Сикибу Идзуми

Идзуми Сикибу. Собрание стихотворений. Дневник

ПРЕДИСЛОВИЕ

Японская литература — явление уникальное в том смысле, что ее создали женщины. В самом деле, много ли вы найдете женских имен в русской литературе XIX века? А в японской литературе эпохи Хэйан их множество. Женщины не только с самого начала занимали равное с мужчинами место в поэзии, они преобладают и в прозе, становление которой относится к середине эпохи Хэйан (конец X — начало XI веков). Именно этим древним сочинительницам мы обязаны тем, что можем в подробностях представить себе теперь быт того давнего времени, и не только быт, именно благодаря им мы знаем, что волновало живущих тогда людей, чему они радовались, о чем печалились. Пожалуй, можно даже сказать, что мы видим жизнь той эпохи сквозь призму женского восприятия. Не знаю, хорошо это или плохо, но, право, есть что-то завораживающее в фигуре хэйанской дамы, в задумчивости склонившейся над бумагой с кистью в руке. Этих писательниц было не так уж и много, они принадлежали к чрезвычайно ограниченному кругу столичной придворной аристократии, но созданное ими стало достоянием всего японского народа и на многие века определило пути развития японской литературы. Мурасаки Сикибу написала «Повесть о Гэндзи», ставшую образцом для многих поколений японских литераторов; Сэй-Сёнагон своими «Записками у изголовья» открыла путь для своеобразной японской эссеистики; мать Митицуна оставила потомкам «Дневник эфемерной жизни», который, побудив многих ее современниц взяться за кисть и запечатлеть на бумаге обуревавшие их мысли и чувства, дал сильный толчок развитию жанра литературного дневника, на протяжении многих веков остававшегося весьма популярным в Японии. Эти женщины известны ныне не только в Японии, но и далеко за ее пределами.

Их современницей была еще одна замечательная женщина, одна из лучших поэтесс того времени, Идзуми Сикибу, оставившая потомкам не только множество прекрасных стихов, но и весьма своеобразное прозаическое произведение, известное под названием «Дневник Идзуми Сикибу».

Как правило, биографии хэйанских сочинительниц трудно восстановимы: если сведения (причем довольно подробные) о мужчинах, занимавших сколько-нибудь значительное положение при дворе, можно добыть из написанных по-китайски дневников политических деятелей того времени или из так называемых исторических повествований, то о женщинах там в лучшем случае имеются весьма смутные упоминания, чаще всего в связи с какими-то обстоятельствами из жизни все тех же мужчин. (Неизвестны и их настоящие имена, они вошли в историю под прозвищами, основанными, как правило, на наименованиях титулов или должностей своих родственников мужского пола.) Эти отрывочные и скудные сведения вкупе с теми, которые можно почерпнуть из домашних поэтических антологий, и становятся материалом для весьма примерных жизнеописаний писательниц эпохи Хэйан.

В каком точно году родилась Идзуми Сикибу — неизвестно, чаще всего называют 976–979 годы, но есть и другие предположения.

Отца ее звали Оэ Масамунэ. Об этом есть сведения в дневнике Фудзивара Митинага «Мидокампакуки» (охватывающем события 995-1021 годов) и в составленном в XII веке «Собрании жизнеописаний Тридцати Шести Бессмертных поэтов» («Сандзюроккасэндэн»). Кроме того, первое из принятых в императорскую антологию («Сюивакасю», 1005–1007) стихотворение Идзуми Сикибу было подписано «Сикибу, дочь Масамунэ». Скорее всего, когда составлялась эта антология, а это было в годы правления императора Итидзё (986-1011), Оэ Масамунэ имел титул сикибу-но дзё, то есть был чиновником Церемониального ведомства (Сикибусё), поэтому дочь его стали называть Сикибу, и это прозвание за ней закрепилось.

Род Оэ славился в столице своей ученостью. Особенно большой известностью во времена Идзуми Сикибу пользовался Оэ Масахира (952-1012), муж ближайшей подруги Идзуми Сикибу, поэтессы Акадзомэ Эмон. Он был ученым и поэтом, причем писал не только китайские стихи-ши, но и японские вака. (Среди предков семьи был Оэ Тисато, один из ведущих поэтов «Кокинвакасю», так что семейство Оэ было связано и с традициями поэзии вака тоже.)

О матери известно только то, что она была дочерью Тайра Ясухира, правителя провинции Эттю.

Очевидно, у Идзуми Сикибу было несколько сестер, во всяком случае точно известна одна, младшая, которая была замужем за Фудзивара Такатика, сыном Акадзомэ Эмон и Оэ Масахира. В домашней антологии Акадзомэ Эмон есть стихотворение, адресованное ее сыном Такатика дочери Оэ Масамунэ, и ответ на него, подписанный «сочинено ее старшей сестрой, Идзуми Сикибу».

Детство Идзуми Сикибу пришлось на годы правления императора Энъю (969–984, жил 959–991). К тому времени род Фудзивара, давно уже стремившийся подчинить себе императорское семейство, достиг наконец своей цели, и началась борьба за власть уже между разными ветвями рода.

Еще в 968 году Фудзивара Канэиэ удалось сделать свою старшую дочь Тёси наложницей императора Рэйдзэя (950-1011, годы правления 967–969), и она поселилась во Дворце, где ей пришлось соперничать с уже пять лет жившей там и в 967 году получившей титул императрицы принцессой крови Сёси, дочерью императора Судзаку. Тёси удалось добиться благосклонности императора и, родив ему трех сыновей, оттеснить Сёси, которой пришлось до самой смерти, последовавшей в 999 году (ей было тогда 50 лет), влачить довольно жалкое существование.

В 969 году Рэйдзэй отрекся от престола, уступив его десятилетнему Энъю. В 977 году скончался старший брат Фудзивара Канэиэ, Канэмити, бывший до этого времени канцлером, и эта должность перешла к его двоюродному брату, Фудзивара Ёритада, который тут же сделал свою дочь Дзюнси супругой императора Энъю. Вскоре после нее во дворце появилась и Сэнси, младшая дочь Фудзивара Канэиэ, который был в то время Правым министром. В 982 году Дзюнси получила титул императрицы, и между Ёритада и Канэиэ разгорелась ожесточенная борьба за влияние на императора. Сэнси в 980 году родила императору Энъю первенца, наследного принца Ясухито (будущего императора Итидзё), таким образом значительно укрепив позиции Фудзивара Канэиэ. В 986 году, обманным образом вынудив отречься от престола императора Кадзан, старшего сына императора Рэйдзэя, всего два года назад сменившего императора Энъю, Канэиэ добивается передачи престола своему шестилетнему внуку, принцу Ясухито, который становится императором Итидзё (980-1011, годы правления 986-1011), а сам Канэиэ, сняв с себя обязанности Правого министра, остается при нем регентом (сэссё), а потом канцлером (кампаку), обеспечив таким образом себе и впоследствии своим сыновьям верховное положение в государстве.

Канэиэ скончался в 990 году, после его смерти основными претендентами на верховную власть в стране оказались его сыновья Мититака, Митиканэ и Митинага. Мититака, к которому после смерти Канэиэ перешло звание регента, а затем и канцлера, поспешил отдать в покои императора Итидзё свою дочь Тэйси, после чего сделал супругой наследного принца свою вторую дочь и, став канцлером, поспешил назначить своего сына Корэтика Министром двора.

Однако в 995 году Мититака внезапно скончался, а вскоре за ним последовал и его брат, Митиканэ. Оставшись один, Митинага сумел подавить сопротивление Корэтика и захватил власть в свои руки. Он оставался по существу полновластным правителем страны в течение последующих тридцати лет.

В 999 году Митинага отдал во дворец свою старшую дочь Сёси, которой едва исполнилось двенадцать лет» В том же 999 году у Тэйси родился сын, первенец императора Итидзё принц Ацуясу, но пользуясь тем, что Тэйси была лишена поддержки (ее отец Мититака и дядя Митиканэ скончались, а братья Корэтика и Такаиэ были изгнаны Митинага из столицы), Митинага сумел настроить против нее свою сестру, императрицу-мать, Сэнси и самого императора Итидзё. В результате Тэйси, удалившись из дворца, приняла постриг, а императрицей-супругой стала дочь Митинага, Сёси. В 1008 году у нее наконец родился мальчик, принц Ацухира (будущий император Гоитидзё), и процветание семейства Митинага было обеспечено. Вплоть до самой кончины своей в 1027 году, Митинага пользовался в стране неограниченной властью в качестве сначала тестя, потом деда императора.

Таков был исторический фон, во многом определивший судьбу Идзуми Сикибу в детские и юношеские годы.

Семья Идзуми Сикибу принадлежала к средней аристократии и была связана с двором принцессы Сёси, супругой императора Рэйдзэя, который к тому времени, когда родилась Идзуми Сикибу, уже отрекся от престола и потерял былое влияние, находясь в некоторой конфронтации с семейством Фудзивара Канэиэ (его супруга, дочь Канэиэ, Тёси, к тому времени уже скончалась).

Мать Идзуми Сикибу, судя по некоторым сведениям, была кормилицей Сёси, а сам Масамунэ чем-то вроде ее управителя. В дневнике Фудзивара Санэсукэ (957-1046) «Записки Правого министра из Оно» («Сёюки») есть запись о том, что Масамунэ в 999 году на двадцать второй день девятого месяца пришел к Санэсукэ посоветоваться о том, какие службы и моления следует заказать в связи с ухудшившимся состоянием здоровья принцессы Сёси.

О дальнейшей судьбе Масамунэ известно довольно мало. В дневнике «Мидокампакуки» есть упоминание о том, что на тридцатый день третьего месяца седьмого года эпохи Канко (1010) он был назначен правителем Этидзэн. Больше никаких сведений о нем нет.

Так или иначе, поскольку и сам Оэ Масамунэ и его супруга прислуживали принцессе Сёси, то можно предположить, что детские годы их дочерей прошли в доме принцессы, и Идзуми Сикибу с малолетства приобщилась к придворной службе. В «Собрании жизнеописаний Тридцати Шести Бессмертных поэтов» упоминается даже детское имя Омотомару, которое, возможно, она имела в те годы. Очевидно, у девочки рано проявился поэтический дар, во всяком случае в ее поэтическом собрании есть стихи, явно сочиненные ею в детские годы.

Скорее всего именно в доме принцессы Сёси Идзуми Сикибу познакомилась и со своим будущим мужем, Татибана Митисада, который тоже состоял на службе у супруги экс-императора Рэйдзэй. Судя по всему, они вступили в брак между 996 и 999 годами. В 999 году Татибана Митисада был назначен правителем провинции Идзуми, и за его женой закрепилось прозвище Идзуми Сикибу, под которым она и вошла в историю. Митисада оставался в этой должности скорее всего до 1002–1003 годов.

Идзуми Сикибу довольно часто ездила с мужем в провинцию (об этом свидетельствуют стихи из ее собрания, в которых восторг при виде новых мест соединяется с тоской по столице). В промежуток между 996–998 годами у них родилась дочь, получившая впоследствии прозвище Косикибу-но найси.

Очевидно, уже тогда Идзуми Сикибу славилась своим ветреным нравом, во всяком случае в прозаическом вступлении к одному из ее стихотворений говорится:

«Когда женщина, о которой говорили, что будто она со многими была связана, родила ребенка, многие спрашивали ее: “И кто же, интересно, отец?..”»

Скорее всего ее супружеская жизнь с Митисада не была счастливой, во всяком случае в адресованных ему стихотворениях чаще всего говорится о разлуке.

Очевидно, разногласия между супругами начались уже тогда, когда Митисада по делам службы был вынужден часто уезжать в провинцию, оставляя супругу одну с малолетней дочерью в столице, где было в то время очень неспокойно — свирепствовали страшные эпидемии, и люди умирали один за другим.

Весной 1003 года Митисада был отозван из провинции Идзуми, а через год получил новое назначение — в далекую северную провинцию Митиноку. В дневнике «Мидокампакуки» есть запись о прощальном пиршестве, устроенном Митинага по случаю его отъезда, она датирована восемнадцатым днем третьего месяца. В том же дневнике говорится о том, что на шестнадцатый день девятого месяца Митинага послал дары супруге и детям Митисада, которые готовились последовать за ним в провинцию. Речь явно идет не о Идзуми Сикибу, так как их брак к тому времени, очевидно, уже распался, хотя они продолжали общаться и вместе заботились о дочери.

В стихотворениях, написанных скорее всего в 1004 году, говорится о том, как тяжело переживала Идзуми разлуку с Митисада:

Охладевший ко мне мужчина, собираясь в далекие края, спросил меня: «Как ты к этому относишься?..»

Расставались и прежде,

Но тогда я знала — ты рядом,

В той же столице.

И не было страха, что скоро

Разойдутся наши пути…

Когда Митисада, забыв меня, уехал в Митиноку, я послала ему…

Прежде вдвоем

Вместе в путь отправлялись.

Вчуже теперь

Слышу: «Застава Платья…»

Она далеко, в Митиноку…

К тому же году относится стихотворение, присланное ей Акадзомэ Эмон, в котором та советует ей терпеть и надеяться на возвращение мужа.

О, не спеши,

Не всегда таким мрачным будет

Лес Синода (лес в провинции Идзуми. — Т. С.-Д.).

Ветер вернется, и снова

Засверкают листья плюща.

В своем ответном стихотворении Идзуми Сикибу дает понять, что не держит зла на мужа, хотя и не надеется на восстановление супружеских отношений.

Ветер осенний

Холодом сердце овеял,

Но листья плюща

Недвижны, как прежде, ни словом

Не выдам обиды своей.

Возможно, одной из причин разрыва был постепенный отход Митисада от двора экс-императора Рэйдзэя и его сближение с Митинага, которое началось еще до смерти принцессы Сёси. Во всяком случае судя по записям, имеющимся в дневнике «Мидокампакуки», на восьмой день седьмого месяца 999 года восьмилетний сын Митинага, Ёримити (992-1074), заболев, переехал в дом Митисада, а в скором времени Митисада становится домоуправителем Митинага. Вряд ли Идзуми Сикибу, чье семейство было издавна связано с домом принцессы Сёси, было приятно такое отступничество.

Впрочем, более вероятной причиной окончательного разрыва с Митисадой стала скандальная связь Идзуми Сикибу с принцем Тамэтака, сыном императора Рэйдзэя и дочери Фудзивара Канэиэ, Тёси, во всяком случае связь с принцем подорвала ее и без того плохие отношения с мужем.

У императора Рэйдзэя от Тёси было трое сыновей — наследный принц Иясада (ставший впоследствии императором Сандзё), принц Тамэтака и принц Ацумити. Тёси умерла, когда мальчики были еще совсем маленькими, и о них заботился, с одной стороны, сам Канэиэ, который души не чаял во внуках («Говорят, дед (Канэиэ) любил сих трех принцев (Иясада, Тамэтака и Ацумити) больше всего на свете…», см. «Окагами — Великое Зерцало»/ Пер. с яп. Е. М. Дьяконовой. СПб.: Гиперион, 2000. С. 120), а с другой — вторая супруга императора Рэйдзэй, принцесса Сёси. По некоторым сведениям оба младших принца воспитывались после смерти матери в доме принцессы Сёси. Поскольку в те годы Идзуми Сикибу вместе с отцом и матерью тоже жила в доме Сёси, то она, вполне естественно, сблизилась с принцами.

Вероятно, Идзуми Сикибу вступила в любовную связь с принцем Тамэтака в 1000 году, вскоре после смерти принцессы Сёси (та скончалась в первый день двенадцатого месяца 999 года, переехав незадолго до смерти в усадьбу Митисада на Третьей линии. Сам Митисада в то время редко появлялся в Киото).

Принц навещал Идзуми Сикибу почти каждую ночь, не обращая внимания на свирепствующую в столице эпидемию и валявшиеся на дорогах трупы. В результате он сам заразился и в 1002 году в двадцатишестилетнем возрасте скончался. Его супруга после смерти мужа приняла постриг, но многие говорили (так во всяком случае расценивается ее поступок в «Повести о расцвете»), что она стала монахиней не столько из-за смерти Тамэтака, сколько из-за его связи с Идзуми Сикибу.

Об отношениях Идзуми Сикибу с принцем Тамэтака мало что известно, во всяком случае стихов, которые непосредственно были бы адресованы Тамэтака, чрезвычайно мало.

Похоже, что в результате связи с Тамэтака не только распался ее брак с Митисада, но и испортились отношения с отцом. Судя по всему, Идзуми Сикибу вынуждена была уехать из дома и поселиться отдельно от родителей и сестер (это произошло примерно в 1001 году). В прозаическом вступлении к одному из ее стихотворений этого времени говорится: «Разразившийся вдруг скандал вынудил меня покинуть привычное жилище, и это огорчило меня несказанно…».

Нетрудно себе представить, как возмущены были и Митисада и Масамунэ, узнав о том, что не прошло и года со дня смерти принца Тамэтака, а Идзуми Сикибу сблизилась с его младшим братом, принцем Ацумити.

В столице за принцем Ацумити закрепилась слава человека весьма легкомысленного, к тому же ему не очень везло с женами. Первой женой принца была третья дочь Фудзивара Мититака, судя по всему страдавшая душевным расстройством, а второй — дочь Фудзивара Наритоки (Нака-но кими), отношения с которой у него были довольно прохладными. Связь принца с Идзуми Сикибу вызвала в столице большой шум, особенно возмутительным показалось всем решение принца поселить ее в своем доме, что привело к его разрыву с супругой. Вот как говорится об этом в «Великом Зерцале»: «А другая дочь (Наритоки) после смерти отца по своей воле всего года два-три пробыла старшей супругой четвертого сына монаха-императора Рэйдзэй, называемого принцем-наместником соти-но мия (Ацумити). Когда же принц обратил свои чувства на Идзуми Сикибу, разочарованная, вернулась в дом Коитидзё; и с тех пор, говорят, совершенно обеднела и живет в несказанно стесненных обстоятельствах» (с. 77).

Начало любви Идзуми Сикибу к принцу Ацумити, самой большой любви в ее жизни, подробно описывается в «Дневнике», поэтому этот период из ее жизни восстанавливается легче всего.

В 1003–1004 годы имя Идзуми Сикибу было у всех на устах, и не только из-за ее скандальных любовных похождений, но и благодаря редкому поэтическому дару, который к тому времени выявился в полной мере и заставил говорить о ней как об одной из лучших столичных поэтесс.

«Дневник Идзуми Сикибу» заканчивается переездом ее в дом принца Ацумити. О последующих периодах ее жизни сохранились весьма скудные сведения.

Известно, что весной 1004 года она вместе с принцем Ацумити любовалась цветами в саду Фудзивара Кинто, а в 1005 году все с тем же Ацумити и его братом экс-императором Кадзан была на празднике Камо. Вот что говорится об этом в «Великом Зерцале»:

«Когда принц-правитель соти-но мия (Ацумити), возвращаясь с праздника (в экипаже) вместе с госпожой Идзуми Сикибу, любовался (шествием), то всем своим видом вызывал интерес собравшихся. Он обрезал до половины бамбуковую штору над входом в экипаж и поднял штору со своей стороны, а с той стороны, где сидела Идзуми Сикибу, опустил ее, и длинное платье дамы выплеснулось наружу. К ее алого цвета раздвоенной юбке-хакама была приколота очень широкая красная бумажная лента, (означающая) “удаление от скверны”. И так как лента свисала до самой земли, то люди не могли смотреть ни на что другое, кроме как на них» (с. 120).

Предполагается, что в том же 1005 году у Идзуми Сикибу родился от Ацумити сын, впоследствии принявший постриг и известный под монашеским именем Эйкаку.

Наверное, годы, проведенные с принцем Ацумити, были самыми счастливыми в жизни Идзуми Сикибу, не зря именно эти годы она решила запечатлеть в «Дневнике».

Однако в 1007 году в возрасте двадцати семи лет Ацумити неожиданно скончался. Его смерть была большим ударом для Идзуми Сикибу. Она посвятила памяти своего возлюбленного цикл из 122 стихотворений.

Вероятно, Идзуми Сикибу надеялась на то, что принц Ацумити станет наследным принцем. Такая возможность и в самом деле существовала. В годы правления императора Итидзё реальных претендентов на будущий престол, помимо наследного принца Иясада, было трое: принц Ацуясу, пятилетний сын императора Итидзё от Тэйси (сын Сёси, благодаря усилиям Митинага, действительно ставший впоследствии наследным принцем, родился только в 1008 году), малолетний принц Ацуакира, сын наследного принца Иясада, и принц Ацумити. Поскольку детская смертность была весьма высока в те годы, обстоятельства вполне могли сложиться так, что после восшествия на престол принца Иясада наследным принцем станет Ацумити, и Идзуми Сикибу не могла этого не понимать.

Потеряв принца Ацумити, Идзуми Сикибу долгое время пребывала в смятении, подумывала даже, не принять ли ей постриг. К слову сказать, она с раннего возраста была склонна к размышлениям на религиозные темы, об этом свидетельствуют многие ее стихи, в частности, первое стихотворение, принятое в императорскую антологию («Сюивакасю»), было основано на цитате из «Сутры лотоса», написала же она его скорее всего в те годы, когда жила в доме принцессы Сёси:

Из тьмы выходя,

В тьму погружаясь, блуждаю

Зыбкими тропами.

Освети же мне путь, далекая

Луна над горной вершиной.

Это стихотворение Идзуми Сикибу послала монаху Сёку (910-1007), основателю храма секты Тэндай Энкёдзи в Харима на горе Сёсясан.

Возможно, узнав о бедственном положении, в котором оказалась Идзуми Сикибу после смерти принца Ацумити, Фудзивара Митинага предложил ей поступить в услужение к его дочери, супруге императора Итидзё, императрице Сёси (988-1074). Впрочем, не исключено, что им двигала не столько жалость к ней, сколько желание украсить свиту своей дочери новой знаменитостью, ведь он давно уже с присущей ему взыскательностью подбирал для Сёси достойное окружение: среди ее придворных дам были все самые блестящие женщины того времени — Мурасаки Сикибу, Акадзомэ Эмон, Исэ-таю, можно даже сказать, что в ее доме возникло нечто вроде литературного салона. А о поэтическом даре Идзуми Сикибу Митинага был довольно высокого мнения, хотя и позволял себе подшучивать над ее любовными похождениями. (Известно, к примеру, что однажды, поддразнивая ее, он написал на ее веере: «веер распутницы» — «укарэмэ но ооги».)

Вряд ли Идзуми Сикибу приняла предложение Митинага с легкостью, она издавна была связана с семейством экс-императора Рэйдзэй, и не скончайся в одночасье принцы Тамэтака и Ацумити, она и дальше бы продолжала пользоваться покровительством этого семейства, отношения которого с Митинага складывались не лучшим образом.

Но оказавшись одна, Идзуми Сикибу вынуждена была принять помощь Митинага, тем более что вокруг него группировались все самые талантливые люди столицы, а она, несомненно, принадлежала к их числу. Так или иначе, в десятом месяце 1008 года кончился ее траур по принцу Ацумити, а весной 1009 года во время праздника Камо (четвертый месяц) Идзуми Сикибу вместе с дочерью, Косикибу-но найси, поступила в услужение к императрице Сёси. Известны стихи, которыми они с императрицей обменялись при этом:

Я впервые посетила государыню Дзётомонъин (Сёси. — Т. С.-Д.) во время праздника, и вот что она написала на листке мальвы…

Когда бы к тебе

Нити дум моих не тянулись,

Никогда б не расцвел

Цветок встречи, и ты б навсегда

Осталась за вервью запрета.

Вот что я ответила:

Когда я жила

Далеко, за вервью запрета,

Уже и тогда

Нити моих желаний

Неизменно тянулись к тебе.

Во вступлении к одному из ее стихотворений рассказывается о том, как прошел первый день ее службы:

Когда я впервые явилась в покои Государыни, она велела выйти ко мне даме по прозванию Таю (поэтесса Исэ-но таю. — Т. С.-Д.), дочери верховного служителя Сукэтика, и мы беседовали с ней, потом разошлись по своим покоям, и я отправила госпоже Таю такую песню:

Думы мои

Давно к тебе устремлялись,

И то, о чем я

Могла лишь мечтать, теперь,

Похоже, становится явью…

Ответ Исэ-таю:

Если бы я

К тебе не стремилась в думах,

Вряд ли и ты

Стала бы обо мне

Когда-нибудь помышлять…

Эти же два стихотворения есть и в «Собрании стихотворений Исэ-таю» с таким вступлением:

В тот вечер, когда Идзуми Сикибу впервые появилась в доме Государыни, та сказала мне: «Постарайся занять ее беседой». Мы проговорили всю ночь до самого рассвета, рассказывая друг другу обо всем, что волновало наши сердца в прошедшие годы, а на следующее утро я получила от нее такую песню…

За год до того, как Идзуми Сикибу поступила в услужение к императрице Сёси, у той наконец родился сын, принц Ацухира (будущий император Гоитидзё, 1008–1036, правил 1016–1036), и отец Сёси Фудзивара Митинага достиг вершины своей власти. Надо сказать, что Митинага был чрезвычайно образованным человеком, тонко чувствовал литературу и искусство и всегда старался поощрять и поддерживать тех, кто был к этому причастен. К тому времени, как Идзуми Сикибу стала придворной дамой, уже была написана часть «Повести о Гэндзи», ее автор, Мурасаки Сикибу, была в свите Сёси скорее всего с 1005–1007 года и по существу являлась чем-то вроде домашней учительницы юной императрицы. Возможно, не оказывай Митинага материальной поддержки писательницам своей эпохи, шедевры, созданные ими, так бы и канули в Лету, и мы никогда бы их не увидели.

Очевидно, Идзуми Сикибу постепенно утешилась и стала находить удовольствие в жизни при дворе. Она писала много стихов и, судя по всему, именно в эти годы написала свой «Дневник».

Вскоре после поступления на придворную службу Идзуми Сикибу познакомилась с домоуправителем Фудзивара Митинага Фудзивара Ясумаса и вступила с ним в брак. Когда это произошло, точно неизвестно, но поскольку Ясумаса поступил на службу в дом Митинага в 1010 году и оставался его домоуправителем до 1013 года, то скорее всего в этот промежуток времени.

Ясумаса был лет на двадцать старше Идзуми Сикибу, так что, очевидно, у него и до нее были жены и дети. Он был очень любим Митинага и пользовался его безграничным доверием. Еще он был известен своей смелостью.

Являясь домоуправителем Митинага, Ясумаса одновременно выполнял обязанности правителя сначала провинции Ямато, потом провинции Танго.

Тем временем в столице снова происходят перемены. В 1011 году умирает император Итидзё и на престол восходит император Сандзё (976-1017, правил 1011–1016), старший брат принцев Тамэтака и Ацумити. Здоровье нового государя, давно страдавшего от болезни глаз, оставляет желать лучшего, и через несколько лет он передает престол восьмилетнему императору Гоитидзё, сыну императрицы Сёси, сам же принимает постриг и через год умирает.

Предполагается, что Идзуми Сикибу ездила с мужем и в Ямато, и позже в Танго. Когда это было, не совсем ясно, согласно дневнику «Сёюки», Ясумаса был правителем Танго примерно в 1020–1023 годах, а в Ямато значительно раньше, во всяком случае в исторических записях «Фусорякки» (сочинение монаха Коэн (?—1169)) есть сведения, позволяющие предположить, что к 1017 году первый срок назначения Ясумаса в Ямато уже кончился. (Снова его посылают в эту провинцию в 1025 году, о чем есть запись в «Сёюки».)

В прозаическом вступлении к одному из стихотворений Идзуми Сикибу говорится о том, что, уезжая осенью (скорее всего 1020 года) с мужем в Танго, она на прощанье получила от Сёси в подарок шелковый веер, на котором была нарисована песчаная коса Ама-но хасидатэ, один из трех прославленных видов Японии, находящийся в провинции Танго; из вступления к другому стихотворению становится ясно, что, уезжая, она поручила свою дочь Косикибу заботам подруги, поэтессы Исэ-но таю, а еще одно вступление зафиксировало слова Митинага, который, подтрунивая, спросил ее: «И что же, значит, вы раздумали стать монахиней?»

Стихотворения, в то время написанные, позволяют сделать вывод, что жизнь в Танго не пришлась Идзуми Сикибу по душе. Муж надолго уезжал в столицу, и она тосковала в одиночестве. Есть основания предположить, что Митинага очень заботился о Ясумаса и о его карьере. Возможно, именно поэтому тот и вынужден был часто уезжать в столицу, оставляя жену одну в провинции.

Однажды, когда я была в Танго, правитель уехал в столицу и все не возвращался, а тем временем остался позади десятый день двенадцатой луны, шел густой снег…

Тот, которого жду,

Уехал, никак не вернется,

Как же тоскливо.

Лишь год вот-вот перевалит

Чрез вершину Большой горы…

А вот еще одно стихотворение:

Целыми днями

Тоскую, глядя, как волны

Бьют о берег Ёса.

Ах, если бы рядом был тот,

Кому думы поверить могла!

Позже Идзуми Сикибу ездила с Ясумаса в провинцию Ямато, а потом и в Сэтцу, куда он был назначен правителем уже в семидесятилетием возрасте.

Дочь Идзуми Сикибу, Косикибу-но найси, вместе с ней прислуживала императрице Сёси. Ее мужем был сначала сын Митинага, канцлер Норимити (997—1075), (от которого у нее был сын, впоследствии получивший известность как настоятель Дзёэн из Ковата), а потом Фудзивара Киннари, которому она родила сына и умерла родами. Это было в 1025 году, ей исполнилось тогда всего двадцать семь или двадцать восемь лет.

В стихотворном собрании Идзуми Сикибу есть немало стихов, запечатлевших ее скорбь по умершей дочери и тоску по внукам.

После того как этот мир покинула Косикибу, я отдала в монастырь свою любимую шкатулку, чтобы заплатить за чтение сутр…

«Тоскую, люблю» —

О, если б могла ты услышать

Мой отчаянный зов…

Бью в колокол снова и снова,

Не в силах забыть и на миг…

Прислуживая при дворе, Косикибу-но найси часто надевала парадное платье с узором из листьев хаги в каплях росы. Когда она покинула этот мир, государыня Дзётомонъин изволила попросить у меня это платье, и я преподнесла его ей, сопроводив такой песней…

Непрочна роса.

Но видишь — сверкает, как прежде,

На листьях хаги.

С чем же сравнить угасшую

В одно мгновение жизнь?

Похоже, что императрица Сёси разделяла горе Идзуми Сикибу, да и могло ли быть иначе, ведь Косикибу была женой ее брата, и ее дети приходились ей племянниками. Так или иначе, она ответила:

Могла ли я думать,

Что останется нам на память

Лишь эта роса

На рукавах. Ах, никогда

Им теперь не просохнуть…

Скорее всего после смерти дочери у Идзуми Сикибу снова возникло желание принять постриг, но она снова так и не сделала этого, хотя через год, в 1026 году, приняла постриг ее покровительница, императрица Сёси.

В следующем 1027 году скончалась супруга императора Сандзё, императрица Кэнси; известно, что Идзуми Сикибу присутствовала на поминальных службах Седьмого дня и преподнесла от имени своего супруга Ясумаса, который был в то время в провинции Ямато, драгоценный головной убор. Об этом говорится и в двадцать девятом свитке «Повести о Расцвете», и в домашней антологии Идзуми Сикибу.

Когда проводились поминальные службы по государыне Бива (Кэнси. — Т. С.-Д.), решила пожертвовать храму свой жемчужный головной убор, за которым послала к Фудзивара Ясумаса, жившему в то время в провинции Танго…

Росу своих слез

Стану и я, ничтожная,

Сегодня ронять,

Пусть в драгоценном уборе

Мой заблистает жемчуг.

Это стихотворение считается самым поздним из тех, которые можно точно датировать.

В том же 1027 году на четвертый день двенадцатой луны скончался Фудзивара Митинага, который уже в 1019 году отошел от дел и, приняв постриг, поселился в монастыре Ходзёдзи. Там он и был похоронен.

Неизвестно, была ли жива к тому времени сама Идзуми Сикибу, во всяком случае вызывает недоумение, что она никак не откликнулась на смерть столь близкого ей человека, как Митинага. Впрочем, возможно, она была в то время с мужем в провинции.

Сам Ясумаса дожил до 79 лет и скончался в 1036 году, будучи наместником Сэтцу. Стихотворений, написанных на его смерть, тоже нет, поэтому, скорее всего, Идзуми Сикибу умерла раньше. Во всяком случае после 1033 года ее имя перестает упоминаться среди участников поэтических турниров. На поэтическом турнире «Кокидэн-но нёго утаавасэ», который проходил в 1041 году во дворце Кокидэн, присутствовали Акадзомэ Эмон, Исэ-но таю, Сагами, но имени Идзуми Сикибу среди участников нет.

Существует несколько могильных ступ Идзуми Сикибу, основной считается та, что находится возле храма Сэйсинъин, монастыря Сэйгандзи в Киото. Об Идзуми Сикибу сложено множество легенд, пожалуй, такого количества легенд не удостоилась ни одна из ее современниц.

В одной из таких легенд говорится, что дожившая до глубокой старости императрица Сёси (988-1074), приняв в 1026 году постриг, затворилась в основанном ее отцом монастыре Ходзёдзи и спустя несколько лет отдала одну из келий старой и больной Идзуми Сикибу. В 1573–1592 годах храм Тохокуин, которому принадлежала эта келья, был переведен в монастырь Сэйгандзи и стал называться Сэйсинъин. В этом храме теперь и хранится статуя Идзуми Сикибу, которую выставляют на всеобщее обозрение раз в году, в день, посвященный памяти Идзуми Сикибу, 21 марта.

Как мы уже говорили, помимо большого количества пятистиший вака Идзуми Сикибу оставила своим потомкам прозаическое произведение, которое принято называть «Дневником Идзуми Сикибу» («Идзуми Сикибу никки»).

Известно множество дневников, написанных в эпоху Хэйан, но японские литературоведы, как правило, разделяют эти дневники на две группы — нелитературные дневники и литературные дневники.

К первым относятся дневники, написанные либо по-китайски, либо на японизированном китайском языке, их авторами были крупные чиновники, которые подробно описывали погоду, дворцовые церемонии, служебные перемещения, назначения и прочие значительные события столичной жизни, точно датируя их. К таким дневникам можно отнести «Записки канцлера Мидо» («Мидокампакуки»), автором которого является Фудзивара Митинага, «Дневник Правого министра из Оно-но мия» («Сёюки»), принадлежащий кисти Фудзивара Санэсукэ (957-1046).

Эти дневники предельно документальны, их авторы стремились прежде всего оставить своим потомкам подробные наставления относительно того, как следует выполнять многочисленные предписания, связанные с придворной службой. Разумеется, бывает, что и в них невольно проскальзывают какие-нибудь чувства, но это скорее случайность, чем закономерность.

К этому же типу относятся и путевые дневники, такие как дневник монаха Эннина «Записки о паломничестве в Китай в поисках Учения» («Нитто гухо дзюнрэй гёки»), а также некоторые дневники, написанные женщинами на японском языке. (К последним можно отнести «Записи великой государыни» («Тайкогёки»), сделанные в первой половине X века супругой императора Дайго (885–930, правил 897–930) императрицей Онси, или записи, фиксирующие ход проведения поэтических турниров, например, приписываемый поэтессе Исэ дневник «Тэйдзиин-утаавасэ никки», содержащий сведения о турнире, состоявшемся на тринадцатый день третьего месяца 913 года, а также дневник «Кёгоку-миясудокоро утаавасэ никки», относящийся к турниру, проведенному в пятом месяце 921 года.) Эти дневники тоже относятся к «нелитературным», поскольку в них содержатся только факты и отсутствуют обычные для «литературных» дневников подробные описания чувств и мыслей автора.

«Нелитературные» дневники являются ценнейшим историческим материалом для изучения эпохи Хэйан, ибо в них содержится масса исторических сведений, но только «литературные» дневники позволяют нам ощутить живое тепло, живое дыхание живших в то время людей.

Если для авторов «нелитературных» дневников главным были документальность и точность изложения, то уже первый «литературный» дневник, «Дневник из Тоса» («Тоса-никки», около 935 года), единственный, написанный мужчиной — поэтом Ки-но Цураюки, которого можно считать основоположником жанра, заявляет о праве автора на литературную обработку и вымысел. Вспомним, как начинается этот дневник: «Полагают, что дневники пишут обычно мужчины. И все же я взяла на себя этот труд, чтобы посмотреть, что тут может сделать женщина».

Примерно через сорок лет после «Дневника из Тоса» появился литературный дневник, известный под названием «Дневник эфемерной жизни» («Кагэро-никки», см.: Мать Митицуна. Кагэро-никки — Дневник эфемерной жизни / Пер. с яп. В. Н. Горегляда. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение», 1994), действительно написанный женщиной (настоящее имя которой не сохранилось, традиционно ее называют матерью Митицуна) и открывший путь не только к дневниковой прозе, но и вообще к прозе Хэйан. Не будь этого дневника, вряд ли было бы возможным появление такого шедевра японской повествовательной прозы, как «Повесть о Гэндзи». В 1008 году был создан «Дневник Мурасаки Сикибу» (см.: Мурасаки Сикибу. Дневник / Пер. с яп. А. Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 1996), и примерно к тому же времени относят появление «Дневника Идзуми Сикибу», значительно позже, во второй половине XI века возник «Дневник из Сарасина» («Сарасина-никки», см.: Сарасина-никки — Одинокая луна в Сарасина / Пер. с яп. И. В. Мельниковой. СПб.: Гиперион, 1999), а в начале XII века — «Дневник Сануки-но сукэ», написанный придворной дамой по имени Фудзивара Нагако.

«Литературные» дневники, так же как и «нелитературные», основываются на фактах, в них действуют реально существовавшие люди, но их авторы, не ограничиваясь простым описанием событий, свидетелями которых им довелось стать, стремятся проникнуть в глубину этих событий, объяснить подоплеку человеческих действий, раскрыть свои самые сокровенные мысли и чувства. Человеческая жизнь предстает перед нами, изображенная не извне, а изнутри, во всех повседневных, бытовых и психологических конкретностях, и оценивается не с точки зрения общественной значимости человеческих поступков, а с точки зрения их эмоционального, вполне субъективного восприятия.

Почти все эти дневники содержат множество пятистиший, обнаруживая несомненную связь с домашними поэтическими антологиями. Собственно, многие домашние антологии того времени тоже можно считать своеобразными поэтическими дневниками. Таковы «Собрание матери адзари Дзёдзина» («Дзёдзин адзари но хаха но сю», около 1071 года) и «Собрание придворной дамы государыни Кэнрэймонъин Укё-но дайбу» («Кэнрэймонъин — укё-но дайбу сю», 1232). Во всяком случае если попытаться выделить какую-то характерную черту хэйанских «литературных» дневников, то это их органическая, неразрывная связь с поэзией.

«Дневник Идзуми Сикибу» не является исключением, в его основе лежит любовная переписка между Идзуми Сикибу и принцем Ацумити.

Разумеется, рукописи, принадлежавшей кисти самой Идзуми Сикибу, не сохранилось, до нас дошли только копии, переписанные в разное время. Все известные рукописные копии «Дневника» делятся на три группы:

1. «Сандзёнисикабон», в которых за основу взят текст, переписанный ученым и поэтом Сандзёниси Санэтака (1455–1537). В настоящее время эти списки текста считаются самыми достоверными.

2. «Оэйбон» — основанные на тексте, переписанном в 21-м году эпохи Оэй (1414).

3. «Кангэнбон» — восходящие к тексту, переписанному в 4-м году Кангэн (1246).

Оригиналом для перевода послужил текст «Дневника Идзуми Сикибу», изданный издательством «Сёгакукан» в серии «Классическая японская литература», он представляет собой исправленный вариант рукописи типа «Сандзёнисикабон».

Собственно, «Дневником» это произведение называют условно, ибо помимо названия «Идзуми Сикибу никки» («Дневник Идзуми Сикибу») бытует и другое название — «Идзуми Сикибу Моногатари» («Повесть об Идзуми Сикибу»), оно встречается в списках, принадлежащих группе «Сандзёниси», а также в некоторых древних комментариях; в списках, относящихся к группам «Кангэн» и «Оэй», употребляется второе название.

Когда был написан «Дневник»? По этому поводу существуют разные мнения, зависящие в первую очередь от того, каким образом решается вопрос об авторстве. Те ученые, которые признают авторство самой Идзуми Сикибу, в большинстве своем склоняются к тому, что она написала «Дневник» вскоре после смерти принца Ацумити, то есть в 1008 году, хотя некоторые не исключают и другой возможности, полагая, что «Дневник» мог быть написан ею в глубокой старости. Те же, кто придерживается мнения о существовании другого автора, обычно относят написание «Дневника» к концу эпохи Хэйан (XII веку) и предлагают, как наиболее вероятную, кандидатуру поэта Фудзивара Сюндзэй (1114–1204). Выдвигая предположение о том, что автором «Дневника» была не сама Идзуми Сикибу, а кто-то другой, обычно исходят из двух моментов: во-первых, подвергаются сомнению те эпизоды «Дневника», которые связаны с домом принца Ацумити, — в самом деле, откуда Идзуми Сикибу могла знать, о чем говорила кормилица с принцем или его супруга со своими прислужницами? Во-вторых, указывается на то, что часть «Дневника» написана не от первого, а от третьего лица, то есть от лица некоей «женщины» («онна»).

Мне не кажутся все же убедительными доводы приверженцев этой второй группы исследователей, и я предпочитаю исходить из того, что автором «Дневника» была сама Идзуми Сикибу и что написала она его вскоре после смерти принца Ацумити, когда воспоминания о счастливых днях их любви еще были живы в ее памяти.

Выше уже говорилось о том, что за год траура по принцу Ацумити Идзуми Сикибу создала состоящий из 122 пятистиший цикл, посвященный памяти своего умершего возлюбленного. Среди прочих есть там и такое стихотворение:

Увидев, как зеленеют травы…

Моя душа

На летний луг не похожа,

Так отчего

Она зарастает все гуще

Глухой, неизбывной тоской?

Прозаическое вступление к этому стихотворению заставляет вспомнить начало «Дневника» («…когда я рассеянно смотрела на сад, на траву, зеленеющую на насыпи вокруг дома…»). К тому же предыдущее стихотворение цикла датировано «первым днем четвертой луны», а именно в этот день сделана первая запись «Дневника».

Как и прочие хэйанские дамы, Идзуми Сикибу начала писать свой «Дневник», имея вполне определенную цель, она хотела поведать миру историю своей любви к принцу Ацумити, показать, как сильно она была любима и как сильно любила сама. Разумеется, в угоду этому замыслу одни факты замалчивались, другим придавалось преувеличенное значение, кое-что приукрашивалось, вводились сознательно или бессознательно кое-какие вымышленные детали. Вряд ли настоящая история любви принца Ацумити и Идзуми Сикибу была точно такая, как это описано в «Дневнике». К примеру, известно, что принц во время своего романа с Идзуми Сикибу увлекся другой женщиной, но об этом Идзуми Сикибу предпочла умолчать.

В «Дневнике» изображены события примерно десяти месяцев. Одни из них датированы, другие нет. Судя по всему, Идзуми Сикибу хотелось показать, как разворачивалась история ее любви, что за чем следовало, точная же датировка отдельных эпизодов нимало ее не волновала. Как большинство хэйанских дам, она не вела «Дневник» изо дня в день, а написала его разом, спустя некоторое время после описываемых событий, подкрепляя воспоминания сохранившимися у нее письмами. Из этих-то писем скорее всего и взяты имеющиеся в «Дневнике» даты.

Центральное место в любовной переписке в эпоху Хэйан занимали японские пятистишия вака, и в связи с этим хотелось бы сказать несколько слов об особенностях японской поэзии того времени.

Основным и, пожалуй, самым замечательным свойством вака является ее изначальная связь с повседневной жизнью. (Впрочем, это касается не только поэзии, но и всех видов искусства.) Японская поэзия не поднималась над бытом, не прорывалась к «высшему», к небу, нет, она возникла и существовала внутри быта и вне его не мыслилась. Пятистишие вака не было ни средством самовыражения, самораскрытия поэта, ни орудием его самоутверждения, скорее оно играло роль послания: это могло быть послание как силам природы, богам-ками (которые находились тут же в одном измерении с человеком и на которых можно было воздействовать при помощи слова), так и человеку (и в эпоху Хэйан именно это последнее и стало главным). Будучи посланием, японское пятистишие сочинялось не тогда, когда поэт хотел выразить свои чувства по тому или иному поводу, а тогда, когда ему надо было сообщить кому-нибудь о своих чувствах или намерениях. Причем, если речь шла о любовном послании, оно должно было быть зашифровано таким образом, чтобы его мог понять лишь тот человек, которому оно было предназначено. Именно это обстоятельство во многом и определило внутреннюю поэтику вака. На первый взгляд многие пятистишия воспевают красоту природы, не более, но на самом деле «природное» очень часто служит лишь прикрытием для «человеческого». Японские поэты использовали окружающий их мир как своеобразный арсенал символов, помогающих им в завуалированной форме передать свои чувства адресату с тем, чтобы вызвать у него ответное чувство или даже подтолкнуть его к какому-нибудь действию. Природное в вака всегда связано с человеческим, человеческое передается через природное, и все средства художественной выразительности, и в первую очередь какэкотоба (перекидные слова, слова-мостики, слова-связки), рассчитаны на то, чтобы выявить эту нерасторжимую связь природного и человеческого.

«Дневник Идзуми Сикибу» является убедительным примером этих своеобразных черт японской поэзии. Для того чтобы читатель мог проникнуть во внутреннюю поэтику вака и оценить коммуникативное значение отдельных приемов, все пятистишия «Дневника» отдельно прокомментированы. Надеюсь, что эти комментарии помогут и при чтении «Собрания стихотворений Идзуми Сикибу».

Как уже говорилось выше, после Идзуми Сикибу осталось около двух тысяч пятистиший. Дошедшие до наших дней списки «Собрания стихотворений Идзуми Сикибу» (разумеется, ее собственных рукописей не сохранилось, все, чем мы располагаем, скорее всего составлено и переписано не ею самой, а другими людьми, жившими гораздо позже) обычно подразделяются на четыре основные группы.

1. «Собрание Идзуми Сикибу» («Идзуми Сикибу-сю»), включающее в себя около 900 стихотворений и составленное после смерти Идзуми Сикибу скорее всего на основании ее собственных рукописей. Очевидно, те списки, которые имеются в настоящее время, возникли в результате неоднократных переписок с некоторыми уточнениями и добавлениями.

2. «Дополнительное собрание Идзуми Сикибу» («Идзуми Сикибу-сёкусю»), включающее в себя около 650 стихотворений и составленное, судя по всему, во второй половине XII века, то есть в конце периода Хэйан.

Возможно, эти два собрания изначально представляли собой единое целое.

3. «Собрание Идзуми Сикибу, переписанное высочайшей кистью» («Синканбон Идзуми Сикибу-сю»), включающее в себя около 150 пятистиший и составленное вскоре после антологии «Синкокинсю», то есть в начале XIII века. Один из существующих ныне списков приписывается императору Годайго (1288–1339, правил 1318–1339), другой — императору Гоцутимикадо (1442–1500, правил 1464–1500).

Составители этого собрания, объединив те стихотворения Идзуми Сикибу, которые в разное время были включены в поэтические антологии, расположили их по темам (времена года, любовь, разное и проч.).

4. «Стихи Идзуми Сикибу, Собрание Мацуи» («Мацуихон Идзуми Сикибу-сю»), включающее в себя 273 пятистишия и составленное во второй половине XV века. Это собрание по существу является расширенным вариантом предыдущего.

Собрания 3-го и 4-го типа отличаются от собраний 1-го и 2-го типа главным образом тем, что полностью были составлены потомками и никак не ориентировались на рукописи самой Идзуми Сикибу, однако в них есть очень известные стихи, по каким-то причинам не вошедшие в собрания 1-го и 2-го типа.

Текст, послуживший основой для помещенного в этой книге перевода «Собрания стихотворений Идзуми Сикибу» принадлежит к 4-му типу.

Поэтический дар Идзуми Сикибу был высоко оценен и современниками, и особенно потомками. Ее стихи есть во всех ведущих поэтических антологиях, начиная, как мы уже говорили, с «Сюивакасю». Особенно популярна была ее любовная лирика. Пользуясь всеми поэтическими приемами того времени, она умела, как никто другой, наполнить свои стихи живым, искренним чувством.

Мурасаки Сикибу, особа весьма придирчивая, давая ей в своем «Дневнике» довольно суровую оценку, все же не может не признать ее достоинств.

«Вот Идзуми Сикибу, — замечает она, — та всегда пишет прекрасные письма. Конечно же, есть и у нее недостатки, но письма писать она мастерица — пишет легко и непринужденно, причем умеет сделать так, что даже самые обычные слова кажутся трогательными. Песни ее очень хороши. Возможно, ей недостает некоторого знания древних песен и она не всегда следует правилам стихосложения, поэтому настоящим стихотворцем ее не назовешь, но ведь можно создавать привлекающие общее внимание песни даже тогда, когда просто произносишь вслух то, что само просится тебе на язык. Нельзя не признать, что ей не хватает умения разбирать и оценивать песни, сложенные другими. Однако ее собственные песни возникают легко, словно сами собой».

В заключение хочется выразить надежду, что чтение «Дневника Идзуми Сикибу» и ее стихов поможет читателям ощутить живое присутствие этой удивительной женщины, жившей около тысячи лет назад.

Т. Соколова-Делюсина

СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ

ВЕСНА

***

Дымки весенней

Нет как нет, но в горах повсюду

Звенят ручейки,

Из-под камней вырываясь

И снова прячась в камнях.

В день Мыши…[1]

Потянув за собой

Других — сегодня день Мыши, —

Спешу на луга,

Росточки сосны тяну, растяну

Свою жизнь, свой срок в этом мире.

Воспевая первую зелень…[2]

В весенних лугах

Снег лежит, и, кажется, больше

Нет ничего…

Но, вон же, взгляни, там и сям

Пробивается первая зелень!

Уезжала куда-то, оставляя сливу перед домом в полном цвету…

Если вам все равно

Опадать, опадайте немедля,

Сливы цветы,

Чтобы мне потом не терзаться,

Размышляя о вашей судьбе.

***

Слив аромат —

И вдруг встрепенется сердце.

Весенняя ночь

Непроглядной своею тьмою

Умеет нас истомить…[3]

***

О, если бы сливы

Весной в моем лишь саду

Раскрыли цветы,

Вдруг и ты бы пришел взглянуть,

Ты, забывший ко мне дорогу?..

В ожидании цветов вишни…

У меня на глазах

Упали цветы последние

С веток сливы,

А вишня медлит и медлит,

Ожиданьем сердце томя.

О том, какой тревогой полнится сердце во время цветения вишен…

Ни минуты затишья

В сердце, объятом тревогой

За участь цветов,

Хотя откуда там взяться

Прихотливому ветру…

***

Только цветы

Мысли мои занимают.

Верно, уже

Люди судачат — мол, ветер

Весной у нее в голове.

Увидев, как прекрасны цветы, сложила…

Право, чудно,

Как жизнь дорога вдруг станет

В весенние дни.

Цветочными путами крепко

Мы привязаны к миру.

Минамото Митинари[4] уехал любоваться цветами в Уринъин[5] и прислал мне оттуда ветку вишни с такими словами…

Больше нет никого,

Кому показать желал бы

Цветущие вишни,

Потому-то только одну

Ветку я и сорвал.

Получив его послание, я ответила…

Пропала вотще

Красота этой ветки цветущей,

Надеюсь, что ты

Не станешь бросать на ветер

Хотя б остальные цветы…

Уехала далеко от столицы, а возвращаясь, заметила в горах цветущую вишню и сложила…

Была б у меня

Хоть одна цветущая ветка

Горной вишни,

Показала б ее в столице,

Если спросит кто — «какова?»

Когда в саду кружились лепестки вишни…

О, если бы ветер

Хотя б лепестки оставил

В моем саду!

Всю бы весну любовалась

Их нежным покровом.

* * *

Вишня растет

У дома, куда ты дорогу

Давно позабыл,

И теперь мне одной приходится

Воспевать красоту цветов.

* * *

Вотще расцвела

Вишня в саду у дома.

Кто увидит ее?

Только если кто-нибудь вдруг

Хозяйку решит навестить…

* * *

Для кого я теперь

Срывать стану с дерева ветку,

Кому покажу?

Не говори — и слушать не стану, —

Что вишни уже расцвели[6].

В светлую лунную ночь отправила одному человеку, привязав к ветке вишни…

Не в силах понять,

Отличить одно от другого:

В эту вешнюю ночь

Луна озаряет землю

Нежным сияньем цветов.

Сложила об азалиях…

Горной азалии

Ветку сорвав, замираю:

Как похожи цветы

На алое платье, в котором

Любимый ко мне приходил.

ЛЕТО

Сложила в первый день четвертой луны…

Пора это платье,

Лепестками цветов окрашенное[7],

На другое сменить,

Сегодня с утра стану ждать,

Когда с гор прилетит кукушка.

* * *

Под сенью цветов

Вчерашний день провела я,

Но он миновал,

И сегодня вздыхаю, печалясь

О покинувшей нас весне…

Воспевая кукушку…

Не скажу, что ждала

Ее с нетерпеньем особым,

Просто тот, кто в тоске

Коротает бессонные ночи,

Первым слышит голос кукушки.

* * *

Кто прежде других

Услышит голос кукушки

В своем саду?

Ведь лето приходит к нам,

Не разбирая дорог.

Увидев гвоздику в полном цвету…

Чем дольше смотрю,

Тем яснее становится:

Нашему миру

Цветы китайской гвоздики

Не могут принадлежать.

Привязав к мешочку кусудама[8], послала одному человеку…

Из мутных глубин

Горькой жизни вытянув ирис,

К твоим рукавам

Стану ль прилаживать корни его,

Вотще окропляя слезами?

Воспевая летние ливни…

Пока я смотрела

На дождь бесконечный, промокли

Мои рукава —

Пусть они не подол крестьянки,

В ливень вышедшей в поле…

Охотничьи огни в горах…[9]

Летняя ночь,

Отсвет огней мимолетный

В оленьих зрачках…

Глаз сомкнуть не успела,

Занимается новый день.

Обряд Великого очищения на шестую луну…[10]

Веря — печали

Отступят, исчезнут бесследно —

В дни Безводной луны[11]

Свершила обряд очищенья,

Конопли нарезав без счета.

* * *

И сегодня опять

Не спеша, с умиленной душой

Творю омовенье[12],

Роса с конопли ложится

На тонкое платье цикады[13].

ОСЕНЬ

* * *

Осень пришла.

И даже ветер со склонов

Горы Неизменной[14]

Вдруг, будто переменившись,

Мне в самое сердце проник.

Седьмой день седьмой луны…[15]

Вот и настал

День седьмой от начала осени —

Из года в год

Так томишься, его ожидая,

Так горюешь, прощаясь с ним.

Одна из осенних песен…

В осенних полях

Затерялась бедная хижина,

Крытая тростником.

Сквозь кровлю роса проникает —

Смогу ли уснуть хоть на миг?[16]

* * *

Холод осенний

Еще не проник в мое сердце,

Но посмотришь вокруг —

И, право, каждая малость

Повергает в такую тоску…

* * *

Осенний ветер,

Какого он может быть цвета,

Если сердце мое

Напитав, мысли окрасил

В тона блекло-унылые?

* * *

Как будто ни с кем

Не сговаривалась о встрече,

Но осенняя ночь

Сна лишила меня, разве можно

Лечь, не увидев луны?

* * *

Крик далеких гусей

Вдруг заслышав, взглядом окину

Окрестный мир —

Да, со всех четырех сторон

Расцветились алым деревья.

О вьюнках «утренний лик»…

Скажешь: «Я жив»,

Но стоит ли, право, пустой

Льститься надеждой?

Спешит нам поведать о мире

Цветок «утренний лик»…

О тумане…

Просвета все нет,

Теснятся мрачные думы.

Ах, осенний туман,

Неужели и в сердце мое

Ты успел невзначай проникнуть?

Сложила песню о насекомых…

Насекомые,

Какие же, право, разные

У них голоса —

Верно, в каждом сердечке —

Собственная печаль.

* * *

Сверчки «судзумуси»

Звонко звенят бубенцами.

Осенней ночи

Щемяще-печальная прелесть

Душу мою пронзает.

* * *

О, если теперь

Ты вдруг оказался бы рядом

И смог увидать

Цветы хаги в лучах закатных,

Услышать вечерних цикад…

В последний день восьмой луны послала одному человеку такое письмо, привязав его к ветке хаги…

Все имеет предел,

И узы, связавшие нас,

Непрочны, я знаю,

Но ты мог бы спросить о росе,

Упавшей на листья хаги…[17]

Девятый день девятой луны…[18]

Тысячу лет

Ты проживешь, и начало

Тому положу,

Сорвав хризантему сегодня,

В девятый день Долгой луны[19].

Любуясь предрассветным небом Долгой луны…

Не только ведь мне,

И другим известно, наверное:

Предутренний месяц

В пору Долгой луны — ничто

Так сильно не трогает душу…

На время удалилась в горное жилище, а поскольку было мне в те дни особенно тоскливо…

О, для чего

Люди сюда стремятся?

Ведь осенней порой

Эта горная глушь способна

Лишь умножить тоску.

В один из последних дней осени…

Подходит к концу

Осень — и веет тоскою

От поблекших лугов…

Не такое же запустенье

В сердце твоем царит?

ЗИМА

* * *

В предгорьях

Плющ масаки — мелкие листья

Закрутила зима —

Расцветила алым, и день ото дня

Они сверкают все ярче![20]

* * *

По предгорьям

Ветер бушует. Заслышав

Его яростный свист,

Переносишься мысленно

К самым вершинам зимы.

* * *

Видно, и впредь

Жить должна в этом мире унылом

Под холодным дождем.

А ведь казалось, вот-вот из-за туч

Явит свой лик луна…

* * *

Гляжу на луга —

Метелки мисканта, под ними

Печали цветы

Увядают и блекнут. Зима

Пришла и в наши пределы.

* * *

Скликая друзей,

Кричат кулики над гаванью

Чисто и звонко.

А внизу холодеет на льдинах

Бледнеющий свет луны…

* * *

Видишь, вдали

В горах Оохара проталины

В снежном покрове.

Выжигают там люди уголь,

И теплеют горные склоны.

* * *

Как быть, если тот,

Кого жду с таким нетерпеньем,

Сегодня придет?

Ведь тогда неизбежно нарушится

Этот снежный покров в саду.

В конце года, печалясь о надвигающейся старости…

Станешь считать —

Совсем немного осталось

Дней впереди.

Стариться — только одно дано,

И нет печальней удела.

ЛЮБОВЬ

* * *

Каждую встречу

На нить драгоценную жизни

Спешу нанизать.

И могу ли думать без страха

О том, что она разорвется?[21]

* * *

Не стану роптать,

Только бы месяц полночный

Явился взору

Над горою, на миг расставшись

С неприступной обителью туч.

* * *

Черные пряди

Спутались, сбились, но что до того? —

Недвижно лежу.

Ты когда-то любил расчесывать их.

Как же мне без тебя тоскливо!

* * *

Ах, река слез,

Ты ведь тоже берешь начало

В сердце моем,

Но даже тебе не под силу

Пламя любви погасить.

Однажды, когда, то и дело вздрагивая: «Сейчас, сейчас он придет…», — ждала человека, коего своею опорой в мире почитала, вдруг услыхала, как по листьям бамбука в саду застучал град…

Все стучит да стучит

Град по листьям бамбука…

В такую-то ночь

Тем более не по сердцу

Спать ложиться одной.

От мужчины, который стал посещать другую женщину, пришло письмо, в котором всего-то и было написано: «Не забывай!»

Не знаю, быть может,

Чувства мои переменятся…

Ведь с этого дня

Я постараюсь следовать

Во всем твоему примеру.

* * *

Мои рукава

Истлели от слез, и от них

Ничего не осталось.

А вот печали да горести,

Увы, куда долговечней.

Послание от принца Ацумити…

Надо было и впредь

Таить свои чувства: открылся,

И сегодня грущу

Пуще прежнего, невыносима

Истерзавшая сердце тоска.

Ответ:

Сегодня грустишь?

А ты попробуй представить,

Как тяжело

Той, что денно и нощно вздыхает,

Давно спознавшись с тоской…

От того же принца…

Коль скажу о любви,

Ты подумаешь, верно: «Всякий

С нею знаком…»

Но такого, как я этим утром,

Никто не испытывал чувства.

Ответ:

«Всякий знаком?»

О нет, о том и помыслить

Я не могла бы.

Этим утром узнала впервые,

Что такое сердечные муки…

От лица человека[22], который впервые решился отправить женщине послание…

Теряться в догадках

Не стоит. Ты помнишь, ночами

Являлся к тебе

В сновидениях кто-то неведомый

Так вот, этот «кто-то» — был я![23]

* * *

Пусть мое сердце

От тоски разорвется на части,

На сотни частей —

Ни в одной, даже самой ничтожной,

Любовь к тебе не угаснет.

Человеку, который давно не бывал у меня…

На горькую участь

Кому теперь я пожалуюсь?

Кто утешит меня?

Тебе до того нет и дела,

Не спешишь меня навестить.

* * *

Что если и мне

Попробовать стать такой же

Жестокосердной?

Ведь чем человек бессердечней,

Тем труднее его разлюбить…

* * *

И сегодня опять —

Холод слов твоих — вянут травы

В лугах Ибуки.

Неужели отныне пламя любви

Будет только меня сжигать?

* * *

Среди высохших трав

Устроив логово, сладко

Засыпает кабан,

О таком я сне не мечтаю,

Но хотя бы не так, как теперь…

Однажды написала человеку, с которым состояла в тайной переписке…

Чувства свои

В глубинах души скрываю,

Никто их не видит.

И как же слезы первыми

О них сумели узнать?[24]

Человек, от которого я иногда получала письма, однажды показал мне веер[25], и я написала на нем в том месте, где была нарисована луна…

Стану я уповать

На луну, вершащую путь свой

В заоблачных далях.

Пусть не так мы близки, чтоб, прощаясь,

Друг другу сказать: «Не забудь»…

На следующее утро после того, как человек, которого я ждала, не пришел…

Все медлила я,

Кипарисовой дверцы затворы

Не решаясь замкнуть.

Потому-то, верно, так скоро

Дом покинула зимняя ночь.

Человеку, который в день, когда лил страшный ливень, сказал: «И дождь слёз на мои рукава»…

Повстречались на миг,

И вот уж, тобою забытая,

Дни в печали влачу.

О моей горькой участи сведав[26],

Орошает дождь рукава…

Человек, который давно не навещал меня, наконец пришел, а потом опять от него долго не было вестей…

О, если б тогда,

В дни тоски безысходной,

Наш распался союз…

Наверное, я бы давно уже

Успела тебя забыть.

От человека, который иногда заходил ко мне, под вечер пришли наведаться о моем самочувствии…

Вздыхала весь день,

Притворяясь, будто другое

Меня тяготит…

Может, хотя бы ночью

Увижу тебя во сне…[27]

Человеку, который собрался уезжать…

Когда был ты рядом —

Не скажу, чтоб печалей не ведала,

Но всегда утешалась.

А теперь ты меня покидаешь,

И как мне справляться с тоской?

Человеку, который и не подумал навестить меня в те дни, когда в мире было так неспокойно…

Хотела бы знать,

Что думаешь ты о мире

И о грядущем?

Ведь ты неизменно спокоен

И наведать меня не спешишь…

Двое, к которым устремлялись мои мысли, были далеко, и, ожидая их…

Пока я ждала,

Обращая свои упованья

То к тому, то к другому,

Мысли спутались, перестала

Понимать, где один, где другой…

Он обнадежил меня, мол, «приду», но так и не появился, поэтому на следующее утро я написала…

Даже если б ко мне

Коростель-куина постучался,

С кипарисовой дверцы

Запоры бы снять поспешила —

Просто так, ради забавы.

Послала человеку, о котором мне сказали, что он завел себе кого-то поблизости от моего дома…

Живу ведь и я

У Небесной реки[28], переправа

Та же самая рядом.

Но сегодня опять лишь слух о тебе

Долетел из заоблачной дали…

В предрассветный час на Долгую луну…

Есть ли другой

Дом, где с такой же тоскою

Ловят гаснущий свет

Луны в предутреннем небе?

Но кого мне спросить о том?

На девятую луну человеку, который ушел на рассвете…

Любимый ушел,

Лишь туман, зацепившись за изгородь,

Остался в саду…

Недвижимо сидела, глядя

На вдруг опустевшее небо[29].

В то время, когда так много было причин для печали…

Разные-разные

Думы приходят — нахлынут,

Завладеют душой.

Но одно неизменно — от каждой

Промокают мои рукава.

Человеку, который, не обращая внимания на мою холодность, сказал: «Надеюсь»…

Людские сердца

Так переменчивы, право!

Постараюсь и я

Стать еще безжалостней прежнего,

Ты узнаешь, что это такое.

Человеку, который без всякой причины обижался…

Есть в стране Цу

Селенье Приди — я готова

Тебе это сказать,

Но по-прежнему нет просвета

В густом тростнике моих дней[30].

* * *

Рассветной луной

Налюбовавшись, ушел ты.

И вот я одна,

Пытаюсь в утреннем небе

Тающий след уловить.

* * *

Подобной любви

Может не выдержать сердце,

И я умру.

Был ты прежде чужим, а ныне

Вся моя жизнь — в тебе.

В ответ человеку, которого полагала своей опорой, желая сказать, что не в силах дождаться встречи…

Что же мне делать

С драгоценной нитью[31], она

Вот-вот оборвется,

И я узнать не успею,

Встретимся мы или нет?

* * *

Изголовье, и то

Не знает и не расскажет,

Молчи же и ты

О том, что тебе приснилось

Однажды весенней ночью…[32]

* * *

«Нить, истончившись,

Порвалась, рассыпался жемчуг», —

Верно, думаешь, глядя,

Как по моим рукавам

Скатываются слезинки.

В ответ человеку, написавшему в своем письме: «Сколь чаще…»[33]

Приди! Так давно

Лелею надежду на встречу,

Не увядают

Лилии в Кумано,

Пусть ты и забыл обо мне.

* * *

Всегда видеть тебя,

Всегда ловить твои взгляды…

Ах, если бы ты,

Зеркалом став, по утрам

Ждал моего пробужденья!

* * *

Когда даже во сне

Тебя не увидев ни разу,

Встречаю рассвет,

Такая любовь в моем сердце,

Какой не знала доселе!

* * *

Душу пронзает

Вдруг безысходной печалью.

Неужели когда-то

Шуму злого осеннего ветра

Внимала я равнодушно?

Человеку, который сказал: «Если бы мы могли встретиться хоть раз»…

Неужели готов

Ты меня заставить томиться

Целый век от тоски

Из-за одной-единственной

И такой мимолетной встречи?

На седьмой день седьмой луны[34] человеку, который сказал: «Приду»…

Видно, сегодня

Есть время и на ткачиху —

Что ж, стану ждать,

Может, впрямь на берег нахлынет

Волна Небесной реки.

Женщине, которую стал посещать тот, с которым мы давно уже обменивались письмами…

По вечерам

И о твоей судьбе неизменно

Вздыхаю теперь,

Ведь совсем недавно сама

Ждала его понапрасну.

Обнаружив письма человека, давно меня забывшего…

Не изменились

Эти письма ничуть, и печально

Сжимается сердце.

Ведь чувств прежних твоих

Уже никогда не вернуть…

* * *

Сколько еще

У тебя впереди — не знаешь

Даже того.

Тщетно в верности клясться,

Сговариваться о встречах…

Человек, уехавший из столицы, долго не давал о себе знать, когда же я написала ему, ответил: «В скором времени вернусь…», но шли дни, а его все не было…

«Забудет»—

Так думала я когда-то

И, выходит, не зря —

Вижу, правильно сердце

Мне судьбу предсказало[35].

Послала человеку, который полагал, что эта наша встреча будет последней…

Что говорить

О наших будущих встречах —

Ведь эта ночь

Может и в жизни моей

Оказаться последней.

Человек, украдкой зашедший меня навестить, сказал, что его раздражает слишком сильный шелест собственного платья, и снял его…

Ни звука, ни слова —

Как это мучительно, право,

Но кто-то, увы,

Предпочитает молчанье

Чрезмерной близости звуков.

В ответ человеку, который пожаловался, что, мол, никак не удается приехать…

«Заказан путь»[36] —

Кто сказал это, право, не знаю,

Похоже никто.

Не сам ли ты эту заставу

В сердце своем воздвиг?

Один человек сказал: «Я пришел к тебе поздно ночью, но, похоже, ты не слышала и спала»…

Если подумал,

Что я задремать успела,

Почему не позвал?

Как ни поздно, я бы откликнулась

На трель бамбуковой флейты…

Одному человеку, когда была в дурном расположении духа…

Из этого мира

Я уйду, но чтобы в грядущем

Было вспомнить о чем,

Хотя бы еще одну встречу

На прощанье мне подари.

Один человек, который долго не давал о себе знать, сказал: «Зайду, если твои обстоятельства будут тому благоприятствовать»…

Если придешь,

То уже не найдешь тропинки.

Жилище мое

Давно исчезнуть успеет

В буйных зарослях трав[37].

Человеку, который собирался уехать из столицы…

«В какие края

Держишь путь?» — хотя бы об этом

Меня извести.

Коли во мне сомневаешься

И думаешь: «Есть другой»…

Человеку, который не имел обыкновения часто навещать меня…

Вот и конец,

Знаю, это свиданье

Будет последним.

Падают слезы, уж им-то

Как раз конца и не видно.

Человеку, который обиделся на меня без всякой причины…

Ты был жесток,

И тебя постаралась выбросить

Из мыслей своих.

Но разве сердце всегда

Нам бывает послушно?

Человек, которого я почитала бессердечным, зашел как-то просто так…

О, если бы сердце

Могло распознать заранее,

Как ты жесток,

О тебе услыхав, поспешила бы

Твое имя тотчас забыть.

Послала одному человеку яйца дикого гуся…

Сколько сверху еще

Положить и сколько добавить,

Чтобы было надежней?

Чувства людей так непрочны

В этом временном мире…

Человеку, который сказал: «Хотя бы у изножья прилечь»…

Глаз не смыкая,

Металась всю ночь, так сбилось

Ложе мое,

Что уже никому не понять —

Где изножье, а где изголовье?[38]

Примерно на вторую луну один человек попросил меня написать от его лица женщине, которая ему не отвечала…

Вот бы увидеть

Хотя бы следы твоей кисти —

Пусть робкая травка

Едва показалась, и рано

Завязываться плодам…[39]

* * *

Трудно сбросить с себя

Случайный наряд китайский

И недобрую славу —

Какой меркой ее измерить? —

Вдруг покрывшую имя мое.

Человек, с которым не встречалась, полагая, что наша связь долго не продлится, стал часто приходить ко мне…

Думать не стоит

О завтрашнем дне, когда сердце

Охладеет твое,

Не лучше ль судьбе довериться,

А там — что будет, то будет…

Один человек, уехавший из столицы, написал мне, что боится за свою жизнь — как бы не прервалась она прежде, чем он вернется…

Желаю тебе

Долгой жизни, коль скоро ты ею

Так дорожишь,

Но меня, ожиданья не вынесшей,

Уже не найдешь в этом мире.

* * *

Нет ничего

В этом мире печальней

Теперь вечеров —

Мы с тобой навсегда расстались,

Мне больше некого ждать.

* * *

Мой рассеянный взор

По небу блуждает бесцельно,

А ведь вроде бы тот,

Кто в думах моих всечасно,

Не с неба явиться должен[40].

* * *

И сердечные муки,

И твоя жестокость — все это

Давно мне знакомо,

Но любовь — наважденье, не помню:

Кто я, кого я люблю?

Человек, с которым время от времени обменивалась речами, сказал: «Никогда, даже в мире ином не забуду тебя», однако, когда я вдруг занедужила, надолго забыл дорогу в мой дом…

Нет, не похоже,

Что буду любима я вечно,

Ведь я еще здесь,

В этом мире, однако никто

Не спешит меня навестить.

Человек, с которым сначала нас связывали самые обычные дружеские отношения, вдруг, после того, как мы с ним сблизились, стал жесток со мной…

От мира, увы,

Трудно ждать постоянства.

Могла ли я знать,

Когда мы были чужими,

Что изведаю столько обид?

Один человек, тайно со мной связанный, должен был дежурить в высочайших покоях, и я отправила ему лиловую накидку-хитатарэ…

Не выпускай

Цвет любви, тайны сердца не выдай.

Пусть не знает никто,

Что узорное платье лиловое

Стало нам брачным ложем[41].

Человек, уезжавший в провинцию, прислал мне веер, на нем было нарисовано святилище и написано: «Не зря я возносил молитвы богам…» А я приписала рядом…

Святые дары

Приняли боги, вняли

Молитве твоей —

Это с предельной ясностью

Мне сегодня открылось…

Человеку, который обиделся из-за какого-то пустяка и заявил: «Расстанемся»…

Нет ничего

Горше разлуки, я знаю,

Но, как ни печально,

Одни только слезы мои

Расставаться со мной не желают.

От человека, с которым мы расстались, принесли очень печальное и трогательное послание, и я ответила:

Надежд никаких

У меня уже нет. Отныне

Стану дни коротать,

Утешаясь лишь тем, что пока

Мы в одном остаемся мире.

От человека, который время от времени писал ко мне, вдруг перестали приходить письма…

Горечь обид

Забыть нелегко, но куда тяжелее,

Когда расстаются

Просто так, даже слова упрека

Не успев друг другу сказать.

* * *

Хотя бы во сне

Увидеть тебя, любимый,

Но тканое

Изголовье в волнах качается[42],

И заснуть все никак не могу.

* * *

На кого мне теперь

Обижаться? У моря одна

Слезы роняю.

Только они и остались,

Набегают волны на берег…

Человеку, который поспешно ушел, услышав крик петуха на рассвете…

Когда же, когда? —

Торопила желанный миг встречи…

Но вот закричал

Жестокий петух, возвещая,

Что нам расставаться пора.

Наутро после страшного ливня от принца[43] принесли письмо, в котором он изволил осведомиться: «Как вы провели ночь?», и я ответила:

Ночь напролет

О чем думать могла я,

Слушая, как

Дождь стучит неустанно

В окна спальни моей…

Затворившись в монастыре Исияма, я после долгого перерыва получила письмо от того же принца…

Думаешь, верно:

«Ни одного письма до сих пор

Из-за заставы…»

Знай же, мысль о тебе и на миг

Не покидала сердца…

Ответ:

Мнилось, забыта

В Оми дорога, о встречах никто

Не помышляет…

От кого же весточка эта

С другой стороны заставы?

Тоскуя по любимому…

Верно, за утро

Уже успели просохнуть…

Да и так ли намокли?

Не во сне ли тебе то привиделось?

Рукава в изголовье.

* * *

Поднявшись едва,

Ты ушел, и я знаю наверное —

Ты мне не приснился.

Вот только никак этим утром

Не просохнут мои рукава.

* * *

Был бы воле моей

Жизненный срок подвластен,

Ужели бы я

В мире жила, где одни обижают,

А другие лишь терпят обиды?

* * *

Снег подтаял уже,

И ростки пробиваются к свету.

Нежная, робкая

Надежда растет в моем сердце —

Скоро снова увижусь с тобой[44].

* * *

Готова отдать

Даже жизнь, чтобы нынешней ночью

Мне не пришлось,

Как вчера, грустить да вздыхать

В пустом ожидании встречи.

В ту пору, когда печалилась, забытая любимым, однажды утром, когда на землю лег иней, послала ему…

Хоть этим утром,

Когда сад побелел от инея,

Ты бы спросил,

Как провела я холодную ночь

На своем одиноком ложе.

Однажды, это было на третью луну, человек, с которым мы проговорили до самого рассвета, уехав, прислал мне письмо, сетуя на то, что нынешнее утро показалось ему особенно грустным, и я ответила…

Подобной тоски

Никогда не ведала прежде —

Весенняя ночь

Вотще пролетела, не подарив

Даже минутного сна.

От имени человека, переставшего получать ответы на свои письма от женщины, с которой он был некогда близок…

«Жди, я приду» —

Этих слов засохшие листья

Ветер умчал.

И на что ложиться росе,

Выпадающей ночь за ночью?

Когда была погружена в печальные думы…

Как же, скажи,

Как надо жить в этом мире,

Чтоб хоть на миг,

Забыв о печалях и горестях,

Обрести желанный покой?

В ночь, когда светила яркая луна, один человек, завернув в ткань светлячков, прислал мне, и как-то в дождливую ночь я отправила ему такое послание…

В небо смотрю —

Когда ж наконец он появится,

Обещанный свет?..

Ах, верно, свеченье холодной луны

Я за яркость чувств приняла.

Однажды, когда человек, обнадеживший меня, не пришел, на следующее утро я послала ему…

Одинокая утка,

На крылья иней ложится —

Я же ложиться

Не стала — всю ночь до рассвета

Провела, не смыкая глаз…

Человеку, который каждую ночь говорил, что придет, но потом перестал приходить вовсе…

Новая ночь,

А с ней — и новые слезы.

Пусть же тогда

Жизнь моя оборвется,

Прежде чем солнце зайдет.

Забытая одним человеком, я сложила его платье и отправила ему, а к кожаному поясу прикрепила…

Промокнув насквозь —

Слезы текут бесконечно —

Наконец разорвался

Пояс — он, верно, из тех

Синих, что так непрочны[45].

К человеку, с которым лишь на миг свела меня судьба…

Капля росы,

Зыбкий сон, мирская тщета,

Призрачные виденья —

И они не столь мимолетны,

Сколь наши с тобою встречи!

Вскоре после того, как Идзуми Сикибу была брошена Митисада[46], ее стал навещать принц Ацумити. Узнав об этом, Акадзомэ Эмон[47] написала ей:

О, не спеши,

Не всегда таким мрачным будет

Лес Синода[48].

Ветер вернется, и снова

Засверкают листья плюща.

Акадзомэ Эмон

Ответ:

Ветер осенний

Холодом сердце овеял,

Но листья плюща

Неизменно спокойны, ни словом

Не выдам обиды своей.

На пятый день пятой луны[49] послала одному человеку…

С каждой стрехи

Ирисов длинные корни

Свисают. Уныло

Слезы текут да текут,

Падая на рукава.

* * *

Муки мои

Беспримерны. Когда бы нашелся

Хоть один человек,

Испытавший такое, я знаю,

Он пришел бы меня навестить.

* * *

Как же мне быть?

Что поможет рассеять

Ночную тоску?

Днем хотя бы вздыхаю, глядя

На долгий, унылый дождь…[50]

* * *

Те дни позади,

И он успел уже, верно,

Меня позабыть.

А я все еще надеюсь

И помню давние клятвы…

* * *

Родилась человеком,

А в любовном огне сгорела,

Как летняя мошка.

Только вот ни единый взор

Того, увы, не приметил.

* * *

Все это тоже[51]

Было в далеком прошлом

Предрешено.

Сомнений и быть не может,

Но как тут не сокрушаться!

Человеку, который, придя поздно ночью, ушел рано утром…

Даже снять не успев

С кипарисовой дверцы засовы,

Тут же уйти —

Не так-то легко, но, как видно,

Другие считают иначе.

* * *

Мне казалось всегда —

Это дело рыбачек, живущих

У моря Ёса.

Но сегодня и я добываю соль,

Выжимая свои рукава.

* * *

Нет в нашем мире

Цвета, который бы звали

Цветом любви.

Но ничто не может так ярко

Все предметы вокруг окрасить.

* * *

Вечерней порой

Думы всегда печальнее…

А вдруг только мне

Так грустно? О, если б кого-нибудь

Я могла о том расспросить…

* * *

Слово скажешь одно

Иль другое — все они слуху

Равно привычны.

Только рыдания могут

Выразить чувства сполна.

* * *

О, почему

Я на тебя обижалась

В те давние годы?

Знаю теперь: и сердечные муки —

Залог долгой любви.

Один человек поклялся мне: «Мы должны говорить друг другу все без утайки». А потом, не знаю уж, что пришло ему в голову, только он сказал: «Почему бы и не пошалить иногда, от людских прячась взоров»…

Но, право, где же

Прятаться нам с тобою?[52]

Разве только в душе

Остался случайно какой-нибудь

Неизведанный уголок?

Узнав о том, что Косикибу-но найси[53] впервые посетил бывший министр Двора со Второй линии[54], Правый министр Хорикава[55] прислал…

Таясь от людей,

Досадую — как не досадовать?

Ведь помышлял

Лиловый наряд с прихотливым узором

Надеть сверху, чтоб всем было видно[56].

Ответ:

Только посмей

Лиловый наряд узорчатый

Сверху надеть,

Тут же всем расскажу я,

Что это лишь «мокрое платье»…[57]

Человеку, который ушел, заявив, что слишком поздно открыли ворота…

Быть может, длинна,

Но вовсе не бесконечна

Осенняя ночь,

Подожди, я скоро сниму

С кипарисовой дверцы затворы.

Человек, с которым я встречалась, попросил меня сложить песню, рассчитывая послать ее другой женщине, но сначала я написала о своем…

Бывает и так:

В слова облечешь, и рассеется

Глухая тоска…

Но забуду ли я? — Любовь

Безраздельно царит в моем сердце…

Когда тот же человек порвал со мной…

Сколько же горя

Довелось мне изведать, волны тоски

Не раз подступали к сердцу…

Отчего, несмотря на обиды,

Продолжаю тебя любить?

Однажды человек, который так же, как и я, стремился сохранить нашу связь в тайне, стал пенять мне, мол, со мной так трудно встречаться…

А разве ты сам

Всегда во всем подчиняешься

Велениям сердца?

Поразмысли об этом, тогда

И меня, быть может, поймешь.

Один человек, тайно меня посещавший, на пятый день пятой луны[58] — не знаю, что уж там пришло ему в голову, — покинул меня уже после того, как совсем рассвело, а потом прислал письмо, в котором были такие слова: «Я рад, что сегодня всем стало ясно…» Вот как я ответила:

Пусть и рискнул

Ты ко мне заглянуть случайно,

Люди станут коситься.—

«Уж не успел ли он корни

В доме ее пустить?»

Человек, который время от времени писал ко мне, на восьмую луну прислал письмо, в котором были такие слова: «Роса на моих рукавах. Я ответила:

Что делать — осень…

Печалей людских не ведают

Листья мисканта,

Но взгляни, и они поникли

Под тяжестью хладной росы.

Обидевшись на возлюбленного…

У горных вершин,

Где отступают мысли

О грядущих разладах,

Даже здесь разрастается лес

Бесконечных людских стенаний.

Однажды, когда я беседовала с одним человеком, ко мне пришел еще один, а утром, после того как они оба ушли, я отправила им такую песню…

Эта луна,

Неприкаянно одинокая

В небе пустынном,

Вдруг беспощадным светом

Озарила мою судьбу.

Однажды, когда я была забыта Ясумасой[59], меня посетил Канэфуса…[60]

Тайком от людей

Печалиться и вздыхать —

Как это привычно!

Ведь расставаться с цветами

Приходится каждой весной.

Мы давно не встречались с принцем Ацумити, но однажды осенью он вспомнил обо мне и приехал…[61]

Когда бы тебя

Я ждала, то, верно, страдала бы

Именно так…

Но кто бы мог ожидать,

Что в этот осенний вечер…

Человеку, который, порвав со мной, перестал навещать меня…

Но ведь сердце осталось,

Сердце, полное жгучей обиды.

Так почему

Не приходишь, будто о том

И знать ничего не желаешь…

Однажды в дни восьмой луны один человек, зайдя ко мне, забыл у меня веер, на котором были нарисованы листья бамбука, покрытые росой. Через некоторое время я вернула ему веер, а с ним такую песню…

Ты так быстро ушел —

На рассвете, едва пробудившись.

Даже эта роса,

Окропившая листья бамбука,

Дольше в доме моем задержалась.

Человек, который долго не навещал меня, вдруг прислал привязанное к ветке ямабуки письмо, в котором были такие слова: «Простите мне столь долгое молчание»…

Тебя вовсе не жду,

Но если скажу: «Прощаю»,

Ужели придешь?

Ужели сорвать решишься

Пышный цветок ямабуки?[62]

Узнав, что тот же самый человек вернулся в столицу, привязала к тому же самому цветку и отправила…

Уныло вздыхая,

Думы свои устремляю

К цветам ямабуки,

Как они там, одинокие,

Цветут в далеком Идэ?[63]

Человек, тайно навещавший меня, пришел как-то в дождливую ночь, а потом прислал письмо, в котором писал, что промок…

Невидимый взорам

Дождь все льется и льется…

Что же скажу

Тому, кто узнать захочет —

Отчего мокры рукава?

Один человек постоянно писал ко мне, и я подала ему надежду, что на двадцатый день, непременно… Когда же он ответил: «Как долго ждать…», написала:

Ужели не знаешь

О том, что осенней порою

На двадцатую ночь

Луна явится взору на миг,

Выглянув из-за ветвей?

Я упрекнула одного человека, узнав, что он обменивается письмами с другой женщиной, он же стал все отрицать, тогда я написала ему:

Сердце твое

Опустело, я знаю, и что же —

Дней паутину

Ты и теперь плетешь,

Как плел до этого дня?

Человеку, который сказал, что не забудет меня, пока живет в этом мире…

Вот если бы мне

Удалось задержаться подольше

В этом мире, тогда

Я б, наверно, сумела проверить,

Забудешь меня ты иль нет?

Один человек сказал мне: «Неужели еще когда-нибудь,», — имея в виду женщину, к которой иногда обращал свои речи, но спустя некоторое время в одну дождливую ночь[64] я узнала о том, что он снова отправился к ней, а потому послала ему…

Слышала я:

Ты давно позабыл дорогу

К горе Три зонта,

И можно ли было подумать,

Что даже в дождливую ночь…

Когда человек, который должен был прийти, не пришел…

Будешь вечно любить —

Клялся ты и, видно, той клятве

Готов изменить,

Что ж, пусть так, но хотя бы сегодня

Ты мог меня навестить…

В то время, когда было отчего печалиться, глядя на луну…

О, если бы рядом

Был хоть кто-нибудь, чтобы могла

Его расспросить:

Так ли сердце его замирает,

Когда он глядит на луну?

РАЗНОЕ

Однажды, томясь от тоски, стала записывать всякие пустяки, невольно приходящие в голову, и в частности — каким бы я хотела видеть этот мир…

О, если б всегда

Вечера были ясными, лунными,

Все как один,

А люди бы ведать не ведали,

Что такое кромешная тьма…

* * *

О, если б всегда

Вёсны сияли цветами,

Все как одна,

И лепестки никогда бы

Не покидали ветвей.

* * *

О, если б всегда

Бились сердца согласно —

Все как одно.

Чтобы не так, как теперь:

Одни любят, другие не любят.

Хотелось бы, чтобы люди наконец решили…

Кому побыстрей

Этот мир стоит покинуть:

Тому, кто забыл,

Или, может, лучше тому,

Кто оказался забытым?

* * *

Что тяжелей:

Любить того, кто покинул

Уже этот мир?

Или того, кто жив, но с кем

Встретиться невозможно?

О странном…

В этом мире

Многое кажется странным,

Вот, например:

Вздыхаешь о ком-то, а он о тебе

Вздыхать и не думает вовсе.

* * *

В этом мире

Многое кажется странным,

Вот, например:

Кто-то с миром расстаться готов и вдруг —

Начинает цепляться за жизнь.

Когда родители мои пребывали в беспокойстве, я, написав на листке бумаги строку из песни: «Средь каких утесов…»[65] и приписав собственную песню, послала матери…

Наверное, в прошлом

Слишком строго судила я тех,

Кто томится, вздыхает,

И в этом мире возмездие

Наконец настигло меня.

* * *

Когда дни напролет

Весенние льют дожди,

Щемящей тоской

Полнится сердце при мысли

О том, как безрадостен мир.

* * *

О, неужели

Я когда-то могла дорожить

Собственной жизнью?

Я, кому не приносит судьба

Ничего, кроме горя и бед…

* * *

Каким же глубоким

Станет море людских страданий,

Если в него

Станут все несчастливые судьбы

Вливаться — капля за каплей…

Однажды поехала в Исияма и по дороге остановилась в Оцу. Глубокой ночью услышала громкие людские голоса, когда же спросила, в чем дело, мне ответили: «Это крестьянки в ступках толкут то, что зовется рисом»…

Отчего такой шум

По сосновой разнесся равнине,

Где водятся цапли?

Они белыми крыльями плещут

И громко о чем-то кричат.

На вторую луну поехала в Исияма, пробыла там несколько дней, а потом решила возвращаться и, отчего-то взгрустнув, сложила…

От столицы

Столько густых туманов

Меня отделяет…

Где она, в какой стороне?

Решусь ли тронуться в путь?

* * *

Истомила тоска,

Коротаешь в печальных думах

Весенние дни.

И невольно глаза застилает

Зыбкая дымка слез…

Когда предавалась печальным думам…

Истомила тоска,

Дни текут, и горькие слезы

Льются дождем.

А ты думаешь, верно, — пришла

Пора долгих весенних ливней…

Когда было о чем вздыхать…

Ведь не живу

В глубоком ущелье, где даже

Цветы не цветут.

Отчего же такую глухую тоску

Приносит с собою весна?

* * *

Ведать не ведая,

Что весна пришла и повсюду

Расцветают цветы,

Окаменевшее дерево —

Прячусь на дне ущелья.

Вместе с принцем Ацумити посетила жилище прежнего дайнагона Кинто[66] в Сиракабе, а на следующий день принц попросил меня приписать несколько строк к своему утреннему посланию…

Лишь потому,

Что сорвал цветущую ветку

Именно ты,

Мой бедный приют теперь

Благоухает цветами.

В последний день третьей луны Дайни-но самми[67] попросила меня прислать ей ниток, и я написала ей так:

Ив зеленые нити

Порвались все до единой,

Будто их не бывало…

Ведь нынешний день — последний,

Только он и остался весне.

Ответ Дайни-но самми:

Зеленые ивы,

Разве они исчезают

Вместе с весной?

Разве не сможет лето

Новые нити спрясть?

Однажды, когда меня забыл один человек, я отправилась в Кибунэ[68] и, увидев светлячков, летающих над рекой Митараси, сложила…

В сердце тоска…

Гляжу — светлячки над рекою,

А мнится — душа,

Драгоценным камнем сверкая,

Вдаль уносится, тело покинув.

Ответ[69]:

В горной глуши

Водопад бурлит, рассыпая

Драгоценные брызги,

Слез не роняй, не стоит

Такой предаваться тоске.

После того как скончался принц Тамэтака, принц Ацумити прислал мне цветы померанца и велел спросить у меня: «Что вы об этом думаете?» Я ответила так:

Чем рассуждать

Об этом запахе нежном,

Я предпочла бы

Услышать кукушку — так же

Звучит ее голос иль нет?..

В стране Танго, вечером, когда Ясумаса сказал: «Завтра пойду на охоту», вдруг услышала голос оленя…

Неудивительно —

Как не кричать оленю

В горной глуши,

Знает он, слишком близок

Последний срок его жизни.

Однажды, когда было о чем печалиться, сказала, перебирая алые листья клена…

Листья и слезы —

Цветом одним окрашены[70],

Так почему

От одних — на сердце светлее,

От других — лишь темнеет в глазах?..

С конца осени не переставая шли дожди, и на первый день десятой луны сложила…

Сегодня и вовсе

Ни просвета, мрачнее обычного

Тяжелые тучи.

Хотя и в другие дни

На душе бывает дождливо…

После ночи, проведенной в лодке на море…

Качаясь в волнах,

Забылась сном беспокойным

И вдруг поняла —

Отчего так жалобно плачут

Уточки-мандаринки.

* * *

Чем бесцельно играть

В роще листами, омытыми

Густою росой,

Ты бы, буря, меня унесла

Подальше от этого мира…

Когда предавалась печальным думам…

Проснусь, и насквозь

Ветер холодный пронзает,

А ведь в давние дни

Он пролетал стороною,

Не касаясь моих рукавов.

* * *

Лишь начнется отлив,

Брожу по берегу моря,

Но, увы, не найти

Ракушек-удачи — видно,

Больше нечего в жизни искать.

В час, когда грустила, размышляя о мимолетности жизни…

Те, кто дольше меня

В этом мире задержатся, смогут

Мой увидеть конец.

Но, увы, никто не вздохнет обо мне —

Вот о чем думать печально!

Услышав, что монахиня Сёсё-но выехала из Оохара, послала ей…

Где найти уголок,

Чтобы от мира укрыться?

В горах Оохара

Как жилось тебе, как влачила

Угольно-черные дни?[71]

Однажды, когда, истомленная тоской, вздыхала в одиночестве…

В доме моем

Глаз не кажешь давно, а когда-то

Частым гостем бывал.

Светлый месяц — один только он

Навещает меня ночами.

* * *

Что станет со мной,

Коль задержусь в этом мире?

Осенней порой

Даже сверчки беззаботные

И те так жалобно плачут…[72]

Я впервые посетила Дзётомонъин[73] во время праздника[74], и вот что она написала на листке мальвы…

Если б к тебе

Нити дум[75] моих не тянулись,

Никогда б не расцвел

Цветок встречи[76], и ты б навсегда

Осталась за вервью запрета[77].

Вот что я ответила:

Когда я жила

Далеко, за вервью запрета,

Уже и тогда

Нити моих желаний

Неизменно тянулись к тебе.

Охладевший ко мне мужчина, собираясь в далекие края, спросил меня: «Как ты к этому относишься?»

Расставались и прежде,

Но тогда я знала: ты рядом,

В той же столице,

И не было страха, что скоро

Разойдутся наши пути.

Вместе с Ясумаса уехала в провинцию Танго и написала оттуда человеку, с которым тайно переписывалась…

Одна только я

Думы к тебе устремляю…

Право, досадно!

Ты ведь и знать не знаешь,

Куда ныне мой путь лежит…

Когда Митисада, забыв меня, уехал в Митиноку, я послала ему…

Прежде вдвоем

Вместе в путь отправлялись.

Вчуже теперь

Слышу: «Застава Платья…»[78]

Она далеко, в Митиноку.

Весной в пути увидела луну…

Ночью весенней

Лунный свет… Откуда он льется,

Невозможно понять.

Где мой дом, в какой стороне?

От тоски сжимается сердце.

Из песен, сложенных в пути…

Кто в эту ночь

На родине милой любуется

Светлой луной,

Обо мне вспоминая: «Она в этот миг,

Может, тоже на небо глядит?..»

Когда ехала в провинцию Идзуми, то услышала вдалеке еле слышные голоса миякодори — столичных птиц…

Ах, столичные птицы,

Расскажите мне все без утайки,

Я хотела бы знать,

Как живется теперь моим близким

Там, в милой сердцу столице?[79]

Когда жила в горном монастыре, увидела однажды, как хоронили какого-то человека…

Глядя, как дым

Струйкой уносится в небо,

Подумала вдруг —

Придет время, и точно так же

Кто-то взглядом проводит меня.

Узнала, что один принц[80], опередив меня, покинул этот мир…

Право, досадно!

Платье цвета глициний[81] надела,

Скорбя о тебе.

Но оно от слез моих горьких

Того и гляди истлеет…

После того, как ушел из мира принц Ацумити…

Вот бы теперь

Что-нибудь вспомнить дурное:

«И это было!»

Такое, чтоб я поскорее

Смогла забыть о тебе.

В то же примерно время, задумав стать монахиней…

От мира ушла бы,

Но, увы, даже думать об этом

Не могу без тоски.

Ведь эту бренную плоть

Ты когда-то так нежно любил.

После того как этот мир покинула Косикибу[82], я отдала в монастырь свою любимую шкатулку, чтобы заплатить за чтение сутр…

«Тоскую, люблю» —

О, если б могла ты услышать

Мой отчаянный зов…

Бью в колокол снова и снова

Не в силах забыть и на миг…

Прислуживая при дворе, Косикибу-найси часто надевала парадное платье с узором из листьев хаги в каплях росы. Когда она покинула этот мир, государыня Дзётомонъин[83] изволила попросить у меня это платье, и я преподнесла его ей, сопроводив такой песней…

Непрочна роса.

Но видишь — сверкает, как прежде,

На листьях хаги.

С чем же сравнить угасшую

В одно мгновение жизнь?[84]

Ответ:

Могла ли я думать,

Что останется нам на память

Лишь эта роса

На рукавах. Ах, никогда

Им уже не просохнуть…

После того как скончалась Косикибу, государыня Дзётомонъин изволила прислать мне на память придворный наряд, который покойная долго носила, и, увидев, что на нем написано: «Косикибу»…

Твоя бренная плоть

Давно подо мхом истлела.

Непогребенным

Осталось лишь имя, печально

Теперь смотреть на него.

После того как скончалась Косикибу, увидела внуков…

Нас оставив, ушла.

И о ком же теперь печалится,

Тоскует о ком?

Ах, всегда нам дороже дети,

И она теперь, верно, о детях…

Когда этот мир казался мне еще более тщетным, чем обычно…

Все меньше и меньше

Остается в мире знакомых

Людей и имен,

Вот и я — суждено или нет

Сегодняшний день пережить?

Когда этот мир покинул человек, с которым меня связывали глубокие чувства…

Вослед за тобой

Душа моя устремилась,

Отставать не желая,

Неужели один лишь дымок

Вознесся сегодня к небу?

* * *

Нить порвалась,

И брызнул в стороны жемчуг…

Ах, даже его

Удержать несравненно легче,

Чем нашу жизнь в этом мире.

Услышав колокольный звон на закате…

Вечерние сумерки.

Всегда бесконечно печальны!

Ведь знать не дано,

Услышишь завтра иль нет

Колокольный звон на закате…

Начертав сначала: «Что человек — плавучая трава у берега реки…»[85], записала несколько песен, и среди них…

«Что роса? —

Капли воды на травах», —

Думала я.

А это ведь вся наша жизнь —

Миг в ожиданье конца.

Сложила после того, как не стало Косикибу…

Что толку в весне?

Лежу, погруженная в думы[86],

Томясь от тоски…

Ведь теперь ни цветы, ни дымка

Моего не волнуют взора.

Примерно в то же время послала кому-то…

Тягостно жить.

Но твердя: «Жизнь мне постыла», —

Ничего не изменишь…

Разве что-нибудь есть у нас, кроме

Дождливого поднебесья?

Когда проводились поминальные службы по государыне Бива[87], решила пожертвовать храму свой жемчужный головной убор, за которым послала к Фудзивара Ясумаса, жившему в то время в провинции Танго…

Росу своих слез

Стану и я, ничтожная,

Сегодня ронять,

Пусть в драгоценном уборе

И мой заблистает жемчуг.

После того как из мира ушел принц Тамэтака[88], целыми днями только и делала, что вздыхала…

Бессмысленна,

Но тянется, не обрываясь,

Постылая жизнь.

Хотя пряжа души не прочнее

Драгоценной жемчужной нити.

Примерно в то же время, когда лил страшный дождь, один человек прислал осведомиться о моем самочувствии, и я ответила…

Дождь моих слез

Льет и льет, ни на миг не кончаясь,

А сегодня в душе

Тучи сгустились так плотно,

Что и вовсе не видно просвета.

Сложила в последнюю ночь месяца Бегающих учителей…[89]

Говорят, навещают

В эту ночь нас души умерших,

Но ты не пришел.

Неужели живу я в селенье,

Которому имя Бездушие?

Изливая заветные думы свои…

Знаю, никто

Обо мне не станет печалиться,

Так не лучше ль самой

Оплакать себя, пока

Я еще здесь, в этом мире.

Когда в мире было неспокойно…

Пока годы и дни

Коротала бесцельно, вздыхая

И томясь от тоски,

Мир непрочной росинкой

Повис на поникшей траве.

* * *

Что же мне делать?

На что решиться — не знаю…

Таков этот мир:

Порвешь с ним — печаль одолеет,

А жить в нем — лишь множить обиды…

* * *

О, если бы в мире

Не было больше страдальцев,

И мы бы могли

Удерживать в нем всех тех,

Кто сердцу особенно дорог…

Однажды, приехав в горную обитель, услыхала величавые голоса монахов, читающих сутру…

Покинула дом,

Охваченный пламенем страсти[90],

Полный суетных дум,

Чтобы здесь в тишине внимать

Гласу Благого закона.

Когда была в Курама, мне из соседней кельи вдруг прислали плоды, разложенные на веере…

Семян благочестия

Посеять еще не успела

И понять не могу —

Откуда вдруг появились

Прекрасные эти плоды?

Перед домом моим проходил монах с цветами «оминаэси» — «девичья краса» в руках. «Куда держишь путь?» — спросила я его, и он ответил: «Иду на гору Хиэ возносить молитвы будде Амида, цветы же эти возложу на алтарь». Тогда я привязала к цветам такую песню…

Если имени верить,

Пять преград у них на пути[91],

Но я все равно

Завидую этим цветам,

Устремившимся к горным вершинам.

Послала отшельнику из Харима…[92]

Из тьмы выходя,

Во тьму погружаясь[93], блуждаю

Зыбкими тропами.

Освети же мне путь, далекая

Луна над горной вершиной.

Когда приехала в Кумано, то, будучи нечистой, не смогла поднести дары…

Просвета все нет,

В душе моей стелятся тучи,

Затмевая луну…

Как грустно, ведь и сегодня

Не очистится, верно, небо.

По пути в Исияма остановилась отдохнуть в месте, которое зовется Ямасина — Горные уступы, а так как хозяин показался мне человеком весьма чувствительным, сказала: «На обратном пути тоже не премину..», а он мне в ответ: «Вряд ли могу надеяться»…

А все же попробуй

Моего возвращенья дождаться.

Вряд ли я упаду,

Оступившись на горном уступе,

И больше сюда не вернусь.

Мимо проходил весьма почтенный монах и обронил веер, я же послала человека ему вослед с веером и с такой песней…

Ах, этот веер,

В одно мгновенье забытый!

Ты его уронил,

Оступившись у всех на виду

И загрязнив свое имя.

Посылая тушечницу…

Никогда

О прошлом писать не наскучит!

Возьмешься за кисть —

А в тушечнице вместо воды

Давно одни только слезы.

Сложила, проезжая на лодке мимо мыса, который называется Икагасаки «Что впереди?»…

Доверяла всегда

Судьбу прихоти ветра

И здесь оказалась.

А ведь многие так торопят

Встречу с мысом «Что впереди?».

О летнем ливне…

Быть может, в ночи

Кто-то прошел по лугу Ёдо,

Путь желая скосить?

Подождем, примятые травы

Расправятся снова к утру.

Когда предавалась печальным думам…

Как же мне быть?

Тягостно жить под этим

Дождливым небом.

Рукава мокрее становятся

С каждым минувшим днем.

* * *

И без того

Ночами глаз не смыкаю,

А сегодня и вовсе

Не до сна — да и как тут уснешь —

Колокольный звон вдалеке!

* * *

Стемнеет вот-вот…

Сколько раз я день провожала,

Уныло внимая

Колокольному звону, и снова

Возвещает он: «Солнце зашло».

* * *

Вечерней порой

Облака… От них я не в силах

Глаз оторвать.

Потому и решила — отныне

На небо смотреть не стану[94].

* * *

Снова и снова

Печаль подступает к сердцу.

Ах, если б могла

Пусть совсем короткое время

Прожить, не вздыхая так часто.

* * *

Когда в Сумиёси

Смотрю на бледнеющий в небе

Месяца лик,

Сердце тоска сжимает —

Он так от меня далеко[95].

Один человек, когда я сказала ему: «Стану монахиней», — ответил: «Постарайтесь хоть на какое-то время обрести душевный покой…» Тогда я написала ему так:

Если в мире останусь,

Со всеми бедами нынешними

Примириться сумев,

Боюсь, еще больше горестей

Придется изведать в грядущем.

Увидев на картине адских мук изображение грешников, повисших на дереве с ветками-мечами…

Невыносимо!

Согнулись от страшного бремени

Ветки-мечи.

В каких же таких грехах

Эти люди повинны?

Когда ездила в святилище Камо, соломенные сандалии натерли мне ногу, и я обернула ступню бумагой, а какой-то человек сказал:

Разве годится

Божественной этой бумагой[96]

Обвертывать ноги?

Я ответила:

Но ведь недаром Нижним[97]

Святилище это зовется.

В том же святилище мне сказали:

Даже ограду

У обители быстрых богов

Готова перешагнуть[98].

И я ответила:

И все же разве возможно

Стать приношеньем богам?[99]

ДНЕВНИК

Пока я встречала рассветы и закаты, печалясь и вздыхая о связях этого мира, кои мимолетного сновиденья непрочней[100], как-то неприметно остался позади десятый день четвертой луны[101], и теперь деревья составляют такую плотную сень, что ни один солнечный луч проникнуть сквозь нее не может[102]. Сегодня, когда я рассеянно смотрела на сад, на траву, зеленеющую на насыпи вокруг дома[103], — другой ее и не заметил бы, а в моем сердце она невольно возбудила щемящую тоску — мне почудилось, будто кто-то мелькнул за изгородью, пока же я гадала: «Кто бы это мог быть?» — человек этот вышел на свет, и оказалось, что это не кто иной, как Кодонэри, отрок, прислуживавший ранее покойному принцу.

В тот миг на душе у меня было как-то особенно грустно, поэтому я попросила дам передать ему следующее[104]:

— Отчего так давно не показывался в моем доме? Ведь ты для меня память об ушедших в прошлое днях…

— Мне было неловко докучать вам своим присутствием, не имея на то определенной причины, — поведал отрок, — к тому же последнее время я жил в горной обители… Видите ли, оставшись без всякой опоры и изнемогая от тоски и одиночества, я рассудил за благо пойти в услужение к принцу Соти-но мия[105], мне подумалось вдруг: «не обрету ли я в нем замену…»

— Рада слышать это, — сказала я. — Боюсь только, принц вряд ли заменит тебе ушедшего. Он слывет человеком весьма изысканным и высокомерным…

— Вы правы, но со мной его высочество был чрезвычайно приветлив, тут же призвал к себе и изволил осведомиться, бываю ли я в вашем доме, когда же я ответил: «Да, бываю», он сказал: «Передай госпоже вот это и спроси, что она об этом думает?»

С этими словами Кодонэри извлек цветок померанца, и у меня невольно вырвалось: «Так пахли когда-то…»[106]

— Я должен спешить. Что прикажете передать его высочеству?

Отвечать письмом было не совсем прилично, но: «Что тут дурного? — подумала я. — До сих пор я не слышала о принце ничего предосудительного и, если я напишу ему всего несколько слов…» Поэтому я ответила так:

1

«Чем рассуждать

Об этом запахе нежном,

Я предпочла бы

Услышать кукушку — так же

Звучит ее голос, иль нет?..»

Принц все еще стоял на галерее и, приметив мальчика, который с видом весьма многозначительным украдкой пробирался к дому, изволил задержать его. «Что скажешь?» — спросил он, и тот протянул письмо. Прочтя его, принц тотчас начертал ответ:

2

«На ветке одной

Сидя, пели когда-то

Эти кукушки.

Неужели ты не поймешь,

Как голоса их похожи?..»

Вручая отроку послание, принц изволил остеречь его, сказав: «И чтоб никому ни звука… Не хочу прослыть сластолюбцем…» После чего удалился.

Кодонэри принес письмо, и я прочла его не без приятности, но отвечать не стала: «Не всякий же раз…»

А принц вслед за первым письмом изволил прислать второе:

3

«Надо было и впредь

Таить свои чувства: открылся

И сегодня грущу

Пуще прежнего, невыносима

Истерзавшая сердце тоска».

Я никогда не отличалась благоразумием, к тому же томилась от непривычного одиночества, поэтому даже это в общем-то пустяковое письмецо показалось мне заслуживающим внимания, и я сочла возможным ответить:

4

«Сегодня грустишь?

А ты попробуй представить,

Как тяжело

Той, что денно и нощно вздыхает,

Давно спознавшись с тоской…»

Так шли дни, принц часто жаловал меня своими письмами, иногда и я ему отвечала. Пожалуй, я даже находила в этом некоторое утешение и меньше томилась от тоски. Однажды от него снова принесли письмо. Оно было чуть более пылким, чем обыкновенно:

5

«Быть может, тебе

Удастся найти утешенье

В недолгой беседе?

Надеюсь, меня не сочтешь

Недостойным своих речей…

Что, если я наведаюсь вечером и постараюсь утешить вас…»

6

«"Найдешь утешенье…" —

Ты сказал… Обменяться речами

Вовсе не прочь,

Вот только, боюсь, злополучная,

Недостойна я этой чести…

Да, "разросся тростник…"[107] и, право, вотще…» — вот как я ему ответила.

Принц, положив наведаться к женщине в не совсем обычное время[108], уже днем приступил к исполнению своего намерения, а посему, призвав человека, которого называли Укон-но дзё[109] — он-то в последние дни и был посредником в их переписке, — сообщил ему: «Я собираюсь навестить сегодня тайком одну особу», и тот, сразу же уразумев, что господин имеет в виду, приготовился ему сопутствовать.

Пожаловав в непривычной для него скромной карете[110], принц отправил человека доложить: «Так, мол, и так, его высочество имеет честь…», и женщина, как ни велика была ее растерянность, все же не сочла возможным сказаться отсутствующей. Днем она ответила на письмо принца, а потому не принимать его теперь, будучи дома, значило бы выказать себя особой, лишенной всякой чувствительности.

И вот, подумав, что довольно будет перемолвиться с ним словом-другим, женщина велела дамам положить круглое сиденье у западной дверцы и провести гостя туда[111]. Но как же он хорош собой, редко встретишь человека столь пленительной наружности! Впрочем, возможно, если бы его меньше расхваливали… Так или иначе, оставаться равнодушной было невозможно, и женщина позволила себе обменяться с принцем несколькими словами, а тут и луна выплыла на небо[112].

— Здесь слишком светло, — говорит принц, — я человек старых правил, живу затворником и не привык… Не заставляйте меня испытывать неловкость, позвольте взойти в дом и сесть рядом с вами. Поверьте, все будет иначе, не так, как бывало прежде…

— Прежде? Вот странность… Не припомню, чтобы мы с вами прежде встречались[113].

Пока они беседовали о разных пустяках, спустилась ночь. «Неужели так и встретим рассвет?..» — очевидно, подумал принц и говорит:

7

«Если встретим рассвет,

Мимолетного сна, и того

Не увидав,

Что станет впредь оживлять

Наши ночные беседы?»

8

«Мои рукава

Неизменно с приходом ночи

Промокают насквозь,

Видно, теперь не дано мне

Безмятежные видеть сны…

Тем более сегодня…» — отвечаю я.

— Но ведь человек моего положения не волен ездить, куда ему заблагорассудится. И даже если вы сочтете меня бесчувственным… Право, здесь и в самом деле жутковато…[114] — С этими словами принц решительно проскользнул внутрь.

Самые пылкие клятвы срывались с его уст, уехал же он, когда совсем рассвело[115]. И тут же принесли письмо:

«Что вы теперь?.. Я сам себе удивляюсь…

9

Коль скажу о любви,

Ты подумаешь, верно: “Всякий

С нею знаком…”

Но такого, как я этим утром,

Никто не испытывал чувства».

А вот мой ответ:

10

«“Всякий знаком?” —

О нет, о том и помыслить

Я не могла бы,

Этим утром узнала впервые,

Что такое сердечные муки…»

Такие слова начертав, я опечалилась: «И все же, сколь прихотлива судьба! Достаточно вспомнить уверения покойного принца…» Мое сердце разрывалось на части, а тут снова явился Кодонэри. «Верно, новое письмо», — подумалось мне, но письма не было, и это огорчило меня несказанно — ну не легкомысленная ли я особа!

Когда отрок собрался уходить, я передала с ним:

11

«Когда бы тебя

Я ждала, то, верно, страдала бы

Именно так…

Какой неожиданный, право,

Сегодня выдался вечер…»

Прочитав письмо, принц пожалел женщину, но тайные похождения претили ему. К тому же и Госпожа Северных покоев[116] — пусть даже отношения между супругами и не столь доверительны, как это обыкновенно бывает, — наверняка заподозрила бы неладное, узнав, что всякую ночь он проводит вне дома. А может быть, принц просто остерегался, думая: «Это из-за нее о покойном брате злословили до последних дней». Впрочем, не исключено, что его чувства просто были недостаточно глубоки. Когда стемнело, от принца принесли ответ:

12

«Когда бы я знал,

Что ты в ожиданье томишься,

Без колебаний

Устремился бы по тропинке,

К твоему дому ведущей…

Больно думать, что вы не принимаете всерьез…»

«Ах нет, напротив…

13

Что ж, пусть и так,

Беспокоиться я не стану,

Да и зачем?..

Ведь знаю — и эти нити

Завязаны были в прошлом.

Все же, если не получу утешения, то случайной росинкой…»[117] — ответила женщина. Принц вздумал было поехать к ней, однако же, не будучи искушенным в таких делах, медлил, а дни между тем сменяли друг друга.

В последний день луны от женщины принесли письмо:

14

«Если и этот

День пройдет в ожиданье напрасном,

Когда же еще

Я смогу услыхать, кукушка[118],

Твой тайный призыв в ночи?»

Однако в покоях принца толпились люди, и не было никакого средства передать ему это письмо. Его вручили только на следующий день, принц прочел его и ответил так:

15

«Тайный призыв —

О, как его ждать мучительно!

Но с этого дня

Сможешь слушать ты без помех

Звонкий голос кукушки…[119]»

И через три дня он, снова тайно, изволил навестить ее. Женщина как раз соблюдала пост, намереваясь в скором времени совершить паломничество к святыням, а так как долгое отсутствие принца она приписывала недостатку у него решительных намерений, то всю ночь была весьма молчалива, делая вид, что сосредоточена на молитвах. Наутро от принца принесли письмо.

«Странную я провел ночь! — писал он:

16

Право, доселе

По таким дорогам не хаживал

Я никогда.

Обернулась встреча невстречей,

И вотще забрезжил рассвет.

Вот уж не ожидал…»

«Да, ему и в самом деле мудрено было предвидеть…» — подумала женщина и, пожалев принца, ответила так:

17

«Тому, кто в печали

Коротает ночные часы,

И ночь не в ночь.

Безмятежный сон и на миг

Не смежит усталые веки.

Для меня в этой ночи не было ничего странного…»

Назавтра от принца принесли такое письмо: «Я слышал, вы уезжаете? И когда вернетесь? Неизвестность умножает мои мучения…»

18

«Время пройдет,

И сами собой прекратятся

Летние ливни…

Сегодня же стану слезы

На листья ириса лить…[120]

Вы должны понять…» — ответила женщина и уехала, возвратилась же только через три дня, и тут же от принца принесли письмо:

«Томясь в неизвестности, я вознамерился было наведаться к вам, но, памятуя муки, испытанные той ночью, оробел и не решился… Боюсь, теперь вы и вовсе перестанете принимать меня всерьез, но, верите ли, все это время…

19

"Время пройдет,

И забуду…" — надеясь, медлил,

Но, увы, с каждым днем

Все сильнее любовь, и сегодня,

Сдавшись, пойду ей навстречу…

Надеюсь, вы все-таки поймете, сколь глубоки мои чувства…»

Я ответила так:

20

«Навстречу готов

Ты пойти? — на то не похоже.

Тропка речей,

И она вот-вот оборвется,

Зарастет драгоценным плющом…»

Принц по своему обыкновению приехал тайно[121]. Женщина думала: «вряд ли…» — к тому же, устав от недавних молитв, невольно задремала, а потому, сколько ни стучали, никто и не подумал отворить ворота. Принц, чьего слуха разные достигли толки, подумав: «Уж не гость ли какой у нее?» — потихоньку уехал, а наутро от него принесли письмо:

21

«Ты не сняла

С кипарисовой дверцы затворы.

Долго стоял

Перед ней и изведал сполна,

Сколь сердце твое жестоко.

Мне открылось теперь, что это такое — "сердечные муки"[122], и печаль овладела душой…»

«Похоже, принц приезжал прошлой ночью, — подумала я, — а я была столь беспечна, что заснула…» Вот мой ответ:

22

«Да, не сняла

С кипарисовой дверцы затворы.

Как же сумел

Ты разглядеть, жестоко

Сердце мое иль нет?

Боюсь и помыслить о том, что вам могло прийти на ум… Истинно, "когда бы умела показать…"[123]».

В ту ночь принц снова возымел желание навестить женщину, но его приближенные не пожалели сил, дабы удержать его от столь опрометчивого шага, к тому же существовала опасность, что кривые толки дойдут до Министра Двора[124] и Принца Весенних покоев[125], кои не преминут осудить его за легкомыслие, поэтому принц медлил, а время меж тем уносило их все дальше и дальше друг от друга.

Много дней подряд лил дождь, и женщина томилась от безотчетной тоски. Устремляя унылый взор свой к затянутому тучами небу, она денно и нощно вздыхала, мысли о будущем волновали ее душу. «Многие обращают ко мне любовные речи, — думала она, — но я решительно никого меж ними не отличаю. В мире разное говорят обо мне, впрочем, это неизбежно, ведь: "Пока я живу…"[126]». Тут от принца принесли письмо:

«Как вам эта томительно унылая пора?..

23

Верно, думаешь:

"Самый обычный дождь

Пятой луны

Льет сегодня", а это ведь я

Слезы лью, о тебе тоскуя».

Женщина обрадовалась, видя, что принц не упускает случая… Письмо пришло как раз в тот миг, когда она предавалась печальным думам.

24

«Не зная о том,

Что тоскуешь, подумала я:

"Бесконечный

Дождь идет, потому что знает

О доле злосчастной моей"[127]» —

начертала она, затем, перевернув листок бумаги, на оборотной стороне приписала:

25

«Жить в этом мире

Для того лишь, чтоб убедиться,

Как он жесток?

Пусть лучше сегодняшний дождь

Сокрушительным хлынет потоком…

Ведь есть же берег, который примет…[128]»

Прочитав это письмо, принц тотчас отправил ответ:

26

«Но отчего

Ты даже с жизнью своей

Готова расстаться?

Разве одна ты мокнешь

Под бесконечным дождем?

"Всякий знает, как горек…"[129]».

Настал пятый день пятой луны[130]. Дождь лил не переставая. Наверное, принц пожалел меня, вспомнив, что мое последнее послание было печальнее обыкновенного, во всяком случае наутро, после особенно дождливой ночи, от него принесли письмо:

«Сегодня ночью бушевала такая непогода…»

Я ответила:

27

«Ночь напролет

О чем думать могла я,

Слушая, как

Дождь стучит неустанно

В окна спальни моей…[131]

Казалось бы, под надежным кровом, и все же “хоть выжимай…”[132]».

Придя в восхищение, принц ответил:

28

«Но ведь и я

К тебе душой устремляюсь,

Слушая дождь:

Каково теперь в доме твоем,

Лишенном надежной опоры…»

Днем многие отправились смотреть на разлившуюся реку[133]. Принц тоже поехал, и вскоре от него принесли письмо:

«Что вы теперь?.. Я подумал, почему бы не взглянуть на воду…

29

Мог бы сравнить

Свои чувства с рекой в половодье,

Бьющей о берег.

Но уверен — и эта река

Не так глубока, как они…

Известно ли вам об этом?»

Вот как я ответила:

30

«Вряд ли волна

Тебя принесет сегодня

К берегу моему.

Пусть даже чувства твои

Глубоки, как река в половодье.

Что толку, право?»

Вознамерившись все же навестить женщину, принц велел надушить благовониями платье, но тут явилась его кормилица Дзидзю[134].

— Куда изволите ехать? — спросила она. — Дошли и до меня кое-какие слухи… Я уже не говорю о том, что особа эта недостаточно благородного происхождения… Всех, кого вы желаете иметь у себя в услужении, лучше поселить здесь. Подумайте, к лицу ли вам легкомысленные ночные похождения? К тому же ее дом открыт для многих, и бывать там несовместно с вашим высоким званием. Да и просто опасно! Ах, право, можно ли полагаться на этого — как его там? — Укон но дзё? Ведь и вашему покойному брату прислуживал именно он. Разве подобает вам бродить где-то по ночам? А о тех, кто вам пособничает, я не премину лично доложить господину министру. В нашем мире все так переменчиво, трудно предугадать, что готовит нам нынешний день, а что грядущий, к тому же, возможно, министр имеет на вас виды, поэтому лучше воздержаться от тайных выездов по крайней мере до тех пор, пока не прояснится картина мира[135].

— Да я, собственно, никуда и не езжу… Так, пытаюсь иногда рассеяться… Ничего особенного, ничего, о чем стоило бы говорить, — только и ответил принц, а про себя подумал: «Конечно, она весьма низкого звания и на диво бессердечна, но ничтожной ее никак не назовешь. А что если и в самом деле взять ее к себе в услужение? Но тогда люди тем более станут судачить…» Принц терзался, не зная, как поступить, а между тем они все более отдалялись друг от друга.

В конце концов с превеликим трудом принцу удалось приехать.

— Сам того не желая, я непростительно долго пренебрегал вами, — сказал он, — но не думайте, что чувства мои охладели. Да и разве я один виноват? Похоже, есть люди, и их немало, коим весьма не по нраву мое присутствие в вашем доме, мне просто стало их жаль. Были и другие причины, принуждавшие меня воздерживаться от встреч с вами, потому вот уже много дней подряд… — И принц без утайки принялся рассказывать, что именно помешало ему навестить ее, после чего предложил:

— Поедемте со мной. Хотя бы этой ночью… Есть одно местечко, о котором никто не знает, там мы сможем спокойно побеседовать.

Тотчас распорядившись, чтобы к дому подвели карету, он стал уговаривать меня сесть в нее, и я повиновалась, окончательно потеряв голову. Всю дорогу я дрожмя дрожала от страха — вдруг кто-нибудь услышит стук колес, но час был поздний, и никто ничего не заметил. Карету потихоньку подвели к пустынной галерее, и принц вышел. Как назло светила яркая луна, но принц торопил меня, и, совершенно сконфуженная, я принуждена была покинуть карету.

— Вот мы и приехали, — сказал принц, — здесь нет ни души, никто не помешает нашей беседе! А то в вашем доме я всегда чувствую себя неловко, меня терзают сомнения — нет ли рядом другого мужчины…

Всю ночь утешал он меня нежными речами, когда же рассвело, к галерее подвели карету, и, усадив меня, принц сказал:

— Мне следовало бы самому отвезти вас, но уже совсем светло, боюсь, у моих домашних возникнут подозрения — не отлучался ли я ночью из дома… — И он остался[136].

Всю дорогу я терзалась, думая: «Какой позор… Что скажут люди?»

Но внезапно мне вспомнилось лицо принца, столь прекрасное в лучах рассветного солнца…

31

«Пусть неизменно

Тебя отсылаю ночами,

Зато никогда

Не стала бы поднимать

В столь ранний рассветный час…

Право, что может быть мучительнее…» — написала я.

Вот что ответил принц:

32

«Тяжело расставаться

На рассвете, когда роса

Ложится на травы.

Но куда тяжелее ночью

Уходить, не дождавшись встречи…

Не желаю слушать никаких возражений. Нынешней ночью ваше направление под запретом[137]. Я приеду за вами».

«Как можно, каждую ночь…» — ужаснулась я, но принц все-таки приехал. Распорядившись, чтобы карету подвели к дому, он стал торопить меня, говоря: «Быстрее, быстрее», и, донельзя сконфуженная, растерянная, я заставила себя выйти наружу и взойти в карету. Мы поехали в то же место, что в прошлый раз, и ночь прошла в задушевных беседах. Госпожа[138] между тем пребывала в уверенности, что принц уехал к ушедшему на покой Государю[139].

Но вот рассвело.

— Нет ничего ненавистней, чем крик петуха[140], — проговорил принц и потихоньку сел со мной в карету. По дороге он стал упрашивать меня:

— Обещайте, что приедете снова, как только подвернется другой такой случай.

— Но не дурно ли так часто?.. — вздыхала я. Проводив меня домой, принц уехал. По прошествии некоторого времени от него принесли письмо:

«Нынче утром меня разбудил своим криком петух, и настолько он был мне ненавистен, что я убил его», — писал принц. Письмо было прикреплено к петушиному перу.

33

«Убить —

И этого слишком мало.

Нечуткий петух,

Когда ему петь — не знает,

Вот и сегодня утром…»

Я ответила:

34

«Мне ли не знать,

Как эта птица жестока —

Утро за утром

Я неизменно слышу

Ее безжалостный крик.

Этот петух и в самом деле несносен».

Прошло несколько дней, и однажды лунной ночью, когда я сидела у порога, любуясь светлой луной, от принца принесли письмо.

«Что вы теперь? — изволил написать он. — Смотрите ли на луну?

35

Вспоминаешь ли ты

О том, о чем я вспоминаю?

К далеким вершинам

Клонится луна, как будто бы с ней

Расставаясь, вздыхаю печально…»

Письмо принца обрадовало меня более обыкновенного, к тому же, когда его принесли, я как раз вспоминала ту ночь и мучилась сомнениями, думая: «А не увидел ли меня кто в доме принца, ведь луна была такая яркая…» Поэтому я ответила:

36

«Стоит подумать:

"Той ночью над нами сияла

Та же луна",—

И взор, от нее отвращаясь,

Бесцельно блуждает по небу».

Ответив же, снова устремила свой взор к луне и так, в тоскливом одиночестве, просидела до самого рассвета. На следующий день принц изволил приехать, но никто из домашних того не услышал. В моем доме, разные занимая покои, живут другие дамы[141], и принц, приметив карету, принадлежавшую кому-то из их гостей, подумал: «Она, наверное, теперь не одна». Придя в дурное расположение духа, он тем не менее не пожелал окончательно порывать со мной и изволил прислать такое письмо:

«Поняли ли вы, что я вчера вечером приезжал к вам? Неужели вы даже не заметили? О, это невыносимо…

37

Знал и раньше — порой

Вздымаются волны выше

Горы Мацуяма[142].

Но такой дождливой тоски

Никогда не испытывал прежде…»

В тот день как раз лил дождь. «Вот странность, — подумала я, — уж не оговорил ли меня кто?» И ответила так:

38

«Скорее уж ты

"Сосна на вершине", и волны

Взлетают все выше…

И разве сумеет кто-нибудь

Тебя превзойти?»

Очевидно, воспоминания о прошлой ночи были слишком мучительны, во всяком случае, принц долго не давал о себе знать. А потом прислал такую песню:

39

«То от обиды

Сердце болит, то томлюсь

От любовной тоски —

Лишь ты в моих думах, и я

Ни минуты не знаю покоя».

Не могу сказать, что мне нечего было ответить, но принц наверняка бы истолковал мои слова по-своему разумению — мол, решила оправдаться, — поэтому я ограничилась такой песней:

40

«Придет ли конец

Нашим встречам? Ах, будь что будет,

Не стану вздыхать.

Лишь бы любовь никогда

Не иссякла, пусть только обиды…»

Таким образом, они все более отдалялись друг от друга. Однажды лунной ночью, когда женщина лежала, погруженная в глубокую задумчивость и, глядя на луну, невольно повторяла про себя: «Как завидую я…»[143], ей вздумалось написать принцу:

41

«Гляжу на луну

И печалюсь — снова одна

В жилище унылом.

Но кому о том расскажу,

Если ты не придешь?»

С письмом женщина послала девочку-служанку, наказав передать его Укон-но дзё. Принц как раз собрал своих приближенных и беседовал с ними. Дождавшись, пока все разойдутся, Укон-но дзё вручил письмо принцу, и тот, приказав снарядить обычную карету, поехал к женщине.

Она все еще сидела на пороге, любуясь луной, и, увидев, что пожаловал гость, тут же опустила занавеси. Как всегда, с каждой новой встречей в красоте принца открывалось что-то новое, доселе неизведанное: сегодня, вопреки обыкновению, он приехал в поношенном домашнем платье, мягко облекавшем его фигуру[144], и от этого казался еще прекраснее. Без лишних слов принц положил письмо на веер и, молвив только: «Ваш посланник удалился, не взяв его…» — передал его женщине. Она же сочла неприличным отвечать, ибо расстояние меж ними было порядочное, и, лишь подсунув под занавеси веер, молча приняла послание. Принцу вздумалось войти в дом. Проходя по прекрасному саду, он произнес: «Чем она не роса…»[145]. Сколько благородного изящества было в его облике! Приблизившись, принц сказал:

— Сегодня я не смогу остаться. Я хотел лишь удостовериться, к кому приезжал этот тайный гость… На завтра мне предписано удаление от скверны[146], и ежели меня не будет дома, у домашних могут возникнуть подозрения… — С этими словами он двинулся к выходу. Но женщина проговорила:

42

«Хоть бы дождик пошел —

Вдруг тогда бы луна приютилась

В доме моем?

А то все в небесах далеких

Путь вершит, обходя стороною…»

«В этой женщине есть что-то трогательно-детское, она еще лучше, чем о ней говорят», — подумал принц, и сердце его дрогнуло. «Ах, моя милая!» — сказал он и еще на некоторое время задержался в ее покоях, когда же собрался наконец уходить, то сказал так:

43

«О, с какой неохотой

Устремляюсь вослед за луною

В облачную обитель[147].

Выскользну тенью, а сердце

Разве может покинуть тебя?»

После того как принц уехал, женщина взглянула на его предыдущее послание и обнаружила там такую песню:

44

«Поведали мне —

Из-за меня ты тоскуешь,

Глядишь на луну.

И я поспешил убедиться,

Верны или нет эти слухи?»

«Ах, он все-таки необыкновенно хорош! — подумала она. — Как бы я хотела, чтобы он переменил свое мнение обо мне, похоже, он слышал лишь самое неблаговидное!»

Принц тоже полагал женщину особой весьма достойной и надеялся, что она поможет ему избавиться от томительной тоски, столь часто овладевавшей им в последнее время, однако же рядом с ним всегда находились люди, готовые оговорить ее. «Вроде бы к ней частенько наведывается Гэн-но сёсё[148]. И даже дни проводит в ее доме», — нашептывали ему одни. «Говорят, Дзибукё[149] тоже у нее бывает…» — вторили им другие. Очевидно, им удалось убедить принца в ее сердечном непостоянстве, во всяком случае довольно долго от него не было даже писем.

Как-то в наш дом зашел Кодонэри. Девочка-служанка и прежде не упускала случая перемолвиться с ним словечком-другим, вот и теперь, слово за слово, и девочка спрашивает: «Нет ли сегодня письмеца для госпожи?» «Нет, — ответствует Кодонэри. — Однажды, изволив пожаловать к вам, его высочество приметил у ворот чью-то карету и потерял охоту писать. Кажется, он узнал, что кто-то посещает вашу госпожу».

После того как Кодонэри удалился, девочка — «так, мол, и так» — сообщила, и я огорчилась чрезвычайно. «Пусть мне давно уже не приходилось прибегать к принцу, — думала я, — пусть я даже не полагала его своей опорой, во мне все же жила надежда, что пока он хоть иногда вспоминает обо мне, наша связь не порвется. Он же, будто и впрямь была за мной какая вина, усомнился во мне, поверив наветам…» Сетуя на злосчастную судьбу свою, я вздыхала: «Но тогда отчего…»[150], и вдруг принесли письмо от принца.

«Недавно какой-то необъяснимый недуг овладел мной, и мучился я чрезвычайно… — писал он. — Несколько раз заезжал к вам, но похоже не вовремя, во всяком случае, каждый раз принужден был возвращаться ни с чем, и столь явное пренебрежение…

45

Так уж и быть,

Пенять на сей раз не стану

Лодке рыбачьей

За то, что, отчалив от берега,

Исчезает в дали залива…»

Сконфуженная — принц явно слышал обо мне слишком много дурного — я не хотела отвечать, но подумав: «В последний раз», — написала так:

46

«У залива Рукав,

Смотрю, как стекает каплями соль,

И большего не дано.

Платье рыбачки поблекло,

А лодка давно уплыла».

Пока мы обменивались такими письмами, настала седьмая луна. На седьмой день[151] от многих пылких поклонников принесли послания, в которых говорилось о Ткачихе и Волопасе, но я и взглянуть на них не пожелала. Прежде принц никогда не пропускал такого случая, и я уже подумала было, что он в самом деле забыл обо мне, но тут как раз принесли письмо. Развернув его, я прочла:

47

«Думал ли я,

Что, превратившись в Ткачиху,

В ночь Танабата

На реку Небесную стану

С такой тоскою смотреть…»

Больше он не написал ни слова, но я была рада и этой песне — ведь несмотря ни на что он все-таки не упустил случая… И ответила так:

48

«Любуешься небом?

А я на него сегодня

И глядеть не хочу.

Лишь вздыхаю, ну разве не горько —

Встречать ночь Танабата одной…»

Прочитав это письмо, принц подумал, что все же не может совершенно выбросить женщину из своего сердца.

В последний день месяца от него принесли такое письмо:

«Я страдаю, в неизвестности пребывая… Неужели хотя бы иногда… Право, подобное пренебрежение…»

Женщина ответила:

49

«Крепок твой сон,

Ты не слышишь, а ветер осенний

Ночами, ночами

Призывно шумит, пригибая

К земле метелки мисканта».

И он не преминул откликнуться:

«Ах, моя милая! Вы хотите сказать, что ваш сон некрепок? И только-то? А ведь "когда вздыхаешь…"[152] Похоже, ваши чувства не так уж и глубоки…

50

Если б и вправду

Ветер шумел в мисканте,

Я б, наверное, слушал:

Быть может, не спит любимая,

Вот-вот поманит меня[153]».

Спустя два дня в сумерках к дому неожиданно[154] подвели карету, и из нее вышел принц, а как дотоле нам не случалось видеться в такое время, я очень смутилась, однако делать было нечего. Побеседовав со мной о разных пустяках, он удалился.

Прошло несколько дней, а его все не было видно, и, страдая от неизвестности, я написала:

51

«Сумрак осенний.

Один за другим провожая

Унылые дни,

Вдруг поняла, сколь странна

Наша последняя встреча…

В самом деле, "нелегко человеку…"[155]».

«Простите за долгое молчание… — ответил принц, — однако…

52

Не знаю, как ты,

Ну а я никогда забуду,

Да и можно ль забыть,

Как встретились мы с тобою

В тот давний осенний вечер…»

Если вдуматься, то право, как нелепо, что приходится искать утешение в таких вот тщетных, печально-мимолетных и ненадежных речах…

Между тем настала восьмая луна, и я выехала в Исияма[156], намереваясь провести там несколько дней, мне казалось, что это принесет рассеяние томительной тоске, снедавшей меня последнее время.

Между тем принц, вспомнив, что давно не писал к женщине, призвал к себе Кодонэри, но тот сказал:

— На днях я был в ее доме и слышал, что собиралась в скором времени уехать в Исияма.

— Что ж, этот день на исходе, — заявил принц, — а завтра поутру отправляйся в путь.

Написав письмо, он вручил его отроку, и тот удалился. Когда Кодонэри добрался до Исияма, я была не в молельне, а в своих покоях, однако же тоска по оставленной столице и мысли о прихотливых превращениях судьбы, забросившей меня в эту горную обитель, повергали душу в глубокое уныние, и я с искренним усердием молилась Будде. Вдруг мне показалось, что внизу под перилами кто-то есть, удивившись, я пригляделась и увидела Кодонэри.

Сердце мое радостно забилось, я совершенно не ожидала увидеть его в этой горной обители и немедля послала служанку спросить, что его привело сюда, когда же она вернулась с письмом, быстрее обыкновенного развернула его и принялась читать.

«Прослышал я, что влекомые самыми глубокими и возвышенными побуждениями вы пустились в путь к горным высотам… Но отчего вы не повестили меня о том? Не смею надеяться на то, что вы полагаете меня путами на ногах своих[157], но горько сознавать, что вы сочли возможным уехать, оставив меня одного…

53

Думаешь, верно:

"Ни одного письма до сих пор

Из-за заставы…"[158]

Знай же, мысль о тебе и на миг

Не покидала сердца…

Скоро ли вы вернетесь?»

Даже когда нас не отделяло друг от друга столь значительное расстояние, принц заставлял меня мучиться неизвестностью, а сейчас сам написал ко мне! Приятно удивленная, я ответила:

54

«Мнилось, забыта

В Оми[159] дорога, о встречах никто

Не помышляет…

Чья же весточка вдруг

Преодолела заставу?

Желаете знать: "когда?" Но ведь не без причины…

55

В горной глуши

Такая тоска, когда же

В столицу вернусь?

Когда снова увижу берег

Утидэ — Нисхожденье с вершин?»

Прочитав это письмо, принц сказал Кодонэри: — Путь неблизкий, но придется тебе снова отправиться в горы.

«Вы спрашиваете: "От кого?.." — написал он. — Право, меня это удивляет…

56

Вотще я искал

Тебя среди скал и ущелий

Горы Аусака,

Как можно настолько забыть,

Что будто и знать не знаешь…

Да, вот еще…

57

Пусть невзгод не снеся,

Затвориться решила в келье

В горной глуши,

Может, все же ко мне навстречу

Выйдешь, спустишься к морю Оми?[160]

Ведь говорят "если б люди всегда…"[161]».

Я предпочла ограничиться таким ответом:

58

«Слезы мои,

Уж их-то не остановить

Горной заставе.

Вырвавшись, бурным потоком

Потекут к морю Оми…»

А с краю еще приписала:

59

«Не стоит ли нам

Стойкость мою проверить,

Что если тебе

Самому за мною приехать

И увлечь обратно в столицу?..»

Принцу очень хотелось приехать, застав ее врасплох, но разве он мог?..

Тем временем женщина вернулась в столицу.

«Вы, кажется, писали: "может, ты сам…" И вдруг покинули свое убежище…

60

Странно!

Поднималась к вершинам Закона[162]

Ты по горной тропе…

Кто же сумел так быстро

В столицу тебя увлечь?»

Ответила я всего несколькими словами:

61

«Покинув вершины,

По темным земным тропинкам

Снова блуждаю.

Ради того, чтобы с тобой

Еще хоть раз повстречаться».

В последние дни луны бушевал ветер, лил дождь, я грустила, чувствуя себя особенно одинокой и беспомощной. Тут-то и пришел посланец с письмом от принца. Как всегда, оно оказалось как нельзя более ко времени, и я готова была простить ему все.

62

«Печалюсь, вздыхаю,

К далекому небу осеннему

Устремляя свой взор[163].

Ах, в каком смятении тучи —

Видно, сильный сегодня ветер…»

Вот мой ответ:

63

«Осеннего ветра

Дуновение самое слабое

Навевает печаль.

А уж в сумрачный день и вовсе

Никаких не достанет слов…»

«Так, в самом деле…» — подумал принц, но, как обычно, прошло много долгих дней…

Однажды, когда позади остался уже и двадцатый день девятого месяца, принц, пробудившись, увидел в небе бледнеющий лик предрассветной луны и подумал: «Как же давно… Смотрит ли она в этот миг на луну? А что если она не одна?» Тем не менее он отправился к женщине, взяв с собой по обыкновению одного Кодонэри, и, приблизившись к ее дому, велел мальчику постучать в ворота. Женщина как раз лежала без сна, погруженная в безрадостные думы. В последнее время все вокруг — не оттого ли, что и осенняя пора к тому располагала — повергало ее в уныние, она грустила более обыкновенного и теперь тоже, пригорюнившись, глядела на луну. «Странно, кто бы это мог быть?» — подумала она, услышав стук, и попыталась разбудить спавшую рядом прислужницу, чтобы разузнала в чем дело, но та никак не просыпалась. В конце концов с большим трудом ее удалось растолкать, но пока, натыкаясь на вещи, она суетливо металась по дому, стук прекратился. «Похоже, стучавший уже ушел, — подумала женщина, — ушел, посчитав меня бесчувственной соней, не имеющей причин для печали. А ведь, наверное, и ему не давали заснуть те же мысли, что и мне… Кто это мог быть?» Наконец удалось добудиться привратника, но он заявил: «Никто не приезжал, вам просто почудилось. Зря только морочите мне голову посреди ночи. Покоя нет от этих дам». И немедленно заснул снова.

Остаток ночи женщина просидела, дожидаясь утра. Пока она глядела на окутанное густым туманом небо, стало совсем светло, и ей вздумалось запечатлеть на бумаге чувства, которые волновали ее душу в этот рассветный час, а тут как раз принесли обычное послание от принца. Там было только:

64

«Я покинул твой дом,

Дожидаться не в силах, пока

Луны бледный лик

На исходе осенней ночи

Скроется за вершиной».

«Да, трудно было более уронить себя в его глазах, — вздохнула женщина, но тут же подумала: — Так или иначе, его письмо опять оказалось весьма ко времени… Верно, и он смотрел на это небо, такое печальное и такое прекрасное». Обрадовавшись, она свернула исписанный ею листок бумаги и отправила принцу. Вот что там оказалось:

«Ветер словно готов сорвать все до единого листы на деревьях, его свист пронзает душу такой тоскою, какой еще не бывало. Небо затянуто мрачными тучами, но дождь чуть моросит, и есть в этом что-то невыразимо печальное…

65

За осенние дни

Истлеть без остатка успеет

Платье мое[164]:

А дожди, ведь они неизбежны,

Кто же мне одолжит рукава?..

Грущу целыми днями, но никто не знает о том. Травы уже изменили свой цвет[165] и горестно никнут под порывами ветра, который будто тщится опередить время, ведь до холодных дождей[166] еще далеко… Непрочной росой вот-вот растает моя жизнь, но как ни грустно смотреть на сад, я не ухожу в опочивальню, а устраиваюсь тут же у порога, впрочем, разве уснешь? Домашние мои спят безмятежно, я же не смыкаю глаз и лежу, сетуя на злосчастную судьбу свою, безотчетная тревога терзает душу, а тут еще до слуха доносятся отдаленные крики диких гусей… Такая нестерпимая вдруг нахлынет тоска, право, вряд ли кто-нибудь другой переживал подобное…

66

Сколько долгих ночей

Печалилась я и вздыхала,

Глаз не смыкая…

Одно занятие — слушать,

Как кричат, улетая, гуси.

О да, что может быть печальнее, чем вот так встречать рассвет! Я отворила боковую дверцу: луна клонится к западу, и ее чистое сияние разливается по небу, окрестности окутаны легким туманом, где-то звонит колокол, ему вторят далекие крики гусей, мысли о прошлом, настоящем и будущем тревожат душу, право, такого мне никогда не приходилось испытывать прежде, даже капли на рукавах, и те возбуждают какое-то особенное щемящее чувство.

67

Не только ведь я,

И другие, наверное, знают —

Предутренний месяц

В пору Долгой луны[167] — ничто

Так сильно не трогает душу…

Вот если бы именно теперь кто-нибудь постучал в ворота… Что бы я почувствовала? Но увы, вряд ли найдется человек, встретивший рассвет так же, как я…

68

Есть ли другой

Дом, где с такой же тоскою

Ловят гаснущий свет

Луны в предутреннем небе?

Но кого мне спросить о том?»

«Не отправить ли написанное принцу?» — подумала женщина и в конце концов действительно послала к нему прислужницу, принц же, взглянув на послание, счел его вполне достойным обстоятельного ответа, однако же предпочел откликнуться немедленно, дабы письмо успело застать женщину до того, как она скроется в доме. Она и в самом деле еще грустила, любуясь луной, и открыла письмо с некоторой досадой…[168]

69

«За осенние дни

И мои рукава истлели,

Но похоже, что ты

Всегда склонна была думать

Лишь о своих рукавах…

70

Зачем ты спешишь

Жизнь свою уподобить

Непрочной росе?

Почему бы ее не сравнить

С хризантемою долговечной?

71

Глаз не смыкая,

Слушаешь, как в облаках

Гуси кричат…

Но ведь занятие это

Выбрала ты сама…

72

Не только ведь я,

И другие тоскуют, не в силах

Взор оторвать

От неба, в котором тает

Утренний лик луны…

73

“Есть ли другие?..

Но уж ты-то теперь непременно

Глядишь на луну…” —

Подумав, к тебе устремился

Поутру, о чем сожалею…

Увы, ворота оказались крепко запертыми…»

Прочтя письмо, она подумала, что, пожалуй, не зря отправила ему эти строки, нечаянно возникшие из-под кисти.

Так шло время, когда же приблизился последний день луны, от принца принесли письмо. Помимо жалоб на мучительную неизвестность, в которой он пребывал, не видя меня, там было написано следующее:

«Боюсь, моя просьба покажется вам странной, но до меня дошли слухи, что особа, с коей я при случае обмениваюсь словом-другим, в скором времени уезжает в дальние края, и мне хочется отнестись к ней хотя бы с одной строчкой, способной исторгнуть из ее души возглас восторга, а как я уверен, что только вами сложенное может произвести подобное действие, не откажите мне в любезности и напишите несколько слов…[169]»

«Ну, это уж слишком…» — подумала я, но ответить отказом не посмела, опасаясь, что это будет расценено как дерзость, а потому ограничилась таким письмом:

«Не совсем понимаю, чем могу помочь…

74

О, слезы разлуки,

Прошу, удержать постарайтесь

Хотя б отраженье,

Ведь осень уходит, не ведая,

Что у меня на сердце…

Признаться, я в замешательстве…»

Сбоку же я приписала: «А кстати…

75

Покинув тебя,

Куда она устремилась?

Ведь даже я,

Смирившись, влачу свои дни

В этом горестно-зыбком мире…»

«Сказать, что вы полностью оправдали мои ожидания, значило бы проявить излишнюю самонадеянность… — ответил принц. — Вот только ваши подозрения… К чему эти слова о “горестно-зыбком мире”?

76

Ах, не все ли равно,

Куда, покинув меня,

Устремится другая,

Знать бы только, что для тебя

Я — единственный в этом мире…

Тогда и я готов влачить…»

Пока они такими обменивались письмами, настала десятая луна. На десятый день принц изволил пожаловать к женщине. Поскольку во внутренних покоях было темно и жутковато[170], он прилег у порога и обратился к ней с самыми трогательными речами, кои, разумеется, не оставили ее равнодушной. Луна, из-за одной тучи выплывая, тотчас пряталась за другую, сеялся мелкий холодный дождь. Все это словно нарочно было сделано для того, чтобы возбуждать в душе щемящую печаль, женщина дрожала от волнения и от холода, и, приметив это, принц подумал: «Ну не странно ли, что люди говорят о ней дурное? Стоит взглянуть на нее, когда она вот так, совсем одна…» Его сердце преисполнилось жалостью, и, обращаясь к женщине, которая лежала истерзанная печальными думами и делала вид, будто спит, принц сказал:

77

— Ночь провели

От дождя и росы в отдаленье,

Так отчего

Промокли до нитки к утру

Рукава в изголовье?

У женщины, которую все вокруг повергало в безотчетную тоску, не было настроения отвечать, она лишь молча роняла слезы в лунном свете, и, глядя на нее, принц сказал, растроганный:

— Отчего вы молчите? Или все, что я говорил, показалось вам слишком ничтожным и оскорбило ваши чувства? Мне жаль…

— Ах, я и сама не понимаю, что со мной, все чувства мои в смятении… — ответила женщина и постаралась перевести все в шутку. — Но не могу сказать, что ваши слова не достигли моего слуха. Вот, судите сами… Разве удастся мне хоть на миг забыть о рукавах в изголовье?

В таких разговорах прошла эта трогательно-печальная ночь.

«Похоже, нет человека, способного стать ей опорой», — подумал принц и, обеспокоенный, отправил к ней письмо: «Что вы теперь?..» Вот как она ему ответила:

78

«Верно, за утро

Уже успели просохнуть…

Да и так ли намокли?

Не во сне ли тебе то привиделось?

Рукава в изголовье».

Песня показалась принцу занятной, тем более что ночью женщина сказала: «Разве удастся хоть на миг забыть…» И он ответил так:

79

«Полагаешь, во сне

Обронил я слезу случайно,

Не наяву?

А я не знаю, как лечь

На этот рукав в изголовье…»

То ли так тронула принца красота прошедшей ночи, что чувства его переменились, то ли еще по какой причине, но только с тех пор в его сердце поселилась тревога за женщину, и, не оставляя ее своими попечениями, он частенько наведывался к ней, и чем более наблюдал за ней, тем более неискушенной в мирских делах и беспомощной она ему представлялась, беспокойные мысли постоянно терзали его, и все более нежными делались его речи.

— Здесь вы целыми днями томитесь да вздыхаете… — сказал он однажды. — Я еще не принял окончательного решения, но, может быть, вы согласились бы переехать? Говорят, по миру обо мне пошла дурная слава. Я чрезвычайно редко бываю у вас и стараюсь никому не попадаться на глаза, но люди все равно распространяют оскорбительные слухи, да и ваше обращение со мной оставляет желать лучшего — слишком часто мне приходится возвращаться домой с сокрушенным сердцем. Иногда мной овладевает такое отчаяние, что я готов решиться…

Но, наверное, я человек старого закала, мне слишком тяжело расставаться с вами… Так или иначе, впредь я вряд ли смогу навещать вас столь же часто, а уж если кто-нибудь, прослышав о нас, станет чинить препоны, то вовсе превращусь в месяц, который «путь вершит свой по небу…»[171]. Ежели ваши дни действительно полны томительной тоской, почему бы вам не переселиться ко мне? Вряд ли вам помешает присутствие в доме других дам. Наверное, я просто по натуре своей не имею склонности к тайным похождениям, во всяком случае свидания в уединенных местах не по мне. К тому же я очень одинок, ведь даже свершая молитвы, никого не допускаю в свои покои[172]. Возможность делиться с кем-то своими мыслями и чувствами скрасила бы мое унылое существование…

Слова принца заставили меня задуматься. Скорее всего, он прав, но каково будет мне в окружении, столь для меня непривычном? Ведь предложение Первого принца я так и не решилась принять…[173] Вместе с тем человека, способного указать мне путь «к приюту за горами»[174], у меня тоже нет, а жить так, как я живу теперь, все равно что блуждать в бесконечной ночи… К тому же многие обращают ко мне свои вздорные речи, и, похоже, это становится причиной кривых толков. Как бы то ни было, больше мне положиться не на кого. Почему бы и в самом деле не попробовать… Конечно, в доме принца есть госпожа Северных покоев, но, говорят, они живут розно, заправляет же всем кормилица. Разумеется, ежели я стану держаться вызывающе, заносчиво, трудно будет избежать неприятностей, но ежели я стану скромно жить в каком-нибудь укрытом от чужих глаз уголке, что со мной может случиться дурного?.. Тогда и мое мокрое платье просохнет…[175]

— Я коротаю дни, постоянно сетуя на этот мир, увы, не подвластный моим желаниям, — сказала я наконец, — и томлюсь в трепетном ожидании встреч, ведь, как ни редки они, это единственная моя отрада… Если вы полагаете, что так будет лучше, я готова… Только вот даже теперь, когда мы живем розно, люди толкуют в дурную сторону каждое наше движение, а уж если они убедятся, что были правы в своих подозрениях, положение сделается и вовсе нестерпимым…

— Но судачить-то будут обо мне, — возразил принц. — А кто посмеет упрекнуть вас? Я приготовлю для вас укромное местечко и сразу же сообщу.

Обнадежив меня такими уверениями, он уехал незадолго до рассвета.

Не опуская решеток, я в одиночестве прилегла у порога и долго лежала, терзаемая тревожными мыслями. «Что теперь делать? Не станут ли люди смеяться надо мной?» — думала я, а тут принесли письмо.

80

«На рассвете

Вперед и вперед шагая,

По росистой тропе

Я пришел, промокли до нитки

Рукава в изголовье».

В этой песне о рукавах, разумеется, не было ничего особенного, но я была приятно удивлена, что он не забыл…

81

«Из-за того,

Кто ушел, лишь упала роса

На придорожные травы,

Теперь у меня в изголовье

Не просохнут никак рукава…»

В ту ночь луна была необычайно светлой и чистой, и в том и в другом доме любовались ею до самого рассвета, а наутро, когда принц, намереваясь отправить обычное в таких случаях послание, расспрашивал: «Пришел ли уже Кодонэри?», принесли письмо от женщины. То ли потому, что иней поразил ее своей необычной белизной, то ли по какой другой причине, но только она написала так:

82

«Рукава в изголовье,

На них этой ночью лег

Один только иней.

Утром взглянула и вижу —

Они белоткаными стали…»

Подосадовав, что его опередили, принц произнес:

83

«О супруге тоскуя,

Ждал рассвета, лег иней холодный

На рукава…»[176]

Тут появился кто-то из приближенных, и принц, в дурном расположении духа пребывавший, послал его искать Кодонэри. Разыскав мальчика, тот вручил ему письмо со словами: «Похоже, его высочество гневаться изволит из-за того, что ты пришел слишком поздно». Кодонэри отнес письмо в дом женщины и, передавая его, сказал:

— Его высочество звал меня к себе еще до того, как принесли письмо от вашей госпожи, и теперь изволит гневаться, что меня не оказалось поблизости…

«Ах, как прекрасна была вчера луна, — писал принц:

84

Смотришь ли ты

На луну, ведь она сияла

И в ту нашу ночь?

Утром ждал я, глядя на иней —

Но увы, никто ни словечка…»

Я была приятно удивлена, увидев, что принц и в самом деле написал это письмо до того, как прочел мое.

85

«Глаз не смыкая,

Всю прошлую ночь провздыхала,

Любуясь луной…

Ты будто бы тоже глядел на нее,

Пока утром не выпал иней?..»

Так я написала, а поскольку мне показалось забавным, что Кодонэри все твердил: «Его высочество изволит гневаться», приписала сбоку:

86

«Иней холодный

Растает вот-вот под жарким

Утренним солнцем,

Хотела бы я, чтоб скорее

Оттаяло сердце твое.

А то мальчик совсем приуныл…»

«Сегодня утром вы вправе были торжествовать, и это раздосадовало меня, — ответил принц, — я готов был убить мальчишку…

87

Иней ночной,

Пора бы ему исчезнуть

Под утренним солнцем,

А он никак не растает,

Сковано холодом небо».

«Неужели вы и в самом деле намерены его убить?.. — тут же ответила я, —

88

Ты не приходишь,

Редко когда заглянет

Мальчик-слуга…

Неужели не скажешь ему: "Живи!"

И больше ко мне не пришлешь?»

Прочитав это письмо, принц изволил улыбнуться и ответил так:

89

«Да, ты права,

Пожалуй, мальчишку не стану

Пока убивать.

Воле тайной жены

Я неизменно послушен.

Но, похоже, вы успели забыть о рукавах в изголовье…»[177]

90

«Тайком от людей

Тоскую и чувства свои

В сердце храню.

А ты уж подумал — забыла

О рукавах в изголовье…»

Ответила на это я, а в скором времени от принца принесли такое письмо:

91

«Если бы я

Промолчал, не сказал ни слова,

Ужели тогда

Тебе в сердце закралась бы мысль

О рукавах в изголовье?»

Прошло дня два или три, а от принца все не было вестей. «Его слова сумели пробудить в моей душе надежду, и что теперь?» — недоумевала я и не могла уснуть. Так, не смыкая глаз, лежала на своем одиноком ложе, и вот, когда мне показалось, что ночь начала уже преклоняться к рассвету, вдруг постучали в ворота. «Кто бы это мог быть?» — терялась я в догадках, но тут вернулась дама, которая по моей просьбе пошла узнать, в чем дело, и сообщила, что принесли письмо от принца. Трудно было ожидать, что в такое время… «Передались, быть может, тебе»[178], — подумала я, растроганная до глубины души, и, приоткрыв боковую дверцу, тут же прочла письмо.

92

«Смотришь ли ты

Теперь на луну осеннюю?

Над горной вершиной

Она так чисто сияет

В этот поздний ночной час».

Мой взгляд невольно устремился к луне, я была тронута более обыкновенного. Подумав о посланце, который, верно, истомился, ожидая за закрытыми воротами, я быстро написала:

93

«Спускается ночь,

А сон приходить не желает.

Но на луну

Я смотреть все равно не стану —

Это лишь множит тоску».

Принц, застигнутый этим ответом врасплох[179], подумал: «Да, все-таки есть что-то необыкновенно притягательное в этой женщине, хорошо бы отыскать способ приблизить ее к себе, дабы при случае можно было перекинуться словом-другим».

Спустя два дня принц приехал ко мне тайком в женской карете. Я была донельзя сконфужена: ведь до сих пор он не видел меня при свете дня, однако прятаться, выказывая излишнюю застенчивость, сочла неприличным. К тому же, если свершится то, о чем он говорил[180], подобная стыдливость тем более неуместна… Поэтому после некоторых колебаний я все-таки вышла к нему. Поведав о причинах своего долгого отсутствия, принц на некоторое время прилег рядом со мной.

— Решайтесь же, — снова стал настаивать он, — чем быстрее вы выполните мою просьбу, тем лучше. Мне не по душе эти тайные свидания, но долго не видеть вас тем более мучительно… Ах, непрочность всего в этом мире повергает меня в отчаяние.

— Я ничего не имею против, — ответила я, — вот только, наверное, не зря говорят: «Каждая встреча…»[181] Поэтому мои сомнения естественны…

— Но, может, все-таки стоит попробовать… — сказал принц. — Ведь говорят и о платье, поблекшем от соли[182].

С этими словами он вышел.

Приметив, что у красивого бересклета, растущего возле окружавшей дом изгороди, начали краснеть листья, он сорвал ветку и, прислонившись к перилам, сказал:

— Но какими яркими красками Листья наших слов заиграли…

Я ответила:

94

— А ведь казалось,

Лишь на миг сверкнула роса

На травах в саду…[183]

Принц был приятно удивлен, ведь мало кто сумел бы проявить подобную тонкость чувств. Он же и на этот раз поразил меня своим великолепием. Из-под верхнего платья выглядывал край нижнего, красоты поистине неописуемой, право, трудно представить себе человека более совершенной наружности. Впрочем, возможно, мой взор был просто затуманен любовным томлением…

На следующий день принц прислал письмо:

«Вчера вы были так трогательны в своей растерянности, хотя, признаться, она и огорчила меня…»

95

«Бог Кадзураки[184] —

Ах, теперь мне понять нетрудно,

Что чувствовал он,

Когда, от стыда сгорая,

Мост возводил над Кумэдзи.

Я просто не знаю, куда деваться…» — написала я ему, и принц тут же ответил:

96

«Если уж я

Наделен силой чудесной,

Ужели теперь

Отступлюсь по той лишь причине,

Что стыдлив бог Кадзураки…»

Он стал навещать меня гораздо чаще прежнего, и томительная тоска, снедавшая мне сердце, как будто рассеялась.

Тем временем некоторые низкие люди снова стали докучать мне письмами, слонялись вокруг моего дома, и разные неприятные явления меж ними происходили, поэтому я стала подумывать: «А не переехать ли мне и в самом деле к принцу?» Однако, по-прежнему конфузясь, я колебалась и не могла принять окончательного решения. Однажды утром, когда иней, покрывший землю, был особенно бел, я написала принцу:

97

«Весть обо мне

Мелкие пташки вряд ли

Тебе принесут…

Но разве такой же тяжелый иней

Лег на крылья птицы большой?»[185]

Вот как он ответил:

98

«Ты говоришь:

Спала, на луну не смотрела[186],

Иней на платье —

Приснился тебе, ведь лег он

Лишь на крылья птицы большой!»

В тот же день к вечеру принц изволил приехать ко мне.

— Теперь так хороши алые клены в горах! — сказал он. — Не поехать ли нам взглянуть на них?

— О, с превеликой радостью, — ответила я, однако в назначенный день осталась дома, заявив, что мне предписано «удаление от скверны».

«Ах, как досадно! — написал принц. — Но лишь минуют неблагоприятные дни, непременно…»

В ту ночь дождь бушевал сильнее обыкновенного, он так стучал по листьям деревьев, как будто не желал оставить на ветках ни одного. Шум непогоды разбудил меня, и губы словно сами собой произнесли:

— «На ветру…»[187]

«Наверное, листья уже облетели, — сетовала я, до самого рассвета не смыкая глаз, — жаль, что не удалось увидеть их вчера». Наутро принесли письмо от принца:

99

«Дождик холодный

В мире издавна связан с луной

“Богооставленной”[188].

Неужели тебе он кажется

И сегодня вполне обычным?

Печально, если вы не поймете…»

100

«То ль от дождя,

То ль еще от чего промокли

Мои рукава —

Не разобрать, ах, сегодня и я

Целый день все грущу да тоскую…» —

написала я в ответ и еще добавила:

«Да, кстати…

101

Алые листья,

Верно, все до единого сорваны

Полночным дождем.

Вот если б успела вчера

Ими налюбоваться…»

Прочитав мое письмо, принц ответил так:

102

«Увы, это так.

Отчего ж не хотела вчера

На горы взглянуть?

А сегодня утром тщетно

Раскаянию предаваться».

Сбоку же он приписал:

103

«Думаешь, бурей

Сорваны все до единого

Алые листья?

Но что если есть уцелевшие?

Не поехать ли нам проверить?..»

Вот что ответила на это я:

104

«Если вдруг алой

Станет и вечнозеленая

Гора Токива,

Что ж, тогда… Тогда непременно

Поспешу взглянуть на нее…

Похоже, вы упустили из виду…»

На днях, когда принц приехал ко мне, я отказалась с ним встретиться, сказав: «Есть тому преграды…», но он, как видно, не помнил…

105

«Плоскодонка,

Поскорее отчаливай.

Зловредный тростник,

Путь преграждавший прежде,

Больше тебе не помеха…» —

написала я. А принц — похоже, он и в самом деле успел забыть — ответил так:

106

«Коль охота пришла,

В горы следует ехать в карете,

Так принято в мире.

Разве сумеем на лодке

Мы причалить к вершинам?»

Тогда я написала:

107

«Раз алые листья

Нас дожидаться готовы,

Так для чего,

Воспламеняясь желаньем, к ним

Лодку страсти своей направлять?»

В тот день он опять приехал в сумерках, а так как мой дом находился в запретном направлении[189], тайно увез меня с собой.

На этот раз, пережидая неблагоприятные сорок пять дней, принц изволит пребывать в доме своего двоюродного брата Самми. Я говорила, что неприлично мне ехать в совершенно чужой дом, но принц настоял на своем. Распорядившись, чтобы карету вместе со мной ввели в каретник, где никто не мог меня увидеть, он ушел в дом, а я осталась в карете, дрожа от страха. После того как все отошли ко сну и дом затих, принц пришел ко мне, о многом говорил со мной, клялся в верности. Вокруг ходили ничего не подозревавшие сторожа. Рядом, как обычно, были только Укон-но дзё и Кодонэри. Постепенно приходя во все более умиленное состояние духа, принц изволил даже подосадовать о тех днях, когда не выказывал мне особого внимания — ну можно ли, право, быть таким своенравным! Когда рассвело, он отвез меня домой и поспешил обратно, дабы успеть вернуться прежде, чем проснутся его домашние. Утром от него принесли письмо:

108

«После того,

Как вместе ночь провели мы,

Стал будким мой сон.

Даже здесь в селении Ложе[190]

На ногах меня утро застало».

Я ответила так:

109

«С той самой ночи

Перестала думать о том,

Что ждет впереди.

И вот — этот ночлег в пути,

Безрассудный, невероятный…»

«Право, не довольно ли упрямиться, делая вид, будто мне невдомек, сколь незаслуженно велика благосклонность принца? Пожалуй, в моей жизни нет ничего более значительного…» — подумала я и вот решилась переехать к нему. Некоторые не на шутку озабочены и тщатся предостеречь меня от этого шага, но я пропускаю их наставления мимо ушей. «Моя жизнь безотрадна, так лучше уж покориться судьбе», — иногда думаю я. Конечно, положение придворной дамы никогда не было мне по сердцу, мне скорее хотелось поселиться где-нибудь среди утесов[191], но могу ли я быть уверена в том, что это положит конец моим злоключениям? Если же нет, что станется со мною? Люди не преминут истолковать мой уход от мира как очередную прихоть… Пожалуй, лучше всего смириться и жить по-прежнему… Сообщаться с отцом, с единоутробными[192], наблюдать, как растет та, которая осталась мне на память о прошлом…[193] Подобные мысли укрепили меня в моем решении, и я больше не отвечаю на письма, которые присылают мне разные любострастники, велю передавать всем, что меня нет дома. Их внимание мне и впрямь ни к чему! Постараюсь хотя бы теперь, пока еще не переехала в дом принца, оградить себя от оскорбительных пересудов! Когда я буду рядом с ним, он так или иначе сможет наконец удостовериться…

От принца принесли письмо. Открыв его, я не обнаружила там многословных сетований на собственную глупость — мол, как я мог, несмотря ни на что, доверять вам… В письме было всего несколько слов: «Не знаю, как ты…»[194] Эти слова поразили меня в самое сердце, я была близка к отчаянию. Люди и раньше распускали обо мне всякие вздорные, пустые слухи, однако я оставляла их без внимания: «пусть себе болтают, разве есть средство избавиться от напраслины?» Однако в письме принца сквозила явная озабоченность, и я огорчилась, подумав: «Ведь кое-кто наверняка успел проведать о моем намерении, еще немного, и я стану всеобщим посмешищем…» И даже не стала ему отвечать. А пока я, чувствуя себя оскорбленной и теряясь в догадках: «Что же ему такого на меня наговорили?» — не писала к нему, принц, как видно, полагая, что его слова повергли меня в замешательство, прислал новое письмо:

«Вы даже не отвечаете? Отчего? Я готов поверить… Как же переменчиво ваше сердце! А ведь я просто имел в виду: “Коль сердца стремятся друг к другу…[195]” Пусть все эти слухи и не лишены оснований…»

Прочтя эти строки, я почувствовала, что у меня прояснело на сердце, и, желая разузнать о нынешних чувствах принца, написала:

«Ах, если вы и вправду так думаете…

110

Почему бы тебе

Ко мне не приехать немедля?

От любовной тоски

Томлюсь, но молва беспощадна,

Так решусь ли приехать сама?»

Вот как ответил принц:

111

«Страшилась,

Что молва твое имя подхватит?

Но, похоже, тебя

Больше всего волнует —

Кто станет тому причиной…

Вот отчего и меня подхватила волна гнева…»

Ясно было, что он просто подтрунивает надо мной, заметив, как я подавлена, однако, все-таки почувствовав себя уязвленной, я написала так:

«Ваше письмо еще больше огорчило меня. Ах, когда б я могла доказать…» И принц ответил:

112

«Не стану в тебе

Сомневаться, тебя упрекать

Тоже не стану —

Так решил, но сердце, увы,

Не желает мне подчиняться…»

А я написала ему:

113

«Нет, не хочу,

Чтобы ты утратил желанье

Меня упрекать.

Сомненья и мне знакомы,

Хоть так хочется верить тебе…»

Едва я успела отправить это письмо, как смерклось[196], и принц изволил пожаловать ко мне.

— Вы же знаете, — сказал он, — я не переставал сообщаться с вами, даже когда меня мучили подозрения: а вдруг все эти пересуды не лишены оснований?.. Ежели вас волнуют дурные толки, переезжайте.

Когда рассвело, он уехал.

От принца по-прежнему часто приносят письма, но сам он появляется чрезвычайно редко. Он не приехал даже в тот день, когда лил дождь и бушевал ветер. «Наверное, он не представляет себе, каково мне в этом пустынном жилище прислушиваться к стонам ветра…» — подумала я и, когда стемнело, отправила ему такое письмо:

114

«Тоскую одна,

Поблекли от инея травы.

Ветер осенний

Хотя бы шелест мисканта

Порой доносил до меня…»

Прочтя ответ принца, я обнаружила там такие слова:

«Ветер завывает так страшно… При мысли о вас щемящая печаль овладевает душой…

115

Травы поблекли

В пустынном твоем жилище,

Кроме меня,

Нет никого, кто спросит:

"Каково тебе в эту бурю?"

Невыносимо даже думать об этом…»

Я была приятно удивлена, увидев, что принц написал именно так… По своему обыкновению он прислал за мной карету — мол, нахожусь в тайном убежище, выполняя предписание о перемене направления[197], — и я поехала к нему, рассудив, что на сей раз лучше послушаться. Ночь и утро прошли в задушевных беседах, принесших рассеяние томительной тоске, одолевавшей меня последнее время, и во мне окрепло желание переехать, но поскольку дни удаления от скверны миновали, я вернулась в свое привычное жилище. Думы устремлялись невольно к сегодняшнему расставанию, которое показалось мне печальнее обыкновенного, и так тяжело стало у меня на душе, что я отправила принцу письмо:

116

«Томясь от тоски,

Подсчитала сегодня, и что же —

Немало прошло

Лун и лет, но только вчера

Не предавалась печали…»

Принц был растроган до глубины души и, вздохнув: «А ведь и я…», — ответил так:

117

«Позавчерашний

День прошел без тоски и печали,

За ним и вчерашний.

Вот бы средство найти, чтоб таким же

Стал для нас и сегодняшний день…

Я только и думаю, что об этом, но вотще… Решайтесь же…»

Однако, по-прежнему робея, я никак не могу собраться с духом и только все больше печалюсь, встречая рассветы и закаты.

Однажды вечером, когда на деревьях, прежде радовавших взор разнообразием красок, не осталось ни единого листочка, я сидела, глядя на безоблачно-ясное небо, освещенное прощальными лучами солнца, медленно исчезающего за краем гор, и так мне стало вдруг одиноко, что я, как всегда делала в таких случаях, написала принцу:

118

«Знаю, есть ты,

Неизменно готовый рассеять

Мою тоску.

Но вечерами каждая малость

Навевает такую печаль…»

Он же ответил:

119

«Вечерами

Всякий склонен печалиться,

Но первая ты

Об этом сказала, значит,

Тяжелее тебе, чем другим…

Одна мысль об этом заставляет сердце больно сжиматься. О, если бы я мог приехать к вам прямо сейчас…»

На следующее утро, в тот ранний час, когда иней особенно бел, от принца принесли еще одно письмо.

«Что вы теперь?» — спрашивал он, и я ответила так:

120

«Бессонная ночь

Позади, печально смотрю

На выпавший иней…

Право, нет ничего на свете

Безотрадней такого утра…»

От принца принесли новое послание, как обычно, полное самых трогательных излияний… Были там и такие слова:

121

«Когда я один

Вздыхаю все да вздыхаю,

Что в этом толку?

Вот если б сердце твое

Билось с моим согласно…»

Я ответила так:

122

«"Ты — это ты,

Я — это я" — так делить

Никогда бы не стала.

Может ли быть, чтобы розно

Бились наши сердца?»

Шло время, и вот однажды женщина, возможно, простудившись, занемогла, и, хотя никакой опасной болезни у нее не было, страдала она чрезвычайно, и принц время от времени посылал кого-нибудь справиться о ее здоровье. Скоро ей сделалось лучше, и однажды слуга, коего он послал наведаться о ее самочувствии, вернулся с таким письмом:

«Мне немного лучше… Понимаю, сколь я многогрешна, но так хочется еще на некоторое время задержаться…[198] И все же…

123

Оборвалась…

"Ну и пусть себе рвется" — смирилась,

Но весть от тебя —

И снова так жалко стало

Драгоценную эту нить…»[199]

«Я вне себя от радости… — ответил принц. — Ничего приятнее я давно уже не слышал…

124

Драгоценная нить

Разве может порваться?

Или друг другу

Мы не клялись, и сердца

Не связаны клятвой навечно?»

Пока мы вот так обменивались письмами, подошел к концу и этот год, и я решила, что весной…[200] В самом начале одиннадцатой луны, в день, когда падал густой снег, от принца принесли письмо:

125

«В век далекий богов[201] —

И тогда уже снег этот падал,

Он нам не внове.

Но тот, что выпал сегодня,

Обычным не назовешь!»

Я ответила так:

126

«“Первый снежок!”

Восхищаюсь им неизменно

Каждой зимой.

Лишь во мне — ничего необычного,

Только годы ложатся на плечи».

Такими бесполезными песнями обмениваясь, мы встречаем рассветы и закаты.

Сегодня от принца принесли письмо: «Измученный неизвестностью, я совсем уже собрался было навестить вас, — пишет он, — но предстоит сочинять китайские стихи…»

Я ответила:

127

«Если нет у тебя

Минуты досужей, сама я

К тебе поспешу.

Узнать бы, куда ведут

Поэзии тайные тропы».

Принц был приятно удивлен и ответил так:

128

«Ко мне поспеши,

В скромном моем жилище.

Дорогу к стихам

Тебе укажу, да и к встречам,

Быть может, откроется путь».

А однажды, когда на землю лег особенно белый иней, принц прислал человека с вопросом: «Что вы можете сказать об этом инее?», и я ответила:

129

«Ведь это же я —

Тот бекас, что в зябкую ночь[202]

Перья ерошит.

Которое утро встречаю,

На иней холодный глядя…»

А в другой день лил дождь, и я написала:

130

«Сколько дождей

Пролилось, сколько раз снег

Ложился на землю…

Позабыв о сне, по утрам

Гляжу на холодный иней».

В ту ночь принц изволил пожаловать и, как это обыкновенно бывало, обратил ко мне мимолетно-зыбкие речи, а среди прочего сказал, печально вздыхая:

— Боюсь, вам не придется по нраву, ежели, поселив вас в своем доме, я стану оставлять вас в одиночестве, отлучаясь куда-нибудь, или, скажем, сделаюсь монахом?..

«Что тревожит его душу? — подумала я. — Неужели он и в самом деле помышляет?..» Сердце мое печально сжалось, и я невольно разрыдалась. Тихо сеялся мелкий дождь, больше похожий на снег. Ни на миг не смыкая глаз, принц нежно утешал меня, клялся, что не только в этом мире… «Я решилась показать ему всю глубину своих чувств, — думала я, — видя, как трогательно он нежен, настолько, что никакие толки не отвращают от меня его сердца… А если он действительно?.. Что ж, тогда и я…»[203] Удрученная этой мыслью, я не могла вымолвить ни слова, только тихонько плакала, и, увидев это, принц сказал:

131

— Пустые слова

О том, что свершить задумал…

Всю ночь напролет…

Я же продолжила:

— Падают слезы из глаз

нескончаемым ливнем.

Беседуя со мной, принц казался еще более неуверенным в себе, чем обыкновенно, когда же рассвело, он уехал.

Хотя участь придворной дамы и представлялась мне весьма незавидной, я все же готова была переехать в дом принца, надеясь, что это принесет рассеяние тоске, томившей меня ежечасно, но теперь новые сомнения смутили мою душу. «Как же быть?» — терзалась я и в конце концов написала принцу:

132

«Невыносимо!

Неужели я наяву

Это слыхала?

О, если бы можно было

Сном считать прошлую ночь…

Но, увы, вряд ли это желание…»

Сбоку же я приписала:

133

«Пылкими

Были клятвы твои когда-то,

Все зыбко теперь…

Или ждешь, чтобы я смирилась

Мол, так уж устроен мир?

Досадно, право…»

Прочитав письмо, принц ответил: «Ведь я хотел написать первым…

134

Явью считать

Не стоит тот случай досадный,

Все это тебе

Пригрезилось прошлой ночью,

Когда мы уснули вдвоем.

А вы уже готовы поверить… Как вы нетерпеливы!

135

Лишь эта жизнь

Зыбка — никому не измерить

Жизненный срок.

А наши с тобою клятвы

Долговечней сосны Сумиёси[204].

О, моя милая, я никогда, никогда более не стану докучать вам размышлениями о собственном будущем… Какая досада, что я сам…»

После этого письма безотчетная печаль поселилась в сердце женщины, целыми днями она только и делала, что вздыхала. «Ах, надобно мне было раньше позаботиться обо всем…» — думала она. Как-то ближе к полудню принесли письмо от принца:

136

«Тоскую, люблю,

Хочу тебя снова увидеть

Прямо сейчас,

Цветок гвоздики ямато

У бедной хижины горной»[205].

— Ну не безумец ли?.. — невольно вырвалось у нее, и она ответила:

137

«Коли так любишь,

Отчего же не хочешь немедля

Отправиться в путь?

Ведь дорога не под запретом

Сокрушительно-быстрых богов»[206].

Принц с улыбкой прочел ее письмо. А так как в последнее время он постигал священные сутры, то написал:

138

«Тропа Встреч — Ооми,

С нее давно уже боги

Сняли запрет.

Но сижу на монашьей циновке

И встать с нее не могу…»[207]

Вот мой ответ:

139

«Что же, тогда

Сама отправлюсь в дорогу.

Тебя же прошу

Об одном — монашью циновку

Расстелить постарайся пошире».

Пока я коротала часы, это сочиняя, повалил снег, и я отправила письмо, привязав его к заснеженной ветке. Вот как ответил принц:

140

«Снегопад.

Пусть на деревьях листьев

Еще нет, и весна далека,

Внезапно повсюду вокруг

Сливы цветы раскрылись»[208].

А вот что ответила я:

141

«"Слива в саду

Расцвела раньше срока", — подумав,

Ветку я сорвала,

И тут же цветы осыпались —

Мне снег показался цветами…»

На следующий день рано утром от принца принесли такое письмо:

142

«Зимняя ночь.

Любовной тоской истомленный,

Глаз не смыкаю.

Одно лишь платье на ложе —

Печально встречаю рассвет…»[209]

Я ответила: «И тем не менее…

143

Зимняя ночь.

Утро никак не наступит,

Но наконец

Рассвело, и я разомкнула

Обледеневшие веки».

Увы, влачить дни, пытаясь рассеять томительную тоску посредством таких вот писем, — не тщетно ли это, право…

Видно, терзаемый какими-то мрачными думами, принц прислал вдруг чрезвычайно грустное послание, в котором были и такие слова: «Вряд ли я задержусь надолго в этом мире…»

Я ответила:

144

«Неужели одной

Мне придется рассказывать эту

Историю давнюю,

Что песням сродни старинным

Из бамбуковой чащи веков?»

Принц же сказал:

145

«В этом мире,

В унылой бамбуковой чаще,

Горестей полной,

Я не хочу оставаться

Даже на краткий миг…»

Тем временем принц подготовил для женщины тайное убежище. «Возможно, ее нерешительность объясняется страхом оказаться в непривычной обстановке… — подумал он. — Да и домочадцы начнут злословить… Отправлюсь-ка я за ней сам…»[210]

И вот, на восемнадцатый день двенадцатой луны в прекрасную лунную ночь он приехал.

— Поедемте со мной! — сказал принц, а так как и раньше такое бывало, я подумала, что речь идет только о нынешней ночи, и села в карету одна, но он сказал:

— Возьмите с собой кого-нибудь. Надеюсь, у нас будет теперь возможность сполна насладиться задушевными беседами…

«Прежде он не говорил мне ничего подобного. Неужели он решил вот так сразу?..» — подумала я и взяла с собой одну из своих дам. Принц привез меня не в обычное место[211], а в нарочно подготовленное помещение и сказал, чтобы я потихоньку перевезла туда своих прислужниц. «Да, он все-таки решился… — подумала я. — Но, может быть, без особых церемоний и лучше? Пусть люди пребывают в недоумении, гадая: "И когда это она переехала?"» Наутро я послала служанку за своей шкатулкой с гребнями[212].

Поскольку принц изволил находиться в моих покоях, часть решетчатых ставней оставили на время опущенными[213]. Страха я не испытывала, но смущена была чрезвычайно, и, приметив это, принц сказал:

— Я немедля переселю вас в Северные покои. Эти расположены слишком близко от входа и недостаточно укромны.

(Услышав это, я распорядилась, чтобы опустили все ставни, и сидела, затаив дыхание.

— Днем здесь собираются мои приближенные и приближенные Государя-монаха[214], — сказал принц, — вряд ли вам будет удобно. К тому же вы можете разочароваться, увидев меня вблизи, а мне бы этого не хотелось.)[215]

— Я и сама об этом думала, — призналась я, и принц рассмеялся.

— Я не шучу, — сказал он, — будьте осторожны ночью, когда я удалюсь к себе. Вдруг какой-нибудь негодяй захочет подглядеть… По прошествии же некоторого времени прошу вас переселиться хотя бы в те покои, которые обычно занимает Сэндзи[216]. В ту часть дома никто не забредет случайно. И в покои Сэндзи тоже…

Через два дня принц. изволил перебраться с женщиной в Северный флигель, и дамы, пораженные, поспешили донести о том его супруге.

— Он и прежде вел себя предосудительно, а уж теперь… — сказала госпожа. — Я знала, что эта особа не самых строгих правил, и все же, так явно…

«Наверняка принц очень увлечен, раз уж решился тайно перевезти ее в свой дом», — подумала она и, рассердившись, пришла в еще более дурное, чем обыкновенно, расположение духа, поэтому принц, чувствуя себя неловко, некоторое время не заходил к супруге, а оставался в покоях женщины: ему неприятно было слушать пересуды дам, да и перед ней было неловко.

— Дошло до меня, что такие вот неблаговидные дела творятся в нашем доме, — сказала как-то принцу супруга, прерывающимся от рыданий голосом. — Отчего вы не соизволили предупредить меня? Я бы не стала вам мешать. Мне стыдно, что вы столь явно пренебрегаете мной, выставляя на посмеяние.

— Но разве ваше доброе имя может пострадать оттого лишь, что я взял кого-то к себе на службу? — отвечал принц. — Вы постоянно не в духе, Тюдзё и прочие дамы, подлаживаясь к вам, глядят на меня с неприязнью, мне это надоело, вот я и вызвал эту особу, чтобы она занималась моей прической. Вы тоже могли бы пользоваться ее услугами.

Услышав это, госпожа была возмущена, но предпочла промолчать.

Шло время, и я постепенно привыкла к своему новому положению. Даже дневные часы я проводила в покоях принца, причесывала его и выполняла прочие его поручения. Он ни на миг не отпускал меня. В покои же госпожи заходил все реже. И печаль ее была беспредельна.

Сменился год, и в первый день начальной луны придворные, все как один, собрались ехать во дворец Государя-монаха с новогодними поздравлениями. Принц выделялся среди прочих своей юной прелестью, воистину никто не мог с ним сравниться. Глядя на него, я в который раз почувствовала, сколь недостойна… Прислужницы госпожи тоже вышли посмотреть на отъезжающих, однако, тотчас переключив свое внимание на мою особу, проделали дырку в перегородке и толпились возле нее, отталкивая друг друга, словом, вели себя более чем неприлично. Вечером, после окончания церемонии, принц вернулся. Самые знатные вельможи провожали его до дома, тут же было решено устроить музицирование. Слушая прекрасную музыку, я невольно вспоминала то время, когда целыми днями томилась от тоски в своем бедном жилище.

Вот так и жила я в доме принца, а так как слуги часто позволяли себе говорить обо мне разные неприятные вещи, кое-что доходило и до его ушей, вызывая возмущение. «Нельзя допускать, чтобы госпожа так относилась к ней, это невыносимо», — думал он и все реже навещал супругу. Мне было чрезвычайно жаль ее, но что я могла поделать? — теперь я во всем подчинялась принцу.

Старшая сестра Госпожи Северных покоев[217], которая прислуживает принцу Весенних покоев[218] и имеет звание нёго, в последнее время изволит гостить в родном доме[219], и как-то от нее принесли письмо.

«Как поживаешь? Ужели правда то, о чем говорят в мире? — писала она. — Даже я чувствую себя оскорбленной. Будет лучше, если ты переедешь сюда[220], можно сделать это ночью»[221].

«Люди склонны судачить и не в таких обстоятельствах, а уж тут-то…» — подумала госпожа и совсем приуныла. Вот что она ответила сестре:

«Благодарю тебя за письмо. Этот мир редко бывает подвластен нашим желаниям, а уж теперь, когда я оказалась в столь унизительном положении… Думаю, мне и вправду лучше переехать на некоторое время в отчий дом, посмотрю на твоих милых деток, это поможет мне рассеяться. Пришли за мной карету. Я решилась и не стану больше ничего слушать…»

И госпожа стала готовиться к переезду. Велев дамам прибрать в покоях, дабы не было там ничего противного взору, она сказала:

— Я собираюсь некоторое время пожить в своем родном доме. Меня тяготит мое нынешнее положение, да и господин, верно, мучается угрызениями совести из-за того, что избегает меня.

Возмущению дам не было пределов.

— Вот уж не ожидали! — роптали они. — И без того по миру идут оскорбительные толки!

— Подумать только, что господин изволил лично перевезти сюда эту особу[222].

— Невозможно смотреть спокойно…

— Она живет вон в тех покоях. Говорят, господин даже в дневное время заходит туда по три, а то и по четыре раза.

— Вам следует проучить его, уехав на время. А то вы все молчите, и словечка против не скажете.

От этих разговоров госпоже сделалось еще тяжелее. «Будь что будет, — подумала она. — Не желаю больше его видеть».

Поскольку в своем письме госпожа просила сестру прислать за ней карету, то, когда однажды в доме появились ее братья с известием, что они от госпожи нёго, она сразу поняла: приехали за ней. Слух о том, что кормилица госпожи велела служанкам прибраться в покоях, дабы не было там ничего противного взору, дошел до Сэндзи, и, придя в чрезвычайное волнение, она поспешила к принцу:

— Говорят, госпожа решила переехать в отчий дом. Нехорошо, если об этом узнает принц Весенних покоев. Прошу вас, пойдите к госпоже и остановите ее.

Глядя на ее взволнованное лицо, я почувствовала себя неловко, да и госпожу было жаль, но будучи не вправе высказывать свое мнение, я только молча слушала. Мне очень хотелось уехать на то время, пока не прекратятся все эти тягостные разговоры, но поскольку мой отъезд тоже мог иметь неприятные последствия, я предпочла остаться и теперь вздыхаю целыми днями о своей злосчастной судьбе.

Когда принц пришел в Северные покои, госпожа встретила его как ни в чем не бывало[223].

— Правда ли, что вы собираетесь навестить госпожу нёго? — спросил принц. — Почему вы не предупредили меня, я бы подготовил карету.

— Да нет, что вы… — ответила госпожа. — Ведь за мной должны были прислать карету оттуда… — И больше она не сказала ни слова.

В первоначальной книге[224] говорится, что вряд ли Госпожа Северных покоев и госпожа нёго на самом деле обменялись такими письмами, скорее всего это просто кто-то выдумал.

КОММЕНТАРИИ К СТИХОТВОРНОЙ ПЕРЕПИСКЕ

1. Идзуми Сикибу

каору ка ни

Чем с этим нежным ароматом

ёсоуру ёри ва

сопоставлять (что-то).

хототогису

кукушку

кикабая онадзи

хотела б услышать — таким же

коэя ситару то

голосом поет?

Первое стихотворение «Дневника» является ответом Идзуми Сикибу на присланный ей принцем Ацумити цветок померанца. В эпоху Хэйан мужчина, желая испытать образованность, утонченность женщины, ее умение быстро реагировать на поэтический намек, очень часто присылал ей ветку или цветок, иногда вместе с цитатой из какого-нибудь известного стихотворения. Цветы померанца были выбраны принцем по двум причинам. Во-первых, они соответствовали времени года (первые записи «Дневника» относятся к четвертому месяцу по лунному календарю, именно в это время начинали цвести померанцы), во-вторых, и это, пожалуй, самое важное, принц хочет напомнить Идзуми Сикибу о чрезвычайно популярном в те годы стихотворении Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 139: «Пятой луне // Навстречу расцвел померанец. // Его аромат// Вдыхая, вдруг вспомнил: так пахли // Когда-то ее рукава…», которое устанавливает связь между цветами померанца и любимым некогда человеком, которого уже нет в этом мире. Таким образом он намекает ей на свою тоску по умершему брату, принцу Тамэтака, надеясь, что Идзуми Сикибу сумеет разделить ее и что общее горе будет способствовать их сближению. Идзуми Сикибу моментально откликается на намек и произносит строку из вышеприведенного стихотворения («Так пахли когда-то…»). Однако ограничиться одной этой строкой было бы слишком банально, поэтому она посылает принцу еще и собственное стихотворение, в котором тоже использует образ цветущего померанца, но дает ему новое развитие. Идзуми начинает свое стихотворение со слов «каору ка» («нежный, тонкий аромат»), употреблявшихся обычно по отношению к цветам померанца, давая таким образом понять принцу, что уловила его намек и вполне разделяет его скорбь по умершему брату, затем, отталкиваясь все от тех же цветов померанца, выстраивает новый ассоциативный ряд, вводя в свое стихотворение образ «кукушки», который в японской поэзии, с одной стороны, связан с упоминающейся в стихотворении из «Кокинсю» Пятой луной, а с другой — все с теми же цветами померанца. См., например, в «Записках у изголовья» Сэй Сёнагон: «Померанец неразлучен с кукушкой и тем особенно дорог сердцу» (см. Сэй-Сёнагон. Записки у изголовья/ Пер. с яп. В. Марковой. М.: Художественная литература, 1975. С. 63). Совершенно очевидно к тому же, что под «кукушкой» Идзуми Сикибу разумеет самого принца Ацумити, поэтому в словах «хототогису кикабая» (буквально «хотела б услышать кукушку») содержится явный намек на ее желание получить от него весточку (которая поможет ей понять, так ли он хорош, как его покойный брат, или нет). Слово «онадзи» — «такой же» (в данном случае — «голос») очень часто употребляется, когда речь идет о братьях или сестрах. Таким образом, Идзуми Сикибу, с одной стороны, сполна обнаруживает свою осведомленность в поэзии, умение быстро реагировать на данный ей поэтический намек, а с другой — ловко доводит до сведения принца Ацумити, что разделяет его скорбь по покойному и не прочь получить от него весточку, за что принц, разумеется, не преминул ухватиться.

2. Принц Ацумити

онадзи э ни

На одной и той же ветке,

накицуцуориси

распевая, сидели

хототогису

кукушки,

коэ ва каварану

голоса их одинаковы —

моно то сирадзу я

неужели (ты этого) не поймешь?

Подхватив использованное Идзуми Сикибу слово «онадзи» («такой же»), принц связывает его уже не с «голосом», а с «веткой». Таким образом, давая понять, что уловил содержащийся в стихотворении Идзуми Сикибу намек на свою родственную связь с покойным принцем Тамэтака (два брата — словно две ветки, от единого ствола выросшие), он спешит заверить ее, что его голос (а соответственно и чувства) ничем не отличается от голоса брата.

3. Принц Ацумити

утиидэдэмо

Не выпускать наружу

аринисимоно о

надо было бы (чувства),

наканакани

еще больше —

курусики мадэ мо

до того, что трудно вынести —

нагэку кёу кана

тоскую сегодня.

В любовной переписке существовали вполне определенные правила. К примеру, принято было сетовать на то, что признание в любви не только не приносит облегчения, но, наоборот, увеличивает страдания любящего сердца. Так что в данном случае принц просто отдает дань приличиям. «Открыл» же свои чувства он тогда, когда послал Идзуми Сикибу стихотворение 2 («На ветке одной…»), в котором содержался намек на его интерес к ней.

4. Идзуми Сикибу

кёу но ма но

(Своих) сегодняшних

кокоро ни каэтэ

чувств вместо

омоиярэ

попробуй представь

нагамэцуцуноми

той, что дни в одной лишь печали

сугусу кокоро о

проводит, чувства.

Ухватившись за слово «кёу» («сегодня»), которое употребил принц (желавший сказать, что сегодня он тоскует еще больше, чем вчера), Идзуми Сикибу нарочно выдвигает его на первый план, толкуя все стихотворение в том смысле, что грустит принц «только сегодня», и спешит заявить, что сама-то она тоскует постоянно, а следовательно, ее чувства куда более глубоки. Пикировка, поддразнивание, произвольное переосмысление отдельных слов стихотворного послания, стремление умалить чувства партнера и возвеличить собственные — приемы, обычные в любовной переписке.

5. Принц Ацумити

катараваба

Если бы (мы) поговорили,

нагусаму кото мо

быть может, и утешенье

ариясэму

(ты) обрела бы,

иукаинакува

беседы недостойным

омовадзаранаму

не станешь считать меня?

Это стихотворение довольно простое, принц вообще, в отличие от Идзуми Сикибу, предпочитает непосредственное выражение чувств созданию сложных и емких поэтических образов. Он гораздо реже, чем его возлюбленная, прибегает к словесной игре, реже употребляет такие приемы, как «какэкотоба» («перекидные, навесные слова», «слова-мостики», «слова-связки»), «энго» («ассоциативные слова»), придающие стихотворению многозначность. Единственное, что заслуживает внимания, так это глагол «катарау» (в условной форме «катараваба»). Его основное значение — «беседовать», «обмениваться речами», но в эпоху Хэйан он, как правило, употреблялся иносказательно в значении — «обмениваться любовными клятвами», «вступать в любовную связь». Принц явно намекает на то, что хотел бы видеть Идзуми Сикибу своей возлюбленной.

6. Идзуми Сикибу

нагусаму то

«Утешусь…» —

кикэба катарама

услыхала, и мне захотелось

хосикэрэдо

с тобой говорить,

ми но уки кото дзо

но несчастьями обремененная

иу каи мо наки

я совсем того недостойна.

Отвечая принцу, Идзуми использует два опорных слова из его стихотворения: «нагусаму» («найти утешение») и «иукаинаси» («недостойный»), причем второе слово она относит к себе, желая превзойти принца в самоуничижении: не он недостоин говорить с ней, а она — с ним, да и как может она быть ему интересна, если до сих пор горюет, оплакивая своего умершего возлюбленного, принца Тамэтака? При этом слишком откровенное слово «катаpay» она заменяет на более нейтральный его эквивалент «катару» («беседовать»). В сочетании «ми-но уки» («злополучная», «горемычная»), которое употребляется, как правило, когда речь идет о горестях, связанных с любовными неудачами, содержится намек на недавно перенесенное женщиной несчастье, утрату принца Тамэтака. Стихотворение Идзуми Сикибу, являясь завуалированным отказом, с другой стороны, все же оставляет принцу некоторую надежду.

7. Принц Ацумити

хакамонаки

Если даже самого ничтожного

юмэ о дани мидэ

сна не увидев,

акаситэва

встретим рассвет,

нани о ка ноти но

что сделаем предметом следующих

ёгатари ни сэму

ночных бесед / мирских пересудов?

Этим стихотворением принц предлагает Идзуми Сикибу вступить с ним в любовную связь. Слова «хакамонаки юмэ о дани мидэ»(«не увидав даже самого ничтожного сна») по существу означают — «если мы не взойдем вместе на ложе». Во второй части стихотворения опорным является слово «ёгатари». Оно выступает в роли «какэкотоба», совмещая два значения: «ночной разговор» и «мирские пересуды». Исходя из второго значения, можно предположить, что принц намекает на возможные сплетни, однако нельзя забывать, что слово «ё» («мир», «свет») в эпоху Хэйан почти всегда означало любовные отношения между мужчиной и женщиной, это значение усиливается благодаря соседству со словом «катару» (близким по значению с «катарау», см. коммент. к стих. 5).

8. Идзуми Сикибу

ё то томони

С приходом ночи / постоянно

нуру това содэ о

промокают рукава —

омоу ми МО

думающая о них, я тоже

нодокани юмэ о

такой, чтобы спокойно сны

миру ёи дзо наки

видеть, ночи не имею.

Основным в ответе Идзуми Сикибу является слово «нуру», которое совмещает в себе два значения — «быть мокрым» («нуру», современ. «нурэру»)и «ложиться спать» («ну», современ. «нэру»). Это второе значение усиливается благодаря соседству со словом «томо ни» (означающее еще и «вместе»). Помимо какэкотоба, Идзуми использует ассоциативные слова энго: «нуру» («промокать») и «содэ» («рукав»); «юмэ» («сон») и «ё» («ночь»). Подхватив слова «юмэ о мидэ» («не видя сна») из стихотворения принца, Идзуми Сикибу превращает их в «юмэ о миру ёи дзо наки» (буквально «у меня нет таких ночей, когда б я видела сны».) Заявляя таким образом, что она до сих пор оплакивает покойного принца Тамэтака (потому и не спит ночами), Идзуми Сикибу бросает упрек принцу, по ее мнению, слишком быстро забывшему брата. Одновременно в завуалированном виде она отказывает ему в свидании. Довольно смелым для женщины представляется употребление слова «нуру», которое, хотя в контексте стихотворения вроде бы и имеет значение «быть мокрым», слишком явно ассоциируется со словом «ну» («ложиться спать»). Ведь даже принц прибегает к околичностям, используя более нейтральное слово «юмэ» («сон»). К тому же Идзуми Сикибу открыто дает принцу понять, что поняла подспудный смысл его стихотворения, а женщине этого делать не полагалось.

9. Принц Ацумити

кои то иэба

Если скажу: «любовь»,

ё но цунэ но то я

ты — что это самое обычное (чувство),

омоуран

подумаешь, верно.

кэса но кокоро ва

но мои сегодняшние чувства

тагуи дани наси

не имеют себе равных.

Перед нами так называемое «кинугину-но ута» (что-то вроде — «песня разъединенных одежд»), то есть стихотворение, которое мужчина должен был непременно послать своей возлюбленной наутро после вместе проведенной ночи. Особенно важное значение придавалось этому стихотворению в том случае, если ночь была первой, оно могло существенно повлиять на дальнейшее развитие отношений любовников. В таком стихотворении должно было обязательно присутствовать слово «кои» («любовь»), причем полагалось сопоставлять прежние чувства (до проведенной вместе ночи) с нынешними (после проведенной вместе ночи), утверждая, что нынешние чувства куда сильнее прежних.

10. Идзуми Сикибу

ё но цунэ но

Обычным

кото томо сарани

я, конечно же, не могу

омооэдзу

считать (это чувство),

хадзимэтэ моно о

в то утро, когда мною впервые

омоу асита ва

овладели (любовные) думы.

Если стихотворение принца было более чем обычным для такого рода посланий, то ответ Идзуми Сикибу обычным не назовешь. Согласно правилам любовной переписки, отвечая на утреннее послание, женщина должна была выразить мужчине свое недоверие, усомниться в его чувствах, причем самым распространенным приемом для достижения этой цели было использование в перевернутом, переиначенном смысле одного из тех слов, с помощью которых мужчина уверял ее в силе своей любви. Идзуми Сикибу тоже заимствует слова принца — «ё-но цунэ-но» («обычное в мире») — однако отвечает не столько на само его стихотворение, сколько на сказанные прошлой ночью слова: «все будет иначе, не так, как прежде…», которые можно было понять как намек на ее прежних любовников. Опровергая его подозрения, она заявляет, что никогда прежде не любила.

11. Идзуми Сикибу

матамаси мо

Если бы ждала,

кабакарикосова

то вот именно в таком состоянии

арамасика

и пребывала бы,

омой мо какэну

какой неожиданный / ты и не думаешь обо мне

кёу но юугурэ

сегодняшний вечер.

Ожидание — самое обычное состояние для хэйанской женщины в вечерний час. Этому посвящено множество стихотворений. В данном случае Идзуми Сикибу имела все основания ждать принца, ибо, если мужчина намеревался сделать женщину своей официальной любовницей, обычай предписывал ему после первой проведенной вместе ночи посещать ее еще три ночи подряд. Однако Идзуми Сикибу не могла не понимать, что скорее всего принц не приедет к ней, ибо, несмотря на пылкость его утренне-

го стихотворения, в его письме нет ни одного слова, которое можно было бы расценить как намек на его появление. Более того, принц должен был как-то прореагировать на содержавшиеся в ее ответе слова «моно о омоу», в эпоху Хэйан означавшие «томиться (от любви)», «печалиться», ему полагалось либо поспешить к своей возлюбленной, чтобы своим присутствием развеять ее печаль, либо, в крайнем случае, написать ей письмо со словами утешения. Он же не сделал ни того ни другого. Кодонэри приходил в тот вечер в дом Идзуми Сикибу, но никакого письма не принес. Понимая, что при всей своей влюбленности принц боится сплетен, которые могут ему повредить в глазах света, Идзуми Сикибу не упустила случая уколоть его, дав понять, что не верит в глубину его чувств, а потому ей и в голову не пришло его ждать. («Если бы я ждала…» — говорит она, имея в виду, что на самом-то деле она его и не ждала вовсе.) Примечательно, что в ответе Идзуми Сикибу на утреннее послание принца (стих. 10) тоже не содержится приглашения навестить ее вечером (что было бы вполне естественно в данной ситуации), ведь, прочитав письмо принца, она сразу же поняла, что он не придет. Слова «омой мо какэну» (неожиданный) одновременно могут быть поняты, как «не устремляющий ко мне своих дум»), таким образом она давала принцу понять, что обижена его невниманием.

12. Принц Ацумити

хитабуру ни

Всей душой

мацутомо иваба

ждешь меня — если бы так сказала,

ясуравадэ

я бы без колебаний

юкубэкимоно о

пошел бы, наверное,

кимига иэдзини

по дороге к твоему дому.

Отвечая Идзуми Сикибу, принц делает вид, будто не понял упрека, заключенного в словах «омой мо какэну» (см. пред. стих.). Нарочно исходя только из внешнего смысла этих слов («неожиданный»), он в свою очередь пеняет женщине за то, что она не ждала его, а не ждала она его, конечно же, только потому, что не хотела ждать, потому что не любила. Таким образом, ответственность за несостоявшееся свидание перекладывается на женщину. В стихотворении принца используется прием «хонкадори» (буквально «следование основной песне»). Слова «кими га иэдзи» («тропинка к твоему дому») или «имо га иэдзи» («тропинка к дому любимой», в некоторых списках «Дневника» дается именно этот вариант) встречаются во многих известных стихотворениях, но скорее всего принц хотел напомнить Идзуми Сикибу стихотворение Отомо Якамоти (из собрания «Якамоти-сю»): «имо га иэдзи// варэ васурамэя//асибики-но яма какикумори//юки ва фуру томо» («Разве забыть // К твоему дому тропинку? // Пусть над горами, // Что тянутся вдаль грядою, // Тучи нависнут и выпадет снег»). То есть, пеняя женщине за холодность, он в завуалированной форме хотел ее утешить, уверяя, что не может забыть ее.

13. Идзуми Сикибу

какарэдомо

Если даже и так,

обоцуканакумо

тревожиться

омооэдзу

и не подумаю.

корэмо мукаси но

ведь и это тоже в прошлом

э ни косо ару рамэ

возникшая связь, наверное.

Идзуми Сикибу, пренебрегая правилами, полностью игнорирует содержание стихотворения принца и отзывается только на следующие за этим стихотворением слова («Больно думать, что вы не принимаете всерьез…»), причем трактует их в смысле, противоположном тому, который вкладывает в них сам принц. Он хотел сказать, что боится показаться ей недостаточно основательным в своей любви, а она делает вид, будто понимает его слова как проявление неуверенности в его чувствах к ней, и тут же противопоставляет этой его неуверенности свою уверенность: она точно знает, что их судьбы связаны еще в прошлом. В словах «мукаси но э ни косо ару рамэ» («в прошлом возникшая связь…») содержится намек на то, что их соединила память о покойном принце Тамэтака. (Вообще, слово «прошлое» (мукаси) почти всегда ассоциируется в «Дневнике» с отношениями Идзуми Сикибу с принцем Тамэтака.) Однако категоричность этого стихотворения смягчается припиской: «нагусамэдзу ва цую» («И все же, если я не получу утешения, то случайной росинкой…»), которая свидетельствует о том, что Идзуми Сикибу правильно поняла намек, содержавшийся в словах «по тропинке к твоему дому» (см. коммент. к пред. стих.). Эта приписка рассчитана на то, чтобы напомнить принцу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Госэнвакасю» (951): «нагусамуру// кото но ха ни дани// какарадзува// има мо киэнубэки// цую но иноти о» («Если меня// Ни единым словом// Ты не утешишь,// Моя жизнь в тот же миг// Непрочной растает росой…»), прочтя ее, он должен понять, что его любят, что его возлюбленная умрет, если он оставит ее. К тому же слово «нагусамэдзу ва» («если не получу утешения») призвано пробудить в памяти принца стихотворение, написанное им самим еще до того, как они стали любовниками (см. стих. 5).

14. Идзуми Сикибу

хототогису

Кукушки

ё ни какурэтару

от мира сокрытый / в ночи сокрытый

синобинэ о

тайный крик

ицука ва кикаму

когда услышу я,

кёу мо сугинаба

если и сегодняшний день пройдет (вотще)…

Кукушка — это, разумеется, принц Ацумити. Идзуми Сикибу хочет напомнить своему возлюбленному о первых посланиях, которыми они обменялись (см. стих. 1,2). К тому же это стихотворение написано в последний день четвертой луны, поэтому обыгрывание сезонного слова «кукушка» тем более уместно. Считалось, что полную силу голос кукушки обретает лишь на пятую луну, в дни четвертой луны кукушка кричит крайне редко, как правило ночью, словно таясь от людей. Поэтому, имея в виду крик кукушки, Идзуми Сикибу и употребляет слово «синоби-нэ» (буквально «тайный звук»). В строке «ё ни какурэтару» заключен двойной смысл: «таясь от мира» (то есть от людей) и «таясь в ночи». Само слово «синоби-нэ» привычно ассоциируется, во-первых, с тайными рыданиями, а во-вторых, с тайным ночным свиданием («нэ» — «спать»). Кроме того, в нём содержится еще и намек на тайные посещения принца («синобиаруки»). Идзуми хочет сказать, что если принц не придет к ней сегодня, в последний день четвертой луны, то они могут вообще больше не встретиться, так как в дни пятой луны «тайные» встречи будут уже невозможны.

15. Принц Ацумити

синобинэва

Тайный голос

ку рус ики моно о

приносит одни страдания,

хототогису

кукушки

кодакаки коэ о

громкий крик

кёу ёри ва кикэ

с сегодняшнего дня слушай.

Принц получил письмо Идзуми Сикибу с запозданием, уже в начале пятой луны, поэтому его положение было весьма затруднительно, но он сумел прекрасно из него выйти. Подхватив данный в стихотворении Идзуми Сикибу образ кукушки и умело использовав то обстоятельство, что пятая луна уже настала, принц намекает на свое желание придать связь с Идзуми Сикибу огласке. Если в дни четвертой луны они встречались как тайные любовники, то, начиная с пятой луны, станут встречаться открыто — вот каков смысл его стихотворения. Потому-то, сообщая далее о его посещении, Идзуми Сикибу не без иронии подчеркивает, что он снова приехал тайно, то есть так и не выполнил своего намерения.

16. Принц Ацумити

иса я мада

Ну уж нет, до сих пор

какару мити о ба

таких дорог

сирану кана

я не знал —

аитэмо авадэ

встретившись — не встретились

акасу моно това

так провели всю ночь до рассвета

«Ничего подобного со мной никогда не бывало», — хочет сказать принц, имея в виду, что никогда прежде женщина не отказывала ему в близости. Сочетание «аитэмо-авадэ» (буквально «хоть и встретились, не встретились») довольно часто употреблялось в любовной лирике эпохи Хэйан, оно значит, что хотя мужчина и женщина провели ночь вместе, любовной близости меж ними не было. Удивление и недоумение принца понятны — женщины невысокого ранга не часто решались отказать принцу крови.

17. Идзуми Сикибу

ё то томо ни

Тот, кто постоянно

моно омоу хито ва

печальным думам предается

ёру тотэмо

ночами,

утитокэтэ мэ но

тому спокойно глаза

ау токи мо наси

закрыть не удается (не бывает времени).

Это на первый взгляд чрезвычайно простое стихотворение на самом деле довольно многозначительно. Слова «утитокэтэ мэ но ау» могут быть поняты и как «спокойно, безмятежно сомкнуть глаза», и как «встретиться супругам»: слово «мэ» («глаза»), совпадает по звучанию со словом «мэ» («жена»). Таким образом Идзуми Сикибу дает принцу понять, что считает себя его супругой, одновременно не упуская случая упрекнуть его в нерешительности: ведь, заявив о своем намерении придать их союз огласке, он не только продолжает встречаться с ней тайно, но нигде даже не намекает на изменение своего отношения к ней. Заимствовав из стихотворения принца слово «ау» («встречаться»), Идзуми использует его в значении «сомкнуть глаза», желая сказать, что она не спит, вотще ожидая встречи. Одновременно, поскольку стихотворение это явно связано со стихотворением 8, в нем содержится еще и намек на то, что причиной ее бессонницы отчасти является тоска по умершему принцу Тамэтака.

18. Идзуми Сикибу

орисугитэ

Пройдет время,

сатэмо косо ямэ

и сам собой наступит конец.

самидарэтэ

потеряв сердечный покой / ливни Пятой луны,

коёи аямэ но

сегодня ночью я ирисов

нэ о я какэмаси

корни повешу / стану орошать рукава слезами.

Одно из самых трудных для понимания стихотворений «Дневника». Построено оно чрезвычайно замысловато, и существует много разных его толкований. Сразу же обращает на себя внимание фонетическая перекличка второй строки с четвертой: «ямэ» («кончаться» о ливнях) — «аямэ» («ирисы»). Слово «самидарэтэ» (от «самидару» — «льются летние ливни») может восприниматься и как «са мидарэтэ» («будучи в таком смятении»), то есть хотя внешне речь в стихотворении вроде бы идет о нескончаемых ливнях пятой луны, одновременно в нем скрывается намек на проливаемые автором слезы. В первой части стихотворения содержится скрытое сравнение: «точно так же, как со временем прекратятся летние ливни, иссякнут слезы, которые я проливаю». (Слезы скорее всего проливались по принцу Тамэтака, поскольку Идзуми Сикибу собиралась в храм, чтобы совершить по нему поминальные обряды.) Слово «нэ», имея значение «корень» (в данном значении оно является ассоциативным словом к «аямэ» — «ирисам»), по звучанию совпадает со словом «нэ» — «звук», которое в японской поэзии почти всегда воспринимается как «плач». Сочетание лее «нэ о какэру», помимо значения «подвешивать корни» (корни ириса, вернее не сами корни, а мешочки, в которых они находились в измельченном состоянии, так называемые «кусудама», принято было подвешивать к стрехе дома и к рукавам платья в день праздника пятой луны, считалось, что это отгоняет злых духов и предохраняет от болезней), означает еще и «плакать навзрыд, роняя слезы (на рукава)». Скорее всего Идзуми Сикибу хочет сказать, что со временем она утешится и сможет встретиться с принцем, но сегодня все еще оплакивает покойного.

19. Принц Ацумити

сугусу о мо

«Проводя дни (без тебя),

васурэ я суру то

не забуду ли», — думал,

ходо фурэба

но прошло время,

ито коисиса ни

а любовь к тебе еще сильнее,

кёу ва макэнаму

и сегодня я ей уступлю…

Принц пытается оправдаться, говоря, что не посещал Идзуми Сикибу только потому, что старался забыть ее. (Здесь уместно вспомнить о чрезвычайно популярном в те времена стихотворении Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1025: «Я проверить хотел// Просто в шутку: смогу ль без тебя? // Отказался от встреч… // Но теперь мне, увы, не до шуток, // Нестерпима тоска», хотя никаких прямых словесных заимствований из него нет.) Слово «маку» («терпеть поражение»), будучи созвучным с «маку» («наматывать»), используется как ассоциативное слово к «аямэ» («ирисы») из стихотворения Идзуми Сикибу. Слово «сугусу»(«проводить время») является откликом на слово «сугитэ» («ори сугитэ» — «пройдет время»), которым начинает свое стихотворение Идзуми Сикибу. Следует отметить, что принц, никак не реагируя на намеки, которые содержались в стихотворении 17, полностью игнорирует нарочно использованное Идзуми Сикибу слово «мэ», показывая таким образом, что он еще не готов придать их связь огласке.

20. Идзуми Сикибу

макурутомо

Xотъ и (говоришь): «уступлю»

миэну монокара

на это непохоже.

тамакадзура

драгоценное ожерелье / драгоценный плющ —

тоухитосудзи мо

твоих посланий нить

таэмагатинитэ

вот-вот оборвется.

Идзуми Сикибу начинает свой ответ тем же самым словом «макуру» (от «маку» — «быть побежденным»), которым заканчивается стихотворение принца. Это слово интересно тем, что в нем скрывается слово «куру», имеющее два значения: 1) «наматывать» (в этом значении оно ассоциативно связано со словами «тамакадзура» и «судзи», первое из которых может восприниматься и как «драгоценная нить» — «ожерелье», и как «драгоценный плющ»; второе означает одновременно «линия» и «волокно»); и 2) «приходить» (в результате в начале стихотворения явственно слышится «куру томо миэну» — «непохоже, что ты придешь»). Слово «тамакадзура» (взначении «ожерелье», «драгоценная нить») связано еще и со словом «таэру» («рваться»), выступая по отношению к нему в роли «слова-зачина» (макура-котоба, нечто вроде постоянного эпитета).

21. Принц Ацумити

акэдзариси

У так и не открывшейся

маки но тогути ни

кипарисовой дверцы

татинагара

стоя,

цуракикокоро но

твоего жестокого сердца

тамэси то дзо миси

увидел в этом знак.

Принц намекает на то, что, когда он пришел, у Идзуми Сикибу в гостях был другой мужчина, потому-то она и не открыла ему. Слово «маки» (буквально «истинное дерево», в древности так назывались кипарисы или криптомерии) является обычным в японской поэзии украшением для слова «дверца». Сочетание «тогути» («у входа в дом») противопоставляется слову «кокоро» («сердце») — контраст внешнего и внутреннего.

22. Идзуми Сикибу

икадэ ка ва

Каким образом —

маки но тогути о

ведь кипарисовая дверь

сасинагара

оставалась закрытой —

цураки кокоро но

жестоким сердцем

аринаси о миму

обладаю я или нет — ты сумел увидеть.

Отвечая принцу, Идзуми Сикибу использует образы его стихотворения, обращая их против него самого. Она хочет сказать, что ни для кого не открывала двери своего дома, а потому упреки принца лишены оснований.

23. Принц Ацумити

ооката ни

«Самым обычным образом

самидаруру то я

льет дождь пятой луны» —

омоураму

так, наверное, думаешь,

кими коиватару

глядя на идущий от любви к тебе

кёу но нагамэ о

сегодняшний долгий дождь / тоску.

Слово «нагамэ» (в котором соединяются два значения: «смотреть» и «быть погруженным в печаль»), как правило, связывается в японской поэзии с созвучным ему словом «нагамэ», означающим «долгий дождь». Слово «самидаруру» (от «самидару» — «льют летние дожди») тоже выступает в роли какэкотоба, ибо частично совпадает по звучанию со словом «мидару», которое, помимо основного значения «сердечное смятение», может восприниматься и как намек на легкомысленное поведение. «Наверное, ты подозреваешь меня в неверности, — хочет сказать принц, — а я просто тоскую, страдая от любви к тебе».

24. Идзуми Сикибу

синобуран

Что тоскуешь,

моно то мо сирадэ

совершенно не зная,

оно га тада

я просто —

ми о сиру амэ то

что это дождь, знающий о моей судьбе,

омоикэрукана

думала.

«Ми о сиру амэ» (буквально «дождь, знающий о моей (горькой) участи») — очень частый образ в японской любовной лирике. Ср., к примеру, со стихотворением Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 705: «Сколько раз я хотел // Спросить — любишь ты иль не любишь, // Но трудно решиться…// А дождь все льет, будто знает// О тайне моей души…» Как это принято в любовной переписке, Идзуми стремится умалить чувства принца и возвеличить собственные, она утверждает, что дождь льет вовсе не потому, что печалится принц, а потому, что слишком велики ее страдания.

25. Идзуми Сикибу

фурэба ё но

Если будешь и дальше жить/идти дождь,

итодо уса номи

то горестей еще больше

сираруру ни

узнаешь,

кёу но нагамэ ни

так пусть же в сегодняшнем дожде

мидзу масаранаму

прибавится воды.

Опорным в этом стихотворении является слово «фурэба» (от глагола «фуру»), выполняющее роль какэкотоба. В нем соединяются два значения: «лить» (о дожде) и «жить», «проводить время в этом мире». В первом значении слово ассоциативно связано с «нагамэ» (в значении «долгий дождь»), во втором — с «ё» («мир»). Слова «кёу но нагамэ» («сегодняшний долгий дождь» и одновременно «сегодняшняя тоска») — взяты из стихотворения принца (см. стих. 23).

Идзуми намекает на то, что хотела бы умереть («пусть этот дождь унесет и меня»). Об этом же говорит и ее приписка к стихотворению.

26. Принц Ацумити

нани с эму ни

Почему

ми о саэ сутэму то

ты жизнь сбою бросить

омоураму

хочешь,

амэ но сита ни ва

разве в Поднебесной/ под дождем

кими номи я фуру

ты одна живешь?

Уловив скрытый в стихотворении Идзуми Сикибу намек на желание уйти из мира, принц упрекает ее за отсутствие смирения. Словами «ми о саэ сутэму то омоураму» («ты даже жизнь свою хочешь отбросить») он косвенно пеняет ей за жестокость по отношению к нему («меня-то ты уже бросила, а теперь еще и жизнь свою хочешь отбросить, оставив меня одного в этом мире…»). Используя предложенное Идзуми Сикибу какэкотоба «фуру» (см. коммент, к пред. стих.), принц сочетает его с новым какэкотоба «амэ-но сита», которое, помимо значения «поднебесная», означает еще и «под дождем».

27. Идзуми Сикибу

ё мо сугара

Всю ночь напролет

нанигото о ка ва

о чем

омоицуру

думала я,

мадоуцу амэ но

в окно стучащего дождя}

ото окикицуцу

звуки слушая?

На самом деле в домах аристократов эпохи Хэйан не было ничего, что можно было бы назвать окном («мадо»).

На этом основании некоторые исследователи выдвигают предположение, что это стихотворение связано с поэмой чрезвычайно популярного среди хэйанской аристократии китайского поэта Бо Цзюйи «Седовласая обитательница покоев Шаньян», в которой есть такие строки: «Осенние ночи длинны.// Длинные ночи без сна коротаю, никак не светлеет небо.// Лампа светится еле-еле, тени там за стеной. // Печально-печально стучит в окно унылый ночной дождь». Поэма Бо Цзюйи наверняка была хорошо известна и принцу, поэтому, прочтя стихотворение, он не мог не понять намека: Идзуми Сикибу, брошенная им, тоскует точно так же, как когда-то тосковала всеми забытая и стареющая в покоях Шаньян наложница китайского императора Сюаньцзуна. Прислушиваясь к шуму дождя, она напряженно ждала — не постучит ли в ворота принц. Мрачный оттенок, который придает стихотворению цитата из Бо Цзюйи, отчасти смягчается припиской («Казалось бы, под надежной крышей, и все же “хоть выжимай…”»), в которой цитируется стихотворение Ки-но Цураюки из антологии «Сюивакасю»: «Мои рукава// Так и под ливнем не мокли,// Хоть выжимай,// А ведь стою я теперь// Под защитой надежной крыши…» В словах «под защитой надежной крыши» содержится намек на то, что она понимает, сколь надежен принц, сколь велика его благосклонность к ней.

28. Принц Ацумити

варэ мо садзо

И я так же

омоиярицуру

устремляюсь к тебе думами —

амэ но нэ о

звуки дождя

сасэру цума наки

в лишенном надежной стрехи / достойного мужа?

ядо ва икани то

доме каково (слушать)?

Главным в стихотворении принца является слово «цума», имеющее два значения — «стреха дома» и «муж». В результате за внешним содержанием: «как тебе живется в доме, где нет надежной стрехи» — скрывается внутреннее: «как тебе живется в доме, где нет надежного мужа». (Одновременно этими словами принц сообщает, что понял смысл приписки, содержащей цитату из Ки-но Цураюки.) Развивая таким образом намеченный в стихотворении Идзуми Сикибу образ покинутой женщины, принц дает ей понять, что от него не укрылся тайный смысл ее слов. (Об этом же говорит и взятая из стихотворения Идзуми Сикибу строка «амэ-но нэ» («звуки дождя»), явно связанная с поэмой Бо Цзюйи.) Намекая на отсутствие в доме Идзуми Сикибу мужа, принц преследует две цели: с одной стороны, он вроде бы просит прощения за свои прежние подозрения (ведь он неоднократно пытался уличить ее в неверности, говоря о присутствии в ее доме других мужчин), с другой — дает понять, что самого себя не считает ее мужем, хотя прежде и уверял ее в своей готовности придать их союз огласке.

Возможно, Идзуми Сикибу обиделась, получив это письмо, во всяком случае отвечать на него она не стала, и принц прислал ей другое.

29. Принц Ацумити

оомидзуно

Даже если с полной водой,

киси цукитару ни

о берег бьющей,

курабурэдо

сравнить,

фукаки кокоро ва

мои глубокие чувства

варэ дзо масарэру

куда как ее превосходят.

Хотя принц и сравнивает свои чувства с разлившейся рекой (сравнение, надо сказать, весьма банальное), он ухитряется не сказать ничего определенного и оставить Идзуми Сикибу в полном неведении — придет он к ней или нет. Правда, слово «киси» («берег») вызывает привычную ассоциацию с глаголом «киси» («пришел»), но этого маловато.

30. Идзуми Сикибу

има ва ё мо

Нынешней ночью

киси мо сэдзикаси

ты вряд ли придешь,

оомидзу но

пусть и хочешь показать,

фукаки кокоро ва

что твои глубокие чувства,

кава то мисэцуцу

словно река в половодье.

Подхватив слово «киси» («берег») и открыто используя его в значении «пришел», Идзуми Сикибу хочет показать, что уловила намек и не будет ждать принца сегодня вечером, после чего заявляет, что вообще не верит в глубину его чувств. Судя по всему, она нарочно провоцирует принца, рассчитывая, что он захочет доказать ей обратное и все-таки придет. Вторая часть связана со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 659: «омоэдомо// хитомэ цуцуми но// такакэрэба // кава то минагара // э косо ватарану» («Я думаю о тебе, // Но плотина из взоров людских // Слишком уж высока, //И я только смотрю на реку, // Но не могу перебраться»). Таким образом Идзуми Сикибу упрекает принца за чрезмерную, с ее точки зрения, осторожность, за то, что он пренебрегает ею, слишком большое значение придавая сплетням. (В стихотворении из «Кокинсю» слово «цуцуми» — какэкотоба, оно совмещает в себе значения «плотина» и «осмотрительность», «осторожность».)

31. Идзуми Сикибу

ёиготони

Пусть ночь за ночью

каэсивасутомо

мне случалось тебя отправлять домой,

икадэ нао

но так или иначе,

акацукиоки о

вставать на рассвете

кими ни сэсасэдзи

я никогда не стану заставлять тебя.

О том, как тяжело расставаться на рассвете после ночного свидания, сложено очень много стихов. Идзуми Сикибу, сожалея о разлуке, одновременно намекает на то, что предпочла бы не встречать больше рассвет в чужом доме. Вместе с тем она пытается оправдаться, объясняя, почему прошлой ночью принцу пришлось удалиться ни с чем: ей просто не хотелось подвергать его страданиям, которые причиняет расставанье на рассвете (в то время как он со свойственной ему жестокостью не задумываясь подверг ее такому испытанию).

32. Принц Ацумити

асацую но

Если сравнить

окуру омой ни

с той печалью, когда встаешь

курабурэба

утром (когда роса ложится),

тада ни каэраму

то возвращаться (ночью) ни с чем

ёи ва масарэри

куда хуже.

Принц делает вид, что не понимает содержавшегося в стихотворении Идзуми Сикибу упрека, и, не пытаясь оправдываться, нападает на нее сам, припоминая ей ту ночь, когда ему пришлось уйти, так и не увидев ее. Слово «окуру» — какэкотоба, оно совмещает в себе два значения: «ложиться», «выпадать» (о росе), и «вставать» (утром с постели).

33. Принц Ацумити

короситэмо

Даже если убью,

нао акану кана

и этим не удовлетворюсь,

ниватори но

петуха,

орифуси сирану

не умеющего вести себя сообразно моменту,

кэса но хитокоэ

крик сегодня утром.

Крик петуха на рассвете, возвещающий любовникам о том, что им пора прощаться, — тоже один из весьма распространенных в японской поэзии образов.

34. Идзуми Сикибу

икани то ва

Как это бывает —

варэ косо омоэ

я знаю лучше,

асанаасана

как жестока эта птица,

накикикасэцуру

которая кричит

тори но цураса ва

по утрам, по утрам.

Идзуми Сикибу по своему обыкновению использует образ, данный принцем, чтобы напасть на него самого. Принц сожалеет, что рассвет (который возвещает крик петуха), а вместе с ним и расставание приходят слишком быстро, а Идзуми Сикибу заявляет в ответ, что ей приходится слышать крик петуха каждый раз наутро после бессонной ночи, проведенной в бесплодном ожидании. То есть опять получается, что она страдает куда сильнее, чем принц, и к тому же страдает по его вине.

35. Принц Ацумити

вага готоку

Так же, как я,

омои ва идзу я

вспоминаешь ли ты —

яма но ха но

у края гор

цуки ни какэцуцу

луна, и на нее я

нагэку кокоро о

переношу свою печаль.

Луна, скрывающаяся за горами, неизбежно рождала в сердце томительную печаль, и вздыхать, на нее глядя, было вполне естественно. Принц же, делая вид, что глядит на луну, на самом деле печалится о разлуке со своей возлюбленной. Вот в чем смысл его стихотворения. В слове «омой ва идзу» («вспоминать») скрывается слово «идзу» («выходить», «появляться»), ассоциативно связанное с луной.

36. Идзуми Сикибу

хитоё миси

Если думая:

цуки дзо то омоэба

«эту луну мы видели в ту ночь» —

нагамурэдо

смотреть на нее,

кокоро мо юкадзу

сердцем уныние овладевает,

мэ ва сора ни ситэ

и глаза рассеянно блуждают по небу.

Подхватив образ луны, данный в стихотворении принца, Идзуми Сикибу обыгрывает его по-своему. Смысл ее стихотворения в подспудном противопоставлении «той (вчерашней) ночи» («хитоё»), которую они провели вдвоем с принцем, и ночи сегодняшней, полной тоски и одиночества. В сочетании «кокоро мо юкадзу» («быть в унынии») явственно звучит слово «юкадзу» («не пойду»). Одни комментаторы относят его к принцу, другие к Идзуми Сикибу, но и в том и в другом случае речь идет о том, что сегодня встреча их состояться не может, и именно это повергает женщину в уныние. Слово «сора» в контексте стихотворения имеет значение «рассеянно», «отстраненно», но оно означает еще и «небо», поэтому ассоциативно связано с «луной». Основная цель Идзуми Сикибу — сообщить принцу о том состоянии крайней тоски и смятения, в котором она пребывает, и вынудить его приехать.

37. Принц Ацумити

мацуяма ни

На горе Мацуяма

нами такаси това

высокие волны бывают —

митэсикадо

это я видел,

кёу но нагамэ ва

но сегодняшний долгий дождь / тоска

тада нарану кана

совсем необычны.

В эпоху Хэйан любовники, клянясь друг другу в верности, очень часто использовали образ сосны на вершине горы Суэ-но Мацуяма или Мацуяма (гора с Сосной на вершине, Сосновая гора), мол, «как сосну на вершине Сосновой горы никогда не захлестнет волна, так и я никогда не изменю тебе». Образ этот основан на стихотворении Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1093: «Коль, оставив тебя, // Я все клятвы забуду беспечно, // Пусть морская волна, // Набежав, сосну захлестнет // На вершине Суэ-но мацу». «Волны, вздымающиеся выше горы Мацуяма» — символизируют ветреность, изменчивость нрава, неверность в любви. Принц хочет сказать, что ему приходилось и раньше сталкиваться с сердечным непостоянством Идзуми Сикибу, но такой досады, какую он испытал прошлой ночью, ему еще не доводилось испытывать.

38. Идзуми Сикибу

кими о косо

Скорее о тебе,

суэ но мацу то ва

что ты — та «Сосна на вершине» —

кикиватарэ

слух идет.

хитосинами ни ва

в этом тебя

тарэ ка коюбэки

кто может превзойти?

Идзуми Сикибу, как положено, парирует упреки принца, немедленно переходя в наступление. Она хочет сказать, что вовсе не она, а он известен ветреным нравом, и не имеет в том себе равных. В слове «хитосинами», в контексте стихотворения имеющем значение «так же как…», «в равной степени», скрывается слово «нами» («волна»), ассоциативно связанное с «кою» («превзойти» и одновременно «захлестнуть»).

39. Принц Ацумити

цураси томо

И горько мне,

мата коиси томо

и любовная тоска одолевает —

самадзама ни

так по-разному

омоу кото косо

думаю о тебе,

хима накарикэрэ

и мысли эти ни на миг не оставляют.

Подобная откровенность и непосредственность в передаче чувств — редкое явление в японской поэзии. Возможно, впрочем, принц взял за основу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Госэнвакасю»: «матикакутэ// цураки о миру ва// укэрэдомо// уки ва моно ка ва // коисики ёрива» («Очень горько // Быть рядом с тобой и видеть, // Как ты холодна. // Но что эта горечь в сравненьи// С любовной тоской?»). То есть, говоря о своей любви, принц одновременно не упускает случая намекнуть на холодность своей возлюбленной, таким образом отчасти объясняя, почему он не спешит к ней.

40. Идзуми Сикибу

ау кото ва

Встречи наши —

томарэ коумарэ

что с ними станется — так или этак,

нагэкадзи о

вздыхать не стану.

урами таэсэну

но вот если к непрекращающимся обидам

нака то наринаба

сведутся наши отношения…

(Если только наша любовь не иссякнет…)

У этого стихотворения есть два противоположных друг другу толкования. Наиболее простое и очевидное: «мне все равно, будем мы с тобой встречаться или нет, но вот если нашей любви придет конец из-за постоянных взаимных обид… (этого я не смогу перенести)». Некоторые комментаторы, считая подобное толкование слишком современным, предлагают другое, более, по их мнению, уместное для эпохи Хэйан. Рассматривая слово «урами» («обида») исключительно в качестве макура-котоба (слова-зачина) к глаголу «таэсэну» («не прекратятся»), они предлагают толкование: «Если только нашей любви не придет конец (как не приходит конец обидам), то мне все равно — будем мы встречаться или нет, я не стану печалиться». Это второе толкование действительно представляется более вероятным, единственное, что вызывает большие сомнения, — может ли слово «урами» выступать в роли макура-котоба для «таэсэну», обычно оно в этом качестве не употребляется.

41. Идзуми Сикибу

цуки о митэ

О том, что, глядя на луну,

арэтару ядо ни

в доме заброшенном

нагаму то ва

печалюсь,

ми ни кону мадэмо

пока ты не придешь,

тарэ ни цугэ ё то

кому поведаю я.

Слова «арэтару ядо» («пустынное, заброшенное жилище») используются, как правило, тогда, когда женщина хочет пожаловаться на невнимание к ней мужчины, выражает опасение, что наскучила ему. Говоря, что глядит на луну, Идзуми Сикибу напоминает принцу о той ночи, когда они смотрели на нее вместе (см. стих. 35, 36).

42. Идзуми Сикибу

кокороми ни

Хоть бы попробовал

амэ мо фуранаму

дождик пойти,

ядосугитэ

чтобы свет луны,

сора ику цуки но

которая ходит по небу, обходя мой дом стороной,

кагэ я томару то

задержался в моем доме.

Образ плывущей по небу и не заглядывающей в дом луны в японской поэзии обычно используется тогда, когда женщина хочет либо пожаловаться на забывшего ее любовника, либо удержать его в своем доме. Причем особенно уместен он в тех случаях, когда любовник этот имеет высокий ранг, ведь луна связана с «заоблачной обителью» (одно из метафорических обозначений императорского дворца).

43. Принц Ацумити

адзикинаку

Нехотя удаляюсь,

кумой но цуки ни

луной облачной обители

сасоварэтэ

увлекаемый.

кагэ косо идзурэ

но только тень моя уходит,

кокоро я ва юку

а сердце разве уйдет?

Откликаясь на образ луны, заданный Идзуми Сикибу, принц дает ему новое развитие. Слово «кумой» (буквально «облачная обитель») означает как «небо», так и «императорский дворец». Слово «кагэ» в значении «блеск, свет» является энго к луне, но одновременно в значении «тень», «внешний силуэт» контрастирует со словом «кокоро» («сердце»). Принц в немного измененном виде цитирует стихотворение Исэ из собрания «Исэ-сю»: «аукото но // акэну ё нагара // акэнурэба // варэ косо каэрэ // кокоро я ва юку» («Дверь не открыла, //Ия тебя не увидел. // Вот забрезжил рассвет,// Ухожу, но сердце мое// Разве может тебя покинуть?»).

44. Принц Ацумити

варэ юэ ни

Из-за меня

цуки о нагаму то

глядишь на луну / и тоскуешь —

цугэцурэба

поведали мне,

макото ка то ми ни

и — правда это иль нет? —

идэтэкиникэри

я пришел посмотреть.

Отвечая на стихотворение 41, принц заимствует из него многие слова: у Идзуми Сикибу «цуки о митэ» («глядя на луну»), у принца — «цуки о нагаму» («глядишь на луну»), у Идзуми «ми ни кону» («не приходишь ко мне» и одновременно «не приходишь посмотреть»), у принца — «ми ни идэтэкиникэри» («отправился посмотреть»), у Идзуми Сикибу «тарэ ни цугэ» («кому поведаю»), у принца — «цугэцурэба» («поведали»).

45. Принц Ацумити

ёси я ёси

Ладно-ладно

има ва урамидзи

теперь я не буду упрекать / смотреть на залив,

исо ни идэтэ

отчалившую от берега

коги ханарэюку

и уплывающую вдаль

ама но обунэ о

рыбачью лодку.

Главным в стихотворении принца является слово «у рами дзи», которое означает «не стану упрекать» и одновременно «не стану смотреть на залив». Слово «ура» («залив») тянет за собой цепь ассоциативно связанных с ним слов (энго): «исо» («побережье»), «коги» (от «когу», «плыть на лодке»), «ама» («рыбак», «рыбачка»), «обунэ» («лодка»). Говоря об удаляющейся лодке, принц, разумеется, имеет в виду Идзуми Сикибу. Стихотворение принца связано со стихотворением Укон из антологии «Госэнвакасю», имеющим следующее прозаическое вступление: «Когда мужчина долго не приходил ко мне«тоукото о // мацу ни цукихи ва// коюруги но// исо ни я идэтэ// има ва урамиму» («Я тебя жду, // Но долгие луны и дни // Проходят вотще, // На зыбкий берег выйдя, // Я стану смотреть на залив (или стану упрекать тебя)»).

46. Идзуми Сикибу

содэ но ура ни

У бухты Рукав

тада вага яку то

мое занятие (сжигать) простое —

сиотарэтэ

выпаривать соль / проливать слезы.

фунэ нагаситару

упустившей лодку свою

ама то косо нарэ

рыбачкой стала я.

Искусно оперируя образами, намеченными принцем, Идзуми поворачивает их так, чтобы отвести его упреки от себя и обратить их на него самого. В стихотворении Идзуми много энго: слово «ура» в значении «подкладка» связано со словом «содэ» («рукав»), а в значении «залив» связано со словами «сио» («соль» и «течение»), «сиотарэру» («капать»), «фунэ» («лодка»), «ама» («рыбак», «рыбачка»). Слово «яку» выполняет роль какэкотоба, совмещая значения «выпаривать соль» и «занятие, обязанность»; в слове «сиотарэтэ» тоже заключено два значения: 1) «капать» (о морской воде) и 2) «проливать слезы», в этом втором значении оно ассоциативно связано со словом «содэ» («рукав»). «Содэ но ура» — название залива (буквально «Залив Рукава») и одновременно «подкладка рукава», именно по этой причине это географическое название очень часто используется в стихотворениях печального содержания, соседствуя со словом «сиотару» — «капать» (о соленой воде) и «ронять слезы». Внешний смысл этого стихотворения: «Это я — та рыбачка, которая, пока выпаривала соль в заливе Рукав, упустила свою лодку». За ним скрывается второй, внутренний смысл: «Я теперь рыбачка, которая осталась без лодки (то есть без поддержки принца), и главным моим занятием стало увлажнять рукава слезами».

47. Принц Ацумити

омоики я

Думал ли я,

танабата цумэ ни

что, в Ткачиху

ми о наситэ

превратившись,

ама но кавара о

стану на Небесную равнину

нагамубэси то ва

(с тоской) смотреть.

Это стихотворение связано с образами древней китайской легенды о Ткачихе (звезда Вега) и Волопасе (звезда Альтаир). Вступив в брак, Ткачиха и Волопас предались любви, забросив все свои занятия. В наказание боги разлучили их, поселив по разные стороны от Небесной реки (Млечного Пути) и разрешив встречаться лишь раз в году на седьмой день седьмого месяца. В этот день сороки перебрасывают через Небесную реку мост из своих крыльев, и влюбленные встречаются на этом мосту. С давних времен на седьмой день седьмой луны празднуется Встреча звезд (Танабата), в этот день принято молиться об удаче в любовных делах. Стихотворение принца интересно тем, что он представляет себя Ткачихой (а не Волопасом, как это обычно бывает). Идзуми уже бывала в доме принца, и он намекает на то, что неплохо было бы ей навестить его снова, он с нетерпением ждет ее. То есть, как это обычно бывает в любовной переписке, каждый жалуется на невнимание и ждет, что другой сделает первый шаг. Впрочем, в данном случае тема ожидания, являющаяся основной в стихотворении принца, связана только с праздником Танабата и имеет чисто декоративный характер, ведь он не потрудился отправить за женщиной карету, а приехать к нему сама она, конечно же, не может. К тому же образ Ткачихи, лишь один раз в году встречающейся со своим возлюбленным Волопасом, не считался благоприятным для любовных песен, и Идзуми Сикибу не преминула этим воспользоваться.

48. Идзуми Сикибу

нагамураму

На то небо, на которое

сора о дани мидзу

ты смотришь, я не хочу и смотреть,

танабата ни

когда думаю о своей участи —

имарубакари но

ты мной пренебрегаешь

вага ми то омоэба

даже в ночь Танабата.

Идзуми Сикибу развивает тему, подсказанную принцем, как обычно оборачивая его упреки против него самого. Придравшись к словам «ама но кавара о нагамубэси» («наверное, стану смотреть на небесную равнину…»), она дает им собственное толкование: «Раз ты, чувствуя себя Ткачихой, смотришь на небо, значит, у тебя есть еще надежда, ведь в день Танабата Волопас всегда навещает свою возлюбленную. А у меня не осталось даже надежды, и мне нет никакого смысла смотреть на небо».

49. Идзуми Сикибу

нэдзамэнэба

Твой сон не прерывист,

кикану наруран

и ты наверное не слышишь,

огикадзэ ва

а разве в зарослях мисканта ветер

фукадзарамэ я ва

не дует

аки но ёнаёна

осенними ночами?

Слово «нэдзамэ» означает «прерывистый, будкий сон», таким сном, по общепринятому в эпоху Хэйан мнению, должны спать влюбленные. Возможно, в первой строке цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «ёру тотэмо // нэрарэдзарикэри // хитосирэдзу // нэдзамэ но кои// ни одорокарэцуцу» («Даже ночью// Никак не могла я заснуть,// Просыпалась все время, // Из-за этой тайной любви, // Сделавшей будким мой сон». Говоря о том, что сон принца не прерывист, крепок, Идзуми Сикибу намекает на отсутствие в его сердце любви к ней. Образ колышащихся метелок мисканта в японской поэзии обычно связывается с зовом, любовным призывом. Вот, к примеру, стихотворение Аривара Мунэяна из антологии «Кокинвакасю», 243: «В осенних лугах// Рукава ли в траве мелькают? // Или это мискант // Метелками машет призывно, // Будто маня рукавом». Вторая часть стихотворения Идзуми Сикибу скорее всего основана на стихотворении из антологии «Кокинрокудзё»: «котовари я// урамуру котомо// акикадзэ но// соёсоё оги но// ха ни дзо одороку» («Ах, верно, вправе// Ты на меня обижаться —// Ветер осенний// Стонет жалобно в чаще мисканта// И прерывает мой сон»). Таким образом, своим стихотворением Идзуми Сикибу хочет сказать следующее: «Тот, кто истинно любит, не может спать спокойно, он то и дело просыпается, его будит шелест мисканта, в котором слышатся ему жалобы возлюбленной, ты же спишь и не слышишь моих жалоб, не слышишь, как я зову тебя». Так она парирует упрек, звучащий в последнем послании принца: «неужели хотя бы иногда… (ты не можешь писать мне?)». «Я все время взываю к тебе, — возражает она, — просто ты слишком крепко спишь и не слышишь». А поскольку слово «аки» («осень»), совпадая по звучанию с глаголом «акиру» («наскучить», «охладеть»), в японской поэзии всегда ассоциируется с охлаждением в любви, не слышит ее призывов принц, конечно же, потому, что давно забыл о ней.

50. Принц Ацумити

огикадзэ ва

Если бы ветер в мисканте

фукаба имо нэдэ

дул, я бы слушал — быть может,

има ёри дзо

не спит любимая

одорокасу ка то

и вот сейчас

кикубэкарикэру

весточку подаст?

Используя данный в стихотворении Идзуми Сикибу образ ветра, шумящего в зарослях мисканта, принц в свою очередь нападает на нее с упреками, намекая на то, что она сама спала и вовсе не думала о нем.

51. Идзуми Сикибу

курэгурэто

Пока в унынии

аки но хигоро но

влачила осенние дни,

фурумамани

тем временем

омоисирарэну

поняла —

аясикарисимо

как это было странно…

В словах «аки-но хигоро» («осенние дни», см. коммент, к стих. 49) таится намек на охлаждение принца. «Курэгурэ» означает как «унылый», так и «вечер за вечером». В слове «аясикарисимо» («немыслимо», «странно») таится намек на внезапные сомнения, возникшие у Идзуми Сикибу, когда она размышляла о причинах внезапного появления принца в сумерках: уж не заехал ли он к ней по дороге, возвращаясь от другой женщины? Впрочем, существуют и другие толкования. К примеру, некоторые считают, что Идзуми Сикибу просто цитирует стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 546: «ицутотэмо// коисикарадзува// аранэдомо// аки но юубэ ва // аясикарикэри» («Во все времена// Страдаю я, истомленный// Любовной тоской. // Но в осенние вечера // Муки просто невообразимы…»), желая таким образом пожаловаться на тоску, особенно сильную в осенний вечер. Другие, толкуя слово «аясикарисимо» как «выглядеть жалко», считают, что последние две строки должно понимать как: «уразумела, сколь я была жалка (в тот вечер)».

52. Принц Ацумити

хито ва иса

Как другие — не знаю,

варэва васурэдзу

но я забыть не смогу,

ходофурэдо

сколько бы времени ни прошло,

аки но юугурэ

тот вечер осенний

ариси аукото

и нашу встречу.

«Не знаю, что уж там показалось тебе странным, а я не в силах забыть ту нашу встречу» — вот что хочет сказать принц этим стихотворением. Оно связано с известным стихотворением Ки-но Цураюки из антологии «Кокинвакасю», 42: «хито ва иса // кокоро мо сирадзу // фурусато ва// хана дзо мукаси но// ка ни ниоикэру» («Не знаю, как ты,// Трудно в сердце чужое проникнуть.// Но слива в саду// Точно так же благоухает, // Как в те далекие дни…» Вводя цитату из стихотворения Цураюки, в котором изменчивость человеческого сердца противопоставляется неизменности благоухания цветов, принц в завуалированной форме упрекает женщину (забывшую) и ставит ей в пример себя (не забывшего).

53. Принц Ацумити

сэки коэтэ

Думаешь ты,

кёу дзо тоу то я

что я обращаюсь к тебе только сегодня,

хито ва сиру

преодолев заставу,

омоитаэсэну

а (на самом деле) я не перестаю помышлять о тебе,

кокородзукаи о

мое сердце с тобой.

«Застава» — это застава на горе Оосака (или в старой орфографии Аусака, буквально Холм Встреч), через нее обычно проходили люди, направлявшиеся в восточные провинции. Монастырь Исияма находился к востоку от столицы, и путь туда тоже лежал через заставу Оосака. Поскольку в названии горы есть слово «встреча», то застава эта в японской поэзии стала символом любовных встреч (трудно преодолеть заставу и так же трудно добиться свиданья). В эпоху Хэйан монастырь Исияма считался весьма удаленным от столицы местом, поэтому в словах «сэки коэтэ» («миновать заставу») содержится еще и намек на то, что Идзуми Сикибу находится теперь очень далеко.

54. Идзуми Сикибу

аумидзи ва

Дорогу в Оми/ дорогу встреч

васурэнумэри то

все забыли наверное — так

мисимоно о

я считала,

сэки утикоэтэ

и кто же этот человек,

тоу хито я тарэ

чья весточка преодолела заставу?

Монастырь Исияма находился в провинции Ооми, или в старой орфографии Ауми (напомним, что «ау» — «встречаться»), поэтому слово «оомидзи» — «дорога в ооми» привычно ассоциируется с «аумити» («дорогой встреч»). В словах «сэки утикоэтэ» («преодолев заставу»), взятых Идзуми Сикибу из стихотворения принца, таится намек на трудности, связанные с любовными встречами. Получив письмо принца, в котором тот заверяет ее в своей неизменной любви, Идзуми Сикибу, хоть и была «приятно удивлена», все же не упустила случая усомниться в его чувстве.

55. Идзуми Сикибу

яма нагара

Пусть пока я в горах

уки ва тацу томо

много вижу горестей,

мияко э ва

но в столицу

ицука утидэ но

когда спущусь, Утидэ

хама ва мирубэки

берег когда смогу увидеть?

Побережье Утидэ (иначе Утиидэ, буквально «выход»), расположенное неподалеку от монастыря Исияма, одна из достопримечательностей озера Бива. Человек, возвращавшийся из монастыря в столицу, спускаясь с горы Исияма, прежде всего попадал на берег Утидэ. «Утидэ-но хама» — является макура-котоба (словом-зачином) к названию провинции Ооми.

56. Принц Ацумити

тадзунэюку

Искать тебя

аусакаяма но

на горе встреч

каи мо наку

бесполезно,

обомэкубакари

как можно настолько забыть,

васурубэси я ва

что будто и не понимаешь?

Это стихотворение является ответом на стихотворение 54. Подхватив употребленное Идзуми Сикибу слово «васурэру» («забывать»), принц обращает его против нее самой. («Не я забыл, а ты забыла».) В центре стихотворения находится фраза «каи мо наку», которая имеет значение «бесполезный», при этом само слово «каи» («эффект», «польза») выступает в роли какэкотоба, фонетически совпадая со словом «каи» («ущелье»), и в этом значении ассоциативно связано со словом «яма» («гора»). Обыгрывая слово «Аусакаяма», принц жалуется на то, что вотще искал встречи на горе со столь многообещающим названием.

57. Принц Ацумити

уки ни ёри

Хоть из-за горестей

хитаягомори то

затвориться в своей обители,

омоу томо

и думаешь,

ауми но уми ва

все же на море Оми / море встреч

утидэтэ о миё

выйди и взгляни.

Это стихотворение является ответом на стихотворение 55, в нем принц оперирует географическими названиями, заданными Идзуми Сикибу: Ооми (только уже не «дороги», а «море», так называли озеро Бива), Утидэ (только уже не как географическое название, а как глагол со значением «покидать», «выходить»).

58. Идзуми Сикибу

сэкияма но

Даже горой Заставы

сэкитомэрарэну

не остановленные

намида косо

слезы — вот они-то

ауми но уми то

в море Ооми,

нагарэидзурамэ

наверное, потекут отсюда.

Идзуми Сикибу снова использует образ горы Аусакаяма, только уже в несколько ином варианте — Сэкияма (гора Заставы), на этот раз он служит лишь для того, чтобы ввести глагол «сэкитомэру» («преградить путь», «остановить»). Подхватывает она и данное принцем сочетание «Ооми но уми» («море Оми»), давая ему новое развитие. В слове «намида» («слезы») слышится слово «нами» («волна»), ассоциативно связанное со словом «уми» («море»). В стихотворении содержится косвенный отказ на просьбу принца вернуться в столицу, впрочем, отказ этот смягчен упоминанием о слезах, которые она проливает, конечно же, тоскуя по принцу.

59. Идзуми Сикибу

кокороми ни

В качестве пробы

оно га кокоро мо

попытаемся проверить

кокоромиму

мою решимость —

идза мияко э то

давай-ка попробуй приехать

китэ сасоимиё

и увлечь меня в столицу.

Это стихотворение дополняет предыдущее. Несмотря на прозвучавший в предыдущем стихотворении отказ вернуться в столицу, Идзуми Сикибу считает своим долгом намекнуть принцу на то, что ее решимость может и поколебаться, если он сам приедет за ней в Исияма. Ведь таким образом он докажет, сколь сильно его чувство к ней. Стихотворение интересно по своему звучанию, в нем несколько раз повторяется слово «кокоро», как в своем непосредственном варианте (в данном контексте в значении «чувства», «решимость», «стойкость», «намерение»), так и в составе глагола «кокорому» («пытаться», «пробовать»). Откликаясь на прозвучавший в стихотворении принца (см. 56) глагол «тадзунэюку» («ехать»), Идзуми вводит в свое стихотворение антонимичный ему глагол «куру» («приехать»), желая этим сказать: «вот ты говоришь, что поедешь, так сделай это и приезжай ко мне».

60. Принц Ацумити

асамасия

Удивительно!

нори но ямадзи ни

ты прекратила продвижение

ирисаситэ

по горным тропам закона,

мияко но ката э

но в сторону столицы

тарэ сасоикэму

кто же увлек тебя?

Сочетание «нори-но яма» (буквально гора Закона, гора Учения) употребляется для обозначения буддийского учения вообще и как вариант названия горы Исияма. Принц поддразнивает Идзуми Сикибу, используя слова из двух предыдущих ее стихотворений: «тарэ» («кто», стих. 54) и «сасоу» («увлекать за собой, приглашать», стих. 59). Последнее у Идзуми Сикибу дается в форме «сасоимиё» («попробуй-ка, увлеки»), а у принца в форме «сасоикэму» («кто, интересно, увлек»).

61. Идзуми Сикибу

яма о идэтэ

Покинув горы,

кураки мити ни дзо

по темным тропинкам

тадорикоси

брожу ощупью снова,

има хитотаби но

только ради того, чтобы еще раз

ау кото ни ёри

встретиться с тобой.

Идзуми Сикибу развивает заданную принцем тему «нори но яма» («горы», «вершины закона» (стих. 60)). Горы символизируют чистоту буддийского учения; темные земные тропинки — наш бренный мир. В слове «идэтэ» («выйдя», «покинув») — отклик на письмо принца, в прозаической части которого есть такая фраза: «исогиидэтамаиникэрэбанан» («И вдруг покинули свое убежище…»).

62. Принц Ацумити

нагэкицуцу

Печально вздыхая,

аки но мисора о

на осеннее небо

нагамурэба

взгляну —

кумо утисаваги

тучи в смятении,

кадзэ дзо хагэсики

ветер очень сильный.

«Глядя на небо, думаю о любимой» — одна из распространеннейших тем в японской любовной лирике. Одним из первых использовал этот образ (скорее всего заимствованный из китайской классической поэзии) Сакаи Хитодзанэ: «оодзора ва// коисики хито но// катами ка ва// моно омоу гото ни // нагамэрарураму» («Небеса надо мной — // Не прощальный ли дар любимой? // Вряд ли иначе// К ним устремлялся бы взор мой //В часы нестерпимой тоски»)(«Кокинвакасю», 743). Смятение туч символизирует смятение души принца.

63. Идзуми Сикибу

акикадзэ ва

Когда осенний / пресыщения ветер

кэсики фуку дани

подует лишь слегка,

канасики ни

это печально,

какикумору хи ва

а в день, когда так пасмурно,

иу ката дзо наки

и вовсе невыразима (тоска).

Взяв из стихотворения принца слово «кадзэ»(«ветер»), Идзуми Сикибу добавляет к нему определение «аки» («осенний»). Как уже упоминалось выше, слово «аки» в японской поэзии всегда ассоциируется с любовным пресыщением, охлаждением («акиру» — «пресытиться, наскучить»), поэтому слова «осенний ветер» должны были быть восприняты принцем как упрек. Слово «кэсики» («кэсикифуку» — «дует лишь для вида, совсем немного») звучит как отзвук слова «хагэсики» («сильный», «неистовый») из стихотворения принца.

64. Принц Ацумити

аки но ё но

До тех пор, пока осенней ночи

ариакэ но цуки но

предрассветная луна

иру мадэ ни

не скроется за горами,

ясураиканэтэ

не сумев дождаться,

каэриниси кана

я отправился домой.

Мужчина, соблюдающий правила приличия, должен был покидать дом своей тайной возлюбленной затемно, но осенью солнце, как правило, восходит до того, как заходит луна, поэтому принц вынужден был удалиться еще раньше обычного. В образе исчезающей за горой луны скрывается намек на то, что принцу так и не удалось войти в дом («иру» — «заходить» о луне и одновременно «входить», поэтому фразу «иру мадэ ни ясураиканэтэ» можно понять и как «не смог дожидаться, пока войду»). Возможно, слово «ясураиканэтэ» («не мог медлить», «не мог дожидаться») связано со стихотворением Акадзомэ Эмон: «ясуравадэ // нэнамаси моно о // саёфукэтэ // катамуку мадэ но// цуки о мисикана» («Не медля// Хотела я лечь и все же// Просидела всю ночь,// Пока не скрылась луна // За далекой горной вершиной». Если в стихотворении Эмон и звучит обида женщины, не дождавшейся мужчины, то в стихотворении принца слышится обида мужчины, которого не пустила в дом женщина. В ответном стихотворении женщине полагалось упрекнуть мужчину за то, что он слишком поспешно ушел, но принц нарочно построил свое стихотворение таким образом, чтобы лишить Идзуми Сикибу этой возможности.

65. Идзуми Сикибу

аки но ути ва

За осень,

кутихатэнубэси

должно быть, истлеть успеют (рукава),

котовари но

и когда начнутся естественные зимние дожди,

сигурэ ни тарэ га

кто рукава

содэ ва карамаси

мне одолжит?

Это стихотворение было сочинено на исходе девятой луны, когда до конца осени оставалось всего несколько дней. Образ истлевающих от слез рукавов один из самых распространенных в поэзии Хэйан, возможно, Идзуми Сикибу вспомнилось стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «От тайных слез// Давно рукава истлели,// Ничего не осталось,// Если ночью вдруг встречусь с милым, // Чем прикроюсь от взоров людских…» Кроме того, во второй части стихотворения ощущается связь со строкой из длинного стихотворения Мибу Тадаминэ из «Кокинвакасю», 1003 (Длинная песня, преподнесенная государю…): «Осенней порой отдаю рукава// холодным дождям…».

66. Идзуми Сикибу

мадоромадэ

Увы, сколько уж ночей

аварэ ику ё ни

я и задремать

наринуран

не могу,

тада кари га нэ о

только и занимаюсь тем, что слушаю

кику вадза ни ситэ

крики диких гусей.

Далекие крики диких гусей — образ, связанный с осенью, с разлукой.

67. Идзуми Сикибу

варэ нарану

Не только я,

хит о мо садзо мин

но и другие это знают, верно —

нагацуки но

нет ничего печальней

ариакэ но цуки ни

предутренней луны

сикадзи аварэ ва

в дни долгого месяца.

Долгий месяц — девятый месяц по лунному календарю, последний месяц осени. Печалиться, глядя на предрассветную осеннюю луну, — обычное занятие для женщины, в одиночестве проведшей ночь.

68. Идзуми Сикибу

ёсо нитэ мо

В другом месте

онадзи кокоро ни

с тем же чувством

ариакэ но

на утреннюю луну

цуки о миру я то

смотрят ли — о том

тарэ ни товамаси

кого мне спросить?

В этом стихотворении, так же как и в двух предыдущих, Идзуми Сикибу жалуется на свое ночное одиночество и упрекает принца, которого нет рядом, несмотря на то, что она так нуждается в утешении. Возможно, за основу взято стихотворение Минамото Санэакира из антологии «Сюивакасю»: «коисиса ва// онадзикокоро ни// арадзутомо// конъя но цуки о// кими мидзарамэ я» («Пусть ты не можешь // Разделить со мной мое чувство // Любовной тоски, // Неужели ты этой ночью // Не смотришь, как я, на луну?»). Для Идзуми Сикибу вообще характерно страстное желание найти человека, способного разделить ее чувства.

69. Принц Ацумити

аки но ути ва

За осень

кутикэру моно о

успели истлеть (рукава),

хито мо са ва

но ты почему-то

вага содэ то номи

только о своих рукавах

омоикэру кана

подумала.

Принц последовательно отвечает на четыре стихотворения Идзуми Сикибу (65,66,67,68), начиная каждое стихотворение теми же словами, что и она, и парируя ее упреки. Это ответ на стихотворение 65.

70. Принц Ацумити

киэнубэки

Не думай,

цую но иноти то

что жизнь, как роса,

омовадзу ва

готовая растаять,

хисасики кику ни

почему бы с долговечной хризантемой

какария ва сэну

ее не сравнить?

Это ответ не на стихотворение Идзуми Сикибу, а на фразу из ее письма: «…тада има мо киэнубэки цую но вага ми дзо аяуку…» («Непрочной росой вот-вот растает моя жизнь…»). Некоторые исследователи полагают, что-когда-то в «Дневнике» было и соответствующее стихотворение, утерянное в более поздних списках. Во всяком случае в некоторых вариантах «Собрания стихотворений Идзуми Сикибу» («Идзуми Сикибу-сю») после стихотворения об истлевших рукавах идет такое стихотворение:

киэнубэки

Готова растаять

цую но вага ми ва

Моя жизнь случайной росою.

моно номи дзо

Все, что меня

аяуку са ва ни

Окружает, столь зыбко, непрочно,

канасикарикэру

И печалям не видно конца.

Росе как символу бренности, мимолетности принц противопоставляет хризантему — символ вечности и долголетия. Эти два слова в японской поэзии ассоциативно связаны, к тому же, говоря о хризантеме, принц намекает и на свою вечную любовь. Упоминание хризантемы было тем более уместно, что стихотворение написано в дни девятой луны (на девятый день которой праздновался праздник Хризантем).

71. Принц Ацумити

мадоромадэ

Не засыпая,

кумой но кари но

слушаешь, как в облачной обители

нэ о кику ва

гуси кричат.

кокородзукара но

но ведь это тобой самой придуманное

вадза ни дзо арикэру

занятие, не более.

Это ответ на стихотворение 66, в котором Идзуми Сикибу жалуется на свое одиночество. Принц же говорит, что она сама виновата в своем одиночестве, ведь она не пустила его в дом, когда он приехал к ней.

72. Принц Ацумити

варэ нарану

И кроме меня

хито мо ариакэ но

есть люди, которые с тем же чувством

сора о номи

только и делают, что смотрят на небо с

онадзи кокоро ни

бледнеющей

нагамэкэрукана

предутренней луной.

Откликаясь на призыв Идзуми Сикибу (стих. 67) разделить ее одиночество, принц уверяет ее, что и он страдает, причем едва ли не больше, чем она — он думал, что он один тоскует, глядя на рассветное небо, но оказалось (как это ни странно), что другие (то есть Идзуми Сикибу) испытывают такие же чувства («онадзи кокоро» — это слово он берет из стих. 68). Слово «ариакэ» — какэкотоба, первая его часть «ари» («быть», «существовать») завершает фразу «варэ нарану хито мо ари…» («и кроме меня есть люди…»), в полном же виде оно входит в состав словосочетания «ариакэ-носора» (буквально «небо, имеющее свет», то есть утреннее небо, в котором еще видна луна).

73. Принц Ацумити

ёсо нитэ мо

И в других местах —

кимибакари косо

уж ты-то во всяком случае наверняка —

цуки мимэ то

глядят на луну —

омоитэюкиси

так подумав, пошел, но

кэса дзо куясики

этим утром мне суждено испытывать досаду.

Этим стихотворением принц снова упрекает Идзуми Сикибу за то, что она не пустила его в дом.

74. Идзуми Сикибу

осимаруру

Горечью (разлуки)

намида ни кагэ ва

вызванные слезы — о если б в них

томаранаму

задержалось твое отраженье,

кокоро мо сирадзу

пусть, не зная о том, что у меня на душе,

аки ва юку томо

уйдет осень.

Стихи, написанные от чужого имени («дайсаку»), явление в ту эпоху довольно распространенное; необычно лишь то, что принц поручил написать письмо, адресованное другой женщине, именно Идзуми Сикибу. Скорее всего, к тому времени у них установились уже весьма близкие отношения. Выполняя просьбу принца, Идзуми Сикибу, естественно, не упускает случая поведать ему и о собственных чувствах.

Внешнее содержание этого стихотворения — прощание с осенью, внутреннее — печаль о разлуке с уезжающей из столицы женщиной.

В словах «аки ва юку» («осень уходит») содержится намек на охлаждение (об этом значении слова «аки» см. коммент. к стих. 49) уезжающей женщины к принцу Ацумити и одновременно — намек на охлаждение принца к самой Идзуми Сикибу. Она нарочно использует образы одного из давних стихотворений принца (см. стих. 43), а именно: «кагэ» («тень», «силуэт» в данном контексте «отражение»), «кокоро»(«душа», «чувства»), «юку»(«уходить», «удаляться»), желая напомнить ему о том, что когда-то он писал ей самой. «Ты говорил когда-то, что лишь тень твоя покидает меня, сердце же остается со мной, я же согласна на то, чтобы осталось хотя бы твое отражение, если сам ты должен уйти» — вот каков подтекст этого стихотворения.

75. Идзуми Сикибу

кими о окитэ

Тебя оставив,

идзути юку ран

куда же она уезжает,

варэ дани мо

ведь даже я

уки ё но нака ни

в этом горестном мире

сиитэ косо фурэ

продолжаю жить через силу.

Этим стихотворением Идзуми Сикибу, с одной стороны, вроде бы утешает принца, покинутого другой женщиной, с другой — дает волю своей ревности. К тому же она не упускает случая намекнуть на свои сомнения в чувствах соперницы и дает принцу понять, что сама она любит его куда больше (несмотря на его охлаждение к ней). «Уки ё» означает одновременно и «зыбкий мир» и «горестная связь».

76. Принц Ацумити

утисутэтэ

С той, кто, бросая меня,

табиюку хито ва

отправляется в путь,

само араба арэ

что будет, то будет,

матанаки моно то

только бы ты считала меня

кими сиомоваба

не имеющим равных.

Принц, как это часто с ним бывает, не прибегая к словесной игре, просто и непосредственно выражает свои чувства.

77. Принц Ацумити

сигурэ ни мо

Ни с холодным дождем,

цую ни мо атэдэ

ни с росой не соприкасались (они),

нэтару ё о

в ту ночь, когда мы легли вместе,

аясику нуруру

как же странно, что так промокли

тамакура но содэ

рукава у нас в изголовье.

В этом и ряде последующих стихотворений обыгрывается образ «рукавов в изголовье» («тамакура-но содэ»).

Слово «тамакура» означает «изголовье из сплетенных рук» и служит метафорой любовного свидания — ложась на временное ложе, любовники подкладывают под голову руки. Этот образ встречается уже в антологии XIII века «Манъёсю»: «Государеву указу// Нынче в страхе повинуюсь я,// Покидаю я тебя, моя жена,// Руки милые, что были изголовьем.// Службу отбывать пришла пора» (см. Манъёсю / Пер. с яп. А. Е. Глускиной. М.: Наука, 1971. Т. 2. С. 531, 3480). Возможно, стихотворение принца связано со стихотворением Накацукаса из собрания «Накацукаса-сю»: «сигурэ ни мо // амэ ни мо арадэ // кими коуру // вага коромодэ но // нуруру коро кана» («Нет ни дождя // Теперь, ни холодной мороси, // Но я так люблю,// Что мои рукава неизменно// В эти дни промокают до нитки»). Промокают рукава, разумеется, от слез: «промокшие рукава в изголовье» — обычная метафора любовной тоски.

78. Идзуми Сикибу

кэса но ма ни

За это утро

има ва кэнуран

к этому часу уже, наверное, высохли

юмэ бакари

во время мимолетного сна

нуру то миэцуру

промокшие у как (тебе) казалось,

тамакура но содэ

рукава в изголовье.

Отвечая принцу, который сетует на то, что его рукава промокли от слез, Идзуми Сикибу, как водится, пытается умалить его страдания и выставить страдающей стороной себя. Умело оперируя словами из стихотворения принца, она оборачивает их против него самого, упрекая его в жестокости. Утверждая, что рукава принца давно успели высохнуть, она намекает на то, что чувства его вовсе не так уж и сильны. В словах «юмэ бакари нуру» заключен двойной смысл: глагол «нуру», имея значение «промокать», одновременно совпадает по звучанию с одной из форм глагола «ну» («нуру» — «ложиться спать»); «юмэ бакари» означает «совсем немного, на краткий миг» и одновременно «только сон» (в этом значении оно ассоциативно связано со словами «ну» и «миэцуру» («увиделось»)). Таким образом, за внешним смыслом «лишь немного промокли», скрывается внутренний — «чуть прилегли» (то есть «свидание было слишком кратким»). Подхватив слова «кэса но ма» («за это утро»), которые по замыслу принца должны были подчеркнуть глубину его тоски («совсем немного времени прошла с нашей ночной встречи, но уже за эти утренние часы я успел стосковаться по тебе»), Идзуми Сикибу использует их совершенно в ином, выгодном для себя и невыгодном для принца, смысле: «да, совсем немного времени прошло, но за эти утренние часы ты успел забыть меня».

79. Принц Ацумити

юмэ бакари

Хоть ты и считаешь,

намида ни нуру то

что лишь случайная слезинка

мицурамэдо

намочила мой рукав,

фуси дзо вадзурау

но я в затрудненье, не зная, как лечь

тамакура но содэ

на этот рукав в изголовье.

Продолжая развивать тему «рукавов в изголовье», принц использует те же приемы, что и Идзуми Сикибу (стих. 78).

80. Принц Ацумити

цую мусубу

По покрытой росой

мити но мани мани

дороге, шагая вперед и вперед

асаборакэ

в час рассветный,

нурэтэ дзо кицуру

я, промокнув, пришел / надетые (и мокры)

тамакура но содэ

рукава в изголовье.

Скорее всего, принц взял за основу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Манъёсю», 2252: «акихаги но // сакитару нобэ но // юудзую ни // нурэцуцу кимасэ // ёру ва фукэну томо» («Осенние хаги // Расцвели на лугах, умытых// Вечерней росой.// Приходи ко мне в платье промокшем,//Пусть стоит глубокая ночь!»). «Приходи!» — говорит поэт «Манъёсю». «Я пришел», — словно отвечает ему принц Ацумити. Слово «кицуру» выполняет роль какэкотоба, соединяя значения «пришел» и «надел» («я пришел, промокнув» и «надетые мною промокшие (от слез) рукава»).

81. Идзуми Сикибу

митисиба но

Из-за того,

цую ни окииру

кто бодрствовал / упала роса

хито ни ёри

на придорожные травы,

вага тамакура но

рукава у меня в изголовье

содэ мо кавакадзу

не просыхают.

Идзуми Сикибу пытается разоблачить принца, утверждая, что его рукава мокры всего лишь от придорожной росы, тогда как ее собственные рукава промокли, конечно же, от слез, вызванных его жестоким с ней обращением. Жестокость же принца заключается, по мнению Идзуми Сикибу, в том, что он ушел от нее слишком рано. Намек на это обстоятельство содержится в словах «цую ни окииру» («поднялся из-за росы»). Этими словами Идзуми Сикибу в завуалированной форме упрекает принца за то, что он поднялся с ложа (и ушел), даже не дождавшись рассвета, едва успела выпасть роса. К тому же в этих словах содержится еще и намек на одно из предыдущих стихотворений принца (см. стих. 79), в котором он жаловался, что не может лечь, потому что рукава у него в изголовье промокли. (А промокли-то они, по мнению Идзуми Сикибу, все от той же росы.) Примечательно также, что Идзуми Сикибу полностью проигнорировала использованное принцем слово «мусубу» (нарочно заменив его на более нейтральное «оку»), которое, хотя в контексте стихотворения принца и означает «возникать», «образовываться» (о росе), чаще означает «связывать», и к тому же употребляется в сочетании «тигири о мусубу» («обменяться любовной клятвой»).

82. Идзуми Сикибу

тамакура но

И на рукава

содэ ни мо симо ва

в изголовье тоже

окитэкэри

лег иней —

кэса утимирэба

сегодня утром я взглянула —

сиротаэниситэ

а они белотканные.

Иней в стихотворении Идзуми Сикибу тоже связан со слезами — замерзнув, они превратились в иней. Слово «оку» («выпадать», «ложиться» — об инее) выступает в роли какэкотоба, имея второе значение «подниматься с постели», «бодрствовать». Идзуми Сикибу хочет сказать, что не смыкая глаз проплакала всю ночь, так что к утру слезы ее превратились в иней. «Си рота э» («беловолоконный» — то есть вытканный из волокон бумажного дерева) — энго к слову «содэ» («рукав»).

Иней на рукавах в китайской поэзии символизирует, как правило, ночное одиночество.

83. Принц Ацумити

цума коу то

Тоскуя о супруге,

окиакасицуру

бодрствовал до рассвета / лег

симо нарэба

иней на рукава и поэтому…

По поводу этого трехстишия существуют разные толкования. Некоторые считают, что мы имеем дело с цитатой, источник которой не установлен, другие полагают, что, сочинив трехстишие, принц по каким-то обстоятельствам не успел добавить к нему заключительное двустишие, отложив это на потом. Существует и третье мнение, которое представляется наиболее вероятным, а именно — трехстишие принца должно быть соединено с двустишием из предыдущего стихотворения Идзуми Сикибу, то есть перед нами простейший вариант «рэнга», «связанных строф» (см. также стих. 94,131, а также стих. 272, 273 в «Собрании стихотворений»). Вторя Идзуми Сикибу, принц утверждает, что тоже не спал всю ночь. Это стихотворение примечательно тем, что в нем принц впервые употребляет слово «супруга» («цума»), хотя и не относит его непосредственно к Идзуми Сикибу.

84. Принц Ацумити

нэнуру ё но

Глядишь ли ты

цуки ва миру я то

на луну той ночи, когда спала / спали (вдвоем)?

кэса ва симо

сегодня утром

окиитэ матэдо

я бодрствовал / выпал иней и ждал,

тоу хито мо наси

но никто не прислал письма.

Фраза «нэнуру ё но цуки» может быть понята двояко: 1) «луна, которая была на небе в ту ночь, когда мы лежали (вместе)»; 2) «луна, которая была на небе, когда ты спала (и которую поэтому ты не видела)». Принц таким образом подтрунивает над Идзуми Сикибу, припоминая ей ту ночь, когда она не впустила его в дом и он вынужден был уйти ни с чем. Стихотворение принца связано со стихотворением 68, которое прислала ему Идзуми Сикибу после той ночи и которое кончалось вопросом «тарэ ни товамаси» («кого спрошу?»). Словно откликаясь на этот вопрос, принц Ацумити заканчивает свое стихотворение словами «тоу хито мо наси» («нет никого, кто бы меня спросил», в контексте стихотворения означающими «нет никого, кто бы написал ко мне»). В словах этих заключена ирония — в предыдущем стихотворении (82) Идзуми Сикибу утверждала, что не спала всю ночь, и принц позволяет себе-в этом усомниться: если она и в самом деле не спала, почему же не написала ему, тем более что ей так хотелось «кого-нибудь спросить»?

Слово «симо», являясь усилительной частицей, одновременно по звучанию совпадает со словом «симо» («иней»), слово «окиитэ» помимо значения «бодрствуя» означает еще и «лег», «выпал» (об инее).

85. Идзуми Сикибу

мадоромадэ

Не спала,

хитоё нагамэси

целую ночь смотрела

цуки миру то

на эту луну,

окинагара симо

а ты делаешь вид, что встретил рассвет

акасигаонару

бодрствуя.

Принц усомнился в том, что Идзуми Сикибу провела бессонную ночь, а Идзуми Сикибу в свою очередь намекает на то, что не верит принцу. В своем стихотворении Идзуми Сикибу использует те же приемы, что и принц: «симо» — усилительная частица и «иней», «оки» — «бодрствовать» и «ложиться» (об инее).

86. Идзуми Сикибу

симо но уэ ни

Похоже, на иней

асахи сасумэри

падают лучи утреннего солнца.

им а ва хая

и теперь побыстрее

утитокэнитару

покажи свой оттаявший

кэсики мисэнаму

смягчившийся облик.

Это стихотворение, так же как и ответное стихотворение принца (см. стих. 87), построено на популярной в те времена цитате из сутры Фугэн: «смертные подобны инею или росе — они исчезают под лучами мудрости».

87. Принц Ацумити

асахи кагэ

Под лучами утреннего солнца

саситэ киюбэки

должен бы растаять

симо нарэдо

иней,

утитокэгатаки

но ему трудно растаять —

сора но кэсики дзо

таков облик неба.

В ответ на просьбу Идзуми Сикибу смягчить свое сердце принц заявляет, что еще не готов сменить гнев на милость. «Асахи» («утреннее солнце») символизирует Идзуми Сикибу, а «сора» («небо») — самого принца. В стихотворении содержится еще и намек на то, что принцу трудно простить мальчика потому, что слишком велика его любовь к Идзуми Сикибу.

88. Идзуми Сикибу

кими ва кодзу

Ты не приходишь,

таматама миюру

так неужели хотя бы этому мальчику,

варава о ба

который заглядывает ко мне иногда,

икэ то мо има ва

ты не хочешь теперь

ивадзи то омоу ка

сказать: «Живи / Иди!»?

В словах «таматама миюру» («редко когда покажется») звучит явная ирония: Идзуми Сикибу намекает на то, что принц слишком редко пишет к ней. Слово «икэ» выполняет роль какэкотоба, совмещая два значения: «оставь в живых» и «пойди». Этим стихотворением Идзуми Сикибу словно выплескивает накопившуюся за последнее время в ее душе обиду.

89. Принц Ацумити

котовария

Ты права,

има ва коросадзи

теперь я не стану убивать

коно варава

этого мальчишку,

синоби но цума но

следуя тому, что говорит

иу кото ни ёри

моя тайная супруга.

Это стихотворение примечательно тем, что в нем принц впервые называет Идзуми Сикибу (причем называет, непосредственно к ней обращаясь) пусть и тайной, но все же женой — «цума». (Само слово «цума» встречалось и в стих. 83, но там оно имело скорее обобщенный характер и непосредственно к Идзуми Сикибу не относилось.) Это обстоятельство свидетельствует о значительных изменениях, происшедших в чувствах принца, ранее никак не реагировавшего на намеки Идзуми Сикибу (см. стих. 17, 19, а также 28) и явно не желавшего признавать себя ее супругом.

90. Идзуми Сикибу

хито сирэдзу

Тайком от людей

кокоро ни какэтэ

только в глубине души

синобуру о

тоскую (о том, с кем в разлуке),

васуру то я омоу

а ты, верно, думаешь: «забыты

тамакура но содэ

рукава в изголовье».

Слова «хито сирэдзу»(«таясь от людей») являются своеобразным откликом на слова «синоби но цума» («тайная жена») из стихотворения принца. «Ежели я “тайная жена”, мне положено страдать тайком, что, кстати, гораздо труднее, чем “сетовать вслух”» — очевидно, хочет сказать Идзуми Сикибу, напоминая принцу популярное в то время стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакарокудзё»: «кокоро ни ва // ситаюку мидзу но // вакикаэри// ивадэ омоу дзо// иу ни масарэру» («В сердце бурлит,// Снова и снова вскипая, поток,// Невидимый взорам.// Право, печалиться молча// Труднее, чем сетовать вслух»). Слово «синоби» из стихотворения принца (в форме «синобуру») тоже есть в стихотворении Идзуми Сикибу, только она использует его в ином значении — «тосковать по тому, с кем находишься в разлуке», «вздыхать о прошлом».

91. Принц Ацумити

моно ивадэ

Если бы я промолчал, тебе ни слова

яминамасикаба

не сказав,

какэтэ дани

разве ты хоть когда-нибудь

омоиидэмаси я

вспомнила бы

тамакура но содэ

о рукавах в изголовье?

Показывая, что понял намек Идзуми Сикибу, принц вставляет в свое стихотворение слово «ивадэ» («промолчав») из вышеупомянутого стихотворения Неизвестного автора (см. коммент, к пред. стих.), однако использует его в новом контексте, явно желая уколоть Идзуми Сикибу. Кроме того, взяв слово «какэтэ» из стихотворения Идзуми Сикибу («кокоро ни какэтэ» — «в одном лишь сердце»), он, давая ей понять, что сомневается в ее искренности, использует его в ином значении («какэтэ дани» — «хоть немного», «хоть чуточку»).

92. Принц Ацумити

миру я кими

Смотришь ли ты

саё утифукэтэ

в поздний ночной час

яма но ха ни

на сияющую над краем гор

куманаку сумэру

безоблачно-чистую

аки но ё но цуки

луну осенней ночи?

Это стихотворение заставляет вспомнить стихотворение 35, тоже сочиненное принцем. Некоторое недоумение вызывает слово «аки» («осень»), поскольку действие происходит зимой.

93. Идзуми Сикибу

фукэнураму то

Хотя я и думаю,

омоу монокара

что скоро наступит глубокая ночь,

нэрарэнэдо

но не могу заснуть,

наканаканарэба

однако поскольку тогда мне будет еще хуже,

цуки ва симомидзу

на луну смотреть не стану.

В те времена в лунные ночи утонченным людям положено было не спать, а любоваться луной и сочинять об этом стихи. Что, собственно, и делает принц (см. стих. 92). Смелость и изобретательность Идзуми Сикибу в том, что она нарочно пренебрегает сложившейся традицией, причем делает это с единственной целью — показать, как сильно она любит. К тому же это стихотворение принц должен был расценить как приглашение, ведь говоря: «А сон приходить не желает» — она явно намекает на то, что ждет его.

94. Принц Ацумити

кото но ха фукаку

листья слов какими глубокими

нариникэру кана

стали

Двустишие принца построено на какэкотоба. Сочетание «кото-но ха» имеет значение «слово» (а также «стихотворение»), но отдельно «ха» означает «лист»; «фукай» может значить «глубокий», «сильный» (о чувстве) и «яркий» (о цвете листвы). Таким образом за внешним смыслом стихотворения («какими яркими стали листья») скрывается внутренний — «какими глубокими стали наши слова (и соответственно, чувства)». (Кстати, в тексте говорится о том, что листья лишь начали краснеть, вполне возможно, что Идзуми Сикибу написала так нарочно, желая показать свое несколько ироническое отношение к чувствам принца.)

Идзуми Сикибу

сирацую но

белая роса

хаканаку оку то

лишь на миг легла — так

мисиходо ни

показалось, но…

К двустишию, сочиненному принцем, Идзуми Сикибу добавляет трехстишие, за внешним смыслом которого («Ведь казалось, роса лишь на миг легла на эти листья») тоже скрывается внутренний («Ведь казалось, нас лишь на миг свела любовь»). «Белая роса» символизирует принца. Идзуми Сикибу намекает на то, что он слишком долго пренебрегал ею и только в последнее время стал проявлять к ней некоторый интерес.

95. Идзуми Сикибу

кадзураки но

Бог Кадзураки,

ками ва са косо ва

наверное, он именно так

омоурамэ

чувствовал себя,

кумэдзи ни ватасу

перебрасывая мост в Кумэдзи,

хаситанаки мадэ

(так безобразен, что) даже стыдно.

Богом Кадзураки называли бога Хитокотонуси, который, согласно преданию, жил на горе Кадзураки. Эн-но гёдзя, патриарх секты аскетов, повелел этому богу построить мост над Кумэдзи (провинция Ямато) — между горой Кадзураки и горой Кимбусэн (на этих горах находились главные монастыри секты аскетов). Бог Хитокотонуси был очень некрасив и, стыдясь дневного света, работал только ночами, поэтому ему никак не удавалось закончить мост, и Эн-но гёдзя наказал его, заточив в каменную пещеру.

В слове «хаситанаки» («безобразный», «постыдный») звучит еще и «хаси-наки» («нет моста»). Идзуми Сикибу хочет сказать, что она недостаточно красива, чтобы показываться принцу при дневном свете.

96. Принц Ацумити

оконаи но

Уж если я наделен

сируси мо араба

силой творить чудеса,

кадзураки но

разве только потому, что бог Кадзураки

хаситанаси тотэ

сказал, что, мол, ему стыдно,

сатэ я яминан

я отступлюсь?

Развивая образы предыдущего стихотворения, в котором Идзуми Сикибу сопоставляла себя с богом Кадзураки, принц, говоря как бы от лица Эн-но гёдзя (см. коммент, к пред. стих.), намекает на то, что несмотря на ее протесты не отступится и отныне станет встречаться с ней и в дневное время.

97. Идзуми Сикибу

вага уэ ва

Обо мне

тидори мо цугэдзи

и мелкие пташки не сообщат (тебе).

оотори но

большой птице

ханэ ни мо симо ва

на крылья тоже иней

саява окикэру

лег / она так же бодрствовала?

Идзуми Сикибу строит свое стихотворение на образах народной песни «Большая птица»: «На крылья большой птицы, гляди-ка, иней упал. Кто об этом сказал? — Кулики-тидори сказали». Под большой птицей (в исходной песне, скорее всего, речь идет об аисте) подразумевается принц. В первых двух строках стихотворения содержится намек на то, что иней (как уже говорилось выше, иней — это не что иное, как замерзшие слезы) на рукавах (Идзуми Сикибу) настолько глубок, что кулики не оставляют на нем следов (глагол «цугэдзи» — «не сообщать», близок по звучанию глаголу «цукэдзи» — «не коснутся»). К тому же в некоторых списках сохранился немного иной вариант начала, а именно «вага содэ ни тидори мо цукэдзи» (буквально «моих рукавов кулики не коснутся»).

Основной смысл стихотворения заключается в последней строке «саява окикэру», за внешним смыслом которой («такой ли (иней) выпал?») скрывается внутренний — «так ли ты бодрствовал ночью (как я?)». Глагол «окикэру» выступает в роли какэкотоба, совмещая два значения — «выпал» (об инее) и «бодрствовал».

98. Принц Ацумити

цуки мо мидэ

На луну не глядя

нэники то ииси

ты спала — так ты сказала,

хито но уэ ни

и уж, наверное, на тебя

окиси мо сэдзи о

никак не мог лечь такой иней,

оотори но гото

как на большую птицу.

Принц поддразнивает Идзуми Сикибу, напоминая ей об одном из ее предыдущих стихотворений (93), в котором она говорила, что не желает смотреть на луну. Толкуя его в выгодном для себя смысле: «не смотрела, потому что спала», он продолжает игру со словом «окиси» («выпал» и «бодрствовала»); в заключительном двустишии («окиси мо сэдзи о / оотори но гото»), помимо внешнего смысла: «не лег такой (иней), как на (крылья) большой птицы» (слово «иней» — «симо» скрывается за окончанием глагола «си» и усилительной частицей «мо»), есть и внутренний — «не бодрствовала так, как большая птица».

99. Принц Ацумити

каминадзуки

В дни богооставленной луны

ё ни фури ни тару

в мире идут / так всегда говорят

сигурэ то я

холодные дожди,

кёу но нагамэ ва

и сегодняшний долгий дождь / моя тоска

вакадзу фурураму

неужели идет, ничем (для тебя) не отличаясь.

Богооставленная луна (каминадзуки) — иное название десятого месяца по лунному календарю. Считалось, что на десятую луну все боги собираются в Великом святилище Идзумо и в других местах их нет. Во дворце в дни десятой луны не проводилось никаких синтоистских церемоний и обрядов.

Слово «фуру» выступает в роли какэкотоба, оно значит, с одной стороны, «лить» (о дожде), с другой — «старый», в результате первое трехстишие, помимо смысла «дожди, которые идут в дни богооставленной луны», приобретает смысл «дожди, в которых нет ничего нового, к которым все привыкли». То же самое «фуру» в конце стихотворения (в форме «фуруран») помимо значения «лить» имеет значение «жить», «коротать время», поэтому конечное двустишие, с одной стороны, можно понять как: «неужели и сегодняшний долгий дождь идет, ничем не отличаясь от обычного», а с другой — «неужели ты так и проживешь этот день, не поняв, чем сегодняшний долгий дождь отличается от обычного». (То есть «неужели ты не понимаешь, что сегодняшний дождь — это слезы, которые я проливаю, тоскуя о тебе».)

100. Идзуми Сикибу

сигурэ камо

От дождя ли,

нани ни нурэтару

от чего-то еще промокли

тамото дзо то

мои рукава —

садамэканэтэдзо

не разберу того я,

варэ мо нагамуру

и (оттого) мне тоже тоскливо.

Под этим «от чего-то еще» — конечно же, подразумеваются слезы.

101. Идзуми Сикибу

момидзиба ва

Алые листья

ева но сигурэ ни

после полночного дождя

арадзикаси

отсутствуют / буря, наверное (их сорвала),

киноу ямабэ о

надо бы было вчера

митарамасикаба

идти смотреть на горы…

Стихотворение непосредственно выражает чувства автора. Единственным украшением является использование в качестве какэкотоба слова «арадзикаси» — в нем явственно звучит слово «араси» — «буря».

102. Принц Ацумити

соё я соё

Да, так,

надо тэ ямабэ о

почему же на горы

мидзарикэму

ты не смотрела?

кэса ва куюрэдо

а сегодня утром, как ни сожалей,

нани но каинаси

никакого толка нет.

В этом стихотворении интересно использование слова «каи» — «польза» и одновременно «ущелье». Во втором значении оно является энго к слову «яма» («гора»).

103. Принц Ацумити

арадзи това

Нет их / буря (сорвала) —

омоу моно кара

хоть и думаешь так,

момидзиба но

может, алые листья

тири я нокорэру

не все облетели,

идза юкитэмин

давай-ка поедем, посмотрим.

Стихотворение очень простое, единственное, что можно отметить, — принц, так же как ранее Идзуми Сикибу (см. стих. 101), употребляет слово «арадзи» как какэкотоба: «арадзи» — «нет», «не имеется» и «араси» — «буря».

104. Идзуми Сикибу

уцуровану

Если не меняющая цвет

токива но яма мо

гора Токива тоже

момидзисэба

украсится алой листвой,

идза каси юкитэ

тогда непременно поеду,

тоу тоу мо мин

поеду посмотреть на нее.

В стихотворении Идзуми звучит явная ирония, по существу в нем содержится завуалированный отказ ехать вместе с принцем смотреть на алые клены. Гора Вечнозеленая (Токива) есть в провинции Ямасиро, она издавна служит в японской поэзии символом постоянства, неизменности.

105. Идзуми Сикибу

такасэбунэ

Плоскодонка,

хая когиидэё

поскорее отплывай,

савару кото

та преграда,

сасикаэриниси

которая заставляла тебя уйти (отталкиваясь шестом),

аси ма вакэтари

тростник — разошелся в стороны.

Тростник в японской поэзии очень часто символизирует помехи, преграды, которые встают на пути влюбленных. Само слово «тростник» («аси») по звучанию совпадает со словом «плохой», «злой» («аси»). Вот, к примеру, стихотворение Какиномото Хитомаро из антологии «Сюивакасю»: «минато ирино// асивакэ кобунэ// савари ооми// вага омоу хито ни // авану коро кана» («В бухту входя, // Сквозь тростник челнок пробирается // С великим трудом. // Встречаться с любимой так редко// Мне удается теперь»). Под «плоскодонкой»(«такасэбунэ») — имеется в виду принц. Слово «сасикаэру» («уплыть обратно, отталкиваясь шестом») ассоциативно связано со словом «такасэбунэ». Идзуми Сикибу приглашает принца посетить ее.

106. Принц Ацумити

ямабэ ни мо

И в горы,

курума ниноритэ

сев в карету,

юкубэки ни

следует ездить,

такасэ но фунэ ва

а на плоскодонке

икага ёсубэки

каким же образом можно причалить?

Основное содержание этого стихотворения заключено в слове «юкубэки ни» («следует ехать»). В слове «курума» («карета») звучит «куру» («приходить», «приезжать»).

107. Идзуми Сикибу

момидзиба

Но если алые листья

ми ни куру мадэ мо

до того, как на них посмотреть приедем,

тирадзараба

не осыпятся,

такасэ но фунэ но

то зачем плоскодонке

наника когарэму

к ним плыть / сгорать от страсти?

Подхватив использованное принцем слово «курума» («карета»), Идзуми Сикибу ловко вплетает его в свое стихотворение, давая понять, что она разгадала его тайный смысл («ми ни куру мядэмо» — «до того как приедем посмотреть / даже если (приедем) в карете»). Завершающее стихотворение слово «когарэму» выполняет роль какэкотоба, совмещая значения «плыть на лодке» и «сгорать от страсти». Идзуми Сикибу намекает на то, что было бы лучше, если бы принц приехал к ней, вместо того чтобы ехать смотреть на листья.

108. Принц Ацумити

нэнуру ё но

К той ночи, когда легли на ложе,

нэдзамэ но юмэ ни

будкому сну

нараитэ дзо

привыкнув,

фусими но сато о

даже здесь в Фусими все равно

кэса ва окикэру

встал рано утром.

Название местечка Фусими, которое находилось к югу от столицы (ныне южная часть города Киото), совпадает по звучанию со словом «фусу» («ложиться»). Возможно, двоюродный брат принца жил в Фусими. Скорее всего это стихотворение связано со стихотворением 84, так что «будким» стал сон потому, что принц и Идзуми Сикибу слишком редко проводят ночи вместе. Фраза «даже здесь в Фусими» содержит намек на то, что «даже теперь, когда я провожу ночь с тобой, все равно…» Слова «юмэ» («сон») и «фуси» (в значении «ложиться») являются энго, то есть ассоциативно связанными словами.

109. Идзуми Сикибу

соно ё ёри

С той ночи

вага ми но уэ ва

моя судьба сделалась

сирарэнэба

мне неизвестной,

судзуро ни арану

безрассудный, неожиданный

табинэ о дзо суру

этот ночлег в пути.

«С той самой ночи» («соно ё ёри») — так же, как и в предыдущем стихотворении, речь идет об их первой ночи. «Ночлег в пути» («табинэ») вовсе не обязательно подразумевает странствие, для благородной дамы каждый выезд из собственного дома был равен путешествию, потому любой ночлег в чужом доме рассматривался как «ночлег в пути». Этими словами Идзуми Сикибу хочет подчеркнуть свою пылкую любовь — ночевать вне дома было не совсем прилично для особы ее ранга, но она готова и на это.

110. Идзуми Сикибу

има но ма ни

Хотелось, чтоб ты

кими кимасанаму

пришел уже сейчас,

коиситотэ

хоть и люблю,

на мо ару моно о

но есть такая вещь, как имя,

варэ юкаму я ва

так разве могу пойти сама?

Принц говорил, что не может приехать, опасаясь пересудов, Идзуми Сикибу отвечает, что и она должна заботиться о своем добром имени.

В этом стихотворении Идзуми Сикибу впервые открыто говорит принцу «люблю» («коиси»), таким образом она отвечает на приведенную в его письме цитату из стихотворения Исэ: «Пусть людская молва// Оплетает. Морские травы // Срезает рыбак. // Коль сердца стремятся друг к другу, // Что нам за дело до мира?»

111. Принц Ацумити

кими ва са ва

Ты так

на но тацу кото о

о том, что о тебе станут говорить,

омоикэри

заботилась.

хито кара какару

но мне кажется, это твое беспокойство

кокоро то дзо миру

зависит от человека (из-за которого пойдут сплетни).

Продолжая спор о том, кто больше любит и кто должен прийти первым, принц нарочно переосмысливает стихотворение Идзуми Сикибу так, чтобы ее аргументы обернулись против нее самой, при этом, по обыкновению своему, не упуская случая намекнуть на ее сердечное непостоянство.

112. Принц Ацумити

утагавадзи

Не стану сомневаться

нао урамидзи то

и обижаться не стану тоже —

омоуто мо

так думаю, но увы,

кокоро ни кокоро

этому намерению мое сердце

канавадзарикэри

не подчиняется.

Опять характерное для принца стихотворение, прямо и непосредственно выражающее чувства.

113. Идзуми Сикибу

урамураму

Меня упрекать

кокоро ва таюна

желание не утрачивай,

кагиринаку

ведь и я, хоть и безгранично

таному кими о дзо

полагаюсь на тебя, в тебе

варэ мо утагау

сомневаюсь.

Идзуми хочет сказать, что сомнения и ревность неотделимы от любви. Стихотворение лишено словесной игры, оно прямо и непосредственно выражает чувства.

114. Идзуми Сикибу

симогарэ ва

Увядшие от инея травы

вабисикарикэри

навеяли такую тоску,

акикадзэ но

а когда осенний ветер

фуку ни ва оги но

дул, то мискант хотя бы

отодзурэ мо сики

шелестел иногда / ты посещал меня.

В слове «симогарэ» («блекнуть», «увядать») звучит еще и глагол «кару» («отдаляться друг от друга»). Тоскливо, когда блекнут травы от инея, и так же тоскливо, когда мы далеко друг от друга. В словах «акикадзэ» («осенний ветер») заключен намек на возможное охлаждение принца («аку», «акиру» — «охладевать», «пресыщаться»). Слово «отодзурэ» помимо значения «шелест» имеет значение «посещать». Таким образом Идзуми Сикибу хочет сказать принцу следующее: «Мне было так тоскливо из-за того, что тебя не было рядом, а ведь раньше ты заходил ко мне даже тогда, когда был довольно равнодушен». Слова «оги но отодзурэ» («шелест мисканта») должны, напомнив принцу стихотворение 49, заставить его понять, что она ждет и зовет его.

115. Принц Ацумити

карэхатэтэ

Все поблекло от инея,

варэ ёри хока ни

кроме меня,

тоу хито мо

никто тебя не спросит,

араси но кадзэ о

как ты (живешь), прислушиваясь

икага кикураму

к этой буре?

Принц подхватывает слово «кару» («блекнуть от инея» и «отдаляться»), использованное Идзуми Сикибу (таким образом давая ей понять, что ее намек понят), но придает ему другой смысл: Идзуми Сикибу имела в виду, что от нее отдалился принц, а он, желая уязвить ее, намекает на то, что она растеряла всех своих поклонников. Впрочем, он тут же утешает ее, говоря, что уж он-то, разумеется, останется с ней. Никак прямо не откликаясь на слова «оги но отодзурэ» («шелест мисканта» / «посещение»), принц вместе с тем вводит косвенно связанное с этим «шелестом» слово «буря» («араси»). Как бывало и раньше, слово «араси» выступает в роли какэкотоба, совмещая значения «буря» и «нет» («нет человека, который спросит…»), «араси» («буря») и «карэ» (в значении «увядание») — сезонные слова, относящиеся к зиме.

116. Идзуми Сикибу

цурэдзурэ то

В тоске

кёу кадзоурэба

сегодня подсчитала —

тосицуки но

из всех годов и лун

киноу дзо моно ва

я только вчера

омовадзарикэри

не предавалась печальным думам.

«Вчера» — то есть в тот день, который они провели вместе с принцем.

117. Принц Ацумити

омоу кото

О чем печалиться

накутэ сугиниси

не имея, провели

ототои то

позавчера

киноу то кёу ни

и вчера, вот бы и сегодня

нару ёси мо гана

так же было…

Принц поправляет Идзуми Сикибу, говоря, что на самом деле они провели вместе не один день, а два, и намекает на то, что, если она решится переехать к нему, они будут всегда вместе.

118. Идзуми Сикибу

нагусамуру

Всегда готовый утешить

кими мо ари това

ты есть у меня, и об этом

омоэдомо

я знаю, но

нао юугурэ ва

вечерами все равно

моно дзо канасики

все вокруг печалит.

Вечер в японской поэзии всегда связан с томительным ожиданием любовного свидания. Начало этому было положено еще в «Манъёсю», 2373: «Сказать мне, когда я люблю? — // Не бывает, чтоб я не любил. // Но начнет вечереть — // И от страшной тоски// Я спасенья не знаю тогда…» (перевод А. Е. Глускиной). Идзуми Сикибу знает, что ее ожидание напрасно, и от этого ей особенно тоскливо.

119. Принц Ацумити

юугурэ ва

Вечерами

тарэ мо саноми дзо

все так же

омооюру

чувствуют себя,

мадзу иу кими дзо

но ты, которая раньше это сказала,

хито ни масарэру

печалишься больше других.

В словах «хито ни масарэру» («печалишься больше других») таится намек на особенную тонкость чувств Идзуми Сикибу. Нельзя не заметить, что к концу «Дневника» стихотворные послания как принца Ацумити, так и Идзуми Сикибу делаются менее сложными с точки зрения использованных поэтических приемов, зато все более откровенными и страстными.

120. Идзуми Сикибу

окинагара

Когда бодрствуя

акасэру симо но

встречаешь (белое от) инея

аситакосо

утро, именно (с этим утром)

масарэру моно ва

ничто сравниться

ё ни накарикэрэ

не может в мире.

Слово «окинагара» выступает в роли какэкотоба, совмещая два значения «ложиться» (об инее) и «бодрствовать». Похоже, что принц так и не навестил ее прошлой ночью. Слово «масарэру»(«превосходящий») взято из стихотворения принца.

121. Принц Ацумити

варэ хитори

Мне одному

омоу омои ва

думать думы

каи мо наси

бессмысленно.

онадзи кокоро ни

вот если б такие же чувства

кими мо аранаму

были бы и у тебя.

Этим стихотворением принц хочет убедить Идзуми Сикибу в силе своей любви и одновременно просит ее переехать в его дом.

На первый взгляд оно никак не связано с предыдущим, однако принц, умело использовав прозвучавшую в стихотворении Идзуми Сикибу жалобу, противопоставляет ее одиночеству свое собственное (на которое намекают слова «варэ хитори» — «я один»). Таким образом он дает женщине понять, что догадался о скрытом смысле ее стихотворения и одновременно в завуалированной форме упрекает ее за нежелание ответить ему взаимностью, ведь одинок он потому, что она отказывается переехать к нему, а причина у ее отказа может быть только одна — она недостаточно его любит.

122. Идзуми Сикибу

кими ва кими

Ты — это ты,

варэ ва варэ томо

я — это я — даже так

хэдатэнэба

не стала бы нас разделять,

кокорогокоро ни

разве наши сердца (чувства)

араму моно кава

могут существовать отдельно?

Повтор «омоу омои ва», который применил в своем стихотворении принц, поддержан повторами «кими ва кими, варэ ва варэ». Ухватившись за то, что принц разделил слова «варэ» («я») и «кими» («ты»), Идзуми Сикибу использует это как доказательство его холодности и этой холодности противопоставляет свою пылкость.

123. Идзуми Сикибу

таэсикоро

Когда оборвалась (нить и связь),

таэнэ то омоиси

я подумала — «пусть себе рвется» —

тама но о но

об этой драгоценной нити,

кими ни ёри мата

но из-за тебя снова

осимаруру кана

стало ее жаль.

Слова «тама-но о» («драгоценная нить», «ожерелье») в японской поэзии традиционно символизируют жизнь. В слове «таэру» («рваться» и «прекращаться») скрывается намек на то, что принц перестал к ней приходить. Слова «таэру» и «ёри» (совпадающее по звучанию с глаголом «ёру» — «скручиваться») — ассоциативно связаны с сочетанием «тама-но о» («драгоценная нить»). «Когда ты перестал ко мне ходить, я хотела умереть. Но теперь, когда ты снова нежен со мной, мне жаль умирать» — вот что хочет сказать принцу Идзуми Сикибу.

124. Принц Ацумити

тама но о но

Драгоценная нить

таэн моно ка ва

разве порвется?

тигириокиси

ведь (мы) обменялись клятвой,

нака ни кокоро ва

и наши сердца

мусубикомэтэки

связаны крепко.

Посчитав стихотворение Идзуми Сикибу неблагоприятным — дурно желать смерти, — принц берет ее же образы, но толкует их уже в благоприятном смысле, противопоставляя слову «таэру»(«рваться») слово «мусубу» («связывать»), которое тоже является энго к сочетанию «тама-но о».

125. Принц Ацумити

ками ё ёри

Начиная с века богов

фурихатэникэру

падал / и стал привычным

юки нарэба

этот снег,

кёу ва кото ни мо

но сегодня он особенно

мэдзурасики кана

редкостным кажется.

Начиная свое стихотворение словами «ками ё ёри» («начиная с века богов»), принц в который раз доказывает свое умение чутко реагировать на изменения, происходящие в окружающем мире. Такое начало весьма уместно для первого послания, написанного на одиннадцатую луну, потому что именно в это время боги, проведшие всю десятую луну в Идзумо, возвращаются на свои места (см. коммент. к стих. 99), и в столице проводится много синтоистских праздников и церемоний. Слово «фуру» выступает в роли какэкотоба, совмещая значения «выпадать» (о снеге) и «старый», «привычный», «спокон веков имеющийся», в последнем значении оно ассоциативно связано с «ками ё» («век богов»).

126. Идзуми Сикибу

хацуюки то

«Вот и первый снег» —

идзурэ но фую мо

так говоря, каждой зимой

миру мама ни

смотрю на него, а тем временем

мэдзурасигэнаки

сама-тo я, в которой нет ничего необычного,

ми номи фурицуцу

все старею и старею.

В стихотворении Идзуми Сикибу та же игра слов, что и в стихотворении принца: «фуру» — «идти» о снеге (в этом значении слово является энго к «юки» — «снег») и одновременно «коротать дни», «стареть». Слово «мэдзурасики» («необычный», «редкостный»), употребленное принцем в утвердительной форме и относящееся к «снегу», Идзуми Сикибу поставила в отрицательную форму и отнесла к себе: «снег редкостно прекрасен», а во мне нет ничего «редкостного».

127. Идзуми Сикибу

итоманами

Если, не имея досуга,

кими кимасадзу ва

ты не придешь ко мне,

варэ юкаму

я пойду сама,

фумицукуру раму

сочинения стихов правила / пути, по которым ходишь,

мити о сирабая

хотелось бы узнать.

Опорной в этом стихотворении является фраза «фумицукурураму мити», которая значит одновременно «путь (способ) сочинения китайских стихов» и «путь, по которому ты ходишь (направляясь ко мне)». В стихотворении Идзуми Сикибу есть два момента, весьма смелых для женщины того времени. Во-первых, она сама решительно и откровенно говорит о своем желании отправиться к принцу («юкаму» — «пойду»). Во-вторых, она не скрывает своего интереса к китайской поэзии, что тоже было не совсем прилично для благородной дамы эпохи Хэйан. Однако, судя по следующей реплике принца, такая смелость пришлась ему по душе. К тому же используя глагол «куру» («приходить») в немного непривычной для японской поэзии вежливой форме «кимасу» («кимасадзу»), Идзуми Сикибу, возможно, хочет напомнить принцу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 982: «вага и о ва// ми ва но ямамото// коисику ва// тобураи кимасэ // суги татэру кадо» («У Мива-горы // Я живу. И если ты любишь, // Ко мне поспеши. // Мой дом узнаешь, увидев // Криптомерию у ворот») и таким образом намекнуть на то, что ждет его. Судя по ответному стихотворению принца, намек был понят.

128. Принц Ацумити

вага ядо ни

В мое жилище

тадзунэтэ кимасэ

наведайся-приди,

фумицукуру

сочинения стихов правила / путь, по которому хожу,

мити мо осиэму

покажу тебе,

аи мо мирубэку

да и встретиться сможем тоже.

Начиная почти с цитаты из вышеупомянутого (см. коммент. к стих. 127) стихотворения Неизвестного автора из «Кокинвакасю» (в стихотворении из «Кокинвакасю»: «вага иова» — «моя хижина», «тобураи кимасэ» — «загляни-приди», у принца: «вага ядо ни» — «в мое жилище», «тадзунэтэ кимасэ» — «наведайся-приди»), принц хочет показать, что понял намек Идзуми Сикибу. На ее заключительное двустишие, в котором и содержится главное «сообщение», то есть в котором она по существу соглашается переехать к нему («фумицукуруран мити о сирабая» — «мне хотелось бы узнать пути поэзии / и путь, по которому ты ходишь»), принц откликается, используя ее же слова — «фумицукуру мити мо осиэн» — «путь сочинения стихов/путь, по которому хожу, покажу тебе», таким образом подтверждая приглашение переехать в его дом.

129. Идзуми Сикибу

саюру ё но

В холодную ночь

кадзу каку сиги ва

крылья ерошит бекас —

Варэ нарэ я

не я ли это?

ику аса симо о

сколько утр подряд на иней,

окитэ мицуран

бодрствуя, смотрела.

Идзуми Сикибу взяла за основу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 761: «акацуки но// сиги но ханэгаки// момохагаки// кими га кону ё ва // варэ дзо кадзу ка ку» («На рассвете// Бекасы, нахохлившись, перья свои // Беспрерывно ерошат, // Я же всю ночь на ложе мечусь, // Когда ты ко мне не приходишь»). Птица «сиги», о которой говорится в стихотворении Неизвестного автора, это общее название для птиц семейства бекасовых; как правило, живут такие птицы у воды. В хэйанских усадьбах всегда бывали пруды, поэтому образ женщины, которая в тщетном ожидании любовника не спит до рассвета, прислушиваясь, как в утренней тишине на пруду шебаршат птицы, весьма распространен. — «Оки» — «выпадать» (об инее) и одновременно «бодрствовать». В словах «утро встречала без сна» скрывается подкрепленная цитатой из «Кокинвакасю» жалоба на то, что принц давно уже не бывал у нее.

130. Идзуми Сикибу

амэ мо фури

И дождь идет,

юки мо фурумэру

и снег, наверное, идет

коно коро о

в это время,

асасимо то номи

я только и делаю, что бодрствую,

окиитэ ва миру

глядя на утренний иней.

Перечисляя все возможные осадки — дождь, снег, иней, — Идзуми Сикибу подчеркивает как собственные страдания, так и бессердечность принца, который несмотря на столь неблагоприятные для ее жизни обстоятельства и не думает приезжать. В словах «асасимо» («утренний иней») скрывается слово «асаси» — «мелкий» (о чувствах), упрек, на который принц не мог не обратить внимания.

131. Принц Ацумити

наодзари но

Тщетные

арамасигото ни

замыслы и планы (лелея),

ё мо сугара

всю ночь напролет

Идзуми Сикибу

оцуру намида ва

падающие слезы

амэ то косо фурэ

словно дождь льются.

Трехстишие принца и двустишие Идзуми Сикибу вместе составляют пятистишие. Принц хочет утешить ее, говоря, что все, сказанное им ночью, не следует принимать всерьез, она же отвечает, что даже если это и так, ей все равно горько.

132. Идзуми Сикибу

уцуцу нитэ

Если думать,

омоэба иваму

что явь (тоска)

ката мо наси

неизъяснима,

коёи но кото о

слова нынешней ночи

юмэ ни насаба я

хотелось бы сном считать.

Идзуми Сикибу имеет в виду ту ночь, когда принц сообщил ей о своем желании стать монахом.

133. Идзуми Сикибу

сикабакари

Ты так

тигирисимоно о

клялся, и несмотря на это

садамэнаки

все так неверно,

сава ё но цунэ ни

«так обычно бывает в мире», — это

омоинасэ то я

ты хочешь заставить меня думать?

Это стихотворение свидетельствует о том, что Идзуми Сикибу восприняла слова принца о желании принять постриг за измену их любовной клятве. «Неверно все в мире» и «неверно все в отношениях между мужчиной и женщиной» — слово «ё», как уже упоминалось выше, значит как «мир», так и «отношения между мужчиной и женщиной», «любовная связь».

134. Принц Ацумити

уцуцу то мо

Явью

омовадзаранаму

лучше не считай —

нэнуру ёно

в ту ночь, когда легли (вместе),

юмэ ни миэцуру

привидевшееся тебе во сне

уки кото дзо со ва

горестное происшествие.

Скорее всего принц взял за основу известное стихотворение Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 644: «нэнуру ё но // юмэ о хаканами // мадоромэба // ия хакана нимо// наримасару кана» («Сон этой ночи,// Когда мы вдвоем уснули, // Так был мимолетен. // Заснул, уловить пытаясь его,// Но нет, лишь быстрей он развеялся…»). Таким образом принц дает Идзуми Сикибу понять, что слова, сказанные им прошлой ночью, случайны, их не следует принимать всерьез.

135. Принц Ацумити

ходосирану

Не имеющая пределов

инотибакари дзо

жизнь, только она

садамэнаки

неверна,

тигиритэкавасу

но мы обменялись клятвой —

сумиеси но мацу

о, сосна из Сумиёси.

Говоря о сосне Сумиёси, принц имеет в виду стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 905: «варэ митэ мо// хисасикунарину// Суминоэ но// киси но химэмацу// ику ё хэнураму» («Даже с тех пор,// Как я тебя видел, минуло // Немало лет, // Сколько веков на брегу Суминоуэ // Ты стоишь, о принцесса Сосна?»). Сосны Суминоуэ (или Сумиёси), так же как и сосны Такасаго, воспетые в японской поэзии сосны-супруги (они имеют по два ствола, выросшие из единого корня, причем стволы представляют собой сосны разного вида, один ствол «красной» сосны, другой — «черной»). Сосны символизируют верных супругов, доживших вместе до глубокой старости. К тому же в слове «сумиёси» (буквально «удобный для житья») скрывается намек на благополучную, стабильную совместную жизнь, супружество. Заимствовав из стихотворения Идзуми Сикибу слово «садамэнаки» («неустойчивый», «неверный», «зыбкий»), принц относит его не конкретно к их отношениям (как это сделала Идзуми Сикибу), а к человеческой жизни вообще. Слово «мацу», помимо значения «сосна», имеет еще и значение «ждать», поэтому всегда в японской поэзии ассоциируется с ожиданием. Стихотворение принца не является исключением, он дает женщине понять, что ждет (и хочет, чтобы ждала она), когда она переедет, и они смогут жить в одном доме как супруги.

136. Принц Ацумити

ана коиси

Ах, как люблю,

има мо митэсига

сейчас же хочу видеть

ямагацу но

у горной хижины

какио ни сакэру

на плетне цветущую

ямато надэсико

гвоздику ямато.

Принц полностью цитирует стихотворение Неизвестного автора из «Кокинвакасю», 695. Гвоздика-ямато («ямато надэсико» — «японская гвоздика») очень часто в японской поэзии символизирует любимую.

137. Идзуми Сикибу

коисику ва

Если любишь,

китэ мо миёкаси

попробуй тогда прийти,

тихаябуру

ведь сокрушительно-быстрыми

ками но исамуру

богами запрещенным

мити наранакуни

этот путь не является.

Принц процитировал полностью стихотворение из «Кокинвакасю», а Идзуми Сикибу отвечает ему стихотворением из лирической повести X века «Исэ-моногатари» (в русском переводе дан 71, см. Исэ-моногатари / Пер. с яп. Н. И. Конрада. М.: Наука, 1979). Подхватив начало стихотворения принца «ана коиси» («ах, как люблю»), Идзуми Сикибу использует его для того, чтобы упрекнуть принца. «Тихаябуру» — слово-зачин (макура-котоба) к «ками» («боги»). Использование в любовной переписке произведений других поэтов вместо собственных встречается довольно редко. Поражает мастерство, с каким подобраны эти два стихотворения: и в том и в другом встречается слово «коиси» («любить», «тосковать»), к тому же строка «има мо митэсига» («хочу увидеть снова прямо сейчас») первого стихотворения перекликается со строкой «китэ мо миёкаси» («попробуй тогда прийти») второго. (Хотел бы прийти — пришел, а раз не приходишь, то значит и не хочешь, и не любишь.)

138. Принц Ацумити

ау мити ва

Дорога в Ооми / встреч

ками но исамэ ни

не находится под запретом

саваранэдо

богов, и все же

нори но мусиро ни

я нахожусь на циновке Учения

орэба татану дзо

и не встану с нее.

Воспользовавшись тем, что процитированное Идзуми Сикибу стихотворение сочинено жрицей из синтоистского святилища Исэ, принц в своем ответном стихотворении пару «святилище Исэ — боги» заменяет парой «дорога Ооми (ведущая в буддийский храм Исияма) — учение Будды». Так же, как в стихотворениях 54, 57, 58, географическое название «ооми» (или в старой орфографии «ауми») выполняет роль какэкотоба, имея одновременно значение «дорога встреч». Под «монашьей циновкой» («нори-но мусиро», буквально «циновка Учения, Закона») подразумевается циновка, на которой сидят, свершая буддийские обряды. Принц хочет сказать, что, хотя боги и не запрещают им встречаться, существует еще и запрет Будды. К тому же его стихотворение скорее всего связано с одним из очень популярных тогда в среде хэйанской аристократии эпизодов из сутры Лотоса, где говорится о том, как, не дослушав объяснения будды Шакья-Муни о сущности истинного просветления, многие его ученики поднялись со своих мест («со своих “монашьих циновок”») и удалились. «Когда (Почитаемый в Мирах) произнес эти слова, (присутствующие) на собрании пять тысяч бхикшу, упасак и упасик поднялись со (своих) мест, поклонились Будде и удалились. Почему? Корни греха (в них) были глубоки, а самодовольство велико. Они думали, что обрели то, чего (на самом деле) еще не обрели, и думали, что имеют свидетельство тому, чему свидетельства еще не было» (см. Сутра о Цветке Лотоса чудесной дхармы / Пер. с яп. А. Н. Игнатовича. М.: Ладомир, 1998. С. 102). Этот же эпизод упоминает и Сэй-Сёнагон в «Записках у изголовья» (см. Записки у изголовья/ Пер. с яп. В. Н. Марковой. М.: Художественная литература, 1975. С. 60).

139. Идзуми Сикибу

варэ сараба

Тогда я

сусумитэ юкаму

сама пойду (к тебе),

кими ва тада

ты же только

нори но мусиро ни

на подстилке Учения

хирому бакари дзо

постарайся расшириться.

Идзуми Сикибу снова заявляет о своей готовности сделать первый шаг и отправиться к возлюбленному, что, как уже говорилось, наверняка расценивалось в те времена как большая смелость. Строка «сусумитэ икаму» («сама пойду к тебе») противостоит слову «татану» («не встану», «не покину») из стихотворения принца. Таким образом Идзуми Сикибу дает понять, что не прочь переехать к принцу. (В последнее время принц не особенно часто ей о том напоминает, и, возможно, она надеется, что, получив такое послание, он станет вести себя активнее.) В заключительном двустишии заключен двойной смысл — его можно понимать иносказательно («постарайся расширить свои знания в Учении») и прямо («пошире разложи циновку, чтобы и я могла на ней поместиться»).

140. Принц Ацумити

юки фурэба

Пошел снег,

киги но коно ха мо

и хоть на деревьях листья

хару нарадэ

еще не появились / хоть и не весна,

осинабэ умэ но

на всех сливовые

хана дзо сакикэру

цветы расцвели.

В стихотворении использован прием «митатэ» (уподобления одного другому); снег, упавший на ветки деревьев, видится поэту расцветшими цветами. Уподобление снега цветущим сливам и наоборот встречается в японской классической поэзии очень часто, его использовали уже поэты «Манъёсю». В основе стихотворения принца лежит скорее всего известное стихотворение Ки-но Цураюки из антологии «Кокинвакасю» 9: «касумитати// кономэмохару но// юкифурэба// хана наки сато мо// хана дзо сарикэру» («Стелется дымка, //На деревьях набухли почки, //Ив снегопад// Цветы падают с веток// Даже в том саду, где их нет…»).

141. Идзуми Сикибу

умэ ва хая

«Слива так рано

сакиникэри тотэ

расцвела», — подумав,

орэба тиру

я сорвала (ветку), и цветы осыпались,

хана то дзо юки но

цветами снег

фурэба миэкэру

выпавший мне показался.

Идзуми Сикибу использует тот же самый прием «митатэ», что и принц, ее стихотворение тоже связано с вышепроцитированным стихотворением Ки-но Цураюки из «Кокинвакасю».

142. Принц Ацумити

фую но ё но

Зимняя ночь,

коисики кото ни

от тоски по тебе

мэ мо авадэ

глаз не смыкаю / не встречаюсь с женой,

коромо катасики

одно лишь платье постелил,

акэ дзо сини кэру

и вот рассвело.

Опорной в стихотворении принца является строка «мэ мо авадэ», завершающая первое трехстишие. Во-первых, в ней заключен двойной смысл: «не смыкая глаз» и «не встречаясь с женой». Во-вторых, эта строка, скорее всего, связана со стихотворением Идзуми Сикибу, которое она послала принцу в самом начале их любви (см. стих. 17), намекая на свое желание стать его женой. Тогда, как известно, принц проигнорировал ее намек, затем в стихотворении 89 выразил готовность считать ее своей «тайной» женой и только теперь употребляет слово «мэ» («жена») без каких бы то ни было оговорок. Глагол «акэру» (в сочетании «aкэдзосиникэру») помимо «рассвело» значит еще и «открывать», в этом втором значении оно ассоциативно связано со словом «мэ» («глаза»). Кроме того, принц явно хочет напомнить Идзуми Сикибу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 689: «самусирони//коромокатасици //коё имо я// варэ о мацураму// удзи но хасибимэ» («Неужели опять, // Одно лишь платье на ложе // Постелив, ты прождешь// Меня всю ночь до рассвета,// О дева с моста Удзи?»).

143. Идзуми Сикибу

фую но ё но

Зимняя ночь,

мэ саэ коори ни

даже глаза льдом

тодзирарэтэ

скованы,

акасигатаки о

с трудом рассветает / открываются глаза,

акасицуру кана

но вот наконец рассвело / открыла глаза.

В стихотворениях того времени очень часто, говоря о зимней ночи, упоминали «заледеневшие (от замерзших слез) рукава». Идзуми Сикибу идет дальше, заявляя, что у нее «заледенели глаза». Весьма смелый для того времени образ, призванный символизировать высшую степень любовной тоски.

144. Идзуми Сикибу

курэтакэ но

Китайского бамбука

ёё но фуругото

веков старые предания / песни

омооюру

напоминающие

мукасигатари ва

старинную историю

варэ номи я сэн

одной ли мне рассказывать.

Слово «курэтакэ» (буквально «китайский бамбук») — является поэтическим зачином (макура-котоба) к слову «ёё» («века»). Посылая принцу это стихотворение, Идзуми Сикибу рассчитывает заставить его переменить свое решение и не принимать постриг. В словах «история давняя» таится намек на историю их любви. Идзуми Сикибу скорее всего взяла за основу длинное стихотворение Мибу Тадаминэ из антологии «Кокинвакасю», 1003, в котором есть такие строки: «курэтакэ-но // ёё но фуругото // накарисэба // икахо-но нума-но// икани ситэ // омоу кокоро о // нобаэмаси» («Когда б не они,// Эти истории давние,// Хранящие память //О бамбуковой чаще веков,// Как мы смогли бы // Поведать другим наши чувства, // Бескрайние, как озера Икахо»). Вводя в свое стихотворение образ бамбука как символа вечности, неизменности, Идзуми Сикибу хотела свести на нет дурные последствия от столь неблагоприятной для разговора темы, как принятие пострига.

145. Принц Ацумити

курэтакэ но

В этом мире,

укифусисигэки

где несчастья, как

ё но нака ни

коленца бамбука,

арадзи то дзо омоу

я не хочу задерживаться

сибасибакаримо

даже на краткий миг.

На этот раз «курэтакэ» используется как слово-зачин (макура-котоба) к «фуси» («коленце»). Если Идзуми Сикибу противопоставляла образ бамбука теме принятия пострига, принц, наоборот, связывает его с горестным миром («уки фуси сигэки ё», буквально «мир, в котором несчастий так же много, как коленцев бамбука»), таким образом подтверждая свое желание уйти из мира. Возможно, принц хотел напомнить Идзуми Сикибу стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 958: «ё ни фурэба// кото но ха сигэки// курэтакэ но// укифуси гото ни // угуису дзо наку» («Дни коротаем //В мире — бамбуковой чаще, // Листья горестных слов // Шелестят, а на каждом коленце // Плачет-поет соловей»).

Примечания

1

1 День Мыши (нэ-но хи) — в первый день Мыши первого месяца по лунному календарю принято было выезжать в окрестные луга и выкапывать из земли ростки сосен (для того чтобы потом посадить их в своем саду, более поздней трансформацией этого обычая является обычай выставлять на Новый год у входа в дом ветки сосен, так называемые кадомацу). Сосны символизируют долголетие.

2

2 Первая зелень — имеются в виду первые семь весенних трав (сэри — омежник, надзуна — пастушья сумка, гогё — сушеница, хакобэра — мокричник, хотокэнодза — яснотка, судзуна — репа, судзусиро — редька «дайкон»), их положено было собирать на седьмой день первого месяца и класть в кашу семи трав («нанакуса-гаю»), которую ели в тот же седьмой день. Считалось, что эта каша предохраняет от болезней и удлиняет срок жизни.

3

3 «Умеет нас истомить…» — это стихотворение основано на стихотворении Осикоти Мицунэ из антологии «Кокинвакасю», 41: «Ах, весенняя ночь,// Быть темной напрасно ты тщишься. // Сливу в цвету// Нежных красок лишаешь,// Но можно ли скрыть аромат?»

4

4 Минамото Митинари (?—1019) — один из ведущих поэтов конца X — начала XI веков.

5

5 Уринъин — храм секты Тэндай, расположенный к северу от столицы. Был чрезвычайно популярен в эпоху Хэйан.

6

6 «Для кого я теперь…» — это стихотворение входит в цикл пятистиший, написанных на смерть принца Ацумити.

7

7 «Платье, лепестками цветов окрашенное…» — ср. со стихотворением Ки-но Аритомо из антологии «Кокинвакасю», 66: «Платье окрашу// В тона такие же нежные,// Как вишни цветы, // Когда лепестки опадут, // Оно памятью станет о них».

Первый день четвертой луны был днем Смены одежд (коромогаэ), в этот день принято было менять убранство покоев и надевать летнее платье.

8

8 Кусудама — см. коммент. 31 к «Дневнику»:

<31 Пятый день пятой луны — Праздник Пятого дня (ицука-но сэтиэ). В этот день было положено дарить друг другу и привязывать к столбам и балкам домов вместе с искусственными цветами ириса и полыни парчовые мешочки «кусудама», наполненные ароматическим составам из ириса и полыни и украшенные пятицветными шнурами. По поверью они отгоняли злых духов и предотвращали болезни. Мешочки «кусудама» дарили друг другу с пятистишиями соответствующего содержания.>

9

9 Охотничьи огни в горах… — в летние и осенние ночи столичные жители охотились на оленей. Обычно охотники разводили костры под деревьями, зажигали факелы и стреляли в оленей, целясь в их глаза, в которых отражались огни.

10

10 Обряд Великого очищения на шестую луну — помимо обычных церемоний очищения, которые проводились по разным поводам и которым придавалось в Японии большое значение (очищение, избавляющее человека от грехов и всего нечистого, предохраняющее от несчастий и болезней, — один из основных синтоистских обрядов), дважды в году (в последний день шестого месяца и в последний день двенадцатого месяца) проводился обряд Великого очищения (оохараэ). При обряде очищения использовались «нуса» — пучки священных волокон, которые делались из конопли, бумаги, шелка, они приносились в дар синтоистским богам.

11

11 Безводная луна (минацуки) — иное название для шестого месяца по лунному календарю. Название «минацуки» используется в стихотворении как «какэкотоба»: помимо значения «без воды», оно имеет значение «всё (в данном контексте — горести, печали) исчезнет».

12

12 Омовенье (мисоги) — перед обрядом Очищения (равно как и перед всеми остальными значительными синтоистскими церемониями) непременно проводили обряд Омовенья в реке.

13

13 Тонкое платье цикады — имеется в виду тонкое, как крылышки цикады, летнее платье.

14

14 Гора Неизменная (Токива-но яма) — гора в северной части Киото, ее название часто обыгрывается японскими поэтами (см. также стих. 104 из «Дневника»).

15

15 Седьмой день седьмой луны — см. коммент. 52 к «Дневнику». Стихотворение Идзуми Сикибу написано от лица Ткачихи.

16

16 «В осенних полях…» — в основе — стихотворение императора Тэнти (оно было включено в «Собрание ста песен ста поэтов» — «Хякунин иссю»): «В осенних полях// Затерялась бедная хижина, // Мой случайный приют. // Проникая сквозь редкую кровлю,// На платье ложится роса».

17

17 «…о росе, упавшей на листья хаги…» — Идзуми Сикибу скорее всего имеет в виду свою дочь, Косикибу-но найси (см. коммент. 94 к «Дневнику»). В «Повести о Гэндзи» (глава «Кирицубо») есть такое стихотворение: «Ветер капли росы// Разметал по Дворцовой равнине.// Шуму его// Внимаю, а думы в тревоге// Стремятся к кустику хаги» (см. Повесть о Гэндзи / Пер. с яп. Т. Л. Соколовой-Делюсиной. М.: Наука, 1991. Т. 1. С. 11). В этом стихотворении кустик хаги символизирует маленького Гэндзи, оставшегося без матери. В дальнейшем образ росы на листьях хаги стал часто использоваться для обозначения ребенка, судьба которого внушает беспокойство.

18

18 Девятый день девятой луны — праздник хризантем. В этот день принято было протирать лицо ватой, смоченной росой с хризантем, это приносило долголетие.

19

19 Долгая луна — иное название девятой луны по лунному календарю.

20

20 «В предгорьях…» — ср. со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1077: «В горах высоко// Град прошел, не иначе,// Вот и в предгорьях// Листья плюща-масаки // Расцветились ярко…»

21

21 «Каждую встречу…» — в основе стихотворение Неизвестного автора из антологии «Манъёсю», 2788: «Когда нить жизни краткой не жалея, // Ты любишь всей душой, бывает тяжело.// Хочу безумствовать я все равно,// Пускай смешались думы, как жемчуг с нити порванной, — пускай,// И если обо всем узнают люди, пускай узнают, что мне в том!» (перевод А. Е. Глускиной, см. также коммент. 100 к «Дневнику»).

<100 Драгоценная нить (тама-но о — ожерелье из драгоценных камней) — в японской поэзии символизирует жизнь.>

22

22 «От лица человека…» — см. коммент. 70 к «Дневнику»:

<70 «…напишите несколько слов…» — в эпоху Хэйан было принято просить кого-нибудь написать письмо от своего имени (т. н. «дайсаку»).>

23

23 «Являлся к тебе в сновиденьях…» — снам в эпоху Хэйан придавалось мистическое значение, особенно таким, в которых происходило общение с любимым человеком. Считалось, что, если о ком-то думаешь, он непременно явится тебе во сне, и точно так же ты сам можешь посетить во сне человека, который постоянно занимает твои мысли. См., к примеру, стихотворение Накатоми Яка мори из «Манъёсю», 3738: «Потому ль, что, тоскуя, ложусь я на ложе // Ночью черной, как черные ягоды тута, // Каждый раз, // Ни одной не забыв меня ночью,// Постоянно являешься ты в сновиденьях!» (перевод А. Е. Глускиной) или стихотворение Оно-но Комати из антологии «Кокинвакасю», 552: «Все думаю о тебе.// Лягу спать — и ты предо мною.// Ах, если бы знать,// Что это лишь сон, никогда // Не стала бы я просыпаться».

24

24 «Чувства свои…» — в основе стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 941: «Этого мира // Горести и невзгоды — //О них я молчу. // О них узнают всегда // В первую очередь слезы».

25

25 «…однажды показал мне веер…» — веера принято было дарить при расставании как символ новой встречи, поскольку в слове «веер» («ооги» или в старой орфографии «ауги») звучит слово «встречаться» («ау»). Мужчины, получавшие такие веера, часто хвалились ими, показывая другим возлюбленным. Очевидно, здесь как раз такой случай, и именно это определяет содержание стихотворения. Говоря о «луне в небе», Идзуми Сикибу намекает на то, что мужчина слишком отдалился от нее, что она не может на него положиться. См. также коммент. 72 к «Дневнику»:

<72 «путь вершит свой по небу…» — цитируется стихотворение Татибана Тадамото из антологии «Сюивакасю»: «Не забывай, // Пусть месяц скрылся в далекой // Обители туч, // Подожди, путь верша свой по небу,// Он снова явится взору». Это же стихотворение есть в «Исэ-моногатари», дан 10. «Обитель туч» в данном контексте может восприниматься как намек на то, что принц вынужден все время находиться в императорском дворце.>

26

26 «О моей горькой участи сведав…» — см. коммент. 28 к «Дневнику»:

<28 «Дождь идет, потому что знает…» — ср. со стихотворением Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 705: «Сколько раз я хотел // Спросить — любишь ты иль не любишь, // Но трудно решиться… // А дождь все льет, будто знает // О тайне моей души…»>

27

27 «…ночью увижу тебя во сне…» — см. коммент. 23.

28

28 Небесная река (Ама-но кава) — имеется в виду Млечный Путь. На мосту через Небесную реку встречаются раз в году Ткачиха и Волопас. См. коммент. 52 к «Дневнику». Идзуми Сикибу намекает на то, что ее любовник давно уже не появлялся у нее.

<52 «На седьмой день…» — на седьмой день седьмого месяца по лунному календарю празднуется праздник Встречи Звезд, Танабата. Согласно древней китайской легенде, этот день — единственный день в году, когда встречаются звезды Альтаир (по китайской легенде — Волопас) и Вега (Ткачиха), все остальное время вынужденные жить в разлуке по разным сторонам Млечного Пути (Небесной реки). Звезды встречаются на мосту, наведенном сороками через Небесную реку.>

29

29 «Любимый ушел…» — Идзуми Сикибу цитирует стихотворение Фудзивара Кинто: «Любимый ушел, // Лишь туман, зацепившись за изгородь,// Остался в саду,// Посмотрел на него, и глаза// Затуманились вдруг слезами».

30

30 «Есть в стране Цу…» — Идзуми Сикибу использует образы стихотворения Неизвестного автора из антологии «Кокинвакарокудзё»: «Тростник земли Цу // Так густо растет, что просвета // Ни единого нет. //Свободного дня, когда // С любимым могла б повстречаться».

31

31 Драгоценная нить — см. коммент. 21.

32

32 «Изголовье, и то…» — во времена Идзуми Сикибу бытовало представление о том, что изголовье знает все любовные тайны, и, если не хочешь, чтобы люди узнали о твоей любви, ты должен ложиться без изголовья. Ср., например, стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 504: «Разве людям дано // В тайну нашей любви проникнуть? // Если о том // Хоть кто-нибудь знает, так это // Изголовье на нашем ложе» или стихотворение Тайра Садафуми из той же антологии, 670: «Одно изголовье // Знает, а люди не ведают // О нашей любви, // Но слез не сдержать, и с ними// Просочилась тайна наружу…»

33

33 «Сколь чаще…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакарокудзё»: «На брегах Кума но // Лилейника листья теснятся, // Сколько их здесь? // Сколь чаще другой, а не я // Занимает думы твои…» Идзуми Сикибу делает вид, что понимает слова «Сколь чаще…» в другом смысле: «Сколь часто ты думаешь обо мне…», и отвечает, взяв за основу стихотворение Какиномото Хитомаро из антологии «Манъёсю»,469: «Как сотнями рядов теснятся листья // Цветов хамаю, что растут на берегах // У бухты дивной красоты — Куману, // Так велика тоска на сердце о тебе, // И все ж с тобой наедине нам не встречаться!» (перевод А. Е. Глускиной).

34

34 Седьмой день седьмой луны — см. коммент. 52 к «Дневнику»:

<52 «На седьмой день…» — на седьмой день седьмого месяца по лунному календарю празднуется праздник Встречи Звезд, Танабата. Согласно древней китайской легенде, этот день — единственный день в году, когда встречаются звезды Алтаи (по китайской легенде — Волопас) и Вега (Ткачиха), все остальное время вынужденные жить в разлуке по разным сторонам Млечного Пути (Небесной реки). Звезды встречаются на мосту, наведенном сороками через Небесную реку.>

35

35 «Забудет…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 700: «Думал и раньше, // Что придется вот так томиться // От любовной тоски.// Что же, правильно сердце//Мою судьбу предсказало».

36

36 «Заказан путь…» (Накосо) — застава с таким названием была в провинции Муцу (северная часть острова Хонсю, современ. префектуры Аомори и Иватэ).

37

37 «Жилище мое давно исчезнуть успеет…» — как правило, в японской поэзии заброшенное, заросшее дикими травами жилище означает отсутствие внимания со стороны возлюбленного.

38

38 «Где изножье, а где изголовье…» — за основу взято стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1023: «Ах, эта любовь, //От изголовья и от изножья// Ко мне подступает. // Что поделаешь тут? Остаюсь// Посередине ложа».

39

39 «Вот бы увидеть…» — за основу взято стихотворение Мибу Тадаминэ из антологии «Кокинвакасю», 478: «На лугах Касуга // Сквозь снег пробивается к свету // Робкая травка. // Едва ты мне показалась, // И тут же расстались с тобой».

40

40 «Не с неба явиться должен…» — см. коммент. 64 к «Дневнику»:

<64 «К далекому небу осеннему устремляя свой взор…» — глядя на небо, обычно тосковали о возлюбленной или возлюбленном. Ср. со стихотворением Сакаи Хитодзанэ из антологии «Кокинвакасю», 743: «Небеса надо мной — // Не прощальный ли дар любимой? // Вряд ли иначе // К ним устремлялся бы взор мой // В часы нестерпимой тоски».>

41

41 «Не выпускай…» — это стихотворение связано со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 652: «Если ты любишь, // В сердце чувство храни свое. // Лиловое платье // С прихотливым узором наружу// Не выпускай никогда».

42

42 «Изголовье в волнах качается…» — образ довольно частый в японской поэзии. Волны — конечно же, от льющихся потоками слез. Ср., например, со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Кокинвакарокудзё»: «Одинокое ложе // Затоплено бесконечными // Потоками слез. // И даже тканое изголовье, // Всплыв, закачалось в волнах».

43

43 «От принца…» — имеется в виду принц Ацумити. См. «Дневник», стих. 27.

44

44 «Снег подтаял уже…» — см. коммент. 39.

45

45 «…из тех синих, что так непрочны…» — имеется в виду народная песня «Исикава»: «Ах, кореец один, // Кореец из Исикава,// Пояс отнял у меня. // Вот беда, какая беда! Какой же, // Какой же пояс? Синий пояс — // Порванный посередине…»

46

46 Митисада — Татибана Митисада, муж Идзуми Сикибу.

47

47 Акадзомэ Эмон — одна из известнейших поэтесс эпохи Хэйан, была связана с Идзуми Сикибу родственными узами.

48

48 Лес Синода — лес в провинции Идзуми, где служил Татибана Митисада, в стихотворении он символизирует самого Митисада. Место, славящееся особенной красотой плюща.

49

49 Пятый день пятой луны — см. коммент. 31 к «Дневнику»:

<31 Пятый день пятой луны — Праздник Пятого дня (ицука-но сэтиэ). В этот день было положено дарить друг другу и привязывать к столбам и балкам домов вместе с искусственными цветами ириса и полыни парчовые мешочки «кусудама», наполненные ароматическим составам из ириса и полыни и украшенные пятицветными шнурами. По поверью они отгоняли злых духов и предотвращали болезни. Мешочки «кусудама» дарили друг другу с пятистишиями соответствующего содержания.>

50

50 «Как же мне быть?..» — за основу взято стихотворение Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 616: «Спать не сплю, // Но чтоб бодрствовал, — тоже не скажешь… // Наступает рассвет, // Днем хотя бы вздыхаю, глядя // На долгий весенний дождь…»

51

51 «Все это тоже…» — в некоторых сборниках этому стихотворению предшествует прозаическое вступление:

«Человеку, который совершенно для меня неожиданно обманным образом проник ко мне…»

52

52 «…где же прятаться нам с тобою…» — Идзуми Сикибу нарочно делает вид, будто понимает употребленное мужчиной слово «какурэасоби» (тайные шалости), как «игру в прятки».

53

53 Косикибу-но найси — см. коммент. 94 к «Дневнику»:

<94 … — речь идет о дочери Идзуми Сикибу от Татибана Митисада, известной под прозванием Косикибу-но найси. Она была придворной дамой императрицы Дзётомон-ин (Фудзивара Сёси, супруга императора Итидзё), скончалась в 1025 году. Была известной поэтессой, ее стихи есть во всех поэтических антологиях после «Госюивакасю» (1086).>

54

54 Министр двора со Второй линии — Фудзивара Норимити (997-1075), первый муж Косикибу-но найси, сын канцлера Фудзивара Митинага.

55

55 Правый министр Хорикава — Фудзивара Ёримунэ (993-1065), сводный брат Норимити, сын Фудзивара Митинага. Был поэтом, имеет домашнюю антологию. Судя по этому стихотворению, он сам имел виды на дочь Идзуми Сикибу.

56

56 «Лиловый наряд с прихотливым узором…» — см. примеч. 41. Ёримунэ хочет сказать, что имел намерение сделать Косикибу-но найси своей официальной женой.

57

57 «Что это лишь “мокрое платье”»… — см. коммент. 76 к «Дневнику»:

<76 «…мое мокрое платье просохнет…» — «Мокрое платье» («нурэгину») — безосновательные слухи. «Надеть мокрое платье» — значит дать повод к сплетням. Идзуми Сикибу предполагает, что, если она решится переехать в дом принца, он, возможно, перестанет подозревать ее в изменах.>

58

58 Пятый день пятой луны — см. коммент. 31 к «Дневнику».

59

59 Ясумаса — Фудзивара Ясумаса, второй муж Идзуми Сикибу.

60

60 Канэфуса — Фудзивара Канэфуса (1002–1069), известный поэт.

61

61 «…он вспомнил обо мне и приехал…» — это же стихотворение есть в «Дневнике» (см. стих. 11), но там говорится о том, что принц как раз не приехал к Идзуми Сикибу. Соответственно по-разному можно понимать конец стихотворения. В «Дневнике» последняя строка («омоимокакэну кёу но юугурэ») скорее толкуется как «неожиданно, сверх меры (печальный) сегодняшний вечер», здесь, в Собрании стихов (при том, что здесь вместо «кёу но юугурэ» дается вариант «аки но юугурэ») — как «неожиданно, сверх меры (радостный) осенний вечер».

62

62 Сорвать цветок ямабуки — значило овладеть женщиной.

63

63 Идэ — место, славящееся особенной красотой цветов ямабуки (керрия, кустарник с желтыми цветами).

64

64 «…в одну дождливую ночь…» — ненастные ночи нередко служили для мужчин предлогом, чтобы под видом беспокойства за возлюбленную восстановить распавшуюся связь.

65

65 «Средь каких утесов…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 952: «Куда мне идти? Средь каких утесов я должен // Поселиться теперь, // Чтоб ничего не слышать // О горестях этого мира?»

66

66 Кинто — Фудзивара Кинто (966-1041), известный поэт, один из первых теоретиков японской поэзии. В «Собрании стихотворений Кинто» («Кинто-сю») и некоторых других собраниях говорится, что это стихотворение Идзуми Сикибу послала Кинто в знак благодарности за присланную им цветущую ветку.

67

67 Дайни-но самми (1000?—1082?) — поэтесса, дочь Мурасаки Сикибу, автора «Повести о Гэндзи».

68

68 Кибунэ — местность к северо-западу от Киото, там находится синтоистское святилище Кибунэ-дзиндзя.

69

69 Ответ — в некоторых списках трактуется как ответ, данный Идзуми Сикибу богом Кибунэ и прозвучавший в ее ушах мужским голосом.

70

70 «Цветом одним окрашены…» — считалось, что слезы, проливаемые в часы тоски, окрашиваются кровью.

71

71 «Угольно-черные дни…» — в горах Оохара (к северу от столицы Хэйан) добывали уголь.

72

72 «Что станет со мной…» — стихотворение из цикла, посвященного памяти принца Ацумити.

73

73 Дзётомонъин (988-1074) — супруга императора Итидзё, дочь Фудзивара Митинага, Фудзивара Сёси.

74

74 «…во время праздника…» — имеется в виду праздник святилища Камо, так называемый Праздник Мальв.

75

75 «Нити дум…» — во время синтоистских праздников, в частности во время праздника Камо, к веткам дерева сакаки прикрепляли нуса (см. коммент. 10) из священных нитей (юу).

76

76 Цветок встречи — мальва по-японски «аои», в старой орфографии «аухи», буквально «день встреч».

77

77 Вервь запрета («симэнава») — ритуальное украшение из соломенных веревок с вплетенными в них полосками бумаги, как правило, служит знаком запретной, недоступной для простых людей территории (в данном случае имеется в виду дворец).

78

78 «Застава Платья» (Коромо-но сэки) — застава в провинции Митиноку (современ. Иватэ).

79

79 «Ах, столичные птицы…» — за основу взято стихотворение Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 411: «Велика ваша слава,// Так ответьте же мне поскорее, // Столичные птицы:// Жива еще или нет // Та, о ком думы мои?» (это же стихотворение есть в «Исэ-моногатари», дан 8).

80

80 Один принц — имеется в виду принц Ацумити. Это, а также два следующих стихотворения относятся к циклу, посвященному его памяти.

81

81 Платье цвета глициний — траурное платье.

82

82 Косикибу — дочь Идзуми Сикибу, см. коммент. 94 к «Дневнику».

83

83 Дзётомонъин — см. коммент. 73.

84

84 «Непрочна роса…» — за основу взято стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «С чем же сравню // Жизнь, угасшую раньше, // Чем эта роса, // На травинках, противостоящих // Порывам осеннего ветра…»

85

85 «Что человек — плавучая трава…» — цитируется стихотворение из антологии «Ваканроэйсю» (1012): «Что человек — плавучая трава у берега реки. Что жизнь — ладья, на волю брошенная волн…» Эти строки, принадлежащие малоизвестному китайскому поэту VIII века Янь Вэю, были очень популярны в эпоху Хэйан.

86

86 «Лежу, погруженная в думы…» — цитируется стихотворение Исэ из антологии «Кокинвакасю», 756: «Как схожи мыс ней!// Я лежу, погруженная в думы, // На моем рукаве // Приютилась луна, и лицо ее // Также мокро от слез».

87

87 Государыня Бива — супруга императора Сандзё (976—1017, правил 1011—1016), Фудзивара Кэнси, скончавшаяся в 1027 году.

88

88 «После того, как из мира…» — в некоторых других собраниях это стихотворение, как и два за ним следующие, обращены к принцу Ацумити и входят в цикл пятистиший, посвященных его памяти.

89

89 Месяц Бегающих учителей (сивасу) — иное название двенадцатого месяца по лунному календарю.

90

90 Дом, охваченный пламенем, горящий дом — метафорическое обозначение этого, земного мира, противопоставляемого нирване, царству Будды.

91

91 «Пять преград…» (госё или гогэ) — преграды, которые стоят перед женщинами на их пути к просветлению. В Сутре Лотоса, главе «Девадатта», говорится так: «…перед женщиной пять преград: во-первых, (она) не может стать небесным царем Брахмой, во-вторых, Шакрой, в-третьих, царем мар, в-четвертых, святым царем, вращающим колесо, в-пятых, (обрести) тело будды» (см. Сутра о Цветке Лотоса чудесной дхармы/ Пер. с яп. А. Н. Игнатовича. М.: Ладомир, 1998. С. 209).

92

92 Отшельник из Харима — преподобный Сёку-сёнин (917?—1007), основавший в местности Харима монастырь секты Тэндай, Энкёдзи. Его стихи есть во многих поэтических антологиях.

93

93 «Из тьмы выходя, во тьму погружаясь…» — образ из Сутры Лотоса, глава «Сравнение с призрачным городом», в которой говорится: «Переходя из темноты в темноту, // (Живые существа) никогда не слышат имени будды» (перевод А. Н. Игнатовича. С. 163).

94

94 «Вечерней порой…» — возможно, это стихотворение связано со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 484: «Вечерней порой// Печалюсь, взор устремляя // К облачным далям, // Тоскую о той, что теперь// Где-то там в вышине недоступной…»

95

95 «Когда в Сумиёси…» — стихотворение входит в цикл, написанный на смерть принца Ацумити.

96

96 «Разве годится…» — стихотворение построено на игре слов: «ками» значит одновременно и «бумага» и «боги».

97

97 «Нижним… зовется…» — святилище Камо состоит из Верхнего святилища (Камигамо) и Нижнего святилища (Симогамо).

98

98 «Даже ограду…» — образ из стихотворения Неизвестного автора из антологии «Манъёсю», 2663: «Даже страшную ограду, за которой // Скрыты боги, сокрушающие мир, // Я могу перешагнуть. // Отныне // Именем своим не дорожу…» (перевод А. Е. Глускиной).

99

99 «И все же разве возможно…» — Идзуми Сикибу нарочно делает вид, что поняла присланное ей начальное трехстишие (в котором намекалось на страсть, способную преодолеть любые преграды) буквально. То, что преодолевает ограду святилища, недоступную для людей, становится приношением богам, раз ты говоришь, что я готова ее преодолеть, значит, я должна стать таким приношением, но разве это возможно?

100

1 «…печалясь и вздыхая о связях этого мира…» — незадолго до описываемых в «Дневнике» событий Идзуми Сикибу потеряла своего возлюбленного, принца Тамэтака (977?—1002). Принц был главой Дандзёдай (буквально Обвиняющей и исправляющей палаты), фактически Тайной императорской канцелярии (которая уже с начала IX века была ведомством чисто номинальным, ибо все ее функции перешли к Полицейско-судебному ведомству «Кэбииси»). Поэтому его чаще всего называют Дандзё-но мия.

101

2 «…остался позади десятый день четвертой луны…» — речь идет о четвертой луне пятого года эры Тёхо (1003 г.). Через два месяца исполнялся год со дня смерти принца Тамэтака, и по этому поводу должны были проводиться поминальные службы.

102

3 «…деревья составляют такую плотную сень…» — в эпоху Хэйан, когда время исчислялось по лунному календарю, четвертый, пятый и шестой месяцы были летними; тень под деревьями, образующаяся от густой листвы («коно сита ями», буквально «тьма под деревьями»), — один из признаков наступления лета.

103

4 «…на насыпи вокруг дома…» — во времена Идзуми Сикибу внешней границей аристократической усадьбы обычно служила земляная насыпь. Такие насыпи быстро оседали и разрушались, зарастая травой. Изгородь, о которой идет речь дальше (как правило, она состояла из расположенных вертикально досок или бамбуковых шестов с зазорами между ними), окружала сам дом.

104

5 «…попросила дам передать ему следующее…» — благородная дама никогда не разговаривала сама с людьми низкого звания, тем более мужчинами; посредницами при таких беседах всегда бывали ее прислужницы.

105

6 Принц Соти-но мия — младший брат принца Тамэтака, принц Ацумити. Он имел звание Дадзай но соти — наместник западных земель, то есть был правителем острова Цукуси (соврем. Кюсю). В то время ему было двадцать три года.

106

7 «Так пахли когда-то…» — строка из стихотворения Неизвестного автора, антология «Кокинвакасю» (начало X века), 139: «Пятой луне // Навстречу расцвел померанец. // Его аромат // Вдыхая, вдруг вспомнил: так пахли // Когда-то ее рукава».

107

8 «разросся тростник…» — цитируется стихотворение поэта Ямабэ Акахито из антологии «Кокинвакарокудзё» (вторая половина X века): «Ни слова // Не в силах я вымолвить, горести // Все растут и растут. // Разросся тростник у берега. // Целыми днями лишь плачу…»

108

9 «…положив наведаться к женщине в не совсем обычное время…» — судя по всему, принц предполагал, что Идзуми Сикибу, несмотря на завуалированный отказ встретиться с ним, все равно будет ждать его. Поскольку их отношения находились на самой начальной стадии, и поскольку к тому же принц был гораздо выше женщины по своему положению в обществе, этикет предписывал ему появиться в ее доме ночью, однако принц, желая показать, сколь велика его любовь, решил приехать раньше обычного для таких визитов часа.

109

10 Укон-но дзё (или Укон-но дзо) — Старший стражник Правой личной императорской охраны. Придворный из свиты принца Ацумити. Далее говорится о том, что прежде он прислуживал и старшему брату принца Ацумити, принцу Тамэтака. Некоторые исследователи предполагают, что этим Укон-но дзё был Фудзивара Тиканари, троюродный брат принца по материнской линии.

110

11 «..непривычной для него скромной карете…» — каждый официальный выезд сановника высшего ранга, а тем более члена императорского семейства, обставлялся весьма торжественно, он должен был выезжать в роскошной карете в сопровождении пышной свиты. Поэтому, отправляясь на тайное свидание, знатные особы, желая остаться неузнанными, как правило, пользовались каретами своих слуг.

111

12 «…женщина велела дамам положить круглое сиденье у западной дверцы…» — благородная дама не могла непосредственно беседовать с гостем, особенно если он впервые пришел к ней. Человека более низкого звания вообще бы не впустили в дом, но не впустить принца было невозможно, поэтому его посадили на окружающей дом галерее возле западной дверцы, через которую в дом обычно проходили гости. Сама женщина сидела с другой стороны дверцы, отделенная от принца шторами и церемониальным занавесом. Беседа велась через посредницу, роль которой выполняла одна из прислужниц.

112

13 «…а тут и луна выплыла на небо…» — в этой фразе содержится намек на то, что Идзуми Сикибу беседовала с принцем довольно долго, ведь, как говорилось выше, он приехал к ней еще до наступления сумерек.

113

14 «Не припомню, чтобы мы с вами прежде встречались…» — принц хотел сказать, что не будет вести себя так, как прежние воздыхатели Идзуми Сикибу, но она притворилась, будто не понимает его.

114

15 «Право, здесь и в самом деле жутковато…» — возможно, принц имеет в виду стихотворение Сонэ Ёситада (X век): «Солнце заходит,// И внизу под деревьями // Сгущается тьма.// Что-то есть жутковатое //В вечерних сумерках летом».

115

16 «…уехал же он, когда совсем рассвело…» — во времена Идзуми Сикибу этикет предписывал мужчине (особенно если он, как в этом случае, был выше женщины по своему положению) приезжать к возлюбленной после наступления темноты и уезжать незадолго до рассвета. Идзуми Сикибу все время хочет подчеркнуть, сколь сильно было чувство к ней принца, он увлечен ею настолько, что позволяет себе пренебрегать правилами приличия — приехав к ней еще до наступления темноты, он покинул ее дом уже после того, как окончательно рассвело.

116

17 Госпожа Северных покоев — официальная супруга принца. (Обычно официальная супруга занимала Северные покои в доме мужа, отсюда и название.) Супругой принца Ацумити в те годы была вторая дочь военачальника левой императорской охраны Фудзивара Наритоки (941–995). О ней в историческом повествовании «Великое Зерцало» («Оокагами», XI век) говорится так: «А другая дочь (Наритоки) после смерти отца по своей воле всего года два-три пробыла старшей супругой четвертого сына монаха-императора Рэйдзэй, называемого принцем-наместником соти-но мия (Ацумити). Когда же принц обратил свои чувства на Идзуми Сикибу, разочарованная вернулась в дом Коитидзё и с тех пор, говорят, совершенно обеднела и живет в несказанно стесненных обстоятельствах» (цит. по: Оокагами — Великое Зерцало / Пер. с яп. Е. М. Дьяконовой. СПб.: Гиперион, 2000. С. 77).

117

18 «…если не получу утешения, то случайной росинкой…» — возможно, реминисценция из стихотворения Неизвестного автора, антология «Госэнвакасю» (951): «О, если ни слова// Утешения не сорвется // Теперь с твоих уст, // Жизни моей росинка // Тут же исчезнет — растает».

118

19 «Когда же еще я смогу услыхать, кукушка…» — считалось, что во всю силу кукушка кричала в пятом месяце. В конце четвертого она только начинала пробовать свой голос. Первые робкие крики кукушки особенно ценились, их всегда ждали с нетерпением. Этим стихотворением Идзуми Сикибу намекает на свое желание увидеть принца, просит его о «тайной встрече». См. стихотворения в начале «Дневника», в которых за образом кукушки тоже скрывается принц.

119

20 «Сможешь слушать ты без помех…» — принц хочет сказать, что скоро отношения между любовниками станут не тайными, а открытыми, то есть намекает на свое желание сделать Идзуми Сикибу официальной женой.

120

21 «Сегодня же стану слезы на листья ириса лить…» — существует множество толкований этого стихотворения. Скорее всего, Идзуми Сикибу хочет сказать, что едет с приношениями в храм, чтобы совершить поминальные службы по покойному принцу Тамэтака.

121

22 «…по своему обыкновению приехал тайно…» — в этой фразе звучит скрытая ирония. Совсем недавно (см. стих. 15) принц намекал на то, что отношения между ним и Идзуми Сикибу скоро перестанут быть тайными, но несмотря на это снова приехал тайком. Судя по всему, Идзуми Сикибу постоянно страдала от нерешительности принца.

122

23 «…сердечные муки» — скорее всего принц цитирует какое-то стихотворение, но источник цитирования не установлен.

123

24 «…когда бы умела показать…» — Идзуми Сикибу цитирует стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю» (приблизительно 1005–1007): «Когда бы умели // Мы показать другим, // Что таится в душе, // Вряд ли остались бы в мире // Люди с жестоким сердцем…»

124

25 Министр Двора — в те годы министром Двора был Фудзивара Кинсуэ (957-1029), дядя императрицы Тёси, матери принца Ацумити.

125

26 Принц Весенних покоев — наследный принц, им был в то время принц Иясада, единоутробный брат Ацумити, будущий император Сандзё (976-1017, правил 1011–1016).

126

27 «Пока я живу…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «В каких же краях,// Где могла бы укрыться?// Ведь пока я живу // В этом мире, мне вечно страдать // Суждено — так люди жестоки…»

127

28 «Дождь идет, потому что знает…» — ср. со стихотворением Аривара Нарихира из антологии «Кокинвакасю», 705: «Сколько раз я хотел // Спросить — любишь ты иль не любишь, // Но трудно решиться… // А дождь все льет, будто знает // О тайне моей души…»

128

29 «Ведь есть же берег, который примет…» — Идзуми Сикибу имеет в виду «другой берег» (хиган) — то есть нирвану (в противоположность «этому берегу», миру страданий). Она намекает на то, что хочет принять постриг.

129

30 «Всякий знает, как горек…» — судя по всему, это цитата, но источник цитирования не установлен.

130

31 Пятый день пятой луны — Праздник Пятого дня (ицука-но сэтиэ). В этот день было положено дарить друг другу и привязывать к столбам и балкам домов вместе с искусственными цветами ириса и полыни парчовые мешочки «кусудама», наполненные ароматическим составам из ириса и полыни и украшенные пятицветными шнурами. По поверью они отгоняли злых духов и предотвращали болезни. Мешочки «кусудама» дарили друг другу с пятистишиями соответствующего содержания.

131

32 «В окна спальни моей…» — в аристократических домах эпохи Хэйан не было ничего, что можно было бы назвать окном — «мадо». Это обстоятельство заставляет некоторых исследователей считать, что здесь мы имеем дело с реминисценцией из поэмы китайского поэта Бо Цзюйи (772–846) «Седовласая обитательница дворца Шаньян»: «Осенние ночи длинны. // Длинные ночи без сна коротаю, никак не светлеет небо. // Лампа светится еле-еле, тени там за стеной. // Печально-печально стучит в окно унылый ночной дождь».

132

33 «Казалось бы, под надежным кровом, и все же "хоть выжимай… "» — цитируется стихотворение Ки-но Цураюки из антологии «Сюивакасю»: «Мои рукава // Так и под ливнем не мокли, // Хоть выжимай, // А ведь стою я теперь // Под надежным кровом…» Слова «под надежным кровом» могут быть поняты и в переносном значении — «под надежной защитой» (принца).

133

34 «Днем многие отправились смотреть на разлившуюся реку» — речь идет о реке Камо, самой большой реке в Киото. Из некоторых источников известно, что на девятнадцатый день пятого месяца пятого года эры Тёхо (1003) река Камо вышла из берегов, отчего сильно пострадали близлежащие районы.

134

35 Кормилица Дзидзю — кормилицы играли в аристократических семействах большую роль. Кормилицу тщательно подбирали, когда рождался ребенок, на ней лежала ответственность за его воспитание, и даже когда ее питомец становился взрослым, она имела право вмешиваться в его жизнь, указывая, как он должен себя вести в том или ином случае. Власть такой кормилицы в доме была весьма велика.

135

36 «…до тех пор, пока не прояснится картина мира…» — кормилица намекает на то, что если император или наследный принц вдруг скончаются, наследным принцем может стать Ацумити, а если он будет вести себя недостаточно осмотрительно, это помешает его будущему возвышению. О каком министре здесь идет речь, неясно — то ли это сам Великий министр Фудзивара Митинага, то ли министр Двора Фудзивара Кинсуэ, бывший скорее всего опекуном принца.

136

37 «И он остался» — эта фраза позволяет сделать вывод, что принц привез Идзуми Сикибу в свой собственный дом.

137

38 «…ваше направление под запретом…» — в древней Японии существовала сложная система ритуальных запретов. Здесь, в частности, идет речь о запрете двигаться в том направлении, которое занято Срединным богом (Накагами, Тэнъитидзин). Предполагалось, что этот бог в течение сорока дней находится на земле и передвигается, меняя направление каждые пять дней. Затем он покидает землю и следующие шестнадцать дней проводит на небе. Двигаться в том направлении, где в данный момент находится Срединный бог, считалось крайне опасным, поэтому, прежде чем куда-нибудь ехать, обязательно обращались к гадальщикам. Если они говорили, что требуемое направление под запретом, необходимо было изменить его (ката-тагаэ), то есть выехать сначала в другую, безопасную сторону и провести какое-то время в чужом доме, после чего можно было ехать туда, куда нужно. Поскольку жилище Идзуми Сикибу в данном случае оказалось в запретном направлении, принц не мог оставаться в ее доме на ночь, но мог заехать за ней и увезти ее в другое место, что он и сделал.

138

39 Госпожа — имеется в виду супруга принца.

139

40 Ушедший на покой Государь — император Рэйдзэй (950-1011, правил 967–969), отец принца Ацумити, к тому времени он уже отрекся от престола и принял постриг.

140

41 «Нет ничего ненавистней, чем крик петуха…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакарокудзё»: «Я так сильно люблю, // И так редко приходится нам // Встречаться ночами… // Ах, нет ничего ненавистней, // Чем крик петуха на рассвете…»

141

42 «…живут другие дамы…» — предполагается, что в одном доме с Идзуми жила ее младшая сестра.

142

43 «Вздымаются волны выше горы Мацуяма…» — клянясь друг другу в верности, японцы, жившие в эпоху Хэйан, часто использовали образ сосны на вершине горы Суэ-но Мацуяма или Мацуяма, мол, «как сосну на вершине Суэ-но мацу никогда не захлестнет волна, так и я никогда не изменю тебе». Этот образ основан на стихотворении Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1093: «Коль, оставив тебя, // Я все клятвы забуду беспечно, // Пусть морская волна, // Набежав, сосну захлестнет // На вершине Суэ-но мацу». «Волны, вздымающиеся выше горы Мацуяма» — символизируют ветреность, изменчивость нрава, неверность в любви.

143

44 «Как завидую я…» — цитируется стихотворение фудзивара Такамицу из антологии «Сюивакасю»: «Так тяжело // Век вековать, погрязнув // В мирской тщете… // Ах, как завидую я // Светлой луне над вершиной!»

144

45 «…в поношенном домашнем платье, мягко облекавшем его фигуру…» — хэйанские авторы всегда особо отмечали, в какой одежде мужчина являлся на любовное свидание. Если он приезжал не в новом, специально накрахмаленном, а в уже ношеном домашнем платье, это могло быть, конечно, свидетельством его недостаточно прочного материального положения, но чаще, как в данном случае, такое платье надевали нарочно, чтобы не привлекать к себе внимания. Новое, жестко накрахмаленное платье, во-первых, сразу же выдавало человека высокого звания, а во-вторых, производило слишком много шума и не позволяло проникнуть в дом возлюбленной незамеченным.

145

46 «Чем она не роса…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «Владычица дум моих, // Чем она не роса, упавшая // На листья трав? // Стоит вспомнить о ней, и тотчас // Промокают насквозь рукава…»

146

47 «На завтра мне предписано удаление от скверны…» — удаление от скверны (моноими) во времена Хэйан было одним из самых распространенных видов ритуальных запретов, оно могло предписываться по разным поводам: когда человек видел дурной сон, когда сталкивался с какой-нибудь скверной (к примеру, побывал в доме, где недавно кто-то умер), когда данный день по каким-то показателям являлся для него неблагоприятным, во время болезни и во многих других случаях. Человек, которому было предписано «удаление от скверны», должен был затвориться в своих покоях, соблюдать строгий пост, никуда не выходить из дома, не принимать гостей и воздерживаться от всяких увеселений.

147

48 Облачная обитель (кумой) — небеса, а в переносном смысле — Императорский дворец.

148

49 Гэн-но сёсё — предполагается, что речь идет об одном из любовников Идзуми Сикибу, Минамото Масамити, он был племянником жены Фудзивара Митинага, Ринси, и имел в то время звание Укон-но сёсё — Младший военачальник Правой личной императорской охраны.

149

50 Дзибукё — начальник Дзибусё, Ведомства упорядочения и установлений. В описываемые в «Дневнике» годы этот пост занимал Минамото Тосиката, брат одной из наложниц Фудзивара Митинага, Мэйси. Ему в то время было 45 лет. Была ли у него связь с Идзуми Сикибу или нет, точно не известно.

150

51 «Но тогда отчего…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 934: «Не так уж и много // Жить в этом мире осталось, // Но тогда отчего // Мечутся думы, как травы морские, // Когда их срезает рыбак?»

151

52 «На седьмой день…» — на седьмой день седьмого месяца по лунному календарю празднуется праздник Встречи Звезд, Танабата. Согласно древней китайской легенде, этот день — единственный день в году, когда встречаются звезды Альтаир (по китайской легенде — Волопас) и Вега (Ткачиха), все остальное время вынужденные жить в разлуке по разным сторонам Млечного Пути (Небесной реки). Звезды встречаются на мосту, наведенном сороками через Небесную реку.

152

53 «…когда вздыхаешь…» — цитируется стихотворение Ки-но Цураюки: «Когда ты тайком // Вздыхаешь, и думы мятутся, // Как тростник в Нанива, // Разве может даже притворный // Сон сомкнуть твои веки?»

153

54 «Вот-вот поманит меня…» — образ качающихся метелок мисканта часто связывается в японской поэзии с любовным призывом: качаясь, они как будто манят, зазывают к себе. Ср., например, с таким стихотворением Аривара Мунэяна из антологии «Кокинвакасю», 243: «В осенних лугах // Рукава ли в траве мелькают? // Мискант-сусуки, // Метелки взметнув, призывно // Машет, будто бы рукавом».

154

55 «…к дому неожиданно…» — по обычаям того времени принц должен был заранее прислать письмо с непременным стихотворением, в котором содержался бы намек на скорое свидание. К тому же он приехал еще до наступления темноты, что тоже было необычно. Столь ранним визитом принц, возможно, хотел показать, что готов перевести свои отношения с Идзуми Сикибу в новую стадию, то есть признать ее своей официальной любовницей. К тому же согласно правилам любовной игры, если бы он заранее сообщил ей о том, что приедет задолго до наступления ночи, женщина должна была бы сделать вид, что не может его принять, очевидно, поэтому он и предпочел приехать неожиданно. Вместе с тем, карету подвели к самому дому, это говорит о том, что принц все-таки старался остаться незамеченным.

155

56 «нелегко человеку…» — скорее всего здесь цитата, но точный источник не установлен. Некоторые исследователи предполагают, что цитируется стихотворение Онакатоми Ёсинобу из антологии «Сюивакасю»: «Улетая далеко, // Гуси тоскливо кричат. // Ах, в самом деле, // Так нелегко человеку // Отвернуться от этого мира…»

156

57 Исияма — имеется в виду монастырь Исияма, он располагался (и располагается ныне) в провинции Оми, местечке Отцу, неподалеку от столицы. Во времена Идзуми Сикибу этот монастырь был любимым местом паломничества для столичных аристократов.

157

58 «…полагаете меня путами на ногах своих…» — реминисценция из популярного в то время стихотворения Мононобэ Ёсина из антологии «Кокинвакасю», 955: «Я бы в горы ушел, // Где нет места мирским печалям, // Только как же уйдешь? // Все любимые, близкие — словно // Путы тяжкие на ногах». «Не верится, что вы считаете меня своим близким» — вот что хочет сказать принц.

158

59 «Ни одного письма до сих пор из-за заставы…» — имеется в виду воспетая в японской поэзии застава на горе Оосака (или в старинной орфографии Аусака, буквально Холм встреч), через которую вел путь из столицы в восточные провинции. Эта застава в японской поэзии издавна служила символом любовных встреч.

159

60 Оми — провинция на берегу озера Бива (современная префектура Сига), на территории которой находился храм Исияма.

160

61 Море Оми — иное название озера Бива.

161

62 «если б люди всегда…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 1061: «Если б люди всегда, // Осознав безотрадность мира, // Бросались со скал, // Все ущелья глубокие// Давно бы мелкими стали».

162

63 «…к вершинам Закона…» — речь идет о вершинах Учения Будды.

163

64 «К далекому небу осеннему устремляя свой взор…» — глядя на небо, обычно тосковали о возлюбленной или возлюбленном. Ср. со стихотворением Сакаи Хитодзанэ из антологии «Кокинвакасю», 743: «Небеса надо мной — // Не прощальный ли дар любимой? // Вряд ли иначе // К ним устремлялся бы взор мой // В часы нестерпимой тоски».

164

65 «Истлеть без остатка успеет…» — образ истлевающих от слез рукавов довольно обычен для поэзии эпохи Хэйан, ср., например, со стихотворением Неизвестного автора из антологии «Сюивакасю»: «От тайных слез // Давно рукава истлели, // Ничего не осталось. // Если ночью вдруг встречусь с милым, // Чем прикроюсь от взоров людских…»

165

66 «…уже изменили свой цвет…» — в этой фразе содержится намек на то, что чувства принца переменились.

166

67 «…ведь до холодных дождей…» — периодом холодных дождей (сигурэ) считался десятый месяц по лунному календарю (начало зимы).

167

68 Долгая луна — иное название девятого месяца по лунному календарю.

168

69 «…открыла письмо с некоторой досадой…» — раздосадована Идзуми Сикибу могла быть по двум причинам. Во-первых, увидев письмо, она поняла, что сам принц не приедет. Во-вторых, ей могло показаться, что принц ответил слишком быстро, а значит формально, не отнесясь с должным вниманием к ее посланию, содержавшему столь подробное описание чувств.

169

70 «…напишите несколько слов…» — в эпоху Хэйан было принято просить кого-нибудь написать письмо от своего имени (т. н. «дайсаку»).

170

71 «…во внутренних покоях было темно и жутковато…» — страх перед темнотой в эпоху Хэйан считался свидетельством аристократической натуры, он словно бы подчеркивал ее слабость и изнеженность. Особенно полагалось бояться темноты женщинам, это производило впечатление трогательной неискушенности. В данном случае речь идет о мужчине, но страх принца перед темнотой должен был вызвать у Идзуми Сикибу сочувствие, поэтому она особо это отмечает.

171

72 «путь вершит свой по небу…» — цитируется стихотворение Татибана Тадамото из антологии «Сюивакасю»: «Не забывай, // Пусть месяц скрылся в далекой // Обители туч, // Подожди, путь верша свой по небу,// Он снова явится взору». Это же стихотворение есть в «Исэ-моногатари», дан 10. «Обитель туч» в данном контексте может восприниматься как намек на то, что принц вынужден все время находиться в императорском дворце.

172

73 «…даже совершая молитвы…» — когда хозяин дома совершал молитвенные обряды в женских покоях, то есть там, где он проводил большую часть свободного времени, ему прислуживали не его приближенные мужского пола, а дамы. Разумеется, никаких фривольностей при этом не допускалось. Однако принц счел необходимым подчеркнуть, что он остается совершенно один, не допуская в свои покои даже придворных дам. Скорее всего это преувеличение, он просто хочет лишний раз подчеркнуть свою добропорядочность.

173

74 «…предложение Первого принца я так и не решилась принять…» — какой именно Первый принц имеется в виду, не очень ясно, скорее всего, это старший брат принца Ацумити, принц Моросада, император Кадзан (968-1008, правил 984–986), возможно, он предлагал Идзуми Сикибу поступить к нему на службу.

174

75 «…человека, способного указать мне путь “к приюту за горами”…» — Идзуми Сикибу цитирует стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 950: «Как хотелось бы мне// Приют обрести за прекрасными // Горами Ёсино, // Чтобы там укрываться от мира, // Когда одолеет тоска…»

175

76 «…мое мокрое платье просохнет…» — «Мокрое платье» («нурэгину») — безосновательные слухи. «Надеть мокрое платье» — значит дать повод к сплетням. Идзуми Сикибу предполагает, что, если она решится переехать в дом принца, он, возможно, перестанет подозревать ее в изменах.

176

77 «О супруге тоскуя…» — по поводу этого трехстишия существуют разные толкования. Некоторые считают, что это цитата (откуда — не установлено), другие полагают, что трехстишие принца должно рассматриваться как дополнительное к двустишию из предыдущего стихотворения Идзуми Сикибу, соединенное с ним по типу «нанизанных строф» (рэнга). Второе толкование представляется более обоснованным, тем более, что это не единственный случай «рэнга» в «Дневнике» (см. стих. 41, 94).

177

78 «…похоже, вы успели забыть…» — принц намекает на то, что женщина забыла об их тайных встречах, одновременно пеняя ей за отказ от дальнейшего развития образа «рукавов в изголовье», который обыгрывался в нескольких более ранних стихотворениях.

178

79 «Передались, быть может, тебе…» — скорее всего здесь цитата, некоторые комментаторы предполагают, что цитируется стихотворение Домэй-хоси, позже включенное в антологию «Госюивакасю» (около 1086): «Ночами, ночами // И на миг не смыкаю глаз, // О тебе вспоминая. // Передадутся, быть может, тебе // Мои мысли и сон твой нарушат…»

179

80 «Принц, застигнутый этим ответом врасплох…» — в ответ на стихотворение принца женщине полагалось сказать, что она тоже смотрит на луну (как и все люди, не лишенные чувствительности).

180

81 «…если свершится то, о чем он говорил…» — то есть, если она переедет в его дом.

181

82 «…не зря говорят: "Каждая встреча…"» — скорее всего Идзуми Сикибу имеет в виду стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 752: «Каждая встреча // Во мне пробуждает желанье // Снова видеть тебя, // Ты же меня сторонишься, // Боясь, что привыкнем друг к другу…» Это стихотворение обычно цитируется тогда, когда хотят сказать, что привычка лишает чувства прежней остроты.

182

83 «Ведь говорят и о платье, поблекшем от соли…» — принц имеет в виду стихотворение из антологии «Кокинвакарокудзё»: «Рыбачка из Исэ, // Ее платье поблекло от соли,// Но привыкни к нему, // Только тогда и поймешь, // Как сильна любовь в твоем сердце…»

183

84 «Но какими яркими красками…» — двустишие принца Ацумити и трехстишие Идзуми Сикибу представляют собой один из ранних примеров «нанизанных строф» — «рэнга». К двустишию принца Идзуми Сикибу добавляет начальное трехстишие, в результате получается пятистишие — танка.

184

85 Бог Кадзураки — имеется в виду бог Хитокотонуси, который, согласно преданию, жил на горе Кадзураки. Эн-но гёдзя — патриарх секты аскетов, повелел ему построить мост над Кумэдзи (провинция Ямато) — между горой Кадзураки и горой Кимбусэн (на вершинах этих гор находились главные монастыри секты аскетов). Бог Хитокотонуси был очень некрасив и, стыдясь дневного света, работал только ночами, поэтому ему никак не удавалось закончить мост, и Эн-но гёдзя наказал его, заточив в каменную пещеру.

185

86 «Весть обо мне…» — стихотворение Идзуми Сикибу построено на образах народной песни «Большая птица»: «На крылья большой птицы, гляди-ка, иней упал. Кто об этом сказал? — Кулики-тидори сказали». Под большой птицей (скорее всего, это аист) подразумевается принц.

186

87 «Ты говоришь…» — принц имеет в виду стихотворение Идзуми «Спускается ночь…» (см. стих. 93).

187

88 «На ветру…» — во многих буддийских трактатах говорится: «Жизнь, что свеча на ветру». В эпоху Хэйан этот образ был чрезвычайно популярен. В разных вариантах («листья на ветру», «огни на ветру») он встречается и в стихах Идзуми Сикибу.

188

89 «… издавна связан с луной " богооставленной"…» — Богооставленная луна (каминадзуки) — иное название десятого месяца по лунному календарю. Считалось, что на десятую луну все боги собираются в Великом святилище Идзумо и в других местах их нет. Во дворце в дни десятой луны не проводится никаких синтоистских церемоний и обрядов.

189

90 «…а так как мой дом находился в запретном направлении…» — см. коммент. 38.

190

91 «Даже здесь в селении Ложе…» — селение Ложе (Фусими) — местность к югу от столицы Хэйан (южная часть современного Киото). Очевидно, двоюродный брат принца жил в Фусими.

191

92 «…хотелось поселиться где-нибудь среди утесов…» — Идзуми Сикибу имеет в виду стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 952: «Куда мне идти? // Средь каких утесов я должен // Теперь поселиться, // Чтоб ничего не слышать // О горестях этого мира».

192

93 «Сообщаться с отцом, с единоутробными…» — отец Идзуми Сикибу, Оэ Масамунэ, был в то время действительно еще жив, мать же скорее всего уже скончалась. Что касается «единоутробных», то слово «харакара», которое использует Идзуми Сикибу, может означать как сестер, так и братьев, к тому же оно может быть истолковано как во множественном, так и в единственном числе. Во времена Хэйан женщины были связаны со своим родным домом более крепко, чем с домом мужа, хоронили их тоже в родительской могиле, поэтому ощущение близости с единоутробными братьями и сестрами было очень велико. Были ли у Идзуми братья, не установлено, но сестры были, по крайней мере, одна. Если женщина принимала постриг, она либо уходила из родного дома и поселялась отдельно, либо оставалась жить в прежнем жилище, но при этом даже со своими родными уже не могла общаться непосредственно.

193

94 «…которая осталась мне на память о прошлом…» — речь идет о дочери Идзуми Сикибу от Татибана Митисада, известной под прозванием Косикибу-но найси. Она была придворной дамой императрицы Дзётомон-ин (Фудзивара Сёси, супруга императора Итидзё), скончалась в 1025 году. Была известной поэтессой, ее стихи есть во всех поэтических антологиях после «Госюивакасю» (1086).

194

95 «Не знаю, как ты…» — цитируется стихотворение Аривара Мотоката из антологии «Кокинвакасю», 630: «Не знаю, как ты, // Но я досадую, слыша, // Как люди злословят. // Потому-то всем говорю — // Никогда с ней не был знаком…»

195

96 «Коль сердца стремятся друг к другу…» — цитируется стихотворение Исэ из антологии «Кокинвакарокудзё»: «Пусть людская молва // Оплетает. Морские травы// Срезает рыбак. // Коль сердца стремятся друг к другу, // Что нам за дело до мира?»

196

97 «Едва я успела отправить это письмо, как смерклось…» — Идзуми Сикибу снова хочет подчеркнуть, что принц приехал не в полной темноте, как полагалось при тайных свиданиях, а в сумерках. Это должно было свидетельствовать о глубине его чувства.

197

98 «…нахожусь в тайном убежище, выполняя предписание о перемене направления…» — см. коммент. 38. Возможно, еще не кончились те сорок пять дней, которые принцу предписывалось провести в чужом доме, а может быть, речь идет о новом предписании о «перемене направления».

198

99 «Понимаю, сколь я многогрешна, но так хочется еще на некоторое время задержаться…» — по буддийским представлениям желать продления жизни, быть привязанным к жизни — греховно.

199

100 Драгоценная нить (тама-но о — ожерелье из драгоценных камней) — в японской поэзии символизирует жизнь. См. также коммент. 21 к «Собранию стихотворений».

200

101 «…я решила, что весной…» — Идзуми Сикибу имеет в виду, что решила весной переехать к принцу.

201

102 «В век далекий богов…» — это стихотворение наверняка было воспринято Идзуми Сикибу, как новое свидетельство чуткости принца: на одиннадцатую луну приходилось много синтоистских праздников и церемоний, поэтому очень уместно было начать свое первое за эту луну стихотворение словами о богах.

202

103 «Тот бекас, что в зябкую ночь…» — цитируется стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 761: «На рассвете // Бекасы, нахохлившись, перья свои // Беспрерывно ерошат. // Я же всю ночь мечусь, // Если ты ко мне не приходишь».

203

104 «Что ж, тогда и я…» — то есть тогда и я тоже приму постриг.

204

105 «Долговечней сосны Сумиёси…» — сосна Сумиёси (или Суминоэ), так же как и сосна Такасаго, воспеты в японской поэзии как сосны-супруги (они имеют по два ствола, выросшие из единого корня, причем стволы представляют собой сосны разного вида, один ствол — «красная» сосна, другой — «черная»). Сосны символизируют верных супругов, проживших вместе до глубокой старости. Стихотворение принца основано на стихотворении Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 905: «Даже с тех пор, // Как я тебя видел, минуло // Немало лет, // Сколько веков на брегу Суминоэ // Ты стоишь, о принцесса-сосна?»

205

106 «Тоскую, люблю…» — принц полностью цитирует стихотворение Неизвестного автора из антологии «Кокинвакасю», 695. Гвоздика Ямато (или «японская гвоздика», название было дано в противовес бытовавшему издавна названию «кара-надэсико» — «китайская гвоздика») в японской поэзии издавна символизирует любимую.

206

107 «Коли так любишь…» — Идзуми Сикибу отвечает принцу стихотворением, заимствованным из Исэ-моногатари, дан 70.

207

108 «И встать с нее не могу…» — в стихотворении Идзуми Сикибу речь шла о синтоистских богах, принц же говорит о буддийском учении, которое мешает ему встретиться с ней. В словах «И встать с нее не могу…» содержится намек на очень популярный среди хэйанской аристократии эпизод из сутры Лотоса, где говорится о том, как, выслушав объяснения будды Шакья-Муни, многие его ученики поднялись с места и ушли. «Когда (Почитаемый в Мирах) произнес эти слова, (присутствующие) на собрании пять тысяч бхикшу, упасак и упасик поднялись со (своих) мест, поклонились Будде и удалились. Почему? Корни греха (в них) были глубоки, а самодовольство велико» (см. Сутра о Цветке Лотоса чудесной дхармы / Пер. с яп. А. Н. Игнатовича. М.: Ладомир, 1998).

208

109 «Снегопад…» — это и следующие стихотворения основаны на стихотворении Ки-но Цураюки из антологии «Кокинвакасю», 9: «Стелется дымка, // На деревьях набухли почки, // В снегопад // Цветы опадают с веток // Даже в том саду, где их нет…»

209

110 «Одно лишь платье на ложе…» — образ из стихотворения Неизвестного автора, антология «Кокинвакасю», 689: «Неужели опять, // Одно лишь платье на ложе // Постелив, ты прождешь // Меня всю ночь до рассвета, // О дева с моста Удзи?»

210

111 «Отправлюсь-ка я за ней сам…» — обычно, если женщина поступала в услужение в чей-то дом, ее переезд обставлялся с большой пышностью. Принц решил избавить Идзуми Сикибу от лишних волнений, связанных с подготовкой такого переезда, и перевезти ее тайно.

211

112 «Принц привез меня не в обычное место…» — принц и раньше привозил Идзуми Сикибу в свой дом. Тогда он устраивал ее на какой-то безлюдной галерее. На этот же раз он решил поместить ее в покоях, расположенных неподалеку от его собственных, так, чтобы можно было беспрепятственно навещать ее.

212

113 Шкатулка с гребнями — нечто вроде сегодняшнего косметического набора, куда входили все необходимые для ухода за своей внешностью принадлежности. Шкатулки благородных дам были обычно большими и роскошными. Такую шкатулку заказывали, когда девочка была совсем еще маленькой, она являлась одной из главных составных частей имущества женщины.

213

114 «…часть решетчатых ставней оставили на время опущенными…» — имеются в виду решетчатые, оклеенные бумагой ставни (коси), которые отделяли внутренние помещения от окружающей дом галереи. Ставни эти состояли из двух частей — нижней и верхней. Когда наступало утро, верхнюю часть ставни поднимали. В данном случае, поскольку в покоях находился принц, ставни оставили опущенными, чтобы его никто не видел снаружи.

214

115 Государь-монах — отец принца Ацумити, см. коммент. 40.

215

116 «(Услышав это…)» — часть текста, ограниченная скобками, во многих списках отсутствует.

216

117 Сэндзи — очевидно, одна из придворных дам принца, которая жила в той же части дома, что и он сам.

217

118 Старшая сестра Госпожи Северных покоев — имеется в виду Фудзивара Сэйси, дочь Фудзивара Наритоки, позже она была удостоена звания императрицы, но во время, описываемое в «Дневнике», имела звание государевой наложницы высшего разряда — нёго. У Сэйси было пятеро детей — три мальчика и две девочки.

218

119 Принц Весенних покоев — см. коммент. 26.

219

120 «…изволит гостить в родном доме…» — то есть в так называемом доме Коитидзё. Фудзивара Наритоки к тому времени уже скончался, в доме жила его мать, бабушка нёго и Госпожи Северных покоев.

220

121 «Будет лучше, если ты переедешь сюда…» — брошенной жене считалось зазорным оставаться в доме мужа, родственники всегда стремились забрать ее домой.

221

122 «…можно сделать это ночью…» — сестра Госпожи Северных покоев предлагает самый простой вариант переезда. Ночью можно было бы переехать тайно, не привлекая к себе внимания. Переезд столь высокой особы, какой была супруга принца, ежели он совершался открыто, днем, требовал основательной подготовки — должны были быть подобраны специально убранные кареты, свита, наряды. К тому же если бы Госпожа Северных покоев переехала днем, незамедлительно пошли бы слухи о разводе.

222

123 «… господин изволил лично перевезти сюда эту особу…» — возмущение прислужниц объясняется тем, что, когда придворная дама переезжала к человеку, в доме которого собиралась служить, она должна была сама позаботиться обо всем, связанном с переездом. Поехав за Идзуми Сикибу сам, принц дал понять домочадцам, что считает ее не столько обычной прислужницей, сколько своей возлюбленной.

223

124 «…встретила его как ни в чем не бывало…» — это обстоятельство говорит не в пользу госпожи, ей полагалось печалиться из-за развода с мужем.

224

125 «В первоначальной книге…» — то ли здесь ссылка на примечания переписчика, которыми был снабжен экземпляр, послуживший основой для данного текста, то ли эта фраза нарочно добавлена Идзуми Сикибу из скромности.

Content

Сикибу Идзуми Идзуми Сикибу. Собрание стихотворений. Дневник

ПРЕДИСЛОВИЕ

СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМА

ЛЮБОВЬ

РАЗНОЕ

ДНЕВНИК

КОММЕНТАРИИ К СТИХОТВОРНОЙ ПЕРЕПИСКЕ

Примечания