришельцы» в конце концов, смирились, и стали заядлыми балтийцами.

В дальнейшем, во время ежегодных «гастролей» на Севере, проводимых для ракетных стрельб, друзья, продолжавшие службу в Гаджиево, порой, ни без тени зависти, говорили — «Опять «балдейцы» на своих «стратегических заборах» пожаловали, пострелять!», с большим удовольствием зазывая в гости старых друзей, чтобы вспомнить былую службу за рюмкой...

Обалдевший поначалу от обилия хороших кабаков и житейского простора северный контингент гулял и тратил свои полярные заначки, с присущим только ему размахом. Подобным поведением отдельные «отвязные» личности давали щедрую почву для работы политотдела и партийной комиссии, позволяя командованию эскадры успешно проводить необходимую «утруску» и перестановку кадров.

«Перетасовку колоды» начали с командиров. Так из шести пришедших с Севера, троих вскоре заменили  на «балтийцев». Все это было, конечно, очень неприятно, обидно и больно для командования дивизии, возглавляемой в ту пору капитаном 1 ранга Р.А. Анохиным.  Эти козни и пертурбации он воспринимал очень болезненно, на уровне личного оскорбления.  Но его флотская грамотность, опыт, неуемный запас энергии и повседневное участие в жизни вверенного соединения, сделали свое дело. Задача, поставленная главкомом, была выполнена блестяще и в срок. Для Балтийского флота дивизия стала родным, боевым соединением, а труд ее командира, заслуженно отмечен высоким воинским званием контр-адмирал.

Пусть меня великодушно простят маститые начальники и друзья, но свои воспоминания о людях, с которыми мне довелось делить прелести службы тех лет, в форме рассказов и баек, я хочу начать с Николая Васильевича Маркова, которого все поголовно за добрый и чудаковатый характер, в дивизии и на эскадре звали просто Марконя.

Как вы уже наверное заметили, в своем творчестве я не стремился к исторической точности событий. Многие случаи из жизни и службы не то чтобы стерлись из памяти, но как-то перемешались во времени, подравнялись, перейдя в специфическую, порой не очень интересную плоскость, именуемую  в служивом народе не иначе как «рутиной». Те же случаи, которые запомнились, я стараюсь отражать по мере возможности живо, ярко и сочно, с долей флотского юмора, дабы всколыхнуть память всех служивших тогда.  Не исключено, что именно это, в конце концов, и  породит желанную истину. Подтолкнет, а еще лучше — вдохновит коллег взяться за перо и написать лучше, ярче и точнее, нежели Ваш покорный слуга.

Хворь браконьера

Весна в тот год выдалась ранней. Временами солнечной, но неизменно  холодной. Теплом погода не баловала совершенно. Наступало то особое время года, когда собачье дерьмо на газонах и клумбах перед жилыми домами подводников уже оттаяло, но уже обласканное весенним либавским солнцем, все еще не успело подсохнуть. А щука в Черной речке, тем временем,  уже стояла под берегом. Там, где еще вчера был лед. Она готовилась к нересту. В одно из воскресений офицеры дивизии решили поохотиться именно на этих щук. Есть, читатель, такой варварский способ рыбной ловли. Кому первому пришла в голову эта «блестящая» идея ― не помню, но почему-то  всем потенциальным участникам она сразу же пришлась по вкусу.

Не особо вдаваясь в терминологические дебри, рыбалка это или охота, все участники прибыли к штабу в назначенное время в резиновых сапогах с охотничьими ружьями, предусмотрительно прихватив, несколько пар   химкомплектов, не забыв, разумеется, о выпивке и закуске. Мероприятие предстояло не из легких.

Первыми же удачными выстрелами глушанули двух, почти килограммовых, щук. Стылое утро, совершенно негреющее солнце и пронизывающий ветер способствовали единодушному решению — немедленно «обмыть» удачный почин. Ха! Был бы повод, любезный читатель, а желающие его реализовать найдутся немедленно! С хохотом и шутками «раскатали» бутылку спирта на семерых, и уже спустя  полчаса, одухотворенные согревающей процедурой офицеры продолжили свой нехитрый промысел.

Подстрелив очередную щуку, за трофеем в воду полез Марконя. Полез, как медведь в посудную лавку. Почти с ходу оступился в прибрежную яму и с плеском, брызгами и характерным шумом в нее погрузился.

На мгновенье всем показалось, что студеной воды в реке не хватит и она, как в прорву уйдет в необъятные марковские резиновые штаны от химкомплекта.  Вокруг его мощной фигуры то и дело возникали крупные буруны и водовороты.

— Ну, и лихо ты Николай заполнил «среднюю»! — воскликнул Валера Татарин, комментируя сцену.

Холод обжигающим обручем моментально стянул тело Маркова в области таза, не говоря уже обо всем, что располагалось в этом тазу и несколько ниже. Николай, громко ойкнул, и под дружный хохот толпы как-то по-земноводному, не отпуская оглушенной щуки и ружья, выскользнул-таки на прошлогоднюю траву берега. Отчетливо стуча зубами, и катаясь по берегу, он лихорадочно пытался сорвать с себя резиновую защиту вместе с мокрыми брюками и флотскими ботинками на микропоре. Сцена напоминала срочную замену шкуры в «ужатнике» по весне и, откровенно забавила изрядно охмелевшую толпу натуралистов-любителей. Вскоре, Николай предстал перед коллективом в мокрых синих флотских трусах и носках. Оглядев его далеко не боевой вид, Татарин, улыбаясь, поинтересовался: «Что, Коля, так много рыбы, что без трусов и в воду уже не упасть?»

Марконя окончательно полиловел, подрагивая, как вибратор.

—Коля, может тебе что-нибудь теплое сказать? — сочувственно поинтересовался Валера.

—Да, гори ты синим пламенем, мудак! Лучше стакан «шила», налей, а то я туг задубею на хрен вконец!

Призыв был услышан немедленно, и согревающая помощь, в виде очередной порции спирта, пришла незамедлительно.

Не известно от чего больше — от холода или выпитого — Марконя быстро терял ориентацию в пространстве и времени. Его глаза сузились, а лицо синюшно-коньячного цвета лицо стало вскоре напоминать пьяного узбека «японского разлива». Это развеселило всех еще больше.

Потом дружно собирали хворост, дрова и вообще все, что могло гореть. Сообща пытались развести костер. Нужно было срочно сушить шмотки пострадавшего. Подобие костра, тем временем, сильно дымило, но не горело. За неимением естественного тепла периодически согревали  озябших, дедовским способом. При этом обильно закусывали тушенкой.

Уже в приличном подпитии кому-то пришла здравая мысль — варварскую   охоту на щук прекратить. Сказано-сделано, зато вдоволь потешились стрельбой из дробовиков по импровизированной мишени. Дурной пример подал Дама Гнатюк, ему охотно последовали и остальные, внеся в потеху свою лепту. Низколетящую цель изображал Марконин ботинок, постепенно превратившийся в решето. Хозяин осознал происходящее лишь в ходе попытки одеть его. Обильно пропитавшийся водой «ортопед» в этот момент больше походил на раздолбанную лейку или душ Шарко, обильно «писаясь» в разные стороны при каждой попытке натянуть его на ногу.

Одним словом выходной провели весело, организовано, с уловом, а главное, без возможных потерь. Однако наутро Марконя на службу не прибыл. Обеспокоенный его отсутствием на подъеме флага, замкомдива капитан 1 ранга Денисенко вызвал в кабинет нас с Гнатюком и приказал срочно съездить к нему домой — проверить все ли в порядке.

Заскочив по дороге на камбуз, набрали, на всякий случай здоровенную миску свежих котлет и через десять минут уже звонили в знакомую дверь. Послышалось старческое шарканье подводницких тапочек 45-го размера, и сиплый, очень простуженный голос Маркова неуверенно спросил: «Кто там?»

— Открывайте Марков! Прибыло твое алиби на страшном суде командира дивизии! — Смеясь выкрикнул я, подмигивая Гнатюку, бережно прижимавшему к себе «сиротских» размеров миску с котлетами.

— Ты жив старина? Или для вскрытия уже пора вызывать Ваську Цветкова (флагманский врач дивизии — В.Р.)?

На ходу оценивая страдальческий вид Маркони, я торжественно продекламировал: «Капитан, каких немало! Любит пиво и «шильцо»! И, как жопа бегемота, Коли Маркова лицо!  Марконя, я, кажется, теперь начинаю понимать сталинских судей. За твою нетрезвую рожу, Коля, сегодня можно смело давать 25 лет, без права переписки, чтоб родных не пугать. Прямо-таки  натюрморт от Сальвадора Дали. Похоже, весна в природе, после вчерашнего, резко не совпала с «весной твоей души». Чтобы побыстрее их сблизить, мы с Димкой принесли тебе горячий привет с камбуза от кулинара Белоусова! Ну, очень аппетитный! Принимай старичок! И, как говорил поэт: «Пусть солнце греет, жизнь кипит и зверским будет аппетит!»

— Вот спасибо мужики! — расчувствовался Николай, — А то жрать охота так,... что морда болит! Антонина в отъезде, приготовить поесть некогда ... А выпить-то, чего-нибудь, принесли? Пивка бы хоть..., что ли догадались?

Озаривший было его лицо мечтательный взор разбился о наши трезвые и серьезные физиономии, а в голосе сквознула безнадежность:

— Что, нет? А жаль! На сегодня это ваш первый прокол! Я вот, мужики, давно заметил, что в жизни все так хрупко, и так взаимосвязано, — просипел Василич, пытаясь придать своему небритому и опухшее лицу философское выражение. — Вот, живешь к примеру,—хочется выпить, а выпил...,—хочется жить!

После вчерашнего, от него сильно несло перегаром.

— Глубокая мысль старик! Ты часом не болен или просто жертва, собственного выхлопа, — вступил в дискуссию Дмитрий. — Мы, наверное, так и доложим комдиву.

— Вы что отцы, с ума сошли! Нет, это вчерашнее купание меня, кажется, не на шутку достало.

— Вечно, Марконя, с тобой какая-то гадость случается. То придатки застудишь, то яички перетрудишь... Видуха у тебя конечно, как у бабы перед грехопадением.   Может все-таки, врача Ваську вызвать?... Или Антонину, срочной телеграммой?

Вот тут Марконя, который, как повелось, «и похвалу, и брань  приемлет равнодушно», резко встрепенулся.

—Вы с ума-то не сходите!

Опустившись за стол, он решительно придвинул к себе миску с котлетами. Как Плюшкин, из бездонного кармана застиранного халата, он извлек «шкалик» с какой-то бесцветной жидкостью и, хитровато, по-китайски щурясь, торжественно пояснил сквозь подобие улыбки:

—Из этого пузырька я наливаю только тогда, когда уже, не верю ни одному лекарству.

Минут через пятнадцать, умяв все котлеты и выпив большую рюмку своей микстуры, он вновь принялся философствовать:

—Нормальные мужики на улице не валяются. Они валяются, дома на диване!

В подтвержденье своих слов он включил телевизор и растянулся на своем «четвероногом друге». Звук у «ящика» был выключен, а на экране, в это время свое мастерство демонстрировал симфонический оркестр. По движениям дирижера и действиям музыкантов можно было заключить, что тема близка к апогею. И уже в полудреме Марконя успел прогундосить фразу, поразившую нас глубочайшим пониманием музыкальной классики.

—А мужик-то, мужик-то как на «валторне» фигачит...!

Чему-то таинственно улыбаясь, Марконя засопел, уплывая в четвертое измерение... Характерно, что «ящик» за все это время не издал ни звука. А уже через минуту наш друг забылся в безответственном лейтенантском сне.

Убедившись в том, что процесс благополучного выздоровления набирает силу, мы, неслышно закрыв за собой дверь, убыли в часть на доклад.

Прошло с полгода. Брошенные в тот злополучный день под койку и, тут же напрочь забытые хозяином злосчастные ботинки, походили теперь на засохшие лапти. Они по-прежнему валялись под койкой наряду со старыми конспектами первоисточников, газетами и пустыми бутылками из-под пива. Заскочивший, как-то перед обедом к Марконе Гнатюк не удержался от дружеской критики:

—У тебя Марконя не командирская каюта, а гнездо удода! Чего тут только нет, хозяйственный ты наш! Ты что, ждешь в гости Дядьку с проверкой?  Так он тебе устроит, да еще и нам за компанию вставит!

Увидев наклеенную прямо на стену вырезку из журнала, он продолжал воспитывать приятеля.

—У тебя что, как у молодого матроса, эротический припадок? Ты еще баб из журналов «Работница» и «Крестьянка» расклей по переборкам!

—Нет у меня никакого припадка — обиженно засопел Николай. Что мне на голые стены смотреть, что ли?

—После обеда зайдешь, я тебе новую карту мира подарю, она твои стены украсит гораздо лучше. Макулатуры развел, словно очередной пожар готовишь. Насколько известно, у тебя в этом богатый опыт!

Он был как никогда прав. А Марконя, проглотив критику друга, засопел, закурил и поведал историю из своей холостяцкой старпомовской молодости.

О «красных петухах»

Горела как-то в заводе плавказарма. Белый ядовитый дым заполнил всю жилую палубу ПКЗ, на которой жили офицеры подводной лодки «К-93». Без изолирующих противогазов и защитной одежды на горящей палубе о тушении пожара и думать было нечего. Пластик переборок выделял очень токсичный, мелочно-белого цвета дым, который ровным толстым слоем плотного тумана стоял в метре над настилом палубы.

В дыму людей было не видно. Только наклонившись до уровня колен, в прозрачной, но ядовитой полосе, словно в кукольном театре, можно было наблюдать мечущиеся ноги «огнеборцев». Как из ваты они торчали то тут, то там. На палубе, где располагалась каюта Маркова, выгорело все, что могло гореть: обстановка кают, личные вещи офицеров… Короче говоря, все, кроме железа. Пиллерсы, державшие на креплениях койки и щиты  переборок, черными стволами торчали повсеместно, а хаотично расположенная по площади арматура каютной мебели: столов, стульев, шкафов и вешалок делали палубный пейзаж похожим на космическую свалку после грандиозного вселенского взрыва. Народ смог обследовать пожарище только когда все, что могло, сгорело, а палубу проветрили до безопасной температуры и концентрации угарного газа.

Место своей каюты, Марконя определил сразу, по сейфу, стоящему на обгоревших останках столика и раздувшейся, до абстрактных форм самодельной сорокалитровой канистре, некогда выполненной из нержавейки по спецзаказу. Эта раздутая до предела емкость для удобства «раздачи слонов» была снабжена простым водопроводным краном и сейчас возлежала, на уцелевших пружинах койки второго яруса. В ней старпом хранил запас корабельного спирта.

Все что осталось от формы одежды, находилось на нем — Марконе. Видавший виды старый, засаленный до кожаного блеска лодочный китель с грязным, как у тропического кочегара, воротничком, такие же брюки, да давно не видавшие гуталина, зато удобно разношенные по ноге и сильно стоптанные ботинки на микропоре. Это был тот наряд, в котором он ежедневно ходил на завод на лодку. Привязанность хозяина к этим  предметам униформы спасла их от всепожирающей силы огня. В этом наряде ему было комфортно, да и заводские к нему такому привыкли. В то время Николай еще был холост и невольно следовал латинскому девизу — Omnia mea mecum porto (Все свое ношу с собою). С этим он и остался, лишившись всего нажитого за годы службы в Губе Оленьей.

Открыв сейф, Николай был немало удивлен присутствием на своих штатных местах предметов, что в нем хранились. Правда, кортик лишился ножен и гулко брякал металлическими подвесками крепления к поясу по потемневшему лезвию. В обугленной коробке, из-под электробритвы «Харьков», все также, аккуратной стопкой, лежала пачка денег—5000 рублей. Такая «заначка» любившему поесть и выпить Маркову многое могла бы позволить в предстоящем отпуске. Однако стоило лишь слегка коснуться ассигнаций, как те рассыпалась в мелкие хлопья золы на глазах изумленного хозяина.

«Гуляй, Коля, и ни в чем себе не отказывай!» — С горечью в голосе пробурчал себе под нос Марконя с иронической ухмылкой.

На нижней полке, ровными каплями белого металла, застыла россыпь шинельных пуговиц, которые Николай когда-то бросил туда, так и не успев пришить к сгоревшей уже шинели. Форма сгорела совершенно новой, так и не успев украсить в предстоящем отпуске слегка полнеющую фигуру старпома. Взгляд задержался на раздувшейся от паров содержимого канистре, в которой, до пожара оставалось никак не меньше трех литров лодочного спирта. Температура привела содержимое в газообразное состояние, а сила паров раздула ёмкость, придав ей нелепую форму. Однако сосуд не лопнул от этого «стресса», швы выдержали. Просто куб превратился в шарообразную «абракадабру» с углами и нелепо торчащим краником.

Остывая, содержимое, видимо, вновь сконденсировалось, образовав непонятную, «адскую смесь». Все химические таинства творились в замкнутом пространстве, незаметно для глаз наблюдателя. О характере процессов и превращений можно было лишь догадываться, но, судя по изменившимся формам сосуда, силы в нём бушевали немалые.

После открытия винтовой пробки давление в канистре с характерным шипением сравнялось с окружающим. Марконю, осторожно понюхавшего через горловину теплое содержимое канистры, чуть не вырвало. Запах был на редкость мерзопакостный! А ведь до этого момента у него была тайная мысль с горя взять, да и пропустить «ниточку» этого «адского коктейля», чтобы снять навалившийся стресс. А тут, такой «пурген», да еще и теплый!

Немного подумав, выливать ли «новый продукт» в гальюн или нет, он решил ... не выливать!

Подходил   понедельник — единственный день недели когда, при наличии бочки спирта, на заводе, при желании, можно построить новую подводную лодку, а за неимением лучшего и этот «букет Абхазии» уйдет у работяг «на ура», поскольку головная боль одолевала большинство из них.

Магическое слово «халява» было способно парализовать даже сознательных рабочих судоремонтного гиганта, заставляя трепетно реагировать на любую бутылку и делать соответствующую «стойку». Процесс похмелья в этот суровый день недели еще никем не отменялся и числился перманентным. Марконя, как достаточно опытный военачальник, это прекрасно знал, состояние похмелья по-человечески уважал, и всячески старался помочь страждущим. Поэтому и его уважали, люди к нему тянулись, стараясь помочь, кто чем мог.

Уже утром в понедельник на месте бывшего пожарища кипела работа.

Добровольная бригада местных спецов что-то дружно пилила, варила,

устанавливала новые щиты переборок, закрашивала следы копоти, клеила  линолеум. К вечеру, почти вся палуба смотрелась практически жилой. Сдобренный обильным количеством лодочных консервов «адский коктейль» из Маркониной канистры был благополучно выпит. И что характерно, все остались не только живы, но и довольны!

Гонки по формуле — С2Н5ОН

Картошка в тот год уродилась чудесная.   Крупная, белая, при варке рассыпчатая. Проблема упиралась в доставку урожая к местам складирования и хранения, то есть в гаражи и домой. У Маркова эта проблема существовала недолго. Решительный офицер не привык мучаться  долгими размышлениями. Командир он, в конце концов, или как?! Да и какие, к черту мучения, если под рукой теперь всегда верный «ушастый» друг — «Запорожец».

За год интенсивной эксплуатации Николай освоил его не хуже чем подводную лодку, и в глубине души очень этим гордился. Надо отметить, что среди командиров, «железного коня» он приобрел одним из первых. Основная масса будущих автомобилистов стояла в очередь на «Жигули». А тут, просто и без очереди! Приезжай утром в калининградский Военторг и выбирай себе «ушастого» красавца любого окраса. А вечером, без суеты, шума и копоти, ты уже дома. Наличие собственных колёс всегда окрыляет!

Посоветовавшись с женой Антониной, он так и сделал. Поехал и остановился на желтом «ушастике»...

Обмывали покупку в гаражах. Как положено, всем коллективом дивизии. Начали у Маркони, а уж завершали в здании правления. Судя по количеству выпитого коллективом и мокрым от «шила» колесам, всем было ясно, что «конь» этот будет успешно возить хозяина вплоть до самой демобилизации. Испытания же матчасти на местности проводили всем «колхозом». Мотались на нем, то на рыбалку, то за грибами, а чаще просто на шашлыки.

Всех поражала его вместимость. Пять человек для такого монстра были далеко не пределом. На небольшие расстояния типа, в пивбар в Гробиня или на  берег Черной речки, или, к примеру, в баню или на дачу, в его утробу спокойно вползало до шести персон. Зато, когда где-нибудь на лесной песчаной дороге машина вдруг застревала, пять пар надежных рук по команде Николая  легко подхватывали «боевого коня» и без проблем несли до самого шоссе.   А тут, какая-то картошка!

«Тоже мне проблема!» — хвастливо заявил он Антонине.

Коротко посовещавшись с инженер-механиком, Марконя решительно приказал двум матросам снять правое переднее сиденье, оставленное на период огородных рейсов в казарме.  Первые два мешка урожая были загружены в салон. Один лежал на заднем сиденье, а другой — стоял на месте пассажира справа. Со стороны казалось, что это вовсе не мешок, а хозяйка — Антонина. И совершить таких рейсов Николаю пришлось не меньше пяти. Уже стемнело, когда смертельно уставший Марконя, наконец, добрался до дома. Доложив супруге, что «боевая задача» выполнена полностью, он бесхитростно намекнул, что такие вещи в приличных семьях принято отмечать. Ужин был на столе, и хозяйка была отнюдь не против. Мужик заработал все-таки. Ну, Николай и оторвался, по полной. Тем более что в тот раз все было, как никогда, в охотку!

Утром, у парадной, где Марконя на ночь бросил своего «коня», он повстречал мичмана, с которым соседствовал по лестничной клетке. Соседей он уважал, справедливо считая, что в отличие от друзей и врагов, которыми мы обзаводимся по жизни, те даются от бога. И соседи, надо сказать, отвечали ему взаимностью.  Поздоровавшись, мичман вежливо спросил:

— Николай Васильевич, ты, случайно, не в эскадру путь держишь?

— Да в неё, будь она неладна! А тебя чего, туда подбросить надо? Это мы мигом, Иваныч, не волнуйся. Тем более, что я через Воздушный мост по Варяга, до штаба вашей бригады еду. Там сейчас тачку на стоянку ставлю. Мое «железо» то сейчас в доке стоит, а экипаж у вас в 53-й казарме парится, так что по пути, Иваныч, садись в танк, не робей.

Увидев в салоне место без кресла, Иваныч недоуменно уточнил:

— Николай Васильевич, а тут почему-то «стульчак» отсутствует полностью!

— Садись сзади! — Бросил ему Марконя. Картошку вчера возил. Вот и снял временно, чтобы не мешало перевозке. — Там хоть и пыльно, после картошки, зато ноги сможешь свободно вытянуть. Все не пешком на службу топать!

Иван Иванович Шкинев — один из лучших старшин команд радиотелеграфистов, был, как всегда чист, аккуратен и по-флотски подтянут. Среди  ветеранов соединения он в первую очередь этим и отличался, а тут, вдруг попал в маленький «овощной сарай», с характерными запахами свежевыкопанных корнеплодов и земли-матушки. Своим недолгим присутствием в салоне порядком загаженного «запорожца», где запахи картофельных полей легко перехватывали дыхание, мичман почти вытеснил их утонченным ароматом фирменного одеколона «Рижанин», которым пользовался ежеутренне после бритья. Марконя, правда, этого не только не оценил, но и не заметил. После вчерашнего, как говорили у сухопутчиков, «в его р-о-т-е было плохо», а посему, окружающее воспринималось не вполне адекватно. Усадив мичмана на свободное от картофельного мешка кресло, Николай стартовал.

Шкинев мгновенно перепачкался, но еще раньше сообразил, что Марков на приличном отходняке, однако вида тактично подавать не стал. Сам, в конце концов, напросился.

Расстояние до Воздушного моста автомобиль пролетел ласточкой. Причиной для снижения скорости послужил шлагбаум у моста и «лежачий полицейский», впервые примененный ГАИ  именно там. Не в силах скрыть своего восхищения мастерством управления, Иван Иванович, размазывая пыль по влажному лицу, с придыханием успел вымолвить: «Ну, ты Василич и Шумахер! Прямо газ до отказа и скорости все сразу! И не груженый? Представляю, как ты вчера вез свою картошку!»

Улицу Крейсера Варяга прошли по графику, однако с небольшим происшествием. Перед самым Подплавом, там, где начиналась историческая аллея вековых каштанов, дорога делала поворот влево на 90 градусов. Водители, зная это, уменьшали скорость, тормозили. Марконя же решил пройти коварный поворот, как обычно, не снижая скорости и, представьте себе, прошел. Правда, в салоне случилось нечто необыкновенное. Безумная инерция сорвала седого как лунь Ивана Ивановича с заднего сиденья словно картофельный мешок. Воспаряя мухой в пространстве, он, беспрепятственно проследовал салон «запорожца» в позе бегущего египтянина до самого лобового стекла,  успев отчаянно выкрикнуть: «Ну, ты Василич, блин даешь! Я же в твоей тачке двигаюсь, как понос на повороте!»

С этими словами мичман успешно высадил головой лобовое стекло, через амбразуру которого и вывалился на крышку багажника, лихо притормозившего автомобиля. При этом его лицо необъяснимо по-детски всхлипывало, чему-то улыбаясь, а руки машинально размазывали белым накрахмаленным чехлом форменной фуражки сопли картофельной грязи. Рабочий день начинался весело!

А вскоре Маркову прилепили сразу две клички—«Шумахер на желтом болиде» и «Чемпион гонки по формуле С2Н5ОН». Понимая, что обе вполне заслужены, любой прохожий, выходя на трассу имени легендарного крейсера «Варяг», пугливо озирался — а ну как выскочит Марконин «болид»!

2004 г.

Часть 3. Морской компот

Предновогодние встречи

Приближалось католическое рождество. Переполненный предпраздничной  информацией эфир вещал шифровками, а иногда и открытым текстом о том, где и как  собирается отмечать этот праздник «вероятный  противник». Результаты радиоперехватов  командир группы ОСНАЗ (радиоразведки) обстоятельно докладывал командиру ПЛ и  старшему на походе — начальнику штаба бригады.

Восхищал и отчасти  веселил тот факт, что к Рождеству почти вся «армада»  кораблей и судов «вероятного противника», решавшая задачи в море, загонялась своим командованием в ближайшие цивилизованные порты и базы НАТО для того, чтобы моряки, заблаговременно вызвав самолетом родных и близких, могли  встретить любимый праздник в привычной и  комфортной обстановке, по-семейному.

В перехваченной информации корабли почти всегда, помимо своего места, курса,   скорости и расчетного времени прибытия к месту назначения, «кишкой» передавали заявку с указанием названий отелей и ресторанов, где личный состав хотел бы на столько-то персон снять номера или заказать столики. В отдельных  случаях перечислялось и меню, но только у тех, чьи  корабли приходили в порт «впритык» к празднику.

Мысленно, а порой и вслух, оценивая информацию с долей скрытого восхищения и недоумения, мы говорили: «Во, дают! Во, разлагаются, капиталисты! Ну, прямо с жиру  бесятся!»

В один из  «опорных» сеансов связи радисты подводной лодки  получили информацию от штаба управления, что через район нашего патрулирования   ожидается проход атомных подводных лодок «вероятного противника». Указывались возможные даты появления «вражеских» субмарин, с обнаружением которых надлежало  срочно докладывать на командный пункт.

Хорошо удифферентованная подводная лодка совершенно без хода держала глубину 40 метров. Даже не верилось, что в Атлантике, в этой фантастической массе воды, когда под килем глубина не один километр, именно в нашем районе  присутствует «жидкий  грунт» — слой воды, отличающийся  от  окружающей  водной  массы температурой, соленостью и плотностью. Это давало сильную  экономию электроэнергии, а главное, — почти абсолютную скрытность.

Была ночь, когда акустик обнаружил шум винтов и классифицировал его как работу турбины АПЛ. Командир отдыхал в каюте, а в центральном посту находился НШ по  прозвищу Слон.

Это был своеобразный человек. Большим авторитетом у командования  дивизии он не пользовался, так как имел небольшой опыт автономных плаваний. Сделал свою  командирскую карьеру на «лягушке» — кургузой дизельной ПЛ проекта 665 с 4-мя крылатыми ракетами  в рубке. Никогда дальше Балтики она не ходила и использовалась главным образом в качестве «цели» для отработки противолодочных сил флота. Даже на массовые флотские мероприятия и учения она привлекались в последнюю очередь.

Слон был послан в «автономку», так сказать, «для порядка».  Чувствуя  себя в походе лишним, он сам определил себе время  вахты и, в основном, был занят чтением художественной литературы, которой его в изобилии снабдил молодой корабельный замполит,  уже понявший неписанную истину: «Чем бы начальство  ни тешилось, лишь бы в корабельные дела не совалось».

С обнаружением и классификацией цели Слон объявил «боевую тревогу» и дал  команду на моторы в надежде изменить курс, так как пеленг на цель не менялся. Влетевший в центральный пост командир сходу оценил ситуацию и, получив нужные доклады, застопорил ход.

Это, в свою очередь, вызвало недоуменный взгляд и вопрос НШ:

— Командир,  ведь ситуация сближения…

— Товарищ капитан 1 ранга, если вы считаете, что я  как командир недостаточно активно в этой ситуации провожу маневр расхождения с «целью», можете  сделать запись в   вахтенный журнал и вступить в командование кораблем.

В этот момент акустик доложил, что пеленг на цель очень медленно начал меняться  вправо. НШ, покраснев и слегка вспотев, ничего на предложение командира не ответил и  продолжал тихо сидеть у торпедного автомата стрельбы, нервно теребя в руках очередной  детектив.

Шум нарастал, цель приближалась быстро. Прибывший по тревоге в первый отсек  командир  БЧ-3  лейтенант  Боб Падеус,  по  прозвищу  Дон  Пофигейрос,  на  вопрос  «жителей»  отсека,  что  произошло и почему  объявлена  тревога,  с  видом профессора   пояснил,  что  акустики   обнаружили   американский   атомоход,  который,  того  и  гляди,  нас  обнаружит, а  пока  идет  на  сближение. Новость  была   воспринята  матросами как   информация  газеты «Правда».  Тишина  1-го  отсека  и  отсутствие  работающих  механизмов  очень  скоро  позволили  морякам  различить  нарастающий гул. Супостат стремительно приближался. Как  бы  в  подтверждение  своего  сообщения,   непонятно  от  чего   повеселевший  минер,  ведя  ухом  и  тыча  пальцем  в  направлении  нарастающего  шума,  торжественно   изрек:

— Слышите?  Летит  Тунгус   Метеоритович!

— Кто лэтыт? Какой Мэтеоритович? — с кавказским акцентом спросил ничего не  понимающий  молодой торпедист  Маркарян.

— Кто лэтыт, кто лэтыт, — передразнил подчиненного  минер. — Какой-то  ты  у  меня   не начитанный. Ладно, спишем это на твое дурное воспитание. Чего, совсем  глухой?  Атомоход «летит», неужели не слышишь? Вот  бы  ему  сейчас в борт засадить! — мечтательно  заключил он,  ласково оглядев зеленоватые «чушки» стеллажных торпед.

В  4-ом отсеке происходящее живо обсуждали командир группы движения старшие лейтенанты Жук и Есин, корабельный врач, известный команде по прозвищу Аспирин. К ним вскоре присоединился пробегавший  по тревоге из  кормы  в ЦП  замполит  капитан-лейтенант  Горин.

— Что там стряслось, док? Я слышал, вроде моторами ход давали? — поинтересовался  замполит.

— Товарищ  капитан-лейтенант, вы, очевидно, знаете, что я скромный  мастер  резни  по телу, а не профессор Мориарти, и всего знать не могу, — с достоинством  хозяина отсека заявил заму немногословный врач.

Он хоть и был корабельным парторгом, но зама недолюбливал, и тот об этом догадывался.

Командир группы, мчавшийся по тревоге из «центрального» в 6-ой, со  смехом  продекламировал: «К нам приперся Дед Мороз, он подарочки принес… Если серьезно, то акустики вроде бы атомоход «штатовский» обнаружили, а Слон решил нас демаскировать, моторами  стал работать. Командир не дал, вовремя  прибыл в Центральный».

Войдя в ЦП и пытаясь вникнуть в ситуацию, зам, как бедный родственник топтался между командиром, стоявшим у «каштана» и уже заметно вспотевшим и насуплено-молчавшим  НШ,  продолжавшим  нервно  теребить  библиотечную  книжку.

Шум идущего практически контркурсом атомохода был уже отчетливо слышен во всех отсеках. ГКП работал четко, и через минуту командир получил от старпома итоговый доклад,  подтверждавший  контакт с АПЛ ВМС США, следующей со скоростью 20 узлов курсом на приемный буй  военно-морской базы Холи Лох.  Штурман  уточнил, что, двигаясь заданными курсом и скоростью, наша лодка разойдется с целью через пять минут на дистанции 1,5-2 кабельтова.

Забортный шум продолжал усиливаться. Вместе с ним росло и напряжение в ЦП. Слон  уже громко кряхтел и ерзал задом по трубопроводу, выражая тем самым недовольство и несогласие с действиями командира, однако предпочитал в них не вмешиваться. Делать запись в вахтенном  журнале и брать на себя командование он также не спешил. В глубине души он чувствовал, что все закончится благополучно, но ведь это риск.  А вдруг атомоход тоже идет на глубине 30 метров? В душу заползали сомнение и страх. Все вместе действовало как хорошее слабительное, заставляя урчать содержимое живота и холодеть спину.  Первым, чьи нервы не выдержали, стал замполит. Он невпопад спросил у командира, как бы предлагая:

— А может отвернем?

На что командир  спокойно, тихо, но отчетливо пояснил:

— Зам не стремись туда, откуда родился. Знаешь, как отвечают в Одессе на вопрос, отчего умер покойный? — «Слишком был беспокойный!». Народная мудрость утверждает, что когда у человека есть выбор, он начинает метаться. Так что не надо ни метаний, ни рыданий!

Так ничего и не поняв, зам подтвердил это очередным вопросом:

— А может гидролокатором в целях безопасности поработаем?...

— Мы с тобой на разных языках говорим, как баран с воротами. В чем же тут твоя  хваленая скрытность заключается? Уж тут ОН точно нас заложит, и начнется предновогодняя свистопляска! Ведь мы тут в «НАТО сидим по самые НИДЕРЛАНДЫ». И помощи  ждать будет не от кого. Так, что «тише едешь — дальше кукиш».

В это время акустик доложил, что пеленг на цель изменился на 180 градусов. Да  и в ЦП это наблюдалось вполне натурально. Доклад акустика известил, что интенсивность шума цели начала уменьшаться. По приказанию командира была произведена и отмечена в вахтенном журнале учебная атака обнаруженного атомохода. Пока готовились к всплытию  под перископ, на глубине 30 метров подводную лодку сильно качнуло с борта на борт. Все говорило о том, что атомоход прошел очень близко. Быстро всплыв под перископ и визуально убедившись в отсутствии надводных целей в  районе, командир приказал передать на КП управления радио об обнаружении и учебной  атаке АПЛ вероятного противника. Все сложилось удачно, «победителей  не судят», а в военное время это смело можно было бы назвать «боевой  удачей». Помня,  что держать внутри себя положительные эмоции также вредно, как и отрицательные,  командир по «каштану» оповестил экипаж о несомненном успехе, поблагодарил людей за службу и пожелал  успешного окончания боевой службы.

После этого началась подготовка отсеков к предстоящему  новому году, который экипажу было суждено встретить в море.

На завтраке замполит, чувствуя свой «прокол» и, желая хоть как-то  реабилитироваться, задал командиру вопрос:

— Как можно и нужно отличать понятия «осторожность» и «трусость»?

Уловив «подвох», командир, улыбаясь, ответил прямо и просто:

— Если боимся мы, то это — осторожность, а если другие — то трусость.

— Ну, с атомоходом все ясно, — не унимался  замполит, — а вот если бы мы встретили  айсберг? Что бы тогда было?

— Да, ничего, — допивая чай, ответил командир, — айсберг бы просто поплыл дальше. А  вообще-то в этих широтах их, слава Богу, нет. Не дотягивают, тают.

Новый год встретили через неделю в море, взяв курс на родную Балтику.

Зимняя  Балтика, чтобы не расслаблялись, «обласкала» своих  приличным штормом. Но ей простили и это. Высвечивалась реальная  перспектива  встретить  русское Рождество в семейном  кругу семьи, правда, для этого надо было вовремя вырваться из объятий начальства, уже готовившегося к встрече героев…

Январь 2004 г.

Санкт-Петербург

Глубоководное погружение

В августе подводная лодка пришла на Северный флот на ракетную стрельбу. Ошвартовались и выгрузили ракеты на РТБ в Гаджиево.

Готовность корабля к стрельбе проверял штаб Северного флота. Комиссия выявила, что срок прохождения кораблем глубоководного погружения истекает как раз в период проведения упражнения. Вопрос конечно щекотливый, спорный. Но нам популярно объяснили, что принимать гостей с Балтики, конечно приятно, но рисковать, и брать на себя ответственность за чужое «железо», Северный флот вовсе не собирается. Ведь глубина — страшная сила!!!

Дружба дружбой, а табачок каждый курит свой.

Рекомендовали командованию подводной лодки спланировать полигон и, без липшей суеты, пройти глубоководное погружение здесь, на Севере, пока есть время, и сроки вполне позволяют. Так и порешили.

Оформили и утвердили нужные документы и утром, в утвержденную флотом дату, сделав приготовление, вышли в полигон.

Погода выдалась спокойная. Силы обеспечения прибыли своевременно.

Пользуясь случаем, люди в отсеках лодки готовились к предстоящему мероприятию по своему: снимали плафоны, смазывали тавотом кувалды, подготавливали «реквизит» к ритуалу посвящения молодежи в подводники.

Погружение на рабочую глубину шло, как и положено, этапами, с временными задержками лодки на определенных горизонтах глубин.

Проверялись механизмы и забортная арматура. Замечаний практически не было.

Глубиномер центрального поста уже показывал горизонт 260 м. «Контрольные» нитки, растянутые матросами между шпангоутами, основательно провисли. Они являли собой кустарный индикатор той страшной силы забортного давления, с которой море в этот момент сжимало корпус погруженного в его пучину корабля.

До предельной глубины погружения оставалось совсем немного, когда боцман Хмара, сидевший на горизонтальных рулях, тревожно, но не создавая паники, очень тихо доложил командиру:

— Товарищ командир! Кажется, ЧП случилось... — В чем дело боцман? Чего ты несешь, какое на хрен ЧП?

— Да, шинель я на мостике оставил, на вешалке в рубке...

— Ну, что же, оставил и оставил, — спокойно отреагировал командир. — Новую сошьешь. Чего теперь из-за барахла задницу рвать? Считай, что твою шинель дед с трезубцем уже битых два часа носит. Думаю, она ему пришлась впору. Ты ведь мужик крупный.

— Да мне не до шуток, товарищ командир. Там в кармане остался бумажник, а в нем... партбилет.

— Три мотора вперед — полный! Всплывать на перископную глубину! — отдал команду командир.

— Ну, ты, боцман, и — жопа с ушами. Повесит тебя парткомиссия за яйца, как общеизвестное домашнее животное. А для корабельной парторганизации, по сценарию начпо, политотдел «отснимет» первый Советский фильм ужасов под звучным названием «УТРАТА ПАРТИЙЦА», с тобой в главной роли. Так что жди «Оскара»! Ну, а мы с замом в массовке попотеем за «Оскара» в ролях второго плана…

Отдраив верхний рубочный люк, еще с трапа командир заметил висящую в ограждении рубки шинель и облегченно вздохнул полной грудью.

С боцманской шинели обильными струями стекала вода. Помимо нее на мостике, прямо на посту управления вертикальным рулем лежала раздутая давлением большая черная рыбина, отдаленно походившая на мяч. Она беспомощно шевелила небольшим ротиком и судорожно крутила маленькими плавниками, как бы предпринимая немыслимо-отчаянную попытку снова перекочевать в родную стихию. Командир поддел скользкую тушу сапогом и, прилагая немалое усилие, столкнул ее с трапа, ведущего в надстройку.

Падение рыбины вниз сопровождалось хлюпающе-чавкающими звуками и обильно бьющими из туши струями воды, похожими на фонтаны из переполненной гигантской медицинской перчатки, от которой вдруг отрезали несколько пальцев.

— Боцмана наверх! — прокричал командир в открытый люк и поднялся на свой порожек.

Появился боцман с выражением маски предсмертной судороги на лице. Похоже, он в деталях уже представил и пережил все то, что предсказал ему перед всплытием командир. Увидев сиротливо висящую на крючке шинель, он бессильно осел на комингс люка, так до конца и не поднявшись наверх.

— Ну, что расселся, как дома в клозете, давай-ка, шевели штанами. Я жду твоего доклада. И не дай тебе бог...

Трясущимися руками боцман извлек бумажник, из которого торчали мокрые корочки партбилета.

— Везет тебе, Хмара! От такой беды ушел!

Но радоваться было еще рано. Удивительное началось сразу, как только боцман открыл документ.

Погруженный на глубину более двухсот метров, он был настолько сжат давлением воды, что внутри оказался совершенно сухим. Замокли только корочки и торец красной книжечки. Зато вместо фотографии на него смотрела цветная мордочка орангутанга. Каким-то злоумышленником его «портрет» был аккуратно вырезан из старого учебника зоологии и приклеен поверх снимка хозяина.

— Похоже, что примат удачно ушел с прикормленных мест и стал мичманом на флоте, — тихо смеясь, подметил командир. — Хорошо, что рожу орангутанга приклеили, а не задницу гамадрила. Сейчас ты, вообще-то, на задницу больше смахиваешь. Везет же тебе, Хмара, как утопленнику!

Глубоководное погружение корабль прошел успешно, ракетную стрельбу отстрелял хорошо, попали почти что в «кол». Через десять дней их встречала милая сердцу Либава.

А коммуниста Хмару ждал партийный фитиль за халатность. Партия такого не прощала.

1 апреля 2004 г.

Ракетная грыжа

Согласно приказу сверху, средняя торпедная подводная лодка проекта 613 «C-229» была поставлена в завод на модернизацию. На флоте осваивали первые баллистические ракеты морского базирования и, чтобы начать стартовые испытания нового оружия в условиях моря, решили в дизельную ПЛ вмонтировать ракетную шахту. Ну и врезали в районе рубки, сразу за выдвижными устройствами. Это «хирургическое» вмешательство, естественно, значительно изменило привычные обводы корабля.

Цилиндр ракетной шахты выступал над рубкой почти на метр, ну, а в подводной части — труба торчала почти на  4 метра. Идея сего прожекта держалась в секрете, но с легкой руки рабочего класса лодку немедленно окрестили  «ракетной грыжей». Прозвище настолько прочно привязалось к «железу», что, по прибытии к новому месту базирования в Феодосию, теперь уже «С-229Р» ни для кого уже секрета не составляло. И сопровождало оно корабль до самого конца.

Надо сказать, что новое для ВМФ ракетное оружие, как крылатое, так и баллистическое, изначально  «привязывали», испытывали, а впоследствии и использовали с дизельных подводных лодок. Это, в свою очередь, породило массу новых проектов с экзотическими, порой удачными, а порой и весьма нелепыми формами, которым народ сходу клеил не менее экзотические названия, типа: «ракетный трактор», «раскладушка», «ракетно-ядерный забор» или, того хлеще, «гидродинамический урод».

Новые формы и измененные обводы резко влияли на тактико-технические характеристики кораблей и привычные гидродинамические свойства, способствуя появлению в среде подводного люда самых разнообразных, порой и обидных для «железа» прозвищ.

Вот и «С-229Р», единственная в своем роде, стала — «ракетной грыжей». Сильно выступающая под водой часть корпуса, напрочь исключала для корабля решение каких-либо задач, помимо испытательно-стартовых. Ракета загружалась, подводная лодка выходила в полигон и стреляла этой «ракетой», которая, пролетев 1-1,5 км,  падала в море. Ее подцеплял торпедолов и буксировал в базу. В период пуска ученые-специалисты с помощью приборов снимали стартовые показатели, производя нужный анализ. Так происходило довольно часто, не менее одного раза в неделю, а бывало и чаще.

Экипаж на корабле был штатным и прозвище, которое «приклеилось» к кораблю, в той или иной мере некоей тенью легло на плечи каждого.

Пожалуй, меньше всего оно затронуло командира.  Капитан 3 ранга Заборцев — строгий, грамотный и вдумчивый офицер, к прозвищу своего корабля относился философски и не обижался. Что касается «тени», то на него она не могла лечь по определению. Командир — это свято. Зато когда он делал разнос кому-то из нерадивых подчиненных, слышавшие его громкий, зычный голос офицеры, делясь впечатлениями, тихо говорили:

— Опять Матвеич кого-то одевает на «грыжу».

Старпому, капитан-лейтенанту Филину, доставалось гораздо больше. По своей должности ему частенько приходилось наведываться в штаб бригады, и нередко командир бригады или  начальник штаба, далеко не всегда довольные его организаторской деятельностью, обидно выговаривали: «Опять вы, Филин, «грыжей думали»!

А зама и вовсе в народе за глаза звали — наша «лысая политическая грыжа». Но, пожалуй, больше всего по этой щекотливой теме приходилось распространяться корабельному доктору, к которому часто обращались молодые, «зеленые» матросы, которых интересовало, что же такое на самом деле грыжа, от чего она бывает и чем отличается, к примеру, от геморроя.

Док, не спеша, доходчиво и профессионально, объяснял любопытствующим, что такое грыжа, от чего и какого вида она случается, и что грыжа с геморроем качественно разные болезни и принадлежат разным частям бренного человеческого тела. После таких просветительных бесед народ удовлетворенно расходился по боевым постам, понимая, что попали служить именно туда, куда надо.

Как-то в штаб бригады поступило боевое распоряжение, которым подводной лодке «С-229Р» ставилась задача испытать новый автономный паек, придуманный ученым. Для его утверждения  главкомом недоставало лишь практического испытания на людях.

Согласно распоряжению в море выходить было не надо, но стоянка в базе летом, когда корпус лодки безумно нагревается, без кондиционеров, с полным экипажем, безвылазно в течение месяца, в голове укладывалось с трудом.

Автономный паек был получен и загружен в провизионку, комплектность проверена и засвидетельствована актом. В день «отхода» прибыл представитель штаба флота. Построен и проверен личный состав, НШ бригады зачитал приказ, и под бдительным оком проверяющего экипаж спустился в корпус. Люки закрыли, опечатали, и «С-229Р» начала «эксперимент».

Самое трудным в этом «плавании» было решение таких серьезных вопросов, как и чем занять личный состав и каким экологически чистым образом избавляться от стремительно скапливающегося мусора.

Проверяющие, казалось, сделали все, чтобы условия эксперимента были приближены к «боевым», но они не учли одного — в ракетной шахте не было верхней крышки. Вместо нее был предусмотрен брезент, а ракетная шахта в 4-ом отсеке имела технологический лаз.

Стоять в базе, видеть всех и вся в перископ и по расписанию «переводить добро автономного пайка на дерьмо» оказалось делом  далеко не простым. Ежедневный соблазн сходить в «самоход» как червячок грыз офицеров все ощутимее. Первым «прокололся» замполит. Как бывший механик он живо интересовался  устройством «железа», на котором протекала его служба. И представлял все практически.

«Мне бы в политотдел?» — как-то заикнулся он командиру. За что и был командиром по-дружески «надет на грыжу».

Намеки от офицеров на возможные «тайные» сходы с корабля пошли уже где-то через неделю после убытия в «автономку», и командир в тиши своей тесной каюты порой ловил себя на мысли, что продумывает такой вариант...на крайний случай. На эти мысли его толкал усиливающийся запах отходов и мусора, количество которого росло с каждым днем. Однако

на очередном совещании офицерского состава командир решительно отсек все попытки «страждущих» незаметно сходить на берег под личным или служебным предлогом. Впрочем, до одного совершенно непредвиденного случая.

У старпома внезапно заболел сын, и его госпитализировали. Расстроенная и перепуганная случившимся жена прибежала за помощью в часть. Каково же было ее удивление, когда дежурный по штабу открыл ей «военную тайну», что лодка никуда не уходила и находится в базе. А для пущей убедительности отвел ее на корпус, где она с мостика через переговорную трубу пообщалась с мужем.

Настало время принимать окончательное решение и командиру. Он долго о чем-то разговаривал со старпомом наедине в своей каюте, и в конце концов старпом получил «добро» сойти на берег. Вопрос был сдвинут с мертвой точки, и по отсекам оживленно, вполголоса все начали обсуждать внезапно изменившуюся ситуацию. Вернулся старпом через сутки веселый и довольный. Кризис болезни сына миновал, тому стало лучше, он пошел на поправку. С собой старпом принес фруктов, зелени и бутылку пива для командира. Принесенные им «разведданные» говорили, что лодкой на данный момент никто не интересуется. И, если решать возникающие жизненные проблемы «тихо», то сделать это не так уж сложно. Срочно созвали совещание, и ближайшей ночью мусор был благополучно и организованно доставлен на помойку. Руководили мероприятием старпом с замполитом. С окончанием работ вдоволь накурившийся и заметно повеселевший личный состав вернулся в прочный корпус. Обходя убранную и чистую подводную лодку, командир удовлетворенно сказал старпому с замом: «Ну, вот и славно, а то сидели в дерьме, как в крепости. Больше такого бардака допускать нельзя, а то и до заразы какой-нибудь недалеко».

В течение недели составили и отработали практически график схода с корабля. К концу «героического» эксперимента офицеры чаще ночевали дома, чем в прочном корпусе, а замполит мог не только посещать политотдел, но и организовал ежедневное посещение пляжа группами личного состава во главе со старшими. Народ все правильно оценил, был благодарен, исполнителен и дисциплинирован.

За сутки до мнимого «возвращения» все было дружно приведено в исходное образцовое состояние. Матросы постирались, помылись, постриглись.

Прибывшие «встречать» подводную лодку проверяющие офицеры и штаба флота были немало удивлены подтянутым, а, главное, непривычно  загорелым,  внешним видом «автономщиков», казавшимся абсолютно неизмученными. Лишних вопросов никто не задавал, поскольку с задачей экипаж справился. Оценка была высокой. После доклада командиром результатов эксперимента командование приказало подать списки на поощрение наиболее отличившихся приказом главнокомандующего.

Успешно испытанный новый автономный паек для подводных лодок ВМФ был Главкомом утвержден и принят на вооружение .

27 декабря 2003 г.

Козлиное решение

Красив крымский лес летом, а по осени — в особенности. Поистине золотая пора в благодатном крае. Очень подходящее время для проведения всевозможных проверок и инспекций. В общем, Черноморский флот ждал приезда главнокомандующего, готовились к проверке. Горшков в это время года приезжал  сюда почти ежегодно. Не столько с проверкой, сколько развеяться, отдохнуть. Но, как в таких случаях говорят, чем черт не шутит. Не так страшен главком, как его свита. «Чертенят» он с собой брал много. Короче, готовились к таким приездам всегда по полной схеме. Провели ряд совещаний на разных уровнях, поставили задачи, начали белить и «вылизывать» и без того чистые территории, корабли, казармы, проводить строевые смотры личного состава.

Схема, отработанная годами, вновь вступила в действие. Зная о главкомовской страсти к охоте, командование своевременно приступило к подготовке, поручив это ответственное дело подводникам. На береговой базе подплава для таких случаев всегда был соответствующий «резерв» сил и средств. И люди подобраны опытные.

Командир дивизии вызвал НШ и приказал на 11.00  в конференц-зале собрать совещание. Состав участников был определен конкретно и строго соответствовал планируемому мероприятию.

Дежурно-вахтенной службой были оповещены и бывшие мичмана-ветераны Кузьмич и Савельич. Так ласково, с теплотой и заслуженной любовью, называли на соединении двух ветеранов, прослуживших на кораблях соединения всю свою сознательную жизнь, повидавших войну, имевших боевые награды и как близнецы-братья похожих друг на друга. Последние годы они «служили» на подсобном хозяйстве бербазы, выращивая для дивизии свиное поголовье и выполняя «особо-важные» поручения начальства. Потому  что в округе их знали и могли они практически все.

На вид одного роста, с одинаковыми фигурами, косой саженью в плечах, с косым циркулем в ногах, с ногами похожими на руки и руками, напоминающими грабли, они, казалось, сохранили физическую силу молодости и являли собой железную смычку подплава с близлежащими колхозами, охотхозяйствами и рыбсовхозами. То есть представляли категорию людей «незаменимых», не раз выручавших командование своими надежными связями.

Приказ НШ застал их на рабочем месте. Утро было в самом разгаре. Веселое хрюканье и повизгивание, доносящееся из отделения молодняка красноречиво говорило, что «подчиненные» уже готовы к очередному приему пищи.

На столе подсобки красовалась куча крупных, сочных помидор и зелени. Свежий хлеб и две полиэтиленовые канистры с продукцией соседнего совхоза «Золотая Балка» логически завершали продуктовое «изобилие» и подтверждали готовность хозяев подкрепиться, чем бог послал. Стаканы,  смоченные вином, оповещали, что проба уже снята, а красновато-загорелые лица подтверждали  его незаурядное качество.

Форма одежды не стесняла движений, отвечая погоде и обстановке. Необъятные флотские трусы, кирзовые сапоги на босу ногу и подводницкие пилотки были как нельзя кстати. Татуировки на различных частях тела информировали непосвященных о беспредельной, еще юношеской, любви хозяев к Севастополю, Одессе, морю и Черноморскому флоту.

Приказ прибыть в назначенное время в штаб, на совещание, их нисколько не смутил. Времени до начала было предостаточно и Савельич, взяв канистру, налил по полстакана вина и обыденно произнес:

— Давай, Кузьмич, за успех дела, чтобы трагедь не вышла.

Не спеша выпили, закусили и стали собираться.

Совещание началось вовремя. На нем НШ поставил задачи, уточнил сроки, определил расстановку сил. Каждый  участник  уяснил свой маневр.

Главная «цель» — козёл, по договоренности с егерями охотхозяйства, был отловлен на следующий же день, о чем Савельич не без гордости доложил начальству.

Экземпляр, надо заметить, попался выдающийся и по размерам, и по окрасу. Самец с внушительными рогами был просто великолепен, присутствующие не переставали восхищаться. Довольно быстро организовали репетицию на местности. Козла, естественно,  не выпускали, и держали в клетке. Рисковать никто не собирался, да и не имел, на кону стояла честь коллектива.

Для правдивости воплощения сценария творцы исходили из принципа, что обман в жизни должен быть также естественен и эффективен, как в природе скорость и сила. Рисковать было просто нельзя.

Наконец настал, как говорится, день «Д». Еще с вечера в охотничий домик начали завозить все, что сопутствовало застолью после удачной охоты. Накрывались столы, строго выдерживалась сервировка. И вот наступил момент, когда стало ясно, что не хватает только главного — жертвы.

Утром на трех «волгах» прибыл Главком со свитой. В лесу его встречали комдив, начальник ОУС, начальник охотхозяйства и человек пять ответственных офицеров штаба флота во главе с НШ флота.

Ответственное мероприятие не может протекать бесконтрольно. Адьютант проворно обеспечил выход главкома из машины и тут же извлек из багажника кожаный ружейный чехол, выполненный в форме удлиненного чемоданчика. Приветливо поздоровавшись с присутствующими, Главком  головой по сторонам,  как бы оценивая местность, не спеша снял и протер платком очки, а уже затем подошел к предусмотрительно раскрытому чехлу. Ружье он собирал всегда сам. Это был штучный, богато инкрустированный «зауэр» с превосходной оптикой. Не спеша закончив сборку, он вскинул ружье по-охотничьи к плечу и проверил оптику по верхушкам сосен.

Вскоре Главком уже стоял «на номере», метрах в ста от хоронившихся в лесной чаще  Кузьмича и Савельича. Изрядно вспотевшие мичмана из последних сил удерживали извлеченного из клетки «виновника торжества».

Козел, почуяв неладное,  пытался вырваться, но безуспешно. Метрах в пяти стоял офицер-связист с рацией и в наушниках. Полуоткрытый рот и отрешенный взгляд говорили о том, что он заинструктирован насмерть и ожидает исполнительную команду с минуты на минуту. Мичмана, тихо матерясь, продолжали отплясывать «ритуальный танец козла», придерживая оного за рога, шею и другие части тела.

Долгожданный сигнал пришел как всегда внезапно. На мгновение глаза лейтенанта «остекленели», затем он принял позу человека, несанкционированно писающего себе в ботинки и заорал аварийным голосом:

— Мужики, отпускай !!!...

Кузьмич с Савельичем враз отскочили в разные стороны. Освободившаяся жертва, как бы не веря наступившей свободе, на секунду замерла, но, получив пинок в зад безразмерным подводницким сапогом Савельича, рванулась с места, однако ошиблась направлением. Очередная сцена на мгновение напомнила картину Репина «Не ждали». Выйдя из секундного ступора, мичмана, как куклы на веревочках, задергались, затопали на месте ногами, и в бурном потоке  ненормативной речи «расставили» в соответствующую очередь всех возможных родственников бедного козла. Общий смысл выданной ими информации указывал последнему требуемый курс.

Козел описал дугу и, поражая присутствующих своей понятливостью, действительно изменил направление, побежал в сторону главкома, вскоре исчезнув в мелколесье.

Все застыли на месте, одеревенев с вытянутыми шеями и открытыми ртами. Казалось, все «пили ушами воздух» в ожидании звука выстрела. В глазах присутствовавших читался единственный вопрос-сомнение, как у подводников, выпустивших торпеду по врагу — «неужели мимо!?»

И тут раздался долгожданный выстрел. Главком действительно стрелял хорошо. Не зря охота была его любимым хобби. Ему хватило одного патрона.

До охотничьего домика убитого козла на шесте несли все те же Кузьмич и Савельич,  которые,  изображая загонщиков, тут же вышли из леса с улыбками на ширину приклада. Чувствовалось, что за себя они радовались не меньше, чем за удачу главнокомандующего. Состояние их души на тот момент было выражено одним словом, произнесенным потирающим руки Кузьмичем:

«Ну, писец!»

Пока публика собиралась к столу, специалисты быстро освежевали тушу, и умелый кок быстро приготовил жаркое из печени. Голова трофея с рогами красовалась на блюде, украшенная сосновыми ветками.

Незаметно подошло время первого тоста. Кто-то из «рвущихся» и безусловно перспективных капитанов 1-го ранга поднял рюмку и произнес:

— За соколиный глаз и твердую руку нашего главнокомандующего! Главком,  морщась, остановил его жестом руки и, по-стариковски причмокивая, вымолвил:

— Ладно, ладно, не надо лишних слов. Я  прекрасно слышал, как ваш козел принимал решение.

25 ноября 2003 г.

г. Санкт-Петербург

Новостройка

Дежурным по кронштадтской бригаде новостроящихся лодок стоял командир подводной лодки 613-го проекта капитан 3 ранга Геннадий Кедров. Стоял погожий осенний день. Будущие «морские волки» занимались материальной частью новеньких кораблей: изучали оборудование и вооружение, получали и комплектовали ЗИП, отрабатывали повседневную организацию, готовя подводные лодки к службе в составе соединений всех флотов ВМФ. Ощущалась острая нехватка мичманов. Их набирали на действующем флоте, ну, а если в руки «мобистов» попадались отчисленные из военно-морских училищ более ли менее подготовленные по специальности старшины, их немедленно назначали на мичманские должности. Так в экипаж Кедрова попали сразу двое бывших курсантов: старшина 1-й статьи Проскурин, которого поставили на штат старшины команды трюмных  и  главный  старшина  Рогов, занявший штат старшины команды гидроакустиков. Оба были отчислены с 4-го курса, легко ориентировались в специальности, имели опыт командования подразделениями  и пользовались заслуженным уважением в экипаже.

Москвич Рогов высокий, широкоплечий, белозубый и синеглазый красавец-брюнет был отчислен из училища радиоэлектроники по недисциплинированности. Обладая  отличным чувством юмора, он был застрельщиком всевозможных подколов и веселых шуток в экипаже. Про таких говорят — за словом в карман не полезет. Мурманчанин же Проскурин такой же широкоплечий великан был белобрыс и немногословен. Его блинообразное, белесое лицо вряд ли можно было назвать привлекательным, но внимательный взгляд серых  глаз выдавал умную и сильную натуру. Командование корабля это также оценило, и в  экипаже, помимо должности старшины команды трюмных-машинистов поручило ему исполнять обязанности  строевого старшины. Различие специальностей и характеров не мешало Рогову и  Проскурину крепко сдружиться с первых же дней формирования экипажа. Они были практически неразлучны в свободное от подготовки время. Под крики болельщиков устраивали друг с другом различные соревнования: — кто больше подымет двухпудовую гирю, больше раз подтянется или продержит прямой угол, или, к примеру, «гнули подковы», определяя, чья рука сильнее. Вместе ходили в Кронштадт в увольнение. В общем, были неразлучны.

По трансляции объявили построение на обед. Капитан 3 ранга Кедров прохаживаясь по плацу, наблюдал, как строятся экипажи. Все выглядело вполне буднично, и ничто не предвещало каких-либо вводных. Все предвкушали сытный обед, а главное, следовавший за ним «адмиральский час». Через 5 минут, после того как матросы начали организованно и с аппетитом поглощать обед, на территорию части въехал кортеж из пяти легковых автомобилей и остановился у казармы. Из машин не спеша вышла группа адмиралов и старших офицеров во главе с главкомом — адмиралом флота  С.Г. Горшковым. Выбежавший на шум дежурный по казарме лейтенант поначалу растерялся, но, быстро собравшись, чеканя шаг, подошел к главкому и четко доложил, что личный состав на обеде, а он, лейтенант Соков докладывает за дежурного по бригаде, находящегося с личным составам на камбузе. Горшков выслушал доклад, поздоровался с лейтенантом за руку и, бросив на ходу: «Ладно, лейтенант, занимайтесь службой, а мы посмотрим, как живут подводники», не спеша, направился в казарму.

Матросы уже приступили ко второму блюду, когда взмыленный рассыльный, очумевший от обилия начальства и спринтерского бега, сбивчиво доложил Кедрову о случившемся.

Предчувствуя неладное, тот поспешил навстречу внезапной проверке, на ходу прикидывая, как доложить об этом комбригу, для которого этот визит — как снег на голову.

Прибыв в казарму и узнав от лейтенанта Сокова, что главком с проверяющими  находятся в его кубрике, Кедров вытер обильно вспотевший лоб и после секундного раздумья  двинулся  вперед,  как  Матросов  на амбразуру.

Размещались на берегу моряки стандартно, как и везде в ВМФ. Помещение искусственно делилось на  две половины. В одной стояли двухъярусные койки и тумбочки, в другой — столы и скамейки, для проведения занятий и политинформаций.

Когда Кедров зашел в кубрик, Горшков сидел на скамейке за столом. С ним, что-то обсуждая, беседовали два адмирала. Остальные проверяющие рассыпались по помещению, изучая качество заправки коек, содержимое тумбочек и развешенную по стенам «наглядную  агитацию».

Командир, как положено, подошел к главкому, представился и доложил. Горшков сдержанно поздоровался, не прерывая  разговора с адмиралами.

Прошло еще минут пять напряженного ожидания. Ситуация оставалась прежней. Вдруг  Кедрова пробил холодный пот, как говорится, от «киля и до клотика». До его слуха донесся нарастающий гул, — это был гул неуправляемой толпы. До него дошло, что строй отобедавших матросов, превратившись в неуправляемую толпу, со скоростью выпущенной стрелы устремился в казарму с общим желанием как можно быстрее упасть на койку. «Адмиральский час» ведь никто не отменял.

Горшков с проверяющими также настороженно прислушивались в ожидании. Шум нарастал. Толпа приближалась, и Кедров про  себя решил, что это конец. Светлые, можно сказать, и удачные годы службы на глазах превращались в черные пятна суровой действительности.

Гул оборвался с тяжелым ударом в дверь флотского прогара, открывающего проход. Первыми в кубрик, отталкивая друг друга, с гоготом ввалились наши «герои» — старшины: Рогов и Проскурин. Остальная толпа напирала сзади, но, узрев в  помещении  проверяющих, смолкла и откатилась. Закрыв дверь кубрика. Старшины, «срубив» ситуацию замерли и вытянулись перед главкомом. Тот молча в упор через очки рассматривал бравых старшин.

— Командир, твои орлы? — продолжая смотреть на старшин, спросил Горшков у Кедрова.

— Так точно, товарищ главнокомандующий.

Все присутствующие, казалось, обратились в слух. Даже в коридоре наступила звенящая тишина.

— Такие здоровые! Наверно спортсмены? — обращаясь, как бы к старшинам продолжал уточнять Горшков.

— Так точно! — услышали все молодцеватый ответ главстаршины Рогова.

— А чем занимаетесь? Боксом, борьбой или штангой? — не отставал дотошный  главком.

— Никак нет!  В основном ПЕРЕКУРАМИ!  — не моргнув глазом, все  так же молодцевато  выдал Рогов.

Напряжение, которое начало было спадать, с новой силой ударило в командирское темя.

«Что ж он гад творит?» — пронеслось в голове Кедрова.

Адмиралы, удивленные подобной дерзостью переглядывались, пряча улыбки в ожидании реакции Горшкова. А главком, как бы пропустив дерзость мимо ушей, не меняя выражения лица, продолжал настойчиво уточнять.

— Так почему вы такие здоровые? Сибиряки, наверное?

— Так точно!  — все  так же лихо отчеканил Рогов.

— А откуда? — продолжал уточнять главком.

— Из-под Москвы!

Главком улыбнулся, он все же понимал юмор, да и настроение с утра у него было не для разносов. Увидев улыбающегося Горшкова, окружающие тоже засмеялись и, даже стали высказывать шутливые комментарии. Через минуту главком с прежней серьезностью опять спросил, обращаясь к Рогову:

— Вообще-то как живете? Какие трудности? Есть ли вопросы ко мне, как Главнокомандующему ВМФ?

— Живем отлично, товарищ главком, изучаем новую технику. Скоро начнем ее осваивать в море — все так же бодро отвечал Рогов.

— Ну, а среди матросов все так настроены. Или встречаются пессимисты, которые не до конца верят в технику, или, может, кому-то не нравится  служба на подводных лодках?

— Никак нет, товарищ главнокомандующий, таких нет!

— Ну, а вы, хорошо понимаете, о чем я вас спрашиваю, что в виду имею? — не унимался  главком.

— Оптимисты, товарищ главнокомандующий, это те, которые, будучи в лесу, стараются слушать кукушку, ну, а пессимисты это те, кто в лесу всегда слушают дятла.

Ответ Рогова явно понравился. В подтверждении этого в унисон главкому дружно рассмеялись все присутствующие,  и даже Кедров позволил себе улыбнуться.

Горшков встал, показывая подчиненным, что работа окончена, и неспешно двинулся к выходу.

Внезапно свалившаяся на голову капитана 3 ранга Кедрова проверка, заканчивалась вполне успешно. А, глядя на вздымавшие легкую пыль отъезжающие машины, он вдруг подумал, что, наверное, в службе, как и в жизни, нет ничего приятнее, чем пыль от   колес отъезжающей комиссии.

18 ноября 2003 г.

Курсовая задача

Подводная лодка выходила в море на отработку задачи Л-2 «Организация плавания ПЛ».

Задача была положена, поскольку в последнее время на корабле прошла плановая модернизация, да и экипаж получил молодое пополнение взамен демобилизованных моряков.

Закончили приготовление, швартовые команды суетились на надстройках, командир убыл к оперативному дежурному за последними данными по району плавания, инструктажем и окончательным разрешением на выход.

Все шло как обычно, только командир БЧ-5 капитан-лейтенант Дима Крепский мучался нехорошими предчувствиями. Вроде не первый год на флоте, а никак не совладать с «морской болезнью». Правда, укачивался он не «в усмерть», но мучился изрядно, хотя и старательно это скрывал.

Перед выходом нештатный финансист, коим являлся корабельный доктор, пользуясь какими-то ему одному известными связями, получил деньги на экипаж. Выдал практически всем, кроме Крепского. Тот во время «раздачи слонов» занимался матчастью, был занят и денег своих не получил.

«Выдам позже, — решил про себя док. — Все равно в море идем».

Прибывший от ОД командир подтвердил разрешение на выход, забрался на мостик и отдал команду сниматься со швартовых. Развернув лодку на выход из гавани, он вызвал по «каштану» центральный пост и передал приказание:

— Механик, объявите по трансляции, что в период перехода корабля в полигон ожидается усиление северного ветра. До выхода из «огражденной» (огражденная волноломом часть гавани) все имущество по отсекам еще раз проверить на крепление по-штормовому. Ожидается сильная бортовая качка.

Получив приказание с мостика, механик сразу же передал его по «циркуляру» и, поставив у «каштана» старшину команды трюмных, возлег на рундук с инструментами и стал морально готовиться к обещанному командиром шторму.

В этот момент, воспользовавшись минутой затишья, к нему «подкатил» док.

— Сэр, Вы деньги получать будете или как?

Слово «деньги» произвело оживляющий эффект. Механик моментально открыл глаза и, явно проявляя живой интерес к вопросу, уже с улыбкой спросил:

— Док, ты фокусник. Что за деньги? Неужели получка за январь?

Подчеркнуто соблюдая английское хладнокровие и выдержку, док ответил:

— Нет, сэр! Это ваша Нобелевская премия за август, сэр!

Продолжая сохранять горизонтальное положение, механик поспешил выразить восхищение:

— Надо же, на неделю раньше срока!? Ну, ты, док, и жучара!

— Ладно, мех, раз уж так вышло, включай свой гормон радости и начинай считать!

Доктор бросил на живот Крепскому его получку:

— Считайте, сэр!

И механик приступил к счету, не спеша, лежа спиной на рундуке и периодически слюнявя пальцы. Окончив это приятное дело, он смежил очи и, явно кайфуя, изрек:

— Ничто так не укрепляет веру человека в будущее, как предоплата! Вроде деньги небольшие и счастье приносят нам, мужикам, только временно, но нервную систему укрепляют, это точно!

— Ну, а теперь я тебе ее буду портить, — строгим тоном произнес корабельный врач, совмещавший с этой должностью ответственные обязанности парторга. — Вы, Крепский, коммунист или как? Взносы сдавать думаете, или за вами опять неделю ходить придется?

При этом лицо механика исказилось, словно от приступа хронической зубной боли.

— Ну, ты садист, докторюга, похлеще моей жены! Ей сразу отдай, тебе отдай, ну ни минутки не даете себя Рокфеллером почувствовать!

— Коммунист Крепский, прошу не путать супружеский долг с партийным! — с надлежащей долей серьезности, наставительно изрек доктор.

Все, кто находился в ЦП и стал свидетелем «сцены», начали давиться со смеху. Обиженный командир БЧ-5 резко вскочил на ноги и заорал на сразу притихший отсек:

— Хватит ржать! Лучше отсек готовьте «по-штормовому», а то сейчас всем дам прохохотаться: и партийным, и антифашистам!!!

После чего решительно двинулся по лодке проверять исполнение отданного им приказания…

Партвзносы он, разумеется, заплатил. Принимая от него деньги, доктор язвительно прошептал:

— Да не слепятся стенки вашего кошелька, сэр!

За что сходу был послан куда подальше...

До полигона «Л-33» лодка шла около пяти часов. Как и обещал прогноз, северный ветер изрядно помотал корабль, слегка оморячив молодой призыв. На подходе к полигону командир прошел по кораблю, решив самолично ознакомиться с обстановкой в отсеках и, в особенности, состоянием молодых матросов. Плохое крепление имущества «по-штормовому» позволило стихии в ряде жилых отсеков поставить все «с ног на уши». В неописуемой смеси по отсекам валялись рассыпанные шахматы, домино, шашки и личные вещи, обильно смоченные, к тому же, содержанием матросских желудков.

На койке в 7-м отсеке командир обнаружил молодого матроса, призванного из Туркмении. Матрос сидел на палубе в наглухо застегнутом бушлате с поднятым воротником, в зимней шапке с опущенными и плотно завязанными ушами. На «иссиня-вороненом» от рождения и загара лице явственно проступала бледность. Зрачки глаз закатились, на губах выступила пена. Не на шутку встревоженный, командир тряхнул его за плечо и поинтересовался:

— Товарищ матрос, вам плохо?

Реакция матроса обескуражила. Его щелочки-глаза раскрылись, и ничего не выражающий взгляд заструился сквозь сталь прочного корпуса прямиком в беснующееся море. Вдруг он заголосил — протяжно и тоскливо, словно зверь пустыни. Некоторые слова можно было почти точно разобрать: «Зачем меня, мама, малъчик родила? Лючше — дэвочка, болше морэ не пайду, лючше — турма.. а... а!».

Стармех понимающе взглянул на командира и подвел логическую черту, по-своему взбодрив одуревшего от качки и холода матроса:

— Мы с тобой, землячок, товарищи по несчастью. В таких случаях спасает только трудотерапия. Пойдем-ка, я тебе покажу, что делать, чтобы излечиться навсегда!

И увел бедолагу в ЦП…

Еще до прибытия в полигон туркмен приобрел надлежащую сноровку, «возносясь» на мостик с «кандейками» масла, собранного в трюме Центрального. И служил впоследствии превосходно.

Заняв полигон, лодка погрузилась, а в отсеках установились непривычные после шторма тишина и покой. Народ мгновенно ожил. Сразу же объявили приборку, а с наведением чистоты — обед.

Насытившись, свободный от вахты личный состав, измотанный качкой, попадал в койки. «Адмиральский час» позволил восстановить утраченные силы. Далее до глубокой ночи отрабатывались элементы задачи «Л-2» в подводном положении.

После 23.00, определившись с плотностью аккумуляторной батареи, командир принял решение всплыть на зарядку и в дальнейшем продолжить отработку надводных элементов задачи.

Все готовились к возобновлению качки, а значит, к очередной порции физических неприятностей, однако, всплытие под перископ приятно удивило — шторма как будто и не было. Впрочем, на Балтике это не редкость.

Всплыв под «среднюю», командир поднялся на мостик и осмотрелся. Горизонт был визуально чист. Но зимняя ночь была такой темной, что казалось, что смотришь сквозь черную вату. Линия горизонта как таковая отсутствовала. Даже нос лодки едва просматривался. Еще раз убедившись в отсутствии целей, командир привычно скомандовал вниз: «Стоп моторы, опустить перископ!».

Продолжая всматриваться в черноту ночи, командир вдруг почувствовал, как что-то мокрое и холодное лезет к нему за воротник шубы. Инстинктивно вздрогнув и отпрянув, он обернулся назад и… столкнулся лицом с парящей в воздухе тушей здоровенного лосося. Приглядевшись тщательней, он различил, что по обоим бортам к воде спускаются серебристые гирлянды из рыбьих туш. Это был перемет. Вызванные наверх матросы быстро вытащили снасть. Один из бесчисленных крючков зацепился за кожаную прокладку перископа. Крючки были большие и острые. Оценив их необычность, боцман восхищенно, как истинный рыбак, воскликнул:

— Надо ж, какие огромные! Неужели бывают еще больше?

На что механик с удовольствием съязвил:

— Больше, боцман, только наш якорь!

С оборванного штормом финского перемета общей длиной 150-200 метров было снято 11 лососей и 27 туш трески. Рыба уснула не более суток тому назад, и это ее совершенно не портило.

Окончательно «оживший» после шторма механик при виде такой удачи резко засуетился. Он был удивительно падок на халяву. Азартно потирая руки, «мех» заверил командира, что лучше, чем он, «сёмужный» посол лососины во всей Лиепайской округе никто не делает. А посему есть у него деловое предложение: поручить это именно ему.

Командир такое согласие дал. Условие было конкретным: «солонина» должна быть готова к приходу лодки с моря. Треска же прямым ходом отправилась на камбуз — жариться.

На следующее утро отработка задачи продолжалась с еще большей тщательностью. Вечером на сеансе связи пришло «радио» с уточнением плана. Сообщалось, что на следующий день в полигон на торпедолове прибудет комиссия штаба для приема задачи. Оперативный просил обеспечить прием торпедолова и работу штаба.

С этих пор командир БЧ-5 потерял покой. Оказалось, что он зоологически боится флагманского «деда». Капитан 2 ранга Журавлев на должность флагманского механика был назначен недавно, и с первых же дней не сработался с Крепским. Почувствовав склонность к лени, он с первых дней проявлял к подчиненному жесткость и при каждом удобном случае выводил его на «чистую воду».

Еще в базе Крепский усиленно расспрашивал коллег, сдававших «деду» курсовые задачи, о том, что можно предпринять и как «задобрить» сурового начальника, чтобы «спихнуть» задачу с первого раза. Наблюдая все это и зная своего меха, как «облупленного», командир предупредил, чтобы тот не мучился дурью, а готовил людей и корабль как положено, избегая авантюрных путей и сомнительных «вариантов». Иначе все закончится для него плачевно, а именно — парткомисией. Однако тот не унимался, продолжая попытки «поймать бога за бороду».

Как-то раз механик соседней лодки, значительно старше и опытнее Крепского, за «рюмкой чая», доверительно похлопав Диму по плечу, посоветовал тому не заморачиваться, а в нужное время просто накрыть «деду» стол. Поскольку речь шла о задаче Л-2, сделать это следовало в каюте на лодке. То есть поставить на стол бутылку спирта, бутылку воды, банку мясных и банку рыбных консервов, ну и хлеба, конечно.

В заключение старший товарищ заверил, что сам через это прошел, и все «проскочило на ура». Сомнения, конечно, оставались, но вариант этот механику сразу понравился, как наименее трудоемкий. После нескольких уточняющих вопросов на нем он и остановился.

И вот он настал, этот судный день…

Минут за двадцать до подхода торпедолова со штабом на борту, Крепский накрыл стол в точности, «как учили». Закрыв каюту, стармех направился в ЦП для встречи начальника. С прибытием Журавлева он бодро доложил о готовности корабля к сдаче задачи, предложив тому воспользоваться своей каютой. Ни о чем не подозревавший «дед» предложение принял молча, но не прошло и десяти минут, как вернулся в ЦП и спросил Крепского:

— Это что за спирт и консервы стоят на столике в Вашей каюте?

Без тени смущения Дима выдал:

— Так для Вас же, товарищ капитан 2 ранга, чтобы Вы посидели, расслабились, чтоб задача легче принималась...

Поняв вдруг, что несет околесицу, резко замолчал. А выслушав все, что о нем думает флагманский начальник, и вовсе сник.

На шум в ЦП с мостика спустился командир. Узнав от флагмеха, что задача от подводной лодки не принимается из-за неготовности к ней лично командира БЧ-5, приказал следовать в базу.

Механик соседней лодки, насоветовавший Крепскому организацию халявной сдачи курсовой задачи, Димкины обвинения с «кишкой» укоров впридачу воспринял спокойно, задав ему лишь один вопрос:

— Вот ты говоришь, что стол накрыл, как мы тогда решили, а банки с консервами были открыты?

Крепский тупо на него посмотрел и, помотав головой, вымолвил:

— Не-а....

— Так скажи на милость, за что тебе ставить положительную оценку то? Если ты даже банки старику поленился открыть и консервного ножа не положил? Что, ему их зубами вскрывать?

Через неделю механик Крепский отправился на парткомиссию, а через полгода был переведен на консервацию. Впрочем, нет худа без добра. Там, по крайней мере, не укачивало.

4 января 2004 г.

И грянул...взрыв

Зима  1971-го  выдалась  на  редкость  теплая.  До  нового  года  оставались  считанные  дни, а  снегом  еще  и  не  пахло,  да и  лед в каналах  и гаванях  отсутствовал.  Каналы  и  гавани  были  чисты.  Такое  явление  в  Лиепае  случалось   редко. По словам старожилов, не чаще чем  раз  в 5-7  лет.  Невзирая на причуды природы,  Флот  готовился  к  встрече  Нового  года. По давным-давно отработанной  схеме.  Уже  были  завезены  и   наряжались  праздничные  елки, закупались  торты  и  сладости  к  новогоднему  столу,  готовилась  самодеятельность,  хохмы  для  розыгрышей, выбирались  и экипировались «деды морозы». Словом,  как и люди всей страны, моряки  готовились к  встрече самого любимого  праздника.

Накануне  подводная лодка «С-187»  ошвартовалась  к  стенке  завода Тосмаре. Впереди был  плановый  средний  ремонт.  Как  часто бывает в подобных случаях, лучших  специалистов  приказом  командира  бригады  перевели  на  корабли  первой  линии  для  повышения  боевой  готовности.  В  экипаже остались, главным образом,  старослужащие,  готовые вскоре демобилизоваться,  да недавно прибывшая, совсем зеленая  молодежь.

Подводная  лодка  стояла  у  заводской стенки далеко не одна — причальный  фронт  был  плотно  забит  кораблями и судами, стоявшими борт о борт по 2-3  корпуса.  Самым   крупным  соседом подлодки оказался эскадренный миноносец, алевший по носу. Весь в строительных  лесах  он был практически  целиком  выкрашен ярким свинцовым суриком.      У трапа эсминца топорщилась  деревянная  будка  вахтенного,  а по корме болтался  баркас, привязанный  концом к береговому палу. Баркас был нештатным.  По слухам, командир эсминца приобрел его у рыбаков за бутылку спирта и жутко гордился удачной сделкой. По понедельникам  он гордо «рассекал» гладь каналов до Зимней гавани и обратно.

Давным-давно,  когда  заводской причальный фронт только зарождался, кто-то очень умный  и хозяйственный решил использовать в качестве  палов невесть откуда  привезенные стволы старинных  орудий, стрелявших, разумеется, еще ядрами. Большую часть ствола, обращенного казенной частью  вниз,  замуровали в причал, а жерла залили цементом. Палы получились не только оригинальные, но и весьма удобные.

Завод продолжал развиваться. На ремонт стали приходить крупные  военные  корабли, а на причалах появились большие, мощные, специально изготовленные палы,  стоящие и по сей день. Тем  временем, один из легендарных стволов, избежавший искоренения, продолжал торчать из причала  между корпусами эсминца и подводной лодки.  На него, собственно, и был наброшен швартовый конец  баркаса. Все бы ничего, да  только безудержное время, сезонная смена температур и осадки настолько разрушили цементную «пробку», что шаловливым матросским рукам не составило особого труда извлечь ее остатки из ствола. Оголилась «боевая дыра»,  казалось бы, давно отжившего свой век орудия. Предприимчивые матросы и рабочие завода быстро приспособили его под мусорную урну, активно наполняя жерло окурками, бумажками и мелким мусором.

Но российский матрос не был бы самим собой, если бы не пошел дальше. Два заштатных разгильдяя  с  подводной  лодки: старшина 2 статьи Свириденко и матрос Пермяк, как-то раз, перекуривая на стенке, пришли к выводу, что торчащий из причала «раритет» по большому счету готов к использованию  по прямому назначению. Да и повод напрашивался сам по себе. Испытание было назначено на новогоднюю ночь, чтобы заодно повеселить «фейерверком» и народ с соседних  кораблей.

Рассуждая вслух об опасности предстоящей акции, моряки по-мальчишески беспечно, дав волю безудержной фантазии, с веселым гоготом проговаривали возможные варианты хохм, которые  должны возникнуть в ходе грядущего эксперимента. Ясно было одно — заводским зевакам будет что посмотреть!

Вспомнив «бородатый» анекдот про солдата-артиллериста, приехавшего на побывку в родную деревню, торпедист Свириденко незамедлительно поведал его своему корешу — трюмному Пермяку.

…Слухи на селе распространяются мгновенно, и о приезде доморощенного «Яшки-артиллериста» селяне  узнали еще до того,  как он, сойдя на полустанке с поезда, подошел к деревне. Старики-ветераны  кто  в  старой форменной фуражке, а  кто в потрепанном мундире, желая подчеркнуть свою причастность к армейской службе, с нарочитым интересом поджидали отпускника.  Когда солдат приблизился на дистанцию голосового приветствия, один из дедов деловито поинтересовался:

— Где служишь внучек?

— В артиллерии  дедушка!

- В антиллерии? — встрепенулся тот. — Ну, и как там у вас в антиллерии?

Затем, не дожидаясь ответа, он обвел присутствующих загадочным взором и торжественно   заключил: «Да что там у вас,  вот у нас... засыплешь, бывало в пушку два ведра пороху да три  ведра камней, как жахнешь по врагу. У нас пять трупов, а что ТАМ наделает!!!»

Смеялись друзья долго и дружно,  а,  закончив, решили за неимением пороха засыпать в пушку   лодочную регенерацию,  затерявшуюся  банку которой Свиридов случайно обнаружил в трюме 1-го отсека.

Сказано — сделано. Заступив  на  вахту  «под  елочку»,  за  два часа до наступления Нового года, друзья  вскрыли банку  регенерации и, поломав на мелкие кусочки пару пластин, побросали «зелье» в заблаговременно очищенное от мусора  жерло Петровской пушки. Плотно забив в качестве пыжа рукав от старого ватника, они выбулькали сверху целую банку из под  компота  отработанного  машинного  масла и, наконец,  забросив сверху увесистый булыжник, расположились в курилке в нетерпеливом ожидании.

Свидетелем картины заряжания стал вахтенный у трапа эсминца. Шестое чувство подсказывало матросу, что подводники затевают  нешуточную пакость.

— Не дрейфь, салага, сейчас будет салют! Ты, главное, в штаны не наложи! — благородно предупредил коллегу-надводника старшина Свириденко.

Матрос, разрываемый противоречивыми чувствами служебного долга и братской солидарности, колебался недолго.  Полевой  телефон,  установленный  в его будке, связи с дежурным  по  кораблю не давал, поэтому  вахтенный, стуча пудовыми валенками с галошами по трапу, поспешил подняться на борт, чтобы произвести доклад по команде лично. Однако сделать это ему было не суждено. Окрестности огласил оглушительный взрыв. Вовсе не выстрел, как наивно предполагали разгильдяи с подлодки, а полновесный и натуральный взрыв. К счастью, без жертв.  Похоже, по одной лишь причине, что в тот момент на стенке никого не было. Сами  виновники «торжества» отирались в курилке,  метрах  в  сорока от заговорившего орудия.

Уставший с годами, повидавший  виды металл, не выдержав силы взрыва, лопнул на всю длину ствола. Пушку  словно полено разорвало надвое, после чего, описав дугу, она, на пару со здоровенным куском  каменного причала, рухнула в стоявший неподалеку баркас.  Под аккомпанемент характерного бульканья тот пошел ко дну за считанные секунды. «Ядро» же, описав в воздухе немыслимый зигзаг, ударило в стенку  вахтенной будки, которая,  разваливаясь на лету, со всем своим содержимым приводнилась на место,  где совсем недавно мирно стоял баркас.

Прибежавший на шум  дежурный по эсминцу  некоторое время зачарованно смотрел на студеную гладь, откуда, словно антенны инопланетян, торчали провода полевого телефона. Дрожащими  руками  он вытянул его из воды, несколько уменьшив объем ущерба, нанесенного государству.  По всем статьям Новый 1972-й год начинался  весело.

Не далее чем следующим утром организаторы ЧП, виновато понурив голову, топтались «на ковре» в командирской каюте.  Командир ПЛ, превозмогая естественную праздничную головную боль, чинил правосудие. В бессильной  злобе он поинтересовался:

— Сколько же вам  лет детки?

— Девятнадцать, — пискляво  протянул  Свириденко.

— Да-а,  к сожалению, для аборта уже поздновато!

Рождество горе-артиллеристы  встречали  на  ГУБЕ.

28 января 2004 г.

Вещество-«О»

После очередной двенадцатимесячной службы в Средиземное море подводная лодка «Б-94» прибыла в Кронштадт и готовилась к постановке в завод для производства планового среднего ремонта.

Выгрузили боезапас и в порядке очередности сдавали на склады имеющиеся на лодке запасы, имущество и оборудование. Дошла очередь и до сдачи аппаратов ИДА-59. Этим занимался помощник командира старший лейтенант Порохов. Осмотрев принимаемое имущество, начальник склада старший мичман Калюжный поинтересовался у старлея, ссыпано ли из аппаратов вещество «О». Узнав, что вещество «О» не ссыпалось, он наотрез отказался принимать имущество до тех пор, пока указанное замечание не будет устранено.

Вопрос возник сам собой. Куда его ссыпать?

Монументальный Калюжный неторопливо вынес со склада и бросил под ноги матросам два ящика, вроде тех, что используют для картофеля: «Ссыпьте вещество сюда, а потом забирайте с собой и…на свалку!»

Расположившись в курилке неподалеку от склада, сдаточная команда, нисколько не радуясь лучам ласкового летнего солнышка, неторопливо рассуждала, где же может находиться упомянутая мичманом свалка. В конце концов, не нести же это дерьмо через весь Кронштадт обратно в часть! Да и что с ним там делать? Вот ведь проблема свалилась!

Дело в том, что крупные белые гранулы вещества «О», взаимодействуя с водой, производят бурную реакцию с интенсивным выделением кислорода, а значит, на редкость огнеопасны.

Порохов это знал и напряженно ломал голову над тем, как же незаметно, без ущерба для себя и привлечения внимания окружающих «утилизировать» «добро», свалившееся столь некстати на эту самую голову. Высыпать его в стоячую воду пролегавшего неподалеку канала — слишком заметно. Это определенно привлечет нежелательное внимание зевак, да и люди подумают, что умышленно загрязняется акватория. Без скандала не обойтись...

Вдруг наметанный офицерский глаз заметил в кустах сирени, по соседству, двухстворчатую будку общественного туалета. Заглянув в секцию с биркой «М», Порохов мгновенно оценил обстановку. Он приказал матросам по-быстрому ссыпать содержимое одного ящика в загаженное отверстие клозета, не убиравшегося, похоже, как минимум, со времен Кронштадтского мятежа.

Вариант был, прямо сказать, рисковый. Глубина выгребной ямы составляла никак не меньше трех метров, и «таинство» происходящего в тот момент на дне выгребной ямы скрывалось кромешной темнотой. До слуха «военморов» доносилось лишь тихое зловещее шипение. Запахи, присущие заведениям «очкового» типа внезапно исчезли… Судьба явно протягивала руку помощи. Не теряя времени даром, Порохов приказал «таким же Макаром» опустошить и второй ящик...

Закрыв дверь спасительного сооружения на щеколду, подводники быстрым шагом покинули территорию склада, прихватив с собой «на всякий пожарный» и ящики.

Минут двадцать спустя, старший мичман Калюжный вышел из склада на солнышко, неторопливо добрел до курилки и, прикурив «беломорину» у сидевшего там коллеги, мичмана Акимова, подсел рядом и завел беседу. В это время на фортах «со страшной силой» клевал лещ. Было о чем поговорить и что спланировать на ближайшие выходные.

Решив справить малую нужду, Калюжный, на ходу дотягивая «бычок», подошел к туалету и, переступив через порог отделения «М», механически бросил окурок в отверстие выгребной ямы. Полностью войти, а тем более закрыть дверь, он уже не успел.

В глубине ямы раздался глухой объемный хлопок. Огненная волна сорвала вконец «засиженный» стульчак общественной уборной и, мягко одев его, на далеко не хилую шею старшего мичмана, выбросила их наружу. Через образовавшуюся в полу огромную дыру в крышу строения ударил огненный столб, разом превративший будку в пылающий факел. Горела она лихо, чем-то напоминая мартеновскую печь с кислородным поддувом. Даже вечно влажная и никогда толком не просыхавшая доска с известным отверстием вмиг обуглилась и теперь активно дымила, возлежа всей «рабочей плоскостью», на погонах старшего мичмана.

В этот момент Калюжный чем-то напоминал бравого адмирала парусного флота… после удачного залпа противника. Его эполеты продолжали дымиться, но главное, что он был определенно жив!

Сортир сгорел за считанные минуты, выставив в небо шесть стальных труб-стоек, некогда служивших его остовом. Химическая реакция продолжала лютовать на дне ямы еще битый час, периодически отмечаясь огненными сполохами. Вконец очумевший, с обожженными ушами, Калюжный так и не смог ничего толком рассказать ни наконец-то подъехавшим пожарным, ни сбежавшимся зевакам. Вполне возможно, что он и не понял, что произошло, даже окончательно придя в себя.

Слава богу, обошлось без жертв. Поэтому виновных не искали, и случай забылся довольно быстро.

Новый клозет, используя все те же стойки-трубы, соорудили на старом испытанном месте, над той же ямой, практически опустошенной огнем. Выходит, есть шанс, что подобная история когда-нибудь непременно повторится.

23 января 2004 г.

Клюква в сахаре

Август только начинался,  а подводная  лодка уже битый  месяц  торчала в Магадане.   Сначала  участие во флотских  учениях,  потом  вынужденное  устранение   неисправности  дизеля,  потом  обеспечение  надводников,  затем — авиации. Стоит  только  попасть в этот   круговорот,  и  не  заскучаешь.  Все  это  напоминает слоеный пирог,  который,  не очень  ответственная  хозяйка, сунула в печь и забыла.  Он  подгорает,  чадит  и  невольно портит всю  атмосферу «флотской  кухни».

Поначалу  офицеры  корабля  воспринимают  заход  в  Магадан    с  интересом.  Быстро  показывают обществу,  как мало  «оперившихся»  среди  «окольцованных».  Творят  романтические  подвиги,  тратят в злачных местах свое офицерское   жалование.    Количество  «подвигов» напрямую  зависит от «золотого запаса»   и   заметно уменьшается по   мере  убывания денежных и спиртовых заначек.

Над  кораблем  постепенно повисает  атмосфера  всеобщего  раздражения,  молчаливой  тоски  и  скуки.   Она  парит   грозовой  тучей,  пока,  как  дождем   не  прольется   долгожданной  командой: «По  местам   стоять,  со   швартовых  сниматься».

Лишний  раз  убеждаешься,  что  «ностальгия»,  как  явление,  силой  обстоятельств,  является   чисто  русской  «бацилой».  Разговоры  о  доме,  о  семьях,   о   делах  насущных   слышатся   чаще.  В  этот-то  период  наибольшую  заинтересованность    происходящим   в   коллективе проявляет   замполит.   Пытаясь   выяснить   по   точнее,  возможные   причины   происходящего  в  офицерской  среде, для  своей,  замовской  отчетности:  анализа  и  доклада  в  политотдел  о  проделанной   воспитательной  работе.     На    банальный вопрос своим  информаторам:  «В  чем  дело?»  он  зачастую получал  не  менее  «серьезный»  и  совершенно  бесхитростный  ответ: « Надоело.  Деньги   кончились,   спирт  кончается — жизнь  начинает  терять  смысл. Пора  домой,  очень  в  семью  тянет!»

Как-то  в  субботу  по   договоренности  с  местным   мичманом-«аборигеном», как   всегда,  за  бутылку  спирта,   мылись  в   его   загородной  бане. В  этот  раз  парились  и  мылись  вчетвером: механик,  штурман,  минер  и  доктор.  Настроение  было  средней  паршивости,  в  этот  день даже  до  спиртного  не   дотронулись.

После  первого  захода  в  парилку   штурман  задержался  и  по  старой  курсантской  привычке  постирал  носки.  Офицеры  пили  чай  из  пузатого  самовара,  когда   штурман,  выйдя  в  предбанник,  стал  развешивать  на  веревочке  у   раскаленной печки  свои   постирушки.

— Носки — это лицо  джентльмена! — бросил  он  коллективу, чувствуя   изучающие  взгляды   присутствующих.

Без  особых   уточнений  всем   стало  ясно,   что   после   бани  он   «мылится»  на  романтическое  свидание. В  бригаде  среди  офицеров  Александр  слыл  заядлым  холостяком   и  таким  же  заядлым   «карьеристом».   Тридцатилетний  капитан-лейтенант,   являясь  отличным  специалистом,  совершенно  не  рвался   в  старпомы.   По  жизни   у  него  было  два  хобби:  рыбалка  и   бабы.  Причем  второе — преобладало.    Он  умел  мастерски   «раскрутить  лабуду»,  сплести  красивые  лапти  и,  с  необыкновенной  легкостью  развесить  их  на  уши,  выбранной   им  красавицы.   Словом, мог  удивить. Понравиться   любой  бабе.   Восхищенные  друзья  всегда  говорили:  «Ну,  Санька,   от  тебя   бабы   кипятком  стены  моют».   Успешный  по юности  боксер, а  теперь   в  меру выпивающий,  курящий,   по-флотски  ругающийся  матом  офицер,    с  большим  успехом  при  случае  трахал  незамужних  женщин. Поэтому,  наблюдая   тщательность   подготовки    к   предстоящей    встрече,  друзья,  потея  за  самоваром,   украдкой  перемигивались,  делая  вид,   что  ничего    особенного   не   происходит.

Только   штурман  с   доктором   пошли  на  второй  заход  в  парную,  как   прохиндей-минер,     сняв  с   веревки  совсем  еще  мокрый   носок,   вывернул  его   наизнанку,   и,  как  презерватив   надел  на  руку.   Затем  открыл   дымоход,  не  используемой   летом    маленькой  печки,   стоящей  в  предбаннике,  и  решительно  поводил   рукой  с  надетым  на  нее  носком,  по  стенкам   дымохода  и,  снова  вывернув  носок,   повесил  его  на  место. Затем,   он  повторил  все   манипуляции  со  вторым  «карасем».

Через  минуту,  как  ни  в  чем  не  бывало,  минер  молча  присоединился  к  парящимся.

Носки   высохли,   и   штурман   засобирался.   Его  убытие   «на  дело»,  отметили   очередным   заходом  в   парную. Попив  еще  чаю  и   поглазев  в  плохо   показывающий  телевизор,  офицеры   отправились   ночевать  на   лодку. Настроения  не  было.  Магадан  со  своими   «красотами» уже  порядком  всем  надоел.

Ночью,   на  спящую  лодку,  неожиданно  вернулся  штурман,  и   началось    такое!? Цирк-шапито,  да  и  только.   Клоуны   Олег  Попов  и   Юрий   Никулин  со   всеми   известными   укротителями  мелкого и  крупного  зверья, — могли  просто отдыхать.

Первый   «удар»  приняла   вахта   вместе  с  мичманом-дежурным   по  кораблю. К моменту  прибытия  в  центральный  пост,  вдоволь наоравшись  на  уже  наказанного   боцмана,  командир БЧ-1, изматерив поднятую им по тревоге  штурманскую  команду, отправил ее в  2  часа   ночи   устранять замечания, обнаруженные на  корпусе  и  мостике.

Разуваться,   обезумевший  штурман,  начал  в   центральном  посту,  куда  на  шум,  как  мухи  на   дерьмо,  уже  сползлись  замполит,  врач и механик.  Минутой  позже,  с  лицом  ребенка, источая  святость, проявился  минер.

Из  чистых  с виду  носков  штурмана  окружающим   вдруг  явились  ноги  тропического  кочегара.

Чистюля  и аккуратист по  жизни,   штурман   едва  не  плакал. В  глазах  стояло  что-то  напоминающее  слезы.  Замполит,   обалдевший  от  увиденного,  и   вообще  ничего  не  понимающий,  насколько  позволяло  пространство  центрального  поста   большой  дизельной  подводной  лодки, «нарезал»  круги  вокруг  кресла,  в  котором   безвольно,  как  брошенная  ветошь,  раздвинув  грязные  ноги,  сидел  расстроенный  навигатор. Зам.  периодически  наклонялся,    откровенно   шевелил  ноздрями,    фильтруя  ими   воздух  отсека,   пытаясь    кустарно   определить,   пил  штурман  или  нет.  Затем  тоном   неоспоримого  факта    выдавил:

— Где  ж  вы  так  нажрались,   Александр  Борисович?

Окончательно сраженный,  кристально  трезвый   штурман  только и смог  простонать в  свою  защиту:

— Да  вы  что,  товарищ  капитан  3  ранга?

Мудрый,  как  чукча  доктор  наклонился   и  потер  пальцем  черноту  на  ноге.   Потом,  внимательно  посмотрев  и  понюхав, завершил мгновенный  анализ,  сделав  обществу  громогласное  заключение:

— Это  не  болезнь.  Это   грязь,    однако.

Вызвав  вахтенного,   он  приказал  принести  «обрез»   теплой   воды.

Хохма   заканчивалась  благополучно.  Ноги  были   вымыты.  Теплое  мытье  нижних  конечностей  до  колен   успокоило  штурмана   окончательно.  Зеваки  разбрелись  по  своим  каютам  продолжать  прерванный  сон.  Через  час успокоенный  Александр  заглянул  в  каюту  к  меху.  Он  уже  улыбался,  и  улыбка  была  конкретной  не  наигранной.

Штурман   с   механиком    дружили  с  лейтенантов,  и  было видно,  что  Сашка  имеет  желание   поделиться  с  ним   результатами   своего   «романтического  облома».

Сначала  он  рассказывал   спокойно,  без  эмоций,  но,   дойдя  до  «постельной   сцены»  вдруг  тихо  рассмеялся.  Очевидно,  ярко  представил   всю   картину  своего  позора   в красках.

— Светлые  чувства,  старик, ярче всего проявляются в темноте,  как  специалист говорю, но,   когда   она  включила   свет,   и  я   вдруг  увидел    свои    ноги — ноги трубочиста  — на  идеально  белых,   крахмально  чистых   простынях,    шок   лишил  меня  «всего»  сразу:  и  речи,  и   желания, — вспоминал  он с форменным  ужасом. — Как  покидал  «поле  боя»,  четко  не   помню.  Но  то,  что бежал   всю  дорогу   от  дома   до  лодки,  это  факт.

— Кто  же  так  зло  посмеялся?  Ведь  мы    в   бане были   все  вместе?

— Не  расстраивайся, Саня, и  не  расспрашивай.  Все,  что  ни  делается,

к  лучшему! Сейчас  тебе  этот  случай   надо  хорошенько  переспать.  А  завтра  воскресенье,  сходим  в   город.  Ресторан за  нами. Виновные будут проставляться.

На  том,  и  порешили.

Утром   об  инциденте   никто    не  вспоминал.   После  обеда    решили  пойти  в  город.   В  те   времена   ресторан   в  Магадане был  один  с  гордым  названием  «Тайга».   Невзрачное здание  барачного  типа  с   маленькими  окнами,  нехитрой  вывеской  и  расписанием,  поясняющим  посетителям,   когда  заведение  работает  как   столовая, а  когда,  как   ресторан.   Местная   публика  с   любовью   называла  кабак   по-своему — «Бурелом».

Сервис  был  незатейливый.   Маленькие  окошки с  занавесками, столы  под  пластик  с  типовыми  стульями,  буфет  со  стойкой. Обслуживали   все  это  три  совершенно   несимпатичные  официантки.  В  чистом  туалете  «очкового  типа»  какой-то  «золотоискатель»   аккуратно  вывел фломастером:  «Ничего  хорошего  из  вас   здесь  не  выйдет!»,а  другой   гальюнный «философ» тревожно  информировал,  что  «лучше  семь  раз  здесь  покрыться  потом,  чем  один раз — инеем». Чувствовалось,  что  люди  в этой  тиши  охотно  делились  и  житейскими  наблюдениями,   и  переживаниями.

Фляжку  со  спиртом,   чем-то   умело  разбавленным   по  «широте»,  механик  носил с собой постоянно.  В  этом  вопросе  он  был   признанный   умелец.   На   закуску  денег  было  постыдно  мало.   Спасительная  тарелка  с  нарезанным  хлебом   стояла  на  столе  и,   вместе   с  солонкой,  перечницей   и  горчицей    представляла   завершенный обеденный   натюрморт. За  окном,  неизвестно  что  пощипывая,  мирно   паслась   плохо  ухоженный мерин. Его то и рассматривали с неподдельным  интересом  корабельные офицеры в томительном ожидании официантки. И она появилась, с сиськами,  похожими на боксерские  перчатки.  При  движении  они  мотались  так   профессионально,  что  грозили   отправить  в  глубокий  нокаут любого.  Голосом  продавщицы  овощного  магазина  она  спросила:

— Что  заказывать  будем  молодые  люди?

— А  ничего, голубушка, — бархатным  голосом  ответил за  всех штурман.

Взгляд  продавщицы  стал  вопросительно-недоуменным.

Не  давая  ей  расслабиться,  Александр  мгновенно  озадачил   ее  очередным  ласковым  вопросом:

— А  что,  голубушка, можешь  нам  предложить   из   витаминов?  Мы,  понимаешь  ли,   подводники,  только  из  автономки  вернулись  и  так  по  витаминам  соскучились, спасу нет!

«Кормилица»  на  минутку  задумалась  и  изменившимся,  почти  извиняющимся тоном  молвила:

— Ребята  у  нас  транспорт  ремонтируется,  поэтому  «Мерседес»  сегодня   пасется,   и  свежих  овощей  не  завозили.  «Витаминных» салатов  сегодня  не  делали.

Немного  подумав,   она с  улыбкой сообщила:

— Но  у   нас  в    буфете  есть  «клюква  в  сахаре».  Сплошной  витамин!!!

— А  в  какой  цене? — живо  поинтересовался   штурман.

— Сорок   копеек  порция.

— Тогда, голубушка,  нам,   пожалуйста,  четыре порции  и  столько  же  пустых  стаканов, — хитро  улыбаясь  и  многозначительно  гипнотизируя  ее  взглядом,  попросил  Сашка.

— А стаканы-то зачем? — как  бы   не  понимая,  спросила  она.

— А  мы  из  нее  сок  давить  будем! — широко  улыбаясь,   вставил  молчавший  до  сих  пор  механик.

Ухмыльнувшись,  грудастая   «кормилица»    удалилась.

— Ну, а  что  же жрет  наш  «Мерседес» с откидными  копытами? — Весело  поинтересовался  у  общества  минер,   распахнув  маленькое, словно  амбразура  окошко.

Коняга  мирно  щипал что-то  ведомое  лишь ему  одному. Кусок  черного  хлеба  с  солью,  протянутый  минером  в окошко и  призывное  почмокивание  губами, оказались  для  гнедого магическим.  Не избалованное людским вниманием животное живо среагировало, потянувшись  к  угощению.

— Не  портите  нам  коня!  — недовольным  тоном  попросила   вернувшаяся  с заказом «кормилица».

— Да,  жалко   вот,  гнедого!  Вид  у  него  больно  «закормленный».

Оставив  заказ,   официантка,  недовольно   ворча,  удалилась.

«Мерс» с  удовольствием  съел  предложенный  черный  хлеб,  чуть  было,  не  отхватив  минеру  палец.

Механик  быстро  плеснул  в   стаканы,   и  офицеры,  под  «клюкву в  сахаре»,   накатили  по  первой   с  традиционным  для  коллектива тостом:  «Чтобы  буй  стоял,  и  лодки  плыли!»

После  первой   штурман,   восхищенный     «нектаром»,  сделал  комплимент  механику:

— Петрович,  что за  прелесть мы пьем? Не знаю, откуда  у  тебя  растут  руки,  но талантом  ты  явно  не  обделен!   Что  за   привораживающее  зелье?

— Чтобы ты  Заму вчерашнее  подозрение  простил  и   полюбил  его,  конечно  не  фактически,   а — политически.

Почувствовав столь  любимый  всеми  лошадьми мира   вкус  соли,   коняга    обнаглел   вконец.   Он  нагло  сунул  морду   в  окно   и,  тихо  просительно  заржав,  принялся  мотать   головой, требуя  повторения  угощения.  И  пока  механик   разливал  по  второй,  настырный  конь  мордой  разбил  стекло,  продолжая  требовать  «хлеба-соли». На  звон  разбитого  стекла    прибежала   официантка, за которой спешил   мужик  с   видом  вышибалы.   Отбросив  маску   внимательной  официантки,  эта  «путана  из  Магадана»,  прямо  от   входа    в   зал   заорала  таким   аварийным  голосом,  что  бедный  «Мерседес»,  мгновенно  убрав   голову из разбитого окна,   рванул  куда-то  с  места  в  карьер.    Вышибала,  увидев  убегающего   гнедого,  тоже  резво  рванул  на  улицу.  Похоже,   по  совместительству  он  числился  еще   и   пастухом,  и  конюхом.  В любом случае судьба  «Мерса»  была ему  явно не безразлична.

Обстановку   разрядил  все  тот же штурман.  При  виде  его улыбающегося  лица,   агрессивная   «кормилица»  вмиг  поменяла  злобную гримасу на  извинительную. Чувствовалось,   что  на  Александра   она реагирует  по–женски,   адекватно.  Он  ей  сразу  понравился.  Саша   это  почувствовал  и старался  не  упускать инициативу. Выпив  с  друзьями  по  очередной   под  «клюкву  в  сахаре»   он   обратился  к  официантке:

— Да,  милая,   ваш    любимый   «педальный   конь»,   несмотря    на  звучное   имя,    давно  просится    на  колбасу.  Но  заведение   ваше  нам  понравилось.   Уютненько,  да  и  персонал   очень  обходительный,   прямо-таки  душевный!

— Надо  бы  благодарность  написать  в  книгу  отзывов, — сказал  молчавший  до  сих  пор  минер.

— Ладно.   Благодарности   в  другой  раз,  а  сейчас   принесите-ка  нам  счет! — серьезно молвил  механик.

С  плохо  скрываемым  выражением  досады   официантка  покопалась  в  маленьком  блокнотике  и,  оторвав  клочок,  тихо  выдавила:

— С  вас  рубль шестьдесят.

Облегченно  вздохнув,   механик  положил  на  стол  два   рубля   и,  оглядывая  всех,  гордо   провозгласил:

— Вот,  получите.  Сдачи  не  надо!

Джентльмену не пристало быть скрягой! Не так ли?

2004 г.

Отдых в Ялте

Сентябрь, Ялта! — В кои-то веки повезло! Отпуск! Теплое море, вино, фрукты, солнце, друзья, загорелые девушки, санаторный отдых наконец, — а водки в магазинах и нет! В стране в очередной раз объявлена война пьянству. Вином в магазинах, конечно, торгуют, но водки в свободной продаже нет. А когда появляется, ее отпускают по талонам. Регламентировано и время продажи. В общем, тоска зеленая для выпивающего люда. Постановление Горбачева в Советской армии и Военно-морскомфлоте развязало и без того свободные руки политрабочих — совсем свихнулись борзые.

И в это судьбоносное время капитан 2 ранга Ростовский отправился в отпуск по путевке на юг. Оказалось, что механик с соседней ПЛ капитан-лейтенант Владислав Дегтяренко тоже по путевке едет в тот же санаторий. Летели в Ялту одним самолетом и прибыли в санаторий затемно. Сдали документы и молоденькая сестра-хозяйка объяснила, что на первую ночь их поселят в «аквариуме» — свободной палате для вновь прибывших. А уж завтра определят в номер основного гостиничного корпуса.

С ужином естественно пролетели. Хорошо, что бывалые офицеры, предвидя такую ситуацию, еще в аэропорту в буфете прикупили бутербродов и плавленых сырков.

«Аквариум» оказался просторным помещением на крыше одного из корпусов, мест примерно на 20. Стояли чисто застеленные койки. Выбрав кровати, прилегли, не раздеваясь, чтобы молча «переварить» пережитое за день. Хоть и устали с дороги, но сон не шел. Лежали молча минут 15, прислушиваясь к шуму моря и отдаленной музыке. Куда-либо путешествовать было просто лень.

— Может, перекусим, что бог послал?  — предложил Влад.

— Пожалуй, стоит, согласился Ростовский. А то уже кишка с кишкой разговаривать начали. Не успели они извлечь содержимое сумок, как раздался стук в дверь, и их ряды пополнил очередной «счастливец» из вновь прибывших. Им оказался молодой мужчина лет 35 в плаще и шляпе. Роста среднего. Плотного телосложения, с круглым румяным лицом, напомнившим  спелую и крепкую осеннюю репу.

«Репа» поздоровалась и представилась — «Капитан Борщев Виктор, дальняя бомбардировочная авиация!»

Здоровенный спортивный баул, находившийся у него в руках — приземлился, издав подозрительно знакомый звон. Капитан, пожав руки, опустился на свободную кровать. Прошла минута- другая «репа  в шляпе»  осмотрелась и изрекла, немного   шепелявя: «Знакомиться, так знакомиться!» — после чего решительным движением подвинула к себе сумку, весело брякнувшей содержимым.

Расстегнутая молния явила окружающим содержимое — 30 бутылок «портвейна №12». При этом лицо капитана излучало улыбку и он торжественно изрек: «Силу воли, бодрость духа — поднимает бормотуха!»

Продолжая улыбаться, как говорят в армии, на ширину приклада, он извлек бутылку, по всей видимости, любимого пойла.

По отсутствию в бауле других, сопутствующих отдыху вещей, с уверенностью можно было сказать, что «авиация» спланировала отдохнуть  КАПИТАЛЬНО. Причем была  готова начать отдых прямо здесь и сейчас!

— Ну, у вас в «тяжелой кавалерии» это может и так, но у нас на подводном флоте к вину более трепетное отношение, — внимательно разглядывая этикетку, тихо сказал Ростовский.

— Это как!? — меняясь в лице и покрываясь детским румянцем спросил авиатор.

— Ну, как? Как принято во всем цивилизованном мире. Красное вино — к мясу, белое — к рыбе. Ну, а это, наверное, к плавленому сырку. Так что Владислав, доставай нашу закусь, она пришлась кстати! — Примирительно улыбаясь, скомандовал Ростовский.

Как в последствии оказалось, капитан Борщев действительно любил и предпочитал портвейны, ценил их «достоинства», был холост и при случае, баловал себя этим незатейливым «нектаром».

Весь период отдыха, каждое утро, как на работу, он ходил с соседний магазин-кафе к грузину Гиви, где его всегда с почтением принимали.

На пляже он практически не появлялся. Однако был замечен на волейбольной площадке. Играл он, на удивление, хорошо, став негласным капитаном команды отдыхающих на все 24 дня. И команда, собранная им, играла всегда неплохо, исключительно на портвейн и, практически всегда выигрывала у команд соседних санаториев и домов отдыха. А, если и проигрывали, то проигрыш  также отмечали вместе с победителями в кафе-шалмане у Гиви.

На следующее утро, после завтрака, наших героев, наконец, разместили по номерам гостиницы, и начался долгожданный отдых. На обеде Ростовского ждал приятный сюрприз. За столиком, куда их с Владом Дегтяренко окончательно определили, сидел его лейтенантский приятель Гоша Деревянкин. С ним Ростовский когда-то начинал службу в Лиепае. Впоследствии служба их разлучила. С годами оба стали командирами дизельных подводных лодок, но Ростовский на Балтике, а Гоша — на Севере — в Полярном.

Встрече оба были искренне рады! До ужина провалялись на пляже. Воспоминания шли сплошной чередой. А вспомнить было что! После ужина Рома Ростовский предложил:

— Слушай   Гоша, а не выпить ли нам всем по случаю встречи водочки?

— Можно, а есть?

— Нету, но в магазин сходим.

— Рома здесь с водкой напряженка.

— Кстати, Гоша, мне тут один абориген сказал, что если будет нужна водка, ее можно приобрести у грузина Гиви в кафе-шалмане у базарчика. Похоже,  это время настало! Винища — пей, не хочу, а вот водка — дефицит. Если бы не самолетом летел, обязательно пару бы бутылок «шила» с собой взял.

— Ладно, не вибрируй, прорвемся. Раз знаешь где, то веди, разберемся, — сказал Гоша.

Шалман нашли быстро. За стойкой стаял не очень выбритый грузин, который с появлением новых клиентов сходу задал традиционный для заведения вопрос:

— Что пить будэтэ маладые луды?

Оценив взглядом питейные возможности заведения Ростовский негромко спросил:

— А водка у вас есть?

— Канэчна. У Гиви все ест!

Запустив под прилавок маленькую волосатую руку, он ловким движением извлек оттуда  бутылку «Сибирской». Он улыбался всей крупнозубой пастью так, будто хотел сказать: зубы, как репутация заведения должны быть безупречны. А зубы у него действительно были отличные.

— Вот харошая водка, — сказал Гиви, ставя бутылку на прилавок.

— И почем?

— Слюшай дарагой всэво 30 рублэй.

— Сколько, сколько!? 30 рублей? Это же в пять раз дороже ее настоящей цены, недоуменно сказал Гоша.

И тут Гиви произнес сакраментальную фразу:

— Слюшай дарагой, хочеш — бэри, а хочеш — нэ бэри.

— Ну что, Гоша возьмем!?

— Ну, давай не очень решительно ответил Гоша и стал копаться в карманах.

— Не ройся, не ройся, беру я, — сказал Ростовский и вытащил бумажник.

Грузин оживился. Резво обтер бутылку тряпкой, достал лист бумаги и, ловко закатав в него покупку, поставил ее на прилавок. Стоял, протирал стакан. Ожидал деньги. Улыбка не исчезала с его хитрого лица. Казалось, оно стало еще шире. Глаза просто лучились удовольствием. Чувствовалось, что этот с позволения сказать «бизнес» ему нравился. Знал, кого обирает — военных. «ЭТИ  — возьмут точно!» — Думал про себя опытный психолог-душевед Ростовский и был недалек от истины. Роман не спеша отсчитал шесть рублей и, бросив их на прилавок, забрал бутылку и, направившись на выход, бросил походя: — Пошли Георгий.

На секунду повисло молчание. Выражение лица Гиви в целом не изменилось. Просто в глазах появилось недоумение.

— Э…э, дарагой, тридцать рублэй, не шесть!

Повернувшись в дверях, Ростовский не без кавказского акцента повторил слова Гиви:

— Дорогой хочеш — бери, а хочеш — не бери.

— Вах, маладец!  — ударив в ладоши, воскликнул кацо, и его лицо расплылось в сочной радостной гримасе. Поняв, что оплошал, Гиви решил «сохранить лицо» перед приезжими и прикрыться всемирно известной кавказской щедростью.

— Маладэц, бэри, бэри   дарагой, умный и хитрый, как джигит! Вах!

Друзья, одержав неожиданную победу, уже двигались к гостинице, ощущая приятную тяжесть приобретения.

— Как-то не хорошо получилось, минут через пять заключил Гоша.

— Да ты что Гоша? Нашел кого жалеть! В природе человека, особенно торговца, всегда сокрыт тайный порок. И мы им воспользовались.

— Ну, все равно Рома ты даешь! Удивил, старик!

— Гоша сложные проблемы практически всегда имеют простые и, легкие для понимания, не правильные решения.

Знаешь, Рома, может ты и прав, но все равно как-то стыдно.

— Стыдно Гоша ни у того, у кого видно, а кому нечего показать. А мы его посадили в его собственные анализы, старик. А теперь я с большим удовольствием выпью водочки за нашу встречу.

Вскоре Гоша уехал. У него закончилась путевка. Так как Ростовский с Дегтяренко приехали в санаторий «географическими холостяками» им выделили 3-х местный номер. По местным понятиям он был со всеми удобствами. Но это их нисколько не смущало. Номер был на первом этаже и лоджия, выходящая в скверик у бассейна, обеспечивала проход в номер в любое время суток. На  ночь корпус закрывался, а у них был свободный вход в любом составе. Это удобство ими и друзьями было оценено соответствующим образом. Третьим жителем номера оказался мичман из Туапсе. Он служил на посту берегового наблюдения и при знакомстве назвался Даниловым Петром Петровичем. Он был лет 45-ти и с первых  минут знакомства разрешил звать себя Петровичем. Данилов был человеком своеобразным и по-своему интересным, и в отдых «балтийцев» внес определенную живую струю. Он регулярно ходил на процедуры и прогулки, пил «крепленое», иногда ездил на какие-то экскурсии, любил читать и по утрам, и поднявшись спозаранку, посидеть в гальюне — подумать за жизнь. И, как заметил Роман, перечитывать он любил то, что когда-то, по каким-то причинам не прочел в детстве. На момент знакомства, закончив «Руслана и Людмилу» он с интересом читал «Хозяйку медной горы».

Поначалу утренние мечтания в туалете лишних вопросов не вызывали, но пришло время, и вопрос был задан Владом:

— Петрович у тебя по утрам воспоминания накатывают, что ли ? Или ты канат высиживаешь?

Оказалось все гораздо банальнее и проще. Человек просто страдал запорами.

Как-то утром приспичило в туалет Ростовского. Подойдя к двери и убедившись, что тот занят, он тихо  осведомился через дверь: «Петрович ты надолго?»

В ответ раздалось громкое нечленораздельное сопение. Вспомнив про последнее читаемое мичманом произведение Пушкина, Роман сочувственно спросил через дверь словами автора: «Что Данила не выходит каменный цветок?»

Услышав это, Влад зашелся таким заразительным смехом, что вышедший вдруг Петрович густо покраснев, стал мыча оправдываться и за свои запоры, и за любовь к русской классике, напоминая в тот момент большого  и очень смущенного ребенка.

С тех пор и до отъезда его звали не иначе как Данила, на что он нисколько не обижался.

Вскоре окончился срок путевки и у него. Проводили его скромно, на дорожку выпив бутылку припасенного им болгарского «Рислинга». Посмотрев на этикетку, Ростовский наставительно сказал:

— Советую тебе, Данила, прислушаться. Как подводник советую! Если такое вино будешь пить хотя бы по стакану в день, то «каменный цветок» будет выходить быстро и безболезненно. И про запоры свои забудешь напрочь. И впредь никогда не путай «сухое» с портвейном. Это совершенно разные вещи. Запора от портвейна не бывает только у капитана Борщева. Сдается мне, что только он портвейном лечит все болезни физические и душевные.

Данила уехал, и вновь все «удобства» стали доступней.

Как-то загорая на пляже и наблюдая за прекрасной половиной человечества, Влад вслух пожалел, что всей  этой благодати не видит их флагманский механик Гейко.

— Уж Евгений Иванович бегал бы здесь с «дымящимся» на перевес!

— Да достойных ему противников здесь нет. Даже  резиновые  плавки не   нужно  одевать.

— Что за плавки? Для чего?

— Да в Европе говорят сейчас очень они в моде. Их надувать можно. В таких плавках нельзя утонуть и главное по пляжу пройтись не стыдно!

— Да, какие там плавки, его «хрящ любви» в мирное-то время заслуживает памятника, а в военное смело   можно  использовать, как «предмет безжалостного устрашения» с термоядерной боеголовкой. Смех воспоминаний еще долго витал над пляжем.

Отдых подходил к финишу, и уже понемногу тянуло домой к женам и к друзьям на службу.

27 декабря 2003 г

Часть 4. Теплое слово о братьях меньших

Баклан, он и есть — баклан!

Утреннее построение на подъем флага заканчивалось серьезным разносом.

Командир подводной лодки капитан 3 ранга Василий Воробьев, прозванный в народе просто Воробьем, с утра негодовал от увиденного утром беспорядка на 31-ом пирсе, где стоял в дежурстве его корабль.

На «орехи» досталось всем, но больше всего — дежурному по кораблю и боцману.

Практически за ночь огромная стая бакланов и чаек, оккупировав пирс, причал и кормовую надстройку подводной лодки, откровенно нагло и жидко умудрилась их загадить.

Поначалу, в темноте, белое птичье дерьмо в глаза практически не бросалось. Но вот полностью рассвело, и все заскучали. Натюрморт получился красочный!

Загажено было все, совершенно конкретно! Словом, черно-белое кино!

Люди, ответственные за бакланьи «шутки», получили командирский разнос тут же на пирсе, прямо перед молчаливо сидящей стаей.

Воробей орал, как подорванный, обильно брызгая на всех слюной. Иногда, энергично жестикулируя, тыкал пальцем то в боцмана, то в дежурного по кораблю, то в молчаливо наблюдающую этот цирк птичью массу. Его голос, в явном желании переорать стихию, периодически срывался на фальцет. Ветер безжалостно уносил в никуда и «прелесть» слов, и изысканную яркость выражений. От этого живость воспитательного процесса резко теряла свои показательность и смысл.

Казалось, что происходящее птиц нисколько не пугало. За свою маленькую бакланью жизнь они слыхивали от людей и не такое. Пернатые не улетали. Тихо сидели, мечтая о чем-то своем — птичьем, соблюдая стадность и молчаливую солидарность со страдающими из-за них «начальниками».

Не меняя поз, они по-прежнему плотно кучковались на причале. Большими хищными клювами рассекали порывы северо-западного ветра. Перья на их грязных телах трепетали в струях набегающих воздушных потоков. Птицы «штормовали», пережидая непогоду. Мелко топчась на месте, они дружно месили помет перепонками когтистых лап, непроизвольно прикрывая своими крупными, разъевшимися тушами разведенный на пирсе срач.

Перед лицом непогоды эти «гордые» птицы явно предпочитали полетам над штормовым морем обильную трапезу на ближайших помойках с посиделками на пирсах, причалах и корпусах стоящих в базе кораблей.

Словом, как в классике: «чайка ходит по песку — моряку сулит тоску!». Впрочем, и они по-своему, по-бакланьи, тосковали.

На корабле продолжалось плановое «проворачивание оружия и технических средств», когда «командирская железа» капитана З ранга Воробьева, возмущенная наглым поведением птиц, окончательно выработала решение, показавшееся ему самым правильным и удачным для данной ситуации.

Собрав охотничье ружье, которое Воробей хранил в лодочной каюте, он выполз на пирс и, зарядив его прямо на сходне, неспешно двинулся по пирсу к непуганной птичьей массе.

Те, кто наблюдал сцену предстоящей «кары», от удивления приоткрыли рты и с интересом фиксировали события.

Стая довольно близко подпустила незадачливого «мстителя». Метров за пять до опасности передний край пернатых лениво зашевелился и стал медленно, нехотя, практически поштучно, подниматься в воздух.

В какой-то миг беспокойство вдруг проявили все сидящие на пирсе бакланы. Явно без желания оторвав свои задницы, птицы с какой-то «заторможенной» резвостью, все вдруг замахали крыльями на взлет и поднялись над пирсом.

Они не улетали. У них и в «мыслях» такого не было. Описывая «круг почета», они, по-видимому, намеревались вернуться на старые, вполне уже засиженные места. Баклан — птица хоть и крупная, хищная, но сильно страдающая… недержанием.

Лучше бы Воробей этого всего не делал! Но было уже поздно. Колесо событий завертелось. Как говорят бывалые, «процесс уже пошел качественно». Внезапно прозвучавшие почти одновременно два выстрела в никуда заставили всю стаю, как-то вдруг, почти синхронно, вздрогнуть и… жидко опорожниться. С шумным испугом, как-то встревожено-глумливо загоготав, бакланы секунд пятнадцать совершенно бесконтрольно и кощунственно гадили на командира, на зазевавшегося верхнего вахтенного и на округу вообще.

Создавалось ощущение, что прошел крупный, недолгий и совершенно безобидный теплый летний дождик. Прослушивался даже шелест «капель».

Успев выкрикнуть удивленное «У… ё…!?», Воробей сделал попытку прикрыть локтем лицо. При этом четко ощутил дробь прямых попаданий совсем недавно пошитой фуражкой и кителем. «Бомбометание» велось с завидной точностью. Синий флотский китель командира был фактически «изрешечен», ну а фуражку можно было просто сразу выбрасывать.

Кастроголосо завопив на и без того совершенно обалдевшую стаю птиц отборным, но, увы, совершенно бесполезным матом, с ног до головы обделанный и смертельно обозленный командир, гневно сопя, спустился в ЦП. Подчиненные встретили его молчаливым сочувствием. В атмосфере центрального поста плотно зависло ощущение необъяснимого траура. Не было ни одной гримасы, похожей даже на злорадство.

Ведь фактически досталось всем. Теперь предстояло муторное мытье и чистка от ядовитого бакланьего дерьма и корпуса лодки, и пирса, и, конечно же, командира.

Случай произошел сенсационный. «Капитанская месть» оказалась не только бесполезна и совершенно бессмысленна, но, по большому счету, бестолкова.

Это-то и портило настроение самолюбивому командиру. Правда, в длительную меланхолию он впадать не собирался. Это было не в его характере. Но от непосредственного общения с бакланами он был застрахован на долгие годы вперед.

Личный состав бригады от души посмеялся по факту происшедшего. Ведь шила, как известно, в мешке не утаишь!

21 апреля 2004 г.

Презент

Попугая с Кубы везли в подарок. Когда широкоплечий мулат в форме кубинского офицера вручал его вместе с клеткой заместителю командира дивизии капитану 1 ранга Макаршаку, до отхода корабля оставались считанные часы.

Присутствующий при акте передачи командир подводной лодки, глядя на притихшую птицу, подумал: «А стоит ли свеч весь этот геморрой?»

И был он, по сути,  прав, поскольку путь предстоял долгий, далеко не простой, и губа Оленья по климату сильно отличается от Гаваны.

«Даже, если довезем, то от акклиматизации сгинет он, бедолага, как сопля в швартовой рукавице» — подумал командир, но промолчал. Обсуждать действия начальника — все равно, что мочиться против ветра.  В конце концов, «жираф большой — ему видней».

Попугай был большой, красивый и яркий. Говорящий.

Порода попугаев «ара» размерами и яркостью окраса всегда выгодно выделялась среди собратьев и имела на рынке хорошую коммерческую цену. Сидел он в клетке гордо и прямо, как солдат, который твердо верит, что обязательно станет генералом. Глазастая голова с мощным клювом и ярко-красным опереньем шеи с периодически встающим, хохолком, столь же красным, эффектно контрастировали с темно-зеленым оперением и большим бело-синим вкраплением на крыльях. Красавец сразу же привлек внимание всего экипажа.

Поначалу клетку с ее обитателем определили на мостике, подвесив на кабельную трассу эхоледомера. Попав в необычные условия, попугай таращил на окружающих глаза и очень походил на артиста Хазанова в его известном концерте. Энергично крутил башкой, как бы принюхиваясь к воздушной струе, которую лодочный вентилятор усердно гнал с камбуза через верхний рубочный люк. Время от времени о чем-то удивленно трепался на своем тарабарском языке, местами весьма напоминавшем испанский.

Рассмотрев его внимательней, боцман заключил:

— Все, братан, приплыли! Теперь ты на подводной лодке. Будем из тебя подводника делать.

От этих слов, а может быть от обилия нахлынувших впечатлений, но он тут же… «сходил» в еще чистую клетку большой полужидкой кучей.

Это вызвало оживленную реакцию зевак.

— От него уже сейчас, как от настоящего подводника, не остается предметов жизнедеятельности, только одни продукты! — съязвил кто-то из присутствующих.

Очарованный видом экзотической птицы, корабельный врач заметил:

— Да, мир не идеален. Даже самый красивый попугай и тот гадит, как простой баклан. Но запоры, чувствую, ему пока не страшны.

— А почему он такой зеленый? — спросил у боцмана молодой сигнальщик Петренко, первый раз в жизни увидевший подобное чудо природы.

— Да, видать, его с детства на пальмах укачивало, вот и позеленел. А из яйца-то он наверняка вылупился «белым и пушистым».

— Да ну?! — искренне удивился наивный Петренко, поверивший своему начальнику на слово.

— А у нас, в деревне, мой друг сову держал. Кто-то из взрослых убедил его, что это попугай, он и поверил. Мы маленькие были доверчивые. В зоопарк-то нас не водили, как городских ребят.

— А что, сова-то говорящая была? — полюбопытствовал врач.

— Да нет, не говорила. Но так, стерва, внимательно слушала! Всем просто казалось, что она вот-вот фактически заговорит. Долго ждали, но попусту!

Кубу покинули ночью. Заняв точку погружения, ушли под воду и зону действия противолодочных сил США преодолевали в подводном положении. Подводную лодку в этот раз противник практически не искал.

Так бы и продолжалось наше подводное плаванье — до зарядки аккумуляторной батареи, если бы не попугай, клетка с которым находилась в ЦП.

Поначалу он гордо сидел в клетке и крутил башкой, «знакомясь» с окружающими его людьми и необычной обстановкой центрального поста. Время от времени что-то курлыкал, о своем, о птичьем. Из всего, им произнесенного, четко разбиралось одно слово — «амиго».

Вдруг присутствующие отчетливо услышали короткий шипящий звук. Потом еще один, в той же тональности.

Никто бы не обратил на это особого внимания, если бы не появившийся вдруг запах.

Минер, стоящий на вахте, ошеломил присутствующих заявлением:

— Наш «амиго»-то, кажется, воздух портит!

— Да такого быть не может...! — пытался возразить доктор.

Но минера поддержал старшина команды трюмных:

— Да чего там, я сам слышал, как он два раза пёрнул.

— Как, пёрнул ? Не может такого быть! Я же ведь не слышал!? — растерянно произнес доктор.

— Да, пукнул-то он тихо, ну.....ну, как мяч ... на гвоздь... напоролся, а результат-то, вот, все ощущают, — пояснил мичман.

— Ну, прямо, не попугай, а чудеса тропической экзотики, — улыбнулся минер. — Я, кстати, анекдот вспомнил на эту тему, так в нем, один «мичуринец», взял и скрестил попугая со скунсом. Знатная зверушка получилась на выходе.

— Чем же знатная-то? — поинтересовался доктор.

— Да зверек все время нагло пердел и каждый раз громко и вежливо извинялся.

Часа за четыре до плановой зарядки батареи наш «амиго» вдруг стал закатывать глаза. Через минуту, как сноп, он осел на дно клетки и завалился на бок.

Как оказалось, далеко не новые лодочные магистрали воздуха высокого давления — подтравливали и давление внутри прочного корпуса лодки за период подводного перехода значительно повысилось. Вот попугаю и поплохело. Нежная, никогда доселе не бывавшая в шкуре подводника, птица, не выдержала и потеряла сознание.

О случившемся вахтенный офицер немедленно доложил старшему похода. В каюту к тому немедленно были вызваны: командир, штурман, механик и разведчик ОСНАЗ.

На коротком совещании, уточнив место корабля и возможность появления в районе противолодочных сил вероятного противника, Макаршак приказал всплыть в надводное положение и готовить корабль к зарядке батареи.

С открытием верхнего рубочного люка он лично поднял на мостик клетку с попугаем. Пока продували балласт и выбрасывали мусор, попугай продолжал лежать в клетке бесформенной цветной кучей.

Опасение, что «презент» может не доплыть до адресата, сильно беспокоило Макаршака. Он нервно курил одну сигарету за другой. Мозг судорожно искал выход из создавшегося положения. Напряженно размышляя, он на всякий случай решил определить круг виновных в происшедшем. Но кого же назначить ответственным за попугая?

Перед собой начальник всегда ставил реальные задачи. Для выполнения же нереальных — существовали подчиненные. И он решил возложить ответственность за птицу на доктора.

Свежий, теплый ветер и нормальное атмосферное давление наконец оказали чудодейственное влияние. Веки попугая мелко задрожали, через несколько минут открылся сначала один глаз, а чуть позже — и другой.

К заступлению смены попугай, еще не совсем уверенно, но уже стоял на «своих двоих». Вид у него был далеко не такой бодрый, как первоначально. Он заметно сник. Любопытство во взгляде пропало напрочь. Похоже, он оставался в состоянии прострации.

На вахту заступал капитан-лейтенант Нечаев — помощник командира подводной лодки. Тучный, заметно располневший за поход, он необъяснимо раздражал находящегося на мостике начальника. Подворачивался реальный случай сорвать накипевшее на нем.

С трудом подняв на мостик располневшее тело, Нечаев попросил разрешения старшего на прием ходовой вахты.

Макаршак, глядя на попугая, тихо проговорил:

— «Попка» хороший, «попка» хороший, а вахтенный офицер — говно! — Вдохновенно «набирая обороты», минут десять, как кашу по тазику, в свое удовольствие, смачно «размазывал» он Нечаева.

Наконец, сбросив накопившийся запас отрицательных эмоций и слегка утомившись, он уже спокойно, заметил:

— Что же вы, Нечаев, так растолстели-то? Скоро в люк не пройдете! Наверное, от хорошей да спокойной жизни!? Чувствую, в пороках погрязли по самое «не хочу»?! Да, верно говорят, что все, что есть хорошего в жизни подводника, на должности помощника командира корабля со временем становится либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению! Осмотритесь! Это меня очень настораживает и наводит на нехорошие мысли!

Обращаясь снова к попугаю, он, как бы утешая его, уже совсем спокойно произнес:

— Ничего, «попка», нам только бы до «севера» добраться, а там у тебя начнется сплошная «дольче вита». — Значит, так! Можете заступать. Я пошел вниз. Буду в каюте командира. Обо всем мне сразу докладывайте. А о попугае — в первую очередь. Запомните, что если с ним, не дай бог, вдруг что-то случится, то слов не будет. Будут просто трещать ваши заплывшие салом позвонки, и отваливаться кобчик! Думаю, вам все ясно?!

Выстрелив весь боекомплект угроз, он стал спускаться в лодку.

Нечаев весь путь начальника, вниз по трапам, молча отследил глазами, пока Макаршак не спустился в ЦП.

Лавина необъяснимого невезения в очередной раз сбросила помощника в пропасть хронически нескладывающейся службы.

Не спеша открыв дверцу клетки, он засунул в нее руку и со словами «Получи, фашист, гранату!» спокойно отвесил попугаю щелбан, от которого тот, закатив куда-то глаза, опять кучей свалился на дно клетки.

— Ишь ты! За счет халявного попугая они решили и рыбку съесть, и на «Харлей» сесть. А мы тут — страдай ни за что!

Так он мелко мстил своему начальнику за испытанное унижение.

Щелбан видимо пришелся по участку головного мозга, который отвечал за попугайскую речь и контузил его.

После очередного «пробуждения» попугай вообще перестал говорить, что откровенно удивило доктора, который от старшего начальника уже получил недвусмысленное указание строго следить за драгоценным здоровьем птицы.

Бедняга все-таки доплыл до «губы» Оленьей живым и вскоре был презентован еще бόльшему начальнику, сыграв определенную роль в служебной карьере узкого круга дивизийных руководителей.

Лет через десять после памятного похода на Кубу, находясь на севере в командировке в летнюю пору, повстречал я случайно в Североморске своего однокашника по училищу, который пригласил меня вечером в гости.

Семьи дома не было. Жена с детьми отдыхала у родителей в средней полосе.

В квартире среди холостяцкого беспорядка бегала маленькая собачка-болонка, похоже, привыкшая к тому, что из-за служебной занятости хозяин не часто выводит ее на улицу. А поэтому беззастенчиво справляла свою нехитрую собачью нужду в любом из приглянувшихся ей углов просторной трехкомнатной квартиры. Это, прямо с порога, било в нос. Она же, весело урча и «улыбаясь» глазами, по-собачьи искренне радовалась нашему приходу.

Вспоминая за рюмкой водки нашу курсантскую юность, я вдруг увидел в углу комнаты высокое сооружение, покрытое клетчатым покрывалом.

На мой вопрос, что он под ним прячет, товарищ поведал, что закрывает клетку с попугаем.

Получив разрешение посмотреть, я поднял покрывало и был немало удивлен, когда под ним обнаружил старого знакомого. Ошибки быть не могло. Уж очень специфический окрас перьев украшал его хозяина. С годами перьев стало поменьше, но расцветка их не изменилась.

Видно, что за период пребывания в северных широтах он поменял не одного хозяина, и в этой, уже «новой жизни», его интеллигентно звали Иннокентием — Кешей.

Кеша молча сидел в своем решетчатом бунгало. Он, как и раньше, крутил головой, оглядывая мир взглядом Хазанова, периодически подымал сильно поредевший красный хохолок.

— Борис, а он у тебя говорящий? — спросил я приятеля с интересом, вспомнив историю с потерей попугаем памяти.

— Да говорил кое-что... по-русски, до прошлого месяца.

— А почему сейчас не говорит?

— Да приходил ко мне в гости Валерка Комаров. Мы с ним, конечно, хорошо посидели, ну и пьяный Комар, напоил и его коньяком. Мочил булку в коньяк и давал этому «алкашу». Вот у него память на «язык» и стерлась, как магнитофонная запись. Теперь надо его по новой учить. Скоро дети приедут, быстро научат.

— Да! Не везет тебе, Иннокентий, на ниве филологии, — посочувствовал я птице. — Если бы ты сейчас мог говорить, я бы с большим удовольствием расспросил тебя, старик, как тогда сложилась, твоя «дольча вита»!

Попугай по-прежнему молчал и взирал на меня из клетки ошарашенным взглядом Хазанова.

Вдруг, как будто, вспомнив что-то страшное, из давно прожитой жизни, он ясно произнес: «Получи, фашист, гранату!».

Сказав эту любимую фразу помощника Нечаева, Кеша как-то испуганно обмяк, гортанно крякнул и тихо сходил под себя очередной впечатляющей кучей.

По всему было видно, что незатейливая «школа» помохи пустила  глубокие корни в «сознании» нашего героя.

19 мая 2004г.

Кот Юрка

Коту по кличке Юрка повезло немногим больше, чем собаке по кличке Клапан. Их обоих одновременно доставили в Лиепаю на одной из подводных лодок полярнинской бригады, переведенных по решению командования ВМФ с Северного флота на Балтийский.

Тяготы десятисуточного перехода в условиях тяжелейшего осеннего шторма животные, каждый по-своему, перенесли тяжело. Особенно пес…

Пока подводные лодки уже стояли в готовности к отходу, а швартовые команды суетились на надстройках в готовности по команде выбрать на борт последние швартовые концы и сходни, стоявшие из-за сильного отлива стояли почти вертикально, на пирсе в крайней степени нерешительности топтался «нестандартный», очень лохматый и большеголовый, страшно коротконогий пес. Это и был Клапан.

Своим собачьим чутьем он остро ощущал уход корабля. Причем чутье безошибочно подсказывало ему, что родной экипаж уходит навсегда. И он мучительно решал свою собачью судьбу под призывные крики матросов. Наконец, дрожа всем телом, в великом собачьем волнении он героически ступил с пирса на сходню и тут же был подхвачен руками обрадованных подводников.

Разместили Клапана в кормовом отсеке между торпедными аппаратами в большом фанерном ящике. Тщательно переложили ложе ветошью, «подушки» из которой во время качки не давали кататься неуправляемому телу пса по днищу, от стенки к стенке. Так все десять суток плавания он и пролежал в своей люльке и ничего не ел.

Шутка ли! Ведь еще совсем недавно псу казалось, что «тайны мироздания» постигнуты, и жизнь будет вечно протекать, как у «Христа за пазухой». Увы, одно дело — беззаботно жить в кубрике, при береговом камбузе, быть всегда сытно накормленным заботливыми моряками и бегать куда глаза глядят. Хочешь — к собратьям в поселок. А хочешь — валяться себе в казарме, у батареи «Цэ-О», пережидая зимнюю непогоду. А другое дело — тяжелый десятисуточный межфлотский переход с полным запретом кораблям-участникам погружаться и в Норвежском, и в Северном морях, то есть с беспрестанной болтанкой по всему маршруту перехода…

Кот же Юрка был доставлен на борт командиром БЧ-5 и устроен на его личной койке в каюте. Правда, этот комфорт каютой и заканчивался. Качку кот переносил также тяжело.

А уж Норвежское море в этот раз просто расстаралось!

Оморячило наших «героев» в полный рост! На прощанье северные широты постарались в «отделке» далеко не новых корпусов кораблей! Английский сторожевик, принявший на себя сопровождение отряда советских «фокстротов» в Северном море, поднял бортовой вертолет, и тот ошарашенно снимал и снимал на пленку все подряд. Зависал низко и часто перелетал от одной лодки к другой. Словом проявлял такой неприкрытый  интерес, как будто снимал блокбастер со звучным названием «Восставшие из ада».

И продолжалось это до самой якорной стоянки, расположенной у входа в проливную зону, куда оперативный дежурный Балтийского флота поставил корабли «отдышаться». Море успокоилось…

С постановкой на якорь подводники буквально на руках вынесли сильно ослабевших «героев» на надстройку подышать и погулять.

Увидев Юрку, Клапан изобразил приветствие старинному полярнинскому приятелю: визгливо тявкнул и кокетливо помахал хвостом. Мокрое железо корпуса подводной лодки издавало необычный для них запах. Животные потерянно озирались.

Клапан, боязливо озираясь на сопровождающего его матроса, не спешил справить нужду, словно опасаясь наделать глупостей в незнакомой обстановке и, как бы виновато, взглядом спрашивал взглядом своего поводыря: «А где здесь у нас туалет»?

Тот, правильно оценив ситуацию, дружески потрепал собачий загривок и весело сказал псу:

— Ты, братан, не тушуйся. Сейчас для тебя везде гальюн! Ходи, где хочешь.

От природы сообразительному Клапану два раза повторять было не надо. Качающейся походкой он добрел до кормового аварийного буя и справил все свои скудные собачьи надобности.

Похвалив и погладив пса, матрос, как фокусник Копперфильд, извлек откуда-то приличных размеров мосёл, отваренный во флотских щах. Благодарный Клапан принял его и тут же, растянувшись на мокрой надстройке недалеко от буя, блаженно с ним расправился.

Назад, в корпус лодки, крепкие руки матроса уносили уже вполне ожившего пса, глаза которого вновь светились. Они светились огоньками игрока, который в азартной борьбе с фортуной вдруг сорвал Джек-Пот.

Кот же Юрка воспользовался прогулкой по-своему.

Отметив свое присутствие на основании рубки и с аппетитом съев припасенный хозяином приличный кусок колбасы, медленно ходил по надстройке вокруг хозяина и благодарно терся о ноги поднятым, как труба, серым хвостом.

С прибытием лодок в Лиепаю командование соединения от увиденного изумленно разведет руками и единогласно решит немедленно поставить их в ремонт к стенке 29-го завода. Но все это еще впереди. Вид лодок оставался жалок и печален…

В Лиепае одними из первых на неведомый доселе берег сошли и наши «герои». Каждый по-своему, с присущей его природе особенностью. Мохнатый Клапан — с приветственным лаем, адресованным пока еще незнакомым верхним вахтенным стоящих по соседству кораблей. Переглянувшись с приятелем, один из них с нескрываемым удивлением изрек: «Ничего себе, приматы пожаловали! У нас таких сроду не было. Сразу видно, северные экземпляры!»

Совсем оживший Клапан не забывал активно метить причал: столбы освещения, углы щитов берегового электропитания кораблей, будки верхних вахтенных,  курилки. Наблюдая за этим процессом, вахтенный спросил приятеля:

— А знаешь, Вовка, что женщина делает сидя, мужчина — стоя, а собака — подымая ногу?

— Не-а, а чё? — дебильно-вопросительно промычал коллега, уставившись в приятеля.

— Да здороваются, валенок ты серый! Вон, видишь, как он это тщательно делает? Значит, мы ему понравились, и территория тоже…

Кот же Юрка, внимательно оглядевшись вокруг, тенью «серого кардинала» тихо проскользнул к корню пирса и растворился в непривычном, но необычайно манящем шелесте еще не пожелтевшей листвы сирени.

Такая зеленая благодать, наполненная воробьиным гомоном и таинственными шорохами, перед ним предстала впервые. Внутренне он ощущал кошачий кайф!

Знакомство наших «героев» с новыми территориями начиналось приятно.

Клапан, казалось, осваивался быстрее. Он уже безошибочно определил главное для себя: камбуз, казарму, кубрик экипажа и отведенное для него место. Не спеша, определялся и с местными начальниками по принципу «Ху из ху?». И уже на следующий день безошибочно, сидя на парадном плацу эскадры в голове строя родного экипажа, весело вращал по сторонам своей большой мохнатой головой. Осеннее солнце гордо отражалось в висящей на его шее медали «20 лет победы над фашистской Германией», которой кто-то из офицеров, а может мичманов экипажа, щедро отметил собачью преданность.

Первое появление перед строем командира эскадры, казалось, переполнило «сосуд» собачьих чувств через край, и он с громким лаем, из всех сил стараясь перекрыть оркестр, игравший «Встречный марш», бросился навстречу пока еще неизвестному начальнику, вызвав веселье моряков и возмущенное удивление комэска. В этот день вице-адмирал Рябинин впервые узнал, что вместе с новыми кораблями в части появилась и необычная собака.

Реакция начальника была короткой и безжалостной: «Убрать»!

Поистине некоторые начальники полагают, что у них доброе сердце, а на поверку оказывается, что просто слабые нервы...

Поначалу это указание экипажем и командованием лодки было философски проигнорировано, но с появлением множества неожиданных собачьих куч, на которые при обходах территории периодически, как на мины, натыкался комэск, дело приняло для Клапана и его хозяев угрожающий оборот.

Случай опередил события, сняв с плеч начальника назревающий грех. Беднягу Клапана  сбил насмерть проезжавший по улице Крейсера «Варяга» шальной грузовик.

Обеспокоенные долгим отсутствием любимца, матросы организовали поиски и обнаружили его бездыханное тело в придорожной канаве.

Погребение Клапана состоялось в этот же день, а ночью в помещении новой, пока еще не оборудованной ленкомнаты, устроили поминки. Помянули, как родного! Расстались с боевым товарищем по-людски, с присущим для русских размахом. Экипаж, не колеблясь, «вложил в копилку» корабля сразу пять грубых проступков.

Разбирался с этим ЧП капитан 1 ранга Рогач, который на общем построении подвел логический итог, сказав экипажу своим уникально-сиплым голосом: «Ваш гнусный проступок, товарищи матросы, — удар ниже пояса в спину нашей перестройки».

После доклада результатов разбора вице-адмиралу Рябинину, последний выдал резюме: «Людями» на лодке уже давно никто не занимается, а офицеры на корабле, еще с Полярного, служат самым наглым образом!».

«Просторный колпак» командира эскадры накрыл и командование корабля. Поступило предложение заслушать его на заседании ближайшей партийной комиссии.

Местную гауптвахту матросы «осваивали» дружным коллективом, на всю десятисуточную катушку.

В отличие от несчастного Клапана, кот Юрка новое жизненное пространство осваивал последовательно, не спеша, осмысленно. Особенно ему нравились чердаки казарм, на которые он попадал одному ему ведомыми тропами. Там было пыльно, но зато тепло от нагретых осенним солнцем крыш. В «джунглях» когда-то вынесенных туда щитов наглядной агитации, старого забытого имущества и фрагментов мебели, обитало много мышей, гнездились птицы. Голубиные гнезда соседствовали с лепными сооружениями ласточек, а между ними в изобилии ютились неприхотливые воробьи.

Появление на чердаках казарм Юрки поначалу внесло в ряды хозяев сумятицу и нездоровое оживление. Затхлый мирок чердаков вдруг ожил и напрягся. Однако к увиденному кот отнесся спокойно и с пониманием, мудро решив — «Дров сгоряча не ломать!».

Так что кличка «чердачный соболь» и «крысодав», которой его вскоре одарили поклонники вряд ли являлась объективной. Просто таким они хотели его видеть. Тем более, что его неординарная внешность немало этому способствовала, порождая неправдоподобные легенды о необычных физических возможностях. Чего только не родит воспаленный ум пресловутых  «очевидцев».

Месяца через два в подплаве его уже знали практически все — и военные, и гражданские. Впечатлял внешний вид: мощное тело, дымчато-серый однотонный окрас, крупная голова, почти плоская морда, по-китайски хитрые, умные зеленые глаза. А мягкая, вальяжная походка, специфическая осанка и крупные размеры делали его неповторимым.

Каждый старался его приласкать, погладить, угостить чем-нибудь вкусненьким. Угощения он, конечно, принимал, но в руки не давался. Вел себя подчеркнуто независимо, гуляя, как и положено коту, «сам по себе».

Исключение составлял, пожалуй, корабельный механик, когда-то принесший его в экипаж еще котенком.

При встрече с любым строем навстречу коту всегда неслось приветливое: «Юра! Юра! Юра!!!». Кот неизменно останавливался, плоская морда медленно поворачивалась в сторону голосов, глаза хитровато сужались и он открывал рот в ответном приветствии, как бы улыбаясь и беззвучно произнося: «Привет, пацаны!» Такой молчаливый ответ кота Юрки казался весьма остроумным, особенно для подводников, уважающих скрытность.

С появлением же хозяина он заметно оживал, благодарно ластился о его ноги, мурлыча подымал трубой хвост. Тот брал его на руки, гладил, и между ними возникал диалог, не всегда понятный для окружающих, но вполне реальный по факту. Это было трогательно. Свидетели в восхищении замирали, балдея от необычного зрелища.

Как-то, после очередного сабантуя в штабной каюте, флагманский штурман капитан 3 ранга Александр Кацер положил на ночь в шкаф оставшуюся от пиршества незатейливую закуску. Привлеченные аппетитным запахом, злые подвальные крысы проникли в помещение и дружно атаковали шкаф хозяина. Они «профессионально» выгрызли угол ДСП-эшной двери шкафа и совершили трапезу, оставив такой бардак, от созерцания которого прибывший утром на службу Александр форменным образом охренел.

Располагавшийся в соседнем кабинете капитан 2 ранга Гейко, Сашкин друг и флагманский механик бригады, увидев такую картину, глубокомысленно изрек:

— Да, «Т-О-В-А-Р-И-Щ»! Нужно принимать срочные меры. Думаю, что навести порядок в твоей помойке сможет только Юрка!

Посидели, продумали план предстоящей войны с крысами и послали человека за краковской колбасой — любимым «Юркиным» лакомством.

Вечером, перед уходом домой, заманив колбасой в кабинет ничего не подозревающего Юрку, Кацер выскользнул из кабинета и захлопнул за собой дверь.

Инструктаж мичмана-секретчика, дежурившего в тот день по штабу, был короток и ясен: «Игорь, если ты ночью в моем кабинете, услышишь посторонние вопли и возню, не обращай внимания. Это Юрка выполняет специальное задание по ликвидации крыс. А то они нас с «ТОВАРИЩЕМ» задолбали вконец!

Утром следующего дня, получив доклад от мичмана, о том, что ночью в кабинете было все тихо-спокойно, Александр с трепетом открыл дверь кабинета.

Ожидаемой картины, хотя бы отдаленно напоминавшей «кровавую битву на Куликовом поле», он не увидел. В кабинете было сумрачно и тихо. Включив освещение, Саня тихо окликнул Юрку.

Внезапно что-то тяжелое и габаритное мягко шлепнулось рядом, резво проскочив затем между его, Сашкиных, ног, прямо на выход из штаба.

Юрка, честно и тихо просидевший в засаде всю ночь на шкафу, от греха и крыс подальше, немедленно воспользовался обретенной свободой. Можно себе представить каких страхов натерпелось за ночь бедное животное!

Личный состав бригады дружно смеялся по факту провалившейся операции. Друзья посочувствовали «ТОВАРИЩУ» и... сообща заменили поврежденный шкаф, тем самым искусственно создав прецедент для очередного застолья.

Флагштура коллектив уважал!

Впрочем, случай этот ни на грамм не подорвал Юркиного авторитета. Его по-прежнему все любили и баловали.

По прошествии времени, когда в нашей многонациональной стране резко обострилась дружба народов и РОССИЙСКИЙ ФЛОТ В ОЧЕРЕДНОЙ РАЗ ПОКИНУЛ ЛИБАВУ, бригада подводных лодок ушла в Кронштадт.

Кот Юрка, подобно многим постаревшим ветеранам-подводникам, был брошен в Либаве на произвол судьбы. Как при паническом отступлении. Сколько человеческой обиды, читатель, в то время витало над Прибалтикой и над Россией! Шутка ли!? Россия лишалась кровных, исторических военно-морских баз: Риги, Ревеля, Либавы, Севастополя.

Очевидцы утверждали, что на причальном фронте бывшей бригады, и на осиротевших пирсах еще долгое время одиноко бродил большой серый кот. Он философски созерцал успокоившуюся вдруг воду Военной гавани, причал и пирсы бывшего Подплава, безжизненные корпуса затопленных  подводных лодок и высокую бетонную крышу, с которой по-прежнему глядели метровые буквы надписи с историческими словами знаменитого российского адмирала С.О. Макарова «ПОМНИ ВОЙНУ!» В свое время ее лихо намалевали красной аварийной краской по серому бетону матросы экипажа капитана 2 ранга Валерия Антоновича Иванова.

Читая эти слова, невольно ощущаешь свою причастность к той молчаливой мине, название которой — забвение, а время —ее мощный детонатор.

Бывая в Риге волею случая уже в наши дни, всякий раз стараюсь хотя бы на сутки заглянуть в Лиепаю. Побродить по городу, военному городку, среди разрушаемых человеком, ради качественного кирпича, старинных казарм, среди вековых каштанов и лип. Подышать воздухом юности, перейти Воздушный мост, пройтись по легендарной улице «Крейсера «Варяга», просто поностальгировать, вспоминая друзей и события прошедших дней.

Чопорный иностранец наверняка удивится и скажет: «Странные эти русские! Придумали себе болезнь под звучным названием «ностальгия» и болеют себе в свое удовольствие.

Да, вот такие мы, странные Русские люди! Не понять им нас, читатель, никогда. Возможно, просто потому, что мы Русские!

Вот напасть! Бывая на территории бывшего Подплава, взгляд непроизвольно ищет, желая встретить на зарастающей уже «бетонке» старого кота Юрку или хотя бы похожего на него «потомка». Жаль, все же, что коты так долго не живут!

Задерживаюсь у здания, где некогда располагались кабинеты торпедной стрельбы. Его кирпичная стена буквально испещрена надписями на русском, немецком и, черт знает, на каком еще языке, с указанием дат, фамилий, инициалов, названий городов, нехитрых рисунков в виде очертаний кораблей, якорей, экзотических пальм и сердец, пронзенных стрелой. Все это сотворено руками матросов, несших здесь караул со времен «царя Гороха» и при царе, и при кайзере, и при Советах… Реально ощущаешь, что прикоснулся к крупицам жизненных историй простых людей, некогда служивших здесь и давно сгинувших в горниле бытия!

Читатель, очень надеюсь, что ты меня правильно поймешь! Особенно, если ты хотя бы год прослужил в лиепайском Подплаве! Ведь и ты когда-то, наверняка, с любопытством топтался у этой вовсе не придуманной стены красного кирпича, с интересом разглядывая «художественную летопись».

Лично у меня сия записная книжка «всех времен и народов» всегда рисовала и рисует образ безымянного героя, описанного В.С. Пикулем в замечательном романе «Из Тупика»: «…штрафной» русский матрос, лежащий за прикованным цепью к руке пулеметом на базарной площади Либавы. Он не отступил, и поэтому был убит, убит выстрелом в лицо. На его руке виднелась простенькая татуировка из серии все тех же «настенных рисунков» — «сердце, пробитое стрелой», с фатальной надписью: «Нюрка — сука».

Вот такая у меня грустная ассоциация, читатель. Уж извини!

Просто этот небольшой «город под липами» и мою душу, наверное, тоже навек приковал к себе невидимой цепью.

14 июля 2004 г.

Content

Романовский Валерий Федорович Белая кость

Памяти друга

Часть 1. Гардемарины

Челюсти

Червонец для полного счастья

Кашевары

«Волк» из Поти

Школа бизнеса

Докование по-японски, загул по-русски

Часть 2. Лиепайские сны или главное — люди!

Везение доктора Копытова

Подкол

Место «сомнительно», товарищ командир!

Грёбаное копыто

Кроха

Фрол

Знакомство вслепую

Старпомьи мытарства

Марконя

Часть 3. Морской компот

Предновогодние встречи

Глубоководное погружение

Ракетная грыжа

Козлиное решение

Новостройка

Курсовая задача

И грянул...взрыв

Вещество-«О»

Клюква в сахаре

Отдых в Ялте

Часть 4. Теплое слово о братьях меньших

Баклан, он и есть — баклан!

Презент

Кот Юрка