Юрий Вяземский

Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория

Поговорим о Риме — дивный град!

Он утвердился купола победой.

Послушаем апостольское credo:

Несется пыль, и радуги висят.

Осип Мандельштам

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

Публий Овидий Назон

Свасория первая

Главная заповедь

Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей?

Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: «слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый;

И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею»: вот первая заповедь!

Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»; иной большей сих заповеди нет.

Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его;

И любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душею, и всею крепостию, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв.

Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия.[1]

Свасория вторая

Познакомились

Я, всадник Луций Понтий Пилат, префект Иудеи, сижу у себя в претории, в бывшем дворце Ирода Великого, и вспоминаю свою жизнь. Детство свое уже вспомнил (см. «Детство Понтия Пилата»). Теперь во второй половине дня хочу вспомнить юность.

I. Я уже, помнится, сообщил тебе, Луций, что нашим новым хозяином и гостеприимцем стал «косматый» гельвет-римлянин Гай Рут Кулан, декурион Юлиевой Колонии Всадников на берегу Леманского озера, владелец большого дома в Новиодуне и двух пригородных усадеб. Мою мать и мачеху Лусену он пригласил на должность городской экономки, а мне предложил либо за отдельную плату подрабатывать на конюшне, либо учиться в школе грамматика.

У нас в Новиодуне было две школы грамматика: одна — никудышная и бесплатная, а другая — поприличнее, но платная. Я сказал, что лучше буду работать с лошадьми, потому что в бесплатной школе меня уже ничему не научат. «А в платной?» — спросил хозяин. — «На платную у нас денег не хватит», — признался я. — «Хватит. Я за тебя буду платить, если обещаешь хорошо учиться», — ответил наш благодетель.

Так я пятнадцати лет отроду оказался в школе Манция и Пахомия.

II. Школа эта находилась к югу от городской стены, в тенистом саду, на холме за первым оврагом, по дну которого сочился тощий и бесшумный ручеек. В школе было три класса: для тринадцати-, четырнадцати— и пятнадцатилеток. Занятия проводились в двух портиках, в одном из которых стоял бронзовый бюст слепого Гомера, а в другом — мраморный бюст Ливия Андроника. В портике с Гомером учительствовал грек Пахомий, а в портике с Ливием — латинянин Рубелий Манций. Пахомий с грехом пополам обучал нас греческому языку, устному и письменному, заучивал с нами некоторые самые известные выдержки из Гомера и Гесиода, Менандра и греческих лириков. Манций же давал нам читать и толковал с нами латинских поэтов: Ливия и Энния, Невия и Пакувия, Акция и Афрания. Плавт и Теренций были у него в пренебрежении. Из недавно умерших поэтов мы читали, как правило, Вергилия и Вария, а перед приходом владельца и попечителя школы Манций читал и заставлял заучивать наизусть некоторые строки из Катулла, Горация, Тибулла и Проперция, однако приличного и даже возвышенного содержания. Овидия он нам никогда не читал и, насколько я помню, ни разу не упомянул его имени.

История изучалась лишь в скромном объеме. Но много времени отводилось тому, что Пахомий называл риторикой, а Манций — элоквенцией. То еще было красноречие! Нас не обучали ни фигурам мысли, ни фигурам речи, ни составлению, ни запоминанию, ни произнесению речей, а просто требовали выступать на заданные темы и велели «говори благородно», «скажи то же самое, но красивее», «повтори сказанное, но используй более возвышенные и звучные слова» — так строились наши упражнения; а после учителя сами произносили речи, мы их записывали и дома должны были выучить наизусть, дабы на следующий день хором и соло воспроизвести в классе.

Не морщи лоб, милый Сенека. Для того захолустья, которое являл собой наш Новиодун, — неплохая школа и весьма содержательные занятия. Тем более, что грек Пахомий хорошо знал мифологию и увлекался Платоном, а Манций был опытным грамматиком и у себя дома зачитывался новейшими историками — Титом Ливием и Помпеем Трогом, которых, однако, почти не упоминал, когда речь заходила об отечественной или зарубежной истории.

Хорошие учителя. И отношения у меня с ними сложились хорошие.

III. Учитывая, что я в течение трех лет не посещал никаких школьных занятий, меня сначала определили к тринадцатилеткам. Но, обнаружив мои способности и хоть и разрозненные, но углубленные знания в некоторых областях, уже через месяц перевели к четырнадцатилеткам, а к концу года — в последний класс грамматической школы.

Однако первым учеником я не стал. Рубелий Манций, который был главным учителем в школе, с самого начала дал мне понять, что, принимая во внимание мое ущербное гражданское положение — как-никак сын «предателя отечества», — мне не стоит излишне себя выпячивать, дабы не вызвать к себе зависть своих «полноценных» одноклассников, а затем сплетен, нареканий и протестов со стороны их родителей. И он, Манций, вполне оценив мои достоинства ученика, также не станет обращать на меня особого внимания и спрашивать будет лишь в последнюю очередь, в самых необходимых случаях, так сказать, в целях разумной осторожности и обоюдной безопасности.

Ты спросишь, как произошло это объяснение и в каких выражениях был заключен договор? А никак и ни в каких, милый Сенека. Мы оба, учитель Рубелий Манций и я, Луций Пилат, оказались достаточно умны и осторожны, чтобы при первом нашем общении молча изучить друг друга, прочувствовать наши скрытые намерения и без единого слова заключить между собой тайное соглашение. И я, представь себе, был весьма благодарен своему новому школьному учителю. С одноклассниками у меня установились ровные отношения, ибо зависти я не вызывал, а всякие насмешки надо мной Манций решительно пресек с первого же дня моего появления в школе.

Стало быть, малозаметный и в последнюю очередь спрашиваемый на уроках. Но после занятий Манций иногда давал мне разные научные и исторические труды — грамматиков Веррия Флакка и Гая Юлия Гигина, сочинения историка Саллюстия и, представь себе, учебные речи твоего отца, Сенеки Ритора, — давал и говорил: «Ты это поймешь. Тебе это может пригодиться. А после вместе обсудим». И я читал, выписывая для себя то, что вызывало во мне интерес. Но, когда я возвращал данные мне книги, никакого обсуждения не происходило. Потому что Манций всякий раз говорил: «Если ты чего-то не понял, то тебе это еще рано понимать. Важно, что ты прочел и запомнил. Память у тебя, я вижу, великолепная».

Намного чаще, чем с Манцием, я общался с греком Пахомием. Потому что тот неряшливо говорил по-латыни, но переводил с греческого на латинский диалоги философа Платона и с некоторых пор вдруг стал давать мне свои переводы, как он говорил, «на выправливание». Я их, по мере своих скромных возможностей, «выправливал» и попутно знакомился с некоторыми сочинениями великого грека. Особенно мне понравились «Апология» и «Пир».

IV. Попечителем и владельцем нашей школы был некто Гней Эдий Вардий. Он посещал школу, как правило, два раза в год: в декабре, за несколько дней до Сатурналий, и в первых числах апреля, за день или за два до апрельских нон.

Декабрьское его посещение я пропустил по болезни. Вернее, когда накануне его прихода учитель Манций стал экзаменовать трех заранее отобранных учеников, первому из которых была поручена рецитация из Горация, второму — из Тибулла, а третьему — из Проперция, — когда он выслушал, исправил и наставил первых двух декламаторов и готов был перейти к третьему, взгляд его как бы ненароком наткнулся на меня, и Манций укоризненно заметил: «Ступай домой, Луций. У тебя болезненный вид. Надо отлежаться». И я тут же ушел домой, хотя чувствовал себя превосходно. И, разумеется, на следующий день в школу не пошел, потому как Манций считал меня за умного и чуткого юношу, и я не собирался его разочаровывать.

Само собой разумеется, я навел справки о человеке, к приходу которого так тщательно готовились. И быстро сообразил, что я его уже неоднократно наблюдал на улицах Новиодуна и в его окрестностях.

Несколько раз я видел его в дорогих носилках, которые беглым шагом несли четыре рослых северных галла или галло-германца в красных плащах, похожие на воинов, — вычурное зрелище, если учесть, что новиодунцы, даже самые знатные и влиятельные, предпочитали ходить по улицам пешком и не то что носилками, повозками пользовались лишь в самых редких и вынужденных случаях. К тому же носилки были не просто открытыми, но как-то чересчур и напоказ открытыми, словно это были не носилки, а пышное ложе, к которому с двух сторон приделали по два шеста, выкрашенных золотой краской.

В первый раз во всаднической тоге Вардий возлежал в лектике, откинувшись на шелковые темно-синие подушки. Прохожие его приветствовали, а он задумчиво кивал в ответ головой, полуприкрыв глаза, и двумя пальцами — средним и указательным, на которых красовались два массивных перстня: один — золотой с круглым рубином, другой — серебряный с продолговатым изумрудом, — этими перстами и перстнями он устало оглаживал себе лоб.

Во второй раз он сидел в лектике, а рядом с ним полувозлежала женщина в красной тунике и белой, почти прозрачной столе; лица этой женщины я не мог видеть, так как оно было прикрыто накидкой. По бокам носилок быстро семенили две рабыни, одна — белолицая, другая — почти негритянка, одна — с зонтиком, другая — с веером из павлиньих перьев. Матрона в носилках, казалось, дремала, а Вардий нежно созерцал ее, на встречных не обращая ни малейшего внимания.

А месяц спустя я увидел его в придорожной харчевне, куда уважающие себя горожане — и особенно римляне — никогда не заходят. На Вардии был серый походный плащ и кожаные сапоги, похожие на калиги. А женщина была разряжена и накрашена, как какая-нибудь портовая девка, заливисто смеялась, как гельветка, трясла пышной грудью и время от времени так неожиданно и резко вскрикивала, что сидевшие за соседними столами вздрагивали и оборачивались. Ели они жареную свинину, запивая ее темным и пьяным гельветским пивом. Судя по всему, оба были сильно навеселе. Ни внутри харчевни, ни снаружи ни одного господского раба я не приметил: стало быть, гуляли и радовались жизни без сопровождения и без надлежащей охраны.

А спустя полгода я созерцал Вардия на берегу озера, за городом, на лужайке, усеянной цветами. Вардий в тонкой тунике, в венке из одуванчиков возлежал на траве, подстелив себе под спину клетчатый гельветский плащ, а вокруг него кружили хороводом три молоденькие девчонки, лет по двенадцати, явно не из наших мест, потому что я их никогда в нашем городе не видел. Издали мне показалось, что девицы нагие, но, приглядевшись, я заметил на их телах прозрачные туники. У первой девицы голова была увенчана травянистым венком, у второй — пестрыми цветами, у третьей — какими-то сухими колючками. И вот, Вардий вскакивал на ноги, ловил одну из девиц, заключал ее в объятия, падал с ней навзничь на плащ и начинал целоваться. А потом отпускал ее, она возвращалась в хоровод, и Вардий некоторое время лежал неподвижно, откинув назад руки, а затем снова вскакивал, ловил другую девицу и падал с ней на плащ… Дело происходило в канун апрельских ид, когда в Риме справляют праздник Цереалий…

Уже тогда я заинтересовался этим человеком. Но предпринять углубленное исследование у меня не было возможности, так как в ту пору я чуть ли не каждый день встречался с Рыбаком (см. «Детство Понтия Пилата», главы 12–14).

Теперь же, когда накануне Сатурналий мне велели «отлеживаться» и с Рыбаком мы давно расстались, я приступил к расспросам и скоро собрал необходимую предварительную информацию.

V. У Гнея Вардия было прозвище — «Лысый Купидон» или «Старый Купидон». Но так его осмеливались называть, разумеется, за глаза, лишь самые злоязычные и очень дерзкие люди.

На то было несколько весомых причин.

Начать с того, что Вардий был, пожалуй, самым состоятельным человеком в Новиодуне. В городе возле форума у него был двухэтажный дом. Помимо этого поместительного городского дома у Вардия было еще две фермы-усадьбы: одна — земледельческая, неподалеку от Генавы, и другая — скотоводческая, на нижних отрогах западных гор, в четырех часах пути от Новиодуна. Но главным его богатством и главной достопримечательностью Новиодуна была его подгородная вилла, которая располагалась за городской стеной, на плоской широкой вершине того северного холма, с которого открывался самый живописный вид на озеро Леман, на близкий аллоброгский берег и на далекие Альпы. (В прошлых своих воспоминаниях, описывая тебе Новиодун (см. «Детство Понтия Пилата», глава 11, VIII–IX), я не упомянул об этой красавице-вилле лишь потому, что знал, что мне еще предстоит ее описание).

Далее. Никогда не занимая никаких городских магистратур, Эдий Вардий был крайне влиятельным человеком. Если на выборах он выступал за кого-нибудь из кандидатов, тот непременно становился дуумвиром, или эдилом, или претором. Из достоверного источника мне стало известно, что за год до нашего появления в Новиодуне в городе случились беспорядки: в декурии между двумя партиями вспыхнули сильные разногласия, распри выплеснулись на улицы, в дело вмешалась чернь, произошли столкновения, имелись жертвы. Из Рима прислали сенатскую комиссию, которой было поручено сурово наказать виновных и чуть ли не лишить город административной самостоятельности. И тут, как рассказывали, на сцену выступил наш Гней Эдий Вардий. Он пригласил членов грозной комиссии к себе на виллу, и что там происходило, никому неведомо. Однако на следующий день в совете декурионов председатель столичной комиссии объявил, что на первый раз Рим прощает беспокойный колониальный город, ибо, как выяснилось, слухи о беспорядках были сильно преувеличены и принимать жесткие меры в отношении Юлиевой Колонии Всадников члены комиссии считают преждевременным и нецелесообразным. — Стало быть, спас город от расправы, и осужденные, которые уже приготовились к смерти, были помилованы и отпущены на свободу.

Добавим к этому, что Вардий слыл самым образованным и самым красноречивым человеком в Новиодуне.

И вот еще: когда в городе затевалось какое-нибудь муниципальное строительство, Гней Эдий всегда был в первых рядах спонсоров. В частности, немалые деньги им были вложены в сооружение городского водопровода, в возведение общественных бань. И ему, Эдию Вардию, принадлежала лучшая из школ, в которой обучались дети городской элиты.

Согласись, Луций, что уже одной из перечисленных причин вполне было достаточно для того, чтобы снисходительно относиться к странностям Вардия. Я же этих причин перечислил… раз, два… целых четыре!

Как выразился про Гнея Вардия один из городских остряков: «Конечно, он Старый и Лысый. Но — Купидон! То есть своего рода бог, с которым лучше всего — дружить и хуже всего — ссориться!»…

Такой вот во всех смыслах любопытный человек в декабре приходил к нам школу на рецитации, а мне было рекомендовано «отлеживаться».

VI. Следующий визит Вардия, как я уже сказал, должен был состояться в первых числах апреля.

За два дня до апрельских календ в школе начались репетиции. Манций отобрал из учеников трех не то чтобы способных и красноречивых, а самых благообразных и благовидных. Всем им было поручено подготовить прозаическую декламацию, воспевающую Красоту. «В форме свасории», — рекомендовал учитель. (Мы уже месяц упражнялись в сочинении этих самых свасорий).

На другой день — то есть накануне апрельских календ — трое отобранных принесли черновики своих декламаций. Когда же они прочли их во всеуслышание в классе, Манций объявил, что, во-первых, ни в одной из декламаций не проглядывает ни мифологическое, ни историческое лицо, так что некого убеждать, и никакие это не свасории. А во-вторых… Тут Манций надолго задумался. А затем для каждого из троих уточнил тему. Первому было велено выступить на тему: «Красота дарит нам радость и счастье», второму — «Красота воспитывает в нас справедливость», а третьему — «Красота должна быть мужественной». И первому рекомендовалось обращаться к некому собирательному Пульхру, второму — к древнему греческому законодателю Солону, третьему — к гомеровскому Ахиллу.

В апрельские календы юные декламаторы явились с переработанными речами. Манций не позволил их зачитывать вслух, а принялся изучать по дощечкам, беззвучно шевеля губами. А после с едва различимой брезгливостью, которую лишь мне удалось заметить, отложил дощечки в сторону, сел на кафедру и объявил:

— Сейчас я буду диктовать вам ваши декламации. Вы их запишете. И к завтрашнему дню выучите наизусть.

Манций диктовал. А трое учеников по очереди старательно записывали.

В четвертый день до апрельских нон в классе состоялась генеральная репетиция. Учитель внес несколько изменений и уточнений, но в целом остался доволен. А потом принялся внимательно меня разглядывать. Я решил опередить Манция и, испросив разрешения встать и заговорить, встал и сказал:

— Я что-то неважно себя чувствую. Можно мне завтра не приходить в школу.

Добрый мой учитель сначала не мог сдержать короткой благодарной улыбки, а после придал своему лицу сострадательное выражение и ласково ответил:

— Очень жаль, Луций. Но что же делать. Поскорее поправляйся и возвращайся к нам.

Я ушел из школы до окончания занятий.

VII. В третий день до апрельских нон в школу должен был пожаловать Гней Эдий Вардий. Я так рассчитал, что перед самым его появлением я тоже пришел в школу и почти вбежал в портик, словно боялся опоздать.

Увидев меня, Манций сперва удивился и растерялся, а затем, с трудом сдерживая раздражение, спросил:

— Зачем пришел? Ты ведь болен.

— Ты, учитель, велел мне скоро поправиться! Вот я и поправился! — радостно и невинно ответил я.

— Так быстро нельзя поправиться! — уже не сдерживаясь, с досадой возразил учитель. — Больные должны лежать в постели! Ступай домой!

— Я не больной! Я выздоровел и вернулся! — еще радостнее и невиннее воскликнул я.

— Слушай, Луций! Немедленно!.. — гневно начал учитель.

Но тут в портик вбежал грек Пахомий и с торжественным испугом объявил:

— Вошли в сад! Идут по дорожке!

Манций вздрогнул. И, глянув на меня так, как смотрят на подлых предателей, шепотом скомандовал:

— Садись вон туда, в угол! На боковую скамейку!

Я быстро выполнил повеление.

И тут же в портик вошел Гней Эдий Вардий. Хотя Пахомий восклицал «вошли» и «идут», Вардий прибыл в одиночестве, и не было при нем и за ним ни магистратов, ни клиентов, ни даже рабов.

VIII. А теперь, милый Луций, думаю самое время кратко описать тебе внешность Гнея Эдия.

Если одним словом — круглый, а точнее кругленький. Роста он был от силы в четыре локтя. И состоял как бы из трех кругов, или шаров. Первый шар — голова, второй — тело от шеи до поясницы, третий — бедра. А если дольше присматриваться к нему, то и внутри шаров всё у него было кругленьким. Покатые плечи. Какие-то словно закругленные короткие ручки с толстыми короткими и круглыми пальцами. И такие же круглые ножки, словно маленькие колонки, которые у бедер и у щиколоток были примерно одинакового диаметра, а не сужались книзу, как у обычных людей. Грудь — двумя кружочками вперед, как у женщины. И брюшко — выступающим шариком над, впрочем, весьма узкой талией, из которой как бы вытекали и округлялись широкие бедра.

Слушай, Луций! Если бы мне поручили придумать ему прозвище, то я бы назвал его не Старым, а Кругленьким Купидончиком. Потому что старым он никак не выглядел. И лысина его была небольшой и бросалась в глаза лишь потому, что он вокруг своей маленькой лысины отрастил длинные рыжеватые волосы, которые беспорядочно курчавились и пухлыми кольцами спускались ему на плечи, почти полностью закрывая короткую и тоненькую шею.

Да, и еще: также круглые и слегка навыкате глаза; рот тоже какой-то круглый, с чувственными и немного выпяченными вперед губами, будто он изготовился чмокнуть кого-нибудь.

Короче, круглее не бывает!

На нем была не тога, а белый плащ довольно странного вида, похожий на женский. Плащ был распахнут, а под ним краснела двумя узкими пурпурными полосами всадническая ангустиклавия, тонкая и плотно схваченная поясом, так что круги его тела словно специально подчеркивались.

Войдя в наш портик, — вернее, мягко и часто перебирая круглыми ножками, будто вкатившись в него, — он эдак проплыл до середины, остановился и, насмешливо — я бы уточнил: проказливо — улыбаясь, молчал и разглядывал собравшихся, переводя взгляд с одного ученика на другого.

Его несколько раз приветствовали. Сначала дружно и громко, затем тихо и вразнобой, потом — опять громко, но уже испуганно. А он продолжал молчать, щурился и разглядывал.

Рядом с кафедрой учителя для него приготовили кресло, чуть ли не трон. Но Вардий, когда ему это седалище предложили, сложил на груди ручки, затряс головой и то ли смущенно, то ли с раздражением забормотал:

— Нет-нет. Я лучше в сторонке. Чтобы никого не смущать. Мы ведь не в театре, а в школе, на занятиях. Я где-нибудь в уголку. А вы не обращайте на меня внимания.

И, представь себе, Луций покатился в мою сторону и сел на ту самую скамейку, на которую меня усадили! Между нами был промежуток в пол-локтя, не более.

IX. Учитель наш, Манций, некоторое время пребывал в растерянности. А затем, совладав с волнением, сел на кафедру и, вызвав первого из декламаторов, предложил ему тему для рецитации: «Красота дарит нам радость и счастье». И Вардий, сидевший справа от меня, тихо, но четко произнес:

— Ах, какая прекрасная тема! И юноша красивенький. Неужели справится?

Непонятно, к кому была обращена эта фраза. Потому что, произнеся ее, Вардий на меня не посмотрел. И в то же время никто, кроме меня, ее слышать не мог.

Я сделал вид, что не слышал его замечания.

Первый декламатор говорил громко, с пафосом, но слишком заученно, как читают чужие стихи. Краем глаза я наблюдал за Вардием и видел, что он согласно кивает головой в такт фразам выступающего, что он ласково и приветливо улыбается, но улыбка его постепенно становится все более слащавой и вымученной.

Когда декламатор кончил и сел на место, Вардий чуть обернулся в мою сторону и тихо, почти заговорщически спросил:

— Насколько я понимаю, это была свасория?

Я снова не ответил и даже не посмотрел в сторону спрашивавшего — из деликатности, так давай скажем. Вардия эта «деликатность», похоже, удивила, потому как он всем туловищем развернулся ко мне, смерил долгим оценивающим взглядом, после чего сложил ручки на животике и принялся смотреть в сторону кафедры.

Второй рецитатор трактовал тему: «Красота воспитывает в нас справедливость» и, как ты помнишь, обращался к афинскому законодателю Солону. Выступал он не так заученно, как первый, но, стараясь не декламировать, а говорить естественно, как бы от себя и словно импровизируя, часто сбивался, бросал фразу на середине и снова начинал, в тех же словах повторяя. Вардий начал слушать его с той же слащавой улыбкой на лице. Но уже не кивал головой в такт фразам, и сладость постепенно ускользала с его пухлых губ, а прищуренные до этого глаза его всё более округлялись, грустнели и чуть выпучивались.

Я так пристально и напряженно наблюдал боковым зрением за его лицом, что в правом глазу у меня появилась резь, а левый глаз задергался.

Когда второй декламатор умолк и сел на место, Вардий опять всем телом повернулся ко мне и тихо, но настойчиво спросил:

— Он хотя бы представляет себе, бедняга, кто такой этот Солон, которого он увещевает?

На этот вопрос уже следовало как-то откликнуться. Я позволил себе вздрогнуть и втянуть голову в плечи — якобы с испуга.

Вардий, похоже, обиделся. Он так демонстративно от меня отвернулся, что оказался ко мне спиной.

А тут третий декламатор принялся убеждать Ахилла, что «красота должна быть мужественной».

Милый Сенека! Я год был твоим учеником. Потом более года обучался у галльского друида. Вы оба учили меня не только видеть и слышать, но и чувствовать. И вот, глядя в спину этого кругленького господинчика, я почувствовал, что скоро мне предстоит испытание, и для того, чтобы это испытание выдержать, мне надо максимально сосредоточиться и хотя бы в самых общих чертах исследовать своего противника.

Я тотчас приступил к исследованию. Какие у него могут быть «птерны» и «головы»? — спросил я себя. (О «птернах» и «головах Гидры» более подробно см. «Детство Понтия Пилата», глава 4, XXIV). И скоро составил ответ: он самовлюблен; он любит оригинальничать и должен ценить оригинальность в других людях; он, говорят, хороший оратор и, стало быть, ему должны нравиться импровизации; он с чувством упомянул Солона, и, значит, Платон ему тоже не безразличен.

Из этих теоретических выкладок — разумеется, скоропалительных, но времени у меня было в обрез! — я тотчас извлек три практических вывода, а именно: (1) надо начать с льстивого обращения в его адрес; (2) надо сперва опровергнуть моих одноклассников и вместе с ними учителя Манция, а потом импровизировать в духе платоновского Сократа, который тоже большой оригинал и импровизатор; (3) надо взять за основу диалоги Платона, те, которые давал мне «на выправливание» учитель Пахомий.

Я едва успел осуществить эти умственные действия, как третий декламатор закончил увещевать Ахилла, и рецитации завершились.

Предчувствие меня не обмануло.

В напряженной тишине Вардий, не поднимаясь со скамьи, сперва тихо произнес: «Замечательно». Затем чуть громче: «Очень хорошо». А потом уже в полный голос: «Неплохо! Весьма похвальные и нужные темы!»

И надолго замолчал. А что при этом выражало его лицо, я не видел, так как, повторяю, Вардий сидел ко мне спиной.

Учитель Манций, выдержав паузу настолько, насколько смог ее выдержать, встревоженно спросил:

— Какие будут замечания?

— Замечания?.. Да никаких замечаний. Зачем они нам нужны! — каким-то чересчур высоким и будто капризным голосочком заговорил Вардий. — Разве что… Впрочем, я понимаю. В школе грамматика риторике не обучают…

Манций насупился и сказал:

— Учитывая, что в нашем городе нет школы ритора, мы решили в последнем классе дать юношам некоторые основы красноречия. Я тебе об этом докладывал. И ты милостиво одобрил.

— Да-да. Конечно. Припоминаю, — дискантом продолжал Вардий и спросил: — Ты к моему приходу со всеми отрепетировал?

Манций покраснел и ответил:

— Мы выбрали для тебя самых способных и достойных учеников. Но темы предварительно обсуждались и декламировались… да, в общем, всем классом.

— А этот тоже предварительно обсуждал и декламировал? — спросил Вардий.

Никто не понял, кого он имел в виду, и в портике наступило растерянное молчание.

Тогда Вардий повернулся ко мне лицом, подмигнул мне левым глазом и, указав на меня пальцем, произнес на той высокой и ехидной ноте, на которой маленькие дети обычно выкликают свои дразнилки:

— Он тоже ко мне готовился, мой сосед?

— Он… он присутствовал при обсуждении. Но… Нет, он не готовился, — обреченным тоном ответил Манций.

А Вардий хлопнул в ладоши и возбужденно воскликнул на еще более высокой ноте, почти взвизгнул:

— Грандиозно! Замечательно!

И заключил уже обычным голосом:

— Пусть он теперь выступит. Послушаем, как они у тебя импровизируют.

Хотя нас с учителем разделяло немалое расстояние, я заметил, что лицо у Манция побледнело.

— Честно говоря, я их пока не обучал импровизации, — грустно признался грамматик.

— Но что-то он ведь может сказать. Он ведь у тебя не немой, — настаивал Вардий.

Я понял, что наступил мой черед, и испытание началось.

X. Я поднялся со скамьи и, с почтительным проникновением глядя на Вардия, сказал:

— Здесь многие лишились дара речи. Не столько от страха, сколько от глубокого уважения, которое мы испытываем к нашему высокому гостю, прекрасному оратору и удивительной образованности человеку.

Вардий поднял круглые брови и возразил:

— Неплохое начало. Но откуда ты знаешь, какой я оратор? Ведь мы с тобой, юноша, впервые видимся.

Я позволил себе уважительно улыбнуться и ответил:

— Я, может быть, онемел от волнения. Но глухим я никогда не был. И, стало быть, не раз слышал, как в нашем городе превозносят разносторонние дарования почтенного Гнея Эдия Вардия.

Похоже, я немного перестарался. Потому как Вардий поморщился и сказал:

— Льстить тебя научили, молодой человек. А что ты можешь сказать по существу заданной темы?

— Моим друзьям были предложены три разные темы, — вежливо уточнил я. — На какую хочешь, чтобы я перед тобой выступил?

— Да на любую, — усмехнулся Вардий. — Главное, чтобы речь шла о красоте.

— И это должна быть непременно свасория? — полюбопытствовал я.

— Так, значит, тебе известно это слово?.. Похвально… Решено: пусть будет свасория, — оживился Вардий.

— А если я начну с контроверсии, ты не рассердишься? — спросил я.

Вардий еще больше оживился и воскликнул:

— С чего хочешь начинай! И не затягивай преамбулу. Хочу, наконец, услышать о красоте и понять, что это такое.

— Иди сюда, к кафедре! Отсюда говори! — испуганно и с радостной надеждой в голосе крикнул мне учитель Манций.

Я пошел к кафедре.

XI. С твоего позволения, Луций, я лишь кратко передам тебе содержание своей речи. Она, ей-богу, не стоит того, чтобы приводить ее полностью.

Остановившись возле третьего декламатора, я начал примерно так:

— Мой товарищ прекрасно рассуждал о том, что красота должна быть мужественной. Но, слушая его, я подумал: еще мальчиком я оказался на войне и видел вокруг себя много мужественных людей. Мужественным был мой отец, Марк Понтий Пилат. И он был прекрасен в своем мужестве. Но когда он и его доблестные конники отрубали нашим врагам головы, ноги или руки, когда сами они корчились от боли, которую им причиняли их собственные раны, разве в этом величайшем солдатском мужестве заключалась та красота, которую мы ищем и которую пытаемся описать? И разве женщина, слабая, нежная, немужественная, которая боится за своего возлюбленного мужа, трепещет за своего ребенка, разве в этой любви и в этом страхе она не красивее, не прекраснее всех этих мужественных воинов, которые обрекают ее на ужасы и страдания?

Тут я перешел ко второму декламатору и продолжал:

— О том, как красота учит нас справедливости, возвышенно и убедительно говорил мой второй товарищ. Но я вдруг подумал: справедливость требует, чтобы преступники подвергались наказанию. Повинуясь справедливости и нашим законам, мы отправляем воров и убийц в тюрьмы и самых злостных и неисправимых средь них предаем смертной казни. Но разве тюрьмы прекрасны? Разве казни имеют отношение к красоте?

— По-моему, достаточно. Хватит, Луций! — услышал я испуганный голос своего учителя Манция. И тут же прозвучал гневный окрик Вардия:

— Не мешать! Не сметь его прерывать! Пусть продолжает!

И я, перейдя к первому декламатору, сказал:

— Нам говорят: красота дарит радость и счастье… Да, часто радуешься и наслаждаешься, когда любуешься живописным пейзажем, или прекрасной статуей, или прелестной девушкой и красивым юношей. Но, положа руку на сердце, иногда эта красота, природная или искусственная, доставляет не радость, а причиняет грусть и сожаление. Порой — необъяснимо. А подчас начинаешь размышлять и понимаешь, что живописную местность ты скоро покинешь, прекрасная статуя не тебе принадлежит и ты такую никогда не сможешь приобрести; прелесть девушки с годами померкнет, и юноша с годами утратит свою красоту. Ибо красота неповторима, преходяща, мимолетна.

Я замолчал и впервые огляделся вокруг. Одноклассники смотрели на меня, затаив дыхание. Манций предостерегающе качал головой.

Тогда я повернулся лицом к Вардию и увидел, что глаза у него сверкают; губы пребывают в движении, то складываясь как бы для поцелуя, то оттягиваясь на щеки; руки лежат на скамье по обе стороны от тела, и толстые круглые пальчики нервно барабанят по дереву.

Кажется, возбудил. Сейчас попробую возбудить еще больше, — подумал я и сказал:

— Контроверсия закончилась. Вы ждете от меня свасории?

Я замолчал, ожидая, что кто-нибудь ответит на мой вопрос. Но все молчали.

И тогда я облегченно вздохнул и радостно воскликнул:

— Спасибо, что не ждете! Потому что свасории не будет! Потому что, в отличие от моих товарищей, я не только не могу убеждать вас в достоинствах красоты, но, честно говоря, плохо понимаю, о чем у нас идет речь. Что такое красота? Из чего она состоит? Как ее описать? Я не знаю.

Я задавал этот вопрос, я спрашивал о красоте у других людей. И все они мне ее описывали по-разному. Кузнец говорил одно, воин — другое, судья — третье; влюбленный описывал свою возлюбленную, мать — своего ребенка. И все они живописали то, что их больше всего привлекает и чем они прежде всего дорожат. Но влекут их разные вещи. А красота, как мне кажется, не может быть множественной. Как не может быть множественной и разноликой справедливость. Как не должен быть разноречивым закон.

Так, может статься, само влечение, или притяжение, или стремление людей к любимому и ценному для них возможно считать красотой? Но, во-первых, мнится мне, красота не может быть влечением. Ибо она — нечто конечное, она — не путь, а цель пути. А во-вторых, влечения у людей тоже разные. Меня, например, с детства притягивал мой отец, и всё в нем мне казалось красивым и прекрасным… Но теперь он погиб, и люди объявили его «предателем отечества»…

Я замолчал, рассчитывая, что сейчас последуют реплики, в первую очередь — от Манция. И Манций не заставил себя ждать, возразив у меня за спиной:

— Тут нет никакой логики, Луций.

Я уцепился за это замечание и радостно воскликнул:

— Вот именно — логики нет! Потому что люди, когда говорят о красоте, имеют в виду красоту эгоистическую, разрозненную, неполноценную и неистинную. А истинную красоту чувствуют, слышат и созерцают только боги! И только им дано определить и описать всеобщую и конечную красоту!.. А люди…

Тут я снова замолчал. И дождался, когда из глубины зала Вардий возбужденно и будто рассерженно спросил:

— А люди что?

— Люди, — тихим, но убежденным голосом отвечал я, пристально глядя на Вардия, — люди должны помнить две, нет, три вещи. Первое. Настоящую красоту знают и созерцают только боги, которые ее создали и которые ею обладают. Второе. Люди, если они не хотят превратиться в двуногих животных, должны всю свою жизнь стремиться к этой божественной красоте и в юности постараться лишь почувствовать ее отблески, в зрелости — начать различать ее контуры, в старости, как учат нас мудрые люди… Впрочем, я не знаю, как надо вести себя в старости, потому что я еще очень юный и бесчувственный человек.

Третье, наконец. Путь к истинной красоте возможен лишь через то, что я называл влечением или притяжением. Но самое правильное слово для этого движения к божественно-прекрасному, пожалуй, «любовь». Любовь! Лучшего слова люди пока не придумали. И думаю, никогда не придумают!

Примерно такую речь я тогда произнес. И сразу признаюсь тебе, Луций: речь эта была, в сущности, так себе. Потому что природным красноречием я никогда не обладал и в пятнадцать с половиной лет только лишь начал делать первые самостоятельные шаги в изучении теории и практики красноречия. Но, как ты, конечно же, догадался, к этому своему выступлению я тщательно подготовился. Первым делом вспомнил, как ты наставлял меня в наши детские годы в Кордубе: твои «фигуры мысли», твои «фигуры речи», твою манеру говорить и даже твои жесты. Затем припомнил свои упражнения с Рыбаком: главным образом его рассуждения о «притяжении» и мои собственные ощущения от радуги над озером и бабочек в солнечном луче, от притягательно-великолепного цветка, царственно-фиолетового у основания бутона и нежно-голубого, почти белого на кончиках лепестков (см. «Детство Понтия Пилата», глава 12, XIII и глава 13, VI).

Далее, в городской библиотеке я разыскал руководство по риторике и тщательно проштудировал все эти «задержания», «разъяснения», «обозрения», «предуведомления», а также «анафоры», «эпифоры», «симплоки», «гомеоптотоны» и «исоколоны» и тому подобные приемы. Но решил не загромождать ими свое выступление, чтобы не исчезло впечатление импровизации. Зато заранее заготовил различные, что называется, красивости типа: «мнится мне», «подчас», «прелесть померкнет», «красота преходяща» и так далее.

Я не сомневался, что буду говорить перед Вардием. И если бы он меня не вызвал, поверь, я бы нашел способ высунуться и выступить.

XII. Я кончил говорить, пристально глядя на Вардия. А тот, когда я замолчал, перестал барабанить пальцами по скамейке, усмехнулся, быстро сложил пухлые ручки на груди и словно обмер, прищуренным взглядом упершись, как мне показалось, в Манция.

— Иди на место, Луций, — тихо велел учитель.

Я пошел в сторону Вардия.

Он дождался, пока я дойду до скамьи и сяду рядом с ним. А потом радостно воскликнул:

— Ну, ты плут, Манций!

Учитель молчал.

— Ты злостный плут, старина! — продолжал Гней Эдий. — Ты специально подготовил этого «юного и бесчувственного», припрятал его, так сказать, на закуску, чтобы я, желая застать тебя врасплох, сам от тебя эту закуску потребовал, и вот он — кушайте на здоровье, якобы без всякой подготовки, хотите — свасорию, хотите — контраверсию, смотрите, как наш замечательный учитель обучает даже тех, кто сидит у него в дальнем углу!

— Клянусь тебе! Я его не готовил! — испуганно вскричал Манций. — Он вообще не должен был сегодня присутствовать! Вчера он сказался больным…

— Ну да, ну да, — светился прищуренными глазами Вардий. — Занемог несчастный певец божественной красоты… Ты что, Платона давал им читать?

— Какого Платона? — еще сильнее испугался Манций.

— Того самого. Греческого. Сократова ученика… Перестань прикидываться!

— Они греческий только два года учат! — отбивался Манций. — Они не могут читать Платона! Они там ничего не поймут. Клянусь тебе гением Августа!..

Вардий вскочил на ноги и сурово прервал учителя:

— Ну нет, великого Августа мы оставим в покое! Тем более — его божественного гения!

А дальше, Луций, вот что было:

Ученики повскакали со скамей и замерли навытяжку. А Вардий по очереди обошел всех трех декламаторов и с каждым о чем-то ласково и доверительно шептался. И первого юношу под конец погладил по голове, второго — ущипнул за щеку, а третьего на всем протяжении разговора держал то за одно ухо, то за другое. Похоже, он всех хвалил, потому как лица у моих одноклассников краснели от смущения и сияли от удовольствия.

Потом, пожелав всем собравшимся в портике здоровья и успехов в учебе, Вардий направился к выходу. Проходя мимо меня, схватил за руку и повлек за собой.

— Проводишь меня, — велел он.

Мы вышли в сад. И Вардий, не выпуская моей руки, говорил, на меня не глядя:

— Тебе надо хорошо выучить греческий. Я дам распоряжение. Будешь индивидуально заниматься с Пахомием. Лучшего грека у нас не найдешь. Это первое. Второе. Манций тебя не многому может научить. Но ты все-таки ходи к нему на занятия, чтобы не вызвать ненужных вопросов. И третье — главное! Завтра после полудня навести меня. Разберем твою свасорию. Манцию скажешь, что я тебя вызвал… На виллу приходи, а не в дом на форуме! Понял?.. Любой в городе знает, где я живу. Не заблудишься.

Вардий выпустил мою руку и, так и не взглянув на меня, вышел за ограду.

XIII. На следующий день я пришел к нему на виллу. Я полагал, мы будем разбирать с Гнеем Эдием мое выступление.

Но он вместо этого повел меня на аллею и, восходя по ней, прочел мне целый трактат, или поэму, о странствиях Венеры (см. Приложение 1).

Свасория третья

Фатум

Вторая наша встреча состоялась через несколько дней после первой.

Гней Эдий Вардий вновь повел меня на аллею, которая от восточных ворот поднималась к главному дому и вдоль которой были сооружены различные «станции»-памятники. Но в этот раз мы не восходили по аллее, а пребывали возле пруда, с двух сторон обрамленного плакучими ивами и отороченного зарослями камыша.

Увенчанный миртовыми листьями Гней Эдий принялся мне рассказывать. И начал так:

I. — Имя этого человека известно каждому мало-мальски образованному римлянину. Но я буду называть его Пелигном. Потому что по роду своему он был пелигн — представитель маленького народца, принадлежащего сабелльскому племени.

II. — Родился он в год гибели консулов Гирция и Пансы, во второй половине марта, в тринадцатый день до апрельских календ.

Город, в котором он появился на свет, именуется Сульмоном и расположен в живописной долине, окаймленной горными вершинами, покрытыми снегом.

Город родной мой — Сульмон, водой студеной обильный,

Он в девяноста всего милях от Рима лежит.

Род его издавна принадлежал к всадническому сословию. Семья, в которой он родился, не была знатной, но была состоятельной и уважаемой.

В этой семье мальчик рос, как обычно растут дети. И до пятилетнего возраста в его жизни не было ничего, достойного упоминания.

Так мне рассказывал Вардий и продолжал:

III. — Через несколько дней после того, как маленькому Пелигну исполнилось пять лет, ему было видение.

В усадьбе, в которой он жил, была аллея из старых деревьев, кроны которых, соединяясь, затеняли дорогу, а корни, сплетаясь, цепляли за ноги.

Прогуливаясь под вечер по этой аллее, мальчик зацепился ногой за корень и упал. А когда снова поднялся на ноги, в конце аллеи в розовых лучах зари увидел море.

Из моря выходила девочка, совершенно нагая. Заметив глядевшего на нее мальчика, она ничуть не смутилась, словно брату или старому знакомому улыбнулась Пелигну и попросила подать ей тунику, рукой указав на то место, где лежало ее одеяние.

Туника была алой. По словам Пелигна, он никогда не видел такого благородного и вместе с тем скромного оттенка красного цвета.

Он поднял тунику, зажмурившись, вошел в воду и протянул тунику в направлении девочки. Он почувствовал, как алое одеяние выскользнуло (он употребил слово «вытекло») из его рук.

А когда снова открыл глаза, увидел, что юная купальщица уже облеклась в тунику, подпоясалась серебристым поясом, которого он ей не подавал. Она уже на берегу стоит. И она теперь не маленькая девочка, а девушка лет тринадцати. И она грациозна, как лань, и прекрасна, как только что раскрывшийся цветок розы. Сердце мальчика сперва сжалось, а потом затрепетало так сильно, что вместе с сердцем, по его признанию, стали трепетать все жилки и все сосудики его тела.

А девушка в алой тунике велела ему выйти из воды и попросила подать ей плащ.

Пелигн испуганно выполнил ее указание.

Плащ оказался на том же месте, где до этого лежала одна алая туника. Он был белым и шелковым, но, по свидетельству Пелигна, намного нежнее и невесомее тех шелковых одеяний, которые ныне привозят из Китая.

Прекрасная девушка накинула на себя этот плащ и еще не успела красиво расположить на нем складки, как из девушки превратилась в женщину лет двадцати пяти, царственную осанкой, нежную каждым движением и призывно-грациозную взором, который она устремила на мальчика, оправляя свой белый покров.

Пелигну же почудилось, что сердце его уже не трепещет, что оно вспыхнуло радостным огнем, и огонь этот, бросившись в голову, затуманил ему глаза каким-то пронизывающе синим дымом, а на спине у него, от идущего от сердца жара, словно прорезываются и, потрескивая, раскрываются и наполняются ветром крылья…

Прости меня за эти вычурные слова и физиологические подробности. Но я стараюсь как можно точнее передать описания самого Пелигна…

Он мне потом признался, что лишь два раза в жизни испытывал такое душное, такое неуемное, такое возносящее над миром блаженство…

А царственная женщина тем временем повзрослела еще лет на десять. И рядом с ней вдруг оказались три старухи: одна — совершенно слепая, другая — одноглазая, а третья — с двумя глазами, но с длинным черным зубом, который торчал у нее из нижней челюсти, прижимая верхнюю губу.

Две старухи, первая и вторая, взяли величественную женщину и повлекли ее во мрак аллеи. А третья, с зубом, встала поперек дороги, разведя в стороны жилистые руки, будто собиралась преградить путь или этими растопыренными руками хотела что-то поймать и бросить в сторону мальчика.

И тотчас словно обрезало крылья у Пелигна. А в животе, там, где у нас желудок, зародился плач… Пелигн настаивал, что плач этот именно в животе у него первоначально возник, щемящий и тоскливый, и лишь затем горько запершило в горле, сухо и колюче защекотало в носу и мокро и сладостно брызнуло из глаз.

Когда же мальчик перестал плакать, две старухи с прекрасной женщиной уже скрылись в аллее, третья старуха будто растворилась во влажном тумане. А на руках у Пелигна, которыми он вытирал слезы, освобождая взор, на руках у него оказались две нити: алая и белая. И нити эти он никак не мог снять, потому что они словно приклеились к его ладоням. И чем настойчивее он их отдирал, тем глубже они уходили под кожу. И скоро алая нить исчезла в левой руке, а белая — в правой. И, как потом утверждал Пелигн, алая нить со временем просочилась к нему в сердце и навеки связала его. А белая попала в голову и заставила по-новому взирать на жизнь и видеть мир не таким, каким он видел его до этого.

IV. — С той поры Пелигна будто подменили, — продолжал Вардий. — В мальчика словно вселился бог или некий демон.

Помнишь, в прошлый раз я тебе рассказывал? На первой станции, на острове Кифера, Венера сошлась с Протагоном и родила от него амура Фатума. Того, что похож на влажный туман в ночи (см. Приложение 1, IV–V). Я говорил, что нет у Фатума ни лука, ни стрел, ни факела. Но нити у него есть, влажные, властные, пронизывающие мироздание — нити изначальной любви, всезнающей и всемогущей.

Вот этими своими нитями амур Фатум и связал мальчика Пелигна, на всю жизнь связал.

Образ девочки-девушки-женщины отныне преследовал Пелигна. Он часто являлся мальчику во сне и требовал, чтобы тот искал встречи, а с кем и где, никогда не объяснял. Порой наяву, в звонком от птичьего гомона утреннем тумане или в тихих вечерних сумерках, непременно вдалеке, на перекрестке дорог, или в конце длинной аллеи, или на берегу реки Пелигн угадывал бело-алый женский силуэт; но, стоило ему сделать хотя бы несколько шагов в том направлении, фигура исчезала. И в отсутствие сна и сумеречных видений, при ярком полуденном солнце или в дождливую погоду образ этот, не видимый ни глазу, ни даже воображению, постоянно владел сердцем мальчика, в нем поселившись, властвовал над ним, заставлял везде искать следов, блуждать в поисках, мечтательно задумываться, поминутно ожидать встречи…

Так мне рассказывал Вардий и продолжал:

V. — Ты спросишь: кто же явился ему в конце аллеи на берегу моря? Я сам трижды спрашивал об этом Пелигна. И трижды он мне по-разному отвечал. В первый раз признался, что, судя по многим признакам, это была сама богиня Венера. Во второй раз стал утверждать, что Венера уже давно смертным не является, а посылает к ним своих служанок, и, стало быть, то была одна из мойр, которая последовательно приняла образ девочки, девушки и женщины, а под конец, как он выразился, «растроилась» в привычных людям женских демонов судьбы. В третий же раз в ответ на мой вопрос Пелигн грустно усмехнулся и сказал: «В тот год, когда мне было видение, ты помнишь, кто тогда родился в Риме?.. Вот она мне и явилась! Как детское предчувствие, как отроческое предсказание, как юношеское предупреждение о сладостном блаженстве, о дерзком подвиге, о горькой муке»…

Но имя этому видению Пелигн уже тогда, в детстве, придумал.

Отец его в школу не отдал, а нанял ему домашнего учителя, из греков. С этим учителем Пелигн быстро освоил греческий язык и уже в девять лет увлекся александрийской и, в особенности, древней греческой лирической поэзией. Любимыми его поэтами были тогда Сапфо и Алкей. Но учитель выше остальных ставил Пиндара и заставлял его читать и заучивать наизусть.

У поэта Пиндара была возлюбленная, тоже поэтесса, которую Пиндар всю жизнь любил и с которой всю жизнь состязался. Звали ее Коринна.

Пелигну это имя приглянулось. И ту девушку-женщину, которая явилась ему в детстве, он иногда называл Коринной.

Так мне рассказывал Эдий Вардий. А в заключение добавил:

— В Сульмоне я был лишь однажды. Я, разумеется, знал до этого, а тут воочию убедился, что в Сульмоне нет никакого моря. Но своим дальним концом аллея в усадьбе Пелигна упиралась в искусственный пруд. По берегам этого пруда росли камыши и две плакучие ивы…

— Вот как теперь у меня, — сказал Гней Эдий Вардий и картинно простер руку в сторону пруда, ив и камышей.

Свасория четвертая

Надо, Луций, надо.

Я сейчас подумал:

Стоит ли вспоминать о «Пелигне»? Ведь я ни разу с ним не встречался, никогда даже издали не видел его.

I. Но, видишь ли, Луций, человек он был, безусловно, выдающийся. И если не в истории Рима, то по крайней мере в памяти поколения наших отцов оставил яркий, противоречивый и множественный след.

Думаю, можно вспомнить, ибо все мои учителя — точнее, те люди, которых вместе с тобой и с Рыбаком я почитаю за главных учителей своих, — все они: и Вардий, и Педон, и Корнелий Север, и даже могущественный Элий Сеян — часто вспоминали о Пелигне и в беседах со мной о нем рассуждали. И каждый из них, за исключением Сеяна, объявлял себя самым близким, самым доверенным, самым преданным и самым понимающим другом этого загадочного для меня человека. И каждый рисовал его портрет, причем эти различные портреты так сильно отличались друг от друга, что, казалось, о разных людях идет речь, совершенно непохожих!

Полагаю, стоит вспомнить об этом Пелигне, как величал его Вардий, или Амике, как прозвал его Педон, или Диссиденте, как иногда именовал его Корнелий Север, или Великом Поэте, как однажды назвал его Луций Элий Сеян. Ибо Вардий, как я понимаю, приблизил меня к себе прежде всего потому, что я с терпеливым интересом внимал его пространным повествованиям о Пелигне. Альбинован Педон взял меня под свое покровительство, убедившись в том, что я готов уверовать в Амика, Истинного Философа, великого пифагорейца. В Риме свою первоначальную карьеру я сделал в том числе потому, что много разных подробностей знал об этом человеке, а также о людях, которые с ним были близки или претендовали на близость. С Сеяном главным образом мы лишь о поэзии и Пелигне говорили, а приказы и задания я получал, как правило, от его подчиненных… Выходит, что всякий раз, когда Фортуна улыбалась мне, она улыбалась мне влюбленным лицом Пелигна, загадочным ликом Амика, призывной усмешкой Поэта.

Считаю, надо вспомнить о нем. Потому что, положа руку на сердце, впервые в Рим я попал… да, если хочешь, в рассказах Вардия и вместе с Пелигном! И эти мои воображаемые путешествия по Городу, знакомство с его обитателями, изучение столичных нравов, исследование обычаев и правил поведения — видишь ли, Луций, они меня заранее подготовили к моему собственному прибытию в Рим и в каком-то смысле были содержательнее и познавательнее моих личных впечатлений и наблюдений.

Уверен, необходимо вспомнить, Луций. Потому что вот ведь уже полдня, отложив важные дела, не допуская к себе никаких посетителей, я, префект Иудеи, Луций Понтий Пилат, год за годом, событие за событием, шаг за шагом вспоминаю свое детство, всё более убеждаясь в том, что корни моей судьбы там и что, пожалуй, не смогу я точно и критически оценить создавшееся положение, если, как учил меня Рыбак, не перепросмотрю (см. «Детство Понтия Пилата», глава 14, IV) то, что когда-то, давным-давно, случилось со мной, в меня было посеяно, произросло в моей душе и целенаправило дух мой навстречу улыбкам Фортуны и гневу ее. Все мы, Луций, родом из детства. Но точно так же и Рим, который нас окружает, где бы мы ни были, властвует над нами, казнит нас и милует, теперешний Рим великого Тиберия, коварного Сеяна, мудрого и осторожного Сенеки, который на время спрятался от беды в далеком Египте, — этот Рим корнями своими уходит в правление божественного Августа, в зарождение принципата, в эпоху великих поэтов. И те люди, которые этот первоначальный имперский Рим не потрудятся вспомнить, поленятся изучить, не примут на вооружение для оценки Рима сегодняшнего, рано или поздно за свою лень и недальновидность будут наказаны. Не только снаружи, но изнутри! То есть снаружи — крахом карьеры, ссылкой и, может быть, смертью. А изнутри — полным непониманием, за что тебя наказали.

Я, Луций, не желаю и боюсь такого исхода. А потому продолжу вспоминать и «перепросматривать».

II. И вот еще:

Этого Пелигна я пока не буду называть его истинным именем. Во-первых, потому что Вардий мне его так и не пожелал открыть, хотя давал сочинения, на которых было начертано его прославленное имя.

А во-вторых, насколько мне известно, многочтимый отец твой, Луций Анней Сенека Ритор, когда мы учились в Кордубе, был с ним в близких отношениях, навещал его в Риме и приглашал посетить Испанию. Так что ты легко догадаешься, о ком идет речь… Если уже не догадался.

Если я убедил тебя своей свасорией, то будь здоров, Луций. А если не убедил… Тем более будь здоров!

Я же, с твоего позволения, продолжу.

Свасория пятая

Фанет

I. Когда мы в третий раз встретились с Вардием, я предположил, что теперь его лекция состоится на «второй станции» в восходящей аллее. Однако мои предположения оправдались лишь наполовину.

Гней Эдий, вновь увенчав себе голову миртом (у него этот мирт, киферский и кипрский, судя по всему, был заготовлен в больших количествах), — увенчав себя, он и вправду привел меня к шершавому камню, на котором было нацарапано желтое светило с лучами и какое-то не то растение, не то насекомое (см. Приложение 1, VI). Возле этого, с позволения сказать, памятника мы некоторое время молча стояли. Вардий беззвучно шевелил губами, словно внутри себя творил молитву или читал стихи. А я созерцал изображение, гадая, что это: гладиолус или стрекоза, лилия или бабочка?

Но, так и не произнеся вслух ни слова, Вардий увел меня из аллеи, привел в дом и через первый перистиль с колоннами из белого мрамора провел в экседру. От перистиля она была отгорожена не занавесями, а стеной с дверью. Занавеси были с противоположной стороны экседры. И когда, войдя в нее и меня за собой пригласив, Вардий подошел к занавесям и раздвинул их, я увидел перед собой широкий проем, за которым был небольшой садик, с трех сторон огороженный невысокой, густо увитой плющом стеной. Не было в этом садике ни обычных цветочных куртин, ни фонтана, ни статуй, ни грота из камней, ни даже беседки. Была лишь лужайка с изумительно зеленой, почти изумрудной травой. И на этой лужайке на некотором расстоянии друг друга произрастали деревья, невысокие, но самым причудливым образом подстриженные. Три деревца, как мне показалось, имели форму латинских букв — P, O и N. Три других были похожи на насекомых: одно — на бабочку, другое — на цикаду, третье — на большую пчелу или осу. Формы же трех оставшихся деревьев — их было общим числом девять — отдаленно напоминали женские фигуры, облаченные в длинные одеяния, с накидками на головах.

Воистину, скажу тебе, Луций, произведения искусства. Ибо надо же было так искусно подобрать деревья, так изобретательно их подстригать и так кропотливо поддерживать их форму, чтобы непроизвольно и свободолюбиво растущее дерево превратить в женскую фигуру, или в пчелу, или, тем более, в букву «О» (на ножке, разумеется, на ножке).

Усадив меня в удобное мягкое кресло лицом к саду и в таком же кресле расположившись рядом со мной, Гней Эдий принялся мне рассказывать и повествовать.

И я, чтобы в воспоминаниях своих не прерывать его рассказа, сразу же сообщу тебе, что в некоторые моменты его повествования в саду возникали женские фигуры, задрапированные с ног до головы, так что ни лица, ни рук, ни ног разглядеть было невозможно. Первый раз фигура медленно и плавно прошествовала-проплыла через сад от правой стены к левой, в темно-зеленом одеянии, незаметно словно родившись из плюща и с противоположной стороны так же незаметно в нем умерев. В другой раз женщина или девушка в желтых одеждах возникла возле дерева, имевшего форму бабочки, и принялась его поливать из серебряного кувшина. В третий раз в салатового цвета облачении подошла к дереву, напоминавшему женскую фигуру, и, обнимая деревцо, принялась его как бы подстригать или подрезать со всех сторон, хотя ни ножа, ни ножниц в ее руках я не разглядел. И также не заметил, когда она вдруг исчезла (дерево ведь тоже было почти салатовым по цвету).

Не знаю, разные то были женщины или одна и та же, переодевавшаяся в перерывах между появлениями. Не знаю, сами по себе они (или она) действовали, или им было предписано выступать перед нами, словно танцовщицам в пантомиме. Я ни тогда, ни после Вардия об этом не спросил, а он, со своей стороны, не дал мне разъяснений.

Он как бы не замечал этих женщин и, когда они возникали в саду, будто нарочно закрывал глаза, не прерывая своего повествования.

Гней Эдий Вардий мне так рассказывал:

II. — Пелигну едва исполнилось шестнадцать лет, когда его вместе с братом, Сервием, привезли в Рим. Их отец, Апий, вознамерился дать сыновьям столичное образование.

Рано отдали нас в обученье; отцовской заботой

К лучшим в Риме стали ходить наставникам мы.

В то время — а это был третий год единоличного правления великого Августа — на смену старой риторической школе, в которой воспитывали будущих государственных мужей, пришла школа декламационная, в которой обучались отпрыски самых различных семейств, столичных и провинциальных, от родовитых сенаторов до богатых вольноотпущенников.

Лучшей декламационной школой была «школа Фуска и Латрона»; она так именовалась, потому что главными учителями в этой школе были малоазийский грек Амбракий Фуск (его чаще называют Аррелием или Аврелием, но это неправильно) и римский испанец Порций Латрон. Фуск предпочитал говорить на греческом языке и прославился своим искусством изысканных описаний пейзажей, обстановки и обстоятельств действия. Латрон говорил на прекрасной латыни и уже тогда прослыл мастером психологических мотивировок и остроумных сентенций.

Помимо Фуска и Латрона школу часто посещали и в ней декламировали, обучали и наставляли Альбуций Сил и Юний Галлион Старший — известнейшие ораторы того времени. У Юния Галлиона в школе Фуска и Латрона учился родной сын — Юний Галлион Младший. Сюда же пристроил своего единственного сыночка, Корнелия, злоречивый Кассий Север, оратор не менее блистательный.

Что там Галлионы и Северы! Со второго года с нами вместе стал обучаться риторике и декламации Юл Антоний, сын триумвира Марка Антония, ближайшего соратника Юлия Цезаря и грозного и непримиримого противника Октавиана. Великий Август, разгромив Марка Антония с его Клеопатрой, осиротевшего Юла, однако, принял в свою семью, воспитывал его, как родного, взяв ему в домашние учителя знаменитого Луция Крассиция из Тарента, по прозвищу Пасикл. Когда же этот Пасикл-Крассиций вдруг закрыл школу, отказался от всех своих учеников и устремился изучать философию к Квинту Секстию, Юла Антония, по совету Мецената, отправили продолжать образование к Фуску и Латрону. Он вместе с нами теперь упражнялся в свасориях и контраверсиях. И, ясное дело, ближайший соратник Августа, роскошный и сиятельный Гай Цильний Меценат нередко наведывался к нам школу.

Иногда навещали нас и присутствовали на уроках Азиний Поллион и Марк Валерий Мессала. Два раза заглянул к нам грубый и прямодушный Марк Агриппа — второй, если не первый, из ближайших соратников принцепса. А один раз в окружении многочисленной свиты, как всегда, без предупреждения к нам пожаловал сам Август!

В такую школу стал ходить и Пелигн, из которого отец его, Апий, вознамерился сделать оратора или правоведа.

Так рассказывал мне Вардий и продолжал:

III. — Поначалу никто не обратил на него внимания. Он незаметно появился в школе и незаметно стал присутствовать на уроках. Серенький такой, на первый взгляд, подросток.

Когда Пелигна приняли в школу, главный учитель наш, Фуск, был в отъезде. Занятия вел Порций Латрон, и на его уроках новенький скромно отмалчивался. Но вернулся Фуск, заговорил с учениками на греческом, стал проверять, кто из нас сделал успехи в этом языке, и, между прочим, задал несколько вопросов сульмонцу. Тот открыл рот, и все мы ахнули от удивления, настолько бегло, правильно и свободно Пелигн говорил на греческом языке.

Ему тут же дали прозвище — Тихий Грек или просто Грек. Хотя греком он не был, а греком по происхождению среди нас был Помпей Макр. Но у того было прозвище Триумвир.

Тут впервые я стал приглядываться к Пелигну. И заметил, что у него весьма привлекательное лицо: светлые, волнистые, будто шелковые, волосы, вьющиеся по краям, на лбу, возле ушей и на затылке; девичий румянец на гладких щеках; большие, миндалевидные, чуть выпуклые карие глаза; пухлый, но очень аккуратный рот. И главное — нос, не длинный и тем более не изогнутый, как его потом стали изображать на портретах, а изящно очерченный и изысканно чувственный.

И руки у него были на редкость выразительные, с длинными тонкими пальцами и аристократической красоты ногтями.

Фуск теперь на каждом занятии вызывал Пелигна и просил его декламировать греческие стихи или рецитировать экфразы. Но Амбракий Фуск был знаменитым оратором и учителем, его беспрерывно приглашали в италийские города, в Ахайю, на Родос, на Самос и даже в Азию. Так что в Риме он часто отсутствовал. И занятия тогда вел Порций Латрон, у которого Пелигн продолжал отмалчиваться, будто стыдился своего латинского языка. Впрочем, когда его спрашивали, он, хоть и сбивчиво, отвечал урок или выполнял задание, демонстрируя при этом великолепную память и почти полное отсутствие усердия и желания трудиться. Латрон к нему относился скептически и в то же время снисходительно, ибо, как я уже сказал, его радостно привечал Фуск — наш главный наставник и руководитель школы.

Со своими одноклассниками Пелигн почти не общался, хотя сторонился нас весьма деликатно и ничуть не демонстративно. Исключение составлял лишь Помпей Макр. Тот, хоть и родился в Италии от отца-римлянина, по матери был внуком греческого историка Феофана из Митилены, на греческом говорил так же свободно, как на латыни, увлекался греческой историей и греческой поэзией и дома имел приличную греческую библиотеку, которую постоянно пополнял новыми сочинениями, присылаемыми ему с Лесбоса дедом Феофаном.

На греческой почве, как я понимаю, они и сошлись, Пелигн и Помпей Макр.

Вардий шумно вздохнул, почесал за ухом и продолжал рассказ:

IV. — Прошло чуть больше полугода. В марте Пелигну исполнилось семнадцать, и он надел взрослую тогу. А в апреле в Тихого Грека вселился Фанет.

Было это, однако, не в видении, а во сне.

Приснилась ему прелестная девушка двенадцати лет. (Пелигн настаивал именно на этом возрасте.) Девушку так ярко освещал лунный свет, что тело ее казалось серебряным, а туника — словно сотканной из лунных лучей. Узорчатый пояс стягивал эту призрачную тунику. На поясе были начертаны буквы, среди которых Пелигн различил лишь три: M, C и L; буквы эти составляли узор на поясе. Три служанки окружали девушку, но Пелигн не запомнил, как они выглядели. Девушка разглядывала свой пояс, как рассматривают только что преподнесенный дорогой подарок. И когда она дотрагивалась до него своими серебряными пальцами, вокруг нее шуршал шепот, шелестел смех и трепетали не то вскрики, не то всплески, причем трудно было определить, сами ли по себе они раздаются или это ветер шуршит, волны шелестят и будто крылья трепещут. (Пелигн утверждал, что вокруг девушки летали многочисленные воробьи, стремительно впархивая в сноп лунного света, которым она была окутана, и так же стремглав из него выпархивая.) Когда же она вдоволь налюбовалась своим поясом, она подняла глаза, посмотрела на Пелигна и радостно воскликнула: «Я помолвлена. Скоро я выйду замуж. А ты ищи меня. Ищи, пока не найдешь!» И только она это произнесла, как сразу исчезла. Пелигну же в лицо подул ветер — тихий, ласковый, наподобие того Зефира, который так любят описывать греческие поэты. И ветер этот принес странного вида бабочку — большую, с темными крыльями, отороченными огненными полосами и краплеными изумрудными светящимися точками. Бабочка эта, сделав три медленных круга вокруг Пелигна, села ему на лоб. Пелигн проснулся.

V. Проснулся, как он потом говорил и как мы скоро заметили, совершенно другим человеком.

Начать с того, что он написал стихи.

Все мы тогда баловались стишками, за исключением, разве, Грецина и Юла Антония. Пелигн тоже иногда сочинительство-вал, но исключительно на греческом. А тут написал на латыни, впервые в жизни.

Мало того. Греческие свои стихотворные опусы он читал только Макру и затем тщательно выскабливал с восковой дощечки. А тут стал зачитывать многим своим одноклассникам.

Стихи были весьма необычными. По форме они не были похожи ни на сатиру, ни на элегию, ни на оду. Описывалась в этих стихах некая принесенная ветром паутина, которая, прилипнув к лицу, затуманила взор и от которой трудно избавиться, потому что ее почти невозможно нащупать. Изображался некий огонь, который проник в сердце, но не жжет, а щекочет. Он, словно нежный ветерок, проносится у тебя по жилам и рождает неясные мечты, трепетные влечения, призрачные образы, которые, не успев оформиться, разбегаются как круги на воде, песчинками рассыпаются и огненными искорками разлетаются… Ну, и так далее.

Впечатление эти стихи произвели самое различное. Юний Галлион (Младший, разумеется) и Эмилий Павел пришли в восхищение. Макр посоветовал Пелигну писать на греческом, а не на латыни. Помпоний Грецин в середине декламации усмехнулся, повернулся спиной к Пелигну и, не сказав ни слова, удалился, оставив чтеца в полном смятении чувств.

Я, который при этом чтении случайно присутствовал, посочувствовал однокласснику и попросил, чтобы он дочитал стихи до конца. Расстроенный Пелигн ответил отказом. Тогда я выпросил у него дощечку, чтобы самому прочесть на досуге.

Стихи, повторяю, были на редкость странные и, я бы сказал, напыщенно-неумелые (мы тогда плохо знали александрийцев). Но я решил воспользоваться представившимся случаем и через стихи поближе сойтись с Пелигном.

Я написал ответное послание, вернее, сочинил элегию, потому что послания тогда еще не были в моде. Элегия начиналась так: «Ты видел, мне кажется, нечто прекрасное…» Дальше я не помню, потому что Пелигн не вернул мне дощечку, на которой были написаны мои стихи, а черновика я не сохранил и не жалею об этом, так как мое сочинение тоже отличалось витиеватостью. Целью его было, повторяю, поддержать товарища и расположить его к себе.

Своего я добился. Пелигн спрятал мою дощечку у себя на груди. Во время уроков, я видел, несколько раз доставал ее, читал и перечитывал. После занятий подошел ко мне и, пылая румянцем, попросил, чтобы я сам прочел свое сочинение, своим голосом и со своими интонациями. На следующий день он рекомендовал меня Макру как своего нового приятеля. А скоро мы уже не могли жить друг без друга: в школе садились на одну лавку; после занятий гуляли по городу: в садах Лукулла, Саллюстия, Лоллии Павлины, Мецената, Торквата. Если только в него не вселялся Фанет, и он, забыв обо мне, о Макре, о Павле и Галлионе, с которыми тоже начал дружить, не бросал нас и не гонялся за своими призраками…

Песню тебе я пошлю, означив ясной приметой,

Другу, которого знал чуть не с мальчишеских лет.

И через всю череду годов, прожúтых бок о бок,

Я, как брат брата, преданным сердцем любил.

…Это он мне недавно посвятил и прислал. Ближе меня у него не было друга.

Вардий торжественно на меня глянул, самодовольно выпятил губы и продолжал:

VI. — Он сильно изменился. Вернее, большей частью оставаясь таким же тихим и незаметным, как прежде, он временами вдруг будто вспыхивал и преображался. Глаза начинали сверкать, лицо бледнело, крылья носа подрагивали, раздуваясь и опадая. При этом движения его становились плавными и как бы замедленными. Переживая сильное внутреннее волнение, внешне он не то чтобы был спокоен, но излучал какую-то легкость, воздушность, беззаботность по отношению к окружающему его миру. Будто лишь им одним замеченный и пойманный ветерок раздувал его чувственные ноздри, золотистым блеском зажигал его ласковые карие глаза, наполнял его душу и всё его существо подхватывал и носил среди нас, заставляя перепархивать с предмета на предмет, с разговора на разговор, со встречи на встречу…

Он так был похож на бабочку, что я прозвал его Papilio, Мотыльком.

VII. Он перестал зачитываться греками и стал изучать отечественную поэзию. Он ее изучал очень прихотливо и выборочно. Начав с Вергилия, который тогда был самым знаменитым поэтом, он прочел у него лишь несколько первых эклог и забросил. У Горация изучил лишь первую книгу «Сатир», не стал читать «Эподы» и совершенно не интересовался одами, которые тогда еще не вышли отдельной книгой, но в списках ходили по рукам не только в кружках поэтов, но и у нас в школе. Зато Катулла вызубрил, что называется, «от чела до рожков», дома у себя имел полное собрание его сочинений и некоторые опусы зачем-то переписывал сначала на восковые дощечки, а затем на пергаменты, хотя уже знал наизусть и часто декламировал к случаю и без всякого случая.

Также зачитывался Корнелием Галлом.

И с некоторой поры, о которой я тебе чуть позже расскажу, стал прямо-таки упиваться элегиями Альбия Тибулла, которые тогда еще не были опубликованы.

Вардий перестал выпячивать губы, расплылся в круглой улыбке и сообщил:

— Я, разумеется, поинтересовался и спросил у него: почему такой интерес к Катуллу и к Галлу, а Вергилия и Горация — по боку? И Мотылек мне в ответ: «Видишь ли, Тутик (так он меня называл), Вергилий болезнен и тёмен, Гораций умерен и скучен. Катулл же и Галл живут и трепещут»… Я понял не сразу. Тем более что Катулл уже лет двадцать как умер. А Галл… нет, он еще был жив, его еще не обвинили, он еще с собой не покончил… Но, поразмыслив, я догадался. Мотылек из той поэзии, которую он поглощал, сделал себе как бы азбуку любви, изучал ее алфавит, составлял слога и пытался произнести первые фразы. И тут, конечно, Вергилий и Гораций ему были чужды, ибо первый в своих «Буколиках» описывал любовь как болезненную и темную силу, а второй в сатирах, эподах и в одах призывал к любви умеренной, уравновешенной, скучной, как его пресловутая «золотая середина». Ясно, что в учителя и во вдохновители Мотыльку годились трепетный Валерий Катулл и первый римский элегик, темпераментный и злосчастный Корнелий Галл.

Вардий перестал улыбаться, опять надул губы, насупил брови, чуть выпучил глаза и сказал:

— Некоторые умники утверждают, что Мотылек еще в школе заявил себя первоклассным поэтом… Да нет же, клянусь Венерой! Мы все тогда писали стихи. Самыми правильными и «учеными» были стихи у Корнелия Севера, самыми пышными и, что называется, «навороченными» — у Помпея Макра, самыми темными и заумными — у Юния Галлиона… Мои ранние опусы обычно хвалили за ясность и простоту… Почти все были поэтами и усердно работали над техникой стихосложения. Мотылек же над своими стихами никогда не трудился, не причесывал и не шлифовал. Он их даже не сочинял, а они из него вдруг будто выплескивались. Вернее, начав говорить в прозе, он часто переходил на стихи: в речи его незаметно появлялся ритм, который как бы делил фразы на стихотворные стопы и строфы. Он сам, как правило, не замечал, как у него это выходило. И было такое ощущение, что эдак ему вольготнее, что проза его утесняет, сковывает мысль, затрудняет выражения, и вот, он вырвался из клетки, вспорхнул на стихи, взлетел над прозой и щебечет себе, заливается от легкости и свободы!

— Но мы не о том! Не о том! — вдруг гневно воскликнул Вардий. — При чем тут поэзия?! Мы сбились! Я о любви говорю!

Вардий вскочил из кресла, подошел к оконному проему и, высовывая голову и выглядывая в сад, а затем поворачиваясь ко мне лицом и снова высовываясь и разглядывая, продолжал рассказывать:

VIII. — Класс наш делился на два кружка или на две компании. Одна называлась «столичной». Возглавлял ее блистательный Юл Антоний, сын грозного триумвира и египетского любовника. Но Юл не баловал школу своими посещениями. И в его отсутствие «столичными» предводительствовал Помпоний Грецин. Мы его не любили. Он был очень высокого о себе мнения, надменный, высокопарный, презрительный к тем, кого считал ниже себя, и вместе с тем педантичный, мелочный и злопамятный… Ныне он высоко парит в римском небе, приближен к Отцу Отечества и к Первой Римлянке, и я не удивлюсь, если в ближайшее время станет консулом… К «столичным» принадлежали также Корнелий Север и Атей Капитон, последний — еще менее привлекательная фигура, чем Грецин.

Вторую компанию называли «провинциалами», хотя, строго говоря, недавно прибыли из провинций лишь Помпей Макр, Мотылек и я, а Юний Галлион и Эмилий Павел родились и выросли в Риме, причем Павел принадлежал к роду намного более прославленному в истории, чем род Грецинов, и более древнему, чем род Антониев…

Так вот, заправлял нами Юний Галлион. Он был крайне изобретателен по части развлечений и различных досужих игр. Однажды, собрав нас в саду Лоллии Павлины, он велел поклясться, что мы будем говорить только правду, и, когда мы принесли клятву, предложил по очереди рассказывать о своих любовных приключениях, выбирая непременно самые яркие и самые интимные.

Бросили жребий, и очередь выпала самому Юнию Галлиону. Сообщив нам, что первую в своей жизни рабыню он познал в двенадцать лет, в четырнадцать лет впервые наведался к «заработчице» (так, благодаря Катуллу, мы в то время именовали продажных девиц), Юний признался, что самое сильное возбуждение испытывал в детстве, когда в возрасте пяти или шести лет тайно подглядывал за своей матерью, когда та перед сном снимала с себя одежды, распускала волосы. «Я тогда дрожал от волнения, — говорил Галлион. — Сердце у меня проваливалось куда-то вниз живота. Мне хотелось броситься на нее и покрыть поцелуями всё ее обнаженное тело. Особенно меня притягивала ее грудь, которую мне хотелось гладить и целовать жадно, нескончаемо… Вы знаете, мать моя умерла, когда мне было семь лет. И вместе с ней, похоже, во мне умерла любовь… Потому что женщины, которых я теперь имею… Вот именно, друзья мои, я хочу их отыметь, я их имею долго или коротко. Но подлинной любви и истинного любовного желания они во мне не пробуждают так, как возбуждала во мне моя покойная мать».

Следующая очередь говорить выпала Помпею Макру, который был нас старше на полтора года. Макр нам поведал, что к своей матери он никогда не испытывал вожделения. Когда же Помпею исполнилось тринадцать лет, в постель к нему забралась одна из служанок, которая множественными способами ласкала его тело, но стоило ей впустить Макра в глубину своего лона, «Амур разом опустошил свой колчан» (так он выразился), не доставив проказнице даже маленького удовольствия. Ласково отчитав подростка, рабыня порекомендовала ему наблюдать за тем, как она предается любви со своим мужем. Причем, рассказывал Макр, эти уроки она проводила в открытую, не только не скрывая ученика за ширмой или за занавесом, но демонстрируя и объясняя различные уловки и приемы, способы и позы, как будто главным в происходящем был именно ее господин, а муж — так, своего рода наглядное пособие. И два раза в месяц устраивала Макру «контрольные работы», забираясь к нему в постель и проверяя, как он… «усвоил материал». Пока однажды во время одной из таких «контрольных» ученик не доказал своей учительнице, что вполне уже овладел… «стрельбой из лука». «Я приготовил немного стрел, — исповедовался Макр. — Но каждую из них тщательно выбирал, долго приспосабливал, точно соразмерял с целью! После первого выстрела она заливисто хохотала. После второго стала стонать. А после третьего задыхалась и шептала: „Хватит. Хватит! Да хватит же! Я больше не могу!“ И хотя у меня еще и четвертая стрела для нее была припасена, я ее пожалел… Теперь многие кричат подо мной „хватит, хватит“. Но мне они не доставляют такой радости, такой гордости и ощущения славы. И вы, я надеюсь, догадываетесь почему».

Когда очередь дошла до Эмилия Павла, он смутился и стал отнекиваться. Но ему напомнили о принесенной клятве. И он, смущаясь и краснея, объяснил нам, что с женщинами ему пока не приходилось иметь дела. И не потому что семья его испытывает недостаток в молодых и хорошеньких рабынях, и не потому что у него, Эмилия, нет денег, чтобы наведаться к одной из меретрик-заработчиц. А потому, что, когда Павлу было двенадцать лет, один из его дальних родственников завлек его в свою домашнюю баню и там… «Нет, клянусь ларами, вы не подумайте, что он меня совратил, овладел мной! — испуганно воскликнул Павел и сбивчиво продолжал: — Он только гладил меня. И довел до того, что у меня… произошло. И у него тоже… случилось… Ну, вы понимаете!.. И мне очень понравились эти ласки. Но мне подумалось, что такому деликатному занятию надо предаваться в одиночестве… Тем более что когда я сам попробовал ласкать себя, мне было еще приятнее, намного сладостнее и трепетнее… Я выбирал какое-нибудь безлюдное место в нашем саду или укромный уголок в доме. И в саду любуясь цветами, а в доме — статуей или фреской… Ну, вы понимаете!.. И не надо смеяться надо мной. Я поклялся искренне вам рассказать. И вот, теперь у меня нет никаких тайн от моих друзей».

Никто из нас и не думал над ним смеяться. Все выслушали с пониманием. А Макр заметил: «Красивая история. Но это не любовь. Это скорее прелюдия к настоящей любви, своего рода тренировка в палестре».

Тут уже можно было засмеяться, и засмеялись.

Бросили предпоследний жребий. Он указал на меня.

На суд своих товарищей я представил красочную историю. Я рассказал, как однажды во время путешествия в Брундизий, в трактире неподалеку от Беневента, где нам пришлось остановиться, я договорился с молоденькой служанкой, что ночь проведу в ее комнате. Она мне заранее указала дверь на втором этаже. Но когда в потемках я пробирался по галерее, дверь распахнулась, меня силой увлекли в комнату, раздели, бросили на ложе; и если бы потолок в комнате не был дырявым и сквозь него не засветила выглянувшая из тучи полная и яркая луна, я бы, по выражению Макра, поднял лук и стал пускать стрелы; но тут, к ужасу своему, обнаружил, что барахтаюсь в объятиях мерзкой старухи с беззубым ртом и гноящимися глазами.

Случай этот, могу теперь признаться, произошел, правда, не со мной, а с моим двоюродным дядей. Но к той поре мои любовные приключения были мало занимательными и невыигрышными для публичного описания. Выбранную же мной историю я сумел не только эффектно рассказать, но, как в мимическом представлении, разыграть свой испуг, изобразить коварную старуху и ее сладострастные объятия, представить хорошенькую служанку, назначившую мне, вернее дяде моему, свидание и в праведном гневе ворвавшуюся в комнату, когда она услышала за стеной звуки отчаянной борьбы и призывы на помощь… Я даже луну пытался изобразить, какая она была круглая и яркая.

Рассказ мой имел такой успех, что про Мотылька все забыли. И слова ему не предоставили. А он о себе не напомнил.

Лицо Вардия, когда он в очередной раз повернулся ко мне, сияло и лоснилось, как свежая головка галльского сыра. Но скоро оно перестало сиять, сморщилось, нахмурилось, и Гней Эдий вопросил:

— Что это я вдруг стал вспоминать наши детские рассказы?

Не ответив на заданный себе вопрос, Вардий вернулся к креслу, осторожно разместил в нем два нижних круга своего тела, бедра и торс, верхним кругом, стало быть, головой, издал какой-то неестественно высокий и чересчур протяжный звук, то ли «а-а-а-а-а!», то ли «э-э-э-э-э!». И лишь потом в нормальном регистре продолжил повествование:

IX. — Сомневаюсь, что Мотылек мог рассказать о том, что с ним тогда творилось. Охваченный Фанетом, он гонялся за призраками.

Призраки эти часто сменяли друг друга. Они либо жили отдельно от девушек и женщин, их навеявших. Либо совмещались с какой-нибудь конкретной девицей, и наш Мотылек устремлялся к ней, как к падающему листочку, кружась и заигрывая, убеждая себя в том, что это бабочка — та Единственная, которая явилась ему в аллее в его детстве. Либо сразу случалось несколько призраков, и бедный Мотылек метался между ними, силясь угадать, какой же из них истинный.

Сейчас постараюсь объяснить на конкретных примерах.

Скажем, однажды на берегу Альмы — эта речушка впадает в Тибр — мы увидели процессию адептов… Насколько я помню, было это во время одного из праздников в честь Матери Богов… Процессию, как обычно, возглавляли нищенствующие жрецы, которые несли купать в реке статую богини. Вокруг них крутились девицы и женщины, распевавшие песенки весьма легкомысленного содержания. И была среди них диковатого вида девушка. Волосы растрепаны, одежды помяты, взгляд блуждал. Она не пела, а кружилась в медленном танце, не следуя ритмам песен и музыки и всё больше и больше отставая от процессии.

Увидев ее, Мотылек остолбенел, как греческий Сократ. Ну, разве что не снял и не приложил к голове сандалию. И долго стоял, будто в каталепсическом припадке, радостно пожирая глазами медленную танцовщицу. Когда же та, тихо кружась, исчезла в отдалении, Мотылек пришел в себя, но не стал догонять процессию, а отправился домой, даже не попрощавшись со мной, свой спутником.

На следующий день после занятий он пришел на то самое место, на котором остолбенел накануне, и снова там обмер. Еще через день стал прогуливаться от храма Матери Богов до реки Альмы, словно надеялся встретить растрепанную танцовщицу или искал ее следы. И так блуждал несколько дней кряду. А однажды, идя по улице, сначала начал медленно кружиться, не прерывая движения, затем вытянул вперед руки, как бы обнял ими невидимую партнершу и стал шевелить губами, будто распевая неслышную песню или читая беззвучные стихи. Прохожие, которых немало было вокруг, смеялись и показывали на него пальцем. Но Мотылек их не видел. И меня не заметил, хотя я шел за ним от самого храма.

— Или вот еще, — продолжал Вардий. — Откуда-то с юга, чуть ли не из Африки, в Город приехал «театр зверей». На Марсовом поле разбили гигантский шатер и внутри него на протяжении десяти дней устраивали, нет, не травли, а именно театр, то есть на редкость мирные и крайне любопытные представления, в которых под музыку скакали и кружились кони; под звуки африканских барабанов ковыляли громадные серые чудовища, которых греки почему-то назвали гиппопотамами, то есть «речными конями», хотя коней они не могут напомнить даже очень пьяному человеку; под флейты и тимпаны шествовали пятнистые, длинноногие и длинношеие животные, для которых в нашем языке нет названия, а в театре их называли… Нет, я забыл, как они у них назывались… Ну и много забавного нам показывали. Обезьяны играли в мяч. Ликаоны-гепарды ездили верхом на буйволах. Птицы садились на спину слону и по знаку мима начинали чирикать на разные голоса и смолкали тоже по знаку.

Горожане, естественно, валом повалили на Марсово поле. Такая возникла толчея, что пришлось вызывать конную стражу. Мы лишь на третий день пробились в шатер и увидели представление. А некоторые ходили по нескольку раз, так им понравилось диковинное зрелище.

И только Мотылек не стал его зрителем. Дело в том, что плата за представление в театре зверей взымалась не так, как обычно. На некотором отдалении от гигантского шатра, в котором показывали животных, была установлена маленькая тростниковая будочка, и в ней сидела девица, не черная, но сильно смуглая, наверно, арабка. Глаза у нее были круглые, синие и глубокие, как некоторые индийские сапфиры. Губы — пронзительно алые, хотя не накрашенные. Зубы — как аравийский жемчуг. Она продавала маленькие лоскутки папируса, которые при входе в театр надо было отдать одному из двух рослых негров в белых тюрбанах, и тогда тебя пропускали внутрь шатра.

Впервые увидев эту арабку, Мотылек отпрянул в сторону и обмер, как это с ним теперь часто случалось. Билета не купил, на мои замечания не откликался. Я, зная своего товарища, не стал его тормошить, вошел в шатер, полюбовался представлением, а когда вышел из театра, увидел, что Мотылек пребывает в том же месте и в той же позе.

Придя на следующий день, он, дрожа от волнения, приобрел-таки кусочек папируса. Но в театр не вошел. Побродил вокруг шатра. Потом с прежним волнением на лице снова подошел к хижинке и еще один билетик купил. Затем опять побродил и в третий раз совершил покупку, дрожащей рукой протянув девице монетку. Билетики эти он, не рассматривая, прятал у себя на груди. В театр не заходил.

Днем позже, нарядившись в парадную тогу, он рано утром пришел на Марсово поле и стал помогать арабской девице устанавливать кабинку, подметать вокруг и раскладывать билетики, причем белое свое одеяние испачкал травой и вымазал в грязи, так как весь день моросил слякотный дождик.

На четвертый день оделся попроще и, раздобыв где-то пестрый тюрбан и напялив его на голову, вместе с девицей принялся продавать кусочки папируса. Застав его за этим занятием, я не сдержался и воскликнул: «Сын римского всадника торгует входными билетами на звериное представление! Ты спятил, дружище?!» А он, услышав мой голос, но едва ли увидев мое рассерженное лицо, так как всё время смотрел на арабку, радостно зашептал мне в ответ: «Тутик! Милый! Купи у меня побольше билетов! Мы с ней соревнуемся, кто больше продаст!» Я в знак протеста приобрел три билетика не у него, а у девицы, хотя не собирался в четвертый раз смотреть представление…

В школу Мотылек не ходил до тех пор, пока театр не уехал из Рима. Тогда наконец явился и уселся рядом со мной на скамейку. Нет, не расстроенный и тоскующий, как я ожидал, а какой-то нежно-задумчивый, возвышенно-грустный. Лично у меня язык не повернулся о чем-либо расспрашивать Мотылька. Но Макр поинтересовался: «Что, жарко сосется? С такими-то красными губками…» Юний Галлион спросил: «Вы с ней на каком языке объяснялись?»

Мотылек глянул на Макра, как на шальную муху. А Галлиону в ответ сначала стал произносить какие-то дикие гортанные слова, а потом беспечно улыбнулся и сказал: «Зачем объясняться?»

— Через месяц он повадился ходить к Макру, — продолжал Вардий. — Он и раньше часто к нему заглядывал, потому что брал у него греческие книги. Но теперь ежедневно с раннего утра поджидал у двери, вместе шли в школу, вместе возвращались, и тут уже не упускал возможности зайти в дом, перекусить в триклинии, поговорить в экседре, погулять в саду или в перистиле.

У Макра имелись две сестры: старшая, Помпея, лет двадцати двух, и младшая, Помпония, восьми лет.

Макр мне жаловался на Мотылька: «Представляешь, ходит и ходит якобы ко мне, якобы для того, чтобы беседовать о греческих поэтах. А на самом деле глазеет на моих сестер. Причем сегодня на старшую, а завтра — на младшую, а послезавтра — опять на старшую. И на старшую просто глазеет. Вернее, выпучит свои карие глазищи, приоткроет свой пухленький ротик и может часами слушать, как она говорит. А Помпея у нас разговорчивая. И он ей все время как бы подкидывает вопросы на самые разные темы, главным образом хозяйственные, похоже, лишь для того, чтобы она говорила и говорила. И краснеет от ее взглядов, вздрагивает от каждого ее движения. А если случится ей коснуться его краем одежды или дотронуться рукой — так прямо обмирает и чуть ли не дышит!.. А маленькую, Помпонию, напротив, берет за ручки, целует ей пальчики, или усадит на колени, велит подать гребень и расчесывает ей волосы. И как привяжется к маленькой, так до вечера от нее не отходит, играет с ней, сказки рассказывает, на старшую ни малейшего внимания не обращая… А на следующий день, представь себе, маленькую будто не видит. А старшую пожирает глазами и, затаив дыхание, слушает ее разглагольствования о кувшинах и вазах, о разной косметике, о женских туалетах и украшениях — стыдно сказать, о чем!.. Что он в них нашел? Они ведь обе дурнушки. Старшая — вылитая сова Минервы, и до сих пор никто не берет ее замуж, хотя отец с ног сбился в поисках женихов. А младшая… Ты видел ее ступни? Они у нее широкие и большие, как у взрослой женщины».

В отношении сестер своих Макр несколько преувеличивал. Старшая, Помпея, лицом и фигурой действительно напоминала сову. Но у нее был поразительной красоты голос. Таких притягательных, чарующих, почти парализующих женских голосов я никогда больше не встречал… Да, похожа на сову, но с голосом Сирены… У младшей же, у Помпонии, действительно и в детстве, и впоследствии ступни ног были слишком велики. Росточка она была небольшого, нос — с горбинкой и чуть загнут книзу. Но волосы, глаза, кожа — бесподобны! Черные волосы струились шелком китайским. Темные глазки светлый огонь излучали. Матовой белая кожа была и губы к себе привлекала… Вот видишь, стихами заговорил, как только представил себе редкостное и пленительное сочетание этих лучистых глаз, матовой белой кожи и черных струящихся волос!

Вардий цокнул языком, всплеснул пухлыми ручками, прижал их себе к груди и, издав уже не высокий, как прежде, а низкий звук «а-а-а-а-а!», воскликнул:

— Еще один пример приведу! Самый занятный!

И увлеченно заговорил:

X. — Одним из самых влиятельных людей в Риме был тогда Марк Валерий Мессала Корвин.

Краса латинской витийственной речи.

Знатный родом своим, знатный и словом своим, — позже напишет про него Пелигн.

Воистину, был лучшим из ораторов того времени. И род свой возводил по отцу к Волезу, соратнику великого Ромула и основателю знаменитого рода Валериев.

После убийства божественного Юлия Цезаря Мессала примкнул к Бруту и Кассию и, будучи совсем еще юным человеком — двадцать два года ему было! — командовал кавалерией заговорщиков. После разгрома при Филиппах его простил и принял к себе Марк Антоний. Но Мессала у него не задержался и скоро перешел на сторону Октавиана. Причем так вошел в доверие к будущему Августу, что в год Актийской победы — грозном и ответственном году — был вместе с ним консулом! Проконсульствовал в Сирии. Доблестно сражался в Испании и в Аквитании. А когда мы прибыли в школу, справил в Риме триумф, и принцепс назначил его префектом Города.

Достойный и могущественный был человек. Говорю тебе: ближе него к великому Августу были только Агриппа и Гай Меценат…

— Поллион, говоришь?! — вдруг сердито вскричал Вардий, хотя я не издал ни звука. — Нет! Азиний Поллион был менее приближен!..

— Жил Валерий Мессала на Палатине (Август тогда еще обитал возле форума, над Лестницей Ювелиров), — с прежним радостным увлечением продолжал Гней Эдий. — И по всей Италии у него были виллы: три горные, четыре морские (одна из них — в Байях) и две островные — на Сардинии и на Ильве, причем последняя, как говорят, была сооружена по чертежам знаменитого Витрувия.

В Риме у себя дома учредил «коллегию поэтов», как тогда говорили, постоянными членами которой, среди прочих, считали себя грек Парфений и Корнелий Галл, знаменитые мастера элегий, а также юный Альбий Тибулл. Захаживали к Мессале и «посторонние», то есть из другой коллегии, из кружка Мецената: Варий и Вергилий, Гораций и Проперций. Вергилий, Варий и Гораций были тогда самыми знаменитыми поэтами Рима. Но Галл и Парфений, входившие в кружок Мессалы, тоже блистали.

Грек Парфений часто бывал у нас в школе. Он первым заметил Мотылька, по достоинству оценил его знания греческого языка и знакомство с древними эллинскими поэтами. Парфений о Мотыльке рассказал Мессале. Тот пришел в школу и на уроке Фуска потребовал, чтобы перед ним выступил «юноша, который прекрасно говорит по-гречески». Мотылек растерялся, выступать отказался, и вместо него из Гомера и Гесиода декламировал Помпей Макр. Но после занятий прославленный Валерий Мессала подошел не к Макру, а к Мотыльку и, будучи с виду только величественным, а по натуре своей человеком общительным и простым, пригласил Пелигна к себе домой, ласково заметив: «Алкея и Сапфо, как мне рассказали, ты хорошо изучил. Но Архилоха не знаешь. Его ямбы только у меня и у Парфения имеются… Приходи ко мне, юноша. Будем вместе читать с тобой великого Архилоха».

Мотылек еще больше смутился и поначалу идти к Мессале не собирался. Но учителя наши, Фуск и Латрон, насели на него: «С ума спятил! Пренебрегать приглашением такого знаменитого человека! Сам не пойдешь — силой тебя приведем! Отцу твоему пожалуемся!»…

Словом, заставили. И через день, надев парадную белую тогу, Мотылек, испуганно трепеща крылышками носа, явился на Палатин в дом Валерий Мессалы Корвина, тогдашнего префекта Города.

И, едва переступив порог, услышал заливистый детский плач — то плакал недавно родившийся у Мессалы младший сын его, Котта Максим. Хозяин дома в таблинуме был занят с многочисленными клиентами. Мотылька провели в экседру. Но в атриуме горестно надрывался младенец. Две няньки, которые вокруг него суетились — одна раскачивала колыбельку, другая трясла погремушками, — няньки, говорю, никак не могли успокоить ребенка. И вот Мотылек выпорхнул из экседры, подлетел к колыбели, отогнал рабынь, остановил качание кроватки и, наклонившись к младенцу, поцеловал того в лобик. Котта сразу перестал плакать и стал радостно улыбаться пришельцу.

Тут в окружении пышной свиты вышел из кабинета хозяин дома и велел Мотыльку следовать за ним в библиотеку. Но только они принялись за Архилоха, младенец опять закричал. «Ничего. Женщины разберутся», — виновато улыбнулся Мессала и продолжал читать. Но Котта кричал все громче и настойчивее. И тогда Мотылек горестно воскликнул: «Я не могу слушать стихи, когда дети плачут!» Вылетел из библиотеки и кинулся к колыбельке. А Котта, едва увидел его, сразу же плакать перестал…

Валерий Мессала души не чаял в своем меньшеньком и, как однажды признался, Мотыльку стал покровительствовать еще и потому, что крошечный Котта с первого раза к нему «прилепился улыбкой». И правда: завидев Мотылька, тут же переставал капризничать. Когда, случалось, у младенца болел животик и он долго отказывался брать грудь кормилицы, посылали за Мотыльком, и, стоило тому появиться, уписывал, что называется, за обе щеки. Когда пришло время, и Котта стал на ноги, но падал и плакал, — только в присутствии Мотылька он бесстрашно бегал по дому, а с другими даже за ручку боялся…

Ибо не стал ты мне другом, а был ты мне другом с рожденья —

Я ведь тебя целовал и в колыбельные дни, — позже напишет про него Пелигн…

И также с первого дня Мотылька невзлюбил старший сын Мессалы — Мессалин. Может быть, потому, что его полюбил маленький Котта. Мессалин тогда только начал ходить в школу, и было ему лет семь или восемь.

— Но я не об этом! — вдруг радостно воскликнул Гней Вардий, снова встал из кресла, снова подошел к оконному проему и выглянул в сад, где возле дерева, напоминавшего женскую фигуру, замерла служанка или рабыня в салатовом одеянии.

Стоя ко мне спиной, Вардий продолжал:

XI. — Валерий Мессала был дважды женат. Ему еще не исполнилось тридцати, когда он развелся со своей первой женой и во второй раз женился на пятнадцатилетней Кальпурнии. Кальпурнии, как тебе, может быть, известно, род свой ведут от царя Нумы, сыном которого был Кальп, давший имя их роду. По матери же Кальпурния была в родстве с Аврелиями Коттами. Так что новым своим браком Мессала соединил три прославленных римских семейства — Кальпурниев, Аврелиев и Валериев. Злые языки говорили, что действовал он по расчету, ибо, утроив свою знатность, он в скором времени был приближен Октавианом и через несколько лет стал вместе с ним консулом.

Но я тебе скажу вот что, юный мой друг: Кальпурния, новая жена Мессалы, помимо своей знатности, была еще восхитительно хороша собой! Не стану описывать ее красоту, а лишь отмечу, что всё в ней было прекрасно: лицо, фигура, царственная стать и жреческая походка. И руки! Дивной красоты и чарующей грации руки, от которых взгляда нельзя было оторвать!

Вардий повернул ко мне возбужденное лицо, снова отвернулся и по-прежнему увлеченно продолжил:

— Через год после замужества Кальпурния родила Мессалина, а еще через семь лет — Максима Котту, которого Коттой прозвали в честь Аврелиев.

Когда Мотылек появился в доме Мессалы, Кальпурнии было двадцать четыре года, но красота ее лишь пышнее распустилась и благоуханнее расцвела.

И вот началось. Сперва Мотылек обмирал и завороженно созерцал красавицу, когда она появлялась в атриуме или, шурша одеждами, заходила в кабинет к мужу.

Затем, когда хозяин дома не беседовал с ним о греческой поэзии и не угощал его собственного сочинения буколическими стишками — стихи у Мессалы были слабенькие, и он, чувствуя это, читал их лишь восторженной и благодарной молодежи, а серьезным поэтам читать не давал, — когда, говорю, Мессала оставлял Мотылька в покое, и маленький Котта его не требовал, Пелигн наш отыскивал в доме Кальпурнию и порхал рядом и вокруг, куда бы она ни шла — если, разумеется, туда можно было впорхнуть, и его не гнали.

Потом наступила третья стадия — той же станции фанетизма, то есть одержимости амуром Фанетом. Оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил, он стал поглаживать стулья, на которых Кальпурния недавно сидела; нюхать, прижимать к лицу и иногда целовать шторы и занавеси, к которым она прикасалась.

Она приказала выбросить старые сандалии… Он эти сандалии выхватил у служанки, прижал к груди и убежал домой; поставил их у себя в спальне и каждое утро окуривал ладаном и опрыскивал благовониями, словно изображения предков или статуэтки божеств.

У нее на веере надломилось павлинье перо… И он, не дожидаясь, когда веер прикажут выбросить, и, видимо, опасаясь, что в момент выбрасывания его может не оказаться поблизости, умыкнул этот веер и с ним уже не расставался, в капсе принося его даже в школу. Он его никому, даже мне, не показывал. Но я подсмотрел, как он, полагая себя в одиночестве, достает этот веер и любовно прикладывается к нему лбом, носом и затем благоговейно губами.

— А дальше, — воскликнул Вардий, отошел от оконного проема и почти вплотную приблизился ко мне, — дальше случилось нечто почти скандальное! Мессала куда-то уехал по делам. И вот, едва ли не ночью, в спальне у себя, отослав служанок, Кальпурния обнаружила Мотылька. Он выпорхнул из-за полога, упал перед ней на колени, плакал и шептал, что жить так больше не может, что задыхается, когда ее нет поблизости, что слепнет, когда на нее смотрит.

Мессалин — ты помнишь? старший сынок Мессалы — утверждал потом, что Мотылек набросился на его мать, сжимал ее в объятиях, целовал в шею и делал попытки овладеть ею. Но лжет Мессалин и всегда клеветал на Пелигна, потому что с детства ненавидел его…Объясняясь в любви прекрасной Кальпурнии, Мотылек, как он мне потом рассказывал, даже взглянуть на нее боялся и жаркие и безумные слова шептал полу, на котором распростерся.

Надо отдать должное Кальпурнии. Она не только не вызвала слуг, но ласково успокоила Мотылька, бережно подняла с пола, пообещала и поклялась, что отныне будет любить его так же нежно и верно, как любит своих сыновей.

Когда муж ее, Мессала, вернулся из поездки, Кальпурния ему, разумеется, поведала о происшедшем. А тот, посмеявшись, вызвал к себе Мотылька и сперва долго беседовал с ним об олимпийских одах Пиндара, затем читал собственные буколические стишки, а потом сказал: «У тебя, мой юный друг, прекрасный вкус. Человек с таким врожденным чувством красоты просто не может не влюбиться в Кальпурнию. Но я не могу тебе ее уступить. Я сам ее люблю. Она моя жена. Она родила мне двух сыновей. Но обещаю: когда ты подрастешь, и если отец твой не станет возражать, мы с женой подыщем тебе прекрасную невесту, ничуть не хуже Кальпурнии. Так что не обижайся и не держи на нас зла».

Мудрый и великодушный был человек — Марк Валерий Мессала Корвин, знаменитый полководец, оратор и милостью Августа префект Рима.

На том дело и завершилось. Мессала и Кальпурния случившееся долгое время держали в секрете… Мессалин разнюхал и стал клеветать на Пелигна лишь несколько лет спустя… Мотылек же скоро вообще перестал обращать внимание на Кальпурнию и принялся гоняться за новыми призраками, так что жена Мессалы чуть ли не обиделась на своего юного поклонника: дескать, только что боготворил, а ныне даже не смотрит.

Вардий сел в кресло, масленым взглядом ощупал мое лицо и спросил:

— Я, наверное, утомил тебя?

И не успел я ответить, как Вардий властно воскликнул:

— Теперь еще о Тибулле! И всё, всё, будем заканчивать! Однако сперва о Тибулле!

XII. Переведя дух после этих внезапных и резких выкриков, Гней Эдий изобразил на пухлом своем лице капризную мину и стал будто жаловаться:

— У дедов и прадедов наших почти все время уходило на военные походы, на возделывание полей и на управление делами общины — три занятия, которые только и считались достойными римлянина. Но при Юлии Цезаре войну стали вести профессиональные солдаты, поля обрабатывали пленные рабы, а то, что греки называют политикой, превратилось в борьбу за власть, в которой выигрывали лишь единицы… Образовался досуг. Этот досуг надо было чем-то заполнить.

Чем? Чернь издавна убивала время праздниками, зрелищами и пьяным разгулом. Всадники и сенаторы, освобожденные от хозяйства, избавленные от войн и выставленные вон из политики, поначалу последовали примеру низких плебеев. Но скоро опомнились и решили: так не годится, мы все-таки сенаторы и всадники, а не сволочь последняя.

За помощью обратились к Теренцию и Плавту, к Катуллу и Кальву. И те, уже умершие, им посоветовали своими сочинениями: гуляйте и пейте, но не на площадях и не на улицах, а у себя дома, в кругу друзей, под музыку и танцы; любите женщин, но не на Марсовом поле под кустом, а в спальнях, окуренных и надушенных благовониями и усыпанных цветами; не жадничайте и не скрытничайте в своих любовных утехах; о достижениях своих, словно с ростры, вещая в пирах и попойках, вместе с друзьями празднуя любовные триумфы, досадуя на размолвки и оплакивая поражения. Безделье ваше сделайте достойным бездельем. Любовь из досуга превратите в дело. Головы свои увенчайте розами и лилиями, а души украсьте тем, что Цицерон называет столичностью — учтивостью, изяществом, легкостью, остроумием. Сердца свои наполните поэзией. Воспевайте свою любовь, застольные свои экспромты отделывайте и отглаживайте, эти якобы безделки собирайте и издавайте, дабы, по слову Катулла, «они пережили столетия». А кто сочинять не способен, дружите с сочинителями, вместе с ними любите и наслаждайтесь, празднуйте и веселитесь, «ловите день», — по мысли и по образу поэтов.

И вот на Палатине и на Капитолии, на Квиринале, Виминале и Эсквилине стали возникать любовные компании, или гетерии, или фиасы — их по-разному называли. Но Корнелий Галл однажды обмолвился, Тибулл подхватил, и вслед за ними и я, и Пелигн стали называть эти сообщества амориями.

Дружеские беседы, вино и женщины составляли в амориях главное содержание жизни. Амории были чисто мужскими. «Розы рвали», как правило, порознь. Но вместе пировали, в стихах и в прозе рассказывали друзьям о своих похождениях, а кто уклонялся, тому выговаривали. Помнишь, у Катулла?

Выйди на свет, друг мой, без боязни.

К нежным девушкам, верно, в плен попал ты?

Коль язык ты держишь за зубами,

Наслаждений теряешь половину:

Болтовня всегда мила Венере.

В наше время аморий возникло уже предостаточно. Но самые известные и многочисленные группировались вокруг двух знаменитых поэтических кружков или коллегий: Гая Цильния Мецената и Валерия Мессалы Корвина. В первом, Меценатовом, было сразу несколько аморий: две или три. А у Мессалы — только одна.

И самым ярким ее членом был, без сомнения, Альбий Тибулл.

Вардий замолчал и обеими руками стал оглаживать свои рыжие кудри сначала вокруг лысины, а затем на затылке и вниз к плечам. И продолжал, погрустнев взглядом и уже не капризничая лицом:

XIII. — С Тибуллом Мотылек познакомился у Мессалы. Тибулл чаще других бывал у Марка Валерия, причем являлся не только на вечерние сборища поэтов, но чуть ли не каждое утро вместе с клиентами приходил пожелать Мессале доброго дня.

На Мотылька этот рослый и мужественный красавец не обращал внимания.

Но однажды вечером придя к Мессале, Мотылек увидел, что Тибулл сидит в атриуме на краешке имплувия и плачет, ничуть не скрывая своих слез и даже не смахивая их со своего прекрасного и словно окаменевшего теперь лица.

Поэты уже собрались и возлежали в триклинии. Тибулл же к ним не присоединялся.

Мотылек сел рядом с Тибуллом и тоже заплакал. О чем? Он ни тогда, ни позже не мог объяснить.

Тибулл скорбел о безвременной кончине Корнелия Галла, префекта Египта, которого Август обвинил в предательстве и который покончил с собой. Тибулла только что известили об этом трагическом событии, и он оплакивал своего учителя и друга. Но Мотылек о гибели Галла ничего не слышал. С чего же заплакал? — «Не знаю, — говорил. — Увидел плачущего Тибулла, и слезы сами навернулись мне на глаза».

Так они молча плакали, друг на друга не глядя. Пока не вышел Мессала и, с опаской покосившись на Мотылька, дескать, не в урочный час пожаловал, тихо и нежно позвал Тибулла:

«Пойдем, Альбий. Мы ждем тебя. Помянем несчастного».

А тот покачал головой и ответил:

«Нет, спасибо. Пойду домой. Юноша меня проводит. Вместе поплачем по дороге».

Вместе вышли из дома Мессалы, спустились с Палатина, прошли вдоль Большого цирка, миновали общественный пруд и по северному склону поднялись на Авентин, — Тибулл жил неподалеку от храма Луны. Ни слова не произнесли, но плакать перестали…

Галл, он тебе наследником был. И Парка скупая

Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести,

— позже напишет Пелигн…

Дружбы, возможно, и не было. Но с той поры Мотылек стал часто бывать в амории Тибулла. Амория эта собиралась не у Мессалы, а либо в доме Корнута, на Велийском холме, на той улице, которая ведет от форума на вершину и вдоль которой располагаются фруктовые лавки; либо на Целии, у поэта Эмилия Макра, который писал о птицах и целебных травах. Мотылек был у них виночерпием.

Вардий перестал оглаживать волосы, вдруг просиял лицом, выскочил из кресла и, повернувшись ко мне, стал говорить, вернее, выкрикивать:

XIV. — Тибулл! Альбий Тибулл! Воин Тибулл! В двадцать два года сражался в Галлии под руководством Валерия Мессалы. В двадцать три года с ним же воевал в Испании. В двадцать четыре года с Мессалой отправился в Сирию. Но тяжело заболел на Керкире, с трудом оправился от болезни, в Сирию не поехал и… стал поэтом! Многие считали, что болезнь перевернула ему душу, отвратила от военного дела и заставила писать стихи.

— Красавец Тибулл! — продолжал выкрикивать Вардий. — Клянусь острой стрелой Амура, красивее его не было в Риме мужчины! Рослый, широкоплечий, с лицом Алкивиада, с глазами и кудрями Аполлона, с Марсовой статью, с легкой поступью Меркурия, с вальяжностью Вакха. Всегда элегантен, безупречно одет и обут…

Слава меня не влечет, моя Делия: быть бы с тобою, —

Может, кто хочет, меня вялым, ленивым бранить…

Да, иногда, словно нарочно, выглядел вялым и ленивым. Но вялость его была изящной, ленивость — изысканно столичной… Одним словом, аристократ, которых давно уже в Риме не встретишь!

Загадочный и противоречивый был человек! В элегиях своих воспевал деревню. Но сам был на редкость городским и столичным, Рима не покидал — ну, разве что на несколько дней иногда исчезал из города. Если верить его стихам, у него была вилла с деревней. Однако никто не знал, где эта деревня находится, никто из друзей на вилле его не бывал.

Строил из себя свободного и независимого. В элегиях даже имени Августа не упоминал. Но у Мессалы был, что называется, самым «ежеутренним» клиентом, в стихах своих чуть ли не раболепствовал перед ним. Так что однажды Мессала не выдержал и шутливо заметил: «Я не Меценат, Тибулл. Ты, кажется, перепутал». Тибулл тогда смутился и не ответил. А перед приятелями потом словно оправдывался: «Другие воспевают Августа, Агриппу, Марцелла, того же Мецената. Почему же мне не позволено славить Мессалу, которого преданно люблю?» — «Потому что Мессалу коробит», — возразили Тибуллу. «Но я свободный человек. Я поэт и делаю то, что мне по душе», — ответствовал Альбий Тибулл.

Поэтом себя провозгласил! Но о поэзии не любил говорить, стихи писал редко и мало, называл их безделицами и весьма презрительно к ним относился. Издал лишь одну книгу элегий. Вторая книга увидела свет лишь после его смерти…

Часто о смерти писал.

Видеть бы только тебя на исходе последнего часа

И, умирая, тебя слабой рукой обнимать.

Плачь, о Делия, плачь, когда лягу на ложе сожженья,

Слей поцелуи свои с горькой слезою любви!

… В элегиях его много смерти. Но выглядел всегда отменно здоровым; за исключением того случая, на Керкире, никогда не болел и даже не простужался… И умер внезапно, ничем не болея, в самом расцвете сил, в день своего гения, когда ему исполнилось тридцать три года.

Вардий вдруг направился к выходу из кабинета. Распахнул дверь и сердито выкрикнул в перистиль:

— Делия!

Он будто звал ее, эту Делию. Но тут же дверь захлопнул, вернулся ко мне, больно ткнул меня пальцем в грудь и уже не так громко, но тоже сердито повторил:

— Делия!

А затем сел в свое кресло, закрыл глаза, сцепил на круглом животике пухлые ручки и продолжал тихим вкрадчивым голосом:

XV. — Делия — главная загадка Тибулла. Из стихов его следует, что он эту женщину нежно любил, настойчиво ее домогался, как заправский любовник страдая перед запертой дверью. Что Делия провожала его, когда он с Мессалой отправился в Сирию, и молила за него Изиду, когда он опасно заболел на Керкире. Когда он вернулся в Рим, радости их не было конца. Но скоро сама Делия заболела, и сострадающий ей Тибулл ухаживал за возлюбленной денно и нощно. Из стихов также можно было заключить, что Делия была замужем, что с мужем ее, имя которого, разумеется, не называлось, Тибулл был в приятельских отношениях. Более того, в одной из элегий указывалось, что мать Делии покровительствовала любовникам и — послушай:

Вся трепеща, в потемках тебя ко мне она водит

И позволяет в тиши наши объятья сплетать;

Ждет неизменно всю ночь у дверей и, чуть в отдаленье

Шорох заслышит шагов, сразу меня узнает…

— Такая вот заботливая мамаша!

Но где она, эта Делия? Кто она? Загадка и тайна. Тибулл ни разу не только не показал ее своим друзьям, но по собственной воле ни разу не заговаривал о ней ни в застольях, ни на прогулках. О ней можно было узнать лишь из элегий, которые, кстати сказать, Тибулл, в отличие от других поэтов, никогда не зачитывал вслух, а изредка приносил в аморию, начертанные изящным почерком на дорогих, благоухающих заморскими ароматами и перевязанных серебряным шнурком пергаментах.

Мессала однажды пошутил: «Клянешься в любви ко мне. А Делию свою ни разу не показал. Мне-то хоть покажешь, „великому другу“?»

Тибулл задумчиво улыбнулся. И скоро появилась элегия, вкоторой между прочим говорилось:

Скоро приедет в деревню Мессала, и яблок румяных

Нашему гостю нарвет Делия с лучших дерев.

— И далее:

Славного мужа почтив, сама пусть обед приготовит

И, хлопоча, как слуга блюда ему подает…

Разумеется, Мессалла никуда не приехал, потому что никто его в деревню не пригласил, и даже ближайшие к Тибуллу Эмилий и Корнут никогда в деревне той не бывали.

Загадка, говорю, которую члены амории всячески пытались разгадать: как следователи, вынюхивали, будто судьи, рассматривали и взвешивали улики. Но с каждой «уликой» всё больше запутывались и недоумевали.

Ну, скажем, мытарства под дверью, которые описывались в некоторых элегиях. Альбий Тибулл был настолько хорош собой, холодная и чуть презрительная его красота так властно притягивала женщин; они заглядывались на него издали, лезли под ноги, пытаясь обратить на себя внимание, многие сами назначали ему свидания, отчаянные письма писали, и некоторые даже угрожали наложить на себя руки… Тибулл, который ночи напролет томится под дверью, а его не впускают? Представить такое было невозможно!

Далее. В обществе женщины — так, чтобы она шла с ним рядом и он хотя бы на нее смотрел — Тибулла, как подсчитали, видели лишь четырежды. Женщина провожала Альбия, когда он с Мессалой уезжал в Сирию. Женщина встречала его, когда он вернулся с Керкиры. С женщиной его видели на правом берегу Тибра, в укромном уголке Помпеевых садов. Однажды в Субурре он вышел из дома, и женщина провожала его на пороге, махая рукой… Но, юный мой друг, все четыре женщины были разными лицами. Четвертая же оказалась меретрикой, или «заработчицей», а дом ее — лупанарием. И хотя все они, когда их стали расспрашивать, поклялись, что они — Делия… Но Делия одна! Четырех Делий быть не может! Так единогласно постановили в амории.

Стали дожидаться новых элегий. И скоро появилась элегия о болезни Делии.

Помни, я тот, кто тебя во время тяжелой болезни

Спас (это ведомо всем) жаркой молитвой своей:

Сам вкруг постели твоей курил очистительной серой

В час, как звучал над тобой заговор ведьмы седой;

Сам я, чтоб страшные сны тебе не вредили, старался:

Сыпал священной мукой, трижды свершая обряд…

Ну, и так далее…

Этой элегии в амории особенно обрадовались, так как обнаружили в ней множество «улик», или примет, а также признание, — это ведомо всем. И тотчас, разделив между собой римские кварталы, стали разыскивать женщин, недавно перенесших тяжелую болезнь, окуриваемых серой, ошептываемых ведьминскими заговорами, осыпаемых священной мукой и далее по приметам. Одиннадцать женщин обнаружили. И трое из них показали, что, дескать, во время болезни их, среди прочих, навещал прославленный красавец и поэт Альбий Тибулл. Однако два показания были тут же отвергнуты, так как слуги болевших, как выяснилось, никакого Тибулла в доме не видели. Лживым оказалось и третье свидетельство, поскольку тщательное расследование выявило, что слугам велели врать про Тибулла и про его ухаживания за больной госпожой. — Делия опять ускользнула!

Но скоро появилась элегия о муже.

Сколько я раз, под предлогом взглянуть на кольцо или

жемчуг,

Помню, тебя не таясь, руку ее пожимал;

Сколько я раз тебя побеждал, вином усыпляя,

Сам же расчетливо пил, в чашу подбавив воды.

И розыски возобновились с прежним рвением. Делию теперь пытались вычислить посредством обманутого мужа. И, видимо, разыскивая, расспрашивая, цитируя элегию и указывая на детали, переусердствовали. Потому что почти одновременно два уважаемых отца семейства — сенатор и всадник — явились к претору и подали на развод, обвинив своих жен в прелюбодеянии с Тибуллом. А третий — не всадник и не сенатор, но очень состоятельный ростовщик-вольноотпущенник — на форуме и на Марсовом поле, у театра Помпея и возле Большого цирка стал радостно объявлять встречным и поперечным, что женушка его принимает у себя красавца-поэта, что ей он посвящает свои элегии, что он, банкир, в отличие от заносчивых аристократов, не ханжа и не лицемер, а потому искренне дружит и весело бражничает с Тибуллом и теще своей статую готов поставить на форуме за то, что она заманила к нему в дом «дружищу Альбия» и свела его с этой Мелией, Белией, или как ее — ну, в общем, с той, которая воспевается в элегиях и которая на самом деле его жена… Статую теще он запросто мог поставить, потому как некоторое время деньги стали занимать именно у него, несмотря на высокие проценты.

Тибулл, как и всегда, сохранял полную невозмутимость. Суду, в который его вызвал один из разводящихся, представил убедительные доказательства своей невиновности, — это было нетрудно сделать, имея своим защитником Мессалу, а также учитывая тот факт, что дом истца он ни разу не посетил, и, стало быть:

Пусть не лежит, распустив платье на голой груди,

Пусть не дурачит тебя и, в вино обмакнувши свой

пальчик,

Пусть не рисует тайком знаков она на столе…

— Такого никак быть не могло, поскольку он никогда не пировал с обвинителем и в глаза не видывал его жены, ни всю ее целиком, ни даже ее блудливого пальчика.

В амории же долго смеялись над этими событиями. А потом решили наконец подвести итог и предложить версии.

Версии были разные. Мессала объявил, что Тибулл заточил Делию в деревне и там ее тщательно скрывает от друзей, дабы никто из них, и он, Мессала, в первую очередь, не мог ее соблазнить и похитить у Тибулла. Версия малоубедительная по многим признакам, и прежде всего потому, что Мессала высказал это соображение крайне шутливым тоном, и видно было, что он подтрунивает над чересчур серьезными членами амории.

Корнут заявил, что Делия была у Тибулла до его отъезда на Восток, а после его возвращения с Керкиры Делия заболела и умерла, но он, Тибулл, не может смириться с ее смертью и, вспоминая о своей возлюбленной, описывает ее так, как если бы она была жива.

Эмилий же Макр — не путай его с Макром Помпеем, нашим одноклассником — Эмилий, сам поэт и самый старший в амории (ему тогда исполнилось сорок лет), возразил, что Делия не умерла, она обиделась на Тибулла, когда он уехал в Сирию; когда он вернулся, в отместку ему своим возлюбленным сделала другого человека; он же, горделивый красавец, изысканный аристократ и истинный поэт, решил в воображении своем и в элегиях своих создать образ женщины, которая никогда ему не изменит и никогда его не покинет.

Тибулл при этом консилиуме присутствовал, таинственно молчал и загадочно улыбался.

Но скоро стали появляться новые элегии. В первой говорилось о подлой сводне и богатом любовнике, который завелся у Делии. Во второй Тибулл обращался к мужу возлюбленной и требовал, чтобы тот следил за своей женой. В третьей поэт сетовал на то, что не может отвлечься с другими женщинами. То есть красочно и последовательно описывались измена Делии, ее отдаление от Тибулла, его, Альбия, страдания и попытки избавиться от злосчастной любви.

Вардий выполз из кресла, подкрался ко мне и, заглядывая мне в глаза, почти зашептал:

XVI. — А вот мое мнение, мальчик. Этой Делии вообще не существовало. Тибулл придумал и воспел ее, чтобы мистифицировать своих друзей и прославить себя и свою поэзию.

Еще ближе склонившись ко мне, Вардий продолжал:

— Но Мотылька эта тайна притягивала. Ведь он, охваченный Фанетом, гонялся за призраками. А тут на его глазах и в его присутствии взрослый мужчина — Тибулл был на девять лет старше Пелигна — воин-красавец, столичный аристократ, покоритель женских сердец сам создавал и воплощал в поэзию мечту и призрак, который заворожил не только юного виночерпия и других членов амории, но и весь Рим от Авентина до Пинция, от Эсквилина до Яникула.

Вардий взял меня за подбородок, стал гладить по щеке и продолжал:

— Завороженный и влюбленный, Мотылек повсюду следовал за Тибуллом, упивался его элегиями, бредил его Делией. Пока однажды…

Правой рукой продолжая гладить меня по лицу, левой рукой Вардий стал распускать пояс на моей тунике.

— Однажды, когда, по установившемуся у них обычаю, Мотылек после вечерней трапезы на Квиринале проводил красавца-поэта до его дома на Авентине, Тибулл пригласил его зайти, еще в атриуме принялся целовать в шею и в губы…

Тут Вардий влажно поцеловал меня в шею и одновременно распустил на мне пояс.

— А потом, как пушинку, подхватил на руки, принес к себе в спальню, уронил на постель…

Отпрянув от меня, Вардий резким движением задрал мне тунику. Я в ужасе оттолкнул его руки, вскочил и отдернул тунику вновь на колени.

А Вардий захохотал, захлопал в ладоши, на несколько шагов отступил в сторону и, насмешливо меня разглядывая, ласково сообщил:

— Не знаю, чем у них кончилось дело. Мотылек мне до конца никогда не рассказывал. А когда я приставал к нему с вопросами, поворачивался и уходил.

Вардий повернулся, направился к двери и вышел из экседры.

Я поднял с пола пояс, привел себя в порядок и сел в кресло.

Через некоторое время вошел старый слуга и объявил, что его хозяин в настоящий момент так занят, что не может выйти ко мне попрощаться, что он весьма сожалеет об этом и о дне следующего визита непременно меня известит.

Рассказ о Фанете и Мотыльке на этом завершился.

Свасория шестая

Фламин Пелигна

I. Гней Эдий Вардий, как ты понял, внешне был малопривлекательным человеком. К тому же он часто потел, у него на губах иногда пузырилась слюна, изо рта шел неприятный запах, особенно когда он приближал свое лицо к лицу своего собеседника, а он любил это делать.

Но в своем восхищении Пелигном, в той нежности и в том пиете, с которыми он о нем рассказывал, Вардий был поистине великолепен! Порой он казался чересчур выспренным, иногда — слишком откровенным, подчас — чуть ли не безумным. Но его выспренность, откровенность и безумие передавались тебе, охватывали и заражали. И ты забывал о том, что он кругленький, толстенький и потный. И слушал его как замечательного оратора, нет, как жреца, творящего славословия герою, демону, божеству.

Я знаю, у тебя, Луций, такие люди вызывают раздражение и брезгливость. Я сам часто ощущал к Вардию не то чтобы брезгливость, а скорее испытывал неудобство, иногда беспокойство и даже досаду оттого, что рядом с ним нахожусь, что он меня своими влажными глазками ощупывает и своими горячими пальцами ко мне прикасается.

Но стоило ему заговорить, начать рассказывать, воспевать своего ненаглядного…

Прости, Луций, мысль у меня сейчас скачет. И я, с твоего позволения, отпущу поводья, чтобы немного передохнуть от последовательности…

II. На шее Гней Эдий носил золотой медальон с изображением Амура. У медальона была потайная пружина, и когда на нее нажимали, крышка с изображением Амура откидывалась, а под ней в углублении оказывался портрет Пелигна. Вардий иногда проделывал эту операцию у меня на глазах и, с обожанием глядя на портрет, беззвучно шевелил губами, словно молился…

У Вардия было множество перстней и колец с драгоценными камнями. Он их все время менял. Но на безымянном пальце левой руки — том самом, про который медики говорят, что он ближе других к сердцу, — на этом пальце Вардий носил простенькую, дешевую медную печатку со стершимися инициалами, которую никогда не снимал. И однажды, заметив, что я с удивлением эту безвкусицу разглядываю — представь себе, справа от печатки сверкал на солнце массивный перстень из желтого аравийского золота, а слева притягивал взор и заманивал в свою таинственную глубь величественный парфянский или индийский изумруд! — заметив мое недоумение, Вардий бережно погладил медяшку и, сладко сощурившись, прочел стихи. Вот эти:

Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила

Дева Ээи, иль ты, старец Карпафских пучин,

Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой

Или под платье ее левой проникнуть рукой…

Во второй раз, вроде бы совсем не к месту, посреди рассказа он вдруг стал жадно целовать этот перстенек и следом за этим продекламировал:

Или печатью служа для писем ее потаенных, —

Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, —

Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным…

А в третий раз, брезгливо свинтив с пальцев два драгоценных кольца, принялся задумчиво оглаживать медную печатку и сказал: «Это сокровище мне досталось в наследство от Пелигна. Он некогда воспел его во второй книге своих элегий»…

III. У Вардия была богатая библиотека. Но в ней не было ни одного сочинения На… — прости, чуть не проговорился и не выдал тебе его природного имени. Все его произведения, роскошно оформленные, хранились в отдельном помещении, которое Вардий именовал «святилищем Пелигна». Гней Эдий утверждал, что владеет полным собранием его сочинений, что его новые элегии и послания, которые он создает в Гетии, прежде чем они попадают в Рим, доставляются ему, Вардию.

На самом видном месте среди книг красовался серебряный футляр, в котором на тончайшем фиатирском пергаменте, расшитом мельчайшим бисером, были каллиграфическим почерком начертаны стихи. Вардий на моей памяти лишь однажды к нему притронулся, извлек и развернул пергамент со жреческим благоговением и с осторожностью ювелира, долго его созерцал, затем прослезился и шепотом вслух прочел:

Другу, которого знал чуть ни с мальчишеских лет

И через всю череду годов, прожитых бок о бок,

Я, как брата брат, преданным сердцем любил.

Сверстник мой, поощрял ты меня, как добрый вожатый,

Только я робкой рукой новые взял повода…

«Боги! — воскликнул Вардий, смахивая слезы. — И он меня называет вожатым! Как же он любит меня! Как же его я люблю!»… Не думаю, что Вардий заранее приготовил для меня это восклицание. Но получилось, однако, стихами…

Помимо книг в святилище Пелигна на высоком мраморном постаменте стоял бюст поэта с обозначением его личного, родового и семейного имени.

Слева горел факел. Справа висели лук и колчан со стрелами.

Когда мы входили в святилище, Вардий непременно воскурял ладан.

IV. В тринадцатый день до апрельских календ Гней Эдий торжественно отмечал день рождения Пелигна, день его гения. Я был приглашен на дневную трапезу, потому как вечером собирались знатные люди города, и мне среди них было не место. Вардий извлек из подвалов бутылку формийского вина и обратил мое внимание на печать. «Видишь, Гирса и Панса, — сказал он. — Они были консулами того великого года, когда на свет появился Пелигн. Мы пьем вино ему современное…»

V. Вот, снова скакнула мысль, и я подумал: он знал наизусть все стихи Пелигна. Но, как я скоро заметил, не считал его великим поэтом, предпочитая его стихам Вергилия, Горация, Тибулла и даже Проперция, которых, кстати сказать, тоже свободно цитировал, в пергаменты и папирусы не заглядывая.

Пелигн был для него — нет, не поэтом, а великим Любовником, чуть ли не самим Амуром. Вернее, неким почти демоническим человеком, в которого в разные года, на разных станциях вселялся то Фатум, то Фанет, то Приап, то Протей…

А он, Вардий, был при нем словно Пилад или Патрокл. То есть как Пилад повсюду следовал за Орестом, как Патрокл во всем содействовал Ахиллесу, так и он, Гней Эдий, еще в школе встретившись с Пелигном, решил посвятить себя своему великому другу, став его верным спутником, преданным соратником, интимным поверенным во всех его любовных делах. «Ибо истинный талант Пелигна, — однажды признался мне Гней Эдий, — его почти божественное величие — не в поэзии его, как считают некоторые, и не в стремлении к свободе, как полагают другие. Более великими поэтами, чем он, были Вергилий и Гораций. Свободой упивались и жизнью за нее расплатились Корнелий Галл и Юл Антоний. Но доблестного солдата Амура, бесстрашного соратника Купидона, прославленного воина Эрота, преданного каждой каплей своей крови и до последнего дыхания раба Венеры — таких божественных влюбленных не было, нет и не будет, наверное. И тут ему Тибулл и Проперций, провозгласившие себя рабами и воинами любви, даже в подметки не годятся! Вергилий же и Гораций, я тебе прямо скажу, по сравнению с влюбленным Пелигном, вообще выглядят унылыми карликами!»

Открыв это для себя, Вардий стал, с позволения сказать, патрокличать и пиладствовать для Пелигна: прилепился к нему душой и телом, стал его «возницей», секретарем, глашатаем, поверенным, старостой в амурных садах, своего рода историком его любовных похождений. Верой и правдой служил ему более тридцати лет, забыв о себе и своих дарованиях. «Я ведь тоже поэт, и много у меня разнообразных талантов! — скорбно и радостно восклицал Гней Эдий. — Но всё принес на алтарь! Всё кинул к ногам его и Венеры!..»

Именно — на алтарь, Луций! Ибо, обожествив Пелигна, он, Вардий, стал как бы его фламином, пелигналом, если тебе будет угодно.

VI. Забегая вперед — хотя я не люблю забегать вперед, но здесь приходится, чтобы тебе, Луций, было понятнее, — забегая вперед, скажу, что Вардий был не одинок в своем прославлении Пелигна, в постоянном воспоминании о нем, в попытке создать некую как бы коллегию друзей и поклонников этого великого человека. Многие люди, преклоняясь, скорбя и тоскуя, учредили своего рода тайные общества, фиасы, гетерии или триклинии — они их по-разному называли.

Фортуна, искушая и наставляя, последовательно знакомила меня с руководителями трех таких тайных сообществ: в Гельвеции — с Гнеем Эдием Вардием, в Германии — с Педоном Альбинованом, в Риме — с Корнелием Севером. Каждый из них претендовал на то, что был самым приближенным, самым доверенным, единственно истинным — прости мне это неуклюжее выражение — другом Пелигна, или Амика, или Публия… Опять чуть было не назвал то его имя, по которому его знает весь мир…

Стало быть, хватит забегать вперед!

Свасория седьмая

Приап

I. Гней Эдий Вардий обещал известить меня о дне следующей встречи и выполнил свое обещание, за день до нашего свидания прислав ко мне не одного, а трех своих слуг.

Рано утром к дому Гая Рута Кулана — ты помнишь, это был наш новый хозяин (см. 2, I) — пришел старый раб неопределенной национальности — тот самый, который в последний раз выпроваживал меня из экседры (см. 5, XVI). Он сообщил, что на следующий день я приглашен на виллу Гнея Эдия. Но времени не уточнил.

В разгар школьных занятий, когда я сидел на уроке, в класс бесцеремонно вступил здоровенный детина, по виду фракиец, и, не поздоровавшись с учителем, даже не посмотрев на него, подошел ко мне, отвесил поклон и торжественно объявил на довольно-таки чистой латыни:

— Хозяин ожидает молодого господина за час до полудня. Просит не опаздывать.

Я испуганно посмотрел на учителя Манция и нарочито громко возразил:

— Я не могу. У меня занятия.

Посыльный умильно улыбнулся, как улыбаются малому ребенку, болтающему разные глупости, и, вновь окаменев лицом, провозгласил:

— Завтра. За час до полудня. Нельзя опаздывать.

Я растерялся. И за меня ответил учитель Манций:

— Обязательно придет! Я прослежу! Передай досточтимому Эдию Вардию мой привет и мои наилучшие пожелания.

Не стану описывать те укоризненные замечания, которые я выслушал от Манция по окончании уроков: дескать, когда такой человек приглашает, когда мне, и в моем лице школе, оказывается подобная честь… ну, и так далее…

А вечером было третье явление. Ко мне домой от Вардия пришла молодая рабыня, по виду гельветка. Она вызвала меня в прихожую. Из прихожей вывела на улицу. Попросила отойти подальше от двери. И сказала:

— Завтра за час до полудня… Но лучше приди немного пораньше… Скажи, что тебя ждут в купидестре… Завтра. Ты помнишь? Ты не забудешь?

Вроде бы, простые слова и ординарное сообщение. Но между предложениями она делала длинные паузы. И, произнеся первую фразу, стала гладить меня по голове. После второго предложения надвинулась на меня и своим телом прижала меня к стене. После третьего — стала губами искать мой рот. А бормоча «Завтра. Ты помнишь? Ты не забудешь»… Нет, не стану описывать ее телодвижения! Я отстранил ее. И она тут же исчезла в сумраке вечера.

II. Но лекцию Вардия — четвертую по счету? — мне предстоит вспомнить и описать. А потому заранее приношу извинения и предупреждаю: хотя я постараюсь смягчить выражения, а некоторые чересчур скабрезные подробности вовсе опущу, но так или иначе мне придется передать тебе, Луций, рассказ о Кузнечике и Приапе, и как бы я ни смягчал, как бы ни подвергал цензуре, я не могу же вообще никаких, так сказать, «терминов» не использовать и все проделки Пелигна выбросить за борт повествования!..

Да и сама обстановка, в которой всё происходило! Сам посуди, целомудренный мой Сенека:

Вардий принял меня в помещении, которое он и его слуги именовали «купидестрой». Это был портик в саду, отдаленно напоминающий палестру. Там были ложа различной формы и различные приспособления, о которых я пока могу позволить себе не вспоминать. Я насчитал три статуи Приапа с различными размерами и положениями — да простят меня Веста, Минерва и Диана! — «скакуна», или «стержня жизни», или «челнока восторга» — Вардий вслед за Пелигном использовал множество обозначений для того, что в приличном обществе вообще принято не обозначать.

Напольные мозаики и настенные фрески изображали эротические сценки, в которых одетые и обнаженные мужчины и женщины «купидонились» и «приапились» друг с другом; этих выражений мне никак не удастся избежать, ибо они были главными терминами в рассказе Эдия Вардия. А потому сразу же объясняю различие: купидонить означает ухаживать и соблазнять, приапить — то самое, что обычно следует за удачным ухаживанием и соблазнением.

И вот еще, Луций! Поначалу всё было пристойно. Вардий усадил меня на ложе, сам сел на соседнее и принялся рассказывать. Но скоро появилась та самая молодая рабыня, которая накануне прижимала меня к стене. Одеяние на ней было совершенно прозрачное. Вардий возлег на кушетке, и она принялась массировать ему лицо. А он продолжал разглагольствовать, лишь изредка прерываясь и отплевываясь, когда благовонные мази попадали ему в рот. Затем она сняла с него тунику, перевернула на живот и стал массировать спину и ноги. Потом перевернула на спину и принялась за грудь, за живот…

Дальше я уже старался не смотреть…

Потом рабыня ушла. Но некоторое время я все еще избегал смотреть в сторону Вардия…

Словом, заранее прошу извинить, если мой рассказ тебя покоробит. Потому что он должен покоробить любого добродетельного человека!

Гней Эдий Вардий принялся рассказывать буднично и просто, без обычных для него придыханий и восклицаний. И начал так:

III. — В школе Амбракия Фуска и Порция Латрона мы с Пелигном проучились два года. Потом Мотылек упорхнул. Помпей Макр — помнишь? — внук известного историка Феофана из Митилены, я уже рассказывал о нем — Макр предложил ему продолжить образование в Греции, отец Мотылька поддержал идею, изыскал необходимые средства, вот и отправились вместе, Помпей и Пелигн. Меня тоже звали с собой. Но я не поехал. Во-первых, греческим языком я тогда плохо владел. Во-вторых, отец мой — мир его праху! — всегда был жаден до денег. В-третьих, в нашем роду никто никогда не учился ни в Ахайе, ни на греческих островах… Что сел на краешек? Устраивайся поудобнее. Рассказ будет длинным… Короче, улетел Мотылек с Макром. А меня, своего самого близкого и преданного друга, бросил на произвол судьбы. Надолго…

Два года они путешествовали. Месяц жили в Коринфе. Потом едва ли не год обучались в Афинах. Потом, как тогда было принято, отправились в Троаду: посетили гробницу Протесилая, поклонились кургану Ахилла, облазили развалины Трои, в Скамандре совершили омовение, на Иду поднялись, читали друг другу Гомера, вспомнили про Энея, про Париса, про Елену Прекрасную… На материке побывали в Смирне, в Колофоне и в Милете. Потом перебрались на острова. С месяц жили на Лесбосе, у деда Помпея по материнской линии. Потом посетили Самос и Родос. А возвращаясь в Италию, высадились на Сицилии и долго по ней путешествовали… Из каждого города Мотылек слал мне письма. Он знал, что я по нему тоскую, и сам без меня скучал… С Макром он лишь развлекался. Поведать ему о болезненном и сокровенном он не мог. Ведь только я, «милый и чуткий Тутик», как он меня тогда называл, мог почувствовать и понять, что творится в его душе.

Вардий умильно улыбнулся и продолжал:

IV. — Когда Макр и Пелигн гуляли по развалинам Трои, у нас, в Риме, великий Август выдал свою дочь Юлию за своего племянника Марцелла. Марцеллу было семнадцать, Юлии — тринадцать лет. И вот в Риме, на Палатине, в бывшем доме Гортензия, который Август превратил в свой дворец, пылают факелы, юноши и девушки под аккомпанемент флейты поют эпиталамы, молодоженов ведут в брачные покои. А в далекой Троаде, в захудалой гостинице Пелигну снится сон. Тоже горят факелы. Но нет ни людей, ни звуков. Факелы жарче и жарче пылают. Будто от них зарождается ветер. Ветер его подымает. Выносит из дома. Мчит на восток: над горами, над морем, навстречу восходу. Жаром наполнилась грудь, колючки вонзились в пах и в живот. И мнится Пелигну, что он будто цикада или кузнечик… Прости, увлекся. Он мне этот сон в прозе описал, а не в стихах… Письмо пришло из Троады. На нем стояла дата, по которой я потом вычислил, что сон приснился Мотыльку в ту самую ночь, когда Юлия с Марцеллом возлежали на свадебном ложе.

V. Дней десять спустя прибыло письмо из Милета. В нем Пелигн сообщал мне, что, когда они осматривали порт, Макр чуть ли не силой затащил его в блудилище. Выбрав самую разбитную и самую игривую из порн — так греки называют своих шлюх, — Помпей поручил ей своего друга, вошел с ними в комнатку, заставил Пелигна раздеться и лишь затем удалился искать подругу для себя. Порна, с которой оставили Мотылька, в совершенстве владела ремеслом. Но от робости и непривычности ощущений Пелигн почти не запомнил своего первого в жизни соития с женщиной. «Это было как вихрь, — писал он мне. — Меня подхватило, перевернуло, уронило во что-то мокрое и душное. А дальше я ничего не помню. Не помню, как оделся, как оказался в общей зале, как вместе с Макром вышел на причал. Сначала — вихрь схватил и упрятал, а потом — волна выплюнула и выбросила». Так мне по-гречески писал Пелигн, будто стеснялся писать на латыни.

В письме, которое доставили с Родоса, Пелигн извещал меня, что вновь побывал у порн. На этот раз, отказавшись от услуг Макра, он сам выбрал себе подружку — молоденькую и хрупкую телом. Предавшись с ней любовным утехам, он хорошо запомнил свои ощущения, начало и конец их. А после сполз с ложа, сел на пол и разрыдался. Он мне писал: «Слезы сами брызнули у меня из глаз, и я не мог остановить их. Мне было горько и жалко. Жалко ее, которая, нежная и беззащитная, вынуждена торговать своим телом, отдавая его… — я даже представить боялся, каким грязным и грубым скотам ей приходится уступать себя… Еще больше мне было жалко себя! И я сейчас не могу объяснить почему… Мне было горько за весь мир и стыдно перед всеми людьми, живыми и мертвыми». Так с Родоса писал мне Пелигн.

Иное письмо я однажды получил с Сицилии. Пелигн в нем писал: «Мы с Макром часто заходим к меретрикам. Гней их усердно приапит (впервые я услышал, вернее, прочел это слово). А я люблю, выбрав глупышку, увести ее в закуток и расспрашивать о детстве, о том, как попала в блудилище, стыжу ее, что торгует самым прекрасным из чувств человеческих, предлагаю подумать, как вызволить ее из порока, выкупить из грязной неволи, деньги даю и друзей предлагаю в сообщники. Некоторые слушают и благодарят. Но некоторые начинают плакать, жалуются хозяйке или хозяину. А те на меня набрасываются: дескать, искушаю я их овечек и сбиваю с пути истинного!.. Ты за меня не волнуйся: иногда и мой скакун заглядывает в стойло Венеры. Но чаще люблю шутить и болтать». Так мне писал Пелигн, не помню: из Мессены или из Сиракуз.

Вардий сладенько ухмыльнулся и сказал:

— Как видишь, Мотылек уже перестал быть Мотыльком, но еще не успел стать Кузнечиком. Приап его еще не объял. Но Фавоний уже подхватил, вырвал из лунного света, разогнал призраков, увлек и понес на восток, в царство Венеры Родительницы, на встречу с веселым Приапом.

VI. — В Рим они с Макром прибыли за несколько дней до того, как великий Август отказался от должности консула, которую занимал уже одиннадцать раз, и сенат предоставил ему высший империй и пожизненную должность трибуна… Вы вообще-то изучаете близкую к нам историю?.. Что?.. Да, в год смерти Марцелла. Умница! Вижу, что изучаете… Но когда Пелигн вернулся в Рим, бедный Марцелл еще был живым, — сообщил мне Вардий и продолжал:

— Пелигну едва исполнилось двадцать лет. Апий, отец его, настаивал на государственной карьере. Он говорил: я кучу денег истратил на твое образование, ты его теперь получил, тебе покровительствует Валерий Мессала, один из первых людей в Риме… Да, я забыл сказать, что брат Пелигна, Сервий, умер в предшествующем году, когда Мотылек с Макром путешествовали по провинции Азия. Так что Пелигн у своего отца, потомственного провинциального всадника, остался теперь единственной надеждой.

От армейской карьеры Пелигн наотрез отказался.

Я, мол, не то, что отцы, не хочу в свои лучшие годы

В войске служить, не ищу пыльных наград боевых.

— «Пыльным ремеслом» всегда казалась ему воинская служба, и он ее часто так называл в своих стихах.

Пелигна сначала устроили триумвиром по уголовным делам.

Должности стал занимать, открытые для молодежи,

Стал одним из троих тюрьмы блюдущих мужей.

— Ничего остроумнее не могли придумать, как его, недавнего трепетного Мотылька, отправить работать тюремщиком!.. Естественно, на службе он редко появлялся и, по его признанию, старался не приближаться к северному подножию Капитолия, где находится Мамертинская тюрьма.

Полгода не прошло, как его решили выгнать с поста уголовного триумвира. Но тут по просьбе отца в дело вмешался влиятельный Валерий Мессала, и вместо позорного отстранения оформили перевод на судейскую должность, сделав Пелигна одним из судей-центумвиров, занимавшихся разбором имущественных, завещательных и изредка уголовных дел.

Я не обидел ничем порученных мне подсудимых

Там, где вершат дела десятью десять мужей.

Я безупречно решал в суде гражданские тяжбы,

Из проигравших никто не усомнился во мне.

— Естественно, никого не обидел, потому что совершенно затерялся среди сотни судей, многие из которых были на десять, на пятнадцать лет старше его, двадцатиоднолетнего. Разумеется, «безупречно решал», ибо, когда человек ничего не решает, его и упрекнуть не в чем. Действительно, «из проигравших никто не усомнился». Но скоро судейское руководство стало сомневаться в том, что судьей-центумвиром может быть человек столь, мягко говоря, легкомысленного и, грубо говоря, развратного поведения.

Вардий ненадолго замолчал. Потому что в этот момент в купидестре появилась рабыня-гельветка с флаконами для притираний. Глядя на ее прозрачное одеяние, Гней Эдий продолжал:

VII. — Едва появившись в Риме, Пелигн тут же примкнул к одной из молодежных аморий. Ее называли аморией Эмилия Павла или аморией Юния Галлиона, потому что первый был самым состоятельным ее членом, а второй — самым активным. Завсегдатаев было пятеро: Галлион, Помпей Макр, Павел, я и Пелигн — всё старые приятели и одноклассники по школе Фуска и Латрона.

Как водится, вместе пировали, ухаживали за женщинами, в застольях обсуждали и смаковали свои любовные похождения и все, так или иначе, пописывали стишки.

Купидонили все по-разному. Юний Галлион, наш сверстник, брал настойчивостью и неотвратимостью. Одна из его купидонок мне однажды призналась: «Мой Юний — из тех мужчин, которому, хочешь — не хочешь, придется отдаться. Потому что рано или поздно всё равно уговорит, уломает, доконает. Так стоит ли трепыхаться?!» Воистину, для жертв своих Галлион был неизбежен. Как бы они от него ни скрывались, он их выслеживал, куда бы ни шли, возникал перед ними, как приговор, как рок, как греческая Ананка — богиня Необходимости. Затратив на своих женщин столько усилий — он ночи проводил под дверями, в холод и в дождь, иногда простуженный и больной, но бдительно бодрствующий и неотвратимо ожидающий! — столько усилий приложивший, он их потом хранил и сортировал, как ювелир, каждой своей драгоценности отводя словно футлярчик или мешочек и никогда не вынимая их одновременно, то есть, бережно не убрав и надежно не спрятав первую, никогда не прикасался ко второй или к третьей. И жили они у него всегда в различных районах города, о существовании соперниц обычно не догадываясь… Умел, однако, как он говорил, «развести стражу».

Макр Помпей женщин «вычислял». Он считал, что у каждой женщины есть свое «первоначальное число» и, если это число обнаружить, женщину можно «поместить в любую плоскость и сделать из нее любую фигуру» — его выражения. Как он производил вычисления, не берусь сказать. Но купидонок приобретал быстро и точно. А дальше начинал «строить графики», «сопоставлять числа», «доказывать теоремы». Строить графики означало исследование и опробование эротических особенностей и, так сказать, «планиметрических» предпочтений женщины в любовных утехах. Сопоставлять числа значило предаваться любви одновременно с двумя или с тремя партнершами. Доказывать теоремы — ну, это когда между купидонками или между ними и Помпеем возникали ревность, упреки, скандалы и драки и Макру приходилось «прибегать к аксиомам», то есть, воздействуя на «первоначальное число» каждой женщины, возвращать ее в состояние покоя и равновесия, дабы, по словам Помпея, «не развалилась вся моя геометрия»… Макр был почти на два года старше нас с Пелигном и, как можно заметить, увлекался тогда математикой.

Эмилий Павел женщин не преследовал и не вычислял — он их подкупал богатыми подношениями и роскошными подарками… Базилику Эмилия видел?.. Ты в Риме никогда не бывал?.. Так вот, эту базилику за свой счет построил консул Луций Эмилий Павел, отец нашего Павла, тоже Луция… Богатое семейство. В те годы — особенно богатое!.. Стало быть, покупал своих купидонок. Всегда одну. И очень ненадолго, потому что быстро терял интерес. И, расставаясь со своими козочками — так он их называл, — еще щедрее их одаривал, чем когда привлекал. Об этом было известно. И они расставались с ним еще радостнее, чем сходились.

Вардий стал говорить отрывисто, потому что рабыня принялась накладывать ему на лицо маску из водорослевой массы.

VIII. — В нашей амории были и другие члены. Непостоянные. Руфин, например. Бедный и незнатный. С нами не учился. Но он служил вместе с Пелигном. Иногда приходил, пил, ел и слушал.

Повадился к нам и Флакк, младший брат Грецина. Ему было лет восемнадцать. Мы сделали его виночерпием…

Иногда заглядывал Юл Антоний. Помнишь? Сын злокозненного триумвира, любовника Клеопатры.

Юл был всего на два года старше Пелигна, но выглядел намного взрослее. Величавый красавец, чем-то похожий на Альбия Тибулла. К тому же умный. Образованный. Красноречивый. Но красноречие его было язвительным и циничным. Ум — злым и как будто обиженным.

О своих похождениях Юл никогда не рассказывал. Но о его победах шептались на улицах и шушукались в портиках.

Женщин он выбирал для обычных людей труднодоступных. Как правило, знатных девиц и часто замужних матрон. Брал, что называется, влет: суровым и властным взглядом, коротким призывным жестом, повелительным жестким словом. И напыщенные становились кроткими, своенравные — покорными, гордые — униженными. Ибо, покорив их в угоду своей гордыне, поправ их, дабы самого себя утвердить, он их всегда презрительно и зло унижал. Как мстительный полководец унижает пленных врагов. Как жестокосердный хозяин притесняет попавшего в немилость раба. А после, насытив мрачную страсть… Хватит накладывать маску! Ты мешаешь мне говорить!.. Наигравшись с ними, он их безжалостно прогонял от себя, будто выбрасывал в сточную канаву. Некоторые из выброшенных ненавидели его до конца своих дней. Но многие продолжали тайно любить и трепетно ждали, когда вновь остановится взглядом, поманит рукой, велит прибежать и отдаться.

Отцы и мужья, понятное дело, помалкивали. Связываться с человеком, который живет в доме великого Августа?.. Один, правда, пытался затеять процесс. Но его быстро образумили и утихомирили…

Тут Вардий оттолкнул рабыню, потому что она не подчинилась его приказанию и продолжала накладывать маску. А потом выплюнул изо рта водоросли и сказал:

— Когда у Пелигна началось приапейство, Юл некоторое время соревновался с ним в числе завоеванных женщин. Но скоро оставил это занятие. Силы были слишком неравны.

Вардий снова сплюнул. Потом сел на ложе и, глядя на меня зеленой личиной, восторженно продолжал:

IX. — Мы все — даже Юл Антоний — оставались обыкновенными людьми и были обычными любовниками. В Пелигна же вселился Приап — этот бог или демон! Снова во сне! Опять сон!

Явилась ему женщина ослепительной красоты — буквально ослепительной, потому что на груди у нее сияло золотое ожерелье, пропитанное солнечными лучами. Женщина эта предстала перед Пелигном под миртом в окружении стаи голубей и воскликнула то ли в печали, то ли с радостью: «Фавоний умчал Фанета на восток! Я теперь свободна! И ты свободен, мой милый козленок!» И принялась царственной рукой гладить козлика, неожиданно появившегося рядом с ней, прижавшегося к ее бедру и пытавшегося пролезть между ее ног. Голуби испуганно вспорхнули. Пелигн проснулся…

Кстати говоря, на следующий день умер Марцелл, и Юлия, дочь Августа, овдовела. То есть, сон приснился Пелигну ночью. А к вечеру следующего дня в Риме было объявлено с ростр о кончине Марцелла… Запомнил? Это нам потом пригодится.

Вардий провел пальцем по верхней губе, палец поднес к губам и принялся изучать приставшую зеленую мазь.

— Во сне его, как ты слышал, назвали козленком, — радостно продолжал Гней Эдий. — Но я буду называть его Кузнечиком. Во-первых, слово locustaему больше подходит, чем haedus, и намного больше, чем caperи hircus. Во-вторых, в нашей амории именно «Кузнечик» к нему приклеился в качестве главного прозвища. В-третьих, охваченный Приапом, он воистину уподобился локусте, цикаде или кузнечику, который, представь себе, трещит без умолку, легкий, внезапный, стремительный, неразборчивый, неуловимый… Он мелькал среди нас, неожиданно появляясь, оглушая нас своими рассказами, и так же неожиданно исчезая. Расставшись наконец со своими призраками, прозрев и с небес опустившись на землю, он в женщине увидел плоть и жадно накинулся, прыгая из засады.

Влюбился Кузнечик и сошел с ума, говорили про него. Но сам он, объятый Приапом, слово «любовь» никогда не произносил. Он говорил: «Когда ты хочешь съесть яблоко или сорвать грушу, разве ты любишь их? Ты просто протягиваешь руку, рвешь и съедаешь». Он говорил: «Женщина — это еда, которую алчешь, когда ты голоден, и от которой мутит, когда ты пресытился».

Он говорил о страсти, а не о любви! О вихре страсти:

Вихрь куда-то опять бедную душу стремит!

Так и кидает меня, словно корабль на волнах!..

Огонь страсти, вожделеющей страсти Приапа, он потом опишет в «Странствиях Венеры». Помнишь? Я уже в прозе рассказывал тебе (см. Приложение 1, XIII):

«Огонь его — знойный, удушливый, сладострастный — почти не задерживается в сердце и тотчас опускается в нижнюю часть живота, проникая…» Душа, сердце — это для поэтов и для тех, кого не мучит Приап. Помнишь? «Сети его — лианы и дикие виноградные лозы, в которых, запутавшись, не освободишься, пока не обессилишь». «Стрелы его — колючки и занозы, которые зудят и подталкивают, свербят и подгоняют, мучат и устремляют»… Однажды он поймал какого-то большого кузнечика или цикаду, неожиданно прижал его к моему животу, и это зеленое страшилище так больно укусило меня, что я вскрикнул от боли. А он жарко и оглушающе закричал мне на ухо: «Вот так и они меня жалят, когда я гляжу на них! И жалю в ответ своим жалом! Вкручиваю в них Веретено Страсти! Протыкаю их Стержнем Жизни! И так мы жалим друг друга, дико и радостно, по-фракийски, иногда до бесчувствия!»… Давай, Юкунда, снимай маску. Она мне стягивает лицо. (Это — рабыне. Молодую гельветку, как выяснилось, звали Юкундой)… Однажды в жаркий июльский полдень я встретил его на Священной дороге и с трудом успел ухватить за полу плаща, так он летел и стремился. «А! Тутик! — воскликнул безумный Кузнечик. — Умоляю, не задерживай меня! Я должен немедленно найти себе женщину. Иначе я замерзну и превращусь в камень»… В другой раз он мне признался: «Когда иногда случается и я ночью лежу в одиночестве, мне кажется, что я уже умер и скоро придут друзья, чтобы отнести меня на погребальный костер»… Позже он напишет:

Я пожелал бы врагу одиноко лежать на постели,

Где не мешает ничто, где ты свободно простерт.

Нет, пусть ярость любви прерывает мой сон неподвижный!

Лишь бы не быть одному грузом кровати своей…

— «Ярость любви» в его лексиконе появится позже. А тогда он называл свои безумства «приапейством»… Представь себе, Кузнечик часто ходил на Эсквилин в сады Мецената и там поклонялся статуе Приапа: совершал перед ней медовые возлияния, увенчивал голову статуи миртовым венком, деревянный уд обматывал плющом, просом кормил прожорливых воробьев и похотливых голубей… Приапейство свое считал «делом», а всё остальное — «досугом»…

Вардий вновь возлег на кушетке, и Юкунда-рабыня принялась осторожно снимать с лица его жидкие водоросли. При этом Гней Эдий умудрялся шевелить губами и, хоть и с паузами, прочел мне целую стихотворную строфу:

«С неба она к тебе не слетит дуновением ветра —

Чтобы красивую взять, нужно искать и искать.

Знает хороший ловец, где сети раскинуть на ланей,

Знает, в какой из ложбин шумный скрывается вепрь;

Знает кусты птицелов, и знает привычный удильщик

Омуты, где под водой стаями рыбы скользят…»

Когда рабыня освободила ему лицо, Вардий снял с себя тунику и, оставшись в одной набедренной повязке, лег на живот, а Юкунда принялась натирать ему спину маслом — судя по запаху, не оливковым, а нардовым. И продолжал рассказывать, несколько пришепетывая, так как его губам мешала двигаться бархатная подушечка:

X. — Удильщиком и птицеловом был заправским. В городе главными его омутами были Священная дорога, так называемая «Помпеева тень» — портик при театре Помпея — и Апиев фонтан возле храма Венеры Прародительницы на форуме Юлия. В этих местах всегда крутятся, вертятся и плещут одеждами разного рода купидонки.

Особенно широко раскидывал сети по праздникам, в частности, на Флоралиях, в пятый день перед майскими нонами.

Все за столами себе венками виски оплетают,

Всюду на светлых столах видны покровы из роз.

А почему на играх у Флоры толпятся блудницы,

Нет никакого труда это тебе объяснить:

Вовсе она не ханжа, надутых речей избегает,

Хочет она, чтоб ее праздник открыт был для всех,

И призывает жить всласть в цветущие годы,

А о шипах позабыть при опадении роз.

С позволения сказать, ложбины, а точнее — лежбища, отыскивал на пирах и попойках. С Юнием Галлионом и с Помпеем Макром, когда им надоедало осаждать и вычислять своих купидонок, переодевшись в дрянные одежды, отправлялись в харчевни и кабаки, в общественные бани, в Мраморную гавань к матросам на корабли. Случалось, примыкал к Эмилию Павлу и Юлу Антонию, которые приводили его в пышные застолья к распутникам-сенаторам, щеголям-всадникам и толстосумам-вольноотпущенникам.

Званый обед — тоже славная вещь для любовных походов,

И не единым вином он привлекает мужчин.

Брызги вина увлажняют пернатые крылья Амура —

И остается летун, отяжелев, на пиру…

Из птичьих кустов самым богатым добычей считал цирк. Тут можно было, как он это потом опишет в своей «Науке», не разговаривать знаками пальцев и не ловить тайные взгляды в ответ, а сесть рядом, подушку под локоток подложить, к ногам поставить вогнутый валик, веером обмахивать, речью зацепиться, боком прижаться, на соседа из заднего ряда накинуться, чтобы –

В спину ее не толкал грубым коленом своим!..

Цирк — на первом месте. А на втором — амфитеатр:

Здесь над кровавым песком воюет и отрок Венеры —

Метко он ранит сердца тем, кто на раны глядит.

На третьем месте — театр:

Здесь по себе ты отыщешь любовь и отыщешь забаву —

Чтобы развлечься на раз или увлечься всерьез.

Модные птички на модные зрелища рвутся:

Толпы красавиц текут, в лицах теряется глаз.

Все хотят посмотреть и хотят, чтоб на них

посмотрели, —

Вот где находит конец женский и девичий стыд.

— Не трогай левое плечо! Оно у меня сегодня болит! — вдруг капризно вскричал Эдий Вардий и с раздражением вытолкнул из-под лица бархатную подушечку.

XI. — Чем брал, спрашиваешь?! — продолжал Гней Эдий, поначалу сердито, но быстро вдохновляясь и теряя сердитость. — Нет, за внешностью своей в ту пору не следил, на щеголя не был похож; ростом не вышел, красотой не блистал, зачем-то на мизинце отрастил длинный ноготь… Прежде всего, брал напором. Он сам говорил, что перед его стремительностью и внезапностью мало кто мог устоять. И еще говорил, что ему помогает «бесстыдное бешенство желаний» — любимое его выражение.

К бешенству желаний, которым с некоторых пор преисполнился этот худенький двадцатилетний юноша, которым кипел и брызгал, словно окутывая паром, он присовокупил оглушительное красноречие и головокружительную лесть. Наметив себе жертву, нацелившись и прыгнув, Кузнечик буквально оглушал ее своим жарким стрекотом, очаровывал призывным пением. Глаза его загорались вдохновенным огнем, холеные кисти рук птицами взлетали ввысь, голос наполнялся чарующим очарованием.

Льстил, вроде бы, грубо, но точно в цель, так что жертва грубости не чувствовала, а испытывала головокружение от меткости попадания:

Если в тирийском она — похвали тирийское платье,

В косском ли выйдет к тебе — косское тоже к лицу;

Если пробор в волосах — не надобно лучшей прически;

Если она завита — честь и хвала завиткам…

Чувствовал, что именно надо хвалить. И хвалил неустанно:

Не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки,

Пальцев тонких изгиб, ножки-малютки следок.

Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада:

Каждая собственный вид ценит превыше всего…

Особенно умел расхваливать то, что никто, кроме него, не хвалил и сама женщина считала своим изъяном:

Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет

Та, что чернее была, чем иллирийская смоль;

Если косит, то Венерой зови; светлоглаза — Минервой;

А исхудала вконец — значит, легка и стройна;

Хрупкой назвать не ленись коротышку, а полной —

толстушку…

Говорю: головокружительный в лести своей!

Вардий замолчал, потому что рабыня сняла с него набедренную повязку и стала массировать голые ягодицы.

XII. Спросишь: а что егосамогопривлекало? — продолжал Гней Эдий. — Отвечу: в разное время разные части женского тела. Сперва — ноги, настолько, что, купидоня свои жертвы, он даже не заглядывал им в лицо. «Вся тайна — в женской ножке, чем выше, тем больше скрытой от взоров», — говорил Кузнечик и всё свое бурлящее красноречие, всю свою кипучую лесть на ноги направлял, будто к ним одним обращался и именно их соблазнял.

Затем охладел к ногам и прикипел к грудям. «Грудь — главное достоинство женского тела! Олимп и Ида восторга! А между ними — океан сладострастия! Пойми, Тутик!» — кричал мне безумный Кузнечик.

Потом увлекся руками, кистью и пальцами. «Руки всё создали на свете: одежды, светильники, ложа, хлеб и вино. Рука ласкает и нежит, и это — лучшее из всех ее деяний».

Потом стал восхищаться женскими волосами, локонами, проборами, завитушками.

Но эдакая избирательность длилась недолго. И скоро Кузнечик стал купидонить под новым девизом: «я пылаю от всякой причины!» Он объяснял: «Тот, кто пристрастился к чтению, будет из любопытства хотя бы заглядывать во все встретившиеся ему книги. Тот, кого влекут женщины…» Далее Кузнечик обычно умолкал. Но когда стал писать элегии, мысль свою, как мне кажется, великолепно продолжил:

Определенного нет, что любовь бы мою возбуждало,

Поводов сотни — и вот я постоянно влюблен!

Стоит глаза опустить какой-нибудь женщине скромно, —

Я уже весь запылал, видя стыдливость ее.

Если другая смела, так, значит, она не простушка, —

Будет, наверно, резва в мягкой постели она.

Эта походкой пленит, а эта пряма, неподвижна, —

Гибкою станет она, ласку мужскую познав.

Ты меня ростом пленишь: героиням древним подобна, —

Длинная, можешь собой целое ложе занять…

— Ну, и так далее. В элегии у него длинный перечень.

Рабыня закончила массаж ягодиц, и руки ее перешли на ноги Гнея Эдия. И Вардий, как мне показалось, с облегчением стал восклицать:

— Но главное — легкость! Главное — побыстрее пустить в дело свой стержень жизни! А где он найдет для него пристанище, кем на самом деле явится нимфа, — это Кузнечика не очень-то занимало! Долгие осады — это для Галлиона. Тщательные вычисления — пожалуйста, но для Макра. Кузнечик брал только тех, кто, утром ему встретившись, в полдень улыбнувшись, тем же вечером падали в объятия и увлекали в грот Венеры… Да, если цинично говорить, брал тех, кто ему подворачивался.

XIII. Но надо признаться, ему очень многие подворачивались! Вернее, он их подворачивал под себя! О заработчицах не говорю — их было бесчисленно. А прочих я тогда сосчитал и теперь могу перечислить. Субуррских вольноотпущенниц было одиннадцать. Семь актрисок, три певички и шесть танцовщиц. Пять провинциалок, которые недавно приехали в Рим и устроились торговками или разносчицами.

Были и благородные общим числом восемнадцать. Три римские молодые девушки, не имевшие опекунов и потому беспрепятственно распоряжавшиеся собой и своим имуществом. Пять разведенных женщин, две из которых официально объявили себя гетерами. Шесть вдовых матрон. И четыре замужние, склонные к любовным интрижкам, причем одна из них — жена сенатора.

Двадцать четыре рабыни-служанки; от них оттолкнувшись, Кузнечик запрыгивал на хозяек.

Некоторые были намного старше Кузнечика. Но это его не смущало.

К одной тридцатипятилетней матроне он каждую ночь лазил с крыши по веревке.

Как-то одной, то другой рукою хватая веревку,

Я опускался по ней прямо в объятья твои…

— Это не его стихи. Проперций их написал, а Кузнечик прочел их и стал лазить.

Но скоро ему надоело карабкаться. Он закупидонил другую, сорокалетнюю, чужую женушку — ту самую, у которой муж был сенатором — и на несколько дней поселился у нее на чердаке. Она приносила ему туда пищу и выносила его ночной горшок. Там же, на чердаке, они приапились…

Однажды, проезжая по улице верхом на лошади, он через раскрытую дверь увидел в глубине атриума хорошенькую молодую головку, повернул коня, въехал сначала в прихожую, затем в атриум. Девица упала в обморок. Но Кузнечик, выпрыгнув из седла, быстро привел ее в чувство, вместе с ней искупавшись в имплувии и тут же, по его словам, овладев ею… Девица была одной из трех, у которых родители умерли, а опекунов не успели назначить…

Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада

И что бесчестье она воспринимает как дар.

Если ж она, хоть могла претерпеть, а нетронутой

вышла,

То под веселым лицом тайную чувствует грусть.

— Так он познакомился с одной тридцатилетней вдовушкой. Они оказались соседями в придорожной гостинице. Днем Кузнечик закупидонил и отприапил ее служанку, а вечером скакнул в соседнюю комнату и прыгнул на госпожу. Он мне потом рассказывал:

«Всю ночь мы боролись, словно атлеты. В кромешной тьме и в полном молчании. Наши руки были вытянуты, перекручены, судорожно сжаты, по коже струился пот. Иногда мы наталкивались на перегородку, на ложе или на стул; тогда, не разжимая объятий, мы замирали на некоторое время, в страхе, как бы наш шум не разбудил кого-нибудь в доме. А затем возобновляли ожесточенную борьбу… Я овладел ею перед рассветом, на жестком полу… И, веришь ли, Тутик, на прощание она мне призналась: „Если бы ты, проказник, не добился своего, я бы пошла к местному претору и засадила тебя в тюрьму. За то насилие, которое ты собирался совершить надо мной. Но не совершил, подлец…“»

Тут Вардий захихикал и задергался. Рабыня Юкунда стала массировать ему пятки, а он, по-видимому, боялся щекотки.

— И повторяю: порны, меретрики, заработчицы, уличные и трактирные девки — их было столько, сколько песков в Африке!.. Ха-ха… А когда его упрекали, некоторые удивленно, другие — насмешливо, иные — брезгливо, не только старшие и почтенные, но сверстники и друзья по амории — Макр, или Галлион, или Павел Эмилий: дескать, с голодухи — понятно, и все насыщаются, но обласканный вольноотпущенницами и юными римлянками, откормленный вдовушками и пресыщенный замужними матронами — зачем? с какой стати? с какого рожна?.. Хи-хи… Когда его так пытались усовестить, Кузнечик, как правило, отвечал чужими стихами. И из Горация вот эти любил декламировать:

Право, у женщины той, что блестит в жемчугах

и смарагдах

(Как ни любуйся, Керинф!), не бывают ведь бедра нежней,

Ноги стройней; у блудниц они часто бывают красивей.

Кроме того, свой товар без прикрас они носят; открыто,

Что на продажу идет, выставляют…

Хе-хе… А из Проперция часто цитировал:

Нет, только та, что гулять может вольно, отбросив

накидку,

И никаких сторожей нет при ней, — та мне мила;

Что не боится башмак замарать на Священной Дороге

И не заставит совсем ждать, коли к ней подойдешь.

Не завопит: «Боюсь! Вставай же скорей, умоляю:

Горе, сегодня ко мне муж из деревни придет!»

— Всё! Хватит! — вскричал Вардий и выпрыгнул с ложа. Срамные части своего обнаженного тела он и не подумал прикрыть.

Но велел рабыне переложить подушку и лег на спину так, чтобы оказаться ко мне лицом. Юкунда принялась массировать ему грудь. А Гней Эдий продолжал, уже не вздрагивая и не хихикая:

XIV. — Кузнечик лишь с первого взгляда казался хрупким и маленьким. На самом же деле роста был чуть ниже среднего. И тело у него было мускулистое, гибкое, хорошо развитое гимнастическими упражнениями. Он славился как неутомимый ходок пешком, был страстный охотник до плаванья в озерах и в море, уроки фехтования брал у Веяния — тогдашнего самого известного гладиатора.

Члены изящны мои, однако нимало не слабы;

Пусть мой вес невелик, жилисто тело мое.

Часто в забавах любви всю ночь проводил, а наутро

Снова к труду был готов, телом все так же могуч...

Он тогда очень гордился своим телом. И было чем гордиться, клянусь поясом Венеры!

Потом у него этот дар постепенно отобрали. Но тогда, в двадцать и в двадцать один год, в эпоху приапейства, на станции Венеры Паренс, Приап или сама Великая Матерь наделили его поистине сатировой силой. Сила эта, с одной стороны, доставляла ему и его купидонкам неиссякаемое наслаждение, но вместе с тем, как он мне однажды пожаловался, причиняла ему едва ли не танталовы муки. «В Аиде, — объяснял Кузнечик, — Танталу не дают есть и пить. Я ем и пью. Но с каждым новым глотком жажда моя лишь усиливается. С каждым новым кушаньем меня охватывает всё более лютый и мучительный голод… Как у Проперция: „Тот, кто безумствам любви конца ожидает, безумен: у настоящей любви нет никаких рубежей“».

Сам посуди. Чтобы утихомирить сидящего внутри него Приапа, Кузнечик должен был рано утром встретиться с молодой и выносливой заработчицей, перед обедом — с одной или несколькими театральными плясуньями, вечером — с гетерой или с провинциалкой-вольноотпущенницей. И всё это лишь для того, чтобы ночью не истерзать и не измучить какую-нибудь вдовушку, замужнюю матрону или римлянку-молодку. Он мне однажды признался: «Милый Тутик! У меня на дню должно быть сразу несколько купидонок. Если у меня будет одна, она умрет через несколько дней».

Обычный человек если не с первого раза, то со второго и с третьего уж точно утолит свою страсть и блаженно обессилит. Кузнечик же выдерживал десять, пятнадцать, двадцать заездов — его выражение. «Трижды обогнув мету, — говорил он, — я не испытываю ни малейшей усталости. После десятого заезда мне обычно хочется съесть яблоко или грушу. После пятнадцатого поворота — осушить чашу цельного вина. После двадцатого мне надо немного поспать, чтобы с новыми силами продолжить гонки».

Самый короткий заезд, по его словам, длился около четверти часа. Самый продолжительный — более семи часов.

Ты скажешь, преувеличивал?.. Я тоже однажды позволил себе усомниться. Тогда Кузнечик повлек меня в ближайший лупанарий, выбрал трех заработчиц и у меня на глазах с каждой из них совершил по шесть заездов подряд!

Одна из его замужних купидонок, как тогда говорили, страдала лидийской болезнью, то есть в приапействе была ненасытной. Муж ее, всадник-публикан, так устал от ее аппетита, что заставлял ее носить обвязанное вокруг талии мокрое холодное полотенце, надеясь таким образом хотя бы слегка остудить ее пыл. Она потому и прилепилась к Кузнечику, что тот снимал с нее проклятое полотенце и приапил ее повсюду и беспрерывно: в крытых носилках, когда они ехали к нему или к ней домой; в роще на плаще и под деревом, если по дороге попадалась им роща; в саду, «в беспорядке вокруг свежих роз накидав» — так у Проперция; один раз — на заброшенном кладбище, потому что они шли пешком и его несчастной купидонке так сильно приспичило… Однажды он ворвался ко мне в дом, упал передо мной на колени и взмолился: «Тутик! Пойди, погуляй на часочек! Лесбия моя умрет, если твой кров не придет нам на помощь!» И я еще не успел выйти из дома, как они сплелись, будто плющ вокруг дуба, вцепились друг в дружку, как египетские кошки, и тут же, в прихожей, на холодном полу… Когда часа через два я вернулся, у них в самом разгаре была навмахия в имплувии… Вернувшись еще через час, я застал их под лестницей на ложе рабыни; она была в позе филлейской матери, а он — парфянского стрелка… Увы, мне пришлось нарушить гостеприимство и прервать их заезды. Ибо к вечеру ожидался возврат из деревни моего отца. И, надо сказать, остававшиеся в доме рабы были так сильно смущены и перепуганы, что заперлись в винном погребе и едва не окоченели… Лесбия — так Кузнечик называл эту женщину в честь возлюбленной Катулла — Лесбия, уходя, обхватила меня руками за шею и закричала мне в ухо: «Он демон! Он бог! Я с ним теряю рассудок и превращаюсь в менаду!.. Вакх! Приап! Аполлон! Мне хочется умереть! Я не хочу возвращаться на землю!..» Она бы совсем меня оглушила, если б Кузнечик не пришел мне на помощь и не вытащил свою подружку сначала в прихожую, а затем — на улицу.

Преувеличивал, говоришь? Нет, полагаю, преуменьшал.

Юкунда-рабыня уже массировала Вардию живот, все ниже и ниже спускаясь руками. Я старался теперь не смотреть в их сторону.

А Гней Эдий все больше оживлялся:

— Помнишь, у Катулла:

Ты меня поджидай, приготовься

Девять кряду со мной сомкнуть объятий.

Разрешай же скорей: нету мочи, —

Пообедал я, сыт и, лежа навзничь,

И рубаху и плащ проткну, пожалуй.

Так вот, однажды, когда мы гуляли с Кузнечиком, он, описывая мне очередное свое любовное ристание, вдруг рассмеялся, словно малый ребенок, тряхнул кудрями и, указав пальцем на статую Приапа — мы прогуливались по садам Мецената, — воскликнул: «Я как он! То есть в любой момент. И даже без всякого повода!» — Я не понял его восклицания. Тогда Кузнечик распахнул плащ и велел: «Смотри на тунику». Я стал смотреть и увидел, как туника медленно приподнимается… — «В любой момент могу вывести из стойла моего скакуна», — смеясь, объяснил мне мой друг…

— Не надо на меня смотреть! Я этого не умею и никогда не умел! — крикнул мне Вардий, хотя, повторяю, я уже не смотрел в его сторону.

А он продолжал игриво и радостно:

XV. — Мы все ему в подметки не годились! Даже Юл Антоний, к которому, насколько я знаю, Приап всегда был благосклонен.

Заметив, что я испытываю определенные трудности в купидонстве, Кузнечик, чуткий друг и верный товарищ, попробовал некоторых из своих купидонок передавать мне. Но из этого ничего путного для меня не вышло. Первая, испытав два моих заезда и ни разу меня не одобрив, от третьего заезда решительно отказалась и покинула меня обиженная и рассерженная. Вторая, выдержав первый заезд и на первой мете даже разыграв одобрение, на следующем забеге вдруг горько расплакалась у меня в объятиях. Третья — учитывая мои предыдущие неудачи, Кузнечик на этот раз решил сам присутствовать на стадионе — третья, едва началось ристание, соскочила с колесницы, бросилась к Кузнечику — он возлежал за накрытым столом и, беззвучно шевеля губами, читал оды Горация, — уткнулась ему в колени и истошно завопила на весь триклиний: «За что ты меня наказываешь, господин мой?! Чем я перед тобой провинилась?!»… Мы оба тогда рассмеялись и решили, что называется, не путать быка с Юпитером.

Отныне, подыскивая для меня купидонок, Кузнечик к ним ни в коем случае не прикасался. Более того, он мне велел в больших количествах поглощать куриные яйца, гиметтский мед, пеласгийский чеснок и разные горькие снадобья: сатурейские травы, крапивное семя с белым перцем, растертый пиретр в многолетнем вине, «орехи с веток колючей сосны». Всё это у него перечислено в «Науке». Но сам он этих зелий никогда не принимал. По крайней мере в эпоху приапейства, на станции Венеры Паренс.

Я избегал смотреть в сторону Вардия. Но догадывался, что руки проклятой Юкунды уже покинули его живот и теперь массировали… ну, ты меня понимаешь, Луций!.. Я думал, Вардий если не умолкнет, то по крайней мере заговорит сбивчиво и с паузами.

Но голос у него возвысился, речь полилась свободно и гладко, как у искусного оратора на форуме или в сенате:

XVI. — Запомни, юноша, и разъясняй всякому, кто будет расспрашивать и, тем более, обвинять. Клянусь всеблагими богами и свидетельствую перед алтарями их, что, охваченный Приапом, Пелигн воистину воспламенялся божественным огнем и готов был умереть в исступлении своего чувства!

Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,

Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст!..

Похотливыми кобельками, сладострастными козлищами были мы, его сверстники. Он же всегда оставался Великим Любовником, жрецом Амура и почти что богом.

Свидетельствую, что в любых, даже самых безудержных своих похождениях был он искренен и чист, как горный родник. Мы, вступив на стезю Амура, лукавили и обманывали, развратничали и, пачкаясь, замутнялись. Он же, Пелигн, сверкал чистотой своего страстного откровения, сиял радостью и солнечной силой. Как никто из нас, он умел наслаждаться своей молодостью, не задумывался о завтрашнем дне, а упивался днем сегодняшним; не лицемерил, не ханжествовал, не стыдился жизни и не брезговал ее дарами. Не лжет играющий ребенок, потому что он играет с богами и боги играют с ним! Не пачкается он, ибо проникнут первозданной чистотой и окутан божественным покровом, защищающим его от грязи жизни! Таков был Пелигн, о котором я свидетельствую: худенький, гибкий, неугомонный, притягательный, обворожительный, мимолетный…

— Ты слушаешь меня? — вдруг насмешливо спросил Вардий. Я кивнул, не глядя в его сторону. И Вардий с той же запальчивостью продолжал:

XVII. — Однажды я присутствовал при разговоре Кузнечика с Юлом Антонием. И Юл сказал:

«Женщины не совсем люди. Это зверьки, которых заводят, чтобы от скуки ими забавляться».

«Да, да, зверьки. Но очень ценной породы», — тут же откликнулся Кузнечик.

«Женщины пусты и ограниченны, потому что зрелость их ума приостанавливается на восемнадцатом году жизни», — далее сказал Юл Антоний.

«Ты прав. Они — дети. А мы свое детство, к сожалению, быстро теряем», — отозвался Кузнечик.

«Женщины коварны и лживы. И это — главный порок женской натуры», — сказал Юл Антоний.

«Совершенно верно! Они игривы и изобретательны. И это их главное достоинство!» — воскликнул Кузнечик.

«Они чужие нам, — уже сердясь, сказал Юл Антоний. — Мужчина и женщина всегда будут воюющими сторонами».

«Правильно! Но мы завоевываем их и сливаемся в единое целое!» — рассмеялся Кузнечик.

«Что бы ты ни говорил, женщина — это зло, которое, по возможности, надо избегать», — объявил Юл Антоний.

«Совершенно с тобой согласен. Но такое сладкое зло, что избежать его невозможно», — почти прошептал Кузнечик.

Стало быть, обменялись мнениями писанный красавец и худенький юноша-переросток, столичный щеголь-аристократ и скромный провинциал, поборник злой похоти и жрец божественного вдохновения!.. Чувствуешь разницу?

Я снова молча кивнул. А Вардий рассерженно скомандовал:

— Довольно, Юкунда! Ты мешаешь нам беседовать! Ступай и оставь нас одних!

…Я не видел, как рабыня ушла, потому что некоторое время по-прежнему избегал смотреть в сторону Гнея Эдия.

А тот, пока я на него не смотрел, говорил сердито и будто обиженно:

XVIII. — Некоторые утверждают, что он уже на службе стал писать элегии. Неправда. Элегии он стал сочинять на следующей станции. А в эпоху Приапа изредка писал сатиры и эпиграммы: на меня, на Макра и Галлиона, ни разу — на Юла Антония, но однажды — на Валерия Мессалу, своего благодетеля. Ямбы его были колючими и острыми. Он в них подражал — нет, не Горацию, а Эннию и Луцилию, основоположникам латинских сатир. Никогда свои ямбы не отделывал и, прочитав нам, тут же уничтожал.

Некоторые из них он потом вставил в свои любовные элегии, поменяв им размер. А тогда, на станции Венеры Паренс, оборонялся ими, словно дротиками, от тех, кто на него нападал.

Ведь далеко не все, подобно мне, способны были почувствовать и оценить божественность его приапейства. Многие порицали и осуждали.

Элий Ламия, друг Горация, который в то время председательствовал в суде центумвиров, например, предлагал не только отстранить Кузнечика от должности судьи, но упрятать его в тюрьму за распущенность и нарушение древних законов о добродетели. Ламии он ответил стихами, которые потом попали в «Метаморфозы»:

Долг соблюдать — старикам, что дозволено, что

незаконно

Или законно, пускай вопрошают, права разбирая, —

Дерзким нашим годам подобает Венера. Нам рано

Знать, что можно, что нет, готовы мы верить, что

можно

Всё, — и великих богов мы следуем в этом примеру.

Грецину и Атею Капитону, нашим бывшим одноклассникам по школе Фуска и Латрона, которые рассказывали про него разного рода небылицы и прилюдно обвиняли в грязном разврате, Кузнечик ответил язвительной эпиграммой, которая заканчивалась следующими стихами:

Вы, пресмыкаясь во прахе, как змеи

Ползете наверх, чтобы к солнцу пробиться.

Я ж, как бычок, выбегаю из стада,

Чтоб свободы вкусить и ветром напиться.

Стихи эти потом никуда не вошли, но я их хорошо запомнил.

Валерий Мессала долгое время, что называется, сквозь пальцы смотрел на проделки Кузнечика. Но когда жалобы на его поведение стали почти непрерывными, когда самого Мессалу стали обвинять в покровительстве развратнику, когда в кружке Мессалы Кузнечик закупидонил и отприапил начинающую поэтессу Сульпицию, Мессала, наконец, осерчал и ласково, но твердо и укоризненно, как он это умел, стал внушать своему любимчику, что молодость молодостью и проказы проказами, но надобно все же чтить благонравие, проявлять скромность, не уступать соблазнам, не допускать буйства. Кузнечик же, как рассказывали, тут же, ни мгновения не раздумывая, ответил ему стихами, которые потом попали к нему в «Амории»:

Я ненавижу порок. Но сам ненавистного жажду!

Нет, себя побороть я не смогу ни за что!

За спину руки загнув, влекут за мной Благонравье,

Скромность и всех, кто ведет с войском Амура борьбу.

Рядом со мною Соблазны идут, Заблуждение, Буйство, —

Где бы я ни был, всегда эта ватага со мной.

Я и людей, и богов покоряю с таким ополченьем.

Я без содействия их вовсе буду нагим!

Услышав эту импровизацию, Мессала, говорят, рассмеялся и отпустил Кузнечика. Однако тотчас отправил письмо Марку Агриппе, в котором просил быстро и незаметно освободить Пелигна от должности судьи-центумвира… Мессала в ту пору уже отошел от политики, перестал быть префектом Города. Но связи у него по-прежнему были широчайшими, влияние — преогромнейшим, и Август, хоть и сетовал на его уклонение от государственной службы, считал Мессалу одним из самых близких к нему и преданных ему людей.

Говорю: стихов почти не писал, — продолжал сердиться Вардий. — Но множество знал чужих стихов и ими тоже отбивался от своих критиков. Гораций, который дружил с Меценатом, иногда заходил к Валерию Мессале, и как-то раз, встретив у него в застолье Кузнечика, принялся его распекать: дескать, бог знает на что тратит время своей юности. Кузнечик его некоторое время слушал, а потом, глядя на Мессалу, укоризненно воскликнул:

Мы говорим, говорим, время ж завистное

Мчится. Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему!

Все возлежавшие за столом рассмеялись, потому что то были известные стихи самого Горация. Гораций самодовольно улыбнулся, но решил продолжить наставления и сказал: «Днем надо пользоваться. Но надо ли устраивать буйные кутежи?»

А Кузнечик ему в ответ:

Я сгораю, когда тебе, Лидия,

Буйный хмель запятнал плечи прекрасные

Иль пламенный юноша

Зубом запечатлел след на губе твоей.

Под общий хохот Гораций насупился, запыхтел и пробурчал: «Но надо же знать меру».

А Кузнечик:

И бессилен пред натиском

Я Венеры: она с Кипром рассталася.

Так подайте ж, прислужники,

Дерна мне, и ветвей свежих, и ладана,

И вина с чашей жертвенной;

Да богиня грядет, жертвой смиренная!

То есть, ты понимаешь? На каждое замечание Горация Кузнечик отвечал ему его же собственным стихом!

А Марку Порцию Латрону — бывшему своему учителю, — когда тот тоже принялся прилюдно шельмовать его, Кузнечик процитировал Катулла:

Пусть ворчат старики, — что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Дай же, Лесбия, тысячу сто поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста.

Вардий замолчал. И сохранял молчание до тех пор, пока я не повернулся и не взглянул на него. Он уже был в тунике и сидел на ложе, насмешливо на меня глядя.

XIX. — Тут, в самый разгар приапейства, Кузнечика женили! — хихикнув, объявил мне Вардий и продолжал, изображая на лице то растерянность, то испуг. — Отец его, Апий, желая утихомирить теперь единственного своего сына, повадился тайно захаживать в дом Мессалы, секретничать с женой его, Кальпурнией. И, видимо, совместными усилиями подыскали дочку какого-то обедневшего сенатора. Ей было пятнадцать, Кузнечику — двадцать один.

Кузнечик не возражал. Свадебные торжества были пышными и длинными, по полному чину конфарреации. Кузнечик, обычно кипучий и нетерпеливый, тихо и покорно участвовал во всех обрядах. Но когда наступил момент и под музыку и пение юношеского хора новобрачного следовало ввести в спальню, вдруг обнаружилось, что Кузнечик так сильно пьян, что не может передвигаться, ни опираясь на друзей, ни держась за стену, ни даже ползком. Мы, то есть я, Помпей Макр и Юний Галлион, в полном недоумении, потому что ни разу до этого не видели друга своего пьяным, — мы на руках отнесли его на брачное ложе и хотели раздеть, потому как хор за стеной в этот момент с особым усердием стал распевать: «Призови в это жилище ту, которая должна здесь царить; пусть она возгорится желанием к своему молодому мужу, пусть любовь увлечет ее душу, пусть тело ее обовьется вокруг его, как плющ обвивает вяз»… Мы готовы были его раздеть. Но та, которая должна была возгореться желанием и обвиться, в ужасе закричала: «Не надо! Не трогайте! Ради всего святого!» Мы оставили его в одежде. А Макр на прощание пошутил, обращаясь к дочке сенатора: «Ты не сердись на него. Утром он свое отработает. Клянусь Приапом!»

И зря поклялся. Потому что, проснувшись утром, новоиспеченная супруга обнаружила, что муж ее исчез.

Дней десять его разыскивали: в городе, в окрестностях, в Остии — в порту и на кораблях. Нигде его не было.

Он объявился так же неожиданно, как исчез. Свежий, бодрый, веселый, без малейших следов попойки в глазах и без единого укуса или синяка на губе или на шее.

Отец его чуть не избил.

«Ты где шлялся, подлец?!»

А Кузнечик в ответ:

«Ты меня женил. И я решил совершить брачное путешествие».

«С кем, негодяй?!»

И Кузнечик:

«С моим другом, Проперцием».

А отец, сотрясаясь от гнева:

«Ты должен жить с женой! А не шататься с проклятыми поэтами!»

«Как скажешь, отец… Хорошо, отец… Будь по-твоему…», — покорно отвечал учтивый Кузнечик.

И стал жить с женой… Но так, как никто на моей памяти с женами не жил!

Вардий скорчил такую испуганную мину, что закашлялся. А кончив кашлять, с брезгливым выражением на лице продолжал:

— Он каждую ночь возвращался домой и ложился спать с супругой. Но пальцем ее не трогал и ей запрещал к себе прикасаться, словно от ночного кошмара в ужасе вскрикивая и будто от судороги выпрыгивая из постели, когда она случайно или нарочно до него дотрагивалась.

Ели они обособленно, потому что Кузнечик вдруг объявил, что не может смотреть на женщину, когда она ест или пьет.

Жена его сначала вздыхала и плакала. Потом принялась следить за ним, когда он выходил из дома. Но он в то время редко покидал свое жилище, сидел в саду или в кабинете и читал греческих поэтов, эпиков и лириков, трагиков или комедиографов. А, выйдя из дома, навещал обычно Проперция или его друзей, у которых случались, конечно, веселые застолья, но сугубо мужские; разве танцовщиц иногда приглашали, но с ними никогда не приапились. Когда Кузнечик после застолий возвращался домой, эта женщина — он ее только так называл: «эта женщина», так что скоро и мы стали звать ее Гекфемина и настоящее имя ее запамятовали, — устраивала ему сцены ревности с битьем посуды, с плачем и проклятиями, с призывом в свидетели рабов и соседей. Кузнечик же чуть ли не с нежностью смотрел на нее, и когда из соседних помещений появлялся отец — жили они под одной крышей, в доме с двумя атриями и с двумя отдельными входами, — Кузнечик радостно объявлял родителю: «Видишь, теперь мы — образцовая семейная пара».

Позже он напишет в своей «Науке»:

Жен мужья и жены мужей пусть ссорами гонят,

Словно меж ними в суде длится неконченый спор.

Это — супружества часть, в законном приданое браке…

И еще позже:

Чуть не мальчишкой меня на пустой, ничтожной женили

Женщине, и потому был кратковременным брак…

Действительно, жили они вместе месяца два или три. А после Гекфемина, «эта женщина», убежала к отцу-сенатору. И тот стал упрашивать Мессалу, чтобы он уговорил Кузнечика дать его дочери развод.

Кузнечика, как ты понимаешь, не надо было уговаривать. Он тотчас дал развод и собирался вернуть всё приданое. Но отец его, Апий, воспротивился: дескать, девица сама бежала от мужа, никаким притеснениям не подвергалась и даже девственности не лишилась, и если подать в суд, если исчислить, сколько посуды она перебила, сколько сковородок помяла ударами об пол, ну, и так далее… В суд не подали, и через некоторое время сенатор с Апием сошлись на возвращении лишь трети приданого.

Вардий встал с ложа и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по купидестре: семь шагов в одну сторону, семь — в другую, чтобы не отдаляться от меня и чтобы я мог слышать.

XX. — С Тибуллом Кузнечик теперь не общался, — глядя себе под ноги, заговорил Гней Эдий. — Помнишь? Красавец-поэт, воспевавший некую Делию, о которой все гадали, существует она или не существует (см. 5, XV–XVI). Теперь он воспевал уже не Делию, а еще более таинственную и загадочную Немезиду. С Делией они, якобы, навсегда расстались… С Тибуллом Кузнечик, говорю, теперь не общался. И когда однажды я напрямую спросил моего друга, почему он избегает Тибулла, которым раньше так восторгался, Кузнечик солнечно улыбнулся и простодушно ответил:

«Два года назад, как ты помнишь, мы жили в доходном доме на Целии. А теперь отец арендовал дом на Эсквилине. Тибулл живет на Авентине. До него мне теперь далеко добираться. Поэтому я хожу к Проперцию, который живет в двух шагах от меня».

Такое вот лукавое объяснение… В «Науке» он потом напишет:

Я ненавижу, когда один лишь доволен в постели.

Вот почему для меня мальчик-любовник не мил

… К однополой любви Пелигн всегда относился, мягко говоря, с предубеждением.

Вардий остановился, с тревогой на меня глянул и сказал:

— Знаю, знаю, ты уже давно проголодался. Но потерпи еще немного, мой юный друг. Я еще должен рассказать тебе о Проперции.

XXI. — Стало быть, Проперций! — воскликнул Гней Эдий и снова принялся ходить туда-сюда. — Секст Проперций был на шесть лет старше нас. Родился он в Перузии — в год, когда божественный Юлий вернулся из Галлии и перешел Рубикон. Когда Сексту было восемь лет, его отец потерял часть земельных угодий, которые раздали солдатам. Когда Секст прибыл в Рим, я не знаю. Но в двадцать один год он опубликовал свою первую книгу, так называемое «Единокнижие». На следующий год его взял под свое крыло Гай Цильний Меценат.

Когда Пелигн вернулся из Греции, у Секста Проперция вышла вторая книга стихов. Меценат продолжал ему покровительствовать, и стихи его читали по всей Италии.

По сравнению с красавцем Тибуллом, внешности он был, я бы сказал, прямо-таки смешной. Лицо крючконосое, мелкоглазое, с впадинами вместо щек. Тело — как жреческий посох, длинное и наверху искривленное, ибо Секст сильно сутулился. К этому посоху крепились две длинные, узловатые жерди — его руки, локти у которых остро торчали в разные стороны, а огромные кисти, со вздувшимися венами, с кривыми пальцами и с круглыми ногтями болтались чуть ли не возле колен.

Вардий остановился, хихикнул и продолжал:

— Представь себе, у этого уродца была своя собственная амория, в которой он заправлял. Входили в нее, как и положено, девять человек, чтобы было удобно возлежать за столом. Но непременными членами были… Впрочем, не стану перечислять. Их имена тебе ни о чем не скажут.

Так вот, в эту аморию, в дом Секста Проперция на Эсквилине, повадился ходить наш Кузнечик. Часто захаживал, иногда возлежал за трапезой, но чаще, будто малый ребенок в древние времена, садился на стульчик в уголку триклиния и молча внимал рассказам, стихам, быстро приучив пировавших не обращать на себя внимание.

Некоторые умники теперь утверждают, что Кузнечик, дескать, бегал к Проперцию учиться поэзии, что однажды он якобы принес с собой палку и, вручив ее Сексту, сказал: «Я пришел к тебе, как Диоген к Антисфену: побей, — но выучи!»

Чушь! Пелигн у Проперция никогда не учился. А ходил к Сексту по двум причинам: убегал от Гекфемины, своей ненавистной жены, и еще потому, что его весьма заинтересовала Кинфия, которую Проперций воспевал в своих элегиях и о которой, в отличие от Делии Тибулла, все знали, кто она такая. Противоречивое несоответствие образа оригиналу — вот что привлекло нашего Кузнечика.

XXII. Ну, сам посуди, продолжал Вардий. — Если верить элегиям… с твоего позволения, я их не буду цитировать, лучше дам тебе почитать книги Проперция, и ты сам ознакомишься… из элегий следовало, что Секст познакомился с Кинфией, едва из Этрурии перебрался в Рим: тут же в нее влюбился и тотчас принялся воспевать, мгновенно обнаружив в себе дар поэта.

Если верить элегиям, между ними вспыхнула и запылала трепетная и пламенная любовь. Да, они часто ссорились, иногда изменяли друг другу. Но не от пресыщения и усталости чувств, а от обостренной ревности, гневливого желания отомстить, наказать. И всякий раз терзались и страдали, винились друг перед другом, клялись в верности и снова сходились, празднуя триумф примирения и сливаясь в блаженстве любви.

В элегиях Кинфия предстает перед нами самим совершенством. Она прекраснее троянской Елены, сродни великим богам!.. Я обещал, что не буду цитировать. Но дай хоть один пример привести, чтобы ты прочувствовал и поверил!..

Ну вот, скажем:

Место ли здесь на земле такой красоте несравненной?

Старых, Юпитер, твоих не признаю я проказ.

Станом высоким стройна, белокура, пальчики тонки,

Шествует гордо — под стать и Громовержца сестре

Или Палладе самой…

Так отступите пред ней, богини, которых на Идее

Некогда видел пастух, как раздевались они.

Кинфия — не только образец красоты, но и источник поэзии!

Ни Каллиопа, ни бог Аполлон мне стихов не внушают,

Нет, вдохновляет меня милая только моя.

Ну и, разумеется, с Кинфией — навеки, до гробовой доски!

Матери прахом клянусь, клянусь я родителя прахом

(Горе мне, если солгу: тяжек мне будет их прах!) —

Верным остаться тебе, моя жизнь, до загробного мрака:

Верность единая в нас, будет единой и смерть!

Так никто не воспевал женщин, ни до, ни после Проперция!

Вардий так возбудился, что всё у него задрожало и задергалось: нос и щеки, губы и брови. Руки, которыми он взмахивал то вверх, то в стороны, так затряслись, что он, пытаясь унять дрожь, сцепил их перед грудью. Но они продолжали трястись.

— О всесилии любви писал еще Вергилий. О жертвенности любви — Гораций. Воином Венеры и Амура провозгласил себя Альбий Тибулл. Но Проперций был не просто воином — он был рабом любви! Кинфия терзала его и мучила, надолго отлучала от себя, пировала с другими мужчинами, грозилась уехать в Иллирию с претором-богачом. А он всё сносил, всё терпел, на всё закрывал глаза.

…Он собакой Кинфии готов был стать, чтобы лежать у ее ног, издали восхищаться своей ненаглядной, поклоняться своей богине! Такой силы любовь, юный мой друг!!!

На этом восклицании вновь сотрясшись лицом и телом, Вардий прекратил дрожать и дергаться. Он вдруг засмеялся: сначала, задрав лицо к небу, на очень высокой ноте захихикал «хи-хи-хи-хи», а затем опустив голову и прижав к груди подбородок, на низкой ноте, почти басом прокашлял «хэ-хэ-хэ-хэ». А после подтянул свое ложе поближе к моему, возлег на него, оперся на локоть, подмигнул и заговорил спокойно и насмешливо:

XXIII. — О Кинфии я поведал тебе. Это, как ты понял, поэтический образ. Теперь расскажу о реальном его прототипе. Звали ее Гостия. Она была на десять лет старше Проперция. То есть, когда он с ней познакомился, ему было девятнадцать, а ей двадцать девять. Женщиной она была родовитой, но замужем никогда не была. Потому что еще в юности своей стала гетерой… Я уже несколько раз употреблял это греческое слово. А ты знаешь, кто такая гетера?.. Нет, боже упаси, не заработчица и не порна. Гетера — женщина образованная, владеющая не только наукой любви, но также искусством беседы, знающая поэзию, играющая на различных музыкальных инструментах и многими другими навыками и умениями обладающая. Но свои умения и свое искусство — да, продающая; боже сохрани! не первому встречному, а кому-нибудь из богатых и уважаемых мужчин, которых гетера сама выбирает себе по вкусу и в любой момент может отправить в отставку, если он ей разонравится… Гетер этих греки придумали. Но во времена Гракхов греческие гетеры появились у нас, в Риме. А после восточных походов Помпея Великого некоторые римлянки стали официально объявлять себя прелюбодейками, чтобы избежать судебных преследований и открыто дружить с богатыми и привлекательными; ведь «гетера» по-гречески означает «подруга».

Такой подругой, или гетерой, была Гостия. «Друзья» у нее были весьма состоятельными и уважаемыми. Жила она на широкую ногу в собственном доме на Квиринале. Но не было в ее окружении ни одного поэта. Так что когда ей вдруг подвернулся юный Проперций и тотчас стал строчить элегию за элегией, Гостия сначала побрезговала: уж больно уродлив на вид и то ли беден, то ли скуп на подарки; а позже поразмыслила и решила: стишки его по всему городу расходятся, меня он в них прославляет, здравый расчет велит удержать его подле себя и пригреть.

Она его именно пригрела… Почитай внимательно, и сам догадаешься. Ну вот, например:

Сколько мы ласковых слов сказали при свете лампады,

Что за сраженья у нас происходили во тьме!

То она, грудь обнажив, со мною борьбу затевала,

То затихала совсем, тело туникой прикрыв.

Приподнимала она мои сном отягченные веки

Прикосновением уст: «Что же ты дремлешь, лентяй?»

Разнообразили мы так часто объятий сплетенья!

Часто сливались уста в долгом лобзанье у нас!

Заметил? В постели они лишь целовались, «сражались» и глядели друг на друга. Ибо в ранней юности Проперций еще кое-что мог, но к двадцати пяти годам стал полным импотентом.

О я несчастный! Ее не меняют потоки Лиэя!

Пей! Ты прекрасна: вино вовсе не портит тебя…

— Встретившись, они тут же начинали «согреваться» и пили весь вечер, всю ночь осушали чашу за чашей.

Но еще чаще они согревались ревностью, ссорами, обидами и расставаниями. Вернее, Гостия, конечно же, не ревновала Проперция — к кому и с чего бы она стала его ревновать? — но ссорилась с ним и отлучала от себя достаточно часто, ибо, во-первых, как всякая женщина, нуждалась в здоровом и полноценном плотском соитии, а во-вторых, ей как гетере нужно было зарабатывать на содержание приличного дома, на дорогие наряды — одним словом, на яркую жизнь. Проперций же одаривал свою Кинфию-Гостию одними только элегиями и в качестве материального источника использован быть не мог. Поэтому, под разными предлогами устраивая скандалы, Гостия периодически прогоняла несчастного поэта и падала в объятия какого-нибудь очередного своего воздыхателя, богатого и щедрого, который наполнял ее сундуки косскими одеждами, сидонскими чепцами, лекифами с оронтской миррой, киликийским шафраном, тирским костом и ладаном, египетскими и индийскими жемчугами, кольцами и ожерельями. Этих «спонсоров», как она любила их называть, имея в виду, что они «претендуют» на нее, «торжественно обещают» ей свое финансовое и общественное покровительство, у Гостии год от года становилось всё гуще и прибыльнее, ибо элегии Проперция делали свое дело, и всё больше появлялось желающих переспать с «прославленной Кинфией». Тем более что поэт, описывая измены возлюбленной, в элегиях набрасывал словесные портреты своих соперников, но никогда не называл их имен. Так что, с одной стороны, спонсоры Гостии быстро обретали пикантную популярность, а с другой стороны, оставались неуязвимыми для официальных обвинений… Скажем, Проперций несколько раз упоминал некоего «претора» и «варвара» из Иллирии, ради которого его бросила Кинфия. Так этих варваров-преторов объявилось сразу несколько штук, и все они, размножив элегии Проперция, с гордостью показывали их своим друзьям, и каждый рвался распахнуть перед Гостией свой кошелек, днем, вечером и ночью осаждая ее дом на Квиринале… Вроде бы, блуд, широкой публике известное прелюбодеяние. Но Август, который начал уже надзирать за нравственностью и наказывать нарушителей отеческой добродетели, ни Гостию, ни ее спонсоров не трогал. Ибо Меценат ему объяснил, что нет тут никаких нарушений, а всё это не более чем материал для любовных элегий, почва и источники для творчества его подопечного — молодого, талантливого поэта Секста Проперция.

Так что, насытившись подарками и напитавшись утехами, Гостия, извинившись перед своими благодетелями и самым сладострастным и богатым из них пообещав в скором времени еще более пылкое и радостное продолжение, возвращалась к сутулому импотенту. А тот, дрожа от восторга, разражался новыми элегиями, в которых превозносил красоту Кинфии, клялся в верности, прославлял свое рабство, воспевал свой триумф, блаженство, бессмертие…

Есть, значит, Музы еще и мил Аполлону влюбленный:

Дали они мне тебя, Кинфия, счастье мое!..

Если захочет она дарить мне такие же ночи,

Год я единый сочту равным всей жизни моей;

Ежели много их даст, то стану тогда я бессмертным:

Каждого ночью одной в бога она превратит…

XXIV. Кузнечик, посещая Проперция, — продолжал Вардий, — с любопытством наблюдал за его поведением, изучал его элегии. И когда не было рядом других членов амории — Басса или Понтика, Тулла или Пета — и они с Секстом оставались наедине, задавал вопросы. Однажды спросил: «Она тебе изменяла, изменяет и будет изменять. А ты страдаешь и терпишь. Зачем?»

«Затем, — виновато ответил Проперций, — что истинная возлюбленная не может быть верной. Если не будет измен, расставаний, страданий, не будет радости примирения, восторга прощения, торжества над соперником, блаженства новой любви».

В другой раз Кузнечик спросил: «А почему ты ей не попробуешь изменить?»

Проперций, в пересказе Кузнечика — а тот обычно очень точно пересказывал — отвечал грустно и сбивчиво:

«Пробовал. Уходил к другим. Те тоже мне изменяли. Зачем уходить? Венера — одна. Амур — один. И женщина должна быть одной. Любовь то сладостна, то мучительна, то приходит, то уходит. Зачем метаться? Люби одну и мучайся-наслаждайся с ней до конца своих дней».

XXV. Когда же от Кузнечика сбежала к отцу Гекфемина, его первая жена, Пелигн попросил поэта: «Познакомь меня со своей Кинфией».

«С удовольствием», — ответил Проперций, достал дощечку и собирался прочесть новую элегию, которую только что сочинил и еще никому не читал.

«Да нет, с Гостией, а не с этой, что у тебя в стихах. Очень хочется на нее посмотреть», — сказал Кузнечик.

«С Гостией?! — радостно встрепенулся Проперций, отбрасывая в сторону дощечку. — Ты хочешь ее видеть?! Давай прямо сейчас к ней отправимся!»

Пошли на Квиринал. Гостия их приняла. Как выглядела? Привлекательно выглядела, несмотря на возраст (тридцать пять — не пятнадцать!). Я потом её несколько раз встречал на празднествах и готов подтвердить: свежей и соблазнительной была особой…

Пили сначала пятилетнее каленское винно. Проперций читал свои новые элегии. Кузнечик разбавлял вино, Гостия и Секст не смешивали.

Затем, быстро охмелев, Проперций перестал читать стихи, до пояса раздел Гостию, уткнулся ей головой между грудей и оттуда велел мальчику-виночерпию подать молодого минтурнского вина, а Кузнечика попросил почитать что-нибудь «игривое». Кузнечик стал читать из своего любимого Катулла.

Но читал недолго, потому что Проперций скоро заснул и стал похрапывать. Гостия бережно вынула его голову из своей груди, осторожно уложила на ложе, взмахом руки отослала мальчишку, явившегося с кратером минтурнского, и, перебравшись на ложе к Кузнечику, внимательно его разглядывая, спросила:

«Ты тоже поэт?»

«Нет, не поэт», — ответил Кузнечик.

Гостия еще придирчивее его осмотрела и спросила:

«Но ты друг Сексту?»

«Мне хотелось бы быть его другом», — скромно ответил Кузнечик.

Гостия понимающе улыбнулась и строго сказала:

«Эту честь надо заслужить — честь называться другом великого поэта».

«Постараюсь», — вздохнул Кузнечик.

Гостия стащила со своих бедер скомканную тунику и, теперь совершенно нагая, прижавшись к Кузнечику, прошептала ему на ухо:

«Ну, давай, милый, старайся».

«Перестань… Так не поступают с друзьями…» — попытался возразить Кузнечик.

Но Гостия слегка укусила его за ухо, затем стала быстро целовать в шею, в подбородок, подбираясь к губам, и жарко шептала:

«Правильно, юноша… Друзей не бросают в беде… Друзьям приходят на помощь… Он меня раздел, но, видишь, устал и ослаб… Помоги ему… Не дай опозориться… Докончи то, что он начал…»

«Перестань… Не могу… Не буду…» — продолжал отбиваться Кузнечик.

Но тут, как он выразился, Гостия стала уговаривать не его, а его скакуна, и шипела: «Можешь! Врешь! Еще как можешь!»… «Этого я уже не мог вынести и стерпеть, — признавался потом Кузнечик. — И только просил ее не кричать во время заездов… Две меты она выдержала, во время второго оборота до крови прокусив мне щеку. На третьей дистанции стала громко стонать. Я зажал ей рот поцелуем. Но она вырвалась и завопила, как фракийская менада… Секст проснулся. Я соскочил с колесницы и убежал. Мне было стыдно, стыдно, стыдно!» Так он мне сам рассказывал.

Вардий встал со своего ложа, пересел на мое и, пристально на меня глядя, сообщил:

— С той поры Кузнечик перестал ходить к Проперцию. Но жили они на одном холме. Поэтому уже через несколько дней встретились. Заметив ковылявшего по улице Проперция, Кузнечик устремился к нему, радостно стал приветствовать. Но Секст отшатнулся от него, как от заразного больного, и таким раненым взглядом глянул ему в лицо… Именно раненым, Кузнечик на этом слове настаивал…

Вардий тоже ранено на меня посмотрел и боязливо спросил:

— Ты его осуждаешь?

— Кого? — спросил я в свою очередь.

Гней Эдий сначала от меня удивленно отпрянул, потом кинулся на меня, обнял и чмокнул в лоб.

— Умница! — воскликнул он. — Гениальный ответ! Действительно, все виноваты. И нечего пенять на одного бедного Кузнечика!

Вардий встал, укоризненно покачал головой и ласково сказал:

— Пойдем завтракать, юноша. Мы с тобой заслужили.

Свасория восьмая

Хозяин

Из купидестры мы отправились в триклиний: обогнули бассейн для плавания, сбоку прошли сквозь галерею, соединявшую два перистиля, и по гравиевой дорожке, обрамленной кустовыми розами, подошли к пиршественному корпусу.

Полагаю, Луций, мне сейчас придется вспомнить и описать тебе виллу Гнея Эдия Вардия, ибо в ней, как мне кажется, отражался и раскрывался характер ее хозяина.

I. По сравнению с италийскими горными и морскими виллами, эта вилла была небольшой. Но оригинальностью планировки, разнообразием архитектурных приемов и внутренней отделки могла поспорить едва ли не со всеми нашими усадьбами.

Начать с того, что в ней отсутствовал атрий. Было два строения, соединенных между собой открытой галереей, и оба представляли собой перистили, как и положено, с фонтанами, цветниками, небольшими деревцами изысканных пород и многочисленными вазами.

В первом, восточном, перистиле колонны были из белого мрамора и с ионическими капителями, во втором, западном, — с коринфскими капителями и из мрамора розового, точнее, розоватого, с темными сетчатыми прожилками.

В первом перистиле вазы были из мрамора, порфира и гранита, во втором — из бронзы.

В первом перистиле фонтан являл собой мраморную мужскую фигуру, развернувшую свиток и углубившуюся в чтение; с трех сторон фигуру окружали бьющие под сильным напором струи. Во втором перистиле фонтаном была бронзовая обнаженная женщина; женщина эта обеими руками прикрывала нижнюю часть тела, и три струйки прозрачной воды извергались из женщины: одна, сильная, — изо рта, две послабее — из обеих грудей, а в том месте, которое она прикрывала, сочилась четвертая, едва заметная струйка.

Оба перистиля, восточный и западный, сверху были крыты ярко-красной черепицей. Но в первом здании потолки были плоскими, деревянными, с узором, образуемым правильно перекрещивавшимися стропилами, а во втором корпусе — каменными и сводчатыми.

Второго этажа не было ни у первого, ни у второго строения. Но на крыше восточного перистиля был небольшой, изящно оформленный садик с просторной, обвитой плющом деревянной беседкой.

Обзорной башни в усадьбе не было, так как и с крыши, и из многих мест на земле открывались великолепные виды на озеро и на снежные вершины далеких Альп.

Входной двери в первое здание также не было, и с центральной, подъездной, аллеи ты сразу попадал в небольшую прихожую и скоро оказывался среди колонн, цветов и ваз первого восточного перистиля.

II. Слева от входа располагался таблинум. На кордубский кабинет твоего отца он не был похож хотя бы тем, что в нем, представь себе, не было ни единой книги. По левую сторону возле стены стоял громоздкий сундук, обшитый металлическими пластинами и большими гвоздями, запертый на два висячих замка, один из которых был к тому же опечатан. Вдоль задней стены тянулись деревянные полки, на которых хранилось множество восковых дощечек, чистых и исписанных. Каким был пол в таблинуме, не помню — видимо, ничего примечательного.

От перистиля Вардий, если желал, мог отгородиться портьерами. Статуй и бюстов в кабинете не было. Как не было и ларов с пенатами; Гней Эдий разместил их в своем городском доме.

Из кабинета через перистиль или через проем в западной стене можно было пройти в следующее помещение — библиотеку. Тут все три стены были заставлены высокими ящиками с папирусными и пергаментными свитками. Ящики, разделенные вертикальными и горизонтальными перегородками, громоздились чуть ли не до потолка, и каждый был пронумерован. Вардий как-то признался мне, что его библиотека — самая богатая «на всем Севере империи». Он утверждал, что она насчитывает более двух тысяч рукописей. Обслуживал ее всего один человек, вольноотпущенник и грек по происхождению, но он трудился, что называется, не покладая рук: разыскивал, приобретал, подновлял, вносил в каталог, сберегал, вытирал, подчищал, выглаживал, подклеивал, иногда переписывал.

Три мраморных бюста стояли в библиотеке — Гомера, Платона и Вергилия. И одна бронзовая статуя — Аполлона Бельведерского, копия с оригинала Леохара.

Пол в библиотеке я запомнил: он представлял собой мозаическую картину, изображавшую двух голубков между цветами на берегу озера; по озеру плавал одинокий лебедь.

От перистиля библиотеку можно было отгородить тремя деревянными ширмами.

Дверь в библиотеке имелась — богатая, с черепаховыми вставками — в южной стене. Она вела в пристроенное к первому зданию святилище Пелигна. О нем я уже, кажется, вспоминал (см. 6, III).

Справа от входа в первом перистиле располагались сначала экседра — я ее уже тоже успел описать (см. 5, I), — а следом за ней просторная комната, которую я сперва принял за гинекей, или женский конклав, так много в ней было различных ручных зеркал, гребней, флаконов и пузырьков с притираниями и тому подобного mundusmuliebris(«женского мира»). Но Вардий признался, что это его орнаторий. Он так сказал: «Когда тебе перевалило за пятьдесят, приходится следить за своей внешностью… Подружек своих, которые меня навещают, я сюда не пускаю. Они мне тут всё перероют и перепутают. Они прихорашиваются в аподитерии, жертвенные козы и овечки мои. А здесь — для жреца святилище».

Из первого перистиля во второй вела, как я уже говорил, открытая галерея. По обе стороны от нее были небольшие бассейны. Слева — с проточной водой, в котором, блестя на солнце, кишели и сновали маленькие серебристые рыбки, похожие на карасей, но, думаю, не караси, а какой-то иной породы. Справа — с водой недвижной, но чистой и прозрачной, в которой будто дремали большие, пронзительно-красные рыбины с растопыренными плавниками, выпученными ртами и вытаращенными глазами.

III. Во втором корпусе находились три спальни. Между собой они не сообщались, и попасть в них можно было только из перистиля.

Первой слева была спальня Фанета — так она именовалась. От колоннады она отгораживалась двустворчатой дверью, всегда украшенной миртовым венком. В спальне были окна, снаружи прикрывавшиеся ставнями, а изнутри — персидскими шторами нежного цвета. Сводчатый потолок и карнизы были украшены живописными арабесками, гирляндами листьев и цветов вперемежку с крылатыми гениями. А сами стены были выложены набором пластин, подражавших разным сортам мрамора и разноцветным камням.

На полу — смирнский ковер.

Но лучшим украшением спальни была кровать — превосходной работы, из слоновой кости, в которую были вделаны драгоценные камни: ониксы, топазы и смарагды, окруженные тонкими и изящными арабесками из золота. Одеяло и простыни привлекали красивыми оттенками цветов, блистали великолепной вышивкой. Перина, как мне поведал Вардий, была набита легчайшим пухом, который выщипывался из крыльев молодых куропаток.

«Кровать, мой юный друг, — любил повторять Гней Эдий, — кровать — это вся наша жизнь. На ней рождаются, на ней любят, на ней умирают».

В «спальне Фанета» Вардий всегда спал в одиночестве.

Второй слева была спальня Приапа. В ней отсутствовали и двери, и окна. Стены… Как бы мне их тебе поделикатнее описать?.. Они были выполнены в так называемом «стиле канделябров». То есть центральная часть стены делилась на отделы продольными и вертикальными полосами, будто сделанными из металла, которые роскошно светились и дорого сверкали. А в клеммах между полосами располагались яркие мифологические картины: Венера с Марсом, Либер с Ариадной, Персей с Андромедой, Геркулес с Деянирой, Тезей с Антиопой, Язон с Медеей, Ахилл с Брисеидой, Одиссей с Пенелопой и еще двенадцать или шестнадцать пар богов или героев. И все в разных, неповторяющихся позах — будто методическое руководство. На потолке же были нарисованы два крылатых… Нет, Луций, уволь меня от описания потолка!..

Однажды, когда мы проходили мимо «спальни Приапа», Вардий завел меня внутрь, заставил внимательно рассмотреть живопись, а потом прочел из Проперция:

Тот, кто впервые писать непристойные начал картины,

Гнусности все напоказ выставив в чистых домах,

Тот без стыда развратил простодушные девичьи глазки

И в непотребства свои их захотел посвятить.

Стонет пускай под землей, кто таким искусством посеял

Столько раздоров, укрыв их под личиной утех!

— Всё это зачитал возмущенным тоном, хихикнул и сказал: «Пусть стонет. А мы пока будем разнообразно утешаться».

И тут же стал демонстрировать мне кровать. Он была деревянной и таким образом устроенной, что ей можно было придать разные положения, разные углы наклона; ее можно было раздвинуть или сузить, удлинить или укоротить, превратить в длинное кресло, вздыбить или запрокинуть… ну, сам понимаешь… Подстилкой на ней служил тонкий мешок, набитый соломой, грубый солдатский плащ представлял собой одеяло, подушка была маленькой, круглой и жесткой.

На полу — словно в противовес этому солдатскому аскетизму — лежал пышный, ворсистый, широкий финикийский ковер.

Третьей и последней спальней была спальня Протея. Она располагалась справа в глубине колоннады, напротив «спальни Приапа».

От перистиля она отгораживалась подвижной перегородкой.

Окно в спальне было достаточно широким и выходило на северную сторону и на бассейн, так что в спальне никогда не бывало жарко, а солнечные лучи, отражаясь от водной глади, часто сверкали, рябили и будто плескались на потолке волнами и бликами. Когда солнце уходило, комната наполнялась зеленым полумраком — от развесистого платана, росшего чуть в стороне от окна.

Стены были расписаны в «театральном стиле». Полуоткрытая «царская дверь» на левой стене и за ней в просвете статуя греческой Афродиты. На правой стене — остров Фарос со стадом тюленей, и среди них — Протей, со змеиным хвостом, с туловищем льва, с копытами вепря, с головой юного царевича. Руки у него — словно пальмовые ветви. Изо рта хлещет вода. И в этом потоке расплываются в стороны по стене, вниз к полу и вверх к потолку театральные маски: комические, трагические; личины вакханок, сатиров, селенов.

Кровать тут стояла бронзовая, в форме лебедя, сложившего крылья и голову опустившего в воду. Простыни и одеяла — из тонких материй, но не такие дорогие и пышные, как в «спальне Фанета».

Ковер на полу, как ты, наверное, догадываешься… Правильно. Ковер был египетский, александрийский.

Вот, собственно, всё, что мне захотелось вспомнить о спальнях.

В этом перистиле было еще одно помещение — святилище Венеры и Амуров, напротив «спальни Фанета». Но я, с твоего позволения, не стану его сейчас описывать.

А равно опущу описание бани. Баня была обычной, четырехчастной: аподитерий, калдарий, фригидарий, тепидарий. В баню можно было попасть по узкому коридору в конце колоннады.

IV. Теперь о парке. Его разрезали три аллеи. Первая, въездная, широкая, с плотно утрамбованной почвой, чтобы по ней было удобно ехать в экипаже, шла с юга на север, от главных ворот к дому, так что дом, по мере движения, возникал слева… Представляешь себе?.. Сама же первая аллея, миновав дом, упиралась в начало второй аллеи.

Эту аллею обычно называют gestatio. Но Вардий именовал ее «аллеей гармонии». Ее образовывали темные пинии и серебристые тополя, смыкавшие в вышине свои ветви. И Гней Эдий мне однажды объяснил: «Пиния посвящена изнеженному любовнику Венеры Аттису. Тополь — любимое дерево мужественного Геркулеса. И если они соединили свои ветви, то это свидетельствует о дружеском союзе противоположностей, о гармонии мира»… Аллея эта шла с востока на запад.

А начало ее было фактически концом третьей аллеи — «аллеи Странствий Венеры», которую я тебе уже подробно описал (см. Приложение 1). Она, как ты помнишь, поднималась по склону, со стороны озера, от прудика к дому, и справа и слева от нее за плетеной оградой разместились виноградники Эдия Вардия.

Разумеется, в парке было множество мраморных скамей и лож, мраморных и деревянных беседок, увитых различными ползучими растениями. Как я заметил, ни одно из растений не повторялось, так что Вардий именовал свои беседки «виноградная», «вьюнковая», «хмельковая», «плющевая», «кирказоновая», «клематисовая», «фазеолусовая». «Плющевая пергола» находилась между триклиниарием и открытой галереей, соединявшей два перистиля, была самой просторной, и в ней иногда выставлялись ложа, накрывался стол и устраивались трапезы.

Конечно, тут и там располагались фонтаны, водометы, декоративные бассейны, дабы освежать растительность и услаждать слух всплесками и журчанием. Водопровод, который недавно начали строить и который еще не успел войти в город, к вилле Вардия подвели в первую очередь.

Возле «плющевой перголы» красовался колодец, обнесенный каменной оградой с рельефными изображениями. Его, кстати сказать, вырыли и оформили уже после того, как было обеспечено центральное водоснабжение.

Естественно, в парке и в доме неустанно трудился топиарий — выписанный из Рима садовник-художник, который не только насаждал, ухаживал и подстригал, но, по утверждению Вардия, обращал внимание на игру красок, присматривался к характеру освещения, колдовал с формами и прислушивался к гармонии звуков. «Ведь особым образом шумят пинии, по-своему шелестят тополя, шепчутся розовые кусты, шушукают тростники и шуршат травы. И всё это надо сочетать, мой юный друг», — объяснял Гней Эдий.

V. В довершение идиллической картины по парку разносились гулкие удары кузнечного молота, хотя ни кузницы, ни кузнецов в усадьбе не было, но по этим ударам, непонятно откуда раздававшимся, можно было точно определять время дня. Или: три раза на дню из кухни, словно лебеди, выплывали две молоденькие рабыни с кувшинами на плечах и устремлялись к колодцу, протяжно скрипели воротом, наполняли фигурные сосуды, распевая при этом древние, якобы марсийские песни, а потом плыли обратно; воду эту, как я однажды увидел, они тут же за ненадобностью выливали. Или: напротив кухни на куче навоза — как мне показалось, специально высушенного, фигурно скрепленного зеленой травой и чуть ли не ароматизированного — в окружении множества мелких аквитанских куриц царственно восседал великолепный паризийский петух. Время от времени он нехотя снисходил с кучи, избирал одну из своих подопечных, кружил около нее с призывным квохтанием, накрывал ее своим мощным телом, так что курица исчезала из виду, а после, придирчиво отряхнув перья, победоносно взлетал на свой капитолий и оглашал окрестности триумфальным любовным криком.

Он только что совершил этот обряд, когда мы с Эдием Вардием, миновав «плющевую беседку», подошли к триклиниарию.

VI. Это было отдельное помещение с просторной прихожей и тремя триклиниями-столовыми.

В прихожей нас встретили две пестро одетые, черноволосые, носатые и смуглолицые девушки-эфиопки, почти не отличимые друг от друга (позже я узнал, что они были близнецами и стоили в два раза дороже, чем две обычные эфиопские рабыни). В руках они держали серебряные кувшины. Тонкие и стройные в нижней части, кверху кувшины расширялись, образуя выпуклые гладкие бока. Изящные края кувшинов были окружены чеканными гирляндами из виноградных листьев, а изогнутые ручки украшены масками, фигурками и пальмовыми листьями.

Из этих кувшинов нам дали умыть руки. Вода, которую нам лили, пахла полевыми цветами, нагретыми на солнцепеке.

Затем нас переодели в легкие трапезные туники. А после надушили и увенчали. По распоряжению Вардия, мне на голову надели венок из бледных лилий, переплетенных плющом, а Эдию, на его лысину, — розы с сельдереем. Вардию волосы помазали ореховым маслом, а мне — аравийским мирром, так что голова моя заблестела.

— Тебе можно и нужно блистать. А мне уже поздно, пожалуй, — пошутил Вардий.

Из прихожей мы вошли в малый триклиний. Это было сравнительно небольшое помещение с нарочито простыми стенами и полом. Стены были выбелены известью и раскрашены незатейливыми узорами. Пол был сделан из толстого слоя светлой глины, в которую замешали маленькие кусочки кирпича, черепицы, камушки и раковины, и всё это тщательно утрамбовали и разгладили. Белые розы, рассыпанные по полу, источали нежный аромат.

С беленого потолка свисали три лампады: медная лукния (с одним фитилем), бронзовая билукния (с двумя) и серебряная трилукния.

Горящие лампады освещали стол и окружавшую его сигму, устланную тирским ковром с золотыми узорами. Надеюсь, тебе, Луций, не надо объяснять, что такое сигма. Но Эдий мне объяснил, что единую полукруглую сигму он предпочитает раздельным ложам, ибо, во-первых, на сигме можно разместить число гостей, не обязательно делящееся натрое, а во-вторых, сигма не знает иерархии мест, и никто из гостей не будет обижен своим положением.

Стол был овальным. Он был накрыт мантилией пурпурного цвета с золотой бахромой, а поверх скатерти лежала прозрачная льняная ткань тончайшей работы… Хочешь, верь, хочешь, нет, но я впервые в жизни увидел стол, покрытый скатертью, и не одной, а сразу двумя!

Салфетки, которые лежали сбоку на столе, были тоже пурпурными.

Мы, стало быть, обосновались в малом триклинии.

Но в триклиниарии Гнея Вардия были еще две трапезные.

Так называемый средний триклиний располагался у восточной стены трапезного комплекса. Стены и пол в нем были облицованы мрамором и покрыты фигурами, будто нарисованными тушью, — так издали казалось.

Большой триклиний разместился на южной стороне. На полу посредством мелкой мраморной мозаики изображен был Вакх, восседающий на пантере, — настолько рельефный и живой, что на него было боязно наступить. А в стене — широкое и высокое окно, через которое открывался великолепный вид на Леманское озеро. То есть, впервые оказавшись в большом триклинии, я лишь спустя некоторое время сообразил, что озеро должно быть с востока, а не с юга, что во всем триклиниарии нет ни единого окна и, следовательно, передо мной — фреска!.. Ты представляешь себе, Луций?.. Каким же должно быть мастерство художника, чтобы обмануть меня, Луция Пилата, такого внимательного и зоркого?!

В среднем триклинии светильники были сплошь из терракоты, в две или в три горелки, а одна — в целых двенадцать. Некоторые из них были простыми и даже не полированными, у других горлышко и резервуар украшали рельефы, изображавшие цветы, листья, растения, животных, воинов и гладиаторов. Светильник, у которого сверху было двенадцать горелок, имел форму ноги, обутой в сандалию, и стоял в нише.

В большом триклинии лампы были исключительно бронзовые, все непохожие одна на другую и каждая изумительной работы. Один канделябр, например, являл собой древесный ствол, внизу опиравшийся на три когтистые львиные лапы, а наверху из ствола выглядывал обнаженный юноша, который, вытянув руки, держал над собой диск — подставку для лампы. Второй канделябр походил на колонну с базисом и капителью, но из последней выходило в разные стороны несколько изящно выгнутых ручек, и к ним на цепях подвешивались светильники. Третий был статуей подземного бога, голову которого окутывало сияние, яркие лучи исходили из обоих глаз, и сноп света вырывался из широко открытого рта, ибо лампы располагались внутри его головы…

Да, Луций. Знаю, что ты на своем веку повидал много дворцов и шикарных вилл. Но на всякий случай напоминаю тебе, что я сейчас описываю не римский дворец, не сенаторское поместье в курортных Байях, а весьма скромную по площади и ограниченную в материалах и в мастерах усадьбу в богами забытом Новиодуне, в более чем захолустной Гельвеции, на обочине империи, на границе с дикими германцами и полудикими ретами!..

VII. Ну, ладно. Возлегли на сигму и стали трапезничать. Судя по составу кушаний и по времени — было часов семь, то есть на час позже полудня — Вардий пригласил меня на прандиум, или на большой завтрак.

Прислуживали нам два человека: повар-грек, который вносил блюда, и, как бы сказал Гораций, «меднолицый гидаспец», то есть индиец, который подавал кушанья на стол.

Перед тем как возлечь за стол, Эдий снял с рук все свои кольца, что выдавало в нем человека, привыкшего следовать древним затрапезным обычаям.

Закуски состояли из свежих овощей, жареных трюфелей и куриных яиц. Яйца были четырех типов: сырые, только что вынутые из-под курицы и завернутые в теплое сено; варенные вкрутую, очищенные и обложенные маленькими кусочками белого куриного мяса; цельные печеные яйца и разрезанные вареные половинки, поверх которых были положены раковые шейки.

На первую перемену подали жареного молочного поросенка, которого повар принес и ловко разрезал, придерживая большой серебряной двузубой вилкой.

На вторую перемену предложили запеченного в тесте губана, от которого я вынужден был отказаться. И Вардий укоризненно заметил:

— Губан этот пойман в Аквитанском заливе. Там лучшие в мире губаны. У нас, в Гельвеции, никто тебе не предложит. Зря брезгуешь.

Клянусь улыбкой Фортуны, я вовсе не брезговал! Даже на званых обедах — много ли у меня их было тогда! — не едал я таких свежайших овощей, восхитительных трюфелей, вкуснейших яиц и поросенка, который таял во рту. Я объелся уже закусками, а после молочного поросенка с трудом мог дышать! А я ведь, как тебе известно, человек воздержанный. Но тут не мог удержаться! И ты, мой любимый стоик, Анней Сенека, готов поспорить, не удержался бы, попав на пир к гельветскому отшельнику Гнею Эдию Вардию.

VIII. Объедательные трапезы — есть такое слово в нашей богатейшей латыни? — и шикарные пиры он устраивал, когда из Рима приезжали знатные гости, или когда приглашал к себе на виллу новиодунских дуумвиров и декурионов, или когда принимал у себя друзей и знакомых, влиятельных или просто ему симпатичных. Я на этих пирах не присутствовал. Но о них потом весь город гудел, щелкал языком, чмокал губами, пальчики целовал и, глотая слюну, описывал каждое кушанье. Так что и я могу тебе в общих чертах описать.

Когда в большом триклинии собиралось много гостей, их обслуживали разные трапезные слуги. Повар-грек оставался на кухне, а пиром управлял, как положено в богатых домах, специальный триклиниарх. За светильниками следил лампадарий. Особый раб — забыл, как он называется, — придавал кушаньям изящный вид. Структоры накрывали на стол. Сциссоры разносили порции. Поциллаторы и пинцерны смешивали вино, разливали его по сосудам, а пронус доставлял из погреба бочонки и маленькие амфоры… Кого из рабов я забыл? Охранника, который следил за драгоценной посудой? Нет, такого прислужника у Вардия не было: гостям своим он всегда доверял и нескольких кубков и серебряных тарелочек из-за доверчивости, понятное дело, лишился.

Мясные блюда, если тебе интересно. На закуску и для успокоения желудка между главными переменами подавались столь любимые в Гельвеции ветчина и колбаски. Но ветчина непременно наша, иберийская, а колбаски — всегда галльские и чаще всего эдуйские… Помнишь, у Горация? Плечи чреватой зайчихи знаток особенно любит… Вот эти плечи зайчихи — чреватой или не чреватой, кто сейчас проверит — Гней Эдий тоже подавал среди закусок, а остатки отдавал слугам и рабам.

Основным мясным блюдом чаще всего служил кабан… Вспомни, у того же Горация: Вепрь луканийский при южном, но легком, пойманный ветре… Нет. Во-первых, у Гнея Эдия подавались только гельветские кабаны, а во-вторых, Вардий утверждал, что, в отличие от италийских, гельветских вепрей надо ловить при холодном северном ветре, ибо мясо у них тогда якобы намного вкуснее.

Чтимую в Гельвеции баранину Вардий считал грубой, простонародной пищей. Но молодого барашка иногда допускал на стол, предпочитая ему, впрочем, козленка, только что оторванного от матери и еще не щипавшего травы и не грызшего ивовой коры; дескать, в нем больше молока, чем крови.

Птица. Ее Гней Эдий весьма уважал, дикую и домашнюю, в различных видах. На густаций подавал паштеты из птичьего мяса, гусиную печень и гусиные потроха с неожиданной начинкой, сочных домашних цыплят, голубей без гузков, дроздов с поджаренной грудью.

Когда в Новиодуне случились волнения и из Рима прибыла комиссия (подробнее см. 2, V. ), Вардий накормил ее председателя и секретаря жареными соловьями: председателю соловьи были поданы на золотом блюде, секретарю — на серебряном; блюда, разумеется, покинули гостеприимный дом Вардия и отправились в Рим в качестве памятных подарков… Соловьи, конечно же, на закуску.

А на цену подавали сочных и жирных кур, гусей, откормленных фигами. Павлинов никогда не готовили. И когда однажды один из гостей стал описывать павлина, которого он недавно вкушал в Лугдуне, Вардий сначала, усмехнувшись, возразил ему: «Теперь каждый норовит пустить пыль в глаза, лугдунские толстосумы — в особенности», — а затем процитировал из Горация:

Это всё суетность! Всё оттого, что за редкую птицу

Золотом платят, что хвост у нее разноцветный

и пышный;

Точно как будто все дело в хвосте! Но ешь ли ты перья?

Стоит их только изжарить, куда красота их девалась!

Мясо ж павлина нисколько не лучше куриного мяса!

— Павлинов, стало быть, не подавали. Но тушеными аистами, запеченными в тесте журавлями, жаренными на вертеле альпийскими куропатками и рябчиками-франколинами — этим добром можно было почти до смерти объесться, ибо повар-грек готовил их прямо-таки с палаческим мастерством.

Хуже было с рыбой и другими дарами Нептуна. Потому как в свежем виде доставить в Новиодун рыбу «высоких сортов» и лукринские устрицы было никак не возможно. А посему краснобородок, мурен и ромбов подавали в соленом или в маринованном виде. Устриц иногда заменяли леманские раки. Из Помпей — подчеркиваю: из италийских Помпей, а не из Иберии! — заказывали превосходный гарум… Знаешь, что это такое?.. Я сам не знаю, как приготовляется это жидкое рыбье объедение. Знаю лишь, что туда входят икра и потроха из рыбы, которую помпейские греки называют «гарон».

Из свежих рыб готовили на пару, на вертеле, на сковородке, в печи пресноводных леманских рыбешек, а из морских — скара и губана, которых, если верить Вардию, из-за их исключительной живучести можно было сотни миль везти в специальных бочонках: скара — с массалийского побережья, губана — с аквитанского.

Овощи не стану перечислять, а лишь скажу, что у Вардия они были удивительно сочными, не водянистыми, как у нас теперь в Риме.

Из молочных продуктов Эдий уважал творог, едва загустевший из молока, и терпкие суховатые гельветские сыры.

Мед Гнею привозили из Греции, с родины древних кентавров, с фессалийской горы Пелион, а не с афинского Гиметта, потому что прославленному гиметтскому меду Вардий поставил следующий диагноз: «Его так долго славили, что он зазнался, растерял свежесть, утратил вкус и стал таким же убогим, как горький сардинский».

Всякую выпечку — различные печенья, медовые пирожки, сдобные слойки, пироги с трюфелями, с сыром, с капустой и с мясом — Вардий неизменно приветствовал у себя на столе. И чуть ли не обожествлял хлеб, не только пшеничный, но грубый ржаной и «плебейский» ячменный. Говорю обожествлял, ибо не только не позволял своим сотрапезникам вытирать хлебом руки и забавы ради делать из него катышки и шарики, но, если случалось какому-нибудь хлебному куску или кусочку упасть на пол, следуя древнему обычаю, упрашивал и даже заставлял гостя побыстрее поднять упавшее и ни в коем случае не дуть на него, очищая от сора.

Хлебы выпекали разных размеров и форм. Но чаще всего — круглые, разделенные ложбинками на десять частей, которые легко и удобно отломить рукой.

Но более всего удивляли, как говорится, «очаровывали нёбо» и «пленяли желудок» соусы и подливы, которыми повар-чудодей снабжал чуть ли не каждое кушанье. Соусы эти я не возьмусь описывать, потому что Вардий хранил их в строжайшем секрете. А когда кто-нибудь из гостей — знатоков и гурманов, будучи не в силах самостоятельно распознать ингредиенты и разгадать загадку, начинал требовать рецепт, Эдий обычно отшучивался и говорил: «Читайте великого Горация. В „Сатирах“ у него почти все соусы описаны. Вы любите „Сатиры“ Горация?»… Подозреваю, что большинство из приглашенных гостей Гнея Вардия не только не читали «Сатир» Горация, но даже имени поэта не слышали…

Ну и чаши, кубки, бокалы — от них рябило и сверкало в глазах. Коринфские каликсы, аттические патеры, милетские скифосы, пергамские киафы, гладкие или с рельефным орнаментом, некоторые — украшенные гранеными рубинами, сапфирами, изумрудами. Драгоценные каркезии с тонкими изогнутыми ручками, в которые можно было смотреться, как в зеркало. Если надо — глиняные алифские кружки, в которые можно было влить чуть не целую бутылку вина. Сирийские чаши из непрозрачной мирры. Германские янтарные кубки…

Но вернемся к нашему завтраку.

IX. Когда главная менза завершилась и раб-индиец убрал со стола посуду, появился огненно-рыжий и ослепительно-белокожий мальчик, судя по всему, явно не галл, а какой-нибудь совсем северный германец, готон или скандий. Он смешал красное вино в серебряном кратере, затем аккуратно перелил его в серебряную леписту, поставил на стол два хрустальных бокала на тонкой ножке и из леписты наполнил прозрачной розовой смесью. В чистом горном хрустале свет лампад отразился и засверкал будто топазами и аметистами.

Индиец тем временем принес и поставил на стол плетеную баскавду, из которой выглядывали грозди золотистого винограда и красные яблоки. Признаться, я никогда не видел до этого не только британской баскавды, но и таких багряно-красных яблок и такого пронзительно-золотого винограда. Заметив мое удивление, Эдий Вардий понимающе улыбнулся и ласково пояснил:

— Это Гораций первым придумал подавать виноград вместе с яблоками. Яблоки выращены в одной из моих усадеб. Они тибуртинского сорта и, разумеется, уступают по вкусу пиценским. Но пиценские у нас не растут. Для них здесь слишком прохладно. А красные мои яблоки потому, что сняли их при ущербной луне… Виноград — примечательный: ломкий для зубов и нежный для языка. Я сам его вырастил, мне кажется, очень удачно скрестив альбанскую лозу с псифийской… И вино попробуй. Оно очень мягкое, весеннее. Много нужно выпить, пока почувствуешь опьянение, легкое, приятное.

X. «В одной из моих усадеб»… У Вардия их было две. Усадьбы, как говорили, были обширными и доходными. Но Эдий их редко посещал, всецело доверяя богатые хозяйства своим управляющим. На вилле же у стен Новиодуна не выращивались зерновые, не насаждались плодовые деревья, не устраивались огороды, не разводились животные и птицы. Почти не было здесь хозяйственных построек. Были лишь маленькая прачечная, небольшая пекарня, помещение для винного пресса, скромный амбар и уютная кладовая. Зато под триклиниями располагался поместительный погреб, заполненный пузатыми, похожими на тыквы, долиями; глиняными амфорами, кампанскими и сабинскими, с ручками и без ручек, врытыми в землю и прислоненными к стене; деревянными кадиями — бочками и бочонками. На каждом сосуде — аккуратные ярлыки с обозначением года и консулов, и всё это — в строгом хронологическом порядке. Так что, спустившись в погреб и двигаясь между рядов амфор и бочек, можно было повторять про себя римскую историю: эту амфору запечатали, когда в курии Помпея заговорщики убили божественного Юлия Цезаря; эту долию наполнили той самой осенью, когда в битве при Филиппах были разгромлены Брут и Кассий; этот вот бочонок ровесник первого свидания Марка Антония с Клеопатрой; эту амфору заткнули пробкой после битвы при Акции; эту залили смолой, когда по просьбе сената и под восторженные крики народа Гай Юлий Цезарь Октавиан принял короткое имя — Август…

Вилла Гнея Эдия Вардия была задумана, спланирована и выстроена для досуга, а не для работы.

И лишь одно дело было допущено и разрешено — виноградарство и виноделие.

XI. Всё, что происходило в его виноградниках, совершалось под его ежедневным, неусыпным и придирчивым руководством. Причем, как он сам мне признавался, виноградарствовал и винодельничал Гней Эдий, следуя советам Вергилия, вдумчиво изучая его «Георгики».

Перед новыми посадками велел выжигать траву, изрезать склоны канавами, отваливать глыбы и «Аквилону их подставлять».

Сажал либо «румяной весной», когда

Белая птица к нам прилетит, ненавистная змеям

… Либо в середине осени,

Как придут холода, но пока еще знойное солнце

Не донеслось на конях до зимы, а уж лето проходит.

В виноградниках его были только вязы и ни одного ореха или дикой маслины. Начинал посадки всегда на семнадцатый день месяца, будь то весной или осенью. Черенки погружали в борозды, как велено, неглубоко. Расстояния между посадками тщательно вымерялись.

Если ж на склоне горы у тебя расположен участок,

Можешь ряды выверять не так уже строго, но все же

Свой виноградник сперва поровнее разбей на квадраты.

Так на войне легион…

И точно! Если смотреть на его виноградник снизу, со стороны озера, то возникало ощущение, что над тобой выстроился и замер легион, четко разделенный на когорты, манипулы и центурии.

Сажал не только местные, галльские и ретийские сорта винограда, но также иллирийские и эпирские, а некоторые кампанские лозы скрещивал с македонскими и фракийскими. И это было его собственным открытием — Вергилий этой темы не затрагивал.

Колышки приказывал готовить только из вязов и в виде «рогаток-двурожек». Для подвязки работники нарезали лесной терновник, береговую очерету и вербу. Но самые ценные и капризные лозы Вардий подвязывал америйским лозняком, который ему специально доставляли из Умбрии.

Четыре раза в год заставлял разрыхлять и окучивать почву. Причем стоял над своими работниками и покрикивал нараспев: «Рыхлите комья мотыгой, зубьями кверху, дробите усердно!» Или: «Землю, давай, шевели, в порошок превращая!» (Это, как ты догадываешься, тоже из «Георгик», от Вергилия.)

Дважды в год подрезали листву. Весной — непременно «до кукушки». Сам, представь себе, карабкался на лестницу и часть листочков бережно обрывал рукой.

Нежной покамест листвой зеленеет младенческий возраст,

Юную надо щадить. Пока жизнерадостно к небу

Веточки тянет она и, свободная, в воздух стремится,

Листьев касаться серпом не следует острым, а нужно

Только рукой обрывать, — однако же часть оставляя.

А летом вручал своим работникам серпы, «зубы Сатурна», и, надзирая за ними, прикрикивал-распевал:

А как начнут обнимать, понемногу окрепнув корнями,

Вязы, срезай им излишек волос, укорачивай руки.

Раньше им боязен серп, теперь же властью суровой

Смело воздействуй на них и сдерживай рост их чрезмерный!

— Сам я не однажды наблюдал эти крестьянские идиллии.

Чуть ли не каждую неделю обходил виноградники и проверял ограждение.

И, разумеется, руководил сбором винограда, выжимкой его, заливом вина в амфоры и бочки, приготовлением вареных вин и нагревом виноградного сока для ускорения процесса брожения или для изготовления варенья, окуриванием старых и дорогих вин и другими винодельческими процедурами. Я уже упоминал, что у Гнея Эдия было несколько самых современных прессов для выжимания винограда. Но для себя он велел высыпать гроздья в корыто и, разувшись, быстро и ловко давил ногами, распевая:

Пеной сверкающий сок, выжатый быстрой ногой… — Это, кстати сказать, — не из Вергилия, а из ранних элегий Тибулла.

XII. Тончайший был знаток и прихотливый любитель вин. Лучшие вина, которые нам с тобой, Луций, известны, — все они хранились у Вардия в погребе.

Из кампанских выше остальных ставил, представь себе, не фалернское, а каленское. Фалернское, говорил, многие ценят, слишком многие для того, чтобы его можно было считать изысканным вином. Массикское пил в одиночестве и лишь тогда, когда пребывал в грустном настроении… Наполни чашу скорбь отгоняющим массикским — Это, кажется, из Горация… Цекубское подавал, когда кого-то из гостей начинало подташнивать. Когда гости просили фалернского, подавал и его, но сам пил либо с медом, либо смешивая с суррентинским.

Из греческих вин хранил самые ценные: из хиосских — ареусское, из белых косских — так называемое «эскулапово», из лесбосских — осеннее метимнское, из родосских — нежное линдское.

Рабам своим давал… Ты думаешь, вейское или вареное критское? Нет, представь себе! Он их считал настолько безобразными — его слово, — что даже названия их слышать не желал. А рабы его пили либо его собственное второсортное вино, либо, если кто-то из рабов плохо себя вел и был наказан, — иберийское, из нашей с тобой родной Испании.

Такой вот хозяин, такой человек и такая вилла.

XIII. В завершение вспомню и сообщу тебе, Луций, что за этим прандием, или большим завтраком, ни слова не было сказано о Пелигне. Вардий вообще почти не говорил со мной, лишь изредка предлагая то или иное кушанье и кратко объясняя его достоинства и свойства. И вел себя, как обычные люди. То есть не актерствовал, не мимничал лицом, не пантомимничал телом, не флейтийствовал голосом — ты разрешишь мне так выразиться? И очень приветливо, я бы сказал, нежно на меня смотрел. Когда я, несколько смущенный нашим длительным молчанием — ведь обычно, встретившись со мной, он безостановочно рассказывал и разглагольствовал, — когда я сам принимался говорить, например, начинал расхваливать кушанье, Гней Эдий ласково прерывал мои тирады и говорил:

— Ты кушай, кушай. Лучшая похвала хозяину, когда у гостя рот наполнен едой.

И такая вот небольшая деталь, на мой взгляд, весьма примечательная. Я уже упоминал, что впервые в жизни оказался за столом, крытым скатертью. И, естественно, эту дорогую скатерть я боялся запачкать каким-нибудь неосторожным движением. Вардий мою стесненность, похоже, подметил. И как бы случайно капнул на скатерть соусом — жирное пятно посадил! И, улыбнувшись, заметил:

— Не человек — для скатерти, а скатерть — для человека. Ты не помнишь, кто это сказал?

Я ответил, что не помню.

— Это я сказал, — сказал Вардий. — А ты чувствуй себя как дома.

Но довольно о Вардии. Пора возвращаться к Пелигну.

Свасория девятая

Протей. От Валерии до Сабины

Из-за некоторых событий, о которых я пока не хочу вспоминать, мы с Эдием Вардием, хотя и встречались, о Пелигне не говорили.

И вообще наши отношения стали настолько… не знаю, как их точно определить, учитывая разницу в возрасте… Но я теперь без всяких церемоний мог по собственному желанию заглянуть на виллу Гнея Эдия, а он — прислать за мной слугу, чтобы в тот же день пригласить на трапезу или на прогулку.

I. И вот однажды, когда я, гуляя сначала по городу, вышел в Северные ворота и направился в сторону холма, на котором располагалась вилла Вардия, навстречу мне — Эдиевы носилки, а в них — самолично хозяин. Он выглянул из-за занавески, поманил рукой и сказал:

— Я как раз собираюсь покататься по озеру. Не составишь компанию?

Я принял приглашение, сел к Гнею Эдию в лектику, и мы, разговаривая о том, о сем, спустились в новиодунский порт.

Там Вардия поджидала барка, которую в Риме называют камарой. Представляешь себе? Большая, с остроконечным носом и удлиненной кормой, а в центре — широкая, круглая, словно надутая, с боками, которые высоко поднимаются из воды и образуют нечто вроде крыши.

Мы сели в нее, разместились под деревянным навесом за дощатым столиком и тут же отчалили, двинувшись сперва к аллоброгскому берегу, а затем вдоль него на северо-восток, к расширению озера, к далеким Альпам на горизонте.

День был солнечный и ясный. Дул легкий юго-западный бриз. Матросы — их было шестеро, не считая кормчего — поставили парус.

Меня поначалу немного укачивало. Но Вардий велел подать ржаного хлеба, заставил меня съесть несколько кусочков и запить их сильно разбавленным цекубским. Тошноту как рукой сняло. И Гней Эдий принялся рассказывать, время от времени пригубливая из глиняной алифской чаши свое любимое каленское и закусывая булочками с альбским изюмом.

Говорил он безостановочно: и когда шли под парусом, и когда возвращались обратно на веслах. И с самого начала предупредил, что ему так много надо мне рассказать, что он, с моего позволения — как будто я мог ему не позволить! — говорить будет, по возможности, кратко, не вдаваясь в детали, а лишь обрисовывая общие контуры теории и практики (его выражение). «И если что-то покажется тебе неубедительным или неправдоподобным, — предупреждал Вардий, — то это я неубедительно и неправдоподобно рассказываю, а на самом деле всё было очень точно рассчитано и мастерски исполнено».

В этот раз не было никакой театральщины. То есть Эдий не играл голосом, не взмахивал руками и не кривлялся лицом. И естественной была окружающая обстановка. Разве что вокруг шуршала, шелестела и плескалась вода. И один из матросов удил на корме рыбу: насаживал на прикрепленные к тонкой бечевке крючки маленьких рыбешек и забрасывал в воду — они так ловят в Гельвеции, на тихом ходу лодки, по два, по три крючка на бечевке, которую рыбак держит между пальцев и каким-то образом чувствует, когда у него клюет. Нескольких рыбок величиной с полторы ладони ему в итоге удалось поймать. Гельветы называют их «полосатиками», а на латыни им имя, кажется, «перки». Впрочем, не берусь утверждать.

Но, повторяю: вода, рыбалка — всё это не могло быть заранее инсценировано, потому что с Гнеем Эдием мы случайно встретились, когда он уже собрался на прогулку по озеру.

Свой рассказ Вардий начал так:

II. — В год, когда Август находился с походом в восточных провинциях, Пелигн со станции Венеры Паренс перешел на станцию Венеры Венеты. Ему тогда было двадцать два года. И, как всегда в его судьбе, переходу предшествовал вещий сон.

Снилось ему, что он плывет по морю на корабле. Лежит на корабельной платформе, подстелив под себя плащ. И вдруг видит: навстречу ему идет женщина, божественной красоты, но в серой дорожной накидке. Я не оговорился: именно идет, осторожно перешагивая через мелкие волны. Поравнявшись с кораблем и увидев Пелигна, женщина ему улыбнулась и говорит: «Прыгай ко мне. Вместе пойдем».

Пелигн испугался и не прыгнул.

А женщина укоризненно покачала головой и спросила: «Ты что?»

«Я человек. Я не умею ходить по морю», — ответил Пелигн.

А женщина удивленно подняла бровь и возразила: «Ты посмотри на себя. Какой же ты человек?».

Пелигн глянул и увидел, что вместо рук у него теперь львиные лапы, и ноги и туловище тоже львиные. И, еще сильнее испугавшись, сказал женщине: «Львы тоже не умеют ходить по воде. И даже плавать не умеют».

«А ты попробуй, трусишка», — предложила женщина.

Пелигн прыгнул за борт и тотчас воспарил над морем, потому что лапы у него превратились в крылья.

«Придумают тоже! — развеселилась женщина. — Какой ты лев?! Ты — птичка из моей свиты. То ли ласковый голубь, то ли хищный чеглок. Не рассмотрю тебя. Ну-ка, сядь на воду».

Пелигн исполнил ее повеление и опустился на морскую поверхность.

А женщина сказала: «Ты — нырок. Попробуй, нырни поглубже».

Пелигн, который уже перестал бояться, нырнул под воду. И сначала превратился в тюленя, затем — в рыбу, потом — в водяную змею. И с каждым превращением, с каждой, как греки говорят, метаморфозой, всё глубже и глубже погружался.

Но сверху его позвал властный голос: «Не надо так глубоко. В глубине ты сам себя испугаешься. Выныривай к солнцу. Но не взлетай слишком высоко».

Пелигн вынырнул. И снова оказался на корабле, в человеческом обличье.

Женщины уж и след простыл. А перед Пелигном на корабельной платформе, на которой он лежал, сидят Юний Галлион и Помпей Макр. И те ему сообщают, что накануне Пелигн уснул за трапезным столом, друзья решили прокатиться по Остийскому заливу, сонным перенесли своего собутыльника на корабль и вышли в море. И вот, лишь к утру Пелигн нашел в себе силы проснуться.

— Я сначала не обратил внимания, — продолжал Вардий, — а почти через десять лет призадумался и восстановил дату: сон с превращениями приснился Пелигну в тот самый день, когда Август, вернувшись из восточного похода, выдал вдовую дочь свою Юлию за своего лучшего друга и ближайшего соратника Марка Агриппу. Юлии было семнадцать лет. Агриппе — сорок два. Я не мог ошибиться. И вот почему: в тот же день были впервые открыты для народа термы Агриппы, Пелигн с Галлионом и с Макром в этом открытии утром участвовали, потом на барке отправились в Остию, вечером в портовой харчевне устроили трапезу, ночью оказались на корабле… Ошибки быть не могло.

Гней Эдий Вардий решительно покачал головой и продолжал:

III. — Приап уступил место Протею, и тот заключил Пелигна в свои объятия.

Я уже, помнится, рассказывал тебе об амуре Протее, о сетях, стрелах и огне его (см. Приложение 1, XVII). И вот, охваченный Протеем, Пелигн принялся искать себя в любви, исследовать свои чувства и желания, играть с собой и в этой игре открывать себя, познавать свою сущность, проникать в свою тайну.

Повинуясь Протею, своему властелину, он постоянно менял настроения и облики и был то лунным, то солнечным, то легким, как воздух, то влажным и текучим, как вода, то яростным и жгучим, как огонь, то тусклым, то ярким, то робким, то гневным, то радостным, то печальным.

Он, может быть, впервые увидел женщину — не как призрачную мечту (то было в период Фанета) и не как ноги и грудь, губы и плоть, предмет своего вожделения и средство для удовлетворения Приаповой страсти. Он женщине заглянул в глаза и попытался проникнуть ей в душу, признав в ней отдельное от себя существо, самобытную личность, у которой собственные чувства, особые и отличные от него желания, свои причуды, свои радости и горести.

Раньше у него были сотни любовниц. Теперь их стало намного меньше.

Раньше он рвался настигнуть, торопился пленить и жадно насладиться обладанием. Теперь же его увлекал сам процесс охоты, а достижение цели он иногда специально оттягивал и отлагал. То есть, нашим языком выражаясь, купидонство в Пелигне возобладало над приапейством.

Раньше стоило одной из бесчисленных его подружек впасть в неблагоприятное настроение, перемениться к Кузнечику, закапризничать, он тотчас ее бросал, как говорится, на волю ветра и волн. А теперь радостно и чуть ли не благодарно принимал от женщины, которой добивался, любые ее превращения, изучая их и с ними играя так же ласково и взыскательно, как с собственными переливами, переменами и переходами.

Как бы это понятнее для тебя выразить?.. Раньше любовь была вне Кузнечика, после насыщения уходила и с появлением голода возвращалась. А ныне любовь поселилась внутри Голубка и постоянно жаждала и алкала, никуда не уходя.

Вардий опять покачал головой и сказал:

IV. — Я первым придумал для него новое прозвище — «Голубок». Но ни разу его так не назвал. До тех пор пока Пелигн не начал обхаживать Лицинию и не стал таким хорошеньким, ухоженным, причесанным, обворожительным, что все хором воскликнули: Голубок да и только! Но они имели в виду «маленький голубь». А я, называя его Голубком, в этом прозвище видел, как минимум, три разных птицы: columbus-голубя, urinus-нырка и milvus-чеглока — если ты не знаешь, это такой маленький сокол — и, вслед за другими называя его Голубком, всегда держал в памяти, что этот голубь-нырок-чеглок не только воркует и ухаживает, но хищно охотится, глубоко ныряет и камнем падает с неба.

Вардий улыбнулся и сказал:

V. — Однажды — лет через десять после того времени, о котором я тебе начал рассказывать, — на берегу Альбанского озера Пелигн отломил тростинку и на песке написал двенадцать имен: Валерия, Лициния, Фурнилла, Сабина, Анхария, Галерия, Гатерия, Клодия, Цезония Орестилла, Эмилия, Мелания, Альбина. Затем одно за другим стал стирать имена. Но два последних оставил, не стер.

«Эти две женщины были подлинными», — грустно объяснил мне Пелигн.

Но скоро набежала неожиданно высокая волна и смыла «Меланию» с «Альбиной».

А друг мой радостно воскликнул:

«Да, Тутик, да! Вот так она пришла и стерла этих женщин из моей жизни!.. И меня самого смыла и стерла…»

Вардий ненадолго замолчал. Потом продолжил:

Валерия

VI. — Первой в списке была Валерия. Ее предложил Эмилий Павел… Но сперва надо кое-что тебе объяснить…

Раньше, как ты, может быть, помнишь, Пелигн-Кузнечик входил в аморию Павла и Галлиона (см. 7, VII), не слишком часто ее, впрочем, посещая и иногда совершенно исчезая из поля зрения своих сотрапезников. Теперь же, после сна в Остийском заливе, в котором явилась ему Венера Венета, Пелигн так усердно и неукоснительно стал участвовать во всех регулярных застольях, предлагал новые пиры, организовывал совместные прогулки и даже путешествия, что скоро наша амория получила новое название — «амория Голубка». И точно: он стал душою компании, ее притягательным центром, а с некоторых пор — ее славным ореолом.

Его заместителями по амории были Юний Галлион — тот самый, который, помнишь? «осаждал» и «коллекционировал» женщин (см. там же) — и Эмилий Павел — который своих купидонок «покупал».

Помпей Макр — тот, который «вычислял» свои жертвы (см. там же) и с которым Пелигн когда-то путешествовал по Греции (см. 7, III) — реже посещал нашу аморию, потому как вознамерился стать поэтом. Восхитившись Гомером и вдохновившись греческими киклическими поэтами, он принялся сочинять, как греки выражаются, вокруг Вергилия: о царе Дардане, о рождении Энея, о Парисе и Елене. Сам Вергилий тогда еще был жив. Но это Макра ничуть не смущало. Ибо поэтом он был настолько посредственным, что сам своей посредственности не ощущал.

По-прежнему к нам в аморию заглядывал сверкающе-холодный и мстительно-циничный Юл Антоний, сын злокозненного триумвира и воспитанник милосердного Августа.

Руфин, который когда-то служил вместе с Пелигном и продолжал служить на низких должностях, так как никакими способностями не отличался и с трудом сводил концы с концами, из второстепенных членов амории, по ходатайству Голубка, был переведен в постоянные и, как я понимаю, кормился за счет наших богатых и щедрых амористов.

К нашей компании в разное время прибавились: Педон Альбинован (тоже начинающий поэт), Фабий Максим (он был лет на десять старше нас, давно блистал красноречием, успел стать одним из самых успешных судебных защитников, дружил с Марком Агриппой и Друзом Клавдием, сыном Ливии); к брату своему, Флакку, который возмужал и перестал быть у нас виночерпием, с некоторых пор присоединился Помпоний Грецин, который раньше воротил от нас нос, а теперь перестал воротить и стал наведываться…

VII. Так вот. Однажды явившись в аморию и возлегши на среднем ложе рядом с Юлом и Галлионом — Павел Эмилий лежал на нижнем ложе, так как был в доме хозяином, — Голубок после десерта вдруг заявил:

«Друзья. Помогите мне отыскать в Риме женщину, совершенно, на ваш взгляд, недоступную».

«Что значит недоступную? — спросил Галлион, потягивая цекубское вино. — Весталку, что ли?»

«Ну, зачем весталку? — улыбнулся Голубок. — Обычную женщину».

«Обычные женщины все доступны. Надо лишь уметь к ним подступиться», — мрачно сказал Юл Антоний, пригубливая терпкое фалернское.

«Вот я и прошу назвать мне такую обычную женщину, к которой никто из вас не знает, как подступиться», — уточнил Голубок.

«Пожалуйста, — зловеще усмехнулся Юл. — Попробуй соблазнить Ливию, жену Августа».

Голубок укоризненно покачал головой и попросил виночерпия смешать для него ключевую воду с соленой морской. А прочие сделали вид, что не расслышали бестактной шутки Антония.

Павел Эмилий, который не только во время закусок, но и на десерт пил сладкие вина — в этот раз, кажется, сладкий самосский муслум, — Павел тяжко вздохнул и произнес:

«Валерия».

«Какая Валерия?» — с любопытством спросил Помпей Макр.

«Валерия Рутила, жена Публия Вибуллия. Она добродетельнее весталки и мужу верна, как Ливия — Августу», — пояснил Эмилий Павел.

Имя было названо. Голубок его услышал. Охота началась.

VIII. Начал он с того, что навел справки об этой Валерии Рутиле. И действительно: в наш распутный век Валерия являла собой редкостный образец верности и добродетели. С тринадцати лет она принадлежала лишь одному мужчине — сенатору Гнею Публию Вибуллию, родила ему пятерых детей и трепетно любила своего мужа, как любят лишь в юности, лишь в первые годы супружества и только очень счастливые и благодарные женщины. Она же любила так… дай-ка сосчитать… да, тридцать долгих лет. В юные годы она, как рассказывали, была весьма хороша собой и до сих пор сохраняла какую-то особенную, грациозную и соблазнительную недоступность, от которой кружатся мужские головы. Кружиться-то они кружились, но даже в самые безумные головы, если верить городской молве, не могла прийти мысль о том, чтобы тем или иным способом попытаться… Боже упаси! Никому не приходила, и никто не пытался.

Рассказывали, что сам Август, когда принимался рассуждать о древних добродетелях и перечислять имена легендарных матрон, прославленных своей добродетелью, среди современных ему женщин непременно называл Валерию Рутилу, Вибуллиеву жену.

Валерия, как оказалось, была дальней родственницей Валерия Мессалы. А посему Голубок прежде всего отправился к нему в дом и попросил аудиенции у жены своего благодетеля, прекрасной Кальпурнии.

Уединившись с Кальпурнией в экседре, Голубок ей тут же признался: поспорил, дескать, с друзьями, что соблазню Валерию Рутилу. Кальпурния сначала рассмеялась до слез, затем принялась заглядывать Голубку в глаза, щупать ему лоб, держать за запястья, предлагала тотчас позвать Антония Музу, а пока тот придет, приготовить своему юному посетителю антикирскую чемерицу… Музой, если ты не знаешь, звали самого известного в Риме врача, а чемерицу из Антикиры некоторые до сих пор считают лекарством от умопомешательства… А после, отшутившись и отсмеявшись, Кальпурния выставила Голубка за дверь, крикнув ему вдогонку: «Лови первый корабль и плыви на Итаку!»… Видимо, эта великолепно образованная женщина тонко намекала на то, что Улиссову Пенелопу будет намного легче соблазнить, чем Валерию Рутилу.

Но уже на следующий день Кальпурния сама призвала к себе Голубка, уединилась с ним и сказала примерно следующее: «Я подумала и, кажется, нашла единственную приманку. Валерии уже более сорока. Красота ее увядает. Она чувствует это и страшится, что муж ее — нет, не разлюбит, конечно, но с каждым годом будет меньше любить, меньше, чем она его любит. Так вот, если убедить ее, что она по-прежнему молода и прекрасна, что даже юные существа, такие как ты, способны влюбиться в нее до беспамятства… Этим ее можно зацепить. Но как ее вытащить?.. Пока не знаю. Приходи завтра».

Назавтра Голубок снова уединился с Кальпурнией. И та сначала говорила с ним о рыбной ловле, объясняя, что умелый рыбак, прежде чем приняться за дело, должен ответить на четыре вопроса: кого ловить? где ловить? на что ловить? и как выловить? «Кого, где, на что и как», — настойчиво повторяла прекрасная Кальпурния. А после конкретизировала:

«Кого ловить — мы с тобой знаем: преданную, добродетельную, но стареющую. Где ловить? Я тоже тебе скажу: у меня будешь ловить, потому что у нас в доме Валерия часто бывает и чувствует себя в безопасности. На что ловить? Ловить будем, представь себе, на ее добродетель и на сопутствующее ей милосердие. А как выловить— это нам с тобой предстоит сейчас рассчитать и наметить лишь в общих чертах, наполняя деталями и уточняя расчет по мере того, как будет протекать ловля. И три общих правила заруби себе на носу: во всём полагаться на милость Венеры, малейший случай использовать, ничего не стыдиться».

Как ты, наверное, догадался, Кальпурния увлекалась рыбалкой, и вместе с мужем, Мессалой, часто удила рыбу в реках и на озерах.

Вардий почесал за ухом и продолжал:

— Ловили эту Рутилу вместе с Кальпурнией. Долго ловили. Чуть ли не год на нее потратили. Охота состояла из семи этапов, которые сам Голубок предпочитал называть «забросами».

Первый заброс. Кальпурния стала часто приглашать Валерию в гости, с мужем и без мужа; также совершала с ней прогулки, в носилках и в экипаже, в городе — в садах Мецената, по Марсовому полю и на правом берегу Тибра, за городом — по Аппиевой дороге. И всякий раз около Кальпурнии крутился ее младшенький обожаемый сыночек, в ту пору шестилетний Котта Максим, за которым надо было присматривать. Присматривал же за ним, как ты догадываешься, не кто иной, как наш Голубок, которого Кальпурния представила своей подруге Валерии в качестве молодого наставника и учителя.

Голубок, надо сказать, уже тогда до неузнаваемости изменился. Свой длинный ноготь обрезал, постригся и привел в образцовый порядок свои прежде буйные локоны. Одевался всегда в свежую всадническую тунику и в предписанную самим Августом белую шерстяную тогу, скромную и аккуратную.

С маленьким Коттой был ласков, бережен и предусмотрителен, что редко встречаешь у молодых учителей и наставников. Когда же случалось ему столкнуться взглядом с Валерией, или приблизиться к ней, или оказать какую-нибудь мелкую услугу, тут наш Голубок вздрагивал, словно птенчик, краснел и бледнел, и радостно вспархивал, трепетал крылышками, записывал круги, иногда щебетал нечто неразборчивое и блаженное, а после еще больше смущался, еще пуще робел и возвращался к маленькому Котте, растерянный и будто пристыженный.

Такая у них была установка — скромность в сочетании с рвением, робость вперемежку с восторгом… Однажды я собственными глазами видел, как Голубок кружился возле своей жертвы на Яникуле, в садах Юлия. Он так преобразился, что я с трудом узнал своего милого друга.

Второй заброс. Голубок перешел в наступление. Во время прогулок он теперь всё меньше занимался Коттой и всё чаще ловил взгляды Валерии, причем смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не отводила взор. В застолье он несколько раз обмакивал палец в вино и чертил на столе имя Валерии. Когда Валерия тянулась рукой к куску, он часто тоже тянулся, и руки их как бы случайно соприкасались. Однажды, когда Валерия пригубила из чаши и затем поставила на стол, он схватил эту чашу и, с другой стороны прильнув к ней губами, жадно отпил.

Он уже больше не вздрагивал и не краснел. На смену робкой застенчивости пришло то, что греки называют меланхолией. И меланхолия эта робкой не была. Она была грустной, бледной и ожидающей. То есть Голубок теперь часто грустил, особенно — в праздники, когда люди гуляют и веселятся. Лицо его стало бледным, и бледность придала его чертам утонченное изящество; он этой бледностью украсил себя, словно искусно подобранной косметикой.

Валерия, разумеется, обратила внимание. И однажды поинтересовалась у Кальпурнии: что происходит с юным учителем?.. Напомню, что Голубку в ту пору было двадцать два года, а выглядел он еще моложе…

И тут совершен был третий заброс. Кальпурния изумленно воскликнула:

«Ты что, не понимаешь?! Да он, бедняга, влюблен в тебя до беспамятства!»

Валерия не поверила.

А на следующий день с нарочным рабом получила от Голубка подарок — простенькую деревенскую корзину, в которой лежали гроздья винограда, лесные орехи, несколько каштанов. Корзинка была увита цветочными цепями. И в ней лежал кусочек пергамента, на котором были начертаны две строчки из Катулла:

Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем,

Мальчик святой, к печалям людским примешавший

блаженство.

Валерия тотчас отправилась к своей подруге Кальпурнии и показала ей корзину. Кальпурния же вдруг пришла в ярость и вскричала, гневно сверкая прекрасными глазами:

«Ну, это уже чересчур! Теперь ноги его в моем доме не будет!»

Валерия попыталась заступиться за несчастного учителя. Но Кальпурния проявила решительность и Голубка от дома безжалостно отлучила.

Четвертый заброс тогда начался. Стоило Валерии выйти из дома, как перед ней возникала бледная тень Голубка — всегда безмолвная, всегда в отдалении, но неотступная, скорбная, горькая…

То впереди забеги, то ступай по пятам неотступно,

То приотстань, то опять скорого шагу прибавь;

Время от времени будь на другой стороне колоннады,

Чтоб оказаться потом с нею бок о бок опять…

Так он потом напишет в своей «Науке». Но тогда он, боже упаси, не «забегал», а словно летал по воздуху, будто бесплотная тень возникая то тут, то там, как в гомеровском Аиде. Когда же Валерии удавалось к нему приблизиться, на бледном лице этой тени часто блестели слезы.

Польза есть и в слезах: слеза и алмазы растопит.

Только сумей показать, как увлажнилась щека!

— спустя много лет напишет Пелигн.

Всё было точно рассчитано. Валерия была добродетельной женщиной. А добродетель, среди прочего, включает в себя сострадание и милосердие. И вот Кальпурния велела Голубку: «Сделай так, чтобы она пожалела тебя. Пусть милосердие начнет теснить целомудрие. Пусть явится материнское чувство к тебе, страдающему ребенку. Мы ее за это чувство подцепим и медленно, осторожно, незаметно для нее начнем подтягивать к другим нужным для нас чувствам».

Ветку нагни, и нагнется она, если гнуть терпеливо;

Если же с силой нажать, то переломится сук.

Будь терпелив, по теченью плыви через всякую реку,

Ибо пустой это труд — против течения плыть…

— позже напишет Пелигн.

Так хитро и умело «плыли по течению», что во время одной из прогулок Валерия пригласила Голубка к себе домой. А когда он явился, первым делом познакомила со своим мужем, сенатором Публием Вибуллием. Тот на досуге пописывал стишки и, как многие никудышные поэты, обожал их читать своим друзьям, подолгу, оду за одой. Друзья, понятное дело, увиливали или откровенно скучали во время таких декламаций. Голубок же, бледный и скорбный, едва услышав первые строфы Вибуллиева эпоса, просиял от восторга, весь обратился в слух, впился глазами, просил продолжать… Отныне он чуть ли не каждый день бывал в доме у Валерии. И, когда слушал вирши сенатора, радовался и блаженствовал, а когда случалось ему встречаться глазами с Валерией, бледнел и страдал.

Валерия решила прервать его страдания и наедине объясниться. Она и не подозревала, что здесь ее подстерегает пятый заброс. Голубок в ответ на ее поистине материнские наставления: о том, дескать, что они уже давно друзья и всегда будут друзьями, что дети ее почти ровесники Голубку, что ее нежно любимый муж к Голубку привязался, ну и так далее, — Голубок наш вдруг рухнул к ее ногам и стал целовать ей сандалии… Сцена была весьма похожа на ту, что когда-то Мотылек разыграл с Кальпурнией… Помнишь? (см. 5, XI)…

«Что ты делаешь?! Встань сейчас же!» — испугалась Валерия.

Голубок с колен не поднялся, а принялся целовать нижние складки ее туники.

«Немедленно прекрати!» — уже рассердилась добродетельная Валерия.

А Голубок схватил ее руки и жаркими поцелуями принялся покрывать пальчик за пальчиком.

«Ты с ума сошел! Я сейчас слуг позову! Я тебя выгоню!» — гневно воскликнула целомудренная женщина.

Голубок вскочил на ноги и отшатнулся в сторону, словно его ошпарили кипятком. Затем посмотрел на Валерию… как он мне потом говорил, тем взглядом, которым Юлий Цезарь должен был смотреть на убивающего его Брута; он этот взгляд долго репетировал перед зеркалом… Пронзив ее эдаким взглядом, Голубок выбежал из комнаты, ни одного слова не произнеся, чтобы в ушах у Валерии остались лишь звуки поцелуев и ее собственный гневный крик: «Я тебя выгоню! Выгоню! Выгоню!»

С тех пор Голубок ни разу не появился в доме у Валерии, ни разу не встретился ей в городе.

Ибо шестой заброс начался. Голубок исчез. Валерия сначала сердилась на него. Потом стала высматривать его во время прогулок, поначалу сама не догадываясь, что высматривает. Затем муж Валерии стал требовать, чтобы позвали Голубка, так как он, Публий Вибуллий, только что закончил новую песню своей эпической поэмы о древних римских царях.

Послали за Голубком. Но слуга вернулся с сообщением, что Голубок болен.

Валерия встревожилась и отправила расторопную рабыню, чтобы та выведала причины недомогания. Рабыня вернулась и сообщила: «Он уже давно ничего не ест. Пьет только воду».

Валерия испугалась и через ту же рабыню велела передать Голубку, чтобы он срочно ее, Валерию, навестил. В ответ было объявлено, что Голубок так ослаб, что уже не может выйти из дома.

Муж Валерии, который давно знал от своей жены о злосчастной влюбленности Голубка, Публий Вибуллий призвал к себе супругу и строго велел: «Сделай что-нибудь! Не губи юношу!»

«А что я могу сделать?» — тихо спросила Валерия.

«Не знаю. Доктора для него найди. Сама к нему сходи и уговори прекратить голодовку».

«Как?» — прошептала Валерия.

«Не знаю. Сумела обидеть, сумей и утешить», — сурово ответил сенатор.

Валерия идти к Голубку не посмела.

И тут состоялся седьмой и последний заброс. Из дома Мессалы прибежал посыльный и тайно сообщил Валерии, что Голубок теперь не только не ест, но и не пьет.

Этого сострадательная и во всем только себя винившая Валерия уже не могла вынести. Она пешая, без слуг, без накидки устремилась на Эсквилин, ворвалась в дом Голубка и стала упрашивать, умолять, пав на колени, ради всемилостивых богов, ради нее, Валерии, выпить хотя бы немного разбавленного вина.

«Поздно. Дух мой уже отлетает», — пролепетал ей в ответ умирающий Голубок.

«Нет! Не поздно! Я тебя верну к жизни! Я тебя спасу!» — в отчаянии прошептала Валерия и принялась целовать Голубка в лоб, в щеки, в губы.

После первого долгого поцелуя Голубок попросил глоточек вина. Однако, испив его, стал задыхаться, глаза у него закатились. Валерия схватила его голову, прижала к своей груди, расстегнула брошку, чтобы не исцарапать ему лицо, развязала пояс, который, уж не знаю, чем ей тогда помешал…

Стоит ли перечислять?.. Уснули усталые вместе… — Этой строкой из элегий Пелигна и наш рассказ можно было бы закончить.

Однако добавлю: Голубок лишь однажды обладал Валерией. А после стал пить и есть, некоторое время посещал дом сенатора, слушал его стихи, а супругу его, Валерию, лишь одаривал кроткими улыбками и ласковыми, понимающими взглядами. Она же места себе не находила, когда он приходил к ним в дом, пыталась с ним уединиться, упрашивала Кальпурнию, чтобы та устроила им тайную встречу наедине.

Кальпурния вызвала к себе Голубка и стала отчитывать:

«Так не поступают с добродетельными женщинами. Когда они вдруг теряют добродетель, то, болезненно переживая свое падение, начинают страстно желать падать всё дальше, всё глубже… Тебе что, трудно проявить ответное милосердие? Если несколько раз в месяц — чаще не нужно — ты будешь согревать на груди эту пойманную нами рыбку… Как будто с тебя убудет!»

«Убудет, милая Корнелия, — ласково отвечал Голубок. — Меня от нее трижды тошнит».

«Тошнит? — удивилась Корнелия. — И почему трижды?»

«Во-первых, от голода, который я из-за нее перенес, и тех зелий, которые я глотал для своей бледности. Во-вторых, от стихов ее мужа. А в-третьих, от этих ее „мальчик мой“, „сокровище мое“, „песик“, „мышонок“, „птенчик“, которые она мне и тогда шептала, и сейчас дышит в ухо, когда схватит за руку и оттащит в сторону… Скажи спасибо, что я еще хожу к ним в дом. Скоро терпение мое лопнет, и ходить перестану».

Сказав это, Голубок лучисто улыбнулся. Кальпурния же глянула на него тяжелым прищуренным взглядом и заметила:

«А ты, я смотрю, жестокий…»

Голубок дернул плечами и слегка потряс головой — мы называли это «перышки отряхнул» — и нежно спросил:

«А ты будто не жестокая?»

«Женщины жестоки от природы, — ответила Кальпурния. — Я думала, что мужчины добрее. Ты — по крайней мере».

«Женщина не имеет права быть недоступной. Это — грубое нарушение законов Венеры», — сказал Голубок.

…Стало быть, объяснились и подвели итог.

Лициния

Вардий встал, по палубной платформе прогулялся до матроса, который на корме ловил рыбу, вернулся назад, снова уселся напротив меня и продолжал:

IX. — Второй женщиной из недоступных была Лициния. Ее через год после Валерии предложил Юл Антоний. Он недавно сам пытался ее соблазнить, но потерпел поражение. Его угрюмая красота, бесцеремонная дерзкая сила, перед которыми словно сами собой распахивались женские объятия, нет, не подействовали. «Я так рассердился, что хотел изнасиловать эту сучку, — признался Антоний. — Но как представил себе претора, суд, адвокатов… Не люблю я этой мышиной возни… Попробуй. Говорят, ты на ложе почище Приапа… Но с ней ты до ложа не доберешься».

Голубок вызов не сразу принял. Сперва он навел о Лицинии справки. И выяснил вот что:

Лициния была нам примерно ровесницей. Недавно она овдовела. Муж ее, Квинт Марцеллин, был одним из легатов в недавнем походе Августа на Восток. В одной из стычек погиб. Август похоронил его как героя, юной вдове его выдал полмиллиона сестерциев и опекуном назначил Клавдия Тиберия Нерона, своего пасынка.

Внешне Лициния была… Помнишь, у Катулла?

Квинтию славят красивой. А я назову ее стройной,

Белой и станом прямой. Всё похвалю по частям.

Не назову лишь красавицей. В Квинтии нет обаянья…

— Почти точный портрет Лицинии. Тем более что второе ее имя было Квинтия. От себя лишь добавлю, что обаяния в ней не было именно потому, что все ее душевные силы были направлены на любовь к самой себе, и эта самовлюбленность проступала в каждом ее движении, светилась в задумчивом взгляде, дрожала на ресницах и звучала в томном голосе. Казалось, что перед тобой не женщина, а Нарцисс, который, что б он ни делал, глядит на себя в воду и не может оторваться от возлюбленного отражения.

Говорили про нее, что замуж она вышла по расчету, мужа своего никогда не любила, и он, дескать, геройствовал и лез в гущу сражений, потому что обожал свою женушку, чувствовал ее полное к себе безразличие и отчаянной храбростью хотел обратить на себя внимание. И обратил наконец, после того как погиб. Ибо отныне Лициния Квинтия, помимо себя ненаглядной, стала любить еще и своего покойного, несчастного, незабвенного…

Всё это выяснив, Голубок явился в аморию и спросил у Юла:

«Сколько даешь мне времени на охоту?»

Юл Антоний презрительно ухмыльнулся и ответил:

«С Валерией ты девять месяцев провозился… На эту еще больше уйдет».

«Три месяца, — радостно объявил Голубок. — А если Венера поможет, месяц, не более».

Вызов был принят. Спор заключен. Охота началась.

Лицинию он одолел за два месяца и в пять забросов.

Первый заброс. Голубок начал с того, что закупидонил служанку Лицинии. У нее он выведал, что примерно за месяц до гибели Квинт Марцеллин, муж Лицинии, прислал ей из Сирии или из Армении индийского попугая. И этот попугай стал отныне главной заботой юной вдовы и едва ли не смыслом ее жизни.

Наживка была найдена.

Заняв у друзей денег и одолжив у Павла Эмилия старого раба, большого специалиста по части одевания, Голубок под его руководством накупил себе разных дорогостоящих одежд и теперь тщательно укладывал складки на тоге, соразмерял длину, сочетал цвета и подбирал обувь, прежде чем выйти из дома. При этом, однако, щеголем не стал. А в своем внешнем виде пытался достичь — и с помощью раба-одевальщика успешно достиг — эдакой дорогой скромности, утонченной простоты и модной небрежности. И двигаться стал сообразно своим одеяниям. И речь приобрел плавную, учтивую, возвышенную. И всего за несколько дней, как говаривал Росций, «вжился в роль».

Услугами Кальпурнии, прекрасной жены Мессалы, он теперь не пользовался, решив «рыбачить» самостоятельно и впоследствии не выслушивать упреков.

Второй заброс. С Лицинией он познакомился на Марсовом поле, возле Септы — там около статуи кентавра Хирона была маленькая лавка, в которой продавали различные восточные сладости и заодно корм для домашних птиц. Юная вдова туда часто наведывалась, не только придирчиво выбирала корм для своего попугая, но с интересом следила за тем, что и для кого выбирают другие покупатели.

Услышав, как некий молодой господин попросил у торговца маленьких белых мышек, Лициния обернулась к незнакомцу и томным голосом спросила: «Мышки? Живые? Можно спросить, для какого питомца?» Голубок ей со скромной учтивостью поведал, что у его друга в доме живет маленький парфянский филин, которого чрезвычайно трудно кормить, потому что он питается только мелкими живыми грызунами, непременно белого цвета.

Белых мышек в лавке, разумеется, не оказалось, и Голубок лавку покинул.

Но скоро Лициния и Голубок снова встретились, в той же лавке. «Удалось найти мышек?» — спросила вдовица. «Удалось. Но не здесь», — последовал ответ. «А где? Ты знаешь другие места?»… И так, слово за слово, как бы сам собой составился небольшой разговор, из которого Лициния узнала, что юный господин увлекается птицами, исследует их повадки, изучил греческую, этрусскую, парфянскую и даже египетские мифологии и про каждую птицу может рассказать: какому божеству принадлежит, какие тайны может приоткрыть людям, ну, и тому подобное.

«А мне как-нибудь расскажешь?» — словно невзначай спросила Лициния.

«Сейчас, к сожалению, очень тороплюсь. Но в любой другой момент — к твоим услугам», — вежливо склонил красиво причесанную голову наш Голубок.

Встречу назначили на следующий день в «Помпеевой тени», в портике при театре Помпея Великого.

Начался третий заброс. Часто встречались в различных портиках, на Марсовом поле и в некоторых садах. И каждую встречу Голубок ей рассказывал о птицах: об орлах Юпитера, о павлинах Юноны, о болтливых воронах, о совах Минервы, о рыбном орле Весты, о дятле Марса и, в заключение, о голубях и воробьях Венеры. Он к этим рассказам хорошо подготовился. Специально для этого попросил Помпея Макра познакомить его с поэтом Эмилием Макром — дальним родственником Помпея, автором дидактической поэмы «Происхождение птиц». И каждый раз рассказывал о какой-нибудь одной птичьей породе, но обстоятельно, вдохновенно…

Я однажды подкрался к тому месту, где они встретились — кажется, в портике Октавии, но я могу ошибаться, — и издали прислушивался и наблюдал. Голубок был искренне увлечен своим рассказом и одухотворенно красноречивым. Голос его был певучим, мелодичным, мне показалось, чарующим. Холеные руки изредка птицами взлетали ввысь… Протействовал и преобразился, клянусь поясом Венеры!..

И после одного из таких рассказов Лициния томно и задумчиво попросила: «Расскажи мне о попугае». На первый раз Голубок сделал вид, что не расслышал ее просьбы. На второй — будто испугался и пробормотал: «О попугае?.. Ты хочешь о попугае?.. Хорошо… Я подумаю…» На третий прикинулся, что забыл о своем обещании, а когда Лициния ему укоризненно напомнила, нахмурился и ответил:

«О попугае не хочу тебе рассказывать».

«Почему?»

«Очень непростая птица… Боюсь тебя напугать».

«У меня дома живет попугай», — холодно улыбнулась Лициния.

«Я знаю».

«Откуда?»

«Я видел, что ты покупаешь в лавке. Маковыми зернами обычно кормят попугаев»…

В тот раз Голубка впервые пригласили в дом Лицинии Квинтии.

Четвертый заброс. Попугай был и вправду особой породы: изумрудно-зеленый, красноплечий, с желтой грудкой, с пунцово-шафрановым клювом. В Риме к тому времени было уже достаточно попугаев. Но такого, как говорил Голубок, он ни разу не видел. Говорун — так звали попугая — был и вправду на редкость разговорчив и непрерывно выкрикивал какие-то малопонятные слова. Но одно слово Голубок разобрал и очень ему удивился. «Кор-р-инна! Кор-р-ринна!» — время от времени четко и картаво выговаривал попугай, вытягивал шею и растопыривал крылья. Лициния, впрочем, почти тут же объяснила, что Коринной звали одну из ее служанок, которая кормила попугая и чистила клетку.

«А где она теперь, эта Коринна?!» — не удержался и спросил Голубок.

«Я ее отправила в деревню. Представляешь, она по рассеянности чуть было не накормила Говоруна петрушкой. А это ведь яд для них! Яд и мгновенная смерть!»

Само собой разумеется, Голубок восхищался красотой и способностями попугая. Причем делал это со знанием дела: тихим голосом, вкрадчивым тоном, избегая резких движений; и одет он был в белые одежды, спокойных оттенков и без красных полос. Так что Говорун принял его не то чтобы дружелюбно, но никак не враждебно. Что весьма удивило Лицинию, казалось бы, неспособную удивляться. «Мой Говорун не выносит мужчин. На всех бросается. Ты — первый, кто не заставил его нервничать», — отметила юная вдова.

Часто бывая теперь у Лицинии, Голубок стал рассказывать ей о попугаях. В первый визит рассказал об индийском боге смерти Газмане, похожем на попугая и со всех сторон попугаями окруженном… Газмана этого, как ты догадываешься, он выдумал. Но описал в таких красочных подробностях, будто лично встречался. В следующее посещение поведал Лицинии об индийском загробном царстве, в котором трусливые мужчины претерпевают разнообразные пытки и мучения, а храбрые воины, павшие в справедливом бою, блаженствуют, возлежа на огромных лотосовых листьях, окутанные божественными ароматами и звуками райских песен. В третий раз явившись к вдовице, он ей признался, что попугаи служат своего рода посредниками между живыми и умершими, что когда попугай засыпает, душа его отправляется в царство Газмана и там… ну, давай, сам воображай, что еще мог изобрести и подвесить на крючок Голубок, увлеченный охотой.

И каждый свой рассказ он обычно прерывал раза два или три, и когда Лициния спрашивала: «что случилось», он, глядя на вдовицу, отпускал какое-нибудь восхищенное и очень деликатное замечание по поводу ее лица, или «пальцев изгиба», или «ножек-малюток». Или касался края ее одежды и радостно восклицал: «Какая прекрасная шерсть!». Или вдруг дотрагивался до ее золотого кольца и нежно вздыхал: «Прекрасное золото. Но ты его краше».

Надо ли дальше рассказывать?

Надо, мой юный друг. Ибо тщетными были усилия Голубка. Лициния его никогда не одергивала. Но всякий раз, когда он хвалил ее внешность, она либо брала зеркало и начинала любоваться собой, подчас надолго забывая о своем посетителе, либо заговаривала о покойном муже, загадочно улыбалась, томно вздыхала, пускала медленную, тяжелую, одинокую слезу, всегда почему-то — из левого глаза.

Голубок, которого на прошлой «рыбалке» Корнелия призывала к терпению, решил удвоить усилия.

Он раздобыл для попугая африканские гранаты, которые тогда были большой редкостью в Риме. Высушивал фруктовые зернышки, которые Говорун с треском поглощал в золоченой своей клетке. Приучил его есть финики, которыми попугай до этого брезговал. — «Потому что финики он любит аравийские. А ты, наверно, кормила его сирийскими финиками», — объяснял Голубок.

Мало того, в серебряной клетке он преподнес Лицинии горлинку, чтобы та стала подругой Говоруну. — «Ведь ему, должно быть, тоскливо одному. Как тебе тоскливо, прекрасная госпожа моя!»

И уже не расхваливал внешность Лицинии и качество ее одежды, а как бы невзначай дотрагивался до ее волос, поправлял пояс на талии, касался груди, колена…

Представь себе — всё впустую! Потому что в ответ на свои прикосновения он встречал лишь каменное бесчувствие и мраморное безразличие… «Попробуй, соблазни статую! — однажды пожаловался мне раздосадованный Голубок. — Зря Юл боялся. Статую нельзя изнасиловать».

Спор казался проигранным. Но тут в дело вмешалась Венера. Или, как Голубок объяснил, вспомнив Катулла:

Амур мне чихнул, и теперь не налево —

Направо чихнул в знак одобренья!

Вдруг ни с того ни с сего Говорун перестал есть. На следующий день перестал пить. А на третий день лег на дно клетки и к вечеру испустил дух.

И статуя сразу ожила. Сначала, сжав кулачки, она стучала Голубку в грудь и кричала: «Ты, такой умный, такой знающий! Почему ты дал ему умереть?! Почему ему не помог?! Отвечай! Почему?! Почему?! Почему?!» Затем унялась и заплакала, как обычные женщины, в два глаза. Затем стала дергать себя за волосы и царапать лицо, однако осторожно, дабы не испортить прическу и не повредить кожу…

Юл Антоний потом обвинил Голубка, что это он отравил попугая. Чушь! Во-первых, Голубок никогда бы такой низости себе не позволил. А во-вторых, он от этой смерти поначалу ничуть не выиграл: Лициния совершенно перестала его замечать и разговаривала только с покойным мужем, к нему лишь взывая и только ему жалуясь на свое несчастье.

Но тут, вспомнив правило Корнелии, гласящее, что всяким случаем надо пытаться воспользоваться…

Был совершен пятый и последний заброс. Голубок, понимая, что всё уже потерял, предложил устроить похороны. Он думал, своим надеждам. Но статуя вновь ожила и томно ответила: «Только очень торжественные. Как дорогому и любимому человеку».

Голубок велел изготовить крошечный кипарисовый гробик, подыскал живописное место в глубине садов Мецената — там раньше было кладбище, — сам вырыл могилку и перед тем, как предать земле прах Говоруна, произнес погребальную речь, вернее, прочел стихи, которые сочинил накануне.

Стихи были замечательные. Ты обязательно их прочти. Я тебе дам. Они потом были опубликованы во второй книге его элегий.

Элегия так начиналась:

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

А заканчивалась описанием птичьего рая:

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц — хоть верить и трудно! —

обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах;

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны;

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…(Полностью см. Приложение 2).

Лициния, казалось, не слышала этого чтения. Но когда, зарыв могилку, насыпав небольшой бугорок, утвердив на нем маленький камень, на котором усердием Голубка были высечены две стихотворные строчки:

«Сколь был я дорог моей госпоже — по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц» — когда, окончив похоронные обряды, они вернулись домой к безутешной вдове, Лициния вдруг схватила Голубка за руки и чуть ли не радостно воскликнула:

«Так, значит, он теперь в своем, индийском, раю! И там, может быть, беседует с моим незабвенным супругом! Он ему рассказывает, как я о нем заботилась. Как ты мне в этом помогал. Какие замечательные стихи ты сочинил на его горестную кончину! Дай я тебя поцелую! За твою доброту к Говоруну. За то, как ты меня утешаешь!» — следом за этим воскликнула юная вдовица.

И вот, она восторженно плакала и страстно целовала Голубка. И, плача, дала себя раздеть, уложить на ложе…

Голубок мне потом признался: «Она вспыхнула в моих объятиях и тут же погасла, так что я даже не успел осознать, что я ей обладаю. Но продолжать она уже не могла. Так она обессилела. И почти тут же уснула. А когда утром проснулась, сказала мне: „Помнишь, ты мне рассказывал, что в Индии вместо траура предаются телесной любви, чтобы мертвые не печалились? Мы, римляне, этот обычай исполнили. Потому что наш бедный Говорун был родом из Индии“…» «Никогда я ей такого не рассказывал!» — клялся мне Голубок…

Лицинию он, ясное дело, почти тут же оставил в покое. Авсе его расходы по «рыбной ловле» взял на себя проспоривший ему Юл Антоний. Так было заранее оговорено.

Фурнилла

X. Почти без перерыва Вардий продолжал:

— Фурниллу предложил Помпей Макр, который эту стерву весьма хорошо знал, так как с ней зачем-то дружила его старшая сестра, Помпея. Не думаю, что сам Макр к этой Фурнилле примеривался, «вычислял ее». Ибо с первого же взгляда и без всякого вычисления можно было сказать, что она — фурия или гарпия. И вот, после того как Голубок закончил ловлю Лицинии, в одном из застолий, хитро переглянувшись с Юнием Галлионом, Макр взял и предложил Голубку Фурниллу.

«Это не та ли Фурнилла, которая уже дважды была замужем, и ни один из мужей не выдерживал ее более года?» — с любопытством спросил Голубок.

«Та самая», — ответил Макр и снова переглянулся с Галлионом.

«Надо навести справки», — ответил Голубок и лучезарно улыбнулся.

На следующий день, придя в аморию, Голубок объявил:

«Веселую рыбку ты мне предлагаешь. Она, как рассказывают, ненавидит мужчин и остра на язык».

«Ну так вместе повеселимся!» — почти хором воскликнули Помпей Макр и Юний Галлион.

«Вместе так вместе», — задумчиво произнес Голубок. Вызов был принят.

— Голубок, стало быть, — продолжал Вардий, — настоял на том, чтобы члены амории тоже участвовали в ловле. Юл Антоний и Помпоний Грецин сразу отказались. Фабий Максим обещал подумать. Остальные согласились. Но Голубок сам освободил Руфина и Флакка, сказав, что для успеха предприятия вполне достаточно Макра, Галлиона, Павла и меня. И первую встречу с Фурниллой назначил в доме у Помпея.

Макр устроил застолье и велел своей сестре, Помпее, пригласить Фурниллу. Та пришла в сопровождении двух старых рабынь и возлегла с краешку.

Это была еще совсем молодая женщина, на несколько лет моложе нас, лет двадцати или двадцати одного. Росточка была небольшого. Фигурка точеная. И крошечная головка, с чертами лица словно ограненными ювелиром: носик, подбородок, скулы, даже мочки ушей будто обточенные и заостренные. И черные, блестящие, немного выпуклые и влажные глазки, как у ласки… Ты когда-нибудь видел это маленькое и хищное животное? Греки их держат в амбарах для ловли мышей…

Возлегла, значит, с краешку, и своими блестящими глазками принялась нас пиявить, по очереди прилипая к каждому из нас, присасываясь и будто что-то из нас вытягивая. Ни слова не произнесла, пока пиявила сначала Галлиона, потом Эмилия Павла, потом Помпея Макра, который возлежал на среднем ложе, потом меня и, наконец, Голубка, который устроился с краю. Всем нам было крайне стеснительно и неудобно от ее взглядов. Беседа не клеилась. Говорила в основном Помпея своим чарующим голосом. И изредка вставляла отдельные реплики четырнадцатилетняя Помпония, младшая сестра Макра.

К закускам Фурнилла даже не притронулась. Но когда подали первую горячую перемену — кажется, дроздов, — ухватила одну жареную ножку, затем другую и принялась жадно поглощать. Вернее, она лишь подносила пищу ко рту и чуть-чуть приоткрывала свой остренький ротик, и вроде бы не кусала и не пережевывала, но мясо почти мгновенно исчезало с птичьих ножек.

И как только разделалась с дроздами, тут же начала нас клевать: сначала налетела на Галлиона, затем перескочила на Эмилия Павла, потом на Макра, затем на меня… Клевала она неожиданно, хлестко и дерзко. Главным образом высмеивала наши отношения с женщинами: манеру Юния Галлиона осаждать и коллекционировать своих избранниц, Эмилия Павла — подкупать их деньгами и подарками, Макра — вычислять и высчитывать. При этом демонстрировала отменное знание дела: не только называя имена купидонок, но высмеивая отличительные черты характера и повадки Юния, Эмилия и Помпея, не только словесно вышучивая их, но действенно изображая. Так, выклевывая Галлиона, она приподнялась с ложа, сцепила на груди ручки и на некоторое время сама будто стала Галлионом, копируя и голос его, и слова выговаривая, как он выговаривал, и глаза закатывая… И всех нас сравнивала с животными. Галлиона — с толстым площадным голубем. Павла — с маленьким пауком, который, прежде чем совокупиться с паучихой, подносит ей завернутую в паутину муху. Не помню, кому она уподобила Макра, хозяина пира. Но тоже очень смешное и неожиданное было уподобление. Меня она сравнила с воробьем, который крутится возле голубей и ворон и, стоит им отлучиться или зазеваться, лакомится их недоклеванными объедками, воровато вспархивает и отлетает, как только голубь или ворона возвращаются на место добычи.

Младшая Помпония, что называется, покатывалась со смеху, вскрикивая и чуть ли не плача. Старшая Помпея смеялась бархатным смехом. Некоторые из нас тоже пытались смеяться в ответ — Макр и я, — но смех наш был неестественным и натянутым. Галлион побледнел и покусывал губы. Павел покрылся румянцем и часто салфеткой отирал пот со лба, при этом всякий раз забывал, куда положил салфетку, и долго ее искал, прежде чем снова отереть пот, что приводило его в еще большее смущение и вызывало еще пущее оживление у Помпеи и Помпонии.

На беду свою, сначала Галлион, а потом Павел попытались парировать клевки Фурниллы и как-то ей возражать, тоже вроде бы шутливо. Но она ухватилась за эти реплики, мгновенно отыскала в них новые зернышки, зацепки, крючочки и принялась клевать еще яростнее и злее. Так что Юнию и Эмилию в итоге досталось намного больше, чем нам с Помпеем.

Не тронула она лишь одного Голубка. Хотя, я видел, во время закусок она к нему тоже присматривалась, но не пиявила и не приклеивалась. Рассчитывала, наверное, что когда она начнет клевать его друзей, Голубок как-то проявит себя и подаст реплику, и тут-то она его закидает своими стрелами-перьями. Но Голубок за всю трапезу ни разу рта не раскрыл; то есть рот открывал лишь для того, чтобы аккуратно поглощать еду и деликатно употреблять напитки. И не то чтобы не смотрел на Фурниллу, а смотрел на нее так, как смотрел на других своих сотрапезников: молча и безразлично.

Так что, когда подали десерт, Фурнилла не выдержала и, сверкнув глазами в сторону Помпеи, спросила:

«А этот, напротив меня, он что, филин? Только по ночам оживает?»

Помпея загадочно улыбнулась, Помпония сначала хихикнула, а затем покраснела. Голубок же, словно не на него намекали, осторожно отрывал от кисти одну за другой виноградины и бережно клал их в рот.

«Точно — филин. По ночам у него самая работа», — имел неосторожность откликнуться и сострить я. И тотчас за это поплатился. Фурнилла на меня накинулась. Вернее, не на меня конкретно, а на тех маленьких похотливых мужчин, которые мнят себя знатоками женской природы, а на самом деле настоящей женщины в глаза не видели. Но, говоря это, смотрела почему-то именно на меня.

…Голубок обрел дар речи, лишь когда пир окончился и мы вышли на улицу.

«Занятная птичка, — сказал он. — Рыбкой ее никак не назовешь. Больше всего она похожа на маленькую фурию».

«Не на фурию, а на гарпию, — возразил Юний Галлион. — Всю трапезу нам изгадила».

Эмилий Павел сердито объявил:

«С меня довольно! Больше я в этой ловле не участвую!»

Голубок укоризненно на него посмотрел и сказал:

«Нет, все будем участвовать. Иначе договор теряет силу».

Павел еще сильнее нахмурился, но промолчал.

А Голубок усмехнулся и заявил:

«Долго не стану вас мучить. Фурнилла — птичка несложная».

Помпей Макр, который вышел нас проводить, усомнился в его заявлении и принялся приводить примеры, называя имена «птицеловов», которые в разные времена безуспешно пытались совладать с Фурниллой, укротить ее дерзкий нрав.

Но Голубок прервал его и сказал:

«Ее не надо укрощать. Ее распалять надо. В следующий раз я вас позабавлю».

Вардий встал со скамьи, оперся спиной о высокий борт камары и, стоя, продолжал:

— Следующий пир назначили через неделю. И Голубок нас всех действительно позабавил. Во-первых, он опоздал больше чем на час, и мы его сперва ждали, а потом Макр велел подавать закуски; и лишь к концу закусок объявился, наконец, Голубок. Во-вторых, одет он был не как обычно, со вкусом и с достоинством, а чуть ли не в рабскую темную пуллату, на ногах — грубые кожаные перы, которые не каждый крестьянин позволит себе надеть; при этом был надушен, как дешевая женщина. В-третьих, он занял не то ложе, которое было для него приготовлено, а улегся рядом с Фурниллой, которая возлежала отдельно, потому как каждый из гостей хотел иметь некоторую дистанцию между собой и этой фурией-гарпией.

И едва локоть его коснулся подушки, Голубок принялся декламировать отрывок из эпической поэмы о троянском царе Дардане — тоскливым, протяжным, каким-то почти страшным голосом. Когда же нахохлившаяся Фурнилла вдруг встрепенулась, прилипла к нему огненным взглядом и воскликнула: «Долго ты будешь портить нам аппетит тошнотворной нуднятиной?!» — Голубок просиял и с жаром стал объяснять соседке: стихи эти недавно сочинил хозяин пира, Помпей Макр, он соревнуется с недавно покинувшим нас Вергилием и с давно отошедшим в Аид греком Гомером. И принялся разбирать чуть ли не каждую строчку, сравнивая их с Виргилиевыми и Гомеровыми и показывая, что и как у них позаимствовано. Он вроде бы расхваливал Макра, но на деле выходило — одно воровство и жалкое, пошлое подобие. Макр, я видел, сначала побелел от стыда, а затем позеленел с досады. Так что под конец даже гарпия-Фурнилла за него попыталась вступиться:

«А сам-то ты!..»

«Что я! — прервал ее Голубок. — Я лучше познакомлю тебя с поэзией нашего Тутика!»

И в новом порыве вдохновения стал читать мои стихи, выбрав из них самые эротические. А позже, никому не давая вставить ни слова, сверкая глазами, сияя белозубой улыбкой, принялся рассуждать о том, что лучше всего воспевают любовь… как бы мне осторожнее выразиться?.. слабосильные мужчины, ибо в стихах они пытаются не только выразить, но и вкусить те чувства, которые боги не дают им пережить на ложе… Ну и так далее и тому подобное. И всё это, как говорится, в мой огород.

А покончив со мной, перескочил на Юния Галлиона, на его исторические сочинения.

Потом — на Павла Эмилия, на его упражнения в красноречии…

Всем нам досталось. Безжалостно нас высмеивал. И надо признаться, на редкость был остроумен и в самую точку разил… Такого Голубка мы ни разу не видели! И даже представить себе не могли, что он способен быть таким злым и ехидным!

В середине десерта Фурнилла дождалась-таки паузы в разглагольствованиях Голубка и вставила:

«За что ты так не любишь своих друзей?!».

«Я их очень люблю, — радостно возразил Голубок. — Но, видишь ли, птичка, мужчины обычно нагоняют на меня скуку. С женщинами мне намного веселее».

«Ну, раз тебе веселее с женщинами, птенчик…» — мгновенно вцепилась в него гарпия.

Но еще мгновеннее Голубок от нее отцепился. Он вдруг вскочил с ложа, чмокнул Фурниллу в щечку, а затем стремительно вышел из триклиния, громко восклицая: «Птенчик! Нежно сказано! Заманчиво! Но сейчас некогда мне! В другой раз с тобой пощебечем!»

Когда Фурнилла опомнилась, Голубка уже с нами не было…

«В другой раз пощебечем!»… Другого раза могло и не быть. Потому что Помпей Макр и Юний Галлион так разобиделись, что объявили о своем намерении никогда больше не встречаться с Голубком и на улице его не приветствовать. Но Голубок, когда я ему об этом сообщил, схватил меня за руку и повлек сначала домой к Юнию Галлиону, а потом — в дом Помпея Макра. И Юнию Галлиону поклялся в моем присутствии, что считает его замечательным историком, равным Полибию и намного превосходящим Ливия Андроника, Цецилия и Теренция, добавив, что он, Юний, как историк должен отличать истину от лжи, серьезное обвинение от дружеской шутки, искреннее признание от фарсовой пародии и так далее и тому подобное.

А Макра, к которому мы заявились уже вчетвером, захватив с собой Эмилия Павла и переубежденного Юния Галлиона, Помпея Макра Голубок сначала долго убеждал в том, что нападки на него были частью стратегии по завоеванию им же самим предложенной Фурниллы. Но, видя, что Макр никаких оправдательных доводов не принимает и продолжает дуться, в отчаянии почти воскликнул:

«Хочешь, я сейчас начну сравнивать с Гомером Вергилия и покажу, что его прославленная „Энеида“ рядом с гомеровской „Илиадой“ — детский лепет, наивный и неумелый! И, помнишь, великий Эсхил не раз говорил, что всю свою жизнь питался крохами со стола Гомера… Ты что, считаешь себя выше Вергилия и Эсхила?!.. Ну так полно глупой и тщеславной обидой бросать тень на творчество прекрасного эпического поэта, Помпея Макра, моего лучшего друга!»

Короче, объяснились и примирились.

Гней Эдий Вардий отошел от кормы, вернулся и сел на лавку напротив меня. Но рассказ свой прервал и смотрел на меня, как, глубоко задумавшись, смотрят на стену, или в огонь, или на гладь озера. А он так на меня смотрел. И некоторое время лицо его было безжизненным. Потом стал усмехаться. Потом рассмеялся и стал шевелить губами. Потом забормотал что-то неразборчивое. Потом стал выговаривать более внятно. И так говорил:

— Конечно, заточила коготки и навострила клювик… И в следующий раз… Какой-то был праздник. Гуляли… Народу — много. Не только наша пятерка, но Юл Антоний, Руфин, Грецин с Флакком. Педон был или не был — не помню… И женщин было штук пять или шесть… Тут она вдруг накинулась на Голубка. И стала высмеивать его внешность, особенно прицепившись к его носу, который показался ей слишком длинным. Этот его якобы длинный нос она клевала на разные лады, обзывая Голубка удодом. А он, представь себе, на нее — ни малейшего внимания. И лишь под конец, когда Фурнилла ненадолго примолкла, обратился к Помпее и, улыбнувшись, заметил: «Веселая коротышка. С ней не соскучишься»…

Что тут началось! Сотни стимфалийских стальных перьев полетели в бедного Голубка за «коротышку». Досталось теперь не только его носу, но всем без исключения его членам и даже некоторым внутренним органам. А он, как Геркулес, будто щитом прикрылся и, разглядывая Фурниллу, время от времени говорил Помпее доверительно, но так, что все мы слышали: «Она, когда стоит, кажется, что сидит… С ее росточком ей не стоит ходить. Ей лучше лежать… И недурно какой-нибудь плотной тканью прикрыть ноги».

Вардий захихикал. А кончив хихикать, продолжал:

— В следующий раз — в театре, в более узкой компании… Гарпия хорошо подготовилась, собрала кое-какие сведения о былых похождениях Голубка и, опираясь на них, стала доказывать нам, что все мужчины — лживые похотливые кобели. И пока она вышучивала его любовные деяния, Голубок ее очень благожелательно слушал, кивал головой и приветливо улыбался. Но когда с него она перескочила на мужчин вообще и весь наш пол стала подвергать поклеву, Голубок не то чтобы обиделся — он вдруг искренне огорчился и, словно маленькой девочке, принялся доказывать Фурнилле, что мужчины искреннее и правдивее женщин, ибо женщины наряжают свое вожделение и свои страсти в тунику скромности и в паллу стыдливости, тем самым обманывая мужчин и нередко самих себя; что если бы мужчины сговорились меж собой не трогать женщин, то женщины в скором времени сами стали бы кидаться на мужчин и требовать их к себе, как телка на лугу выкликает своим мычанием быка, как ржаньем кобыла к себе жеребца призывает; ибо по части вожделения женщины отнюдь не уступают мужчинам, а, как правило, их превосходят, по той простой причине…

«По какой?! Может быть, скажешь?!» — накинулась на него гарпия, перекрикивая актеров, которые в это время что-то там представляли на сцене.

По той причине, радушно и назидательно объяснял Голубок, что женщина из совокупления извлекает больше удовольствия, чем мужчина.

«А ты, удод, откуда знаешь, больше или меньше?! Ты что, был когда-нибудь женщиной?!»

Не был, терпеливо и ласково отвечал Голубок. Но древние греки сохранили предание о мудреце Тиресии. Тиресий однажды увидел в лесу двух огромных совокуплявшихся змей и поразил их ударом дубины. И тотчас за это каким-то богом или демоном был превращен в женщину. Женщиной он прожил целых семь лет. А на восьмом году вновь встретил совокуплявшихся змей и, вновь поразив их ударом дубины, опять стал мужчиной. Вот этот Тиресий и подтвердил предположение Юпитера, однажды высказанное Юноне:

Наслаждение ваше,

Женское, слаще того, что нам, мужам, достается.

«Греки вонючие! Тиресий какой-то! Юпитера приплел!» — клекотала Фурнилла, и тут на нее со всех сторон зашумели, зашикали зрители, которым она своими крикливыми репликами мешала смотреть представление.

Вардий замолчал и задумался. Потом, глядя на меня, как на стену, вдруг оживился и продолжил:

— Потом мы еще раза три или четыре встретились все вместе. А Голубок стал теперь как бы подстраиваться к Фурнилле. То есть не противоречил, а развивал предложенную тему, составлял своего рода ансамбль, и когда гарпия бывала по-ателлански грубой и пошлой, деревенски-прямым и солдатски-скабрезным был с ней Голубок, а когда она, заранее подготовившись и отточив остроумие, выбирала более просвещенный стиль нападок, изысканным и остроумным становился с ней Голубок… Ты ждешь примеров? Да их было такое множество, этих выпадов и отражений, атак и контратак, клевков и отклевок, что все они перемешались у меня в памяти… Важно, не как они препирались и перешучивались, рекомендуя друг другу, например, различные эротические позы — «всадницы», «Аталанты», «филлейской матери», «парфского стрелка» и каждую из них примеряя к себе и к другим и цинично высмеивая; или принимались решать вопрос, какой мужчина способен доставить женщине наибольшее удовлетворение: жилистый тренированный мужлан-центурион или изнеженный аристократ, начитанный в поэзии и в философии, причем Голубок доказывал фурии и всем окружающим, что ум и образование в любовных утехах стоят ничуть не менее крепости и выносливости… Не важно, говорю! Важно, что раз от разу эта парочка, Фурнилла и Голубок, всё более и более притирались друг к другу, приспосабливались и прилаживались, уже не столько обклевывая и общипывая, сколько щекоча, возбуждая, обхаживая…

Тут Вардий наконец заметил меня. То есть посмотрел не как на стену, а как на человека, перед которым сидишь и которому рассказываешь. И сказал:

— Развязку мы проморгали. По словам Голубка, однажды, когда он после очередного застолья возвращался к себе домой, у подъема на Виминал дорогу ему преградила Фурнилла и, злобно на него глядя, проскрежетала:

«Врет твой вшивый Тиресий! Не может женщина получать больше удовольствия!»

«Тиресий говорит, что может и получает», — грустно ответил ей Голубок.

«Пойдем, проверим. К тебе или ко мне?» — предложила Фурнилла.

Голубок попытался отшутиться.

Но гарпия схватила его за руку и потащила на Виминал. Дом ее находился в самом начале холма.

И вот они чуть ли не до утра яростно спорили друг с другом. Фурнилла сначала звонко кричала в потолок, а потом охрипла и шипела ему на ухо: «Ни малейшего удовольствия! Представь себе!.. А так — еще хуже!.. Хоть ты тресни — врет твой Тиресий!.. Стой! Не спеши!.. Нет! Нет! Нет!!!.. Давай еще попробуем…

Проклятый Тиресий!.. Дай хоть немного передохнуть, а то вы меня доконаете со своим греком…»

Так нам потом рассказывал Голубок. И всех нас поздравил, как он сказал, с общей победой.

Сабина

XI. — Кто следующая? Сабина? — спросил Гней Эдий Вардий. И я еще не успел сообразить и ответить, как он объявил: — Нет, о Сабине не стану рассказывать.

Встал со скамьи и отправился на нос камары, чтобы посмотреть на только что пойманную рыбешку.

А потом вернулся и стал объяснять:

— С Сабиной Голубок опозорился. Ее Галлион предложил, который, как ты помнишь, брал женщин измором… Что об этой Сабине рассказывать? Пустышка. Кудрявое облачко белокурых волос и эмалевые глаза, как у некоторых медиоланских кукол. Сабина была некой смесью гетеры и весталки. Ты скажешь: такое невозможно даже представить? А вот представь себе!

Она несколько раз назначала Голубку свидание. Но когда он приходил к ней домой, слуги его не пускали: нет госпожи. Когда же он догадался слуг подкупить — хорошо заплатил не только привратнику, но еще двум служанкам, которые дежурили в атрии и у лестницы, — когда он их одарил, его наконец допустили в спальню. Но там Голубок обнаружил пожилого мужчину, по виду — никак не ниже всадника, которому одна Сабинова рабыня делала маникюр, а другая — педикюр, а он с одновременно печальным и насмешливым видом объяснил Голубку, что вот уже пятый день по любезному приглашению хозяйки наносит ей визиты, но никак не может застать ее дома.

Гней Эдий хохотнул, но неудачно: поперхнулся и закашлялся. А откашлявшись, продолжал:

— Дней через десять Голубок наконец застал Сабину, и она ему объявила, что принимает гостей только с подарками. Голубок ей серьги вручил. А она заявила, что таких серег у нее целый сундук. «Что же ты хочешь, чтоб я тебе подарил?» — спросил Голубок. А в ответ: «То, чего у меня нет». — «А чего у тебя нет?» — «А ты сам догадайся». Голубок так и не смог догадаться:

колец, благовоний, шкатулок и тканей у нее было столько, что впору открыть возле прихожей лавку.

«Как же стать твоим другом?» — спросил Голубок, когда уже все деньги на нее истратил. «А ты выиграй у меня в длинные кости», — ответила куколка.

В кости Голубок играл хорошо, часто выбрасывал «Венер» и выиграл. А Сабина: «Какой же ты друг? Настоящие друзья всегда проигрывают своим любимым».

Когда в следующий раз сели играть в «разбойников», Голубок нарочно так двигал свои шашки по линии, что скоро их всех растерял. И кукла ему объявила: «Теперь вижу, что ты друг настоящий. Но с друзьями не спят. Отдаются тем, кто выигрывает».

Вардий опять закашлялся и в гневе воскликнул:

— Говорю тебе: не буду о ней рассказывать! Зачем описывать бесконечные обманы и издевательства, которым она подвергала моего бедного друга?! Она до того дошла, что однажды, пригласив к себе Голубка, улеглась, нет, не в постель, а на одну из кушеток, узкую и жесткую. Сначала велела раздеться и улечься рядом с собой Голубку. Затем пригласила служанок и приказала гасить в столовой все светильники. Когда же последняя лампа была потушена и рабыни вышли вон, оказалось, что на Сабине длинная плотная туника, что лежит она, свернувшись калачиком, опустив голову и поджав ноги. И никакие уговоры, никакие ласки не смогли ее заставить поменять позу. Она лежала молча, не удостаивая Голубка даже ответом. Он было постарался силой развернуть негодницу, разъярившись, схватил ее за шею, пытался разорвать тунику — всё напрасно! — она позы не переменила и ни звука не издала… Ушел среди ночи, словно оплёванный!.. Ты представляешь?!

Гней Эдий выкатил на меня свои круглые глаза и прошипел:

— Юний Галлион знал, кого предлагать. Сам с этой Сабиной, как потом выяснилось, нахлебался. И не три месяца, как Голубок, а больше года ее обхаживал. Так и не одолел…

Вардий перестал шипеть и выпучивать глаза и подвел итог:

— Говорю тебе: с Сабиной Голубок опозорился. И чтобы как-то смягчить свой позор, написал элегию. Она начиналась с того, что Голубок сравнивал свою возлюбленную с троянской Еленой, а затем объявлял:

Страх мой теперь миновал, душа исцелилась всецело,

Это лицо красотой мне уже глаз не пленит.

Спросишь, с чего изменился я так? Ты — требуешь платы!

Вот и причина: с тех пор ты разонравилась мне.

Искренней зная тебя, я любил твою душу и тело, —

Ныне лукавый обман прелесть испортил твою…

— Ты не знаешь этих стихов?.. Я дам тебе прочесть.

Сочинив, на следующий день прочел элегию в амории. А дней через десять эти стихи декламировали чуть ли не по всему Городу не только мужчины, но и женщины.

Сабина сама пришла к Голубку и сказала:

«Наконец-то ты сделал мне подарок, о котором я не мечтала».

«Какой?» — удивленно спросил Голубок.

«Ты воспел меня и прославил».

«Я не о тебе писал. Ты моих стихов не заслуживаешь», — откровенно признался ей Голубок.

«Не заслуживала, — уточнила Сабина. — Но теперь заслужу… Только учти, что я девушка. Свою девственность я берегу для мужа, которого себе подберу, когда хорошенько разбогатею. Так что бери меня и мной наслаждайся. Но только не спереди!»

И тут же, в экседре, начала раздеваться; — они в экседре беседовали.

Голубок ее вовремя остановил и, кликнув слугу, велел проводить до входной двери… Он знал, что мать его стоит в атрии и подслушивает… С той поры он ни разу с Сабиной не встречался и не отвечал на ее приглашения.

XII. Вардий умолк.

А я не выдержал:

— Почему опозорился? Она ведь… Она ведь тоже готова была ему уступить!

Вардий поглядел на всё более отдалявшийся гельветский берег и ответил:

— Кажется, пора возвращаться. Назад пойдем против ветра. На веслах. Медленнее будет.

Встал со скамьи и пошел отдавать приказание капитану камары.

Свасория десятая

Протей. От Анхарии до Эмилии

I. Отдав распоряжения капитану, Гней Эдий Вардий торопливо вернулся ко мне и еще до того, как сел на скамью, стал рассказывать:

— Вскоре после Сабины, на третий год приапейства, Голубок однажды пришел ко мне и стал жаловаться:

«Милый мой Тутик, мне стыдно, печально и тошно. Но никто этого не замечает и не понимает. Ни Макр, ни Юний, ни Павел. Они гордятся моими любовными победами. Они называют меня Голубком и считают, что любую женщину я могу покорить. А мне стыдно. Потому что я обманываю других. Я примериваю и надеваю маски и так порой преображаюсь, что сам себя не узнаю. Да, я умею преображаться и радостно это делаю. Но для чего?.. Они говорят, для победы… Но над кем? Над чем?!.. Мне печально, потому что все эти лицинии, валерии, сабины влекут меня лишь до тех пор, пока я за ними охочусь. А когда они наконец попадаются в сети и падают ко мне в объятия, мне становится тошно и от них, и от тех усилий, которые я на них затратил, и от себя самого. Ты, мой нежный и чуткий Тутик, наверно, заметил, что после каждой такой победы я впадаю в тоску: не ем, не пью, по нескольку дней не выхожу из дома, не могу ни читать, ни писать… Так больше не может продолжаться!.. Надо увлекаться не недоступностью женщины. Надо любить саму любовь. И ей посвящать свои чувства, желания! Понимаешь меня?!.. Ведь жертвы, которые мы приносим богам, животные и птицы, они не хотят быть жертвами, не хотят расставаться со своими чувствами, со своей жизнью. Но мы их влечем на алтарь, возводим на жертвенник, посвящаем… Вот так и себя надо посвятить Любви! Не только тело, но и душу. Душу в первую очередь! Надо не тела женщины домогаться, а в себе самом искать свет Любви, чувства свои пробуждать и воспитывать… Да, играя с собой, но в этой игре открывая и познавая неожиданного и тайного себя».

Так мне исповедовался Голубок. И много в его словах было действительно непонятного — даже для меня, самого близкого и самого преданного его друга.

Но я потом всё тщательно осмыслил. И вот что я понял:

Первое. Голубок решил отныне не гоняться за недоступными женщинами, а выбирать женщин легко досягаемых, но мало для него привлекательных. И к этим женщинам пробуждать в себе чувства, заставлять себя ими увлечься, тем самым, как он говорил, принося себя в жертву Венере.

Второе. Он теперь специально выбирал женщину с какими-нибудь неприятными недостатками, и эти недостатки учился либо вовсе не замечать, либо заставлял себя воспринимать их как достоинства. Словами или как-то иначе он уговаривал себя — я этого точно не знаю. Но технику самовнушения он называл алтарной покорностью.

И третье, наконец. Он это называл украшением жертвы или ключиком Любви. Он в женщине — во внешности ее, в манерах, в поведении, в положении — пытался теперь отыскать нечто, за что могло бы зацепиться его любовное чувство. И вот, словно отпирал потайную дверь, за которой таилось достоинство женщины, которое до него, Голубка, никто в ней не видел и не мог оценить, и этим обнаруженным достоинством как бы украшал ее и возбуждал, взращивал в себе любовное влечение. Он продолжал оставаться рыбаком и птицеловом, но теперь себя самого удил, выслеживал и ловил.

Пока Эдий Вардий так говорил, матросы спустили парус, сели за весла и развернули барку носом на юго-запад. Капитан стал павзарием и принялся командовать гребцами. Их, я подсчитал, было восемь человек, и каждый греб одним веслом. Помощник же капитана превратился в… погоди, сейчас припомню, как это правильно называется… да, вот…в симфониака, который, играя морскую мелодию, указывает такт гребцам.

Симфониак играл на короткой флейте. И Вардий, когда услышал ее равномерные вскрики, поморщился и спросил:

— Тебя этот писк не раздражает?

— Нисколько, — ответил я.

— Ну, ладно. Так они будут лучше грести, — еще сильнее сморщил лицо Гней Эдий и спросил:

— Так кто у нас следующая? — И не дожидаясь моего ответа, провозгласил: — Следующая по списку была Анхария.

И стал рассказывать:

Анхария

II. — Анхарию он сам выбрал. Однажды пришел на форум Юлия, сел перед храмом Венеры Прародительницы, у Аппиева фонтана, и бросил кости. Выпало число шестнадцать. И Голубок решил: «Из шестнадцати женщин, которые сейчас пройдут передо мной, выберу самую отталкивающую».

Из шестнадцати прошедших мимо фонтана самой непривлекательной показалась ему Анхария Пуга. «Вот если я эту граю заставлю себя полюбить — тогда я настоящий Протей!» — испуганно и радостно, говорят, вскричал Голубок, принимая решение. Я с ним в тот раз на форуме не был, сопровождал его и был свидетелем Помпей Макр.

Анхария Пуга, во-первых, было старой… Валерия (см.9, VIII), как мы помним, тоже была не девушкой. Но Анхарии было не сорок, а почти шестьдесят. Во-вторых, тело у Анхарии было расплывшимся, талия отсутствовала, груди были, как дыни, и свисали почти к животу, ноги были толстыми и почти цилиндрическими, заканчиваясь широкой, мужской ступней; она же эти свои мясистые колонки имела обыкновение выставлять напоказ, нося короткие полупрозрачные туники и часто распахивая верхнюю одежду… Глаз не отведешь, такая красавица!

Однако была богатой и крайне влиятельной. Муж ее, всадник-банкир Авл Стетилий, так сказать, финансировал не только Агриппу и Мецената, но иногда даже Августа. Сама же Анхария Пуга, как говорили, была с принцепсом в еще более деликатных отношениях… Но не будем пока об этом, — оборвал себя Вардий и продолжал:

— Валерию, как ты помнишь, Голубок долго обхаживал. С Анхарией сошелся за несколько дней. Обратился за помощью к Юлу Антонию, и тот ввел его в дом к Пифии — так называли Анхарию в высших кругах.

Голубок тут же обратил на себя внимание. Словно заправский мим, принялся пародировать различных известных людей: своего благодетеля Валерия Мессалу, поэтов Тибулла и Проперция, жену Мессалы Кальпурнию, и своими пародиями весьма позабавил Анхарию Пугу.

В следующий раз принялся красноречиво доказывать Анхарии, что, в отличие от всех других известных ему влиятельных римских матрон, она, Анхария, поражает своей детскостью, искренностью и простотой. Короче, воспламенил свое красноречие и размахивал этим факелом до тех пор, пока Анхария не остановила его и не пригласила в следующий раз прийти к ней не на шумное и многолюдное застолье, а, так сказать, на встречу в узком кругу.

Круг оказался слишком узким — Пифия и Голубок, лицом к лицу, с глазу на глаз. И только они уединились в экседре, Анхария сказала:

«Ты меня искренней назвал. Ну так я тебе искренне признаюсь: мне про тебя всё известно. Хочешь, перечислю всех женщин, которых ты соблазнил, а потом бросил?»

«Тебя я не брошу. Потому что ты сама меня выгонишь», — не моргнув глазом, ответил ей Голубок.

Анхария удивленно подняла выщипанные и накрашенные брови и сказала:

«Хорошо. Раз ты считаешь меня ребенком, позволь мне задать тебе детский вопрос. Зачем я тебе понадобилась? Вокруг так много красивых и молодых женщин. Ты хочешь с моей помощью сделать карьеру? Но ты ведь нигде не служишь и, насколько мне известно, ничего не добиваешься. Старуха тебе зачем? — вот мой вопрос».

«Старуха мне не нужна. Мне нужна женщина в позднем возрасте. Ибо именно в позднем возрасте женщина становится подлинно красивой, красота ее приобретает полную выразительность… Первая свежесть — лишь лак на этой красоте, как говорят художники».

Анхария нахмурилась и сказала:

«Льстить и выворачиваться ты умеешь. Мне это тоже известно… Говорят, ты и стихи сочиняешь?»

А Голубок в ответ:

«Да, сочинил перед приходом к тебе несколько строк. Вот, послушай:

Женщина к поздним годам становится много искусней:

Опыт учит ее, опыт, наставник искусств.

Что отнимают года, то она возмещает стараньем;

Так она держит себя, что и не скажешь: стара.

Лишь захоти, и такие она ухищренья предложит,

Что ни в одной из картин столько тебе не найти».

Анхария, выслушав эти вирши, уже сурово спросила:

«А ты, мальчик, уверен, что не ошибаешься? Что я сейчас тебя, наглеца и похабника…»

Но Голубок радостно встрепенулся и не дал ей закончить:

«Может, и ошибаюсь. Но не думаю. Позволь мне хотя бы…»

Но теперь уже Анхария Пуга его перебила, гневно воскликнув:

«Нет, не позволю! Сейчас муж дома… Приходи вечером. Сразу после первого рожка. Тебя встретят и проводят».

…Так у них просто и искренне состоялось. Анхария и вправду оказалась сладострастной особой. К тому же, как поговаривали, уже давно увлекалась молодыми мужчинами, чуть ли не мальчиками. Муж её на всё закрывал глаза, потому что — еще раз подчеркну — Анхария к Августу была намного ближе, чем он, Авл Стетилий…

Но для Голубка это первое жертвенное испытание было весьма мучительным. Он мне как-то признался, что поначалу испытывал серьезные затруднения не только в отыскании любовного ключика, но, несмотря на свой эротический талант, в самом приапействе вынужден был прибегать к различным мазям и травам. Или предварительно разогревал себя с какой-нибудь заработчицей, приближаясь к мете, но не огибая ее, бросал женщину и устремлялся в спальню к Пифии. Приапился с ней непременно в темноте, погасив все светильники.

Но постепенно стал нащупывать ключик, отказался от возбуждающих средств и от заработчиц. Сначала стал использовать то, что сам называл нарциссизмом: то есть в критический момент забывал об Анхарии и думал только о том, какой он красивый, упругий, ловкий и сильный. Затем и с самолюбованием расстался и во время соития вспоминал те умные беседы, которые вел с Пифией, представлял себе пышные застолья и блестящие встречи, которые их ожидают, когда это закончится… «Но разве подобные ухищрения на ложе работают?» — усомнился я. А Голубок мне в ответ: «Я себя приучил к ним и, представь себе, да, стали работать»…

Вообще-то, надо сказать, что Анхария Пуга была умной и образованной женщиной. И Голубок с ней охотно и подолгу беседовал на разные темы, в этом находя, как он говорил, «стержень сближения».

Надо также прибавить, что Анхария Пуга вывела Голубка на «римский небосклон», познакомила с влиятельными и богатыми людьми, высшими магистратами и знатными сенаторами, представила Меценату и Марку Агриппе. О Голубке заговорили в окружении Августа, его вместе с Анхарией стали приглашать в такие дома, которые были закрыты для большинства его товарищей по амории, за исключением, разве, Юла Антония и Эмилия Павла. Ему стали завидовать и ринулись дружить с ним Помпоний Грецин и Атей Капитон. И он, юный и трогательный, учтивый и остроумный, засверкал подобно искусно ограненному алмазу, постоянно отдавая себе отчет в том, кто его огранил и вставил в дорогую оправу, благодарный своему ювелиру, Анхарии, которая всюду, где только могла, выставляла его напоказ, а он этим показом, этой близостью со знаменитой Пифией не то чтобы тщеславился, но в ее присутствии блистал и искрился особенно радостно и игриво.

Надо, наверное, признаться, что Анхария не только оплатила все долги Голубка — он их немало к тому времени наделал, — но сняла ему дом неподалеку от Капитолия, чтобы можно было удобно и свободно встречаться.

И, наконец, они чуть ли не с самого начала договорились, что любовную свободу Голубка никто не ограничивает и он волен влюбляться и встречаться с любыми женщинами. При трех, однако, условиях. Первое: по первой просьбе Анхарии он должен тут же бросать всех и вся и прилетать к своей возлюбленной благодетельнице. Второе: о всех своих амурных приключениях с другими женщинами он обязан рассказывать Пифии, ничего от нее не утаивая. И третье: в съемном доме у Капитолия он волен принимать лишь ее, Анхарию, а другим купидонкам туда вход заказан.

Ну как не влюбиться в такую женщину?! И когда ей, что называется, приспичит, неужто трудно закрыть глаза на ее дряблую кожу, обвисшие груди, ноги-кубышки? Неужто чувство искренней признательности, почти сыновней привязанности, юношеского интеллектуального восторга перед зрелым умом и разносторонним образованием — неужто всё это возвышенное и прекрасное, воспетое еще греком Платоном, должно покориться и уступить грубой и примитивной, как те же греки выражаются, физиологии, которой наделены даже животные: козлы и бараны?.. Без всякой иронии говорю, ибо Голубок в отношении к Пифии никогда себе иронии не позволял, даже в разговоре со мной. А позже в «Науке» признался:

Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый —

Мне драгоценнее то, что из старинных амфор.

…Почти не сомневаюсь, что это он об Анхарии написал.

— Слушай! А если он не будет дудеть в эту дурацкую дудку, твои матросы вообще не смогут грести?! — вдруг истошно закричал Гней Эдий, обращаясь, по-видимому, к капитану.

Капитан не ответил. Но вскрики флейты почти сразу же прекратились.

А Вардий умиротворенно продолжал:

Галерия и Гатерия

III. — О Галерии и Гатерии очень кратко… Галерия была одной из многочисленных клиенток Анхарии. А Гатерия была ее дочерью. Обе были на редкость уродливы и обе до дрожи влюблены в Голубка. То есть они буквально начинали дрожать от восторга и желания, когда встречались с Голубком в доме Анхарии или на прогулках. А так как им часто приходилось встречаться, то Голубок не мог не заметить их мучений и повелел себе хотя бы одну из них утешить, принеся себя в жертву Венере. И из двух выбрал мамашу, Галерию, ибо та была все-таки менее безобразной, чем ее дочка.

Он долго над собой работал. И под конец стер изъяны и отыскал-таки достоинство — какое, он мне не говорил, а я стеснялся расспрашивать… потому что Галерия вдобавок к своему уродству была еще глупа, как сардинская курица.

Но став возлюбленной Голубка, мамаша в один прекрасный день припала к его ногам и взмолилась: «Меня ты осчастливил и одарил. Но у меня есть дочь. Ей уже двадцать лет. Неужели она никогда не узнает мужской ласки? Неужели она ее не заслуживает?»

Ну, как ответишь матери: нет, не заслуживает?! И разве можно отказать той, которой ты принес себя в жертву, к которой заставил себя проникнуться сердцем и прилепиться душой!.. Пришлось и дочку, Гатерию, осчастливливать и осенять… Догадываюсь, что для Голубка она была сущей пыткой. Ведь на стадии протеизма нельзя было отприапить и бросить — надо было заставить себя полюбить: то есть оказывать знаки внимания, беседовать, заглядывать в глаза… К тому же Галерия и Гатерия, пребывавшие отныне на вершине блаженства и возомнившие себя чуть ли не харитами, потребовали от Голубка, чтобы он осчастливливал их не по одиночке, а одновременно, на одном ложе одаривая и по очереди осеняя, дабы мать и дочка совместно испытывали восторг и, пьянея от наслаждения, могли тут же поделиться друг с другом родственной радостью…

В амории по-разному к этому относились. Эмилий Павел, например, сострадал Голубку. Макр над ним подсмеивался: дескать, придумал глупую теорию и теперь за это расплачиваешься. Юний Галлион советовал обратиться за помощью к Антонию Музе, придворному врачу Августова семейства и близкому знакомому Анхарии Пуги. Один лишь я, «верный Тутик», восхищался Голубком, его преданностью Венере и терпеливой жертвенностью в Любви!..

Не знаю, как долго продолжались бы его мучения. Но в дело вмешалась Анхария. Она отправила мамашу и дочку на свою виллу в Байи. А когда Голубок стал интересоваться их внезапным исчезновением, процитировала из Горация, помнится, из первой книги од:

Увлечен; но скорей впрямь сочетаются

Козы с волчьим отродием,

Чем Фолоя впадет в любодеяние.

Так Венере самой, видно, уж нравится,

Зло шутя, сопрягать тех, что не сходствуют

Ни душою, ни внешностью.

И прибавила:

«Пусть в Байях поработают вилликами. Сейчас летний сезон. И много гостей прибывает».

Из Бай они нескоро вернулись.

Вардий вдруг стал прислушиваться. А потом спросил:

— Тебе не кажется, что её стало дергать? То вправо дернет, то влево.

И, не дождавшись моего ответа — я, правду сказать, не сразу сообразил, кого это у него дергает, — усмехнулся и сказал:

— Клодия. Эта поинтересней. О ней поподробнее.

Клодия

IV. — Голубку тогда исполнилось двадцать пять лет. Благодаря Анхарии, он теперь вошел в славу. Так что выбор женщин у него был очень широкий: на него многие с надеждой и вожделением смотрели. И он предпочел из них Клодию: не потому что она ему меньше других нравилась, а потому что во взгляде ее, как он мне объяснил, он уловил нечто одновременно испуганное и дерзкое, и взгляд этот его сразу привлек, хотя сама по себе Клодия его ничуть не привлекала, а скорее отталкивала.

Фигурой своей она напоминала сдобный хлебец, который выпекают в Неаполе: кругленький такой, с ложбинками, делящими выпечку на несколько частей, чтобы легко было отламывать. У Клодии эти ложбинки по всему телу были прочерчены. Таких сдобных женщин любят вексилларии и центурионы, но у Голубка они никогда не вызывали желания. Глаза у нее были настолько светлые, что почти безо всякого цвета — рыбьи глаза, как их иногда называют.

К тому же, несмотря на свою сдобность и свои ложбинки, Клодия, как выяснилось, к дарам Приапа была довольно бесчувственна и холодна, как ни разжигал ее Голубок поцелуями. Шея и верхняя часть спины были единственным местом, которые, по признанию Голубка, хоть как-то могли впечатлить его скакуна…

Та, что красива спиной, спину подставь напоказ, — позже порекомендует Пелигн в своей «Науке»…

Но не в шее и не в спине, разумеется, Голубок отыскал ключик. Клодия была замужем. Муж ее, Тит Атрий, был на редкость добродушным и общительным человеком. А мать его, Домиция, свекровь Клодии, — сущей мегерой, которая, зная характер сына и не доверяя своей невестке, охраняла ее, как охраняют обличенных государственных преступников: ни шагу не давала ступить без присмотра, из дому почти не выпускала, стражей окружила и сама сторожила, вставая по ночам и рыская по дому в поисках злоумышленников и посягателей.

Это-то и стало приманкой как для Клодии, так и для Голубка — встречаться, несмотря на любые препятствия, возбуждаться от скоротечности свидания, от опасности в любое мгновение быть застигнутыми на месте преступления… В тот год как раз вышел закон о браке и прелюбодеянии. Так что риск еще более возрос, особенно для женщины… И Клодия страхом своим наслаждалась, от ужаса трепетала, как не трепещут от страсти. Чем ближе и сильнее была опасность, тем жарче становились их встречи. Потому как ответно оживлялся и распалялся Голубок. В одной из своих элегий он напишет:

К женщине часто влечет не краса, а пристрастье супруга:

Что-то в ней, видимо, есть, что привязало его…

Соврал. Тит Атрий, муж Клодии, особой привязанности к своей жене не испытывал. Связывала любовников свекровь Домиция. Жертва и ключик в том были, чтобы связанное развязать и как можно чаще, как можно изобретательнее развязывать.

— Более года, — продолжал Вардий, — более года Голубок играл в эту конспирацию и, как он утверждал, всё сильнее проникался любовным чувством к Клодии. Не думаю, что он себя обманывал. Слишком много стараний приходилось прикладывать и слишком много сил расходовать, чтобы не проникнуться.

Ну, сам посуди. Во-первых, стража, то есть слуги. Голубок, вообще-то, на редкость легко сходился с рабами и простонародьем, подкупал их не только деньгами, но ласковым обращением, умением сразу найти общий язык, вниманием к их заботам. Однако проклятая Домиция стражников-слуг подбирала, как правило, либо злобных и неподкупных, либо лживых и трусливых, к тому же часто меняла их, старых продавая и новых приобретая.

Пришлось разрабатывать хитрые шифры и различные способы передачи сообщений. Клодия, например, писала любовные письма, лишь когда, умываясь, оставалась одна. Доверенная рабыня — такую, после долгих и тщательных проверок, всегда находили — доставляла послания Голубку, подкладывая кусочек пергамента либо под пятку, либо под ремень, обвивающий ногу. Прочесть на этом листке неискушенный человек ничего бы не смог, так как послание писалось либо молоком, либо острием сочного льняного стебля. Дабы расшифровать «молочное» послание надо было сначала посыпать его золой, чтобы на листке выступили буквы. А как читать «льняное» послание я уже, право, забыл… Однажды служанка принесла послание, начертанное у нее прямо на спине!.. При этом и Клодия, и Голубок, когда писали друг к другу и договаривались о встрече, обязательно меняли почерк… Помнишь, в «Науке»?

Пусть навострится рука менять по желанию почерк

(Сгинуть бы тем, кто довел нас до советов таких!)… —

Они в этом изменении почерка тщательно тренировались.

И в той же «Науке»:

Если твоя госпожа, полулежа в открытых носилках,

Будет по улице плыть, ты подойди невзначай;

Но чтобы речи твои не попали в недоброе ухо,

Ты постарайся их смысл скрыть в двуязычный намек… —

Они сложнейший язык намеков изобрели, с каждым месяцем его все более и более совершенствуя и усложняя, так что никто из посторонних не только не мог понять эти намеки, но и не догадывался, что намек сделан и принят на вооружение.

Кстати, о носилках. Клодию сначала действительно носили в лектике. Но она стала оказывать знаки внимания проходящим мимо мужчинам. Свекровь Домиция носилки запретила и велела приобрести закрытую повозку. В эту повозку вместе с Клодией садилась старая рабыня, которая подкупу не поддавалась. Но в днище у повозки было вырезано тайное отверстие. В городской толчее Голубок забирался под днище экипажа, располагаясь между колес. Над ним оказывалась Клодия. Распил незаметно вынимался… Ты представляешь себе?.. Я сам себе это с трудом могу представить. Так как, говорю, рядом с Клодией восседала старая грымза!.. Но Голубок утверждал, что они несколько раз так общались друг с другом. Особого приапейства тут, разумеется, произойти не могло. Но изощренная непривычность общения, опасность, которой оба трепетно и восторженно подвергались…

Обычные встречи были для них невозможны. Обычно тайные любовники встречаются на женских праздниках и в общественных банях. Но в бани Домиция никогда Клодию не выпускала. На женские праздники всегда отправлялась с нею сама.

Обычно любовник пробирается к своей возлюбленной ночью. Спускается с крыши, или влезает через окно, или, подкупив привратника и спальницу… Но ночью мегера Домиция выставляла особенно мощный и бдительный караул, и, стало быть, ночь для них была недоступна.

А потому свиданились, как правило, днем и чуть ли не у всех на глазах.

Голубок довольно быстро сошелся с Титом Атрием, мужем Клодии. Тот был близким другом Азиния Кестия. Азиний, в свою очередь, дружил с Фабием Максимом, который, как я уже рассказывал, часто заглядывал в нашу аморию… Несложно было познакомиться и сойтись, учитывая общительный и гостеприимным нрав Тита Атрия… Так вот, пируя с Титом Атрием, Голубок иногда выходил по нужде, и в одной из кладовок, охраняемая доверенной рабыней, его ожидала дрожавшая от нетерпеливого ужаса Клодия. Они запирались и начинали вместе дрожать. А рабыня их сторожила, прислушиваясь к каждому шороху.

Однажды во время дневного пира Голубок, который сам напросился в распорядители, так сильно напоил хозяина и некоторых гостей, что выпроводить их было невозможно и пришлось уложить отсыпаться. Тита вдруг стало выворачивать наизнанку. Перепуганная Домиция послала за врачом и не выходила из спальни сына, выдворив из нее Клодию. А наш Голубок, который лишь прикидывался пьяным, воспользовавшись всеобщей сумятицей, увлек свою возлюбленную — представь себе: в спальню свекрови!..

Он мне как-то признался: «Наши встречи с Клодией — словно вспышки во мраке. Но сколько их потом вспоминаешь! Как сладостно их предвкушаешь и к ним готовишься! Такой долгожданной любви я еще не испытывал. Да здравствует трепетная Клодия! Слава Протею!»

…Мы все ожидали, что рано или поздно их застукают, обличат и накажут по всей строгости нового Августова закона.

Но завистливая Фортуна придумала для них иное наказание.

Скоропостижно умерла Домиция, злобная мегера, мать Тита и свекровь Клодии!.. Ты представляешь, какое несчастье для Клодии и Голубка?!.. Я объясню: никто теперь не сторожил Клодию. Вернее, некоторое время еще охраняли ее, что называется, в силу инерции. Но скоро инерция иссякла, и сторожить бросили. Ибо Тит Атрий жене своей не то чтобы доверял, но мало ей интересовался, предпочитая ее скучному обществу веселую компанию друзей и приятелей.

Отныне Клодия и Голубок могли свиданиться чуть ли не ежедневно и почти не таясь. И не было уже вспышек во мраке — было то, что Голубок стал называть «долгой копотью старой лампы», от которой глаза щиплет и в горле першит. Дабы защитить свое любовное чувство, Голубок стал прибегать к различным ухищрениям: приапил ее в тайных и неприспособленных для этого занятия местах. Но чувство, трепетное и упоительное чувство эротической дерзости, таяло, несмотря ни на что, причем в обоих.

И тогда Голубок решился на крайний шаг. Он написал элегию. Элегия начиналась так:

Если жену сторожить ты, дурень, считаешь излишним,

Хоть для меня сторожи, чтобы я жарче пылал!

Вкуса в дозволенном нет, запрет возбуждает острее;

Может лишь грубый любить то, что дозволит другой.

А заканчивалась:

Предупреждаю тебя: коль верить слепо супруге

Не перестанешь, моей быть перестанет она.

Представь себе, еще до того, как элегия распространилась по Городу, он прочел ее Титу Атрию, когда они остались наедине. А тот, придя в восторг от стихов, созвал друзей и стал упрашивать Голубка, чтобы он и им прочел свое сочинение. И некоторые строки, смакуя, вновь и вновь повторял. Например, вот эти:

Скучно становится мне от любви беспрепятственной, пресной:

Точно не в меру поел сладкого — вот и мутит.

А в довершение воскликнул: «У всех из нас, конечно же, есть любовницы! И все мы, я не сомневаюсь, готовы подписаться под этими умнейшими стихами! Ай да Публий! Ай да сукин сын!»

А сукин сын от досады чуть не разрыдался…

Гней Эдий тяжело и обиженно смотрел на меня. И вдруг закричал громко и злобно:

— Если они у тебя грести не умеют, пусть дудит в свою дудку! Слышишь, что я говорю?! Язви вас фурия, пусть лучше по ушам бьет, чем по заднице!

И, дождавшись, когда снова заиграла корабельная флейта, продолжал:

— Клодию он скоро оставил. И выбрал себе Цезонию Орестиллу.

Цезония

V. — Учитывая, что нас впереди ожидают намного более интересные женщины, мы эту Цезонию давай вовсе пропустим, — вдруг предложил мне Вардий. — Скажу лишь, что у них всё строилось на ревности. Цезония была ревнива, как греки говорят, патологически. Голубок в эту ее ревность влюбился и ею упивался. Как он мне признался, никогда еще женщины так не следили за ним и не преследовали его.

Он навещал Цезонию и одновременно встречался с другими купидонками, когда чувствовал за собой особенно навязчивую слежку.

Дошло до того, что в приступах ревности Цезония стала царапать ему ногтями лицо, до крови кусала в шею, била по виноватым глазам — он настаивал на том, что всегда в эти моменты старался сделать свой взор именно виноватым. Однажды запустила в него горящую головню. А он радостный и какой-то торжественный приходил в аморию, показывал нам свои синяки и ссадины. И когда его спрашивали: «Ты что, совсем с ума сошел? Ты это называешь любовью?!» — он принимался декламировать нам из поэтов, чаще всего из Проперция. Скажем:

Сладкой мне ссора была при мерцанье вчерашних светилен,

Милым — неистовый звук злых обвинений ее.

Или вот это:

Этим покажет она несомненные признаки страсти:

Только ведь в этом видна в женщине мука любви.

Помпей Макр, который хорошо был знаком с его теорией жертвенной любви, помнится, насмешливо ему возразил: «Так ведь ты только ее мучаешь. А в чем твоя жертва?»

Голубок сперва задумался и, как мне показалось, опечалился. Но скоро сам стал ревновать Цезонию Орестиллу. Увидит ее, например, с каким-нибудь мужчиной, и тут же зеленеет от ревности. Я, говорит, тут же начинаю представлять, как она приводит его к себе домой, сжимает в яростных объятиях, целует, отдается. У меня, дескать, такое живое воображение, что я мгновенно воспламеняюсь и готов на куски разорвать этого козлоногого сатира, как Агава — Пенфея.

Он так распалил себя своими представлениями, что ему стали сниться сны, в которых Цезония предавалась развратным оргиям с Грецином и Капитоном, с Макром и Галлионом.

Однажды в ярости он накинулся на Цезонию, одной рукой схватил ее за волосы, а другой — ударил по лицу, оставив на щеке следы от пальцев. Цезония, наделенная от природы стремительной реакцией, на этот раз не только не защитилась от удара, но словно нарочно подставила Голубку свою голову… Да что я рассказываю! Он великолепно описал эту сцену в одной из элегий:

Остолбенела она, в изумленном лице ни кровинки,

Белого стала белей камня с Паросской гряды.

Я увидал, как она обессилела, как трепетала, —

Так волоса тополей в ветреных струях дрожат.

Дольше терпеть не могла, и ручьем полились ее слезы —

Так из-под снега течет струйка весенней воды.

В эту минуту себя и почувствовал я виноватым,

Горькие слезы ее — это была моя кровь…

Он действительно тяжко страдал. Цезонии он долгое время боялся показаться на глаза. Вместо этого он каждый день приходил ко мне, раз десять описал свой ужасный поступок, всё более ужесточая детали, обзывал себя сумасшедшим и варваром, проклинал свою несдержанность, ненавидел себя и, когда мы выходили на прогулку, проходя мимо храма, молился, чтобы руки от плеч отвалились. А так как руки не отваливались, Голубок пошел к кузнецу и велел наложить ему на запястья кандалы. С цепями на руках он несколько дней разгуливал по городу. На третий день его задержали городские стражники и отвели в тюрьму, решив, что это сбежавший из-под ареста преступник, но, установив его невиновность, запретили носить на руках кандалы. Тогда, сняв с себя цепи, он целую ночь простоял у дома Цезонии на коленях…

Нет, сказано: пропустим Цезонию — значит, пропустим! — вдруг гневно воскликнул Вардий и с такой силой ударил себя кулаком по колену, что сначала от боли зажмурился, а затем принялся обиженно растирать ушибленное место. И сказал, на меня не глядя:

— В конечном итоге он эту Цезонию уступил Фабию Максиму, с которым Цезония заигрывала, чтобы в Голубке поддерживать ревность. Голубок мне потом объяснил: «Цезония была пока самой страстной и самой возвышенной из моих жертв Венере и Приапу. Но жертва другу — еще возвышеннее! Не правда ли, милый мой Тутик?»

Гней Эдий замолчал и принялся меня разглядывать. А потом виновато сказал:

— Следующую в нашем списке, Эмилию, тоже можно было бы опустить. — И тут же хитро прищурился и радостно объявил: — Но ее никак не пропустишь. Ты скоро поймешь почему.

Эмилия

VI. — У Голубка теперь явилась новая теория. Он ее назвал «пигмалиония»… Помнишь? Пигмалион, древний греческий скульптор стал ваять женскую статую, стараясь в своем творении воплотить всё, что ему нравилось в женщинах.

А меж тем белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ, — подобной

Женщины свет не видал, — и свое полюбил он искусство.

Эту историю Пелигн потом изобразил в своих «Превращениях». Я тебе дам почитать, если захочешь…

Стало быть, теория. Голубок ее так сформулировал: надо жертвовать себя не сложившимся уже женщинам, которых уже нельзя или очень трудно изменить, а следует отыскать будто глыбу мрамора или кусок слоновой кости и вдунуть в нее свои желания и мечты, всё лишнее отсекая, из-под грубого, шершавого и пошлого извлекая возвышенное и прекрасное.

Голубку тогда было двадцать шесть лет… Нет, уже двадцать семь… Да, Август в тот год провел вторую чистку сената, должность префекта Рима получил Статилий Тавр, младший брат Авла Статилия, который был мужем Анхарии Пуги. То есть, как некоторые любят считать, семьсот тридцать восьмой год от основания Рима… Значит, нам с Голубком уже исполнилось двадцать семь…

Так вот. Выбрал он для своей галатеи такой, с позволения сказать, материал, что все в амории — даже я, даже Эмилий Павел, всегда с пониманием относившийся к Голубковым причудам — все поразились! Звали ее Эмилией. Ей было двадцать лет, и, несмотря на усилия ее отца, какого-то вольноотпущенника, средней руки ростовщика, никто ни разу не подумал на ней жениться или по крайней мере приволокнуться. Ибо Эмилия была, во-первых, невзрачна лицом и фигурой, во-вторых, заметно косноязычна, в-третьих, всегда безвкусно одета, в-четвертых, не чувствовала своей невзрачности, косноязычности, безвкусицы, в-пятых… Да стоит ли дальше перечислять! Слишком многими недостатками она обладала.

Достоинств же было всего три. Она была в высшей мере скромна — никаких претензий, ни малейшего кокетства и желания обратить на себя внимание. Она была удивительно послушна, старательна и терпелива. И, третье, она была начисто лишена ревности, что выгодно отличало ее от предшествующей ей Цезонии Орестиллы.

За эти три достоинства своей галатеи Голубок и зацепился.

Прежде чем приступить собственно к ваянию, он разработал своего рода творческую концепцию, которую мне, как своему главному поверенному, изложил. Суть этой концепции заключалась в том, чтобы создать идеал «возвышенной простоты» — altasimplicitas, как выражался сам Голубок. При этом он разъяснял, что простота может быть двух видов: грубая, примитивная simplicitas, которая была свойственна далекой древности и которую так любят прославлять историки и поэты «из сонма Вергилия»; но он, Голубок, стремится к другой простоте: sim-plicitasкак результату сложного и большого искусства, которое «самим собой скрыто» и которое лишь подчеркивает несложность, прямоту, естественность, прямодушие, честность, стыдливость — то есть другие качества, которые тоже входят в ёмкое и богатое понятие simplicitas.

Витиеватая, конечно, теория. Но я теперь тебе кратко расскажу, как он эту теорию воплощал на практике, внедряя ее в бедную Эмилию.

Начал он с одежды. Он предписал Эмилии такие одеяния, которые, подчеркивая ее скромность и простоту, делали эту простоту изящной. Так, бледность ее лица он велел оттенять накидками легкого багрянца, высокие плечи осаживать тонкой тесьмой, грудь делать более выпуклой, перетягивая талию. Нескладную ее ногу он обул в белоснежный башмачок, а слишком худую голень обвил ремешками.

Яркие украшения он ей запретил и особенно следил за ее прическами. До встречи с Голубком она укладывала волосы в малый пучок надо лбом и открывала уши. Он ей это категорически возбранил, объявив, что такая прическа под стать круглому лицу, а у нее лицо длинное, и потому ей следует носить ровно проложенный пробор, как это делала легендарная Лаодамия. Время от времени он приказывал ей быть якобы растрепанной, но эта растрепанность заботливо приготовлялась, тщательно расчесывалась, предварительно завивалась и замысловато подкручивалась, так что представляла собой довольно сложную прическу, а точнее — две разные прически: так называемые неприбранность Иолы, пленившей своей растерзанностью Геркулеса, и непричесанность Ариадны, привлекшей своим горестным видом Вакха. Эти две прически Голубок сам изобрел или позаимствовал из каких-то древних описаний и никогда не доверял их исполнение рабыням Эмилии, самолично растрепывая, то есть расчесывая, завивая и укладывая голову своей галатеи.

Косметику он осуждал, предпочитая ей, как он говорил, естественные краски природы. Но так как у Эмилии эти естественные краски почти отсутствовали, ей было разрешено осторожно использовать нежно-розовые румяна, небольшой мушкой оттенять кожу щеки и пепельным цветом или киднийским шафраном подкрашивать веки.

С не меньшим усердием Голубок принялся воспитывать манеры Эмилии.

Прежде всего занялся ее походкой. Ибо, как он потом напишет в своей «Науке»:

Женская поступь — немалая доля всей прелести женской,

Женскою поступью нас можно привлечь и вспугнуть.

Часами учил ее ходить: показывал, как заносить ступню, как ставить ее на землю, как отмерять шаги, как двигать бедром, как выставлять невзначай напоказ левый локоть, как держать голову. Он водил ее по городу и, показывая ей различных женщин, критически разбирал и наглядно анализировал их походки: вот эта, видишь, слишком изнежена в своих движениях; эта ковыляет, как умбрская баба, ноги расставив дугой; эта властно ступает, и складки туники у нее красиво развеваются, но тебе эта важность не подойдет… Образец для подражания они редко находили, ибо тайной правильной походки, одновременно скромной и обаятельной, владел лишь он, Голубок, учитель и пигмалион.

Закончив с походкой, он принялся учить ее разговаривать. Устраняя ее простецкий выговор, он терпеливо обучал ее правильному произношению звуков и поначалу разрешал ей произносить лишь те слова, которые у нее получались. Затем были допущены короткие фразы, тщательно выверенные по интонации и произношению и старательно отрепетированные. Некоторое время лишь этим набором слов она имела право общаться со своим возлюбленным, пока разрешенный ей словарь не расширился и ученица смогла не только отвечать на вопросы учителя, но и выражать свои желания.

Тогда он занялся ее жестами и мимикой, особое внимание обратив на улыбки. Смеяться он ей строго-настрого запретил, так как у нее были неровные крупные зубы. Но изредка улыбаться дозволил, выработав для нее особую форму улыбки, при которой губы не коверкались, зубы прикрывались, а на правой щеке возникала чуть заметная ямочка. И этой улыбке непременно должно было сопутствовать скромное потупление взора.

Потом стал учить ее поведению за столом. Я однажды присутствовал при том, как Голубок обучал Эмилию кончиками пальцев деликатно брать со стола оливки, грациозно подносить их ко рту и пережевывать, почти не двигая скулами. Ей чуть ли не целое блюдо оливок пришлось съесть, прежде чем пигмалион удовлетворился и похвалил свою галатею.

Потом он решил обучать ее музыке, в качестве инструмента избрав наблу.

Эта умелым перстом пробегает по жалобным струнам, —

Можно ли не полюбить этих искуснейших рук?

Тут Гней Эдий Вардий вскочил со скамьи, широко расставил ноги, сцепил на животе руки, как часто делают моряки, и в этой позе, почему-то зло и обиженно на меня глядя, стал доказывать, короткими рубленными фразами, как мне показалось, утрачивая последовательность и логику:

VII. — С этой Эмилией он возился с утра до вечера. Свободного времени не оставалось. А ведь помимо Эмилии у него были и другие женщины. Та же самая Анхария, которую, хоть изредка, но надо было навещать! И некоторые купидонки, которых он давно оставил и которых даже в лицо не помнил, теперь объявились и стали к нему приставать, напоминая о былых утехах и требуя новых ласк. Иногда так упорно преследовали, так жарко предъявляли претензии, что бедный Голубок… «Я ведь жрец, — говорил он. — А они требуют жертвы. Нельзя же все время отказывать. Не проще и не короче ли уступить особенно пламенным, чтобы насытились и отступили?»…

Поэт, говорят! Стал поэтом!.. Да не было у него времени на поэзию. Любовь, служение Венере — вот чему он посвятил себя без остатка! Вот что было его главным и единственным делом!.. Стихи он начал писать лишь для того, чтобы соблазнять женщин. Он сам в этом признавался в «Амориях»:

Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает.

И позже, в своей «Науке», подтверждает и уточняет:

Бедным был я, любя, для бедных стал я поэтом;

Нечего было дарить, — праздное слово дарил.

Писал он на каких-то замызганных дощечках или старых лоскутках бумаги, которые разбрасывал у себя по дому, и часто не мог сообразить, где у него начало, где конец, и соединял так, как случайно у него складывалось… Разве так работают над своими сочинениями настоящие поэты?.. Я ни разу не видел, чтобы он их шлифовал или оттачивал. Выплеснет, выплюнет быстрые строчки на дощечку или на кусочек пергамента и потом отдаст их мне переписывать. А когда я указывал ему: «Тут надо поправить, хромает», — или предлагал: «Позволь мне обработать, я бережно сделаю», — усмехался и отвечал: «Ты только перепиши, но, ради Протея, ничего не меняй. Я ведь не поэт, как ты. Мои стихи должны быть сырыми, то есть влажными и текучими. А ты их засушишь. Или они окаменеют, как у Вергилия. Или начнут трескаться, как у Горация. Или станут лосниться, как у Тибулла, и задребезжат, как иногда у Проперция»…

Он, видишь ли, издевался над великими поэтами. Но часто, как говорится, одалживался у них, почти дословно заимствуя целые фразы и чуть ли не строфы… Свою элегию о попугае Лицинии, которая уже тогда принесла ему славу и которую до сих пор превозносят ценители поэзии, — эти свои стишки, как он мне признался, он «украл» у Катулла — он еще грубее выразился… У Катулла вторая и третья элегии посвящены воробью Лесбии…

И часто писал слишком игривые, я бы сказал, скабрезные сатиры и эподы и, зачитав их в амории, тут же рвал в мелкие клочки, чувствуя, видимо, что нельзя оставлять после себя эдакую пошлость… Но эти гадкие стишки, к сожалению, очень легко запоминались и словно сами собой выскакивали из уст Макра и Галлиона… «Кто такое посмел написать?!» — «Да это Голубок наш недавно накакал…»…

Поэт, говорят!.. Но он ведь, я говорю, не считал себя поэтом. Однажды, застав Котту Максима за чтением одной из своих элегий, вырвал у него дощечку, переломил пополам, отшвырнул в сторону и сердито воскликнул: «Охота тебе читать такой вздор!» Свои стихи унижая, мог восторгаться чужой поэзией, будто ювелир, разглядывая и взвешивая:

Слезы лицо, запылавшее вмиг, орошают, и пламя

Рдеет на влажных щеках, разгораясь алым румянцем.

Словно слоновая кость, погруженная в пурпур кровавый,

Словно венчики роз, что средь бледных лилий алеют,

Так у царевны в лице с белизной боролся румянец…

Помню, этой строфой из последней песни «Энеиды» он нас чуть ли не до исступления довел, декламируя снова и снова, каждое слово, чуть ли не отдельные звуки, как извращенный гурман, поднося к носу, пробуя на язык, смакуя во рту!

Всё это Вардий проговорил, не расцепляя рук на животе. Но теперь поднял их вверх, потянулся и заложил руки за голову. И продолжал:

VIII. — Вергилий умер, когда нам было… дай-ка сосчитать… когда Август вернулся из Сирии… да, когда нам было по двадцать четыре года… Насколько я знаю, ни одного опуса Голубка он не успел прочесть…

Тибулл, как утверждал Корнелий Север… помнишь? вместе с нами учился и с некоторых пор с Голубком сошелся, хотя не был постоянным членом амории… Север говорил, что дал прочесть Альбию Тибуллу некоторые из Голубковых элегий. Но тот, чуть ли не брезгливо взяв дощечки, пробежал глазами несколько строк, махнул рукой и вернул стишки Корнелию… А через год после этого, в год Юбилейных игр, взял и умер.

Проперций?.. Он тоже, как я говорил, избегал встреч с Голубком. Но Север утверждает, что, когда он прочел Проперцию Голубкову элегию на смерть Тибулла, Секст якобы чуть ли не прослезился и воскликнул: «Боги! Как стал писать этот злодей!»… Сам же Проперций под конец почти совсем перестал писать о любви и писал с каждым разом всё тяжеловеснее и витиеватее… А потом тоже умер. Через пять лет после Вергилия и через три года после Тибулла…

Из великих поэтов остался один Гораций. И он внимательно прочитывал чуть ли не каждую Пелигнову элегию. А потом говорил друзьям и знакомым — в том числе Меценату и Агриппе, может, и самому Августу, который через год после смерти Вергилия предложил Горацию стать его личным секретарем! — он всем объявлял, что Голубок — подлец и преступник, потому что пишет «подлые» и «преступные» стихи. А в чем их подлость и преступность, долгое время никому не желал пояснить. И лишь когда его привлек к себе Валерий Мессала и Квинт Гораций стал бывать в его поэтическом кружке, в который и Голубок залетал время от времени, Гораций Флакк снизошел и стал объяснять, в том числе самому Голубку, что истинный поэт должен писать для избранной публики, а он, Пелигн, пишет для «всяческой черни», и посему Гораций называет его поэзию подлой.

«А преступник я почему?» — однажды полюбопытствовал у него Голубок.

«Потому что боги дали тебе зоркий глаз, чуткое ухо и точную руку», — ответил Гораций.

«Так где же здесь преступление?»

«Преступление в том, что, не следуя идеалу умеренной любви и предаваясь разврату, ты унижаешь свой талант и оскорбляешь поэзию!» — ответил прославленный поэт.

Многие восприняли это замечание как похвалу. Но сам Голубок, отойдя от Горация, удивленно шепнул мне на ухо:

«Поэзия его восхитительна. Но мысли банальны. Любви он не знал и не знает. Как же он может оценивать мои способности?»…

Жили и творили, разумеется, другие поэты. Среди них могу назвать Эмилия Макра, Басса, Понтика, того же Элия Ламию. Но всё это были, что называется, птицы среднего полета… Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Голубка сделал Марк Валерий Мессала! — воскликнул вдруг Вардий и уронил руки от шеи. — Стал коллекционировать его сочинения, зачитывал их в застольях, превознося и расхваливая. А потом уговорил своего приятеля Тукку — того самого, который был самым известным издателем и которому Август поручил опубликовать «Энеиду» — уговорил его издать элегии Голубка. Замысел был такой: раз умерли почти все великие поэты, почему бы не сотворить нового, которого чуть ли не с детства холил и пестовал, который многим ему обязан и хотя бы поэтому не сбежит от него к Меценату?.. Ну как? Теперь мысль уловил?

Я не успел ответить, как Гней Эдий, сев передо мной на корточки, зашептал мне в лицо:

IX. — Его и раньше уже знали, и многие декламировали его «Попугая» и «Ты требуешь платы!»… Но после того, как Тукка издал его первую книгу «Аморий» и она стала продаваться в книжных лавках на форуме, у Соссия — в первую очередь!.. Слава на него обрушилась такая, которой не знали ни Тибулл, ни Проперций, ни даже Гораций! На любой пирушке, в любом людном месте, на каждом перекрестке о нем теперь толковали. Встретив его на улице, останавливались и указывали пальцем. На него специально ходили смотреть: отправлялись в места, где он обычно появлялся и где ожидали его появления. Сенаторы и всадники приглашали его на обеды, и он становился, как греки говорят, «жемчужиной в киафе», десертом, закуской и главным блюдом пышной и пьяной трапезы.

Его возлюбили военные, от солдат до легатов, главным образом за его элегию «Всякий влюбленный — солдат!» Помню, когда мы однажды гуляли на Марсовом поле и проходили мимо какой-то тренировавшейся центурии, несколько молодых легионеров, глядя на нас, вдруг стали скандировать: «Любовники — солдаты! Солдаты — любовники! Война — любовь! Любовь — война!». А центурион велел прекратить беспорядок, построил солдат в три линии, приказал бить копьями о щиты и кричать: «Слава поэту! Слава Пелигну! Слава любви!». И мы шли вдоль первого ряда, как полководцы, принимающие парад. И Аттик пошутил: «Будь у тебя белый конь, они бы сделали тебя триумфатором»…

Особенно молодежь его превозносила. За нами часто увязывался Котта Максим, младший сын Валерия Мессалы. Ему едва исполнилось двенадцать лет, и, щадя его юные годы, Голубок не допускал его в аморию или, когда он правдами и неправдами все же пробирался в наши застолья, строго следил за тем, чтобы никто из нас не позволил себе каких-нибудь скабрезных слов или откровенных подробностей… Ну ты понимаешь… И Котта этот, совсем еще ребенок, смотрел на Голубка как на божество, пожирал его влюбленными глазами, кроме него, Голубка, никого и ничего вокруг себя не видя!

Примерно в это же время в нашей компании появился Аттик Курций, сын сенатора Аттика Нумерия, весьма приближенного к великому Августу. Жили они в роскошном доме на Квиринале, возле Храма Благоденствия. Аттик был лет на десять моложе нас. То есть, в ту пору ему было лет восемнадцать. Он обучался у известных ораторов, блистал способностями, верховодил тогдашней золотой молодежью, что называется, задавая тон, учреждая моду… Ты знаешь, кто теперь Аттик и кто его друзья?.. Ну конечно, откуда ты можешь знать… Так вот, именно Аттику Голубок посвятил элегию, столь любимую военными:

Всякий влюбленный — солдат, и есть у Амура свой лагерь.

В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный —

солдат.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.

И Аттик, разумеется, в долгу не остался: так рьяно прославлял своего кумира среди юных аристократов, что скоро не знать наизусть стихи Голубка, не повторять его остроты и не пересказывать о нем анекдоты стало считаться признаком самой подлой необразованности, самой пошлой деревенщины!

Тут Вардий встал с корточек и возмущенно воскликнул:

— Еще раз повторяю, если ты не понял! Не поэзией он был обязан своей славе! А тем ореолом Великого Любовника, который создал себе своими похождениями, своим волшебным обаянием, своей обезоруживающей искренностью, умением сходиться с людьми!..

Гней Эдий вдруг оглянулся назад, а потом повернулся ко мне и сказал, будто извиняясь за что-то:

— Конечно, как водится, многое присочинили. Придумывали такие похождения, которые Голубок никогда не совершал… Разумеется, скоро объявились завистники и клеветники. Некоторые из них себя не скрывали. Атей Капитон, например, который стремительно делал карьеру, в судах и в своих юридических сочинениях утверждая лишь то, что хотел слышать и читать Август… Он уже в школе освоил это искусство — чувствовать, куда дует ветер. Еще до того, как ветер подул…

Вардий опять опасливо оглянулся. И сказал еще тише:

— А Мессалин — помнишь? — старший сын Валерия Мессалы, который с детства ненавидел Голубка, потому что ревновал к нему своего отца. И младшему брату завидовал, потому что все Котту любили, а им, Мессалином, пренебрегали за его мелочный и подлый характер. Мессалин, который в год Фурния и Силана надел тогу, а через три года, в двадцать лет, женился на дальней родственнице Марка Агриппы, чтобы, с одной стороны, побыстрее уйти из дома, а с другой, начать делать карьеру, заискивая не только перед Агриппой, но перед всеми, кто пользовался влиянием и мог ему пригодиться, — именно Мессалин, как я догадываюсь, стал распространять слухи, что Голубок растлил юного Котту Максима и сделал своим любовником… Грязная клевета! В отличие от большинства поэтов — Катулла, Вергилия, Тибулла, Горация, — Голубок никогда мальчиками не интересовался.

Он слишком любил женщин!

Так воскликнув, Гней Эдий Вардий устремил взор в сторону близкого гельветского берега и сам себя успокоил:

— Успею… Постараюсь успеть.

Свасория одиннадцатая

Протей. Мелания и Альбина

И, повернувшись ко мне, спросил:

— Помнишь те два женских имени, которые Голубок начертил на песке, на берегу Альбанского озера? Но не стер их, сказав: «Эти две женщины были подлинными»… Их потом смыло волной…(см. 9, V).

Гней Эдий вновь стал смотреть на берег, беззвучно шевеля губами, как иногда делают театральные актеры, перед выходом на сцену повторяя текст роли. А потом хмыкнул, усмехнулся и заговорил:

— О них мне будет труднее рассказывать. Потому что они были, вот именно, подлинные. И Голубок уже не охотился, не жертвовал и не экспериментировал над собой, а над ним теперь ставили опыты, на него охотились. Протей то увлекал его в глубину, то выкидывал на поверхность, превращая в дельфина или в летучую рыбу… Это во-первых. А во вторых, об этих женщинах он далеко не всё рассказывал. Даже мне, своему «чуткому Тутику»!.. Так что некоторые важные подробности мне самому пришлось восстанавливать, собирая воедино разрозненные свидетельства и опираясь на мое знание Голубка… Ведь я его действительно чувствовал, как никто! Он сам себя знал и чувствовал хуже, чем я — его!

Вардий снова беззвучно зашевелил губами. А потом сказал:

— Ну, ладно, начнем.

И начал:

Мелания

I. — У Макра, как ты помнишь, были две сестры: Помпея и Помпония (см. 5, IX). Когда Голубок еще был Мотыльком, он с ними обеими заигрывал. Потом упорхнул к другим призракам… Помпею скоро выдали замуж. А младшая… На младшую он с тех пор ни малейшего внимания не обращал. При этом, как ты понимаешь, часто бывал в доме Макра, который, пожалуй, был самым приближенным к Голубку человеком. За исключением меня, разумеется!.. И мы на Помпонию не таращились: ну, тихая маленькая девочка, сестра нашего друга; к тому же она редко спускалась со своего второго этажа, когда мы собирались в доме Помпея Макра… Пока Помпонии не исполнилось четырнадцать лет. И тут на нее уже невозможно было не заглядеться!.. Было время, я даже собирался жениться на ней. Так сильно она мне нравилась. Когда вдруг расцвела и преобразилась. Там, наверху, на женском своем этаже…

Вардий поморщился, будто от боли, и даже приложил руку к верхней губе. И продолжал, как бы превозмогая боль:

II. — У нее была удивительной, обворожительной белизны кожа. Особенно — на лице и на шее. Нежная, матовая, словно александрийский алебастр. Когда она смущалась или сердилась, белизна эта вспыхивала розовым румянцем — чистым и детским, как… Я не знаю, с чем сравнить… И эту восхитительную снежную белизну оттеняли совершенно — я бы сказал, вызывающе — черные волосы. Они сами по себе были поразительной красоты: мягкие, чуть волнистые, струящиеся.

Темных ли пряди кудрей к белоснежной шее прильнули:

Славою Леды была черных волос красота…

Я понимаю, почему Пелигн сравнил ее с Ледой!..

Добавь к этому впечатлению глаза. Исполненные каким-то влажным светом, который не блистал и не сверкал, а будто струился в твою сторону, окутывая, будто наводняя тебе душу, утопляя сердце…

Да, нос был немного великоват и чуть с горбинкой. Губы чересчур тонкие… Но они не портили ей лица. Волосы и белизна кожи затмевали все недостатки.

Роста она по-прежнему была невысокого, ступни ног оставались слишком широкими. Но грудь была царственной и руки изящными.

К тому же она изысканно одевалась, подчеркивая и скрывая то, что следовало скрыть или подчеркнуть.

Белой коже — черная ткань: такова Брисеида —

В черной одежде ее быстрый похитил Ахилл…

Да, черный был ее любимым цветом. А головные накидки часто бывали багряными.

В движениях своих она была раскованна и стремительна. Но стремительность ее была грациозной, а раскованность — что называется, высшей пробы, которой только очень знатные женщины от природы наделены или вследствие особого воспитания приобретают.

Для женщины она была хорошо образована. Но, в отличие от тогдашних образованных женщин, не выставляла напоказ свои знания и умения: не цитировала кстати и некстати Вергилия, не рассуждала об ораторах и философах, не играла и не пела, даже когда ее об этом просили, хотя, как мне стало известно, знала множество песен (не только испанских и египетских) и аккомпанировала себе на набле, на лире, даже на кифаре.

Но, пожалуй, самым ярким, самым привлекательным в ней было… Как бы это точнее назвать?.. Ее мгновенная и обворожительная переменчивость. Она никогда не бывала однообразной, как многие женщины, которые однообразно веселятся, или скучают, или сердятся, или смущаются… В ней все происходило почти одновременно и всегда непредсказуемо. То есть, среди веселья она могла неожиданно загрустить, а потом смутиться и вслед за этим тут же разгневаться. И эти перемены случались в ней со стремительной быстротой и чрезвычайно искренне. И после каждой смены своего настроения она всё больше и больше хорошела…

Вардий перестал морщиться и страдать, ласково улыбнулся мне и продолжал:

III. — С четырнадцати своих лет она стала изредка спускаться по лестнице со второго этажа, когда мы собирались у ее брата. Но долго с нами не задерживалась, снова удаляясь наверх. А мы пялились на нее — почти все, даже Педон Альбинован, совершенно к женщинам безразличный, — и некоторые требовали у Макра, чтобы он велел младшей сестре вновь появиться… Один лишь Голубок на нее ни малейшего внимания не обращал. Ни когда ей было четырнадцать, ни когда ей стало шестнадцать.

И лишь когда ей исполнилось уже восемнадцать и я, удивляясь, что она до сих пор не вышла замуж, отбросив сомнения и поборов стеснительность, решился, наконец, просить у Гая Макра Постумия руки его дочери, а Голубок вызывался мне поспособствовать в этом деле… Теперь он уже не мог ее не заметить. Потому что когда мы пришли к Макру, переговорили с отцом и тот призвал сверху Помпонию, она не только явилась перед нами во всем своем очаровании, но при объявлении о моем предложении сначала смутилась, потом рассердилась, а следом за этим обрадовалась и, пальчиком указав на Голубка, объявила:

«Вот за него я выйду хоть завтра».

И тотчас удалилась, оставив в полной растерянности своего отца, брата, меня и особенно Голубка… Он тогда с особым усердием обучал музыке и пению Эмилию, свою галатею.

Когда, выслушав от Гая Постумия долгие извинения за возмутительное поведение его дочери, мы вышли на улицу, Голубок мне сказал:

«Помпония… Какое дурацкое имя у девушки… (Как будто он впервые узнал, как звали сестру Макра!)… У нее такие черные волосы. Будь я ее отцом, я бы назвал ее Меланией („мелайна“, как ты должен знать, по-гречески означает „черная, темная“)… И мать у нее гречанка… Не горюй, милый Тутик. Я твою Меланию постараюсь уговорить».

Гней Эдий Вардий еще ласковее мне улыбнулся и продолжал:

— Отныне Помпонии не стало. Вместо нее на свет появилась Мелания. И эта Мелания, как ты догадываешься, не стала моей женой. Потому… Потому что через месяц она стала возлюбленной Голубка. Подлинной, как ты помнишь.

IV. Он мне потом признавался, виноватый и радостный, когда уже не было мочи таиться: «Мы несколько раз встретились, и я ей старательно живописал, какой ты хороший и добрый. А она молчала и смотрела на меня своими влажными, ласковыми карими глазами. И взгляд ее с каждой встречей становился всё упрямее, всё настойчивее… Уже в первый раз я как бы унес на своем лице его отпечаток. Во второй раз, когда я ушел от Мелании, мне казалось, что ее взгляд проник мне в глаза, и оттуда разлился по всей голове: в ушах зазвучал ее голосом, в нос заполз ее запахами; черные ее волосы и белое лицо постоянно возникали у меня перед глазами, особенно когда я закрывал их; и когда старался не думать о ней, всё чаще и навязчивее думал и представлял… Прости меня, Тутик! Мне стыдно и трудно тебе это объяснять. Но каждый раз она будто вселялась в меня, проникая всё глубже и глубже, какую-то часть меня самого вытесняя и заполняя ее сначала только своим взглядом, потом — целым лицом, потом — жестами, движениями, руками, фигурой, всею собой. Я будто поддавался и отступал в какую-то еще незнакомую мне глубину меня самого, а она меня наводняла, омывала собой, словно направляя мое отступление, одновременно меня размывая, растворяя в себе и ласково окутывая снизу и сверху, чтобы я совсем не исчез, и свою сердцевину, ту, что любит и мыслит, для нее сохранил… Тутик мой милый! Я так виноват перед тобой!.. Но нет! Это она во всем виновата! Ее взгляд. Ее волосы!»

Со мной он больше не решался заговаривать о Мелании. А выбрал себе в конфиденты Эмилия Павла и ему изливал душу. «Ты будешь смеяться надо мной, — например, говорил он, — но я до сих пор к ней пальцем не притронулся. Когда мы встречаемся, я сижу подле нее и нежусь в ее лучах, как будто она… Нет! Не солнце! Она как ночь. И если у ночи есть лучи — не лунные и не звездные, а собственные, ей самой принадлежащие и ею излучаемые — темные, пахучие, нежно-щемящие, наполненные какими-то легкими и таинственными движениями, то ли призраков, то ли наших чувств, очень глубоких и смутных, едва пробудившихся и прячущихся за другими чувствами, мыслями и фантазиями… Послушай, Павел. Если то, что было со мной до сих пор — все мои увлечения, этот рой женщин, к которым я вожделел, которыми обладал, влюблялся и разлюбливал, — если всё это было любовью, то как назвать это новое чувство, которое лишено вожделения, не требует обладания — потому что не ты, а тобой обладают, в тебе присутствуют?..»

…Она им и впрямь через некоторое время овладела, не только духовно, но и физически. Голубок об этом никому в амории не рассказывал. Но однажды не утерпел и выплеснул чувства на Юла Антония. А тот, зная, что я влюблен в сестру Макра и даже делал ей предложение, как-то встретив меня в садах Мецената, увлек в сторону от друзей и сказал:

«Ты только никому не говори, но наш Голубок отприапил наконец Помпонию, или Меланию, как он ее называет. Вернее, этой Мелании, похоже, надоели его любовные воздыхания, и она его оседлала и отприапила. Думаю, в позе всадника… Он, впрочем, позы не уточнял. Но говорит, что такой страстной, ненасытной и опытной женщины он еще не встречал. Страстной и ненасытной — могу допустить. Но опытной?.. Откуда в ней опыт? Мы все считали ее девственницей… Я выразил свои сомнения Голубку. А он смеется: у нее это от природы, она, дескать, дочь Ночи, а Ночь — древнейшая из богинь… И стал мне описывать ее глаза, которые в сумерках — серые, перед рассветом — желтые, а в часы любви — синие, изнемогающие, с расширенными зрачками. И говорит: из ее трепетавших губ высовывался порой розовый, влажный кончик языка, дрожавший, как жало змеи. А я, говорит, мучился между двух желаний: убить этого зверя и обладать ею нескончаемо, неутолимо. Когда она раздевается, сбрасывает одежды и появляется сияющая и бесстыдная из волн белья, словно Венера из пены, я чувствую себя низким и подлым рабом, которого усадили на колесницу, нарядили в одежды триумфатора и повезли в храм Юпитера Капитолийского… Такая у них теперь страсть! И весь дрожал, когда об этом рассказывал… Но ты ведь знаешь эту Меланию-Помпонию. У нее карие глаза. А карие глаза разве могут быть серыми и тем более синими?.. Ты только не говори Голубку, что я тебе рассказал. Он меня просил никому не рассказывать».

Вардий посмотрел на меня теперь не просто ласково, а с какой-то словно влюбленной нежностью и продолжал:

— Юл Антоний известным был циником. И я некоторое время не мог понять, зачем ему, Юлу Антонию, Голубок стал описывать такие подробности. Но потом поразмыслил и понял: только такому человеку, как Юл, Голубок мог описать свою плотскую страсть, которую, судя по всему, считал кощунственной по отношению к новой духовной любви, его охватившей к Мелании! Он выбрал именно Антония, чтобы очиститься… как своего рода отхожее место…

Я так себе объяснил и проникся еще большей любовью к моему нежному другу. Я старался его не тревожить, не задавать вопросов. Но когда мы встречались с ним взглядами, смотрел на него… Я взглядами решил признаваться ему в своей любви.

И он оценил мою преданность, перестал стыдиться меня и однажды признался:

«Милый мой Тутик! Мне в детстве было видение. Помнишь? Я когда-то тебе рассказывал. И потом несколько раз снились таинственные сны, в которых мне являлась вроде бы одна и та же девушка или женщина — Коринна. Я так ее стал называть… Так вот, когда я увидел Меланию, мне вдруг показалось, что где-то я уже видел эти жаркие влажные глаза и эти струящиеся волосы… Нет! Вроде бы нет, не она! Совсем иначе выглядела! И в то же время — как будто она, и никак я не мог перепутать!.. Понимаешь меня? Хоть ты-то должен меня понять!»

С нежностью глядя на меня, Гней Эдий все более оживлялся. И стал восклицать:

— Я его уже давно понял! Я всегда его чувствовал и понимал! Разве я мог обижаться, разве смел ревновать какую-то, в общем, чужую мне женщину к человеку, которым я с детских лет восхищался, дружбе с которым решил посвятить себя всего без остатка!.. Если я ревновал, то не к нему, а его — к Эмилию Павлу, к Юлу Антонию, с которыми он делился вместо того, чтобы делиться со мной! К той же самой Помпонии, сестре Макра…

— Кстати, о Макре, — вдруг спокойным и деловитым тоном сообщил Вардий, прерывая свои восклицания. — Он был в курсе событий. То есть знал, что его незамужняя сестра ночи напролет трепещет в объятиях Голубка. Но не вмешивался и не препятствовал. Хотя сестер своих любил, особенно младшую… И закон о прелюбодеянии уже три года назад был принят и стал применяться… От родителей, разумеется, тщательно скрывали, что их доченька утратила девственность и предается разврату с самым отъявленным римским повесой… Родители долгое время не догадывались… Но уже давно знала Анхария Пуга, могущественная покровительница и великовозрастная любовница нашего Голубка. Он, как я тебе рассказывал, ничего от нее не скрывал. Такой у них был уговор…

— Вмешалась Анхария! — снова воскликнул Гней Эдий и стал оглядываться по сторонам.

V. — То, что я тебе сейчас расскажу, — грязные сплетни и низкие измышления. Но нам без них не обойтись, — озираясь, почти шепотом продолжал Вардий, сев рядом со мной на скамью. — Августу в ту пору было лет сорок семь или сорок восемь — прости, я сейчас не буду точно высчитывать — лет было под пятьдесят. И злобные клеветники про него говорили, что он иногда развлекается с молодыми девицами. Их ему тайно поставляет Анхария Пуга. Отсюда, дескать, и влияние ее в высших сферах… Девиц он якобы часто менял. И никогда не держал в любовницах тех, кому исполнялось шестнадцать. Их удаляли от принцепса, щедро вознаграждали за прежние услуги, за будущее молчание и обычно сразу же выдавали замуж за какого-нибудь приближенного всадника или преданного банкира — то есть преданность их тщательно проверялась заранее, а приближение происходило после того, как они женились на отставленных девицах… Так злопыхатели говорили. Я лишь вынужден повторять их лживые россказни… Так вот, примерно за год до того, как Голубок воспылал любовью к Мелании, Август отдалил от себя и выдал замуж некую девицу… — Тут Вардий в очередной раз воровато оглянулся. — Нет, подлинного имени ее я до сих пор не могу назвать, потому что нынешний муж ее, ну очень, очень, поверь мне, могуществен и приближен. Причем не только к Отцу Отечества… Но прежний ее муж — между прочим, сенатор — попался какой-то то ли непонятливый, то ли неблагодарный. Жену свою он запер, как греки говорят, в гинекее, из дому не выпускал даже на праздники, а сам вовсю развлекался с игривыми вдовушками, развязными вольноотпущенницами и чуть ли не с субуррскими заработчицами. Наша девица год терпела его безобразия. А после через служанку пожаловалась Анхарии. Сенатора вызвали, отчитали и строго предупредили. Но я говорю: непонятливый. Жену он свою выпустил на свободу, но никакого внимания ей не уделял, продолжая тайно развратничать, а на пирах, когда случалось ему перепить, прилюдно унижал свою законную спутницу жизни, называя ее глупой, бесчувственной, холодной… Молодая супруга страдала. Все это видели. И тогда Анхария Пуга… Ну как? Догадался?!

Вардий снова пришел в возбуждение, вскочил со скамьи и, не дав мне ответить:

— Совершенно верно, юный мой друг! Анхария решила развлечь бедняжку и свести ее с Голубком! И, встретив ее в доме Анхарии, он сразу же был ослеплен ее красотой!

Альбина — так он ее прозвал.

Альбина

VI. — У нее были локоны цвета аравийского золота. Лицо — нежно-розовое, как у ребенка. Губы — словно припухлые, алые, с приподнятыми уголками, как на греческих масках Эригоны; и стоило этим губам хотя бы чуть-чуть приоткрыться, за ними сверкал и искрился ровный жемчуг зубов. Лоб, нос и подбородок составляли почти идеальную линию, а в промежутке между основанием носа и верхней губой виднелась едва заметная ямочка — таинственная и строгая, как у весталки.

Но главное очарование ее лица являли, пожалуй, глаза. Они у нее были темно-голубые, с бархатистой поволокой и настолько глубокие, что в них можно было утонуть. Длинные трепетные ресницы стыдливо прикрывали эти глаза и их завораживающую глубь. Но когда, будто нежные лучики, ресницы медленно поднимались вверх, видно было, что на своей прозрачной поверхности глаза ее немного косят, как у Венеры, и эта косинка… нет, не игривая и не лукавая, а какая-то грустная и задумчивая, еще сильнее завлекала.

Шея — точеная и гибкая, как у эгинских Юнон. Плечи — словно изваянные резцом великого скульптора, Лисиппа или Праксителя, с двумя обворожительными углублениями, просвечивающими сквозь тонкую ткань туники. Руки восхитительных линий, с изящными кистями и длинными белыми пальцами весталки, которая золотой булавкой ворошит пепел священного огня… Грудь — почти маленькая, но прелестной формы. Талия, как греки говорят, осиная. Чуть намеченные бедра. И длинные точеные ножки с высоким подъемом.

О стати и о походке ее умолчу, потому что слишком долго придется описывать. Скажу лишь, что двигалась она, как богиня, а когда стояла или сидела, была похожа на прекрасную статую.

При этом заметь себе, ни малейшей рисовки или, боже упаси, кокетства. Она так двигалась и так держала себя, будто ей стыдно было за свою возмутительную — так скажем — красоту и будто старалась смягчить и уменьшить ее воздействие… Губы, которые в первое мгновение соблазняли, были настолько доверчивыми, детскими, невинными, что скоро становилось стыдно на них глазеть.

Но более всего остужало и как бы накладывало запрет некое общее выражение, присущее и лицу Альбины, и ее фигуре, и даже движениям — выражение задумчивого удивления и покорной обиды… Это почти невозможно описать. Но ты представляешь себе? Прекрасная статуя, от которой глаз нельзя оторвать, будто покорно и привычно обижена на своего создателя, на тех, кто извлек ее из мастерской и выставил на всеобщее обозрение, и удивлена, задумчиво удивляется и спрашивает себя, за что к ней, несчастной, теперь липнут взглядами и пытаются тянуться руками.

Гней Эдий сел на скамью напротив меня и радостно продолжал:

VII. — Об Альбине мне будет легче рассказывать. Потому что Голубок мне подробно описывал свои к ней чувства. И только со мной делился!

Впервые увидев Альбину в доме Анхарии, он так был поражен ее красотой, что лишился дара речи: молча возлежал за трапезой, к еде не притрагиваясь и кубок с вином лишь поднося ко рту, но не пригубливая из него. Он любовался Альбиной, поглядывая на нее сначала украдкой, а после, забыв о приличии, смотрел на нее уже в упор и не отрываясь, так что Анхария рассмеялась и воскликнула: «Полно! Имей совесть! Оставь и нам хотя бы кусочек от Альбины, хоть крылышко… Ты ведь ее уже всю съел своими глазищами!»

В тот вечер, вместо того чтобы идти к Мелании, заявился ко мне, поднял с постели, но ни о чем не рассказывал, на вопросы не отвечал, изъяснялся какими-то междометиями, покусывал губы, нервно теребил пояс и разглядывал свои руки. Когда же вдруг заторопился и собирался уйти и я, сделав обиженное лицо, поинтересовался, зачем он, собственно, разбудил меня среди ночи, он мне ответил: «Ах, Тутик!.. Я сам не знаю… Со мною что-то произошло… А что, я никак не могу понять»…

На следующий день он снова видел Альбину, потому что Анхария позвала ее и сообщила об этом Голубку. А после опять не пошел к Мелании и явился ко мне. И был еще более растерянным и нервным, чем накануне. И, ни слова не упомянув об Альбине, жаловался на то, что он, судя по всему, заболел, что болезнь у него весьма странная: будто кто-то околдовал его или сглазил, медленно отнимает у него силы, похищает чувства, и надо бы сходить к жрецу и провести очищение, но он, Голубок, не хочет идти, потому что чем сильнее заболевает, тем больше ему нравится это новое состояние и само ощущение болезни.

Лишь дней через десять он мне, наконец, признался, что встретил женщину, которую зовут Альбиной, что женщина эта опустошает его, то есть: когда она уходит, то уносит с собой как бы частицу его, Голубка. И с каждым разом всё больше и больше уносит, обратно не возвращая, когда они снова встречаются и видятся… «Она почти не смотрит на меня, — жаловался Голубок. — Но когда поднимает ресницы и я встречаюсь с ее взглядом… Тутик, милый! Она меня словно засасывает. Я погружаюсь в ее глубину, потом испуганно выныриваю. Но всякий раз что-то теряю… там, у нее внутри… Если это не прекратится, то она меня всего опустошит и поглотит. Я уже сейчас себя наполовину потерял. А скоро совсем тенью стану». Так, нервно и испуганно, говорил Голубок, но глаза его сверкали и радовались.

— Он тенью не стал, — продолжал Вардий. — После новых встреч и свиданий, которые устраивала для них Анхария, сначала в широких застольях, затем — в узком кругу, а позже — наедине, где Голубок любовался Альбиной, разглядывая ее, как диковинное существо, вглядываясь в оттенки ее золотистых волос и розовой кожи, всматриваясь в каждую неуловимую черточку, а она, по его словам, впитывала его как губка, взбухающая от воды, и тоже обычно молчала… Примерно через месяц после их первой встречи Голубок, неожиданно для себя и тем более неожиданно для Альбины, вдруг сорвал с нее тунику и почти силой овладел ею!..

VIII. Об этом событии он потом написал элегию (см. Приложение 3). Я дам тебе ее прочесть, когда ты в следующий раз заглянешь ко мне на виллу. Она начинается со слов:

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню… Но сразу хочу предупредить, что он в своей элегии сознательно или нечаянно допустил некоторые неточности. Она вошла к нему, ни о чем не подозревая. И не в распоясанной легкой рубашке, как он пишет, а прилично одетой; это он сам распоясал на ней тунику. И грудь у нее, как я говорил, была небольшой, и стан ее пышным никак нельзя было назвать — грудь и стан для нее он явно позаимствовал у какой-то другой женщины.

Что же касается восторга, который он описывает, то я тебе так скажу, потому что он сам мне не раз объяснял: в отличие от страстной и душной Мелании, Альбина была по природе своей холодна. Но холод ее не остужал, а пробуждал страсть в Голубке. Чем больше и дольше она его охлаждала, тем жарче и восторженнее он возгорался. «Я знаю, что это против законов природы, — говорил Голубок, — но чем глубже я погружаюсь в этот холод и лед, тем ярче воспламеняюсь». А однажды он так выразился: «Она — статуя. Прекрасная и неживая. А я в эту статую постепенно вдыхаю жизнь. И она от меня оживает и становится все более любимой!»…

Ты понял разницу? Мелания словно вторгалась в Голубка и вытесняла его. В Альбину же он как бы сам погружался, наполняя ее собой. С Меланией он терялся, ибо, сопрягаясь с нею, впитывал в себя ее страстную женственность и сам «становился почти женщиной». С Альбиной — напротив, как он утверждал, «обретал мужественного себя».

Противоречиво?.. Тут нет никакого противоречия, объяснял Голубок. Когда ты впускаешь в себя женщину, присваиваешь ее и, как тебе кажется, ею обладаешь, на самом деле она тобой обладает и скоро начинает господствовать, пленяя твои чувства, овладевая мыслями, подчиняя своей страсти, своим капризам, своим тайным желаниям даже сокровенную твою сердцевину. Когда же ты отдаешь себя, приносишь себя в жертву, то женщина уже жертвы не требует: зачем? когда ты уже подарил ей себя — она стремится сделать тебе ответный подарок… Утверждая себя в любви, ты себя теряешь. Теряясь — себя обретаешь: нового, счастливого и прекрасного. Такая вот, как греки говорят, «диалектика»…

Вардий ненадолго замолчал, переводя дух. И продолжал:

Две Коринны

IX. — Эту диалектику он поначалу весьма осторожно изучал, так что ни Мелания, растворявшаяся в Голубке, не догадывалась о том, что у нее появилась соперница, ни Альбина, якобы впитывавшая в себя своего нового возлюбленного, не знала, что у него есть другая женщина, которая чуть ли не каждую ночь в него вселяется.

С Меланией он уединялся на наемной квартире, в конце Квиринала, неподалеку от перекрестка Верхней тропы и Соляной дороги. С Альбиной — в доме у Капитолийского холма, который, как мы помним (см. 10, II), сняла для него Анхария и которым для встреч с Альбиной разрешила пользоваться. К тому же Мелания приходила вечером и оставалась на ночь, с Альбиной же он встречался только в дневное время; ложе перенес в самую светлую комнату, специально раздвигал шторы, чтобы наслаждаться ее золотистой красотой и, как он шутил, «растапливать лед».

По его словам, кипя и бурля от страсти с Меланией, он спешил к Альбине, чтобы остудить себя, а затем, чтобы не замерзнуть и не превратиться в лед, летел отогреваться к Мелании и снова бурлил и кипел.

Он клялся мне, что с Альбиной совершенно забывал о Мелании, а с Меланией — об Альбине. Он говорил: «Я словно разделил себя на две половины. Одна из них боготворит Альбину; другая — сорадуется и сострадает с Меланией, ибо в кипучей страсти всегда есть страдание. И эти мои половины, соприкасаясь, не смешиваются друг с другом, потому что они — не две части, но два целых, две совершенно особые любви, две полнокровные жизни, которые, слава Протею, я теперь приобрел и в себе заключаю!»…

Запутавшись однажды в его диалектике, я откровенно спросил: «А кто же из них Коринна?». И он мне в ответ: «Они обе Коринны». А я: «Но ведь Коринна — Единственная. Ты сам мне когда-то сказал, говоря о Мелании». И он: «Да, Единственная. Я был уверен, что Мелания — Коринна. А теперь вижу, что Коринна, пожалуй, больше Альбина… Видишь ли, мудрый мой Тутик, когда я встретил Меланию, то не признал в ней Коринны и лишь постепенно стал узнавать черту за чертой. С Альбиной же — наоборот. Я с первого взгляда увидел в ней Коринну. Но чем дальше, тем чаще мне кажется, что я, может быть, обманулся и, наверное, не разглядел». Он очень путанно мне тогда объяснял и, как мне показалось, сам в своих чувствах не мог разобраться. Но любил их обеих — в этом нельзя сомневаться.

— Так длилось примерно с полгода, — продолжал Гней Эдий. — Мелания была из тех редких женщин, которые не видят и не желают видеть никого, кроме своего любимого, они настолько переполнены чувствами и мыслями о нем, что ничему постороннему не дают проникнуть в свое сознание. Как кто-то очень точно сказал про нее — кажется, Юний Галлион или Корнелий Север, — она связала себя с Голубком, как связывает себе руки умеющий плавать человек, чтобы броситься в воду и утонуть… Короче, почти все уже знали, что Голубок делит себя между двумя женщинами, и только Мелания не догадывалась.

Но всему бывает предел. И некий «доброжелатель», что называется, открыл ей глаза. Подозревали, что этим «доброжелателем» был Атей Капитон, который с детства ненавидел Пелигна. Но лично я грешу на Помпония Грецина, который — помнишь? — в школе пренебрегал Мотыльком, потом обвинял Кузнечика в грязном разврате, а когда Голубок сошелся с Анхарией Пугой и, сопровождая ее, стал вращаться в высоких сферах, Грецин и к нему неожиданно прилепился, и к амории нашей приблизился… Но пес с ним, с Помпонием Грецином! У нас теперь речь о Мелании!..

X. Мелания пришла в ярость. Вернее, сначала она явилась к нему жречески-торжественная, и когда он стал снимать с нее верхнюю одежду, то порезал себе руку, потому что под пояском туники у нее был спрятан нож цирюльника. И змеиным своим язычком слизывая ему кровь с руки, целуя порез и взглядом увлажняя ему лицо, Мелания нежно шептала: «Я тебя никому не отдам. Я перережу ей горло. Я вскрою себе вены. Ты не веришь, любимый? Хочешь, я покажу, как я это сделаю?»

В другой раз она действительно явилась яростной и злой. И стоило Голубку шагнуть ей навстречу, как она стала кричать: «Не смей ко мне прикасаться! Неужели ты думаешь, что я с тобой, уличным кобелем, мерзким развратником, наглым лгуном, самовлюбленным павлином…». Она чуть ли не все известные ругательства и оскорбления собрала в кучу и выплеснула на голову бедному моему другу.

А в третий раз опустилась перед ним на колени и, глядя на него обожающими глазами, то бормотала, то вскрикивала, будто помешанная: «Ты так красив. Ты слишком красив! Я тебя ревную, даже когда ты рядом со мной. Я знаю, что если мне когда-нибудь явится бог, то он предстанет в твоем облике. Потому что ты — мой бог, мое счастье, моя надежда! Тебя боги создали для меня одной! Ты не можешь принадлежать никому, кроме меня…». Когда же Голубок, смущенный и растерянный от ее излияний, попытался поднять ее с колен, она его резко оттолкнула, вскочила, точно взлетела, отпрянула в сторону и залилась громким, хриплым, надсадным смехом, каким не хохочут даже умбрские бабы на народных гуляниях. И пальцем показывала на Голубка, как показывают на трусливого гладиатора, пытающегося убежать с арены от противника или от леопарда…

Она меняла свои настроения неожиданно и с поразительной быстротой. Она ничуть не притворялась, а взаправду испытывала те чувства, которые в ней то вскипали и били горячим фонтаном, то успокаивались, подергиваясь рябью смущения, туманом стыда.

И от каждой такой перемены она все больше хорошела. В гневе еще ярче и ослепительнее делался контраст черных волос и белой матовой кожи. А влажные лучистые глаза вдвое, втрое становились прекраснее, когда она смущалась и стыдилась.

И всякий раз после такой сцены, как признавался мне Голубок, они предавались любви еще более страстной и опустошающей.

Вардий сокрушенно покачал головой и продолжал:

— Альбину, как ты догадываешься, он не бросил и встречался с ней после полудня в доме у Капитолия.

Мелания же через некоторое время избрала другой способ воздействия. Она перестала устраивать сцены своему возлюбленному и стала восхищаться его поэзией. Она выучила наизусть все его элегии. Она не убеждала его в том, что он великий поэт. Вместо этого она, например, спрашивала: «Ты заметил, какая на мне туника? Помнишь, как у тебя…» И коротко декламировала две-три строчки, не более. Или задумчиво смотрела на брезжащий за окном рассвет и, словно в забытьи, будто бережно припоминая и осторожно пробуя на вкус каждое слово, тихим радостным голосом читала небольшую строфу из его элегии, где похожий рассвет описывался. Или страстно и мучительно восклицала: «Я не могу выразить этого чувства! Ты это сделал намного лучше меня!». И цитировала из него, нашего Голубка, из его любовных стихов.

В спальне, в которой они встречались, возле окна она велела установить изящный, инкрустированный слоновой костью столик и под стать ему кресло с одним подлокотником, купила и разложила на столике стальные, костяные и деревянные стили, первосортные вощеные дощечки и дорогую канопскую бумагу, поставила лампу — терракотовую, в виде небольшой птицы, похожей на голубя, у которого из клюва и из хвоста выступали два ярко горевших фитиля. И в перерыве между объятиями предлагала: «Отдохни от меня. Сядь подле окна и напиши, как ты умеешь, что-нибудь легкое, волшебное… Тебе ведь хочется, я чувствую. Не отказывай себе в удовольствии. А я буду тихо лежать и смотреть на тебя…»

Чтобы нам было понятнее, сообщу: Альбина поэзию не ценила, ничего в ней не понимала, стихов Голубка не слушала, даже когда он ей их изредка читал. Не знаю, правда иль клевета, но Грецин мне рассказывал, что ту самую элегию, которую Голубок посвятил Альбине и которую я упоминал — та, где описывалось, как он сорвал с нее тунику, — Помпоний утверждал, что Альбина порвала ее на мелкие клочки, скомкала и накручивала на эти катышки свои золотистые локоны… Но Голубок, ты думаешь, он обижался?! Вовсе нет. Он мне как-то радостно объяснил: «Тутик мой сладкий! Мне совершенно неважно, любит она меня или не любит. Важно, что я ее люблю и в ней, теряя себя, себя нахожу! И, слава Протею, не нужны ей мои стихи! Наша любовь ни от чего постороннего не зависит! Неужели не понимаешь?!»…

Понял не только я — скоро поняла Мелания, что новый ее прием тоже не действует. Она перестала декламировать Голубковые элегии. И ничего лучше не придумала, как… У Мелании, я уже несколько раз повторял, были удивительной красоты черные волосы.

Право, так были тонки, что причесывать их ты боялась, —

Только китайцы одни ткани подобные ткут.

Тонкою лапкой паук где-нибудь под ветхою балкой

Нитку такую ведет, занят проворным трудом.

Утром, бывало, лежишь на своей пурпурной постели

Навзничь, — а волосы и не убирала еще.

Как же была хороша, с фракийской вакханкою схожа,

Что отдохнуть прилегла на луговой мураве…

Он восхищался ее волосами. Он описал их в нескольких элегиях, хотя там, вроде бы, о других женщинах идет речь… Так вот, эти божественные волосы она коротко остригла. Вместо них купила у парфюмеров на Этрусской улице германский парик, напялила на голову и предстала перед Голубком.

Он дара речи лишился, скулил, как побитая собака, в ужасе повторял: «Зачем?.. Зачем?!.. Зачем?!!!». А она, невинно и кротко в ответ: «Я знаю, ты любишь светлые волосы. Теперь я — самая светлая женщина в Риме».

Она так точно и больно его ранила, что он на время даже оставил Альбину: встречался только с Меланией, с отвращением сдергивал с нее сугамбрский парик, в перерывах между сплетением рук и ног плакал и целовал ее стриженую голову. И она плакала вместе с ним.

Горе мне! Плачет она, удержаться не может; рукою,

Вижу, прикрыла лицо, щеки пылают огнем.

Ей тяжко, — Горе мое!..

Они оба плакали. Но разными слезами. Он — от досады и жалости к ней, она — от радости и торжества…

Гней Эдий тут сам, похоже, пустил слезу. Но так быстро смахнул ее со щеки, что я не успел удостовериться, была слеза или ее не было. И, усмехнувшись, заметил:

XI. — Рано торжествовала. Альбина хоть и выглядела со стороны холодной и непритязательной, как оказалось, на деле была не так уж холодна и по-своему тоже расчетлива — сама по себе или с помощью своей покровительницы Анхарии Пуги. Когда Голубок вдруг перестал с ней встречаться, она никоим образом не выразила свою обеспокоенность: ни посыльного не отправила, ни письма не прислала. А вместо этого в обществе различных щеголей — но всякий раз только с одним из них — стала прогуливаться по Священной дороге, на Квиринале и на Виминале, то есть в тех местах, где чаще всего бывал Голубок. И несколько раз, как ты догадываешься, попалась ему на глаза. И вовсе уже не холодная: какая-то новая, оживленная, почти игривая.

Голубок, не то чтобы взревновав, а скорее удивившись, тут же, при очередном щеголе, назначил ей свидание. Она не пришла в дом у Капитолия. Голубок еще сильнее удивился и уже начал ревновать, послав к ней слугу с любовной запиской. Она опять не пришла. Но на следующий день сама явилась без приглашения и, ни слова не сказав Голубку, отдалась ему. А он, после того как они расстались, прилетел ко мне, защебетал, чуть не захлебываясь: «Статуя ожила! Меня не обманешь! Я знаю у нее каждую черточку. На щечках и на подбородке у нее появились совершенно особые ямочки. Улыбка теперь как будто летает вокруг лица. Глаза лучатся. Дружбой нашей, Тутик, клянусь, она меня полюбила! Я разбудил в статуе женщину! Можешь себе представить?!»…

Рано, говорю, обрадовалась Мелания. Соперничество не кончилось. Началась настоящая схватка за Голубка.

На сцену выступили Анхария, Макр и зачем-то Грецин. Анхария деликатно, но с каждым днем все настойчивее стала намекать Голубку, что всё свое внимание он отныне должен сосредоточить на Альбине и только на ней одной. Макр без долгих намеков заявил Голубку, что у него, дескать, связаны руки и он не желает сделать несчастной свою любимую сестру, не смеет осуждать своего лучшего друга и тем более не в праве препятствовать истинной любви. Но если эта проклятая Альбина… или как ее там?.. ежели Голубок ее наконец не оставит и не забудет о ней раз и навсегда, то у него, у Помпея, руки тотчас развяжутся, и он посмеет, и самым решительным образом потребует…

А тут еще Помпоний Грецин, как греки говорят, выбежал на орхестру, и не с глазу на глаз, а прилюдно, в амории, в присутствии не только бывалых Павла и Галлиона, но юных Флакка и Аттика и чуть ли не Котты, стал стыдить Голубка и требовать, чтобы тот из двух возлюбленных выбрал одну — какую, это его, Голубка, дело, но непременно одну надо выбрать, а другую оставить в покое. Ибо немыслимо одновременно любить двух женщин, двумя разными любовями, что ли? — утверждал и вопрошал Грецин.

Голубок не смутился, тихо и ласково посмотрел на Грецина, как смотрят на близкого друга, и, улыбаясь, спросил:

«Ты ведь ценишь Проперция?»

«Да, ценю как поэта», — ответил Помпоний.

«Так вот, у Проперция, — сказал Голубок и, прикрыв глаза, продекламировал, смакуя каждое слово:

Ты посмотри: небеса то луна освещает, то солнце, —

Вот точно так же и мне женщины мало одной.

Пусть же вторая меня согревает в объятиях пылких,

Если у первой себе места я вдруг не найду».

— Так он ответил Помпонию.

Но когда все разошлись, усадил меня напротив себя, схватил меня за руки и принялся объяснять:

«Понимаешь, эти две женщины треплют меня, как два встречных ветра треплют лодку на море! И правда: разные у меня к ним любови. Мелании, помимо всего, я еще и обязан, потому что она сестра моего друга, потому что до меня она была девственной. Альбине же я ничем не обязан, ничего ей не должен, и потому люблю в ней свою свободу, которой с Меланией у меня нет… Видишь ли, Тутик, когда-то я их разделял, Меланию и Альбину. Но теперь они смешались друг с другом и во мне перепутались. Они между собой борются, но я не могу их разнять, потому что не знаю, где кончается одна и начинается другая!

Я сам от этой мучительной и сладкой борьбы раздвоился. Вернее, я так в них запутался и так с ними переплелся, что уже не ведаю, не только на чьей я стороне, но где они и где я… Милый мой Тутик! Я понял теперь, что ни Меланию, ни Альбину я не могу назвать своей Коринной. Но если соединить этих женщин, примирить их в моей душе, то вместе они составят Коринну и Единственную!.. Боги, боги, никто меня не понимает! Но ты ведь меня понимаешь, верный и чуткий мой друг?!» Так он мне объяснял, пылкий и растерянный, страдающий и счастливый.

Две меня треплют любви, как челн — два встречные ветра.

Мчусь то туда, то сюда, — надвое вечно разъят…

— Эти строки попали в одну из его элегий. Но я не дам тебе ее читать. Потому что элегия обращена к Грецину. А он не ему, а мне произнес эти слова. И он мне намного интереснее и возвышеннее рассказывал и объяснял, чем потом изобразил в своей довольно-таки пошлой элегии!

Вардий брезгливо поморщился, обиженно вздохнул и продолжал:

XII. — Одним словом, все стали требовать, а белокурая статуя все более и более оживала. Она тоже потребовала от Голубка, чтобы он бросил Меланию. Вернее, не так. Встав с ложа и ничем не прикрыв безупречную свою красоту, а лишь велев Голубку подать ей зеркало, Альбина, задумчиво себя разглядывая, вдруг предложила: «Установи, мой милый, десятидневный срок и за эти десять дней реши, кого ты действительно любишь и с кем хочешь остаться»… Сомневаюсь, чтобы она сама придумала этот ход. За ним вполне могла скрываться Анхария. Хотя… Эти ожившие статуи иногда на многое бывают способны и часто непредсказуемы в своих поступках. Они ведь не такие, как мы, не до конца люди — наверное, потому, что в костях у них слишком много мрамора, а в крови — бронзы… Короче, потребовала и предложила. И Голубок полетел сначала ко мне — с рассказом, а потом к Мелании — с сообщением.

Он ко всему приготовился. Но не к тому, что уготовила для него Мелания. Узнав о том, что ей назначен испытательный срок, Мелания, струясь своим влажным взглядом, слепя белизной своих щек и сверкая черным шелком волос — они уже понемногу стали отрастать у нее, — Мелания душно и нежно шептала Голубку, обжигая своими объятиями: «Мне нужно только одно от тебя — чтобы ты был счастлив. Со мной или с другой — какая разница? Я для тебя создана богами, для тебя, а не для себя! Вся моя жизнь, прошлая и будущая, не стоит даже атома твоего счастья, твоего покоя. И если с другой женщиной тебе будет счастливее и безмятежнее, чем со мной, ни мгновения не раздумывай — приноси меня в жертву, радостно и бестрепетно, как боги принесли меня в жертву тебе».

Ты скажешь: она лукавила? Я тоже так подумал, когда Голубок пересказал мне ее слова. Но она лишь в первый день так говорила. А во второй, в третий, в четвертый… восемь дней кряду ни разу не упомянула о другой женщине, о своей жертве, редко заговаривала с ним и лишь на самые настойчивые его вопросы отвечала; но каждое движение ее глаз, рук шептало и пело о том, как робко, доверчиво, нежно, с надеждой и с тихой радостью она его любит.

Лишь на десятый день она вновь объявила о своей любви и так заключила:

«Что бы ты ни решил, я всегда буду с тобой. Ты можешь покинуть меня на месяц, на год, на десять лет, но навсегда отречься от меня ты не в силах. Разве можно отказаться от своей тени? Я — твоя тень. Ты сам это знаешь».

На следующий день Голубок встретился с Альбиной и сказал ей:

«Десять дней прошли. Но я не могу выбрать».

«Хорошо. Я сама выберу», — ответила Альбина и стала развязывать пояс на тунике.

Пока Гней Эдий Вардий всё это мне рассказывал, барка наша успешно продвинулась на юго-запад и подошла уже к самому Новиодуну.

Это заметив, Вардий вскочил со скамьи, сделал несколько быстрых шагов в сторону капитана, но, не дойдя до него, принялся вскрикивать фальцетом, довольно визгливо:

— Стой!.. Стойте!.. Не надо грести!.. Кому говорю?!. Пусть вынут весла!.. Не надо якоря!.. Пусть себе сносит!.. Вот так хорошо!.. Пускай отдыхают!

Прокричав эти команды, Гней Эдий вернулся ко мне, сел на скамейку напротив и извиняющимся голосом пояснил:

— Чуть-чуть не успели. Но ничего. Нам немного осталось.

И продолжал:

Три женщины

— Итак. Альбина обещала сама выбрать. И на следующий день заявилась к жене Голубка, то ли наученная хитроумной Анхарией, то ли по собственной изобретательности, которая в ней теперь появилась. Женщины друг другу, как я понимаю…

Вардий не договорил, так как я осторожно прервал его:

— К жене? Разве у него была жена? Ты ведь говорил, что он давно развелся.

Вардий с неудовольствием на меня глянул, но вслед за этим снисходительно ухмыльнулся и стал объяснять:

XIII. — Именно к жене, юный мой друг. Он уже почти два года был женат. Во второй раз. Более того, эта вторая жена уже родила ему ребенка. Девочку, Публию… Я просто забыл тебе рассказать. Мы так с тобой увлеклись Меланией и Альбиной… Впрочем, мы о ней уже говорили. Помнишь Эмилию, дочь вольноотпущенника, из которой Голубок решил делать себе галатею (см. 10, VI). Ну, так на этой Эмилии он в конце концов и женился. Еще до того, как впервые сошелся с Меланией… Если мне не изменяет память, женился он в тот год, когда Август вступил в сан великого понтифика, а Публия у него родилась, когда доблестный Друз вернулся из похода за Альпы, покорив ретов и винделиков…

— Смею тебя заверить, — продолжал объяснять Эдий Вардий, — у Голубка и в мыслях не было жениться на своей галатее. И никто бы не разрешил ему совершить эту глупость: ни друзья, ни тем более родители. Но когда Голубок, завершив первую часть своего воспитания Эмилии… помнишь? он учил ее одеваться, говорить, двигаться, музицировать… когда он потом вознамерился преподнести ей несколько уроков достойного поведения на любовном ложе — она, как оказалось, девственность свою еще до учителя потеряла, — то после первого же урока отец Эмилии — не вспомню его имени — преградил Голубку дорогу и объявил: «Не выпущу из своего дома, пока не женишься на моей дочери». И правда несколько дней не выпускал его, держа под стражей в спальне Эмилии, так что бедному Голубку от нечего делать пришлось дать галатее еще несколько дополнительных уроков.

Когда же учительство ему опостылело, он велел сторожившим их рабам вызвать в спальню отца Эмилии и согласился:

«Ладно. Женюсь. Но сделай всё быстро и незаметно. Иначе несдобровать нам троим. Дочь твою посадят за прелюбодеяние, тебя — за сводничество, а мне будет совестно, что вы из-за меня пострадали»… Напомню, что за два года до этого, в консульство обоих Лентулов, был принят закон против разврата…

Свадьбу сыграли в тот же день. Шествий никаких не устраивали. Претора за большое вознаграждение вызвали на дом. Роль «свободного весовщика» играл сам отец Эмилии. Вместо пяти свидетелей удалось собрать только трех полномочных. Когда, следуя обычаю, невеста вопросила жениха: «Хочешь ли ты быть отцом моего семейства?» — Голубок ответил: «Отец твой хочет». — «Так нельзя отвечать, — возразил магистрат. — Ты должен объявить о своем желании». — «Ну я и объявляю, — рассмеялся Голубок. — Я ведь не хочу обижать своего будущего тестя. Он очень хочет. Придется с ним согласиться»… Само собой разумеется, не было никакого свадебного пира.

Когда же Голубка выпустили на свободу и он сообщил родным и близким, что теперь снова женат, едва не вспыхнул пожар и не поднялась буря. Апий, отец Голубка, собирался тут же подать в суд. Фабий Максим, наш друг и соратник по амории, предложил свои услуги в качестве обвинителя. Но Голубок их всех успокоил. Фабию он заметил: «Брак был совершен с такими нарушениями, что никакого обвинителя не требуется». А отцу заявил: «Побереги силы и деньги. Дней через десять с ней разведусь. Я ведь не впервые женат — знаю, как это делается».

Но, как ты видишь, нет, не развелся. Почему?.. Затрудняюсь сказать. Я, честно говоря, никогда его не спрашивал. В жизни Голубка, в наших с ним отношениях эта самая Эмилия, после того как стала его женой, никогда не играла даже мало-мальски заметной роли. Знаю лишь, что к утехам Приапа она ни способностями не обладала, ни желаний не испытывала. К тому же почти тут же забеременела; Макр-математик подсчитал, что чуть ли не с первого же «урока».

Эмилия продолжала жить в доме своего отца, — так было заранее оговорено. Пока она была беременной, Голубок ее редко навещал. Когда она родила Публию, стал несколько чаще к ней наведываться, но не для того, чтобы разделить с ней ложе или понянчить младенца, — по его словам, он залетал, чтобы продолжить галатеизацию, то есть возобновил уроки манер, бытового красноречия и женского музицирования, утверждая, что будущее воспитание ребенка полностью зависит от образованности его матери; так, дескать, утверждал Цицерон.

Стало быть, общались эпизодически, как учитель и ученица, как своего рода партнеры по общему делу. Случалось, Эмилия, дабы поддержать изящную беседу и поупражняться в искусстве задавать галантные вопросы, расспрашивала Голубка о его личной жизни. И он ей легко и остроумно, демонстрируя различные образцы красноречия, повествовал в том числе и о своих любовных приключениях: сначала о Мелании, потом — об Альбине, а затем — о Коринне, таинственной, неуловимой, Единственной в жизни мужчины.

XIV. — К этой самой Эмилии, — продолжал Вардий, — ко второй жене Голубка, Альбина и нагрянула с визитом. Как протекала встреча, какие чувства при этом испытывались и какие темы затрагивались, мне так и не удалось узнать, хотя, видят боги, я приложил немало усилий. Но между двумя галатеями — одна ведь была поистине скульптурной красоты, а из другой Голубок когда-то лепил или вытесывал для себя статую! — между двумя женщинами, Альбиной и Эмилией, был заключен союз.

Потому как в один прекрасный день, придя на свидание с Альбиной, Голубок обнаружил в капитолийском доме не только Альбину, но и жену свою Эмилию. Они рядышком сидели на ложе, взявшись за руки и чуть ли не обнявшись. И Альбина ласково объявила:

«Мы решили. Ты остаешься с нами и прогоняешь от себя… как ее?.. ну эту полугречанку, сестру Макра Помпея».

А Эмилия красноречиво пояснила:

«У всякого уважающего себя мужчины, и тем более у поэта, помимо жены должна быть еще и возлюбленная. Не жену же ему воспевать в своих элегиях!»

«Но две любовницы — это чересчур. Надо ведь и о жене не забывать. И маленькую дочку воспитывать. И с друзьями пировать на досуге», — добавила Альбина.

«Ты сам говорил, что Коринна, которую ты воспеваешь, должна быть единственной. Я встретила Альбину и убедилась, что она и есть та самая Единственная, которая создана для тебя богами», — галантно присовокупила Эмилия.

«Мы так решили. И требуем, чтобы ты подчинился нашему решению», — завершила Альбина.

«Нашему совместному и единодушному решению», — изящно уточнила Эмилия, законная жена Голубка.

Гней Эдий Вардий расхохотался. И, глядя на меня, хохотал все радостнее и заливистее, словно специально себя распаляя. А потом вздрогнул, перестал хохотать, изобразил на лице страдальческую гримасу и жалостливым тоном продолжал:

— Голубок оказался в безвыходном положении. Ну, сам посуди. Альбина и Эмилия теперь часто встречались, а когда не виделись, обменивались письмами и записками, в которых сообщали друг другу о поведении Голубка. Анхария Пуга теперь уже не намекала, а требовала, чтобы Голубок расстался с Меланией. Макр объявил, что поведет Голубка к претору и затеет против него судебный иск, если тот не оставит в покое его сестру.

XV. Но главное — против Мелании выступила сама Мелания! Узнав об альянсе Альбины с Эмилией, она прошептала: «Ну вот. Нагнали тучи и затянули ими солнце. Зашторили окна и погасили светильники. Теперь, как ни озирайся, ты меня не увидишь. Исчезла Мелания, твоя тень, твоя мука».

Она и вправду исчезла. То ли отец с братом сослали ее в деревню, то ли сама она туда спряталась от своих страданий, но с месяц примерно ее никто не видел в городе, и слышно о ней ничего не было… Скрылось «солнце».

Но через месяц стала являться «луна». В людской толчее на форуме, или из-за дальней колонны театра Помпея, или позади нищих на мосту через Тибр, или за зеленой оградой садов Мецената то мерещилась, то мелькала, то выглядывала тень Мелании, трепетная, мимолетная, пугливая. Однажды, я помню, когда наша амория собралась у Юния Галлиона… Все почти были, кроме Макра Помпея, который, порвав с Голубком, всякий раз выяснял, будет Голубок или не будет, и если узнавал, что придет, то сам никогда не являлся… Говорю, возлежали за трапезой в доме у Галлиона, и наше веселье время от времени прерывали собаки… У Юния две цепные собаки сторожили вход в прихожую… Так вот, эти собаки сначала лаяли, потом стали выть, затем заскулили. Когда же хозяин вызвал привратника и потребовал объяснений, раб доложил: «Ходит тут какая-то женщина. То вниз по дороге скользнет, то вверх прошмыгнет. Псы на нее и нервничают. А мне что делать? Одета как госпожа. И ходит по улице, где всякому можно ходить»…

— А еще через месяц и «солнце» стало выглядывать, — продолжал Вардий. — Но лишь на мгновение, на раннем рассвете или на позднем закате. Предрассветная, она однажды явилась Голубку, когда тот рано утром вышел на прогулку и проходил мимо театра Марцелла — этот театр тогда был уже почти закончен, но еще не освящен… Шел он от Капитолия в сторону Авентинского холма и у себя за спиной вдруг услышал торопливые шаги, обернулся и увидел Меланию, в багряной палле, наброшенной на голову. Она открыла лицо, опустилась перед ним на колени и попыталась целовать ему руки.

«Что ты делаешь?! Прекрати! Встань! Немедленно!» — восклицал Голубок испуганным шепотом, отнимая руки и стараясь поднять Меланию. А она, задрав голову и заглядывая ему в глаза, спрашивала с какой-то радостной болью:

«Ты каждый день ее видишь? По-прежнему, в полдень? Ты счастлив? Счастлив? Умоляю, скажи только — счастлив».

«Встань!» — закричал уже Голубок.

Тут она вскочила на ноги, набросила на голову плащ и побежала в сторону Бычьего рынка. А ей вослед со стороны театра устремился слуга, тот самый, который обычно сопровождал ее на прогулках. Звали его, как я помню, Паризий…

Предзакатная, она встретилась Голубку, когда, навестив родителей на Эсквилине, он мимо храма Минервы шел в сторону Целия. Солнце еще не скрылось за Ватиканским полем. Мелания шла навстречу в сопровождении того же Паризия, подсвеченная опускавшимся солнцем, отбрасывая впереди себя длинную, изломанную тень. Когда тень ее коснулась ног Голубка, Мелания остановилась и радостно воскликнула:

«Я счастливее той другой, которая тебя захватила! Потому что ей надо тобой обладать. А мне этого не нужно! Великое счастье, когда ты просто знаешь, что человек, которого ты любишь, живет на свете! Само сознание, что твой любимый ходит по земле, делает тебя счастливой. Это и есть любовь! Я это поняла!» — И радостной, легкой походкой устремилась на север, к садам Мецената.

— Ты спросишь: а что Голубок? — продолжал Гней Эдий, уже не страдая лицом. — Голубок, как он мне признавался, прошел через три стадии ощущений.

(1) Когда Мелания исчезла из города, он ощутил свободу; свобода эта была легкой, воздушной, но какой-то пустой и туманной, как небо, лишенное солнца.

(2) Когда начался лунный период, свобода, которую он переживал в себе, постепенно стала тоскливой и щемящей; будто то постороннее и чужое, которое из тебя вынули, оставило после себя след, и он-то ныл и тихо щемил под сердцем.

(3) Когда же стало выглядывать солнце, легкое щемящее ощущение переросло сперва в досадливое раздражение, а затем — почти в режущую боль. Внутри себя он продолжал испытывать свободу, но эта свобода теперь его мучила.

Так сам Голубок мне описывал свои состояния. Он вычурнее выражался, чем я сейчас пересказываю.

XVI. — С Альбиной Голубок прошел через те же самые стадии, — продолжал Вардий.

(1) Когда Мелания исчезла из Рима, он жадно набросился на Альбину, пытаясь заполнить образовавшуюся внутри себя пустоту. Теперь Альбина и впрямь стала для него Единственной, потому что другую женщину у него отняли. Но он, по его словам, наслаждаясь той легкой свободой, которую ему подарили, еще благодарнее стал отдавать себя Альбине, всю свою любовь только ей посвящая и почти без остатка в ней растворяясь, теряя себя не только на ложе, но когда просто сидели рядом, друг на друга смотрели, разговаривали или молчали. По его признанию, он никогда так сильно не любил Альбину, как в этот месяц, на первой стадии. И никогда до этого ему не было так пусто и свободно, когда он уходил от нее.

(2) Но вот наступила лунная стадия, в которой, ты помнишь, свобода стала тоскливой. Теперь, когда Голубок встречался с Альбиной, он уже не мог оставить за порогом свою тоску, и она, словно лунный свет, проливалась теперь на Альбину, делала ее красоту призрачной и таинственной. А он, погружаясь в ее красоту, по-прежнему в ней растворялся, но уже не радостно, а с каким-то душевным томлением, с опасливым ощущением, что там, в таинственной глубине, его как бы опутывают и обманывают, лишают его, Голубка, той свободы, которую он недавно счастливо обрел и с которой уже не хочет расстаться.

(3) Солнечная стадия развеяла ощущение обмана. Но одновременно исчезли призрачность и таинственность в Альбине.

Красота ее теперь была освещена до каждой точеной черточки, до каждой очаровательной ямочки на щеке и укромной ложбинки на теле. Он ими по-прежнему любовался, по-прежнему наслаждался, но он их теперь слишком отчетливо видел, слишком хорошо успел изучить, и они стали терять свою укромность и очарование… Как бы мне точнее тебе описать? Голубок мне очень путанно описывал… Он все еще был очарован Альбиной, но так давно и столько раз уже ею очаровывался! И порой, целуя и обнимая Альбину, вдруг пугался, что очарование может пройти и Альбинина красота перестанет его привлекать. А уходя от нее, испытывал чуть ли не досаду на то, что она так статуарно, так неестественно красива — его, Голубка, эпитеты. Досада незаметно переросла в обиду, обида — в чувство вины и стыда. И чем меньше он понимал, на что он досадует и на что обижается, тем явственнее и мучительнее становились стыд и вина…

XVII. Именно тогда, пытаясь отделаться от тягостных ощущений, Голубок стал сочинять «Героиды». Это были стихотворные письма женщин, которых покинули их мужья или возлюбленные. Как всегда, ничего нового он не придумал. Незадолго до этого Проперций написал элегию, в которой сицилийская Аретуза обращалась с письмом к своему далекому супругу Ликоту. Подражая ему, Голубок принялся строчить свои «Героиды»: Пенелопа писала горестное и укоризненное письмо Улиссу, Филлида — Демофонту, Брисеида — Ахиллу, Федра — Ипполиту… Повторяю, всё это он затеял, чтобы избавиться от той мучительной свободы, которая охватывала его, когда он уходил от Альбины и оставался наедине с самим собой.

Встречи с Альбиной, до этого ежедневные, он всё чаще стал откладывать и переносить, на день, на два, на три дня.

Альбина не возражала. Вместо Голубка она стала посещать Эмилию, его жену. Они так подружились, что их теперь все время видели вместе: у ювелиров на Священной дороге они подбирали для себя украшения, на Субуррской улице приобретали косметику, на Целии примеряли и покупали обувь. Вместе ходили в храмы: к Доброй Богине, к Изиде на Марсовом поле и к другой Изиде близ оливковой рощи, к Венере Родительнице и к Миртовой Венере. Ну, в общем, сошлись и расставаться не собирались. И это, как я понимаю, еще сильнее отдалило Голубка от Альбины.

Гней Эдий кисло мне улыбнулся и вдруг истошно закричал, глядя не на капитана, не на матросов, а мне в глаза:

— Эй, там! Вы что, уснули?! Не видите, нас относит от берега?! Гребите в порт, орел вам в печень!

Гребцы поспешно опустили весла, и барка устремилась к Новиодуну.

Я выждал какое-то время и спросил:

— А дальше?

— Что дальше? — продолжая кисло мне улыбаться, переспросил Вардий и тут же заговорил сбивчивой и ворчливой скороговоркой, с брезгливым выражением на лице:

XVIII. — Помнишь: волна набежала и стерла два имени? Тогда, у Альбанского озера (см. 9, V). А на самом деле — проза стерла поэзию. Вернее, своими стишками Голубок взял и перечеркнул…

Альбина вдруг заболела. Так тяжело, что несколько дней была чуть ли не при смерти. Анхария привела к ней Антония Музу. И тот, осмотрев ее, говорит: «Что ж вы хотите. Аборты у нас не многие умеют делать. Я умею. Почему ко мне не обратились?» Ты представляешь себе, что тут началось!

Не будем вдаваться в подробности: как она на это решилась? почему не посоветовалась с Анхарией? почему ни слова не сказала Голубку? Тем более что мне эти подробности неизвестны. Говорю: эти ожившие статуи непредсказуемы!

Короче, тяжко болела. Но потом — слава Венере или Изиде! — поправилась.

А Голубок наш бросил писать «Героиды» и вдруг настрочил две элегии. Стишки были вдвойне, втройне бестактными. Во-первых, они определенно указывали на Альбину.

Бремя утробы своей безрассудно исторгла Коринна

И, обессилев, лежит. С жизнью в ней борется смерть.

— Многие ведь знали, что Альбина больна, что лежит при смерти, но никто не догадывался, что она «бремя утробы исторгла». А он теперь взял и объявил об аборте своим читателям, которых у него был целый город!

Во-вторых, в той же элегии он написал:

Все же она понесла — от меня, я так полагаю.

Впрочем, порой я готов верным возможное счесть.

— Это что такое? Намек на неверность Альбины? На то, что она от другого могла забеременеть: от мужа, например? Разве не бестактно в такой-то щекотливой ситуации?!

И, наконец, в другой элегии, написанной и разошедшейся по городу следом за первой, содержались уже обвинения и чуть ли не проклятия. Элегия начиналась:

Подлинно ль женщинам впрок, что они не участвуют

в битвах

И со щитом не идут в грубом солдатском строю,

Если себя без войны они собственным ранят оружьем,

Слепо берутся за меч, с жизнью враждуя своей?

Та, что пример подала выбрасывать нежный зародыш, —

Лучше погибла б она в битве с самою собой!

А заканчивалась еще грубее:

Женщины ж этим грешат, хоть нежны, — и ждет их

возмездье:

Часто убившая плод женщина гибнет сама, —

Гибнет, — когда же ее на костер несут, распустивши

Волосы, каждый в толпе громко кричит: «Поделом!»…

Ты знаешь, как я любил и люблю Пелигна, как перед ним преклоняюсь. Но даже я, когда прочел эти элегии, не удержался и сказал:

«Что же ты делаешь? Зачем порочишь себя и позоришь свою любимую?»

А он, ничуть не смущенный, радостный и беззаботный, стал мне в ответ щебетать, что его любимая — поэзия, что ее он никак не мог опозорить, потому как элегии, по его мнению, вышли и славные, и поучительные.

Действительно, ославил на весь Город! Так что мужу Альбины пришлось надолго уехать из Рима и жену с собой увезти.

Анхария же вызвала к себе Голубка и сказала:

«Боги накажут тебя за Альбину. А пока они этого не сделали, забудь дорогу к моему дому! Я тебя знать не желаю. И проклинаю тот час, когда я в тебя поверила!»

Думаю, она просто перепугалась, что дело может дойти до Августа и ей, Анхарии, в первую очередь не поздоровится.

Не знаю, дошло или не дошло. Но Анхария Пуга с той поры возненавидела Голубка.

Камара наша в это время уже причаливала к пирсу.

Свасория двенадцатая

Учитель

I. Стоит начать вспоминать и в воспоминания углубиться, как самые эти воспоминания вдруг начинают задавать тон и выбирать направление, и ты, для себя незаметно, будто выпускаешь из рук поводья, а лошади влекут твою повозку совсем не туда, куда ты вначале собирался отправиться. Так странно и противоречиво устроен человек… Во всяком случае я так устроен.

Я вроде бы юность свою хотел вспомнить. А вместо этого вот уже несколько часов вспоминаю о жизни человека, который родился… дай-ка сосчитать… да, за тридцать девять лет до того, как я сам появился на свет. Стоит ли тратить на него свое драгоценное время?

Но видишь ли, Луций, дело тут не в Пелигне, не только в нем.

II. Я уже говорил, что считаю Гнея Эдия Вардия одним из своих учителей.

Рассказывая мне о Пелигне, он, может быть, сам того не желая, приобщил меня к римской поэзии. Собственно о поэзии он мало говорил и, как ты заметил, зачем-то всячески принижал поэтическое мастерство Пелигна. Но рекомендовал мне читать некоторые его стихи. Другие же стихи Пелигна я сам брал из Вардиевой библиотеки и дома самостоятельно изучал их, прежде всего для того, чтобы лучше понимать Гнеевы рассказы. Многие из стихов я выучил наизусть — не потому что специально их заучивал, а потому что в те годы мне достаточно было два-три раза прочесть, чтобы запомнить каждое слово. И до сих пор, разбуди меня среди ночи и вели мне продекламировать из его «Любовных элегий», или из «Героид», или из «Науки любви», или из «Метаморфоз» и даже из «Фастов», — уверен, что добрую половину строф я с легкостью воспроизведу для тебя по юношеской своей памяти.

Мало того. Поскольку Гней Эдий иногда упоминал в своих рассказах Вергилия и Горация, Тибулла и Проперция, я этих поэтов тоже брал у него читать. И, скажем, у Вергилия очень хорошо знал не только «Энеиду», но также «Буколики» и «Георгики».

Катулла я также весьма основательно изучил.

И хотя ценителем поэзии я побоюсь себя назвать, но знатоком запросто объявлю. И эти мои знания, в юности приобретенные под воздействием Вардия и посредством великолепной его библиотеки, мне потом не раз послужили и пригодились: полагаю, что благодаря им Корнелий Север обратил на меня свое просвещенное внимание и, сделав меня своим секретарем и клиентом, вытащил из горестной нищеты и унизительных мытарств по Риму; могущественный Луций Элий Сеян, когда меня впервые ему представили, задумчиво произнес: «Ты, как я слышал, знаток поэтов? Очень хорошо. Мне как раз нужен такой человек»…

III. Пелигн и Вергилий своими поэмами заметно расширили мои знания греческой и латинской мифологии.

Мифология подтолкнула меня к изучению истории, в которую мифы как бы перетекают. И если в нашей городской библиотеке я мог достать лишь разрозненные книги Тита Ливия, то в библиотеке моего нового учителя — или «старшего друга», как он сам велел себя называть, — в его богатейшей библиотеке и Ливий проживал в полном объеме, и Помпей Трог, и Гай Саллюстий Крисп, и Делий, и греки Полибий и Геродот. Не было лишь Ксенофонта и Фукидида. С ними я впервые познакомился у Корнелия Севера, моего римского патрона.

Были у Вардия и сочинения многих философов. Но я, в отличие от тебя, милый Сенека, никогда не имел склонности к философствованию. Политика — вот что с детства меня привлекало. Хотя я тогда не знал, что взаимоотношения между людьми, между сословиями, между различными государственными институтами, между народами следует именовать политикой. Но именно её, политику, я, еще не отдавая себе в том отчета, искал и впитывал в себя, слушая о любовных похождениях Пелигна и его друзей. Знакомясь с Пелигновой биографией, я в этой биографии прежде всего примечал и радостно запоминал всё, что так или иначе касалось божественного Августа, его добродетельной жены Ливии, его пасынков и внуков, его ближайших друзей и сподвижников.

Иными словами, поэзия увлекла меня в историю, а история стала причащать политике — той великой и всемирной Системе, которая управляет не только поступками людей, но их желаниями, мечтами, осознанными и неосознанными страхами и, в конечном счете, даже любовью — самым древним и самым стихийным людским чувством. Ибо давно уже все боги подчиняются Величайшему и Всеблагому Юпитеру. Даже Венера!..

IV. Ну и, разумеется, я, как мог, впитывал в себя красноречие Гнея Вардия. Ибо никогда до этого я не встречал такого во всех смыслах захватывающего рассказчика, такого просвещенного и яркого оратора!.. Прости меня, Луций, но, правду сказать, он и тебя превосходил в своем искусстве располагать материал, строить фразы, подыскивать выражения, модулировать голос и организовывать паузы. Видят боги, не зря он учился в прославленной декламационной школе Амбракия Фуска и Порция Латрона! А то, что его речи в моем пересказе звучат, может быть, совсем не блистательно и порой колченого, — тут нет ничего удивительного. Во-первых, я воспроизвожу их по памяти, а память — даже очень хорошая, как у меня, — не может зафиксировать всю общую стройность и все отдельные красоты. А во-вторых, это ведь моя память, мой пересказ, моя скороспелая и вторичная декламация…

Но почти каждый раз, уйдя от Вардия, я записывал на табличках его речи-рассказы, точнее сказать: свасории. Не потому, что боялся забыть их содержание. А потому что хотел в точности запечатлеть некоторые особенности его слога, неожиданные сравнения, красочные выражения, незнакомые мне слова, которые надо было прояснить и сделать знакомыми; и всё это, записав, впитать в себя и внедрить в свою речь так, чтобы, как говорится, от зубов отскакивало. Скоро я стал замечать, что, о чем-то рассказывая матери, своим приятелям по школе, я иногда начинаю вскрикивать фальцетом, или, закатив глаза, делаю длинные паузы, или складываю на груди руки, или вроде бы совершенно некстати исподлобья насмешливо смотрю на своего собеседника. Я даже в этом ему подражал — в том, что мне самому претило.

V. Что же ты хочешь? В доме у нас было скучно и бедно. У Вардия на вилле роскошно и занимательно.

В городе разговаривали на тусклой и пошлой латыни. Вардий, что называется, сверкал Цицероном.

В школе нас обучали заунывным и быстро набивавшим оскомину вещам. Гней Эдий рассказывал мне о сияющей и увлекательной жизни Великой Столицы. И я, уйдя от него, старался как можно дольше удержать в себе радостное впечатление, представить, что вокруг меня не гельветское захолустье, а яркая и сочная жизнь, величественные храмы, сверкающие мрамором дворцы, кипящие народом улицы, наполненные пением и танцами театры, гудящие криками восторга и боли песчаные арены. А я не от новиодунского тесного причала ковыляю к узким Западным воротам, а по Священной дороге шествую от театра Помпея к театру Марцелла, или вступаю на форум, любуясь двуглавием Капитолия, или мимо святилища Минервы восхожу на Эсквилин к садам Мецената… В библиотеке у Вардия я отыскал план Рима, на несколько дней одолжил его у своего старшего друга. Я этот план внимательно изучил, запоминая и радостно впитывая в себя каждое обозначенное на нем строение, каждую улицу. А потом запирался в кладовке или в ином темном помещении, дабы ничто не отвлекало взора, и мысленно странствовал по Риму: толпился с народом на форуме возле ростральных колон; прятался от палящего солнца в портике Октавии, или в портике аргонавтов, или в портике Европы; по мосту Фабриция переходил на Тиберинский остров; на Марсовом поле наблюдал за военными упражнениями всадников и пехотинцев… Часами так развлекал и тешил себя.

Ведь если положить руку на сердце, и дома и в школе я был одинок. Лусена? О чем нам было с ней разговаривать? Чему необходимому и увлекательному могли научить меня наши школьные учителя?

Вардий же каждым своим рассказом, каждой с ним встречей будто поднимал завесу или раздвигал горизонт, и оттуда на сцену моего воображения выступали великие поэты, выходили прославленные государственные мужи, выплывали величественные римские матроны: престарелая Октавия, сестра Божественного; царственная Ливия, мудрая и преданная жена Всемирного Принцепса; таинственно-ослепительная Юлия, единственная дочь Единственного на Земле. Именно они, а не мои одноклассники, не учителя Пахомий и Манций и даже не многострадальная Лусена заполняли мою тянущуюся к свету юность и в полной мере составляли ее! Потому что я с ними хотел встречаться и встречался! Их всё чаще и чаще представлял рядом с собой! С ними делился своими радостями и горестями и в трудные минуты как бы просил у них совета!

Ты понимаешь меня, Луций? Ты ведь — Сенека! Ты должен меня понять.

При этом, представь себе, Вардий, мой новый учитель, нисколько не стеснял моей свободы, как так или иначе стесняли ее Лусена и Манций с Пахомием. Он не поручал мне никаких работ и заданий. Он не лез ко мне в душу, как неизбежно лезут близкие люди, расспрашивая: а как ты живешь? как себя чувствуешь? о чем думаешь? почему у тебя такой грустный или такой веселый вид? Казалось, сам по себе я его мало интересую, он меня иногда словно и не замечает вовсе, а все эти «юный мой друг», все эти прикосновения ко мне и взгляды на меня использует, будто ораторские приемы.

Клянусь моей Фортуной или твоим Посейдонием, мне часто казалось, что он, Гней Эдий, тоже лишь пребывает в Новиодуне, а живет и бытийствует — надеюсь, я правильно употребил это столь любимое тобой философское слово, — воистину в Риме живет, рядом со своим обожаемым Пелигном, среди его возлюбленных и любовниц, в гомоне площадей и в тишине римских садов!

Он тоже, я думаю, был одинок. А я заполнял его одиночество, как он заполнял мое. Он, может быть, сам с собой говорил и себе самому рассказывал. А я слушал его, как слушают журчание ручья или шум водопада…Каждый исполнял собственную свасорию, лишь самого себя убеждая и развлекая.

VI. Скажу более. Хотя не знаю, как это лучше сказать… Может быть, главным образом потому, что Вардий был мне физически неприятен, моя независимость от него лишь укреплялась. Достаточно мне было взглянуть на его круглое брюшко, на его часто пенящийся от слюны рот, на лоснящиеся длинные волосы по бокам лысого черепа, и мне легко удавалось отделаться от тех впечатлений, которые он мне навязывал, а я не желал принимать в себя, чтобы не испачкать свободно и радостно возникающие во мне картины.

Ну, например, Гней Эдий, как я уже отмечал, упорно принижал поэтическое дарование Пелигна: дескать, подражал, чуть ли не копировал, легкомысленно и небрежно стихотворствовал. Но он ведь, Эдий Вардий, часто декламировал стихи Пелигна и других поэтов, давал мне их читать на дом, и я, хоть и мало тогда разбирался в поэзии, однако не мог не почувствовать, что стихи Голубка ничуть не уступают стихам его предшественников: они легче и воздушнее, чем у Вергилия, гармоничнее и музыкальнее, чем у Горация, глубже, чем у Тибулла, и чувственнее и искреннее, чем у Проперция. И нет в них подражания, а скорее — перифраз того, что было раньше написано, но иначе понято.

И некоторые из сочинений Пелигна полностью соответствовали той картине, которую рисовал перед мной мой учитель. Но некоторые из тех, которые он мне давал или я сам брал читать, представь себе, лишь частично соответствовали и даже противоречили Вардиевым рассказам. И эти сочинения я особенно внимательно изучал, любопытствуя, как Гней Эдий потом разрешит эти противоречия и как вывернется из несоответствия.

Я уже давно стал подозревать, что какие-то речи Голубка и Кузнечика, какие-то его похождения Вардий, может быть, сам сочинил, приписал их Пелигну, дабы создать столь желанный ему образ Великого Любовника, которому и сам хотел поклоняться и меня желал приобщить.

VII. И я, конечно же, приобщался, потому как — еще раз повторю — рассказы Гнея Вардия были в те годы главным содержанием моей начинающейся юности. Но я не желал быть просто слушателем. Я тоже хотел стать спутником и другом этого замечательного человека, о котором мне рассказывали. И перевоплощаясь вместе с ним, становясь то мечтательным Мотыльком, но сладострастным Кузнечиком, то копающимся в себе и пытающимся познать себя Голубком… Нет, не то, Луций! Я жаждал этих превращений, но слишком хорошо понимал, что мне они недоступны, потому что по своей природе я совершенно иной человек. Но, наблюдая за превращениями другого, пусть даже наполовину выдуманного человека, я, Луций Понтий Пилат, смогу ответить на многие вопросы, которые я уже, оказывается, давно себе задавал, но пока не понимал, что я их себе задаю. Я не только вступлю в Рим, из которого вытеснили и изгнали моих предков, не только наполнюсь поэзией, причащусь истории и прикоснусь к богам и героям, я почти наверняка усовершенствую и дальше разовью свою Систему, если постараюсь изучить природу и внутренние механизмы той новой силы, которая теперь во всю ширь и во всю глубину открывалась передо мной и которую Вардий называл Любовью. Я уже тогда ощутил, что сила эта по своей мощи лишь немногим уступает Политике. Но если ее правильно использовать, если подчинить себе и заставить на себя работать…

Представь себе, уже тогда, в пятнадцать лет, в далекой Гельвеции, благодаря Пелигну и Вардию, я это почувствовал и осознал. А через десять лет — нет, через двенадцать, — когда начал работать на Сеяна, обратил на себя внимание и заслужил уважение коллег тем, что плодотворно и результативно применял и «стрелы Амура», и «сети Венеры», и так называемые «медовые ловушки», в которые заманивал самых различных людей, казалось бы, придирчиво-осторожных, подчеркнуто-бесстрастных, торжественно-неподкупных; и с помощью разнузданного Приапа добывал информацию, которую, кроме меня, никто не мог добыть; с помощью текучего Протея врагов обращал в друзей, друзей — если на то было указание свыше — во врагов. А с помощью Фаэтона многих мог воспламенить и заставить лететь за государственной колесницей до тех пор, пока они не сыграют отведенной им роли, пока надобность в них не отпадет и их можно будет оставить на съедение их собственному огню…

Но я опять слишком забежал вперед. Прости меня, Луций.

Вернемся к Пелигну и вступим на следующую станцию, которую Гней Эдий Вардий именовал «станцией Венеры Урании» или «станцией Фаэтона».

Свасория тринадцатая

Фаэтон

I. Вот я сказал: вернемся к Пелигну и вступим на следующую станцию. На самом же деле тогда, в Гельвеции, на берегу Леманского озера, прошло по меньшей мере несколько декад, прежде чем Вардий снова заговорил о Пелигне. И не потому, что после нашего плавания по озеру мы так долго не виделись. Нет, мы встречались, и довольно часто: я несколько раз заходил к Вардию на виллу, мы, по его приглашению, дважды совершили совместную прогулку: один раз — пешком и другой раз — в лектике.

Но о Пелигне, представь себе, — ни слова! Вместо этого Вардий вещал мне на исторические темы: об убийстве Юлия Цезаря, о войнах сторонников божественного Юлия с его убийцами, Брутом и Кассием, о кровавом соперничестве Гая Октавия и Марка Антония, о самоубийстве Антония и Клеопатры, об Актийской победе, об утверждении во власти Октавиана Цезаря, о присвоении ему имени Августа, о его многочисленных консульствах, о предоставлении ему пожизненной трибунской власти и пожизненного проконсульства. Почти не обращая на меня внимания и лишь изредка взглядывая на меня пустым и прозрачным взглядом, Гней Эдий словно самому себе прочел курс лекций по недавней истории Рима.

А я слушал его с возрастающим интересом. Во-первых, потому что ни от одного из моих школьных учителей я не слышал такого последовательного, увлекательного и доходчивого рассказа о знаменательных исторических событиях. Во-вторых, потому что долго не мог взять в толк: зачем и к чему, собственно, он мне всё это рассказывает.

Скоро я обратил внимание, что о войнах и государственных преобразованиях Вардий трактует лапидарно и без особого к ним интереса, а оживляется и в подробностях описывает и характеризует фигуры самого Августа, его ближайших сподвижников и членов его многочисленного и разноликого семейства. Причем особое вдохновение, я заметил, Гнея Эдия охватывало, когда речь заходила о Юлии, единственной дочери великого принцепса. Именно Юлия служила как бы центром его повествования, сначала скрытым, а затем все более явственным, вокруг которого он группировал события, расставлял другие исторические образы. Я понял также, что этими историческими экскурсами мой учитель меня к чему-то приуготовляет. Он мне, попросту говоря, преподносит биографию Юлии, но в историческом обрамлении.

Так что не взыщи, Луций: придется мне для начала пересказать тебе Юлину историю, суммировав пространные исторические экскурсы Вардия. Я знаю, что римская история этого периода тебе самому известна до мельчайших подробностей. Но я ведь буду Вардия пересказывать, которого ты никогда не слышал. И излагать буду кратко и только то, что до Юлии касается.

Итак:

История Юлии

II. Как ты знаешь, в год заключения Брундизийского договора между двумя триумвирами Октавиан, будущий великий Август, развелся со своей первой женой, Клодией, дочерью Марка Антония и Фульвии, и, как говорят, нетронутую, не лишенную своего девства, отослал ее к матери, с которой поссорился во время Перузийской войны. И в том же году, опасаясь, что Марк Антоний может объединиться с Секстом Помпеем, могущественным предводителем морских пиратов, и вместе они, Помпей и Антоний, установят морскую блокаду и доведут Италию до голода, Октавиан решил, еще до прибытия Антония в Брундизий, если не переманить Помпея на свою сторону, то по крайней мере связать ему руки.

Как это сделать? То ли сам Октавиан, то ли его мудрый соратник Гай Цильний Меценат придумали следующую комбинацию: у Секста Помпея был тесть Луций Скрибоний Либон. А у того — сестра Скрибония, которая недавно во второй раз овдовела. Так вот: наш Октавиан — ему тогда едва исполнилось двадцать три года — посватался к этой уже видавшей виды женщине, получил радостное согласие ее отца, престарелого Луция Либона, и, спешно женившись на Скрибонии, стал, можно сказать, свойственником страшного пирата, Секста Помпея — тот был женат на родной племяннице Скрибонии. Тем самым отнял у Марка Антония всякую возможность сговора с Помпеем у себя за спиной.

Блестящий политический маневр! Но, как утверждал Вардий, эту самую Скрибонию, свою вторую жену, Октавиан никогда не любил и с ней, как и с первой своей женой, не собирался делить ложе. В объятия Скрибонии Октавиана, дескать, толкнул поэт Вергилий.

Дело было так: Антоний, дабы не отстать от соперника, решил также упрочить свои семейные связи и женился на сестре Октавиана Октавии. И когда в Риме пышно праздновали свадьбу, на свадебном пиру Вергилий во всеуслышание прочел свою пресловутую «Четвертую эклогу». В ней, как ты помнишь, поэт возвещал переход от железного века к веку золотому и предрекал, что век этот начнется с рождения чудо-ребенка, который, унаследовав качества своего великого отца, будет достоин жизни богов и учредит на земле мир и благоденствие Рима и его клиентов… Отпрыск богов дорогой, Юпитера высшего пламя…

Марк Антоний со всей серьезностью отнесся к этим поэтическим пророчествам и чуть ли не в первую брачную ночь обрюхатил — так выразился Вардий — Октавию. Он увез ее с собой в Афины и не покидал до тех пор, пока та не родила на свет обещанного ребенка… Но, к досаде Антония и к разочарованию его сторонников — не мальчика, а девочку, Антонию. Девочка чудо-ребенком никак быть не могла.

Как утверждал Вардий, Марк Антоний яростно накинулся на жену и во второй раз ее обрюхатил. И через десять лунных месяцев она разродилась… Да, снова девочкой, Антонией Младшей, сатир ее побери!

А что юный наш дядя, Гай Юлий Цезарь Октавиан, как он тогда называл себя? Вардий не сомневался, что когда у его соперника родилась первая девочка, двадцатичетырехлетний Октавиан усомнился в том, что Вергилиево пророчество предназначалось Марку Антонию, сделал над собой усилие, стал регулярно делить ложе с нелюбимой своей женой и мучился до тех пор, пока Скрибония не объявила, что она тоже беременна.

Теперь не только на Востоке, но и в Риме стали ожидать чудо-ребенка, «Юпитера высшего пламя».

Скрибония, гордая своим высшим предназначением, как говорится, «окунулась в политику» и вместе со своим братом, Скрибонием Либоном, можно сказать, принудила мужа заключить с Секстом Помпеем Мизенское соглашение, которое Октавиан, дескать, никогда бы не заключил, если бы на него не давили его новые родственники и Секст Помпей не шантажировал его, зная, под каким давлением он находится.

Уже за одно это Октавиан горел желанием расстаться со Скрибонией. К тому же он встретил женщину, которая во всех смыслах была достойна его гения и которую он полюбил настолько, насколько этот великий и одинокий человек способен был полюбить. Но… Мы помним, что в Риме с нетерпением ожидали «отпрыска богов». Ребенок этот должен был родиться от Скрибонии. И если Скрибония родит мальчика… Ну, ты понимаешь.

…Скрибония, однако, тоже родила девочку.

В тот самый день, когда его жена разрешилась от родов, двадцатипятилетний Октавиан вручил ей уведомление о разводе, с древней, Ромуловой, формулировкой: «отсылаю тебя от себя, устав от твоего дурного нрава».

И чуть ли не на следующий день объявил, что вступает в брак с семнадцатилетней, знатной, хорошо образованной, во всех отношениях прекрасной Ливией Друзиллой. Та, правда, была замужем за Тиберием Клавдием Нероном. Более того — была беременна от него вторым ребенком. Но Октавиана, решившего сделать тот или иной шаг, как ты знаешь, ничто не могло остановить. Мужу Ливии, Нерону, он напомнил о его «преступном пособничестве» в Перузийской войне, о его «шашнях» с Помпеем на Сицилии и с Антонием в Афинах, и тот не только согласился уступить Октавиану свою жену, но и дал за ней приданое.

Стало быть, с первого дня ее жизни у дочки Августа отобрали родную мать. Девочку нарекли Юлией, в честь великого деда.

III. Маленькая Юлия росла и воспитывалась на Палатине, в бывшем доме Гортензия. Отца своего она редко видела, ибо в те годы он был слишком занят борьбой за власть… Давай вспомним: три года сицилийской войны, затем три года войны в Далмации, потом Актийская кампания, затем Александрийский поход… Юлию окружали главным образом женщины. И в первую очередь тетка Октавия — суровая и горделивая матрона, брошенная своим мужем, Марком Антонием, уже на втором году сицилийской войны, а в консульство Марка Эмилия Лепида и Луция Мунация Планка официально с ним разведенная. В те годы именно она заправляла хозяйством, а Ливия, новая жена Октавиана, держалась подальше от хозяйственных дел и поближе к политическим занятиям мужа. Она была на двадцать семь лет моложе Октавии, но уже тогда намного умнее, расчетливее и дальновиднее своей обиженной жизнью золовки.

Детей было много. У Октавии от первого брака были две дочки Марцеллы и сын Марцелл. От Марка Антония, как мы помним, у нее тоже были две дочери: Антония Старшая и Антония Младшая. Когда же Антоний уехал в Египет к своей Клеопатре, Октавии словно в наследство достался малолетний Юл Антоний, сын Марка и Фульвии — тот самый, который наведывался в аморию Пеллигна. Этого Юла Антония Октавия оставила при себе и после развода с его отцом, и после гибели Марка Антония в Александрии.

Юл был на шесть лет старше Юлии, Антония Старшая — на год, а Антония Младшая с Юлией были одногодками.

Двое детей было у Ливии, но не от Октавиана, а от прежнего брака — Тиберий и Друз. Друз был ровесником Юлии, а Тиберий был на четыре года ее старше.

Итого, общим счетом десять детей.

Клеопатриных близнецов от Антония, Александра Гелиоса и Клеопатру Селену, Вардий не учитывал, так как они очень недолго жили на Палатине.

Девочек — двух Марцелл, обеих Антоний и нашу Юлию — воспитывала Октавия. Воспитывала, как говорится, в добрых старых традициях, то есть, прежде всего, учила ткать полотно и шить одежду, а от прочих наук и искусств брались и прививались воспитанницам лишь самые необходимые начатки.

Мальчики — Юл, Марцелл, Тиберий и Друз — были поручены вниманию Мецената, который подобрал им опытных и добронравных учителей, одного грека и трех римлян: грамматика, математика и ритора. И он же, Гай Цильний Меценат, по словам Вардия, добился того, что Юлия, ототкав и отшив положенное со своими двоюродными сестрами, присоединялась к мальчикам и вместе с ними осваивала не просто грамоту и счет, но изучала историю, знакомилась с поэзией, упражнялась в риторике. Строгая тетка Октавия пыталась было воспротивиться этим вольностям. Но Мецената поддержала мачеха-Ливия: дескать, в отличие от своих сестер, Юлия наделена особыми способностями и посему ей пристало особое образование и воспитание. О том, что Юлия — единственный родной ребенок Октавиана, Ливия не упомянула. И прежде всего потому, что сам первый консул никого не выделял из детей, живших в его доме, ко всем относясь с одинаковым радушием и вниманием; даже к Юлу Антонию, мать и отец которого причинили ему столько волнений и неприятностей.

Он-то никак Юлию не выделял. Но мудрая жена его чувствовала, что если она, Ливия, проявит к своей падчерице особое внимание и выразит предпочтение, то муж ее, может быть, виду не подаст, но в глубине души поддержит и оценит. Ливия, как я говорил, сама была образованной женщиной и прекрасно понимала, что дочери первого римского гражданина хорошее образование не должно помешать и, скорее, ей может повредить его отсутствие. Ливия не раз наблюдала, как в редкие минуты досуга Октавиан сначала благодушно общался с Марцеллом, Тиберием, Друзом и Юлом, с ними беседовал, иногда забавлялся детскими играми. Но после всякий раз призывал к себе… нет, не Марцелл, не обеих Антоний, а дочь свою Юлию: сажал на колени, гладил по рыжей головке, рассказывал сказки. При этом смотрел на нее каким-то особенным взглядом, одновременно ласковым и внимательным, радостным и задумчивым, которым никогда не смотрел на других детей…

Юлия, как утверждал Вардий, с раннего детства стала проявлять самостоятельный и свободолюбивый характер. Подчиняясь Октавии и Ливии, добросовестно выполняя их поручения, учтиво к ним обращаясь и терпеливо выслушивая их замечания, она, однако, избегала всяческого прикосновения к себе: когда ее собирались взять за руку, она свою руку будто случайно опускала, когда хотели погладить по голове или поправить прическу, она как бы ненароком наклоняла голову, или отступала в сторону, или сама оглаживала волосы; всегда находилась на некотором расстоянии от тетки и от мачехи, словно боялась… Вардий употребил слово «испачкаться».

Со своими двоюродными сестрами Юлия не только никогда не играла, но редко с ними вообще разговаривала, словно не замечая их и не слыша к себе обращенных вопросов. Так же сторонилась она Тиберия и Друза, сыновей Ливии. Но с Юлом Антонием она перешучивалась и иногда чуть ли не кокетничала. А Марка Марцелла, который, напомню, был на четыре года ее старше, двоюродного своего брата Юлия даже заставляла играть с собой, и не в чет и нечет, не в «голову» и «кораблик», не в прятки и не в «Чур другим!» — чаще всего она играла с ним в «колесницу», где Марк исполнял роль лошади, а она, рыжая, зеленоглазая, уже в семь лет горделивая, встав в маленькую повозку, правила длинными вожжами, подражая цирковым возницам… Марцелл был тихим, кротким, задумчивым мальчиком, и Юлии нравилось выводить его из задумчивости, заставлять двигаться и смеяться…

Матери своей, Скрибонии, Юлия разрешала до себя дотрагиваться. Но делала это крайне неохотно, с каким-то почти страдальческим выражением на лице, когда та прижимала ее к своей груди и долго не выпускала из объятий, уткнувшись лицом в ее огненные волосы. До второго консульства Октавиана Скрибонию пускали в дом на Палатине раз в месяц, в ноны. Со второго и до четвертого консульства стали пускать не только в ноны, но и в иды. А с той поры, как Октавиан принял имя Августа, Скрибония получила право навещать свою дочь в нундины и, стало быть, семь раз в месяц. Право это выхлопотала для нее Ливия, мачеха Юлии и жена принцепса, которая к Скрибонии, родной матери Юлии, когда та появлялась в ее доме, относилась с неизменным почтением и подчеркнутым дружелюбием.

Но Ливию, как утверждал Вардий, Юлия с детства своего недолюбливала. Причем неприязнь ее лишь усилилась после того, как Юлии стало известно, что именно Ливия настояла на том, чтобы Скрибония чаще посещала свою дочку.

Гней Эдий мне так прокомментировал это обстоятельство:

— Она не могла простить Ливии, что ей, разлучнице, она обязана своими встречами с матерью. Когда Ливия не обращала на нее внимания, предоставив падчерицу тетке Октавии, Юлия Ливию просто не любила. Когда Ливия с семилетнего Юлиного возраста стала заботиться о Юлином воспитании, советоваться о ней с Меценатом, заговаривать и заигрывать с девочкой, Юлия Ливию стала презирать. Когда же она стала любезничать с ее матерью Скрибонией, Юлия Ливию возненавидела. И хотя Юлия тщательно скрывала свои чувства, прятала их за улыбчивой невозмутимостью и безукоризненной почтительностью, Ливия была достаточно внимательной и проницательной женщиной, чтобы не почувствовать такого к себе отношения.

И чем сильнее и затаеннее Юлия ненавидела Ливию, тем радостнее и открытее она обожала своего отца. Она его ни в чем не винила. Стоило ей лишь услышать его голос в прихожей, она, у себя в комнате, вздрагивала и расцветала, словно маленький рыжий цветочек. Глазки ее начинали лучиться изумрудным светом, когда ее звали к отцу. Когда он сажал ее к себе на колени и гладил по головке, она мурлыкала, как египетская кошка. Он, только что вернувшийся из Египта и еще не ставший Августом, уже был для нее верховным богом. А она — его жрицей, маленькой Бубастис, нильским кошачьим демоном.

Так мне рассказывал Вардий.

IV. В девятое свое консульство, когда во второй раз был закрыт храм Януса, Август неожиданно для всех усыновил Марка Клавдия Марцелла, своего племянника. Тому тогда едва исполнилось семнадцать лет. Говорят, что даже Октавия не знала о том, что ее брат собирается усыновить ее сына. А принцепс поднялся на ростры и во всеуслышание объявил, что усыновляет Марцелла, как его, нынешнего Августа, восемнадцатилетним мальчишкой когда-то усыновил божественный Гай Юлий Цезарь.

Через два месяца, когда Элий Галл отправился с войском в Аравию, Август объявил, что выдает за Марцелла свою дочь Юлию. И это объявление уже не было неожиданностью, так как Август перед тем, как принять решение о свадьбе, советовался и с сестрой Октавией, и с женой Ливией, и со своими ближайшими соратниками: Гаем Цильнием Меценатом и Марком Випсанией Агриппой.

Собственно, с Меценатом не он советовался, а, как утверждал Вардий, сам Меценат первым предложил Августу женить Марцелла на Юлии. Дескать, лучшего жениха для Юлии не сыскать: юноша по отцу происходит от достойных предков, а по матери — отпрыск Юлиева рода и прабабкой своей числит Юлию Младшую, родную сестру божественного Юлия Цезаря.

Октавия, ясное дело, обрадовалась братнему намерению и со своей стороны заверила Августа в том, что пара обещает быть замечательной, ибо невеста умна и привлекательна, жених молод и прекрасен собой, оба примерно воспитаны и хорошо образованы под ее, Октавии, заботливым надзором.

Ливия также радостно брак поддержала. И как ни вглядывался ей Август в глаза, ни тени разочарования, или огорчения, или — боже упаси! — обиды во взгляде своей любимой жены не обнаружил. Ведь, напомню: у Ливии были собственные сыновья, Тиберий и Друз; и если младший еще не созрел для женитьбы, то старший, Тиберий Клавдий Нерон, был ровесником Марцелла и, стало быть, мог рассматриваться другим кандидатом… Нет, Ливия даже взглядом не намекнула, что на другое решение рассчитывала.

Свадьбу не одобрил один лишь Агриппа. «Рано, — ворчливо сказал он, — слишком рано женить Марцелла, который едва вышел из детского возраста. К тому же, — обиженно добавил Агриппа, — хотя дальние родственники Марцелла и произвели на свет некоторых способных людей, нет никакой надежды ожидать, что из самого Марцелла вырастет нечто достойное того, чтобы быть зятем Августа и в перспективе…» — тут Агриппа замолчал и мысли своей не продолжил.

А принцепс ласково улыбнулся и тихо заметил: «Я бы хотел за тебя выдать Юлию. Но… Ты ведь уже женат на Марцелле Младшей, сестре моего приемного сына».

На это замечание доблестный воин и усердный строитель Марк Випсаний Агриппа лишь с досадой махнул рукой и возражать перестал. Но на следующий год, в десятое консульство Августа, покинул Рим и отправился в Митилены, на остров Лесбос, куда его никто не посылал и где у него не было никаких государственных или военных обязанностей.

А что наша Юлия? С ней кто-нибудь посоветовался, прежде чем выдать ее за Марцелла? Вардий рассказывал, что перед самой свадьбой Август призвал дочку к себе, в этот раз не усадил ее к себе колени и не гладил по голове, а, задумчиво прищурившись, спросил: «Тебе ведь всегда нравился Марцелл?»

Юлия долго не отвечала, тоже задумчиво и так же прищурившись глядя в глаза отцу — некоторыми своими чертами лица и своими манерами они были очень похожи друг на друга, дочь и отец, — а потом на вопрос ответила вопросом: «Ты хочешь, чтобы я стала его женой?»

«Да, я собираюсь вас поженить, тебя и Марцелла», — ответил Август и сжал свои тонкие губы, будто приготовился к сопротивлению.

Но Юлия ласково и обезоруживающе улыбнулась и снова спросила: «Тебе это нужно?»

«Лично мне нужно, чтобы моя дочь была счастлива. Но брак твой с Марцеллом нужен Риму, — несколько высокопарно ответил Август, но тут же запросто усмехнулся — словно высокопарности своей усмехался — и добавил: — Я пока не могу объяснить тебе всех деталей…».

Юлия не дала ему договорить. Она взяла отца за руку, весело заглянула ему в глаза и еще раз спросила: «Когда ты меня о чем-нибудь просил, я тебе хоть раз отказала?»

Вот и весь разговор. Юлии было тогда тринадцать лет…

Судя по всему, рассказывал Вардий, жили они если не счастливо, то по крайней мере дружно. Марцелл оставался тихим, кротким, малоразговорчивым юношей привлекательной наружности. И с Юлией они и впрямь представляли собой прелестную пару, когда по праздникам являлись в храмах, или в театре, или на Марсовом поле.

Были ли они в полном смысле мужем и женой? Некоторые говорили, что да, были, и Юлия, дескать, приложила немало усилий, прежде чем сама лишилась девственности и Марцелла ее лишила. Другие утверждали, что Юлия с Марцеллом не только не стала женщиной, но и не могла ею стать, так как у ее юного мужа были некие неполадки с тем, что иногда называют мужским здоровьем.

Марцелл и вправду часто болел. А через два года после свадьбы умер от лихорадки.

V. В тот самый год, когда был раскрыт заговор Мурены и Цепиона, когда Август перенес тяжелую болезнь, а восстановив здоровье, принял пожизненный трибунат и проконсульскую власть, — именно в год окончательного возвышения великого Августа его сын и зять, надежда его, Марк Клавдий Марцелл, умер в Байях, едва достигнув девятнадцатилетнего возраста. От погибельной лихорадки его не спасло даже искусство Антония Музы, личного врача Августового семейства. Некоторые, правда, злословили и утверждали, что виноваты ледяные ванны, которые Муза нередко предписывал Августу и теперь прописал их Марцеллу, — якобы именно он, Муза Антоний, своими проклятыми ваннами отнял у Юлии «юношу дивной красы»… Октавия, мать Марцелла, открыто обвиняла врача в том, что он, дескать, специально погубил ее сына, и даже назвала имя заказчика — «митиленский изверг», определенно намекая на Агриппу. Но Август ни малейшего внимания не придал этим обвинениям, сестре своей грустно посоветовав искать обидчиков среди богов, а не среди людей.

Были устроены пышные похороны, с гладиаторскими боями в новом амфитеатре на Марсовом поле, за несколько лет до того сооруженном Статилием Тавром.

Сам Август на форуме произнес надгробную речь, в середине которой разрыдался, и речь за него оканчивал Меценат.

Вергилий, стоя у погребального костра, прочел отрывок из шестой книги своей «Энеиды» — то самое место, где Эней спускается в подземное царство и рядом с древним Марцеллом, покорителем Сицилии, видит:

Юношу дивной красы в доспехах блестящих, который

Шел с невеселым лицом, глаза потупивши в землю…

Октавия, Юлина безутешная свекровь, грохнулась в обморок — то ли когда брат ее зарыдал на рострах, то ли когда Вергилий стал читать свои божественные стихи.

Лишь Юлия, вдова покойного, ничем не выразила скорби. Она не только не испачкала себе платья, не распустила волос, не исцарапала лица, не только не кричала и не стенала, как было положено по обряду. Она даже не плакала. Величественная и бесстрастная, заботливо причесанная, тщательно уложившая каждую складку на своем темно-синем траурном платье, стояла она возле погребального костра, никого и ничего вокруг себя не замечая, словно изваяние некой юной богини… Какой?

Вардий, представь себе, уточнил:

— Более всего она была похожа на юную Медею, внучку Солнца, но солнца закатного, подземного. Которое светит мертвым…

Юлии в тот год исполнилось пятнадцать лет.

VI. Год Юлия носила траур. Затем разразился продовольственный кризис, и Августу было не до дочери. Но еще через год, во время восточного похода, Август стал обдумывать кандидатуру будущего мужа для Юлии. Тиберию тогда исполнился двадцать один год. Друзу, второму сыну Ливии, было семнадцать. Юлу Антонию — двадцать три. Однако последняя кандидатура была решительно неприемлемой: сделать своим зятем и возможным преемником сына своего заклятого врага, Марка Антония, принцепс не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах. Таким образом, оставались только два кандидата: Тиберий Клавдий Нерон и Друз Клавдий.

Август вернулся в Рим и из двух кандидатур выбрал… третью и для всех неожиданную — Марка Випсания Агриппу!

И тут же отправился советоваться. В первую очередь к своей любимой и умной жене Ливии.

Ливия, когда произнесено было имя Агриппы, сначала нахмурилась и сказала: у этого кандидата есть два недостатка. Во-первых, возраст: Юлии всего семнадцать, Агриппе же сорок три, и, стало быть, он в два с половиной раза старше своей невесты. Во-вторых, Агриппа уже женат на племяннице Августа, Марцелле Младшей. И чтобы женить его на Юлии, придется его сначала развести с женщиной, от которой он имеет детей.

Услышав эти возражения, Август ласково, но весьма пристально посмотрел на жену и поджал тонкие губы. А Ливия освободила свой лоб от морщин и заметила, что эти два обстоятельства лишь на первый взгляд представляются недостатками. Зрелость и опытность мужа, скорее всего, пойдет Юлии на пользу. Что же до того, что Агриппа женат… Тут Ливия игриво улыбнулась и напомнила супругу, что у нее, Ливии, тоже было двое детей, когда Август забрал ее от ее бывшего мужа, Нерона.

Август еще сильнее поджал губы и еще пристальнее стал разглядывать Ливию. А та вдруг оживилась и стала перечислять достоинства предложенной кандидатуры.

Первое. Три года назад Агриппа самовольно покинул Рим и удалился на Лесбос. Но перед отъездом посетил Ливию и признался ей, что делает это от обиды на Августа, который ему, Марку Агриппе, самому преданному и самому деятельному другу и соратнику принцепса, предпочел какого-то желторотого и ничем не примечательного Марцелла на том лишь основании, что он, видите ли, племянник и из рода Юлиев; как будто Август — не римлянин и не консул, а какой-то восточный царек, желающий учредить в восстановленной республике наследственную монархию. Более того, Агриппа недвусмысленно намекнул Ливии, что организатором «всей этой заварухи» он, Марк Випсаний, считает Гая Цильния Мецената, который с помощью Юлии и, «прибрав к рукам Марцелла», собирается вытолкнуть Агриппу из ближайшего окружения Августа. Оба обвинения, разумеется, смехотворны. Но, продолжала Ливия, если сейчас предложить Агриппе руку овдовевшей Юлии, он радостно вернется в Рим, с благодарным усердием возобновит свою плодотворную деятельность, помирится с Меценатом и приобретет статус, достойный его преданности, его военного и инженерного гения.

Второе. От Марка Агриппы Юлия «родит Августу» — именно так выразилась Ливия — достойных сыновей, которые, возмужав, научатся командовать легионами, привыкнут управлять сенаторами и всадниками, римскими магистратами и союзными царьками и князьками. И даже в самом прискорбном случае, о котором и думать не следует, ибо великие боги никогда этого не допустят!..если, вопреки воле богов, это всё же случится и Юлины сыновья к тому времени еще вполне не созреют, никто лучше Агриппы не справится с управлением государством, с этой великой и тяжелой задачей: ни Меценат, ни Валерий Мессала, никто другой из живущих!

А в-третьих, продолжала Ливия, она любит свою падчерицу, как родных своих сыновей, и хорошо ее изучила: Юлия пребывает в расцвете женственности, при ее внешней сдержанности у нее пылкая и самобытная натура, и ей нужен такой мужчина и такой муж, который бы эту красочность и пылкость мог удовлетворить, а самобытность ограничить и направить в нужное для государства и безопасное для нее самой, Юлии, русло. И в этом отношении Агриппа — не только лучший, но и единственный кандидат.

«Решение твое превосходно», — тихо и восхищенно заключила Ливия.

А принцепс, с любопытством ее разглядывая, усмехнулся и сказал:

«Не преувеличивай. Превосходное решение — не это, а то, которое я принял в начале Сицилийской войны. Когда решил жениться на тебе, драгоценная моя Ливия».

…Своих сыновей, Тиберия и Друза, Ливия помянула лишь однажды, когда заявила о своей любви к Юлии…

Посоветовавшись с Ливией, Август отправился к Меценату. Он сообщил ему о своем решении и аргументировал его почти что словами Ливии, но в обратной последовательности: дескать, Юлии как женщине нужен именно Агриппа; она родит от него достойных преемников Августу; Агриппа умерит свою нетерпимость, оставит пустые подозрения и, ко всеобщему удовлетворению, вернется в Рим.

Гай Цильний Меценат, первый советник принцепса и вдохновитель многих замечательных решений, некогда принятых Октавием-Октавианом и вознесших его на вершину власти, — мудрый и преданный Меценат выслушал своего великого друга, но, вопреки его ожиданиям, стал возражать.

Он долго и красноречиво говорил. Но основными его аргументами были следующие:

Агриппа — дальновидный человек и верный друг. Он и так вернется, если Август его призовет и поручит стоящее дело.

Агриппа с Меценатом никогда не ссорился. Всё это — пустые россказни.

Агриппу не надо разводить с его женой и женить на Юлии прежде всего потому, что брак этот заранее обречен на неуспех: Юлия не уживется с Агриппой, а Агриппа — с Юлией, ибо разные характеры, разные темпераменты, разные амбиции, разные представления о супружестве при одинаковом свободолюбии и одинаковом эгоизме.

«Мужа для Юлии надо искать…» — хотел заключить свою речь Меценат. Но Август не дал ему предложить свои кандидатуры. Он улыбнулся и насмешливо спросил:

«Это твое мнение? Или мнение Теренции?»

Меценат растерялся.

«При чем здесь… моя жена?» — спросил Гай Цильний.

«Ну как же, — продолжал улыбаться Август. — Ведь в прошлом, нет, в позапрошлом году ее брат, Мурена Варрон, составил против меня заговор… Он тебе кем приходился?»

Меценат тотчас вышел из растерянности, укоризненно покачал головой и ответил:

«Брата жены обычно называют шурином… Но при чем тут я и моя Теренция?»

«Совершенно ни при чем! — весело воскликнул принцепс и, мгновенно перестав веселиться, холодно добавил: — Хорошо. Я тщательно взвешу твой совет. Спасибо тебе, мудрый мой Меценат».

И, выйдя от Мецената, отправился к сестре Октавии.

Как он ее уговаривал, какие приводил аргументы, какие давал обещания, — Вардий об этом не знал и мне не рассказывал.

Но дней через десять не Мессала Валерий, не Азиний Поллион, не входивший тогда в силу Фабий Максим, а лично Меценат был отправлен на Лесбос для переговоров с Марком Агриппой.

Через месяц, встреченный народным ликованием, Агриппа вернулся в Рим, сначала развелся с женой, затем был объявлен верховным трибуном и получил проконсульские полномочия, а вслед за этим его обручили с Юлией, дочерью Августа.

Поговаривали, что Юлия узнала о своей судьбе лишь в самый день помолвки.

Но Гней Эдий Вардий эти слухи опровергал. По его рассказу так выходило:

Когда после прибытия Агриппы в театре Помпея несколько дней кряду игрались ателланы, Юлия, сидя рядом с Ливией и глядя на актеров, изображавших обманутого мужа и вертлявого любовника, вдруг всплеснула руками и воскликнула, обращаясь к своей мачехе: «Ливия! Какая же ты счастливая! Ты любишь моего отца! И он тебя любит! Вам вовсе не надо друг друга обманывать!»… Ливия, никогда не терявшаяся, тут якобы растерялась и не нашлась с ответом.

Когда стало известно о разводе Марка Агриппы с его женой, Юлия, встретившись с Тиберием, старшим сыном Ливии, вдруг обняла его за плечи, заглянула в лицо и игриво спросила: «Ты не знаешь, зачем понадобилось разводить Агриппу с Марцеллой? Вот ты, например, не женат, хорош собой. Квестором уже был. Скоро станешь претором. Потом — консулом. Чем не жених? Я тебя спрашиваю?» …Тиберий тоже будто бы растерялся.

Когда после предоставления Агриппе проконсульских полномочий на Марсовом поле была устроена травля зверей, Юлия, на этот раз сидя рядом с теткой своей Октавией, вдруг спросила ее: «Интересно, а вы за кого меня принимаете: за кровожадную пантеру? или за упрямого буйвола? или за тупого носорога?»

Накануне помолвки Август не вызвал к себе Юлию, а сам к ней отправился в дом ее прежнего мужа Марцелла, где она, вдовая, тогда проживала под присмотром Скрибонии, ее матери… О чем они говорили, можно только догадываться.

А на следующий день, когда совершался обряд обручения, Юлия даже взглядом не удостоила Агриппу, все время отводила глаза, горделиво взирая то на отца, то на мачеху, на Мецената, на других гостей. И лишь когда церемония подошла к концу, она, уже окольцованная, торжественная и величественная, вдруг, словно впервые заметив своего жениха, тряхнула огненными волосами, вспыхнула зеленым взглядом и воскликнула: «Воистину! Лучшего мужа мне никто не мог отыскать!» …И некоторые утверждали: она эти слова произнесла с искренним восхищением. Другие же возражали: нет, с обидой и с упреком.

Через месяц Юлия стала женой Марка Випсания Агриппы.

Его бывшую жену, Марцеллу Младшую, через год выдали замуж за Юла Антония, который, как мы помним, входил в аморию Пелигна, тогда — Голубка.

VII. Агриппа был почти ровесником Августа, на год его старше. Это был крепкий, коренастый, широкоплечий и коротконогий мужчина, похожий на пень, который трудно выкорчевать из земли и который потому оставляют торчать среди поля или на пастбище. По виду — грубый мужлан, суровый римский плебей, практичный крестьянин старой латинской закалки, воспетой Вергилием и подробно описанной историком Титом Ливием. Происхождение его было неясно, и он, говорят, стеснялся своего простого имени Випсаний. Патриции и прочие аристократы, несмотря на то, что заискивали перед ним, домогаясь для себя должностей и места в сенате, брезговали однако с ним тесно сходиться и, добившись желаемого, сторонились своего благодетеля; впрочем, до той лишь поры, пока снова не надо было ходатайствовать и заискивать.

Великий был воин. Двадцати девяти лет отроду отличился в Сицилийской войне. Не только стремительностью действий, дерзкой отвагой и железной выдержкой одолел грозного противника, но в кратчайшие сроки отстроил флот, создал для него опорную базу, Новую Гавань. И в битве у Навлоха применил изобретенную им новую технику захвата кораблей: особые гарпуны, выстреливаемые из катапульт и цеплявшие маневренные сицилийские суда на значительном расстоянии… Да что я тебе рассказываю, как будто сам ты не знаешь!.. Я лишь хочу подчеркнуть — и Вардий мне это подчеркивал, — что, не будь этого мужлана, этой деревенщины, этого неотесанного сельского пня, Марка Випсания Агриппы, утонченный, раздумчивый и осторожный Октавиан не выиграл бы ни Сицилийской войны, ни Актийского сражения, ни Александрийской кампании, а значит, никогда бы не стал ни великим, ни Августом.

А каков был строитель! Когда Гней Эдий принялся перечислять храмы, портики, акведуки, общественные бани, воздвигнутые самолично Агриппой или под его руководством сооруженные другими людьми — Марцием Филиппом, Луцием Корнифацием, Азинием Поллионом, Мунацием Планком, Корнелием Бальбом, Статилием Тавром, — одно это перечисление заняло у него немало времени. А Вардий еще стал описывать различные новые технологии, которые Марк Випсаний настойчиво внедрял в нашу архитектуру. Ну, например, велел строителям смешивать цемент не только с водой и песком, но также со щебнем и гравием, и из этого нам непривычного, но крайне прочного и удобного материала возводить стены строений… А карта Агриппы, огромная карта, высеченная на мраморе в портике Аргонавтов, на которой были указаны все римские владения — это восьмое и воистину римское чудо света!

Кипящий энергией, сокрушающий яростной решимостью, не знающий усталости, ничего не страшащийся и не признающий границ для своих замыслов и намерений — таков был Марк Випсаний Агриппа, новый муж Юлии, дочери принцепса Августа.

VIII. Вардий подробно описывал достоинства и достижения Агриппы, словно хотел отсрочить рассказ о том, как Юлия и Агриппа жили в своем супружестве. Когда же я об этом сам спросил, Гней Эдий сначала захихикал, а потом мне подмигнул и ответил:

— Как жили? Жили регулярно… Через год Юлия родила своему мужу Гая Цезаря, через два года — Цезаря Луция, а еще через два года — девочку, Юлию Младшую. И с каждыми родами всё хорошела и хорошела…

Но Агриппа часто отсутствовал: сначала проконсульствовал в Сирии, затем покорял Кантабрию, потом устремился в Галлию, когда туда вторглись германские племена, а после отправился в Винделику и в Ретию и подвизался там чуть ли не целый год, пока его не сменил Тиберий.

И даже когда бывал в Риме, с раннего утра и до позднего вечера пропадал либо на одной из многочисленных строек, либо на Марсовом поле среди солдат, либо в курии в сонме сенаторов, косноязычно, но яростно поддерживая предложения и решения своего великого друга, Цезаря Августа, принцепса и пожизненного трибуна.

— Пень и роза! Какое тут может быть соответствие?! — неожиданно воскликнул Вардий.

И продолжал:

IX. — В год покорения ретов и винделиков Агриппа отправился в длительную поездку по Сирии и Палестине. И тут выступил на сцену Семпроний Гракх — аристократ высшей пробы, богатый, разносторонне образованный, красноречиво-остроумный, изысканно-ироничный.

Юлия и Гракх стали встречаться, соблюдая все необходимые меры предосторожности. Но когда Август вернулся из Галлии, ему, понятное дело, доложили. Улучив момент, когда они остались наедине с дочерью, Август пристально глянул на Юлию и тихо сказал: «До меня дошли слухи, что ты часто встречаешься с Семпронием Гракхом».

«Меня многие молодые люди окружают. Не только Семпроний», — невозмутимо ответила Юлия.

«А тебе не кажется?..» — осторожно начал Август. Но дочь его перебила:

«Не кажется. Я уже четвертый месяц беременна твоим новым внуком или внучкой».

«А муж твой об этом знает?» — спросил Август.

«Да, знает. О своей новой беременности я узнала перед самым его отъездом и поспешила его обрадовать».

На том разговор и окончился. А Юлия теперь уже не таясь стала встречаться с Гракхом и с некоторыми из его приятелей, например, Клавдием Пульхром, Корнелием Сципионом и Квинтием Криспином…

Ребенок родился на следующий год. Это была девочка. Ее долго никак не называли, потому что отец ее еще не вернулся с Востока, вместе с иудейским царьком Иродом странствуя по Киликии, Памфилии и Азии. А когда наконец возвратился, то велел наречь ее в честь себя Агриппиной: дескать, в отличие от прежних его детей от Юлии, эта девочка уже сейчас на него похожа, и, дескать, довольно Цезарей и Юлиев.

Докладывали ему о Гракхе или не докладывали, история умалчивает. Во всяком случае, Марк Випсаний Агриппа ни разу не выразил своих подозрений, малышку Агриппину всегда выделял из прочих своих детей и часто шутил, что ее-то он ни за какие деньги не продаст Августу, как продал своих сыновей, Гая и Луция…В консульство Фурния и Силана, незадолго до Юбилейных игр, Август усыновил двух своих внуков, то есть, по древнему обычаю, купил их у Марка Агриппы.

Вот вкратце те сведения, которые мне удалось избирательно почерпнуть из рассказов Эдия Вардия о войнах Октавиана и Марка Антония, о правлении Августа с момента его возвращения из Египта и до первого консульства Тиберия. Тут мой учитель и покровитель прекратил свои исторические экскурсы и пообещал, что при следующей нашей с ним встрече речь пойдет о Пелигне, о Голубке, который в консульство Тиберия и Павла Квинтилия «взошел на колесницу и, охваченный Фаэтоном, стал превращаться в Феникса».

Фаэтон вселился

У себя на вилле Гней Эдий Вардий ожидал меня в библиотеке, читая какой-то пергамент, но не вслух, как принято, а беззвучно шевеля губами.

Когда я вошел, Вардий тут же меня заметил, отложил в сторону свиток и сказал:

— Тут сам Пелигн трактует о Фаэтоне. Не забудь взять с собой и изучить.

Я потянулся к пергаменту. Но Гней Эдий отстранил мою руку.

— Не сейчас. Перед уходом, — сказал он.

Мы вышли в парк и направились в сторону аллеи — той самой, которая поднималась с востока на запад и на которой расположены были станции.

X. Едва мы сделали несколько шагов, Вардий заговорил без всякого предисловия:

— Он, конечно, несколько раз издали видел Юлию: на форуме, в театре, на Марсовом поле. Один раз Анхария привела его в какую-то компанию, где среди прочих гостей, опекаемая двумя щеголями и оберегаемая вольноотпущенницей Фебой, недолгое время находилась дочь Августа. Теперь он видел ее вблизи. Но Юлия произвела на него отталкивающее впечатление. «Она, Тутик, рыжая. А ты знаешь, я рыжих не люблю. Глаза у нее какие-то стеклянные. Одета вызывающе. Представь себе: вся в желтом, и в ушах два крупных желтых брильянта». — «Так чем же нехороши желтые брильянты?» — удивился я. «Тем и нехороши, что… я не знаю… безвкусно одета. И все вокруг крутятся, заглядывают, заискивают. А она, высокомерная и неживая, взирает на всех, как сфинкс на Эдипа… И как-то душно и тяжело в ее присутствии», — признался мне Голубок.

В «аллею Венеры» мы с Вардием вступили на уровне пятой станции. Помнишь? Там из низкорослого кустарника с огненными цветами поднималась мраморная стела с горельефом, на котором изображены колесница и юноша. Юноша — это Фаэтон. А кудри у него выложены каким-то желтым камнем, похожим на янтарь, но не таким прозрачным (см. Приложение 1, XVIII).

И Гней Эдий продолжил:

XI. — В консульство Тиберия и Павла Квинтилия ему приснился новый провидческий сон…Мне тогда еще не исполнилось тридцати лет, а Голубку уже исполнилось.

Явилось ему сначала огненное облако, у которого впереди были быстро мелькающие лошадиные ноги, а позади — два стремительно вращающихся желтых колеса. Ноги и колеса скоро исчезли, и из облака выступил юноша громадного роста, со сверкающими черными глазами и красным, словно опаленным или ошпаренным, лицом, на котором не было ни волос, ни бровей. Лицо это, однако, смеялось. А голос произнес: «Теперь я с тобою буду играть. И с нею — тоже». Тут юноша с обожженным лицом вытянул вперед руки, раскрыл обе ладони, и на одной из них Голубок увидал сидящую женщину, а на другой — окаменело стоявшего мужчину. На женщине было белое одеяние, черное ожерелье на шее и серьги с черными камнями. Мужчина же был почти что голый; если не считать набедренной повязки, которую носят восточные жрецы. Юноша-гигант соединил ладони, так что женщина оказалась рядом с мужчиной. Женщина дотронулась до груди мужчины, но тут же отдернула руку и все пять пальцев запихнула себе в рот. «Ты понял, что она сделала? — вновь прозвучал голос. — Она вырвала твое сердце и теперь его ест. Чувствуешь?» Голубок почувствовал. Нет, сердце его было пока на месте. Но у него за спиной как будто выросли крылья. Голубка потянуло вверх. Он видел под собой будто карту Агриппы в портике Аргонавтов, но чувствовал и знал, что это не карта, а настоящая и живая Земля. И когда под ним была только калига Италии, сердце его билось от восторга. Когда слева от Италии возникла Испания, а справа — Ахайя, сердце его застучало еще сильнее, но теперь уже от страха. Он поднял голову и увидел, что сверху на него быстро надвигаются не то созвездия, не то какие-то странные и страшные звери. Он зажмурился и прижал руки к груди, чтобы сердце у него не выскочило наружу. А когда снова открыл глаза, то под ногами уже ничего не увидел — всё в дымке исчезло. А прямо над собой увидел женщину — ту самую, которая недавно сидела на ладони у юноши. Но теперь она плыла-парила между созвездиями, держась рукой за Аркт Ликаона, и лицо ее было так близко, что он мог его разглядеть. Волосы у нее были огненными, рот — окровавленным. Но более всего Голубка поразили ее глаза. Не цвет их, изумрудно-зеленый, а то, что глаза эти смотрели на него одновременно с радостью и со страхом, с лаской и с гневом, с восторгом и с болью. Взгляд этот не притягивал, а отталкивал. И Голубок начал падать. А женщина, выпустив из руки Большую Медведицу, за которую держалась, полетела за ним, восхваляя и сквернословя, проклиная и благословляя. Сердце у Голубка наполнилось болью, и боль эта была такой тоскливой, такой удушливой, что он снова схватился за грудь, будто пытался вырвать из себя сердце и освободиться от боли. Грудь разверзлась, сердце само выступило наружу и стало жечь руки. Он отшвырнул его в сторону и дальше стал падать, уже ничего не чувствуя, не видя и не слыша. Он ждал удара. И удар наступил.

Когда Голубок проснулся, он лежал на полу. По шее у него струилась кровь, ибо, падая с ложа, он умудрился удариться затылком о бронзовый напольный светильник, стоявший у изголовья.

Наскоро обработав ранку — она была маленькой и неглубокой, — Голубок устремился ко мне и пересказал свой сон, на каждую деталь обращая внимание, но ни одну из них не комментируя.

«А эта женщина, — сказал я, — послушай, она ведь совершенно не похожа на ту, что тебе снилась до этого».

«Да, совсем не похожа, — растерянно согласился Голубок и следом за этим радостно воскликнул: — Но это была она! Клянусь Фаэтоном, который мне приснился!»

«А почему ты решил, что это был Фаэтон?» — спросил я.

«А кто же еще?» — виновато улыбнулся мне Голубок.

«Не нравится мне твой сон, — сказал я. — Не хочешь сходить к авгуру? Пусть он как следует истолкует и по птицам проверит».

«Да что тут проверять, милый Тутик?! — вновь радостно вскричал Голубок. — Всё и так ясно. Протей меня отпустил. Теперь Фаэтон будет со мной развлекаться… Сгорю. Непременно сгорю. Но перед этим все звезды будут моими!»

И больше ни на один мой вопрос не ответил, хотя я его долго пытался расспрашивать, разными деталями интересуясь.

Вардий принялся прогуливаться по аллее: на несколько шагов то вверх поднимется, то вниз спустится. И, эдак вышагивая, сбивчиво мне объяснял:

— Помнишь? Стрелы — собственно, не стрелы, а солнечные лучи. Попадая тебе в сердце, они проникают в позвоночник, и тебе начинает казаться, что у тебя выросли крылья… Думаю, Фаэтон его этой стрелкой впервые уколол, когда приснился ему… Потом явился огонь… Огонь этот отрывает от земли и возносит к небу и к солнцу. Он душу воспламеняет, а не тело… Душа твоя вспыхивает и взлетает, а дух удивленно и испуганно взирает на это вознесение… Уздечка… О чем она говорит? Ты догадался?.. Помнишь, во сне Голубку было сказано: «Теперь я с тобой буду играть»?.. То есть тебя словно взнуздывают, и ты принадлежишь себе лишь настолько, насколько тебе позволяет уздечка. Чем больше тебе кажется, что ты свободен, тем меньше у тебя реальной свободы… У тебя пассивная роль. Не ты взлетаешь — тебя возносят. Не ты расцветаешь — тебя преображают. Не ты любишь — тебя заставляют любить!

— Ну и, конечно, безумие! — семеня передо мной, продолжал Гней Эдий. — Тут полный обман — ни крыльев, ни колесницы! Но ты будто паришь на крыльях, взлетаешь над миром, восхищаясь своим полетом, упиваясь свободой, восторгаясь охватившей тебя любовью… Чем выше уносит тебя призрачная колесница, тем безумнее ты любишь и торжествуешь, слепнешь от света, глохнешь от жара… И лишь на самой вершине вдруг понимаешь, что нет у тебя ничего и ты перед небом совсем беззащитный — крылья отняли, колесница умчалась, и ты обречен на паденье…

И Фаэтон, чьи огонь похищает златистые кудри,

В бездну стремится и, путь по воздуху длинный свершая,

Мчится, подобно тому, как звезда из прозрачного неба

Падает или, верней, упадающей может казаться…

— Бедный Феникс! Он всё это на самом себе испытал, — сказал Вардий и остановился рядом со мной, напротив стелы.

Гней Эдий замолчал и, глядя мимо меня, грустно созерцал златокудрого юношу на горельефе. А я, чтобы прервать тягостное молчание, спросил:

— Феникс, это новое его имя?

— Пойдем. Я накормлю тебя вкусным завтраком, — вместо ответа предложил Вардий и виновато мне улыбнулся.

Пока от аллеи Венеры мы шли до входа на виллу, Вардий обсуждал со мной, где нам лучше позавтракать: в малом триклинии или в одной из беседок, и если в беседке, то в какой предпочтительнее: в «виноградной», «вьюнковой» или «плющевой», обстоятельно перечисляя достоинства и недостатки каждой из них.

Но, едва начав описывать преимущества «клематисовой перголы», вдруг остановился и сердито сказал:

— Ну, разумеется! Какой Голубок?! Голубка забрал с собой Протей. И надо было придумать новое имя для человека, охваченного Фаэтоном, пятым амуром Венеры… Я выбрал имя Феникс… Тебя это удивляет?

— Нисколько, — ответил я. — Ты ведь мне объяснял, что феникс — священная птица Венеры Урании.

— Умница, — осклабился Вардий и протянул руку, чтобы погладить меня по голове. Но не погладил.

XII. Мы завтракали в «хмельковой» беседке. И на всем протяжении завтрака Вардий ни словом не обмолвился о Пелигне или о Фениксе, а расспрашивал меня о школе и об учителях: как и что преподают? каких поэтов предпочитают? каких историков велят читать? наказывают ли нерадивых учеников и как наказывают? Гней Эдий заинтересованно задавал мне вопросы, а я отвечал, стараясь выставить моих учителей, Манция и Пахомия, в благоприятном для них свете. Ведь школа, как ты помнишь, существовала на деньги Вардия, и, стало быть, он мог в любой момент отстранить учителей или вообще прекратить финансирование.

А после трапезы Вардий отправился меня провожать до выхода из усадьбы, чего никогда не делал до этого.

И возле фонтана у южных ворот вдруг схватил меня за руку и возбужденно зашептал:

— В тот день у него было предчувствие! У него чесался левый глаз, у него сильно билось сердце, его бросало то в жар, то в холод… Глаз у него стал чесаться еще во сне. А когда он проснулся, то от нервного возбуждения не мог оставаться на ложе, хотя было еще очень рано. Он наскоро оделся и выбежал на улицу… Город был окутан туманом. И в этом тумане он брел, не разбирая дороги… Ну, прямо как в «Одиссее» у Гомера или в «Аргонавтике» у Аполлония Родосского:

Гера, путникам этим загодя помощь замыслив,

Город окутала плотным туманом, чтобы укрыть их,

К дому Ээта спокойно идущих, от множества колхов…

Туман рассеялся возле источника Ютурны… И он увидел трех женщин…

— Нет! Постой! — вдруг испуганно воскликнул Гней Эдий и, оттолкнув меня от себя, с раздражением продолжал: — Я должен предупредить, что теперь он видел не то, что видели другие люди. Он стал взлетать, а мы оставались на земле… Поэтому я утверждаю, что в то утро он увидел трех женщин. Одна из них была Юлия, дочь Августа. Она тогда была беременна Постумом и рано утром пришла к источнику, чтобы в тишине и покое совершить положенное на последнем месяце беременности омовение. Ее сопровождали вольноотпущенница Феба и Юлина самая доверенная наперсница Полла Аргентария. Юлия сидела на узенькой переносной табуретке со складывающимися ножками, а Феба и Полла зачерпывали из источника воду, в пригоршнях несли ее к госпоже и возливали: Полла — на голову, а Феба — на живот и на колени… Я потом несколько раз проверил, расспросив Поллу и Фебу, когда у меня появилась такая возможность… Три женщины совершали обряд и были, как положено, в белых одеяниях. И Юлия не видела его, потому что сидела лицом к источнику и спиной к проходу. А Полла и Феба видели, как он в этом проходе остановился и остолбенел. И Феба даже хотела призвать на помощь двух скрывавшихся за деревьями рабов-охранников. Но Полла узнала его и шепнула служанке: это наш знаменитый поэт, пусть себе вдохновляется… Вот как было на самом деле. Вернее, для тех, кто пребывал на земле.

Вардий зачерпнул из фонтана воды, плеснул себе на лицо и стал протирать глаза. И, будто извиняясь за свой испуг и за свое раздражение, продолжал:

— А он мне совсем иную картину нарисовал. По его словам, Юлия была в одиночестве. Она сидела на мраморном бордюре спиной к источнику. На ней была нежно-розовая туника и темно-алая накидка. Взор ее был потуплен. Но когда он проходил мимо, она подняла глаза, и взгляды их встретились… Что было в ее глазах? Он говорил: в них ничего не было — и в них было всё. И он сперва словно заглянул в бездонную пропасть, а затем в этой безликой бездне будто вспыхнула молния, которая разом всё осветила: весь мир, всю жизнь, прошлую, настоящую и будущую. И, вспыхнув, погасла. А бездна тотчас снова замкнулась… Нет, он не остолбенел. Он пошел дальше. Потому что впереди его разлилось мерцающее голубое сияние, которое повлекло его за собой. И он, покинув Марсово поле, пошел в сторону храма Изиды и дальше, дальше, пока не дошел до Старого форума и не остановился возле трибуны и ростральной колонны Дуилия. Тут голубое свечение его отпустило. И в ушах перестало звенеть… С этого момента исчез Голубок. На свет появился Феникс.

Махнув рукой, Гней Эдий Вардий повернулся ко мне спиной и побрел в сторону виллы.

Попрощаться со мной он не счел необходимым.

Свасория четырнадцатая

Фаэтон. Колесница Лестница Солнца

I. Не помню, сколько прошло дней, прежде чем Гней Эдий Вардий снова призвал меня. Но помню, что, когда у себя на вилле он мне рассказывал о сне Голубка и о встрече возле источника, у нас в Новиодуне зацвела желтая акация и одновременно с ней — белая вишня. А когда рано утром к нам во двор постучался старый раб Вардия и велел мне немедленно следовать в храм Цезаря и Ромы, помню, что уже распустились и зацвели олеандры. И особенно пышно они цвели в небольшом садике перед главным входом в храм со стороны Северной улицы, разделявшей форум и храм.

В этом садике на одной из мраморных скамей меня поджидал Гней Эдий. Одет он был в серый плащ с капюшоном. Сопровождающих рабов при нем не было, а старого раба он тотчас отпустил. Мне он приказал сесть рядом с ним на узорчатую ковровую подстилку и, спросив: «Надеюсь, ты успел позавтракать?» и получив от меня положительный ответ на свой вопрос, тут же, не теряя времени, принялся рассказывать.

— Каждый день он вставал до восхода солнца, — рассказывал Вардий, — и с Виминала — он теперь на этом холме проживал в съемном доме, уйдя от родителей и от жены Эмилии с дочкой Публией, — с Виминала отправлялся на Марсово поле, к источнику Ютурны. Он долго стоял возле бассейна, пристально глядя на воду, и, казалось, кроме этой воды, ничего вокруг себя не видел. А после шел в сторону форума, то и дело останавливаясь и озираясь по сторонам, но опять-таки не замечая ни людей, ни повозок, а словно разглядывая углы зданий, рассматривая колонны, фронтоны и крыши, будто архитектор на прогулке. Дойдя до форума, он останавливался возле ораторской трибуны и обмирал, превращаясь в изваяние с неподвижным лицом и пустым взглядом. И лишь когда кто-нибудь громко с ним заговаривал — возле ростр даже рано утром бродят и шатаются разные людишки, — лицо его досадливо кривилось. А когда его пытались тормошить — брали за руку, хлопали по плечу и по спине, — он коротко взмахивал рукой, точно в глубокой задумчивости отгоняя назойливую муху. В этой летаргической неподвижности пробыв некоторое время, Феникс отмирал и, увидев вокруг себя людей — когда знатный человек так обомрет посреди площади, простолюдин никогда не пройдет мимо, обязательно остановится и станет глазеть, — придя в себя, он начинал виновато приветствовать стоявших возле него и смущенно объяснять, что, дескать, задумался, увлекся. «Стихи сочиняешь?» — однажды спросили его. И он, растерявшись: «Да, сочиняю». И скоро по городу пополз слух, что ежели кто хочет встретиться и поговорить с известным поэтом, то рано утром на форуме, у колонны Дуилия, он обычно сочиняет новые стихи, и у него можно взять автограф.

Но стоило Голубку дать первый автограф, как его прогулки к источнику Ютурны с обмираниями и окаменениями прекратились. И началась новая стадия. Он вдруг устремлялся за каким-нибудь незнакомым ему человеком, долго следовал за ним по пятам, по улицам и проулкам, а потом забегал вперед и заглядывал в лицо. И всякий раз, заглянув, отшатывался и извинялся. И брел в обратную сторону, грустный, словно кем-то обманутый — такое у него было выражение на лице. А люди, которых он так преследовал и в которых вглядывался, были, представь себе, всё больше мужчины и лишь изредка — женщины.

— Аморию нашу Голубок забросил, — продолжал Вардий. — Ни с кем не встречался: ни с Галлионом, ни с Эмилием Павлом. А Котту и Аттика прямо-таки гнал от себя: дескать, что вы ко мне прилипли, делом бы лучше занялись… Он и меня мог прогнать. Но я, вовремя заметив его настроение, сам отошел в сторону. Но из виду не выпускал. Следовал за ним на таком расстоянии, чтобы он не мог меня заметить. И в любой момент был готов прийти ему на помощь.

Вардий замолчал. Мимо скамьи, на которой мы сидели, шел какой-то господин. Увидев Гнея Эдия, он остановился, просиял и принялся церемонно приветствовать моего собеседника. Но Вардий глянул на него как на неодушевленный предмет и, повернувшись ко мне, удивленно произнес:

— Всё это очень напоминало стадию фанетизма. Помнишь? Когда Мотылек гонялся за призраками?

Господин, перед нами остановившийся, заметив, что Гней Эдий на него не обращает внимания, еще раз учтиво поклонился и пошел своей дорогой.

А Вардий, проследив за ним безразличным взглядом, снова обернулся ко мне и радостно объявил:

— Слава богам, этот рецидив фанетизма скоро закончился. И вот однажды утром Голубок влетел ко мне в дом и закричал с порога: «Я увидел, Тутик! Я наконец увидел!»

Что он такое увидел, я долго не мог взять в толк, так как Феникс был чрезвычайно возбужден и речь его была на редкость сбивчивой. Но постепенно мне удалось восстановить картину. Возле Тибуртинских ворот он увидел встававшее из-за холмов солнце. Небо на его пути было испещрено тонкими длинными облачками. И солнце по ним поднималось, будто по лестнице, над каждым из облачков зависая.

— И думаю, — продолжал Вардий, — что именно с этого момента в Голубка окончательно вселился Фаэтон. А до этого был своего рода переходный период, в который Пелигн бывал то Голубком, то Фениксом. И я, как ты, наверно, заметил, называл его то так, то эдак…

Гней Эдий ненадолго замолчал, разглядывая цветущие олеандровые деревья. Потом задумчиво продолжал:

II. — Действительно, лестница… Перестав посещать аморию, он, однако, с одним из ее членов стал встречаться чуть ли не ежедневно. То был Фабий Максим, о котором я уже вспоминал. Известный юрист и оратор. Близкий друг Друза Клавдия, младшего сына Ливии, к которому Август благоволил больше, чем к Тиберию: доверил ему легионы, поручил готовиться к германской кампании… Так вот, к Фабию Максиму, который был лет на девять нас старше, Феникс вдруг стал проявлять самые нежные чувства: смотрел на него влюбленными глазами, ходил на все его выступления в суде, записывал и заучивал наизусть его речи, восхищался его красноречием, его обширными познаниями. Когда Фабий развелся со своей прежней женой — не помню, как ее звали — и женился на Марции, новой молоденькой наперснице Ливии, Феникс в этом бракосочетании принял самое деятельное участие: сочинил свадебный гимн и настоял на том, чтобы он исполнялся во время обряда; пробился в число трех дружек жениха и завладел священным факелом — тем самым, который невеста в знак очищения и единения с мужем опускает в воду. После свадебного пира, всех отталкивая от Фабия, повел его на брачное ложе… Короче, что называется, из кожи вон лез, чтобы показать, как он любит Фабия, как он к нему близок, как гордится его дружбой.

Но после свадьбы внезапно охладел к нему и стал обхаживать человека, с которым познакомился на свадебном пире Фабия и Марции. Звали этого господина Аппий Клавдий Пульхр. Он был на несколько лет нас старше и уже тогда, в год консульства Тиберия и Павла Квинтилия, был сенатором, одним из самых молодых в курии.

Воистину был господин! Торжественно-высокомерен. Взгляд — холодный, почти ледяной и зеркальный: как бы отражающий посторонние взгляды и никому не позволяющий проникнуть в чувства и в мысли. Не то чтобы красив, но так великолепно ухожен, что глаз нельзя было оторвать от его светло-русых кудрей Аполлона, гладкого, без единой морщинки лица, белых холеных рук с безукоризненно обработанными ногтями. Одежда — ну, сам понимаешь: ткани превосходные, чистота безупречная, тщательно подобранные оттенки цветов, складки, как на коринфской статуе, и если хотя бы чуть-чуть сдвинутся и придут в беспорядок, он их тотчас поправит и вернет на место.

Он никогда не смеялся и редко говорил, но когда случалось ему разговаривать, слова произносил медленно, тихо, певуче, часто делая многозначительные паузы, во время которых его собеседникам неловко было прерывать молчание и вставлять свои реплики… Ума и образования, однако, был среднего. Думаю оттого, что все силы у него уходили на создание внешнего совершенства и аристократической недосягаемости.

В этого Пульхра Феникс тотчас же влюбился, как только с ним познакомился. Смешавшись с толпой Пульхровых почитателей и клиентов, каждое утро являлся приветствовать Аппия Клавдия в его дом на южном склоне Палатина. Когда заседал сенат, Феникс непременно был в числе тех, кто поджидал Пульхра у выхода из курии.

Как мне удалось узнать, поначалу Аппий Клавдий на Феникса не обращал никакого внимания. Но мало-помалу привык к его тихому и восторженному присутствию, оценил молчаливое обожание и однажды снизошел до того, что позволил присутствовать при своем утреннем туалете. Обслуживали Пульхра семь рабынь. Одна, держа в руках таз с теплым ослиным молоком, мягкой родосской губкой снимала катаплазм, которым на ночь Аппий Клавдий покрывал свое лицо. После этого вторая служанка освежала его лик специальными мазями и благовониями. Третья рабыня подстригала, расчесывала и чуть подкрашивала ему брови раствором сурьмы и висмута. Четвертая помогала чистить зубы, держа перед ним пузырек с толченой пемзой и мраморной пылью, растворенной в урине грудного младенца, а после чистки протягивая пастилки хиосской мастики, чтобы придать дыханию ласковый аромат. Пятая и шестая расчесывали, завивали и укладывали ему волосы. Седьмая держала зеркало. От волос переходили к ногтям на руках и на ногах. Затем следовали массаж и натирание тела. И тут уже никакие рабыни не допускались — эти важные процедуры Пульхр доверял только слугам-мужчинам: массировали его двое молодых рабов, а маникюром заведовал пожилой вольноотпущенник-египтянин… Рассказывая об этих изысках, Феникс восхищенно воскликнул: «Ты представляешь, какое внимание к своему телу! Любая женщина могла бы ему позавидовать и у него поучиться!»

III. — Но тут солнце поднялось еще выше, — продолжал Вардий, — зависло над новой облачной ступенью. И, следуя за ним, Феникс от Аппия Клавдия шагнул к Корнелию Сципиону — еще одному мужчине, который раза два или три зашел к Пульхру.

Корнелий Сципион, в отличие от Пульхра, был действительно красив, но в своей красоте нарочито небрежен. Одевался дорого, но неряшливо; волосы его часто бывали растрепаны, ногти — разной длины и некоторые чуть ли не обгрызены. Пахло от него какими-то терпкими фригийскими духами. Он был на год нас моложе. Он происходил по прямой линии от великого победителя страшного Ганнибала — Публия Сципиона Африканского Старшего и так этим гордился, что каждому встречному и поперечному непременно сообщал, иногда, что называется, ни к селу и ни к городу: «Ты ведь знаешь, я из тех самых Сципионов, которым Рим обязан своим спасением. Статуя моего предка стоит в храме Юпитера». И тут же принимался рассказывать об исторических деяниях своего пра-пра-… — сколько там этих «пра» перед «дедом», я сейчас поленюсь подсчитать.

Вам хоть в школе о Сципионе рассказывали?.. Ну, так вот. Никаких доблестей Сципиона Великого в нашем Корнелии не наблюдалось: ни ума, ни отваги, ни расчетливой прозорливости, ни природного благородства, ни той сдержанности и прямоты, которые обрамляли его величие. Были лишь наглая красота и беззастенчивая самоуверенность в своей неотразимости. Корнелий свято верил в то, что ни одна женщина не может устоять перед его презрительно-прекрасным взглядом, что именно презрение к женской породе эту породу к нему привлекает. Из тогдашних римских молодых аристократов Корнелий Сципион был, пожалуй, столь же красив, как и Юл Антоний. Но у Юла красота была умной, суровой и властной, а у Корнелия Сципиона — смазливой и пошло-нахальной.

Этого-то римского павлина, напыщенного и пустого, Феникс наш вдруг принялся радостно обхаживать: словно девица, строил ему глазки до тех пор, пока Корнелий с присущей ему бесцеремонностью не спросил: «Ты что на меня пялишься? На мальчиков потянуло? Так разве я мальчик?!» А Феникс, ничуть не смутившись, признался Корнелию, что с детства увлекался историей пунических войн и вот теперь видит перед собой потомка великого Африканца, от которого, дескать, взгляда нельзя оторвать… И с этого момента, как ты догадываешься, был снисходительно приближен к Корнелию Сципиону, милостиво допущен к его прогулкам, к его застольям, дабы в любой момент можно было обратиться к новоиспеченному приятелю и попросить его во всеуслышание красноречиво поведать о подвигах прославленного пращура в Италии, или в Испании, или в Африке. Феникс, целые дни проводя с Корнелием, по ночам изучал греческих и римских историков, начитывая и отбирая материал для своих рассказов о Публии Сципионе Старшем.

Так длилось чуть ли не месяц. Пока однажды один из приятелей Корнелия, Квинтий Криспин, в самый разгар одной из Фениксовых «сципионий» вскочил вдруг на обеденном ложе и принялся кукарекать, размахивая руками, будто крыльями. А когда сотрапезники удивленно спросили: «Что с тобой, Квинтий?» — Криспин объяснил: «Я славлю петуха, как этот (он указал пальцем на Феникса) славит Сципиона Африканца! Надоело про Сципиона! Хочу про петуха. Петух — птица Марса и тоже много деяний совершила!» И так заливисто расхохотался, что никто за столом не смог удержаться и все рассмеялись.

Веселый был человек Квинтий Криспин. Высокий, тощий, нескладный, с круглыми голубыми глазками, с маленьким острым носиком и непропорционально длинными руками и ногами; руками он часто размахивал, нередко задевая людей и опрокидывая предметы, а ноги его иногда так неловко цеплялись друг за дружку, что он падал ничком или навзничь. Друзья называли его Журавлем или Аистом и очень любили его неожиданные шутки и внезапные выходки. Никто никогда на него не обижался. Разве что когда он долго молчал и не отпускал своих шуточек, на него начинали с упреком поглядывать: чего, дескать, не балагурит и не развлекает, совсем, что ли, раскис или зазнался?

Феникс же на Квинтия взял и обиделся. Сначала покраснел от смущения, потом побледнел от досады, а после вскочил и покинул застолье в самый разгар трапезы. Но когда он вышел на улицу, Криспин догнал его и, провожая, сперва шутил и острил по поводу Сципионов, древних и нынешних; затем посерьезнел и стал извиняться за то, что своим глупым кривляньем прервал красноречивые рассуждения старшего по возрасту человека — Квинтий был нас моложе лет эдак на пять. Феникс угрюмо молчал, сжав губы и часто моргая, словно таким образом сдерживая наворачивавшиеся на глаза слезы. Когда же дошли до Бычьего рынка — они двигались от Авентина на север — и Квинтий уже грустно и разочарованно принялся втолковывать Фениксу, что он всегда ценил его как поэта, что знаком со многими его элегиями и некоторыми недавно написанными «Героидами», Феникс резко остановился, вытянул шею, распластал руки и стал издавать громкие, тоскливые, хрипло-гортанные звуки. Бывшие поблизости люди шарахнулись от него. Квинтий тоже опешил. А Феникс, перестав гортанно кричать, заплакал наконец и затрясся плечами. Но плакал он и дергался от хохота. А потом объявил:

«Отныне буду славить только журавлей. Пусть Сципионов прославляют ораторы и историки… Хочешь, я и аистов сейчас прославлю?»

«Не надо!» — испуганно воскликнул Квинтий Криспин, Журавль и Аист…

С тех пор они стали неразлучны. Вместе гуляли по городу, вместе являлись в застолья. Квинтий шутил вдвое чаще обычного, а Феникс, как правило, молчал, влюбленно глядя на своего нового приятеля. Ни петухом, ни журавлем ни один из них больше не кричал.

IV. — То есть я еще раз подчеркиваю и уточняю, — продолжал Вардий, — что старых своих друзей — меня, Юния Галлиона, Эмилия Павла, — он забросил, а вместо нас избрал, в общем-то, совершенно чуждых себе по уму, по манерам, по интересам людей. И к каждому из них, как мы видели, изобретательно подлаживался, дабы они обратили на него внимание и приняли в свою компанию. Причем делал это вроде бы совершенно искренне и, судя по всему, бессознательно. Он в них словно и вправду влюблялся и начинал оказывать естественные в таких случаях знаки внимания.

Нас это, конечно же, удивляло и огорчало. Тем более что, таскаясь по всему городу за Аппием Пульхром, или на каждом углу воспевая род Сципионов, или наблюдая за выходками Криспина, нас он не только не навещал, но, встретившись на улице, скажем, с Галлионом, или с Павлом Эмилием, или с Севером, позволял себе лишь короткое приветствие, или задумчивый кивок головой, или небрежный взмах рукой, как это делают люди в отношении очень дальних знакомых, с которыми не о чем разговаривать и недосуг останавливаться. А Котту и Аттика, пытавшихся некоторое время следовать за Фениксом, он, как я уже говорил, попросту гнал от себя.

Все на него, разумеется, обиделись. Галлион, несколько раз наградив его за глаза бранными эпитетами, при встречах демонстративно перестал с ним здороваться. Мягкий Эмилий Павел здоровался и пытался заговаривать, но в одном из застолий выдвинул и стал развивать теорию, что Голубок — все они по-прежнему называли его Голубком, не подозревая, что он уже охвачен Фаэтоном и стал Фениксом, — что Феникс-Голубок решил наконец-таки заняться карьерой и посему, отказавшись от «панов и силенов», обхаживает теперь «марсов и аполлонов». Макр Помпей, который, как ты помнишь, первым разругался с Голубком, объявил… он очень грубо и цинично выразился, но смысл его высказывания был таков: пресытившись женщинами, он теперь возымел аппетит к мужчинам.

Все, повторяю, обиделись. Лишь я один не мог себе позволить обиду. Ежедневно следя за Фениксом, я, прежде всего, пытался понять, что с ним происходит и почему он так изменился.

Три вещи, одна за другой, стали постепенно для меня очевидными. Пелигн вступил на новую стадию, на которой прежняя амория и старые друзья ему не только не нужны, но мешают дальнейшему движению. Это во-первых. Во-вторых, Феникс теперь охвачен мощным влечением, природу которого сам не понимает. В-третьих, во мне он сейчас не испытывает надобности, но рано или поздно — может быть, очень скоро — наступит такой момент, когда я ему снова понадоблюсь, и к этому времени я должен подготовиться, чтобы и самому понимать, и ему объяснить происходящее с ним.

Что это за люди, к которым его теперь влечет? и почему именно к ним? и зачем он, будто по ступенькам, перепрыгивает с одного на другого? — такие я задавал себе вопросы. Воспользовавшись услугами Фабия Максима, Юла Антония и Павла Эмилия — то есть тех членов нашей амории, которые так или иначе были вхожи в высшие сферы — я навел справки. И вот что я выяснил:

Все трое — сенатор Аппий Клавдий Пульхр, претендующий на сенаторское кресло Корнелий Сципион и всадник Квинтий Криспин — были вхожи в компанию Юлии, дочери Августа. При этом из этой троицы к ней более других был приближен Криспин, а менее остальных — Пульхр. Так что, перемещаясь от Пульхра к Криспину, Феникс и вправду как бы восходил по ступенькам лестницы, ведущей к Юлии: с четвертой (Пульхр) — на третью (Сципион) и с нее — на вторую (Криспин). Сам он потом утверждал, что тогда понятия не имел, что его новые знакомые — близкие друзья Госпожи и, тем паче, не знал, кого из них она больше или меньше привечает…

Юлия тогда была на последнем месяце беременности и мужских компаний у себя не собирала. Так что, таскаясь за Пульхром, Феникс ни разу Юлии не видел. Сопровождая Сципиона, он однажды дошел с ним до дома Агриппы, в который Корнелий вошел, а Фениксу велел ждать на улице. С Криспином же он дважды подходил к дому Агриппы, и во второй раз Квинтий затянул его внутрь… Он мне потом клялся, что Юлии не заметил. «Понимаешь, Тутик, — объяснял он, — на улице было пасмурно. А когда мы вошли в дом, в атрии меня ослепило светом, который, как мне показалось, лился вполне естественно — через комплувий. Может быть, солнце в этот момент выглянуло… И встретило нас много женщин: пять или шесть. И все были одинаково милыми и приветливыми с Квинтием и со мной. И Квинтий, едва мы вошли, принялся шутить. Как сейчас помню, он описывал беременную Данаю, заточенную в башне. Он так остроумно и красочно ее описывал, что я весь обратился в слух и глаз не мог оторвать от милого Квинтия… Клянусь тебе, среди этих женщин, которые тоже слушали Квинтия, смеялись и радовались, — я не заметил среди них Госпожи. Может быть, она и не вышла к нам». Так вспоминал Фаэтон. Я ему не поверил. Но теперь понял и утверждаю: Феникс не мог тогда видеть Юлии. Потому как… У Аполлония Родосского в его «Аргонавтике» есть следующие строки:

В день тот все боги смотрели вниз с широкого неба

И на чудный корабль, и на сонм мужей боговидных,

Тех героев, что плыли…

— Он тогда на героев смотрел, в качестве которых ему последовательно являлись Пульхр, Сципион и Криспин. Он вместе с ними поднимался по лестнице Солнца. Чтобы увидеть Юлию, ему надо было шагнуть на первую и высшую ступень. И эта ступень называлась Тиберий Семпроний Гракх.

Пока Вардий всё это рассказывал, мимо нас проходили люди. Ранние утренние часы заканчивались, и людей становилось всё больше и больше. Многие узнавали Гнея Эдия и его приветствовали. И хотя ни на одно из приветствий Вардий, увлеченный рассказом, не отвечал, некоторые из прохожих останавливались и ожидали, когда мой собеседник им ответит. Так что, когда третий или четвертый из остановившихся — какой-то гельвет в прямоугольном малиновом плаще без капюшона, без прорезей и до щиколоток, то есть владетельный и знатный — столбом воздвигнулся возле нас и в радостном ожидании уставился на Вардия, тот уже не сумел его не заметить, скупо, почти сердито, пожелал ему доброго утра и хорошего дня. А после, решительно встав со скамьи, объявил:

— Пойдем отсюда. Нам здесь не дадут спокойно поговорить.

Вардий направился к храму и постучался в запертую дверь. К моему удивлению широкая и высокая кованая дверь, в обычные дни, как правило, всегда запертая, тут же приоткрылась, в просвет выглянул храмовый прислужник, который, увидев Гнея Эдия, согнулся в поклоне и, с силой потянув скрипучую дверь, распахнул ее перед нами.

Мы вошли внутрь. Вернее, я вошел и тут же был вынужден выйти. Ибо Вардий потянул меня за плащ и сердито воскликнул:

— С левой! Всегда с левой ноги надо входить в храм! Чему вас в школе учат?!

Я вернулся и вновь переступил через порог.

Мы оказались в прихожей.

Я уже где-то вспоминал о нашем храме (см. «Детство Понтия Пилата», 11, IX). С внешней стороны он был, как говорят греки, «простильным»: то есть четыре колонны и четверик храма с единственным входом. Но внутри содержал как бы «храм в антах»: то есть еще две колонны и тонкую перемычку между собственно целлой и пронаосом, передним вестибюлем. Вестибюль этот был уставлен многочисленными статуями и бюстами: мраморными, бронзовыми и деревянными. И ближе ко входу стояла мраморная статуя какого-то человека, как мне показалось, довольно уродливого.

Возле этой статуи Вардий остановился и спросил меня:

— Кто это?

— Не знаю, — ответил я.

— Чему вас учат в школе?! — вновь укоризненно повторил Вардий и объяснил: — Это Силен, предводитель сатиров. Он охраняет вход в святилище.

Я, чтобы заступиться за своих школьных учителей, Пахомия и Манция, возразил:

— Он не очень-то похож на Силена. У Силена — борода, густые курчавые волосы, на лбу, как правило, рожки, на ногах — обычно копыта.

— Правильно говоришь, — тут же одобрительно откликнулся Вардий и не без гордости заметил: — Это мое посвящение. Я заказал этого Силена нарбонскому скульптору и велел его сделать именно таким, каким ты его видишь.

— Так на чем мы остановились? — следом за этим спросил Гней Эдий.

— Мы остановились на человеке, которого ты назвал Гракхом, — напомнил я.

— Звали его и зовут до сих пор — насколько мне известно, он еще жив и его не убили — Тиберий Семпроний Гракх! — торжественно объявил Вардий и продолжал свой рассказ:

V. — Это был последний из лестничныхгероев, в которого влюбился Феникс. Последняя и ближайшая к Юлии ступень.

С Гракхом его познакомил Квинтий Криспин. До этого Гракх целый год — подчеркиваю: целый год — путешествовал по Ахайе!.. И вот, когда Гракх вернулся в Рим и Квинтий привел к нему Феникса, тот с первой же встречи влюбился в Семпрония.

И не так, как до этого влюблялся в Пульхра, в Сципиона, в Криспина. К предыдущим «солнечным ступенькам» его просто влекло, он им искренне симпатизировал и пытался угодить. Гракха же он прямо-таки обожествил и весь расцветал не только в его присутствии, но когда кто-нибудь лишь упоминал имя Семпрония Гракха. И видеть Гракха, хотя бы издали, стало для него столь же необходимо, как… ну, как есть или пить. Он сам мне однажды признался, что, если в течение дня он ни разу не встретится с Семпронием, к вечеру у него пересыхает горло, на следующее утро наступает головокружение, которое днем сменяется тошнотой, к вечеру — удушьем… Скажешь, вновь поэтически преувеличивал? Нет, поверь мне, я сам видел, как он физически страдает при долгом отсутствии Гракха. Так мучаются некоторые люди во время цветения деревьев или когда в Риме задует иссушающий ливийский Австр или альпийский пронзительный Аквилон…

— Гракх, — продолжал Вардий, — был года на четыре нас старше. И внешне очень похож вот на этого Силена. Такой же бритый, немного бугристый череп — он рано начал лысеть и, как египетский жрец, брил себе голову. Мощные надбровные дуги и под ними — маленькие, словно утопленные, светлые глазки. Тонкие губы. Выпуклые скулы и слегка провалившиеся щеки… Скульптор молодец: в точности выполнил лицо Силена по тому Гракхову портрету, который я ему послал.

Голос у Семпрония был завораживающий. Не высокий и визгливый, как у Криспина, и не низко-скрипучий, как у Сципиона. Среднего, самого привлекательного регистра, мягкий, бархатистый, ласкающий слух и проникающий в душу — таким был голос у Семпрония Гракха.

Гракх не чудачествовал, не проказничал и не шутил, как Квинтий, но всё, что он говорил, было проникнуто какой-то тихой и мудрой иронией, пропитано осторожной, изящной насмешкой, прежде всего — над собой и над своими суждениями, и лишь потом — над мнениями и чувствами других людей; исполнено искренней симпатией к своему собеседнику и вместе с тем — как бы потаенным удивлением: за что же он, Тиберий Семпроний, этому человеку симпатизирует.

— За редким исключением все уважали Семпрония, — продолжал Вардий, не отходя от статуи Силена. — Он происходил из знаменитого рода Гракхов. Но, в отличие от Корнелия Сципиона, не хвастался своими предками и никогда не уточнял, от кого именно он происходит: от Гая, или от Тиберия, или от боковой ветви. Несмотря на свою именитость, он был общителен, щедр и гостеприимен: повсюду его сопровождала толпа людей самых различных сословий, многие из которых с гордостью называли его своим патроном, а он их всех держал за друзей и приятелей и никого — за клиентов. Он никогда не обедал в одиночестве, в пышные свои застолья приглашая едва ли не всех желающих. Стоило ему где-нибудь появиться, всё вокруг него оживлялось и расцветало, словно солнце выглядывало из-за туч.

Особенно благоволили к нему женщины. Ибо Гракх был ни с кем не сравнимым любовником.

В отличие от других любвеобильных мужчин, ищущих в женщине собственное наслаждение, Гракх сам себя предлагал как источник восторгов, высшей и единственной целью своих амурных деяний ставил доставить максимальное удовольствие своей возлюбленной, её полагая центром чувственной вселенной, а себя — лишь чутким и терпеливым орудием любви. «Я получаю удовлетворение, лишь когда женщина, которую я избрал и которой посвятил себя, возносится на небеса и трепещет от наслаждения. Не я вкушаю женщину, а она, вкушая меня, радуется жизни и, если пожелает, делится со мной своей радостью и своим восхищением» — такой у него был девиз и такая была теория.

Теория эта на практике обеспечивалась и регулировалась четырьмя основными принципами: (1) привлечь и ослепить женщину вниманием, (2) на ложе превратить ее в богиню, (3) никогда и никому, по возможности, не причинять неудобства, (4) оставить о себе радостное воспоминание.

Мне удалось откровенно побеседовать с несколькими женщинами, «ослепленными и обоготворенными» Семпронием, и все они почти в одинаковых словах свидетельствовали:

Гракх ослеплял своим взглядом. Женщина, которой он посвящал себя, вдруг начинала ощущать на себе его неотрывный и призывающий взгляд. На улице или в помещении, вблизи или на расстоянии взгляд этот упирался в нее и не отпускал, как бы она ни старалась его избежать. Гракх смотрел на нее сквозь людей, сквозь стены, сквозь страхи ее и волнения, даже когда она запиралась у себя в спальне или всходила на ложе к своему мужу — чем дальше от Гракха во времени и в пространстве, тем призывнее и неотвязчивее ощущала она на себе взгляд Семпрония Гракха. И стоило ей внутренне уступить этому взгляду, наедине с собой сказать ему «да», как тотчас являлись жертвенные подношения и именно то, чего она больше всего желала: любовные письма, если она их ждала; прелестные цветы и изысканные фрукты, если им отдавала она предпочтение, ткани и украшения, если о них мечтала… «Представь себе! Утром на Священной дороге в лавке у ювелира я увидала два золотых браслета с розетками и чеканными листьями. И так они мне приглянулись, что глаз не могла оторвать! А вечером от него прибыл посыльный и принес мне эти браслеты. Хотя я никому о них не рассказывала. Ни единой душе!» — поведала мне одна из возлюбленных Гракха.

Еще точнее и виртуознее угадывал он сокровенные пожелания, проникал в неповторимую тайну женской природы, когда превращал в богиню или уединялся с женщиной для любовного священнодействия. На ложе он именно священнодействовал, предлагая своим нимфам то, что ни с одним мужчиной они не испытывали, но то, что было прекраснее жизни, ибо после заоблачного парения, звездного блаженства, солнечного вихря и бездонного восторга хотелось умереть и не возвращаться на землю… Знающие люди утверждали, что Гракх своему любовному мастерству учился то ли в Египте, то ли в Аравии, то ли чуть ли не в Индии. У этого искусства было даже название — «имсак». Но конкретные его приемы мне никто не мог описать, так как слишком много их было, и с каждой женщиной, в зависимости от ее настроения и физического состояния, Гракх применял какую-то особую технику: то ласковую, то жесткую, то упоительно-долгую, то ослепительно-мгновенную. Все запомнили лишь одно обстоятельство: они, как у нас называлось, огибали мету столько раз, сколько им хотелось и насколько хватало сил, в то время как жрец-Семпроний постоянно держал себя в узде и лишь два раза в месяц позволял себе сбросить напряжение, но так, чтобы не подвергнуть свою возлюбленную опасности Церериной тяжести. Таково было правило имсака.

Гракх всепоглощающе и преданно любил ту женщину, которой себя посвящал — её одну, ни с кем себя не деля. Но длилось это недолго: месяц, от силы два месяца. А после жрец и нимфа вынуждены были расстаться. Перед расставанием Семпроний напоследок одаривал ее множеством жертвенных подношений, ценных не только своей стоимостью, но тем, что они заключали в себе нежную память. И никогда не объявлял женщине, что он ее разлюбил. «Нет, — говорил он, — я буду вечно любить тебя и никогда не забуду то счастье, которым ты меня одарила. Но вспомни о греческом Ипполите. Несчастный поклонялся одной Диане. И чем это кончилось — для него, для Федры?.. Много над нами богинь. И все они жаждут почета и жертвы».

Насколько мне известно, все женщины, расставшись с Семпронием, вспоминали о нем с радостной грустью: грустя о том, что он их покинул и теперь любой мужчина в их постели кажется им «утонувшим Нарциссом», и радуясь окутывавшей их некогда нежности, пролитому на них свету, достигнутому ими совершенству и обеспеченной им безопасности. Ибо Гракх, как уже говорилось, был всегда окружен свитой мужчин и сонмом женщин, среди которых существовали так называемые нимфы прикрытия — женщины, которым Семпроний оказывал подчеркнутые знаки внимания: первым помогал выйти из экипажа; на улице или в застолье, опережая рабов и кавалеров, подавал оброненные предметы; подолгу беседовал, ласково заглядывая в глаза; делал подарки (очень изящные, но недорогие и ни к чему не обязывающие); но не на них были устремлены его взгляды «сквозь пространство и время», и не им он дарил восторг и блаженство. А кому? — немногие могли догадаться.

Грубым языком выражаясь, побывать в постели у Гракха, с одной стороны, было весьма безопасно, с другой же — на редкость престижно. Ибо бывшие возлюбленные Семпрония в глазах мужчин из простых стекляшек превращались в драгоценные брильянты. И до того доходило, что некоторые мужья упрекали своих жен в том, что они, дескать, должным образом за собой не следят, ленивы, непредприимчивы и вследствие этого не могут обратить на себя внимание Семпрония Гракха.

— Но все эти Гракховы похождения, — заключил Вардий, — были прерваны в год покорения ретов и винделиков и поездки Марка Агриппы по Сирии и Иудее. Потому что в тот год Гракх стал любовником Юлии, дочери Августа. Семпронию тогда было тридцать два года, Юлии — двадцать три. Не думаю, что Гракх осмелился направить на нее свой магнетический взгляд. Догадываюсь, что без всякого взгляда и без ухаживаний с подарками Юлия накинула ему на шею священную веревку, посыпала ему голову жертвенной мукой и повлекла к алтарю, сиречь: к себе на ложе.

Безопасность, разумеется, соблюдалась, как никогда, и «нимфы прикрытия» действовали безукоризненно. Так что о связи Юлии с Семпронием знали лишь особо доверенные: сами «нимфы прикрытия» — сначала Эгнация Флакцилла, а затем Аргория Максимилла (на середине срока Гракх их сменил одну на другую), — а также Полла Аргентария и рабыня Феба — ближайшие из Юлиных наперсниц. Полагаю, что даже Пульхр и Сципион не были в курсе событий. Но Квинтий Криспин, похоже, был посвящен и своей болтовней и эксцентричными шутками по поводу Эгнации и Аргории ловко отвлекал внимание посторонних.

Чуть более года Гракх и Юлия, что называется, «золотили рога» Марку Агриппе, Юлиному мужу. Но месяца через три после того, как консулами избрали Тиберия и Квинтилия, Семпроний Гракх отправился в длительное путешествие по Эпиру, Ахайе и далее по греческим островам. И Постум родился не через десять, а через пятнадцать лунных месяцев после того, как Гракх покинул Рим…

— Ты понимаешь, зачем я это говорю? — спросил Вардий.

Я кивнул.

— Ну, раз понимаешь, тогда пойдем дальше, — сказал Гней Эдий Вардий.

И мы из прихожей вошли собственно в храм, то есть, как ты любишь, по-гречески: из пронаоса — в целлу.

Во дворце Гелиоса

Едва мы вступили в прохладный и гулкий сумрак храма — впустивший нас прислужник успел зажечь лишь несколько светильников, — Вардий продолжил рассказ:

VI. — Юлия разрешилась от бремени, и Постум появился на свет в последнем месяце консульства Тиберия и Квинтилия. А в новом году за три дня до январских нон Юлия уже принимала у себя гостей в доме на Палатине. Как у них часто водилось, ее муж, прославленный Марк Випсаний Агриппа, пировал с многочисленными друзьями и соратниками в большом триклинии — Августа среди них не было, так как он плохо себя чувствовал, — а Юлия уединилась со своей компанией в малой столовой. Приглашен был лишь так называемый ближний круг: Гракх, Криспин, Сципион, Аппий Пульхр и еще двое или трое всадников. Из женщин были только Полла Аргентария и Аргория Максимилла. И, представь себе, в этой тесной компании в доме Агриппы оказался и наш Феникс! Гракх накануне ему объявил: «Завтра ты приглашен на пир к Агриппе. Там будут знакомые тебе люди. И если тебя попросят почитать стихи, ты уж блесни своими самыми яркими, никого не стесняясь».

Странное приглашение. Но задним числом я могу объяснить: Феникс уже много дней таскался за Семпронием Гракхом, был дружески им привечен, и Юлии об этом почти наверняка доложили. Криспин к Фениксу также был расположен: положительно отзывался о его любовных элегиях и хвалил его чувство юмора — еще бы! ведь Феникс громче других смеялся в ответ на его шутки. К тому же Юлия несомненно слышала от Анхарии Пуги — помнишь такую? — что некий наглый развратник и бездарный поэт погубил прекрасную Альбину, которая сделала от него аборт, чуть ли не умерла, а потом вынуждена была бежать от позора в дальние провинции… Допускаю, что последнее обстоятельство более всего заинтересовало сиятельную Юлию.

Ну, стало быть, пригласили. И на третий день после новогоднего праздника наш Феникс возлежал в малом триклинии Агриппиного просторного дома. Всё внимание за столом было сосредоточено на Семпронии Гракхе, который в присущей ему мягкой и ироничной манере делился своими впечатлениями о недавнем посещении Коринфа и Афин, лесбосской Метилены и родосского Линда. Криспин пытался острить, но Юлия одним недовольным прищуренным взглядом поставила его на место. Когда же Гракх замолчал и кто-то из сотрапезников — Квинтий или Сципион — предложил, чтобы Феникс при подготовке к десерту прочел некоторые из своих элегий, наш бедный поэт и рта не успел раскрыть, как Юлия поморщилась и велела:

«Не надо стихов. Позовите лучше флейтисток».

«Она на меня ни разу не посмотрела, — впоследствии убеждал меня Феникс. — Даже когда сказала, что не надо стихов. И я на нее почти не смотрел, потому что слушал Семпрония. Он восхитительно рассказывал! Я был во всех тех местах, которые он описывал. Но как будто я никогда там не бывал!»

Обед закончился. Гости встали из-за стола и стали подходить к хозяйке, дабы поблагодарить и попрощаться. Феникс подошел вслед за Гракхом. Но Юлия, скользнув по Фениксу невидящим взглядом, сначала улыбчиво попрощалась с Криспином, потом со всеми, кто выстроился следом за Квинтием. И лишь потом обернулась наконец к Фениксу и холодно и внимательно стала его изучать, — так смотрят на статую или на картину, которую заказали, которую выполнили и доставили, и вот она стоит перед вами, но уже с первого взгляда вам не понравилась.

Юлия долго его так разглядывала. И лишь потом ласково улыбнулась и тихо сказала:

«Дай-ка я тебя рассмотрю. — И тут же от Феникса отвернулась и, на него не глядя, спросила: — Ты, говорят, бабник?» — Юлия употребила слово, которым между собой пользуются легионеры. Феникс этого слова не знал и спросил в свою очередь:

«Кто я, ты говоришь?»

Юлия повернулась к Фениксу, нахмурилась и сказала:

«Это я тебя спрашиваю: кто ты?»

Феникс тут же суетливо представился, назвав свое имя, сословие, род и даже племя.

«Это я знаю, — сказала Юлия. — А в жизни чем занят?»

«Я пишу стихи».

«Кому подражаешь? Тибуллу? Или, может, Проперцию?» — уже насмешливо спросила Юлия.

«Он подражает Тибоперцию, то есть сразу обоим!» — воскликнул стоявший неподалеку шутник Криспин.

Феникс благодарно на него посмотрел, словно Квинтий пришел ему на помощь, и ответил, смущенно глядя на Юлию:

«Никому из них я никогда не подражал. А теперь — тем более».

«Почему: теперь — тем более?» — спросила Юлия.

«Потому что теперь… — Феникс смущенно потупился. Но в следующее мгновение поднял радостный взгляд и признался: — Теперь я сочиняю трагедию».

«Трагедию? — переспросила Юлия, не то чтобы удивившись, а словно не расслышав. — Зачем?»

На этот странный вопрос, который обычно ставит в тупик многих сочинителей, Феникс готовно ответил:

«Она мне приснилась».

«Приснилась? Трагедия?»

«Да, грозная, в плаще до земли, в тяжелых котурнах она подошла ко мне и, взмахнув тирсом, мне приказала: „Хватит терять время и унижать свой дар! Начинай крупный труд. Воспевай деяния героев!“» — радостно и одновременно будто испуганно сообщил Феникс.

«И кого из героев она тебе порекомендовала?» — после небольшой паузы спросила Юлия.

«Медею», — также после небольшой паузы ответил ей Феникс и зачем-то оглянулся назад, словно искал поддержки у Криспина. Но Криспин уже отошел в сторону, и на его месте теперь стоял Семпроний Гракх.

«Кто такая Медея? Я о ней не слышала», — сказала Юлия.

«А ты почитай Еврипида или Аполлония Родосского. Его недавно перевели на латынь», — предложил Феникс.

Юлия приветливо улыбнулась на его «почитай» и «перевели на латынь» и строго спросила:

«Разве эта Медея — герой?»

«Она — больше чем герой. Она внучка Солнца», — тихо ответил Феникс.

Юлия некоторое время молчала, о чем-то размышляя. И потом:

«Ты мне почитаешь свою Медею?»

«Я не могу тебе почитать, госпожа. Я только начал работать».

«Ну, так работай побыстрее. И потом мне прочтешь», — ласковым голосом попросила Юлия, презрительно глядя на Феникса. А затем повернулась и направилась в большой триклиний, где со своими друзьями и соратниками еще вовсю пировал ее муж, Марк Випсаний Агриппа.

— Я чуть ли не клещами потом вытаскивал из него этот разговор, — с досадой признался мне Вардий. — Сначала он утверждал, что ничего не помнит. Потом стал вспоминать и воспроизводить отдельные отрывки, постепенно восстанавливая весь диалог целиком. И уверял меня, что, разговаривая с Юлией, он по-прежнему ее не видел. «Понимаешь, Тутик, — объяснял он, — так бывает, когда яркий луч солнца вдруг выглянет откуда-нибудь, упрется тебе в лицо, а ты по какой-то причине не можешь отодвинуться или заслониться рукой: либо жмуришься, либо опускаешь глаза, не имея возможности смотреть на собеседника… Лишь некоторые черточки мне удалось разглядеть… Ну, например, я заметил, что когда лицо Госпожи улыбалось, голос у нее был строгим или насмешливым. И наоборот…»

— Он никогда не называл ее Юлией. Только — Госпожой, — сообщил Гней Эдий. И следом за этим, без всякого перехода:

— У него и в мыслях не было писать трагедию. Он вдруг ни с того ни с сего сказал Юлии, что пишет трагедию. И тут же придумалась тема — Медея!.. Любопытно. Ты не находишь?

Храмовый прислужник тем временем зажег еще несколько светильников. И я обратил внимание, что вдоль стен стоят статуи и бюсты.

Возле одной из них мы остановились, и Вардий принялся ее придирчиво рассматривать. Статуя являла женственного юношу с очень знакомыми мне чертами лица.

VII. «Здесь когда-то и ее статуя стояла, — заговорил Эдий Вардий. — Но теперь, понятное дело, не стоит… Это — статуя ее отца, когда он еще был молодым и не получил священного прозвища Август… Они были во многом похожи. Вернее, Юлия в то время, которое я вспоминаю, была очень похожа вот на эту статую. Те же брови — властные и чуть приподнятые. Рот тоже властный, как у него, но с женскими очертаниями. Нос поменьше, но такой же правильной красоты. И восхитительный по своей форме разрез глаз, который Августу с его блекло-серыми глазами, вроде бы, был ни к чему; но у Юлии были яркие, я бы сказал, пронзительно-зеленые глаза, заливавшие эту прекрасную форму чарующей зеленью, магическим светом… Чудные были глаза!.. Но главное, конечно, волосы! Они у нее были солнечно-рыжие. При ярком дневном освещении они сами собой, без всяких аравийских смол и помад, которыми Юлия никогда не пользовалась, — сами собой, говорю, сверкали и светились, огненно, колюче и жестко. В тени же и особенно в сумраке теряли свой блеск и становились будто медвяными. Она их подстригала таким образом, чтобы они не прятали ее высокого и ясного лба, а сзади лишь наполовину закрывали шею, клубясь и искрясь на солнце и матово струясь в темноте… Август был светло-русым. Но его бабка по матери — нет, прабабка, мать божественного Юлия Цезаря, — рассказывали, что она, эта Аврелия, тоже была рыжей… Волосы и глаза, вернее, их сочетание, какое-то германско-египетское, почти не встречаемое в нашей породе, — противоречиво-несочетаемое — вот что приковывало к ней внимание! В остальном же обычная женщина, которую трудно назвать красивой.

Ну, сам посуди. Руки у нее от кисти до локтя были чересчур пухлыми, а в предплечье сужались. Грудь была маленькой. Талии почти не было. А бедра были слишком широкими, тяжелыми, и их массивность подчеркивалась коротковатыми ногами. Эти недостатки своей фигуры Юлия умело скрывала правильной драпировкой, длиной одеяний и формой обуви. Сандалии ее, например, были на высокой подошве. На запястьях она носила несколько тоненьких золотых браслетов. Но прежде всего подчеркивала достоинства своей головы. Более всего ей шли три цвета: желтый, белый и голубой, и только этих цветов были ее одежды. Золото она предпочитала аравийское, ярко-желтое. Волосы скрепляла изящными фигурными заколками с маленькими живыми розами, которые источали сильный аромат. Из драгоценных камней носила только брильянты, из полудрагоценных — яшму, нефрит, ляпис-лазурь. И часто украшала себя янтарем — не дымчатым лангобардским и не свевским, пятнистым, с насекомой начинкой, а каким-то особенным, чистым, прозрачным и желто-лучистым, который греческие ювелиры называют „гиперборейским“. К тому же искусно сочетала цвета. Нефрит, яшму и ляпис надевала к голубым одеяниям, к желтым одеждам — желтые брильянты, к белым столам и паллам — черные…

И однако — плоская фигура, массивные бедра, коротковатые ноги, тяжелая походка… Разве такую женщину можно было назвать красавицей? Тем более после Альбины!.. И как ее, зеленоглазую, солнечно-рыжую можно было „не замечать“, „не видеть“, как он утверждал и в январе, и в феврале, патрокличая и пиладствуя для своего ненаглядного, обожаемого Семпрония Гракха?!»

Издав эти неожиданные и, как мне показалось, нелогичные восклицания, Гней Эдий Вардий с досадой махнул рукой и отошел от статуи. Выйдя на середину храма, он остановился и задумчиво уставился на прислужника, который, кончив зажигать светильники, собирался воскурить ладан. Он его уже почти воскурил, когда Вардий скомандовал:

— Не надо! Оставь нас одних! Ступай. И скажи Тенецию, чтоб нас не тревожили!

Храмовый прислужник поспешно и, как мне показалось, испуганно подчинился его указанию, словно был личным рабом Гнея Эдия.

А Вардий поманил меня пальцем и, когда я приблизился, тихо заговорил, почти зашептал мне на ухо:

VIII. — Феникс был в доме Агриппы на третий день до январских нон. А на седьмой день до ид, то есть всего через несколько дней после пира, развелся со своей женой Эмилией…Представляешь?…В присутствии семерых свидетелей вручил ей разводное письмо, в котором подробно перечислялись все крупные и мелкие нарушения, допущенные при заключении брака… Я тебе когда-то рассказывал (см. 11, XIII)… Дочку свою Публию, которой и трех лет не исполнилось, он отослал вместе с матерью… Я никак не мог выследить Феникса, потому что он ото всех скрывался. Отец его был в ярости и грозился проклясть сына за его бесчеловечный поступок. Почтенный Апий очень любил свою внучку и не мог взять в толк, зачем ее отсылают к чужим пенатам… Феникс, стало быть, скрывался. И мне удалось его обнаружить лишь дней через десять после развода, на шестнадцатый или на пятнадцатый день до февральских календ. Он стоял в портике Аргонавтов и любовался знаменитой картиной, изображавшей Колхидский поход.

«Зачем ты развелся?» — без долгих предисловий спросил я его.

Он на меня даже не обернулся. Однако, мечтательно созерцая картину, тут же ответил усталым и скучным тоном:

«Она мне мешала работать. Я пишу трагедию, а она слишком громко сморкается. И Публия часто хнычет. Именно хнычет, без всякого повода».

Признаться, я растерялся от такого ответа. А Феникс тем же тоном добавил:

«Оставь меня, милый Тутик. Ты мне тоже мешаешь. Но я не могу с тобой развестись. Потому что ты мой любимый и единственный друг».

Дважды солгал, негодник! Ибо, во-первых, его любимым и единственный другом в тот момент был Тиберий Семпроний Гракх, а никак не я, «милый Тутик», которого он тщательно избегал. А во-вторых…

IX.Во-вторых, никакой трагедии он тогда не писал. Обложившись книгами, он читал: не только еврипидову «Медею» и «Аргонавтику» Аполлония Родосского, но зачем-то драмы Эсхила, у которого, вроде, была тетралогия об аргонавтах, но до нас дошли только несколько строчек; трагедии Софокла, который, насколько известно, никогда не писал о Медее. Перечитав их, что называется, от первого футляра до последнего, он взялся за Гомера, потом — за Гесиода, затем — за Вергилия. И эдак запойно читал весь январь и февраль, когда у него выкраивалось время для чтения.

X.А времени для этого, начиная с февраля, у него было очень мало. Потому как через полтора месяца после рождения Постума Гракх снова сошелся с Юлией и возобновил с ней свои «тайные жертвоприношения».

Ты спросишь: при чем тут Феникс? Я тебе сейчас объясню.

В отличие от прошлых годов, любовникам приходилось действовать в осложненных условиях. Муж Юлии, Марк Випсаний Агриппа, из Рима никуда не выезжал, и стройки в том году — в консульство Публия Сульпиция и Гая Вальгия — не велись, так как старательно готовились к войне против паннонцев. Подготовкой руководили Друз и Тиберий, Агриппа же в ней не участвовал, заявив, что, дескать, устал от странствий и войн и желает восстановить свои силы. Он их восстанавливал главным образом в пирах и попойках: у себя дома, у гостеприимных и пышно-застольных Азиния Поллиона, Луция Пизона, Статилия Тавра, Корнелия Бальба, Марция Филиппа и изредка — у Мецената, с которым внешне по-прежнему сердечно дружил, а внутренне… лишь боги ведают, какие чувства он на самом деле к нему испытывал в своей буйной и обидчивой душе… То есть, из Рима — ни ногой, и в любой момент, покинув пирующих, мог объявиться у себя дома.

Знал он об измене жены или не знал, люди потом по-разному судачили. Одни утверждали, что догадывался, но избегал скандала. Другие возражали: если бы догадался, то, по древнему римскому обычаю, собственноручно засек бы до смерти Гракха. Третьи усмехались: он только войной и строительством интересовался, а на Юлию ему было наплевать… Но повторяю: не было ни войны, ни строительства.

К этому осложнению прибавилось еще одно затруднение. Как я уже упоминал, в прежние годы «нимфой прикрытия» для Гракха была сначала Эгнация Флакцилла, а после нее Аргория Максимилла. Аргория стала «главным прикрытием», то есть за ней якобы ухаживал Гракх. Но было еще и «второе прикрытие» — Флакцилла и Криспин, которым было предписано своим кокетничаньем отвлекать внимание от Гракха и Аргории. Таким образом, два как бы заслона на пути к тайному жертвоприношению. Понятно? Так вот, Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла в середине февраля вдруг насмерть переругались друг с дружкой. Использовать их в совместных операциях стало невозможно. На всякий случай отстранили обеих. И дабы они сгоряча не наделали глупостей, надзор за ними поручили соответственно Квинтию Криспину и Корнелию Сципиону.

На роль «основной нимфы» пригласили Поллу Аргентарию, ближайшую из Юлиных наперсниц, женщину во всех смыслах опытную, беззаветно преданную Юлии и, если можно так выразиться, очень удобно замужнюю — муж ее, Гней Аргентарий, был квестором у Друза и уже года четыре безвыездно находился в Паннонии.

Но кого поставить во второй заслон? Криспин и Сципион выполняли другую задачу. Церемонный и медлительный Пульхр на эту роль решительно не годился.

И тут Гракх вдруг взял и предложил своего нового приятеля, Феникса.

«Поэта?.. Да ты с ума сошел!» — воскликнула Юлия. Но Гракх возразил:

«Он был поэтом. Теперь я — его поэзия! Он для меня будет нем, как Плутон, Меркурия перехитрит и Минерву перемудрит».

«Совсем потерял осторожность», — ответила Юлия.

Но оказалась неправа. Во-первых, Семпроний всегда отличался безукоризненной осторожностью, и безопасность у него была поставлена на самый высокий уровень. Жил он на Эсквилине, но вокруг дома Агриппы у него были куплены или сняты три помещения: одно — возле театра Марцелла, второе — поблизости от Большого цирка и третье — на равнине Велабра. В этих различных местах он утром или в дневное время совершал свои жертвоприношения. А во-вторых, в скором времени «Поэт» очень преданно и находчиво себя проявил. Ну вот, смотри:

XI. Однажды Агриппа уехал к Луцию Корнифацию на его приморскую виллу, а Август на целый день затребовал к себе своих внуков и внучек — тогда… дай-ка сосчитать… семилетнего Гая, шестилетнего Луция, четырехлетнюю Юлию и годовалую Агриппину. Младенца Постума, разумеется, оставили с матерью… Зачем внуки понадобились принцепсу, мне выяснить не удалось. Но через Ливию поступило указание, и детей отправили.

И тут Юлия пожелала: хочу встретиться с моим жрецом в собственном доме, в спальне моего мужа. Гракху, надо сказать, затея не пришлась по душе. Но когда Юлия высказывала свои пожелания, она в них была решительна и непреклонна.

Расположились так: Гракх и Юлия — в спальне на первом этаже, Полла — в таблинуме перед дверью, ведущей в спальню, Феба с младенцем — перед завесой таблинума, Феникс — в атриуме перед бассейном, старый преданный слуга Юлии — в прихожей перед входной дверью. Прочие слуги либо отправились к Августу вместе с детьми, либо были отосланы с различными поручениями.

Надежная диспозиция. Но в самый разгар мистерии раб-привратник вдруг надрывно закашлялся. Это служило знаком опасности. Феба, как было условлено, должна была выхватить младенца из колыбельки и устремиться с ним в таблинум, дабы предупредить Поллу. А Фениксу было предписано встретить нежданного пришельца и под любым предлогом задержать его на пороге атриума. Но Феба, в это время пеленавшая мокрого Постума, замешкалась. И тут Феникс нарушил данные ему предписания. Он выхватил у Фебы младенца, опустил его в колыбельку, а Фебу толкнул за завесу, в таблинум, уронил Фебу на пол, задрал ей тунику на голову, сорвал с себя пояс и, обнажив нижнюю часть тела, прыгнул на женщину сверху…

Он думал, вернулся Агриппа. Но в дом в сопровождении двух рабов влетела Ургулания, ближайшая наперсница Ливии. Стремительно преодолев атриум, она лишь на короткое мгновение остановилась возле плачущего младенца, затем откинула занавеску и, ворвавшись в таблинум, едва не споткнулась о Фебу и Феникса, которые, как ей показалось, совокуплялись на голом полу… На самом деле, как ты понимаешь, ни до какого совокупления дело не дошло и дойти б не успело. «Безобразие!.. Как собаки!.. Немедленно прекратите!.. Как вам не стыдно?!..» — некоторое время гневно восклицала Ургулания и выжидала, пока Феникс выпустит Фебу из своих объятий, пока встанет на ноги, пока служанка отлепится от мозаики и тоже поднимется. А потом, велев своим спутникам стеречь «развратников», вернулась в атриум и по лестнице устремилась на второй этаж, где находилась спальня Юлии…

За это время Полла успела предупредить Гракха и Юлию. Гракх вместе с Поллой через окно спальни выбрались в сад…Полла последовала за ним с тем расчетом, что, если б в саду их ожидала засада, подозрение пало бы на нее, на Поллу Аргентарию…Юлия же привела себя в порядок и вышла из спальни в таблинум как раз в тот момент, когда Ургулания вернулась со второго этажа к Фениксу и к Фебе.

«А, это ты, Ургулания? — сладко зевая, спросила она. — Что-то случилось? И почему Постум кричит? Я тебя спрашиваю, Феба!»…

Стоит ли дальше описывать?…Ливии, естественно, доложили. Но что было докладывать? Блудливый поэт, которого так поносила Анхария Пуга, до того докатился, что в доме прославленного Марка Випсания Агриппы накинулся на служанку Юлии, дочери принцепса?.. Добродетельная Ливия пожаловалась Агриппе. И тот собирался примерно высечь плетьми развратницу Фебу. Но Юлия остудила его пыл, напомнив, что Феба уже не рабыня, а вольноотпущенница, а также прибавив, что Феба, собственно, и не виновата, так как Феникс, между прочим, близкий друг Семпрония Гракха, сам на нее набросился и пытался взять силой.

Агриппа вызвал тогда Гракха к себе и запросто, по-военному, заявил: «Ты вроде бы славный малый. Но, честное слово, следи за своими кобелями. Если у них чешется, пусть на здоровье чешут. Но у тебя! А не у меня в доме! Договорились?» Гракх учтиво принес извинения великому полководцу и инженеру и объявил, что отныне нога Феникса не переступит порог дома Агриппы. А тот недоверчиво покосился на Семпрония, усмехнулся и возразил: «Зачем свирепствовать? Он, говорят, хороший поэт. Гораций его, правда, поругивает. Но Меценат хвалит. Мессала ему покровительствует… Пускай себе ходит… Но не свинячит, ламия его побери!»

На том дело и кончилось. И сам понимаешь, как после этого случая к Фениксу стали относиться Семпроний Гракх, Полла Аргентария и Феба-служанка. Не будь тогда рядом нашего поэта, посланная Ливией Ургулания наверняка бы через таблинум прошла в спальню и там успела…

Не договорив, Гней Эдий Вардий опасливо покачал головой и продолжал:

Увидел колесницу

XII. — Случай этот произошел в начале марта — Агриппа как раз праздновал праздник Марса. А на мартовские иды, в день убийства божественного Юлия, Феникс сам ко мне пожаловал… Вспомнил, наконец, о «милом Тутике». Понадобился я ему.

Поведав о происшествии, он схватил меня за руку и с жаром стал доказывать, что в нем, Фениксе, в последнее время удивительным образом обострилось то, что греки называют «интуицией», а мы — «внутренним взором». Он якобы почувствовал и чуть ли не увидел приближение врага задолго до того, как Ургулания вступила в дом Агриппы, и потому не только был начеку, но смог в общих чертах продумать свои действия.

А теперь, утверждал он, внутренний взор его переключился на Юлию. Он, скажем, сидит у себя дома на Виминале и видит, как Юлия в сопровождении Фебы идет по форуму, проходит через Велабр, минует Бычий рынок, и между Тибром и Палатином ее встречает Полла. И Поллу с Фебой он, дескать, видит очень расплывчато, а Юлию — ярко и ясно, вплоть до того, что может определить, какого цвета на ней украшения: черные, голубые или желтые.

«Но ты ведь и раньше так умел себе представлять. Вспомни Альбину», — напомнил я своему другу.

А он оттолкнул мою руку и обиженно воскликнул:

«При чем тут какая-то Альбина! Ту я просто воображал. А Юлию — вижу! Я потом проверял. И Полла действительно встретила ее — ну, не у Тибра, а возле Большого цирка… Но это ведь совсем рядом… И выглядела Юлия почти так, как я ее увидел…».

Он убежал от меня раздосадованный. Но через день снова ко мне явился. И принялся с поистине детским восторгом — а нам ведь уже тридцать один год был! — стал мне взахлеб описывать блестящее остроумие Гракха, его неотразимое обаяние, его деликатную насмешливость, его восхитительную образованность, которая, отнюдь не выпячивая себя, под любое явление, если надо, подведет историческое, философское или поэтическое основание и каждое суждение сопроводит ярким и убедительным примером… Дословно цитирую…

А с Гракха переметнулся на Юлию и стал меня убеждать, что нет в мире прекраснее женщины, что Семпроний ничуть не ошибся, сделав ее своей тайной возлюбленной, потому как рядом с совершенным господином должна быть совершенная госпожа. А Юлия — само совершенство, возвышенное, безупречное, достойное тихого и радостного почитания со стороны смертных. И боги, дескать, сверху любуются на эту прекрасную пару — Юпитер, Марс и Венера, вне всякого сомнения, любуются, — а что до царицы Юноны, блюдущей супружество, она, может, и укоряет слегка за измену, но взоры ее не могут не услаждаться Гракхом и Юлией, настолько они друг другу соответствуют по красоте и уму и, стало быть, божественно принадлежат.

«А я, — признавался мне Феникс, — я Госпожой еще более восхитился, когда она вышла из спальни навстречу злокозненной Ургулании — невозмутимая, для грязи недосягаемая, величественная даже в домашней тунике, в беспорядке одежд и прически еще более прекрасная!.. Я гляжу на них и радуюсь, что мой лучший друг, Семпроний Гракх, такой женщиной обладает и себя ей пожертвовал! — Тут Феникс спохватился и добавил: — Ты только не обижайся! Ты тоже мой лучший друг… Но нами с тобой боги, увы, не любуются».

Вардий снова покачал головой, на этот раз укоризненно улыбаясь. И продолжал:

XIII. — Он ее часто теперь видел, потому что участвовал в каждом свидании, став неизменным спутником Гракха, подобно тому, как Полла Аргентария была спутницей Юлии. Какие конспиративные поручения он выполнял и какими сторожевыми функциями был наделен, мне неизвестно. Но знаю, что Юлия ему теперь всегда ласково улыбалась.

А незадолго до апрельских календ между Фениксом и «Госпожой» состоялся второй разговор.

Гракх с Поллой прогуливались по Велабру, чтобы сначала привлечь к себе внимание, а затем уединиться в одном из домов Семпрония. Феникс же в этом доме поджидал Юлию, которая должна была прийти туда какими-то закоулками и войти с заднего входа.

Юлия вошла в сопровождении Фебы. И тотчас велела своей служанке идти готовить постель. А Фениксу, вопреки обыкновению, не только не улыбнулась, но посмотрела на него с прищуренным раздражением. Феникс покорно склонил голову и собирался ретироваться в прихожую. Но Юлия вдруг спросила, причем голос у нее был одновременно насмешливым и ласковым:

«А зачем ты, поэт, выбрал Медею своей героиней? Она ведь, как я узнала, совершила чудовищное преступление — убила своих детей. И твой Еврипид со своей трагедией провалился».

Фениксу пришлось отвечать, и он отвечал поначалу сбивчиво:

«Да, провалился… Но Медея своих детей от Язона впервые убила только у Еврипида. До него была другая традиция. Детей убивала толпа коринфян, которая мстила за смерть Креонта и Креусы, царя и царевны… Еврипид традицию нарушил… Но, думаю, не только поэтому проиграл. Он, например, совершенно не показал любви Медеи. Только месть и злобу изобразил…»

«А ты что хочешь изобразить?» — спросила Юлия.

«Я хочу написать о другой Медее. Той, которая встретила Язона в Колхиде. Она еще никого не успела убить и убивать не собиралась. Но увидела Язона, вспыхнула и… влюбилась… Я эту любовь хочу… исследовать».

«А как она выглядела? Та, которая еще не успела убить?» — спросила Юлия, презрительно глядя на Феникса, но голосом почти нежным.

«У Аполлония она русая».

«Я, кажется, не с Аполлонием разговариваю. Я тебя спрашиваю о твоей Медее», — сказала Юлия.

«Моя Медея — огненно-рыжая, — не поднимая глаз, ответил Феникс и тихо прибавил: — Как ты, госпожа…».

Юлия приветливо улыбнулась, но дальше заговорила голосом сердитым и раздраженным:

«А что ты, поэт, собираешься исследовать? У Аполлония ясно сказано: Гера и Афина отправились к Афродите, та уговорила своего сыночка Эрота выстрелить в Медею… Боги решили и заставили. Это — не любовь. Это — судьба».

«Да, у Аполлония так… Но я, может быть, вообще обойдусь без богов. Неужели Язон, увлекший за собой столько героев — и среди них самого Геркулеса, — неужели этот бесстрашный воин, рискнувший плыть на край света и взявший на себя совершенно невыполнимую задачу, неужели он сам по себе не заслуживал любви? Или хотя бы жалости — к своей юности, к своему мужеству?»

Как это с ним теперь нередко случалось, Феникс от косноязычия быстро переходил к красноречию и в обратную сторону.

«Жалости к мужеству?.. О чем ты, поэт?» — спросила Юлия.

«О том, что Медея представила, как он нелепо и страшно погибнет, пожалела его и решила спасти».

«Но разве жалость может вызвать любовь?» — спросила Юлия.

«В настоящей женщине — может! А Медея была великой женщиной!» — взволнованно воскликнул Феникс и впервые посмотрел в лицо своей собеседнице.

Лицо это теперь выражало некую смесь насмешливого недоверия и почти ласкового любопытства. И Феникс заговорил еще более взволнованно и витиевато:

«Медея ведь внучка Солнца. А солнце не только жжет и испепеляет! Ласковое утреннее солнце способно пригреть, обласкать, обнадежить, от холода ненависти защитить и из мрака смерти извлечь!.. И от этого солнечного желания, которое в ней от рождения заключалось, Медея сначала пожалела прекрасный росток, затем стала согревать его в своих чувствах и мыслях и незаметно для себя сама стала лучиться и греться, исполнилась животворящим утренним светом, который воспротивился огнедышащему, смертоносному жару ее отца — царя Ээта, властителя полуденного солнца, ненавидящего всё живое!..»

Феникс замолчал, так как от волнения у него перехватило дыхание. А Юлия его разглядывала с той же странной смесью чувств на лице. И произнесла:

«Пышно сказано… Но ты смотри не влюбись в свою Медею! Опалит тебе крылышки».

И, ничего не прибавив, направилась в спальню.

…Скоро пришли Гракх с Поллой. Гракх последовал за Юлией. Полла разместилась у дверей, ведущих в спальню. Феба заняла место в атриуме. А Фениксу поручили дежурить у дверей на Велабрской улице, но так, чтобы все видели, что он дежурит и сторожит.

XIV. — Я много раз наблюдал Юлию издали и несколько раз — вблизи, — продолжал Гней Вардий. — И, забегая вперед, скажу тебе: таких женщин греки называют парадоксальными. А в латыни для них нет подходящего слова, потому что римский характер яснее и прямолинейнее. И Юлия, хотя по рождению была римлянкой и только римлянкой… Ты уже, наверно, заметил, что лицо ее могло выражать одни чувства, а голос — другие, иногда прямо противоположные. И не только голос и лицо вступали у нее в диссонанс. Лоб, например, мог быть сердито нахмуренным, брови — грозно приподнятыми, а глаза, представь себе, излучали ласку. И с этакой-то ясной лаской во взгляде она могла еще и презрительно щуриться… Как-то раз я попросил Бафилла, знаменитого нашего мима, про которого стар и млад говорили: вот истинный сын Диониса и Талии, настолько велик был на сцене и изображал людей так, что родные мать и отец не могли отличить, — я, описав Бафиллу некоторые Юлины выражения лица, попросил их скопировать. Но он лишь махнул рукой и ответил: «Ты, наверное, Юлию имеешь в виду? Нет, сыграть ее невозможно. Я пробовал. Не выходит».

Потому что она не играла. Черты лица ее жили, словно сами по себе, подчиняясь тем чувствам, которые в ней роились, будто пчелы, друг с другом перемешиваясь, то вылетая наружу, то исчезая в темной глубине улья…

Она, например, обладала редкой для женщины способностью выглядеть некрасивой, усталой, одутловатой и вдруг, в какое-то сущее мгновение, не меняя одежды, не прибегая к косметике, становилась почти ослепительной красавицей! Она преображалась, как у Гомера или у Вергилия преображаются герои, словно по велению бога или богини…

Она была презрительно-насмешливой. Колкие и едкие остроты ее были известны по всему Риму, не менее чем шутливые выпады Криспина и ироничные замечания Семпрония Гракха. Но Гракх был постоянно-ироничен, Криспин — безостановочно-шутлив. А Юлины насмешки вспыхивали и поражали, как молнии: из туч невозмутимой серьезности, из радужных облаков благожелательного внимания к своему собеседнику, из ясного неба непринужденной беседы. От ее внезапной насмешливости ничто не могло защитить. И невозможно было предугадать, когда вдруг нацелится, сверкнет и ударит, припечатывая к земле.

Она могла распространять вокруг себя такой холод, что окружающие буквально мерзли и ежились. Или так могла не замечать людей, что они сами теряли себя и им начинало казаться, что уже нет их, пожалуй, на свете — растворились, рассеялись, испарились. Но стоило Юлии приветливо глянуть на человека, улыбнуться ему, заговорить с ним пусть даже насмешливо, но не презрительно, строго, но не сурово, — человек этот будто набухал от радости, расцветал от счастья и плодоносил желанием услужить Юлии, отблагодарить ее за внимание, за расположение к себе.

Не было в Риме более скрытного человека, чем Юлия. И не было более искренней женщины. Так, во всяком случае, утверждал Тиберий Семпроний Гракх. А Феникс потом многократно повторял за ним, цитируя его изречения:

«Якобы добрые и честные люди лишь прикидываются, что они добрые и честные. А Юлия не прикидывается».

«То, что она скрывает, — это ее искренность».

«В мире, утонувшем во лжи, она единственно правдивая»…

Но я, похоже, слишком забежал вперед…

XV. — После второго разговора с Юлией, — продолжал Вардий, — Феникса стало бросать то в жар, то в холод. Увидев ее, он теперь то бледнел, то краснел; нежные щеки его то вспыхивали и рдели смущенным румянцем, то, будто от страха, теряли окраску и становились безжизненными, как у гипсовой маски. При этом, как он сам признавался, у его побледнения и покраснения не было решительно никакой причинно-следственной связи. Он бледнел и краснел без всякого внешнего повода. Гракх и Полла недоумевали и спрашивали: «Ты что такой бледный — ночью не спал?» или: «У тебя не жар ли — почему ты такой пунцовый?». А Юлия вовсе на него не глядела, словно не видела.

Он же то боялся поднять на нее глаза, то смотрел ей вслед остановившимся взглядом, и когда она скрывалась за дверью или фигура ее исчезала за поворотом улицы, долго еще смотрел и не мог оторваться, остолбенелый и очарованный — нет, не Юлией, а какой-то внутренней, неведомой силой… У Аполлония в его «Аргонавтике» похожие чувства испытывает Медея:

Искоса, скрыв глаза под светлым платком, дочь Ээта

Вслед глядела ему, свое сердце болью сжигая.

Мысль ее, сну подобно, за ним неслась неприметно…

Он уже наизусть знал Аполлония… Но боли в нем еще не было — только оторопь, жар или холод на щеках…

Эти остолбенения накатывались на него, как приступы. У Аполлония они тоже описаны:

Сил не хватало колени вперед иль назад передвинуть.

Обе застыли ступни…

Феба стала над ним подсмеиваться, обзывая «окаменевшим дубком», «барабулькой в обмороке». Полла однажды пожаловалась на него Гракху: дескать, бдительность и расторопность утрачивает. Гракх ласково предложил Фениксу отдохнуть и некоторое время не участвовать в жертвоприношениях. Но тот с жаром принялся доказывать, что ничуть не устал, и клялся, что больше остолбенения не повторятся.

Без Гракха он не мог представить существования. Да, именно без него, Семпрония! Он мне говорил: «Я должен каждый день быть рядом с ним! Он без меня пропадет! С ним что-нибудь страшное случится! Я чувствую!»…

Остолбенения действительно прекратились. Феникс теперь постоянно пребывал как бы в лихорадке. И в его речи вдохновенное красноречие соседствовало с убогим косноязычием… Представляешь? То соловьем заливается, то квакает, как придавленная ногой лягушка…

XVI. — Третий разговор случился за несколько дней до апрельских Цереалий, — продолжал Гней Эдий. — По случаю примирения Эгнации Флакциллы с Аргорией Максимиллой была устроена прогулка по правому берегу Тибра, в садах Юлия Цезаря. Были приглашены шесть мужчин — Гракх, Феникс, Криспин, Сципион, Пульхр и Секст Помпей — и было шесть женщин: Эгнация, Аргория, Полла Аргентария, Феба, Юлия и еще одна юная, но уже замужняя госпожа, которую разрешили привести с собой Сексту Помпею.

К садам Помпея, откуда начиналось движение, Аппий Клавдий Пульхр приехал в изящной четырехколесной коляске, запряженной двумя серыми мулами; Корнелий Сципион прибыл в закрытых носилках; в открытой просторной лектике доставили Юлию, Фебу и трех Юлиных наперсниц. Помпей со своей дамой приехал на реде. Остальные пришли пешком.

Гуляли сначала тесной компанией, сплотившись вокруг Юлии. Но когда добрались до южного Яникула и вступили в Цезаревы сады, Гракх и Полла куда-то исчезли. А следом за ними компания утратила Корнелия Сципиона и Аргорию Максимиллу.

Тут Юлия остановилась и вопросила: где Полла? мы ее потеряли? Криспин и Помпей тотчас откликнулись: должно быть, отстали, сейчас пойдем и отыщем. Но Юлия возразила: «Нет, идите вперед и развлекайте беседой оставшихся женщин. А я сама отыщу. Я знаю, где они спрятались с Гракхом». «Одну мы тебя не отпустим», — торжественно объявил Аппий Пульхр. «А я одна не пойду. Вот он меня проводит», — сказала Юлия и, вытянув пухлую руку, указала на Феникса.

Всё было заранее спланировано. В укромном месте на западном склоне Яникула — компании было велено двигаться дальше на юг — возле закрытых носилок, заранее туда доставленных, Юлию поджидали исчезнувшие Полла и Гракх. Феникс назначен был провожатым. Фебе было поручено следить за продвижением компании по саду и не допускать их к укромному месту.

Стало быть, Юлия и Феникс от компании отделились и двинулись вспять, на север, дабы, скрывшись из виду, повернуть на запад.

И некоторое время шли молча: Юлия — впереди, Феникс — чуть сзади; так ходят египетские женщины, боясь наступить на тень мужа.

Юлия заговорила неожиданно. Не останавливаясь, спросила:

«А Медея любила своего отца?»

Феникс вздрогнул от звука ее голоса, остановился и как бы одеревенел. Так что Юлии тоже пришлось остановиться.

«Медея любила отца?» — повторила она свой вопрос.

Феникс в ответ лишь беззвучно шевелил губами, остолбенело глядя на спутницу.

«Ты слышал, о чем я спросила?»

Феникс потупил взгляд и забормотал нечто совсем неразборчивое. Но постепенно слова стали складываться в неуклюжие фразы. Он говорил:

«Все… У Аполлония. И Еврипид… Все говорят: безумие… Все признаки на лице. Смотрит в землю. Друзей не слушает. Мечется или обмирает… Она сама чувствовала, что ум ее как бы рушится. Страсти командуют. Разум твердит одно, а она хочет другого. И ничего поделать с собой не может… Потому что любовь и над чувствами ее тиранствует. Она заставляет ее желать того, что она сама не хочет… Всё покоряет Любовь, и мы покоримся Любови! — У Вергилия это прекрасно сказано… Медея уже не принадлежит себе. Бог величайший во мне!..»

Феникс с трудом говорил. А Юлия слушала его со строгим, но терпеливым вниманием, не перебивая и не выказывая ни малейших признаков неудовольствия.

И лишь когда Феникс замолк и снова окоченел, Юлия презрительно улыбнулась и почти ласково заговорила:

«Хорошо: якобы безумная любовь, ум рушится, страсти господствуют. Но разве любовь к отцу — не любовь? Разве любовь к родине — не страсть? „Бог величайший“!.. Но разве Мать Земля не древнейшая из богинь?.. Как можно было предать своего царственного отца ради какого-то смазливого греческого варвара? Как можно было…»

«Язон — не варвар. Варварка скорее Медея», — испуганно перебил ее Феникс.

«Ты плохо читал Аполлония, — возразила Юлия, медленно покачивая рыжей головой. Теперь лицо у нее стало ласковым, а голос презрительным. — У твоего Аполлония сказано, что колхи когда-то были египтянами. А египтяне — древнейший и мудрейший народ… Эдак превознося своих греков, ты скоро и римлян произведешь в варвары!».

«Нет! Никогда!» — быстро и испуганно откликнулся Феникс.

«Ну, вот и славно, — усмехнулась Юлия и прищурилась. — Но ты не ответил на мой вопрос. Как можно было ради своего развратного удовольствия сделать несчастным отца, предать родину?»

Феникс побледнел и заговорил прежним сдержанным тоном, но взмахивая руками и бросая быстрые взгляды на Юлию:

«Нет, нет, не было никакого развратного удовольствия. Любовь ее, скорее, напоминала мучительную болезнь или тяжелое ранение. Она часто плакала: от боли, от страха, от стыда… Любовь разгорелась в ней сосновым факелом, который зажигают в честь великих богов. Этот факел, непрерывно пылая… Помнишь?

Всё время

Боль удручала, огнем проникая по телу, до тонких

Жилок, входя в горячую голову вплоть до затылка,

Где обычно гнездится печаль неустанная…

— Слышишь? „Печаль неустанная“!»

Юлия, прищурившись, молчала.

«Она её вырвать хотела, эту любовь, этот жуткий огонь! — продолжал Феникс. — Ибо догадалась и поняла, что не для счастья они, не для радости, а ей на погибель, на муку. Она, как ты помнишь, дважды пыталась покончить собой. Но ей помешала Юнона…»

Тут Феникс в очередной раз глянул на Юлию и вдруг, словно испугавшись своей дерзости, потупил взгляд.

«Чем глубже и пламеннее любовь, тем сильнее несчастье и отчаяние человека», — извиняющимся тоном произнес он и с тоской посмотрел на едва заметную садовую тропинку, ведущую в западном направлении — туда, где их поджидали Полла и Гракх.

Юлия этот взгляд заметила. Лицо ее перестало противоречить голосу, а голос — лицу. С гневным лицом и гневным голосом она вскричала:

«Упрямый поэт! Я дважды тебя спросила, и дважды ты не потрудился ответить! Меня не интересуют страдания Медеи! Мне безразличны твои рассуждения о любви! Что вы, мужчины, вообще в любви понимаете?! Но если ты взялся писать о Медее, если ты выбрал её своей героиней, то прежде всего изволь объяснить — если не мне, то себе самому: как внучка Солнца посмела предать своего отца, сына Солнца? Как дерзнула она похитить и отдать в руки врагов солнечную святыню — золотое руно?! Чего стоят ее божественная кровь, ее сиятельная гордость, если они не удержали, не оберегли ее от измены в Колхиде, на родине Солнца, и от диких, кровавых убийств, которыми она осквернила себя по всему свету?!.. Мальчишка-Амур сильнее державного Солнца? Матерь Юнона, покровительница брака и семьи, толкнула Медею в объятья блудливой Венеры, на боль и страдания? Мудрая Минерва заставила внучку Солнца впасть в безумие и святотатство?!.. Чепуха! Богохульство. Ни злобствующий Еврипид, ни слащавый твой Аполлоний ничего не поняли в судьбе Медеи. И ты, наивный поэт, толкующий мне о каком-то сосновом факеле… Пиши свои игривые стишки и развлекай ими глупых девчонок, перезрелых матрон и слюнявых мальчишек. Но Медею не трогай. Тебе тем более ее не понять… Ты ведь даже не знаешь, любила ли она отца. А если нет, то почему не любила?»

«Представь себе, знаю! — вдруг почти радостно воскликнул Феникс. Он весь теперь раскраснелся, глаза его сияли, губы дрожали; и торопливо, боясь, что его оборвут, Феникс защебетал и залился: — Медея его не просто любила — она с детства боготворила его!.. Но он, могущественный и прекрасный, властительный и лучезарный, он, Ээт, не давал ей любить себя! Он ее унижал! Он ее, такую же солнечную, как и он, сделал жрицей Гекаты, мрачной подземной богини, и каждую ночь заставлял ей прислуживать, принося в жертву бродячих собак, ядовитых змей и шершавых жаб. И звезды и Луна смеялись над ней и дразнили!..

Старшую свою дочь Халкиопу он выдал замуж за Фрикса, и та родила от него прекрасных детей. А каждого юношу, на которого хотя бы случайно падал ее взгляд, Ээт умерщвлял на поле Медных быков, на Марсовом поле! Мать Медеи, Идию, царь выгнал из дома, взяв себе в жены Астеродею. От нее он родил Апсирта — тщедушного, самовлюбленного и капризного уродца. Но Ээт его обожал, провозгласил наследником своей солнечной власти и своих бескрайних богатств!..

И тогда явился Язон — прекрасный, отважный, красноречивый, покровительствуемый Юноной и Минервой, сопутствуемый Венерой и Амуром. Надежда Медеи приплыла по Евксинскому понту! Спасение Медеи на корабле Арго вошло в реку Фасис и поднялось до Города Солнца, в котором для Внучки Солнца не было уже ни света, ни надежды, а лишь одиночество и тоска! И этого искреннего и влюбленного в нее юношу, вместе с другими великими героями — цветом подлунного мира — злобный Эет собирался предать лютой смерти! На глазах у Медеи! Перед ликом Солнца, которое всё видит, Правду блюдет, Юпитеру, Властителю Мира, докладывает!.. А ты говоришь…»

«Ну хватит! Довольно!» — приказала Юлия, прерывая Феникса, и пошла по дороге. Феникс следом поплелся.

Они прошли с полстадии, когда Феникс опомнился и воскликнул:

«Ты прошла тропинку! Надо было раньше свернуть».

Не оборачиваясь, Юлия откликнулась, то ли возмущенно, то ли насмешливо:

«Ну и наглец! Командует, как мне идти и где поворачивать».

Двигаясь на север, они из садов Цезаря перешли в сады Помпея.

У выхода поджидала лектика — та самая, на которой Юлия прибыла на прогулку.

Юлия села в нее, и когда носильщики в красных плащах, взявшись за поручни, подняли вверх носилки, сказала, глядя не на Феникса, а на город, в блеске и великолепии открывавшийся взору по другую сторону Тибра:

«Вергилий для моего отца написал „Энеиду“. А ты для меня напиши „Медею“. Напишешь?»

«Я не Вергилий», — тихо возразил Феникс.

«А я — не Август, — сказала Юлия. — Так напишешь трагедию?»

«Честно говоря, я никогда не писал для театра…» — чуть громче произнес Феникс.

«Я в третий раз спрашиваю: напишешь или не напишешь?»

И Феникс тут же воскликнул:

«Обязательно напишу! Я уже почти сочинил ее у себя в голове! Осталось лишь записать на табличках…»

Юлия взмахнула рукой. Носилки тронулись в сторону Фабрициева моста. Но скоро остановились. Юлия жестом подозвала к себе Феникса и велела:

«Передай Гракху и Полле, что мне пришлось срочно вернуться домой. У них есть носилки. А за остальными я пришлю цизий».

…Когда, добравшись до Поллы и Гракха, Феникс передал им слова Юлии, Полла задумчиво произнесла: «Госпожа, наверное, почувствовала опасность». И Гракх одобрительно воскликнул: «Да! Она всегда ее чувствует. Умница!»

Колесница подъехала

Вардий медленно двинулся вдоль стены в глубь храма. И пока шел, говорил:

XVII. — Ты думаешь, он стал писать трагедию? Как бы не так! Зато каждый день теперь приходил ко мне и рассказывал о своем последнем разговоре с Юлией, воспроизводя не только слова, но описывая свое состояние, Юлины взгляды, ее выражения лица, ее голос. И каждый новый его рассказ отличался от предыдущего, иногда весьма заметно. Так что я пересказал тебе первый вариант, который, как мне подумалось, больше других соответствовал действительности…

И каждый раз, до прихода ко мне или уйдя от меня, отправлялся к храму Аполлона на Палатине… Он мне не говорил, что туда ходит. Но я несколько раз его выследил… Феникс долго стоял перед храмом и его созерцал. Полагаю, что внимание его привлекал фронтон. На одной из гемм был изображен Аполлон. Солнечный бог, лицом похожий на Августа, летел на квадриге над распростертым под ним божеством Нила…

Вардий остановился возле одной из статуй и, не указав на нее ни рукой, ни взглядом, ни кивком головы, объявил:

— Вот он — Марк Випсаний Агриппа, великий полководец и неуемный строитель, ближайший соратник божественного Августа, второй муж солнечной Юлии.

И тут же, без паузы и без всякого перехода:

XVIII. — Некоторые историки утверждают, что он умер в марте. Неправильно. Он умер в апреле, на празднике Палилий. Сначала в сопровождении друзей и клиентов вознес молитвы в храме Юпитера, затем участвовал в заклании беременных коров в курии, под руководством старшей весталки очистился пеплом телят, вынутых из материнской утробы. Затем отправился в загородное имение Мецената, где вместе с батраками и рабами прыгал через охапки зажженного сена. Прыгнул раз пятьдесят, даже молодежь перепрыгав.

А после пьяный, разгоряченный, измазанный в грязи, как и положено на этом празднике, улегся за пиршественный стол и стал уплетать жареную конину… В деревне в честь Палес режут куцего коня… И вдруг захрипел, закатил глаза, посинел и дышать перестал. Навеки.

Одни утверждали: он подавился куском жертвенного мяса. Другие с прискорбием возражали: в пятьдесят один год надо быть осторожным в питье и в гимнастике. Третьи испуганно шептали: его Аполлон умертвил тихой стрелой!.. Хозяин, Гай Меценат, вызвал из Рима Антония Музу. А тот, прибыв, осмотрел бездыханного Агриппу и поставил диагноз: «Умер. Теперь ничем не поможешь!»

Вечером в доме у Августа состоялось совещание. Решали, как хоронить, ибо Агриппа завещания не оставил. Меценат предложил хоронить по высшему разряду, за государственный счет, воздвигнув три арки и десять алтарей для принесения жертвы ларам и манам. Но Август возразил: хоронить надо торжественно, но скромно. Ибо умерший Агриппа происходил из простого народа, во всём любил и ценил простоту. Стало быть, «скромно, но торжественно» — таков был девиз похорон, утвержденный на совещании.

Было также решено хоронить Агриппу не на восьмой, а на седьмой день, потому как на восьмой день после его смерти приходился праздник Виналий.

Август предложил сожжение произвести на форуме. Но Меценат возразил: явится слишком много народу, вследствие скорби и чрезмерного рвения могут возникнуть беспорядки, разумнее будет воздвигнуть костер на Марсовом поле. И Август, который в последнее время всё реже и реже соглашался с Гаем Цильнием, на этот раз ему уступил и сказал: «Логично. Согласен. А ты, Меценат, будешь дезигнатором».

XIX. Тело, таким образом, было выставлено не на семь дней, как положено, а на шесть. Вернее, на пять, так как целый последующий день Агриппу бальзамировали и украшали. Бальзамировщика пригласили египетского, из храма Изиды, но бальзамы использовались не египетские и не аравийские, а иудейские, с Мертвого моря — наилучшие, с добавлением индийских мазей. Траурный кипарис был доставлен с победоносного Акция, у которого Агриппа почти двадцать лет назад одержал свою великую победу, — за этим кипарисом уже в день смерти Марка Випсания послали быстроходную либурну… Всё это означало «торжественно».

А «скромными» были одеяние покойного и то, на чем его выставили в атриуме: не было высокого ложа слоновой кости, не было пурпуровых тог и роскошных материй — в сером походном плаще Агриппа лежал на низкой складной кровати, украшенной папирусом.

Хотя поток посетителей привратники ограничивали, люди возле скорбного ложа стояли с утра и до вечера. Я был на пятый день: часа два отстоял на улице в ожидании своей очереди, а затем проник внутрь и имел возможность поклониться прославленному покойнику и заодно пронаблюдать за поведением его вдовы. Юлия не только не плакала, но на ее лице не было ни малейших следов от слез. Страдания и горя я также не заметил в ее глазах. Не было усталой отрешенности и тоскливой покорности судьбе, которую часто испытывают или напускают на себя скорбящие женщины, отдыхая от слез и причитаний. Напротив, Юлия была подвижна и оживлена, каждого входящего встречая если не радушным словом, то ласковой улыбкой или понимающим взглядом. И если кто-то, увидев покойного, начинал плакать или иначе выражать свою скорбь, она тут же подходила к нему и благодарила за сочувствие, утешала и призывала смириться с волей богов. Причем чем ниже был ранг человека и чем постороннее был он у нее в доме, тем заботливее и предупредительнее была с ним Юлия… На меня Юлия сначала не обратила внимания. Но заметив, что я подошел к Фениксу и тихо заговорил с ним, кивнула мне головой и благодарно мне улыбнулась…

Феникс все пять дней провел в доме Агриппы, с утра и до вечера. Сципион три раза зашел, Криспин — два, Гракх — один раз; Пульхр ни разу не появился: он боялся покойников.

XX. — Как я уже говорил, — продолжал Гней Эдий, — похороны состоялись за день до Виналий, в девятый день до майских календ. Опять-таки, с одной стороны — «скромные», с другой — чрезвычайно торжественные.

Не было пышного катафалка. Были вроде бы простые носилки, но изготовлены они были из дубовых ветвей и земляничных деревьев, украшенных густою листвой, — то есть точно такие, какие Вергилий описывает в своей «Энеиде», когда Эней хоронит Палланта.

И одет был Агриппа, почти как Паллант: поверх савана на него надели военные доспехи — говорили, те самые, в которых он бился при Акции, — а поверх доспехов… ну, точно:

Полный печали, надел он один из плащей на Палланта,

Плотно окутал вторым обреченные пламени кудри…

Поскольку расстояние между домом Агриппы и форумом напрямую было слишком незначительным, траурная процессия двинулась кружным путем: сначала к театру Марцелла, затем — к театру Помпея, а оттуда, с севера огибая Капитолий, — к рострам.

Вдоль этого пути были выстроены солдаты, без копий и мечей, но с большими щитами, которыми в случае необходимости можно было сдерживать народ.

Народа, в черных и серых траурных одеяниях, было очень много, несмотря на то, что основная масса людей с раннего утра скопилась и заняла места на Марсовом поле, возле погребального костра.

Впереди процессии, предшествуемый ликторами в синих туниках, шел распорядитель и дезигнатор похорон — Гай Цильний Меценат. Факел несли только один.

За ликторами и Меценатом двигались музыканты: старый трубач и не десять, а всего трое флейтистов. Но звуки, которые эта троица извлекала из своих инструментов, были более печальными, чем при полном составе команды.

За ними — вольноотпущенники Агриппы с колпаками свободы на головах. Сатиров при них не было, а стало быть, никто не исполнял обычный кривляющийся танец.

Далее несли изображения предков — несколько простых и грубых масок, так как, напомню, прославленный по всей империи покойник, Марк Випсаний Агриппа, родом был из крестьянской, никому не известной семьи.

За масками кавалерийской походкой, в развалку, дергая плечами, размахивая руками и чуть припадая на левую ногу, шел… сам покойник. То есть, загримированный под него Бафилл, архимим. Он так точно и ловко копировал походку умершего, что в первый момент даже знакомому с погребальными обычаями чудилось несусветное и дрожь пробегала по телу… Бафилл был любимым актером Марка Випсания и близким другом его.

А далее на плетеных вергилиевых носилках несли тело. Из дома его вынесли и донесли до театра Марцелла принцепс Август, Азиний Поллион, Марций Филипп и Мунаций Планк. От театра Марцелла до форума, сменяясь через каждую стадию, несли прочие сенаторы. А перед форумом спереди носилки приняли два действующих консула — Публий Сульпиций и Гай Вальгий, а сзади — два любимых легата покойного: пожилой Сенций Сатурнин и молодой Гней Пизон. Легаты были в серых военных плащах, а все остальные — в черных тогах.

За носилками с телом следовали десять других погребальных носилок. На четырех из них были установлены картины, а на шести остальных — гипсовые макеты. Картины изображали знаменитые битвы Агриппы, макеты — его великолепные постройки.

За всеми этими носилками, испуганно озираясь по сторонам, шел восьмилетний мальчик, Гай Цезарь, рожденный Агриппой от Юлии, а ныне усыновленный великим Августом — наследник империи.

За ним — многочисленные друзья, соратники и сотрапезники покойного. Все — в темно-синих одеждах и без колец.

За ними двигались женщины, причесанные, аккуратно задрапированные в темные паллы, тихие, так как всем им было предписано воздерживаться от шумного проявления скорби. Женщин тоже было немало. Средь них особенно выделялись: сестра Августа, седая и немощная Октавия — несмотря на то, что было ей всего пятьдесят три года, и царственная, прекрасная, восхитительно молодая в свои сорок пять лет Ливия, властительная супруга Цезаря. Октавию поддерживала Марцелла, ее дочь и бывшая жена Агриппы, уже выданная замуж за Юла Антония. А Ливию фланкировали с одной стороны — мужеподобная Ургулания, а с другой — женственная Марция. Сама же Ливия нежно и горестно опекала Випсанию Агриппину, свою невестку и дочь покойного, будто та в этой поддержке нуждалась больше других.

Юлию, вдову усопшего, я поначалу вообще не заметил. И лишь старательно поискав глазами, увидел: она шла совсем неприметная, спрятав под черным покрывалом свои рыжие волосы и затерявшись в толпе придворных дам и служанок. Лица ее я не смог разглядеть, так как она всё время смотрела себе под ноги, словно боясь оступиться.

Шествие замыкала полуцентурия легионеров. В до блеска начищенных доспехах рослые, специально подобранные великаны мерно вышагивали, высоко поднимая ноги и согласно ударяя калигами о мостовую, перевернув щиты и копья неся вниз острием, — ну точно, как у Вергилия.

На форуме погребальные носилки поставили на трибуну, но не стали поднимать их вертикально, а для всеобщего лицезрения рядом с носилками установили восковую фигуру, изображавшую покойного.

Траурную речь произнес Гай Цезарь. Но я не стану тебе ее пересказывать. Хотя бы потому, что слабенький голосок восьмилетнего мальчишки едва долетал до того места, где мне удалось расположиться. К тому же стоявшие возле меня молодые всадники, судя по всему, начинающие ораторы и юристы, принялись громко обсуждать, на каком юридическом основании Гай произносит похвальное слово своему отцу, Марку Агриппе, который, согласно закону, уже не является его отцом, так как Гая пять лет назад усыновил Август. Они замолчали, лишь когда мальчишка на ростре сбился и перестал говорить, и тотчас загудели длинные трубы и запищали флейты; — на форуме их было во множестве. А когда маленький Гай, уняв волнение, снова заговорил жалобным голоском, соседи мои принялись обсуждать, кто из прославленных риторов составил для мальчугана траурное выступление, перечисляя известные им имена… И снова глухо стенали трубы и пронзительно ныли флейты… И лишь под конец Гай Цезарь, видимо, освоившись уже с непривычной для него ролью оратора, вдруг звонким дискантом стал восклицать так, что и мне стало слышно:

«Марк Випсаний Агриппа, который подарил мне жизнь и который был самым близким и самым преданным другом моего отца, Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа, он, Марк Випсаний, был доблестным воином и мужественным человеком! Я ни разу не видел, чтобы он плакал. И вы, друзья мои, прошу вас, не плачьте! Радуйтесь, что такой замечательный человек жил среди нас, защищал нашу свободу, завоевывал для нас новые богатые провинции, преображал Рим великолепными постройками, дабы наш город был самым прекрасным городом на свете! Радуйтесь и здравствуйте за него, Марка Агриппу!»

Я затаил дыхание и ожидал, что теперь скажут мои соседи. Но они ничего не сказали. Они молча плакали, не вытирая слез…

А я стал отыскивать глазами Юлию. Я ожидал, что когда маленький Гай сойдет с трибуны, он кинется к матери. Но он кинулся и уткнулся в живот скорбной и величественной Ливии, которая тут же отступила от мужа и, наклонившись, окунулась лицом в русую детскую головку. Я видел, как у подножия ростральной платформы замер и возвышался Август, глядя в толпу и сквозь нее, такой же недвижимый и безжизненный, как восковая статуя его друга над ним, на трибуне, возле носилок. Я видел, как, закрыв лицо руками, рыдала трепетная Марция, как, борясь со слезами, свирепо таращила глаза Ургулания. Я отыскал взглядом сначала Октавию и Марцеллу, а затем Агриппину Випсанию. Мне даже Поллу Аргентарию, растерянно оглядывавшуюся по сторонам, удалось обнаружить. Но Юлии я не видел нигде. Юлия исчезла…

На трибуну поднялся Луций Варий Руф, друг покойного Вергилия. Зычным, хорошо поставленным голосом Варий читал скорбную элегию, им сочиненную. Но его почти никто не слушал. Люди стали уходить с форума, спеша в сторону Марсова поля.

Гней Эдий ненадолго умолк и, тяжко вздохнув, продолжал:

— По Аппиевой дороге тело перенесли на Марсово поле. Там был устроен костер — не слишком высокий, но и не низкий, увитый цветочными гирляндами и окруженный кипарисовой оградой. Дрова, надо полагать, были дубовыми и «смолисто-сосновыми», как у Вергилия.

Плащ и доспехи с покойного снял Гай Меценат.

Глаза Марку открыла, кольца на пальцы надела, монетку в рот засунула седая Октавия; мать Агриппы давно умерла, Октавия же в императорском доме считалась старейшиной среди женщин. Никто ей не помогал, сама быстро и ловко управилась. И голосом громким и чистым воскликнула: «Прощай! Прощай! Мы все последуем за тобой в том порядке, который нам назначит судьба!»

Затрубили трубы. Тело возложили на костер.

Животных на поле не резали. Жертвы были принесены заранее. Кровь их собрали в два серебряных кубка, и кубки теперь выплеснули на скорбное ложе. А также вылили на него два больших сосуда чистого вина и две полные патеры пенного молока.

Затем родственники и самые близкие из друзей приблизились к костру и стали обходить его слева направо, одаряя усопшего духами и ладаном, миррой и нардом, кинамоном и маслом. Легаты Агриппы с четырех сторон возложили дубовые венки, а Сенций Сатурнин, сирийский его квестор, увенчал своего командира лавром.

Последним шел Август. Дойдя до головы покойного, он, глядя на мертвого друга и чуть наклонившись к нему, беззвучно шевелил губами, то ли творя молитву, то ли прощаясь. Затем распрямился и остекленелым взглядом уставился на запад. К нему подошел Меценат и что-то шепнул на ухо. Но принцепс его не слышал. Как истукан стоял над костром и смотрел на Тибр, на Ватиканское поле, на Триумфальную дорогу на левом берегу реки. И тогда Меценат за него возгласил: «У нас всё готово! Благие ветры! Призываю вас на костер Марка Випсания Агриппы!»

И тут произошло непредвиденное событие. Дело в том, что на следующий день после смерти Агриппы в школах гладиаторов был проведен конкурс. От каждой из школ было выставлено по пять лучших бойцов, дабы им была оказана честь сражаться на похоронах лучшего из воинов. Но Август, когда ему доложили, сказал: «Спасибо. Не надо. Мой друг Агриппа не раз говорил, что кровь следует проливать, сражаясь с врагами Рима, а не истребляя друг друга»… Гладиаторов, стало быть, отменили. И чтобы лишний раз не возбуждать народ, даже животные, как я уже упоминал, были умерщвлены не на Поле, возле костра, а ранним утром в храме Либитины.

И вдруг незаметно проходят сквозь оцепление и неожиданно перепрыгивают через кипарисовую ограду два пожилых центуриона — как потом стало известно, Марк Пуппий и Марк Лактерий, которые с Агриппой сражались при Акции, в Сицилийской войне и чуть ли не при Филиппах. Подбежав к костру, оба Марка выхватывают из-под плащей короткие мечи и начинают сражаться, демонстрируя великолепное умение в нападении и в обороне, делая стремительные и коварные выпады и ловко парируя их, как заправские гладиаторы.

Все так растерялись, что некоторое время пребывали в неподвижности, не смея остановить ветеранов. Август лишь безразлично покосился на них и снова уставился вдаль и на запад. Решение за него принял Гай Цильний Меценат. Не отдавая никаких команд, он со скорбным выражением лица медленно направился к сражающимся. И оба Марка, несмотря на их видимое увлечение битвой, сразу заметили его приближение. Они опустили мечи, дотронулись ими до земли и поклонились лежавшему на костре покойнику. Затем, вскинув мечи над головой, как бы отсалютовали ими принцепсу Августу. А потом вздрогнули, зашатались и упали на землю: один — ничком, другой — навзничь. Как они проткнули друг друга, лично я не заметил, настолько мгновенным и обоюдным было это движение. Но люди потом говорили, что мечи вонзились им прямо в сердце…

Тела их еще не успели оттащить в сторону, когда зажигатель подал горящий факел маленькому Гаю Цезарю, и Меценат воскликнул: «Смелей, юноша! Принеси жертву жадному Диту и жене его Прозерпине!»

Гай первым поднес факел. Затем, передавая его из рук в руки, отворачивая от костра свои лица, стали поджигать сухие сосновые ветки Август и Меценат, Поллион и Тавр, Валерий Мессала и Фабий Максим, Сатурнин и Луций Пизон.

Черные клубы дыма поднялись в воздух. Марсово поле стали наводнять хриплые звуки труб и надрывные вскрики флейт. От костра над головами теснящегося народа они полетели в сторону Тибра, а там, будто ударившись о водную преграду и от нее отразившись, стали возвращаться назад уже сквозь толпу, возбуждая людей, вспенивая чувства. Тихие до этого женщины вдруг завопили. Некоторые из них сбрасывали с голов покрывала и, вцепившись в прически, выдергивали из них заколки, стараясь и волосы вырвать и отшвырнуть как можно дальше от себя, вперед, в сторону костра. Другие остервенело царапали ногтями лицо. Третьи ударяли себя в грудь и рвали на себе одежды.

Мужчины нагибались и, схватив землю или песок, сыпали себе на голову.

Некоторые настолько обезумели, что пытались прорваться к костру. Но солдаты, раз оплошав с двумя Марками, были теперь начеку и, выставив широкие щиты, никого не пускали.

Мне самому захотелось что-то сотворить с головой или с одеждой, настолько всеобщим и заразительным стало безумие. Я уже нагнулся, чтобы зачерпнуть пыли или сорвать какой-нибудь сорной травы. Но тут впереди мне раздался надрывный женский крик. Я выпрямился и глянул за кипарисовую ограду… Я стоял в первом ряду перед оцеплением, так как пришел на Поле внутри траурной процессии, в числе «друзей Агриппы», вместе с Криспином и Сципионом… Я глянул вперед и увидел, как Марцелла, дочка Октавии и первая жена Агриппы, рванулась к костру, будто вознамеривалась прыгнуть в огонь. Но Ливии удалось схватить ее за руку. И хотя Марцелла почти тут же у нее вырвалась, сильная Ургулания обняла ее сзади за плечи и удержала. Продолжая истошно вопить, Марцелла одним резким движением раздвинула на груди черную палу, а вторым рывком разорвала белую тунику, из-под которой вывалились груди… Похоже, она до этого долго и сильно била в них кулаками, потому что груди у нее были и впрямь посинелые. Как у Вергилия… В поэме его, разумеется… И Ливия, зайдя спереди, задергивала эти груди обрывками туники. Аобезумевшая Марцелла вопила и снова раздергивала. А дочка Марцеллы, Випсания Агриппина, металась между костром и матерью и восклицала: «Мама, не надо! Мама, уймись! А то я сама прыгну! Вместо тебя!»… Прыгать в костер она, конечно же, не собиралась. Но на всякий случай ее тоже схватили и обняли какие-то две женщины…

Я стал искать глазами Августа и не нашел его ни рядом с Ливией, ни среди друзей Агриппы, ни среди прислужников-либитинариев, следящих за костром. И лишь после весьма продолжительных поисков я наконец обнаружил его застылую фигуру. Он стоял близко ко мне, в правом углу кипарисовой изгороди, вполоборота к костру. С ним рядом была Юлия. Она обнимала отца, уткнувшись лицом ему в плечи, отчего траурная накидка съехала ей на затылок, открыв рыжие волосы. Август бесстрастно взирал в глубину Марсова поля, вдоль Фламиниевой дороги. По лицу его текли слезы. Медленно. По обеим щекам…

Дочь и отец были в одиночестве и вдвоем. Август молча плакал. Юлия его обнимала.

Вардий, помолчав, заключил:

— Прах Агриппы из костра извлекла седая Октавия. Собравшихся за оградой трижды обошел и окропил водой маленький Гай Цезарь. И он же, по древнему обычаю, отпустил их со словами: «Вы можете уйти».

Урну с прахом погребли в Мавзолее… Август начал его строить, когда вернулся из Египта…

Вечером были устроены поминки. Только для членов семьи и для самых близких друзей покойного. Никто из друзей Юлии на них не был зван.

XXI. Так что Феникса я легко разыскал в городе. Он был в доме Семпрония Гракха, куда меня уже давно стали пускать, хотя ни разу не пригласили на завтрак или на обед.

У Гракха, как и всегда, в атриуме толпилось много разного люда. И я, отыскав Феникса, отвел его в сторону.

«Я тебя почти сразу потерял, едва процессия двинулась на форум. Ты куда делся?» — спросил я. А Феникс, не отвечая на мой вопрос, восхищенно воскликнул:

«Ты видел?! Тутик, ты видел ее?!»

«Юлию имеешь в виду? — догадался я и ответил: — Я видел ее в траурной процессии. Но на форуме я ее потерял».

«Ты не заметил, что от нее исходило как бы сияние?!»

«Сияния, нет, не заметил, — признался я. — Я несколько раз оглянулся и видел, что она будто нарочно шла в стороне от других женщин…»

«Точно! — радостно перебил меня Феникс. — А мы с Гракхом шли позади нее, чтобы в любой момент, если понадобится, прийти ей на помощь… Неужто не видел, как у нее под ногами будто светилась земля?!»

Я ласково улыбнулся своему другу и промолчал. Феникс же продолжал восклицать:

«А на форуме! Видел?! Среди затаенной тысячелицей скорби, этой душераздирающей траурной музыки, трогательного лепета своего маленького сына, она… Тутик, милый! Она единственная утешала и согревала собой весь мир!»

«На форуме я ее вовсе не видел», — повторил я, так как Феникс перестал восклицать и вопросительно на меня уставился.

«А я только на нее смотрел! — воскликнул Феникс. — Она не поднялась на трибуну. Она осталась стоять рядом с Бафиллом, который играл роль ее умершего мужа. Бафилл был смертью. Она — жизнью. И смерть и жизнь стояли друг подле друга, взирая на людей и изредка обмениваясь понимающими взглядами… Все были мертвыми! Она одна излучала свет и жизнь!»

Тут Феникс снова вопросительно посмотрел на меня. Теперь уже с надеждой, что я задам ему тот вопрос, которого он от меня давно ожидает.

Но я не стал задавать ему этот вопрос.

XXII. — На следующий день, — продолжал Вардий, — в Риме справляли Виналии. Но, надо сказать, весьма целомудренно, — если такое слово вообще применимо к данному празднику. Опустились до оргий лишь заработчицы и самые разнузданные поклонники Вольгиваги. Но у Коллинских ворот, за чертой города. В Риме же было пусто и чинно.

А еще через день на Тибре было устроено состязание судов. В трех местах раздавали сырое жертвенное мясо, и народ, разводя костры, жарил и ел, поминая Агриппу, приглашая его душу присоединиться к трапезе и трижды, по обычаю, возглашая — «будь здорова, ушедшая душа» и единожды — «пусть земля тебе будет легка!».

Рассказывали, что когда утром на могиле Агриппы семья Цезаря — теперь, наконец, в полном составе, так как лишь к этому дню успели прибыть из Паннонии сыновья Ливии: Тиберий и Друз, — когда на девятый день после смерти Марка Випсания зарезали двух овец и двух «черноспинных» бычков — опять-таки, по Вергилию — и, разбросав цветы, совершив возлияния, выставили на могиле жертвенные чаши и кубки и стали приветствовать прах покойного, его тень и дух, утверждали, что из гробницы вдруг выползла большая змея, все подношения обползла и ото всех яств отведала… Но я этим рассказам не верю. Потому как уж слишком по Вергилию получается. И не думаю, чтоб змеи могли читать «Энеиду», а маны покойников о ней вспоминали.

Последние слова Вардий произнес без тени улыбки на лице. И от стены двинулся в глубь храма. А я последовал за ним.

В центре храма стояла статуя Божественного Юлия. А чуть в стороне от нее, заметно превышая ее размерами, — статуя пожизненного трибуна и проконсула, принцепса сената Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа. Она была на редкость безвкусной: в три человеческих роста, мраморная, раскрашенная на греческий манер; Август изображался в воинских доспехах, с копьем, в шлеме с красным султаном.

Словно читая мои мысли, Вардий заметил:

— Да, таким… таким помпезным его только в провинциях изображают. Насколько мне известно, он даже во время походов, перед солдатами, шлема не надевал…

Вардий умолк. А я, который до этого никогда так глубоко не проникал в храм, а лишь теснился в толпе у входа, я принялся разглядывать статую Августа и массивный жертвенник.

Но Гней Эдий скоро прервал молчание и сказал:

— Феникс взял с меня клятву, что я никогда и никому не расскажу о его четвертом и, особенно, пятом разговоре с Юлией. И до сих пор я никому не рассказывал, клятвы не нарушая… Но где теперь Юлия? Где теперь Феникс?.. А мы с тобой — на краю света. Кто нас услышит? Август?.. Смотри, как он велик и непроницаем для людской суеты, человеческих жалких мнений… Боги, конечно, услышат… Но боги и мысли наши читают.

Сделав такую преамбулу, Вардий продолжил рассказ:

XXIII. — Феникс вновь увиделся с Юлией на вторые Флоралии, то есть в самом начале мая.

Как обычно, в одном из домов Гракха Феникс и Феба готовили встречу. Гракх ждал у входа, а Юлия с Поллой прибыли в закрытых носилках. Полла была разодета, как богатая матрона, на Юлии же была темная одежда служанки.

Вошли в атриум, и Юлия, ласково приветствовав своего возлюбленного, не удалилась с ним в спальню, а велела принести два кресла и поставить их возле имплувия.

Феникс принес оба кресла; рабов в доме не было. И Феба кивнула ему головой, делая знак, что пора вернуться в прихожую. Но Юлия радостно приказала:

«Нет-нет! Сегодня не так! Сегодня Гракх с Поллой будут сторожить на улице. Феба — в прихожей. А мы с этим хотим побеседовать. Кресла — для нас».

«С этим», по всей видимости, означало — с Фениксом. Кстати сказать, Юлия с ним даже не поздоровалась, когда вошла, и ни разу на него не взглянула, словно он был не доверенный друг Гракха, а раб его или слуга.

Полла Аргентария удивленно подняла брови. Но Гракх взял ее под руку и повлек к выходу. Феба помогла госпоже разместиться в кресле и вышла в прихожую. Феникс остался стоять, потому что Юлия не предложила ему сесть.

Вардий немного помолчал и продолжил:

— Собственно, разговора как такового не было. Говорила одна Юлия, а Феникс стоял и безмолвно внимал… Без всяких предисловий Юлия объявила:

«Нас двое солнечных — мой отец Август и я, его единственная дочь. А все остальные, которые нас окружают, — обычные люди. И хотя некоторые из них мнили и мнят о себе, что тоже горят и сияют, солнца в них нет никакого. Откуда в них, темных и землеродных, быть небесному свету? Он только в отце и во мне. Когда мы на них светим, они лишь отражают наши лучи, как это делают осколки стекла или начищенные песком монетки.

Двое нас, солнечных. И нет у отца никого ближе меня, а у меня — ближе его, породившего меня Сына Юлия-Солнца, от которого я получила и солнечный свет, и царскую кровь, и, видишь, даже огненные волосы.

Мужского наследника Августу боги не дали. Потому, что он оставил мою мать и, околдованный Ливией, женился на ней. Ливия же не способна родить от солнечного света: она для этого слишком темная, злая и лживая. Нет и не будет Внука Солнца. Есть лишь его Внучка — я, Юлия!

Но мы, увы, не в Египте. В нашем темном и варварском Риме женщине не дано царствовать и управлять. У нас только мужчины — диктаторы и триумвиры, консулы и трибуны, сенаторы и законодатели. Почти все они — неотесанные мужланы, некоторые воняют козлом. Но римская чернь их боится, солдатня почитает.

Учитывая это, мой отец долго размышлял и наконец остановил свой выбор на своем племяннике, Марке Марцелле. Этого жалобного смертного юношу он избрал мне в мужья, надеясь, что я согрею его нашим небесным теплом, просвещу солнечным светом, так что со временем из него может вырасти как бы Пасынок Солнца — нет, не ровня нам, конечно, но из земнородных людей самый светлый, более других пригодный к тому, чтобы грустным осенним вечером сесть на престол, когда Солнце уйдет и закатится. Отец мне об этом никогда не говорил, но я, Юлия дочь Августа, почувствовала его надежду и услышала просьбу.

Я принялась за работу, полагаясь на помощь богов: Юпитера, повелителя судеб, Юноны, скрепившей наш царственный брак, Минервы, у которой просила мудрости и терпения… Минерва мне помогла. Когда мой великий отец стал от меня отдаляться, всё больше свой солнечный свет проливая не на меня, а на моего юного мужа, мне достало мудрости понять, что он, Август, тоже должен согреть Марцелла, чтобы тот лучше и быстрее рос, и терпения, чтобы на отца не обидеться… Но Юнона меня не долго поддерживала. Юпитер позволил обрезать счастливую нить… Через два года Марцелла не стало…

Тут заканчивается первый акт трагедии… Той, которую я для тебя теперь сочиняю… Не всё же тебе сочинительствовать!»

«Переходим теперь ко второму акту, — продолжала Юлия. — На сцену выбегает козлоногий сатир, победительный, предприимчивый, вечно в подпитии. Имени не называю, потому что о покойниках, как известно… А Сын Солнца смотрит на него и понимает — с ужасом, я надеюсь, но, может, и без всякого ужаса, а с холодным расчетом, — смотрит и понимает, что после смерти прекрасного юноши Аттиса этот старый боец и усердный строитель, похоже, единственный, кому он, Август, может доверить свою солнечную девочку и вместе с ней — свои великие замыслы. И взгляд его, на меня обращенный, просит, приказывает: „Доченька! Боги обрезали одну нашу нить. И теперь выпрядают другую. Сатир этот — мой лучший и преданный друг. А ты у меня — мудрая и мужественная. Скрепи сердце, закрой глаза, заткни уши, зажми нос и роди нам наследника, чтобы наша солнечная судьба исполнилась, чтобы свет не погас над миром, после того как придется нам закатиться. Слышишь меня? Понимаешь?“

Как тут не услышать и не понять? Когда уже жертвенник всенародно воздвигнут и священной мукой тебя обсыпают. Подвели, распластали и посвятили.

Но не учли, что как ни старалась солнечная дева, как ни молилась богам и ни радела в своем материнстве, от старого деревенского сатира солнечной породе не произойти. Явился на свет сначала один звонкий, но пустой колокольчик, затем — рыхлый и сырой увалень. А Внучка Солнца, радостная и гордая оттого, что выполнила просьбу и подарила отцу наследника и преемника, надеялась, что уж теперь-то Сын Солнца по достоинству оценит ее преданность и любовь, мужество и жертвенность и будет любить ее, как когда-то в детстве, нежно и солнечно.

Наивная! Заполучив двух внуков, он весь свой свет стал изливать на них, этих полуплебеев. А дочь свою и истинную наследницу, жертву и жрицу одновременно, еще дальше от себя отодвинул — да, на царственном небосклоне, откуда видны все моря и все реки, все люди и народы. Но, словно луну, отодвинул и отдалил, чтобы светила вдали от него, не напоминала о своем ночном унижении с вонючим сатиром…

Дочь свою вытолкнул с колесницы. А рядом с собой усадил жрицу Гекаты. У нее, как у ее владычицы Тривии, три головы. Одна — прекрасная, которую она выставляет напоказ, ласковыми взглядами, добродетельными улыбками, сладким голосом привлекая землеродных мужчин и женщин. Но есть у нее два других лика, которые она старательно прячет. Один — ночной и собачий, а другой — подземный змеиный. Собачий вынюхивает. Змеиный жалит и убивает. И эти два лика, эти две головы — ее истинная суть, подлинное выражение ее злобной, завистливой и хищной породы.

Прикинувшись любящей женщиной, она соблазнила моего отца и лишила меня матери.

Заняв ее место, она продолжала прикидываться: я для нее, дескать, любимое дитя, более любимое, чем родные ее сыновья, Тиберий и Друз. Ибо, объясняла она, для истинной женщины ребенок любимого мужчины — еще любимее и драгоценнее… Чем сильнее она окутывала меня своей лживой нежностью и одаряла лицемерным вниманием, тем чаще, когда она отворачивалась, я видела, как у нее из шеи — из ее пленительной шеи, которая, я знаю, когда-то свела и до сих пор сводит с ума моего отца — из ее шеи торчат два другие ее лика: аспида и собаки!.. Никто их не видит, потому что смертному глазу они недоступны. Но меня не обманешь! Я Внучка Солнца. А Солнце всё видит и знает!

Знаю, что змеиным своим жалом она извела моего первого мужа, Марцелла.

Знаю, что собачья ее голова уговорила отца выдать меня замуж за Агриппу. Надеялась, что старый сатир подомнет меня под себя и раздавит. Когда же увидела, что я выстояла и не погибла, что с каждым ребенком я расцветаю, решила отобрать у меня моих мальчиков и вместе с ними — внимание и заботу Августа, на них отныне направленные. Дескать, позволь мне, любимый мой муж, помочь твоей замечательной дочери: пусть Юлия ухаживает за мужем и воспитывает двух дочерей, твоих внучек, а мне поручи воспитание наследников…

Таков второй акт драмы, в которой меня заставляют играть.

Ты спросишь: а третий какой?»

Юлия замолчала и, злобно сощурившись, смотрела на Феникса, ожидая если не реплики, то хотя бы ответного знака. Но Феникс, и до этого окаменевший, еще больше окаменел.

И Юлия тогда рывком поднялась из кресла и вплотную приблизившись к Фениксу, так что он ощутил на своих губах ее жаркое дыхание, прошептала, душно и нежно:

«Я его никому не отдам! Теперь, когда умер Агриппа, ей не удастся меня извести! Я спихну эту подлую тварь с колесницы! Не позволю ей околдовывать отца и вместе с ним управлять империей! Она — лишь прислужница Сына Солнца. А я, Юлия — его дочь и порода! Если я его не спасу, она его тоже погубит… Ты понял меня, поэт? Или ты ничего не понял, несчастный?!»

«Понял», — закрыв глаза, едва слышно прошептал Феникс. Это единственное слово он произнес по слогам, потому что на первом слоге его губ коснулись губы Юлии, и он замер от удивления и испуга. А потом прошептал второй слог, но губ ее уже не почувствовал…

Когда Феникс открыл глаза, Юлии в атриуме уже не было.

Скоро в атриум вошел Гракх. И Феникс забормотал:

«Я стоял, а она говорила. Она говорила, а я молчал… Клянусь тебе, я даже не сел…»

Семпроний Гракх смотрел на него своими мудрыми силеновыми глазами, полными ласковой иронии. И спросил:

«Хочешь, я принесу тебе вина?»

«Она мне не предложила сесть. Поэтому я стоял и слушал. А она говорила, говорила… Я не смел ее перебить…» — бормотал Феникс.

«Тебе какого вина принести: цельного или разбавленного?» — спросил Гракх и, не дождавшись ответа, ушел в сторону погреба…

Вардий усмехнулся и заключил:

— Насколько я знаю, они с Гракхом легко объяснились. Вернувшись с вином, Семпроний, не желая больше выслушивать однообразные бормотания Феникса, дружески объяснил ему, что всё он правильно сделал, что отныне, как бы ни вела себя Юлия, надо не смущаться и выполнять все ее пожелания, как если бы это были его, Гракха, просьбы. «Женщина в трауре — а тем более такая женщина, как Юлия, — еще более непредсказуема, чем в радости и в любви», — то ли лукаво, то ли наставительно изрек Гракх и предложил выпить сначала за благополучное странствие великой души Агриппы, а следом за этим — за здоровье его скорбящей вдовы.

Третий тост был у них за благоденствие Августа и за процветание Рима.

XXIV. — Через три дня после этого, — продолжал Гней Эдий, — Феникс был вызван в дом покойного Агриппы на Палатине. Было велено надеть темную тогу.

У Юлии он застал всю обычную компанию: Гракха, Криспина, Сципиона, Пульхра, Секста Помпея и трех женщин — Поллу Аргентарию, Аргорию Максимиллу и Эгнацию Флакциллу. Все были в скорбных одеяниях, женщины — безо всяких украшений и в темных накидках. И только вдова, Юлия, была обильно увешана крупным, ярко-желтым, прозрачным и светящимся янтарем, а рыжие свои волосы стянула у висков черной повязкой.

Собравшись, тут же отправились к Мавзолею. И когда кто-то по дороге заметил: день вроде бы неурочный, до сороковин еще далеко, Гракх ему и всем заодно разъяснил: госпожа каждое семидневье навещает усопшего мужа, следуя не римским, а египетским обычаям, более древним и заботливым в том, что касается «надолго ушедших»; а ныне как раз двадцать первый день со дня кончины Агриппы.

Правду сказать, кроме выбранного дня, ничего необычного в посещении не было. Могильный алтарь украсили гирляндами из вербены и сабинской травы, поставили на него фрукты и пироги, саму могилу обсыпали фиалками и гиацинтами и в углубление вылили две чаши молока, смешанного с медом, и две чаши вина. Вдова произнесла молитву — самую простую, какую и бедняки произносят. Никаких знамений не наблюдали: гром не гремел, молнии не сверкали, филин не ухал, змеи не выползали.

Но Феникс вернулся… я его поджидал у подъема на Виминал… когда я его встретил, он был чем-то напуган. Он постоянно оглядывался. Лицо было бледным, взгляд — тревожным. Домой он меня к себе не пустил. А когда я не выдержал и спросил: «Да что с тобой сегодня творится?» — он схватил меня за руку и зашептал:

«Понимаешь, она не такая!.. Не такая, как была до этого… У нее совсем другое лицо… И мне иногда было страшно на нее смотреть!.. Мне казалось, я упаду. И не просто на землю — со скалы сорвусь и полечу в пропасть!»

О том, что происходило возле могилы, он мне ни словом не обмолвился. Что всё было обыкновенно, я потом узнал у Квинтия Криспина, с которым уже успел сойтись и сделать из него своего информатора.

Следующее посещение Агрипповой могилы состоялось через семь дней после первого, то есть на следующий день после Марсовых игр. К гробнице отправилось только шесть человек: Гракх, Феникс, Криспин и Юлия, Полла и Феба, трое мужчин и три женщины. Несли с собой два горшочка, увитых тоненькими веночками из полевых цветов. Один из горшочков, с полбовой кашицей и несколькими крупинками блестящей соли, поставили на могилу, а другой, с лепестками фиалок и кусочком хлеба в красном вине, Юлия велела оставить на перекрестке Широкой улицы и Фламиниевой дороги… Более чем скромные подношения. И никаких молитв не читалось: ни Юлией, ни кем-либо из сопровождавших ее.

А Феникс теперь уже не был напуган. Он пребывал в тоске… В этот раз, зная теперь о Юлиных седмицах, я подглядывал за ними издали и на обратном пути как бы случайно столкнулся со своим другом. Я пытался с ним заговорить. Разные темы затрагивал. Но Феникс отмалчивался. А потом простонал сквозь зубы: «Такая, Тутик, тоска на сердце, что, прямо, не знаю… Пошел бы сейчас и…» — Он не объяснил, куда он хотел пойти и что с собой сделать. А я предложил: «Давай вместе пойдем и выпьем по чаше целительного массикского… Помнишь, у Горация: „Так же и ты, мой Планк, и печали и тягости жизни нежным вином разгонять научайся…“»

«Пусть твоему Горацию белым калом вороны обгадят голову! — яростно вскричал Феникс и, тяжко вздохнув, опять простонал: — У меня не печаль и не тягости жизни. У меня тоска. Ее никаким вином не прогонишь».

И мы скоро расстались, ибо мне показалось, что со мной моему любимому другу было еще тоскливее…

Третье возлияние они совершили на тридцать пятый день после смерти Агриппы, в середине мая, за несколько дней до праздника очищения труб. Юлию сопровождали только мужчины: Гракх, Феникс, Криспин и Пульхр, так как Юлия объявила, что ее покойный супруг не любил женщин, особенно женщин из ее окружения, и душа его ни за что не явится, если они будут присутствовать.

Что происходило на кладбище, мне неведомо, потому как к выходу процессии из дома на Палатине я опоздал, а Квинтия Криспина, моего информатора, они еще по дороге отправили принести жертву в святилище Пенатов на Велинском холме.

Но Феникс сам ко мне прибежал, вздрагивая и святясь от радостного возбуждения. И принялся декламировать Катулла, взад и вперед расхаживая по моему атриуму. Ни в одном из стихов, которые он декламировал, не говорилось о любви и о женщинах. И все стихи были разными. Но одно он прочел три раза, перемежая его с другими элегиями, — то самое, где говорится:

Пусть в Ливийских песках или на Инде

Встречу льва с побелевшими глазами! …

Этого льва он с особым восторгом выкрикивал.

«А что вы делали у гробницы?» — пытался выяснить я.

«Госпожа вылила жертвенную кровь. Мы в стороне стояли», — коротко отвечал Феникс и продолжал декламировать Катулла.

«А тень Агриппы… Я слышал, вы вызывали его душу…»

«Какая тень?! Какие могилы?!.. Отстань, Тутик! Ты видишь, я счастлив, как никогда!» — воскликнул мой друг и снова стал читать про африканские пески и про индийские воды…

Сороковой день, по римскому обычаю, отмечали Семьей, с Августом и Ливией во главе. Юлия в тризне, разумеется, участвовала, но никого из своих спутников на сороковины не пригласила.

Зато на сорок второй день, в самом конце мая, отправилась на мужнину могилу, взяв с собой либитарного осла с погонщиком, а из сопровождающих — одного Феникса! Вдвоем они шли по городу! У всех на виду: мимо театра Марцелла, мимо портика Октавии, мимо Фламиниева цирка, мимо терм Агриппы и храма Изиды! На них глазели со всех сторон, а они шли, глядя перед собой и иногда — друг на друга.

На могиле Юлия сначала выдергивала плющ, утверждая, что он «душит кости» ее мужа и что Агриппа ей, дескать, явился во сне и велел прополоть. А затем, велев своему спутнику отойти в сторону, что-то тихо причитала, обращаясь к покойному: про детей говорила, про мачеху, Ливию. Феникс с трудом различал отдельные слова.

Теперь же, то вздрагивая и настороженно вглядываясь в углы комнаты, в которой мы сидели, то вдруг расцветая в странной улыбке… представь себе: радостный блеск в глазах и печаль на губах, в морщинках у глаз… теперь он пытался описать мне свои чувства и говорил: «Мне было радостно и светло. Но радость не была легкой. А свет был каким-то печальным… Вернее, чем радостнее и светлее становилось у меня на душе, тем грустнее и тоскливее ныло под сердцем… А тут еще страх налетал…»

«Страх? Что тебя пугало?» — спрашивал я.

«Меня пугало… Как бы это тебе объяснить?.. Меня радость моя пугала. Когда она становилась слишком сильной и яркой, то следом являлся страх. Понимаешь, радостный страх! Он словно отрывает тебя от земли и возносит. А под ногами — печаль и… сумрак… И чем больше радости, тем больше и страха.

А когда страх проходит, то радость тоже слабеет. И снизу на тебя надвигаются грусть и печаль…»

«Фаэтон?» — спросил я.

«Какой Фаэтон?» — удивился Феникс.

«Пятый Венерин амур, Фаэтон, который в тебя вселился. Ты мне о нем когда-то рассказывал».

«Ну да… Фаэтон… — сказал Феникс, растерянно на меня глядя. — Но почему непременно он?… Как будто одни фаэтоны тянутся к солнцу».

Я решил наконец высказаться. Но начал издалека:

«А холода ты не почувствовал?»

«Холода?.. Почему холода?»

«Потому что и Август, и его дочь должны излучать не только свет, но и холод. Царственный холод», — сказал я.

«Она — холод?! — испуганно воскликнул Феникс. — Ты думай, Тутик, о чем говоришь! Не знаю, как Август, но Госпожа — само Солнце: искреннее, вдохновляющее, животворящее!»

«А ты не боишься, что это искреннее Солнце сожжет тебя, сначала внутри, а потом и снаружи?»

«Сожжет? За что?»

«За то, что ты на нее покусился».

«Как это — покусился?»

«А так: взял и влюбился!»

«В кого?»

«В нее, в Юлию, дочь великого Августа, Сына Солнца!»

Феникс даже из кресла выпрыгнул да как закричит на меня, испуганно и негодующе:

«Ты с ума сошел, Тутикан! Как я могу в нее влюбиться, когда она возлюбленная моего друга, Гракха?! Я его самый доверенный человек, посвященный в такие тайны, в которые и самых близких друзей не пускают!.. Ну, как ты у меня, так и я теперь у Семпрония!.. Да, я иногда украдкой смотрю на нее, любуюсь ее красотой, восхищаюсь ее умом и радуюсь… да, слышишь? радуюсь за моего друга, который не только на нее смотрит… Но чтобы хоть на мгновение!.. Я люблю ее, как любят солнечный свет. Я греюсь в ее лучах, когда они вдруг на меня светят. Чувства мои самые чистые… В них нет ни малейшей примеси того, на что ты сейчас намекаешь!»

«Я ни на что не намекаю, — возразил я. — Я лишь высказал тебе свои подозрения».

«Какие, к ламиям, подозрения?!» — яростно выкрикнул мне в лицо мой несчастный друг.

«Я уже сказал: я боюсь, что она… она сожжет тебя».

Феникс посмотрел на меня так, словно я неожиданно ударил его по лицу. Он даже слегка дернул головой, словно от удара. И ответил, стараясь мне улыбнуться:

«Я бы назвал тебя дураком, Тутик. Но знаю, ты умный… Пошляком ты, вроде бы, тоже никогда не был…»

С этими словами он вышел из таблинума в атрий, а оттуда — на улицу…

Я понял, что уже поздно предупреждать. Колесницу уже подвели. Фаэтон в нее радостно прыгнул. Кони заржали и понесли…

Вардий грустно усмехнулся. Потом сказал:

— Разговор этот, стало быть, произошел в конце мая. А в начале июня… между Карналиями и Весталиями… я сразу не припомню… или долго придется считать… В самом начале июня Юлия начала сжигать Феникса.

— Но давай уйдем отсюда, — вдруг предложил Гней Эдий и, указав на статую Августа, пояснил: — Он меня не смущает. Но вот она, — тут Вардий махнул рукой в сторону мраморной женской статуи, стоявшей неподалеку, — ей, Ливии, не стоит знать, о чем мы будем с тобой разговаривать.

Мы покинули храм и вышли на улицу.

Свасория пятнадцатая

Фаэтон. Взлетел

По Большой Северной улице мы направились в сторону Южных ворот, вышли из них и повернули налево, на площадку, с которой открывался широкий вид на озеро, на порт и на ручей, текший в распадке между Городским и Южным холмами. На этой площадке был небольшой путеал — ну, ты знаешь, огороженное невысокой оградой место, куда однажды ударила молния. В центре путеала рос развесистый дуб. Рассказывали, что до удара молнии дуб этот был хилым и маленьким, а после того, как его отметил Юпитер, чуть ли не за несколько месяцев заматерел, вытянулся и разросся.

Гней Вардий шагнул в проем, а я остановился и спросил:

— Разве можно? Это же священное место.

— Со мной тебе всюду можно. К жрецам Венеры Юпитер благосклонен. И люди не станут нам докучать, — ответил мой спутник.

Да, я забыл упомянуть, что, пока мы шли от храма до Южных ворот, Вардий мне довольно сбивчиво рассказывал о том, что в начале июня Феникс ворвался к нему в дом и закричал: «Ты был прав! Боги, как ты был прав! Почему я тебя не послушал?!» И тут же убежал. Но скоро вернулся и зашептал: «Я и вправду чуть не умер от холода. Но внутри у меня всё сгорело». И снова убежал. И несколько дней не появлялся. А потом рано утром, чуть ли не ночью, разбудил Вардия и потребовал, чтобы тот срочно отыскал для него колдунью.

И сбивчивый свой рассказ — вернее, даже не рассказ, а отдельные короткие сообщения — Гней Эдий перемежал обрывками каких-то стихов. Из них я тогда запомнил лишь несколько строк. Ну, например, вот эти:

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих? …

И еще:

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным…

Лишь у самых Южных ворот Вардий сообщил мне, что вскоре после этих событий Феникс «разразился» — так он выразился — элегией, из которой он, Гней Эдий, мне теперь читает отрывки и целиком может дать прочесть, так как она уцелела и у него хранится. Но в этой элегии многое либо искажено, либо придумано, либо, как он выразился, «переставлено местами» (см. Приложение 4).

Всё это Вардий мне объявлял, пока мы с ним шли от храма до путеала. А когда вошли в путеал и сели на внутренний выступ стены — Вардий постелил на него ту самую узорчатую подстилку, на которой мы сидели на скамье перед храмом Цезарей; он ее не забыл прихватить с собой, и нам она снова весьма пригодилась, так как камни были еще холодными, — внутри отрады мой учитель и собеседник вновь заговорил ясно и последовательно.

И вот что он мне поведал:

I. — Как я тебе морочил голову, пока мы шли сюда, так и Феникс меня путал, вбегая и выбегая, то одно рассказывая, то другое. И еще больше запутал меня своими стихами. Но я потом внимательно изучил каждый камешек и восстановил мозаику.

Дело было на сорок девятый день после смерти Агриппы, то есть в третий день до июньских нон.

Рано утром к Фениксу зашла Феба и сообщила, что в полдень она придет за ним и поведет к госпоже.

Она снова пришла не в полдень, а за полчаса до полудня. Но Феникс уже был готов и поджидал ее. Они вышли на улицу и с Виминала отправились на Квиринал.

На Квиринале, неподалеку от храма Благой Фортуны, они вошли в какой-то незнакомый нам дом… Мне, несмотря на мои старания, так и не удалось установить, что это был за дом и кому принадлежал… В дом этот, стало быть, вошли, и Феба через просторный атрий повела его в боковую комнату.

В комнате было темно, так как шторы были опущены. Феба стала их медленно приподнимать, и Феникс, к удивлению своему, обнаружил, что его привели в спальню. Спальня по тем временам была богатой и весьма элегантной: персидские шторы нежного цвета, смирнский ковер во весь пол, потолок с золоченым карнизом и стены, пышно и ярко разрисованные соблазнительными сценами из мифологии. Но более всего Феникса поразило ложе, по форме своей напоминавшее распластанного лебедя… Ну, как у меня в «спальне Протея»… Ложе это так сильно привлекло внимание Феникса, что он не заметил, как Феба, покончив со шторами, бесшумно удалилась из спальни, оставив его в одиночестве.

В дальнем углу спальни, по другую сторону лебединого ложа, Феникс увидел задрапированную в голубые ткани статую. Статуя эта почему-то стояла спиной к Фениксу и лицом к стене. Феникс еще не успел удивиться, как статуя вдруг ожила, сама повернулась… Ну, ты догадался. Это была не статуя, а Юлия…

Принятым быть у нее я мечтал — приняла, допустила…

— Неправда! Он, как мы знаем, и представить себе не мог, что Юлия пригласит его в спальню. Он обомлел и даже забыл поприветствовать свою Госпожу… Ты помнишь, он ее так называл и никогда — Юлией…

Юлия, как он утверждал, смотрела на него зеленым огненным взглядом — такой только у нее мог быть! — и тоже молчала. А потом резким движением руки сдернула с головы и бросила на пол голубую накидку, тряхнула рыжими волосами, разбрасывая их по плечам, и сказала:

«Говорят, ты хорош в постели. Не знаю, верить или не верить».

Произнеся это, Юлия расстегнула застежку и сбросила на ковер бирюзовую паллу.

«А вдруг ты хорош с другими, но со мной не сумеешь», — сказала Юлия и, быстро распустив пояс, стала снимать с себя нефритового цвета тунику.

Она была совсем обнаженной, когда сказала:

«Мне любопытно. Давай, покажи. Надеюсь, ты не намного хуже своего друга и моего любовника Гракха».

Теперь Феникс стал статуей и не мог шевельнуть даже губами.

А Юлия в золоченых сандалиях — она их не сняла — легла навзничь на ложе, подложила руки под голову и спросила:

«Что ты окаменел, робкий поэт? Или я тебе такой не нравлюсь? Ты другой мечтал овладеть?»

…Еще раз напомню тебе начало его элегии:

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?

То есть, её, Юлии, слова, лишь слегка измененные! И я тебе специально не описываю, каким тоном она это всё говорила. Сам представляй!.. Хотя Феникс потом божился, что не было в ее тоне ни кокетства, ни насмешки, ни тем более пошлости… Может быть, и не было…

А дальше… Дальше, как в его стихах:

Тщетно, однако, её я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был…

Или:

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив, полумертв, мышцы утратили мощь. …

Он, когда несколько раз прибегал ко мне и рассказывал, еще точнее описал свое состояние. «Понимаешь, Тутик, — в ужасе шептал он, — когда я наконец сообразил, что она не шутит со мной, не издевается, а действительно отдает мне себя, и я эту жертву должен принять, готов я к ней или не готов, — поняв это, я опустился к ней на ложе! И меня охватил такой огненный жар, которого я никогда не испытывал! Но, едва мое тело коснулось ее плоти, снизу, от пяток, у меня по ногам стал быстро подниматься мертвящий холод. Он сковал меня. Будто параличом разбило» …Это у него тоже есть в элегии, хотя более поэтично описано:

А между тем лежало мое полумертвое тело,

На посрамление мне, розы вчерашней дряблей…

И далее он воспевает:

Шею, однако, мою она обнимала руками

Кости слоновой белей или фригийских снегов,

Нежно дразнила меня сладострастным огнем поцелуев,

Ласково стройным бедром льнула к бедру моему…

Врёт! Ничего этого Юлия не делала. Насколько я понял по его возбужденным рассказам, всеми своими движениями, своими немногими репликами она лишь усиливала его паралич. Например, не давая себя целовать, она восклицала: «А ты без поцелуев не можешь?» А следом за этим укоряла: «Ты хоть бы попробовал поцеловать меня. Вдруг это тебя оживит»… Ну, что я тебе буду описывать! Она издевалась над ним!..

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным.

Она долго его терзала. И когда он, в отчаянии от своего бессилия, пытался покинуть ложе, удерживала его за руку и приказывала: «Давай еще раз попробуем. А вдруг сможешь».

А потом оттолкнула от себя Феникса, поднялась с постели и велела: «А ты лежи. Я буду тобой любоваться: какой ты красивый мужчина».

И пристально, холодно и задумчиво глядела на него, не отрывая глаз, не обращая внимания на его смущение, не чувствуя его страданий.

А потом удивленно и как бы обиженно сказала:

«Может, ты хотя бы поможешь мне одеться».

Он вскочил, подобрал с пола ее разбросанные одежды и дрожащими от волнения руками, одеревенелыми пальцами стал одевать ее: тунику надел и разгладил, поясом подвязал, паллу бережно возложил ей на плечи.

А она, дав себя полностью облачить, вдруг скинула паллу, пояс рывком распустила и объявила:

«Я должна быть растрепанной и помятой. Я Фебе скажу, что не выдержала твоей огненной страсти и бежала от тебя, чтобы самой не сгореть… А ты прикройся и лежи на постели. Пока Феба не принесет тебе воды. Я ей велю. Ты эту воду жадно выпей. И потребуй еще вина. Ты меня понял?»

А чтоб служанки прознать не могли про ее неудачу,

Скрыть свой желая позор, дать приказала воды.

Это он тоже отобразил в своей злосчастной элегии… Только из служанок была одна Феба. И кроме нее никого в доме не было.

II. — Поведав мне о том, что с ним произошло, — продолжал Вардий, — он примерно с неделю у меня не появлялся. А потом пришел и, умоляюще на меня глядя, попросил, чтобы я нашел ему марсийскую колдунью.

«Да где ж я тебе ее найду? И зачем?» — спросил я.

А Феникс мне рассказал, что, опозорившись с Юлией — его выражение, — он в ту же ночь направился к знакомой заработчице, с которой когда-то творил чудеса. Но не сотворил с ней не только чудес, а вообще ничего сотворить не смог, ибо скакун его пребывал в неподвижности, как заработчица ни старалась взнуздать его и пришпорить.

Вернувшись домой и выждав целые сутки, Феникс устремился теперь уже не к заработчице, а к той своей давешней подружке-вольноотпущеннице, одно воспоминание о которой, лишь мысленное ее себе представление в прежние времена, как конники говорят, заставляло делать столбик. И та, обрадованная появлением своего бывшего возлюбленного, велела принести в спальню еды и вина и наказала слугам, чтобы они не тревожили их не только утром, но и в полдень следующего дня, если их не призовут специально… Однако уже через час разочарованная женщина, исчерпав все известные ей ухищрения, греческие и египетские, в том числе и такие, которые и мертвого оживляют,

Молвила: «Ты надо мной издеваешься? Против желанья

Кто же велел тебе лезть, дурень, ко мне на постель?

Иль тут пронзенная шерсть виновата колдуньи ээйской?

Или же ты изнурен, видно, любовью с другой».

Это она ему сказала, его подружка, а не Юлия, как в элегии.

«Найди мне марсийку», — теперь уже потребовал от меня Феникс.

«Да где ж я тебе ее достану? — повторил я и добавил: — И зачем непременно марсийку? Ты ведь из племени пелигнов. А Пелигны, насколько мне известно, не меньше марсов славятся своим колдовством».

В ответ на мое замечание Феникс стал рассказывать, что, как только ему намекнули на околдование, он тотчас же отправился к ворожее. И первым делом обратился именно к пелигнянке. Она довольно успешно лечила его отца от подагры, а мать — от выпадения волос. Пелигнянка поставила ему диагноз — отравление фессалийским отваром — и дала пить линкестийскую воду, которая, дескать, очищает человеческий организм от различных ядов и восстанавливает природную силу. От этой воды Феникс опьянел, как от цельного вина, так что некоторое время его шатало при ходьбе. Колдунья также повесила ему на шею амулет в виде фаллоса… ты знаешь, что это такое?.. Правильно, пенис, но только по-гречески… и еще один керамический фаллос дала, велев утвердить его в изголовье постели, вместе с дощечкой, на которой следовало написать: «Здесь обитает счастье».

Всё это Феникс покорно исполнил. Но когда на следующий день решил попытать счастья с субуррской заработчицей…

«Пусть ее вытащат за ноги!» — в сердцах воскликнул Феникс вместо того, чтобы описать мне результат своей третьей попытки. И я так и не понял, кого следовало вытащить за ноги: субуррскую девку или лечившую его колдунью.

А Феникс по рекомендации Педона Альбинована… я, кажется, несколько раз упомянул о нем, был у нас в прежней амории такой полуврач, полуастролог, полуфилософ… по совету Педона Феникс обратился за помощью к авернской старухе.

Дряхлую бабку найми к очищению ложа и дома

С серой и птичьим яйцом в горстке трясущихся рук,

— позже напишет он в своей «Науке».

Старуха не только трижды окурила серой весь его дом. Она объявила, что беды его проистекают от колдовских заклятий и чародейной травы, и применила на моем несчастном друге последовательно три различных способа лечения. Сначала, облачившись в холщовое платье без пояса, она уложила Феникса навзничь на постель и бормотала заклятия, которые были абсолютно бессмысленными, хотя каждое слово в них было понятно; девять заклятий произнесла, обратившись лицом на восток, и дважды девять — лицом на запад, после каждой девятки плюя через плечо и тростниковой палочкой прикасаясь к самой теперь непослушной части Фениксова тела. Затем вместе с Фениксом отправилась в сады Мецената и велела молиться перед статуей Приапа, правой… нет, левой… дай-ка припомнить… нет, все-таки правой рукой взявшись за фаллос статуи, а левой крепко стиснув свой собственный уд… Непростой обряд, учитывая, что дело происходило днем, по саду бродило немало народу, и надо было выкраивать редкие моменты, когда никто из людей не мог видеть действий молящегося… Наконец, она дала Фениксу какие-то травы и корешки, заверив, что снадобья эти ему непременно помогут, так как добыты они были при полной луне и срезаны медным серпом.

«Марсийку найди мне! Сотней богов тебя заклинаю! — воскликнул Феникс, прервав свой рассказ об авернской колдунье. — Неужели ты хочешь, чтобы я продолжал унижаться, приставая к малознакомым людям и шатаясь по бабкам, которые только деньги с меня дерут?!» — Последнюю фразу Феникс выкрикнул, уже с ненавистью на меня глядя.

Не стану тебе описывать, сколько трудов мне стоило отыскать эту колдунью. Но ста богам помолился, сто людей расспросил и нашел. Звали ее Саганой. Один внешний вид ее впечатлял. Представь себе: очень высокая и высохшая, будто скелет, женщина неопределенного возраста с впалыми злыми глазами и выдающимися скулами, на которых постоянно блуждала то ли улыбка, то ли оскал. Быстрые угловатые движения, низкий каркающий голос. Ну, в общем, марсийка, самая что ни на есть!.. Диагноз она поставила, едва глянув на Феникса: «Сглазили имя на воске и в печень иглой». И, не проясняя диагноз, принялась за лечение. В доме у Феникса опоясала алтарь черной тесемкой, зажгла на нем сухую вербену, воскурила ладан. А потом вылепила из воска маленькую человеческую фигурку, навязала на нее три разноцветные нити — красную, желтую и синюю — и, что-то каркая себе под нос, принялась обносить эту фигурку вокруг алтаря, после каждого обноса снимая с фигурки одну из нитей и бросая ее в огонь. Пепел от вербены и от ниток она велела вынести на улицу и выбросить в первую попавшуюся сточную канаву — непременно через голову и ни в коем случае не оглядываясь назад. Алтарь приказала сначала тщательно вымыть люстральной водой, затем посыпать мукой и затеплить на нем сухие лавровые ветви. А вечером, перед сном, натереть себе пах и кожу над печенью желтоватым порошком, который перед уходом Сагана вручила Фениксу. За один этот порошок она запросила… Страшно сказать, сколько потребовала!.. А когда я поинтересовался, отчего так дорого, сердито объяснила: «Нарост с жеребячьего лба. Кобыла его тут же сожрет, если зазеваешься. Ясное дело — дорого. Но ты не скупись на любовь, господин. Дороже встанет» …Она именно «встанет», а не «станет» сказала…

Я не поскупился, оплатив жеребячий нарост и другие услуги марсийки. И стал ждать результатов.

III. Вечером следующего дня Феникс пришел ко мне и сначала продекламировал из Тибулла:

Часто других обнимал, но Венера при первых же ласках,

Имя шепнув госпожи, вмиг охлаждала мой пыл;

Женщины, прочь уходя, кричали, что проклят я, верно,

Стали шептать — о позор! — что я в колдунью влюблен… —

а потом, ласково мне улыбнувшись, чуть ли не радостно мне объявил:

«Не надо больше искать старух. Я проверил. С телом у меня всё в порядке. Мне душу повредили и сглазили. А душу никакая ведьма не вылечит».

Я ничего не понял и спросил:

«Так у тебя, наконец, получилось? Ты к кому ходил?»

«Я ни к кому не ходил. Я сам проверил: всё у меня работает», — ответил Феникс.

«Что значит: сам проверил?»

Феникс укоризненно на меня посмотрел и сказал:

«Как будто не знаешь, как можно проверить… Но мы не о том говорим. Понимаешь, Тутик, когда слишком сильно любишь, когда душу тебе словно прокляли этой любовью, когда сделали из нее восковую фигурку… при чем тут тело? Что оно может? И вообще, зачем оно?!.. Тибулл это понял. А я вот только сейчас начинаю понимать».

Я молчал, теперь уже вообще ничего не понимая. А Феникс продолжал:

«Чтобы обладать женщиной, нельзя ее так сильно любить. Душа твоя слишком возбуждена, чтобы в тебе могло возбудиться что-то другое. Она парит над миром, она отделилась от тела и им уже не владеет. Оно, бренное и животное, парящей душе чуждо и оскорбительно. Разве не ясно?»

Я молчал. А потом сказал:

«С Юлией — ладно… Но почему… с другими женщинами у тебя перестало что-либо получаться?»

«Да нет других женщин! — радостно воскликнул мой друг. — Есть только она, Колдунья и Госпожа! Венера при первых же ласках… Сама Венера запрещает мне в них пачкаться!»

Я не стал возражать, хотя, мягко говоря, у меня был несколько иной диагноз, иное объяснение тому, что произошло между Юлией и Фениксом.

На следующий день мы случайно встретились в городе, возле театра Марцелла. Феникс уже не выглядел радостным. Вид у него был подавленный и виноватый. И с этим видом он подошел ко мне и спросил, не поздоровавшись со мной, без всякого предисловия, словно продолжая беседу, которая не прерывалась:

«А ты не думаешь, что это было наказание?»

«Наказание?.. За что?»

«За тех женщин, которые, может быть, возлагали на меня надежды, а я их бросил, насытившись ими… Ведь их так много было в прежних моих жизнях, Тутик».

Он так и сказал: в прежних моих жизнях, во множественном числе.

Я молчал, не зная, что ответить. А Феникс продолжал вопрошать:

«А может быть, наказание за Проперция?»

«Проперций тут при чем?»

«Ну, как же. Помнишь, я тебе рассказывал? (см. 7, XXV). Я не устоял и переспал с его возлюбленной, Гостией… Это было подло по отношению к другу. И жестоко. Ведь Проперций был импотентом!..»

Я стал подыскивать аргументы, чтобы возразить Фениксу. Я почти составил утешительную речь. Но Феникс махнул рукой и быстрым шагом пошел в сторону Бычьего рынка…

А на следующий день в том же театре Марцелла игралась какая-то трагедия… Сейчас уже не вспомню, что представляли… Я знал, что Феникс собирается в театр, у входа его подстерег, и мы сели рядом на всаднических местах.

Феникс был оживлен, вдохновенная улыбка не сходила с его лица. Он радостно приветствовал чуть ли не каждого человека, на которого натыкался его взгляд. И безостановочно рассуждал о том, что трагедии нынче не в моде, что не только высокопарные трагедии, но также легкомысленные комедии, вертлявые пантомимы и пошлые ателланы вытесняются цирковыми зрелищами, бегами на ипподроме и травлями в амфитеатрах. Свои рассуждения он вдруг стал подкреплять ссылками на Горация и других поэтов. А потом сообщил мне, что, насколько ему известно, Квинт Гораций теперь работает над очень интересным теоретическим сочинением, в котором обосновывает применительно к поэтическому искусству аристотелевский принцип умеренности и меры, во главу угла ставит закон соразмерности и внутренней гармонии, призывает сочетать краткость с ясностью изложения, советует учиться мастерству у греческих писателей, избегая при этом раболепного подражательства… Не глядя на сцену и на орхестру, где уже началось представление, он щебетал беспрерывно, перепархивая с темы на тему, с мысли на мысль.

Соседи стали выражать недовольство, так как Феникс своими тирадами мешал им смотреть трагедию.

Феникс на некоторое время угомонился. Но потом встрепенулся, схватил меня за руку и объявил:

«Не было никакого наказания. Был урок. Смертному не дано любить богиню. Совершенством нельзя обладать. Его дозволено лишь созерцать и им восхищаться… Сегодня ночью я написал Героиду. Я тебе ее сейчас прочту».

Он принялся было читать. Но тут уже со всех сторон зашумели, призывая нас к тишине.

Феникс вскочил и повлек меня к проходу и вниз, к выходу из театра. И в портике перед театром Марцелла громко и нараспев прочел мне свое сочинение. В этой новой его Героиде Елена обращалась к мужу своему Менелаю и объясняла ему, что она, дочь Юпитера, не может любить смертных людей, так как ей их недостаточно… Эту Героиду он потом сжег, и я не успел ее переписать…

Он читал мне. А я смотрел на его горящие восторгом глаза, на нервные крылья носа, на побелевшие и подрагивающие губы и думал: никакая она не богиня, твоя Юлия, а капризная и жестокая развратница, решившая показать свою власть, унизить тебя, сделать из тебя импотента. Но ничего этого я не мог сказать моему любимому другу. Потому что видел и чувствовал, что для него она — само совершенство, воистину богиня. И если я сейчас начну возражать ему, называть вещи своими именами, то он этих имен от меня ни за что не примет, обидится, оскорбится и… еще сильнее будет страдать.

Он читал, а я слушал. Вокруг не было ни души. Все были в театре на представлении трагедии.

Гней Эдий замолчал, почесал себе переносицу и продолжал:

IV. — Ненаказание, аурок… Этот урок для него она растянула более чем на полгода.

С сентября он снова стал таскаться к Юлии, хотя никто его туда не звал. Но он узнавал у Гракха или у Криспина, когда компания направляется на прогулку или собирается в застолье, и плелся или возлежал вместе со всеми. Его всегда пропускали в дом Агриппы, никто не прогонял его, когда он увязывался за прогуливавшимися. Но Юлия его совершенно не замечала. Она скользила по нему взглядом, как по стене в помещении, или по домам на улице, или по кустарникам в саду, и, скажем, разговаривая с Гракхом и на того глядя, а потом переводя взор на Криспина и с ним заговаривая, она пробегала невидящими глазами по лицу Феникса, как будто его вовсе не было и Гракха от Криспина отделяло пустое пространство.

Из друзей Юлии, как женщин, так и мужчин, никто не придал этому особого значения. Ибо, во-первых, никому, кроме Фебы, не было известно о встрече Юлии с Фениксом, а во-вторых, едва ли не каждый в ее свите некогда испытывал такое тотальное к себе невнимание, порой без всякого на то основания: и Пульхр, и Сципион, и даже Криспин, которого из-за его шуточек и проделок очень трудно было игнорировать и не замечать.

Феникс же старался быть как можно менее заметным: почти не открывал рта, на трапезе занимал наиболее темное и отдаленное от центра ложе, на прогулке держался в хвосте шествия.

Так было на всём протяжении сентября.

Но начиная с октября он вдруг перестал быть незаметным и нарушил свое молчание. Сначала позволил себе отдельные реплики, к Юлии непосредственно не обращенные, но комментирующие и дополняющие либо ее собственные слова, либо то, что ей говорили другие. Юлия по-прежнему его не видела и не слышала. И тогда он стал задавать ей прямые вопросы, ничего примечательного в себе не содержащие, но конкретно к Юлии обращенные; типа: «отличные устрицы, позволь, Госпожа, я тебе передам парочку?» или: «ты, Госпожа, не легко ли оделась? сегодня дует колючий аквилон» и тому подобное. Когда он впервые вопросил Юлию, та растерянно оглянулась, будто не понимая, откуда прозвучал голос. В ответ на второй вопрос, через несколько дней заданный, она наконец взглянула на Феникса и, словно впервые его увидав, выразила на лице искреннее недоумение: о чем это и зачем ее спрашивают? На третий вопрос Юлия откликнулась какой-то презрительной репликой, которую Квинтий Криспин, к сожалению, не запомнил… Он, Квинтий, по-прежнему был моим главным осведомителем, ибо я тогда еще не был вхож в компанию Юлии…

Тут уже Юлины адепты не могли не заметить пошатнувшегося положения Феникса в их среде. И первыми стали шушукаться у него за спиной женщины: Полла Аргентария и Аргория Максимилла. Изысканный и деликатный Семпроний Гракх стал смотреть на Феникса с состраданием; но ты ведь помнишь, что это был на редкость ироничный человек, который природную свою иронию не до конца умел контролировать, и она примешивалась ко всему, что он делал, в том числе и к сострадающим его взглядам. Клавдий Аппий Пульхр примерно с середины октября при общении с Фениксом вдруг взял манеру смотреть ему не в глаза, а в лоб, и разговаривать с ним, как некоторые патроны разговаривают со своими клиентами: вещая, словно с трибуны, не принимая во внимание ответные реплики и обрывая на полуслове; при этом то и дело поглядывал на Юлию — видит она или не видит, как он, следуя ее примеру, обращается с неугодным или наказанным.

А нагло-откровенный Сципион при открытии Сулланских игр, когда в праздничных тогах и увенчанные шли к амфитеатру Тавра, громко, так, чтобы все слышали, спросил Феникса: «Ты что, не замечаешь, какое к тебе отношение?» Феникс ему не ответил, лишь пристально и тяжело глянул в глаза попутчику. «А если заметил, что тебя ни видеть, ни слышать не желают, так зачем с нами таскаешься?» Все притихли и чуть ли не остановились, ожидая ответа. И только Юлия, не повернув головы и не замедляя шага, продолжала идти в сторону Марсова поля. А Феникс, глядя в лицо Корнелию Сципиону, тихо спросил: «Ты от себя говоришь? Или Госпожа велела мне передать?». «От себя», — ответил Корнелий. «Я так и подумал», — сказал Феникс и, убыстрив шаг, стал нагонять Юлию, чтобы идти сразу за женщинами, рядом с Семпронием Гракхом.

На гладиаторских боях он единственный из всей Юлиной компании трижды поднимал руку с большим пальцем вниз, требуя добить поверженных бойцов. А после представления, проводив Юлию до дому, Феникс, возвращаясь к себе домой, шел стремительной походкой, врезаясь в скопление людей и расталкивая их руками, или, обгоняя человека, специально задевая его плечом. Лицо у него было злобным. И некоторые встречные сами шарахались в сторону, чтобы с ним не столкнуться.

— Сулланские игры, — продолжал Вардий, — в ту пору длились до ноябрьских календ. И оставшиеся шесть дней Феникс не покидал своего дома, а раб его, парфянин Левон, никого к нему не пускал. «Неужто и меня не пустишь?» — строго спросил я. «Не могу пропустить, господин», — испуганно ответил Левон. «А ну-ка отойди в сторону», — приказал я. А раб раскинул в стороны руки, встал передо мной на колени и страдальчески вскричал: «Не могу, клянусь Анахитой! На него снизошло вдохновение богов! Он пишет трагедию! Так велено отвечать! И тебе, господин, в том числе!»

Я ушел. Но выставил у Фениксова дома наблюдение. Три моих раба, сменяя друг друга, следили за его виминальским жилищем. И на следующий день после ноябрьских календ мне донесли, что к дому приходила какая-то женщина, по виду вольноотпущенница. Она что-то шепнула Левону и удалилась. А через короткое время из дома вышел Феникс и чуть ли не побежал в сторону Палатина.

Феникс сам ко мне заявился дня через три. Он выразил желание у меня отобедать. С удовольствием поглощая закуски, он между прочим мне объявил: «С той высоты, на которую меня занесло, я имел неосторожность взглянуть вниз на людишек, на их жалкую и смешную суету. И поначалу на них рассердился. Но, слава богам, скоро понял: не надо смотреть вниз. Ведь я уже так далек от всего, что там копошится. Я должен быть недосягаем для насмешек и зависти. Своей обидой я лишь затрудняю полет и теряю высоту… Амур мне приготовил приют. И я в него скрылся… Прости, Тутик, я даже тебя не должен был видеть!»

«Я знаю. Ты писал трагедию», — сказал я, с нежностью глядя на любимого друга.

«Трагедию? Какую трагедию?» — спросил Феникс и с искренним удивлением на меня посмотрел.

Когда подали первое основное блюдо, Феникс, с аппетитом за него принявшись, поведал мне, что Юлия и Гракх снова его призвали — так он выразился. Но теперь, когда влюбленные удаляются в спальню, у входных дверей сторожит Секст Помпей. Полла Аргентария по-прежнему дежурит возле опочивальни. А ему, Фениксу, поручено иное задание. Теперь, когда Госпожа овдовела, ей и Семпронию нет надобности встречаться в чужих домах. Они могут совершать жертвоприношения у Юлии. Почти всех Агриппиных рабов Юлия продала. Так что в доме остались лишь самые доверенные слуги. Юлины мальчики, оба Цезаря и маленький Постум, живут вместе с Августом и Ливией. А с Юлией — только две девочки: пятилетняя Юлия Младшая и трехлетняя Агриппина. Так вот, когда Гракх посещает Госпожу, няню отсылают из дома, а девочек поручают ему, Фениксу. Он их развлекает: рассказывает им сказки, истории про детей из мифологии и римской древности… Тут Феникс, не забывая про кушанье, с увлечением принялся пересказывать те истории, которые он уже рассказал маленькой Юлии и Агриппине.

А я, выслушав про детство Геркулеса, про Ромула и Рема, не удержался и спросил:

«И сколько раз Гракх… навещал при тебе Юлию?»

Феникс, казалось, не расслышал моего вопроса. Но перестал рассказывать про детство героев и принялся описывать внешность девочек: Юлия Младшая — само очарование, и волосы у нее почти такие же рыжие, как у матери; Агриппина же от Госпожи почти ничего не взяла и сумрачным взглядом своим, угловатыми движениями похожа на своего покойного отца. Маленькая Юлия сразу же прониклась симпатией к нему, Фениксу, слушает его, сверкая зеленоватыми глазками и чуть приоткрыв свой обворожительный пухлый ротик. А младшая Агриппина первое время дичилась, делала вид, что не слушает, хотя на самом деле очень внимательно слушала… И обе девочки называют его учителем, — им так велено, ибо, если в «Белом доме», в доме Августа и Ливии, случайно узнают о том, что няню у девочек периодически забирают и вместо нее с ними занимается он, Феникс… «Ну, ты понимаешь. „Учитель“ — и этим всё объясняется», — улыбнулся мой друг.

«Понимаю», — ответил я и велел подавать второе главное блюдо.

Феникс на него накинулся, будто до этого ничего не ел. Но через некоторое время отставил в сторону тарелку, тщательно протер салфеткой сначала губы, затем руки и, насмешливо на меня глядя, заговорил тихо и укоризненно:

«Знаю, о чем ты думаешь. Но, представь себе, не угадал, не угадал! Я в первый момент испытал, нет, не ревность, а стыд перед ним, моим другом, Гракхом… Я и теперь, когда с ним встречаюсь, стараюсь не смотреть ему в глаза… Будто я, наглый самозванец, украл у жреца жертвенные орудия, которыми не смог воспользоваться и тем самым совершил не просто предательство — святотатство сотворил!.. Понимаешь?»

«Понимаю», — сказал я.

«Нет, не понимаешь, — сказал Феникс. — Потому что ревность, конечно, тоже присутствует. Но она какая-то странная… Я, например, когда вижу на улице, как рядом с красивой женщиной — неважно: знакомой или незнакомой — идет какой-нибудь мужчина, и женщина ласково на него смотрит, а он держит ее за руку или обнимает за плечи… Даже если они просто идут рядом, друг на друга не глядя и друг дружку не трогая, мне кажется, что эту женщину у меня украли и теперь ведут унижать… Клянусь тебе, Тутик! Когда я развлекаю детей, а Госпожа в это время принимает у себя Гракха, я ни малейшей ревности не испытываю. Я думаю лишь о том, какую мне историю вспомнить или сочинить, чтобы дети были довольны: чтобы маленькая Юлия радовалась и улыбалась и ее сестра, Агриппина, перестала хмуриться. Но стоит мне оказаться возле злосчастного дома на Квиринале, того самого, куда Госпожа меня призвала… Стоит мне лишь представить его себе! Вот тут я ревную — страшно и мучительно. К себе самому. К тому, которому позволили, а он не сумел. Просили, а он не выполнил. Я его ненавижу. Я его презираю! И, презирая и ненавидя, к нему ревную мою Госпожу… И радуюсь за нее, что она с достоинством перенесла этот позор. И бесконечно благодарен ей за то, что она простила меня и вновь позволила видеть ее, быть рядом, служить ей… Понимаешь меня?»

«Стараюсь понять», — ответил я.

«Ну, раз стараешься, то вели подавать десерт», — сказал Феникс и усмехнулся.

Гней Эдий тоже усмехнулся и продолжал, время от времени морщась, словно от внезапной зубной боли:

V. — В ноябре, стало быть, на глазах у Феникса, Юлия принимала у себя Семпрония Гракха. При этом, как мне удалось выяснить, Феникс лишь единожды собственными глазами видел, как Гракх выходил из Юлиной спальни. А в прочие разы ему лишь намекали, что Юлия с Семпронием заняты жертвоприношением.

В декабре придумала новую пытку. Гракх куда-то уехал из Города: по делам, или его отослали. А Феникса вдруг вызывают к Юлии. Он приходит и видит: Юлия сидит в таблинуме в легкой тунике с распущенным поясом — в той самой, нефритовой, которую она когда-то сбросила у него на глазах. Феба расчесывает Юлины волосы. А рядом, на скамеечке, сидит молодой Секст Помпей и любуется Юлией: ее распущенными огненными волосами, ее мраморной шеей, пухлыми предплечьями. Увидев вошедшего Феникса, Юлия мило ему улыбается и говорит: «Хорошо, что пришел. Девочки по тебе соскучились. Пойди, развлеки их, как ты умеешь». И Феникс послушно удаляется. Но перед уходом слышит, как Юлия говорит Сексту:

«Что просто так сидишь? Помоги Фебе. Она будет меня расчесывать, а ты подавай заколки» …Ну, как тебе сценка? А вот еще, целая пьеска:

За день до начала Сатурналий Секст Помпей вдруг заявляется домой к Фениксу и, хотя они едва знакомы, словно старого друга просит: «Юлия хочет, чтобы я написал для нее стихи. А я стихов писать не умею. Ты мне не поможешь?» — «Какие стихи?» — «Элегию бы хотелось. Любовную». — «На какую тему?» — «На любую. Но чтобы в ней воспевалась рыжеволосая женщина, лучше — царица. И главное: чтобы Юлия не догадалась, что это не я, а кто-то другой написал»… Кто-то другой. Так и сказал. Ему, Пелигну, которого после смерти Вергилия, Тибулла и Проперция почитали чуть ли не первым поэтом!.. Был, правда, Гораций. Но он с каждым годом всё меньше и меньше писал… Ну, ладно, не первым — вторым римским поэтом!.. И что ты думаешь? Феникс, оставив другие дела, несколько дней читает плохих поэтов, разных мевиев и бавиев, высмеянных еще Катуллом, чтобы спуститься с высот своего вдохновения, затупить свой стиль об их шершавые строки, замутить чистый источник илом пошлости и тиной косноязычия. Ему написать плохие стихи — почти невозможно. Но он старается. Сначала пишет хорошие стихи. Затем начинает сознательно портить, заставляя хромать и гримасничать… Секст Помпей, получив их и пробежав глазами, смущенно и благодарно восклицает: «Ну, ты даешь, детский учитель! Клянусь Минервой, эти стихи действительно я, а не ты написал!»…

Детский учитель. Квинтий Криспин однажды его так обозвал, и прозвище быстро приклеилось к Фениксу…

Ну, как? Довольно примеров?.. Нет, еще приведу. К январским календам в город вернулся Семпроний Гракх. С его появлением в иерархии Юлиных адептов произошли еще большие изменения. Гракх был весьма холодно Юлией встречен, о путешествии не расспрошен, на аудиенцию не приглашен. И после такого приема вообще перестал посещать Госпожу, выбрав себе в спутницы какую-то красотку из окружения Луция Корнифация — тот, несмотря на свой пожилой возраст, всегда окружен был молодыми красавицами. Секст Помпей, столь приближенный к Юлии до и во время Сатурналий, перемещен был на задний план и оказался где-то на уровне Феникса, а то и ниже его: тому, когда отсылали, доверяли как-никак Юлиных деток, а Секста, отстранив, направляли с какими-то маловажными поручениями: письмо отнести, за веером сбегать, забытым во время прогулки, ну, и тому подобное.

На первое место теперь выдвинулся Сципион. Он только что вступил в долгожданную должность претора и, как поговаривали, вот-вот должен был стать сенатором. Именно он теперь первым подавал Юлии руку, когда она садилась в лектику, при первых дуновениях холодного ветра набрасывал ей на плечи теплую накидку; в триклинии располагался на правой стороне левого ложа, на самом почетном из возможных для него мест, так как на среднем ложе, рядом с Юлией, ни один из мужчин никогда не возлежал. То есть, по всем признакам — фаворит.

В спальню Юлии, насколько известно, пока не был допущен. Но всем своим поведением, своими самоуверенными жестами, снисходительно-презрительными взглядами, небрежно-покровительственными репликами подчеркивал, что он, Сципион, прекрасный потомок великого Африканца, теперь встал на место Семпрония Гракха и в любой момент готов приступить и к жреческим обязанностям, коль скоро они будут на него возложены. На Аргорию Максимиллу, свою недавнюю любовницу, он теперь старался вообще не смотреть, а когда натыкался на нее взглядом, то изображал на своем глупо-красивом лице кислую и еще более глупую мину.

Но главное для нас: он взял за правило третировать Феникса, непрестанно его одергивая: «опять занял не свое место», «отойди! ведь мешаешь!», «помолчи! дай людям сказать!». И после каждого такого замечания самодовольно косился на Юлию, так как приметил, что Юлию такое обращение с «детским учителем» если не забавляет, то она внимательно и с интересом наблюдает за тем, как он, Сципион, Феникса унижает… Однажды она, впрочем, сощурилась и строго приказала Корнелию: «Оставь в покое поэта! Не видишь, что он скучает среди нас без своего приятеля Гракха?». И после этого случая Корнелий Сципион уже не оговаривал Феникса, а стал ему оказывать различные знаки внимания, дружески утешая: «садись ближе ко мне, я развею твою тоску», «да не страдай ты так, вернется твой Гракх, когда Юлия вновь призовет его».

Феникс, как правило, ничего не отвечал Сципиону. И лишь взглядывал на Юлию — с какой-то виноватой, но светлой и радостной надеждой…

Никогда до этого он не был таким беззащитным, Феникс-Пелигн, Великий Любовник, взлетевший на колеснице под самый Зодиак!

В очередной раз болезненно скривившись, Гней Эдий продолжал:

VI. — Ты скажешь: это не взлет, а падение… Я тоже так думал. И я, сострадая ему, говорил: неужели не надоело? неужели не можешь найти в себе силы забыть и оставить? А он всякий раз по-разному мне объяснял.

В декабре, когда Гракх уехал и к Юлии оказался приближен юный Помпей, Феникс однажды мне заявил: «Любовь — величайшая из страстей человеческих. А „патос“, как ты помнишь, по-гречески означает не только „страсть“, но также „страдание“ и „судьбу“ …Греки это давно поняли. И я тебе больше скажу, Тутик: если ты только радуешься в любви, то любовь твоя длится очень недолго. Страдающая же любовь — вечна, как боги, как мир под солнцем и солнце над миром».

Когда Секст Помпей попросил его написать стихи и Феникс сочинил их для нового Юлиного фаворита, во время одной из прогулок, когда мы бродили вдвоем у дальних садов возле Еврипа, Феникс, как это с ним теперь часто случалось, вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, прочел мне отрывок из ранней сатиры Горация, вот этот:

Страстью любви ослепленный не видит ничуть недостатков

В милой подруге…

Если б так заблуждались и в дружбе, сама добродетель

Верно почтила б тогда заблужденье подобное в друге…

А вслед за этим заключил, как мне показалось, тоже весьма неожиданно:

«Любовь, если она истинная и от Венеры Урании проистекает, не только ослепляет тебя. Она все прочие чувства себе подчиняет. Огненно влюбленный (его слова) человек не чувствует ни обиды, ни унижений, ни тем более ревности. Он просто не может их испытывать, потому что его любовь эти человеческие чувства сжигает или высушивает». И принялся задумчиво мне описывать, как чувства эти испаряются, как капли вина на алтаре, рассеиваются, словно весенние облака, развеиваются, будто пепел.

В январе, когда место Помпея возле Юлии занял Корнелий Сципион, Феникс поменял тему и стал рассуждать о том, что, дескать, все мы читали у поэтов — у Горация, у Тибулла и особенно у Проперция — о «рабстве любви», о «нежном иге страсти», о «жертве смиренной»…

Счастлив будет лишь тот со своей единственной милой, Кто, о свободе забыв, будет ей верным рабом… Он читал мне строчки за строчками, элегию за элегией и восклицал: «Это ведь не поэтические метафоры, Тутик! Это — истина, жизнь и путь для влюбленного человека. Рабство, в котором ты обретаешь истинную свободу! Страдание, которое ты переживаешь как наивысшее блаженство! Яд, сладкий и благоуханный, которым ты упиваешься и не можешь напиться… Если ты этого не понимаешь, то, значит, ты никогда не испытывал настоящей любви! Ты похоть познал, а не страсть… Как, помнишь, у грека Платона? — жалкие смертные люди сидят на дне болота, в темной пещере и видят лишь тени вещей, скользящие по мрачным, сырым стенам… Подлинного мира они видеть не могут, ибо, грязные и несчастные, сидят к нему спиной!».

Он, Феникс, высокопарно выражался. И изнутри весь светился –

Так пылает плетень от факела, если прохожий

Слишком приблизит его иль под самое утро забудет, —

Так обратился и он весь в пламя, лицо полыхает…

Мне показалось, что друг мой сошел с ума. Но он, наверно, предчувствовал и предвкушал то, что его ожидало…

VII. В феврале истек траур по умершему Агриппе. А на следующий день Юлия собрала у себя в доме всех адептов. Гракх тоже был приглашен. При этом в триклинии ему было предложено место, на котором раньше возлежал Сципион — справа на суммусе. Лишенный своего привычного места, Корнелий хотел было возлечь в центре левого ложа, но там уже расположился Криспин и слева — Пульхр. Пришлось Сципиону перебраться на имус, правое, наименее почетное ложе, по соседству с Секстом Помпеем и Фениксом, занимавшим последнее место. Полла Аргентария и Аргория Максимилла лежали по обе стороны от Юлии. Эгнация Флакцилла и Феба сидели на низких стульчиках, справа и слева от возлежавших.

Этим новым расположением чванливый потомок великого Африканца был явно раздосадован. И принялся вымещать… На ком? Ну, ясное дело, на Фениксе. Еще когда возносили молитву, Сципион придрался к тому, что Феникс смотрит не вверх, как положено, а вбок, в сторону Гракха. «Мы великих богов прославляем, а не дружка твоего!» — прошипел он на ухо Фениксу, но так, что слышали и на среднем ложе, и даже на левом. Когда подали закуски, Корнелий сравнил своего соседа с жареным дроздом: дескать, все люди понемножку пробуют от различных лакомств, а этот налегает на одних жареных дроздов, видимо, потому, что сам на дрозда похож, и вот «сам себя пожирает». На плоскую его остроту никто не откликнулся. И тогда Сципион стал передразнивать Феникса, показывая, как тот разглядывает дроздов, как низко наклоняется к блюду, как почти соприкасается своим «длинным» носом с их обгорелыми клювами, как пальцами, словно когтями, выхватывает птичек… Он всё это говорил, но непохоже показывал. И тогда, на левом ложе, не удержался и высунулся Квинтий Криспин: «Дай я покажу нашего Детского Учителя! Смотрите, как он на самом деле ведет себя за столом!» И очень похоже стал пародировать. Так что даже молчаливо-непроницаемый, торжественно-благообразный Аппий Клавдий Пульхр открыл рот и изрек: «Ты ведь римлянин, Квинтий. Берегись провинциальных замашек. Пристанут. Потом не отделаешься». А Квинтий, парируя его замечание, еще пуще разошелся и принялся высмеивать сначала всех вообще «деревенских», затем «деревенских поэтов», потом «деревенских влюбленных». Сципион вставлял в его пантомимы свои плоские шуточки, все из которых на Феникса были направлены. Секст Помпей, юный и хорошо воспитанный, — даже он не удержался и что-то острое и колкое метнул в адрес высмеиваемого.

Женщины веселились. Полла улыбалась, Аргория заливисто смеялась, Эгнация вздрагивала и хихикала. А Юлия, почти не притрагиваясь к закускам, часто пригубливая из серебряного киафа разбавленное вино, с интересом прислушивалась и внимательно разглядывала говоривших, после каждой шутки быстро переводя взгляд с шутника на вышучиваемого. На лице ее блуждало какое-то странное выражение: в нем не было ни насмешки, ни презрения, а были — досадливое удивление, почти обида, когда она смотрела на смущенного и блаженно улыбавшегося Феникса, и нечто хищное, предвкушающее, почти радостное, когда взгляд ее перескакивал на Криспина, на Сципиона или на Пульхра.

Гракх до поры до времени тоже прислушивался и наблюдал. А затем укоризненно произнес:

«Зачем вы набросились на поэта? Неужели не видите…» — Он не успел договорить, так как Юлия его почти тут же оборвала.

«Не смей! — властно и зло скомандовала. — Пусть сам за себя отвечает!»

Гракх покосился на нее ласково и иронично, как только он, Семпроний, умел, и возразил:

«Он не ответит. Он выше этих насмешек. Не думаю, чтобы он их даже слышал».

«Выше?! — вдруг яростно воскликнула Юлия, приподнимаясь на ложе. — Выше смазливого тупицы, надутого и надушенного индюка, шута балаганного, сопливого мальчишки?! А чем он их выше, если позволяет над собой издеваться?! Я тебя спрашиваю, благодетель и умник?!»

Тишина наступила в застолье. Всех присутствовавших охватила оторопь. Но не Гракха. Он невозмутимо откликнулся:

«Не знаю, о ком ты говоришь, Юлия. Но мне в связи с твоими словами припомнилась одна басня. Мне ее Федр рассказал. Думаю, как всегда, украл у Эзопа. Можно перескажу?»

Юлия не ответила, в гневе глядя на Феникса. А Гракх, воспользовавшись тем, что не получил отказа, принялся пересказывать басню. В ней столичная мышь спорила с деревенской… Похожая история, если мне не изменяет память, описана у Горация… Но Семпроний, сославшись на Федра, иначе ее излагал.

Никто его особенно не слушал. Все боролись с оторопью и, судя по внешнему виду, внутренне переживали «смазливого тупицу», «индюка», «шута» и «мальчишку». Даже обычно непроницаемый Пульхр покраснел и, на индюка не очень-то похожий, теперь стал весьма похож.

Тем временем стали подавать основные блюда, мясные и рыбные. Феникс почти не ел: взял кусочек свиного вымени и ножку жареной утки. Юлия же, быстро успокоившись и ни на кого не глядя, с видимым удовольствием лакомилась сначала краснобородкой, а затем жарким из зайца.

Когда настала очередь десерта, Юлия встала из-за стола, но всем своим адептам и Фебе велела продолжать застолье, обещая скоро вернуться.

«Пойду проведаю детей, — пояснила она. — Учитель меня проводит»… Она впервые назвала его учителем.

Вдвоем вышли из триклиния. И в атрии, в котором тоскливо журчал фонтан и издалека доносились радостные голоса игравших детей, Юлия вдруг схватила Феникса за обе руки и, страдающе заглядывая ему в лицо, прошептала:

«Что ты за человек? Откуда ты взялся такой? Разве может мужчина так унижаться?!»

«Я не унижаюсь… И никто меня не хотел унизить… Тебе показалось… Я тебе так благодарен…» — испуганно бормотал Феникс, с нежным восхищением глядя на Юлию.

А та отшатнулась от него и яростно воскликнула:

«Он мне благодарен! Никто его не хочет унизить!.. Еще как хотят! И он всё готов вытерпеть… Да все они, даже Гракх, недостойны поднять салфетку, если ты ее уронишь. Ты чистый. Ты их намного умнее. Ты видишь и понимаешь то, что им не дано… Как смеешь ты так унижаться?!.. Они, кроме Гракха, все от меня зависят. Своим положением, своим богатством эти ничтожные и пустые люди одной мне обязаны! Но тебе ведь не нужны ни должности, ни деньги. Мой великий отец, из-за которого все ко мне тянутся, заискивают и лебезят… для тебя Август — всего лишь персонаж для трагедии или для поэмы, прототип для царя Ээта!.. Что тебе от меня надо? Чем я с тобой буду расплачиваться?.. Ты слышишь меня? Или не слышишь?»

«Слышу», — прошептал Феникс, по-прежнему восхищенно изучая Юлино лицо, вглядываясь в зеленые глаза, скользя взглядом по волосам, по лбу, по губам.

«Так отвечай, если слышишь», — вдруг тоже шепотом приказала дочь Августа.

«Со мной не надо расплачиваться. Мне ничего от тебя не надо. Ты только позволь мне…» — начал Феникс. Но Юлия не позволила.

«Ничего не надо?.. Ну так ступай вон. И больше не смей у меня появляться. Терпеть не могу бесплатных удовольствий… Ты понял?» — не крикнула, не приказала, а буднично и устало проговорила Юлия.

«Понял», — покорно ответил Феникс. И остался стоять.

А рыжая стерва вернулась в триклиний, к своей компании, возлежавшей теперь за десертом.

Я не оговорился. Гней Эдий Вардий именно стервой ее назвал. И, усмехнувшись, продолжал:

VIII. — Она пришла к нему на Виналии, в третьей декаде апреля.

С утра было ясно и солнечно. Но ближе к вечеру небо затянулось и стал накрапывать дождь. К полуночи дождь усилился, так что по улицам побежали ручьи, не успевая попасть в сточные канавы. И сквозь этот сильный дождь светила луна… Так Феникс утверждал, а я, честно говоря, ни дождя не заметил, ни луны не видел на небе.

Она бесшумно миновала спящего в прихожей Левона, в атриуме возле имплувия скинула с себя паллу, и этот мокрый шлепок отяжелевшей одежды о каменный пол Феникс услышал, выбежал из таблинума и не поверил своим глазам — Юлия стояла перед ним, вымокшая с головы до пят, простоволосая, в белой тунике с черными брильянтами в ушах и вокруг шеи.

Он говорил, что она ела яблоко и что они молча стояли друг против друга, пока она это яблоко не доела и не уронила огрызок. А потом спросила:

«Где у тебя спальня?»

«Не надо… Прошу тебя…» — прошептал Феникс.

«Сегодня я тебя буду просить. Возьми меня на руки и неси в спальню».

Он поднял ее и понес. Он говорил, что почти не чувствовал веса, только влагу и холод. И дрожь, свою или ее. Он не мог определить, от кого исходил трепет.

В спальне она попросила снять с нее тунику. А когда Феникс замешкался, радостно улыбнулась и тихо сказала:

«Сегодня ты будешь самым прекрасным любовником. Всесильным и неистощимым».

Она сама стянула с себя тунику, скрутила и выжала из нее воду, протерла ею лицо, грудь и живот, затем, собрав в пучок, отжала волосы и принялась раздевать Феникса.

«Не надо…, — шептал он. — Прошу тебя… Я не могу… С того самого дня…»

«Молчи! — нежно прервала его Юлия. — Я всё про тебя знаю. Со мною сможешь. Я тебе обещаю. Я тебя вылечу. Я ведь Медея, дочь царя и внучка Солнца. Ничто и никто в мире не может сказать мне „нет“. Если я захочу. А я хочу. Слышишь?».

С этими словами она раздела его и повлекла за собой на постель.

Он хотел что-то сказать. Но она залепила ему рот своим поцелуем. А потом велела:

«Только ничего не бойся и ни о чем не думай. Просто обними меня и не выпускай из своих объятий… И не торопись. Пока мы с тобой не взлетим над миром, я от тебя не отстану. У нас впереди вечность».

Он говорил потом, что с этого момента он ничего не помнил. Вернее, помнил прекрасно, но не мог описать, потому что никаких слов не хватало и не хватает, и невозможно, святотатственно это описывать… Он ходил передо мной взад и вперед, в ужасе восклицал, что не помнит, не смеет, и с радостью рассказывал о том, что не смел и не помнил.

Он говорил, что когда поборол страх, обнял ее и привлек к себе, она, Юлия, стала командовать его телом. Он чувствовал, что не может, но она будто бы приказывала, словами, или прикосновением, или какой-то необъяснимой силой, каким-то властным и жарким желанием, и тело его повиновалось, содрогалось и исполняло, сначала — упрямо и неохотно, а затем — всё с большим желанием и напором. Слова ее были поначалу удивительно нежны. Но раз от разу ее реплики становились шутливее и насмешливее. Она, например, говорила: «Мой отец управляет империей. А я управляю тобой… И пока не насыщусь, не отпущу… Хоть ты сгори или совсем обессилей. Я тебя оживлю и подниму в поднебесье!» И от этих ее плотоядных шуток ему, Фениксу, становилось еще радостнее, еще упрямее и задорнее.

Он говорил, что тело ее было настолько горячим, что он об нее обжигался. Он чувствовал себя каким-то гирпином на празднике Вейовиса. «Помнишь, у Вергилия? — восклицал Феникс. –

Первого чтим мы тебя, для тебя сосновые бревна

Жар пожирает, а мы шагаем, сильные верой,

Через огонь и следы оставляем на тлеющих углях!..

— Только гирпины ноги себе обжигают, а я обжигал губы, когда целовал ее, руки, когда к ней прикасался…»

Он говорил, что не помнит, сколько раз они… Он долго не мог подобрать слово. Но потом отыскал и воскликнул — «содрогание жизни!». В этих великих содроганиях, утверждал он, небеса соединялись с землей, прошлое сплеталось с будущим, жизнь утопала в смерти, а смерть извергала из себя жизнь…

Он вдруг стал извиняться и объяснять, что дерзнул и описывает их соитие для того, чтобы я понял, что телесные их содрогания терялись и тонули в «слиянии и содрогании душ»! Что он так высокопарно выражается, ибо боится мелких и пошлых слов. Что само по себе их телесное сопряжение ровным счетом ничего не значило. И хотя она, Юлия, восклицала, что хочет им насытиться, на самом деле ей это не было нужно.

«То есть как это — не нужно?» — не удержался и спросил я.

Он весь светился, изнутри и снаружи. Щеки горели румянцем, нос раскраснелся, губы растрескались.

«Она снизошла ко мне, — объяснял Феникс, — она поняла, что телу моему тоже надо дать возможность любить. Мы, смертные, слишком зависим от плоти. Мы не можем, как боги, любить только душой, только духом. Нам в нашем скотстве, чтобы взлететь, надо сначала упасть… И она, богиня, сострадая мне, облеклась в тело и мне его подарила как жертву, как, может быть, муку для себя и восторг для меня. Но я, кощунствуя мерзким своим телом, сердцем, однако, не святотатствовал и всё отчетливее понимал, что я обнимаю, целую, вкушаю только это жертвенное тело, мне в искупление и во спасение дарованное. Сама же она, моя Госпожа, после каждого моего содрогания всё дальше от меня удалялась, всё больше надо мной возвышалась… Это было — как таинство в храме. Чем глубже тебя посвящают в мистерию, тем острее чувствуешь, как ты далек от богини…»

Так он рассказывал, говоря, что ни за что не расскажет.

А потом взял с меня клятву, что я никому не проговорюсь о том, что он мне следом за этим поведает…

Гней Эдий усмехнулся и продолжал:

IX. — Потом они лежали на его тесном ложе, навзничь, глядя на розовеющий от восхода потолок. И Юлия говорила, а Феникс молчал и слушал.

«Меня постоянно приносят в жертву, — говорила Юлия. — Едва я родилась, меня принесли в жертву Ливии, отобрав у меня родную мать и отдав на заклание мачехе. Ливия меня ненавидит. Но делает вид, что любит: фимиамом окуривает, священной мукой посыпает, голову мне золотит. И с детства моего у нее для меня приготовлен железный жреческий нож, длинный, остроконечный, с круглой украшенной рукоятью. Она этим ножом когда-нибудь обязательно воспользуется. И тайно, тихо, по капельке, лживая и завистливая, выдавливает из меня мою солнечную кровь, собирая ее в жертвенную чашу, чтобы разом выплеснуть на алтарь, сыночков своих ею помазать и вознести на царство…

Мне было тринадцать лет, когда меня принесли в жертву Марцеллу, — задумчиво глядя в потолок, продолжала Юлия. — Это был чудный мальчик. Не солнечный, как я, но добрый и светлый. Он должен был сделать меня женщиной. Но не мог. У него от рождения была слишком сильно натянута… врачи это место называют „уздечкой“. Ему нужно было сделать операцию. А сделать ее безопасно можно было только в Египте и в возрасте двадцати лет. Марцеллу же было всего семнадцать, когда я стала его женой… Я любила его. Так мне теперь кажется… Конечно, не как мужчину. А как сыночка или… как мальчика-флейтиста, который нежными мелодиями и ясным взглядом своих чистых и грустных глаз развеивал мою тоску и хотя бы на время отгонял призраков… Женой его я стать не могла. Я стала для него матерью… Но тут явился вепрь с кровавыми клыками… Марцеллу едва исполнилось девятнадцать, когда Ливия с помощью Антония Музы, нашего семейного врача, который когда-то спас от смерти моего отца, и тот теперь чуть ли не молится на него, как люди молятся Эскулапу, — руками этого коварного человека Ливия извела моего мужа, задула надежду, обрезала счастливую нить и скомкала ее в своей подлой руке».

Феникс, не глядя на Юлию, бережно положил ладонь на ее руку. Но Юлия свою руку осторожно высвободила и продолжала, не отводя взгляда от солнечных узоров на потолке:

«Следующим моим жрецом, как ты знаешь, был покойный Агриппа. У этого всё в порядке было с уздечкой. В первую же ночь, не снимая с меня брачной туники, а задрав ее мне на голову, грубо раздвинув мне ноги своими коленями конника, он, грязный крестьянин и пошлый солдат, пьяный и радостный, принялся, как он мне сказал, „вспахивать непаханое“… Он долго и прилежно трудился, потея и кряхтя надо мной, и несколько раз от натуги издал те звуки, после которых пахнет навозом… Так я впервые познала то, что люди называют любовью… (Всё это Юлия произносила спокойным и размеренным голосом, как жрица читает молитву.)…Ты знаешь, что такое суоветаврилия? Это когда крестьянин закладывает трех животных — свинью, овцу и быка — и, сложив на телегу жертвенное мясо, обвозит свои поля, свои виноградники и оливковые рощи. Так и муж мой Агриппа, ближайший друг моего солнечного отца, вернувшись из похода или со строительной площадки, закладывал меня, как свинью, на шершавой постели; или чесал и кудрил, как овцу; или в бане, разгоряченный, натягивал на вертел, как греческий Зевс Пасифаю-корову. И на играх и праздниках обносил вокруг своих войск, своих водопроводов и портиков. А люди видели нас и кричали: „Да здравствует славный Агриппа и его добродетельная и плодоносная жена Юлия! Да здравствует великий Август, Спаситель и Миротворец! Пусть Солнце, вечно рождаясь, нигде ничего не видит славнее города Рима!“ …А добродетельная и плодоносная с каждым днем все более превращалась в грязную шлюху. Ведь, чтобы стать шлюхой, не обязательно уходить в заработчицы и отдавать себя первому встречному. Достаточно хотя бы раз позволить в себя проникнуть тому, кто тебе отвратителен, кого ты презираешь. У какого-то греческого философа — я сейчас не вспомню его имени — описывается, как души людей, до этого обитавшие в сонме богов, вдруг падают вниз, на дно глубокого колодца, в темное и зловонное болото, и там, в иле и в тине, вязнут и тонут, крылья у них слипаются, глаза залепляются грязью… Так вот и я испачкалась об Агриппу. И больше скажу тебе: наступил момент, когда я, падшая и слипшаяся, настолько привыкла к своему болоту и так с ним смирилась, что даже вошла во вкус и, представь себе, стала любить, когда этот пошлый мужлан, эта тяжелая скотина, иногда не снимая с себя калиг, наваливалась на меня, подминала, бороздила и вспахивала. Я презирала его ничуть не меньше. Но мне стало нравиться это падение, эта жадная и грубая похоть, этот запах земли и навоза, от которых в темной моей глубине взбухали и произрастали горькие колючие сорняки…»

Тут Юлия сама положила огненную ладонь на вялую и холодную руку Феникса.

«Хочешь, я тебе признаюсь? — сказала она. — Иногда, когда я смотрю на Гая или на Луция, особенно на Гая, который с каждым годом всё больше становится похожим на своего папашу… Нет, слава великим богам, я не Медея. Хотя тоже Внучка Солнца… И у меня есть дочери. Маленькая Юлия на меня похожа. Даже волосы у нее рыжеватые… Но когда я смотрю на Гая и Луция, его плоть и моих выкормышей, когда вижу этот бычий наклон головы, когда слышу чуть шепелявый крестьянский выговор, когда они надевают на себя детские доспехи, набрасывают на плечи красные плащи, Тривией клянусь, я понимаю жрицу Гекаты. Твою Медею».

Когда люди клянутся, они всегда восклицают. Но Юлия произнесла свою клятву без малейшего повышения тона. И замолчала.

А Феникс чуть слышно сказал, едва шевеля губами:

«Я не о такой Медее пишу».

«Знаю, что не о такой, — ответила Юлия и забрала свою руку с руки Феникса. — Но она стала такой, когда у нее забрали Язона. И у нее был когда-то Язон — с Язона она началась. А мне кого боги послали: Сатира? Старого и вонючего?.. За что?.. Я спрашиваю…»

«Я не могу ответить», — глядя в потолок, прошептал Феникс.

«Я не тебя, я себя спрашивала, — сказала Юлия. — И мучилась вопросом, не находя ответа… А потом решила перестать быть шлюхой и стать, наконец, женщиной. Я сама себя выдала замуж… Ты знаешь, ко мне многие тянутся, летят на меня, как бабочки на огонь. Не знаю, что бабочки хотят от огня, но что мужчины хотят от меня, дочери Августа, это, думаю, не стоит тебе объяснять… Я выбрала того, кто ничего от меня не хотел и на меня не летел. Я выбрала самого умного, ироничного, самого аристократа из аристократов. Я выбрала мужчину, который, как мне говорили, умеет доставлять удовольствие женщинам. Я выбрала того, кто меньше всех других смертных мужчин походил на моего мужа, прославленного полководца и знаменитого строителя, неотесанную, пошлую, грубую деревенщину — Марка Випсания Агриппу, да будет душа его здорова и да будет легка для него земля… Я выбрала Семпрония Гракха. Я подошла к нему и сказала: „Говорят, у тебя богатая коллекция женщин. Не хочешь ее мною пополнить?“. Другой на его месте, наверно, смутился бы. А он мне спокойно и грустно ответил: „Такие, как ты, для коллекции не годятся. Им надо жизнь посвятить“. — „Ну, так посвяти. За чем дело стало?“ — „Не могу. Я поклялся Фортуной, что буду жить для себя. А тебе всем надо пожертвовать“. Я возразила: „Всем жертвовать не надо. Подари мне то, что, как говорят, ты даришь другим женщинам“. — „И тебе этого будет достаточно?“ — спросил Семпроний. „Давай попробуем. А там поглядим“, — ответила я.

…Мы стали любовниками. И Гракх постепенно, бережно, чутко и нежно стал делать из меня женщину. До этого я была испуганной овцой, терпеливой коровой, иногда похотливой свиньей. Женщину из меня сделал Семпроний Гракх. Женщину, которая и себе самой приятна и удивительна, и мужчину, который над ней колдует, может одарить трепетом и блаженством.

Но, видишь ли, мой бедный поэт, на дне того болота, которое вы называете жизнью, лучше быть животным, а не человеком, свиньей, а не женщиной. Свинья роется в земле и не мечтает о небе. Животное греется на солнце и не вспоминает, что когда-то его душа сама была солнечным лучиком, парила и витала высоко над землей, слушая гармонию сфер… Чем выше возносил меня Гракх в наших мистериях плоти, тем больше я понимала, что он не меня, а себя ласкает и любит. И я его не люблю. Мы лечимся, а не любим. Мы бежим в наши объятия, тела наши вздрагивают и трепещут лишь для того, чтобы хоть на время усыпить наши души, погасить небесные воспоминания и заглушить земную тоску. И ему, Гракху, смертному человеку, этого достаточно. А мне — нет. Солнечная природа слишком жжет и напоминает. И чем блаженнее и расслабленнее бывает моему телу, тем обиженнее и злее укоряет его потом моя душа: „Ну что, насытилось? А обо мне подумало? Ведь ты из меня еще больше делаешь шлюху. Для тебя это — естественное состояние. А мне каково? Раньше я шлюхой была по принуждению. А теперь — по желанию?.. А, может, из мести?!.. Но ты кому мстишь? Агриппе? Мне, своей душе? Или тому единственному, которого ты действительно любишь и которого можешь позволить себе любить?!“»

Резким движением Юлия вдруг села на постели и, страдающим, невидящим взглядом упершись в Феникса, стала то бормотать, то выкрикивать как-то придушенно:

«Но он разве любит тебя?!.. Он любит солнце. А в этом болоте, которое зовется Римом, есть только одно солнце. Это власть. Его власть!.. Он этот Рим выродил из своей головы. Как Юпитер — Минерву… Он не тебе, а Риму отец. Он для другой мужчина — для Ливии!.. Ты жизнь ради него готова отдать. И он, если понадобится, жизнь твою примет и принесет в жертву. Своей власти-Солнцу!..

Мне хочется быть женщиной. Но разве с таким отцом мне удастся найти человека, которого смогу полюбить? Я постоянно буду сравнивать. А кто из смертных выдержит это сравнение? В ком из них я встречу такое солнце, которое в нем светит?!.. Я, солнечная, только бога могу любить. И такой бог есть! Но он мой отец! И его забрала себе Ливия! Его Рим у меня отобрал!.. Ты теперь понимаешь, мой бедный поэт, как они унижают твою Медею? Как они над ней издеваются?!..»

Так Юлия восклицала и бормотала, с невидящим взором, будто пифия или сивилла. Но взгляд ее вдруг сфокусировался, и она увидела лежавшего рядом с ней Феникса. Юлия снова откинулась на подушку и, уставившись в потолок, продолжала, умиротворенно и радостно, как больной после приступа:

«А тут ты появился. И я, наведя про тебя справки, сначала рассвирепела. Неужто я, Юлия, так низко пала, что на меня полетели какие-то кузнечики и голубки… ведь так тебя называли?..и преданные мои клиенты стали приводить ко мне в дом похотливых поэтов, каких-то самнитов или луканов… ты ведь не из Рима, а из провинции?.. Сначала я разозлилась. Но потом обрадовалась. Ну, думаю, проучу этого выскочку. Трагедию он, видите ли, сочиняет? Ну, так я напишу для него ателлану, которую он надолго запомнит, потому что в ней я ему дам сыграть самую потешную роль… Я велела Семпронию, чтобы он сблизился с тобой и включил тебя в свою „команду прикрытия“. То, что ты умеешь хранить тайны и болтаешь только о том, о чем можно болтать, — в этом меня заверили… Я стала тебе подыгрывать. Я сделала вид, что интересуюсь твоей трагедией. Помнишь? я несколько раз говорила с тобой о Медее и якобы так увлеклась, что отменила свое свидание с Гракхом… Ну, а потом разыграла то, что греки называют агоном. Я тогда веселилась. Медею захотел? Так на — получи! Кто ты такой, чтоб рассуждать о Внучке Солнца, о великой страсти, о настоящей любви? Что ты о них знаешь?…Об Актеоне забыл?.. Ну так хлебни от Дианы! Пусть изнутри тебя рвут собаки — чувства твои: досада, стыд, унижение, страх, тоска — я не знаю, что ты там испытывал… Но знаю, что у всякого мужчины, даже самого сильного и самоуверенного, внутри, возле печени или в паху, всегда живет эта свора, которую только спусти с цепи — вгрызутся и будут терзать…

Я думала, ты больше никогда передо мной не появишься… Но ты, проклятый поэт… Израненный, полуживой, жалкий, как побитый щенок, но все же пришел, притащился, приполз… Ну, думаю, теперь уже не ателлану, а трагедию будем играть. За всех рассчитаюсь! За Марцелла с его проклятой уздечкой. За Агриппу. За выродков моих, которых от него родила. За моего любовника Гракха, которого я иногда ненавижу сильнее Агриппы, сильнее Ливии. Почти так же сильно, как саму себя… (Напоминаю: всё это она говорила именно умиротворенно и именно радостно, почти ласково)…

Ты понял, за что тебя мучили?.. Ведь я тебя еще беременной заметила. Помнишь, у источника Ютурны?…Я видела твой взгляд. И его никогда не забуду. Потому что так нежно на меня никто никогда не смотрел. Даже мать… А когда тебя привели ко мне в спальню и я стала над тобой издеваться, мне вдруг подумалось: зачем? он так испуганно, так трепетно, так до бесчувствия тебя любит, за что ты его?.. Помню, мне даже стыдно стало. И от этого я еще злее над тобой потешалась…

Когда я потом не обращала на тебя внимания, когда вновь вызвала к себе Гракха, а тебя послала развлекать моих дочек, когда дразнила тебя сначала с мальчишкой Помпеем, а потом с тупицей Корнелием, я знала, зачем я это делаю. Я еще больнее хотела тебя унизить. И вместе с тем чувствовала, что унизить тебя невозможно, как можно унизить любого мужчину — даже Криспина, шута и фигляра. Потому что ты… Как бы тебе объяснить?.. Ты — не мужчина. Ты выше их всех, болотных мужчин. Они живут и бредят своей честью и своим мужским достоинством, хотя у них нет ни того, ни другого. А ты — весь во власти любви. Она — твоя честь и высшее из достоинств!.. Но я тебя ненавидела. Я тебя презирала.

Я тебя презирала за то, что ты, как и я, унижаешься, но, в отличие от меня, своего унижения не желаешь чувствовать.

Я тебя ненавидела, потому что сначала мне лишь показалось, а потом я убедилась… Ты меня понял. Нет, ты прочел меня, как проклятого Еврипида или своего Аполлония, и меня полюбил и почувствовал, как никто из людей…

Что мне с тобой делать?.. От такого, как ты, скрывать бесполезно. Поэтому скажу тебе: как любовник ты мне не нужен. С тобой не хочется быть ни овцой, ни коровой. С тобой, не солнечным, но светлым, стоит ли падать и пачкаться?

Скажу тебе: ты мне не слуга и не друг. Потому что в слуги ты не годишься. А друзей у меня, дочери Августа, быть не может.

И еще скажу: я не могу отказаться от твоей любви. Мне нестерпимо оставаться одной… Люби меня, сколько сможешь. А я иногда буду презирать тебя за твое терпение и за свое унижение. Я иногда буду ненавидеть тебя за то, что ты так меня полюбил и почувствовал. Люби, пока хватит сил.

А то, что сегодня случилось… Пусть это будет ответной жертвой с моей стороны… Нет, не жертвой, а скорее нашим с тобой договором, который мы заключили на твоей постели, в твоем доме… Ты ведь не бросишь меня? Не оставишь в моем одиночестве?.. Знаю, не бросишь. И придешь на помощь. Когда я снова тебя позову…»

Тут Юлия встала с постели и стала одеваться. Феникс кинулся ей помогать, но она его отстранила.

Гней Эдий вновь усмехнулся и заключил:

— Он, Феникс, не хотел мне об этом рассказывать. Но, придя ко мне, несколько часов к ряду ходил и рассказывал.

А потом взял с меня клятву, что я никому-никому, ни единой душе… Я поклялся. Я поклялся своим счастьем.

— Так зачем мне рассказал?! — не удержался я.

Вардий мне не ответил. Он продолжал:

X. — Я смотрел на моего любимого друга, и множество разных мыслей крутилось у меня в голове. А спросил я:

«Ты… ты как теперь себя чувствуешь?»

Феникс расхохотался. Он вдруг кинулся ко мне, схватил поперек туловища, как пушинку, оторвал от земли и, несмотря на мои испуганные протесты и попытки освободиться, стал со мной на руках бегать по комнате, смеясь и пританцовывая.

А потом поставил меня на пол и без малейшей отдышки, ласковым шутливым голосом, на ровном дыхании:

«Вот так я себя чувствую! Когда шел к тебе, старался осторожно ступать. Боялся, что если сделаю резкое движение, то оторвусь от земли, взлечу и назад не сумею вернуться… Посмотри на мои сандалии. Ты на них крыльев не видишь?»

Я не стал смотреть на его сандалии. Я смотрел в его сверкавшие от радости глаза. А Феникс:

«Хочешь, выйдем во двор. Там у тебя лежит преогромнейший камень. Я его подниму и швырну за ограду, как Язон в землеродных или как Гектор-троянец. Не веришь? Так давай выйдем. Я тебе покажу».

«Верю. Не надо выходить».

«Тогда дай мне тебя еще поносить!» — воскликнул Феникс и шагнул ко мне. Но я уклонился: «Перестань! Прекрати!»

Феникс вновь засмеялся.

«Я только с виду маленький и худой. Но я всегда был крепким и жилистым. А сейчас во мне столько силы!.. Хочешь, я тебе эту стену передвину? Но ты следи, чтобы крыша не обвалилась…»

«Не надо стену двигать!» — Теперь и я засмеялся. А Феникс вдруг посерьезнел лицом и тихо сказал:

«Как я себя чувствую? Лучше Катулла никто на твой вопрос не ответит:

Кто из людей счастливей меня? Чего еще мог бы

Я пожелать на земле? Сердце полно до краев!

О, как сверкает вокруг великолепная жизнь…»

Гней Эдий тяжело поднялся с каменного сиденья, вернее, с внутреннего выступа стены путеала, на котором мы сидели.

— Он поменял строчки. У Катулла сначала идет «О, как сверкает…», а затем «Кто из людей…» И вместо «сверкает опять» прочел «сверкает вокруг»… Он нередко так поступал и с Катуллом, и с другими поэтами. Исправлял их так, как ему хотелось, — разминая затекшую спину, признался мне Вардий.

Я поднялся следом за ним. А мой собеседник сказал:

— Да, поклялся не рассказывать… Но столько лет прошло. И Юлия и Феникс сейчас так далеко друг от друга, что даже сам Гелиос их теперь не увидит вместе. Даже в зените!

Вардий вздохнул, опустил голову и принялся разглядывать свою левую руку, унизанную кольцами.

XI. — На следующий день, — сказал Эдий Вардий, — по городу поползли слухи, что Тиберий Клавдий Нерон, старший сын добродетельной Ливии, собирается развестись со своей женой Випсанией Агриппиной, дочерью покойного Марка Агриппы от его первой жены. Слухи были, правду сказать, ошеломляющие. Тиберий, как всем было известно, весьма нежно относился к своей жене. Он имел от нее сына Друза, названного так в честь дяди, младшего брата Тиберия. Более того, Випсания Агриппина тогда вынашивала второго ребенка и была на шестом или даже на седьмом месяце беременности… Но слухи вскорости подтвердились: не только собирается разводиться, но уже развелся.

Разглядывая свою левую руку, Гней Эдий указательным пальцем правой руки принялся поглаживать простенькую медную печатку, которую всегда носил на левом безымянном пальце, рядом с индийскими и парфянскими кольцами, алмазами, сапфирами и изумрудами, укравшими другие его пальцы. Я уже, помнится, описывал эту безвкусицу (см. 6, II).

— А еще через несколько дней, — продолжал Вардий, — с ростр на форуме глашатаи объявили, что замуж за Тиберия, ныне свободного от брачных уз, выходит Юлия, дочь Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа, вдова Марка Випсания Агриппы, оплакавшая своего прославленного мужа и выдержавшая по нему положенный траур.

Вардий резким движением отдернул правый указательный палец от медной печатки, будто ожегся об нее. И, встревоженно на меня глянув, сообщил:

— Едва об этом услышав, я побежал к Фениксу. Клянусь тебе, я за него испугался! Мне почему-то подумалось… Но, слава богам, мой друг пребывал в здравом расположении духа. Прежней восторженной легкости в нем теперь не было. Но он, казалось, ничуть не был расстроен или подавлен.

«Всё знаю, Тутик, — сказал он еще до того, как я успел его поприветствовать, — знаю и не удивляюсь. Она ведь сама говорила, что ее постоянно приносят в жертву… Вот, снова принесли… Она потому и пришла ко мне, что захотела меня успокоить и как бы предупредить…»

Ни во взгляде Феникса, ни на губах, ни в голосе не было ни малейших признаков горечи. Он говорил со мной не как раненый, а как доктор с больным, объясняя и успокаивая.

«Так что зря прибежал, зря всполошился… Нельзя же ей, Внучке Солнца, долго быть вдовой. Не за меня же ей выходить, милый мой Тутик!.. Вот, выбрали самого достойного человека… из всех, из кого можно было выбрать… Нас с ней это замужество не касается. Нас теперь даже Юпитер не сможет разлучить… Помнишь, у Проперция?

Тот, кто безумствам любви конца ожидает, безумен:

У настоящей любви нет никаких рубежей…

Буду любить, как она просила, пока сил у меня хватит…»

Тут Феникс разжал кулак — он всё это говорил, что-то зажав в кулаке, — разжал, значит, кулак и показал мне колечко, которое лежало у него на ладони… Вот эту самую медяшку, которую я ношу на левой руке… Да, эту, эту, ты на нее смотришь… Феникс пояснил: «Это очень древнее медное изделие. Его изготовили еще до того, как люди научились из меди делать бронзу. Юлия это колечко вручила мне и сказала: пока сможешь любить меня — носи. А как только почувствуешь, что силы твои иссякли, выброси эту печатку в Тибр, с того места, с которого в мартовские иды выбрасывают в реку соломенные чучела стариков. Как только выбросишь — сразу тебе полегчает»… Так Юлия велела Фениксу. А он мне сообщил. А я тебе пересказываю.

Гней Эдий Вардий в очередной раз погладил колечко. Затем посмотрел на солнце, покачал головой и сказал:

— Ты, наверное, здорово проголодался. Пойдем, я накормлю тебя завтраком… Нет, пожалуй, уже сразу обедом.

Свасория шестнадцатая

Святилище Любви

I. Я так долго вспоминаю о Назоне… виноват, о Пелигне, что, честно говоря, Луций, мне уже давно кажется, что сам я стал Фениксом, что я влюблен в Юлию, дочь Августа, что я живу в Риме, хожу по его шумным улицам и тихим садам, заглядываю в храмы на форуме, на Капитолии, на Палатине, на Авентине и возношусь куда-то в поднебесье со своей безумной любовью!

Но никакой я не Пелигн и не Феникс. Я Луций Понтий Пилат, префект Иудеи, сижу у себя в кабинете во дворце Ирода Великого и вспоминаю свою юность, вернее, главным образом рассказы Гнея Тутикана, присвоившего себе странное имя Эдия Вардия.

Безумной любви я — увы! или слава Фортуне! — никогда не испытывал. И если взлетел когда-то, то сейчас, похоже, в любой момент могу вспыхнуть и рухнуть… Ладно бы в реку, как Фаэтон. Смерть моя может быть намного мучительнее и страшнее…

Солнце уже давно ушло из колоннады, там скоро наступят предвечерние сумерки. А я целый день никуда не выходил из дворца и ни с кем не встречался. Я жду только одного человека. Имя его я, конечно же, не назову… Человек этот совершенно незаметен. Потому что постоянно у всех на виду, и к нему так привыкли, что не обращают на него внимания… Этому человечку я еще вчера вечером — в понедельник, по еврейскому календарю — поручил следить за начальником службы безопасности Корнелием Афранием Максимом. Меня интересует каждый шаг моего верного помощника: когда и куда зашел, с кем разговаривал или как бы случайно встретился во дворце или за его пределами, может, что-то передал или подал условный знак. Любая мелочь может иметь значение, ибо Максим опытный и хитрый разведчик, изобретательный конспиратор. Слишком велика ставка! Я должен полностью доверять своему начальнику безопасности. А для этого мне приходится проверять каждый его шаг… Жаль, что мысли его я не могу подслушать. Как сейчас подслушиваю собственные мысли, якобы к тебе обращаясь, Луций Анней Сенека… Впрочем, я догадываюсь, что сейчас Максиму больше всего хочется встретиться с Публием Теренцием, трибуном двенадцатого легиона. Легион этот расквартирован в Антиохии. Но Публий часто наведывается в Кесарию и встречается с Корнелием Максимом. Сейчас Теренций в Иерусалиме. И, как мне стало известно, сегодня после заката солнца у них должна состояться очередная встреча в Нижнем Городе… Максим на нее пойдет? Или не пойдет? О чем они будут говорить, конечно, никому не удастся подслушать. Но тот человечек, имя которого я боюсь вспомнить, умеет читать по губам, и по выражению лица, по походке, по осанке, по движению рук может определить состояние наблюдаемых: взволнованы или спокойны, напряжены или расслаблены, довольны иль недовольны, приготовились к решительным действиям или собрались отдыхать. По этим внешним признакам иногда можно догадаться, о чем говорили и приняли или не приняли решение.

Информатора я ожидаю ближе к ночи…

Так на чем мы остановились, Луций?

Ну да. Вардий пригласил меня на обед. И мы отправились на его виллу, по пути ни о чем не разговаривая. Гней Эдий отдыхал от своей долгой свасории, а я его щадил и вопросов не задавал, хотя у меня их множество роилось.

II. Но прежде чем мы возлегли за трапезой, мой благодетель предложил принести жертву Венере и повел меня в домашнее святилище, о котором я упоминал (см. 8, III), но которое еще тебе не описывал. Оно находилось во втором перистиле, напротив «спальни Фанета». Дверь была заперта на засов. Над дверью был прибит керамический фаллос.

Вардий возложил себе на лысину миртовый венок, а мне протянул зеленый плат, который велел набросить на голову и на плечи. «Ты, насколько я знаю, еще не посвящен. Мирт тебе не положен», — заметил Гней Эдий и, отперев дверь, сначала меня пропустил внутрь святилища, а потом сам вошел и дверь за собой притворил.

Святилище было довольно просторным, таким, как соседняя с ним «спальня Протея». Оно также имело окно, выходящее на северную сторону и на бассейн. Стены покрывали яркие фрески, но не сплошные, а разделенные продольными и вертикальными полосами в так называемом «стиле канделябров». На левой стене — если стоять спиной к двери и лицом к окну — Венера и Вулкан, Венера и Марс, Венера и Либер, Венера и Нептун, Венера и Фавн, и кто-то еще из богов тоже с Венерой. На правой стене — Венера и герои: Анхиз, Эней, Парис, Аталанта, Адонис… Пока я эти изображения разглядывал, Вардий запалил двойной восковой факел и утвердил его в подставке возле центральной статуи, а со статуи осторожно стянул и бережно уложил у основания алтаря зеленое покрывало.

Такой статуи Венеры я никогда не видел. Она являла собой бронзовую копию греческой Афродиты Каллипиги. Ну, ты представляешь: богиня ниспустила с себя паллу, туника у нее задралась, она склонила голову к правому плечу и с улыбкой разглядывает свои обнажившиеся ягодицы, чуть согнув в колене правую ногу. Известное изображение. Но, дорогой Луций, обычная Каллипига стоит на постаменте. А эта, которая у Вардия, стояла на некой конструкции, представлявшей собой не то шар, не то колесо, вернее, несколько вставленных друг в друга колес, так что вместе они образовывали сферу. И еще: паллу она придерживала левой рукой, а в правой держала золотое яблоко. Именно так: из чистого золота яблоко было вставлено в медную руку Венеры! Я это потом узнал у Вардия, что из чистого золота…

— Я никогда не видел Венеру на колесе. Я думал, что на колесе изображают только богиню Фортуну, — сказал я.

— А Венера и есть Фортуна, — ухмыльнувшись, ответил мне Гней Эдий.

— То есть как это?

И Вардий принялся объяснять. Подойдя к алтарю, украшенному двумя позолоченными рогами, он стал разжигать на нем ладан и попутно мне объяснял, что римляне долгое время не знали Венеры; они поклонялись Юпитеру, небесному богу, Янусу, богу дома, Сатурну, богу сева, Церере, богине роста, Фавну, богу лесов, Марсу, воителю и защитнику общины, Термину, стражу межевых камней, а Венеры не знали. Венера прибыла с Энеем и сначала обосновалась в Сицилии, на горе Эрикс. В Риме она появилась только во время Второй Пунической войны. И сразу же стала расти ее слава. Сначала она потеснила Юнону и стала богиней честных браков. Затем у Фортуны отобрала любвеобильных женщин и стала называться Фортуной мужчин. Сулла избрал ее своей покровительницей и стал ей поклоняться под именем Венеры Счастливой. Помпей Великий нарек ее Венерой Победительницей. А божественный Юлий провозгласил ее Венерой Прародительницей, то есть основательницей своей династии и матерью всего римского народа.

Так, воскуряя ладан, объяснял мне Гней Эдий и намного пространнее и подробнее рассуждал, чем я теперь вспоминаю и пересказываю.

А потом указал на небольшие бронзовые статуи, выстроившиеся полукругом позади Венеры, и стал мне по очереди представлять:

— Вот, видишь, Юнона, которая, конечно, Царица, но часто помогает Венере: называя себя Итердукой, приводит Венеру в дом жениха, под именем Унксии наблюдает за умащением, как Пронуба готовит невесту к соитию… Вот Янус, бог начинаний — он открывает дорогу для излияния семени. Вот древний Сатурн, бог урожая, который это семя оберегает внутри женской утробы… Вот проказник Приап. Ты, конечно же, узнал его по его торчащему колу. Я его статую выписал из Лампсака, где его считают основателем города… Рядом с ним — Либер. Скакун у него, видишь, расслаблен — предупреждение о том, что перед любовными забавами надо пить в меру… А это — Гермес. У него вообще не видно мужского достоинства. Потому что, когда ты умер и стал тенью, зачем тебе это сокровище? Что с ним делать и кого обнимать?.. А справа, чуть в стороне — Изида и Кибела, восточные богини, которые теперь тоже находятся в подчинении у Венеры Счастливой, Венеры Победительницы. И хотя некоторые называют Кибелу «Великой Матерью», какая она «Великая»?! Венера Прародительница — вот Великая и Величайшая из богинь!

Вардий отошел от алтаря, подошел к шкафу возле двери, извлек керамическую статуэтку маленького Приапа и, вернувшись к алтарю, стал кропить алтарь благовониями. Керамический Приап оказался флаконом, а его член — узким горлышком для вытекания жидкостей.

— Приапа я видел, — сказал я. — А где другие амуры?

— Погляди, куда смотрит богиня, — велел Вардий.

— Она на свою попу смотрит, — сказал я.

Вардий укоризненно на меня покосился и строго заметил:

— Выбирай выражения, юноша. Ты в храме находишься и о богине говоришь.

Я сделал вид, что виновато смутился. А Эдий указал мне на столб, стоявший возле самого окна.

Я подошел ближе и чуть отступил в сторону, чтобы не быть против света, и тут только разглядел, что этот деревянный столб по форме напоминает фаллос и что снизу и доверху он увенчан различными венками. Я насчитал девять венков. Вардий же, священнодействуя возле алтаря и не глядя ни на меня, ни на столб, стал пояснять:

— Нижний венок — миртовый. Далее — мимозовый, розовый, фиговый, яблоневый, оливковый, терновый, тополиный. А на самом верху, как видишь, лавровый. Каждый венок отмечает одного из амуров, соответственно: Фатума, Фанета, Приапа, Протея, Фаэтона, ну, и так далее… Фаллос заключает в себе главную и общую суть всех амуров, без различия стадий… Если ты еще ближе подойдешь, то увидишь на нем так называемые приапеи — довольно скабрезные и грубые стишки, однако принадлежащие великим поэтам: Катуллу, Горацию, Тибуллу, Проперцию ну и, конечно, Пелигну.

Я подошел ближе, и действительно: на столбе между венками были мелко, но четко вырезаны строчки. Я разобрал и прочел лишь одну из них: Hichabitatfelicitas(здесь обитает счастье). Но дальше прочесть не успел — так как дверь в святилище отворилась, и вошел знакомый мне старый Вардин раб. В руке он держал голубка или голубку.

Эту зажатую в кулаке птицу он протянул Гнею Эдию. А тот быстрым и привычным движением свернул ей шею.

Мертвую птицу Вардий уложил на алтарь, чуть в стороне от дымящегося ладана. А потом отпустил раба, подозвал меня и велел обкладывать алтарь маленькими пирожками или хлебцами, самых различных форм, напоминавших то дерево, то корову, то птицу, то человечка без различия пола. Эти фигурки из теста он доставал из плетеной корзины, и я ими обкладывал алтарь по всему периметру.

В заключение, подняв руки, Вардий прочел молитву. Я ее до сих пор помню почти дословно:

«Венера Фата, Венера Лунария, Венера Родительница, Венера Венета, Венера Урания, Венера Диона, Венера Оффенда, Венера Эрицина, Венера Властительница, одари нас любовью, здоровой любовью, радостной любовью, счастливой любовью, изобильной любовью, благодатной любовью во всяком месте, во всякий день, во всяком деле. Молю тебя, милостивая богиня. Молю тебя, царственная богиня. Молю тебя, великая богиня».

Мы опустили руки и вышли из святилища.

III. Обед был, как всегда, изысканный. На закуску нам подали жареного голубя. Вардий сказал, что это тот самый, которого мы принесли в жертву Венере. Богине только голова его была сожжена на сухих миртовых ветках.

IV. Ты, наверное, спросишь: какая же это свасория?

Но разве я не убедил тебя в том, что Гней Эдий Вардий всерьез поклонялся Венере и создал у себя на вилле для нее отдельное святилище?

А если убедил, то — свасория, Луций, свасория!

Свасория семнадцатая

Фаэтон. Благожелательная любовь

I. Ты помнишь? Когда Гней Эдий Вардий сначала в храме, а затем в путеале рассказывал мне о вознесении Феникса, в Новиодуне цвели олеандры.

Когда же мы снова встретились, зацвел миндаль.

Никто меня заранее о встрече не предупреждал. Утром я, как обычно, пришел в школу. И едва начался урок, вошел старый раб Вардия, запросто кивнул учителю Манцию, подошел ко мне и на ухо сообщил, что меня срочно вызывают на виллу. Так и сказал: «Пойдем. Срочно вызывают». Я смутился от такой бесцеремонности и растерянно покосился на замолчавшего Манция. Но тот, не слышав слов раба, но увидев его у себя в классе подле меня, сразу же обо всем догадался и замахал обеими руками в мою сторону: дескать, делай, что тебя говорят, иди, иди и не мешкай.

Я покинул школу и следом за рабом отправился на виллу Гнея Эдия.

У центральных ворот стояли оседланные галльские лошади. К бокам одной из них были привязаны тюки. А вдоль ограды виллы прогуливался мой наставник и благодетель. Заметив меня, он велел одному из рабов — их трое или четверо стояло возле ворот — велел тому, кто держал первую лошадь, подсадить его на животное. И лишь оседлав кобылу, ко мне обратился:

— Ты ведь сын всадника и кавалериста. Умеешь ездить верхом?

Я сперва поприветствовал Эдия Вардия, а потом ответил:

— Немного умею.

— Ну так давай прокатимся. Лошади у меня смирные… Эй, подсадите его.

Я не стал дожидаться, пока меня станут подсаживать: запрыгнул на вторую кобылу, едва коснувшись руками гривы. Ездить верхом, как ты помнишь, меня научили, еще когда был жив мой отец. И Гай Рут Кулан, тот «косматый» декурион, гельвет-римлянин, у которого мы жили с Лусеной, моей мачехой-мамой, разрешал мне время от времени прогуливаться на его лошадях, не злоупотребляя, однако, галопом.

Увидев, как я совладал с лошадью, Вардий испуганно воскликнул:

— Снимите, снимите меня с коня! С таким лихим наездником я никуда не поеду!

Но едва двое рабов попытались выполнить его приказание, Гней Эдий с места пустил лошадь в рысь и, смеясь, прокричал:

— Всё! Поздно, ребята! Кобыла меня понесла! Ко мне, мои верные спутники!

Я тронулся следом за Вардием. За мной, вспрыгнув на лошадь с тюками, зарысил один из рабов.

Мы обогнули город с южной стороны и поехали на запад, по направлению к холмам и Юрским горам.

Кругленький, старенький Вардий — мне тогда казались старыми все люди старше сорока лет — к моему удивлению, неплохо держался на лошади. Раб ехал от нас на некотором расстоянии; видимо, так ему было приказано. Вардий же, когда мы шли рысью, выдвигался вперед, а переходя на шаг, равнялся со мной и рассказывал. Он прерывал свой рассказ, когда снова пускал лошадь рысью.

Начал он без всякого предисловия:

II. — Несколько слов о Тиберии Клавдии Нероне — о том человеке, за которого выдали Юлию, дочь великого Августа.

Детство у Тиберия было трудное. Родился он за несколько месяцев до битвы при Филиппах. Свои младенческие годы провел в постоянных скитаниях, бегая со своими родителями, Тиберием Старшим и Ливией, по Италии, по Сицилии, по Ахайе. В Неаполе их дважды чуть не схватили враги. В Спарте лес вокруг них вдруг вспыхнул пожаром, и пламя так близко подобралось к путникам, что Ливии опалило волосы, а у двухлетнего Тиберия обгорели края одежды.

Когда мальчику было четыре года, у него отобрали мать. Помнишь? Август заставил Тиберия Старшего уступить ему Ливию… Маленького Тиберия оставили с отцом. И, как рассказывали, он очень скучал по матери. Но никогда не плакал. А когда ему становилось совсем нестерпимо, он, говорят, забирался в постель и жевал одеяло. Иногда до утра не смыкал глаз, вгрызаясь в свою тоску…

Мать ему вернули, когда старший Клавдий Нерон, отец его, умер. Август тогда принял мальчика к себе в дом. Тиберию было лет девять или десять.

Образование он получил великолепное, по всем дисциплинам, необходимым для будущей карьеры: по литературе, красноречию, праву, военной науке.

В тринадцать лет он сопровождал колесницу Августа в Актийском триумфе.

В шестнадцать получил первый воинский опыт в Испании, где полным ходом шло покорение кантабров.

В девятнадцать был избран на свою первую должность — квестора — и стал инспектировать тюрьмы для рабов, контролировать поставки зерна, а также удачно выступал в суде и перед сенатом.

В двадцать два года сопровождал своего великого отчима в длительной поездке на Восток. И очень успешно справился с порученными ему важными делами: привез в Рим из Парфии захваченные у Красса штандарты; не проведя ни единого сражения и не пролив ни капли крови, уладил сложный армянский вопрос — поставил армянам царя, нужного им и удобного для Рима.

В двадцать шесть лет стал претором и в двадцать девять — консулом, вместе с Павлом Квинтилием.

Вроде бы Фортуна ему улыбалась. Но Август, правитель мира и «земной Юпитер», как его уже давно называли, смотрел на своего пасынка без всякой улыбки. Тиберий ему, похоже, никогда не нравился.

Начать хотя бы с внешности. Тиберий был высоким, светлокожим молодым человеком, с жесткой копной волос, доставшейся ему по наследству от Клавдиев. У него был массивный, почти квадратный подбородок и угловатые движения. И эта угловатость, эдакая жесткая прямоугольность неприятно резала глаз.

Как и Август, Тиберий был человеком чувствительным и тонким, хорошо разбирался в поэзии, любил музыку, ценил ваяние и живопись. Но утонченность и чувствительность его прикрывались демонстративной приверженностью к простоте, упрямым нежеланием выражать свои чувства и иногда нарочитой грубостью. И Август однажды признался своей жене Ливии, матери Тиберия: «Люблю Мецената за его мягкую и хитрую интеллигентность. Агриппу люблю за его грубую и честную прямоту. А что за человек Тиберий, никак не могу разглядеть». Говорят, Ливия ему ответила: «А ты разгляди в нем моего сына и за это его люби»… Остроумный совет. Но я не уверен, что Август ему последовал.

Тем паче что разглядывать Тиберия было делом крайне затруднительным и неблагодарным. Он тщательно оберегал свой внутренний мир, создав вокруг него как бы крепость, никому не открывая ворот и бдительно защищая мощную и непроницаемую стену своего убежища, когда на нее кто-либо покушался извне. Он был холоден и насторожен ко всем без исключения и особенно к тем, кто пытался выражать ему теплые чувства, добивался его доверия и симпатии. Перед такими людьми ворота его души закрывались на дополнительные запоры, а стена становилась еще более шершавой и холодной. При этом внутри крепости, я охотно допускаю, цвели деревья и пели птицы. А посему снаружи ей полагалось выглядеть совсем уже неприступной. Кто-то сказал про Тиберия, что он готов поделиться последней рубашкой, но теплым чувством и ласковой улыбкой — ни с кем и ни за что на свете!..Август сам был на редкость скрытным и непроницаемым человеком. Но внутреннюю скрытность свою он внешне преподносил как радушную сдержанность, а непроницаемость облекал в одежды задумчивой учтивости. Тиберий же в ответ на его радушие и учтивость неизменно отвечал боязливой настороженностью. Как я понимаю, он боялся открыть ворота своей застенчивой души и тем самым ранить… самого себя. Но он, в каком-то смысле, я думаю, ранил Августа. Будучи сам по природе человеком закрытым, Цезарь в других людях ценил открытость, особенно в тех, кто его окружал и с кем ему приходилось жить и сотрудничать.

И еще. Тиберий был на редкость трудолюбивым человеком. Любое порученное ему дело он выполнял с завидным усердием и поразительным тщанием, непременно добиваясь наилучшего из возможных результатов. При этом ни от одного дела Тиберий не отказывался, покорно брал на себя даже самые трудные и неприятные для него поручения, и в этих делах проявлял еще большее рвение и еще большую самоотверженность. Однако там, в глубине его крепости, словно угли в очаге, тлело обостренное чувство справедливости, в отношении его самого, Тиберия Нерона, в первую очередь. И стоило это чувство ущемить — угли вспыхивали и рдели затаенной обидой, жгли изнутри нежную и болезненную душу, стиснутую плотными мышцами выносливого тела, зажатую в холодную невозмутимость и в усердную покорность… Ты понимаешь? Чем больше ему поручали неприятных для него дел, тем сильнее он обижался и затаивался внутри своей скорлупы. А Август, будучи человеком удивительно проницательным — смело могу сказать: самым проницательным и дальновидным из всех людей, которые жили за последние сто лет! — Август, конечно же, чувствовал, что пасынок его всё сильнее обижался, и эту больную обиду лечил одним средством — непрестанной работой, которую прописывал Тиберию, как врач — лекарство.

И, наконец. Август наверняка сделал бы над собой усилие и, как советовала Ливия, разглядел бы в Тиберии своего пасынка. Но у Ливии, как мы знаем, был другой сын, младший, Друз Клавдий. Друз тоже был угловат, но без скрытой утонченности, без внутренней интеллигентности, то есть мужественно угловат. Он был похож на Марка Агриппу, у которого старательно учился и которого чуть ли не боготворил; — Августу же всегда нравились люди, которые любили его ближайшего друга. Душа у Друза была, что называется, нараспашку: порывистый, улыбчивый, приветливый, по-своему обаятельный, искренний человек! Вследствие этого у Друза было множество друзей — у Тиберия по-настоящему близких друзей никогда не было. Друза обожали солдаты — Тиберия ценили и уважали, но любить не хотели и не могли.

И, может быть, самое главное и объяснительное! Как ты помнишь, Август женился на Ливии, когда та была беременна Друзом. И Друз родился уже при Августе, в его семье. Друза Ливия кормила и нянчила на глазах у своего нового мужа…Тиберий тогда жил со своим отцом. А в семье Августа появился через шесть лет, уже десятилетним отроком, уже замкнутым и холодным… Не берусь утверждать, что Ливия из двух своих сыновей именно младшенькому выказывала материнское предпочтение. Но Друза, в силу его открытого и приветливого характера, Ливии было намного проще любить. И она любила его на глазах Августа. А Август — тут ни малейшего быть не может сомнения! — Август любил Ливию… Насколько такой великий человек, еще богом не ставший, но уже полубог, насколько он способен и может себе позволить вообще любить человека, а тем более — женщину…

— Ну, так чего же ты хочешь? — обиженно на меня глянув, воскликнул Гней Эдий и, пнув пятками по бокам лошади, перевел ее в рысь.

Мы двинулись рысью: Вардий впереди, я — за ним.

А когда через некоторое время перешли на шаг, Вардий снова со мной поравнялся и заговорил:

III. — О чем думал Август, когда выбирал нового мужа для Юлии, никто не знает. И почему выбрал именно Тиберия? Казалось бы, логичнее было женить на Юлии своего любимца, Друза. Так многие считали, и среди них — Гай Цильний Меценат, после смерти Агриппы ставший единственным из ближайших соратников принцепса.

Но Август никогда простой логике не следовал, логика его была намного сложнее и, как греки говорят, диалектичнее, чем логика окружавших его людей… Может быть, именно поэтому он так высоко взлетел и возвысился над миром…

Хотя я вовсе не претендую на то, что могу восстановить ход мысли великого Августа, все же некоторые предположения я, наверное, могу высказать.

Первое. В том году планировались мощные военные действия на берегах Рейна. Германскими легионами управляли два человека: Тиберий и Друз. Тиберий выступал за осторожную и ограниченную по контингентам и захватываемым территориям кампанию. Друз рвался перейти Рейн и громить непокорные германские племена аж до Альбиса-Эльбы, всей мощью и всем числом римских легионов. Тиберия в его планах поддерживали лишь немногие из легатов и военных трибунов. На стороне Друза было подавляющее большинство военачальников, центурионов и легионеров. Одного из верховных полководцев, Тиберия или Друза, чтобы сделать из него нового мужа для Юлии, требовалось отозвать с театра военных действий. Кого?..

Второе. Оба были женаты, Друз и Тиберий. Но у Друза к тому времени было уже двое детей: тот, кого ныне называют Германиком, и Ливилла. У Тиберия же был один только сын — Друз Младший. К тому же Друз Старший был женат на дочери престарелой Октавии, Антонии Младшей… В очередной раз отнимать у своей сестры зятя? Ведь один раз уже отняли у Марцеллы Младшей Агриппу, чтобы вручить его Юлии!.. И престарелая Октавия, сестра Августа, тогда сильно болела и, как скоро оказалось, была уже на пороге смерти… Вдобавок, искреннего и порывистого Друза было намного труднее уговорить, чем замкнутого и покорного Тиберия.

Третье. Быть мужем Юлии — дело трудное и ответственное, с которым покойный Агриппа справился лишь наполовину. Стать отчимом наследников империи, Гая и Луция Цезарей, притом, что Август усыновил их, но не имел достаточного досуга заниматься их воспитанием, — поручение деликатное, требующее особой осторожности и умного терпения. Друз на эту роль решительно не подходил. Тиберий, принимая во внимание его замкнутость и, как подозревал Август, затаенную обиду, может статься, тоже не подходил. Но — не так решительно, как решительно не годился Друз.

Четвертое. В дело вмешалась Ливия и именно она предложила кандидатуру Тиберия. Допускаю, что, выставляя его, Ливия тем самым хотела защитить своего младшего, Друза, от брака с проклятой Юлией.

Наконец, как я уже говорил, против кандидатуры Тиберия выступил Гай Цильний Меценат. И это тоже могло сыграть определенную роль: колеблющийся Август перестал колебаться и принял решение прямо противоположное мнению Мецената! После заговора Мурены это иногда случалось.

Тиберий был срочно вызван с берегов Рейна в Рим. И там лишь узнал, зачем его отозвали: ему предлагалось развестись с женой Випсанией Агриппиной и стать мужем Юлии, дочери принцепса и матери двух юных наследников. Гаю в ту пору было девять, Луцию — восемь лет.

Тиберий выслушал высочайшее предложение, не выразив ни малейшего удивления на лице, холодно и внимательно, как он всегда вел себя с Августом, и только спросил: «Мне можно подумать?».

Удивление выразил Август. Он чуть приподнял свои красивые, почти женские брови, слегка нахмурил мраморный лоб, поджал тонкие губы и переспросил: «Подумать?.. Ладно, подумай, если так тебе легче. Но завтра дашь мне ответ».

На следующее утро, явившись к Августу, Тиберий стал докладывать о том, что он испытывает глубокую сердечную привязанность к супруге своей Випсании Агриппине, что живут они в согласии и счастии, что он, Тиберий, обещал покойному Марку Агриппе неустанно заботиться о его дочери, что четыре года назад Випсания родила ему, Клавдию Нерону, здорового и бойкого мальчика Друза, а теперь беременна новым ребенком, судя по предсказаниям, вторым мальчиком… Он всё это именно докладывал, четко и, несмотря на нежные слова, бесстрастно и монотонно, как центурион перед легатом, распрямив спину, чуть задрав голову, прижав руки к бокам. Август же слушал его с ласковой улыбкой на тонких губах, а блекло-серые, близко посаженные глаза свои задумчиво вперив в квадратный подбородок пасынка.

Когда же Тиберий принялся докладывать о том, как он польщен предложением, какая это высокая честь для него, как он, Тиберий, благодарен Августу за доверие, отчим прервал его выступление:

«Ладно. Потом будешь благодарить, когда поживешь с Юлией».

Тиберий, наконец, позволил себе удивиться — выпучил глаза и приоткрыл чувственный рот.

«Глубоко сожалею, но, тщательно взвесив все обстоятельства, я вынужден…», — начал Тиберий. Но Август снова не дал ему договорить.

«О разводе объявим сегодня же. Помолвку устроим через неделю. А свадьбу сыграем через месяц», — удовлетворенно объявил принцепс и перестал разглядывать подбородок Тиберия.

«Но я не согласен. Я не хочу разводиться с Випсанией. Я не могу ее бросить…», — стал возражать Тиберий. А Август встал с кресла — он сидел, а Тиберий стоял перед ним, хотя тому было предложено сесть, когда он поднялся к отчиму на второй этаж, в его «Сиракузы», как принцепс любил называть свой рабочий кабинет, — Цезарь поднялся, подошел к Тиберию, обнял его за плечи и, глядя ему в глаза, доверительно объяснил:

«У меня мало времени, чтобы открывать дискуссию. Дело, которое я тебе поручаю, мною тщательно обдумано и имеет государственную важность. Мне ли тебе объяснять, что всякого рода личные чувства и привязанности тут не могут приниматься в расчет. Прости меня, дорогой мой мальчик. Будь у меня другая возможность, я бы к тебе не обращался за помощью».

… «Мальчику» в ту пору был тридцать один год. И Август никогда не называл его «дорогим моим мальчиком»…

Мне об этом разговоре поведал один человек, осведомленности которого я вполне доверяю. Однако могу допустить, что всё было иначе и, как некоторые утверждают, Тиберий самым решительным образом отказывался, а принцепс его сначала ласково уговаривал, приводя аргументы, затем сурово приказал и чуть ли не пригрозил…Как бы то ни было, через месяц Юлия стала женой Тиберия Клавдия Нерона.

Тут Вардий пустил лошадь рысью и вырвался вперед.

А когда замедлил аллюр, вернулся и продолжал:

IV. — У Тиберия был целый месяц, чтобы обдумать свое положение. Он его всесторонне обдумывал. Если смотреть «со стороны Палатина», женитьба на Юлии была органичным продолжением его блестящей карьеры: два года назад его сделали консулом, год назад — проконсулом ближайшей и важнейшей для Рима провинции Иллирии, в которой он, Тиберий, успешно себя проявил, покоряя далматов и бревков. Сделавшись мужем Юлии и отчимом Гая и Луция Цезарей, он фактически встанет на место покойного Марка Агриппы — второго человека в империи, ибо Меценат давно уже третий, если не шестой в государстве. И ежели вдруг случится трагическое, но естественное, ужасное, но величественное, и Август воистину станет богом, то есть следом за божественным Цезарем вознесется на небо и превратится в звезду или в комету, то он, Тиберий, учитывая малолетство Гая и Луция, вполне может рассчитывать на принципат и на верховное управление Римом… Всё так, если смотреть на дело с Палатинского холма.

Но если «смотреть с Капитолия»… Друз, его младший брат, оставленный без присмотра, горящий желанием подчинить себе всю дикую Германию, от Рейна до Эльбы, от Ретии до Янтарного моря, поддерживаемый легатами и центурионами, обожаемый солдатами, дерзкий и доблестный Друз, от самого Марса Градива получивший дар полководца и воспитавший его с помощью Марка Агриппы, он, Друз Клавдий Нерон, наверняка добьется успеха, одержит блестящие победы, будет провозглашен императором, вернется в Рим, триумфатором промчится по Священной дороге, взойдет на Капитолий. А он, его старший брат, Тиберий, в это время, как мул, осознающий свою полезность, будет тихо и покорно везти телегу с капризной женой и ее детишками, солдатами забытый, легатами не ценимый, народом уважительно пренебрегаемый. Победоносный Друз и лишенный легионов Тиберий! Друз блистательный и великолепный и — очередной муж Юлии, воспитатель чужих наследников, один из нескольких десятков консуляров… Так это скоро может выглядеть, если смотреть с Капитолия.

Мнительный Тиберий перебирал в голове возможные перспективы, то гордясь своим возвышением, то болезненно переживая свое отстранение от армии, свою «ссылку в Рим», свой развод с любимой женой. Он никак не мог окончательно решить для себя, что с ним все-таки сделали: вознесли или опустили, наградили или унизили, возблагодарили, наконец, за его тяжкие труды или же в очередной раз «усадили на левую пристяжную»… Он никак не мог забыть, что во время Актийского триумфа своего великого отчима он, старший сын Ливии, ехал на левой пристяжной, тогда как племянника Октавиана, желторотого и женоподобного Марцелла, усадили на правую, повторяю, на правую пристяжную!..

С сомнениями своими Тиберий отправился к матери. Но Ливия уверенно объяснила: женитьба на Юлии — несомненное повышение. Инициатором этой женитьбы была она, Ливия, уговорившая своего мужа сделать ее старшего сына вторым человеком в государстве, учитывая государственный ум Тиберия, его полководческие таланты, его исключительное трудолюбие и беззаветную преданность делу, Семье, Империи и лично Августу. Про бывшую жену Випсанию следует самым решительным образом забыть. «Любовь, — говорила Ливия, — она — для поэтов, а не для государственных деятелей. Ты думаешь, Агриппа не любил свою прежнюю жену? Но он радостно согласился жениться на своенравной Юлии, ибо сразу же смекнул, как перспективен для него этот брак, как он возвысит его над Меценатом и над прочими соратниками великого Августа».

Когда же Тиберий стал возражать матери и заговорил о двух взглядах, с Палатина и с Капитолия, мудрая Ливия рассмеялась и ответила:

«А ты смотри из Карин. Если проявишь присущие тебе мудрость и осторожность, если умело подберешь ключик к сердцу Юлии и привлечешь ее на свою сторону… Этого не удалось сделать Агриппе, который, при всех его талантах, сущим дураком выглядел в качестве Юлиного мужа… Не повторяй его ошибок. Смотри на мир и на свое будущее из Карин! И скоро, увидишь, не только Капитолий и Палатин, но все остальные холмы Рима тебе покорятся…»

Карины, если ты не знаешь — это такой квартал между Целием и Эсквилином. В Каринах, в бывшем доме Помпея Великого, жил Тиберий. Туда, после свадьбы, должны были привести Юлию, новую жену Тиберия и единственную дочь Августа…

Вардий опять выдвинулся вперед. А потом опять вернулся и поравнялся со мной.

V. — В первую брачную ночь, — продолжал Гней Эдий, — когда Юлию и Тиберия отвели в спальню, пасынок Цезаря признался его дочери: «Я всё понимаю и не собираюсь домогаться твоей любви, прекрасная Юлия. Ты и я, мы оба — заложники государственного решения. Следуя обычаю, эту ночь нам придется провести вместе. А дальше… В моем доме несколько спален. И ты выберешь ту, в которой тебе будет удобнее».

«А супружеские обязанности ты не собираешься исполнять?» — спросила Юлия, не то насмешливо, не то с благодарностью.

«Главная моя супружеская обязанность, как я ее себе представляю, — быть тебе другом и помощником», — ответил Тиберий, лег на ложе и, поцеловав руку Юлии, заснул тихим и безмятежным сном.

То есть, с первой минуты продемонстрировал свое понимание ситуации, свою аристократическую деликатность и разительное отличие от Марка Випсания Агриппы, прежнего мужа Юлии. И в последующие дни неукоснительно соблюдал избранную манеру поведения: на людях, особенно на глазах у Августа и Ливии, обращался с Юлией, как хорошему мужу пристало: владетельно, но ласково, предупредительно, но по-хозяйски; но стоило им уединиться в бывшем доме Помпея Великого, нынешнем доме Тиберия, предоставлял супруге полную меру свободы и уединения: спали они в разных спальнях, завтракали и обедали раздельно, встречались и разговаривали только по желанию Юлии.

Заботу о детях Юлии Тиберий целиком взял на себя. Чуть ли не ежедневно отправлялся в палатинский дом Августа и там надзирал за обучением и воспитанием девятилетнего Гая и восьмилетнего Луция Цезарей, сотрудничая в этом деле со своей матерью Ливией. А вернувшись домой, играл и возился с шестилетней Юлией Младшей, с трехлетней Агриппиной, с маленьким Постумом… Четырехлетнему Друзу Младшему, родному своему сыну, он уделял намного меньше внимания, и мальчиком занимался приставленный к нему грек-«педагог».

Юлия с интересом наблюдала за своим новым мужем. И однажды, увидев, как он, встав на карачки, возит у себя на спине Пину и Постума, развеселившись, спросила: «А меня? Когда меня, наконец, покатаешь?» Тиберий сделал вид, что не понял двусмысленного вопроса. И тогда Юлия прибавила: «Нянька ты превосходная. А мужем когда станешь?». Тиберий тут же добродушно откликнулся, ничуть не смутившись: «Как только призовешь, госпожа, тут же и стану».

Юлия фыркнула, пожала плечами и удалилась на свою половину…

— Надо заметить, — продолжал Вардий, — что как только Юлия стала женой Тиберия, она отлучила от себя всех своих прежних адептов: не только Гракха и Феникса, но также Криспина, Сципиона и Пульхра. Отстранены были и женщины: Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла, а Полла Аргентария вообще была отослана к мужу — в Паннонию или в Германию, я уже сейчас не вспомню.

Юлия теперь часто отправлялась в Белый дом, занималась рукоделием в обществе Ливии и ее приближенных, пряла, ткала и шила одежды для своего отца; с мачехой была предупредительно-почтительной, а с некоторыми из ее наперсниц свела дружбу, и они стали навещать Юлию в ее каринском «супружеском уединении», например, юная Марция, жена Фабия Максима, который все ближе и ближе становился к принцепсу.

Однажды, улучив момент, когда возле Ливии не было никого из матрон и рабынь, Юлия обратилась к мачехе и сказала:

«Прошу тебя, попроси Августа, чтобы он нашел для Азиния Галла какую-нибудь должность за пределами Рима».

«Не слишком ли много „просьб“. Ты меня просишь. А я должна просить твоего отца», — улыбчиво ответила Ливия.

«Спасибо за урок красноречия, — улыбнулась в ответ Юлия. — Но я действительно дважды прошу».

«А чем тебе помешала Випсания? Ведь это ее ты хочешь выслать из Рима?» — еще улыбчивее спросила Ливия.

…Ты помнишь? Випсания была первой женой Тиберия. Когда Тиберий от нее отказался, ее в срочном порядке выдали замуж за сенатора Азиния Галла…

«Випсания не мне, а моему мужу мешает жить на свете, — перестав улыбаться, грустно отвечала Юлия. — Однажды мы встретились в городе, и я видела, с какой тоской и любовью Тиберий смотрел на свою бывшую жену».

Ливия некоторое время молчала, внимательно разглядывая свою падчерицу и невестку. А потом нежно произнесла:

«Спасибо тебе, Юлия».

«За что спасибо?» — Та сделала вид, что удивилась.

«За то, как ты чувствуешь моего сына и как печешься о его душевном спокойствии», — ответила Ливия.

Через неделю Азиния Галла вместе с его женой Випсанией Агриппиной отправили пропретором на Сардинию. Во время морского путешествия у женщины случился выкидыш. Она некоторое время недомогала, но потом поправилась.

И вот, как только Галл и Випсания отплыли из Остии, Юлия среди ночи явилась в спальню к Тиберию и, не знаю в какой форме и в каких словах — об этом ни Юлия потом не рассказывала Фениксу, ни другие мои информаторы мне не докладывали, — стало быть, призвала мужа к исполнению супружеских обязанностей.

С той поры они спали вместе: то в спальне Юлии, то в спальне Тиберия. И к концу года стало известно, что Юлия беременна новым ребенком.

Радовалась не только Ливия. Радовался также и Август, наблюдая за пасынком и дочерью и все более приходя к убеждению, что правильным было решение, что замкнутый и обидчивый Тиберий расцвел и раскрылся в лучах солнечной Юлии, а она, его единственная и своенравная дочь, обрела наконец то, что смертные люди называют семейным счастьем.

Все радовались, кроме Гая Цильния Мецената. А когда Август однажды спросил его напрямик: «Ну что, мой мудрейший и дальновиднейший, с Юлией и Тиберием ты, похоже, впервые ошибся?» — Меценат вздохнул и ответил: «Я готов сколько угодно ошибаться. Лишь бы Юлия была счастлива и ты спокоен».

Август нежно обнял своего ближайшего и давнего друга. Но… Обычно в знойное летнее время Август на месяц, а то и на два перебирался из Белого дома в дом Мецената, считая, что тамошний климат улучшает его самочувствие. Так вот, ни на следующий год, ни годом позже — ни разу до смерти Гая Цильния! — Август не гостил у него на Эсквилинском холме.

Вардий снова уехал вперед и больше назад не возвращался. А я не решался нагнать его на рыси.

Скоро мы добрались до предгорий и стали подниматься наверх.

Мы остановились на просторной поляне, с которой открывался живописный вид на леса, на поля и на далекий наш город.

Сопровождавший нас раб, как говорят гельветы, «приготовил поляну»: разостлал два ковра, между ними учредил из дерна небольшой как бы столик, который накрыл белой холстиной и уставил закусками.

Мы с Вардием, совершив возлияние путевому Меркурию, принялись за еду. И сначала говорили о том, о сем — о чем конкретно, я думаю, нет надобности напрягаться и вспоминать. Говорил, разумеется, Гней Эдий, а я лишь изредка отвечал на его вопросы, ну, например, на такие: «Тебе не кажется, что свинина немного жирновата?» или: «Как тебе кобыла, которую я велел для тебя приготовить?»

И вдруг, рассуждая, как мне помнится, о галльских лошадях, вроде бы ни с того ни с сего, Вардий продекламировал:

Правда, Цезарь велик, но величие Цезаря в битвах:

Покорены племена, но непокорна любовь.

С плеч себе голову снять, поверь, я скорей бы дозволил,

Нежели ради закона факел любви погасить.

И, не сообщив мне, чьи это стихи, принялся рассказывать:

VI. — Юлия, стало быть, разогнала всех своих адептов и счастливо, как многим казалось, жила с Тиберием. А что Феникс, наш «бедный поэт»?.. Он вовсе не выглядел бедным. Он весь светился изнутри и убеждал меня в том, что Юлия теперь навеки его возлюбленная и никто, ни боги, ни, тем более, люди у него ее не отнимут.

Он меня замучил чужими стихами. Из Проперция он мне чаще всего читал вот это:

Надоедать буду я морякам, обращаясь с вопросом:

«Где же, в заливе каком милая медлит моя?»

Вот что скажу: «Пусть она теперь хоть в краях

Атракийских

Или в Элиде живет, все-таки будет моя!»

А из Горация — чуть ли не при каждой нашей с ним встрече хватал меня за руку, стискивал запястье, заглядывал в глаза и читал, иногда ласковым шепотом, иногда — громко, с гневным восторгом:

Нас от жадных глаз Фаэтон спаленный

Должен уберечь — он урок дал жуткий —

И Пегас, нести не хочет земного

Беллерофонта.

Дерево ты гни по себе, Филлида,

И, за грех сочтя о неровне грезить,

Не стремись к нему, а скорее эту

Выучи песню.

Хотя он то и дело ссылался на поэтов, любовь, которую он носил и лелеял в себе, была, как я понимаю, совершенно иного свойства, никем из прежних поэтов пока не воспетая. Он, скажем, убеждал меня в том, что любит не тело, а душу Юлии, и телом ее могли и могут обладать кто угодно, Агриппа или Гракх, Тиберий или кто-то еще — дети, например, из этого тела возникшие. Но душу свою она никогда никому не отдавала — ни детям, ни мужьям, ни любовникам, ни даже отцу. И эту-то душу ее, солнечную, свободную, неприкосновенную, она для него сберегла и ему лишь открыла, потому что только он, Феникс, способен ее почувствовать и полюбить.

Он объяснял мне, что люди обычно любят для себя, для своего счастья. Так уж они, смертные, устроены и за пределы своего эгоизма выйти никак не способны, даже когда жизнью готовы пожертвовать ради возлюбленной; — они, дескать, не ей, а себе самим жертву приносят. Отсюда и все страдания возлюбленных и влюбленных. Ибо истинная, солнечная любовь жертв не требует и с момента своего зарождения проникнута одним лишь счастьем — счастьем любить другого человека не для себя, а для него, каким бы он ни был, как бы к тебе ни относился; любить в радости и в горести, и в горе своем особенно радуясь тому, что ты любишь несмотря ни на что, что можешь прийти на помощь, если тебя позовут, спасти, если любимому человеку твое спасение понадобится; ведь ты уже пришел на помощь и спас любимую, когда понял и полюбил ее — ради нее, ради ее счастья!..

Он иногда очень заумно и путанно описывал мне свою новую любовь, которую называл благожелательной. Однажды я не удержался и спросил напрямик:

«Отчего ты так светишься? Ведь ты ее даже не видишь».

А Феникс в ответ:

«Как так — не вижу? Вчера, например, видел на форуме. Она встретилась со мной глазами и взглядом поблагодарила за мою любовь, а также сообщила о том, что у нее пока всё в порядке, что на данный момент она не просит у меня помощи… Вот я и свечусь, как ты говоришь. И парю над миром — не как Фаэтон, а как само Солнце. Ибо, думаю, даже боги — если они не охвачены настоящей любовью — не могут в один короткий взгляд вместить столько чувств, столько нежности!.. Когда любишь душу, тело можно вообще не видеть. Душа не знает границ. Любимую душу можно в любой момент пригласить к себе на свидание или самому к ней отправиться».

Так объяснил мне Феникс.

Гней Эдий взял салфетку и вытер свиной жир со своих губ. И, усмехнувшись, заметил:

— Кстати, о теле. Раза два в месяц Феникс встречался со своими давними подружками. Но никаких излишеств! Только для поддержания здоровья. Ходил к ним, как к цирюльнику или к доктору. И никогда к заработчицам — только к проверенным гетерам.

Вардий принялся есть яблоки, нарезая их мелкими кусочками. И продолжал:

VII. — Я этой «благожелательной» стадии любви Феникса особенно благодарен, потому как между нами установилось самое тесное общение. Мы встречались чуть ли не каждый день: гуляли по городу; вот, как сейчас с тобой, ездили на лошадях в горы; отправлялись в Остию и совершали морские прогулки. Я очень нужен был тогда моему любимому другу. Ведь кому еще он мог рассказать о своей бескорыстной, душевной любви к Госпоже?..

Но сколько можно рассказывать об одном и том же?!.. И Феникс вновь стал сочинительствовать. Работал он, как правило, по утрам, непременно на пустой желудок, уверяя меня, что так ему лучше слышится «пение Муз», что, жаждя и алча, ему легче вместе с первым солнечным лучом возноситься на Геликон, или на Пинд, иль на Парнас — он, по его словам, на разные горы возносился и к различным мусическим источникам припадал… На землю он возвращался ближе к полудню. Плотно и радостно завтракал. Затем садился записывать сцену, которую, как он утверждал, «Трагедия велела, и Музы ему напели». А вечером приходил ко мне или меня к себе приглашал и читал сочиненное, вернее, «напетое»…

Я, разумеется, хвалил его работу. А он всякий раз возражал: «Я тут ни при чем, Тутик. Это ты работаешь, когда пишешь стихи. А у меня — какая работа?! Мне поют. Я запоминаю. Потом записываю… Моя Госпожа — она и есть Трагедия. Она будит меня еще ночью и заставляет думать о Медее и только о ней. Я повинуюсь. И когда является первый солнечный луч, я уже не просто о ней думаю — я вижу ее, следую за ней, слышу ее речи… Тут только надо внимательно слушать и хорошенько запомнить, чтобы потом записать всё, что видел, что слышал и то, что почувствовал вместе с Медеей, с Язоном, с Ээтом-царем».

Я эти его объяснения воспринимал как некую кокетливую метафору. И однажды сказал: «Ты ведь никогда не писал трагедий. Это — первое твое сочинение подобного рода. А пишешь, как мастер. Ничуть не хуже признанных мастеров, Басса или самого Вария… Как тебе удается? мне любопытно. Музы — я понимаю: мы все на них ссылаемся. Но правда: ты у кого научился?»

Феникс посмотрел на меня так, будто я неожиданно ударил его по лицу. Даже головой дернул, словно от удара. И, ничего не ответив, принялся складывать таблички.

«Я что-то не то сказал?» — спросил я, видя, что мой друг собирается уходить.

«Всё правильно, Тутик, — грустно ответил мне Феникс. — Сейчас ты сказал, и мне самому стало казаться, что последняя сцена записана мной так плохо, будто ее действительно сочинили Басс или Варий…»

И, обняв меня, ушел. И долго — недели две или три — ни кусочка не читал мне из своей трагедии, хотя, я знаю, каждое утро возносился, после полудня записывал и вечером приходил ко мне, чтобы пригласить на прогулку, отобедать у меня, или у него, или у старых наших друзей — Аттика, Руфина, Педона Альбинована, с которыми восстановил отношения, или у новых наших приятелей — Секста Помпея и молодого оратора Брута… Мне ничего не читал, как я его ни просил, и другим строго-настрого запретил говорить, что трудится над «Медеей».

И лишь написав сцену, в которой Медея встречается с Язоном в храме Гекаты и оба понимают, что отныне жить друг без друга не могут, ибо Язону без Медеи суждено погибнуть, а Медея, если погибнет Язон, ввек себе не простит — ни Солнцем, ни Родиной, ни любовью к отцу не оправдает своего соучастия в гибели героев, своего пренебрежения к богами ниспосланной ей любви… Представь себе! Даже не дописав до конца сцены, прибежал ко мне и не в экседре, не в таблинуме — он мне не дал себя туда провести — в атриуме, рядом с прихожей, взахлеб, срывающимся голосом и с радостным бешенством во взгляде принялся читать мне монологи и диалоги! А кончив, грозно воскликнул:

«Такое разве возможно сочинить?! Побойся богов, Тутик! Какие там бассы и варии! Сам Вергилий такую любовь не мог описать!.. А я, как видишь, сегодня сподобился! Так высоко залетел, что услышал, Тутик, услышал! Почувствовал и запомнил, собачий я сын!»

…Собачий?.. Наверно, потому, что действие происходило в храме Гекаты… Сцена и вправду была впечатляющей, хотя не имела конца. Стихи звучные, сочные и при этом — легкие, воздушные. Не как у Вария или, тем паче, у Басса или Понтика… Но никакой особой божественности я в них не ощутил. Хорошие стихи и яркая сцена — не более. Божественным исступлением был охвачен сам сочинитель, который якобы ничего не сочинял. Мне даже подумалось: дай ему в таком состоянии прочесть другие стихи, намного менее искусные, он бы их продекламировал, наверное, так же великолепно!

Гней Эдий сначала надолго замолчал. А потом, выйдя из оцепенения, сделал знак рабу собирать со стола и готовить лошадей.

— Отдохнули и в путь. У меня дома много работы, — почему-то суровым тоном заметил мне Вардий.

Когда встали и направились к лошадям, я отважился и попросил своего спутника:

— Пожалуйста, дай мне прочесть «Медею».

Вардий еще суровее посмотрел на меня и спросил:

— Откуда я тебе ее возьму?

Раб встал на карачки, Гней Эдий взобрался к нему на спину, а оттуда — на лошадь.

— Я хочу сказать: когда мы вернемся домой, ты одолжишь мне на время его трагедию? — уточнил я.

— Я уже сказал: нет. Ты что, не расслышал? — ответил Вардий.

Раб и меня хотел подсадить на лошадь. Но я, отстранив его, прыгнул по-кавалерийски.

— Ловко, — одобрил мой прыжок Вардий и, прежде чем тронуть лошадь, объявил:

— Ни я, ни кто другой не сможет удовлетворить твою просьбу. Свою «Медею» — вернее, первый ее вариант — Феникс никому не давал переписывать, хранил у себя дома на восковых дощечках за семью запорами. А через несколько лет уничтожил. Сжег в банной печи. И говорил, что славно потом пропотел в калдарии…

Много писал я тогда, но всё, в чем видел изъяны,

Отдал охотно я сам на исправленье огню…

Он и элегии сжег, которые писал в эти годы. Оставил лишь немногие, где ни слова не говорилось о любви.

На обратном пути Вардий был менее разговорчив. Вернее, лошади под горку и в сторону дома бежали намного резвее, и мы двигались в основном рысью, а на ровных участках — галопом. Шагом ехали редко.

К тому же на первом шаге Вардий со мной не поравнялся, и мы молча следовали друг за другом.

Когда Вардий во второй раз перевел свою кобылу на шаг, я сделал вид, что замешкался, и свою лошадь попридержал так, чтобы оказаться рядом с Гнеем Эдием и сбоку от него. И стал на него смотреть — не то чтобы призывно, но радостно и улыбчиво, словно давно не видел и соскучился.

И спутник мой, как мне показалось, без всякой охоты, сообщил мне вот что:

VIII. В следующем после своего замужества году — консулов года Вардий не назвал — Юлия разрешилась от бремени и родила Тиберию мальчика. Лето выдалось очень жарким, и младенца сразу же после наречения — его в честь отца назвали Тиберием — из Рима перевезли в Аквилею, в тень «высокоподпоясанных» пиний. Юлия была инициатором этого переезда и именно она предложила для новорожденного имя «Тиберий».

Там, в Аквилее, через месяц после своего появления на свет ребенок умер: вдруг весь посинел, задергался в частых конвульсиях и испустил дух.

Тиберий, отец младенца, тяжело переживал утрату. Отбросив всегдашние свои невозмутимость и замкнутость, он горько плакал над крошечным телом усопшего, словно ребенок кривя рот и кулаком размазывая слезы. На ночных похоронах, когда прах младенца предавали пламени костра, Тиберий, говорят, чуть не упал в обморок, и его вовремя поддержал Гней Пизон, его самый близкий соратник и спутник.

Юлия же, напротив, была сдержанна и будто бы безучастна ко всему происходящему: ни на выставлении тела, ни на похоронах ничем не выражала своих чувств, словно статуя, стояла возле супруга и, как весталка на шествии, следовала за ним, когда он куда-нибудь отправлялся, только на него глядя и за ним следя, а других людей не видя и не замечая.

Когда же младенца погребли, стала приветливой и внимательной со всеми, кто к ней обращался: с отцом, с мачехой Ливией, с ее матронами и наперсницами, с матерью Скрибонией, которой в эти скорбные дни разрешили и даже рекомендовали быть рядом с дочерью. А замечать она перестала теперь мужа, Тиберия Клавдия Нерона. Вернее, на людях была с ним подчеркнуто внимательна и уважительна, но, стоило им остаться наедине, на вопросы мужа не отвечала, удалялась на свою половину, ела и спала отдельно, а когда случалось им встретиться в атриуме или на кухне, словно не видела его и проходила мимо. И лишь когда в доме появлялись посторонние люди, вела себя с мужем так, будто ничего не произошло в их отношениях: всегда была рядом с супругом, с ним разговаривала и иногда даже шутила.

Тиберий не докучал Юлии. Недели две он терпеливо выжидал, когда жена его оправится от горестного потрясения и к нему переменится. Но Юлия не переменялась. Холод ее становился все более демонстративным.

Тогда муж попробовал объясниться с женой. Он делал это несколько раз и раз от разу все более нежно и настойчиво.

В первый раз, когда Тиберий призывал ее облегчить душу и поделиться с мужем своей печалью, Юлия ни слова ему не ответила, смотрела в сторону и не уходила только потому, что Тиберий держал ее за руку, гладя и поднося к губам для осторожных поцелуев. Результатом этого разговора — вернее, первого утешительного монолога Тиберия — было то, что Юлия стала часто покидать свой новый дом в Каринах и отправлялась в дом Августа и Ливии, где жили и воспитывались ее старшие сыновья, десятилетний Гай и девятилетний Луций. Большую часть времени она теперь проводила с ними: присутствовала на их занятиях с учителями, играла и гуляла с мальчиками, следила за тем, какую еду для них готовят, какие одежды им шьют, и часто сама пряла, ткала и шила. К мужу домой возвращалась поздно и тут же ложилась спать на своей половине.

Тиберий тогда предпринял вторую попытку. Тоже был монолог. Муж, заглядывая жене в глаза, предлагал ей на некоторое время, пока не утихнет скорбь, уехать из Рима: в Кампанию, где у него были владения, или на север, в Этрурию, или на Ильву. И в этот раз он не держал Юлию за руку, потому что она не делала попыток уйти, а молча смотрела на мужа, задумчиво разглядывая его мощный прямоугольный подбородок, его медузообразные губы, его красивые, чуть выпуклые карие глаза. Ни слова на предложения не ответила, но взяла мужнину ладонь, его широкую и сильную руку воина, которой он мог раздавить цельное яблоко, — медленно поднесла его руку к своим губам, как будто хотела поцеловать, но не поцеловала, а, поморщившись, отбросила от себя… Результатом этой второй попытки стало то, что Юлия, которая раньше, бывая в каринском доме, уделяла внимание не только своим собственным детям — Юлии Младшей, Агриппине и Постуму, — но и пасынку своему, Друзу Младшему, рожденному от Випсании Агриппины, дочери Марка Агриппы, — отныне она этого пятилетнего мальчика перестала замечать точно так же, как его отца и своего мужа, Тиберия Клавдия; в их доме живя, их не видела, не слышала и отворачивалась, когда они к ней обращались.

И тогда Тиберий не выдержал. С утроенной нежностью во взгляде и в голосе спросил напрямик: «За что ты нас мучаешь, дорогая моя жена? Почему так упорно нас отвергаешь? В чем мы-то перед тобой виноваты?»

А Юлия улыбнулась ему в ответ и впервые ответила:

«В чем ты виноват? Ты убил нашего ребенка, моего маленького солнечного мальчика».

«Я?! Убил?!» — изумленно воскликнул Тиберий.

«Да, ты, — тихо и ласково отвечала ему Юлия. — Ты назвал его Тиберием. И это имя оказалось для него несчастным. Ты увез его из Рима в Аквилею. И он там задохнулся от твоих сосен».

Тиберий чуть ли не с ужасом смотрел на свою жену. А потом, совладав с собой, напомнил ей, что это она, Юлия, предложила как имя для младенца, так и переезд в Аквилею.

А Юлия еще нежнее и улыбчивее глянула на мужа и ответила:

«Ну, как с тобой разговаривать? Ты ведь всегда прав и всё знаешь лучше других. Люди и даже боги иногда ошибаются. Но только не вы с твоей матерью. Вы всегда уверены в своей правоте».

Сказала и ушла. А Тиберий отправился к Ливии.

О чем они долго беседовали, уединившись в личных покоях супруги великого Августа, Вардий не знал. Но дней через десять после их встречи принцепс пригласил Тиберия на прогулку и между прочим сообщил ему, что военные действия в Паннонии протекают не слишком удачно для римских легионов и он, Август, нет, ни в коем случае, не приказывает, а просит своего пасынка возглавить паннонские войска и поправить положение.

«А Юлия? Как я ее брошу в ее горе?» — осторожно спросил Тиберий.

«Юлия из тех людей, которые предпочитают бороться со своим горем в одиночестве. Мы с ней в этом похожи, — ответил Август и добавил, улыбнувшись той самой ласковой и чуть насмешливой улыбкой, которую Тиберий недавно видел на губах своей жены: — Траур закончится и всё образумится. А ты тем временем образумишь Паннонию».

Через несколько дней Тиберий отправился в Брундизий, а оттуда — в Иллирию.

Вот что рассказал мне Гней Эдий Вардий на втором шаге наших лошадей.

На третьей перемене аллюра я снова сам подъехал к Вардию, и тот мне уже охотнее стал рассказывать:

IX. На следующий год — в семьсот сорок пятом году от основания Рима (Вардий использовал это летоисчисление) — Друз, младший брат Тиберия Нерона, уже третий год победоносно воевавший в Германии, покоривший сначала фризов, а затем свирепых хаттов, первым из римских военачальников совершивший плаванье по Северному Океану и прорывший за Рейном каналы для своих кораблей, — в этом году непобедимый Друз Клавдий, углубившись в германские земли, по которым еще никогда не ступала калига римских солдат, дошел до Эльбы и собирался идти дальше: за край света, потому что на краю света он уже стоял со своими легионами. Но тут, как рассказывают, перед переправой через реку, к которой готовились, явился призрак огромной женщины, и женщина эта вскричала так громко, что многие на несколько дней оглохли: «Куда же еще, ненасытный Друз? Судьба запрещает тебе двигаться дальше! Возвращайся назад! Конец уже близок!». Друз не оглох, но переправу отменил и тронулся в обратный путь. И когда возвращались к Рейну, из леса всадникам наперерез вдруг выбежали медведь и медведица с окровавленными мордами. Лошадь понесла, споткнулась и упала на галопе. Друз при падении сломал себе бедро. Рана оказалась смертельной, и в летнем лагере на Рейне, который с тех пор называют «Проклятым», Друз испустил дух.

Когда пришло известие о ранении брата, Тиберий, в это время находившийся в Тицине, на реке Эридане, вскочил на коня и через Лавмеллий и Верцеллы помчался во Виенну, а оттуда вдоль Рейна — в летний лагерь германских легионов. Друза он еще успел застать в живых. Но к ночи тот умер. Вокруг лагеря выли волки. Звезды падали с неба. Со всех сторон в темноте слышался женский плач. А над рекой некоторые видели двух скачущих на огненных конях юношей и утверждали, что это Близнецы-Диоскуры явились, дабы забрать и унести на небо душу прославленного полководца. Друзу едва исполнилось двадцать девять лет.

Тело повезли в Рим. От рейнского лагеря до Тицина Тиберий шел впереди траурных дрог, ни разу не сев на телегу или на лошадь.

В Тицине тело своего любимого пасынка встретил великий Август и несмотря на то, что наступала зима, не отходя от покойного, провожал его до Рима и вместе с ним вступил в Город.

Похороны были устроены не такие, как у Агриппы, но тоже весьма торжественные. В Рим тело несли знатнейшие граждане муниципиев и колоний. От них его приняли вышедшие им навстречу декурия эдильских и три декурии квесторских писцов. На форуме умершего почтили оплакиванием, хвалебной речью с ростральных трибун и траурными стихами. На Марсовом поле совершилось сожжение и погребение. Среди многих других почестей сенат постановил воздвигнуть арку с трофеями на Аппиевой дороге и присвоить покойному и двум его сыновьям прозвище «Германик» — у Друза за год до его смерти родился второй сын, Клавдий…

Так вот, траурные стихи. За две декады до похорон был объявлен конкурс, в котором приняли участие многие именитые поэты, и среди них Гораций и Варий. За десять дней представили сочиненное на выбор и на утверждение Августа. И тот первым спросил мнение Фабия Максима. А Фабий в ответ: «Из того, что предложено, ничто мне не по душе». — «Что предлагаешь?» — коротко спросил принцепс. «Хочу заказать еще одному поэту. Он быстро напишет», — ответил Максим. Его поддержал Валерий Мессала. Меценат промолчал. Август согласился…

Стихи, как ты догадываешься, Фабий заказал нашему Фениксу, который, напомню, несколькими годами ранее для него, Фабия, и для его жены Марции написал свадебный гимн. Феникс поначалу отнекивался: дескать, никогда в этом жанре не работал и не собирается соревноваться на незнакомом ему поле с трагическим поэтом Варием и с «многострунным певцом» (так он выразился) Квинтом Горацием. «А на смерть Тибулла кто написал скорбную элегию? Кого ты хочешь обмануть, лукавый поэт, меня, твоего давнего ценителя и поклонника?» — укорил его Фабий Максим. «Ну, раз Тибуллу когда-то писал, раз ты мой поклонник, раз ты меня просишь, ну, что же, попробую что-нибудь изобразить. Но ты обещай, что вы с Марцией меня не разлюбите, если вдруг не получится», — Феникс ответил.

Фабий улыбнулся и обещал. А Феникс за несколько часов настрочил (такое слово употребил Эдий Вардий) именно скорбную элегию, а не траурный гекзаметр, который обычно читают на похоронах.

Когда на следующий день Фабий пытался зачитать Фениксово сочинение Августу, тот был слишком занят, отдавая последние распоряжения относительно похорон и готовясь к отъезду в Тицин. «Сами с Мессалой и Меценатом решайте», — велел Цезарь и с благодарностью улыбнулся своему новому любимцу, Фабию Максиму.

Фабий дал прочесть новоиспеченное сочинение сначала Мессале, а затем Меценату, и когда Мессала Корвин высказался за то, чтобы Фениксову элегию предпочесть другим скорбным гимнам, а Меценат уклончиво заявил: «Неплохие стихи. Но стоит ли обижать одновременно Горация и Вария?» — Фабий в качестве третейского судьи привлек к обсуждению Ливию, мать погибшего. И та, других стихов не читав, при первых же Фениксовых строчках разрыдалась, но сквозь слезы дала указание: «Эти, эти читать. Но не тому, кто их написал. Поручите кому-нибудь из актеров. Тому, кто скорбно сумеет прочесть. Чтобы весь форум рыдал».

Мессала и Фабий призадумались. А Меценат оживился и обрадованно объявил: «Бафиллу поручим. Великий Друз его больше других актеров ценил».

— Я что-то не слышал, чтобы Друз ценил Бафилла и вообще кого-нибудь из актеров, — заметил мне Вардий. — Но Меценат Бафилла любил до трясучки. То есть трясся от хохота или от рыданий сотрясался, когда Бафилл изображал комическое или трагическое… Так что своей победой на конкурсе Феникс был обязан вовсе не качеству скорбных стихов — оно было не бог весь какое, — а тем, что друзья его, Фабий и Мессала, воспользовавшись случаем, решили ему посодействовать и обратить на него высочайшее внимание.

Так, в очередной раз унизив Феникса как поэта, Гней Эдий перевел лошадь в рысь и вырвался вперед.

А потом, не дожидаясь перемены аллюра, на рыси поравнялся со мной, — широкая тропа позволяла нам ехать рядом — и, в такт движениям лошади умело привставая и опускаясь на коленях, отрывисто сообщал:

— Тиберий брата любил… Несмотря ни на что… Он искренне горевал, когда тот погиб… И Юлия его то ли пожалела… то ли ей стыдно стало за свое к нему отношение… Сразу же после похорон она к нему потянулась… всячески демонстрировала свое к нему сострадание… и то, что она готова наладить прежние с ним отношения… в том числе и супружеские…Но теперь они поменялись местами… Теперь Тиберий не слышал и не видел своей жены… Не знаю, отчего так… Может, он не мог простить ей своего прежнего унижения… Даже на людях стало заметно… Потому что Юлия умела притворяться… А Тиберий, когда не любил кого-то, не мог этого скрыть… Даже если очень старался… Теперь, говорю, Тиберий пренебрегал и будто брезговал своей женой!

Вардий поднял лошадь в галоп и ускакал вперед.

За несколько стадий до города мы перешли на шаг и поехали рядом.

И Гней Эдий, пока мы добирались до виллы, вот что успел мне поведать:

X. Дней через десять после похорон Друза Фениксу было велено в назначенный час явиться в палатинский дом Цезаря. Но было уточнено, что не с правого входа, а с левого, который вел в женские покои.

Ливия приняла его в маленькой, но очень уютной экседре. При Ливии была одна только Марция, жена Фабия Максима. Марция нежно улыбалась поэту, а Ливия сначала молча и пристально разглядывала Феникса, а затем, заговорив о траурных стихах, объявила, что они не только произвели «глубокое и нужное впечатление» (так она выразилась) на народ, но «сам Август при его великой скорби» обратил на них внимание, а ее старший и теперь, увы, единственный сын, консуляр Тиберий Клавдий Нерон, просил свою мать выразить от его имени благодарность поэту. «Его благодарность я тебе, таким образом, передаю. А свою собственную благодарность, благодарность несчастной матери, позволь, передам несколько позже», — заключила Ливия и поднялась с кресла, давая понять, что аудиенция завершена. Ни одного вопроса о личной жизни Пелигна, о его творчестве, о планах на будущее супруга великого Августа Фениксу не задала, хотя и Фабий Максим, и Валерий Мессала, узнав, что их молодого друга вызвали в Белый дом, заранее обсудили с ним возможные вопросы и рекомендовали пристойные ответы. Но — не было к нему никаких вопросов со стороны Ливии.

Миновала еще одна декада. И Феникса вновь пригласили, теперь уже не в Белый дом, а в так называемый «дом Кальвия», близ Старого форума, в котором некогда обитал оратор Кальвий, следом за ним — Октавиан Август, а после того как принцепс перебрался в новый палатинский дом, в доме близ форума поселили Друза, тогда еще не покойного, с его женой Антонией Младшей.

В этом осиротевшем доме теперь приняли Феникса. В атриуме были расставлены многие кресла, на которых восседали: сама Ливия, ее ближайшие наперсницы, Ургулания, Марция и юная Планцина, только что вышедшая замуж за Гнея Пизона, а также вдова Друза Антония, Тиберий и два его ближайших сотрудника и спутника — Гней Пизон, сын Луция Кальпурния Пизона, и Марк Веллей Патеркул, префект конницы. (Не путай его с Гаем Веллеем Патеркулом, нынешним историком и сыном Марка Веллея.) Были еще какие-то придворные, но самых главных я тебе перечислил.

Юлии, жены Тиберия, не было.

У ног Ливии на маленьких скамеечках тихо сидели два ребенка: шестилетний Германик и четырехлетняя Ливилла.

Фениксу сесть не предложили. Но вторая встреча была еще более короткой, чем первая. Ливия сразу же заявила, что, по имеющимся у нее сведениям, Феникс уже который год нарушает Августов закон, так как развелся со своей второй женой Эмилией (Ливия очень уверенно произнесла и «вторую жену» и ее имя), но до сих пор ни на ком не женился и «противоправно холостякует». (Словарный запас у Ливии был крайне обширным, и она его неукоснительно пополняла разного рода неологизмами, через нее входящими в модное употребление.)

«Я полагаю, это происходит из-за стесненных жилищных условий, — лишь краешками губ улыбнулась скорбящая Ливия и объявила:

— Дабы исправить положение, мы на семейном совете, испросив благословения у великого понтифика Августа, решили предоставить тебе в бесплатное пользование подгородную виллу. Место, надо сказать, весьма живописное: за Пинцием, неподалеку от Фламиниевой дороги, на холме, покрытом высокими и прохладными соснами. Это — моя тебе благодарность за трогательное сочувствие к нашему горю. Здравствуй и радуйся, милый поэт. Прославляй Рим своим высоким искусством. И, как подобает добродетельному римлянину, которым, я надеюсь, ты себя считаешь, женись и рожай детей».

Все документы на виллу были тут же вручены ошеломленному Фениксу.

А следом за этим его стали благодарить за стихи и поздравлять с наградой все прочие присутствовавшие. И первым приобнял и сердечно, хотя несколько тяжело и чересчур внушительно, поблагодарил его Тиберий, муж Юлии. За ним поздравляли и трясли руки Веллей и Пизон, приглашая в любой момент запросто заглянуть к ним в дом, позавтракать иль отобедать. Потом мужеподобная Ургулания подошла к Фениксу, больно ущипнула его за щеку и простуженным голосом громко просипела ему на ухо: «Ну что, Козлик, или Кузнечик, или как там тебя называют твои дружки, всё теперь! Теперь не попрыгаешь! Придется теперь соответствовать и вести себя, как приличные люди ведут!» Затем нежная Марция взяла Феникса за руку, отвела в сторону и радостно зашептала: «Ну наконец-то, наконец-то на тебя обратили высочайшее внимание! Но помни, мой дорогой: ты всем обязан Ливии и только ей! Ей было совсем не просто уговорить Августа. Потому что многие из окружения Семьи против тебя настроены. Анхария Пуга, например, закатила истерику. Кричала, что такого грязного развратника, как ты, даже близко нельзя подпускать к высокому обществу. Но Ливия всех их утихомирила и настояла на своем… Помни об этом. И не забывай никогда!»

…Таким образом, в жизни Феникса произошли резкие перемены.

Он сразу же переселился на подаренную ему виллу и стал ее обживать, знакомясь с рабами и рабынями, к вилле прикрепленными и также подаренными, вернее, предоставленными в пользование ее новому обитателю; привыкал к богатой обстановке, к дорогой посуде, знакомился с винным погребом, щедрым и разнообразным по ассортименту «Вакховых даров»; дышал соснами и собирался в тишине и покое закончить свою трагедию.

Но трагедия не писалась: то ли Музы вдруг закапризничали и петь перестали; то ли ранний солнечный луч, по которому Феникс недавно возносился на Киферон и на Пинд, не мог пробиться к поэту через густые и разлапистые пиневые кроны; то ли слишком уж покойно и вальяжно было утром лежать на мягком, широком, своими тонкими тканями ласкающем тело ложе и не хотелось никуда возноситься — ни на гору к Музам, ни в Колхиду к злосчастной Медее и отважному Язону.

К тому же почти каждый день приходилось ездить в город на полуденные завтраки и на вечерние званые обеды. Ведь люди приглашали. И какие люди!

Несколько раз Феникс гостил у Гнея Пизона и его юной жены Планцины. Пизону тогда едва исполнилось тридцать лет, но он уже побывал претором. Общество у Пизонов собиралось небольшое, но достойное: легаты, военные и гражданские префекты, преторы, эдилы и квесторы, ораторы и правоведы. Обсуждали громкие судебные процессы, рассказывали о германских, паннонских и испанских походах. Феникса — как правило, во время десерта — просили читать стихи. И он охотно читал им Катулла и Горация, Тибулла и Проперция, свои стихи читать избегая, ссылаясь на то, что из старых своих стихов он, Феникс, уже давно вырос, а новых стихов пока не создал. Планцина была от него в восторге и наверняка рассказывала о Фениксе своей владычице Ливии, описывая, какой он милый, скромный, застенчивый, с каким уважением относится к старшим его по годам и по званию.

У Веллея Патеркула — напомню: Марка, а не Гая — Феникс тоже однажды побывал на праздничном завтраке. И для его солдафонов — Веллей был человеком сугубо военным — читал из Вергилия батальные сцены, чем заслужил громкое одобрение и дружеские хлопки по плечам и по спине, после которых на нежном теле Феникса долго держались лиловые синяки.

И часто, очень часто приходилось бывать у Фабия Максима, у которого собирались не только сенаторы и магистраты, но также поэты, как правило, не старше сорока лет. И тут уже не удавалось отделаться чужими стихами. Заставляли читать собственные любовные элегии. И чем настойчивее Феникс предлагал их вниманию те из своих amores, где речь шла об Амуре вообще, о всемогуществе стихов, о богатстве и бедности, тем громче кричали и требовали: нет, ты прочти, как разлюбил требующую от тебя платы, как переспал с Кипассидой-служанкой, как Коринна сделала от тебя аборт, как ты сразу в двух женщин влюбился. И если Феникс упорствовал, то сами за него декламировали, перевирая слова, коверкая ритм и путая строчки, так что Феникс не выдерживал и, поправляя, сам принимался читать то, что читать не хотелось. И Марция, целомудренная жена Фабия, ласково журила его за эти прежние фривольные сочинения и всем объявляла, что их с Фабием друг теперь возмужал, остепенился и больше не занимается подобными глупостями. Она, вне всякого сомнения, потом докладывала Ливии, что Феникса заставляют читать его ранние непристойные стишки, а он, умница, стыдится, краснеет и отнекивается.

Раз к Фабию ходил — надо было и к Мессале наведываться: нельзя было обижать своего прежнего благодетеля. Тем более, что с возвышением Фабия Максима, с его вступлением сначала во второй, а затем и в первый круг «друзей Августа» многие из постоянных Мессаловых посетителей не то чтобы резко ушли, а постепенно перетекли от Мессалы к Фабию и с его благословения стали отныне витийствовать и стихотворствовать. У Мессалы собирались теперь сочинители от пятидесяти до шестидесяти лет — самому Мессале было пятьдесят пять, — так что тридцатичетырехлетний Феникс выглядел среди них почти юношей. И старался вообще никаких стихов не читать, внимательно выслушивал нравоучительные, нудные и нередко косноязычные гекзаметры хозяина дома и его гостей. И при первом удобном случае принимался вспоминать об отеческой опеке, о терпеливом и мудром учительстве, о многократных и разносторонних благодеяниях, которые он, великий и прославленный Валерий Мессала Корвин, оказывал и продолжает оказывать ему, Фениксу, совсем еще молодому человеку и начинающему провинциальному поэту.

Один раз случилось, и Феникса пригласил к себе сам Гай Цильний Меценат. У того уже почти никого не было в доме из ораторов или поэтов. Но возлежал за столом обрюзгший и пожелтевший лицом Квинт Гораций Флакк, который теперь выглядел намного старше хозяина дома, хотя был его… дай-ка сосчитать… на восемь лет моложе… да, Меценату в ту пору было шестьдесят четыре, а Горацию — пятьдесят шесть… И, свысока глядя на Феникса, попросил его прочесть «что-нибудь новенькое». А Феникс взял и принялся декламировать недавно сочиненное Горацием «Послание»:

Правильно смотрит толпа иногда, но порой погрешает.

Если поэтам она удивляется древним и хвалит,

Выше и равным не чтит никого, то она в заблужденье;

Если ж иное она чересчур устаревшим считает,

Многое грубым у них признает, а иное и вялым, —

Судит разумно…

Ну, и так далее.

Меценат понимающе и одобрительно улыбался. Гораций же вдруг прервал Феникса и сам стал читать раннюю Фениксову элегию, ту самую, про попугая (см. Приложение 2):

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить…

Он эту элегию прочел без запинки от начала до самого конца, глухо и шепеляво, но всё более входя во вкус, иногда закрывая глаза и правой рукой словно подчеркивая в воздухе отдельные строчки. А кончив читать, еще более свысока, чуть ли не презрительно посмотрел на удивленного Пелигна и сказал:

«Ты эти стихи содрал у великого Катулла. У него про воробья есть нечто очень похожее. Но ловко содрал, паразит. Ничего не скажешь».

Когда Гораций потом удалился — как рассказывали, в последние годы жизни он не мог долго находиться в горизонтальном положении и выдерживал лишь часть трапезы, уходя, как правило, перед десертом; он и ночью спал не на ложе, а сидя в кресле; — когда Гораций ушел, Меценат шепнул на ухо Фениксу: «Он уже давно на всех смотрит будто с презрением. Даже на меня… Но многие твои стихи выучил наизусть и часто мне их декламирует, ругая тебя за то, что ты губишь свой талант. Чем выше он ценит человека, тем больше к нему придирается и сильнее его ругает».

Феникс не только в гости ходил. К нему на подаренную виллу потянулись его друзья и приятели: Аттик, Котта, Руфин, Педон, Брут-оратор. Давние, школьные его товарищи, Павел Эмилий, Корнелий Север и Юний Галлион, тоже пожаловали. И первых двух Феникс принял радостно и торжественно, словно вернувшихся из долгого странствия, просил не забывать и встречаться как можно чаще. Но Юнию Галлиону таких слов не сказал, был с ним не то чтобы холоден, а как будто растерян… Вардий мне напомнил, что именно с Галлионом и с Макром Пелигн, в бытность Кузнечиком, предавался тому, что теперь почитал «грязным развратом»… Как бы то ни было, Галлион не мог не почувствовать отчужденность своего старого друга и больше к нему не являлся.

Зато прежние насмешники и недоброжелатели нашего поэта, Атей Капитон и Помпоний Грецин, заметив, как Феникс обласкан в Семье и в Ближайшем Окружении, стали к нему наведываться и приглашать к себе в гости, хотя оба уже сделали приличную карьеру: первый — в суде, а второй — в управлении провинциями.

Что же касается «милого Тутика», или Гнея Эдий Вардия, который мне всё это рассказывал, пока мы шагом подъезжали к городу, огибали его с южной стороны и подбирались к Вардиевой вилле, то он, верный пилад и патрокл, в этот период с Фениксом стал настолько неразлучен, что на Пелигновой вилле ему была отведена собственная спальня и отдельный кабинет — он ведь тоже писал стихи и поэмы, хотя не любил упоминать об этом, считая себя, как мы помним, прежде всего «прислужником Великого Любовника». Он едва ли не всюду следовал за Фениксом: и к Фабию, и к Мессале, и к Пизону с Патеркулом. Разве что к Меценату и к Ливии его не пустили. Но когда надо было срочно разыскать Феникса или что-то конфиденциальное сообщить ему, напрямую к нему не обращаясь, тут же вспоминали о его поверенном, Тутикане, и только ему доверялись.

XI. Когда мы подъехали к воротам Вардиевой виллы и выбежавшие навстречу рабы сняли моего спутника с лошади, Гней Эдий напоследок сообщил мне о том, что в эти месяцы Феникс, разумеется, случайно сталкивался с Юлией в разных местах. Они, как и прежде, обменивались взглядами, в которые Феникс вкладывал всю свою благожелательную любовь, а Юлия нежно и молча благодарила в ответ. Вокруг всегда были посторонние люди.

Но однажды, через несколько дней после окончания Сатурналий, Феникс в компании Тутикана, Аттика, Котты и, кажется, Руфина шел по Священной дороге, и возле портика Помпея им повстречались крытые носилки. Носилки остановились рядом с Фениксом, занавеси раздернулись, и из лектики выглянула Юлия. Рядом с ней сидела Феба.

Спутники Феникса торопливо приосанились и принялись вразнобой приветствовать дочь Августа. А Феникс ни слова не произнес, трепетно созерцая свою Госпожу.

«Как поживает Медея?» — не отвечая на приветствия, спросила Юлия, глядя только на Феникса.

«Надеюсь, я скоро ее окончу», — тихо ответил тот.

«Не слышу, — раздраженно сощурилась Юлия и приказала: — Громче говори!»

«Я почти закончил трагедию», — громко произнес Феникс.

Некая мгновенная перемена случилась в лице Юлии. Она одновременно удивилась и сначала будто обрадовалась, а затем словно испугалась.

«Трагедию? — переспросила она. — Ты считаешь, что это — трагедия? И ты знаешь, как эту трагедию можно закончить?!»

Занавеси на лектике задернулись. Рабы переглянулись и понесли носилки в сторону Тибра.

Конец первого тома

Окончание следует

Приложения

Приложение 1

Странствия Венеры

Он возложил себе на голову свежий венок и, пригласив меня следовать за собой, вышел из дома.

Он увел меня в ту аллею, которая поднималась по склону холма с востока на запад. Мы спустились к восточным воротам, в самое начало аллеи, где был небольшой пруд, обсаженный камышами и двумя плакучими ивами.

Остановившись на берегу пруда, он сначала объявил мне:

— Представь себе: мирт на моей голове подлинно киферский; то есть с Киферы, из Лаконии специально доставлен.

А затем, глядя на солнце, стал рассказывать:

Венера Вита

I. — Древний Гесиод утверждает, что прежде всего во вселенной зародился Хаос. Следом за ним явились широкогрудая Гея, сумрачный Тартар и «между вечными всеми богами прекраснейший» Эрос.

Было не так. Четыре первоосновы не зарождались одна за другой, а существовали изначально. Они пребывали совместно и нераздельно. Они были совершенно безвидны. Это были женские первоначала. То, что Гесиод называет Хаосом, было женской стихией беспорядка. Имя ей — Турба. Та, что Гесиод называет Геей и которая впоследствии стала Землей, являла собой стихию порядка, — правильнее именовать ее О´рдой. Тартара не было — была изначальная Морс, или Смерть. Четвертым же первоначалом, которое Гесиод называет Эросом, была стихия жизни, или стихия любви, которую мы с тобой будем называть Венерой, Венерой Витой. В начале времен она была такой же безвидной, такой же изначальной и нераздельной, как и другие основания грядущего мира.

Это запомни, мой юный друг.

Первая станция

Венера Афродита и Венера Фата

II. Он перестал смотреть на солнце и опустил взгляд к пруду и к камышам. И, словно оратор, вытянув правую руку к ивовым деревьям, а левую прижав к сердцу, продекламировал сначала на греческом, а затем на латыни:

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,

По морю долгое время носился, и белая пена

Взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене

В той родилась. Сначала подплыла к Киферам священным.

Ее Афродитой,

«Пенорожденной», еще «Кифереей» прекрасновенчанной

Боги и люди зовут, потому что родилась из пены.

А Кифереей зовут, потому, что к Киферам пристала.

Он уронил правую руку, а левую отнял от сердца и задумчиво погладил лоб. А потом сказал:

— Так Гесиод нам вещает. И тоже путает, путает… Сатурн оскопил Урана намного позже. А в начале первой станции не было не только Крона-Сатурна, но и Урана-Неба еще не было. Не было также ни моря, ни земли. Были лишь первостихии — Турба, Орда, Морс и Венера. И Венера Вита вознамерилась отделиться от сопряженных с нею сестер-первоначал. И приняв такое решение, стала Венерой Афродитой. То есть возвысилась над другими стихиями и стала танцевать, кружась и взбивая пену из первозданной материи, которая, если говорить словами Аристотеля, еще не имела формы, но стала приобретать ее в виде пены, которую взбивала Изначальная Танцовщица.

Пена затвердевала и превращалась в холм над первозданной протяженностью, в остров среди изначальной текучести.

Холм этот и остров потом назовут Киферой. Строго говоря, Афродита не подплыла к острову, а сама стала островом.

— По-гречески «пена» будет «афрос». Тут нет ничего удивительного, — пояснил Вардий, будто только этот момент в его рассказе нуждался в пояснении.

И продолжал:

III. — Был первый месяц в древнем календаре, который мы называем мартом. Ни луны, ни солнца во вселенной тогда еще не было. Во тьме творились события на первой станции, на острове Кифера.

Орфики утверждают, что первым возлюбленным Венеры был Протагон. Да, так его можно назвать. Но был он, разумеется, не тем первоначальным Протагоном, который, по орфикам, якобы создал мир. Венера Афродита сама сотворила себе мужа как древнее и естественное притяжение женского начала к мужскому, и это изначальное притяжение материализовалось и стало Протагоном, первым мужем Венеры.

И едва у Венеры появился возлюбленный, как сама она, первая богиня, поменяла имя и приобрела новую суть.

Греки эту Венеру — Венеру первой станции — называют Мойрой или Кифереей. Римляне именуют ее Промыслительницей или Фортуной. А мне самым точным и правильным представляется имя Фата.

Ибо отныне Венера стала богиней судьбы — той самой Единой Мойрой, о которой пишет Гомер, той Старшей Богиней, которой поклонялись в древних Афинах.

Венера Фата стала первой судьбоносной богиней. А те мойры или парки, о которых мы вспоминаем, — Лахесис, назначающая жребий еще до рождения человека, Клото, прядущая нить нашей жизни, Атропос, неотвратимо приближающая будущее и прерывающая наше земное существование, — этих знакомых нам богинь Венера Фата породила из себя и поставила себе служанками, потому что некому было ей прислуживать на острове Кифера.

И Лахесис, первая из мойр, взглянув на свою госпожу, испуганно воскликнула: «Твой жребий так давно возник, что даже мне он не виден!». Клото, выпрядая божественную нить, заметила: «Тебе суждено быть величайшей богиней, хотя боги будут часто оспаривать твое верховенство». Атропос же предрекла:

«Ты полюбишь смертного человека, и от вашего соития произойдет величайший из родов среди человеков».

Так говорили мойры при своем рождении и при рождении мира.

IV. А следом от соития Венеры Фаты с ее возлюбленным Протагоном появился первый эрот или амур, которого богиня провозгласила своим сыном. (Протагона она никогда своим сыном не считала, так как породила его в качестве мужа для совокупления).

Греки этого первенца называют Эрикепаем. А правильное римское название для него — Фатум. Ибо он — рок, которого Венера Фата посылает к каждому творению.

Орфики описывают этого эрота как двуполое, четырехголовое существо с золотыми крыльями, утверждая, что он издает то бычий рев, то львиное рычание, то шипение змеи, то блеяние барана… Всё это, разумеется, греческие сказки.

Ибо на самом деле Фатум вообще не имеет земного облика. И если он на что-то похож, то, пожалуй, на влажный туман в ночи, в которой не светят ни луна, ни звезды.

Нет у него, разумеется, ни лука, ни стрел, ни факела.

Но нити у него есть, влажные, темные, пронизывающие мироздание — нити изначальной любви, всезнающей и всемогущей.

И этими нитями, которые вручила ему Венера Фата, Фатум-амур определяет наш жребий и назначает нам судьбу.

V. Этого свого первого сыночка, амура Фатума, Венера направила к безвидным первоначалам. И они в свою очередь стали приобретать вид и порождать новые стихии. Турба-хаос, познав Фатума, превратилась в Великое море и породила Ночь, которая окутала собой вселенную. О´рда стала Землей и родила Небо-Урана. Морс превратилась в Тартар, но никого не родила, потому что Смерть никого не может родить, а лишь отбирает у Жизни ее порождения.

Когда все это произошло, первый век наступил — Век Ночи, в котором царствовала над миром Венера Промыслительница, Венера Фата.

VI. Когда же от совокупления Земли и Неба взволновалось первозданное море и подул первоначальный ветер, Венера Фата нашла, что остров, на котором она воцарилась, слишком скалист и невзрачен для ее власти. И двинулась в том направлении, в котором дул единственный в мире ветер, словно на корабль, снизойдя на большую морскую раковину.

Раковину эту скульпторы и художники изображают белой. Но она была черной, ибо, напомню тебе, был Век Ночи.

Сказав это, он повернулся спиной к пруду и двинулся вверх по аллее. Я пошел следом.

Вторая станция

Венера Лунария

Мы остановились напротив высокого камня, на котором широким резцом было нацарапано нечто неясное: то ли светило с исходящими от него лучами, то ли диковинное растение, то ли какое-то насекомое. Камень был необработанным и шершавым, а царапины изнутри были выкрашены желтой краской.

Поклонившись камню, Эдий Вардий продолжал:

VII. — Ветер дул с запада на восток. И во втором месяце древнего года — по-нашему в апреле — раковину с Венерой принесло ко Второй станции ее странствий — к большому острову, который только что появился из первозданного моря. Ныне этот остров именуют Кипром. А место, в котором Венера покинула черную раковину и ступила на берег, называют Пафосом, и люди чтят его как одну из величайших святынь на свете.

Там, в Пафосе, на Кипре, Венера сошлась с ветром, который сопровождал ее от Киферы. Греки называют его Зефиром. А римское имя ему Фавоний.

В благодарность за любовь Фавоний сделал Венере первый подарок. Он подарил ей узорчатый пояс, в котором, запомни:

Все обаяния в нем заключались;

В нем и любовь и желания, шепот любви, изъясненья,

Льстивые речи, не раз уловлявшие ум и разумных…

Только ветер мог подарить такой пояс. И только Гомер мог так прекрасно описать его свойства… Хотя у Гесиода, ей-богу, не хуже:

С самого было начала дано ей в удел и владенье

Между земными людьми и богами бессмертными вот что:

Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы,

Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий.

Фавоний потом горько пожалел о том, что сделал столь могущественный подарок своей возлюбленной. Но поначалу, овевая Венеру, наслаждался ее пьянящими объятиями.

VIII. И в сладкой радостной неге, среди жаркого ночного шепота Венера преображалась и приобретала свойства, до этого ей не присущие. Она научилась управлять и командовать ветрами. Она, желая получше разглядеть своего любимого, сотворила и снесла в чрево Ночи сверкающее серебряное яйцо. Так в мире впервые появилась Луна и осветила вселенную своим призрачным светом. А вместе с Луной возникло и потекло время — такое же призрачное, как лунное сияние, и такое же быстролетное, как ветреный возлюбленный изначальной богини.

Новые служанки явились у Венеры. Греки считают их дочерями Зевса и Фемиды, величают их Орами и называют Эвномией («благозаконие»), Дике («справедливость») и Иреной («покой»). Но, сам понимаешь, не было в те ранние времена ни Зевса, ни Фемиды. А девы те возникли, когда возникло и разделилось Время. И первую служанку звали Вера или Ювента («весна» или «молодая»), вторую — Эста или Плена («лето» или «полная»), а третью Отумна или Децеда («осень» или «убывающая»). Служанки эти стали прислуживать Венере, набросили на ее серебряное тело тунику из шепота ветра и плащ из шелеста волн.

Имя Венере теперь пришлось изменить. Вернее, к прежнему имени, Венера Фата, она теперь добавила новое. Греки называют ее Селеной или Галатеей. Но правильнее именовать ее Лунной богиней, Венерой Лунарией. Потому что она сотворила Луну и тело ее было соткано из лунного света.

Когда же из чрева темноты Луна перебралась на небосвод, в том месте, где ступали ноги Венеры, стали появляться травы и цветы.

За первой растительностью возникли и первые птицы — священные воробьи и первые животные — «лунные жертвы» Венеры, то есть коровы и свиньи.

IX.Тут, на второй станции, на Кипре, неподалеку от нынешнего Пафоса, родился у Венеры Лунарии второй сыночек. Я буду называть его Фанетом, что в переводе с греческого означает «Явленный». Потому что Фанетом называл его Пелигн, который проник в тайны Венеры глубже, чем кто-либо другой из смертных людей. И он же, Пелигн, говорил, что Фанет вылупился из того серебряного яйца, которое Венера Лунария снесла во чрево Ночи, и вспорхнул к Небу, сверкнул в лунном сиянии, померкнул и растворился в ласковом движении ветра…

Ты спросишь, на кого похож этот второй амур? Отвечу: плоть у него материнская — серебряная и лунная. Нравом он в отца — ласковый, но ветреный. Когда светит полная луна и море затихает, он похож на жужжащую небесную пчелу. Когда же море шумит и луна пребывает в сильном ущербе, Фанет больше похож на большую бабочку с темными крыльями, отороченными огненными полосами и краплеными изумрудными святящимися точками.

Сети его подобны паутине — они тебя не сковывают, а лишь прилипают к твоему лицу, иногда ненадолго затуманивают взор, но от них долго нельзя избавиться, потому как их очень трудно бывает нащупать.

В отличие от амура Фатума, у Фанета есть уже огонь, который проникает тебе в сердце. Но огонь этот не жжет, а скорее щекочет. Он — лунный и призрачный. Он словно нежный ветерок. Шаловливое его дуновение растекается у тебя по жилам и рождает неясные мечты, трепетные влечения, призрачные образы, которые, не успев сформироваться, разбегаются как круги на воде, рассыпаются как песчинки, разлетаются как огненные искры. Так ранней осенью, когда начинают падать первые листья, бабочки устремляются на падающие листки, принимая их за подобных себе, и ищут у них ласки и нежности, любви и взаимности…

Вардий отвернулся от камня, гневно посмотрел на меня и продолжал:

X. — Гея-Земля тогда уже успела родить от Неба-Урана шесть Титанов и шесть сестер-Титанид. И поскольку в Веке Луны Гея еще командовала супругом, сестры властвовали над братьями. И женские божества — Тефия и Феба, Фемида и Мнемосина, Фея и Рея — принесли во вселенную Зависть и Сплетни.

Ибо Титаниды завидовали прекрасной Венере. Тефия завидовала ей в том, что она первая появилась из первозданного моря. Феба — в том, что создала и учредила на небе Луну. Фея — в том, что управляла ветрами. Рея — в том, что властвовала на самом прекрасном из островов — серебряном Кипре. Фемида обвинила Венеру, а Мнемосина — запомнила ее слова и передала их возлюбленному богини, Фавонию. Сплетня была такова: Лунария твоя, когда ты отсутствуешь, изменяет тебе с другими ветрами: на севере — с Аквилоном, на юге — с Африком, на востоке — с Австром.

Фавоний поверил доносу и решил отомстить прекрасной богине. Он похитил у нее сына Фанета и унес его далеко на восток, потому что, как ты помнишь, был западным ветром.

Долго разыскивала своего сыночка несчастная Лунария, весь остров облетела и обошла, у каждой травинки искала, каждый цветочек расспрашивала. А потом кликнула своих воробьев, запрягла их в колесницу и устремилась на восток — туда, где теперь находится Сирия.

По морю тогда трудно было путешествовать. Ибо именно тогда Сатурн оскопил Урана и:

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,

По морю долгое время носился…

Намного удобнее было лететь на лунной колеснице, запряженной священными воробьями.

Третья станция

Венера Паренс

Мы пошли дальше по аллее и скоро остановились напротив гранитной стелы с барельефом. На барельефе был изображен юноша с вздыбленными короткими волосами, стертыми чертами лица и огромным фаллосом, задранным кверху и достигающим чуть ли не середины груди.

Гней Эдий Вардий усмехнулся и стал объяснять:

XI. — Третья станция — Библ. Венера Лунария прибыла в него в начале третьего месяца — мая.

На Олимпе теперь царствовал Сатурн. А братьев своих поставил наместниками: над временем — Иапета, над границей вселенной — Океана, над небом — Гипериона, над морем — Крия, а над подземным царством — Коя. Иапет жил на севере, Гиперион — на западе, Крий — на юге, а Кою достался восток, нынешняя Сирия. И там, на возвышении, неподалеку от моря, Кой построил город — первый в истории человечества.

В этот Библ и прибыла наша Венера.

И прежде чем ее встретил Кой, ее увидели и восхитились ее серебряной красотой дочери Коя — Пасифая («радостная»), Калэ («прекрасная») и Евфросина («благомыслящая»). Они накинули на Лунарию царственные сирийские одежды и повели во дворец к своему отцу.

Кой, которого в Сирии называют Элом, тотчас влюбился в Венеру и предложил ей руку и сердце.

«Рука твоя ведет в подземное царство. Я не хочу туда идти», — отвечала Венера.

«Ты будешь царить в Библе. И я подарю тебе своих дочерей, которые станут твоими верными Харитами», — пообещал Кой.

«Сердце твое наполнено смертью. А я люблю жизнь», — возражала Венера.

«Я подарю тебе золотое ожерелье, которое пропитано солнечными лучами и которое сделает тебя такой прекрасной, что ни одно сердце перед тобой не устоит», — настаивал Кой.

«А что такое солнце?» — спросила Лунная богиня.

«Солнце — это то, что создал мой брат Гиперион и утвердил на небе, отдав луну Ночи. Солнцем будешь ты, прекраснейшая из богинь, если станешь моей возлюбленной», — упрашивал Кой, брат царственного Сатурна и владыка Библа и преисподней.

Одним словом, уговорил. И, конечно же, обманул.

XII. Потому что, оставшись в Библе и разделив ложе с Коем, Венера не стала солнечной богиней, а стала богиней всяческого рождения и всеобщего плодородия. И звать ее стали в Библе, на третьей станции, Иштар или Баалта, Великая Мать или Матерь Любви, Паренс или Генитрикс. Много ей дали разных названий: по-сирийски, по-гречески и по-латыни. Я же буду называть ее Венерой Родительницей или Венерой Паренс.

Тут, в Сирии, сопровождать ее стали голуби — самые сладострастные из птиц — и козы — самые похотливые из животных.

XIII. И вот, на востоке:

Сам Купидон, говорят, родился средь стад и средь пастбищ,

Меж табунов кобылиц, не укрощенных никем…

— так восклицает Тибулл. Я же этого третьего амура буду называть Приапом, ибо так его назвали греки, и почти в каждом римском саду можно увидеть его изваяние.

— Полюбуйся на него! — говорил Вардий, указывая пальцем на барельеф. — У него почти нет лица. Тело его голо и тщедушно. Самое главное в нем — его уд, который у него всегда наготове, не знает покоя, не ведает усталости, силой налит, горит вожделеньем, радостью брызжет.

Приап дик и неистов, неукротим и напорист, внезапен и неразборчив, стремителен и неистощим.

Сети его — лианы и дикие виноградные лозы, в которых запутавшись, не освободишься, пока не обессилишь.

Стрелы его — колючки и занозы, которые зудят и подталкивают, свербят и подгоняют, мучат и устремляют.

Огонь его — знойный, удушливый, сладострастный — почти не задерживается в сердце и тотчас опускается в нижнюю часть живота, проникая в чресла и в лоно…

Вардий поперхнулся, шумно глотнул и возбужденно продолжал:

— Когда у Венеры родился Приап, на белый свет стали рождаться не только боги, птицы и звери. Первые люди появились. Не шарообразные существа и андрогины, описанные у Платона, а нормальные мужчины и женщины с присущими им половыми органами. Они жадно набросились друг на друга, сплелись и предались любовному неистовству: на берегу ручьев и озер, на морском побережье и в тихих волнах прибоя, на пашнях и на пастбищах, в садах и огородах, в домах и даже в храмах, которые они тогда стали возводить для того, чтобы в специальных помещениях приносить священные жертвы амуру Приапу и Венере Родительнице. Ибо:

Все осенила она севы полей и лесов.

Все сопрягла воедино души людские

И научила любви женский и мужеский род.

Что пернатых плодит по ветвям, как не сладкая похоть?

Как без нежной любви мог нарождаться бы скот?

Эта же сила хранит всё живущее в водных глубинах

И наполняет моря множеством рыб без числа!

У Вардия изо рта брызнули слюни. Он заметил это, вытер рот и, будто оправдываясь, сказал:

— Многие ревнители добродетелей называют такого рода любовь развратной, низкой и даже подлой. Но я скажу иначе. Древние люди, едва познав телесную любовь, предались ей, да, грубо, но свободно, дико, но искренне. Природа их осеняла. Корысти и расчета никто не знал. Подарков не требовали. Под каждым кустом можно было дарить любовь и радоваться взаимности.

Лови день, меньше всего веря грядущему, — советует нам Гораций… Вот они и ловили, и наслаждались молодостью, не думали об угрюмой старости, не следили за завистливым временем, насыщались лепетом страсти и упивались смехом девичьим.

Вардий блаженно ухмыльнулся. Затем помрачнел и сказал:

XIV. — Ты уже слышал об Адонисе, прекрасном юноше, в которого влюбилась Венера?.. В школе рассказывали?.. Так вот, это случилось в Библе, а не на Кипре. И отцом Адониса был сирийский жрец Сидон, а не кипрский царь Кинир. И Ареса тогда никакого не было. И Персефона-Прозерпина еще не появилась на свет.

Было же так: влюбилась бессмертная богиня в смертного человека. И когда старый Кой удалялся в свое подземное царство, золотая Венера предавалась любви с блистательным юношей, охотилась с ним в горах Ливана. Сестра Коя, Фея, увидела их однажды, когда, объятые негой, они возлежали под сенью древних кедров. Завистливая Титанида сообщила брату об измене. Воспылав ревностью, Кой обернулся диким вепрем, набросился на Адониса и растерзал его на глазах влюбленной Венеры.

Розы, которые до этого были белыми, стали теперь алыми, потому что Венера прикасалась к ним своими руками, испачканными в крови возлюбленного. И алые розы с тех пор стали цветами Венеры. А белые розы забрала себе Фея, древняя богиня подземного царства, и от нее они достались Прозерпине, потому что белые розы — цветы смерти.

А Кой похитил растерзанного Адониса и, как ни упрашивала его тоскующая Венера, не желал выдать обратно любовника.

И тогда Венера кликнула своих голубей, запрягла их в колесницу и покинула Библ, улетела из Сирии, помчалась на запад…

Вот по воздушным полям, голубиной влекомая стаей, — как пишет Пелигн…

Кой же бегал по берегу моря и кричал ей вослед: «Вернись, ненаглядная! Я буду на летние месяцы отпускать к тебе Адониса. А зиму он будет проводить в Тартаре, чтоб ты хотя бы полгода принадлежала мне, неверная и прекрасная!»

Он так и сделал — стал на лето выпускать Адониса из мрачного подземелья.

Но Венера к нему не вернулась. Не только потому, что не могла простить Кою насилия над ласковым юношей. Ей стал отвратителен старый ревнивец. Она, Венера, вообще не терпит чужой ревности. И лишь себе самой позволяет ревновать и гневаться на измены.

Четвертая станция

Венера Венета

От стелы с Приапом мы еще поднялись по аллее и остановились у фонтана с журчливой водой.

И Гней Эдий Вардий объявил:

XV. — На четвертую станцию Венера прибыла в начале июня. Это был остров. И звался он Крит, как он и поныне называется. Назван он так в честь титана Крия, которого Сатурн поставил наместником над морем.

Крон-Сатурн тогда уже родил шестерых своих детей. И пятерых из них, как вам, наверное, рассказывали, проглотил. Но шестого, Зевса-Юпитера, Рее, жене Сатурна, удалось спасти, подсунув прожорливому мужу камень, обернутый пеленками. Мальчика-Юпитера спрятали на Крите, в пещере. Но никто из Титанов об этом, разумеется, не знал: ни сам Сатурн, ни Крий, который наместничал на острове.

— Прибыв на Крит, — продолжал Вардий, — Венера покорила Крия. Это ей было нетрудно совершить. Во-первых, она изначально принадлежала морской стихии — и Крий был морским божеством. Во-вторых, Титаны недолюбливали друг друга, и когда Венера поведала Крию, что она была возлюбленной Коя, но теперь бежала от него и просит у Крия защиты, Крий с радостью принял богиню, чтобы насолить брату. В-третьих, Венера Паренс надела на себя солнечное ожерелье, свадебный подарок прежнего любовника, которое, как ты помнишь, делало его обладательницу столь прекрасной, что ни одно сердце не могло устоять…

У Вергилия довольно точно описано:

…чело озарилось сияньем

Алым, и вкруг разлился от кудрей амвросии запах,

И соскользнули до пят одежды ее, и тотчас же

Поступь явила богиню…

И в другом месте:

Мать благая, вокруг блистая чистым сияньем,

Встала пред ним во всем величье богини…

Крий до беспамятства влюбился в Венеру Родительницу. И отдал ей в услужение трех Нереид, зеленоглазых и пенноволосых дочерей морского старца Нерея, который тогда был в подчинении у Крия. Старшую звали Эвриномой, среднюю — Амфитритой, а младшую — Фетидой. Они радостно прислуживали прекрасной Венере, и на Крите, и в дальнейших ее странствиях по вселенной.

XVI. С Крием сойдясь, Венера Паренс стала морской богиней и вновь переменила имя. Критяне прозвали ее на своем языке Ариадной. Латиняне и римляне в разные времена по-разному называли: Мариной, или Венетой (от цвета моря), или Венилией (от древнего слова, обозначавшего набегающую на берег волну). Я предпочитаю называть ее Венерой Венетой.

Деревом Венеры на Крите стала смоковница. Птицами — зимородки. А священными животными — тритоны, морские ежи, анемоны и каракатицы. Их изображения до сих пор можно увидеть на полу Кносского дворца и на стенах в Идейской пещере.

Ласково глядя на струю, бьющую из фонтана, Вардий продолжал:

XVII. — На Крите от Крия-титана Венера Венета родила себе четвертого сыночка. Имя ему — Протей.

Описать его почти невозможно. Он юный и старый одновременно. Глаза у него то серые от предрассветных сумерек, то зеленые от безоблачного утра, то синие от жаркого полдня, то розовые от закатного солнца, то черные от непогоды и фиолетовые от сумрака ночи. Волосы его, изначально сине-зеленые, мягкие, нежные и волнистые, в любой момент могут поменять окраску, изменить свойство… Нет, пусть его лучше описывает Пелигн в своих «Превращениях»!

Есть же, которым дано обращаться в различные виды, —

Ты, например, о Протей, обитатель обнявшего землю

Моря! То юношей ты, то львом на глаза появлялся,

Вепрем свирепым бывал, змеей, прикоснуться к которой

Боязно, а иногда ты рогатым быком становился.

Камнем порою ты был, порою и деревом был ты.

А иногда, текучей воды подражая обличью,

Был ты рекой; иногда же огнем, для воды ненавистным.

А я тебе так скажу: Протей постоянно меняется и в этих изменениях будто ищет себя и свой истинный облик.

Узы его — морские сети, в которые он ловит свою добычу и сам в них запутывается.

Огонь его — таинственное морское свечение, которое мы иногда наблюдаем при нарождающейся луне, или «шары Диоскуров», которые перед окончанием бури опускаются на мачты истерзанных кораблей.

Стрелы его — их почти не чувствуешь в сердце, потому что они в нем растворяются и проникают в голову, туманят глаза и взор их обращают тебе в душу. Ты уже не возлюбленную свою видишь, а самого себя в объятиях возлюбленной. Не ее жаждешь привлечь и познать, а любящего себя приблизить и разглядеть, удержать или оттолкнуть, полюбить или возненавидеть.

Протей, пожалуй, самый нежный и ласковый из амуров, потому что ласкает прежде всего самого себя. И он же — самый презрительный из эротов, потому как, если начнет презирать, себя унижает в первую очередь.

Вот как я вечно гоним купидона неверным дыханием, —

однажды про Протея изрек Пелигн. А я говорю: он именно гонит, как ветер гонит волны, как волны несут корабли и лодки, как река крутит и вертит листья и щепки, потопляя на дно и выбрасывая на поверхность.

Протей не только сам постоянно меняется. Именно он, амур Протей, в грядущем веке и на следующей станции превратит Юпитера в быка, в орла, в лебедя, в дождь, в мужа Алкмены.

Протей не гогочет, как Приап. Он тихо смеется и задумчиво улыбается. Но смех и улыбки его лукавы и насмешливы. Но:

…тем, кому улыбнется амур, открыто Венера

Радость дарит свою, —

как сказано у Тибулла.

Вардий замолчал. А потом сообщил:

— На Крите, на четвертой станции, Венера Венета с помощью амура Протея стала обучать людей основам культуры, а юношей и девушек — тонкостям любовной игры.

И вместе с этим стало развиваться поэтическое искусство. В эпоху Приапа люди сочиняли лишь примитивные сатиры и грубые комедии. С Протеем же появились любовные элегии — более тонкий и высокий род поэзии.

Нереиды элегии вдохновляют и им покровительствуют.

Вардий перевел дух и заключил:

XVIII. — К концу четвертого божественного месяца Юпитер возрос, свергнул своего отца Сатурна и воцарился на Олимпе. Титанов одного за другим стали низвергать в Тартар: вслед за Сатурном сослали Иапета, за ним — Гипериона, сотворившего солнце, за ним — Коя…

Венера Венета не стала дожидаться, когда дойдет очередь до ее любовника Крия, и лунной сине-зеленой ночью бежала с Крита — сначала на остров Наксос, а затем — в Микены.

До Наксоса она летела на зимородках, от Наксоса плыла верхом на дельфине.

Протей за ней не последовал. Но с Крита тоже переселился — на остров Фарос, у берегов Египта.

Пятая станция

Венера Урания

Уйдя от фонтана, мы еще немного поднялись по аллее и остановились перед низкорослым кустарником с какими-то незнакомыми мне, прямо-таки огненными цветами. Из кустов поднималась тщательно отшлифованная мраморная стела с горельефом. На горельефе изображена была колесница, а на колеснице — юноша. Мне показалось, что волосы у него были выложены как будто бы янтарем, а всё остальное, говорю, было из мрамора.

— Это, наверное, пятая станция? — спросил я.

Не отвечая на мой вопрос, Эдий Вардий стал рассказывать:

XIX. — В начале месяца квинтилия Венера приплыла в многовратные Микены и там поселилась, выжидая, пока новые боги окончательно свергнут старых.

В соседний с Микенами Аргос прибыла с Самоса Юнона-Гера, сестра великодержавного Юпитера-Зевса. И первое время Венера и Юнона жили не то чтобы дружно, но каждая богиня в своем городе царствовала и в дела соседки не вмешивалась.

Но тут на Венеру положил свой зеленый глаз синевласый Нептун, которому брат Громовержец доверил морское пространство. Нептун стал домогаться Венеры, утверждая при этом, что он, дескать, пришел на смену древнему Крию и, стало быть, вместе с морским владычеством обрел право и на Венеру Венету, которая отныне ему и только ему должна принадлежать.

«На царство мое положиться ты можешь по праву:

В нем ты сама рождена, Киферея!» —

так он тоже говорил, если верить Вергилию.

Венера Нептуну отказала.

И тогда он, обиженный и разгневанный, стал подстрекать свою сестрицу Юнону, накатывая на нее волну за волной наветов и измышлений.

«Микены — намного царственнее Аргоса. И ты, моя прекрасная сестра, должна жить именно в этом городе, — шелестел Нептун. — Ты прибыла в Элладу, чтобы сделать своего державного брата своим супругом и воцариться над миром, — нашептывал он. — Но тебе это едва ли удастся! — стучал он камнями. — Венера, эта чуждая нам богиня, соблазнит и женит на себе Юпитера, как она уже совратила древних Титанов в Азии и на Крите! — гремел он прибоем. — Венера, а не ты, воцарится над миром. А тебя, волоокая, вновь отправит на Самос, к диким народам!» — морем ревел и холмы сотрясал разъяренный Нептун, угрожая Юноне.

Так он науськивал свою сестру против Венеры. И, наконец, добился своего — Юнона возненавидела Венеру и стала ее притеснять.

Как она это делала — нам сейчас не важно. Важно, что Венера была вынуждена покинуть Микены и перебраться в Коринф.

И именно в Коринфе мы полагаем пятую станцию, о которой ты спрашиваешь.

XX. — В Коринфе царствовал тогда Гелиос, которому Юпитер поручил солнечную колесницу, — продолжал Вардий и, задрав голову и закатив глаза, стал декламировать:

Солнца высокий дворец подымался на стройных колоннах,

Золотом ясным сверкал и огню подражавшим пиропом.

Поверху был он покрыт глянцевитой слоновою костью,

Створки двойные дверей серебряным блеском сияли.

Венера Венета вступила в этот дворец и узрела перед собой солнечного бога.

Сидел перед нею, пурпурной окутан одеждой,

Феб на престоле своем, сиявшем игрою смарагдов.

С правой и левой руки там Дни стояли, за ними

Месяцы, Годы, Века и Часы в расстояниях равных…

Вардий опустил голову, открыл глаза и, лукаво на меня глянув, заметил:

— Венере этот Гелиос не то чтобы понравился. Ей, древнейшей из богинь, ставшей теперь бездомной, надо было где-то обосноваться. И она решила жить с этим солнечным, жарким и душным.

Соблазнить Гелиоса, как ты понимаешь, ей не составило труда. У Пелигна это кратко и точно описано:

Она улыбнулась, и тотчас

Всё засияло тогда небо с ее стороны.

Этой Венериной улыбке мало кто из богов может противостоять. Не понадобилось тогда ни пояса Фавония, ни ожерелья Коя.

Гелиос влюбился в нее без оглядки. И еще до того, как они сошлись, подарил ей вечернюю звезду Геспер, которая отныне стала священной звездой Венеры.

После первого соития, в котором Венера чуть не сгорела, Гелиос презентовал ей золотую яблоню, которая приносит золотые плоды и которых всегда на ней в изобилии, сколько бы их ни рвали.

После второй ночи любви Гелиос преподнес своей возлюбленной золотые сандалии, которые хотя и не имеют крыльев, носят по воздуху не хуже крылатых плесниц Меркурия.

XXI. Естественно, сойдясь с Гелиосом, Венера изменила свое имя и приобрела новых адептов. В Коринфе она стала именоваться Венерой Уранией.

Спутницами и служанками Венеры стали Гелиады, дочери нимфы Климены. Они окуривали свою госпожу миррой и другими ароматными благовониями, поили ее желто-прозрачным медом, который приносят лишь акрокоринфские пчелы.

Священной птицей Урании стала птица Феникс, которая каждые пятьсот лет сама себя сжигает в своем гнезде и снова из пепла рождается.

XXII. — Но главное, мой юный друг, — продолжал Вардий, — в Коринфе, на пятой станции, Венера Урания родила не одного, а двух сыновей.

Первого зовут Фаэтон. Не верь грекам, что он якобы сын Эос и Кефала. Нет, Венера собственноутробно зачала его после первого соития с солнечным Гелиосом, от которого, говорю, чуть не сгорела и едва не задохнулась от пламени и жара, которые он пролил на свою новую возлюбленную, хотя объятия заключались ночью и Гелиос задолго до объятий снял и отложил в сторону огненные лучи, сиявшие вкруг его головы.

Перед вторым соитием с Гелиосом Венера отправила Гелиад на Парнас, и они принесли оттуда лед и снег, которыми Урания со всех сторон обложила и своего жгучего возлюбленного, и сама этим снегом и льдом окуталась. Но огненное семя молодого бога все же проникло в вечное чрево великой родительницы, и на свет появился младший брат Фаэтона. Римляне называют его Тимором или Эквитом. Но я буду называть его Гелием, потому что это хотя и греческое, но самое древнее его имя.

Тут Вардий ехидно посмотрел на меня и спросил:

— О Фаэтоне вам, поди, тоже рассказывали в школе? Про то, как он, выпросив у отца солнечную колесницу, взлетел на небо, не смог сладить с огненными конями, сам сгорел и землю поджег… Рассказывали или не рассказывали?

Я кивнул и уточнил:

— Нам только говорили, что Юпитер испепелил его своими молниями.

Вардий просиял лицом и радостно воскликнул:

— Всё это сказки! Юпитер не мог испепелить его молниями! Потому что Фаэтон бессмертен, как другие амуры! Потому что Фаэтон никогда не летал на солнечной колеснице! Потому что Гелиос никогда и никому не позволит управлять солнцем! Даже Зевсу!

Вардий запрокинул голову, закатил глаза и произнес, словно жрец-декламатор:

— Гелиос дал Фаэтону уздечку коней огненосных — тот же решил, что ему вручили саму колесницу. Гелиос дал Фаэтону огонь возносящий — и юный бог возомнил, что летает над миром. Грозный Юпитер перунами бога не метил — жгучими стрелами сам Фаэтон себя нежит и ранит. Стрелы такие ему подарил отец светоносный. Крылья не дал, но внушил впечатленье паренья. В желто-шафранной тунике сей бог летает над миром. Матерь Венера ему подвязала пряди волос и рыжие кудри.

Вардий открыл глаза, облегченно вздохнул и заговорил прозой:

— Понял, с каким амуром мы имеем теперь дело? Узы его — уздечка солнечных коней. Пламя — огонь возносящий. Стрелы — собственно не стрелы, а солнечные лучи. Попадая тебе в сердце, они проникают в позвоночник, и тебе кажется, что за спиной у тебя вырастают крылья.

Крылья эти поднимают тебя ввысь, и ты летишь над миром, восхищаясь своим полетом, упиваясь свободой, восторгаясь охватившей тебя любовью и одновременно пугаясь той высоты, на которую ты поднимаешься, страшась той неведомой силы, которая неудержимо движет тебя…

Вихрь куда-то мою бедную душу стремит.

Так, если конь понесет, стремглав помчит господина,

Пеной покрытой узде не удержать уж коня…

Чем выше ты взлетаешь, тем жгуче, яростнее, безумнее и нестерпимее пылает у тебя в груди пламя восторга, огонь торжества, пожар любви. От этого света ты начинаешь слепнуть, от высоты задыхаться, глохнуть от жара…

Тут увидал Фаэтон со всех сторон запылавший

Мир и, не в силах уже стерпеть столь великого жара,

Как из глубокой печи горячий вдыхает устами

Воздух и чует: под ним раскалилась уже колесница.

Пепла, взлетающих искр уже выносить он не в силах,

Он задыхается, весь горячим окутанный дымом.

Где он, мчится куда — не знает, мраком покрытый

Черным, как смоль, уносимый крылатых коней

произволом...

Вардий умолк. Губы у него теперь дрожали, щеки подрагивали, нос раздувался, глаза слезились. Казалось, он был так взволнован, что не мог говорить.

— А дальше… Дальше что? — спросил я, скорее из вежливости, чем от любопытства.

Вардий тут же перестал дрожать лицом, хитро сощурился и радостно сообщил:

— Дальше начинаешь падать. Обугливаешься и летишь вниз. И носом — в пепел, лицом — в кострище… Расплавились твои крылья. Взбрыкнула и сбросила тебя твоя свобода. Сгорела твоя любовь. И сам ты — кости и прах. И в урну тебя собрать и положить некому…

— Но ты ведь говорил: Фаэтон бессмертен? — спросил я.

— Конечно, бог и бессмертен… Но мы с тобой смертны, юный мой друг, — ответил Вардий и стал подниматься вверх по аллее.

Но, вдруг спохватившись, вернулся назад и сказал:

XXIII. — О брате Фаэтона мы забыли. Помнишь, Гелий, который был зачат Венерой в снегу и во льду?.. Гелий этот так нагляделся на злоключения своего братца, что его на всю жизнь охватил страх. Отсюда латинское его имя — Тимор. К богам и к людям он с детства испытывает безразличие. Отсюда другое его римское имя — Эквит. Когда Венера посылает его людям, они теряют способность любить.

Вардий снова сделал несколько шагов вверх по аллее и снова вернулся.

— И вот еще, — сообщил он. — В Коринфе, на пятой станции, под покровительством Гелиад родилась эпическая поэзия. А также возникло красноречие…

Гордую деву моля, мужи обрели красноречье:

Каждый оратором стать должен был в деле своем.

Тысячи хитрых искусств любовь создала: для успеха

Много уловок нашлось, прежде неведомых нам…

Ну, всё, пойдем дальше… Трудно всё время жить с Солнцем. Надоело Венере Урании в Коринфе. И отправилась она в Афины, ступая золотыми сандалиями по солнечному лучу.

Окончание следует.[2]

Приложение 2

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

Перья взъерошьте свои; как волосы, в горе их рвите;

Сами пойте взамен траурной длинной трубы.

Что, Филомела, пенять на злодейство фракийца-тирана?

Много уж лет утекло, жалобе смолкнуть пора.

Лучше горюй и стенай о кончине столь редкостной птицы!

Пусть глубоко ты скорбишь, — это давнишняя скорбь.

Все вы, которым дано по струям воздушным носиться,

Плачьте! — и первая ты, горлинка: друг он тебе.

Рядом вы прожили жизнь в неизменном взаимном

согласье,

Ваша осталась по гроб долгая верность крепка.

Чем молодой был фокидец Пилад для аргосца Ореста,

Тем же была, попугай, горлинка в жизни твоей.

Что твоя верность, увы? Что редкая перьев окраска,

Голос, который умел всяческий звук перенять?

То, что, едва подарен, ты моей госпоже полюбился?

Слава пернатых, и ты все-таки мертвый лежишь…

Перьями крыльев затмить ты хрупкие мог изумруды,

Клюва пунцового цвет желтый шафран оттенял.

Не было птицы нигде, чтобы голосу так подражала.

Как ты, слова говоря, славно картавить умел!

Завистью сгублен ты был — ты ссор затевать не пытался.

Был от природы болтлив, мир безмятежный любил…

Вот перепелки — не то; постоянно друг с другом дерутся, —

И потому, может быть, долог бывает их век.

Сыт ты бывал пустяком. Порой из любви к разговорам,

Хоть изобилен был корм, не успевал поклевать.

Был тебе пищей орех или мак, погружающий в дрему,

Жажду привык утолять ты ключевою водой.

Ястреб прожорливый жив, и кругами высоко парящий

Коршун и галка жива, что накликают дожди;

Да и ворона, чей вид нестерпим щитоносной Минерве, —

Может она, говорят, девять столетий прожить.

А попугай-говорун погиб, человеческой речи

Отображение, дар крайних пределов земли.

Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят,

Худшее в мире всегда полностью жизнь проживет.

Видел презренный Терсит погребальный костер

Филакийца;

Пеплом стал Гектор-герой — братья остались в живых…

Что вспоминать, как богов за тебя умоляла хозяйка

В страхе? Неистовый Нот в море моленья унес…

День седьмой наступил, за собой не привел он восьмого, —

Прялка пуста, и сучить нечего Парке твоей.

Но не застыли слова в коченеющей птичьей гортани,

Он, уже чувствуя смерть, молвил: «Коринна, прости!..»

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц — хоть верить и трудно! —

обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах;

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны;

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…

А над костями его — небольшой бугорочек, по росту,

С маленьким камнем; на нем вырезан маленький стих:

«Сколь был я дорог моей госпоже — по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц».

Перевод С. Шервинского[3]

Приложение 3

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.

Поразморило меня, и на постель я прилег.

Ставня одна лишь закрыта была, другая — открыта,

Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —

Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом

Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.

Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,

В нем их опасливый стыд нужный находит приют.

Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,

По белоснежным плечам пряди спадали волос.

В спальню входила такой, по преданию, Семирамида

Или Лаида, любовь знавшая многих мужей…

Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —

Скромница из-за нее все же боролась со мной.

Только сражалась, как те, кто своей не желает победы,

Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.

И показалась она перед взором моим обнаженной…

Мне в безупречной красе тело явилось ее.

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

Как были груди полны — только б их страстно сжимать!

Как был гладок живот под ее совершенною грудью!

Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!

Стоит ли перечислять?.. Всё было восторга достойно.

Тело нагое ее я к своему прижимал…

Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…

О, проходили бы так чаще полудни мои!

Перевод С. Шервинского

Приложение 4

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?

Тщетно, однако, ее я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был.

Хоть и желал я ее, и она отвечала желаньям,

Не было силы во мне, воля дремала моя.

Шею, однако, мою она обнимала руками

Кости слоновой белей или фригийских снегов;

Нежно дразнила меня сладострастным огнем поцелуев,

Ласково стройным бедром льнула к бедру моему.

Сколько мне ласковых слов говорила, звала

«господином», —

Все повторяла она, чем возбуждается страсть.

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив, полумертв, мышцы утратили мощь.

Вот и лежал я, как пень, как статуя, груз бесполезный, —

Было бы трудно решить, тело я или же тень?

Что мне от старости ждать (коль мне предназначена

старость),

Если уж юность моя так изменяет себе?

Ах! Я стыжусь своих лет: ведь я и мужчина и молод, —

Но не мужчиной я был, не молодым в эту ночь…

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись

родным…

Но ведь недавно совсем с белокурою Хлидой и Либой,

Да и с блестящей Пито был я достоин себя,

И, проводя блаженную ночь с прекрасной Коринной,

Воле моей госпожи был я послушен во всем.

Сникло ли тело мое, фессалийским отравлено ядом?

Или же я ослабел от наговорной травы?

Ведьма ли имя мое начертала на воске багряном

И проколола меня в самую печень иглой?

От чародейства и хлеб становится лаком бесплодным,

От ворожбы в родниках пересыхает вода;

Падают гроздья с лозы и желуди с дуба, лишь только

Их околдуют, и сам валится с дерева плод.

Так почему ж ворожбе не лишать нас и мощи телесной?

Вот, может быть, почему был я бессилен в ту ночь…

И, разумеется, стыд… И он был помехою делу,

Слабости жалкой моей был он причиной второй…

А ведь какую красу я видел, к ней прикасался!

Так лишь сорочке ее к телу дано приникать.

От прикасанья к нему вновь юношей стал бы и Нестор,

Стал бы, годам вопреки, юным и сильным Тифон…

В ней подходило мне все, — подходящим не был

любовник…

Как же мне к просьбам теперь, к новым мольбам

прибегать?

Думаю, больше того: раскаялись боги, что дали

Мне обладать красотой, раз я их дар осрамил.

Принятым быть у нее я мечтал — приняла, допустила;

И целовать? — целовал; быть с нею рядом? — и был.

Даже и случай помог… Но к чему мне держава без власти?

Я, как заядлый скупец, распорядился добром.

Так, окруженный водой, от жажды Тантал томится

И никогда не сорвет рядом висящих плодов…

Так покидает лишь тот постель красавицы юной,

Кто отправляется в храм перед богами предстать…

Мне не дарила ль она поцелуев горячих и нежных?

Тщетно!.. По-всякому страсть не возбуждала ль мою?

А ведь и царственный дуб, и твердый алмаз, и бездушный

Камень могла бы она ласкою тронуть своей.

Тронуть тем более могла б человека живого, мужчину…

Я же, я не был живым, не был мужчиною с ней.

Перед глухими зачем раздавалось бы Фемия пенье?

Разве Фамира-слепца живопись может пленить?

Сколько заранее себе обещал я утех потаенно,

Сколько различных забав мне рисовала мечта!

А между тем лежало мое полумертвое тело,

На посрамление мне, розы вчерашней дряблей.

Ныне же снова я бодр и здоров, не ко времени крепок,

Снова на службу я рвусь, снова я требую дел.

Что же постыдно тогда я поник, наихудший из смертных

В деле любви? Почему сам был собой посрамлен?

Вооруженный Амур, ты сделал меня безоружным,

Ты же подвел и ее, — весь я сгорел со стыда!

А ведь подруга моя и руки ко мне простирала,

И поощряла любовь лаской искусной сама…

Но, увидав, что мой пыл никаким не пробудишь

искусством

И что, свой долг позабыв, я лишь слабей становлюсь,

Молвила: «Ты надо мной издеваешься? Против желанья

Кто же велел тебе лезть, дурень, ко мне на постель?

Иль тут пронзенная шерсть виновата колдуньи ээйской?

Или же ты изнурен, видно, любовью с другой…».

Миг — и, с постели скользнув в распоясанной легкой

рубашке,

Не постеснялась скорей прочь убежать босиком.

А чтоб служанки прознать не могли про ее неудачу,

Скрыть свой желая позор, дать приказала воды.

Перевод С. Шервинского

Примечания

1

Евангелие от Марка 12:28-34

2

См. окончание в кн. «Великий Любовник».

3

Здесь и далее приведены переводы С.В. Шервинского «Любовных элегий» (Amores) Публия Овидия Назона.

Content

Юрий Вяземский
Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория

Свасория первая Главная заповедь

Свасория вторая Познакомились

Свасория третья Фатум

Свасория четвертая Надо, Луций, надо.

Свасория пятая Фанет

Свасория шестая Фламин Пелигна

Свасория седьмая Приап

Свасория восьмая Хозяин

Свасория девятая Протей. От Валерии до Сабины

Валерия

Лициния

Фурнилла

Сабина

Свасория десятая Протей. От Анхарии до Эмилии

Анхария

Галерия и Гатерия

Клодия

Цезония

Эмилия

Свасория одиннадцатая Протей. Мелания и Альбина

Мелания

Альбина

Две Коринны

Три женщины

Свасория двенадцатая Учитель

Свасория тринадцатая Фаэтон

История Юлии

Фаэтон вселился

Свасория четырнадцатая Фаэтон. Колесница Лестница Солнца

Во дворце Гелиоса

Увидел колесницу

Колесница подъехала

Свасория пятнадцатая Фаэтон. Взлетел

Свасория шестнадцатая Святилище Любви

Свасория семнадцатая Фаэтон. Благожелательная любовь

Приложения

Приложение 1 Странствия Венеры

Венера Вита

Первая станция Венера Афродита и Венера Фата

Вторая станция Венера Лунария

Третья станция Венера Паренс

Четвертая станция Венера Венета

Пятая станция Венера Урания

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Примечания