Иван Всеволодович Кошкин

За ценой не постоим

Моим родителям — с любовью и благодарностью.

От автора

Сражение за Скирмановский плацдарм привлекло мое внимание случайно. В мемуарах Михаила Ефимовича Катукова ему посвящена отдельная глава «Удар по выступу», но из нее нельзя составить полное впечатление о масштабе операции и ее результатах. Насколько мне известно, до сих пор не вышло ни одного специального исследования, посвященного Скирмановской операции. В этом нет ничего удивительного — всего через день после успешного окончания советского наступления началась вторая стадия «Тайфуна». Грозные события последующих недель заслонили маленькую победу местного значения, но важность этой операции для 1-й гвардейской танковой бригады и ее командира трудно переоценить. Кроме того, сражение за Скирмановский плацдарм интересно еще и тем, что потери противника по нашим документам не так уж сильно расходятся с потерями, которые подтверждают немцы.

Эта повесть ни в коем случае не претендует на точную реконструкцию битвы. Я лишь надеюсь, что мой рассказ пробудит в читателях интерес к истории нашей страны.

Не могу не сказать о людях, без которых книга, наверное, не была бы написана, и уж, во всяком случае, оказалась бы куда менее достоверной. Я глубоко признателен Дмитрию Шеину за предоставленные копии дел Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации и за его постоянную поддержку. Неоценима помощь, которую оказали Михаил Денисов, Дмитрий Козырев и Виктор Крестинин, взявшие на себя роль добровольных литературных редакторов этой книги. Роман Алымов и Алексей Леонтьев, восстанавливавшие и водившие Т-34, поделились своими знаниями об этом танке. Денис Салахов консультировал меня по вопросам действий советских диверсионных групп. Рустам Азербаев дал важную информацию о жизни образованных слоев казахского общества до революции и в 20–30-е годы.

Восемь часов политрука Трифонова

Снег шел всю ночь, накрывая землю белым одеялом, сырой холод пробирал до костей, и к полуночи Волков приказал развести костры. Светомаскировка летела к чертям, но иначе рота могла просто потерять боеспособность, и лейтенант выбрал из двух зол меньшее. Накануне двое бойцов начали глухо надрывно кашлять и жаловаться на жар. Санинструктор роты сержант Пашина доложила, что средств от простуды она не имеет, и Волков приказал ей сопроводить больных на батальонный пункт медицинской помощи. Обратно Пашина вернулась одна, на вопрос командира доложила, что оба бойца отправлены в медсанбат с воспалением легких. В медпункте сержанту выдали какой-то противопростудный порошок, но, по словам санинструктора, лечить им можно было разве что совесть врача. Промозглая сырость нанесла роте первые потери. Вода в окопах стояла по колено, мокрые ватники и шинели не спасали от холода, и когда на землю упали первые хлопья, лейтенант велел разжечь костры, закрыв их со всех сторон плащ-палатками. Грелись отделениями, чтобы не оголять окопов, заползая в неуклюжие шатры со своей, советской стороны, следили, чтобы пламя не разгоралось слишком ярко, не освещало нависшие ветви берез.

Обойдя взводы, Волков вернулся к себе на КП. Трофейные часы, добытые полтора месяца назад в его первом на этой войне бою, показывали три часа ночи, и лейтенант решил, что должен хоть немного поспать. Командный пункт роты представлял собой три окопа, вырытые на небольшой возвышенности в полукилометре от переднего края. Отсюда Волков мог видеть позиции первого и второго взводов, занимавших район примерно в полтора километра по фронту. Здесь же располагался второй эшелон обороны, в составе третьего взвода и пулеметного отделения. Часовой, засевший в стрелковой ячейке, к счастью, не спал и хрипло крикнул: «Стой, кто идет?», недвусмысленно лязгнув затвором. Назвав пароль, выслушав отзыв и похвалив за бдительность бойца, совсем мальчишку, из пополнения, комроты подошел к окопу, где с вечера изволили отдыхать его политрук. На высоком месте вода в ямах не собирается, и политрук роты Колька Трифонов спал, можно сказать, с комфортом. Вместе со связными и телефонистом он с вечера натаскал на дно окопа лапника, и теперь все трое дрыхли, тесно прижавшись друг к другу. Зимние шинели, надетые поверх ватников, а также невесть где спертый огромный кусок брезента, сложенный вдвое, давали неплохую защиту от холода, во всяком случае, дружный храп звучал вполне себе бодро, без малейшего признака нездоровья. Лейтенант нагнулся и осторожно встряхнул политработника за плечо.

— Колька… Ко-о-лька.

Политрук что-то пробормотал и попытался повернуться на бок. Волков собрал в горсть снега и хладнокровно приложил ладонь к широкому Колькиному лицу. Трифонов открыл глаза и с тихой ненавистью произнес:

— Зараза ты, Сашка, такой сон похерил.

— Вставай, морда рязанская. Все же видно, что ты не воевал как следует, дрыхнешь, что барсук, — проворчал командир. — Спать нужно осторожно.

— А чего такое-то? — Политрук аккуратно выпростался из-под брезента и неловко вылез из окопа. — Черт, заколодел весь.

— Руки-ноги разомни, — посоветовал Волков, снимая с руки часы. — На, держи, разбуди меня через два с половиной часа. С ног падаю, если и сегодня не посплю — ни хрена командовать не смогу.

Трифонов энергично помахал руками, несколько раз сжал и разжал кулаки, затем принял у ротного часы и с видимым удовольствием застегнул их на левом запястье.

— «Омега», — ухмыльнулся он, натягивая поверх браслета трехпалую рукавицу. — Слушай, Сашка, а подари их мне?

— Обойдешься. — Шинель, которую лейтенант с вечера для легкости оставил в окопе, совершенно задубела. — Вот, мать ее, еще сломаю сейчас… Значит, смотри сюда, я разрешил бойцам погреться, ты на них не наскакивай, там Денис и Андрей Васильевич присматривают. Пройди по взводам, как раз секреты должны смениться…

— А так все спокойно? — спросил политрук, поднимая с земли карабин и разматывая тряпки, закрывавшие затвор и дуло от снега.

Он осмотрел затвор и вскинул карабин на плечо — Трифонов трепетно заботился обо всем, что стреляет, и в этом вопросе небрежения не терпел.

— Вроде да, но вы посматривайте, — пробормотал лейтенант, устраиваясь между храпящими бойцами. — Так не забудь, разбуди…

Волков заснул прежде, чем успел договорить. Трифонов покачал головой и, нагнувшись, накрыл командира брезентом по шапку. Лейтенант был на ногах больше суток и нуждался в отдыхе, пожалуй, больше, чем кто-либо другой.

26 октября батальон, совершив форсированный шестидесятикилометровый марш из Каширы под Тулу, влился в боевой состав 290-й стрелковой дивизии. Дивизия, изрядно потрепанная предыдущими боями, занимала рубеж Солосовка — Смирное, в трех километрах к югу от Ясной Поляны. Такой марш показался бы тяжелым даже летом. Теперь же по раскисшим проселкам, в сапогах, на которые налипло по пуду грязи, бойцы шли на пределе человеческих возможностей. Полевые кухни отстали безвозвратно, патронных двуколок не было — боеприпасы, пулеметы и минометы тащили на себе. С первых же километров люди стали избавляться от лишнего, по их мнению, груза. За утерю оружия ждал трибунал, поэтому выбрасывали каски, саперные лопатки, противогазы. Комбат, капитан Ковалев, предупредил, что за недостачу военного имущества ответят старшины, и разбазаривание амуниции удалось пресечь. Последние десять километров марша батальон тянулся исключительно на воле командиров. Трифонов запомнил, как один из бойцов первого взвода вдруг сел прямо в грязь на обочине, люди шли мимо, но тут к отставшему подбежал комвзвода, младший лейтенант Берестов, и крикнул: «Иван, голубчик, помоги!» Огромный красноармеец по фамилии то ли Громов, то ли Шумный, родом откуда-то из-за Урала, вышел из строя, они вдвоем вздернули человека на ноги и поволокли за взводом, пока тот не пошел сам. В пяти километрах от назначенного рубежа Ковалев спешился и повел свою кобылу в поводу — лошадь начала шататься.

К счастью, рубеж уже был подготовлен к обороне — строительный батальон закончил работы за час до подхода дивизии. Ковалев, в общем, остался доволен позицией, лишь первой роте пришлось поработать. Комбат посчитал, что станковые пулеметы не имеют надлежащих секторов обстрела, и приказал отрыть новые окопы. Дивизии здорово досталось в предыдущих боях, собственно, лишь батальон Ковалева можно было назвать полностью укомплектованным. Да и то станковых пулеметов имелось в наличии лишь четыре, из них один — скорострельный Дегтярев[1], капризный, как солистка Большого театра. Четыре батальонных миномета — почти артиллерия, вот только на каждый приходилось едва по двадцать выстрелов. Были еще ротные, но их мины, и без того едва сильнее ручной гранаты, в такой грязи становились почти бесполезными…

Участок, доставшийся батальону, как назло оказался идеально танкоопасным направлением, поэтому комполка усилил Ковалева взводом противотанковых ружей и взводом сорокапяток. Восемь ПТРД[2], две сорокапятки[3] и три отделения истребителей танков со связками гранат и бутылками КС[4] — вот и все, что комбат мог противопоставить немецким танкам. В том, что танки будут, не сомневался никто — остатки частей, выходивших из окружения через позиции батальона, рассказывали о неимоверных железных полчищах. Судя по рассказам, каждый из разбитых полков столкнулся не менее чем с сотней вражеских машин с автоматчиками на броне. И хотя капитан Ковалев, прискакавший проверить, как идут дела у первой роты, сказал Волкову, что не слишком верит в рассказы окруженцев, Трифонов чувствовал, что комбат напряжен до предела. В свои двадцать семь лет капитану еще не доводилось участвовать в настоящем деле, предстоящий бой должен был стать для него первым. Теоретически Ковалев был подготовлен прекрасно и к своим обязанностям относился серьезно, с полной отдачей. Батальону был назначен участок в шесть километров — в три раза больше, чем положено по Уставу для такой местности, и комбат сделал все, чтобы подготовить рубеж к обороне. Неизвестно, что творилось у капитана в душе, но внешне он оставался спокойным и деловитым, даже шинель свою, забрызганную на марше грязью, ухитрился когда-то почистить. Осмотрев позиции первого взвода, комбат остался доволен, указал, где следует оборудовать позиции для противотанковых ружей, которые придут к вечеру, одобрил решение Волкова не растягивать взводы в нитку, а оборудовать три узла обороны. Во взводе Медведева Ковалев посоветовал оборудовать запасные позиции для станкового пулемета на концах неглубокой балки, чтобы иметь возможность поддержать фланкирующим огнем оба взвода. Когда комбат ускакал, Трифонов стал свидетелем престранной сцены: младший лейтенант Берестов долго смотрел вслед капитану, затем повернулся и каким-то помолодевшим голосом сказал Волкову: «Вот это — командир! А вы, товарищ лейтенант, посмотрите на себя — не лейтенант эр-ка-ка-а, а босяк шалманный». Ватные штаны и куртка ротного были действительно заляпаны грязью до неприличия, и все же политрук внутренне напрягся, ожидая неминуемой вспышки. Но лейтенант просто велел Берестову заниматься своими делами и оборудовать позиции, как было приказано.

С Берестовым вообще была связана какая-то тайна. Своей подтянутостью, выправкой и несомненным военным опытом он производил впечатление кадрового командира, но нельзя же быть кадровым младшим лейтенантом в сорок три года! Одно время Трифонов думал, что взводный был понижен в звании, но потом политрук узнал, что младшего лейтенанта Андрей Васильевич получил буквально за неделю до формирования батальона, причем минуя школу младших командиров, прямо из старших сержантов. В который раз Трифонов дал себе слово разобраться с личным делом непонятного командира взвода, хотя в глубине души понимал, что, скорее всего, до этого просто не дойдут руки. Хуже всего было то, что, судя по всему, и Волков, и командир второго взвода старшина Медведев, и некоторые бойцы были прекрасно осведомлены о прошлом Берестова, да что там, даже комиссар батальона Гольдберг знал странного младшего лейтенанта. Кажется, они вместе выходили из окружения, там была какая-то совершенно невероятная история, за которую батальонный комиссар был награжден орденом Красной Звезды, Волков и Медведев получили по «Отваге», а остальные бойцы — «За боевые заслуги».

Трифонов понимал, что за две недели, прошедшие с формирования батальона, наверное, просто физически невозможно узнать как следует бойцов и командиров своей роты, но от этого легче не становилось. Молодой политрук чувствовал, что как политработник он потерпел полный провал. Отношения с комроты у него установились скорее просто приятельские, не больше. С воспитательной работой среди бойцов тоже получалось не очень. Лезть в душу Трифонов не умел да и вообще считал это неправильным, в то время как бойцы раскрывать перед политруком эти самые души отнюдь не спешили. Но хуже всего было то, что обстановка явно требовала от него действия. Фронт подходил к Москве, они терпели очередное поражение, боевой дух людей был ниже некуда. Трифонов чувствовал это: страх, безразличие, в лучшем случае угрюмую обреченность. Что с этим делать, как встряхнуть бойцов, как заставить осознать, что здесь — последняя черта, что дальше отступать нельзя? Все, чему учили в Ивановском военно-политическом, сразу оказалось бесполезным, их готовили к другой войне. В какой-то момент Николай понял, что просто боится говорить с бойцами, потому что ответов на вопросы, которые ему зададут, у молодого политработника нет. Как вышло, что немец стоит здесь, в двух шагах от Тулы, что отданы Украина, Белоруссия, Прибалтика, что гордая крепость революции, Ленинград, осажден, дерется в кольце? Кто виноват в этом? Почему оказались не готовы, из-за чьей измены, чьего предательства? В приказе 270[5] говорилось о фактах позорной трусости некоторых командармов, но Трифонов чувствовал, что этого недостаточно. Пусть даже один из десяти окажется предателем, но неужели его измены окажется достаточно, чтобы перечеркнуть мужество остальных? Под Ельней он слышал, как красноармейцы и некоторые командиры, уже столкнувшиеся с врагом, говорили о том, что у немцев сила, что они прут тьмой танков, что от самолетов не продохнуть. Это тоже ничего не объясняло — советский народ пятнадцать лет строил армию, авиацию, промышленность. Если у немцев танков больше, придется признать, что они работали лучше, чем советские рабочие. Выступление товарища Сталина только добавило сомнений: как можно было полагаться на договор, заключенный с фашистским режимом? О каком миролюбии в глазах народов может идти речь, если ценой этого стали чудовищные потери? Если Красная Армия разбила лучшие дивизии, то кто стоит сейчас у ворот Москвы? Вопросы жгли душу, разъедали его веру, и спросить совет было не у кого.

Трифонов остановился, чтобы обменяться парой слов с часовым, и двинулся вниз, по следам командира. Сначала первый взвод и бронебойщики, узнать, сменили ли людей в секретах, затем второй взвод, проверить позиции станкового пулемета, потом обратно, и в третий взвод. Карабин за плечами, наган в кобуре, две гранаты в сумке; у него есть оружие и он среди своих — этого вполне достаточно. Политрук Николай Трофимов поднял воротник шинели и зашагал с холма.

Первый взвод занимал окопы двумя отделениями, бойцы сидели в ячейках через одну. Командир взвода, пригнувшись, обходил позиции по ходам сообщения, Берестов был без шинели, в стальном шлеме поверх шапки с поднятыми ушами, на поясе штык-нож и гранатная сумка, за плечами — самозарядная винтовка Токарева. Подойдя к политруку, младший лейтенант вскинул руку к шлему и вполголоса, но четко отрапортовал:

— Товарищ политрук, по донесениям секретов, противник себя не обнаружил. Согласно приказу командира роты отправил третье отделение и бронебойщиков греться.

— А сами? — Трифонов спрыгнул в неглубокий ход сообщения. — Обходите окопы?

— Смотрю, чтобы никто не заснул, — пожал плечами Берестов. — А то и замерзнуть недолго. Я приказал бойцам постоянно напрягать мышцы, двигать плечами и ногами.

— Все-таки нужно было построить землянки, я говорил об этом ротному…

— Нужно было закончить с оборудованием позиции, — спокойно ответил младший лейтенант. — Насколько я понимаю, комбат ждал атаки с минуты на минуту. Если же начать копать сейчас, мы мало того что вымотаем бойцов еще больше, так еще и обозначим себя. Снегопад стихает, желтый песок на белом виден очень хорошо.

Трифонов вздохнул. Он специально упомянул землянки, надеясь, что командир взвода оценит заботу политрука о бойцах, но, похоже, у Берестова было свое мнение.

— К тому же, — продолжал командир взвода, — сейчас не так уж холодно, сыро вот только. Но, в общем, терпимо. Спросите как-нибудь Сашу… я хотел сказать, лейтенанта Волкова, каково им было в Карелии.

Трифонов знал, каково было лейтенанту Волкову в Карелии, лейтенант Волков сам рассказал ему об этом. Странным образом это не прибавило политруку уверенности, Николай просто не представлял, чем он может помочь и как будет КОНТРОЛИРОВАТЬ такого командира. Некоторое время политработник и комвзвода молчали, и чтобы развеять сложившуюся неловкость, Трифонов спросил:

— Кстати, я вижу, у вас самозарядка.

— В общем, да, — ответил Берестов. — Эс-вэ-тэ сорок.

В голосе младшего лейтенанта проскользнула насмешка: да, действительно, у меня самозарядная винтовка, очень тонкое наблюдение.

— Говорят, они ненадежные. — Николай чувствовал, что разговор уходит куда-то не туда.

— Все зависит от того, как относиться к оружию, — ирония в ответе была уже явственной. — Сдуру можно и «трехлинейку» убить.

Трифонов никак не мог понять, в чем тут дело. Младший лейтенант был вежлив, отвечал четко и по делу, но политруку казалось, что между ним и непонятным комвзвода кто-то поставил лист толстого стекла. Каждое слово Берестова было к месту, но разговора не получалось, от этого хотелось сделать какую-нибудь глупость, например, выдернуть гревшихся бойцов из их шатра и загнать в окопы, или проверить комвзвода-1 на знание Боевого устава пехоты. Такие мысли следовало гнать прочь, и Николай усилием воли подавил растущее раздражение. Волков считал Берестова хорошим командиром, в сложившейся обстановке это и только это имело значение. Если младший лейтенант испытывает какую-то неприязнь к политруку Трифонову, — что ж, его личное дело, главное, чтобы комвзвода исполнял свои обязанности, а Николай будет исполнять свои. Если, конечно, поймет, что он должен делать в сложившейся обстановке.

— Такой снег, думаю, сегодня не сунутся, — заметил Трифонов. — Не их погода. Знаете, я иногда даже радуюсь и холоду, и грязи этой непролазной. Им-то хуже, они к этому непривычны.

— В самом деле? — в голосе Берестова проявились новые эмоции. — Да-да, конечно. Немец-де городской, немец боится грязи и мороза, надо только подождать немного, а потом пойти и руками их собрать.

Впервые командиру первого взвода изменила его обычная невозмутимость, и Николай решил ухватиться за эту ниточку и потянуть сильнее.

— А разве не так? — усмехнулся он.

Но Берестов уже взял себя в руки.

— Вам, как политработнику, конечно, виднее, — сухо ответил младший лейтенант. — Возможно, вышло какое-то постановление — считать немцев ни к чему не способными дураками, которых нужно только поморозить немного и в грязи повозить. Может быть, мне не докладывали.

— А вы считаете, что это не так? — живо спросил Трифонов.

— Я считаю своего противника умелым и подготовленным солдатом, — резко ответил Берестов. — А вот такие шапкозакидательские настроения полагаю вредными.

— Почему же шапкозакидательские? — Сейчас главное было не переиграть, комвзвода-1 явно высказывал то, что у него наболело.

— Потому что врага нужно побеждать силой оружия, а не морозом и грязью, — сказал младший лейтенант. — А с вашим подходом, к примеру, я могу вообще отправить бойцов строить блиндажи и секреты отозвать. Погода-то собачья, наверняка они не сунутся!

Он замолчал, понимая, что наговорил лишнего.

— Поздравляю, — сказал наконец Берестов. — Отдаю вам должное — вы очень хорошо все это провернули. Что вы мне теперь припишете — восхваление противника?

— Вы что-то путаете, Андрей Васильевич. — Трифонов не мог отказать себе в этой маленькой мести. — Я ничего не проворачивал. Я всего лишь высказал свое мнение и выслушал ваше. И никакого восхваления противника я в ваших словах не вижу.

— Тогда зачем был весь этот разговор?

На западе загрохотало, командир и политрук посмотрели в темное поле.

— Километров пятнадцать, — пробормотал Трифонов.

— Ближе, — сказал Берестов, — воздух влажный.

— Значит, завтра? — Политрук надеялся, что его голос звучит уверенно.

Младший лейтенант помолчал, прикидывая, похоже, стоит ли откровенничать с политработником. Затем, решив, наверное, что осторожничать уже поздно, покачал головой:

— Скорее всего, завтра, если, конечно, нас не обойдут.

— А могут? — Трифонов прислушивался к грохоту канонады, на западе разгорался нешуточный бой.

— Да, — вздохнул Берестов. — Они умеют воевать, не делают ошибок. Они воюют по правилам. Простого соблюдения устава зачастую достаточно…

Он махнул рукой и замолчал. Николай молча кивнул и вылез из хода сообщения, решив, что на сегодня хватит. Берестов — свой, в этом молодой политрук был теперь уверен на все сто, а тайна… Если у них будет время, странный младший лейтенант сам расскажет о себе. Трифонов поправил воротник шинели и уже собирался идти во второй взвод, когда комвзвода-1 окликнул его:

— Товарищ политрук…

Трифонов обернулся. Берестов, похоже, был в затруднении, но, прежде чем политрук успел спросить «В чем дело?», младший лейтенант решился:

— Товарищ политрук, позвольте дать вам один совет… Нет, относительно политработы вам лучше обратиться к Валентину Иосифовичу… Батальонному комиссару Гольдбергу. Я о другом… Я понимаю, вы хотели поднять дух людей, но… Не надо рассказывать бойцам анекдоты. Ладно, прошу прощения, вряд ли я имею право давать советы старшему по званию…

Николай почувствовал, что у него горят уши — сегодня днем он помогал пулеметчикам копать окопы и действительно травил при этом байки. На взгляд Трифонова, анекдоты были смешными, по крайней мере, бойцы смеялись…

— Знаете, это, возможно, покажется смешным, но точно то же я говорил лейтенанту Волкову в учебном лагере три месяца назад… Не будьте с бойцами запанибрата.

Он отдал честь, повернулся и пошел дальше вдоль линии окопов. Политрук пожал плечами и направился во второй взвод. До позиций Медведева было метров пятьсот, и Трифонов имел время для того, чтобы обдумать разговор с Берестовым. На западе полыхнуло, с опозданием донесся гул — там шел бой, настоящий бой, били тяжелые орудия, противник спешил, не ослабляя натиск даже ночью. Октябрь шел к концу, а зима в этом году обещала быть ранней, что бы там ни говорил младший лейтенант, немцы наверняка стремятся взять Москву до наступления настоящих холодов…

— Кто идет? — Хриплый голос заставил политрука вздрогнуть.

Позиции роты остались метрах в двухстах слева, окопы второго эшелона были выше по склону, так что своим здесь делать вроде бы нечего. Кляня свою рассеянность, Трифонов затравленно огляделся — ему приходилось слышать о немецких диверсантах, одетых в нашу форму и говорящих по-русски. Ноги стали как ватные, а голова, наоборот, пустой и легкой. Он немало слышал о том, что немцы делают с комиссарами, и сдаваться не собирался. Сдернув с плеча карабин, Николай упал в свежий снег, загнал патрон в патронник. Деревья стояли темной стеной, как ни старайся — никого не увидишь, небо уже очистилось, и луна бросила на белый ковер синие тени. Роща молчала, и политрук вдруг подумал, что, пока он тут лежит на открытом месте и высматривает кого-то в кустах, другие легко зайдут сзади, стукнут по голове и утащат на немецкую сторону. Он быстро посмотрел через плечо, но за спиной никого не было. Ситуация складывалась дурацкая — можно, конечно, поднять шум и открыть стрельбу, но что, если там свой? Выставлять себя на посмешище не хотелось…

— Николай? Трифонов? — донеслось из-за деревьев.

Свой, ну, конечно. Из-за толстой кривой березы поднялся невысокий человек в шинели и фуражке. Повесив на плечо токаревскую самозарядку, командир шагнул к Трифонову, затем поднес руку к лицу, словно поправляя что-то.

— К Медведеву шли? — как ни в чем не бывало, спросил человек, выходя на освещенное луной место.

— Товарищ батальонный комиссар? — Николай открыл крышку магазина, высыпал патроны на ладонь, затем выбросил верхний. — Разрешите…

— Вольно, — кивнул Гольдберг и снова прихватил очки. — Черт, сползают… Обходите взводы?

— Так точно, — бодро ответил Трифонов, перезаряжая оружие.

— Это правильно, — одобрил комиссар. — А что лейтенант Волков?

— Очень устал, я ему велел поспать немного.

— Велели? — Может быть, из-за темноты, но Николаю показалось, что Гольдберг улыбнулся. — Ну что же, и это тоже верно. А вот что неверно, так это ходить мечтательно, как гимназист по бульвару весной. Да еще по открытому месту, — голос комиссара стал жестче. — Я вас минут пять назад заметил, все никак не мог понять, кто тут по расположению шастает…

Трифонов снова почувствовал, что у него горят уши.

— Так, товарищ батальонный комиссар, я же… Мы же на своей земле, ну, на нашей…

— На своей… — Комиссар подошел к Николаю и взял его за локоть. — Давайте-ка мы отсюда уйдем, вон туда, под деревья…

Когда они оба оказались в роще, комиссар отпустил политрука:

— Видите ли, Николай, своя земля у нас аж до Буга, вот только мы почему-то сидим в окопах под Тулой…

Где-то на западе грохнуло несколько раз, но не гулко, а сухо и коротко.

— Вот черт, а это уже близко, — озабоченно сказал Гольдберг. — Километров пять-шесть… Не разберу что, в такой сырости все как-то не так доходит… Отряхнитесь, — сменил он внезапно тему разговора. — Снег растает, промокнете.

Молодой политрук молча последовал совету старшего, втайне радуясь, что комиссар не стал выяснять, что именно и в какой форме политрук Трифонов приказал лейтенанту Волкову.

— Ладно, давайте до Медведева вместе дойдем, — решил Гольдберг. — А по дороге вы мне расскажете, какие настроения в роте.

Некоторое время политработники шагали молча, мокрый снег налипал на сапоги, комками валился с ветвей. Комиссар не торопил младшего товарища, и Трифонов шел, собираясь с мыслями, не забывая поглядывать по сторонам. Гольдберг явно вызывал его на откровенный разговор, это был своего рода экзамен, проверка. Батальонный комиссар хотел знать, как его подчиненный справляется со своими обязанностями. Николай вспомнил слова Берестова и понял, что это единственная возможность задать тот единственный, мучительный вопрос: что, черт возьми, он должен делать? От этой мысли на душе вдруг стало удивительно спокойно, и, остановившись, Трифонов сказал:

— Товарищ батальонный комиссар… Валентин Иосифович, можно начистоту?…

Гольдберг слушал, не перебивая, по его лицу нельзя была понять, как комиссар относится к тому, что Трифонов вдруг решил излить душу. Николай старался излагать свои мысли четко, больше всего он боялся, что Валентин Иосифович решит, что у молодого политрука случилась истерика. Высказав все, что было передумано за эти дни, Трифонов замолчал. Все так же молча Гольдберг полез в карман шинели, достал кисет и начал сворачивать самокрутку. Затем внезапно выругался, ссыпал махорку обратно и затолкал бумагу обратно.

— Видел бы сейчас Андрей — он и накрутил бы мне хвост! Ночью черт-те где огонь открываю. Кстати, Николай, если курите — бросайте, привычка вредная, а на войне так и вовсе опасная…

Трифонов как-то сразу понял, что «Андрей» — это Берестов Андрей Васильевич. Гадать, с чего бы это младший лейтенант вдруг будет крутить хвост батальонному комиссару, молодой политрук не стал.

— Значит, вы не знаете, что делать, Николай? — Гольдьберг подошел к поваленной березе, отряхнул рукавицей снег со ствола и сел, поставив СВТ между колен. — Садитесь, тут разговор непростой, а в ногах правды нет.

Трифонов молча сел рядом, положив карабин на колени. В заснеженной роще под Тулой, на позициях, которые вот-вот могли атаковать немцы, молодой политрук приготовился к первому после училища занятию. Николай чувствовал себя странновато.

— За что вы воюете, Николай? — резко спросил Гольдберг.

— Ну… Как за что, — ошарашенно посмотрел на комиссара Трифонов, — за… За Родину. За советскую власть…

— Я не спрашиваю вас, за что воюет… советский народ, — оборвал его Валентин Иосифович. — Я спрашиваю, за что воюете ВЫ ЛИЧНО. Только честно, иначе ничего не получится.

Николай не знал, что сказать. Вопрос комиссара был, мягко говоря, необычным, но, в конце концов, он сам вызвал Гольдберга на разговор. Значит, отвечать нужно прямо, но вот так, сразу, он не мог подобрать слова. Что значит советская власть для него лично? Как высказать эту отчаянную гордость за свою страну, за ее великие достижения, за головокружительные надежды, перед которыми бледнели все трудности, беды, несправедливости? Невероятные рекорды, гигантские стройки, полюс, стратосфера — от этого захватывало дух. Казалось, нет ничего невозможного, и величайшим счастьем для себя Николай считал право быть сопричастным этим победам. Право, которое он не отдал бы никому, Трифонов постарался, как мог, объяснить это Гольдбергу.

— Я понимаю вас, Коля, — неожиданно мягким голосом ответил комиссар. — Но этого мало. Подумайте, ведь есть что-то еще…

Политрук пожал плечами, не понимая, чего от него хочет Гольдберг. Что-то еще… Николай чувствовал растущее раздражение — он не мальчишка, дурацкие загадки не к месту и не ко времени.

Трифонов уже начал жалеть, что затеял этот разговор, но гордость не позволяла идти на попятную. И в конце концов… Валентин Иосифович был КОМИССАРОМ, настоящим, еще с той войны, с Гражданской. По возрасту ему давно бы положено сидеть в политотделе корпуса, если не армии, но Гольдберг здесь, в лесу, обходит с винтовкой позиции батальона…

Впрочем, дело даже не в этом — комиссара слушались и уважали, особенно те, кто знал его раньше. Даже колючий Берестов, у которого «есть» звучало как насмешка, даже он не позволял себе в присутствии комиссара никакой дерзости. У Гольдберга стоило поучиться. Что же, будем смотреть на это как на очередной дурацкий зачет. За что воюем? За дом свой, на две семьи избу с пятью окнами! За школу в два этажа, нижний — камень, верхний — дерево! За мать! За сестер! За…

— Тихо, тихо, — усмехнулся комиссар. — Уж кричать точно не надо.

— Я не хочу, чтобы они дошли до Рязани, — тяжело дыша, сказал Николай.

— Ну, вот и славно, — комиссар легко поднялся и закинул винтовку на плечо. — Пойдемте, не всю ночь здесь сидеть.

Политрук встал и собрался уже идти дальше, к медведевскому взводу, но заметил, что Гольдберг почему-то стоит на месте, казалось, он о чем-то думает. Наконец, словно решившись, комиссар кивнул и заговорил очень обыденным, спокойным голосом:

— Слушайте меня внимательно, Николай, я буду говорить с вами серьезно и откровенно. Все наши достижения, все примеры наших революционеров, решения съездов — все это… конечно, правильно и важно. Но большинству наших бойцов, если уж начистоту, глубоко плевать, за что повесили Софью Перовскую и куда долетел дирижабль «Осоавиахим». Люди… Люди в большинстве живут другими вещами, они думают о том, как одеть и накормить детей, дадут ли на зиму дров, сколько нужно… Да что там, они просто хотят жить…

Идея рассказать бойцам про Софью Перовскую и остальных народовольцев пришла Трифонову во время марша. Молодой политрук не любил откладывать дело в долгий ящик, и, оборудуя вместе с бронебойщиками позиции для их длинных тяжелых ружей, рассказывал про то, как подпольная группа «Народная воля» устроила покушение на царя и была за это повешена. Копать сырую глину и одновременно говорить было трудно, в общем, политинформация не удалась, бойцы даже не делали вид, что слушают, они механически рыли окопы, время от времени тоскливо матерясь, и, в конце концов, Трифонов замолчал. Похоже, комиссар узнал от кого-то об этом позорище.

— Для большинства именно это является главным, — комиссар притопнул ногой от холода. — А уж советская власть и прочее — на втором месте. Поэтому людям нужно внушить, что, если продолжим отступление, немцы придут к ним. К ним в дом. И это их дети будут рабами. Потому что фашизм — это страшно, поверьте мне, Коля, я… я знаю. А ведь я всякого повидал.

— Да кто меня слушать будет, — вздохнул Трифонов.

— Вас будут слушать на основании такой простой вещи, что вы являетесь их политруком, — жестко сказал Гольдберг, поворачиваясь и уходя в сторону взвода Медведева. — А вот как сделать, чтобы услышали — это уже другой вопрос…

— Я об этом и хотел спросить.

Идти по двое в лесу было трудновато, Трифонов то отставал, то выходил вперед, стараясь при этом не терять бдительности.

— Тут как раз все просто, Коля, — комиссар стряхнул с фуражки ком снега и на всякий случай перекинул СВТ дулом вниз. — Комиссара слушают, если видят его в деле. В бою, на марше, в общем, везде. Если он приказывает: «Делай, как я». К сожалению… К сожалению, так поступают не все.

Чтобы не потерять дыхание, Гольдберг говорил короткими, рублеными фразами.

— Война показала, кто чего стоит. Здесь за бумажку не спрячешься. По крайней мере, на передовой. Будьте впереди, Коля, будьте на виду.

— Есть, — ответил Трифонов.

Комиссар не сказал ничего нового, и Николай чувствовал себя немного разочарованным.

— Только это не значит, что нужно выскакивать вперед цепи и орать «ура-ура», — усмехнулся Гольдберг. — Ну, если этого не требует обстановка. Храбрость нужна обыденная. Так, а куда это мы вышли?

Они остановились на опушке рощи, справа на полкилометра расстилалось поле, пересеченное оврагом, впереди начинался пологий подъем, за ним, метрах в двухстах, темной стеной встали деревья маленького леска.

— А это «медвежьи» угодья, второй взвод, — ответил Трифонов. — Вон по тем кустам ячейки начинаются, вон там — «максим» на опушке. Расчет Зверева…

Он сам помогал пулеметчикам копать этот окоп да еще запасной на другой стороне леска. Гольдберг одобрительно хмыкнул, комиссару явно понравилась обстоятельность молодого политрука, даже в темноте прекрасно узнающего позиции своей роты. Они прошли еще немного, и из кустов донеслось повелительное: «Кто идет?» Стрелковая ячейка была замаскирована прекрасно, боец подпустил их на десять метров, и лишь потом окликнул. Назвав пароль, выслушав отзыв, Трифонов и Гольдберг подошли к небольшому окопу, от которого вдоль позиции уходил неглубокий ход сообщения. Ячейка имела вполне обжитой вид: стрелок оборудовал в стенках две ниши — под вещмешок и гранаты, в бруствере были сделаны две амбразуры — одна для стрельбы вперед, другая — чтобы бить по тем, кто обойдет взвод с фланга. В окопе сидел плотный, широкоплечий боец лет двадцати пяти и настороженно смотрел на политработников из-под надвинутой на самые глаза шапки. «Черт, как же его фамилия? — лихорадочно завспоминал Трифонов. — Та… Ту…»

— Здравствуйте, Тулов, — сказал комиссар.

Трифонов вздохнул — Гольдберг опередил его и здесь.

— Здравствуйте, товарищ батальонный комиссар.

Трифонов вздрогнул — в голосе бойца была странная настороженность, казалось, он не рад появлению политработников. От Гольдберга это тоже не ускользнуло:

— Где Медведев? — спросил он уже жестче.

— Не знаю, — ответил боец, избегая глядеть в глаза комиссару. — Я как греться ходил — его больше не видел. На позициях где-то.

— Греться? — переспросил Гольдберг.

Трифонов быстро объяснил, какие меры приняты в роте для обогрева людей. Комиссар кивнул.

— Далеко это?

— А вот идите по ходу сообщения, — показал Тулов за спину. — Там покажут. Только осторожней, у нас там из пополнения много, пугливые, не стрельнули бы.

Политрук понял, что этот боец как раз из тех, с кем Волков и Гольдберг выходили из окружения, — ничего удивительного, что Валентин Иосифович знает его.

— Идемте, Николай, — приказал комиссар.

Ход был едва по пояс — в бою по такому передвигаться только ползком, как видно, глубже строители отрыть не успели.

— Во взводе какое-то ЧП, — тихо сказал Гольдберг.

— Мне тоже показалось, что неладно, — ответил молодой политрук, придерживая карабин.

— Ладно, найдем Медведева — выясним.

Старшина Медведев нашелся быстро, как и командир первого взвода, он обходил позиции, следя за тем, чтобы никто не заснул. Увидев политработников, комвзвода-2 ощутимо подобрался и четко отрапортовал, что противник себя не открывал, пулеметчики и второе отделение греются. Гольдберг выслушал рапорт и сразу взял быка за рога:

— В чем дело, Денис? — спросил он холодно.

— Не понимаю вас, товарищ батальонный комиссар.

Луна зашла за тучи, и в темноте выражение лица было не разобрать, но Трифонову показалось, что старшина смущен и огорчен.

— Товарищ старшина. — Гольдберг умел быть жестким, и сейчас его голосом можно было резать стекло. — Что у вас произошло? Почему бойцы боятся политработников?

Тучи бежали по небу, луна выглянула снова. И Трифонов вздрогнул — широкое лицо комвзвода-2, обычно спокойное, даже сонное, сейчас выражало почти физическую муку.

— Денис, ты не можешь мне лгать, — уже мягче сказал комиссар.

Старшина вытер ладонью взмокший внезапно лоб, и Трифонов заметил, что на костяшках у Медведева засохла кровь.

— Что у вас с рукой? — резко спросил Николай.

— Я… — Медведев замолчал, глядя в землю.

— Вы кого-то ударили? — продолжал нажимать политрук. — Вы ударили своего бойца?

Трифонов знал, что, хотя с рукоприкладством и грубостью командиров в РККА идет борьба, такое случается нередко, но Медведев казался ему спокойным и выдержанным человеком. Судя по состоянию его кулака, старшина бил по-настоящему, от души, и здесь, на сыром ночном поле, в нескольких километрах от врага, это было очень серьезно.

— Ну… Ну, вылечил я тут одного от воспаления легких, — тихо сказал старшина, глядя прямо перед собой.

До Трифонова не сразу дошло, что имел в виду комвзвода, и когда он понял, ноги стали как ватные. В его роте…

— Кто-то из пополнения? — негромко спросил Гольдберг.

— Нет, из наших. Боец Коптяев.

— Почему не доложили? — Шок Трифонова сменился гневом.

— Симуляция — то же самое, что самострел, — заметил комиссар.

— Товарищ комиссар, поймите вы меня, ну доложу я — Коптяева под трибунал…

Спокойствие изменило Медведеву, он почти кричал шепотом, прижав огромные кулаки к груди, это было бы смешно, если бы не выглядело так страшно.

— Под трибунал, под расстрел, понимаете?

Он торопился высказать все, пока его не прервали, и Трифонов вдруг подумал, что этот огромный, сильный и жесткий с виду человек изо всех сил защищает своего струсившего бойца, даже не думая о том, что с него самого могут строго спросить за то, что не доложил о происшествии.

— Ну, сорвался он, начал кашлять, жаловаться. Я ему раз дал, сказал, что повторится — сам убью. А если под трибунал…

— Это произошло на людях? — резко спросил комиссар.

— Да, — снова опустил голову Медведев.

— Плохо, — сказал Гольдберг и повернулся к Николаю: — А вы что скажете, товарищ политрук?

— Я? — Трифонов вздрогнул от неожиданности.

— Вы, вы, — нетерпеливо подтвердил Гольдберг. — Это ваша рота, ваши бойцы, вы за них отвечаете.

Николай посмотрел на комиссара, потом на старшину. Решение могло быть только одно. Симуляция и самострел — то же дезертирство, Коптяева следовало арестовать и отправить в батальон, пусть капитан Ковалев решает — отправить в Особый отдел, или расстрелять на месте. Давать слабину нельзя, особенно сейчас, люди должны знать, что кара за трусость последует незамедлительно. И все же… Трифонов вспомнил Коптяева — невысокий, крепкий, с круглым, рябым лицом боец лет двадцати, обычный, каких тысячи. Он очень гордился медалью, политрук видел, как утром незадолго до выступления из Каширы, Коптяев показывал необстрелянным красноармейцам из пополнения свою «За боевые заслуги», потом завернул в чистую тряпочку и убрал в вещмешок. Было странно и страшно держать в руках жизнь человека, не врага — своего, и Трифонов понял, что не может обречь бойца Коптяева на смерть. Неизвестно, как подействует на людей расстрел их товарища перед боем, и потом… Николай не хотел себе в этом признаваться, но была еще одна причина. Он еще ничего не сделал для того, чтобы завоевать доверие и уважение бойцов и командиров своей роты, и если политрук Трифонов сейчас отправит красноармейца Коптяева под трибунал…

— А вы отдаете себе отчет, товарищ старшина, чем вы рискуете? — тихо спросил Трифонов. — Вы уверены, что Коптяев не пустит вам в бою пулю в спину?

— Уверен, — хрипло ответил старшина. — Сорвался он, с каждым может случиться.

— В таком случае, я считаю, нужно оставить все как есть, — повернулся Трифонов к Гольдбергу.

Комиссар крякнул, казалось, он хотел возразить, но потом передумал и кивнул.

— Хорошо. Я сам поставлю Ковалева в известность об этом… происшествии. Вы, Николай, расскажете обо всем командиру роты. Надеюсь, они согласятся с нашим решением. И не забудьте лично поговорить с Коптяевым, — комиссар помолчал. — Он должен знать, что его не простили, — ему предоставили возможность искупить вину в бою. Ладно, я на КП, проводите меня немного, Николай.

Они шагали по свежему и уже сырому снегу, два комиссара, старый и молодой, с неба снова посыпались белые хлопья, и Трифонов повернул карабин стволом вниз. Канонада вдали смолкла. Гольдберг молчал, и эта тишина, нарушаемая лишь скрипом сапог, становилась тягостной.

— Вы считаете, я поступил неправильно? — спросил он напрямую.

— Строго говоря — да, — ответил Валентин Иосифович. — Коптяев совершил воинское преступление, и за это должен быть наказан.

— Расстрелян, — угрюмо поправил Николай.

— Да, возможно, — расстрелян. Мне не следовало перепоручать это решение вам, но что сделано — то сделано, и отменять его сейчас будет не верно.

Гольдберг замолчал, они шли через небольшую рощу, время от времени с ветки падал ком мокрого снега, Трифонов каждый раз перехватывал карабин и в тревоге оглядывался. Дважды их окликали красноармейцы, невидимые в своих ячейках, накрытых плащ-палатками, и Николай в который раз подумал, что их чересчур редкая оборона вряд ли удержит серьезный удар врага.

— Но я понимаю, почему вы хотите прикрыть Коптяева, — продолжил внезапно Гольдберг. — Ладно, посмотрим, чем это обернется. Меня беспокоит только одно: слишком много народу это видело. Обязательно найдется кто-нибудь, постарается передать, куда надо.

— Что передать? — напрягся Трифонов.

— Старшина Медведев не сообщил по команде о факте трусости, политруки Трифонов и Гольдберг прикрыли факт воинского преступления, потом и Волкова с комбатом могут потянуть, — комиссар вытащил из кармана кисет, но, спохватившись, сунул его обратно. — Найдутся такие товарищи, которым очень нужно доказать, что их присутствие необходимо именно в тылу, а не на передовой. Они с радостью дадут делу ход.

— По-моему, вы преувеличиваете, товарищ батальонный комиссар, — заметил Трифонов.

— Преувеличиваю? — переспросил Гольдберг.

Они вышли на опушку рощи, дальше начинались позиции второй роты, за которой располагался КП батальона. Комиссар остановился, огляделся по сторонам. Между ними и открытым полем шел завал из срубленных и перебитых подрывными зарядами деревьев, кое-где обмотанных кусками обычной и колючей проволоки. Саперы торопились, поэтому деревья свалили кое-как и, пожалуй, слишком близко к опушке, но и такое заграждение враг перелезет не сразу.

— Давайте-ка еще раз присядем, Коля, вон как раз и бревно подходящее. — Гольдберг стряхнул снег со сломанного дерева и аккуратно уселся. — Старею, похоже, ноги уже не те.

— А вы спали сегодня? — спросил молодой политрук.

Николай решил, что останется стоять. Место было укрытое, метрах в пятнадцати располагался почти незаметный отсюда окоп — позиция ручного пулемета. Судя по еле заметным в начавшей светлеть темноте облачкам пара, там сидели люди, вот еле заметно поднялась над бруствером шапка, затем высунулся боец в ватнике и рукой очистил занесенные снегом амбразуры.

— Все как-то некогда было, — пожал плечами Гольдберг. — Ладно, не о том речь. Что вы думаете о командире первого взвода?

— О младшем лейтенанте Берестове? — Трифонов пожал плечами. — Он хороший командир, но какой-то странный.

— Странный? — Комиссар тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Странный — это мягко сказано. Ладно, вы его политрук, поэтому знать просто обязаны. Слушайте внимательно.

Николай, раскрыв рот, слушал Валентина Иосифовича. Сперва он был просто ошарашен, но постепенно недоумение сменялось другим чувством. Гольдберг рассказывал о тяжелой судьбе белогвардейца; о его спокойном мужестве, силе, выносливости — обо всем, что делало этого невысокого человека прирожденным командиром, и молодой политрук вдруг понял: он рад тому, что Берестов служит в его роте. История Берестова была еще одним подтверждением мудрости и великодушия советской власти. Советская власть простила и приняла своего врага, и тот, кто двадцать лет назад сражался против нее, теперь защищает Родину плечом к плечу с ним, политруком Трифоновым. Теперь Николай понимал, откуда идут язвительность и вежливое высокомерие младшего лейтенанта. Что же, заслужить доверие такого человека непросто, но оно того стоит — Валентин Иосифович очень высоко ставил военную выучку бывшего белогвардейца.

Тем временем комиссар закончил сжатый рассказ о выходе из окружения и заговорил о том, как их приняли у своих.

Особый отдел дивизии проверял роту Волкова в течение недели. К Валентину Иосифовичу никаких вопросов не было — полковой комиссар Васильев, пробившийся к своим во главе остатков 328-й стрелковой дивизии, помнил храброго и упрямого еврея. Рота лейтенанта Волкова была упомянута в последнем рапорте из дивизии в корпус, Васильев позаботился о том, чтобы подвиг бойца Холмова не был забыт, чтобы о нем говорили как можно больше. Казалось, проверка превратится в обычную рутину, но тут старший сержант Берестов в который раз ответил на вопрос, служил ли он в белой армии. До сих пор бывшему белогвардейцу везло на людей, но теперь его удача кончилась. Уполномоченный майор с блеклым каким-то лицом вцепился в этот факт биографии и принялся вить из него черт знает что. Снова и снова он задавал одни и те же вопросы сперва Берестову, затем лейтенанту Волкову, потом Гольдбергу. Валентин Иосифович потребовал от майора объяснений и в ответ услышал обвинение в утере бдительности. Когда комиссар, давясь бешенством, спросил, где же это он так опростоволосился, майор снисходительно объяснил, что у него под носом в ряды РККА прокрался бывший белогвардеец… Гольдберг ядовито заметил, что он имел дело с белыми офицерами тогда, когда товарищ майор еще кошек мучил.

Дело оборачивалось какой-то дурной стороной — человек, которому они уже давно доверяли, как себе, опытный и смелый военный, попал чуть ли не под следствие. Спасение пришло, откуда не ждали. Командир 402-й стрелковой дивизии полковник Шабалов, возвращаясь с переднего края, заехал узнать, как обстоят дела у героев, вышедших в его расположение. Понимая, что другого случая не будет, Гольдберг шагнул наперерез всадникам. Комдив резко осадил коня, окатив Валентина Иосифовича матюгами и грязью из-под копыт. Батальонный комиссар, сбиваясь от волнения, рассказал о старшем сержанте Берестове, добавив, что ручается за комвзвода своей совестью коммуниста и комиссара. Шабалов слушал молча, затем спешился, кинув повод адъютанту, и, кивком велев Гольдбергу следовать за ним, зашагал, переваливаясь, к избе, где находился Особый отдел. Блеклый майор при виде комдива поднялся из-за стола, и Шабалов с ходу удивительно вежливо спросил: что за трудности возникли со старшим сержантом Берестовым? Майор спокойно ответил, что Берестов — бывший офицер царской армии. Комдив сказал, что не понимает, какая тут беда, он сам — бывший унтер царской армии и даже имеет крест за Карпаты, более того, если ему не изменяет память, маршал Буденный тоже отметился службой в царской армии, только крестов нахватал побольше. Начальник Особого отдела выложил главный козырь: Берестов служил в белой армии. Шабалов помолчал, смотря в пол, и по тому, как играли желваки на тяжелом, словно топором вырубленном лице комдива, Гольдберг понял, что полковник сейчас взорвется. Но он недооценил Шабалова. Комдив поднял голову и, глядя прямо в глаза майору, очень тихо спросил: а служил ли старший сержант Берестов в фашистской армии? Начальник Особого отдела признал: таких сведений не имеется. Полковник кивнул и точно так же тихо, без единого грубого слова сказал, что ему сейчас больше ничего и не важно, а затем приказал освободить Берестова из-под стражи. Майор выдержал удар и сказал, что доложит по команде о таком самоуправстве. Шабалов высказался в том смысле, что Особый отдел волен поступать, как ему угодно. «Под вашу ответственность», — добавил уже в спину Шабалова майор. Комдив повернулся и спокойно сказал, что он и так отвечает перед Родиной и Сталиным за целую дивизию — найдется место и для одного комвзвода.

Берестов был освобожден немедленно. Шабалов посмотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» старшего сержанта, почти что его ровесника, и спросил: «Значит, беляк?» «Белогвардеец», — спокойно ответил Берестов. «Ну, смотри, не подведи меня, белогвардеец», — усмехнулся комдив и пошел к коню. Комвзвода молча смотрел вслед полковнику, и когда тот сел в седло, четко отдал честь. Шабалов кивнул и ускакал.

Рассказ был короток — Гольдберг умел говорить сжато и точно. Николай молчал, не зная, о чем тут спрашивать.

— Вот такие дела, Коля, — закончил комиссар. — Не окажись там Шабалов — закрутили бы Андрея… Старшего сержанта Берестова в рамках укрепления бдительности. Понимаете? И не думаю я, что этот майор его и впрямь в чем-то подозревал, просто случай удобный представился. Вот попадется такой человечек — и сколько он дров наломать может…

Гольдберг умолк, думая о чем-то своем, Николай продолжал переваривать услышанное. История и впрямь была нехорошая — фактически человека, пусть бывшего врага, ни за что ни про что держали под стражей, пытались, если уж называть вещи своими именами, оклеветать. Ведь если бы майор и впрямь был уверен в виновности Берестова, если бы действительно подозревал его в шпионаже, разве он отпустил бы его по первому требованию комдива? Николай вспомнил, как в училище в тридцать восьмом они обсуждали решения январского пленума ЦК, а позже — разоблачение клики Ежова, погубившей столько невинных…

— Выводы сделали, Николай? — нарушил молчание Гольдберг.

Трифонов молча кивнул.

— И это тоже — одна из обязанностей комиссара, защищать людей от таких… Окопавшихся. — Гольдберг встал, несколько раз тряхнул руками. — Об этом не говорится в Полевом уставе, но мы обязаны… Ладно, я рад, что мы поговорили.

Он закинул СВТ на плечо.

— Простите, что задержал вас, Николай, но этот разговор был необходим. Куда вы сейчас?

— К Медведеву, — ответил Трифонов. — Надо поговорить с Коптяевым, потом к истребителям, потом в третий. Надеюсь, за эти полчаса Гудериан через нас не прорвался.

— Ну, мы бы услышали, — успокоил Гольдберг.

Он повернулся и зашагал вдоль опушки в сторону КП батальона. Николай посмотрел вслед комиссару и почесал подбородок — пожалуй, сегодня он узнал больше, чем за все пять месяцев после выпуска. Хотя, конечно, из этих пяти месяцев два с половиной он провалялся в госпитале… Политрук посмотрел на небо — луна снова зашла за тучи, возвращаться придется по своим следам. Трифонов расстегнул шинель и, прикрывая руку, чиркнул спичкой — на часах было десять минут пятого, до рассвета еще далеко. Николай застегнулся и пошел вдоль завала к пулеметному окопу.

— Здравствуйте, товарищ Зверев.

Из окопа на Трифонова хмуро уставился первый номер расчета ДП, бывший студент механического факультета ефрейтор Зверев.

— Здравствуйте, товарищ политрук.

Окоп был отрыт по всем правилам, обеспечивая стрельбу как в поле, так и вдоль завала, в стене были устроены две «лисьи норы», одна пустовала, из другой доносился мощный храп.

— Второй номер мой, Талгат, — уловив невысказанный вопрос, кивнул Зверев.

— Он там себе ничего не поморозит? — озабоченно спросил Трифонов.

Зверев пожал плечами:

— Да не должен, лапником там все хорошо выстлано, ватник да еще две шинели.

— Вы ходили греться?

— Нет, мы — пулеметчики, нам позицию бросать нельзя, — как-то неуверенно ответил Зверев.

Трифонов принюхался.

— Вы что, тут костер жгли, что ли?

В темноте лица Зверева было не видно, но ответ прозвучал виновато:

— Ну да. Холодно, а у нас место высокое, вода на дне не собирается. Да вы не волнуйтесь, товарищ политрук, — заторопился бывший студент. — Мы ж не идиоты — брезентом накрывались.

— Приказ был — соблюдать маскировку. — Трифонов начал злиться. — Объявляю тебе…

Он запнулся. Строго говоря, выговор должен был объявлять командир отделения или командир взвода, политработник таких полномочий не имел. По Уставу политрук Трифонов должен сообщить о происшествии командиру взвода. Николай решил, что ограничится внушением.

— Зверев, ты взрослый человек, должен сам понимать, — на языке вертелось хорошее слово, но политруку оно не пристало. — Мне что, тебя к Медведю волочь? Выговор тебе перед строем объявлять?

— Так тут замерзнуть недолго, — угрюмо ответил пулеметчик.

— Ладно, — вздохнул Николай. — А как вообще, киргиз этот, Талгат твой — он… Надежный?

Зверев посмотрел на храпящий ком.

— Он казах, — поправил бывший студент политрука. — Молчун он, слова не вытянешь, но, по-моему, надежный. И оружие знает — он городской, кажется.

— Ну, ладно, я пойду. — Трифонов поднялся с колена, уже собираясь уходить, и вдруг обернулся. — А Берестов что, правда сам немца ножом снял?

— Правда, — гордо сказал Зверев. — Я сам видел, ну, не видел, я за дорогой смотрел. Но Женька, ну, младший сержант Кошелев, видел. А что?

— Да так, ничего, — пожал плечами Трифонов. — Странно только, он не молодой уже, да и сила тут нужна.

— Андрей Васильевич любого молодого. — Зверев сделал неопределенное движение рукой, показывающее, что Берестов любого молодого заткнет за пояс. — А бегает вовсе как конь.

— Надо же…

* * *

Трифонов шел, старательно обходя деревья. За ночь лес хорошо присыпало снегом, если случайно стукнуть ствол, все осыплется, и голые ветви будут демаскировать позиции, да и получить мокрый сугроб на голову не хочется. Несколько раз Николая окликали из окопов, но, узнав политрука, пропускали. Костры, у которых грелись бойцы, уже погасили, красноармейцы заняли свои ячейки. Найдя комвзвода-2, Трифонов узнал, что немцы себя пока не обнаружили, зато секреты задержали подозрительных, и теперь Медведев не знал, что с ними делать. Николай решил, что разберется с чужаками сам, старшина не возражал, радуясь, что политрук согласился взвалить этот груз себе на плечи. Задержанных привели в окоп для «максима», тот самый, что напрочь забраковал капитан Ковалев. Сейчас в нем обосновалась сержант Пашина — поскольку батальонный пункт медицинской помощи был далековато, санитарам было приказано тащить раненых сюда, а уж санинструктор решит, в каком порядке эвакуировать дальше.

Подозрительных оказалось двое: первый — парень в красноармейской шинели не по размеру, разбитых сапогах и пахучем вытертом собачьем треухе. На вид ему было лет восемнадцать, он смотрел на всех круглыми, словно мышиными глазами и переминался с ноги на ногу. Второй — крепкий, широкоплечий, в ватных штанах и куртке, добротных меховых рукавицах, в валенках и форменной шапке. Этот глядел спокойно, уверенно, даже как-то оценивающе и вообще как-то сразу Трифонову не понравился.

— Кто задержал? — спросил политрук у Медведева.

— Сержант Зинченко, — ответил комвзвода-2. — Командир второго отделения.

— Они были безоружны?

— Этот, — указал старшина на щуплого красноармейца, — без оружия. У второго СВТ забрали.

— Вот как?

Самозарядная винтовка Токарева встречалась в войсках все реже, ее отдавали самым опытным и прилежным бойцам. Трифонов повернулся к здоровяку:

— Фамилия, звание, часть? — спросил политрук, стараясь, чтобы голос звучал резко, но спокойно.

— Сержант Иванов, стрелковый полк, — ответил задержанный.

Он чуть растягивал слова, так, что ответ, в общем, нормальный, прозвучал почти оскорбительно.

— Что вы здесь делаете? Где ваша часть?

— Я находился в секрете, — невозмутимо ответил сержант. — Меня не сменили, я начал замерзать. Когда вернулся на позиции батальона, увидел, что они оставлены. Пошел искать своих.

— Вы были в секрете один? — недоверчиво спросил Николай.

— У нас в батальоне тридцать семь активных штыков, — все так же ровно сказал задержанный. — Поэтому в секрет меня отправили одного.

— Красноармейская книжка?

— Нет — сдали, — сказал Иванов.

— Должны были выдать новые, — заметил Медведев.

Задержанный повернулся к старшине и все с той же ленивой медлительностью пожал плечами:

— Не знаю. Нам не выдали.

Трифонов понял, почему ему не нравится сержант Иванов — слишком спокоен. Иванова нимало не смущало то, что его забыли снять с поста. То, что он отстал от своих и мог в любую минуту наскочить на немцев, тоже не поколебало душевного равновесия сержанта. И даже радость встречи со своими никак не отразилась на лице младшего командира. Политрук Трифонов, сам человек, как он надеялся, прямой и искренний, не верил в подобную невозмутимость. Он повернулся к младшему бойцу:

— А ты?

— Бо… Боец Чуприн…

По крайней мере боец Чуприн вел себя естественно. Испуганный до того, что не мог держать руки ровно по швам, он переводил тоскливый взгляд с одного лица на другое, словно ожидал, что страшный человек со звездой, нарисованной химическим карандашом на рукаве шинели, прямо тут поставит его к стенке окопа и пустит пулю в лоб.

— И что ты здесь делаешь, боец Чуприн?

Этот парень смотрел так жалко, что Трифонов невольно смягчился.

— Я… Заблудился я, — хлюпнул носом боец Чуприн.

— А куда ж ты шел, болезный? — ласково спросил политрук.

— Я не шел, я ехал, — ответил паренек. — Ездовой я, на патронной двуколке. Был. У меня двуколка сломалась, а комбат велел патроны разобрать, а мне потом догонять…

Он словно торопился оправдаться, объяснить, что он тут делает один, без патронов, двуколки, лошади и батальона. Трифонов кивнул, велев продолжать.

— А как я ее починю? Там колесо, а у меня даже инструмента нет, не выдали. Когда стемнело, я лошадь распряг и поехал своих догонять…

Он запнулся.

— И где твоя лошадь?

Николай сдержанно улыбнулся — боец Чуприн был похож на Иванушку-дурачка из русской сказки, но никак не на врага.

— А через деревню ехал, спросил: где я. А мне бабы сказали: чего, мол, коня зря мучаешь… И забрали.

— Бабы у тебя коня отняли? — вмешался Медведев. — Ну, ты тело-о-ок. И гнездо это они дали?

Старшина указал на треух.

— Они, — кивнул головой боец Чуприн. — Я шапку потерял.

— И винтовку потерял? — Трифонов почувствовал, что прежняя симпатия сменяется злостью на такую бесхребетность.

— Так я ездовой, мне не положено, — вскинулся паренек. — Не хватает винтовок, нам не выдают.

Это было похоже на правду.

— Ладно. — Николай повернулся к старшине. — Отправь их в штаб батальона — пусть там разбираются. Выдели одного бойца в сопровождение.

— Есть. Федотов!

Медведев повернулся к бойцу, привалившемуся к стенке хода сообщения. Длинный окоп закрывал человека едва по пояс, и Федотов, чтобы не торчать на ветру, присел на корточки. Шинель, надетая поверх ватника, сидела на нем мешком, длинная шея была не по Уставу замотана серым шерстяным шарфом домашней вязки.

Учитель математики до войны, на фронт он пошел добровольцем, но не столько из-за того, что хотел бить врага, сколько потому, что не мыслил себе оставаться в тылу, когда его вчерашние выпускники уходили в военкомат. Перед самым выступлением из Каширы Трифонов случайно услышал, как бывший учитель горячо втолковывал бойцам своего взвода: педагогика держится на авторитете преподавателя, и он просто не мог оставаться в тылу, когда его выпускники идут на фронт. Откровенность Федотова, однако, понимания среди бойцов не встретила — батальон выступал на передовую, и нервы у всех были ни к черту. Учителя мало не подняли на смех, а Медведев, и без того злой как собака, заметил, что будет просто замечательно, если выпускники бойца Федотова не узнают, как один паршивый интеллигент едва не подорвал к чертовой матери себя и товарищей, уронив гранату, поставленную на удар. Виктор Александрович Федотов был никудышным бойцом и сам это прекрасно понимал. Дожив до тридцати трех лет, он как-то всегда оставался в стороне от потрясений, что обрушивались на страну волна за волной. От житейских неурядиц его оберегала жена — женщина сильная и по-своему мудрая, видевшая в супруге большого ребенка. Математика и физика, которые Федотов преподавал уже двенадцать лет, были крайне нужными советскому государству и притом абсолютно не политическими предметами, и дело свое Виктор Александрович любил и знал. Многие его ученики поступили в крупнейшие вузы страны, шестеро стали командирами Красной Армии, а один — старший лейтенант артиллерии Николай Мартенс даже получил орден Боевого Красного Знамени за бои на Карельском перешейке, о чем и написал с гордостью учителю. Нет, стыдиться своей довоенной жизни у Федотова оснований не было — он находился на своем месте и хорошо делал свое дело. Война изменила все. Его ребята, выпуск за выпуском, шли на призывные пункты. Даже вчерашние ученики, окончившие школу в 1941-м, прибавляли себе в военкомате год-другой и разлетались по учебным лагерям и военным училищам. Не все, конечно, но многие, те, кем Федотов по праву гордился. В начале июля пришла похоронка на Коленьку Мартенса, который погиб на Украине в первый же день войны, и Виктор Александрович понял, что больше не может смотреть в глаза матерям вчерашних десятиклассников. Дома был страшный скандал, он впервые накричал и даже замахнулся на жену, и в тот же день Федотов пришел в военкомат. Два месяца в учебном лагере не сделали из него бойца, вырванный из привычной жизни, учитель так и не освоил тяжелое ремесло пехотинца. Во взводе к Виктору Александровичу относились с каким-то жалостливым презрением, а комроты откровенно ненавидел портившего показатели нескладного красноармейца.

Их эшелон отправлялся на фронт ранним утром, и провожающие — жены, матери, дети — ждали на вокзале всю ночь. Батальон пришел на станцию за полчаса до отправления, оцепления на перроне не было, и женщины хлынули к вагонам, хватая за руки родных людей, торопливо обнимая, целуя. Одни ревели в голос, висли на мужьях, другие, неестественно улыбаясь, чтобы не показать свое горе, все говорили о том, чтобы следил за собой, чтобы ноги держал в тепле, не лез на рожон и не беспокоился о них — проживем, дождемся. Виктор Александрович все искал в толпе жену и не находил, лишь за пять минут до отхода поезда она протолкалась к нему — растрепанная, тяжело дышащая, пробежавшая три километра от проходной завода, с которого ее отпустили по такому случаю. Торопливо сунула в руки сверток с теплыми носками и шарфом, а потом вдруг обняла и стояла, прижавшись, пока не засвистел паровоз и взводный, хлопнув по плечу, не сказал, с непривычной мягкостью, чтобы лез в вагон.

Под Каширой маршевый батальон раскидали пополнением по потрепанным полкам, мешая вновь прибывших с теми, кто уже понюхал пороху. Командиры сбивались с ног, пытаясь за три дня собрать из людей какое-то подобие боевых единиц. Другие равнодушно принимали новичков, рассовывали их по взводам, не заботясь о том, накормлены ли их бойцы, получили ли зимнее обмундирование и даже вооружены ли они, как положено. Федотов попал во взвод к старшине Медведеву и с ужасом понял, что долго он здесь не выдержит. Комвзвода постоянно придирался к новому бойцу, заставлял перекладывать вещмешок, перематывать портянки, изводил снисходительными объяснениями, как надлежит вести себя красноармейцу, и буквально вызверился на шарф, которым Виктор Александрович обматывал шею. Федотов не понимал, что придирчивость старшины объяснялась отнюдь не ненавистью к нескладному красноармейцу. Бывший учитель напоминал Медведеву другого бойца, тоже из интеллигентов, и комзвода изо всех сил старался вбить в Федотова хоть немного той военной науки, что, по его глубокому убеждению, превратила Холмова из рохли в героя. На марше старшина внимательно следил за слабейшим из своих бойцов и про себя порадовался тому, что учитель, как когда-то тот, другой, «выдержал характер», дошел, не выбросив ни противогаза, ни шлема. Медведев не догадывался, что дело совсем не в характере — Виктор Александрович просто боялся навлечь на себя гнев страшного командира…

— Федотов, отведешь этих двоих в штаб батальона, — приказал старшина. — Вдоль оврага до соседей, там покажут.

Ноги Виктора Александровича затекли, и, поднимаясь, он пошатнулся.

— Есть отвести в штаб батальона, — ответил он и старательно вскинул руку к шапке.

— Давай и не задерживайся, — кивнул Медведев.

Федотов еще раз отдал честь и снял с плеча винтовку.

— Пошли, — приказал он, мотнув стволом в сторону задержанных.

Мальчишка Чуприн втянул голову в плечи и торопливо полез через бруствер, сорвался, наконец выкарабкался наружу и встал, дожидаясь остальных. Иванов легко вытолкнул себя на руках и, как показалось политруку, презрительно посмотрел на своего конвоира, который неуклюже выбирался из хода сообщения. Через минуту все трое скрылись в роще.

— Думаешь, он их доведет? — спросил Трифонов, незаметно для себя переходя со старшиной на «ты».

— Доведет, — уверенно сказал Медведев. — Боец он, конечно, говенный, но не гнилой. Интеллигенты — они такие бывают, как кремень. Иногда. Я знаю.

— Ладно, — кивнул политрук. — Больше вроде ничего? Зинченко где?

— В дозор вернулся, — ответил комвзвода, — товарищ политрук…

— Чего?

Голос старшины был какой-то странный, и Трифонов, вглядывавшийся в пустое темно-синее в рассветной мгле поле, невольно оглянулся.

— Спасибо… За Коптяева вам спасибо, товарищ политрук. Он хороший парень, просто сорвался.

Медведев говорил тихо, и от этого молодому политработнику стало как-то особенно неуютно, словно бы он и взводный были соучастниками какого-то постыдного дела, может, даже преступления.

— Слушай, старшина, — подавляя подкатывающее раздражение, сказал политрук. — Для начала давай, если можно, на «ты». Меня вообще Николаем зовут. Тут вроде бы никого нет, урона авторитету не будет, а то когда ты так надо мной нависаешь и шипишь: «товарищ политрук» — как-то не по себе становится.

Старшина с удивлением посмотрел на Трифонова, затем неуверенно улыбнулся и кивнул:

— А меня — Денисом, — и замолчал, не зная, что говорить дальше.

— Ну, так вот, Денис… — Николай сунул руку в карман и вытащил кисет, затем, вздохнув, сунул обратно. — Благодарить нужно не меня, а Гольдберга — окончательное решение было за ним. Он, между прочим, считал, что Коптяева надо арестовать, но оставил, как я решил.

— Я понимаю, — вздохнул Медведев. — Валентин Иосифович — мужик хороший, правильный, но крутой. По нему не скажешь, но… А, да что там говорить.

— Угу.

Трифонов вдруг осознал, что как проснулся — не выкурил еще ни одной папиросы, и от этого курить захотелось совершенно нестерпимо, но поучение комиссара накрепко засело у него в голове. Скрипнув зубами, Николай приказал себе не думать о махорке, об обрывке газеты, как на него насыпается…

— Так вот, — торопливо оборвал он мысли о куреве, — решение было за ним, он согласился нас прикрыть, если что. Так что не будем больше об этом.

Из рощи показалась Пашина с огромным свертком на спине, за ней шел боец и тащил уже вовсе невероятный тюк. Санинструктор подошла к окопу и только теперь заметила старшину и Трифонова.

— Товарищ… политрук, — слегка задыхаясь, сказала девушка. — А вы не могли бы с товарищем… командиром взвода… Очистить пункт медицинской помощи?

Пашина была девушка высокая, красивая и, как многие медики, циничная и острая на язык. Трифонов поначалу думал, что от нее будут одни неприятности, но, к его удивлению, командир роты был иного мнения. Оказывается, ему уже пришлось воевать вместе с медиками женского пола, и лейтенант отзывался о них с огромным уважением. Медведев тоже высказался в том смысле, что Катя, судя по всему, девушка правильная, и затруднений с ней не будет. Санинструктор и впрямь оказалась с характером — все намеки и шуточки бойцов она отбривала так, что шутники и сами были не рады, что начали. В ночь перед выступлением один из красноармейцев из третьего взвода, большой, по его словам, знаток женского пола, одержавший, опять же с его слов, множество побед на любовном фронте, сунулся проверить, точно ли сержант Пашина такая неприступная. Схваченная во сне за руки, девушка бешено ударила «кавалера» лбом в подбородок, и пока тот приходил в себя, вытащила из кобуры наган. Сбежавшиеся на выстрел бойцы застали удивительную картину: несостоявшийся победитель лежал мордой в грязи, закрывая голову руками, и тихо подвывал от страха, над ним стояла белая от ярости Пашина и в руках ее плясал револьвер. Младший лейтенант Берестов осторожно, даже ласково забрал оружие у девушки, после чего жестоко и умело избил виновника происшествия. Поскольку до выступления оставалось три часа, ротный решил делу хода не давать, свидетелей было немного, а комбату, лично явившемуся на шум, сказал, что, разряжая пистолет, произвел случайный выстрел. Ковалев был человек умный, поэтому объяснением удовлетворился, «кавалера» предупредили, что в следующий раз ему ногами отобьют все возможности приставать к девушкам, и теперь уже все поняли, что Пашина — действительно правильная.

Сейчас она скинула тюк на край окопа и, застегнув шинель, махнула рукой, видимо, подразумевая, что товарищ комвзвода и товарищ политрук должны немедленно исчезнуть с ее глаз. Боец, шедший за ней, сбросил свою ношу рядом и, отдуваясь, сел на нее.

— Что там у тебя, Катюша? — спросил Медведев.

— Сено, — махнула рукой Пашина. — На дно постелю, сверху брезент, не на голой же земле им лежать. Давайте, давайте отсюда, товарищи, у вас свои дела.

Трифонову, конечно, не понравилось, что сержант вот так запросто приказывает ему убираться, но, вспомнив, как Пашина отвечала тем, кто пробовал с ней спорить, политрук вздохнул и кивнул старшине. Оба полезли из окопа и, согнувшись, двинулись по ходу сообщения к роще.

— Непорядок это, конечно, — пробормотал Медведев. — Старшему по званию…

— А ты ей прикажи, — хмыкнул Николай.

Издалека донесся сдавленный крик, и Трифонов чуть не врезался в спину старшины.

— Что за… — начал было взводный.

Гулко ударил винтовочный выстрел, за ним второй.

— Федотов! — крикнул Николай и, оттолкнув Медведева, бросился вперед.

Он всегда считал себя неплохим бегуном, поэтому очень удивился, когда Медведев обогнал его и пошел проламываться через подлесок, обрушивая с ветвей пласты снега. В руках у старшины был ППШ, и политрук запоздало сдернул с плеча карабин и загнал патрон в патронник. Он знал, он знал, что с этим Ивановым что-то нечисто, он должен был проверить его внимательней! Вне себя от чувства вины и подступающего бешенства, Трифонов бежал за старшиной, изо всех сил стараясь не отстать еще больше. Роща кончилась внезапно, сразу за ней шел некрутой подъем до гребня холма. Впереди, метрах в двадцати, один человек, стоя на коленях, склонился над другим, лежащим в снегу. Увидев выбежавшего из рощи Медведева, сидящий замахал рукой и голосом красноармейца Чуприна крикнул:

— Сюда! Сюда!

Трифонов подбежал к мальчишке и рухнул на колени рядом со старшиной, который осторожно поддерживал голову красноармейца Федотова. В правой руке Федотов сжимал винтовку, а левую, почему-то черную, приложил к животу.

— Он его ножом ударил, — захлебываясь слезами, затараторил Чуприн. — И хотел винтовку вырвать, а товарищ Федотов в нее вцепился и не отдает, а я его в бок толкнул, тогда он побежал…

Сзади подбежало еще несколько красноармейцев, они толпились, не зная, что делать, пока их не растолкала неведомо откуда взявшаяся сержант Пашина. Приказав всем отойти в сторону, она быстро расстегнула на Федотове шинель и ватник, разорвала гимнастерку и, стерев снегом кровь, принялась бинтовать живот.

— А вы чего столпились? — рявкнул на своих бойцов старшина. — Ты и ты — останетесь здесь, понесете его в батальонный пункт, остальные — по местам, быстро!

— Смотри, наповал уложил!

Один из красноармейцев, ушедший вперед метров на двадцать, показывал куда-то вниз, и Трифонов только сейчас увидел, что в снегу лежит еще одно тело. Он поднялся и подбежал к убитому — «Иванов» лежал ничком, первая пуля учителя математики ударила его в плечо, вторая пробила ватник как раз напротив сердца. Боец осторожно, рукоятью вперед протянул Николаю самодельный нож с коротким, чуть больше десяти сантиметров, узким лезвием.

— Перо, — сказал красноармеец и, видно, заметив недоумение на лице политрука, пояснил. — Нож на бандитском жаргоне. Я в угро[6] работал до войны, насмотрелся…

Трифонов толкнул труп ногой и присвистнул — раненный в живот, Федотов сумел уложить врага, не потратив ни одной пули зря.

— Поднимайте его, осторожно! — крикнула сзади Пашина. — А ты молчи, не разговаривай!

Трифонов повернулся и побежал обратно. Бойцы, быстро собрав из двух жердей и пары шинелей носилки, осторожно укладывали на них Федотова. Увидев политрука, Виктор Александрович приподнял голову и слабым голосом сказал:

— Товарищ политрук… Я… Вот, подвел… — голос у него и впрямь был виноватый.

Трифонов выдохнул и сделал знак бойцам остановиться. Политрук присел перед носилками и, взяв раненого за правую руку, осторожно ее пожал.

— Товарищ боец, вашей вины тут нет. Это был… — решение пришло внезапно, и Николай вдохновенно продолжил: — Это был диверсант. Понимаете? Немецкий диверсант, отлично подготовленный. — Николая понесло. — Настоящий головорез. Вы молодец — не дали ему завладеть оружием и застрелили его. Объявляю вам благодарность.

Жалкое выражение на лице Федотова сменилось почти радостью, он облегченно вздохнул и сказал:

— Служу трудовому народу. Он очень опытный… Сказал, что снег из сапога вытряхнет, нагнулся… Я даже ничего заметить не успел.

— Все, все, хватит разговоров, — резко приказала Пашина. — Несите его, быстрее, только не растрясите!

Бойцы подняли раненого и осторожно понесли на батальонный пункт приема раненых.

— Думаешь, и впрямь диверсант? — спросил старшина, глядя им вслед.

— Да какой диверсант, — махнул рукой Николай. — Дезертир, судя по всему, может, из уголовников, — он показал Медведеву нож. — Просто… Ну да ты сам все понимаешь.

Медведев кивнул и обернулся к Пашиной, которая собирала свою сумку:

— Катенька, он выживет?

Санинструктор молча взяла из рук Трифонова нож, покрутила его и отдала обратно.

— Лезвие короткое, а ел он недавно. До этого двенадцать часов марша без еды — кишечник должен быть пуст. Если организм крепкий — должен выжить.

Она повернулась и пошла обратно. Политрук и старшина посмотрели друг на друга.

— Ну…

— Ну…

— В один голос, — хмыкнул Трифонов. — Ладно, я на командный пункт — пора ротного поднимать, если он уже не проснулся.

— Товарищ политрук… Коля, а с ним что делать? — Медведев кивнул на Чуприна.

Боец Чуприн переминался с ноги на ногу почти на том же месте, откуда махал рукой и кричал: «Сюда-сюда». Он очень боялся сурового старшину и еще больше — молодого парня с серьезным лицом и нарисованной на рукаве шинели звездой. Но страшнее всего была мысль, что эти двое сейчас повернутся и уйдут, и боец Чуприн снова останется один и будет блуждать по этим сырым холодным холмам, перелескам, никому не нужный. Трифонов посмотрел на паренька, потер подбородок, не зная, на что решиться. Снова подступили мысли о куреве.

— А, да что тут, в самом деле, — он махнул рукой и повернулся к старшине. — Дай-ка ее сюда.

На плече у Медведева висела винтовка Федотова, его подсумки, гранатная сумка, в общем — все снаряжение пехотинца, кроме противогаза и лопатки, оставшихся в окопе. Старшина, недоумевая, подал «мосинку» политруку, Николай осмотрел затвор, взял винтовку на прицел. Чуприн судорожно сглотнул, словно опасался, что суровый политрук прямо здесь и расстреляет его из этой трехлинейки.

— Значит, говоришь, толкнул этого? — спросил он, мотнув головой в сторону убитого.

— Д-да, — кивнул Чуприн.

— Он не ожидал сопротивления, — заметил Трифонов, гордясь своей проницательностью. — Ни от того, ни от другого. Иначе дорезал бы Федотова и забрал оружие, но нервы сдали и побежал. Так говоришь, ездовым винтовка не положена?

— Так не хватает… — робко начал Чуприн и отшатнулся, когда политрук сунул ему в руки трехлинейку.

— На, держи, — приказал Трифонов. — Старшина!

— Есть, — мрачно отозвался Медведев.

— У тебя во взводе убыль — бери его себе, — бодро скомандовал Николай.

— И что я с ним буду делать? — уже больше для порядка спросил комвзвода-2.

— Посадишь в ячейку на место Федотова, — разъяснил политрук. — Слушай, ну брось, что нам теперь, второй раз его в батальон под конвоем посылать? Пусть здесь искупает.

В словах политрука был резон, и старшина, вздохнув, сунул Чуприну подсумки.

— На, держи, только смотри мне — это не лошадей терять.

Чуприн расстегнул ремень, суетливо, но правильно приладил подсумки и гранаты.

— А теперь бего-ом марш! — приказал старшина.

Старшина и красноармеец бодрой рысью устремились по утоптанному следу в рощу, а Трифонов зашагал по целине на командный пункт.

* * *

Волков по-прежнему спал в своем окопе, но уже один — телефонист и оба связных сидели в соседних ячейках, нервно направив стволы винтовок в сторону позиций второго взвода. Николая снова строго окликнули, выслушали пароль, после напоминания сказали отзыв.

— Спит? — кивнул политрук на командира, укрытого брезентом.

— Да, — ответил телефонист — худощавый паренек, до войны работавший на телеграфе в Дмитрове. — А нас он разбудил. Говорит, выстрелы слышал.

Трифонов повернулся к часовому.

— А командира почему не разбудил?

Красноармеец поежился, потом пробормотал:

— Так выстрелов всего два было… Я «связь» поднял… Товарищ политрук, он же двое суток не спал…

Николай вспомнил — этот парень был из тех, кто выходил из окружения вместе с Волковым. Трифонов не мог отделаться от мысли, что, если бы в окопе спал он, часовой разбудил бы после первого же выстрела, даже если бы знал, что политрук без сна уже неделю. Сразу пришла вторая мысль: а стал бы Медведев защищать своего бойца, не будь тот своим братом-окруженцем? Мысль была гадкая, но избавиться от нее Николай не мог, и просто толкнул лейтенанта в плечо. Брезент отлетел в сторону, Волков сел и посмотрел на политрука вполне ясными глазами:

— Ну?

— Силен! — восхитился Николай, пораженный этим мгновенным переходом от сна к бодрствованию.

— Часы давай. — Сашка поднялся, тряхнул руками, резко повернулся из стороны в сторону, разгоняя холод. — Черт, продрог. Давай часы.

— Тоже мне, командир, — сурово ответил Трифонов, снимая с запястья «Омегу». — Другой бы сперва спросил, что в роте…

— А что в роте? — поинтересовался Волков, отряхивая снег с шапки.

— Пойдем, душа моя, — сказал Николай, вспомнивший вдруг ни с того ни с сего книжку «Повести Белкина». — Я тебя сейчас буду радовать…

Они спустились по склону метров на двадцать от окопа, и политрук коротко рассказал о том, что произошло за последние несколько часов. Волков слушал, мрачнея, наконец в сердцах выругался:

— На минуту вас оставить нельзя, хоть совсем не спи.

— А что такого? — ответил задетый за живое Трифонов. — Ты бы лучше решил?

— Нет, — ответил, подумав, Волков. — Разве что Чумака этого…

— Чуприна, — поправил политрук.

— Ну, Чуприна. Что это за представление ты устроил?

Трифонов почувствовал, что начинает злиться:

— А что мне было делать — лично его на КП батальона конвоировать? Или сказать: иди туда, и дать пинка под зад? — Николай понял, что повышает голос, и продолжил тише: — Саш, ну что с ним делать-то было? Ну да, он телок. И что его, выбрасывать теперь? Или дать возможность стать бойцом?

— У меня нет времени делать из телят бойцов, — зло ответил Волков.

— А тебя никто и не просит, — угрюмо заметил Трифонов. — Хочешь отменить решение политработника?

— Ты мне руки не выкручивай, — лейтенант уже успокоился. — Ладно… Ну а как и куда его вписывать тогда? Ни документов, ни оружия, у своих он наверняка пропавшим числится.

— Да уж впишут как-нибудь. — Николай только сейчас начал осознавать, в какое положение он поставил себя и командира. — А то, может, его раньше убьют.

Сказал — и сам устыдился. Волков пристально посмотрел на своего политрука и покачал головой:

— Эх ты… Политработник. Ладно, куда ты сейчас?

Трифонов не успел ответить — тишину промозглого утра разорвал далекий винтовочный выстрел, за ним другой, потом затарахтели очереди, и стало ясно, что где-то на западе началась перестрелка.

— Это у нас. — Волков казался неестественно спокойным. — Там второй взвод, но стреляют дальше.

— Это секрет, Зинченко! — крикнул Трифонов и бросился вверх по склону.

Он добежал до КП, где бойцы уже перекинули винтовки на сторону, откуда доносилась пальба. Из своего угла высунулся телефонист с трубкой в руке и крикнул:

— Товарищ лейтенант, комбат на проводе!

Ротный прыгнул в окоп и выхватил трубку.

— Есть! Есть — Ракита!

Трифонов обвел глазами связных и ткнул в одного пальцем:

— Виткасин за мной, бегом! — выбор политрука диктовался главным образом тем, что он запомнил необычную фамилию этого приземистого бойца с узкими, внимательными глазами. — Сашка, я к Медведю, Виткасина отправлю с донесением!

— Давай, — прикрыв трубку ладонью, кивнул лейтенант. — Нет, товарищ капитан. Думаю, секрет вступил в соприкосновение. ВСТУПИЛ В СОПРИКОСНОВЕНИЕ!!! НЕТ! СЕЙЧАС ВЫЯСНЯЕМ!

Связь, судя по всему, была не очень, и лейтенанту приходилось орать во весь голос. Трифонов, не оглядываясь, бежал в расположение второго взвода, выстрелы бухали часто, словно кто-то торопливо опустошал магазин, запихивал новую обойму и снова сажал пулю за пулей в страшные, враждебные сумерки. Автомат больше не стрелял, зато на полпути до позиций Медведева Трифонов едва не упал, услышав два взрыва, один за другим, — дело дошло до гранат. Роща, в которой еще недавно грелись бойцы второго взвода, была пуста — все заняли свои позиции. Николай вдруг понял, что больше не слышит выстрелов, и прибавил ходу. Виткасин — приземистый, широкоплечий, держался рядом, скользя между деревьями, ухитряясь при этом не стряхивать снег с ветвей. У самой опушки политрук спрыгнул в неглубокий ход сообщения и, пригибаясь, побежал к линии стрелковых ячеек.

— Где Медведев? — крикнул он, подбежав к первому окопу.

— Там, — отмахнул красноармеец вправо, глаза из-под надвинутого низко шлема смотрели испуганно.

Старшина нашелся на позиции станкового пулемета. В широком, на три амбразуры, окопе было тесно — помимо пулеметчиков, здесь был сам Медведев и трое бойцов в грязных мокрых шинелях. Четвертого комвзвода держал за грудки и мерно бил о бревенчатую стенку:

— Где Зинченко? Где Зинченко, сука, я тебя спрашиваю? — Старшина не повышал голос, но говорил ровно и страшно.

— В чем дело, старшина? — спросил Трифонов, стараясь выглядеть таким же спокойным, как комвзвода.

Медведев отпустил бойца, который сполз на дно окопа, нервно вздрагивая, и повернулся к Николаю.

— Эти четверо были в секрете, Зинченко — старший. — Медведев поморщился. — Говорят: на них вышли немцы, начали стрелять… Как оказались здесь, не помнят, где командир, не знают.

— Понятно, — кивнул Трифонов и, чувствуя холодок в груди, расстегнул кобуру и вытащил наган. — Сдать оружие.

Красноармейцы переглянулись, затем, как один, повернулись к старшине.

— Выполнять, — тихо подтвердил Медведев.

— Товарищ старшина… — начал было один.

— Лучше ничего не говори, — предупредил командир.

Четверо молча поставили «трехлинейки» к стенке.

— Подсумки и гранаты, — приказал Трифонов.

— Кто идет? — внезапно окликнул второй номер пулеметного расчета, загоняя патрон в патронник.

— Кто-кто… Дед Пихто с конем в пальто! — донеслось из-за бруствера. — Ты мне там еще пощелкай!

— Зинченко! — Медведев, что мгновение назад был страшнее зверя, расплылся в улыбке.

— Нет, тень отца Гамлета! — В окоп с лязгом соскочил высокий, худой сержант, похожий на умного грача. — Товарищ старшина, тут мои оболтусы не прибегали?

Наполовину еврей, наполовину украинец, до войны Зинченко работал в строительном тресте и, по его словам, был прославлен как самый аккуратный и честный бригадир на всю область. В аккуратность Трифонов, видевший, как подготовлены позиции второго отделения, верил, в честность поверить не мог — уж больно хитрый взгляд был у сержанта. Даже сейчас — мокрый, облепленный грязью, с трофейными автоматом и винтовкой на плече, он смотрел, словно кот, стянувший со стола что-то вкусное.

— Прибегали, — ответил Трифонов, чувствуя какой-то подвох.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — вытянулся Зинченко, словно только сейчас заметил Николая. — Я им приказал отходить, а сам пошел барахлишко собрать.

Он тряхнул трофеями.

— Да ну? — нехорошо удивился политрук, опустив тем не менее револьвер. — А что это они нам ничего не сказали?

— Испугались, наверное. У вас с наганом такой грозный вид, товарищ политрук, — нагло ответил сержант.

— Это уж пусть Особый отдел разбирается, — ласково сказал Николай, убирая оружие в кобуру.

Он тоже не любил Зинченко, но сейчас выяснять отношения не собирался. Трифонов выразительно посмотрел на старшину, и тот, кивнув, повернулся к командиру отделения.

— Докладывай, — приказал Медведев.

— Минут двадцать назад обнаружили немецкую разведку, — уже серьезно заговорил сержант, — вышли из балочки, я о ней докладывал, как раз перед нашей позицией. Я говорил, что место неудачное…

— Я помню, продолжай, — резко сказал старшина.

— Шесть человек, кажется, точно не скажу, — уловив металл в голосе командира, Зинченко заговорил, на удивление, по-деловому. — Шли прямо на нас, в темноте не разобрать. Подпустили их метров на двадцать, чтобы наверняка, открыли огонь. Они залегли, начали отстреливаться. Одного мы, кажется, повалили сразу.

— Дальше, — приказал Трифонов.

Зинченко исподлобья взглянул на политрука и продолжил:

— Они начали отстреливаться. Я бросил две гранаты, и немцы отошли. Я тоже приказал своим уходить, а сам пополз посмотреть, что там.

«Врет», — подумал Трифонов. Он прибежал сюда через несколько минут после взрыва — за это время добраться от кустов, где располагался окоп с секретом, было невозможно. Зинченко покрывал своих, и только тут Николай понял, в какую ловушку загнал сам себя, решив не отправлять Коптяева в Особый отдел. Теперь, если он решит передать особисту этих трусов, история с «болезнью» тоже всплывет и спрашивать будут уже с него. Политрук скрипнул зубами — Гольдберг был прав, одно послабление тянет за собой другое, и все летит к чертям.

— Одного мы уложили на месте, — продолжал тем временем Зинченко. — И двух или трех зацепили, но немцы их утащили — кровищи там было море. Я по следу немного прополз — вот, винтовку подобрал, а с убитого — автомат, сумку, документы, вот, вынул…

Он протянул старшине сумку и немецкое удостоверение, Медведев передал маленькую книжку политруку. Познания Николая в немецком были весьма скромными, но их хватило, чтобы прочесть: «фельдфебель». Трифонову не нравился хитрый сержант, но нельзя было не отдать ему должное:

— Вы уложили их командира, товарищ сержант, — сказал Трифонов, складывая книжку и засовывая ее в сумку. — Вот они и сбежали. Объявляю вам благодарность.

— Служу трудовому народу. — Зинченко поднял руку к шапке, но «смирно» вставать не стал.

— Виткасин, — повернулся к связному политрук, — бери сумку, оружие и давай обратно на командный пункт. Доложишь: секрет вступил в бой с немецкой разведкой, один немец убит, с нашей стороны потерь нет. Немца убил сержант Зинченко, оружие захватил он же.

— Есть! — Боец легко вскинул на плечо трофейное оружие и сумку и, выбравшись из окопа, побежал обратно.

— Старшина, до выяснения всех обстоятельств этих четверых — под стражу, — приказал Николай. — Отведи в рощу и приставь часового.

Медведев хмуро посмотрел на беглецов. В его взводе было двадцать пять человек, теперь четверо выводились как арестованные, да пятый — охрана при них. Старшина хотел было сказать об этом Трифонову, но, вспомнив, что сегодня для него уже сделали одну поблажку, раздумал. Положение казалось безвыходным, беглецов увели в рощу, и комвзвода надеялся только, что им не придет в голову сбежать. Проводив взглядом арестованных, Медведев повернулся к сержанту:

— А теперь остальное давай.

— Чего? — удивился Зинченко.

— Остальное, говорю, давай сюда, — разъяснил старшина, — я тебя знаю.

Сержант, вздохнув, вытащил из кармана ватной куртки наручные часы и какую-то перетянутую резинкой пачку, но протянул их не старшине, а политруку. Часы оказались обыкновенные, на кожаном ремешке. У Трифонова часов не было — не выдали, мелькнула мысль забрать полезный прибор себе, но тогда получилось бы, что политрук РККА отобрал у младшего командира трофей. По-хорошему, часы следовало сдать вместе с остальным барахлом, но Виткасин уже убежал, а положить проклятый кругляш в карман Николай теперь не мог.

— Часы оставь, — приказал политрук, — но в следующий раз не прячь.

Зинченко, не скрывая удивления, принял браслет обратно, а Николай развернул пачку карточек… Удивительный по силе и протяжности свист молодого политработника привлек внимание старшины, и тот заглянул Трифонову через плечо.

— Твою мать, — пробормотал потрясенный старшина и выругался: — Митька, тебе что, это правда нравится?

Зинченко подошел ближе, и Трифонов развернул перед ним карточки веером.

— …! Я думал там просто бабы голые, — ошарашенно сказал бывший строитель.

— Угу, а там не только, — заметил Медведев. — Человеку тридцать четыре года, а он голую бабу не видел. Я, честно говоря, половины того, что они там вытворяют, не представлял себе даже.

— И что мне с этим говном теперь делать? — спросил Трифонов. — Я это с собой таскать не буду. А то не ровен час убьют — и найдут на теле геройски погибшего комиссара порнографию.

— И картон плотный, — вздохнул старшина, — ни скурить, ни подтереться…

Трифонов со вздохом покачал пачку похабных карточек в руке, затем сунул в карман. Зинченко встал по стойке «смирно»:

— Разрешите идти?

— Иди, — махнул рукой Медведев.

Сержант поправил шапку и рывком поднял себя в ход сообщения — узкую канаву глубиной чуть больше метра, Трифонов поспешно поднялся вслед за ним. Отойдя метров пятнадцать от окопа, Николай нагнал сержанта и хлопнул по плечу:

— Поговорить надо.

Зинченко со вздохом повернулся:

— Есть.

— Они ведь сразу сбежали? — прямо спросил политрук.

— Не понимаю, — спокойно ответил командир отделения.

— Перестань, — приказал, закипая, Трифонов, — ты понимаешь, что будет, если я их передам куда следует?

Сержант посмотрел в поле, потом себе под ноги и, наконец, в глаза политруку.

— У меня в отделении — восемь человек, — тихо сказал он. — Ни один в бою до сих пор не был. Да, они побежали, когда немцы начали стрелять. А вы вот на что посмотрите, товарищ политрук: вон там у меня четыре пустых ячейки — дыра в обороне, пятьдесят метров, и закрывать ее нечем. Можно, конечно, и куда следует передать…

Он помолчал:

— Знаете, каково это — там сидеть? Ни слева, ни справа — никого нет. Свои — на километр сзади… Ни покурить, ни поговорить…

— И что? — внезапно успокоился Трифонов. — А когда обстрел начнется, а бомбежка, а немцы полезут с танками? Тогда что они будут делать?

— На миру и смерть красна, — сказал Зинченко. — Здесь свои вокруг.

— А не будет своих?

— Товарищ политрук, так чего вы от меня-то хотите? — прямо спросил сержант.

— Не ври мне больше, — приказал Николай. — Ни мне, ни командирам. Запомни: я здесь не для того, чтобы вас под расстрел подводить, но если надо — сам… Понял?

Трифонов почувствовал, что уходит куда-то не туда, но, к его удивлению, Зинченко без обычной своей наглости вскинул руку к шапке:

— Есть!

— Иди. А с этими что-нибудь придумаем.

Зинченко побежал на свое место, а политрук вернулся в окоп к Медведеву. На широком, обычно сонном лице старшины ясно читался вопрос: «О чем вы там говорили?»

— Слушай, Денис, — как всегда, приняв решение, Трифонов успокоился, — этим четверым оружие вернем и посадим в окопы. Если хоть один побежит — расстреляешь на месте, понял?

— Есть, — ответил Медведев.

— Это нам с тобой за Коптяева, — сказал Трифонов. — Одному поблажка, потом другому… Вот такие дела. Ладно, я к Берестову.

Он выбрался в ход сообщения и, согнувшись, побежал во взвод бывшего белогвардейца. Быстро светлело, вот уже засинел вдали лес на другой стороне поля — чужой, немецкий лес. Было странно думать так о советской земле и советских деревьях, но, как ни крути, за этим ничейным полем была территория занятая, оккупированная немцами. Их, немецкая сторона, и от этих мыслей сводило зубы.

* * *

У Берестова было тихо. Секрет с рассветом отошел в расположение взвода, бойцы заняли свои ячейки, и вообще во взводе ощущался железный порядок. Бывший белогвардеец внимательно осматривал поле из своего окопа и к прибытию политрука отнесся почти равнодушно. Трифонов, как бы между прочим, рассказал о стычке с немцами, умолчав о некрасивом поведении отдельных бойцов, потом, увлекшись, изложил случай с задержанными. Берестов слушал, не перебивая, и под конец заметил: немцы, судя по всему, довольно близко, раз выслали ночью пешую разведку. Затем Андрей Васильевич «обрадовал» Николая, сообщив, что его секрет, судя по всему, слышал отдаленный шум моторов. Уверенности в этом не было, но Волкову комвзвода-1 доложил и получил приказ готовиться к отражению танковой атаки.

Танковые атаки Трифонову пока отражать не приходилось в первом и пока последнем для него бою под Ельней, он наступал при поддержке своих машин, а немецких даже не видел. Берестов, постепенно разговорившись, поделился, что и он под удар танков пока не попадал, но издалека за таким боем наблюдал. По его словам, ничего хорошего в этом не было, особенно с учетом того, что конкретно первый взвод может рассчитывать только на два ПТРД и собственные гранаты с бутылками. И, кстати, о бутылках, есть тут такое нехорошее дело…

Бутылки с горючей смесью поступили в батальон незадолго до выступления из Каширы. Их привез на полуторке сутулый красноглазый командир с петлицами техник-лейтенанта. В каждом взводе были назначены группы бойцов — истребителей танков, и, собрав их, техник-лейтенант сообщил всем, что, помимо противотанковых гранат, истребители получают новое и очень действенное оружие, которое он сейчас и продемонстрирует. Вынув из ящика обычную бутылку из-под водки с какой-то странной проволочной конструкцией от горла до дна, командир подошел на десять метров к старой ржавой бочке из-под бензина и метнул в нее непонятный снаряд. Раздался хлопок, яркая вспышка, и бочка запылала, казалось, горит сам металл. Через минуту пламя погасло, от невероятно смятой, сложившейся внутрь себя бочки валил черный дым. Техник-лейтенант с видимой гордостью поведал, что температура горения огнесмеси достигает тысячи градусов. По его словам выходило, что этот замечательный состав прилипает к металлу и водой не тушится, особо он налегал на то, что бутылку поджигать не надо — запал из пружины и холостого патрона сделает все сам — нужно только разбить стекло. Распределив ящики с бутылками по ротам, техник-лейтенант уехал, истребители же уяснили одно — если волшебный снаряд разобьется в сумке, ты окажешься покрыт липкой смесью, которая дает тысячу градусов и при этом не тушится водой. На марше новое оружие несли в ящиках с чрезвычайной осторожностью, на позициях тоже разбирать не торопились. Два ящика стояли в окопе, сверху валялись брезентовые сумки — по две бутылки на каждую. Получив прямой приказ, бойцы нехотя разбирали снаряды, но как только Берестов уходил, моментально ставили обратно в ящик. Когда у комвзвода лопнуло терпение, он пригрозил, что каждый, кто сейчас же не возьмет положенную сумку, будет считаться трусом и дезертиром. В ответ Шумов, храбрец, человек отчаянный, прямо сказал: появятся танки — разберем, а сейчас пусть лежат, гореть из-за того, что споткнулся и упал, никому не хочется…

Таким образом, младший лейтенант Берестов будет очень благодарен, если политрук проследит за тем, чтобы истребители действительно взяли бутылки. Трифонов помрачнел. Он понимал, почему бойцы боятся носить оружие при себе — все хорошо помнили жар от вспыхнувшей бочки — он ощущался даже в пятнадцати метрах. Поблагодарив Берестова за своевременный сигнал, Николай отправился к длинному окопу на два пулемета — Волков приказал отрыть новое пулеметное гнездо в стороне, а в этом разместились пятеро истребителей под командой Шумова. Красноармейцы были вооружены двадцатью противотанковыми гранатами, связанными по две, по три, и сорока бутылками с зажигательной смесью. В тридцати метрах от переднего края было отрыто три тщательно замаскированных окопа, к которым шли ходы сообщения. Предполагалось, что в эти окопы истребители засядут парами, и когда взвод отсечет пехоту врага, вылезут навстречу танкам и уничтожат их гранатами и бутылками. О том, что будет, если отсечь не удастся, Трифонов предпочитал не думать.

В длинном окопе было тихо — бойцы сидели, привалившись к стенкам, трое спали, подняв воротники шинелей, Шумов скручивал проволокой сразу пять гранат. Увидев политрука, он встал, но Трифонов махнул рукой, давая понять, что уставное приветствие здесь необязательно.

— Не многовато? — спросил он, кивнув на связку.

— Все равно кидать сблизи нужно, — ответил гигант, — метров с десяти. А так вернее. Вы не беспокойтесь — я доброшу.

— А-а-а, — кивнул Трифонов, обводя взглядом окоп.

В стенных нишах на ветках лежали связки гранат, в углу стояли два ящика, на них беспорядочной кучей лежали брезентовые сумки. Николай почесал подбородок, на котором вылезла редкая щетина, затем вздохнул, скинул сумки на землю и принялся раскладывать по ним бутылки.

— Пока через вас не переедут, ведь не почешетесь, — бормотал он себе под нос, аккуратно составляя подготовленные сумки у стены окопа.

Он не видел, как у него за спиной переглядывались бойцы. Спавших растолкали, и теперь все шестеро смотрели, как политрук возится со снарядами, каждый из которых мог превратить его в живой факел. Страха Николай не ощущал, он понимал, что бутылка может лопнуть у него в руках, но, скорее, головой, а не сердцем. Уложив последнюю, Трифонов поднял сумку на плечо:

— Я у вас пару прихвачу, — пояснил он, — а то у меня — только «трехлинейка», не хочу с голой задницей перед танками оказаться.

Николай поправил сумку — теперь она находилась сразу под рукой, чтобы, если придется падать, не плюхнуться на бутылки сверху.

— Вот, примерно, так, — подытожил он, затем, как само собой разумеющееся, приказал: — Давайте уж, разбирайте, чего сидите, а то потом будете второпях хватать. Давайте-давайте, нечего сидеть, когда полезут — будет поздно.

Бойцы переминались с ноги на ногу, затем Шумов шагнул вперед и подобрал одну сумку, протянул руку ко второй:

— Иван, Иван, ты что, всех немцев один сжечь хочешь? — покачал головой Трифонов. — Это ж детское оружие, а ты у нас — тяжелая артиллерия. Лучше гранат еще возьми, их, кроме тебя, никто не добросит. Кстати, кто куда бросать собирается?

Мнения разделились. Одни считали, что вернее всего кидать под гусеницу, а потом уже бутылками куда придется. Другие, в том числе Шумов, говорили, что это ерунда — гусеница вон какая узкая, гранату под нее не забросишь, разве что самому руками положить, а связку надо класть сзади на мотор. Трифонов тоже считал, что на мотор вернее, и немедленно выдумал лейтенанта, который якобы лежал в госпитале на соседней койке и получил орден за то, что подбил танк, причем именно сзади. В разгар спора в окоп из хода сообщения спрыгнул Виткасин. Он доложил, что командир роты приказал ему находиться при товарище политруке для связи и передать, что комбат велел готовиться к отражению атаки, а товарищ младший лейтенант сказал истребителям ползти в свои норы. Разговор сразу смолк, истребители, разобрав гранаты и бутылки, молча полезли в неглубокие канавы, соединявшие окоп с их позициями. Трифонов пополз в окоп к Берестову. Оба перебросились парой ничего не значащих фраз, после чего принялись вглядываться в лес, что лежал через километр с лишним чистого поля, перерезанного двумя неглубокими балками. Будь у батальона хоть какая-то артиллерия, на открытом месте наступающего врага можно было бы проредить очень хорошо. Но артиллерии не было, за исключением минометов, да еще, может быть, комбат прикажет поберечь мины, так что рассчитывать придется только на свой «максим» да два ДП. Томительно тянулись минуты, прошло полчаса, и Трифонов не выдержал:

— Чего они ждут?

Словно в ответ, на западе грянул орудийный залп.

— Уже ничего, — спокойно ответил Берестов.

Послышался нарастающий шелест, и за их спинами, на опушке, встали столбы разрывов. Трифонов с трудом подавил желание скатиться на дно окопа, но перископа у них не было, и Берестов наблюдал за полем, слегка приподняв голову над бруствером, а политрук скорее предпочел бы получить осколок в затылок, чем уступить хоть в чем-то вредному белогвардейцу. Виткасин, не связанный предрассудками, невозмутимо сидел, привалившись к стенке окопа.

— По рощам бьют, — крикнул Берестов, — хорошо, что мы оборону вперед перенесли.

Теперь Трифонов и сам понимал, почему Ковалев приказал вынести окопы вперед, более того, политрук вспомнил, что и в боевом уставе не рекомендовалось занимать позицию в маленьких лесках, которые будут притягивать вражеский огонь. Николай насчитал десять разрывов, когда немцы перенесли огонь от рощи в поле. Снаряд поднял столб огня и снега в двадцати метрах от их окопа, и Берестов сдернул Трифонова вниз.

— Нечего бравировать, товарищ политрук! — крикнул он полуоглохшему Николаю.

Трифонов не стал объяснять, почему он торчал на бруствере, и привалился к стенке между Виткасиным и младшим лейтенантом. От близкого разрыва в ушах стоял легкий звон, но, в общем, жить было можно. Николай отцепил каску и надел ее поверх шапки, и Берестов, который, похоже, шлем вообще не снимал, одобрительно кивнул. На двадцать пятом разрыве обстрел внезапно прекратился, и младший лейтенант с политруком, подождав полминуты, высунулись из окопа. Берестов быстро окинул взглядом свое хозяйство — стрелковые ячейки обстрел, похоже, не задел. То тут, то там за покрытыми снегом брустверами еле заметно шевелились каски и шапки. Взглянув направо, Берестов помрачнел:

— Кажется, вторых бронебойщиков зацепили, воронка почти на окопе, и ружье они что-то не высовывают.

Трифонов посмотрел туда, где на еле заметном подъеме уступом располагались позиции противотанковых ружей. Приглядевшись, он заметил, как в еле заметной амбразуре одного из заснеженных брустверов шевельнулся предусмотрительно обмотанный белыми тряпками длинный ствол противотанкового ружья. Второй окоп казался мертвым, а может быть, в нем и в самом деле не осталось живых.

— Виткасин, давай бегом, проверь, что там у бронебойщиков, и сразу назад, — приказал политрук.

— Есть! — узкоглазый боец закинул винтовку за спину и полез в ход сообщения.

— В какой окоп пошел Шумов? — спросил внезапно Берестов.

— В правый, — ответил Трифонов и поглядел туда, где сидели в засаде истребители.

Снаряд лег рядом с окопом гиганта-гранатометчика, наполовину завалив его землей.

— Ах ты…

Николай тоскливо выругался — ему нравился этот здоровяк рабочий, который так уверенно говорил, что добросит шестикилограммовую связку. Он посмотрел дальше, в сторону занятого немцами леса, и вздрогнул — три едва заметных на таком расстоянии букашки выползли на открытое пространство. Политрук не видел, идет ли за ними пехота, да что там, наверняка идет, просто отсюда не видно…

— Танки, — указал он Берестову.

Младший лейтенант некоторое время смотрел, прищурив глаза, затем кивнул:

— Да. Танки, у вас молодые глаза, товарищ политрук.

Снова заговорили немецкие орудия, теперь снаряды падали на взвод Медведева.

— Приготовиться к отражению атаки, — громко крикнул Берестов. — Отсекаем пехоту, без команды не стрелять! Делаем, как учил, ребята!

Приказ покатился по цепочке ячеек, и Андрей Васильевич повернулся к Трифонову:

— А вы что собираетесь делать, товарищ политрук?

Трифонов лихорадочно соображал. Как политрук роты он должен был находиться либо на командном пункте, ожидая приказа командира, либо идти туда, где могло потребоваться присутствие политработника. О том, чтобы покинуть взвод Берестова, не было и речи — сюда шли танки, вот-вот здесь начнется бой, и уйти отсюда — значит запятнать свое звание, бросить тень на партию, да еще перед бывшим белогвардейцем! С другой стороны, если он будет сидеть в этом окопе, Берестов может подумать, что ему не доверяют. Решение пришло неожиданно.

— Я проверю, что там у Шумова, — сказал политрук. — Если что — заменю убитого… Или раненого.

— Вы с ума сошли, — возмутился Берестов. — Это совершенно не ваше дело — бить танки!

— Это уж мне решать.

Николай уже и сам понял, что напорол горячку, но пути назад не осталось, и, подхватив карабин, Трифонов побежал к окопу истребителей. Гранат в нишах больше не было, но в углу валялись три или четыре сумки с бутылками, подхватив еще одну вдобавок к той, что висела на боку, политрук высунулся из окопа. Танки преодолели треть расстояния до позиций взвода, теперь он ясно видел пехотинцев в длинных шинелях, что шли цепью за машинами. Разведка — передовой отряд танковой дивизии: танковая рота, рота мотопехоты, четыре бронеавтомобиля и четыре орудия на тягачах. Змея, способная протиснуться в незаметную щель и в то же время ударить страшными зубами, немецкая боевая группа искала тонкие места в советской обороне, готовая, если надо, сбить слабого или нерешительного врага и удерживать позицию до подхода основных сил. Ночная разведка показала, что где-то здесь закрепились русские части. Немцы уже научились не лезть на рожон, но в них пока жила уверенность в своих силах, в том, что они могут разбить любого противника, и командир группы решил атаковать. Русские позиции были хорошо замаскированы, однако с рассветом наблюдатели обнаружили линию окопов по опушке двух рощ — Советы не отличались большой изобретательностью в выборе рубежей обороны. Боеприпасов осталось мало, поэтому по каждому участку орудия израсходовали шесть снарядов на ствол, наполовину опустошив боезапас. Артиллеристы еще обрабатывали второй узел обороны русских, а первый уже атаковал взвод танков при поддержке спешившегося взвода мотопехоты.

Трифонов, бежавший чуть ли не на четвереньках по ходу сообщения, ничего этого, естественно, не знал. Зато он знал, что совершает огромную глупость, потому что если его здесь убьют, рота останется без политрука. Но где-то в глубине души уже зрело понимание: без таких глупостей грош ему цена, без них он никогда не станет комиссаром и так и будет по-прежнему терзаться над вопросами, которые Гольдберг решает в пять минут… Николай ясно различал звук немецких моторов, странно тихий, словно у грузовика, и, прибавив ходу, буквально нырнул в окоп, наполовину засыпанный сырой землей пополам со снегом. Крепкие руки вытащили его из отвратительной каши и прижали к стене, прямо перед Трифоновым возникло лицо Шумова — на редкость злое лицо. Несколько секунд гигант смотрел, словно не узнавая, и Николаю стало по-настоящему страшно, но тут истребитель танков резко выдохнул и прохрипел:

— Извиняюсь, товарищ политрук, — и добавил, словно объясняя: — Санька убили.

Напарник Шумова, засыпанный землей по грудь, сидел у стенки окопа, его лицо было закрыто каской, и прямо в темени этой каски чернела огромная и жуткая дыра, ватник на груди убитого уже потемнел от крови.

— Тебя как зовут? — спросил вдруг политрук, отчаянно надеясь, что этот простой вопрос приведет великана в чувство.

— Иван, — ответил Шумов, и лицо его вдруг как-то сразу стало обычным, только напряженным.

— А меня Николай. — Трифонов встряхнул, вернее, попытался встряхнуть бойца за плечо. — Я теперь за Санька, Ваня.

И только тут политрук понял, что гигант вне себя не от страха, а от бешенства. Он вспомнил, что как-то раз Волков обмолвился: мол, Шумов — хороший боец, но иногда от злобы становится больным. Странное дело, Николай почувствовал облегчение — ненависть великана рабочего, открытая, бьющая через край, странным образом давала сил и ему. Политрук осторожно высунулся из окопа: танки были уже в полукилометре, наши пока молчали, подпуская врага поближе. Немецкие машины шли клином: одна впереди, две другие, прикрывая, сзади, расстояние между ними на глаз — метров сто. Трифонов сполз обратно, страха он по-прежнему не ощущал.

— Передний — прямо на нас едет.

Он начал расстегивать сумку, но брезент намок, и пуговица никак не хотела вылезать из петли. Трифонов в сердцах рванул клапан и вытащил бутылку. Шумов аккуратно, словно с чего-то хрупкого, стирал с гранат бурую липкую грязь.

— Слушай, Иван, — начал политрук, сам поражаясь своему спокойствию, — пропустим его чуть-чуть, и сзади, на мотор, как говорили, помнишь?

Шумов, улыбаясь, кивнул. Он не слышал, что говорил ему молодой политрук — от взрыва уши словно забило ватой, в голове звенело. Иван понял только одно — этот парень, что-то ему взволнованно втолковывающий, собирается взрывать танк вместе с ним. Шумов еще раз кивнул и осторожно выглянул наружу. Немецкая машина — угловатая, с плоской башней, плавно покачиваясь, шла прямо на их окоп. Танк — серого когда-то цвета, был по пушку заляпан желто-коричневой грязью, он, словно принюхиваясь, повел орудием, затем остановился. Грянул выстрел, где-то за спиной у Шумова, на опушке, ударил разрыв, и железная коробка снова поползла вперед. За ней, чуть отстав, бежали люди с винтовками, в заляпанных все той же грязью ненавистных серых шинелях. Передний танк был уже в трехстах метрах, и гигант начал прикидывать — сколько времени ему понадобится, чтобы подбежать на десять метров, не больше, а лучше даже меньше, и забросить шесть килограммов гранат на моторное отделение. Как всегда, к горлу подступила ненависть, поселившаяся в нем после смерти Холмова, она давила голову, мешала думать, и Иван, набрав полную пригоршню смешанного с глиной снега, с силой вдавил лицо в мокрую грязь.

Война столкнула их — рабочего Шумова и историка, кандидата наук Холмова, как сталкивает людей очень большая беда. В казарме, забитой двухэтажными нарами, их места оказались рядом — здоровяки, да и просто те, кто тяжелее, обычно спали внизу. Шумов уже не помнил, с чего началось это знакомство, просто как-то вдруг выяснилось, что он и Холмов — почти соседи, доцент снимал комнату буквально через три дома. Наверное, на этом бы все и кончилось, но однажды на занятиях историк, получив за дело, в общем, плюху от старшины, обиды не снес и полез драться с самим Медведевым. Шумов, что рос и взрослел на улицах заводского района в веселые двадцатые годы, в людях больше всего ценил твердость характера. У доцента характер имелся. В тот же вечер они разговорились по-настоящему. Говорили долго, пока кто-то не заорал из угла, чтобы заткнулись наконец, если сами спать не хотят. С тех пор рабочий Шумов и историк Холмов беседовали часто. Шумов долго не мог понять — какая польза стране от того, чем занимаются историки. По мнению рабочего, все эти раскопки были сплошное баловство и разбазаривание народных денег. В ответ Холмов стал рассказывать, как четыре года назад они копали в степи древний курган, что стоял там полторы тысячи лет. Как однажды им не подвезли вовремя воду, и вся экспедиция — пятнадцать человек, четыре лошади и два ишака, мучилась жаждой, пока начальник экспедиции, доцент Холмов, ездил с бурдюками к колодцу. А потом историк вдруг перескочил на каких-то таштыков, потому что раскапывали они курган настоящего таштыкского царя. Холмов рассказывал о древних царствах, о воинах в тяжелых доспехах, что мчались когда-то в битвы на закованных в броню конях, о конных лучниках с разрисованными телами, оставивших на скалах грубые рисунки. Нельзя сказать, что эти разговоры сразу изменили отношение Шумова к нелегкому труду историков. «Ну, хорошо, — говорил он, — ну раскопали вы их. Польза-то от этого какая?» «А польза должна быть от всего?» — спрашивал Холмов. «Вообще-то да». Такие споры продолжались изо дня в день — у бойцов в учебном лагере свободного времени почти не было, и соседи все никак не могли закончить разговор, который почему-то вдруг стал необыкновенно важен для обоих. Сам того не сознавая, Шумов очень хотел, чтобы историк убедил его в своей правоте. Однажды рабочему даже приснились эти самые таштыки — в странных доспехах из кожаных полос и стальной чешуи, на маленьких, прикрытых броней лошадях, они говорили с ним на своем непонятном языке, словно пытались что-то объяснить, и у каждого почему-то был голос доцента. Шумов проснулся в холодном поту, и шепотом обматерил и старинных царей, и ученого с его рассказами. Следующим вечером разговор начал уже Холмов. Задетый за живое, он, как видно, решил во что бы то ни стало доказать рабочему, что труд историков тоже очень важен для страны. «Представь, что прошло, ну, допустим, не полторы тысячи, а пятьсот лет. Может быть, люди тогда уже будут жить дольше — сто лет, к примеру. И твой, скажем, прапрапрапраправнук захочет узнать — а как жил его прапрапрапрапрадед. Понимаешь, мы ведь не сами по себе здесь и сейчас взялись. Мы дети человечества, всех этих тысячелетий войн, крови, страданий, надежд. Если мы обо всем забудем… Мы ведь станем просто как звери — они тоже родства не помнят».

Холмову тогда так и не удалось до конца убедить друга. Лишь по пути на фронт, когда историк вдруг начал рассказывать угрюмым товарищам о Смуте и о том, как русские люди своими силами одолели страшного врага, по крупицам собрали разбитое вдребезги государство, рабочий поверил доценту. Валентин умел говорить, и, слушая его, Шумов почувствовал странное родство с теми ратниками, что триста тридцать лет назад встречали натиск крылатой латной конницы. Наверное, в обычной жизни рассказ Холмова прошел бы мимо рабочего, но долгий путь располагал к размышлениям, и размышления эти были невеселые. Страна проигрывала войну, немец рвался вперед, и тяжелая черная тоска изматывала людей, подтачивала решимость, гнала сон. А Валентин вдруг сказал: было хуже, было много хуже, но победа осталась за нами. Русские, такие же, как мы, и не только русские, своей силой, своим мужеством отстояли Русь, когда казалось, что надежды уже нет.

Потом Холмов признался, что история Смутного времени интересует его едва ли не больше, чем древние народы Великой степи. Он даже начал в свободное время писать что-то вроде книги, в коротких рассказах, для старших классов ну и для всех, кому это будет интересно. Не научная такая книга, а скорее, популярная, тебе же, вот сейчас, интересно было… Жаль только, времени очень мало, особенно сейчас, когда дочка родилась.

Известие о том, что его друг пишет книгу, буквально сразило Шумова. Ему всегда казалось, что писатели — это такие совершенно особенные люди, вроде артистов, а тут обычный человек, ну, конечно, интеллигент, запросто пишет книгу в свободное время. Он знал от Холмова, что тот полтора года назад женился на аспирантке, у них родилась дочь, уже полгодика девочке, очень на маму похожа. Отцу троих детей, старшему из которых скоро исполнится десять, было трудно понять восторг Валентина от того, что девочка очень быстро начала ползать и вообще чудо что за ребенок. Дочь и дочь, что тут такого? Но для Холмова Рита и маленькая Ниночка были смыслом жизни, он словно до сих пор не мог поверить своему счастью…

А потом был их первый бой, первая атака. Укрытый до времени немецкий пулемет огнем во фланг срезал половину взвода, и тогда Валька вдруг поднялся и побежал к дзоту. Того, что произошло потом, Шумов не помнил, он очнулся уже в немецком окопе, с кургузым, чужим карабином в руках. Потом они снимали с амбразуры изорванное пулями тело и торопливо копали могилу, и, накрывая шинелью убитого Вальку, Иван вдруг понял — это конец. Не будет книги в коротких рассказах. Таштыкские цари в своих курганах так и не дождутся того, кто хотел положить жизнь на то, чтобы узнать, как они жили и воевали полторы тысячи лет назад. Рита останется вдовой в двадцать пять лет, и маленькая Ниночка не узнает, какой хороший был ее папка…

Шумов не умел горевать долго. Деятельный по натуре, Иван привык встречать беду лицом к лицу, своими руками обламывая ей черные рога. И сейчас чувство невосполнимой потери, горе от потери друга перелилось в гнев, в оглушающую ненависть к немцам, что пришли на его землю и убивают дорогих ему людей. Рассказ шофера, на глазах у которого немцы заживо сожгли наших раненых, довершил дело. Шумов больше не видел в фашистах людей, при одном взгляде на ненавистную серую форму горло давила лютая злоба, и даже невозмутимый Берестов однажды сказал: «Держи себя в руках, иначе станешь таким же, как они».

Политрук, похоже, что-то кричал, сквозь вату, забившую уши, глухо доносились обрывки фраз, и Шумов повернулся к нему.

— Ты сперва гранаты, понял? ШУМОВ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?!!! — орал Николай, тыча пальцем в связку. — А я потом — бутылками! Крышу пробьет и внутрь затечет, понимаешь?

Шумов понял только одно: политрук говорит, что будет бить танк бутылками, а ему приказывает кидать связку. Иван ничего против не имел.

— А где винтовка твоя? — крикнул Трифонов, и тут же сам увидел торчащий из земли ствол.

В таком виде оружие, даже неприхотливая «мосинка», было к стрельбе непригодно, Николай сунул Шумову свой карабин.

— А вы?

Оглохший гигант говорил громко, слишком громко, и Трифонов невольно поднес палец к губам, словно враг мог услышать их в этом грохоте. Политрук хлопнул себя по кобуре, давая знать, что обойдется наганом. Шумов кивнул и принял оружие. Теперь им оставалось только ждать, когда танк подойдет ближе, и тут, с запозданием, Николая накрыла волна страха. Тогда, под Ельней, поднимаясь в атаку навстречу шквалу свинца, он все же не боялся так, как здесь, в этом полузасыпанном окопе. Может быть, он еще не успел понять, что такое смерть, да и бежать в атаку, когда слева и справа, сколько хватает глаз, наступают свои — это совсем не то, что сидеть в окопе по колено в рыжей грязи и ждать, когда до тебя дойдет немецкий танк. Трифонов стиснул зубы и попытался сосредоточиться на бутылках, зеленых, судя по форме — из-под вина. Сперва он бросит одну, потом переложит вторую из левой руки в правую и тоже бросит, а затем, если успеет, кинет остальные…

* * *

Виткасин осмотрел окоп — один из бронебойщиков лежал на дне, засыпанный по пояс землей, второй сидел, привалившись к стенке, зажимая руками живот. Связной нагнулся над первым: глаза у человека застыли, они смотрели куда-то в пустоту, и Виткасин осторожно опустил его голову — у живого таких глаз не бывает. Боец повернулся ко второму и попытался отвести ладони, прижатые к животу. Бронебойщик захрипел, мотая головой.

— Дай, посмотрю, — спокойно сказал Виткасин.

— Уйди, — провыл красноармеец.

— Умрешь, дурак, дай, перевяжу, — связной расстегнул противогазную сумку. — Убери руки и терпи.

Бронебойщик посмотрел на связного мутными от боли глазами — лицо Виткасина было невозмутимо, и, кажется, это спокойствие подействовало на раненого. Скрипя зубами, боец убрал от раны красные от крови руки и ломающимся голосом сказал:

— Слышь, я ведь — все?

Виткасин молча полез за пазуху и вытащил нож в деревянном чехле.

— На, — приказал он, сунув ножны в рот раненому.

Точными, скупыми движениями, связной спорол пуговицы и осторожно отвел в сторону намокшие водой и кровью полы. Бронебойщик захрипел, крепкие зубы впились в твердую, просмоленную деревяшку. Из страшной раны на животе выпирали разорванные внутренности, и Виткасин понял — этот парень действительно не жилец. Связной разрезал гимнастерку, осторожно свел края раны, положил на разрыв подушку, приподнял бойца и начал обматывать торс бинтом.

— Слышь, тунгус, — прохрипел бронебойщик, — ты не молчи…

— Я не тунгус, — ответил связной, делая еще один оборот, — я — манси.

Он был сыном лесного народа, необыкновенным сыном, каких часто рождало то необыкновенное время. Вышедший из семьи охотников, Прохор Виткасин с отличием окончил школу и поступил в Уральский университет имени Горького. Услышанные в детстве легенды о хозяевах камня и металла ожили для него на горном факультете. В первом семестре преподаватели делали ему поблажки, для них было удивительно, что вчерашний охотник вообще поступил в университет. Прохор не обижался и продолжал усердно учиться. Величайшей гордостью своей он считал день, когда сам Ферсман — огромный, лысый, выслушав доклад невысокого узкоглазого студента, молчал минуту, а потом рассмеялся и повернулся к комиссии: «Малый народ, говорите? Вот вам малый народ!» Он обнял Виткасина, и летом талантливый студент был отправлен доучиваться в Москву. То было чудесное время — его учеба стала его работой, Прохор побывал с экспедициями на Кавказе и в Хибинах. Виткасин поднимался в небо на самолете для съемок и опускался под землю в московском метро, видел моря, горы и равнины необъятной страны — СССР. Сын лесного народа полюбил эту страну — огромную, удивительную, как мир. И когда 22 июня Прохор Виткасин услышал по радио речь Молотова, он точно знал, что делать. Манси не подлежали призыву, кроме того, у него была броня, но Виткасин день за днем приходил в военкомат, пока его не приняли добровольцем. Молодой геолог не знал, что в это же время товарищи его детских игр, его соседи — работники зверобойных и рыболовных бригад, так же, как оленеводы с Полярного Урала, идут на призывные пункты, требуя записать их в Красную Армию. Манси давно уже были мирным народом, но глубоко в тайге еще стояли родовые лабазы, где лежали изъеденные ржавчиной мечи, сабли и доспехи их воинственных предков. Где-то далеко началась война, на земли, о которых они знали лишь из газет, что раз в месяц привозили в таежные поселки, напал враг, и манси шли воевать за далекую Москву. Так сто тридцать лет назад их прапрапрадеды выходили из леса, чтобы записаться в ополчение — биться за Белого Царя против непонятного Наполеона.

— Не… Не слышал, — просипел раненый. — Я… Я ног не чувствую… Совсем.

На перевязке уже проступало красное, связной прикрыл живот бойца гимнастеркой и осторожно прислонил его к стенке окопа. Надо было позвать санитара, Виткасин привстал к ходу сообщения и внезапно почувствовал, что его схватили за ватник.

— Ружье…

— Что? — Прохор нагнулся, чтобы лучше слышать раненого.

— Танки… Идут… — с трудом выговорил бронебойщик. — Бери ружье, манс.

Прохор посмотрел в побелевшее под маской из грязи лицо и медленно кивнул. Из земли торчал ствол с квадратным дульным тормозом, обмотанным от грязи тряпкой, и Виткасин принялся разгребать липкую кашу, чтобы достать ПТРД. Длинное противотанковое ружье не поместилось в окопе целиком, и казенную часть, прикрытую шинелью, бронебойщики выдвинули в ход сообщения. Прохор с трудом поднял громоздкое оружие и выставил его на бруствер. В полузасыпанной нише нашлись огромные патроны, и только тут связной в отчаянии понял, что не знает, как из этого стрелять.

— Подними меня, — хрипло приказал бронебойщик, — на бруствер… Ну!

Танки ползли на позиции взвода, время от времени останавливаясь для выстрела, ближний был уже в полукилометре.

— Тебе нельзя двигаться! — спокойствие впервые изменило Прохору.

— Я уже… готов, — раненый сгреб пригоршню грязного снега и жадно проглотил. — Подними меня.

Виткасин медленно кивнул и, подхватив бойца под руки, уложил рядом с ружьем. Давно, еще в той, лесной жизни, дед Прохора, почувствовав приближение смерти, велел отнести его в лесной лабаз и вернуться через три дня. Седой охотник понимал, что жизнь его подошла к концу, и хотел уйти спокойно, без суеты. Русский воин был совсем не похож на старика манси, но тоже знал, что умирает, и хотел сделать это достойно.

— Запоминай…

Со сдавленным хрипом бронебойщик открыл затвор и вложил патрон в патронник, руки уже не слушались, и он попал лишь со второго раза. Затвор с лязгом встал на место.

— Заряжено, — раненый отвалился в сторону. — Отдача сильная… Наводи чуть левее… И ниже…

Прохор прижал подушку приклада к плечу и, поведя стволом, поймал в прицел передний танк.

— В броню не бей… Не пробьешь, — голос раненого звучал все тише, Виткасин с трудом разбирал слова. — По щелям…

Связной кивнул и снова взял на прицел серую коробку. Бронебойщик сказал: бить по щелям, но по каким? До танка было метров триста, даже с его глазами — глазами лесного стрелка, он не мог найти слабое место. Танк остановился, пушка плюнула огнем, и где-то за спиной ударил разрыв. Машина дернулась и снова поползла вперед, Виткасин продолжал вести ее, чуть доворачивая длинный ствол.

— Манс… Тебя как зовут? — хрипло спросил вдруг бронебойщик.

— Манси, — напряженно ответил Виткасин, следя за подползающим танком. — Я — манси. Зовут Прохором.

Теперь открыли огонь дальние машины, на опушке рухнула срубленная снарядом высокая, стройная береза. Наша сторона пока молчала, не отвечая ни выстрелом.

— Прохор… — сипло сказал раненый, — я — Лешка…

— Лешка…

В поле бежавшие за танками немецкие пулеметчики развернули свое оружие, и над головами красноармейцев к линии старых окопов понеслись струи свинца.

— Ты смелый, Лешка. — Виткасин не знал, что тут еще сказать, а молчать не мог.

Не дождавшись ответа, связной повернулся к раненому. Алексей лежал, положив голову на руку, словно спал после тяжелого дня.

— Леша… Алексей!

Прохор видел смерть, но впервые человек умер рядом, почти у него на руках. Десять минут назад Алексей был здоров и силен — боец, как и сам манси. Теперь бронебойщик стал мертвым — не дышал, не говорил, не жил. Связной зубами впился в ладонь левой руки и стискивал челюсти, пока в рот не потекла горячая кровь. Алексей был смелый человек, воин, он передал Виткасину свое оружие и свой долг, и этот долг Прохору надлежало исполнить, так учили его отец и дед. Двести метров… Куда стрелять? Куда?!!

* * *

Трясущимися пальцами Николай расстегнул ватник, затем сдернул с головы шапку, вытер ладонью пот со лба. Земля дрожала, он слышал рев немецкого мотора — близко, совсем близко, он слышал крики немцев, что бежали за танком, и понял, что опоздал. Немецкая машина шла в стороне от окопа, и если даже политрук Трифонов и красноармеец Шумов сейчас поднимутся и побегут наперерез, их свалят на месте. Шансов не осталось, но это ничего не меняло, они должны были хотя бы попытаться.

— Сейчас, Ваня, сейчас, — шептал Николай, забыв, что оглохший боец ничего не слышит, — сейчас мы его, суку…

Прерывистый гул немецких пулеметов на мгновение захлебнулся, перекрытый родным грохотом «максима». Укрытый на фланге берестовского взвода, он ждал, пока немцы не войдут в намеченный еще вчера сектор обстрела, и теперь резал их длинными очередями во фланг, заставляя залечь, отсекая от танков. Трифонов понял, что другой возможности у них не будет.

— Давай, Ваня! — не своим голосом завопил политрук. — Давай!

Оскальзываясь, он вылез из полузасыпанного окопа и, сжимая в обеих руках по бутылке, бросился наперерез немецкой машине.

Танк подошел близко, очень близко, сквозь прорезь прицела Виткасин видел каждую мелочь — заклепки на лобовой плите, стволы пулеметов, фары на крыльях. Немецкая машина была выкрашена в серый цвет, но русская грязь, облепившая броню, сделала ее рыжей почти по башню. Прохор водил стволом, лихорадочно ища слабое место в стальной шкуре врага. Боец видел, как огонь «максима» прижал к земле немецкую пехоту. Задние танки остановились и перенесли огонь вправо, стремясь подавить пулемет, но головной продолжал ползти вперед, еще полтораста метров — и начнет давить взвод в окопах. Манси стиснул зубы в бессильной ярости, он уже готов был стрелять наугад, в надежде если не повредить, то хотя бы отвлечь немца. Внезапно броневая заслонка на смотровом приборе водителя сдвинулась, и Виткасин понял, что удача с ним. Глина залепила бронестекло, и немецкий танкист поднял створку, чтобы видеть, куда ведет машину. Прохор навел ружье точно в середину щели и плавно спустил курок. Отдача толкнула маленького бойца назад, он видел, как пуля ушла выше, ударив в верхнюю заслонку. Затвор откатился назад, выбросив гильзу, и Виткасин лихорадочно перезарядил оружие. Немец слышал попадание, счет шел на секунды, но теперь манси знал, как наводить. Прохор прижал приклад к плечу, придерживая его левой рукой, и тщательно прицелился.

* * *

Трифонов бежал к танку и видел, что не успевает, — машина шла быстрее, чем казалось, грязь липла на сапоги, каждый шаг давался с трудом. Пули шлепали под ноги, каждую секунду одна из них могла сбить его с ног, искалечить, убить, а враг был еще далеко. Внезапно стальная коробка дернула в сторону, зарываясь гусеницами в сырую землю, и замерла, двигатель работал, но танк больше не двигался. Политрук не знал, почему немецкая машина остановилась, он лишь видел, что теперь у них есть шанс, и, матерясь во все горло, рванулся из последних сил. Кто-то толкнул его в спину, и Николай рухнул в грязь, мимо прочавкали по грязи сапоги. Вскинув голову, он судорожно вытер лицо и увидел, как Шумов, пригнувшись, едва не волоча по земле связку гранат, бежит к танку. Ближе, ближе, у Трифонова мелькнула дикая мысль: неужели боец хочет залезть на машину?

— Ваня! — заорал политрук, поднимаясь с земли. — Ваня, не смей!

Пулеметная очередь плеснула грязью в двух шагах, но Николай не заметил этого, не отрываясь, он смотрел, как Иван обеими руками, словно спортивный молот, бросает гранаты на мотор.

Шумов догнал политрука и, сбив его с ног, побежал дальше. Гигант красноармеец не знал молодого комиссара, он лишь видел, что тот храбрый парень, может, чуть занудливый, но храбрый, а значит — стоящий. Иван не хотел, чтобы Трифонов попал под осколки его гранат. Шумов был очень силен, даже сейчас, после четырех месяцев на военных харчах, он мог швырнуть эту связку на пятнадцать метров, но бить следовало наверняка, и великан остановился, лишь когда до машины оставалось метров шесть, не больше… Теперь танк казался просто огромным, Иван, напрягая руки и спину, всей мощью своего богатырского тела забросил пять противотанковых гранат на крышу моторного отделения и упал ничком.

Увидев, что Шумов швырнул связку на танк, Николай второй раз нырнул в грязь. Взрыв оглушил его, но политрук поднялся и, шатаясь, побежал к застывшей машине. Шумов лежал лицом вниз в пяти метрах от неподвижной гусеницы — гигант бросал наверняка, и у Трифонова не было времени смотреть, жив боец или подорвался на собственных гранатах. Николай должен был закончить дело, встав над телом Ивана, он одну за другой кинул в танк обе бутылки. В сумке оставалось еще две, политрук дернул клапан, и тут его словно палкой ударили по боку. Шатаясь, он кинул сумку в разгорающийся на танке костер и упал рядом с Шумовым. Боли Трифонов не чувствовал, внезапно его тряхнули за плечо, чья-то рука зашарила по боку, и, обернувшись, политрук нос к носу столкнулся с перемазанным кровью и грязью Иваном.

— Живой? — крикнул Николай, чувствуя невероятное облегчение. — Живой, сволочь?!!

Он чуть не рассмеялся, но в этот момент в башне открылся боковой люк, и оттуда скатился человек в черном кителе. Лицо Шумова исказила лютая ненависть, великан выхватил подвешенный у пояса кинжал и, прыгнув на немца, уложил его одним ударом. Трифонов, спохватившись, потащил из кобуры наган. Из люка высунулся второй танкист, Николай вскинул револьвер и дважды выстрелил в гитлеровца. Немец упал на землю, привстал на колени, мотая головой. Шумов, оскалившись, вырвал нож из трупа и замахнулся на танкиста.

— Шумов, не сметь! — заорал Трифонов, отталкивая бойца.

Политрук сунул наган в лицо немцу и крикнул:

— Хенде хох! Сдавайся, сволочь, убью!

Гитлеровец, на вид лет двадцати, не больше, уставился на Николая безумными глазами и, вскинув руки перед собой, сел в грязь, скребя ногами.

— Руки! Хенде хох!

У Трифонова вылетели из головы все немецкие слова, кроме этих двух, он тряс перед немцем револьвером, и тот, судорожно кивая, поднял руки. Шумов сдернул с плеча карабин и, пригнувшись, бросился в обход разгорающегося танка.

Первый взвод открыл огонь по наступающим немцам, когда до врагов оставалось двести метров, попав между двух огней, гитлеровцы залегли. Берестов видел, как Шумов с политруком подожгли танк, и подумал, что теперь эту атаку они, скорее всего, отобьют. Два оставшихся танка замедлили ход и двигались короткими рывками, стреляя по окопам с коротких остановок, но тут в бой вступили сорокапятки батальона, укрытые в кустах на фланге роты. Две маленькие пушечки били с предельной дистанции, обрушив на немцев град снарядов. Проломить броню им не удалось, но на одной из машин артиллеристы повредили ведущее колесо, и когда танк попытался развернуться, левая гусеница слетела. Снова заговорила немецкая батарея, дав восемь залпов, гитлеровцы уничтожили одну из противотанковых пушек вместе с расчетом и заставили вторую менять позицию, но дело было сделано. Последний танк взял подбитый на буксир и начал отползать к лесу, пехотинцы отходили за ними. Торопливо переснаряжая магазин, Берестов понял, что расстрелял половину боекомплекта. Крикнув подносчику, чтобы тот притащил патроны, Андрей Васильевич зарядил СВТ и обнаружил, что стрелять не в кого — немцы были уже в полукилометре. Комвзвода-1 приказал по цепи прекратить огонь и пошел вдоль окопов, проверить, как там его люди.

Трифонов высунулся из-за гусеницы и посмотрел, как отступают немцы, зрелище грело душу, и политрук криво усмехнулся. Пленный немец сидел съежившись и попыток бежать не предпринимал, только сейчас Николай заметил, что лицо фашиста с левой стороны густо заляпано темно-красным.

— Ты что, сволочь, ранен, что ли? — рявкнул Трифонов и развернул гитлеровца к себе.

Политрук не мог позволить, чтобы ценный пленный изошел кровью, но немец, похоже, был цел. Он лишь сидел, съежившись, и трясся, и Николай понял — это чужая кровь.

— Что, стра-а-ашно? — хрипло спросил Трифонов, чувствуя, что ненависть куда-то уходит. — А тебя сюда никто не звал.

Только теперь он заметил кобуру на поясе у танкиста и, расстегнув ее, вытащил тяжелый «вальтер» — гитлеровец был так напуган, что даже не подумал достать оружие. Послышалась какая-то возня, и из-за гусеницы выполз Шумов, в одной руке боец держал карабин, другой тащил тело в черном комбинезоне.

— Товарищ политрук, — заорал Иван, — надо бы отползать от греха, коробка разгорается, не ровен час — взорвется!

И впрямь становилось жарковато, танк уверенно горел, на задних катках уже плавилась резина.

— Давай! — крикнул Трифонов и дернул немца за шиворот. — Пошел, паскуда!

Гитлеровец испуганно посмотрел на политрука, и Николай вспомнил еще одно немецкое слово:

— Шнелль! Шнелль! — рявкнул он, махнув перед немцем стволом револьвера.

Тот несколько секунд глядел безумными глазами, затем быстро закивал. Все так же придерживая немца за ворот, Трифонов встал и, пригибаясь, поволок пленного за собой. Они не пробежали и двадцати шагов, как сзади ухнуло, и в спину ударила волна жара — огонь подобрался к бакам. Волоча пленного, который еле переставлял ноги, Трифонов добежал до окопа и, толкнув немца в жидкую грязь, спрыгнул за ним. Через несколько секунд в яму свалился еще один гитлеровец, за ним тяжело скатился Шумов, и сразу же где-то впереди зашлепали мины. Здесь оставаться было нельзя, и Николай, ухватив гиганта за плечо, закричал ему в ухо:

— Ваня, отходим! К своим!

Боец кивнул, и, подхватив своего пленного под руки, потащил его в ход сообщения, Трифонов снова поразился силе этого человека. Политрук толкнул трясущегося немца в спину:

— Шнелль.

* * *

Второму взводу досталось сильнее, здесь у немцев не было танков, и атаку пехоты поддерживали три броневика и транспортер с противотанковой пушкой. Бронебойщики подпустили врага на триста метров и подожгли тяжелую четырехосную машину, всадив в нее десяток пуль. Оставшиеся отъехали назад и принялись поливать опушку из двадцатимиллиметровых автоматов. Перед стволами противотанковых ружей при каждом выстреле били фонтаны снега и грязи, поэтому немцы быстро засекли их позиции. Один из расчетов был разорван снарядами автоматических пушек, другой едва успел отползти, и теперь бронебойщики тащили ПТРД на запасную позицию. Под прикрытием огня броневиков немецкая мотопехота продвигалась вперед, пока ее не прижал к земле пулемет. Прежде чем немцы успели перенести огонь на них, пулеметчики, помня приказ Медведева, выдернули свой «дегтярев» из окопа и, надсаживаясь, потащили его по балочке в запасное пулеметное гнездо. Старшина в который раз порадовался предусмотрительности комбата, наметившего позиции для пулеметов, — в этом грохоте он не смог бы докричаться до людей, его связной был убит во время артналета. Но бойцы помнили приказ и успели уйти из первого окопа прежде, чем бруствер вспороли снаряды немецких броневиков. Комвзвода-2 бежал по неглубокому ходу сообщения, придерживая автомат.

Медведев знал, что никакой он к чертовой матери не командир — любой зеленый лейтенант из училища больше знает о том, как организовать бой, старшине же положено заниматься совсем другим делом. В лагере его поставили на один из учебных взводов, предполагалось, что по прибытии на фронт подразделение получит настоящего командира. На деле Медведеву в первый же день пришлось вести взвод в бой, потом много дней идти со своими бойцами по немецким тылам. На переформировании старшину просто оставили в прежней должности, и теперь он надеялся лишь на то, что не наделает ошибок и не погубит людей. До сих пор обороняться старшине не приходилось, Волков был далеко, и надеяться командир второго взвода мог только на себя.

Услышав свист мины, Медведев пригнулся, пропустил над головой осколки и нырнул головой вперед в большой, на двоих, окоп. Командир второго отделения Зинченко устроился с комфортом, соорудив себе вместо уставной ячейки надежное, похожее на пулеметное гнездо укрепление. Вместе с худым сержантом оборону держал боец Чуприн все в том же чудовищном облезлом треухе.

— Ты чего без каски, придурок?! — крикнул старшина.

— Тяжелая! — ответил боец.

Он опустился на дно окопа, вытащил из подсумка обойму и зарядил винтовку Федотова. Загнав патрон в патронник, Чуприн поднялся над бруствером, выстрелил, быстро перезарядил и выпалил снова.

— …б твою мать, я тебе сколько говорил! — Зинченко потянулся к молодому красноармейцу и от души врезал ему по затылку. — Целься, сволочь, а не в белый свет пали!

Бывший ездовой повернул к командиру очумелое лицо и быстро закивал.

— И шлем надень! — рявкнул старшина, поднимая каску со дна окопа и нахлобучивая ее на голову бойцу. — Мишка, что тут у тебя?

Зинченко хлопнулся на задницу, вытер лицо рукавом ватника, выматерился и повернулся к Медведеву:

— У меня тут ужас что, командир, но ты появился — и я весь воспрянул духом. Дай я тебя поцелую.

— Ты что, свихнулся от страха? — Старшина почувствовал, что рот, против воли, кривится в усмешке.

Зинченко сплюнул.

— А чего ты хочешь? Они палят, мы палим, когда эти гады из пушек садят, падаем и пережидаем. Двое тут пробовали все время пережидать…

Мина ухнула рядом, и Чуприн скатился вниз, поправляя шлем. Вторая легла с перелетом, третья угодила в ход сообщения, из которого пришел Медведев, засыпав окоп землей и снегом.

— Я им сказал, что пристрелю. — Зинченко быстро осмотрел винтовку — не попала ли в ствол земля. — Слышь, Денис, если так дальше пойдет, они нас закопают.

Зинченко поднялся над бруствером, за ним высунулся Чуприн. Медведев быстро проверил автомат и вскинул ППШ. Грохнул выстрел, за ним другой.

— Ты смотри — подобрались, твари, — крикнул Зинченко, выбрасывая гильзу.

Немцы были уже в двухстах метрах от линии окопов, еще немного, и они подойдут на бросок гранаты, на рывок, и нужно будет подниматься в контратаку. Медведев установил прицел на двести метров и оглянулся на рощу на правом фланге. Там, прикрытый засекой, ждал своего часа его последний резерв.

* * *

— Надо стрелять.

— Рано.

Зверев на мгновение оторвался от пулемета и искоса посмотрел на казаха — Талгат заговорил в первый раз после того, как проснулся. Боец Ахметханов был странным парнем. Конечно, за неделю нельзя узнать человека, но этот крепкий, широколицый боец с узкими, злыми глазами словно нарочно замкнулся в себе. Ну ладно, ты молчаливый, но зачем смотреть волком, когда спрашивают о семье, о родных? Максим обычно легко сходился с людьми и с таким напарником чувствовал себя не в своей тарелке. С другой стороны, пулемет Ахметханов знал отлично, от работы не бегал и вообще казался человеком неглупым, поэтому Зверев решил, что как-нибудь потерпит молчаливого казаха — может, тот еще разговорится.

— Они так до окопов дойдут, — резко сказал Ахметханов.

Зверев покрепче прижал приклад левой рукой и сосредоточился на наступающих немцах.

— Вон наш ориентир, вон тот куст, забыл? — спокойно сказал бывший студент.

— Какой куст? — Голос у казаха был злой и холодный. — Они так дойдут до окопов!

— Не дойдут, — сквозь зубы ответил ефрейтор.

Нервы у Зверева были натянуты до предела, пулеметчик сдерживал себя из последних сил. Напряжение рвалось наружу, только согнуть палец, и оно выйдет струей свинца. Два месяца назад Максим, наверное, уже плюнул бы на все и гнал свой страх пулями. Но сейчас ефрейтор Зверев знал цену метрам и секундам и собирался открыть огонь ровно тогда, когда нужно.

— Ты что, струсил? — с презрением спросил казах.

— Заткнись, — приказал ефрейтор, — не мешай.

Под огнем второго взвода немцы двигались перекатами, пока одна часть прикрывала, вторая рывком преодолевала несколько десятков метров, залегала и открывала огонь. В этой организованности было что-то завораживающее, гитлеровцы лезли навстречу пулям, тащили с собой пулеметы, казалось, что остановить это движение невозможно. Их было не так уж много, может быть, человек сорок, хотя из-за слаженности действий казалось, что на окопы катится целый батальон. Второй взвод огрызался огнем, вон, лежат тела в мышино-серых шинелях, двое или трое, над одним уже колдует санитар. Но град мин и снарядов прижимал советских стрелков к земле, не давал поднять головы, и «мосинки» били не часто и не метко. Станковый «дегтярев», прикрывавший позиции, замолчал, и теперь вся надежда старшины — на пулемет бывшего студента, поставленный на кинжальный огонь. Завалы на опушке были видны издалека, и немцы обходили их, подставляя фланг расчету ефрейтора Зверева. До них было каких-то сто пятьдесят метров — близко, но Максим знал, что его задача — не просто прижать немцев к земле, гитлеровская атака должна захлебнуться в крови. Жаль только, что упрямый казах не хочет этого понять.

— Трус!

Зверев молча покачал головой.

Казах Талгат Ахметханов не любил русских. Он происходил из старинного и уважаемого рода, что уже три поколения жил в городах. Только равнодушный и высокомерный чужак мог считать, что до революции казахский народ состоял из одних неграмотных бедняков, угнетаемых ханами и баями. Дед Талгата был судьей, учился в Петербурге и знал четыре языка. Его арестовали в 1928-м, родные так и не узнали, что произошло с главой семьи. В 30-е большой род Ахметхановых потерял еще несколько человек. У Талгата не было причин любить советскую власть, а вместе с ней и русских, что принесли в степи большевицкие идеи. Обида была тем горше, что молодой казах, честный с самим собой, не мог не признать: русские дали его народу очень много. Талгат считал себя националистом и вместе с тем понимал, что, переживая взлеты и падения вместе с Советским Союзом, Казахстан становится сильнее. После тяжелейшего голода, обрушившегося на страну в начале тридцатых, в степи пришел достаток, дети тех, кто еще двадцать лет назад считался «черной костью», учились в школах по учебникам, написанным на казахском языке.

Ненавидел ли он русских? Нет, ведь ненависть — это чувство, которое испытываешь к врагу, а Талгат не считал русский народ врагом. Но Ахметханов боялся, что казахи в погоне за чудесами, которыми щедро одаривала их советская власть, забудут свое прошлое, свои корни. Окончив университет, Талгат поступил на работу в Институт языка и литературы Казахской ССР. Молодой ученый собирал и систематизировал многочисленные записи песен родного эпоса, напетых акынами казахского народа. Война застала его в Москве — Талгат привез академику Орлову несколько вариантов исполнения знаменитой поэмы «Кобланды-батыр». Предки Ахметханова были воинами, и гордый казах пошел на фронт добровольцем. Националист или нет — он не мог оставаться в стороне, когда народы Советского Союза готовились к жестокой битве с беспощадным врагом. Ведь и Кобланды был прославлен как самоотверженный защитник родной земли от кызылбашей! В учебном лагере бывшему ученому пришлось тяжело — здесь не смотрели на древность рода, а о вежливости, казалось, не слышали. Но гордость помогала и тут — он просто не имел права показать свою слабость. Когда наконец пришла пора отправляться на фронт, красноармейца Талгата Ахметханова назначили вторым номером в расчет ефрейтора Зверева. Нельзя сказать, что казаху не нравился его командир — бывший студент был умен и смел, его наградили за подвиги медалями. Талгат даже не находил зазорным подчиняться человеку, что родился на пять лет позже, чем он сам. Ахметханова оттолкнула непривычная напористость Максима в том, что было самым важным для любого степняка. Зверев легко, как о само собой разумеющемся, рассказал о своей семье и тут же начал расспрашивать о родных Талгата. Ахметханов уклонился от разговора, но эта открытость, которую он принял за наглость, глубоко ранила казаха, и только этим объяснялись жестокие и несправедливые слова, что он бросил сейчас командиру.

Зверев продолжал следить за немцами сквозь прорезь прицела. Пулеметчик выставил дистанцию сто метров и теперь ждал, когда противник войдет в заранее пристрелянный сектор. Максим много отдал бы за то, чтобы сейчас у него был тот трофейный МГ, что он взял в первом своем бою, но в умелых руках и старый «дегтярев» себя покажет. Сорок метров…

* * *

Медведев отсоединил расстрелянный магазин и полез в подсумок за вторым, рядом, прижимаясь к стенке окопа, перезаряжал винтовку Чуприн. Пулеметная очередь ушла в бруствер, осыпав их землей, и на дно скатился Зинченко:

— Черт, голову не поднять.

В бруствер ударило еще несколько пуль.

— Там, кроме нас-то, хоть кто-то стреляет? — крикнул старшина.

— Не смотрел! — проорал в ответ сержант и вытащил из сумки Ф-1. — Слышь, командир, им еще метров семьдесят…

Рядом разорвалась мина, заглушив слова командира отделения…

— …до гранат дойдет! Хорошо хоть мины почти кидать перестали!

— По своим попасть боятся, — сквозь зубы сказал Медведев, ставя на место магазин.

Чуприн поднялся и выстрелил из винтовки, перезарядил, снова прицелился, и тут раздался глухой, словно в полное ведро, удар. Красноармеец сполз на землю.

— Ленька!

Зинченко подхватил неподвижное тело, но Медведеву некогда было смотреть, убит или ранен боец Чуприн. Старшина упер магазин в плотно умятую лопаткой землю бруствера и бил короткими очередями в подползающих немцев. У него оставался один магазин на семьдесят патронов, переснарядить не получится, и комвзвода-2 слал пули скупо. Тяжелый ППШ бился в руках, его рокот заглушал шум боя, и Медведев со сдержанной радостью заметил, как один из гитлеровцев, приподнявшийся на мгновение, чтобы осмотреться, ткнулся лицом в мокрый, смешанный с грязью снег. Справа раздался ровный гул немецкого пулемета, и старшина едва успел пригнуться — очередь ударила точно туда, где секунду назад была его голова.

— Живой, командир?

Зинченко аккуратно выложил на свернутую шинель четыре «эфки» и торопливо примкнул к «трехлинейке» штык.

— А что мне будет, — прохрипел Медведев и выматерился. — Сейчас пойдут, как пить дать.

— Возьми две, больше все равно не успеем. — Зинченко сунул гранаты командиру.

— Бьем гранатами, а потом поднимаемся в контратаку, — приказал старшина.

— Вдвоем?

— Это уж как получится.

— Всю жизнь страшно мечтал погибнуть смертью храбрых, — пробормотал Зинченко, — как Чапаев.

Гортанные слова чужой команды перекрыли грохот стрельбы, и Медведев понял, что сейчас немцы рванутся к окопам. Прислонив автомат к стене, он взял в правую руку Ф-1, отогнул «усики», просунув указательный палец левой руки в кольцо. Старшина выпрямился и увидел, что гитлеровцы уже поднялись в атаку. В длинных мышино-серых шинелях, они бежали, проваливаясь в кашу из снега и глины, готовя к броску гранаты с длинными ручками.

— Взво-о-од! — не своим голосом заорал Медведев. — Гранатой — огонь!

Он не знал, слышит ли его кто-нибудь, выдернув чеку, старшина размахнулся и изо всех сил метнул «лимонку» в набегающих гитлеровцев. Граната упала, не долетев до врага метров десять, ударил взрыв, а Медведев уже готовил вторую. И в этот миг справа донесся мерный стук ДП.

С дистанции сто метров Зверев ударил почти во фланг немцам, он заранее наметил себе сектор и даже пристрелял его вчера по особому разрешению командира роты. Сейчас бывший студент опустошал диск, плавно ведя стволом от одного ориентира к другому, и фашисты валились под струей свинца. Одним из первых упал высокий немец с автоматом и биноклем на груди, судя по всему, офицер, он мешком повалился в грязь, уронив оружие, дернулся и затих. Максим бил длинными очередями, не давая гитлеровцам прийти в себя, с такого расстояния промахнуться было трудно, и ефрейтор буквально срезал левый фланг атакующих. Немецкие пулеметчики попытались развернуть МГ, и Зверев уложил обоих. Сорок семь патронов кончились за несколько секунд.

— Патроны, — рявкнул Максим.

Ахметханов мгновенно снял пустой магазин и присоединил новый. Зверев прицелился и снова прижал поднявшихся было немцев к земле.

— К-к-куда, суки!

Злая радость ударила в голову, в первый раз за два месяца он бил врага вот так, в упор. Максим видел результаты своей стрельбы — трупы гитлеровцев в нашей, русской грязи. Это пьянящее чувство победы кружило голову, как тогда, два месяца назад, когда, сбитый его очередью, немецкий истребитель упал плашмя в степь.

— А-а-а-а, не нравится?

Он выл зверем, не слыша себя за грохотом своего оружия, и немцы, не выдержав такого истребления, начали отползать. Зверев расстрелял второй диск, Ахметханов снова зарядил пулемет, и Максим проводил отступающих гитлеровцев длинными очередями. Пулемет замолчал, ефрейтор пошарил рукой, ища снег, чтобы приложить к разгоряченному лицу. Но снега не было, он растаял под раскаленным стволом и гильзами, что усыпали бруствер и дно окопа. Бешеное напряжение, направлявшее его в эти минуты, ушло, вместо него наваливалась слабость. Максим повернулся к своему второму номеру и устало улыбнулся:

— Ну вот. А ты говорил — трус.

* * *

Оставшись без командира, деморализованные, немцы начали отходить, и Медведев даже подумал, что можно попробовать поднять взвод и догнать их, догнать и бить в спину, пулей, штыком. Но старшина не знал, сколько его бойцов уцелело в этом сумасшедшем бою. Тем временем от опушки снова ударили минометы, и немецкие броневики, отползая назад, огрызались короткими очередями. Зинченко отвел рукав ватника и посмотрел на добытые в ночной стычке часы.

— Сорок минут, — он стащил каску и шапку и подставил взмокшую голову холодному ветру. — А я думал — два часа деремся.

— А что телок? — невпопад спросил старшина. — Убит?

— Живехонек, — сержант полез за пазуху и достал кисет. — Ты ему жизнь спас, пуля в каску попала, но отклонилась, кожу сорвала.

Зинченко попытался свернуть «козью ногу», но руки тряслись, и он только просыпал махорку. Выругавшись, командир отделения сунул кисет обратно. На дне окопа заворочался Чуприн, со стоном сел, держась за голову.

— Что, сопляк, живой? — устало спросил Медведев.

— Голова болит, — жалобно ответил боец.

Он поднял пробитую каску и уставился на ровную дырку надо лбом и вторую, с рваными краями, ближе к затылку. Затем, словно не веря, провел рукой по голове и поднес к лицу окровавленную руку.

— Живой ты, живой, — успокоил Чуприна старшина, доставая индивидуальный пакет, — только руками не хватай. Сейчас я тебя перевяжу, и пойдешь в санпункт. Эй, Мишка, ты чего там считаешь?

— Восемь… Девять… Десять… Херня какая-то, всего тринадцать, — с досадой и удивлением отозвался сверху Зинченко. — Я думал, мы вчетверо больше накрошили.

— А ты хоть в одного попал, крошитель? — спросил Медведев, аккуратно накладывая подушечку из сложенного бинта, — рана у Чуприна и впрямь была неглубокая.

— Хрен его знает, — честно отозвался сержант. — Вот ночью — там точно завалил, а сейчас… Стрелял, стрелял, а куда попал — не знаю. Слазать, что ли, посмотреть?

Минометный обстрел прекратился, и Зинченко высунулся из окопа.

— Ты что, совсем охренел? — рявкнул Медведев. — Иди лучше своих проверь.

Он надорвал бинт вдоль и аккуратно завязал концы, закрепив повязку.

— Вот так, теперь иди к Пашиной. Помнишь, такая строгая тетенька-доктор?

Чуприн кивнул и сморщился от боли.

— Вот и дуй к ней.

Красноармеец подобрал винтовку, затем, словно спохватившись, поднял свой пробитый треух и, пошатываясь, побрел по ходу сообщения в сторону санпункта.

— Мишка, о трофеях даже не думай, — предупредил Медведев. — Ночью сползаешь, а сейчас не лезь. Проверь своих и доложи о потерях.

— Есть, — устало ответил Зинченко.

* * *

Ахметханов аккуратно собрал пустые диски и сложил их в мешок. Страха не было — только какое-то оцепенение не отпускало молодого казаха, все происходило, словно во сне, — так медленно, как будто он двигался в воде. Его первый бой — настоящий бой, закончился, он не опозорил ни себя, ни свой род. Магазин винтовки был пуст, хотя Ахметханов не помнил, как стрелял и попал ли в кого-то. Но как менял диски, Талгат запомнил очень хорошо — ефрейтор Зверев должен быть доволен своим вторым номером. Ахметханов не мог лгать самому себе — он восхищался этим русским бойцом. Конечно, пулемет — это не копье, и ватник — не доспех, но на ум Талгату пришли дорогие строки:

Богатырь преградил им путь.

Бесстрашно пикой колол,

Валил их одного за другим,

На части их рубил,

Без счета уничтожал.

Они отбили атаку, победили вместе, и теперь его совесть требовала принести извинения за несправедливые речи, что были сказаны пять минут назад. В этом нет ничего постыдного, слова нашлись сами собой. Услышав, что Зверев обращается к нему, казах улыбнулся, готовясь просить прощения, достойно, как воин у воина.

— Меняем позицию, — приказал Максим и полез из окопа.

— Есть! — ответил казах, наклоняясь за мешком с дисками.

Свет померк, и Талгат Ахметханов провалился в бездонную черноту.

* * *

— Ты куда сейчас, командир? — спросил Зинченко в спину старшины.

— Пройду по окопам, — ответил, оглянувшись, Медведев.

— До Зверева?

— До него, — сказал комвзвода, поправляя автомат на шее.

— Без него нам бы кранты были, — заметил Зинченко.

Старшина кивнул и полез в ход сообщения, когда на западе ударило. Он едва успел скатиться обратно — немецкая батарея дала десять залпов, обрушив на позиции второго взвода сорок снарядов. В этот раз гитлеровцы били наверняка, перепахивая окопы, ровняя их с землей, убивая и калеча бойцов. Один из снарядов взорвался над окопом санитарного пункта, и сержант Пашина, заваленная землей по грудь, оглохшая, кашляющая от едкого дыма, сперва вырвалась из страшного плена сама, а потом, плача от боли и страха, руками выкапывала раненых.

Это был последний удар немцев — батальон Ковалева отбил атаку, боевая группа отходила, оставив перед советскими позициями сгоревший танк и бронеавтомобиль. Напоследок уцелевшая «сорокапятка», которую по приказу Волкова артиллеристы на руках протащили триста метров по раскисшей земле, всадила снаряд в башню одного из уползавших броневиков. Бой кончился, батальон начал считать потери.

* * *

Ахметханов с трудом открыл глаза и осмотрелся. Он сидел на дне окопа, присыпанный землей, рядом валялся разорванный мешок с круглыми магазинами ДП. Талгат осторожно пошевелился — кажется, руки и ноги были на месте. В голове звенело, он ничего не слышал, к горлу подкатывала тошнота. Собрав волю в кулак, Ахметханов поднялся, опираясь на стенку окопа, и попытался понять, что же с ним произошло. Перед глазами все плавало, снег вокруг пулеметного гнезда почти исчез, а срубленные деревья, что прикрывали их позицию справа, были изорваны и измочалены, словно по ним долго били тупым топором. Какая-то мысль пыталась пробиться сквозь боль и тошноту, и внезапно Талгат вспомнил… Задыхаясь, он вылез из окопа и хрипло позвал:

— Товарищ ефрейтор! Максим!

Ахметханов споткнулся обо что-то и едва не упал. Посмотрев вниз, Талгат несколько секунд пытался осознать увиденное, потом медленно опустился на колени… Снаряд оторвал ефрейтору Звереву обе ноги, левый бок пулеметчика был страшно сдавлен. Смерть пощадила его лицо, на котором застыло удивление, и Ахметханов понял, что Максим умер мгновенно. Ощущение страшной, непоправимой потери обрушилось на плечи казаха. Командир предложил ему свою дружбу, теперь это стало понятно. Пусть он не мог перечислить семь поколений своих предков — Максим был смелым и искренним человеком, дружбой с которым не погнушались бы ни отец, ни дед Талгата. Ослепленный гордостью, Ахметханов принял искренность за наглость, а выдержку за трусость. Он даже отказался рассказать товарищу о своей семье, как будто такой рассказ мог чем-то оскорбить его предков. И исправить теперь ничего нельзя.

Талгат не помнил, сколько он сидел возле тела. Наконец, закрыв Звереву глаза, Ахметханов встал и осмотрелся. Голова по-прежнему слегка кружилась, но зрение восстановилось, и тошнота прошла. В окопе, наполовину засыпанный землей, лежал пулемет. Талгат вытащил его и тщательно осмотрел — оружие было исправно, вылезая, Максим не успел вытащить ДП. Накрыв убитого своей шинелью, казах спустился в окоп и принялся разгребать землю. Он откопал магазины и мешок с патронами, затем вскрыл цинк и принялся набивать диск.

— Понимаешь, Максим, казахи делятся на три больших рода — жуза…

Талгат оглох от взрыва, поэтому не слышал, как подошел комвзвода-2. Не обернувшись, он продолжал снаряжать магазины, рассказывая убитому о своей семье, и не увидел, как, прижавшись лбом к срубленной снарядом березе, плачет старшина Медведев, огромный и страшный.

* * *

Привалившись спиной к стенке стрелковой ячейки, Трифонов наслаждался тишиной. Стрельба прекратилась десять минут назад, немцы отошли, взвод отбил атаку, и в этом была его заслуга. Только сейчас Николай осознал: он действительно сжег танк, он захватил в плен немца, и бойцы, встретившие их в окопах, как-то странно, по-новому смотрели на молодого политрука. «Комиссара слушают, если видят его в деле». Да уж, его видел в деле целый взвод, он спалил танк на глазах у всех! «Мы спалили», — поправил себя Трифонов. Иван сидел рядом, счищая ветошью грязь с затвора своей трехлинейки. Политрук толкнул бойца локтем в бок:

— Шумов, ты что меня там у танка лапал-то?

— Чего? — преувеличенно громко переспросил Шумов.

Гигант оглох от близких разрывов, и для того, чтобы он услышал, что ему говорят, приходилось кричать.

— Зачем, говорю, ты меня у танка хватал?

Из соседних ячеек донеслось дружное ржание, и чей-то молодой голос крикнул:

— Это он вас, товарищ политрук, с испугу за жену принял!

— Контузия, известное дело, — хрипло добавили откуда-то слева. — Очухался — и полез к теплому, привычному.

— Га-га-га!

— Разговорчики! — рявкнул Трифонов и захохотал вместе со всеми.

Шумов не слышал разговора, широко улыбнувшись, он ткнул пальцем куда-то вниз, под руку Трифонову.

— Как в вас попали, я думал — мясо вырвало! — все так же громко сказал Иван. — Думал ранили вас!

— Попали? — переспросил Николай.

Он ощупал правый бок — из-под распоротого брезента клочьями лезла вата. Пули вспороли ватник и подкладка висела кусками, но до тела свинец не дошел, хотя ребра болели, словно по ним били палкой.

— Это вата, Ваня. — Трифонов снова засмеялся. — Вата, понимаешь? Вата!

Шумов улыбнулся в ответ и кивнул головой.

— Товарищ политрук!

Младший лейтенант Берестов подошел, как всегда, неслышно. Придерживая рукой СВТ, чтобы не скрести о земляные стенки, он опустился на колено в окопе, что соединял стрелковые ячейки, и протянул Трифонову фляжку:

— Пить хотите?

Николай понял, что действительно хочет пить. Открутив крышку, он уже поднес флягу к губам, но спохватился и передал воду Шумову.

— Разрешите доложить? — спросил Берестов, наблюдая, как Иван мощными глотками опустошает флягу.

— Разрешаю, — кивнул Трифонов и отобрал воду у Шумова: — Мне оставь.

— Взвод потерял трех человек убитыми и пять ранеными. Во втором расчете оба бронебойщика убиты, их заменил красноармеец Виткасин.

— Виткасин? — удивился Николай.

— Так точно, — ответил Берестов. — Да, перед тем как я отправил пленных на КП роты, я допросил вашего. Он пулеметчик, сидел рядом с водителем танка. По его словам, водитель поднял броневую створку или что-то в этом роде, я не совсем понял, и его тут же убило. Буквально разнесло голову, — бывший белогвардеец хмыкнул. — Пулеметчик до сих пор находится под впечатлением: раз — и нет головы.

— Ой, бедненький, — проворчал Трифонов. — А ведь танк действительно остановился перед тем, как мы его подожгли. Виткасин стрелял?

— Да. Говорит — как раз в щель, кстати, он отменный стрелок.

Николай потер обросший подбородок:

— А второе ружье?

— Оно не стреляло, — сказал младший лейтенант. — Раздуло гильзу — пока выбрасывали, бой уже кончился. Я проверил — у них действительно было неисправно ружье.

— Тогда все сходится. — Николай вернул Берестову пустую флягу. — Я укажу в донесении. А как у остальных?

Несмотря на подбитый танк, Трифонов вдруг подумал, что, наверное, политруку роты следовало бы лучше следить за тем, как дерется вверенное ему подразделение.

— У Медведева большие потери, — угрюмо ответил Андрей Васильевич. — Кажется, выбита половина взвода. И пушку нам одну разбили. Но, в общем, этот раунд за нами.

Николай закрыл глаза и энергично тряхнул головой.

— Как вставать-то не хочется, — пробормотал он.

Крякнув, политрук оторвал спину от сырых бревен. Следовало доложить Волкову о том, как шел бой, затем сходить к Медведеву, поговорить с бойцами. Трифонов не знал, что сказать людям, которые потеряли товарищей, но уж как-нибудь он подберет нужные слова. Теперь все казалось как-то проще, что ли. Николай поднялся, повесил на плечо карабин и уже собирался уходить, когда, спохватившись, повернулся к Берестову:

— Андрей Васильевич, вы сказали, что Виткасин — хороший стрелок?

— Так точно, — ответил младший лейтенант.

— Дайте ему кого-нибудь во вторые номера, — сказал Трифонов, стараясь, чтобы его слова звучали не как приказ, а, скорее, как дружеский совет. — И оставьте его при ПТР. Он сумел попасть в щель, ну так пусть и бьет танки.

— Есть!

— Пусть уцелевший расчет проведет с ним… Беседу, что ли, про уязвимые места, как вообще с ружьем обращаться, — продолжил политрук.

— Есть!

Трифонову показалось, что впервые за все время, которое он знает этого бывшего белогвардейца, в голосе Берестова не было насмешки. Казалось, немолодой командир одобряет решение политрука. Странным образом такая перемена в отношении одновременно и радовала и раздражала Николая. С одной стороны, Гольдберг и Волков с большим уважением отзывались о знаниях и храбрости старого беляка, оба считали его прекрасным командиром, способным командовать не только взводом, но и чем-нибудь покрупнее. Заслужить одобрение такого человека было лестно для Трифонова. Но если посмотреть иначе: с какой стати советский политработник должен думать о том, нравятся ли его решения классовому врагу? Ну, бывшему классовому врагу? Николай криво усмехнулся — опять начинались эти дурацкие терзания: «А так ли должен вести себя коммунист?» Он всегда был чересчур осторожен, принимая решения, сходясь с людьми, и это мешало политруку Трифонову стать комиссаром, таким, как Фурманов из кинофильма «Чапаев», или как Гольдберг.

— Первый взвод дрался хорошо, — сказал Николай, протягивая руку Берестову. — И это — ваша заслуга, товарищ младший лейтенант.

Бывший белогвардеец нерешительно посмотрел на грязную, в копоти, ладонь политрука, и на мгновение его лицо, обычно спокойно-насмешливое, дрогнуло. Андрей Васильевич привык к тому, что люди относятся к нему с опаской, равнодушием или открытой враждебностью. За тринадцать лет он ни разу не встретил человека, которого мог бы назвать другом. Война изменила все. У Берестова появились товарищи. Ему доверили жизни людей. И самое главное, самое дорогое — возможность сражаться за свою родину, пусть Андрей Васильевич так и не привык к ее новому, чужому для него облику. И сейчас еще один человек, по иронии судьбы — тоже комиссар, как и Гольдберг, подал Берестову руку как другу.

— Боюсь, вы не представляете, товарищ политрук… — тихо начал младший лейтенант.

— Представляю, — также негромко прервал его Трифонов. — Валентин Иосифович мне все рассказал.

— Рассказал? — Берестов как-то даже растерянно посмотрел на Николая.

— Он сказал, что вы имеете свойство попадать в неприятности, — усмехнулся Николай, не в силах отказать себе в этой маленькой мести. — И просил присматривать за вами. Как политработник политработника.

Берестов, наконец совладав с собой, усмехнулся и крепко пожал протянутую руку.

— Будете еще танки жечь, зовите, — громко, чтобы слышали в окопах, сказал Трифонов. — И Ивана привязывайте, на всякий случай, а то вырвется и побежит их руками ломать.

Послышались смешки, кто-то крикнул:

— А давайте табличку сделаем: «Злая собака», и перед окопами воткнем.

— И шумовскую рожу пририсуем.

В другое время на такую шутку никто бы и не улыбнулся, но сейчас люди смеялись, радуясь тому, что живы, а враг отступил, и хоть на несколько минут можно почувствовать себя в безопасности.

— Я на КП роты, — кивнул Николай Берестову и пошел по ходу сообщения.

Однако, прежде чем идти с докладом к Волкову, следовало сделать еще одно дело, и Трифонов свернул к позициям бронебойщиков. Окоп был пуст, на дне лежали два тела, накрытые шинелями, земля под ними стала темно-коричневой. Николай осмотрелся, ища, куда подевался Виткасин. Из окопа выходило два хода сообщения, и Николай двинулся вдоль второго. Запасная позиция была так хорошо замаскирована, что Трифонов едва не свалился в глубокую яму. Снизу на него посмотрели внимательные глаза: манси протирал куском тряпочки огромные патроны. Отложив боеприпасы, он встал по стойке «смирно»:

— Товарищ политрук, разрешите доложить…

Николай спрыгнул в окоп и крепко обнял маленького бойца, хлопнув его по спине. На лице Виткасина, обычно невозмутимом, появилось некоторое подобие удивления.

— Ну, ты молодец, Прохор, — политрук отстранил манси, посмотрел на него сверху вниз, улыбаясь во весь рот. — Ты же нам половину работы сделал!

Теперь на лице красноармейца отобразилось вежливое недоумение.

— Ты водителя в танке убил, — пояснил Николай. — Без этого мы бы его хрен догнали.

— Я в щель смотровую стрелял, — пожал плечами Прохор, — как мне Алексей сказал.

Виткасин коротко рассказал политруку о том, кто научил его стрелять по танкам. Манси говорил очень сдержанно, но Трифонов понял, что храбрость умершего бронебойщика произвела на маленького бойца заметное впечатление. Пора было возвращаться к своим обязанностям политработника, и Николай достал из кармана измятый блокнот. Огрызком химического карандаша политрук записал имя погибшего и в нескольких предложениях сохранил на отсыревшей бумаге рассказ Прохора. Трифонов дал себе слово, что найдет время сделать коротенькую статью если не для «Красной Звезды», то для армейской газеты точно. Между делом Николай завязал разговор с Виткасиным. Манси отвечал коротко, но постепенно разговорился, и Трифонов с удивлением узнал, что этот невысокий боец, оказывается, студент лучшего советского университета и подающий надежды геолог. Наверное, еще несколько часов назад политрук вряд ли сумел бы вызвать Виткасина на откровенность, но этот короткий бой словно разбил какие-то запоры в душе молодого комиссара. Николай чувствовал себя спокойно и уверенно, он говорил свободно, с радостью понимая, что Прохор отвечает ему такой же открытостью. Закончив беседу, Трифонов пожал Виткасину руку и сообщил, что решил оставить его бронебойщиком. Манси почему-то искренне обрадовался этому обстоятельству и очень благодарил товарища политрука, мимоходом заметив: он, мол, и сам хотел просить о том же. Теперь его долг — бить танки, так наказал ему умирающий товарищ, и нарушать эту волю — неправильно. Трифонова глубоко тронула такая верность маленького бойца, Николай еще раз сжал ладонь Виткасина и, выбравшись из окопа, пошел через рощу на КП роты.

* * *

— В герои лезешь? — приветствовал своего политрука Волков.

— Ага. — Трифонов спустился в окоп и, скинув промокший ватник, натянул шинель. — Чччерт, холодно как… Медаль хочу, как у тебя. Или даже орден.

— Получишь, — ухмыльнулся его лейтенант. — «Отважный политрук подорвал…»

— Мы втроем его подбили, — с неожиданной резкостью сказал Николай.

— Уже втроем? — поднял бровь Волков.

— Ты донесение не отправлял? — спросил Трифонов.

— Отправил, — успокоил его комроты. — И пленных, и донесение, все как есть: отважный политрук отважным личным примером возглавил атаку на фашистский танк и отважно его уничтожил.

— Во-первых, возглавил все-таки Шумов, — начал горячиться Николай. — Во-вторых, по нему еще Виткасин стрелял!

Политрук коротко рассказал командиру, как был уничтожен танк. Волков слушал, не перебивая, затем молча вынул из ниши в стене окопа «сидор» и, покопавшись в нем, достал флягу.

— Кружку доставай, — приказал лейтенант.

— Нету, — честно признался Николай. — Это водка, что ли?

— Спирт, — гордо ответил Волков. — По крышечке за твой героический подвиг, а?

Трифонов вздохнул. По крышечке — это, конечно, хорошо, особенно в такой холод, но…

— Не надо, — покачал головой политрук. — Я сейчас к Медведеву пойду. Как мне с людьми говорить, если от меня спиртом нести будет? Кстати, откуда он у тебя?

Волков взвесил флягу в руке и, пожав плечами, убрал ее обратно.

— От Медведева. Откуда у него — не знаю, — он посмотрел Трифонову в глаза. — Как тебе Берестов?

— Отличный командир, — спокойно ответил Николай.

— Угу. — Волков, казалось, хотел сказать что-то еще, но потом передумал.

— Я говорил с Гольдбергом, — прервал неловкое молчание политрук. — Да, я считаю, что Берестов — отличный командир. Был бы он еще чуть попроще…

— Товарищ лейтенант, — из бокового хода высунулась голова наблюдателя, — а к нам комбат приехал.

Капитан Ковалев предусмотрительно подъехал к высоте со стороны обратного ската. Спешившись, чтобы не маячить на вершине гордой конной статуей, комбат передал повод подбежавшему бойцу и, пригнувшись, поднялся на КП. Махнув рукой, чтобы не приветствовали, Ковалев снял фуражку и вытер лоб.

— Знобит что-то, — неловко улыбнулся капитан, осматривая с высоты позиции роты. — Это кого там так перепахало? — спросил он, указывая на позиции Медведева.

— Второй взвод, — ответил Волков. — Восемь убитых, шестеро раненых, один остался в строю.

Ковалев поднес к глазам бинокль и с минуту осматривал изрытые снарядами окопы.

— Значит, второй броневик все-таки уехал? — снова спросил комбат.

— Да, — ответил комроты, — но попадание в башню было, я сам видел. Аж пушку выбило.

— Знаешь что… — Ковалев убрал бинокль в футляр. — А переведи-ка ты их на опушку, на старую линию…

— Я собирался вообще сменить второй взвод третьим, — заметил Волков, которому, похоже, не нравилось, что комбат начинает двигать взводы через голову командира роты.

— Правильно, — кивнул капитан, не заметивший, что его подчиненный чем-то недоволен. — И передвинь их назад, обязательно. Когда в следующий раз пойдут — пусть по брошенным окопам палят.

— Есть, — ответил Волков.

— Я пройду по окопам, — сказал комбат. — Дайте мне кого-нибудь в провожатые.

— Я сам туда собирался, — заметил Трифонов.

— Вот и отлично.

— Товарищ капитан, а у второй роты как? — спросил Волков.

Ковалев снова вытер лоб.

— Очень плохо, — сказал он наконец. — Танки подошли близко к окопам и расстреляли первый взвод. Метрах в ста остановились и стреляли — по снаряду на ячейку. Двенадцать человек убито, взвода нет фактически.

— Так что они, гранатами не могли? — Голос лейтенанта был злой.

— Значит, не смогли, — коротко ответил капитан.

Ковалев не хотел говорить командиру первой роты, что расчет одного из противотанковых рубежей оставил свой окоп и бежал в тыл. Что после того, как первого бойца, выползшего из стрелковой ячейки с гранатами навстречу танку, срезала пулеметная очередь, остальные так и сидели в своих ямках, прижимаясь к земле, пока немцы расстреливали их из пушек. Что командир взвода, младший лейтенант, которому едва исполнилось девятнадцать лет, вылез из окопа и бросился к стальной коробке с бутылкой КС в руке. Три пули попали ему в грудь, но бешеное напряжение удержало командира на ногах, он швырнул бутылку в лоб танку и упал на спину с холодными злыми слезами на мертвом уже лице. Горючая смесь, разлившаяся по броневой плите, не причинила вреда боевой машине, но нервы у танкистов не выдержали, и гитлеровцы отошли от окопов. Мотопехоту прижали к земле минометчики, выпустившие по приказу комбата по десять из двадцати своих драгоценных мин на ствол. Немцы отступили, видно, после того, как их товарищи потерпели неудачу в бою с первой ротой, но вторая рота потеряла треть бойцов. Ее командир был убит снарядом на своем командном пункте, его сменил заместитель Ковалева по строевой подготовке, тоже лейтенант, на год старше своего предшественника.

Рота Волкова, конечно, дралась хорошо, и лейтенант, умело распорядившийся средствами, что выделил ему комбат, заслуживал всяческой похвалы. Но, шагая рядом с Трифоновым к позициям второго взвода, Ковалев не мог не думать о бойцах, для которых этот бой стал последним. Впервые в жизни капитан видел, как люди гибнут, выполняя его приказы, и резкие слова молодого командира задели комбата. К тому же все сильнее давала себя знать простуда, подхваченная Ковалевым неведомо когда, — болела голова, ноги были как ватные. Больше всего капитан боялся, что в таком состоянии он допустит какую-нибудь ошибку, которая будет стоить жизни еще большему числу бойцов. Внешне он оставался тем же уверенным и спокойным командиром, вызвавшим восхищение Берестова, но болезнь и страх погубить дело подтачивали волю комбата. Внезапно он поскользнулся и ухватился за дерево, чтобы не упасть, тело бросило в жар, и несколько мгновений Ковалев стоял, прислонившись к стволу. Трифонов в тревоге оглянулся:

— Товарищ капитан…

— Все хорошо, — торопливо сказал комбат, с трудом заставляя себя выпрямиться.

— Вам нужно в медсанбат, — начал было Николай.

Ковалев криво усмехнулся:

— Нет, товарищ политрук, — хрипло ответил он. — Это пройдет. Пройдет…

Собрав волю в кулак, он уверенно зашагал через рощу. Николай обогнал капитана и пошел впереди, указывая дорогу. «Старый», утренний Трифонов, наверное, стал бы хватать Ковалева за рукава, настаивая на том, чтобы тот немедленно, прямо отсюда отправился в медсанбат. Нынешний политрук только пожал плечами — если комбат говорит: обойдусь, мол, без докторов, так тому и быть.

* * *

Скинув ватник, командир второго взвода размеренно работал саперной лопаткой, расширяя окоп для ручного пулемета. Полесковский, коренастый молодой боец, которого старшина назначил вторым номером в расчет, углублял разбитый ход сообщения. У Талгата, что занял место убитого Зверева, до сих пор кружилась голова, и Медведев приказал ему не мешаться под ногами, а сидеть и набивать диски. От взвода осталась едва половина, поэтому старшина своим разумением сократил фронт обороны вдвое. Разбив оставшихся бойцов на две группы по семь человек, комвзвода-2 решил, что растягиваться в нитку — по двадцать метров между ячейками, смысла ему нет. Первая группа, которой командовал он сам, занимала позицию правым флангом к засеке. Вторую старшина отдал под команду Зинченко, и бывший бригадир начал окапываться между рощами, отдав свой окоп команде «максима». Бронебойщикам было приказано тащить свое ружье в рощу на левом фланге позиции, там же, в недоделанном пулеметном гнезде, засел расчет скорострельного «дегтярева», готовясь перекрывать фронт шириной в триста метров. Сейчас люди бешено окапывались, подгоняемые командиром. Медведев не знал, когда последует новая атака, и личным примером, криком, а пару раз и тычком в грудь выгнал бойцов из их ямок, где те сидели в оцепенении после боя. Старшина заставил красноармейцев рыть, маскировать, таскать хотя бы для того, чтобы у них не было времени вспоминать ужас, который им пришлось перенести час назад. Наконец, Медведев убрал лопатку в чехол и, приказав Полесковскому закончить с окопом, пошел посмотреть, как обстоят дела у Зинченко.

Командир отделения работал, как на стройке. Бывший бригадир руководил бойцами, словно своими строителями, он рыл сам и при этом успевал следить за остальными.

— Мишка, долго тебе еще?

Долговязый сержант внимательно посмотрел из окопа на взводного.

— Хочешь помочь, свет моих очей?

— Где? — спросил старшина, отстегивая лопатку.

Минут пятнадцать оба углубляли окоп, пока Зинченко не оглядел критически работу и не махнул рукой:

— Шабаш.

Сержант принялся утрамбовывать лопаткой бруствер, затем вылез из окопа и вернулся с полной плащ-накидкой снега. Он тщательно засыпал рыжие пятна грязи, замаскировав позицию, и спрыгнул обратно. Сапоги с чавканьем ушли в бурую жижу на дне, и Зинченко, ругаясь, осторожно вытащил ноги.

— Ты чего такой мрачный, Денис?

Сержант видел в командире равного себе по возрасту и заслугам в этой жизни человека, поэтому обращался к нему по имени, естественно, не при бойцах. Медведев молча достал кисет и начал сворачивать папиросу, Зинченко вытер руки об ватник и тоже полез за табаком. Старшина закурил, и, глядя прямо перед собой, сказал:

— Зверева убило.

— Друг был? — спросил сержант и прикурил у комвзвода.

— Да, — ответил старшина.

— А-а-а, — сказал Зинченко и затянулся.

Они молча курили — двое мужчин, сверстников, один — отдавший армии всю жизнь, второй — лишь четыре месяца как ставший солдатом. Из хода сообщения высунулась обмотанная бинтом голова, поверх белой повязки была осторожно нахлобучена солдатская шапка с опущенными ушами.

— А мы закончили, товарищ сержант.

— Чуприн? — удивился старшина.

— Ой, — бывший ездовой поправил шапку и, все так же пригнувшись, неловко вскинул к ней ладонь, — разрешите обратиться?!

Медведев махнул рукой, и Чуприн затараторил:

— Для пулемета сделали и свои ячейки вырыли. Ходы тоже сделали…

— Отдыхайте, — приказал сержант.

— Есть! — снова неловко отдал честь Чуприн.

— А ты чего на батальонный пункт не пошел? — поинтересовался старшина. — Все же раненый, голова, небось, болит.

Чуприн шмыгнул носом и неуверенно улыбнулся. Санинструктор сняла неловко наложенную Медведевым повязку, залила рану йодом и перебинтовала снова, после чего велела идти дальше, в батальонный санпункт. Это был пропуск из войны, пусть на время, но красноармеец Чуприн пробормотал, что не пойдет, подхватил винтовку и вернулся в окоп. Он не был героем и даже в мечтах никогда не видел себя храбрецом. Двое суток Чуприн скитался по холодным сырым лесам — одинокий, никому не нужный, испуганный. Здесь, в этом взводе, вчерашний крестьянин встретил СВОИХ. Свои дали ему оружие, приняли к себе, накормили, пусть и сухарями, а сержант Зинченко — умный, бывалый и хозяйственный, взял в свой окоп. Бой был страшным, и если бы Чуприн остался один — так и просидел бы, наверное, на дне ячейки, вжимаясь в землю. Но сержант приказал ему стрелять: «Зарядил, прицелился, выстрелил. Зарядил, прицелился, выстрелил. Так и повторяй и ни о чем не думай». И молодой боец стрелял, перезаряжал винтовку и стрелял, опустошая подсумок. Он не помнил, как его ранило, и придя в себя, не осознавал, что произошло. Чуприн даже не успел по-настоящему испугаться, а старшина уже перевязал его. Красноармеец понимал, что его могут убить, но не верил в это, не верил, что смерть может приключиться с ним, Ленькой Чуприным, восемнадцати лет от роду, такое не укладывалось в голове, которая уже почти и не болела. Гораздо страшнее было снова остаться одному — ведь там, в медсанбате, опять будут другие люди, пусть свои, русские, но не сержант Зинченко, не старшина Медведев, не молодой и страшный политрук Трифонов. Поэтому Ленька подобрал винтовку, зачем-то извинился перед Пашиной и побежал обратно.

— А шапку где спер? — поинтересовался Медведев. — У тебя же треух был — ну боярский просто.

— Так его пулей порвало, — сказал Ленька. — А товарищ Пашина мне разрешила, ему-то он уже не нужен.

— Кому «ему»? — не понял Зинченко.

— Ну, там лежал один, он умер уже, — объяснил Чуприн. — Его притащили, а он и умер сразу. Я спросил: «Можно шапку забрать, ему-то уже ни к чему?»

— Погоди-ка, ты что, у убитого шапку взял? — ошарашенно спросил старшина.

— А чего такого? — удивился Ленька. — Человек был, такой же, как я. Его в грудь убило, на шапке-то крови нет.

Медведев и Зинченко переглянулись.

— Такой неглупый молодой человек, что даже страшно становится, — пробормотал сержант. — Война кончится — возьму к нам в трест, будет у меня в бригаде работать.

— Комбат! — донеслось из соседней ячейки. — И политрук с ним!

— Ничего себе гость, — протянул Медведев. — Ну, пойдем встречать.

Ковалев спрыгнул в окоп Зинченко и хрипло закашлялся, махнув рукой остальным, чтобы не отдавали честь. Трифонов и старшина терпеливо ждали, пока капитан вытащит из кармана носовой платок (Медведев уставился на этот белый клочок ситца, как баран на новые ворота) и вытрет рот. Чуприн у стенки наблюдал за полем, Зинченко, не любивший быть рядом с высоким начальством, придумал себе какое-то дело и заранее сбежал в соседнюю ячейку.

— Рассказывай, — коротко приказал наконец Ковалев.

Лейтенант Волков, конечно, отправил комбату свое донесение, но капитану нужно было знать, что думают те, кто непосредственно отражал атаку. Старшина говорил медленно, взвешивая каждое слово, и, может, как раз из-за этого слова получались дельными. Ковалев, которого снова бросило в жар, собрал волю в кулак и слушал рассказ комвзвода.

— …вот так, товарищ капитан, — закончил Медведев.

Ковалев вздохнул — здесь было то же, что и во второй роте. Немцы расстреливали его пехоту из орудий, он же мог только зарыться в землю и, стиснув зубы, ждать, когда враг подойдет на винтовочный выстрел. Будь у противника в достатке времени и снарядов, он мог бы просто смешать его батальон с землей и потом спокойно прокатиться поверху. Но немцам не хватало ни того, ни другого, немцы рвались к Москве, не дожидаясь отставших тылов, и капитан Ковалев получил возможность задержать их, пусть и ценой больших потерь. Он понимал, что батальон — без орудий, без крепких соседей, не сможет остановить врага, но задержать, выиграть хотя бы день — в его силах. Комбат посмотрел в поле, где лежали, уткнувшись в мокрую русскую землю, те, что пришли сюда незваными, затем перевел взгляд на догорающий броневик. Сухие, потрескавшиеся губы капитана исказила злая усмешка, он выпрямился, надеясь, что не слишком испачкал шинель по дороге.

— Товарищ старшина!

Медведев и Трифонов подобрались и попытались встать по стойке «смирно», насколько это было возможно в тесном окопе с чавкающей грязью на дне.

— От имени командования Рабоче-Крестьянской Красной Армии выражаю вам благодарность. Вам и вашим бойцам… — он запнулся на мгновение, потом твердо закончил: — Живым и погибшим.

— Служу трудовому народу! — вскинул руку к шапке Медведев.

Ковалев повернулся, собираясь уходить, но внезапно остановился и похлопал по плечу Чуприна:

— Товарищ боец.

— Есть!

Чуприн оттолкнулся от стенки, чтобы встать «смирно», но поскользнулся и, наверное, упал бы, не подхвати его Медведев.

— Вы ведь ранены? — спросил комбат.

— Так это… Это ж не рана, товарищ капитан, так, задело, кожу только порвало. — Ленька, похоже, испугался сильнее, чем в бою.

— Сколько вам лет?

— В-восемнадцать, — запнувшись, ответил боец, не зная, как отвечать на такое внимание.

— Молодец, — он повернулся к Трифонову. — Товарищ политрук, запишите его фамилию…

— Чуприн, — сказал Николай.

— Хорошо. Воюйте так же, товарищ Чуприн. — Ковалев развернулся и вылез в ход сообщения.

Трифонов кивнул старшине и последовал за комбатом. Старшина повернулся к Чуприну и усмехнулся:

— Ну что, Ленька, дня не провоевал, а уже в герои выбился.

— Да я… — начал было молодой красноармеец.

В окоп соскочил боец в ватнике, Медведев не сразу, но узнал в нем одного из связных, что находились на КП роты.

— Товарищ старшина, разрешите обратиться?

Боец дышал тяжело, видно, бежал всю дорогу, и у взводного екнуло сердце.

— В чем дело? — хрипло спросил старшина.

— Приказ командира роты — второй взвод выводят в резерв. Вас сменяет третий взвод.

Старшина привалился спиной к стенке окопа. Взвод выводят в резерв — значит, следующую атаку отражать не им. Вместо этого второй взвод, сколько его ни осталось, будет под рукой у Волкова и пойдет туда, где тяжелее.

— Ну и где они тогда? — вяло спросил он.

— По опушке оборону занимают, — ответил боец. — А вам приказано на их место.

Медведев осмотрел окоп, который они с Зинченко сделали из обычной стрелковой ячейки, и вздохнул — весь труд шел коту под хвост. С другой стороны, он прослужил достаточно и привык к подобному. Ты можешь убить два дня на то, чтобы оборудовать позиции, построить землянки, вырыть ходы сообщения, а потом бросить все и быстрым маршем идти туда, куда сочтет нужным командование. Старшина привык относиться к этому философски и не делал разницы между окопом, в котором ему сидеть месяц, и тем, который завтра прикажут оставить.

— Зинченко! — крикнул взводный. — Иди сюда, хорошим поделюсь.

* * *

Трифонов довел Ковалева до КП роты и проследил, как тот, не без труда, садится в седло и уезжает, сперва шагом, потом поднимает коня в рысь.

— Крепкий у нас комбат, — задумчиво сказал Волков.

— Угу, — ответил политрук.

Мимо пробрел второй взвод — тринадцать бойцов при одном ДП, станковый пулемет и противотанковое ружье остались на позиции. Шедший замыкающим Медведев подошел к окопу комроты и присел на корточки.

— Товарищ политрук… Коля, тут такое дело, — он запнулся.

— Ну? — поторопил его Волков. — Чего «Коля»?

— С Катей неладно, — сказал старшина.

Трифонова словно обухом в лоб ударило. Ему не приходило в голову, что с Пашиной может что-то случиться, если уж на то пошло, за все это время он даже не вспомнил о ней. Катерина была санинструктор, почти врач, ну что может произойти с доктором, она же не на танки с гранатой бегает! Сейчас Николай как-то сразу вспомнил, что санитарный пункт располагался как раз за позициями второго взвода, на опушке рощи, изрубленной немецкими снарядами.

— Да жива она, даже не ранена, — успокоил Медведев. — Ее на санпункте завалило, но выкопалась, девка-то крепкая, и других выкопала. Просто теперь сидит, как в воду опущенная.

— Как Богушева тогда, что ли?

— Да нет, — помотал головой Медведев. — Просто… Напугана она. Сразу такое — это ведь тяжело. Своих я поднял, работать заставил, а ее? Сидит в окопе и молчит.

— Вот не было печали, — в сердцах сказал Волков. — И что мне теперь с ней делать?

— Я схожу, — сказал неожиданно Трифонов, — попробую привести в чувство.

— Ну, это твоя обязанность, — пожал плечами лейтенант.

Проводив взглядом политрука, комроты хмыкнул:

— Иди-иди, няня, — он повернулся к Медведеву: — Денис, займете окопы — можешь дать людям поспать. Там у нас сухо.

— Есть, — ответил, поднимаясь, старшина.

Волков отвернулся и в который раз поднес к глазам бинокль. Серая полоска леса за полем казалась мертвой, ему оставалось только ждать. Им всем оставалось только ждать.

* * *

Тяжелых раненых уже эвакуировали на батальонный пункт, легкие ушли сами. Пашина сидела в окопе нового санпункта, подняв ворот измазанной грязью шинели так, что из-под шапки были видны только глаза. Ее сумка с оторванным клапаном лежала рядом, похоже, девушка просто уронила ее на землю да так и не подняла. Николай поежился — все выглядело гораздо серьезнее, чем он думал.

— Кать, Ка-а-ать, — осторожно позвал Трифонов.

Пашина подняла голову и посмотрела в лицо политруку, взгляд у нее был усталый и какой-то потухший. Прежняя Пашина смотрела не так, да что там, прежняя Пашина не стала бы сидеть на голой земле в грязной шинели. Прежняя Пашина начала бы с того, что притащила из леса веток на дно, со скандалом конфисковала бы у связистов брезент, и уж во всяком случае тетрадь учета раненых не валялась бы у нее рядом с сумкой.

— Товарищ политрук?

И голос у сержанта стал какой-то вялый, севший, а ведь еще два дня назад Берестов, с непривычной для него доброй улыбкой сказал, что Катерине нужно было идти в оперу, а не по медицинской части. Трифонов соскочил в окоп и опустился на колено рядом с девушкой. Он не знал, что сказать, потому начал с самого простого:

— Ты чего на земле-то сидишь, застудишь все на свете. — Трифонов помнил, как мать гоняла сестер, чтобы не сидели на снегу, и сейчас повторил ее слова. — Хоть подстелила бы что. Ну, вставай давай…

Николай потянул девушку за рукав, осторожно взял ее ладони в свои. Пашина вздрогнула, и Трифонов в ужасе уставился на ее руки — бурые от грязи и крови с сорванными ногтями, под которыми проступали черные синяки. Этими руками санинструктор выкапывала из земли заживо погребенных раненых.

— Так… — Николай замолчал, собираясь с мыслями. — А ну, вставай, быстро!

Он схватил ее за плечи и поставил на ноги.

— А теперь пошли.

Николай привел девушку туда, где пытался уснуть в стрелковых ячейках второй взвод, и первым делом растолкал Медведева, приказав ему развести огонь. Старшина было заикнулся о маскировке, которая таким безрассудством будет непременно порушена, но политрук молча указал ему на руки Катерины, что стояла, прислонившись к дереву, все в том же оцепенении. Медведев посмотрел на истерзанные ладони девушки, молча кивнул и принялся раскладывать костер под деревьями так, чтобы дым выходил через ветки. Проснувшийся Зинченко сперва заворчал было, но быстро понял, в чем дело, и пошел собрал котелки, у кого были. С Кати сняли промокшую шинель, и Полесковский накинул ей на плечи свою, которую он незнамо как ухитрился сохранить в сухости. Вода вскипела быстро, и Медведев, как самый опытный, осторожно обмыл руки санинструктора. Старшина достал из-за пазухи флягу с тем самым, неведомо откуда взявшимся спиртом, не жалея, сполоснул им раны и царапины, потом осторожно, палец за пальцем, бинтом и пластырем перевязал руки Пашиной. Закончив с этим, он налил в кружку спирта на палец, сильно развел водой и приказал девушке:

— Пей.

Катерина, за все это время не проронившая ни слова, молча сделала глоток, закашлялась и вдруг заревела. Она плакала, как маленькая девочка, которой нанесли горькую, девчачью обиду, а вокруг стояли люди, пропахшие землей и пороховой гарью, стояли, не зная, что тут сказать.

Катерина плакала долго, а наплакавшись, заговорила и не могла остановиться. Они узнали, что это очень тяжело — быть одной среди толпы мужиков, когда даже поговорить не с кем. Что это трудно — засыпать в страхе: вдруг ночью кто-то полезет к тебе под шинель. Что очень страшно сидеть в окопе, когда вокруг рвутся снаряды, и перевязывать человека, который кричит и исходит кровью у тебя на руках. И хуже всего — не мыться две недели, ведь в институте девчонки следили за собой, и зимой, если не было угля, воровали дрова, грели воду, чтобы устроить помывку. Прежняя Пашина — бойкая, острая на язык, смелая, куда-то исчезла, вместо нее у костра сидела усталая, измученная девушка, которой было больно и страшно.

Николай молчал — а что скажешь? Наверное, даже Гольдберг не нашел бы тут правильных слов, и политрук очень удивился, когда старшина сел на бревно рядом с девушкой и заговорил, глядя прямо перед собой. Медленно, с запинками, короткими рублеными фразами, Медведев рассказал, как выходил из окружения под командой лейтенанта Волкова. Люди слушали, не отрываясь, иногда вставляли пару слов Тулов и Коптяев. Это был удивительный рассказ, от которого захватывало дух — шутка ли, провести по немецким тылам два танка, да еще на трофейном топливе! Но командир второго взвода лишь вскользь упомянул, каких трудов и крови стоило им спасти боевые машины. Медведев говорил в основном о двух женщинах: военвраче Ирине и медсестре Ольге. О том, как они вытащили с того света тяжелораненых бойцов, что не дожили бы иначе и до утра. Об операционном столе из шинелей, брошенных на землю, на котором при свете фонариков Богушева боролась за жизнь людей.

— Вот так, дочка, — закончил старшина, что был старше Пашиной едва на пятнадцать лет. — Я вот сегодня опять человека убил. Пусть и фашиста. А ты пятерых наших спасла, живых из могилы выкопала…

Он помолчал, глядя на свои огромные руки, потемневшие от въевшейся грязи.

— И за то тебе от меня большая благодарность — это мои бойцы, — продолжил старшина. — И от Волкова тебе благодарность. И от капитана Ковалева, потому что ему похоронок на пять меньше подписывать. Понимаешь меня?

Пашина всхлипнула и кивнула.

— Вот, — старшина осторожно погладил девушку по плечу, — вот так… И ты еще многих спасешь. И доктором станешь. Доктор — хорошая работа, ты на кого училась-то, на хирурга?

— На… На педиатра, — шмыгнула носом девушка. — На детского… Врача.

— Ну, тем более. — Медведев легко, словно боялся сломать, встряхнул девушку. — Если что-то нужно будет — приходи ко мне, или к политруку, или к командиру. Ты у нас одна, все достанем — мыло, зеркало, воду горячую, бельишко, извиняюсь, конечно. Если кто-то полезет — дай только знать, отделаю так, что… А то вон Коле скажи, он вообще шлепнет без разговоров — мужчина решительный.

Пашина подняла мокрое лицо и посмотрела на старшину, затем на собравшихся бойцов. Слабо улыбнувшись, она вытерла глаза рукой, бинты на пальцах потемнели от слез.

— Успокоилась? — спросил Медведев.

Санинструктор слабо кивнула и принялась собирать сумку. Между бойцами протиснулся Чуприн и протянул девушке шинель:

— Почистил вот, — просто сказал он. — Правда, сырая она. А сушить — долго.

— Спасибо. — Пашина сняла шинель Полесковского и надела свою. — Спасибо… Спасибо, ребята. Я к себе пойду.

Она подхватила сумку и зашагала в сторону санпункта, мужчины молча смотрели ей вслед.

— Ладно, — сказал наконец Медведев. — Зинченко — на часах, остальные — спать. Пока можно.

Бойцы молча пошли по окопам, а Трифонов прихватил за рукав Чуприна:

— Что? — испуганно вскинулся юноша.

— Сядь, — приказал Николай и достал блокнот, — надо мне кое-что у тебя выяснить.

— Зачем? — чуть не заскулил бывший ездовой.

Зинченко, чей пост был в ячейке ближе всего к гребню высотки, вылез из своей ямки и подошел поближе. Сержант не знал, зачем политруку понадобился его «телок», но командир отделения уже считал Чуприна своим и готов был бороться за него, как совсем недавно, на «гражданке», боролся за рабочего, которому из-за систематических опозданий грозил суд.

— Да не трусь ты, — улыбнулся Трифонов. — Такой вояка, в тыл, вон, не пошел, а тут боишься.

— А свое начальство всегда страшнее, — совершенно серьезно ответил Чуприн.

— Да чего ты…

Николай почувствовал какую-то неловкость, этот «Иванушка-дурачок» почему-то действительно боялся его, политрука РККА, и Трифонов поспешил успокоить бойца:

— Да мне только фамилию и часть записать, — объяснил он. — Ты же там, наверное, без вести пропавшим числишься.

Чуприна такое объяснение вполне устроило, и Николай записал его данные. Кивнув с усмешкой Зинченко, он встал, убирая блокнот в сумку, и в этот момент на западе загремело. Трифонов инстинктивно пригнулся и подхватил карабин, через несколько секунд послышался грохот взрывов — снаряды ложились не близко, километрах в трех к северу. Из ячейки махал рукой Медведев, и Николай, толкнув Чуприна в сторону окопов, побежал на КП.

Орудия грохотали непрерывно, в этот раз немцы снарядов не жалели, и Трифонов бежал изо всех сил — если обстрел застанет его на открытом месте, смерти не избежать. Слегка задыхаясь, он спрыгнул в окоп, едва не упав на Волкова.

— Что там… Сашка? — выдавил вопрос политрук.

— Третий батальон долбают, — сквозь зубы ответил Волков.

— А у нас?

— Пока тихо, — комроты посмотрел на часы — обстрел длился уже десять минут. — Но Ковалев думает, что скоро дойдет и до нас.

Орудия продолжали грохотать, и Трифонов вздрогнул, представив, каково это сидеть, скорчившись, на дне сырой ямы, когда вокруг, поднимая фонтаны огня, рвет землю смерть.

— Ладно, я в третий взвод.

Николай сунулся было из окопа, но лейтенант сдернул его обратно за портупею:

— Куда ты лезешь, дурак, — беззлобно сказал Волков. — С минуты на минуту за нас примутся, застанут тебя на открытом месте — и все. Сиди уж…

С запада послышался нарастающий шелест, и в роще между взводами ударили разрывы, Трифонов, не отрываясь, смотрел, как срубленная снарядом высокая береза приподнялась в столбе пламени и дыма и рухнула на соседок, ломая ветви.

— Началось, — удивляясь собственному спокойствию, сказал Николай.

Телефонист, не дожидаясь команды, уже крутил ручку телефона, вызывая комбата. Волков нагнулся над аппаратом и принялся орать в трубку, докладывая обстановку. Трифонов, не отрываясь, смотрел, как немцы перепахивают позиции роты. Снаряды начали падать и на высотку, политрук сел на дно окопа, прижимаясь спиной к стенке. Лейтенант выругался и бросил трубку на аппарат.

— Обрыв! — крикнул он.

Бледный телефонист подхватил катушку с проводом и выглянул из окопа, его стащили вниз уже оба: командир и политрук.

— Сидеть! — рявкнул Волков. — Закончится — пойдешь и восстановишь.

Высотка тряслась, со стенок сыпалась земля, время от времени снаряд поднимал фонтан грязи и осыпал их сверху. Трифонов попробовал было считать разрывы, но сбился, каждый удар отдавался тошнотным гудением в теле, к горлу подступала паника и отчаяние. Смерть гуляла по высоте, и защиты от нее не было. В танк он хотя бы кинул бутылки, сейчас же оставалось только вжиматься в землю, надеясь, что пронесет. Рядом, у противоположной стенки сидел Волков, лицо лейтенанта странно кривилось, и политрук с трудом заставил себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит ободряюще. Комроты скривился еще сильнее, и Николай вдруг понял, что Волков тоже пытается улыбаться…

Обстрел прекратился так же внезапно, как начался, лейтенант высунулся из окопа и поднес к глазам бинокль.

— Так, — напряженно сказал он. — Колька, ты хотел в третий взвод? Ноги в руки и туда, бегом. Берестов — крепкий командир, а этого Беляева я и узнать-то как следует не успел.

— Что там?

Трифонов взял у ротного бинокль и навел на кромку леса за полем. Из-за деревьев выходили фигурки в серых шинелях, разворачиваясь в цепь. Их было много, очень много, гораздо больше, чем в прошлый раз, но сейчас немцы шли без танков.

— Есть в третий взвод, — напряженно ответил он, возвращая бинокль командиру, и вдруг повернулся к лейтенанту: — Саша, сколько времени?

Комроты, не дрогнув лицом, посмотрел на часы:

— Одиннадцать без пяти, — странная просьба его не удивила, мало ли что спросит человек, которого накрыло артобстрелом.

— Восемь, — еле слышно сказал Трифонов.

— Что «восемь»? — удивился командир, наблюдая, как немецкая цепь наползает на его роту.

— Восемь часов, как ты меня разбудил.

— Давай, Коля, — неожиданно мягко сказал Волков, обычно спокойный и насмешливый.

Трифонов усмехнулся, подхватил карабин и вылез из окопа. До позиций третьего взвода отсюда почти километр — придется поднажать. Пригибаясь, он побежал по перепаханному снарядами склону.

В темноте

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Не разрешаю. Нечего болтать, по сторонам лучше смотрите и слушайте.

— Есть.

По сумеречному осеннему лесу ехали шесть всадников. По двое в ряд — больше не поместятся на просеке, да и то иногда приходилось выстраиваться гуськом. Четверо — молодые, крепкие, одеты в добротные ватные куртки и такие же штаны, горло закрывают высокие воротники шерстяных свитеров. У одного на груди висел новенький ППШ, трое других были вооружены «трехлинейками», у каждого на поясе — кобура с пистолетом и нож. Выправка выдавала в них военных, но чувствовалось, что на конях этим воинам непривычно. Впереди ехал человек лет тридцати пяти в обычном крестьянском тулупе, перетянутом, правда, портупеей, и такой же обыкновенной шапке с ушами. Лицо его — спокойное, даже сонное, выдавало, тем не менее, привычку командовать. Из оружия у всадника имелся ППД с грубовато, но надежно сработанным самодельным прикладом, немецкий «вальтер» и опять же нож. Замыкал колонну низкий, широкий мужичок-бородач на мохнатой крестьянской лошадке. За спиной у мужичка висела длинная старая пехотная «мосинка» образца 1891 года[7].

— Петр Николаевич, сколько еще? — спросил через плечо человек в тулупе.

— Полверсты, не больше, Павел Лексеевич, — ответил мужик и, посмотрев на небо, добавил: — Как раз совсем рассветет.

Конь бойца, что ехал рядом с человеком в тулупе, споткнулся, и седок перелетел бы через голову, но сосед схватил коня под уздцы и потянул его голову вверх. Неудачливый всадник, упавший на шею животному, нашел потерянный повод и, выругавшись вполголоса, зашарил ногой, ища стремя.

— Надо смотреть, куда направляете лошадь, товарищ младший лейтенант, — спокойно заметил тот, кого звали Павлом Алексеевичем. — Если оступится, особенно на скаку, вытягивайте поводом.

— Есть.

Младший лейтенант принял выговор, не делая ни малейшей попытки оправдаться хотя бы отсутствием опыта: он сидел на коне второй раз от рождения, а езда по ночному лесу — серьезное испытание и для опытного всадника. И дело было не только в том, что военный человек повинуется приказам без обсуждений. Всего срока военной жизни младшего лейтенанта Антона Говорухина было три месяца, до войны он даже не служил в армии. Просто в капитане Чекменеве было что-то… Что-то особенное, заставлявшее повиноваться беспрекословно.

Чекменев был кадровым военным, Антон Говорухин же до войны учился на инженера, а в свободное время занимался в аэроклубе. За время учебы он сделал семьдесят три прыжка. 22 июня занятия в клубе были отменены, вместо прыжков студенты услышали обращение Молотова, и тут же семнадцать парней из двадцати пяти отправились в военкомат с требованием записать их — спортсменов, стрелков, парашютистов — добровольцами. Парашютисты и стрелки, да еще с почти что высшим образованием, армии были нужны, и ребят приняли сразу же. Тогда казалось: война вот-вот кончится, РККА отбросит врагов и через пару месяцев войдет в Берлин, чтобы освободить братский немецкий народ от уз фашизма. Они боялись, что не успеют к боям… Парашютистов раскидали кого куда, Антон и трое его товарищей попали в первую бригаду Войск Особой группы НКВД[8]. Потянулись дни тяжелой работы, их учили минно-взрывному делу, ведению наблюдения, основам подпольной работы, приемам партизанской войны. Кроме того, ребят готовили к лесной жизни: каждый должен был уметь оборудовать лагерь или дневку, устроить тайник, читать следы и находить пропитание, что называется, на земле. В начале октября обучение было закончено, лучшим присвоили звание «младший лейтенант», и началось формирование групп. По трое, по четверо их отправляли из школы, каждый день уходило несколько человек. Иногда во главе группы был кто-то из кадровых командиров, чаще — один из их же товарищей, тот, кто хорошо показал себя в учебе. Земля должна была гореть у немцев под ногами, и люди уходили за линию фронта, чтобы нападать на колонны, взрывать мосты, разрушать дороги, но прежде всего — организовывать партизанские отряды. Наконец пришла очередь группы Антона. Накануне радист, крепкий вроде бы парень, ни с того ни с сего повредил на тренировке руку, и на его место назначили девушку из новеньких. Она не успела пройти весь курс обучения, но до войны прыгала с парашютом, а это было главное — пятерку Говорухина выбрасывали далеко за линией фронта. Их привезли на аэродром вечером, бомбардировщик взлетел в десять, и через два часа пятеро шагнули в холодную черную бездну. Все пошло не так с самого начала. Галю, радистку, кувыркнуло в момент раскрытия, и купол захлестнуло стропами. Девушка камнем понеслась к земле, в последний момент ей удалось раскрыть запасной парашют, но высоты не хватило…

Антон и трое остальных приземлились далеко в стороне, снесенные ветром. Двое суток они безуспешно искали Галю, на третьи сутки их самих нашли партизаны макаровского отряда. На приказ остановиться и назвать себя десантники вскинули оружие, хоть и понимали, что из этой засады не выбраться, и тогда из-за дерева вышел невысокий, сильно хромающий человек с сонным лицом.

Говорухин украдкой посмотрел на Чекменева, тот ехал, глядя прямо перед собой, но младший лейтенант почему-то знал, что капитан замечает все.

— Что-то не так? — словно подтверждая, спросил партизан.

— Да нет… Просто странно как-то, — это был разговор, которого Антон ждал и боялся, и теперь он торопился высказать, что думает. — Я не думал, что первое наше задание будет… Таким.

— Ах вон оно что, — протянул Чекменев. — А вы что, думали, мы тут только и делаем, что поезда под откос пускаем?

— Нет, но…

— Послушайте, Антон. — Чекменев оглянулся назад, затем посмотрел по сторонам. — Наша задача сейчас сделать так, чтобы все знали: мы здесь, мы — советская власть, и мы тут — дома. Понятно?

Капитан говорил не как старший по званию, это, скорее, был совет человека, который повидал куда больше, чем Антон…

— И всякий, понимаете, всякий, кто решил, что советской власти больше нет, очень сильно ошибается. Впрочем, вы сами все поймете.

— А Галя? — Младший лейтенант наконец задал мучивший всех четверых вопрос.

— Да все с ней хорошо, — ответил капитан. — За ней наш человек смотрит, на обратном пути как раз заберем и перевезем ее в лагерь. Вообще, конечно, тех, кто вас выбрасывал, надо на фронт, взводом командовать! Так напороть с выброской…

— Пал Лексеевич, — негромко сказал сзади мужик. — Уже близко, я бы сходил, посмотрел.

— Винтовку оставь, — приказал Чекменев.

Крестьянин спешился, бросив поводья одному из десантников, снял с плеча винтовку и протянул ее капитану.

— На, возьми.

Чекменев вынул из кобуры наган и протянул его мужику, тот молча принял оружие и сунул его за пазуху.

— Давай, Николаич, только сам не лезь никуда. И не задерживайся — времени у нас мало. Если что — стреляй, поможем.

Мужик, все так же не говоря ни слова, кивнул и скрылся между деревьями.

— Спешиться, — приказал Чекменев.

Десантники с нескрываемым облегчением сползли с лошадей. Антон несколько раз присел, разминая ноги, коню, похоже, это не понравилось, он дернул головой и фыркнул.

— Но-но, спокойней, ты… Лошадка, — младший лейтенант с опаской протянул руку к лошадиной морде.

Время тянулось медленно, небо понемногу светлело. Стало видно, что впереди, метрах в тридцати, лес кончается, дальше шла узкая полоса вспаханной земли, припорошенной снегом, а за ней уже виднелись в темноте избы.

— На всякий случай, повторим, — нарушил молчание капитан. — Их — шестеро. Четверо — дезертиры, двое — местные. Вооружены «трехлинейками», но могут быть и пистолеты. Насколько нам известно, вчера вечером они много пили. Ваша задача?

— Мы входим с Петром Николаевичем, — заученно начал Антон. — Вы с Валькой… С красноармейцем Ратовским, страхуете снаружи. Если будет часовой, мы его снимаем ножом или из винтовки с «брамитом»[9].

— Ваша задача — вывести их на улицу, — сказал Чекменев, — понимаете? Это важно. Если кто-то хотя бы дернется за чем-то — сразу стреляйте.

— А людей собирать будем? — спросил Ратовский — высокий, худой десантник с каким-то удивительно домашним лицом.

— Нет, — резко ответил капитан. — Они сгоняли народ на площадь, когда вешали. Значит, мы так поступать не можем. Думаю, когда вытащим их на середину деревни, люди сами потянутся. Посмотреть.

Все снова замолчали, время тянулось невыносимо медленно.

— А потом? — не выдержал Говорухин.

— А потом мы их расстреляем, — спокойно ответил Чекменев.

Антон вздрогнул, и капитан заметил это.

— Вы все поймете, Антон, — как-то нестрого, по-человечески сказал партизан, — поймете. Я все скажу.

Младший лейтенант кивнул и зачем-то поправил висевший на груди тяжелый автомат. Как-то и впрямь глупо выходило: он — командир РККА, переживает, как какая-то… гимназистка старорежимная. Приказ есть приказ. И все же Антон никак не мог отделаться от мысли, что первым, кого он убьет на войне, будет не немец, а русский…

Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, держа коней под уздцы. Мерин Ратовского все время фыркал, тряс головой, и когда Валька сунулся шептать успокаивающе в ухо, как видел когда-то в кино, зловредное животное махнуло мордой и разбило десантнику губу. Антон начал нервничать и посмотрел на Чекменева: капитан застыл в седле, словно статуя. Небо стало уже совсем серым, когда сзади тихонько свистнули. Говорухин резко обернулся, рука дернулась к затвору автомата.

— Свои, свои, — поднял перед собой руки Петр Николаевич.

Антон с досадой опустил оружие — ни он, ни его десантники не заметили появления крестьянина, который вдобавок ко всему еще и вернулся не с той стороны, с какой уходил.

— Пал Лексеич, — мужичок вынул из-за пазухи револьвер, — припас возвращаю, не пригодился. Там они до ночи пьянствовали, бабы там у них…

— Ясно, — кивнул Чекменев, — по коням.

Десантники, кряхтя, неловко полезли в седла. Не сразу поймав ногой стремя, Антон повернулся к командиру. Капитан достал из-за пазухи красную ленту и, подвернув ее концы, закрепил на шапке. Поймав вопросительный взгляд десантника, Чекменев пояснил:

— А вам не нужно, вы и так в форме.

Посмотрев на часы, он поставил коня поперек просеки так, чтобы видеть всех.

— В деревню входим на рысях, — спокойно, словно на учениях, сказал капитан. — Говорухин и Кривков лезут через забор и открывают ворота, с седла будет невысоко…

— Пал Лексеич, — прервал командира колхозник, — а может, уж сзади зайдем? Ну хоть половина? Там и забор низкий.

— Нет. Мы должны проехать по главной улице, а не красться огородами, — резко ответил Чекменев. — А разделяться тем более нельзя — нас и без того мало, и ребята здесь ничего не знают. Больше не прерывай меня.

— Слушаюсь. — Петр Николаевич, кажется, слегка оробел.

— В дом входить с пистолетами, с винтовкой там не развернешься. Все, пошли.

Чекменев развернул коня и пустил его шагом по просеке. Антон несколько раз толкнул ногами свою лошадь, и та наконец лениво двинулась вперед. Грязь на тропе замерзла комьями, кони несколько раз оступались, грозя сбросить неопытных всадников, но капитан перешел на рысь и вел свой отряд, не снижая скорости. Люди в деревне уже проснулись, если тянуться через поле несколько минут, кто-то может разбудить тех, за кем приехали партизаны. Говорухин трясся, вцепившись в поводья, стараясь не заваливаться на шею коню. Антон не умел ездить верхом, и никто из его товарищей не умел, и оставалось только надеяться, что они удержатся в седлах. Целью партизан был дом на самом краю деревни, в утренних сумерках младший лейтенант уже различал его: добротный, новый сруб, железная крыша — здесь жил рачительный и умелый хозяин. К соседней избе метнулась с улицы какая-то женщина с ведрами, но всадники уже подскакали к воротам. Антон резко натянул поводья, конь ударил задом, едва не сбросив неумелого седока через голову, затем прыгнул в сторону, явно намереваясь расплющить его ногу об забор. Но младший лейтенант уже бросил стремена и, ухватившись за резную доску, что шла поверху, легко вытолкнул свое тренированное тело вверх. На другой стороне прямо под ним оказались какие-то кусты, десантник, оттолкнувшись, перелетел через них и ловко приземлился на ноги, сдергивая с плеча автомат. Сзади раздался удар и глухие ругательства — Кривков соскочил не так удачно. Антон взял на прицел крыльцо и окно, выходившее во двор, и прошипел:

— Ворота! Быстро!

Кривков уже откидывал запор на крепких, добротных створках. В избе завозились, послышался женский голос, но тут во двор въехали всадники, и сразу стало тесно. Двое десантников и крестьянин спрыгнули с коней, Петр сразу же повел животных в глубь двора, Ратовский тем временем закрыл ворота. Капитан остался снаружи держать окна, что выходили на улицу, а значит, здесь старшим становился Говорухин. Кривков заметно хромал, брать его в дом было бы опасно.

— Кривков, остаешься во дворе, Ратовский с нами внутрь! Пошли, быстро.

Они взбежали на крыльцо, и Ратовский уже отскочил к перилам, готовясь бить своей длинной и чудовищно сильной ногой в дверь, но тут вперед шагнул Петр Николаевич. Крестьянин дернул на себя ручку, дверь со скрипом отворилась.

— Пьяны же, сволочи, — пробормотал он. — Весь двор обоссан. Ну, с богом!

* * *

Чекменев внимательно следил за четырьмя окнами. Он успел подхватить повод коня младшего лейтенанта и привязал его вместе со своим к скамейке у забора, третья лошадь отбежала, впрочем, ее можно поймать позже. В доме завозились, забегали лучи карманных фонарей. Послышались приглушенные крики, завизжала женщина, и тут же ударил выстрел из нагана. Капитан скрипнул зубами — все-таки десантники напороли. Как же эти ребята отличались от его бойцов, тех, что сложили голову два месяца назад во время отчаянного наступления 328-й стрелковой дивизии. Они были сильны, наверняка отлично бегали и хорошо стреляли, знали и умели многое, но в своих разведчиков Чекменев прежде всего вбивал умение мгновенно реагировать на опасность. Прогремела автоматная очередь, что-то тяжело упало. Снова завизжала женщина, рявкнул что-то матерное Петр Николаевич, и тут же раздался даже не крик, а рев Говорухина: «Лежать, ЛЕЖАТЬ, ТВАРИ!!! Всех положу к е…й матери!» Распахнулась дверь на улицу, кто-то скатился с крыльца, по лестнице прогрохотали сапоги, тут же, судя по глухому удару и сдавленному воплю, скатившегося угостили прикладом. Со двора донесся рык Петра Николаевича: «Выходи, с-с-суки, и чтоб без шуток мне!», и на улицу выбежали, пригибаясь, четыре человека в кальсонах и рубахах, за ними выскочили колхозник и двое десантников.

— Лежать! — рявкнул один из парашютистов и свалил в снег пленного.

Остальные упали сами. Если они были пьяны, то, похоже, хмель быстро выветривался.

— Кривков, — крикнул капитан, — где командир и Ратовский?

— Есть! — невпопад ответил десантник. — Вальку ранили в плечо, пистолет из-под подушки достал! А Говорухин его срезал! И еще одного, тоже дергался!

Кривков был почти невменяем от пережитого возбуждения. Из калитки вышел младший лейтенант — бледный, с дергающимся лицом. В правой руке он держал автомат, левой машинально, как учили, пытался засунуть в карман разорванный индивидуальный пакет — разведчик не должен оставлять следов.

— Товарищ капитан… — начал он звенящим голосом.

— Отставить, — спокойно приказал Чекменев. — Что с Ратовским?

— Я его перевязал, — младший лейтенант взял себя в руки, надо признать — быстро. — Рана легкая — по мясу скользнуло, навылет.

— Ладно, пошли, — махнул рукой капитан. — Ведите их.

— Встать, — приказал Говорухин, теперь уже спокойно.

Один из лежащих поднял залитое кровью лицо:

— Не пойду, — хрипло сказал и выматерился.

— Хорошо, — дико усмехнулся десантник и, подняв автомат, всадил короткую очередь в землю рядом с головой пленного.

Тот с воем откатился, навалившись на другого пленного, и быстро вскочил.

— Вперед и без глупостей, — приказал Антон.

Трое десантников повели захваченных к площади, из калитки вышел, осторожно надевая ватник, Ратовский. Встретившись взглядом с капитаном, он опустил глаза и, взяв винтовку наперевес, побежал за товарищами. Чекменев поморщился — выговор подождет, сейчас нужно сделать дело. Петр Николаевич привел убежавшего коня, затем открыл ворота и вывел со двора еще троих.

— Пал Лексеич, — сказал он хрипло, передавая капитану поводья, — товарищ капитан, ты мне его обещал, помнишь?

Чекменев посмотрел в глаза колхознику и медленно кивнул.

— А что новенькие? — спросил он, ведя в поводу трех коней.

— Командир у них стоящий, — сказал колхозник, приноравливаясь к шагу хромого капитана. — Сразу как дал — одного, другого… А Валька сплоховал. На него наган подняли, а у него-то тоже в руке… Не выстрелил. Мальчишка он.

Капитан вздохнул:

— А других у нас нет. Впредь ему наука будет.

Они вышли на небольшую площадь, где дома расходились в стороны, открывая пространство шириной метров двадцать. Посередине стояли четверо пленных, перед ними с оружием на изготовку — десантники.

— Говорухин, следи за ними, — приказал Чекменев, — остальные примите коней.

Капитан видел, что из-за заборов за ними наблюдают сельчане, некоторые даже вышли на площадь, но близко не подходили. Это было то, что нужно, вместе с колхозником он подхромал к четверым, те дрожали уже не от холода, а от страха.

— Сазонов, — кивнул на первого Петр Николаевич.

— Бывший сержант РККА Сазонов Егор Петрович, — громко, на всю площадь сказал Чекменев. — Дезертировал и добровольно сдался в плен. Вступил в полицию. Четвертого октября лично расстрелял в селе Горелое семью командира Красной Армии.

Предатель вздрогнул и затравленно огляделся. Капитан видел, как несколько крестьян подошли ближе, чтобы лучше слышать, и шагнул к следующему.

— Это Жмыхов, — сказал Петр.

— Бывший красноармеец Жмыхов Алексей, — крикнул Чекменев, — дезертировал с призывного пункта, пошел в полицаи! Тринадцатого октября выдал немцам колхозника Семена Ивановича Проклова, помогавшего Красной Армии! Сам! Слышите, сам надел Проклову петлю на шею!

Народу на площади стало заметно больше, люди молча смотрели на простой и страшный суд, где невысокий хромой человек с красной лентой на шапке обвинял четырех других в иудиных преступлениях.

— А этого я сам, — внезапно севшим голосом сказал Петр Николаевич, — сам объявлю.

Немцы появились в районе внезапно, просто однажды днем в село въехали три мотоцикла, а чуть погодя — колонна грузовиков. Деревенская фельдшерица, Софья Соломоновна Жеребкина едва успела подхватить двоих дочерей и вбежать во двор к соседям. Моторины приняли Софу без колебаний и спрятали всех троих в погребе — соседи ведь, двадцать лет бок о бок, чуть ли не родня. Фельдшерица приехала в деревню из города в далеком, 21-м году, тоненькой девушкой, вышла замуж за местного парня и уже давно была для всех Софка, Софушка, а с возрастом и Соломоновна. Жеребкина приняла чуть ли не всех младенцев в деревне, лечила покалечившихся, добилась в райцентре, чтобы в деревне оборудовали медпункт. Муж ее умер незадолго до войны, старшие сыновья, как и у Моториных, были в армии, и Жеребкина осталась с дочками — Оленькой и Танюшей. Моторины укрыли соседей, а вечером, когда большая часть немцев уехала, Петр Николаевич пошел на кордон, к брату-леснику. Прятать Софью в селе было опасно, и колхозник хотел просить вдовца приютить Жеребкиных у себя. Моторин-старший поворчал для порядка, а потом велел вести баб, поскорее от греха — припасов хватит, да и скотина на кордоне имелась. Обратно Петр Николаевич шел радостный — и тому, что Софа с дочерьми будут в безопасности, и тому, что брат его с годами остался прямым, правильным мужиком, да и, чего греха таить, тому, что теперь можно не бояться, если немцы придут с обыском. Домой он вернулся уже в темноте. Двор встретил его странной, недоброй тишиной. Шарик, что обычно радостно лаял хозяину за пол-улицы, молчал, и Моторин, вне себя от подступившего ужаса, подбежал к калитке… Он нашел их за домом — жену, двух младших сыновей, Софу, Олю, Таню, всех шестерых. Их расстреляли, потом, для верности, проткнули штыками, да так и оставили лежать в пыли; над лужами засохшей крови роились мухи. Петр Николаевич не помнил, сколько он простоял там, не в силах пошевелиться. Он не помнил, как тайком, задами, к нему пробрались соседи, как копали могилу по очереди, и двое мальчишек стояли у ворот, следя, не идут ли по улице немцы… Три молодухи и одна старая бабка, что не побоялись прийти среди ночи помочь схоронить по-человечески, не смели выть, и плакали молча, обмывая истерзанные тела. Лишь когда мертвых опустили в яму, Петр встал с колен и подошел к могиле. Взяв горсть земли, он бросил ее на завернутые в простыни трупы и отошел в сторону. Мужики закопали погибших и молча разошлись, уводя женщин. Лишь один, старик, задержался. Даже в темноте избегая смотреть в лицо Моторину, он сказал, что выдал свой. Односельчанин. В ту же ночь Петр ушел из деревни. Через два дня, на лесной дороге немецкий мотоцикл налетел на неведомо кем натянутую веревку. Водителю свернуло шею, а пулеметчика зарубил топором выскочивший из кустов бородатый мужик. Так у Петра Николаевича появились винтовка и пулемет, с которыми он и пришел в макаровский отряд. Партизанские разведчики, которыми руководил из лагеря раненый Чекменев, выяснили, кто выдал Моториных, и когда Петр узнал, что капитан с парашютистами собирается уничтожить полицаев в Борах, он подошел к командиру и, глядя ему в глаза, сказал: «С вами пойду». Чекменев только кивнул.

— Семен… Семен Пирогов, — хрипло сказал Моторин и уже громче повторил: — Пирогов Семен! Четвертого сентября выдал немцам на смерть Моториных: Марину, Петю и Сашу, и Жеребкиных: Софью, Олю и Таню. А сам в полицаи подался, иуда…

Люди на площади загудели. Чекменев подошел к четвертому.

— Я не убивал, — завопил вдруг тот и повалился на колени. — Не убивал я никого! Я отсюда, из Боров, кого хочешь спроси! Мне семью кормить надо… Товарищи…

— Точно, наш он, дурак, — крикнул кто-то из толпы. — Всего неделю как с ними…

— А детей и впрямь шестеро, настрогал, дурное дело нехитрое, — это сказал высокий дед, что подошел совсем близко. — Вы бы его оставили, товарищ начальник. Не убивал он.

— Не убивал? — громко спросил Чекменев, и площадь замолчала.

Капитан шагнул к полицаю и вдруг рывком поднял его на ноги.

— А приказали бы? Убил бы? — бешено крикнул он в белое, трясущееся лицо. — Ну, отвечай, сволочь? Стрелял бы?

— Нет! Нет!

Чекменев оттолкнул труса так, что тот грохнулся на спину. Капитан знал, что имеет право расстрелять этого вместе с остальными. Более того, он ДОЛЖЕН его расстрелять. Этот человек был полицаем, предателем, и неважно, зачем им стал — из-за каких-то обид, от страха, ради выгоды или ради семьи. Враг есть враг. Но Чекменев понимал: сейчас для людей, что собрались здесь — собрались сами, не по принуждению, партизаны олицетворяют СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Если он расстреляет полицая, который никого не убивал, — это, конечно, послужит хорошим уроком и предупреждением остальным. Но, с другой стороны, гораздо важнее сейчас доказать народу, что советские люди стоят за правое, справедливое дело. И тогда крестьяне будут видеть в них не врагов, а защитников, освободителей. Капитан подошел к елозящему по земле трусу и от души пнул его в бок:

— Пошел отсюда, сволочь, — приказал он.

Полицай вскочил и, шатаясь, побежал прочь. Чекменев повернулся к остальным.

— Именем советской власти, я, капитан Рабоче-Крестьянской Красной Армии Чекменев, приговариваю вас к смерти, — громко сказал он и вытащил из-за пазухи револьвер.

Продолжая движение, он быстро, но плавно поднял оружие и выстрелил Сазонову в лоб. Двое других, как по команде, бросились в разные стороны, однако ушли недалеко. С бешеным ревом Моторин прыгнул наперерез убийце своей семьи, сбил его с ног ударом приклада. Когда Пирогов попытался подняться, Петр Николаевич загнал патрон в патронник и выстрелил предателю в лицо. Жмыхов кинулся к забору, у которого стояли люди, стрелять было нельзя, но Говорухин вдруг выхватил кинжал, и, обхватив полицая за шею, рухнул с ним наземь. Через мгновение он уже стоял на коленях рядом с дергающимся телом иуды и вытирал лезвие об рубаху.

— Готов, — хрипло сказал он и убрал кинжал в ножны.

Толпа ахнула, и тогда Чекменев, хромая, вышел вперед.

— Слушайте меня, — крикнул он.

Люди замолчали.

— Немцы говорят вам, что они выиграли войну! Это неправда, Красная Армия сражается и победит. Немцы говорят, что они взяли Москву! Это ложь — вот, рядом со мной стоят товарищи, которые только три дня, как прилетели из Москвы!

Крестьяне загудели, Говорухин, чувствуя, что на него смотрят десятки глаз, расправил плечи и кивнул.

— Немцы говорят, что советской власти больше нет! — надсаживаясь, прокричал капитан. — Вот они мы! Мы — советская власть. И всякая сволочь, предатель, убийца, пусть знают — от расплаты им не уйти, как не ушли вот эти! И земля будет гореть у них под ногами!

Чекменев повернулся и, хромая, пошел к десантникам.

— По коням! — приказал он.

Забираться в седло с больной ногой было тяжело и мучительно, но капитан стиснул зубы и легко, словно здоровый, вскочил на коня. Вслед за ним полезли на коней остальные.

— За мной, — приказал Чекменев и, не оглядываясь, повел маленький отряд в лес.

* * *

Они ехали молча, впереди — Говорухин и Ратовский, Кривков все шевелил, морщась, в стремени подшибленной ногой, Чекменев и Моторин — замыкающими.

— Ну что, Петр Николаевич, — нарушил тишину капитан, — теперь легче?

Наверное, он не должен был спрашивать вот так, грубо, запуская пальцы в еще кровоточащую рану, но крестьянин смотрел как-то слишком спокойно, и Чекменев не выдержал.

— Да нет, Павел Алексеевич, — Моторин повернулся к командиру, и в глазах его была странная пустота, — не легче. Спокойнее. Я ведь все боялся… Боялся, понимаешь, что меня убьют, а он живой по земле ходить будет. А теперь не страшно. Теперь и помирать можно.

— А ну, стой, — приказал капитан. — Говорухин, спешиться. Посмотри, что у Кривкова с ногой, а то он весь изъерзался. Моторин, за мной.

Они отъехали от десантников шагов на сто, и Чекменев, развернувшись в седле, крепко взял крестьянина за плечо.

— Ты что это, Петр? — сказал он тихо. — Помирать собрался?

Еще лежа на топчане в землянке, капитан взял отряд в свои руки, и командир — бывший председатель колхоза «Красный путь» Макар Васильевич Игнатов молча подвинулся, уступая место опытному и молодому. Впрочем, Чекменев сразу сказал, что станет лишь начальником штаба — его не знают, так уж пусть все идет, как шло. Капитан разбил людей на взводы, организовал охранение и разведку, и партизаны, месяц почти сидевшие в лагере, не зная, что делать, начали понемногу оказывать сопротивление врагу. Дозоры сидели на дорогах, разведчики ходили по деревням, узнавая, где стоят немцы и полицаи. Трижды партизаны наносили удары, нападая на небольшие транспорты гитлеровцев. Моторин, черный от горя, дрался в каждой из этих засад, прибавив к своему счету третьего, но сердце только болело сильнее. Петру нужны были не эти немцы-ездовые, но русский, что выдал шесть душ на лютую смерть. Тогда Чекменев, знавший о горе крестьянина, вызвал Моторина к себе и долго с ним говорил. «Нас мало, — сказал под конец капитан, — а тех, кто может жить и воевать здесь — еще меньше». Он знал о том, что Петр Николаевич с детства был в лесу, как дома, — так уж повелось у Моториных, испокон веку. А значит — ему и возглавить разведчиков. Петр Николаевич опешил сперва, но потом, подумав, согласился, уговорившись, что его дело — только учить людей, командовать будет сам Чекменев. Так простой крестьянин стал начальником разведки отряда. Он показывал партизанам, как ходить по лесу, не тревожа тишины, учил читать следы, находить дорогу, различать безопасную тропинку в болоте. И сам при этом учился у Чекменева, который понемногу начал вставать с топчана. Капитан объяснял крестьянину, на что должны обращать внимание разведчики, как подходить к занятой врагом деревне, отрываться от преследования. Учиться было тяжело — возраст уже не тот, но ненависть давала силы. И слушая наставления Чекменева, являясь к нему и Игнатову с докладами, Петр Николаевич однажды понял — хромой военный с вечно сонным лицом не просто делает свое дело, как казалось сначала. Капитан тоже ненавидел немцев — по-настоящему, люто…

Моторин исподлобья взглянул на Чекменева. Этот человек — умный, страшный, был непонятен колхознику. Он пришел из другого мира, о котором Петр Николаевич только читал в газетах да еще, наверное, видел в кино в клубе. Но в последние недели капитан стал Моторину если не другом, то, наверное, товарищем…

— А зачем мне жить-то теперь? — вздохнул крестьянин. — Что надо было сделать — сделал. А теперь — только смерти ждать.

— Смерти ждать? — хрипло спросил капитан. — А воевать кто будет? Я же тебя учил! И ты людей учил!

Моторин посмотрел на серое небо — пустое и низкое.

— Человека на земле что-то держать должно, — голос его дрогнул. — А меня уже ничего не держит.

— А сыновья?

— Они еще сами доживут ли, — колхозник посмотрел в глаза Чекменеву. — Рассказывал мне Сашка, как тебя нашли. Они потом туда ночью ходили ребят твоих закапывать — двадцать пять человек схоронили. Не понять тебе, Лексеич, прости уж…

Капитан выпрямился в седле, чувствуя, как к горлу подкатывают гнев и обида.

С той самой минуты, когда он — еще слабый настолько, что едва мог сидеть, начал вместе с Игнатовым сбивать партизан в настоящий отряд, Чекменев понял: с ним что-то происходит. Из деревень приходили все новые известия об ужасах, которые творили немцы и их пособники. Нет, нельзя сказать, чтобы гитлеровцы сразу согнули край в бараний рог. Их жестокость была какой-то… обыденной и оттого еще более страшной. В одном селе шестеро мотоциклистов затащили в сарай девушку, надругались, а потом спокойно уехали. В другом женщину, вышедшую к колонне пленных с краюхой хлеба, конвоир ударил прикладом в грудь так, что та поперхала кровью, да и умерла через день. В третьем солдаты чуть не расстреляли мужика за пропавшую бритву, уже было вывели во двор, да потом раздумали, что ли… Такие дела враги творили походя, даже без озлобления, и шли дальше. И люди, думавшие поначалу: не так уж лют немец, вдруг понимали — это теперь их жизнь, в страхе, в неизвестности, в темноте. В Голутвино фашисты торжественно открыли церковь, десять лет стоявшую заброшенной, а на другой день вытащили из дома крестьянку, прятавшую в сарае раненого советского командира. Командира добили штыком на месте, а женщину и детей ее увезли в город — обратно никто не вернулся. И старый священник, стиснув маленькие сухие руки, чуть не плача, говорил Моторину: церковь открыли — дело-то вроде благое, да ведь от чертей блага не бывает. А Петр Николаевич, зашедший ночью поглядеть, кому это поп поет акафисты, вдруг понял, что утешает старика…

Чекменев узнавал обо всем, и в нем росла настоящая, незнакомая ему раньше ненависть, от которой временами сводило зубы и хотелось вскочить, пусть на костылях, и уничтожать тех, кто творил злодейства на его земле. Это казалось странным, ведь он был профессионалом, всегда четко и спокойно выполнявшим свою работу. Командиры, готовившие его в Уральском военном округе пять лет назад, говорили: у разведчика нет чувств, он подчинен своей задаче. Гнев, ненависть, жалость — не для него. Чекменев, успевший повоевать в Испании и Финляндии, всегда твердо придерживался этого принципа. Но сейчас капитан чувствовал лютую злобу на тех, кто убил его бойцов, ребят, которых капитан готовил два месяца; кто убивает, насилует, грабит людей на его, капитана Чекменева, земле. Нет, конечно, он по-прежнему держал себя в руках, держал под контролем ярость, клокотавшую в душе. И все же уже то, что в его сердце родилось такое чувство, само по себе было невероятно. Сперва Чекменев грешил на ранение — все же осколок, хоть и не пробил череп, но контузил изрядно. Он сообщил о своих сомнениях отрядному врачу Аркадию Владимировичу Черкасову — пожилому, еще старорежимной выучки, сельскому доктору. Тот посмотрел у капитана зрачок, померил пульс, помолчал, и, наконец, заговорил:

— Видите ли, молодой человек, здесь, конечно, без надлежащего обследования ничего наверное сказать нельзя, да и смотреть должен все же специалист. Но поверьте моему опыту — с головой у вас все в порядке.

Аркадий Владимирович снова замолчал, капитан терпеливо ждал.

— Что же касается того, что вы чувствуете в себе… злость или, вернее, ненависть, которая, как вы сказали, вам не свойственна…

Он снял с носа маленькие очки в позолоченной оправе, вытащил из кармана чистую тряпицу и принялся протирать стекла. Чекменев сидел, глядя прямо перед собой.

— Что же касается ненависти… — доктор наконец закончил с очками и водрузил их себе на нос. — Вы знаете, Сонечка Жеребкина — она ведь в какой-то мере моя выученица. Сколько мы с ней сделали — прививки, обследования проводили, родильное отделение в Воробьево оборудовали. Я ее все звал к нам — она, конечно, не врач, но ведь как училась, какой работоспособности был человек!

Голос старика прервался.

— А сейчас… Сейчас мне лет пятнадцать хотя бы сбросить! Я бы сам! Понимаете, вот этими руками!

Он потряс в воздухе кулаками — чисто вымытыми, аккуратными кулаками врача.

— Я слушаю это все, и, знаете, готов уже… Убивать! И пошла эта клятва! — Аркадий Владимирович задохнулся, затем взял себя в руки. — Так что ваши чувства абсолютно нормальны, Павел Алексеевич. Да, я понимаю, вы человек военный, вас, наверное, специально готовили, но ведь при том вы все же человек! Русский! И, конечно, не можете смотреть спокойно на этот… Кошмар.

Чекменев поблагодарил доктора и, подумав еще немного, решил, что, наверное, старик прав. Ненависть к врагу естественна для военного, работа работой, но здесь, в немецком тылу, все было по-другому, не так, как в дивизии. Здесь начиналась другая война, по-своему тоже очень тяжелая, мутная, без тылов, без соседей, без связи. И эта ярость, если, конечно, держать ее под контролем, станет, наверное, хорошим подспорьем в деле.

А сейчас Моторин словно бы выбил землю из-под ног капитана, сказав: «Ты не поймешь», как будто отказывал Чекменеву в праве на ненависть.

— Я тебя понял, — тяжелым, словно чужим голосом сказал капитан. — А вот скажи мне, Петр Николаевич: если воевать можно только если тебя что-то на земле держит, корни, как ты сказал, то мне, выходит, ни жить, ни воевать незачем?

Какая-то маленькая лесная птичка метнулась над просекой и скрылась в ветвях высокой, заснеженной ели. Чекменев проводил ее взглядом и снова повернулся к Моторину:

— Я сирота — мать умерла шесть лет назад, отца вообще не помню. Сестра в Самаре есть, раз в полгода пишем друг другу. Так за что мне воевать-то?

Крестьянин молчал.

— Или больше тебе мстить не за кого? — тихо спросил Чекменев.

— Павел Лексеевич, — хрипло сказал Моторин, — ты поосторожней… Осторожней.

— Грозишь мне?

Капитан склонился в седле так, что глаза его оказались в двух ладонях от лица колхозника.

— Помирать собрался, а мне: «Поосторожней»? — холодно спросил Чекменев. — А за других кто отомстит? А немцев кто уничтожать будет? Подожди уж хотя бы, пока мы с ними покончим, а там ложись в гроб, если хочешь!

Петр Николаевич исподлобья взглянул на капитана, и пусть в глазах его была злоба, но хорошо хоть — не пустота!

— В отряде — семьдесят пять активных штыков уже! А теперь у нас и связь будет, понимаешь? — капитан выпрямился в седле. — Мы теперь можем по-настоящему ударить! И бить нужно сейчас, немец к Москве рвется, значит, нужно действовать! А ты… С кем мне воевать, с этими щенками? — он кивнул головой в сторону десантников.

Моторин тоже посмотрел на парашютистов — младший лейтенант осматривал ногу Кривкова, похоже, немилосердно ругаясь.

— А к попу кто пойдет? К Александру? — продолжал Чекменев. — Он ведь тебе верит, не кому-то другому!

— Да я… — начал было Петр Николаевич, но капитан махнул рукой и продолжал:

— Нам сейчас надо семьи в лес перетаскивать, со скотиной, лагерь для них строить на болотах — кто это делать будет?

Моторин вытер внезапно вспотевший лоб.

— Нас трое: Макар Васильевич, я и ты. Мы — командиры, мы за людей отвечаем! — чуть не крикнул капитан.

Через едва зажившую рану в голову ударила боль, и Чекменев сорвал с головы шапку.

— Ну, ладно, — уже тише сказал он, — пусть не понимаю я твоего горя… Правда, не понимаю. Но скажи мне, скажи, вот за других, за них кто будет? Ты же видишь, что здесь творится, и ведь не только здесь — по всей земле, от границы!

Капитан задохнулся, а Моторин с удивлением, если не страхом смотрел на своего командира. Обычно сонное, невозмутимое лицо Чекменева исказилось, вместо хладнокровного, спокойного военного крестьянин на миг увидел человека — обычного, усталого, придавленного грузом ответственности и виной за то, что выжил — один из своего батальона.

— Через Воробьево вчера колонна ехала. — Боль отпустила внезапно, накатила слабость, но капитан лишь выругался и продолжил: — Немец шутки ради на ходу по избе из автомата дал — хозяйку ранил, сына ее маленького убил. И дальше поехали.

Моторин знал об этом, он сам докладывал Чекменеву, но сейчас словно заново увидел Сашку, мальчишку-разведчика, с испуганным, застывшим лицом рассказывающего дозору, как выносили из дома семилетнего ребенка с изуродованной пулей головкой.

— У тебя же племянник младший этих же лет, Петр, а?

Чекменев пытался взять себя в руки, но удержать слова уже не мог, и если бы его сейчас увидели товарищи по 328-й стрелковой, по финским или испанским делам, они не узнали бы капитана.

— Они в наших домах — как у себя, — словно в лихорадке говорил Чекменев. — А места не хватает — людей в сараи выгоняют. Девчонок ловят… Они наших людей убивают! Пленных гонят — отставших достреливают, и хоронить запрещают! А ты помирать собрался? Да еще с рожей постной! Сволочь!

Моторин опустил голову, чувствуя, что заражается яростью этого невысокого сильного человека. Пустоты больше не было, Чекменев указал ему цель: семьдесят пять штыков против всей немецкой махины, против всей их армии и против тех, кто пошел на иудину службу. Крестьянину стало вдруг нестерпимо стыдно — капитан, чужой в здешних местах, болел за них душой сильнее, чем Петр Николаевич Моторин, который тут родился и вырос.

Чекменев вдруг схватил крестьянина за плечи:

— И сыновей своих ты раньше времени не хорони, понял! Не смей!

— Да все, все уже. — Петр Николаевич глубоко вздохнул. — Вот ведь — и плакать хочется, а слез нет. Все уже, Пал Лексеич, спасибо.

Оба помолчали. Капитан дышал тяжело, словно после драки. Успокоив дыхание, он надел шапку, красную ленту командир аккуратно снял и убрал за пазуху.

— Нога-то как? — спросил Моторин.

— Да нормально вроде. — Чекменев посмотрел вниз, словно опасался, что сейчас раненое бедро разболится назло ему. — Ноет только.

— А то, может, возьмешь Вальку да поедете в отряд, а радистку мы сами заберем? — неуверенно предложил Петр Николаевич, словно боялся, что капитан решит, будто он старается загладить вину.

— Не будем разделяться, — покачал головой Чекменев и вдруг улыбнулся. — Да и надоело мне там, я землянку уже видеть не могу — месяц в ней провалялся.

— Тогда поехали, — деловито сказал Моторин. — К вечеру, не позже, в Воробьево узнают, нам бы к тому времени уже сани отпустить, да и не забывай, ее еще пять верст на руках нести.

— Поехали, — кивнул капитан, пряча усмешку. — Эй, молодцы, подъем! Пора за вашей Галей ехать!

Плацдарм

— Осколочный! Осколочный, твою мать! — заорал Петров, поднимая ладонь над казенником.

Танк тряхнуло, и старший лейтенант больно приложился рукой об пушку. Осокин вел машину рывками, постоянно меняя курс, останавливаясь на несколько секунд, чтобы командир мог выстрелить, и снова разгоняя «тридцатьчетверку». Дважды в башню гулко били болванки, отшибая стальную крошку, но броня пока держала. Петров искал цель, не замечая, что по лицу течет кровь, — мелкий отбой изранил щеку.

— Командир! — заорал Безуглый. — Бурда велит левее довернуть, там два дзота!

Танк, полученный Петровым вместо сгоревшего в Мценске, был с радиостанцией — комбат капитан Гусев поставил старшего лейтенанта на взвод, а командиру без связи нельзя никак. Безуглый опять уселся рядом с водителем, место заряжающего занял новый член экипажа — младший сержант Протасов, только что из пополнения. Для девятнадцатилетнего танкиста этот бой стал первым, и парень, оглушенный выстрелами и ревом двигателя, кашляющий от едкого дыма, что врывался в башню с каждой выброшенной гильзой, едва понимал, что от него хочет командир. Протасов двигался, словно во сне, и дважды вместо осколочного заряжал орудие бронебойным.

— Левее, ну чего вы там чешетесь! — снова крикнул радист, которого нещадно материл по радио старший лейтенант Бурда.

Бурду материл капитан Гусев, прорывавшийся к кладбищу на окраине села, а комбату доставалось уже лично от Катукова. Танкисты вели жестокий бой за Скирманово — населенный пункт в тридцати километрах к юго-востоку от Волоколамска. Это было второе сражение бригады, и первое наступление. И все шло из рук вон плохо…

Вырвавшаяся из горящего Мценска, бригада приводила себя в порядок. 12 октября, слушая сводку Совинформбюро, танкисты вдруг услышали в списке награжденных орденами и медалями знакомые фамилии. Суровый Левитан торжественно зачитывал Указ Президиума Верховного Совета СССР, и каждое новое имя люди встречали радостным ревом. Когда диктор объявил, что сержанту Любушкину присвоено звание Героя Советского Союза, все бросились искать счастливца. Ошарашенного командира поймали возле танка и принялись качать, а поставив на землю, наперебой жали ему руку, хлопали по плечу и хохотали, слыша растерянные оправдания награжденного: он ведь не один воевал, с экипажем, неудобно как-то.

Поздравив своих людей, комбриг, удостоенный ни много ни мало — ордена Ленина, вернулся в штабную избу и устало сел на лавку. За окном шумели танкисты, большинство — совсем молодые ребята, вот капитан Гусев рявкнул командирским голосом, чтобы прекращали дурачиться — дел еще не переделать. Катуков закрыл глаза — очень хотелось спать, он был на ногах почти трое суток. Пробившуюся из Мценска бригаду вывели в резерв, и она постепенно приводила себя в порядок. Люди наконец получили возможность хоть немного отдохнуть, но командиры о такой роскоши могли только мечтать…

— Ты бы поспал, — комиссар бригады Бойко снял шинель и аккуратно повесил ее на гвоздь. — Поспи, поспи, все тихо, я посмотрю. Я три часа ночью урвал.

На улице раздался взрыв хохота, полковник выглянул в окно и, не удержавшись, хмыкнул:

— Нет, ты посмотри только!

Заинтересованный комиссар заглянул через плечо комбрига. Теперь танкисты качали Бурду, старший лейтенант взлетал в воздух, ругаясь и смеясь одновременно.

— Дети, — улыбнулся Бойко. — Видишь, даже Александр Федорович с ними играет. На улицу не высовывайся, а то тоже летать будешь.

— Откуда у них силы-то? — проворчал комбриг. — От силы часа четыре спали.

— Молодые просто, — покачал головой комиссар. — Сколько им? Двадцать? Ну, старшим — двадцать пять, Бурда среди них — старик. Миша, иди ты спать, правда. Иди, я посмотрю.

Очень хотелось последовать совету комиссара — завалиться и поспать хоть пару часов. Катуков заставил себя встать, надел тяжелое кожаное пальто.

— Я на воздух, а то тут и впрямь заснешь, — он подошел к двери. — Что засады?

— Связь установлена, в контакт с противником не вступали. — Никитин вышел из соседней комнаты, в которой синими клубами плавал табачный дым.

За начальником оперативного отдела из комнаты, кашляя, шагнул Кульвинский[10].

— Ну, ты накурил, — он еще раз кашлянул, — я окно открою. Товарищ полковник, Пияшев[11] докладывает — с окопами они почти закончили. Зенитчики тоже развернулись, но у них снарядов — по двадцать на орудие.

Комбриг потер лоб, посмотрел на часы.

— А сейчас еще четырех нет — до срока управились, пусть теперь только сунутся, — он устало улыбнулся. — Товарищи, я буквально минут на десять выйду, свежим воздухом подышать, а то свалюсь, точно…

* * *

Но немцы так и не сунулись, и через четыре дня, 16 октября, пришел приказ выступать в Кубинку. Триста шестьдесят километров преодолели за трое суток, машины выдержали. Учения под Сталинградом не прошли даром, механики вели танки по разбитым дорогам, словно по шоссе, даже тяжелые КВ не отстали. Дынер[12] потом шутил, что поседел бы, не будь уже лысым, но все обошлось. 19 октября прибыли к месту назначения, поступив в резерв командующего Западным фронтом, и бригаду немедленно начали пополнять личным составом и материальной частью. Мотострелковый батальон практически сформировали заново, новые «сорокапятки» поступили взамен потерянных под Мценском. Но важнее всего, конечно, были танки — новенькие «тридцатьчетверки» Сталинградского тракторного, собранные по крупицам старые БТ[13]. Бригада даже получила 10 пушечных броневиков для ведения разведки, хотя в такой грязи колесные машины могли передвигаться разве что по хорошей дороге. Старая техника ремонтировалась, новая лихорадочно обкатывалась, и все это время Катуков высылал дозоры и засады на пути возможного подхода противника. В случае прорыва немцев 4-я танковая должна была вместе с противотанковым артполком неполного состава — всеми силами РККА на этом направлении — защищать Кубинку до последнего.

Комбриг уже привык к тому, что в кровавой неразберихе этих страшных недель ему приходится действовать не батальонами, а наспех сбитыми группами из танков и пехоты. Одним из лучших своих командиров Михаил Ефимович привык считать Александра Бурду, и старший лейтенант был назначен начальником отряда из семи «тридцатьчетверок», взвода мотострелков и взвода саперов. 22 октября группа выдвинулась к селам на берегу Тарусы, имея целью сбить в реку просочившихся немцев и, подорвав мосты, обратно врага не пропустить. Кроме того, Бурда должен был установить связь с 222-й стрелковой дивизией, которая вроде бы находилась где-то в этом районе. Четыре танка без пехоты под командой старшего лейтенанта Петрова на полном ходу ворвались в деревню Таширово, но противника не обнаружили. Опрос местных жителей ничего не дал — колхозники ни о каких «мелких группах» ничего не слышали. Мосты быстренько взорвали, после чего начали окапываться, готовясь перекрывать семью танками и сорока людьми пехоты почти восемь километров. 222-ю дивизию отыскать также не удалось.

Ни 22-го, ни на следующий день отряд Бурды, как, впрочем, и другие группы, противника не встретил, трижды ночью начиналась стрельба, но каждый раз выяснялось, что просто у кого-то сдали нервы. Спали урывками, прямо в машинах, закрыв люки брезентом, чтобы не дуло в щели. В Наро-Фоминске шел бой, но на этом участке пока было тихо. 24 октября уже весь мотострелковый батальон вышел к реке Нара, приготовившись оборонять берег до подхода 222-й стрелковой, которая, кажется, наконец нашлась. Часть засад комбриг передвинул на новое место, другие усилил. Понимая, что растягивать танки в цепочку — верный способ потерпеть поражение, Катуков пытался предугадать направление немецкого удара. Эта игра изматывала нервы, иногда хотелось просто плюнуть на все и, оседлав дороги, ждать врага на одном месте. Такие мысли Михаил Ефимович гнал прочь, и каждое утро штаб выдавал новый приказ, доводившийся до подразделений по радио, а там, где не было радио, — выбивающимися из сил делегатами связи, из-за непролазной грязи пересевшими с мотоциклов на неведомо где добытых лошадей.

* * *

Наконец 26 октября Катуков получил приказ выступать — четвертая танковая переходила в распоряжение генерал-лейтенанта Рокоссовского, командующего 16-й армией. Сильнейшая армия Западного фронта оборонялась на Волоколамском направлении, и туда, на Звенигород, к станции Чисмена, своим ходом двинулись танки и машины бригады. Мотострелковый батальон остался поддерживать 222-ю стрелковую дивизию, три «тридцатьчетверки» удержал при себе штаб вышедшей из окружения 5-й армии.

Дорога была ужасной, собственно, дороги не было вовсе. Понимая, что грузовики навсегда утонут в этой грунтовке, превратившейся в болото, комбриг отправил большую часть своего автопарка дальним кружным путем, аж через Москву, оставив только автобусы штаба. Но даже танки ползли по раскисшей земле со скоростью пешехода. Иногда тяжелые машины буквально садились на днище, и тогда танкисты выпрыгивали в грязь, лопатами раскидывая бурую жижу. Там, где дорога все-таки побеждала, экипаж привязывал к гусеницам бревно, и «тридцатьчетверка» с ревом, выбрасывая клубы вонючего дыма, словно раненый человек, что ползет, упираясь в землю локтями, вытягивала себя на длину корпуса. Бревно вытаскивали из-под кормы, и все повторялось сначала — рывок за рывком.

Больше всего комбриг боялся за КВ — если тяжелый танк застрянет по-настоящему, его придется бросить. Сорок шесть тонн можно выдернуть только десятком тракторов, а в ремонтно-эвакуационной роте было только четыре «сталинца»[14], да и те безнадежно отстали. Водители КВ и «тридцатьчетверок» были освобождены от любой работы — когда экипаж вылезал из танка, чтобы в очередной раз нырнуть в холодное месиво из снега и грязи, механики оставались на месте. Закутавшись в полушубки (только на остановках до них доходило, что в машине — лишь плюс два по Цельсию, на ходу от чудовищного напряжения было жарко даже в гимнастерках), мехводы сидели, клюя носом, и лишь боль в мышцах не давала заснуть по-настоящему.

Поздно вечером двадцать седьмого октября бригада на последних каплях топлива вползла в Истру, и комбриг сделал остановку. Нужно было раздобыть горючее — дизельное топливо для «тридцатьчетверок» и КВ, авиационный бензин для легких БТ. Но даже и без этого Катуков задержался бы в городе — люди нуждались в отдыхе. День, ночь и снова день непрерывной изматывающей работы сделали свое дело, танкисты валились с ног. В таком состоянии не то что идти в бой — просто продолжать марш было опасно, и полковник принял решение дать экипажам четыре часа на проверку машин и отдых. Тем временем штаб был отправлен на поиски горючего. Комендант города, сам уже трое суток не спавший, заплетающимся языком подтвердил: да, склады в городе есть, но без приказа он топливо не отдаст… В конце концов после долгих споров и угроз бензин и солярка были получены, и Катуков, еле сдерживая бешенство, приказал начать заправку. Топливозаправщиков не было, и танкисты ведрами заполняли бездонные баки. Тем временем начальник политотдела поднял на ноги местный партхозактив, какой еще не эвакуировался, так что через час для экипажей уже готовилась каша в одной из городских столовых.

* * *

Экипаж Петрова закончил заправку одним из первых. Отогнав машину в сторону, Осокин вылез из танка, держа в руках отрезок железного прута, добытый где-то в Кубинке. Присев у правого ведущего колеса, он принялся счищать начинающую уже понемногу подмерзать грязь.

— Ночью морозит, — ответил водитель на невысказанный вопрос командира. — Схватится — и гусеница слететь может. Или трак лопнет.

Петров молча снял с борта лом и начал чистить левую гусеницу. В башне возился Безуглый, выясняя, хватит ли кабеля — протянуть от гнезда ТПУ командира до места наводчика, Протасова отправили с котелком за кашей.

— Командир, я все поговорить хотел… — внезапно сказал Осокин.

С полминуты оба молча отбивали куски замерзшей земли, наконец старший лейтенант не выдержал:

— Хотел — так говори.

— Я про наводчика, про Женьку, — пояснил водитель и снова умолк.

— Наводчик дерьмовый, я сам знаю, — не дождавшись продолжения, ответил Петров. — Другого — нет. Что еще?

Сказал — и сам устыдился беспричинной резкости в голосе.

— Вась, извини, вырвалось.

Старшему лейтенанту перед ефрейтором извиняться, конечно, не положено, но Петров даже не думал об этом. Водитель давно уже стал для командира кем-то вроде младшего брата, не по годам, правда, рассудительного и с характером.

— Я вот как раз об этом. — Осокин, похоже, уже обрабатывал ленивец, голос доносился откуда-то спереди.

Работать ломом было неудобно, и старший лейтенант заметно отстал от механика.

— Ладно, договаривай уж, я из тебя клещами тянуть не буду.

Лом соскочил и чуть не улетел между катками.

— Зря вы на Протасова кричите, — механик обошел танк и теперь очищал ленивец на стороне командира. — Он от этого только сильнее пугаться будет.

— Да ну? — нехорошо удивился командир. — А что мне было его, расцеловать, что ли?

В три часа дня, когда бригада снова въехала в длинную лужу-озеро-болото на дороге, машина Петрова прочно села в бурую жижу. Приказав радисту и наводчику закрепить бревно на гусеницах, старший лейтенант пошел промерять глубину жидкой грязи перед «тридцатьчетверкой», водителю было велено оставаться в машине. Закончив с промером, командир вернулся к танку, увидел изгрызенный траками ствол сосны, прилаженный вроде бы где положено, и приказал начинать. «Тридцатьчетверка» заревела, выпуская клубы синего дыма, гусеницы провернулись, и тут же выяснилось, что все не слава богу. Безуглый свой конец прикрутил тросом намертво, а вот Протасов сплоховал — крепление звонко лопнуло, и бревно моментально утащило под днище. Петров оказался в весьма незавидном положении: танк по-прежнему тонет в грязи, кругляк достать не представляется возможным, колонна стоит, и сзади уже подбежал озверевший от всего этого безобразия Бурда. Дерево взяли с задней машины, из лужи выбрались и даже бревно свое выручили, но когда экипаж залез в танк, командир наконец дал волю гневу. Долго орать было невозможно — устанешь перекрикивать дизель, поэтому старший лейтенант ограничился несколькими короткими емкими фразами, напоследок пообещав за повторные акты саботажа арестовать Протасова и передать в Особый отдел. Сейчас, вспоминая, как съежился тогда и без того некрупный наводчик, командир почувствовал… нет, не стыд, конечно, стыдиться тут было нечего, просто некое неудобство, что ли. Да и если уж честно, он должен был сам проверить, что там наработали его люди.

— Да к тому же — он ведь пацан совсем, — продолжал Осокин.

— Вась, ты охренел? — Петров от такой наглости даже лом опустил.

В башне открылся люк, и сверху раздался отвратительно бодрый голос радиста:

— «Бычки бушуют — весну чуют».

Кинофильм «Александр Невский» второй батальон 28-го танкового полка 112-й танковой дивизии в полном составе посмотрел перед отправкой на фронт. Пленка была порядком заезженная и несколько раз рвалась, но никто не обращал на это внимания — молодые танкисты, не отрываясь, смотрели на экран (тоже старый и кое-где продранный). Когда бешеный Буслаев начал крушить врагов оглоблей, тесный зал клуба взорвался радостным ревом, а Александра, схватившегося с магистром, подбадривал даже комбат. Картина оказалась удивительно своевременной, а враг с черными крестами на щитах и одежде до того знакомым, что от ненависти сводило челюсти. Фильм обсуждали долго, и тут выяснилось, что Безуглый запомнил чуть не половину наизусть — память у радиста была превосходная.

— Ты закончил? — спросил сержанта Петров.

Хитрый радист закончил десять минут назад, но сбивать ломом замерзшую грязь с катков ему не хотелось, поэтому Безуглый продолжал громко ругаться и вообще делать вид, что страшно занят.

— Так точно, — ответил сержант. — Кабель под пушкой бросил, осторожней, когда садиться будете. Думал сперва поверху пустить, но потом решил, что вы его все равно порвете, когда снаряд забьете в пушку туго. Так о чем спорите, богатыри?

— Вопросы воспитания личного состава обсуждали, — буркнул Петров, но потом не выдержал и продолжил: — Ты подумай, они с Протасовым сверстники, а Васька меня поучает: мол, молодой он, надо к нему мягче.

— А-а-а, — протянул Безуглый. — Я, кстати, тебе то же самое сказать хотел.

Наглый радист иногда делал вид, что забылся, и говорил командиру «ты».

— Но не Васька же! «Молодой еще»! — Петров чувствовал, что разговор уходит куда-то не туда, и начал злиться.

— Так это Вася, он у нас орел, — гордо сказал сержант, словно лично воспитал из птенца гордого хищника. — Верно, Васенька?

Безуглый обхватил шею водителя правой рукой, а левой надвинул ему танкошлем на глаза.

— На войне месяц за три, — глухо ответил Осокин и вяло ткнул радиста кулаком в живот. — Пусти, сволочь.

— Ну, хватит, — прикрикнул командир. — Сашка, ты, похоже, не устал совсем. Будет дорога получше — подменишь Осокина.

— Хрена вам, — решительно сказал водитель. — Машину я никому не доверю.

За танком послышалась глухая ругань, и из-за кормы показался Протасов.

— Я… Вот, чуть не упал там, темно.

В сумерках Петрову показалось, что наводчик робко улыбнулся. Он, наверное, очень хотел то ли понравиться грозному командиру, то ли загладить ошибку с гусеницей, но эта угодливость выглядела так жалко, что старший лейтенант почувствовал, как в нем снова растет злость.

— Ладно, пошли есть.

Экипаж забрался на крышу моторного отделения. От остывающего двигателя еще шло тепло, некоторое время все молча ели горячую кашу, закусывая сухарями и запивая кипятком. После еды сразу захотелось спать, веки словно налились свинцом, Осокин, уставший сильнее всех, откровенно дремал, привалившись к башне.

— Петров! — донеслось из темноты.

К танку подошел старший лейтенант Бурда.

— Батя приказал: четыре часа спать, в час выступаем. От машин ни на шаг, спите в них.

— Есть, — ответил Петров и повернулся к Безуглому: — Растолкай молодежь и лезьте в танк.

— Есть.

Похоже, усталость все-таки сделала свое дело — радист даже не воспользовался возможностью выкинуть одну из своих клоунских штучек в присутствии комроты. Петров тяжело спрыгнул с «тридцатьчетверки» и подошел к Бурде.

— Как машина? — спросил командир роты, доставая кисет.

— Нормально, — коротко ответил Петров и тоже полез за табаком.

Оба свернули самокрутки и закурили.

— Во втором батальоне БТ отстал — гусеница лопнула, — сказал комроты.

— Если только гусеница, то через час-полтора здесь будут, — заметил Петров.

— Угу. — Бурда сильно затянулся. — Вообще, конечно, это чудо — что только один. Я больше за КВ боюсь.

— Да уж, этот если сядет… Какого черта мы вообще по этому дерьму поперлись?

Бурда помолчал.

— Я слышал — батя хотел через Москву, по шоссе. Дальше, конечно, но добрались бы… Ладно, не наше дело. Спи, пока можно.

Он повернулся и, переваливаясь, пошел к следующей машине.

— А Протасова я на свое место посадил, — сообщил сверху радист. — А мы на днище покемарим, масло вроде не течет пока.

Он протянул руку и втащил командира на танк.

— А насчет Протасова Васька прав, — вполголоса продолжил сержант. — Я знаю — он не Олег…

— Слушай, хватит…

— …не Олег, говорю, — упрямо продолжил радист. — Но нам с ним воевать. Или мы из него человека сделаем, или он совсем сломается, будет не человек, а дерьма кусок.

— Мы здесь вообще-то воюем, а не воспитываем, — спокойно заметил старший лейтенант.

— А ты вроде заявление на кандидата[15] подал в политотдел? — ехидно спросил Безуглый.

— Подал. Ладно, я тебя понял, — ответил Петров. — Пошли спать.

Первым в люк нырнул сержант, командир натянул на башню кусок брезента, затем, осторожно придерживая, опустил тяжелую крышку — теперь, по крайней мере, не будет дуть в щели. В танке было холодно, но все же лучше, чем снаружи, Осокин привычно спал на своем месте, наводчик сполз на днище. Они улеглись рядом, тесно прижимаясь друг к другу, и сразу провалились в сон.

* * *

Вечером двадцать восьмого танковый полк вместе со штабной ротой прибыл к месту назначения, ночью, чуть не по оси в грязи, дополз зенитный артдивизион. Дошли все — ни одна машина не осталась на обочине, и тем обиднее Катукову была резкая, жестокая телефонограмма из штаба фронта с приказом предать командира четвертой танковой бригады суду военного трибунала за срыв сроков передислокации. К счастью, Рокоссовский не стал спешить с выполнением, и комиссар с начальником политотдела сумели отстоять своего командира.

Тем не менее утро двадцать девятого октября четвертая танковая встретила в небоеспособном состоянии. Под рукой у комбата были только танки — мотострелковый батальон, ремонтная и автотранспортная роты все еще находились в пути. И, если совсем честно, местонахождение их и сроки прибытия в Чисмену оставались неизвестными. Понимая, что немцы не станут ждать, когда наконец бригада соизволит подтянуть все свои хвосты, Рокоссовский придал Катукову батальон войск НКВД из армейского резерва. Кроме того, командир 316-й стрелковой дивизии генерал-майор Панфилов выделил комбригу сводную роту — дивизионный заградительный отряд. Теперь у полковника была пехота и приказ: уничтожить противника, вклинившегося в оборону панфиловской дивизии в районе поселков Каллистово и Горки. Для выполнения задачи Катуков назначил ударную группу из четырех «тридцатьчетверок» под началом командира второго танкового батальона, старшего лейтенанта Воробьева. При поддержке роты бойцов НКВД комбат-2 атаковал село с ходу — артиллерийской подготовки не было, и надеяться оставалось только на внезапность. Раздавив две противотанковые пушки, Воробьев рванулся по улице в глубь села, не глядя — следуют ли за ним остальные. Из боковой улочки наперерез «тридцатьчетверке» выскочил немецкий танк, и комбат расстрелял его в упор, всадив в серый корпус три снаряда. С жестокой радостью он отметил, что из горящей машины никто не выскочил.

Старший лейтенант ненавидел немцев так, как только может ненавидеть в двадцать один год человек, чьи родные остались где-то на милость врага. Воробьев не успел вывезти из Орла жену и годовалого сына и теперь надеялся лишь на то, что никто не выдаст гитлеровцам семью красного командира. Всю неделю, пока бригада, огрызаясь, пятилась до Мценска, он не находил себе места — милые его сердцу люди были рядом, рукой подать, полтора часа на максимальной скорости по шоссе. Но между старшим лейтенантом и семьей стояла немецкая 4-я танковая дивизия. Каждый раз, сходясь с гитлеровцами грудь в грудь, броня против брони, Петр Воробьев и его экипаж, знавший о беде командира, дрались насмерть, словно надеялись отбить у врага женщину и младенца.

Он не видел, откуда появился второй танк. Первый снаряд ударил в левый борт, дизель захлебнулся и замолчал, превратив стремительную «тридцатьчетверку» в двадцать шесть тонн неподвижного металла. Старший лейтенант лихорадочно вертел механизм горизонтальной наводки, когда вторая болванка ударила под погон, заклинив башню. Из-за броневой перегородки, отделявшей моторное отделение, просачивался черный дым — танк горел. Это был конец, Воробьев, скрипя зубами, приказал покинуть машину. Радист доложил, что водитель ранен, и старший лейтенант приказал наводчику помочь вытащить товарища через нижний люк. Подождав, пока тот спустится вниз, комбат вынул из гнезда спаренный пулемет и, напрягая все силы, откинул тяжелую крышку башенного люка. Они были совсем рядом — фигуры в серых шинелях. Воробьев положил ДТ на край башни и ударил по немцам, заставляя их залечь, давая время своим людям выбраться из разгорающейся «тридцатьчетверки». Он расстрелял полдиска, прежде чем был убит пулеметной очередью откуда-то сбоку, и не видел, как танки его группы расправились с немцем, подбившим его машину.

Оставшись без командира, «тридцатьчетверки» отступили на окраину поселка, где застряла отставшая от танков пехота. Вскоре Катуков дал приказ отходить, и машины поползли обратно, вынося на броне одиннадцать раненых. Атака стоила батальону НКВД и бригаде семи человек убитыми, еще восемнадцать пропали без вести. Вклинение немцев ликвидировать не удалось, и к вечеру 1077-й стрелковый полк панфиловской дивизии, сосед Катукова, оказался в окружении.

* * *

Взвод старшего лейтенанта Петрова с утра встал в засаду на опушке рощи западнее деревни Горюны. Еще в Кубинке бригада перешла на зимний камуфляж — экипажи мешали толченый мел с клеем и перекрашивали танки в белый цвет. В этой работе, как, впрочем, и во всякой другой, проявлялся характер командиров. Одним оказалось довольно грубых мазков по броне, так, что БО4[16] предательски выступал из-под неряшливых разводов, и уже нельзя было угадать: какого же цвета должна быть машина. Другие старательно покрывали броню краской в несколько слоев — и танки сияли, словно куски рафинада. В роте Бурды была своя схема: кто-то подметил, что ярко-белый танк будет светить сквозь деревья даже в самом заснеженном лесу. После короткого обсуждения командиры решили несколько разнообразить камуфляж и при покраске оставляли косые полосы родного защитного цвета, по которым потом аккуратно рисовали белую сетку. Очертания танка «ломались», и обнаружить его вроде бы теперь было тяжелее. По крайней мере для того, чтобы заметить «тридцатьчетверку», что встала в сотне метров справа от его танка, Петрову пришлось как следует всмотреться в сплетение заснеженных ветвей — сетчатая полоса делила машину пополам, и глаз не сразу схватывал силуэт.

С севера долетел сухой, звонкий треск, который старший лейтенант не спутал бы ни с чем — это били пушки «тридцатьчетверок». Сразу ударили разрывы, затем донеслись еле слышные пулеметные очереди, и на рощу накатился ослабленный расстоянием гром большого боя. Петров напрягся, его взвод имел задачу — не пропустить противника к Горюнам, и, пожалуй, позицию они заняли хорошую. А вот что было нехорошо — так это полное отсутствие в засаде своей пехоты. Четыре месяца назад старший лейтенант уже воевал с врагом одними танками, и повторять этот опыт ему не хотелось, ведь тогда его «тридцатьчетверку» подорвал миной как раз немецкий пехотинец. Стрельба вдалеке начала стихать, похоже, бой закончился, и командир опустился в башню, придерживая тяжеленный люк, чтобы не расплющил голову. Петров несколько раз энергично встряхнулся — сидеть на месте было холодно. Впрочем, Безуглому, наверное, сейчас было холоднее — радиста командир отправил на восточную окраину рощи следить за тылом — не обошел ли их кто. Сержант сидел где-то в снегу со своим неизменным ДТ и вглядывался в белые поля и перелески. Петров не знал точной обстановки, но все говорило о том, что здесь творится та же неразбериха, что под Мценском. Волоколамск был оставлен позавчера, но дальше немцы продвинуться не смогли и, вбив клинья в советскую оборону, начали закрепляться на новых позициях. Так же, как три недели назад, они прогрызали фронт, перегруппировывались, подтягивали тылы и били снова. Это хладнокровное, механическое упорство подавляло, но еще сильнее била по нервам неизвестность. Все уже понимали, что в начале октября произошла какая-то чудовищная катастрофа, это было ясно хотя бы по тому, как кидали с участка на участок бригаду. Еще там, под Мценском, от командиров 13-й армии, через боевые порядки которой отступила четвертая танковая, танкисты узнали: те прорвались из окружения, в которое попали в начале месяца. Бардак под Кубинкой и Наро-Фоминском наводил на очень нехорошие подозрения, и теперь, в Чисмене, Петров утвердился в жуткой мысли: фронт рухнул, и весь октябрь его пытаются выстроить заново. Их броски на сотни километров до тошноты, до отчаяния походили на судорожные рывки мехкорпусов там, на Украине, четыре месяца назад. Четыре месяца… Неужели с начала войны и впрямь прошло столько времени? Старший лейтенант вспомнил, каким он был в конце июня, и криво усмехнулся.

— Товарищ старший лейтенант…

Знакомый неуверенный голос выдернул командира из печальных размышлений, Петров повернулся к наводчику:

— Что?

Как он ни старался, вопрос прозвучал резко, и Протасов вздрогнул:

— Я… Просто у вас лицо такое было, — наводчик шмыгнул носом. — Вы… Заболели, может?

Последний вопрос прозвучал так глупо, что старший лейтенант только вздохнул:

— Все нормально… Женя.

Водитель и радист были в чем-то правы: если он собирается воевать вместе с этим пареньком, надо делать из него человека, или подавать рапорт, чтобы его из экипажа забрали. А это, между прочим, не так-то просто. Нельзя взять и заявить: мой наводчик — размазня, уберите его к чертовой матери, а вместо него выдайте другого — смелого и решительного. Бурда просто покрутит пальцем у виска, а Загудаев возьмет за локоток и поведет задушевную беседу на предмет: понимает ли товарищ Петров, в чем заключаются обязанности кандидата в члены ВКП(б)? Конечно, у командира всегда есть способы избавиться от ненужного бойца, но старший лейтенант никогда таких методов не применял и применять не собирался. В общем, по всему выходило, что проще будет своими силами воспитать из Протасова бойца. И начинать следовало с себя: командир не должен срывать раздражение на своих людях, даже если кого-то из них на дух не выносит.

— Все нормально, так, задумался просто.

Ободренный тем, что командир на него не сердится, наводчик задал вопрос, который, кажется, мучил его с утра:

— Товарищ старший лейтенант, а это правда, что за нами войск нет?

— Ты о чем?

Протасов, того не зная, угодил в больное место. Старший лейтенант и сам думал: есть ли за ними другие линии обороны, или четвертая танковая занимает последний рубеж перед Москвой. По дороге к Чисмене им не встречались свои войска, за исключением тыловых частей, которые, хоть и посади их в окопы, — много не навоюют. От этого становилось жутко: ведь если танкисты Катукова и пехота Панфилова не удержат свои позиции, дорога на столицу немцам будет открыта. Но, с другой стороны, Петров чувствовал, что в нем растет холодное бешенство: сколько можно отступать, до Москвы — несколько десятков километров! Из бешенства рождалась угрюмая решимость стоять до конца, и Петров знал, что остальные думают так же. Когда утром Катуков лично отправлял группы в засады, на лицах танкистов была еле сдерживаемая злость, и злились они не на комбрига.

— А если и нет — какое это имеет значение? — Петров повернулся к наводчику.

— Ну… Москва же. А если мы не удержим?

— А ты не о том думаешь, — подал вдруг голос Осокин.

— Почему не о том? — Водителя Протасов почти не боялся.

— А потому! — Механик заглянул в башню снизу, и лицо его было сердитым. — Это не наше дело, кто там сзади. Что за х… дурость, я хотел сказать! Ты еще по немцам ни разу не выстрелил!

За два с половиной месяца их совместного военного бытия Петров мог по пальцам пересчитать случаи, когда мехвод позволял себе бранное слово, и каждый раз на то была серьезнейшая причина. Похоже, размазня наводчик своим нытьем довел и обычно невозмутимого Осокина. Оставив одного комсомольца заниматься воспитанием другого члена ВЛКСМ[17], командир, крякнув, выжал тяжелую крышку башенного люка. Трехпудовая стальная плита встала на защелку, и Петров снова высунулся из башни. Обе соседние «тридцатьчетверки» были на месте, укрытые среди заиндевелых берез, они сливались с лесом, такие же белые, холодные, но готовые в любую минуту рвануться с места, ударить всей мощью своих двадцати шести тонн. Внезапно старшему лейтенанту показалось, что он слышит голоса, Петров резко обернулся и похолодел — между деревьями мелькали какие-то фигуры. Он уже взялся за крышку люка, когда с облегчением увидел, что впереди идет человек в полушубке и черном танкошлеме с пулеметом на плече. Словно угадав его мысли, Безуглый махнул рукой и громко сказал:

— Свои, свои!

В башне тем временем не на шутку разошедшийся Осокин проводил политинформацию на тему: «Боевой дух советского танкиста». Мехвод уже начал горячо и путано пересказывать речь комиссара Белякова перед последним боем, когда командир приказал ему лезть вниз, а наводчику — вести наблюдение за полем. Перекинув через плечо портупею, Петров вылез из танка. Сперва он хотел пойти навстречу, но потом решил, что правильнее будет встретить Безуглого у машины. Никакого беспокойства старший лейтенант не испытывал. Он знал, что радист скорее дал бы убить себя, чем выдал врагам засаду. Теперь Петров мог разглядеть тех, кого привел москвич: двенадцать человек в ватных штанах и куртках и серых ушанках. Свои, пехотинцы. У того, что шел, с трудом переставляя ноги в огромных валенках, рядом с Безуглым, на вороте выделялись самодельные петлицы. Пошатываясь, человек подошел к танку, и Петров увидел, что на кусках серого сукна, нашитых на ворот, химическим карандашом нарисовано по кубику. Младший лейтенант. На вид ему было лет тридцать, но комвзвода знал, что делают с человеком усталость и страх. Грязь и пороховая гарь не могли скрыть юношескую припухлость щек — командир пехотинцев был едва ли старше Осокина. Петров расправил плечи и опустил руки по швам, жалея, что ворот застегнут наглухо, и младший лейтенант не видит его звания. Не доходя трех шагов до комвзвода, юный командир остановился и тоже встал по стойке «смирно», затем медленно поднял руку к шапке. Петров ждал доклада, но младший лейтенант молчал. Через несколько секунд юноша открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но из горла вырвался какой-то сип. Губы пехотинца задрожали, и Петров вдруг понял, что младший лейтенант сейчас заплачет. Танкист посмотрел на красноармейцев, что встали гурьбой метрах в пяти от своего командира. Такие же, как и он, — усталые, испуганные, ватные куртки и штаны продраны и прожжены во многих местах. Двое легко ранены: вон, видны перевязки под шапкой и на руке, еще одного поддерживают товарищи так, что боец даже не стоит — висит на их плечах. Но все двенадцать — при оружии: десять винтовок, «дегтярев», а двое тащат на плечах разобранный «максим». Совсем недавно, под Наро-Фоминском, Петров видел, как через его позиции не выходили — убегали бойцы и командиры: без оружия, без снаряжения, некоторые — без знаков различия. Эти же прорывались с боем, вынося раненого, с командиром… Который, похоже, вот-вот разрыдается. Петров спокойно отдал честь и четко представился:

— Старший лейтенант Петров, командир взвода, четвертая танковая бригада. Назовите себя, товарищ младший лейтенант.

Наверное, эта уверенность подействовала на юношу.

— Младший… лейтенант Щелкин, — голос у пехотинца был хриплый, простуженный, — временно сполнящий… Обязаннсти командира… Второй роты 1-го батальона… 1073-го полка. Принял кмандование два дня назад… В Волоколамске.

Он глотал звуки, словно в горле стоял ком, мешавший говорить, а Петров смотрел на этого мальчишку, что вывел из горящего города роту — одиннадцать человек при двух пулеметах.

— Связи не было. Држались до ночи, я решил прорваться…

Старший лейтенант ненавидел себя за то, что ему предстояло сейчас сделать. Эти люди нуждались в отдыхе. Среди них были раненые.

— Товарищ младший лейтенант, до возвращения в расположение бригады я подчиняю вашу роту себе, — сказал Петров. — Мне нужен наблюдательный пост на восточной опушке — выделите людей сами. Остальные займут позицию рядом с танками. Окопы здесь есть.

Он ожидал чего угодно: возмущения, отказа выполнить приказ, истерики, но только не того, что младший лейтенант снова поднимет руку к шапке.

— Есть, — вяло ответил Щелкин.

Они были настолько вымотаны, что сил протестовать уже не осталось. Если бы танкист приказал сейчас лечь и умереть — люди бы легли и умерли. Младший лейтенант стоял, покачиваясь, потом, словно спохватившись, опустил руку.

— Что с ним? — спросил Петров, кивнув на красноармейца, которого поддерживали товарищи.

— Боец Бекболатов, ранен в грудь. — Щелкин снял рукавицу и потер грязной рукой глаза. — Сперва шел, сейчас совсем ослабел… Его в медсанбат нужно…

Бекболатова действительно следовало отправить в медсанбат 316-й стрелковой дивизии, но где его искать, Петров не знал. Санпункты бригады еще не развернули, потому что медчасть безнадежно отстала. Отправить с раненым танк старший лейтенант, понятное дело, не мог, и, хуже всего, он не имел права отпустить двух бойцов нести раненого в расположение танкового батальона. Обстановка менялась каждый час, и если красноармейцы налетят на немецкую разведку, противник узнает не только местоположение засады, но и то, что здесь появилась 4-я танковая бригада. Мелькнула мысль положить Бекболатова в танк на боеукладку, но Петров отмел ее сразу — когда начнется бой, раненый будет мешать, а если танк подожгут, вытащить бойца не получится.

— В медсанбат сейчас не могу, — сказал старший лейтенант, глядя в глаза Щелкину. — Я дам вам брезент, нарубите веток, усадите его в окопе, накройте.

— А костер, погреться? — хрипло спросил один из красноармейцев.

— Дым демаскирует засаду, — жестко ответил Петров.

— Так что нам, помирать теперь? — В голосе бойца послышалась угроза. — Ног уже не чуем!

Этот здоровяк с «телом» «максима» на плече, казалось, очнулся от забытья и теперь показывал зубы.

— Лукин, прекратить! — Голос Щелкина сорвался, но, к удивлению Петрова, пулеметчик замолчал. — Товарищ старший лейтенант, а… А поесть у вас будет что-нибудь? Мы сутки не ели…

— Больше, — сказал кто-то из красноармейцев.

— Поделимся, — кивнул Петров.

Пока шел разговор, от правой «тридцатьчетверки» пришел ее командир — лейтенант Луппов. Получивший Героя за бои на Карельском перешейке, он демобилизовался в 1940 году и с началом войны оказался в московском народном ополчении. Впрочем, там быстро разобрались, что к чему, и в Кубинке 4-я танковая бригада получила нового командира машины. Луппов был мужчина спокойный, немногословный и, хоть до сих пор «тридцатьчетверку» в глаза не видел, как-то сразу пришелся в танке по месту. Поскольку в бою командир исполнял обязанности заряжающего, специальной подготовки от него не требовалось, впрочем, насколько было известно Петрову, Луппов все свободное время проводил в башне, осваивая орудие.

Коротко объяснив лейтенанту, что теперь у них появилось прикрытие, комвзвода приказал поделиться сухим пайком и патронами. Бойцы Щелкина заняли присыпанные снегом окопы между танками Петрова и Луппова и торопливо уминали сухари с консервами — рассудив, что пехоте нужнее, экипажи отдали половину своих запасов. Предупредив юного командира, чтобы проследил за красноармейцами, которые теперь легко могут свалиться в сон, старший лейтенант полез в танк и велел Безуглому вызвать комбата. Радист для порядка поныл, что на десять километров станция может и не достать, но затем поднял антенну, десять минут поорал в микрофон, затем снял шлем и сунул его командиру. Неузнаваемо искаженный помехами голос капитана был едва слышен в наушниках, Гусев спросил, как обстановка и зачем старший лейтенант его вызвал. Комвзвода доложил, что противник на шоссе не появлялся, и сообщил о вышедших в расположение засады пехотинцах. Капитан похвалил решение Петрова подчинить пехоту себе и пообещал подкрепление, но когда точно и сколько — не сказал. Больше открытым текстом говорить не следовало, и хотя старшему лейтенанту очень хотелось узнать, чем окончился бой за Каллистово, он подтвердил конец связи и вернул танкошлем Безуглому. Дело шло к вечеру, но до темноты оставалось еще часа четыре, от немцев не было ни слуху ни духу, и Петров решил пойти проведать пехоту и вылез из танка. Конечно, командиру взвода положено бы сидеть на месте и следить за обстановкой, но старший лейтенант решил, что большой беды не будет.

Щелкин спал в окопе, как, впрочем, и большая часть его людей. Бодрствовали только пулеметчики, первые номера один за другим опустошали магазины, которыми с ними поделились экипажи, выщелкивая патроны, словно семечки из подсолнечника, вторые снаряжали длинные брезентовые ленты «максима» и диски «дегтярева». Увидев командира танкистов, здоровяк Лукин дернулся было разбудить младшего лейтенанта, но опоздал. Петров потряс юношу за плечо и едва успел убрать винтовку, к которой тот рванулся спросонья.

— Не спи, младший лейтенант, замерзнешь же, — вздохнул комвзвода.

— Извиняюсь, — пробормотал Щелкин.

— И бойцов своих разбуди, — продолжил Петров и взглянул на серое, низкое небо. — Часа три потерпите, стемнеет — там блиндаж есть недостроенный, дадим брезент, разведете костер, погреетесь, горячего попьете.

Щелкин поднялся и вдруг судорожно передернул плечами.

— Черт, холодно.

Он повернулся и посмотрел на «тридцатьчетверку» Петрова.

— Что бы вам хоть позавчера не прийти, — горько прошептал младший лейтенант.

— Ну, брат, — пожал плечами танкист, — пришли, когда смогли.

— А дивизия наша, — спросил вдруг Щелкин, — где сейчас?

— Да вроде у нас в соседях, — сказал Петров, — или, вернее, мы у них. Слушай, я сам ничего не знаю, как прибыли, меня сюда послали шоссе перекрывать.

Оба замолчали, старший лейтенант вытащил из кармана кисет, достал кусок газеты и начал было сворачивать самокрутку, но, спохватившись, протянул Щелкину:

— Куришь?

— Не, — помотал головой юноша.

— Это правильно, — одобрил комвзвода и собрался уже убрать кисет обратно, когда вдруг перехватил взгляд Лукина.

Пулеметчик смотрел на махорку, чуть не глотая слюну, и Петров не выдержал:

— На, отсыпьте половину.

Лукин потянулся было за протянутым кисетом, но остановился и посмотрел на своего командира. Младший лейтенант кивнул, и здоровяк торопливо принял драгоценное курево. Комвзвода только покачал головой — этот мальчишка, похоже, пользовался среди своих людей авторитетом.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — в голосе пулеметчика была искренняя благодарность. — Два дня без курева уже…

— Курите, курите, — усмехнулся Петров.

Пулеметчик сунул один кусок газеты своему второму номеру — широколицему, коренастому парню с узкими степными глазами — и передал кисет расчету «дегтярева». Двое бойцов аккуратно вытащили из шелкового мешочка три куска газеты, потом один, дядька лет сорока с седыми усами, достал из кармана ватника свой кисет с вышитой надписью, кажется: «Советскому герою», и честно отсыпал в него восемь щепоток.

— Газеты больше берите, — сказал Петров.

— Спасибо, у нас еще своей немного осталось, — с достоинством ответил сивоусый и вернул кисет танкисту. — За табак — благодарствуем, товарищ старший лейтенант.

Этот немолодой пулеметчик с длинными усами был очень похож на солдата-ветерана из фильма «Суворов», и его «благодарствую» прозвучало как-то совсем естественно.

— Как Бекболатов ваш? — спросил Петров.

— Да живой пока, — ответил сразу помрачневший младший лейтенант. — Но ему к доктору надо, в медсанбат…

— Не могу, — покачал головой комвзвода, — пойми, правда не могу. У меня приказ — шоссе держать, больше тут никого нет. Вы мне как манна небесная свалились…

— Так он умереть может, — опустил голову Щелкин.

Петров вздохнул и похлопал юношу по плечу:

— Давай-ка отойдем, младший лейтенант.

Провожаемый настороженными взглядами пулеметчиков, он отвел Щелкина от окопов и от «тридцатьчетверки», так, чтобы никто не мог услышать их разговор. Два командира присели за поваленным деревом, и Петров указал рукой на дорогу.

— Шоссе видишь?

— Вижу, — ответил Щелкин.

— Тогда слушай. И запоминай. — Петров глубоко затянулся в последний раз и потушил окурок о ствол. — Отсюда и до Скирманово больше ничего нет.

— Чего «ничего»? — не понял пехотинец.

— Войск наших нет, — объяснил Петров. — Я тебе этого говорить не должен, но хочу, чтобы ты знал. Я вас тут не просто так задержал, видишь ли.

— Как нет? — севшим голосом спросил Щелкин.

— Так, — ответил танкист, — бойцам своим не говори, не надо.

Щелкин медленно кивнул, и Петров понял, что этот мальчишка командир ему нравится. Младший лейтенант был чем-то похож на Осокина — такой же серьезный, с характером, только в отличие от водителя он, похоже, умел вести за собой людей.

— Танки немецкие в Волоколамске были?

— Были, — кивнул юноша.

— Сколько?

— Ну, вы вопросы задаете. — Щелкин потер подбородок, на котором выступила совсем редкая мальчишеская щетина. — Много. У страха, конечно, глаза велики… Вечером мы в сарае возле станции лежали, темноты дожидались, мимо нас пошла колонна в город. Я насчитал двенадцать, может, еще были.

— Во радость нам — так еще на орден настреляю, — невесело заметил Петров.

— А уже есть? — В голосе младшего лейтенанта было совершенно детское восхищение.

— Аж два, второй, правда, пока не вручили, — ответил танкист.

— А какие? — Теперь юный командир смотрел на Петрова с глубоким уважением.

— Красной Звезды, — рассеянно сказал комвзвода. — Слушай, переставь-ка ты свой «максим» правее, за танк Луппова, будешь их в бок резать. По-хорошему, конечно бы, вас надо вперед выдвинуть, но там голое поле.

Младший лейтенант выставил вперед большой палец, прикидывая расстояние.

— Далековато, только зря патроны жечь будем.

— Нормально, — ответил танкист. — Ваша задача — в рощу их не пустить. Откроете огонь, когда они к опушке подойдут, до того — сидите тихо.

Щелкин глубоко вздохнул и снял шапку. Утерев рукавом ватника внезапно вспотевший лоб, он повернулся к Петрову:

— Слушайте, а можно закурить?

— Ты ж не куришь, как я понял? — удивился старший лейтенант, но все-таки полез за кисетом.

— Не курил, — подтвердил пехотинец. — Просто если так дальше пойдет — и не попробую.

Натрусив на кусок газеты щепоть махорки, юноша попытался скрутить папиросу и чуть все не рассыпал.

— Дай-ка сюда, — нетерпеливо сказал Петров.

Ловко свернув самокрутку, он заклеил ее языком и отдал младшему лейтенанту.

— На.

Щелкин сосредоточенно взял папиросу, несколько секунд смотрел на нее, потом крякнул:

— А огоньку дайте? Пожалуйста…

Петров, которого все это начало забавлять, вытащил коробок спичек и зажег одну, прикрывая ладонями. Щелкин, видно, подражая своим бойцам, наклонился к огню, с папиросой в зубах, и с силой втянул воздух…

— И что еще ты не пробовал, родной? — спросил танкист, забирая у кашляющего юноши самокрутку. — Придется вместо тебя смолить.

Он смотрел на пустое шоссе, убегающее через поле за холмы, из-за дальнего леса поднимались столбы дыма — похоже, штурмовики, прошедшие рано утром над его танками, что-то подожгли.

— Ффу-у-у, и что за удовольствие, — отдышался Щелкин. — Товарищ старший лейтенант, ну, может, я двоих отправлю — они его донесут…

— Куда донесут? — еле сдерживая раздражение, повернулся к пехотинцу Петров. — Вы и без того сутки тут плутали. Мне им что, сказать: «Штаб бригады — там»? А нарвутся на немцев? Все, это приказ.

Щелкин готов был возразить, но последние слова старшего лейтенанта привели его в чувство. Он поглядел на дорогу, на укрытые среди деревьев «тридцатьчетверки», на своих бойцов, которых уже растолкали пулеметчики. Наверное, он прикидывал, на сколько смогут задержать наступающих немцев три танка и одиннадцать красноармейцев.

— Есть, — ответил он наконец.

— Пойдем, — приказал комвзвода.

Оба командира подошли к машине Петрова, и старший лейтенант негромко позвал:

— Вася… Осокин!

Люк механика, прикрытый по краям брезентом, поднялся, и из темноты выглянуло серьезное лицо мехвода.

— Есть!

— Вася, дай мой ватник.

Если водитель и удивился такой просьбе, виду он не подал. Осокин скрылся в танке, и через некоторое время из люка высунулась ватная куртка — перемазанная грязью и маслом. Петров расстегнул ремень, снял портупею и скинул полушубок:

— На, держи.

Щелкин неуверенно принял новенький полушубок.

— Осокин, брезент!

Водитель вздохнул и снова начал копаться в танке, послышался возмущенный возглас Безуглого, и механик подал командиру третий кусок брезента, который он раздобыл неведомо где вдобавок к двум штатным.

— И это, — старший лейтенант бросил брезент на руки Щелкину, — укутайте его, укройте, ночью положите к костру, но пока обстановка не прояснится, эвакуировать его не сможем.

— Есть.

Старший лейтенант быстро надел ватник. Тяжелая куртка, остывшая в танке, холодила тело через гимнастерку, но если натянуть поверх нее шинель — будет почти тепло. Нельзя сказать, чтобы в последние два дня сильно морозило, но если сидеть неподвижно в башне, тепло уходит. Петров подумал, каково пехоте в окопах, и вздрогнул.

— Слушай, младший лейтенант, а ты сам откуда будешь? — спросил комвзвода, застегивая пуговицы.

— Из Алма-Аты, — ответил через плечо Щелкин. — А вы?

— Давай на «ты», — сказал Петров, натягивая рукавицы. — Меня Иваном зовут. Потому что из Иваново.

— А я — Виталий, — кивнул командир пехотинцев и зашагал к своим окопам.

Петров залез в танк. В машине было холодно, но хотя бы не дуло.

— Полушубок раненому отдал? — спросил снизу радист.

— Да, — коротко ответил старший лейтенант.

— Я так и думал. Шинель на ватник надень — теплее будет.

— Вот без тебя бы не догадался.

Минут тридцать сидели молча, потом Безуглый, которому, похоже, тишина стала невмоготу, сказал:

— Как под Орлом прямо.

Это ожидание и впрямь было похоже на то, трехнедельной давности, — шоссе, засада, томительно тянущиеся часы. Но теперь на позиции были только три «тридцатьчетверки», а всей пехоты — десять человек.

— Да… Почти.

Безуглый понял, что командир к разговору не расположен, и умолк. Петров медленно поворачивал перископ, осматривая поле и шоссе. На дальнем гребне показалась черная точка, и старший лейтенант почувствовал, что по спине ползет знакомый холодок. Точка скатилась вниз, за ней показалась вторая.

— Приготовиться, — скомандовал он.

— Что там? — спокойно спросил Осокин.

— Мотоциклисты, — ответил командир, — разведка. Протасов, осколочный.

Наводчик открыл тяжелый затвор и зарядил орудие, затем с усилием потянул его вверх. Затвор с лязгом стал на место.

— Безуглый, вызови комбата, — приказал старший лейтенант.

Всего он насчитал четыре мотоцикла — в общем-то ерунда, хуже было то, что сразу за ними показались два маленьких приземистых броневичка. На броневичках могло быть радио, а значит, бить их следовало первым снарядом, иначе могут сообщить, откуда стреляют. Во взводе рация стояла только на танке Петрова, остальным придется действовать на свое усмотрение в соответствии с отданными перед боем приказами. Приказы были очень простыми: первым открывает огонь командирская «тридцатьчетверка», Луппов бьет по замыкающим, Лехман по середине. Оставалось решить главный вопрос: стоит ли раскрывать засаду ради того, чтобы уничтожить четыре мотоцикла и два бронеавтомобиля.

— Безуглый, связь есть? — спросил командир.

— Связь есть, но она не работает, — невозмутимо ответил радист.

— Ты что, охренел? — рявкнул старший лейтенант.

— Далеко, я же говорил, — объяснил сержант. — Не могу вызвать. Тогда получилось, а сейчас — может, они машину передвинули.

Петров понял, что решение придется принимать ему.

— Ладно, — пробормотал комвзвода.

Старший лейтенант чуть довернул башню, так, чтобы держать под прицелом ближние пятьсот метров шоссе. Если немцы сунутся в рощу — он откроет огонь. Если поедут дальше — засада их пропустит и будет ждать противника посерьезней. Пятьсот метров… Мотоциклы остановились, за ними на гребне холма затормозил броневик, из маленькой плоской башенки вылез гитлеровец и встал на крыше машины. Судя по всему, он рассматривал рощу в бинокль. Второй бронеавтомобиль остался за обратным скатом — невидимый, неуязвимый. Немецкие разведчики расположились так, чтобы русская засада, если она укрылась в этом леске, не могла поразить обе машины одновременно. Они шли на этот риск осознанно, провоцируя на выстрелы, видимо, уверенные в том, что советские орудия или танки не смогут поразить их первым снарядом. Умелые, храбрые волки, ветераны боев в Польше и Франции, они вызывали у Петрова лютую, до зубовного скрежета, ненависть. И от того, что старший лейтенант признавал отвагу и мастерство противника, злоба его становилась только сильнее. Он знал, что эти парни в серых, мышиных шинелях точными выстрелами, обдуманным натиском забрали жизни тысяч и тысяч его товарищей, не дав им опомниться, принять решение. Петров слышал о таком понятии: «уважение к противнику», однако не мог применить его к себе. Он был готов уважать немцев, но только мертвых, в разбитых, сгоревших танках, раздавленных гусеницами. Такие немцы вызвали бы у комвзвода и сочувствие, и почтение.

— Командир, есть связь! — прервал злые размышления командира Безуглый.

Связь была паршивая, голос Гусева, еле различимый в треске помех, постоянно пропадал, разрывая слова так, что приходилось криком переспрашивать, что имел в виду комбат. Капитан приказал на мелочь не отвлекаться, ждать танков или большую колонну пехоты.

Немец тем временем, как видно, удовлетворенный осмотром, нырнул в люк, мотоциклы застрекотали, и вся колонна покатилась по шоссе мимо рощи. Петров про себя порадовался, что не пожалел времени на то, чтобы воткнуть перед танками несколько срубленных березок, — судя по всему, гитлеровцы не заметили «тридцатьчетверки». Больше всего старший лейтенант опасался, что сдадут нервы у кого-то из пехотинцев, но заснеженные окопы молчали. Разведка скрылась за поворотом, пройдя всего в двухстах метрах от танка Лехмана. Теперь главное, чтобы не открыл сдуру огонь пост на восточной опушке, но бойцы Щелкина дисциплинированно пропустили немцев.

Потянулись томительные минуты, Петров открыл люк и нетерпеливо ждал стрельбы с востока. Однако все было тихо, а через полчаса из-за рощи донесся знакомый стрекот, и немецкая разведка — живая и невредимая, прокатилась обратно и ушла к Волоколамску. Прошло еще десять минут, радист доложил, что Петрова вызывает комбат. В этот раз связь была гораздо лучше, — как видно, Гусев поставил свой КВ куда-то повыше. Капитан спросил комвзвода, куда делись немцы — до Покровского, где их ждал резерв комбрига, они не добрались. Старший лейтенант доложил, что гитлеровцы только что поехали обратно, причем, судя по их скорости, не добрались даже до Анино. Комбат дал отбой, но через десять минут вызвал Петрова снова. По мнению Гусева, это не была нормальная, полноценная разведка, которую обычно пускают перед собой наступающие немцы. Скорее всего, эти броневики и мотоциклисты имели задачей установить, как далеко отступили наши. У комвзвода созрело примерно такое же мнение. Через час начнет смеркаться, — и противник решил не лезть в темноте на рожон, потому и вернулся, не доехав до товарища капитана, чем товарищ капитан, похоже, был несколько разочарован.

В напряженном ожидании прошли еще шестьдесят долгих минут. Безуглый поворчал, что воткнутые в снег деревца закрывают ему обзор, потом начал гонять приемник, пытаясь поймать Москву. Осокин немедленно потребовал, чтобы сержант прекратил маяться дурью, от которой садятся аккумуляторы. В машине было невыносимо холодно, и Петров приказал экипажу делать разминку, напрягая и расслабляя мускулы, чтобы не замерзнуть совсем. Протасов заерзал на своем сиденье, внизу началась какая-то возня, потом послышался глухой удар и ругань радиста.

— Вы что там, бороться вздумали? — рявкнул командир.

— Уже нет, товарищ старший лейтенант, — с несвойственным ему обычно ехидством ответил Осокин, — товарищ сержант башкой приложился.

— Зато согрелся, — ответил неунывающий Безуглый. — Командир, темнеет уже, может занавесим блиндаж сверху да вскипятим чего пожрать? Тут же дуба дать недолго.

— Да, чего-то конструкторы недодумали, — неожиданно поддержал москвича Осокин, — грелки, что ли, какие…

— И сортир, — в тон ему развил тему Петров, — чтобы до ветру не вылезать.

— А в бою — так и по-большому, — поддержал радист. — А то как прихватит, и ни о чем другом как-то уже не думаешь.

— Это, Саша, называется — «медвежья болезнь», — заметил командир.

— А ты в нижний люк гадь, — посоветовал сержанту водитель.

— На ходу?

— А что? — совершенно серьезно продолжил Осокин. — Главное — держись за что-нибудь.

— Да ну, — в тон ему ответил радист, — взорвется что-нибудь под днищем с замедлением — и задницы как не бывало.

— Невелика потеря, — заметил мехвод. — Все равно за нас командир думает, а больше она тебе ни на что и не нужна.

Внизу снова завозились, судя по всему, радист решил наказать Осокина за нахальство, снова раздался стук, теперь потише, зато ругался Безуглый громче и дольше.

— Дурак ты, Сашка, — наставительно заметил водитель. — Ты же длинный, во все стороны торчишь.

— В общем, верно, — ответил нисколько не обескураженный двойной неудачей сержант. — Ладно, давай о сортирах, что ли.

— Ну, хватит, — вмешался Петров. — Нашли тему.

— А кто начал? — дружно спросили снизу.

Командир хмыкнул и снова прильнул к панораме. Безуглый начал ни с того ни с сего рассказывать, как он полтора года учился в Московском механико-машиностроительном институте им. Н.Э. Баумана.

— Ого, — удивился Петров, — а не врешь?

— Нет, — ответил сержант, и командир почему-то сразу ему поверил.

— А чего не доучился тогда? — спросил старший лейтенант.

— Отец давно умер, а тут мать заболела еще, — объяснил радист. — А у меня младший брат и сестра. Вот и ушел на «Серп и Молот», на заводе-то платят.

— Врешь, поди, — заметил Осокин. — Ну, скажи честно — выгнали.

— Васька, хватит, — приказал Петров, но к его удивлению, сержант не разозлился.

— Ну, и не без этого, — вздохнул Безуглый.

В панораму уже ничего нельзя было разобрать, и старший лейтенант открыл люк. До сих пор ему казалось, что в танке холодно, но, вдохнув свежего вечернего воздуха, Петров понял, что снаружи куда хуже. Темнело быстро, впереди уже в полукилометре все сливалось в сплошную мглу. Впрочем, дорога ясно выделялась на белом поле, и на ней никого не было. Комвзвода спрыгнул вниз и подошел к окопам пехотинцев.

— Младший лейтенант! Щелкин! — окликнул он.

Метрах в пяти из ячейки вылез невысокий пехотинец в шинели, надетой поверх ватника.

— Живой?

— Нет, нна, мертвый, — временно исполняющий обязанности командира роты младший лейтенант Щелкин свирепо и неумело выругался.

— Не матерись. — Петров подошел к пехотинцу и слегка встряхнул его за плечо. — Блиндаж — вон там. Там половина первого наката наведена, но не достроили, и рядом бревна валяются. Покидайте их сверху, навалите веток и снегом присыпьте и разводите внутри костер. Греться — по очереди, половина должна быть в окопах. И пост на той опушке смени. Задача ясна?

— Есть, — хрипло ответил Щелкин. — А топор дадите?

Петров потер подбородок, посмотрел на дорогу, затем кивнул:

— Дадим. Только постарайтесь все же потише. И не про… Не потеряйте.

— Есть!

* * *

Пока пехота устраивала ночлег, Петров подошел к танку Луппова и взобрался на моторное отделение. Крышка башенного люка приоткрылась, и в лицо комвзвода уставилось дуло нагана, поверх которого внимательно смотрели серые глаза.

— О! Товарищ старший лейтенант! — задумчиво произнес Герой Советского Союза и, крякнув, отжал люк вверх. — А я думаю, кто у меня по коробке скачет?

Он убрал револьвер в кобуру и поднес руку к шапке.

— Разрешите доложить? Продолжаем наблюдение за дорогой, противник не обнаружен.

— Ты чего с наганом на людей бросаешься? — спросил удивленный Петров.

— Да так, — пожал плечами лейтенант, — мало ли кто на танк залез. А вдруг у него банка с бензином? Я вообще думаю — надо бы ночью дежурить у машин экипажами по очереди.

— У нас для этого пехота есть.

— А, — отмахнулся Луппов, — не слишком на них надейся. Они хорошо, если себя устерегут.

Он перекинул ноги в валенках через борт башни и сполз на борт.

— Люк закройте, — сказал лейтенант куда-то внутрь танка и соскочил вниз.

Петров спрыгнул вслед за ним.

— Не любишь пехоту, а, Женя? — негромко спросил комвзвода.

— Ну почему не люблю, — невозмутимо ответил Луппов и полез в карман, — я просто на них не очень рассчитываю.

— Почему?

— По финской еще. Привык, — лейтенант вынул кисет и принялся сворачивать папиросу. — Покурим? У меня ребята некурящие, так я в машине не дымлю.

— Да я половину пехоте отдал, — вздохнул Петров. — Лучше уж на завтра сберегу.

— Ну, так возьми у меня, — протянул кисет Луппов.

— Да нет, ну что ты, — запротестовал комвзвода.

— Бери, командир, угощаю, — улыбнулся лейтенант. — Чужой табак всегда слаще, не слышал разве?

— Эх!

Петров махнул рукой и взял кисет. Задымив, он вернул табак Луппову, некоторое время командиры курили молча.

— А чего это там пехота шумит? — поинтересовался лейтенант.

Комвзвода объяснил, что разрешил красноармейцам погреться.

— Ой, зря ты это, командир, — протянул Луппов. — Их же теперь оттуда штыком не выковырнешь. Залягут и будут на тебя человечьими глазами смотреть.

— Что-то вы, Евгений Алексеевич, неровно к нашей советской пехоте дышите, — сказал Петров. — Ну, ладно, чем они тебе так насолили?

— Да ну, — лейтенант резко потушил окурок о броню, — просто, бывало, лезешь вперед, на надолбы, по тебе лупят не пойми откуда, сосед уже встал и дымит потихоньку… Все, все им протоптал, продавил — только идите и занимайте!

Он помолчал, борясь с раздражением. Петров ждал, когда лейтенант продолжит рассказ.

— Нет, лежат мужественно в снегу, кричат свое несокрушимое «ура!», но вперед, сволочи, не идут. Возвращаешься, командир из башни лезет, наганом машет, приглашает: «Не изволите ли, товарищи, выполнить боевую задачу, сукины дети!» — Он хмыкнул. — Не, не хотят. Пусть танкисты идут, у них броня железная.

— Броня, говоришь. — Петров посмотрел туда, где в сгущающейся темноте пехотинцы сооружали убежище от холода. — А вот давай теперь я тебе расскажу…

Луппов слушал, не перебивая. Старший лейтенант старался говорить точно, сжато, так, что на всю историю у него ушло минут семь, не больше.

— Вот, примерно, так, — закончил Петров и посмотрел в затянутое тучами низкое, мрачно-серое небо.

— Сам на дзот лег? — негромко спросил Луппов.

— Да, — ответил командир взвода. — При мне с амбразуры снимали. Так что, конечно, броня у нас железная, но не надо всех под одну гребенку…

Лейтенант помолчал, затем невесело улыбнулся:

— Наверное, ты прав, Иван, что-то я развоевался. Вон, у них пулеметчики вроде на месте бдят.

— А Щелкин, похоже, хороший командир, — заметил Петров. — Оружие вытащили, раненого не бросили.

— Ну и хорошо, значит, я не прав, — кивнул Луппов. — А вот с ночлегом надо что-то придумать. У меня наводчик уже кашляет. Окоп не вырыли под машиной…[18]

— Будем туда же по очереди ходить, — пожал плечами комвзвода.

Лейтенант покачал головой:

— Не нравится мне это, командир. Расслабляемся. Как бы ночью не подползли да ножами всех…

— Слушай, ну хватит уже, здесь не Карельский перешеек, а немцы — не финны. — Петров помолчал. — С другой стороны, разведку они, конечно, послать могут… Значит, по одному человеку от экипажа отправлять.

Луппов кивнул.

— Ты воду слил? — спросил старший лейтенант.

— Антифриз в системе, — покачал головой Луппов. — Но вообще, машина остывает. Когда прогревать будем?

— Ага… — Комвзвода с некоторым запозданием подумал, что ему бы тоже надо начинать греть машину.

— Реву, правда, будет, — пробормотал Герой Советского Союза.

Похоже, оба думали об одном и том же: кто его знает, не ползают ли там, в темноте, чужие люди в маскировочной одежде, пусть и не с ножами. А «тридцатьчетверку» слышно за километр.

— Ладно, посмотрим, — кивнул старший лейтенант. — Значит, так, первого пошлешь своего наводчика.

— Есть.

Темнело быстро, Петров уже не мог различить танк Лехмана. Пехотинцы закончили с устройством ночлега и, кажется, даже развели костер. Пламени видно не было, лишь дрожал чуть воздух над сугробом, которым казался отсюда блиндаж, — если не знать, куда смотреть, не заметишь.

— А ты на чем воевал, — спросил комвзвода, — в смысле, в финскую?

— На Т-28, — ответил Луппов.

— Да ну? — восхитился Петров.

Т-28 считался машиной легендарной. Вживую он его видел только в училище: огромный, с орудийной и двумя пулеметными башнями — гордость РККА в 30-е годы.

— И как тебе «тридцатьчетверка» после него?

Лейтенант потер подбородок.

— Даже не знаю, что сказать. Там в башне можно было в карты играть. Да и не в этом дело, понимаешь, он был особенный, мы все были особенные. Корабль, а не танк. А это… — Луппов постучал по броневой плите, — это конь. Да, тесно, конечно, просто я в нем — как дома. Хорошая машинка. Нравится она мне.

Петров усмехнулся, похлопал лейтенанта по плечу и, повернувшись, пошел к своей «тридцатьчетверке». Возле танка его встретил Безуглый.

— Комбат выходил на связь, — сообщил сержант. — Я сказал, что вы позицию обходите. Пехота топор вернула, — добавил он, словно считал, что эти события одинаково заслуживают внимания командира.

— Вот и молодцы, — пробормотал старший лейтенант. — Осокин!

— Есть? — высунулся из люка водитель.

— Давай-ка к блиндажу, пехота там костер развела, погрейся. Можешь поспать часок, понял? Сухари возьми, порубаешь.

— А машину прогревать? — озабоченно спросил Осокин.

— Сперва сам прогрейся, — усмехнулся комвзвода. — Через час разбужу.

— Есть! — радостно ответил мехвод и полез обратно.

Через несколько секунд он выполз из танка и уже направился было к блиндажу, но, сделав несколько шагов, остановился и нерешительно обернулся.

— А если немцы, командир? Ну, ночью? Может, мне лучше от танка не отходить?

Петров был готов расцеловать маленького водителя за этот вопрос. Осокин очень замерз, это видно, и все же он подумал о том, что делать экипажу без мехвода в случае немецкой атаки.

— Иди грейся, Вася, — улыбнулся командир.

Осокин облегченно вздохнул и, переваливаясь, побежал к блиндажу.

— Орел! — заметил Безуглый. — Орел ведь, товарищ старший лейтенант?

— Орел, — согласился комвзвода. — Ладно, а вызови-ка ты мне, Саша, комбата.

— Есть!

Радист вызывал комбата минут пять. Наконец, из люка механика высунулась рука, держащая танкошлем с подключенной гарнитурой. Кинув сержанту свой, чтобы не замерз, Петров прижал к уху наушник. Гусев словно ждал вызова: сообщив, что подкрепление будет утром, он приказал продолжать наблюдение за дорогой и дал конец связи. Старший лейтенант опять поменялся наушниками с Безуглым и приказал наводчику проверить — остыла ли машина. Протасов залез под брезент и вскоре вернулся с неутешительным известием: двигатель еле теплый, вернее, уже почти холодный. Петров вздохнул — значит, придется минут двадцать газовать на всю округу, выпуская облака белого дыма: кто не спрятался — я не виноват. Прежде чем отдать приказ заводить, комвзвода пошел проверить, как обстоят дела у Лехмана.

На год моложе Петрова, Леонид Лехман всегда имел какой-то особенно мрачный вид. Черноволосый, черноглазый, он выглядел гораздо старше своих лет, и при первом взгляде на него кто-нибудь незнакомый мог подумать: «Вот человек серьезный и невеселый». Потом Лехман открывал рот, и весь батальон держался за животы. Лейтенант отмачивал свои шутки — всегда новые и всегда смешные — с особенно суровым, даже похоронным лицом, и Безуглый как-то раз с некоторой ревностью сказал: «Я понимаю — у него такая рожа. Я понимаю — он человек веселый. Но и то и другое вместе — это уже нечестно». Впрочем, Лехман знал меру и в отличие от москвича никогда не выставлял себя шутом. Хороший командир, он дрался умело и спокойно, и за бои под Мценском был, как и Петров, награжден орденом Красной Звезды.

Под танком Лехмана происходила какая-то непонятная возня, между катков валил дым. Из-за кормы вывалился закопченный водитель и принялся протирать глаза снегом. Тем временем дыма стало поменьше, и танкист, не обращая внимания на командира взвода, полез обратно. Все это выглядело довольно странно. С одной стороны, что-то, очевидно, горело. С другой — Петров не видел обычной при такого рода ЧП беготни, не чувствовал напряжения. Каким бы странным это все ему ни казалось, экипаж, похоже, знал, что делает. Под танком брякало, слышался приглушенный мат, наконец дым стал светлее. Водитель снова вылез наружу, взял лежащую на крыле флягу и начал жадно пить. За ним задом выполз невысокий человек в ватной куртке и танкошлеме. Обычно лейтенант Лехман ходил в полушубке, а на голове носил, лихо заломив на ухо, пошитую вопреки уставу на заказ щегольскую командирскую ушанку из барашка. Но для черной работы (а, судя по чумазому лицу, работа была — черней не придумаешь) он, как и все нормальные танкисты, припрятал списанный ватник — грязный и продранный.

— И это гордость нашей бригады — Леонид Лехман? — спросил комвзвода задумчиво, заранее настраиваясь на ответную хохму. — Товарищ лейтенант, почему вы не соответствуете высокому облику советского танкиста — своей великой Родины сына?

Лехман набрал полные пригоршни снега и принялся размазывать грязь по лицу, между пальцев текла черная вода. Второй ком смыл большую часть копоти, и лейтенант хмуро посмотрел на командира.

— «Пускай, не речисты, пусть пашем до пота, зато мы танкисты, а не пехота», — продекламировал он сурово. — Какой облик танкиста без масла и копоти на роже? Это уже не танкист, извините, а какой-то воин-хозяйственник.

— А пехота, значит, не пашет? Ладно, без шуток, что там у вас за аврал?

— У нас не аврал, — устало ответил Лехман и забрал у водителя флягу. — Вот, сволочь, все выдул. Тогда лезь за моей, — приказал он механику.

— А что у вас? — терпеливо спросил Петров. — К тому же размер хромает.

— У Маяковского тоже хромает, — ответил лейтенант. — А вообще у нас мероприятия по поддержанию машины в боевой готовности.

— А-а-а, — протянул Петров. — А я думал, вы танк подожгли. Так что за мероприятия, Леня?

Лехман посмотрел на командира из-под густых бровей, и старший лейтенант вдруг понял, что сейчас это не игра, а самая настоящая угрюмая усталость.

— А мы машину греем, — мягко сказал командир танка. — Так, народными методами. Хочешь посмотреть?

Под днищем «тридцатьчетверки» на стальном листе с грубо загнутыми вверх краями горели березовые поленья. Рядом с огнем, на брошенной поверх березовых веток шинели, лежал на боку танкист. На глазах у Петрова он зубами стянул рукавицу, потрогал днище танка, затем снова надел рукавицу и стащил лист в сторону, отвернув лицо от костра. Теперь высокие языки пламени почти доставали до брони. Старший лейтенант вылез из-под танка и уставился на Лехмана.

— Ты понимаешь, что это запрещено? — тихо спросил он.

— Конечно, понимаю, — спокойно ответил Лехман. — И мне так стыдно, командир, ты даже не представляешь…

— Ты же сожжешь…

— Ничего я не сожгу, — так же невозмутимо, но жестко сказал лейтенант. — Не первый раз так греем.

— А где брезент? — спросил Петров, глядя на танк.

Лехман вежливо сплюнул — плевок, и тот был черный.

— Из ремонта танк получили без него, — ответил он. — Сгорел наш брезент смертью храбрых под городом Мценском. До выступления новый нам не выдали, старшина обещал найти, но где тыл, а где мы?

Старший лейтенант обошел машину и, опустившись на колено возле четвертого катка, заглянул под танк. Лехман сел рядом:

— Да ты не волнуйся, у нас уже все отработано, — сказал он успокаивающе. — Каждые двадцать минут лист вытаскиваем, чтобы не перегреть.

Петров молчал. Запускать двигатели на прогрев — значит нашуметь, и если поблизости окажется немецкая пешая разведка, тогда все, засада перестанет быть засадой. Конечно, можно слить воду и масло, а утром, нагрев на огне, заправить машину обратно. Вот только уйдет на это никак не меньше двух часов. Без брезента, которым накрывали моторное отделение, танк Лехмана остыл быстрее остальных, и Ленька выкручивался, как умел. Словно угадав его мысли, лейтенант продолжил:

— Слить их, сам понимаешь, нельзя, если утром немцы полезут, они нас ждать не будут.

— Можно запустить вхолодную, — заметил комвзвода.

— Кого запустить? — переспросил, вставая, Лехман. — Его? — он похлопал по броне. — Танк прошел пятьсот километров без капремонта. Если его на холод запускать — убьем двигатель. Командир, я знаю, что делаю.

— Знаешь, — Петров поднялся и отряхнул руки, — а знаешь, что будет, если танк утром не заведется, при том, что вы его костром грели?

— Знаю, — кивнул Лехман, — еще я знаю, что могу слить воду и масло — все как положено. Могу даже аккумуляторы снять и к пехоте в блиндаж отнести…

— Ладно, хватит, — оборвал его старший лейтенант.

Петров посмотрел на «тридцатьчетверку», потом на ее командира. Если завтра утром танк не заведется, Лехман может пойти под трибунал за сознательный вывод машины из строя. Да еще перед боем. И вряд ли кто-то будет принимать в расчет добрые намерения лейтенанта — греть танки открытым огнем строго запрещено. С другой стороны, когда утром немцы рванут по шоссе на Анино и дальше — на Чисмену, старшему лейтенанту Петрову потребуются все машины, причем сразу же. Времени на приведение их в боевую готовность не будет, Лехман прав.

— А если кто-то заснет? — спросил комвзвода.

— Второй разбудит, — ответил лейтенант. — Мы будем парами дежурить.

— Ясно, — кивнул Петров. — Хорошо, только учти: если вы мотор убьете, потянут не только тебя, но и меня.

— Есть, — ответил Лехман.

Петрову стало стыдно. Он хлопнул лейтенанта по плечу:

— Ладно. Ладно. И вот еще, пехота там в блиндаже костерок развела, чаек… В общем, те, кто не дежурит, пусть там посидят. Погреются.

Лехман кивнул и полез под танк. Петров покачал головой и вернулся к своей машине. Комвзвода посмотрел на «тридцатьчетверку», накрытую брезентом, на тоненькие березки, что рубили с утра и втыкали в снег, маскируя позицию… Да, взвод встал хорошо — с шоссе танки не видно, даже в бинокль немцы их не обнаружили. И если завтра гитлеровцы сунутся на Чисмену, Петров будет бить их в борта, расстреливать на шоссе и в поле, там не спрячешься. Если, конечно, немцы не засекут их до срока… Комвзвода оглянулся туда, где в темноте еле угадывались очертания «тридцатьчетверки» Лехмана. Решение пришло само собой — если смог Ленька, смогут и остальные.

— Протасов, позови сюда лейтенанта Луппова, — приказал Петров.

Люк механика поднялся, и из него, подсвечивая трофейным фонариком, высунулся радист с наглой, по обыкновению, рожей. Он зевнул, почесал лоб и, крякнув, вылез весь.

— Спишь, сволочь? — ласково спросил Петров.

— Не-а, — ответил сержант, — холодно.

— А где Протасов? Тоже дрыхнет?

Безуглый помотал головой.

— А я его к Ваське отправил, погреться. Сейчас он пьет горячий чай, что вскипятили наши доблестные пехотинцы.

Москвич выключил фонарик и сразу превратился в темное пятно на фоне белого корпуса.

— В такие минуты, командир, начинаешь понимать, сколь мало нужно человеку для простого счастья. Вот, казалось бы, кружка кипятку… — продолжил Безуглый из темноты.

— Сашка, — прервал сержанта Петров, — знаешь, я тебя либо под трибунал отдам, либо в школу командиров спроважу. Тебе кто разрешил наводчика от машины отправлять?

— Не надо под трибунал, — сказал Безуглый. — Я хороший. А отправил я его… Понимаешь, командир, беспокоит меня Женька.

— Меня он тоже беспокоит, — сдержанно ответил старший лейтенант. — Но я как-то терплю.

— Я не о том, — сержант был как-то не по-безугловски серьезен. — Он молчит все время. Вот смотри, мы о сортирах говорили, потом дурака валяли, а он слова не сказал.

— Утром говорил, — заметил Петров, — да не выдумывай ты, Сашка.

— Ну, хорошо, если выдумываю, — согласился сержант.

— Вот, раз ты Протасова послал греться — иди к Луппову сам.

— И что ему передать, кроме заверений в полном вашем почтении?

— Чтобы наподдал тебе как следует, — на радиста Петров сердиться не мог. — Бегом марш!

Узнав, что задумал комвзвода, Луппов некоторое время молчал, затем вздохнул и сказал:

— Вообще говоря, под трибунал загреметь можно.

— Загремит тот, кто отдал приказ, — ответил Петров, начиная понемногу понимать, чем это может для него окончиться.

— Не-а, — покачал головой еле видимый в темноте лейтенант, — тот, кто танк сожжет, тоже пойдет. Чего по-человечески-то не греть?

Петров, конечно, мог приказать, но Луппов имел полное право такой приказ не исполнять как вредительский. И что тогда, обоим за наганы хвататься? К тому же комвзвода уважал лейтенанта — тот был старше, воевал в Финскую, да еще Герой Советского Союза.

— Понимаешь, Женя…

Комвзвода объяснил, почему он не хочет запускать двигатели. Луппов внимательно слушал, потом шумно поскреб небритый подбородок.

— У Леньки противень, — начал он размышлять вслух. — Так, конечно, проще, а нам придется руками головешки ворочать. И заснуть, собака, можно, придется по двое дежурить…

Петров усмехнулся — Луппов согласен.

— Тогда приступай.

— Есть!

Лейтенант побежал к машине, а комвзвода обернулся к Безуглому:

— Ну, что, Саша, опять-таки отослал Протасова? Бери лопату и разгребай снег под мотором и землю отгреби, будем костер разводить.

— Ой, подведете вы нас под суровый суд военного трибунала, товарищ старший лейтенант, — вздохнул радист.

Петров шагнул к москвичу и, ухватив за ворот, рывком притянул к себе.

— Не через вас ли, товарищ сержант, а?

Радист отшатнулся:

— Да ты что, Ваня? — тихо сказал Безуглый. — Ты что?

— Тогда кончай болтать и работай, — так же тихо ответил Петров. — И больше мне про трибунал не шути, понял?! Я и без того нервный.

Он снял с борта топор:

— Я за дровами.

* * *

Костер удалось развести только после того, как дрова полили соляркой. От огня немедленно пошло приятное тепло, и Петров почувствовал, что на него липкой дремотой наваливается усталость последних дней. С этим следовало бороться, а то не ровен час и впрямь танк сгорит, и старший лейтенант кинул щепкой в радиста:

— Сашка, не спать!

— Не сплю, — пробормотал Безуглый.

— Не спать, я сказал! — прикрикнул комвзвода.

Москвич открыл глаза и осоловело уставился на командира.

— Саша, соберись.

Старший лейтенант чувствовал, что ему самому хочется уткнуться в рукав и спать, спать, спать. Похоже, он переоценил свои силы, если сейчас оба свалятся, можно раскалить днище…

— Черт!

Петров сдернул рукавицу, коснулся пальцами металла и тут же с шипением отдернул.

— Костер!

Сон как ветром сдуло, командир и наводчик, дико ругаясь, раскидывали горящие головни — спрыснутые горючим полешки нагрели днище моментально.

— Хорошо Ленька придумал, — отдуваясь, заметил Петров. — Противень, конечно, удобней вытаскивать, надо и нам будет озаботиться. Ты чего там возишься?

— Чего-чего, — огрызнулся радист, собиравший еще тлеющие полешки. — Хочешь по новой разводить? Черт, надымили!

Он закашлялся и полез наружу. Серый дым ел глаза, и Петров пополз за сержантом. Некоторое время оба сидели молча, ожидая, пока из-под танка вытянет дым, но радист, похоже, тишину не мог терпеть просто физически.

— Командир, а вот у меня тут вопрос, как от комсомольца к кандидату в члены партии.

— Ну? — Такое начало не предвещало ничего хорошего.

— А чего ты не женатый?

— Не твое собачье дело.

— Это не ответ, я же тебя как комсомолец спрашиваю, а не из праздного любопытства.

— Слушай, ты, комсомолец! — Петров устало махнул рукой. — Полезли-ка обратно.

В легкой перебранке пролетело еще полчаса. Петров приладил на краю костра, теперь уже не такого большого, две кружки со снегом, и вскоре оба осторожно глотали пахнущий дымом и немного соляркой «чай» из листьев брусники. Потом Безуглый затеял читать стихи. Память у радиста была отменная, и начал он с поэмы «Полтава», причем читал с выражением, пока не охрип. На стихи ушло еще двадцать минут, затем радист жадно выпил кружку горячего «чая» и сказал, что теперь очередь Петрова придумывать, как им тут не заснуть. Старший лейтенант уже решил, что нужно делать, и полез из-под танка, предупредив Безуглого, чтобы не вздумал спать.

Первым делом комвзвода заглянул к Лехману. Опасения его оказались напрасны, лейтенант и наводчик как раз вытаскивали стальной лист с костром из-под танка. Вежливо поприветствовав командира, танкисты отволокли железяку в сторону и выползли на воздух, дожидаясь, пока из-под танка вытянет дым. Пользуясь случаем, Петров достал кисет, и все трое дружно задымили, усевшись у гусеницы. Лехман застегнул ватник и совершенно похоронным тоном рассказал, как в училище пугали чертями суеверного старшину. Подождав, пока командир и наводчик отхрюкают, ибо смеяться в голос в засаде нельзя, лейтенант полез обратно. Здесь все было нормально, и Петров пошел проведать пехоту.

В окопе остался только расчет «максима» и сам младший лейтенант Щелкин. Пулеметчики о чем-то негромко беседовали, но юный командир сохранял бдительность и окликнул танкиста. Петров, только сейчас сообразивший, что не назначил ни пароля, ни отзыва, не придумал ничего лучше, как ответить:

— Спокойно, Алма-Ата, это ивановский.

У пехотинцев все было тихо. Младший лейтенант отправил отдыхать большую часть своей «роты», но сам остался в окопе — к нему сон просто не шел. Напряжение последних двух суток не оставляло юного командира, ответственность, обрушившаяся на него, тяжесть потерь не давали уснуть. Днем Щелкин с трудом заставил себя проглотить порцию сухарей с мясом — есть не хотелось так же, как и спать. Петрову случалось видеть такое — крайнее душевное напряжение, поднимавшее человека, словно волна, дававшее силы и выносливость… Но еще сутки — и младший лейтенант свалится от нервного истощения. Петров понимал, что здесь его надзор не нужен, и все-таки спрыгнул в окоп Щелкина и заговорил с юношей. Танкист спросил, как они пробивались из окружения, и терпеливо выслушал сбивчивый, невнятный рассказ младшего лейтенанта. Щелкину нужно было выговориться, ведь поговорить по душам со своими бойцами он не мог. Командир, который принимает роту, потерявшую восемьдесят процентов личного состава, и потом ведет ее из вражеского тыла к своим, не должен выкладывать людям, что там у него наболело. Затем комвзвода заметил, что ему приходилось выходить дважды, причем второй раз — с техникой…

Когда младший лейтенант немного успокоился, Петров тихо, чтобы не слышали бойцы, сказал Щелкину, что он молодец и все делает правильно. Ободрив юношу, комвзвода вылез из окопа и отправился проведать Луппова. Герой Советского Союза не спал — этого было достаточно, и комвзвода вернулся к своему танку. Безуглый дрых без задних ног, но, судя по тому, что костерок еще не потух, свалился недавно. Пихнув сержанта, Петров приказал идти будить Осокина, улегся на ветки и сорок минут боролся со сном, вяло отбиваясь от пришедшего водителя. Механик никак не мог поверить, что его командир решился на такое варварство, и долго возмущался, но наконец смирился. Чувствуя, что все равно засыпает, Петров снова вылез наружу. Он не мог позволить себе свалиться и до рассвета бродил от машины к машине, каждый раз убеждаясь, что командиры «тридцатьчетверок» бодрствуют вместе с ним. За последние трое суток танкисты 4-й танковой бригады спали едва шесть или семь часов.

Петрову казалось, что рассвет не наступит никогда. Ночные часы слились в мутную полосу из дыма, пустых разговоров, которые забывались через минуту, душного жара под танком и сырого холода снаружи.

* * *

Наконец на смену тьме пришли утренние сумерки, с каждой минутой тени отступали все дальше, уже видна была дорога, пригорок, с которого вчера гитлеровцы наблюдали за рощей, дальний лес. Люди Щелкина занимали окопы на опушке, расчет «максима» набивал кожух снегом. Петров уже собирался лезть на башню, когда к нему подошел младший лейтенант и протянул полушубок и свернутый брезент.

— Виталь, погоди, — сказал комвзвода, взбегая по лобовой плите, — смена вам будет, правда, скоро будет, тогда пойдете на станцию, а там уж как-то в дивизию… А это оставь пока, пусть у него…

— Иван, спасибо, — ответил пехотинец, — не нужно… Больше.

— Да почему не нужно? — удивился Петров. — Да оставь ты, потом отдашь.

— Не нужно, — повторил младший лейтенант. — Бекболатов умер.

Комвзвода, уже ухватившийся было за ствол орудия, посмотрел на юного командира и тяжело спрыгнул на землю.

— Как? — спросил Петров и тут же сам понял, что вопрос прозвучал глупо.

Он видел смерть и сам водил людей ей навстречу, но в первый раз человек умер из-за старшего лейтенанта Петрова, который не дал отправить в тыл одного раненого. Комвзвода знал, что поступил верно, и неумолимая правильность принятого решения убила незнакомого бойца. Посмотрев в лицо девятнадцатилетнему командиру, Петров понял — им уже никогда не стать друзьями.

— Понятно, — сказал старший лейтенант, — дозор на восточную опушку отправил?

— У него двое детей было… — не слушая, пробормотал Щелкин, его губы дрожали.

Комвзвода подумал, что это очень тяжело — всю ночь смотреть, как умирает человек. Первые часы сердце рвется от жалости, потом приходит раздражение — на того, кто лежит, укрытый полушубком, да все никак не соберется на тот свет, на себя, за такие гадкие мысли, на весь свет. Потом злоба сменяется равнодушием, над умирающим ведутся обычные разговоры, рядом спят уставшие товарищи. И утром, когда дежурный видит, что раненый уже не дышит, остается лишь тупое облегчение и короткое чувство стыда.

— Возьмите себя в руки, товарищ младший лейтенант, — приказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Щелкин, словно спохватившись, вскинул руку к шапке, выронив полушубок:

— Есть.

Бог знает, чего ему это стоило, но юноша совладал с собой и смотрел на комвзвода почти спокойно.

— Давай, пехота, — уже мягче добавил Петров.

Младший лейтенант поднял полушубок и подал его танкисту, затем повернулся и, переваливаясь в своих больших валенках, пошел к окопам. Петров встал на борт машины и сунул брезент и одежду наводчику. Переодеваться он не стал — в танке и так тесно, в полушубке поворачиваться будет тяжелее. Вынув из футляра бинокль, комвзвода стал наблюдать за опушкой дальнего леса.

Через полтора часа подошло подкрепление — стрелковый взвод сводного батальона НКВД. Все в полушубках, они были вооружены и снаряжены по полной норме. Даже больше, чем по норме, — у семерых на груди висели новенькие ППШ, два расчета тащили противотанковые ружья. Командир — лейтенант Третьяк, с петлицами Внутренних войск, держался подчеркнуто строго, если не высокомерно, но, увидев новенький орден на гимнастерке Петрова, мгновенно сбавил тон. Идею расстегнуть заранее ватник подал Безуглый, вспомнив, как тогда, еще в сентябре, ехали с фронта в Кубинку. Комвзвода доложил Гусеву о прибытии подкрепления и попросил разрешения отправить людей из 1073-го на сборный пункт. Капитан, явно чем-то занятый, дал добро, приказав только, чтобы бойцы шли не по шоссе, а через лес, чтобы не наскочить на немцев. Петров вылез из танка и подошел к Щелкину.

— Собирайтесь, младший лейтенант. Вам приказано следовать на сборный пункт.

Юноша вылез из окопа и встал по стойке «смирно».

— Есть, — тусклым голосом ответил он, — патроны… Вам вернуть?

— Оставьте, — покачал головой танкист. — Может быть, они вам понадобятся уже сегодня.

— Есть, — повторил Щелкин.

Он стоял, слегка покачиваясь, и комвзвода понял: паренек вот-вот свалится от усталости. Бешеное напряжение последних дней оставило юного командира, а вместе с ним ушли и последние силы. Петров понимал, что это прозвучит глупо, но не спросить не мог:

— Я… Мы можем чем-то помочь?

Несколько секунд Щелкин смотрел на танкиста, словно не понимая, что от него хочет этот высокий человек с угрюмым лицом. Потом взгляд его затвердел, юноша выпрямился, расправил плечи.

— Я прошу разрешения похоронить красноармейца Бекболатова, товарищ старший лейтенант.

Петров кивнул:

— Хорошо.

— Нам нужны лопаты и топор.

— Получите, — сказал танкист. — И… Вот что, не возитесь тут, они могут полезть в любую минуту.

— А мы… — хрипло ответил Щелкин, — а мы от боя не бегаем.

Петров посмотрел на красноармейцев, сидевших возле блиндажа. Люди Третьяка уже заняли окопы, вытеснив из них бойцов тысяча семьдесят третьего полка, и панфиловцы[19] собрались возле наспех достроенного укрытия. Голодные, замерзшие, вымотавшиеся донельзя, они больше всего хотели оказаться где-нибудь в тылу, подальше от передовой, от смерти. Кто-то тоскливо выматерился, услышав слова командира, и все же, когда Петров подошел к блиндажу, все десять поднялись на ноги, выстроившись в какое-то подобие шеренги. Здоровяк Лукин, стоявший возле своего «максима», внезапно сказал:

— Пулемет не отдам — он за мной числится. Но если прикажете — могу… Остаться. С пулеметом.

— Не надо. — Петров вскинул руку к танкошлему: — От имени командования 4-й танковой бригады выражаю вам благодарность, товарищи.

— Служим… Служим трудовому народу, — нестройно ответили красноармейцы.

Старший лейтенант повернулся к Щелкину:

— Похороните его и уходите.

Он еще раз посмотрел на девятерых бойцов, кивнул и пошел к Третьяку. Полчаса ушло на то, чтобы расставить пулеметы и расположить отделения, — теперь у Петрова было двадцать пять пехотинцев при трех «дегтяревых» и двух противотанковых ружьях. Когда старший лейтенант закончил с этим, рота Щелкина уже ушла. Осталась лишь короткая невысокая насыпь — красноармейца Бекболатова похоронили в окопе, чуть удлинив его. В головах поставили стесанный обрубок березового ствола, на котором химическим карандашом кто-то, наверное, командир, написал фамилию и годы жизни. Бойцу Бекболатову было двадцать три года. Долго стоять у могилы Петров не мог, повернувшись, он зашагал к своей «тридцатьчетверке»…

* * *

Тридцатое октября не принесло существенных изменений. Казалось, после захвата Волоколамска у немцев нет сил на развитие успеха, и они лишь наносили короткие удары небольшими группами пехоты, словно испытывая противника. 316-я стрелковая дивизия снова начала выстраивать оборону, разбитую после падения города. Прикрываемые соседней 53-й кавалерийской дивизией, из окружения пробились 1077-й стрелковый и сводный курсантский полк. В десяти километрах к востоку от Волоколамска выстраивался новый оборонительный рубеж.

В ночь с 29-го на 30-е на станцию Чисмена прибыл наконец мотострелковый батальон 4-й танковой бригады. Впрочем, после долгого марша мотострелки были практически небоеспособны, и комбриг оставил их в резерве. Танки — основная сила бригады — по-прежнему стояли в засадах на дорогах к востоку от Волоколамска[20]. Двенадцать «тридцатьчетверок» перекрывали пятнадцать километров, остальные машины, в том числе и тяжелые КВ, Катуков сосредоточил в лесах к северу и юго-западу от станции. Как и неделю назад под Кубинкой, он не знал, откуда последует удар, поэтому приходилось учитывать все возможные направления. Хуже всего было медленное, но неуклонное падение температуры. Зима вступала в свои права, земля подмерзала, грунтовые дороги, просеки, еще вчера реки грязи скоро станут вполне проходимыми. Бои под Мценском показали, что русская осень для немцев — не препятствие, и у комбрига не было оснований полагать, что холода помешают им сильнее. Катуков мог рассчитывать только на силу своего оружия, мужество людей и собственный опыт военачальника.

Штаб бригады постоянно обрабатывал опыт прошедших боев. Вечером тридцать первого октября комбриг, вернувшийся с осмотра позиций, столкнулся в сенях с Кульвинским. Начальник штаба и командир вышли на крыльцо и пару минут молча курили. Потом подполковник резко потушил окурок и повернулся к Катукову. Комбриг внимательно слушал своего начштаба, понимая, что Кульвинскому нужно высказаться. Подполковник говорил о тех, трехнедельной давности, боях под Орлом, которые принесли известность бригаде и награды выжившим. Они не придумали ничего нового, танковые засады, которыми все так гордились, описаны еще в довоенных наставлениях. Вся заслуга командования 4-й танковой в том, что эти приемы были применены на практике. Подумать только, они всего лишь сделали то, что положено, и такой результат! Да, немцы совершали ошибки, но, если честно, бригада их наворотила не меньше. И комбриг, и начальник штаба учились всему этому до войны, должны были учиться, так же, как командиры батальонов. Так почему же сейчас они словно открывают все заново: рыть окопы полного профиля, оборудовать ложные позиции, маневрировать, а не сидеть и ждать, пока противник сам выйдет на тебя…

Катуков, кивая, слушал своего начштаба и думал: все, что говорит подполковник, можно выразить одним предложением. К войне надо относиться серьезно. Смешно, правда? Как можно несерьезно относиться к тому, что может убить в любой момент? Но по-другому ведь не скажешь. Замаскировать свою позицию. Оборудовать запасную. Да черт с ним, просто выбрать место так, чтобы с него можно было вести огонь![21] Комбриг только что вернулся из расположения мотострелкового батальона и до сих пор не мог унять бешенство. Он чуть не расстрелял несколько человек, спасибо Бойко — вовремя остановил. Одна из рот вырыла окопы в низине, и когда в ячейках собралась вода, люди просто пошли спать под стога, сметанные неподалеку. Шоссе — важнейшее направление — не контролировалось совершенно. Роты занимали позиции сами по себе, лениво копали ямки вместо нормальных окопов и, не доведя работу до конца, бросали все и шли полкилометра в тыл за обедом. Половины командиров просто не было на месте. Комбриг не понимал этого — немцы могут ударить в любой момент, и батальону придется принимать бой. Как можно воевать в таких окопах? Как можно воевать, если люди шатаются по позициям туда-сюда и, завидев командира, пытаются улизнуть, словно нашкодившие мальчишки? Фронт подошел к Москве, а бойцы и командиры ведут себя, словно на маневрах, да что там, на прогулке! Катуков сам вытащил комбата из теплой избы и пообещал, что, если к вечеру тот не наладит все как полагается, командование бригады не обойдется без Особого отдела. Комбрига передернуло, когда он вспомнил, как мялся человек, которому не сегодня завтра вести в бой батальон, как бубнил, что у мотострелков нет инструментов. Полковник только рот раскрыл от такой то ли наглости, то ли тупости, после чего, еле сдерживаясь, объяснил: рядом с позициями батальона находится несколько деревень, и для того чтобы добыть пилы, топоры и лопаты, достаточно пройти по домам, если не дадут добром — реквизировать под расписку.

Худо-бедно, но, кажется, он заставил комбата относиться к войне серьезно, хотя, конечно, грозить расстрелом — это не дело. Впрочем, Бойко рассвирепел еще сильнее и просто снял комиссара мотострелков, поставив вместо него одного из ротных политруков. Но все эти крутые меры вряд ли поменяют что-то в головах сотен бойцов и командиров, а значит, батальон нельзя считать надежной боевой единицей. Впрочем, других у него не было. Вряд ли командарм-16 вот так, по первому требованию, выложит полковнику Катукову шестьсот человек сплошных героев, дисциплинированных и ответственных. Сомнительно, что даже сам товарищ Федоренко[22] на это способен. Придется воевать с теми, кто есть. Кажется, последнюю мысль он произнес вслух, потому что Кульвинский, начавший было развивать какой-то сложный тезис о важности процесса тактического обучения командиров, запнулся и посмотрел на комбрига красными от постоянного недосыпания глазами. Потом подполковник извинился и пошел в избу — работать. Катуков шагнул вслед, пошатнулся в дверях, задев плечом косяк, и подумал, что, наверное, надо поспать хотя бы три часа, иначе к утру он просто свалится.

* * *

Танки вползли в лес, и экипажи бросились отцеплять волочившиеся за машинами связки веток и стволов молодых березок — перед тем, как съехать с шоссе, комвзвода приказал сбросить за корму заранее заготовленные фашины. Дорога была разбита гусеницами и колесами в грязь, но выдавать расположение ударной группы Петров не собирался. Приказав маскировать «тридцатьчетверки», комвзвода отправился искать Гусева.

Танк капитана, заботливо укрытый брезентом, занимал позицию на холме. Отсюда, с опушки, КВ капитана и старшего лейтенанта Заскалько контролировали почти километр Волоколамского шоссе. Комбриг держал тяжелые танки под рукой, в своем личном резерве, поскольку считал, что раскидывать тяжелые машины по батальонам 316-й дивизии — это верный способ их потерять. Сорокашеститонные мастодонты едва доползли до Чисмены, и Катуков отдавал себе отчет в том, что ресурс моторов и подвески не беспределен. КВ прошли почти пятьсот километров по дорогам, превратившимся в реки грязи, прошли на честном слове, мате и кровавом поте водителей, потерявших в этих чудовищных маршах килограммов по пять живого веса. Полковник бесконечно уважал генерала Панфилова, но он знал, как пехота относится к танкам. Хотя машины, отправленные в засады, вроде бы по-прежнему подчинялись комбригу, Катуков понимал: каждый командир полка или батальона считает, что «коробка», отправленная для поддержки, переходит в его собственность. Так пусть уж отдуваются «тридцатьчетверки» — они все-таки полегче. БТ и броневики комбриг тоже оставил под рукой, но уже по другой причине — бои под Мценском подтвердили, что век легких танков прошел. Высокие, длинные, не многим меньше «тридцатьчетверок», они вспыхивали, как факелы, и танкисты горько шутили: на «бэтэхе» броня — только от дождика.

Капитан Гусев с кем-то разговаривал по рации:

— Что? Куда, говорит? Посылай его к чертовой матери! К чертовой матери! Прием!

Петров подошел к танку, из которого доносился рев комбата. Возле машины сидел, нахохлившись, танкист в полушубке с поднятым воротником и надвинутой на глаза ушанке. В руках у танкиста был ППШ. Увидев комвзвода, часовой поднялся, обошел танк и вскарабкался на лобовую броню. Затем он опустился на колено и пару раз стукнул прикладом в люк механика. Стальная крышка приподнялась, и изнутри высунулась голова в танкошлеме.

— Старший лейтенант Петров до комбата, — хрипло сказал часовой и спрыгнул с машины.

— Ничего он тебе не сделает, слышишь? — С открытым люком голос капитана звучал громче, судя по всему Гусев был очень зол. — Ты стоишь там, где я тебе приказал! Прием!

— Товарищ капитан с лейтенантом Самохиным разговаривает, — пояснил часовой.

— Все, выполняй! Конец связи! — рявкнул Гусев.

Через несколько секунд открылся верхний люк, и комбат вылез из башни.

— Петров, здорово! — Капитан застегнул полушубок и спрыгнул с борта машины. — Как жизнь?

— Спать очень хочется, — честно признался комвзвода.

— Это понятно, — кивнул Гусев. — Отойдем-ка покурим.

Командиры отошли от машины метров на двадцать, и комбат вытащил кисет. Петров развел руками:

— А у меня ничего нет.

— Вас что, совсем не снабжали? — удивился капитан.

— Только самое необходимое, — мрачно ответил комвзвода. — Хорошо, хоть сухой паек доставляли.

— Так табак — это ж и есть самое необходимое, — заметил Гусев и сунул кисет старшему лейтенанту.

Оба закурили.

— Вашу засаду батя первой снял, — сказал комбат. — Похоже, что от Авдотьино тоже отгонит, кончатся самохинские мучения.

— А что там у него? — спросил Петров, с наслаждением втягивая табачный дым.

— Да. — Гусев махнул рукой. — С ним там рота нашего славного батальона… НКВД. Ну, ты должен был видеть. Командир роты желает, чтобы Самохин переставил танк ближе к окопам. А тот из леса, естественно, вылезать не хочет, благо, у него дорога на виду. Вот и меряются… А у тебя как?

Петров затянулся, выпустил длинную струю дыма…

— А что у меня — он лейтенант, я старший лейтенант, у меня орден и три танка. Как-то все быстро устаканилось. Слушай, что за бардак у нас в лесу творится? Народ какой-то шляется, пока к тебе шел, встретил человек пять — идут куда-то, честь не отдают…

Гусев криво усмехнулся:

— Это наш доблестный мотострелковый батальон, мать его. Сейчас их еще более-менее в чувство привели, два дня назад батя был грозен очень — хоть окопы вырыли. Вон, видишь, там и там, — комбат повел рукой вдоль опушки. — Мое прикрытие, два взвода. Еле заставил их окопы нормальные копать, да и то комиссар их новый помог, Волошко-то сняли…

Петров вздохнул и потушил окурок. Гусев искоса взглянул на старшего лейтенанта и покачал головой. Нельзя сказать, чтобы они были друзьями. Нет, конечно, Петров — хороший командир, даже один из лучших, но комвзвода так и не стал для Гусева своим. Возможно, дело было в том, что старший лейтенант ощутимо «перерос» свою нынешнюю должность. Комбат знал, что Петрову довелось покомандовать и ротой, и батальоном, пусть и неполным. Здесь, командиром взвода, старший лейтенант был явно не на месте. Впрочем, Бурда и Загудаев, кажется, с ним подружились.

— Ну, чего вздыхаешь? — спросил капитан.

— Да так. — Петров посмотрел в сторону.

— Ладно, выкладывай.

Медленно, подбирая слова, старший лейтенант рассказал о том, как одалживал полушубок панфиловцам.

— Так, — Гусев поднял голову и посмотрел в серое, затянутое облаками небо, — вот от кого не ожидал таких соплей, так это от тебя.

Петров молчал.

— Ну ладно, — сменил тон Гусев, — подумай сам как следует. Вот ты их отправил, да? Двоих с раненым. По целине они, конечно, не пойдут, а пойдут по шоссе. Если я правильно помню, через час ты мне доложил о немецкой разведке. Далеко бы эти за час ушли? Вот тебе вместо одного мертвого — трое, а то и хуже. Слушай, я правда не знаю, — раздраженно добавил он. — Почему я должен все это тебе объяснять. Ты все сделал правильно, так что хватит тут…

— Есть, — ответил Петров. — Слушай, думаешь я не понимаю…

— Не понимаешь, я вижу, — комбат крепко взял старшего лейтенанта за плечо и развернул к себе. — А теперь слушай. Там, под Орлом, ты с Бурдой был, так? А я на северном шоссе. Четыре танка — два КВ, две «тридцатьчетверки», как корова языком слизнула. Ладно, Овчинников в город полез без моего приказа, но КВ отправил я, и что с ними случилось — так и не узнали. — Гусев говорил тихо, прямо в лицо комвзвода. — Мне теперь что, стреляться? Ведь это мое решение было!

Петров молчал.

— Так что глупости эти ты прекращай, — сказал уже нормальным голосом капитан и отпустил комвзвода. — Водку получали?

— Нет.

— Получишь, я старшине вашему хвост накручу. Поешь, выпей сто граммов и поспи, сколько можно.

— Есть, — ответил Петров. — Извини, не знаю, что на меня нашло.

Гусев махнул рукой:

— Это нормально.

— Слушай, а хозяйство где у нас сейчас? — спросил старший лейтенант.

— А хрен его знает, — пожал плечами комбат. — Кажется, до сих пор от Истры тянутся. А тебе зачем?

— Да Лехман у меня без брезента воюет. — Петров рассказал, как выходили из положения с подо-гревом. — И так четыре ночи.

— Ленька молодец, — уважительно заметил Гусев. — Настоящий еврей — если нельзя, но очень нужно, то немножечко можно. Ладно, авторота вроде доползла, а у них наверняка отобрать можно, — он хмыкнул: — Видишь, чем комбату заниматься приходится…

Теперь замолчали оба. Петров хорошо понимал Гусева, капитан был фактически отстранен от командования батальоном и очень это переживал. Танков в бригаде осталось немного, и комбриг двигал их лично, комбаты же в лучшем случае ставились во главе отдельных групп, предназначенных для выполнения той или иной задачи.

— Хотя, конечно, по засадам вас все-таки я распихивал, — сказал наконец Гусев.

— Угу, — кивнул Петров, — и вообще, тебе грех жаловаться, Черяпкину хуже.

— Не-е-е, — покачал головой капитан, — комполка у нас при деле.

Из-за деревьев донесся нарастающий звук мотора. То не был оглушающий вой двигателя «бэтэхи» или знакомый рев дизеля. Казалось, по лесной дороге едут грузовики. Между стволами мелькнули белые высокие корпуса, и мимо командиров проползли три пушечных броневика.

— Вот кому везет, — кивнул Гусев, — по грязи не разъездишься, вот и сидят тут. Хотя вроде ребята не трусливые. Ладно, Петров, у меня штаба нет, так что иди ты в полк, доложись майору, а потом поешь и иди спать.

— Есть.

Вслед за броневиками быстрым шагом, едва не бегом, прошло два взвода пехоты. Танкисты проводили мотострелков взглядами, затем Гусев повернулся к своему комвзвода.

— Ладно, нечего стоять. И знаешь, я рад, что ты живой, — он вздохнул. — Воробьев убит, Луговой… Так ордена и не получили.

— А Луговой когда?

— Под Крюково, сгорел с экипажем. Из трех машин одна вернулась, — сказал Гусев. — Ладно, все, иди.

* * *

Постепенно вся бригада подтянулась к Чисмене. Прибыло наконец хозяйство Дынера, и работы для него было много — после марша многие машины нуждались в ремонте. На север от станции фронт заняли вышедшие из окружения части 316-й стрелковой дивизии и кавалеристы группы генерала Доватора. 4-й танковой больше не нужно было растягиваться в нитку, прикрывая брешь в обороне армии, и Катуков получил приказ сосредоточить свои танки в лесу у шоссе Волоколамск — Истра. Немцы по-прежнему особой активности не проявляли, время от времени то тут, то там происходили стычки, но ничего похожего на бешеный натиск первых недель «Тайфуна»[23] не наблюдалось. Никто, однако, этим не обольщался. И Катуков, и заезжавший несколько раз на его КП Панфилов понимали — противник ждет холодов. Мороз принесет конец распутице, гитлеровцы получат свободу маневра, наладят снабжение, и вот тогда начнется…

К генерал-майору Ивану Васильевичу Панфилову комбриг испытывал чувство глубочайшего уважения. Немолодой, по меркам РККА, сорокасемилетний командир 316-й стрелковой был на три года старше своего командарма. Панфилов сражался в германскую, потом воевал против Колчака в знаменитой 25-й Чапаевской дивизии, затем, переброшенный на юг, бился с Деникиным и белополяками, а в двадцатые гонял басмачей в Среднеазиатском военном округе. На фронт он пошел с поста военного комиссара Киргизской Советской Республики, возглавив, еще в звании полковника, сформированную в Алма-Ате 316-ю стрелковую дивизию. Невысокий, аккуратный, со щеточкой «ворошиловских» усиков над верхней губой, генерал был всегда спокоен и по-восточному вежлив. 11 октября его дивизия заняла позиции к востоку от Волоколамска, и через три дня на нее обрушился первый удар. Две недели 316-я, усиленная тремя полками противотанковой артиллерии, поддерживаемая четырьмя полками артиллерии РВГК, пятилась под натиском гитлеровцев, цепляясь за каждый рубеж. Ее батальоны потеряли две трети личного состава, и все же, стиснув зубы, люди продолжали драться. Воины тридцати национальностей, дети далекого Казахстана, они пробивались из окружений, вытаскивая чуть не на руках хребет обороны — драгоценные орудия, и, вырыв наспех окопы, встречали гитлеровцев на новых позициях. И если враг хоть на миг ослаблял натиск, командиры поднимали шатающихся от усталости бойцов в контратаки, отбрасывая ошеломленных немцев, выигрывая часы и дни.

Эти люди называли себя панфиловцами в честь того, кто готовил их к боям три месяца, готовил не за страх, а за совесть. Три месяца комдив, лично подбиравший своих командиров, изнурительными учениями превращал тех, кто не знал армейской службы, в воинов. Три месяца он носился от батальона к батальону, наблюдая за маневрами, маршами и стрельбами, следя за тем, чтобы бойцы всегда были накормлены и здоровы. Панфилов ковал свою дивизию, словно меч, и этот меч не подвел его. Брошенная в пекло, 316-я не сломалась, не разбежалась, но дралась стойко и, что было самым главным, умело. Иван Васильевич тоже относился к войне серьезно, и эту серьезность сумел привить многим своим командирам. Полковник Катуков был рад, что воюет плечо к плечу с таким человеком.

Панфилов полагал, что немецкое наступление может начаться в ближайшие дни — земля уже начала схватываться. Командир 4-й танковой считал, что времени у них чуть больше. Вряд ли они начнут наступление без авиации, а, судя по прогнозам, в ближайшие восемь-десять дней сохранится нелетная погода. Впрочем, рассчитывать на это нельзя, и командиры немало времени провели, обдумывая взаимодействие своих частей. Теперь, с восстановлением фронта, бригада больше не подчинялась Панфилову, получив свой участок обороны, и генерал говорил с Катуковым не как начальник, а как коллега и старший товарищ. Однако обоим нужно быть готовым к тому, чтобы поддержать соседа, если у того не будет больше сил держаться.

* * *

Обыкновенно утром комбриг объезжал расположение бригады, особое внимание уделяя мотострелкам. Несмотря на строжайшие внушения, порядок в батальоне навести не удавалось. В ротах не хватало теплой одежды и обуви, многие бойцы до сих пор ходили в сапогах и шинелях. У танкистов с полушубками и валенками было получше, по крайней мере в засады экипажи уходили одетые, как полагается. Кроме того, приходилось постоянно следить: отрыты ли окопы и там ли, где нужно, в общем, выполнять работу, которой должен заниматься отнюдь не комбриг. Полковника все это неимоверно раздражало, но он понимал — иного пути нет. Можно, конечно, отдать приказы, через пару дней убедиться, что они не выполнены, снять комбата и с чистой совестью отправить его под трибунал. Многие так и делали, но, с точки зрения Катукова, эти меры служили единственной цели: оправдаться перед начальством. Оно, конечно, никогда не помешает, но немец вряд ли удовлетворится объяснительными. Полковник тяжело переживал свое поражение под Мценском, и, хотя командование сочло, что бригада сделала все от нее требовавшееся, комбриг помнил о своих ошибках и не хотел их повторения. Конечно, ему не хватило времени как следует подготовить своих мотострелков к боям, но совесть командира это успокоить не могло. Михаил Ефимович был не из тех, кто долго терзается душевными муками, поэтому полковник просто сделал для себя выводы и стал воевать дальше.

Но шестого ноября привычная жизнь штаба была нарушена — в бригаду приехали гости. Рабочие московских заводов и фабрик, железнодорожники и преподаватели послали своих делегатов в войска, одна из групп прибыла в 4-ю танковую. На лесной поляне собрался митинг, трибуной стала крыша моторного отделения КВ старшего лейтенанта Заскалько. Конечно, не могло быть и речи, чтобы собрать здесь всю бригаду — батальоны, в свою очередь, направили на собрание свои делегации. Комбриг, поначалу относившийся ко всему этому мероприятию весьма скептически, вскоре признал, что встреча повлияла на боевой дух людей куда больше, чем любая политинформация. Одно дело, когда комиссар говорит, пусть даже очень хорошо и вдохновенно: «Ни шагу назад! За нами — Москва!» И совсем другое, когда люди, что живут и работают в этой самой Москве, просят товарищей танкистов не отдавать их город фашистам. Потом на танк поднимались один за другим комиссар бригады, старший лейтенант Заскалько, Герой Советского Союза старший сержант Любушкин и клялись, что врага в Москву не пустят. Бойко, конечно, речь держал красиво, Заскалько — неровно, а Любушкин очень волновался, но говорили они искренне, и Петров, стоявший в первом ряду, хлопал и кричал вместе со всеми. После выступлений круг как-то сразу сломался, танкисты и пехотинцы перемешались с москвичами к вящему неудовольствию командира штабной роты, назначенного ответственным за все мероприятие. Люди военные и люди гражданские, видевшие друг друга первый раз в жизни, говорили и не могли наговориться.

Петров «попал в плен» к двум девушкам лет двадцати, виной чему, наверное, были орден и медаль на гимнастерке под распахнутым полушубком. Неугомонный радист опять заставил командира надеть награды, мотивируя это тем, что старший лейтенант будет представлять экипаж, а раз так — должен выглядеть на все сто! Сам Безуглый вместе с Осокиным остались у машины — приказом Гусева при каждом танке постоянно дежурили два человека, на всякий случай. Протасова командир взял с собой, надеясь, что тот взбодрится — в последнее время наводчик был какой-то квелый.

Высокую и чуть полноватую девушку с круглым симпатичным лицом и огромными голубыми глазами звали Женя. На ней было простенькое, на ватной подкладке, пальто и смешная шапочка толстой, в три нитки, вязки. Женя предусмотрительно обулась в валенки и от холода явно не страдала. Другая — на полголовы ниже, тоненькая, казалась куда красивей своей подруги, но и как-то строже, что ли. Ее пальто было легче и сидело на девушке, как влитое, ножки обуты в поношенные, но аккуратные ботиночки, густые черные волосы венчал щегольской беретик. Наряд, конечно, совсем не по погоде, но даже мерзла она как-то изящно. Брюнетку звали Ольга, не Оля, а именно Ольга. Женя тараторила без умолку, что, впрочем, совсем не раздражало — голос у нее был красивый, Ольга время от времени вставляла словечко, каждый раз к месту и ужасно умно.

Петров слегка растерялся. За последние месяцы он ощутимо огрубел, стал вспыльчив, вернулась дурная привычка крыть матом, от которой, как недостойной советского командира, избавился еще в училище. Больше всего старший лейтенант боялся ляпнуть что-нибудь глупое или как-то обидеть девушек. Да и пахло от него далеко не одеколоном, комвзвода только надеялся, что въевшиеся запахи дыма, солярки и масла перебивают «аромат» давно не мытого тела. От Протасова помощи ждать не приходилось — наводчика куда-то оттерли. Подмога пришла неожиданно: аккуратно раздвигая людей своими широкими плечами, к Петрову протолкался Бурда. Обаятельно улыбаясь, он представился и тут же выразил восхищение обеими гостьями, сравнив Женю с солнышком, а Ольгу с ясным месяцем. Девушки покраснели и, переглянувшись, назвали имена: Оля — Женино, Женя — Олино. У комвзвода отвисла челюсть — старший лейтенант и представить не мог, что его ротный, обстоятельный, хозяйственный, а в бою — спокойно-бешеный, способен на такую галантность. Бурда тем временем разливался соловьем: склонившись к уху Жени, он громко заметил, что завидует старшему лейтенанту Петрову, ибо сам женат. И, кстати, девушки, повернулся он к Оле, это — старший лейтенант Петров, один из храбрейших командиров нашей бригады. Вы думаете, у него только один орден? По секрету, их два, один отдал для этой встречи товарищу, у которого своего пока нет. А третий ему еще не вручили. Видели бы вы, что он вытворял под Мценском, когда бросился на своей «тридцатьчетверке» прямо на немецкие пушки — это же верная смерть, можно сказать! А потом с экипажем в подбитом танке прикрывал отход товарищей из города! В общем, выдающийся человек, но, к сожалению, немного застенчив… Подмигнув Петрову, Бурда вперевалочку пошел прочь.

Теперь пути назад не было, и старший лейтенант, глубоко вздохнув, бросился в разговор, как в омут. Впрочем, беседу сперва вели в основном сами девушки. Старший лейтенант узнал, что Женя — коренная москвичка, а Оля приехала из Тамбова, живет у сестры. Им обеим — по девятнадцать лет. Оля учится в Московском педагогическом институте, правда, здорово? Правда, семнадцатого октября занятия прекратились, потому что Москва на осадном положении, но ведь это ненадолго, немцев отгонят, и будут учить опять, учителя ведь нужны! Только Оля все равно хочет перейти на вечернее, чтобы работать, как Женя. Да, Женя работает на ДОЗ № 8[24], и, между прочим, они там собирают противопехотные мины, только это секрет! Сперва было страшно очень, но они без взрывателя неопасные. А вообще, они ходили в военкомат, потому что хотят идти добровольцами, они же комсомолки, Женя даже комсорг[25] в своем цехе. Из их класса одна девочка уже в армии, между прочим, и они сдали нормы ГТО, а Оля даже ворошиловский стрелок[26], правда, пока только первой степени, но она и из боевой винтовки стреляла! Они правда смогут.

Петров почувствовал, что у него комок подкатил к горлу — перед глазами стояла Богушева, усталая, изможденная, лицо медсестры Ольги, метавшейся в горячечном бреду. Наверное, Женя и Оля что-то почувствовали, потому что обе замолчали. Старший лейтенант шагнул вперед и вдруг положил руки им на плечи. Девушки покраснели — этот молодой красивый танкист, кажется, был вовсе даже не застенчивый, но Петров ничего не замечал.

— Вы вот что, девушки, — хрипло сказал комвзвода. — Вы работайте там, у себя, делайте мины. Не торопитесь вы на фронт, подождите пока, хорошо?

Женя неуверенно повернулась к подруге, Оля же, не отрываясь, смотрела в глаза Петрову. Старший лейтенант не выдержал и отвел взгляд.

— Давайте о чем-нибудь другом, Оля, — пробормотал комвзвода и отпустил девушек, — извиняюсь, конечно.

— А… А вы правда такой смелый? — бухнула вдруг та прямо в лоб, словно позабыв, что она — вся из себя умная и тактичная.

Петров улыбнулся, потом с облегчением рассмеялся. Теперь пришла его очередь, и, хотя, конечно, все рассказывать было нельзя, он говорил минут пятнадцать. Жене, в конце концов, кажется, стало скучно, но Оля слушала, не отрываясь. Старший лейтенант старался рассказать не столько о себе, сколько о товарищах. Когда он дошел до горькой истории с письмом комиссара Белякова, девушки всхлипнули. Потом Петров перескочил сразу на бои под Мценском, за которые он получил второй (товарищ старший лейтенант Бурда немного приврал) орден. Наконец, комвзвода перевел дух и сказал, что это все малоинтересно, а вот что девушки собираются делать после войны? Женя оживилась и сказала, что будет актрисой. Петров вежливо удивился, но Оля подтвердила, что Женечка очень хорошо поет, и если бы не ленилась… Тут, разумеется, выяснилось, что Оля и сама не без греха, и по трем зачетам у нее весной даже было «удовлетворительно»…

Они разговаривали, не замечая, что творится вокруг, пока не подошел Загудаев[27] и, смеясь, не позвал всех к столу — хватит морить гостей голодом. В блиндажах было тесно и темно, поэтому столы, сколоченные наспех из березовых бревнышек и неведомо где добытых досок, поставили прямо на снегу. На обед была пшенка с мясными консервами — пища простая, но гости ели с удовольствием. По карточкам давали только хлеб, иногда немного крупы и масла, и простой, но сытный обед был настоящим пиром для москвичей. После обеда делегаты вытащили из автобусов огромные мешки и под одобрительный ропот танкистов принялись раздавать подарки — завернутые в оберточную бумагу или газету пакеты. Внутри были теплые шапки, шарфы, рукавицы, носки и даже свитеры и письма, письма, письма от абсолютно незнакомых людей. Москвичи желали воинам скорейшей победы, дети обещали учиться только на «отлично», женщины, у которых кто-то тоже ушел на фронт, просили быть осторожней, чтобы вернуться, ведь всех ждут дома матери, жены… А девушки… Девушки предлагали дружить, обещали ждать и, если товарищ боец захочет, выражали готовность прислать фотографию.

Наконец пришла пора расставаться, гости пошли к автобусам. Женя и Оля подошли к Петрову, по очереди пожали ему руки, а потом вдруг поцеловали в обе щеки. Танкисты заржали, кто-то одобрительно свистнул, а Бурда, широко улыбаясь, хлопнул своего комвзвода по спине. Протасов, крутившийся рядом, кажется, надеялся, что и ему достанется поцелуй, но так и не дождался. Впрочем, в его подарке оказались теплые варежки и письмо от Нюры из Сокольников с предложением дружить, так что наводчик себя обделенным не чувствовал. Автобусы скрылись за поворотом, и комбриг приказал расходиться по местам. Нагруженные подарками на весь взвод, Петров и Протасов зашагали обратно.

* * *

Танк Луппова, отправленный с вечера в засаду, только что вернулся с позиции. Танкисты, чумазые и смертельно уставшие, чистили ходовую от снега и грязи, механик замерял уровень масла. От экипажа Лехмана на митинге присутствовали радист и наводчик, но их старший лейтенант отправил на кухню за обедом на всех. В отсутствие Петрова обязанности комвзвода временно исполнял Лехман. Увидев командира и наводчика с пакетами в руках, Леонид отдал приказ построиться, после чего доложил, что в отсутствие товарища старшего лейтенанта никаких происшествий не имело места быть. Петров скомандовал «вольно» и сказал, что сейчас начнет делить подарки. Прямо на снегу расстелили кусок брезента, на него выложили пакеты, тем временем Безуглый торопливо срезал восемь палочек, короткую вытянул Сашка Трунов, водитель Лехмана. Он отошел к высокой березе и стал спиной к подаркам. Осокин, Безуглый, Лехман со своим водителем присели на корточки вокруг брезента. Луппов и его танкисты торопливо вытерли руки ветошью, сполоснули снегом и тоже разместились вокруг «скатерти» с подарками. Переглянувшись, Петров и Протасов встали в стороне, наслаждаясь зрелищем. Луппов, как самый старший, почесал небритый подбородок, посмотрел в небо, затем ткнул в грудь Безуглого:

— Ты!

Радист широко ухмыльнулся и, прикоснувшись палочкой к одному из пакетов, громко спросил:

— Кому?

— Осокину! — крикнул, не оборачиваясь, Сашка.

Под общий смех водитель схватил свой подарок и уже хотел было развернуть, когда сержант ударил его веткой по рукам:

— Васька, как не стыдно! Имей терпение — все вместе откроем!

Осокин что-то смущенно буркнул, а радист уже указывал на следующий подарок:

— Это кому?

— Лейтенанту Лехману!

Лехман с угрюмым по обыкновению лицом взял пакет, посмотрел на него и вдруг, к общему удивлению, мягко улыбнулся. Поймав вопросительный взгляд Луппова, лейтенант повернул подарок и показал всем: на оберточной бумаге широкими, кривоватыми буквами кто-то совсем маленький написал: «Дарогому краснормейцу».

В пять минут подарки разошлись, и Безуглый, взявший на себя обязанности распорядителя, разрешил разворачивать. Больше всех повезло Осокину: ему достался теплый шарф, добротные рукавицы на меху, но, главное, письмо от…

— Таня Хлебникова! — громогласно провозгласил Безуглый, заглядывая через плечо радисту. — Работает швеей на фабрике «Большевичка»…

Осокин торопливо прикрыл письмо рукой, но память у радиста была превосходная, и он, к общему удовольствию, продолжил:

— Рукавицы сшила из своей детской шубки и надеется, что они согреют тебя… — он похлопал водителя по плечу, — неизвестный советский герой. Живет с мамой и младшим братом, отец в ополчении, если можешь, ответь, пожалуйста… Васька, давай меняться письмами, а?

— Фигу, — невозмутимо ответил водитель.

— У тебя же кто-то на примете уже имеется, Васенька, сам говорил. — Безуглый задушевно обнял Осокина за плечи. — Ну зачем тебе две? Это, в конце концов, нечестно, не по-комсомольски…

— Я соврал, — хладнокровно ответил мехвод и, осторожно сложив, сунул письмо за пазуху, в карман гимнастерки, — не было у меня никого.

— Вася, ты — сволочь, — укоризненно заметил Безуглый под общий хохот.

— А товарищ старший лейтенант сегодня сразу с двумя познакомился, — заявил внезапно Протасов.

Все дружно замолчали и уставились на комвзвода.

— Так-так-так, — зловеще протянул Лехман. — Воспользовались служебным положением, товарищ старший лейтенант? Пока мы тут не покладая рук стерегли столицу от фашистов, вы, оказывается, устраивали личную жизнь?

— Товарищ старший лейтенант, — печально сказал Безуглый. — Не хотел это говорить, но вы — как Вася.

— В смысле — везучий? — гордо спросил Осокин.

— В смысле — сволочь, — вздохнул радист.

Петров смеялся вместе со всеми, когда внезапно вспомнил, что…

— Ой, я дурак, — с тоской протянул старший лейтенант.

— А с чего такая самокритика? — спросил красный от смеха Безуглый.

— Ой, Сашка, я такой дурак, — командир тяжело поднялся и отошел к танку.

Танкисты переглянулись, затем радист медленно поднял палец вверх:

— Товарищ старший лейтенант, только не говорите, что не взяли у нее адреса.

Петров молчал. Безуглый посмотрел на Осокина, затем на Лехмана. Лейтенант покачал головой:

— Не взял.

— Хоть красивая? — спросил Луппов.

Комвзвода кивнул.

— Красивая, — подтвердил Протасов. — Оля. Она на него так смотрела! А потом они его поцеловали перед отъездом, но я же не знал, что он адрес не спросил…

— Дела-а-а, — протянул Лехман. — А хоть примерно известно, откуда они?

— Женя на ДОЗ № 8 работает, — сказал старший лейтенант. — Она, кажется, комсорг в одном из цехов…

— Так в чем дело тогда? — удивился Луппов. — Пиши письмо на завод: так и так, приезжали к нам делегаты, а среди них Женя, познакомились с красным командиром Петровым, адрес полевой почты такой-то, девушки, пишите.

— А это мысль, — кивнул головой Осокин.

— Только письмо напишем мы, — нехорошо ухмыляясь, подвел черту Безуглый.

Лехман посмотрел на радиста и вытащил из полевой сумки лист бумаги и химический карандаш.

— Да ну вас, — махнул рукой Петров и уже собирался лезть в танк, когда Безуглый начал громко диктовать вслух:

— «Драгоценная Евгения, чьей фамилии мы не имеем счастья знать! Пишут вам бойцы и командиры первого взвода, первой роты, первого батальона славной танковой бригады! Шестого ноября сего года, перед нашим великим праздником, вы почтили своим присутствием нашу славную часть, осветив…»

— «Озарив…» — поправил быстро записывающий Лехман.

— Да, «озарив своей незабываемой красотой наши суровые военные будни…».

Петров подошел к товарищам и протянул руку:

— Дайте это позорище сюда.

Луппов и Безуглый отгородили Лехмана спинами, и радист продолжил диктовку:

— «Дважды орденоносец товарищ старший лейтенант Петров — умелый и отважный командир, хороший товарищ…»

— Сашка, ты же не характеристику пишешь, — заметил Осокин.

— «…умом подобный древнегреческому философу Платону, а красотой…»

— Да вы что, обалдели? — заорал Петров, отталкивая наглого москвича.

— Держать командира! — громовым голосом скомандовал Луппов, хватая комвзвода за плечи.

Безуглый вцепился в Петрова с другой стороны, Лехман сунул сумку и карандаш Осокину:

— Вася, пиши!

Петров боролся со своими противниками, когда лейтенант Лехман ловко подкатился ему под ноги и все четверо рухнули на землю.

— «…Красотой же превосходит статую матроса на станции метро «Площадь Революции», — задушенно кричал из-под куча-мала Безуглый.

Осокин ловко вскочил на моторное отделение своей «тридцатьчетверки» и лихорадочно строчил, Петров вырывался и грозил всех поубивать, остальные благополучно ржали со стороны, полагая, что командиры сами разберутся.

— За что люблю первый взвод — это за бодрость духа и за то, что сил у вас хоть отбавляй.

Комроты и политрук подошли совершенно незаметно. Лейтенанты выпустили своего командира, Петров еще раз ткнул радиста мордой в снег и поднялся, отряхиваясь.

— Играете? — ласково спроси Бурда.

— Угу, — буркнул Петров, — эти сволочи…

— Готово! — крикнул с танка Осокин, писавший так увлеченно, что даже не заметил прихода начальства.

Бурда посмотрел на водителя, потом на скомканный брезент, на ухмыляющихся лейтенантов и расплылся в улыбке:

— Ладно, сперва хорошая новость, хотя ты, Ваня, ее не заслуживаешь. — Бурда вытащил из кармана клочок бумаги и помахал им в воздухе. — Вообще, конечно, тебе должно быть стыдно: такая девушка, а ты даже адрес не спросил…

Петров подскочил к комроты и выхватил листок у него из рук. Развернув дрожащими руками сложенную записку, комвзвода с облегчением выдохнул. Странное дело, сегодня Иван впервые увидел эту девушку, да и говорил-то с ней час, не больше, но от одной мысли, что им больше не встретиться, заболело сердце. Зато, получив этот неровный клочок бумаги с фамилией и адресом, старший лейтенант вдруг понял — он совершенно счастлив.

— Они уже отъехали, но дорога там сами знаете какая, еле ползли, — с удовольствием рассказывал Бурда. — Тут Оля спохватывается, что наш герой о ней ничего не знает, просит остановить… Естественно, ничего тут не остановишь, но подруга у нее боевая: быстро написала записку, высунулась на ходу в форточку и крикнула часовому, чтобы передал старшему лейтенанту Петрову или старшему лейтенанту Бурде.

— Прямо роман какой-то, — усмехнулся Луппов, стряхивая с ватника мокрый снег.

— Часовой передал записку командиру штабной роты, а тот, соответственно, мне, — закончил Бурда. — Ну что, Ваня, плясать будешь?

— Оставь его, — заметил политрук, — он же сейчас разрыдается от счастья. Лучше скажите, что у вас тут за чемпионат по вольной борьбе?

— О-о-о! — поднял палец Лехман. — Мы тут своими силами пытались Ване помочь, но он отплатил нам черной неблагодарностью.

— Мы Жене на работу письмо написали, — пояснил Безуглый. — А товарищ старший лейтенант на нас вызверился.

Загудаев подошел к Осокину и забрал у него листок. Пробежав его глазами, политрук захохотал и сунул письмо Бурде:

— На, читай вслух!

Бурда читал с выражением, хотя когда дошел до Платона и матроса, начал похрюкивать.

— «А еще, уважаемая Евгения, — продолжил комроты, — просим вас помочь другому нашему товарищу, сержанту Александру Безуглому…»

— Ну, Васенька, — пробормотал радист.

— «Парень он смелый и видный, но с девушками ему не везет». — Бурда посмотрел на сержанта: — Что, правда не везет?

Александр широко ухмыльнулся. Несмотря на все свое шутовство, москвич был человек и умный, и незлобивый. Безуглый развел руками:

— До войны вроде все правильно было, — он картинно сдвинул на лоб танкошлем, поскреб пятерней затылок и шумно вздохнул: — А потом — я на фронт, они в эвакуацию.

— Они? — недоверчиво спросил Осокин.

— Ну, за таким орлом вся улица, наверное, бегала, — заметил Бурда и продолжил чтение: — «А что идиот — так это не беда, а для умной девушки — даже подарок…»

Лехман хмыкнул, Петров похлопал радиста по плечу.

— «Идиот» пишется с двумя «и», — строго сказал комроты, — «а то больно смотреть, как наш боевой товарищ Александр Безуглый чахнет, что одинокая роза на осеннем ветру…».

Бурда не выдержал и заржал.

— Ва-а-ася, да ты поэт, — протянул Луппов. — Ты же Сашку пригвоздил — он теперь навеки «роза» будет.

Осокин самодовольно ухмыльнулся:

— Это ему еще повезло, что вы пришли, товарищ старший лейтенант, я бы его…

Бурда махнул рукой.

— Ладно, хватит. Мы, вообще говоря, сюда не дурака с вами валять пришли.

— Сбор экипажей на поляне, у машины комполка, — уже серьезно сказал Загудаев. — Петров, оставь одного часового у танков и пойдем, митинг, — он посмотрел на часы. — Митинг через пятнадцать минут.

— Что, еще один митинг? — спросил Петров.

— Да, — жестко подтвердил старший политрук, — личную жизнь устроил, пора делом заняться.

— Так стемнеет скоро, — заметил Безуглый.

— Разговорчики! — одернул его комвзвода. — Часовой — Трунов.

— Есть, — ответил водитель.

Трунов политические мероприятия не любил и теперь был только рад остаться у машин.

* * *

На поляне собрались все, кто не был в засадах или дозорах, — сто человек да еще экипажи броневиков. Танкисты окружили полукольцом «тридцатьчетверку» командира полка майора Черяпкина. Люди переминались с ноги на ногу, курили, переговаривались вполголоса. Внезапно капитан Гусев скомандовал:

— Отставить разговоры!

К танку подошел военком полка, старший батальонный комиссар Комлов. Легко взобравшись на моторное отделение, он с минуту молча смотрел на собравшийся полк. По лицу комиссара было сложно что-то прочесть, но танкисты поняли — дело серьезное.

— Сегодня, 6 ноября, в преддверии нашего великого праздника, дня Великой Октябрьской революции… — Комлов говорил спокойно, четко выговаривая каждое слово, ровным, сильным голосом, — состоялось заседание Моссовета. В связи с опасностью воздушных налетов, заседание проходило на станции метро «Маяковская». Повестка дня — положение на фронтах и в Москве.

Военком достал из полевой сумки лист бумаги.

— Из всех выступлений, товарищи, для нас самое важное — это выступление товарища Сталина.

По полку прошел короткий ропот. Петров переглянулся с Загудаевым. У обоих мысль работала одинаково: если выступил, значит — в Москве. Ходили слухи о том, что правительство уже покинуло столицу. Впрочем, наверное, это было бы правильно — руководить страной из города, к которому рвется враг, опасно. Но Сталин остался, несмотря на налеты, несмотря на то, что немцы уже взяли Волоколамск. Уверенность главкома в том, что Москва устоит, завораживала. Сталин полагался на них — танкистов 4-й танковой бригады, бойцов и командиров 316-й дивизии, кавалеристов Доватора, на всю 16-ю армию, на весь фронт. Петров, сдержанный по натуре, никогда не понимал именования Сталина «вождем». Он уважал Председателя Совета народных комиссаров как уважал своих командиров, как уважал отца, которого не помнил, а «вождь» — это что-то для дикого племени. Теперь Сталин занимал пост главкома и, видимо, считал, что командующий должен быть ближе к передовой. Своим присутствием он говорил: «Я с вами, мой фронт — здесь».

— «Молниеносная война, на которую рассчитывали немецко-фашистские захватчики, провалилась…» — читал Комлов.

Петров чувствовал, что в него вливается уверенность человека, сказавшего это столице, которая уже три недели была на осадном положении. Он оглянулся на свой экипаж и понял: с его танкистами происходит то же самое. Осокин, как всегда серьезный, шевелил губами, словно повторял за комиссаром слова речи. Безуглый, вечно насмешливый и расхлябанный, подтянулся и слушал с непривычно серьезным лицом, и даже Протасов уже не выглядел как забитый школьник. Устами комиссара с ними сейчас говорил Верховный…

* * *

Вернувшись с митинга, Катуков сел за стол и спросил, как там насчет чая. Самовар уже закипал, боец из роты управления «сервировал» стол, выставив на газету мятые жестяные кружки. Из своего угла, где помещался оперативный отдел, подошел Кульвинский. Начштаба, кажется, хотел что-то доложить, но комбриг покачал головой: разговор наверняка затянется надолго, а сейчас ему нужно выпить чаю и покрепче. Бойко и Деревянкин ушли куда-то по своим комиссарским делам, значит, чаевничать им с Кульвинским вдвоем. Подполковник, похоже, и сам был рад посидеть в тишине. В сенях послышался какой-то шум, и в избу вбежал адъютант:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Что там? — спокойно спросил Катуков, отхлебывая из кружки.

— Командующий приехал, генерал-лейтенант Рокоссовский!

Комбриг и начштаба переглянулись. Катуков лихорадочно соображал: просто приехал проведать или что-то серьезное? Быстро взглянув на стол, он приказал бойцу:

— Еще кружку. И сахар.

«Официант» немедленно поставил на стол еще один «прибор», рядом с самоваром разместилась деревянная миска с крупными кусками сахара и даже (полковник приподнял бровь) с шоколадными конфетами, изрядно, правда, помятыми. Теперь 4-я танковая могла встретить дорогого гостя во всеоружии. Судя по шуму на улице, Рокоссовский уже шел к дому, выскакивать навстречу теперь не имело смысла, и комбриг со своим начальником штаба просто встали у стола, готовясь приветствовать генерала.

Чтобы войти в избу, командующему пришлось пригнуться — стройный, широкоплечий, Рокоссовский был выше любого в этой комнате. Он казался гораздо моложе своих лет, лишь морщины в углах рта и у глаз говорили о перенесенных испытаниях. Полковник шагнул навстречу:

— Товарищ генерал-лейтенант…

Рокоссовский крепко обнял комбрига.

— Ну, здорово, Катуков, — громко сказал командующий.

Он улыбался одними губами, избегая показывать протезы на месте выбитых во время допросов зубов[28], и, кажется, был очень рад встретить одного из своих командиров[29].

— Чаем напоишь? — спросил Рокоссовский. — О, да у тебя и конфеты есть!

— Можем и ужином накормить, — ответил комбриг. — Прошу к столу.

Пока адъютант распоряжался насчет ужина, командарм с видимым удовольствием тянул чай, закусывая сахаром.

— Давай рассказывай, что там у тебя под Орлом состоялось, — приказал он, отхлебывая из кружки.

Катуков улыбнулся. Рокоссовский всегда был безукоризненно вежлив, даже красноармейцам он говорил исключительно «вы». Обращение на «ты» означало, что генерал-лейтенант считает комбрига не просто своим подчиненным, но старым товарищем. Рассказ затянулся надолго, Кульвинский сходил за картой, и пока адъютант не принес тарелки с дымящейся кашей, Катуков успел изложить ход событий вплоть до шестого октября. Поели быстро, по-военному, и сразу перешли к штабному столу. Выслушав доклад комбрига, Рокоссовский одобрил расположение засад и выбор позиций батальонов, затем внезапно спросил, как товарищ полковник оценивает качество своей мотопехоты. Деваться было некуда, и Катуков осторожно, стараясь по возможности, чтобы его слова не прозвучали слишком резко, доложил, что состояние мотопехоты он оценивает как неважное. Приданный ему сводный батальон НКВД, конечно, чуть лучше, но тоже далек от идеала, хотя рота пограничников заслуживает всяких похвал. Рокоссовский кивнул и заметил, что у соседа Катукова, командира 28-й танковой бригады, та же беда, качество пехоты весьма низкое. Внезапно командарм указал на село к юго-востоку от Чисмены.

— Скирманово, что ты о нем думаешь?

— Плацдарм, — быстро ответил Катуков.

— Верно, — ответил генерал, постукивая карандашом по карте.

— Мы полагаем, — осторожно заметил Кульвинский, — что немцы могут использовать его для сосредоточения сил, чтобы, обходя Чисмену, нанести удар во фланг 16-й армии.

Начштаба взял второй карандаш и аккуратно провел им над картой, показывая предполагаемое направление немецкого удара.

— Выводы? — Командарм внимательно посмотрел на Катукова.

— Э-э-э, — начал Михаил Ефимович, — полагаю, целесообразно было бы этот плацдарм ликвидировать.

— Разумно, — усмехнулся Рокоссовский. — И какие силы ты считаешь для этого необходимыми?

— Это задача не для одной бригады, — сразу ответил комбриг.

— И какие силы ты считаешь достаточными? — продолжал улыбаться генерал.

— У нас в наличии четыре КВ и восемнадцать «тридцатьчетверок», батальон мотопехоты, сводный батальон НКВД…

— Сводный батальон тебе скоро придется отдать, — заметил Рокоссовский.

Катуков вздохнул — отдавать пограничников и «безопасников» ему не хотелось.

— Тогда я просто скажу, чего нам не хватает, — сказал он. — Согласно нашим данным, в Скирманово и Козлово может быть до батальона пехоты с орудиями, от тридцати до сорока танков…

— Ну, уж сорок, — возразил Рокоссовский. — Нужно усиление — проси прямо, а не так. Или это тебе Коровянский сообщил? Не удивляйся, мне Доватор докладывал.

Разведывательная группа лейтенанта Коровянского из десяти человек отправилась в немецкий тыл в ночь на 5 ноября. Поскольку сплошной линии фронта пока еще не было, комбриг придал разведчикам два легких танка — чтобы обойти Скирманово на своих двоих, потребовалось бы дня два, не меньше. Конечно, Катуков мог бы послать в разведку бронеавтомобили, благо они для того и предназначены, но по снежной целине колесные машины далеко не уйдут. Коровянский имел четкую задачу: установить хотя бы приблизительно, каковы силы немцев в районе Покровское — Скирманово — Козлово, для выполнения которой ему разрешалось вести наблюдение и опрашивать местных жителей. А вот что Коровянскому не было позволено ни в коем случае — это принимать бой с противником, а уж тем более нападать самому. Остановившись в двух километрах от Скирманово, лейтенант спешился и с пятью бойцами попытался подобраться к деревне поближе, но едва не наскочил на немецкий патруль. Обойдя противника, разведчики продолжили движение, однако вскоре стало понятно, что дойти до деревни не получится: группа едва не подорвалась на минном поле. Гитлеровцы основательно подготовились к обороне, наблюдая из кустов за деревней. Коровянский насчитал четыре огневые точки в подвалах домов. Впрочем, даже в бинокль на расстоянии в километр с лишним разглядеть удалось немного. На глазах у разведчиков в Скирманово въехали два танка и четыре грузовика с пехотой. Долго оставаться у деревни группа не могла — если патруль обнаружит следы на свежем снегу, беды не избежать. С непривычки цепляясь белыми маскировочными костюмами за ветки, разведчики отступили к танкам.

Разговоры с населением соседних деревенек ничего не дали, на вопросы о том, сколько немецких танков прошло через село, колхозники обычно качали головами и говорили: прошли, мол, много, да, на Козлово, но сколько именно, танки или бронетранспортеры, они ответить не могли. В общем, крестьяне были настроены дружественно, хотя, конечно, танкистов явно побаивались. Когда разведчики уходили из деревни Грулёво[30], от забора наперерез танкам шагнул невысокий мужик лет сорока пяти. Улыбаясь щербатым ртом, он попросил Коровянского, соскочившего к нему с танка, не сердиться на его односельчан. Люди слишком напуганы: боятся мести гитлеровцев, да и, чего греха таить, гнева строгого товарища командира. Но больше всего их страшит возможность остаться без домов перед лицом подступающей зимы. Понятно же, товарищ командир, начнете с немцами здесь биться — на месте Грулёва только головешки будут. Да еще ходят слухи (тут мужичок понизил голос), что Сталин велел деревни жечь, лишь бы немцам не достались. Вроде видели уже тут поджигателей, не он сам, соседи. Молодые, в форме, на лыжах, только к нам они не заходили, у нас-то немцев нет… А без изб зимой как? Вот и боятся…

«Строгий товарищ командир» внимательно слушал этот монолог, не зная, что сказать. Мужичок тем временем заметил, что зима в этом году ранняя, и снега будет много… Коровянский уже собирался прервать колхозника, когда тот, внезапно, сам перешел к делу. Танков через село прошло шесть. Нет, он танк с грузовиком не спутает, да чего там, ну «Трактористы»[31]-то он смотрел в Покровском. Танки это были. И четыре на буксире тащили грузовики, грузовики большие, а солдаты пешком шли, видите, как улицу нам размесили. А вот сколько солдат — это, извиняйте, не посчитал. Куда поехали? А тут больше и некуда, да, на Козлово. Да чего благодарить, вы же не чужие все-таки, у самого сын в армии. Да, вот еще: час назад броневичок маленький тут проезжал, ну чисто гроб на колесах, а вот он уже к лесу вроде… Ну, езжайте, ребята, бог с вами.

Когда танки выехали за околицу, Коровянский вдруг вспомнил, что не спросил, как зовут их добровольного помощника, но не возвращаться же, и разведка пошла дальше. Дорога на Скирманово гусеницами и колесами была превращена в реку грязи. После прохода колонн бурая жижа опять схватывалась, образуя причудливые гребни. Судя по всему, пехота шла по обочинам, протоптав заметные тропки. Через полтора километра от главной дороги отделился зимник, доходивший, судя по карте, почти до Покровского. На снегу четко выделялись следы колес: похоже, в лес действительно ушла какая-то машина. Дальнейшие действия лейтенанта объяснялись главным образом его молодостью и тем, что возвращаться с пустыми руками было стыдно. Коровянский решил догнать уходящий на юго-восток броневик, и оба БТ, поднимая фонтаны снега, устремились в лес. Через четыре километра, у деревни Матвейцево, зимник кончался и начиналась дорога. Снега пока выпало мало, и на грунтовке броневик, имевший час форы, мог оторваться от танков. Но судьба распорядилась иначе: в полукилометре от Матвейцево головной БТ, проскочив поворот, обнаружил плотно, по оси засевшую в снег машину. Услышав шум мотора, немцы, не ожидавшие встретить русский танк в глубоком тылу, пошли навстречу. Увидев перед собой ревущий «Микки-Маус»[32], с которого прыгали разведчики в своих белых маскировочных костюмах, гитлеровцы бросились к броневику. Загрохотали автоматы, и немцы рухнули в снег, а танкисты в боевом возбуждении всадили в машину, и впрямь чем-то похожую на стальной гроб, два снаряда. Броневик загорелся, и Коровянскому оставалось только бессильно выругаться: ни языка, ни документов добыть не удалось. Немецкая машина стояла с открытой башней, и разведчики быстро сняли с нее пулемет и противотанковое ружье. Оставаться здесь было опасно, и лейтенант повел разведчиков обратно.

Забирая восточнее, группа вышла к шоссе в районе городка Новопетровское. Сплошной линии фронта тут не было, «бэтэхи» пересекли дорогу, и Коровянский уже собирался двигаться к Чисмене, когда из рощи наперерез танкам выехала группа кавалеристов. Машины остановились, конники на рысях подошли к разведчикам, и один из них, маленький, крепкий командир с веселым, открытым лицом, потребовал назвать себя. Коровянский спрыгнул с машины и, вскинув руку к шапке, прикрытой капюшоном маскировочной куртки, четко представился. Кавалерист лихо козырнул в ответ и назвал свое имя. Лейтенант вытянулся в струнку — перед ним был легендарный командир 3-го кавалерийского корпуса, генерал-майор Доватор. Узнав, что группа возвращается из разведки, комкор приказал доложить результаты поиска ему. Легко соскочив с коня, он кинул повод одному из всадников, следом спешился адъютант. Карту разложили на люке механика, Коровянский добросовестно указал маршрут группы, сообщив обо всех случаях наблюдения противника. Услышав о человеке, который помог разведчикам, Доватор одобрительно крякнул, попеняв лейтенанту, что не выяснил фамилию. Рассказ о немецком броневике рассмешил генерала, но комкор все же напомнил Коровянскому: разведке положено действовать иначе. Строго говоря, доклад был бедноват, лейтенант и сам это понимал, но Доватор все равно похвалил разведчиков и выразил надежду, что в следующий раз поиск будет удачней. Попрощавшись, комкор сел на коня и пожелал всем удачи. Всадники чуть не с места подняли коней в рысь, пересекли шоссе и скрылись в лесу на другой стороне.

Как видно, Доватор доложил об этой встрече командарму, и сейчас Рокоссовский не упустил возможности поддеть полковника.

— Коровянский сегодня опять ушел в поиск, — ледяным тоном заметил Катуков.

— Надеюсь, ты его предупредил, что игры в индейцев тут не к месту? — насмешливо спросил Рокоссовский. — Ладно, это твое дело. Для штурма Скирманово я, помимо твоей, назначаю 28-ю и 27-ю танковые бригады. 27-я пока заканчивает сосредоточение, поэтому начало наступления ориентировочно — 12–13 ноября.

— Три бригады — это всего три мотострелковых батальона, — сказал Катуков, — и те неполного состава. Одними танками деревни не возьмешь.

— 18-я выделит один полк, — ответил командарм.

— Артиллерия? — спросил комбриг.

— Получишь два дивизиона, это помимо артподготовки. Два дивизиона в твое личное пользование, для непосредственной поддержки. Доволен?

— Есть!

Катуков действительно был доволен — три танковых бригады, даже неполного состава — это 70–80 танков, если не больше, да еще стрелковый полк, да два дивизиона! Так воевать можно. Оставался еще один вопрос, и комбриг его задал:

— Кто командует операцией?

Рокоссовский посмотрел в глаза полковнику:

— Решу позднее.

Значит, не он. По крайней мере в данный момент командарм не считает возможным поставить полковника Катукова во главе операции. Это, конечно, удар по самолюбию, но комбриг уже давно усвоил: обижайся не обижайся на начальство, решение оно не переменит, а нервы лучше беречь.

Командарм не сказал полковнику, что по его приказу 28-я танковая бригада уже пыталась взять Скирманово. Десять дней назад, за сутки до того, как танки Катукова вползли в Чисмену, была предпринята первая попытка выломать клин, вбитый немцами в оборону 16-й армии. 28-я бригада, назначенная для этой задачи, лишь пять дней, как окончила формирование, ее личный состав, в основном призванный из запаса, почти не имел боевого опыта, но эти соображения в расчет не принимались. В конце концов, здесь, под Волоколамском, многие приобретали свой первый опыт. Накануне командиру 28-й, подполковнику Малыгину было разрешено провести разведку боем. Назначенные для этой цели один КВ и один Т-34 под началом комвзвода, младшего лейтенанта Грибко, подошли к Скирманово на полкилометра и попали под сильнейший обстрел. Броня тяжелого танка выдержала, но «тридцатьчетверку» немцы подбили, при этом Грибко — один из лучших командиров бригады, был убит. Разведка провалилась, хорошо еще, что экипаж КВ ухитрился подцепить обездвиженный танк на буксир и вытащить из-под обстрела. Малыгин решил попробовать обойти село, но находившийся в бригаде уполномоченный начальника штаба фронта приказал атаковать немедленно — время не терпит. По мнению уполномоченного, сил у Малыгина было достаточно, для поддержки 28-й танковой выделялся артиллерийский полк и дивизион гвардейских минометов. Мотострелковый батальон к началу атаки не успевал, и танкистов усилили стрелковой ротой из 18-й стрелковой дивизии. После артподготовки, продолжавшейся тридцать минут, бригада пошла в атаку и сразу попала под бешеный огонь. Пехота немедленно залегла, и поднять ее оказалось невозможно, танки доползли до села и в течение двух часов вели тяжелейший бой на окраине. Когда на поле боя встали кострами пять «тридцатьчетверок» и один КВ, Малыгин приказал отступать — взять Скирманово не удалось. Шесть драгоценных танков сгорели, два подбитых удалось вытащить, но тяжелее всего были потери в командном составе: командир и комиссар батальона, майор Саратьяни и батальонный комиссар Гришин — оба сгорели с экипажами.

На следующий день бригаду перебросили севернее — закрывать брешь, образовавшуюся с падением Волоколамска. Но уже 4 ноября 28-я танковая вернулась в район первоначального сосредоточения и снова начала наступление на Скирманово. И сейчас, когда командарм разговаривал с Катуковым, мотострелки бригады атаковали проклятое село. Танковый батальон до сих пор не вышел на назначенный рубеж, и пехота наступала в одиночку, поддерживаемая только артиллерией. Тяжелые бои шли два дня, и Рокоссовский понял, что такими силами Скирмановский плацдарм ликвидировать не удастся. Ему придется рискнуть, сосредоточив большую часть своих танков в одном месте, и этим кулаком выбить немцев из Скирманово и Козлово. Он пока не решил, кого назначить командовать этой операцией. Катуков, несомненно, опытней Малыгина, он воевал еще на Украине и под Мценском показал себя блестяще. С другой стороны, командир 28-й танковой бригады знал местность и уже дважды атаковал Скирманово…

— Ладно, пока продолжай разведку, — командарм отошел от стола и уже взялся было за шинель, когда вдруг обернулся. — Да, вот еще что, вы не думали как-то описать свои действия под Мценском? Так сказать, подвести черту, собрать боевой опыт?

Комбриг и начштаба переглянулись, затем Кульвинский вытащил из сумки небольшую брошюру и подал ее генералу. Рокоссовский перелистал страницы и улыбнулся — это было напечатанное на ротаторе наставление, озаглавленное: «Инструкция танкистам по борьбе с танками, артиллерией и пехотой противника». Книжка состояла из двух разделов: «Бой танков в обороне» и «Наступательный бой». Ничего нового в ней, по большому счету, не было. «Инструкция…» имела лишь два достоинства: во-первых, краткость и четкость изложения; во-вторых — ее написали люди, как следует взгревшие немцев. Командарм вернул книжку Кульвинскому и сказал:

— Интересно. Сами решили или кто-то подсказал?

— Сами, — ответил Катуков, — в Кубинке было время.

Рокоссовский кивнул и, застегивая шинель, спросил:

— Для меня экземпляр найдется?

— Конечно!

Кульвинский отошел к штабному столу и вытащил из стопки бумаг свежий экземпляр «Инструкции…». Рокоссовский передал брошюру адъютанту и сказал:

— Поработайте над ней еще, соберите весь свой опыт — думаю, я смогу убедить командование выпустить ее большим тиражом как общеармейское наставление.

— Но, товарищ генерал, — ошарашенно заметил Катуков, — там же просто из Устава, ну и из «Тактики…»[33]. Это же в училище преподают…

— В училище… — повторил командарм, — «мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Ты сам знаешь, как у нас помнят уставы. А «Тактика…», Михаил Ефимович, нам бы сейчас научиться не корпуса водить, а взводы и батальоны. Так что поработайте и доставьте экземпляр мне. И вот еще что — завтра с утра слушайте радио, Москву.

Они вышли на крыльцо проводить командарма. Рокоссовский сел в командирскую «эмку»[34], наспех покрашенную в белый цвет, и в сопровождении броневика уехал в направлении кавкорпуса Доватора.

— «Общеармейское наставление», — пробормотал Катуков. — Павел Васильевич, мы становимся знаменитыми. Интересно, что он имел в виду, когда сказал: «Слушайте завтра Москву»?

* * *

Утром седьмого ноября первый взвод собрался возле машины Петрова. Безуглый колдовал со станцией, выставляя громкость на максимум, ловя волну. Осокин начал было опять ныть, что ему посадят аккумуляторы, но командир так на него цыкнул, что водитель как-то сразу понял: дело серьезное.

— Так из-за чего сыр-бор-то? — спросил Луппов, грея руки об кружку с чаем.

— А ты не слышал? — спросил Лехман.

— Не, мы как спать завалились с вечера, так с концами, хорошо, костер погас, а то бы угорели, — ответил Герой Советского Союза.

— В Москве парад будет, — сказал Петров.

— Да ладно вам, товарищ старший лейтенант, — недоверчиво усмехнулся Трунов. — Ну какой тут парад?

— Военный, — спокойно сказал комвзвода, — в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Сегодня седьмое ноября вообще-то, не забыл?

— Парад? — переспросил Луппов. — В Москве?

— Ну, что заладили, как попугаи? — рассердился Петров. — Да, в Москве. Да, парад.

— А Сталин будет? — поинтересовался Лехман.

— Мне не докладывали, — коротко ответил комвзвода. — Ребята, я не больше вашего знаю — Загудаев с утра сказал: «Слушай Москву, будет парад». Вот и слушаем.

— Охренеть, — искренне сказал Луппов. — Может — шутка?

— Ну да, Саша у нас такой шутник, — хмыкнул Лехман.

— Тихо! — крикнул из танка Безуглый. — Готово! Слушаем!

— «…рит Москва!» — донесся сквозь треск помех знакомый голос.

Звуки фанфар, играющих знакомое «Слушайте все!». Танкисты переглянулись — точно, парад.

— Командует Пуркаев, принимает Ворошилов, — тихонько повторил Луппов.

У люка механика места всем не хватило, Протасов с Осокиным забрались на танк и слушали сверху.

— «Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…»[35]

Танкисты переглянулись, Лехман недоверчиво покачал головой:

— Неужели сам?

— «Товарищи! В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня 24-ю годовщину Октябрьской революции. Вероломное нападение немецких разбойников и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны».

Теперь сомнений не осталось ни у кого, хотя поверить в такое по-прежнему было трудно: в осажденной Москве, по Красной площади, как до войны, готовились пойти парадом войска. И, как до войны, с трибуны Мавзолея к ним и ко всей стране обращался Сталин.

— «…Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины. У нас нет серьезной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании…»

Они прекрасно знали, что и с продовольствием, и с обмундированием далеко не все так гладко, но это было неважно. Сталин обращался к ним, и даже самые циничные заряжались неукротимой волей, силой, что была в словах этого удивительного человека, страшного и любимого. Как и вчера, Главнокомандующий говорил спокойно и уверенно, словно и впрямь «еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик, — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений».

— «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Сталин окончил речь, а танкисты все не могли прийти в себя.

— Смотри — Донского помянул, — сказал вдруг Луппов, — мне дед в детстве читал — он грамотный был, хоть и крестьянин, книга была — «Сказание о Мамаевом побоище», ну такая, лубок[36]… До сих пор помню: «И немного погодя подъехал к месту, на котором лежали убитые вместе князья белозерские: настолько твердо бились, что один за другого погибли».

Он посмотрел на товарищей и пожал плечами:

— Да я так, просто вспомнил…

— А мы «Минин и Пожарский» в клубе смотрели, — поделился Осокин. — Поляки там, звери, конечно, прямо конями на щиты лезли. А потом Минин им как дал!

— Да тише вы! — шикнул радист.

Парад продолжался, шла пехота, был слышен лязг и рев танков. Наконец Безуглый выключил станцию и вылез из люка. Глаза сержанта странно блестели, он глубоко вздохнул и, обернувшись на запад, ударил левой рукой по бицепсу правой так, что кулак взлетел вверх.

— Вот вам, суки, а не Москва! — крикнул радист и расхохотался.

— Думаю, выступление комсомольца товарища Безуглого отражает общее мнение взвода, — как обычно угрюмо, начал было Лехман, но потом не выдержал и тряхнул сержанта за плечо: — Но я бы добавил: два раза по «вот»!

И лейтенант со смехом повторил жест радиста.

— Отсюда не увидят, — крикнул Протасов и взлетел на башню. — Вот как надо!

— Ты чему молодежь учишь, Сашка? — спросил Петров, наблюдая, как наводчик, приплясывая, отбивает «по плечо».

— А что, не так, что ли? — улыбаясь, спросил Безуглый.

— Ладно, — усмехнулся в ответ комвзвода. — Загудаеву только об этом говорить не будем.

С неба упали первые снежинки, и старший лейтенант вздохнул:

— Ладно, орлы, повеселились — и хватит. Греем машины, не ровен час — сегодня куда-нибудь поднимут.

* * *

Прошло два дня, бригада по-прежнему стояла в резерве. Коровянский еще дважды ходил за линию фронта, впрочем, результаты поисков были довольно скромными. Единственное, что удалось выяснить наверняка: немцы не заботятся созданием сплошного фронта, сосредотачивая силы в укрепленных пунктах. Разведка на танках могла часами ехать по лесным зимникам, не встречая противника, но подобраться к Скирманово все не удавалось. По косвенным признакам командование оценило силы немцев на плацдарме в батальон пехоты и до батальона танков, хотя и Катуков, и Рокоссовский оба понимали, что это все вилами по воде писано.

Одновременно полковник наводил порядок в батальонах и приданных частях. Утром девятого ноября совещание в штабе бригады было прервано автоматными очередями. Стреляли недалеко. Выскочив на улицу с ППШ, комбриг приказал командиру штабной роты отправить отделение бойцов и выяснить, кто там воюет. Пальба прекратилась так же внезапно, как и началась, и вскоре Катукову доложили, кто и по кому садил очередями. Оказалось, один из воентехников танкового полка увидел на березе белку. Текущий ремонт танков был, в общем, закончен, и слегка осатаневший от безделья техник попытался подстрелить несчастное животное из автомата. Бравый командир успел выпустить полмагазина, так и не попав в обезумевшего от ужаса грызуна, прежде чем подбежавшие танкисты отняли у него ППД.

Все это было так нелепо, что комбриг даже не смог разозлиться как следует. Глядя на серьезного, заслуженного человека, умелого мастера, что ставил в строй поврежденные машины под Мценском, не покладая рук ремонтировал танки в Кубинке, Катуков просто не знал, что тут поделать. На прямой вопрос: «Какого черта ты стрелял по белке?» воентехник растерянно пожал плечами и сказал, что не знает. Комбриг ограничился тем, что велел отобрать у «стрелка» оружие, и в тот же день в штабе был подготовлен очередной приказ об усилении ответственности за подобные проступки. И Катуков, и комиссар Бойко — оба понимали, что одними приказами дела не поправить. Бригада уже неделю стояла без дела, короткий бой под Каллистово и несколько стычек дозоров с немцами не в счет. Люди томились без дела, ожидание выматывало, подтачивало волю и самым пагубным образом сказывалось на дисциплине.

* * *

10 ноября поступил приказ штаба выдвигаться на исходные. Последовательными ударами на Скирманово, Козлово, Покровское Рокоссовский собирался уничтожить оборонявшиеся там части немецкой 10-й танковой дивизии. Впервые с начала «Тайфуна» 16-я армия собиралась наступать, и, пользуясь затишьем, командарм-16 стянул к плацдарму значительные силы. Острием удара станут танковые бригады — 4-я, 7-я и 28-я. Их танковые батальоны насчитывают сто три танка, из них сорок пять — «тридцатьчетверок» и КВ. Танкистов поддержит одним полком 18-я стрелковая дивизия. Обеспечивать наступление будет мощный артиллерийский кулак из четырех пушечных полков и трех дивизионов реактивной артиллерии. И, наконец, для развития наступления назначается 50-я кавалерийская дивизия. Нерешенным оставался лишь один вопрос — кто будет командовать операцией?

Для 16-й армии, с середины октября отбивавшей страшные удары 4-й танковой группы, бои на Волоколамском направлении стали тяжелым испытанием. Вместе со своими войсками проходил проверку на прочность и сам командарм. Война беспощадно делила военачальников на тех, кто способен командовать, и тех, кому это не дано. Уходили в тень маршалы 30-х, на их место стремительно поднимались генералы, встретившие войну командирами дивизий и корпусов. Они учились воевать на ходу, набирая опыт, который можно приобрести только в боях.

Константин Константинович впервые командовал таким огромным соединением — четыре стрелковые, шесть кавалерийских и танковая дивизии, четыре танковые бригады, всего — пятьдесят тысяч человек. До сих пор он оборонялся, но сейчас армии предстояло наступление — первое в его военной карьере. Командарм полагал, что для успеха достаточно поставить четкие задачи командирам частей, участвующих в атаке, а общее руководство операцией возьмет на себя штаб армии, расположенный в деревне Устиновка, всего в девяти километрах от Скирманово. В бригады и полки отправились представители командующего, артиллерия заняла огневые позиции, все было готово к наступлению…

* * *

Катуков опустил бинокль и повернулся к своему начштаба:

— Время?

Кульвинский посмотрел на часы:

— Семь пятьдесят, — подполковник посмотрел на серое утреннее небо. — Правильно сделали, что на девять тридцать перенесли. Думаешь, они догадываются?

Комбриг невесело усмехнулся:

— Было бы странно, если бы не догадались. Наши орлы ревели на всю округу, пока к опушке ползли. С 28-й связывался?

— Связывался, — обычно спокойный, начальник штаба досадливо поморщился. — Кажется, подполковник Малыгин как-то странно воспринимает наше… сотрудничество.

— Это в каком смысле? — удивился Катуков.

— По-моему, — осторожно заметил Кульвинский, — он недоволен тем, что ему придется нас поддерживать. Он уже дважды штурмовал Скирманово…

— Да-да, а тут приходим мы на все готовое, — скривился комбриг. — Он хочет с нами поменяться? На Марьино, в лоб? Я бы не возражал. Пусть идет через поле, я ему эту честь с радостью уступлю!

— Что поделать, — подал голос молчавший до сих пор Бойко, — самое трудное предоставили самым сильным. И вообще, товарищи, негвардейский разговор у вас какой-то…

Утром одиннадцатого ноября Катуков и Кульвинский поехали в Устиновку — уточнить некоторые детали предстоящего наступления. Кроме того, генерал-лейтенант Рокоссовский желал лично услышать, почему командир 4-й танковой бригады собирается атаковать село в лоб. Штаб армии размещался в просторной избе на окраине села. Войдя в дом, комбриг увидел сидящего за столом начштаба 16-й армии — генерал-майора Малинина. Увидев комбрига, Малинин широко улыбнулся и поднялся навстречу, держа левую руку за спиной.

— А-а-а, герой дня! Ты еще не знаешь?

— Что именно? — сдержанно удивился Катуков.

— На, читай! — В левой руке у начштаба оказался сложенный вчетверо номер «Правды»[37] от 11 ноября.

Комбриг развернул газету: первую полосу занимало постановление Совета народных комиссаров Союза ССР о присвоении полковнику Катукову Михаилу Ефимовичу звания генерал-майора танковых войск…

Они поздравляли комбрига — Малинин, Лобачев[38], Кульвинский, а Катуков смотрел на статью со странным чувством. Как и всякий командир, он мечтал стать генералом — это было естественно. Со звания «генерал-майор» начинался новый путь — военачальника, полководца. Иные задачи, иные возможности, иная ответственность. Катуков вдруг осознал, что ему недолго осталось командовать 4-й танковой бригадой. Скоро комбриг получит приказ сдать дела и двигаться дальше. Куда? Катуков не знал. И, странное дело, это звание, его довоенная мечта, сейчас казалось далеко не самым важным… Бесспорно, комбриг был честолюбив, но эти пять осенних недель изменили его. На Украине он командовал дивизией — и еле успевал отходить под ударами немцев. На Тульском направлении комбригу Катукову были подчинены куда меньшие силы — и врага удалось задержать на неделю. И здесь, и там он был полковником. Нет, звание — не цель, это лишь признание заслуг и знак того, что человеку нужно поручить новое дело, сложнее прежнего…

За спиной Катукова распахнулась дверь, и все присутствующие встали по стойке «смирно».

— Вольно! — скомандовал знакомый голос.

Рокоссовский подошел к комбригу и протянул руку:

— Я вижу, тебя уже поздравили, — пожатие командарма было уверенным, крепким, — но это не все. Читай! Вслух!

Катуков принял из рук командующего листок бумаги:

— «Всем фронтам, армиям, танковым дивизиям и бригадам, — начал комбриг, — Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР № 337 о переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду…»

Он остановился на полуслове и повторил про себя: «в первую гвардейскую…» Комбриг посмотрел на Рокоссовского — командарм широко улыбался:

— Ты понял? Первая! Поздравляю, Михаил Ефимович, ты — отец советской танковой гвардии!

Да, они стали гвардейцами. Вернувшись в бригаду, Катуков первым делом сообщил эту новость комиссару. Обычно спокойный, Бойко был счастлив, как ребенок, известие о присвоении бригаде высокого звания обрадовало его больше, чем орден за Мценск. Вскоре в батальонах узнали, что они теперь гвардейцы. Танкисты шумно обсуждали высокую честь, кое-кто прикидывал — не отразится ли это на снабжении бригады в лучшую сторону. Политотдел быстро сочинил воззвание «Бить врага по-гвардейски!», размножил его на ротаторе и распространил в ротах. Командиры радовались сдержаннее — их больше беспокоило завтрашнее наступление.

Вечером Бурда, Гусев, Заскалько и Лавриненко были вызваны на совещание к комбригу. Катуков сообщил командирам, что их бригаде, как первой гвардейской и сильнейшей из трех, выпала честь возглавить атаку на Скирманово. В связи с тем, что деревня сзади и с флангов окружена оврагами и обрывами, ему видится только один возможный путь для наступления: Катуков провел на карте линию от Рождествено до Марьино — прямо по полю. Штаб разработал следующий план: для атаки немецких позиций выделяется семнадцать машин: два КВ, пятнадцать «тридцатьчетверок». Остальные танки бригады будут развивать успех ударного отряда. Командиры переглянулись: Катуков вывел БТ во вторую линию. На широком поле этим машинам, с их тонкой броней, жизни хватило бы на минуту-две — сколько нужно наводчику противотанковой пушки, чтобы поймать танк в прицел. Таким образом, семнадцать танков при поддержке мотострелкового батальона атакуют Марьино — небольшие, домов на десять, выселки перед Скирманово. Согласно данным разведки, Марьино хорошо укреплено — в домах укрыты противотанковые орудия, подходы к деревне простреливаются из многочисленных пулеметных гнезд… Гусев помрачнел: пулеметы прижмут пехоту к земле, и танкам придется ползти со скоростью пешехода, щитом для мотострелков. Двадцать минут по открытому полю, и все это время машины будут прекрасной целью для немецких артиллеристов… К столу подошел Кульвинский и продолжил вместо комбрига. Ударный отряд разделяется на три боевые группы, командиры: старший лейтенант Лавриненко, старший лейтенант Бурда, капитан Гусев. Первая группа из трех «тридцатьчетверок» начинает движение сразу после артподготовки, на пять минут раньше остальных. Ее задачей будет выманить на себя огонь противника, заставить гитлеровцев раскрыть местоположение огневых точек, главным образом — противотанковых орудий, которые будут уничтожаться приданными бригаде артиллерийскими дивизионами. Делать остановки для выстрелов запрещено, необходимо двигаться на максимальной скорости, постоянно маневрируя, чтобы сбить прицел немецким наводчикам. Командиром авангарда назначается старший лейтенант Лавриненко. При этих словах начштаба Гусев крякнул. Катуков остро посмотрел на комбата и спросил: возможно, у товарища комбата есть возражения против кандидатуры? Товарищ комбат ответил, что возражений нет, есть соображения. Старший лейтенант Лавриненко — лучший наводчик в бригаде. Он снайпер, под Первым Воином с километра двумя выстрелами выбил немцам две тяжелые зенитки и этим спас батальон. С точки зрения товарища комбата, таланту старшего лейтенанта можно найти лучшее применение, чем нестись сломя голову на пушки. При этих словах Лавриненко закусил губу и посмотрел на капитана исподлобья, но промолчал.

Катуков усмехнулся — он не ошибся с этим назначением. Да, Лавриненко — снайпер. Да, при прочих равных, пожалуй, следовало бы оставить его во второй линии — выбивать меткими выстрелами раскрытые огневые точки. И все же лучшего командира авангарда в бригаде не найти. Для того, чтобы гнать танки по полю, вызывая на себя огонь противотанковых пушек, нужна не просто храбрость — здесь необходим азарт. Несмотря на свои двадцать семь лет, Лавриненко сохранил в себе бесшабашность юнца. Храбрый до безумия, он рисковал даже там, где без этого вполне можно было обойтись. Только такой человек мог самовольно оставить позицию на опушке, обойти лес и, выскочив на открытое пространство, вступить в дуэль с орудиями, чьи снаряды пробивали лобовую броню «тридцатьчетверки», словно картон. Он часто спорил с товарищами, и, проиграв, со смехом подставлял лоб под щелбан, всегда готов был «махнуть, не глядя»[39] — не ради выгоды, а из одного лишь веселого азарта.

Естественно, Катуков не стал объяснять это вслух, заметив только, что кандидатура Лавриненко — наиболее подходящая. Гусев понял, что у комбрига есть свои соображения, и коротко ответил: «Есть!» Сам Лавриненко не скрывал своей радости от того, что именно ему приказано возглавить атаку, и генерал вдруг подумал: а каково экипажу с таким командиром?

В группу Гусева входили оба тяжелых и шесть средних танков, оставшиеся шесть «тридцатьчетверок» получил Бурда. Под прикрытием артиллерии, уничтожающей выявленные огневые точки, оба ударных отряда, двигаясь со скоростью пехотинца, пересекут поле и вместе с мотострелками уничтожат гитлеровцев в Марьино.

* * *

Катуков снова поднес к глазам бинокль и в который раз осмотрел Марьино. Выселки казались мертвыми — никакого движения, даже трубы не дымят. Где-то там сейчас немецкие артиллеристы так же напряженно вглядываются в опушку, с которой все утро доносился рев танковых двигателей. Комбриг повернулся к Никитину:

— Матвей Тимофеевич, свяжись с артиллеристами, артподготовка через час, а они до сих пор наблюдателей из дивизионов не прислали.

Шестнадцать стволов — восемь пушек и восемь гаубиц будут поддерживать атаку бригады. Это для них взвод Лавриненко станет отплясывать со смертью на ровном, как стол, поле… За спиной генерала телефонист монотонно бубнил в трубку, вызывая Ракиту, пока наконец не сказал:

— Товарищ капитан, штаб дивизиона.

— Никитин, начальник оперативного… — начал капитан, но, похоже, связь была паршивая, и ему пришлось повысить голос чуть не до крика: — Никитин!!! Из первой! Гвардейской!

Начальник оперативного отдела перевел дух и продолжил:

— Наблюдатели! Ваши! Да, ваши! Где они? Что?!!!

Капитан заорал так, что Катуков обернулся. Никитин был бледен, его лицо дергалось.

— Почему?! Нас не поставили?!

— В чем дело, Матвей? — резко спросил комбриг.

Капитан сунул трубку телефонисту и вдруг вытянулся по стойке «смирно».

— Товарищ генерал-майор! Приказом начарта[40] дивизионы выведены из нашего подчинения, — деревянным голосом отрапортовал Никитин. — Нас не известили.

Катуков почувствовал, что ему вдруг стало нестерпимо жарко, несмотря на десятиградусный мороз. Он стянул с головы щегольскую, черной овчины, папаху и вытер вспотевший лоб. Прежде всего нужно взять себя в руки: он генерал, он, черт возьми, командует лучшей танковой бригадой в РККА.

— Свяжи меня со штабом армии, — резко приказал он, — и вызови Кульвинского.

Генерал повернулся к Бойко — комиссар растерянно переводил взгляд с комбрига на Никитина. Военком нравился Катукову. Бойко умел говорить с бойцами и командирами, для каждого находя особое слово. Он охотно брал на себя всякую мелкую, но необходимую работу, какой полно в таком большом хозяйстве, как танковая бригада, и которую почему-то люди исполняют, только если над душой стоит начальник. Военком выбивал теплую одежду, следил за снабжением, и если 4-й танковой что-то недодавали — ехал ругаться в политотдел армии, требуя призвать вредителей к ответу. Но самое главное — комиссар не лез не в свое дело, не вмешивался в управление войсками. Конечно, под Мценском он постоянно беспокоился о том, что бригада пятится, отходя с рубежа на рубеж. Но каждый раз, получив объяснение, Бойко успокаивался и продолжал заниматься своими делами. Без доверия между комиссаром и командиром как следует воевать не получится, и за эти два месяца Бойко и Катуков научились доверять друг другу.

— Товарищ полковой комиссар, — сам удивляясь своему спокойствию, сказал генерал, — я прошу вас быть свидетелем того, что план операции был изменен без моего ведома. Я хочу, чтобы вы доложили об этом члену Военного совета армии.

Бойко посмотрел в глаза Катукову и медленно кивнул. Военком отлично понимал, в каком положении оказался комбриг, в одно мгновение лишившийся артиллерии. Той самой артиллерии, на которую возлагались такие надежды. Хуже всего было то, что никто не позаботился поставить бригаду в известность о том, что теперь ей придется воевать без пушек. Комиссар понимал, что причиной тому отнюдь не вредительский умысел, а, скорее всего, банальное разгильдяйство: кто-то кому-то поручил, а вот проверить исполнение не позаботился, но от этого не легче. Теперь, в случае провала наступления, о чем, конечно, думать не хочется, комбригу может потребоваться поддержка военкома.

— Товарищ генерал-майор, штаб армии.

Комбриг взял протянутую телефонистом трубку. Начарта в штабе не оказалось, он был в гаубичном полку, Рокоссовский выехал в 18-ю стрелковую дивизию. Трубку взял Малинин, но он ничем помочь не мог. На Скирманово наступают три танковые бригады, части стрелковой и кавалерийской дивизий. Да, вчера 1-й гвардейской выделили два дивизиона, но потом командарм пересмотрел свое решение и решил артиллерию не распылять. Как не сообщили? Приказ приготовили еще ночью. Нет, начало атаки перенести нельзя.

Катуков повесил трубку и коротко обрисовал сложившуюся ситуацию комиссару и подошедшему начштаба. Пушек не будет. Наступление начнется в девять тридцать после получасовой артподготовки. Серьезные изменения в план атаки вносить уже поздно, но нужно сделать все, чтобы свести потери к минимуму.

Кульвинский предложил выдвинуть в боевые порядки наступающих мотострелков «сорокапятки» противотанкового дивизиона. Комбриг покачал головой — дальность прямого выстрела противотанковой пушечки — едва полкилометра, пока артиллеристы дотащат ее на прямую наводку по глубокому снегу, их десять раз накроют минометы или немецкие орудия. Да и слабоваты они, чтобы бить дзоты[41].

— Сильнее «сорокапяток» только танковые орудия, — пожал плечами Кульвинский. — Нормальной артиллерии нам так и не дали.

Оба замолчали, комиссар переводил взгляд с начштаба на Катукова.

— Вот именно, — сказал внезапно комбриг.

Он чуть не бегом бросился по ходу сообщения, что вел к укрытию за деревьями. Там, замаскированный срубленными березками, стоял штабной бронеавтомобиль с радиостанцией. Танкист у броневика встал по стойке «смирно», увидев генерала, но Катуков махнул рукой:

— Вызови мне Бурду, быстро!

* * *

Как всегда, минуты перед атакой тянулись нестерпимо медленно. Петров поминутно смотрел на часы — за десять минут нужно открыть люк и, высунувшись по пояс, ждать сигнала — красной ракеты. Второй, потому что по первой, сразу после обстрела, вперед пойдут три танка Лавриненко.

Когда Гусев вечером объяснял собравшимся командирам взводов план атаки, Петров поразился спокойствию старшего лейтенанта, которому утром идти с тремя танками впереди бригады, вызывая на себя огонь немецких пушек. Невозмутимый, сосредоточенный, Лавриненко, казалось, был уже там — на белом, открытом ветрам и снарядам поле.

Позже Протасов, бегавший за ужином для экипажа, рассказал, что, когда к полевой кухне подошел радист Лавриненко, сержант Шаров, кто-то из второй роты крикнул:

— Смертникам без очереди!

Шаров спокойно встал последним и, повернувшись к шутнику, сказал:

— А ссыкунам слова не давали.

Старшина, раздававший кашу с мясом, крякнул и добавил:

— А самые юморные ужин получат последними, что останется.

Крикуна вытолкнули из шеренги, пообещав в следующий раз надавать по шее. Шаров невозмутимо отстоял очередь и подал старшине котелки, в которые тот, не слушая возражений, положил двойную порцию мяса…

— Командир. Командир! Иван!

Оклик радиста вывел Петрова из раздумий — Безуглый был серьезен.

— Бурда вызывает.

— Давай.

С полминуты в наушниках слышался только треск разрядов, затем внезапно раздался голос комроты:

— Иван, слушай меня внимательно, вторая ракета — не наша.

Бурда говорил недолго — времени оставалось в обрез, рассусоливать было некогда. Услышав «конец связи», Петров повернулся к наводчику:

— Протасов, быстро к танку Луппова, зови сюда командира.

— Есть! — Танкист с усилием отжал крышку люка и полез из танка.

— Сашка, а ты за Лехманом, живо!

— Есть!

Безуглый знал, когда нужно повиноваться беспрекословно, и, отодвинув Осокина, вынырнул в передний люк. Некоторое время командир и водитель сидели молча.

— Что стряслось-то? — не выдержал наконец Осокин.

— План атаки меняется, — ответил командир.

Водитель вежливо ждал продолжения, но Петров молчал, и механик принялся размышлять, что там могут поменять за полчаса до артподготовки. Ничего хорошего в голову не приходило. Такая беготня, скорее всего, означала: наверху с чем-то крепко напороли, и расхлебывать придется экипажам. Как и большинство танкистов бригады, Осокин верил в Катукова. Если такой бардак творится перед атакой — значит, Батя тоже сейчас отдувается, пытаясь наспех исправить чьи-то ошибки.

Оба лейтенанта, в сопровождении радиста и наводчика, подбежали к танку почти одновременно. Скакать в валенках по глубокому снегу — дело нелегкое, Луппов черпнул снега и теперь ругался на чем свет стоит.

— Вытряхни ты его, — сказал Петров, спрыгивая в глубокий след гусеницы. — Значит, так, орлики, все меняется. Нашей группе поставлена задача — уничтожение огневых точек противника.

— А я думал — это у всех такая задача, — пробормотал радист.

— Сержант Безуглый, в машину! — резко приказал комвзвода.

— Есть!

Москвич полез в танк, понимая, что, кажется, перегнул палку, за ним, не дожидаясь приказа, последовал Протасов.

— По второй ракете идет с мотострелками Гусев, — продолжил Петров. — Мы выдвигаемся по третьей, чуть позже. Будем отстреливать пушки и пулеметы. Ну, которые себя обнаружат.

— А чего мы-то? — спросил Луппов, надевая валенок. — Вроде ж артиллеристы должны были?

— Мне не доложили, — коротко ответил комвзвода. — Значит, порядок такой: по третьей ракете медленно выдвигаемся углом вперед — я во главе. Вы двигаетесь за мной. Я встал — вы встали. Я стреляю — вы стреляете. Я двинулся — вы двинулись. Вперед не вырываться. Вопросы есть?

— Что делать, если тебя сожгут? — невозмутимо, как о само собой разумеющемся, спросил Лехман.

— Продолжать движение, командиром взвода становится Луппов, — так же спокойно ответил Петров.

Про себя он подумал, что Ленька все-таки бездушная сволочь: мог бы сказать «подобьют».

— Как искать цели? — теперь вопрос задал Луппов.

— Прицел, бинокль, — коротко пояснил комвзвода. — Еще?

— Пожалуй, все, — пожал плечами Герой Советского Союза.

— Мы весь бой будем вместо артиллерии работать? — спросил Лехман.

Петров потер подбородок:

— А черт его знает. Нас ведет Бурда. Если его… Тогда Черяпкин ставит задачу мне. Если и меня сожгут — прибивайтесь к Гусеву и действуйте по обстановке.

С каждой минутой напряжение росло, и хотя старший лейтенант понимал, что до начала еще минут десять, ему казалось, что они разговаривают чересчур долго.

— Ладно, братцы, давайте по машинам, — приказал Петров.

Прощаться было не принято, трое пожали друг другу руки, и лейтенанты побежали к своим машинам. Петров уселся на башне, ожидая начала артподготовки.

— Командир! — позвал снизу радист.

— Чего тебе?

— Ты бы слез вниз, от греха, а то наша артиллерия, она же, сволочь, как даст — «кто не спрятался, я не виноват». Не приведи господь — напороли чего-нибудь, накроют нас случайно…

— Сашка, кончай ты эту контру.

Старший лейтенант почувствовал себя несколько неуверенно — с одной стороны, Безуглый, в общем, прав, с другой — теперь лезть вниз как-то неловко. Он решил, что останется в люке. 9:30… Петров напрягся, ожидая грохота с востока. 9:31… 9:40… Над полем разлилась тяжелая, давящая тишина.

* * *

— Чем вы можете это объяснить? — комбриг повернулся к артиллерийскому наблюдателю — молодому капитану из штаба армии.

С начала операции прошло десять минут, а артиллерия не подавала признаков жизни. Четыре артполка и три дивизиона реактивных установок вместо того, чтобы перепахивать выселки, Скирманово и господствующую над полем высоту 264.3, молчали, словно их и не было.

— Разрешите? — шагнул к телефону капитан.

— Да уж, разрешаю, — зло ответил Катуков, — даже приказываю!

Лицо представителя штаба побледнело, угол рта дергался. Наверное, в срыве артподготовки виноват не он, но комбригу на это было глубоко плевать. У него отобрали пушки под предлогом централизации управления, и теперь эти «централизованные» срывали сроки наступления. Немцы не могли не заметить движение на опушке, они слышали рев моторов, они видели, как бегут по полю неуклюжие фигуры в белых маскировочных костюмах — мотострелковый батальон выдвигался на исходный рубеж в последние минуты перед началом атаки. Сейчас гитлеровцы спешно занимают огневые точки, расчехляют укрытые от снега орудия, прогревают моторы вкопанных в землю танков. А 1-я гвардейская танковая бригада стоит и ждет, когда наконец артиллеристы соизволят проснуться.

— 523-й и 289-й полки уточняли координаты цели. — Капитан положил трубку и громко выдохнул: — Подготовка начнется через три минуты.

— Что значит «уточняли»? — резко спросил Кульвинский. — Вы что, по карте мира стрелять собираетесь? Ваши корректировщики вчера весь день у нас сидели!

— Вот черт, — прошептал комбриг.

Два артполка из четырех не были готовы к стрельбе.

— Все, сейчас начнется, — сказал капитан.

Над штабом зашелестело. Катуков навел бинокль на Марьино, которое должно было исчезнуть под огнем шестидесяти орудий и тридцати шести реактивных установок… Стена воздуха толкнула комбрига в лицо, в бревна полуразрушенного дома за спиной с глухим стуком вошли осколки. Катуков, не веря, смотрел, как оседают земля и снег, поднятые разрывами в каких-то трех сотнях метров от его командного пункта. Через секунду докатился рокот орудий, так удачно врезавших по своим. За первым залпом ударил второй, снаряды ложились почти у опушки.

— Николаев докладывает — батальон накрыт, потери в первой и второй ротах! — крикнул сзади Никитин, и тут же, без перерыва: — Связь с Николаевым[42] прервана!

— Восстановить! — приказал Катуков, ища глазами артиллерийского наблюдателя.

— Всем батареям! — надрывался в трубку капитан. — Прекратить огонь! ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ!

Стрельба оборвалась так же внезапно, как началась.

— Связь с Николаевым восстановлена, — доложил Никитин. — Обрыв на линии ликвидирован.

— Потери? — спросил комбриг.

— Сейчас уточняют.

Катуков медленно повернулся к артиллеристу — капитан стоял, опустив руки по швам, и смотрел в землю. Усилием воли комбриг взял себя в руки.

— Товарищ капитан, в данный момент неважно, кто допустил ошибку, — сказал генерал.

На самом деле, конечно, это было очень даже важно, и оставлять дело так комбриг не собирался, но всему свое время. Сейчас необходимо привести артиллерию в чувство, чтобы она отстрелялась по деревне.

— Даю вам пять, нет, десять минут, товарищ капитан. — Катуков указал на деревню. — Я хочу, чтобы через десять минут вы накрыли Скирманово так же точно, как моих мотострелков, вам понятно?

Капитан уложился в семь.

* * *

— Ну что там, командир, хорошо дают? — крикнул Безуглый.

Артиллерия била уже пятнадцать минут, трижды грохот выстрелов перекрывал жуткий вой реактивных снарядов, рой за роем уходивших на Скирманово.

— Черт его разберет! — крикнул в ответ Петров. — Все в дыму! Ого! Бревна полетели!

Два с половиной месяца назад старший лейтенант матерился, когда на его глазах свои орудия ровняли с землей Воробьево. Сейчас же он думал лишь о том, что если артиллерия отработает хорошо, бригаде будет легче. Конечно, жаль людей, чьи дома сейчас разносят в щепки, но Петров слишком хорошо знал, каково это — брать в лоб деревню с неподавленной обороной.

— Пускай работают! — снова проорал радист. — Так пойдет — мы в деревню въедем без выстрелов.

Последние залпы легли с перелетами, над Марьино и Скирманово поднимался дым. Старший лейтенант открыл люк и посмотрел в сторону КП танкового полка, ожидая сигнала. Справа уже газовали скрытые деревьями танки взвода Лавриненко. Петрову показалось, что прошло минуты три, прежде чем над лесом поднялся красный огонек на дымной струе. Взрывая гусеницами снег, «тридцатьчетверки» рванулись вперед, набирая скорость, за ними, к удивлению комвзвода, двигались два КВ. С надсадным ревом стальные гиганты смяли подлесок и выползли в поле. Левый танк остановился и чуть повернул башню, его пушка коротко рявкнула. Дым над выселками постепенно рассеивался, и комвзвода навел бинокль на Марьино. Теперь нужно было смотреть очень внимательно.

— Протасов! — крикнул командир. — Давай наружу, смотри за ракетами! Третья наша!

Наводчик медленно приподнялся, но вместо того, чтобы, как командир, сесть на башню, встал на сиденье коленями, высунувшись едва по плечи. Петров на секунду оторвался от бинокля и с удивлением посмотрел на Протасова:

— Ты чего там скукожился? — спросил старший лейтенант, не замечая, что растущее напряжение превратило его голос в хриплый рык.

Он снова поднял бинокль, не обращая внимания на наводчика, который судорожно кивнул и так же неуверенно поднялся на сиденье в рост. Петров впился взглядом в далекое село. На таком расстоянии разбитые избы казались игрушечными, комвзвода понимал, что вряд ли сможет обнаружить замаскированные немецкие орудия, но продолжал внимательно осматривать каждое строение. Внезапно под одним из домов что-то сверкнуло. Петров было подумал, что ему показалось, но тут Протасов каким-то слабым, севшим голосом сказал:

— По нашим стреляют.

Петров перевел взгляд на поле: «тридцатьчетверки» шли зигзагами, вот одна из них повернула влево, и старший лейтенант увидел на выкрашенном известью борту башни серо-черную полосу — след свежего попадания. Вспышка под домом была выстрелом противотанковой пушки. Вот ударило орудие, замаскированное в сарае, затем другое — из-за забора. Комвзвода ни за что не заметил бы их, гитлеровцев выдали вихри снега, поднимаемые дульным тормозом орудия. Старший лейтенант прикинул — не врезать ли немцам отсюда, но приказ комбата был четким: огонь открывать с километра, не более. Ему оставалось одно — продолжать наблюдение, запоминая положение огневых точек. Петров не мог оторваться от бинокля, чтобы отметить засеченные пушки на заранее приготовленной схеме выселок. Напрягая зрение, комвзвода всматривался в серые домики — от этого зависел успех атаки, жизни людей, да и его жизнь тоже.

* * *

— Гусев пошел, — сказал Катуков, наблюдая в бинокль за полем.

Шесть «тридцатьчетверок» комбата вышли из леса и устремились к Марьино по следам первой группы. «Тридцатьчетверки» Лавриненко уже прорвались к выселкам и теперь в упор расстреливали огневые точки. На глазах у комбрига одна из машин замерла на месте, окутанная дымом, из башни вывалился охваченный пламенем человек. Два оставшихся танка, пятясь, отошли от деревни на пару сотен метров. Отставшие было КВ наконец догнали своих более легких собратьев, и теперь четыре танка вели огневой бой с засевшими в деревне гитлеровцами. «Тридцатьчетверки», ревя моторами, прыгали с места на место, стреляли с остановок и тут же меняли позицию. КВ, полагаясь на броню, делали несколько выстрелов, потом медленно ползли вперед, останавливались и снова били. Внезапно один из тяжелых танков пошел назад, из моторного отделения валили клубы черного, маслянистого дыма. Он прополз метров двести, затем встал, и из башенного люка выскочил человек с огнетушителем — остальные, похоже, боролись с пожаром внутри машины.

— Черяпкин докладывает: танк Заскалько подожжен, — сообщил Никитин.

— Да они, кажется, уже справились, — заметил Бойко, наблюдавший за полем в стереотрубу.

Танк действительно больше не дымил. Управившись с огнем, танкист полез обратно.

— Молодцы, — сказал Катуков. — Михаил Федорович, отметь там где-нибудь у себя — экипаж Заскалько представить к наградам!

— Есть, — комиссар полез за блокнотом.

Тем временем группа Гусева, подлаживаясь под пехоту, с черепашьей скоростью ползла к Марьино. Мотострелки, проваливаясь в глубокий снег, шли вперед, стараясь держаться поближе к танкам. До выселков оставалось метров четыреста, когда заговорили немецкие пулеметы и минометы, в цепях захлопали мины, и пехота тотчас залегла. Танки Гусева, резко набрав скорость, присоединились к авангарду, крайняя «тридцатьчетверка» вдруг взорвалась. Комбриг с какой-то странной отрешенностью смотрел, как рухнула на землю, словно срубленная голова, тяжелая башня гордой машины.

— Бурда пошел, — доложил Никитин.

Катуков уже и сам видел шесть «тридцатьчетверок», что неслись по полю двумя клиньями. Во главе троек шли машины Бурды и Петрова. Только они имели радиостанции и вели остальных, отдав перед атакой единственный приказ: «Делай, как я». Когда до выселков оставалось восемьсот метров, танки остановились и открыли частую стрельбу. За те пятнадцать минут, что их товарищи рвались вперед под немецким огнем, группа прикрытия успела засечь огневые точки, и теперь наводчики били на поражение, всаживая снаряд за снарядом в подвалы домов, сараи, пулеметные гнезда. Тем временем в мотострелковом батальоне поднялись командиры. Они шли вдоль залегших цепей в своих белых полушубках, то и дело останавливаясь, нагибаясь к бойцам, кто-то, кажется, грозил оружием. Вот один нелепо взмахнул руками и осел в снег, но батальон уже встал. Пригнувшись, люди рванулись к деревне, до командного пункта донеслось приглушенное расстоянием далекое «ура!». Танки Лавриненко и Гусева, набирая скорость, пошли на Марьино, вот КВ Заскалько, почерневший от дыма, ударил в сарай, обрушив его, отполз назад, волоча на себе крышу. Из развалин метнулся человек в мышино-серой шинели и тут же рухнул, как подкошенный. Раскидывая заборы, стреляя в упор по домам, танки ворвались в село, за ними спешила пехота. Вид «тридцатьчетверок», расправляющихся с немцами, придал мотострелкам смелости, и теперь они бодро лезли вперед, добивая тех, кто ушел от гусениц и пуль. Через десять минут все было кончено.

— Гусев докладывает — в Марьино немцев не осталось, — сообщил начальник оперативного отдела. Николаев ранен, командование мотострелковым батальоном принял старший лейтенант Передерий.

— Наши потери? — спросил комбриг.

— Один Т-34 взорвался и сгорел, один горел, но пожар потушили, экипаж вышел из строя, еще один подбит в деревне, но, кажется, повреждения незначительные, — перечислил капитан. — У мотострелков, считая пострадавших от артобстрела, шестнадцать убитых и двадцать пять раненых.

Потери были не то чтобы огромными, но все же больше, чем рассчитывал Катуков, а ведь бой только начался. Внезапно в деревне загрохотало, над развалинами встали редкие кусты разрывов.

— Немцы открыли огонь по Марьино, — сказал Кульвинский. — Видимо, считают, что своих там больше нет.

— Товарищ капитан, — повернулся комбриг к представителю артиллерии. — Вы можете подавить их огонь?

Капитан снова дернул ртом — кажется, он до сих пор был подавлен чудовищной ошибкой, которую допустили его товарищи.

— Мы пытаемся их засечь, — сказал он наконец. — Но, товарищ генерал-майор…

Он на миг запнулся, словно не знал, как бы так подоходчивей или повежливей сказать то, что следует…

— Товарищ генерал-майор, мы… Мы ограничены в снарядах, — решился наконец артиллерист. — Если мы начнем сейчас контрбатарейную борьбу, боюсь, на Скирманово нас уже не хватит.

Катуков вздохнул. То, что со снарядами в армии — не очень, он знал от Малинина, а борьба с батареями противника съедает боеприпасы едва ли не быстрее, чем артподготовка. Немцы две недели закреплялись на плацдармах — у них было время как следует окопаться и укрыть орудия. Комбриг посмотрел на часы — с начала атаки прошло всего полчаса. Теперь следовало, не снижая темпа, наступать на Скирманово, задержка могла встать очень дорого. По данным разведки, противник — 10-я танковая дивизия Вермахта — занимал за рекой Озерна села Скирманово и Козлово, частью сил удерживая на западном берегу большую деревню Покровское. Все три населенных пункта соединяла дорога, по которой очень удобно перебрасывать подкрепления.

— Передайте Гусеву — атака Скирманово через десять минут, — приказал комбриг Никитину. — Порядок прежний, первым выдвигается Лавриненко под прикрытием КВ, затем он с мотострелками, Бурда поддерживает огнем.

— Товарищ генерал-майор, группа Лавриненко потеряла танк, в группе Гусева один танк уничтожен и еще один выведен из строя, — заметил начштаба. — Может быть, стоит их усилить?

— Направьте два взвода из второго батальона, — сказал Катуков.

Кульвинский с шумом втянул воздух и посмотрел на комбрига, словно не веря тому, что услышал. Второй батальон был укомплектован легкими танками, посылать их в эту мясорубку — сущее безумие.

— Может быть, лучше послать «тридцатьчетверки»? У нас в резерве три средних и два КВ, — мысли начштаба высказал комиссар.

— Эти танки — резерв бригады, — коротко ответил генерал. — Передайте Черяпкину — пусть отправит шесть танков, хотя бы один с радио. Танки придаются группе Гусева.

— Их же сожгут, — негромко сказал Бойко.

— Может быть, — голос комбрига звучал сухо. — В конце концов это война. Нам еще брать Козлово и Покровское, я не могу все, что есть, потратить здесь.

— Есть! — коротко ответил Кульвинский и пошел к радийному броневику.

Бойко недоверчиво смотрел на генерала. Комиссар привык к тому, что Катуков старается соразмерять задачи и силы, брошенные на их выполнение. Военком знал комбрига как человека, который старается свести потери к минимуму. Сейчас перед Михаилом Федоровичем был военачальник — хладнокровный и жесткий, если не жестокий. Бойко вдруг вспомнил шестое октября, шоссе на Мценск и приказ погибающему батальону: держаться, хоть и зубами. Военком подумал, что за успех наступления можно не волноваться — этот командир вырвет у немцев победу. Но комиссар не мог отделаться от мысли: тот, другой комбриг — веселый, постоянно прищуренный, ему как-то ближе.

— Что-то не так? — резко спросил генерал, поймав взгляд Бойко.

— Нет, — кивнул головой военком, — ты прав — это война.

* * *

Снаряд лег совсем рядом — по броне стукнули осколки, даже в танке взрыв ударил по ушам. Внизу снова выматерился Безуглый — сержант боялся, что какой-нибудь кусок железа срубит антенну. Уложить стальной штырь вдоль корпуса радист не мог — командиру нужна связь.

Но этот залп, кажется, был последним, во всяком случае, уже почти три минуты на Марьино не падали снаряды. Похоже, немцы экономили боеприпасы, ограничившись коротким обстрелом. Петров осторожно приоткрыл люк и выглянул наружу. Танки стояли на западной окраине превращенного в развалины Марьино, Гусев ждал приказа атаковать Скирманово. Пехоты видно не было — спасаясь от немецкого огня, мотострелки отошли назад, за выселки. Только теперь старший лейтенант получил возможность рассмотреть как следует поле недавнего боя. Выселки были стерты с лица земли. На месте изб чернели груды обгоревших, изжеванных гусеницами бревен, даже печей не осталось. В подвалах четырех домов немцы оборудовали позиции для противотанковых пушек — из обломков торчали черные от сажи стволы. По одному орудию, похоже, проехал танк, согнув станины, сорвав щит. Петров заметил, что уничтоженные пушки имеют непривычный вид — они казались выше и шире немецких тридцатисемимиллиметровых. Приземистые, на плоских колесах, с тонким резиновым ободом, эти твари с длинными стволами были ему внове. Снега в Марьино почти не осталось. Тот, что не испарился в пламени разрывов, гусеницы превратили в черно-рыжую кашу. Повсюду валялись трупы: одни страшно изуродованные снарядами и танками, другие целые. Старший лейтенант поразился количеству тел в шинелях мышиного цвета. Убитых немцев было, похоже, не меньше, чем наших.

Петров огляделся по сторонам, ища своих подчиненных. «Тридцатьчетверка» Лехмана стояла слева, метрах в пятнадцати, Ленька, как всегда мрачный, сидел на башне, свесив ноги в люк, и сосредоточенно курил. Танк Луппова поместился справа за кучей обломков, между ним и машиной комвзвода втерся неведомо откуда взявшийся БТ-7. Герой Советского Союза вместе со своим водителем осматривал левый ленивец.

— Товарищ старший лейтенант, — позвал снизу Безуглый. — Бурда вызывает.

Петров подключил гарнитуру, и в наушниках, в треске помех раздался голос комроты.

— Иван, сейчас тем же манером пойдем на Скирманово, понял?

— Есть! А кто ракеты пускать будет?

Вопрос был непраздный — штаб полка остался в километре позади, идти придется самим.

— А хрен его знает, — честно ответил комроты. — Слышишь меня?

Наушники разразились каким-то совершенно гомерическим хрипом, словно кто-то бросил на гигантскую раскаленную сковородку сказочный, пудовый шмат сала.

— Слышу! — крикнул Петров.

— В общем, ни хрена не понятно! Слышишь меня? Прием!

— Слышу! Прием!

— В общем, как всегда, первыми Лавриненко, Заскалько и Полянский, потом комбат с мотострельцами, потом мы поползем отстреливать, понял? Прием!

— Есть!

Остается еще как-то сообщить эту новость своим экипажам. Вылезать из машин опасно — сигнал могут дать в любой момент, и придется прыгать между ревущими танками, стараясь не угодить под гусеницу. Кричать бесполезно — после получасового боя в «тридцатьчетверке» любой человек глохнет надолго. К тому же едва ли не половина механиков газовала, не давая остыть двигателям.

— Женька, дай сюда флажки, — приказал старший лейтенант.

Наводчик не пошевелился — он сидел, нахохлившись, и смотрел куда-то вниз.

— Протасов! — крикнул командир.

Младший сержант вздрогнул и посмотрел вверх — лицо у него было испуганное. Петров вздохнул — поведение наводчика в прошедшем бою, мягко говоря, беспокоило комвзвода. Женька двигался медленно, словно во сне, командиру дважды приходилось повторять команды. Что с этим делать — старший лейтенант не знал. Петров не мог понять — трусит Протасов или просто пришиблен своим первым боем, такое случается. Будь у комвзвода время, он бы поговорил с парнем по душам. Хотя, если честно, старший лейтенант не знал, что тут сказать. Если бы Протасов сорвался, как Даншичев тогда, можно было попробовать «вылечить» его по методу покойного Белякова. Но Женька просто сидел, глядя в одну точку, отвечал с опозданием и невпопад — хоть бей, хоть говори, не поймет скорее всего. Да и нет времени на всю эту педагогику. Через несколько минут им, скорее всего, снова идти в бой, думать следовало об этом. Петров решил, что в крайнем случае обойдется сам, а если выйдет из строя рация, посадит на место Протасова радиста.

— Женя, дай сюда флажки, — сказал комвзвода.

Лицо наводчика оживилось, он кивнул, вынул из чехла флажки и подал их командиру, затем, спохватившись, ни к селу ни к городу добавил:

— Есть!

— Страшно? — спросил Петров.

Протасов посмотрел в лицо командиру, словно не понимая, какого ответа от него ждут, затем, видимо, решился и тихо ответил:

— Да.

Но Петров уже не слышал наводчика. Из люка КВ, стоявшего в ста метрах, на окраине Марьино, высунулся комбат и поднял над головой руку с ракетницей.

— Командир, Гусев говорит — сейчас начинаем! — крикнул снизу Безуглый.

Словно в ответ, над Скирманово встали столбы разрывов, и через несколько секунд донесся запоздалый грохот залпа. Рука Гусева дернулась, и над деревней взлетела красная ракета. «Тридцатьчетверки» Лавриненко, ломая обгоревшие бревна, рванулись вперед, за ними, надсадно ревя, поползли КВ. Мотострелки, во время немецкого обстрела отошедшие из Марьино, вернулись и собрались за танками. Немцы немедленно начали кидать мины, в которых, кажется, недостатка не испытывали. Оставаться наверху стало опасно, и Петров сполз в башню, закрыв люк, теперь вся надежда была на радио.

— Комбат пошел! — проорал Безуглый. — Нам приказано быть на месте!

Старший лейтенант не выдержал и приоткрыл люк. Мимо машины пробежали, неуклюжие в огромных валенках, мотострелки, к счастью, и Луппов, и Лехман остались на месте. Увидев, что первым опять пошел Лавриненко, лейтенанты поняли: порядок атаки остается прежним. Немцы перенесли огонь на поле, по которому наступали пехота и танки. Петров снова сел на башню и навел бинокль на Скирманово, готовясь засекать огневые точки.

* * *

Танки Лавриненко подошли к Скирманово на триста метров, когда КВ Заскалько встал, подожженный сразу двумя снарядами. Лейтенант на минуту потерял сознание. Придя в себя, он вытер пот со лба и недоуменно уставился на ладонь, покрытую чем-то черным и липким. Танк наполнялся едким дымом, ТПУ не работало, снизу что-то слабо крикнул радист. Приказав наводчику открыть люк, командир сполз вниз. Перегородка, отделяющая моторное отделение, накалилась, из-за нее пробивалось пламя, танк было уже не спасти. Кто-то несильно потянул лейтенанта за рукав ватника, обернувшись, он увидел перед собой страшное, с вытекшим глазом, лицо Кожина.

— Макаров убит, — хрипло сказал радист.

Сверху буквально свалился, шипя от боли, наводчик.

— Хана, командир. — Семенчук откинулся к борту, глотая воздух пополам с дымом. — Люк заклинило. Щас до снарядов дойдет — и все.

— Отста… Отставить… — Голова командира была необычно легкой, перед глазами все плавало. — Пойдем через люк водителя.

К счастью, круглый люк на крыше корпуса, слева от места мехвода, оказался исправен. Осторожно опустив на днище мертвого механика, лейтенант сдвинул защелку и попытался поднять крышку. Люк сдвинулся на пятнадцать сантиметров и встал.

— Командир, — хрипло заревел наводчик. — Чего ты там телишься, сгорим же к е…й матери!

Он зашелся хриплым кашлем. Заскалько сполз вниз и вытер кровь, заливающую глаза.

— Башня влево развернута, — еле слышно сказал он. — Крышку не поднять. Точно хана.

Он снова потерял сознание. Секунду Семенчук смотрел на командира безумными глазами, а потом полез в башню. Жить экипажу оставалось минуты, снаряды нагрелись так, что к ним было не прикоснуться. Скрипя зубами, наводчик взялся за рукоятку поворота башни. Он не знал, исправен ли механизм ручного поворота и хватит ли сил повернуть семитонную махину — это и здоровому-то тяжело. Едва не теряя сознание от боли в пробитом плече, Семенчук налег на ручку, и та поддалась. Хрипя, ругаясь и плача, наводчик крутил ручку, с каждым поворотом отодвигая орудие вправо. После десятого оборота он отпустил ручку и сполз вниз. Дым ел глаза, раздирал легкие. Борясь с подступающей паникой, Семенчук подполз к люку. К счастью, Кожин был в сознании, вместе с ним наводчик вытолкнул в люк бесчувственное тело командира. Затем Семенчук подсадил радиста. Перед глазами плавали красные круги. Наводчик взялся за края люка, с ужасом понимая, что сил вылезти не хватит, когда почувствовал, что кто-то тянет его за шиворот вверх. Бешено рванувшись, Семенчук высунулся по пояс и лег животом на броню.

— Давай, давай, родной!

Заскалько, пришедший в себя на холодном чистом ветру, вцепился в ватник наводчика и дергал изо всех сил, воя от боли и от страха. Рядом на броне лежал Кожин. Радист жадно глотал воздух, затем повернулся на бок, ухватил Семенчука за руку и начал тащить, упираясь ногами. Рывок, еще рывок, и все трое скатились в снег.

— Не лежать, не лежать, — хрипел командир, вставая на четвереньки.

Помогая друг другу, танкисты ковыляли от горящей машины. Они отошли метров на двадцать, когда в спину ударила стена воздуха. Оглохший, задыхающийся Заскалько приподнялся на руках, с трудом обернулся. Взрыв вырвал крышу корпуса по швам, выгнув броню, словно жесть, сбитая башня съехала назад. Лейтенант опустил лицо в снег, не чувствуя, как по лицу текут слезы, смешиваясь с кровью, — его КВ больше не было.

* * *

Орудие рявкнуло, наводчик откинул вниз затвор, и на днище вылетела дымящаяся гильза.

— Осколочный!

Осокин, не дожидаясь приказа, остановил машину. Петров бешено крутил механизм ручного поворота башни. Наконец дом оказался в прицеле, старший лейтенант начал опускать орудие, когда под избой коротко вспыхнуло. Промах! Немец промазал, сейчас там лихорадочно перезаряжали орудие. Комвзвода аккуратно поймал черную широкую амбразуру в перекрестье и нажал на спуск. Танк содрогнулся.

— Попали? — тонко крикнул со своего места Протасов.

— Осколочный! — рявкнул в ответ командир.

Наводчик снова открыл затвор и зарядил орудие. Петров знал, что попал первым снарядом, но для верности решил положить туда же еще один. Цель была затянута дымом, и он выстрелил со старым прицелом.

— Вася, двигай! — крикнул он, нажимая ногой на правое плечо водителя.

Осокин развернул машину, и «тридцатьчетверка», взрывая снег, рванулась вперед.

— Бурда вызывает! — привычно доложил Безуглый.

— Иван! — надсаживаясь, переорал помехи комроты. — Поворачиваем на север! В обход, на кладбище!

Старый погост, раскинувшийся на склоне высоты 264.3, господствовал над селом, и оттуда, прижимая пехоту к земле, били пулеметы. Комбриг приказал «артиллерийской» группе Бурды атаковать кладбище, и если не выбить немцев, то хотя бы подавить. Катукову было уже ясно, что лобовым штурмом Скирманово взять не получится…

* * *

— Где Малыгин? — резко спросил генерал, повернувшись к Кульвинскому.

— Выдвигается на исходные, — ответил начштаба.

— И когда он закончит свое выдвижение?

Катуков чувствовал, что закипает, но срывать злость на своем начальнике штаба было глупо. За то, что 28-я и 27-я танковые бригады до сих пор не вступили в бой, подполковник ответственности не несет.

— Из штаба 28-й бригады сообщают, что сосредоточение закончили, теперь ждут сигнала атаковать, — доложил Никитин.

— Матвей, свяжись со штабом армии, — приказал комбриг, — доложите, что первая гвардейская бригада уже полтора часа ведет бой в одиночестве. Марьино взято, Скирманово атакуем непрерывно…

— Еще один, — сказал вдруг Бойко, опуская бинокль. — БТ сожгли — никто не выпрыгнул. Как бочка с бензином…

— Сообщи, — продолжал генерал, не обращая внимания на комиссара. — Сообщи, что части бригады находятся под перекрестным огнем с высоты и из села. Что я вынужден распылять силы и атаковать одновременно высоту двести шестьдесят четыре и Скирманово.

— Есть, — ответил Никитин и отошел к телефонисту.

— Черт знает что, — в сердцах сказал комбриг, — пятый месяц к концу идет, пора бы уж научиться.

Он посмотрел на поле, где в небо подымались уже три дымных столба.

— Черт знает что, — повторил он.

* * *

Петров по пояс высунулся из башни и оглянулся, ища остальные машины своего взвода. Осколок ударил в поднятую, словно щит, крышку люка, но комвзвода не заметил этого. К счастью, и Луппов, и Лехман держались за командиром, как привязанные. Старший лейтенант поднял флажки и несколько раз подал сигнал: «Делай, как я!» На танке Луппова открылся башенный люк, и Герой Советского Союза несколько раз махнул рукой, показывая, что понял. Затем, точно так же, высунулся из своей башни Лехман и знаками подтвердил: приказ получен.

— Иван! Бурда нас материт, спрашивает, куда делись! — От возбуждения радист начисто забыл о званиях.

Петров посмотрел вперед — взвод комроты ушел вперед на триста метров, обходя Скирманово. Старший лейтенант уже собирался закрыть люк, когда внимание его привлек БТ, проходивший между взводом и деревней. Старый танк несся по полю, бешено вращающиеся гусеницы вздымали буруны сухого снега. Башня машины была развернута на Скирманово, каждые пять-шесть секунд «сорокапятка» выплевывала снаряд. Вряд ли танкисты надеялись куда-то попасть, скорее стреляли просто, чтобы стрелять, чтобы задавить свой страх и нерешительность. В этом бешенстве и азарте было что-то завораживающее, и Петров, не отрываясь, смотрел на смельчаков. БТ летел вперед, словно торпедный катер, но в отличие от моряков, которые могли надеяться ударить сотнями килограммов взрывчатки в стальной сигаре, танкисты имели только пушечку со слабым снарядом и два пулемета. Легкий танк шел по следам взвода Бурды, до окраины оставалось метров сто, когда из-за приземистого серого сарая к белому борту протянулась яркая пунктирная линия. Трассирующие снаряды зенитного автомата вспороли тонкую броню, пробив баки с авиационным бензином. Петров отшатнулся назад — комвзвода показалось, что от жара у него сворачиваются волосы. БТ, мгновенно превратившийся в костер, прошел еще метров двадцать и встал, из танка никто не выскочил. Через несколько секунд его пушка тявкнула в последний раз — в стволе раскалился снаряд, который не успели выпустить танкисты.

— Командир! Ты живой там?

Безуглый протиснулся мимо водителя и смотрел на Петрова снизу.

— Ты чего там застыл?

Старший лейтенант опустился на сиденье и закрыл люк.

— Вася, стой! — рявкнул комвзвода, хотя танк и так стоял.

Электромотор провыл, развернув башню, Петров лихорадочно крутил рукоятки, наводя орудие. Он не знал танкистов, что сгорели у него на глазах, но горло давило бешенство. Старший лейтенант поймал сарай в прицел и нажал на спуск — серая коробка осела в пламени взрыва, вверх взлетели доски.

— Осколочный!

Протасов перезарядил орудие, и Петров положил второй снаряд в горящие развалины.

— Н-на тебе, сука, — проревел комвзвода.

Он не видел попадания, но уцелеть там не мог никто. В злополучном дворе один за другим взорвались еще два снаряда — Луппов и Лехман, четко следуя приказу комвзвода «делать, как он», добавили от себя.

— Иван, Бурда уже к высоте подходит! — со слезой в голосе крикнул радист.

— Вася, пошел! За Бурдой! — Петров обеими ногами надавил на плечи водителя.

Осокин выругался — командир не рассчитал и толкнул мехвода так, что тот чуть не приложился зубами о край приоткрытого люка. Водитель плавно тронул танк с места, и в этот момент в борт слева словно ударил отбойный молоток. Щеку обожгло болью, Осокин мотнул головой, не отпуская рычагов, выжимая педаль газа. Наверху грохнуло, и на днище со звоном свалилась гильза. Танк раскачивался, набирая ход, холодный ветер бил в лицо, остужая горящую щеку. В люке перед Осокиным металась свежая колея — след Бурды, и мехвод шел по нему, время от времени бросая двадцатишеститонную машину из стороны в сторону. «Тридцатьчетверки» взвода шли зигзагом, сбивая прицел немецким наводчикам, и все же в каждую машину уже пришлось несколько попаданий. Пробоин не было, но лицо Петрову посекло отбитой броневой крошкой, у Лехмана осколок застрял в ватнике, чуть-чуть не дойдя до тела. Наконец машины повернули на кладбище и полезли в гору, к каменной ограде, из-за которой били по наступающей бригаде пулеметы и орудия.

* * *

— Малыгин прорывается вдоль дороги к восточному скату! — доложил Никитин.

— Наконец-то, — с сердцем сказал комбриг, — теперь пойдет веселее. Матвей, держи связь с двадцать восьмой, сообщай о всех изменениях.

— Гусев докладывает — немцы контратаковали мотострелков, — вмешался Кульвинский, — теснят из деревни.

Полчаса назад мотострелковый батальон при поддержке танков все-таки поднялся в атаку и броском захватил восточную окраину Скирманово, но дальше продвинуться не смог. «Тридцатьчетверки», расстрелявшие большую часть осколочных снарядов, отошли для пополнения боекомплекта. Три уцелевших БТ и КВ Полянского на улицы лезть не рискнули, и пехота осталась без прикрытия. Воспользовавшись этим, немцы бешено контратаковали при поддержке танков. Полянский успел сжечь один, но второй выбил тяжелой машине орудие. КВ вышел из боя, один из БТ вспыхнул, два других, отстреливаясь, откатились назад. Отходя за танками, деревню оставили мотострелки, немцы в запале попытались преследовать советскую пехоту, но тут вернулись «тридцатьчетверки» первого батальона и загнали гитлеровцев обратно в Скирманово. Теперь все приходилось начинать сначала, Катуков приказал Гусеву и Передерию отойти от деревни и спросил капитана-артиллериста, сколько времени потребуется, чтобы повторить артналет. Тот связался со штабом армии, поставил задачу и вскоре сообщил: удар будет нанесен через десять минут. В этот момент адъютант комбрига, дежуривший у радиостанции, доложил: Бурда видит в районе кладбища людей в красноармейской форме. Генерал, обговаривавший с артиллеристом детали предстоящей артподготовки, махнул рукой и приказал сообщить танкистам, что наших войск в районе кладбища быть не может. Вызвав к телефону Передерия, комбриг быстро излагал ему план следующей атаки, строго предупреждая насчет привычки пехоты ложиться при первых признаках обстрела, когда Никитин подошел доложить об успехе соседей:

— Мотострелки Малыгина при поддержке легких танков обошли высоту двести шестьдесят четыре и пробились к кладбищу.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Катуков. — Сообщи ему, что через пять минут будет обстрел, потом мы пойдем на Скирманово, пусть поддержит, если сможет.

Генерал снова поднес трубку к уху. Он чувствовал, что, кажется, упускает какую-то деталь, какое-то очень важное обстоятельство. Внезапно он вспомнил и резко повернулся к Кульвинскому:

— Бурда!

Начштаба вздрогнул — комбриг почти кричал.

— Срочно свяжись с Бурдой, сообщи: на кладбище свои! Атака отменяется, слышишь? Там свои!

* * *

— Что за черт… — пробормотал Петров. — Сашка, свяжись с Бурдой!

— Не могу, — сквозь зубы ответил радист, — нет связи! Сейчас…

Комбриг приказал атаковать кладбище и выбить оттуда гитлеровцев к чертовой матери или хотя бы подавить огневые точки. В течение пятнадцати минут «тридцатьчетверки» маневрировали в шестистах метрах от каменной ограды, стреляя по всему, что казалось похожим на блиндаж или пулеметное гнездо. Один из танков уже горел, пораженный в корму выстрелом из деревни, к счастью, экипаж успел выскочить. Внезапно на восточной окраине кладбища замелькали фигуры в ватниках и белых маскировочных костюмах. Они поднимались от дороги, стреляя на ходу, и Бурда сообщил об этом в штаб бригады. Штаб ответил, что никаких красноармейцев на кладбище быть не может — наверняка это какая-то вражеская уловка. Группа Бурды получила приказ уничтожить гитлеровцев, переодетых в нашу форму. Похоже, комроты и сам понимал: происходит что-то не то, поэтому, отдав было приказ открыть огонь, он вдруг велел Петрову не торопиться. К сожалению, как раз в этот момент связь прервалась и восстановить ее пока не удавалось.

— Саша, быстрее, — звенящим голосом приказал комвзвода.

Безуглый продолжал вызывать комроты, но связаться с Бурдой не удавалось. Оставалось проверенное средство — старший лейтенант открыл люк и поднес к глазам бинокль. По склону бежали люди в зеленых ватниках, валенках, в серых ушанках. Вооруженные трехлинейками и ППШ, они ничем не отличались от мотострелков, что пытались сейчас взять Скирманово. Немцы, конечно, способны на любую хитрость, но зачем им переодевать такую толпу, на вид — не меньше роты, зачем гнать от дороги к кладбищу? В таком спектакле не было никакого смысла, а Петров уже давно уяснил: немцы не склонны совершать бессмысленные поступки. Комвзвода чувствовал, как бешеное напряжение боя подталкивает его, побуждает нажать на спуск: у него есть приказ, и гори оно все огнем. Петров с трудом взял себя в руки — если взвод расстреляет на кладбище своих, ему останется только застрелиться самому.

Пока старший лейтенант рассуждал, справа сухо ударили танковые пушки — Бурда все-таки открыл огонь. Первые снаряды упали с недолетом, третий и четвертый легли близко — люди залегли. Внезапно один вскочил и принялся бешено размахивать над головой автоматом. Он успел сделать несколько взмахов, когда снег рядом взлетел фонтанами, словно по нему ударили палкой, и человек упал, как подрубленный. Петров опустил бинокль — сомнений не оставалось. Нагнувшись, он выдернул из чехла флажки:

— Сашка, вызывай Бурду, скажи, чтобы не стрелял!!!

Старший лейтенант вылез из люка и встал на крыше башни. Флажки замелькали, повторяя сигнал: «Прекратить огонь». Третьего залпа не было, «тридцатьчетверка» Бурды вдруг пошла вперед, но через сто метров остановилась. Открылся башенный люк, и из машины вылез сам старший лейтенант. Комроты спустился на землю и, переваливаясь, побрел вверх по склону. Пулеметная очередь взбила снег слева от него, и старший лейтенант перешел на бег. Похоже, Бурда решил не рисковать машиной — подходы к кладбищу могли быть заминированы. Прикрывая командира, танк комроты перенес огонь западнее, в направлении, куда наступали эти непонятные то ли свои, то ли нет. Петров снова отмахнул своему взводу «Делай, как я!» и опустился на сиденье.

— Женя, добавим им!

Взвод открыл беглый огонь по кладбищу.

— Осколочных шесть штук осталось, — предупредил Протасов, в очередной раз заряжая орудие.

Петров не видел, как на середине склона Бурда встретился с командиром в белом маскировочном костюме поверх ватника. Разговор был коротким и сводился в основном к матерной ругани. Командир роты из мотострелкового батальона 28-й бригады на чем свет стоит крыл «сраных танкистов». Бурда в ответ обложил площадно всю пехоту, связь, командование и немцев. Перебранку завершили гитлеровцы, открывшие по склону минометный огонь. Оба командира упали в снег, пережидая обстрел, но тут на высоте загремело «ура!», и мотострелки 28-й бригады пошли в атаку. Пехотинец поднялся и побежал к своим, Бурда рванулся вниз, по направлению к взводу Петрова. Подбежав к машине комвзвода, старший лейтенант быстро разъяснил обстановку: 28-я бригада штурмует высоту 264, танковая атака отбита огнем противотанковых орудий, но пехота вроде бы взобралась и теперь выбивает немцев из траншей. Здесь больше делать нечего. Узнав о том, что в танках кончаются снаряды, Бурда сказал, что сейчас группа пойдет пополнять боезапас. Танкистам с подбитой машины вроде бы удалось справиться с пожаром, старший лейтенант планировал подцепить неисправный танк на буксир и вытащить к своим, прикрывать эвакуацию будет взвод Петрова. Покончив с разъяснениями, Бурда, переваливаясь, побежал к своей «тридцатьчетверке». Едва комроты скрылся в люке, как машина развернулась на месте и пошла к поврежденному танку. Связь наладилась, и Бурда приказал первому взводу выдвигаться для прикрытия, Петров двинул свою «тридцатьчетверку» так, чтобы встать между деревней и подбитым танком. И в этот момент Безуглый крикнул:

— Майор Черяпкин вызывает!

Лязгающим голосом комполка сообщил, что с запада Скирманово атаковано немецкими танками, численность противника не установлена. Второе наступление на деревню под угрозой, мотострелки, только-только начавшие продвижение в глубь села, могут снова отступить. Группа Гусева ведет бой в Скирманово, Бурде приказано отразить немецкую атаку.

Петров уже и сам видел серые коробки, выходившие из леска возле дороги на Козлово. Бурда и уцелевшая «тридцатьчетверка» его взвода развернулись навстречу немцам, подставляя под снаряды лобовую броню, но вперед не пошли. До гитлеровцев было километра полтора, и расстояние быстро сокращалось. Пользуясь превосходством своих орудий, комроты решил встретить противника огнем с места. Петров встал левее, Луппов выдвинулся чуть вперед, прикрывая командира, Лехман встал уступом справа-сзади.

Наметив себе цель, Петров аккуратно «вел» немецкий танк. Угловатая серая машина быстро приближалась, когда, по прикидке комвзвода, до нее оставалось тысяча метров, старший лейтенант аккуратно надавил ногой на спуск. Пушка рявкнула, и Петров бешено выругался.

— Протасов, бронебойный, — крикнул командир.

— Промазал? — напряженно спросил радист.

Танк рванулся с места, прошел десятка два метров, затем резко развернулся на месте, скакнул еще метров на пятнадцать справа и снова встал лбом к немцам — Осокин, не дожидаясь приказа, сам поменял позицию. Одна немецкая машина горела, но остальные, не снижая скорости, шли вперед. Гитлеровцы стремились любой ценой сократить дистанцию, они уже знали, что их пушки пробивают броню новых русских танков метров с трехсот, не больше. Петров снова поймал в прицел угловатый корпус, прикинул скорость врага и, взяв упреждение, нажал на спуск. Немец замер, словно налетел на стену, люки в башне открылись, и из танка вывалились три человека, еще один вылез через люк в корпусе.

— Женька, не сиди, режь их, уйдут! — заревел комвзвода.

Протасов повернул к командиру бледное лицо:

— Далеко! Не достану!

Петров опомнился — бить из пулемета на восемьсот метров и впрямь бесполезно. Немецкие танкисты убегали к лесу, хотя их танк, кажется, не горел.

— Бронебойный!

Но немцы уже отступали, оставив на поле четыре неподвижные машины. Лобовая атака по открытому полю на «тридцатьчетверки» была самоубийством, они это поняли, и теперь уцелевшие пятились обратно к лесу. Еще один серый танк вдруг исчез в пламени взрыва — похоже, снаряд угодил в боеукладку. Оставшиеся развернулись, уже не заботясь, что подставляют корму под выстрелы, и полным ходом ушли к опушке. Петров открыл люк и осмотрелся: и Лехман, и Луппов — оба были целы, «тридцатьчетверка» Бурды стояла с разбитой гусеницей. Доложив о результатах боя, комроты получил разрешение идти пополнять боезапас. Взяв на буксир подбитые машины, группа отошла к Марьино, где бойцы автороты, с матом и кровью проползшие на своих «полуторках» по следу танков, сгружали на настил из обгоревших бревен ящики со снарядами.

* * *

— Сколько времени? — спросил Катуков.

Кульвинский удивился странной просьбе — комбриг вроде бы и сам при часах, но все же посмотрел на свои.

— Без двадцати три.

— Я думал — мои врут, — генерал сдвинул рукав полушубка и посмотрел на запястье, где тикали наградные часы Кировского завода.

— Двадцать восьмая бригада вошла в Скирманово с запада, но продвижение остановлено, — доложил Никитин. — Мотострелковый батальон 28-й бригады сбит с высоты, Гусев и Бурда ведут бой в районе кладбища.

— Где 27-я бригада? — спросил комбриг.

— Прикрывает 28-ю и блокирует дорогу на Козлово, — начальник оперативного отдела сверился с картой, на которой он отмечал карандашом постоянные изменения обстановки. — 365-й полк пока в бой не вступал.

Катуков скрипнул зубами — бригады действовали вразнобой, не помогая, а зачастую и мешая друг другу. Немцы, оправившиеся от первого удара, перегруппировались и отбивались умело и отчаянно. На высоте 264.3 продолжался жестокий бой, «тридцатьчетверки» Гусева и Бурды, пересевшего на другую машину, снова атаковали кладбище, с которого вели огонь пулеметы и подошедшие из леса немецкие танки, в Скирманово Лавриненко и мотострелки отражали контратаки гитлеровцев. На поле боя сгорели КВ, две «тридцатьчетверки» и два БТ. Еще три средних танка эвакуировали на СПАМ, и Дынер со своими людьми уже начал восстанавливать поврежденные машины. Вокруг Скирманово шел жестокий бой, в котором не было места тактическим изыскам. Теперь все зависело от людей, что раз за разом поднимались в атаку, ловили броней болванки, отвечая выстрелом на выстрел.

Из хода сообщения в окоп ввалился Бойко. Сапоги, шинель и даже фуражка комиссара были перепачканы сажей и грязью:

— Какие люди! — почти не скрывая своего восхищения, сказал военком. — Гусев пришел за снарядами, второй раз! Приняли боекомплект — и тут же обратно. Ты бы их видел — на каждом попаданий по десять-двенадцать. Я хотел сказать им чего-нибудь, да потом подумал — что мне им говорить, они все сами знают еще лучше меня.

— Они бы тебя все равно не услышали, давно оглохли, — ответил комбриг. — Отойдем-ка, Михаил Федорович, на секундочку.

Тактичный Кульвинский принялся усиленно рассматривать в бинокль горящее село, подавая пример остальным. Когда комбриг и комиссар начинают выяснять отношения, под руку лучше не попадаться. Пройдя по ходу сообщения, Катуков и Бойко оказались за разрушенным домом лесника.

— Ты зачем в Марьино пошел? — резко спросил генерал.

— Как зачем? — не понял военком. — Там же наши, я комиссар, в конце концов.

— Наши? — переспросил Катуков. — Может, ты еще в Скирманово сходишь? Атаку возглавить или еще что?

— Могу и возглавить, — набычился было Бойко, но потом, видно, вспомнил, что он, в конце концов, комиссар. — Что с тобой такое?

— Ты должен быть здесь, на КП, — генерал тоже взял себя в руки и говорил уже спокойней, — неужели не понятно?

— Да за тобой вроде присмотр не требуется, — попробовал отшутиться комиссар, но запнулся, натолкнувшись на холодный взгляд Катукова.

— Ты мне нужен не для присмотра, — тихо сказал комбриг. — Ты должен быть здесь и видеть все своими глазами.

Бойко медленно кивнул. Бой шел, мягко говоря, непросто, все сроки, к которым следовало взять село, давно уже сорваны. Да, обстоятельства были неблагоприятны, противник оказался гораздо сильнее, чем предполагали, однако ответственность за действия бригады несет лично генерал-майор Катуков. Конечно, Рокоссовский не из тех, кто станет срывать злость на своих командирах, но в любом случае комбригу потребуется поддержка комиссара, который сможет засвидетельствовать: первая гвардейская сделала все, что могла. Тем более что Катукову есть что сказать командарму по поводу организации наступления, и здесь ему тоже нужно будет веское слово военкома.

— Я тебя понял, — спокойно ответил Бойко. — Давай больше не будем об этом.

— Прости. — Катуков сдвинул папаху на затылок и потер лоб. — Сорвался. Пойдем, а то штаб волноваться начнет.

Если штаб и волновался, то делал это незаметно. Никитин встретил командира сообщением, что мотострелки Малыгина снова атакуют высоту 264.3, а танковый батальон 28-й бригады при поддержке одной роты закрепился на западной окраине Скирманово. Дынер доложил, что один Т-34 будет отремонтирован к шести часам. Лавриненко пополняет боезапас, автотранспортная рота потеряла два грузовика. Штаб армии обещает воздушную поддержку — эскадрилью штурмовиков, удар может быть нанесен через полчаса. Катуков склонился над картой — авиация требовала особого внимания. Авиаторы видят сверху ничуть не лучше, чем артиллеристы из-за леса, и запросто могут разгрузиться своим по загривку. Следовательно, нацелить их лучше на Козлово, пусть проштурмуют позиции немецкой артиллерии, которая постоянным огнем прижимает к земле нашу пехоту…

* * *

Постепенно чаша весов склонялась на нашу сторону. 28-я бригада прочно закрепилась на высоте 264.3, отразив все попытки немцев отбить высоту обратно. Танки и пехота вели бой в глубине Скирманово, превратившегося в развалины. В девять часов вечера сопротивление противника резко ослабло, и гитлеровцы начали прорываться из деревни, уходя на Козлово. Большая часть села уже была в руках мотострелков, когда танки в очередной раз вышли из боя, чтобы пополнить боезапас, и в этот момент ранило старшего лейтенанта Передерия. Пехота смешалась, часть людей отошла на восточную окраину деревни. Командование принял помощник начштаба по разведке капитан Лушпа. Вместе с недавно назначенным комиссаром батальона Большаковым, он железной рукой навел порядок и снова двинул мотострелков в глубь Скирманово. Уже стемнело, применять танки стало опасно, теперь бой в деревне вела только пехота. К трем часам последний очаг сопротивления был ликвидирован, и батальон начал приводить себя в порядок. Попутно стали проявляться масштабы побоища — только в деревне насчитали двенадцать сгоревших и брошенных немецких танков. Еще пять стояли в поле возле кладбища, и два — на высоте 264.3. Сколько уничтожено пушек и минометов, из-за темноты подсчитать пока не представлялось возможным. Повсюду лежали трупы гитлеровцев.

Победа досталась дорогой ценой — первая гвардейская танковая бригада потеряла два КВ, четыре Т-34 и три БТ-7, при этом один тяжелый, два средних и два легких танка сгорели и восстановлению не подлежали. В мотострелковом батальоне из шестисот штыков осталось триста шестьдесят.

28-я бригада лишилась четырех «тридцатьчетверок», из них одна сгорела, и двух легких танков. Гораздо сильнее досталось ее мотострелкам — батальон, насчитывавший утром четыреста тридцать бойцов, сократился до ста пятидесяти. 27-я бригада, судя по всему, отделалась легко.

Катуков принимал доклады командиров групп, когда к нему подбежал один из телефонистов:

— Разрешите обратиться?

Комбриг махнул рукой, давая знак переходить к делу:

— Вас командующий вызывает!

Катуков подошел к аппарату и взял трубку, чувствуя, как все заготовленные, не раз проговоренные в уме фразы разом вылетают из головы.

— Докладывай, Михаил Ефимович, — как обычно, Рокоссовский был вежлив и говорил сдержанно, но в голосе командующего сквозила усталость.

Комбриг поискал глазами Бойко, комиссар, поймав взгляд генерала, тоже подошел к телефону. Катуков начал доклад. Осторожно подбирая слова, генерал старался излагать дело так, чтобы у командарма не возникло подозрений, будто 1-я гвардейская обвиняет кого-то в своих неудачах.

— Что там у тебя вышло с артиллеристами? — оборвал эту дипломатию Рокоссовский.

Так же аккуратно комбриг рассказал, что у него вышло с артиллеристами.

— Понятно, — ответил Рокоссовский. — Значит, дивизионы забрали, не поставив тебя в известность? Хорошо, я разберусь.

Катуков почувствовал, что ему становится жарко — выходило, что приказ забрать артиллерию исходил даже не от командарма. Кто, черт возьми, вообще командует этой операцией?

— Что, по-твоему, нужно сделать, чтобы завтра взять Козлово к шестнадцати ноль-ноль? — спросил командарм.

Катуков повернулся к военкому. Бойко подобрался, зачем-то поправил портупею и вдруг резко кивнул. Генерал криво улыбнулся — комиссар дал понять, что полностью поддерживает своего командира. Комбриг глубоко вдохнул и отбросил всякую осторожность:

— Я считаю, что имеющимися силами Козлово к шестнадцати ноль-ноль взять невозможно, — резко сказал Катуков.

— Других сил не будет, — все так же спокойно ответил командарм.

— Я понимаю, — сказал генерал-майор, усилием воли взяв себя в руки, — противник оказался сильнее, чем мы предполагали…

— Или мы оказались слабее, — заметил Рокоссовский.

Комбриг прекрасно знал о слабости своей бригады. Он понимал, что его танкисты, даже те, кто получил тяжелый и кровавый боевой опыт на Украине и под Орлом, уступают в выучке, в том военном автоматизме, что иногда важнее храбрости, немцам, воюющим уже два года. Он понимал, что его мотострелки, до этого дня вообще не бывшие в бою, не могут сравниться с германской пехотой, бравшей Варшаву и Афины, торжественно вступавшей в Париж. Честный сам с собой, Катуков признавал, что ему самому не хватает опыта и знаний, которые есть у его противника, и если рассуждать в том же духе, вывод следует один: такого врага, как немцы, победить невозможно. Но вся его душа — душа честного солдата, коммуниста, восставала против этого, и генерал, даже вопреки очевидному, никогда бы не признал, что его люди хоть в чем-то слабее врага.

— Противник оказался сильнее, — с нажимом повторил Катуков. — Но главная причина наших… трудностей не в этом. Командование операцией не осуществляется. Бригады воюют сами по себе. Кавалеристы[43] и 18-я стрелковая тоже сами по себе. Я уж не говорю об артиллерии. Были случаи обстрела своих, взаимовыручка отсутствует…

— Хорошо, — прервал генерала командарм, — твои предложения?

— Назначьте командующего операцией, — твердо сказал Катуков, — из вашего штаба или из командиров частей, участвующих в наступлении, но нужен командующий.

Рокоссовский молчал. Командарм прекрасно понимал, что единоначалие — это основа основ любой операции, но среди всех его командиров не нашлось бы человека, способного возглавить войска, штурмующие плацдарм. Командиры 18-й стрелковой и 50-й кавалерийской дивизий не умеют применять танки. Если назначить командующими их, то танковые батальоны будут отправлены таранить оборону гитлеровцев, в лоб, на пушки, до тех пор, пока все машины не встанут в поле мертвыми коробками. Рокоссовский уже видел такое и повторять здесь не собирался. А командиры танковых бригад просто не имеют опыта руководства такими массами войск. Они не смогут правильно организовать бой стрелков, кавалеристов, не сумеют поставить задачи артиллерии. Мысль возглавить наступление самому Рокоссовский отбросил сразу. Сосредоточившись на одной операции, он уже не смог бы следить за всем огромным «хозяйством» своей армии. Кроме того, если постоянно двигать войска через голову их непосредственных начальников, у командиров просто опустятся руки. Так было в июне 41-го, когда командармы рвали мехкорпуса на дивизии, не заботясь о том, что соединения теряют боеспособность.

Однако Катуков, несомненно, прав, и вопрос с единоначалием следовало как-то решать.

— Двадцать восьмую бригаду я подчиняю тебе, — сказал командарм, — приказ будет доставлен через полчаса. Атаку Козлово начнете в пять.

Комбриг подумал о том, что танкистам останется только три часа на отдых. Что у мотострелков, которые еще выковыривают немцев из дзотов в Скирманово, не будет и этого. Что артиллерия не успеет спланировать артподготовку, а Малыгин настроен враждебно, и данные о состоянии 28-й бригады из него придется вытряхивать. И 27-я бригада все равно пойдет воевать сама по себе, не говоря уж о 18-й стрелковой и кавалеристах. Но вслух Катуков ответил:

— Есть!

— Жду от тебя подробного доклада, — подвел итог Рокоссовский. — Все.

Катуков положил трубку на аппарат и устало посмотрел на комиссара.

— Ну, что? — спросил Бойко.

— А ничего, — устало ответил комбриг. — Матвей!

— Есть, — отозвался Никитин.

— Через пятнадцать минут жду доклады о состоянии батальонов: потери, количество исправных машин. Количество боекомплектов и заправок. Давайте, товарищи, командующий назначил штурм Козлово на пять утра.

* * *

В 23:00 1-й батальон танкового полка вернулся в район сосредоточения. Для танкистов бой кончился, но до отдыха было еще далеко. Экипажи проверяли машины, докладывая командирам о повреждениях. Подъехали две ремонтные летучки, и где-то уже слышался грохот кувалды, гудела электросварка, добавляя к едкой вони сгоревшего пороха и солярки запах раскаленного металла. Полевые кухни подвезли горячий обед, но есть не хотелось, и Гусев пошел от машине к машине, заставляя людей набрать в котелки горячую кашу с мясом:

— Есть всем, это приказ, — говорил комбат. — Иначе завтра сил воевать не будет.

— Оно бы и неплохо, — заметил кто-то из темноты.

— Ешьте, ребята, — не обращая внимания, продолжал Гусев. — Водку только пока не пейте, а то работать не сможете. Водку перед сном.

— А покажите класс, товарищ капитан, — перемазанный маслом Загудаев сунул комбату котелок и ложку. — Давайте-давайте.

— Ты мне так всю работу с личным составом сорвешь, — пробормотал комбат, садясь в круг танкистов, без особого аппетита глотавших густую, жирную кашу.

Батальон потерял пять танков из восемнадцати, в нескольких экипажах были раненые. Кашу же готовили на всех, и теперь старшина, словно воспитательница в детском саду, уговаривал танкистов взять добавки, но люди, с трудом проглотившие свою порцию, только мотали головами.

— Машины укрыть, — приказал Гусев, — через два часа дежурным прогревать двигатели пятнадцать минут. Кто закончил грузить снаряды — можно спать, там саперы для нас землянки соорудили.

Первый взвод справился раньше всех — несмотря на то, что в каждый танк пришлось по несколько попаданий, повреждений не было, и когда танкисты закончили с погрузкой боекомплекта, Петров приказал отдыхать. Накрыв машины брезентом, экипажи Луппова и Лехмана ушли спать. Комвзвода обошел танки, чтобы лично убедиться в том, что все в порядке, и тоже разрешил отправляться на боковую. Радист и водитель, пошатываясь от усталости, ушли к блиндажу, а Протасова командир придержал за рукав:

— Женя, подожди, поговорить надо, — негромко сказал старший лейтенант.

— Есть, — ответил наводчик.

В темноте комвзвода не мог разглядеть лицо Протасова, но в голосе наводчика звенело едва сдержанное напряжение.

— Ты мне ничего сказать не хочешь? — стараясь говорить мягко, спросил Петров.

— Что? — казалось, вопрос напугал младшего сержанта до полусмерти.

— Это я тебя спрашиваю.

Петров понимал, что попал в затруднительное положение. С одной стороны, Протасов, очевидно, был сильно напуган. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы наводчик трусил в бою. Он ошибался, он медлил, но трусости, которая превращает человека в обезумевшее животное, в нем не было. И все же командир чувствовал: с Протасовым что-то не так. Петров попробовал зайти с другой стороны:

— Женя, в бою все боятся, — сказал командир. — Я боюсь, Сашка боится, Вася. Тут ничего позорного нет. Ты все правильно делаешь, а что сбиваешься — так в первый раз так со всеми бывает.

Протасов молчал.

— Ну, как знаешь, — старший лейтенант вдруг понял, что очень устал. — Иди спать, я дежурю.

— Есть, — тихо ответил Протасов.

Он медленно, словно во сне, повернулся и побрел к землянке. Петров смотрел, как наводчик, опустив плечи, идет, еле переставляя ноги. Командиру вдруг захотелось догнать Протасова и трясти, пока не скажет, какого черта он так напуган сейчас, когда бой уже кончился. Но усталость накатила волной, и Петров вдруг понял, что ему уже все равно. Старший лейтенант отвернулся и, пошатываясь, пошел вокруг машины.

Протасов действительно боялся — каждый день, каждый час. Страх вошел в его жизнь три года назад, ночью, когда арестовали отца — ведущего инженера-конструктора одного из оборонных КБ. Счастливая, спокойная жизнь семьи оказалась разбита, отличник комсомолец Женя Протасов в одночасье превратился в «сына врага народа». Вместе с мамой и младшими братом и сестричкой они съехали со служебной квартиры в маленькую комнатку в деревянном двухэтажном доме в Сокольниках. Женя ушел из школы и поступил в школу ФЗУ при ЗИСе — надо было помогать семье, а в школе кормили обедами, и через полтора года Женю могли взять на завод. Пришлось расстаться с мечтой поступить в институт имени Баумана, но Протасову казалось, что теперь это просто невозможно. Ведь даже его модель истребителя, для которой он сам собрал маленький бензомотор, выточив детали на станке в лаборатории по технике Московского Дома пионеров[44], сняли со стенда вместе с почетной грамотой. Ту самую модель, про которую отец, гордый за старшего сына, в шутку сказал: такой самолет не стыдно показать самому Поликарпову. Теперь Женя Протасов был сыном врага народа, и маленький истребитель уже не мог стоять на стенде среди работ честных пионеров и комсомольцев. Жене казалось, что бесконечная серая стена навсегда перекрыла выбранную еще в детстве дорогу — ему уже никогда не стать авиаконструктором. Нет, был, конечно, один путь. Протасов мог публично отречься от своего отца, заявить на комсомольском собрании, что не желает иметь ничего общего с изменником. Но Женя любил папу и ни за что не предал бы его.

В школе ФЗУ вчерашнему отличнику пришлось тяжело — ребята здесь были совсем не те, что в прежнем классе. Трижды его били — Женя раньше не дрался и не умел дать сдачи. В четвертый один из учеников — здоровяк, старше на два года, сказал, что всякой контре на советском заводе не место. Бог знает, откуда они узнали, но Протасов пришел в себя, когда преподаватель — старый мастер, начинавший в 1912-м на «Руссо-Балте», оторвал его от избитого в кровь обидчика. Выслушав обе стороны, мастер что-то тихо сказал здоровяку. Тот сразу притих, втянул голову в плечи и пошел умываться, а преподаватель отвел Женю в мастерскую и, убедившись, что рядом никого нет, заговорил с ним. «Мне неважно, в чем обвинили твоего отца. Он — это он, ты — это ты. Дети за отцов не отвечают, не бойся. Учись и работай, а то, что сдачи дал, молодец, так и надо». Больше к Протасову не лезли.

Женя, теперь уже Женька, Жека, научился давать сдачи, но страх побороть так и не сумел. Закончив школу, он начал работать на ЗИСе и теперь наконец мог помогать семье деньгами. Мама продолжала бороться за отца, писала и в наркомат, и Калинину, даже Сталину. Она доказывала, что ее муж — член партии с 1918 года — не мог быть предателем, но все было напрасно. А Женька однажды поймал себя на мысли, что лучше бы мама перестала писать, пока не стало хуже. Он ненавидел эту свою подлость, но страх был сильнее — за себя, за маму, за брата и сестру.

Когда началась война, Протасова призвали в армию. Как квалифицированный рабочий, закончивший восемь классов и школу ФЗУ, Женька был отправлен в танковую школу. Учиться было легко, да и сама армейская жизнь казалась не такой уж тяжелой, в конце концов, в его жизни был поворот и покруче. Но страх никуда не делся. Когда на политинформации комиссар сказал о врагах и шпионах, что подняли голову в это тяжелое время, о необходимости хранить бдительность, Протасов сжался в комок — ему показалось, что все смотрят на него. Отправку на фронт он воспринял с облегчением. Ведь если он сумеет отличиться, совершит подвиг — это как-то поможет маме, и она окажется не только женой врага народа, но и матерью героя.

Казалось, ему наконец повезло — младший сержант Протасов попал в знаменитую 4-ю танковую бригаду, о которой писали в газетах, да еще в отмеченный наградами экипаж старшего лейтенанта Петрова… Но война оказалась совсем не такой, как в книгах. Холод, грязь, четыре часа сна в сутки и холодный сухой паек — ничего героического. На Наре они четыре дня стояли в обороне, каждый день меняя позицию. Утро начиналось с того, что геройский экипаж старшего лейтенанта Петрова с угрюмым матом рыл окоп для танка. Затем начинались часы напряженного ожидания, Безуглый и Осокин громко рассуждали, появятся немцы или нет, старший лейтенант сидел молча, не вступая в разговор. И все это время мимо шли, вернее, бежали, остатки наших разбитых частей — без оружия, без командиров.

А потом был тяжелейший марш на Чисмену, глупая ошибка с бревном и страшные слова командира: «Еще одна такая контра — Особый отдел с тобой разбираться будет». Женька не понимал: старший лейтенант сказал в сердцах, он, скорее, даст в зубы, в крайнем случае — пристрелит лично, но не выдаст своего человека. Наводчику казалось, что теперь в глазах Петрова младший сержант Протасов — абсолютно бесполезный, если не вредный, человек. Одним словом, враг, а узнать, что Женька еще и сын врага, это вопрос времени. И хотя командир больше ни разу не сказал ничего подобного и даже хвалил своего наводчика, Протасов замкнулся в себе. Дважды ему казалось, что жизнь все-таки повернулась к нему лицом, первый раз, когда в бригаду приехали делегаты, и потом после парада. Но каждый раз отступивший было страх возвращался, и Женька вздрагивал, если слышал, как его зовет командир.

Этот бой — первый для него — что-то изменил в наводчике. Он увидел смерть, на его глазах люди падали на снег и больше не поднимались. Когда немецкая зенитка при нем сожгла БТ, Женька вдруг понял — то же самое в любой момент может случиться с ним. Один снаряд, один осколок, вроде тех, что иссекли лицо командира, и младший сержант Протасов перестанет жить. Такая мысль странным образом перечеркивала его страхи. Впервые за три с лишним года Женька почувствовал себя по-настоящему живым. Младший сержант Протасов все еще боялся, но это был ужас перед боем новичка, «небывальца», хотя со стороны, наверное, перемену вряд ли заметили. Он все еще вздрагивал от окриков командира, он двигался, как во сне, но теперь Женька изо всех сил старался победить свой страх, потому что от этого зависела его жизнь и жизни его товарищей.

Когда поступил приказ идти обратно, младший сержант твердо решил — он все расскажет Петрову. Командир поймет, ведь понял же тогда в школе Михаил Матвеевич. Загружая вместе со всеми снаряды, Женька улыбался, и Безуглый ехидно прошелся по этому поводу, и они смеялись все вместе, а потом командир сказал, что он после первого боя сам смеялся, как дурак, — истерика случилась. Протасов чувствовал, что в нем растет какое-то бодрое, радостное напряжение, он уже собирался подойти к Петрову… И тут старший лейтенант вдруг сам остановил наводчика и спросил: «Ты мне ничего сказать не хочешь?»

Женьку словно ломом ударили. Что может означать этот вопрос? Петров что-то знает? Почему он ждал, пока уйдут водитель и радист? Вся Женькина решимость, вся его радость словно испарились, в душе снова зашевелился знакомый, липкий страх. Но Петров вдруг начал говорить о том, что в бою боятся все, ничего стыдного в этом нет. Женька понял — командир просто хочет помочь, и от этого стало только хуже, стыднее. И когда старший лейтенант приказал идти спать, наводчик не нашел силы начать разговор, к которому так готовился.

* * *

Танкистов подняли в шесть двадцать. С юго-запада доносился грохот дальнего боя, откуда-то вдруг сразу стало известно, что пехота уже штурмует Козлово. Пока расчехляли машины, с КП полка быстрым шагом, почти бегом, прибыли Гусев и Бурда и тут же вызвали командиров взводов. Совещание было коротким. Комбат сообщил, что мотострелковый батальон действительно в шесть утра атаковал Козлово и сейчас вроде бы продвигается к деревне. Мы все знаем, как пехота продвигается без нас, так что, товарищи танкисты, быстро достали карты, у кого есть, сейчас я до вас донесу Батины планы, а потом мы сядем в танки и поедем работать без промедления. Потому что наши мотострельцы, как пить дать, уже легли и неукротимо ждут, когда же мы приедем закрывать их броней.

Планы Бати сложностью не отличались: первый батальон поддерживает атаку Лушпы (кто-то вполголоса выругался), второй обходит Козлово с севера и вместе с 27-й бригадой блокирует село, а потом штурмует с севера. И хватит скулить, гвардейцы, позавчера на митинге клялись оправдать высокое звание? Клялись. Да и не на жестянках же старых в лоб лезть, сами подумайте. Так что пять минут на завтрак, когда потом поедим — неизвестно, и по машинам.

Прибежали бойцы штабной роты, таща котелки с горячей кашей и чаем. С утра есть не хотелось совершенно, и Петрову пришлось заставлять экипаж питаться — для боя нужны силы. Командир чувствовал, что его пошатывает. Он спал всего два часа, и теперь глаза слипались, но старший лейтенант знал: при первых же выстрелах это пройдет. Комвзвода, давясь, глотал горячую кашу с мясом, похоже, еще вчерашнюю, но заботливо разогретую заново.

— По машинам! — скомандовал Гусев.

Экипаж сунул котелки красноармейцу, что, переминаясь с ноги на ногу, ждал, пока танкисты докушают.

— Доешь за нас, браток, — великодушно разрешил Безуглый.

Он хлопнул бойца по плечу и вместе с водителем побежал в обход машины. Петров было шагнул за ним, но потом, словно вспомнив что-то, повернулся к Протасову:

— Жень, ты, главное, внимательней. Ты вчера хорошо держался, так и продолжай.

При этих словах наводчик прямо расцвел, и старший лейтенант не мог не улыбнуться:

— А боятся все — даже Сашка Безуглый. Ладно, полезли.

Он сам уже чувствовал знакомый озноб. Взбежав по лобовой плите, Петров открыл люк и нырнул в башню. Остывшее сиденье холодило даже сквозь ватные штаны, внизу Безуглый, разгоняя страх, стал выводить красивым баритоном:

— А мы-ы-ы-ы сейчас па-айдем в атаку! И все-ех фа-шистов разобьем!

По обыкновению, радист тянул без рифмы на непонятный мотив все, что приходило в голову.

— А Бу-у-урда веле-ел смо-о-отреть — щас раке-е-ета взле-е-етит.

Обложив москвича, Петров вскочил на сиденье и уселся на крышу башни. Танк взревел, выбросив клубы синего дыма, — Осокин начал газовать, прогревая двигатель. Впереди по полю уже ползли, обходя Скирманово, машины второго батальона. Наконец справа взлетела ракета, и вперед, как и вчера, пошла группа Лавриненко, вернее, то, что от нее осталось — две «тридцатьчетверки», третий — КВ комбата, затем четыре танка его группы, и последними — пять Т-34 Бурды. Покачиваясь на ухабах, машины ползли по изрытой гусеницами дороге, а по обе стороны расстилалось поле вчерашнего боя, покрытое одинаковыми заснеженными «кочками». От «кочки» к «кочке» шли красноармейцы, поднимая винтовки, они относили их к «полуторке» у обочины — похоронная команда собирала оружие, а убитые… Убитые подождут.

Колонна вошла в Скирманово и вдруг встала, по радио передали приказ: двигатели не глушить, движение продолжится в любой момент. Пользуясь короткой передышкой, Петров осмотрелся. Скирманово было разрушено основательно, не так, конечно, как Марьино, в котором не осталось даже печей, но большая часть села превратилась в развалины. В десяти метрах от «тридцатьчетверки» Петрова завалился в канаву немецкий танк с открытыми люками. Еще один, обгоревший до черноты, маячил чуть дальше. Справа, на обочине, возле почти что целой избы, стоял маленький, в человеческий рост танчик. Из крохотной, едва поместиться человеку, башенки гордо торчал ствол то ли очень большого пулемета, то ли очень маленькой пушки. На лобовой броне сидел и курил танкист в полушубке и грязных, опаленных валенках, за полуповаленным забором, во дворе виднелась еще одна такая же машина. Петров наклонился из башни и, перекрикивая работающие дизели, проорал:

— Эй, браток, вы чьи?

Танкист затянулся, посмотрел на комвзвода красными, слезящимися глазами и хрипло крикнул в ответ:

— Подполковника Малыгина, 28-я бригада!

— А-а-а! А тут что делаете?

Танкист сплюнул и затянулся в последний раз. Бросив окурок на посеревший, ноздреватый снег, он крикнул:

— А как с ночи вошли, так до утра вашей пехоте помогали!

Такой ответ Петрову, конечно, не понравился: мол, пока кое-кто дрых да приводил себя в порядок, другие за них отдувались. Комвзвода начал было подбирать хороший ответ, но тут в разговор вмешался Лехман — его «тридцатьчетверка» стояла сразу за машиной Петрова:

— Товарищ командир, — лицо лейтенанта было по обыкновению мрачно, и орал он каким-то суровым, густым басом, — это с кем вы там разговариваете, товарищ командир? Ба, да это же чудо природы — карликовый танк! Придется под гусеницы смотреть — не ровен час переедем.

— Пошел ты! — беззлобно ответил танкист и, достав кисет, принялся сворачивать новую самокрутку.

В этот момент впереди заревели в полную мощь дизели, и Бурда, тоже сидевший на башне, несколько раз энергично отмахнул вперед сжатым кулаком — первый батальон продолжал выдвижение.

— Давай, двадцать восьмая, не отставай! — крикнул, обернувшись, Петров.

— Удачи, гвардия! — рявкнул в ответ танкист и, достав из кармана кресало, начал высекать огонь.

Миновав село, батальон въехал в лес и минут двадцать двигался по узкой дороге между высокими заснеженными елями. Очень скоро зеленые красавицы сменились березняком, который начал быстро редеть. Еще три минуты — и танки вышли из леса на поле. От опушки начинался пологий подъем — полтора километра открытого пространства, а дальше — Козлово. Над деревней клубился дым — похоже, артиллерия отработала серьезно. Отсюда, из башни трясущейся на ухабах «тридцатьчетверки», Петров не мог разглядеть пехоту. Но старший лейтенант знал: там, впереди, вжимаясь в снег, лежат бойцы и командиры мотострелкового батальона и, матерясь, ждут, когда же подойдут танки и начнут давить эти чертовы пулеметы, от которых не продохнуть.

Внезапно колонна остановилась снова, комвзвода вызвал Бурду и спросил, в чем дело. В ответ он получил мешок матюгов — обычно сдержанный, комроты, не стесняясь в выражениях, обложил разведку, штаб и лично старшего лейтенанта Петрова. Закончив с нелицеприятной критикой, Бурда приказал вылезать из танка и идти вдоль колонны.

Пробежав вдоль неподвижных машин, комвзвода сразу обнаружил причину задержки — склон пересекал то ли овражек, то ли канава. Судя по всему, это было русло какой-то пересохшей речушки. Канава казалась не слишком глубокой — метр двадцать, ну, может, полтора, но стены ее выглядели довольно крутыми. Два метра шириной, она была как раз тем препятствием, на котором «сядут» изношенные машины. Ночью, готовя второпях план операции, штаб не обратил внимания на этот овражек — ну не река же, в конце концов, — и теперь батальон встал перед ним, как вкопанный. Пока Гусев докладывал в штаб о сложившемся положении, Бурда и Петров, разбив танкистов на две группы, принялись окапывать берега оврага, так, чтобы машины могли спуститься, не зарывшись в грунт. Две «тридцатьчетверки» были посланы обратно в лес с приказом: рубить сосны и тащить сюда.

Майор Черяпкин, выслушав доклад комбата, несколько секунд молчал, словно потерял дар речи. Затем комполка уточнил размеры канавы и сказал, что сейчас подъедут саперы.

Два отделения, пятнадцать человек в продранных ватниках, прибыли на грузовике через двадцать минут. Оттеснив танкистов, они споро принялись за работу — и вскоре под их лопатами крутые обрывы превратились в пологие спуски. В лесу грянул выстрел танковой пушки, за ним второй. Командир одного из отправленных за бревнами танков доложил: поскольку рубить деревья топором слишком долго, он сбил две сосны бронебойными снарядами. Гусев выругался — от напряжения у танкистов начали сдавать нервы, больше ничем пальбу по деревьям объяснить нельзя. Он и сам чувствовал, что готов сорваться — от Лушпы только что прибежал связной с донесением: немцы забрасывают батальон минами, держаться невозможно, подняться в атаку — тоже. Капитан попробовал было поторопить саперов, но их командир — старший сержант лет тридцати, с широкими, словно лопаты, мозолистыми ладонями, просто сказал комбату, чтобы тот не лез не в свое дело. Такое вопиющее нарушение субординации, как ни странно, отрезвило Гусева, и он отошел к своему КВ. Конечно, следовало бы записать фамилию этого взводного, явно из мобилизованных, чтобы потом командир роты управления разъяснил подчиненному, как следует говорить со старшими по званию. Но сейчас, перед атакой, перед новым тяжелым боем все это казалось неважным, тем более что работали саперы хорошо. Старший сержант копал наравне с остальными, успевая следить за всем. Через двадцать минут съезды были готовы, и Бедный, водитель Лавриненко, первым преодолел препятствие. Следующим Гусев повел свой КВ — тяжелую машину следовало перевести, пока танки не разжевали в труху бревна, уложенные на спусках. Один за другим танки переползли через ров, и Гусев махнул рукой саперам: «Молодцы!» Развернувшись в линию, батальон двинулся на деревню, здесь уже не было места тактическим изыскам, на них просто не оставалось времени. Вперед вышли машины с радиостанциями, командиры отмахнули вечный приказ: «Делай, как я!» Вот танки поравнялись с лежащими пехотинцами, водители снизили скорость — не дай бог, задавишь своего, что лежит, уткнувшись лицом в снег, словно тот спрячет от пуль и осколков, ничего не видя и не слыша.

До деревни оставалось пятьсот метров, когда немецкие пушки открыли огонь по наступающим танкам. Петров нырнул в башню и, прежде чем закрыть люк, обернулся. Вдоль залегшей цепи шли в полный рост командиры, поднимая мотострелков в атаку. Комвзвода прильнул к прицелу. Поднимется пехота или нет, для батальона капитана Гусева бой уже начался.

* * *

Новый КП бригады саперы наспех соорудили на опушке леса к югу от Скирманово. Отсюда до Козлово было полтора километра, так что комбриг, как и вчера, мог лично наблюдать за полем боя. Правда, теперь штаб располагался в зоне действия немецкой артиллерии, но та пока генерала не беспокоила — то ли КП еще не засекли, то ли ей и без того хватало работы. К десяти часам гитлеровцы отбили три атаки, и хотя бригаде удалось зацепиться за восточную окраину, Лушпа доложил, что мотострелки больше наступать не могут, после чего связь с батальоном прервалась. Отказ идти в бой — это серьезно, и пока телефонисты искали обрыв, Бойко лично отправился выяснять, в чем там дело. Комиссар вернулся через сорок минут. Сняв шлем, он отозвал Катукова в сторонку и сказал, что пехота действительно небоеспособна. Несмотря на потери, в батальоне еще оставалось двести семьдесят активных штыков. Но эти люди были в бою двадцать семь часов подряд — без сна, без еды, без возможности просто перевести дух. Бойцы засыпали на ходу, шатаясь, шли вперед, не слыша команд, не замечая опасности. Воевать в таком состоянии они не могли, дальнейшие атаки приведут к огромным потерям без каких-либо результатов. Комбриг выругался — он ожидал чего-то подобного. Будь у него хоть несколько часов на отдых бойцам — этого бы не произошло, теперь же под удар попало все наступление. 28-я бригада все еще не восстановила боеспособность после ночного боя и атаковать не могла. Конечно, можно орать в трубку и угрожать расстрелом, но это ничего не изменит. Катуков приказал соединить его со штабом армии и, объяснив положение, потребовал резервы. Штаб с пониманием отнесся к требованию, и комбригу были подчинены три эскадрона 50-й кавалерийской дивизии — почти двести пятьдесят сабель. Генерал предпочел бы, чтобы ему дали 365-й полк, но выбирать не приходилось. Лушпе было приказано продержаться сорок минут — пока прибудет подкрепление. Кавалеристы уложились в четверть часа. Сосредоточившись в лесу, они спешились и выдвинулись к опушке. Командир, молодой капитан с залихватскими усами, галопом подлетел к командному пункту, соскочил на ходу, бросив повод опешившему лейтенанту-связисту, и лихо доложил, что эскадроны к атаке готовы. Катуков с подозрением посмотрел на конника — здесь, на поле, где мерились броней и огнем стальные машины, башлыки и шашки казались, мягко говоря, неуместными. Но эти двести пятьдесят сабель означали хоть какую-то передышку пехоте, и комбриг решил, что с подозрениями он подождет. Задача кавалеристам была поставлена предельно простая: сменить мотострелковый батальон и при поддержке танков прорываться к северной окраине села на соединение с частями 27-й бригады, уничтожая противника. «Немцы построили дзоты в подвалах домов, так что продвигайтесь аккуратно, товарищ капитан, — пояснял Кульвинский. — Прикрывайте танки от атак немецких саперов, а танки поддержат вас огнем». Получив задачу, капитан козырнул и, вскочив на коня, поскакал к своим конникам. Через пять минут эскадроны развернулись в цепь и побежали к деревне. Казаки оставили на седлах бурки, шашки и башлыки и от обычной пехоты отличались только черными, с красным верхом, кубанками вместо ушанок. На наступающих конников обрушился огонь минометов, но те упрямо бежали вперед, не желая, как видно, уронить честь кавалерии перед танкистами и пехотой.

— Есть связь с Лушпой, — доложил Никитин.

Линия была восстановлена, но провод в любой момент могло перебить случайным осколком. Не теряя времени, комбриг приказал капитану дождаться кавалеристов и выходить из боя — он дает мотострелкам два часа на отдых. Через пятнадцать минут Лушпа вывел батальон из села — бойцы, шатаясь от усталости, отошли к лесу и попадали прямо на снег.

Тем временем кубанцы при поддержке танков попытались прорваться в глубь села. Прошло полчаса, и старший лейтенант — командир одного из эскадронов, доложил, что продвижение остановлено и в строю осталось сто пятьдесят восемь сабель, капитан с лихими усами был убит в первые минуты боя. Почти сразу же Гусев сообщил: немецкие танки контратакуют с юго-запада, вдоль дороги. Комбриг приказал перейти к обороне. В одиннадцать тридцать контратака была отбита, немцы потеряли три машины. 27-я бригада сообщала о постоянных ударах немцев с применением танков — похоже, гитлеровцы любой ценой хотели деблокировать Козлово. Комбриг вызывал артиллерийский огонь на Покровское, Верхнее и Нижнее Сляднево. Пушкари отстрелялись по ближним деревням, на Покровское совершила налет давешняя четверка штурмовиков, впрочем, ослабить артиллерию немцев им не удалась, и та постоянно напоминала о себе.

К двенадцати сорока в трех эскадронах оставалось девяносто пять сабель, а танки почти полностью израсходовали боекомплект. С начала наступления прошло шесть с половиной часов, а Козлово по-прежнему оставалось в руках немцев. Катуков приказал Малыгину двигать к деревне все, что можно, — 28-я нужна была здесь. Тем временем Лушпа нечеловеческими усилиями поднял батальон, и мотострелки побрели к деревне. Когда пехота вошла на окраину, комбриг разрешил танкистам отойти — пополнить боезапас и заправиться. После этого Гусев должен, взаимодействуя с мотострелками и кавалеристами, прорваться к центру деревни и тем рассечь немецкую оборону. Комбриг не знал, хватит ли у людей сил исполнить его приказ. Как и вчера, немцы дрались отчаянно, за две недели они превратили каждый дом в крепость, и теперь бригада должна эти крепости брать — одну за другой, не ослабляя натиск, не давая гитлеровцам перевести дух. Батальон Гусева уже потерял два танка: одна «тридцатьчетверка» сгорела, другую на буксире оттащили на окраину, но эвакуировать дальше для ремонта не было ни времени, ни средств.

Следующая атака решит все. Если соединиться с 27-й бригадой не удастся, то командарм может попрощаться с надеждой взять Козлово к шестнадцати ноль-ноль.

* * *

— Шестьдесят два.

Петров передал снаряд Осокину. Водитель сделал шесть шагов и осторожно просунул свою ношу в передний люк. Внутри снаряд принял Безуглый и, судя по всему, попытался уложить в один из «чемоданов».

— Не сюда, — скомандовал невидимый Протасов, — на полки клади.

Старший лейтенант невольно улыбнулся — Женьку сегодня словно подменили. Куда девалась прежняя забитость? Все еще бледный, наводчик держался хорошо, смотрел прямо, со снарядами управлялся не в пример вчерашнему — быстро, уверенно. Несколько раз Протасов, не дожидаясь приказа, прижимал немцев к земле огнем из спаренного пулемета. Черт его знает, что с ним случилось, но наводчик казался другим человеком. Утром он вроде порывался что-то сказать, но времени для разговоров не было — водители уже прогревали двигатели, а в машине не до того. Потом Женька еще раз попытался поговорить, когда танк в первый раз вышел из боя, чтобы пополнить боезапас. Тогда Гусев в последний раз сумел собрать большую часть батальона для какого-то совместного действия. Да и то Лехман и Загудаев оторвались от остальных и вели бой в одиночку, а поскольку раций у них не было, приказа на отход они не слышали. Загрузив в машины снаряды, экипажи вернулись в село, где мотострелки и кавалеристы с трудом отбивали немецкие контратаки, и с этого часа танки уже воевали сами по себе, либо парами — если видели рядом соседа. Полтора часа назад снаряд срубил антенный ввод, и «тридцатьчетверка» комвзвода оглохла. В какой-то момент старший лейтенант потерял из виду Луппова, с этого момента танк Петрова дрался в одиночку. Целей в деревне было много — почти каждый дом гитлеровцы превратили в опорный пункт, установив в подвале пулеметы или противотанковые пушки. «Тридцатьчетверка» прыгала с места на место, от забора к сараю, от поленницы к какой-то будке, Петров ловил в прицел вспышки и жал на спуск. Первый выстрел делали на ходу, пусть снаряд уйдет мимо амбразуры, но хоть ошеломит взрывом, оглушит, присыплет землей и обломками. Еще не успевала упасть на днище стреляная гильза, а Осокин уже без всякой команды останавливал танк, Протасов открывал затвор, окатывая себя и командира вонючим пороховым дымом, и заряжал орудие. Петров укладывал второй снаряд вслед за первым, и Осокин рвал с места, не дожидаясь приказа. Попал не попал — если ты сделал с места два выстрела, третий придет в тебя.

Дважды, отскочив назад, укрывшись за дымом, они слышали стук в башню чем-то железным, и, посмотрев в боковой триплекс — мутный почти до непрозрачности, — Петров открывал люк. Высунувшись из танка, комвзвода оказывался лицом к лицу с каким-нибудь командиром в серой шапке или черной кубанке, тот, разевая рот в еле слышном крике, просил танкиста задавить к е…й матери пулемет, а то головы не поднять! Оглохший Петров вылезал из башни, пригибаясь, бежал за командиром, выглядывал из-за угла и тут же отшатывался обратно. А немец свинцовой струей выбивал из бревен щепки, поднимал фонтаны снега, и кто-то в залегшей цепи снова кричал, истекая кровью. Старший лейтенант возвращался в танк, двадцать шесть тонн советской брони проламывались через развалины, выползали на улицу, целясь в русскую избу, что против своей воли стала вражеской крепостью. Коротко выл электромотор, разворачивая башню, и Петров гасил ненавистный пулемет двумя выстрелами — первый с ходу, второй с остановки.

Этот бой был тяжелее вчерашнего. Скирманово атаковало двадцать два средних и тяжелых танка, одиннадцать легких, мотострелковый батальон полного состава. Двадцать восьмая бригада, пусть и воевала без оглядки на соседей, свою часть работы выполнила, захватив высоту. Здесь же сражение превратилось в беспорядочную свалку, танки, пехота — все дрались сами по себе, так, по крайней мере, казалось Петрову. Начало сказываться нечеловеческое напряжение боя. Осокин уже не мог сам переключать передачи, старший лейтенант несколько раз слышал, как тот кричит: «Сашка, вторую!» — и радист бросал пулемет и наваливался на рычаг, помогая водителю. Протасов с каким-то хриплым рычанием закрывал затвор, с натугой вынимал из боеукладки снаряды. От пороховой гари кружилась голова, пушечные выстрелы, грохот очередей и звон попаданий слились в сплошной звонкий гул, перекрываемый ревом дизеля. Когда из переулка наперерез им выскочил серый угловатый танк, Петров отреагировал не сразу, секунду он тупо смотрел в прицел, вспоминая, какой снаряд в стволе, затем нажал на спуск и крикнул: «Протасов, бронебойный!», вскидывая кулак над казенником. Он ухитрился промахнуться с пятидесяти метров, и осколочный ушел вдоль улицы. Петров видел, как разворачивается плоская башня, увидел вспышку выстрела, почувствовал рывок машины и оглушающий, словно кувалдой, удар справа там, где сидел Женька. Осокин, увидев в щель приоткрытого люка серый борт, сам бросил танк в сторону, сбив немцу прицел, и болванка прошла вскользь по броне. Тонко вскрикнул наводчик, но через секунду затвор с лязгом закрылся, и Протасов прерывающимся голосом доложил:

— Заряжено!

— Васька, стоять! — заревел старший лейтенант, нажимая ногами на плечи водителя.

Танк встал, как вкопанный, Осокин, закусив губу, чтобы не закричать, вцепился в рычаги побелевшими пальцами. Он ждал второго попадания, но тут грянула своя пушка, и командир бешено крикнул:

— Попал! Бронебойный!

Снова упала на дно дымящаяся гильза. Протасов перезарядил орудие, и Петров, ради такого случая изменивший своему правилу, врезал немцу второй раз. Загрохотал курсовой пулемет:

— К-к-к-куд-а-а-а, су-у-у-ки! — выл радист.

Безуглый выпустил диск, дико матерясь на то, что не может развернуть ствол еще дальше и достать тех, кто выпрыгивает из серой машины.

Через пятнадцать минут Протасов доложил, что осколочных осталось два снаряда, и старший лейтенант принял решение выходить из боя, чтобы пополнить боезапас. Пятясь, они выползли с улицы, у последнего дома развернулись, и танк понесся к опушке, туда, где бойцы автороты разгружали «полуторки» со снарядами. На полпути навстречу им попалась «тридцатьчетверка» лейтенанта Самохина. Командир, сидевший, как и Петров, на башне, вскинул руку в приветствии, его танкошлем был сдвинут на затылок, из-под черного авизента[45] виднелся окровавленный бинт.

Пункт боепитания представлял собой два штабеля ящиков для снарядов.

— К правому! — крикнул старшина в ватнике, указывая рукой.

Осокин подъехал к правому штабелю, двое бойцов автороты уже сбивали крышки, готовясь подавать снаряды. Слева несколько красноармейцев быстро грузили в машину пустые ящики. Осокин остановил «тридцатьчетверку», и Петров приказал водителю вылезать: они будут подавать, Протасов и радист — укладывать. Командир уже перекинул ногу через борт, когда заметил, что наводчик зажимает рукой правое предплечье.

— Попало? Ну-ка, показывай, — приказал старший лейтенант.

— Да ерунда, поверху резануло, кажется, — замотал головой Женька.

— Показывай, быстро.

Протасов встал на сиденье и неловко стянул ватник — рукав гимнастерки потемнел от крови. Петров вытащил нож и вспорол рукав. Рана и впрямь была легкой, осколок брони, отбитый немецким попаданием, рассек кожу и мясо, пройдя по касательной. Вытащив из кармана индивидуальный пакет, Петров быстро наложил подушечку на разрез и туго перебинтовал сверху.

— Ну что, теперь иди в санпункт, — приказал командир.

— В санпункт? — Протасов осторожно, чтобы не потревожить рану, натянул ватник.

Несколько секунд наводчик молча смотрел вниз, словно его очень интересовала казенная часть танковой пушки Ф-34. Затем он поднял взгляд и спокойно, как человек, что-то для себя решивший, четко выговаривая слова, сказал:

— Товарищ старший лейтенант, прошу разрешения машину не покидать!

— Что? — переспросил совершенно оглохший Петров.

— Прошу разрешения остаться с вами! — крикнул наводчик.

Снизу на танкистов посмотрели бойцы автобата, словно не верили, что кто-то хочет добровольно вернуться в тот ад, которым стало Козлово.

— Да ты не беспокойся, Сашка на твое место сядет, он привычный, — громко сказал Петров.

— Сяду-сяду, — крикнул снизу Безуглый. — Иди, Женька.

— Я комсомолец, — упрямо ответил Протасов. — Прошу…

Старший лейтенант пожал плечами:

— Я ж о тебе забочусь. Не хочешь — оставайся.

— Есть! — Наводчик от радости вскинул ладонь к танкошлему и тут же скривился от боли.

— Лезь в танк, дурак, — махнул рукой командир.

Протасов сполз с сиденья на боеукладку. Конечно, командир не мог понять, что творилось в душе наводчика. В те недолгие ночные часы, когда весь батальон дрых без задних ног, Женька так и не уснул. Вчера в бою Протасов понял, что его жизнь может оборваться в любой момент. Страшнее смерти ничего не будет. Ему казалось, что теперь он перестал бояться, но потом страх вернулся, чтобы снова втоптать Женьку в грязь. Ворочаясь на земляных нарах, Протасов впервые почувствовал, что в нем растет гнев — не на тех, кто перечеркнул его судьбу, а на себя. Стиснув зубы, Женька вспоминал людей, которые не отвернулись от него, сына «врага народа». Школа ФЗУ, завод, танковая школа, бригада — неужели там не знали и не знают его тайну? Неужели его командир, герой, три раза горевший в танке, отвернется от младшего сержанта Протасова, когда узнает, что тот — сын «врага народа»? Мать была права, она не боялась, так и надо жить, каждую минуту, каждый час, не задумываясь о том, что будет завтра. Три года своей жизни Женька вычеркнул сам, но здесь, на войне, каждый день, каждый час могут стать последними. И только от Протасова зависит, как их прожить. Он останется со своим экипажем до конца, а после боя командир скажет: «Молодец!»

С такими мыслями наводчик осматривал свои «чемоданы», машинально прикидывая, куда ставить осколочные, куда бронебойные, чтобы в случае необходимости сразу выдернуть тот, что нужно. Внезапно его крепко ухватили за «уши» танкошлема, и Протасов увидел прямо перед собой улыбающееся лицо радиста:

— Комсомолец, значит? — сказал Безуглый, скалясь во все свои тридцать два белых зуба. — Молодец, Женька! Человек! Человечище ты мой!

Он крепко хлопнул Протасова по плечу, а потом вдруг сдернул с него шлем и взъерошил мокрые волосы.

— Молодец, — повторил Безуглый.

— Снаряды ставь, как я скажу, — ответил наводчик, смущенный этой неожиданной лаской.

Когда с погрузкой было закончено, старший лейтенант дал экипажу пять минут на отдых. Безуглый и Осокин полезли в танк за консервами, а Петров отозвал наводчика в сторону и спросил:

— Так что ты мне утром сказать хотел?

Протасов глубоко вздохнул, а потом, глядя прямо в глаза командиру, рассказал свою историю. Петров слушал внимательно, на память вдруг пришли слова покойного комиссара Белякова: «…в конце концов, дети за отцов не отвечают». Они были чем-то похожи, Женька и лейтенант Пахомов. Когда наводчик закончил, старший лейтенант достал кисет и начал молча сворачивать папиросу. Закурив, он несколько секунд смотрел в сторону Козлово, над которым вставал густой, черный дым, затем повернулся к Протасову:

— Что мне сказал — правильно. Васе и Сашке потом скажешь. Больше об этом говорить не надо.

Подумав немного, старший лейтенант добавил:

— А вообще — мне все равно. Мне главное, как ты держишься. Вот, примерно так. Ладно, пойдем быстро укусим чего-то, если эти два проглота все не сожрали. И пора уже двигать.

* * *

Катуков молча смотрел на Козлово. Казалось, что в деревне горит все, что может гореть, в небо поднимались столбы черного, жирного дыма — это полыхали танки. Потери первого батальона никто не считал, но он сам видел, как ремонтники тянули с окраины подбитую «тридцатьчетверку». Санитары непрерывно тащили раненых, тяжелых складывали у обочины, легкие брели через поле сами. Соединиться с 27-й бригадой до сих пор не удалось — та попала под контрудар немецких танков, и сейчас севернее Козлово шел жестокий бой.

— Товарищ генерал-майор, — боец-телефонист протянул трубку комбригу, — командующий на проводе.

Комбриг подошел к телефону, Бойко на всякий случай встал рядом.

— Ну, Михаил Ефимович, чем порадуешь?

Связь, как всегда, была плохая, голос командующего доносился словно издалека, как если бы он и впрямь кричал через все эти километры, но генералу показалось, что ничего хорошего Рокоссовский от него не ждет.

— Продвигаемся, товарищ генерал-лейтенант, — сухо ответил он. — На данный момент в наших руках почти треть села.

— Медленно продвигаетесь. — Казалось, командарм не обвиняет, а просто констатирует факты.

— Противник постоянно контратакует с использованием танков, — ответил Катуков. — Наша заявка армии на подавление артиллерии в Верхнем и Нижнем Сляднево не выполнена. 28-я бригада только закончила выход на рубеж атаки.

Некоторое время трубка молчала.

— Так, — еще молчание, — я разберусь. Потери?

— В мотострелковом батальоне, по последним данным, сто девяносто семь активных штыков, в кавалерийских эскадронах — шестьдесят пять сабель, — доложил Катуков. — Потери в танках — четыре подбито, один эвакуирован, три сгорело, основные потери во втором батальоне. Потери в 27-й бригаде мне неизвестны.

— Понятно. 365-й в бой не вступал?

— Если вступил, — еле сдерживая раздражение ответил комбриг, — мне об этом неизвестно.

— Понятно, — повторил Рокоссовский. — Заявку на Сляднево удовлетворяю. Обозначь дымами направление на деревни, чтобы соколы по твоим не разгрузились.

— Есть.

— Михаил Ефимович, Козлово нужно взять не позднее десяти ноль-ноль четырнадцатого, — с нажимом сказал командарм, впервые в его голосе было что-то кроме спокойного внимания. — Я знаю, вам тяжело. Твои люди — герои. И Малыгина — герои, только что-то он тянет. Но нужно взять, больше пока ничего сказать не могу. Отбой.

Катуков медленно положил трубку на аппарат. Командующий что-то недоговаривал, но тут уж ничего не поделаешь, в конце концов, комбриг своим командирам тоже говорил далеко не все.

— Лушпа докладывает: уничтожены еще две огневые точки в домах, — сообщил Никитин.

— Хорошо, — кивнул генерал. — Матвей, отправь отделение — пусть обозначат авиаторам направление на Нижнее Сляднево. А то выложат нам на голову — наплачемся.

* * *

— Что там такое? — крикнул Петров.

«Тридцатьчетверка» внезапно остановилась у полуразрушенной избы, и командиру такая задержка очень не нравилась. Эта улица вроде бы наша, но кто его разберет наверняка, бой шел совсем рядом, даже в башне он слышал грозный, воющий рокот немецкого пулемета, хлопки мин, винтовочные выстрелы.

— Да пехота под танк бросается, — ответил Осокин и грязно выругался. — Жить надоело!

Если своя пехота бросается под гусеницы, значит, ей очень нужна помощь танкистов, это Петров уже давно уяснил. Он открыл люк и посмотрел вниз. Перед танком метался человек в шинели и шлеме, надетом поверх шапки, в руках у человека была винтовка Мосина с примкнутым штыком.

— Ты что там пляшешь, дурак? — заорал комвзвода.

Человек обернулся, и Петров увидел самодельные петлицы с кубиками — он только что обозвал дураком лейтенанта. Комвзвода выматерился про себя: ругать командира при бойцах — вон, с десяток их жмется к груде бревен — последнее дело. Он вылез из башни и спрыгнул на снег. Уставшие ноги подкосились, старший лейтенант чуть не упал на колени. Пехотинец подбежал к комвзвода, он был едва ли старше младшего лейтенанта Щелкина. «Да что ж у нас детей лейтенантами ставят!» — с тоской подумал Петров.

— Лейтенант Серов, — представился срывающимся голосом молодой командир.

— Старший лейтенант Петров, — ответил комвзвода, — что тут у тебя?

— Товарищ старший лейтенант, не выходите за угол… — Юноша захлебнулся словами и резко вдохнул.

— Не торопись, пехота, — успокаивающе сказал танкист, — по порядку давай, быстренько.

— Там площадь, а за ней — дом такой. Первый этаж каменный, большой такой, — затараторил Серов, — в доме пушка и пулеметы! Тут один танк ехал с другой стороны, в него как дали, только огнем плеснуло!

— Так, — Петров стащил танкошлем и вытер лоб, — показывай.

Пригибаясь, они перебежали через заваленный обломками горелых бревен двор до срубленной снарядом березы, что рухнула с улицы, повалив забор.

— Осторожно, там пулеметы у них, — придержал Петрова лейтенант.

Комвзвода по-пластунски вполз под ствол дерева и осторожно выглянул из-за досок. Перед ним лежала широкая, метров тридцать, площадь. Избы с левой стороны сгорели, остались только печи, справа дома были целы. На другой стороне высилось двухэтажное здание, судя по покосившейся вывеске — сельская школа. Второй, деревянный, этаж почти совсем выгорел, первый, каменный, был целехонек. У самой земли были проделаны три амбразуры — две пулеметные, третья побольше, как раз для орудия. Прямо посреди площади чадил маленький танк — точно такой, что встретился утром в Скирманово. Огонь закоптил когда-то белый корпус до черноты, из машины никто не спасся. В 1-й гвардейской таких танков не было, как видно, сюда прорвался кто-то из 27-й. Рядом с машиной лежало шесть тел в серых шинелях.

— Справа в домах кто? — спросил Петров.

— Вроде никого, — сглотнул лейтенант, — мы не видели. По нам только оттуда стреляли. Там танкист сказал: мол, за мной давайте, сейчас проскочим, и вы их гранатами. Я говорил, что не получится…

Комвзвода снова потер лоб — да уж, соваться на этой «черепашке» против дота — это, конечно, было смело, но безнадежно.

— Значит, слушай, — сказал Петров. — Убери своих от забора, мы через двор выскочим и амбразуру им заклепаем, потом по пулеметам дадим, а вы в это время по правой стороне проскочите и гранатами их добьете, понятно?

Серов судорожно кивнул.

— Ну, давай. — Петров легонько встряхнул пехотинца за плечо.

Они пробежали через двор обратно, и комвзвода полез в танк.

— Значит, слушайте меня, орлы, — крикнул старший лейтенант — ТПУ давно отказало. — Осокин, сейчас разворачиваешься, вылезаешь через забор наискосок, как только на ровное выскочишь — остановка. Протасов, я даю выстрел, сразу второй осколочный, потом третий — будем пулеметы гасить. Сашка, не усердствуй там с пулеметом, своих не порежь, ясно?

Экипаж вразнобой ответил, что, в общем, ясно. Петров еще раз высунулся из люка — пехотинцы столпились за машиной, метрах в трех — под гусеницы не попадут. Махнув рукой Серову, комвзвода сполз на сиденье и нажал водителю на правое плечо:

— Пошел!

Танк взревел, развернулся вправо и кабаном проломился через забор. Осокин провел машину через двор, жуя гусеницами головешки, перевалился через березовый ствол. Петров до боли вцепился в рукоятку поворота башни, еще немного… Страшный удар встряхнул машину, и двигатель заглох, внизу полыхнуло искрами, словно от огромной бенгальской свечи, машина заполнилась вонючим дымом. Старший лейтенант с каким-то отстраненным спокойствием приказал:

— Протасов, снять пулемет, оставить машину.

Он не смотрел, выполнил ли наводчик приказ, приникнув к прицелу, Петров крутил рукоятку вертикальной наводки.

— Сейчас… Сейчас я тебя, сука…

Второй удар на мгновение ослепил его. Когда зрение вернулось, командир увидел бессильно откатившееся назад, до предела, мертвое орудие. Здесь больше делать было нечего, и старший лейтенант сполз вниз, на боеукладку. Дым ел глаза, в полумгле, освещаемой шипящим пламенем, прямо перед ним возникло бледное лицо Осокина.

— Сашка ранен!

Радист бессильно обвис на сиденье, уткнувшись лбом в броню, за его спиной горел порох из распоротого снаряда.

— Через люк давай, я тебе его подам, — заорал старший лейтенант.

Осокин секунду смотрел на командира безумными глазами, затем, словно придя в себя, кивнул и бросился к переднему люку. Легко откинув крышку, он вынырнул наружу. Петров сдернул с борта огнетушитель и направил его на огонь. Ему удалось сбить, но не погасить пламя, выиграв минуту, может, две, прежде чем начнут рваться снаряды. Схватив безжизненное тело радиста под руки, старший лейтенант, надсаживаясь, подтащил его к люку и, приподняв, толкнул вперед. Петров почувствовал, что снаружи Сашку кто-то тащит. Нагнувшись, командир ухватил москвича за ноги и с хрипом вытолкнул наружу, затем выбросился сам. Он свалился прямо на радиста, тот слабо застонал.

— Товарищ командир. — Осокин дернул его за рукав слева, — уходить надо, сейчас снаряды рванут!

Петров кивнул, они подхватили Безуглого под руки, и тут же перед ними взбила снег пулеметная очередь. Оба рухнули на землю, а пулемет продолжал бить, прижимая их, не давая поднять головы. «Это конец, — обреченно подумал старший лейтенант. — Сейчас снаряды рванут — и все».

— Вася, — крикнул командир. — Вася, давай сейчас, поднимай его и побежим, так и так погибать! На «три»!

Осокин судорожно кивнул. Петров напрягся, готовясь подхватить Сашку с земли и бежать, пока в спину не ударит раскаленный свинец.

— Раз, два… — начал он.

Длинная очередь «дегтярева» оборвала отсчет, командир увидел, как впереди пули секут каменную кладку вокруг амбразуры, и немецкий пулемет вдруг захлебнулся на мгновение.

— Васька, пошли! — надсаживаясь, заорал Петров.

Они подхватили радиста, рывком проскочили десять метров до поваленного забора и рухнули за доски.

— Женька… Прикрыл… — прохрипел водитель. — Молодец!

Петров слабо кивнул. Полминуты они лежали на снегу, потом к ним подполз Серов.

— Товарищ старший лейтенант…

Комвзвода устало махнул рукой:

— Видишь, не получилось, лейтенант. Откуда он нас — черт его поймет.

— Там вторая пушка была, — хлюпнул носом пехотинец. — Она раньше не стреляла, мы ее и не видели. Хорошо очень спрятана была.

Вторая пушка, ну, конечно… Они не стали стрелять по легкому танку, выжидая достойной цели, чтобы бить в упор, наверняка.

— Стрелял мой танкист? — спросил Петров.

— Да, — кивнул пехотинец, — вон из-за стены. А мы не успели выйти — вас сразу подбили.

— Понятно. — Петров приподнялся. — Помогите моему водителю перевязать раненого и пошлите за санитарами.

Пригибаясь, Петров подбежал к полуразвалившейся стенке избы. Протасов лежал на куче обломков, выставив ствол пулемета на обгоревшую раму.

— Женька, — позвал командир, — слезай оттуда, не ровен час, дадут сюда еще раз. Слезай.

Протасов не шелохнулся, и Петров вдруг почувствовал — здесь что-то не так. Он рванулся, уже не заботясь, заметят ли его немцы, и сдернул наводчика вниз. Протасов сполз, словно тряпичная кукла, пулемет с пустым диском скатился на пол. Пуля попала Женьке прямо в лоб, в валик танкошлема, он умер мгновенно, на старшего лейтенанта смотрели широко открытые, удивленные глаза, в которых не осталось ни капли жизни… Услышав странный, дерганый то ли рык, то ли лай, Серов подполз к стене и успел увидеть, как командир танкистов вытирает лицо.

— Что смотришь, лейтенант? — хрипло спросил танкист.

— Ничего, — помотал головой Серов, — там ваш водитель передал — танк больше не горит.

Старший лейтенант осторожно закрыл глаза Протасову.

— А с раненым нашим что?

— Ему в бедро попало, — ответил лейтенант. — Но, кажется, не в кость. Крови много потерял, мы перевязали. Я послал одного бойца за санитарами, должен привести.

— А вообще, кто у вас командует? — спросил Петров. — Где ротный командир?

— А я и есть ротный, — снова хлюпнул носом Серов, — временно исполняющий. А там — моя рота, пятнадцать активных штыков.

— Так, — старший лейтенант потер подбородок. — Тебя как зовут? Меня — Иваном.

— Сергей, — протянул руку временно исполняющий.

— Серега, пушки нужно подавить — иначе они нам тут еще коробок пожгут.

Лейтенант посмотрел на Петрова так, словно перед ним был умалишенный.

— Как «подавить»-то? — спросил Серов. — Нас пятнадцать человек, с вами — семнадцать. Всей артиллерии — гранаты.

— Пойдем, — сказал комвзвода.

Он подхватил пулемет, осторожно приподнял тело наводчика и достал у того из-за пазухи запасной диск. Два командира перебежали двор и выскочили на нашу, отбитую улицу, где в канаве лежали бойцы роты и два танкиста.

— Вася, танк не горит? — спросил Петров у водителя.

Осокин помотал головой.

— Порох выгорел, наверное, а дальше не пошло, — решил старший лейтенант. — Вася, надо его завести.

Водитель удивленно посмотрел на командира.

— Надо. Завести и пройти вперед, сколько можно. Проедешь десять метров — выпрыгивай все равно, больше не нужно. — Петров обвел взглядом пехотинцев: — Разделимся на две группы, шесть человек с тобой, — он кивнул Серову, — берут пушку в избе. Остальные — дот в доме.

— Нас же перестреляют всех, — неверяще сказал кто-то из бойцов.

— Если быстро — не перестреляют, — ответил старший лейтенант, — первые десять метров пройдем за танком. Вася, сможешь?

Осокин с ужасом глядел на командира, который посылал его на верную гибель. Как только заработает двигатель, немцы откроют огонь, танк не пройдет и десяти метров.

— Если хочешь, я сам сяду, — сказал комвзвода.

Водитель посмотрел в глаза командиру и понял — да, сядет. Во взгляде Петрова горело то безумие, что поднимает людей навстречу смерти и заставляет поднимать других. В Осокине такого безумия не было, впервые он по-настоящему понял, что через несколько минут его жизнь оборвется. В горящем танке от людей, бывает, не остается и пепла. Водителю захотелось закричать, убежать куда-нибудь, ведь не станет же Иван стрелять в спину! Он посмотрел по сторонам и вдруг с пронзительной ясностью вспомнил первый осенний вечер, лесную поляну с застывшими громадами танков и слова человека, что через несколько часов сгорел без следа. «Наша совесть чиста». У Осокина не было ничего своего в этой жизни — ни дома, ни жены, ни детей, только совесть. Водитель медленно кивнул.

— Я пойду.

— Тогда решено. — Петров заменил диск в пулемете. — Пошли.

Старший лейтенант понимал, что все это — сплошное сумасшествие, но другого выхода не видел. Атаковать нужно сейчас, еще десять минут, и он сам не решится подняться. Мотострелки переглянулись, им тоже не хотелось бежать за бешеным танкистом на пулеметы, но Серов быстро отобрал себе шесть бойцов, распределил гранаты, и всем стало ясно — атаки не избежать. Пригибаясь, рота пересекла двор и залегла за досками. Петров кивнул Осокину, и водитель, сглотнув, пополз к своей машине, стараясь, чтобы между ним и домом был корпус «тридцатьчетверки». В этот момент ветер переменился, теперь он дул от немцев, нагоняя густой дым от горящего легкого танка. Под прикрытием вонючей черной завесы Осокин подполз к нижнему люку. Водитель сам открыл его, собираясь уходить из машины низом, но тогда они втроем вывалились через передний. Мехвод осторожно забрался в танк и осмотрелся. Внутри стояла тяжелая вонь горелого пороха, но огня не было. Осокин уселся на свое место и положил руки на рычаги, пытаясь унять дрожь. Он несколько раз глубоко вздохнул и потянулся к ручке системы воздушного пуска…

* * *

— Приготовиться, — приказал Петров.

Красноармейцы лежали за поваленным забором, сжимая в руках гранаты и винтовки. Все скинули шинели, оставшись только в ватниках, — так проще бежать. Справа от комвзвода устроился немолодой, за сорок, боец с седеющими усами. В правой руке он держал противотанковую гранату, левой придерживал за цевье трехлинейку. Внезапно танк взревел, выпустив клубы сизого дыма, и тут же рванулся вперед.

— Пошли! — не своим голосом заорал Петров.

Старший лейтенант вскочил и что было сил рванулся вслед «тридцатьчетверке», не глядя, бегут ли за ним остальные. В одно мгновение он догнал танк, что успел уже проехать половину площади. Внезапно машина встала, но это уже не имело значения, до проклятого дома оставалось пятнадцать метров, и комвзвода бросился вперед. Петрову казалось, что все пули летят ему в лицо, но до серой стенки старший лейтенант добежал живой и невредимый. Внезапно оживший советский танк на мгновение отвлек немцев, сбил им прицел, подарив пехотинцам секунды жизни. Комвзвода быстро осмотрелся — ему показалось, что до школы добежали почти все. Рядом тяжело дышал седоусый, рывок дался ему нелегко. Над головой у Петрова снова загрохотал пулемет, и старший лейтенант бессильно выругался — у него не было ни одной гранаты, чтобы швырнуть в амбразуру. Внезапно седой боец тяжело поднялся, сжимая в руке гранату. Он выдернул чеку, хладнокровно подождал пару секунд, и, не размахиваясь, сунул гранату в окно. Внутри кто-то отчаянно крикнул, и тут же ударил взрыв, от которого закачалась стена. Как по команде, другой красноармеец швырнул связку гранат в орудийную амбразуру. В этот раз рвануло сильнее — со второго этажа посыпались обгоревшие бревна, из окон плеснуло дымом и пламенем, и тут же донесся дикий, выворачивающий крик горящего человека. Петров прыгнул к дымящейся амбразуре и выпустил внутрь полдиска. Внутри что-то трещало, потом раздался глухой взрыв, и старший лейтенант махнул рукой:

— От дома! У них сейчас снаряды начнут рваться!

Они отбежали от пылающего здания, в котором не могло остаться ничего живого, и в этот момент седоусый дернул Петрова за рукав:

— Товарищ танкист, машина твоя горит.

Старший лейтенант обернулся — над «тридцатьчетверкой» поднимался сизый дым горящей солярки. Комвзвода всматривался в пожар, пытаясь понять, открыт ли передний люк, и тут старый боец сказал:

— А маленький вроде так и не выскочил…

Оттолкнув седого, Петров, как бешеный, бросился к горящему танку.

* * *

Осокин в третий раз попытался поднять крышку переднего люка и в бессилии упал обратно на сиденье. Второй снаряд заклинил ее намертво, так, что даже здоровому не поднять. Водитель тяжело свалился с сиденья и потянулся к нижнему люку, но тут силы оставили его. Танк горел, теперь уже по-настоящему, из-за броневой перегородки вырывалось пламя — пылал мотор, полыхала разлившаяся солярка. От жара сворачивались волосы, дымился ватник, и Осокин понял — теперь все, конец. Он потянулся за наганом — лучше застрелиться, чем гореть заживо, но сил не хватило даже на это. Мехвод приготовился терпеть самую страшную в своей жизни муку. Внезапно в дымную мглу ударил столб дневного света, и из башни вниз, дико ругаясь, соскочил человек в ватнике и черном шлеме. Осокин почувствовал, что его поднимают и тянут куда-то вверх.

— Щас, Вася, щас, — хрипел Петров.

Командир всегда гордился своей силой — не зря в училище играл двухпудовыми гирями, и сейчас он рывком поднял Осокина на сиденье наводчика.

— Держись там за что-нибудь, сволочь! — крикнул старший лейтенант снизу. — Держись, а то опять вниз свалишься!

Теряя сознание, Осокин ухватился за казенник орудия. Внезапно кто-то крепко взял водителя за шиворот, крякнул, и ефрейтор вдруг оказался снаружи. Его держал на руках коренастый, широкоплечий парень в ватнике и серой шапке, второй пехотинец — седой, усатый, наклонившись, крикнул в дымящуюся башню:

— Лезь сюда, танкист, сгоришь!

Коренастый осторожно посадил Осокина на борт, соскочил на землю и, снова взяв водителя на руки, словно ребенка, потащил бегом прочь. На полпути их догнали Петров и седоусый.

— Быстрее, сейчас взорвется! — крикнул командир.

Они едва успели забежать за избу, когда на площади ударило так, что закачались бревенчатые стены. Петров вырвал Осокина из рук красноармейца, уложил на снег и принялся ощупывать.

— Вася, ты как? — бормотал он. — Ты как, Васенька? Живой ведь? Крови ведь нет… Вась, ты не молчи.

— Га-а…

Осокин говорил тихо, и Петров наклонился, едва не касаясь лицом лица водителя.

— Га-а… Г-а-алав-а-а, — заикаясь, пробормотал ефрейтор.

Старший лейтенант сдернул с головы Осокина изорванный шлем, осторожно повернул голову. Водитель застонал, но командир вдруг рассмеялся, потом закашлялся, вытер слезы:

— Цела голова, Вася, тебя контузило только, слышишь?

Осокин закрыл глаза.

— Там санитар прибежал, — сказал седой. — И ваших попользует, и наших.

— Где Серов? — невпопад спросил старший лейтенант.

— Убили, — угрюмо ответил красноармеец. — Когда бежал, срезали. Уже когда пушку взорвали, посмотрели — а он лежит лицом в снег.

— Так. — Петров помолчал, собираясь с мыслями. — Сколько всего убито?

— Четверо, — сказал коренастый боец, — трое ранено.

— Осталось восемь?

— Восемь, — кивнул красноармеец.

Петров тяжело поднялся.

— А где командир батальона?

— Я не знаю, товарищ танкист, — пожал плечами седой.

— Старший лейтенант Петров, — поправил комвзвода. — Понятно. Ладно, сперва вытащим раненых, потом установим связь.

Он расстегнул кобуру, вытащил наган и проверил барабан.

— Гранаты у кого-нибудь остались? — спросил старший лейтенант. — Из этого много не навоюешь.

Коренастый вынул из гранатной сумки Ф-1 и подал Петрову. Тот сунул гранату в карман ватника и скомандовал:

— Раненых — к той канаве, где вы нас встретили, и сами там собираемся. Пересчитайте патроны, доложите, сколько осталось. Машинку мою подобрали?

— Пулемет-то? — Седоусый подобрался, выпрямил спину. — Так точно, подобрали.

Петров глубоко вдохнул.

— Тогда воюем, пехота.

* * *

Утром четырнадцатого ноября в расположении первого танкового батальона было пусто. Ночью прошел снег, он засыпал пятна солярки и масла на месте стоянок, следы гусениц, припорошил три свежих землянки, что построили для танкистов бойцы саперного взвода. Между деревьев ходил часовой, красноармеец штабной роты. Время от времени он поворачивался на юго-запад, откуда доносился грохот боя. Там, в четырех километрах от этой опушки, продолжалось сражение за Козлово. Внезапно боец вскинул винтовку — по тропинке из леса шел человек в закопченном ватнике и изорванном танкошлеме. Не то чтобы часовой опасался немецких диверсантов, скорее, был рад хоть какому-то разнообразию в этом унылом дежурстве. Впрочем, человек казался немного странным — он шел, пошатываясь, словно пьяный, время от времени останавливался и прислонялся к дереву. Красноармеец начал прикидывать, кто бы мог набраться в такое время, но потом бросил. Когда человек приблизился, часовой окликнул:

— Стой, кто идет!

Танкист остановился. Теперь красноармеец мог рассмотреть его получше. Этому парню на вид было лет двадцать пять, если не больше. От него несло соляркой, пороховой гарью и просто горелым, лицо почернело от грязи и усталости. Прожженные во многих местах ватные куртка и штаны, рваный танкошлем, закопченные валенки довершали картину. Танкист посмотрел на часового красными слезящимися глазами и хрипло ответил:

— Св… Сво… Свой.

— Ты что, заикаешься, что ли? — спросил боец.

Человек молча кивнул. Часовой понял, что попал в затруднительное положение. Он не помнил, просто не мог помнить всех танкистов в лицо, да и, честно говоря, этого парня сейчас не узнала бы родная мать.

— Слышь, ты тут постой, — приказал боец неизвестному.

Тот снова кивнул и вдруг сел в снег, привалившись спиной к стволу березы.

— Ты чего? — забеспокоился часовой. — Я сейчас командира вашего позову, ты подожди малость.

Танкист слабо махнул рукой: зови, мол. Красноармеец подбежал к блиндажу, над которым поднимался еле видимый дымок, и, откинув брезент над входом, заглянул внутрь. Через несколько секунд часовой вернулся, за ним, застегивая ватник, шел молодой командир в танковом шлеме с тяжелым, угрюмым лицом.

— Вот, товарищ лейтенант, — боец указал на сидящего человека, — говорит — свой.

Товарищ лейтенант мгновение смотрел на танкиста в обгорелой одежде, потом вдруг подскочил к нему и, опустившись на колено, осторожно встряхнул:

— Вася! Осокин! Ты откуда?

Осокин открыл глаза, посмотрел на командира и вдруг улыбнулся запекшимися губами:

— Ле… Леня.

— Леня, Леня, — мрачное лицо Лехмана вдруг осветила необыкновенно добрая улыбка. — Ну-ка, вставай, вставай, родной, пойдем к нам, погреешься, чайку попьешь.

Он поднял Осокина и осторожно повел к блиндажу. Внутри на земляных нарах спало человек пятнадцать танкистов — те, чьи машины были подбиты или сгорели. Приказом комбрига их выводили из боя и отправляли сюда. Катуков знал: танки будут новые, но никто не заменит людей, что месяцами набирали тяжелый военный опыт, узнали на своей шкуре и поражения, и победы. Чем воевать пехотой, пусть танкисты, пока их машины восстанавливают, хоть немного отдохнут.

— Садись, — Лехман усадил Осокина к печке, — рассказывай, где остальные?

— Же-еня у… убит, — заикаясь, ответил водитель. — Сашка ра-анен.

— А Иван?

Осокин молча ткнул рукой в сторону выхода.

— Во… Воюет там.

Ему было трудно говорить, и лейтенант не стал мучить ефрейтора расспросами. Он дал Осокину кружку теплого чая и уложил на нары, накрыв полушубком. Но уснуть Осокин не мог — кружилась голова, в землянке было душно, от этого к горлу подкатывала тошнота. Он встал и, натянув полушубок поверх ватника, выбрался наружу. Тихо падал снег, глуша звуки, даже грохот боя теперь казался далеким и совсем нестрашным. Осокин опустился на обрубок бревна, валявшийся у входа в землянку, и закрыл глаза. Он не помнил, сколько просидел так в полудреме. Внезапно что-то словно толкнуло мехвода, и он открыл глаза. Перед Осокиным стоял высокий человек в ватной куртке, перетянутой портупеей, и черном танкошлеме. На груди у танкиста висел немецкий автомат, из кармана торчала пара запасных магазинов.

— Ка… Ка-амандир, — жалко улыбаясь, выдавил Осокин.

— Вася, ты что здесь делаешь? — в хриплом голосе Петрова звучала неподдельная забота. — Ты чего не в санбате?

— С… С… Сбежал, — ответил водитель.

Старший лейтенант сел рядом с Осокиным. Водитель чуть отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть командира, который вернулся живым из ада, которым стало Козлово.

— А чего сбежал? — спросил Петров.

Осокин помолчал. Василий не знал, как объяснить, почему он вернулся на войну, хотя мог получить отсрочку на несколько дней или даже недель. Поэтому водитель просто сказал:

— Т… Т-там страшно. Кричат. С-санитары в крови все.

— А Саша как?

— Ж-живой. Д-доктор с… с… с-сказал — кость це… цела.

— Ну и слава богу, — выдохнул Петров.

— Зн… Знаешь, Сашу М-матросова привезли, — сказал вдруг Осокин. — А он к… к-кричит: «Г… г-де М-миша?» А М-миша у… у-убит[46].

Словно какая-то преграда сломалась в душе водителя, он уткнулся в плечо командира и тяжело, по-мужски, заплакал. Иван осторожно обнял Осокина за плечи, тихонько встряхнул, успокаивая, старший брат — младшего. Отплакав, Василий вдруг почувствовал, что ему стало легче, и даже в голове вроде бы прояснилось.

— В-вань, а… а ты Оле н… написал? — спросил водитель.

— Написал, — кивнул Петров. — В тот же день.

— А… А мне п-поможешь? Я Т… Т-тане хочу н-написать. В-все н… н-не ре-е… решался. Т… то-олько у меня ру-ки трясутся.

— Помогу, Вася, конечно, помогу.

Но Осокин уже не слышал Петрова. Привалившись к плечу командира, Василий спал.

* * *

Пятнадцатого ноября, в шесть утра Катуков и Кульвинский приехали в освобожденное село. Последний очаг сопротивления в Козлово был ликвидирован накануне в восемь вечера, всю ночь в бригадах считали потери. Победа досталась дорогой ценой, в мотострелковом батальоне 28-й бригады осталось сорок пять человек, в первой гвардейской — чуть больше ста. Три бригады потеряли уничтоженными восемь средних, два тяжелых и десять легких танков, много оказалось подбито. И все же это была победа. Только что генералу сообщили — в Скирманово и Козлово насчитали сорок один немецкий танк, двадцать четыре противотанковых орудия было захвачено и уничтожено, из них десять — новых, пятидесятимиллиметровых. Здесь Катуков впервые увидел подкалиберные снаряды, похожие на гвоздь, продетый в катушку. Эти «гвозди» пробивали броню КВ, и комбриг распорядился отправить их в штаб армии — пусть переправят в ГАБТУ, для исследования.

Танки уходили из Козлово, уступая место стрелковым частям, на броне сидели, вперемешку, смертельно уставшие танкисты и мотострелки. Катуков молча смотрел на почерневшие, избитые машины, что ползли через развалины, потом повернулся к Кульвинскому.

— Знаешь, сколько мы их наколотили?

Аккуратный начштаба достал из полевой сумки блокнот и начал зачитывать список немецких потерь.

— Ты как прейскурант читаешь, — досадливо оборвал его генерал. — Почти триста убитых, ты представляешь? Сорок танков! Под Мценском мы столько не наколотили.

— Строго говоря, — заметил педантичный Кульвинский, — это все на троих делить нужно. Хотя, конечно, наша бригада набила больше.

— Все равно, — упрямо сказал Катуков. — И к тому же мы наступали. А танков мы у них больше сожгли.

Кульвинский не стал напоминать комбригу, что танковые бригады, 50-я кавалерийская и 18-я стрелковая потеряли убитыми в два раза больше. Немец по-прежнему был очень, очень силен, и разбить его — задача не из легких. Полтора часа назад начштаба присутствовал при допросе немецкого танкиста. Тот выглядел подавленным, по его словам выходило, что еще двенадцатого, в бою за Скирманово, погиб командир седьмого танкового полка[47]. Потери ужасали. По словам немца, чью машину подбили вечером четырнадцатого, на тот момент дивизия лишилась едва ли не половины своих танков. Впервые с начала русской кампании 10-я танковая дивизия потерпела поражение.

Начштаба убрал блокнот в сумку и подошел к своему командиру. Катуков молча смотрел, как ремонтники Дынера вытаскивают тракторами застрявший в развалинах избы танк с разбитой пушкой.

— Глаз тайфуна, — сказал внезапно Кульвинский.

— Что? — повернулся к нему комбриг.

— Читал когда-то. Тайфун — это самый страшный шторм, который бывает в океане, — пояснил начштаба. — И в самой середине у него — тишина, чуть ли не штиль, только огромные волны — с десятиэтажный дом. И при этом — чистое небо, хотя рядом — черно, как ночью.

— А-а-а, что-то такое у Толстого было, — заметил Катуков. — У Алексея. В «Гиперболоиде инженера Гарина». Ты к чему все это?

— Мы сейчас попали в такой глаз, — сказал Кульвинский. — Шторма нет, чистое небо, и только волны.

Он указал на разрушенное село.

— Да ты поэт, Павел Васильевич, — криво усмехнулся комбриг.

Оба помолчали.

— Значит, — внезапно сказал генерал, — ты полагаешь, что скоро опять начнется шторм?

— Думаю, да, — кивнул начштаба.

— У меня такое же чувство, — признал Катуков. — Но, по крайней мере, здесь мы их упредили. Ладно, командарм дал нам сутки, чтобы привести себя в порядок. Черт, как спать хочется… Сколько мы на ногах уже?

— Шестьдесят два часа, — ответил Кульвинский. — Но мне раза три удалось урвать минут по тридцать.

— Тогда поедем отсыпаться, — устало сказал комбриг. — Часа четыре у нас есть…

Он шагнул к машине, но вдруг остановился.

— Знаешь, ты будешь смеяться, но меня так и тянет поклониться, — он указал на уходящие танки, — им всем.

— Меня тоже, — кивнул начштаба.

— Ладно, поехали.

Тяжело переваливаясь на ухабах, штабная «эмка» выползла на разбитую дорогу и поехала на северо-восток.

Приложение 1

ПРИКАЗ СТАВКИ

ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ

КРАСНОЙ АРМИИ

«О СЛУЧАЯХ ТРУСОСТИ И СДАЧЕ В ПЛЕН

И МЕРАХ ПО ПРЕСЕЧЕНИЮ

ТАКИХ ДЕЙСТВИЙ»

№ 270

16 августа 1941 г.

Без публикации

Не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, громадное их большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, мужественно, а порой — прямо героически. Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались от армии и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу побольше вреда и выходят из окружения. Известно, что отдельные части нашей армии, попав в окружение врага, используют все возможности для того, чтобы нанести врагу поражение и вырваться из окружения. Зам. командующего войсками Западного фронта генерал-лейтенат Болдин, находясь в районе 10-й армии около Белостока, окруженной немецко-фашистскими войсками, организовал из оставшихся в тылу противника частей Красной Армии отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта. Они уничтожили штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 легковых, транспортных и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 3 ручных пулемета, 1 самолет на аэродроме и склад авиабомб. Свыше тысячи немецких солдат и офицеров были убиты. 11 августа генерал-лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейца и командира, из них 103 раненых. Комиссар 8-го мех. корпуса бригадный комиссар Попель и командир 406 сп полковник Новиков с боем вывели из окружения вооруженных 1778 человек. В упорных боях с немцами группа Новикова — Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага.

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108-й и 64-й стрелковых дивизий. Все эти и другие многочисленные подобные факты свидетельствуют о стойкости наших войск, высоком моральном духе наших бойцов, командиров и комиссаров.

Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам.

Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдаться в плен, предпочел дезертировать к врагу[48]. Генерал-лейтенант Понеделин[49], командовавший 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель военной присяги. Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов[50], оказавшийся в окружении немецко-фашистских войск, вместо того чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выхода из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьезного сопротивления сдались в плен.

Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу члены военных советов армий, командиры, политработники, особоотдельщики, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу. Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной Армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава… Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя.

Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или таких малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя! Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать.

Можно ли считать командирами батальонов или полков таких командиров, которые прячутся в щелях во время боя, не видят поля боя, не наблюдают хода боя на поле и все же воображают себя командирами полков и батальонов? Нет, нельзя! Это не командиры полков и батальонов, а самозванцы. Если дать волю таким самозванцам, они в короткий срок превратят нашу армию в сплошную канцелярию. Таких самозванцев нужно немедленно смещать с постов, снижать по должности, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из рядов младшего начсостава или из красноармейцев.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть, как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах.

Ставка Верховного Главнокомандования:

Председатель Государственного

Комитета Обороны И. Сталин

Зам. председателя Государственного

Комитета Обороны В. Молотов

Маршал Советского Союза С. Буденный

Маршал Советского Союза К. Ворошилов

Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Маршал Советского Союза Б. Шапошников

Генерал армии Г. Жуков

Опубликовано: «Военно-исторический журнал», 1988, № 9, Лл. 26–28.

Приложение 2

Выдержка

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 018

ШТАБРИГ 4, с. РОЖДЕСТВЕНО,

23.00 30.10.41 г.

Карта 100000.

в/ 4ТП иметь танковые засады силой в ОДИН танк с целью взаимодействия с пехотой в СТРОКОВО, ВАЛЕЕВКА, ЕФРЕМОВО, АВДОТЬИНО. Прежние засады оставить на местах (в р-не ЧЕНЦЫ, на шоссе Зап. ЯДРОВО и у Петелино).

г/ Ударной танковой группе с рассветом перейти в лес на перекресток дорог, Зап. ЛЫСЦОВО 2 км, в готовности действовать в направлениях: а/ СТРОКОВО, б/ ЕФРЕМОВО-БЫКОВО, в/ АВДОТЬИНО-КАЛИСТОВО, г/ ЧЕНЦЫ.

д/ 3 роте б-на и 3 танка группы КУКАРИНА, располагающихся в обороне ПОКРОВСКОЕ, засады на шоссе Зап. ЯДРОВО и у ПЕТЕЛИНО — выделить в особый участок с задачей: упорно оборонять и не пустить пр-ка к Востоку. Начальник участка полковник РЯБОВ.

Командир 4 ТБр Катуков

ВОЕНКОМ 4 ТБр Бойко

Нач. штаба 3 ТБр Кульвинский

ЦАМО ф.3060, оп.1, д.3а, орфография документа сохранена

Приложение 3

СЕРИЯ «Г»

БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 026

ШТАБРИГ 4, с. Гряды,

13.00 1.11.41 г.

Карта 100000.

1. Поверяя 1.11.41 г. расположение в обороне МСПб в р-не с. ГРЯДЫ к Северу до ЖД установил:

Район 2-й роты — окопы вырыты на низком месте и в окопах вода, в то время как на этом участке можно найти удобные для обороны места на сухом месте, и имеющих лучшие условия для маскировки. Обстрел подступов находится не в огневой связи с правофланговой ротой, шоссе обстреливаться не может, лощина впереди не обстреливается. Люди сидят под стогом и ничего не делают, винтовки заржавели, комсостав отсутствует, а которые есть на лицо, те бездействуют. По линии обороны беспрерывное хождение одиночек и партий людей. Командование не поняло важности моего приказа для подготовки обороны, потеряло вечер 31.10.41 г. и полдня 1.11.41 г. и ничего реального не сделало. Люди не понимают стоящих перед ними задач, и ведут себя не как на войне, а как на плохих маневрах: ходят без винтовок в лес за полкилометра за супом и чаем, отставляя оружие в стогу. Дисциплина и порядок резко в батальоне упали. Командование не позаботилось добыть пилы и топоры (реквизировав в деревнях) для выполнения приказа на укрепление обороны. Все делается вяло, как будто противник будет нас ждать.

Предупреждаю командира батальона тов. Николаева о суровой ответственности за бездействия и требую мои указания в приказе выполнить, устранив недочеты к вечеру 1.11.41 г. и доложить мне.

Военкому батальона тов. Волошко сдать должность военкома т. Большакову, самому прибыть в штабриг.

Командир 4 ТБр Катуков

ВОЕНКОМ 4 ТБр Бойко

Нач. штаба 3 ТБр Кульвинский

ЦАМО ф. 3060, оп.1, д. 3а, орфография документа сохранена.

Примечания

1

ДС-39 — станковый пулемет Дегтярева образца 1939 года. Сконструированный на смену устаревшему пулемету «максиму», ДС-39 был значительно легче своего предшественника, имел воздушное охлаждение ствола, трехногий станок, кронштейн для оптического прицела, регулятор темпа стрельбы. К сожалению, пулемет имел ряд неустранимых недостатков и был снят с производства за несколько дней до начала ВОВ. В войсках ДС-39 постепенно заменялся пулеметом «максим».

2

Противотанковое ружье Дегтярева — крупнокалиберная (14,5 мм) однозарядная винтовка, предназначенная для борьбы с бронированной техникой. Из-за большой массы (17,3 кг) и длины обслуживалось расчетом из двух человек. ПТРД могло уверенно сражаться лишь с легкобронированной техникой противника.

3

Сорокапятимиллиметровое противотанковое орудие образца 1934 года — основное противотанковое средство РККА в начальный период войны.

4

Бутылки с зажигательной смесью, выпускались промышленно, но иногда изготавливались на местах.

5

См. Приложение 1.

6

Уголовный розыск.

7

Трехлинейная винтовка Мосина, принятая на вооружение русской армии в 1891 году, выпускалась в нескольких вариантах: пехотная, драгунская, казачья, кавалерийский карабин. На вооружение РККА под обозначением «Винтовка Мосина образца 1891/1930 гг.» была принята модернизированная драгунская винтовка. Старые, более тяжелые и громоздкие пехотные винтовки оставались на складах и в связи с большими потерями оружия в летние месяцы 1941 г. поступали на вооружение вновь формируемых частей.

8

Особая группа НКВД СССР — создана по приказу НКВД СССР № 00882 от 5 июля 1941 г. для проведения разведывательно-диверсионной работы в тылу немецких войск. При группе были сформированы две бригады и несколько отдельных рот — саперно-подрывная, связи и автомобильная, которые получили названия — Войска Особой группы. В октябре 1941 г. Войска Особой группы переформированы в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД СССР (ОМСБОН), а Особая группа — во 2-й отдел НКВД СССР.

9

«Брамит» — прибор бесшумно-беззвучной стрельбы (глушитель) конструкции братьев Митиных. Существовал в вариантах для винтовки Мосина и револьвера «наган». Применялся в советских разведывательно-диверсионных группах и партизанских отрядах.

10

Подполковник П.В. Кульвинский, начальник штаба 4-й танковой бригады.

11

Полковник И.И. Пияшев, командир 34-го полка НКВД, приданного 4-й танковой бригаде во время боев под Мценском.

12

Помощник командира 4-й танковой по технической части, воентехник 1-го ранга П.А. Дынер.

13

БТ (быстроходный танк) — легкие колесно-гусеничные танки РККА. С 1931 года серийно выпускался танк БТ-2, в 1933 году его сменил БТ-5. Наиболее массовый танк серии, БТ-7, выпускался с 1935 по 1940 год. Судя по сохранившимся фотографиям, 4-я танковая бригада получила при пополнении танки БТ-7.

14

Гусеничный трактор С-65 «Сталинец». С сокращением, а потом и остановкой выпуска специализированных тягачей во время войны, мобилизованные из народного хозяйства «сталинцы» стали основой тракторного парка РККА. Основными недостатками трактора были открытая кабина и крайне низкая скорость — 6 км/ч.

15

Кандидат в члены ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков). Для того, чтобы быть принятым в партию, человек сперва должен был подать заявление с просьбой принять его кандидатом. После некоторого испытательного срока кандидата принимали в партию, вручали партбилет. Безуглый намекает, что отказ «воспитывать» Протасова плохо сочетается с намерением стать коммунистом.

16

Защитный цвет, в который окрашивались советские танки.

17

ВЛКСМ — Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи, сокращенно — комсомол. Массовая общественно-политическая организация советской молодежи, в которую принимали молодых людей в возрасте от 14 до 28 лет. Комсомол был своеобразной «кузницей кадров» для ВКП(б), хотя далеко не каждый комсомолец становился членом партии. Созданный во время Гражданской войны, комсомол должен был помогать партии в построении социалистического общества и коммунистическом воспитании молодого поколения. Высокая мотивация большинства комсомольцев, их верность идеалам коммунизма, готовность самоотверженно учиться и работать во имя торжества советской власти сделали из них авангард коллективизации и индустриализации. Обучаясь в различных вузах, комсомольцы пополняли ряды ученых и инженеров. Несмотря на то что в 60–70-х гг. XX века членство в комсомоле стало практически обязательным для молодых людей, в 1920–1940-х гг. в комсомол мог вступить не каждый — организация предъявляла довольно высокие требования к своим членам.

Комсомольцы активно готовились к защите СССР. ВЛКСМ уделял много внимания физическому развитию молодежи, обучению военному делу. С началом войны комсомольцы массово вступали в армию, только в 1941 г. в ряды РККА влилось около двух миллионов комсомольцев.

18

В зимних условиях при длительной стоянке или ночевке танк ставился поверх вырытого окопа и накрывался брезентом, чтобы замедлить остывание двигателя. Под танком иногда разводили костер, гревший днище танка (и, естественно, экипаж), хотя это было строго запрещено. Взвод Петрова находится в засаде и, естественно, не имеет возможности действовать в полном соответствии с руководством об эксплуатации, согласно которому танк нужно регулярно прогревать пуском двигателя.

19

Бойцы и командиры 316-й стрелковой дивизии называли себя «панфиловцами» по имени командира своей дивизии, генерал-майора Панфилова.

20

См. Приложение 2.

21

См. Приложение 3.

22

Генерал-лейтенант Яков Николаевич Федоренко, начальник Главного Автобронетанкового управления РККА.

23

«Тайфун» (Taifun) — кодовое название операции немецких войск по окружению войск Западного фронта и последующего наступления с целью захвата Москвы. Операция началась 2–4 октября.

24

Деревообрабатывающий завод № 8, с 1947 года — фабрика «Мосмебель № 2».

25

Комсомольский организатор. Общественная должность в комсомольской ячейке — объединении членов ВЛКСМ на заводе, в учебном заведении, воинской части и т. д.

26

Звание «Ворошиловский стрелок» присваивалось за сдачу определенных нормативов по стрельбе из винтовки. Сдавшим норматив присваивалось звание и вручался специальный нагрудный знак. Нормативы для сдачи на звание «Ворошиловский стрелок II степени» были сложнее и сдавались только стрельбой из боевой винтовки. Для школьников существовало звание и знак «Юный Ворошиловский стрелок». Всего знаками первой и второй степени, а также знаком «Юный Ворошиловский стрелок» было награждено свыше шести миллионов человек. Звание «Ворошиловского стрелка» было предметом гордости среди молодежи, а также командиров РККА.

27

Старший политрук Александр Степанович Загудаев, политрук роты, командиром которой был старший лейтенант Бурда.

28

К.К. Рокоссовский был арестован 17 августа 1937 года по обвинению в связях с польской и японской разведками и пробыл в заключении до 22 марта 1940 года. После освобождения Рокоссовский был восстановлен в партии, ему возвратили награды и присвоили звание генерал-майора.

29

В начале 1941 года генерал-майор Рокоссовский назначен на должность командира вновь формируемого 9-го механизированного корпуса, в котором полковник Катуков командовал 20-й танковой дивизией.

30

В настоящее время эта деревня не существует. В 1941 г. она располагалась у урочища Грули.

31

«Трактористы» — художественный фильм, вышедший на экраны страны в 1939 г. В фильме, рассказывающем о возвращении демобилизованного танкиста в родные края, были показаны танки БТ.

32

«Микки-Маус» — прозвище танка БТ-7 с конической башней в Вермахте. Открытые и поставленные на стопор башенные люки были похожи на уши мышонка из популярного в Германии до войны мультфильма Уолта Диснея.

33

«Тактика танковых войск» — фундаментальный труд, описывающий вопросы боевого применения танковых частей и соединений. Книга вышла в Москве в 1940 году и предназначалась для командного состава РККА. В книге, в частности, описывалась тактика танковых засад, с успехом примененных 4-й танковой бригадой в боях под Орлом.

34

Легковой автомобиль «ГАЗ-М1» в РККА использовался в качестве командирской машины старшего начсостава.

35

Текст выступления приводится по «И.В. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза», Госполитиздат, 1950 г.

36

Д.А. Ровинский оставил запоминающееся свидетельство о том, как воспринимали в народной среде сто с лишним лет назад повествования о Куликовской битве: «Сколько раз случалось мне в былое время слышать чтение этого побоища в простонародье; читает полуграмотный парень чуть ли не по складам: братцы, по-сто-им за зем-лю рус-скую… — ря-дом ле-жат кня-зья бе-ло-зерские… — у-бит… у-бит… кажется, что тут за интерес в рассказе, а все как один, и старый, и малый, навзрыд плачут» (Ровинский Д.А. Русские народные картинки. Кн. V. СПб., 1881, с. 72). «Памятники Куликовского цикла», Санкт-Петербург, 1998, с. 5.

37

Газета «Правда», издававшаяся с перерывами с 1912 года, с октября 1917 года стала главным печатным органом Центрального комитета РСДРП(б) — ВКП(б) — КПСС. Одна из наиболее массовых советских газет.

38

А.А. Лобачев, дивизионный комиссар, член Военного совета (высшая политическая должность) 16-й армии.

39

Своеобразная игра, при которой зачинщик предлагал кому-либо обменять один предмет на другой, не разглядывая и не оценивая их. Например, можно было сказать: «Махнем часы, не глядя?» — и игроки обменивались часами. При этом, даже если отданный предмет был гораздо ценнее полученного, спорить и требовать назад проигранное считалось неприличным.

40

Начарт — начальник артиллерии. Командир, в ведении которого находится артиллерийское вооружение 16-й армии.

41

Дзот (ДЗОС) — деревянно-земляная огневая точка (сооружение), закрытое укрепление из бревен для пулемета или орудия, врезанное в землю. В зависимости от конструкции огневая точка могла обеспечивать защиту расчета от пуль и осколков, мин и даже артиллерийских снарядов.

42

Командир мотострелкового батальона 1-й гвардейской танковой бригады.

43

В бою кавалеристы спешивались, передавая коней коноводам, и действовали, как пехота.

44

Московский Дом пионеров и октябрят, открывшийся в 1936 году. Предшественник Московского городского Дворца пионеров и школьников (в настоящее время — Московского городского Дворца детского (юношеского) творчества).

45

Плотная ткань, из которой шились форменные куртки и шлемы.

46

В 4-й танковой бригаде на одном из танков воевали братья Матросовы — Александр, водитель, и Михаил, радист. В бою за Козлово их танк подбили. Михаил был убит на месте, его брат, несмотря на тяжелое ранение, сумел вывести поврежденную машину из-под огня.

47

Oberstleutnant Keyser (оберстлейтенант Кайзер). Оберстлейтенант — звание, соответствующее подполковнику в РККА.

48

В действительности генерал-лейтенант В.Я. Качалов пал в бою в окружении 4 августа 1941 года. Заочно осужден Военной коллегией Верховного суда СССР осенью 1941 года и приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно в 1953 году.

49

Генерал-майор Понеделин попал в плен под Уманью. Как и Качалов, заочно приговорен к расстрелу. Отказался сотрудничать с немцами и вступать в РОА. Освобожден в 1945 году американцами, связался с советской миссией в Париже и вернулся в СССР, где был арестован в декабре 1945 года. После пятилетнего следствия расстрелян в 1950 году. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

50

Как и Понеделин, генерал-майор Кириллов попал в плен под Уманью. Сотрудничать с немцами отказался, но, как и генерал Понеделин, стал жертвой провокации — немцы фотографировали пленных генералов и использовали снимки в пропагандистских изданиях. Расстрелян вместе с Понеделиным в 1950 году. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

Content

Иван Всеволодович Кошкин
За ценой не постоим

От автора

Восемь часов политрука Трифонова

В темноте

Плацдарм

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Примечания