Алистер Маклин

Цирк

Посвящается Хуану Игнасио

Глава 1

— Если бы вы были настоящим армейским полковником, — сказал Пилгрим, — а не самой неубедительной подделкой, которую я когда-либо видел, то вас следовало бы произвести в генералы. Прекрасная работа, дорогой Фосетт, просто прекрасная!

Пилгрим был правнуком английского пэра, и это чувствовалось во всем. В манере одеваться и говорить он был немного фатоват и определенно напоминал человека эпохи короля Эдуарда, не хватало только монокля и галстука вроде тех, что носили выпускники Итона. Безупречно скроенные костюмы Пилгрима были куплены на Сэвил-роу, рубашки он заказывал у «Тернбула и Эссера». У него была также пара ружей стоимостью четыре тысячи долларов каждое (он считал, что они достались ему по дешевке), приобретенных, разумеется, у Пурди в Вест-Энде. Обувь, правда, была из Рима, ручной работы. Человека с такой внешностью любой кинорежиссер охотно взял бы на роль Шерлока Холмса.

Фосетт не обращал внимания на критику, похвалы или иронию в свой адрес. Мускулы его лица редко реагировали на что-либо. Возможно, именно благодаря этой особенности на его пухлом круглом лице почти не было морщин. Безмятежность Фосетта была обманчива: немалое число людей, чахнувших за решетками федеральных тюрем, довольно часто и с вполне объяснимой горечью свидетельствовали о том, что невозмутимое выражение его лица лживо вплоть до откровенной безнравственности.

Полуприкрыв глубоко посаженные глаза, Фосетт окинул взглядом многочисленные книжные полки библиотеки, посмотрел на яркий огонь в камине и задумчиво заметил:

— Хотелось бы, чтобы в ЦРУ продвижение по службе было таким же эффектным и быстрым.

— Пустые мечты, мой мальчик! — Пилгрим был по крайней мере на пять лет младше Фосетта. — Как говорится, не мечтай о башмаках умирающего.

Некоторое время он с удовлетворением созерцал собственные итальянские башмаки, потом взглянул на великолепную коллекцию орденских ленточек на груди у собеседника.

— Вижу, вы обзавелись Почетной медалью Конгресса.

— Я подумал, что она хорошо сочетается с моим характером.

— Действительно. Это сокровище, которое вы недавно раскопали, этот Бруно — как вы его нашли?

— Его нашел не я, а Смизерс, пока я был в Европе. Он у нас большой любитель цирка.

— Действительно. — Пилгриму явно нравилось это слово. — Значит, Бруно. Надо полагать, у него есть и фамилия.

— Вилдерман. Но он ею не пользуется. Ни на арене, ни в жизни.

— Почему?

— Не знаю. Я с ним ни разу не встречался. По-видимому, Смизерс его тоже об этом не спрашивал. Вы стали бы спрашивать Пеле или Каллас, какие у них еoе есть имена?

— Вы ставите его имя в один ряд с этими?

— Насколько я понимаю, в мире цирка еще подумали бы, ставить ли имена Пеле и Каллас в один ряд с Бруно.

Пилгрим взял в руки несколько листков бумаги.

— Он говорит на нужном нам языке как на родном.

— Это и есть его родной язык.

— В афишах его называют самым выдающимся воздушным гимнастом в мире. — Пилгрим упорно гнул свою линию. — Отважный юноша на летающей трапеции? Или что-то в этом роде?

— Это тоже. Но в первую очередь он — канатоходец.

— Лучший в мире?

— Его коллеги в этом не сомневаются.

— Если наша информация из Крау верна, это умение ему пригодится. Как я вижу, он утверждает, что великолепно владеет каратэ и дзюдо.

— Сам он ничего такого не утверждает. Это утверждаю я, вернее, Смизерс, а он эксперт в таких делах. Сегодня утром Смизерс наблюдал тренировку Бруно в клубе самураев. У инструктора в клубе черный пояс — высшее отличие в дзюдо. Когда Бруно его победил, инструктор удалился с видом человека, который собирается немедленно подать заявление об уходе. Наш друг Смизерс не видел, как Бруно разделывает людей в карате, но у него создалось впечатление, что ему это не понравилось бы.

— В досье говорится, что Бруно — менталист. — Пилгрим сложил пальцы рук домиком на манер Холмса. — Тем лучше для него. Но что такое менталист, черт возьми?

— Парень, который делает всякие умственные трюки.

— Разве нужно быть интеллектуалом, чтобы стать воздушным акробатом? — сдерживая раздражение, спросил правнук пэра.

— Я не знаю, должен ли воздушный гимнаст быть интеллектуалом или хотя бы просто умным. Это не важно. Практически все цирковые артисты выполняют одну, а иногда даже две работы в дополнение к их основной специальности. Некоторые заняты как рабочие — в цирке все время приходится перемещать массу оборудования. Другие выступают в качестве эстрадных артистов. Именно этим и занимается Бруно. Обычно рядом с цирком устраивают небольшую игровую площадку или площадку аттракционов — называйте как хотите. Делается это для того, чтобы помочь зрителям, пришедшим в цирк, освободиться от лишних денег. Бруно выступает в крошечном театрике, этаком разборном фанерном павильоне. Там он читает мысли посетителей, угадывает имя вашего прадеда, называет номера долларовых банкнот у вас в карманах, читает записки, вложенные в запечатанный конверт. И тому подобные штуки.

— Ну, мне все ясно. Подсадка в публику и другие фокусы-покусы эстрадных «магов».

— Может быть, хотя говорят, что Бруно проделывает вещи, которым нет разумного объяснения и которых не могут повторить профессиональные фокусники. Но что нас больше всего интересует, так это его феноменальная, что называется фотографическая, зрительная память. Например, ему дают раскрытый журнал «Тайм». Бруно смотрит на текст пару секунд, возвращает журнал и предлагает назвать любое слово, местоположение которого вы ему назовете. Предположим, вы хотели бы узнать третье слово пятой строки во второй колонке на правой странице. Он вам тут же скажет, что это, допустим, «конгресс». Можно жизнью поручиться, что ответ будет правильным. Причем это касается текста на любом языке — даже на таком, которого Бруно не знает.

— Это я должен видеть. Кстати сказать, если он такой гений, то почему не ограничиться эстрадной работой? Он мог бы заработать на этом гораздо больше, чем выполняя с риском для жизни пируэты под куполом.

— Наверное. Не знаю. По словам Смизерса, Бруно работает отнюдь не за гроши, он — суперзвезда одного из лучших цирков на свете. Однако дело не только в этом. Бруно — ведущий в трио воздушных акробатов, которые называют себя «Слепыми орлами». Без него они пропадут. Как я понимаю, остальные двое не обладают ментальными способностями.

— Любопытно. Мы в нашей профессии не можем себе позволить излишнюю верность и сентиментальность.

— Сентиментальность — да. Верность — другое дело, она важна для всех. Тем более, что эти двое из трио — родные братья Бруно, причем младшие.

— Семейное трио?

— Я думал, вы знаете.

Пилгрим отрицательно покачал головой.

— Вы назвали их «Слепыми орлами»?

— Смизерс говорит, что это вовсе не воспринимается как преувеличение. Тем более когда вы видите, как они работают. Возможно, эти люди и не рождены для того, чтобы парить в облаках, но к земле они тоже не слишком привязаны. Когда трапеция взлетает вверх, они поднимаются над землей на высоту двадцати пяти метров. А падать что с двадцати пяти, что с двухсот пятидесяти метров — разница небольшая. Тут можешь сломать не только шею, но и пару сотен костей — все, что есть в человеческом теле. Особенно когда у тебя завязаны глаза и ты не в состоянии понять, где верх, а где низ, пока твое тело не скажет тебе об этом с полной определенностью.

— Вы хотите сказать…

— Они надевают черные перчатки из смеси шелка и хлопка, когда перелетают с одной трапеции на другую. Некоторые считают, что в этих перчатках заключена какая-то хитрость, связанная с электричеством, — ну, вроде того, что отрицательные заряды притягиваются к положительным. Но это не так. Просто в перчатках легче обеспечить сцепление рук с трапецией. У них нет вообще никакой страховочной системы. Их капюшоны совершенно светонепроницаемы — но они никогда не ошибаются… Ну, это очевидно, иначе сразу стало бы одним «Слепым орлом» меньше. Полагаю, тут действует какая-то форма экстрасенсорного восприятия, что бы это ни значило. Только Бруно обладает этим даром, поэтому он и ловит их.

— Я должен сам на это посмотреть. И хочу увидеть этого великого менталиста в работе.

— Нет проблем! Нам как раз туда. — Фосетт взглянул на часы. — Пора идти. Полагаю, мистер Ринфилд нас уже ждет.

Пилгрим молча кивнул. У Фосетта дрогнул уголок рта, что должно было означать улыбку.

— Ну же, Джон! Все поклонники цирка — в душе большие дети. А вы что-то не слишком веселы.

— Это верно. В цирке работают люди двадцати пяти национальностей. Причем по крайней мере восемь из них — из Восточной Европы. Что, если кто-то из них меня недолюбливает да еще носит с собой мою фотографию? А если таких наберется несколько человек?

— Увы, мой друг, это цена славы. Но вы можете замаскироваться. — Фосетт с удовлетворением оглядел свою полковничью форму, — например, переодеться подполковником, не правда ли?

В служебном лимузине, ничем не выделявшемся в транспортном потоке, Пилгрим и Фосетт направлялись к центру Вашингтона. В машине они сидели на заднем сиденье, а впереди, рядом с водителем, устроился седой лысоватый мужчина с совершенно незапоминаюшейся внешностью.

— Не забудьте, Мастерс, вы должны оказаться на сцене первым, — напомнил мужчине Пилгрим.

— Буду первым, сэр.

— Вы подобрали слово?

— Да, сэр. «Канада».

Уже смеркалось. Сквозь легкий моросящий дождик показалось здание с высоким куполом, украшенное множеством мигающих цветных лампочек, образующих замысловатый узор. Фосетт что-то сказал водителю, и машина остановилась. Мастерс, держа в руке свернутый журнал, молча вышел и мгновенно смешался с публикой, которая уже начала собираться возле цирка. Этот человек был просто создан для того, чтобы растворяться в толпе. Машина проехала еще немного и остановилась в непосредственной близости от входа. Пилгрим и Фосетт вошли в здание.

Широкий проход вел к местам для зрителей, расположенным амфитеатром. Полотняные цирковые шатры остались в прошлом, по крайней мере для больших цирковых трупп. Им на смену пришли зрительные залы и павильоны, рассчитанные не менее чем на десять тысяч зрителей. Большинство из них было гораздо вместительнее. Только для того, чтобы свести концы с концами, цирк вроде этого должен был иметь не меньше семи тысяч посадочных мест.

Справа от прохода можно было бросить взгляд за кулисы, где в клетках рычали львы и тигры, беспокойно переминались с ноги на ногу слоны, лошади и пони, где прыгали шимпанзе. Тут же продолжали оттачивать свое мастерство жонглеры. Им, как и концертирующим пианистам, для поддержания квалификации нужно постоянно тренироваться. И над всем этим царил ни с чем не сравнимый, незабываемый запах цирка. В глубине кулис располагались помещения администрации, а за ними — артистические уборные, напротив которых, в дальнем углу, был широкий проход на арену, слегка изогнутый, чтобы взоры зрителей не могли проникнуть за кулисы.

Слева от прохода доносились звуки музыки, и это играл явно не Нью-Йоркский филармонический оркестр, как было объявлено. Музыка — если ее вообще можно было так назвать — была пронзительной, грохочущей, с резкими звуками трубы и звоном литавр. При любых других обстоятельствах она могла бы стать испытанием для барабанных перепонок, но на площадках аттракционов всегда звучала именно такого рода музыка, то ли по традиции, то ли потому, что она была здесь вполне уместна.

Пилгрим и Фосетт прошли в одну из дверей, ведущих на открытую площадку, на которой размещались разные аттракционы. Она занимала весьма небольшое пространство, но недостаток размеров с лихвой возмещался количеством предлагаемых увеселений. От множества подобных ей площадок эта отличалась тем, что в одном из ее углов находился ярко раскрашенный павильон, сделанный, очевидно, из фанеры. К нему-то и направились Пилгрим и Фосетт.

Над дверцей павильона висела интригующая надпись: «Великий менталист». Пилгрим с Фосеттом уплатили по доллару за вход, вошли и встали в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимание. Все места уже были заняты — «Великий менталист» пользовался популярностью.

На маленькой сцене стоял сам Бруно Вилдерман. Он был чуть выше среднего роста и довольно широк в плечах. Но его фигура не выглядела впечатляющей из-за того, что он был с головы до пят закутан в необъятных размеров яркий наряд китайского мандарина с громадными пышными рукавами. Смуглое лицо с орлиным носом, обрамленное длинными черными волосами, было умным и довольно приятным, но ничем не примечательным. Встретив Бруно на улице, вы вряд ли обернулись бы ему вслед.

— Вы только посмотрите на его рукава! В них можно спрятать не одну пару кроликов! — вполголоса сказал Пилгрим.

Но Бруно не собирался показывать фокусы. Он полностью сосредоточился на роли менталиста. Голос артиста был негромким и проникновенным. В нем чувствовался легкий иностранный акцент — такой легкий, что невозможно было определить, какой язык для Бруно родной.

Менталист попросил женщину из публики задумать предмет и шепотом сообщить его своему соседу. Затем артист уверенно назвал задуманный предмет вслух, и публика убедилась, что он оказался прав.

— Подсадка! — не поверил Пилгрим.

Бруно пригласил трех добровольцев из зала подняться на сцену. После некоторого колебания вышли три женщины. Усадив их за стол, артист дат дамам по листку бумаги и по конверту и попросил изобразить какой-нибудь простой символ, а затем вложить листок в конверт. Пока все трое выполняли его просьбу, Бруно стоял лицом к аудитории. Когда все было готово, он повернулся к столу, держа руки за спиной, и внимательно изучил конверты, лежащие на столе. Через несколько секунд он сказал:

— В первом — свастика, во втором — вопросительный знак, в третьем — квадрат с двумя диагоналями. Вы не могли бы показать рисунки публике?

Дамы достали листки из конвертов и подняли их вверх. Это и в самом деле оказались свастика, вопросительный знак и квадрат с двумя диагоналями.

Фосетт наклонился к Пилгриму и спросил:

— Ну что, все три — подставные?

Пилгрим задумчиво посмотрел на него и ничего не ответил.

Бруно обратился к зрителям:

— Некоторые из вас могут подумать, что у меня в зале есть помощники. Но не могли же все прийти сюда только потому, что я всем заплатил, — я просто не в состоянии этого сделать. Хочу разрешить ваши сомнения. — Артист поднял вверх бумажный самолетик. — Я многое умею, но даже мне не под силу управлять движением этого самолета. Этого никто не умеет. Надеюсь, что человек, которого он коснется, любезно согласится подняться на сцену.

Бруно запустил свое незамысловатое изделие в публику. Самолетик кружился и пикировал самым непредсказуемым образом и вскоре закончил полет, приземлившись на плечо юноши лет восемнадцати. Молодой человек нерешительно поднялся и прошел на сцену. Артист ободряюще улыбнулся юноше, протянул ему листок и конверт и сказал:

— Я попрошу вас сделать очень простую вещь. Напишите на листке три цифры и вложите его в конверт.

Затем Бруно повернулся лицом к публике. Молодой человек что-то написал и вложил листок в конверт. Бруно обернулся. Он не стал рассматривать конверт и тем более дотрагиваться до него. Вместо этого он попросил юношу:

— Пожалуйста, сложите написанные вами цифры и назовите сумму.

— Двадцать.

— На вашем листке в конверте цифры семь, семь и шесть.

Молодой человек достал листок из конверта и показал его публике. Там были две семерки и шестерка.

Фосетт посмотрел на Пилгрима, который впал в глубокую задумчивость. Было ясно: если Бруно не гений, то он либо непревзойденный фокусник, либо невероятный плут.

Затем Бруно объявил самый сложный номер своей программы — демонстрацию уникальной зрительной памяти. Он обещал назвать слово, местонахождение которого на двух листах любого раскрытого журнала опишет один из зрителей. Язык текста не имеет значения.

Мастерс опередил даже самых шустрых добровольцев — он оказался на сцене раньше, чем артист закончил объяснения. Бруно удивленно вскинул брови, взял предложенный ему открытый журнал, несколько секунд смотрел на него, затем вернул владельцу и вопросительно посмотрел на Мастерса.

«Зритель» тут же отозвался:

— Левая страница, второй столбец, ну скажем, седьмая строчка сверху, слово посредине строки, — и посмотрел на Бруно с победной улыбочкой.

— Канада, — произнес Бруно.

Улыбка исчезла. Невзрачное лицо Мастерса отразило крайнюю степень неподдельного изумления. Он пожал плечами и пошел прочь.

Фосетт с Пилгримом вышли. Фосетт спросил:

— Ну что, вы же не думаете, что у этого парня есть осведомитель в ЦРУ? Убедились?

— Убедился. Когда начинается представление в цирке?

— Через полчаса.

— Давайте посмотрим, как этот парень ходит по канату. Если там Бруно хотя бы вполовину так хорош, как здесь, тогда он тот, кто нам нужен.

Выставочный павильон, вместивший три арены цирка, был полон. Приятное оживление вносила музыка, на этот раз гораздо более приемлемая и исполняемая великолепным оркестром. Воздух был словно наэлектризован волнением и нетерпеливым ожиданием многочисленных юных зрителей, привезенных в эту чудесную сказочную страну их бабушками и дедушками. Все вокруг блестело, но это была не просто дешевая мишура, а неотъемлемая часть чуда, которое зовется цирком.

На фоне серовато-коричневого песка трех арен ослепительная радуга цветов привлекала глаз не меньше, чем музыка — ухо. Вот на арены вышли и пошли по кругу слоны в нарядных чепраках. На слонах сидели прекрасные девушки в ярких нарядах. Казалось, в одежде артисток и в убранстве животных были использованы все мыслимые цвета. А в центре арены клоуны соревновались друг с другом в нелепости костюмов и гримас. К ним присоединились акробаты и целая процессия артистов на ходулях.

Зрители завороженно следили за происходящим, с нетерпением ожидая, что же последует дальше. Они знали, что это великолепное зрелище — только прелюдия к предстоящему празднику на арене. Ничто не может сравниться с атмосферой напряженного ожидания, которая предваряет цирковое представление.

Фосетт и Пилгрим сидели рядом. У них были прекрасные места — почти напротив центра основной арены.

— Который здесь Ринфилд? — спросил Фосетт.

Пилгрим незаметно указал на сидевшего в том же ряду через два места от них мужчину, одетого в безупречный темно-синий костюм и белую рубашку с галстуком в тон костюму. У него было худое задумчивое лицо ученого, седые волосы, разделенные аккуратным пробором, и очки с толстыми линзами.

— Неужели это Ринфилд? По-моему, этот человек больше похож на университетского профессора.

— Если не ошибаюсь, он когда-то им был. Преподавал экономику. Но в наше время управление большим цирком — вовсе не синекура. Это крупный бизнес, и, чтобы им руководить, требуется немалый интеллект. Теско Ринфилд — очень умный человек.

— Может быть, даже слишком умный. С таким именем, как у него, заниматься подобной работой, это…

— Он американец в пятом поколении, — прервал коллегу Пилгрим.

Последние слоны покинули арену, и на смену им под рев труб и неожиданно усилившийся грохот оркестра ворвалась золотая колесница, запряженная двумя черными жеребцами с роскошной упряжью. За колесницей следовала дюжина всадников, на полном скаку выполнявших умопомрачительные трюки. Публика восторженно зааплодировала. Представление началось.

Один великолепный номер сменялся другим, в очередной раз подтверждая, что лишь немногие зрелища могут сравниться с цирком. Все было превосходно подготовлено и представлено, а некоторые из включенных в программу номеров считались лучшими в мире.

Здесь были замечательный дрессировщик Генрих Нойбауэр с дюжиной свирепых нубийских львов, и единственный равный ему по мастерству дрессировщик Мальтиус с дюжиной еще более свирепых бенгальских тигров, управлявшийся со своими животными с такой легкостью, словно они были обыкновенными котятами. Дрессированных хищников сменили шимпанзе знаменитого Караччиолы, который без труда продемонстрировал публике, что его обезьяны гораздо умнее, чем их дрессировщик. Кан Дан, объявленный в афише как самый сильный человек на свете, совершал необыкновенные подвиги, с помощью лишь, одной руки удерживаясь на канате и трапеции, по-видимому, совершенно не обремененный присутствием нескольких очаровательных юных дам, которые крепко цеплялись за него, демонстрируя трогательную привязанность. Ленни Лоран, комик-канатоходец, способен был довести до безумия любого страхового агента в стране. Рон Робак выполнял такие трюки с лассо, что ему позавидовал бы любой искушенный в родео ковбой. Метатель ножей Мануэло мог с завязанными глазами погасить ножом зажженную сигарету на расстоянии семи метров. Выступление Дурианов — болгарской группы гимнастов на качелях — заставило зрителей удивленно крутить головами.

В представлении были и другие номера — от воздушного балета на батуте до группы циркачей, взбиравшихся по высоченным лестницам и балансировавших наверху, умудряясь одновременно перебрасываться деревянными булавами.

Понаблюдав за представлением около часа, Пилгрим заметил:

— Неплохо! Совсем неплохо! А теперь, я полагаю, наступил черед нашей суперзвезды.

Свет померк, оркестр заиграл мрачную, чуть ли не похоронную мелодию. Потом огни засияли снова. Высоко под куполом, на платформе, поддерживаемой двумя трапециями, в лучах дюжины прожекторов стояли трое мужчин в облегающих трико с блестками. Посредине был Бруно. Без просторного наряда китайского мандарина, широкоплечий, с тугими рельефными мускулами, он выглядел очень внушительно, подтверждая свою репутацию феноменального силача. По сравнению с ним братья казались совсем хрупкими. У всех троих были завязаны глаза. Музыка смолкла, и в наступившей тишине публика зачарованно следила за тем, как артисты надевают на себя светонепроницаемые капюшоны.

— Что до меня, то я бы предпочел оставаться внизу, — заметил Пилгрим.

— Не вы один. Мне даже смотреть на это не хочется.

Но они все же смотрели, как «Слепые орлы» выполняют свою невероятную воздушную работу, невероятную потому, что, кроме раздающихся время от времени раскатов барабанной дроби, у них не было других средств для определения местонахождения друг друга и для синхронизации своих движений. Однако одна пара рук всегда вовремя встречала другую, ждущую пару рук, и вытянутые руки всегда безошибочно находили беззвучно раскачивающуюся трапецию.

Номер длился бесконечных четыре минуты. Когда он закончился, опять наступила мертвая тишина, огни снова померкли, и почти все зрители вскочили на ноги, кричали, хлопали и свистели.

— Вы что-нибудь знаете о братьях Бруно? — спросил Пилгрим.

— Кажется, их зовут Владимир и Иоффе. Полагаю, что в этом номере все зависит от одного человека.

— Так и есть. Но что им движет? Что является для него стимулом?

— То же, что и для других. Не так давно я был в Восточной Европе и навел справки о Бруно. От нашего человека мне удалось узнать не очень много, но все же достаточно. В этой цирковой семье было семь человек — отец и мать уже собирались на пенсию, — но только этим троим удалось пересечь границу после столкновения с тайной полицией. Я даже не знаю, в чем там было дело. Это произошло шесть или семь лет тому назад. Жена Бруно погибла. Есть свидетели, которые это подтверждают. Точнее, есть люди, которые могли бы это подтвердить, если бы не жили в той стране, где им приходится жить. Бруно был женат всего две недели. Что случилось с отцом, матерью и младшим из братьев, никто не знает. Они просто исчезли.

— Вместе с миллионами других. Он, несомненно, именно тот человек, который нам нужен. Мистер Ринфилд готов нам помочь. Но согласится ли Бруно?

— Согласится, — уверенно заявил Фосетт и вдруг засомневался: — Должен согласиться. После стольких хлопот хочется верить, что все будет так, как нам нужно.

Снова ярко засияли огни. Теперь «Слепые орлы» стояли на платформе, подвешенной в шести метрах от земли. От их платформы к другой такой же, с противоположной стороны центральной арены, был протянут канат. Обе другие арены были пусты, и кроме братьев в поле зрения находился только один артист — он стоял внизу. Музыка оборвалась. Наступила мертвая тишина.

Бруно взобрался на велосипед. У него на плечах было привязано деревянное ярмо, а один из его братьев держал стальной шест длиной в четыре метра. Бруно направил велосипед вперед, так что переднее колесо зависло над краем платформы, и подождал, пока брат укрепит шест в специальных зажимах на ярме. Но это не прибавило безопасности. Когда Бруно двинулся по канату, поставив обе ноги на педали, братья одновременно ухватились за шест, одновременно наклонились вперед и так же одновременно спрыгнули с платформы, повиснув на вытянутых руках. Канат заметно провис, однако Бруно медленно и неуклонно продолжал вертеть педали.

В течение нескольких следующих минут, балансируя сам и с помощью Владимира и Иоффе, Бруно катался взад и вперед по канату, в то время как его братья выполняли опаснейшие акробатические трюки. Был момент, когда Бруно оставался совершенно неподвижным, а братья, двигавшиеся все с той же безупречной синхронностью, стали все сильнее раскачиваться на шесте, пока не сделали стойку на руках.

Потрясенный зал замер. Оцепенение публики было вызвано не только исполняемым трюком, но и тем, что внизу, прямо под воздушными акробатами, расположился Нойбауэр с дюжиной свирепых нубийских львов, задравших кверху свои алчущие головы.

По окончании номера тишина в зрительном зале сменилась общим глубоким вздохом облегчения, затем все снова вскочили и аплодировали долго и от всей души.

— С меня довольно, — заявил Пилгрим. — Мои нервы больше не вынесут. Ринфилд выйдет следом за мной. Если он заденет вас, когда будет возвращаться на место, значит, Бруно готов поговорить. В таком случае вы должны по окончании представления последовать за ним на некотором расстоянии. За Ринфилдом, я имею в виду.

Он тут же встал и, не подавая никаких знаков и не глядя по сторонам, вышел. Почти сразу же вышел и Ринфилд.

Несколько минут спустя эти двое заперлись в одном из кабинетов Ринфилда, прекрасно оборудованном, хотя и очень небольшом. У Ринфилда был еще другой, гораздо больший по размерам и довольно обшарпанный кабинет прямо возле арены, где он обычно и работал, но там, увы, не было бара. Запрещая работникам цирка пить в служебных помещениях, Ринфилд не позволял этого и себе.

Маленький кабинет, настоящая мечта администратора, был лишь небольшой частью сложного и прекрасно организованного целого, которое представлял собой современный передвижной цирк. Все его сотрудники, в том числе и Ринфилд, спали в поезде, служившем им домом (исключение составляли немногочисленные консерваторы, предпочитавшие колесить по просторам Соединенных Штатов и Канады на своих автофургонах). Во время переездов поезд давал пристанище и всем животным, занятым в представлении. В конце состава, прямо перед тормозным вагоном, находились четыре массивные платформы, на которых перевозилось громоздкое оборудование, от тракторов до подъемных кранов, необходимое для слаженной работы цирка. Все это в целом было маленьким чудом изобретательности, тщательной планировки и максимального использования имеющегося пространства. Сам поезд был огромным, длиной в восемьсот метров.

— Бруно именно тот человек, который мне нужен. Как вы думаете, он согласится с нами сотрудничать? В противном случае мы можем отменить ваши гастроли по Европе, — заявил Пилгрим, принимая предложенный ему напиток.

— Он согласится, и на то есть три причины. — Речь Ринфилда была похожа на него самого: точная и ясная, каждое слово на месте. — Как вы уже поняли, этот человек не ведает страха. Подобно многим недавно натурализованным американцам — да-да, я знаю, что он получил гражданство пять лет назад, но это все равно что вчера. — Бруно испытывает благодарность к своей новой родине, и его патриотизму можно позавидовать. И последнее: он еще не свел счеты со своей бывшей родиной.

— Вот как?

— Именно. Значит, мы можем с вами поговорить?

— Этого как раз делать не следует. Для нашего общего блага будет лучше, если вас как можно реже будут видеть вместе со мной. И не подходите ближе чем на километр к нашему учреждению. Целый батальон иностранных агентов только тем и занимаются, что сидят на солнышке и наблюдают за нашими дверями. Полковник Фосетт — мужчина в форме, сидевший рядом со мной, — возглавляет у нас отдел, занимающийся Восточной Европой. Он знает об этом деле гораздо больше, чем я.

— Не знал, что сотрудники вашей организации носят форму, — удивился Ринфилд.

— Они ее не носят. Это маскировка Фосетта. Он надевает ее так часто, что в форме его легче узнать, чем в гражданской одежде. Именно поэтому многие зовут его «полковником». Но не стоит его недооценивать.

Фосетт дождался конца представления, старательно поаплодировал и покинул свое место, даже не взглянув на Ринфилда: тот уже подал ему условный сигнал. Выйдя из цирка, Фосетт медленно двинулся сквозь тьму и непрекращаюшийся дождь, надеясь, что Ринфилд не потеряет его из виду. Наконец он подошел к большому черному лимузину, в котором они с Пилгримом приехали в цирк, и забрался на заднее сиденье. В дальнем углу сидела темная фигура. Лицо человека скрывалось в тени.

— Добрый вечер. Я Фосетт. Надеюсь, никто не видел, как вы пришли?

Водитель ответил:

— Никто, сэр. Я очень внимательно следил. — Он посмотрел в забрызганное дождем окно. — Вряд ли в такую ночь кто-то будет интересоваться чужими делами.

— Пожалуй, верно. — Фосетт повернулся к темной фигуре: — Рад с вами познакомиться. — Он вздохнул. — Я должен бы извиниться за всю эту комедию в духе плаща и кинжала, но, боюсь, уже поздно. Как вы догадываетесь, это становится второй натурой. Мы только подождем вашего друга… а вот и он!

Фосетт открыл дверцу, и Ринфилд сел рядом с ним. По лицу директора мало что можно было прочесть, однако беззаботного восторга оно явно не выражало.

— На Пойнтон-стрит, Баркер, — приказал Фосетт.

Баркер молча кивнул, и машина тронулась. Никто не произносил ни слова. Ринфилд, явно обеспокоенный, беспрестанно оглядывался и наконец сказал:

— Мне кажется, нас преследуют.

Фоссет ответил:

— Надеюсь, что так. В противном случае водитель той машины завтра же остался бы без работы. Вторая машина сопровождает нас, чтобы убедиться, что за нами нет хвоста. Надеюсь, вы уловили мою мысль.

— Да, вполне, — не слишком уверенно ответил Ринфилд.

Он еще больше помрачнел, когда машина свернула в район трущоб и по плохо освещенной улочке подъехала к неопрятному многоквартирному дому без лифта.

— Это далеко не лучшая часть города, — заметил директор цирка с неудовольствием. — А дом вообще напоминает заведение с дурной репутацией.

— Так оно и есть. Дом принадлежит нам. Эти бордели очень удобны. Кому, например, придет в голову, что Теско Ринфилд заглянет в одно из подобных заведений? Входите, прошу вас!

Глава 2

Для такого обшарпанного здания, да еще в столь неприглядном районе, гостиная была на удивление нарядной, даже несмотря на то, что человек, который занимался ее меблировкой, был явно помешан на красновато-коричневых тонах. Диван, кресла, ковер и плотные занавески — все было примерно одного и того же цвета.

В камине горел бездымный уголь, изо всех сил старавшийся внести свою лепту в уют гостиной. Бруно и Ринфилд сели в кресла, Фосетт принялся колдовать в баре.

— Расскажите мне, пожалуйста, еще раз об антивеществе или как вы там его называете, — вежливо попросил Бруно.

Фосетт вздохнул.

— Вот этого-то я и боялся. Уверен, что в первый раз я вам все правильно изложил. Дело в том, что я заучил свой рассказ наизусть и повторяю его, как попугай. Я вынужден это делать, потому что сам всего толком не понимаю.

Фосетт раздал гостям напитки — содовую для Бруно и бренди для Ринфилда — и потер рукой подбородок.

— Попытаюсь изложить суть дела попроще. Может быть, тогда я и сам что-нибудь пойму. Как вы знаете, вещество состоит из атомов. Атомы, в свою очередь, тоже из чего-то состоят. Ученых все больше озадачивает возрастающая сложность этих самых атомов. Но для наших неискушенных умов важно запомнить только две основные компоненты: электроны и протоны. На Земле да и вообще во вселенной электроны всегда имеют отрицательный заряд, а протоны — положительный. К сожалению, жизнь наших физиков и астрономов все больше осложняется. Например, только в этом году стало известно, что существуют частицы, сделанные бог знает из чего, которые перемещаются со скоростью, в несколько раз превосходящей скорость света. Это ужасно расстраивает и огорчает ученых, петому что все они, абсолютно все, были твердо уверены, что ничто не может двигаться со скоростью большей, чем скорость света. Но это так, между прочим. Некоторое время назад двое астрономов — Дик и Андерсон — сделали смутившее научную общественность открытие, основанное на теоретических вычислениях. Они заявили, что должны существовать положительно заряженные электроны. В настоящее время существование этих положительно заряженных электронов уже всеми признано. Теперь их называют позитронами. Чтобы еще больше усложнить дело, в Беркли были открыты антипротоны, заряд которых противоположен заряду протонов. Комбинация антипротонов и позитронов должна дать то, что называют антивеществом. Серьезные ученые не сомневаются в его существовании. Они также не сомневаются в том, что при столкновении электронов и позитронов, протонов и антипротонов или же всех их вместе результат будет ужасным. Эти частицы уничтожат друг друга, испустив смертельное гамма-излучение. При этом произойдет взрыв огромной силы и выделится столько тепла, что все живое на площади в десятки, а то и в сотни квадратных километров мгновенно испарится. Ученые в этом не сомневаются. По их оценкам, если два грамма антивещества ударятся о нашу планету на стороне, противоположной Солнцу, то вся жизнь на Земле немедленно исчезнет, а сама планета устремится к Солнцу. Если, конечно, вообще не распадется после взрыва.

— Веселенькая перспектива! — заметил Ринфилд. Он вовсе не выглядел новообращенным. По-видимому, рассказанное его не слишком убедило. — Не хочу вас обидеть, но все это кажется мне пустыми бреднями вроде научной фантастики.

— Мне тоже, — признался Фосетт. — Но я был вынужден принять то, что мне рассказали. Так или иначе, я начинаю этому верить.

— Послушайте, но ведь у нас на Земле нет этого самого антивещества? — удивленно спросил директор цирка.

— Конечно, ведь антивещество обладает неприятным свойством аннигилировать, то есть уничтожать вещество, с которым оно вступает в контакт.

— Тогда откуда же оно возьмется?

— Да мне-то откуда знать? — Фосетт не хотел раздражаться, ему просто не нравилось говорить о том, в чем он не разбирается. — Мы думаем, что наша вселенная единственная. Но кто знает, не лежит ли за ее пределами другая вселенная, возможно, даже множество вселенных? Согласно новейшим научным теориям, если такие вселенные существуют, то по крайней мере одна из них может состоять из антивещества. — Фосетт нахмурился. — Мне кажется, если там есть мыслящие существа, то нашу вселенную они считают состоящей из антивещества. И кто знает, возможно, это какой-нибудь непригодный материал, извергнутый в момент создания нашей вселенной.

Бруно сказал:

— Значит, это все одни предположения. Гипотезы, теоретические вычисления и больше ничего. Полковник Фосетт, у вас нет доказательств.

— Мы считаем, что доказательства есть. — Фосетт улыбнулся. — Простите за слово «мы». Возможно, именно такого рода катастрофа произошла в Сибири в .1908 году. К счастью, это случилось на практически ненаселенной территории. Когда почти двадцать лет спустя русские ученые добрались до места катастрофы, они обнаружили, что на площади свыше двухсот квадратных километров выгорели все деревья… Это был не пожар, а мгновенное обугливание, которое привело к тому, что деревья окаменели в вертикальном положении. Если бы подобное случилось, скажем, в Нью-Йорке или в Лондоне, то они стали бы выжженными городами мертвых.

— Но доказательства, полковник, — повторил Бруно. — Мы говорили о доказательствах.

— Теперь о доказательствах. Все другие известные катастрофы, вызванные столкновением Земли с телами, прилетевшими из космоса, были связаны с метеоритами. Но в Сибири не обнаружено никаких следов метеорита, который мог бы вызвать эту трагедию, и не найдено место его падения. Когда в Аризоне и в Южной Африке произошло падение метеоритов, там остались огромные кратеры. Поэтому ученые пришли к выводу, что в Сибири о Землю ударилось антивещество массой примерно в одну стомиллионную грамма.

Наступило продолжительное молчание, потом слово взял Ринфилд:

— Итак, мы это уже усвоили. При пересказе дело стало казаться чуть-чуть понятнее, но ненамного. Что дальше?

— Лет двенадцать тому назад ученые строили догадки по поводу того, открыли русские секрет антивещества или нет. Однако со временем дискуссия угасла сама собой, поскольку из-за неприятного свойства антивещества уничтожать любое вещество, вступающее с ним в контакт, его создание, использование и хранение было невозможным. Было невозможным. Но что, если невозможное стало возможным? Страна, которая владеет подобным секретом, может шантажировать весь мир. По сравнению с антивеществом ядерное оружие — просто безобидная детская игрушка.

Довольно долго все молчали. Потом Ринфилд заметил:

— Вы бы не стали так говорить, если бы у вас не было оснований считать, что подобное оружие существует или может существовать.

— Да, у меня есть такие основания. Разведки всего мира уже несколько лет одержимы этой идеей.

— По-видимому, этот секрет находится не в наших руках, иначе вы бы не стали нам все это рассказывать.

— По-видимому.

— А если бы подобное оружие было в руках такой страны, как Великобритания?

— Тогда у нас не было бы оснований для беспокойства.

— Потому что, когда дойдет до дела, у нас будет союзник, на которого можно положиться?

— Я не сумел бы лучше изложить эту мысль.

— Значит, в настоящее время этот секрет находится — если он вообще где-нибудь находится — в руках страны, которая в критический момент может повести себя недружественно и безответственно?

— Совершенно точно. — Фосетт вспомнил, как Пилгрим предостерегал его, что не следует недооценивать умственные способности Ринфилда.

— Вы знаете, что мы с Пилгримом уже встречались и пришли к предварительным соглашениям, — медленно произнес бывший профессор экономики. — Однако он ничего не рассказывал мне об этом деле.

— Тогда это было преждевременно, — ответил Фосетт.

— Значит, это время пришло?

— Сейчас или никогда.

— И конечно, вам нужен секрет, формула или что-то в этом роде?

Фосетт начал слегка сомневаться в своем мнении об интеллекте Ринфилда:

— А как по-вашему?

— Но что заставляет вас думать, будто наша страна более ответственна, чем другие?

— Соединенные Штаты мне платят, я состою на государственной службе, поэтому не задаю себе подобных вопросов, — ответил Фосетт.

— Вы отдаете себе отчет, что именно такими принципами и руководствовались гестапо и СС в Германии времен Второй мировой войны или КГБ в России?

— Отдаю. Но я полагаю, что подобная аналогия неправомерна. Соединенным Штатам не нужно добиваться усиления мощи — это и так самая могущественная страна в мире. А представьте себе, что произойдет, если такой секрет попадет в руки полусумасшедших лидеров некоторых стран Центральной Африки? Мы просто считаем себя более ответственными, чем другие.

— Хочется верить, что так и есть.

Фосетт постарался скрыть свое облегчение:

— Это означает, что вы согласны с нами сотрудничать?

— Да. Вы упомянули о том, что пришло время рассказать мне об этом деле. Почему?

— Потому что я рассчитываю на вас.

В разговор вмешался Бруно:

— А чего вы хотите от меня, полковник?

Фосетт знал, что в некоторых случаях не имеет смысла ходить вокруг да около.

— Достаньте для нас эту формулу.

Бруно встал и налил себе еще содовой. Выпил залпом и спросил:

— Вы хотите, чтобы я ее украл?

— Достаньте ее. Разве изъятие оружия у маньяка можно назвать воровством?

— Но почему именно я?

— Потому что вы обладаете уникальными способностями. Я пока не скажу, как именно мы собираемся их использовать. Могу только сообщить, что существует формула, которую знает один-единственный человек. Только он в состоянии ее воспроизвести. И мы знаем, где этот человек.

— Так где же?

Фосетт не колебался:

— В Крау.

Бруно прореагировал совсем не так, как предполагал его собеседник. Когда артист снова заговорил, его голос был таким же бесстрастным, как и лицо. Он невыразительно повторил:

— В Крау.

— Да, в Крау. В вашей родной стране и в вашем родном городе.

Бруно ответил не сразу. Он опустился в кресло и с минуту сидел молча. Потом спросил:

— Если я соглашусь с вами сотрудничать, то как доберусь до Крау? Мне придется нелегально переходить границу или вы сбросите меня на парашюте?

Фосетт сделал над собой героическое усилие и сумел скрыть охватившее его радостное волнение: за короткое время ему удалось склонить к сотрудничеству и Бруно и Ринфилда! Он деловито ответил:

— Никакой экзотики. Вы поедете туда с цирком.

На этот раз Бруно вообще лишился речи. Заметив его изумление, Ринфилд пояснил:

— Все правильно, Бруно. Мы, то есть я, согласились сотрудничать с правительством в этом деле. Правда, до настоящего момента я не подозревал о его важности. Мы предпримем короткое турне по Европе, главным образом по Восточной. Переговоры об этом уже идут полным ходом. Это вполне естественно. Они посылают к нам свои цирки, своих певцов и танцоров — мы нанесем ответный визит.

— На гастроли отправится весь цирк?

— Разумеется, нет. Это невозможно. Только лучшие из лучших. — Ринфилд еле заметно улыбнулся. — Надо думать, что вы входите в их число.

— А если я откажусь?

— Мы просто отменим турне.

Бруно посмотрел на Фосетта:

— Мистер Ринфилд потеряет кучу денег. Возмещение его потерь обойдется вашему правительству в миллион долларов.

— Нашему правительству. Да мы заплатим миллиард, чтобы добыть этот секрет!

Бруно перевел взгляд с Фосетта на Ринфилда и обратно.

— Я еду, — решительно заявил он.

— Замечательно! Большое спасибо от меня лично и от вашей страны. Подробности…

— Мне не нужна благодарность моей страны.

Эти слова прозвучали загадочно, но не оскорбительно. Фосетт был слегка озадачен, он попытался понять их скрытый смысл, но не смог и оставил свои попытки.

— Как хотите. Я только хотел сказать, что детали можно обсудить позднее. Мистер Ринфилд, говорил ли вам мистер Пилгрим о том, что мы были бы очень признательны, если бы вы смогли взять с собой еще двух человек?

— Нет, не говорил, — нахмурился директор цирка. — Как выясняется, мистер Пилгрим мне многого не рассказал.

— Мистер Пилгрим знает, что делает. — Теперь, когда Фосетт заполучил обоих, он снял бархатные перчатки, но остался вежливым и любезным. — Не было смысла перегружать вас ненужными подробностями до того, как мы заручились вашим общим согласием. Двое, о которых идет речь, — это доктор Харпер и наездница Мария, наши люди. Они очень нужны для достижения наших целей. Для чего конкретно, я объясню потом. Кое-что я должен предварительно обсудить с мистером Пилгримом, и немедленно. Скажите, Бруно, почему вы согласились с нами сотрудничать? Я должен вас предупредить, что это задание может оказаться исключительно опасным. Если вас поймают, то нам придется заявить, что вы не имеете к нам ни малейшего отношения.

Бруно пожал плечами:

— Кто знает почему? Иногда мотивов поступка набирается так много, что человек не в состоянии объяснить даже себе самому, какой из них оказался решающим. Возможно, это благодарность: Америка приняла меня в то время, когда родина вышвырнула меня вон. Я знаю, что на моей бывшей родине есть опасные и безответственные люди, которые без малейших колебаний пустили бы в дело подобное оружие, если бы оно существовало. Кроме того, там есть люди, которым я бы охотно доставил серьезные неприятности, как они в свое время доставили их мне. И потом, вы сказали, что мои уникальные способности помогут решить эту задачу. Я еще не знаю, каким образом, но, если дело обстоит именно так, могу ли я допустить, чтобы вместо меня пошел кто-то другой? Он не просто потерпит неудачу — его могут убить в процессе выполнения задания. Я не хотел бы отягощать этим свою совесть. — Он слабо улыбнулся. — Прямо скажем, выбор у меня невелик.

— Ну а настоящая причина?

— Я ненавижу войну, — просто ответил Бруно.

— Гм! Это не тот ответ, которого я ожидал, но я вас понимаю. — Фосетт поднялся. — Благодарю вас, джентльмены, за то, что вы потратили свое время и проявили терпение, но больше всего — за ваше желание сотрудничать. Машина ждет, чтобы отвезти вас назад.

Ринфилд спросил:

— А вас? Как вы доберетесь до мистера Пилгрима?

— У меня с здешней мадам своего рода взаимопонимание. Уверен, что она поможет мне с транспортом.

Держа наготове ключи, Фосетт подошел к квартире Пилгрима, где тот жил и работал. Но ключи не понадобились. Пилгрим не только не запер дверь — он даже не закрыл ее как следует, что было ему совершенно не свойственно. Фосетт толкнул дверь и вошел внутрь. Первой, почти неосознаваемой мыслью, промелькнувшей у него в голове, была следующая: «Пожалуй, я проявил чрезмерный оптимизм, когда уверял Ринфилда, что Пилгрим всегда знает, что делает».

Пилгрим лежал на ковре. У его убийцы дома был явно изрядный запас ножей для колки льда, потому что он даже не потрудился вытащить тот, который был воткнут по рукоятку в затылок жертвы. Должно быть, смерть наступила мгновенно: на рубашке от «Тернбула и Эссера» не было ни капли крови. Фосетт опустился на колени и заглянул в лицо Пилгрима. Оно было таким же бесстрастным, как и при жизни. По-видимому, Пилгрим не только не узнал, чем его ударили, — он вообще даже не понял, что его ударили…

Фосетт встал и направился к телефону.

— Доктора Харпера, пожалуйста. Попросите его прийти сюда немедленно.

Доктор Харпер не был ни воплощением доброго лекаря, ни пародией на него, но его трудно было представить в какой-то другой роли. В этом высоком, худом, привлекательном мужчине с седыми висками сразу чувствовался медик. Очки в роговой оправе с толстыми линзами делали взгляд доктора пронизывающим. Возможно, это была только видимость, но не исключено, что Харпер сознательно выработал у себя такой взгляд. Очки в роговой оправе — большое подспорье для медиков, благодаря им пациент никогда не может понять, здоров ли он как бык или же ему осталось жить всего пару недель. Одежда доктора была столь же безупречна, как одежда человека, чье безжизненное тело он внимательно осматривал. Харпер принес с собой черный медицинский саквояж, но даже не открыл его. Он еще раз уточнил:

— Значит, это все, что вы знаете о сегодняшнем вечере?

— Все, — подтвердил Фосетт.

— А Ринфилд? В конце концов, он единственный в цирке, кто был в курсе дела. Я имею в виду, до сегодняшнего вечера.

— До сегодняшнего вечера директор цирка не знал никаких подробностей. У него просто не было возможности. К тому же он весь вечер был со мной.

— Возможно, у него есть сообщник.

— Это исключено. Подождите, скоро вы познакомитесь с Ринфилдом лично. У него безупречная репутация — Пилгрим проверял его довольно долго. Его патриотизм не подлежит никакому сомнению. Я бы не удивился, если бы узнал, что у директора на нижнем белье вышито «Господь, благослови Америку!». Кроме того, разве он стал бы тратить время и силы на организацию европейского турне для своего чертова цирка, если бы собирался убить Пилгрима? Да, я знаю, что существуют такие вещи, как создание видимости, умение отвлечь внимание и напустить туман, но это не тот случай.

— Будем надеяться.

— Мне кажется, что мы должны вызвать сюда Ринфилда и Бруно. Просто для того, чтобы эти люди поняли, с чем им придется иметь дело. И еще нужно немедленно уведомить адмирала. Может, вы сделаете это, пока я свяжусь с Баркером и Мастерсом?

— У этого телефона есть шифрующее устройство?

— Да.

Доктор Харпер все еще говорил по телефону, когда прибыли Баркер и Мастерс — тот самый седой мужчина, который поднимался к Бруно на сцену. Фосетт приказал:

— Доставьте сюда Ринфилда и Бруно. Скажите им, что это очень срочно, но не говорите почему. Проведите их с черного хода, и побыстрее!

Не успел он закрыть дверь за Мастерсом и Баркером, как доктор Харпер повесил трубку и сказал:

— Мы должны хранить происшедшее в тайне. По утверждению адмирала, а уж он-то знает точно, у Пилгрима нет близких родственников, поэтому будет считаться, что он умер от сердечного приступа. По-моему, это правильное решение.

Фосетт нахмурился.

— По-моему, тоже. Это, безусловно, удачная мысль. Адмирал очень ценил покойного. Все знали, что со временем Пилгрим должен был занять его место. Ну что ж, давайте пригласим пару ребят, чтобы поискали отпечатки пальцев и тщательно все осмотрели. Хотя они вряд ли здесь что-нибудь найдут.

— Вы так думаете?

— Конечно. Человек, хладнокровно оставивший в теле орудие убийства, очень уверен в себе. Вы обратили внимание на то, что Пилгрим лежит ногами к двери и головой в противоположную сторону?

— Ну и что с того?

— Он лежит недалеко от двери, значит, можно определенно сказать, что Пилгрим сам ее открыл. Стал бы он подставлять спину, если бы опасался своего гостя? Кто бы ни был убийцей, можно не сомневаться: Пилгрим не просто знал этого человека, но и доверял ему.

Фосетт оказался прав. Два эксперта, которые прибыли на место преступления и провели необходимые манипуляции, ничего не нашли. Единственные места, где могли остаться отпечатки пальцев, то есть рукоятка ножа и дверная ручка, были чисты. Эксперты уже собрались уходить, когда в комнату, не постучав и не спросив разрешения, вошел мужчина.

Адмирал выглядел как любимый дядюшка, или преуспевающий фермер, или флотский адмирал в отставке (каковым он и был на самом деле). Дородный, краснолицый, с седеющими волосами, излучающий необыкновенную уверенность, он выглядел лет на десять моложе своих пятидесяти пяти. Адмирал взглянул на лежавшего на полу убитого Пилгрима и помрачнел. Он повернулся к доктору Харперу:

— Заключение о смерти уже готово? Сердечный приступ, разумеется.

Харпер отрицательно покачал головой.

— В таком случае сделайте это немедленно и прикажите доставить тело в наш морг.

— Мы не могли бы немного подождать с моргом, адмирал? — спросил Фосетт. — Сейчас сюда должны подойти два человека — директор цирка и наш, э-э, новобранец. Убежден, что ни одному из этих людей до сих пор не приходилось иметь дело с убийствами, поэтому было бы интересно посмотреть на их реакцию. А также узнать, согласны ли они выполнить задание, несмотря на то, что произошло.

— А вы уверены, что, выйдя отсюда, эти двое не бросятся к ближайшему телефону-автомату? Любая газета дорого заплатит за такой материал.

— Вы думаете, что это не приходило мне в голову, сэр? — с легкой обидой спросил Фосетт. — Конечно, такой гарантии нет, но я полагаюсь на свое мнение.

— Этого достаточно, — примирительно сказал адмирал, не умевший извиняться. — Очень хорошо. — Он помолчал и с прежней властностью сказал: — Надеюсь, они не станут ломиться в парадную дверь?

— Баркер и Мастерс проведут их через черный ход.

Словно в ответ на эту реплику, в дверях появились Баркер и Мастерс. Они посторонились и пропустили Ринфилда и Бруно. Фосетт знал, что адмирал и доктор Харпер внимательно вглядываются в лица вошедших. Бруно и Ринфилд, естественно, не смотрели по сторонам: когда у ваших ног лежит убитый, вам не до праздного любопытства.

Как и предполагал Фосетт, реакция Бруно была сдержанной: он нахмурился и крепко сжал губы. Директор цирка отреагировал более откровенно: кровь отхлынула от его лица, ставшего грязновато-серым; дрожащей рукой он ухватился за косяк двери и в какой-то момент был близок к обмороку.

Через три минуты, в течение которых Фосетт рассказал Ринфилду и Бруно о происшедшем, директор цирка, усаженный в кресло с рюмкой бренди в руках, все еще дрожал. Бруно от предложенной выпивки отказался.

Адмирал взял инициативу в свои руки и спросил Ринфилда:

— У вас есть враги в цирке?

— Враги? В цирке? — Ринфилд явно был потрясен. — Господи, конечно нет! Я понимаю, что мои слова могут вам показаться слишком напыщенными, но мы действительно одна большая счастливая семья.

— А вообще у вас есть враги?

— У каждого удачливого человека есть враги. В определенном смысле, конечно. Есть соперничество, конкуренция, зависть. Но такие враги? — Ринфилд почти с ужасом посмотрел на мертвого Пилгрима и вздрогнул. — Таких нет. — Он немного помолчал, потом посмотрел на адмирала с некоторым возмущением и спросил без прежней дрожи в голосе: — Но почему вы задаете мне эти вопросы? Ведь убили-то не меня, а мистера Пилгрима.

— Как вы считаете, Фосетт, есть ли тут связь?

— Определенно есть. Я могу высказаться более откровенно, сэр?

— Простите?

— Ну, поскольку есть телефоны-автоматы и периодические издания…

— Бросьте, я уже извинился за это.

— Да, сэр.

Фосетт порылся в своей памяти, но не нашел там и следа извинений. Однако он решил не заострять внимание на этом факте.

— Как вы уже сказали, сэр, здесь есть связь. Ясно, что произошла утечка информации, и она могла произойти только в нашей организации. Как я уже говорил вам и как я только что объяснил этим джентльменам, Пилгрим был убит человеком, которого он знал. Только четверо знали подробности предстоящего дела. Это вы, Пилгрим, доктор Харпер и я. Но добрая дюжина сотрудников нашей организации — люди, ведущие наблюдение, телефонистки, водители — знали, что мы общаемся с мистером Ринфилдом. В мире вряд ли найдется разведка или контрразведка, в ряды которой противнику не удалось бы заслать своих агентов. А среди подобных агентов всегда отыщется один настолько глубоко законспирированный, что ему удается оставаться вне подозрений. Было бы наивно думать, что вышесказанное к нам не относится. Вряд ли было секретом, что мистер Ринфилд организует турне по Европе, главным образом по Восточной Европе, и нетрудно узнать, что Крау входит в список городов, которые собирается посетить его цирк. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на это обратили внимание лица, ответственные за безопасность исследований, проводимых в Крау. Их не могло не заинтересовать, существует ли связь ЦРУ с цирком.

— И все же зачем убивать Пилгрима? В качестве предупреждения? — спросил Фосетта адмирал.

— В определенном смысле да, сэр.

— Вы не могли бы изложить свою мысль поподробнее?

— Могу, сэр. Это, несомненно, предупреждение. Но чтобы сделать смерть Пилгрима понятной и оправданной с их точки зрения — а нельзя забывать, что, хотя эти люди безрассудны, они в то же время и рассудительны, — она должна быть больше чем предупреждением. Его убийство — это сплав приглашения и вызова. Наши противники хотели бы, чтобы их предупреждение было проигнорировано. Если они уверены, что ЦРУ помогает мистеру Ринфилду организовать турне по Европе, и если, несмотря на гибель нашего коллеги (а они не сомневаются, что мы догадаемся, чьих рук это дело), турне состоится, значит, у нас имеется настоятельнейшая необходимость делать это. Окончательные доказательства они надеются найти в Крау. И тогда мы будем дискредитированы в глазах мировой общественности. Можете себе представить, какой шум произведет известие о высылке из страны целого цирка! Это будет мощный аргумент в пользу Востока на предстоящих переговорах. Мы станем посмешищем для всего мира, наша репутация серьезно пострадает. История пилота Гэри Пауэрса с его самолетом У-2 покажется пустяком по сравнению с этим.

— Верно. А что вы думаете о возможности обнаружения этого подкидыша в гнезде ЦРУ?

— В данный момент его не обнаружить.

— А вы, доктор Харпер?

— Я полностью согласен. Бесполезно устраивать слежку за несколькими сотнями ваших людей, работающих в этом здании.

— И кто будет следить за следящими? Вы это имели в виду?

— Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, сэр.

— Увы! — Адмирал достал из внутреннего кармана визитные карточки и протянул по одной Бруно и Ринфилду. — Если я вам понадоблюсь, позвоните по этому номеру и спросите Чарльза. Если у вас есть какие-то догадки о моем имени и моей должности, держите их при себе. — Адмирал вздохнул. — Боюсь, Фосетт, что ваше толкование этого убийства абсолютно правильно. Другого сколь-нибудь удовлетворительного объяснения, по-видимому, нет. Тем не менее нам необходимо достать интересующий нас документ. Возможно, следует придумать другой способ.

— Другого способа не существует, — заметил Фосетт.

— Другого способа нет, — подтвердил Харпер.

Адмирал кивнул:

— Другого способа нет. Бруно — или никто.

Фосетт покачал головой:

— Бруно и цирк — или никто.

— Видимо, так. — Адмирал задумчиво посмотрел на Ринфилда. — Скажите, вы думали о том, что будет в случае провала?

Ринфилд опорожнил свою рюмку. Его руки перестали дрожать, и он полностью пришел в себя.

— Откровенно говоря, нет.

— О том, что вас могут арестовать?

— Нет.

— Понимаю. Это было бы ужасно для вашего бизнеса. Могу ли я сделать вывод, что вы передумали?

— Не знаю, просто не знаю. — Ринфилд встревоженно посмотрел на Бруно: — А ты?

— Я еду. — Голос Бруно был ровным и бесцветным, лишенным каких-либо признаков театральности. — Если придется, поеду один, хотя пока не знаю, как я туда доберусь и что стану делать, когда попаду на место. Но еду в любом случае.

Ринфилд вздохнул:

— Значит, вот как, — и едва заметно улыбнулся. — Придется ехать. Ни один иммигрант не сможет посрамить американца в пятом поколении.

— Благодарю вас, мистер Ринфилд. — Адмирал с любопытством и в то же время оценивающе посмотрел на Бруно. — И вас также, мистер Вилдерман. Скажите, почему вы решили ехать?

— Как я уже говорил мистеру Фосетту, я ненавижу войну.

Адмирал ушел. Следом за ним удалился доктор Харпер. Ушли Ринфилд и Бруно. Вскоре после этого унесли тело Пилгрима. Через три дня его подобающим образом похоронят, и никто и никогда не узнает об истинной причине смерти правнука английского пэра. Подобное нередко случается с людьми, посвятившими жизнь разведке или контрразведке. Их жизнь порой обрывается самым неожиданным образом.

Фосетт, с мрачным и решительным выражением на пухлом лице, мерил шагами комнату погибшего коллеги, когда зазвонил телефон. Он тут же поднял трубку и услышал хриплый срывающийся голос:

— Фосетт? Это вы, Фосетт?

— Я. Кто это?

— Я не скажу вам этого по телефону. Вы прекрасно знаете, кто это. Вы втравили меня в это. — Голос так сильно дрожал, что его невозможно было узнать. — Ради бога, приходите скорее сюда, произошло нечто ужасное.

— Что именно?

— Приходите скорее. — Голос стал умоляющим. — И ради бога, приходите один. Я буду у себя в кабинете. В цирке.

Связь прервалась. Фосетт подергал рычажок, но в трубке было тихо. Он положил трубку, вышел из комнаты и запер за собой дверь. Потом вошел в лифт, спустился в подземный гараж, сел в машину и поехал в цирк сквозь тьму и дождь.

Огни, освещавшие цирк, были выключены, лишь кое-где горели тусклые лампочки — было уже очень поздно, и сотрудники цирка давно устроились на ночь в цинковом поезде. Фосетт вышел из машины и поспешил к клеткам с животными, рядом с которыми находился обшарпанный рабочий кабинет директора цирка. Здесь оказалось довольно светло, однако нигде не было видно ни одного человека. Вначале это очень удивило Фосетта, который знал, как Ринфилд дорожит своими четвероногими артистами. Но потом Фосетт подумал, что в отсутствии персонала нет ничего странного: какой нормальный человек станет входить в клетки к индийским слонам или к нубийским львам? Этими животными не только трудно управлять, их так же трудно украсть и вывести из цирка. Большинство животных спали, лежа на полу своих клеток, кроме слонов, привязанных за передние ноги и стоявших раскачиваясь из стороны в сторону. Двенадцать бенгальских тигров беспокойно метались по клеткам и время от времени рычали без видимой причины.

Фосетт направился было к кабинету Ринфилда, но в изумлении остановился, заметив, что в его единственном окне темно. Он подошел поближе и подергал дверь. Она была не заперта. Фосетт открыл дверь и заглянул внутрь. И тут свет померк у него в глазах.

Глава 3

Почти всю ночь Ринфилд не спал, и неудивительно: он размышлял о том, что произошло за день и какие еще неприятности принесут с собой эти события. В конце концов в пять утра Ринфилд встал, принял душ, побрился, оделся, покинул свои роскошные покои в поезде и направился туда, где располагались животные. Он всегда инстинктивно искал успокоения в общении с ними. Ринфилд любил цирк, цирк был его настоящим домом. Между Ринфилдом и его животными существовали определенная гармония и взаимопонимание, которых у него не было со студентами в те годы, когда он преподавал экономику. Ринфилд считал свою прежнюю преподавательскую деятельность напрасной тратой времени и полагал, что зря угробил на нее лучшие годы жизни. Кроме того, директор цирка рад был провести некоторое время с Джонни, ночным сторожем, который, несмотря на разделявшую их социальную пропасть, был старинным приятелем и доверенным лицом Ринфилда. Правда, этой ночью директор цирка никому не собирался исповедоваться.

Джонни нигде не оказалось. Это было странно, потому что старик-сторож никогда не спал на посту, хотя его работа была не слишком трудна: он должен был сообщать дрессировщикам или ветеринарам о любых признаках нездоровья у животных. Сначала отсутствие Джонни лишь слегка удивило Ринфилда, потом он забеспокоился и принялся тщательно осматривать помещение, пока не обнаружил сторожа в темном углу. Джонни, пожилой иссохший калека — он не раз падал с каната, — был надежно связан, и во рту у него торчал кляп. Сторож не пострадал, но был ужасно разгневан.

Ринфилд вынул кляп, развязал старика и помог ему подняться на дрожащие ноги. За долгую жизнь в цирке сторож собрал обширную коллекцию непечатных выражений и теперь использовал их все до единого, чтобы выразить обуревавшие его чувства.

— Кто тебя связал? — спросил Ринфилд.

— Не знаю, босс. Это для меня загадка. Я ничего не видел и ничего не слышал. — Старик осторожно потер затылок. — Такое ощущение, словно меня стукнули мешком с песком.

Директор цирка осмотрел тощую шею Джонни. На ней было немало синяков, но кожа не была содрана или поцарапана. Ринфилд обнял старого приятеля за плечи.

— Так оно и есть. Пойдем, старина. Посидим в моем кабинете. У меня там есть кое-что, чтобы тебя приободрить. Потом позвоним в полицию.

Они были на полпути к рабочему кабинету директора, когда плечи Джонни неожиданно напряглись и он произнес хриплым изменившимся голосом:

— Боюсь, у нас тут есть для полиции кое-что похуже, чем мешок с песком, босс.

Ринфилд вопросительно посмотрел на старика, потом проследил за взглядом его расширившихся глаз.

В клетке с бенгальскими тиграми лежали растерзанные останки того, что когда-то было человеком. Уцелело лишь несколько обрывков одежды и колодка орденских лент, которую Ринфилд тотчас же узнал. Это было все, что осталось от полковника Фосетта.

Ринфилд, как завороженный, с ужасом смотрел на происходящее. В этот предутренний час в цирке было полно народу: рабочие цирка, артисты, полицейские в форме и детективы в штатском толпились возле клеток с животными и гадали, что же здесь произошло. Сотрудники «скорой помощи» завернули в пластик останки Фосетта и положили их на носилки. Немного в стороне от остальных стояли дрессировщик тигров Мальтиус, дрессировщик львов Нойбауэр и Бруно. Несколько минут назад эти трое вошли в клетку с тиграми и вынесли останки Фосетта.

Ринфилд повернулся к адмиралу, которому он сразу позвонил и который, прибыв на место происшествия, не потрудился представиться или как-то объяснить свое присутствие здесь. Тем не менее ни один полицейский не побеспокоил его расспросами: наверняка какой-нибудь высший чин приказал оставить этого человека в покое.

Ринфилд обратился к адмиралу:

— Скажите бога ради, кто мог совершить подобное злодейство?

— Я очень сожалею о случившемся, мистер Ринфилд. — Подобные слова были совершенно нехарактерны для адмирала, который не имел привычки выражать сожаление о чем бы то ни было. — Жаль Фосетта. Он был одним из моих самых способных и надежных сотрудников и вообще достойнейшим человеком. И сожалею, что навлек на вас такую беду. Без подобной рекламы в прессе цирк вполне мог бы обойтись.

— Черт с ней, с прессой! Кто мог это сделать?

— Себя мне тоже немного жаль, — продолжал адмирал. — Вы спрашиваете кто? Разумеется, тот же, кто убил Пилгрима. Я знаю об этом не больше вас. В одном уверен: кто бы ни был этот человек или эти люди, они знали, что Фосетт сюда придет, поэтому заранее связали сторожа и засунули ему кляп. Старику повезло, что его не кинули в клетку с тиграми вместе с Фосеттом. Думаю, нашего коллегу вызвали сюда ложным телефонным звонком. Мы это скоро узнаем. Я велел проверить.

— Проверить что?

— Каждый звонок в наше учреждение и из него записывается на пленку. Исключение составляют звонки, сделанные по телефонам, снабженным шифровальными устройствами. Если повезет, через несколько минут у нас будет эта запись. А пока я хотел бы побеседовать с людьми, которые вынесли из клетки останки Фосетта. С каждым по очереди. Как я понял, один из троих — ваш дрессировщик тигров. Как его зовут?

— Мальтиус. Но… но он вне подозрений.

— Я не сомневаюсь, — терпеливо ответил адмирал. — Вы думаете, что при расследовании убийства допрашивают только подозреваемых? Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за Мальтиусом.

Мальтиус, темноглазый болгарин с открытым лицом, был явно очень расстроен.

— Вам не из-за чего так расстраиваться, — доброжелательно обратился к нему адмирал.

— Это сделали мои тигры, сэр, — ответил болгарин.

— Вы единственный человек, которого ваши тигры не тронули бы. Или они могут наброситься и на вас?

— Не знаю, сэр. Если человек спокойно лежит, тигры вряд ли его тронут. — Мальтиус заколебался. — Но при некоторых обстоятельствах они могут растерзать и лежащего неподвижно.

Адмирал терпеливо ждал объяснений, и Мальтиус продолжил:

— Если их спровоцировали. Или…

— Да?

— Или если звери почувствовали запах крови.

— Вы в этом уверены?

— Разумеется, он уверен!

Адмирал, который не вполне сознавал, насколько дороги Ринфилду его люди, был поражен его резким тоном.

— А что вы думаете, сэр? Мы кормим тигров кониной и говядиной — сырым мясом, которое пахнет кровью. Тиграм не терпится схватить мясо, и они рвут его зубами и когтями. Вы когда-нибудь видели, как кормят тигров?

Адмирал воочию представил, как погиб его подчиненный, и невольно вздрогнул.

— Не видел и вряд ли когда-нибудь захочу видеть! — Он снова повернулся к Мальтиусу: — Значит, могло быть так, что Фосетта ударили ножом и бросили в клетку живым, неважно, в сознании или без сознания, ведь у мертвых кровь не течет.

— Не исключено, сэр. Только сейчас уже невозможно найти на теле ножевую рану.

— Это я понимаю. Дверца клетки была заперта снаружи. Можно ли ее запереть изнутри?

— Нет. Изнутри дверцу можно закрыть только на задвижку. Она не была закрыта.

— Разве это не удивительно?

Мальтиус впервые еле заметно улыбнулся.

— С точки зрения дрессировщика, тут нет ничего удивительного. Перед тем как войти в клетку, я снаружи вставляю ключ в замок и оставляю его в таком положении. Оказавшись внутри, я закрываю дверь на задвижку: нельзя допустить, чтобы она случайно открылась сама или от толчка одного из тигров и чтобы тигры вышли погулять. — Мальтиус улыбнулся еще раз, но опять без особой радости. — Это и для меня важно. Если что-то пойдет не так, как надо, я всегда могу отодвинуть задвижку, выйти и повернуть ключ снаружи.

— Благодарю вас. Вы не могли бы пригласить вашего друга…

— Его зовут Генрих. Генрих Нойбауэр. Он дрессирует львов.

— Мне бы хотелось с ним поговорить.

Расстроенный дрессировщик ушел.

— Мне кажется, что он очень огорчен, — заметил адмирал.

— А вы бы не расстроились на его месте? — Голос Ринфилда снова прозвучал довольно резко. — Дело не только в том, что Мальтиус чувствует себя лично ответственным. Его тигры впервые попробовали вкус человеческого мяса. А как вы понимаете, Мальтиус и сам из человеческой плоти.

— Я об этом не подумал.

Адмирал задал Нойбауэру несколько не связанных между собой вопросов и попросил пригласить Бруно. Когда тот приблизился, адмирал сказал:

— Вы единственный, с кем я действительно хотел поговорить. Двое других были только прикрытием — приходится быть осторожным, ведь за нами наблюдают и сотрудники цирка, и полиция. Некоторые полицейские считают меня важным начальством из управления. Другие думают, что я из ФБР, хотя не ясно, что заставляет их делать подобные выводы. Ужасный случай, Бруно, ужасный случай. Похоже, бедный Фосетт был прав: на нас нажимают изо всех сил, чтобы выяснить, сколь велико наше желание попасть в Крау. Что ж, я уже доведен до крайности. Откуда нам знать, кто будет следующим? Я не имею права, да и никто не имеет права в таких обстоятельствах просить вас участвовать в этом деле. Даже у патриотизма есть предел. Пилгриму и Фосетту их патриотизм не слишком-то помог, верно? Отныне вы свободны от любых обязательств по этому делу, реальных или воображаемых.

— Говорите только за себя. — Голос Ринфилда оставался все таким же резким. Все, что касалось любимого цирка, директор считал своим личным делом. — Погибли двое хороших людей. Вы хотите, чтобы их смерть была напрасной? Я еду в Европу.

Адмирал прищурился и повернулся к Бруно:

— А вы?

Бруно молча посмотрел на него с выражением, похожим на презрение.

— Ну что ж… — На короткий миг адмирал пришел в замешательство. — Вернемся к началу. Если вы согласны рискнуть, я приму ваши жертвы. Знаю, это крайне эгоистично с моей стороны, но нам очень нужны документы из Крау. Не стану благодарить вас, потому что, честно говоря, не знаю как. Самое малое, что я могу для вас сделать — это позаботиться о вашей безопасности. Я пошлю к вам пятерку своих лучших людей, скажем, под видом журналистов. Потом, когда вы подниметесь на борт корабля…

Бруно тихо, но решительно прервал адмирала:

— Если вы приставите к нам хоть одного из своих людей, никто из нас никуда не поедет, в том числе и я. А из того, что мне сказали, я понял по крайней мере одно: если я не поеду, то и никому другому нет смысла ехать. Исключение — доктор Харпер: погибший ручался за него, а лучшей рекомендации и быть не может. Что же касается других ваших людей — кто, по-вашему, убил Пилгрима и Фосетта? Без их защиты у нас, возможно, еще есть кое-какие шансы.

С этими словами Бруно повернулся и пошел прочь. Адмирал смотрел ему вслед с легкой обидой, внезапно растеряв все слова, что случалось с ним крайне редко. От необходимости делать какие-либо комментарии по поводу последних слов Бруно его избавило появление сержанта полиции, который принес с собой небольшой черный ящичек. Ринфилд был почти уверен, что подошедший обычно не носит полицейскую форму. Да, что касается местного колорита, Чарльз (именно так Ринфилд мысленно называл этого человека) не упускал ни единой мелочи.

Адмирал спросил:

— Это запись разговора?

Сержант кивнул.

— Мы не могли бы воспользоваться вашим кабинетом, господин директор?

— Разумеется, — ответил Ринфилд и огляделся. — Только не этим, ближайшим. Лучше пройти в поезд. Здесь слишком много народу.

Как только за ними закрылась дверь кабинета, полицейский достал магнитофон из футляра.

— Что вы ожидаете услышать? — поинтересовался директор цирка.

— Ваш голос.

Ринфилд с изумлением посмотрел на него.

— Или очень похожий на ваш. Это может быть и голос Бруно. Из всех работников цирка Фосетт хорошо знал только ваши голоса. Если бы его пригласил кто-то другой, он бы вряд ли пришел.

Они прослушали запись. Когда она закончилась, Ринфилд спокойно сказал:

— Этот голос похож на мой. Нельзя ли прослушать еще раз?

После второго прослушивания Ринфилд уверенно заявил:

— Нет, это не мой голос. Не сомневаюсь, что вы уловили разницу.

— Мой дорогой Ринфилд, я и не думал, что это ваш голос. Теперь я точно знаю, что это не вы. Но мне пришлось для полной уверенности прослушать запись дважды. Когда человек говорит в такой торопливой, сбивчивой манере, его голос приобретает необычные обертоны. К тому же микрофон был, вероятно, обернут шелковой тканью. Я не могу винить бедного Фосетта за то, что он купился на это, особенно когда голова у него была занята убийством Пилгрима. Но должен сказать, имитация необыкновенно хорошая. — Адмирал о чем-то задумался, затем внимательно взглянул на Ринфилда. — Насколько мне известно, вы никогда не разговаривали ни с кем из моих людей. Это так?

Ринфилд кивнул.

— Так вот что я вам скажу: звонил человек, который хорошо знает ваш голос и изучал его.

— Это нелепо. Вы хотите сказать…

— Боюсь, что именно это я и хочу сказать. Послушайте, если вражеские разведки могут внедрить к нам своих людей, то почему они не могут внедрить их в ваш цирк? В конце концов, у вас работают Люди двадцати пяти национальностей!

— Вы — ЦРУ! Неудивительно, что все хотят внедрить к вам своих людей. Но кому может понадобиться засылать агентов в безобидный цирк?

— Никому. Но сейчас в глазах неверных вы не безобидный цирк, а филиал ЦРУ и, следовательно, созрели для внедрения. Не позволяйте вашей слепой преданности цирку ослепить ваш разум. Давайте еще раз прослушаем запись. Только на этот раз слушайте ее как запись чужого, а не своего голоса. Возможно, вы узнаете голос одного из работников цирка. Чтобы сузить поле поиска, вспомните, что многие из ваших людей говорят с сильным иностранным акцентом, а на пленке звучит голос англосакса, скорее даже американца, хотя я в этом не уверен.

Они прослушали кассету еще четыре раза. По окончании последнего прослушивания Ринфилд покачал головой:

— Бесполезно. Голос слишком сильно искажен.

— Спасибо, сержант, вы можете идти, — отпустил полицейского адмирал.

Сержант положил магнитофон в футляр и ушел. Какое-то время адмирал молча мерил шагами комнату — три шага в одну сторону, три в другую. Потом он покачал головой, словно смиряясь с неизбежным:

— Что за чарующая мысль: тесная связь между моими людьми и вашими!

— Вы чертовски уверены.

— Я чертовски уверен вот в чем: любой из моих людей скорее предпочел бы остаться без пенсии, чем войти в клетку с тигром.

Ринфилд неохотно согласился с ним:

— Полагаю, теперь моя очередь признать, что мне это не пришло в голову.

— Ну, да это не важно. Сейчас нужно решить, что нам делать. Ручаюсь своей карьерой, вы находитесь под вражеским наблюдением. — Адмирал помрачнел. — Если моя карьера еще будет чего-то стоить к тому времени, когда все это кончится, — добавил он, помолчав.

— Мне казалось, что мы уже все решили. — Голос Ринфилда вновь прозвучал довольно резко. — Вы же слышали, что я сказал там, в цирке. И вы слышали, что сказал Бруно. Мы едем.

Адмирал задумчиво посмотрел на собеседника.

— Со вчерашнего вечера ваше отношение заметно изменилось. Точнее, ваша решимость заметно окрепла.

— Не думаю, что вы меня верно поняли, сэр, — терпеливо пояснил Ринфилд. — Цирк — это моя жизнь, это все для меня. Если кто-то задевает цирк — он задевает лично меня. И наоборот. Несмотря на затруднительное положение, мы имеем одну крупную карту.

— Я что-то упустил?

— Бруно по-прежнему вне подозрений.

— Я это знаю. Именно потому, что я хочу, чтобы он оставался чист, я и прошу вас принять на работу в цирк одну нашу сотрудницу. Ее зовут Мария Хопкинс, и хотя сам я ее не очень хорошо знаю, но доктор Харпер заверил меня, что она очень толковый агент и что ее верность не вызывает никаких сомнений. Ей предстоит влюбиться в Бруно, а ему — в нее. Нет ничего более естественного. — Адмирал печально улыбнулся. — Был бы я на двадцать лет моложе, я бы сказал, что нет ничего проще. Девушка действительно очень привлекательна. Таким образом, Мария сможет связываться с Бруно, с вами и с доктором Харпером, а до вашего отъезда и со мной, не вызывая ни у кого подозрений. Она могла бы работать у вас наездницей, а? Эта была идея Фосетта.

— Вряд ли. Возможно, девушка неплохо держится на лошади, но цирк — не место для любителей. Да любой из моих артистов сразу же поймет, что она никогда не работала в цирке. Это самый верный способ привлечь к ней внимание.

— Что вы предлагаете?

— Когда мы были с Фосеттом в вашем борделе, он упомянул, что хотел бы пристроить в цирк своих людей, и у меня было время подумать. Это нетрудно устроить. Через несколько недель моя секретарша выходит замуж за очень странного парня, который не любит цирк, так что она уходит. Это все знают. Мария может стать моей секретаршей. В таком случае у нее всегда будет повод связаться со мной, а через меня с вашим доктором и с Бруно, не привлекая никакого внимания.

— Превосходно! Прошу вас завтра же дать в газету большое объявление о том, что цирку требуется доктор, который должен будет сопровождать труппу во время гастролей по Европе. Я знаю, что обычно цирки не набирают медицинский персонал таким образом, но у вас очень мало времени и нет возможности найти врача через знакомых медиков. Это должно быть ясно из объявления. Все сразу поймут, что вы ищете врача, не имея никого на примете, и что назначение будет делом случая. Вероятно, вы получите немало предложений, ведь турне вроде вашего может стать хорошим отдыхом для медика, только что закончившего интернатуру. Но вы, разумеется, отдадите предпочтение доктору Харперу. Он давно не занимался медицинской практикой, однако, если очень понадобится, сумеет найти в аптечке аспирин. Я шучу. Самое главное, Харпер на редкость умен.

— По вашим словам, Пилгрим и Фосетт тоже были умны.

Адмирал раздраженно махнул рукой.

— Хоть и говорят, что Бог троицу любит, но это не значит, что должны случиться три несчастья. Судьба переменчива. Оба погибших знали, что рискуют. Знает это и Харпер. Так или иначе, он вне подозрений, поскольку не был связан с цирком.

— Вам не приходило в голову, что «они» могут проверить, есть ли у Харпера медицинская подготовка?

— А вам не приходило в голову, что я мог бы успешнее, чем вы, руководить цирком в качестве его директора и владельца?

— Сдаюсь. Я сам напросился на это.

— Не буду спорить. Вот еще два соображения. Первое: у них нет никаких причин проверять именно доктора Харпера из всех ваших сотрудников. И второе: его подготовка безупречна: он консультант в прекрасной клинике, и для него эта поездка — удобный способ без особых затрат провести часть своего академического отпуска. У него выше квалификация и больше опыта, чем у любого из претендентов, которые могут обратиться по объявлению. Вполне естественно, что вы выбрали именно его. Вам просто повезло, что вы его заполучили.

— Но если Харпер не практикует…

— Он является консультантом в больнице. В одном из наших филиалов.

— Для вас нет ничего святого?

— «Ничего» — это некоторое преувеличение. Как скоро вы сможете отправиться в путь?

— В путь?

— Я имею в виду, в Европу.

— У меня уже есть предварительный маршрут и график с датами. Это не проблема. Еще три дня мы проведем здесь, потом нам нужно посетить три города на восточном побережье.

— Отмените эти поездки.

— Отменить? Мы никогда не отменяем гастролей. Понимаете, у нас есть договоренности, уже арендованы помещения, заказана реклама, заранее проданы тысячи билетов…

— Мистер Ринфилд, компенсация будет очень щедрой. Обдумайте, какая сумма вам потребуется, и эти деньги завтра же будут переведены на ваш банковский счет.

Ринфилд не собирался ломать руки от отчаяния, но, по крайней мере, попытался оказать некоторое сопротивление:

— Нас ежегодно приглашают в эти города и замечательно принимают…

— Удвойте сумму компенсации. Отмените все. Через неделю в Нью-Йорке вас будет ждать теплоход. Когда вы примете на работу доктора Харпера, он позаботится о прививках. Если у вас будут проблемы с визами, мы вам немножко поможем. Лично я не предвижу никаких проблем со стороны посольств и консульств восточноевропейских стран — они просто жаждут вас заполучить. Я сам собираюсь сегодня посмотреть ваше вечернее представление. Восхитительная мисс Хопкинс тоже будет в цирке, но не со мной. Пусть кто-нибудь покажет ей цирк, но только не вы сами.

— У меня есть очень смышленый племянник.

— Прекрасно! Ничего ему не рассказывайте. Пусть он будет ее гидом, ведь так естественно познакомить нового секретаря с реальной обстановкой ее нового места работы. Пусть представит девушку нескольким лучшим артистам. Разумеется, включая Бруно. Он должен знать о предстоящем знакомстве заранее.

Генри Ринфилд казался скорее сыном Теско Ринфилда, чем его племянником, хотя действительно приходился ему племянником. У него были те же темные глаза, то же худое лицо ученого, тот же быстрый ум. Конечно, до дяди ему было далеко, но все же, как справедливо отметил директор цирка, Генри был очень смышленым молодым человеком, во всяком случае, достаточно смышленым, чтобы не считать тяжким испытанием сопровождение Марии Хопкинс в экскурсии по служебным помещениям цирка. Примерно на целый час Генри совершенно забыл об интеллектуалке из Лиги плюща, с которой был помолвлен, и слегка удивился, когда, вспомнив о ней часом позже, не почувствовал никаких угрызений совести (до этого он и десяти минут не мог прожить без мыслей о невесте).

Лишь немногие мужчины могли бы найти причину для жалоб, выполняя задачу, доверенную Генри, да и то это были бы отъявленные женоненавистники. Мария обладала изящной фигурой, хотя явно не страдала от недоедания; у нее были длинные темные волосы и прекрасные блестящие темные глаза, обворожительная улыбка и заразительный смех. Ее полное несоответствие расхожим представлениям об агенте разведки было одной из причин, почему доктор Харпер считал ее очень ценным агентом.

Без особой необходимости поддерживая девушку под руку, Генри показал ей животных на привязи и в клетках и познакомил с Мальтиусом и Нойбауэром, которые в этот момент заканчивали подготовку больших кошек к выходу на арену. Мальтиус был очень любезен и пожелал Марии приятной работы на новом месте. Нойбауэр, столь же вежливый, не умел быть обходительным и потому ничего не пожелал новой секретарше директора.

Затем Генри повел девушку на площадку аттракционов. Кан Дан, забавлявшийся там с огромными гирями, выглядел еще более внушительно, чем всегда. Он осторожно взял маленькую ладонь Марии в свою гигантскую ручищу, широко улыбнулся, заявил, что такого замечательного пополнения в их цирке не было уже долгие годы, с тех пор как он сам сюда пришел, и вообще был несколько несдержан в проявлении радости по поводу прихода новой сотрудницы. Кан Дан всегда находился в хорошем настроении — возможно, оттого, что от природы обладал ровным характером, а может быть, оттого, что не хотел казаться недружелюбным.

Мануэло, мексиканский гений метания ножей, стоял за стойкой своей будки, снисходительно наблюдая, как стар и млад бросают в движущиеся мишени ножи с резиновыми наконечниками. Время от времени он выходил из-за стойки и, действуя обеими руками, в считанные секунды сбивал по шесть мишеней — просто для того, чтобы показать посетителям, что дело это несложное. К Марии он отнесся с истинно латиноамериканским энтузиазмом, предложив стать ее покорным слугой на все время пребывания девушки в цирке.

Рон Робак, специалист по бросанию лассо, был по-дружески серьезен. Уже собравшись идти дальше, девушка с удивлением и восхищением обнаружила, что стоит в мерцающем и вращающемся веревочном круге, опустившемся сверху почти до земли, а затем легко взметнувшемся вверх и исчезнувшем, не коснувшись ее одежды. Мария повернулась к Рону с радостной улыбкой, и его серьезность как рукой сняло.

Когда Мария и Генри подошли к павильону Бруно, артист вышел им навстречу. Он был все в той же одежде китайского мандарина и выглядел отнюдь не впечатляюще. Генри представил их друг другу, и Бруно пытливо взглянул на девушку. Как обычно, было почти невозможно понять, о чем он думает, и вдруг он улыбнулся, что случалось с ним не слишком часто. Улыбка совершенно преобразила его лицо.

Он сказал:

— Добро пожаловать в наш цирк. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет долгим и счастливым.

— Спасибо, — улыбнулась в ответ девушка. — Это большая честь для меня. Вы ведь звезда этого цирка?

Бруно показал рукой вверх:

— Все звезды там, на небе, мисс Хопкинс. А здесь, внизу, только артисты. Каждый делает, что умеет. Некоторым везет, и им удаются более эффектные трюки, чем другим, вот и все. Прошу меня извинить. Я должен идти.

Мария задумчиво посмотрела ему вслед. Генри весело спросил:

— Не совсем то, что вы представляли?

— Пожалуй, да.

— Разочарованы?

— Немножко.

— Подождите до вечера. Стоит вам увидеть, как этот человек делает невозможное, и вы измените свое мнение.

— Это правда, что Бруно и его братья работают наверху с завязанными глазами? И совершенно ничего не видят?

— Без обмана. Они находятся в полном мраке. Заметьте, оркестром дирижирует Бруно. Он координирует действия братьев и подхватывает их в нужный момент. Не исключено, что все три брата обладают телепатическими способностями. Но это только предположение. Сам Бруно и его братья ничего об этом не говорят.

— Возможно, тут дело в другом. — Мария указала на надпись «Великий менталист». — Говорят, у Бруно фотографическая память и он умеет читать мысли.

— Надеюсь, что ваши мысли он сегодня прочел.

— Перестаньте. И еще он может прочитать текст в запечатанном конверте. Но если он видит через бумагу, то что мешает ему видеть сквозь повязку?

Генри посмотрел на Марию с искренним удивлением и сказал:

— Знаете, мне это и в голову не приходило. Мисс Хопкинс, вы не только красивы, вы еше и умны! — Он ненадолго задумался, потом предложил: — Давайте пройдем в зал, на наши места. Ну как, вам здесь нравится?

— Очень.

— А что в особенности?

— То, что все необыкновенно вежливы и любезны.

Генри улыбнулся.

— Да, о нас нельзя сказать, что мы только что с дерева!

Он взял Марию под руку и повел ее в зал. Мысли о невесте ни на миг не омрачили его радужное настроение.

И все же в цирке находился в этот момент один человек, который не был необыкновенно вежливым и любезным. Но, во-первых, адмирал не принадлежал к коллективу цирка, и, во-вторых, он не привык, чтобы ему перечили. Кроме того, это был длинный и трудный день, адмирал порядком устал, и обычное дружелюбие покинуло его.

— Мне кажется, вы меня неотчетливо слышите, — сказал адмирал с зловещей сдержанностью.

— Зато вы меня хорошо слышали, — ответил Джонни. Из-за того, что черный ход в цирк был плохо освещен да и на улице уже совсем стемнело, а старческие глаза видели не так хорошо, как прежде, ночной сторож не узнал адмирала. — Вход для публики дальше. Пройдите туда.

— Вы арестованы! — без всяких объяснений заявил адмирал. Он обернулся к темной фигуре позади себя. — Отведите этого человека в участок: Он обвиняется в том, что препятствовал расследованию.

— Ну-ну, полегче! — Тон сторожа заметно изменился. — Вовсе не нужно… — Он наклонился вперед и вгляделся в лицо адмирала. — Вы, часом, не тот джентльмен, что появился здесь утром, когда у нас был большой переполох?

— Если под переполохом вы понимаете убийство, то да. Отведите меня к мистеру Ринфилду!

— Прошу прошения, сэр, я на посту.

— Вы ведь Джонни, не так ли? Вы хотите и завтра быть на этом посту?

Сторожу ничего не оставалось, как отвести адмирала к директору.

Беседа адмирала с мистером Ринфилдом была короткой.

— Можете отправляться в Европу, проблем с визами у вас не будет.

— Для двадцати пяти различных национальностей? За один день?

— У меня в штате четыре сотни людей. При некотором усилии у них можно заметить отдельные признаки интеллекта. Доктор Харпер приедет сюда в десять утра. Пожалуйста, будьте на месте. Он немедленно приступит к исполнению своих обязанностей. Наше расследование убийств Пилгрима и Фосетта, как и расследование полиции, ни к чему не привело. Этого следовало ожидать. Возможно, что-то прояснят будущие события.

— Какие еще события?

— Не знаю. Некие драматические события, которые все перевернут. Кстати, я тут немного припугнул вашего сторожа. Только чтобы заставить старика мне помочь. Он грубоват и не слишком умен, но на него можно положиться.

— Я доверил бы ему свою жизнь.

— Мы с вами по-разному ценим наши жизни. На ночь я оставлю вам шесть человек для охраны спальных вагонов. Не волнуйтесь, ребята не из ЦРУ. Они станут охранять вас каждую ночь вплоть до отъезда, до которого осталось пять дней.

— Зачем нам охрана? Мне это не по душе.

— Откровенно говоря, это сейчас совершенно не важно. — Адмирал заставил себя улыбнуться, чтобы его слова не обидели директора. — С того момента, как вы согласились с нами работать, вы подчиняетесь приказам правительства. Охранять вас станут ради вашей безопасности. Джонни будет выступать в качестве собаки-поводыря.

— О чьей безопасности вы говорите?

— О безопасности Бруно, Марии, Харпера и вашей.

— Моей? Мне что, угрожает опасность?

— Сказать по чести, я не знаю. Однако если с вами что-нибудь случится, турне придется отменить,-а это вряд ли устроит наших друзей. Я не могу отдать все на волю судьбы.

— И вы полагаете, что охрана нас спасет?

— Да. В таком замкнутом сообществе, как ваш цирк, о присутствии охраны станет известно уже через час. Скажем сотрудникам цирка, что полиция получила анонимные угрозы в адрес ваших людей. Если среди членов вашей команды есть злые призраки, они на время притихнут.

— Вы сказали, что не хотите рисковать?

Адмирал сухо произнес:

— Думаю, тени Пилгрима и Фосетта одобрили бы мое решение. Бруно и Мария уже встретились?

Ринфилд кивнул.

— Ну и какова реакция?

— У Бруно — никакой. По нему никогда не скажешь, что он думает. Что до Марии, то, по словам Генри, Бруно не произвел на нее особого впечатления.

— Иными словами, она не потрясена?

— Можно и так сказать.

— Она сейчас смотрит представление?

— Да. Вместе с Генри.

— Интересно, неужели она все еще не потрясена?

— И вы все еще не потрясены? — спросил Генри. Сам он был в восторге, но теперь его взгляд устремился к девушке.

Мария ответила не сразу. Словно загипнотизированная, она — а вместе с нею и остальные десять тысяч зрителей — наблюдала за тем, как «Слепые орлы» выполняют свои самоубийственные трюки в воздухе. По окончании номера девушка тихо вздохнула.

— Я словно во сне, — сказала она полушепотом. — Мне не верится, что такое может происходить наяву.

— Я сам с трудом в это верю, хотя видел их номер сотни раз. Первое впечатление обманчиво, не так ли?

— Еще как обманчиво!

Полчаса спустя Мария и Генри проходили мимо артистических уборных, когда оттуда вышел Бруно. В обычном костюме он снова стал прежним, ничем не примечательным человеком. Артист остановился и улыбнулся девушке:

— Я видел вас во время представления.

— Но у вас были завязаны глаза!

— Во время номера с велосипедом, когда работал на небольшой высоте.

Мария изумленно уставилась на Бруно:

— Выполняя этот невероятный трюк? У вас еще было время разглядывать публику?

— Нужно же мне было чем-то занять внимание, — с шутливой бравадой произнес он. — Вам понравилось представление?

Мария кивнула в ответ, и Бруно снова улыбнулся:

— Даже «Слепые орлы»? Как вы понимаете, я напрашиваюсь на комплимент.

Девушка без улыбки посмотрела на артиста, показала рукой вверх и сказала:

— Звезда спустилась с неба.

Потом повернулась и ушла.

Брови Бруно слегка приподнялись, но означало ли это усмешку или удивление, сказать было невозможно.

Доктор Харпер, выглядевший настоящим преуспевающим консультантом известной клиники, прибыл в цирк ровно в десять утра, но ему пришлось подождать около получаса, пока Ринфилд беседовал с другими претендентами, которые пришли немного раньше.

Когда доктор, постучав, вошел в кабинет директора, Ринфилд был один. Харпер произнес:

— Доброе утро. Я доктор Харпер.

Ринфилд удивленно посмотрел на него и только открыл рот, чтобы сказать, что вряд ли мог его забыть, поскольку они встречались у мертвого тела Пилгрима, как Харпер протянул директору записку:

«В вашем кабинете могут быть жучки. Проведите собеседование со мной так же, как с остальными кандидатами».

— Доброе утро, — не моргнув глазом, ответил Ринфилд. — Я Ринфилд, владелец цирка.

Собеседование пошло как обычно. Продолжая отвечать на вопросы, Харпер присел к столу и написал несколько слов, затем протянул записку Ринфилду:

«Заканчивайте собеседование. Предложите мне работать у вас. Поинтересуйтесь моими планами на ближайшее будущее, потом предложите осмотреть цирк».

Ринфилд сказал:

— Ну что ж, это все. Я слишком занят, чтобы откладывать решение в долгий ящик. Вы мне подходите. Откровенно говоря, выбора у меня практически нет. Разве можно сравнить солидного консультанта известной клиники с зелеными юнцами, только что закончившими интернатуру? Я не настолько наивен, чтобы считать, что консультации в клинике были вашим единственным занятием. Вы, вероятно, работали там по выходным?

— Да, двенадцать лет.

— Когда вы сможете приступить к работе, доктор?

— Немедленно.

— Замечательно! А каковы ваши ближайшие планы?

— Это зависит от того, когда вы отправляетесь в заграничное турне.

— Вероятно, дня через четыре или через пять.

— Времени осталось совсем мало. В первую очередь, мистер Ринфилд, мне нужна ваша санкция на приобретение медикаментов. Потом необходимо собрать паспорта у сотрудников, чтобы я мог посмотреть, кому какие прививки могут понадобиться. Как я понял, ваш цирк еще ни разу не выезжал за рубеж. Боюсь, что некоторым вашим артистам, особенно тем, кто выполняет сложные трюки на большой высоте, придется поубавить прыти в ближайшие несколько дней.

— Я займусь этим немедленно. Но прежде всего предлагаю вам осмотреть цирк. Когда вы увидите, что за заботу на себя взвалили, то, возможно, передумаете.

Мужчины вышли из кабинета, и Ринфилд провел нового сотрудника на арену, подальше от возможных подслушивающих устройств. Вероятно, на километр вокруг не было более безопасного места для беседы. Тем не менее, прежде чем начать разговор, директор поддел песок носком ботинка и как бы между прочим огляделся по сторонам. После этого он спросил:

— К чему такие сложности?

— Прошу прощения за всю эту комедию, но иногда лучше перестраховаться. Кстати сказать, поздравляю вас, вы оказались удачным пополнением нашей организации. Я разговаривал с Чарльзом перед тем, как отправиться сюда, и мы одновременно высказали одни и те же ужасные подозрения.

— По поводу жучков в моем кабинете?

— Если они там есть, это многое объяснит.

— А зачем вы писали мне записки? Почему вы не могли позвонить и предупредить меня по телефону?

Харпер едва заметно улыбнулся, и Ринфилд хлопнул себя ладонью по лбу.

— Это же ясно! Мой телефон могут прослушивать!

— Вот именно. Через несколько минут придет еще один претендент на должность врача. Его зовут доктор Морли, и у него будет с собой черный медицинский чемоданчик. Но Морли не врач, а специалист по электронике. В чемоданчике у него новейшее оборудование для поиска подслушивающих устройств. Десять минут в вашем кабинете — и он точно скажет, чисто у вас или нет.

Через пятнадцать минут, когда Ринфилд и Харпер подходили к кабинету, оттуда вышел высокий темноволосый человек и начал спускаться по лестнице. Помня о том, что за ними могут наблюдать, Ринфилд представил врачей друг другу и предложил выпить кофе в столовой. Они заняли столик в дальнем углу.

— Два жучка, — доложил Морли. — Миниатюрные радиопередатчики. Один в лампе на потолке, другой в телефоне.

— Значит, теперь я могу вздохнуть с облегчением, — сказал Ринфилд.

Его собеседники не ответили, поэтому он нерешительно спросил:

— Так вы удалили или демонтировали подслушивающие устройства?

— Конечно нет, — ответил Харпер. — Жучки на месте и останутся там, пока мы не вернемся из Европы. Не можем же мы допустить, чтобы «неверные» узнали о том, что нам известно о подслушивающих устройствах? Вы только представьте себе, какое количество дезинформации мы сможем им скормить! — Чувствовалось, что мысленно Харпер уже потирает руки. — Отныне в этом кабинете вы станете заниматься только своими обычными делами. — Доктор улыбнулся почти мечтательно. — Конечно, если я не дам вам других указаний.

В последующие четыре дня в разговорах работников цирка преобладали четыре темы.

Основной темой, конечно, было предстоящее турне по Европе. Эйфорию отъезжающих было трудно разделить тем, кто оставался, — они должны были вскоре отбыть на зимние квартиры во Флориду. По причинам, связанным с транспортными проблемами, в турне могли отправиться только две трети состава цирка, и эти две трети, которым предстояло совершить путешествие по Европе и дважды пересечь океан, считали зарубежные гастроли чуть ли не отпуском. Правда, отпуском, обещавшим быть чрезвычайно напряженным с момента высадки на берег, но все-таки отпуском.

Около половины работников цирка были американцами. Лишь немногим из них доводилось плавать на теплоходе, отчасти из финансовых соображений, отчасти из-за того, что цирковой сезон очень длинный и свободными у них оставались только три недели в год, да и то в самое неудачное время — глубокой зимой. Для этих людей предстоящие гастроли были единственной в жизни возможностью посмотреть мир. Остальные сотрудники были в основном европейцами, почти все они родились по другую сторону «железного занавеса», и для них эта поездка могла стать единственной возможностью повидать родных и друзей.

Второй темой для разговоров были зловещие действия доктора Харпера и двух временно нанятых им медсестер. Все трое были крайне непопулярны. Доктор оказался суров, чтобы не сказать безжалостен, и, когда дело дошло до прививок, никто не смог проскользнуть сквозь ячейки широко раскинутой им сети. Он действовал очень решительно, не позволяя сотрудникам задаваться вопросом «быть или не быть». Конечно, люди цирка крепче и выносливее остальной части взрослого населения, но, что касается глубочайшего отвращения к уколам, надрезам и последующему воспалению руки, они ничем не отличаются от простых смертных. И тем не менее ни у кого не возникало сомнений в том, что цирку повезло — ему достался знающий и преданный своему делу врач.

Третьим объектом обсуждения стали два таинственных события. Прежде всего, появление патрульных, которые очень тщательно охраняли по ночам спальные вагоны поезда. В угрозы сотрудникам цирка, сделанные некими неизвестными, никто всерьез не верил, но другого повода для охраны не находилось. Потом случилось совершенно непонятное происшествие с двумя подозрительными электриками, которые пришли проверить электрическую проводку. Они уже почти закончили свою работу, когда у кого-то появились сомнения на их счет и была вызвана полиция. Электриков не знал никто, кроме Харпера, поэтому их продержали в заключении целых пять минут. За это время один из «электриков» успел позвонить адмиралу и доложить, что в спальных вагонах цирка жучков не обнаружено.

Последней, но, несомненно, самой увлекательной темой для разговоров были Бруно и Мария. К досаде Генри, которому приходилось бороться со своей совестью, этих двоих все чаще видели вместе, и они даже не пытались скрывать, что их тянет друг к другу. На растущие взаимные симпатии этой пары люди реагировали по-разному. Некоторых забавляло, что непробиваемая броня Бруно наконец-то дала трещину. Другие испытывали зависть: мужчины завидовали Бруно, потому что он без видимых усилий привлек внимание девушки, которая вежливо, но решительно пресекала любые другие попытки ухаживания; а женщины завидовали Марии, потому что Бруно был одним из самых видных холостяков в цирке и долгое время игнорировал любые другие знаки внимания. Третьи радовались за него (и это несмотря на то, что в цирке у Бруно было только трое близких друзей — Кан Дан, Мануэло и Робак), потому что все знали: с тех пор, как погибла его жена, Бруно стал печальным, одиноким и замкнутым и не обращал внимания на женщин. Большинство же окружающих считали вполне естественным и даже неизбежным то, что суперзвезда цирка сойдется с самой красивой молодой женщиной из множества привлекательных молодых женщин цирка.

На самом деле лишь после последнего представления в последний вечер пребывания цирка в городе Бруно довольно неуверенно предложил девушке посмотреть его апартаменты в поезде. Мария приняла предложение с совершенно спокойным видом, и он провел ее по подъездным путям и помог подняться по крутым ступенькам в конце вагона.

Бруно занимал роскошную отдельную квартиру, состоящую из гостиной, кухни-столовой, спальни и ванной комнаты (где, кроме всего прочего, была вделанная в пол ванна). Когда Мария после осмотра вернулась в гостиную, у нее был ошеломленный вид.

Бруно сказал:

— Как мне стало известно, напиток, который я обычно смешиваю для себя, американцы называют мартини. Я позволяю себе выпить лишь после окончания гастролей в очередном городе. Алкоголь и трапеция несовместимы. Вы не составите мне компанию?

— С удовольствием. Должна сказать, у вас здесь шикарно. Не хватает только жены, которая разделила бы с вами все это.

Бруно достал лед.

— Это что, предложение?

— Вовсе нет. Просто ваша квартира великовата для одного человека.

— Мистер Ринфилд очень добр ко мне.

— Не думаю, что он что-нибудь теряет на своей доброте, — сухо заметила девушка. — У кого-нибудь еще есть такие удобства?

— Я как-то не интересовался…

— Бруно!

— Вы правы, больше ни у кого.

— Во всяком случае, не у меня. Мое купе напоминает телефонную будку в горизонтальном положении. Впрочем, я понимаю, что между секретарем директора и суперзвездой огромная пропасть.

— Так оно и есть.

— Ох уж эти мужчины! Сама скромность!

— Поднимитесь со мной под купол, на трапецию, с завязанными глазами — и вы почувствуете разницу.

Мария вздрогнула почти непритворно.

— Да я даже на стуле не могу стоять, не чувствуя головокружения! Правда-правда. Вы заслужили ваш дворец. Что ж, надеюсь, мне всегда можно будет прийти полюбоваться вашими чертогами.

Бруно подал ей напиток.

— Я буду класть перед дверью специальный пригласительный коврик для вас.

— Спасибо. — Мария подняла бокал. — За наш первый вечер наедине! Мы ведь должны влюбиться друг в друга. Как по-вашему, что думают о нас сейчас ваши коллеги?

— Не могу отвечать за других. Лично мне сейчас хорошо. — Бруно посмотрел на поджатые губы девушки и поспешно добавил: — Вернее, нам сейчас хорошо. Очевидно, именно это думают в данный момент другие. Не менее сотни людей знают, что вы здесь, со мной. Вам не полагается застенчиво покраснеть?

— Нет.

— Увы, это утерянное искусство. Однако вряд ли вы пришли сюда только ради моих прекрасных глаз. Вы должны мне что-то сказать?

— Вообще-то, нет. Если помните, это вы меня пригласили, — улыбнулась Мария. — Интересно, зачем?

— Чтобы довести нашу игру до совершенства.

Мария перестала улыбаться и поставила бокал. Бруно быстро наклонился и коснулся ее руки:

— Не будьте дурочкой, Мария!

Девушка неуверенно посмотрела на него, улыбнулась и снова взяла бокал.

— Скажите, что и как я должен буду делать по прибытии в Крау?

— Это знает только доктор Харпер, но он еще не готов к разговору с вами. Мне кажется, он расскажет об этом вам — то есть нам — либо по пути через океан, либо уже в Европе. Но две вещи он все же сообщил мне сегодня утром…

— Так и знал, что вы хотите мне что-то сказать!

— Ну, я просто пыталась вас подразнить. Ничего не вышло, да? Вы помните двух мнимых электриков, из-за которых вызывали полицию? Это были наши люди, они искали подслушивающие устройства — жучки. Ребята уделили особое внимание вашей квартире.

— Жучки? В моей квартире? Послушайте, Мария, это начинает напоминать мелодраму.

— В самом деле? Вот вам вторая новость: несколько дней назад были обнаружены два жучка в кабинете мистера Ринфилда. Один в лампе, другой в телефоне. Вам это тоже кажется мелодраматичным?

Бруно не ответил, и девушка продолжила:

— Жучки решили не удалять. По предложению мистера Харпера, мистер Ринфилд несколько раз в день говорит по телефону с Чарльзом, делая завуалированные намеки и строя туманные предположения насчет некоторых интересующих его сотрудников цирка. Само собой разумеется, о нас с вами — ни слова. Если наши предполагаемые противники отслеживают все подозрения директора, то у них просто не остается времени ни на что другое. В том числе и на нас.

— Они просто сумасшедшие, — резко сказал Бруно. — И когда я говорю «они», то имею в виду не каких-то там «их», а Ринфилда с Харпером, которые играют в детские игры.

— Разве убийства Пилгрима и Фосетта — это игра?

— Храни меня Господь от женской логики! Я вовсе не об этом говорил.

— У доктора Харпера за плечами двадцатилетний опыт.

— Или однолетний двадцать раз подряд. Ладно, отдаю себя в руки специалиста. А пока, видимо, жертвенному бычку делать совершенно нечего.

— Верно. Хотя нет. Вы могли бы рассказать, как мне с вами связываться.

— Постучите два раза и спросите Бруно.

— Ваша квартира совершенно изолирована, и во время движения поезда я не смогу видеться с вами.

— Ну-ну! — Бруно широко улыбнулся, и Мария впервые увидела, как засияли его глаза. — Наблюдается некоторый прогресс. Вы думаете, что вам захочется меня увидеть?

— Не прикидывайтесь. Мне может понадобиться вас повидать.

Бруно кивнул:

— При движении поезда запрещено закрывать вагоны для прохода. В углу моей спальни есть дверь, которая выходит в коридор. Однако ручка на ней только с моей стороны.

— Я постучу к вам: тук-тук, тук-тук — и вы будете знать, что это я.

— Тук-тук, тук-тук, — серьезно повторил Бруно. — Люблю я эти детские игры!

Он проводил девушку до ступенек, ведущих в ее купе, и сказал:

— Ну что ж, спокойной ночи! Спасибо, что навестили меня.

Наклонившись, он легонько поцеловал девушку. Мария не отстранилась, только мягко заметила:

— Вам не кажется, что это чересчур реалистично?

— Вовсе нет. Приказ есть приказ. Мы должны производить определенное впечатление, и нельзя упускать такую прекрасную возможность. Сейчас за нами наблюдает не менее дюжины наших коллег.

Мария скорчила рожицу, отвернулась и вошла в купе.

Глава 4

Большую часть следующего дня занял демонтаж многочисленного и разнообразного оборудования цирка, составляющего арену, внутренние помещения и площадку аттракционов, и погрузка его в поезд длиной почти в километр. Постороннему могло показаться, что за столь короткий срок просто невозможно переместить в вагоны и на платформы все это имущество: клетки с животными, разборные комнатки артистов, многочисленные механизмы, используемые в представлении, павильон «Великого менталиста» и бог знает что еще. Однако работники цирка, наделенные опытом нескольких поколений, выполнили эту задачу с необыкновенной легкостью и спокойной деловитостью, которая превращала видимую суматоху в почти сверхъестественный порядок. Погрузка продовольствия для сотен животных и людей тоже казалась невероятно сложной задачей, но на деле последний грузовик отъехал от поезда примерно через час после прибытия первого. Вся операция напоминала военные учения по материально-техническому снабжению, с той лишь разницей, что любой беспристрастный наблюдатель неминуемо вынужден был бы признать действия работников цирка верхом эффективности.

Цирковой поезд отправлялся в десять вечера, а в девять часов доктор Харпер все еще совещался с адмиралом, изучая два очень сложных чертежа.

В одной руке адмирал держал курительную трубку, в другой — рюмку с бренди. Он выглядел расслабленным, спокойным и беззаботным. Его спокойствие и расслабленность были вполне естественны, но вряд ли единственный вдохновитель предстоящей операции, человек, продумавший и спланировавший все до последних мелочей, действительно мог быть беззаботным.

— Итак, — сказал он, — теперь вы все знаете? Расположение охраны, вход и выход, планы помещений, маршрут отхода к Балтике?

— Я знаю все необходимое. Остается надеяться, что этот чертов корабль придет в назначенное время. — Харпер сложил чертежи и засунул их глубоко во внутренний карман.

— Вы должны проникнуть туда в ночь на среду. Корабль будет курсировать у берега в течение недели — с пятницы до пятницы. У вас в запасе целых семь дней.

— Вы не думаете, что восточные немцы, поляки или русские что-нибудь заподозрят?

— Разумеется, заподозрят. А вы бы на их. месте не заподозрили?

— Они будут протестовать?

— А что они могут сделать? Балтийское море — не частный пруд. Разумеется, они свяжут присутствие корабля — или кораблей — с гастролями цирка в Крау. Это неизбежно, и тут мы ничего не сможем поделать. Цирк, цирк, — вздохнул адмирал. — Вы уж постарайтесь выполнить задание, Харпер, иначе мне до конца своих дней придется жить на пособие по безработице.

Харпер улыбнулся:

— Этого не должно случиться, сэр. Но вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что главная ответственность за выполнение задания лежит не на мне.

— Понимаю. Вы уже составили мнение о нашем новом помощнике?

— Пока я знаю о нем только то, что знают все. Он умен, силен, вынослив и, похоже, родился вовсе без нервов. Бруно очень замкнутый человек. Мария Хопкинс говорит, что с ним невозможно сблизиться.

— Что? — Адмирал удивленно вскинул кустистые брови. — Так говорит наша прелестная крошка? Мне кажется, если бы она хорошенько постаралась…

— Я совсем не это имел в виду, сэр.

— Спокойно, Харпер, спокойно. Я не пытаюсь шутить. Бывают времена, которые посланы для испытания людских душ. Да, знаю, у нас нет выбора, но все равно нелегко доверить дело, по сути, незнакомцу. Не говоря уже о том, что, если Бруно ошибется… что ж, тогда его гибель будет на моей совести. Не отягощайте ее еще больше.

— О чем вы, сэр?

— Берегите спину, вот я о чем! И о бумагах, которые вы сейчас спрятали — надеюсь, как следует — в свой внутренний карман. Вы ведь понимаете, что случится, если их у вас найдут?

— Понимаю, — вздохнул Харпер. — Мне перережут горло и сбросят с грузом на ногах в канал или в речку. Вы, конечно, без труда найдете мне замену.

— Не сомневаюсь. Но если так пойдет и дальше, то скоро у меня никого не останется. Я бы предпочел, чтобы до этого не дошло. Вы хорошо запомнили время связи и код?

— Вы не слишком-то верите в своих подчиненных, сэр, — мрачно заметил Харпер.

— Последнее время дела складываются так, что я теряю веру даже в самого себя.

Харпер дотронулся до дна своего медицинского саквояжа.

— Эта портативная рация…. Вы уверены, что поймаете мое сообщение?

— Мы воспользуемся оборудованием НАСА. С его помощью мы бы поймали вас даже с Луны.

— Порой мне кажется, что лучше бы я отправился туда.

Спустя шесть часов после начала движения поезд въехал на сортировочную станцию. Шел сильный дождь, и, невзирая на редкие прожектора, царила кромешная тьма. После бесконечного периода рывков, лязганья, движений взад-вперед, резких торможений и скрежета колес — комбинации всего того, что наиболее эффективно способствует пробуждению пассажиров, — нужные вагоны были отцеплены, чтобы вскоре проследовать на зимние квартиры во Флориду. Основной состав продолжил путь в Нью-Йорк.

В дальнейшем не происходило ничего неожиданного. Бруно, который обычно готовил для себя сам, вообще не покидал своей квартиры. Дважды его навещали братья, один раз — мистер Ринфилд и один раз — доктор Харпер. Больше к нему никто не заходил: все знали, что Бруно любит одиночество.

И только когда поезд прибыл в Нью-Йорк и встал на причал рядом с грузопассажирским судном, которое должно было доставить их в Геную, выбранную не столько из-за своего удобного географического положения, сколько потому, что это был один из немногих на Средиземном море портов, имевших оборудование для выгрузки пассажирских вагонов и платформ, — только тогда Бруно вышел из вагона. Все еще продолжал идти дождь. Почти сразу же Бруно столкнулся с Марией. Одетая в темно-синие брюки и просторную желтую непромокаемую куртку, девушка выглядела очень несчастной. Она бросила на артиста самый сердитый взгляд, на который только была способна, и тут же со свойственной ей прямотой перешла к главному:

— Вы не слишком общительны, верно?

— Прошу меня извинить. Но вы ведь знали, где я.

— Мне нечего было вам сообщить, — сказала Мария и довольно непоследовательно добавила: — Вы тоже знали, где я.

— Я нахожу телефонные будки слишком тесными.

— Вы могли бы пригласить меня к себе. Я не забыла о том, что мы должны поддерживать особые отношения, но не в моих привычках открыто преследовать мужчин.

— И не нужно. — Бруно улыбнулся, чтобы его следующие слова не показались обидными: — Или вы предпочитаете делать это скрытно?

— Боже, как остроумно! И вам не стыдно!

— С чего бы это?

— Из-за того, что вы бессовестно пренебрегли мной.

— Мне ужасно стыдно!

— Тогда пригласите меня поужинать сегодня вечером.

— Это телепатия, Мария. Вы просто читаете мои мысли.

Мария недоверчиво посмотрела на Бруно и отправилась переодеваться.

По пути в симпатичный итальянский ресторанчик, который выбрала Мария, молодые люди трижды меняли такси. Когда они уселись за столик, Бруно поинтересовался:

— Неужели это было так уж необходимо? Я имею в виду такси.

— Не знаю. Я просто выполняю приказ.

— Зачем мы сюда приехали? Вы очень соскучились по мне?

— У меня есть для вас инструкции.

— Как, мы приехали сюда не ради моих прекрасных глаз?

Мария улыбнулась и покачала головой. Бруно вздохнул:

— Вы меня не убедили. Что за инструкции?

— Боюсь, вы решите, что я могла бы прошептать их вам на ушко в темном уголке причала.

— Приятная перспектива, но только не сегодня вечером.

— Почему?

— Идет дождь.

— А как же романтика?

— Мне ее и здесь хватает. Очень милый ресторан. — Бруно внимательно взглянул на девушку, на ее голубое бархатное платье и меховую накидку, слишком роскошную для секретарши, на капли дождя в ее блестящих темных волосах. — К тому же в темноте я не смог бы вас разглядеть, а здесь могу. Вы действительно очень красивы. Что за инструкции?

— Что? — Девушка на мгновение растерялась, сбитая с толку внезапным поворотом разговора, потом сжала губы в притворной ярости. — Мы отплываем завтра в одиннадцать утра. В шесть вечера, пожалуйста, будьте у себя в каюте. К вам зайдет эконом, чтобы обсудить с вами вопросы, связанные с размещением, или что-нибудь в этом роде. Этот человек действительно эконом, но не только. На самом деле он должен убедиться, что в вашей каюте нет подслушивающих устройств.

Бруно ничего не ответил.

— Вы забыли сказать что-нибудь насчет мелодрамы.

— Потому что это бесполезно, — устало заметил Бруно. — Ну зачем кому-то понадобится устанавливать жучки в моей каюте? Меня ведь никто не подозревает. Но меня обязательно станут подозревать, если вы и Харпер будете продолжать эти идиотские игры в рыцарей плаща и кинжала. Почему в кабинете Ринфилда оказались жучки? Зачем послали двух парней искать жучки в моей квартире в поезде? И к чему новая проверка? Не многовато ли народу беспокоится о том, чтобы меня не подслушали? И так уже бог знает сколько людей считают, что я не тот, за кого себя выдаю. Вокруг меня слишком много суеты. Мне это очень не нравится.

— Не стоит так огорчаться.

— Разве? Это вам так кажется. И пожалуйста, не утешайте меня.

— Послушайте, Бруно, я всего лишь связная. Действительно, нет никаких оснований подозревать вас. Но нам придется противостоять чрезвычайно опытной и подозрительной тайной полиции, которая не оставит без внимания ни малейшей вероятности. В конце концов, интересующие нас документы находятся в Крау. Мы направляемся в Крау. Вы родились в Крау. И они знают, что у вас есть очень серьезный мотив — месть. Они убили вашу жену…

— Замолчите!

Мария сжалась, испуганная холодной яростью, прозвучавшей в голосе Бруно.

— Шесть с половиной лет никто не осмеливался говорить со мною о ней. Еше раз потревожите память моей умершей жены — и я все брошу и развалю операцию. Объясняйте потом своему драгоценному шефу, что ваша неловкость и бестактность, ваше неуважение к чувствам других людей, ваша невероятная бесчувственность погубили дело. Вы меня поняли?

— Поняла.

Мария была очень бледна, она в ужасе пыталась понять, насколько велик ее промах. Девушка осторожно облизала губы.

— Простите меня, пожалуйста, простите. Я совершила ошибку, — произнесла она, все еще не понимая, в чем именно ошиблась. — Обещаю вам, что это не повторится.

Бруно ничего не ответил.

— Доктор Харпер просит вас в шесть тридцать вечера быть где-нибудь неподалеку от вашей каюты. Вы должны сидеть на полу — ой, то есть на палубе — возле трапа и делать вид, что упали и повредили лодыжку. Вас найдут и помогут добраться до каюты. Доктор Харпер немедленно придет осмотреть вашу ногу. Он хочет лично посвятить вас в детали предстоящей операции.

— Вы тоже посвящены? — все еще довольно холодно спросил Бруно.

— Мне он ничего не говорил. Насколько я его знаю, он и вас попросит ничего мне не рассказывать.

— Я сделаю то, о чем вы сказали. Теперь, когда вы выполнили свое задание, мы можем вернуться. Три такси для вас — правила есть правила. А мне, чтобы вернуться на корабль, достаточно одного такси. Это гораздо быстрее и дешевле, и черт бы побрал ЦРУ!

Девушка осторожно дотронулась до руки Бруно.

— Я ведь извинилась. И совершенно искренне. Сколько мне еще придется извиняться?

Он не ответил, и Мария улыбнулась. Улыбка была такой же, как и прикосновение, — осторожной и неуверенной.

— Человек, который зарабатывает столько денег, как вы, может себе позволить угостить ужином скромную девушку вроде меня. Или каждый платит за себя? Только, пожалуйста, не уходите. Мне не хочется возвращаться. Во всяком случае, не сейчас.

— Но почему?

— Не знаю. Трудно объяснить. Мне просто хочется, чтобы все наладилось.

— Я был прав, вы и в самом деле глупышка! — Бруно вздохнул, взял меню и, протягивая его Марии, задержал на ней взгляд. — Забавно. Мне казалось, что у вас черные глаза. А теперь они карие. Темные, но все же карие. Как вы это делаете? Нажимаете специальный переключатель?

Девушка мрачно посмотрела на него.

— Нет никакого переключателя.

— Должно быть, это у меня что-то с глазами. Скажите, почему доктор Харпер сам не мог прийти и все мне рассказать?

— Ваша встреча с доктором многим могла бы показаться очень странной. Вы ведь с ним практически не общались. Что он для вас и что вы для него?

— А!

— Мы с вами — совсем другое дело. Или вы забыли? Это так естественно: я влюблена в вас, а вы — в меня.

— Он все еще влюблен в свою покойную жену.

Голос Марии прозвучал ровно и безжизненно. Облокотясь о поручень, она стояла на пассажирской палубе теплохода «Карпентария» и, не обращая внимания на холодный ночной ветер, пристально смотрела невидящими глазами на то, как огромные портовые краны грузят вагоны на судно.

Она вздрогнула, когда поверх ее руки легла чужая рука и чей-то лукавый голос спросил:

— Так кто тут влюблен и в.чью жену?

Мария обернулась и увидела Генри Ринфилда. На его худом умном лице, которое в свете прожекторов казалось белым, как мел, сияла улыбка.

— Вы могли хотя бы кашлянуть, — упрекнула его Мария. — Нельзя так пугать людей.

— Извините. Но даже если бы на мне были кованые сапоги, вы бы меня все равно не услышали из-за грохота этих проклятых кранов. Ну так кто и в кого влюблен?

— О чем это вы говорите?

— О любви, — терпеливо повторил Генри. — Вы что-то говорили об этом, когда я подошел.

— В самом деле? — рассеянно спросила девушка. — Ничего удивительного. Моя сестра говорит, что я часто разговариваю во сне. Наверное, я спала стоя. Вы не знаете, что Фрейд говорит о подобных сдвигах?

— Увы, не знаю. Это упущение с моей стороны. А что вы вообще здесь делаете? Холодно, да и дождь начинается. — Он уже потерял интерес к случайно подслушанной фразе.

Мария поежилась.

— Предавалась мечтам, наверное. И правда холодно.

— Пойдемте внутрь. Здесь есть прелестный старомодный бар. Там уютно и тепло. Бренди поможет вам согреться.

— Постель согреет меня еще лучше. Я слишком долго здесь простояла.

— Вы же не откажетесь выпить рюмочку на ночь с последним из рода Ринфилдов?

— Ни в коем случае! — засмеялась Мария и приняла протянутую руку. — Проводите меня.

В большой гостиной (ее едва ли можно было назвать баром) были глубокие зеленые кожаные кресла, медные столики, внимательные стюарды и великолепное бренди. Мария выпила одну рюмку, Генри — три, и после третьей в глазах у племянника директора, который определенно не умел пить, появилось явное, хотя и по-джентльменски сдержанное вожделение. Он взял девушку за руку, но ему хотелось чего-то большего.

Мария посмотрела на руку Генри.

— Это несправедливо, — заявила она. — Женщине, если она обручена или замужем, полагается носить кольцо. От мужчины ничего подобного не требуется. Мне кажется, это неправильно.

— Мне тоже так кажется, — сказал Генри. Если бы Мария сейчас предложила ему носить на шее колокольчик, он и с этим бы согласился.

— В таком случае, где ваше кольцо?

— Мое?

— Ну да. Сесили наверняка носит кольцо. Ваша невеста, если помните. Зеленоглазая девушка из Брин-Мор. Вы ведь не забыли о ней?

Алкоголь мгновенно выветрился из головы Генри.

— Вы наводили обо мне справки?

— В этом не было необходимости. Вы забыли, что я провожу пару часов в день с вашим дядей. Своих детей у него нет, так что племянники и племянницы — свет его очей. — Девушка взяла сумочку и встала. — Спасибо за бренди. Спокойной ночи, и приятных сновидений. Надеюсь, вам приснится ваша невеста.

Генри проводил Марию унылым взглядом.

Минут через пять после того, как Мария легла в постель, в дверь ее каюты постучали. Она отозвалась:

— Входите, не заперто!

Вошел Бруно и закрыл за собой дверь.

— А должно быть заперто. Когда вокруг бродят такие типы, как я и Генри…

— Генри?

— Я только что видел, как он заказал двойную порцию бренди. Парень смахивал на Ромео, который вдруг обнаружил, что пел серенады не под тем балконом. Миленькая у вас каюта.

— Неужели вы пришли в столь поздний час, чтобы обсудить интерьер?

— Вы заказывали именно это помещение?

— Странный вопрос! Вообще-то нет. Стюард, очень милый старик, предложил мне на выбор семь или восемь кают, и я выбрала эту.

— Понравился интерьер, да?

— Бруно, зачем вы пришли?

— Наверное, чтобы пожелать вам спокойной ночи. — Бруно неожиданно сел рядом с девушкой, обнял ее за плечи и прижал к себе. — И чтобы извиниться за то, что нарычал на вас в ресторане. Я все объясню вам позже, по пути домой. — Он так же стремительно поднялся на ноги, приказал: — Заприте дверь! — и вышел.

Мария смотрела ему вслед в полном изумлении.

«Карпентария» была большим судном (водоизмещением свыше тридцати тысяч тонн) и строилась с таким расчетом, что при необходимости ее было несложно переоборудовать для перевозки контейнеров. На ее борту могли разместиться около двухсот пассажиров, хотя и не с таким комфортом, как на трансатлантическом лайнере. Сейчас два ее передних трюма вмещали двадцать вагонов циркового поезда, животных и членов поездной бригады, а содержимое еще двенадцати вагонов было выгружено на причал и аккуратно размещено в трюме. Железнодорожные платформы были надежно закреплены на носу судна. В Италии цирк ожидали недостающие пустые вагоны и мощный локомотив, которому предстояло вести состав через горные районы Центральной Европы.

На следующий день, в шесть часов вечера, «Карпентарию» отделяли от Нью-Йорка семь часов ходу под проливным дождем и среди бурных волн — стабилизирующие устройства судна сводили качку к минимуму.

Бруно лежал на диване в своей каюте — одной из немногих роскошных кают на судне, когда в дверь постучали и вошел, судя по форме, судовой эконом. Мужчина держал в руке толстый черный портфель, что вовсе не удивило хозяина каюты.

— Добрый вечер, сэр. Вы меня ждали?

— Кто-то должен был ко мне зайти. Возможно, именно вы.

— Благодарю вас. Вы позволите? — Эконом запер дверь, повернулся к Бруно и хлопнул рукой по портфелю. — В наши дни у хозяйственников уйма бумажной работы.

Он открыл портфель, достал оттуда плоский прямоугольный металлический ящичек со множеством датчиков, развернул телескопическую антенну, надел наушники и медленно обошел сначала гостиную, потом ванную, на ходу покручивая рычажки. При этом он выглядел как нечто среднее между сапером, ищущим мины, и лозоходцем, ищущим воду. Десять минут спустя мужчина снял наушники и сунул прибор в портфель.

— Все чисто, — сказал он. — Хотя, сами понимаете, без гарантий.

Бруно показал на портфель:

— Я ничего не понимаю в подобных штуках, но, думаю, они вполне надежны.

— Так оно и есть. На суше. Но на судне столько железа! Корпус является проводником, все силовые кабели дают мощные магнитные поля. В таких условиях не только я, но и мой электронный приятель может ошибиться.

Мужчина уперся рукой в переборку, чтобы сохранить равновесие, когда «Карпентария», словно позабыв о своих стабилизирующих устройствах, неожиданно накренилась.

— Ночка, видно, будет нелегкая! Неудивительно, если мы наставим себе синяков. Первая ночь в море, сами понимаете. Люди еще не успели привыкнуть к качке.

Бруно показалось, что эконом ему подмигнул. Не имея представления о том, в какой степени этот человек пользуется доверием Харпера, артист ограничился ничего не значащим замечанием. Мужчина вежливо попрощался и ушел.

Ровно в шесть тридцать Бруно вышел на пассажирскую палубу. К счастью, она была совсем пуста. Трап находился всего в двух метрах от выхода. Бруно полулежа устроился на палубе, настолько удобно, насколько это возможно в столь неудобной для стороннего взгляда позе, и стал ждать развития событий. Через пять минут у него уже начало затекать колено, но тут появились два стюарда и избавили его от страданий. Сочувственно прищелкивая языками, они проводили «пострадавшего» в каюту и бережно уложили на диван.

— Подождите минутку, — сказал один из них, говоривший с сильным акцентом кокни. — Я сейчас позову доктора Беренсона.

Ни Бруно, ни, совершенно очевидно, Харперу и в голову не приходило, что на «Карпентарии» есть свой собственный врач. Это было явной оплошностью с их стороны: согласно международным законам, любое пассажирское судно обязано иметь врача. Бруно быстро произнес:

— Вы не могли бы пригласить нашего циркового доктора? Его фамилия Харпер.

— Я знаю, где его каюта, это палубой ниже. Я мигом, сэр.

Должно быть, Харпер ждал в своей каюте с медицинским саквояжем наготове, потому что уже через тридцать секунд он появился в каюте Бруно, цокая языком и выглядя достаточно обеспокоенным. Он запер дверь за стюардами и занялся лодыжкой пациента, наложив успокаивающую мазь с резким запахом и намотав целый метр эластичного бинта.

— Мистер Картер пришел вовремя? — спросил доктор.

— Если вы имеете в виду судового эконома, то да. Но он не представился.

Харпер закончил оказание помощи и огляделся вокруг.

— Ну как, чисто?

— А вы предполагали что-то другое?

— Вообще-то нет.

Харпер проверил результаты своих трудов: повязка была впечатляющей как по внешнему виду, так и с точки зрения издаваемого запаха мази.

Доктор придвинул к дивану низенький столик, достал из внутреннего кармана два листа бумаги с начерченными на них подробными планами, разгладил их и положил рядом с ними несколько фотографий. Он постучал пальцем по одному из чертежей:

— Вот общий план исследовательского центра «Лубилан». Вы о нем знаете?

Бруно посмотрел на Харпера без особого воодушевления:

— Надеюсь, это ваш последний глупый и ненужный вопрос на сегодняшний вечер.

Харпер сделал вид, что ответ Бруно его не задел.

— Перед тем как ЦРУ завербовало меня для этой работы… — продолжил Бруно.

— Почему вы решили, что это именно ЦРУ?

Бруно округлил глаза, но предпочел сдержаться.

— Перед тем как бойскауты завербовали меня для этой работы, они тщательно проверили каждый мой шаг начиная с колыбели. И вы совершенно точно знаете, что я провел в Крау двадцать четыре года. Могу ли я не знать «Лубилан»?

— Хмм. Ну ладно. Итак, в «Лубилане» ведутся научные разработки на мировом уровне, большая часть которых, к сожалению, связана с химическим оружием — нервно-паралитическими газами и тому подобным.

— К сожалению? Разве Соединенные Штаты не ведут подобных исследований?

Харпер надулся:

— Это не в моей компетенции.

Бруно терпеливо сказал:

— Послушайте, доктор, если вы мне не доверяете, то как вы можете рассчитывать, что я стану доверять вам? Это в вашей компетенции, и вы это прекрасно знаете. Вспомните курьерскую службу вооруженных сил в аэропорту Орли. Через нее осуществляются все совершенно секретные контакты между Пентагоном и армией США в Европе. Вспомнили?

— Да.

— Помните некого сержанта Джонсона? Парня с громким патриотическим именем Роберт Ли? Один из самых выдающихся русских шпионов, внедренных в американские службы, бог знает как долго передавал КГБ важнейшие военные секреты Европы и Соединенных Штатов. Вы помните?

— Помню, — нехотя признал Харпер. Беседа с Бруно шла не совсем так, как он предполагал.

— Тогда вы не забыли и то, что русские опубликовали фотокопии одной из сверхсекретных директив, которую выкрал Джонсон. Это был новейший план, разработанный Соединенными Штатами на случай, если Советский Союз захочет перейти границы Западной Европы. Предполагалось, что в таком случае Соединенные Штаты опустошат континент, развязав ядерную, химическую и бактериологическую войну. Тот факт, что все гражданское население будет полностью уничтожено, считался само собой разумеющимся. Опубликование документа произвело эффект разорвавшейся бомбы и стоило Америке множества друзей в Европе — миллионов двухсот, не меньше. Впрочем, эта новость вряд ли была опубликована даже на последней странице газеты «Вашингтон пост».

— Вы прекрасно информированы.

— Если человек не работает в ЦРУ, это еще не значит, что он неграмотный. Я умею читать. Мой второй родной язык — немецкий. Моя мать была родом из Берлина. А эту историю опубликовали сразу два немецких журнала.

— «Шпигель» и «Штерн», — покорно подтвердил Харпер. — В сентябре 1969 года. Неужели вы получаете какое-то особое удовольствие, насадив меня на крючок и наблюдая, как я извиваюсь?

— Какое там удовольствие! Просто я хочу подчеркнуть два важных момента. Первое: если вы не воспринимаете меня как равного во всех вопросах, не надейтесь на сотрудничество. И второе: я хочу, чтобы вы знали, почему я вообще взялся за это дело. Не знаю, стали бы Соединенные Штаты на самом деле устраивать резню или нет. Я в это не верю, но в данном случае мое мнение не имеет значения: важно, во что верят жители Восточной Европы, и если они считают, что Америка без колебаний осуществила бы эту угрозу, то у них может возникнуть сильное искушение нанести упреждающий удар. Из того, что мне рассказал полковник Фосетт, я понял: одной миллионной грамма антивещества вполне хватит для того, чтобы успокоить Америку раз и навсегда. Сомневаюсь в том, что у кого-нибудь есть подобное оружие, но, с моей точки зрения, нужно выбирать меньшее из двух зол. Я европеец по рождению, но Америка меня усыновила, и я останусь верен своим приемным родителям. Из этого мы и будем исходить. Изложите мне все по порядку. Считайте, что я никогда в жизни не слышал о Крау.

Харпер посмотрел на Бруно без особого энтузиазма и сказал кислым голосом:

— Если вы намеревались внести в наши отношения небольшие изменения, то, безусловно, добились своего. Правда, я не назвал бы их такими уж небольшими. Итак, «Лубилан». Очень удачно, что исследовательский центр расположен всего в четырехстах метрах от помещения, в котором разместится цирк. Оба здания находятся в городе, но на самой окраине. Как вы видите, фасад «Лубилана» выходит на главную улицу.

— На плане изображены два здания.

— Я к этому и подхожу. Оба здания, кстати, соединены двумя высокими стенами, которые не отображены на плане. — Харпер быстро дорисовал стены. — Позади «Лубилана» находится пустырь. Ближайшее строение в этом направлении — теплоэлектростанция, работающая на мазуте. В здании, которое выходит на главную улицу, — назовем его западным — и ведутся исследования. В восточном здании, в том, что выходит на пустырь, тоже ведутся исследования, но совсем другого рода и почти наверняка более опасные. В восточном здании проводятся очень неприятные опыты — опыты на людях. Здесь всем заправляет тайная полиция. Это тюрьма строгого режима, где содержатся государственные преступники — от потенциального убийцы премьер-ми-нистра до слабоумного поэта-диссидента. Уровень смертности, насколько мне известно, здесь гораздо выше обычного.

— Теперь, кажется, моя очередь сказать, что вы прекрасно информированы.

— Мы не отправляем на задание людей с завязанными глазами и со связанными за спиной руками. Вот здесь через внутренний двор проходит на уровне пятого этажа крытый переход, соединяющий оба здания. У него стеклянные стены и крыша, и он ярко освещен с сумерек до рассвета. Никто не может пройти по нему незамеченным. Все окна в обоих зданиях заделаны толстыми решетками и снабжены сигнализацией. Есть только два входа, по одному в каждом здании, оба с дистанционными запорами и усиленно охраняются. По всему верхнему периметру установлены на близком расстоянии друг от друга загнутые наружу металлические шипы, и весь периметр находится под напряжением в две тысячи вольт. В каждом углу крыши есть сторожевая вышка, оснащенная пулеметом, прожектором и сиреной. Так же, как и стеклянный переход, внутренний двор ночью ярко освещен, хотя этого можно было бы и не делать, потому что по двору бегают доберман-пинчеры, натасканные на людей.

Бруно произнес:

— Да, вы умеете подбодрить человека.

— А вы предпочли бы оставаться в неведении? Из этой тюрьмы есть только два выхода: смерть от пыток или самоубийство. Сбежать оттуда никому не удавалось. — Харпер показал на второй чертеж: — Это план девятого этажа западного здания. Для того чтобы вы смогли туда попасть, наше государство и затеяло эту операцию, которая обойдется в несколько миллионов долларов. Именно там работает, ест, спит — в общем, проводит свою жизнь — Ван Димен.

— Я мог раньше слышать это имя?

— Маловероятно. Он практически неизвестен широкой публике. Ученые западного мира говорят о нем с благоговейным трепетом. Ван Димен — признанный гений, можно сказать, единственный бесспорный гений в этой области науки. Человек, открывший антивещество, единственный в мире, кто знает секрет получения, хранения и использования этого смертоносного оружия.

— Он голландец?

— Нет, хотя фамилия и голландская. Он сбежал из Западной Германии. Один бог знает, что толкнуло его на такой поступок. Вот здесь его кабинет и лаборатории, а вот тут — комната охраны. Как вы понимаете, здание охраняется как Форт-Нокс, двадцать четыре часа в сутки. А вот это квартира Ван Димена: маленькая спальня, крошечные ванная и кухонька.

— Вы хотите сказать, что у него нет своего дома? Насколько было бы проще, если бы он жил в собственном доме!

— На самом деле дом у него есть. Правительство выделило ему роскошный коттедж у лесного озера. Но он там ни разу не был. Ван Димен живет только своей работой и никогда не покидает «Лубилан». Думаю, правительство счастливо, что ученый ведет подобный образ жизни: благодаря этому проблема его охраны очень упрощается.

— Разумеется. Но давайте вернемся к другой простой проблеме. Вы упомянули, что до сих пор никому не удавалось бежать из «Лубилана». Как же, черт возьми, я должен туда пробраться?

— Сейчас. — Харпер прочистил горло: он вступал на очень деликатную почву. — Прежде чем привлечь вас к делу, мы, разумеется, кое-что обдумали, поэтому и обратились именно к вам, и ни к кому другому. Как я уже сказал, верхний периметр зданий находится под напряжением в две тысячи вольт. Энергия вырабатывается в другом месте — она подается от электростанции, расположенной позади восточного здания. Как и большинство высоковольтных линий электропередач, эта представляет из себя воздушный кабель. Кабель длиной в двести семьдесят метров, протянутый от опоры электростанции до крыши восточного здания.

— Вы сошли с ума. Просто чокнулись. Неужели вы могли вообразить…

Харпер приготовился быть дипломатичным, убедительным и терпимым одновременно.

— Давайте взглянем на это по-другому. Будем рассматривать кабель как обычный канат, натянутый на большой высоте. Пока вы касаетесь кабеля только руками или только ногами и ничем не связаны с землей так, как заземляющий провод связан с изоляторами опоры, то…

— Будем рассматривать кабель как обычный канат, натянутый на большой высоте, — передразнил Харпера Бруно. — Две тысячи вольт — это, если не ошибаюсь, именно то напряжение, которое подается на электрический стул?

Харпер уныло кивнул.

— В цирке я ступаю на канат с одной платформы и схожу с каната на другую платформу. Если я сойду с опоры на кабель или с кабеля на стену тюрьмы, то у меня одна нога будет на кабеле, а другая фактически на земле. Да я мгновенно зажарюсь! А длина в двести семьдесят метров — вы хоть представляете, какое у этого кабеля будет провисание? И какой эффект может дать провисание в сочетании с ветром? Вам не приходило в голову, что в это время года провод может оледенеть? Господи, Харпер, разве вы не знаете, что моя жизнь зависит от коэффициента трения между подошвой и канатом — в данном случае, кабелем? Не сомневаюсь, доктор Харпер, что вы немало знаете о контрразведке, но вы явно ничего не знаете о канатах.

Харпер погрустнел еще больше.

— Даже если я останусь жив, пройдя по кабелю, то останусь ли я в живых, пройдя по внутреннему двору, освещенному и охраняемому доберманами, или по открытому всем взорам надземному переходу — если, конечно, мне удастся туда попасть? А если я попаду в западное здание, то как мне проскользнуть мимо охраны?

Харпер выглядел совершенно подавленным.

— И если я все-таки сделаю это — я не игрок, но готов поставить тысячу против одного, что ничего у меня не выйдет, — если я каким-то чудом проберусь в западное здание, как я определю место, где хранятся документы? Такие важные бумаги вряд ли валяются на столе. Они наверняка где-то заперты. А может быть, Ван Димен вообще держит их у себя под подушкой.

Харпер старательно избегал взгляда Бруно. Ему явно было не по себе. Он пробормотал:

— Сейф или запертый картотечный ящик — не проблема, я дам ключи, которыми вы сможете открыть любой замок.

— А как насчет секретной комбинации для сейфа?

— Похоже, вам на всем пути понадобится немножко удачи.

Бруно уставился в потолок, оценил глубину этого заявления, отодвинул от себя бумаги и погрузился в молчание. Через какое-то время он зашевелился, посмотрел на Харпера, вздохнул и сказал:

— Боюсь, скорее мне понадобится пистолет с глушителем. И снаряжение к нему.

Доктор в свою очередь помолчал и лишь затем спросил:

— Значит, вы все-таки попытаетесь?

Если у него и появилась какая-то надежда, он никак не показал этого: в его голосе прозвучало лишь мрачное недоверие.

— Если сходить с ума, то на всю катушку. Мне нужен не обычный пистолет, а газовый или стреляющий иголками со снотворным. Это возможно?

— Для того и существует дипломатическая почта, — рассеянно ответил Харпер. — Послушайте, мне кажется, что я не в полной мере оценил возможные затруднения. Если вы полагаете, что задача невыполнима…

— Вы сумасшедший, я сумасшедший. Мы все сумасшедшие. Но вы сейчас тащите через океан целый цирк — насколько я знаю, мы уже давно вышли в океан, — и кроме того, мы обязаны вашим погибшим коллегам. Так как насчет пистолета?

Харпер явно пытался найти нужные слова и не мог. Наконец он спросил:

— У вас найдется надежное место для этих бумаг?

— Да. — Бруно собрал чертежи и фотографии, разорвал их на мелкие кусочки, отнес в ванную, бросил в унитаз и смыл. Вернувшись, он сказал: — Теперь они в полной безопасности.

— Да, теперь ими сложно будет воспользоваться. Поразительный дар. Я был бы вам очень признателен, если бы вы не падали с лестницы — на сей раз по-настоящему, не ударялись головой и не теряли память. У вас есть какие-нибудь идеи насчет выполнения этой задачи?

— Послушайте, я же менталист, а не волшебник Мерлин. Как давно вы обо всем этом знаете?

— Не очень давно. Несколько недель.

— Не очень давно. Несколько недель, — повторил Бруно так, словно это были несколько лет. — А вы сами нашли какое-нибудь решение?

— Нет.

— И вы полагаете, что я найду его за несколько минут?

Харпер отрицательно покачал головой и встал.

— Думаю, скоро вас навестит Ринфилд. Он уже наверняка слышал о вашем несчастье, но не знает, что оно подстроено. Скажите ему об этом сами. Кстати, что вообще вы намерены ему сообщить?

— Ничего. Стоит мне поведать директору о самоубийственном плане, который вы мне тут изложили, и он тут же повернет судно обратно и умоет руки во всем, что касается вас.

Глава 5

Дни тянулись довольно однообразно. Единственной заботой работников цирка было кормление животных и уборка их клеток. Тем артистам, которые могли практиковаться в своем таинственном искусстве, повезло больше. Остальным ничего не оставалось, кроме как запастись терпением.

Бруно уделял Марии достаточно времени, чтобы подкрепить создавшееся у большинства циркачей мнение, что их роман продолжает развиваться. Интерес к их отношениям подогревался еще и тем, что, вполне вероятно, имели место сразу два романа: если рядом с Марией не было Бруно, то ее заботливо окружал своим вниманием Генри Ринфилд. А поскольку Бруно проводил большую часть своего досуга с Каном Даном, Робаком и Мануэло, то Генри не мог пожаловаться на отсутствие времени и возможностей, чтобы ухаживать за Марией.

Большая гостиная с баром, вмешавшая более ста человек, перед ужином неизменно была переполнена. Вечером третьего дня Генри сидел за дальним угловым столиком и разговаривал с Марией о чем-то серьезном. В другом конце гостиной Бруно играл в карты с тремя своими друзьями. Прежде чем начать игру, Робак и Мануэло, как всегда, минут десять повздыхали по поводу невозможности упражняться в метании лассо и ножей. Кан Дан о себе не беспокоился: он был уверен, что за несколько дней его могучая сила никуда не денется. Окружающие в этом тоже не сомневались.

Друзья играли в покер. Ставки были небольшими, и Бруно постоянно выигрывал. Другие игроки заявляли, что он побеждает потому, что видит карты насквозь. Бруно решительно все отрицал, хотя тот факт, что накануне вечером он с завязанными глазами выиграл четыре партии подряд, заставлял сомневаться в его утверждениях. При этом нельзя сказать, чтобы к концу игры он всегда оставался при деньгах: выигравший платил за выпивку, и хотя сам Бруно, Робак и Мануэло пили немного, зато способности Кана Дана к поглощению пива были поистине безграничны.

Силач опустошил очередную кружку, бросил взгляд в другой конец комнаты и хлопнул Бруно по руке:

— Тебе пора подумать об обороне, мой друг. Твоя возлюбленная в осаде.

Бруно посмотрел туда же и спокойно сказал:

— Она не моя возлюбленная. Но даже если бы она и была ею, Генри не тот человек, который способен похитить девушку и удрать. Да и далеко ли убежишь посреди Атлантики?

— Гораздо дальше, чем ты думаешь, — мрачно произнес Робак.

— Его белокурая милашка осталась в Штатах, — неодобрительно заметил Мануэло, — а наша маленькая Мария здесь. В этом-то все и дело.

— Кто-нибудь должен рассказать ей о Сесили, — сказал Робак.

— Наша маленькая Мария все знает о Сесили. Она сама мне рассказала. Она даже знает, какое кольцо носит невеста Генри по случаю помолвки. — Бруно еще раз взглянул на парочку и вернулся к картам. — Вряд ли они сейчас обсуждают сердечные дела.

Мария и Генри и в самом деле говорили не о любви. Генри был очень серьезен, очень настойчив и по-настоящему озабочен. Неожиданно он оборвал себя и посмотрел в сторону бара, а затем снова на Марию.

— Это доказывает это! — В голосе Генри смешались торжество и тревога.

Мария терпеливо спросила:

— Что доказывает что, Генри?

— Этот парень, о котором я вам уже говорил. Тот, что следил за вами. Видите стюарда, который только что вошел и встал за стойкой? Ну, того, с настороженным лицом? Он не имеет права здесь находиться. Он здесь не работает!

— О, Генри, перестаньте! Вовсе у него не настороженное лицо, а просто худое.

— Он англичанин, — нелогично заметил Генри.

— Ну, не все же англичане преступники. И к тому же вы не могли не заметить, что это британское судно.

Но Генри не сдавался.

— Я раз пять видел, как он следил за вами. Это точно, потому что я сам следил за вами обоими.

Девушка удивленно посмотрела на него, на сей раз без улыбки.

— Он следил и за моим дядей.

— А! — вспомнила Мария. — Его зовут Вери. Он коридорный.

— Я же говорил вам, что этот тип не должен здесь быть. Он следит за вами, вот что! — Генри оборвал себя. — Откуда вы знаете? Вери обслуживает вашу каюту?

— Каюту вашего дяди. Именно там я впервые его видела, в каюте вашего дяди. — Девушка опять задумалась. — Теперь я вспомнила, что часто вижу этого человека. А два или три раза я случайно оборачивалась во время прогулки и замечала его совсем близко от себя.

— Я в этом не сомневаюсь!

— И что же все это означает, Генри?

— Не знаю, — признался молодой человек. — Но я не ошибаюсь.

— Зачем кому-то понадобилось следить за мной? Может, это переодетый детектив, а я — разыскиваемая преступница? Неужели я похожа на контрразведчика, секретного агента или Мату Хари пятьдесят лет назад?

Генри немного подумал.

— Нет, не похожи. К тому же Мата Хари была уродиной, а вы красавица. — Он поправил очки, чтобы лишний раз убедиться в собственной правоте. — Вы по-настоящему красивы.

— Генри! Вспомните, сегодня утром мы договорились беседовать исключительно на интеллектуальные темы.

— К черту интеллектуальные темы! — Генри подумал и сказал, тщательно выбирая слова: — Мне кажется, я в вас влюбляюсь. — Он еще немного подумал и добавил: — Уже влюбился.

— Вряд ли Сесили понравилось бы…

— Ну и черт с ней… то есть я не это хотел сказать. Простите. Но все, что я сказал о вас, — правда. — Генри повернулся вполоборота. — Смотрите, Вери уходит.

Они проследили за худощавым темноволосым мужчиной с маленькими усиками. Проходя неподалеку от их столика, Вери быстро взглянул на молодых людей и отвернулся. Генри откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая: «А что я вам говорил!»

— Преступник! У него это на лице написано. Вы видели?

— Да. — Девушка была встревожена. — Но почему, Генри? Почему?

Он пожал плечами.

— У вас есть с собой какие-нибудь ценности? Украшения?

— Я не ношу драгоценностей.

Генри одобрительно кивнул.

— Драгоценности — для женщин, которые в них нуждаются. Но такой красавице, как вы…

— Генри, с вами невозможно разговаривать. Утром я сказала, что сегодня прекрасный день, и вы тут же помрачнели и отпустили какое-то пренебрежительное замечание о погоде. Позже я похвалила персиковый пирог, и вы сказали, что он и вполовину не такой сладкий, как я. А когда мы с вами любовались великолепным закатом…

— Просто у меня душа поэта. Спросите Сесили. Нет, если подумать, то лучше ее не спрашивать. Послушайте, мне кажется, что за вами необходимо присматривать.

— По-моему, вы уже давно и успешно этим занимаетесь.

Ничуть не смутившийся Генри, чьи глаза слегка затуманились, но не от алкоголя, даже не попытался перевести обожающий взгляд на менее заманчивые предметы.

— Знаете, мне всегда хотелось стать кем-то вроде сэра Галахада.

— На вашем месте я бы не стала этого делать. В современном мире рыцарям нет места. Времена рыцарства канули в лету. Мечи и пики остались в прошлом. Наступила эра ножей в спину.

К несчастью для Генри, все его органы чувств, кроме зрения, временно бездействовали. Слова Марии не достигли его ушей.

Вечером четвертого дня доктор Харпер навестил Бруно в его каюте. Вместе с доктором пришел Картер, судовой эконом, со своим аппаратом для обнаружения подслушивающих устройств. Любезно поздоровавшись с хозяином каюты, Картер молча повторил процедуру еще раз, отрицательно покачал головой и вышел.

Харпер кивнул в сторону маленького встроенного бара, налил себе рюмку, посмаковал напиток и с удовлетворением заметил:

— В Вене мы получим оружие для вас.

— Оружие?

— Да.

— Вы связывались со Штатами? И это не удивило местного радиста?

Этим вечером Харпер решил позволить себе небольшое удовольствие. Он улыбнулся и сказал:

— Я сам себе радист. У меня высокочастотный передатчик размером не больше книги, который невозможно засечь обычной судовой радиостанцией. Чарльз утверждает, что с помощью этого передатчика можно достать даже до Луны. Тем не менее я закодировал сообщение. Как-нибудь посмотрите на эту вещицу… вернее, я должен показать ее вам и объяснить, как она работает, на случай, если вам придется ею воспользоваться. Если со мной что-нибудь произойдет.

— А что с вами может произойти?

— А что могло произойти с Пилгримом и Фосеттом? Далее. Мы дадим вам не один, а два пистолета, и вот почему. Пистолет, стреляющий анестезирующими иголками, более эффективен, однако есть сведения, что у Ван Димена застарелая болезнь сердца и анестезирующие средства ему, как говорится, противопоказаны. Поэтому, если понадобится успокоить его, лучше воспользоваться газовым пистолетом. Вы уже придумали, как попасть внутрь?

— Вертолет, работающий от аккумуляторов, был бы в самый раз. Но таких пока не существует. Нет, я по-прежнему не представляю, как попасть в это проклятое место.

— Ну, с Божьей помощью что-нибудь придумаете. Вы знаете, что сегодня нам с вами выпала честь обедать за капитанским столом?

— Нет.

— Пассажиры удостаиваются этой чести по очереди. Обычная любезность. Там и увидимся.

Едва они сели за стол, как к капитану подошел стюард и что-то прошептал ему на ухо. Капитан извинился и вышел следом за стюардом из столовой. Через несколько минут он вернулся заметно встревоженный.

— Странно, — сказал капитан. — Очень странно. Картер — вы его видели, это наш эконом — утверждает, что на него только что напал какой-то грабитель. Головорез — так, кажется, говорят в Америке. Представляете, обхватил сзади за шею и пытался задушить. На шее у бедняги не осталось следов, но он очень расстроен.

— А может быть, у него просто закружилась голова? — спросил Харпер.

— В таком случае его бумажник покинул карман по собственной воле.

— Если на Картера действительно напали, то его бумажник, разумеется пустой, сейчас скорее всего лежит на океанском дне. Могу я осмотреть пострадавшего?

— Это было бы неплохо. Беренсон сейчас занят с одной старой перечницей, которая вообразила, что у нее сердечный приступ. Спасибо, доктор. Стюард вас проводит.

После ухода Харпера Бруно сказал:

— Такой приятный, любезный человек. Кому понадобилось его грабить?

— Думаю, характер Картера тут ни при чем. Просто у кого-то стало туго с финансами и он рассудил, что у судового эконома обязательно должны водиться деньги. Это самое неприятное, что может случиться на судне; правду сказать, я вообще не припомню подобных случаев. Немедленно прикажу первому помощнику провести расследование.

Бруно улыбнулся:

— Надеюсь, вы не станете автоматически подозревать сотрудников цирка. Некоторые вполне разумные в прочих отношениях граждане считают циркачей недостойными доверия. Но я не знаю более честных людей.

— А я не знаю, кто достоин доверия, и боюсь, что этот вопрос представляет чисто академический интерес. Вряд ли моему помощнику удастся найти грабителя.

Бруно стоял, облокотясь о поручень, и задумчиво смотрел на слабо фосфоресцирующий след за кормой. Он обернулся, почувствовав, что кто-то подошел к нему сзади.

— Есть кто-нибудь поблизости?

— Никого, — ответил Мануэло.

— Все тихо?

— Да. — В темноте сверкнули удивительно белые зубы. — Ты был совершенно прав. Бедный мистер Картер действительно регулярно делает… как ты это назвал?

— Моцион.

— Верно. Делает моцион на шлюпочной палубе, каждый вечер в одно и то же время. На этой шлюпочной палубе полно теней. Кан Дан вроде как слегка к нему прислонился, а Робак забрал у него ключи от каюты, принес их мне и посторожил в коридоре, пока я был внутри. Я там долго не задержался. У этого парня в портфеле есть одно забавное устройство…

— Мне кажется, я знаю, что ты имеешь в виду. Что-то вроде маленького радиоприемника, только на нем не указаны длины волн, да?

— Ага. Что это такое?

— Детектор для выявления подслушивающих устройств. Они все здесь очень недоверчивые на этом судне.

— И ты еще удивляешься? С нами на борту?

— Что там еще было?

— На дне чемодана лежали полторы тысячи долларов десятками…

— Вот об этом я не знал. Купюры старые?

— Нет. Новые. Номера по порядку.

— Какая беспечность!

— Похоже, что так. — Мануэло протянул Бруно листок бумаги. — Я записал первый и последний номера серий.

— Отлично, отлично. Ты уверен, что банкноты настоящие?

— Жизнью ручаюсь. Я не торопился и дал посмотреть одну банкноту Робаку. Он согласен со мной.

— Это все?

— Там было еще несколько писем, адресованных Картеру. Не на конкретный адрес, а до востребования в разные города, главным образом в Лондон и Нью-Йорк.

— На каком языке? На английском?

— Нет. Этого языка я не знаю. Почтовый штемпель Гдыни. Это ведь Польша, да?

— Правильно. Итак, все оставлено как было, дверь заперта, а ключи возвращены спящему мистеру Картеру?

Мануэло кивнул. Бруно поблагодарил его, вернулся в свою каюту, мельком взглянул на номера банкнот, которые записал его друг, и спустил бумажку в унитаз.

Грабитель, напавший на Картера, так и не был найден. Но это никого не удивило.

Вечером накануне прибытия в Геную доктор Харпер зашел в каюту к Бруно. Он налил себе шотландского виски из практически нетронутого бара Бруно и спросил:

— Как идет ваш мыслительный процесс по поводу проникновения в «Лубилан»? Боюсь, что мой окончательно застопорился.

Бруно мрачно ответил:

— Для моего здоровья было бы лучше, если бы я мог сказать то же самое.

Харпер выпрямился в кресле и поджал губы.

— Значит, у вас появилась идея?

— Пока не уверен. Так, проблески. Я тут думал… Нет ли у вас еще какой-нибудь информации для меня? Все равно какой? План внутренних помещений западного здания, и как получить доступ на девятый этаж? Вот, скажем, крыша.

Можно ли туда проникнуть по вентиляционной шахте или через люки?

— Откровенно говоря, я не знаю.

— Скорее всего, о вентиляционной шахте можно забыть. В таких усиленно охраняемых зданиях циркуляция воздуха обычно осуществляется через боковые стены, сквозь очень узкие щели. Но люки в здании, как мне кажется, должны быть. Иначе каким образом охрана добирается до сторожевых вышек, а электрики — до верхнего периметра, если в том возникает необходимость? Едва ли они карабкаются по вертикальным металлическим лестницам высотой в двадцать семь метров, прикрепленным к стенам со стороны двора. А как там обстоит дело с лифтами?

— Это я знаю. Лестница в каждом здании идет снизу доверху. По обеим сторонам лестничного проема есть лифты.

— Скорее всего, лифт поднимается до девятого этажа. В таком случае на крыше должна быть будка лифта, где расположен подъемный механизм. Через нее обеспечен вход внутрь.

— А еще обеспечена ваша верная гибель в том случае, если вы начнете спускаться, а лифт двинется вверх. Такое нередко случалось с механиками, ремонтирующими лифты.

— Риск есть риск. А пройти по обледенелому кабелю под напряжением в две тысячи вольт при сильном ветре — возьмем наихудший вариант — это не риск?.. Что находится на восьмом этаже? Тоже лаборатории?

— Как ни странно, нет. Восьмой этаж западного здания относится к тюрьме. Здесь спит тюремное начальство и служащие канцелярии. Возможно, они не любят слушать вопли своих жертв или боятся оказаться рядом в случае, если государственные преступники вырвутся на свободу. Там же размещаются тюремные кабинеты и архивы. В восточном здании, кроме жилых помещений охраны и столовой, все остальное — это камеры. Ну и, разумеется, несколько прелестных помещений в цокольном этаже, которые очень пристойно называются комнатами для допросов.

Бруно задумчиво посмотрел на собеседника.

— Позволительно ли мне спросить, откуда вы знаете такие подробности? Я думал, ни одному постороннему еще не удавалось проникнуть в «Лубилан», а охрана вряд ли посмеет что-либо рассказывать.

— Это не совсем так. В Крау у нас есть свой человек. Не американец, местный. Пятнадцать лет назад этот человек был посажен в «Лубилан» за какой-то пустяковый политический проступок. После нескольких лет заключения парень стал пользоваться доверием охраны и получил полную свободу передвижения по всему зданию. Его привилегированное положение ничуть не умерило лютую ненависть, которую этот человек питал и питает к режиму вообще и к исследовательскому центру «Лубилан» и его сотрудникам, в частности. Он упал в наши руки, как перезревшее яблоко. Этот человек и сейчас еще иногда выпивает с охранниками из центра и надзирателями и благодаря этому остается в курсе того, что там происходит. Его освободили четыре года назад, но охранники до сих пор считают этого парня доверенным лицом и свободно беседуют в его присутствии, особенно когда он угощает их водкой. Деньги на водку даем ему мы.

— Опасное дело.

— Разведка и контрразведка вообще дело рискованное. И начисто лишенное романтики.

— Но наша проблема все еще остается. Должно же быть какое-то решение! Вы уже обсуждали это с Марией?

— Нет. У нас еще будет время. Чем меньше людей знает…

— Я хотел бы сегодня вечером поговорить с ней. Вы не против?

— Две головы — хорошо, а три — лучше? — улыбнулся Харпер. — Вряд ли это комплимент для меня.

— Смотря с какой точки зрения. Я не могу допустить, чтобы вы были слишком тесно связаны с тем, что я делаю. Вы координатор, единственный человек, который знает, что происходит на самом деле, — я продолжаю думать, что вы рассказали мне еще не все, но это, по-видимому, не так важно. Кроме того, я усердно ухаживаю за этой девушкой, — хотя и в соответствии с инструкциями, но все же задача не кажется мне неприятной, — и люди привыкли видеть нас вместе.

Харпер беззлобно ухмыльнулся.

— Они также привыкли видеть, как вокруг Марии увивается юный Генри.

— Я вызову его на дуэль, когда мы доберемся до какого-нибудь подходящего европейского пейзажа — нужно ведь соблюсти антураж. Мне не нужны от Марии идеи, мне нужна только ее готовность к сотрудничеству. Не имеет смысла обсуждать это с вами, пока я этого не добился.

— Никаких обид. Когда вы встретитесь с ней?

— После ужина.

— Где? Здесь?

— Нет. Для доктора вполне естественно навестить меня, то есть проявить заботу о ценном имуществе цирка. Но, как вы уже заметили — или сделали вывод из священнодействия Картера с его детектором, — вполне возможно, что кто-то проявляет ко мне излишнее любопытство. Не хочу, чтобы начали следить и за Марией.

— В таком случае я предлагаю ее каюту.

Бруно на мгновение задумался.

— Я так и сделаю.

Перед ужином Бруно прошел в большую гостиную с баром и обнаружил там Марию, одиноко сидящую за угловым столиком. Он уселся рядом с девушкой и заказал себе лимонад.

— Просто не верю своим глазам! Мария Хопкинс — и в полном одиночестве.

— А кто виноват? — ответила Мария с некоторой резкостью.

— Надеюсь, не я?

— Ко мне относятся, как к парии, как к изгою. Здесь немало приятных мужчин, которые с удовольствием угостили бы меня и поболтали со мной. Но нет, я как зачумленная, ведь в любой момент может войти великий Бруно. — Девушка немного подумала. — Или Генри, что ничуть не лучше. Мало того, что он для своего дядюшки свет в окошке и радость его очей, — а его дядюшка, не забывайте, большой белый вождь, — так он еще и запугивает меня всякими мрачными предположениями. Единственный человек, который любезен со мной, — это ваш громадный друг. Вы знаете, что он зовет меня вашей возлюбленной?

— А вы — моя возлюбленная? Это я, что называется, прощупываю почву.

Мария отнеслась к реплике Бруно с молчаливым презрением.

— Ну ладно. И где же этот соперник, домогающийся руки моей возлюбленной? Я только что говорил о нем с доктором Харпером. Как только доберемся до Карпат, вызову его на дуэль. Вы должны прийти посмотреть. В конце концов, мы будем драться из-за вас.

— Да перестаньте же! — Мария пристально посмотрела на Бруно и вопреки своему желанию улыбнулась.

— А все-таки, где Генри?

— Отправился выслеживать врага. — Девушка невольно понизила голос. — Он за кем-то наблюдает. Последние два дня Генри только и делает, что следит за кем-то, кто, по его утверждению, следит за мной.

Как ни странно, Бруно это ничуть не позабавило.

— Почему вы раньше мне об этом не сказали?

— Мне казалось, это не важно. Я не придавала этому значения.

— Не придавали? А сейчас?

— Я уже не уверена.

— Зачем кому-то понадобилось за вами следить?

— Если бы я знала, то сказала бы вам.

— В самом деле?

— Думайте что хотите.

— Вы говорили об этом доктору Харперу?

— Нет. В том-то и дело, что говорить фактически не о чем. Мне вовсе не хочется, чтобы надо мной смеялись. Мистер Харпер и так не слишком лестного мнения обо мне. Я вовсе не хочу, чтобы он решил, что я именно такая дуреха, как он и предполагал.

— Этот таинственный преследователь — у него есть имя?

— Да. Его зовут Вери. Он коридорный. Невысокий мужчина с худым бледным лицом, прищуренными глазами и темными усиками.

— Кажется, я его видел. Он убирает вашу каюту?

— Не мою, а мистера Ринфилда.

Бруно на мгновение задумался, потом, по-видимому, утратил интерес к этой теме и поднял свой бокал.

— Мне бы хотелось встретиться с вами после ужина. В вашей каюте, если вы не против.

Мария тоже взяла свой бокал и улыбнулась.

— Ваше здоровье!

После ужина Бруно и Мария совершенно открыто ушли вместе. К этому уже привыкли, и их совместный уход больше не вызывал удивления. Секунд двадцать спустя Генри также поднялся и неторопливой походкой покинул столовую через противоположную дверь. Сразу за дверью он ускорил шаг, перешел на другой борт, двинулся в сторону кормы, потом спустился по трапу и оказался возле пассажирских кают. Бруно и Мария опережали его примерно на пятнадцать метров. Генри спрятался за трапом и застыл в тени.

В этот момент еще одна фигура, а точнее, часть фигуры показалась из бокового прохода слева, метрах в шести от Генри. Увидев Бруно и Марию в коридоре, мужчина тут же юркнул обратно, однако недостаточно быстро, чтобы Генри не успел узнать его. Это был, конечно же, Вери. Генри почувствовал истинное удовольствие.

Вскоре Вери снова выглянул из-за угла. Бруно и Мария как раз свернули за угол влево. Вери последовал за ними. Генри подождал, пока тот скроется из виду, и, крадучись, двинулся следом. На цыпочках он подкрался к повороту, за которым скрылись все трое, осторожно выглянул и тут же спрятался. Вери стоял в шести шагах от него и смотрел в правый конец коридора. Генри нетрудно было догадаться, куда смотрит коридорный: четвертая от него дверь вела в каюту Марии. Когда Генри снова выглянул, Вери исчез. Генри на цыпочках переместился на прежнюю позицию Вери и быстро высунул голову. Коридорный подслушивал под дверью Марии, прислонив ухо к замочной скважине. Генри отпрянул назад и притаился. Ему некуда было спешить.

Прошло не менее тридцати секунд, пока он снова рискнул выглянуть. Коридор был пуст. Генри не спеша прошел мимо каюты Марии — до него донеслись оттуда неясные голоса, — добрался до трапа и спустился на палубу ниже. Генри не зря потратил два дня, усердно и, как он считал, незаметно выслеживая Вери и заодно выяснив, где расположена его каюта. Не оставалось сомнений, что Вери ушел к себе.

Генри не ошибся. Вери и в самом деле отправился в свою каюту и был, видимо, настолько уверен в себе, что даже не закрыл за собой как следует дверь. Генри не пришло в голову, что для подобной беспечности могли быть свои причины. Вери сидел спиной к двери в наушниках, подключенных к радиоприемнику. В этом не было ничего необычного. Как и вся обслуга, Вери делил каюту с коллегой, а поскольку соседи по комнате часто работали в разные смены, на пассажирских судах было принято слушать радио через наушники, чтобы не мешать соседу отдыхать.

Мария сидела на своей кровати и в замешательстве смотрела на Бруно. Лицо ее утратило все краски, и глаза казались из-за этого неестественно большими.

— Это безумие! Это сумасшествие! Это самоубийство! — едва слышно повторяла она.

— Так оно и есть. Но вы должны понять, что доктор Харпер в безвыходном положении. Среди всех возникших у него идей эта была самой остроумной, самоубийственно изобретательной, скажете вы, но другого выхода нет. По крайней мере, Харпер его не нашел.

— Бруно! — Мария соскользнула с кровати и опустилась на колени перед его креслом, обеими руками обхватив левую руку Бруно. На ее лице был написан страх, и Бруно чувствовал себя неловко, понимая, что она боится не за себя. — Вас убьют, вы же знаете, что вас убьют. Не ходите. Пожалуйста, Бруно, не ходите туда! Ничто на свете не стоит вашей жизни. О господи, у вас нет ни малейшего шанса!

Бруно смотрел на Марию с легким удивлением:

— И все это время я думал, что вы настоящий крутой агент ЦРУ!

— Никакая я не крутая.

У нее на глазах выступили слезы. Бруно рассеянно погладил девушку по голове. Она отвернула лицо.

— Послушайте, Мария, возможно, есть другой путь.

— Нет никакого другого пути.

— Смотрите! — Свободной рукой Бруно быстро набросал план. — Давайте забудем про высоковольтный кабель. Спасительным для нас, то есть для меня, может оказаться тот факт, что все окна зарешечены. Я предлагаю дойти до этого переулка с южной стороны западного здания. С собой я возьму длинную веревку с крюком на конце. С двух-трех бросков мне удастся зацепиться за решетку первого этажа. Добравшись до нее, я отцеплю крюк и закину его на второй этаж. И так далее, пока не заберусь наверх.

— Неужели? — Теперь к страху, исказившему лицо девушки, прибавилось выражение скептицизма. — А потом?

— Я придумаю способ заставить замолчать охранников на угловой вышке.

— Что с вами, Бруно? Что вами движет? Вы просто одержимы, вы это понимаете? Вы ведь не работаете в ЦРУ, и это проклятое антивещество вовсе не представляет для вас особой важности. Однако я знаю, чувствую, что вы готовы умереть ради того, чтобы попасть в эту проклятую тюрьму. Но почему, Бруно, почему?

— Не знаю. — Его лицо на мгновение стало встревоженным, чтобы не сказать подозрительным, но девушка этого не видела. — Возможно, вам следует спросить об этом у призраков Пилгрима и Фосетта.

— Но что вам до них? Вы же их почти не знали.

Бруно не ответил. Мария нетерпеливо продолжила:

— Значит, вы собираетесь заставить охранников замолчать. А каким образом вы заставите замолчать две тысячи вольт на стальной ограде?

— Я найду способ как-нибудь обойти ее, не отключая энергию, поскольку это невозможно. Но мне понадобится ваша помощь, а за это вы можете угодить в тюрьму.

— Что за помощь вы имеете в виду? — бесцветным голосом спросила Мария. — И что такое тюрьма, если вы погибнете?

Генри услышал эти слова: Вери снял наушники, чтобы достать сигареты, и разговор в каюте Марии, пусть слабый и искаженный, стал отчетливо слышен. Генри просунул голову в дверь чуть дальше и увидел, что радиоприемник — не единственный электроприбор в каюте. На столе стоял еще и небольшой магнитофон с медленно вращающимися бобинами.

Вери нашел сигареты, закурил, снова сел на прежнее место, взял наушники и только собирался их надеть, как Генри толкнул дверь и вошел внутрь. Вери мгновенно обернулся и удивленно раскрыл глаза. Генри сказал:

— С вашего позволения, Вери, я заберу эту запись.

— Мистер Ринфилд!

— Да, я мистер Ринфилд. Вас это удивляет? Давайте запись.

Вери как бы нехотя перевел взгляд куда-то выше плеча Генри. Молодой человек улыбнулся:

— Извините, Вери, но это слишком старый трюк.

Позади него что-то почти беззвучно свистнуло в воздухе, и это был последний звук, который Генри слышал в своей жизни. Его уши в течение какой-то доли секунды фиксировали этот свист, но тело не успело среагировать. Ноги Генри подогнулись, и он упал на стол, где его подхватил Вери.

— Вы меня слышите? — Голос Марии был все таким же бесцветным и невыразительным. — Никакая тюрьма, ничто не будет иметь значения, если вы умрете. А обо мне вы подумали? Хорошо-хорошо, я, наверно, чересчур эгоистична, но все же подумайте обо мне!

— Прекратите! Немедленно прекратите! — Бруно хотел, чтобы его слова прозвучали резко и холодно, но это ему не удалось. — Мы приедем в Крау в четверг и уедем в следующую среду — это наша самая долгая остановка за все турне. У нас будут представления в пятницу, субботу, понедельник и вторник. В воскресенье — выходной. Мы с вами возьмем напрокат машину и предпримем маленькую поездку по стране. Не знаю, далеко ли нам позволят уехать. Надеюсь, сейчас уже меньше ограничений, ну да это не важно. Мы всегда сможем попутешествовать в близлежащих районах. Гораздо важнее то, что на обратном пути, а это будет уже в сумерках, мы проедем мимо «Лубилана» и посмотрим, какая там наружная охрана. Если она есть, мне понадобится ваша помощь.

— Пожалуйста, Бруно, оставьте эту сумасшедшую идею. Пожалуйста.

— Пока я буду забираться по южной стороне западного здания, вы должны стоять на углу южного переулка и главной улицы. Да, я не сказал: это будет в ночь на среду, после последнего представления. Взятую напрокат машину, которая, надеюсь, будет застрахована, нужно припарковать метрах в двух от главной улицы. Вы откроете окна и поставите на переднее сиденье баночку с бензином. Когда увидите, что к вам приближается охранник, просуньте руку в окно, вылейте немного бензина на обивку сиденья, бросьте зажженную спичку и быстро отойдите. Пожар не только отвлечет внимание охраны, но и создаст своего рода дымовую завесу, так что я смогу карабкаться от решетки к решетке почти в полной темноте. Боюсь, вас могут задержать и подвергнуть допросу, однако мистер Ринфилд с доктором Харпером сумеют вас освободить. — Бруно ненадолго задумался. — Хотя, возможно, им это и не удастся.

— Вы просто сумасшедший!

— Мне уже слишком поздно меняться. — Бруно встал, и Мария вместе с ним. — Сейчас я должен связаться с доктором Харпером.

Девушка подняла руки и сцепила пальцы у него на затылке.

— Бруно, пожалуйста! Ну, пожалуйста, ради меня!

Он обнял ее за плечи, не пытаясь разнять ее пальцы.

— Послушайте, моя возлюбленная, мы ведь должны лишь притворяться влюбленными. — Голос его был нежен. — Этот план может сработать.

— В любом случае вы погибнете, — грустно сказала Мария.

По пути в свою каюту Бруно нашел телефон и позвонил доктору Харперу, который в конце концов обнаружился в столовой. Бруно сказал:

— У меня снова разболелась лодыжка.

— Через десять минут я к вам зайду.

И через десять минут доктор, как и обещал, появился в каюте Бруно. Он воспользовался баром Бруно, устроился в кресле и послушал отчет артиста о его беседе с Марией. Немного поразмыслив, Харпер сказал:

— Мне кажется, этот план дает вам хоть какой-то шанс. Должен признать, он лучше, чем мой. Когда вы собираетесь его осуществить?

— Окончательное решение, разумеется, за вами. Я думаю, в воскресенье было бы неплохо произвести разведку, а во вторник вечером или ночью проникнуть в «Лубилан». Мне кажется, что это лучший вариант и самое подходящее время. На следующий день цирк уезжает, так что, если у полиции и возникнут какие-то вопросы, времени у нее будет немного.

— Согласен.

— У вас есть план отхода на случай, если мы потерпим неудачу?

— Есть, но его еще дорабатывают. Я вам расскажу, когда он будет готов.

— Получите информацию по радио? Вы ведь обещали мне показать, как работает ваш маленький передатчик.

— Обязательно. Я сделаю сразу три вещи: покажу передатчик, выдам вам оружие и сообщу план отхода. Что думает Мария о вашем плане?

— Она относится к нему без энтузиазма. Но от вашего варианта девушка тоже была не в восторге. Хоть и неохотно, но помогать она будет.

Бруно внезапно замолчал и озадаченно огляделся вокруг.

— Что случилось? — спросил Харпер.

— Ничего особенного, но судно замедлило ход. Разве вы не слышите? Н не чувствуете? Машины сбросили обороты. Интересно, почему мы вдруг останавливаемся посреди Средиземного моря? Впрочем, мы наверняка очень скоро это узнаем.

Они узнали об этом тотчас же. Неожиданно дверь с силой распахнулась и в каюту ворвался Теско Ринфилд. Лицо директора было серым, он тяжело и часто дышал.

— Генри пропал! Он пропал! Мы нигде не можем его найти!

— Это из-за него «Карпентария» замедлила ход? — догадался Бруно.

— Мы все обыскали. — Ринфилд залпом осушил рюмку бренди, которую протянул ему доктор. — Команда искала по всему судну, они и сейчас все еще ищут. Никаких следов. Он просто исчез!

Харпер успокаивающе показал на часы:

— Послушайте, мистер Ринфилд, ваш племянник исчез не более пятнадцати минут назад, а «Карпентария» — очень большое судно.

— С очень большой командой, — вмешался Бруно. — У них есть стандартный порядок розыска пропавших пассажиров. Команда планомерно обыскивает судно, от спасательных шлюпок до трюма. И это занимает гораздо меньше времени, чем вы думаете. — Он повернулся к убитому горем Ринфилду. — Извините, что я ничего не могу сказать вам в утешение. Судно замедляет ход, очевидно, для того, чтобы не уйти слишком далеко от того места, где ваш племянник мог упасть за борт?

— Надеюсь, что так. — Ринфилд прислушался. — Кажется, мы снова набираем ход?

— И поворачиваем, — добавил Бруно. — Боюсь, капитан твердо уверен, что вашего племянника нет на борту. Он разворачивает судно на сто восемьдесят градусов и берет обратный курс. Если Генри действительно за бортом, он, должно быть, держится на поверхности или плывет в нашу сторону. Такие случаи бывали и раньше. Всегда есть надежда, мистер Ринфилд.

Ринфилд посмотрел на него как на сумасшедшего, и Бруно не смог упрекнуть его за это: он и сам не очень верил в то, что говорил.

Все трое поднялись на палубу. «Карпентария» шла обратным курсом со скоростью не более десяти узлов. Спасательная шлюпка была уже подготовлена к спуску на воду. Пара мощных прожекторов, по одному с каждой стороны капитанского мостика, были направлены вперед. Двое моряков на носу судна направили вертикально вниз свои фонарики. Неподалеку от них двое других моряков держали наготове концы веревок, прикрепленных к светящимся спасательным поясам. Еще дальше третья пара моряков спустила с каждого борта по веревочной лестнице.

Прошло двадцать минут метаний от надежды к отчаянию. Внезапно мистер Ринфилд покинул своих спутников и решительно направился к мостику. Капитан стоял по правому борту и смотрел в бинокль. Заслышав шаги, он опустил бинокль и медленно покачал головой.

— Мистер Ринфилд, вашего племянника нет на судне, это точно. — Капитан посмотрел на часы. — Последний раз его видели тридцать восемь минут назад. Сейчас мы на том самом месте, где были в тот момент. Если бы он был жив — простите мне мою прямоту, сэр, — он был бы здесь.

— Мы не могли с ним разминуться?

— Это маловероятно. Спокойное море, безветренная ночь, поблизости никаких течений, о которых стоило бы говорить, и вообще в Средиземном море, как вы знаете, практически отсутствуют приливы и отливы. Ваш племянник должен был оказаться на курсе, которым мы шли.

Капитан поговорил со стоявшим рядом офицером, и тот спустился с мостика.

— А что теперь? — поинтересовался Ринфилд.

— Сделаем небольшой круг, потом опишем еще три или четыре концентрических круга, расширяя район поисков. Если это ничего не даст, вернемся на прежней скорости к месту разворота.

— И это все, что можно сделать?

— Боюсь, что да.

— Вы меня не слишком обнадежили, капитан.

— Я и сам не очень надеюсь на успех.

«Карпентарии» потребовалось сорок минут, чтобы завершить процедуру поиска и вернуться к месту разворота. Мария, стоявшая рядом с Бруно в тени спасательной шлюпки, вздрогнула, когда рокот машин усилился и «Карпентария» начала набирать скорость.

— Все кончено, да? — сказала она.

— Поисковые прожекторы выключены.

— Это я во всем виновата! Я! — Голос девушки дрожал.

— Не говорите глупостей. — Бруно обнял Марию. — Вы никак не могли предотвратить это.

— Могла! Конечно, могла! Я не воспринимала его всерьез. Я… ну, не то чтобы смеялась над ним, но и не слушала его. Мне следовало все рассказать вам еще два дня назад. — Теперь она уже плакала не стесняясь. — Вам или доктору Харперу. Генри был таким славным.

Услышав слово «был», Бруно понял, что Мария наконец-то приняла то, с чем он сам смирился уже час назад. Он осторожно сказал:

— Было бы очень хорошо, если бы вы поговорили с мистером Ринфилдом.

— Да, конечно. Только… мне сейчас никого не хочется видеть. Не могли бы мы… Я не люблю просить, но если бы он смог прийти сюда… если бы вы привели его сюда и…

— Ни за что на свете вы не останетесь здесь одна.

Несмотря на темноту, Бруно почувствовал ее взгляд.

Мария прошептала:

— Вы думаете, что кто-то…

— Не знаю, что и думать, потому что не знаю, как на самом деле умер Генри. Но я совершенно уверен: это не несчастный случай. Генри умер, потому что обнаружил, что кто-то проявляет к вам повышенный интерес, и, обнаружив это, не был достаточно осторожен. Я тут задал пару вопросов. По-видимому, Генри покинул столовую сразу после нас. Он вышел через другую дверь — явно хотел, чтобы его отсутствие не связывали с нами. Уверен, что Генри не преследовал нас, — возможно, он смутно догадывался, что нас с вами что-то связывает, но он был прямым и честным человеком и не стал бы совать нос в чужие дела. Думаю, Генри сам себя назначил вашим телохранителем. Он захотел проверить, не следит ли кто-нибудь за нами, — как человека с романтической жилкой, его притягивали подобные вещи. Могу только предположить, что он и в самом деле обнаружил слежку и увидел того, кто следил, при компрометирующих обстоятельствах. Я имею в виду, в обстоятельствах, компрометирующих негодяя или негодяев — злодей мог быть не один. Далеко ли уплывешь, если тебя предварительно хорошенько стукнули по голове?

Бруно достал платок и осторожно вытер залитое слезами лицо Марии.

— Пойдемте со мной.

Проходя по шлюпочной палубе, молодые люди встретили Робака. Бруно жестом велел приятелю следовать за ними. Робак повернулся и пошел следом за парочкой, отстав от них шагов на десять.

В конце концов они нашли Ринфилда в радиорубке, за подготовкой сообщения родителям Генри. Первое потрясение прошло, и директор цирка был сдержан и спокоен. Теперь скорее он утешал Марию, чем она его. Через несколько минут молодые люди покинули рубку. Робак ждал их за дверью.

— Где Кан Дан? — спросил Бруно.

— В баре. Можно подумать, что его ждет семилетнее воздержание от пива.

— Ты не мог бы проводить эту юную леди в ее каюту?

— Зачем меня провожать? — удивилась Мария. — Разве я не в состоянии…

Робак крепко взял ее за руку:

— Бунтовщики ходят по доске, девушка[Имеется в виду пиратский обычай: пленников заставляли с завязанными глазами идти по доске, положенной на борт судна, пока они не падали в море. — Примеч. ред.].

— И заприте дверь. Сколько вам потребуется времени, чтобы лечь в постель? — спросил Марию Бруно.

— Десять минут.

— Я буду у вас через четверть часа.

Заслышав голос Бруно, Мария отперла дверь. Молодой человек вошел в сопровождении Кана Дана, державшего под мышкой пару теплых одеял. Кан Дан добродушно улыбнулся девушке, втиснул массивное тело в кресло и старательно укрыл колени одеялами.

— У моего друга в каюте стало очень душно. Он хочет отдохнуть здесь, — сказал Бруно.

Глаза Марии выразили сначала протест, затем недоумение, она беспомощно покачала головой, улыбнулась и ничего не сказала. Бруно пожелал ей спокойной ночи и ушел.

Кан Дан уменьшил интенсивность света в прикроватной лампе и повернул ее так, чтобы свет не падал в лицо Марии, а сам он оставался в тени. Он взял руку девушки в свои громадные ручищи:

— Спите спокойно, малышка! Пусть мне будет трудно, но Кан Дан здесь.

— Вы же не сможете уснуть в этом ужасном кресле!

— А я и не собираюсь спать. Завтра высплюсь.

— И вы не заперли дверь.

— Ну да, — весело согласился он. — Точно, не запер.

Через несколько минут девушка уже спала, и никто не посетил в эту ночь ее каюту — сохранив тем самым свое доброе здоровье.

Глава 6

Прибытие, разгрузка и погрузка в Генуе прошли гладко и заняли на удивление мало времени. Ринфилд спокойно и толково всем руководил, лично присматривая за ходом работ. Глядя на него, трудно было поверить, что минувшим вечером погиб его любимый племянник, заменявший ему сына. Ринфилд был шоуменом до мозга костей, и дело было для него прежде всего. Казалось, одного присутствия директора достаточно для того, чтобы все шло как следует.

С помощью небольшого маневрового тепловоза состав был сформирован и отведен на расположенную в полутора километрах от порта сортировочную станцию, где уже ждали дополнительные пустые вагоны, корм для животных и все сотрудники цирка. К вечеру были завершены последние приготовления, маневровый тепловоз был отцеплен и его место занял большой итальянский грузовой локомотив, которому предстояло провести поезд по горным районам Европы. В сгущающихся сумерках состав двинулся к Милану.

Турне по Европе, включавшее посещение десяти стран, из них семь — в Восточной Европе, обернулось оглушительным успехом. Оно напоминало триумфальное шествие, и поскольку слава далеко опережала артистов, энтузиазм и ажиотаж к моменту появления цирка становились прямо-таки ошеломляющими, так что на каждое место в зале претендовало полдюжины зрителей, — а ведь цирку предоставлялись огромные помещения, и некоторые из них были гораздо больше тех, в которых ему доводилось давать представления в Соединенных Штатах. В больших городах передвижение цирка сопровождали огромные толпы поклонников, причем народу порой собиралось больше, чем при появлении знаменитых певцов или известных футбольных команд.

Теско Ринфилд твердым усилием воли оставил прошлое позади. Здесь, в цирке, он был в своей стихии и полностью отдался решению многочисленных проблем, с которыми всегда связано перемещение больших грузов. Он знал Европу — особенно Восточную, где он нашел своих самых лучших артистов, — не хуже своих сотрудников-европейцев и уж конечно несравнимо лучше, чем его рабочие и артисты, родившиеся в Америке. Директор также знал, что публика в Европе более искушенная, более восприимчивая к тонкостям циркового искусства, чем зрители Соединенных Штатов и Канады, и когда европейские газеты с возрастающим восхищением называли его любимое детище, его гордость и радость лучшим цирком всех времен и народов, это проливало бальзам на его душу циркового деятеля. Самого же Ринфилда называли великим организатором шоубизнеса. Практическая сторона дела тоже не могла не радовать: везде у них был аншлаг, и в бухгалтерские книги было приятно заглянуть, ведь настоящий организатор шоубизнеса не может не быть настоящим бизнесменом. Предварительные подсчеты привели директора к выводу, что даже без поддержки правительства Соединенных Штатов он не останется без изрядной прибыли. Впрочем, Ринфилд не сомневался в том, что правительство окажет ему обещанную финансовую помощь.

Трудно передать, как были счастливы те из его артистов, — более половины всего коллектива, — кто был родом из Восточной Европы. Для них, а особенно для венгров, румын и болгар, чьи цирковые школы были лучшими в Европе, если не в мире, это была долгожданная встреча с родиной. Выступая перед своими соотечественниками, эти артисты превзошли самих себя, достигнув невиданных ранее высот профессионального мастерства. В лучших цирках моральное состояние сотрудников всегда на высшем уровне, но даже Ринфилд никогда не видел своих людей такими довольными и счастливыми.

Они проехали через Северную Италию, Югославию, Болгарию, Румынию и Венгрию, а затем снова оказались по другую сторону «железного занавеса» — в Австрии. В первый же день пребывания цирка в Вене, после вечернего представления, которое закончилось уже привычными бурными овациями, к Бруно подошел Харпер, который почти не общался с ним во время турне, и сказал:

— Когда освободитесь, зайдите в мое купе.

Как только Бруно зашел к нему, Харпер без долгих предисловий перешел к делу:

— Я обещал вам показать сразу три вещи. Вот они.

Он расстегнул дно своего медицинского саквояжа и достал небольшой металлический ящичек, по размеру меньше коробки с гигиеническими салфетками.

— Маленькая транзисторная красотка. С наушниками и микрофоном. Вот это выключатель. Эта кнопка — для автоматической настройки на заранее заданные длины волн и для вызова; приемник в Вашингтоне задействован двадцать четыре часа в сутки. А этот рычажок дает возможность передавать голосовые сообщения. Все очень просто.

— Вы говорили что-то насчет кода.

— Я не стану вас этим утомлять. Знаю, что, напиши я этот код на бумаге, вы, с вашей феноменальной памятью, легко бы его запомнили, но ЦРУ имеет свои предубеждения, связанные с записью кодов на бумаге, даже на короткое время. Так или иначе, если вам придется пользоваться этим аппаратом, — а это, к несчастью для меня, будет означать, что меня с вами больше нет, — то не утруждайте себя никаким кодом. Просто зовите на помощь открытым текстом. Сегодня вечером по радио я получил инструкции, касающиеся нашего отхода из Крау. Примерно через десять дней начнутся учения НАТО на Балтике. Военный корабль без опознавательных знаков — эти деятели в Вашингтоне очень любят темнить, но я подозреваю, что он американский,, хотя и не знаю типа и мощности, — будет стоять или курсировать вдоль берега в течение недели начиная с пятницы. На нем будет спасательный вертолет военно-морских сил. Он приземлится в определенном месте, которое я вам покажу по прибытии в Крау, — из предосторожности я не ношу с собой карты и к тому же не могу точно обозначить это место, пока мы туда не попадем. Рация корабля настроена на ту же волну, что и Вашингтон. Мы просто нажимаем вот эту верхнюю кнопку на передатчике, и вертолет прибывает в указанное место.

— Неплохо организовано! Знаете, я начинаю думать, что правительству и в самом деле очень нужны бумаги Ван Димена.

— У меня такое же впечатление. Кстати, позвольте полюбопытствовать, как долго вы удерживаете в памяти информацию?

— Столько, сколько нужно.

— То есть вы способны запомнить содержание документа и воспроизвести его, скажем, через год?

— Думаю, что да.

— Будем надеяться, что все так и произойдет — что вы сможете воспроизвести эти документы. Будем надеяться, что никто никогда не обнаружит, что вы туда проникли, выполнили свою функцию менталиста и исчезли незамеченным. Иными словами, будем надеяться, что вам не пригодится то, что я для вас приготовил.

С этими словами Харпер достал из нагрудного кармана две ручки — черную и красную, с кнопками на. концах.

— Я сегодня получил их в городе. Где именно — не могу вам сказать.

Бруно перевел взгляд с ручек на доктора:

— Зачем они мне нужны, черт возьми?

— Наши научно-исследовательские отделы, конечно, далеки от совершенства, но на недостаток воображения не жалуются. Народ у нас просто помешан на изобретении подобных игрушек. Неужели вы думали, что я заставлю вас пересечь две восточные границы с парой кольтов за поясом? Это не ручки, а пистолеты. Да-да, пистолеты. Красный особенно опасен, он стреляет анестезирующими иголками, которые отнюдь не полезны для страдающих сердечными заболеваниями. Черный — это газовый пистолет.

— Такие маленькие?

— Учитывая достижения современной техники, они еще довольно громоздки. Красный пистолет, стреляющий иголками, поражает цель на расстоянии двенадцать метров, газовый имеет дальность не более полутора метров. Оба просты в обращении. Достаточно нажать кнопку на конце — и пистолет на взводе. Стреляет он при нажатии на боковой зажим. Держите оба пистолета в нагрудном кармане. Пусть люди привыкнут видеть их у вас. А теперь слушайте внимательно, я обрисую в общих чертах план действий в Крау.

— Но я полагал, что вы уже согласились с планом. С моим планом.

— Разумеется. Я просто хочу уточнить некоторые детали. Вас, должно быть, удивило, почему ЦРУ направило вас на задание вместе с медиком. Когда я закончу свой рассказ, вы все поймете.

Примерно в семистах километрах к северу трое мужчин в форме сидели в ярко освещенной комнате без окон, аскетичную обстановку которой составляла исключительно металлическая мебель: картотечные ящики, стол и стулья.

Судя по знакам отличия, здесь собрались полковник, капитан и сержант. Внешний облик полковника Сергиуса — худого мужчины с ястребиным носом, с глазами почти без век и щелью вместо рта — вполне соответствовал его деятельности в качестве высокопоставленного офицера тайной полиции. Вторым был помощник Сергиуса капитан Кодес — человек лет тридцати с небольшим, спортивного склада, с отличной фигурой, улыбчивым лицом и холодными голубыми глазами. Третий из присутствующих, сержант Ангело, был примечателен только одним качеством, но это качество было весьма примечательно само по себе. Имея рост метр девяносто, Ангело был еще и необыкновенно широк, этакий мускулистый атлет весом, вероятно, не меньше ста двадцати килограммов. Он выполнял в своей жизни единственную функцию — был личным телохранителем полковника Сергиуса. Никто не мог бы упрекнуть полковника в том, что он сделал неудачный выбор.

На столе стоял включенный магнитофон. Чей-то голос на пленке произнес:

— …И это все, что мы имеем в настоящий момент.

Кодес наклонился и выключил магнитофон.

— И этого вполне достаточно, — сказал Сергиус. — Здесь вся информация, которая нам нужна. Четыре разных голоса.

Я полагаю, мой дорогой Кодес, что если вы встретите обладателей этих голосов, то немедленно их узнаете?

— Несомненно.

— А ты, Ангело?

— Нет вопросов. — Низкий раскатистый голос сержанта, казалось, зарождался где-то в подошвах его огромных сапог.

— В таком случае, капитан, забронируйте, пожалуйста, номера, в которых мы обычно останавливаемся в столице. Нас трое и фотограф. Вы уже подобрали кандидата, Кодес?

— Думаю, Николай нам подойдет. Он на редкость способный.

— Вам виднее. — Полковник приоткрыл рот на полсантиметра, это означало у него улыбку. — Цирка у нас нет уже лет тридцать, он прекратил свое существование во время войны. Я прямо-таки с детским нетерпением жду их приезда. Тем более что о них так много пишут и говорят. Кстати, Ангело, в этом цирке есть артист, с которым, я уверен, ты захочешь познакомиться или хотя бы просто на него посмотреть.

— Я вовсе не хочу знакомиться с артистами американского цирка или смотреть на них.

— Ну же, Ангело, нельзя быть таким шовинистом! .

— Шовинистом?

Сергиус начал было объяснять значение этого слова, но решил не тратить усилий. Ангело обладал многими достоинствами, но острый ум не входил в их число.

— Ангело, в цирке нет национальностей, там только артисты. Публике все равно, откуда родом воздушный гимнаст — из России или из Судана. Человека, о котором я говорю, зовут Кан Дан. Говорят, что он крупнее тебя. Его считают самым сильным человеком в мире.

Ангело не ответил. Он просто расправил свою гигантскую грудь во все ее сто тридцать сантиметров в обхвате и недоверчиво улыбнулся.

Трехдневное пребывание в Вене прошло с колоссальным успехом. Оттуда цирк двинулся на север и после одной короткой остановки прибыл в город, где его дожидался Сергиус со своими подчиненными.

На вечернем представлении эти четверо заняли лучшие места в шестом ряду прямо напротив центральной арены. Все четверо были в гражданской одежде, но их выдавала военная выправка. Вскоре после начала представления один из них достал очень дорогой фотоаппарат с телеобъективом, и почти сразу рядом с ним возник полицейский офицер в форме. Фотографирование не поощрялось. Если у иностранца обнаруживали недекларированный фотоаппарат, его арестовывали и судили. Все фотоаппараты сотрудников цирка были конфискованы при въезде в страну и должны были быть им возвращены при выезде.

Полицейский сказал:

— Ваш аппарат, пожалуйста. И ваши документы.

— Офицер…

Полицейский повернулся к Сергиусу и окинул его холодным высокомерным взглядом, но уже через несколько секунд у бедняги перехватило горло от ужаса. Он вытянулся перед Сергиусом и тихо произнес:

— Прошу прошения, полковник. Меня не предупредили.

— Ваше управление было проинформировано. Найдите нерадивого и накажите его.

— Я приношу вам свои извинения…

— Вы загораживаете мне арену.

А на арене и в самом деле было на что посмотреть. Вдохновленные тем, что на них смотрят знатоки циркового искусства, причем знатоки восторженные, артисты за прошедшие недели достигли невиданных вершин, все больше оттачивая свое мастерство, выполняя немыслимые трюки и пируэты. Даже Сергиус, у которого в обычной обстановке эмоций было не больше, чем у компьютера, полностью отдался волшебному зрелищу. И только Николай, молодой и очень респектабельный фотограф, сосредоточился на других вещах, почти безостановочно щелкая затвором и засняв всех ведущих артистов. Но даже он забыл о съемке, когда вместе со своими коллегами, затаив дыхание и не веря своим глазам, следил за самоубийственными трюками «Слепых орлов».

По окончании этого номера к Сергиусу подошел невзрачный человек и тихо сказал:

— На два ряда позади вас и на десять мест влево.

Полковник коротко кивнул.

К концу представления наступил черед Кана Дана продемонстрировать свое искусство. Казалось, этот великан с каждым днем становился все более впечатляющим. Кан Дан демонстрировал свои излюбленные трюки: завязывал узлом прутья и поднимал огромную штангу. Дело это не сложное, с ним даже пятилетний ребенок справится, при условии, что прутья и штанга будут из пластика. А Кан Дан работал с металлом, и к тому же в его номере участвовали живые люди, которых из пластика не сделаешь.

В конце номера великан сделал круг по арене, неся на своих плечах шест, укрепленный в неком подобии деревянного ярма. На каждом конце шеста сидело по пять девушек-циркачек. Если артист и чувствовал их вес, зрителям это было незаметно. Один раз он даже остановился, чтобы почесать одной ногой другую. Сергиус наклонился к Ангело, который с безразличным видом следил за представлением.

— Крупный парень, не правда ли?

— Дутые мускулы. Ерунда! Вот я однажды в Афинах видел одного старика. Ему было не меньше семидесяти пяти лет, и весил он никак не больше пятидесяти килограммов. Так он пронес рояль по всей улице. Должно быть, рояль ему на спину взгромоздили друзья — он ни за что не смог бы выпрямить ноги под такой тяжестью. Бедняга так и шел на прямых ногах, иначе обязательно свалился бы.

Пока Ангело это говорил, Кан Дан начал подниматься по массивной металлической лестнице в центре арены. На верху лестницы была небольшая платформа. Великан без видимого труда добрался до платформы, на которой был установлен поворотный круг. Отталкиваясь стволоподобными ногами, он начал вращение и постепенно довел скорость до того, что девушки на шесте слились в одно сплошное яркое пятно. Через некоторое время Кан Дан замедлил вращение и остановился, спустился с лестницы, встал на колени и наклонился, чтобы девушки могли спуститься на землю.

Сергиус снова обратился к телохранителю:

— Твой приятель из Афин мог бы проделать такой фокус со своим роялем?

Ангело не ответил.

— Знаешь, по слухам, этот парень может управиться с четырнадцатью девушками, но дирекция цирка ему не разрешает, потому что все равно этому никто не поверит.

Ангело хранил молчание.

Представление закончилось, и зрители, вскочив на ноги, оглушительно аплодировали в течение нескольких минут. Когда публика начала расходиться, Сергиус отыскал глазами мистера Ринфилда и неторопливо поднялся, рассчитывая встретиться с директором у выхода.

— Мистер Ринфилд?

— Да. Прошу прошения, мы знакомы?

— Мы не встречались. — Полковник указал на фотографию на программке. — Но ваше фото очень похоже. Вас нетрудно узнать. Я — полковник Сергиус.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Фантастика, мистер Ринфилд! Просто невероятно! Если бы мне кто-то сказал, что подобное возможно, я решил бы, что этот человек лжет мне.

Ринфилд просиял. Девятая симфония Бетховена оставляла его равнодушным, но эта хвалебная музыка глубоко трогала сердце директора.

— Я стал преданным поклонником цирка еще в раннем детстве. — Как и многие, Сергиус любил приврать и часто в этом практиковался. — Но никогда в жизни не видел ничего подобного.

Сергиус явно был способным льстецом. Улыбка Ринфилда засияла еще ярче:

— Вы слишком добры, полковник.

Сергиус печально покачал головой.

— Боюсь, мне не хватает красноречия, чтобы выразить словами мое восхищение вашими несравненными артистами. Однако это не единственная причина моего обращения к вам. Мне сказали, что ваша следующая остановка — в Крау. — Он достал визитную карточку. — Я шеф полиции этого города. — У Сергиуса были заготовлены самые разные визитные карточки. — Если понадобится помощь — всегда к вашим услугам. Сочту за честь выполнить любую вашу просьбу. Вам будет нетрудно меня найти — я собираюсь посетить все ваши представления, потому что никогда в жизни больше не увижу ничего подобного. Во время вашего пребывания в Крау преступники смогут вздохнуть свободно.

— Вы так любезны. Полковник Сергиус, вы будете моим личным и, я надеюсь, постоянным гостем в цирке. Вы окажете мне честь…

Директор оборвал себя и посмотрел на троих спутников полковника, которые не выразили ни малейшего желания отойти в сторону.

— Это ваши люди, полковник?

— Какой я невнимательный! У меня совсем вылетело из головы…

Сергиус представил Ринфилду своих подчиненных. Директор, в свою очередь, представил доктора Харпера, сидевшего рядом с ним во время представления.

Ринфилд продолжил:

— Я как раз собирался сказать, полковник, что хочу пригласить вас и ваших людей ко мне в кабинет выпить по рюмочке вашего национального напитка.

Сергиус ответил, что он полностью в распоряжении директора. Все выглядело очень сердечно.

В кабинете Ринфилда одна рюмочка превратилась в две, а потом и в три. Получив разрешение хозяина, Николай все время щелкал затвором, не забыв сделать по крайней мере дюжину снимков улыбающейся и протестующей Марии, которая в момент появления гостей сидела на своем рабочем месте.

— Полковник, не хотите ли познакомиться с кем-нибудь из наших артистов? — предложил директор.

— Вы просто читаете мои мысли, мистер Ринфилд! Должен признаться, что я подумал об этом, но не осмелился попросить… Я уже достаточно злоупотребил вашим гостеприимством…

— Мария! Пройдите по артистическим уборным и спросите артистов. — Ринфилд назвал девушке несколько имен, — не будут ли они любезны зайти ко мне, чтобы познакомиться с нашим высоким гостем.

В последние несколько недель директор приобрел свойственную жителям Центральной Европы цветистость выражений.

Через несколько минут познакомиться с высоким гостем пришли Бруно и его братья, Нойбауэр, Кан Дан, Рон Робак, Мануэло, Мальтиус и еще несколько человек. За исключением Ангело, который довольно сдержанно поздоровался с Каном Даном, все вели себя очень мило, и неумеренные восхваления были приняты с преувеличенной скромностью.

Сергиус недолго пробыл в кабинете директора — он ушел почти сразу же после того, как его познакомили с артистами. На прощание они с Ринфилдом обменялись любезностями и выразили надежду на скорую встречу.

На улице полковника ждал большой черный лимузин, в котором сидели водитель в полицейской форме и рядом с ним — темноволосый человек в темной одежде. Проехав совсем немного, Сергиус велел водителю остановиться и дал какие-то инструкции переодетому полицейскому, которого он называл Алексом. Алекс кивнул и вышел из машины.

Вернувшись в отель, полковник спросил Кодеса и Ангело:

— Удалось ли вам сопоставить их голоса с теми, что записаны на пленке?

Оба закивали головами.

— Отлично. Николай, сколько тебе понадобится времени, чтобы проявить пленку?

— Чтобы проявить? Не больше часа. Но чтобы отпечатать, потребуется гораздо больше времени.

— Отпечатай мне только снимки Ринфилда, Харпера, этой девушки — кажется, ее зовут Марией? — и ведущих артистов.

Николай ушел, и полковник сказал:

— Ты тоже можешь идти, Ангело. Я тебя вызову.

— Можно ли узнать цель этой вылазки? — спросил Кодес.

— Можно. Я как раз собирался тебе об этом сказать, потому и отослал Ангело. Он мой верный пес, но не следует перегружать его мозг всякими сложностями.

Бруно и Мария гуляли, впервые взявшись за руки, по слабо освещенным улицам города и оживленно разговаривали. Метрах в тридцати за ними незаметно следовал Алекс с ненавязчивостью человека, за долгие годы практики научившегося не привлекать к себе внимание. Он замедлил шаг, когда идущая впереди парочка вошла в дверь с неразборчивой неоновой вывеской.

В полутемном кафе было дымно из-за горевшего в камине резко пахнущего бурого угля (температура на улице приближалась к нулю), однако довольно уютно и удобно, особенно если заранее запастись противогазом. Народу было немного. У стены сидели Мануэло и Кан Дан, причем первый пил кофе, а возле второго стояли две литровые кружки с пивом. Свое ставшее легендой пристрастие к пиву Кан Дан объяснял тем, что этот напиток необходим ему для поддержания силы. Так или иначе, количество выпитого никогда не влияло на его выступления.

Бруно поздоровался с друзьями и попросил извинения за то, что не может к ним присоединиться. Кан Дан ухмыльнулся и ответил, что они ничего не имеют против. Бруно провел Марию к столику в углу. Через несколько секунд в кафе не спеша вошел Робак, приветственно махнул рукой и присоединился к Мануэло и Кану Дану. Трое друзей перебросились несколькими словами и стали сначала неторопливо, а затем все более энергично исследовать содержимое своих карманов. С того места, где сидел Бруно, могло показаться, что их разговор превратился в обмен колкостями и взаимными упреками. В конце концов Робак нахмурился, сделал решительный жест, словно отвергая что-то, и направился к столику, за которым сидели Бруно и Мария.

— Подайте милостыньку бедному Робаку, — уныло произнес он. — Ни один из нас не удосужился проверить, есть ли у других деньги. Как оказалось, у нас с собой ни цента. То есть тысяча центов у нас есть, но мы сомневаемся, что здесь принимают доллары, а Кан Дан отказывается мыть посуду в уплату за ужин. Если бы это мои друзья попали в беду…

Бруно улыбнулся, достал кошелек и протянул Робаку несколько банкнот. Приятель поблагодарил и ушел. Бруно с Марией заказали по омлету.

Алекс, дрожавший от холода на тротуаре, дождался, пока молодым людям подадут еду, перешел через улицу и вошел в телефонную будку. Кинув в щель монетку, он набрал номер и сказал:

— Алекс.

— Да?

— Я проследил за мужчиной и девушкой до «Черного лебедя». Они только что начали есть, так что еще некоторое время пробудут в кафе. Прежде чем пройти к своему столику, они поговорили с двумя мужчинами за другим столом.

— Вы уверены, что следите за нужными людьми?

— Полковник, у меня же есть фотографии. Как только они уселись, вошел еще один мужчина. Некоторое время он сидел с первыми двумя, потом подошел к этому Бруно. Похоже, занял денег. Во всяком случае, я видел, как банкноты сменили хозяина.

— Вы знаете хоть одного из этой троицы? — спросил Сергиус.

— Нет, сэр. Но одного из них я бы узнал и двадцать лет спустя. Настоящий великан, я таких здоровущих никогда не видел. Он даже больше, чем Ангело.

— Мне нетрудно догадаться, кто это. Возвращайтесь обратно. Нет, подождите. Постарайтесь, чтобы вас не было заметно из кафе. Я пошлю Владимира и Юзефа вас сменить. Я сам их проинструктирую. Вы лишь укажите на нужных людей. Машина подъедет через несколько минут.

Тем временем Мария спросила Бруно:

— Что случилось?

— А что может случиться?

— Вас что-то беспокоит.

— Вы правы. Слишком быстро приближается решающий день. Осталось около недели. А вы бы не беспокоились, если бы вам нужно было попасть в этот проклятый «Лубилан»?

— Дело не только в этом. Вы как-то отдалились от меня, стали холодным, равнодушным. Я сделала что-то, что вам не понравилось? Или сказала что-то не то?

— Не говорите глупости.

Мария положила ладонь на руку Бруно.

— Ну прошу вас!

— Это проявление нежных чувств? Или чего-то большего? Или чего-то другого?

— Зачем вы меня обижаете?

— Я вовсе не хочу вас обидеть. — Его голос прозвучал не слишком убедительно. — Вы всегда играете какую-то роль?

Девушка убрала руку. На ее лице были написаны боль и смущение.

— Не могу понять, что я такого сделала или сказала. И не сомневаюсь, что вы хотите меня обидеть. Вам вдруг захотелось меня обидеть. Почему бы тогда не ударить меня, прямо здесь, при людях? Тогда бы вы смогли заодно задеть и мою гордость. Я не понимаю, просто не понимаю. — Мария отодвинула кресло от стола. — Я сама найду дорогу.

Теперь пришла очередь Бруно взять ее за руку. Трудно сказать, что это было: любовь, влечение или просто попытка удержать Марию. Бруно сказал:

— Я и сам хотел бы.

— Хотели бы что?

— Найти дорогу. — Он посмотрел на девушку, слегка изогнув брови. — Вы давно работаете в ЦРУ?

На лице Марии вновь появилось смущение.

— Почти четыре года.

— Кто назначил вас заниматься этим конкретным делом?

— Доктор Харпер. А почему вы спрашиваете?

— Я думал, это сделал человек, называющий себя Чарльзом.

— Он меня и назначил. Но мою кандидатуру предложил доктор Харпер. Он очень настаивал, чтобы именно я отправилась в это путешествие.

— Могу поклясться, что так и было.

— Что это должно означать?

— Мои поздравления доктору Харперу. У него безупречный вкус. Кто такой Чарльз?

— Просто Чарльз.

— У этого «просто Чарльза» есть фамилия.

— Почему бы вам не спросить его самого?

— Он мне все равно не скажет. Я надеялся на вас.

— Вы же знаете, нам не положено разглашать подобные сведения.

— Ха, мне это нравится! Я рискую ради ЦРУ своей дурацкой жизнью, а они не доверяют мне даже такую немудреную информацию. Я-то надеялся, что хотя бы теперь уже могу доверять вам, а вы можете доверять мне. Похоже, я ошибся — во второй раз, между прочим. Вы готовы послать меня на смерть, но не готовы сказать мне даже это. Вера, доверие, верность — это ведь великие ценности, не правда ли? Или были таковыми. Похоже, в наше время от всего этого не много осталось.

— Его имя — адмирал Джордж Чарльз Джемисон.

Бруно посмотрел на девушку долгим взглядом, потом медленно расплылся в широкой улыбке, преобразившей все его лицо. Мария отняла руку и сердито посмотрела на него. За своим столом Кан Дан подтолкнул локтем Робака и Мануэло, и все трое с интересом принялись наблюдать за происходящим.

— Вы ужасный тип! Вы лживый, хитрый, лицемерный человек — если, конечно, еще достойны звания человека! И вы имеете наглость спрашивать меня, всегда ли я играю роль? Даже если и так — хотя это вовсе не так — то до вас мне далеко! Почему вы так поступаете? Я это ничем не заслужила!

Робак заметил:

— Она с каждой минутой злится все больше.

— Плохо же ты знаешь человеческую натуру! — сказал Кан Дан. — Не пройдет и полминуты, как он сделает ей предложение.

Бруно сказал:

— Прошу меня простить, но я был вынужден это сделать.

— Чтобы выяснить, доверяю ли я вам?

— Это чрезвычайно важно для меня. Умоляю вас, простите меня. — Бруно снова взял Марию за руку, на этот раз без сопротивления с ее стороны, и внимательно осмотрел безымянный палец. — Тут явно чего-то не хватает.

— Чего?

— Вы помните, что мы должны делать вид, будто влюблены друг в друга?

— Я помню. — Мария помолчала, потом нерешительно спросила: — Вы думаете, что нам пора перестать притворяться?

— Не думаю, а уверен. Ты любишь меня, Мария?

Вопрос был задан шепотом, но ответ последовал немедленно:

— Да. — Девушка посмотрела на свою левую руку и улыбнулась. — Тут действительно чего-то не хватает.

Кан Дан с облегчением откинулся на спинку стула.

— Ну, что вам говорил дядюшка Кан Дан? Кому-то пора угостить меня пивом.

Бруно спросил:

— Ты уверена?

— Даже очень умные мужчины задают порой идиотские вопросы. Разве ты сам не видишь?

— Кажется, вижу. По крайней мере, надеюсь, что вижу.

— Я уже давно люблю тебя. — Улыбка исчезла с лица Марии. — В самом начале я часто смотрела, как ты с завязанными глазами выступаешь на трапеции. Через некоторое время я уже не могла на это смотреть и выходила из зала совершенно больная. Теперь я вообще не могу себя заставить зайти в зал, и все равно мне нехорошо. На какую-то долю секунды раньше или позже… — Мария замолчала. Глаза ее наполнились слезами. — Но даже снаружи я все равно слышу музыку, твою музыку, и когда она начинается, у меня внутри все обмирает.

— Ты выйдешь за меня?

— Конечно, выйду, балда ты этакий! — Она теперь плакала, не стесняясь.

— Ну все, хватит ругаться. И обрати внимание: трое моих приятелей наблюдают за нами с большим интересом. Мне кажется, они заключают в отношении нас пари. Думаю, что мне не поздоровится, если мы не оправдаем их ожиданий.

— Я их не вижу.

Бруно подал девушке платок, и она вытерла слезы.

— Похоже, они и в самом деле настроены решительно. — Бессознательно смяв в руке платок, Мария посмотрела на Бруно. — Я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж. Это звучит очень старомодно, да? Я бы завтра же вышла за тебя, но не могу стать женой величайшего воздушного гимнаста на свете. Не могу. Надеюсь, ты понимаешь почему. Ты же не хочешь, чтобы я всю жизнь умирала?

— Это было бы плохо для нас обоих. Да-а, век живи — век учись. Я-то думал, что шантаж обычно начинается после свадьбы.

— Ты живешь в странном мире, Бруно, если считаешь, что честность и шантаж — одно и то же.

Бруно задумался.

— Ты можешь выйти замуж за бывшего величайшего воздушного гимнаста.

— Бывшего?

— А что? Никаких проблем! — Бруно взмахнул рукой, словно отметая препятствие. — Я сожгу за собой трапецию… то есть мосты, как гласит пословица.

Мария удивленно посмотрела на него.

— Вот так вот просто? Но это же твоя жизнь, Бруно.

— У меня есть и другие интересы.

— Какие?

— Когда станешь миссис Вилдерман, тогда и расскажу.

Когда еще это будет! Может быть, никогда. — Матримониальные вопросы явно интересовали девушку гораздо больше, чем поиск других занятий для будущего мужа.

— Можно пожениться послезавтра.

Мария снова уставилась на Бруно:

— Ты хочешь сказать, здесь? В этой стране?

— Упаси господи! Нет. В Штатах, по специальному разрешению. Можем вылететь завтра первым же самолетом. Никто нас не остановит. У меня куча денег.

С трудом переварив эту идею, Мария убежденно заявила:

— Ты сам не знаешь, что говоришь.

— Бывает и такое, — согласился Бруно. — Но только не сейчас. Я знаю, что говорю, потому что — и это не преувеличение — знаю, что мы в смертельной опасности. Уверен, что за мной следят. И более чем уверен, что за тобой тоже. Сегодня вечером за нами был хвост. Я не хочу…

— За нами следят? Откуда ты знаешь?

— Знаю. Потом расскажу. Но я не хочу, чтобы ты погибла. — Бруно задумчиво потер подбородок. — Если уж на то пошло, мне и самому не хочется умирать.

— И ты бросишь братьев? И мистера Ринфилда? И цирк? И вообще выйдешь из игры?

— Ради тебя я готов бросить все на свете.

— Ты что, испугался?

— Может быть. Давай сейчас пойдем в американское посольство и все устроим. Правда, рабочий день давно закончился, но они не бросят соотечественников в беде.

Мария смотрела на Бруно с полным недоверием. Затем недоверие сменилось чем-то напоминающим презрение, на смену которому пришло глубокое раздумье. И вот ее лица коснулась едва заметная улыбка, потом улыбка стала шире, и наконец девушка начала смеяться. Бруно наблюдал за ней с любопытством, в то время как трое друзей за соседним столиком недоумевали.

— Ты невозможен, — сказала Мария. — Тебе мало один раз проверить, тебе нужно делать это постоянно!

Не обращая внимания на ее слова, Бруно повторил свой вопрос:

— Ты меня слышишь? Ради тебя я готов отдать все. Ты сделаешь то же самое ради меня?

— Охотно. Отдам весь мир. Но только не тебя вместе с ним. Ты знаешь, что произойдет, если мы отправимся в посольство? Завтра же я улечу тем самым самолетом. А ты — нет. О, конечно ты останешься здесь. Не спорь, у тебя это на лице написано. Думаешь, ты такой непроницаемый Бруно Вилдерман. Все так думают. Ну, почти все. Но через три месяца у тебя не останется от меня никаких секретов.

— Этого-то я и боюсь. Ладно, ладно! Я устал и сдаюсь! Только пожалуйста, не рассказывай о нашем разговоре доктору Харперу. Он решит, что я дурак, и более того, заподозрит, что я смешиваю дело с удовольствием. — Бруно положил на стол деньги. — Пора идти. Когда мы подойдем к двери, я под каким-нибудь предлогом вернусь обратно и перемолвлюсь словечком с Робаком. А ты пока осторожно оглядись. Посмотри, может быть, кто-нибудь проявит к нам интерес.

Когда молодые люди подошли к двери, Бруно, словно о чем-то вспомнив, вернулся.

— Как выглядел этот человек? — спросил он, подойдя к Робаку.

— Среднего роста. Черноволосый. С черными усами. В черном пальто. Следил за вами от самого цирка.

— Не исключено, что у вас в купе есть жучки. Маловероятно, но лучше не рисковать. Пока!

Взявшись за руки, Бруно и Мария пошли по улице.

— Что для тебя эти трое? — с любопытством спросила Мария.

— Всего лишь старые приятели. Класть ради меня голову на плаху я от них не потребую. Парень в черном пальто, черноволосый — видела такого?

— Видела двоих, но они другие. У одного сальные светлые волосы, второй плешивый.

— Значит, тот тип отправился докладывать своему боссу.

— Какому боссу?

— Полковнику Сергиусу.

— Шефу полиции Крау?

— Он вовсе не шеф полиции в Крау. Он начальник тайной полиции этой страны.

Мария остановилась и посмотрела на него:

— Откуда ты знаешь? Откуда ты можешь это знать?

— Знаю, и все. Я его знаю, хотя он не знает меня. Ты забыла, что я здесь родился. Сергиуса я никогда не забуду. Разве можно забыть человека, который убил твою жену?

— Человека, который убил… О господи, Бруно! — Мария замолчала. — Но тогда он должен знать.

— Он знает.

— И в таком случае, он догадывается, почему ты здесь!

— Вполне возможно.

— Завтра я пойду с тобой. Клянусь. — В голосе Марии прозвучала истерическая нотка. — Но самолет, Бруно, самолет! Они же не выпустят тебя живым из страны!

— У меня есть дело, которое я должен сделать. И пожалуйста, говори потише. Этот тип с жирными волосами совсем близко от нас.

— Мне страшно. Я вся дрожу!

— Холод пробирает. Пойдем, я угощу тебя настоящим кофе.

— Где?

— В моем жилище, которое вызывает у тебя такую зависть.

Некоторое время молодые люди шли молча. Потом Мария спросила:

— Тебе не кажется, что если за тобой следят, то могли поставить жучки в твоей квартире?

— А кто говорил, что мы собираемся обсуждать состояние дел?

О состоянии дел как раз говорил Сергиус.

— И это все, что произошло? — спросил он у Алекса. — Бруно с девушкой вошел в кафе, немного поговорил с двумя мужчинами, которые уже сидели там, отвел девушку за отдельный столик и заказал еду. Потом пришел третий мужчина, присоединился к двум другим. Он подошел к столику Бруно, взял у него в долг деньги и вернулся к своему столику?

Алекс кивнул.

— И вы говорите, что не знаете имен тех троих и никогда не видели их прежде, но один из них был великаном вроде Ангело?

Алекс посмотрел на Ангело.

— Тот был крупнее, — с удовлетворением отметил он.

Ангело явно недоставало добродушия Кана Дана. Он злобно нахмурился, но никто не обратил на него внимания, возможно потому, что было трудно провести различие между этим злобным прищуром и обычным выражением лица Ангело.

Сергиус сказал:

— Ну, тогда мы знаем, кто этот человек. Вы бы узнали тех троих по фотографиям?

— Разумеется! — обиделся Алекс.

— Ангело, попроси Николая принести то, что он уже успел отпечатать.

Ангело вернулся вместе с Николаем, который нес десятка два фотографий. Сергиус молча протянул их Алексу, тот быстро просмотрел их и один отложил сторону.

— Это та самая девушка! — объявил он.

— Мы это знаем, — сдержанно заметил начальник тайной полиции.

— Прошу прощения, полковник. — Алекс отобрал еще три снимка. — Вот.

Сергиус протянул снимки Колесу, который, едва взглянув на них, сказал:

— Это Кан Дан, метатель ножей Мануэло и специалист по бросанию лассо Робак.

— Совершенно верно! — Сергиус улыбнулся своей зловещей улыбкой. — Установите за ними постоянное наблюдение.

Кодес удивился:

— Присутствие этих троих в кафе могло быть простым совпадением. В конце концов, все они — ведущие артисты цирка и, естественно, друзья. Кроме того, «Черный лебедь» — ближайшее к цирку кафе.

— Ну вот, всегда так! — вздохнул Сергиус. — Приходится бороться в одиночку. Думать должен начальник, решения принимать должен тоже начальник… Наверно, потому я и занимаю эту должность!

Никто не мог бы обвинить Сергиуса в ложной скромности.

— Наш Бруно Вилдерман не только умен, он еще и опасен. Не знаю как, но он заподозрил, что находится под наблюдением, и решил проверить свои подозрения. Он поручил своему приятелю Робаку проследить за тем, кто будет следить за ним. Отсюда следует, что Робак, а значит, и двое других не просто друзья. Робак следил за Алексом. Он подходил к столику Бруно не затем, чтобы занять денег, а чтобы сообщить, что за ним следит очень глупый черноволосый мужчина в черном пальто. — Полковник с жалостью посмотрел на удрученного шпика. — Неужели вам и в голову не пришло оглянуться и посмотреть, что делается у вас за спиной?

— Виноват!

Сергиус бросил на Алекса взгляд, больше подходящий голодному крокодилу, только что присмотревшему жертву.

Глава 7

Цирк выехал в Крау в среду вечером. Перед отъездом Бруно пришел в купе Харпера. Для человека, все мысли которого были заняты заданием, без сомнения, представлявшим переломный момент в его профессиональной карьере, доктор был поразительно спокоен. Это вряд ли можно было сказать о Ринфилде, который сидел тут же со стаканом в руке и выражением уныния на лице. Директор цирка бодрился изо всех сил, но сейчас, когда решающий момент приближался, ему стало казаться, что их обязательно постигнет неудача. Крау был темным грозовым облаком на его горизонте.

— Добрый вечер, Бруно. Присаживайтесь. Что будете пить?

— Спасибо, ничего. Я позволяю себе выпить только один раз в неделю и оставлю эту возможность на потом.

— Вероятно, для прекрасной мисс Хопкинс?

— Ваше предположение недалеко от истины.

— Почему бы вам на ней не жениться? — мрачно спросил Ринфилд. — Мария сейчас в таком состоянии, что от нее никакой пользы: то хандрит целыми днями, то грезит наяву.

— Именно это я и собираюсь сделать. Видимо, она обеспокоена и нервничает. Так же, как и вы, мистер Ринфилд.

— Простите, что вы собираетесь сделать? — спросил Харпер.

— Жениться на ней.

— Господи боже мой!

Бруно не обиделся.

— Женитьба — дело житейское.

— А Мария знает об этом? — недоверчиво поинтересовался Ринфилд. В последнее время, особенно после смерти Генри, он очень привязался к девушке и относился к ней почти как к дочери, которой у него никогда не было.

— Знает. — Бруно улыбнулся. — Вы бы тоже знали об этом, сэр, если бы были внимательнее. Сегодня за ужином она сидела рядом с вами.

Ринфилд хлопнул себя ладонью по лбу.

— У нее было надето кольцо! А ведь прежде она колец не носила. Да, точно, на безымянном пальце левой руки. — Он помолчал и торжественно произнес: — Обручальное кольцо.

— Ваши мысли были заняты другим. Как и мысли Марии. Это кольцо я купил сегодня днем.

— Ну что ж, поздравляю! Когда двинемся в обратный путь, надо будет выпить за счастливую пару.

Бруно поморщился, но ничего не сказал.

— Правда, доктор Харпер? — спросил Ринфилд.

— Конечно. Очень рад за вас!

— Спасибо. Однако я пришел поговорить не о кольце, а о компании, в которой я его покупал. Боюсь, что за мной следят. Два дня назад я повел Марию в кафе. Вышло так, что вскоре после нас пришел Робак. Он рассказал, что его заинтриговало поведение одного типа, который вынырнул из темного переулка возле цирка, когда мы там проходили. Он явно следил за нами всю дорогу до кафе: останавливался, когда останавливались мы, и занял позицию на противоположной стороне улицы, когда мы вошли в кафе. Конечно, все это могло быть совпадением, а возможно, у Робака просто разыгралось воображение. Вчера вечером мне и самому показалось, что за нами следят, но я не был в этом уверен. Сегодня я уже не сомневаюсь, потому что видел слежку при свете дня. Шпиков было двое, и они сменяли друг друга. Один блондин с перманентом, другой совершенно лысый. Мы бесцельно бродили по городу, как парочка туристов, пока не убедились: они следуют за нами повсюду.

— Мне это не нравится, — сказал Харпер.

— Спасибо, что не подвергаете мои слова сомнению. Мне это тоже не нравится и к тому же непонятно. Я не делал ничего, абсолютно ничего такого, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Возможно, все дело в том, что моя фамилия Вилдерман, а Крау — мой родной город. Предположить можно что угодно. А вдруг не только мы с Марией, но и другие сотрудники цирка тоже под наблюдением? Кто знает?

— Это очень неприятно, — заметил Ринфилд. — Очень неприятно. Что вы собираетесь делать, Бруно?

— А что я могу сделать? Продолжать себя вести как ни в чем не бывало. Одно я знаю наверняка: той ночью они не будут за мной следить.

— Какой ночью?

— Разве доктор Харпер вам не рассказал?

— Ах да, ночь на среду. Хотелось бы мне знать, где мы все тогда будем.

С лязгом и содроганием поезд медленно тронулся в путь.

— Я знаю, где буду я. Увидимся позже. — Бруно встал, собираясь уходить, но остановился, заметив на столе Харпера миниатюрный радиопередатчик. — Мне все хочется спросить, как вы ухитряетесь провозить этот передатчик через границы разных стран, если таможенники проверяют каждую пломбу в наших зубах?

— Передатчик? Какой передатчик?

Харпер надел наушники и прижал микрофон к груди Бруно, включил питание и щелкнул тумблером. Аппарат загудел, и из почти незаметного бокового отверстия вылезла узкая полоска бумаги. Через десять секунд доктор выключил прибор, оторвал кусок ленты длиной в несколько сантиметров и протянул его Бруно. Посредине полоски шла длинная волнистая линия.

— Это всего лишь кардиограф, мой дорогой Бруно. Все врачи пользуются такими приборами в поездках. Вы не представляете, какое это развлечение — везти кардиограф от одной границы до другой.

— Чего только они не придумают в следующий раз!

Бруно прошел по раскачивающемуся на ходу составу, забрал Марию из ее купе и повел ее к себе. Он отпер выходящую в коридор дверь без ручки и провел девушку внутрь.

— Не послушать ли нам музыку? — спросил Бруно. — Что-нибудь романтическое, подходящее к такому случаю? Я приготовлю свой непревзойденный сухой мартини, чтобы отпраздновать — если это слово здесь годится — мой добровольный переход в рабство. А потом — это всего лишь предложение — я пошепчу тебе на ушко всякие нежности.

Мария улыбнулась:

— Звучит заманчиво. Особенно насчет всяких нежностей.

Бруно включил негромкую музыку, смешал мартини, поставил рюмки на маленький столик, сел рядом с девушкой на диван и прижался лицом к ее темным волосам в том самом месте, где скрывалось прелестное ушко. По выражению лица Марии, сначала удивленному, потом откровенно недоверчивому, было ясно, что Бруно знал такие нежные слова, каких ей еще никогда не доводилось слышать.

До Крау оставалось около трехсот километров, так что даже для медленно тащившегося грузового состава это был всего лишь один ночной перегон с двумя промежуточными остановками. Отправившись в путь в темноте, поезд прибыл в Крау еще до рассвета, и, когда началась выгрузка, было все еще темно и очень холодно. Первое мимолетное впечатление от города оказалось не слишком приятным, но ведь железнодорожные пути всегда неприветливы, тем более в такой холод и мрак.

Запасные пути, куда поставили поезд, находились более чем в километре от помещения, предназначенного для цирка, но организаторские способности Ринфилда и его помощников, как всегда, проявились в полном блеске: неподалеку от поезда уже стояли в ожидании грузовики, автобусы и легковые автомобили.

Бруно прошел мимо грузовиков к группе артистов и униформистов, которые сгрудились под фонарем. Обменявшись обычными утренними приветствиями, он поискал глазами братьев, но не нашел их и обратился к стоявшему рядом с ним дрессировщику тигров Мальтиусу:

— Ты не видел где-нибудь поблизости моих беспутных братьев? Эта парочка вечно голодна и никогда не упускает возможности составить мне компанию за завтраком, но сегодня утром я был лишен этого удовольствия.

— Я их не видел, — ответил Мальтиус и повысил голос: — Эй, кто-нибудь видел сегодня Владимира и Иоффе?

Когда стало ясно, что никто их не видел, Мальтиус обратился к своему помощнику:

— Слушай, сходи разбуди их!

Помощник ушел. Подошли доктор Харпер и Ринфилд, оба в меховых шапках и с поднятыми воротниками, чтобы защититься от медленно падавшего снега. Ринфилд предложил Бруно:

— Не хотите пойти посмотреть, что за выставочный павильон нам отвели? По непонятным причинам его называют «Зимним дворцом», хотя он ничем не напоминает одноименный дворец в Ленинграде. — Ринфилд поежился от холода. — Впрочем, гораздо важнее, что он превосходно обогревается. Во всяком случае, мне так сказали.

— Я бы с радостью, но только если вы подождете минутку. Две трети «Слепых орлов» еще спят. А, вот и Иоганн!

Помощник Мальтиуса с тревогой в голосе сказал:

— Бруно, мне кажется, вам лучше пойти туда побыстрее!

Бруно, не говоря ни слова, бросился к поезду. Ринфилд и Харпер обменялись недоумевающими взглядами и отправились следом за ним.

Владимир и Йоффе занимали двухместное купе, ничем не напоминавшее роскошные апартаменты старшего брата, но вполне удобное. Братья славились своей невероятной опрятностью, частенько служившей предметом для шуток, и, конечно, ужаснулись бы, увидев свое жилье в его теперешнем состоянии.

В купе царил настоящий разгром, как будто здесь пронесся маленький, но жестокий ураган. Два стула были сломаны, постельные принадлежности валялись на полу, посуда побита, умывальник расколот. Даже толстое вагонное стекло треснуло, хотя и не рассыпалось. Но самым ужасным, конечно, были пятна крови на порванных простынях и выкрашенных в кремовый цвет стенах.

Бруно хотел войти внутрь, но Харпер удержал его за плечо:

— Не входите. Полиции это не понравится.

Прибывшим на место происшествия полицейским все это действительно не понравилось. Они были потрясены тем, что в их родном городе произошло столь чудовищное преступление, как похищение двух знаменитых американских артистов. Если они и знали о том, что Владимир и Йоффе родились менее чем в километре от этого места, то ничем не выдали свою осведомленность. Немедленно было начато очень спешное, и притом очень тщательное, расследование. Для начала инспектор, которому доверили дело, приказал полностью очистить место происшествия и оцепил его кордоном из своих людей. Звучало это весьма впечатляюще, но на деле «кордон» состоял из двух полицейских, выставленных в коридоре. Других обитателей вагона, в котором спали братья, попросили ответить на вопросы полиции.

Ринфилд предложил для этих целей столовую — снаружи температура была ниже нуля, — и инспектор согласился. Люди направились в столовую. В это время прибыли детективы в штатском и дактилоскопист. Ринфилд отдал безотлагательные распоряжения по разгрузке поезда и размещению циркового оборудования и клеток на арене и вместе со всеми прошел в вагон-ресторан. Там было почти невыносимо жарко — огромный локомотив все еще не был отцеплен и обеспечивал обогрев помещений с животными, которых должны были перевести в здание только к вечеру.

Бруно стоял в стороне с Ринфилдом и Харпером. Они перебросились мнениями о том, что могло случиться с братьями и почему, но поскольку было ясно, что ответа нет, они вскоре замолчали и оставались в таком состоянии до тех пор, пока не вошел полковник Сергиус собственной персоной. Лицо его было суровым и жестким, как будто полковник с трудом сдерживал гнев.

— Отвратительно! Непостижимо! Оскорбительно! — воскликнул он. — Чтобы такое случилось с гостями нашей страны! Обещаю, что мы проведем самое тщательное расследование этого дела. Какой позор для Крау!

— Вряд ли стоит винить в этом жителей города, — мягко заметил Харпер. — Наши люди пропали до того, как мы прибыли сюда. Ночью, в пути, у нас были две промежуточные остановки. Должно быть, все произошло на одной из них.

— Верно-верно, Крау вне подозрений. Но разве от этого легче? Позор нашей страны — наш позор. — Полковник помолчал, а затем сказал чуть тише: — Похищение не обязательно произошло во время остановки. — Он взглянул на Бруно. — Мне жаль, что приходится это говорить, мистер Вилдерман, но ваших братьев могли выбросить из поезда и во время движения.

Бруно не смотрел на полковника. Он всегда прекрасно владел своими эмоциями, но сегодня внешнее спокойствие давалось ему с трудом.

— Кому это могло понадобиться? У кого поднялись рука на такое? Я знаю своих братьев лучше, чем кто-либо в мире, они никогда никому не причиняли вреда.

Сергиус с жалостью посмотрел на артиста.

— Разве вы не знаете, что всегда страдают невинные? Если кто-то захочет ограбить дом, он не станет выбирать жилище знаменитого гангстера. — Полковник повернулся к своему помощнику. — Принесите сюда радиотелефон и соедините меня с министром транспорта. Нет, лучше потолкуйте с ним сами. Если министр выразит недовольство, что его срывают с постели, скажите ему, что в таком случае я приду и поговорю с ним лично. Скажите: я хочу, чтобы осмотрели каждый метр путей между столицей и Крау в поисках двух пропавших людей. Это очень срочно. Скажите ему, что пострадавшие могут быть тяжело ранены, а на улице сейчас минусовая температура. Через два часа я жду доклад о результатах поисков. Потом позвоните военным летчикам. Прикажите им сделать то же самое, но с помощью вертолетов. Я жду их рапорт через час.

Помощник вышел.

— Вы думаете, что возможно… — начал Ринфилд.

— Я ничего не думаю. Задача полицейского — ничего не упустить. Через час мы кое-что сможем узнать. Я не очень рассчитываю на этого старого губошлепа министра транспорта, но военно-воздушные силы — это совершенно другое дело. Вертолеты летят на высоте десяти метров, и с каждого борта сидит опытный наблюдатель. — Сергиус посмотрел на Бруно с выражением мнимого сострадания. — Я вам сочувствую, мистер Вилдерман. И вам, мистер Ринфилд.

— Мне? — переспросил директор. — Да, конечно, пропали два моих лучших артиста. И я их очень ценю. Но не только я. Их любят и ценят все в цирке.

— Но другим не придется платить выкуп. Я допускаю и такую возможность. Если она действительно возникнет, вы готовы заплатить значительную сумму за то, чтобы их вернуть?

— О чем вы говорите?

— Увы, даже в нашей прекрасной стране есть негодяи. У нас есть даже похитители людей, и их излюбленный метод — похищение людей из поезда. Это отчаянные люди, ведь похищение в нашей стране карается смертью. Я всего лишь высказываю предположение, но оно довольно уверенное. — Полковник снова взглянул на Бруно, и щель, заменяющая ему рот, слегка приоткрылась: Сергиус улыбнулся. — Всем нам тоже можно посочувствовать, ведь мы не увидим в Крау «Слепых орлов».

— Вы увидите одного из них.

Сергиус пристально смотрел на Бруно. Все остальные тоже посмотрели на него. Мария медленно провела языком по губам. Полковник сказал:

— Насколько я понимаю…

— Пока мои братья не подросли, я выступал с сольным номером. Несколько часов тренировки — и я смогу его исполнить.

Сергиус не сводил с артиста изучающий взгляд:

— Мы все знаем, что вы человек без нервов. Но неужели у вас нет и чувств?

Бруно молча отвернулся.

Полковник задумчиво посмотрел ему в затылок и тоже отвернулся.

— Здесь все обитатели этого вагона?

— Все, полковник, — ответил Ринфилд. — Но вы высказали мнение, что похитители…

— Вы слышали, что я сказал: задача полицейского — ничего не упустить. Кто-нибудь слышал ночью какой-нибудь шум, какие-нибудь необычные звуки?

Наступившее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что никто ничего не слышал.

— Очень хорошо. Купе братьев последнее в этом вагоне. Кто спал рядом?

Кан Дан наклонил вперед свой могучий торс:

— Я.

— Вы наверняка что-то слышали!

— Я не ответил на ваш предыдущий вопрос. Это означает — нет, не слышал. Я сплю очень крепко.

Полковник задумчиво оглядел великана.

— Ваши размеры позволяют вам сделать это в одиночку.

— Вы меня обвиняете? — вкрадчиво спросил Кан Дан.

— Я лишь констатирую факт.

— Владимир и Йоффе — мои хорошие друзья, очень хорошие. И все это давно знают. Зачем мне нужно было столько ждать, чтобы совершить подобную глупость? К тому же, если бы это сделал я, не осталось бы никаких следов борьбы. Я легко мог бы просто унести их обоих, по одному в каждой руке.

Сергиус был настроен скептически:

— В самом деле?

— Полковник желает, чтобы я продемонстрировал?

— Было бы любопытно.

Кан Дан указал на двух дюжих полицейских, стоявших поблизости.

— Ведь эти парни крупнее и сильнее братьев Вилдерман?

— Думаю, да.

Для такого великана, каким он был, Кан Дан двигался поразительно быстро. Полицейские не успели еще принять защитную позу, как он уже оказался рядом и обхватил каждого из них своими огромными руками, прижав им руки к бокам. В следующее мгновение оба болтали ногами в воздухе и яростно боролись, стараясь высвободиться из объятий Кана Дана, далеко не ласковых, судя по выражениям их лиц.

— Прекратите дергаться, не то мне придется вас слегка прижать, — все так же спокойно сказал артист.

Видимо, усомнившись, что он способен увеличить давление, полицейские забились с удвоенной силой, стараясь освободиться. Тогда Кан Дан прижал их чуть больше. От боли один из мужчин закричал, а другой зарычал. Кан Дан продолжал безжалостно сдавливать их, и наконец оба прекратили борьбу. Артист осторожно поставил обоих на ноги и отступил назад, скорбно наблюдая за тем, как они рухнули на пол.

Сергиус задумчиво созерцал эту живописную сцену.

— Жаль, что здесь нет Ангело. Вы, Кан Дан, полностью оправданы, — сказал он без малейшего намека на юмор и повернулся к торопливо вошедшему Кодесу: — Ну как?

— Ничего, кроме отпечатков пальцев. Многочисленные отпечатки двух человек. Должно быть, они принадлежат братьям. Кроме них нам удалось обнаружить отпечатки еще двух человек, в довольно неожиданных местах: на стенах и на оконном стекле, а также на внутренней стороне двери. Вероятно, они были сделаны в ходе жестокой борьбы.

— Так. — Сергиус о чем-то задумался, рассеянно наблюдая за тягостными усилиями двух полицейских справиться со своими ногами. Их страдания его совершенно не трогали. Полковник повернулся к Ринфилду: — Нам нужно снять отпечатки пальцев у всех сотрудников цирка. Мы сделаем это в помещении, в котором будет размещен цирк.

— Если это и в самом деле необходимо…

Сергиус принял утомленный вид:

— Я должен сделать свою работу. А как я уже говорил, работа полицейского состоит в том, чтобы ничего не упустить.

Хотя Крау лежал приблизительно к северу от столицы, железнодорожный вокзал располагался вовсе не в южной части города, как можно было бы предположить: из-за неблагоприятного рельефа местности железная дорога огибала город вокруг и подходила с севера. Следовательно, когда черный лимузин неопределенного года выпуска направился к «Зимнему дворцу», он двинулся к югу по главной транспортной магистрали Крау. Как ни странно, эта улица, протянувшаяся с севера на юг, носила название Западной.

Бруно с доктором Харпером сели на заднее сиденье. Рядом с водителем молча уселся Ринфилд, чье угрюмое лицо явно свидетельствовало о том, что его мрачные предчувствия, связанные с этим городом, начали подтверждаться. Погода тоже не способствовала повышению настроения: уже рассвело, но утро было хмурым и холодным, из тяжело нависающих туч падал, кружась, снег.

Через несколько сотен метров Харпер, сидевший с правой стороны, протер запотевшее окно, выглянул наружу и дотронулся до руки Бруно:

— Никогда не видел ничего похожего. Что это такое, скажите на милость?

— Мне отсюда не видно.

— Вон там, на крышах зданий. Кусты, ветки… Господи, да там растут целые деревья!

— Это сады на крышах. Они очень распространены в Центральной Европе. Если вы живете в квартире, это еще не значит, что вы не можете иметь собственный кусочек земли. На многих крышах есть даже лужайки.

Бруно протер свое окно. Слева от него возвышалось мрачное темное здание отталкивающего вида. Он посчитал этажи — всего девять. На окнах прочные решетки, по периметру крыши — зловещий ряд изогнутых металлических шипов. Сторожевые вышки на северном и южном углах. Хотя снизу нельзя было разглядеть, что находится на крыше этих вышек, но Бруно знал, что там могут быть прожектора и сирены. Он посмотрел на Харпера и поднял брови, не желая задавать вопрос вслух: хотя водитель с улыбкой пожимал плечами, когда к нему обращались по-английски, но существовала большая вероятность, что это человек Сергиуса, а полковник не стал бы отбирать для подобной работы человека, не знающего английский язык. Харпер поймал взгляд Бруно и кивнул. Впрочем, подтверждение было излишним: реальный «Лубилан» оказался гораздо отвратительнее своего описания. Перспектива проникновения в подобную крепость вызывала озноб.

Через четыреста метров машина проехала мимо колонны застывших вдоль тротуара черных автомобилей. Впереди стоял украшенный венками катафалк. Бруно подумал, что еще довольно рано, а ведь похоронный кортеж должен был уже проделать какой-то путь, направляясь сюда. Прямо напротив катафалка находилось заведение с черными бархатными занавесями в витринах, где был представлен наилучший, с точки зрения владельца, выбор венков, букетов из искусственных цветов под стеклянными колпаками и могильных плит без надписей, сплошь в черном цвете. Даже дверь похоронного бюро была того же «жизнерадостного» цвета, хотя ее слегка оживлял белый крест. Бруно успел заметить, как дверь отворилась и несколько человек начали выносить на плечах гроб.

— Как удобно! — пробормотал он.

Доктор Харпер притворился, что не расслышал.

«Зимний дворец» заслуженно считался гордостью Крау. Задуманный в стиле барокко, как внутри, так и снаружи, он был построен всего три года назад. Железобетонные конструкции снаружи и внутри были одеты в белый мрамор, который, по-видимому, и дал название зданию. Сооружение состояло из огромного овального фойе, которое переходило в еще более грандиозную по размерам овальную крытую арену. Внутреннее убранство здания резко контрастировало с его внешним видом: снаружи дворец был щедро украшен шпилями, минаретами и химерами, в то время как внутри воплотились новейшие идеи о том, каким должен быть современный культурный комплекс. Все было функциональным и легко модернизируемым. Возможности трансформации сцены и зрительских мест с целью наибольшего удобства для исполнителей и публики были практически безграничны.

Это помещение использовалось в качестве оперного и драматического театра, кинотеатра и мюзик-холла. Здесь проходили также разнообразные спортивные состязания, начиная от хоккея на льду и заканчивая турнирами по теннису на крытых кортах. Для размещения циркового амфитеатра здание «Зимнего дворца» было идеальным. В довершение всего в удобных мягких креслах с подлокотниками могли разместиться не менее восемнадцати тысяч зрителей. Ринфилд тут же заявил, что это лучшее помещение для цирка, которое ему доводилось видеть, — серьезный комплимент из уст человека, который побывал в лучших залах Северной Америки и Европы, особенно если учесть, что население города Крау составляло всего четверть миллиона человек.

Снятие отпечатков пальцев со всего персонала цирка проходило в одном из многочисленных ресторанов и баров «Зимнего дворца», расположенных по периметру фойе и совершенно пустых в это время суток. Не без оснований считая эту процедуру совершенно напрасной и издевательской, люди испытывали все увеличивающееся негодование и возмущение, и от Ринфилда потребовались весь его такт и дар убеждения, чтобы склонить людей к сотрудничеству.

Сергиус наблюдал за происходящим по монитору, удобно устроившись в разборном кабинете Ринфилда. Этот человек был настолько толстокожим, что его не трогали неприязненные взгляды служащих цирка, направленные в его сторону. Ближе к концу процедуры снятия отпечатков полковнику позвонили, но, поскольку он говорил на родном языке, находившиеся рядом Ринфилд и Мария не смогли понять смысл разговора.

Сергиус залпом осушил стакан водки — он поглощал этот напиток с такой же легкостью, с какой песок поглощает воду, — и спросил:

— Где Бруно Вилдерман?

— На арене. Но… но вы же не думаете брать у него отпечатки пальцев? Это его родные братья…

— Слушайте, я похож на идиота? Пойдемте. Это касается и вас.

Когда они подошли к Бруно, он наблюдал за тем, как поперек центральной арены на небольшой высоте натягивают канат. Артист бесстрастно посмотрел на Сергиуса и спросил:

— Вы получили сообщения, полковник?

— Да. С железной дороги и от летчиков. Но боюсь, оба рапорта отрицательны. Никаких следов пострадавших на путях или возле них не обнаружено.

— Значит, это похищение?

— Ничего другого не остается.

В конце дня, когда Бруно репетировал свой сольный номер на только что повешенной высоко под куполом цирка трапеции, его пригласили зайти к директору. Он спустился вниз, накинул одеяние китайского мандарина, в котором выступал как менталист, и направился в кабинет Ринфилда, находившийся совсем рядом с пустовавшей пока клеткой тигра.

Ринфилд и Мария сидели каждый за своим столом, Сергиус и Кодес стояли. Настроение у всех было похоронным.

Полковник взял листок бумаги, который лежал перед директором, и протянул его Бруно. Отпечатанный на машинке текст на английском языке содержал следующее сообщение:

«Братья Вилдерман будут возвращены живыми по получении 50 000 долларов банкнотами любого достоинства, бывшими в употреблении. Инструкции по передаче денег — в воскресенье, передача денег — в понедельник. Отсутствие денег повлечет за собой доставку двух левых мизинцев в понедельник. То же самое произойдет, если переданные нам деньги будут обработаны для идентификации инфракрасными, ультрафиолетовыми или рентгеновскими лучами. Два пальца — во вторник. В четверг — два одноруких воздушных акробата».

Бруно вернул листок Сергиусу.

— Ваши предположения оказались правильными.

— Да, я был прав. Хладнокровное похищение.

— Они безжалостны.

— О да.

— Профессионалы?

— Несомненно.

— Они выполнят свои обещания?

Сергиус вздохнул:

— Вы так наивны, что пытаетесь поймать меня на чем-то? Хотите сказать, что я могу многое знать об этих людях? Если это те, о ком я думаю, — а здесь имеются все отличительные признаки предыдущих требований о выкупе, — то это чрезвычайно умелая и отлично подготовленная банда похитителей, которая за последние несколько лет совершила ряд подобных преступлений.

— Вы знаете членов этой банды?

— Нам кажется, что одного или двоих мы знаем.

— Тогда почему они до сих пор на свободе?

— Подозрения, мой дорогой Вилдерман, это еще не доказательства. Никого нельзя приговорить к смерти на основании подозрений.

— Я повторяю свой вопрос относительно их обещаний. Они действительно могут осуществить свои угрозы? А если выкуп будет заплачен, вернут ли они братьев живыми?

— Гарантий никаких. Но, судя по предыдущим случаям, шансы довольно высоки. Для них как для специалистов по похищениям это единственный логический и правильный подход к делу. Как ни нелепо это звучит в подобных обстоятельствах, но тут все строится на доверии и доброй воле. Если по получении выкупа похищенный будет возвращен немедленно и невредимым, родственники следующей жертвы сразу выполнят поставленные условия. Но если похитители получат выкуп и после этого убьют свою жертву, то родственники следующей жертвы сочтут уплату выкупа излишней.

— Есть ли шансы выследить похитителей до понедельника?

— За четыре дня? Боюсь, они очень малы.

— В таком случае нам лучше приготовить деньги, не так ли?

Сергиус кивнул, и Бруно повернулся к Ринфилду:

— Мне потребуется год, чтобы вернуть вам эту сумму.

Директор улыбнулся, но улыбка получилась не слишком веселой.

— Я бы сделал это ради самих мальчиков, и не надеясь вернуть деньги. Кроме того — простите мне мой эгоизм — нигде и никогда не было и не будет другой такой группы, как «Слепые орлы».

Неторопливо прогуливаясь с беспечным видом, доктор Харпер и Бруно свернули в переулок напротив похоронного бюро на Западной улице. Харпер произнес:

— Как вы думаете, за нами следят?

— Наблюдают — возможно. Следуют по пятам — нет.

Через триста метров переулок превратился в извилистую проселочную дорогу, которая привела к крепкому деревянному мосту, перекинутому над медленной и, очевидно, очень глубокой речкой шириной метров девять, у берегов которой уже начал образовываться лед. Бруно тщательно осмотрел мост, потом поспешил догнать нетерпеливого Харпера, чье кровообращение было явно не в ладах с пониженной температурой.

Сразу за мостом дорога нырнула в сосновый лес. И менее чем через четыреста метров справа от дороги обнаружилась большая полукруглая поляна.

— Здесь должен приземлиться вертолет, — сказал доктор Харпер.

Уже опустились сумерки, когда Бруно, одетый в свою лучшую одежду, зашел в кабинет директора. Там были только владелец цирка и Мария. Бруно спросил:

— Сэр, я могу пойти выпить кофе со своей невестой?

Директор улыбнулся и кивнул, но потом снова принял озабоченный и деловитый вид. Бруно помог девушке надеть каракулевую шубку, и молодые люди вышли на улицу, где падал легкий снежок.

Мария сердито сказала:

— Мы могли бы выпить кофе в столовой или у тебя в гостиной. На улице слишком сыро и холодно.

— Мы еще даже не женаты, а ты уже ворчишь. Всего-то двести метров! Ты поймешь, что у Бруно Вилдермана на все есть свои особые причины.

— Например?

— Помнишь, как в один из вечеров за нами старательно следили два парня?

— Помню. — Мария испуганно взглянула на Бруно. — Ты хочешь сказать…

— Нет. У тех двоих сегодня выходной: снег вреден для завитых волос одного и лысины другого. Парень, который идет за нами, сантиметров на восемь пониже тебя, на нем суконная кепка, рваное пальто, мешковатые брюки и стоптанные башмаки. Похож на новоиспеченного бродягу, но не бродяга.

Они зашли в кафе, которое давным-давно потеряло всякие надежды на лучшее. В стране, где все кафе, казалось, специализируются в задымленности и тусклом освещении, это заведение находилось безусловно на самом дне. Две оплывшие свечи призваны были обеспечить необходимый уровень освещенности, отчего у входивших в кафе сразу начинало резать глаза. Бруно провел Марию к столику в углу. Девушка недовольно огляделась.

— Неужели такой будет и наша семейная жизнь?

— Когда-нибудь ты вспомнишь о сегодняшнем дне как об одном из самых счастливых.

Бруно оглянулся. Чаплинский персонаж плюхнулся на стул возле двери, достал откуда-то мятую газету и принял понурый вид, поставив локоть на стол и подперев грязной ладонью голову.

— К тому же ты должна признать: в этом кафе есть некое своеобразное очарование.

Бруно приложил палец к губам, наклонился вперед и поднял воротник ее каракулевой шубки. Глубоко в складке воротника пряталось маленькое металлическое устройство размером не больше лесного ореха. Бруно показал девушке находку, и она удивленно раскрыла глаза.

— Ты не закажешь что-нибудь для нас?

Он встал, подошел к следившему за ними человеку, бесцеремонно схватил его за запястье правой руки и резко вывернул руку, так что тот завопил от боли. Эти действия не вызвали никакой реакции у немногих завсегдатаев кафе: очевидно, они привыкли к подобным развлечениям. В руке незнакомца был спрятан маленький наушник, провод от которого тянулся к маленькой металлической коробке размером с зажигалку, лежавшей в нагрудном кармане незнакомца.

Бруно сунул оба предмета к себе в карман.

— Скажи своему начальнику, что следующий, кто попытается за мной следить, будет не в состоянии доложить о проделанной работе. Убирайся!

Мужчина ушел. Бруно вернулся к столику и показал невесте трофеи.

— Давай проверим, как эта штука работает.

Он поднес наушник к уху. Мария повернула голову к воротнику и прошептала:

— Люблю тебя! Очень-очень! И всегда буду любить!

Бруно опустил наушник.

— Работает замечательно, хотя и не понимает, что передает. — Он убрал устройство в карман. — Эти шпики — настойчивые ребята, но чтобы так открыто…

— А я ничего не заметила. Кажется, ты делаешь за меня мою работу. Но зачем ты сказал этому парню, что мы его обнаружили?

— Они и так это знают. Может быть, теперь нас наконец оставят в покое. Кроме того, как бы я мог с тобой разговаривать, зная, что нас подслушивают?

— О чем ты хотел поговорить?

— О моих братьях.

— Мне так жаль. Я не понимаю, зачем их похитили, Бруно?

— Ну, прежде всего для того, чтобы этот изощренный, извращенный, патологический лжец…

— Сергиус?

— А разве тут имеются другие изощренные, извращенные, патологические лжецы? У него появился идеальный предлог для того, чтобы снять отпечатки пальцев у каждого человека в цирке.

— Но что это ему дает?

— Кроме возможности ощутить свою власть и возвыситься в собственных глазах? Не знаю. Да это и не важно. Судьба моих братьев зависит от меня. Стоит мне сделать неверный шаг — и это отразится на них.

— Ты говорил об этом с доктором Харпером? Ты же не можешь рисковать их жизнями! Ох, Бруно, если я тебя потеряю, а твои братья похищены и вся твоя семья пропала…

— Ну вот, в жизни не встречал подобной плаксы! Кто только додумался взять тебя в ЦРУ?

— Значит, ты не веришь в историю с похищением?

— Ты меня любишь?

Девушка кивнула.

— Ты мне веришь?

Она снова кивнула.

— Тогда не обсуждай то, о чем мы с тобой разговариваем, ни с каким другим человеком.

Мария в третий раз кивнула и, подумав, спросила:

— Даже с доктором Харпером?

— Даже с ним. Он человек блестящего ума, но мыслит уж слишком традиционно и совсем не так, как уроженец Центральной Европы. У меня не столь блестящий интеллект, зато у меня нетрадиционное мышление. К тому же я здесь родился. Пожалуй, ему незачем знать о маленьких импровизациях, которые я собираюсь предпринять.

— Что это еще за импровизации?

— Ого, да ты уже заговорила как настоящая жена. Откуда мне знать, что за импровизации? На то они и импровизации.

— Значит, похищение…

— Чушь. Сергиусу пришлось придумать эту историю, чтобы оправдать исчезновение моих братьев. Ты слышала, как он говорил, что знает одного-двух членов банды, но ничего не может доказать? Если бы он их действительно знал, то засадил бы их в «Лубилан» и выбил бы из них всю правду за пять минут до того, как они умерли бы в страшных мучениях. Ты что думаешь, ты у себя дома, в Новой Англии?

Девушка поежилась.

— Но зачем эти угрозы? Зачем говорить, что похитители отрежут твоим братьям пальцы? Зачем требовать денег?

— Для пущей убедительности. Кроме того, хотя за свою гнусную деятельность Сергиус получает щедрое вознаграждение, с пятьюдесятью тысячами долларов в кармане человек чувствует себя увереннее и спокойнее. — Бруно с отвращением посмотрел на свой нетронутый кофе, положил на столик деньги и встал. — Хочешь настоящего кофе?

Молодые люди вернулись к «Зимнему дворцу» и попытались найти какой-нибудь транспорт, чтобы добраться до своего поезда. Им почти сразу же повезло. Подходя к машине, они встретили Робака, иззябшего, посиневшего и дрожащего. Он остановился и сказал:

— Привет. Собираетесь домой, в поезд?

Бруно кивнул.

— Подбросьте усталого и страдающего друга.

— С чего это ты так страдаешь? Ты что, купался в Балтийском море?

— Просто пришла зима, и все местные таксисты впали в спячку.

Всю дорогу до поезда Бруно молча просидел на переднем сиденье. Когда они уже подходили к пассажирским вагонам, он почувствовал, как ему что-то сунули во внутренний карман пиджака.

После кофе, приятной музыки и всяких нежностей в гостиной у Бруно Мария ушла. И только тогда Бруно выудил из своего кармана полоску бумаги. Почерком Робака было написано:

«4.30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью».

Бруно сжег записку в раковине и смыл пепел.

Глава 8

Несчастный случай произошел на следующий вечер, во время последнего в этот день представления, которое считалось официальным открытием гастролей, хотя ранее уже состоялись два представления: бесплатный утренник для школьников и сокращенный вариант вечернего представления — после обеда. Огромная аудитория принимала артистов с энтузиазмом, и это лишь подчеркнуло трагичность происшествия.

«Зимний дворец» был набит битком (свыше десяти тысяч заявок на билеты, сделанных в предыдущие две недели, были с извинениями отклонены). Перед представлением в зале царила праздничная атмосфера напряженного ожидания чуда. Вопреки бытующему на Западе мнению, что за «железным занавесом» женщины одеваются в мешки из-под картошки, подпоясанные ремнями, женщины в зале были разодеты так, словно к ним в город приехал из Москвы Большой театр (который действительно однажды гастролировал в Крау, но был принят не так горячо), а мужчины блистали в своих лучших костюмах или в военной форме с орденами и медалями. Сергиус, сидевший рядом с Ринфилдом, был положительно великолепен. Позади него разместились Кодес и Ангело, которому радостное настроение зала было явно не по нутру. Доктор Харпер, как всегда, сидел в первом ряду, с неизменным черным медицинским саквояжем под сиденьем.

Подготовленная восторженными рецензиями в прессе публика ждала великолепного зрелища, и ее ожидания оправдались. Перед началом представления по радио объявили о том, что, к сожалению, два воздушных гимнаста не будут выступать по нездоровью (если полковник Сергиус не хотел, чтобы какая-то новость попала в газеты, она туда и не попадала). Словно для того, чтобы компенсировать публике отсутствие «Слепых орлов», остальные артисты выступали выше всяких похвал и удивили даже Ринфилда. Публика — все восемнадцать тысяч зрителей — была потрясена и околдована. Один номер сменял другой с безупречной гладкостью и точностью, которыми славился цирк, и казалось, что каждый новый номер лучше предыдущего.

Однако Бруно в этот вечер превзошел всех. Он работал не только с повязкой на глазах, но и в надетом на голову капюшоне, выполняя свой обычный репертуар на высокой трапеции с помощью двух девушек, стоявших на платформах и в определенном темпе, в соответствии с ритмом оркестровой музыки раскачивавших две свободные трапеции. Бруно творил почти сверхъестественную магию, и даже опытные цирковые артисты не могли отвести от арены зачарованных глаз, испытывая благоговение, смешанное с недоверием. Кульминацией выступления Бруно стало двойное сальто-мортале меж двух трапеций — и вдруг протянутые вперед руки артиста не дотянулись до трапеции. Овладевший публикой ужас был буквально осязаем (в отличие от спортивных соревнований, начиная с автомобильных гонок и кончая боксом, в цирке зрители всегда беспокоятся о благополучии артистов), и таким же осязаемым стал дружный вздох изумления и облегчения, когда Бруно поймал трапецию ногами. Чтобы показать, что это было сделано намеренно, а не по ошибке, артист повторил этот трюк дважды.

Толпа была вне себя. Дети и подростки вопили, мужчины кричали, женщины лили слезы облегчения. Подобного гвалта Ринфилду слышать еще не доводилось. Потребовались три полных минуты и повторенные несколько раз объявления по радио, чтобы восстановить подобие покоя и порядка.

Сергиус осторожно промокнул лоб шелковым платком.

— Сколько бы вы ни платили нашему юному другу, это всегда будет лишь малая толика того, что он заслуживает.

— Я плачу ему кучу денег, но я согласен с вами. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

— Никогда. И знаю, что больше никогда не увижу.

— Почему?

Сергиус замешкался с ответом.

— У нас есть пословица: человеку лишь раз в жизни дано превзойти самого себя. Сегодня именно такой случай.

— Может быть, вы и правы.

Вряд ли Ринфилд дослушал до конца слова полковника. Когда свет начал меркнуть, он повернулся к своему другому, не менее восторженному соседу. Между нижней и верхней частями рта Сергиуса — губами это назвать было нельзя — появилась миллиметровая щель: полковник позволил себе одну из своих редких улыбок.

Свет загорелся снова. Как обычно, во второй части своего номера Бруно работал на низко натянутом канате (если шесть метров можно назвать небольшой высотой), проходившем над открытой сверху клеткой, где стоял Нойбауэр и, по его выражению, дирижировал своим хором — целой дюжиной свирепых нубийских львов, не подпускавших к себе никого, кроме дрессировщика.

Во время первой поездки на велосипеде по канату с балансиром на плечах Бруно показалось, что сейчас, когда он не чувствует тяжести братьев, ему до смешного легко сохранять равновесие, хотя лишь немногие цирковые артисты на свете решились бы повторить его номер. Зрители почувствовали эту легкость и, оценив его мастерство и сноровку, стали ждать чего-то большего. И дождались.

Для своей следующей прогулки над ареной Бруно выбрал другой велосипед, сиденье которого было поднято больше чем на метр, педали располагались под сиденьем, а цепь — вертикально. И снова Бруно несколько раз пересек арену, проделывая акробатические трюки, на этот раз более осмотрительно.

В свой третий проезд Бруно заставил публику изрядно поволноваться, так как на этот раз сиденье велосипеда было поднято вверх на два с половиной метра, а вертикальная цепь была соответствующей длины. Беспокойство публики достигло стадии мрачных предчувствий, когда, добравшись до нижней точки провисания каната, артист и велосипед (если это странное приспособление еще можно было назвать велосипедом) начали раскачиваться самым опасным образом и Бруно сосредоточился на том, чтобы удерживать равновесие, умудряясь при этом выполнять простейшие акробатические трюки. Он благополучно проехал по канату туда и обратно и не остановился, пока не почувствовал значительные изменения в количестве адреналина, дыхании и частоте пульса у большей части аудитории.

Для своей четвертой, и последней, поездки Бруно избрал велосипед, сиденье и цепь которого были подняты на высоту четырех метров. При этом голова артиста находилась примерно в пяти метрах над канатом и в одиннадцати метрах над землей.

Сергиус посмотрел на Ринфилда, который, не отрывая взгляда от арены, в волнении тер губы ладонью.

— Этот ваш Бруно, он, случайно, не в сговоре с аптекарями, которые продают успокоительные средства, или с врачами-кардиологами?

— Я и сам это впервые вижу, полковник! До сих пор ни один артист ничего подобного не делал.

Бруно начал раскачиваться, едва съехав с платформы, однако поразительное чувство равновесия и великолепная реакция помогали артисту удерживать раскачивание в разумных пределах. На этот раз он даже не предпринимал попыток выполнять какие-либо трюки. Его глаза, мышцы и нервы были сконцентрированы на одной-единственной вещи — сохранении равновесия.

Ровно на полпути Бруно перестал крутить педали. Даже самые неискушенные зрители знали, что этого делать нельзя, что это равносильно самоубийству: в такой ситуации, когда фактор баланса достигает критического значения, только движение назад или вперед может помочь сохранить равновесие.

— Никогда больше, — пробормотал Ринфилд тихим, напряженным голосом. — Посмотрите на них! Вы только посмотрите на них!

Сергиус посмотрел на зрителей. Ему достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что имел в виду директор. Поскольку публика до некоторой степени разделяет ощущения артиста, опасные моменты бывают допустимы и даже желанны, но если опасность становится нестерпимой — особенно когда рискованный момент затягивается, как в данном случае, — удовольствие превращается в страх, в разъедающую тревогу. Сцепленные руки, стиснутые зубы, отведенные взгляды, волны сочувствия, омывающие зал, — все это вряд ли годится для привлечения публики в цирк…

Десять невыносимо долгих секунд длилось невероятное напряжение. Колеса велосипеда продвигались взад-вперед не более чем на три сантиметра, в то время как сам велосипед раскачивался все сильнее. Наконец Бруно с силой нажал на педали.

И тут цепь порвалась.

В дальнейшем все описывали этот момент по-разному. Велосипед сразу же повело вправо, потому что именно на правую педаль давил Бруно. Его самого швырнуло вперед, и не было никакого руля, чтобы воспрепятствовать этому движению. Пытаясь задержать падение, Бруно вытянул руки вперед и неловко, боком, ударился о канат. Удар пришелся на внутреннюю часть бедра и горло, отчего голова неестественно откинулась назад. Тело соскользнуло с каната. Несколько мгновений правой рукой и подбородком артист еще держался за канат, потом голова соскользнула, рука разжалась, и он упал на арену, коснувшись ногами опилок и тут же согнувшись пополам, как сломанная кукла.

Нойбауэр, который к этому моменту посадил десять нубийских львов на расставленные полукругом тумбы, среагировал мгновенно. Бруно и его велосипед упали в центре арены, где львов не было, но львы — нервные и очень возбудимые существа и плохо реагируют на неожиданные помехи, — а случившееся было поистине неожиданным. Трое львов в центре полукруга уже поднялись на все четыре лапы, но Нойбауэр швырнул им в морды несколько пригоршней песка. Звери не сели, но остались на месте, потому что временно были ослеплены. Двое из них принялись тереть глаза могучими лапами. В этот момент открылась дверца клетки, туда вошли помощник дрессировщика и клоун, неторопливо подняли Бруно, вынесли его из клетки и закрыли дверцу.

Возле пострадавшего немедленно оказался доктор Харпер. Он быстро осмотрел Бруно, выпрямился и подал знак рукой. Но это было излишне — Кан Дан с носилками уже стоял рядом.

Три минуты спустя с центральной арены было сделано объявление о том, что у знаменитого «Слепого орла» всего лишь сотрясение мозга и в случае благополучного исхода он, возможно, примет участие в завтрашнем представлении. Толпа зрителей, непредсказуемая, как и всякая толпа, разом вскочила на ноги и аплодировала целую минуту: сотрясение мозга пройдет, главное, что артист жив. Представление продолжалось.

В пункте первой помощи атмосфера была гораздо менее радостной. Точнее сказать, она была похоронной. Здесь находились Харпер, Ринфилд, два его заместителя, Сергиус и господин лет семидесяти с роскошной седой гривой и седыми усами. Этот господин и Харпер стояли в стороне от других, рядом с Бруно, все еще лежавшим на носилках, поставленных на стол.

— Доктор Хачид, — начал Харпер, — если вы считаете нужным провести осмотр лично…

Доктор Хачид грустно улыбнулся:

— Не думаю, что это необходимо. — Он посмотрел на одного из заместителей директора, человека по фамилии Армстронг. — Вам приходилось видеть смерть?

Армстронг кивнул.

— Дотроньтесь до его лба.

Армстронг, помедлив, подошел ближе, положил руку на лоб Бруно и тут же ее отдернул.

— Да он холодный! — Его пробрала дрожь. — Уже совсем холодный.

Доктор Хачид натянул простыню на голову Бруно, отступил назад и задернул занавеску, скрывшую из виду носилки.

— Как говорится у вас в Америке, врач всегда врач, и я не хотел бы обидеть коллегу, но по законам нашей страны…

— По законам любой страны, — подхватил Харпер, — заключение о смерти не может подписывать иностранец.

С авторучкой в руке Хачид склонился над бланком.

— Повреждение позвоночника. Второй и третий позвонки, вы сказали? Разрыв спинного мозга. — Он выпрямился. — Если хотите, я договорюсь…

— Я уже вызвал машину «скорой помощи». Больничный морг…

— В этом нет необходимости, — вмешался Сергиус. — Похоронное бюро в ста метрах отсюда.

— Вот как? Это упрощает дело. Но в ночное время…

— Доктор Харпер!

— Прошу прощения, полковник. Мистер Ринфилд, можно ли привлечь кого-нибудь из ваших? Надежного человека, который не станет болтать?

— Возьмите Джонни, ночного сторожа.

— Надо, чтобы он съездил к поезду. Под моей койкой стоит небольшой черный ящичек. Пусть привезет его сюда.

Заднее помещение похоронного бюро было залито ярким светом неоновых ламп, который подчеркивал стерильную чистоту обстановки, выложенных кафелем стен, мраморного пола и раковин из нержавеющей стали. Вдоль одной из стен выстроился ряд вертикально стоящих гробов. В центре комнаты, на мраморных столах со стальными ножками, стояли еще три фоба. Два из них были пусты. Доктор Харпер закрывал тканью третий. Рядом с ним переминался с ноги на ногу дородный мужчина в начищенных до блеска башмаках и с блестящей лысиной — владелец бюро, оскорбленный до глубины своих профессиональных чувств:

— Но так нельзя! То есть нельзя же прямо в гроб! Сначала нужно сделать…

— Не беспокойтесь, все будет сделано. Я только что послал за своими инструментами.

— Но его нужно вынуть оттуда!

— Этот человек был моим другом. Я все сделаю сам.

— Но саван…

— Вероятно, вы не знаете, что цирковых артистов всегда хоронят в их цирковых костюмах.

— Но это неправильно! Существует же этика! В нашей профессии…

— Полковник Сергиус! — устало окликнул Харпер.

Полковник кивнул, взял владельца похоронного бюро под руку, отвел в сторонку и что-то тихо ему сказал. Через двадцать секунд они вернулись, и сильно побледневший владелец бюро передал Харперу ключ.

— Помещение в вашем полном распоряжении, доктор, — сказал полковник и повернулся к владельцу: — Вы можете идти.

Тот молча ушел.

— Думаю, что мы тоже можем идти, — заметил Ринфилд. — У меня в кабинете есть превосходная водка.

Когда мужчины вошли в кабинет директора, Мария сидела у стола, положив голову на руки. Она медленно подняла голову и невидяще взглянула на них полузакрытыми глазами. Озабоченный и встревоженный Харпер остановился возле девушки, не менее озабоченный Ринфилд и совершенно невозмутимый Сергиус оставались чуть позади. Лицевые мускулы полковника, отвечающие за выражение симпатии, атрофировались уже очень давно. Глаза у Марии покраснели, опухли и потускнели, щеки блестели от слез. Ринфилд посмотрел на искаженное горем лицо и неловко коснулся руки девушки.

— Простите меня. Я совсем забыл… Я не знал… Мы немедленно уйдем…

— Не надо. — Она приложила к лицу платок. — Пожалуйста, входите…

Когда все трое довольно неохотно вошли и Ринфилд достал бутылку водки, Харпер спросил:

— Откуда вы узнали? Я, конечно, прошу меня извинить, — он посмотрел на ее обручальное кольцо и отвел взгляд, — но как же все-таки вы узнали?

— Я не узнавала. Я просто почувствовала. — Мария снова вытерла глаза. — Да, просто почувствовала. Я услышала объявление о том, что он упал. Смотреть не пошла, потому что боялась идти. Я знала, что если бы он не был сильно покалечен, то позвал бы меня и вы бы за мной послали. Но никто не пришел.

В тягостном молчании мужчины поспешно расправились со своей водкой и вышли один за другим. Харпер, покидавший кабинет последним, сказал:

— Мне нужно подобрать кое-какие инструменты. Я вернусь через две минуты.

Он закрыл за собой дверь. Мария немного подождала, встала и посмотрела в окно, потом приоткрыла дверь и осторожно выглянула. Поблизости никого не было. Девушка закрыла дверь, заперла ее на ключ и вернулась к своему столу. Достав из ящичка тюбик, она открыла его, выдавила немного глицерина и натерла им глаза и лицо. Потом снова отомкнула дверь.

Вскоре вернулся доктор Харпер с небольшим чемоданчиком в руке. Он налил себе еще водки и огляделся, словно не зная, с чего начать. Потом прочистил горло и заговорил извиняющимся тоном:

— Вы никогда не сможете мне этого простить, но я был вынужден так поступить. Понимаете, я не знал, насколько вы хорошая актриса. Боюсь, что не очень хорошая. Вам трудно скрывать свои чувства.

— Скрывать свои чувства? Вы знаете, что мы с Бруно… — Девушка внезапно замолчала, а потом медленно произнесла: — О чем это вы толкуете?

Харпер широко улыбнулся.

— Осушите ваши слезы и пойдемте со мной.

В ее глазах загорелись первые искорки понимания.

— Вы хотите сказать…

— Вы все сами увидите.

Бруно стянул с себя две покрывавшие его простыни и сел в гробу. Он без особого восторга посмотрел на Харпера и высказал упрек:

— Вы не очень-то спешили! Каково было бы вам самому лежать в гробу в ожидании того, что какой-нибудь ретивый подмастерье придет и начнет заколачивать крышку гроба?

Мария избавила Харпера от необходимости отвечать. Когда Бруно наконец удалось освободиться из ее объятий, он с трудом поставил на пол затекшие ноги, порылся в гробу и достал откуда-то из его глубин полотняный мешочек.

— К тому же я совершенно вымок!

— Это еще что такое? — удивилась Мария.

— Маленькая хитрость, — примирительно улыбнулся Харпер. — Это мешочек со льдом. Он был необходим для того, чтобы Лоб Бруно стал холодным, как у настоящего покойника. К сожалению, лед тает. — Доктор поставил чемоданчик на крышку гроба и открыл его. — А теперь Бруно придется еще немного пострадать, поскольку мы собираемся преобразить его в настоящего красавца.

Преображение Бруно длилось около двадцати минут. Нельзя сказать, чтобы Харпер ошибся в выборе профессии, но он превосходно чувствовал бы себя и в гримерной любой киностудии. Он действовал быстро и умело и получал явное удовольствие от своего творчества. Когда он наконец закончил, Бруно посмотрел на себя в зеркало и поморщился. Светло-каштановые волосы на парике были слишком длинными и растрепанными, такого же цвета усы казались чересчур пышными. Свежий полукруглый шрам, тянувшийся через лоб от правого виска к носу, был, несомненно, результатом столкновения с битой бутылкой. Образ дополняли рубашка в бело-синюю полоску, красный галстук, легкий светло-коричневый костюм в красную полоску, а также носки и башмаки цвета детской неожиданности. Пальцы Бруно украшали перстни, купленные где-нибудь на дешевой распродаже.

— Настоящий красавец, говорите? — протянул Бруно. — Что ж, я всегда смогу найти работу в качестве пугала. — Он сердито посмотрел на Марию, которая с трудом удерживалась от смеха, зажимая рот ладонью, но не могла скрыть смешинки в глазах. — И все это делает меня незаметным?

— В самую точку. Это делает вас настолько заметным, что на вас вряд ли кто-нибудь посмотрит дважды, — разве что человек решит, что у него обман зрения, и захочет проверить первое впечатление. Внимание привлекают безымянные неприметные мужчины, крадущиеся по проулкам. Вы же — Йон Нойхауз, продавец станков из Западной Германии. Паспорт и другие документы у вас во внутреннем кармане.

Бруно достал из кармана свой паспорт, весьма потрепанный документ, который удостоверял, что служебные обязанности забрасывали его чуть ли не во все страны за «железным занавесом», причем в некоторые из них — не по одному разу. Он сравнил фотографию в паспорте и свое изображение в зеркале. Сходство было поразительным.

— Чтобы все это подготовить, потребовалось немало времени. Где сделан этот паспорт?

— В Штатах.

— И все это время он был у вас с собой?

Харпер кивнул.

— Вы могли бы показать мне его раньше. Дали бы мне время привыкнуть к этой кошмарной внешности.

— Боюсь, вы бы отказались ехать. — Харпер посмотрел на часы. — Последний поезд прибывает в город через пятнадцать минут. В сотне метров отсюда на улице будет ждать машина, которая отвезет вас на вокзал. Постарайтесь, чтобы вас там увидели, как будто вы только что вышли из поезда. В чемодане есть необходимая одежда и туалетные принадлежности. Та же машина доставит вас в отель, где вы две недели назад забронировали номер.

— И вы все это устроили?

— Да. Точнее, один из наших агентов. Можно сказать, наш человек в Крау. Бесценный кадр. В этом городе он может все. И неудивительно, он — большая шишка в городском совете. Это один из его людей будет вести вашу машину.

Бруно задумчиво посмотрел на доктора.

— Вы уверенно ведете сложную игру, доктор.

— И при этом остаюсь жив. — Харпер позволил себе легонько вздохнуть. — Когда занимаешься таким ремеслом всю свою сознательную жизнь, то все больше убеждаешься: чем меньше знают о твоих планах твои помощники, тем безопаснее для всех. Утром Мария наймет машину. В двух кварталах к западу отсюда есть гостиница под названием «Охотничий рог». Будьте там, когда стемнеет. Вскоре туда приедет Мария. Она заглянет в дверь и уйдет. Вы последуете за ней. У вас редкий дар чувствовать слежку, так что на этот счет я не беспокоюсь. Мария будет передавать вам любые изменения в плане и дальнейшие указания.

— Вы говорили, ваш человек в Крау может сделать все, что потребуется?

— Да, это так.

— Не достанет ли он для меня несколько динамитных шашек? Подойдет любая взрывчатка, лишь бы у нее был взрыватель, рассчитанный на десять секунд. Ваш человек может это устроить?

Харпер заколебался.

— Думаю, да. Но зачем вам это нужно?

— Расскажу через пару дней, и не потому, что пытаюсь быть таким же таинственным, как доктор Харпер. Я еще и сам не вполне уверен, но, кажется, у меня появилась идея, как выбраться из «Лубилана».

— Бруно!

На лице девушки вновь проступила тревога, но он не смотрел на нее.

— Есть шанс попасть туда незамеченным. А вот как незаметно выбраться оттуда, я пока не знаю. Возможно, уходить придется в спешке. Как только прозвучит сигнал тревоги, выходы будут автоматически заблокированы. Вот тогда я буду вынужден пробивать себе дорогу взрывчаткой.

— Помнится, вы говорили, что не хотите никого убивать. Динамитный взрыв может убить несколько человек.

— Постараюсь быть очень осторожным. Возможно, передо мной встанет неизбежный выбор — я или они. Однако надеюсь, до этого дело не дойдет. Так я получу динамит или нет?

— Дайте мне время подумать.

— Послушайте, доктор Харпер. Знаю, что вы отвечаете за эту операцию, но в данный момент вы не тот человек, который необходим. Этот человек — я. Это я, рискуя жизнью, должен пробраться в «Лубилан» и выйти оттуда. А вы, целый и невредимый, станете дожидаться меня в базовом лагере и, если я погибну, будете утверждать, что ничего не знаете. Я сейчас не прошу, а требую. Мне необходима взрывчатка. — Бруно с отвращением оглядел свой наряд. — Если я ее не получу, то этот костюм будете примерять вы.

— Повторяю, мне нужно время.

— Я не могу ждать. — Бруно облокотился на гроб. — Даю вам пять секунд на размышление, после чего сниму этот чертов костюм и вернусь в цирк. Желаю вам удачно проникнуть в «Лубилан». Ко всему вам придется объяснять полиции, как это вы допустили такую маленькую оплошность, подписав свидетельство о моей смерти. Итак, считаю. Один. Два. Три.

— Это шантаж.

— Что же еще? Четыре.

— Ладно-ладно, вы получите эти чертовы хлопушки. — Доктор немного подумал и добавил с неудовольствием: — Надо сказать, я прежде не догадывался об этой стороне вашего характера.

— Я прежде тоже не рассматривал «Лубилан» в деталях. Теперь я его увидел и понимаю, каковы у меня шансы. Пусть Мария привезет взрывчатку завтра вечером в своей машине. Ринфилд знает, что все это — сплошное притворство?

— Разумеется.

— Вы рисковали, приведя сюда Сергиуса.

— Ну, если не считать того, что он сам на этом настаивал, я бы рисковал еще больше, если бы так не сделал. Это обязательно возбудило бы в нем подозрения.

— А разве сейчас у него нет подозрений?

— Полковнику Сергиусу никогда не придет в голову, что кто-то может выбрать такой способ самоубийства, как проникновение в «Лубилан».

— Деньги?

— Во внутреннем кармане с другой стороны.

— На улице довольно холодно.

— В машине вас ждет роскошная шуба. — Харпер улыбнулся. — Она вам понравится.

Бруно кивнул в сторону открытого гроба:

— А как насчет этого?

— Сюда сегодня же положат соответствующий вашему весу груз и забьют крышку. В понедельник утром мы вас похороним.

— Я могу послать себе венок?

— Не советую этого делать, — усмехнулся Харпер. — Но вы, конечно, всегда можете незаметно смешаться с оплакивающими вас.

Сорок минут спустя Бруно уже распаковывал вещи в своем номере в отеле, время от времени скользя взглядом по прекрасной шубе, которой так заботливо снабдил его Харпер. Шуба из искусственного меха в черно-белую полоску выглядела как натуральная шиншилла стоимостью в четыре тысячи гиней. Несомненно, другой такой не было не только в Крау, но и на много километров вокруг, и появление Бруно в этой шубе в вестибюле отеля наделало шуму; эффект еще более усилился, когда под распахнутой шубой увидели портновскую радугу его одежды. Стало понятно, что лицо самого владельца подобной одежды вряд ли вызовет такой же интерес.

Бруно выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и выглянул наружу. Его номер был в задней части отеля, окна выходили на узкую улочку, застроенную складскими помещениями. Скоро должно было совсем стемнеть. Примерно в метре от окна находилась пожарная лестница — легкий, а в сочетании с темнотой вообще идеальный способ покинуть отель. Пожалуй, слишком легкий и слишком идеальный.

Действуя в соответствии с установкой Харпера — ничего не скрывать, Бруно пошел обедать в ресторан отеля, держа под мышкой газету, отпечатанную в Восточном Берлине и датированную этим же днем. Газету он нашел у себя в чемодане: Харпер придавал большое значение подобным незначительным деталям. Бруно не мог понять, как доктору удалось раздобыть эту газету. Появление гостя в ресторане не вызвало сколь-нибудь заметного ажиотажа — у жителей Крау и у проживавших в отеле пожарных были слишком хорошие манеры. Однако, судя по поднятым бровям, улыбкам и перешептываниям, его появление не осталось незамеченным. Бруно осторожно огляделся. Поблизости не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал агента тайной полиции, хотя это слабо его утешило: хорошие агенты никогда не выглядят как агенты. Бруно сделал заказ и углубился в газету.

На следующее утро, в восемь часов, Бруно снова спустился в ресторан и снова читал там газету, но на этот раз местную. В первую очередь его внимание привлекло сообщение в черной траурной рамке толщиной в добрый сантиметр, помещенное в центре первой страницы. Из этого сообщения Бруно узнал, что прошлой ночью умер. Горе любителей цирка всего мира было очень велико, но нигде его не ощущали так остро, как, разумеется, в Крау. Далее шли сентиментальные философские размышления о странностях судьбы, которая привела Бруно Вилдермана умирать на родину. Похороны были намечены на понедельник, на одиннадцать часов утра. Выражалась надежда, что многие горожане придут отдать последний долг прославленному сыну города Крау, величайшему воздушному акробату всех времен. После завтрака Бруно прихватил газетку с собой в номер, нашел ножницы, вырезал сообщение в траурной рамке, аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман.

Ближе к вечеру Бруно отправился за покупками. День был прохладным, но солнечным, и Бруно оставил шубу в номере — не из-за погоды или из-за врожденной скромности, а просто потому, что она очень бросалась в глаза.

Этот город Бруно знал лучше любого города на свете, здесь он мог без всякого труда избавиться от слежки. Не прошло и пяти минут, как артист убедился, что его не преследуют. Он свернул на боковую улицу, потом на еще более узкую улочку и зашел в магазинчик мужской одежды, по сравнению с которым магазины на Сэвил-роу казались предназначенными для небожителей. Даже лучшие образцы здешнего товара вряд ли подходили под название «сэконд-хенд». Владел магазинчиком сгорбленный старик, чьи выцветшие глаза прятались за толстыми стеклами очков. Можно было не опасаться, что он узнает Бруно Вилдермана, — этот человек наверняка с трудом узнал бы даже членов собственной семьи, если бы таковые имелись. Свой товар он демонстрировал очень просто, но эффективно — свалив его в кучи на полу. Пиджаки лежали в одной куче, брюки — в другой, в третьей куче были пальто, в четвертой — рубашки. Галстуки блистали своим отсутствием.

Из магазина Бруно вышел с большим и чрезвычайно грязным пакетом из коричневой оберточной бумаги, перевязанным грубым шпагатом. Он тут же направился в ближайший общественный туалет, откуда вышел совершенно неузнаваемым. Одетый в старую, залатанную одежду не по росту, Бруно стал похож на одного из тех сомнительных типов, которых обычный горожанин старается обходить стороной и уж ни в коем случае не снизойдет до общения с ними. Грязный скомканный берет на два размера больше, чем нужно, съезжал Бруно на уши, темный плащ был безнадежно выпачкан, мешковатые брюки внушали недоверие, рубашка, некогда темно-синего цвета, ужасно смялась, а башмаки были стоптаны до такой степени, что ходить в них приходилось вразвалку. Кроме того, старьевщик во избежание вшей, блох и другой инфекции пропитывал свой товар изрядным количеством дезинфицирующего раствора, поэтому одежда Бруно распространяла такой запах, что люди обходили его за версту.

Зажав под мышкой коричневый пакет, Бруно не спеша пошел по городу. Начинало темнеть. Он срезал путь через большой парк, часть которого была отдана под кладбище. Проходя мимо открытых железных ворот в высокой стене, окружавшей кладбище, Бруно с некоторым удивлением заметил двух мужчин, деловито копавших могилу при свете двух фонарей. Заинтересовавшись, он подошел поближе, и могильщики, стоявшие в еще неглубокой яме, выпрямились, потирая ноющие спины.

— Поздно работаете, товарищи! — сочувственно сказал Бруно.

— Мертвые не ждут, — ответил старший из копавших замогильным голосом и, приглядевшись к Бруно, добавил: — Некоторым из нас приходится зарабатывать на жизнь. Ты не мог бы встать на другую сторону могилы?

Бруно понял, что легкий ветерок донес до копающих аромат его одежды. Он перешел на другое место и спросил:

— И чей же это последний приют?

— Знаменитого американца, хоть он родился и вырос в нашем городе. Я хорошо знал его деда. Вилдерман его звали. Он приехал сюда с цирком, с тем цирком, который сейчас в «Зимнем дворце». Погиб из-за несчастного случая. В понедельник здесь будет большой день, мы с Иоганном напялим парадные костюмы.

— Несчастный случай? — Бруно покачал головой. — Наверняка один из этих чертовых автобусов! Как-то раз я…

Его перебил могильщик помоложе:

— Да нет же, старый дурень! Он упал с каната в цирке и сломал себе шею. — Мужчина крепко всадил лопату в песчаную почву. — Будь любезен, иди отсюда. Нам работать надо!

Бруно пробормотал извинения и побрел дальше. Пять минут спустя он уже был в «Охотничьем роге», где сморщивший нос официант не принимал у него заказ на кофе, пока Бруно не показал деньги. Минут через пятнадцать в дверях появилась Мария, огляделась вокруг, явно не смогла никого узнать и нерешительно пошла прочь. Бруно неторопливо встал и вразвалку направился к двери. На улице он удлинил шаги, не ускоряя темпа ходьбы, и через минуту оказался всего в нескольких шагах позади Марии.

— Где машина? — спросил он.

Девушка мгновенно обернулась.

— Где, черт возьми… тебя же там не было! Или был?

— Ничего, ты скоро привыкнешь к моему виду. Где машина?

— За следующим углом.

— За тобой следили?

— Нет.

Машина, оказавшаяся невероятно потрепанным черным «фольксвагеном», каких в городе было несколько сотен, стояла под уличным фонарем. Бруно сел за руль, Мария — на место пассажира. Она с отвращением принюхалась.

— Откуда такой жуткий запах?

— От меня.

— Я вообще-то чувствую. Но…

— Это просто дезинфицирующее средство, только очень сильное. Ты привыкнешь. Такой бодрящий запах.

— Но это же кошмар! Зачем, скажи на милость…

— Для маскировки, — терпеливо объяснил Бруно. — Неужели ты думаешь, что мне нравится одежда этого фасона? Думаю, Харпер недооценивает полковника Сергиуса. Я могу быть Йоном Нойхаузом, добропорядочным гражданином дружественной страны-сателлита, но я все же остаюсь восточным немцем. Я — чужой, а за всеми чужими Сергиус устанавливает слежку, как только они приближаются к Крау на тридцать километров. Если ему понадобится, он уже через десять минут будет знать о любом иностранце, зарегистрировавшемся в любом местном отеле. Он наверняка получил подробное описание моей внешности. Благодаря моим документам я не вызываю у него особого интереса. Но этот интерес обязательно возникнет, если он узнает, что респектабельный торговец, представляющий солидную фирму, появляется в такой дыре, как «Охотничий рог», или что он припарковал машину поблизости от «Лубилана». А ты как думаешь?

— Согласна. В таком случае надо сделать вот что.

Мария открыла сумочку, достала оттуда одеколон в аэрозольной упаковке и обильно обрызгала им сначала себя, потом Бруно. Когда она закончила, Бруно принюхался и объявил:

— Все равно дезинфекция перебивает!

И в самом деле, вместо того чтобы нейтрализовать неприятный запах, одеколон только усилил его. Бруно открыл окно и поспешно отъехал, не забывая то и дело поглядывать в зеркальце заднего вида. Он долго кружил по темным улицам и переулкам, пока не убедился, что оторвался от всех хвостов, какие только могли быть. По дороге молодые люди коротко обсудили планы проникновения в «Лубилан» в ночь на среду. Потом Бруно спросил:

— Ты получила то, что мне нужно?

— Лежит в багажнике. Но это не… Человек Харпера не смог достать то, что ты просил. Он предупредил, что с этим веществом следует обращаться очень осторожно: только взгляни на него — и оно взорвется.

— Господи боже мой! Только не говори мне, что он достал нитроглицерин!

— Нет. Это аматол.

— Тогда все в порядке. Значит, его беспокоит детонатор. Гремучая ртуть, не так ли?

— Да, он так сказал.

— Семьдесят семь гран. Очень чувствительная вещица. Там должен быть кусок запального шнура и химический взрыватель.

— Он именно так и сказал. — Мария взглянула на Бруно с любопытством. — Когда это ты стал таким специалистом по взрывчатке?

— Никакой я не специалист. Просто несколько лет назад кое-что читал об этом и сейчас извлек информацию из памяти.

— Должно быть, у тебя там внутри целая картотека. Как тебе удается так быстро вспомнить все, что когда-то читал?

— Если бы я это понимал, то давно бы уже сделал на этом состояние, а не тратил зря свою жизнь, болтаясь на трапеции. Так, мне нужно кое-что еще. Прежде всего, резиновый коврик или кусок кожи размером лучше всего двадцать на двадцать сантиметров.

Мария взяла Бруно за руку.

— Для чего он тебе нужен?

По ее глазам Бруно понял, что она догадывается.

— А ты как думаешь? Конечно, чтобы перекинуть через тот чертов заряженный забор. Вполне подойдет акробатический коврик. Кроме того, мне понадобится веревка с крюком, обтянутым войлоком. И то и другое нужно мне как можно скорее. Попроси доктора достать эти веши и положить в багажник твоей машины. Как ты насчет того, чтобы пообедать со мной завтра?

— Что?

— Хочу взглянуть на эту взрывчатку.

— О, я бы с удовольствием. — Мария глубоко вдохнула воздух. — Нет, я не смогу, если ты будешь в этой одежде. К тому же ни в какой более или менее приличный ресторан тебя не пустят.

— Я переоденусь.

— Но если нас увидят вместе… при свете дня…

— В пятнадцати километрах отсюда есть прелестная маленькая деревушка, а в ней — прелестная маленькая харчевня. Там нас никто не знает и никто не обратит на нас внимания: я ведь умер. Кстати, это мне кое-что напомнило. Не более часа назад я разговаривал с парочкой могильщиков.

— Продолжаем шутить, да?

— Нет, это чистая правда. Очень занятно.

— В «Охотничьем роге»?

— На кладбище. Я спросил их, для кого могила, и они ответили, что для меня, ну, то есть для американца, который упал с каната. Не каждому выпадает такая удача — увидеть, как ему копают могилу. Должен сказать, они очень старались.

Мария вздрогнула.

— Бруно, прекрати!

— Извини. На самом деле это, конечно, не смешно. Итак, ты отправишься в эту деревушку — она называется Кольчуки — на машине, а я приеду поездом. Встретимся на станции. Мы могли бы сейчас съездить на вокзал и узнать расписание. Не забудь получить разрешение у доктора Харпера.

На очень спартанском металлическом столе в большой комнате с металлической мебелью стоял включенный магнитофон. У стола сидели полковник Сергиус и капитан Кодес, оба в наушниках. В дополнение к наушникам у полковника были сигара, водка и нечто настолько похожее на блаженную улыбку, насколько вообще это было возможно для Сергиуса. Капитан Кодес тоже позволил себе удовольствие широко улыбнуться. Сидевший в дальнем углу Ангело тоже ухмылялся, хотя у него не было ни наушников, ни водки. Если был счастлив полковник, то был счастлив и его телохранитель.

Бруно изучил расписание на железнодорожном вокзале и вернулся к Марии.

— Как раз к обеду есть очень удобный поезд. Встречай меня на станции Кольчуки в полдень. Тебе будет нетрудно ее найти — в деревушке всего полсотни домов. Ты представляешь, где находится эта деревня?

— В бардачке есть карта. Я ее смотрела. Доберусь туда вовремя.

Бруно повел машину по главной улице и припарковал «фольксваген» напротив переулка, идущего вдоль южной стороны «Лубилана». Переулок не был пустынным: на его южной стороне стояли два грузовика и легковой автомобиль, которые явно расположились здесь на ночь. Обитатели «Лубилана» были настолько уверены в надежности своей охраны, что не возражали против парковки машин в непосредственной близости от здания. Бруно мысленно отметил этот факт: ничто не помешает поставить здесь грузовик на ночь.

— Не забудь рассказать доктору Харперу, о чем мы сегодня с тобой говорили. И помни: для случайных прохожих мы с тобой — парочка влюбленных, забывших обо всем на свете. О моя дорогая, дорогая Мария! Это я для практики.

— Да, Бруно, — жеманно произнесла Мария. — Мы скоро поженимся, Бруно.

— Очень скоро, любовь моя!

Молодые люди снова замолчали. Мария не отрывала глаз от переулка, Бруно — почти не отрывал.

В управлении тайной полиции полковник Сергиус издавал хриплые булькающие звуки. Нет, он не поперхнулся водкой. Полковник Сергиус смеялся. Он знаком велел Ангело налить ему еще водки и не забыть про себя. От удивления Ангело чуть не раздавил бутылку, улыбнулся своей волчьей улыбкой и быстро выполнил приказание, не дожидаясь, пока начальник передумает. Это была беспрецедентная, поистине эпохальная ночь.

Неожиданно Бруно повернулся, обнял Марию и страстно поцеловал ее. Какое-то мгновение девушка смотрела на него, широко раскрыв свои темные глаза, полные удивления и недоумения, потом позволила себе расслабиться и тут же вновь застыла, когда в ее окно требовательно постучали. Она быстро высвободилась из объятий Бруно и опустила стекло. В окошко заглянули двое дюжих полицейских, вооруженных пистолетами и дубинками. Кроме формы и оружия, эти люди совершенно не соответствовали расхожему образу полицейского из-за «железного занавеса». Их лица были дружелюбными, почти отеческими. Тот, что покрупнее, подозрительно принюхался:

— Очень странный запах в этой машине.

Мария откликнулась:

— Я недавно разбила здесь флакон одеколона. Несколько капель его пахнут довольно приятно, но целый флакон… Запах уж слишком резкий.

Бруно, слегка заикаясь и всем своим видом выражая смущение, сказал:

— В чем дело, офицер? Это моя невеста. — Он поднял левую руку девушки, чтобы полицейский мог видеть кольцо. — Надеюсь, закон не запрещает…

— Разумеется, нет. — Полицейский удобно облокотился на опущенное стекло. — Но закон запрещает парковку на главной улице.

— Ох, простите! Я не думал…

— Это все запах. Вы, должно быть, угорели, — добродушно заметил полицейский.

— Да, офицер. — Бруно заискивающе улыбнулся. — Ничего, если мы поставим машину позади тех грузовиков? — Он с надеждой показал на стоявшие в южном переулке грузовики.

— Да, пожалуйста. Не простудитесь! И знаете что, товарищ?

— Да?

— Если вы так любите свою невесту, купите ей флакончик хороших духов! Не обязательно дорогих.

Полицейский улыбнулся и пошел дальше вместе с напарником.

Вспомнив, какой податливой она была в объятиях Бруно, Мария сердито сказала:

— Ну спасибо тебе! Мне даже на мгновение показалось, что ты находишь меня привлекательной.

— Всегда пользуйся зеркальцем заднего вида. На стоянке это не менее важно, чем во время движения.

Мария состроила гримасу, и Бруно отогнал машину в южный переулок.

Двое полицейских наблюдали за этим процессом. Потом они удалились из поля зрения сидящих в «фольксвагене», и тот, что покрупнее, достал из нагрудного кармана портативную рацию.

— Они припарковались в переулке южнее «Лубилана», полковник.

— Прекрасно! — Несмотря на помехи и то, что речь прерывалась хриплыми булькающими звуками, — смеяться полковнику было непривычно — голос Сергиуса был легко узнаваем. — Оставьте голубков в покое!

Бруно и Марии потребовалось лишь несколько минут, чтобы установить наличие наружной охраны здания. Всего было три охранника, и они осуществляли постоянное патрулирование «Лубилана» по периметру. Каждый из них по очереди делал полный обход вокруг здания, при этом остальные двое его не видели. Охранники не выказывали особого рвения. Вместо того чтобы обшаривать взглядом окрестности, пронзая зорким оком все, что попадается им на пути, часовые еле тащили ноги, опустив глаза в землю и всем своим видом показывая, что они — глубоко несчастные люди, страдающие от холода и только и ждущие момента, когда можно будет отдохнуть. Вероятно, они патрулировали эту территорию ночью в течение десяти, а возможно, и двадцати лет, и никогда никаких происшествий не случалось. Да и с чего бы им случаться?

С двух сторожевых вышек, юго-западной и юго-восточной, которые Мария и Бруно видели снизу, лучи прожектора время от времени хаотично обшаривали верх стены. В метаниях луча не было никакой определенной системы — его капризное движение явно зависело от прихоти часового.

Двадцать минут спустя Бруно подъехал к общественному туалету, который облюбовал ранее этим вечером. Он вышел из машины, поцеловал на прощание Марию, которая пересела на место водителя, и исчез в глубинах этого заведения. Когда Бруно вновь появился оттуда, он был одет в свой прежний шедевр портновского искусства, а в руках держал пакет со старой одеждой и аматолом.

Глава 9

На следующий день ровно в полдень Бруно встретился с Марией на станции Кольчуки. Был чудесный безоблачный зимний день, свежий, ясный и солнечный, но резкие порывы восточного ветра с равнины приносили холод. За время двадцатиминутной поездки на поезде Бруно изучил свой собственный, довольно цветисто написанный некролог в воскресной газете Крау. Он был изумлен яркостью и разнообразием своей деятельности, международным признанием, которое сопровождало его, куда бы он ни шел, своими невероятными проявлениями ловкости перед главами многих стран; особенно тронула его фраза о том, как добр он был к маленьким детям. Некролог содержал достаточно фактов, чтобы стало очевидным, что журналист действительно взял интервью у одного из сотрудников цирка, человека, обладающего своеобразным чувством юмора. Это, разумеется, был не Ринфилд. Более вероятным виновником представлялся Кан Дан, поскольку лишь он один из всех сотрудников цирка, кроме Бруно, был упомянут в тексте. Статья предсказывала, что завтра в одиннадцать ноль-ноль на кладбище будет полно народу. Бруно аккуратно вырезал некролог и сложил его вместе с предыдущей статьей в траурной рамке.

Харчевня, которую имел в виду Бруно, находилась всего в трех километрах от станции. Проехав полпути, Бруно остановился на обочине, вышел и заглянул в багажник, бегло осмотрев небольшой резиновый коврик и обмотанный войлоком крюк, привязанный к веревке. Затем он закрыл багажник и вернулся на свое сиденье.

— Именно то, что я хотел. Пусть все здесь и останется до вторника. На сколько дней ты арендовала эту машину?

— До отъезда, то есть до среды.

Они свернули с основной дороги, проехали немного вверх по узкой дорожке и въехали в мощеный дворик возле старинной харчевни. Метрдотель любезно проводил Бруно и Марию к угловому столику и принял заказ. Когда он закончил записывать, Бруно спросил:

— Вы не против, если мы сядем вон за тот угловой столик? — Он пояснил удивленной Марии: — Оттуда вид лучше.

— Ну конечно.

Когда они пересели, Мария сказала:

— Что-то я не замечаю никакого красивого вида. Отсюда видна лишь стена полуразвалившегосй сарая. Почему ты решил пересесть?

— Просто я хотел, чтобы мы сидели спиной к залу и никто не мог видеть наших лиц.

— Ты здесь кого-нибудь знаешь?

— Нет. Но за нами от самой станции следил серый «фольксваген». Когда мы остановились на обочине, он нас обогнал, потом свернул на проселочную дорогу, подождал, пока мы проедем, и снова пристроился нам в хвост. Сейчас он сидит лицом как раз к тому столику. Не исключено, что этот человек умеет читать по губам.

Девушка встревожилась:

— Это моя работа — замечать такие вещи.

— Может, нам стоит махнуться работой?

— Совсем не смешно, — сказала Мария и невольно улыбнулась. — Не могу себя представить отважной акробаткой на трапеции, ведь у меня начинает кружиться голова, даже когда я стою на балконе второго этажа и даже когда просто взбираюсь на стул. Это правда. Видишь, с кем ты связался? — Ее улыбка увяла. — Хотя я и улыбаюсь, мне совсем не весело. Я напугана. Теперь-то ты понимаешь, с кем связался?

Бруно не ответил.

— Что ж, спасибо уже за то, что не стал надо мной смеяться. Но почему все-таки за нами следят, Бруно? Кто мог знать, что мы сюда поедем? И за кем из нас следят, за тобой или за мной?

— За мной.

— Почему ты так уверен?

— За тобой кто-нибудь пристраивался, когда ты сюда ехала?

— Нет. Я воспользовалась твоим советом почаще смотреть в зеркало заднего вида. Боюсь даже, что больше смотрела назад, чем вперед. Кроме того, я дважды останавливалась. Меня никто не обгонял.

— Значит, следят за мной. Но не стоит беспокоиться. Я чувствую, что к этому приложил руку доктор Харпер. Вот что значит мыслить, как старый агент ЦРУ: никогда и никому не доверяй. Мне кажется, что половина сотрудников разведки и контрразведки следит за другой половиной. Откуда Харперу знать, что, оказавшись на родине, я не вернулся к своим прежним симпатиям? Я его не виню. Для доброго доктора ситуация и так очень сложна. Ставлю сотню долларов против одного, что парень позади нас — это и есть тот, кого Харперу так нравится называть своим человеком в Крау. Сделай мне одолжение: как только вернешься в цирковой поезд, сразу же пойди к Харперу и спроси его прямо.

— Ты и вправду так думаешь? — засомневалась девушка.

— Совершенно убежден.

Пообедав, молодые люди вернулись на станцию, сопровождаемые все тем же серым «фольксвагеном». Бруно остановил машину у главного входа и предложил:

— Увидимся вечером?

— Мне бы очень хотелось, — нерешительно протянула Мария. — Но не опасно ли это?

— Нет. Пройди двести метров к югу от «Охотничьего рога». Там есть кафе со светящейся вывеской «Крест Лоррена». Бог знает, почему оно так называется. Я буду там в девять часов. — Бруно обнял девушку. — Не грусти.

— Я не грущу.

— Или ты не хочешь встречаться?

— Очень хочу! Я бы вообще предпочла не расставаться с тобой.

— Харпер бы этого не одобрил.

— Наверняка. — Мария взяла лицо Бруно в свои ладони и заглянула ему в глаза. — Но тебе не приходило в голову, что «сейчас» — это, возможно, все, что у нас есть? — Она вздрогнула. — У меня какое-то дурное предчувствие. Похоже, кто-то ходит по моей могиле.

— Никто не имеет на это права, — сказал Бруно. — Вели им, чтобы убирались.

Не говоря ни слова и больше не взглянув на него ни разу, Мария включила зажигание и поехала. Бруно смотрел ей вслед до тех пор, пока машина не скрылась из виду.

Бруно лежал на постели в своем номере, когда зазвонил телефон. Телефонистка спросила мистера Нойхауза. Бруно подтвердил, что это он, и его соединили. Звонила Мария.

— Таня! — воскликнул Бруно. — Какой приятный сюрприз!

Наступила пауза — видимо, Мария привыкала к своему новому имени.

— Ты был абсолютно прав. Наш друг признал свою ответственность за то, что случилось за обедом.

— Йон Нойхауз всегда прав. Увидимся, как договорились.

К шести часам вечера стало уже совсем темно. Температура сильно понизилась, дул слабый ветерок, и клочья медленно плывущих облаков изредка закрывали почти полный диск луны. Небо было усеяно ярко мерцающими холодными звездами.

Расположенная в пяти километрах к югу от города парковочная площадка возле закусочной для водителей была заполнена почти до отказа. Из длинного одноэтажного здания лился желтый свет и доносились звуки музыкального автомата. Заведение пользовалось большой популярностью, водители то и дело входили и выходили.

Немолодой мужчина, закутанный с ног до головы в разные шоферские одежки, вышел из закусочной и забрался в кабину своего грузовика, большого пустого фургона для перевозки мебели с двумя дверцами сзади и обитого рейками по бокам для прочности. Кабина ничем не отделялась от основной части фургона, просто впереди стояло водительское кресло. Водитель включил зажигание, двигатель заработал, но прежде, чем мужчина успел коснуться тормозов, педали сцепления или ручки переключения скоростей, он неожиданно рухнул без сознания на рулевое колесо. Громадные руки подхватили его под мышки, сдернули с сиденья, словно тряпичную куклу, и уложили на пол фургона.

Мануэло пластырем заклеил горемыке рот, а затем завязал ему глаза.

— Жаль, что приходится подобным образом обращаться с невинными гражданами!

— Согласен. — Кан Дан печально покачал головой и затянул последний узел на запястье жертвы. — Но это только ради пользы великого дела. Кроме того, — произнес он с надеждой, — этот гражданин, возможно, не такой уж невинный!

Рон Робак, прикручивавший веревками ноги водителя к одной из продольных реек, промолчал, полагая, что ситуация в комментариях не нуждается. В его арсенале были лассо, бельевые веревки, толстый шпагат и большой моток нейлонового троса, очень подозрительный на вид и к тому же очень толстый и тяжелый: через каждые сорок пять сантиметров на тросе были завязаны узлы.

В шесть пятнадцать Бруно, великолепно разодетый в свой костюм Пьеро (как он его мысленно называл) и в изумительную псевдошиншиллу, вышел из отеля. Он шел неторопливой размеренной походкой человека, который не беспокоится о времени. На самом деле Бруно старался не тревожить гремучую ртуть в шести взрывателях, висевших у него на поясе. Объемистая нейлоновая шуба прекрасно их маскировала.

Как и подобает человеку, у которого куча времени, Бруно бродил наугад, следуя довольно извилистым маршрутом, слишком запутанным и потому производившим впечатление заранее обдуманного. Он подолгу задерживался у витрин, изучая выставленные товары, и не пропускал даже маленьких витрин у входа в магазин. Но вот наконец он свернул за угол, заметно ускорил шаг и нырнул во тьму дверного проема. Из-за угла появился мужчина в темном плаще, остановился в нерешительности и затем бросился вперед, мимо того места, где притаился Бруно. Внезапно мужчина упал на колени и мгновенно застыл — Бруно ребром правой руки ударил его пониже правого уха. Удерживая преследователя одной рукой, Бруно быстро обыскал его карманы, обнаружил автоматический пистолет и тут же снял его с предохранителя.

— Вперед! — скомандовал он.

Угнанный мебельный фургон стоял почти посредине южного переулка, примыкавшего к «Лубилану», последним в ряду пяти припаркованных здесь грузовиков. Бруно заметил его сразу же, как только остановился на углу главной улицы и южного переулка, дружески обнимая своего бывшего преследователя. Он решил, что разумнее будет остановиться, потому что на противоположной стороне переулка возник человек с автоматом через плечо. Судя по его наружности, он и думать забыл об оружии. Как и его коллеги минувшим вечером, охранник не отличался военной выправкой и просто плелся вперед, страдая от холода и захлебываясь от жалости к самому себе.

Бруно сильнее вжал пистолет в бок своему спутнику.

— Только пикни, и ты труп!

Пленника такая перспектива явно не привлекала. Казалось, он окоченел от холода и страха. Как только охранник свернул на главную улицу, — было непохоже, чтобы он стал подозрительно оглядываться назад через плечо. — Бруно повел свою добычу вдоль стоявших грузовиков. Зайдя за машины, они оказались скрыты от глаз любого человека на той стороне переулка.

Подталкивая перед собой своего пленника, Бруно осторожно провел его между третьим и четвертым грузовиками и выглянул направо. В этот момент второй охранник появился из-за юго-восточного угла «Лубилана» и двинулся по переулку. Бруно вернулся на тротуар. Опасаясь, что в самый неподходящий момент пленник наберется мужества и закричит, Бруно, уже не боясь быть увиденным, повторил тот же удар, на этот раз с большей силой, и опустил человека на землю. Охранник, ни о чем не подозревая, прошел мимо. Бруно взвалил пленника на плечи и понес его к задней дверце мебельного фургона, которая тут же отворилась: видимо, за ним наблюдали через ветровое стекло. Кан Дан мгновенно втащил бесчувственное тело внутрь, Бруно забрался следом.

— Робак уже выехал, чтобы забрать для меня из поезда эту игрушку и кассеты?

— Выехал, выехал.

Кан Дан спрыгнул на землю, за ним последовал Мануэло, который спрятался за грузовиком. Силач улегся посреди переулка, достал из кармана бутылку виски, щедро полил себе лицо и плечи и замер, сжимая в одной руке бутылку, а другой прикрывая лицо.

Из-за юго-восточного угла появился охранник и почти сразу заметил Кана Дана. На мгновение он остолбенел, осторожно огляделся вокруг, убедился, что опасности нет, и бросился бежать к распростертому на земле человеку. Приблизившись, охранник сорвал с плеча автомат и стал медленно, с опаской подходить, направив дуло в сторону массивного тела. С пяти метров он бы, конечно, не промахнулся. Но Мануэло не промахнулся и с восьми метров. Рукояткой ножа он попал охраннику точно между глаз, и Кан Дан, заботливо подхватив беднягу, через пять секунд внес его в фургон.

Еще через десять секунд Мануэло подобрал свой нож и вернулся на прежнюю позицию за грузовиком, а Кан Дан — на прежнюю позицию посреди переулка. Вера Бруно в этих двоих была такова, что он даже и не думал следить за их тяжкими трудами, а сосредоточился на процессе связывания пленников по рукам и ногам, затыкания им ртов и надевания повязок на глаза. Через шесть минут пять человек были надежно привязаны к боковым рейкам машины, совершенно беспомощные и лишенные возможности издавать звуки. Трое из них уже пришли в себя, но были не в состоянии что-то изменить. Циркачи — большие мастера в искусстве вязания узлов, нередко от этого умения зависит их жизнь.

Вскоре трое друзей покинули фургон. Кан Дан взял довольно изящный, но тяжелый ломик и положил в карман пару полотняных тапочек. Бруно повесил на плечо три связанных шеста, в кармане же у него лежали фонарик и некий пакет, тщательно завернутый в полиэтиленовую пленку. Мануэло вдобавок к разнообразным метательным ножам прихватил с собой устрашающего вида кусачки с основательно заизолированными ручками. Взрывчатку Бруно оставил в фургоне.

Они направились по переулку на восток. Время от времени сквозь облака проглядывала луна, и друзей мог обнаружить любой, у кого имеются глаза. Им не оставалось ничего другого, как продолжать идти, стараясь не привлекать внимания, хотя сомнительно, чтобы любой наблюдающий за ними с близкого расстояния не заметил бы шесты, кусачки и лом.

К тому времени когда друзья добрались до электростанции, расположенной в двухстах семидесяти метрах от тюремной части «Лубилана», луна снова нырнула в облака. Охраны здесь не было, и единственной мерой зашиты являлась толстая металлическая сетка, укрепленная на полых стальных трубах высотой три метра, с перекладинами на высоте двух метров и на самом верху. Верхняя перекладина была щедро украшена очень неприятной колючей проволокой.

Бруно взял у Кана Дана ломик, воткнул один конец в землю, а второй повалил на сетку, в тот же миг отпрыгнув назад. Никаких пиротехнических эффектов: ни ослепляющих электрических дуг, ни вспышек, ни искр. Ограда не была под напряжением, хотя у Бруно и возникли мимолетные подозрения. Только сумасшедший стал бы подавать напряжение на ограду, установленную на земле, но Бруно не исключал возможности, что им придется иметь дело именно с сумасшедшими.

Мануэло заработал кусачками, проделывая дыру в сетке. Бруно вынул красную ручку и задумчиво нажал на кнопку. Кан Дан с любопытством посмотрел на него.

— Не поздно ли ты собрался писать завещание?

— Эту игрушку мне дал доктор Харпер. Она стреляет иголками со снотворным.

Один за другим друзья пролезли в проделанную Мануэло дыру. Не успели они сделать и пяти шагов, как обнаружили, что отсутствие охранников из породы людей компенсируется таковыми из собачьей породы, три представителя которой в образе доберманов-пинчеров вылетели навстречу им из темноты. Нож Мануэло сверкнул в невидимом полете — и прыгнувшая собака встретила смерть в воздухе: лезвие по рукоять воткнулось ей в горло. Вторая собака рванулась к горлу Кана Дана, но железные ручищи обхватили ее голову, резко повернули безо всяких усилий, и раздался хруст позвоночника. Третий доберман сумел сбить Бруно с ног, но к этому моменту стальная иголка попала ему в грудь. Пес тяжело рухнул на землю, пару раз перевернулся и затих.

Они направились к зданию электростанции. Единственная дверь оказалась металлической и была заперта. Бруно приложил ухо к замочной скважине и тут же отпрянул: шум вращающихся турбин генераторов ударил по барабанным перепонкам. Слева от двери на высоте трех метров было зарешеченное окно. Бруно посмотрел на Кана Дана, тот наклонился, взял его за лодыжки и легко поднял вверх, как на лифте.

Кроме дежурного инженера, сидевшего в стеклянной будке перед панелью управления, в здании электростанции никого не оказалось. На голове у дежурного было надето нечто вроде наушников — для снижения уровня шума. Бруно вернулся на землю.

— Займись, пожалуйста, дверью, Кан Дан. Да не здесь, а со стороны ручки.

— Проектировщики всегда делают одну и ту же ошибку. Дверные петли у них всегда много слабее дверных запоров.

Кан Дан вставил ломик между стеной и дверью и через десять секунд снял дверь с петель. Великан неодобрительно посмотрел на погнутый ломик, взялся за него двумя руками и выпрямил, словно это была не сталь, а пластилин.

Им потребовалось не более двадцати секунд, чтобы совершенно открыто подойти к стеклянной будке. Инженер, наблюдавший за рядами мигающих лампочек и пляшущих стрелок, находился всего в двух метрах от вошедших, совершенно не подозревая об их присутствии. Бруно подергал дверь — она была заперта. Он посмотрел на друзей. Оба кивнули. Резкий взмах ломика — и Кан Дан пробил дверное стекло. Даже сквозь наушники дежурный не мог не услышать звон падающего стекла: круша стеклянное полотно, Кан Дан работал с огоньком. Инженер быстро повернулся в своем вращающемся кресле, но лишь на какое-то мгновение успел заметить три неясных силуэта. Рукоятка брошенного Мануэло ножа попала ему в лоб.

Бруно просунул руку в дыру и повернул ключ. Все трое вошли внутрь. Пока Кан Дан и Мануэло связывали незадачливого дежурного, Бруно быстро просматривал металлические таблички с надписями под рубильниками. Он нашел то, что искал, и повернул ручку на девяносто градусов.

— Ты уверен? — спросил Кан Дан.

— Уверен. Там написано.

— А если ты ошибся?

— Тогда я поджарюсь.

Бруно сел в освободившееся кресло дежурного и переобулся в полотняные тапочки, в которых обычно работал на канате. Свои башмаки он отдал Кану Дану, который спросил:

— У тебя есть маска или капюшон?

Бруно окинул взглядом свой коричневый в красную полоску костюм и горчичного цвета носки.

— Думаешь, в маске они меня не узнают?

— Попал в точку.

— По мне, так совершенно не важно, узнают меня или нет. Я не собираюсь здесь болтаться после того, как дело будет сделано. Главное, чтобы они не узнали тебя, Мануэло и Робака.

— Представление должно продолжаться?

Бруно кивнул и вышел из здания. Из любопытства решив проверить продолжительность действия анестезирующих иголок, он остановился и осмотрел собаку, потом медленно выпрямился. Видимо, у доберманов нервная система существенно отличается от человеческой: собака была мертва и холодна, как камень.

Возле электростанции стояло несколько высоковольтных опор, каждая высотой двадцать пять метров. Бруно выбрал самую западную из них и начал взбираться вверх Кан Дан и Мануэло покинули территорию станции через дыру в сетке.

Забраться на опору было не сложно. Хотя ночь была темной — луна все еще пряталась за облаками. — Бруно поднимался с такой же скоростью, как обычный человек при свете дня поднимается по лестнице. Добравшись до верхней поперечины, он снял со спины связку шестов, развязал веревки и спрятал их в карман, затем накрепко свинтил все части в одно целое, получив свой привычный шест для балансировки. Потом наклонился и протянул руку, чтобы дотронуться до толстого стального кабеля сразу за изолятором, там, где кабель уходил в сторону «Лубилана». Несколько мгновений Бруно колебался, потом решил, что ждать нет никакого смысла и нужно довериться судьбе. Даже если он выключил не тот рубильник, то уже никогда не узнает об этом. Бруно решительно протянул руку и взялся за кабель.

Нет, он выключил то, что нужно. Кабель оказался холодным, как лед, но не обледеневшим, что было очень важно. Слабый ветер дул в спину. Температура воздуха была минусовой, но этого не следовало принимать в расчет: Бруно знал, что к тому времени, как он пройдет бесконечные двести семьдесят метров и доберется до конца кабеля, он весь взмокнет. Больше ждать не стоило. Балансируя шестом, Бруно осторожно добрался до изолятора и ступил на силовой кабель.

Спустившись на пару ступенек по лестнице вагона, Рон Робак вытянул шею и осторожно огляделся, никого поблизости не заметив. Тогда он спустился на землю и размеренным шагом пошел прочь. Он. разумеется, имел право покидать поезд, когда ему заблагорассудится, и его вовсе не смущало то, что он нес два связанных между собой и перекинутых через плечо мешка, в которых обычно носил свои веревки, лассо и металлические вешки, используемые в качестве реквизита. Просто коллег могло слегка удивить, что он покидает цирковой поезд через четыре вагона от того, в котором находилось его купе.

Робак сел в маленькую «шкоду», на которой сюда приехал, и остановил ее, не доезжая сотни метров до «Лубилана». Он быстро добрался до маленькой улочки, свернул на нее, прошел через ворота в ограде, подпрыгнул и опустил вниз подвижную пожарную лестницу и мгновенно взобрался на крышу.

Путешествие по другой стороне этой крыши можно было сравнить с прорубанием дороги в джунглях Амазонки. Какой-то садовод-любитель (Робак в своем полном незнании садоводства в Центральной Европе подозревал, что это выходец из Англии) наставил там наполненные землей ванны и корыта и насадил кусты и хвойные деревья, отдельные из которых поднимались на высоту до шести метров. Но самым невероятным были две пересекающиеся в центре крыши безупречно подстриженные зеленые изгороди из бирючины и боковая изгородь по краю крыши, выходящему на главную улицу. Даже в этом обществе всеобщего равенства не отрицалось право на личную жизнь. Собственно говоря, это был тот самый сад на крыше, который заметил доктор Харпер в свою первую поездку от вокзала до «Зимнего дворца».

Робак, этот «последний из могикан» наших дней, раздвинул живую изгородь на краю крыши и посмотрел через улицу вверх. На противоположной стороне, метров на пять выше него, располагалась сторожевая вышка на юго-западном углу «Лубилана». По размерам и по форме вышка очень напоминала телефонную будку: нижняя часть ее, высотой около полутора метров, была сделана из дерева или металла, верхняя часть — из стекла. Внутри горел свет, и Робак ясно видел, что там находится только один охранник. Прожектор, расположенный на высоте полуметра над вышкой и управляемый на расстоянии, внезапно ожил, и луч света заскользил по западному краю крыши, достаточно низко, чтобы не слепить охранника, стоящего на северо-западной вышке. Прожектор погас, потом вспыхнул снова, на этот раз осветив южную сторону крыши, и погас. Казалось, охранник не спешил выключать внутреннее освещение. Он зажег сигарету, затем поднес к губам что-то напоминающее фляжку. Робак надеялся, что свет на вышке еще некоторое время не погаснет: пока он горит, ночное зрение охранника совершенно бесполезно.

Изогнутые шипы находящейся под током ограды располагались на уровне основания сторожевой вышки. От крыши жилого дома до крыши «Лубилана», с учетом разницы в их высоте, было примерно четырнадцать метров. Робак отступил назад за изгородь, благословив человека, чья любовь к уединению сподвигла его на создание этой растительной защиты, снял с плеча кольцо веревки, отмотал примерно восемь кругов и взял их в правую руку. Из свободного конца он сделал скользящую петлю. Веревка была не толще обычной бельевой и выглядела так, словно годится лишь для перевязывания пакетов, но на самом деле она была нейлоновой, со стальной сердцевиной, и выдерживала до шестисот килограммов.

Робак снова раздвинул изгородь и выглянул. На углу главной улицы и южного переулка стояли Кан Дан и Мануэло и делали вид, что беззаботно болтают. Главная улица была пуста, если не считать проходящих машин, о которых можно было не беспокоиться: едва ли хоть один из тысячи водителей станет в такой темноте смотреть на крыши.

Робак вышел на парапет, раскрутил веревку над головой и кинул. Брошенный им аркан по-змеиному скользнул вперед и вверх, и скользящая петля словно сама собой легла точно на два избранных им шипа. Робак не старался затянуть петлю потуже: так он мог стащить ее с загнутых наружу шипов. Он собрал остальную часть веревки и кинул ее через улицу прямо к ногам Кана Дана и Мануэло. Те подобрали ее и исчезли в южном переулке. Веревка натянулась, и петля сползла вниз, к основанию шипов.

Первую половину пути по высоковольтному кабелю к «Лубилану» Бруно проделал без особых сложностей. Вторая половина потребовала всех его сил и способностей, его великолепной реакции и превосходного чувства равновесия. Бруно не предполагал, что кабель настолько провиснет и подъем вверх окажется таким крутым. Мешали и участившиеся порывы ветра, который сам по себе был довольно слабым, но для человека, занятого столь рискованным предприятием, внезапное усиление скорости ветра даже на восемь километров в час могло стать роковым. Такие достаточно сильные порывы раскачивали кабель самым возмутительным образом. Даже тончайший слой льда на кабеле не позволил бы Бруно добраться до «Лубилана». И все же он это сделал.

Кабель входил в огромный изолятор, удерживаемый на месте двумя тросами, укрепленными в стене. Затем кабель круто поднимался вверх, к другому изолятору, расположенному у основания закрытого пластиковым колпаком сверхмощного рубильника. Отключив его, Бруно мог бы подстраховаться на случай, если кто-нибудь обнаружит, что на электростанцию проникли посторонние, и включит рубильник. Однако этот двурогий выключатель, находившийся в масляной ванне, мог при отключении произвести достаточно много шума и насторожить охранника на юго-восточной вышке, до которой теперь было не более трех метров. Бруно решил пока оставить рубильник в покое.

Он разобрал свой балансировочный шест, связал вместе его части и повесил на трос изолятора, хотя понимал, что сегодня ему шест вряд ли еще понадобится. Перебраться через ограду из загнутых наружу шипов было не так уж сложно. Они находились всего в метре у него над головой, и ему нужно было только забраться на закрытый колпаком рубильник и просто перешагнуть через шипы, но это был момент наибольшей опасности — Бруно становился совершенно открытым для наблюдения.

Набросив веревочную петлю на шип, Бруно поднимался до тех пор, пока не оказался на колпаке рубильника. При этом голова его возвышалась над шипами на целых полтора метра. Массивная, плоская сверху стена имела ширину не менее семидесяти сантиметров. По такой стене мог легко пройти и пятилетний ребенок, не страдающий головокружением, но при этом он в любой момент был бы открыт убийственным лучам прожекторов, то и дело скользящих по периметру стены.

В тот самый момент, когда Бруно уже почти переступил через шипы металлической ограды, внезапно включился прожектор. Световой луч протянулся от северо-восточной вышки и обшарил ту часть восточной стены, на которую Бруно хотел подняться. Его рефлексы сработали мгновенно: он пригнулся ниже верхнего края стены, держась за веревочную петлю, чтобы не свалиться. Казалось невероятным, чтобы охранник заметил объект столь малый, как тонкая веревочная петля, перекинутая через несколько шипов, и он ее действительно не увидел. Луч прожектора повернул на девяносто градусов, скользнул по северной стене и погас. Через пять секунд Бруно уже стоял на вершине стены.

Полутора метрами ниже находилась крыша тюремного блока. С нее можно было проникнуть на юго-восточную сторожевую вышку: Бруно опустился на крышу и ползком устремился вдоль парапета.

К платформе вышки вели восемь деревянных ступенек. Когда Бруно посмотрел вверх, на вышке вспыхнула спичка, и он успел разглядеть мужчину в меховой шапке и в шубе с поднятым воротником, раскуривавшего сигарету. Бруно отвинтил колпачок своей газовой ручки, бесшумно поднялся по ступенькам и положил левую ладонь на ручку двери. Он подождал, пока охранник поглубже затянется сигаретой, не спеша открыл дверь, нацелил ручку на красный кончик сигареты и нажал на зажим.

Через пять минут он добрался по крыше тюрьмы до северо-восточной вышки. Его пребывание здесь продлилось не дольше, чем короткая вылазка на первую вышку. Связав второго охранника и залепив ему рот пластырем, как и первому, Бруно прошел вдоль восточной стены, наклонился к рубильнику и осторожно выключил его. Приглушенный хлопок был слышен не далее чем в нескольких метрах, ведь рубильник, как и ожидалось, был погружен в масляную ванну. Затем Бруно вернулся к юго-восточной вышке, выглянул через южную стену и подал фонариком три коротких сигнала, а затем оставил фонарик включенным. Снизу посигналили в ответ.

Бруно погасил фонарик, достал из вместительного кармана длинную веревку с грузиком и спустил ее конец вниз. Почувствовав, что за опушенный конец легонько подергали, он немедленно начал сматывать веревку. Очень быстро у него в руках оказался второй конец той веревки, которую Робак зацепил за шипы у юго-западного угла «Лубилана». Бруно натянул веревку сильно, но не слишком — ее стальная основа давала уверенность, что она провиснет совсем незначительно, — и как следует закрепил ее конец. Теперь перед ним был канат, натянутый вдоль всей южной стены, примерно на метр ниже основания шипов. Для воздушного акробата и канатоходца пройти по ней было не сложнее, чем для обычного человека по шоссе.

До юго-западной вышки было пятьдесят метров, и Бруно проделал этот путь за три минуты. Пройти по веревке, придерживаясь за основание ограды из шипов, оказалось для него до смешного легко. Один раз ему пришлось присесть, пока луч прожектора из вышки, куда он стремился попасть, прошелся по южной стене, однако Бруно был уверен, что его не обнаружат. Через минуту после того, как он добрался до пункта назначения, третий охранник потерял весь сознательный интерес к ближайшему будущему.

Бруно направил фонарик вниз и просигналил четыре раза, чтобы дать понять ожидающим внизу, что он добрался до места, но нужно подождать. Оставалось еще избавиться от охранника на северо-западной вышке. Вполне возможно, что охранники включали прожектора по своему усмотрению, просто когда у них появлялось такое желание, но не исключено, что у них на этот счет существовали определенные правила, какими бы странными они ни были. Так или иначе, но Бруно не должен был возбудить у охраны ни малейшего подозрения.

Он подождал, пока последний охранник небрежно пошарит лучом прожектора по стене, затем спрыгнул на крышу здания исследовательского центра, которая, так же как и тюремная, располагалась на полтора метра ниже стены, и тихо пробрался к вышке. Охранник, разумеется, ни о чем не подозревал. Бруно вернулся к юго-западной вышке, дважды посигналил фонариком и опустил вниз конец своей веревки с грузиком. Через минуту он уже привязывал веревку с узлами к основанию трех шипов. Затем Бруно посигналил еще раз, подождал несколько секунд и проверил веревку. Та натянулась как стальной прут — первый из его друзей уже начал подъем. Бруно нагнулся, стараясь разглядеть, кто поднимается, но для уверенного опознания было слишком темно. Судя по большой тени, это был Кан Дан.

Бруно приступил к внимательному осмотру крыши. Где-то здесь должен был существовать люк для охранников, ведь ни внутри самих вышек, ни рядом с ними люков не было. Он нашел люк почти сразу благодаря лучикам света, пробивающимся из частично прикрытого козырьком отверстия у внутреннего края крыши, посредине между южной и северной стенами. Боковые стенки козырька поднимались вертикально вверх, а задняя стенка изгибалась над люком дугой в девяносто градусов, то ли для того, чтобы загораживать от света, падающего сверху (что казалось маловероятным), то ли просто для защиты от дождя и снега. Бруно осторожно заглянул за козырек. Свет шел из защищенного решеткой квадрата толстого стекла в центре откидной крышки. Глянув вниз, Бруно увидел лишь часть унылой комнаты, но того, что он успел заметить, было достаточно. Там находились четверо охранников, полностью одетых, трое из которых спали на подвесных койках, а четвертый сидел спиной к Бруно и лицом к открытой двери. Мужчина раскладывал пасьянс. От пола комнаты вверх, к люку, поднималась стальная лестница.

Бруно осторожно попробовал подергать крышку, но она не поддалась — вероятно, была снизу заперта на задвижку. Может быть, «Лубилан» и не охранялся, как Форт Нокс — как утверждал Харпер, — но все же здесь были предусмотрены меры против многих случайностей. Бруно отошел и заглянул через низкий парапет во двор. Сторожевых собак, о которых упоминал Харпер, он не заметил, но не исключалась возможность, что они прячутся под одним из арочных проходов, хотя это не было похоже на доберманов — закоренелых бродяг. В стеклянном переходе, соединявшем два здания на уровне пятого этажа, тоже не было видно признаков жизни.

Когда Бруно вернулся к юго-западной вышке, Кан Дан был уже там. Подъем на двадцать семь метров даже не сбил ему дыхания.

— Как прошло путешествие по кабелю? — спросил он Бруно.

— Хороший исполнитель всегда уходит на вершине мастерства. Мне никогда не достичь большей вершины, следовательно, я уже ушел.

— И ни единая душа тебя не видела! Вот она, ирония судьбы. Будь у нас сейчас зрители, мы бы с тобой заработали тысяч двадцать баксов. — Казалось, Кан Дан вовсе не удивился решению Бруно. — Как охранники на вышках?

— Спят.

— Все?

Бруно кивнул.

— Значит, спешить некуда?

— Но и медлить нет времени. Я не знаю, когда сменяются посты.

— Ну, вряд ли в семь часов вечера.

— Верно. Но мы не для того проделали весь этот путь, чтобы допустить хотя бы малейший риск.

Бруно обернулся, потому что на крышу один за другим поднялись Робак и Мануэло. В отличие ог Кана Дана оба явно испытывали трудности с дыханием. Робак, у которого на плече все еще висели два связанных между собой мешка, сказал:

— Слава богу, что при отходе надо будет спускаться, а не подниматься.

— Уходить мы будем другим путем.

— Другим? — Смуглое лицо Робака побледнело. — Ты хочешь сказать, что есть другой путь? Не уверен, что он мне понравится.

Бруно успокаивающе произнес:

— Да это будет просто воскресная прогулка. Теперь о том, как попасть внутрь. Есть только один вход через крышу, и он заперт.

— Это дверь? — спросил Кан Дан.

— Это люк.

Кан Дан взмахнул ломиком:

— Бах — и никакого люка!

— В комнате внизу находятся охранники. По крайней мере один из них не спит.

Бруно прошел до середины западной стены, встал на колени, ухватился за шипы и наклонился над главной улицей. Другие сделали то же самое.

— Я знаю географию этого места. Вон то окно под нами — я хотел бы забраться внутрь через него.

— На том окне под нами, — заметил Робак, — толстая железная решетка.

— Ее там скоро не будет.

Бруно выпрямился, не вставая с колен, и вынул из кармана пластиковый пакет, раскрыл его и достал оттуда два завернутых в полиэтилен цилиндрических предмета.

— Крайнее средство убеждения для железных прутьев. Делает их мягкими, как замазка.

— Это что еще за фокус-покус? — поинтересовался Робак.

— И не фокус, и не покус. Как-нибудь на досуге попросишь у меня за это прощения. Каждый профессиональный фокусник, который недаром ест свой хлеб, знает этот секрет. Можно размягчить и согнуть почти любой металл, если нанести на него этот состав. Как ни странно, при известной аккуратности даже кожа не пострадает. Пластичная масса внутри полиэтиленовой оболочки содержит кислоту, которая проникает между молекулами металла и ослабляет связи между ними. Один израильский фокусник говорил мне, что, если бы у него было достаточное количество времени и этого вещества, он размягчил бы даже танк «шерман». А у нас всего лишь несколько прутьев.

— Как быстро это подействует?

— Пяти минут должно быть достаточно. Точно я не знаю.

Мануэло спросил:

— А как насчет сигнализации?

— Я с ней разберусь.

Бруно завязал двойной беседочный узел, сунул ноги в петли, так чтобы веревка обхватила бедра, подстраховался петлей вокруг талии и и перемахнул через загнутые шипы. Он опустился на всю длину рук, держась за шипы, а когда Кан Дан закрепил веревку вокруг шипа, Бруно взялся за веревку, и Кан Дан начал его спускать.

С веревками вокруг бедер и вокруг талии, упершись ногами в подоконник и придерживаясь одной рукой за решетку, Бруно чувствовал себя в такой же безопасности, как будто находился в церкви. На окне были четыре железных прута на расстоянии примерно двадцать сантиметров друг от друга. Бруно достал из кармана два цилиндрика с пластичной массой, приоткрыл их вдоль длины, стараясь не повредить полиэтилен, обернул пластик вокруг середины двух центральных прутьев, а затем тщательно разгладил полиэтиленовые оболочки так, что едкое вещество оказалось снова полностью запечатанным. Потом Бруно поднялся на метр-полтора вверх, до металлической ограды. Кан Дан наклонился, подхватил друга под мышки и легко перенес его на крышу, не задев зловеще искривленных наружу шипов.

— Ждем пять минут. Мануэло, ты спустишься вместе с Каном Даном и со мной. Робак, остаешься здесь. И приглядывай за своим мешком, мы ни в коем случае не должны потерять его на этом этапе игры. Мануэло, не будешь ли ты столь любезен подать мне кусачки?

Кан Дан сунул ноги в двойной беседочный узел, закрепил петлю на талии, а свободный конец веревки обкрутил вокруг трех шипов — вполне разумная предосторожность для человека его комплекции — и спустился к выступу у окна. Ухватившись могучими руками за оба центральных прута, он начал их раздвигать. Схватка была короткой и неравной. Прутья гнулись, словно сделанные из пластилина, но Кан Дан не удовольствовался тем, что проделал дыру. Великан приналег еще, и прутья вышли из креплений. Он передал их вверх, на крышу.

Используя еще одну веревку, Бруно присоединился к Кану Дану. Добравшись до окна, он включил фонарик и посветил через стекло. Это был какой-то совершенно безобидный кабинет, обставленный неуютной металлической мебелью. Отсюда определенно не стоило ждать угрозы.

Пока Кан Дан держал фонарик, Бруно достал рулон коричневой бумаги, развернул ее и прижал одной стороной к оконному стеклу. Прижатая сторона была, естественно, липкой. Подождав несколько секунд, Бруно резко ударил в центр стекла кулаком. Стекло вылетело и упало в комнату, практически не произведя никакого шума. Бруно взял у Кана Дана фонарик и просунул в проделанное отверстие голову и руку, в которой держал и фонарик и кусачки. Он сразу нашел провода сигнализации и перерезал их, потом нащупал шпингалет и открыл окно. Через десять секунд они с Каном Даном были уже в комнате; еще через десять секунд к ним присоединился Мануэло с ломиком Кана Дана в руке.

Дверь кабинета оказалась не заперта, в коридоре было пусто. Трое друзей шли по коридору, пока не добрались до открытой двери слева. Бруно знаком велел Мануэло выйти вперед. Держа нож за лезвие, Мануэло очень осторожно, всего на пару сантиметров, выдвинул рукоятку из-за дверного косяка. Почти сразу же кто-то легонько забарабанил по стеклянной вставке в крышке люка — достаточно громко, чтобы привлечь внимание охранника, раскладывавшего пасьянс, но недостаточно сильно, чтобы разбудить троих спящих. Сидевший за столом удивленно посмотрел вверх, и напрасно. Рукоятка ножа Мануэло ударила охранника над ухом, и Кан Дан тут же подхватил его, не дав ему упасть.

Бруно выхватил из стойки с оружием автомат и направил его на троих оставшихся охранников. Он ни за что не стал бы пускать в ход оружие, но эти трое не знали об этом, к тому же только что проснувшийся человек не станет спорить со «шмайссером». Однако они продолжали храпеть, даже когда Кан Дан открыл люк, чтобы впустить Робака с его полотняным мешком. Бруно достал газовую ручку и двинулся к спящим. Затем его место занял Робак, вооруженный большим запасом веревок.

Четверо охранников остались в этой комнате, надежно связанные и лишенные возможности говорить. Трое из них спали еще более глубоким сном, чем несколько минут назад. Друзья снова закрыли люк на задвижку, что было, наверное, не так уж необходимо, заперли комнату снаружи и забрали с собой ключ.

— Пока все идет хорошо, — сказал Бруно, взвешивая в руке «шмайссер», прихваченный в комнате охраны. — Давайте теперь навестим Ван Димена.

Кан Дан замедлил шаги от удивления.

— Ван Димена? Почему его в первую очередь? Да и вообще, зачем нам к нему идти? Ты знаешь, где находятся его кабинет и лаборатории. Почему бы нам не отправиться прямо туда и не найти документы, которые тебе нужны? Ты ведь уверен, что определишь, те ли это…

— Уверен.

— Тогда свернем наши палатки и растворимся в ночи. Как арабы, понимаешь? Первоклассная работа: все шито-крыто, и никакого шума. Вот это мне нравится!

Бруно недоверчиво посмотрел на него.

— Скорее тебе понравилось бы раскроить тут всем головы. Я назову тебе четыре причины, почему не нужно поступать так, как ты предлагаешь, и не спорь со мной — смена часовых может произойти в любой момент. Время работает против нас.

— Смена преспокойно спит в своей комнате.

— А если это была вовсе не смена? А если при смене они докладывают куда-нибудь в штаб? А если у них есть офицер, который наблюдает за сменой караула? Нам это неизвестно. Итак, причина первая: то, что нас интересует, может находиться не в кабинете, а в квартире ученого. Причина вторая: возможно, нам удастся убедить его сказать, где находятся документы. Причина третья: если ящики с документами заперты, — а было бы странным, если бы это оказалось не так, — то вряд ли их удастся взломать без шума, а квартира Ван Димена совсем рядом. Но самая важная причина — четвертая. Вы и сами могли бы догадаться.

По их лицам было ясно, что у них нет никаких предположений.

— Я собираюсь забрать его с собой в Штаты.

— Забрать его с собой… — недоверчиво начал Робак. — Это уже чересчур! По-моему, ты спятил.

— Разве? Но какой смысл забирать бумаги и оставлять здесь Ван Димена? Он единственный, кто знает эту проклятую формулу или что там у них имеется, и ему ничего не стоит сесть и снова все записать.

Робак наконец начал понимать.

— Знаешь, у меня и мысли такой не было…

— Как видно, такой мысли не было и у многих других. Странно, не правда ли? Так или иначе, я уверен, что дядя Сэм всегда найдет ему подходящую работенку.

— Например, руководить созданием этого проклятого антивещества?

— Судя по тому, что я слышал о Ван Димене, этот человек скорее умрет, чем будет работать на Штаты. Он ведь перебежчик. У него наверняка имелись серьезные политические и идеологические мотивы для того, чтобы перебраться сюда из Западной Германии. Он не станет с нами сотрудничать.

— Но ты же не можешь так поступить, — возразил Кан Дан. — Похищение людей — тяжкое преступление в любой стране.

— Верно. Но мне кажется, лучше быть похищенным, чем мертвым. Чего вы от меня хотите? Чтобы я заставил Ван Димена поклясться на Библии или на каком-нибудь имеющемся под рукой марксистском трактате в том. что он больше никогда не воспроизведет свои формулы? Вы прекрасно знаете, что он ни за что не согласится. Или оставить его в покое, чтобы он мог писать воспоминания о том, как создать это адское оружие?

Наступило красноречивое молчание.

— Вы не оставляете мне слишком много выбора. Так как же с ним поступить? Казнить его во имя патриотизма?

Никто не смог дать ответа на такой вопрос. Наконец Кан Дан сказал:

— Тебе придется забрать его с собой.

Глава 10

Дверь Ван Димена была заперта, но Кан Дан надавил на нее плечом — и она перестала быть заперта. Она попросту слетела с петель. Первым с автоматом наперевес вошел Бруно — он, к счастью, вовремя понял, что без демонстрации оружия они находятся явно в невыгодном положении. Какой-нибудь случайный охранник, видя, что они безоружны, мог поддаться искушению оказать сопротивление, воспользовавшись тем оружием, которое имелось у него.

Испуганный мужчина с худым аристократическим лицом, седыми волосами, усами и бородой приподнялся на локте, протирая заспанные глаза. Он совершенно не соответствовал общепринятым представлениям о сумасшедшем ученом. Его глаза переметнулись с непрошеных гостей на кнопку звонка на ночном столике.

— Только дотроньтесь, и вы труп!

Голос Бруно прозвучал весьма убедительно. Ван Димен подчинился. Робак прошел вперед и кусачками обрезал провод, ведущий к кнопке.

— Кто вы? И чего хотите? — спросил Ван Димен ровным, без намека на страх голосом. По-видимому, он слишком много страдал, чтобы чего-либо бояться.

— Нам нужны вы и бумаги, касающиеся вашего изобретения.

— Понимаю. Меня вы можете получить в любой момент. Живого или мертвого. Чтобы получить документы, вам придется сначала меня убить. В любом случае, их здесь нет.

— Последние два утверждения лживы. Залепите ему рот и свяжите руки за спиной. И давайте искать. Ищите бумаги и ключи, возможно даже, всего один ключ.

Они искали минут десять, устроив в квартире Ван Димена неописуемый кавардак, но поиски ни к чему не привели. Бруно остановился в нерешительности. Он понимал, что у них остается очень мало времени.

— Проверьте его одежду.

Обыскали одежду, но и на этот раз ничего не нашли. Бруно подошел к сидевшему на постели связанному человеку, какое-то время внимательно смотрел на него, потом наклонился и осторожно снял с его шеи золотую цепь. На шее Ван Димен носил не распятие и не звезду Давида, а нечто, вероятно, гораздо более ценное для него, чем эти символы веры для католиков и иудеев, — блестящий бронзовый ключ с замысловатой резьбой.

Вдоль двух стен кабинета Ван Димена стояли железные шкафы с картотекой. Всего четырнадцать шкафов, каждый с четырьмя выдвигающимися ящиками. Пятьдесят шесть ящиков. Робак безуспешно пытался открыть уже тридцатый. Глаза всех присутствующих неотрывно следили за ним. Всех, кроме Бруно, который пристально смотрел в бесстрастное лицо ученого. Внезапно у Ван Димена дернулся уголок рта.

— Вот этот, — сказал Бруно.

Ключ легко повернулся, и Робак выдвинул ящик. Ван Димен хотел было броситься вперед — вполне объяснимая, но тщетная попытка, потому что Кан Дан обхватил ученого могучей рукой. Бруно подошел к ящику и начал быстро просматривать документы. Он отобрал пачку бумаг, пролистал оставшиеся, проверил их еще раз и задвинул ящик.

— Готово? — спросил Робак.

— Готово.

Бруно засунул бумаги глубоко во внутренний карман своего аляповатого костюма. Робак разочарованно протянул:

— Уж больно все просто!

— Ну, насчет этого не переживай, — подбодрил его Бруно. — Главные сложности еще впереди.

Все спустились на восьмой этаж, Ван Димен — по-прежнему со связанными руками и заклеенным ртом. На этом этаже жили работники тюрьмы, и он мог попытаться привлечь их внимание. Здесь не было охранников — ни спящих, ни бодрствующих, и, можно сказать, им крупно повезло: в отличие от бумаг Ван Димена охранники были расходуемым материалом.

Бруно направился прямо к двери возле лестницы. Она была не заперта, стоящие в комнате ящики с картотекой — тоже, да и кому бы здесь понадобилось их запирать? Бруно начал открывать ящик за ящиком, быстро пробегая бумаги глазами и попросту бросая ненужные на пол.

Робак произнес, глядя на него с некоторым удивлением:

— Еще недавно ты чертовски торопился убраться отсюда. Что это за комната?

Бруно бросил на него короткий взгляд.

— Помнишь, ты передавал мне записку?

— Ну.

— Вот тебе и ну. «4.30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью». Здесь у них тюремный архив.

Ничего больше Бруно не успел объяснить, потому что неожиданно нашел то, что искал. Это оказалась какая-то подробная схема, возле которой был напечатан список имен. Бруно быстро просмотрел ее, удовлетворенно кивнул, бросил бумагу на пол и повернулся к выходу.

— Снова изображаем из себя менталиста? — поддел его Робак.

— Вроде того.

Они спустились в лифте на пятый этаж и прошли по стеклянному переходу между зданиями в тюремный блок. Здесь присутствовал элемент риска, но незначительный: единственными людьми, которые могли бы заметить их в похожем на аквариум переходе, были охранники со сторожевых вышек, но сейчас они были не в состоянии что-либо видеть.

Когда они дошли до закрытой двери в конце перехода, Бруно задержал остальных:

— Стойте! Я знаю, где здесь комната охраны, — за углом налево. Но я не знаю, патрулируются ли коридоры.

— И что? — спросил Робак.

— Есть только один способ выяснить.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Тебя пока никто не узнал и не должен узнать. Не забудь, что цирковой артист Робак сегодня участвует в представлении. А также Кан Дан и Мануэло, не говоря уже о Владимире и Йоффе.

Мануэло остолбенел:

— Твои братья?

— Конечно. Они здесь. А где еще, по-твоему, их могли держать?

— Но… но требование выкупа…

— За это скажи спасибо тайной полиции. Так что мои братья могут спокойно выступать, никто не предъявит им никаких претензий. Какие тут могут быть претензии? Они были просто заложниками, их держали для того, чтобы я хорошо себя вел. Ты ведь не думаешь, что полиция признается в похищении и в требовании выкупа? За границей подняли бы такой шум!

Мануэло обиженно заметил:

— До чего же ты скрытный!

— Это верный способ выжить.

— И как ты дальше собираешься выживать?

— Смотаюсь отсюда.

— Ага. Нет ничего проще. Взмахнешь крылышками и полетишь.

— Примерно так. У Робака в мешке есть маленькое устройство. Стоит его включить, и через двадцать минут здесь будет вертушка.

— Вертушка? То есть вертолет? Откуда ему здесь взяться, черт возьми?

— С американского военного корабля, который курсирует вблизи берега.

Все лишились дара речи. Потом Робак сказал:

— Невероятно скрытный. Значит, ты единственный из нас, кто уезжает?

— Я беру с собой Марию. У полиции есть магнитофонные записи, свидетельствующие о том, что она по уши завязла в этом деле.

Друзья непонимающе уставились на Бруно.

— Ах да, я забыл сказать. Мария — агент ЦРУ.

— Очень, очень скрытный, — медленно повторил Робак. — И как же ты предполагаешь ее забрать?

— Зайду за ней в цирк.

Кан Дан печально покачал головой:

— Совсем сошел с ума.

— Иначе меня бы здесь не было, правда?

Бруно нажал кнопку на конце черной ручки, снял с предохранителя автомат и осторожно открыл дверь.

Тюрьма в «Лубилане» ничем не отличалась от других тюрем: ряды камер по всем четырем стенам здания, проходы вдоль камер, отделяемые перилами от глубокого проема, простирающегося на всю высоту здания. Охранников нигде не было видно, во всяком случае на пятом этаже. Бруно подошел к перилам и взглянул вверх, а потом вниз в пятнадцатиметровый проем. Утверждать с уверенностью было трудно, но он не увидел никого из охраны. Не слышно было также, чтобы по галереям кто-либо ходил, а ведь тюремные охранники, в особенности военные, не отличаются легкостью походки.

В шести метрах слева через застекленную дверь пробивался свет. Бруно тихо, как кошка, прокрался к двери и заглянул внутрь. За маленьким столиком сидели всего двое охранников. Они явно не ждали ни начальства, ни инспекционной проверки, потому что на столе стояли бутылки и стаканы. Мужчины играли в неизменные карты.

Бруно толкнул дверь. Оба охранника повернули головы и взглянули в непривлекательное рыло «шмайссера».

— Встать!

Они с готовностью подчинились.

— Руки за голову! Глаза закрыть, да покрепче!

Им не потребовалось на это много времени. Бруно вытащил газовую ручку и два раза нажал на зажим, потом тихим свистом подозвал остальных. Пока охранников связывали, Бруно изучил ряды пронумерованных ключей, висевших на стене.

На седьмом этаже Бруно достал ключ с номером 713 и отпер камеру. На него, не веря своим глазам, смотрели Владимир и Йоффе. Они бросились ему навстречу и молча обняли. Бруно с улыбкой отстранил их, отобрал следующие ключи и открыл последовательно камеры 714, 715 и 716. Стоя возле 715-й, он невесело улыбнулся братьям, друзьям и подошедшему вместе со всеми Ван Димену.

— Какая прелестная затея, не правда ли, запереть всех Вилдерманов вместе?

Двери трех камер открылись почти одновременно, и из них вышли в коридор три человека. Седые и сгорбленные мужчина и женщина шли запинающейся походкой, на их бледных лицах узников отразились все пережитые ими страдания, боль и лишения. Третий был молод годами, но молодым не выглядел.

Пожилая женщина подняла на Бруно потускневшие глаза и произнесла:

— Бруно!

— Да, мама.

— Я верила, что когда-нибудь ты придешь.

Он обнял ее хрупкие плечи.

— Прости, что тебе пришлось ждать так долго.

— Как трогательно! — раздался голос доктора Харпера. — Очень, очень трогательно!

Бруно убрал руку с плеч матери и медленно обернулся.

Доктор Харпер, используя Марию Хопкинс как шит, держал в руке пистолет с глушителем. Рядом с ним, улыбаясь своей волчьей улыбкой, стоял полковник Сергиус, тоже с пистолетом. Позади них возвышался великан Ангело, предпочитавший всем видам оружия огромную смертоносную дубинку размером с бейсбольную биту. Харпер продолжал:

— Мы вам не помешали? Мне кажется, вы куда-то собрались?

— Именно так.

— Бросьте автомат! — приказал Сергиус.

Бруно наклонился и положил автомат на пол. Выпрямляясь, он со скоростью молнии схватил Ван Димена и поставил его перед собой. Другой рукой Бруно достал из нагрудного кармана красную ручку, нажал на кнопку и направил ручку поверх плеча Ван Димена в лицо доктору. При виде красной ручки лицо Харпера исказилось от страха, а палец на спусковом крючке напрягся.

Сергиус, перестав улыбаться, злобно произнес:

— Бросьте ручку! Я могу достать вас сбоку.

Это было верно подмечено, но, к несчастью для Сергиуса, на каких-то две секунды, пока говорил, он перенес все свое внимание на Бруно. И Мануэло, обладающему скоростью и точностью кобры, этого времени оказалось больше чем достаточно. Сергиус умер, не успев понять, что в его горло по рукоять вонзился нож.

Еще две секунды спустя на полу лежали Харпер и Ван Димен: ученый — с пулей в сердце, предназначенной для Бруно, а доктор — с иголкой в щеке. Лицо Ангело перекосилось от ярости, он исторг из глотки звериный рев и бросился вперед, размахивая дубинкой. Кан Дан с поразительной для человека его комплекции подвижностью увернулся от удара сверху, вырвал у Ангело дубинку и пренебрежительно отбросил ее в сторону. Начавшаяся битва титанов продолжалась очень недолго. Шея Ангело треснула со звуком, какой издает гнилой сучок под топором дровосека.

Одной рукой Бруно обнял сильно дрожавшую девушку, другой — испуганную и ничего не понимающую женщину.

— Все кончено, — сказал он, — и вы теперь в безопасности. Пора уходить отсюда. Ты ведь не против, отец?

Пожилой человек посмотрел на распростертые на полу тела и ничего не сказал. Бруно продолжал, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Что же касается Ван Димена, мне жаль. Но возможно, это к лучшему. Для него не осталось места в мире.

— Не осталось места? — промолвил Кан Дан.

— В его мире место для него нашлось бы. В моем — нет. Изобретать дьявольское оружие — не просто безнравственно, а бесчеловечно. Он был совершенно безответственным человеком. Я знаю, это жестокие слова, но мир прекрасно обойдется без него.

Мария спросила:

— А почему за мной пришел доктор Харпер? Он все говорил что-то о своем передатчике и пленках, похищенных из его купе.

— Примерно так все и было. Их украт Робак. Никогда нельзя доверять этим американцам!

— Ты и мне не слишком доверял. Многого мне не говорил. — В голосе девушки не было упрека, только непонимание. — Надеюсь, когда доктор Харпер придет в себя, ты расскажешь, что происходит.

— Мертвые в себя не приходят. Во всяком случае, на этой планете.

— Мертвые? — У Марии уже не осталось никаких эмоций.

— Эти иголки были заряжены смертельным ядом. Вероятно, производное от яда кураре. Предполагалось, что я убью нескольких их людей. К счастью, я опробовал оружие на сторожевой собаке, и теперь она совершенно мертва.

— Убьешь их людей?

— Если бы я убил здесь нескольких охранников и был пойман на месте преступления, это стало бы большим позором для меня и для Америки. У людей, подобных Харперу и Сергиусу, нет ни сердца, ни души. Они застрелят собственных родителей, если это послужит их личным политическим целям. Между прочим, твоя смерть тоже была запланирована. Разумеется, меня предупредили, чтобы я не применял это оружие к Ван Димену — у него якобы слабое сердце. Что ж, бог свидетель, теперь у него и впрямь очень слабое сердце — доктор Харпер его продырявил. — Бруно посмотрел на Марию. — Ты сумеешь дать сигнал вызова по рации, которая в сумке у Робака?

Мария кивнула.

— Хорошо, тогда подавай сигнал. — Бруно повернулся к Кану Дану, Робаку и Мануэло: — Выведите отсюда мою семью, только не спеша, ладно? Они не могут быстро. Я буду ждать внизу.

Кан Дан с подозрительностью спросил:

— Куда это ты собрался?

— Замок на входной двери открывается дистанционно, значит, кто-то впустил их. Кто бы это ни был, он все еще там. Вы пока ни в чем не замешаны, и я хочу, чтобы так и оставалось. — Бруно подобрал с полу «шмайссер». — Надеюсь, он мне не пригодится.

Когда через пять минут все спустились на первый этаж, Бруно уже осуществил задуманное. Кан Дан с удовлетворением оглядел двух связанных бесчувственных охранников.

— По моему подсчету, мы сегодня связали тринадцать человек. Это определенно для кого-то несчастливое число. Так что пора сматываться.

— И в самом деле, — сказал Бруно и спросил у Марии: — Ты связалась с кораблем?

Она взглянула на часы.

— Вертолет уже в воздухе. Рандеву через шестнадцать минут.

— Прекрасно. — Бруно с улыбкой посмотрел на Кана Дана, Мануэло, Робака, Владимира и Йоффе. — Ну что ж, нас ждет фургон, а вы пятеро незаметно пробирайтесь в «Зимний дворец». До свиданья, и тысяча благодарностей! Увидимся во Флориде. Удачного представления!

Бруно помог престарелым родителям и младшему брату забраться в фургон, сам с Марией сел впереди, и они отправились на встречу с вертолетом. Миновав деревянный мостик, перекинутый через узкую быструю речку, машина проехала около тридцати метров и остановилась. Мария посмотрела на деревья, обступившие дорогу с обеих сторон.

— И вот это — место встречи?

— За следующим поворотом есть поляна, но сначала надо выполнить одну работенку.

— Ну разумеется, — нерешительно сказала Мария. — А можно ли спросить какую?

— Я собираюсь взорвать мост.

— Понимаю. Ты собираешься взорвать мост. — Девушка не выказала удивления и вообще была в таком состоянии, что не повела бы и бровью, если бы Бруно объявил, что намерен сравнять с землей «Зимний дворец». — А зачем?

Со связкой аматоловых шашек в руке Бруно вышел из фургона. Мария последовала за ним. Когда они подошли к мосту, Бруно спросил:

— Тебе не приходило в голову, что, как только полиция и военные заслышат шум вертолета — а звук работающего двигателя слышен на большом расстоянии, — они мигом слетятся сюда, как разъяренные осы? Я вовсе не хочу, чтобы меня ужалили.

Мария совсем упала духом:

— Похоже, мне очень многое не приходило в голову.

Бруно взял ее за руку и ничего не ответил. Они вместе дошли до середины моста, где Бруно остановился и пристроил свою ношу между двух косяков опор. Затем выпрямился и внимательно обозрел свою работу.

— Ты что же, умеешь все на свете? — спросила Мария.

— Ну, чтобы взорвать деревянный мост, большого умения не требуется. — Он достал из кармана плоскогубцы. — Понадобится всего лишь вот такой инструмент, чтобы надломить химический взрыватель, и немножко сообразительности, чтобы сразу отбежать в сторону.

Он в задумчивости остановился, и Мария спросила:

— Ты ведь не собираешься прямо сейчас ломать взрыватели, да?

— Во-первых, я вообще собираюсь вставить только один взрыватель, остальная взрывчатка и так сдетонирует. Во-вторых, если я взорву мост прямо сейчас, то наши злые осы немедленно слетятся сюда и у них будет время, чтобы поискать брод или ближайший мост. Мы подождем, пока не послышится шум мотора, взорвем мост и поедем на лесную поляну, где включим фары, чтобы осветить место посадки.

— Я слышу вертолет.

Бруно кивнул, раздавил взрыватель, схватил девушку за руку и побежал к машине. В двадцати метрах от моста молодые люди обернулись, и в этот момент грянул взрыв. Грохот был действительно внушительный, результат — соответствующий: вся середина моста, и без того непрочная, разлетелась на куски и рухнула в воду.

Посадка в вертолет и перелет на корабль прошли без происшествий. Пилот летел на бреющем полете, чтобы его не засекли радары. Уже в кают-компании Бруно начал объясняться с разгневанной Марией:

— Да, я тебя дурачил и сожалею об этом. Но пойми, я не хотел, чтобы ты погибла. Мне с самого начала было известно, что большая часть наших разговоров записывается. Я должен был заставить Харпера поверить, что проникновение в «Лубилан» произойдет в ночь на среду. Он все подготовил, чтобы схватить нас этой ночью, а значит, и тебя тоже.

— Но Кан Дан, Робак и Мануэло…

— Никакого риска. Они участвовали в этом с самого начала.

— Ах ты, скрытный, хитрый… Но что заставило тебя начать подозревать Харпера?

— Моя славянская кровь. Мы, славяне, ужасно подозрительные люди. Кабинет директора цирка в Вашингтоне — как раз то место, где не было жучков. Этот проныра электронщик, которого привел Харпер, — его сообщник, он должен был бросить подозрение на цирк. Если в цирке не было внутренних агентов, значит, это должен был быть Харпер. Только четыре человека были посвящены в то, что происходит: твой босс адмирал, Пилгрим, Фосетт и Харпер. Адмирал вне подозрений, Пилгрим и Фосетт мертвы. Остается Харпер. На судне Картер, судовой эконом, пришел в мою каюту вовсе не затем, чтобы проверить наличие жучков, а затем, чтобы их поставить. Жучки были установлены и в твоей каюте.

— У тебя нет доказательств.

— Нет? Картер поддерживал связь с Гдыней и держал в своей каюте полторы тысячи долларов. Новыми купюрами. У меня есть их серийные номера.

— Той ночью, когда на него напали…

— Это Кан Дан постарался. Потом Харпер сказал, что у него есть ключи, подходящие к кабинету Ван Димена. Он, должно быть, считал меня простофилей. Не так просто подобрать ключи к замку! Ключи у него были потому, что он имел доступ к ключам Ван Димена. Кроме того, он все время спрашивал меня о моих планах проникновения в «Лубилан». Я продолжал утверждать, что собираюсь импровизировать. В конце концов он получил все мои «планы» — сплошную ложь, разумеется, — когда я рассказывал о них тебе в твоей каюте и в купе. Ты помнишь, Харпер предложил твою каюту в качестве места для наших встреч. И поэтому тебе я тоже не доверял.

— Что?!

— Не тебе конкретно. Просто я не доверял никому. Я не знал, что ты чиста, пока ты не стала настаивать, что доктор лично рекомендовал тебя для участия в этой операции. Если бы ты была с ним в сговоре, то утверждала бы, что тебя рекомендовал адмирал.

— Я больше никогда не смогу тебе доверять!

— Теперь о том, почему за нами везде следили агенты тайной полиции. Кто-то давал им наводку. Когда я понял, что это не ты, оставалось не так уж много подозреваемых.

— И ты все еще надеешься, что я выйду за тебя замуж?

— Тебе придется это сделать, ради твоего же блага. После того как уйдешь в отставку. Возможно, сейчас эпоха женского равноправия, но я думаю, что эта работа не для тебя. Знаешь, почему Харпер выбрал именно тебя? Потому что посчитал, что ты не доставишь ему хлопот. И он был прав. Боже мой, тебе даже ни разу не пришло в голову, как это Харперу удалось затащить Фосетта в клетку с тиграми и не пострадать самому.

— Ну, раз уж ты такой умный…

— Он усыпил тигров, выстрелив в них иголками со снотворным.

— Зерно. Может быть, мне и в самом деле пора увольняться. Ты что, никогда не делаешь ошибок?

— Делаю. Я сделал одну огромную ошибку, и она могла стать роковой для многих людей. Я решил, что красная ручка — такая же, как та, которую Харпер использовал для тигров. Но эта была другая, смертоносная. Если бы не доберман-пинчер… ладно, есть какой-то смысл в том, что доктор погиб от своей собственной руки, так сказать. Подорвался на собственной мине. Поднявший меч от меча и погибнет, что-то в этом роде.

— Одной веши я не понимаю — в числе многих других, по-видимому. Я говорю о твоем намерении взять Ван Димена в плен. ЦРУ, несомненно, предвидело способность Ван Димена восстановить свои формулы?

— Да, предвидело. Планировалось, что я убью его при помощи смертоносной красной ручки. Вот только Харпер, у которого, наверно, полные карманы красных ручек, собирался позаботиться о безопасности Ван Димена в ночь на среду, во время моего предполагаемого вторжения. Он, конечно, справился бы с этим — он был хитер и умен, — и тогда не осталось бы никого, кто мог бы свидетельствовать против него, потому что я был бы мертв.

Мария посмотрела на Бруно и содрогнулась.

Он улыбнулся:

— Все уже позади. Харпер рассказал мне сказочку о больном сердце Ван Димена и настаивал, чтобы я использовал против него только черную газовую ручку. О необходимости применить другую ручку и речи не шло. Харпер и, конечно, его хозяева хотели, чтобы Ван Димен остался жив. Как я уже сказал, Харпер умер от собственной руки, и от его же руки погиб Ван Димен. Харпер полностью ответствен за обе смерти.

— Но почему, почему он все это делал?

— Кто знает? Потому ли, что этот человек был убежденным антиамериканцем? Или ради миллиона долларов наличными? Побуждения, которыми руководствуются двойные агенты, лежат за пределами моего понимания. Да сейчас это и не важно. Кстати, извини, что я накинулся на тебя в тот вечер в Нью-Йорке. У меня не было никакой возможности узнать, живы ли мои родные. Ты, конечно, понимаешь, почему в тот вечер Харпер послал нас с тобой в ресторан — чтобы установить жучки в моей каюте. Между прочим, то напомнило мне, что надо отправить телеграмму о том, чтобы арестовали Картера, а заодно и Морли: этот дружок Харпера установил жучки в моей квартире в поезде. А сейчас у меня к тебе деликатное дельце.

— Какое же?

— Могу ли я отлучиться в мужскую комнату?

И Бруно действительно пошел в туалет. Там он достал из внутреннего кармана бумаги, которые забрал в кабинете Ван Димена. Даже не заглянув в них, он разорвал их на мелкие клочки и спустил в унитаз.

Капитан Кодес постучал в дверь директорского кабинета и вошел, не дожидаясь приглашения. Ринфилд удивленно посмотрел на него.

— Мистер Ринфилд, я ищу полковника Сергиуса. Вы его не видели?

— Я только что из поезда. Если полковник в зале, то сидит на своем обычном месте.

Кодес кивнул и поспешил в зал. Вечернее представление шло полным ходом, и зал, как всегда, был набит до отказа. Кодес прошел мимо лучших мест напротив центральной арены — полковника нигде не было видно. Несколько мгновений капитан стоял в нерешительности, затем его глаза невольно устремились туда, куда смотрели все десять тысяч зрителей.

На какое-то время Кодес словно окаменел, его мозг поначалу тупо отказывался принять увиденное глазами. Однако глаза не ошибались. То, чему он был свидетелем, казалось невозможным, но это невозможное было несомненным: два «Слепых орла» выполняли свой привычный головокружительный номер на трапеции.

Капитан повернулся и бросился бежать из зала. На выходе он столкнулся с Каном Даном, который сердечно поприветствовал его. Однако Кодес вряд ли заметил силача. Он ворвался в кабинет директора, на этот раз даже не постучав.

— «Слепые орлы»! «Слепые орлы»! Откуда, бога ради, они взялись?

Ринфилд спокойно посмотрел на Кодеса.

— Похитители освободили их. Мы уже уведомили полицию. Разве вы не знали?

— Нет, черт побери, я этого не знал!

Кодес выбежал из кабинета и помчался к своей машине.

Бледный как смерть и совершенно ошеломленный капитан Кодес стоял на седьмом этаже тюремного здания «Лубилана». Потрясение, которое он испытал, обнаружив связанных охранников у открытого входа и в комнате охраны, было достаточно сокрушительным, но ничто не могло бы подготовить его к зрелищу лежащих здесь трех мертвых тел — Сергиуса, Ван Димена и Ангело.

Верный инстинкт привел капитана в похоронное бюро. Он вряд ли осознал тот факт, что в переднем зале ярко горит свет. Светло было и в дальнем помещении. Кодес подошел к гробу, который короткое время занимал Бруно, и медленно снял крышку.

Со скрещенными на груди руками доктор Харпер выглядел на удивление мирно. В руках покойник держал вырезанное из газеты объявление в траурной рамке о смерти Бруно.

В своем вашингтонском кабинете адмирал откинулся на спинку кресла и изумленно смотрел на входивших Бруно и Марию.

— Боже! Что за костюм!

— Нищие не выбирают. — Бруно без энтузиазма обозрел свой костюм. — Мне его дал один парень в Крау.

— Неужели? Как бы то ни было, добро пожаловать домой, Бруно. И мисс Хопкинс.

— Миссис Вилдерман, — поправил его Бруно.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Священные узы брака. Тем, кто торопится, дают специальное разрешение. Мы торопились.

Адмирала чуть не хватил удар.

— О событиях последних дней я знаю только в общих чертах. Меня интересуют детали.

Бруно поведал ему обо всех деталях, и когда он закончил, адмирал сказал:

— Великолепно! Что ж, потребовалось немало времени, прежде чем удалось собрать их в одном месте — Ван Димена и вашу семью.

— Действительно, времени прошло немало.

Мария озадаченно переводила взгляд с одного на другого. Адмирал сердито произнес:

— А теперь давайте бумаги.

— Они уничтожены.

— Естественно. Но ваша память менталиста — нет.

— Моя память менталиста, сэр, исчезла в результате сильного потрясения. У меня амнезия.

Адмирал подался вперед, его глаза сузились, а руки сжались в кулаки на столе.

— Повторите.

— Я уничтожил документы, не заглянув в них.

— Вы уничтожили документы, не заглянув в них. — Это был не вопрос, а утверждение, произнесенное очень спокойным голосом. — Почему?

— Чего вы хотите, сэр? Очередного равновесия страха в мировом масштабе?

— Почему?

— Я уже отвечал вам на этот вопрос. Помните? Потому что ненавижу войну.

Несколько долгих мгновений адмирал мрачно смотрел на Бруно, потом медленно расслабился, откинулся назад и, к изумлению молодых людей, рассмеялся.

— У меня есть огромное желание уволить вас! — Он с улыбкой вздохнул. — Но в общем, мне кажется, вы правы.

— Уволить его? — беспомощно произнесла Мария.

— Разве вы не знали? Бруно — мой лучший и, безусловно, самый надежный агент за последние пять лет.

УДК 820

ББК 84(4Вел)

М 15

Alistair MacLEAN

PARTISANS

Copyright © 1982 by Alistair MacLean

CIRCUS

Copyright © 1975 by Alistair MacLean

Серийное оформление художника С. Курбатова

Серия основана в 2000 году

Маклин А.

М 15

Партизаны: Детективные романы. — М.: Изд-во Эксмо, СПб.: Валери СПД, 2002. — 416 с. (Серия «Почерк мастера»),

ISBN 5-699-01315-6

Эта книга заставит читателя вспомнить атмосферу романа «Пушки острова Наварон» и других военных боевиков Алистера Маклина. Вновь герои оказываются во враждебном окружении, где происходят загадочные убийства, где ни один человек не является тем, кем кажется, и где умение пройти по канату равносильно способности балансировать на краю пропасти, разделяющей добро и зло.

Романы «Партизаны» и «Цирк» впервые публикуются в полном переводе.

УДК 820

ББК 84(4Вел)

© И. Линчевский, Е. Гуляева. Перевод. 2002

© ООО «Издательство «Эксмо». Оформление, 2002

ISBN 5-699-01315-6

Литературно-художественное издание Алистер Маклин

ПАРТИЗАНЫ

Ответственный редактор Д. Малкин

Редактор Е. Гуляева

Художественный редактор С. Курбатов

Технический редактор О. Шубик

Компьютерная верстка А. Шубик

Корректор В. Дроздова

Оригинал-макет подготовлен издательством «Валери СПД» 191002, Санкт-Петербург, а/я 24. Тел./факс (812) 316-68-24

ООО «Издательство «Эксмо». 107078, Москва, Орликов пер.,д. 6.

Подписано в печать с готовых диапозитивов 08.10.2002.

Формат 84x108^1/32. Печать офсетная. Бум. газ. Усл. печ. л. 21,84. Тираж 6 000 экз. Заказ № 6309.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в Тульской типографии. 300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.

Content

Алистер Маклин
Цирк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10