Садовский Михаил Рафаилович

Будни накануне

Садовский Михаил

Будни накануне

«Ты кто есть? Ты есть — бородавка на теле государства!..»

Степан Иванович Милёшкин,

Директор мужской ср. шк. N652 г. Москва, 1952 год

(Из беседы с учащимся)

Жара пропитала день и ночь. Только утро еще не сдавалось. Автомат на углу плевался остатками пены от газировки и с шипением выдувал над стаканом пузыри. Асфальт на Триумфальной плавился и вонял жареной рыбой. Из метро тянуло болотной прохладой… тогда я вытащил из пачки бумаги, которую бессознательно приволок накануне с работы, один листок, заправил дополна свою авторучку и начал безо всякой подготовки писать обо всем этом, о своей бесцельной, засушенной и пустой жизни.

Выходило так гладко и так печально, что просто плакать хотелось. Представлялась длинная линейка муравьев, которые почему-то бегут поперек дороги в обе стороны. Они тащат какие-то мелкие крошки, хвойные иголки, пушинки, оброненные вылетками, и со всем этим скарбом забираются по стволу огромной красавицы сосны наверх… Что им там нужно, муравьям? Кто гонит их? И мне представлялось, что я в точно такой же цепочке, и так же бегу, дыша кому-то в спину, а оторваться и отойти в сторону невозможно просто потому, что нет места: с одной стороны обрыв, с другой — такая же цепочка бежит в обратную сторону. Наверное, можно переметнуться, резко поменять направление и пуститься, как муравьи, вниз, назад… Некоторые так и делают, но только в самом конце, на земле, а когда такой смельчак муравей пытается развернуться на вертикальном стволе, его сбивает поток, и он летит вниз… бесшумно, незамечено… и навсегда.

Кудряшова сказала утром вместо «здравствуйте»: «Вам звонили из цеха», — и я поплелся обратно, не дойдя до своего стола, как был с сумкой через плечо и в светленьком плаще, добытом по знакомству…

— Ну, вот что, — сказал Михалыч и полез в свой металлический шкаф, — я тебе твою штуковину выточил, но внутренние стенки, сам понимаешь, там резец не берет, я исхитрился, но поверхность до семерки не дотянет… Вот держи, строгай свою диссертацию…

— Михалыч, с меня бутылка! — почему-то обрадовался я или изобразил это.

— Конечно. Сам понимаешь, — растопырил ладонь мастер, — в инструменталку… — он загнул мизинец, — на склад, — присоединил к нему безымянный, — потому что такую болванку, где я достану! А Косте мастеру — он же все видит… — у него получился полный кулак, из которого торчала ветошь…

— Вы взносы не заплатили, — встретила меня на обратном пути в дверях Кудряшова. Она вообще меня любила за то, что когда ее муж переманивал меня в конструкторское бюро на большую зарплату, я отказался и остался в лаборатории. — А что это у вас? Уже заказ готов? Как вам это удается — не успеете эскиз в цех принести, а Вам уже готово! И Борода вам все подписывает! Ох, Николенька!.. Только с полной суммы! — это она уже опять о взносах. — У вас статья вышла в научном журнале. Я видела! Поздравляю!

— Хорошо! — я полез за бумажником в задний карман брюк, а детальку свою зажал между коленок — что я ей стану объяснять, что за статью получил в десять раз меньше, чем заплатил редактору, чтобы он ее толкнул скорее? В бумажнике оказалась последняя десятка, и я без вздоха отдал ее на процветание профсоюза работников науки и культуры… А эта Сабиночка в Сберкассе вчера так уговаривала меня — если б Кудряшова видела, ее любовь бы сразу испарилась — она уговаривала меня, чтобы я взял будильник, который выиграл по лотерее (по тому билету, что мне всучила Кудряшова), а не четыре пятьдесят, «потому что такого будильника не купишь и еще переплатишь», а мне его по номиналу, конечно, оплатят. Она меня так уговаривала, будто он должен был стоять на тумбочке в спальне рядом с кроватью и будить нас с ней по утрам после страстных ночей, чтобы не опоздали на работу. Она, правда, хорошенькая, беленькая, пухленькая… слойка настоящая с повидлом внутри, и образование высшее… финансовое… А что, надоело уже по утрам бежать в эту кафешку, и там Лизка мне уже все приготовила и пораньше кофе налила этот бочковой со сгущенкой, от которого тошнит… и от Лизки уже тоже… А она ведь с высшим образованием… Плехановский, по-моему, кончила и числится товароведом в этой кондитерской… Чего они там ведают? «Булочка городская — 10 коп., плетенка — 23 коп, сахар песок — 78 коп…» Сегодня опять спрашивала… Она тоже сдобная… только, как калорийная булочка за 10 коп. с изюмом… да, уж она с изюмом… точно… там его столько! Изюма… нарыть можно!..

— Вы бы мне статью подарили, Николенька! — разбудила меня Кудряшова.

— Конечно, конечно, обязательно! — пообещал я опрометчиво.

— Почитаем, почитаем, что Вы там описали! Может, даже покритикуем! — пообещала она. — Если надо!

— Да, конечно! — с энтузиазмом поощрил я. — Буду вам очень благодарен! Как ваши ребятки?

— Ой, — надолго обрадовалась Кудряшова, — вы себе не представляете! Борис Михалыч уже говорит мне, что надо их расселить! Купить им по кооперативу! — она залилась и покраснела. — Представляете, вчера Митька вернулся из школы с температурой, а Татка из сада — кто из них кого заразил? Пришлось сегодня маму вызывать — не могу же я сидеть на бюллетене, скоро конец месяца… Просто не знаю, что делать со своей темой! Может, вы посоветуете?

— Ну, — замялся я, — если смогу… — она уже шестой год советовалась, как ей поставить эксперимент — это у нее такое прикрытие было профсоюзной деятельности… Трудно было представить, что можно посоветовать такой маленькой головке с быстрыми остренькими глазками и губками замочком, за которыми иногда проскальзывали остренькие маленькие зубки… но я согласился и поплелся к сваренной из швеллеров и листовой стали лестнице, ведущей на второй этаж.

Авдошкина остановила меня у дверей в мой скворечник и потянула за рукав:

— Коля, ты учти — не трепись с Ленкой Кудряшовой — она все переиначит и вывернет — не узнаешь.

— Да я ж молчу! Ты же видишь! — какая она мне Ленка… двое детей…

— Я все вижу! — она, правда, все видела. — И молчать не надо: молчание — знак согласия. Ты про формулы сразу — это она не любит… — я решил, что никогда не доберусь до своего стола, и погрустнел. Авдошкина это сразу заметила и уцепилась: — Что, уже проболтался? Да? Говори?

— Нет, Мотя, я уж не знаю, как мне быть, помогла бы мне комнату снять, что ли… — Авдошкина все могла, — надоело по утрам спешить в булочную глотать этот кофе проклятый, и вечером деться некуда — тетка заездила — надоел мне ее семейный угол, надо диссертацию кропать, выбираться…

— Э-э, я бы тебя к себе пустила, да ты же знаешь: Авдошкин проведает, что у меня мужик в доме — убьет! Не тебя — так меня точно! Мы с ним в разводе, конечно, — она состроила мне глазки, — и я его к себе не подпускаю, — ну, ты понимаешь, но ревнивый ужасно, а что я поделаю…

— Нет, Мотя, я так… пожаловался просто, — испугался я. Мне вдруг ударило в голову, что она меня на себе женит… Она все могла… Катьке ее пятнадцать… мне двадцать пять… а ей, значит, — я начал быстренько высчитывать, — выходило, лет тридцать… три… Она мне как-то рассказывала, что рано вышла за своего Авдошкина… так он ей нравился, что не могла устоять… Всего ничего старше… вот и дом, и чистюля она — лучшая лаборантка, все с ней работать мечтают — за ней как за каменной стеной — что достать, что новости узнать, иногда даже научные: кто чем занят, кто к кому в статье свою фамилию приписал, кто у кого оппонентом будет на защите… Ее весь институт знает… — Ладно, я пойду Мотя… пошуршу мозгами, — сказал я будто бы весело и полез на свой второй этаж за стеклянную выгородку.

— Ты сегодня завтракал? — встретил меня Кулинич — здоровый мужик лет на десять меня старше и с лысиной в венце золотых до ослепления волос. — Вижу, что нет. На! Держи! — он вытащил из кастрюли с водой, кипевшей на плитке, банку сахарной кукурузы. — Молодец, Никита!.. — я подумал, что все вокруг молодцы: и запасливый Кулинич, достающий где-то на базе ящиками эту кукурузу, — как его только через проходную пропускают, и Никита Сергеевич молодец, что засадил всю страну «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей» этой «царицей полей», и Авдошкина — молодец, даже Кудряшова… родила двух детей, делает вид, что наукой занимается, муж под боком — главный конструктор КБ… Один я — дурак-дураком и ничего впереди, кроме бледного силуэта диссертации, на которую вся надежда, что вытянет меня из болота…

Вообще то говоря, получалось очень достоверно: я сам себя вытаскивал из болота, как барон Мюнхгаузен, тот — за волосы, я — за диссертацию… Сам это придумал, лежа на южном песочке, приехал после отпуска на работу — всего скоро второй год, как институт окончил, приехал, предложил дуриком, как говорится, «актуальную научную тему», а клюнуло — сразу попал в перспективные… главное: никого не озаботил — сам себе тему нашел, сам предложил, сам руководителя пригласил… сам себя из болота вытаскиваю… Правда, иногда подленькая мыслишка проскальзывала в перерывах между затмениями: а куда вытаскиваю? И ответ приходил сам собой (все в жизни моей само собой получается), что в такое же болото попаду, только оно глубже, потому что выше, затягивает сильнее и, оттуда уж совсем выбираться некуда…

Нужна мне была эта диссертация!? Ну, а что-то делать в жизни надо? А то так и просидишь МНСом на 90 р. пятнадцать лет, потом тебе десятку подкинут… ну, можно податься в товароведы… Лизка откровенничала, что «жить можно»… соблазняла, наверное, потому что я ей нравлюсь… Но для товароведа у меня ни нахальства, ни морды — на моей, чуть совру, сразу все проступает, как на экране… А диссертация… э-э-э работа-зарплата, проекты, консультации, дипломники… противно, конечно, но куда деваться — все так живут…

В перерыве возле пищеблока меня остановил Андрюшка Иванов. Я с тоской посмотрел на спину удаляющегося Кулинича и успел крикнуть ему, чтобы взял что-нибудь пожевать мне тоже…

— Что ты там травишься! — возмутился Андрюшка. — Экономишь? — я замялся. — Лекарства дороже стоят. Поехали в ресторан, — меня это совершенно ошеломило: в рестораны ходят очень богатые люди и по вечерам… они там разлагаются… Я, конечно, и сам не прочь бы маленько поразлагаться, но… — Там обед выйдет в рубль двадцать, зато на анальгине сэкономишь!

— Почему на анальгине? — не понял я.

— Живот болеть не будет ни от еды, ни от этих постных рож, — я согласился.

Обед, правда, удался: бутербродик со шпротиной и кружочком свежего огурца поверх, от запаха которого слюна бежала неудержимо, шпикачки… и салфетки на покрытом скатертью столе белоснежные, крахмальные, а не засунутые в стаканчик неуловимо крошечные бумажные треугольнички… В стране все время плохо с бумагой — это я знал. В журнале говорили, что тираж режут из-за сокращения фонда бумаги…

— Ты пойми, Николай, это ведь очень просто: жизнь организовать надо, — поучал меня Андрюшка, сладко глотая и втягивая воздух носом, — можно, как Кулинич… — он сделал паузу и посмотрел на меня, убеждаясь, что я понял… Я правду сказать, не очень понял, куда он клонит, но сделал вид, даже подкивнул головой… — баб менять, пожрать, выпить… но… айм нот шур итс лайф! Да? — переспросил он. — Я не уверен, что это жизнь… — перевел он мне на всякий случай… — Короче, сегодня я в один дом иду, имею полномочия приглашать гостей, как завсегдатай… хочу тебя пригласить… туда просто так не попадешь! — он смотрел на меня испытующе… — тебе все равно вечер девать некуда…

— Да я заниматься… — начал было врать я, но он перебил меня…

— Не дури! Проще говоря… на все это! — совершенно определенно выразился он. — Форма одежды вольная… ну, не спортивные брюки, конечно! Будут дамы!.. — я тут же стал ломать голову, где достать десятку — не с пустыми же руками в гости идти, но Андрюшка будто читал мысли — наверное, потому что старше на десять лет: — Вино, цветы — отменяются, тортик я припас… «Сюрприз» — придем вместе, все в порядке… — я согласился.

— Вась, где червонец достать? — спросил я, соседа Кулинича. Наши столы стояли рядом перед огромным цеховым окном.

Ну, — вытянул губы Кулинич. — А у Авдошкиной не спрашивал? Она касса взаимопомощи, может, там по сусеку поскрести… а ты куда намылился? — Кулинич иногда немного заикается… чуть заметно, — Я хотел тебя в гости пригласить как раз сегодня вечером, — он всегда так говорит: не с опережением, а с запаздыванием, у него такая реверберация жизни получается… Как он угадывает? Обязательно пригласит или предложит что-то, когда человек уже достал или купил — удивительно здорово — я так не могу, завидую!

— В гости иду!

— Потом расскажешь, какие девки были!.. Знаешь, натура у меня такая — сам удивляюсь: ненасытная! Все мало! Да, слушай, а обед-то я тебе не принес — ждал, ждал и сам съел!..

— Запиши на мой счет! С получки верну!..

— Ты что! — обиделся Кулинич. Он вообще, часто за чистую монету принимает шутки.

— Ну, я ж пошутил, Василий, ты что, в самом деле!

— Ну, ты даешь, Колька! Я аж вспотел весь от такой шутки — думаю: ни хрена себе друг! Ну, ты даешь!..

В таком доме мне, правда, бывать не приходилось: гибрид театра с библиотекой… и все стены и даже потолок в автографах.

— Андрюшенька! — обрадовалась дама! Мм-мм-мм! — они расцеловались. — А это ваш друг? Представьте, пожалуйста! — я протянул букет цветов, она мне — руку, я испуганно поцеловал ее вслед за Ивановым и сам представился:

— Николай… Волынский…

— Очень мило! Спасибо! — она окунула нос в букет. — Наталья Николаевна…

— У вас громкая фамилия… это не из тех ли Волынских? — я не знал, что она имела в виду, и ловко выкрутился:

— У вас тоже историческое имя отчество! — она тихонько засмеялась и даже зарумянилась…

— Андрюшенька, вы всегда с приятным сюрпризом — у вас очень интересный друг…

— Ученый… будущее светило, поверьте мне, Наташенька! Светлая голова и труженик, скоро академиком будет, гордостью страны… — это он так прикрылся, чтобы не слишком патетично звучало…

Там оказалось, действительно, интересно… Говорили за столом обо всем и вольно, пили в меру и незаметно было, чтобы кто-то уже захмелел, только я никак не мог включиться и поспеть за их перебросками с экзистенциализма к искусственному оплодотворению и от продажи из Эрмитажа двух картин Рембранта на песенки какого-то Окуджавы… потом оказалось, что программа вечера только началась после ужина, и мы пошли в соседний дом, где у мужа Натальи Николаевны была мастерская. Сегодня там молодой, но уже модный художник Вадим Щукарев специально для нас выставил три своих новых работы… По дороге за пять минут Андрей успел сообщить мне, что муж Наташи сейчас за границей, что он Народный художник, а Вадим его дальний родственник — сын троюродного брата, что у них совершенно разные школы, что они несовместимы, как Вавилов и Лысенко (что он имел в виду, я не переспросил) и что поэтому, пока нет мужа, Наташа на один вечерок пригласила Вадима, потому что он сильно входит в моду…

Честно сказать, мне было не то что скучно даже, а просто никак… не склеивалось у меня все это с моей жизнью… с комнатушкой в теткиной квартире, где раньше, очевидно, жила прислуга, а может это была кладовка с окном-бойницей… Мимо своего дивана я мог протиснуться к столу только боком, обтирая задом стенку, отчего обои стерлись на высоте метр пять до газет, наклеенных на сухую штукатурку, приемник в углу вовсе не говорил мне таких вещей, а только про битву за урожай, сто два процента плана на ведущем Ленинградском металлическом и премьеру Ивана Сусанина в Большом… Газет я совсем не читал… шахматы иногда, когда играл Таль… И откуда они брали все эти новости, все эти сплетни, названия картин, выставок, авторов, никому неизвестных, с песнями, которые по радио не передают… откуда вообще берутся народные художники… Я смотрел на мамино фото на стенке и думал, что она бы тоже затруднилась, наверное… хотя знала много и тоже много загадочного… вдруг читала мне стихи по-французски и говорила, что я еще пожалею в жизни, оставшись из-за своей лени без иностранных языков… Я уж, действительно, жалел… вообще, единственное, что всегда сбывалось, то, что мама говорила мне в детстве… может быть, в молодости она бы мне сказала что-то очень важное, что помогло бы мне, но… до моей молодости она не дотянула… а что говорил мне отец, я не помнил сам… только со слов мамы… мне было пять, когда он погиб, а когда ушел на фронт и того меньше…

Теперь приходилось самому себе говорить что-нибудь… я старался умное, по крайней мере, что мне казалось умным, а потом следовать этому совету-напутствию… Я сидел на своем диване в совершенно несобранном виде, листал монографию, которую мне дали на два дня, думал о том, почему Андрей позвал меня на эту вечеринку, и вспоминал, куда я положил телефон, который мне дала девушка, с которой я там познакомился. Было обидно его потерять — он сулил заработок… Наконец, я обнаружил его в пистончике брюк. Как он туда попал, я никогда не клал в этот пистончик ничего!? Все было странно на этом вечере и что после него происходило.

Утром Андрей позвонил мне по местному и сразу начал: «„О, если б знал, что так бывает, когда пускался на дебют, что строчки с кровью убивают, нахлынут горлом и убьют!“ Ну, как?» Я не знал, что ответить и поэтому сказал:

— Замечательные стихи! Пастернак!!!

— Старик, ты растешь в моих глазах! — он не знал, что у меня память на имена и события феноменальная. Прочту один раз случайно: Рыгор Бородулин — и все, на всю жизнь… Или на первой полосе газеты на улице на стенде за стеклом: Осип Колычев — навсегда, и еще какие-то ассоциации странные со сказкой «Волк и семеро козлят» — такой волк-Осип хрипатый в мужицком зипуне, нечесаный и потом клочки, закоулочки, коза, которая бодает его в живот, а оттуда весь выводок… Люся в телефон обрадовалась:

— Николай! Это замечательно, что вы так скоро позвонили — а я думала, что потеряете мой телефон… У нас есть заказ новый, и надо его быстро сделать… — она тараторила, как кофемолка, — в семь сегодня можете подъехать к институту? Знаете, на набережной… да, да — я вас встречу в вестибюле…

От Люси пахло какими-то прекрасными духами, работа оказалась очень простой, но я сразу отказался. Она настолько опешила, что даже растеряла все слова и свою убедительную скорость. Мы долго молчали, сидя на стульях в вестибюле института. Потом она предложила:

— Ладно, пошли тогда… проводите меня, я тут недалеко живу… — четыре трубы ТЭЦ перерезали небо дымовыми межами по диагонали, которая легла на крышу странного полукруглого дома над рекой. Я молчал, вышагивая рядом, не зная, что говорить и что делать — может, надо взять ее под руку… Портфеля, который можно поднести, у нее не было, только сумочка на плече на тоненьком ремешке… — Я думала вас это заинтересует, раз вы диссертацию делаете… — вдруг заговорила она, и не быстро, как прежде, и совсем другим голосом… — то, что такую работу люди ищут, я уж не говорю… Прочли и составили реферат в две строчки, если по теме, а если нет — отметили и отвергли… Патентная экспертиза — это сегодня ключик, а за ним дверца. Ключик-то, может, и золотой…

— Это верно, — согласился я, — только дураки сегодня велосипед станут изобретать! — она посмотрела на меня удивленно.

— Вы что, передумали?

— Да я не передумал и не придумал, я просто малограмотный человек, это вам Андрей наплел, что я полиглот, а на самом деле — заурядный МНС, подведу я вас со своими языками…

— Что, правда?

— Ну, конечно!.. Ну, поверьте: в школе немецкий — это же мало, правда? А мама со мной в детстве только по-французски… Вот она бы вам пригодилась…

— Так давайте! — обрадовалась Люся.

— Мамы уже нет… давно…

— Простите… — она очень мило смущается.

— Нет, нормально… Она… да, а я… так… И английский мой только… чтобы минимум кандидатский сдать. Что такое институтский английский!?

— Ну, вы неправы! Вы просто очень самокритичны… это уже несовременно… Давайте попробуем! — я понял, что уже сомневаюсь, что у меня скверный характер, что мне хотят помочь, а я, как последняя сволочь, капризничаю, и сам не знаю, как это получилось — пожал плечами… мол, ну, ну, ну… ну, если вы не боитесь, и все такое… рискнем…

Плохо иметь быстрые мозги, сумасшедшую реакцию и трагическую склонность к самоанализу. Вообще фантазеры в мире всегда ценились, а иногда такие ему задачки ставили, что он пыхтел потом, этот огромный умный и сильный мир, чтобы оправдать соблазнительное предположение одного человека выдумщика… Сидел себе дома всю жизнь фантазер Жюль Верн и писал романы, никуда не ездил, не скитался по морям, пустыням, подводным пещерам, царствам пирамид, прериям и горным хребтам, не летал на воздушном шаре, не плыл вокруг света — он вообще, был великий домосед и труженик: писал, писал, писал, выдумывал все… А мир после этого схватился за голову и давай осуществлять, лезть под воду, искать, раскапывать, повторять, вычитывать из его книг идеи… И все думают, что это у него столько разного в голове, потому что он по миру поколесил и всего понавидался — ничего подобного, он все это у себя в голове нашел… как пустился в путь по своим клеточкам, а их в мозгу столько, что все равно за жизнь не обойти… или Эйнштейн… Эйнштейн, вообще, мне очень нравился… троечник… по математике еле успевал, а выдал одну мысль, которая строение мира объяснила и ворота открыла — это вот по мне было… Почему я про него вспомнил?.. О! Да он же в молодости патентами занимался, пока его не сшибла с колеи эта сумасшедшая идея… Он тоже по клеточкам путешествовал, только не по своим клеточкам, а по чужим, по всему миру тоже, сидя на одном месте… Эта тяга к фантазиям когда-нибудь окончательно меня погубит… Я шел и молчал рядом с красивой девушкой, она иногда взглядывала на меня в промежуток между оправой очков и нависающей шапочкой и уже наверное давно молчала… Я очень растерялся, когда она остановилась:

— Я пришла… мы пришли… — что надо делать, я не знал… если бы был портфель, я бы ей портфель вернул, или бы предложил до двери донести на этаж, если тяжелый… Руку пожимать глупо… целовать в щечку я не умею — ерунда какая-то… Я вдруг взял ее под руку и потянул от подъезда в сторону. Она посмотрела на меня странно, чуть отклонившись, но потом приблизилась и даже ногу сменила, чтобы не сбиваться на ходу…

— Я знаете, Люся, подумал, на что мы сейчас тратим так много времени, через пятьдесят лет, например, будут тратить секунды… Летать научились уже быстрее звука, уже космические скорости делят по ступеням — первая, вторая, третья… всякие процессы все быстрее, быстрее идут. Научат машины скорее думать, чем мы сами можем, а мы начнем все отставать, отставать, отставать и не сможем уже управлять всеми этими скоростями… не будем поспевать сами за своим экипажем, который построим…

— Это вы от стеснения мне все рассказываете, или…

— Или, — безнадежно протянул я.

— Вы мне очень нравитесь, — вдруг сказала она и опустила голову, чтобы смотреть на меня поверх стекол очков… я совсем растерялся. — Знаете почему? — я молчал. — Вам не интересно?..

— Нет, нет, очень! — ну, так натурально получилось, что мы оба со смеху покатились…

— Вы фантазер, а врать не умеете! — сказала она серьезно, и я почувствовал в животе пустоту, пульс в голове и полное отсутствие ног: падаю и все… — Мне не хочется с вами расставаться! Денег нет — не возражайте, я знаю: раз у меня нет, то и у вас нет. Остается что? Идем ко мне — там тетка, но она переживет. Пошли!

— Как тетка? — это меня сразило.

— Тетки были у всех знаменитых людей: Тома Сойера, Оливера Твиста, Давида Коперфильда…

— И у меня тетка! — я всегда вставляю не к месту.

— Вот и познакомились…

Кулинич отозвал меня в сторону:

— Учти, не пренебрегай моим советом. У нас институт не теоретической физики, им нужен результат! Из маленькой установки большой результат выдать трудно, не отказывайся от своей трубы. Во-первых, она гремит на весь район, во-вторых, на ней надо в три смены работать, в-третьих, на тебя вся лаборатория тогда трудится, понял?

— Что?

— Не строй дурака — все видят и знают, что ты вкалываешь, столько сил затратил, командовать умеешь, отвечать и т. д. А ты что сейчас делаешь?

— Что?

— От этого стенда отказался — зачем?

— Да он же чужой, не мной придуман, мне его всучили, чтобы не списывать, как хлам, а в него столько денег вбухали по чьей-то тупости, что…

— Тссс… ты знаешь по чьей!.. Вот! Подставляешь начальство, а кто потом тебе звания давать будет и так далее — подумал? То-то!

— Вась, ты что, всерьез? — я искренне удивлялся, а он думал: разыгрываю.

— Вполне! Больше шуму — видна работа! Газеты читаешь?

— Нет!

— Зря! У нас все самое большое в мире, понял?

— И дураки тоже?

— Ну, как хочешь… — Кулинич обиделся. — Только учти, потом обратно не повернешь, а захочется… ты сделай работу, потом будешь наукой заниматься… и мнение свое высказывать…

— Я так не хочу!

— «Хочу» могут себе позволить только те, кто… сам понимаешь…

— А я попробую… мне ж терять нечего, кроме… я ж пролетарий…

— Умственного труда! — обиделся Кулинич, и я, чтобы скрасить неудачный разговор, сам не зная почему, вдруг сказал:

— А я с такой девушкой познакомился!

— Ну! — сразу обрадовался Кулинич. — У нее подружка есть?

— Да там весь институт патентный одни подружки, а тебе что, мало?

— Ты не понимаешь… Вот мы разные с тобой люди… Ты должен все заранее предугадать, предвидеть, рассчитать, а потом доказать экспериментом, а я наоборот: опыт, опыт, опыт, а потом бац — и феноменальный вывод! Открытие! Мирового масштаба! Понял? Не отказывайся! — погрозил он мне пальцем, и я не понял, о чем он: о стенде или подружках…

Я сидел у своего нового стенда, который уместился на одном столике под лестницей и читал Ремарка, когда из-за самописца выдвинулась голова, и тётя Саша, состоящая из телогреечного шара, на котором была голова в платке, спросила:

— Ты ответственный? — я ещё не переключился и сразу ответил:

— Всё в порядке!

— Смотри: газ, вода, свет! Ночевать нельзя… ты ещё долго?

— А вот опыт закончу, — ткнул я в самописца, который нависал над столом и маленьким приборчиком, который заменил мне огромную, нелепую, полученную в наследство трубу…

— Ладно, — согласилась на мою научную деятельность тетя Саша, — только ключ не утащи — у нас строго!

— Знаю, — согласился я, — Помогать некому, не успеваю! — доложил я, думая побыстрее отвязаться, но сделал роковую ошибку. Тетя Саша вплыла вся и стала делиться опытом:

— Ты вот спешишь зря! Когда очень скоро, то это же всех раздражает, тебя и так уж на Доску почета повесили, а люди-то по десять лет работают — и ни хрена! Понимаешь? Слишком быстро сделаешь работу — начнут палки в колеса вставлять, чтоб защитить, ить это как? — поинтересовалась она сама у себя. — Он диссертацию, а все тут сидят ни с места, значит, плохо работают, зря хлеб едят? Оно, конечно, раньше защитишь, так и зарплата сама за себя все скажет, но… — я потихоньку незаметно нажал кнопку, зашипел воздух, клапан щелкнул, переключился и прибор заурчал плотоядно и деловито. — Ладно, пошла я дежурить, — испуганно вздохнула тетя Саша… — У меня племянник, — обернулась она в дверях, — тоже в научном учреждении… у них там колонны такие… у входа… — но я уже ее не слышал. Ее племянник стал мне неожиданно дорог, потому что пополнил славную когорту тетковладельцев мира… и «Карл» опять побежал по крутому зимнему серпантину дороги в горы, в санаторий для людей с больными легкими.

Больше всего на земле серого цвета: сходящиеся к мосту склоны оврага, река в обе стороны под ним с размытыми очертаниями соседних мостов, шуга на воде, мелькающей под ногами между шпал… даже сырой ноябрьский воздух, забирающийся в душу — и она тоже становится серой и плоской в такое утро…

Попозже, через полчаса будет уже не так туманно и тоскливо. Все же солнце постарается за толщами туч и добавит немного света. Тогда дома предъявят свои желтые бока, зазеленеют надписи сберкассы и почты, прижмутся к улице кубики красных девятиэтажных башен с витринами того, чего никогда не купишь, и останутся серыми небо, вода, асфальт, кирпичный забор, напитавшийся осенней влагой, и здания лабораторий за ним с нелепыми в мелкую решетку стеклами, никогда не мытыми за целый век…

Чашка приторно сладкого со сгущенкой кофе (другого и не бывает) уже дымилась на круглом столике, и затейливая, посыпанная сахарной пудрой слойка пахла в этот момент вкуснее всего на свете. Лизка улыбнулась глазами. Ее безмолвные вопросы мелькали в промежутках спин, скользящих мимо прилавка покупателей, и в ответ она успевала понять, пока очередная фигура не заслоняла кивка и взгляда с вопросом: «Придешь? Ждать?.. На углу… Да, как всегда… в восемь… Ладно… Спасибо… все… побежал… проходная через шесть минут… все». Я выскочил из дверей кондитерской, перебежал через дорогу, нырнул в темную дверь («Здрась-теть-Саш») и уже внутри потащился медленным шагом, слизывая с губ сладкую белую пудру…

У парторга института, конечно, было много работы, поэтому он как-то упустил, что творится дома, в своей лаборатории, и теперь беседовал со всеми сотрудниками по очереди. Тут свести концы с концами ему было не трудно — все же жизненный опыт и сноровка, что с того, что двадцать восемь человек, у каждого свое мнение, а должно быть одно, вот и надо трудиться, он, как учили, шел в массы и начинал с низов, поэтому до МНСов дошла очередь скоро.

— Вы ведь в комсомоле состоите? — поинтересовался он у меня.

— Конечно, Иван Семеныч!

— Так надо думать, как жить дальше… У вас какая общественная нагрузка? Есть?

— Я дружинник… и еще это… я фотолисток делал, когда Фиделя встречали!

— Вот, замечательно! Ряды партии должны расти за счет сознательных и грамотных… ученые нам нужны…

— Конечно, — согласился я, — свои Ломоносовы!

— Да, вы поговорите с Крутовой… она у нас старый работник, парторг… и расскажет вам все насчет рекомендаций…

— Хорошо, — согласился я без обиняков, чтобы сократить прения… — Поговорю. Обязательно.

— Я очень рад, что вы меня поняли, — искренне обрадовался Иван Семенович.

Авдошкина остановила меня в тот же день:

— Семеныч приставал? — то ли спросила, то ли утвердила она. — Правильно. Без этого никуда. Не пробьешься… надо вступать…

— Моть, ну откуда ты все знаешь? — я уже чувствовал, что закипаю.

— Как откуда? Ты что, слепой? Ты знаешь, как он сам защищался? Приехал лапоть лаптем из Днепропетровска своего и сразу в комсорги… Я ж ему всю диссертацию просчитала на линейке… все точки поставила и все кривые вывела, а он пока по лесенке, по лесенке… Уже в партбюро…

— И мне что ли? — закипятился я.

— Коль, дурак ты, я тебе скажу, ты не обижайся только… Зачем тебе по кабинетам, у тебя ж мозги какие, а ему чем брать? Только я тебе так скажу: Авдошкин мой никак не мог пробиться, пока не вступил — а раз! — и пошло… Ты старших-то слушай…

— Ладно, Моть! — я соглашался быстро. Все меня учили, и я привык уже. Андрей тоже учил — тот совсем другому.

— Ты с Люськой познакомился? — спросил он.

— Как? — удивился я. — Ты же меня сам представил.

— Ну, это только представил… а так… — он покрутил рукой в воздухе…

— Я что-то не то сделал? Ты скажи, Андрей, может быть ты…

— Ноу, ноу, ноу! — он вообще был англоманом. — Я просто хотел тебе сказать, чтоб ты языком не болтал — все обратно вернется…

— Куда?

— Сюда, — он как-то сосредоточился, даже брови сдвинул.

— Что вернется?

— Слушай, Коля, наивность это превосходное качество для жизни, но иногда хуже подножки!

— Объясни!

— Ты знаешь, кто она?

— Люся? — удивился я.

— Да! — просто воскликнул Иванов.

— А почему это обсуждать надо…

— У вашего завлаба, Бороды, есть свояк, ты знаешь что такое свояк? Брат жены, — он всегда сам отвечал на свои вопросы. — У свояка есть сводная сестра, это ее дочь.

— Кто? — запутался я в родстве.

— Люся. Дочь сводной сестры брата жены Бороды…

— И…

— А свояк — это замдиректора патентного… понял?

— Так они, что — после работы проводят семейное межведомственное производственное совещание по селектору каждый день? — разозлился я.

— Ты же светский человек, Николай, — эта новость меня сразила.

За бутылку спирта, которую я выменял на пакет термопар у «эксплуататоров» — так мы звали цеховую бригаду эксплуатационников, Михалыч подобрал мне все недостающие фланцы, болты, переходы, стяжки, а чего еще не хватило — выточил. Теперь я мог на своем столе делать один то, что раньше на огромном стенде всей лабораторией… а проще сказать: на каждый опыт три минуты. Пеки точно, как блины на сковородке. Сходство не образное, а фактическое… Я приходил в шесть утра, включал все свое хозяйство и грел часа три, четыре, а потом, когда все уходили на обед, работа замирала, никто ничего не включал и не выключал, и напряжение в сети переставало скакать — я проводил свои опыты и пек данные. Самописец взвизгивал от восторга, лента шипела, потихоньку, от удовольствия хрюкал клапан, и на душе было просто и пусто, потому что душа уходила в то, что я делал руками, а это всегда успокаивает и укрепляет.

За окном уже дробила ранняя зима, хотя было время средней осени. Но тетя Саша вчера, когда я опоздал из булочной и заговаривал ей зубы, сказала, что нынче все приметы прахом пошли, потому что небо продырявили ракетами и толку никакого нет на приметы оглядываться — все не совпадает.

В толстом журнале на английском я вычитал, что кто-то в каком-то Массачусетсе сделал нечто подобное… читал, читал и решил, что ничего не могу вычитать из-за своего немощного английского. Тогда я позвонил Люське, отпросился с обеда и срочно поехал мыкать истину. Но Люська быстренько все перевела мне слово в слово, точно, как я, сказала мне, что у меня экселент флюент инглиш, и что я болван, потому что надо такие вещи сразу патентовать. Они, капиталисты, наверное, так и сделали, а в статье секреты не выдают, а мы русские разгильдяи, а я — главный разгильдяй, пишу статьи да еще приплачиваю редакторам, чтобы мои секреты по миру пустили скорее, и что мне надо срочно подавать на патент, а уж она позаботится, чтобы все быстро оформилось… Потом она сняла очки, свела лопатки под свитером, так что грудь у нее стала в два раза больше… Я уже знал, что будет дальше, и с ужасом смотрел на дверь, а она махнула рукой, мол, черт с ними, она все понимала раньше, чем я успевал сказать, и стала целоваться… Так больше никто не умеет… Мне вообще до сих пор кажется, что если бы не очки, они ей очень мешали, она бы целый день только и целовалась… здорово у нее это получалось…

Авдошкина меня так запугала, что я потащился в свой институт, откуда выпустился только недавно, и пошел по нахалке на кафедру. Профессор вспомнил меня, потому что он еще тогда сказал, что в его практике первый случай, когда студент весь семестр практически прогулял, а экзамен сдал на отлично. Правда, «отл» он мне тогда не поставил, и мы с ним поспорили, кто прав: снижать на балл за то, что я не ходил на его лекции, или ценить то, что я на экзамен в башке принес, а не табель посещений… Но мы так и не решили, кто прав… вернее, я вовремя опомнился и унес ноги, потому что, честно говоря, не надеялся с первого захода проскочить у него — вся надежда была, что попаду сдавать к другому… Но он весь поток по фамилиям помнил, и сам вызывал тех, кто на лекциях не бывал, а спрашивал именно так, как излагал — свою теорию. Я его обхитрил, конечно, но не стал рассказывать, что вместо учебника взял в библиотеке две его диссертации — кандидатскую и докторскую — и мне хватило, значит.

— Ты — балды! — сказала мне Люська. — Кто же без предварительного звонка такие вещи делает.

— Так он же согласился посмотреть мои результаты и выводы.

— Он-то согласился, конечно, ему такой куш в руки сам плывет, а что у тебя скажут?

— Что?

— Что ты за спиной Бороды делаешь работу в его лаборатории на сторону! А?

— Не может этого быть!

— Коля, знаешь, что я придумала? — она сняла очки и указательными пальцами придавила уголки глаз у носа. Я уже весь напрягся и начал таять, но она близоруко приблизилась ко мне и объявила: — Нам надо пожениться, — я так обалдел, будто стукнулся лбом в торец поручня, когда троллейбус затормозил…

— Да?

— А ты разве сам не понимаешь? В каких условиях ты работаешь, как питаешься, как спишь…

— Я…

— Единственно, что у тебя хорошо — это вечера… Согласись… потому что ты со мной…

— Ну… — я успевал произнести только междометия.

— А когда ты без меня, то я схожу с ума… а ты делаешь глупости…

— Но…

— Знаешь, мне уже много лет! — она так скосила глаза, что я испугался — вдруг выскочат набок.

— Как? — теперь у меня глаза на лоб полезли.

— Ну, в таком возрасте раньше незамужняя девушка считалась старой девой!

— Очень старой? — спросил я. Мне полегчало.

— Ты не хочешь на мне жениться?! — это было так неожиданно и тоскливо, что я просто растерялся. — Тогда скажи и больше не ходи со мной. Что мы мерзнем по подъездам и скамеечкам?! Это что — тоже эксперимент на выносливость, что ли? — она мне очень нравилась, когда начинала сердиться — вот тут пробивался такой темперамент, что никакие очки не помеха.

— Лю-юся! — сказал я. — Я не могу сразу и жениться, и делать диссертацию.

— Как? — удивилась Люська. — Странно. Я же и хочу тебе создать условия. Тебе. Ты знаешь, у меня какое предложение есть, — я замер в ожидании. — В Интурист приглашают, и не в автобусах таскаться, а в контору… с моими тремя языками… Понимаешь? — я вспомнил, что мне говорила Авдошкина, что внушал Андрюша, даже вспомнил, что небо у нас все в дырках, и информация просто улетает в разные стороны и засыпает мир — падает на головы прохожих, вспомнил и испугался. Одно дело — кропать диссертацию, чтобы выбраться из болота, а другое, когда тебе приносят жертву, создают условия, а ты должен их отрабатывать: делать открытия какие-то, патентовать, секреты прятать… да какие у меня секреты? С девяносто рэ на триста тридцать скакнуть — вот и все! Потому что, если на девяносто жить, то никогда себе приличные импортные сапоги не купишь, а у меня жутко мерзли ноги в этом проклятом «Скороходе», хотя ходил он действительно быстро, благодаря тому, что ноги-то в нем мерзли.

— А как же твоя книга по патентоведению? А кто мне патент толкать будет? — ухватился я за последнюю соломинку. Но Люська тут же обломила ее.

— Дурачок, связи остаются — это единственное, что нас не покинет! — и тут она основательно сняла очки.

Утром сразу за дверью я наткнулся на Кудряшову и Кулинича, они еще, видно было, не дошли до своих столов и что-то важное обсуждали на ходу вполголоса. Почему-то я вдруг решил, что меня. Когда мы здоровались, из-за двери своей комнаты выглянула Авдошкина, кивнула мне и снова скрылась. Я пока топал к себе по ступенькам стального трапа, все поглядывал вниз и заметил, что они тоже поглядывают на меня и говорят вполголоса.

Первые полдня всегда в суете и беготне, да сзади сотрудники жужжат потихоньку, невольно принося домашние проблемы и обмениваясь ими, может, они и правы — везде обмениваются опытом. Сидишь, уперев глаза в переплеты цехового окна, за ним серо-бело от лениво падающего снега и неохотно расцветающего утра. Пар пробулькивает в толстенной трубе обогрева, тянущейся вдоль помещения. Сухо. Сквознячок чуть протягивает из цеха за дверью отработанным маслом и станочной эмульсией. Хлопает входная дверь. И мысль никак не сосредоточивается, дремлет вместе с томящимся телом. Хочется потянуться, взнуздать лыжи и рвануть с места, бешено и сердито, до края горки, а там вниз с виражами, замиранием сердца, слепящимися от снега и ветра глазами на бешенной скорости вниз между деревьев к реке, положившись только на уже привычные ноги, упругое тело и за много лет мальчишества выработанные рефлексы, да вечно торчащие в ушах в такие секунды слова тренера: «Сложись, Николай, сложись! Не торчи как оглобля!» И только внизу, уже разогнувшись и поглядев наверх, вдруг удивиться, как сверзился оттуда, не расшибив лба о бесконечные стволы, и хватануть морозного воздуха, чтобы отдышаться, и опять удивиться, чего так запыхался — вниз ведь летел, не вверх карабкался… и переждать с полминуты, чтобы унять буханье радостного неизвестно отчего сердца… дорогие денечки!

Может, и не смогу так больше… перерос… страху набрался со стороны… Когда успел?

Кулинич засуетился, захрустел ножками стула и подвинулся ко мне — значит, хочет обсудить что-то, — немедленно среагировало внутри, и он выдал мне прямо в лоб:

— Ты, говорят, уходишь от нас? — я опешил и туго переключался от зимнего склона в свой трудовой дом.

— Василий… — я притормозил его имя, чтобы окончательно включиться. — Кудряшова сообщила? — он простодушно кивнул:

— Ты ж понял — мы утром обсуждали… Вся лаборатория гудит… я тебя предупреждал, — он обиделся явно. — Торопишься… работы не видно… все бегаешь, бегаешь, таскаешь свои детальки, как пчелка, а народу надо, чтобы ты трудился, как говорится, в поте… вот… Ну, и получается… Ты что, правда, уходишь? — спросил он другим тоном. И я жутко разозлился.

— Надо бы! Послать всех вас…

— Вот видишь! Сам себе трудности создаешь… Диссертацию надо шесть лет делать, ну, пять, понял… Тогда тебя уважают и все такое, и в коллектив врастаешь уже прочно, а так… — он махнул рукой.

— А если я не хочу в вас врастать?! Ты-то что? У тебя все готово, че тетехаешься?

— Не обо мне речь! Сам подумай…

— А ты? — я уже непозволительно повысил голос и зря — все сзади бросили обсуждать воспитательниц в детском саду и колготки и замолчали. — Вась, сосчитай до трех — это молодой специалист отсидеть должен. Забыл? Тебе что, срок не давали? А я только второй год отсиживаю! А?

— Ну, не в этом дело… — он вдруг смягчился… — Я-то что… я тебе по-дружески… а ты не слушаешь… Тормознут — дольше выйдет… поспешишь — людей насмешишь…

— Ну и… — я вовремя оглянулся, сберёг в себе всякие нехорошие слова… и пошел в цех. Авдошкина меня перехватила на последней ступеньке лестницы, неожиданно распахнув свою дверь:

— Борода просил зайти! — трагически сказала она и подперла подбородок кулачком с оттопыренным на щеку указательным пальцем. Точь-в-точь, как в деревне на завалинке вечерком.

— Сейчас?

— Когда освободитесь! — она даже глаза вытаращила и покачала головой: мол, допрыгался.

— Ладно, — сказал я, — когда освобожусь, и поплелся в цех, хотя мне там ничего уже не было нужно…

— Лучше сейчас! — услышал я вслед ее голос.

Андрюшка стоял у цеховых ворот в одной шапке без пальто и, положив руку на калитку, чтобы отворить ее. Он увидел меня и стал ждать.

— Зайдем ко мне. Поговорить надо, — сказал он, и мы молча гуськом потащились через двор по свежей тропинке наискосок в одноэтажный домик их лаборатории у забора. Я бы сюда с удовольствием перешел работать — так красиво у них вокруг было: будто в сказочный лес попал перед самым рождеством! И кусты в белых шубках с кокетливыми шапочками, и елочки, еще не успевшие отряхнуться, тропинка метлой пошкрабанная со следами каждого прутика, веник у входа, чтобы снег с обуви обтряхнуть… Я бы и тему поменял… Бог с ней. Зато каждый день в такой красоте — окна прямо на эту картинку…

— Николай, окажи услугу! — я-то, честно сказать, приготовился, что он меня сейчас тоже учить начнет. — Вот: все. Завершил! Через месяц предварительная… я прежде, чем Соломону нести, прошу тебя прочесть, — он сдвинул по столу толстенную папку с диссертацией в мою сторону. — Ну, с карандашиком… найди время… — я вдруг так обрадовался, от благодарности наверное, что почувствовал даже, как слезы подступают, и очень этому удивился. Неожиданно все так происходит…

— Здорово у тебя тут, Андрюшка! Вид, как на картине у передвижников! — он, конечно, тоже обрадовался… такой похвале, будто это его картина, и полез в стол. — Хочешь несколько строк? — он развернул кипу листочков из-под копирки и прямо без перехода бросил мне навстречу: «Мело, мело по всей земле, во все приделы, свеча горела на столе, свеча горела…» — замолчал и уставился на меня.

— Пастернак, — сказал я тут же, хотя слышал это первый раз в жизни. Ему всегда, на все стихи надо говорить «Пастернак», он других по-моему не читает.

— Молодец, — похвалил Андрюшка совершенно серьезно, — из «Живаго», — прошипел он, заговорщицки понизив голос: — Дали перепечатать.

— А когда защита?

— Ну… — он как-то затруднился и стал считать в уме… — Вот ты прочтешь, потом шеф, потом предварительная… ну, к следующей осени, думаю уже отстреляться… весной плохо — ВАК летом спит, а там… ну, как раз…

— Ладно, — сказал я.

— Ты вот что… — он как-то замялся. — В следующую среду не хочешь посетить… дружеский кружок…

— Я знаю, — перебил я. — Мне Люська говорила.

— А, да! — сообразил Андрей. — Вы что с ней… совсем… ну, я не то что бы… но по-дружески можешь сказать…

— Не знаю, Андрей, — я почувствовал, что скисаю. — И Люська, и диссертация… и…

— Сам виноват! — выручил он меня. — Я тебе говорил…

Борода встретил меня приветливо, даже привстал по-джентльменски.

— Редко заходите. Не мучают вопросы…

— Справляюсь пока… — я уже научился осторожничать и решил, что здесь последняя стадия обработки сейчас начнется.

— У меня к вам два дела: во-первых, в Петербурге конференция… — у меня отлегло от сердца, и я уже слушал вполуха, уставившись на него глазами. — Международная… вот прислали тезисы… — он поднял и положил обратно на стол брошюрку… — Хотел бы попросить вас поехать… поучаствовать… — я совсем обалдел… — У вас как с работой?

— Ммм… — ничего о себе не знаешь: даже не представлял, что так умею волноваться. — Экспериментов много провел… Вы же знаете, вот на маленьком… на новом стенде… ну, и методику нашел… — тут он вдруг перебил меня:

— Я знаю… мне Борис Давидович звонил… — ну, у на моём лице, видно, дебильное выражение проявилось… Борода даже улыбнулся… и успокоил меня — Мы с ним учились вместе и работали… Очень заинтересовался вашей работой… хвалил… Да… так вот, вы там посидите, послушайте… с вашими языками… Рефераты, рефератами, а ученые — народ увлекающийся… глядишь, чего-нибудь интересненького и подкинут от себя, сболтнут… А вы внимательно слушайте… записывайте… отчетик небольшой… Ну, и Питер, конечно… провинциальный город, но для экскурсий… — он даже причмокнул и пальцами щёлкнул. — Вы там часто бывали?.. Слушайте, — он даже как-то притушил вторые согласные и получилось: — Слушьте, а ведь у вас такая родовитая фамилия! Вы не из тех Волынских… в России, знаете, кругом история, кругом… да так запорошено… Ну, договорились?! А вот тезисы, возьмите себе, просмотрите… там и даты, и все такое… Вы еще от нас не ездили в командировки?.. Ну, с почином… к Ольге Семеновне зайдете… я сейчас ей позвоню… — он все время голос менял, как артист, и набрал местный номер… — Ольга Семеновна… да, это я снова… да, будьте любезны, к вам сейчас… Вы сейчас сможете? — это он мне, значит. — К вам сейчас Николай Аркадьевич Волынский зайдет, помогите ему, пожалуйста, с командировкой на конференцию… Конечно, конечно… — а я завидовал ему… я так никогда не сумею… вальяжно и открыто и «целую ручки»… и «Питер»… и губы у него такие сочные, красивые, и даже покашливает он как-то вкусно, обстоятельно и по-барски, как в театре…

Люська спала на верхней полке. Блики света пробегали по ее лицу. Без очков и с близкого расстояния оно казалось совсем другим — плоским и почти незнакомым. Я стоял в проходе, положив локти на верхние полки, и поэтому мог смотреть на нее спящую сколько угодно долго. Внизу похрапывал полковник… черт его занес к нам… вторая-то верхняя полка пустовала от самого Питера. Люська, как только я сказал ей про задание Бороды еще по телефону, вечером отрапортовала мне, что уже выписала командировку и билеты возьмет сама, поэтому я первый раз в жизни ехал в мягком вагоне с бронзовыми ручками, столом и креслом в купе на двоих…

Как это у нее все получается? — думал я, глядя на ее аккуратные бровки, чуть красноватые полоски сомкнутых век, как два маленьких ротика — на каждом глазе, которые глотают все, что попадает навстречу взгляду в окружающем мире…

Ночные мысли в поезде мелькают, как фонари за окном… одна меня настолько поразила, что я бессознательно совершенно оделся, не обращая внимания на время, и вполне мог в задумчивости выйти на ходу из вагона, хотя сам не знаю, зачем. Я когда обдумываю что-то серьезное — хожу, мотаюсь… Просто эта мысль была такая неожиданная и такая большая, что я совершенно обалдел: как же это все получилось? Как? Я боялся даже себе произнести это слово… я стал… стукачом? А как же еще понять иначе: послали на конференцию, и я внимательно и добросовестно сидел на всех докладах… они в основном, по-английски и по-немецки шли, по-французски только два было… и записывал, и сверял вечерами, теперь отчет напишу — куда мне деться? Должен же я за работу отчитаться! А отчет куда потом пойдет? Ясно — раз отчет! Даже на всех наших отчетах о работе штамп первого отдела… какие там секреты, но штамп-то стоит на этой фиолетовой бумаге, которую называют синькой… И получается, что я шпион какой-то! Теперь втолкнут в партию! Ну, отобьюсь еще три года пока в комсомоле, а там… а то не дадут защититься. Я все так ясно себе представлял, будто это уже произошло, а я вспоминаю, или вижу, как у кого-то это все было… Дадут защититься и… опять пошлют на конференцию или в другую страну… зачем? Писать отчет, о том, что мимо тезисов сболтнул ученый! Шпионить! А чтобы ехать, надо жениться обязательно — одного не отпустят. Тут как раз Люська! И все! Как же это так получилось! И не уйти никуда — вокруг одни тетки всякие и знакомые, свояки, их племянницы, все друг с другом учились и работали, и все друг друга знают и друг про друга знают, и эти сорок два пункта в анкете, над которыми мы теперь потешаемся, кем был твой дедушка до семнадцатого года — это тьфу! Ерунда! И я вспомнил, что еще в институте вызывали в первый отдел и оформили допуск — мне тогда все равно было, но я же подписал какие-то бумажки! Все подписали — поголовно! Весь поток! И я какие-то, а наверное, там будь здоров про всякие неразглашения… как же я жил так, что попал в такой кружок? Дурак дураком… Андрюшка из-под полы какие-то стихи все время достает, которые нигде не печатают, зачем? Люська Окуджавой бредит — все время поет мне про голубой шарик и какую-то Наденьку… что это? Может, они нарочно! Как вырваться из этого и не ездить больше ни на какую конференцию, а лучше в Подрезково или Трудовую на лыжах… и не писать отчеты… а… а… Люська? Может, она тоже отчет пишет и не только о патентах… а?

Я был весь в поту, в душной оболочке подозрительности ко всем… я заболел, наверное, продуло! Мозги продуло! Чуть отойти в сторону и посмотреть на себя, на свою жизнь… никому не нужную муравьиную суету. Разве это и есть жизнь, в которой есть завтра?

Мне надо было срочно выйти из замкнутого пространства, ну, хоть на перрон что-ли… рвануть ручку вот эту красную и выйти под скрежет чугунных колодок и вой локомотива и прямиком через эту серую морозно-туманную мглу напрямик туда… какая там сторона света… Я почувствовал, что схожу с ума! Сколько дней я был там? Пять? И Люська уговорила остаться еще на два воскресных… Петергоф, Царское село… откуда у нее столько знакомых в чужом городе? И почему он сказал «провинция»? Что он имел в виду — просто так ведь не скажет…

Я вышел в коридор, сел на откидной стульчик, поднял глухую шторку на окне, отодвинул занавеску и прислонил горячий лоб к стеклу — там, за стеклом, была огромная страна в полной темноте, с редкими островками каких-то мутных огоньков вдалеке, стеной леса, начинавшегося прямо от полотна… черного, темного, глухого ночного леса… И я понял, что мне спрятаться негде…

В институте началась борьба с «несунами», как по всей стране. Все тащили, что ни попадя, а я оказался несуном наоборот, может быть, вовсе не от сознательности, а от недостатка места дома. Поэтому на работе у меня скопилась целая библиотека и еще куча всяких мелочей… Когда я раздобыл себе стол для экспериментов, нацепил на угол лестницы табличку «Служебный вход», потом подобрал около сберкассы «перерыв на обед»… и пошло… «Руководящая роль партии и государства», «Склад ГСМ», «Доставка на дом», «Грудничковый день», «Паспортный стол»… надписи и объявления были разного калибра и цвета, на бумаге, картоне, эмалированные на металле и просто на газетной бумаге из «Правды» или «Комсомолки»… Из командировки я привез две: «Место занято» и «Прошу не беспокоить». Первую я приделал к внешней стороне спинки стула, вторую к шнуру повыше лампочки в самодельном колпачке над столом.

Что-то сильно сдвинулось во мне после этой поездки — я чувствовал, будто кто-то непрерывно дергает меня за рукава то справа, то слева — понукает, как лошадь вожжами, куда поворачивать, а главное, что я иду, повинуясь, и слабо сопротивляюсь, потому что каждое такое дерганье спасает меня от того, чтобы я выбился из колеи… Мне это не нравится, но я удивляюсь и иду, сам не зная, почему…

Новый Год справляли за городом у каких-то Люськиных друзей, кажется, школьных. Бегали по двору вокруг елки, жгли костер и кричали от непонятного счастья. Уже стало сереть, когда угомонились. Сладко потрескивали бревна сруба от мороза. Было тихо до невозможности, невольно хотелось услышать хоть шепот, хоть собачий лай, чтобы вырваться в мир, где есть звуки. От этой тишины с непривычки болела голова, и ни о чем не думалось… Это казалось так странно… вот так жить в тишине, в белейшем снеге, ни о чем не переживать — утром на работу, вечером — домой, с сумками… потом топить печь, учить с детьми уроки и спать до утра в тишине, к которой можно привыкнуть…

Все разъехались, а мы с Люсей остались еще на два дня, обещали все убрать и не спалить своей страстью дом. От непривычного непрятанья, долгих ночей и завтраков вместе еще что-то сдвинулось во мне, казалось, что я так живу уже много лет… как все… Можно было нагуляться вдоволь по тихим улицам, раскланяться с незнакомыми людьми и вернуться вместе домой, чтобы протопить печь, поесть и улечься в постель, не пугаясь собственных голосов и скрипа кровати. Нам было так хорошо, что Люська даже не заводила привычных разговоров о том, что надо делать завтра и послезавтра, и от этого, наверное, получалось так тихо и покойно.

Андрей теперь часто не бывал на работе — бегал к оппонентам, ездил в разные институты, собирал отзывы на свою работу, пропадал там, помогая их писать, а может, и сам писал, а бегал за подписями. На вопрос, «как дела?» отмахивался и декламировал свое любимое «О, если б знал, что так бывает, когда пускался на дебют»… и обещал потом поделиться опытом, если выживет.

Кулинич тоже подсунул мне свой толстенный портфель с материалами диссертации и просил прочесть. А мне было скучно, потому что все уже в моей жизни состоялось — не осталось никакого азарта — все понятно: надо сидеть, считать, писать, оформлять и тоже кому-то подсунуть свою толстую пачку бумаги, в которой одна маленькая, крохотная мыслишка, за которую прячется так много надежд и амбиций… Я с трудом заставлял себя заниматься всем этим, потому что впереди предстояло то же, что и моим старшим коллегам…

Крутовой я на полном серьезе доказывал полчаса, как стараюсь исправить свои недостатки, как недоволен собой и беру пример со старейших работников лаборатории, которые все время передо мной, а пока я сам не решу, что достоин пополнить ряды самой передовой и лучшей части нашего общества, нечего и думать, чтобы вступать… Она, спасибо ей, слушала внимательно, и я даже поверил, что этот разговор пойдет мне на пользу — действительно, покопаюсь в себе и глядишь, что-нибудь исправлю, заменю, как сгоревшую лампочку в подъезде…

Люська так и не ушла ни в какой Интурист и огорошила меня новым предложением:

— Коля, я решила снять комнату!

— Зачем? — не понял я.

— Ты что, шутишь, или правда…

— Правда! — согласился я, чтобы она не сорвалась…

— Ты на мне собираешься жениться? — спросила она по-деловому.

— Люсь, ну, зачем ты так? — я думал, что у меня юморно получится.

— Как? — это было на нее не похоже — надувать губы.

— Ну, собираться можно в школу, на вокзал… ну, я не знаю…

— Вот именно! — мотнула она головой… — Не знаешь! Так и скажи!

— Послушай, — я пытался затормозить ее. — Вот я вчера сидел на работе и вдруг так ясно увидел одну вещь… Ну, не важно, что там технически, но просто: вдруг увидел! Она просто сама в глаза лезла… наверное, не первый день, а я ее не видел. Смотрел и не видел, а вчера увидел… знаешь…

— Это ты хочешь сказать, что я тебе в глаза лезу, а ты меня не видишь! — так вывернуть уметь надо! — Понятно! — и она стала срочно все закидывать в свою сумочку со стола. Мы никогда с ней не ссорились, и я не знал, как это бывает… — Так, — она меня заранее остановила ладошкой в воздухе между нами, — только не целуй меня! Когда увидишь — позвони!..

— А я хотел посоветоваться с тобой! — тихо прогнусил я. — Может, это что-то стоящее, ты же патентный бог! — тут она вдруг вернулась от двери и встала передо мной, а когда я поднял глаза: по ее щекам катились слёзы, без шумового сопровождения, руки опущены, сумка такая черная полумесяцем на длинном ремешке на пол опустилась, и я будто увидел ее, и не знаю зачем, сам носом хлюпнул…

Конечно, она осталась, и мы говорили всю ночь. До утра. Тогда она позвонила на работу, что ей надо в ВИНИТИ, а я — что заболел — ехать мне было некуда… так получалось, что куда бы я ни поехал, все везде друг друга знали и друг с другом рано или поздно делились новостями. Вот и выходило, что все тайное становится явным. Поэтому мы и остались у Люськиной подружки, а она жила уже несколько дней у больной матери… и проговорили до вечера… начали с того, что всегда кому-то везет, потому что у кого-то невезение… У Надьки мать заболела, поэтому они с мужем у нее дежурят, а нам досталась однокомнатная квартира, о какой только мечтать: с ванной нормальной, а не сидячей, и кухня семь метров… и Люська мне долго и подробно рассказывала, почему она живет у тетки, а мать в старом сталинском доме с новым мужем… Ее отец вернулся из лагеря реабилитированный, когда вождь умер, но с новой женой… он с ней там познакомился… у этой новой был муж на свободе, но тоже с новой женой… новая появилась, пока первая сидела и с Люськиным отцом сошлась… и все начали сразу разводиться и пережениваться: ее мать и отец, и та женщина… А Люська еще несовершеннолетняя была, и места ей ни там, ни тут не нашлось. Вот поэтому она у тетки, которой, конечно, благодарна, но жить с ней невыносимо, потому что она каждую ночь мотается по квартире, топает: ждет, что за ней придут… ждет с тех пор, как мужа забрали… а он не вернулся… и характер у нее, несмотря ни на что, остался совершенно коммунистический, фанатично прямолинейный, революционный и с ее, Люськиным, несовместимый…

Я ей про свою тетку рассказывать не стал. Просто она меня спасла от детдома… а своих у нее за жизнь никого не осталось… но и я своим не стал…

У меня внутри своя революция шла, как всякая — кровавая и жестокая, но диктатура моей совести никак не свергалась и не разрушалась. Я уже пилил себя за то, что так Люську мучаю и сам все время мучаюсь от угрызений этой совести… Говорили, говорили мы без перерыва и потеряв чувство времени. Кончилась эта исповедь, конечно, как все наши встречи… Люська как сняла очки, больше вообще не надевала. А назавтра я опоздал в свою кондитерскую, схватил булку и стакан с кофе и только успел Лизке вполголоса просипеть сквозь застрявший в горле кусок, что верну этот стакан в обед, и так с кофе в руке помчался в проходную — «Здрась-теть-Саш»… «Э-э-э» — протянула она, пропуская меня мимо, и было ясно, что у нее тоже есть или сын, или племянник, которому она говорит это «Э-э-э» часто, потому что живет он совсем не так, как она понимает!..

Мне неожиданно прибавили зарплату. Это, разумеется, для меня неожиданно, а на самом-то деле, кому надо — знали: Сёмочкина уходила в декретный отпуск. Это заранее начальство знает. Она работала лаборанткой, а числилась МНС, для зарплаты, меня на время декретного отпуска Семочкиной перевели на ее штатную единицу, так всегда делают, — теперь у меня стало 98 рэ в месяц. Ну, конечно, минус за бездетность, подоходный, взносы в комсомол, в профсоюз, ДОСААФ, лотерею и сборы на дни рождений сотрудников… Короче говоря… нормально!

Отмечали сразу два события радостно и дружно. Я купил торт и бутылку вина, Сёмочкина принесла какие-то пироги домашние, толщиной, что не укусишь, но очень пахучие и неостановимо вкусные, а остальные, кто что — запасливый народ оказался в лаборатории, и обедать не пошли. Стол накрыли, Борода присел с нами… Так без особых речей обошлось, но с пожеланиями: Семочкиной, кого хочет, того и родить, а мне — диссертацию… успешно…

И тут я вдруг понял, что пора мне позаботиться о заработке всерьез… меня будто осенило, что тридцатка, которая на патентах набегала — это ж слезы! Копался я в журналах, на последней странице случайно наткнулся на объявление общества «Знание». Позвонил. Анкетку заполнил. Рекомендации? Поехал к Борису Давидовичу — у кого ж еще просить для такого важного дела, не на работе же, хотя все равно узнают… Борис Давидович еще предложил и позвонил в Дом Ученых, там, оказывается, шефские лекции по предприятиям организовывали. Шефские — для предприятий, а лекторам платили. Люська стала подозревать меня, что я вечера на кого-то трачу, тогда я пригласил ее с собой. Она слушала очень внимательно в каком-то красном уголке, даже записывала что-то, а потом призналась: «Мне было так интересно! Николай, у тебя явно дар общения с аудиторией — это очень редко бывает! Тебе преподавать надо!» Я, конечно, согласился, тем более, что она успокоилась…

Но верно говорят: деньги к деньгам идут. Я вдруг почувствовал, что мне их просто скоро не сосчитать, сколько заработаю! После такого значительного повышения в зарплате мне еще привалило. Борода вызвал и сказал, что институт заключил договор с заводом, и по этому хоздоговору нашей лаборатории поручена часть работы — наладка экспериментальной установки, и, если я не возражаю, он мне предлагает принять участие, только надо иметь в виду, что придется ездить в командировки… не помешает ли это моей диссертации… Ясное дело, я согласился… даже не стал спрашивать, сколько платить будут… Он от моей реплики заулыбался… наверное, все слишком по-мальчишески получилось: «Согласен! Согласен!» Еще только «Ура!» не хватало и подпрыгнуть…

Так я и стал кататься в К… то на три дня, то на неделю… Люська, конечно, заволновалась… она, по-моему, меня своей личной собственностью считала. Наверное, не зря. Я понял в К… что очень поддаюсь влиянию из-за своих фантазий… мне Ирочка помогла билет достать обратный… она работала инструктором в райкоме комсомола, а я от общества своего — знание ведь везде знание — лекцию пришел читать, которую на предприятии организовали, на которое я приехал… это длинно объяснять, но познакомились мы быстро… она такая коммуникабельная оказалась, пошла провожать меня — вроде по службе — до гостиницы… и назавтра тоже случайно на заводе оказалась, и опять меня провожала до гостиницы и в гости к себе звала, поскольку она-то местная… То есть, конечно, не совсем местная, но по распределению после ВКШ, (Высшей Комсомольской Школы), и квартира у нее и перспектива (по партийной линии), конечно, ну, связи и т. д. И так выходило, что просто привалило мне: красивая, перспективная, обеспеченная… вот женюсь, перееду сюда — работа нормальная, квартира есть, диссертацию и тут можно защитить, и цены мне не будет — работа, консультации, лекции, дипломники: живи не хочу… участок садовый… и я столько нафантазировал… Вообще… Не для себя, а вообще, что мне уже не под силу снести стало… Тогда я начал врать: сказал этой Ирочке, что женат. Совсем недавно взял и женился…

— Ну и что? — удивилась она.

— Да так… — я просто растерялся и стушевался, — Думал это имеет значение.

— Никакого! — у нее такой апломб, и зубы сверкают, как ненастоящие… мне даже стыдно стало от своих фантазий… Только я не понял: то ли она и за женатого может запросто выйти, то ли и вовсе замуж за меня не собиралась… Неловко получилось… и завод мне перестал нравиться сразу, но… Эти ребята, заводские, начальство их, мне премию выписывали каждый месяц, как своим работникам… за что — не знаю. Наверное, понравился, потому что начальник цеха и замдиректора на полном серьезе спросили меня не соглашусь ли я, когда защищу, организовать у них лабораторию и возглавить, и квартиру сразу двухкомнатную обещали, мол, одновременно пропуск на завод и ключи от квартиры, а уж перспективы!..

Я понял, что кандидатская — это действительно стоящее дело — уж не такой я самоуверенный, чтобы предположить, что они меня и без кандидатской так же встретили бы. Квартиру предложить — это не шутка, а тем более двухкомнатную, одинокому, не семейному. Люське я всего этого багажа не привез. Просто мы встречались реже, и я забыл про все, а про Лизку и говорить нечего — она, это видно было, — извелась и, конечно, ни одному моему слову не поверила. Она ситуацию разрешила однозначно просто:

— Пусть она теперь тебе сама кофе по утрам подает!

— Кто? — я, наверное, очень натурально удивился, но она никакого внимания не обратила.

— Может даже в постель… на столике на колесиках… ага… — она тоже, когда сердится, становится такой привлекательной, что невозможно удержаться…

— Лиза, послушай, ты же знаешь, я ведь диссертацию заканчиваю, установку езжу налаживать… — но ей мои перечисления совершенно ни к чему.

— Вот и женись на ней!

— На ком, Лиза?

— На установке! Ей сколько лет? Она в период индустриализации родилась, что ей родители такое имя дали? — ну, в чувстве юмора Лизке не откажешь… но раз так, выходит, она хотела за меня выйти… Тут уж тоже целая диссертация получается…

Авдошкина пришла ко мне под лестницу, оперлась двумя руками о стол и совершенно серьезно предложила помощь:

— Николай, у тебя самый трудный период сейчас! — откуда она знает? — Тебе расчеты надо, оформление, графики, ты скажи — я это все умею, не только пробирки мыть и термопары доставать… — ну, я, конечно, растрогался, долго сидел потом и думал, что вот так в одной лаборатории работать с верным другом, толкать науку… Черт те что получалось… какой-то комплекс у меня стал вырабатываться… но Ангелина Сергеевна — это Крутова — меня совсем сразила и сбила с этого упаднического настроения. Она меня остановила во дворе:

— Можно вас на минуточку, Николай Аркадьевич, — я, понятно, обрадовался даже. — Я наблюдаю за вами, — она даже легонько несколькими пальчиками моего свитера коснулась, — наблюдаю и, честно говоря, горжусь, потому что ваши слова — это не простое обещание, вы очень серьезно отнеслись ко всему, что мне говорили, и я в свою очередь советовалась с Иваном Семеновичем — мы с ним решили, что я вам дам рекомендацию в партию… — и так это торжественно у нее, как присяга перед строем…

Сердце мое заколотилось, и я понял, что все очень серьезно. Здесь не нафантазируешь и не отбрехаешься — тут себе биографию испортить — нечего делать, проще простого… Хотел с Люськой посоветоваться, но… что-то остановило… купил бутылку и поехал к школьному товарищу. Так вернее.

Когда мы закончили школу, все суетились, в институты поступали, очки, проходные баллы… а он сразу в армию и на Будапештское пекло… с парашютом… Он старше был на четыре года… а когда вернулся досрочно — после госпиталя, говорить ни с кем не хотел и ничего не рассказывал… так только иногда срывалось у него что-нибудь, и он опять молчал долго… мы с ним странно дружили. Когда мне пятнадцать с половиной было — ему почти двадцать, и почему ему разрешили закончить дневную школу, а потом идти служить, — никто не знал… из нас — никто… Только мальчишество мое прошло, а одиночество — нет, и симпатия наша взаимная не прошла… стала дружбой… наверное, мне повезло, что у меня такой друг был… и неважно, что не так часто виделись…

Он выслушал все внимательно и сказал просто:

— Уходи.

— В каком смысле? — поинтересовался я.

— Ты в этом своем болоте, чем больше суетиться будешь, тем глубже погружаться, а потом засосет — не вылезешь…

— Значит, бросать все на полдороге… и опять идти с самого начала, а там — чуть высунешься, снова… — Юрка человек откровенный. Он даже и не раздумывал — сразу все нарисовал:

— Если о себе думаешь — немедленно уходи… а если веришь, что очень науке нужен, может, у тебя еще романтика в одном месте свербит, — сразу уходи… — и я всю ночь думал, кому я нужен вообще на этом свете? Выходило: кроме себя — никому… так грустно стало — это… такое открытие, которое никак нельзя использовать — только утопиться или удавиться, но для этого характер особый требуется.

Проверять жизнь экспериментом я не стал, но понял, что если все время об этом помнить… плохо дело кончится… надо что-то наложить сверху, слой другой, чтобы дифракция такая возникла и оставила размытый силуэт, а самому, наоборот — резче очертиться как-то, проявиться, как на фотобумаге в кювете с проявителем…

Но в этот момент я почувствовал, что все, за что мог спрятаться, как-то ужасно надоело, если грубо, без приближений — обрыдло и стало скукоживаться… Стенд мой, который почему-то вызывал раздражение у всех, кто до меня начал «ковырять» науку, даже у Кулинича… он опять бубнил мне, что я неправильно поступаю — «вкалывать надо, чтоб все видели»… а тут еще мои отлучки в патентный институт… И сначала все подхихикивали, что ерундой занимаюсь, но вдруг распоряжение директора по институту, чтоб все руководители тем представили патентную экспертизу своих работ…

А кто это знал, с чем едят эту патентную экспертизу? Ну, и началось! Кинулись ко мне, а я думаю: «Братцы! А когда ж я жить и работать буду?» Раз отказал, два, мол, сами давайте — не боги горшки обжигают… Обиженных я считать не стал, а тем более к слухам приноравливаться… они ж из компетентных и независимых источников… «ТАСС уполномочен сообщить»… Но откуда-то Люськино имя узнали, потому что многие в ее патентный институт кинулись… цепочку-то выстроить проще простого… и пошло, пошло… одна Авдошкина мне сочувствовала и, правда, помогать стала… но зато я все время, как на исповеди присутствовал — она мне такого понарассказала… Сидит, работает, а язык сам по себе живет… уже до женских секретов добралась… Познавательно, конечно, но очень уж подозрительно: про такое, наверное, только с подружкой близкой, или доктором, и я никак не мог решить, кто я — никак не выходило, что кто-нибудь из них…

А привычка? Без нее не проживешь… а с ней… слишком часто — лучше б ее и не было… а то все, как у амебы становится: сплошь врожденные рефлексы… и больше ничего…

Диссертация мне казалась полной ерундой, и я успокаивал себя только тем, что не могли все разом сговориться, чтобы врать мне, что она нужна и полезна, ну, и так далее… Командировки — тоже тоска… разве что заработок… Вокзал заплеванный, чай перекипевший, мутный с тугим коржиком, простыня влажная, номер в гостинице с резким запахом хлорки, тусклый свет и сквозняк в цеху, а вечером кино с поцарапанной пленкой и ужин в буфете: утка с зеленым горошком и стакан сметаны, а потом ночью пьешь, пьешь и рыгаешь, звук такой, как будто лошадь мордой трясет, а губы шлепают и в горле у нее клокочет… тоска. Черноземный горизонт до бесконечности, до абсурда, до отчаяния… и в довершение всего Люська перестала очки снимать, когда целуется. Я сначала решил, что по рассеянности это, и, по-джентельменски стерпел… Терпел, потому что дужка стекла мне чуть пониже переносицы так уперлась, что думал обчихаюсь… какое уж тут чувство, если думаешь, как не обидеть человека своей несдержанностью… А Люська ничего… будто не заметила… и опять очков не сняла… Мне так обидно стало… больше всего обидно, из того, что меня тогда давило… Я тут же решил: значит, сам виноват: вот женился бы — она бы всегда очки снимала, а так — и не скажешь… Ну, короче говоря, я принял это за знамение судьбы. Попросил у Андрюшки, чтобы он мне перепечатал стихи те, что под копирку достал, из «Доктора Живаго», и когда вычитал там: «Аве отче, если только можешь, чашу эту мимо пронеси», по-настоящему заплакал. Слезы катятся, а я думаю: отчего я так разревелся? И выходит: просто из зависти, что человек не только себя понять может, но и всему миру объяснить, что с этим несчастным огромным и крошечным миром происходит, объяснить всего двумя строчками! Вот это уже вершина концентрации эмоции, а энтропия какая! Тут я понял, что въехал на своего конька — на энтропию, я уж давно заметил, что у меня такой комплекс выработался «энтропийный» — с тех пор, как Борис Давидовичу экзамен сдавал не по книгам, а по его диссертациям… И понесло меня, понесло… я уж так далеко от поэта забрался, что и сам не знал, как выбраться… поехал к Юрке и первый раз в жизни так напился, что ничего не помнил и утром не мог никак сообразить, где я…

Лежу — потолок чужой, занавески чужие, угол скатерти со стола свисает чужой и картинка на стене, какая-то очередная сосна реалистическая, готовая к распилке на дрова… голова гудит и хлюпает, и ни одной мысли. Вот это меня страшно обрадовало — что в голове пусто… А первая мысль, которая позже появилась, что, значит, я все-таки выбрал путь и ушел… а там уж и не трудно было по обрывкам, обрывкам добраться до Юркиной квартиры, вчерашнего разговора и даже воспоминания о том, как я не позволял ему снять с себя туфли и говорил: «Я тебе не доверяю!» Это я про туфли… чтобы он снял их…

Совершенно гнусный сюжет получался…

Я пошел к Бороде. Исповедоваться. И там же, сидя против него в кабинете за столом, понял, что никого нельзя слушать ни в чем, что тебя касается… а только скрести душу пятерней и кряхтеть… то ли от натуги, то ли от удовольствия… и прислушиваться внимательно, что внутри происходит… мы с ним больше про «Эрмитаж» говорили, про Петербург провинциальный, и мне ясно стало, почему он лабораторией заведует, а не Иван Семенович, например… я даже удивился, как это просто, и объяснять не надо…

Вот только не сходилось с другими лабораториями, там частенько Иван Семенычи сидели… уж я-то побродил, повидал, благодаря патентам этим…

Однажды после моего возвращения из К… Люська сказала мне, что занята вечером… Это первый раз было за все знакомство наше, и я твердо решил — раз у меня теперь одна женщина осталась, с индустриальным именем, я ей не изменю, проверю на ней свою теорию, наконец, которую у себя на столе выстроил, и буду потом ей верен всю жизнь… а советом люськиным воспользовался: снял себе комнату в расчете на заводскую премию, а к отпуску приплюсовал еще месяц за свой счет, и… налег на свою женщину…

С этого момента начались странности в моей жизни. Комната эта мне случайно досталась… и хозяйка молодая в соседней комнате… Я опять в фантазии брачные ударился, чуть только с ней договариваться стал (что это со мной, объяснил бы кто), но они быстро улетели, потому что эта Валентина Матвеевна сказала мне сразу:

— До первой женщины! Вы меня поняли? Если, — она такая энергичная, особенно руки… кто-то, очевидно, в роду кавалеристом служил, — рубит сверху вниз, — увижу женщину в доме — вещи за дверь… Даже по подозрению… В моем доме женщина больше никогда не появится! — но мне же интересно, я исследователь… вопросы мучают:

— Вы женоненавистница? — нахально, конечно, но я же скоро кандидатом буду, солидным… А она без обид, и без апломба говорит:

— Да. У меня подруга мужа увела. Это часто бывает. Но я думала со мной-то никогда не случится… и вот — пожалуйста… — я призадумался, честно сказать, потому что она сама сразу оборвала мои жениховские домыслы и прикидки, и с Люськой все непонятно, и в дом никого не приведешь, а уж мне солидному как-то неудобно по скверам да подъездам слоняться… И в самом деле — у нее подруга мужа увела, у меня в голове и сердце какая-то индустриальная женщина, Люська последнее время перестала очки снимать… все перепуталось и перемешалось… Но я подумал, что все один к одному: телефон никому не дам и засяду писать… Последний бросок…

В городе нашем, стоит захотеть, можно во всех столицах мира побывать… почти… ну, во всяком случае, дружественных стран, надо только там пить умеренно и есть понемногу, чтобы к концу путешествия не умереть…

Мне почему-то на страны народной демократии везло. Защиты, защиты пошли одна за одной, и после каждой я попадал в столицы разных стран на шикарные пиры… Но уж наш институт и моя лаборатория просто возлюбили Венгрию… центр Европы, Токай, лечо… не знаю уж почему точно… первым Андрюшка позвал… потом друзья по институтской учебе, потом Кулинич…

В эти годы, наверное, чуть ветерком потянуло… свежим… который границ не знает, летит себе по миру, летит и несет с собой все запахи, пыльцу, бацилл разных и гриппа, и вольности, и мелодии наигрывает на воспетых водосточных трубах, а от этого мир становится меньше и понятнее, а, значит, привлекательнее и ближе… и самые простые дороги в этот заграничный мир прокладывали люди: торили народную тропу. Одни, кто поталантливее и удалее, надевали сарафаны и кокошники и выводили незамутненными голосами дедовские песни, а под них такие коленца отплясывали да хороводы изображали, что другим и не снилось! А другие, что не могли ни на пуантах, ни в сафьяновых сапожках, накинулись на «отрасли», то есть на отростки науки. И пошли удобрять их диссертациями, и предоставлять тезисы докладов на симпозиумы и конференции, да патенты хватать, да статьи тискать, где только возможно, даже в популярных журналах, из которых расторопные иностранцы выуживали столько придумок и секретов русских умельцев, что окупали их осуществлением не только подписку на эти популярные издания, но и безбедное свое существование в проклятом загнивающем мире, о котором больше всего мы знали по анекдотам и растлевающим тряпкам и штучкам, которые нам очень были по вкусу и не очень по карману…

На защите моей Борис Давидович сказал: «Э-э-э», — долго почесывал лысину оттопыренным большим пальцем, — «Э-э-э… дело не в том присуждать ли степень кандидата технических наук Николаю Аркадьевичу — так вообще вопрос не стоит!» — и сердце мое покатилось, покатилось: а вдруг он передумал и изменил мнение о моей работе, когда прочел ее целиком, наконец?! Я даже взмок весь. А он, как ни в чем ни бывало: — «Вопрос совсем в другом: надо скорее развивать выдвинутую Николаем Аркадьевичем мысль и идти дальше…» — я тут готов был просто поцеловать его в лысину, в пушок этот, который отсвечивал в софитах, направленных на доску, где мои плакаты с графиками висели. Ясное дело, что после такого выступления накидали мне одних белых шаров. Все же, на самом-то деле, знают, кто какой шар кинул, хоть голосование и очень тайное… кто пойдет против такого столпа… к кому потом учеников за отзывом посылать, кого в оппоненты звать… вопросы-то, получается, риторические… Его же во всем мире знают… кто на конференцию в Берлин или Лондон порекомендует…

На банкете собственном в любимой столице дружественной страны я второй раз в жизни опьянел сразу, когда Борис Давидович сказал публично: «Я верю в то, что скоро мы соберемся здесь же после вашей новой защиты!»

Вот тогда-то я (вспомнил сейчас), и притащил домой пачку бумаги, — сразу, сходу докторскую накропать (нахальства оказывается во мне — пруд пруди, только никто не догадывается)… заодно уж, пока разгон есть и еще не все опротивело… Но когда взял ручку и наполнил ее зелеными чернилами из бутылочки ромбовидной за 17 коп. из Культорга, в первой же строчке вместо того, о чем мне следовало писать, такое вылезло, что я в недоумении несколько раз перечитал медленно:

«Кто предал любовь — потерял творчество, кто предал творчество — потерял жизнь».

Я сильно призадумался. На такие формулы я не рассчитывал…

Жара день и ночь стояла невыносимая. Только утро не сдавалось… И мне отступать было некуда. Теперь у меня свой стол. Надежная защита от женщин, правда, я заметил, что хозяйка моя вдруг стала принаряжаться и даже достала где-то немыслимую импортную кожаную юбку… с чего бы это… и как со мной соотносится?.. Я был неисправим, но я внушал себе: впереди суровые трудовые будни в ожидании, когда ВАК любезно подтвердит, что я имею право хоть о чем-то в жизни высказать собственное мнение.

Суббота, 31 Августа 2002 г.; 13 октября 2004 г.

Content

Садовский Михаил Рафаилович Будни накануне

Садовский Михаил Будни накануне