Марк Леви

Уйти, чтобы вернуться

Посвящается Луи, Жоржу и Полине

Какое было бы счастье отказаться от себя так же, как мы отказываемся от других.

Маркиза дю Деффан

1

Раствориться в толпе, разыграть эту причудливую драму так, чтобы никто ничего не заметил, никто ничего не запомнил.

Бег трусцой, соответствующая одежда, чтобы не привлечь внимания. Семь часов утра, Ривер-парк, одни бегуны. В городе, где каждая минута на счету, где нервы у каждого натянуты как канаты, приходится торопиться; здесь бегают, чтобы поддерживать форму, стереть следы вчерашних излишеств, не подпустить к себе стресс грядущего дня.

Скамейка; поставить ногу на сиденье, завязывать шнурок, пока цель приближается. Опущенный на лоб капюшон уменьшает обзор, зато скрывает лицо. Заодно отдышаться, справиться с дрожью в руках. Пот не в счет, он не привлекает внимания, не выдает — здесь все потные.

Когда он появится — пропустить его, немного подождать, затем продолжить неспешный бег. Сохранять дистанцию до наступления подходящего момента.

Вся сцена отрепетирована уже семь раз — утро за утром, в одно и то же время. И всякий раз огромный соблазн перейти к делу. Но успех зависит от хорошей подготовки. Права ошибиться нет.

Вот он, верный своей привычке: бежит по Чарльз-стрит. Пережидает красный сигнал светофора, чтобы пересечь первые четыре полосы на Вест-Сайд-хайвей. Машины тянутся в северную часть города, люди спешат на работу.

Он стоит на центральной разделительной полосе. Человечек на светофоре уже мигает. Машины движутся в сторону Трайбеки и Финансового квартала бампер к бамперу, тем не менее он пересекает мостовую. Как всегда, в ответ на гудки грозит кулаком, показывает средний палец, потом сворачивает влево и пускается бежать по пешеходной аллее вдоль Гудзона.

Смешавшись с другими бегунами, он минует свои двадцать кварталов, с наслаждением обгоняя тех, кто не в форме, и проклиная бегущих быстрее его. Пусть не зазнаются, они ведь на десять, а то и на все двадцать лет моложе. Когда ему было восемнадцать, в эту часть города мало кто заглядывал, но он был среди первых, кто уже тогда выбивался здесь из сил. Свайные доки, от которых теперь почти ничего не осталось, всплывающая кверху брюхом рыба, ржавчина… И запах крови. Как же изменился, помолодел, похорошел город за двадцать лет! А у него эти годы оставили на лице заметные отметины.

На другой стороне реки гаснут в свете наступившего утра огни Хобокена, следом выключают электричество в Джерси-Сити.

Не терять его из виду; на пересечении с Гринвич-стрит он покинет пешеходную аллею. Необходимо действовать на опережение. Этим утром он не доберется до «Старбакс-Кофе», где каждый раз заказывает мокачино.

У 4-го пирса его настигнет тень, незаметный, но неутомимый преследователь.

Еще квартал. Ускорить бег, смешаться с другими, всегда сбивающимися здесь в густую толпу: на сузившейся аллее самые медлительные мешают самым быстрым. Под рукав проскальзывает длинная игла, налитая решимостью рука твердо сжимает оружие.

Сухой удар между крестцом и нижним ребром, выдернуть иглу и ударить снова, проникнуть поглубже, чтобы продырявить почку и добраться до брюшной артерии. Извлеченное оружие оставит неоперабельные разрывы. Пока кто-то поймет, что произошло, пока подоспеет помощь, пока его доставят в больницу, а там в операционную, спасти его уже не удастся. Надо еще доехать до больницы в утренний час пик, когда даже самая оглушительная сирена не помогает: при таком плотном движении водителю «скорой» останется только проклинать свое бессилие.

Пару лет назад у него еще был бы какой-то шанс выжить. Но теперь, после закрытия госпиталя Святого Винсента — не без вмешательства торговцев недвижимостью, — до ближайшего Центра экстренной помощи придется ехать на противоположную, восточную сторону Манхэттена. За это время он успеет истечь кровью.

Слишком сильные мучения ему не грозят, просто нарастающий озноб, постепенная утрата чувствительности в конечностях, зубы будут стучать так, что он не сумеет ничего сказать, — да и о чем говорить? О сильном уколе в спину? Ну и что? Что сможет заключить из этого полиция?

Безупречные преступления существуют: даже лучшие полицейские признаются вам под конец карьеры, что у каждого из них на совести тяжкий груз нераскрытых дел.

Вот он и достиг нужного места. Удар отработан несчетное число раз на мешке с песком, но проникновение иглы в человеческую плоть — это совершенно другое ощущение. Тут главное — не угодить в кость. Ткнешь в поясничный позвонок — потерпишь неудачу. Загнать иглу как можно глубже и тут же убрать ее обратно в рукав.

И бежать дальше в прежнем темпе, поборов желание оглянуться, сохранять анонимность, остаться невидимкой среди других бегунов.

Столько часов подготовки — ради нескольких решающих секунд!

Умирать он будет дольше, вероятно где-то полчаса, но все равно уже нынешним утром, примерно в 7.30, он отправится на тот свет.

2

Май 2011 года

Эндрю Стилмен — журналист «Нью-Йорк таймс». В двадцать три года его приняли на должность со сдельной оплатой, и с тех пор он, ступенька за ступенькой, поднимался по профессиональной лестнице. Его юношеской мечтой было получить журналистское удостоверение одной из самых уважаемых в мире ежедневных газет. И вот теперь каждое утро, прежде чем пройти через двойные двери дома номер 860 по Восьмой авеню, Эндрю не отказывал себе в удовольствии задрать голову. Глядя на надпись на фасаде, он говорил себе, что его рабочее место — здесь, в святая святых прессы, где мечтают оказаться хотя бы разок, просто с экскурсией, тысячи бумагомарателей.

Четыре года он перекладывал бумажки, прежде чем заслужить должность заместителя редактора отдела некрологов в «Хронике дня». До него это место занимала женщина, угодившая при выходе с работы под автобус и, соответственно, в колонку, которую раньше сама и составляла. Бедняжка торопилась домой, чтобы получить заказанный по Интернету комплект нижнего белья. Как хрупка жизнь!

Следующие пять лет Эндрю Стилмен посвятил труду на условиях полной анонимности. Некрологи выходят без подписи — все внимание к самим усопшим! Целых пять лет он писал о людях, от которых остались одни воспоминания — о ком-то хорошие, о ком-то дурные. Тысяча восемьсот двадцать пять дней и без малого шесть тысяч сухих мартини по вечерам, между 19.30 и 20.15, в баре отеля «Мариотт» на 40-й улице.

Эндрю всегда просил класть ему в коктейль по три оливки. Сплевывая косточки в наполненную окурками пепельницу, он гнал из памяти хроники угасших жизней, которые он сжато излагал весь рабочий день. Наверное, жизнь в обществе мертвецов и заставила Эндрю потянуться к бутылке. На четвертый год этой «некрологической службы» бармену «Мариотта» приходилось наливать постоянному клиенту уже по шесть порций, чтобы утолить его жажду. Эндрю часто приходил на работу серый, с набрякшими веками, в рубашке со съехавшим набок воротом и мятом пиджаке. Но дресс-код «костюм — галстук — крахмальная рубашка» уже перестал действовать в редакционных залах его газеты, тем более в его редакции.

То ли благодаря его изящному и точному перу, то ли по причине особенно жаркого лета его колонки вскоре разрослись на целых две страницы. Помешанный на статистике аналитик финансового отдела, готовивший квартальный отчет, обратил внимание на то, как увеличился спрос на газетную площадь в пересчете на одного покойника. Безутешные родственники оплачивали все больше строк, дабы засвидетельствовать глубину своей скорби. На крупных предприятиях о благоприятных цифрах быстро становится известно. В начале осени совет директоров, по достоинству оценив такие выдающиеся результаты, постановил вознаградить автора: он заслужил признание. Эндрю Стилмена назначили редактором другой рубрики в той же «Хронике дня» — брачного, финансовые результаты которого выглядели плачевно.

Эндрю никогда не жаловался на недостаток свежих идей. Он временно перестал наведываться в свой излюбленный бар и зачастил в шикарные заведения, завсегдатаями которых были видные фигуры городского гомосексуального сообщества. Заводя знакомства за несчетными мартини, он без устали раздавал свои визитные карточки, втолковывая любому, кто соглашался его выслушать, что его рубрика охотно помещает любые объявления о супружеских союзах, включая такие, от которых другие газеты отказываются. Однополые браки в штате Нью-Йорк тогда еще не были легализованы, до этого было далеко, однако пресса свободно уведомляла о любых добровольных обменах клятвами, совершаемых в частном порядке: достаточно было одного намерения сторон.

За следующие три месяца раздел «Хроника дня» в воскресных номерах газеты раздался до четырех полос, отчего зарплата Эндрю Стилмена претерпела существенные изменения.

Он решил сократить употребление спиртного, но не из заботы о своей печени, а потому что купил автомобиль «Датсун 240Z» — модель, о которой мечтал с детства. Полиция теперь проявляла нетерпимость к пьяным за рулем: либо пить, либо кататься! Эндрю, всей душой прикипевший к этой почтенной машине, безукоризненно восстановленной в мастерской его лучшего друга, специалиста по коллекционным автомобилям, сделал выбор в ее пользу. Отныне, заглядывая в бар «Мариотта», он употреблял не больше двух коктейлей за вечер — всегда, кроме четверга.

Спустя несколько лет именно в четверг Эндрю, выходя из бара, столкнулся нос к носу с Вэлери Рэмси. Она набралась не меньше его и тоже не смогла побороть приступ неконтролируемого смеха, когда, зацепившись за газетный автомат, шлепнулась на спину посреди тротуара.

Эндрю тут же узнал Вэлери — не по внешности, которая за двадцать лет после их знакомства кардинально изменилась, а по смеху. От этого незабываемого смеха, как и прежде, колыхалась ее грудь, — а мысль о груди Вэлери Рэмси неотступно преследовала Эндрю всю юность.

Они познакомились в школе. Вэлери, выгнанная из группы «чирлидерш» — девушек в сексуальных костюмчиках цветов местной футбольной команды — за дурацкую ссору в раздевалке с девчонкой-задавакой, очутилась на фанатской трибуне. Эндрю спортом не занимался — он страдал атрофией коленных хрящей, которую прооперировал только через несколько лет, чтобы понравиться одной любительнице потанцевать, — однако с удовольствием упражнял голос на той же трибуне.

Их флирт продолжался до конца учебы. Настоящим сексом это не назовешь, но рукам и языкам они многое позволяли, в своих развлечениях отдавая должное пышным формам Вэлери.

Именно ей он был обязан своим первым несамостоятельным оргазмом, пусть и достигнутым вручную. Как-то раз после очередного матча наши два голубка проворковали в раздевалке дольше обычного, что привело к согласию Вэлери запустить руку в джинсы к Эндрю. Пятнадцать секунд головокружения и смех Вэлери, чья волнующаяся грудь усилила его мимолетное удовольствие. А первый раз не забывается.

— Вэлери?.. — пролепетал Стилмен.

— Бен?.. — удивилась не меньше, чем он, Вэлери.

В старших классах у него почему-то было такое прозвище — Бен. Вот уже двадцать лет его так не называли.

В оправдание своего жалкого состояния Вэлери что-то наплела про встречу с подружками, такую бурную, каких у нее не бывало с университета. Эндрю выглядел ничуть не лучше: он получил повышение, объяснил он, не уточнив, что случилось это два года назад, — какая разница, когда праздновать приятные события?

— Какими судьбами в Нью-Йорке? — спросил Эндрю у Вэлери.

— Я здесь живу, — услышал он в ответ, помогая ей подняться.

— Давно?

— С некоторых пор. Не спрашивай с каких, мне сейчас не до арифметики. Ты-то как?

— Я стал тем, кем всегда хотел стать. А ты?

— Двадцать лет жизни — долгая история, знаешь ли, — ответила ему Вэлери, отряхивая юбку.

— Девять строк, — сказал Эндрю со вздохом.

— Какие девять строк?

— Можешь мне поверить, я умещу двадцать лет любой жизни в девять строк.

— Не верю.

— Спорим?

— На что?

— На ужин.

— У меня есть мужчина, Эндрю, — предостерегла его Вэлери.

— Я же не предлагаю тебе ночь в отеле. Просто суп с клецками в «Шанхайском Джо». Ты не разлюбила клецки?

— Обожаю!

— А другу скажешь, что я — бывшая одноклассница.

— Сначала попробуй засунуть в девять строчек мои последние двадцать лет.

Вэлери смотрела на Эндрю, улыбаясь одним уголком губ, как в те времена, когда она манила его, тогда еще Бена, в кусты за школьным корпусом. У нее была все та же неотразимая улыбка.

— Идет, — сказала она, — давай еще по рюмочке. Сейчас я обрушу на тебя свою жизнь!

— Только не в этом баре, здесь слишком шумно.

— Слушай, Бен, если ты надеешься затащить меня сегодня к себе, то не на ту напал.

— У меня этого и в мыслях не было, Вэлери, просто мы с тобой так набрались, что недурно бы закусить. А иначе напрасно мы заключали пари.

Эндрю был прав. Хотя туфли Вэлери, которую он поднял и поставил на тротуар, впивались острыми каблучками в грязный асфальт, ее качало, как на палубе корабля. Предложение закусить пришлось ей по вкусу. Эндрю свистнул, подзывая такси, и назвал водителю адрес ночного ресторанчика в Сохо, куда он часто наведывался. Через пятнадцать минут они с Вэлери уже сидели за столиком друг против друга.

Сначала она стала стипендиаткой университета в Индианаполисе: из тех, в которые она разослала свои результаты, он первым сообщил, что она принята. Она не мечтала о Среднем Западе в юности, но ждать предложений от более престижных учебных заведений не стала: без стипендии ей была бы прямая дорога в официантки в Покипси — дыре на севере штата Нью-Йорк, где они оба выросли.

Прошло восемь лет, и Вэлери с дипломом ветеринара в кармане покинула Индиану, чтобы, подобно многим целеустремленным девушкам, поселиться на Манхэттене.

— Ты все эти годы проучилась на факультете ветеринарии в Индиане, чтобы осесть в Нью-Йорке?

— Почему бы и нет? — удивилась Вэлери.

— Это была твоя мечта — лазить в задницы к пуделям?

— Ты болван, Эндрю!

— Не хотел тебя обидеть, но, согласись, на Манхэттене зверья не так-то много. За вычетом бабушек с собачками из Верхнего Вест-Сайда, что за клиентура у тебя остается?

— В городе, где два миллиона холостяков и незамужних, многие держат животных-компаньонов.

— Понятно. Значит, ты еще лечишь хомячков, котиков и золотых рыбок.

— Я — штатный ветеринар конной полиции. Мои пациенты — лошади, а также собаки бригады кинологов, где пуделей в помине нет. Только лабрадоры для поиска трупов, несколько немецких овчарок в предпенсионном возрасте, ретриверы, натасканные на наркотики, и бигли — эти специализируются на взрывчатке.

Эндрю удивленно смотрел на нее, поднимая попеременно то одну, то другую бровь. Этому фокусу он научился, осваивая журналистское ремесло. Верный способ смутить собеседника! Когда Эндрю сомневался в искренности интервьюируемого, то устраивал это представление и по реакции «клиента» определял, врет тот или нет. Но лицо Вэлери осталось непроницаемым.

— Если честно, — протянул он, — такого я не ожидал. Ты сотрудница полиции или просто ветеринар? Может, у тебя за пазухой удостоверение копа и «пушка»?

Вэлери внимательно на него посмотрела и расхохоталась.

— Как я погляжу, после нашей последней встречи ты здорово возмужал! Хотя, если приглядеться, так и остался прежним Беном.

— В общем, ничего удивительного, что ты стала ветеринаром, — произнес Эндрю ей в тон. — Ты всегда была без ума от зверушек. Помню, звонишь мне однажды и просишь прийти как можно скорее. Я вообразил, что тебя охватило острое желание, но где там: ты заставила меня тащить в клинику старого зловонного кобеля со сломанной лапой, которого подобрала на улице по дороге из школы. Пришлось будить среди ночи ветеринара.

— Ты это помнишь, Эндрю Стилмен?

— Я помню все, что у нас с тобой было, Вэлери Рэмси. Ну-ка, выкладывай, что произошло между тем полуднем, когда я не дождался тебя у кинотеатра у нас в Покипси, и тем вечером, когда ты объявилась опять?

— С утренней почтой пришло письмо о том, что меня приняли в университет в Индианаполисе, и я не могла ждать ни одного дня. Я собрала чемодан, взяла деньги, которые скопила, работая летом и сидя с чужими детьми, и в тот же вечер удрала из Покипси. Как же я радовалась, что мне не придется больше слушать, как ссорятся родители! Представляешь, им даже в голову не пришло проводить меня на автовокзал… Ты пообещал бывшей однокласснице всего девять строчек, поэтому избавлю тебя от подробностей моей университетской жизни. В Нью-Йорке я подрабатывала в разных ветеринарных клиниках. Потом ответила на объявление полиции. Сначала довольствовалась должностью ассистентки, но вот уже два года числюсь в штате.

Эндрю попросил проходившую мимо официантку принести два кофе.

— Как же здорово, что ты служишь ветеринаром в полиции! Я накропал кучу некрологов и свадебных объявлений — тебе столько и не вообразить, но с людьми твоей профессии еще не сталкивался. Для меня новость, что она вообще существует!

— Существует, не сомневайся.

— Между прочим, я был на тебя страшно зол.

— За что?

— За то, что сбежала, даже не попрощавшись.

— Ты был единственным, кого я предупредила, как сумела, что уезжаю.

— Я не понял, что это было предупреждение. Только теперь, когда ты все рассказала, до меня дошло.

— Ты до сих пор злишься? — насмешливо спросила Вэлери.

— Надо бы, наверное, но за давностью лет, как говорится…

— А ты что, действительно стал журналистом?

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя спросила, чем ты занимаешься, а ты ответил: «Я стал тем, кем всегда хотел стать». Ты же хотел быть журналистом!

— Ты это помнишь, Вэлери Рэмси?

— Я все помню, Эндрю Стилмен.

— Говоришь, у тебя кто-то есть?

— Уже поздно. — Вэлери вздохнула. — Мне пора. Я и так столько наболтала, что ты ни за что не втиснешь все это в девять строчек.

Эндрю хитро улыбнулся:

— Иначе говоря, ты согласна поужинать со мной в «Шанхайском Джо»?

— Если выиграешь пари. Я держу слово.

Они молча дошли по безлюдным улицам Сохо до Шестой авеню. На перекрестках Эндрю брал Вэлери под руку, чтобы она не споткнулась на щербатой мостовой этого старого района.

Потом он подозвал такси, ехавшее по авеню в северном направлении, и придержал дверцу, чтобы Вэлери устроилась на заднем сиденье.

— Встреча с тобой — не случайность, а чудо, Вэлери Рэмси.

— Для меня тоже, Бен.

— Куда отправить тебе мое сочинение в девяти строках?

Вэлери порылась в сумочке, нашла карандаш для глаз и потребовала, чтобы Эндрю подставил ладонь — написать телефонный номер.

— Пришлешь свои девять строк эсэмэской. Спокойной ночи, Бен.

Эндрю проводил машину взглядом. Когда она скрылась из виду, он побрел домой. До его квартиры было пятнадцать минут пешком, а ему хотелось подышать воздухом. Он сразу запомнил записанный у него на ладони номер телефона, но на всякий случай постарался по дороге не сжимать ладонь.

3

Давно уже Эндрю не брался резюмировать в считаных строчках чью-то жизнь. Два года он трудился в редакции мировых новостей. У него вызывала острое любопытство жизнь как таковая и в особенности ее устройство в мировом масштабе, поэтому его внимание привлекало все, имевшее отношение к загранице.

Теперь, когда на смену линотипам былых времен пришли компьютерные мониторы, любой сотрудник редакции имел доступ к статьям для завтрашнего номера. Эндрю постоянно обнаруживал в международных новостях аналитические ошибки, а то и попросту неправду. Благодаря его замечаниям на еженедельных редакционных совещаниях, где собирались все журналисты газеты, удавалось избегать читательского возмущения и, соответственно, извинений в последующих номерах. Компетентность Эндрю не осталась незамеченной, и, когда ему предложили выбрать между двумя вариантами поощрения — годовой премией и новой должностью, он не колебался.

Ему вновь представился случай составить «хронику жизни», как он называл свои прежние сочинения, и это вызвало у него прилив воодушевления. Принявшись за жизнеописание Вэлери, он даже испытал легкую ностальгию.

По прошествии двух часов он набрал на клавиатуре своего телефона готовые восемь с половиной строк и отправил их по назначению.

Остаток дня он посвятил тщетным попыткам сочинить статейку о возможности народного восстания в Сирии. Коллеги в подобную перспективу не верили, можно даже сказать, напрочь ее отвергали.

Сосредоточиться никак не удавалось: он то и дело переводил взгляд с монитора компьютера на мобильник, но тот молчал. Когда в пять часов вечера дисплей наконец загорелся, Эндрю жадно схватил телефон. Ложная тревога: уведомление из прачечной: его рубашки готовы.

Только в полдень следующего дня он получил сообщение:

«В следующий четверг, 19.30. Вэлери».

Он немедленно ответил:

«Ты знаешь адрес?»

И через несколько секунд жалел, что поторопился с ответом, читая и перечитывая лаконичное «Да».

* * *

Эндрю вернулся к работе и семь дней сосредоточенно трудился. Ни капли алкоголя — если только, как и он, не считать пиво алкогольным напитком, ведь оно слишком слабое.

В среду он забрал из химчистки сданный накануне костюм и отправился покупать белую рубашку, а заодно зашел в парикмахерскую подровнять стрижку и побриться. Как всегда по вечерам в среду, в девять он встретился со своим старым другом Саймоном в неказистом с виду ресторанчике, где лучше, чем где-либо в Уэст-Виллидж, готовили рыбу. Эндрю жил в двух шагах оттуда и ужинал здесь, в «Мэриз Фиш», когда поздно возвращался из редакции, что случалось нередко. Пока Саймон по своему обыкновению поносил республиканцев, мешавших президенту проводить реформы, ради которых его и выбрали, Эндрю рассеянно наблюдал через витрину за прохожими и туристами, неспешно гулявшими по улицам его района.

— Хочешь, удивлю? Информация из надежного источника: Барак Обама втюрился в Ангелу Меркель.

— А что, она хорошенькая, — рассеянно отозвался Эндрю.

— Одно из двух: либо ты сам раскопал какую-то небывалую сенсацию, и тогда я тебя прощаю, либо кого-то встретил, и тогда выкладывай! — рявкнул Саймон.

— Не то и не другое, — ответил Эндрю. — Просто устал, извини.

— Мне-то не вешай лапшу! Я не видел тебя таким гладко выбритым с тех пор, как ты перестал встречаться с той брюнеткой, на голову выше тебя, — Салли, если мне не изменяет память.

— Софи. Но ничего страшного, просто это доказывает, что ты почти не слушаешь меня — как и я тебя. Подумаешь, имя забыл! Мы же с ней всего-то полтора года вместе прожили!

— Скучная она была, хоть в петлю лезь! Ни разу не слышал, чтобы она засмеялась, — заявил Саймон.

— Да, твои шутки ее не веселили. Доедай быстрее, я хочу на боковую.

— Если ты не признаешься, что тебя гложет, я примусь заказывать десерты и не остановлюсь, пока смерть не разлучит нас.

Эндрю посмотрел другу в глаза.

— Была у тебя в юности девушка, которую ты с тех пор не можешь забыть? — спросил он, одновременно сделав знак официанту, чтобы принес счет.

— Так и знал, что работа тут ни при чем!

— Ошибаешься, я тружусь над потрясающим сюжетом. Мерзкая, прямо-таки тошнотворная история!

— О чем?

— Профессиональная тайна!

Саймон оплатил счет и поднялся из-за стола.

— Давай немного пройдемся, мне хочется подышать воздухом.

Эндрю натянул плащ и вышел на улицу вслед за другом.

— Кэти Стейнбек, — пробормотал тот.

— Кэти Стейнбек?

— Так звали мою юношескую любовь. Я отвечаю на твой вопрос, заданный пять минут назад, если ты забыл.

— Ты никогда мне о ней не рассказывал.

— А ты никогда не спрашивал, — отрезал Саймон.

— Вэлери Рэмси.

— То есть тебе совершенно наплевать, что мне так нравилось в Кэти Стейнбек. Ты задал мне этот вопрос с одной целью: потрепаться про свою Вэлери.

Эндрю ухватил Саймона за плечо и потащил к короткой лесенке, спускавшейся в подвал маленького кирпичного строения. Там располагался бар «Федора», где некогда, в молодости, выступали такие музыканты, как Каунт Бейси, Нэт Кинг Коул, Джон Колтрейн, Майлз Дэвис, Билли Холидей, Сара Вон.

— Ты считаешь меня эгоистом?

Саймон не ответил.

— Наверное, ты прав. Я столько лет подводил итоги чужих жизней, что в конце концов решил, будто мною самим заинтересуются только тогда, когда я займу место среди покойников.

Устроившись у барной стойки и подняв рюмку, Эндрю стал громко декламировать:

— Эндрю Стилмен, родившийся в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, проработал большую часть жизни в знаменитой «Нью-Йорк таймс»… Вот видишь, Саймон, это как с докторами: сами себя они оперировать не могут, руки дрожат. Тем не менее это азы ремесла: самые хвалебные слова принято приберегать для покойников. Итак. Эндрю Стилмен, год рождения тысяча девятьсот семьдесят пятый, много лет трудился в «Нью-Йорк таймс». Головокружительный взлет его карьеры пришелся на начало 2020-х годов: он стал главным редактором. Благодаря ему газета обрела новое дыхание и превратилась в одно из самых уважаемых в мире ежедневных изданий… Я не перебарщиваю?

— Только не начинай опять с начала!

— Потерпи, дай дойти до конца! Я и твой некролог составлю, вот увидишь, будет забавно!

— В каком возрасте ты намерен сыграть в ящик? Хочу знать, сколько еще продлится этот кошмар.

— Кто знает? Медицина идет вперед семимильными шагами… На чем я остановился? Ах да: благодаря ему, тра-та-та, газета обрела прежний престиж. В 2021 году Эндрю Стилмена наградили Пулитцеровской премией за его провидческую статью о… сейчас еще не знаю о чем, уточню позже. Это послужило темой его первой книги, принесшей ему множество наград и ныне изучаемой во всех университетах…

— «Трактат о журналистской скромности» — вот название этого шедевра, — смеясь, подхватил Саймон. — А Нобеля когда получишь?

— В семьдесят два года, я как раз к этому подхожу. Завершив свою блестящую карьеру и уйдя с поста генерального директора, он вышел в отставку, и в следующем году ему вручили…

— Постановление об аресте за умышленное убийство — причинение смерти лучшему другу посредством нестерпимой скуки.

— Где твое сочувствие?

— А чему тут сочувствовать?

— У меня тяжелый период, Саймон. Одиночество замучило, и это ненормально: я ценю жизнь, только когда одинок.

— Тебе скоро сорок, в этом все дело.

— Спасибо тебе. Остается только дождаться этого переломного момента. Нет, просто у нас в газете атмосфера вредная для здоровья, все мы там живем под дамокловым мечом. Вот и захотелось немного бальзама на сердце… Кем она была, эта твоя Кэти Стейнбек?

— Моей преподавательницей философии.

— Да ну? Вот бы не подумал, что девушка, озарившая твою юность, была… в общем, уже не юной.

— Жизнь — сложная штука: когда мне было двадцать, мою фантазию будили женщины на пятнадцать лет старше меня, а теперь, в тридцать семь, у меня кружится голова от тех, кто на те же пятнадцать лет меня моложе.

— Все дело в твоей голове, старина.

— Не расскажешь мне подробнее про свою Вэлери Рэмси?

— Я столкнулся с ней на прошлой неделе, когда вышел из бара «Мариотта».

— Понятно…

— Ничего тебе не понятно! Я сох по ней еще в школе. Когда она сбежала из нашего городка, как воровка, заметающая следы, я несколько лет не мог ее забыть. А если начистоту, то я до сих пор не уверен, что мне действительно удалось ее забыть.

— И теперь, встретив ее, ты был жестоко разочарован.

— Наоборот, в ней что-то переменилось, и она теперь волнует меня еще больше.

— Она стала женщиной — как-нибудь на досуге я тебе растолкую, что это такое! Ты хочешь сказать, что снова в нее влюбился? «Эндрю Стилмена прямо посреди 40-й улицы сразила любовь с первого взгляда» — вот это заголовок!

— Я пытаюсь тебе объяснить, но ты не понимаешь. Я потерял покой, а этого со мной давненько не случалось!

— Ты знаешь, как с ней связаться?

— Завтра мы вместе ужинаем. У меня мандраж, будто я сопливый мальчишка!

— Откровенность за откровенность: сдается мне, этот мандраж нас никогда не покинет. Спустя десять лет после смерти моей матери отец познакомился в супермаркете с женщиной. Ему было шестьдесят восемь, и накануне его первого ужина с ней мне пришлось везти его в город: ему приспичило купить новый костюм. В примерочной кабинке он принялся репетировать, что будет говорить ей за столом, стал спрашивать моего совета… Знаешь, как трогательно? Отсюда мораль: перед женщиной, которая нас волнует, мы всегда теряемся, и возраст здесь ни при чем.

— Спасибо, ты меня подбодрил перед завтрашним ужином…

— Я говорю это тебе для того, чтобы ты не совершал оплошность за оплошностью. Тебе будет казаться, что ты говоришь скучно, — возможно, так оно и будет. Зато потом, вернувшись домой, ты станешь упрекать себя в излишней пафосности.

— Ты, главное, не останавливайся, Саймон. Как же здорово иметь настоящих друзей!

— Погоди, не ворчи. Я хочу помочь тебе сосредоточиться. Завтра вечером ты должен максимально использовать этот момент, тем более что ты даже не надеялся, что он когда-нибудь наступит. Будь самим собой: если ты ей понравишься, то понравишься таким, как есть.

— Неужели мы так зависим от женского пола?

— А ты оглянись вокруг — хотя бы здесь, в баре. Ладно, о своей преподавательнице философии я тебе расскажу как-нибудь потом. В пятницу мы с тобой обедаем, я жду подробного отчета. Только, если можно, не такого длинного, как твой некролог.

Когда они выходили из «Федоры», их охватила вечерняя прохлада. Саймон укатил на такси, Эндрю побрел домой пешком.

В пятницу Эндрю поведал Саймону, что его ужин с Вэлери прошел именно так, как тот предсказывал, если не хуже. И сделал вывод, что, кажется, действительно снова влюбился в Вэлери, что его совершенно не устраивало, поскольку она, не слишком распространяясь на эту тему, повторила, что в ее жизни есть мужчина. Ни назавтра, ни на следующей неделе она так ему и не позвонила. Эндрю чувствовал, как постепенно впадает в тоску. Субботу он провел за работой в газете, а в воскресенье они с Саймоном играли в баскетбол на площадке на углу Шестой авеню и Уэст-Хьюстон, за неимением слов посылая друг другу мяч.

Воскресный вечер получился невыносимо скучным: еда из китайского ресторанчика (заказ по телефону) и телевизор — фильм, который он уже видел, вперемежку с хоккейным матчем и частью сериала про хитроумных полицейских, распутывающих гнусные преступления. Этот тоскливый вечер так и тянулся, но в девять часов вдруг зажегся дисплей его мобильного телефона: пришло сообщение — и не от Саймона, а от Вэлери, которой потребовалось немедленно с ним увидеться и поговорить.

Эндрю тут же ответил, что с радостью примчится на ее зов — пусть только уточнит, куда ему мчаться и к какому времени.

«Сейчас». И текст с указанием места встречи: угол Девятой улицы и авеню А, напротив Томкинс-сквер, в Ист-Виллидж.

Эндрю мельком взглянул на себя в зеркало. Сколько времени нужно, чтобы принять человеческий облик? В шортах и старой тенниске, так и не переодевшись после игры в баскетбол с Саймоном, он выглядел не лучшим образом. К тому же хорошо бы сходить в душ. Однако сообщение Вэлери его встревожило, он чувствовал, что надо торопиться. Поэтому он натянул джинсы и чистую рубашку, схватил ключи и стремглав понесся вниз по лестнице.

Вокруг не было ни души — и ни малейшей надежды поймать такси. Пришлось бежать до Седьмой авеню: там на углу Чарльз-стрит, на светофоре, он заметил такси и успел вскочить в него, прежде чем машина тронулась с места. Водителю он пообещал щедрые чаевые, если тот домчит его до места меньше чем за десять минут.

Трясясь на заднем сиденье, Эндрю уже сожалел о своем поспешном обещании раскошелиться, однако его доставили на место раньше назначенного срока, и таксист получил заслуженное вознаграждение.

Вэлери ждала его перед витриной кафе под названием «Pick Me Up»[1] вызвавшим у Эндрю улыбку — но лишь на мгновение, потому что вид у Вэлери был очень расстроенный.

Стоило ему подойти, как она влепила ему полновесную пощечину.

— Ты заставила меня ехать через полгорода, чтобы врезать мне по физиономии? — простонал он, потирая щеку. — Чем я заслужил такое внимание?

— Мне в жизни не на что было жаловаться, пока я не наткнулась на тебя у того проклятого бара! А теперь я не знаю, на каком я свете.

Эндрю обдало жаром. Он подумал, что только что схлопотал самую упоительную пощечину в жизни.

— Я не стану отвечать тебе тем же, джентльмены так не поступают. Просто скажу: я чувствую то же самое. — Он произнес это шепотом, не спуская с нее глаз. — Последние две недели были хуже некуда.

— Я тоже две недели только о тебе и думаю, Эндрю Стилмен.

— Когда ты дала деру из Покипси, Вэлери Рэмси, я думал о тебе днями и ночами, и так три года кряду, или четыре, а то и больше.

— Это было в другой жизни, я говорю не о тех временах, когда мы были еще подростками, а о сегодняшнем дне.

— И сегодня все по-прежнему, Вэлери. Ничего не изменилось: ни ты, ни то, как на меня подействовала встреча с тобой.

— Вдруг ты просто хочешь взять реванш после всего того, что я заставила тебя вынести?

— Не знаю, откуда у тебя такие дикие мысли. Похоже, в твоей жизни все было не так уж замечательно, как ты говоришь, раз тебе в голову лезет всякая чушь.

Прежде чем Эндрю сообразил, что происходит, Вэлери обвила руками его шею. Сначала он ощутил на губах лишь робкий поцелуй, но Вэлери быстро осмелела. Потом разомкнула объятия и посмотрела на него влажными глазами.

— Мне конец, — прошептала она.

— Вэлери, я при всем желании не в силах понять, что ты несешь.

Она прильнула к нему, наградила еще более пылким поцелуем и снова оттолкнула.

— Все пропало!

— Перестань! Что ты такое говоришь?

— Единственное, что еще могло бы меня спасти, — это если бы поцелуй оказался…

— Каким? — спросил Эндрю. Сердце у него колотилось как после бега наперегонки.

— Эндрю Стилмен, я страшно тебя хочу.

— Очень жаль, но только не в первый же вечер, это дело принципа! — заявил он и улыбнулся.

Он продолжал блаженно улыбаться, когда Вэлери легонько похлопала его по плечу и ласково взяла за руки:

— И что теперь, Бен?

— Пройдем вместе один отрезок пути, Вэлери, потом другой, потом третий… при условии, что ты перестанешь называть меня Беном.

4

Чтобы ступить на этот путь, Вэлери оставалось только расстаться со своим бойфрендом. Но с двумя годами жизни так просто, за один вечер, не распрощаешься. Эндрю терпеливо ждал, зная, что ее нельзя торопить, иначе она снова исчезнет.

Прошло еще три недели, и он получил среди ночи сообщение, почти идентичное тому, что перевернуло его жизнь в тот воскресный вечер. Такси доставило его к кафе «Pick Me Up», возле которого его опять ждала Вэлери, на сей раз с черными потеками под глазами и с чемоданом у ног.

У себя дома Эндрю отнес чемодан в спальню и дал Вэлери время оглядеться и устроиться. Вернувшись в темную спальню, он увидел, что она уже забралась под одеяло. Присев на край кровати, он поцеловал ее, поднялся и пошел к двери, понимая, что ей надо побыть одной и погоревать об отношениях, в которых она только что поставила точку. Пожелав ей доброй ночи, он спросил, любит ли она по-прежнему горячий шоколад. Вэлери кивнула, и Эндрю удалился.

Той ночью, лежа на диване в гостиной без сна, он слышал ее плач и умирал от желания ее утешить, но не позволял себе идти к ней: справиться со своей печалью она могла только сама.

Утром Вэлери ждал на столике в гостиной поднос с чашкой, в которую был насыпан растворимый шоколад, и записка:

Сегодня я приглашаю тебя на ужин.

Это у нас впервые.

В прихожей я оставил тебе запасной ключ.

Целую.

Эндрю.

Вэлери пообещала Эндрю остаться у него, но только на то время, пока ее бывший не съедет с ее квартиры. Она бы поселилась у Колетт, своей подруги, но та перебралась в Новый Орлеан. Прошло десять дней, и, к великому огорчению Эндрю, все больше наслаждавшегося ее присутствием, она собрала чемодан и вернулась к себе в Ист-Виллидж. Видя, как загрустил Эндрю, она напомнила ему, что их будут разделять каких-то пятнадцать кварталов.

Наступило лето. По выходным, когда жара делалась нестерпимой, они доезжали на метро до Кони-Айленда и часами валялись на пляже.

В сентябре Эндрю на десять дней уехал за границу, отказавшись сообщить Вэлери, куда направляется. «Профессиональная тайна», — отмахнулся он и поклялся, что у нее нет ни малейших оснований в чем-то его подозревать.

В октябре, снова уезжая в командировку, он, чтобы она не сердилась, пообещал, что при первой же возможности они вместе отправятся в отпуск. Но Вэлери не понравились эти дежурные утешения, и она послала его подальше вместе с отпуском.

Под конец осени Эндрю был наконец вознагражден за работу, полностью захватившую его в последнее время. Он провел в поисках несколько недель, дважды ездил в Китай, чтобы собрать доказательства, сопоставить разные свидетельства и определить их достоверность, и досконально разобрался, как организована торговля детьми в провинции Хунань. Подошло к концу одно из тех расследований, которые позволяют пролить свет на продажность и растленность некоторых представителей человеческой породы. Его статья в воскресном, самом читаемом выпуске газеты наделала много шуму.

За последние десять лет американские семьи усыновили шестьдесят пять тысяч китайских младенцев. Скандал разразился в связи с несколькими сотнями детей, которые вопреки официальным документам вовсе не были брошены родителями. Их силой отнимали у родных и помещали в приют, получавший за каждого усыновленного пять тысяч долларов. Золотой дождь проливался на мафию — бесчестных полицейских и чиновников, организовавших этот грязный бизнес. Китайские власти изо всех сил старались замять скандал, но зло уже было причинено. Статья Эндрю поставила множество родителей-американцев перед тяжелой нравственной дилеммой, чреватой драматическими последствиями.

Об Эндрю говорила вся редакция, его цитировали в вечерних теленовостях, привыкших заимствовать у «Нью-Йорк таймс» громкие сюжеты.

Эндрю превозносили коллеги, он получил электронное послание от своего главного редактора и несчетные письма от читателей, потрясенных результатами его расследования. Некоторые из собратьев по перу мучились от зависти, а еще в газету пришло три анонимных письма с угрозами убить удачливого соперника — такое тоже иногда случается.

Рождество и Новый год Эндрю отмечал в одиночестве: Вэлери отправилась в Новый Орлеан к своей подруге Колетт.

Назавтра после ее отъезда на парковке на Эндрю напал какой-то тип с бейсбольной битой, и все закончилось бы плохо, если бы не счастливое совпадение: он ждал вызванную машину техпомощи, и ее появление заставило нападавшего ретироваться.

Саймон уехал встречать Новый год в Колорадо, в Бивер-Крик, в компании друзей-лыжников.

Эндрю не придавал ни малейшего значения ни Рождеству, ни новогодним праздникам; он терпеть не мог запрограммированные увеселения, когда приходится веселиться во что бы то ни стало. Оба вечера он провел, сидя за стойкой «Мэриз Фиш», за блюдом устриц и несколькими бокалами сухого белого вина.

2012 год начинался с самых лучших предзнаменований. Правда, в первых числах января произошла небольшая неприятность: Эндрю зацепила на Чарльз-стрит машина, отъезжавшая от полицейского участка. Водитель — отставной полицейский, навещавший из ностальгических побуждений свое бывшее место службы, — был потрясен этим происшествием и испытал огромное облегчение, когда Эндрю поднялся с мостовой живой и невредимый. Он настоял на том, чтобы пострадавший принял его приглашение поужинать в заведении по своему выбору. Эндрю тем вечером все равно нечем было заняться, хороший бифштекс привлекал его больше, чем протокол для страховой компании, к тому же журналист никогда не откажется от общества бывалого нью-йоркского полицейского, которого потянуло на разговор. Тот рассказал ему о своей жизни и о самых примечательных случаях в долгой карьере.

Вэлери сохранила свою квартиру, прозванную Эндрю «запасным аэродромом», однако с февраля она предпочитала ночевать у него, и они стали всерьез подумывать о более просторном жилище, чтобы поселиться в нем вдвоем. Препятствие было одно: Эндрю отказывался расставаться с районом Уэст-Виллидж, поклявшись прожить там до конца своих дней. Трехкомнатные квартиры в нем были редкостью. Вэлери обзывала его закоренелым старым холостяком, однако было понятно, что его не разлучить с этими странными улочками, о которых он знал буквально все. Ему нравилось, гуляя с Вэлери, делиться своими познаниями: вот на этом перекрестке Гринвич-авеню раньше находился ресторан, навеявший Эдварду Хопперу сюжет его знаменитой картины «Полуночники», вот здесь жил Джон Леннон, пока не переехал в Дакота-билдинг… Уэст-Виллидж видел все культурные революции, здесь были самые знаменитые кафе, кабаре, ночные клубы страны. Когда Вэлери возражала, что большинство современных художников откочевало в Уильямсбург, Эндрю, серьезно глядя на нее, провозглашал:

— Дилан, Хендрикс, Стрейзанд, «Питер, Пол и Мэри», Саймон и Гарфункель, Джоан Баэз — все они начинали в Виллидж, в барах моего квартала. Разве этого мало, чтобы хотеть здесь жить?

И Вэлери, совершенно не желавшая с ним спорить, послушно отвечала:

— Конечно нет!

Когда она расхваливала ему комфорт небоскребов, возвышавшихся в считаных кварталах отсюда, Эндрю отвечал, что жизнь на стальном насесте его не прельщает. Ему подавай уличный шум, сирены, гудки таксистов на перекрестках, скрип видавшего виды паркета, бульканье и урчание в батареях отопления, скрежет входной двери… Все эти звуки напоминали ему, что он жив и его окружают люди.

Как-то раз, вернувшись с работы домой, он выпотрошил шкафы и перевез большую часть своих пожитков на местный мебельный склад. Распахнув перед Вэлери гардероб, он объявил, что необходимость в переезде отпала, так как теперь у нее полно места.

В марте Эндрю получил от главного редактора задание провести новое журналистское расследование в продолжение предыдущего, которым он прославился. Он тут же впрягся в работу, радуясь шансу побывать в Аргентине.

В первых числах мая, возвращаясь из Буэнос-Айреса с приятной мыслью, что вскоре снова туда отправится, Эндрю не нашел другого способа оправдаться перед Вэлери, кроме как предложить ей за ужином выйти за него замуж.

Сначала она подозрительно его разглядывала, потом расхохоталась. А он растерянно смотрел на нее, осознавая, что переполнен счастьем от своих собственных слов, сказанных экспромтом, без размышлений.

— Ты ведь несерьезно? — спросила Вэлери, утирая слезы.

— Почему несерьезно?

— Потому что мы с тобой вместе всего ничего, каких-то несколько месяцев. Маловато для такого решения.

— Вместе мы уже целый год, а знакомы с детства. Тебе не кажется, что у нас было достаточно времени, чтобы определиться?

— То есть перерыв в каких-то двадцать лет — не в счет…

— Для меня тот факт, что мы встретились в юности, потеряли друг друга из виду, а потом случайно встретились на нью-йоркской улице, — это знак.

— Рациональный журналист, последователь Декарта, уверовал в знаки судьбы?

— Когда я вижу тебя перед собой — да!

Вэлери долго смотрела ему в глаза и молчала, потом улыбнулась:

— Скажи еще раз.

Эндрю тоже уставился на Вэлери. Она была уже не юной бунтаркой, как двадцать лет назад. Та Вэлери, что сидела сейчас напротив него, сменила латаные джинсы на модную юбку, кеды с замазанными лаком для ногтей носками на лаковые туфельки, всепогодную брезентовую робу, скрывавшую ее формы, на кашемировый пуловер, выразительно облегавший грудь. Вместо прежней «боевой раскраски» — совсем немножко теней на веках и туши на ресницах. Вэлери Рэмси была гораздо привлекательнее всех женщин, которых он встречал, и ни с одной из них он не чувствовал такой близости, как с ней.

У Эндрю вспотели ладони — а такого с ним отродясь не бывало. Отодвинув свое кресло, он обошел столик и опустился на одно колено.

— Вэлери Рэмси, при мне нет кольца, потому что мое намерение совершенно спонтанно, зато оно искренне. Если ты согласна стать моей женой, мы в этот выходной вместе выберем тебе кольцо. Я намерен стать лучшим из мужей, чтобы ты проносила свое кольцо до конца жизни. Правильнее сказать, пока жив я — вдруг после моей смерти ты опять выскочишь замуж?

— Никак не можешь без черного юмора — даже когда делаешь предложение!

— Уверяю тебя, в такой позе, под столькими взглядами, я бы не стал дурачиться.

— Эндрю, — сказала Вэлери шепотом, наклонившись к его уху, — я намерена ответить на твое предложение согласием, так как мне этого хочется, да и нельзя выставлять тебя болваном перед всем рестораном. Но, когда ты сядешь на место, я сообщу тебе об одном условии, которое считаю непременным для нашего союза. Таким образом, «да», которое я сейчас громко произнесу, на следующие несколько минут останется условным. Ну что, мы согласны?

— Мы согласны, — так же шепотом ответил Эндрю.

Вэлери прикоснулась губами к его губам и отчетливо произнесла свое «да». Посетители ресторана, затаившие дыхание, разразились аплодисментами.

Хозяин заведения вышел из-за стойки, чтобы поздравить постоянного клиента. Крепко стиснув Эндрю в объятиях, он сказал ему на ухо с акцентом нью-йоркского итальянца, таким же, как в фильмах Скорсезе:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь!

После этого он поклонился Вэлери и поцеловал ей руку.

— Теперь вы — мадам, и я имею на это право! Я принесу вам шампанского за счет заведения в честь этого события. И не вздумайте возражать!

Вернувшись за стойку, Маурицио жестом приказал единственному официанту принести шампанское.

— Я слушаю, — прошептал Эндрю под хлопок пробки.

Официант налил два бокала. Подошел Маурицио с третьим бокалом, чтобы чокнуться с женихом и невестой.

— Подожди, Маурицио. Еще секундочку, — попросил Эндрю, беря его за рукав.

— Ты хочешь, чтобы я назвала свое условие при нем? — удивленно спросила Вэлери.

— Он мой старый друг, а от старых друзей у меня нет секретов, — ответил Эндрю насмешливо.

— Ну что ж… Итак, мистер Стилмен, я выйду за вас замуж при условии, что вы поклянетесь мне своей честью, что никогда мне не соврете, не обманете меня, не станете сознательно заставлять меня страдать. Если вы меня разлюбите, то я хочу узнать об этом первой. Хватит с меня романов, кончающихся горючими слезами в ночи. Если вы дадите мне такое обещание, то я соглашусь стать вашей женой.

— Клянусь, Вэлери Рэмси-Стилмен!

— Клянешься жизнью?

— Жизнью клянусь!

— Обманешь — убью!

Маурицио, глядя на Эндрю, перекрестился.

— Теперь можно чокаться? Меня все-таки клиенты ждут.

Он принес им две порции своего фирменного тирамису и отказался подать счет.

На улице, сжимая руку Эндрю, Вэлери спросила:

— Мы и вправду поженимся?

— Обязательно! Должен сознаться, я и не знал, что, делая тебе предложение, испытаю такое счастье.

— Я тоже счастлива, — ответила Вэлери. — С ума сойти! Я должна позвонить Колетт и все ей рассказать. Мы вместе учились, делили все беды и радости, особенно беды, она будет моей свидетельницей на свадьбе. А ты кого выберешь?

— Наверное, Саймона.

— Не хочешь ему позвонить?

— Хочу, позвоню прямо завтра.

— Прямо сегодня! Я — Колетт, ты — Саймону.

Эндрю не хотелось беспокоить Саймона в такой поздний час, чтобы сообщить известие, с которым вполне можно было бы подождать до завтра, но он увидел в глазах Вэлери детскую мольбу, и это выражение, смесь радости и страха, его сильно растрогало.

— Разбудим наших лучших друзей по одному или обоих сразу?

— Ты прав, нужно привыкать все делать вместе, — весело ответила Вэлери.

Колетт пообещала Вэлери примчаться в Нью-Йорк как можно быстрее. Она поздравила Эндрю и сказала, что он еще не догадывается, какое счастье ему привалило: ее лучшая подруга — необыкновенная женщина!

Саймон сначала решил, что его разыгрывают, и потребовал передать трубку Вэлери. Эндрю не понравилось, что Вэлери приняла его поздравление первой, но он и виду не подал, что сердится. Впрочем, Саймон сумел-таки его разозлить, когда напросился, не посоветовавшись с Эндрю, пообедать с ними завтра.

— Просто я бы предпочел сообщить ему все сам, — пояснил Эндрю, оправдываясь за свой недовольный вид.

— Так оно и было!

— А вот и нет, мне он не поверил. Тоже мне, лучший друг!

— Но ведь мы оба согласны, что я тут ни при чем, — сказала Вэлери, прильнув к Эндрю и осыпая его поцелуями.

— Ты ни при чем, — подтвердил Эндрю. — Смотри, не прокуси мне губу.

— Постараюсь.

Всю ночь они посвятили любви. В перерывах, переводя дух, они включали телевизор, стоявший на комоде в ногах кровати, и смотрели старые черно-белые фильмы. Когда начало светать, они решили прогуляться, дошли до самой Ист-Ривер и уселись на скамейку, чтобы полюбоваться восходом солнца.

— Запомни эту ночь навсегда! — шепотом потребовал Эндрю.

5

Первые десять дней июня Эндрю провел в Буэнос-Айресе. Вернувшись из этой, второй по счету, поездки в Аргентину, он застал Вэлери еще более сияющей, чем обычно. Вчетвером — жених с невестой и оба свидетеля — они провели незабываемый вечер в отличном ресторане. Колетт сочла, что жених Вэлери неотразим.

В ожидании бракосочетания, назначенного на конец месяца, Эндрю посвящал дни и даже вечера работе над статьей. Он не исключал, что исполнится его мечта: ему присудят Пулитцеровскую премию.

В его квартире сломался кондиционер, и пара перебралась в двухкомнатную квартиру Вэлери в Ист-Виллидж. Он часто засиживался в редакции до полуночи, чтобы не работать дома, стуча по клавиатуре и мешая Вэлери спать.

В городе установилась невыносимая жара, на Манхэттен ежедневно обрушивались грозы, которые по телевизору сравнивали с Апокалипсисом. Слыша слово «Апокалипсис», Эндрю не догадывался, что и его собственная жизнь скоро рухнет в тартарары.

* * *

Он дал Вэлери торжественное обещание: никаких заведений со стриптизом, никаких ночных клубов, где толкутся одинокие девушки, — только вечер с другом и обсуждение мировых проблем.

Саймон решил пригласить Эндрю на поминки по его холостяцкой жизни в один из новых модных ресторанов, которые в Нью-Йорке открываются и закрываются чаще, чем меняются времена года.

— Ты в этом уверен? — спросил его Саймон, изучая меню.

— Пока нет, не знаю, что выбрать: стейк «Шатобриан» или филе-миньон, — ответил Эндрю с отстраненным видом.

— Я о твоей жизни.

— Я понял.

— И что?

— Что бы ты хотел услышать, Саймон?

— Всякий раз, когда я затрагиваю эту тему, ты выбрасываешь мяч с поля. Как-никак я твой лучший друг! Мне твоя жизнь не безразлична.

— Не ври, ты просто наблюдаешь за мной, как за лабораторной мышью. Хочешь разобраться, что происходит в таких случаях в голове, — вдруг и с тобой такое случится…

— Это я полностью исключаю.

— Несколько месяцев назад я бы сказал то же самое.

— Что же такое стряслось, что ты решился на этот шаг? — спросил Саймон, наклоняясь к Эндрю. — Ладно, ты — моя лабораторная мышь. Ответь, ты чувствуешь в себе перемену с тех пор, как принял это решение?

— Мне тридцать восемь лет, тебе тоже, и перед нами обоими только две дороги: либо та, что выбираю я, — либо по-прежнему резвиться с прелестными особами, зависающими в модных местах…

— Неплохая программа! — перебил его Саймон.

— …и превращаться в старых холостяков, заигрывающих с женщинами на тридцать лет моложе их и воображающих, будто возвращают себе молодость, хотя она стремглав от них убегает.

— Я не прошу тебя читать мне лекцию о жизни. Лучше скажи: ты так сильно любишь Вэлери, что хочешь провести с ней всю жизнь?

— Не будь ты моим свидетелем, я бы, наверное, ответил, что это тебя не касается.

— А так как я твой свидетель…

— …то слушай: на всю жизнь прогнозов строить не стану, поскольку это зависит не только от меня. Во всяком случае, свою жизнь без нее я уже не представляю. Я счастлив, скучаю по ней, когда ее нет рядом, никогда не скучаю в ее обществе, люблю ее смех — она часто смеется… По-моему, это в женщине самое соблазнительное. Что до нашей интимной жизни…

— Все! — прервал его Саймон. — Убедил! Остальное меня совершенно не касается.

— Ты свидетель или нет?

— От меня не требуется быть свидетелем того, что происходит в темноте.

— Между прочим, мы не гасим свет.

— Брось, Эндрю, уймись! Нет, что ли, других тем?

— Все, выбрал: филе-миньон. Знаешь, что бы мне доставило больше всего удовольствия?

— Если бы я написал тебе яркий текст для свадебной церемонии.

— Нет, не могу требовать от тебя невозможного. Почему бы нам с тобой не закончить этот вечер в моем новом любимом баре?

— В кубинском, в Трайбеке?

— В аргентинском.

— У меня были несколько иные мысли, но это твой вечер: ты — заказчик, я — исполнитель.

* * *

В «Новеченто» было многолюдно. Саймон и Эндрю протолкались к барной стойке. Эндрю заказал ликер «Фернет» с колой и дал попробовать Саймону. Тот скривился и попросил бокал красного вина.

— Как ты это пьешь? Ужасная горечь!

— Поколесил бы ты с мое по барам Буэнос-Айреса — тоже привык бы. Поверь, к этому даже можно пристраститься.

— Что-то не верится.

Высмотрев в зале прелестное создание с бесконечными ногами, Саймон сбежал от Эндрю, не говоря ни слова. Оставшись один у стойки, Эндрю проводил удаляющегося друга улыбкой. Из двух дорог, о которых они говорили, Саймон явно отдавал предпочтение второй.

На освободившийся табурет уселась молодая женщина. Эндрю, заказывая второй «Фернет», вежливо ей улыбнулся.

Они обменялись безобидными репликами. Она выразила удивление, что американец отдает предпочтение этому напитку, — это редкость. «Я вообще редкий экземпляр», — последовал ответ. Она улыбнулась и спросила, чем он отличается от других мужчин. Эндрю смутил как сам вопрос, так и откровенный взгляд собеседницы.

— Вы кто? — продолжала допрос она.

— Журналист, — пробормотал Эндрю.

— Интересная профессия!

— Когда как…

— Пишете о финансах?

— Вот и нет. Почему вы так решили?

— Здесь недалеко Уолл-стрит.

— Если бы я сел выпить рюмочку в Митпэкинг-дистрикт,[2] вы бы приняли меня за мясника?

Женщина расхохоталась, и Эндрю понравился ее смех.

— Тогда политика?

— Тоже нет.

— Хорошо, я люблю загадки. По вашему загару видно, что вы много путешествуете.

— Сейчас лето, вы тоже успели загореть. Хотя признаюсь, ремесло заставляет разъезжать.

— Я смуглая от рождения, происхождение, знаете ли… Вы крупный репортер?

— Можно сказать и так.

— Чему посвящено ваше теперешнее журналистское расследование?

— Это разговор не для бара.

— А если не в баре? — спросила она еле слышно.

— Тогда только в самой редакции, — отрезал он, чувствуя прилив жара. Взяв со стойки салфетку, он вытер шею.

Его так и подмывало засыпать ее вопросами, но тогда разговор принял бы менее невинный характер, чем просто «угадайка».

— А вы? — неуверенно спросил он, растерянно ища глазами Саймона.

Молодая незнакомка посмотрела на свои часики и встала.

— Очень жаль, — сказала она, — я не сообразила, который час. Мне уже пора. Приятно было познакомиться, мистер?..

— Эндрю Стилмен, — представился он, приподнявшись.

— Может, еще увидимся.

И она помахала ему рукой. Он не спускал с нее глаз в надежде, что она оглянется хотя бы в дверях, но его отвлек Саймон, положивший руку ему на плечо. От неожиданности Эндрю вздрогнул.

— На кого это ты так засмотрелся?

— Давай уйдем, — предложил Эндрю слабым голосом.

— Уже?

— Хочется на свежий воздух.

Саймон пожал плечами и вывел друга на улицу.

— Что с тобой? Ты бледный как полотно. Говорил я тебе, не пей всякую дрянь! — Саймон всерьез перепугался.

— Просто хочу домой.

— Сначала скажи, в чем дело. Ты бы себя сейчас видел! Я уважаю твои профессиональные секреты, но сейчас ты, кажется, не на работе.

— Ты все равно не поймешь.

— Разве я хоть раз тебя не понял за последние десять лет?

Эндрю, не отвечая, зашагал по Уэст-Бродвей.

— Кажется, я только что влюбился с первого взгляда, — шепотом признался он догнавшему его Саймону.

Саймон прыснул, Эндрю ускорил шаг.

— Ты серьезно? — спросил Саймон, снова его догнав.

— Серьезнее не бывает.

— Влюбился непонятно в кого, пока я отлучился в туалет?

— Ты был не в туалете.

— Умудрился втюриться за пять минут?

— Ты оставил меня в баре одного больше чем на четверть часа.

— Выходит, не такого уж одного. Может, объяснишь?

— Тут нечего объяснять, я даже не знаю ее имени…

— И?..

— По-моему, я только что повстречал женщину моей жизни. Я никогда такого не испытывал, Саймон.

Саймон поймал его за руку и заставил остановиться.

— Не фантазируй! Ты просто выпил лишнего, приближается твоя свадьба, вместе это — коктейль убойной силы.

— Я сейчас не склонен шутить, Саймон.

— Я тоже. В тебе говорит страх. Ты способен выдумать невесть что, лишь бы дать задний ход.

— Страх здесь ни при чем, Саймон. Во всяком случае, перед тем как войти в этот бар, я не испытывал никакого страха.

— Что ты сделал, когда с тобой заговорила эта особа?

— Я поддерживал с ней разговор без всякого интереса, но стоило ей уйти, как меня развезло.

— Моя лабораторная мышка знакомится с побочным действием брачного зелья, что довольно оригинально, учитывая, что она еще его даже не вкусила…

— Вот именно!

— Завтра утром ты даже не вспомнишь лица этой женщины. Вот как мы поступим: забудем этот вечер в «Новеченто», и все придет в норму.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто!

— Хочешь, вернемся сюда завтра вечером? Если повезет, твоя незнакомка снова будет здесь, ты снова ее увидишь, и тебе полегчает.

— Я не могу поступить так с Вэлери. Через две недели мы женимся!

Даже при некоторой развязности, которую порой можно было спутать с высокомерием, Эндрю был человек честный и имел убеждения. Наверное, он просто перебрал и не может рассуждать здраво. Разумеется, Саймон прав: он испугался, вот и понес околесицу. Вэлери — исключительная женщина, нежданно выпавший на его долю шанс. Ее лучшая подруга Колетт не уставала твердить ему об этом.

Он взял с Саймона слово, что тот никогда никому не расскажет об этом происшествии, и поблагодарил друга за здравомыслие и настойчивость.

Они вместе сели в такси. Саймон высадил Эндрю в Уэст-Виллидж, пообещав позвонить ему днем и расспросить, что и как.

* * *

Наутро, проснувшись, Эндрю испытал совсем не то, что предрекал Саймон. Облик незнакомки из «Новеченто» не исчез из его памяти, как и аромат ее духов. Стоило ему закрыть глаза, как он видел ее длинные пальцы, касающиеся бокала с вином, слышал ее голос, чувствовал на себе ее взгляд. Готовя кофе, он ощущал пустоту, вернее, одиночество вместе с неодолимой тягой найти ту единственную, которая может его заполнить.

Раздался телефонный звонок: Вэлери вернула его к невыносимой реальности. Оправдал ли вчерашний вечер его ожидания? Он рассказал, что поужинал с Саймоном в хорошем ресторане, потом они немного выпили в баре в Трайбеке. Ничего из ряда вон выходящего. Кладя трубку, Эндрю чувствовал себя виноватым: впервые он солгал женщине, на которой собрался жениться.

Точнее, это был уже второй раз: приехав из Буэнос-Айреса, он заверил Вэлери, что уже был на примерке своего свадебного костюма. Чтобы загладить хотя бы ту первую вину, он тут же позвонил портному и обещал прийти на примерку в обеденное время.

Так вот она, причина случившейся с ним незадачи! У всего в жизни есть смысл. А иначе как бы он вспомнил о том, что пора разобраться с длиной брюк и укоротить рукава свадебного костюма? Иначе он бы опозорился: предстал бы перед будущей супругой в наряде словно с плеча старшего брата.

— У тебя даже старшего брата нет, осел! — прикрикнул Эндрю на самого себя. — Нет, даже среди ослов такого олуха не найти!

В полдень он покинул редакцию. Пока портной чиркал белым мелом на рукавах, закалывал что-то на спине, утверждал, что вот здесь лучше бы забрать, а вот тут отпустить, иначе сидеть будет плохо, в сотый раз жаловался, что заказчик тянул до последней минуты, Эндрю боролся с сильным душевным недомоганием. После сеанса примерки он отдал портному его изделие и поспешно оделся. Все будет готово к пятнице, услышал он, надо только не забыть зайти за готовым костюмом.

Включив мобильный телефон, он обнаружил несколько сообщений от Вэлери, которая не находила себе места от волнения: они договорились пообедать вместе на 42-й улице, и она ждала его уже целый час!

Эндрю позвонил ей, чтобы попросить прощения, и придумал неожиданное совещание в конференц-зале; секретарша утверждала, что он отлучился? Естественно, у них в газете никто ни на кого не обращает внимания. Вторая ложь за один день!

Вечером Эндрю явился к Вэлери с букетом цветов. Сделав ей предложение, он часто заказывал доставку ее любимых лиловых роз. Но Вэлери не оказалось дома. На столике в гостиной лежала торопливая записка:

«Умчалась по срочному вызову. Вернусь поздно. Не жди меня. Люблю».

Он спустился поужинать в «Мэриз Фиш». За едой он то и дело смотрел на часы, потребовал счет, даже не доев главное блюдо, выскочил на улицу и прыгнул в такси.

Выйдя в Трайбеке, он принялся расхаживать взад-вперед перед «Новеченто», борясь с желанием зайти и опрокинуть стаканчик. Портье, по совместительству охранник, достал сигарету и попросил у Эндрю огонька. Эндрю давным-давно бросил курить.

— Хотите к нам? Сегодня у нас тишь да гладь.

Эндрю принял это приглашение за еще один знак.

Давешней незнакомки у стойки не оказалось. Эндрю оглядел зал. Портье не обманул: народу было раз-два и обчелся, и он сразу понял, что та женщина не пришла. Чувствуя себя дураком, он залпом опрокинул свой «Фернет» с колой и потребовал счет.

— Сегодня без повтора? — удивился бармен.

— Вы меня помните?

— А как же, целых пять порций «Фернета» с колой за вечер — кто же такое забудет?

Немного поколебавшись, Эндрю попросил налить ему еще и, пока бармен готовил коктейль, задал ему странный для мужчины, собравшегося жениться, вопрос:

— Помните женщину, которая сидела вчера рядом со мной? Она постоянная клиентка?

Бармен сделал вид, что копается в памяти.

— Хорошеньких женщин в этом баре пруд пруди. Нет, как-то не обратил внимания… Это важно?

— Да. То есть нет… — Эндрю смутился. — Мне пора, скажите, сколько я вам должен.

Бармен отвернулся, чтобы выбить счет.

— Если она вдруг снова появится… — Эндрю положил на стойку три двадцатидолларовые купюры. — Если она спросит, кто этот человек, который пил «Фернет», то вот моя визитная карточка, вы уж, пожалуйста, передайте ей.

— Вы — журналист из «Нью-Йорк таймс»?

— Раз тут так написано, то да.

— Если у вас вдруг возникнет желание черкнуть пару добрых слов о нашем заведении, вы уж, пожалуйста, не забудьте.

— Непременно! — пообещал Эндрю. — Вы тоже не забудьте о моей просьбе.

Бармен подмигнул ему и убрал карточку в выдвижной ящик кассы.

Выйдя из «Новеченто», Эндрю посмотрел на часы. Если Вэлери задержится, он успеет вернуться домой раньше нее, если нет, то придется наврать, что он заработался в редакции. Очередная ложь…

* * *

С того вечера Эндрю потерял покой. Дошло даже до перепалки с коллегой по работе, сунувшим нос в его дела и застигнутым на месте преступления. Фредди Олсон вообще был любителем покопаться в чужом грязном белье, завистником и мерзким типом, но Эндрю не отличался вспыльчивостью. На две последние недели июня пришлось слишком много дел, и это легко объясняло его раздражительность. Предстояло закончить статью, из-за которой он дважды наведывался в Аргентину и которая, как он надеялся, вызовет не меньший интерес, чем его прежний, китайский материал. Дата сдачи была назначена на понедельник, но Оливия Стерн, главный редактор, славилась своей требовательностью к соблюдению сроков, особенно когда речь шла о расследованиях, занимавших во вторничных номерах целую полосу. Она хотела, чтобы уже в субботу у нее на столе лежал материал, чтобы днем она успела его прочитать и к вечеру послать автору письмо со своими замечаниями. Забавная предстояла Эндрю суббота: он должен был произнести супружеские клятвы перед Богом, а после этого в воскресенье вымаливать у Вэлери прощение за то, что придется отложить свадебное путешествие из-за этой чертовой работы и досье, которому его начальница придавала такое большое значение.

Но даже все это не могло заставить Эндрю забыть незнакомку из «Новеченто». Желание снова ее увидеть превратилось у него в навязчивую идею, причину которой он не мог постигнуть.

В пятницу, отправившись за своим костюмом, Эндрю почувствовал, что вконец запутался. До слуха портного донеслись горестные вздохи клиента, застывшего перед зеркалом.

— Вам не нравится? — спросил он огорченно.

— Что вы, мистер Занелли, безупречная работа!

Портной еще раз проверил, как сидит на Эндрю костюм, и подтянул правый рукав пиджака.

— Вас все-таки что-то беспокоит, не так ли? — Он воткнул в рукав булавку.

— Не буду загружать вас своими невзгодами.

— Руки у вас определенно разной длины, на примерках я этого не замечал. Дайте мне несколько минут, и мы это поправим.

— Успокойтесь, ведь такие костюмы надевают один раз в жизни, не так ли?

— Искренне вам этого желаю, но на фотографии, сделанные в таких костюмах, потом смотрят всю жизнь. Когда внуки скажут вам, что у вас что-то не так с пиджаком, я не хочу, чтобы вы свалили вину на портного. Так что позвольте мне сделать мою работу.

— Дело в том, что сегодня вечером мне нужно дописать очень важную статью, мистер Занелли.

— А мне надо за пятнадцать минут дошить очень важный костюм. Вы что-то говорили о невзгодах?

— Говорил… — со вздохом подтвердил Эндрю.

— Какого рода невзгоды, простите за назойливость?

— Полагаю, люди вашей профессии привыкли соблюдать тайну, мистер Занелли?

— Конечно, только будьте добры, не коверкайте мою фамилию: с вашего позволения, я не Занелли, а Занетти. Снимите-ка пиджак и сядьте в кресло. Пока я буду работать, мы можем беседовать.

Пока мистер Занетти подгонял Эндрю рукав пиджака, тот поведал ему, как год назад, выйдя из бара, он снова завязал отношения с любовью своих юных лет и как в другом баре повстречал накануне своей свадьбы другую женщину, ставшую его наваждением с той секунды, когда их взгляды встретились…

— Наверное, вам лучше на некоторое время перестать посещать ночные заведения, это упростит вам жизнь. Признаться, ваша история необычна, — задумчиво произнес портной, отойдя к ящику и ища в нем нитки.

— Саймон, мой лучший друг, совсем другого мнения.

— Странные у вашего Саймона представления о жизни! Можно задать вам один вопрос?

— Любые вопросы, какие угодно, лишь бы это помогло мне во всем разобраться!

— Если бы можно было все начать сначала, не вступать в отношения с женщиной, на которой вы скоро женитесь, или не встречать ту, которая вас так растревожила, что вы выбрали бы?

— Одна — мое второе «я», другая… Я даже не знаю, как ее зовут.

— Сами видите, не так уж все сложно.

— Если смотреть под этим углом, то…

— Учитывая нашу разницу в возрасте, я позволю себе поговорить с вами по-отечески, мистер Стилмен, хотя, признаться, я бездетен и потому малоопытен…

— Это не важно, говорите!

— Хорошо, раз вы просите. Жизнь — это не современное устройство, на котором достаточно нажать кнопку, чтобы еще раз проиграть выбранный кусок. Невозможно вернуться назад, и некоторые наши поступки влекут за собой непоправимые последствия. Например, ослепление чудесной незнакомкой, какой бы волшебницей она ни была, накануне собственной свадьбы. Будете упорствовать — боюсь, вам придется об этом горько пожалеть, не говоря уж о том горе, которое вы причините близким людям. Вы возразите, что сердцу не прикажешь, но у вас есть еще голова, так воспользуйтесь ею! То, что женщина вас растревожила, еще не заслуживает осуждения, но при том условии, что это не пойдет дальше простой тревоги.

— У вас никогда не бывало ощущения, что вы повстречали родную душу, мистер Занетти?

— Родная душа? Очаровательно! Когда мне было двадцать лет, мне казалось, что я встречаю такую каждую субботу на танцах. Я был в молодости отличным танцором и тем еще ветреником… Часто потом удивлялся, как можно воображать, что повстречал родную душу, еще ничего не построив на пару с ней.

— Вы женаты, мистер Занетти?

— Это случалось со мной четырежды, так что будьте спокойны, я знаю, о чем толкую.

На прощание Занетти заверил Эндрю, что теперь, когда рукава имеют правильную длину, ничто не помешает его счастью. Эндрю Стилмен вышел от своего портного с твердым намерением не подвести его завтра на своей свадьбе.

6

Мать Вэлери подошла перед началом церемонии к Эндрю и, дружески похлопав по плечу, сказала ему на ухо:

— Чертов Бен! Вот ты и доказал, что упорство — верный способ добиться цели. Помню, как в шестнадцать лет ты ухаживал за моей дочерью… Я тогда считала, что у тебя нет ни одного шанса из тысячи. И вот мы в церкви!

Теперь Эндрю стало понятнее, почему его будущая жена при первой же возможности сбежала из родительского дома.

Такой красавицей он Вэлери еще не видел. На ней было скромное, но изящное белое платье, волосы она убрала под белую шляпку, как у стюардесс «Пан Американ» в былые времена, хотя у тех шляпки были голубые. Отец довел ее до алтаря, там ее ждал Эндрю. Ее улыбка была лучшим свидетельством любви.

Священник прочитал удачную проповедь, Эндрю даже растрогался.

Они обменялись клятвами верности и кольцами, замерли в долгом поцелуе и вышли из церкви под аплодисменты родителей новобрачной, Колетт и Саймона. Эндрю посмотрел на небо и подумал, что и его родители любуются ими из-за облаков.

Маленькая процессия шла по аллее парка при церкви Святого Луки в Полях. Розовые кусты гнулись под тяжестью бутонов, на клумбах слепили глаза разноцветные тюльпаны. Погода стояла чудесная, Вэлери сияла, Эндрю был счастлив.

Но счастье его оказалось недолгим. Выйдя на Гудзон-стрит, он увидел в окне остановившегося на светофоре внедорожника женское лицо. Это была та женщина, которую он, по словам его свидетеля на свадьбе, не должен был узнать при следующей встрече. Та, с которой он на свою беду обменялся несколькими невинными фразами в баре в Трайбеке.

У Эндрю сдавило горло, ему страшно захотелось ликера «Фернет» с колой, хотя был всего лишь полдень.

— Что с тобой? — испугалась Вэлери. — Ты вдруг так побледнел!

— Это от волнения, — ответил Эндрю.

Не в силах отвести взгляд от перекрестка, он следил за черной машиной, пока она не затерялась в потоке. Эндрю почувствовал, как сердце его сжалось: он почти не сомневался, что это была незнакомка из «Новеченто», заворожившая его своей улыбкой.

— Ты делаешь мне больно, — простонала Вэлери. — Не стискивай мне так руку!

— Прости. — Он разжал пальцы.

— Мне так хочется, чтобы этот праздник остался позади. Скорее бы оказаться дома, наедине с тобой, — прошептала она.

— Ты — женщина, полная сюрпризов, Вэлери Рэмси.

— Стилмен, — поправила она его. — Какие еще сюрпризы?

— Не знаю, кто еще пожелал бы, чтобы его свадьба завершилась как можно скорее. Прося твоей руки, я полагал, что тебе захочется устроить пышную церемонию, представлял себя в окружении двух сотен гостей, которых придется приветствовать одного за другим, всех этих твоих кузин и кузенов, дядюшек и тетушек, рвущихся поделиться своими воспоминаниями, до которых мне не будет никакого дела… Я так боялся этого дня! И вот мы на тротуаре вшестером.

— Надо было раньше поделиться со мной своими страхами, я бы тебя успокоила. Я всегда мечтала о свадьбе в узком кругу. У меня было желание стать твоей женой, а не изображать Золушку в бальном платье.

— Разве это нельзя совместить?

— Ты разочарован?

— Нет, нисколечко, — заверил ее Эндрю, не отрывая взгляда от Гудзон-стрит.

Четвертая ложь.

Свадебный банкет устроили в лучшем китайском ресторане Нью-Йорка. Мистер Чу потчевал гостей изысканными кушаньями, авангардом азиатской кухни. Настроение царило приподнятое, Колетт и Саймон легко нашли общий язык с родителями Вэлери. Зато Эндрю был неразговорчив и рассеян, и жена не могла этого не заметить.

Поэтому она отклонила предложение отца продолжить торжество и приглашение потанцевать с ним. Ей хотелось одного: остаться с мужем наедине.

Тогда отец Вэлери крепко обнял новоиспеченного зятя.

— В ваших интересах, старина, сделать ее счастливой, — прошептал он Эндрю на ухо и, сделав паузу, шутливо добавил: — Иначе вам придется иметь дело со мной.

Ближе к полуночи такси подвезло молодоженов к дому, где находилась квартира Вэлери. Она вбежала вверх по лестнице и подождала Эндрю перед дверью.

— Ну, в чем дело? — спросил он, роясь в карманах в поисках ключа.

— Ты возьмешь меня на руки и внесешь в эту дверь, но так, чтобы я не ударилась головой, — ответила она с задорной улыбкой.

— Видишь, некоторые традиции для тебя все-таки важны, — сказал он и сделал так, как она попросила.

Она сбросила одежду посреди гостиной, расстегнула бюстгальтер, медленно спустила трусики. Обнаженная, подошла к Эндрю, сняла с него галстук, расстегнула рубашку, положила ладони ему на грудь.

Прильнув к нему всем телом, она заскользила ладонями вниз, к ремню брюк, расстегнула сначала пряжку на ремне, потом молнию на брюках.

Эндрю взял ее за руки, нежно погладил ей щеку, отнес на диван. Встал перед ней на колени, уронил голову ей на бедро — и зарыдал.

— Что с тобой происходит? — спросила Вэлери. — Сегодня ты выглядел таким отрешенным, и вот теперь…

— Мне очень жаль, — только и смог выдавить Эндрю, подняв на нее глаза.

— Если что-то не так, если у тебя нелады с деньгами или с работой, так и скажи, ты можешь всем со мной делиться.

Эндрю сделал глубокий вдох.

— Ты взяла с меня обещание не лгать тебе, никогда тебя не предавать, помнишь? Я дал тебе слово все выложить без обиняков, если что-то вдруг не заладится.

Глаза Вэлери наполнились слезами, она смотрела на Эндрю и молча ждала продолжения.

— Ты — мой лучший друг, моя спутница, женщина, ближе которой для меня нет…

— Мы только сегодня поженились, Эндрю, — всхлипнула Вэлери.

— Я всем сердцем молю тебя о прощении за то, что я совершил худшее из того, что способен сделать женщине мужчина.

— У тебя есть другая?

— Да, то есть нет, это просто тень… Но я такого никогда раньше не чувствовал.

— Ты дождался нашей свадьбы, чтобы сообразить, что влюблен в другую?

— Я люблю тебя, я знаю, что я тебя люблю, но это другая любовь. Я струсил и не признался в этом себе, не поговорил об этом с тобой. Мне не хватило храбрости отменить свадьбу. Твои родители приехали из Флориды, лучшая подруга — из Нового Орлеана… А тут еще это расследование, над которым я корпел все последние месяцы, превратилось в какое-то наваждение. Я думал только об этом, вот и запутался… Мне хотелось прогнать все сомнения, поступить правильно…

— Замолчи… — прошептала Вэлери.

Она сидела опустив глаза. Взгляд Эндрю остановился на ее руках: она так их заломила, что побелели пальцы.

— Умоляю, больше ни слова! Уходи. Ступай к себе, куда хочешь, только уйди. Ступай вон!

Эндрю подался было к ней, но она отстранилась, попятилась в спальню и бесшумно закрыла за собой дверь.

* * *

Грустный вечер. Моросящий дождик. Намокший свадебный костюм, поднятый воротник. Эндрю шел по Манхэттену, пересекая его с востока на запад, торопясь вернуться в свое жилище.

У него уже раз десять возникало желание позвонить Саймону, сознаться в своей непоправимой глупости. Но, хотя он всегда воображал, будто ему все нипочем, он все же боялся суда своего лучшего друга, поэтому не спешил ему звонить.

Столько же раз ему хотелось посоветоваться с отцом, отправиться к родителям и все им выложить. Услышать уверения матери, что все рано или поздно утрясется, что лучше признать, что брак — ошибка, чем обрекать себя на жизнь во лжи. Вэлери будет ненавидеть его год, ну, несколько лет, но в конце концов все равно его забудет. Такая потрясающая женщина недолго пробудет одна. Раз она — не женщина его жизни, то и он, вероятно, — не ее мужчина. Он еще молод, и, хотя некоторые моменты собственной жизни кажутся ему невыносимыми, со временем они превратятся просто в неприятные воспоминания. Эндрю очень хотелось ощутить прикосновение материнской ладони к его щеке, отцовскую руку на своем плече, услышать их голоса. Но родителей Эндрю больше не было на свете, и вечером после собственной свадьбы он чувствовал себя, как никогда, одиноким.

* * *

«Когда дерьмо попадает на вентилятор, все вокруг оказывается в дерьме». Это была любимая поговорка Фредди Олсона, его коллеги по редакции. Именно ее Эндрю до одурения твердил про себя все воскресенье, правя статью. Рано утром он получил электронное послание от главного редактора, не пожалевшей похвал для проведенного им журналистского расследования. Оливия Стерн утверждала даже, что он принадлежит к числу лучших газетчиков, с которыми она познакомилась за долгое время, и считала своей удачей, что поручила это расследование именно ему. Тем не менее она вернула ему статью с целой кучей исправлений, подчеркиваний, сомнений в его источниках информации и подлинности приведенных им фактов. В его статье содержались серьезные обвинения, и юридическая служба, без сомнения, потребует обоснований для каждого слова.

Но разве он стал бы так рисковать, если бы считал для себя возможным привирать? Потратил бы половину зарплаты на подкуп, начиная от барменши в своем задрипанном отеле и кончая достоверными, пусть и немногословными информаторами? Рисковал бы нарваться на драку в пригороде Буэнос-Айреса, скрывался бы от субъектов, преследовавших его два дня подряд, плевал бы на то, что может угодить в тюрьму? Жертвовал бы ради своего расследования личной жизнью, если бы был любителем, а не профессионалом? Весь день он негодовал, приводя в порядок свои записи.

Оливия заканчивала свое письмо новыми поздравлениями и пожеланием пообедать с ним в понедельник. Раньше с ней такого не случалось. В другое время Эндрю принял бы такое приглашение за намек на ожидающее его повышение, а то и на премию, но сейчас, пребывая в крайнем унынии, он ни на что хорошее не надеялся.

Вечером в его дверь громко постучали. Эндрю решил, что это папаша Вэлери, явившийся, чтобы с ним расправиться, и открыл дверь чуть ли не с облегчением: хорошая трепка, возможно, избавила бы его от чувства вины.

Но это был Саймон, бесцеремонно его оттолкнувший и шагнувший в дверь.

— Лучше скажи, что ты этого не делал! — гаркнул он, подходя к окну.

— Она тебе звонила?

— Я — ей. Хотел, видишь ли, завезти вам свадебный подарок, но боялся вас побеспокоить, нарушить любовную идиллию. И просчитался.

— Что она тебе сказала?

— Сам как думаешь? Ты вдребезги разбил ей сердце, она ничего не понимает, кроме того, что ты вытер об нее ноги, что разлюбил. Зачем было жениться? Почему было не отказаться заранее? Ты поступил как последний мерзавец.

— Это потому, что все вы убеждали меня ничего не говорить, ничего не делать, ходить с закрытыми глазами! Все мне втолковывали, что мои чувства — всего лишь плод воображения.

— Кто это — «все»? Ты откровенничал с кем-то еще, кроме меня? У тебя что, любовь с первого взгляда к новому лучшему другу? Собрался и меня бросить?

— Не валяй дурака, Саймон. Я поговорил со своим портным.

— Час от часу не легче… Не мог подождать месяц-другой, хотя бы дать ей и себе шанс? Что такого важного произошло вчера вечером, что ты все одним махом погубил?

— Я не смог заняться с ней любовью, а Вэлери слишком проницательна, чтобы поверить в простую неудачу. Хотел все знать — получай.

— Нет, этого я бы предпочел не знать, — ответил Саймон, рухнув на диван. — Вот мы и приехали!

— Мы?

— А как же! Я так с тобой породнился, что мне тоже худо. В конце концов, я оказался свидетелем при заключении небывало короткого брака.

— Метишь в Книгу Гиннесса?

— Как тебе такая мысль: пойти извиниться, сказать, что все это — мимолетный приступ идиотизма?

— Я перестал себя понимать. Знаю одно: таким несчастным я еще никогда не был.

Саймон отправился на кухню, принес оттуда две откупоренные бутылочки пива и протянул одну Эндрю.

— Я переживаю за тебя, старик, переживаю за нее, а больше всего — за вас обоих. Если хочешь, можешь пожить недельку у меня.

— Зачем?

— Чтобы избежать одиночества и мрачных мыслей.

Эндрю поблагодарил Саймона, но, поразмыслив, решил, что мрачные мысли в одиночестве будут ему сейчас полезнее. Невелика кара по сравнению со страданием, которое он причинил Вэлери!

Саймон положил руку ему на плечо:

— Помнишь анекдот о подсудимом, который убил обоих родителей и просил о снисхождении по причине своего сиротства?

Эндрю вытаращил глаза, а через мгновение друзья разразились таким хохотом, какой может рождать только дружба и только в наихудшие моменты жизни.

* * *

В понедельник у Эндрю состоялся обед с главным редактором. Оливия Стерн выбрала ресторан подальше от редакции.

Никогда еще она не проявляла такого интереса к его статьям. Никогда не задавала столько вопросов об использованных им источниках, о встречах, о способах расследования. Не притрагиваясь к своей тарелке, она слушала его рассказ о командировках в Аргентину — так дети слушают рассказы взрослых о захватывающих событиях. Дважды Эндрю был готов поклясться, что Оливия Стерн вот-вот пустит слезу.

Обед завершился рукопожатием, благодарностью за исключительную работу и предложением написать на эту тему книгу. И, только выходя из-за стола, она сообщила о своем намерении задержать еще на неделю публикацию его статьи, чтобы в ближайшем номере разместить ее рекламу на первой полосе, а саму статью развернуть в следующем на целых две. Это был, возможно, еще не верный Пулитцер, но все равно знак отличия, который непременно повысит его реноме в журналистской среде. В ответ на вопрос Оливии (не предполагавший возражений), найдется ли у него материал, чтобы увеличить статью до такого размера, Эндрю заверил ее, что он немедленно засядет за работу.

Он и так собирался посвятить всю неделю только работе. Приходить в редакцию пораньше, довольствоваться на обед сандвичем прямо за письменным столом, засиживаться допоздна и разве что разок-другой поужинать в компании Саймона.

Эндрю не отклонялся от этой программы. Небольшое нарушение, правда, все же произошло. В среду, выйдя из редакции, он испытал острое чувство дежавю. На углу 40-й улицы он как будто снова увидел через заднее стекло стоявшего у тротуара внедорожника лицо своей незнакомки из «Новеченто» и бросился туда со всех ног. На бегу он выронил папку, и страницы со статьей рассыпались по тротуару. Пока он их подбирал, пока выпрямлялся, машина успела исчезнуть.

После этого Эндрю решил проводить вечера в «Новеченто»: вдруг он снова повстречает там женщину, не дающую ему покоя? Раз за разом он тщетно дожидался ее там и возвращался домой раздосадованный и обессиленный.

В субботу с почтой доставили письмо: на конверте он разглядел знакомый почерк. Он оставил письмо на столе, решив не прикасаться к нему до тех пор, пока не закончит статью, которую с нетерпением ждала Оливия Стерн.

Отправив текст статьи главному редактору, он позвонил Саймону и соврал, что у него еще полно работы и их привычная встреча субботним вечером отменяется.

Потом уселся в гостиной на подоконник, набрал в легкие побольше прохладного воздуха и приступил наконец к чтению письма Вэлери.

Эндрю!

Это первое воскресенье без тебя с тех пор, как мы в юности расстались, и оно мне дорого далось. Я сбежала в семнадцать лет, ты — почти в сорок. Как мне заново научиться не знать, как ты живешь? Как заново научиться жить, когда я тебя не слышу?

Я боюсь своих воспоминаний о твоем мальчишеском взгляде, о звуке твоего мужского голоса, дарившего мне радость, о стуке твоего сердца, когда я клала руку тебе на грудь, слушала, как ты спишь, и не боялась ночи.

Потеряв тебя, я лишилась любовника, любимого, друга и брата. Долгий же траур мне предстоит!

Желаю тебе чудесной жизни, хотя иногда желаю тебе смерти — так сильно ты меня заставил страдать.

Я знаю, что где-то в этом городе, по которому я брожу одна, дышишь ты, а это уже немало.

Подписываюсь под этим письмом, выводя в первый и в последний раз слова «твоя жена» — вернее, та, которая пробыла ею всего один грустный день.

7

Почти все воскресенье он проспал. Накануне вечером он решил сильно напиться. Многие годы он демонстрировал в этом деле недюжинный талант. Засесть в четырех стенах значило бы добавить к путанице в голове еще и позорную нерешительность.

Он толкнул дверь «Новеченто» позже обычного, выпил больше обычного коктейлей из «Фернета» с колой — и вывалился из бара еще более расстроенный, чем обычно. В голове по-прежнему царила неразбериха, потому что он провел вечер один за стойкой, довольствуясь беседой с барменом. А потом среди ночи и безлюдья Эндрю Стилмена, изрядно пропитанного спиртным, разобрал безудержный смех. На смену приступу смеха пришла бездонная тоска. Битый час он рыдал, сидя на бордюре над водосточным желобом.

Других таких идиотов, как он, пришлось бы долго искать — а ведь он повидал их в жизни немало!

Проснувшись с диким похмельем — напоминанием, что ему уже далеко не двадцать лет, — Эндрю понял, до чего ему не хватает Вэлери. Он скучал по ней так, что сводило скулы, мечтал о ней так же упорно, как о той вечерней незнакомке, по неведомой причине тоже не выходившей у него из головы. Но одна была его женой, другая — иллюзией. К тому же он не переставал думать о письме Вэлери.

Он найдет способ добиться ее прощения, отыщет правильные слова — разве это не та область, в которой он съел не одну собаку?

Если статья, которая должна выйти завтра, принесет ему хоть немного славы, то он намерен разделить ее только с Вэлери.

В понедельник, выйдя из дому, он спустился по Чарльз-стрит, как делал каждое утро, и короткими перебежками устремился к реке.

Он дождался красного сигнала светофора для машин и пересек Уэст-хайвей. Когда он достиг островка безопасности, замигал зеленый человечек, но Эндрю по своей привычке все же ступил на мостовую. На возмущенные гудки он отвечал демонстрацией кулака с задранным к небу средним пальцем. Добравшись до аллеи Ривер-парка, он ускорил бег.

Вечером он позвонит в дверь Вэлери, попросит у нее прощения, скажет, насколько жалеет о своей выходке. Он больше не подвергал никакому сомнению свои чувства к ней и был готов биться головой о стену, если бы это помогло ему понять, что за приступ безумия заставил его все это натворить.

С момента их расставания минула неделя — семь дней кошмара, в который он вверг женщину своей жизни, семь дней подлого эгоизма. Больше этого не повторится, он даст ей самую священную клятву. Теперь у него будет одна задача — дарить ей счастье. Он уговорит ее все забыть, а если она заставит его пройти самый тяжкий крестный путь, чтобы заслужить ее прощение, то он готов проползти его на коленях!

Эндрю Стилмен добежал до 4-го пирса с единственной мыслью в голове — как снова завоевать сердце своей жены.

Внезапно он почувствовал жгучий укол в поясницу, за которым последовало ощущение, будто в животе все лопается и рвется. Если бы боль возникла выше в груди, он бы принял это за сердечный приступ. Потом стало невозможно дышать. Это была не иллюзия: ноги подкосились, и он едва успел вытянуть перед собой руки, чтобы не разбить при падении лицо.

Лежа ничком на асфальте, он пытался перевернуться, позвать на помощь. Ему было непонятно, почему из горла не вырывается ни единого звука, пока приступ кашля не помог вытолкнуть наружу густую жидкость.

Увидев растекающуюся у лица красную лужу, Эндрю сообразил, что это кровь — его кровь на аллее Ривер-парка. По непостижимой для него причине он истекал кровью, как животное на бойне. Перед глазами уже сгущалась черная пелена.

Он решил, что в него стреляли, хотя не помнил звука выстрела. Или его пырнули ножом? Последние мгновения, проведенные в сознании, Эндрю использовал для того, чтобы представить, кто бы мог покуситься на его жизнь.

Дышать почти не удавалось. Его покидали силы, он приготовился к неминуемому концу.

Говорят, в такие мгновения перед мысленным взором проносится вся прожитая жизнь, умирающий видит волшебный свет в конце тоннеля, слышит божественный глас, манящий его на тот свет. Ничего похожего! Последние секунды, проведенные Эндрю Стилменом в сознании, были всего лишь медленным, полным боли погружением в ничто.

В 7.15 утра в июльский понедельник свет померк, и Эндрю Стилмен понял, что сейчас умрет.

8

Ему в легкие ворвался ледяной воздух, по всем сосудам хлынула такая же ледяная влага. Слепящий свет мешал открыть глаза, страх тоже не давал поднять веки. Эндрю Стилмен задавался вопросом, где сейчас очнется — в чистилище или сразу в аду. Исходя из его последних действий, рай не светил ему ни в прямом, ни в переносном смысле.

Он больше не чувствовал биения собственного сердца, ему было холодно, чудовищно холодно.

Но раз смерть, как полагают, длится вечность, он не намеревался все это время оставаться в кромешной тьме. Он собрался с силами и приоткрыл глаза.

Ему показалось по меньшей мере странным, что он стоит, прислонившись к светофору, на перекрестке Чарльз-стрит и Уэст-Энд-хайвей.

Ад ни капельки не походил на то, о чем рассказывали на уроках катехизиса в католической школе Покипси, разве что этот перекресток служил лишь входом туда. Но учитывая, сколько раз Эндрю его пересекал, отправляясь на свой утренний моцион, можно было бы и раньше заметить зловещий характер этого места, если бы оно им обладало…

Дрожа как лист на ветру и ежась от растекающейся по спине влаги, он машинально покосился на часы. На них было ровно семь часов, до момента его убийства оставалось еще пятнадцать минут.

Эта фраза, сама собой сложившаяся в голове, показалась ему совершенно бессмысленной. Эндрю не верил в реинкарнацию, еще меньше — в воскрешение, позволившее ему вернуться на Землю за четверть часа до собственной гибели. Он огляделся. Вид утренних улиц совершенно не отличался от того, к какому он привык. Поток автомобилей в северном направлении, другой, в несколько раз более плотный, ползущий в противоположном направлении, в сторону финансового центра, бегуны на тянущейся вдоль реки аллее Ривер-парка…

Эндрю постарался собраться с мыслями. Смерть навсегда избавляет от физических страданий — это единственное, что он точно знал о смерти. Он чувствовал невыносимую боль в пояснице, а перед глазами плясали светящиеся точки, и это служило очевидным доказательством того, что его тело и душа еще не разлучились.

Дышать было очень трудно, однако он дышал — иначе откуда было взяться кашлю? К горлу подступила тошнота, он согнулся пополам, и все, что он съел на завтрак, переместилось в дождевой желоб.

О пробежке этим утром следовало забыть, о том, чтобы когда-либо еще в жизни позволить себе хотя бы каплю спиртного, даже любимый «Фернет» с колой — тем более. Счет, который ему только что предъявила жизнь, был слишком велик, чтобы снова приняться за старое.

Собрав остаток сил, Эндрю повернул обратно. Дома он примет душ, немного отдохнет, и все наладится.

Пока он шел, боль в спине постепенно утихла, и Эндрю убедил себя, что все дело в обмороке, продлившемся не больше нескольких секунд. Секунд, совершенно сбивших его с толку.

Он был готов поклясться, что в тот момент, когда ему стало плохо, он находился у 4-го пирса, а не на углу Чарльз-стрит. Он непременно расскажет врачу — а он уже знал, что без врача не обойдется, — об этом помрачении рассудка. Слишком тревожное происшествие, вызывающее оправданное беспокойство!

Его чувства к Вэлери не претерпели изменений. Вернее, претерпели: страх смерти их только усилил.

Когда все придет в норму, он позвонит в газету, предупредит, что задерживается, и помчится на такси в конюшню нью-йоркской конной полиции, где находился ветеринарный кабинет его жены. Нечего ждать, пора высказать ей свое сожаление и попросить прощения.

Эндрю толкнул дверь своего подъезда, поднялся на третий этаж, вставил ключ в замочную скважину и вошел в квартиру. Там ключ выпал у него из рук: в гостиной он обнаружил Вэлери. Она как ни в чем не бывало спросила, не видел ли он ее блузку, которую она накануне забрала из чистки. С тех пор как он отправился на пробежку, она ее всюду ищет — и никак не найдет.

Прервав на мгновение свои поиски, она взглянула на него и спросила, почему он так обалдело на нее смотрит.

Эндрю не нашелся что ответить.

— Чем стоять столбом, лучше помоги, иначе я опоздаю, а сегодня это некстати, прямо с утра к нам нагрянет санитарная инспекция.

Эндрю не шелохнулся. Рот у него пересох, губы словно склеились.

— Я сварила тебе кофе, он там, на кухне. Ты бы съел чего-нибудь, вон какой ты бледный. Слишком много и слишком быстро бегаешь. — Говоря это, Вэлери не прекращала поиски блузки. — Но сначала найди мне ее, умоляю! Придется тебе выделить мне место в гардеробе, надоело таскать вещи по одной из квартиры в квартиру. Видишь, к чему это приводит?

Эндрю шагнул к ней и схватил за руки, чтобы привлечь ее внимание.

— Не пойму, что это за игры, но то, что я застал тебя здесь, — лучшая неожиданность за всю мою жизнь. Ты мне, конечно, не поверишь, но я как раз собирался нанести визит в твой рабочий кабинет. Мне необходимо с тобой потолковать.

— Вот кстати! Мне с тобой тоже. Надо наконец решить, поедем ли мы в отпуск в Коннектикут. Так когда ты улетаешь в Аргентину? Ты говорил мне вчера о предстоящей командировке, но мне это так не понравилось, что я все сразу забыла.

— Зачем мне опять в Аргентину?

Вэлери оглянулась и внимательно на него посмотрела.

— Зачем мне опять в Аргентину? — повторил Эндрю.

— Разве газета не поручила тебе «крупнейшее расследование, которое запустит твою карьеру в небеса»? Я просто повторяю то, что ты втолковывал мне в эти выходные в чрезвычайном возбуждении, близком к помешательству. Твоя главная позвонила в пятницу и предложила тебе туда снова поехать, хотя ты только что оттуда вернулся. Она так настаивает, придает этому расследованию такое значение, что…

Эндрю отлично помнил этот разговор с Оливией Стерн, помнил и то, что состоялся он после его возвращения из первой командировки в Буэнос-Айрес, в начале мая, а теперь было уже начало июля…

— Она звонила мне в пятницу? — пролепетал Эндрю.

— Пойди перекуси, а то ты, кажется, не в себе.

Не отвечая ей, Эндрю метнулся в спальню, схватил пульт и включил телевизор. По каналу «Нью-Йорк-1» шел утренний выпуск новостей.

Ошарашенный Эндрю вдруг понял, что все «новости» для него совсем не новы. Трагический пожар на складе в Квинсе, унесший двадцать две жизни… Повышение стоимости въезда в город начиная с нынешнего дня… Только этот самый день уже два месяца как прошел.

Эндрю дождался даты на информационной строке внизу экрана: 7 мая! Пришлось сесть на кровать, чтобы попытаться осмыслить случившееся.

Ведущий метеостранички сообщал о приближении первого за сезон тропического урагана, теряющего силу по мере приближения к берегам Флориды. Эндрю Стилмен знал, что ведущий ошибается, что ураган под конец дня, наоборот, усилится, даже помнил, сколько жертв оставит это ненастье на американском побережье.

Портной сказал ему, что жизнь — не устройство, на котором можно нажатием одной кнопки проиграть выбранный отрезок пленки, что возвратиться вспять нельзя. Получается, мистер Занетти ошибся. Кто-то где-то нажал на волшебную кнопку, отчего жизнь Эндрю Стилмена отмоталась на шестьдесят два дня назад.

Войдя в кухню, Эндрю с замиранием сердца открыл холодильник и обнаружил там то, что так боялся обнаружить: пластиковый пакет с блузкой, который его жена, то есть тогда еще не жена, случайно сунула туда вместе с йогуртами из магазинчика на углу.

Он торжественно вручил ей блузку, Вэлери спросила, почему она такая ледяная, Эндрю объяснил, и Вэлери пообещала, что больше никогда не будет упрекать его за рассеянность. Он слышал это обещание уже во второй раз: впервые оно прозвучало при тех же обстоятельствах двумя месяцами раньше.

— А кстати, зачем тебе понадобилось сегодня ко мне на работу? — спросила она, хватая свою сумочку.

— Просто так, соскучился.

Она чмокнула его в лоб и убежала. На бегу напомнила ему пожелать ей удачи и предупредила, что может задержаться дольше обычного.

Эндрю уже знал, что никакой санинспекции с проверкой не будет: как раз в этот момент инспектор угодил в автомобильную аварию на мосту Квинсборо.

В половине седьмого вечера Вэлери позвонит ему на работу и предложит сходить в кино. Они опоздают на сеанс по его вине — он задержится в редакции и, чтобы загладить вину, пригласит ее в ресторан.

У Эндрю была отличная память. Он всегда этим гордился и никогда не подумал бы, что из-за этого своего достоинства однажды впадет в такую панику.

Сидя в квартире один и обдумывая немыслимое, Эндрю понял, что в его распоряжении есть шестьдесят два дня, чтобы выяснить, кто его убил и почему.

Главное было успеть до того, как убийца осуществит свой замысел…

9

В редакции Эндрю решил ничего не менять в своем привычном расписании. Необходимо было взглянуть на ситуацию со стороны и хорошенько поразмыслить, прежде чем что-либо предпринимать. К тому же он читал в молодости фантастические романы о путешествиях в прошлое и помнил, что вмешательство в ход событий чревато катастрофическими последствиями.

Он посвятил весь рабочий день подготовке ко второй командировке в Аргентину, уже состоявшейся в его прошлой жизни. Правда, он не избежал соблазна поменять отель в Буэнос-Айресе: тот, где он останавливался в первый раз, оставил у него плохие воспоминания.

С Фредди Олсоном, соседом по кабинету, у него вышла короткая перепалка. Тот от зависти постоянно нападал на него на редакционных летучках, а то и пытался воровать у него сюжеты.

Эндрю хорошо помнил причину их конфликта, ведь он уже произошел. Тем хуже для мирового равновесия: он взял на себя инициативу, чтобы положить конец ссоре. Он просто выгнал Олсона вон, предотвратил появление главного редактора из ее стеклянной клетки и необходимость извиняться по ее требованию перед этим кретином в присутствии всех коллег.

Садясь за стол, Эндрю успокаивал себя: все равно ему не повторить каждый свой шаг двухмесячной давности. Может статься, он даже раздавит несколько букашек, не попавшихся ему на пути при пробежках по лужайкам Ривер-парка за последние два месяца… то есть в два предстоящих месяца, мысленно поправился он.

Идея бросить вызов сложившемуся ходу вещей пришлась ему по душе. Он еще не просил руки Вэлери — это должно было случиться через три дня после ее напоминания о новой поездке в Буэнос-Айрес, он еще не разбил ей сердце, следовательно, не из-за чего молить ее о прощении. Если бы не вероятность того, что все кончится через два месяца в луже крови, это возвращение вспять несло одно только благо.

В 18.30, отвечая на звонок Вэлери, он совершил оплошность: не дожидаясь ее предложения сходить в кино, заявил, что будет ждать ее в кинотеатре.

— Откуда ты знал, что я собираюсь предложить сходить в кино? — удивленно спросила она.

— Я не знал, — промямлил он, терзая карандаш. — А мысль хорошая, правда? Или ты предпочитаешь ужин в ресторане?

Подумав, Вэлери выбрала ресторан.

— Тогда я заказываю столик в «Омен».

— Ты сегодня на высоте! Я о нем и подумала.

Эндрю так напрягся, что сломал карандаш.

— Бывает, — сказал он и спросил, как прошла инспекция, хотя знал, что она ответит.

— Никакой инспекции не было, — ответила Вэлери. — Инспектор по дороге к нам попал в аварию. Я расскажу тебе все за ужином.

Эндрю повесил трубку и произнес вслух:

— В предстоящие месяцы тебе придется быть осторожнее, иначе подозрений не избежать.

— Каких подозрений? — спросил Фредди Олсон, высунувшись из-за перегородки, отделявшей его рабочее место от закутка Эндрю.

— Скажи, Олсон, мать тебя не учила, что подслушивать под дверью невежливо?

— Не вижу никакой двери, Стилмен. Ты такой наблюдательный, неужели ты не заметил, что у нас тут одно пространство на всех? Изволь говорить тише. Думаешь, мне доставляет радость слушать твои разговоры?

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

— Так о чем же речь, мистер Карьерный Взлет?

— Что ты, собственно, имеешь в виду?

— Брось, Стилмен, здесь все знают, что ты заделался любимчиком Стерн. Что поделать, корпоративная система, куда от нее денешься?

— Да, Олсон, твои журналистские таланты так велики, что заставляют тебя сомневаться, а действительно ли ты журналист, поэтому я не брошу в тебя камень. Будь я таким же пустым местом, как ты, тоже мучился бы сомнениями.

— Очень смешно! Но я не об этом, Стилмен. Не старайся выглядеть еще хуже, чем ты есть.

— Тогда о чем ты, Олсон?

— Стилмен-Штильман, Стерн-Штерн… У вас ведь общее происхождение, так?

Эндрю молча разглядывал Фредди. До него дошло, что в прошлой жизни — он еще не освоился с этим абсурдом — эта его ссора с Олсоном вспыхнула гораздо раньше, еще прежде, чем Оливия Стерн ушла домой. Она уже полчаса как удалилась вместе с остальными коллегами, покидавшими рабочие места около шести вечера. Под влиянием поступков Эндрю ход событий менялся, и он сделал вывод, что напрасно этим не пользуется. Он отвесил Фредди Олсону звонкую пощечину, тот едва устоял на ногах и надолго застыл, удивленно разинув рот.

— Черт, Стилмен, я могу вчинить тебе иск, — пригрозил он, растирая пострадавшую щеку. — Тут всюду понатыканы камеры.

— Действуй! А я объясню, почему дал тебе пощечину. Уверен, этот ролик будет иметь большой успех в Сети.

— Не воображай, что легко отделаешься!

— Напрасные угрозы! Лучше отвяжись. У меня встреча, я и так потерял из-за тебя время.

Забрав свой пиджак, Эндрю заспешил к лифтам, на бегу показывая средний палец Фредди, все еще державшемуся за пылающую щеку.

В кабине, спускаясь вниз, он сначала негодовал на коллегу, а потом решил успокоиться, чтобы Вэлери не заметила, как он взбудоражен: о том, чтобы объяснить ей, что к чему, нечего было и думать.

* * *

Сидя в японском ресторанчике в Сохо, Эндрю никак не мог сосредоточиться на рассказе Вэлери. Стыда он не испытывал: весь их разговор он знал заранее. Пока она рассказывала, как прошел день, он обдумывал, как бы получше использовать ту тяжелую — это если выражаться мягко — ситуацию, в которой он оказался.

Он горько сожалел о том, что всегда пренебрегал новостями о состоянии мировых финансов. Достаточно было бы хотя бы немного ими интересоваться, чтобы сколотить теперь неплохое состояние. Если бы он запомнил биржевые курсы предстоящих — для него прошлых — недель, то манипуляции со своими сбережениями могли бы его озолотить. Однако ничто не вызывало у него такой смертельной скуки, как Уолл-стрит со всеми ее злоупотреблениями.

— Ты меня совершенно не слушаешь.

Можно поинтересоваться, о чем ты все время думаешь?

— Ты только что говорила о Ликорисе, одном из твоих любимых жеребцов. У него тяжелое воспаление сухожилия, ты даже боишься, как бы его не уволили с полицейской службы. Один полицейский — черт, забыл фамилию! — в общем, тот, который на нем скачет, не переживет разлуку со своей верной клячей.

Вэлери уставилась на Эндрю, не в силах вымолвить ни слова.

— В чем дело? Разве ты не об этом рассказывала?

— Нет, я только собиралась все это тебе рассказать! Что с тобой сегодня творится? Похоже, на завтрак ты слопал магический кристалл.

Эндрю принужденно рассмеялся:

— Наверное, ты рассеяннее, чем тебе кажется. Я всего лишь повторил твои слова. Иначе откуда бы я все это взял?

— Вот и я задаю тебе тот же вопрос!

— Похоже, твоя мысль была такой мощной, что я услышал тебя еще до того, как ты заговорила. Это очередное доказательство нашей тесной связи. — И он подкрепил свои слова улыбкой заправского соблазнителя.

— Ага, ты звонил мне на работу, трубку снял Сэм, и ты устроил ему допрос с пристрастием.

— Понятия не имею, кто такой Сэм. Клянусь, я не звонил.

— Сэм — мой помощник.

— Насчет магического кристалла — это ты напрасно. Мне казалось, его зовут Джон или что-то в этом роде. Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— А как у тебя прошел день?

Этот вопрос погрузил Эндрю в тяжкие раздумья. На утренней пробежке его настигла смерть, вскоре после чего он очнулся примерно в миле от того места, где был убит, причем, что еще удивительнее, за два месяца до убийства! А потом прожил день, почти полностью повторивший день из прошлого.

— Денек выдался долгий, — задумчиво ответил он. — Такое чувство, что я прожил его дважды.

* * *

На следующее утро Эндрю оказался в лифте вдвоем с главным редактором. Она стояла у него за спиной, но отражалась в зеркальных дверцах кабины, и он видел, что она как-то странно его разглядывает, — обычно за таким взглядом следует плохая новость. Он немного подождал, потом улыбнулся.

— Кстати, — начал он, как будто продолжая прерванный разговор, — этот балбес Олсон все равно на меня накапает, так что лучше я его опережу: вчера перед уходом я дал ему пощечину.

— Что вы сделали?! — ахнула Оливия.

— По-моему, вы прекрасно слышали. Если уж совсем начистоту, я думал, что это вам и так уже известно.

— Почему вы так поступили?

— Можете не беспокоиться, газета от этого не пострадает. Если этот идиот затеет тяжбу, я возьму всю ответственность на себя.

Оливия нажала кнопку «стоп», потом кнопку первого этажа. Кабина лифта на мгновение замерла и заскользила вниз.

— Куда мы едем? — спросил Эндрю.

— Выпьем кофе.

— Я угощаю. Только ничего нового вы из меня не выжмете, — предупредил Эндрю Оливию, галантно пропуская ее перед собой в раскрывшиеся двери.

Они сели за столик в кафетерии. Эндрю сходил за двумя мокачино, заодно купил себе сандвич с ветчиной.

— На вас это совершенно не похоже, — начала Оливия Стерн.

— Подумаешь, пощечина! Тем более он ее заслужил.

Теперь улыбнулась Оливия.

— Я сказал что-то смешное? — удивился Эндрю.

— Мне следовало бы сделать вам выговор, пригрозить, что, если подобное повторится, это может стоить вам места. Но у меня язык не поворачивается.

— Что вам мешает прочесть мне нотацию?

— Я бы сама с радостью влепила Олсону пощечину.

Эндрю воздержался от комментария, и Оливия продолжала:

— Я прочла ваши наброски. Неплохо, но этого мало. Чтобы это можно было опубликовать, требуется конкретика, неопровержимые свидетельства, доказательства. Сдается мне, вы намеренно смягчили текст.

— Зачем мне это?

— Вам попалась крупная добыча, и вы не спешите выкладывать все сразу.

— Вы приписываете мне странные намерения.

— Я вас изучила, Эндрю. Услуга за услугу. Я выполняю вашу просьбу: вы снова отправитесь в Аргентину, но для оправдания расходов вы должны раздразнить мое любопытство. Отвечайте, вы напали на след этого человека?

Эндрю немного помолчал, глядя на свою начальницу. За годы занятия журналистикой он научился никому не доверять. С другой стороны, оставить Оливию ни с чем значило бы лишиться возможности вновь поехать в Буэнос-Айрес. Она не ошиблась: в начале мая его расследование было еще очень далеко до завершения.

— Думаю, я на верном пути, — сказал он, ставя чашку с кофе на столик.

— Из ваших записей следует, что вы подозреваете его в участии в торговле людьми?

— Трудно что-либо утверждать. Здесь много кто замешан, люди стараются держать язык за зубами. Для большинства аргентинцев это до сих пор болезненная тема. Но раз у нас откровенный разговор, то скажите, почему вам так важно это расследование?

Оливия ответила вопросом на вопрос:

— Вы его уже нашли? Ортис попался?

— Не исключено… Но я разделяю ваше мнение: материал еще сырой, до публикации далеко, поэтому мне надо туда вернуться. Можете не отвечать на мой вопрос, если не хотите.

Оливия встала, жестом разрешив ему остаться и доесть сандвич.

— Это дело для вас, Эндрю, — абсолютный приоритет, занимайтесь только им. Даю вам не больше месяца.

Эндрю проводил ее взглядом. Его посетили две мысли. Ее угрозы его совершенно не пугали: он знал, что в конце месяца отправится в Буэнос-Айрес и завершит расследование в срок. Только что Оливия застала его врасплох, и ему приходилось быть начеку, все время думать о том, что ей положено знать, а что еще нет.

Дело в том, что он не помнил, как передавал ей свои записи — ни в этой жизни, ни в той, что прервалась на аллее Ривер-парка. Этой своей беседы с ней он тоже не помнил.

На свое рабочее место Эндрю возвращался с мыслью, что, наверное, не должен был накануне вечером отвешивать Фредди Олсону пощечину. Впредь надо быть бдительнее и стараться не вмешиваться в ход событий.

* * *

В середине рабочего дня Эндрю вышел прогуляться на Мэдисон-авеню и остановился перед витриной ювелирного магазина. Денег у него было негусто, однако он еще больше, чем в первый раз, хотел сделать Вэлери предложение. У Маурицио он почувствовал себя глупо, когда, встав на колено, не смог вручить своей избраннице традиционное украшение.

Войдя в магазин, он стал внимательно разглядывать драгоценности под стеклом. Пора было понять, что с ходом событий шутки плохи. В жизни существует порядок, который нелегко нарушить. Он узнал кольцо, которое выбрала Вэлери, когда они вместе пришли его покупать. Вот только было это определенно не здесь, а совершенно в другом ювелирном магазине.

Зато цену кольца он помнил отчетливо, и, когда ювелир попробовал его убедить, что оно стоит вдвое больше, он уверенно заявил:

— Этот бриллиант весит чуть меньше девяноста пяти сотых карата, и, хотя он на первый взгляд очень блестящий, это старая огранка, и в камне много включений, поэтому его стоимость должна быть вдвое ниже той, которую вы называете.

Эндрю всего лишь повторял то, что слышал от другого ювелира, когда покупал вместе с Вэлери кольцо для нее. Особенно четко он все запомнил потому, что его тронула тогда реакция невесты. Он ждал, что она остановится на украшении более высокого качества, но она, надев это колечко на палец, сказала продавцу, что оно вполне подойдет.

— Я вижу только два возможных объяснения, — продолжил Эндрю. — Либо вы ошиблись этикетками, и тогда вас не в чем обвинить, тем более что на ценниках у вас сплошь какие-то каракули, либо вы пытаетесь меня облапошить. Прискорбно, потому что в таком случае я непременно напишу статью про ювелиров-жуликов. Я вам не говорил, что работаю журналистом в «Нью-Йорк таймс»?

Ювелир снова изучил этикетку и, поджав губы, признал, что и вправду ошибся и что кольцо стоит именно столько, сколько говорит Эндрю.

Все завершилось как нельзя более прилично, и Эндрю вышел на Мэдисон-авеню с чудесной безделушкой в кармане пиджака.

Второй его покупкой за день стал маленький висячий замок для ящика письменного стола.

Сделал он и третью покупку: кожаный блокнот с зажимом, в котором собирался делать записи не по теме будущей статьи, а совсем по другому расследованию, становившемуся для него первостепенным: у него оставалось меньше пятидесяти девяти дней для того, чтобы выяснить, кто его убил, и помешать своему убийце достичь цели.

Войдя в «Старбакс-Кофе», Эндрю купил себе поесть и опустился в кресло, чтобы поразмыслить о том, кто бы мог хотеть его смерти. Такие мысли напрочь испортили ему настроение. Как же сильно нужно было оступиться в жизни, чтобы пришлось подводить подобные итоги!

«Фредди Олсон», — записал он в своем блокноте. Никогда не знаешь, на что в действительности способен твой коллега по работе, до чего его может довести зависть. Но Олсона он сразу сбросил со счетов: он слабак, к тому же в прошлой жизни у них до рукоприкладства не доходило.

Может, ниточка — это угрожающие письма, приходившие после его публикации о торговле детьми в Китае? Статья не могла не перевернуть жизнь многих американских семей, которым эта тема была близка.

Дети — это святое: так скажут все родители на свете, готовые ради защиты своего потомства на все, вплоть до убийства.

Эндрю задумался, как бы поступил он сам, если бы усыновил ребенка, а потом какой-то журналист обвинил бы его в невольном соучастии в гнусных делах, утверждая, будто ребенок, прежде чем попасть к нему, якобы был украден у родителей?

— Я бы, наверное, до конца своих дней проклинал того, кто открыл этот ящик Пандоры… — пробормотал Эндрю.

Как быть, если не сомневаешься, что твой ребенок рано или поздно узнает правду, ставшую достоянием общества? Разбить сердце ему и себе и вернуть законной семье? Или жить во лжи и ждать, чтобы он, повзрослев, бросил тебе упрек, что ты закрывал глаза на страшное преступление?

Работая над прошлой статьей, Эндрю лишь слегка касался всех этих тяжелых тем. Скольких американских отцов и матерей он поставил в невыносимое положение? Впрочем, значение имели только факты, его ремеслом было раскопать истину. Как говаривал его отец, каждый смотрит на мир со своей колокольни.

Зачеркнув Олсона, он сделал себе пометку: перечитать те три анонимных письма с угрозами.

А его журналистское расследование в Аргентине? Диктатура, правившая там с 1976 по 1983 год, без колебаний рассылала по всему миру убийц, чтобы убрать противников режима или тех, кто мог разоблачить преступления военных. Времена изменились, но методы самых упертых остаются прежними.

Это его расследование тоже многим не по нраву. Нельзя исключать, что ему вынес смертный приговор кто-нибудь из членов бывшей военной хунты, важный чин из ВТУФА[3] или одного из секретных концлагерей, куда тайно свозили людей, затем подвергали пыткам и убивали.

Эндрю начал составлять список людей, которых он расспрашивал в свое первое посещение Аргентины. По понятным причинам в этот список не попали те, с кем он говорил во второй командировке. Вернувшись в Буэнос-Айрес, он постарается усилить бдительность.

— Как обычно, ты думаешь только о своей работе, — упрекнул он себя вслух, переворачивая страничку блокнота.

А как насчет бывшего бойфренда Вэлери? Она никогда о нем не говорила, но два года совместной жизни что-то да значат. Мужчина, которого бросили ради другого мужчины, может представлять опасность.

От мыслей о стольких людях, у которых могло бы появиться желание его угробить, у Эндрю пропал аппетит. Он отодвинул тарелку и встал.

Возвращаясь на работу, он вертел в кармане купленное колечко, не желая ни на секунду задуматься над промелькнувшим у него в голове подозрением.

Нет, Вэлери ни за что бы на такое не пошла!

«А ты уверен?» — нашептывал внутренний голос, от которого, словно от ледяного ветра, у него застывала кровь.

* * *

В четверг первой недели своего воскрешения — это словечко приводило его в ужас всякий раз, когда он мысленно его произносил, — Эндрю, торопясь, как никогда, отправиться в Буэнос-Айрес, занялся уточнением последних деталей поездки.

От замены отеля он отказался, ведь там у него состоялись важные для дальнейших поисков встречи.

Девушка из тамошнего бара по имени Мариса снабдила его адресом кафе, где собирались бывшие члены Народной революционной армии и партизаны-монтонерос, пережившие концентрационный лагерь. Благодаря ей он свел знакомство с одной из матерей площади Мая — женщин, чьих детей похитили и, видимо, убили армейские коммандос. Эти женщины, бросая вызов диктатуре, годами не покидали площадь, потрясая плакатами с фотографиями своих исчезнувших сыновей и дочерей.

Мариса была необыкновенно привлекательна, и Эндрю не остался равнодушен к ее прелестям. Легенды о красоте аргентинок оказались чистой правдой.

* * *

В 11 часов позвонил Саймон с предложением вместе пообедать. Этой их встречи Эндрю не помнил, но надеялся, что подробности разговора придут ему на память за едой.

Как только Саймон заговорил о звонившей ему накануне женщине, своей знакомой по зимнему курорту, Эндрю вспомнил, что этот обед прошел очень скучно. Саймон уже в который раз увлекся особой с броской внешностью, но без малейшего чувства юмора. Эндрю хотелось поскорее вернуться к статье, поэтому он перебил друга на полуслове.

— Говоришь, эта девица живет в Сиэтле и заявилась на четыре дня в Нью-Йорк? — выпалил он.

— Да, и решила позвонить мне, чтобы я показал ей город! — заявил светящийся от счастья Саймон.

— Через неделю мы с тобой будем сидеть за этим же столиком, и ты, пребывая в отвратительном настроении, признаешься, что тебя провели. Она ищет простака вроде тебя, чтобы он выгуливал ее три дня кряду, оплачивал ее счета и предоставил местечко для ночлега. Вечером ты приведешь ее к себе, а она скажет, что страшно устала, повернется к тебе задницей и уснет сладким сном. Вся благодарность — предоставленное тебе право чмокнуть ее на прощание в щеку.

Саймон от недоумения широко разинул рот:

— Как это — задницей?

— Тебе нарисовать?

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все!

— Завидуешь? Ну и дурак.

— Со времени твоего новогоднего отпуска прошло уже пять месяцев. И как, ты получаешь от нее весточки?

— Нет, но, учитывая расстояние от Сиэтла до Нью-Йорка…

— Поверь, она просто открыла свою записную книжку на букве «П», где у нее перечислены простофили.

Счет оплатил Эндрю. Этот разговор заставил его вспомнить новогодние выходные и событие 1 января, когда его сбила машина, выехавшая из ворот полицейского участка на Чарльз-стрит. Его профессией были журналистские, а не криминальные расследования, требовавшие особых познаний и навыков. Сейчас ему мог пригодиться полицейский, даже отставной. Он поискал и нашел номер телефона детектива Пильгеса.

10

Простившись с Саймоном, Эндрю позвонил детективу. На том конце включился автоответчик, он постеснялся оставить сообщение и повесил трубку.

Придя в редакцию, он почувствовал озноб, потом вступило в поясницу, да так резко, что ему пришлось повиснуть на лестничных перилах. Эндрю никогда не жаловался на спину, и этот приступ напомнил ему о неминуемом приближении смертельной развязки. Если неизбежность смерти и дальше будет так заявлять о себе, подумал он, то надо позаботиться о болеутоляющих средствах.

Главный редактор, возвращавшаяся с обеда, застала его на лестнице: он корчился от боли и задыхался.

— Эндрю! Вам нехорошо?

— Честно говоря, случалось чувствовать себя лучше…

— Вы такой бледный! Позвонить 911?

— Не надо. Просто схватило поясницу, сейчас пройдет.

— Отправляйтесь-ка домой, вам надо отдохнуть.

Эндрю поблагодарил Оливию и отправился в туалет, где долго брызгал водой себе в лицо.

Эндрю казалось, что он видит в зеркале смерть, маячащую у него за спиной. Он услышал собственное бормотание:

— Тебе достался приз, старина, но если ты не хочешь выпустить его из рук, то придется пошевелить мозгами. Не считаешь же ты, что так происходит со всеми! Ты накропал столько некрологов, что должен понимать, что значит остановившийся счетчик. Теперь гляди в оба, не упускай ни одной мелочи, дни проходят, и дальше они будут пролетать все быстрее.

— Опять беседуешь сам с собой, Стилмен? — спросил вышедший из кабинки Олсон.

Застегнув молнию на брюках, он подошел к соседнему с Эндрю умывальнику.

— Плохое настроение, — ответил тот, подставляя под струю голову.

— Вижу. В последнее время ты вообще очень странно себя ведешь. Не знаю, что ты задумал, но наверняка что-то подозрительное.

— Ты бы занялся своими делами, Олсон, а не лез в мои.

— Между прочим, я тебя не выдал! — гордо заявил Олсон, видимо считавший себя героем.

— Молодец, Фредди, ты становишься мужчиной.

Олсон ухватил за край бумажное полотенце и дернул что было сил.

— Вечно не работает! — Он ударил по пластмассовой крышке кулаком.

— А ты напиши об этом статью! Это будет лучшее произведение Фредди Олсона в сезоне — «Проклятие сушилок».

Олсон метнул в него недобрый взгляд.

— Остынь, я пошутил, не принимай все за чистую монету.

— Ты мне не нравишься, Стилмен, и не мне одному. Многие в газете не выносят твою заносчивость, просто я не притворяюсь. Нас много — тех, кто только и ждет, чтобы ты оступился. Рано или поздно ты рухнешь с пьедестала.

Настала очередь Эндрю внимательно посмотреть на коллегу.

— Кто еще принадлежит к развеселому клубу ненавистников Стилмена?

— Проще перечислить тех, кто к нему не принадлежит.

И Олсон, окинув Эндрю презрительным взглядом, покинул туалет.

Эндрю, превозмогая боль, нагнал его у лифта:

— Слушай, Олсон, я был неправ, что тебя ударил. У меня сейчас неважный период. Ты уж меня извини.

— Ты серьезно?

— Коллеги должны учиться уживаться.

Фредди долго смотрел на Эндрю, потом выдавил:

— Ладно, Стилмен, извинения принимаются.

Он протянул руку. Чтобы ее пожать, Эндрю потребовалось сверхчеловеческое усилие. У Олсона вечно были мокрые ладони.

Всю вторую половину рабочего дня Эндрю не мог справиться с чувством усталости, не дававшим ему писать. Он воспользовался этим, чтобы еще раз прочесть начало своей статьи — краткий обзор событий в Аргентине в период диктатуры.

Эндрю Стилмен, «Нью-Йорк таймс»

Буэнос-Айрес, 24 марта 1976 г.

В результате нового государственного переворота к власти приходит новый тиран. Запретив политические партии и профсоюзы, введя на всей территории страны цензуру, генерал Хорхе Рафаэль Видела и члены военной хунты развертывают небывалую в Аргентине кампанию репрессий.

Ее целью провозглашается предотвращение восстания в любом виде и устранение любого заподозренного в несогласии. В стране начинается настоящая охота на людей. Противники режима, их друзья и родные, как и все, кто высказывает мысли, не совпадающие с консервативными ценностями христианской цивилизации, считаются террористами независимо от возраста и пола.

Правящая хунта создает тайные тюрьмы, особые полицейские бригады и отряды из военнослужащих трех родов войск. От эскадронов смерти нет спасения.

Под командованием региональных начальников они займутся похищениями, пытками, убийствами всех заподозренных в симпатиях к оппозиции. За десять лет правления хунты превратятся в рабов или бесследно исчезнут более тридцати тысяч человек, мужчин и женщин всех возрастов, чаще совсем молодых. Сотни новорожденных детей отнимут у матерей и отдадут сочувствующим режиму. Будут методично уничтожаться сведения о происхождении этих детей, а сами они получат новые родословные. Власть насаждает жесткую христианскую мораль: отнимать невинные души у родителей с извращенными идеями и спасать их, передавая в достойные семьи.

Некоторых «исчезнувших», как их называют, станут закапывать в общих могилах. Других в местах заключения будут погружать в наркоз, тайком грузить в самолеты и живьем сбрасывать в реку Рио-Гранде и в океан.

От этой бойни не останется следов, бывшим главарям хунты ничего не смогут инкриминировать…

Эндрю в сотый раз пробежал глазами список виновников этих зверств, сгруппированных по провинциям, городским районам, местам заключения. Требовалось много часов, чтобы прочитать имена палачей, а потом вникнуть в их показания, в тщательно вычищенные протоколы допросов. После восстановления демократии эти варвары обрели почти полный иммунитет от преследования благодаря спешно принятому закону об амнистии.

Занимаясь этой кропотливой работой, Эндрю не переставал искать следы некоего Ортиса: судя по предоставленной главным редактором информации, он прошел весьма символичный путь от простого солдата до молчаливого соучастника массовых зверств.

Почему именно он? Оливия Стерн назвала его судьбу настоящей загадкой. Где угодно, что в Аргентине, что в других краях, раз за разом встает один и тот же вопрос: как власти удается превращать нормальных людей в заплечных дел мастеров, как может отец семейства возвращаться домой, целовать жену и детей после того, как целый день мучил и убивал других женщин и детей?

Эндрю один раз уже почти расколол Ортиса. Вдруг теперь кто-то из бывших сообщников этого негодяя, кто-то из его однополчан догнал Эндрю на аллее Ривер-парка?

В этой теории имелась одна нестыковка. Эндрю убили за два дня до выхода его статьи, так что о мести речи идти не могло. И все же, напомнил он себе, в этот раз, вернувшись в Буэнос-Айрес, он должен проявлять еще большую бдительность, чем в прошлой жизни.

Чем больше Эндрю размышлял, тем больше убеждался, что нуждается в помощи. Он снова набрал номер детектива Пильгеса.

Отставной полицейский решил, что этот звонок не предвещает ничего хорошего: уж не решил ли Эндрю засудить его после того случая у ворот участка?

— Да, у меня болит спина, только вы ни при чем, — успокоил его Эндрю. — Мой звонок никак не связан с вашим чересчур энергичным способом выезда со стоянки.

— В таком случае чему обязан? — с облегчением спросил Пильгес.

— Мне надо срочно с вами увидеться.

— Я бы пригласил вас на чашечку кофе, вот только я живу в Сан-Франциско, далековато, знаете ли.

— Вот как… — пробормотал Эндрю.

— А что за срочность? — спросил Пильгес, помедлив.

— Можно сказать, дело жизни и смерти.

— Если речь о преступлении, то я в отставке. Но могу порекомендовать вам одного своего нью-йоркского коллегу, детектива Лукаса из шестого участка. Я доверяю ему, как самому себе.

— Я знаю, что вы в отставке, но вы почему-то вызвали у меня доверие. Инстинкт, наверное.

— Понимаю…

— Это вряд ли. Я попал в совершенно нелепое, чудовищное положение.

— Я вас слушаю. Поверьте, к нелепым положениям я привык.

— По телефону этого не объяснишь. Вы ни за что мне не поверите… Простите за неуместный звонок. Желаю вам приятного вечера.

— У нас в Сан-Франциско еще день.

— Тогда приятного дня, детектив.

Бросив трубку, Эндрю стиснул себе голову ладонями и попытался собраться с мыслями.

Через час он встречался с Вэлери, поэтому пора было привести себя в чувство, иначе он испортит этот необычайно важный вечер. Свою квоту эгоизма он исчерпал в прошлой жизни.

* * *

Как и в первый раз, он сделал ей предложение. Она пришла в восторг от колечка, которое Эндрю надел ей на палец, и растроганно заверила его, что сама бы выбрала именно такое.

После ужина Эндрю позвонил Саймону и тут же передал трубку Вэлери, чтобы она сообщила ему новость; потом они позвонили Колетт.

У подъезда дома в Ист-Виллидж Эндрю почувствовал, как у него в кармане вибрирует телефон.

— Я обдумал наш разговор, — сказал знакомый голос. — Моя жена будет только рада, если я сбегу от нее на несколько дней. Уйдя в отставку, я никак не могу найти себе места… Небольшое развлечение мне не повредит. В общем, завтра утром я вылетаю. Воспользуюсь несколькими днями свободы, чтобы навестить в Нью-Йорке старых друзей. Предлагаю встретиться завтра в девять вечера в том же месте, где в прошлый раз. Не опаздывайте, мистер Стилмен. Вы разбудили во мне любопытство.

— До завтра, детектив. Девять вечера, у «Фрэнки», — ответил Эндрю с огромным облегчением.

— Это кто? — спросила Вэлери.

— Никто.

— Значит, завтра вечером с тобой уговорился поужинать никто?

* * *

Зал тонул в полутьме. Детектив Пильгес ждал его за дальним столиком. Садясь, Эндрю сверился с часами.

— Я пришел раньше времени, — успокоил его детектив, пожав ему руку.

Официант принес меню, детектив прищурился.

— Что за манера устраивать в ресторанах потемки? Ничего не вижу! — Он достал из кармана очки.

Эндрю наскоро ознакомился с меню и отложил его.

— Здесь подают неплохое мясо, — сказал Пильгес, тоже решив не вчитываться в меню.

— Мясо так мясо, — согласился Эндрю. — Как долетели?

— Ничего хорошего! Разве в наше время можно приятно провести время в воздухе? Но вернемся лучше к цели моего появления. Чем я могу вам помочь?

— Вы можете помочь мне поймать того, кто меня… — Эндрю замялся, не сумев договорить, — кто попытался меня убить, — закончил он.

Пильгес поставил пиво на стол.

— Вы обратились в полицию?

— Нет.

— Если вас действительно пытались убить, то начинать надо было с этого.

— Все очень сложно… Скажем так: этого еще не произошло.

— Не понимаю. Вас уже попытались убить или только попытаются?

— Если я отвечу на этот вопрос искренне, то, боюсь, вы примете меня за ненормального.

— А вы попробуйте.

— И попытались, и еще только попытаются. То и другое, детектив.

— Насколько я понимаю, вы стали жертвой покушения и полагаете, что преступник повторит свою попытку?

— В некотором смысле.

Пильгес жестом подозвал официанта. Когда тот, приняв заказ, отошел, он уставился на собеседника.

— Я провел шесть часов в тесной консервной банке на высоте тридцать тысяч футов, торопясь на ваш зов. Вы мне симпатичны, к тому же я перед вами в долгу после того, как чуть было вас не переехал…

— Просто зацепили, на мне не осталось ни царапины.

— В этом городе, кишащем психами, так и норовящими засудить первого встречного за любую ерунду, вы могли бы рассчитывать на неплохое возмещение от моей страховой компании. Но вы меня отпустили, и я решил, что налетел в порядке исключения на честного человека. Еще тогда я почувствовал, что вы встревожены. За сорок лет карьеры нюх меня редко подводил. Поверьте, я с таким сталкивался — вы и представить не можете! Если я начну рассказывать, вы примете меня за еще более ненормального, чем вы сами. Так что либо вы все мне выкладываете, либо я доедаю свой бифштекс и отправляюсь спать. Я ясно выражаюсь?

— Яснее не бывает, — простонал Эндрю, закатывая глаза.

— Я вас слушаю. Терпеть не могу есть остывшее! — И инспектор принялся за еду.

— Девятого июля меня убили.

Инспектор посчитал на пальцах.

— Получается десять месяцев назад. Позже вы изложите мне обстоятельства. Сначала скажите, почему вы считаете, что вашей жизни снова будут угрожать?

— Вы не поняли. Меня убили этим летом.

— Сегодня только одиннадцатое мая, да и у вас, по-моему, вполне живой вид…

— Я вас предупреждал.

— Для журналиста вы очень путано выражаетесь. Если я правильно понимаю то, что вы стараетесь до меня донести, то вы убеждены, что девятого июля вас убьют. Почему именно эта дата?

— Это еще сложнее…

И Эндрю подробно рассказал о том, что произошло с ним на аллее Ривер-парка утром 9 июля, и о своих невероятных переживаниях после этого.

Дав ему выговориться, детектив залпом выпил все пиво и заказал еще.

— То ли у меня дар притягивать самые странные дела, то ли это какое-то проклятие.

— Почему вы так говорите?

— Вам этого не понять.

— Мы нашли друг друга!

— В общем, об этом я вам расскажу в другой раз. Давайте сначала: вы утверждаете, что вас убили, и вы сразу после этого перенеслись на два месяца назад. Вы делали томографию? У вас все в порядке с мозгами? — насмешливо спросил детектив.

— Не делал.

— Вот с чего надо было начинать! Наверное, где-то у вас в мозгу образовался сгусток, из-за которого вам мнится всякая невидаль. У меня есть в Сан-Франциско знакомая нейрохирург, шикарная женщина, она тоже много чего пережила. Могу с ней созвониться, у нее наверняка найдется коллега в Нью-Йорке, вы к нему запишетесь и…

— А если я скажу, что могу рассказать обо всем, что произойдет до начала июля?

— Тогда вы ясновидящий.

— Нет, просто у меня отличная память, и я запомнил все, что пережил за последние два месяца своей жизни.

— Отлично, по крайней мере, это не ранний Альцгеймер. Серьезно, Стилмен, вы сами верите в то, что несете?

Эндрю промолчал, Пильгес дружески похлопал его по руке.

— Конечно верите. Почему я? Господи, чем я перед Тобой провинился?

— Ничего страшного, — тихо сказал Эндрю, — я не сомневался, что не смогу вас убедить. На вашем месте я и сам бы не…

— Вы любите спорт? — перебил его Пильгес, глядя на телеэкран над барной стойкой.

— Как все.

— Только не оглядывайтесь. Показывают матч «Янкис» и «Маринерс» из Сиэтла, скоро он завершится. Можете назвать окончательный счет?

— Точно не помню, но могу сказать, что вопреки всем ожиданиям «Маринерс» отлично начинают сезон, а «Янкис» ждут нелегкие времена.

— Так сказал бы любой болельщик «Маринерс».

— Чтобы житель Нью-Йорка болел за «Маринерс»? Вы шутите? В общем, «Янкис» вырвутся вперед на последних минутах и одержат победу.

— Пока что на это не похоже… — вздохнул Пильгес.

— Купите завтра утром «Нью-Йорк таймс». На первой странице вы прочтете об обстреле американским военным флотом иранского корабля, участвующего в блокаде Ормузского пролива.

— Вы же сами журналист «Нью-Йорк таймс», Стилмен! Вам не поразить меня своими знаниями о содержании очередного номера вашей же газеты.

— Об этом обстреле будет сообщено в коммюнике Пентагона примерно в двадцать три тридцать; газету заканчивают верстать в полночь, а до нее еще далеко. Ладно, если не верите, то слушайте: завтра днем на городок Гарднер во Флориде обрушится торнадо. Центр города будет буквально стерт с лица земли.

— Вы помните об этом потому, что постоянно слушаете метеосводки?

— Нет, просто мои будущие тесть и теща живут в Аркадии, а это городок милях в тридцати оттуда. Хорошо помню тревогу моей будущей жены, а так как это происходило через два дня после того, как я сделал ей предложение, то я запомнил дату.

— Поздравляю вас и ее! Какие еще доказательства?

— Днем машина «скорой помощи» собьет конного полицейского. У бедняги будет перелом ключицы. Но это не все: его лошадь придется умертвить. Моя жена — ветеринар в конной полиции Нью-Йорка. Торнадо и гибель лошади — это для Вэлери слишком: у нее был такой стресс, что я даже испугался… В общем, я украл у вас сегодня вечером достаточно времени и не имею желания продолжать эту неприятную для меня игру. Я вас сюда заманил, так что говорите, сколько я вам должен за авиабилет.

— Лучше заплатите по счету, а билеты — это мои трудности, я уже большой мальчик. Хотя — спасибо за предложение.

Эндрю заплатил и поднялся.

— Мне пришла в голову одна мысль, Стилмен. Предположим, у вас действительно дар предвидеть на два месяца вперед. Почему бы тогда не попытаться что-то предотвратить?

— Потому что мне не дано менять ход событий. В тех редких случаях, когда я пытался сделать это в последние дни, я всего лишь задерживал те или иные события на несколько часов.

— В таком случае что заставляет вас думать, что вы можете помешать вашему убийству?

— Надежда, отчаяние — в зависимости от моего настроения в тот или иной момент.

И Эндрю, простившись с детективом, покинул ресторан.

Пильгес остался за столиком, погруженный в раздумья. Он досмотрел до конца матч, где «Янкис» на последних минутах пробили хоум-ран и одержали победу.

11

Эндрю не стал ждать и вместо того, чтобы ознакомиться с очередным номером «Нью-Йорк таймс» на работе, купил его в киоске на углу. На первой странице красовалась статья Фредди Олсона, срочно поставленная в номер после сообщения Пентагона, сделанного за полчаса до запуска газеты в печать. Крейсер ВМФ США произвел предупредительный выстрел в направлении иранского фрегата, слишком быстро приближавшегося к судам Шестого флота в Ормузском проливе. Корабль не пострадал и уплыл восвояси, но напряжение между двумя странами, и так нараставшее день ото дня, еще усилилось.

Эндрю надеялся, что детектив прочтет статью. Днем, заглянув в сводку новостей на мониторах редакционного зала, он позвонил Вэлери и поспешил ее успокоить: торнадо, получивший категорию F5 по шкале Фудзиты, разрушил не городок ее родителей, а населенный пункт неподалеку. Она могла не переживать за них: он соврал (с благой целью), что только минуту назад выяснил, что Аркадию беда обошла.

Зная, что будет дальше, но еще не имея возможности сказать ей об этом, он зашел в цветочный магазин, заказал букет пионов и приложил к нему визитную карточку со словами любви. Вечером он будет к ней особенно внимателен.

Вторую половину дня он посвятил своим поискам. Сказанное накануне вечером детективом навело его на размышления. Почему не попытаться изменить ход событий?

Желая избежать стычки с Олсоном, он всего лишь оттянул ее на несколько часов, причем вылилась она в нечто более серьезное, чем в изначальном варианте.

Придя покупать кольцо перед тем, как сделать предложение, пускай и в другой ювелирный магазин, он, как ни странно, выбрал ту же самую вещицу.

Так, может, все-таки стоит воспользоваться приобретенным опытом? Вдруг во время следующей поездки в Буэнос-Айрес ему удастся вырвать признания у человека, который в прошлый раз проявил упорство? Если у майора Ортиса развяжется язык, главный редактор поместит материал Эндрю на первой полосе, как только ознакомится с ним, и тогда он сможет повезти жену в свадебное путешествие сразу после свадьбы.

«Вернуться и начать все сызнова…» — написал Эндрю на форзаце своего блокнота. О такой возможности мечтает любой. Исправить собственные ошибки, добиться успеха там, где потерпел неудачу… Жизнь предоставляла ему второй шанс.

«Значит, никакого „Новеченто“?» — спросил тихий внутренний голос.

Эндрю прогнал эту мысль и собрался уходить, чтобы успеть домой до возвращения Вэлери. Но тут зазвонил телефон: телефонистка сообщила, что его спрашивает полицейский детектив.

— У вас и впрямь дар, — сказал Пильгес вместо приветствия. — Почти безошибочно!

— Почти?

— У всадника перелом бедра, а не ключицы, это случай похуже. Не стану вас обманывать: утром, открывая газету, я еще подозревал, что вы мошенник высшей пробы. После торнадо, как ни страшны были кадры по телевизору, я еще не был готов расстаться со своим предубеждением. Но меньше часа назад я говорил с другом, сотрудником шестого участка. По моей просьбе он навел справки и подтвердил, что днем машина «скорой» врезалась в конного полицейского. Вы не могли все это угадать.

— Никак не мог.

— Нам надо снова встретиться, мистер Стилмен.

— Как насчет завтра?

— Чтобы спуститься вниз на лифте, вам потребуется гораздо меньше времени. Я уже жду вас в вестибюле вашей редакции.

* * *

Эндрю пригласил Пильгеса в бар отеля «Мариотт». Детектив заказал виски, Эндрю, не задумываясь, попросил «Фернет» с колой.

— Так кто может желать вам смерти? — спросил Пильгес. — И почему этот вопрос вызывает у вас улыбку?

— Я уже составляю список. Не думал, что он получится таким длинным!

— Если хотите, давайте по алфавиту, может, так вам будет проще, — предложил Пильгес, вооружившись записной книжкой.

— Сначала я заподозрил Фредди Олсона, коллегу-журналиста. У нас взаимная неприязнь. Правда, вчера я с ним помирился — на всякий случай, для профилактики.

— Злоба бывает неистребимой. Вам известно, почему он вас ненавидит?

— Профессиональная ревность. В последние месяцы я часто подвергал его материалы резкой критике.

— Если бы мы отправляли коллег к праотцам всякий раз, когда они наступают нам на ногу, на Уолл-стрит все бы друг друга перерезали. Хотя все возможно. Что дальше?

— Я получил три письма с угрозами убить меня.

— Какой вы странный, Стилмен! Говорите об этом как о рекламных буклетах!

— Так иногда бывает.

И Эндрю кратко поведал о выводах проведенного им в Китае журналистского расследования.

— У вас сохранились эти письма?

— Я сдал их в службу безопасности.

— Заберите, я хочу завтра же их прочесть.

— Письма анонимные.

— Полной анонимности в наше время не бывает. На них можно найти отпечатки пальцев.

— Конечно — мои собственные и сотрудников службы безопасности.

— Эксперты-криминалисты умеют отделять зерна от плевел. Конверты у вас остались?

— Наверное, а что?

— Полезная штука почтовый штемпель. Такие письма часто пишут в приступе ярости, а ярость заставляет терять осторожность. Отправитель может опустить свою угрозу в почтовый ящик рядом с собственным домом. Это займет время, но нужно будет разыскать родителей, усыновлявших детей из того приюта, и проверить их адреса.

— Я об этом не подумал…

— Насколько я знаю, вы не сыщик. Итак, коллега по редакции, три письма с угрозами… Вы говорили, что список длинный. Кто еще?

— В данный момент я занят не менее деликатным расследованием деятельности некоторых военных во времена аргентинской диктатуры.

— Вы кого-нибудь крепко прижали?

— В центре моей статьи — один майор военно-воздушных сил. Его подозревают в участии в «рейсах смерти». Судом он оправдан, но его история стала для меня путеводной нитью.

— Вы встречались с этим человеком?

— Да, но не смог его разговорить. Надеюсь, во время следующей поездки я добьюсь от него признаний.

— Если верить вашим странным словам, вы уже совершили эту поездку в вашем прошлом?

— Совершенно верно.

— Я думал, вмешиваться в ход событий вам не под силу.

— Я считал так еще вчера вечером, но уже то, что вы здесь, что мы с вами ведем этот разговор, которого раньше не было, как будто доказывает обратное.

Пильгес позвенел кубиками льда в своем стакане.

— Попробуем внести ясность, Стилмен. Вы доказали, что обладаете определенным даром предвидения, но полностью поверить на этом основании всему, что вы плетете, — это шаг, которого я пока еще не сделал. Давайте остановимся пока на версии, смущающей меня меньше всего.

— Это на какой же?

— Вы утверждаете, будто вас собираются убить, а поскольку вы наделены инстинктом, вызывающим по меньшей мере уважение, я согласен оказать вам кое-какую помощь. Будем считать, что вам действительно грозит опасность.

— Пожалуйста, если вам так проще. Вернусь к только что сказанному: не думаю, что этот бывший майор аргентинских ВВС притащился за мной сюда.

— Он мог отправить за вами своих людей. Почему вы сделали именно его основным персонажем вашей статьи?

— Он находится в центре дела, которое мне поручила разматывать главная редакторша. «История народов трогает читателей только тогда, когда связана с людьми из плоти и крови, с которыми можно себя отождествлять. Без этого даже самые подробные отчеты, даже самые кошмарные ужасы остаются лишь цепочками событий и дат». Я ее цитирую! У нее были основания считать, что поведать о жизненном пути этого человека — значит рассказать о том, как по воле своих правительств или из ложно понятого патриотизма обычные люди могут превращаться в форменных мерзавцев. В наше время это любопытный сюжет, вы не находите?

— Эта ваша главная редакторша — вне подозрений?

— Оливия? Абсолютно! У нее нет никаких оснований меня ненавидеть, мы с ней отлично ладим.

— До какой степени отлично?

— Вы на что-то намекаете?

— Вы ведь скоро женитесь? Насколько я знаю, ревность бывает не только профессиональной, и ревновать способны не только коллеги-мужчины.

— Это ложный след, между нами нет ни малейшей недосказанности.

— А вдруг она смотрит на это по-другому?

Эндрю обдумал вопрос детектива.

— Нет, честное слово, я не могу себе этого представить.

— Что ж, значит, мы не включаем в число подозреваемых вашу Оливию…

— Стерн. Оливия Стерн.

— Как пишется эта фамилия?

— Так и пишется: пять букв.

— Спасибо. — Детектив занес фамилию в свой блокнот. — А ваша будущая жена?

— В каком смысле?

— Мистер журналист, уверяю вас, за свою долгую карьеру я уяснил, что если исключить выходки неуравновешенных людей, то остаются убийства только двух типов: с целью наживы или под действием страсти. В связи с этим у меня к вам три вопроса: у вас есть долги? Вы были свидетелем преступления?

— Нет. Не был. А третий вопрос?

— Вы обманывали жену?

Детектив заказал еще виски, и Эндрю поведал ему об одном происшествии, имевшем, возможно, связь с его убийством…

Эндрю так поглотила работа, что он уже несколько месяцев не садился за руль своего старого «датсуна». Машина пылилась на третьем уровне подземной стоянки в двух шагах от отеля «Мариотт». У нее наверняка сел аккумулятор и, скорее всего, спустили шины.

Как-то раз в обеденный перерыв Эндрю вызвал эвакуатор, чтобы доставить машину в автомастерскую Саймона.

Всякий раз, когда Эндрю просил друга отладить свою игрушку, Саймон упрекал его за невнимание к ней. Он напоминал, сколько времени и сил пришлось потратить его механикам, чтобы вернуть автомобиль к жизни, как он сам старался его раздобыть, чтобы порадовать Эндрю, и делал вывод, что такая коллекционная вещь вообще не должна принадлежать такой свинье. Он держал ее у себя в мастерской вдвое дольше, чем требовалось, чтобы привести ее в порядок, — так учитель конфискует игрушку, наказывая ученика, — зато возвращал ее ослепительно сверкающей.

Эндрю покинул редакцию и перешел на другую сторону улицы. У входа на стоянку он поприветствовал охранника, но тот, погруженный в чтение газеты, не обратил на него внимания. Шагая по пандусу вниз, Эндрю услышал за спиной звук, повторявший ритм его шагов, — вероятно, эхо.

Нижний ярус освещался тусклым неоновым светильником. Эндрю направился по центральному проезду к месту номер 37 — самому узкому, между двух опор. Чтобы открыть дверцу и протиснуться внутрь автомобиля, требовалась сноровка, зато он приобрел это место со скидкой, потому что оно устроило бы далеко не каждого.

Дотронувшись до капота, он убедился, что его «датсун» собрал даже больше пыли, чем он предполагал. Постучав носком ботинка по шинам, он с радостью констатировал, что давление воздуха в шинах достаточно высокое, и можно будет эвакуировать машину без погрузки. Эвакуатор должен был вот-вот приехать, и Эндрю приготовил ключ. Обойдя опору, он подошел к дверце машины и нагнулся, чтобы вставить в замок ключ, как вдруг почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Времени на то, чтобы обернуться, не было: от удара бейсбольной битой по бедру он согнулся пополам. Инстинкт заставил его оглянуться, но последовал второй удар, на сей раз в живот, от которого он задохнулся и повалился на асфальт.

Скрючившись на полу, Эндрю пытался разглядеть обидчика, который, заставив его перевернуться на спину, приставил биту к его груди.

Если незнакомец польстился на автомобиль, то пусть попробует его забрать — все равно мотор не заведется.

Эндрю помахал ключами, но получил удар ногой по другой руке и потянулся за бумажником.

— Заберите деньги и оставьте меня! — взмолился он, вытаскивая бумажник из кармана пиджака.

Нападавший с ужасающей ловкостью подцепил бумажник своей битой, как хоккейной клюшкой, и далеко отбросил его.

— Негодяй! — крикнул он.

Эндрю решил, что либо это сумасшедший, либо его с кем-то спутали. В последнем случае на недоразумение следовало немедленно указать.

Превозмогая боль, он принял сидячее положение и привалился спиной к дверце.

Бейсбольная бита обрушилась на стекло, второй удар, чуть было не снесший Эндрю голову, оторвал боковое зеркало.

— Прекратите! — простонал Эндрю. — Объясните, что я вам сделал?

— Он еще спрашивает! Лучше ответь, что я тебе сделал?

Эндрю окончательно убедился, что на него напал умалишенный, и замер.

— Настал момент заставить тебя заплатить по счету! — И незнакомец снова занес биту.

— Умоляю! — взвыл Эндрю. — Я не понимаю, о чем вы! Я вас не знаю. Уверяю вас, это ошибка!

— Зато я знаю, кто передо мной: мразь, думающая только о своей карьере, негодяй, наплевавший на ближних, последний подонок! — проорал незнакомец еще более страшным голосом.

Эндрю осторожно опустил руку в карман пиджак и нащупал мобильный телефон. Теперь попробовать вслепую набрать номер экстренной службы… Но нет, на третьем подземном ярусе связи быть не могло.

— Сейчас я раздроблю тебе руки, от пальцев до плеч, чтобы ты больше не мог делать гадости!

У Эндрю отчаянно заколотилось сердце: сейчас этот псих его прикончит! Нужно было что-то предпринять, но от прилива адреналина сердце так билось, что казалось, сейчас выскочит. Он дрожал всем телом и ни за что не удержался бы на ногах.

— Где же твоя гордость?

— Поставьте себя на мое место, — выдавил Эндрю.

— Забавно, что у тебя повернулся язык сказать это! Это мне хотелось бы, чтобы ты оказался на моем месте. Тогда до этого не дошло бы. — И незнакомец со вздохом провел концом биты по лбу Эндрю.

Тот увидел, как бита взлетела у него над головой и обрушилась на крышу «датсуна», оставив большую вмятину.

— Сколько ты заколачиваешь? Две тысячи долларов, пять, девять?

— Да о чем вы?!

— Он еще придуривается! Скажешь, что дело не в деньгах, что ты кропаешь ради славы? Да уж, работенка лучше не придумаешь! — Человек с битой сплюнул.

Послышался шум мотора, скрежет передачи, полумрак полоснули два луча света. Нападавший отвлекся, и Эндрю, от отчаяния собравшись с силами, набросился на обидчика и вцепился ему в шею. Человек без труда стряхнул его с себя, двинул ему с размаху в челюсть и припустил прочь, прошмыгнув мимо машины техпомощи. В свете фар Эндрю беспомощно уронил голову.

Водитель вышел из кабины.

— Что здесь происходит?

— Меня поколотили, — объяснил Эндрю, осторожно трогая свою челюсть.

— Выходит, я поспел вовремя!

— Лучше бы вы появились минут на десять раньше. Но все равно, спасибо. Если бы не вы, мне бы несдобровать.

— Хотелось бы мне, чтобы это относилось и к вашей машине… Как он ее раскурочил! Но лучше уж ее, чем вас.

— Так-то оно так, но я знаю кое-кого, кто с вами не согласится, — проворчал Эндрю, косясь на свой «датсун».

— В общем, вам повезло, что я здесь. Ключи у вас? — спросил механик.

— Где-то валяются, — ответил Эндрю, шаря вокруг себя.

— Вы уверены, что вам не надо в больницу?

— Спасибо, у меня ничего особо не пострадало, кроме самолюбия.

При свете фар машины-эвакуатора Эндрю отыскал ключи от машины, лежавшие рядом с колонной, и бумажник, отлетевший к колесу соседнего «кадиллака»-купе. Отдав ключи механику, он сказал, что с ним не поедет, и написал на квитанции адрес мастерской Саймона.

— Что мне там сказать?

— Что я в полном порядке и позвоню сегодня вечером.

— Залезайте в кабину, я, по крайней мере, увезу вас со стоянки, вдруг этот псих все еще здесь? Лучше вам обратиться в полицию.

— Все равно я не смогу его толком описать. Я запомнил только, что он на голову ниже меня. Да уж, мне нечем похвастаться…

Эндрю вылез из кабины эвакуатора на 40-й улице и побрел в редакцию. Боль в ноге притупилась, зато с челюстью был непорядок: ощущение было такое, будто ее залили цементом. Он действительно не догадывался, кто на него напал, но теперь сомневался, что это произошло по ошибке, и эти мысли его сильно тревожили.

* * *

— Когда это случилось? — спросил Пильгес.

— В самом конце декабря, между Рождеством и Новым годом. Я остался один в Нью-Йорке.

— Говорите, он ловко управлялся с битой?

Отцы семейств часто играют с сыновьями в бейсбол по воскресеньям. Не удивлюсь, если бы автор одного из анонимных писем, полученных вами, решил оповестить вас о своем недовольстве не только при помощи авторучки. Может, попробуете его описать?

— На стоянке было очень темно, — вздохнул Эндрю, опустив глаза.

Пильгес положил руку ему на плечо.

— Я говорил вам, сколько лет прослужил в полиции, пока не вышел в отставку? Тридцать пять с хвостиком. Впечатляет?

— Даже трудно вообразить!

— Сколько, по-вашему, я допросил подозреваемых за тридцать пять лет?

— Мне так важно это знать?

— Если честно, то мне и самому их не сосчитать, но могу определенно вам сказать, что даже в отставке не разучился видеть, когда от меня что-то скрывают. Когда вам вешают на уши лапшу, всегда вылезает какая-нибудь несообразность.

— Вы о чем?

— О языке тела. Оно не умеет врать. Дрожь ресниц, покрасневшие щеки — вот как у вас сейчас, поджатые губы, бегающий взгляд… У вас хорошо начищена обувь?

Эндрю вскинул голову.

— Я подобрал на стоянке не свой бумажник, а бумажник своего обидчика. Он обронил его, когда сбежал.

— Почему вы это от меня скрыли?

— Мне стыдно, что меня отделал какой-то замухрышка, недомерок на целую голову ниже меня. Мало того, разобрав его бумажки, я выяснил, что он — преподаватель.

— Это что-то меняет?

— Преподаватель — и орудует дубиной? Нет, он не просто так на меня набросился, какая-то моя статья ему сильно навредила.

— У вас остались его документы?

— Валяются в ящике письменного стола.

— Тогда пойдем к вам в кабинет. Только улицу перейти — и мы у вас.

12

Пильгес зашел за Эндрю в 6.30 утра. Чтобы не упустить Фрэнка Капетту, профессора теологии в университете Нью-Йорка, правильнее было дождаться его у дома, пока он не ушел на работу.

Такси привезло их на перекресток 101-й улицы и Амстердам-авеню. Здешние жилые дома принадлежали муниципалитету. Двадцатиэтажный дом номер 826 возвышался над баскетбольной площадкой и маленьким, огороженным решеткой сквериком, где играли дети.

Пильгес и Эндрю присели на лавочку и стали наблюдать за подъездом.

Вскоре из него вышел невысокий человечек в плаще, он сжимал под мышкой портфель и горбился так, словно на плечи ему навалилась вся тяжесть мира. Эндрю моментально узнал Капетту, чьей фотографией на водительских правах он любовался раз сто, гадая, чем он так насолил этому субъекту, который по натуре явно не был склонен к агрессии.

Пильгес вопросительно взглянул на Эндрю, и тот кивком головы подтвердил: он самый.

Они встали и догнали профессора перед автобусной остановкой. Увидев преградившего ему путь Эндрю, тот побледнел.

— Не возражаете против чашечки кофе перед трудовым днем? — обратился к нему Пильгес тоном, исключавшим возражения.

— Я опоздаю на занятие, — сухо ответил Капетта. — К тому же я не имею ни малейшего желания пить кофе с этим типом. Дайте пройти, не то я позову на помощь, здесь до полицейского участка рукой подать.

— И что вы скажете полицейским? — поинтересовался Пильгес. — Несколько месяцев назад вы набросились на этого господина с бейсбольной битой и изуродовали его коллекционный автомобиль. Хотели сделать себе подарок на праздники?

— Он ко всему еще и трус! — прошипел Капетта, презрительно глядя на Эндрю. — Пришли мне мстить со своим амбалом-телохранителем?

— Благодарю за комплимент, — сказал Пильгес. — По крайней мере, вы не отрицаете фактов. Успокойтесь, я не его телохранитель, просто друг. Учитывая ваше поведение при прошлой встрече, у вас нет оснований упрекать его за то, что он пришел не один.

— Я здесь не для того, чтобы ответить вам той же монетой, мистер Капетта, — вмешался Эндрю.

— Как вы меня нашли?

Эндрю протянул профессору бумажник.

— Почему вы так долго ждали? — спросил тот, забирая свои документы.

— Так как насчет кофе? — напомнил Пильгес, переминаясь на тротуаре.

Они зашли в кафе «Рим» и сели за столик подальше от входа.

— Чего вы хотите? — начал Капетта.

— Двойной кофе, — сказал Пильгес.

— Понять, почему вы на меня напали, — подхватил Эндрю.

Пильгес достал блокнот и ручку и пододвинул то и другое Капетте.

— Пока я буду просыпаться при помощи кофе, напишите, будьте так добры, такой текст: «Кусок телятины на жаркое, четыре фунта картошки, пучок майорана, две красные луковицы, баночка жирной сметаны, пакетик сухой горчицы, два пакета тертого грюйера, баночка спаржи… Да, еще чизкейк».

— Зачем мне все это писать? — удивился Капетта.

— Потому что я вас вежливо об этом прошу, — объяснил Пильгес, вставая.

— А если мне не хочется?

— Мне тоже совсем не хочется рассказывать директору по персоналу университета, чем занимается один из его преподавателей в рождественские каникулы. Надеюсь, вы понимаете, о чем я? Тогда за дело! Вы чего-нибудь хотите? Чаю, например? Я скоро вернусь.

Эндрю и Капетта удивленно переглянулись. Капетта взял ручку. Пока он записывал продиктованные Пильгесом слова, Эндрю не удержался и задал мучивший его вопрос:

— Что я вам сделал, мистер Капетта?

— Вы действительно идиот или притворяетесь?

— Наверное, понемногу того и другого.

— Не помню, что там сказал ваш громила: пакетик или баночка сухой горчицы?

— По-моему, пакетик.

— Вы загубили всю мою жизнь, — пробормотал Капетта, снова принявшись строчить в блокноте. — Вам этого довольно или желаете подробностей? — Капетта поднял голову и посмотрел на Эндрю: — Нет, вам подавай подробности… У меня было двое детей, мистер Стилмен, мальчик семи лет и девочка четырех с половиной, Сэм и Леа. Роды Сэма были трудными и привели к осложнениям. Врачи сообщили нам, что у нас больше не будет детей. А мы всегда мечтали о брате или сестре для Сэма. Паолина, моя жена, родом из Уругвая. Дети — это вся ее жизнь. Она тоже преподаватель, учитель истории, только ее ученики гораздо младше моих. Когда мы убедились, что надежды больше нет, то решились на усыновление. Для вас не новость, что дело это длительное и невеселое. Некоторые семьи терпят годами, пока сбудется их мечта. И тут мы узнаем, что в Китае проблема с тысячами брошенных детей. По их закону об ограничении рождаемости семья может завести только одного ребенка. В Китае очень строгие власти. У многих родителей не хватает средств на контрацепцию. Когда у них рождается второй ребенок, за которого они не в состоянии заплатить штраф, им иногда приходится просто от него отказаться.

Эти малютки растут в сиротских домах, образование получают самое примитивное и обречены жить без надежды на лучшее. Я человек верующий и решил, что несчастье, которое нас постигло, нам ниспослано Создателем, чтобы мы узрели чужое горе, чтобы стали родителями для ребенка, отвергнутого близкими. Выполнив все китайские формальности — уверяю вас, самым законным образом, — мы получали шанс добиться своего в разумные сроки. У нас все получилось. Американские власти нас проверили и предоставили нам право усыновить ребенка. Заплатив сиротскому дому пять тысяч долларов — для нас это, между прочим, совсем не мало, — мы обрели величайшее счастье — после рождения Сэма, естественно. 2 мая 2010 года мы приехали в Китай за Леа. Согласно врученным нам документам, ей было всего два годика. Видели бы вы радость Сэма, когда мы привезли ему сестренку! Он с ума сходил от радости. Целых два года мы были счастливейшей семьей на свете. Сначала Леа плохо привыкала, много плакала, всего боялась, но она получала от нас столько любви, нежности и ласки, что через несколько месяцев преподнесла нам восхитительный подарок: стала называть нас мамой и папой. Сядьте, — обратился Капетта к Пильгесу, — неприятно, когда кто-то стоит за спиной.

— Не хотелось вас прерывать.

— Но вам это удалось.

— Продолжайте, мистер Капетта, — попросил Эндрю.

— Как-то вечером в конце прошлой осени я, как обычно, сел в автобус и поехал домой. Устроился по привычке на заднем сиденье и стал читать газету.

В тот вечер — излишне напоминать вам дату, мистер Стилмен, — мое внимание привлекла статья про сиротский дом в китайской провинции Хунань. Вы очень выразительно описали матерей, чью жизнь перечеркнули, похитив у них самое ценное на свете — детей. «Они ждут смерть, как лучшую подругу». Это ваши слова. Я не плакса, но, читая ваши строки, мистер Стилмен, я прослезился. Я плакал, складывая газету, плакал, засыпая вечером, после того как поцеловал дочь на сон грядущий.

Я сразу предположил, что она принадлежит к числу тех украденных детей. Совпадало все: даты, место, уплаченная сиротскому дому сумма. Я чувствовал это всем своим существом, тем не менее не одну неделю сознательно закрывал на это глаза. Искренняя вера обязывает уважать в себе человека. Бог обязал нас беречь ту частицу человеческого духа, которую Он нам дарует вместе с жизнью. Достаточно мгновения забвения, трусости, жестокости — и достоинство навсегда утрачено. Некоторые верующие страшатся потемок ада, но у меня, преподавателя теологии, это всегда вызывает улыбку. Ад находится совсем рядом с нами, он распахивает перед нами свои земные двери, когда мы теряем право называться людьми. Эти мысли не покидали меня ни днем ни ночью. Как оставаться сообщником, пускай пассивным, такой гнусности? Как слышать «мама» и «папа» из уст Леа, зная, что где-то, в другом доме, ее настоящие родители безутешно рыдают, повторяя ее имя? Мы хотели посвятить всю нашу любовь малышке, отвергнутой родителями, а не превратиться в укрывателей похищенного ребенка.

Снедаемый чувством вины, я все выложил жене. Но Паолина ничего не хотела слышать. Леа стала ее дочерью, как и моей, нашим дитятком. Здесь ее ждала лучшая жизнь, образование, будущее. А там родители ничего не могли для нее сделать, даже позаботиться о ее здоровье. Помню ужасный спор с Паолиной. Я не соглашался с ее логикой. Послушать ее, так было бы справедливо отнять детей у всех нищих! Я твердил, что это недостойные речи, что у нее нет права даже думать так. Я сильно ее обидел, и разговорам о Леа был положен конец.

Паолина старалась вести нормальную жизнь, а я продолжал неустанные поиски. Коллеги-китайцы меня уважали и помогали, чем могли. Я получал сведения по почте, через знакомых. Вскоре мне открылась неприглядная истина. Леа отняли у родителей пятнадцатимесячной. Факты известны вам не хуже, чем мне. В августе 2009 года отряд продажных полицейских устроил рейд по деревушкам провинции, похищая младенцев. Леа играла дома, когда они ворвались. Они схватили ее, мать попыталась ее защитить, и они сильно ее избили.

Я очень обязан одному коллеге, декану нашего факультета восточных языков Уильяму Хуангу. У него прочные связи с родиной, он туда регулярно наведывается. Я дал ему фотографию Леа. Ему хватило одной поездки, чтобы привезти мне страшное известие. Бригада, отправленная Пекином для задержания мерзавцев, занимавшихся торговлей младенцами, нашла родителей Леа. Они живут в деревне в ста пятидесяти километрах от сиротского дома.

В начале декабря жена повезла Сэма в Уругвай — решила погостить недельку у родителей. Мы договорились, что я останусь с Леа. После возвращения коллеги, когда истина перестала вызывать малейшие сомнения, я принял решение и приступил к организации самого страшного в моей жизни дела.

На следующий день после отъезда жены и сына мы с Леа сели в самолет. Учитывая происхождение моей дочери и мои намерения, получить визы не составило труда. В пекинском аэропорту нас ждал официальный гид. Он полетел с нами в Чанша и повез в ту деревню.

Вы не представляете, мистер Стилмен, что я пережил за те сутки, проведенные в дороге. Раз сто мне хотелось развернуться и удрать. Когда Леа улыбалась мне, когда смотрела мультики на экране в спинке кресла перед ней, когда называла меня папой и спрашивала, куда мы едем, я сходил с ума. После приземления я сказал ей правду — почти правду. Сказал, что мы навестим ее родину, и увидел в ее детском взгляде смесь удивления и радости.

И вот мы в ее деревне. Нью-Йорк остался в несусветной дали, а здесь немощеные улицы, глинобитные домишки. Электричество — и то редкость. Леа всему удивлялась, хватала меня за руку, радостно взвизгивала. Открывать для себя мир в четыре года — что может быть чудеснее?

Мы постучались в дверь, нам открыл мужчина. Увидев Леа, он лишился дара речи, но, когда мы с ним посмотрели друг на друга, до него дошло, зачем я пришел. Его глаза наполнились слезами, мои тоже. Глядя на него, Леа недоумевала, кто этот человек, расплакавшийся при виде маленькой девочки. Он отвернулся и позвал женщину. Стоило мне увидеть его жену — и затеплившаяся было надежда испарилась. Встреча вышла душераздирающей. Леа — вылитая мать. Случалось вам любоваться возрождающейся по весне природой, мистер Стилмен? В такие моменты трудно представить, что на свете бывает зима. Выражение лица этой женщины — самое потрясающее из всего, что я повидал за свою жизнь. Она опустилась перед Леа на колени, дрожа всем телом, протянула руку — и самые непобедимые в мире силы тут же возобладали. Леа без всякого страха, без малейшего колебания шагнула к ней, прикоснулась ручкой к лицу матери и погладила ее по щеке, как будто опознавала ту, кто произвел ее на свет. А потом обхватила ее за шею.

Эта хрупкая как тростинка женщина подняла ее и прижала к себе. Плача, она осыпала ее поцелуями. Подошел муж и крепко обнял их обеих.

Я провел с ними неделю, семь дней, на протяжении которых у Леа было два отца. За эти дни я постепенно внушил ей, что она вернулась к себе домой, что ее жизнь здесь. Я обещал ей, что мы будем ее навещать и что в один прекрасный день она опять пересечет океаны и навестит нас… Это была святая ложь — просто я не мог иначе, не было сил.

Гид, заодно и переводчик, понимал мое состояние, мы с ним подолгу беседовали. На шестой день, когда я плакал в темноте, отец Леа подошел к моей лежанке и позвал за собой. Мы вышли на холод, он набросил мне на плечи одеяло, мы присели на крыльцо, он угостил меня сигаретой. Я не курю, но в тот вечер не стал отказываться. Надеялся, что горечь табака поможет хотя бы на мгновение забыть терзавшую меня боль. Назавтра мы с гидом договорились, что днем, во время послеобеденного сна Леа, мы с ним уедем. Проститься с ней было бы мне не по силам.

После обеда я в последний раз уложил ее в кроватку, наговорил ласковых словечек и объяснил, что уезжаю, что ей будет очень хорошо и что мы обязательно увидимся. Она уснула у меня на руках. Я поцеловал ее в лобик, в последний раз вдохнул ее запах, чтобы пропитаться им до конца моих дней. И уехал.

Джон Капетта достал платок и вытер глаза. Потом аккуратно сложил платок и, прежде чем продолжить, сделал глубокий вдох.

— Покидая Нью-Йорк, я оставил Паолине длинное письмо с объяснением моего поступка. Я написал ей, что должен совершить его сам, потому что у нас с ней не хватило бы духу сделать это вместе, что со временем мы научимся с этим жить. Я просил у нее прощения, умолял подумать о будущем, которое бы нас ждало, не поступи я так. Разве мы смогли бы наблюдать, как растет наш ребенок, в страхе ожидая момента, когда ей все станет известно? Приемный ребенок рано или поздно обязательно испытывает потребность узнать правду о своем происхождении. Те, кто этого лишен, всю жизнь мучаются. Ничего не поделать, такова человеческая природа. Что бы мы тогда сказали Леа? Что с самого начала знали, где искать ее родителей? Что стали невольными соучастниками ее похищения? Что у нас одно оправдание — любовь к ней? Если бы она после этого от нас отреклась, то поступила бы справедливо, но наладить отношения с настоящими родителями она бы уже не смогла, было бы поздно…

Я писал жене, что не для того мы удочерили девочку, чтобы она, повзрослев, опять стала сиротой.

Моя жена любила нашу дочь как родную. Любовь не зависит от родственных генов. Они расстались всего раз — когда Паолина отправилась с Сэмом в Уругвай.

Вы, наверное, считаете меня чудовищем, раз я их разлучил. Тогда я вам признаюсь, что, появившись в нашем доме, Леа не переставала повторять одно словечко, которое мы сначала принимали просто за детский лепет. «Нян, — кричала она дни напролет, — нян, нян, нян!» Кричит, плачет, смотрит на дверь. Позже я спросил коллегу, что это значит, и он огорченно объяснил, что это «мама» по-китайски. Леа неделями звала мать, а мы ее не слышали.

Мы прожили с ней два года. Годам к семи-восьми, а то и раньше, она сотрет нас из памяти. Но даже если мне суждено прожить сто лет, я буду помнить ее личико. До последнего вздоха буду слышать ее смех, ее детский голосок, ощущать аромат ее круглых щечек. Своего ребенка не дано забыть, пускай он даже не совсем твой.

Вернувшись домой, я обнаружил, что квартира пуста. Паолина не взяла только кровать, кухонный стул и табурет. В комнате Сэма не осталось ни одной игрушки. На кухонном столе, на том месте, где лежало мое письмо с мольбой о прощении, она написала красным фломастером одно слово: НИКОГДА.

Я не знаю, где они, покинула ли она Штаты, увезла ли сына в Уругвай или просто переехала в другой город.

Некоторое время трое мужчин молчали.

— Вы не обращались в полицию? — спросил наконец Пильгес.

— Что бы я там сказал? Что похитил нашу дочь и что жена ответила мне тем же, сбежав с нашим сыном? Чтобы ее выследили и сцапали, чтобы социальная служба отдала Сэма в приемную семью на то время, пока судья будет разматывать нашу историю и решать его судьбу? Нет, я не сделал этого, мы и так настрадались. Видите ли, мистер Стилмен, отчаяние порой перерастает в ярость. Я разбил вашу машину, вы — мою семью и мою жизнь.

— Искренне сожалею, мистер Капетта.

— Это вы теперь сожалеете, потому что сочувствуете моей боли, но уже завтра утром скажете себе, что вы не виноваты, что просто сделали свою работу и вправе этим гордиться. Согласен, вы докопались до правды, но ответьте мне на один вопрос, мистер Стилмен…

— Спрашивайте о чем хотите.

— У вас сказано, что пятьсот, а то и целая тысяча ничего не подозревавших американских семей оказались замешанными в эту торговлю детьми. Прежде чем публиковать свою статью, вы хотя бы на минуту задумывались о той драме, на которую вы их обрекаете?

Эндрю опустил глаза.

— Так я и думал, — сказал со вздохом Капетта и отдал Пильгесу листок с текстом, который тот ему велел записать: — Забирайте свой дурацкий диктант.

Пильгес взял листок, достал из кармана копии трех писем, добытых Эндрю у службы безопасности газеты, и разложил их на столике.

— Не то… — протянул он. — Совершенно другой почерк.

— О чем вы? — удивился Капетта.

— О письмах с угрозами, полученных мистером Стилменом. Я хотел убедиться, что их писали не вы.

— Вы пришли ради этого?

— И ради этого тоже.

— Тогда, на стоянке, я хотел отомстить, но оказался на это не способен.

Капетта взял письма и пробежал одно из них глазами.

— Я ни за что не смог бы убить человека, — сказал он, откладывая первое письмо.

Но, взяв второе, он резко побледнел.

— У вас остался конверт от этого письма? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, а что? — ответил Эндрю.

— Можно взглянуть?

— Сначала ответьте на заданный вам вопрос, — вмешался Пильгес.

— Этот почерк мне хорошо знаком, — пробормотал Капетта. — Он принадлежит моей жене. Вы не помните, письмо было не из-за границы? Вы обязательно обратили бы внимание на уругвайскую марку.

— Проверю завтра, — сказал Эндрю.

— Большое спасибо, мистер Стилмен, для меня это важно.

Пильгес и Эндрю встали и пожали профессору теологии руку. По пути к выходу Капетта потянул Эндрю за рукав:

— Мистер Стилмен, я говорил, что не способен на убийство…

— Вы передумали? — спросил его Пильгес.

— Нет, но после всего происшедшего я бы не сказал того же самого о Паолине. На вашем месте я бы отнесся к ее угрозам серьезно.

* * *

Пильгес и Эндрю спустились в метро. В этот час подземка была самым быстрым способом добраться до работы.

— Признаться, у вас дар завоевывать людские симпатии, старина.

— Почему вы от него утаили, что вы сыщик?

— Тогда он воспользовался бы своим правом молчать и потребовал бы присутствия адвоката. Поверьте, лучше, что он принял меня за телохранителя, хотя мне это совсем не лестно.

— Разве вы не в отставке?

— Именно так. Но что поделать, никак не привыкну…

— Мне бы не пришло в голову прибегнуть для сличения почерков к диктовке.

— А вы думаете, Стилмен, что ремесло сыщика — это импровизация на коленке?

— Надо сказать, текст диктанта — настоящий идиотизм.

— Я пообещал своим друзьям, которые меня приютили, принять сегодня вечером участие в приготовлении ужина. А идиотизм, как вы изволили выразиться, — список порученных мне покупок. Я боялся что-нибудь забыть. Так что, господин журналист, не такой уж это идиотизм. Этот Капетта меня тронул. Вы когда-нибудь задумываетесь о последствиях своих публикаций для жизни людей?

— А вы в своей длинной карьере детектива никогда не совершали ошибок? Никогда не губили жизнь невинных людей, пытаясь убедиться в своей правоте, любой ценой довести до конца расследование?

— Представьте, бывало, и не раз. В моем ремесле каждый день приходится делать выбор: зажмуриться или открыть глаза. Отправить мелкого правонарушителя за решетку со всеми вытекающими или спустить его дело на тормозах, добиться предъявления обвинения или отпустить дурака на все четыре стороны — все зависит от обстоятельств. Каждое нарушение закона — особый случай, у каждого нарушителя своя история. Одним я с радостью всадил бы пулю в башку, другим хочется предоставить второй шанс. Но я был только полицейским, а не судьей.

— И часто вам случалось жмуриться?

— Вы приехали, мистер Стилмен. Не пропустите вашу остановку.

Состав замедлил ход и остановился. Эндрю пожал детективу руку и вышел на платформу.

13

В двадцать четыре года у Исабель уже была двухлетняя дочка. Ее муж, Рафаэль Сантос, почти ее ровесник, работал журналистом. Пара жила в скромной квартире в районе Барракас. Исабель и Рафаэль познакомились еще студентами. Оба учились на журналистов; он всегда говорил ей, что у нее более уверенное и точное перо, чему него, и что у нее особенный талант портретиста. Однако родилась дочь, и Исабель решила оставить работу до тех пор, пока Мария Лус не пойдет в школу. Журналистика была общей страстью этой пары, и Рафаэль никогда не публиковал статью, не дав ее сначала прочесть жене. Уложив дочку спать, Исабель устраивалась за кухонным столом и принималась править карандашом его тексты. Рафаэль, Исабель и Мария Лус жили счастливо, и будущее представлялось им в розовом свете.

Но переворот и захват власти в стране военной хунтой перечеркнули все их планы.

Рафаэль остался без работы. Центристская «Опинион», где он трудился, писала о новой власти осторожно, но газету все равно закрыли.

Из-за этого супружеская пара оказалась без гроша, но для Исабель это стало почти облегчением.

Писать разрешалось только журналистам, лояльным хунте генерала Виделы, а Исабель и Рафаэль, левые перонисты, не согласились бы написать ни строчки ни в «Кабильдо», ни в других пока еще не закрытых изданиях.

У Рафаэля были золотые руки, и он нанялся подмастерьем к местному столяру, а Исабель вместе с лучшей подругой по очереди сидели с детьми и работали дежурными в колледже естественных наук.

Как ни трудно было сводить концы с концами, двух зарплат более-менее хватало, чтобы как-то перебиваться и растить дочь.

Вечером Рафаэль возвращался из мастерской, они ужинали, а потом вдвоем еще долго сидели за кухонным столом. Исабель шила — это тоже приносило в семью немного денег, а он описывал все несправедливости, все репрессии, чинимые режимом, продажность власти, соглашательство церкви, рассказывал о том, сколько горя выпало на долю аргентинского народа.

Каждое утро в 11 часов Рафаэль выходил из мастерской якобы на перекур. Рядом с ним останавливался велосипедист и просил сигарету. Угощая, его, Рафаэль незаметно передавал ему написанное накануне. Связной отвозил запрещенный текст на заброшенный склад, где действовала тайная типография. Так Рафаэль сотрудничал с ежедневной газетой политического сопротивления, распространявшейся в строжайшей тайне.

Рафаэль и Исабель мечтали рано или поздно сбежать из Аргентины и поселиться в стране, где они наконец почувствуют себя свободными.

В те вечера, когда Исабель становилось тревожно, Рафаэль доставал из ящика комода тетрадку в красной обложке. Там он записывал, сколько им удалось сэкономить и сколько еще нужно, чтобы уехать. В постели он шепотом перечислял ей названия городов, словно декламировал стихи, и так они засыпали — Рафаэль чаще засыпал первым.

Как-то раз в начале лета, поужинав и уложив спать маленькую Марию Лус, Рафаэль не стал садиться за свои вечерние записи, а Исабель — за шитье. Они ушли в спальню раньше, чем обычно. Исабель разделась и скользнула под простыню. Кожа у нее была белая, гладкая. А у Рафаэля от работы в мастерской ладони сделались мозолистыми, и он стеснялся их, боялся, что, лаская, жену, причинит ей боль, и проявлял особую нежность.

— Я люблю твои трудовые руки, — со смехом шептала ему на ухо Исабель, — пусть они обнимут меня покрепче…

Они ласкали друг друга, когда в дверь их квартирки громко постучали.

— Не двигайся! — приказал жене подмастерье столяра, хватая рубашку.

Стук становился все настойчивее, и Рафаэль испугался, что проснется дочь.

Едва он открыл дверь, как четверо в капюшонах ворвались в квартиру, швырнули его на пол и стали пинать ногами, не давая встать.

Пока один удерживал Рафаэля на полу, упершись коленом ему в спину, другой схватил за волосы в панике выскочившую из спальни Исабель.

Она закричала. Прижав ее к стене, он обмотал ей шею тряпкой и стягивал до тех пор, пока она не затихла. Тогда он ослабил удавку, позволив ей дышать. Третий из ворвавшихся произвел в квартире короткий обыск и вернулся с Марией Лус на руках: к горлу ребенка был приставлен нож.

Люди в капюшонах жестом велели Рафаэлю и Исабель одеться и следовать за ними. Те повиновались.

Их выволокли из дома и запихнули в кузов маленького грузовика. Марию Лус забрали в кабину.

Машина помчалась по городу. Кабина была отделена от кузова перегородкой, шум двигателя заглушал все звуки, но Рафаэль и Исабель все равно слышали, как дочь не перестает их звать. Каждый раз, когда маленькая Мария Лус кричала «Мама!», Исабель не могла подавить рыдание. Рафаэль держал ее за руку и пытался успокоить, но как успокоишь мать, слышащую крики своего ребенка? Полчаса спустя грузовичок остановился. Дверцы распахнулись, супругов грубо вытащили наружу, в квадратный двор. Когда Рафаэль хотел оглянуться на фургон, где осталась его дочь, его сильно ударили по голове, попытку Исабель броситься назад, к дочке, тоже мгновенно пресекли: женщину схватили за волосы и больно толкнули в спину. Перед ними распахнулась дверь зловещего здания.

Исабель выкрикнула имя дочери, получила удар в лицо и соскользнула по ступенькам вниз. За ней последовал сбитый с ног Рафаэль.

Они оказались на утоптанном земляном пятачке, провонявшем мочой. Потом Исабель заперли в одной камере, Рафаэля — в другой…

— Что это ты делаешь? — спросил Эндрю, входя в гостиную.

Вэлери сложила стопку страниц.

— Это расследование так тебя увлекло потому, что они были журналистами?

— Черт возьми, Вэлери, кто тебе разрешил? Мне что, запирать свои записи на ключ в собственном доме? — воскликнул Эндрю, собирая свои записи. И добавил уже спокойным тоном: — Это моя работа, я прошу тебя об одном — об уважении.

— А Исабель разрешалось читать статьи мужа и даже править!

— Прости меня и не сердись. Просто я терпеть не могу, когда кто-то читает мои материалы.

— «Кто-то» — твоя будущая жена. «Кто-то» мирится с одиночеством, когда ты пропадаешь из-за своей работы на целые недели. Даже когда ты здесь, «кто-то» понимает, что твои мысли далеко, ты весь в своей работе, и «кто-то» это уважает, потому что любит тебя. Но не требуй, чтобы я с тобой жила, если мне запрещено хотя бы отчасти разделить эту страсть.

— Тебе понравилось то, что ты прочла? — спросил Эндрю.

— Умираю от любопытства и от страха, что дальше произошло с этой семьей и с Марией Лус. А еще меня гложет зависть: как славно Рафаэлю и Исабель работалось вдвоем за кухонным столом!

— Это черновик… — проворчал Эндрю.

— Это лучше, чем просто черновик, — возразила Вэлери.

— Мне не удастся опубликовать их историю, если я не вернусь в Аргентину. Это не вымысел, понимаешь? Эти люди жили на самом деле, и мне недостаточно одного-двух показаний.

— Я отлично знаю, что тебе надо туда вернуться. Эта пожирающая тебя страсть — одна из причин моей любви к тебе. Я прошу тебя об одном: не держи меня на расстоянии.

Эндрю присел рядом с Вэлери, взял ее за руку, поцеловал.

— Твоя правда, я кретин и становлюсь параноиком, когда речь заходит о моей работе. У меня мания секретности, я ужасно боюсь исказить правду, проявить пристрастность, боюсь, что кто-нибудь станет давить на меня, манипулировать мной. Только из-за этого мне не хотелось, чтобы ты узнала обо всем прежде, чем эта статья будет опубликована. Но я был неправ. — Он покачал головой. — Теперь я буду давать тебе читать каждый написанный кусок.

— И? — поторопила его Вэлери.

— Что-то еще?

— Как насчет интереса к моей работе?

— Меня интересует все, что тебя касается. Хочешь, чтобы я читал твои послеоперационные заключения?

— Нет, — со смехом ответила Вэлери, — но мне хочется, чтобы ты побывал у меня на работе хотя бы разок. Я тебе покажу, из чего состоит мой трудовой день.

— Ты приглашаешь меня в полицейские конюшни?

— В частности. Еще у меня есть кабинет, операционная, лаборатория…

— Наверное, я бы предпочел, чтобы ты занималась пуделями… Знаешь, почему я ни разу там не был? Потому что до смерти боюсь лошадей!

Вэлери уставилась на Эндрю, потом широко улыбнулась:

— Нашел кого бояться! То, что я сейчас прочла, гораздо страшнее самого норовистого из наших жеребцов.

— А они и вправду норовистые? — спросил Эндрю и встал, не дожидаясь ответа.

— Куда ты? — спросила Вэлери.

— Пойдем подышим воздухом. Прогуляемся по Виллидж, найдем местечко, где можно поужинать и поворковать, как два голубка.

Когда Эндрю подал Вэлери пальто, она обернулась и спросила:

— Что сталось с Рафаэлем и Исабель, с Марией Лус?

— Потом, — отрезал Эндрю, запирая дверь квартиры. — Придет время, и я все тебе расскажу.

* * *

Эндрю явился в редакцию к 8.30, прошел мимо охранников и задержался в кафетерии выпить чашечку кофе перед началом работы.

Сев за рабочий стол, он включил компьютер, ввел пароль и приступил к поиску. Немного погодя взял блокнот и ручку и написал:

Мистер Капетта!

Ваша супруга опустила письмо в Чикаго: марка погашена в почтовом отделении напротив Уоррен-парка.

Я крайне удручен всем тем, что с Вами произошло.

Искренне Ваш

Эндрю Стилмен.

P.S. Проверьте сами, но, судя по фотографиям парка, которые я сумел найти в Интернете, там как будто есть детская площадка…

Он положил записку в конверт, надписал адрес получателя и бросил послание в корзину с исходящей почтой, которую регулярно забирал курьер.

У Эндрю не выходили из головы последние слова Капетты — о своей жене: «На вашем месте я бы отнесся к ее угрозам серьезно».

А от Чикаго до Нью-Йорка всего два часа лету…

Раздался звонок. Телефонистка сообщила, что к нему посетитель, ждет внизу.

Эндрю заспешил к лифту. В кабине его стало сильно знобить, поясницу пронзила боль.

* * *

— Неважно выглядите, — заметил Пильгес.

— Наверное, переутомился. Сам не знаю, что со мной. Ужасно колотит.

— Странно, вы весь взмокли.

Эндрю вытер лоб.

— Может, присядем? — предложил Пильгес.

— Лучше выйдем, мне нужно на воздух.

Но боль стала такой острой, что он не смог сделать больше ни шагу. Пильгесу пришлось его поддержать и не дать упасть, когда у него подкосились ноги.

Придя в себя, Эндрю обнаружил, что лежит на скамейке в холле. Рядом с ним сидел Пильгес.

— Теперь вы уже не такой бледный. Вы меня напугали: раз — и без сознания. Часто вам так нездоровится?

— Нечасто, то есть вообще никогда.

— Это все стресс, старина, — сказал со вздохом Пильгес. — Я знаю, о чем говорю, со страху становишься сам не свой. Сердце колотится, в ушах шум, кажется, что ты обложен ватой, звуки доносятся откуда-то издали, потом бух — и ты уже сидишь на пятой точке. Это у вас паническая атака.

— Очень может быть.

— Вы рассказывали свою историю кому-нибудь еще кроме меня?

— Кому? Кто еще мне поверит?

— У вас нет друзей?

— Конечно есть!

— Много? Таких, на кого всегда можно рассчитывать? — спросил Пильгес с насмешливым видом.

Эндрю горестно вздохнул:

— Согласен, я одинок, зато у меня есть Саймон — он мне как брат. Лучше один настоящий друг, чем куча непонятно каких.

— Одно другому не мешает. Вам бы поговорить с этим Саймоном, поделиться с ним этой вашей… странностью. У вас меньше двух месяцев, чтобы найти убийцу.

— Спасибо за напоминание. Я только об этом и думаю — с утра до вечера и с вечера до утра. Даже если вдруг забуду, боль сразу мне напомнит о приближении срока.

— Чем дальше, тем больше вам нужен тот, на кого вы сможете положиться.

— Иными словами, вы от меня отказываетесь?

— Не волнуйтесь, Стилмен, это просто совет. Не собираюсь я от вас отказываться, но рано или поздно мне придется вернуться домой. Там моя жизнь, жена, которая меня заждалась, к тому же я всего-навсего полицейский в отставке. Я продолжу расследование в Нью-Йорке до вашего отъезда в Аргентину. Потом в нашем распоряжении будет телефон. Кстати, я недавно подключился к Интернету. Столько лет выстукивал на печатной машинке отчеты, что теперь дружу с клавиатурой. Но вы не тяните, выложите все вашему другу. Это приказ.

— Зачем вы явились с утра пораньше? Есть новости?

— Список лиц, у которых может быть на вас зуб, вчера вечером удлинился. Это нас совершенно не устраивает. Я попробую напасть на след миссис Капетты. А вы тем временем разберитесь хорошенько с душевным состоянием вашего коллеги Фредди Олсона. Кроме того, я не прочь узнать побольше о вашей начальнице.

— Я уже говорил, Оливия — ложный след.

— Если бы на кону стояла моя жизнь, то я бы никого не сбрасывал со счетов, уверяю вас. Кстати, как мне ни неприятно это говорить, в моем списке есть кое-кто еще.

— Кто?

— Ваша жена, которую вы бросили на следующий же день после свадьбы.

— Вэлери мухи не обидит!

— Понятное дело, она же ветеринар. Другое дело — расквитаться с мужчиной, который сильно обидел ее саму. Вы не представляете, каким изобретательным становится человек, подвергшийся унижению и жаждущий отомстить. К тому же она весь день якшается с полицейскими.

— Ну и что?

— Если бы моей жене вздумалось меня укокошить, она проявила бы больше фантазии, чем сценаристы полицейских сериалов.

— Вы увлеклись, детектив, или окончательно мне поверили?

— Не будем играть в слова, Стилмен, в этой забаве мне за вами не угнаться. Лучше ступайте за мной.

— Куда?

— На место еще несовершенного преступления.

14

— Взяли в аренду? — спросил Эндрю, когда Пильгес жестом пригласил его сесть в черный полноприводный «форд», стоявший перед редакцией.

— Одолжил.

— Ого, полицейская рация! — Эндрю присвистнул. — Где вы раздобыли эту машинку?

— Лучше пристегнитесь и закройте бардачок. Глупо не использовать старые знакомства. Будь я врачом, разъезжал бы на карете «скорой помощи». Вас устраивает такой ответ?

— Никогда еще не сидел в полицейской машине.

Пильгес покосился на него и улыбнулся.

— Ладно, я вас понял. — Он достал из «бардачка» вращающийся фонарь, поставил его на приборную доску и включил сирену.

— Так вам больше нравится?

— Гораздо больше, — ответил Эндрю и вцепился в кресло — так лихо Пильгес стартовал с места.

Через десять минут детектив остановился на перекрестке Чарльз-стрит и Уэст-Энд-хайвей.

Эндрю повел его на ту аллею, где обычно совершал утренние пробежки, и остановился напротив 4-го пирса.

— Здесь все и произошло. От одного вида этого места мне становится больно.

— Психосоматика! Дышите глубже, это полезнее всего. Когда вы думаете об этом вещем сне, вам вспоминается орудие убийства? — поинтересовался Пильгес, глядя вдаль.

— Это не вещий сон!

— Согласен, это было на самом деле и произойдет снова, если мы будем тратить время на споры.

— На меня напали сзади. Когда до меня дошло, что случилось, я уже истекал кровью.

— Откуда текла кровь?

— Из носа. И я харкал кровью.

— Попытайтесь вспомнить, вас не ударили в живот?

— Нет, а что?

— А то, что выпущенная в упор пуля на выходе рвет гораздо больше тканей, чем на входе. Если бы в вас стреляли, то у вас вывалились бы на асфальт кишки. Такое, знаете ли, нельзя не заметить.

— Что, если это был выстрел с большого расстояния, при помощи оптического прицела?

— Вот и я о том же. На противоположной стороне шоссе нет никаких крыш, совершенно негде как следует устроиться, чтобы подстрелить по пологой траектории из такой дали конкретного бегуна, одного из множества. И потом, вы же говорите, что умерли десятого июля?

— Девятого. А что?

— Да вы оглядитесь! Листва уже сейчас почти полностью закрывает аллею, а уж в июле… Нет, выстрел был произведен горизонтально, кем-то, кто вас преследовал.

— Я не почувствовал никакой боли в животе.

— Значит, вас убили холодным оружием. Остается только выяснить каким. Дышите, вы опять побледнели.

— Не очень приятный разговор…

— Где искать вашего Саймона?

— В такой час он на работе. У него мастерская старинных автомобилей на Перри-стрит.

— Как удачно! Это в двух шагах отсюда, к тому же я — любитель видавших виды тарантасов.

* * *

Войдя в гараж, Пильгес застыл с широко разинутым от изумления ртом. «Крайслер-ньюпорт», «де-сото», бежевый «плимут»-кабриолет, «фандерберд» 1959 года, «форд-крестлайн» 1954-го и много чего еще было расставлено в безупречном порядке и сияло чистотой. Детектив побрел как завороженный к «паккарду-мейфэр».

— Невероятно, — шептал он на ходу, — такой же был у моего отца… С тех пор я второго такого не видел.

— Ограниченный выпуск, — объяснил подошедший Саймон. — Этот экземпляр задержится у меня ненадолго, такая редкая модель обретет нового владельца не позднее пятницы.

— Хватит болтать, мы здесь не для того, чтобы купить машину! — прикрикнул на него Эндрю. — Этот человек со мной.

— Ты здесь? Мог бы предупредить, что заявишься.

— Может, высылать заранее визитную карточку? Если хочешь, я могу уйти.

— Брось, просто я…

— Он терпеть не может, если я застаю его в тот момент, когда он охмуряет очередного клиента, — сообщил Эндрю Пильгесу. — Согласитесь, у него здорово получается. «Этот экземпляр задержится у меня ненадолго, такая редкая модель обретет нового владельца не позднее пятницы»… Чего только не наслушаешься! На самом деле эта колымага ржавеет здесь уже пару лет, еще прошлым летом он махнул на нее рукой, к тому же она не на ходу, это я вам говорю!

— Успокойся, все и так ясно. Говори, зачем пришел, у меня дела.

— Какая симпатичная у вас дружба! — подал голос Пильгес.

— Пригласишь нас к себе в кабинет? — спросил Саймона Эндрю.

— У тебя странный вид. Что-то случилось?

Эндрю промолчал.

— Что случилось, спрашиваю? — не отставал Саймон.

— Лучше обсудим это у вас в кабинете, — предложил Пильгес.

Саймон указал Эндрю на лестницу, ведущую на антресоли.

— Не сочтите за неделикатность, — обратился он к Пильгесу, пропуская его вперед, — вы кто?

— Друг Эндрю. Но вы не ревнуйте, нам с вами не придется соперничать.

Саймон усадил посетителей в два глубоких кресла перед собой. Эндрю стал рассказывать ему свою историю. Саймон слушал не перебивая. Когда по прошествии часа Эндрю сообщил, что рассказ его окончен, Саймон сначала долго его разглядывал, потом снял телефонную трубку.

— Я звоню знакомому врачу, с которым каждую зиму катаюсь на лыжах. Он превосходный терапевт. У тебя, наверное, диабет. Я слышал, что при резком подъеме уровня сахара в крови часто происходят нарушения психики. Не волнуйся, что бы это ни оказалось, причину найдут…

— Не утруждайте себя, — сказал Саймону Пильгес, опуская руку на телефон, — я уже предлагал ему обратиться к моему знакомому врачу-неврологу, но ваш друг уверен в том, что рассказывает.

— Вы его в этом поддерживаете? — спросил Саймон, поворачиваясь к Пильгесу. — Вы умеете найти подход к людям, браво!

— Господин владелец гаража, я не знаю, в порядке у вашего друга голова или нет, зато без труда распознаю искренность. За тридцать пять лет службы в полиции мне приходилось сталкиваться с совершенно ненормальными делами. Тем не менее я не подавал в отставку.

— Так вы сыщик?

— Бывший.

— А я, между прочим, не просто владелец гаража, я торгую произведениями искусства. Ну да ладно. Что это были за дела?

— Взять хотя бы одно из моих последних расследований. Женщину в коме похищают с больничной койки.

— Оригинально, — процедил Саймон.

— Я заподозрил одного архитектора, милейшего человека. Я быстро пришел к убеждению, что он виновен, но что-то не клеилось, я никак не мог понять его мотив. Разоблачить преступника, не выяснив причин его поступков, — только половина работы. Тому человеку, совершенно нормальному, незачем было такое вытворять.

— И что вы сделали?

— Я стал за ним следить и через несколько дней нашел эту молодую женщину. Он прятал ее в заброшенном доме в долине Кармел.

— Вы его задержали?

— Нет. Он похитил женщину, спасая ее от врача и от родственников. Вся эта публика решила отключить ее от аппаратуры. Он утверждал, что она попросила его о помощи, появившись у него в квартире. Абсурд, скажете вы? Но он был так искренен и к тому же совершил, по сути, хороший поступок: вскоре после того, как я доставил женщину обратно в больницу, она пришла в себя. Поэтому я закрыл дело, заключив, что этот человек по-своему оказал помощь несчастной, попавшей в беду.

— Похоже, так же вы поступаете и со мной? — вмешался Эндрю.

— Я уже рассказывал вам все это за ужином вскоре после нашей небольшой аварии, помните? Разве не поэтому вы ко мне обратились? Вы ведь наверняка подумали: «Раз этот безумец поверил в такую историю, то поверит и мне».

— Разве я ошибся? — с улыбкой спросил Эндрю, вторя Пильгесу.

— Просто консультация врача для очистки совести! — взмолился Саймон. — Разве я многого прошу?

— А вот я, кажется, пока ни о чем тебя не просил, — отрезал Эндрю.

— Но ты просишь поверить, что тебя убьют через несколько недель и что ты совершенно в этом уверен, так как уже мертв… А так — нет, какие просьбы! В общем, без обследования не обойтись, потому что, слушая вас, я начинаю подозревать, что дело не терпит отлагательства.

— Признаться, я тоже сначала отреагировал так же, как вы, — сказал Пильгес. — Но не скрою, у вашего друга особый дар.

— Это какой же? — удивился Саймон.

— Объявлять о некоторых событиях прежде, чем они произойдут.

— Только этого не хватало! Выходит, пройти обследование придется мне самому, ведь я здесь единственный, считающий эту историю невероятной.

— Ладно, Саймон, забудь. Напрасно я тебя побеспокоил. Это детектив настоял. Пойдемте. — Эндрю встал.

— Куда? — спросил Саймон, преграждая ему путь.

— Ты — никуда, у тебя же завал работы, а мы продолжим наше расследование и отыщем того, кто меня убил, пока не поздно.

— Секунду! Как же мне все это не нравится! Ну совершенно не нравится! — Саймон забегал по кабинету. — Торчать здесь одному, пока вы вдвоем будете…

— Уймись, Саймон! Это не шутки, под угрозой моя жизнь.

Саймон схватил со спинки кресла пиджак.

— Можно узнать, куда вы направляетесь?

— Лично мне надо наведаться в Чикаго, — сообщил Пильгес уже в дверях. — Одна нога здесь, другая там. — Он махнул рукой шагнувшему следом Саймону: — Не беспокойтесь, я найду выход.

Саймон подошел к окну кабинета и проводил взглядом инспектора, зашагавшего по улице.

— Ты действительно можешь предсказать события следующих недель?

— Только те, которые запомнил, — уточнил Эндрю.

— Как пойдут мои продажи?

— В начале июля ты загонишь кому-то «понтиак».

— Как это у тебя получается?

— Ты пригласил меня, чтобы отпраздновать эту сделку… и заодно поднять мне настроение.

Глядя на друга, Саймон тяжело вздохнул.

— Только «понтиак»? Да, наступили трудные времена. Подумать только, в прошлом году я продавал по две машины в месяц. У тебя есть для меня другие добрые известия?

— Ты проживешь дольше меня, что уже неплохо, верно?

— Послушай, Эндрю, если ты меня дурачишь, то можешь признаться в этом уже сейчас, все равно ты заслужил «Оскара» в номинации «лучший актер». Я тебе почти поверил.

Эндрю промолчал.

— Что ж, пускай. Важно одно: для тебя это правда. Редко приходится видеть тебя в таком унынии. С чего начнем?

— Как ты считаешь, Вэлери способна меня убить?

— Если ты действительно бросил ее сразу после свадьбы, в тот же вечер, то неудивительно, если у нее на тебя зуб. А вдруг ее папаша решил отомстить за дочь?

— Он не фигурирует в моем списке подозреваемых. Значит, еще один.

— Знаешь, меня посетила простая мысль, как тебе избежать новых покушений. Когда женишься в следующий раз, постарайся держать себя в руках первые пару месяцев, тогда у тебя будет сразу на двух подозреваемых меньше.

— Все это из-за тебя.

— Почему из-за меня?

— Если бы ты тогда не затащил меня в «Новеченто», я бы ни за что не…

— Ну ты даешь! В той истории, которую ты только что рассказал, ты сам просил меня пойти туда опять.

— Не верю, что она способна на убийство, даже в состоянии аффекта.

— Ты говоришь, что убийство совершено холодным оружием. Она могла бы ткнуть тебя чем-нибудь из ассортимента своей операционной, этого добра у нее там навалом, да и удар получился точный… Тут нужна ловкость.

— Прекрати, Саймон!

— Не прекращу. Пришел — терпи. Можешь доложить своему отставному инспектору, что с этой минуты мы с ним соперники. Твоего убийцу найду я! Кстати, что ему понадобилось в Чикаго?

— Объясню по дороге.

Саймон достал из ящика стола ключи, отвел Эндрю вниз, в мастерскую, и указал на «паккард»:

— Мне надо показать этого дедушку клиенту. У нас встреча около его дома на 66-й улице. Тебя подбросить? Хотя зачем мне ехать на эту встречу, раз ты предрекаешь, что до июля я все равно ничего не продам…

— Ты же все равно не поверил мне до конца?

По пути Эндрю прилежно отвечал на вопросы Саймона, которые сыпались как из рога изобилия. Перед зданием «Нью-Йорк таймс» они расстались.

На своем рабочем месте, на мониторе компьютера, Эндрю нашел записку. Оливия Стерн срочно требовала его к себе. За перегородкой тихо, почти шепотом вел телефонные переговоры Фредди Олсон. Когда он так секретничал, это означало, что ему попалось дело, которое он хочет приберечь для себя. Эндрю откинулся в кресле и припал ухом к перегородке.

— Когда совершено убийство? — спрашивал Олсон у собеседника. — Третье нападение такого рода? Понятно, понятно… Хотя нож в спину — это для Нью-Йорка совсем не оригинально. Не рановато ли делать вывод, что орудует серийный убийца? Я постараюсь разобраться. Спасибо, будут новости — позвоню. Еще раз спасибо.

Олсон положил трубку и встал — наверное, в туалет. Эндрю давно подозревал, что Фредди наведывается туда не только справлять нужду, разве что у него проблемы с мочевым пузырем. Учитывая постоянное возбуждение коллеги, можно было предположить, что он нюхает кокаин.

Как только Фредди удалился, Эндрю бросился к его столу — знакомиться с его записями.

Накануне в Центральном парке, около пруда с черепахами, получил ножевые ранения мужчина. Нападавший нанес ему три удара и сбежал, оставив его умирать. Но раненый выжил и теперь находился в отделении экстренной помощи больницы Ленокс-Хилл. Об этом говорилось в «Нью-Йорк пост» — таблоиде, охочем до таких происшествий. Олсон записал две даты и два адреса: 13 января, 141-я улица, и 15 марта, 111-я улица.

— Можно узнать, что ты здесь забыл?

Эндрю вздрогнул от неожиданности.

— Как видишь, работаю, в отличие от некоторых.

— За моим столом?

— То-то я не нахожу своих вещей! — притворно ахнул Эндрю. — Ошибся кабинкой, извини! — Он вскочил.

— За болвана меня держишь?

— Со мной такое бывает. Прости, меня вызывает главная. И вытри нос, у тебя там что-то белое. Ел вафлю, наверное?

Фредди потер ноздри.

— Как понимать твои намеки?

— Никаких намеков. Ты что, занялся задавленными собаками?

— Что еще за ерунда?

— Эти даты и адреса в твоем блокноте — шавки, попавшие под автобус? Учти, моя подруга — ветеринар, если тебе нужна помощь в расследовании, то она…

— Читатель сопоставил три нью-йоркских покушения с применением холодного оружия. Он уверен, что орудует серийный убийца.

— И ты разделяешь его уверенность?

— Три нападения с использованием ножа за пять месяцев в двухмиллионном городе — слабоватая статистика, но Оливия поручила мне разобраться.

— Ну, тогда гора с плеч. Не то чтобы мне было скучно в твоем обществе, просто меня ждут.

И Эндрю отправился к Оливии Стерн. Она пригласила его войти.

— Как продвигаются ваши поиски? — спросила она, не переставая что-то набирать на компьютере.

— Мои люди шлют новые сведения, — соврал Эндрю. — Мне нужно встретиться с несколькими людьми. Есть один интересный след… Так что, возможно, мне придется отлучиться из Буэнос-Айреса.

— Что за след?

Эндрю напряг память. После прыжка в прошлое он почти не уделял времени журналистскому расследованию, потому что был полностью занят своей собственной участью. Чтобы удовлетворить любопытство главного редактора, стал припоминать подробности поездки, в которую ему еще только предстояло отправиться.

— Ортис вроде бы поселился в деревушке у подножия гор, неподалеку от Кордовы.

— Вроде бы?

— Я буду уверен, только когда сам там окажусь. До отъезда меньше двух недель.

— Как я уже вам говорила, мне нужны четкие доказательства, документы, свежая фотография. Не могу довольствоваться чьими-то откровениями, разве что они прозвучат из уст совершенно безупречных персонажей.

— Когда вы такое мне говорите, у меня возникает впечатление, что вы принимаете меня за любителя, а не за профессионала. Это обидно!

— Вы слишком обидчивы, Эндрю, так недалеко и до паранойи…

— Поверьте, у меня есть на это основания, — отрезал он, вставая.

— Я пошла на крупные расходы ради вашей статьи, так что не подводите меня, у нас с вами нет права на ошибку.

— Поразительно, как часто я слышу в последнее время это предостережение! Кстати, вы поручали Олсону расследовать дело о серийном убийце?

— Нет, а что?

— Ничего, — ответил Эндрю, покидая кабинет Оливии Стерн.

Вернувшись к своему компьютеру, он открыл на мониторе карту Манхэттена и нашел адреса, записанные Олсоном. Два первых убийства были совершены на краю парка: 13 января на 141-й улице, 15 марта — на 111-й. Местом третьего покушения стала 79-я улица. Если действовал один и тот же преступник, то он, похоже, перемещался с севера на юг. Эндрю тут же посетила мысль, что нападение, которому подвергся он сам, продолжило ось этого спуска в ад. Он навел справки о последнем раненом, схватил пиджак и пулей вылетел из редакции.

В коридоре он на бегу глянул на улицу через широкое окно. Кое-что внизу привлекло его внимание. Он достал телефон и набрал номер.

— Хотелось бы мне знать, с какой стати ты торчишь, спрятавшись за дерево, у выхода из моей конторы?

— Откуда ты знаешь? — спросил Саймон.

— Я тебя вижу, олух!

— Ты меня узнал?

— Да, по плащу и шляпе.

— А я хотел остаться неузнанным…

— …и потерпел неудачу. Что ты затеял?

— Ничего, просто слежу за твоим коллегой Олсоном. Как только он выйдет, я за ним увяжусь.

— Ты спятил!

— Что еще мне предпринять? Зная, что мои машины не будут продаваться целых два месяца, я решил не тратить зря время в гараже, когда тебя пытаются убить. Говори потише, ты выдаешь меня своим ором.

— Ты выдаешь себя и без моей помощи. Подожди, я сейчас. И выйди наконец из-за дерева!

Подбежав к переминавшемуся на тротуаре Саймону, Эндрю оттащил его за рукав от дверей «Нью-Йорк таймс».

— Изображаешь частного детектива Филипа Марлоу? Смех, да и только!

— Между прочим, этот плащ стоит бешеных денег. Настоящий «Барберри»!

— Тебе в нем не жарко на таком солнцепеке?

— Ты возомнил себя воскресшим Иисусом и читаешь мне нотацию за то, что я изображаю частного детектива?

Эндрю подозвал такси, заставил Саймона сесть в него и попросил водителя отвезти их на угол Парк-авеню и 77-й улицы.

Через десять минут такси доставило их к отделению неотложной помощи больницы Ленокс-Хилл.

Саймон первым ворвался внутрь и бросился к дежурной.

— Здравствуйте, — начал он, — я привел к вам своего друга…

Эндрю снова схватил его за рукав и оттащил от стойки дежурной.

— Опять что-то не так? Ты не пойдешь к психиатру?

— Давай так, Саймон: либо ты прекращаешь ломать комедию, либо убираешься восвояси. Понятно?

— Я думал, что ты в кои-то веки принял верное решение. Если ты не собирался к врачу, то зачем мы приехали в больницу?

— Одного человека пырнули в спину ножом. Я хочу с ним поговорить. Твоя задача — помочь мне незаметно проникнуть к нему в палату.

Физиономия Саймона расплылась от удовольствия: наконец-то он оказался полезен!

— Что мне сделать?

— Вернись к дежурной, назовись братом Джерри Маккензи и скажи, что пришел его навестить.

— Все будет в лучшем виде!

— Сначала сними свой дурацкий плащ.

— И не подумаю! — сказал Саймон, удаляясь.

Через пять минут Саймон подошел к Эндрю, отдыхавшему на скамеечке в зале для посетителей.

— Ну как?

— Палата 720. Только посещение больных начинается в час дня. А главное, у двери палаты дежурит полицейский, так что туда ходу нет.

— Не везет! — Эндрю махнул рукой.

— Нам поможет этот беджик. — И Саймон украсил свой плащ маленьким самоклеящимся прямоугольником.

— Откуда у тебя это?

— Я предъявил документы, назвался братом бедняги Джерри, с которым у нас разные отцы, отсюда разница в фамилиях. Дескать, я его единственный родственник и специально примчался из Сиэтла.

— И она тебе поверила?

— Похоже, я внушаю доверие, к тому же этот плащ убедил ее в правоте моих слов: ведь в Сиэтле триста шестьдесят пять дней в году льет дождь. Я даже попросил у нее номер телефона, чтобы пригласить поужинать, мне так одиноко в чужом городе…

— Она дала тебе свой номер?

— Нет, но предложение так ей польстило, что она дала мне второй значок, для моего водителя. — Саймон прилепил бедж на пиджак Эндрю. — Пойдемте, Джеймс.

В кабине лифта, поднявшего их на седьмой этаж, Саймон положил Эндрю руку на плечо:

— Говори. Это совсем не трудно, вот увидишь.

— Что говорить?

— «Спасибо, Саймон».

* * *

Прежде чем впустить Эндрю и Саймона в палату, полицейский у дверей тщательно их обыскал.

Эндрю подошел к дремлющему раненому. Тот открыл глаза.

— Я журналист и не представляю для вас никакой опасности.

— Расскажите это политикам… — пробормотал пострадавший и вытянулся на койке. — Мне нечего вам сказать.

— Я здесь не по профессиональной надобности, — начал Эндрю, подходя ближе.

— Убирайтесь, а то я закричу!

— Меня ударили ножом, как и вас. То же самое случилось еще с двумя людьми при похожих обстоятельствах. У меня есть подозрение, что все мы пострадали от руки одного и того же преступника. Просто ответьте, запомнили ли вы что-нибудь. Его лицо, оружие, которым он нанес вам удар?

— У вас что, плохо с головой? Он же напал сзади!

— Вы ничего не успели увидеть?

— Только услышал за спиной шаги. Нас выходила из парка целая толпа, но я почувствовал, что он рядом. Мне повезло: сантиметром выше — и мерзавец задел бы артерию. Меня привезли сюда совсем обескровленным. Врачи даже сказали, что, если бы больница была немного дальше, я бы не выжил.

— А мне не повезло, — прошептал Эндрю.

— Как я погляжу, вы в полном порядке.

Эндрю покраснел, Саймон закатил глаза.

— Вы сразу потеряли сознание?

— Почти сразу, — ответил Маккензи. — Вроде бы успел увидеть, как тот тип убегает, но это было как в тумане, описать вам его я бы не сумел. Я шел к клиентке, у меня украли товара на десять тысяч долларов. На меня нападают уже в третий раз за пять лет, теперь я потребую разрешения на ношение оружия, причем не только на двадцати квадратных метрах моей ювелирной лавки. А у вас, журналиста, что украли?

Пока Эндрю и Саймон находились в больнице Ленокс-Хилл, Фредди Олсон искал в ящиках коллеги пароль доступа к его компьютеру.

* * *

— Что дальше? — спросил Саймон, когда они вышли из больницы.

— Я пойду к Вэлери.

— Можно мне с тобой?

Эндрю не ответил.

— Понятно. Я позвоню тебе позже.

— Саймон, обещай мне не возвращаться к зданию моей газеты.

— Я делаю то, что хочу.

После этих слов Саймон перебежал улицу и прыгнул в такси.

* * *

Сержант на посту у дверей объяснил Эндрю, куда идти.

Место, где работала Вэлери, оказалось совершенно не таким, как представлял себе Эндрю. В глубине квадратного двора находилась неожиданно современная длинная постройка. Ее первый этаж занимали конюшни. Дверь открывалась в коридор, ведущий в ветеринарный кабинет.

Вэлери была занята в операционной. Один из ее ассистентов предложил Эндрю подождать. Когда Эндрю вошел в комнату ожидания, сидевший там полицейский вскочил с места:

— Вы не знаете, как прошла операция?

Сюрприз за сюрпризом! Этому здоровенному полицейскому Эндрю сразу сознался бы в чем угодно, лишь бы его не злить. Однако детина выглядел совершенно растерянным.

— Не знаю, — ответил Эндрю, садясь. — Но вы не беспокойтесь, Вэлери — лучший ветеринар во всем Нью-Йорке. Ваша собака в надежных руках.

— Знаете, это не просто собака, — со вздохом проговорил здоровяк. — Он мой коллега и лучший друг.

— Какая порода? — осведомился Эндрю.

— Ретривер.

— Честно говоря, мой лучший друг — тоже как ретривер.

— У вас пес той же породы?

— Нет, мой — беспородный, зато такой умница!

Появилась Вэлери. Приход Эндрю ее удивил. Подойдя к полицейскому, она сказала, что он может посмотреть на свою собаку, которая приходит в себя после наркоза в специальной палате. Операция прошла успешно, две-три недели, небольшая дрессировка — и она сможет вернуться к службе. Полицейский ринулся в указанном направлении.

— Приятная неожиданность!

— От чего ты оперировала псину?

— Извлекала пулю из живота.

— Теперь его наградят?

— Не издевайся, этот пес заслонил человека от пули. Мало кто из людей смог бы поступить так же.

— Я не издеваюсь, — сказал Эндрю, о чем-то размышляя. — Ты покажешь мне свои владения?

Строгий, ярко освещенный кабинет с белеными стенами, два выходящих во двор высоких окна, стеклянный стол на витых антикварных ножках, монитор компьютера, два стакана с карандашами, глубокое кресло, добытое, похоже, на барахолке, куча медицинских карт на полке за креслом… Эндрю стал изучать фотографии, расставленные на металлической консоли.

— Это мы с Колетт, еще студентками.

— Она тоже ветеринар?

— Нет, анестезиолог.

— А вот и твои родители! — Эндрю взял в руки другую фотографию. — Папаша не изменился, во всяком случае, по нему не скажешь, что столько воды утекло…

— Внешне он все тот же, как и внутренне, к сожалению. Все та же ограниченность и уверенность в своей правоте.

— Когда я был юнцом, он меня не слишком жаловал.

— Он терпеть не мог всех моих приятелей.

— У тебя их было много?

— Немало…

Вэлери с улыбкой указала пальцем на следующую фотографию:

— Полюбуйся!

— Вот это да! Это я?

— Тогда тебя еще звали Беном.

— Откуда у тебя этот снимок?

— Он был у меня всегда. Я мало что захватила с собой, когда уезжала из Покипси, но его не забыла.

— Ты всегда хранила мою фотографию?

— Ты был частью моей юности, Бен Стилмен.

— Я очень тронут. Мне бы и в голову не пришло, что тебе захочется забрать меня с собой, пускай даже в виде фото.

— Если бы я позвала тебя уехать со мной, ты бы не согласился?

— Не знаю…

— Ты мечтал стать журналистом. Сам создал школьную газету, постоянно записывал все происходившее в книжечку. Помню, ты хотел взять у моего отца интервью о его ремесле, но он тебя спровадил.

— Я все это позабыл.

— Хочу тебе кое в чем признаться, — сказала Вэлери, подойдя к нему ближе. — Когда тебя звали Беном, ты был влюблен в меня сильнее, чем я в тебя. Теперь, когда я смотрю на тебя спящего, у меня впечатление, что все наоборот. Иногда я говорю себе, что ничего не выйдет, что я не та женщина, какую ты хотел, что этого брака не будет, что ты меня бросишь… Ты не представляешь, как мне грустно от этих мыслей.

Эндрю шагнул к ней и крепко обнял.

— Ошибаешься, ты именно та женщина, о которой я все время мечтал, даже больше, чем о том, чтобы стать журналистом. Неужели ты считаешь, что я ждал тебя все это время только для того, чтобы бросить?

— А ты хранил мою фотографию, Эндрю?

— Нет, я слишком разозлился на тебя за то, что ты сбежала из Покипси, не оставив адреса. Но твой облик остался у меня здесь. — Он указал на свой лоб. — Он там всегда. Это ты не представляешь, как сильно я тебя люблю.

Вэлери пригласила его в операционную. Эндрю с отвращением покосился на окровавленные тампоны на линолеуме, потом подошел к хирургической тележке с инструментами всевозможных размеров и форм.

— Могу представить, какие они острые! — пробормотал он.

— Как бритва, — подтвердила она.

Эндрю взял двумя пальцами самый длинный скальпель и взвесил его на руке.

— Смотри не поранься, — сказала Вэлери и осторожно забрала у него опасный предмет.

Эндрю обратил внимание на то, как ловко она обращается со скальпелем. Умело повернув инструмент указательным и большим пальцами, она вернула его на место.

— Идем. Эти штучки еще не прошли дезинфекцию.

Подведя его к раковине на выложенной плиткой стене, она локтем открыла кран, нажала ногой на педаль, набрала в ладонь мыльный раствор и вымыла руки Эндрю, а заодно и себе.

— Хирургия — это так чувственно! — прошептал Эндрю.

— Все зависит от того, кто ассистирует, — ответила Вэлери.

Он удостоился объятий и поцелуя.

* * *

В кафетерии, в окружении полицейских, Эндрю вспомнил про Пильгеса, от которого ждал вестей.

— Ты чем-то озабочен? — спросила его Вэлери.

— Нет, на меня действует обстановка. Я не привык есть среди такого количества людей в форме.

— К этому легко привыкнуть, и потом, тот, у кого чиста совесть, здесь в большей безопасности, чем где-либо еще во всем Нью-Йорке.

— Это пока мы не увидели твоих лошадок…

— Я собиралась отвести тебя в конюшню, когда ты допьешь кофе.

— Это невозможно, я должен вернуться на работу.

— Трусишка!

— Оставим это до следующего раза, если захочешь.

Вэлери внимательно посмотрела на него:

— Зачем ты сюда приехал, Эндрю?

— Попить с тобой кофе, побывать на твоем рабочем месте. Ты же об этом просила, да мне и самому хотелось.

— Ты ехал через весь город только для того, чтобы доставить мне удовольствие?

— Не только. Еще чтобы ты меня поцеловала над тележкой с хирургическими инструментами — вот такое у меня представление о романтике.

Вэлери проводила Эндрю до такси. Прежде чем захлопнуть дверь, он вдруг спросил:

— Кстати, а чем занимался твой папаша?

— Он работал чертежником на производстве.

— А что производило производство?

— Швейное оборудование, портняжные ножницы, всевозможные иглы, вязальные спицы и крючки. Ты бы назвал это женским занятием и поднял бы его на смех. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

Он поцеловал Вэлери, пообещал не задерживаться допоздна и укатил.

15

…Двое выволокли Рафаэля из камеры. Один тащил его за волосы, другой хлестал по икрам ремнем из бычьей кожи, чтобы не дать выпрямиться. Боль была такая, что ему казалось, будто с него снимают скальп; Рафаэль то и дело пытался принять вертикальное положение, но колени подгибались под ударами. Перед железной дверью его мучители прервали свои забавы.

За дверью оказалась большая квадратная комната без окон. На стенах виднелись длинные красные потеки, утоптанный земляной пол был покрыт запекшейся кровью и экскрементами, от резкого запаха слезились глаза и прерывалось дыхание. С потолка свисали две голые лампочки.

Свет был ослепительный — возможно, просто по контрасту с темнотой в камере, где он провел два дня без питья и без еды.

Рафаэля заставили снять рубашку, брюки и трусы, усадили на вделанное в пол железное кресло с ремнями на подлокотниках и на ножках. Ремни затянули так, что они врезались ему в кожу.

Вошел офицер — капитан, судя по галунам на отменно выглаженной форме. Он присел на угол стола, смахнув пыль, аккуратно водрузил на стол фуражку. Затем встал, молча подошел к Рафаэлю и ударил его кулаком в челюсть. Рафаэль почувствовал во рту вкус крови. Он не смог даже взвыть от боли — язык от жажды прилип к нёбу.

— Антонио (кулак разбил Рафаэлю нос) Альфонсо (сокрушительный удар под подбородок) Роберто (рассеченная бровь) Санчес. Ну как, запомнишь, как меня зовут, или повторить?

Рафаэль потерял сознание. Ему плеснули в лицо вонючей водой из ведра.

— Повтори мое имя, падаль! — проорал капитан.

— Антонио Альфонсо Роберто, сукин ты сын, — пробормотал Рафаэль.

Капитан занес руку, но удара не последовало: он с улыбкой сделал знак своим подручным. Предстоял урок хороших манер при помощи электричества.

Медные пластины на торсе и на бедрах для лучшего прохождения тока, голые провода на икрах, кистях, гениталиях.

От первого разряда тело бросило вперед, и стало ясно, зачем кресло вмуровали в пол. Жалящие иглы побежали по всем сосудам, грозя проткнуть кожу.

— Антонио Альфонсо Роберто Санчес! — повторил капитан невозмутимым тоном.

Всякий раз как Рафаэль терял сознание, его окатывали очередной порцией вонючей жижи и оживляли для новых пыток.

— Ант… Альфонсо… Роб… анчес… — пролепетал он после шестого разряда тока.

— Выдает себя за интеллектуала, а сам не может правильно произнести имя! — захохотал капитан, приподнял кончиком трости подбородок Рафаэля и отвесил ему звонкую пощечину.

Рафаэль думал только об Исабель и Марии Лус, о том, чтобы не опозорить семью мольбами о пощаде.

— Где ваша паршивая типография? — спросил его капитан.

Услышав эти слова, Рафаэль забыл о своем заплывшем от побоев лице, об истерзанном теле и мысленно перенесся в комнату с облупившейся синей штукатуркой, почувствовал запах бумаги, туши и метилового спирта, при помощи которого его друзья оживляли ротапринт. Возбуждение обонятельной памяти вернуло его к реальности.

Новый разряд тока, чудовищные конвульсии. Не выдержал сфинктер, по ногам потекла смешанная с кровью моча. Глаза, язык, гениталии превратились в кровоточащие раны. Он лишился чувств.

Ассистировавший капитану медик послушал Рафаэлю сердце, приподнял ему веко и заключил, что на сегодня хватит, иначе он не выживет. А капитану Антонио Альфонсо Роберто Санчесу пленник был нужен живым. Если бы он хотел его убить, он бы давно выстрелил ему в голову, но он хотел насладиться не смертью, а страданиями, заставить парня дорого заплатить за измену.

Когда Рафаэля тащили в камеру, он пришел в себя и испытал наихудшее из мучений, когда с другого конца коридора донесся приказ капитана Санчеса:

— Давайте сюда его жену!

Исабель и Рафаэль провели в лагере ЭСМА два месяца. Им приклеивали веки ко лбу клейкой лентой, чтобы не давать спать, а когда они теряли сознание, приводили в чувство ударами сапог и дубинок.

На протяжении двух месяцев Исабель и Рафаэль, никогда не встречавшиеся в коридоре, ведшем в камеру пыток, постепенно удалялись от мира нормальных людей. Дни и ночи сливались для них в сплошной кровавый кошмар, они проваливались в беспросветную тьму, в ад, вообразить какой не помогла бы даже самая, истовая вера.

Капитан Санчес сопровождал пытки перечислением предательств, совершенных ими против родины и против Бога. Упоминая Бога, Санчес бил их с удвоенной яростью.

Капитан выбил Исабель оба глаза, но внутри у нее все равно не гас свет — взгляд Марии Лус. Порой ей хотелось забыть черты дочери, это помогло бы сдаться и умереть. Только смерть послужила бы ей теперь избавлением от мук, только смерть вернула бы человеческое достоинство.

Однажды, заскучав, капитан Санчес решил оскопить Рафаэля. Один из подручных отрезал ему ножницами гениталии. Медик наложил швы, чтобы пленник не истек кровью.

Второй месяц пыток начался со снятия с глаз лейкопластыря и с выдирания век. Каждая встреча капитана с его жертвами делала их все меньше похожими на людей. Исабель было уже не узнать. Ее лицо и грудь покрылись ожогами от сигарет — капитан, куривший по две пачки в день, методично тушил об нее все окурки. Внутренности, пострадавшие от пыток электротоком, плохо реагировали на жидкую кашу, которой ее кормили насильно. Ноздри уже давно отказались воспринимать запах собственных экскрементов, в которых она захлебывалась. Доведенная до животного состояния, Исабель унесла с собой во тьму личико Марии Лус и не переставала бормотать ее имя.

В конце концов капитан утратил удовольствие от своего занятия. Ни Рафаэль, ни Исабель не выдавали адреса типографии. Но ему с самого начала было на это совершенно наплевать. У офицера его ранга были другие задачи помимо поиска паршивого печатного станка. С отвращением глядя на своих жертв, он радовался, что достиг цели: исполнил долг, сломил двух аморальных тварей, изменников родины, не пожелавших сдаться единственной силе, способной вернуть аргентинской нации заслуженное величие. Капитан Санчес был преданным патриотом и не сомневался, что Бог вознаградит его за труды.

С наступлением темноты в камеру Исабель вошел врач. Как будто в насмешку он продезинфицировал ей сгиб руки смоченной в спирте ватой перед инъекцией пентотала. Укол погрузил ее в глубокое забытье, но не убил. Так и предполагалось. То же самое проделали в камере в другом конце коридора с Рафаэлем.

Ночью обоих погрузили в грузовик и отвезли на маленький секретный аэродром в пригороде Буэнос-Айреса. В ангаре ждал двухмоторный самолет ВВС. Исабель и Рафаэля положили внутрь вместе с еще двадцатью бесчувственными пленниками. Тела охраняли четверо солдат. Самолет с полумертвым грузом взлетел с потушенными огнями. Командиру было приказано лететь к реке, над ее руслом спуститься на минимальную высоту и повернуть на юго-восток, не приближаясь к уругвайскому берегу. Там, где река впадает в океан, самолет разворачивался и возвращался обратно. Самое обыкновенное задание.

Майор Ортис ни в чем не отклонился от инструкций. Самолет взмыл в аргентинское небо, достиг Ла-Платы и спустя час долетел до назначенной точки.

Там солдаты открыли кормовой люк и в считаные минуты сбросили бесчувственных, но еще дышавших людей — десяток мужчин и десяток женщин — прямо в море. Шум моторов заглушал всплески, сопровождавшие падение в воду живого груза. Стаи акул привыкли рыскать в этих неспокойных водах в ожидании корма, валившегося с неба каждую ночь, в одно и то же время.

Исабель и Рафаэль провели последние мгновения жизни бок о бок, так друг друга и не увидев. К моменту возвращения самолета на аэродром они навсегда присоединились к тридцати тысячам пропавших без вести за годы аргентинской диктатуры…

Вэлери сложила листы и отошла к окну. Ей срочно требовалась порция свежего воздуха. Говорить она не могла.

Эндрю подошел к ней сзади и нежно обнял.

— Ты сама настояла, я говорил: не читай.

— Что стало с Марией Лус? — спросила Вэлери.

— Детей они не убивали, а отдавали в семьи сторонников власти или друзьям этих семей. Малышам делали новые документы, превращая их в родных детей приемных родителей. Марии Лус исполнилось два года, когда ее родителей похитили. А еще ведь были сотни беременных, которых тоже арестовали.

— Эти негодяи и беременных пытали?

— Да. Старались, чтобы те дотянули до родов, а потом отнимали новорожденных. Армия кичилась тем, что спасала от совращения невинные души, отдавая их в семьи, где их могли вырастить в соответствии с ценностями диктатуры. Эти действия выдавались за христианское милосердие и пользовались полной поддержкой церкви, знавшей правду. Последние недели беременности женщины проводили в родильных домах, кое-как оборудованных прямо в концлагерях. Новорожденного сразу отнимали у матери, а о ее дальнейшей судьбе ты уже имеешь представление. Большинство этих детей, теперь взрослых людей, не знают, что их настоящих родителей страшно пытали, а потом сбрасывали еще живыми в океан. Среди таких детей, вероятно, и Мария Лус.

Вэлери обернулась и уставилась на Эндрю. Никогда еще она не выглядела такой потрясенной и одновременно такой возмущенной. То, что он увидел в ее глазах, напугало его.

— Ну а те? Кто дожил до наших дней, должно быть, сидит в тюрьме и там сгниет?

— Хотелось бы мне ответить тебе утвердительно… Увы, виновные в этих зверствах попали под амнистию: закон приняли ради национального примирения. К моменту принятия закона большинство этих преступников постарались, чтобы о них забыли, или поменяли фамилии и документы. У них по этой части богатый опыт, есть и политическая поддержка, что облегчает задачу.

— Ты туда вернешься и доведешь свое расследование до конца. Ты найдешь этого Ортиса и остальных нелюдей. Поклянись, что сделаешь это!

— Именно для того я этим и занимаюсь. Теперь ты понимаешь, почему я трачу на это столько сил? И меньше сердишься на меня за то, что я к тебе недостаточно внимателен?

— Я бы им лично кишки выпустила!

— Понимаю, я бы тоже. А теперь успокойся.

— Я не знаю, что могла бы сотворить, лишь бы наказать этих подонков! Я бы без всяких угрызений совести уничтожила чудовищ, пытавших беременных женщин. Бешеные собаки и те заслуживают больше жалости.

— Уничтожила бы — а потом угодила на всю жизнь за решетку? Это ты умно придумала!

— Поверь мне, я сумела бы сделать так, чтобы не осталось следов, — проговорила пылающая гневом Вэлери.

Глядя на нее, он еще сильнее сжал ее в объятиях.

— Я не догадывался, что эти страницы приведут тебя в такое состояние. Наверное, не надо было давать тебе это читать.

— Никогда и ничто меня так не возмущало! Мне хотелось бы полететь туда с тобой, чтобы вместе выследить этих чудовищ.

— Не уверен, что это хорошая идея.

— Почему? — взвилась Вэлери.

— Потому что большинство этих, как ты говоришь, чудовищ еще живы и, несмотря на прошедшие годы, они все еще опасны.

— Ну да, ты же боишься даже лошадей…

* * *

Следующим утром, выйдя из дому, Эндрю неожиданно для себя наткнулся перед подъездом на Саймона.

— Ты успел выпить кофе? — спросил тот.

— Может, поздороваемся?

— Идем, — заявил друг и потащил его за собой, озабоченный, как никогда.

Шагая по Чарльз-стрит, Саймон не произносил ни слова.

— Что-то случилось? — не вытерпел Эндрю на пороге «Старбакс».

— Принеси два кофе, а я покараулю столик, — распорядился Саймон, садясь в кресло у окна.

— Слушаюсь!

Стоя в очереди, Эндрю не спускал глаз с Саймона, озадаченный его поведением.

— Мокачино для меня, капучино для вашего высочества, — доложил он, подойдя к столику с двумя полными чашками.

— У меня плохие новости, — сообщил Саймон.

— Я слушаю.

— Я о Фредди Олсоне.

— Ты за ним увязался и выяснил, что он никуда не ходит… Я его давно знаю.

— Не смешно. Весь вчерашний вечер я провел за компьютером, изучал сайт твоей газеты. Меня интересовали твои статьи.

— Тоскливое занятие. Лучше бы позвонил мне.

— Посмотрим, как ты запоешь через две минуты. Меня занимала не твоя художественная проза, а комментарии читателей. Решил проверить, не пишет ли какой-нибудь псих о тебе гадости…

— Наверное, такие нашлись…

— Я не о тех, кто считает тебя плохим журналистом.

— Неужели кто-то помещает на сайте газеты такие отзывы?

— Бывает и так, но…

— Впервые слышу, — перебил его Эндрю.

— Ты дашь договорить?

— Надеюсь, твоя плохая новость еще впереди?

— Я набрел на серию враждебных откликов, никак не связанных с твоими профессиональными достоинствами. Редкая разнузданность со склонностью к насилию!

— Например?

— Такое никому не захочется о себе прочесть. Среди наиболее агрессивных мое внимание привлек некий Спуки Кид — очень плодовитый писака! Не знаю уж, чем ты ему насолил, но он тебя на дух не переносит. Я расширил область поиска, чтобы разобраться, не пишет ли тип, прячущийся за этим псевдонимом, в других форумах, не ведет ли интернет-дневник…

— И что?

— Он с тебя глаз не спускает. Стоит тебе тиснуть статейку, он тебя распинает. Собственно, чтобы тебя распять, ему не нужны твои статьи. Если бы ты прочел все, что я накопал в Интернете написанного под этим псевдонимом, то у тебя первого поехала бы крыша, то есть у второго — после меня.

— Если я правильно понял, какой-то неудавшийся бумагомаратель, млеющий, наверное, перед афишами концертов Мэрилина Мэнсона, ненавидит все, что я пишу. И это вся твоя плохая новость?

— При чем тут Мэрилин Мэнсон?

— Просто так, ни при чем. Продолжай.

— Нет, серьезно, просто так?

— «Спуки Кид» — название первой группы Мэнсона.

— Откуда ты знаешь?

— Я же плохой журналист! А дальше?

— Один мой знакомый — юный компьютерный гений, ну, ты понимаешь…

— Ничего не понимаю.

— Один из сетевых пиратов, забавляющихся по воскресеньям взломом серверов Пентагона или ЦРУ… Я в двадцать лет больше увлекался девушками, но что поделать, времена меняются…

— Ну, ты даешь! Как ты умудрился познакомиться с хакером?

— Много лет назад, когда я только завел собственную авторемонтную мастерскую, я сдавал машины на выходные богатеньким юнцам — надо же было как-то дотянуть до конца месяца! Один, вернув мне «корвет», кое-что забыл под центральным подлокотником…

— Неужели ствол?

— Нет, только травку, но в таком количестве, что можно было бы накормить целое стадо коров. Сам я никогда не баловался дурью. Если бы я сдал забытое им имущество в полицию, то он успел бы не только вылечить свои юношеские прыщи, но и заработать тюремный туберкулез, прежде чем снова усесться за компьютер. Но я не стал торговаться: вернул ему травку, ничего не требуя взамен. Он счел это «суперчестностью» и поклялся, что если мне когда-нибудь что-то понадобится, то я могу на него рассчитывать. И вот вчера вечером, часиков так в одиннадцать, я говорю себе: вот теперь мне пригодится его помощь. Не спрашивай, как он это сделал, я в таких фокусах полный профан. Просто сегодня утром он звонит и докладывает, что узнал IP-адрес этого Спуки — нечто вроде номерного знака его компьютера, появляющегося, когда он входит в Сеть.

— Твой флибустьер от клавиатуры идентифицировал этого Спуки, который источает яд при одном моем упоминании?

— Кто он сам — непонятно, зато известно, где именно он занимается своим ядовитым сочинительством. А теперь приготовься удивиться: наш Спуки шлет свои послания из локальной сети «Нью-Йорк таймс».

Эндрю остолбенело уставился на Саймона:

— Что ты сказал?

— То, что ты слышал. Я распечатал для тебя несколько образцов. Не скажу, что это стопроцентные угрозы тебя убить, но уровень ненависти опасно приближается к жажде убийства. Кто в твоей газете мог бы писать про тебя такие гадости? Вот самая свежая.

И Саймон протянул Эндрю листок с таким текстом: «Если бы вероломного Эндрю Стилмена раздавил автобус, то его колеса были бы забрызганы дерьмом, зато национальная пресса спаслась бы от позора».

— Похоже, ответ у меня уже есть, — тихо проговорил Эндрю, ошеломленный прочитанным. — Если хочешь, я займусь Олсоном сам.

— Сиди и не рыпайся, старик. Во-первых, у меня нет никаких доказательств, он же не единственный сотрудник «Нью-Йорк таймс». Во-вторых, если ты вмешаешься, он станет осторожнее. Предоставь это дело мне, а сам замри, пока я не дам тебе зеленый свет. Договорились?

— Договорились, — нехотя согласился Эндрю.

— Веди себя так, как будто в газете все в порядке. Поди знай, на что способен субъект, которого душит ненависть такого накала. Самое главное — безошибочно его опознать. Не важно, какое настоящее имя этого Спуки Кида — Фредди Олсон или нет, он первый в отряде тех, кто желает тебе смерти и даже охотно об этом сообщает.

Эндрю встал и подал другу руку. Он уже шел к выходу, когда Саймон окликнул его и спросил с улыбкой:

— Мне продолжить слежку, или ты и дальше будешь надо мной смеяться?

* * *

Остаток дня Эндрю посвятил своему аргентинскому досье: делал звонки, готовясь к командировке. Он так заработался, что от усталости задремал и увидел сон: длинная кипарисовая аллея, взбирающаяся на холм, и девочка, неподвижно стоящая в ее дальнем конце. Эндрю забросил ноги на стол и немного отъехал в кресле назад, устроившись поудобнее.

Девочка повела его в горную деревню. Он много раз пытался ее догнать, но она всякий раз ускоряла шаг и припускала вперед, маня его за собой веселым смехом. С наступлением темноты поднялся ветер. Эндрю вздрогнул: он так замерз, что зубы стали выбивать дробь. Перед ним выросло заброшенное строение, он вошел внутрь. Девочка ждала его, устроившись на подоконнике под самой крышей и болтая ногами в пустоте. Эндрю подошел вплотную к стене, но черты ее лица все равно не сумел разглядеть. Он видел только ее улыбку — странную, взрослую. Девочка шептала слова, которые доносил до него ветер: «Ищи меня, найди меня, Эндрю, не отступайся, я на тебя рассчитываю, у нас нет права на ошибку, ты мне нужен…»

Она скользнула вниз, в пустоту. Эндрю попытался ее поймать, но она исчезла, не долетев до земли.

Оставшись в сарае один, он весь дрожа опустился на колени. От приступа страшной боли в спине он лишился чувств. Придя в себя, он обнаружил, что пристегнут к железному креслу. Дышать было невозможно, легкие разрывались от жара, он задыхался. Его дернуло током, все мышцы свело, неодолимая сила швырнула его вперед. Откуда-то издали до него долетел крик: «Еще!» Он задрожал с головы до ног, артерии завязались узлом, сердце вспыхнуло факелом. В ноздри ударил запах горелой плоти, путы на руках и на ногах причиняли нестерпимую боль, голова упала набок, и он взмолился, чтобы пытка прекратилась. Биение сердца замедлилось. Воздух, которого только что не хватало, ворвался в легкие, и он сделал глубокий вдох, как после длительной задержки дыхания…

Кто-то схватил его за плечо и бесцеремонно тряхнул:

— Стилмен! Стилмен!

Эндрю открыл глаза и увидел прямо перед собой физиономию Олсона.

— Хочешь дрыхнуть на работе — дрыхни сколько влезет, но беззвучно — здесь вокруг люди!

Эндрю резко выпрямился:

— Черт, тебе чего, Фредди?

— Уже минут десять я слышу твои стоны. Ты мешаешь мне сосредоточиться. Я решил, что тебе стало дурно, и поспешил на помощь. Но если ты меня гонишь, я ухожу.

На лбу у Эндрю выступили крупные капли пота, при этом его бил озноб.

— Ступай домой и отдыхай, а то совсем расхвораешься. На тебя смотреть тяжело, — произнес Фредди и вздохнул. — Я уже собираюсь уходить. Хочешь, посажу тебя в такси?

Эндрю не впервые в жизни снились кошмары, но такие осязаемые — никогда. Он внимательно посмотрел на Фредди и поерзал в кресле.

— Спасибо, я справлюсь сам. Наверное, съел что-то в обед, вот и…

— Сейчас уже восемь вечера.

Эндрю прикидывал, когда утратил представление о реальности. Гадая, сколько было тогда времени, он вдруг задался вопросом, что реального вообще осталось в его жизни.

Он добрался до своей квартиры, чувствуя себя вконец разбитым. Еще по пути он позвонил Вэлери на работу — предупредить, что ляжет спать, не дожидаясь ее, но ассистент Сэм сообщил, что она только что приступила к операции и вернется домой поздно.

16

Ночь стала для него нескончаемой чередой кошмаров с участием девочки, чье лицо ему так и не удавалось рассмотреть. Просыпаясь весь в поту, сотрясаемый дрожью, он продолжал ее искать.

Один эпизод оказался страшнее остальных. В нем девочка остановилась, оглянулась, жестом приказала ему молчать.

Между ними затормозила черная машина, из нее вылезли четверо и, не обращая на них внимания, вошли в маленькую постройку. До пустой улицы, где остался стоять Эндрю, донеслись вопли, женские крики, детский плач.

Девочка замерла на противоположном тротуаре, опустив руки и напевая с безразличным видом песенку-считалку. Эндрю хотел ее защитить, но, шагнув к ней, поймал ее взгляд — смеющийся и одновременно угрожающий.

— Мария Лус? — спросил он шепотом.

— Нет, — ответила она взрослым голосом, — Марии Лус больше не существует.

Но сразу после этого она взмолилась детским голоском:

— Найди меня, без тебя я навсегда потеряюсь. Ты идешь по ложному следу, Эндрю, ищешь не там, где надо, ты заплутал, они все сбивают тебя со следа, ошибка дорого тебе обойдется. Приди мне на помощь, ты нужен мне так же, как я тебе. Мы теперь накрепко связаны. Скорее, Эндрю, скорее, у тебя нет права на ошибку!

Эндрю уже в третий раз проснулся от собственного крика. Вэлери еще не вернулась. Он зажег ночник и попытался успокоиться, но его душили рыдания и остановиться было невозможно.

В последнем по счету кошмаре он увидел на мгновение взгляд Марии Лус. Он был уверен, что уже видел этот пристальный взгляд черных глаз, это было далеко в прошлом, причем в чужом.

Эндрю сполз с кровати и потащился в гостиную. Там он уселся за компьютер, предпочитая провести остаток ночи за работой, но путавшиеся обрывки мыслей мешали ему сосредоточиться: он не смог написать ни строчки. Он взглянул на часы, немного помедлил, потом дотащился до телефона и набрал номер Саймона.

— Я тебя не разбудил?

— Конечно нет. Я перечитывал «Когда я умирала» Фолкнера и ждал двух часов ночи — в это время ты должен был позвонить.

— А если подумать?

— Я понял, уже одеваюсь. Буду у тебя через пятнадцать минут.

* * *

Саймон примчался даже быстрее, чем обещал, в своем шпионском плаще «Барберри» поверх пижамы и в кроссовках.

— Знаю, — начал он, едва войдя, — сейчас ты раскритикуешь мой наряд, но я встретил двоих соседей, выгуливавших собачек в халатах, — халаты были, конечно, на соседях, а не на собачках…

— Жаль, что пришлось побеспокоить тебя среди ночи.

— Вовсе тебе не жаль, иначе ты бы не позвонил. Что дальше: партия в пинг-понг — или ты объяснишь, зачем я здесь?

— Мне страшно, Саймон, никогда в жизни я еще не испытывал такого страха. Мои ночи ужасны, по утрам я просыпаюсь с болью в желудке и с мыслью, что мне осталось жить еще на день меньше.

— Не хотелось бы слишком снижать драматизм ситуации, но то же самое можно сказать об остальных восьми миллиардах землян.

— Мне, в отличие от них, остается всего пятьдесят три дня!

— Эндрю, эта немыслимая история удивительно напоминает манию. Я твой друг и не желаю рисковать, но все же скажу: у тебя столько же шансов пасть девятого июля жертвой убийцы, как у меня — попасть, выходя отсюда, под автобус. А ведь на мне пижама в красных квадратах, и водителю надо очень постараться, чтобы не заметить меня в свете фар. Я купил ее в Лондоне, она не по сезону теплая, но идет мне больше остальных. У тебя есть пижама?

— Есть, но я ее никогда не ношу: по-моему, пижамы старят.

— По-твоему, я выгляжу стариком? — спросил Саймон, разводя руками. — Надевай халат, пойдем прогуляемся. Ты вытащил меня из дому, чтобы я помог тебе развеяться, разве нет?

Проходя мимо полицейского участка на Чарльз-стрит, Саймон окликнул постового: не видал ли тот гладкошерстную таксу? Полицейский огорченно ответил, что нет, такса здесь не проходила. Саймон поблагодарил его и проследовал дальше, во всю глотку подзывая «Фредди».

— Я бы предпочел не гулять вдоль реки, — простонал Эндрю на углу Уэст-Энд-хайвей.

— Есть известия от твоего детектива?

— Пока что никаких.

— Если твоей смерти хочет коллега, мы его быстро нейтрализуем, а если это не он и до начала июля мы ничего не наскребем, то, не дожидаясь девятого июля, я увезу тебя из Нью-Йорка.

— Хотелось бы мне, чтобы все было так просто. Я не желаю отказываться от своей работы и проводить жизнь в бегах.

— Когда ты улетаешь в Аргентину?

— Через несколько дней. Не скрою, идея оказаться подальше от всего этого мне очень по душе.

— Особенно это понравится Вэлери… А ты там гляди в оба. Всё, пришли. Сможешь вернуться один в таком виде?

— Я не один, я ведь выгуливаю Фредди, — заверил Эндрю Саймона, прощаясь.

И он удалился такой походкой, словно вел на поводке собаку.

* * *

Недолгий сон Эндрю был прерван телефонным звонком. Он неуклюже схватил трубку и узнал голос детектива. Тот уже ждал его в кафе на углу.

Эндрю нашел Пильгеса в «Старбакс», на том же месте, которое занимал накануне Саймон.

— У вас для меня плохие новости? — предположил он, усаживаясь.

— Я нашел миссис Капетту, — сообщил отставной детектив.

— Как вам это удалось?

— Вряд ли это что-то меняет. У меня совсем мало времени, не хочу опоздать на самолет.

— Уже улетаете?

— Я не могу засиживаться в Нью-Йорке, да и вам скоро в путь. Сан-Франциско — не такое экзотическое место, как Буэнос-Айрес, но это мой город. Меня ждет жена, ей не терпится опять начать меня пилить.

— Что вы узнали в Чикаго?

— Миссис Капетта — настоящая красавица: глаза как угли, взгляд пробирает до костей. Наверное, Капетта не слишком упорно ее искал: она живет себе под старой фамилией, одна с сыном, всего в двух кварталах от того места, где было опущено ее письмо вам.

— Вы с ней поговорили?

— Нет, то есть да, но не о нашем деле.

— Не понимаю…

— Я притворился наивным дедом, загорающим на лавочке, и рассказал ей, что у меня внук одного возраста с ее сыном.

— Так вы дедушка?

— Нет, мы с Наталией встретились слишком поздно, чтобы завести детей. Но мы обожаем как родного сынишку одной женщины — нейрохирурга, я вам о ней рассказывал. Ее муж — архитектор. Мы очень сблизились с ними. Мальчишке пять лет, мы с женой его ужасно балуем. Не заставляйте меня и дальше рассказывать о своей жизни, иначе самолет улетит без меня.

— Зачем было с ней болтать, раз допроса все равно не вышло?

— Есть разные способы допрашивать. Вы предпочли бы так: «Пока ваш отпрыск занят в песочнице, извольте признаться, имеется ли у вас намерение в следующем месяце пырнуть ножом журналиста „Нью-Йорк таймс“»? Нет, я предпочел войти к ней в доверие, сидя в парке и обсуждая всякую всячину. Способна ли она на убийство? Если честно, не знаю. Это, без сомнения, особа с характером — от одного ее взгляда кровь стынет в жилах — и недюжинного ума. Но мне не верится, что она пошла бы на риск разлуки с сыном. Даже те, кто убежден в возможности совершить идеальное преступление, в глубине души опасаются быть пойманными. Что меня насторожило — так это решительность, с которой она мне солгала в ответ на вопрос, замужем ли она: ответила без малейшего колебания, что ее муж и дочь погибли в заграничной поездке. Если бы я не был знаком с мистером Капеттой, то непременно бы ей поверил. Вернувшись в Сан-Франциско, я обращусь к моим нью-йоркским знакомым и продолжу изучение лиц из моего списка, включая вашу жену и редакторшу, как бы это вас ни задевало. Как только что-то узнаю, немедленно вам сообщу и при необходимости снова прилечу сюда, когда вы вернетесь из Буэнос-Айреса, только в следующий раз за билет платите вы.

Пильгес отдал Эндрю клочок бумаги и встал.

— Это адрес миссис Капетты. Сами решайте, сообщать ли его мужу. Берегите себя, Стилмен, за всю свою карьеру я не сталкивался с такими безумными историями, как ваша. Я обеспокоен: чувствую, готовится какая-то мерзость.

* * *

Опять редакция, монитор компьютера. Мигание красной лампочки на телефоне: поступило звуковое сообщение. Мариса, барменша из бара в его гостинице в Буэнос-Айресе, хотела что-то ему сообщить и просила побыстрее перезвонить. Эндрю как будто помнил этот разговор, но даты и события уже путались в памяти. Нелегко сосредоточиться на текущих событиях, когда переживаешь одно и то же дважды. Разыскивая свои записи, он склонился над ящиком стола. В прошлый раз, запирая его на цифровой замок, он ввел трижды подряд дату своего рождения. Теперь замок не открывался: кто-то успел с ним повозиться. Эндрю выглянул из-за перегородки. В закутке Олсона было пусто. Он полистал блокнот и нашел страницу с датой разговора с Марисой. Там не было ни строчки. Он со вздохом набрал продиктованный ею номер.

Подруга ее тетки ручалась, что опознала бывшего пилота ВВС, чья внешность подходила под описание человека, носившего при диктатуре фамилию Ортис. Теперь он хозяин дубильной фабрики, снабжает сырьем производителей сумок, обуви, конской сбруи и ремней по всей стране.

Подруга тетки опознала его в момент доставки груза клиентам в пригороде столицы. Эта женщина была одной из матерей, проводивших демонстрации на площади Мая, на стене ее гостиной висел плакат с фотографиями всех военных, которых сначала осудили за преступления во времена диктатуры, а потом амнистировали. Эти фотографии были у нее перед глазами с утра до вечера с того самого момента, когда в июне 1977 года пропали ее сын и племянник. Женщина не соглашалась подписывать документы о признании кончины сына до тех пор, пока ей не предъявят его останки, и знала, как и родители остальных тридцати тысяч «исчезнувших», что этого никогда не произойдет. Годами она ходила по площади Мая вместе с другими женщинами, держа плакат с портретом своего сына, и требовала власти к ответу. Когда она столкнулась с тем человеком перед шорной мастерской на улице 12-го Октября, у нее похолодела кровь. Чтобы не выдать охватившие ее чувства, она изо всех сил вцепилась в свою корзинку и присела на низкую каменную ограду. Дождавшись, пока тот человек выйдет, она пошла следом за ним по улице 12-го Октября. Кто обратит внимание на старушку с корзинкой? Он сел в машину, она запомнила ее марку и номер. Организация матерей площади Мая сумела выяснить адрес того, кто, по ее убеждению, раньше звался Ортисом, а теперь стал Ортегой. Жил он неподалеку от своей дубильни в Думесниле, близ Кордовы. Машина с улицы 12-го Октября оказалась арендованной, он вернул ее в аэропорту, откуда улетал.

Эндрю хотел отправить Марисе денег, чтобы она сама слетала в Кордову, купила цифровой фотоаппарат и выследила «Ортегу». Ему нужна была полная уверенность, что Ортис и Ортега — один и тот же человек.

Для такой поездки Марисе пришлось бы отпроситься с работы минимум на три дня, на что хозяин не согласился бы. Эндрю умолял ее найти надежную замену, обещал покрыть расходы из своего кармана. Мариса гарантировала одно: она обязательно ему позвонит, если ей удастся что-нибудь придумать.

* * *

Олсон явился в редакцию к полудню, прошел мимо Эндрю не поздоровавшись и уселся за свой стол.

У Эндрю зазвонил телефон. Саймон потребовал, чтобы Эндрю незаметно улизнул и встретился с ним на углу Восьмой авеню и 40-й улицы.

— Что за срочность? — спросил Эндрю, придя на условленное место.

— Не будем здесь задерживаться, мало ли что… — И Саймон повел его в сторону парикмахерской.

— Ты выманил меня с работы, чтобы постричь?

— Ты как хочешь, а мне стрижка не помешает, к тому же нам надо поговорить в спокойной обстановке.

В парикмахерской они сели в два красных кожаных кресла перед большим зеркалом. Два русских парикмахера — судя по сходству, братья — тут же принялись за работу.

Пока Саймону мыли голову шампунем, он поведал, как следил за Олсоном от самого его дома.

— Откуда у тебя его адрес? Даже я его не знаю.

— Все мой злой гений информатики! У меня есть номер социального страхования твоего коллеги, номер его мобильного, номер его карты клиента спортивного клуба, номера его кредитных карточек и всех скидочных программ, на которые он подписан.

— Ты в курсе, что получение данных такого рода представляет собой нарушение элементарных гражданских прав и карается как уголовное преступление?

— Прямо сейчас явимся с повинной или сперва я тебе расскажу, что узнал за утро?

Мастер покрыл лицо Эндрю пеной, не дав ответить на вопрос Саймона.

— Во-первых, чтоб ты знал, твой коллега — безнадежный наркоман. Сегодня утром он обменял в Чайнатауне пачку долларов на полиэтиленовый пакетик. Еще до завтрака! Я на всякий случай сделал два-три фотоснимка этой сделки.

— Ты больной, Саймон!

— Подожди, я расскажу дальше. Надеюсь, ты изменишь свое мнение. В десять часов он вошел в главное полицейское управление. С его стороны это нахальство — с таким содержимым карманов! Наглость, заслуживающая уважения, — или у него совсем нет мозгов? Не знаю, что ему там понадобилось, но он провел там целых полчаса. Дальше — оружейный магазин. Я зафиксировал, как он беседовал с продавцом, который показывал ему охотничьи ножи — ты бы их видел! Я старался не попасться ему на глаза, но все равно эти штуковины меня впечатлили. На твоем месте я бы так не жестикулировал, иначе тебе перережут бритвой горло.

Мастер согласился, что Саймон дал полезный совет.

— Не уверен, что он что-то купил: я ушел, чтобы он меня не заметил. Он вышел на улицу гораздо более довольный, чем когда вошел. Может быть, заглянул в туалет, так сказать, попудрить носик… Затем он зашагал пешком по Восьмой авеню, поглощая круассан. Еще у него в программе было посещение магазина часов и ювелирных изделий, где он долго беседовал с хозяином. Как только он вошел в редакцию, я тебе позвонил. Не хочу проявлять излишний оптимизм, но тиски вокруг Олсона неуклонно сжимаются!

Эндрю было предложено подровнять виски. За него ответил Саймон, потребовав убрать по сантиметру с каждой стороны.

— Наверное, надо позвать тебя со мной в Буэнос-Айрес, — с улыбкой сказал Эндрю.

— На эту тему лучше не шутить, у меня слабость к аргентинкам, с меня станется мигом собрать чемодан!

— До этого не дойдет. Лучше скажи, не пора ли потребовать от Олсона объяснений.

— Дай мне еще пару дней. Если так пойдет дальше, то к концу недели я буду знать о нем больше, чем знает его родная мать.

— Времени у меня в обрез, Саймон.

— Поступай как хочешь, я твой покорный слуга. Прикинь, ты да я в Буэнос-Айресе — разве не шикарно?

— А как же твой гараж?

— Ты о моем кладбище машин? Кажется, до начала июля у меня все равно не будет продаж?

— Ты и в июле ничего не продашь, если совсем перестанешь туда наведываться!

— Я упомянул матушку Олсона, а ты пытаешься заменить мою! С тебя причитается. — Саймон полюбовался собой в зеркале. — Короткая стрижка мне больше идет, ты не находишь?

— Как насчет обеда? — спросил его Эндрю.

— Сначала побываем в оружейном магазине. У тебя есть собственное оружие — журналистское удостоверение. Узнай, что там понадобилось Олсону.

— Иногда у меня возникает вопрос, сколько тебе лет…

— Спорим, продавец все нам выложит?

— На что спорим?

— На обед.

Эндрю вошел в оружейный магазин первым. Саймон последовал за ним и остановился у него за спиной на некотором удалении. Пока Эндрю говорил, продавец косился на Саймона, хотя и без явного беспокойства.

— Сегодня у вас побывал журналист «Нью-Йорк таймс», — начал Эндрю. — Можете сказать, что он приобрел?

— Разве это кого-то касается? — удивился продавец.

Пока Эндрю искал по карманам свое журналистское удостоверение, к прилавку с грозным видом подступил Саймон.

— Касается, потому что этот субъект — мошенник, использующий поддельную карточку прессы. Мы его выслеживаем. Вам должно быть понятно, как важно помешать ему совершить преступление, тем более с использованием оружия, приобретенного у вас.

Продавец смерил Саймона взглядом, немного помедлил и вздохнул:

— Он интересовался специфическим товаром, его покупают только настоящие охотники, а их в Нью-Йорке немного.

— Что за товар? — насторожился Эндрю.

— Разделочные ножи, шила, крюки, а еще — кое-что для знатоков охоты.

— Что вы имеете в виду? — не понял Эндрю.

— Сейчас покажу. — Продавец стал шарить на полках.

Через минуту-другую он вернулся и принес длинный нож с деревянной рукояткой и узким плоским лезвием.

— Прочный и тонкий, как хирургический инструмент. Человек, которым вы интересуетесь, спрашивал, подлежит ли такая штука регистрации, как, например, огнестрельное оружие или боевые ножи. Я ответил правду: на эту вещицу разрешение не требуется, в любой скобяной лавке можно найти много чего гораздо более опасного. Он спросил, давно ли у меня покупали такую штуковину в последний раз, я сказал, что не помню, и пообещал задать этот вопрос своему помощнику — сегодня у него выходной.

— А он сам что-нибудь купил?

— По одному экземпляру ножей каждого размера, всего шесть штук. А теперь, если позволите, я вернусь к делам, надо заняться счетами.

Эндрю поблагодарил оружейника, Саймон ограничился сдержанным кивком.

— Кто из нас выиграл пари? — спросил он на улице.

— Продавец оружия принял тебя за опасного сумасшедшего, и я не брошу в него камень. Он отвечал на наши вопросы так, чтобы побыстрее от нас избавиться.

— По-моему, ты пытаешься нарушить слово.

— Ладно, я угощаю.

17

На следующий день, придя на работу, Эндрю получил новое сообщение от Марисы и тут же ей перезвонил.

— Кажется, я нашла выход, — защебетала она. — Выслеживать Ортегу вызвался мой приятель. Он безработный, немного заработать будет для него очень кстати.

— Сколько? — спросил Эндрю.

— Пятьсот долларов в неделю плюс расходы, естественно.

— Это немало, — проговорил Эндрю со вздохом. — Не уверен, что руководство газеты согласится.

— Пять дней, десять часов в день — получается всего десять долларов в час, столько вы платите уборщицам в своих нью-йоркских банках. Мы не американцы, но это не значит, что мы заслуживаем меньше уважения.

— Я никогда так не считал, Мариса. Но пресса сидит на голодном пайке, бюджеты урезаются, с точки зрения моего руководства это расследование и так уже влетело в копеечку.

— Антонио мог бы начать уже завтра. Если он поедет в Кордову на машине, то можно сэкономить на авиабилете. Жилье для него не проблема, на озере Сан-Роке у него родня, это в тех же местах. Вам придется оплатить ему только работу, бензин и еду. Решайте сами. Если он вдруг найдет себе работу, он откажется от вашего предложения.

Мариса оказалась ловкой шантажисткой. Подумав, Эндрю улыбнулся и дал ей зеленый свет. Он записал продиктованные с ее слов координаты и пообещал без промедления перевести деньги.

— Как только я их получу, Антонио выедет в Кордову. Мы будем каждый вечер вам звонить и держать в курсе событий.

— Вы поедете с ним?

— В машине что двое, что один — бензина уйдет столько же, — ответила Мариса. — И потом, двое привлекают меньше внимания, чем одиночка, мы сойдем за парочку на каникулах, на озере Сан-Роке очень красиво.

— Мне казалось, что хозяин не хотел давать вам отпуск.

— Знали бы вы, мистер Стилмен, какие чудеса творит моя улыбка!

— Я не собираюсь обеспечивать вам бесплатный недельный отпуск.

— Кто посмеет назвать отпуском преследование военного преступника?

— В следующий раз я прибегну к вашим услугам, Мариса, чтобы выторговать себе прибавку к жалованью. С нетерпением жду от вас вестей!

— Долго ждать не придется, мистер Стилмен, — пообещала она и повесила трубку.

За дополнительные траты придется сражаться, и Эндрю приготовился к схватке с Оливией Стерн. Но по пути спохватился: в прежней жизни этой торговли с Марисой не было, и результаты могли получиться любыми. Проще оплатить неожиданные расходы из собственных средств. Если он раздобудет интересную информацию, то будет проще потребовать прибавки, а если нет, то его, по крайней мере, не сочтут транжирой.

Он отправился в отделение «Вестерн Юнион» и перевел в Аргентину семьсот долларов: пятьсот на зарплату Антонио и двести — аванс на расходы. Потом позвонил Вэлери предупредить, что вернется рано.

Днем он опять сильно вспотел, его начало знобить, по рукам и ногам побежали мурашки, а поясницу сковала тупая боль. Приступ был явно сильнее предыдущего, к тому же в ушах слышался резкий свист.

Он пополз в туалет, чтобы подставить голову под струю воды, и опять столкнулся там с Олсоном, склонившимся над раковиной, с белым порошком на носу.

Олсон вздрогнул от неожиданности:

— Я был уверен, что запер дверь…

— Значит, не запер, старина. Если это тебя успокоит, я не очень удивлен.

— Черт, Стилмен, если ты меня выдашь, я погиб. Мне нельзя остаться без работы. Умоляю, не делай глупостей!

Эндрю меньше всего собирался делать глупости, когда у него подкашивались ноги.

— Мне нездоровится, — простонал он, хватаясь за раковину.

Фредди Олсон помог ему сесть на пол.

— Что с тобой?

— Как видишь, я в прекрасной форме. Задвинь щеколду, не хватало, чтобы сюда сейчас вошел кто-нибудь еще.

Фредди подскочил к двери и послушно выполнил просьбу Эндрю.

— С тобой что-то не так, Стилмен. Это у тебя не первый приступ, пора обратиться к врачу.

— У тебя нос весь белый, как у пекаря, это тебе надо подлечиться. Ты наркоман, Фредди. Смотри не сожги себе этой дрянью ноздри. Давно это с тобой?

— Какое тебе дело до моего здоровья? Лучше признайся, Стилмен, ты собираешься на меня настучать? Умоляю, не делай этого! Ну да, мы с тобой не ладим, но ты лучше всех знаешь, что я не представляю угрозы для твоей карьеры. Что ты выиграешь, если меня вышвырнут?

Эндрю казалось, что недомогание проходит: онемения в конечностях уже не было, туман перед глазами рассеялся, вместо озноба он теперь чувствовал во всем теле приятное тепло.

Внезапно ему вспомнилась фраза Пильгеса: «Разоблачить преступника, не выяснив его мотивов, — только половина работы». Он заставил себя сосредоточиться. Замечал ли он в прошлом следы кокаина у Олсона под носом? Считает ли Олсон его опасным? Проболтаться о нем мог кто-то другой, но Олсон, подумав на Эндрю, решил расквитаться именно с ним… Эндрю задумался, как разоблачить Фредди, как выяснить, что заставило его раскошелиться в оружейном магазине на целую коллекцию жутковатых орудий и зачем они ему…

— Ты поможешь мне встать? — обратился он к Олсону.

Тот бросил на него угрожающий взгляд и опустил руку в карман. Эндрю показалось, что оттуда торчит кончик не то отвертки, не то шила.

— Сначала поклянись, что не проболтаешься.

— Не дури, Олсон. Ты сам только что сказал, что, выдав тебя, я ничего не приобрету, кроме угрызений совести. Это твоя жизнь, и то, на что ты ее тратишь, — твое личное дело.

Олсон подал Эндрю руку:

— Я ошибался в тебе, Стилмен, выходит, ты неплохой парень.

— Брось, Фредди, не подлизывайся. Я буду нем как рыба, даю слово.

Эндрю умыл лицо. Аппарат с бумажными полотенцами опять заело. Он вышел в коридор, Фредди за ним. Там они оба столкнулись нос к носу с поджидавшей их Оливией Стерн.

— У вас заговор или я чего-то о вас не знаю? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

— Что за странные предположения? — возмутился Эндрю.

— Вы пятнадцать минут назад заперлись вдвоем в туалете размером девять квадратных метров. Подскажите, что я должна думать?

— Эндрю стало нехорошо. Я пошел посмотреть, все ли в порядке, и нашел его лежащим на полу. Я был рядом, пока его не отпустило. Теперь все в порядке, правда, Стилмен?

— Опять приступ? — нахмурилась Оливия.

— Ничего страшного, не волнуйтесь. Боли в спине иногда становятся такими сильными, что буквально валят меня с ног.

— Обратитесь к врачу, Эндрю. Здесь, в редакции, это случается с вами уже второй раз. Наверное, были и еще приступы, просто я о них не знаю. Ступайте к врачу, это приказ! Не хватало, чтобы вас пришлось вывозить из Аргентины из-за запущенного люмбаго. Вы меня поняли?

— Так точно! — отчеканил Эндрю нарочито нахальным тоном.

Добравшись до своего рабочего кресла, он обернулся к Олсону:

— Спасибо за находчивость!

— А что мне было ей сказать? Что у нас привычка целоваться в туалете?

— Сейчас будет еще один поцелуй. Мне надо с тобой поболтать, только не здесь.

Он повел Фредди в кафетерий.

— Что ты делал в оружейном магазине?

— Зашел за отбивными… Тебе-то какое дело? Ты что, вздумал за мной шпионить?

Эндрю попытался ответить коллеге так, чтобы тот не насторожился:

— День напролет нюхаешь кокаин, а потом идешь в оружейный магазин… Если у тебя долги, то я бы хотел узнать об этом прежде, чем твои наркодилеры заявятся к нам в газету и учинят бойню.

— Не бойся, Стилмен, мой визит в оружейный магазин никак с этим не связан. Это по работе.

— Раз так, выкладывай подробности.

Немного помявшись, Олсон решился на откровенность:

— Ладно. Помнишь, я тебе говорил, что разбираюсь с тремя убийствами, совершенными холодным оружием? У меня тоже есть осведомители. Я был у знакомого сыщика, который раздобыл протоколы судмедэкспертов. Удары всем троим нанесены не ножом, а заостренным на конце предметом, оставляющим рваную рану.

— Типа ножа для колки льда?

— Нет, это такая штука, которая при извлечении из раны производит более опасные разрывы тканей, чем самое длинное лезвие кинжала. Эксперт считает, что это нечто вроде рыболовного гарпуна. Но особенность вот в чем: чтобы при использовании гарпуна повредить желудок, надо наносить удары сбоку. В детстве, помнится, отец брал меня с собой на охоту. Он охотился по старинке, как трапперы. Не стану тебе рассказывать о своем детстве, но мне пришла на память одна штуковина, которой мой папаша иногда пользовался, охотясь на оленей. Я подумал, что такими, может быть, торгуют до сих пор, вот и зашел в магазин проверить. Твое любопытство удовлетворено, Стилмен?

— Ты всерьез считаешь, что на улицах Манхэттена орудует серийный убийца?

— Ни капельки в этом не сомневаюсь.

— Ты ведешь это расследование по поручению газеты?

— Оливия хочет, чтобы мы первыми опубликовали эту сенсацию.

— Если мы окажемся вторыми, это будет уже не сенсация. Кончай заливать, Олсон. Никакого расследования серийных убийств никакая Оливия тебе не заказывала.

Фредди злобно покосился на Стилмена и словно бы нечаянно сбросил со столика кофейную чашку.

— С тобой не соскучишься, Эндрю. Ты кто — журналист или сыщик? Знаю, ты бы с радостью спустил с меня шкуру, но учти, я не дамся, я смогу за себя постоять и не буду стесняться в средствах.

— Ты бы остыл и продул ноздри, Олсон. Ты же не хочешь привлекать к себе внимание, зачем тогда швыряешься чашками? На тебя все таращатся.

— Плевать я хотел на всех, я защищаюсь, и точка.

— Ты о чем?

— Где ты витаешь, Стилмен? Не видишь, что ли, что готовится в газете? Они собрались уволить половину сотрудников, один ты не в курсе. Ну конечно, ты же воображаешь, что тебе ничто не угрожает. Любимчику главного редактора можно не беспокоиться за свое место, но я в другом положении, вот и сражаюсь, как могу.

— Что-то я тебя не пойму, Фредди.

— Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Твой материал про китайских сирот наделал шуму, и тебе тут же поручают Аргентину. На тебя делают ставку наверху. А я уже много месяцев не печатал ничего значительного. Приходится дежурить по ночам и молить небо, чтобы произошло что-нибудь из ряда вон выходящее. Думаешь, мне нравится спать под рабочим столом и торчать здесь в выходные, лишь бы не лишиться места? Потерять работу для меня значит остаться вообще без всего, у меня есть в жизни одно — эта работа. Тебе по ночам снятся кошмары? Конечно нет, с какой стати? А я просыпаюсь весь в поту, в жалкой дыре, на краю света, сотрудником паршивого листка, где на стене конторы висит пожелтевший номер «Нью-Йорк таймс», а я мечтаю о лучшей доле… Потом звонит телефон, и мне сообщают, что надо бежать к бакалейной лавке, потому что произошла авария: под машину попала собака. Этот чертов кошмар снится мне раз за разом. Ты прав, Стилмен, никакого расследования Оливия мне не поручала, она вообще ничего мне не поручает с тех пор, как ты заделался ее любимчиком. Я действую по собственной инициативе. Если мне повезет и я окажусь единственным, кто сможет разоблачить серийного убийцу, если мне выпадет редкий шанс добыть сенсацию, то я побываю во всех до одного оружейных магазинах Нью-Йорка, Нью-Джерси и Коннектикута, лишь бы этот шанс не упустить, нравится это тебе или нет!

Эндрю смотрел на коллегу, у которого дрожали руки и тяжело вздымалась грудь:

— Сочувствую. Если я могу помочь твоему расследованию, то с удовольствием это сделаю.

— Конечно! Подачка с барского плеча. Сострадательный мистер Стилмен! Пошел ты!..

Олсон вскочил и выбежал из кафетерия не оглядываясь.

* * *

Разговор с Олсоном весь день не выходил у Эндрю из головы. Узнав о том, в какое положение попал его коллега, он почувствовал себя менее одиноким. Вечером, ужиная с Вэлери, он рассказал ей об отчаянии Фредди.

— Ты бы ему помог, — посоветовала Вэлери. — Лучше протянуть ему руку помощи, чем повернуться спиной.

— У нас так офис устроен.

— Не валяй дурака, ты меня отлично понял.

— В моей жизни и так нет покоя из-за расследования. Если я еще стану искать воображаемого маньяка, то от меня вообще ничего не останется.

— Я не об этом, а о его беде с кокаином. Это же ад!

— Этот псих накупил каких-то странных охотничьих орудий и собирается поиграть в судмедэксперта. Одно такое длинное, тонкое, плоское. Он думает, это оружие его серийного убийцы.

— Да, это штука непростая!

— Что ты об этом знаешь?

— Это хирургический инструмент. Если хочешь, завтра я захвачу для тебя такой из операционной, — ответила Вэлери, улыбнувшись, как всегда, одним уголком губ.

Эта ее фраза заставила Эндрю призадуматься, и он лег спать, так и не прогнав донимавшие его мысли.

* * *

Он проснулся на рассвете. Ему очень не хватало утренних пробежек по берегу Гудзона. После своего воскрешения он перестал там появляться, но сейчас решил, что до 9 июля еще далеко. Вэлери крепко спала. Он бесшумно встал, натянул костюм для бега и вышел. В Уэст-Виллидж царили тишина и покой. Эндрю короткими перебежками спустился вниз по Чарльз-стрит, потом ускорил бег и впервые в жизни пересек все восемь полос Уэст-Энд-хайвей одним рывком, без ожидания под светофором.

Гордясь своим подвигом и радуясь возвращению к прежней привычке, он пустился бежать по аллее Ривер-парка.

На мгновение он прервал бег, любуясь тем, как на другом берегу, в Хобокене, гаснет свет. Он обожал это зрелище, напоминавшее ему о детстве. Когда он жил в Покипси, отец рано будил его по утрам в субботу. Они завтракали вдвоем на кухне, потом отец сажал его за руль и толкал «датсун», чтобы не разбудить мать шумом мотора. Как он скучал по родителям! На улице Эндрю, знавший наизусть все манипуляции, включал вторую передачу, отпускал педаль сцепления и, прислушиваясь к покашливанию мотора, слегка надавливал на акселератор. Отец, учивший его вождению, позволял ему проехать по мосту через Гудзон, потом они сворачивали на Оукс-роуд и останавливались у реки. С их наблюдательного пункта было хорошо видно, как гаснут огни Покипси. Отец Эндрю всякий раз встречал этот момент аплодисментами, как аплодируют завершению фейерверка.

Дождавшись, пока погаснут огни Джерси-Сити, Эндрю стряхнул с себя воспоминания и побежал дальше.

А потом, инстинктивно оглянувшись, он издали узнал знакомый силуэт. Он прищурился. К нему приближался Фредди Олсон, прятавший правую руку в нагрудном кармане фуфайки. Эндрю сразу почувствовал опасность. О том, чтобы встретить Фредди лицом к лицу или попытаться его урезонить, не стоило и думать: он знал, что противник успеет нанести ему смертельный удар еще до того, как он откроет рот. Выход был один — припустить изо всех сил. На бегу он в панике оглядывался, прикидывая расстояние, отделявшее его от Олсона. Как Эндрю ни напрягал силы, оторваться от преследователя не удавалось. Не иначе, тот нюхнул изрядную дозу своей дури. Как справиться с психом, с утра до вечера сидящим на кокаине?

Впереди степенно перебирала ногами небольшая группа бегунов. Догнать их значило бы спастись: прилюдно Фредди на него не нападет. Оставалось преодолеть в рывке метров пятьдесят, это было реально, хотя Эндрю уже задыхался. Он умолял Всевышнего дать ему силы. 9 июля еще не наступило, его ждала важная миссия в Аргентине, столько еще оставалось сказать Вэлери, он не хотел умирать уже сейчас, вообще не хотел умирать… До бегунов оставалось каких-то двадцать метров, но Фредди неумолимо его настигал.

«Поднажми, прошу тебя! — обратился Эндрю к самому себе. — Давай же!»

Внезапно он ощутил невероятно болезненный укол, и ему показалось, что у него лопнула поясница. Он издал вопль. Женщина в группе бегунов впереди услышала его крик, оглянулась, нашла его глазами. У Эндрю перестало биться сердце: это была Вэлери, она безмятежно улыбалась, наблюдая, как он расстается с жизнью. Он рухнул на асфальт, и свет померк.

* * *

Открыв глаза, Эндрю обнаружил, что лежит вытянувшись на длинных носилках и дрожит всем телом. Его страдания усугублял холод пластмассы. Зазвучал усиленный динамиком голос: ему будут делать томографию, это недолго, ему нельзя двигаться.

Как двинуться, если ты связан по рукам и ногам? Оставалось унять сердцебиение, ослабить этот гулкий стук, разносящийся по белой палате. Осмотреть палату он не успел: носилки сами собой заползли внутрь большого цилиндра, и у него появилось ощущение, будто он замурован живьем в саркофаге новейших времен. Откуда-то доносилось глухое гудение, какие-то пугающие удары. Голос из динамика звучал, наоборот, ласково: все отлично, бояться нечего, обследование совершенно безболезненное и скоро завершится.

Звуки стихли, носилки опять пришли в движение, Эндрю постепенно перенесся из темноты на свет. Санитар переложил его на койку на колесиках. Лицо санитара было Эндрю знакомо, где-то он его уже видел. Сосредоточившись, он пришел к заключению, что это Сэм, ассистент Вэлери в ее ветеринарной лечебнице. Значит, он бредит, накачанный какими-то препаратами…

Ему все-таки хотелось задать санитару один вопрос, но тот завез его в отдельную палату, улыбнулся и исчез.

«Что это за больница?» — гадал Эндрю. Впрочем, не важно, главное, что он пережил нападение и опознал покушавшегося. Раны заживут, и он вернется к обычной жизни. Мерзавец Фредди Олсон проведет ближайшие лет десять за решеткой — это наименьший срок за преднамеренное покушение на убийство.

Эндрю не мог себе простить, что так наивно поддался на его выдумки. Олсон наверняка сообразил, что Эндрю что-то заподозрил, и решил поторопиться. Раньше Эндрю думал, что придется отложить отъезд в Аргентину, но теперь располагал доказательством, что ход событий можно изменить — удалось же ему спасти свою жизнь!

В дверь палаты постучали. Вошел детектив Пильгес в сопровождении очаровательной женщины в белой блузке.

— Примите мои извинения, Стилмен. Я потерпел поражение, а он сделал что хотел. Я поставил не на ту лошадь, постарел, утратил прежний нюх.

Эндрю хотелось его подбодрить, но он был еще слишком слаб, чтобы говорить.

— Узнав, что с вами стряслось, я вылетел первым же самолетом. Я привез с собой знакомую-нейрохирурга, о которой столько вам рассказывал. Познакомьтесь, доктор Клайн.

— Лорен. — Она протянула Эндрю руку.

Он вспомнил ее имя, Пильгес называл его однажды за ужином. Забавно, каждый раз, задумываясь о походе к врачу, он силился его вспомнить, но никак не мог.

Лорен смерила ему пульс, проверила зрачки и вынула ручку — какую-то странную, с крохотной лампочкой вместо пера.

— Следите глазами за светом, мистер Стилмен. — И она стала водить ручкой слева направо и обратно. Потом убрала ее в карман блузки и сделала несколько шагов назад.

— Олсон… — выдавил Эндрю, превозмогая слабость.

— Знаю, — вздохнул Пильгес. — Мы говорили с ним в редакции. Сначала он пытался все отрицать, но ваш друг Саймон загнал его в угол, рассказав об оружейном магазине, и он сознался. Увы, я не во всем был неправ: ваша жена была его сообщницей. Тут я предпочел бы ошибиться…

— Вэлери?! Но почему?

— Я уже вам говорил, что есть две основные категории преступлений. В девяноста процентах случаев убийцей оказывается близкий человек. Ваш коллега рассказал ей, что вы полюбили другую и собираетесь отменить свадьбу. Такого унижения она не вынесла. Мы задержали ее прямо на работе. Там вокруг столько полицейских, что она не оказала сопротивления.

Эндрю стало так горько, что расхотелось жить.

К нему приблизилась женщина-нейрохирург:

— Результаты сканирования мозга в норме, нет ни повреждений, ни опухоли. Хорошая новость!

— Но мне холодно, адская боль в спине… — пробормотал Эндрю.

— Знаю, температура вашего тела так низка, что мы с коллегами приходим к одинаковому заключению: вы мертвы, мистер Стилмен, вы умерли. Этот озноб продлится недолго, скоро ваше сознание угаснет.

— Мне очень жаль, Стилмен, ужасно жаль, что я не справился, — повторил детектив Пильгес. — Сейчас мы с Лорен сходим пообедать, а потом вернемся и проводим вас в морг. В такой момент мы не оставим вас одного. В любом случае, пускай наше с вами знакомство вышло коротким, я счастлив, что оно произошло.

Врач вежливо попрощалась с Эндрю, Пильгес дружески потрепал его по плечу, они погасили свет и вдвоем вышли из палаты.

Оставшись один в полной темноте, Эндрю взвыл, но смерть воем не прогонишь.

* * *

Он почувствовал, как его тормошат, все тело тряслось, словно в повозке на ухабистой дороге. Веки прожег яркий свет, он широко открыл глаза и увидел лицо наклонившейся к нему Вэлери.

— Эндрю, любимый, очнись, тебе снится кошмар. Просыпайся, Эндрю!

Он сделал глубокий вдох и резко сел, весь в поту, в собственной постели, в спальне своей квартиры в Уэст-Виллидж. Вэлери перепугалась почти так же сильно, как он сам. Она обняла его и крепко прижала к себе.

— Тебя каждую ночь мучают кошмары, надо куда-то обратиться, так не может продолжаться.

Эндрю постепенно приходил в себя. Вэлери дала ему стакан воды.

— Вот, это тебе поможет, ты весь мокрый.

Он бросил взгляд на будильник. Шесть часов утра, 26 мая, суббота.

Оставалось шесть недель, чтобы вывести убийцу на чистую воду. Если только Эндрю сам не умрет от ночных кошмаров.

18

Вэлери делала все возможное, чтобы успокоить Эндрю. Он был совершенно измотан, и это страшно ее тревожило. В полдень она повезла его на прогулку в Бруклин, к антикварам квартала Уильямсбург. Эндрю засмотрелся на миниатюрный паровой локомотив, сделанный в 50-х годах. Цена его значительно превосходила сумму, которую Эндрю готов был потратить. Вэлери отправила его исследовать дальние прилавки магазина, дождалась, когда он отвернется, купила понравившуюся ему вещицу и спрятала ее к себе в сумку.

Саймон посвятил субботу слежке за Олсоном. Он заступил на пост у его дома уже на рассвете. Он прикатил на «олдсмобиле» 88-го года, привлекавшем внимание прохожих на каждом перекрестке, и задумался, не стоило ли выбрать другую машину. Но эта и так была в его коллекции наиболее скромной.

В обеденное время Олсон отправился в сомнительный массажный салон в Чайнатауне и через час вышел оттуда с напомаженными волосами. Следующая остановка Саймона была перед мексиканским рестораном, где Фредди пожирал тако, жадно слизывая острый соус с пальцев.

Саймон заблаговременно приобрел фотоаппарат с телеобъективом, как у папарацци, не мысля без этого успеха миссии, которую на себя возложил.

Потом Олсон прогуливался в Центральном парке, где на глазах у Саймона попытался заговорить с женщиной, читавшей на скамейке.

— В залитой соусом рубашке? Если у тебя получится, я постригусь в монахи!

Он понимающе вздохнул, когда женщина захлопнула книгу и удалилась.

Пока Саймон шпионил за Фредди, его хакер трудился вовсю: он перекачивал содержимое компьютера Олсона, на взлом которого понадобилось меньше четырех минут. Ознакомившись с переписанными файлами, можно будет выяснить, не Олсон ли прячется за псевдонимом Спуки Кид.

Не только компьютерщик Саймона барабанил в эти минуты по клавиатуре. На другом конце страны отставной полицейский детектив переписывался по электронной почте со своим бывшим коллегой по шестому участку. Когда-то тот был его учеником, а теперь возглавлял криминальный отдел чикагской полиции.

Пильгес попросил его о небольшой услуге, сомнительной с юридической точки зрения и по закону требовавшей судебного постановления. Но коллеги, преследующие самые благие цели, иногда посылают к черту бумажную волокиту.

То, что Пильгес выяснил, сильно его удивило и огорчило. Он долго колебался, прежде чем позвонить Эндрю.

— Не нравится мне ваш голос, — начал он.

— А мне не понравилась прошедшая ночь.

— У меня тоже бессонница, которая с возрастом донимает меня все больше. Но я звоню не для того, чтобы жаловаться на свои старческие недомогания. Да будет вам известно, сегодня утром миссис Капетта купила билет на самолет до Нью-Йорка. Больше всего мне не нравится то, что день вылета — 14 июня и билет с открытой датой обратного рейса. Вы скажете, что чем раньше покупаешь билет, тем он дешевле, и тем не менее совпадение дат не может не настораживать.

— Как вы это узнали?

— Если бы полицейский потребовал, чтобы вы выдали ему свои источники, вы бы подчинились?

— Ни в коем случае!

— Тогда довольствуйтесь тем, что я вам сообщаю, остальное касается только меня. Я предпринял в отношении миссис Капетты кое-какие упреждающие шаги. Как только она объявится в Нью-Йорке, за ней будет установлена круглосуточная слежка. Особенно по утрам — по известным нам с вами причинам.

— Может, она решила повидаться с мужем?

— Это была бы самая лучшая новость за последние несколько недель, вот только у меня есть недостаток: я не верю в хорошие новости. А что накопали вы?

— У меня полный туман. Меня беспокоит Олсон, и не он один. Я сам себя боюсь: у меня вызывают подозрение все.

— Вам надо развеяться. Уезжайте из Нью-Йорка, восстановите силы. Вы находитесь на передовой линии расследования. Вам требуется светлая голова, но время не на вашей стороне. Знаю, вы моему совету не последуете, и заранее сожалею об этом.

На прощание Пильгес пообещал позвонить, как только у него появятся новости.

— Кто это был? — спросила Вэлери, доедавшая мороженое на террасе кафе.

— Ничего особенного, работа.

— Впервые слышу, что твоя работа — это что-то маловажное. Наверное, ты все-таки изрядно устал.

— Как тебе мысль провести вечер на берегу моря?

— Я обеими руками «за».

— Тогда едем на Центральный вокзал. Я знаю один небольшой отель в Уэстпорте с окнами на море. Морской воздух — это то, что нам нужно.

— Сперва надо заскочить домой и кое-что захватить.

— Брось, зубные щетки купим на месте. А что еще нужно на одну ночь?

— Что происходит? Похоже, ты бежишь от чего-то или от кого-то?

— Просто захотелось уехать из города. Сбежать куда подальше с любимой.

— Можно поинтересоваться, откуда ты знаешь про этот отель с окнами на море?

— Я составлял некролог на смерть его владельца.

— Какой же ты мастер ухаживать! — ласково проворковала Вэлери.

— Ты не ревнуешь меня к моему прошлому?

— Еще как ревную: и к прошлому, и к будущему. Ты даже не представляешь, как я ревновала тебя в школе к девчонкам, которые вокруг тебя вертелись! — ответила Вэлери.

— Что еще за девчонки?

Вэлери молча улыбнулась и взмахом руки остановила такси.

Когда они добрались до Уэстпорта, солнце уже садилось. Из окон их номера был виден мыс, вокруг которого, бурля, сталкивались течения.

После ужина они пошли гулять вдоль лагуны, подальше от цивилизации. Вэлери расстелила на песке полотенце из отеля, Эндрю растянулся на нем и положил голову ей на колени, и они залюбовались вдвоем неспокойным океаном.

— Мне хочется состариться рядом с тобой, Эндрю. Хочется провести с тобой как можно больше времени, чтобы получше тебя узнать.

— Ты и так знаешь меня лучше, чем кто-либо.

— После отъезда из Покипси я научилась только одиночеству. Рядом с тобой я мало-помалу с ним расстаюсь. Это такое счастье!

Они слушали прибой, наслаждаясь ночной прохладой.

Эндрю вспоминал свою юность. Воспоминания бывают порой схожи с выцветшими от времени фотографиями, которым для выявления деталей требуется особая подсветка. Сейчас он чувствовал, что его связь с Вэлери прочнее всего на свете.

Через три дня он уже будет в Буэнос-Айресе, за три тысячи километров от нее, от таких вот мгновений покоя, которые он мечтал пережить снова, когда лето подойдет к концу.

Крепкий сон и завтрак на солнце помогли Эндрю восстановить силы. Боль в спине тоже о себе не напоминала.

Вернувшись в воскресенье вечером в Нью-Йорк, он позвонил Саймону и назначил ему встречу: понедельник, девять утра, кафе «Старбакс».

* * *

Саймон немного задержался и застал Эндрю за чтением газеты.

— Оставь свои замечания при себе. Такой мерзкой субботы, как эта, у меня в жизни не бывало!

— Я молчу.

— Это потому что я запретил тебе говорить.

— Что такое мерзкое приключилось с тобой в субботу?

— Я провел день в шкуре Фредди Олсона. Костюмчик просто отвратительный.

— Все до такой степени плохо?

— Даже хуже! Проститутки, тако, кокаин, и это еще только полдня! После обеда он наведался в морг. Не спрашивай, с чего его туда понесло, если бы я и туда за ним потащился, то он бы меня заметил, к тому же меня смущают холодильники с подобным содержимым. Потом он купил цветочки и отправился в больницу Ленокс-Хилл.

— Что дальше?

— Дальше он гулял в Центральном парке, в твоем квартале, отирался у твоего дома. Четыре раза продефилировал перед подъездом, потом зашел, нашел твой почтовый ящик — и живо наружу.

— Олсон побывал в моем доме?

— Когда ты слово в слово повторяешь мой рассказ, наш разговор приобретает особый интерес…

— Да он спятил!

— Похоже, он и вправду на пределе. Я следил за ним до тех пор, пока он не вернулся к себе домой. Одиночество этого человека — бездонная пропасть, его можно только пожалеть.

— Не он один чувствует себя таким потерянным. Скоро июнь. Впрочем, мне не пристало ныть: кому еще повезло дважды прожить один и тот же май?

— Во всяком случае, не мне, — ответил Саймон. — Но, учитывая невероятные обороты моего бизнеса в мае, это даже хорошо: дождемся июня, а там и июль…

— Май — месяц, изменивший всю мою жизнь, — простонал Эндрю. — Я был счастлив, а потом как гром среди ясного неба пришла беда.

— Ты должен себя простить, Эндрю, за тебя никто этого не сделает. Столько людей на свете мечтают о том, чтобы все начать с начала, перенестись в тот миг, откуда началось их падение в пропасть. Ты утверждаешь, что с тобой именно так и произошло, так пользуйся этим, вместо того чтобы сетовать на судьбу!

— Когда знаешь, что смерть поджидает тебя за поворотом, сон моментально становится кошмаром. Ты позаботишься о Вэлери, когда меня не станет?

— Ты сам он ней позаботишься! Все там будем, жизнь — смертельная болезнь со стопроцентной летальностью. Мне неизвестна предначертанная мне дата, поэтому мне никак не удастся ее отсрочить. Если подумать, это не радует. Хочешь, провожу тебя завтра в аэропорт?

— Нет, не стоит.

— Знаешь, я буду по тебе скучать.

— Я по тебе тоже.

— Все, беги к Вэлери, у меня встреча.

— С кем?

— Ты опоздаешь, Эндрю.

— Сначала ответь.

— С дежурной медсестрой из приемного отделения в больнице Ленокс-Хилл. В воскресенье вечером я проверил, как она пережила визит Фредди. Что поделать, я привык все доводить до конца.

Эндрю встал и попрощался с Саймоном, но, прежде чем выйти из кафе, обернулся:

— Окажи мне еще одну услугу, Саймон.

— Не многовато ли? Я слушаю.

— Мне нужно, чтобы ты сгонял в Чикаго. Вот адрес женщины, за которой нужно будет следить несколько дней.

— Насколько я понимаю, в Буэнос-Айресе нам с тобой не встретиться.

— Ты серьезно туда собирался?

— На всякий случай собрал чемодан.

— Я тебе позвоню. Обещаю, что вызову тебя, если представится возможность.

— Не утруждайся, я немедленно вылетаю в Чикаго. А ты будь там осторожнее. Кстати, эта миссис Капетта хорошенькая?

Эндрю обнял друга.

— Ну-ну, это очень мило, но у меня, кажется, назревает свидание со здешней официанткой, поэтому я буду тебе очень признателен, если мы избегнем телячьих нежностей.

— Телячьих нежностей?..

— Так говорят в Квебеке.

— С каких пор ты говоришь по-квебекски?

— Кэти Стейнбек была из Монреаля. Слушай, ты иногда меня ужасно раздражаешь!

* * *

Последний день в Нью-Йорке Эндрю использовал для того, чтобы навести порядок в делах. Утро он провел на работе. Фредди на месте не было. Эндрю позвонил на первый этаж, в службу приема посетителей, и попросил предупредить его, когда появится Олсон, с которым они якобы договорились встретиться внизу.

Повесив трубку, он приступил к обыску рабочего места коллеги. Порывшись в ящиках стола, он нашел только тетрадки с заметками, заготовками, скучными статейками, сюжетами без малейшей перспективы их публикации. Как Олсон умудрился так безнадежно сбиться с пути? Эндрю уже хотел махнуть рукой на поиски, как вдруг его внимание привлек клочок бумаги, прилипший к мусорной корзине. На ней был записан пароль для входа в его собственный компьютер. Откуда он у Фредди, зачем ему лезть в чужой компьютер?

«Затем же, зачем и тебе, — ответила ему совесть. — Тоже любит покопаться в чужом грязном белье».

Хотя он не нашел у Олсона ровным счетом ничего любопытного, тот оставался для него потенциальной угрозой.

«Как и ты для него, по крайней мере в профессиональном смысле».

Его посетила безумная идея. Он набрал на компьютере Олсона свой собственный пароль, и это сработало. Да, Фредди был неоригинален, как рыбка в аквариуме. Или невероятно хитроумен. Кто бы еще додумался использовать тот же пароль, что у объекта слежки?

На жестком диске было много папок, в том числе одна под названием «SK». Открыв ее, Эндрю наткнулся на писанину Спуки Кида. «Олсон и впрямь не в своем уме», — сказал он себе, знакомясь с потоками оскорблений в свой адрес. Как ни неприятно ему было читать всю эту канитель, он предпочитал, чтобы ее автором был ревнивый коллега, а не читатель. Он вставил в компьютер флешку и переписал файлы, чтобы потом изучить их поподробнее.

За перегородкой зазвонил телефон, послышался звук открывающихся дверей лифта. Эндрю едва успел скопировать папку, озаглавленную «Возмездие», и вскочил. Фредди уже шел по коридору.

Плюхнувшись в свое кресло, Эндрю сообразил, что не успел извлечь из компьютера Олсона свою флешку. Оставалось надеяться, что тот ее не заметит.

— Где ты был? — спросил он Фредди.

— Разве я должен перед тобой отчитываться?

— Просто любопытно, — бросил Эндрю, пытаясь отвлечь внимание коллеги.

— Когда ты улетаешь в Буэнос-Айрес, Стилмен?

— Завтра.

— Если бы ты там остался, я бы подпрыгнул до потолка от радости.

Тут Олсону позвонили, и он удалился.

Эндрю воспользовался его уходом, чтобы вытащить свою флешку.

Потом он собрал свои блокноты, оглядел напоследок стол и решил отправиться домой. Его ждала Вэлери, это был их последний вечер перед его отъездом в Буэнос-Айрес, и ему не хотелось опаздывать.

* * *

Он пригласил ее поужинать в кафе «Шанхай» в квартале Маленькая Италия, где было больше возможностей для уединения, чем в «Джо». На Вэлери напала тоска, и она этого даже не скрывала. Эндрю, находившийся в приподнятом настроении — ведь его расследование обретало новое дыхание, — чувствовал себя перед ней виноватым. Они приятно провели бы время, но в тот вечер настроение им портила неизбежность разлуки.

Вэлери решила переночевать у себя дома, чтобы не видеть, как Эндрю будет закрывать утром собранный ею чемодан. Он проводил ее до квартиры в Ист-Виллидж. У подъезда они долго стояли обнявшись.

— Ненавижу тебя за то, что ты оставляешь меня здесь одну, но, если бы ты отказался от поездки, я возненавидела бы тебя еще сильнее.

— Что мне сделать, чтобы ты меня хоть чуть-чуть полюбила?

— Накануне отъезда? Ничего. Возвращайся побыстрее — вот и все, о чем я тебя прошу, а то я уже по тебе скучаю.

— Десять дней — не так уж долго.

— А двенадцать ночей? Будь осторожен и найди того типа. Я горжусь, что стану твоей женой, Эндрю Стилмен. А теперь сматывайся, а то я не дам тебе уехать.

19

Самолет Эндрю приземлился под вечер в международном аэропорту Эсейса. К его огромному удивлению, Мариса приехала его встречать. Он бомбардировал ее электронными письмами, но с тех пор, как они поговорили по телефону в последний раз, она не подавала признаков жизни. В прошлый его приезд они встретились у него в гостинице на следующий день после его прилета.

Эндрю замечал, что чем дальше, тем больше меняется ход событий по сравнению с тем, как они происходили в прошлый раз.

Он узнал старенький «фольксваген-жук», насквозь проржавевший, так что на каждом ухабе Эндрю боялся вывалиться вместе с креслом на асфальт.

— Я уж подумал, что вы преспокойно отправились отдыхать на присланные мной денежки. Вы же обещали держать меня в курсе событий!

— Все усложнилось. Антонио в больнице.

— Что с ним стряслось? — спросил Эндрю.

— Авария на обратном пути.

— Серьезная?

— Достаточно серьезная. У моего жениха рука в гипсе, сломано шесть ребер, сотрясение мозга. Еще немного — и нам обоим пришел бы конец.

— Он нарушил правила?

— Если учитывать, что он не затормозил на перекрестке, когда зажегся красный свет, то да, нарушил, вот только в машине отказали тормоза, поэтому о его вине говорить не приходится…

— Машина была в таком же состоянии, как эта? — спросил Эндрю, которому никак не удавалось вытянуть ремень безопасности и пристегнуться.

— Антонио облизывает свой автомобиль, как леденец, иногда я даже начинаю подозревать, что он любит его сильнее, чем меня. Он ни за что не выехал бы, не проверив, все ли в порядке. Нет, над тормозами кто-то потрудился.

— Вы кого-то подозреваете?

— Мы выяснили, где скрывается Ортис, выследили его и сфотографировали. Мы задавали про него вопросы — возможно, их оказалось многовато, ведь его друзья — не мальчики из церковного хора.

— Это меня совершенно не устраивает. Наверное, теперь он будет настороже.

— Антонио разбился, а вы думаете только о своем расследовании! Как же меня трогает ваше сострадание, сеньор Стилмен!

— Если я проявил бестактность, прошу меня извинить. Сочувствую вашему жениху, но вы не расстраивайтесь, он выкарабкается. Да, я беспокоюсь за свою статью. Я тоже прилетел сюда не для того, чтобы распевать в хоре. Когда произошла авария?

— Три дня назад.

— Почему вы меня не предупредили?

— Потому что Антонио пришел в сознание только вчера вечером, и о вас я думала в последнюю очередь.

— У вас остались фотографии?

— Кассета с пленкой сильно пострадала, машина несколько раз перевернулась. Мы пользуемся старым фотоаппаратом, чтобы не привлекать внимание слишком дорогой камерой. Пленка, скорее всего, засвечена, не знаю, будет ли от нее толк. Я отдала ее знакомому фотографу, завтра вместе за ней съездим.

— Поедете одна, я сразу в Кордову.

— Не вздумайте совершить такую глупость, сеньор Стилмен! При всем к вам уважении, если даже нас с Антонио, аргентинцев, быстро раскусили, то вас люди Ортиса обнаружат в считаные часы. Да и зачем вам мчаться в такую даль? Он сам каждую неделю наведывается в Буэнос-Айрес, к самому крупному своему клиенту.

— Когда он объявится в следующий раз?

— Во вторник, если не изменит своей привычке. Мы выяснили это, расспросив соседей. За это, как видно, и поплатились аварией.

— Мне очень жаль, Мариса, я не собирался подвергать вас риску. Если бы я знал, то… — забормотал Эндрю вполне искренне.

Этой аварии он не помнил, да и все теперь шло не так, как в прошлый раз. В последнюю поездку он сам фотографировал Ортегу, а потом на одной из улочек Буэнос-Айреса его обступили трое, и он лишился фотоаппарата.

— Вы действительно считаете, что человек, употребивший столько энергии на то, чтобы спрятаться под чужим именем и тем самым избежать тюрьмы, покорно позволит себя разоблачить? В каком мире вы живете? — не унималась Мариса.

— Мой ответ вас бы сильно удивил, — бросил Эндрю.

Мариса подвезла его к отелю «Кинтана» в буржуазном квартале Реколета.

— Лучше навестим вашего друга, свои вещи я заброшу в номер позже.

— Антонио нужен покой, да и время посещений закончилось. Спасибо за сочувствие, съездим к нему завтра. Он в реанимации больницы имени генерала Агудоса, это здесь недалеко. Я заеду за вами в девять утра.

— Сегодня вечером вы не работаете в баре?

— Сегодня вечером — нет.

Попрощавшись с Марисой, Эндрю забрал с заднего сиденья свой чемодан и направился ко входу в отель.

Под козырьком стоял белый фургончик, водитель которого, целясь в Эндрю через объектив фотоаппарата, безостановочно щелкал затвором. Задние дверцы фургона распахнулись, вылезший оттуда мужчина вошел в отель и уселся в холле. Фургон тронулся с места и продолжил преследование. Водитель не упускал из виду Марису с тех пор, как они с Антонио отправились в Кордову.

Эндрю с улыбкой принял из рук портье ключи. Номер 712 — тот же, который он занимал в прошлой жизни.

— В пульте дистанционного управления телевизора надо заменить батарейки, — сказал он.

— Их каждый раз проверяет при уборке соответствующая служба, — заверил его портье.

— Поверьте мне, тот, кто это делает, исполняет свои обязанности спустя рукава.

— Откуда вы знаете? Вы ведь еще не поднимались к себе в номер!

— А я ясновидящий! — заявил Эндрю и выпучил глаза.

Комната 712 была именно такой, какой он ее запомнил: окно не открыть, дверца шкафа скрипит, душ подтекает, холодильник-минибар хрипит, как туберкулезный кот.

— Тоже мне, соответствующая служба! — проворчал Эндрю, швыряя на кровать вещи.

Он ничего не ел с самого Нью-Йорка — еда в самолете имела такой подозрительный вид, что он не рискнул ее попробовать, — и зверски проголодался. Он помнил, что в прошлый раз ужинал в парилье[4] напротив кладбища Реколета. Ради развлечения он несколько раз открыл и закрыл скрипучую дверцу.

Когда он выходил из отеля, мужчина, сидевший в холле, встал с кресла, вышел следом за Эндрю и занял позицию на скамеечке напротив ресторана.

Пока Эндрю утолял голод, сотрудник технической службы отеля «Кинтана», получивший щедрые чаевые, тщательно обыскивал вещи клиента в номере 712. При помощи служебного пароля он открыл сейф и сфотографировал все странички с адресами в записной книжке Эндрю, его паспорт и расписание дел.

Разложив все так, как было, он проверил работу пульта дистанционного управления, заменил батарейки и был таков. Встретившись у служебного входа гостиницы с щедрым заказчиком, он вернул ему цифровой фотоаппарат.

* * *

Насытившись, Эндрю крепко уснул. В ту ночь обошлось без кошмаров, и он проснулся с восходом солнца в отменном настроении.

Позавтракав в отеле, он вышел под козырек и стал ждать Марису.

— Антонио мы не навещаем, — объявила она севшему к ней в автомобильчик Эндрю.

— За ночь ему стало хуже?

— Наоборот, с утра ему полегчало. Но моя тетка получила среди ночи неприятный звонок.

— То есть?

— Звонивший не представился, а просто посоветовал ей получше следить за племянницей и за ее неподобающими знакомствами, иначе последуют серьезные неприятности.

— Смотрите-ка, друзья Ортиса не теряют времени даром.

— Меня очень беспокоит, что они уже знают о вашем приезде и о том, что мы с вами знакомы.

— А кроме меня разве не может быть других «неподобающих знакомств»?

— Вы серьезно?

— Но ведь вы очаровательны, вокруг вас наверняка крутится много парней…

— Ваши соображения можете оставить при себе, я влюблена в своего жениха.

— Это был комплимент без всяких задних мыслей, — заверил ее Эндрю. — Вы знаете, на какой улице находится служебный вход больницы?

— Людей Ортиса нам все равно не перехитрить, в больнице у них может быть сообщник. Я не хочу подвергать Антонио опасности, хватит с него аварии.

— Какова дальнейшая программа?

— Я везу вас к своей тете, она знает гораздо больше, чем я и чем многие в городе. Она одна из первых матерей площади Мая. Кстати, одно уточнение: вы не заплатили мне за услуги туристического гида.

— Я не назвал бы это туризмом, но учту ваш намек… и ваше отличное чувство юмора.

* * *

Луиза жила в собственном домике в квартале Монте-Чинголо. К ее двери пришлось идти через двор, тонувший в тени усыпанного лиловыми цветками палисандрового дерева. Стены домика были сплошь увиты страстоцветом.

Из Луизы получилась бы отличная бабушка, но диктатура лишила ее возможности иметь внуков.

Мариса проводила Эндрю в гостиную.

— Так это вы — американский журналист, раскапывающий наше прошлое? — спросила Луиза, поднимаясь с кресла и откладывая кроссворд. — А я-то представляла вас красавчиком.

Мариса улыбнулась, ее тетушка пригласила Эндрю за стол и, отлучившись на кухню, вернулась с тарелкой хрустящего печенья.

— Почему вы интересуетесь Ортисом? — спросила она, наливая ему лимонад.

— Моего главного редактора заинтересовал его жизненный путь.

— Странный интерес!

— Ей интересно понять, как обыкновенный человек превращается в палача, — ответил Эндрю.

— Вот бы и прилетела сама, чем посылать вас. Я бы назвала ей сотни военных, ставших чудовищами. Ортис был необычным, но не худшим среди них. Он служил летчиком береговой охраны, играл второстепенную роль. У нас никогда не было формальных доказательств его участия в пытках. Не подумайте, что я его выгораживаю, он творил ужасные вещи и должен, как многие другие, гнить за свои преступления в тюремной камере. Но, как и многие другие, он вывернулся и пока что гуляет на свободе. Если вы поможете нам доказать, что Ортис и коммерсант Ортега — одно и то же лицо, то мы сможем довести дело до суда. Во всяком случае, попытаемся.

— Что вы о нем знаете?

— Об Ортеге пока что немного. Что до Ортиса, то с его родословной можно ознакомиться в архиве ЭСМА.

— Как он сумел ускользнуть от правосудия?

— О каком правосудии вы говорите, сеньор журналист? О том, которое амнистировало этих шакалов? О том, которое дало им время изготовить себе новые документы? После возвращения демократии в 1983 году мы, семьи жертв, решили, что преступники получат по заслугам. Но мы не учли бесхарактерность президента Альфонсина и могущество армии. Военный режим успел замести следы, отстирать замаранные кровью мундиры, спрятать орудия пыток в ожидании лучших времен. Нет никаких гарантий, что все не повернется вспять. Демократия уязвима. Если вы считаете, что с вами, американцами, ничего плохого не произойдет, то ошибаетесь так же, как ошиблись мы. В 1987 году Баррейро и Рико, высокие военные чины, подстрекая армию к мятежу, сумели заткнуть рот нашей юстиции. Было принято два позорных закона: один — об обязательном повиновении, устанавливающий иерархию ответственности в зависимости от воинского звания, и другой, еще более постыдный, — о «последней точке», неподсудности всех преступлений, приговоры по которым еще не были вынесены. Ваш Ортис, как сотни его сообщников, получил охранное свидетельство, освободившее его от всякого преследования. Под действие этих законов подпали и многие жестокие палачи, освободили даже тех, кто уже сидел за решеткой. Отмены этих законов пришлось дожидаться целых пятнадцать лет. Можете представить, как надежно эта нечисть успела спрятаться за полтора десятилетия!

— Как такое допустил аргентинский народ?

— Забавно, с каким высокомерием вы задаете этот вопрос! Разве вы, американцы, отдали под суд своего президента Буша, его вице-президента Дика Чейни или министра обороны? А ведь они разрешили пытать пленников в иракских тюрьмах, оправдывая это государственной необходимостью, да к тому же создали концлагерь в Гуантанамо. Закрыли вы этот лагерь, который существует уже более десяти лет в нарушение Женевских соглашений? Сами видите, как хрупка демократия. Так что не надо нас осуждать. Мы делали то, что могли, противостоя могущественной армии, которая подстраивала под свои цели весь государственный механизм. Чаще всего мы довольствовались тем, что обеспечивали учебу наших детей в школе, кормили их, заботились о крыше над головой. Это тоже требовало больших усилий и жертв от неимущих слоев аргентинского общества.

— Я вас не осуждаю, — попытался оправдаться Эндрю.

— Вы не судья, сеньор репортер, но вы можете помочь торжеству правосудия. Если вы сумеете разоблачить того, кто прячется под маской Ортеги, и если он действительно окажется Ортисом, то его ждет заслуженная кара. В этом я готова вам помочь.

Луиза встала и подошла к буфету — главному предмету мебели в ее гостиной. Вынув из ящика альбом, она положила его на стол и принялась листать, слюня палец. Найдя то, что искала, она подала альбом Эндрю:

— Вот ваш Ортис в 1977 году. Ему было уже за сорок — многовато, чтобы управлять более крупными самолетами, чем в береговой охране. Кадровый офицер, не достигший больших высот. Согласно выводам следствия, которые я нашла в архивах Национальной комиссии по исчезновению людей, он был командиром экипажа в нескольких «рейсах смерти». Из его самолета молодых мужчин и женщин, иногда совсем еще детей, сбрасывали живьем в воды Ла-Платы.

Глядя на фотографию горделиво позирующего офицера, Эндрю поморщился от отвращения.

— Он не подчинялся начальнику ЭСМА Массере. Наверное, это и помогло ему проскочить через сито в те годы, когда существовала опасность ареста. Командиром Ортиса был начальник береговой охраны Гектор Фебрес. Одновременно Фебрес возглавлял разведку ЭСМА, в его распоряжении находился сектор четыре с несколькими пыточными камерами и родильным отделением. «Родильное отделение» — слишком пышное название для этой клетки площадью в несколько квадратных метров, где роженицы производили на свет потомство, как животные. Хуже, чем животные: им натягивали на головы джутовые мешки. Фебрес заставлял женщин подписывать просьбу к родным позаботиться о ребенке на время их заключения. Дальнейшее вам известно. А теперь, сеньор Стилмен, слушайте меня внимательно, ибо если вам действительно нужна моя помощь, то нам с вами нужно будет кое о чем сразу договориться.

Эндрю налил Луизе лимонаду, она залпом осушила стакан и со стуком поставила его на стол.

— Весьма вероятно, что Ортис за оказанные им услуги получил награду — одного из таких детей.

— И весьма вероятно, что вам об этом достоверно известно?

— Не важно. Именно об этом мы с вами и должны договориться. Открыть правду кому-то из таких детей — дело, требующее предельной осторожности. Для нас, матерей площади Мая, такой подход принципиален. Узнать, став взрослым, что ваши родители вовсе вам не родители, более того, что они приложили руку к гибели тех, кто дал вам жизнь, — такое без последствий не проходит. Это очень трудный и болезненный процесс. Мы сражаемся за то, чтобы восторжествовала истина, за возвращение жертвам диктатуры их настоящих имен, но мы против того, чтобы ломать жизнь невинным людям. Я расскажу вам все, что знаю, и все, что смогу узнать об Ортисе, а вы обязуетесь рассказывать все, что сможете узнать об этих детях, мне одной. Дайте честное слово, что никакие сведения о них вы не предадите огласке без моего разрешения.

— Я вас не понимаю, Луиза. Полуправды не бывает!

— В том-то и дело, что бывает. Есть такая правда, которую нельзя вываливать сразу. Представьте, что вы — такой «приемный» сын. Например, этого самого Ортиса. Хотелось бы вам вдруг узнать, что ваших настоящих родителей убили, что вся ваша жизнь — обман, что сама ваша личность — сплошная фикция, вплоть до имени? Хотелось бы вам узнать об этом из газетной статьи? Вы задумывались хоть раз о последствиях такой статьи для жизни тех, кого она касается?

У Эндрю возникло неприятное чувство, будто в комнату влетела тень Капетты.

— Пока что нам рано закусывать удила, доказательств усыновления Ортисом украденного ребенка у нас нет. Но я на всякий случай вас предупреждаю, чтобы между нами не возникло недопонимания.

— Даю вам слово ничего не публиковать, не обсудив материал сначала с вами, даже если я подозреваю, что вы кое о чем умалчиваете…

— Там видно будет. А пока позаботьтесь о собственной безопасности. Фебрес слыл одним из самых жестоких убийц. Он взял себе кличку Джунгли, потому что хвастался, что свирепостью превосходит целую стаю хищников. Показания редких выживших, побывавших у него в лапах, приводят в оторопь.

— Этот Фебрес до сих пор жив?

— Увы, нет.

— Почему «увы»?

— Потому что, воспользовавшись законом об амнистии, он провел почти весь остаток жизни на свободе. В 2007 году его наконец осудили, но только за четыре преступления из четырехсот, которые он совершил. Все мы ждали приговора. Какой кары заслуживает человек, привязавший годовалого малыша к груди отца, от которого он добивался показаний, и включивший электрогенератор? В тюрьме Фебрес пользовался особыми поблажками и обитал в комфортных условиях, о которых и на свободе можно только мечтать. Но за несколько дней до начала процесса его нашли в камере мертвым: отравление цианистым калием. Военные испугались, что у него развяжется язык, поэтому правосудие так и не успело свершиться. Для семей его жертв это равносильно продолжению пытки.

Сказав это, Луиза выразительно сплюнула.

— Фебрес унес с собой в могилу все, что знал о дальнейшей судьбе пятисот отнятых у родителей детей разного возраста. Его смерть не облегчила нам задачу, тем не менее мы не опускаем руки, неустанно трудимся и рассчитываем на победу. Это все я говорю для того, чтобы вы проявили осмотрительность. Большинство людей Фебреса до сих пор живы и разгуливают на свободе, они готовы у любого, кто ими заинтересуется, отбить охоту проявлять любопытство. Ортис из их числа.

— И как же нам установить, что под личиной Ортеги скрывается Ортис?

— Сличить фотографии. Посмотрим, что осталось от пленки Марисы, хотя самодовольного майора из моего альбома и коммерсанта семидесяти четырех лет разделяют три десятилетия. К тому же простое сходство для суда еще не доказательство. Самый лучший способ добиться своего, хотя мне это кажется неосуществимым, — прижать его и заставить говорить. Каким образом? Понятия не имею.

— Я раскопаю прошлое Ортеги, и мы посмотрим, не совпадает ли оно с прошлым Ортиса.

— Ну и наивность! Поверьте, Ортис поменял документы не без помощи сообщников. История жизни новоявленного Ортеги будет подтверждена списками учеников школы, где он якобы учился, дипломами, справками с работы, даже поддельным удостоверением о прохождении воинской службы. Мариса, ступай со мной, поможешь мне на кухне! — приказала Луиза племяннице, вставая.

Оставшись в гостиной один, Эндрю стал просматривать альбом. На каждой странице красовалась фотография какого-нибудь военного с указанием звания, подразделения, списка совершенных им преступлений; кое-где были надписаны настоящие имена ребенка или детей, которых присвоил этот человек. В конце был список пяти сотен малышей, чьи родители пропали без вести. Слово «опознан» стояло только против пятидесяти имен.

Луиза и Мариса быстро вернулись. Мариса дала понять Эндрю, что ее тетя устала и что им пора прощаться.

Эндрю поблагодарил Луизу и пообещал держать ее в курсе своего расследования.

Мариса вела машину молча, но нервно. На перекрестке она отчаянно загудела грузовику, не уступившему ей дорогу, и не пожалела для водителя ругательств, из которых Эндрю, свободно владевший испанским, понял далеко не все.

— Я чем-то вас расстроил? — обратился он к Марисе.

— Оставьте свой напыщенный тон, сеньор Стилмен, я ведь в баре работаю. Кстати, я люблю, когда со мной говорят прямо.

— Тетя сказала вам что-то, не предназначавшееся для моих ушей?

— Понятия не имею, о чем вы, — отрезала Мариса.

— Она позвала вас в кухню помочь вымыть стаканы, но вы бросили их на столе.

— Она посоветовала мне не доверять вам, потому что вы знаете больше, чем говорите, а раз вы что-то скрываете, то полностью доверять вам нельзя. Ведь наше с вами знакомство в гостиничном баре не было случайным? Не советую врать, а то вам придется возвращаться на такси и впредь обходиться без моей помощи.

— Вы правы, я знал, что ваша тетя — одна из матерей площади Мая и что через вас можно установить с ней контакт.

— Я послужила вам приманкой? Ничего себе! Как вы меня нашли?

— Ваше имя фигурировало в переданном мне досье, там же значилось ваше место работы.

— Откуда в этом досье мое имя?

— Об этом я знаю не больше, чем вы. Пару месяцев назад моя главная редакторша получила конверт со сведениями об Ортисе и об одной исчезнувшей супружеской паре. В письме Ортис обвинялся в соучастии в их убийстве. Там же было указано ваше имя, ваша родственная связь с Луизой и стояла особая пометка, что вам можно доверять. Оливию Стерн — так зовут главного редактора — это расследование сильно заинтересовало, и она поручила мне разузнать все об Ортисе и пролить свет на мрачные годы аргентинской диктатуры. Через год печальная годовщина — сорок лет с момента ее установления, об этом будут писать все газеты. Оливии захотелось обскакать конкурентов. Мотив, по-моему, понятен.

— Кто прислал вашей главной редакторше эти материалы?

— Она сказала мне, что отправитель — аноним, но сама информация имеет достаточно документальных подтверждений, чтобы принимать ее всерьез. Пока что все подтверждается. У Оливии полно недостатков, у нее дурной характер, но она настоящий профессионал.

— Похоже, вы с ней два сапога пара.

— Вы заблуждаетесь.

— Я бы не звала своего хозяина по имени.

— А я зову — это привилегия возраста!

— Она моложе вас?

— Да, на несколько лет.

— Ваша начальница — женщина моложе вас. Представляю, как страдает ваше самолюбие! — засмеялась Мариса.

— Вы отвезете меня в архив, о котором упомянула ваша тетя?

— Если я — водитель, выполняющий приказы хозяина, то это должно соответственно оплачиваться, сеньор Стилмен.

— И вы еще толкуете о моем ущемленном самолюбии?

Марисе пришлось заехать в автомастерскую: у «жука» провис и высекал на ходу искры глушитель, а двигатель стучал так, что можно было оглохнуть.

Пока механик пытался как-то поправить положение — на новый глушитель у Марисы все равно не хватало денег, — Эндрю отошел в сторонку и набрал номер редакции.

Оливия была на совещании, но ее помощница попросила Эндрю подождать на линии.

— Какие новости? — спросила Оливия, шумно переводя дыхание.

— Неважные, хуже, чем в прошлый раз.

— Расскажите толком.

— Рассказать совершенно нечего, — бросил Эндрю, злясь на себя за эти опрометчивые слова.

— Я убежала с совещания, а вы…

— Мне потребуется прибавка.

— Я вас слушаю. — Оливия уже стучала ручкой по столу.

— Две тысячи долларов.

— Вы шутите?

— Петли надо смазать, иначе двери не откроются.

— Получите половину. И ни доллара больше до вашего возвращения.

— Попробую уложиться в эту сумму, — ответил Эндрю, надеявшийся на меньшее.

— Вам больше нечего мне сказать?

— Завтра я отбываю в Кордову. Есть все основания считать, что наш человек прячется там.

— У вас есть доказательства, что это он?

— Надеюсь, я взял верный след.

— Как только будут новости, звоните. Можете прямо домой. У вас есть мой номер?

— Где-то записан.

Оливия повесила трубку.

Эндрю нестерпимо захотелось услышать голос Вэлери, но он не стал беспокоить ее на работе, решив позвонить вечером.

Механик заверил Марису, что машина может еще немного побегать: он сделал все возможное, чтобы она продержалась еще добрую тысячу километров. Дыра заварена, глушитель закреплен. Мариса стала искать в карманах деньги, Эндрю сунул механику пятьдесят долларов. Тот рассыпался в благодарностях и даже распахнул для Эндрю дверцу.

— Напрасно вы это сделали, — процедила Мариса, садясь за руль.

— Считайте это моим скромным вкладом в расходы по поездке.

— Хватило бы и половины! Вы сваляли дурака.

— Зато вы видите, насколько мне важна ваша помощь, — парировал с улыбкой Эндрю.

— О какой поездке вы упомянули?

— В Кордову.

— Вы еще упрямее, чем я. Пока вы не совершили эту глупость, держите адрес: это ближе Кордовы.

— Куда мы направляемся?

— Я — домой, переодеться. Мне вечером на работу. А вы возьмете такси. — Мариса протянула ему листок. — Это бар, завсегдатаи которого — бывшие партизаны-монтонерос. Ведите себя там поскромнее.

— Как это?

— За одним из столиков вы увидите троицу, режущуюся в карты. В их компании был четвертый, но он так и не вышел из застенков ЭСМА. У них теперь ритуал: каждый вечер они возобновляют ту некогда прерванную партию. Вежливо попросите у них разрешения занять пустое место, угостите их разок, потом разок им проиграйте — этого требуют приличия. Если вам будет слишком везти, они вас прогонят, будете играть плохо — кончится тем же самым.

— Что за игра?

— Покер. Они объяснят вам особенности своей версии. Когда завоюете их симпатию, обратитесь к лысому бородачу Альберто — это один из немногих счастливчиков, выживших в концентрационных лагерях. Он побывал в лапах у самого Фебреса. Как многие выжившие, он никак не избавится от чувства вины, и ему очень тяжело говорить о прошлом.

— В чем же его вина?

— В том, что он остался жив, а большинство его друзей погибли.

— Откуда вам все это известно?

— Альберто — мой дядя.

— Муж Луизы?

— Бывший. Они давно не общаются.

— Почему?

— Не ваше дело.

— Чем больше я буду знать, тем меньше возможность допустить бестактность.

— Она посвятила жизнь выслеживанию бывших преступников, а он решил все забыть. Я уважаю и ее, и его выбор.

— Зачем тогда ему со мной говорить?

— Потому что мы с ним одной крови, к тому же у нас есть нечто общее — дух противоречия.

— Где ваши родители, Мариса?

— Нехороший вопрос, сеньор Стилмен. Я сама каждый день ломаю голову, кто мои настоящие родители: те, кто меня вырастил, или другие, которых я никогда не знала?

Мариса затормозила у тротуара и потянулась к дверной ручке, чтобы выпустить Эндрю.

— Видите стоянку? Сядете там в такси. Если будете возвращаться не очень поздно, загляните ко мне в бар. Я заканчиваю в час ночи.

* * *

Бар соответствовал описанию Марисы — старинный, совершенно не изменившийся за долгие десятилетия. Несчетные наслоения краски придали стенам заведения причудливый вид. Обстановка была спартанская: несколько стульев, деревянные столы.

В глубине зала висела фотография Родольфо Уолша, журналиста и легендарного предводителя монтонерос, убитого хунтой. Прямо под ней сидел Альберто: лысый череп, густая седая борода. Когда Эндрю приблизился к столику, за которым он играл в карты с друзьями, Альберто вскинул голову, глянул на чужака и, не проронив ни слова, вернулся к игре.

Эндрю поступил в точности так, как советовала Мариса. Совсем скоро игрок, сидевший справа от Альберто, предложил ему к ним присоединиться. Хорхе, сидевший слева, раздал карты и поставил два песо, что соответствовало пятидесяти центам.

Эндрю повторил ставку и заглянул в свои карты. Ему сдали три карты одного достоинства, ему бы надбавить, но, памятуя советы Марисы, он пошел ва-банк. Альберто улыбнулся.

Новая сдача. В этот раз Эндрю получил флэш-рояль, но опять поддался и позволил Альберто забрать ставку, выросшую до четырех песо. Следующие три партии были сыграны так же, потом вдруг Альберто бросил свои карты, не доиграв, и посмотрел Эндрю прямо в глаза:

— Ладно, я знаю, кто ты, зачем ты здесь и чего от меня ждешь. Хватит тратить деньги, прикидываясь дурачком.

Двое других расхохотались. Альберто вернул Эндрю проигранное.

— Ты не заметил, что мы передергиваем карту? Думал, тебе просто везет?

— Я уже начал удивляться…

— Он начал!.. — воскликнул Альберто, глядя на своих приятелей. — Ты нас уже угостил, для беседы и этого довольно, пускай мы еще не друзья. Так ты что, прищучил команданте Ортиса?

— Надеюсь, что да, — ответил Эндрю, ставя на стол стакан с «Фернетом» и колой.

— Мне не нравится, что ты втягиваешь в эту историю мою племянницу. Эти поиски очень опасны. Но она упряма как мул, мне ее не переубедить.

— Обещаю, я не допущу, чтобы она рисковала.

— Не давай обещаний, которых все равно не сможешь сдержать, ты не представляешь, на что способны эти люди. Был бы он тут, он бы тебе рассказал… — Альберто указал на портрет у себя над головой. — Он был журналистом, как ты, но ему приходилось ежедневно рисковать жизнью. Его пристрелили как собаку. Но он яростно сопротивлялся, прежде чем его изрешетили пулями.

Эндрю пригляделся к фотографии. Уолш, судя по всему, обладал недюжинной харизмой. Его внимательный взгляд из-под очков был устремлен вдаль. Эндрю показалось, что он чем-то похож на его отца.

— Вы его знали? — осведомился он.

— Не будем тревожить сон мертвецов. Лучше расскажи, что ты собрался написать в своей статье.

— Она еще не готова. Не хочется давать несбыточных обещаний. Ортис — путеводная нить моей статьи, его личность очень заинтересовала моего главного редактора.

Альберто пожал плечами:

— Странно, что газеты всегда больше интересуются палачами, чем героями. Видать, запах дерьма продается лучше, чем аромат роз. Ортис все время начеку. В логове вам его не застать, а разъезжает он наверняка с охраной.

— Не слишком ободряюще.

— Но ты можешь схватиться с ним на равных.

— А поподробнее?

— У меня есть друзья, бесстрашные люди. Они бы с радостью поквитались с Ортисом и его сообщниками.

— Должен вас огорчить, я приехал не для того, чтобы организовать встречу противников. Я просто хочу кое о чем спросить этого типа.

— Тебе виднее. Уверен, он примет тебя в своей гостиной, напоит чаем, расскажет о своем прошлом… И он еще уверяет, что не подвергнет риску мою племянницу! — воскликнул Альберто, переглядываясь с друзьями-картежниками.

Наклонившись над столом, он приблизил лицо вплотную к лицу Эндрю:

— Слушайте меня внимательно, молодой человек, если не хотите зря потерять время. Чтобы Ортис снизошел до откровенности, тебе надо произвести на него сильное впечатление. Я говорю не об избыточном применении силы, это необязательно. Такие, как он, в сущности, трусы. Когда они не сбиваются в стаи, то ходят с поджатым хвостом. Пугни его хорошенько — и он все тебе выложит, размазывая слезы. А если он догадается, что ты его боишься, он прикончит тебя без малейших угрызений совести и скормит останки бродячим псам.

— Я обязательно учту ваши советы, — сказал Эндрю и поднялся из-за стола.

— Не спеши, я еще не закончил.

Эндрю забавлял властный тон дяди Марисы, но он, не желая делать его своим врагом, подчинился и снова сел.

— Тебе везет, — продолжил Альберто.

— Если колода не крапленая, — уточнил Эндрю.

— Я не о нашей партии. На вторник назначена всеобщая забастовка, самолеты летать не будут. У Ортиса останется единственный способ добраться до клиента — на автомобиле.

Слушая Альберто, Эндрю приходил к выводу, что Мариса подробно рассказывала дяде о каждом их слове и шаге.

— Даже если у него будет охрана, удобнее всего перехватить его именно в пути. Но только если ты согласишься, чтобы тебе помогли.

— Дело не в моем согласии, просто насильственные действия совершенно неприемлемы.

— Кто говорит о насилии? Странный ты журналист: бери пример с меня, думай головой!

Эндрю с сомнением наблюдал за Альберто.

— Я хорошо знаю шоссе номер восемь, я столько раз проезжал по нему из конца в конец, что если ты повезешь меня в Кордову, то я сумею с закрытыми глазами описать все места вдоль дороги. Там километрами тянется неприглядный пейзаж, покрытие разбитое, аварии по нескольку раз на дню. Мариса чудом выжила в одной из них, и мне бы не хотелось, чтобы это повторилось. Поймите меня правильно, сеньор журналист, друзья этого типа подняли руку на мою племянницу и должны за это заплатить. В нескольких километрах от Гахана дорога раздваивается, огибая холм со статуей Пресвятой Девы. Справа там элеваторы, за ними тебе будет удобно спрятаться. Мои товарищи постараются, чтобы покрышки у машины Ортиса лопнули именно в том месте. Из грузовиков столько всего вываливается, что это не вызовет подозрений.

— Допустим. Что дальше?

— В автомобиле всегда одно запасное колесо. Что делать, если лопнут сразу два, среди ночи, да еще там, где нет мобильной связи? Правильно, идти пешком в ближайшую деревню за помощью. Ортис отправит туда своих людей, а сам останется ждать в машине.

— Откуда такая уверенность?

— Бывший офицер, вроде него, навсегда сохраняет высокомерие и завышенную самооценку. Брести по грязи со своими подручными значит опуститься до их уровня. Я могу ошибаться, но уж слишком хорошо я знаю этих субъектов.

— Хорошо, Ортис сидит один в машине. Сколько времени у нас есть до возвращения его людей?

— Четверть часа туда, столько же обратно. Да еще пока они добудятся автомеханика среди ночи… У тебя будет полно времени на допрос с пристрастием.

— Вы уверены, что он поедет именно ночью?

— От Думеснила до Буэнос-Айреса семь часов по шоссе, накинь еще сколько-то времени на пробки. Поверь мне, он уедет после ужина. Один человек за рулем, другой отвечает за безопасность того, кого мы считаем Ортисом и кто преспокойно дремлет на заднем сиденье. Он постарается миновать пригороды до того, как столица проснется, и отправится обратно сразу после завершения встречи.

— Добротный план, но есть одно возражение: если пробьет сразу два колеса, а то и больше, то машина может врезаться в ограждение. Кого мне тогда допрашивать?

— Это верно, только ограждения там нет! Одни поля да элеваторные башни, о которых я тебе говорил, но они стоят далеко от дороги.

Эндрю, сжав ладонями виски, обдумывал предложение Альберто. Потом поднял голову, уставился на фотографию Уолша, словно пытался проникнуть в мысли своего погибшего коллеги, застывшие в прошлом.

— Черт побери, сеньор Стилмен, раз вам нужна правда, надо набраться храбрости и отправиться ей навстречу! — воскликнул Альберто.

— Что ж, я согласен. Только допрашивать Ортиса будем мы с Марисой, одни мы. Дайте слово, что никто из ваших людей не вмешается и не попытается свести с ним счеты.

— Мы пережили этих варваров именно потому, что отличаемся от них. Не оскорбляй тех, кто оказывает тебе помощь.

Эндрю встал и протянул Альберто руку. Тот, помявшись, сделал то же самое.

— Как тебе Мариса? — спросил он после рукопожатия, снова берясь за карты.

— Не уверен, что правильно понимаю ваш вопрос.

— А я уверен в обратном.

— Она похожа на вас, Альберто, а женщины вашего типа меня не привлекают.

* * *

Возвращаясь в отель, Эндрю задержался в баре. Там яблоку негде было упасть. Мариса скользила вдоль стойки, жонглируя коктейлями. Когда она наклонялась, в разрезе ее белой блузки виднелась аппетитная грудь, и клиенты наслаждались этим зрелищем. Эндрю долго за ней наблюдал, потом, взглянув на часы, спохватился, что уже час ночи, и со вздохом побрел к себе в номер.

* * *

В номере пахло табаком и дешевым дезодорантом. Эндрю повалился на покрывало. Звонить Вэлери было поздно, но он слишком по ней соскучился.

— Я тебя разбудил?

— Почему ты говоришь шепотом? Я уснула, но ты молодец, что позвонил, а то я уже беспокоилась.

— День получился очень длинным, — простонал Эндрю.

— Все идет так, как тебе хочется?

— Больше всего мне хочется лежать с тобой рядом.

— Тогда ты мечтал бы об Аргентине.

— Не говори так.

— Я соскучилась.

— И я.

— Как тебе работается?

— Пока не знаю, увидим завтра.

— Что ты увидишь завтра?

— Ты приедешь ко мне сюда на выходные?

— Я бы с радостью, но моя ветка метро не проходит через Буэнос-Айрес, к тому же в эти выходные у меня дежурство.

— Кто же будет меня охранять?

— Аргентинки действительно такие красивые?

— Не знаю, я на них не смотрю.

— Врун!

— Мне недостает твоей улыбки.

— С чего ты взял, что я улыбаюсь?.. Ну да, улыбаюсь. Возвращайся скорее.

— Засыпай. Мне стыдно, что я тебя разбудил, просто мне нужно было услышать твой голос.

— Все хорошо, Эндрю?

— Думаю, да.

— Можешь мне звонить в любое время, если тебе не спится.

— Знаю. Люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Вэлери повесила трубку. Эндрю подошел к окну. Мариса как раз выходила из отеля. Ему почему-то захотелось, чтобы она обернулась, но она торопливо села за руль своего «жука» и умчалась.

* * *

Эндрю разбудил телефонный звонок. Он не сразу понял, где находится и который сейчас час.

— Только не говори, что в одиннадцать часов ты все еще дрыхнешь! — услышал он голос Саймона.

— Никто не дрыхнет, — солгал Эндрю, протирая глаза.

— Ты что, всю ночь пировал? Если ответишь «да», я сажусь в первый же самолет.

— Меня мучили кошмары, а потом я долго не мог уснуть.

— Попробую поверить. Пока ты там прохлаждаешься, я вкалываю в Чикаго.

— Отлично! Я и забыл…

— Мне бы твою забывчивость! Рассказать о моих достижениях?

Эндрю вдруг закашлялся так сильно, что задохнулся. Его напугали капли крови на ладони. Он попросил у Саймона извинения, пообещал перезвонить и бросился в ванную.

Из зеркала на него глянуло страшилище: трупная бледность, впалые щеки, ввалившиеся глаза, торчащие скулы… Казалось, за одну ночь он состарился лет на тридцать.

При новом приступе кашля он забрызгал кровью зеркало. Голова кружилась, ноги подкашивались. Он вцепился в край раковины, опустился на колени, растянулся на полу.

Прикосновение холодной плитки к щеке привело его в чувство. Он перевернулся на спину и уставился на светильник, мигающий на потолке.

Шаги в коридоре как будто предвещали появление горничной. Позвать на помощь не было сил, поэтому он попытался дотянуться до шнура фена. Для этого потребовалось нечеловеческое усилие. Он схватил шнур, но не удержал его в пальцах. Шнур закачался у него перед носом, словно дразня его.

Кто-то вставил ключ в замок. Эндрю испугался, что горничная, убедившись, что он в номере, не станет заходить. Он схватился за край поддона душевой кабины, но застыл, услышав, как за дверью ванной шепчутся двое мужчин.

В его номере шел обыск — он узнал скрип дверцы шкафа. Он предпринял новую попытку дотянуться до проклятого фена, как будто фен мог послужить оружием.

От рывка фен упал на пол, и шепот разом стих. Эндрю сел и навалился спиной на дверь, упираясь изо всех сил ногами, чтобы не дать ее открыть.

Его швырнуло вперед, от богатырского удара ногой из двери вылетела задвижка, сама дверь обрушилась внутрь ванной.

Мужчина схватил его за плечи и попытался придавить к полу, но Эндрю, забыв от страха о головокружении, оказал ему сопротивление и даже двинул обидчика кулаком по лицу. Тот от неожиданности рухнул в поддон. Эндрю вскочил и оказался лицом к лицу с еще одним врагом. Теперь оружием ему послужила емкость с жидким мылом. Нападавший уклонился от этого импровизированного снаряда, и он разбился о кафельный пол. От двух ударов в лицо Эндрю отлетел к зеркалу. У него была рассечена бровь, хлынувшая кровь не давала разглядеть противников. Борьба была неравной, у Эндрю не было ни малейшего шанса на победу. Тот из нападавших, что покрепче, прижал его к полу, второй выхватил нож и воткнул его лежавшему в поясницу. Эндрю завопил от боли, в отчаянии схватил с пола осколок фаянса и полоснул им по руке человека, который его душил.

Теперь заорал тот. Пятясь назад, он поскользнулся на жидком мыле и задел локтем рычаг противопожарной сигнализации.

Оглушительно завыла сирена, и обоих нападавших след простыл.

Эндрю сполз по стене ванной вниз. Сидя на полу, он завел руку за спину, потом посмотрел на свою ладонь: она была в крови. Свет на потолке продолжал мигать. Эндрю потерял сознание.

20

— Если вам так важно было познакомиться с Антонио, достаточно было попросить, — сказала Мариса, войдя в больничную палату.

Эндрю молча смотрел на нее.

— Согласна, сейчас не до шуток. Я вам очень сочувствую. Как они вас! Но врач утверждает, что вам очень повезло.

— Это как посмотреть. Лезвие ножа прошло в десяти сантиметрах от почки. У докторов странное представление о везении.

— Полицейские утверждают, что вы спугнули воров. Говорят, они все чаще забираются в гостиничные номера: ищут ноутбуки, паспорта, ценности, которые туристы оставляют в гостинице.

— Вы верите в эту версию?

— Не верю.

— Значит, нас уже двое.

— У вас был компьютер?

— Нет, я работаю по старинке — царапаю ручкой в блокноте.

— Они ушли с пустыми руками. Я забрала ваши пожитки, они у меня дома.

— Вы нашли мои записи?

— Да.

Эндрю облегченно перевел дух.

— Если вы собираетесь допрашивать во вторник Ортиса, то вам надо хорошенько отдохнуть. Вы по-прежнему ратуете за цивилизованные методы?

— Я здесь не на отдыхе, — фыркнул Эндрю и попытался сесть в койке.

Боль заставила его скорчить гримасу, голова пошла кругом. Мариса подскочила к нему, чтобы поддержать. Поправив подушки, она помогла ему устроиться поудобнее, подала стакан воды.

— Еще недавно в этой больнице у меня был только один подопечный… Мне надо было стать медсестрой, а не барменшей.

— Как дела у вашего друга?

— На следующей неделе его прооперируют.

— А что врачи говорят про меня?

— Что вам требуется несколько дней покоя, сеньор Стилмен, — ответил вместо Марисы вошедший в палату доктор Геррера. — Вы были на волосок от смерти.

Подойдя к Эндрю, он осмотрел повреждения у него на лице.

— Вы чуть не лишились глаза. К счастью, хрусталик и радужная оболочка не пострадали, а гематома скоро рассосется. Вероятно, несколько дней вы не сможете открывать глаз. Мы зашили вам серьезную рану в области почки, но дежурный врач уже вас порадовал: сама почка цела. Зато общее состояние у вас паршивое. Я бы вас понаблюдал, провел бы дополнительное обследование…

— Какое?

— Какое счел бы нужным. Боюсь, у вас где-то кровотечение. Как вы себя чувствовали до этой схватки?

— Не лучшим образом, — признался Эндрю.

— У вас были в последнее время проблемы со здоровьем?

Эндрю задумался. Не то чтобы в последнее время, но… Как объяснить доктору Геррере, что у него осложнения после покушения на его жизнь, которое еще впереди?

— Сеньор Стилмен, вы меня слышите?

— У меня периодические приступы недомогания и сильной боли в спине, постоянный озноб.

— Это может быть простое защемление позвоночного нерва, хотя вылечить от этого очень трудно. Но я уверен, что вы теряете кровь, и не выпишу вас, пока не разберусь, что с вами.

— Мне надо быть на ногах не позже вечера понедельника.

— Мы сделаем все от нас зависящее. Вы могли погибнуть. Радуйтесь, что живы, что попали в одну из лучших больниц Буэнос-Айреса. Сегодня днем вам сделают эхограмму брюшной полости, а если результаты ничего не покажут, попробуем томограф. А теперь — отдыхать. Я навещу вас в конце моей смены.

Доктор ушел, оставив Эндрю вдвоем с Марисой.

— Где мой мобильник? — спросил Эндрю.

Она достала телефон и отдала его владельцу.

— Вы должны уведомить свою газету.

— Ни за что, они меня вывезут домой. Предпочитаю, чтобы о случившемся никто не узнал.

— Ведется следствие, полицейские возьмут у вас показания, как только вам полегчает.

— Это все равно ничего не даст. Зачем зря тратить время?

— Таков закон.

— Мариса, во второй раз я не запорю интервью с Ортисом.

— Почему во второй раз?

— Просто так, забудьте.

— Слушайтесь врача, отдыхайте. Будем надеяться, что к концу недели вам полегчает. Я передам дяде, что придется подождать несколько дней.

* * *

В четверг завертелась карусель: эхограмма, рентген, доплер, анализы крови и длительное ожидание в коридоре в обществе других пациентов.

Под вечер Эндрю проводили обратно в палату, и, хотя капельницу, причинявшую адскую боль, пока еще не сняли, ему, по крайней мере, позволили нормально питаться. Персонал больницы проявлял доброжелательность, санитары — предупредительность, еда не вызывала нареканий. Если бы не потеря времени, жаловаться было бы вообще не на что.

Еще не располагая результатами обследования, Эндрю позвонил Вэлери. Он не рассказал, что с ним случилось, чтобы ее не волновать, к тому же он боялся, как бы она не попыталась вывезти его из Аргентины.

Мариса пришла его навестить перед началом смены в баре. Когда она уходила, Эндрю с трудом поборол желание последовать за ней. Над ним так давно реяла смерть, что у него вдруг возникла охота пожить на все сто, напиться, больше не боясь грядущего похмелья.

* * *

Днем в субботу перед Эндрю предстал доктор Геррера, окруженный стайкой студентов. Эндрю не устраивала роль морской свинки, но пришлось подчиниться.

Надбровная дуга у него так распухла, что один глаз совсем закрылся. Врач заверил его, что через двое суток воспаление пройдет. Эхограмма почек выявила небольшое внутреннее кровотечение, все остальные результаты были в норме. Геррера торжествовал, что подтвердился его диагноз: лихорадка, вызванная кровотечением, и почечный синдром, вероятно, вирусного происхождения. Сначала симптомы позволяли заподозрить грипп. Позже начались головные и мышечные боли, люмбаго, кровотечение. Специального лечения этого недуга не существует, лучший лекарь — время, а задача врача — позаботиться о предотвращении осложнений. Доктор Геррера поинтересовался у Эндрю, не разбивал ли он в последнее время палатку в лесу: человек, видите ли, заражается этой болезнью при попадании в его организм частиц экскрементов диких животных…

Эндрю, больше всего на свете ценивший комфорт, заверил его, что такая мысль никогда не пришла бы ему в голову.

— Вы не могли пораниться каким-то инструментом, побывавшим в лесу, например охотничьим?

Эндрю тут же подумал об Олсоне и сжал кулаки, так ему захотелось врезать этому мерзавцу в челюсть.

— Не исключено, — ответил Эндрю, сдерживая ярость.

— В следующий раз будьте осторожнее, — заключил врач с улыбкой, довольный, что сумел продемонстрировать студентам свою проницательность. — Если все пойдет хорошо, я выпишу вас в понедельник днем. Вы ведь этого хотели?

Эндрю согласно кивнул.

— Вам придется за собой следить. Рана в пояснице не очень серьезная, но надо дать ей время зарубцеваться. Постарайтесь ее не инфицировать. Когда вы возвращаетесь в Штаты?

— В принципе в конце следующей недели.

— Я бы вас попросил перед отъездом в аэропорт заглянуть на контрольный осмотр. Заодно мы снимем вам швы. До понедельника! Хороших вам выходных, сеньор Стилмен, — заключил врач, выводя своих студентов из палаты Эндрю.

* * *

Немного погодя в тот же день Эндрю посетил полицейский, записавший его показания. Полицейский объяснил, что надежды задержать преступников нет никакой, так как в отеле нет камер наблюдения, и Эндрю не стал подавать заявление. Полицейский, радуясь, что не будет лишней бумажной волокиты, простился, пожелав Эндрю скорейшего выздоровления. Навестила его и Мариса, проведшая полдня у постели жениха и уделившая Эндрю час.

В воскресенье в больницу явилась Луиза, узнавшая от племянницы о несчастье и решившая побаловать раненого едой собственного приготовления. Она провела у него несколько часов, послушала его рассказы о журналистских приключениях и сама поведала о том, что привело ее в ряды матерей площади Мая… А потом спросила, успел ли он познакомиться с Альберто.

Эндрю рассказал о партии в покер, и Луиза посетовала, что Альберто уже тридцать лет только и делает, что режется в карты и набирает вес. Такой умница, а отказался от жизни и от жены, просто зла не хватает!

— Знали бы вы, каким красавцем он был в молодости! — Она вздохнула. — Все местные девушки на него зарились, но он выбрал меня. Я умела вызвать к себе интерес: создавала впечатление, что он мне совершенно безразличен. А ведь всякий раз, когда он ко мне обращался или улыбался при встрече, я таяла, как мороженое на солнце. Но я была слишком горда, чтобы это показать.

— Что же заставило вас изменить свое поведение? — спросил заинтересовавшийся Эндрю.

— Как-то вечером… — Луиза достала из своей корзинки термос. — Врач не запрещает вам кофе?

— Он ничего об этом не говорил. Здесь меня поят какой-то мерзкой бурдой, — пожаловался Эндрю.

— Молчание — знак согласия. — И Луиза наполнила чашку до краев. — Значит, как-то вечером Альберто заявился к моим родителям. Позвонил в дверь и попросил у моего отца разрешения со мной прогуляться. Дело было в декабре: страшная жара и влажность. Я подслушала их разговор, стоя на лестнице.

— Что ему ответил ваш отец?

— Он отказал Альберто и выпроводил его, заявив, что дочь не желает его видеть. Мне тогда доставляло извращенное удовольствие перечить отцу по любому поводу, поэтому я мигом сбежала по лестнице вниз, накинула на плечи шаль, чтобы не шокировать отца, и ушла с Альберто. Уверена, они все это подстроили! Отец не признавался в этом, Альберто тоже, но они годами так надо мной подтрунивали всякий раз, когда заходила речь о нашем с Альберто первом свидании, что у меня никогда не возникало сомнений, что это был заговор. Прогулка получилась приятнее, чем я могла предположить. Альберто не обхаживал меня так, как это делают парни, мечтающие о том, чтобы побыстрее затащить девушку в постель. Нет, он разговаривал со мной о политике, о новом мире, где у каждого будет свобода самовыражения, где бедность перестанет быть правилом и превратится в исключение. Альберто был гуманист — наивный утопист, зато само благородство. У него была убедительная манера говорить, от его взгляда я вся трепетала. Занятые переделкой мира, мы забыли о времени. Когда мы повернули назад, час, назначенный мне отцом для возвращения домой, — он несколько раз повторил его, когда мы уходили, — давно миновал. Я знала, что отец поджидает нас у дома, возможно, даже с берданкой, заряженной крупной солью, чтобы преподать Альберто хороший урок. Поэтому я сказала, что мне лучше будет вернуться одной, иначе ему несдобровать, но Альберто настоял на том, чтобы меня проводить.

На углу нашей улицы я попросила у него платок, обвязала им свою лодыжку, оперлась о его плечо и захромала. Увидев меня, отец сразу успокоился и бросился нам навстречу. Я наврала, что растянула ногу, поэтому мы тащились обратно часа два, ведь мне приходилось через каждые сто метров останавливаться, чтобы отдышаться… Не знаю, поверил ли мне папа, но он поблагодарил Альберто за то, что тот доставил его дочь домой живой и почти невредимой. Честь была спасена, а это главное. Я же, ложась спать, думала только о тех чувствах, которые меня охватили, когда Альберто меня обнял и когда моя рука легла ему на плечо… Через полгода мы обвенчались. Мы были совсем небогаты и едва сводили концы с концами, но Альберто никогда не унывал. Мы были по-настоящему счастливы. Я прожила с ним лучшие годы моей жизни. Сколько мы смеялись! А потом установилась новая диктатура, страшнее прежних. Нашему сыну было двадцать лет, когда его похитили. Он был у нас с Альберто единственным ребенком. Он пропал навсегда, и наш союз из-за этого распался. Каждый переживал случившееся по-своему: он предпочел обо всем забыть, а я вступила в борьбу. Как видите, мы поменялись ролями. Если вы снова встретитесь с Альберто, то помните: я запрещаю вам говорить ему, что я вам о нем рассказывала. Обещаете?

Эндрю кивнул.

— С тех пор как вы побывали у меня, я потеряла сон. Ортис — не главный персонаж моего досье, он был, как я уже говорила, на вторых ролях — служака, не сделавший блестящей карьеры. Но теперь я не могу избавиться от мысли, что, возможно, это он сидел за штурвалом самолета, из которого моего сына выбросили в Ла-Плату… Хочу, чтобы вы его отыскали и вырвали у него признание. Самое худшее в жизни женщины — потерять своего ребенка, это величайшая драма для человека, страшнее, чем собственная смерть. Но вы представьте, какая это боль — не иметь возможности припасть к могиле, так никогда и не увидеть тела… Знать, что тот, кто называл вас мамой, кидался вам в объятия, обнимал изо всех сил…

Луиза помолчала, глотая слезы.

— Когда ребенок, свет всей вашей жизни, исчезает без следа и вы знаете, что больше никогда не услышите его голоса, ваше существование превращается в ад.

Луиза отошла к окну, чтобы спрятать лицо. Отдышавшись, она продолжала, глядя вдаль:

— Альберто нашел убежище в забвении, потому что боялся, как бы боль не толкнула его на слепую месть. Он не хотел становиться таким, как они. У меня такого страха не было. Женщина способна без малейших угрызений совести убить того, кто похитил ее дитя. Будь у меня такая возможность, рука бы не дрогнула.

Эндрю не мог не вспомнить миссис Капетту. Луиза обернулась. Глаза у нее покраснели, но взгляд был гордый.

— Найдите его, молю вас об этом всем сердцем. Если не его самого, то по меньшей мере то, что от него осталось…

Луиза забрала свою корзинку и шагнула к двери. Провожая ее взглядом, Эндрю поймал себя на мысли, что за время их разговора она очень постарела. Всю ночь ему снилась встреча с Ортисом. Впервые у него появилась надежда на успех плана Альберто.

* * *

Под вечер у Эндрю зазвонил телефон. Он потянулся за ним, и от этого ничтожного усилия его пронзила резкая боль.

— Когда ты обещаешь перезвонить через пять минут, то…

— Я в больнице, Саймон.

— Кого-то навещаешь?

— Нет, здесь навещают меня самого.

Он рассказал о том, как на него напали, взяв с Саймона слово ничего не говорить Вэлери. Саймон был готов лететь в Аргентину, но Эндрю ему категорически запретил. Он и так привлек к себе внимание, а появление Саймона все бы еще больше усложнило.

— Полагаю, сейчас не время докладывать тебе о жене Капетты?

— Наоборот, у меня выдался очень скучный уик-энд.

— Она вяжет днем в скверике, пока мальчуган играет в песочнице.

— Ты с ней говорил?

— Ну, как сказать…

— Это все?

— Все, не считая того, что у меня не укладывается в голове, как такая красотка умудрилась выйти за этого Капетту. Наверное, во мне говорит ревность.

— Действительно красотка?

— Брюнетка, глаза чернее ночи, а во взгляде — беспросветное одиночество и страдание.

— Ты все это понял, просто наблюдая за ней?

— Я обращаю внимание на любую женщину. Люблю я женщин, что ж такого?

— Кому ты это рассказываешь, Саймон?

— Так о чем я?.. Он зашла в «Макдоналдс» выпить кофе. Ее сынок притащил слишком тяжелый поднос, ну, я и подстроил, чтобы он его на меня опрокинул… Пожертвовал, между прочим, джинсами во имя общего дела! Мамаша вскакивает — и ну извиняться! Я строю рожу, и вот уже паршивец, готовившийся разреветься, хохочет до упаду. Я сую ему десятку на кофе и наггетсы, а сам под предлогом того, что мне нужны салфетки с ее столика, подсаживаюсь к ней, и мы вместе ждем возвращения мальчугана.

— Теперь я тебя узнаю!

— Как мне больно, что у тебя такое представление обо мне!

— Что она тебе рассказала?

— Что поселилась в Чикаго после кончины мужа, чтобы начать с сыном новую жизнь.

— Траур по отцу ребенка, который жив и здоров? Хороша вдовушка!

— При упоминании покойного у нее было такое суровое выражение лица, что у меня кровь похолодела. Вообще, в ней есть что-то пугающее.

— Что тебя так напугало?

— Даже не объяснить. Просто в ее обществе я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Она сказала тебе о поездке в Нью-Йорк?

— Нет. На прощание я сам ей сказал, что если она там окажется и ей что-то понадобится, то пусть звонит мне, но она ответила, что никогда туда не вернется.

— Подумала, наверное, что ты за ней приударяешь.

— Если бы я это сделал, то она бы точно передумала.

— Могу себе представить!

— Вот именно! Но я не забывал о своей миссии. Я же деловой человек, в Чикаго меня привели дела. Я отец троих детей и души не чаю в своей женушке.

— Что тебя заставило прикинуться отцом семейства? Перегрелся на солнышке?

— Я думал, что тебе меня не хватает, но раз так, то…

— Как ты думаешь, она способна на убийство?

— Сил в избытке, врет про свою жизнь и свои планы, вызывает безотчетную тревогу… Не вполне Джек Николсон в фильме «Сияние», но, уверяю тебя, от ее взгляда по коже начинают ползать мурашки. Нет, серьезно, Эндрю, зачем тебе терять время в Буэнос-Айресе, если ты решил, что через несколько недель тебя убьют?

— Я должен использовать этот второй шанс, Саймон. Я могу защитить Вэлери от собственных сомнений и довести до конца расследование, исход которого имеет значение не только для меня. Сегодня это мне еще яснее, чем вчера.

Эндрю попросил друга об очередной услуге: после их разговора купить букет цветов и отправить его Вэлери с запиской, текст которой он тут же продиктовал.

После этого Эндрю, лежавшему в палате больницы в Буэнос-Айресе, показалось, что он слышит голос Луизы, шепчущий ему на ухо: «Если миссис Капетта считает тебя виноватым в утрате дочери, то поберегись!»

* * *

После осмотра утром в понедельник доктор Геррера отпустил пациента восвояси, и после полудня Эндрю покинул больницу.

Мариса поджидала его в машине. После короткой остановки в отеле они поспешили в бар, где должны были встретиться с Альберто и его товарищами.

Эндрю уселся за столик в глубине зала. Альберто был один. Он развернул большой лист бумаги и начертил маршрут поездки Ортиса.

— На выезде из Вилла-Марии сломавшийся грузовик, перегородивший дорогу, заставит его свернуть с шоссе номер девять. Водитель поедет на юг, к шоссе номер восемь. Вы тем временем доберетесь до Гахана. У холма — вы его легко найдете по маленькой статуе Девы Марии под стеклянной пирамидой — вы увидите справа, в полусотне метров от дороги, три башни зернового элеватора. К ним ведет грунтовка. Вы с Марисой притаитесь там. Не забудьте потушить фары. Можете поспать по очереди.

Если Ортис выедет из Думеснила часов в девять вечера, то к четырем утра доберется до Гахана. Остальное предоставьте нам: мы разбросаем на дороге железки, и мимо холма с Девой Марией машина Ортиса проедет разве что на ободах.

— А если кто-то проедет там раньше него?

— В такой час там не будет ни души.

— Откуда такая уверенность?

— Наши люди будут наблюдать за выездами из Оливии, Часона, Арьяса, Санта-Эмилии, Колона и Рохаса. За четверть часа до его приближения нас предупредят, и приготовим ему неприятность только тогда, когда будем точно знать, что он направляется к нам.

— Там есть город под названием Оливия? — спросил Эндрю.

— Да, а что?

— Просто так.

— Когда его машина встанет, дождись, пока его люди уйдут в Гахан. С тремя тебе одному не сладить. Сдается мне, ты недавно имел с ними дело и, судя по твоему виду, столкновение завершилось не в твою пользу.

— А я не в счет? — обиделась Мариса.

— Твое дело рулить. Не смей выходить из-за руля, даже если по нашему смельчаку-журналисту откроют огонь. Ты хорошо меня поняла, Мариса? Я не шучу. Если с тобой что-то случится, твоя тетка казнит меня прямо здесь, при свете дня.

— Она не выйдет из машины, — заверил его Эндрю, и за это Мариса пнула его по щиколотке.

— Хорошо рассчитайте время. До Гахана отсюда часа два езды, а вам еще нужно успеть осмотреться и хорошенько спрятаться. Рикардо приготовил для вас еду в дорогу, он ждет тебя в кухне, Мариса. Ступай, мне еще надо сказать сеньору пару напутственных слов.

Мариса повиновалась дяде.

— Ты найдешь силы довести все это до конца?

— Узнаете завтра, — небрежно бросил Эндрю.

Альберто схватил его за локоть.

— Я поднял на ноги множество друзей, чтобы обеспечить успешное выполнение задачи. На карте не только мое доброе имя, но и безопасность моей племянницы.

— Она уже взрослая и сама за себя отвечает. Впрочем, еще не поздно запретить ей ехать со мной. С хорошей картой я сам без труда отыщу эту дыру.

— Она меня не послушается, я для нее больше не авторитет.

— Я буду стараться, Альберто, а вы сделайте так, чтобы эта задача, как вы ее называете, не переросла в драму. Вы дали мне слово, что никто из ваших людей не попытается свести счеты с Ортисом.

— У меня слово одно, и ты его уже получила!

— Раз так, все должно пройти без осложнений.

— Вот, возьми. — Альберто положил Эндрю на колени револьвер. — Мало ли что…

Эндрю вернул оружие.

— Не думаю, что это поможет обеспечить безопасность Марисы. Мне еще не доводилось пользоваться огнестрельным оружием. Вопреки избитым штампам, не все американцы ковбои.

Эндрю хотел встать, но Альберто жестом показал ему, что разговор еще не окончен.

— Луиза навещала тебя в больнице?

— Кто вам это сказал?

— Я справлялся о твоем состоянии на тот случай, если бы молодчикам Ортиса пришло в голову довести дело до конца.

— Значит, ответ на вопрос вам известен.

— Она говорила с тобой обо мне?

Эндрю молча взглянул на Альберто и встал.

— Обсудим это завтра, после того, как я вернусь из Гахана. Всего доброго, Альберто.

* * *

Эндрю поискал взглядом «жук» Марисы. Его внимание привлек громкий гудок. Мариса высунулась из окна «Пежо-406»-универсала.

— Ну что, едем или вы передумали?

Эндрю сел в машину.

— Дядю тревожило состояние моей машинки.

— Непонятно, откуда у него такие странные мысли! — усмехнулся Эндрю.

— Это его автомобиль. Сами видите, какое значение он придает нашему заданию.

— Хватит повторять это дурацкое слово! Никакое это не задание, я не сотрудник секретной службы, это поручение респектабельной газеты. Я собираюсь поговорить с неким Ортегой и вытянуть из него признание, что на самом деле он — Ортис, если это действительно так.

— Чем нести невесть что, лучше помолчите, — осадила его Мариса.

Все сто восемьдесят километров до Гахана они лишь изредка перебрасывались словами. Мариса сосредоточилась на дороге, которая, как предупреждал ее дядя, была изрядно разбита и еле освещена. К полуночи они достигли перекрестка, где им предстояло ждать Ортегу. Остановившись перед холмиком, Мариса вышла и принялась осматривать местность, вооружившись фонарем.

— Если шины лопнут именно здесь, — сообщила она Эндрю, — машина съедет в поле. Тревожиться не о чем, дядя все предусмотрел.

Эндрю вгляделся в дорогу, насколько хватало лучей фар, гадая, когда появятся люди Альберто.

— Залезайте в машину! — позвала его Мариса. — Проселок, ведущий к элеватору, начинается прямо здесь. Мы будем ждать в засаде. Ожидание будет долгим, сейчас самое время заморить червячка.

Она запустила мотор и медленно поехала по колее, огибавшей элеватор. Остановившись между двумя башнями, она выключила фары. Когда глаза привыкли к темноте, Эндрю убедился, что с того места, где они находятся, открывается отличный обзор места действия, тогда как разглядеть их с дороги невозможно.

— Ваш дядя действительно все предусмотрел.

— Альберто был один из монтонерос, он сражался с этими мерзавцами во времена, когда они стреляли по всему, что двигалось. Скажем так: у него есть опыт. Будь он вашим ровесником, он сидел бы сейчас в этой машине вместо вас.

— Я не его подручный, Мариса, раз и навсегда зарубите это себе на носу.

— Вы говорите это не в первый раз. Я все поняла. Есть хотите?

— Не очень.

— Все равно надо перекусить. — Она протянула ему сандвич. — Силы вам пригодятся.

Она зажгла в салоне свет, посмотрела на Эндрю и прыснула.

— Что вас развеселило?

— Вы.

— Я такой смешной?

— Слева вы очень даже ничего, а вот справа — ни дать ни взять Человек-слон.[5]

— Благодарю за комплимент.

— Это комплимент только наполовину, все зависит от того, с какого боку смотреть.

— Хотите, чтобы я сел за руль?

— Нет, меня устраивает ваша подбитая половина. Это как-то больше в моем вкусе.

— Уверен, Антонио был бы счастлив это слышать.

— Антонио не красавец, зато очень хороший человек.

— Меня это не касается.

— А ваша жена? Она хорошенькая?

— А это не касается вас.

— Нам в этой машине почти всю ночь сидеть. Вы предпочитаете говорить о погоде?

— Вэлери очень красивая.

— Я бы удивилась, если бы было иначе.

— Почему?

— Потому что вы из тех, кто любит горделиво прохаживаться под руку с красоткой-женой.

— Ошибаетесь, мы знакомы со школы, тогда во мне не было ничего от рокового соблазнителя, наоборот, я был очень робкий и не умел ухаживать. Таким и остался.

У Марисы завибрировал мобильный телефон, она схватила его и прочитала свежее сообщение.

— Грузовик на выезде из Вилла-Марии, как и планировалось, заставил Ортиса повернуть на шоссе номер восемь. У нас они будут не позже чем через четыре часа.

— Я думал, что здесь нет мобильной связи.

— Когда понадобится, она перестанет работать. Единственный здешний ретранслятор находится в двадцати километрах отсюда. Когда его обесточат, связи не будет.

Эндрю улыбнулся:

— Пожалуй, вы были правы. Этот вечер все больше смахивает на боевое задание.

— Не похоже, что вам это так уж не нравится.

— Давайте сюда сандвич, и хватит надо мной потешаться. Осторожно, а то я решу, что вы меня соблазняете.

Мариса потянулась к заднему сиденью, и юбка у нее поднялась, обнажив бедра, — зрелище, к которому Эндрю не мог остаться равнодушным.

— А вот вам и кофе, — сказала она, протягивая ему горячий стаканчик.

Спустя час они услышали приближающийся шум мотора. Мариса погасила в салоне свет.

— Рановато для Ортиса, — пробормотал Эндрю.

Мариса опять рассмеялась.

— Правильно, что вы говорите шепотом: лишняя осторожность не помешает. До дороги пятьдесят метров, вдруг нас услышат? Нет, это еще не Ортис.

— Почему тогда вы погасили свет?

Не дав ему опомниться, Мариса перекинула ногу через рычаг переключения передач и взгромоздилась на него верхом. Сначала она провела кончиком пальца по его губам, потом поцеловала.

— Тихо, — прошептала она. — Вы скоро женитесь, я тоже выхожу замуж, так что нам не стоит бояться, что мы друг в друга влюбимся.

— Требуешь помалкивать, а сама болтаешь без умолку.

Мариса еще раз поцеловала Эндрю, они переползли на заднее сиденье и растянулись, доверившись безмолвию ночи.

Мариса открыла глаза, посмотрела на часы и толкнула Эндрю локтем:

— Проснись и одевайся. Уже три часа!

Эндрю подскочил. Мариса полезла за мобильным телефоном. Там уже было шесть новых сообщений, каждое с названием деревни, через которую проезжала машина Ортиса. Глядя на экран телефона, Мариса перебралась на сиденье водителя.

— Связь прервана, они обесточили ретранслятор. Быстрее, Ортис уже недалеко!

Эндрю натянул брюки и рубашку и замер на пассажирском месте. Было оглушительно тихо. Он повернулся к Марисе, не отрывавшей взгляд от дороги.

— Смотри вперед, главное произойдет там!

— А то, что произошло сзади?

— Просто приятное времяпрепровождение двух взрослых людей по взаимному согласию.

— Вот как? — Эндрю улыбнулся.

Мариса снова толкнула его локтем.

— Вдруг приятели твоего дяди видели нас, когда разбрасывали на дороге свой железный мусор?

— Только этого нам обоим не хватало!

Ладно, теперь моли небо, чтобы мы не проворонили Ортиса.

— Если бы его машина уже проехала, то она застряла бы посреди дороги. Ты что-нибудь видишь?

Мариса не ответила. Издалека снова послышался шум мотора, и Эндрю почувствовал, как часто забилось его сердце.

— Вдруг это не они? — тихо проговорил он.

— Непредвиденный ущерб… Жаль, но такое порой неизбежно.

Пока Эндрю переживал, на дороге попал в аварию черный седан. У него пробило сразу три покрышки, водитель попытался удержать машину, но ее занесло, и она перевернулась набок. Сначала она скользила по асфальту в таком положении, потом крыло попало в выбоину, багажник задрался, и седан с невообразимым лязгом несколько раз перевернулся. Вылетело ветровое стекло, за ним отправился в полет пассажир с переднего сиденья. Машина с вертящимися колесами проехалась на крыше, высекая фонтаны искр, и замерла на обочине. Невообразимый грохот сменился мертвой тишиной.

— Аккуратно, только аккуратно!

С этим заклинанием Эндрю попытался вылезти из универсала, но Мариса схватила его за руку и заставила снова усесться. Она включила зажигание и медленно выехала с проселка на обочину. Там их взорам открылось в свете фар безнадежное зрелище. В десяти метрах от перевернутой машины лежал мужчина. Эндрю бросился к нему. Лежавший был тяжело ранен, но еще дышал. Бесчувственный водитель уткнулся в руль окровавленным лицом. Сзади, прижатый к сиденью вдавившейся от удара крышей, шевелился, приходя в себя, третий пострадавший.

Подскочивший к Марисе Эндрю попытался пролезть в покореженный салон.

— Помоги, — крикнул он Марисе, — надо его вытащить, пока машина не загорелась!

Мариса опустилась на колени и бесстрастно заглянула раненому в лицо.

— Слыхал? Сейчас будет взрыв! У нас есть к тебе вопросы, отвечай быстрее, если не хочешь превратиться в жареную свинину.

— Кто вы такие? Что вам от меня надо? — пролепетал раненый.

— Спрашиваем мы, твое дело отвечать.

— Брось, Мариса, все это потом, лучше помоги мне, и так натворили дел! — крикнул Эндрю, пытаясь вытащить раненого из машины.

— Пусть лежит здесь, пока не заговорит. Твое настоящее имя!

— Мигель Ортега.

— А я — Эвита Перон! Ладно, еще одна попытка.

Мариса вставила ему в рот сигарету, достала спичечный коробок, чиркнула спичкой и осветила огоньком лицо Ортеги.

— Меня зовут Мигель Ортега! — крикнул он. — Вы сумасшедшая! Вытащите меня отсюда!

— Подумай, здесь все сильнее воняет бензином.

Эндрю напряг все силы, чтобы вытащить старика, но тому зажало ноги сиденьем водителя, и без помощи Марисы он ничего не мог поделать.

— Бежим отсюда, — сказала Мариса и уронила спичку внутрь машины.

Огонек потух. Мариса чиркнула следующей спичкой и подожгла весь коробок, держа его двумя пальцами.

Ортега с ужасом косился на пылающее у него над головой пламя.

— Ортис, меня зовут Фелипе Ортис, потушите, умоляю! У меня семья, не делайте этого!

Мариса отшвырнула горящий коробок и плюнула майору Ортису в лицо.

Эндрю не на шутку рассвирепел. Мариса нашарила под водительским креслом рычаг и сумела сдвинуть кресло. Эндрю вытащил Ортиса из машины и потащил прочь от машины.

— Теперь — водителя, — приказал он Марисе.

Он уже возвращался, когда под капотом заискрило, и машина разом вспыхнула. Тело водителя объяло пламя, его лицо исказилось, а потом весь этот кошмар заволокло дымом.

Эндрю сжал руками виски и рухнул на колени. Его вырвало. Когда рвотные спазмы прошли, он подошел к лежавшему на обочине Ортису. Мариса сидела рядом с ним на корточках и курила.

— Отвезем его в больницу — его и того, второго, — сказал Эндрю.

— Нет! — отрезала Мариса, крутя ключ зажигания от их универсала. — Подойдешь — выброшу в поле.

— Тебе мало одного убитого?

— Один за тридцать тысяч? Нет, этого мне мало. Сыграем второй тайм. Теперь перевес на моей стороне. Если эта мразь хочет жить, пусть говорит. Доставай блокнот и ручку, сеньор журналист, настал твой звездный час!

— Мне плохо, — простонал Ортис, — отвезите меня в больницу. В пути я скажу вам все, что захотите.

Мариса выпрямилась, подошла к «пежо» и открыла бардачок. Вернулась она с револьвером Альберто в руке.

Приставив дуло к виску Ортиса, она взвела боек.

— Стенографистка готова. Начинаем интервью? У тебя из ноги хлещет кровь, так что тянуть не советую.

— Ты и в меня выстрелишь, если я откажусь участвовать в этом паскудстве? — спросил Эндрю.

— Нет, ты мне слишком нравишься. Но с ним я сведу счеты без всякого колебания, а может, и не без удовольствия.

Эндрю опустился на колени рядом с Ортисом.

— Побыстрее с этим покончим, чтобы я мог доставить вас к докторам. Мне очень жаль, я хотел совсем другого…

— Думаешь, ему тоже было жаль, когда он приказывал испортить тормоза в машине Антонио или когда отправлял своих церберов в твой гостиничный номер?

— Вы заявились на мою территорию, всем задавали вопросы. Мы хотели вас припугнуть, а не устраивать вам аварию.

— Как же! — прошипела Мариса. — Объясни это Антонио, он как раз в больнице. Мы тоже хотели просто тебя припугнуть, теперь мы квиты, да? Хотя нет, не совсем. Посмотри на моего друга, полюбуйся, как над ним потрудились твои люди!

— Мне смотреть не на что, я понятия не имею, кто он такой.

Эндрю был склонен поверить в искренность Ортиса: тот, похоже, действительно не знал, кто перед ним.

— Я Эндрю Стилмен, журналист «Нью-Йорк таймс». Я расследую деятельность одного летчика при последней диктатуре. Вы — тот майор Ортис, который служил с 1977 по 1983 год летчиком в береговой охране?

— Только до 29 ноября 1979 года. После я ни разу не командовал экипажами самолетов.

— Потому что больше не мог выполнять приказы, которые мне давали.

— В чем состояли ваши задания, майор Ортис?

Ортис тяжело вздохнул:

— Давненько меня не называли майором…

Мариса вдавила ему в щеку дуло револьвера:

— Нам нет дела до твоего душевного состояния. Отвечай на вопросы!

— Я совершал наблюдательные полеты вдоль уругвайской границы.

Мариса проехалась дулом от щеки Ортиса до ноги, коснулась края рваной раны, в глубине которой виднелась кость. Ортис заорал от боли, и Эндрю пришлось ее оттолкнуть.

— Еще раз так сделаете, и я брошу вас здесь одну, потащитесь в Буэнос-Айрес пешком, понятно?

— Мы теперь на «вы»? — Мариса кокетливо покосилась на него.

— Отвезите меня в больницу! — взмолился Ортис.

Эндрю опять взял блокнот и ручку.

— Вы участвовали в «рейсах смерти», майор Ортис?

— Да… — пролепетал он.

— Сколько таких рейсов вы в общей сложности совершили?

— Тридцать семь.

— Если считать, что в каждом рейсе было по двадцать пассажиров, эта падаль сбросила в Ла-Плату более семисот пленников!

— Из кабины летчика не видно, что происходит сзади, но я знал. Когда вес самолета уменьшался так резко, что он даже терял устойчивость, хотя я не прикасался ни к каким рычагам, я знал, в чем причина. Но я только подчинялся приказам. Если бы я отказался, меня отдали бы под трибунал. Как бы поступили на моем месте вы?

— Я бы пожертвовала жизнью, лишь бы не участвовать в таком кошмаре!

— Ты просто девчонка и не знаешь, о чем говоришь, ты не представляешь, что такое приказ. Я был кадровым военным, запрограммированным на повиновение, на службу родине без лишних вопросов. Тебя в те времена на свете не было.

— Я как раз тогда родилась, слышишь, подонок, мои настоящие родители были среди тех, кого вы сначала пытали, а потом убивали.

— Я никогда никого не пытал. Те, кого грузили ко мне в самолет, уже были мертвы — ну, почти… Захоти я поиграть в героя, меня бы расстреляли, родных схватили, а мое место занял бы другой летчик.

— Тогда почему вы перестали летать в 1979 году?

— Потому что больше не мог. Я был простым солдатом, человеком без истории, не храбрее других. Открыто взбунтоваться против начальства я не мог. Я слишком боялся последствий для моих родных. Однажды вечером — это было в ноябре — я попытался утопить самолет в реке вместе с грузом и тремя офицерами на борту, делавшими самую грязную работу. Мы летели на очень малой высоте, в темноте, с потушенными огнями. Мне было достаточно резко налечь на рычаг. Но второй пилот выровнял самолет. После возвращения на базу он на меня донес. Меня арестовали и отдали под военно-полевой суд. От расстрела меня спас военный врач. Он сделал заключение, что я спятил и не могу впредь отвечать за свои поступки. Фебресу я тоже обязан жизнью. Не я один дрогнул. Он испугался, что если меня расстрелять, то это приведет к массовому дезертирству, а если помиловать офицера, честного служаку, то это вызовет сочувствие подчиненных. Меня уволили из армии и отправили на гражданку.

— Ты участвовал в убийстве семисот невинных людей, а теперь ждешь, что мы всплакнем над твоей судьбой? — с усмешкой проговорила Мариса.

— Этого я у вас не прошу. Я никогда не видел наяву их лиц, но они уже тридцать лет преследуют меня в ночных кошмарах.

— Как вам удалось выдать себя за другого человека? Как вы сумели столько лет сохранять инкогнито? — задал свой вопрос Эндрю.

— Защищая тех, кто нес службу, армия защищалась сама. В конце «грязной войны» нам помог Фебрес: он раздал нам новые документы, снабдил безупречным прошлым, одним дал немного земли, другим — бизнес, чтобы можно было начать жить заново.

— Земли и бизнес своих жертв! — крикнула Мариса.

— Ты ведь племянница Альберто? — обратился к ней Ортис.

— Возможно, вы стали жить как штатские люди, но ваша разведка по-прежнему отлично работает.

— Не преувеличивай мое влияние. Ни с какой разведкой я не связан. Я просто мелкий коммерсант, у меня кожевенное производство. Я догадался, кто ты, как только увидел тебя в Думесниле. Ты на него похожа, ты и говоришь, как этот старый лис, который все время меня выслеживал. Но теперь он для этого слишком стар.

— На сегодня хватит, — сказал Эндрю, убирая блокнот. — Ступай за машиной, Мариса, погрузим в нее Ортиса и второго раненого — надеюсь, он еще жив. И побыстрее, иначе получишь пинка!

Мариса пожала плечами, убрала револьвер и не спеша пошла к «пежо», засунув руки в карманы.

— Людей к вам в отель послал не я, — сказал Ортис Эндрю, оставшись с ним наедине. — Это наверняка Альберто. Он совсем не так прост, как может показаться, он с самого начала вами манипулирует, чтобы сделать вашими руками то, что уже не под силу ему самому. Это ведь он организовал засаду? Вы — просто пешка в его игре.

— Замолчите, Ортис, что вы несете? Альберто не имеет отношения к моему приезду в Аргентину. Я иду по вашему следу давно, с тех пор, как мне поручили это расследование.

— Почему именно по моему следу?

— Случайности жизни. Ваше имя фигурирует в досье, полученном редакцией газеты.

— Кто же прислал вам это досье, сеньор Стилмен? Мне семьдесят семь лет, здоровьем уже нельзя похвастаться. Я готов провести последние годы жизни в тюрьме, это для меня будет даже облегчением. Но у меня две дочери, сеньор Стилмен, они ни в чем не виноваты, младшая понятия не имеет о моем прошлом. Если вы меня разоблачите, то приговорите не меня, а ее. Обнародуйте жалкую историю майора Ортиса, но, умоляю вас, не выдавайте меня. Если вы жаждете мести, то лучше бросьте меня здесь, на дороге, позвольте истечь кровью. Я буду вам только благодарен. Вы не представляете, каково это — участвовать в гибели невинных людей.

Эндрю опять достал блокнот, полистал, нашел фотографию и показал ее Ортису:

— Узнаете эту девочку?

При виде лица двухлетнего ребенка старческие глаза наполнились слезами.

— Я ее вырастил.

* * *

Машина неслась по шоссе номер семь. После того как Эндрю и Мариса уложили Ортиса на заднее сиденье, он потерял сознание. Его телохранитель тоже находился на последнем издыхании.

— Далеко до ближайшей больницы? — спросил Эндрю, оглядываясь на раненых.

— До той, что в Сан-Андрес-де-Хилес, сорок километров, это полчаса езды.

— Поезжайте быстрее, если хотите, чтобы наши пассажиры остались в живых.

Мариса вдавила акселератор в пол.

— Хотелось бы, чтобы и мы не погибли, — добавил Эндрю, хватаясь обеими руками за сиденье.

— Не бойтесь, теперь, когда он во всем признался, я не желаю ему смерти. Он предстанет перед судом и поплатится за свои преступления.

— Это меня сильно удивит.

— Почему?

— Что вы скажете на суде? Что вы добились от него признаний, приставив ему к голове револьвер? И когда вы дадите эти показания: до или после того, как сознаетесь, что мы намеренно спровоцировали аварию, приведшую к гибели человека? Если судья пойдет нам навстречу, то мы сможем попроситься в камеру к Ортису и продолжить с ним разговор…

— Что вы болтаете?

— Что вы с дядей заигрались и забыли, что существуют правила, которые лучше соблюдать. Мы замешаны в убийстве, а может, и в двух, если вовремя не доедем до больницы. Я даже не знаю, смогу ли опубликовать свою статью!

— Это несчастный случай, мы совершенно ни при чем. Просто проезжали мимо и подобрали этих двоих — вот единственная версия, которой вы должны придерживаться.

— В крайнем случае мы изложим ее в приемном отделении больницы. А вдруг Ортис очнется и выдаст нас еще до того, как мы успеем сбежать?

— Вы готовы все бросить?

— А как я объясню, откуда у меня все эти сведения? Мне что, признаться своей главной, что я участвовал в преднамеренном убийстве? Это именно то, что требуется моей газете! Твой дядя и ты перечеркнули несколько недель кропотливой работы!

Мариса резко затормозила, машина под визг шин замерла поперек дороги.

— Ты не можешь вот так взять и удрать в кусты.

— Что еще мне остается? Провести десяток лет в аргентинской тюрьме ради торжества правосудия? Поезжай, пока я не взбесился по-настоящему, а то смотри, вышвырну тебя на дорогу!

Мариса дернула рычаг передачи, машина рванула с места. Ортис застонал.

— Только этого не хватало! — простонал Эндрю ему в тон. — Давай свой револьвер.

— Решил его пристрелить, чтоб не мучился?

— Нет, но ты меня очень обяжешь, если перестанешь пороть чушь.

— Возьми в «бардачке».

Эндрю завладел револьвером и обернулся, готовый нанести удар. Но поднятая рука медленно опустилась.

— Нет, не могу.

— Бей. Если он нас выдаст, нам конец.

— Надо было думать раньше. Все равно он на нас донесет, как только сможет открыть рот.

— Ты к этому времени успеешь сбежать из страны. Прыгай в первый же самолет до Нью-Йорка!

— А ты? Он тебя опознал.

— Как-нибудь выпутаюсь.

— Нет уж, мы вместе в это вляпались, вместе и будем искать выход.

Эндрю убрал револьвер.

— Кажется, есть идея… Езжай быстрее и молчи, мне надо подумать.

К тому моменту, когда машина заехала под козырек приемного отделения больницы, Ортис снова потерял сознание. Мариса отчаянно загудела и крикнула появившимся на шум санитарам, что нужны еще одни носилки. Дежурному врачу она объяснила, что, проезжая мимо Гахана, они стали свидетелями дорожно-транспортного происшествия. Им с другом удалось вытащить из аварийного автомобиля двоих, но водитель погиб в огне. Врач велел медсестре связаться с полицией, попросил Марису его подождать и отправился в операционную, к раненым.

Мариса ответила, что только уберет от входа машину и тут же вернется.

* * *

— Что думаешь делать дальше? — спросила она, снова выезжая на дорогу.

— Ждать.

— Блестяще!

— Нам не нужно, чтобы он рассказал про нас, ему — чтобы мы рассказали про него. Один знакомый полицейский говорил мне, что задержать виновного, не поняв его мотивов, — только половина дела. Если Ортис донесет на нас, ему придется объяснять, зачем мы подстроили ему ловушку. Мы связаны одним секретом. Как только он придет в себя, я его навещу и предложу сделку.

— Тогда он слишком легко отделается.

— Поглядим, за кем останется последнее слово. Твой дядюшка — любитель карт, а я когда-то увлекался шахматами. А шахматисты умеют готовить упреждающие удары.

21

Было уже утро, когда Мариса подвезла Эндрю к его отелю.

— Поеду к Альберто, верну ему машину. До скорого!

— Это действительно его машина?

— Тебе-то какое дело?

— Перед приемным отделением больницы могла быть камера наблюдения. Советую избавиться от машины и поскорее заявить об угоне.

— Не бойся, наши сельские больницы не настолько богаты. Но я передам ему твой совет.

Эндрю вылез и наклонился к Марисе:

— Знаю, ты не послушаешься, но все равно: не говори дяде, что я нашел способ заткнуть Ортису рот.

— Чего ты боишься?

— Опасность грозит нам с тобой, Альберто все это время просидел у себя в баре. Доверься мне — хотя бы в порядке исключения.

— Можно подумать, я тебе не доверяла тогда, на заднем сиденье, дурень!

Мариса резко рванула с места. Эндрю проводил «пежо» задумчивым взглядом.

* * *

В ответ на просьбу Эндрю дать ему ключи от номера портье позвал директора, и тот принес постояльцу извинения за то ужасное происшествие, заверив, что такого в его заведении еще не случалось и что новые меры безопасности исключат подобное в будущем. Отель приготовил в порядке компенсации бонус: вещи Эндрю перенесли в номер люкс на последнем этаже.

Назвать эти покои королевскими не поворачивался язык, но все-таки здесь имелась небольшая гостиная, и вид из окна был более приятный. В ванной ничего не текло, кровать оказалась удобнее прежней.

Эндрю решил проверить, не пропало ли что-нибудь из чемодана. Боковой карман чемодана был как-то странно оттопырен, но Эндрю точно помнил, что сам он ничего туда не клал.

Расстегнув молнию, он обнаружил игрушечный металлический локомотив, миниатюрную модель, которую он однажды чуть не купил у бруклинского антиквара. Из трубы торчал крохотный листок бумаги.

«Скучаю по тебе, люблю тебя. Вэлери».

Эндрю растянулся на кровати, поставил локомотивчик на подушку рядом со своей и так, глядя на него, уснул.

* * *

Он проснулся уже днем от стука в дверь. К нему пришел Альберто.

— Я думал, вы из своего бара ни ногой.

— По особым случаям я нарушаю это правило, — ответил Альберто. — Надевай пиджак, я угощу тебя обедом.

Машина Альберто вызвала у Эндрю улыбку: это был автомобиль японской модели, а не давешний «пежо»-универсал.

— Я последовал твоему совету, — объяснил Альберто. — Та машина и так уже намотала более двухсот тысяч километров, пора было ее заменить.

— Полагаю, цель вашего визита — не похвастаться новой машиной?

— Я ее просто одолжил, чтобы приехать к тебе с извинениями.

— Я вас слушаю.

— Мне искренне жаль, что все так случилось, я совершенно этого не хотел и тем более никому не желал смерти.

— А ведь я вас предупреждал…

— Это внушает мне еще более горькое чувство вины. Тебе надо покинуть Аргентину, прежде чем до тебя доберется полиция. Марисе я велел отсидеться в укромном месте, пока все не утихнет.

— Она согласилась?

— Нет, потому что не хочет потерять работу. Когда понадобится ее спрятать, я напишу ее тетке, пусть вмешается. Ее она послушается. Ты — другое дело, ты иностранец, устроить вам побег из страны будет труднее. Хватит рисковать, я и так уже причинил всем немало неудобств.

Альберто притормозил перед книжным магазином.

— Я думал, нас ждет обед.

— Ждет-ждет, внутри есть ресторанчик, принадлежащий моему приятелю, там мы сможем спокойно потолковать.

Книжный магазин Эндрю понравился: длинный коридор со шкафами, забитыми книгами. Коридор выходил во внутренний дворик с несколькими столиками. Хозяин кормил только завсегдатаев. Альберто поприветствовал друга и усадил Эндрю напротив себя.

— Знаешь, почему мы с Луизой расстались? Потому что я трус, сеньор Стилмен. Это я виноват, что наш сын… пропал. При диктатуре я был активистом сопротивления. Никакого геройства, просто участвовал в подпольном издании оппозиционной газеты. Средств у нас было всего ничего — только наше рвение да старенький ротапринт. Не бог весть что, но у нас было ощущение, что мы сопротивляемся в меру сил. В конце концов военные некоторых из нас выследили, схватили, подвергли пыткам. Потом арестованные исчезли. Но так и не заговорили.

— Вы помните беднягу по имени Рафаэль? — спросил Эндрю.

Прежде чем ответить, Альберто долго сверлил его взглядом.

— Возможно. Всех не упомнить, все-таки сорок лет прошло, да и не все мы были друг с другом знакомы.

— Его жену звали Исабель.

— Говорю же, не помню! — сердито воскликнул Альберто. — Я сделал все, чтобы забыть, — продолжал он, успокоившись. — Моего сына Мануэля похитили вскоре после облав, в которые угодили многие из наших. Он не имел ко всему этому никакого отношения, учился на факультете механики, только и всего. Через него Фебрес думал добраться до меня. Так, во всяком случае, считает Луиза. Фебрес ждал, наверное, что я приползу к нему просить за Мануэля. Но он просчитался.

— Вы не стали спасать сына?

— Я хотел спасти других товарищей. Я знал, что на второй же пытке сломаюсь. И потом, он бы все равно не выпустил Мануэля. Они никого не выпускали. Но Луиза так мне этого и не простила.

— Она знала про газету.

— Она писала большую часть статей.

Альберто молча достал из бумажника пожелтевшую фотографию юноши и показал ее Эндрю.

— Луиза — мать, у которой украли ребенка.

Для нее весь мир в этом виноват. Посмотрите, каким красивым парнем был наш Мануэль. Смелый, благородный и такой веселый! Больше всего на свете он любил мать. Я уверен, что он не заговорил, чтобы ее защитить. Он знал, каковы ее взгляды. Видел бы ты их вместе… Со мной он был не настолько близок, но я его любил больше всего на свете, пусть и не всегда умел это выразить. Я бы дорого заплатил, чтобы увидеть его хотя бы еще разок… Тогда я бы сказал ему, как я им горжусь, какое это счастье — быть его отцом, как тяжело я переживаю его гибель. В тот день, когда его увезли, моя жизнь остановилась. Луиза выплакала все слезы, а я по-прежнему плачу всякий раз, когда встречаю на улице юношу его возраста. Бывает, иду за таким парнем в надежде, что он обернется и назовет меня папой… От горя недолго спятить, сеньор Стилмен. Сегодня мне ясно, что вчера я совершил ошибку. Мануэль никогда не вернется. Я выкопал во дворе нашего дома яму и зарыл в ней его вещи — школьные тетрадки, карандаши, книжки, постельное белье, на котором он спал в свою последнюю ночь. Каждое воскресенье я жду, пока в окнах Луизы погаснет свет, и сажусь под старое палисандровое дерево. Я знаю, жена прячется за занавесками и следит за мной, знаю, она тоже молится. Может, даже хорошо, что мы не видели его тело.

Эндрю положил ладонь на руку Альберто. Тот поднял голову и горько улыбнулся.

— Возможно, я не выгляжу на свой возраст, но через год мне стукнет восемьдесят. Я жду встречи с сыном после смерти. Мне кажется, что такая долгая жизнь дана мне в наказание.

— Мне очень жаль, Альберто.

— А мне?! Это я виноват, что Ортис легко отделается. Он выздоровеет и продолжит жить как ни в чем не бывало. А ведь мы были так близки к цели!

— Вы позволите мне попользоваться вашей машиной до завтрашнего вечера?

— Она не моя, а моего приятеля, но я не могу тебе отказать. Куда поедешь?

— Об этом потом.

— Отвези меня в бар и поезжай куда хочешь.

— Где мне сейчас найти Марису?

— Думаю, она дома. По ночам работает, днем спит — ну и жизнь!

Эндрю положил перед Альберто свой блокнот и ручку:

— Напишите ее адрес, только не предупреждайте ее о моем приезде.

Альберто угрюмо посмотрел на него.

— Я вам доверял, теперь вы доверьтесь мне, — тихо проговорил Эндрю.

* * *

Эндрю подвез Альберто и, следуя его инструкции, отыскал жилище Марисы.

Он поднялся на третий этаж домика на улице Малабиа в квартале Палермо-Вьехо. Удивленная Мариса открыла ему дверь полуголая, обмотанная полотенцем.

— Черт, тебе чего? Я ждала подругу.

— Позвонишь и скажешь, чтобы не приходила, потом оденешься. Или действуй в обратном порядке, дело твое.

— Один раз переспать — еще не повод, чтобы мне приказывать!

— Дело не в этом.

— Я отменю визит подруги, и мы можем никуда не ходить, если хочешь. — Она сбросила на пол полотенце.

Она была сейчас еще соблазнительнее, чем той ночью. Но он нагнулся за полотенцем и обвязал им бедра Марисы.

— Второй раз оказывается порой хуже первого. Одевайся, нас ждут важные дела.

Она фыркнула и заперлась в ванной.

Эндрю осмотрел комнату Марисы, служившую и гостиной, и спальней. Постель была разобрана, но манила белизной и свежестью. У стены громоздились высокие стопки книг. Книги во множестве стояли и на полках стеллажей между двумя окнами, в которые лился мягкий солнечный свет. Вокруг низкого столика посередине комнаты были разбросаны разноцветные подушки. В комнате царил милый беспорядок, на всем лежал отпечаток хозяйки.

Мариса вышла уже одетая: джинсы с дырками на коленках и майка, весьма условно прикрывавшая грудь.

— Можно узнать, куда мы направляемся? — спросила она, ища ключи.

— К твоей тетке.

Мариса застыла.

— Мог бы раньше предупредить! — Она раскопала в куче одежды на полу черные бархатные брюки и более скромную блузку и переоделась, не стесняясь Эндрю.

* * *

Эндрю сел за руль, Мариса закурила и опустила стекло.

— Что тебе понадобилось от Луизы?

— Хочу задать ей кое-какие вопросы, чтобы поставить точку в расследовании. Еще попрошу, чтобы она перестала держать меня за идиота.

— С чего ты решил, что это так?

— Твои дядя и тетя утверждают, что не общаются, а на самом деле видятся постоянно.

— Меня бы это сильно удивило. Но при чем тут ты?

— Поймешь позже.

* * *

Отперев дверь и увидев на пороге Марису и Эндрю, Луиза не удивилась и пригласила гостей войти.

— Чем могу быть вам полезной?

— Расскажите все, что вам известно о майоре Ортисе.

— Мне известно о нем совсем немного, я уже вам об этом говорила. До нашей с вами встречи он оставался только одной фотографией среди многих в моем альбоме.

— Не возражаете, если я загляну еще разок в альбом? Не в тот, где палачи, а в тот, где их жертвы.

— Разумеется.

Она достала альбом из ящика буфета и положила его перед Эндрю. Тот пролистал его от первой до последней страницы, закрыл и уставился на Луизу.

— У вас нет фотографий Рафаэля Сантоса и его жены Исабель?

— Мне жаль, но эти имена ничего мне не говорят. У меня нет фотографий всех тридцати тысяч жертв, я собрала только пятьсот, тех, у кого похитили детей.

— Их дочь звали Мария Лус, когда ее мать убили, ей было два года. Ее история вам неизвестна?

— Этот заносчивый тон совершенно ни к чему, сеньор Стилмен. Вы почти ничего не знаете о проделанной нами работе. С тех пор как мы повели борьбу за торжество истины, удалось восстановить настоящие имена только десяти процентов похищенных детей. Впереди долгий путь, и, учитывая мой возраст, до конца мне его не пройти. Позвольте спросить, откуда у вас интерес именно к этой девочке?

— Ее удочерил майор Ортис. Любопытное совпадение, не находите?

— О каком совпадении вы говорите?

— В досье, из-за которого мы стали искать Ортиса, находилась фотография Марии Лус, но не было уточнений, что их связывает.

— Похоже, ваш информатор пытался направить вас на верный путь.

— Он или она?

— Я устала. Мариса, пора тебе уводить твоего знакомого, мне пора отдохнуть.

Мариса жестом показала Эндрю, что пора закругляться. Обняв тетушку, она что-то прошептала ей на ухо. «Мне очень жаль…» — донеслось до слуха Эндрю.

— Не жалей, он хорош собой, а жизнь коротка…

Мариса вышла на улицу. Эндрю попросил ее подождать во дворе — он, дескать, забыл на столе ручку.

Когда он снова возник в дверях, Луиза прищурилась:

— Вы что-то забыли, сеньор Стилмен?

— Называйте меня Эндрю. Мне будет приятно! Еще одно слово, прежде чем проститься и дать вам отдохнуть: я счастлив, что вы помирились с Альберто.

— О чем это вы?

— Вы сами только что упомянули возраст, вот я и сказал себе: она уже не в том возрасте, чтобы тайком встречаться с бывшим мужем!

Луиза стояла молча, разинув рот.

— Пиджак на вешалке у вас в прихожей был на Альберто, когда я знакомился с ним в баре. Хорошей сиесты, Луиза… Вы позволите мне называть вас Луизой?

* * *

— Что за выкрутасы? — накинулась на него Мариса во дворе.

— Я пытался тебе объяснить перед уходом, но ты не обращаешь внимания на мои слова. Ты работаешь сегодня вечером?

— Да.

— Предупреди хозяина, что не сможешь прийти, просто скажи, что приболела, — подумаешь, одной ложью больше.

— Зачем мне пропускать работу?

— Вчера я тебе обещал вместе завершить начатое. Этим мы и займемся. Где тут ближайшая заправка? Нам понадобится полный бак.

— Куда ты меня потащишь?

— В Сан-Андрес-де-Хилес.

* * *

Через два часа они добрались до деревни. Затормозив у тротуара, Эндрю спросил у прохожего, где находится полиция, и поехал в указанном направлении.

— Зачем нам полиция?

— Тебе незачем, сиди в машине и жди меня.

Войдя, Эндрю заявил, что ему нужен дежурный офицер. Сержант сообщил ему, что единственный офицер участка уже ушел домой. Эндрю нашарил на стойке блокнот и записал номер своего мобильного и координаты отеля.

— Я оказался вчера вечером на месте аварии у Гахана, где погиб человек, и отвез двоих раненых в больницу. Мне особенно нечего рассказать, но если вам нужны показания, то меня можно найти по этому телефону…

— Я в курсе. — Полицейский встал с табурета. — Врач, с которым мы говорили, сообщил, что вы умчались, не оставив адреса.

— Я задержался на парковке, а у меня была важная встреча в Буэнос-Айресе, и я сказал себе, что постараюсь поскорее вернуться, что, как видите, и сделал.

Полицейский вызвался сам запротоколировать его показания и уселся за пишущую машинку. На листе появилось ровно девять строк. Эндрю подписал протокол, скромно выслушал благодарность за достойное исполнение гражданского долга, позволившее спасти две жизни, и вернулся в машину.

— Можно узнать, чем ты столько времени занимался в полицейском участке? — спросила Мариса.

— В нашей с Ортисом шахматной партии я съел у него фигуру. Потом объясню, теперь скорее в больницу!

* * *

— Как себя чувствуют пострадавшие? — спросил Эндрю. — Мы возвращаемся в Буэнос-Айрес и по пути решили заехать и узнать, как они.

— Вот и вы! — воскликнул узнавший Эндрю интерн. — Мы вас обыскались. Я решил, что у вас совесть нечиста, поэтому вы удрали.

— Я не мог ждать, а вы не уточнили, когда выйдете из операционной.

— Откуда мне было знать, сколько времени это займет?

— Так я и подумал. Не мог же я заночевать на стоянке! Я только что из полиции.

— С кем вы там говорили?

— С сержантом Гуартесом. Симпатичный такой, низкий голос, большие очки.

Врач кивнул: описание соответствовало облику одного из трех деревенских полицейских.

— Им повезло, и даже очень, что вы проезжали мимо. Того, которому больше досталось, сегодня рано утром увезли в столицу.

Здесь у нас совсем маленький лазарет, не приспособленный для оказания помощи в таких серьезных случаях. А сеньор Ортега легко отделался: глубокая рана на бедре и разрыв мышц. Мы его прооперировали, и теперь он отдыхает в боксе. В данный моменту меня нет свободной палаты, может, завтра найдется, а если нет, то мне придется отправить его в другую лечебницу. Вы хотите с ним повидаться?

— Это его не слишком утомит? — схитрил Эндрю.

— Он наверняка будет рад поблагодарить своего спасителя. Мне пора на обход, а вы ступайте к нему, это здесь, в конце коридора.

Долго не задерживайтесь, ему надо восстанавливать силы.

Врач пожал Эндрю руку и побежал вверх по лестнице, дав указание дежурной сестре пропустить посетителя к пациенту.

Эндрю отодвинул занавеску, отделявшую бокс Ортиса от другого, пустого.

Раненый спал. Мариса стала тормошить его за плечо.

— Опять вы! — простонал он, открыв глаза.

— Как самочувствие? — осведомился Эндрю.

— Мне ввели болеутоляющее, теперь получше. Чего еще вам надо?

— Предоставить вам второй шанс.

— Какой еще шанс?

— Вас поместили сюда под фамилией Ортега, если не ошибаюсь?

— У меня документы на это имя, — четко ответил бывший военный летчик, пряча глаза.

— Вы могли бы выписаться под этим же именем и вернуться домой.

— Пока не будет опубликована ваша статья?

— Я намерен предложить вам сделку.

— Предлагайте.

— Вы абсолютно искренне отвечаете на мои вопросы, а я излагаю только историю майора Ортиса, не называя вашего нового имени.

— Какие у меня могут быть гарантии, что вы сдержите обещание?

— Только мое честное слово.

Ортис долго смотрел на Эндрю, потом спросил:

— А она будет держать язык за зубами?

— Так же надежно, как держала вчера револьвер у вашего виска. Не думаю, что ей захочется, чтобы я вас выдал, ведь от этого зависит ее будущее.

Ортис надолго умолк, наморщив лоб и глядя на капельницу, из которой ему в вену поступал целительный раствор.

— Валяйте, — решился он.

— При каких обстоятельствах вы удочерили Марию Лус?

Вопрос попал в цель. Ортис повернул голову и больше не спускал глаз с Эндрю.

— Когда я демобилизовался, Фебрес хотел заручиться моим молчанием. Он отвез меня в закрытый сиротский дом. По большей части в нем содержали младенцев нескольких недель от роду. Он приказал мне выбрать ребенка, объяснив, что это для меня лучший способ вернуться к действительности. Он сказал, что я тоже приложил руку к спасению этой невинной души, управляя самолетом, из которого сбросили в море родителей ребенка.

— Так и было?

— Я не мог этого знать, как, впрочем, и он, ведь не я один, как вы можете догадаться, совершал такие вылеты. Но такая возможность не исключалась. Я как раз женился. Мария Лус была постарше других малышей, и я решил, что лучше нам взять двухлетнего ребенка, с ним проще.

— Это же был украденный ребенок! — не выдержала Мариса. — Ваша жена согласилась участвовать в этой гнусности?

— Моя жена ничего не знала. До самой смерти она верила в то, что я ей тогда рассказал: что родители Марии Лус были военными, что их убили монтонерос и наш долг помочь малышке. Фебрес снабдил нас свидетельством о рождении, в котором мы значились как ее родители. Я объяснил жене, что Марии Лус проще будет жить полной жизнью, не зная о драме, невинной жертвой которой она оказалась. Мы любили ее так крепко, будто сами произвели на свет. Марии Лус было двенадцать лет, когда скончалась моя жена, и она оплакивала ее как родную мать. Я один ее вырастил, работал как одержимый, чтобы оплатить ей учебу на филологическом факультете университета. Я давал ей все, чего ей хотелось.

— Не могу больше это слышать! — сказала Мариса и вскочила.

Эндрю строго взглянул на нее, и она опять села на стул, но теперь верхом, спиной к Ортису.

— Мария Лус до сих пор живет в Думесниле? — спросил Эндрю.

— Нет, давно уехала. Матери площади Мая нашли ее, когда ей было двадцать. Выходные она проводила в Буэнос-Айресе, ее увлекала политика. Она не пропускала ни одной демонстрации, воевала за так называемый социальный прогресс. Синдикалисты, любители «травки», с которыми она познакомилась в университете, совсем задурили ей голову.

Все образование, которое мы ей дали, пошло коту под хвост.

— Зато она была верна идеалам своих настоящих родителей, — вмешалась Мариса. — В ее венах не ваша кровь, а яблоко от яблони недалеко падает.

— По-вашему, левачество передается по наследству? А что, очень может быть. Как и другие пороки, — усмехнулся Ортис.

— Не знаю, как насчет левачества, которое вы так презираете, но гуманизм — наверняка.

— Если она встрянет еще раз, я не скажу вам больше ни слова, — пригрозил Ортис Эндрю.

В этот раз Мариса выскочила из бокса, издевательски отдав майору Ортису честь.

— Матери площади Мая заметили Марию Лус на одной из демонстраций. Прошло несколько месяцев, прежде чем они к ней обратились. Узнав правду, моя дочь решила сменить фамилию. В тот же день она ушла из дому, ничего не сказав и даже не оглянувшись.

— Вы знаете, где она?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Вы не пытались ее отыскать?

— Не пытался? Теперь уже я не пропускал в Буэнос-Айресе ни одной демонстрации, переходил из колонны в колонну в надежде ее увидеть. И однажды увидел, подошел, попросил уделить мне минутку, чтобы поговорить. Она отказалась. В ее взгляде была одна ненависть. Я даже боялся, что она меня выдаст, но этого не произошло. Она получила диплом и уехала из страны, с тех пор я ничего о ней не знаю. Теперь пишите свою статью, сеньор Стилмен, я надеюсь, что вы сдержите слово. Я прошу об этом не ради себя, а ради другой моей дочери. Она знает одно: что ее сестра была приемышем, Эндрю убрал ручку и блокнот, встал и ушел не попрощавшись.

Мариса стерегла его за занавеской и, судя по выражению лица, пребывала в отвратительном настроении.

* * *

— Только не говори, что этот мерзавец останется безнаказанным! — крикнула Мариса по пути к машине.

— У меня одно слово.

— Ты не лучше его!

Эндрю посмотрел на нее, пряча улыбку. Запустив мотор, он отъехал от больницы.

— Ты такая сексуальная, когда злишься, — сказал он, кладя руку ей на колено.

— Не трогай меня! — Она сбросила его руку.

— Я пообещал не называть его имя в статье, вот и все.

— И что дальше?

— Ничто не помешает мне проиллюстрировать статью фотографией. Если кто-нибудь узнает в Ортеге Ортиса, я буду ни при чем. Расскажи, как найти фотографа, которому ты отдала пленку. Будем надеяться, что она не засвечена, мне бы очень не хотелось возвращаться сюда еще и завтра.

Глядя на Эндрю, Мариса взяла его руку и положила себе на бедро.

* * *

Утро в Буэнос-Айресе выдалось приятное, высоко в небе сверкали ослепительной белизной перистые облака. Эндрю воспользовался последним днем в этом городе, чтобы хотя бы бегло его осмотреть. Мариса повезла его на кладбище Реколета с удивительными мавзолеями: гробы были не зарыты в землю, а выставлены на полках, у всех на виду.

— Здесь так принято, — объяснила Мариса. — Люди тратят целые состояния то, чтобы соорудить свое последнее пристанище. Крыша, четыре стены, кованые ворота, пропускающие свет… Рано или поздно здесь навечно собирается вся семья. Я тоже предпочла бы любоваться после смерти восходом солнца, а не гнить в яме. К тому же, по-моему, так более приятно: ты словно приходишь в гости к усопшим.

— Да, в этом есть смысл, — произнес Эндрю, внезапно погрузившись в мрачные мысли, от которых в Аргентине успел отвыкнуть.

— У нас еще есть время, мы молоды.

— Есть — у тебя, — пробормотал он. — Давай уйдем. Найди мне местечко поживее.

— Тогда поедем в мой квартал. Там полно жизни, красок, на каждом углу звучит музыка, я бы больше нигде не согласилась жить.

— Наконец-то у нас нашлось что-то общее!

Она пригласила его поужинать в ресторанчик в Палермо. Хозяин ее, видимо, знал и пропустил их первыми, в обход длинной очереди.

Вечер продолжился в джаз-клубе. Мариса самозабвенно танцевала. Но сколько она ни старалась стянуть с табурета Эндрю, тот так и остался сидеть, упершись локтями в стойку и любуясь ею.

В час ночи они решили прогуляться по оживленным, несмотря на позднее время, улочкам.

— Когда ты опубликуешь свою статью?

— Через несколько недель.

— Альберто обязательно узнает в Ортеге Ортиса и подаст на него в суд. Он давно об этом мечтает.

— Потребуются какие-то другие доказательства.

— Не волнуйся, Луиза и ее соратницы сделают все необходимое. За свои преступления Ортис предстанет перед судом.

— Твоя тетка — необыкновенная женщина.

— Насчет нее и Альберто ты был прав. Раз в неделю они встречаются на скамейке на площади Мая и по часу сидят рядом, часто почти не разговаривая, а потом расходятся.

— Зачем?

— Они нужны друг другу, хотят оставаться родителями сына, чью память чтят. Они бы встречались на его могиле, но могилы нет.

— Как ты думаешь, они когда-нибудь будут снова вместе?

— Нет, то, что они пережили, слишком ужасно.

Немного помедлив, Мариса добавила:

— Кстати, ты очень понравился Луизе.

— Я заметил…

— Поверь мне, она считает тебя привлекательным, а это женщина с большим вкусом.

— Буду считать это комплиментом, — сказал Эндрю с улыбкой.

— Я подложила тебе в вещи небольшой подарок.

— Какой?

— Ты найдешь его, когда вернешься в Нью-Йорк. Обещай раньше не разворачивать, это сюрприз.

— Обещаю.

— Я живу в двух шагах отсюда, — сказала Мариса. — Идем.

Эндрю проводил ее до дома и остановился на пороге.

— Не хочешь подняться?

— Нет, не хочу.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься, даже слишком, в том-то и беда. В машине было другое дело, это вышло само собой. Нам грозила опасность, и я сказал себе, что жизнь коротка и надо жить настоящим. Хотя нет, ничего такого я себе не говорил, просто захотел тебя и…

— А теперь думаешь, что жизнь будет долгой, и чувствуешь себя виноватым, что изменил невесте?

— Не знаю, будет ли жизнь долгой, Мариса, но чувство вины у меня есть.

— Ты лучше, чем я думала, Эндрю Стилмен. Возвращайся к ней. То, что было в машине, не считается. Я тебя не люблю, ты не любишь меня, это был просто секс, будет, что вспомнить — но ничего больше.

Эндрю наклонился к ней и поцеловал в щеку.

— Лучше так не делай, это тебя старит. Мотай отсюда, пока я тебя не изнасиловала прямо на тротуаре. Можно задать последний вопрос? Забирая из гостиницы твои записные книжки, я прочла на обложке одной: «Вернуться и начать все сызнова…» Это о чем?

— Это долгая история… До свидания, Мариса.

— Прощай, Эндрю Стилмен, вряд ли мы снова увидимся. Желаю тебе всего хорошего, у меня останутся о тебе хорошие воспоминания.

Эндрю зашагал прочь не оглядываясь. На перекрестке он сел в такси.

Мариса взлетела вверх по лестнице и, очутившись у себя, перестала сдерживать слезы, которые с приближением разлуки с Эндрю все настойчивее просились наружу.

22

Самолет приземлился в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди под вечер. Эндрю уснул сразу после взлета и проснулся только тогда, когда шасси снова коснулось бетона.

Пройдя таможню, он с удивлением заметил за раздвижными дверями Вэлери. Она бросилась ему на шею и призналась, что ужасно соскучилась.

— Я чуть не поругалась с Саймоном, он тоже хотел ехать тебя встречать.

— Я рад, что победила ты, — сказал Эндрю, целуя ее.

— Не сказать чтобы ты баловал меня новостями о себе.

— Я трудился день и ночь, пришлось нелегко.

— Ты завершил свое расследование?

— Завершил.

— Значит, не зря я умирала от тоски!

— Прямо так и умирала?

— Не совсем. Никогда еще так не работала, как в твое отсутствие. По вечерам возвращалась и падала на кровать. Не было сил даже поужинать. Но мне действительно тебя страшно не хватало.

— Значит, мне пора было возвращаться. Я тоже по тебе соскучился, — признался Эндрю, и они побежали к стоянке такси.

* * *

Звонок в дверь, еще и еще. Эндрю скатился с кровати, натянул рубашку, проковылял через гостиную.

— Как там Буэнос-Айрес? — спросил Саймон с порога.

— Потише, Вэлери еще спит.

— Ты посвятил ей весь уик-энд, а мне даже не соизволил позвонить.

— Мы не виделись десять дней, так что, с твоего позволения…

— Ладно, избавь меня от подробностей. Лучше надень штаны. Приглашаю тебя на завтрак.

— Может, все-таки поздороваемся?

Наскоро одевшись, Эндрю написал записку для Вэлери и приклеил к дверце холодильника. Саймон ждал его на улице.

— Мог бы позвонить мне хотя бы вчера. Как слетал?

— Напряженно!

Они устроились в ближайшем кафе на углу, за любимым треугольным столиком Саймона.

— Все прошло так, как тебе хотелось?

— Если говорить о моей статье, то да, а что касается моего приключения, то аргентинский след можно отбросить.

— Откуда такая уверенность?

— Ортис не подозревает о ловушке, которую я ему подстроил. Я все тебе объясню, но позже. Главное, нам придется искать в другом месте, Саймон.

— Тогда остаются только миссис Капетта, твой коллега Олсон и…

— Вэлери?

— Ты сам это сказал. Нет, в список надо внести кое-кого еще. Пока ты развлекался в Южной Америке, я вел телефонные разговоры с твоим другом инспектором.

— О чем?

— Сейчас ты упадешь со стула. Это может показаться невероятным, но, похоже, Олсон попал в точку насчет серийного убийцы.

— Ты серьезно?

— Мне не хочется этому верить… в отличие от полиции Нью-Йорка. Совпадение оружия, способа, к тому же на ювелира, которого мы навещали в больнице Ленокс-Хилл, напали не с целью ограбления.

— Он уверял в обратном.

— Потому что хотел содрать деньги со страховой компании! Выйдя из больницы, он сочинил историю, будто посещал клиентку, а на самом деле просто шел домой через парк. Инспектор страховой компании в два счета вывел его на чистую воду. Никакой клиентки не было в помине, к тому же этот идиот наврал про украденные колье, а они уже фигурировали в списке предметов, пропавших при прошлом ограблении. Нет, в парке на него напали просто так.

— Не верится, что Олсон сумел поднять с лежки такого жирного зайца.

— Между вами, случайно, нет соперничества?

Эндрю не придал вопросу Саймона большого значения.

— Какое там соперничество…

— Тогда вернемся к нашему делу. Нам будет трудно внушить полицейским, что в начале июля к списку жертв этого серийного убийцы может добавиться еще одна, четвертая.

— Если мой убийца — псих, тогда все пропало, — задумчиво проговорил Эндрю.

— Вечно ты все драматизируешь…

— Под «всем» ты подразумеваешь мою смерть? Прости, если я немного сгущаю краски, ты прав, это чересчур…

— Я не то имел в виду. И потом, где доказательства, что твое дело связано с этим? У нас впереди еще целых четыре недели.

— Возможно…

— Что значит — возможно?

— В Аргентине все происходило не так, как в первый раз.

— Новые, незабываемые ощущения?

— Другой порядок событий, а кое-чего раньше вообще не было.

— Может, ты просто забыл?

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Ты что-то от меня скрываешь?

— Я переспал с барменшей. В прошлый раз этого точно не было.

— Я же говорил, мне тоже надо было туда полететь! — Саймон стукнул кулаком по столу.

— Чтобы спасти меня от глупостей?

— Нет, ты поступаешь так, как хочешь, хотя, окажись я там, с ней переспал бы я. Не будешь же ты утверждать, что тебя грызет чувство вины?

— Грызет, да еще как!

— Что ты за человек, Эндрю? Ты уверен, что через месяц тебя кто-то убьет, и в этой ситуации находишь причину чувствовать себя виноватым. Ничего не говори Вэлери и сосредоточься, пожалуйста, на том, что будет происходить дальше. А теперь сменим тему, — добавил Саймон, глядя в окно.

В кафе вошла Вэлери.

— Так и знала, что найду здесь вас обоих, — сказала она, садясь рядом с Эндрю. — Ну и лица у вас! Поссорились, что ли?

Саймон встал и поцеловал Вэлери.

— Мы никогда не ссоримся. Оставляю вас ворковать вдвоем, меня ждет клиент. Загляни ко мне в гараж, если сможешь, Эндрю, и мы с тобой доспорим.

Дождавшись ухода Саймона, Вэлери пересела на его место.

— Иногда у меня возникает впечатление, что ты меня к нему ревнуешь, — весело сказала она.

— А что, не без этого, Саймон такой эгоист!

— О чем вы говорили? Между вами пробежала кошка, не пытайся меня разубедить.

— Речь шла о поминках по моей холостяцкой жизни, которые он собрался мне устроить.

— Я заранее опасаюсь худшего!

— Вот и я тоже. Я сказал ему об этом, и он это воспринял в штыки, — ответил Эндрю.

«Первая ложь с тех пор, как я вернулся», — пронеслось у него в голове.

* * *

Явившись в редакцию газеты, Эндрю первым делом заторопился к главному редактору. Оливия Стерн повесила телефонную трубку и предложила ему сесть. Он рассказал ей о поездке, об обстоятельствах, при которых он собирал факты, и о своей сделке с Ортисом.

— Вы хотите, чтобы в газете не было названо его новое имя? Вы требуете слишком многого, Эндрю. Так ваша статья сделается легковесной, вы испортите финал.

— Я думал, что моя цель — рассказать о том, как обычный человек становится соучастником зверств. О каком финале вы говорите?

— О разоблачении военного преступника! Без этого статье не место на первой полосе.

— Вы хотели поставить ее на первую полосу? — удивился Эндрю.

— Я на это и рассчитывала. Но теперь придется выбирать между славой и выполнением вашего обещания. Решение зависит от вас.

— Его можно разоблачить и по-другому. — Он вынул из кармана и положил на стол конверт.

Выражение лица Оливии, открывшей конверт, изменилось. Она перебрала сделанные Марисой фотографии майора Ортиса.

— Он выглядит старше, чем я думала, — пробормотала она.

— На больничной койке он выглядел и того хуже, — заметил Эндрю.

— Странный вы человек, Эндрю!

— Знаю, мне сегодня это уже говорили. Итак, вы получили все, что хотели?

— Пишите статью — это сейчас важнее всего. Даю вам две недели. Если текст будет хорош, я выторгую у редколлегии рекламу на первой полосе и две газетные страницы.

Эндрю хотел забрать фотографии, но Оливия спрятала их в ящик стола, пообещав, что отсканирует их и тут же вернет.

Выйдя от нее, Эндрю заглянул к Фредди.

— Ты вернулся, Стилмен?

— Как видишь, Олсон.

— Ну и вид у тебя! В Бразилии так паршиво?

— В Аргентине, Фредди.

— Все равно Южная Америка, какая разница?

— Как твоя работа, продвигается?

— Все в наилучшем виде. Но подробностей от меня не жди.

— У меня есть знакомый, сыщик из полиции. Он, правда, уже на пенсии, но все равно может помочь… Если тебе потребуется помощь, можешь ко мне обращаться.

Фредди удивленно уставился на Эндрю:

— Ты что-то замышляешь, Стилмен?

— Ничего я не замышляю, Фредди. Устал от наших бесконечных стычек, вот и все. Если ты действительно идешь по следу убийцы и я могу тебе помочь, то с радостью это сделаю, только и всего.

— Чего ради ты станешь мне помогать?

— Чтобы тот тип не совершил новое преступление. Такая причина тебя устраивает?

— Не смеши меня, Стилмен. Ты пронюхал, что я взял след. Может, ты собираешься присвоить мою статью?

— Нет, как-то не приходило в голову, но теперь, когда ты сам подсказал, пожалуй, стоит подумать! Что, если нам, забыв вражду, вместе сочинить статейку? Кое-кто будет от этого на седьмом небе!

— Интересно, кто?

— Самый мой верный читатель, Спуки Кид. Не могу себе даже представить, какое мы ему доставим удовольствие! Или вот что: давай посвятим ему нашу статью, а?

Лицо Фредди побагровело. Эндрю развернулся и направился к своему столу, оставив коллегу в тяжких раздумьях.

На мобильный телефон пришло сообщение от Вэлери: она напоминала, что надо заглянуть к портному для примерки свадебного костюма. Эндрю включил компьютер и погрузился в работу.

* * *

Неделю Эндрю усердно писал статью. После возвращения из Буэнос-Айреса его каждую ночь мучили кошмары. Раз за разом они разворачивались по одному и тому же сценарию: он бежит по аллее Ривер-парка, его нагоняет Олсон и наносит ему удар ножом. Вэлери, сообщница убийцы, наблюдает за происходящим, довольно посмеиваясь. Бывало, перед смертью он узнавал в толпе бегунов то детектива Пильгеса, то Марису, то Альберто, то Луизу, а то и Саймона. Просыпался Эндрю от удушья, в ознобе, в поту, с невыносимой болью в пояснице, которая теперь и не проходила, а только притуплялась.

В среду Эндрю ушел с работы немного раньше обычного. Вечером они собирались поужинать в компании Саймона и Колетт, их свадебных свидетелей, и Эндрю обещал Вэлери не опаздывать.

В четверг приказал долго жить кондиционер в его квартире, и Вэлери, которую Эндрю каждую ночь будил криками, приняла решение, что они в тот же вечер переберутся к ней в Ист-Виллидж.

Эндрю все больше терял силы, боль в спине становилась все сильнее и иногда вынуждала его ложиться на пол, что очень забавляло Олсона, сновавшего, как обычно, в туалет и обратно.

В пятницу, прощаясь с Вэлери, он пообещал, что не позволит Саймону затащить его в стриптиз-клуб. Но Саймон повел его совсем не туда.

* * *

В «Новеченто» народу было под завязку. Саймон, ведя Эндрю за собой, протолкался к стойке.

Эндрю заказал «Фернет» с колой.

— Что за гадость?

— Тебе не понравится, лучше не пробуй.

Саймон схватил его бокал, отхлебнул, скорчил гримасу и заказал красное вино.

— Чего ради ты привел меня сюда? — поинтересовался Эндрю.

— Кажется, я не силком тебя сюда тащил. Если я правильно помню твой рассказ, именно сегодня вечером тебя должна сразить любовь с первого взгляда.

— Что-то мне совсем не смешно, Саймон.

— Мне тоже. Когда именно произошла роковая встреча, поставившая крест на твоем браке?

— Тебе не нравится Вэлери, ты против нашей свадьбы и привел меня сюда, чтобы я опять совершил те же ошибки. И это все, что ты придумал, чтобы, как ты выражаешься, поставить крест на моем браке?

— Ты, должно быть, совсем не в себе, раз говоришь такие вещи. Все как раз наоборот: я хотел помочь тебе прогнать призраков. Да будет тебе известно, я в Вэлери души не чаю и страшно рад вашему счастью!

Заметив в зале красотку с бесконечными ногами, Саймон вскочил и, не говоря ни слова, направился к ней. Эндрю, оставшись за стойкой, проводил его взглядом.

На соседний с Эндрю табурет села женщина и с улыбкой подождала, пока ему принесут второй «Фернет» с колой.

— Американцы редко отдают должное этому напитку, — произнесла она, пристально глядя на него.

Эндрю тоже стал ее разглядывать. От нее исходила умопомрачительная чувственность, взгляд был сладостно-дерзким. По гибкой спине струились длинные черные волосы. Лицо, от которого он не мог оторвать взгляд, было воплощением красоты.

— Все остальное во мне — сплошная банальность, — сказал он, вставая.

Выйдя из «Новеченто», Эндрю полной грудью вдохнул вечерний воздух. Достав телефон, он позвонил Саймону:

— Я на улице. Ты как знаешь, а я домой.

— Погоди, я сейчас! — крикнул Саймон.

* * *

— Ну вот, опять надулся! — озабоченно сказал Саймон, подойдя к Эндрю.

— Просто хочу домой.

— Только не говори, что опять в считаные секунды влюбился.

— Не скажу. Все равно не поймешь.

— Разве я хоть раз тебя не понял за последние десять лет?

Эндрю засунул руки в карманы и зашагал по Уэст-Бродвей. Саймон поспешил следом.

— Я почувствовал то же самое, что в прошлый раз. Такого не выдумаешь.

— Почему тогда не остался?

— Потому что и так натворил много бед.

— Уверен, завтра утром ты даже не вспомнишь ее лица.

— Ты так и говорил в первый раз, но все сложилось иначе. Хватит лжи, я усвоил урок. Возможно, я буду жалеть о том, что не остался, но выбор сделан. Любовь всей жизни — это то, чем живешь, а не то, что тебе снится. Ничего, Саймон, посмотрим, как ты сам запоешь, когда и с тобой такое произойдет.

* * *

Войдя в квартиру, Эндрю застал Вэлери в трусиках и в лифчике: она занималась гимнастикой посреди гостиной.

— Не спишь? — спросил он, снимая пиджак.

— Конечно сплю, только устроившись на полу и задрав кверху ноги. Еще так рано! Саймон, наверное, запал на стриптизершу и ты его бросил? Если это у них серьезно, мы найдем за свадебным столом лишнее местечко…

— Нет, Саймон ни с кем не познакомился, — ответил Эндрю и улегся на пол рядом с ней. Задрав ноги, он стал повторять ее движения, стараясь попадать в такт.

— Вечер не удался?

— Поминки по холостяцкой жизни прошли успешно, — заверил ее Эндрю. — Даже успешнее, чем я думал.

* * *

На следующий день Эндрю отправился на примерку костюма. Портной Занетти попросил его подняться на помост, окинул критическим взглядом, поправил правый рукав пиджака.

— Вы ни при чем, мистер Занетти, у меня одна-рука длиннее другой.

— Вижу. — Портной втыкал в ткань одну булавку за другой.

— Знаю, вам не хочется, чтобы говорили, будто вы плохо подогнали костюм, но мне надо закончить важную статью.

— Вы торопитесь?

— Вообще-то да.

— Вы туда пошли снова? — спросил Занетти, придирчиво осматривая свою работу.

— Куда? — не понял Эндрю.

— В ночной бар. Это же там начались ваши неприятности?

— Откуда вы знаете?! — воскликнул Эндрю, не поверив своим ушам.

Занетти широко улыбнулся:

— Думаете, вам одному выпал второй шанс? Это эгоцентризм и крайняя наивность, милейший мистер Стилмен.

— Значит, вы тоже?..

— Вы снова виделись с незнакомкой из бара? — перебил его Занетти. — Конечно, иначе отчего бы вы так плохо выглядели, хуже, чем в прошлый раз. Но, коль скоро мы укорачиваем вам брюки, значит, вы все-таки решили жениться. Странно, я готов был поручиться, что вы откажетесь.

— И что же вернуло в прошлое вас? — спросил Эндрю дрожащим голосом.

— Вас должно волновать только то, что происходит с вами, мистер Стилмен. Если вы не отнесетесь к этому с должной серьезностью, то скоро умрете. Вы что думаете, у вас будет третий шанс? Это было бы слишком, вам не кажется? И перестаньте дрожать, а то я вас уколю.

Занетти отступил назад и осмотрел клиента с головы до ног.

— Не совсем то, что нужно, но уже лучше. Уберем под мышкой еще сантиметр — и все будет отлично. Я люблю все доводить до конца, а в моем возрасте характер уже не переделать. Если бы я вам сказал, сколько мне лет, вы бы сильно удивились. — И Занетти расхохотался.

Эндрю хотел сойти с помоста, но Занетти с неожиданной резвостью схватил его за руку и удержал.

— Куда вы пойдете в таком виде? Будьте благоразумны. Итак, вы сделали выбор в пользу вашей юношеской любви. Мудрое решение! Поверьте моему опыту, я был женат четыре раза, и это меня разорило. Но вам вряд ли грозит такая неприятность, поскольку вы еще не нашли своего убийцу. Не хочу быть чересчур настойчивым, но вам следует немедленно об этом поразмыслить.

Занетти зашел за спину Эндрю и одернул на нем пиджак.

— Вы и впрямь какой-то перекошенный. Прошу вас, стойте прямо, я и так измучился с вами. Так о чем я? Ах да, о вашем убийце. У вас есть хотя бы предположение, кто бы это мог быть? — спросил мастер, и Эндрю ощутил на затылке его дыхание. — Ваша будущая жена? Коллега по работе? Загадочный серийный убийца? Мать, лишившаяся из-за вас приемной дочери? Главный редактор?..

Эндрю почувствовал болезненный укол в спину и в следующий миг задохнулся от боли.

— Или я?.. — усмехнулся Занетти.

Глядя в высокое зеркало, Эндрю видел свое чудовищно бледное лицо и выглядывающего у него из-за спины Занетти с длинной окровавленной иглой в руке. Ноги подогнулись, и Эндрю рухнул на колени. На белоснежной манишке растекалось красное пятно. Он упал ничком и под хохот Занетти потерял сознание.

Свет померк.

* * *

Вэлери что было сил тормошила его. Эндрю проснулся весь в поту.

— Эндрю, если ты так боишься свадьбы, еще не поздно все отменить. Завтра будет поздно.

— Завтра?! — Он рывком сел в постели. — Какое сегодня число?

— Два часа ночи, — доложила Вэлери, посмотрев на будильник. — Тридцатое, суббота, день нашей свадьбы.

Эндрю соскочил с кровати и метнулся в гостиную. Вэлери сбросила одеяло и поспешила за ним.

— В чем дело, что тебя так напугало?

Эндрю огляделся и схватил портфель, стоявший у дивана. Поспешно открыл его, достал толстую папку.

— Моя статья! Если уже тридцатое, значит, я не успел закончить статью!

Подойдя к нему, Вэлери крепко его обняла.

— К концу рабочего дня ты отправил ее по электронной почте своей главной редакторше. Успокойся. По-моему, статья отличная, она тоже от нее в восторге. Пойди ляг, Эндрю, умоляю тебя, а то ты будешь ужасно выглядеть на свадебных фотографиях, да и я тоже: я ведь из-за тебя почти не сплю.

— Не может быть, что уже тридцатое, это немыслимо… — бормотал Эндрю.

— Хочешь отменить свадьбу? — спросила Вэлери, пристально глядя на него.

— Нет, ни за что! Дело совершенно не в этом.

— Так в чем же? Что ты от меня скрываешь, Эндрю? Чего ты так боишься? Ты можешь сказать мне все.

— Если бы я мог…

23

Перед самым началом церемонии мать Вэлери подошла к Эндрю, стряхнула воображаемые соринки с его плеча и явно собралась сказать ему что-то на ухо. Эндрю вежливо ее отстранил.

— Вы думали, что я ни за что не женюсь на вашей дочери? Понимаю, такая теща кого угодно отпугнула бы. Тем не менее мы на пороге в церкви… — насмешливо промолвил он.

— Что на тебя нашло? У меня в мыслях такого не было! — возмутилась миссис Рэмси.

— Еще и лгунья! — усмехнулся Эндрю, входя в церковь.

Вэлери была прекрасна, как никогда: скромное, но невероятно элегантное белое платье, белая шляпка на вьющихся волосах. Священник произнес проникновенную проповедь, и Эндрю растрогался даже сильнее, чем на своем первом венчании.

После церемонии маленькая свадебная процессия, выйдя из церкви Святого Луки в Полях, двинулась по аллее парка. Эндрю с удивлением увидел свою главную редакторшу.

— Не очень приятно всю брачную ночь ждать отзыва от начальства на твою статью! Я решила это предотвратить, — шепнула Вэлери на ухо мужу. — Вчера, пока ты работал дома как ненормальный, я позволила себе позвонить в газету и пригласить ее на свадьбу. Все-таки она твоя начальница…

Эндрю улыбнулся и поцеловал жену.

К ним подошла Оливия Стерн.

— Чудесная церемония, вы — прекрасная пара. Вам очень идет это платье, а Эндрю я никогда не видела в костюме. Вам надо чаще так одеваться! Можно на пару минут отвлечь вашего мужа? — обратилась Оливия к Вэлери.

Та кивнула и догнала родителей, шедших впереди.

— Замечательная работа, Эндрю! Не буду морочить вам голову в день свадьбы, даже по такому приятному поводу. Вечером я пришлю вам свои замечания. Простите, что заставляю вас возвращаться к работе сразу после свадьбы, но вам придется кое-что дописать. Ваша статья выйдет во вторник, я выбила для вас первую полосу и три страницы внутри. Это слава, дружище! — И Оливия похлопала его по плечу.

— Разве вы не собирались публиковать ее только через неделю? — изумился Эндрю.

— Зачем задерживать такую статью? Наши конкуренты позеленеют от зависти! Потрясающая работа! До понедельника, желаю вам хорошо повеселиться!

Оливия чмокнула его в щеку, помахала рукой Вэлери и ушла.

— У нее такой довольный вид! Ты тоже улыбнулся — впервые за весь сегодняшний день. Наконец-то ты сможешь отдохнуть.

Вэлери светилась от счастья, Эндрю чувствовал себя превосходно — но только до тех пор, пока не увидел под светофором на Гудзон-стрит черный джип и не почувствовал новый спазм в горле.

— Опять ты за свое? — подскочил к нему Саймон. — Увидел призрак?

Зажегся зеленый свет, и внедорожник укатил.

— Я перескочил на две недели вперед, Саймон.

— Куда ты перескочил?

— Две недели словно испарились! Я был у Занетти, с ним случилось то же, что со мной.

Он в курсе всей моей истории. Не знаю, что и как произошло, это был какой-то кошмар, но очнулся я уже две недели спустя. Снова скачок во времени, но на этот раз в будущее. Ничего не понимаю!

— Если от этого тебе будет спокойнее, то сознаюсь: я тоже ничего не понимаю. В твоих словах нет ни малейшего смысла. Ты о чем, Эндрю? — Саймон смотрел на друга с нешуточной тревогой.

— О том, что меня ждет, о нас с тобой, о Пильгесе, о жене Капетты. У меня осталась всего неделя, я в ужасе!

— Какие еще Пильгес и жена Капетты? — спросил вконец заинтригованный Саймон.

Эндрю окинул друга долгим взглядом и вздохнул:

— Боже, в этом скачке во времени я потерял тебя и Пильгеса. Так ты совершенно не понимаешь, о чем я толкую?

Саймон помотал головой и взял Эндрю за плечи.

— Я знал, что женитьба может дать побочный эффект, но что-то слишком быстро он у тебя появился!

Подошедшая к ним Вэлери обняла мужа за талию и сказала Саймону:

— Ты не против, если в день свадьбы я заберу мужа себе?

— Забирай на всю неделю, хоть до конца лета, если пожелаешь, только потом верни его мне в целости и сохранности, а то он мелет всякий вздор!

Вэлери потянула Эндрю в сторонку.

— Быстрее бы кончился этот день, мне не терпится остаться с тобой дома наедине, — сказал ей Эндрю шепотом.

— Я только что сама тебе хотела это сказать, — ответила Вэлери.

* * *

Воскресенье они провели в квартире Вэлери. Лил дождь, гремела гроза — одна из тех летних гроз, которые превращают городские улицы в реки.

После обеда Эндрю засел за продолжение статьи, а Вэлери решила разобрать свои бумаги. Под вечер они прогулялись до ближайшего магазинчика, прячась вдвоем под одним зонтом.

— В Ист-Виллидж тоже, оказывается, неплохо, — признал Эндрю, оглядевшись.

— Решил переехать?

— Этого я не говорил, но, если тебе попадется симпатичная трехкомнатная квартира, я буду не прочь на нее взглянуть.

Они вернулись домой, каждый вернулся к своим делам: Эндрю — к работе над статьей, Вэлери — к своим бумагам.

— Хорошенькое у нас свадебное путешествие! — словно внезапно опомнившись, воскликнул он. — Ты заслуживаешь лучшего, я тебя недостоин.

— Это как посмотреть. Я-то точно знаю, ты — мужчина моей жизни.

На закате Эндрю поставил в статье точку. Был уже десятый час вечера. Вэлери перечитала написанное мужем и сама отправила текст по электронной почте.

Эндрю хотел сложить разбросанные листы черновика, но Вэлери ему не позволила:

— Пойди приляг, я сама.

Эндрю был рад уступить: у него ломило спину, хотелось отдохнуть.

— Кто такая Мариса? — раздался через несколько минут голос Вэлери.

— Моя сотрудница в Буэнос-Айресе, а что?

— Я нашла конвертик, это тебе.

Эндрю затаил дыхание. Вэлери стала читать вслух:

Эндрю, это подарок.

Я его взяла у Луизы.

В память об Исабель и Рафаэле.

Спасибо тебе.

Мариса

Эндрю вскочил с дивана и вырвал из рук Вэлери конверт. Открыв его, он извлек на свет маленькую черно-белую фотографию: из глубины десятилетий ему улыбались два лица.

— Это они? — спросила Вэлери.

— Да, они, Исабель и Рафаэль, — взволнованно ответил Эндрю.

— Странно, — сказала Вэлери, — но то ли потому, что я знаю их историю, то ли потому, что читала твою статью, лицо этой женщины кажется мне знакомым.

Эндрю поднес фотографию к глазам и прищурился, тщательно ее разглядывая.

— Моя статья ни при чем, — проговорил он ошеломленно. — Мне это лицо тоже знакомо, и даже лучше, чем ты можешь себе представить.

— Как это? — изумилась Вэлери.

— А так… Что мне только не приходило в голову, только не это. Какой же я дурак!

* * *

Прежде чем войти в дверь здания по адресу: Восьмая авеню, 860, Эндрю пробежал глазами по черной надписи на фасаде: «Нью-Йорк таймс». Торопливо пройдя через вестибюль, он вошел в лифт и поднялся прямо в кабинет главного редактора.

Там он уселся напротив нее в кресло, не дожидаясь приглашения.

Оливия озадаченно уставилась на него.

— Вы прочли окончание моей статьи?

— Это именно то, чего я от вас ждала. Я отправила текст на верстку, и, если за день не произойдет ничего из ряда вон выходящего, статья выйдет в завтрашнем номере.

Эндрю подвинулся в кресле к ее столу.

— Вы знали, что совсем рядом с тем местом, где живет Ортис, есть деревня с вашим именем? Забавно, не правда ли?

— Допустим.

— Что-то вы не особенно удивились. Возможно, если бы деревня называлась Мария Лус, это было бы действительно необычно: деревня и вы были бы тезками.

Эндрю достал из кармана маленький конверт, вынул из него фотографию и положил ее перед своей начальницей. Она взяла ее и долго на нее смотрела, ничего не говоря, потом так же молча положила на стол.

— Узнаете эту пару? — спросил Эндрю.

— Я знаю, кто они, но их самих никогда не знала, — проговорила Оливия со вздохом.

— Эта женщина на фотографии так на вас похожа, что я даже решил, что это вы, только неведомо почему перенесшаяся в семидесятые годы. Вы все знали с тех пор, как Луиза сообщила вам, кто вы на самом деле, не правда ли, Мария Лус?

Мария-Лус встала и подошла к окну.

— Это произошло в кафе, где обычно собирались после занятий студенты факультета. Луиза часто туда приходила, но со мной не заговаривала. Забьется в угол и смотрит на меня оттуда. И вот однажды она подходит и просит разрешения присесть за мой столик. Мол, она должна рассказать мне нечто важное. Мне будет трудно это принять, но я должна об этом узнать… Моя жизнь полетела вверх тормашками: она рассказала мне историю Исабель и Рафаэля, моих настоящих родителей. Я не хотела ей верить. Узнать, что на протяжении двадцати лет твоя жизнь была сплошной ложью, что ты понятия не имела о своем происхождении, что ты любишь отца, который отчасти повинен в гибели родителей, — такое не умещается в голове. Осознать правду было для меня пыткой. Я не жалуюсь, мне выпал шанс, какого у других не было, а возможно, никогда и не будет: я сумела создать себя заново. В тот же день я покинула дом, в котором выросла, не сказав ни слова человеку, который меня вырастил. Я поселилась у моего тогдашнего бойфренда и подала заявление на стипендию в Йельский университет. Меня приняли, и я с головой погрузилась в учебу. Жизнь давала мне возможность выкарабкаться из всей этой мерзости, почтить память родителей, помочь им восторжествовать над теми, кто хотел навечно уничтожить память о них. Позже, заручившись поддержкой моих преподавателей, я добилась американского гражданства. Завершила учебу, поступила на работу в «Нью-Йорк таймс» — сначала стажером, а потом стала делать карьеру…

Эндрю взял фотографию Исабель и Рафаэля и еще раз в нее вгляделся.

— На эту мысль вас навело мое китайское расследование? Вы сказали себе, что если я один раз сумел найти следы похищенных детей, то и в Аргентине мне может улыбнуться удача?

— Именно такая идея у меня и созрела.

— От кого вы получили досье — от Луизы или от Альберто?

— От обоих. Связь с ними я никогда не прерывала. Луиза для меня как крестная мать. Если подумать, это так и есть.

— Вы пустили меня по следу Ортиса, как собаку, обученную выгонять зверя из норы!

— Я возненавидела его, но выдать сама никогда бы не смогла. Он меня воспитал, он меня любил, так что все куда сложнее, чем вы можете вообразить. Я в вас очень нуждалась.

— Вы отдаете себе отчет в том, что если мы напечатаем эту статью, то его скорее всего арестуют и он проведет остаток жизни в тюрьме?

— Я выбрала это ремесло из любви к истине, для меня это был единственный способ выжить. Я давно отвернулась от этого человека.

— Вы еще имеете наглость говорить мне об истине! Вы с самого начала мной манипулировали, все было подделкой: Мариса, Альберто, Луиза, то, что Ортиса будто бы опознали, когда он посещал клиента… Вы и так уже все знали, но вам захотелось, чтобы открытие сделал я. Чтобы журналист, не имеющий ко всему этому отношения, сложил за вас кусочки головоломки. Вы использовали меня и эту газету для вашего собственного расследования…

— Уймитесь, Стилмен, я поднесла вам на блюдечке самую лучшую статью во всей вашей карьере. Когда она выйдет, ваше китайское расследование останется смутным воспоминанием. Эта статья сделает вам громкое имя, вы знаете это не хуже меня. Но если истина вам дороже, то…

— Нет, уверяю вас, я не об этом. Лучше поговорим о вашей сестре. По словам Ортиса, его вторая дочь ничего не знает о его прошлом. Вы намерены сами открыть ей глаза или позволите прочитать обо всем в газете? Вы считаете, видимо, что меня это не касается, но подумайте хорошенько. Я знаю, о чем говорю, хотя не мне давать вам советы.

— Моя сестра все давно знает, перед отъездом из Аргентины я ей все рассказала. Я даже предлагала ей перебраться ко мне в США, но она отказалась. У нее ко всему этому иное отношение, она ведь его родная, законная дочь. Я не могу ее осуждать, как не виню и за то, что она отказалась от меня из-за выбора, который я сделала.

Эндрю пристально посмотрел на Оливию:

— На кого похожа ваша сестра?

— На свою мать. Анна невероятно красива. У меня есть ее фотография, сделанная в день ее двадцатилетия, — сказала Мария Лус.

Она обернулась, взяла с полки у себя за спиной фотографию в рамке и протянула Эндрю:

— Ее прислала Луиза, понятия не имею, откуда она у нее.

При взгляде на портрет молодой женщины Эндрю побледнел, как мертвец, и вскочил. Прежде чем выбежать из кабинета, он оглянулся:

— Мария Лус, обещайте напечатать мою статью, что бы ни случилось.

— Почему вы так говорите?

Эндрю не ответил. Оливия видела, как он, пробежав по коридору, выскочил на лестницу.

Эндрю пулей вылетел из здания газеты. Мысли в голове налезали одна на другую.

Он обернулся, услышав какой-то возглас. По Восьмой авеню к нему приближалась толпа бегунов. Все его чувства были обострены. Он понял: что-то тут не так.

— Еще рано, решающий день еще не наступил, — прошептал он, оказавшись среди огибавших его бегунов из передовой группы.

Охваченный паникой, он хотел было вернуться, спрятаться в здании, но бегунов было слишком много, и они мешали ему прорваться к дверям.

Внезапно Эндрю узнал в толпе лицо незнакомки из «Новеченто»: она быстро двигалась к нему. Из ее рукава торчало страшное орудие, острие блестело на ладони…

— Слишком поздно, — сказал ей Эндрю, — теперь это ничего не даст, статья все равно выйдет.

— Бедняжка Эндрю, это ты опоздал, и уже ничего не изменить, — усмехнулась Анна.

— Нет! — завопил Эндрю, когда она приблизилась почти вплотную. — Не делайте этого!

— Я уже это сделала, Эндрю, оглянись вокруг, все это — только плод твоего воображения. Ты умираешь, Эндрю. Ты что, вообразил, будто воскрес? Что жизнь взяла и предоставила тебе второй шанс, вернув в прошлое? Протри глаза, бедняжка Эндрю: разве ты не догадываешься, что значат все твои припадки, кошмары, боли в спине, постоянный озноб, удары током, возвращающие тебя к жизни при каждой остановке сердца… Ты агонизируешь в машине «скорой помощи» после того, как я нанесла тебе смертельный удар, ты истекаешь кровью, как бык на бойне. Ты долго упирался, терзал свою память, ворошил и менял свое прошлое, хватался за любую мелочь, чтобы она не ускользнула, — так тебе хотелось понять… И в конце концов ты вспомнил фотографию, которую столько раз видел за спиной у Марии Лус. Поздравляю, я не думала, что тебе это удастся. Нет, против тебя лично я ничего не имею, просто ты, сам того не ведая, стал орудием в руках моей сестрицы. Она труслива и неблагодарна, мой отец все ей дал, он любил ее так же, как меня, а она нас предала. Неужели эта гордячка и впрямь вообразила, что я позволю ей нас уничтожить? Я уже давно, с тех пор как ты покинул Буэнос-Айрес, села тебе на хвост. Я выследила тебя так же, как ты выследил моего отца. Я неустанно репетировала то короткое движение, которое заставит тебя заткнуться, и выжидала, когда придет нужный момент. Нанесенный мной удар был безупречным, никто меня не видел, никто ничего не вспомнит. До больницы не очень далеко, и, признаться, ты прожил дольше, чем я предполагала, но теперь ты все понял, Эндрю. Пора уж тебе сдаться, ведь смысла бороться больше нет.

— Нет, есть… — пролепетал Эндрю, которого покидали последние силы.

— Только не говори, что ты думаешь о жене после всего того, что ты ей сделал. Разве не помнишь? Ты ведь ее бросил в день свадьбы. Ты по уши влюбился в меня. Поверь мне, ты можешь больше не упираться, твоя смерть обрадует ее не меньше, чем меня. Прощай, Эндрю, твои глаза уже закрылись, не хочу докучать тебе в последние мгновения жизни.

24

«Скорая» доставила Эндрю Стилмена к приемному покою отделения неотложной помощи в 7 часов 42 минуты. Улица в то утро была запружена меньше, чем обычно.

Больницу заранее предупредили по рации, машину встречали врачи и санитары.

— Мужчина тридцати девяти лет получил ножевое ранение в поясницу около получаса назад. Обширная кровопотеря, сердце трижды останавливалось, но мы его реанимировали. Пульс слабый, температура тела упала до 35 градусов. Теперь ваша очередь.

И врач «скорой помощи» передала листок интерну хирургического отделения.

Эндрю приоткрыл глаза. Неоновая река на потолке то и дело прерывала течение: его везли в операционную.

Он попытался заговорить, но интерн, наклонившись к нему, посоветовал беречь силы: сейчас им займутся.

— Простите… Вэлери… Скажите ей… — прошептал он и потерял сознание.

* * *

К больнице подлетел, завывая сиреной, автомобиль полиции. Из него выскочила женщина и исчезла в дверях. Пробежав через вестибюль, она догнала санитаров с каталкой, на которой лежал Эндрю.

Один из санитаров попытался преградить ей путь, она оттолкнула сто, тогда он схватил ее в охапку.

— Я его жена! — крикнула она. — Умоляю, скажите, он жив?!

— Сначала дайте его прооперировать. На счету каждая минута. Мы вам сразу скажем, когда будет что сказать.

Вэлери видела, как за Эндрю захлопываются двери операционной. Она осталась стоять неподвижно, отупевшая от горя.

Дежурная медсестра, понимая ее состояние, проводила ее в комнату для посетителей.

— Сегодня дежурит самая лучшая бригада хирургов. Он попал в прекрасные руки, — обнадежила она Вэлери.

Саймон, примчавшийся почти сразу после Вэлери, ворвался в приемное отделение и сразу увидел в коридоре рыдающую жену друга. Она вскочила и бросилась ему на грудь.

— Все обойдется, вот увидишь, — утешал ее Саймон, сам весь в слезах.

— Он ведь выкарабкается, да, Саймон?

— Конечно, будь уверена, он же кремень! Я его знаю, он боец, я люблю его как брата, а он любит тебя. Он сам еще вчера мне в этом признавался, да ты и сама это знаешь. Только это он и твердил и так на себя досадовал! Кто мог это с ним сделать? Почему?!

— Полицейский, который привез меня сюда, говорит, что никто ничего не видел, — пролепетала Вэлери, захлебываясь рыданиями.

— Возможно, сам Эндрю что-то заметил…

Много часов Вэлери и Саймон просидели вдвоем перед закрытыми дверями операционной.

Под вечер к ним, окаменевшим от горя и ожидания, вышел хирург.

Они не дыша выслушали его рассказ о том, как прошла операция.

С момента нападения до поступления Эндрю в больницу прошло полчаса. Пока его везли, у него несколько раз останавливалось сердце; Эндрю вернули к жизни, но за это время он успел побывать в несусветной дали.

Операция прошла лучше, чем можно было надеяться. Увы, ранение привело к глубоким и опасным разрывам тканей, пациент потерял много, даже слишком много, крови. Выживет ли он, пока неизвестно, это станет ясно в течение двух суток.

Больше врач пока ничего сказать им не мог. Прощаясь с Вэлери и Саймоном, он пожелал им не терять надежды. В жизни, сказал он, бывает всякое.

Во вторник 10 июля газета «Нью-Йорк таймс» вышла со статьей Эндрю Стилмена. Он по-прежнему лежал без сознания, но Вэлери прочла ему статью, сидя рядом на больничной койке.

Спасибо

Полине, Луи и Жоржу.

Реймону, Даниэле и Лорен.

Сюзане Леа.

Эмманюэль Ардуэн.

Николь Латес, Леонелло Брандолини, Антуану Каро.

Элизабет Вильнев, Анн-Мари Ланфан, Рье Сберро, Сильвии Бардо, Лидии Леруа.

Всем сотрудникам издательства «Робер Лафон».

Полине Норманн, Мари-Эв Прово.

Леонару Антони, Себастьену Кано, Ромену Речу, Даниэле Мелконян, Найе Болдуин, Марку Кеслеру, Стефани Шарье.

Кэтрин Ходап, Лоре Мэмлок, Кери Гленкорсу, Джулии Вагнер, Алине Гронд.

Бриджит и Саре Форисье

Ресторану «Мэриз Фиш».

И большое спасибо Виктории Донда: благодаря ее замечаниям эта история заметно выиграла.

Примечания

1

«Подцепи меня» (англ.).

2

Митпэкинг-дистрикт — Мясницкий квартал (англ.), район в Нью-Йорке, где в прежние времена находились мясоперерабатывающие предприятия. Ныне это богемный район с множеством ресторанов, клубов и галерей.

3

Высшее техническое училище ВМФ Аргентины, в котором в годы военной диктатуры размещалась одна из самых крупных подпольных тюрем. (Прим. автора.)

4

Парилья (от исп. parrilla — решетка) — специальная решетка для готовки на углях, кроме того, название целого ряда блюд, а также заведений, где они подаются.

5

Человек-слон — персонаж одноименного фильма американского режиссера Дэвида Линча (1980).

Content

Марк Леви
Уйти, чтобы вернуться

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Спасибо

Примечания